Я везла на дачу розы.

Пять черенков плетистой, которую сама же и выводила три года. Сорт «Полночь» — тёмно-бордовый, почти чёрный, с ароматом, от которого кружится голова. Ещё пять видов чайно-гибридных, для срезки. Луковицы лилий. Корневища пионов. И семена. Целый рюкзак семян, которые я выбирала особенно тщательно, специально объездив все питомники в округе, и нашла всё то, что искала. Хоть и живу в Москве, но в связи с участившимися заморозками, из-за которых всё чаще гибли растения, я закупила районированные семена, пригодные для высадки от Сибири до Коми и сейчас их везла в конвертах, пакетиках, самодельных бумажных пакетах с надписями от руки. Ох, моё богатство!

На часах было уже около трёх, солнце уже клонилось к западу, а я думала о том, как хорошо было бы просто исчезнуть.

Не в драматическом смысле, нет. Не умереть, а просто взять и исчезнуть. Чтобы никто не звонил, не требовал отчётов, не напоминал, сколько денег я должна заработать в этом месяце, чтобы покрыть прошлые долги. Чтобы не нужно было врать в новостных эфирах, не нужно было убеждать людей голосовать за тех, кто через полгода обворуют их же, глазом не моргнув.

Я была хороша в этом. Очень хороша. Меня звали, когда нужно было выиграть кампанию в регионе, где выиграть невозможно. Я находила слабые места, давила, убеждала, перетягивала. Я знала, как заставить человека поверить в то, во что он не верил пять минут назад.

Я ненавидела это. Не саму работу — нет. Я ненавидела себя в этой работе. Ту часть себя, которая могла смотреть в глаза честным людям и говорить им то, что они хотели услышать. О, и это было далеко не правда, а то, что работало.

Поэтому я так часто уезжала на дачу. Раньше я любила путешествовать, но приелось. И поняла, что только на даче я могу быть собой, ничего из себя не строить, просто выключить мозг, и включить тело. Прикупив небольшой, но добротный домик, я стала заниматься землёй. Сажала огурцы и помидоры, тыкву и редис, никому не нужные, так как семьи у меня нет, но это было главным из всего, что я делала с настоящим удовольствием. Кайфовала от мысли, что вот этот черенок скоро превратится в прекрасный розовый куст, а из этих луковиц весной взойдут прекрасные тюльпаны. Урожай овощей я сдавала в приюты для бездомных, там ему всегда были рады. А цветы — только для моего удовольствия.

В машине играл подкаст о садоводстве. Голос эксперта рассказывал, как спасти розы от чёрной пятнистости. Я слушала вполуха, время от времени поглядывая на навигатор. Он показывал, что до поворота осталось двадцать километров.

Ехать до дачи было ещё часа три, если без пробок. Солнце светило в глаза, и я щурилась, перестраиваясь в правый ряд.

Навигатор показывал ровную зелёную линию. Время было, и мне вдруг, ни с того, ни с сего, очень захотелось заехать в супермаркет на развилке. Вот прямо сейчас и никак иначе, хотя в моём дачном посёлке имелся весьма неплохой магазинчик. Припарковавшись у входа, я взяла корзину, но, прокрутив в голове список всего необходимого, поняла — не влезет. Поставила корзину на место и покатила тележку.

Отпуск у меня на четыре недели, и я хотела провести их на даче в одиночестве. Никаких звонков и встреч, только я, земля и тишина. Мой домик стоит в самом конце проезда, а дальше — сосновый бор. Из соседей там была только тётя Маша, но она не была навязчивой, и заходила только по делу, ну и с пирожками иногда. Так что тишина мне гарантирована.

Первым делом я пошла в продуктовый отдел.

Крупы. Гречка, рис, овёс, перловка. Я брала пачками и складывала в тележку. Макароны — три вида. Муки я взяла много, поделюсь тётей Машей, а она меня потом побалует домашней выпечкой. Соли и сахара тоже взяла с запасом, буду делиться. Чай, кофе и много консервов, — тушёнки взяла шесть банок. Рыбные — сайра, скумбрия, печень трески. Говорят, печень трески полезна для волос. Врут, наверное, но я её любила. Горошек, кукуруза, фасоль. Оливки без косточек. Томатная паста, майонез.

Овощи и фрукты я покупать не стала, взяла по минимуму, чтобы не испортились. С запасом только лимоны, чеснок и лук. Картошки взяла мешком килограмм на пять.

Молочки набрала с запасом. Молока три пакета, сливки для кофе, сметана. Взяла по две пачки сливочного масла и творога. Яиц — три десятка. Сыра взяла много и разных видов, и колбасу свою любимую, сырокопчёную. И зайдя в отдел алкоголя, приобрела две бутылки вина для себя любимой и большую бутылку водки для дяди Паши, который помогал мне перекапывать грядки и другую валюту не признавал.

Хлеб я буду печь сама, но взяла пару батонов на первые дни.

Потом я зашла в отдел с бытовой химией. Мыло хозяйственное, мыло жидкое для рук, гель для стирки, шампунь, бальзам, зубная паста, щётки и пакеты для мусора. В отделе сада и огорода я задержалась. Перчатки — три пары, резиновые и тканевые. Секатор — я свой сломала в прошлом году. Лейка — новая, зелёная, красивая. И дождевик — старый порвался. Новый был ярко-жёлтым, с огромным смешным капюшоном. Я взяла его, улыбнувшись.

Резиновые сапоги. Мои старые, любимые, прохудились ещё прошлой осенью. Я нашла свой размер — чёрные, на толстой подошве, с тёплым вкладышем. Померив, их тоже закинула в тележку.

Тапки для дома — шерстяные, с узорами. И комплект постельного белья.

В аптеке я набрала всего для дачи и для автомобильной аптечки. Аспирин, парацетамол, активированный уголь, антибиотики. Бинты, пластыри, зелёнка. Йод. Что-то от живота, что-то от аллергии. Я брала на глаз, складывала в пакет, читала инструкции и думала о том, что месяц — это много. Я могу успеть всё. И розы пересадить, и теплицу починить, грядки перекопать и даже получить первый урожай!

На кассе девушка-кассир смотрела на меня с любопытством, но ничего не сказала и стала шустро пробивать товар.

Я расплатилась картой, и выкатив тележку к машине, аккуратно сложила пакеты в багажник. Села за руль, выдохнула и выехала с парковки.

Одета я была по дачному, легко и удобно. Любимые разношенные джинсы, простая белая футболка с вырезом и любимые кроссовки, которым, наверное, лет пять, но они служили мне верой и правдой. Волосы у меня длинные, тёмные, с рыжим отливом на солнце — я собрала их в небрежный пучок на затылке, но несколько прядей выбились и щекотали шею. Глаза у меня зелёные, с золотыми крапинками вокруг зрачка, — кошачьи. В такие глаза, как говорили мне мужчины, можно провалиться и утонуть безвозвратно. И я отлично научилась ими пользоваться, когда нужно было убедить, уговорить, заставить.

Сейчас я была без макияжа, с лёгким загаром и небрежностью в каждом движении. Та женщина, которая умела убеждать миллионеров тратить деньги на бесперспективные кампании, и та, которая могла часами полоть грядки под палящим солнцем, были двумя абсолютно разными людьми. Я любила вторую. Первую я терпела, потому что она платила за дом, за отдых, за эту свободу.

Телефон завибрировал, но я на него даже не посмотрела. Потом снова и снова. Семнадцать пропущенных за последний час. Я знала, кто звонит, но я совсем не хотела с ним говорить и просто выключила звук.

Поворот на грунтовку был там же, где и всегда. Я свернула, и дорога привычно запрыгала под колёсами. Берёзы, осины, редкие сосны. Ехать старалась медленно, объезжая ямы, и думала о том, в какое место посадить плетистые розы, что бы можно было любоваться ими из любого уголка моего маленького сада.

Потом дорога стала хуже, что я заметила не сразу. Сначала просто показалось, что ямы стали глубже, а потом — что колёса вязнут в чём-то мягком, хотя дождя не было. Я подняла глаза и с удивлением поняла, что не узнаю местность.

Берёз не было, а вокруг стояли сосны. Огромные, старые, с раскидистыми кронами, которые смыкались над головой, закрывая небо. Я сбавила скорость до пешеходной. Навигатор показывал, что я еду по дороге, но карта была пустой — серая равнина без названий.

— Странно, — произнесла я вслух. Почему-то стало страшно.

Потом появился странный туман. Он поднимался из-под колёс, закручивался клубами, и через минуту я уже ничего не видела ни впереди, ни позади машины. Испугавшись, включила «аварийку» и вжалась в сиденье, остановив машину.

Переведя дыхание и выйдя из машины, я обомлела. Тишина стояла такая, что казалось, слышу, как бьётся моё сердце. Ни птиц. Ни ветра. Ни звуков трассы. Только я, туман и лес, которого здесь не должно быть априори.

Я обошла машину, чувствуя, как меня начинает трясти от страха и непонимания. За ней не было дороги. Вообще! Только земля, покрытая мхом, и сосны, стоявшие так плотно, что между ними нельзя было протиснуться.

Мне пришлось сесть обратно в машину и медленно поехать вперёд, объезжая стволы, которые возникали из тумана. Я не знала, куда еду, но понимала, что назад дороги нет.

Туман рассеялся так же внезапно, как и появился, что меня и спасло. Дорога шла под уклон, постепенно ускоряясь, а педаль тормоза словно перестала реагировать, и влетев на поляну, я успела увидеть дуб. Огромный, древний, с корнями, вздыбившими землю вокруг. Он стоял прямо посередине, и я вывернула руль в последний момент.

Машина заскользила по мокрой траве, не реагируя на мои усилия её остановить. Нога жала на тормоз, но колёса не реагировали на мои потуги и машина не останавливалась, катилась, набирая скорость. Я увидела впереди небольшое деревце и с трудом вывернула руль, направляя машину в него, после чего почувствовала удар, из-за которого сработала подушка безопасности, и на секунду мир погас.

Когда я открыла глаза, то увидела, что передняя часть машины разбита всмятку. Отстегнув ремень безопасности, я выбралась через водительскую дверь и опустилась на колени, пытаясь перевести дыхание. И в этот момент почувствовала сильный запах гари и посмотрела на машину — из-под капота тянулся дым. Со стоном вскочив, я начала спешно вытаскивать из салона все вещи, надеясь успеть до того, как автомобиль загорится.

Стоило мне оттащить последние пакеты, как машина вспыхнула, и тут же раздался резкий хлопок. Меня отбросило взрывной волной, и я рухнула навзничь на землю.

Меня трясло от паники, слёзы накатывали, но я изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать. После удара об землю болело всё тело, но сильнее всего почему-то саднила рука. Я посмотрела на неё и увидела глубокий, кровоточащий порез. Кровь капала на землю, на мох, на корни дуба, но боли я не чувствовала от слова совсем. Наверное, шок.

С трудом поднялась на ноги, пошатываясь, я подошла на краю обрыва и обомлела.

Это был самый настоящий фьорд. Вода внизу была тёмно-серой, тяжёлой и практически недвижимой. Словно кто-то налил в этот огромный мешок между скалами расплавленное железо и забыл дать ему остыть.

По бокам стояли красные, отливающие медью скалы. Я таких никогда не видела и даже не сразу оценила открывшуюся передо мной красоту. Они поднимались из воды почти отвесно, и чем выше, тем темнее. Кое-где на них ещё лежал снег — грязный, рыхлый, похожий на старую вату.

Внизу, у самой воды, снега уже не было. Там чернела мокрая, с виду тяжёлая земля с прошлогодней травой, прибитой к земле, как после урагана.

Замок стоял на скале, врезавшейся в воду. Стены были из того же красного камня, что и скалы. Я думала, что замок должен быть красивым, но он был страшным. Окна выглядели как узкие щели, похожие на бойницы. Башни стояли без крыш, с пустыми глазницами. Одна стена осыпалась, и я видела внутренние переходы, похожие на рёбра.

Из единственной трубы поднимался дым.

Резко поднявшийся ветер хлестнул по лицу, и я отступила от края обрыва. За спиной догорала машина, вернее то, что от неё осталось. Металл чадил, но огонь сошёл на нет, наверное, потому, что гореть было больше нечему.

Пакеты с продуктами и бытовухой, сумочка, аптечка, пакет с вещами, сетка с картошкой — всё это валялось на мокрой траве, и я быстро, насколько позволяли трясущиеся руки, стащила их в одну кучу, спрятав под раскидистую крону дуба.

Этот дуб был огромным, и на его коре были вырезаны знаки. Я протянула руку, чтобы коснуться их, и отдёрнула — кора была тёплой. В то время как всё вокруг — мокрая трава, холодный ветер, сырой воздух — кричало о том, что весна ещё не победила зиму, этот дуб дышал теплом.

Подойдя ближе, я присмотрелась к знакам. Резьба была глубокой и явно очень старой, так как края затянуло корой, словно дерево само себе залечивало раны. Я не узнала ни одного символа. Ни руны, ни иероглифа, ни пиктограммы. Но что-то в их рисунке заставляло смотреть и не отрываться, искать порядок в хаосе линий.

— Потом, — сказала себе вслух. — Разберись сначала, где ты, дура!

Я отыскала свой рюкзак, в котором лежало всё самое ценное. Семена. Они были в отдельном водонепроницаемом пакете — я всегда носила их так, потому что знала, как обидно терять то, над чем работала годами. Пять сортов томатов, два сорта огурцов, три — перца сладкого, чили, баклажаны, тыква, кабачки. Морковь, свёкла, редис, горошек и фасоль. Пять клубней картофеля — элитный сорт, который я выменяла у знакомого агронома на прошлой неделе. Кукуруза, подсолнечник. И цветы.

Рюкзак весил килограммов пятнадцать. Я подняла его, закинув за спину, и затянула лямки потуже. Перекинула через плечо сумочку, запихав в неё сменную одежду. Так, эти пакеты с самым необходимым и бытовухой я возьму в одну руку. Ещё два пакета, с оставшимися консервами и крупой, я привязала к сетке с картофелем ремешком от джинс, и закинула на плечо поверх рюкзака.

Я вздохнула. Перекинула мешок через другое плечо. Взяла в руки сапоги. Резиновые сапоги на толстой подошве, с тёплым вкладышем. Я повесила их на шею, продев шнурки, и они заколотились по груди, как две чёрные рыбины, а оставшиеся пакеты поделила на обе руки.

— Господи, да я с места не смогу сдвинуться!

И вот стою на краю обрыва, увешанная как новогодняя ёлка, и чувствую себя героиней анекдота: «Попаданка, блин. С картошкой».

— Красота, — сказала я себе. — Ты выглядишь как бомжиха, которая ограбила супермаркет и теперь спасается от охраны.

Ветер дунул в спину, подталкивая вперёд и я сделала первый шаг в неизвестность.

Склон оказался гораздо круче, чем я думала, а трава очень скользкой. Тропинка оказалась обманкой. Уже через три шага я поняла, что нормально спуститься не получится. Ноги разъезжались, мешки били по бокам, сапоги на груди подпрыгивали в такт шагам и норовили ударить в челюсть. Рюкзак тянул назад, пакеты — вперёд, а картошка — вниз.

— Ты хотела приключений? Исчезнуть, что бы тебя никто не нашёл? Одиночества? — прошипела я, хватаясь за какой-то куст. — Получи. Распишись. Поскользнувшись в очередной раз, я схватилась за куст, пытаясь удержаться. Куст оказался колючим — я резко отдёрнула руку, чудом удержалась на ногах, и в этот момент из пакета, который висел на плече, выпала пачка макарон.

— Ну уж нет!

Я присела на корточки, балансируя мешками, подобрала пачку и сунула её обратно в пакет. Потом сделала ещё три шага и споткнулась о корень.

На этот раз я упала, попав руками в черную жижу. Сапоги слетели с шеи и покатились вниз, подпрыгивая на кочках. Я проводила их взглядом, дождалась, пока они остановятся, и вздохнула.

— Сапоги, — сказала я им, — вы мне ещё понадобитесь. Поэтому сидите там и не рыпайтесь.

Я поднялась и собрала рассыпавшиеся из порвавшейся сетки картофелины. Потеряла одну, решила не искать, но что-то дёрнуло меня вернуться и продолжить поиск. Нашла. Снова повесила сапоги на шею. Сделала ещё несколько шагов и поняла, что пакет, который я держала в руке, порвался.

Это был тот самый пакет с самым нужным. Тушёнка, соль, сахар, хлеб, аптечка, носки. Самый тяжёлый и самый нужный. Я стояла, смотрела на дыру, из которой уже вылезала пачка соли, и думала о том, что, наверное, это карма.

— За все твои кампании, Лизонька! За всех депутатов, которых ты привела к власти. За каждый эфир, где ты врала с улыбкой. Вот тебе. Пакет порвался и теперь из него выпала соль. Я подобрала её и засунула обратно, попыталась завязать пакет узлом, но узел не держался — края рвались дальше. Я зажала дыру рукой и пошла дальше, согнувшись, как старуха, сжимая пакет под мышкой.

Картошка давила на плечо. Сапоги я подобрала, и они снова колотили по груди. Рюкзак врезался в спину.

— Ты — садовод, — напомнила я себе. Ты справишься, ты сильная, ты умница. Мне хотелось разреветься, но я сдерживалась изо всех сил. Не хватало ещё и раскиснуть.

Земля в этот момент предательски ушла из-под ног, и я проехала на спине метра три, сминая пакеты, разбрасывая картошку, сбив сапоги с шеи и наконец, остановившись у большого камня.

Я лежала на рюкзаке, глядела на серое небо, по которому быстро бежали тяжёлые облака, и чувствовала, как по щеке течёт что-то мокрое. То ли дождь, то ли слезы.

— Лиза, — строго одёрнула я себя. — Ты выигрывала кампании, которые невозможно было выиграть. Ты убеждала людей голосовать за тех, кого они ненавидели. Ты уговаривала миллионеров расставаться с деньгами. Ты справишься с долбаным склоном.

С усилием заставив себя встать, я заново всё собрала, перевязала пакеты, как смогла и двинулась дальше.

Я смотрела на замок, но из него никто не выходил. Меня не видели, ну или не хотели видеть.

— Эй! — крикнула я, и голос сорвался на ветру. — Есть кто живой?

Ничего. Только дым из трубы, который ветер рвал в клочья.

Я выругалась и пошла дальше. Мысленно я уже составляла план. Если в замке есть люди, то нужно понять, кто они и с чем они меня съедят. Пустят внутрь или нет? Если нет, то нужно найти, где переночевать. Продукты я не отдам никому, пока не пойму, что к чему, а семена уж тем более. Семена были моей единственной ценностью.

Второй пакет порвался у самой стены.

Я услышала, как треснула ручка пакета, и в следующую секунду содержимое рассыпалось по земле. Пачка гречки укатилась в канаву, а банка тушёнки звякнула о камень и замерла у корней какого-то куста. Я опустилась на колени, собирая рассыпанное, и в этот момент услышала:

— Стой. Не двигайся.

— Стой. Не двигайся.

Голос был женским, старым, сухим и скрипучим.

Я замерла.

— Медленно повернись.

Я повернулась. Передо мной стояла женщина лет шестидесяти, наверное, хотя в этом мире, (Вот точно знаю, что это не мой мир), я ничего не понимала в возрасте. Лицо было изрезано морщинами, скукоженное, как прошлогодняя картошка. Волосы — седые, собранные в тугой узел. На ней было платье из грубой шерсти, в несколько слоёв, с какими-то кожаными вставками. В руке она держала нож, такой, какими режут глотки. Я почему-то сразу это поняла.

— Кто ты?

И тут я с ужасом осознала, что мне понятно каждое произнесённое ею слово. Она явно говорила на неизвестном мне языке, и он в корне отличался от русского и любого известного мне языка, но я почему-то понимала её так же ясно, как если бы она говорил по-русски. И от этого понимания у меня зашевелились волосы. Но сейчас было не до вопросов.

— Я… Я запнулась. — Меня зовут Лиза. Я не враг. Язык ворочался тяжело, с трудом проговаривая незнакомые звуки, складываясь в слова, которые я никогда не учила. — Мне нужна крыша. Я заплачу.

— Лиза, — повторила она. — Как зверь пришла, как зверь и уйдёшь.

— Что? — не поняла я.

— След свой смотрела? — Она кивнула на землю у меня за спиной.

Я обернулась. На мокрой грязи, на камнях, на редкой траве — везде, куда я ступала, оставались следы крови.

Я посмотрела на свою руку. Порез, который я получила, когда выбиралась из машины, всё ещё кровоточил. Кровь капала с пальцев, и смешиваясь с дождём, растекалась по земле.

— Ты кровь пролила у корней, — сказала старуха. — Дуб принял её, и земля приняла. Теперь ты здесь.

— Я нигде не… — начала я, но она перебила:

— Иди. В замке согреешься. Ярл решит, что с тобой делать.

— Какой ярл?

Она мне не ответила, просто развернулась и пошла к двустворчатым воротам из тёмного дерева, окованным железом. Я как могла быстро собрала всё рассыпанное, подхватила пакеты, которые казалось, весят тонну, и побрела следом, чувствуя, что каждый шаг даётся мне всё тяжелее, а мир вокруг становится всё более нереальным.

Через ворота мы прошли во внутренний двор. Это было небольшое пространство, зажатое между стенами. Здесь не было ничего, за что мог зацепиться взгляд. Старуха шла впереди, не оборачиваясь, и я едва поспевала за ней, то и дело, спотыкаясь о булыжники.

Она толкнула тяжёлую двустворчатую дверь, и я следом за ней шагнула внутрь. В лицо ударил воздух, пропитанный такой ужасной смесью запахов, что я еле сдержала рвотный позыв, судорожно вздохнув и с трудом выровняв дыхание. Зажмурилась на секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку, и когда открыла их, то замерла в изумлении от того, что я увидела.

Зал был огромным. Высокие своды терялись где-то в темноте под потолком. Стены уходили вверх, складываясь из огромных, грубо обтёсанных блоков того самого красного камня, что и скалы снаружи. Камень был потемневший от времени и копоти, но кое-где, в глубине, ещё виднелась смутная краснота, похожая на запёкшуюся кровь.

Пол под ногами был выложен неровными, покрытыми грязной соломой каменными плитами. Кое-где плиты треснули, и из трещин тянуло сыростью и чем-то древним, похожим на запах могилы.

В центре зала, чуть смещённый к дальней стене, горел очаг, большой, сложенный из дикого камня и железа. В нём плясало пламя, отбрасывая на стены гигантские тени. Дымоход отсутствовал, дым просто поднимался к сводам, завихряясь под потолочными балками. Пахло углём, прогорклым жиром и тухлой рыбой.

Вдоль стен стояли длинные скамейки из тёмного, почти чёрного дерева. Похоже, что раньше они были покрыты чем-то похожим на ткань, превратившуюся в грязные лохмотья, в которых едва угадывался рисунок. Они тянулись далеко, уходя в полумрак дальних углов, и на них — я видела теперь — сидели люди.

Их было человек двенадцать. Мужчины с хмурыми, заросшими лицами были в кожаных доспехах, и у каждого из них висело оружие у пояса. Женщины смотрели равнодушно, без эмоций, в платьях из грубой тёмно-коричневой ткани, с голодными глазами и усталыми лицами. Только двое детей, мальчик и девочка, смотрели на меня с выражением глубокого потрясения и испуганных глазах на настолько худеньких личиках, что у них торчали скулы.

А над ними, на стенах, висели знамёна. Полотнища были большими и по виду очень тяжёлыми, и когда-то, наверное, они были величественными. Теперь же ткань истлела, выцвела и висела лохмотьями, в которых с трудом угадывалась былая форма. Я разглядела тёмный силуэт зверя — волка, кажется, или всё-таки медведь? — на одном из знамён, но краски облупились, нити истлели, и зверь этот был больше похож на призрак, чем на живого хищника.

— Старая Эльза привела чужачку, — просипела сидящая за столом старуха. Я стояла в дверях, мокрая, грязная, с рюкзаком за спиной и пакетами в руках.

Тут из-за стола поднялся коренастый мужчина с рыжей бородой. Его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на меня оценивающе, — так, словно я была барашком, которого он хочет купить, а не человеком.

— Кто такая?

— Лиза, — я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. — Моя машина… — Я запнулась, поняв, что слово «машина» здесь ничего не значит. — Моя повозка разбилась. Там, наверху, у дуба. Я спустилась, чтобы найти помощь. Я прошу у вас крова!

Мужчина переглянулся с соседом. Тот, молодой, с обветренным лицом и куцей бородой, усмехнулся:

— Какая повозка, Одд? Ты видел, чтобы кто-то приходил сверху?

— Не видел, — ответил рыжий, которого назвали Оддом. — Но ты её видишь.

— Вижу. И что с ней делать?

— Ярла нет, — сказал кто-то из женщин. — Решать некому.

— Ярл вернётся, — Эльза бросила на неё злой взгляд. — А пока она гость под нашей крышей. Закон есть закон!

Они говорили обо мне так, словно меня здесь не было. Или я просто вещь, которую нужно сначала оценить, а потом решить, выкинуть или оставить. Это было знакомо, я часто встречала такое отношение к людям на переговорах, когда стороны обсуждали «человеческий ресурс». Быть или не быть?

— Я слышу вас. И я не прошу подачек. Я прошу временного крова. У меня есть еда, которой я поделюсь. И я могу работать.

Наступила тишина. Одд смотрел на меня, и в его взгляде я увидела расчёт. Он прикидывал, сколько я могу стоить, сколько от меня проблем и сколько пользы.

— Еда, говоришь?

Я поставила пакеты на пол и развязала один из них. Достала банку тушёнки, пачку гречки, упаковку соли и положила на стол.

— Это в общий котёл. Остальное — моё. Но я поделюсь, если меня пустят.

Одд взял банку и повертел её в руках. Я поняла, что он никогда не видел жестяной банки. Его пальцы скользили по гладкой поверхности, искали крышку, не находили.

— Что это?

— Мясо. В закрытом сосуде. Так оно не портится и очень долго хранится.

Я протянула руку, взяла банку, нашла кольцо и открыла. Запах тушёнки ударил в нос, и я увидела, как изменились лица сидящих за столом. Кто-то сглотнул. Женщина прижала к себе детей.

Я поставила банку на стол, достала пачку гречки и открыв её, отсыпала горсть на крышку.

— Это крупа. Её нужно варить. И соль.

Одд молчал. Потом перевёл взгляд на мои пакеты, на рюкзак, на меня — мокрую, грязную, с окровавленной рукой.

— Эльза. Дай ей комнату в восточной башне и миску похлёбки. И они разом отвернулись, словно меня здесь уже не было.

Эльза повела меня в башню по каменной лестнице. Ступени были очень скользкими и мокрыми, а перила отсутствовали напрочь. Я поднималась, прижимая к себе пакеты, и молилась Богу, чтобы не сорваться.

— Здесь, — сказала Эльза, толкнув дверь.

Это было маленькое, круглое помещение с узким окном-бойницей, в которое дул ветер. Она была практически пустой, только у стены рядом с дверью стоял топчан (вряд ли это можно назвать кроватью). Я посмотрела на бойницу, на которой не было ни ставней, ни заслонок. Просто дыра в стене, в которую ветер гнал мелкий дождь. Холодно было до ужаса, и меня, мокрую насквозь, начало трясти, но я промолчала, понимая, что большего мне не светит.

— Спасибо, — устало произнесла я, скидывая пакеты на пол.

— Ты не похожа на лазутчицу. Но и не на ту, кого послали Боги, — сказала она, с грустью посмотрев на меня.

— А на кого?

— На дуру, которая не знает, куда попала, — и она вышла, закрыв за собой дверь.

— Наконец-то одна!

Я, наконец, сняла рюкзак. Меня трясло от холода, плечи ныли, спина болела, порезанная рука пульсировала. Я нашла в одном из пакетов аптечку и, достав перекись и бинт, обработала рану. Кровь шла, не останавливаясь, и мне пришлось сильно стянуть края раны, закрепив их хирургическим пластырем. Слава Богу, что я не прошла мимо аптеки в супермаркете!

Потом я села на топчан, прислонившись спиной к холодной стене, и позволила себе закрыть глаза.

Мысли в голове метались. Я не знала, где я. Не знала, как сюда попала. Не знала, как отсюда выбраться. Но одно я знала точно: здесь, в этом месте, другие правила. Здесь нет денег, нет связей, нет знакомых, которые решат проблемы за взятку или звонок нужному человеку.

Здесь есть только я и мой рюкзак.

Внизу, подо мной, хлопнула дверь и послышались встревоженные голоса. Подойдя к бойнице, я выглянула наружу и увидела внутренний двор замка.

Люди бегали, суетились, а кто-то уже открывал ворота. «Ярл вернулся! Ярл вернулся!»

Я смотрела, как в ворота въезжает всадник. Конь был чёрным, и с виду просто огромным, и очень похожий на английскую породу «шайр», а всадник оказался крупным мужчиной в тёмном плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо.

Почему-то он был один. Неужели у него нет сопровождающих?

Он спешился, и я увидела, как люди уважительно расступаются перед ним. Он бросил поводья подбежавшему мальчишке и скинул капюшон, но лица я не разглядела. Мужчина с рыжей бородой что-то сказал ему, и он сразу поднял взгляд на моё окно, после чего быстрым шагом зашёл в замок, а вскоре у моей двери послышались шаги.

На удивление, дверь даже не скрипнула — просто открылась, и он заполнил собой весь проём, такой широкий, что я на секунду испугалась, что он не пройдёт. Пройдёт. Конечно, пройдёт. Такие проходят везде.

Я стояла посреди комнаты, босиком, трясущаяся от холода в мокрой футболке, прилипшей к телу, которая когда-то была белой, а теперь стала серой от грязи и пота. Волосы рассыпались, выбившись из пучка, падали на лицо мокрыми сосульками.

Он закрыл дверь. Звук был тихим, но мне показалось, что захлопнулась крышка гроба. Судя по всему, он явно никуда не спешил. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, скрестив руки на груди. Это было очень похоже на демонстрацию самого себя, любимого.

Я только сейчас заметила, что под плащом на него надето что-то вроде доспеха. Это был кожаный корсет, усиленный металлическими пластинами, нашитыми на грудь и плечи. Кожа была старой, но ухоженной, её явно натирали маслом. Металл потускнел, и кое-где на нём виднелись царапины и вмятины, но не было видно ни одной сквозной пробоины. Этот доспех спасал жизнь, и не раз.

Серо-чёрный плащ из плотной шерсти был застегнут на левом плече большой брошью из тёмного металла. Я не сразу разглядела, что на ней изображено: красный камень, из которого бьёт источник. Или кровь. Такой же, как на знамени в зале. Это родовой знак, если я не ошиблась в своих выводах.

Под плащом, на поясе, висел меч. Рукоять была обмотана кожаным шнуром, тёмным от пота и крови, и я увидела, что указательный палец его правой руки лежит прямо на перекладине. Сапоги были высокими, из толстой кожи, подошва — из нескольких слоёв, сбитая железными гвоздями.

Волосы были светлыми, цвета воронёной стали, с тёмными прядями у висков, где они намокли и потемнели ещё больше. Они были длинными, до плеч, и лежали неровно, словно кто-то махнул мечом слишком близко. Они были зачёсаны назад, открывая лицо. И это лицо...

Оно было асимметричным. Я не сразу поняла, почему, а потом увидела шрамы. Самый старый проходил через левую щёку, от скулы до подбородка. Он рассекал щёку наискось, и кожа вокруг него натянулась так, что левая половина лица казалась более жёсткой, чем правая. Улыбаться этой стороной он не мог. Если вообще когда-то улыбался.

Второй шрам был над правой бровью. Короткий, глубокий, он перерубал бровь пополам, и концы брови срослись неправильно, отчего она казалась сломанной. Это делало его лицо неправильным, но не уродливым. Нет. Просто он был не тем, кого хочется рассматривать долго.

Третий — на подбородке, у самой губы. Тонкий, белый, почти незаметный, если бы я не смотрела так пристально. Он уходил на нижнюю губу, и губа в этом месте была чуть приподнята, обнажая зуб, когда он говорил.

Скулы были высокими, острыми, а под ними впалые щёки. Квадратная челюсть, тяжёлая, и когда он молчал, я видела, как двигаются желваки. Нос был сломан, и судя по всему, совсем недавно. Он ещё не успел срастись, и на переносице осталась припухлость, а под глазом явно наливался свежий синяк.

Глаза — светло-серые, почти белые, как лёд на солнце. В них не было ничего. Ни гнева, ни любопытства, ни усталости, которую я видела в лицах людей внизу. Пустота. И в этой пустоте я увидела смерть. Он явно убивал, и не один раз. И ещё раз для него ничего не значил.

— Ты та, кого нашли у дуба. Голос низкий, горловой, с хрипотцой человека, который много кричал в ветер. Из его уст это звучало, как приговор.

Он чуть склонил голову. Волосы упали на лоб, и я увидела, что у него нет левой брови там, где шрам перерубил её пополам. Это было неправильно. Всё в нём было неправильно.

И всё-таки он был красив. Красив, как всё то, что может убить тебя, если ты сделаешь неверное движение.

Он смотрел на меня, и я смотрела на него.

Мы мерились взглядами, как меряются силой перед дракой. И я понимала, что проигрываю по всем статьям, но не опустила глаза, а гордо вздёрнула голову.

— Я Лиза.

— Я знаю, как тебя зовут. — Он отлепился от косяка и шагнул в комнату. Один шаг, второй, но я не отступала. Такой роскоши я не могла себе позволить. Стена была у меня за спиной, и если бы я сделала ещё шаг назад, то упёрлась бы в камень. А он знал это. Знал, что мне некуда отступать. — Кто ты? Откуда? Зачем пришла?

— Я уже говорила. Я попала в аварию. Моя повозка разбилась наверху. Я спустилась, чтобы найти помощь.

Он не ответил, продолжая пристально смотреть на меня. Молчание тянулось так долго, что я услышала, как внизу кто-то кашляет. Надрывно, долго, с мокрым хрипом.

— Враньё. Наверху нет дороги. Никто не может прийти сверху. Только спуститься с перевала, но ты пришла не оттуда.

— Я пришла оттуда, где была моя повозка.

— И где она теперь?

— Сгорела.

— Сгорела, — повторил он, и в голосе зазвенело что-то опасное. — Люди слышали страшный хлопок и видели огненный смерч.

— Это была моя повозка, и она сгорела. Этот огонь видели твои люди.

— А ты спасла… что? Еду? Тряпки?

— Семена. Я сказала это раньше, чем успела подумать. Слово вырвалось само, и я пожалела об этом в ту же секунду. Он посмотрел на мой рюкзак, на пакеты, на меня и в этот момент я вдруг отчётливо поняла, что этот человек может отобрать всё. Просто взять и я ничего не смогу с этим поделать.

— Семена, — произнёс он медленно, растягивая слово. — Ты пришла сюда с семенами. В землю, где ничего не растёт уже три года.

— В любой земле что-то растёт. Нужно просто знать, что сажать.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между нами не было и вытянутой руки. Я чувствовала жар его тела — странный контраст с ледяным холодом комнаты. И запах. От него пахло кровью, потом, дымом, железом. И было что-то ещё, неуловимое, — пряное, тёмное, чужое.

— Ты ничего не знаешь об этом месте. Эта земля проклята, родовой дар угас. И зима у нас длится восемь месяцев!

— Я знаю о земле больше, чем вы думаете.

— Ты? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что мне захотелось ударить его. — Голая девка, которая пришла неизвестно откуда с горстью травы в мешке, знает больше, чем те, кто жил на этой земле триста лет?

— Да, — сказала я с вызовом. — Знаю, как победить там, где другие сдаются…

Я не успела договорить. Его рука взметнулась так быстро, что я не увидела движения. Только почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей шее. Я чувствовала каждую линию, каждый шрам на его пальцах. Он не давил, просто держал, но этого мне было достаточно.

Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу, забилось где-то у самых его пальцев. От накатившегося ужаса перехватило дыхание. Я знала эту хватку, видела её в фильмах, читала о ней в книгах, но никогда не чувствовала на себе. Пальцы лежат на шее и большим пальцем нажимают на яремную вену. Одно движение.

— Я не люблю, когда мне врут. Его голос звучал абсолютно спокойно, словно он сейчас рассказывал о погоде за окном. — И я не люблю, когда мне перечат. Особенно не люблю, когда чужаки приходят в мой дом и рассказывают мне, что они знают лучше.

Я смотрела в его глаза. Белые, вымороженные, бездонные. В них не было ни злобы, ни гнева. Там вообще ничего не было. Я была для него пустым местом, которое можно стереть одним движением.

— Я не вру, — выдавила я.

— Не врёшь? — Он чуть склонил голову, и его пальцы дрогнули. Я почувствовала, как они касаются пульса на моей шее. Он чувствовал, как бьётся моё сердце. Как я боюсь. — Ты говоришь, что знаешь землю. Откуда? Кто ты? Жрица? Дочь ярла? Вдова, которая украла семена у мужа?

— Я… — Я сглотнула, и моё горло двинулось под его ладонью. — Я… садовод.

— Садовод, значит. Ты пришла в Нордхейм, на землю, где люди умирают от голода, и назвалась садоводом. Это шутка?

— Я не знала, куда иду. Слова вырывались с трудом от того, что я смотрела в его глаза и видела в них свою смерть. — Я не знала, что такое Нордхейм. Я не знала, что здесь не растёт ничего. Я просто… я просто хотела на дачу. Посадить… розы.

— Розы? — он усмехнулся, и его пальцы на секунду сжались. Совсем чуть-чуть. Я почувствовала, как перекрылось дыхание. — Ты пришла в мой дом, где дети кашляют кровью, чтобы сажать розы, — тут в его глазах мелькнуло недоумение.

— Что такое розы?

Вопрос был настолько неожиданным, что я даже на секунду забыла о его пальцах на своей шее.

— Что? — переспросила я.

— Ро-зы, — повторил он по слогам. — Ты сказала это слово. Я не знаю его.

Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но его взгляд было абсолютно серьёзным. Он действительно не знал, что такое розы.

— Растения, — сказала я медленно. — Которые… которые цветут. У них есть бутоны, лепестки. Они приятно пахнут. Разные — красные, жёлтые, белые. — Я говорила, а его пальцы лежали на моей шее, и это было безумием — объяснять человеку, который держит тебя за горло, что такое розы. — Их дарят. Ими украшают дома. Они… красивые.

Он смотрел на меня. Секунду. Две.

— Ты пришла в мой умирающий дом, — сказал он тихо, — сажать красоту.

— Да.

Его пальцы разжались. Убирая руку, он провёл пальцами по моей шее, по ключице и остановился на плече.

— Ты вся мокрая, — сказал он вдруг, и его голос стал другим.

Я моргнула. Переход был таким резким, что я не сразу поняла, что произошло.

— Да, — сказала я. Голос дрожал. Теперь я не могла это скрыть. — Я вся мокрая.

— Замёрзнешь.

— Уже.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Его взгляд скользнул по моему лицу — по губам, которые я закусила, чтобы они не дрожали, по глазам, которые я не отводила, по подбородку, который я держала высоко, хотя шея уже затекла от напряжения. Потом ниже. По шее — там, где только что лежала его рука, наверняка остались красные следы. По ключицам, по мокрой футболке, прилипшей к телу.

— Ты странная. Одета странно. Котомки у тебя странные. Говоришь странно. Слова выбираешь другие. Держишься так, словно не боишься. А ведь боишься.

— Боюсь. Но это не значит, что я буду вести себя как испуганная.

Он усмехнулся. — Умно. Хотя бы это.

Он шагнул к двери, открыл её и крикнул в темноту:

— Эльза!

Старуха появилась в дверях очень быстро, словно стояла рядом и слушала. Она бросила быстрый взгляд сначала на меня, а потом на него.

— Ярл?

— Принеси сухую одежду, шерстяное одеяло и свечи.

— У нас нет…

— Принеси то, что есть. — Голос не терпел возражений. Старуха молча поклонилась и исчезла.

— Ты сказала, что знаешь, как победить там, где другие сдаются, — сказал он. — Докажи. Тёплая весна придёт через месяц. Если к тому времени фьорд не умрёт — останешься. Если умрёт…

Он не закончил, да и не надо было.

— А если я сделаю больше, чем просто не дам ему умереть?

— Что, например?

— Если я заставлю его жить. И если я покажу вам, что такое розы.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что я начала считать удары сердца. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать три.

— Тогда я, может быть, поверю, что ты не врёшь.

Эльза вернулась с ворохом тряпья и положив его на пол у двери, вышла, не поднимая глаз. Он посмотрел на одежду, потом на меня.

— Завтра поговорим.

Он уже взялся за дверь, когда я сказала:

— Постойте.

Он обернулся. В полумраке его лицо было почти чёрным, и только шрамы горели белым.

— Как вас зовут? Я знаю, что вы ярл. Но как ваше имя?

Я чувствовала, как он решает — сказать или уйти. Сказать — значит признать, что я заслуживаю знать. Уйти — оставить меня в неведении, как вещь, которой не нужно знать имя хозяина.

— Торбранд. Торбранд Кровавый Камень.

Дверь закрылась. Шаги затихли на лестнице.

Я стояла, глядя на дверь, и чувствовала, как мои пальцы тянутся к шее, к тому месту, где лежала его рука. Кожа была горячей. Я сжала пальцы, пытаясь унять дрожь, и только тогда поняла, что по щекам текут слёзы. Я не позволяла себе плакать. Но они текли сами, и я не могла их остановить.

— Идиотка, — сказала я себе шёпотом. — Ты идиотка. Он мог тебя убить. И он не знает, что такое розы.

Я сползла по стене на пол, не чувствуя ни холода, ни камня, не чувствуя ничего, кроме дрожи, которая била меня изнутри. Обхватила колени руками, вцепилась в них так, что побелели пальцы, и сидела, раскачиваясь, пытаясь дышать.

Немного успокоившись, я поняла, что нужно срочно переодеться в сухое, иначе я умру от простуды. Сначала в ворохе своих пакетов нашла сменную одежду. Там было только бельё и один единственный домашний трикотажный спортивный костюм. Нашла в темноте ворох тряпья, принесённый Эльзой. Шерстяное одеяло, грубое, колючее, но сухое. Ещё была широкая мужская рубашка, что достанет мне до колен и кожаные штаны. Я скинула мокрую одежду и натянула сухое, и когда трикотаж коснулся кожи, я чуть не застонала от облегчения. Тепло. Просто тепло. Натянув на себя всю принесённую одежду и носки, купленные в супермаркете, я опустилась на топчан и подтянув колени к груди, укуталась в шерстяное одеяло.

Розы. Он не знает, что такое розы. В этом мире нет роз.

Я закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояло его лицо: Шрамы. холодные глаза. Его хриплый, с металлическими нотками голос. И пальцы на моей шее.

И его вопрос: «Что такое розы?»

Я открыла глаза и посмотрела на свечу. Огонь дрожал, бросая тени на стены, и в этих тенях мне мерещились лица людей, которых я встретила внизу.

— До весны, — сказала я вслух. — Месяц, и я покажу вам, что такое цветы. — Посмотрим, кто кого.

Ветер выл в бойнице. Внизу кашлял ребёнок. Где-то на лестнице скрипнула ступенька. Я замерла, прислушиваясь. Тишина.

Я закрыла глаза и представила свой маленький сад на шесть соток, тот самый, до которого я так и не доехала.

— Розы. Я покажу им розы!

Я проснулась от того, что не могу дышать. Нет, это не метафора. Мои лёгкие просто отказываются работать. Я с трудом делаю вдох, и в горло словно втыкаются сотни игл, а при выдохе кажется, что из груди вырывается облако пара, хотя в комнате темно и я ничего не вижу.

Свеча погасла, а когда, я не помню. Может, час назад, может, пять. Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что это плохая идея.

Тело меня совсем не слушается. Оно превратилось в одну сплошную боль, сосредоточенную в висках, в суставах. Мышцы болели так, что казалось, что не смогу встать на ноги. Я лежу на топчане, скрючившись в позе эмбриона, укутанная в колючее шерстяное одеяло, и понимаю, что это одеяло — единственное, что меня ещё греет. Моя собственная температура, кажется, решила устроить забастовку. Веки слипались, и я опять провалилась в сон.

Они надеялись, что я умру.

Я поняла это, когда очередной раз проснулась и услышала за дверью шёпот. Голоса принадлежали женщине, той самой, что вчера прижимала к себе детей и, судя по всему, Эльзе.

— …если Боги милостивы, она не проснётся. Чужачка. Пришла неизвестно откуда и принесла с собой лихо. Ты же тоже видела огненный вихрь. Неспроста, ох неспроста… Быть беде!

— Тише ты, — это Эльза. — Ярл велел смотреть за ней. И не желай зла тому, кто дал тебе еду!

— Много ли там еды было… Ярл ушёл, а она там, одна. И комната не топленая. Замёрзнет — и поделом ей. И мы сможем остальную еду забрать….

Я лежала, прижимаясь щекой к колючему одеялу, и слушала, как за тонкой дверью решается моя судьба. Им хотелось, чтобы я умерла. Что плохого я им принесла? Просто я была чужой, а чужое здесь — значит, опасное. Я понимала эту логику, да и сама так думала, когда ко мне в кабинет входил новый клиент, от которого пахло проблемами. «Только бы не прицепился». Только здесь речь шла не о деньгах и репутации, а о жизни.

— Не замёрзну, — сказала я в темноту и сразу пожалела, так как при попытке заговорить я закашлялась, раздирая и без того измученное горло. За дверью разом смолкли.

Я с трудом опустила ноги на ледяной пол и села. Мир вокруг завертелся, но я, схватившись за топчан, удержалась. В голове гудело, тело ломило так, словно меня переехал каток, а потом он вернулся и проехался задом наперёд. И так раз пять, не меньше. Я пощупала лоб и застонала — рука была холодной, но под пальцами горело. Температура. Хорошая такая, градусов под сорок, не меньше.

— Думай, Лиза, думай, без паники… Так, где аптечка? Аптечка лежала в пакете у двери. Я с трудом добралась до него и нашарила пальцами блистер парацетамола. Выдавила две таблетки и закинула в рот. Глотать было больно — горло саднило так, словно я наелась стекловаты.

Я огляделась в потёмках и увидела кружку, которую вчера оставила Эльза. Она стояла пустая, а остатки воды на дне превратились в лёд. Я поднесла её ко рту, подышала, пытаясь растопить, но лёд не таял. — Отлично… Просто отлично.

Таблетки я просто разгрызла, на сухую. Горло свело судорогой, но я не выплюнула — не имела права. Если я умру здесь, в этой башне, на этом вонючем топчане, то умру не от простуды, а от собственной глупости. А я не хотела умирать глупой. И вообще не хотела умирать.

— Так, приведи себя в порядок… Я разговаривала сама с собой, отгоняя панику. Собрала волосы в пучок, как смогла, так как искать расчёску не было ни сил, ни желания. Разгладила ладонями свой незамысловатый наряд. Джинсы и футболка лежали в углу, совершенно мокрые. — Чем богаты, тем и рады, — хихикнула я, представив, на кого я сейчас похожа.

В дверь я выходила как на сцену. Выпрямив спину и закинув подбородок вверх, я шагнула в неизвестность уверенным шагом. Никто не должен был увидеть, что я еле держусь на ногах.

Лестница вниз показалась мне бесконечной. Я спускалась, держась за стену, и считала ступени, боясь поскользнуться и покатиться кубарем, переломав рёбра. Сорок семь. Сорок восемь. На пятидесятой я остановилась перевести дыхание. «Ты выигрывала кампании, которые нельзя было выиграть», — напомнила я себе. — Ты сможешь спуститься по лестнице».

Я спустилась.

В большом зале было темно. Очаг горел в дальнем конце, но свет от него не доходил до углов и там клубилась тьма, от чего стало совсем неуютно. Воняло тяжёлым, застоявшимся запахом бедности, таким, который не выветривается, даже когда открываешь все окна.

Люди сидели за столом, кутаясь в тряпьё, кто-то стоял у очага, протягивая к огню руки и пытаясь согреться.

— Я говорю, резать корову!

Я ещё не видела говорившего, только услышала, как кулак с глухим ударом опустился на столешницу. — К весне она всё равно сдохнет! Сдохнет, Одд, а мы так и не узнаем вкуса мяса!

— Дурак ты, Хальвдан, — ответил ему Одд. Он сидел ближе к очагу, и я видела его рыжую бороду и застывшее лицо. — Корову резать — последнюю корову? А на чём пахать будем? Чем детей кормить, когда весна придёт?

— Какая весна? — послышался хриплый голос из темноты — Какая весна, Одд? Третий год весна приходит, а в земле — один камень. Даже трава не растёт. Даже крапива. Что мы сеять то будем? Что? А посеем, всё пропадёт!

— Ярл сказал — ждать, — голос принадлежал женщине, как я потом узнаю, Хильде. Она говорила тихим, усталым голосом. — Он сказал, что будет торговый корабль, который привезёт зерно!

— Ага, ждите… — снова Хальвдан. — Привезут, как же. Как в прошлом году привезли? Как в позапрошлом? Ярл наш хороший человек, я не спорю. Но хороший человек не накормит брюхо. А оно пустое, брюхо то, оно не ждёт, пока кто-то там сжалится.

И снова удар кулаком по столу.

— Не смей, — тихо сказал Одд. — Не смей при людях.

— А что мне остаётся, молчать? Детям моим — молчать? Они пухнут, Одд! Пухнут с голоду, а ты мне про ярла говоришь!

Я подошла ближе и теперь меня заметили.

Сначала замолчал Хальвдан — на полуслове, с открытым ртом. Потом Одд повернул голову, и его тяжёлый остановился на мне и стало так тихо, что стало слышно, как трещит огонь в очаге.

— Живая, — сказал кто-то.

— Как видите, — ответила я.

Я прошла к очагу и села на каменный пол и протянула руки к пламени. Жар ударил в лицо, и я чуть не застонала от облегчения. Холод, который сидел во мне всю ночь, начал потихоньку отпускать.

Эльза появилась передо мной, как чёртик из табакерки. В руках она держала деревянную миску. — Ты чего сидишь на полу? — Ешь.

Я взяла миску, стараясь усмирить дрожь в руках. В миске была какая-то жижа, серая, водянистая, с редкими крупинками. Я понюхала — пахло овсом и чем-то прогорклым.

— Спасибо, — сказала я и начала есть.

Каша была пресной, без соли, и каждый глоток отдавался болью в горле, но я не останавливалась, потому что мне нужно было тепло и силы. Я ела молча, глядя на огонь и чувствуя на себе взгляды, но не оборачивалась. Пусть смотрят.

Они ждали, они даже хотели, чтобы я умерла. В их глазах было какое-то терпеливое ожидание. Словно я больное животное, которое должно сдохнуть само, чтобы не пришлось марать руки.

— Не дождётесь!

Я с трудом доела кашу и поставила миску на пол, рядом с собой. Не поднимаясь с пола, я повернулась к Эльзе:

— Где ярл?

— Ушёл, скоро вернётся.

— Мне нужна комната. С очагом и с окнами, которые закрываются.

Эльза посмотрела на меня так, словно я попросила достать луну с неба.

— Здесь нет таких комнат. Замок старый. Очаги только в большом зале да в...

Она замолчала, но я ждала, и она продолжила.

— Да в личных покоях ярла, — закончила она нехотя. — Но тебя туда никто не пустит.

— Пустит! Передай ему, когда вернётся: если я умру от холода, то никто не узнает, что такое розы.

Я сказала это так громко, как смогла с саднящим горлом, на весь зал. И в наступившей тишине услышала, как в углу кто-то кашляет.

Я встала, и пошатываясь, пошла на звук. В дальнем конце зала, на скамье, под грудой тряпья лежал мальчик. Худющий, лет десяти. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, почти прозрачный, и дышал так, что каждый его вдох давался ему с хрипом и бульканьем.

Рядом с ним сидела женщина. Она сжимала его руку и смотрела на меня.

— Это твой сын? — спросила я тихо, присаживаясь рядом.

— Сирота, — ответила она. — Его отец в прошлую зиму ушёл в горы и не вернулся, мать померла ещё раньше. Он так бы и жил один в развалинах, если б я... — Она замолчала, провела ладонью по спутанным волосам мальчика. — Меня зовут Хильда, я вдова кузнеца. Детей у меня своих трое, к себе взять не могла, но привела сюда, в замок. Хвала Богам, у нашего ярла добрая душа, оставил дитя при замке.

— Что с ним?

— Кашель. Уже месяц. И вот уже неделю он не ест и не пьёт.

Я присела рядом и коснулась его лба. Горячий. Слишком горячий. А ведь у меня тоже температура… Отведя ворот рубашки я приложила ухо к его груди и услышала то, что боялась услышать — глубокие, влажные хрипы. Это точно воспаление лёгких и, судя по всему, запущенное.

— Вы даёте ему воду?

— Когда глотает, — ответила Хильда. — Вчера ещё пил, а сегодня не смог сделать и глотка.

— Антибиотики, — сказала я себе. — Нужны антибиотики. Я встала и пошла к выходу.

— Ты куда? — окликнула Эльза.

— За лекарствами. Не дайте ему умереть, пока я не вернусь.

В башню я поднималась быстрее, чем спускалась. Адреналин гнал кровь, и я почти не чувствовала боли.

— Аптечка. Где аптечка?

Я открыла её дрожащими пальцами. Так, парацетамол, аспирин, ага — амоксициллин. Широкий спектр. Я не знала дозировку. Я не знала, можно ли вообще. Я была политтехнологом, а это далеко не педиатрия!!

Так, Лиза, успокойся, где инструкция? Вот! Дозировка для детей — по весу. А сколько весит Свейн? Килограммов двадцать, не больше. Худой, как щепка. Значит, таблетку делить.

— Твою ж...

Я взяла одну таблетку амоксициллина и разделила её на четвертинки маникюрными ножницами. Прихватив ещё половинку парацетамола, я выскочила из комнаты.

Вниз я бежала, не чувствуя ступеней и на ходу крикнула:

— Эльза, тёплой воды!

Я подбежала к Свейну и опустившись рядом, приподняла его, взяв за плечи.

— Открой рот. Свейн, слышишь меня? Открой рот. Но он не реагировал. Его голова моталась, как у тряпичной куклы.

— Хильда, держи его.

Женщина послушно обхватила его, прижав к себе. Я разжала ему челюсти и положила четверть таблетки на корень языка. Приподняла голову, заставив глотнуть. Он кашлянул и выплюнул.

— Ещё раз! Давай Свейн, ты меня слышишь? Глотай!

Я повторила и этот раз он сглотнул. Потом ещё раз, и ещё.

— Воду ему.

Эльза принесла кружку с тёплой водой. Он пил с трудом, давился, но пил. Я дала ему ещё половинку парацетамола, и он её проглотил.

— Это поможет? — с надеждой спросила Хильда.

— Должно помочь, но не сразу. Нужно время, и нужно, чтобы он пил. Много-много пил, и ел. Хоть что-то.

Я осела на пол, прислонившись спиной к скамье. Жар снова накатил, в ушах зашумело. Моя собственная температура, кажется, решила напомнить, что я тоже больна.

— Ты сама-то как?

— Жить буду, если, конечно, не замёрзну.

Она помолчала, глядя на меня, а потом сказала:

— Ярл вернулся. Я сказала ему про комнату.

— И что он?

— Сказал, чтобы ты пришла к нему, когда оклемаешься.

— Я оклемалась, — я поднялась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Где он?

— В личных покоях. Я провожу, пойдём.

Я шла за Эльзой по узкому коридору. Стены здесь были не такими обшарпанными, как в большом зале, а под ногами вместо грязной соломы лежали старые, скрипучие доски.

Эльза остановилась у двери, обитой железом, и постучала.

— Войдите.

Я вошла.

Комната была небольшой, но по сравнению с моей в башне — роскошной. В углу горел очаг, сложенный из тёмного камня. На стенах висели выцветшие, но ещё сохранившие рисунок гобелены: корабли, драконы, деревья с корнями, уходящими вглубь земли. Пол был застелен шкурами. Неподалёку у очага стояла кровать на высоких ножках. У окна стоял стол, заваленный бумагами, а на самом окне я увидела стекло. Мутное, в пузырях, но стекло.

Торбранд сидел за столом и что-то писал. Но голову не поднял, когда я вошла, и я успела рассмотреть его. Широкие плечи, волосы, убранные в хвост. Одет был в тонкую шерстяную тунику, которая хорошо подчёркивала рельеф тела.

Он молчал и ждал, пока я заговорю первой.

— Играешь? Ладно, давай поиграем.

— Вы хотели меня видеть?

— Ты жива.

— Выглядит именно так.

— Мои люди думали, что ты не переживёшь ночь.

— Ваши люди поселили меня, замёрзшую, насквозь мокрую, в холодный каменный гроб. Я так думаю, специально, что бы я умерла, на то и был расчёт. Но они ошиблись.

Он встал из-за стола и медленно подошёл ко мне. Теперь между нами было меньше шага, и я почувствовала его запах. От него пахло дымом, кожей и чем-то острым, пряным. И тепло. От него шло тепло, как от печки.

— Ты требуешь от меня комнату с очагом и окнами, которые закрываются.

— Я не требую. Я прошу.

— Ты просишь, стоя передо мной с жаром, который свалил бы любого мужчину, и с видом королевы, которой недодали дань. Интересно...

Я усмехнулась. — Вы знаете... у меня был очень хороший учитель по переговорам. И он учил, что если хочешь что-то получить, то никогда не показывай, что зависишь от ответа.

— И кто же этот мудрый учитель?

— Жизнь.

Он долго смотрел на меня, задумавшись. Так долго, что я начала считать удары сердца. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

— Что ж. У тебя есть комната, — сказал он вдруг. — Вон там.

Он кивнул на дверь в дальнем конце его комнаты. Я не заметила её сразу — она была такой же тёмной, как стена и сливалась с ней.

— Что там?

— Моя бывшая детская. Очаг там не гасили с тех пор, как я родился. И окна там застеклены.

Я посмотрела на него. На шрамы, на сломанную бровь, на скрещенные руки на груди.

— Почему вы это делаете?

— Потому что, — произнёс он усталым голосом — если ты умрёшь от холода в моём замке, я никогда не узнаю, что такое розы.

Я хотела сказать в ответ что-то остроумное, но благоразумно промолчала.

— Спасибо.

Он кивнул на дверь.

— Иди. И вылечись. Мне нужна ты живая, а не мёртвая.

Комната оказалась маленькой и её с уверенностью можно было назвать уютной. Это совсем не было похоже на тот каменный мешок с дырой вместо окна, куда меня заселили. Тут горел настоящий очаг, с трубой, с вытяжкой, с решёткой, за которой весело плясал огонь. Я смотрела на него и чувствовала, как меня обволакивает тепло. Живое, настоящее тепло, от которого перестаёшь сжиматься в комок и впервые за сутки вдыхаешь полной грудью.

Единственное в комнате окно было узким, с мутным, пузыристым стеклом, и изнутри его можно закрыть деревянными ставнями, что дало возможность лучше сохранять тепло. Ставни закрывались плотно, на засов, и ветер не задувал в щели и не выл по углам. В комнате стояла тишина, в которой слышно только моё дыхание и потрескивание дров.

В углу комнаты, недалеко от очага, стояла кровать с деревянной спинкой, с матрасом, набитым чем-то упругим, наверное, соломой или, возможно, сухими водорослями. Сверху лежали подушка и шерстяные одеяла, грубые, как всё тут, колючие, но сухие и тёплые. На столе стоял кувшин с чистой водой и миска с кашей. Я заглянула и увидела густую кашу, похожую на овсянку. Она совсем не была похожа на ту жижу, что мне дали утром.

Я стояла посреди комнаты и не могла поверить, что всё это для меня. Что я сейчас не проснусь в той ужасной башне, в ледяном мешке, где единственным теплом было моё собственное больное тело.

— Твои вещи принесут, — сказал Торбранд от двери.

Он стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на огонь, что весело плясал в очаге.

— Я велел Эльзе проследить, чтобы ничего не пропало, — добавил он. — Считай.

Я не знала, что на это ответить. Считать я ничего не собиралась. Если пропадут семена, значит, не видать им урожая. Но он сказал это так, словно речь шла о казне.

— Спасибо!

Он кивнул и ушёл, не закрыв за собой дверь, Оставил приоткрытой, и я слышала, как он ходит по своей комнате, переставляет что-то на столе, тяжело садится на стул. Мы теперь стали очень близкими соседями. Между нами каменная стена в полметра толщиной, но я слышала каждый его шаг.

Сев на край кровати я стянула сапоги и, закутавшись в одеяла, легла, глядя на огонь.

Тепло. Настоящее тепло. Голова кружилась, тело ломило, но я точно знала, что не умру. Нет, умру когда-нибудь, конечно, но не сегодня и не от этого. Парацетамол действовал, но жар спадал медленно, и я чувствовала, как пот выступает на лбу, и как мокрая ткань прилипает к спине. Процесс пошёл. Организм сражался, и я должна была ему помочь.

Но уснуть я так и не смогла. Не потому, что мешало что-то, нет. Здесь было тихо, тепло и безопасно. Я лежала с открытыми глазами, смотрела на огонь и думала о Свейне. О том, как он там лежит на холодной скамье, под грудой вонючего тряпья, и никто не может ему помочь. Единственная Хильда, но она не знает, как. Да она и не может всё время проводить с ним, ей нужно к своим детям, а их у неё, как я поняла, трое.

Я подскочила так резко, что голова от резкого движения опять закружилась, и я ухватилась за спинку кровати, дожидаясь, пока мир перестанет плыть.

— Эльза! — крикнула я. Голос сорвался на хрип, но получилось громко.

Никто не ответил. Я попробовала ещё раз:

— Эльза!

Тут послышались шаги за стеной и открылась дверь, ведущая в комнату Торбранда.

— Тебе что-то нужно?

— Мне нужна Эльза. И Свейн. Принесите его сюда.

Он пристально смотрел на меня, ничего не говоря. В полумраке я не могла рассмотреть выражение его лица.

— Зачем?

— Я не усну, пока не буду знать, что он рядом. Вдвоём лечиться будет проще.

— Он может умереть.

— Я постараюсь не дать ему умереть.

Он помолчал, а потом кивнул и вышел. Я слышала, как он отдаёт распоряжения не терпящим возражений тоном.

Через некоторое время в дверь постучали, и вошла Эльза, а следом за ней незнакомый мне мужчина занёс на руках Свейна, закутанного в овчину, бледного, без сознания. За ними шла Хильда и ещё одна женщина с узлом в руках.

— Сюда, — я указала на кровать.

Мужчина осторожно положил мальчика на край кровати, и я при нормальном свете увидела, какой он маленький. Худющий, лёгкий, как птенец, выпавший из гнезда. Его лицо было восковым, губы потрескались в кровь, под веками тёмные провалы. Он не открывал глаз и дышал неровно, поверхностно, с тем ужасным хрипом, который я слышала ещё внизу.

— Эльза, — сказала я, не оборачиваясь. — Мне нужны мои вещи. Все. И ещё, принеси мне нож, тазик с тёплой, желательно почти горячей водой и пустой кувшин.

— Нож? — переспросила она.

— Нож и воду, пожалуйста.

Она ушла, а я развернула узел, который принесла женщина. В нём оказались чистые тряпки, насколько это возможно в месте, где чистота является понятием относительным, и ещё одно одеяло, такое же колючее, как и все остальные.

— Хильда, останься, пожалуйста, ты мне нужна.

Она стояла у двери, теребя край передника. В её глазах застыла тревога, смешанная с тем особым напряжением человека, который привык всё делать сама и не умеет принимать помощь, а тут происходят вещи, ей совершенно не понятные. Я её понимала, ведь я была такой же. А ещё я чувствовала её страх за Свейна и явное недоверие ко мне.

Вернулась Эльза и поставила на стол тазик с горячей водой, а рядом аккуратно положила нож. Пустой кувшин она оставила тут же. Не сказав и слова, она развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

— Мне нужно обтереть его, — я обратилась к Хильде, смачивая тряпку водой. — Нужно сбить жар, а вдвоём сподручней. У меня руки дрожат.

— Вижу, как дрожат. Ты и правда больна.

— Правда, но это не важно.

Я подошла к Свейну, бледному, почти слившемуся цветом с серыми тряпками, в которые был закутан. Хильда подошла с другой стороны, и я увидела её грубые, в трещинах, с обломанными ногтями руки. Руки женщины, которая работает с рассвета до темноты и не знает отдыха.

— Сними с него всё, вплоть до нижней рубахи.

Она не стала спорить, и мы принялись разматывать тряпьё, в которое был завёрнут мальчик, и я видела, как бережно, почти нежно получается у Хильды, хотя пальцы у неё грубые, а движения очень быстрые. В процессе она гладила его по голове и шептала ласковые слова, уговаривая потерпеть.

— Держи его. Приподними, что бы мне сподручней было.

Хильда обхватила Свейна, прижав к себе, и я начала обтирать лицо, шею, плечи, впалую грудь, где каждое рёбрышко можно было пересчитать. Кожа была горячей, сухой, и я чувствовала этот жар кончиками пальцев.

— Свейн, — позвала я. — Свейн, ты меня слышишь?

Никакой реакции не последовало. И от этого начинал накатывать приступ паники.

— Тяжко ему.

— Вытащим, Хильда, мы ещё поборемся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, — я снова смочила тряпку, отжала, — если бы он должен был умереть, то умер бы ещё внизу. А он не умер, значит жизнь ему нужна, и он за неё цепляется.

Хильда помогла перевернуть мальчика на бок, и я обтёрла его узкую, с выступающими позвонками спину. Кожа под моими пальцами горела, но я чувствовала, как постепенно жар отступает, сбивается этим примитивным, древним способом.

— Теперь грудь ещё раз. И ноги.

Хильда взяла тряпку из моих рук и начала обтирать его ноги, худые, с синими разводами вен под прозрачной кожей.

— Свейн, — снова позвала я, когда мы закончили. — Слышишь меня, парень? Твоя мама — вот она, здесь. Не смей умирать, понял?

— Я не мама, — тихо сказала Хильда, укутывая его в сухое одеяло. — Я ему никто, так, соседка. Она поправила складки одеяла, пригладила спутанные, слипшиеся от жара волосы.

— Насколько я поняла, ты для него единственная родная душа.

Она ничего не ответила, только ещё крепче прижала ребёнка к себе, и я сделала вид, что не заметила, как по её щеке скатилась слеза.

Эльза вернулась быстро, а следом принесли мои вещи.

— Спасибо. — И тут я замерла, задумавшись. Посмотрела на пакеты, а потом перевела взгляд на Эльзу.

— Постойте, — остановила я её, когда она уже взялась за дверь.

Она обернулась.

Я порылась в пакете и достала пачку творога и пакет молока. Творог был в пластиковой упаковке, а молоко — в тетрапаке. Я держала их в руках и чувствовала, как это глупо — объяснять человеку из другого мира, что такое пластик.

— Это молочный продукт, для детей. — Я надорвала край плёнки. Она поддалась не сразу, пальцы дрожали, но я справилась. Внутри был белый, рассыпчатый творог.

— Это можно есть просто так. Раздайте всем детям и пусть по чуть-чуть, но достанется всем.

Эльза взяла пачку и посмотрела на неё, как на чудо.

— А это — молоко, — я достала тетрапак. — Здесь нужно вытянуть вот эти лепестки — видите? — и потянуть. Но осторожно, не расплескайте. Всё, что не выпьют сегодня, сохраните в холодном месте на завтра.

Эльза кивнула, но не ушла. Она стояла и смотрела, как я копаюсь в пакетах.

— Это — лимон. Он очень полезный. Дёсны кровить не будут. — Я взяла нож и разрезала лимон пополам. — Нужно выжать в кипячёную охлаждённую воду, добавить мёда или сахара и давать понемногу детям. Кожуру не выкидывайте, её можно съесть, макая в сахар.

— Мёда у нас давно нет, — сказала Эльза. — Как и сахара.

— Сахар… у меня есть сахар. Порывшись в пакете, достала пачку сахара. — Эльза, пожалуйста, упаковки не выкидывайте, ни от чего. Они нам ещё послужат.

Она ушла, осторожно неся всё это, как драгоценность. Я смотрела ей вслед и думала о том, что в моём мире такой творог стоит сто рублей, а здесь он стоит жизни.

Когда за Эльзой закрылась дверь, я повернулась к Свейну.

— Теперь поить и кормить.

Я взяла второй лимон и разрезав, выжала сок в кружку. Добавила сахара и залив водой из кувшина, размешала и протянула Хильде:

— Держи.

Она взяла кружку, а я приподняла Свейна. Хильда поднесла край кружки к его губам.

— Свейн, — позвала я. — Свейн, солнышко, открой рот.

Но он никак не реагировал. Жидкость стекала по подбородку, и Хильда вытирала её краем рубахи, пробовала снова. Она что-то шептала ему, и мне казалось, что он слушал её.

— Пей, маленький, — говорила она. — Пей, родной.

На третьей попытке он глотнул. А потом ещё и ещё. Медленно, с трудом, но пил. Хильда дала ему половину кружки, потом я взяла её за руку:

— Хватит. Нужно ещё немного творогу ему дать.

Я достала пачку, которую оставила для него. Открыла, набрала на палец и сунула в рот. Он сморщился — первый признак жизни за сегодня, но съел.

— Так, а теперь лекарство, — сказала я, доставая антибиотик. Разожми ему челюсти.

Хильда взяла его лицо в ладони, и я положила таблетку на корень языка. Он не сопротивлялся. Я дала ему запить водой, и он сглотнул.

— Умница. Настоящий воин. Правда, Хильда?

— Воин, — тихо повторила она. — Самый сильный.

Мы уложили его на подушку, укрыли. Он дышал всё так же хрипло, но ровнее, чем час назад. Или мне только казалось.

Я выдохнула и села на край кровати. Хильда стояла рядом, глядя на Свейна, и я видела, как она хочет остаться, но понимала, что дома её ждут дети.

— Иди, отдохни, а я побуду с ним, не беспокойся.

— Ты больна. Тебе самой нужен отдых.

— Мне нужен он, живой, — я кивнула на мальчика.

Хильда помолчала. Потом кивнула и направилась к двери.

— Постой, — окликнула я.

Она обернулась.

Я встала и подошла к своим пакетам. Достала ещё лимон (как хорошо, что я набрала их с запасом!). Достала кусок сыра, пачку макарон, и самую большую банку тушёнки.

— Это тебе, — сказала я, складывая всё в холщовый мешок, который нашла среди тряпья. — Для тебя и твоих детей.

Она смотрела на мои руки, на еду, и в её глазах появилось то самое выражение, которое я уже видела у Эльзы — недоверие, смешанное с надеждой.

— Что это? — спросила она, беря в руки пачку макарон.

— Макароны. Это... такое тесто, высушенное. Варить нужно. Сейчас послушай меня внимательно.

Я взяла её за руку и подведя к очагу.

— Смотри, наливаешь воду в котёл, много, и солишь, когда она закипит. Потом разрезаешь пакет и бросаешь вот эти... рожки и варишь до тех пор, пока они не станут мягкими. Минут десять, не больше, а потом сливаешь воду. Можно добавить масла, если есть. Или вот это, — я показала на банку тушёнки.

Хильда смотрела на жестяную банку так, будто перед ней был волшебный артефакт.

— Как это открыть?

Я вздохнула. Тут нужна открывалка, но чего нет, того нет. Взяв в руки нож, показала:

— Смотри. Вот здесь, сбоку, есть такой край. Нужно с усилием проткнуть и провести ножом по краю, прорезав круг. Осторожно, не порежься. Края очень острые. И тебя то же прошу, упаковки не выкидывай. И кстати, чуть не забыла… в лимоне есть косточки, семена, вот их тоже сохрани.

— Зачем ты это делаешь? Мы тебе никто. Ты нас не знаешь.

— Лимон — для детей. По дольке в день, в воду добавлять или просто так давать.

Хильда кивнула, прижала мешок к груди. И вдруг быстро, порывисто наклонилась, и коснулась моей руки своей шершавой ладонью.

— Спасибо! Боги наградят тебя.

— Боги — людьми. Наградите меня тем, что выживете. Все. Поняла?

Она вышла, а я осталась у кровати. Посмотрела на Свейна и легла рядом. На узкой кровати мы уместились впритык — я и этот худой, горячий мальчик. Огонь потрескивал и его тени плясали на стенах.

— Мы выживем, Свейн. Мы оба. А потом я покажу тебе, что такое розы. И я посажу для тебя морковку, сладкую-пресладкую, ты только живи.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, без сновидений сон, первый настоящий сон за эти сумасшедшие сутки.

Он зашёл через час. Тихо, даже не скрипнув дверью. Просто стоял на пороге и смотрел.

Она спала, свернувшись калачиком на краю кровати, чтобы не мешать мальчишке. Её рука держала Свейна за ладошку. Во сне она не казалась ни дерзкой, ни сильной. Просто женщина, которая пришла неизвестно откуда, чтобы лечить чужого ребёнка и сажать цветы.

Свейн спал и впервые за много дней спокойно, без этого ужасного кашля, от которого у Хильды темнело лицо.

Он стоял, глядя на них, и не знал, что чувствует. Эта женщина явно не из этого мира. Он поднимался к дубу и видел то, что осталось от её повозки. И видел, как она растворилась в воздухе прямо на его глазах. Растаяла, как мираж. Может, её послали Боги?

В его мире не было места таким женщинам. В его мире женщины рожали, старели, умирали. Они не приходили из ниоткуда с семенами и лекарствами, не требовали комнату с очагом и не отдавали последнее молоко чужому мальчишке.

Он шагнул к очагу и подбросил дров. Пламя взметнулось, и комната стала светлее. Она не проснулась. Он смотрел на её бледное, с тёмными кругами под глазами лицо, с губами, потрескавшимися от жара. Он вышел так же тихо, как вошёл.

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в лицо. Секунда паники и я поняла, кому принадлежит чужая рука на моей груди, и кто сопит рядом. Свейн, мой маленький больной, сосед по кровати.

Огонь в очаге почти погас, угли догорали, отбрасывая на стены слабый, умирающий отсвет. В комнате было достаточно прохладно, чтобы захотеть укутаться в одеяло. Свейн спал рядом, свернувшись калачиком. Хрипов почти не слышно, но… почти.

Потрогав его лоб, я ощутила жар, но не такой, как вчера, — сухой, обжигающий, от которого плавится мозг. Теперь это был обычный, бытовой жар, с которым можно бороться и не бояться страшных последствий.

— Ты настоящий боец, — прошептала я. — Молодец.

Я осторожно выпростала руку из-под одеяла и села, придерживаясь за край кровати. Голова кружилась, но уже не так, как вчера, когда мир плывёт и тебя тошнит от каждого движения. Осталось просто лёгкое головокружение. Горло саднило, тело ломило уже меньше, но температура не спадала.

— Парацетамол. Где парацетамол?

Я нашла блистер на столе, выдавила таблетку и проглотила, запив водой. Потом подумала и дала Свейну его четвертушку амоксициллина, и он сглотнул даже не просыпаясь, привык уже, спасибо за доверие.

Откинувшись на спинку стула, я уставилась на догорающие угли в очаге. Красные, пульсирующие, они то вспыхивали, то угасали, как моя надежда. И тут меня накрыло. По-настоящему, впервые за эти три дня, когда я держалась на адреналине и злости, на желании выжить. Горло сдавило, глаза защипало, и я не смогла сдержаться. Слёзы хлынули, заливая лицо. Я позволила себе эту слабость, потому что правда была проста и ужасна: я попала. По-настоящему, безвозвратно, навсегда. Дороги домой нет. Моей дачи, моего маленького уютного домика, моих грядок, моего супермаркета с шампунем и сыром — ничего этого для меня больше не существует. Я чужая в чужом мире, и даже если выживу, никогда не увижу ни Москвы, ни соснового бора за забором дачи, ни тёти Маши с её пирожками.

Я заплакала сильнее, вспомнив бабушку. Она вырастила меня, когда мать ушла за новым мужиком, а отца я и не знала. Бабушка вставала в пять утра и готовила, чтобы после работы могла водить меня на кружки, которые я так любила. Она работала на двух работах, чтобы прокормить и одеть меня.

Бабушка умерла, когда мне исполнилось семнадцать, прямо на кухне, с ложкой в руке. Я тогда пришла из школы, а она сидит за столом, голова упала на грудь, и каша на плите остывает. Хоронила я её одна.

И с тех пор я всегда была одна. Ни мужа, ни детей, ни родных. Коллеги, клиенты, конкуренты... И теперь, когда меня вышвырнуло в этот мир, я ничего не потеряла, и от осознания этого слёзы полились ещё сильней. Получается, я никому была не нужна. И, если быть честной с самой собой, и мне там никто не был нужен, по настоящему. Игорь? Нет, ему нужна была домработница, которая жила бы только для него, любимого. Работу? Я ненавидела свою работу. Квартира? Продажная, купленная на деньги, от которых пахло ложью. Друзей? Их не было. Были приятели по цеху, собутыльники по дебатам, случайные любовники. Никого, кто бы ждал меня с ужином и спрашивал: «Как дела, Лиз?»

Я вытерла лицо рукавом и всхлипнула в последний раз. Посмотрела на Свейна — он спал, разметавшись по подушке. На свои пакеты с семенами, которые ждали своего часа. Для чего-то же я здесь, в этом мире, нужна? У меня есть руки, голова, знания. Я могу сажать, растить, творить красоту там, где её нет. Я могу сделать этот мир лучше, вот хотя бы для себя и для этого мальчика. И это — то, что я всегда хотела. Не враньё в эфирах, не сделки с совестью, а настоящую жизнь, в которой мне найдётся место.

Я глубоко вздохнула, вытерла последние слёзы и сказала себе вслух, строго, как когда-то бабушка:

— Хватит реветь. Делать нечего — иди работай.

Два дня я почти не выходила из комнаты. Два дня я поила Свейна, кормила его с ложки, обтирала и давала лекарства. Мы с ним подружились. Сначала он, конечно, испугался, проснувшись однажды рядом с чужой тётей, но мы нашли с ним общий язык, чему я безмерно рада. Два дня я сама глотала парацетамол и добавила антибиотики, так как поняла, что без них мне не выбраться. Пила тёплую воду с лимоном, ела кашу, которую приносила Эльза, от которой у меня поначалу воротило, но потом я поняла, что это единственное, что держит меня на ногах.

Хильда приходила каждый день и подолгу сидела рядом со Свейном. Она рассказывала ему сказки про великанов и драконов, а он слушал, вытаращив глаза и ловя каждое слово, иногда засыпал, а она гладила его по голове и смотрела на меня с такой благодарностью, что у меня сжималось сердце.

— Ты его спасла, — сказала она однажды. — Если бы не ты…

— Если бы не ты, он бы умер ещё раньше, поверь мне. Мы с тобой молодцы, а Свейн наш маленький герой!

Она промолчала, грустно улыбнувшись и с нежностью погладив ладошку спящего Свейна.

На третий день я проснулась и поняла, что температура спала. Лоб был прохладным, руки не дрожали, и голова не гудела. В теле ещё сохранялась слабость, но, чтобы от неё избавиться, нужно начать двигаться. Я жива и здорова. Ну, почти.

Свейн спал рядом. Его дыхание стало глубже, ровнее, и я слышала только лёгкий свист в груди, который в корне отличался от того ужасного хрипа, что я услышала в первый раз. Антибиотики работали. Организм мальчика сражался и, кажется, побеждал.

Умывшись и выпив стакан воды, я подошла к столу, на котором были свалены мои пакеты, и начала разбирать.

— И так, продукты. После щедрых раздач — а я раздала много и почти не глядя, потому что смотреть на голодных детей было выше моих сил. Одна упаковка гречки, одна риса, перловка и вау… фасоль, которую я сразу отложила к семенам. Три банки тушёнки. Сайра, скумбрия, печень трески. Соль — почти полная пачка, хорошо, что я взяла с запасом. Сахар тоже есть. Муки много, и она ещё нетронутая. Сливочного масла осталась одна пачка, и её нужно пустить в оборот, что бы не пропала. Яйца я практически все отдала Эльзе, только Свейну оставила один десяток. Сыра осталось три упаковки и сырокопчёная колбаса. Её я приберегу для Торбранда. Чай, кофе — моё личное богатство, и его я спрятала в рюкзак, потому что без кофе я не человек.

Овощи и фрукты — лук, чеснок, яблоки, один апельсин и ещё три лимона. Чеснок оставила на посадку. Картофель в сетке уже пустил слабые ростки, что вызвало во мне лёгкий трепет. Ура, скоро посажу!

Проверила семена, — всё на месте. И цветы — ромашка, календула, лаванда, настурция. Целое богатство. Я поцеловала пакет и убрала его под кровать.

Все черенки роз выжили, и плетистые, и чайно-гибридные. Почки на них уже набухли и кое-где проклюнулась зелень. Я сменила им ткань и смочила свежей водой. Луковицы лилий и корневища пионов тоже выглядят живыми, и Слава Богу, они мне ещё пригодятся. Будем украшать этот мир!

Бытовая химия — вот где остатки роскоши! Я достала всё из пакета и сложила на маленький подоконник.

Осмотрев садовые сокровища, я с ужасом поняла, что потеряла лейку!! Я судорожно пыталась вспомнить, выкидывала ли я её из машины, но так и не вспомнила. Ну что же, обойдусь без лейки.

И вот руки добрались до сумочки. Я её открыла и вытряхнула содержимое: паспорт, кошелёк с бесполезными картами, мёртвый телефон, ключи, помада, зеркальце, крема, расчёска, маникюрный набор и маленькая косметичка. И в самом конце выпала бархатная коробочка.

Я замерла. Как я могла забыть? Кольцо из белого золота с крупным бриллиантом примерно на полтора карата. И рядом лежал дизайнерский браслет из серебра с подвесками в виде кленовых листочков.

— Пригодилось. Спасибо, Игорь. Но всё-таки ты козёл!

Потом принялась за личные вещи. Кроссовки, джинсы, футболку и бельё Эльза постирала и высушила, чему я была очень благодарна. С остальным было грустно. Трикотажный костюм был на мне, и отчаянно нуждался в стирке. Ещё один комплект нижнего белья был совершенно новым, и его я решила сохранить на чёрный день.

Взяв в руки последний пакет, я услышала характерный звук, который издают звякающие друг об друга стеклянные предметы. Там, завернутые в дождевик, лежали бутылки. Это было красное вино, то самое, что я купила для себя любимой в супермаркете и бутылка водки, купленная мной для дяди Паши, так как это была единственная валюта, которую он признавал.

— Вино! — сказала я бутылке. — У нас есть вино! Если мы выживем, то отпразднуем, а если нет, то хотя бы помрём с бокалом в руке.

В дверь постучали.

— Ты чего орёшь? — спросила Эльза, входя.

— Эльза, — сказала я, сияя. — У нас есть вино.

Она посмотрела на бутылку, потом на меня, потом снова на бутылку.

— Что это? — спросила она.

— Напиток. Праздничный. Будет чем отметить, если мы все не сдохнем.

— Если мы все не сдохнем, как ты говоришь, я выпью с тобой, — сказала Эльза. — А пока давай я тебе помогу. Ты вся грязная, и мальчишка грязный. Ярл велел дать вам углей из запаса. Дров мало, а уголь долго держит тепло.

Она кивнула в угол, где стояла железная корзина с красными, пульсирующими углями.

— Угли?

— В большом зале, как и в этой комнате, очаг никогда не гаснет. Я набрала жару и велела сюда принести. Пока греет — мойтесь, сейчас воды натаскают.

— Ты права, нам срочно нужно мыться.

— Свейна вымоем вместе, — сказала Эльза. — Я помогу. Хильда сейчас придёт, она тоже хочет его увидеть.

Нам занесли большую деревянную лохань и налили в неё воду, которую по приказу Эльзы принесли из кухни. Я добавила в неё холодной, разбавив до нужной температуры, чтобы не обжигаться. Рядом разложила свои сокровища: шампунь, бальзам и гель для душа.

Хильда вошла как раз вовремя. Увидела Свейна, ахнула, бросилась к нему.

— Мальчик мой! — она обняла его, расцеловала. — Как ты? Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — сказал он, улыбаясь. — Тётя Лиза дала лекарство. И кашу. И молоко.

— Молодец, — Хильда поцеловала его в макушку. — А теперь давай мыться. От тебя пахнет, как от старого козла.

— От тебя тоже, — хихикнул Свейн.

— Вот нахал, — рассмеялась Хильда.

Мы его осторожно раздели и Свейн с явным наслаждением опустился в воду. Хильда держала его за плечи, а я мыла его гелем для душа, пахнущим тёплым, южным морем и солнцем. Свейн зажмурился, когда я намылила ему спину.

— Чем это пахнет? — спросил он, принюхиваясь.

— Морем, — сказала я. — Далёким южным морем, где много-много солнца и лето круглый год!

— А я никогда не видел такого моря, — грустно сказал он. Наше море пахнет совсем по-другому.

— Увидишь. Вот вырастешь большим, крепким, очень умным, и отправишься в путешествие!

Эльза стояла рядом, держа полотенце. Она с любопытством смотрела на мои флаконы, но ничего не спрашивала.

Теперь я принялась за волосы. Их пришлось намыливать три раза, что бы они заскрипели под пальцами, но Свейн мужественно стерпел экзекуцию.

— Теперь чище, чем сам ярл, — сказала я, смывая шампунь.

— Ярл никогда не моется, — авторитетно заявил Свейн. — Он железный.

Мы дружно рассмеялись, и даже услышали, как заливисто смеётся Эльза.

Ополоснув и высушив его полотенцем, я закутала его в сухую простыню и посадила на кровать. Хильда сразу причесала его длинные спутанные волосы, достав из кармашка передника гребешок.

— Теперь моя очередь.

— Ты сама? — спросила Эльза.

— Сама. Но вы не уходите, побудьте с ним.

Подождав, пока сменят воду, я собралась насладится мытьём по полной, и даже умудрилась немного посидеть в тёплой воде, отмокая.

Голову мне тоже пришлось промывать не один раз, а когда я увидела оставленную для меня мочалку, то чуть не расплакалась. Отмывшись, я попросила Хильду помочь мне ополоснуться, и она поливала мне, смывая остатки геля и бальзама.

— Спасибо, — сказала я из-за ширмы.

— На здоровье, — ответила Хильда, протянув мне чистое полотенце.

Я вытерлась и с удовольствием натянула чистую одежду — свежие джинсы и белую футболку. Волосы расчесала и заплела в косу.

Выйдя из-за ширмы, я поймала на себе взгляд Эльзы.

— Красивая ты, — сказала она. — Для чужачки.

— Спасибо, Эльза, вы тоже ничего!

Она фыркнула и вышла, а я осталась с Хильдой и Свейном.

Мы сидели втроём на кровати, и я скармливала Свейну яблоко.

— Хильда, ты сможешь прийти сегодня вечером и посидеть с ним? Можешь взять своих детишек, им веселее будет. А мне нужно поговорить с ярлом.

— Приду, конечно. Не беспокойся!

Вечером того же дня Эльза принесла ужин в комнату ярла. Я попросила её накрыть на двоих — но не так, как обычно, а с моими добавками.

— Ты с ума сошла, — сказала Эльза, глядя, как я раскладываю на столе припасы из своих пакетов. — Это всё золото! Это ж на что обменять можно?!

— Этим не накормишь, Эльза. Только для души и для разговора.

Торбранд вошёл в комнату, и, судя по его мокрым волосам, он явно принимал ванну. Сейчас на нём была простая туника на выпуск и легкие, явно домашние брюки. Он удивлённо посмотрел на нас с Эльзой, но, не сказав ни слова, прошёл в комнату и сел за стол.

Эльза бесшумно вышла, унося с собой поднос, а я продолжила накрывать, поставив перед ним миску с похлёбкой, как велел обычай. Рядом поставила небольшую деревянную тарелку, на которую выложила тонко нарезанную сырокопчёную колбасу, ломтики элитного сыра — твёрдого, с белой плесенью, оливки и несколько кусочков чёрного хлеба, который дала Эльза.

— Что это? Торбранд подозрительно принюхивался, глядя на незнакомые продукты.

— Еда, попробуй. Это очень вкусно!

— Но я не ем незнакомую еду.

— А зря. Это колбаса. Ну, то есть, свинина с пряностями, копчёная дымом. А вот это — сыр, который делается из молока и выдерживается несколько месяцев.

Он взял ломтик колбасы, понюхал и осторожно откусил. Жевал медленно, с таким выражением лица, словно боится отравиться, но не может отказаться от неизвестного наслаждения.

— Весьма неплохо. Остро.

— А сыр?

Сыр он пробовал осторожнее. На лице мелькнуло почти детское удивление.

— Что это за вкус? Я такого никогда не ел.

— Плесень. Благородная. Она придаёт сыру пикантность.

— Плесень? — он посмотрел на сыр с недоверием. — Вы, южане, очень странные.

— Я не южанка. Я оттуда, где плесень на сыре — деликатес. Но ты ещё не попробовал оливки, — я улыбнулась. — Интересно, понравиться или нет?

— Он закинул оливку в рот, и тут нужно было видеть его лицо, — я, глядя на него, расхохоталась в голос, — ну вкусно же?

— Лиза спасибо, конечно, — он прополоскал рот водой, — но мне не понравилось…

— И зря! Я их очень люблю.

Я достала свою драгоценность — банку растворимого кофе, сливки в маленькой упаковке (они чудом уцелели), и сахар в бумажном пакете, а следом поставила кипятить воду в небольшом котелке над очагом.

— А это кофе. Ты будешь первым человеком в Нордхейме, который его попробует.

— Я не буду пить неизвестную отраву, мне хватило этих вот оливок, — в его голосе чувствовалось лёгкое раздражение. Он явно не понимал, как реагировать на происходящее.

— Ты уже съел неизвестную колбасу и неизвестный сыр. Ты не отравился, и они тебе понравились. Доверься.

Я заварила кофе в две чашки, а следом добавила сливки и сахар. По комнате поплыл неизвестный ему, пряный аромат. Торбранд втянул носом воздух.

— Пахнет... странно, но не плохо.

— Пей.

Я протянула ему его кружку, а свою поставила перед собой. Он взял и сделал маленький глоток. Замер. Потом ещё один. Его ледяные глаза расширились.

— Горько. И сладко. И... я не знаю. Интересный вкус…

— Кофеин. Ты скоро почувствуешь бодрость и, возможно, желание жить дальше.

Он усмехнулся.

— Ты всегда так угощаешь ярлов?

— Ты мой первый ярл, которого я угощаю. И, надеюсь, последний.

— Почему?

— Потому что, если этот фьорд умрёт, у меня не будет ни второго, ни третьего шанса. Кофе кончится, сыр тоже.

Он допил кофе и поставил кружку на стол.

— Торбранд, давай поговорим. Я ведь, сама не знаю как, оказалась в месте, о котором ничего не знаю. И, как я понимаю, мне придётся остаться. Расскажи мне, пожалуйста, почему люди голодают? Где ваш корабль? Куда делись остальные люди? Почему вы не ловите рыбу?

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Я заметила, как его пальцы нервно барабанят по локтю.

— Ты хочешь правду?

— Я хочу правду и только правду. Я очень хочу разобраться, что тут всё-таки происходит.

— Хорошо, тогда слушай. — О положил локти на стол, немного придвинувшись ко мне. — Правда в том, что мой фьорд умирает уже третий год. После Великого Падения, а это было восемьсот сорок семь лет назад, если ты умеешь считать, — магия угасает. Наш род, Кровавый Камень, обладал Земляным Даром. Наши поля и луга плодоносили даже в снег. Теперь Дар покидает наши земли. Мой отец был пустым. Я — чуть теплее, но не настолько, чтобы накормить людей.

— Поэтому земля не родит?

— Поэтому. Без дара она просто глина, песок, камни. Мы сеем, но практически ничего не всходит. Мы удобряем землю, но она не принимает. Мы молимся, но она молчит.

— А рыба?

— Рыба ушла в глубину три года назад. Лодок, чтобы её добыть, нет. Старые сгнили, а «Морской Змей», драккар моего отца, ушёл на юг и не вернулся.

— А люди?

— Разбежались. Кто на юг, кто к соседям. Осталось около двухсот. Здоровых мужчин осталось с полсотни. Женщин — чуть больше. А остальные, это дети и старики.

Я слушала и кивала. В голове складывалась мрачная, но не безнадёжная

картинка.

— Тут мне поведали про вашего ближайшего соседа, ярл Бьорна. Он, что, ждёт, когда вы сдохнете?

Торбранд усмехнулся, но без веселья.

— Ждёт. У него есть Дар — слабый, но есть. И деньги, и корабли. Он покупает зерно на юге и кормит своих. А я не пойду к нему на поклон.

— Гордость?

— Не гордость, а ответственность. Эта земля принадлежит моему роду больше трёхсот лет, и я не отдам её шакалу.

Я не стала спорить. Наверное, я сама сделала бы то же самое. Может быть.

Я отодвинула миску с похлёбкой и достала из кармана маленькую бархатную коробочку. Открыв её, я выложила кольцо и следом, браслет.

Золото блеснуло в свете очага. Бриллиант заискрился, как осколок льда. Браслет переливался, привлекая к себе внимание. Даже я, владелица этих вещей, залюбовалась игрой света.

— Что это?

— Моё приданое. Ну, или то, что от него осталось. Хочу это продать и купить на эти деньги живность, и побольше, а также корм для них, зерно для посева, еду для людей на месяц и лодку. Хорошую, мореходную, чтобы ловить рыбу в глубине.

Он смотрел на украшения, не притрагиваясь к ним, а потом перевёл взгляд на меня.

— Ты отдаёшь мне это? Просто так?

— Не просто так. Я инвестирую.

— Инвестируешь?

— Вкладываю в надежду. Если вы выживете, то есть шанс, что выживу и я. Если фьорд расцветёт, то я буду здесь на особом положении. А если нет, то это золото мне не поможет. Я не смогу его съесть, а в бою бриллиант будет очень плохим щитом.

Он взял кольцо, повертел его в руках, взвесил на ладони.

— Чистое золото. И камень хороший. Я такой сложной огранки никогда не видел. Такое дорого стоит.

— Хватит на то, что я перечислила?

— Хватит. Если найти правильного торговца.

— А если обманет?

— Тогда я приду к нему с мечом. И верну не только золото, но и его голову.

Я улыбнулась.

— Спасибо, — сказал он, убирая украшения в кошель.

— Не благодари. Лучше скажи: что мы можем сделать прямо сейчас, не дожидаясь торговцев?

Он подумал.

— У нас есть семена, которые ты принесла. Но мы не знаем, взойдут ли они в нашей земле.

— Взойдут. По крайней мере, я очень надеюсь на это. Я принесла районированные сорта для холодного климата и короткого лета. Но, насколько правильно я тебя поняла, тут присутствует и иная сила, которая может мне помешать. Мне нужно, что бы ты сводил меня к вашему дубу, тому, где сгорела моя повозка. Он же тут символизирует магию, или что тут у вас имеется?

Торбранд замер. Его и без того непроницаемое лицо стало похоже на каменную маску. Шрамы будто побелели, скулы заострились.

— Зачем тебе дуб? Голос звучал напряжённо, как тетива перед выстрелом.

— Я хочу его увидеть. Понять, что с ним. Если он жив, значит и земля жива. Если, как ты говоришь, мёртв — я хотя бы узнаю, с чем имею дело. Дело в том, что, когда я здесь оказалась, дуб совсем не походил на мёртвый.

Он молчал. Пальцы его нервно барабанили по столу.

— Это священное место, — сказал он, наконец. — Туда не водят чужаков.

— Я не чужак. Моя кровь пролилась у его корней, и дуб принял её, так мне сказала Эльза, а её слова, как я понимаю, дорогого стоят. Значит, теперь я являюсь частью этого места, хочешь ты того или нет.

Он смотрел на меня неотрывно, так, что мне даже стало не по себе. — Что я такого спросила?

— Хорошо. Слово далось ему с трудом. — Завтра утром.

— Вот и договорились, — выдохнула я с облегчением.

Я пододвинула к нему тарелку с колбасой и сыром.

— Ешь. Завтра начнём готовиться к весне. А сейчас расскажи мне про соседей по подробней, пожалуйста. Про Бьорна. Про южные земли. Про то, что я должна знать, чтобы не погибнуть по глупости и не натворить дел.

Он взял ещё кусок колбасы и откинулся на спинку стула.

— Бьорн — хитрая тварь. У него нет чести, но есть деньги. Он купил три корабля в Белой Гавани и там же нанимает людей. Если узнает, что у нас появилось золото, он захочет его отобрать.

— А если узнает, что у нас выращивают цветы?

— Цветы ему не нужны. Ему нужна земля. И власть.

— А что, если я предложу ему цветы? Как товар?

Торбранд посмотрел на меня остро.

— Ты не будешь торговать с врагом!

— Я не буду торговать с врагом. Но я буду торговать с тем, кто может стать союзником. Или нейтралом. Пока мы слабы, нам нужны не враги, а партнёры.

— Бьорн не будет партнёром.

— А если я сделаю так, что ему будет выгодно быть партнёром?

Он промолчал. Но я видела, что он думает.

— Ты опасна, — сказал он, наконец.

— Торбранд, я — садовод. Самое опасное, что я могу сделать, так это вырастить розы с очень длинными шипами.

Он искренне рассмеялся.

— Розы… Что это за зверь такой? Ты так о них говоришь, что мне теперь очень хочется увидеть.

— Увидишь. Скоро.

Я доела свой сыр и допив кофе, встала.

— Завтра я осмотрю поля, но утро начнём с дуба.

— Зачем тебе дуб?

— Он является символом вашего рода. Если дуб жив, значит, и земля жива. Я хочу посмотреть, можно ли его спасти.

— Он засох три года назад, когда умер мой отец.

— Может быть, он не засох. Может быть, он просто ждёт.

Он ничего не сказал, только молча кивнул, соглашаясь.

Я направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Торбранд, — сказала я.

— Что?

— Спасибо!

Я вышла и закрыла за собой дверь.

Он сидел, глядя на пустую чашку из-под кофе, и чувствовал, как по телу разливается странное тепло.

«Она отдала золото. Свой сыр. Свой кофе. Она предлагает засеять поля и посадить цветы…

Он не понял половины. Но он понял главное: она не враг. И она не уйдёт.

Он взял перо и начал писать список того, что нужно купить в первую очередь.

А рядом, за стеной, она что-то напевала. Колыбельную, которой он не знал.

Он отложил перо и прислушался.

— Вдруг получится?

Утром вставать не хотелось совершенно. Небо было затянуло облаками настолько плотно, что было непонятно — то ли солнце уже встало, то ли ещё нет. Ветер дул с фьорда, и даже сквозь закрытое окно доносился запах рыбы и водорослей. Я открыла глаза и несколько минут просто лежала, глядя в потолок. Очаг прогорел почти дотла, и в комнате было свежо. Удивляло то, что угли действительно не гасли, даже если дрова полностью прогорали. В очаге всегда горел огонь.

Свейн сопел рядом, свернувшись калачиком. Он дышал практически без хрипов, и мокрота отходила хорошо. Температура была, но не высокая. Мальчик явно шёл на поправку, и, если честно, для меня это было сродни чуду.

— Свейн, — я легонько погладила его плечико. — Глазки открывай, пора завтракать.

Он сильнее закутался в одеяло, потом вдруг распахнул глаза. — Ммм, а что будет вкусного?

— А это мы сейчас узнаем.

Встав с кровати, я натянула джинсы, а поверх футболки накинула рубашку и сунула ноги в тапочки. Свейн сегодня одевался сам, без помощи, чем очень меня порадовал.

В дверь постучали и за ней послышался голос Эльзы.

— Госпожа, каша готова. И к вам в гости пришла Хильда с детьми.

— Входите.

Эльза пронесла тарелки с кашей и поставила на стол. Эх, та же самая овсянка, но сегодня довольно густая. Я поморщилась про себя, но промолчала. Свейн уже сидел на стуле, болтая ногами, и смотрел на кашу с таким видом, словно перед ним стоял вкуснейший пирог.

— Спасибо, Эльза, — сказала я, садясь рядом со Свейном.

Эльза кивнула и вышла, а на пороге появилась Хильда. За её юбкой прятались девочка лет пяти и мальчик чуть младше Свейна. Оба худющие, большеглазые, но чистенькие. Хильда и сама отличалась от других женщин особой аккуратностью.

— Госпожа, — Хильда поклонилась. — Можно, они побудут со Свейном? Мне надо внизу помочь, Эльза попросила.

— Конечно. Свейн, ты меня познакомишь со своими друзьями?

Свейн не успел даже отреагировать, как девочка выступила вперёд.

— Астрид, — она очень серьёзно посмотрела на меня. — А это мой брат, Эрик. Он глупый, но хороший.

— Я не глупый! — возмутился мальчишка, спрятавшись за маму.

— Тише, — Хильда придержала его за плечо. — Слушайтесь госпожу и не шумите.

Она ушла, а я, съев три ложки каши, отдала тарелку детям. Каша была невкусной, с горьковатым привкусом, но дети уплетали за обе щёки. Дети Хильды меня очень удивили. Сначала Астрид брала ложку каши себе, а вторую ложку давала брату. Так, по очереди, они всё съели, тщательно выскоблив тарелку.

Когда с завтраком было покончено, я села на стул, чтобы зашнуровать сапоги. Дети сидели за столом, сгрудившись вокруг Свейна. Он показывал им брелок — золотую лошадку, которую я ему подарила.

— А у нас такой нет, — сказала Астрид серьёзно.

— У меня тоже ничего не было, — ответил Свейн с неожиданно взрослой интонацией. — А потом пришла госпожа, и у меня появилась лошадка.

Я завязала шнурки и подняла голову.

— А хотите, расскажу вам одну волшебную историю? — спросила я.

— Да! — хором ответили дети и три пары восторженных глаз уставились на меня в ожидании.

— Только вы сидите тихо, а то Хильда услышит и подумает, что я вас балую.

Я откинулась на подушку и задумалась, вспоминая. На ум пришли рассказы Николая Носова.

Свейн, Астрид и Эрик залезли на кровать и уставились на меня в ожидании.

Это было там, откуда я пришла. Далеко-далеко, за океаном. И случилось это с двумя мальчишками. Одного из них звали Эйнар, а другого — Гуннар.

— Какие смешные имена, — улыбнулась Астрид.

— У нас там все имена странные, — серьёзно ответила я. — Так вот. Как-то раз мама собралась на работу, мальчишки оставались в доме одни. А перед уходом мама им говорит, мол, на столе лежит крупа. Кашу сварите сами, вы уже не маленькие, справитесь. Мама ушла, а Эйнар тут же заявил — да чего там варить? Плюхнул крупы, налил воды, вот и каша готова!

— А Гуннар?

— Гуннар умел думать. Он говорит Эйнару, — давай лучше чуть-чуть крупы положим. Мы ведь не умеем! А Эйнар не стал слушать и засыпал в котелок половину мешка гречневой крупы — той самой, которой я вас угощала. И залил её водой аж до самых краёв! И они вдвоём, еле-еле дотащили котелок и подвесили его над очагом.

— И что? — Свейн потянулся вперёд в нетерпении.

— А то, — я сделала страшные глаза. — Через пять минут котелок начал пыхтеть — Пых, пых, пых! Потом стал булькать — буль, буль, буль! Потом из-под крышки начала вылезать живая коричневая жижа. Ребята испугались, открыли крышку — а там…

— Что? — Астрид прижала кулачки к губам.

— А там — катастрофа! Каша пузырится, плюется кипятком и расползается во все стороны. Сначала она заполнила весь котелок, а потом, не вмещаясь, поползла на камни очага, при этом страшно зашипев. И дом заполнился ужасным запахом сгоревшей каши! Дым стоит столбом, сгоревшая каша ужасно воняет, и её становится всё больше и больше, и вот она поползла уже на пол!

— Воды! — кричит Эйнар. Они с Гуннаром хватают ведро и выливают её в кашу. Каша на секунду задумывается, а потом снова начинает толстеть. Толстеет на глазах, как борец перед великим тингом. Они льют еще воды. Каша растет. Еще воды — она уже похожа на страшного монстра, который вот-вот выскочит из котелка и потребует — а ну покажите ваши ложки!

Свейн захихикал. Эрик смотрел на меня круглыми глазами.

— Эйнар уже тащит таз, — продолжала я. — И они переливают кашу туда. Бесполезно. Каша продолжает множиться. Уже весь стол в каше, лавки в каше, Эйнар весь в каше, даже кот, который спал в углу, проснулся в каше.

— А кот это кто? — спросил Эрик.

— Кот это домашнее животное, которое ловит мышей!

В общем, ребята поняли, что каша побеждает, и потушили очаг.

— И всё? — разочарованно протянул Свейн.

— Нет, конечно. Самое смешное — потом. Решили они попробовать, что же у них получилось. Гуннар запускает ложку в котелок, и ложка втыкается в кашу, как в глину, а обратно вытащить не может! Эйнар с важным видом говорит — ничего страшного, зато кашу маслом не испортишь! — и вываливает туда полкружки масла.

— Помогло? — спросил Эрик, уже не скрывая улыбки.

— Каше стало всё равно, она даже не шелохнулась. Жуют они эту кашу — ложка гнется, а она невкусная, грязная, потому что они крупу даже не помыли. Давятся, плюются, и потом поняли, что лучше хлеб с мёдом жевать, чем её.

Дети уже смеялись.

— Воду они после этого пили ведрами, — добавила я. — Потому что каша забрала всю воду в округе. Сидели голодные, злые и мокрые. А наутро та самая каша превратилась в настоящий камень. Её вынесли в огород и поставили там, как памятник Эйнаровой самоуверенности.

— А мама что им на это сказала? — спросил Свейн, давясь смехом.

— Мать пришла, посмотрела на этот каменный памятник, посмотрела на чумазых мальчишек, и сказала так тихо, что у них от страха поджилки затряслись — я сказала вам сварить кашу, а не построить крепость. Завтра же начинаете учиться готовить, а сегодня вам придётся отмывать весь дом!

— И научились? — спросил Свейн, вытирая слёзы.

— Научились. Теперь они даже кашу из топора могут сварить.

— Из топора? — спросила Астрид, вытаращив и без того большие глаза.

— Это уже другая история, — я встала и отряхнула колени. — В следующий раз расскажу. А сейчас мне пора работать.

— Госпожа, — Свейн поймал меня за рукав. — А что, каша из топора вкуснее, чем из крупы?

— Правда, — я подмигнула. — Особенно если топор хороший, родовой. И масла побольше.

Дети снова захохотали, а я накинула дождевик и пошла вниз, оставив детей веселиться.

Торбранд уже ждал меня у ворот. На нём был тот же плащ, доспех, и у пояса висел меч. Я даже замедлила шаг, так как в этой одежде он меня пугал. Руки сами потянулись к шее в защитном жесте. Он, словно не заметив этого, окинул меня взглядом и задержался на накидке.

— Что это на тебе?

— Защита от дождя. Идём?

Мы пошли вверх. Тропа, по которой я спускалась в тот, первый день, теперь уже не казалась такой страшной. Сейчас я шла налегке, что значительно облегчало путь. Торбранд шёл впереди, большой, сильный. Я смотрела на его спину и думала о том, что этот человек на самом деле моя единственная связь с этим миром. Странно.

Где-то примерно через полчаса, мы поднялись на плато, где возвышался огромный, древний дуб. И…

Машины не было. Я остановилась. Моргнула. Протёрла глаза.

Никакой машины. Только земля, покрытая мхом, и сосны, и дуб, и пустота там, где пару дней назад лежала груда обгоревшего металла.

— Где?.. — голос сорвался. — Где моя повозка?

Я заметалась по поляне, пытаясь понять, точно ли мы туда пришли. Да, то самое место, но вокруг ничего нет. Ни обломков, ни стекла, ни колёс. Не было даже пятен гари на земле. Даже земля выглядела так, словно по ней не ступала нога человека. — Как же так?

— Её нет. Торбранд стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. — Она исчезла на моих глазах.

— Как — исчезла? — я обернулась к нему. Паника накатывала, мешая нормально вздохнуть.

— Я пришёл сюда на следующий день после твоего появления. Повозка была, да. Это было что-то не понятное мне и сильно обгоревшее. Я такого никогда не видел. А потом она просто… растворилась, словно это был мираж.

Я села прямо на землю. Ноги не держали, а руки дрожали так, что мне пришлось их скрестить, прижав к груди.

— Значит, мне не вернуться, даже если бы я захотела?

— Не вернуться, Лиза, — подтвердил он.

Я сидела, сжимая пальцами мох, и смотрела на пустое место. Глупо было надеяться. Глупо было верить, что где-то остался лазейка, портал, чудо. Но теперь, когда надежда умерла окончательно, стало почти легче. Теперь нечего ждать и не на что надеяться. Только здесь и сейчас.

Успокоившись, я встала, отряхнула колени и выдохнула, пытаясь вытряхнуть из головы уже не нужные мысли.

— Ну что же, Торбранд, мне теперь некуда идти!

— Я тебя не выгоняю, Лиза. Ты полноправная жительница фьорда. Тебе не нужно никуда идти, — ответил он и направился к дубу, не дожидаясь моего ответа.

Мы подошли ближе к дереву. Его рука осторожно, почти нежно легла на кору.

— Это руны, — сказал он. — Древние. Их вырезали наши предки, когда строили этот мир. Каждая руна что-то значит. Вот, взгляни, — эта — защита. Эта — плодородие. Эта — связь с землёй.

Я смотрела на знаки. Они притягивали меня, к ним хотелось прикоснуться.

— А эта? — я показала на самый большой символ, внизу ствола.

— Эта — род. Кровавый Камень. Наш знак.

Я протянула руку, чтобы коснуться руны, и тут увидела её. Веточка! Маленькая, зелёная, с двумя крошечными листочками. Она росла из старой и, казалось бы, мёртвой коры. Прямо у основания ствола, там, где земля расходилась трещинами.

— Торбранд, — я потеребила его за рукав. — Посмотри. Я почему-то стала говорить шёпотом, словно боясь, что эта маленькая веточка вдруг исчезнет.

Он наклонился и застыл. Его жёсткое, каменное лицо расслабилось и на нём стали просыпаться эмоции, — сначала изумление, а за ним я увидела то, что он прятал: надежду.

— Он жив, — прошептал он. — Дуб жив.

Я не стала спрашивать разрешения и прижалась ладонями к коре, а затем обхватила ствол, насколько хватало рук. Кора была тёплой, живой, и под ней словно что-то пульсировало. И вскоре почувствовала, как в меня что-то полилось прямо сквозь сердце. Оно было тёплое, густое и текучее, как солнце. Это было похоже на объятия моей бабушки, на первый росток, пробивающий асфальт. Это была жизнь! Самая настоящая, древняя жизнь, которая текла сквозь дуб тысячелетиями и теперь — сейчас — касалась меня.

Слёзы текли сами, хотя плакать не хотелось совершенно. Наоборот, мне хотелось пуститься в пляс, поднять руки к солнцу и обнять весь мир. Я чувствовала корни, что находились глубоко под землёй. Я чувствовала ветви, что тянутся к небу, к солнцу, которое скрыто за тучами. Я чувствовала время — целые века, которые стоял этот дуб.

И я чувствовала магию. Наверное, магию. А чем это ещё может быть? Она была слабой, едва теплящейся, как тлеющие угольки под пеплом. Но она была, она узнавала меня и принимала, как свою дочь.

— Лиза, — голос Торбранда донёсся издалека. — Ты в порядке?

Я открыла глаза. Отпустила дуб и шагнула назад — и чуть не упала, ноги подкосились. Он подхватил меня, придержав за плечи.

— Что это было? С тобой всё в порядке? В его голосе я впервые услышала страх.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но кажется, дуб меня принял.

Я посмотрела на свои руки, и мне показалось, что они слегка светятся тёплым, живым светом, который сейчас медленно угасал.

— Надо идти, — сказал Торбранд, глядя на мои ладони. — Здесь опасно.

— Опасно? — я рассмеялась. — Торбранд, я только что обнимала дерево и чувствовала, как оно дышит. Что может быть прекраснее этого?

Он не ответил. Схватил меня за руку и повёл вниз, к замку.

— Подожди, не торопись. Я хочу ещё раз взглянуть на фьорд.

Он замедлил шаг, явно обдумывая мои слова, но все-таки снизошёл до разрешения. Мы подошли к краю обрыва, и у меня снова появилась возможность насладится этим зрелищем.

Фьорд лежал внизу, как огромная глубокая чаша, вырубленная в скалах. Красные, отливающие медью склоны уходили в воду почти отвесно, и лишь у самого основания, там, где волны касались берега, темнели узкие полоски мокрой гальки. Сегодня вода волновалась, — ветер гнал по ней мелкую рябь.

— Моя мама любила бывать здесь на закате, — сказал Торбранд. — Говорила, что вода становится похожей на расплавленное золото. Он отвернулся, словно сказал лишнего.

А там, где скалы расступались, открывая выход к морю, я разглядела полоску Ледяного моря — серую, тяжёлую, с белыми барашками волн. И над всем этим — низкое небо, затянутое рваными облаками, которые неслись так быстро, что кружилась голова. Это очень красивое и в то же время страшное зрелище.

— Пойдём, Лиза, — вырвал меня из раздумий голос его голос.

Мы начали спуск. Я шла за Торбрандом, всё ещё чувствуя в в груди лёгкое распирание, словно та энергия, что наполнила меня, ищет себе местечко поудобней. Но ни страха, ни чувства непринятия не было. Единственное, от пережитых эмоций ноги слегка подкашивались, но я держалась. Не хватало ещё упасть в грязь перед ним.

И тут что-то мелькнуло за большим, серым камнем, который находился в метрах пяти от нас. За ним что-то зеленело, и не так, как трава или мох. Очень зелено. Так зелено, что у меня перехватило дыхание.

— Стой! — Я дёрнулась в ту сторону, но Торбранд мгновенно перехватил меня за локоть своей железной хваткой. Больно!

— Куда?

— Там что-то есть! Я видела! Зелёное! — Я вырывалась, но куда мне против него. — Пусти!

— Ты обещала делать только то, что я скажу. Ни шага в сторону!

— Торбранд, там моё! Я знаю! — я почти кричала. — Пожалуйста. Я не пойду. Ты сам сходи и посмотри. Ну что тебе стоит?

Он смотрел на меня и явно прикидывал — я брежу или действительно что-то увидела. Потом вздохнул и отпустил мой локоть.

— Стой здесь и не двигайся.

Он пошёл в сторону камня, быстро и бесшумно. Я замерла, как истукан и боялась даже дышать. Смотрела, как он обходит камень, наклоняется, шарит рукой за ним. Потом выпрямляется. В его руке — лейка!

Моя лейка! Новая, зелёная, красивая, та самая, которую я купила в супермаркете в отделе сада и огорода. Ярко-зелёная, пластиковая, с широким носиком и съёмной насадкой для дождевания. Она сияла в сером свете дня как драгоценность. Как привет из другого мира.

— Что это? — спросил Торбранд. Он подошёл ближе, держа лейку за ручку, на вытянутых руках, будто змею. Он щурил глаза, так как цвет был настолько ярким, что у него буквально зарябило в глазах. — Это… такого же безумного цвета, как твоя накидка!

— Лейка, — выдохнула я. И рассмеялась, громко, на весь фьорд. Слёзы смешались со смехом, и я не могла остановиться. — Это лейка, Торбранд! Для полива! Она моя! Она уцелела! Машина пропала, а она уцелела, представляешь?!

Я протянула руки, и он мне её отдал, осторожно, словно боялся, что она взорвётся. Я прижала лейку к груди, погладила пластиковый бочок. Она была чуть царапнута, но целая. Совершенно целая. Как будто кто-то нарочно спрятал её за камнем, чтобы я нашла.

— Теперь я могу поливать, — сказала я, вытирая слёзы. — Настоящим дождиком. И не нужно будет мучиться ковшиком.

— Ты странная, — сказал Торбранд, и в его голосе слышалось недоумение и, кажется, что-то похожее на улыбку.

— Я сумасшедшая, — поправила я. — Это разные вещи.

Я повернулась к дубу и мысленно его поблагодарила за лейку, ведь она могла исчезнуть так же, как и машина.

— Пойдём, Торбранд, знакомиться с землёй.

Он покачал головой, развернулся и пошёл вниз. Я — за ним. Лейка весело болталась в руках, и впервые за эти дни я чувствовала радость.

От дуба мы спускались молча. Торбранд шёл впереди, а я на шаг позади, сжимая в руке лейку. Настроение было непонятное, меня бросало из крайности в крайность. Я редко плачу, а за последние дни я пролила годовую норму слёз, а такое чистое, почти детское ощущение радости я испытала впервые. Та энергия, что передалась мне от дуба, бурлила где-то под сердцем, словно искала местечко поудобнее, чтобы остаться во мне навсегда, и от этого ощущения хотелось летать.

Но я шла, внимательно глядя под ноги, так как вовсе не стремилась неуклюже скатиться вниз по склону и оказаться в нелепом положении перед Торбрандом. Мысленно я уже нарисовала себе картину: я кубарем лечу вниз, а он мчится следом, стараясь меня подхватить, а его плащ развевается на ветру. Я не смогла сдержать смеха, и он озадаченно обернулся, явно не понимая причины моего внезапного веселья.

Поля начинались сразу за нижним двором замка. Это были длинные и узкие полосы земли, вытянутые вдоль фьорда, насколько хватало глаз. Но, если смотреть на эти поля в разрезе того, что они должны накормить целый фьорд, их было катастрофически мало.

— Это всё? — я удивлённо смотрела на эти крохи, расстраиваясь ещё больше.

— Большие поля, — кивнул Торбранд. — И вон те, малые, у самых скал, — там мы ячмень сеяли. Эти — под овёс. Те, что ближе к воде, мы использовали под репу и капусту.

Я подошла к ближайшей полосе и присев на корточки, провела рукой.

Когда моё сознание до конца восприняло открывшуюся перед глазами картину, по телу пробежала дрожь, а волосы на голове зашевелились. Земля предстала передо мной в состоянии абсолютного опустошения. Она была мёртвая. Не «бедная», не «истощённая», не «требующая удобрений». Мёртвая. Серовато-бурая пыль, которая просачивалась между пальцев, как песок. Но самым ужасным было то, что я не видела следов биологического разложения — ни червей, ни насекомых, ни остатков перегнившей растительности. Вообще ничего!

— Да здесь даже сорняки не вырастут!

— Три года назад что-то росло, — голос Торбранда звучал ровно, но я услышала в нём ту же боль, что и у дуба. — Ячмень рос, и репа была размером с кулак.

— А сейчас?

— Из того, что мы посеяли в прошлом году, не взошло ничего, вообще. Земля взяла зерно и не вернула.

Я прошла дальше, обойдя все поля, но картина была везде одинаково удручающей. Растрескавшаяся земля, как старая глина на дне пересохшего пруда. Дожди ведь каждый день, почему она как пыль? Куда уходит вода? Я набрала горсть, понюхала и не ощутила никакого запаха. Земля должна пахнуть, а эта же не пахла ничем.

— Удобряете хоть чем-то? — спросила я, отряхивая руки.

— Навозом. Но ты видишь, скота у нас мало, а навоза ещё меньше. В прошлом году разбрасывали, и всё без толку.

— Навоз не будет работать без бактерий и червей, без них это просто грязь. Органика работает только тогда, когда её перерабатывают бактерии, черви, грибы. На самом деле это очень сложный процесс. А здесь, — я обвела рукой поля, — здесь нет ничего живого, что могло бы их переработать.

Торбранд стоял, скрестив руки на груди, и с тоской во взгляде смотрел на свои владения — на эту серую безжизненную пустыню под низким, затянутым тучами, небом. На краю поля ветер поднял столбик пыли и закрутил его, превратив в маленький смерч.

— Пойдём в деревню, — позвала я. — Хочу посмотреть, что у людей на огородах.

— Хочешь расстроиться ещё сильнее? Там картина не лучше, можешь поверить мне на слово.

— Я уже расстроена. Дальше некуда.

Личные участки оказались такими же узкими полосками земли между домами и выглядели ненамного лучше общинных полей. Чуть меньше трещин, чуть больше комков, но это та же серая, безжизненная пыль.

Деревня выглядела удручающе. Несколько десятков домов стояли вдоль узкой улицы, которая когда-то была вымощена камнем, а теперь превратилась в месиво из грязи. Воздух пах дымом, который поднимался над крышами.

У каждого дома теснились хозяйственные пристройки: покосившиеся загоны для скота, которые сейчас были пустые, с вытоптанной землёй внутри; навесы из жердей, под которыми прятались поленницы дров и коробы с углём.

На протянутых между зданиями верёвках сохло тряпьё. В луже у дороги валялось разбитое корыто.

Я смотрела на деревню и понимала, что дома до сих пор стоят только потому, что они из камня. Ведь камень не подвержен ни огню, ни гниению, ни быстрому разрушению. Даже спустя много лет дома могут лишиться крыш и дверей, опустеть, но каменные стены продолжат стоять. А пока они стоят, у людей есть дом, и есть надежда на будущее.

— Позовите старосту, — обратилась я к одной из женщин, что вышли к нам на встречу. — И соберите всех тех, кто сейчас свободен.

Она кивнула и побежала.

Торбранд подошёл ближе и наклонился к уху:

— Ты уверена? Одд не подарок.

— А я, по-твоему, подарок? — я ответила ему также же тихо. — Постарайся пока не вмешиваться. Я знаю, что делаю, и, если не буду справляться, попрошу о помощи, сама.

— Постараюсь, Лиза.

Люди собирались неспешно, недоверчиво поглядывая на нас. Для них я была чужачкой, и вдобавок очень странно одетой. Говорю на их языке, но неправильно — слишком гладко, слишком чисто. А ещё я была женщиной, а место женщины, — на кухне.

Когда набралось человек тридцать, вперёд вышел Одд. Рыжебородый, коренастый, с огромными руками. Глазки маленькие и колючие. Он встал напротив меня, скрестив руки на груди — точь-в-точь как Торбранд, только у ярла это было спокойное достоинство, а у Одда — вызов, и довольно таки агрессивный.

— Чего тебе, чужеземка?

Я взяла долгую паузу и выдержала его взгляд.

— Нам нужно поговорить о земле, — я старалась говорить тихо, заставляя его прислушиваться к моим словам.

Одд оглянулся на своих людей, ища в их глазах поддержки, а потом с вызовом посмотрел на меня. — О земле? А что ты понимаешь в нашей земле?

— Больше чем ты, поверь мне. У меня есть глаза, и я вижу, что здесь творится. Земля мёртвая и в ней нет жизни. Ни червей, ни бактерий, ни грибницы. Органика не перегнивает — она просто лежит и сохнет. И даже если вы посеете зерно, оно не взойдёт, потому что нечему разбудить семя.

Одд хмыкнул.

— Вижу, умные слова ты знаешь. А ты докажи.

— Я и собираюсь доказать. Но для этого мне нужна ваша помощь.

Он грубо, наигранно рассмеялся. — Наша помощь? — Ты хочешь, чтобы мы слушали, как нам пахать? Мы сами знаем, как пахать! Мои деды пахали эту землю, когда твоих дедов ещё и в помине не было!

— Ну да, так и есть. Ваши деды собирали урожай, и они же его и ели! И где ваши урожаи? И где вы будете через год, если ничего не изменится?

Одд побагровел от ярости, и шагнул вперёд.

— Ты… да как ты смеешь… Глупая чужеземка! Он повернулся к мужикам: — Видали? Приходит баба, и мы должны ей кланяться? Земля наша, мы её знаем, мы на ней родились и умрём. А она…

— Хватит, Одд, — холодный голос Торбранда отрезвил его. — Послушай и прислушайся.

Он перевёл дыхание, сжав кулаки, но промолчал, переводя дыхание.

— Спасибо, — обратилась я Торбранду и повернулась к Одду. — Вы сказали, что я ничего не понимаю в вашей земле. Хорошо. Допустим, вы правы, и я действительно ничего не понимаю. Тогда скажите мне, что вы предлагаете?

Он моргнул. — Что я предлагаю?

— Да. Какие у вас есть идеи? Как сделать так, чтобы земля проснулась? Что вы делали последние три года? Чем удобряли? Какие сорта сеяли? Пробовали менять севооборот? Завозить чернозём?

Одд открыл рот. Закрыл.

— Ничего? — я оглянулась на толпу. — Ну, тогда может у кого-то есть предложения?

— А что мы можем? — выкрикнула какая-то женщина из толпы. — Нам слово не дают, и мы не можем на тинге сидеть!

— Я не про тинг. Я про грядки. Вы могли хотя бы попробовать перекопать поглубже. Принести лесной земли из-под деревьев. Сделать тёплые грядки из прелой соломы. Накрыть посадки, чтобы сохранить тепло. Собрать золу, навоз, птичий помёт, — да всё, что есть.

— Она всегда так родила, без всяких удобрений! — в сердцах выкрикнул Одд. — И у дедов, и у прадедов! А теперь вдруг перестала — и мы виноваты?!

— Я не говорю, что кто-то виноват. Я говорю, о том, что вы не искали выход. — Я сделала шаг вперёд, и Одд, сам того не желая, отступил.

— Вот вы говорите, что ничего не выйдет. Но почему? Откуда вы знаете, если не пробовали?

— Да потому что земля проклята! — выкрикнул кто-то из мужчин. — Дар угас, Боги отвернулись — чего ты хочешь от нас, чужеземка? Магией землю удобрять?

— Нет, — сказала я спокойно, глядя этому мужчине прямо в глаза. — Руками. Вы саботируете приказы ярла, — продолжала я, теперь глядя в глаза Одду. — Я знаю об этом, мне уже рассказали. Он велел готовить поля к севу, а вы тянете время. И не потому, что не можете, а потому, что не верите.

Одд молчал. Толпа молчала.

— Если вы считаете, что из моей затеи ничего не выйдет, то что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть? Прямо здесь, в этой пыли, которая даже червей не кормит? Вы этого хотите?

— Не хотим, — прошептала какая-то женщина.

— А чего вы хотите? Жить? Есть? Растить детей? Или просто сдохнуть, как собаки, потому что так на много проще, чем попробовать что-то новое?

— Ты слишком много себе позволяешь! — рявкнул Одд. Он был в ярости — я видела, как трясутся его руки, как вздуваются жилы на шее. — Ты чужая! Ты не знаешь наших обычаев! Ты не знаешь, как мы живём! И ты приходишь и учишь нас, как пахать? Да кто ты такая?!

— Я та, кто пришла сюда с котомкой, полным жизни. И я та, кто сейчас стоит перед вами и предлагает вам шанс. Шанс не умереть этой зимой. Шанс увидеть, как зелёный росток пробивает эту мёртвую землю. Шанс вспомнить, что такое сытый живот и смех детей.

Я замолчала, а потом продолжила, но уже тише, глядя ему прямо в глаза, — Одд, ты говоришь мне «чужая». Да, я чужая. Но я не предлагаю вам ничего плохого. Я не прошу у вас ни денег, ни земли. Я прошу вас всего лишь поработать вместе со мной. Я очень хочу, чтобы вы выжили. Ведь, если выживете вы, то и у меня будет шанс.

Он молча отвёл взгляд.

— Я не нравлюсь вам, да? Скажите честно. Вы бы предпочли, чтобы я умерла там, в башне, куда вы меня определили? Чтобы вы потом разделили мои припасы и съели их за неделю, а потом всё равно умерли бы от голода, но хотя бы без этой чужачки, которая лезет не в своё дело?

— Не надо так, госпожа, — сказала женщина из толпы. — Не все так думают.

— Я знаю, что не все. — Я перевела дыхание. — Но тот, кто так думает, пусть скажет сейчас. Прямо здесь, я не обижусь. Я просто уйду в замок и не буду вам мешать умирать. Потому что я не могу заставить вас жить, если вы сами этого не хотите.

Тишина была плотной, тяжёлой. Одд стоял, опустив голову. Я видела, как тяжело он дышит — он не успокоился, его гнев ушёл внутрь, заперся, чтобы вырваться позже.

— Что ты предлагаешь? — спросил он глухо. — Говори.

— Для начала перекопать землю вдоль замка. Глубоко, на штык лопаты, но не поднимая глину. Нужно выбрать камни, внести золу, навоз, всё, что есть. Принести землю из леса, много земли. Собирайте её аккуратно, не повреждая корни деревьев, и не выбирайте из одного места. А затем распределите её по всему полю. И ещё. Нужно где-нибудь насобирать червей, и побольше, и так же распределить по земле, а после накрыть всё соломой. Потом нужно будет сделать гряды. Высокие, чтобы земля прогревалась быстрее. Я покажу, как.

— А если не сработает?

Я посмотрела на него, на его натруженные, в трещинах, с чёрной каймой под ногтями, руки. Руки человека, который всю жизнь пахал эту землю и который любил её, наверное, как жену. И который сейчас смотрел на меня с такой тоской, что у меня защемило сердце.

— Если не сработает, значит, я ошиблась. И тогда вы сможете сказать мне, — а мы же говорили тебе, чужеземка.

Одд молчал, а потом медленно, очень медленно, кивнул.

— Будь, по-твоему. Но смотри, если ты обманула, то я сам тебя закопаю в этой земле. Прямо живую.

— Договорились.

Я посмотрела на Торбранда. Он чуть склонил голову — едва заметно, так, что только я могла заметить.

«Молодец», — сказал его взгляд.

«Я знаю», — ответила я своим.

Люди расходились молча, без криков и споров. Я ждала, что завтра они придут с лопатами.

А если не придут — значит, я ошиблась в них. Но я не ошибалась.

— Лиза, — сказал Торбранд, когда мы остались вдвоём. — Ты…

— Не надо, — перебила я. — Скажешь потом. Лучше помоги мне дойти до замка, а то ноги не держат.

Он встревожено взглянул на меня, и, не сказав ни слова, подал мне руку, на которую я оперлась.

Возвращение в замок далось мне тяжело. Ноги налились свинцом ещё на подходах к деревне, а после разговора с Оддом и толпой я двигалась на чистом упрямстве. Торбранд шёл, поддерживая меня и ничего не говорил. И хорошо, что он молчал, потому что если бы сейчас кто-то заговорил со мной, я бы, кажется, разрыдалась. Или ударила. Или то и другое одновременно.

Ворота замка мы миновали молча. Я переступила порог большого зала и не останавливаясь, пошла к лестнице на второй этаж.

Упорство едва удерживало меня на ногах, в то время как внутри всё распадалось на части.

Я зашла в комнату и, наконец, смогла выдохнуть. Малыш Свейн спал, свернувшись клубочком под одеялом, а детей Хильды в комнате уже не было. За окном смеркалось. Оказывается, я даже не заметила, как день подошёл к концу. Неужели мы так долго были в деревне? У решётки очага стояла тарелка с похлёбкой, а на столе лежали два кусочка хлеба. Спасибо Эльзе, не забыла про меня. Я подвесила над огнём маленький котелок, чтобы вскипятить воду для кофе.

Помыв руки, я ополоснула лицо ледяной водой, но она не смогла успокоить горящую кожу на лице, как и не смогла унять пожар, бушующий в груди.

Суп, который я съела, не ощущая вкуса, теперь камнем лежал в желудке, а выпитый кофе не смог снять внутреннее напряжение, от которого у меня сейчас дрожали руки. Что со мной происходит?

Я прилегла рядом со Свейном, чувствуя, как под закрытыми веками пульсирует острая боль, расходясь оранжевыми кругами. Мальчик дышал спокойно, слегка приоткрыв рот во сне. Я осторожно, стараясь не разбудить, положила руку ему на лобик. Температура была, но не очень высокая. Я посмотрела на стол, где оставляла лекарства. Их там не было, значит Хильда всё сделала правильно.

В сон буквально провалилась, но даже во сне меня распирало, что-то давило на меня. Сновидений не было, была яма, из которой я пыталась выбраться, выползти, что было сил.

Я очнулась ото сна из-за мучительного жжения внутри. Всё тело было словно объято пламенем. Казалось, кто-то разжёг в моей груди огромный костёр и оставил его бесконтрольно пылать. Ладони горели так сильно, что я испугалась, как бы сквозь кожу не пробился свет. По всему телу струился пот — мне было мучительно жарко.

Приподнявшись на кровати, я огляделась вокруг. Огонь очага освещал комнату, раскидывая мрачные тени по стенам. Свейн что-то невнятно пробормотал во сне и перевернулся. Хорошо, что он не проснулся, ему не нужно было это видеть.

Внутри меня нарастала какая-то неведомая мне сила. Она давила на рёбра, распирала суставы, рвалась наружу. Я не могла определить, что это — страх, гнев или нечто иное, не имеющее названия в человеческом языке.

Я не смогла противостоять этому чувству. Босыми ногами я ступила на холодный камень и выбежала в коридор. Ступеньки лестницы я преодолела, даже не задумавшись о безопасности. Входная дверь легко поддалась и выпустила меня наружу. Пробежала мимо конюшни, миновала колодец, и ноги вдруг подкосились там, где начиналась пашня.

Я опустилась на четвереньки и в тот момент, когда мои руки коснулись земли, из моих ладоней начало исторгаться нечто необъяснимое — нет, не вода, не свет, не тьма, а что-то другое, для чего не находилось слов. Оно вытекало из меня толчками, словно кровь била из раны, но в отличие от крови, уносило с собой тяжесть, даря мне облегчение.

У меня появилось новое ощущение. Мне показалось, что земля под моими руками ожила. Хотя в темноте всё сливалось в единую чёрную массу, я словно ощущала её — спящие корни, камни, глина, — всё это словно впитывало меня, а я впитывала его.

Внутри меня образовалась пустота, и теперь она медленно поглощала меня, до тех пор, пока не иссякла последняя капля внутренней энергии. Я стала невесомой, словно опавший лист, а земля под моими ладонями стала тёплой, почти горячей.

Я легла на неё, прижавшись к ней щекой и почувствовала, как каждая крупица песка словно узнаёт меня, принимает как свою. Я не потеряла сознание, а просто отпустила себя, и мир бережно подхватил меня, как мать принимает дитя в свои объятия.

Я остался в большом зале, когда она ушла наверх, в свои покои.

Ноги сами принесли меня к очагу. Сел на скамью, на которой мой отец любил сидеть по вечерам. Он неотрывно смотрел на пляшущие языки пламени, и глядя на него в эти моменты, я часто задумывался: какие мысли бродили в его голове? В юности мне казалось, что он просто устал, но теперь я понимаю: возможно, он ждал какого-то чуда, которое так и не случилось.

В зале было пусто и гулко. Слуги разошлись по своим углам, и я остался один с потрескивающими углями и тяжестью в груди, от которой я не могу избавиться уже не первый десяток лет.

Сегодня в деревне… Подумать только — женщина смогла найти подход к упрямому старосте! Простыми словами, которые почему-то не приходили в голову ни мне, никому другому.

«Если вы считаете, что ничего не выйдет, — что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть?»

Одд тогда побагровел, как варёный рак. Он явно не ожидал, что с ним будут говорить в таком тоне, что и вызвало в нём такой всплеск ярости. Я уже было шагнул вперёд, чтобы осадить его, так как этот упрямый старый пень слишком далеко зашёл. Но она меня остановила, не дав вмешаться.

Лиза пробудила во мне поток воспоминаний. Я снова и снова возвращаюсь мыслями в прошлое. Сегодня вспомнилась мама. У неё был точно такой же взгляд, с каким она смотрела на моего отца, когда тот хотел бросить северные фьорды и уйти на южные земли. Она тогда ему просто сказала: «Ты уйдёшь, а я останусь».

Отец остался, но впоследствии часто упрекал её во всех неудачах. Мать умерла примерно через год, родив мёртвого сына. Она ушла вслед за ним, не проронив ни звука. Это был единственный раз, когда я плакал. Долго, навзрыд, как слабая девчонка, как мне тогда сказал отец. Мне не удалось с ней попрощаться, да и брата я тогда так и не увидел.

Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Не время.

Поднявшись на второй этаж, я остановился у её двери и прислушался. Сначала ничего не было слышно, а потом — шорох, звон посуды, шаги, и всё стихло.

Умывшись и переодевшись, я лёг в постель, подложив под голову подушку. Закрыл глаза, но сон никак не шёл.

Опять мыслями я вернулся к ней. Она почти вылечила Свейна, а ведь он простой, из крестьян. Он ещё слаб, и жар не до конца ушёл, но видно, что ему лучше. Как же легко, не задумываясь, она отдала своё золото. Как стояла перед Оддом и деревенскими, натянутая, как тетива лука, но не сломалась. И как потом, когда мы шли к замку, она молчала, и я видел, что каждое движение даётся ей через силу. Но она не пожаловалась, а только опиралась на мою руку, и её пальцы впивались мне в предплечье, словно боялась, что я исчезну.

— Это была просто слабость или она снова заболевает?

Странная женщина. Таких у нас не бывает, ну, или бывали, но давно. Теперь о них рассказывают в сагах, которые поют скальды на Йоль. Может, Боги всё-таки услышали наши молитвы? Или, наоборот, наслали испытание, чтобы проверить, как низко мы умеем падать? Я не знал. И это было хуже всего.

Проснулся я от того, что резко хлопнула дверь. Резко сел на кровати, вслушиваясь в ночь. Сначала была тишина, а потом я услышал шаги, стремительно удаляющиеся по лестнице.

Я вышел из комнаты, выхватил факел из держателя, и быстро сбежав по лестнице, увидел её. Лиза была боса, её распущенные волосы развевались, а из одежды на ней была лишь тонкая рубашка.

— Лиза! — я её позвал, но она не обернулась, и я бросился за ней. Ноги скользили по мокрой траве, факел метался, выхватывая из темноты то столб коновязи, то край колодца, то сгорбленные силуэты построек.

— Стой! Ты упадёшь!

Она не слушала. Или не слышала.

Прямо на границе, где кончалась утоптанная земля и начиналась пахота она упала на четвереньки — резко, больно, словно кто-то сбил её с ног невидимой рукой.

Я подбежал и хотел схватить её за плечи, поднять, унести в тепло — она же замёрзнет, босая, на ночном ветру… Но замер, поражённый зрелищем: её ладони… они светились. Что-то тёплое, янтарное вытекало из её пальцев и уходило в землю. Я видел это своими глазами, отчётливо: из её рук в мёртвую землю вливалась жизнь.

Прямо на моих глазах безжизненная земля начала оживать. Под её ладонями начала стремительно расти трава, тонкие бледные ростки пробивали себе дорогу, тянулись к её пальцам, обвивали их. Я не мог поверить своим глазам.

Лиза стояла на четвереньках, низко опустив голову. Вся её тело дрожало — то ли от холода, то ли от того, что происходило внутри неё. Я слышал её прерывистое, хриплое дыхание, как у человека, который бежал очень долго и очень быстро.

— Лиза, — позвал я тихо. — Ты слышишь меня?

Ответа не дождался, но свет, исходивший от рук, стал постепенно угасать. Я опустился на колени рядом с ней и осторожно, боясь испугать, положил ладонь на её спину, пытаясь этим её хоть немного успокоить.

Она медленно подняла голову. Её глаза хоть были открыты, но смотрели сквозь меня, куда-то в пустоту, в то, чего я не мог увидеть. Зрачки расширены, лицо бледное, губы шевелятся беззвучно. А потом она упала плашмя, прямо на траву, и потеряла сознание.

— Лиза, Лиза, очнись! Просыпайся, Лиза, ты замёрзнешь, — я звал её, теребя за плечо, но она не реагировала. Я минут пять пытался её растормошить, и только потом она дёрнулась и подняла голову и посмотрела на меня невидящим взглядом. Потом она моргнула один раз, другой и посмотрела на меня уже осмысленно, узнавая.

— Торбранд?

— Я здесь, Лиза. Ты выбежала из замка. Упала. Я… я видел…

Она посмотрела на свои руки, а потом её взгляд упал на бледные, почти прозрачные ростки травы.

— Получилось! Господи, получилось…

— Что получилось?

Она не ответила, вместо этого медленно, с явным трудом перевернулась и легла на спину, глядя в чернеющее небо. Ветер трепал её волосы, разбрасывая их по земле, смешивая их с песком, но она не обращала на это внимания.

— Я чувствую их. Я чувствую их под землёй. Корешки, семена, которые спят и не могут проснуться. Они ждут. Ждут, когда кто-то их позовёт, представляешь?!

— Ты позвала?

— Я не знаю. — Она закрыла глаза. — Может быть. Или они сами откликнулись. — Она запнулась, по её щеке скатилась слеза. — Я не этого хотела. Я хотела посадить цветы.

Нужных слов я не нашёл. Что можно сказать женщине, которая пробуждает мёртвую землю одной только силой своих рук?

Подхватив её на руки — лёгкую, как вязанка хвороста, — понёс обратно в замок.

Она не обняла меня за шею, не прижималась. Просто лежала в моих руках, глядя в небо, и что-то шептала на своём языке. Может, она молилась своим Богам?

Я шёл очень медленно, боясь споткнуться, боясь уронить её, боясь, что это сон и сейчас я проснусь в холодном поту, а она будет лежать в своей комнате с температурой и бредить.

Но ведь она не бредила. Она творила магию, ту самую, которую утратил наш род. Ту, без которой наша земля умирала. Ту, которую принесла с собой чужая женщина с рюкзаком семян и золотой лошадкой, которую не пожалела и отдала Свейну.

Когда я вошёл в замок, Эльза стояла в дверях большого зала, прижимая руки к груди. Увидев нас, она не задала ни одного вопроса. Только посторонилась, пропуская меня к лестнице.

— Принеси тёплой воды и трав. И никому ни слова.

— Да, ярл, — поклонилась ключница и исчезла в темноте.

Поднявшись на второй этаж, толкнул дверь ногой. В комнате горел очаг, на кровати спал Свейн, подложив под щёку ладошки. Я положил Лизу на свободную половину, укрыл одеялом и подоткнул со всех сторон.

Она смотрела на меня и её глазах была только усталость, как у человека, который нёс непосильную ношу и наконец сложил её у чужих ног.

— Ты видел?

— Видел.

— И что ты теперь сделаешь? Прогонишь? Посадишь на кол? Сожжёшь как ведьму?

Я сел на край кровати. Помолчал. Потом сказал:

— Откуда в твоей голове такие глупости? Ты спасла Свейна. Ты отдала своё золото моим людям, и этим спасла их жизни. Ты заставила Одда замолчать — то, чего я не мог сделать три года. И сейчас ты разбудила землю, которую наш род не мог разбудить полвека. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Зачем мне тебя прогонять и тем более причинять тебе боль? Для нас ты посланница Богов, и мы обязаны тебя беречь.

— Потому что я не из вашего мира, — прошептала она. — Потому что я не знаю ваших Богов. Потому что я боюсь, сама не знаю, чего. Наверное, себя или того, что во мне просыпается.

— В тебе просыпается то, что мы потеряли. Не бойся, Лиза, я буду рядом.

По её щекам снова потекли тихие, беззвучные слёзы.

— Останься, пожалуйста — прошептала она. — Недолго, пока я не усну.

Придвинув стул к кровати, я сел так, чтобы видеть её лицо.

Она уснула почти сразу. Дыхание выровнялось, сжатые пальцы разжались, по лицу разлился спокойный, почти детский покой.

Отец говорил мне: «Сын, Боги не посылают нам то, что мы просим. Они посылают то, что нам нужно. Но мы слишком глупы, чтобы понять это сразу». Может быть, он был прав?

За окном серело, скоро рассвет. А я всё сидел и смотрел, как она спит, и думал: а что, если Боги всё-таки нас услышали?

Что, если они послали нам не воина, а садовода с котомкой семян и усталым сердцем?

Что, если она и есть наше спасение? Я не знал ответов на эти вопросы. Но впервые за эти мучительные три года мне хотелось по-настоящему разобраться, что вообще происходит.

Это утро началось очень рано. Торбранд не спал уже вторую ночь, но выглядел так, будто собирался в бой: собранный, холодный и опасный.

Он стоял у окна в своих покоях и смотрел на поле, где ночью Лиза коснулась земли. Сейчас там практически ничего не было. Ростки, которые он видел своими глазами, исчезли, словно их и не бывало. Но он-то знал, что они были.

«Дар. Настоящий Земляной Дар. Такой, как у прадеда. Даже сильнее».

Он повернулся к двери в её комнату. За ней было тихо. Свейн ещё спал, и она тоже. Теперь нужно было делать дело.

Торбранд надел кожаный доспех. Меч привычно лег в ножны у пояса. Он не любил показывать силу без нужды, но сегодня нужда была.

Спустившись в большой зал, он зашёл на кухню. Эльза уже вовсю хлопотала у очага, разливая по мискам жидкую кашу. Хильда помогала ей, вынося еду в общий зал.

— Где Одд? — спросил на ходу, не здороваясь.

Эльза посмотрела на него и сразу отвела взгляд. Она уже давно научилась читать настроение хозяина и сейчас понимала, что скоро разразится гроза. — Внизу, во дворе. Собирает людей на работы.

Он вышел во внутренний двор замка. Серое небо давило, но проблески синего неба между облаками дарили надежду на то, что сегодня будет погожий день. Одд стоял у колодца, окружённый полудюжиной крестьян. Его рыжая борода топорщилась, руки в карманах кожаной безрукавки. Он что-то негромко говорил, и мужики слушали его с хмурыми лицами.

Завидев ярла, народ расступился, уважительно поклонившись. Одд не торопился кланяться, он просто кивнул, как равный равному. Это было его право: свободный карл не кланялся ярлу, но уважение показывал. Торбранд привык к такой манере, но сегодня она бесила.

— Одд. Со мной. Торбранд повернулся и пошёл к воротам, выводящим за стены замка. Одд помедлил секунду — слишком долгую для того, кто уважает ярла, — но всё же двинулся следом.

Они отошли достаточно далеко, чтобы их никто не слышал. Торбранд остановился на краю поля, где ночью земля приняла Лизу. Сейчас здесь не было ничего примечательного. Одд встал напротив, скрестив руки на груди.

— Ярл?

Торбранд не спешил. Он смотрел на поле, на серую мёртвую землю и думал. Потом медленно перевёл взгляд на Одда.

— Ты вчера при всех посмел повысить голос на ту, кто находится под моей крышей.

Одд дёрнул щекой.

— Она чужая.

— Она — гостья. Закон есть закон: гость под крышей неприкосновенен. Ты не только оскорбил её, ты оскорбил мой дом.

— Ярл, — Одд развёл руками, — я не хотел…

— Ты хотел. — Голос Торбранда стал тише, но от этого только жестче. — Ты хотел запугать её, чтобы она убралась, ну, или убить её, верно? Ты хотел, чтобы мои люди видели: староста против чужачки, а ярл ничего не может с этим сделать. Ты проверял меня, Одд. Не её. Меня.

Одд молчал, глядя на землю под своими ногами.

— Три года ты делал, что хотел, — продолжил Торбранд, делая шаг вперёд. Я закрывал глаза на твои отказы пахать, на твои разговоры о том, что ярл в этом ничего не понимает, так ты говорил своим людям? Я терпел, потому что думал: он старше, он опытнее, он прав.

Одд взбеленился — Я прав! Земля мёртвая! Дар угас! Ничего не вырастет, даже если эта…

— Молчать!

Одд замолчал, сжав кулаки. Было видно, что он едва сдерживает свою ярость.

Торбранд шагнул ещё ближе и теперь между ними не было и вытянутой руки. Ярл был выше Одда на полголовы и шире в плечах. Вся его поза кричала о еле сдерживаемой ярости.

— Ты знаешь, что случилось прошлой ночью?

— Нет, — Одд нахмурился. — Люди видели свет на поле. Говорили, колдовство.

— Колдовство? — Торбранд усмехнулся, но смех вышел злым. — Нет, Одд. Это Дар. Настоящий Земляной Дар. Не искра, как у меня. Не остаточное тепло, как у отца. Живая, полная сила. Я видел, как из-под её рук пробились ростки, из этой, мёртвой земли. Они пробились под её руками.

Одд побледнел под рыжей щетиной.

— Не может быть?!

— Может. И это значит, что отныне она — не просто гостья. Она — носительница дара, которого нет в нашем роду уже три поколения. И теперь только у неё есть возможность спасти наш фьорд, спасти твою никому не нужную шкуру! И если ты, старый упрямец, хоть раз перечишь ей, хоть раз косо посмотришь — я лишу тебя не только чина старосты. Я лишу тебя земли и прогоню со своих земель! Ты слышишь меня, Одд?

— По закону ты не можешь… — начал Одд.

— По закону я — ярл. Ты что, забыл, что слово ярла на тинге — закон?! — Торбранд наклонился к его лицу. — Я не прошу тебя верить в неё. Я приказываю тебе её слушать. Беспрекословно. Что она скажет делать, то вы и делаете. Скажет копать землю, — вы копаете. Навоз носить — носите. Семена сажать — сажайте. Если она прикажет плясать вокруг грядок с бубном — бубен найду, и вы будете плясать!

Одд открыл рот, но Торбранд не дал ему сказать.

— Ты понял меня?

Одд сглотнул. Его кадык дёрнулся, и он, наконец, опустил глаза.

— Понял, ярл.

— Смотри. — Торбранд выпрямился. — Если я услышу, что ты игнорируешь её просьбы, или споришь с ней, или она пожалуется мне на тебя — ты не просто потеряешь землю. Я вспорю тебе брюхо и выложу кишки на этом поле. И скажу всем, что ты оскорбил посланницу Богов. Никто не спросит меня за твою смерть. Потому что закон на моей стороне, уважаемый староста.

Одд молчал. Его руки тряслись — от гнева или страха, Торбранд не разбирал. Да и не хотел.

— А теперь ступай. Собери людей и жди её. Она выйдет через час. И если я узнаю, что кто-то из твоих посмел перечить…

— Не посмеют, — прохрипел Одд.

— Хорошо.

Торбранд развернулся и пошёл обратно к замку. Он чувствовал спиной взгляд Одда — тяжёлый, злой. Староста сейчас прогнулся, но не сломался. Но бунт остановлен, и это главное.

— Вот так надо было с ним говорить с самого начала», — подумал Торбранд. — Убить его я всегда успею.

Я проснулась от того, что Свейн дышал мне в ухо. Сопел как маленький ёжик.

Лежала, слушая его дыхание, и думала о вчерашней ночи. — Может мне всё приснилось? — Но, посмотрев на свои руки, поняла, что нет, не приснилось. Всё случилось на самом деле. В груди похолодело, а внутри всё сжалось от леденящего страха.

Завтрак принесла Эльза и как всегда, это была серая, жидкая, с горьковатым привкусом каша. Но горячая. Свейн ел за двоих, болтая ногами под столом. Я толкала в себя еду через силу, давясь каждой ложкой.

Внутри, под сердцем, всё ещё тлела та энергия, что выплеснулась из меня ночью, и слегка покалывало ладони, — совсем чуть-чуть, но я чувствовала. Неужели так будет всегда?

— Ты чего не ешь, госпожа? — спросил Свейн с набитым ртом.

— Не голодна.

— А я всегда голоден, — сказал он серьёзно. — Даже когда ем.

Я улыбнулась и ласково погладила его по голове, разлохматив шевелюру.

— Это потому что ты растешь, поэтому, когда съешь свою кашу, тебе нужно доесть мою, договорились? — я придвинула ему свою тарелку, понимая, что не смогу впихнуть в себя больше ни капли.

— А ты не растешь?

— Я уже выросла.

Эльза разлила по чашкам кипяток из котелка и присела с нами за стол. Ей очень полюбился чай, которым я её недавно угостила. И теперь, заварив его и положив себе в чашку ложечку сахара, она размешивала его, задумавшись о чём-то своём.

Я уже рассказывала Свейну какую-то глупую историю про кота, который потерял хвост, когда в дверь постучали.

— Войдите.

— Лиза, как позавтракаешь, зайди ко мне, нам нужно поговорить. — Сказав это, Торбранд посмотрел на веселящегося мальчишку и вышел, закрыв за собой дверь.

— Эльза, как вода остынет, дай вот это лекарство Свейну, и пусть он его запьёт большим количеством воды, — я положила четвертинку таблетки на стол.

— Не хочу, она горькая!

— Надо, Свейн, надо, — я улыбнулась, глядя на него. Он начал вести себя, как и все дети, что выздоравливают, и это радовало.

Эльза кивнула. А я, умывшись и почистив зубы, прихватила с собой банку кофе и отправилась в соседние покои, где меня дожидался Торбранд.

— Кофе будешь? — спросила Лиза, ставя на стол свою драгоценную банку.

— Буду.

Я заварила кофе и поставила перед ним чашку, и устроилась напротив, вдыхая аромат свежезаваренного напитка.

Торбранд сидел напротив, положив руки на стол. Большие, тёмные от загара, с короткими ногтями и тонкими белыми шрамами на костяшках. Он не торопил меня. Ждал, пока я сама начну говорить.

Сложив руки на коленях, я поняла, что они мелко, противно дрожат, как у алкоголика с похмелья.

— Мне страшно, Торбранд. Я в полной растерянности, и не знаю, что с этим всем делать. Во мне зреет нечто необъяснимое. Я ощущаю это каждой клеточкой. Каждой. Даже волосы, кажется, чувствуют, как что-то течёт под кожей. Но я не знаю природы происходящего во мне. И это хуже всего.

Он поднял кружку и сделал глоток. — Хорошо.

— Что хорошо? Что я боюсь?

— Что ты говоришь об этом. Не молчишь и не прячешься. — Он поставил кружку, сложил руки на груди. — Ничего не делать, Лиза. Сейчас тебе нужно просто привыкнуть. Осознать, что в тебе живёт Великий Дар. Что ты сама — Дар. Не ты его выбрала — он тебя. А значит, ты многого стоишь.

— Я ничего не стою. — Мой голос сорвался, и я ненавидела себя за это. — Я — политтехнолог из Москвы. Я умею работать с землёй. Я знаю, как и что выращивать, знаю, что нужно для получения хорошего урожая, но это всё.

Я разжала кулак и уставилась на свою ладонь. Вчера из неё лилось что-то тёплое, янтарное. Сегодня я видела только ровный розовый свет под кожей, почти незаметный, если не приглядываться. Но он был, и я чувствовала его, как чувствуют зуб, который скоро заболит — ещё не болит, но уже давит, напоминает о себе.

— В моём мире нет магии. Совсем. Ни капли. Я родом из такого места, где всё объясняется наукой. Там, откуда я пришла, если у человека что-то вытекает из рук, то его запирают в палате с мягкими стенами и начинают лечить душу. Или… — я запнулась, — раньше таких людей вообще сжигали на кострах, понимаешь? Торбранд молчал. Я ждала насмешки, — он имел на неё полное право. Чужая женщина пришла из ниоткуда, вчера пылала как факел — и теперь жалуется, что не понимает, что с ней происходит.

Но он не засмеялся. — Лиза, бояться — это нормально. Я бы даже сказал, что это правильно. Знай, что те, кто не боится своей силы, рано или поздно сгорят в ней. Или их сила сожжёт других. Страх — это… — он поискал слово, — это узда. Он не даёт ей разорвать тебя изнутри.

— Ты знаешь, каково это? — спросила я, впиваясь в него взглядом. — У тебя самого есть Дар?

Отодвинув кружку, он встал и подошёл к очагу. Снял с гвоздя кочергу, поворошил угли — искры взлетели вверх, рассыпаясь золотым дождём. Он стоял ко мне спиной, и в отсветах пламени я видела, как напряжена его спина.

— Был, — сказал он, наконец. — Когда-то. Очень слабый. Мой отец говорил, что Дар угасает с каждым поколением, и я один из последних, кто его помнит. — Он обернулся, и я увидела его спокойное лицо, но с какой-то внутренней болью, которую он прятал за ледяным взглядом. — Я мог чувствовать землю. Конечно, совсем не так, как ты. Я мог просто… знать. Знать, когда пойдёт дождь. Знать, где вода близко к поверхности. Знать, что поле, которое засеяли вчера, даст ростки через три дня. Это не было силой — это было… шестое чувство. Как у зверя, который слышит то, чего не слышит человек.

— А сейчас?

— Сейчас — ничего. — Он повесил кочергу на место, вернулся к столу, сел. — Дар ушёл от меня. Не сразу конечно, но уходил по капле, с каждым годом. Сначала я перестал чувствовать дождь. Потом — воду. А потом я осознал, что совершенно не слышу землю. Я стал таким же, как все. Пустым.

Он взял кружку, отхлебнул остывший кофе, поморщился. — Когда умер мой отец, я надеялся, что Дар вернётся. Иногда бывает так, что смерть одного пробуждает силу в другом. Но нет. Камень молчал. Дуб засыхал, а земля умирала. И я сидел в этом замке, смотрел на свои руки и понимал, что не смогу ничего изменить. Потому что я — последний, кто помнит, как это было, но сам уже не умеет.

Я слушала, и страх во мне постепенно утихал — не исчезал, нет, он был слишком глубоким, чтобы исчезнуть за один разговор. Но он становился другим.

— А теперь пришла ты, — продолжал Торбранд. — Чужая женщина из другого мира. Без рода, без крови, без права — но Камень принял тебя. Дуб ожил. Земля… земля, может быть, тоже проснётся. Я не знаю, зачем Богам понадобилось посылать именно тебя, женщину, а не воина. Может, они смеются над нами. А может, просто устали ждать, пока мы, северные дураки, научимся чтить землю, а не только свои амбиции.

— Про какой Камень ты говоришь?

— Родовой камень, Лиза. Он находится в сердце замка. С твоим появлением в нём проснулась искра, вот какое дело. Сам замок принял тебя. Получается, Боги вместе с тобой подарили нам надежду.

— Я не верю в ваших Богов, — сказала я. — В моём мире один Бог.

— А это и не важно. Важно то, что ты здесь. И то, что у тебя есть Настоящий, Великий Дар. — Такой, какой был у первых ярлов тысячу лет назад. Ты можешь спасти этот фьорд. А можешь сжечь его дотла. Всё зависит не от Богов, а только от тебя, Лиза.

Я сжала кружку. Кофе давно остыл, но я всё равно сделала глоток. — Что мне делать? Я не умею управлять этим… этим Даром. Я не знаю, как он работает. Вчера он вырвался сам. Я просто… не могла больше терпеть, и он выплеснулся. А что, если в следующий раз он выплеснется на людей? Что, если я кого-нибудь убью, нанесу кому-либо увечье?

— Не убьёшь, Лиза. Я буду рядом.

— Ты не сможешь быть рядом всегда.

— Смогу, — сказал он так просто, будто речь шла о том, чтобы поднести дров или наточить меч. — Пока ты здесь — я буду рядом. Потому что без тебя этот фьорд умрёт. Я не хочу, что бы мои люди умирали.

Я подняла на него глаза.

— Расскажи мне о Даре, пожалуйста, — попросила я. — Всё, что знаешь о нём. Что он делает с человеком? Как он меняет его? Я чувствую, что меняюсь. Я становлюсь… другой. Не хуже и не лучше — просто другой. И я боюсь, что однажды проснусь и не узнаю себя в зеркале.

— Дар — это не сила, Лиза. Сила — это следствие. Дар — это связь. Когда он просыпается, ты начинаешь слышать мир. Землю под ногами, воду в реке, ветер в волосах — так они будут говорить с тобой. Ты можешь вдруг понять, что вот этот камень лежит здесь уже тысячу лет, и помнит, как его положили первые строители. Ты можешь почувствовать, например, что дерево болеет, еще не видя больных ветвей, а потому, что его корни кричат от боли. Ты можешь заглянуть в землю и увидеть, где спят семена, которые не взошли в прошлом году, и понять, что им нужно, чтобы проснуться. Они сами скажут тебе об этом.

— Это страшно, — прошептала я.

— Да, — согласился он. — Это страшно. Потому что мир огромен, а ты — маленькая. И когда ты начинаешь его слышать, ты понимаешь, как много боли вокруг. И как много того, чего ты исправить не можешь.

— А что помогает?

— Тебе поможет то, что ты не одна. — Он взял мою кружку, поставил её в сторону и накрыл мои ладони своей — большой, тёплой, шершавой. — Когда есть те, ради кого ты это делаешь. Ты привязалась к Свейну. Хильда. Дети. Даже Одд, старый ворчун. Когда ты знаешь, что твоя сила нужна не тебе — им, тогда страх отступает. Он не уходит совсем, но становится… тише. С ним можно жить.

— Ты боишься? — спросила я.

— Да, — ответил он без колебаний. — Каждый раз, когда выхожу во двор и вижу мёртвую землю. Каждый раз, когда смотрю на север, где сидит Бьорн и ждёт, когда мы сдохнем. — Он сжал мои пальцы чуть крепче. — Но я не позволяю страху решать за меня. И ты не позволяй ему управлять собой.

Я кивнула, ничего не говоря. Слова сейчас были лишними.

— Что будет, когда я привыкну к Дару и когда перестану его бояться?

— Тогда ты станешь опасной, Лиза. Для недругов. Для тех, кто посмеет тронуть твою землю. — Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела отражение рассвета, что сейчас поднимался за окном. — А для нас ты станешь надеждой.

Я не знала, что ответить. Да и не нужно было.

— Спасибо, Торбранд.

Я поднялась, что бы вернуться к себе, но остановилась, присев обратно.

— Стекло у вас есть? — спросила я вдруг.

— Есть. В кладовой, в сундуках. Старое, конечно, мутное, но целое.

— Сколько?

— Не знаю. Надо посмотреть.

— Мне нужно много. Для теплицы.

— Для чего?

— Для… — я запнулась. — Дом для растений. Стеклянный. Он будет хорошо держать тепло, нагреваясь от солнца, и те растения, что не выживают на улице, в таком доме дадут хороший урожай.

Он подумал. Потом кивнул, соглашаясь.

— Всё, что есть, возьмёшь. Сейчас велю вынести.

— И ещё, Торбранд. На чём мы будем землю из леса возить? Воз есть?

— Воз — есть. По-нашему — вёгн. Но мы говорим «воз». Не важно. Корову запряжём. Одна осталась, старая, но довезёт.

Лиза кивнула, и встала, собираясь.

— Тогда я одеваюсь.

Я уже взялась за дверную ручку, когда он сказал:

— Лиза.

Она обернулась.

— Ты справишься. Я видел твои руки на земле. У тебя всё получится. Слушай свою интуицию, и она поведёт тебя.

Она явно хотела сказать в ответ что-то колкое — он видел это по её лицу. Но передумала. Только кивнула, соглашаясь, и вышла.

А он остался сидеть за столом, допивать кофе, и думать.

Оделась я быстро. Стянув свой любимый трикотажный костюм, который теперь служил пижамой, натянула джинсы, а поверх них — кожаные брюки. На футболку накинула рубашку. Заплела волосы в косу и обулась в резиновые сапоги. Наряд завершила ярким жёлтым дождевиком с широким капюшоном. Всё-таки мой скромный гардероб начинал беспокоить. Одежда быстро износится, а заменить пока нечем.

Когда я была практически готова к выходу, пришла Хильда и привела своих младшеньких — Астрид и Эрика.

— Госпожа, — Хильда поклонилась. — Я присмотрю за ними, не беспокойтесь.

— Спасибо. Не забудь дать лекарство!

Я вышла из покоев и спустилась во двор. Торбранд уже был там. Рядом с ним стоял хмурый Одд и человек двадцать крестьян. Лопаты, мотыги, корзины, — они принесли всё, что могло понадобиться. Молодцы!

— Госпожа, — Одд склонил передо мной голову.

— Готовы?

— Готовы, — ответил он глухо.

Я посмотрела на Торбранда и тот едва заметно кивнул.

Роща оказалась ближе, чем я думала.

— Полчаса ходьбы, если не останавливаться — сказал Торбранд, когда мы вышли за ворота.

Я не останавливалась. Шла быстро, почти бежала, пытаясь настроиться на шаг Торбранда, хотя ноги ещё гудели после вчерашнего. А он не замечал, что мне приходится почти бежать за ним и шагал вверх в своём темпе, явно о чём-то задумавшись. Одд с крестьянами плелись сзади, болтая о чём-то своём.

Лес начался сразу за полями. Сначала появились редкие сосны, а потом он становился всё гуще и гуще. Голые ветви топорщились, создавая над головой своеобразный купол. Наверное, когда появится зелень, здесь будет очень красиво, а пока что всё это великолепие выглядело устрашающе. Мы шли сквозь него по протоптанной тропе, довольно-таки широкой. Было видно, что к Священной Роще люди приходили часто.

— Здесь, — сказал Торбранд, когда мы вышли на поляну, и остановился.

Я вышла из-за его спины и замерла.

Роща была… другой. Она совершенно не была похожа на лес, через который мы только что шли. Деревья здесь стояли не как попало, а образовывали правильные круги. Могучие, вековые стволы сосен были покрыты мхом и испещрены непонятными мне символами, похожими на те, что я видела на Дубе.

Я всем своим существом ощутила особую ауру этого места. Она была похожа на огромное, древнее существо, которое спит вполглаза и чувствует каждое прикосновение. Воздух здесь был густым, с ароматом хвои и прелой листвы. А вокруг стояла тишина, живая, наполненная шёпотом ветвей, треском коры, невнятным бормотанием невидимых ручьёв под землёй.

Тот, едва уловимый сгусток энергии, что таился у меня в груди, вдруг встрепенулся.

Сначала я почувствовала лёгкий толчок, словно кто-то постучал изнутри. Потом пришло тепло. Оно разливалось медленно, нехотя, но с каждым мгновением набирало силу. И вот я уже чувствую огонь внутри себя, но не жгучий, а живительный. Он побежал по венам, растекаясь от сердца к кончикам пальцев, заставляя кожу гореть, а волосы на затылке шевелиться.

Я подняла руки. От предвкушения пальцы слегка дрожали. И я поняла, что хочу прикоснуться к сосне. Нет, не так! Мне всем своим существом захотелось прижаться к ней ладонями, щекой, всем телом и поговорить с ней, сама не знаю, как.

Я сделала шаг, потом ещё один. Сосна, что так меня манила, стояла у самого края поляны. Она была старая, корявая, с обломанной молнией вершиной. Её кора была шершавой, в глубоких трещинах, из которых сочилась янтарная смола. Я положила ладони на её ствол и мир вокруг меня изменился.

Я почувствовала её как живое и очень родное мне существо. У неё была память — долгая, как вся жизнь этого мира. Она помнила, как здесь, на этом месте, люди впервые принесли жертву Богам. Она помнила холод, голод, пожары. Она помнила, как магия покидала эту землю, уходя по капле с каждым годом, оставляя её одну, без защиты и силы. И она ждала.

— Роща, — прошептала я, не открывая глаз. — Я пришла за помощью. Поделись богатой почвой, чтобы оживить землю, что перестала родить. Она у тебя живая, тёплая, и она точно помнит, как растут семена. Позволь мне взять её, ведь это спасёт много жизней!

Внутри меня что-то дрогнуло. Ответ пришёл внутренним чувством, где-то на подсознании, разлившись вдоль позвоночника. Разрешением. Сосна словно выдохнула, и в этот момент я почувствовала, как под моими ладонями забился слабый, но ровный пульс. Там, глубоко в корнях, ещё теплилась жизнь.

— Спасибо, — выдохнула я. — И в этот момент в меня хлынула магия. Она входила мягко, как вода в сухую землю, заполняя каждую клетку моего тела. Я чувствовала свои корни — нет, конечно не свои! Но казалось, что из пяток в землю уходят тонкие нити, переплетаясь с корнями сосен, с травой, с грибницей, которая спала глубоко под слоем листвы. Я стала частью этого места. И это место стало частью меня.

Сила наполнила меня до краёв. Она бурлила в животе, как кипяток, но не обжигала. Она поднималась к горлу, и мне хотелось петь. Она опускалась к ногам, и мне хотелось танцевать. Плясать, как безумной, кружиться на этой поляне, раскинув руки, и смеяться от счастья, которое было таким огромным, что не помещалось в груди.

— Лиза? — голос Торбранда донёсся будто издалека. Он стоял в двух шагах от меня, хмурый, напряжённый, не понимая, что со мной происходит.

Открыв глаза, я улыбнулась и протянула ему руку.

— Иди сюда. Иди. Ты должен это почувствовать.

Он колебался ровно секунду, а потом шагнул и осторожно взял меня за руку. Его ладонь была шершавой, горячей, с мозолями от меча.

Я сжала его пальцы и отпустила магию. Совсем чуть-чуть, это оказалось совсем не сложно, — мягкую, тёплую волну, которая перетекла из меня в него, как вода из одного сосуда перетекает в другой.

Торбранд вздрогнул. Его глаза расширились от эмоций, исчезла ледяная непроницаемость, и я увидела всё то, что он прятал глубоко в себе: удивление, недоверие, и что-то ещё, очень похожее на благоговение.

— Что… — начал он, но голос сел.

— Тише. Просто почувствуй.

Он стоял, не двигаясь, сжимая мою руку до хруста костей. Я смотрела ему в глаза и наблюдала за метаморфозами, что с ним происходили. Видела, как расширились зрачки, как с его лица уходит напряжение, как разглаживаются морщины у переносицы, как приоткрылись губы, словно он хотел что-то сказать, но забыл, как пользоваться словами.

— Тёплое, — выдохнул он наконец. — Оно… тёплое и живое. Как… как... Я не могу передать эти чувства словами, Лиза!

Я кивнула, соглашаясь. Ура! Он её чувствует!

Буйство магии во мне утихло так же мягко, как и пришло. Осталось только ощущение лёгкой вибрации в кончиках пальцев и сладкая истома во всём теле. Я отпустила его руку и сделала шаг назад.

Я закружилась, подняв руки к небу. — Роща разрешила! Разрешила! Мы можем взять землю!

Торбранд смотрел на меня так, словно увидел впервые.

— Мне ответили! — Я улыбалась, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Торбранд, кажется, я теперь… другая. Ещё более другая, чем вчера! Совсем другая!

Он устало провёл рукой по лицу и сказал:

— Тогда бери землю, пока Роща не передумала.

Я звонко засмеялась, как маленький ребёнок, сама от себя не ожидая.

— Не передумает. Она ждала. Очень, очень долго ждала.

Я опустилась на колени и запустила руки в мягкую, влажную, пахнущую грибами и прелью лесную подстилку и почувствовала, как земля откликается.

— Да, начнём, — сказала я, поднимаясь.

Я огляделась и увидела, что на опушке, у самого края Рощи, стоят крестьяне во главе со старостой Оддом. Они стояли молча, боясь шагнуть на священную землю, и издали наблюдали за нами.

— Староста Одд, подойдите ко мне, — Все подойдите!

Он подошёл, аккуратно ступая по мху, словно боялся, что его сейчас или молния ударит, или он провалится под землю. Крестьяне медленно двинулись за ним. Было ощущение, что в саму Рощу они заходят в первый раз. И в самом деле, тропа вела только до её опушки, и там резко обрывалась.

— Одд, не нужно бояться. Роща разрешила взять землю. Вот, взгляни, откуда нужно брать, — я показала ему, как это нужно делать. Снимайте верхний слой, не убивая корни. И делайте это равномерно. Дёрн возвращайте на место, не забывайте. Нужно много, очень много земли, а здесь её достаточно, чтобы обогатить поля и не нанести Роще ущерба.

Одд хмуро смотрел на меня, он был явно недоволен моим решением.

— Это священное место, госпожа. Нельзя тут копать.

— Не спорь со мной, Одд. Я знаю, что делаю. Глубоко копать мы не будем. Роща не обеднеет, если вы возьмёте её земли. Деревьям мы никакого урона не нанесём.

— Госпожа, вы уверены?

— Уверена.

Одд перевёл взгляд на Торбранда. Тот кивнул.

— Берите, — сказал Одд мужикам. — Но аккуратно. И не больше, чем сказала госпожа.

Я ещё раз объяснила, что в итоге должно получиться, а потом ещё раз, и ещё.

— Земли нужно много. Очень много, что бы хватило все поля. Насыпаете на пашню слоем не меньше десяти пальцев. Сверху кладёте перегнившие листья. Собирайте в лесу, где слой старый. Следом — навоз и золу. И уже потом всё перекопать, вкладывая в землю червей. Их вы тоже соберите. Без них земля не будет дышать, работать. А затем её нужно покрыть соломой, чтобы не пересыхала.

— Золы у нас много, — сказал один из подошедших мужчин. — Печки каждый день топим.

— Зола нужна древесная и только древесная. Есть места, где вы только дровами топите?

— Есть. У вдовы Олеги печь дровяная, и золу она собирает, для мыла.

— Хорошо. Навоз у вас есть?

— Козий. Овечий. Коровьего мало — корова одна.

— Годится любой. Смешайте.

Я видела по их лицам, что они не понимали. Не всё, по крайней мере. Но спрашивать боялись или стеснялись. Раньше они просто перекапывали землю, сеяли, а потом собирали урожай. А сейчас я заставляю их делать то, в чём они не видят никакого смысла, и это усложняло задачу.

— И ещё. Нужно два воза земли в замок, для рассады.

— Рассады? — переспросил Одд.

— Да, рассады. Это такие маленькие ростки. Я их выращу в тепле, а потом пересажу в землю. Так быстрее и надёжнее.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала, что собираюсь летать.

— Ладно, — сказал он, наконец. — Быть по-твоему.

В замок я вернулась без Торбранда, в сопровождении крестьянина, что отправился за коровой, а он остался в Роще проследить, чтобы мужики не натворили глупостей. Или чтобы Одд не вздумал перечить. Я не спрашивала, ему видней. Настроение было на высоте, хотелось петь и танцевать, но я старалась идти спокойно, чтобы не напугать сопровождающего ещё сильней.

В замке меня уже ждали груды мутного, пузырчатого стекла. Они лежали во внутреннем дворе, а рядом с ним сгрузили старые оконницы, выбитые рамы, какие-то странные осколки непонятного назначения.

Эльза смотрела на это богатство, поджав губы. — Всё, что нашли, Лиза. Лежало в подвалах, в сундуках хранилось. Говорят, ещё дед ярла собирал. А поставить некуда было.

Я присела и провела пальцем по самому большому куску стекла. Это явно не то, к чему я привыкла, но всё же лучше, чем ничего.

— Хватит, — сказала я, вставая. — Должно хватить на теплицу, и на пару парничков останется, судя по всему.

Я прошлась по двору, выбирая место. В этой местности её лучше расположить так, чтобы торцевые стороны смотрели на восток и запад. Так растения получат максимум солнечного света в течение дня. А ветер тут дул с фьорда постоянно, и это тоже нудно учесть.

— Здесь, — сказала я, останавливаясь у южной стены. — Тени нет, и стена от ветра защищает.

Торбранд вернулся как раз вовремя. Увидел, где я стою, и кивнул, соглашаясь.

Я отошла на несколько шагов, окидывая взглядом разложенное на траве стекло. Пятьдесят листов — двенадцать больших, остальные поменьше. Если их резать аккуратно, не торопясь, то можно выгадать ещё. Я мысленно прикинула раскрой, потом перевела взгляд на двор.

Здесь, за южной стеной замка, было солнечнее, чем в других местах. Ветер, конечно, дул и сюда — с фьорда тянуло сыростью и холодом, — но стена перехватывала самую злую его часть. Я прошлась взад-вперёд, прикидывая размеры, вспоминая, как мы с бабушкой ставили теплицу на участке. Тогда мне было тринадцать, и я считала, что копать траншею под фундамент — самое дурацкое занятие на свете.

Себе на дачу я покупала теплицу из поликарбоната, большую и очень удобную. В ней было предусмотрено всё, что было нужно. Окна открывались и закрывались автоматически, включался автополив, если мне нужно было уехать. Здесь о такой роскоши можно было только мечтать.

Торбранд вернулся как раз вовремя. — Показывай, что там у тебя.

Я вытащила из кармана дождевика сложенный вчетверо лист из блокнота. На нём был чертёж — явно не шедевр инженерной мысли, но всё, что я помнила про теплицы: ширина три метра, длина шесть, высота в коньке — два с половиной. Стеклянная крыша на деревянных рамах, остеклённые стены. И две форточки, чтобы можно было проветривать.

— Вот, — я развернула чертёж и протянула ему. — Фундамент нужен обязательно. Низ теплицы можно сделать из тёсанного камня. Крышу делаем двускатную, на стропилах. Стекла вставляем в рамы, рамы навешиваем на петли, чтобы можно было открывать, когда станет жарко. Если хватит стекла, то можно сделать и больше, но укрепить.

Торбранд взял лист, повертел в руках, рассматривая. Я вдруг почувствовала себя школьницей, которая сдаёт экзамен. А вдруг он скажет, что это ерунда? Что здесь не умеют делать петли? Что стекло нельзя резать?

— И ещё, — добавила я, торопясь, пока он не успел возразить. — Мне нужно два парничка. Не очень больших, и чтобы сверху открывались, как колпак. Они должны быть с открывающимся верхом, понимаешь? Чтобы днём я могла приподнять, а на ночь закрыть.

Торбранд поднял на меня глаза. В них было только внимание. Такое тяжёлое, мужское, от которого хочется либо сказать правду, либо вообще молчать.

— Что значит «открывающийся верх»?

— Это рама, которая будет крепится на петлях к задней стенке. Поднимаешь, фиксируешь — и всё, можно работать с растениями, открывать, когда жарко. Как крышку у сундука.

Торбранд обернулся к воротам. — Ульф! Иди сюда!

Из-за угла вышел невысокий коренастый мужчина. Плотник, поняла я по его кожаной сумке с инструментами. Он подошёл и посмотрел с любопытством, явно оценивая.

— Смотри, — Торбранд протянул ему мой чертёж. — Как думаешь, получится?

Ульф долго изучал листок, шевеля губами. Потом перевёл взгляд на меня.

— Это ты, госпожа, рисовала?

— Я.

— Странно. Никогда такого не видал. Но сделать можно. Петли есть, но старые. Рамы сколотим, доски в подвале лежат, сухие. Потом камнем можно низ и отделать, для красоты-то.

— Сколько времени займёт? — спросил Торбранд.

— Если сегодня возьмусь, то к завтрашнему вечеру каркас большого домика поставлю. А малые сделаю дня за два. Но мне напарник нужен, одному не сподручно будет.

— Приступай, — сказал ему Торбранд. — Я сам тебе помогу.

Ульф кивнул, аккуратно сложил чертёж и сунул за пазуху. Отошёл к куче досок и начал прикидывать, что к чему.

Я постояла ещё немного, глядя, как двое мужчин склоняются над досками для будущей теплицы. Мне хотелось остаться, помочь, проконтролировать каждую доску, каждую петлю. Но внутри всё ещё гудело то тепло, что пришло от Рощи, и я понимала: сейчас моё место в замке, среди детей. Там мне сейчас самое место. Я развернулась и пошла к замку, чувствуя спиной взгляд Торбранда.

Большой зал сейчас пустовал, и только незнакомая мне женщина протирала столы после завтрака. Я поднялась на второй этаж, толкнула дверь в свою комнату и остановилась на пороге.

На кровати, откинувшись на подушку, сидел Свейн. Рядом с ним расположились Астрид и Эрик. Хильда устроилась на табурете у очага, штопая чью-то рубашку. На столе стоял котелок, из которого шёл пар, и лежал нарезанный большими кусками чёрный хлеб.

— Госпожа! — Свейн увидел меня первым, заулыбался, заёрзал. — А вы где были? А мы сейчас обедать будем! Эльза принесла похлёбку, с мясом!

— У меня сегодня было замечательное, прекрасное, доброе утро! Я сегодня посетила Священную Рощу, а сейчас была внизу, у замка, с ярлом и плотником, — ответила я, снимая куртку и садясь на стул. — Теплицу ставить будем.

— А что такое теплица? — спросила Астрид, присаживаясь рядом со мной за стол.

— Дом для растений. Стеклянный и тёплый. И возможно, как я планирую в своих самых смелых мечтах, мы там даже зимой будем растить зелень.

— Зимой? — недоверчиво переспросил Эрик. — Когда всё снегом завалено?

— Вот такой я волшебник, — улыбнулась я. — Но пока не спрашивайте, как. Сама не до конца понимаю.

— Так, ребята, а сейчас мыть руки! — Дети собрались вокруг тазика, натирая ладошки, а я им поливала. А потом они мне, соревнуясь, чья сегодня очередь поухаживать за госпожой.

Мы все вместе устроились за столом. Хильда присела рядом, отложив шитьё. Сегодня она была молчаливой, только кивнула, принимая приглашение присоединиться к столу. Эльза налила нам жидкой, с редкими кусочками мяса похлёбки, но наваристой, с жирком, пахнущей чесноком. Хлеб был чёрствым, но съедобным.

Мы ели с удовольствием, изредка перебрасываясь редкими фразами. Дети голодные, да и я после утренних трудов тоже нагуляла аппетит. Хильда ела медленно и глядя в одну точку. Её явно что-то тревожило. Когда тарелки опустели, Свейн откинулся на подушки, погладил себя по животу и вздохнул с таким видом, словно объелся на пиру.

— Госпожа, расскажите нам ещё что-нибудь. Как в прошлый раз. Про кашу!

— Про кашу уже было. А хотите, я расскажу вам сказку про колобка?

— Про кого? — Астрид наклонила голову.

— Колобок — это такой маленький круглый хлебец. Однажды ранним солнечным утром испекла бабушка колобок из остатков муки, положила на окошко остужаться, а он взял и ожил!

— Как ожил? — Эрик вытаращился на меня. — Хлеб не может ожить!

— А вот представьте себе, очень даже может. В сказках всё может быть, на то они и сказки! — Я села по удобнее, закинув ногу на ногу, прищурилась и продолжила. — И покатился колобок по дорожке, покатился по тропинке. А навстречу ему заяц, и говорит: «Колобок, колобок, я тебя съем!» А колобок ему отвечает: «Не ешь меня, я тебе песенку спою».

И я запела тоненьким голосом, как, наверное, пела мне бабушка в далёком детстве:

— «Я колобок, колобок, по коробу скребён, по сусекам метён…» — дети затихли, слушая, раскрыв рты. Даже Хильда отложила шитьё.

Я рассказала всю сказку — про зайца, волка, медведя. Дети слушали, затаив дыхание. А когда колобок встретил лису, Астрид схватила меня за рукав:

— А она его съест? Правда съест?

— Съест, — вздохнула я. — Хитрая лиса его обманула.

— Не надо, — прошептал Эрик, и его губы задрожали. — Пусть он катится дальше. Пусть живёт.

— Нельзя, — сказала я мягко. — Сказка такая. Но вы запомните: нельзя садиться на нос лисе, когда она тебя хвалит. И не нужно каждому встречному петь свою песенку.

Свейн шмыгнул носом и вытер глаза рукавом. Астрид отвернулась к стене, обиженная на весь мир. Эрик молчал, насупившись.

— Какой же он вкусный был, этот колобок, — сказал Свейн с тоской. — И достался лисе.

— Так вы же его не пробовали! Может, он и невкусный был. Тесто сырое, мука горькая.

— Всё равно жалко, — буркнул Эрик.

Я хотела сказать ещё что-то утешительное, но в этот момент с улицы донёсся шум.

Крики, топот копыт, лязг металла. И сквозь всё это слышался громкий, раскатистый, мужской смех.

— Вернулись! — Хильда вскочила, прижав руки к груди. — Наши воины вернулись!

— Сидите здесь, — сказала я детям, вставая. — Никуда не выходить! Я посмотрю, что там. Хильда, ты со мной?

Хильда вдруг растерялась, села обратно за стол и схватилась за своё шитьё, при этом старательно изображая сильную занятость.

— Нет, госпожа, я попозже спущусь, — ответила она, не поднимая глаз.

— Интересненько…

— Госпожа, а можно? — начал Свейн.

— Нельзя. Ты ещё очень слаб. Жди. Астрид и Эрик составят тебе компанию.

Я вышла в коридор и спустилась вниз по лестнице. В большом зале уже толпились люди, а в открытые ворота входили воины. Их было много, усталые, покрытые дорожной пылью, в кольчугах и шлемах, с мечами на поясах. Они обнимались с домашними, похлопывая друг друга по спинам, громко рассказывали что-то, перебивая друг друга.

Я остановилась у лестницы, не решаясь пройти дальше. И тут в дверях показался мужчина. Он был просто огромный, выше Торбранда на полголовы и шире его в плечах. Рыжая борода торчала во все стороны, глаза светлые, почти прозрачные, руки в засохшей грязи и крови, — не то своей, не то чужой. На боку висел меч в богатых ножнах, а на груди лежала толстенная серебряная цепь с медвежьим клыком.

Он шагнул в зал, окинул его беглым взглядом и наткнулся на меня. А я стояла в джинсах, в рубашке и в резиновых сапогах. Не госпожа — так, девка с кухни, да ещё и без юбки. В его мире я явно выпадала из его привычной картинки.

Окинув меня заинтересованным взглядом и ухмыльнувшись, даже не пытаясь приглушить голос, он повернулся к Торбранду, который заходил следом, кивнув в мою сторону:

— Ярл, а это что за куколка? Не мне ли подарочек? — И громогласно засмеялся. Только я б такую не взял. Тощая, как вобла, да и непонятно, одета она или раздета? — Он ещё раз прошёлся по мне взглядом. Но на безрыбье, как говорится…

Дружинники заржали. Кто-то поддержал шуткой, кто-то хлопнул его по плечу.

Я шагнула вперёд, остановилась напротив него и задрала голову. Улыбнулась ему той самой улыбкой, которую приберегала для особенно самоуверенных дурней.

— Рыжий, — сказала я негромко, но так, чтобы слышали все. — Ты, конечно, видный мужчина. Большой. Страшный. Меч, клык, борода, — куда ни глянь, всё при тебе. Но вот беда, язык у тебя работает быстрее, чем голова.

Он моргнул, и усмешка сползла с его лица, а брови полезли на лоб. Он явно не ожидал такого напора от незнакомки, и сейчас пребывал в явном недоумении.

— «Подарочек»? — я покачала головой с лёгким сожалением. — Боюсь тебя огорчить, но такой подарок тебе явно не по карману, золота не напасёшься! И даже если ты решишь сэкономить и ещё недельку не мыться, — а запах, между прочим, от тебя уже сейчас как от тролля, который умер, передумал и продолжил жить, — цена от этого не упадёт. Разве что твой авторитет. Я оглянулась на притихших дружинников. Те отводили глаза, понимая, что их начальник вляпался по самое не хочу.

— Ты меня не знаешь, да и я тебя — тоже. И вот мы стоим, два незнакомца, а ты уже успел ляпнуть такую глупость, что даже твои воины засмущались. — Я снова посмотрела на мужчину.

— Забавно, не правда ли? Из нас двоих именно я сейчас выгляжу как человек, который умеет держать язык за зубами, а ты — как медведь, который наступил на коровью лепёшку и теперь орёт на всю округу.

Я подошла ближе, почти касаясь мыском его сапога.

Так что, может, для начала мы с тобой познакомимся нормально, по-человечески? А пошлые шутки про «подарочки» оставим для тех, кто согласится их слушать. У нас тут, знаешь ли, не таверна на торговом тракте и не ярмарочный шатёр!

Я отвела руку от носа и одарила его ещё одной улыбкой, уже почти дружелюбной:

— Так кем ты хочешь выйти отсюда? Мужчиной… Сильным таким воином, защитником слабых женщин или новой байкой для своих же дружинников?

Он перевёл ошарашенный взгляд на ярла, но Торбранд стоял молча, с абсолютно невозмутимым лицом, не давая ему никаких подсказок.

— Ярл… — начал он неуверенно.

— Это Лиза, моя гостья. Она — неприкосновенна. Ты понял меня, Олаф? Лиза знакомься, это Олаф, мой лучший дружинник, воин.

— Приятно… я думаю, мне приятно с тобой познакомиться, — я посмотрела на него с вызовом.

Рыжебородый нервно сглотнул и посмотрел на Торбранда. — Понял, ярл. Потом повернулся ко мне и склонил голову. — Прости, госпожа Лиза. Не знал. Я… бывает, язык впереди ума бежит.

— Бывает. Ты уж постарайся в следующий раз держать его за зубами.

Олаф кивнул и шагнул в зал. Он огляделся, поискал глазами лавку, где обычно сидел Свейн. Лавка была пуста.

— А где… — голос его сел. — Где мальчик? Свейн? — Он обвёл взглядом зал, ища знакомую светловолосую голову. Не нашёл. — Ярл, где он? Где Свейн? — он схватил Торбранда за плечо. — Он… он же болел. Он не…

Его огромные руки опустились и повисли плетьми. Лицо стало серым, словно из него одномоментно выкачали всю кровь.

— Свейн! — закричал он, и этот крик разнёсся эхом по залу, заставив всех замолчать. — Свейн! Где ты, Свейн?

Я сделала шаг вперёд. — Олаф, успокойся. Жив он, и сейчас отдыхает. Он там, в соседних с ярлом покоях, — я рукой махнула на лестницу, указывая ему путь.

Олаф сразу рванул на второй этаж, перепрыгивая через три ступеньки. Я посторонилась, пропуская этого несущегося медведя, и пошла следом, стараясь не отставать.

Распахнув дверь так, что та ударилась о стену, Олаф ворвался в комнату, поначалу перепугав всех. Хильда охнула и прижала к себе Астрид. Эрик спрятался за мамину юбку. А Свейн… Свейн сидел на кровати, поджав под себя ноги. Увидев Олафа, он сначала замер. — Дядя Олаф? — голос мальчика дрогнул, превратившись в тонкий, неверящий писк. — Дядя Олаф, ты вернулся!

Он сполз с кровати, босой, в одной рубашке, не слушая Хильду, которая крикнула: «Башмаки!» — и бросился к нему. Олаф опустился на колени и раскрыл объятия.

Свейн влетел в них, как маленький вихрь, обхватил огромную шею, прижался щекой к рыжей бороде и тихонько заплакал.

— Я думал, ты не вернёшься, — бормотал Свейн, зарываясь лицом в плечо Олафа. — Я думал, разбойники тебя убили. Я боялся. Мне было страшно.

— Дурачок, — голос Олафа дрогнул. — Ну какие разбойники, что ты? Ты же видишь, какой я большой и сильный. Не плачь. Не плачь, маленький. Я здесь, я вернулся к тебе.

Он гладил Свейна по спине своей огромной ладонью, которая могла бы переломить человека пополам, а сейчас двигалась бережно, боялась причинить боль. Гладил по голове, по худым лопаткам.

Я стояла у двери, прислонившись к косяку, и чувствовала, как в сердце разливается тепло.

— А ты поправился, — сказал Олаф, отстраняясь и оглядывая Свейна с ног до головы. — Румяный. Не кашляешь?

— Кашляю, только не больно, — похвастался Свейн, вытирая нос рукавом. — Только иногда. Госпожа Лиза сказала, что я сильный. И что я выздоровею до конца, если буду кушать кашу и не мёрзнуть.

Олаф поднял на меня глаза. — Спасибо, госпожа. Ты… я не знаю, как…

— Ничего не говори, просто радуйся — перебила я.

Олаф кивнул и снова прижал Свейна к себе, уткнувшись носом в макушку. А потом медленно перевёл взгляд на Хильду.

Она стояла у кровати, всё ещё прижимая к себе Астрид и Эрика, и смотрела на них. Я заметила, как она замерла, когда их глаза встретились, буквально на секунду, на одну короткую секунду, которой хватило, чтобы в комнате стало тесно.

— Здравствуй, Хильда, — сказал Олаф, и его голос вдруг потерял свою медвежью громогласность. — Ты хорошо выглядишь.

— Я… — Хильда запнулась, и я увидела, как на её щеках проступил лёгкий румянец. Она быстро опустила глаза, нервно, суетливо поправила платок на голове. — Здравствуй, Олаф.

Он смотрел на неё, а она смотрела в сторону. В воздухе между ними висело что-то неуловимое, невысказанное. Может, я выдумываю, или мне просто показалось. Но когда Олаф поднялся с колен и подошёл к Астрид и Эрику, я заметила, как он бережно, почти невесомо, провёл рукой по волосам девочки, а потом увидела, как его взгляд снова скользнул к Хильде.

— Ну что, медвежата, скучали по дяде Олафу?

— Скучали! — закричал Эрик, повисая у него на руке.

— А я привёз вам подарочки, — Олаф запустил руку за пазуху и достал два вырезанных из дерева клинка, — держите, это вам, и протянул их Эрику и Свейну. Астрид, а это тебе, — и протянул ей тряпичную куколку.

Дети визжали от восторга, а Хильда отвернулась к окну и принялась поправлять складки на юбке.

Я смотрела на них и думала о том, как странно устроены люди. Огромный воин, который только что резал разбойников в ущелье, теперь стоит в детской комнате, держит в руках игрушки и краснеет, как мальчишка, потому что на него смотрит женщина в полинявшем платке. А она делает вид, что ей нет до него никакого дела, но пальцы у неё дрожат, и она уже трижды поправила одну и ту же складку на юбке.

Свейн тем временем крутился вокруг Олафа, требуя продолжения.

— А ты ещё придёшь? Ты теперь здесь будешь? А меня возьмёшь с собой, когда пойдёшь разбойников бить?

— Всё, всё, — Олаф подхватил его на руки — легко, как пёрышко, — и закружил по комнате. Свейн заливисто хохотал, раскинув руки, словно собирался взлететь. — Разбойники подождут. Сначала я хочу поесть, мыться и спать. А потом — может быть, и покажу вам меч.

Я тихонько выскользнула за дверь, оставляя их там — огромного рыжего воина, маленького счастливого мальчика, женщину, которая старалась не смотреть в его сторону, и двух медвежат, которые уже начали драться из-за деревянного клинка.

В коридоре было тихо. Где-то внизу гремели котлами на кухне, смеялись дружинники, разгружавшие добычу. Я прислонилась к холодной каменной стене, закрыла глаза и выдохнула.

В груди всё ещё бурлило та тёплая энергия, что пришла от Рощи. Мне было хорошо и радостно. Я чувствовала, как внутри меня всё смеётся. Даже не так — ликует! Бьётся, как птица в клетке, требуя вырваться наружу и закружиться в каком-то безумном, диком танце.

Потому что сегодня утром мне ответила Роща! Потому что я почувствовала землю. Потому что сегодня Торбранд смотрел на меня не как на сумасшедшую чудачку, а как на равную, признавая меня и мои возможности, и при этом предлагает помощь.

А ещё потому, что я, Лиза, политтехнолог из Москвы, которая всю жизнь смеялась над «биоэнергетиками» и «целительницами», сегодня обнимала сосну и просила у неё разрешения взять земли. И вот какой парадокс, — сосна разрешила!

Если бы кто-то из моих коллег увидел меня в тот момент, меня бы увезли в Кащенко на белой машине с мигалкой. Или, что ещё смешнее, позвали бы на ток-шоу как очередную «ясновидящую», и я сидела бы в студии в нелепой шляпе и говорила, что слышу голоса деревьев. Вот уж поворот так поворот.

Так, нужно прекращать самокопание и помочь Эльзе. Я собралась с мыслями и отправилась на кухню предлагать свою помощь.

Вернувшихся воинов много, работающие крестьяне тоже скоро придут с полей — всех нужно накормить быстро и сытно. На кухне уже помогали три женщины, и чуть позже подошла Хильда. Там же присутствовала та самая женщина — Гуннхильда, которая в первый день шепталась за моей дверью с Эльзой и надеялась, что я замёрзну насмерть, чтобы забрать мои припасы. Отношения у нас сразу не заладились — она смотрела на меня исподлобья, поджимала губы и делала вид, что меня не существует, а я просто не обращала на неё внимания. До поры до времени.

Мы резали лук, чистили морковь, бросали в котлы вяленое мясо, что привезли с собой воины. Эльза командовала, а мы ей подчинялись. А пока еда готовилась, воины пошли мыться. Оказывается, в подвале замка есть мыльня от горячего источника. Вот куда Торбранд ходил мыться! Я мысленно потёрла ладошки: надо будет потом попроситься, очень уж хочется помыться нормально.

Когда еда была почти готова, я обратилась к Эльзе:

— Я на поле схожу.

Эльза кивнула, соглашаясь. — Идите, госпожа, мы уж тут сами управимся, немного осталось.

Я вышла из замка и направилась к полям. День был солнечным, но никак не тёплым, так как с фьорда дул пронизывающий ветер и пахло водорослями. Я шла и думала: получится ли? Сможет ли земля, которую мы возьмём из Рощи, оживить эти мёртвые поля? Или всё напрасно?

Но когда я подошла ближе, я увидела, что работа кипит, в полном смысле этого слова.

Одд, старый ворчун, стоял у края поля и командовал, размахивая руками. Крестьяне работали во всю: мужчины, женщины и даже подростки — все они таскали землю. От Рощи ручейком сновали люди с поклажей: мешки, корзины, вёдра — в ход пошло всё. Но главной помощницей была корова, она как раз тащила огромный воз.

— Ровней клади! — кричал Одд. — Из воза на середину поля таскайте!

— Одд, — окликнула я, подходя.

Он обернулся, и увидев меня, подошёл ближе. Враждебности в его глазах стало меньше, но всё ещё хватало.

— Госпожа, — буркнул он.

— Пришла посмотреть, как вы справляетесь.

— Работаем, но медленно. Далеко очень носить приходится.

— Сколько уже принесли?

— С коровой первый воз поставили, дак и вёдрами, корзинами таскаем.

— С малого и начнём. — Я прошла по краю поля, смотря, как крестьяне рассыпают тёмную землю и перегнившую листву поверх серой. Смешивают и сразу разравнивают граблями, слегка перемешивая. Тяжело, медленно, но они работали. Никто не сидел, не жаловался и не смотрел на небо в ожидании чуда.

— Червей послали кого-нибудь набрать?

— Отправили детей к ручью, там и насобирают.

— Спасибо им и тебе, Одд. — Передай. Я… я ценю. И пусть знают, что всё это не зря.

Одд посмотрел на меня, хмыкнул, но ничего не сказал.

Я постояла ещё немного, глядя, как оживает поле, а потом я вернулась в замок. Еда почти поспела, но перед обедом я заглянула наверх — проведать Свейна.

Я вернулась в комнату к Свейну, оставив за спиной шум большого зала. Хильда осталась на кухне помогать Эльзе, там сейчас жарко, как в аду, и столько народу, что яблоку негде было упасть.

Свейн сидел на кровати, бледный ещё конечно, но счастливый. Кашель почти прошёл, но слабость ещё держалась, и это настораживало. Он очень быстро уставал, даже просто после еды мог уснуть на полуслове. Я попросила Эльзу отливать ему бульон после варки мяса, добавлять соль, лук и давать ему пить. Хильда каждый день приносила ему яйцо, но этого было мало. Может прогуляться в горы, вдруг там появилась первая зелень, что можно употреблять в пищу? Нужно поговорить об этом с Эльзой.

— Госпожа Лиза! Смотрите, что мне дядя Олаф подарил!

В его руке был деревянный клинок, рукоятка которого была обмотанной кожаным ремешком.

— Дядя Олаф сказал, что когда я поправлюсь, он научит меня драться, — добавил Свейн с таким серьёзным видом, словно речь шла о защите замка от врагов. — Настоящим мечом, как у него, представляете? А пока я буду играть вот этим. Красивый, правда?

— Очень красивый, — сказала я, разглядывая клинок. Дерево было светлым и гладко отшлифованным. — Береги его. И с Эриком друг друга не пораньте, пожалуйста. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — он прижался к моему боку. — Только голова кружится, когда встаю.

— Значит, ты ещё слаб. Тебе нужно больше есть и спать.

— Госпожа Лиза, а ты пообедаешь со мной?

Я посмотрела на дверь, откуда доносились голоса, смех, грохот посуды. Сегодня там, в большом зале, был почти праздник. Вернувшиеся воины привезли зерно, муку, эль. Эльза стояла на раздаче и разливала густую кашу с мясом. Хлеба сегодня тоже досталось всем. И эль — его хватило по чарке на каждого взрослого, что само по себе было событием. Впервые за много дней обстановка разрядилась, как шепнула мне Эльза.

Я могла бы спуститься вниз, сесть за общий стол и почувствовать себя частью этого маленького пира. Но Свейн смотрел на меня с такой надеждой, что я не смогла оставить его в одиночестве.

— Солнце моё, я пообедаю здесь, вместе с тобой. Сейчас Астрид и Эрик к нам присоединятся.

Эльза, словно услышав мои слова, появилась на пороге с большим подносом, а за ней подтянулись и дети. На подносе дымился котелок с кашей, лежала горка хлеба, а так же кружка эля для меня и травяной отвар для детей.

— Спасибо, Эльза, ты как всегда вовремя.

Ключница поклонилась и вышла, притворив за собой дверь, а мы с шутками-прибаутками помыли руки и уселись за стол.

Кашу дети уплетали за обе щеки, даже Астрид, которая обычно капризничала, ела сегодня с большим аппетитом.

Торбранд и Олаф не стали задерживаться в общем зале. Они поднялись в покои ярла, неся с собой кружки и тарелку с хлебом. Им нужно было поговорить. Что они обсуждали, я узнала позже от самого Торбранда, когда он зашёл ко мне, уже под вечер. А пока что я ела кашу с детьми и думала о том, как странно устроен мир.

Олаф рассказал ему про поездку. Как они три дня ждали на пустом берегу, высматривая паруса. Как решили возвращаться ни с чем и нарвались на разбойников в ущелье. Бой был тяжёлый, но никто из наших не пострадал, только один парень, — Гай, — получил травму руки, но не серьёзную. А разбойникам досталось хорошо. Троих оставили в ущелье, а остальные разбежались, но среди них были раненые. Забрали двух коней, зерно, бочонок эля, два мешка муки и немного серебра. И рабочую, крепкую лошадь с возом. Когда забирали лошадь, нашли тела, скинутые в канаву, штук шесть. Там были и женщины. Ни он, ни дружинники никого не опознали. Лошадь с возом, скорее всего, принадлежала им.

Торбранд слушал, кивал, задумчиво глядя на огонь в очаге. Потом рассказал Олафу про меня. Про то, как я попала в Нордхейм. Рассказал, как моя сгоревшая повозка исчезла прямо на его глазах. Про то, как я нечаянно порезавшись о стекло, потеряла кровь у Дуба, и он принял её. Рассказал про то, что Дуб ожил. Что он сам, своими глазами видел новый, живой росток! Рассказал, как я болела и при этом ещё и лечила Свейна.

— За это я уже ей благодарен, ярл — перебил Олаф, подавшись вперёд. — Как у неё это получилось? Ведь Свейн был плох, очень плох?!

— Она лечила его своими лекарствами. Какие-то белые порошки спрессованные. Делит их на части и даёт ему их несколько раз в день. Я таких никогда не видел, да и никто не видел. Через три дня он пришёл в себя. Его жар начал спадать, после чего он стал есть, ну ты и сам видишь, как он.

— Чудеса, — выдохнул Олаф, проводя рукой по бороде. — А я… я подумал, что опоздал. Что не успел проститься…

Он замолчал, сжал кружку так, что костяшки побелели. — И что ещё? Говори всё. Я должен знать.

Торбранд рассказал про Дуб и Рощу. — Дуб принял её, представляешь? Она обняла его, и почувствовала в нём жизнь. Дуб активировал в ней магию, как я понял. В ночь после общения с ним у неё был мощнейший выброс. Я видел, как из её рук в землю хлынула магия, сама жизнь, — и она откликнулась! А на следующее утро, — словно ничего и не было. Ей не пришлось неделю отлёживаться, не пришлось восстанавливаться. Утром она уже бежала к Роще! Она попросила разрешения у деревьев — и деревья разрешили взять землю. В Роще многое случилось, я не буду вдаваться в подробности, но могу сказать точно, что сама земля её приняла. Возможно, она сама её и призвала, каким-то образом притянула.

— Ты бы видел, как она выступила перед крестьянами и заставила самого Одда замолчать, причём простыми словами, которые почему-то никто не додумался сказать раньше.

— «Если вы считаете, что ничего не выйдет, — что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть?» — Торбранд почти дословно повторил слова. — Одд тогда побагровел, но не нашёл, что ответить. Теперь работает не покладая рук. Злится, конечно, но работает.

Олаф хмыкнул, но не стал перебивать.

— А ещё, — продолжал Торбранд, — она отдала свои припасы. Не всё, но многое. Еду, крупы, консервы. Видя вопросительный взгляд Олафа, пояснил, — консервы это мясо и рыба, закованные в железо. Лиза говорит, так оно может храниться годами и не портиться. И фрукты — такие, каких у нас нет. Жёлтые, кислые. Эльза давала их детям, и у них перестали кровоточить дёсны. А Свейну давала ещё круглые, оранжевые. Запах в покоях стоял очень вкусный.

— Фрукты? — Олаф поднял бровь. — Зимой?

— Да, она принесла их с собой, из своего мира.

— Из своего мира, — медленно повторил Олаф, взвешивая каждое слово. — Ярл, ты уверен, что она не… не послана кем-то?

— Кем?

— Не знаю. Богами. Демонами. Старыми силами, которые мы перестали понимать.

Торбранд помолчал, глядя на огонь.

— Может быть. Но если она и послана, то точно не для того, чтобы губить нас. Слишком много добра она уже сделала. И слишком мало просит взамен.

Он отхлебнул эля, поставил кружку.

— А ещё она отдала мне свои украшения. Кольцо из белого золота с камнем и браслет из серебра. Работа очень тонкая, изящная. Я таких украшений не видел даже у южных купцов.

— Отдала? Просто так?

— Сказала, что инвестирует. Мол, если мы выживем, то выживет и она, а если нет — золото не съешь.

Олаф от удивления присвистнул. — Она и вправду чудная. Сначала я подумал, что просто наглая девка, язык без костей. А тут вот оно что…

Торбранд повернулся к нему. — Камень принял её! Ты понял, что я сказал?! Родовой камень, который молчал три поколения, — отозвался на неё. В нём проснулась искра, которая не гаснет...

— Ты не шутишь?

— Друг, ты же знаешь, что я никогда не шучу о таких вещах.

Олаф провёл рукой по лицу.

— Значит, она является носительницей Дара. Женщина из другого мира, без рода. И камень её принял. Значит, он принял её в свой род?

— Да.

— И что теперь? Что это значит для нас?

— Это значит, что у нас есть шанс на жизнь, Олаф. — Торбранд встал, прошёлся по комнате, подошёл к очагу, поворошил угли кочергой. Я верю, что в этом сезоне мы сможем собрать урожай.

— Ты действительно веришь в это?

— Я видел это своими глазами, Олаф. Её руки светились. Из её пальцев в землю текла жизнь. Трава поднималась там, где её не было годами. — Он обернулся. — Ты бы поверил, если бы увидел.

Олаф долго, очень долго молчал, а потом медленно кивнул, соглашаясь.

— Верю. Свейн жив, а он должен был умереть. Я знал это, когда уезжал. Знал, что прощаюсь с ним навсегда. Не принимал... Вернулся — а он смеётся и с золотой лошадкой играет.

Он замолчал, сглотнул ком в горле. — Говори, ярл. Что нужно делать? Я весь во внимании.

— Её нужно беречь как зеницу ока, — в голосе Торбранда прозвучал приказ. — Когда меня нет рядом за неё отвечаешь ты, понял?

— Понял, ярл, буду беречь. Даже если она будет меня учить уму-разуму и называть «рыжим».

— Она тебя уже назвала.

— И ещё не раз назовёт, с таким-то характером — усмехнулся Олаф. — Язык у неё острый, но я стерплю. — Он поднял кружку. — За искру, ярл. И за женщину, которая её зажгла.

Торбранд поднял свою. Они чокнулись и выпили до дна.

— А что насчёт золота? Когда идём?

— Через несколько дней. Нужно время, чтобы подготовить землю и поставить теплицу.

— Возьмём её с собой?

— Обязательно. Она хозяйка этого золота и ей решать, на что его тратить. Да и семена она хотела посмотреть. С собой у неё была куча всего того, чего мы раньше не видели. Всё это она хочет вырастить. И она обещала мне показать, что такое розы.

— Розы? Что это?

— Надеюсь, узнаем, Олаф. Как я понял, это дивные цветы, что у нас не растут. И что на них можно хорошо заработать.

Олаф кивнул, потом хитро прищурился.

— А ты, ярл, только ли из-за золота хочешь взять её с собой? Или есть другая причина?

Торбранд посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Не твоё дело.

— Понял, — Олаф поднял руки в примирительном жесте. — Молчу, молчу. Но ты смотри, ярл, такие женщины не каждый день падают с неба. Может, всё не зря?

Торбранд ничего не ответил, только снова повернулся к очагу. Но Олаф, который знал его с детства, заметил: уголки его губ слегка дрогнули.

— Ладно, — сказал Олаф, поднимаясь. — Пойду, завтра рано вставать. Помогу я вам со стеклянным домом, самому интересно, что получится. И за твоей Лизой теперь нужно присматривать, раз ты мне такое доверил.

— Смотри, — сказал Торбранд, не оборачиваясь.

— Обижаешь, ярл, — Олаф положил руку на сердце. Он вышел, притворив за собой дверь. А Торбранд остался сидеть у огня, и смотреть на тлеющие угли в очаге, и думал о том, что Олаф всё-таки прав — такие женщины не падают с неба каждый день.

Вечером, когда большой зал опустел, а последние гости разбрелись по своим углам, я спустилась вниз и присела у очага. Усталость навалилась такая, что мне даже думать было лень. Но внутри всё пело, и я даже ощущала лёгкую вибрацию внутри себя. Это была незнакомая мне мелодия, в которой смешались запах еды, детский смех, тепло в груди после разговора с Торбрандом и магия, согревающая кончики пальцев.

Там, в Москве, всё и всегда было ясно и понятно. А здесь, в этом неправильном мире, всё было чужим и странным. Меня всё это одновременно и пугало, и восхищало. То, что зародилось у меня в груди и сейчас согревало кончики моих пальцев, — восхищало. Я чувствовала, что мне подвластно неизведанное, но что именно, я ещё не знаю. Торбранд сказал, что будет меня учить, но как он научит, если в нём этого нет и не было? Та капля, что в нём присутствует, очень отличается от того, что бурлит у меня в груди, под самым сердцем. Это меня пугало. Страх навредить, — вот, что сидело во мне и не давало покоя.

Посидев в тишине и собравшись с мыслями, я отправилась в свои покои. Свейн уже час как спал, свернувшись калачиком, спрятавшись под одеяло с головой.

Умывшись и почистив зубы, я уже переоделась в свою трикотажную пижаму, как в дверь постучали. Это оказалась Эльза, которая тащила за собой огромный баул. Оказывается, она притащила мне одежду.

— Это вам, госпожа, — сказала она, раскладывая вещи по комнате. — Ярл велел передать.

— Что это?

— Одежда его матери. — Эльза старалась говорить буднично, но в её голосе чувствовалось что-то — то ли уважение, возможно грусть, я не поняла. — Сказал, вы не должны ни в чём нуждаться. Здесь есть платья, тёплые рубашки, сорочки, плащ хороший. Из обуви сапоги на меху и башмаки. Примерьте завтра, а если не подойдёт, то сможем подогнать на вас.

— Его матери?

— Да, госпожа. Она была… — Эльза запнулась, — она была вашего роста. И такой же тонкой. Я выбрала то, что получше. Остальное в сундуках, если понадобится, то вместе сходим, посмотрим. Вот, гляньте, госпожа, два платья на каждый день. Шерсть плотная, но мягкая. В таком и в поле работать удобно, ничего мешать и давить не будет, ну и в зале за общим столом сидеть хорошо. А вот это, — она подняла тёмно-зелёное платье с длинными рукавами и шнуровкой на спине, — для праздников, или в гости к кому отправиться. Тоже шерсть, но тонкая, мягкая, и зудеть под ним ничего не будет.

Я взяла платье в руки и почувствовала, как ткань струится между пальцев. Складывалось ощущение, что в ней переплетались и шёлковая и шерстяная нити. Закрытое, без декольте, но богатая вышивка по подолу создавала непередаваемую игру света, ловя на себе отблески огня в очаге. Очень красиво.

— И ещё одно, — Эльза достала из стопки платье цвета воронова крыла — чёрное с синим отливом, на запястьях и подоле вышитое серебряными нитями. — Это платье самое дорогое. Она вышивала сама, своими руками, но так ни разу и не надела.

Я не нашлась, что сказать. Только провела ладонью по тонким, аккуратным, похожим на кружево серебряным стежкам. Женщина, которую я никогда не знала, вложила в эту вышивку дни, недели, может быть месяцы своей жизни.

— Ещё сорочки, — продолжала Эльза, не дожидаясь моей реакции. — Льняные, тонкие. Для тепла. И вот, — она развернула мех, — безрукавка из овчины. Мехом внутрь, кожей наружу. В ней и на морозе не замёрзнешь.

— Вот это рубашки, туники. Простые, для работы. И… — она замялась, — брюки, госпожа. Из хорошей кожи. Они сшиты специально для верховой езды. Матушка ярла любила скакать по полям, когда была молода. Я подумала, что вам тоже пригодятся.

Я взяла их в руки — мягкая, тёмно-коричневая кожа, прошитая двойным швом. И вдруг представила себя в этих брюках — лечу я верхом на лошади, ветер в лицо, с развивающимися на ветру волосами, сильная и свободная. Эх… мечты, это конечно, прекрасно, но верхом я каталась пару раз, в школе для верховой езды. На большее просто не хватило времени, поэтому я забросила это дело. Так и бывает, настоящая жизнь всегда откладывается на завтра, а сегодня работа, работа, работа...

— И тёплые вещи, — Эльза вернула меня в реальность, достав из мешка шерстяные чулки грубой вязки. — В замке полы холодные. Он заботится о тебе, госпожа. — Эльза отвела глаза, но я заметила, как дрогнули её губы — то ли улыбка, то ли грусть. — Так что примеряйте. Если что не так — ушьём, подгоним, переделаем. Мои руки ещё не забыли шитьё.

— Спасибо, Эльза. Передай ярлу… я…

— Эта самое малое, что мы можем сделать для тебя, госпожа, — перебила она мягко.

— Эльза, а у Свейна есть тёплая одежда? Ему через пару дней можно будет выходить из комнаты ненадолго, на свежий воздух, но в чём его выпустить, я не знаю.

— Есть у него вещи. Олаф приносил, Хильда что-то давала. Я посмотрю в его комнате.

Она ушла, оставив меня с ворохом одежды. Я перебирала её, рассматривала, прикладывала к себе, представляла, как я, такая вся красивая, буду ходить в ней по замку.

На завтра я выбрала простое, серое, с узкими рукавами платье и отложила меховую безрукавку, — отличный наряд для работы.

Засыпала я с мыслью о завтрашнем дне, — займусь рассадой.

Утром я проснулась от того, что Свейн возился на кровати, пытаясь выбраться из-под одеяла, не разбудив меня. Я притворилась спящей, наблюдая сквозь ресницы, как он на цыпочках крадётся к столу, где лежали золотая лошадка и клинок. Он тихонько взял свои сокровища, прижал к груди и улыбнулся чему-то своему.

— Доброе утро, Свейн.

— Госпожа! А ты уже не спишь?

— Уже нет.

Я встала и сладко потянулась. Выспалась я просто отлично, да и чувствовала себя хорошо. Был страх, что ночью я опять взорвусь, но нет, обошлось.

Свейн с любопытством смотрел на горы одежды, разложенные по всей комнате.

— Ооо, это всё тебе?

— Мне. Красивое?

— Очень. И ты теперь будешь ходить как женщина?

— Буду. Сегодня же и начну! — Я рассмеялась. — Надоело ходить в одном и том же.

После завтрака Свейн устроился у очага со своими игрушками, а я занялась примеркой. Эльза мне помогала, так как без неё я бы никак не справилась. Она затягивала шнуровку на платьях, показывала, как, что и с чем правильно носить, научила подвязывать шерстяные чулки. От них я отказалась сразу, — неудобно. Пока обойдусь джинсами под платьем и своими носками, а дальше посмотрим.

— Чуть длинновато, но ничего, подошью. А в талии тебе в самый раз. Матушка ярла была худенькая, как и ты.

Зелёное платье сидело на мне отлично. Я покрутилась перед Свейном, и он захлопал в ладоши.

— Вы как ярлыня! Настоящая!

Мы с Эльзой одновременно прыснули от смеха, но постарались сдержаться, чтобы не обидеть ребёнка.

— Не ярлыня, а ярлскона, Свейн. — Поправила его Эльза. Правильно говорить ярлскона!

Закончив примерку, Эльза помогла мне облачиться в простое серое платье, что я вчера отложила. Она пообещала, что скоро мне в комнату принесут сундуки, в которых можно будет хранить моё богатство. Вещи, что нуждались в подгонке, она забрала, пообещав перешить их. И сказала, что в скорости она вернётся к нам с завтраком.

Пока мы ждали Эльзу, я успела уложить волосы. Сегодня не поленилась и заплела французскую косу. Посмотрев в зеркало, я, что удивительно, сама себе сегодня понравилась. Мне даже показалось, что я немного помолодела. По крайней мере, я не заметила гусиных лапок вокруг глаз. Настроение стремительно поднялось вверх, губы сами расплывались в улыбке.

Эльза вернулась с завтраком. Она вплыла в покои с большим подносом, на котором дымилась овсяная каша, стоял стакан молока (неужели деревенские поделились?!), лежали куски чёрного хлеба.

— Позавтракай с нами, Эльза, — пригласила я её за стол.

Она не стала отказываться и присев за стол, наложила себе кашу. — Чаю я бы с удовольствием твоего попила, Лиза, — она с надеждой посмотрела на оставшиеся пакетики черного чая.

— Эльза, я с удовольствием тебя угощу, вода сейчас закипит и заварим.

Свейн уплетал кашу, изредка поглядывая на дверь — ждал, когда придут его друзья.

— Эльза, — спросила я, когда мы закончили завтрак и сели пить чай, — а ты сохранила те ёмкости, что я давала? Из-под консервов, молока, творога?

— Как же, госпожа, — кивнула она. — Всё вымыла, высушила, сложила в кладовой. И косточки от лимонов, и от апельсинов, и яблочные семечки — всё в мешочке, на полке.

— Спасибо за вашу хозяйственность, — я почувствовала, как внутри разливается тепло. — Эти косточки целое богатство. Если хоть одно деревце взойдёт, если мы сможем вырастить лимон в теплице… представляешь, какой это будет подарок для фьорда?

— Лимон? — Эльза подняла бровь. — Это тот, который самый жёлтый, кислый?

— Он самый. Я, конечно, не обещаю, но попробовать стоит.

— Я в вас верю, госпожа. Если кто и сможет вырастить дерево из косточки — то только вы.

— И ещё, Эльза, — мне нужны ящики. Много. Невысокие, чтобы удобно было ставить на столы и подоконники. Для рассады. Ты не знаешь, где их взять?

— В подвале, госпожа. Там старые ящики стоят — из-под рыбы, соли, из-под припасов. Вы сами можете выбрать, какие нужны.

— А свет? — спросила я, вспомнив, как боролась с рассадой на московском подоконнике. — Эти окна выходят на юг, но одного окна мне будет мало. Ещё можно в комнату ярла поставить, если он разрешит, а остальное?

— На кухне у нас большое окно, туда многое можно поставить. А ещё у старосты нашего окна большие, к нему снести можно. У него дом очень удачно стоит, на горе, и в доме всегда светло.

Я кивнула. Будем изворачиваться.

Позавтракав, мы шустро убрали со стола и стали собираться. Свейн остался дожидаться друзей — Астрид и Эрик должны были прийти с минуты на минуту, и он уже навострил уши, прислушиваясь к шагам в коридоре.

— Лежи, отдыхай. Мы с Эльзой скоро вернёмся.

— Хорошо, госпожа, — он послушно укутался в одеяло, но было видно, что ему уже не терпится выбраться из комнаты.

Мы сначала пришли на кухню, где Эльза зажгла свечу и только потом отправились в подвал. Туда вела узкая каменная лестница. Удивительно, но и здесь не было поручней, за которые можно было бы держаться. С каждой ступенькой вниз воздух становился всё прохладнее. Пахло камнем, плесенью и старостью.

За дверью нас встретил просторный зал с низкими сводами, которые держались на массивных каменных колоннах — я насчитала четыре, покрытых тёмными разводами от сырости. Вдоль стен крепились факелы в железных держателях, два из которых Эльза зажгла от свечи. Теперь их неровный свет плясал на каменных плитах, заставляя тени метаться из угла в угол. Эльза уверенно повела меня между колонн, не глядя по сторонам, и скоро мы оказались в хозяйственном отсеке. Здесь было тесно, но при этом очень чисто: на деревянных стеллажах теснились глиняные горшки, короба, какие-то свёртки холста, деревянные бочки.

— Ящики вон там, — Эльза указала на дальнюю стену. — Вот за той колонной.

Они были разного размера и разной степени потрёпанности. Деревянные, из толстых досок, сбитые грубыми гвоздями. Некоторые были с ручками, высокие, низкие, — мне на мои хотелки точно хватит.

Я опустилась на корточки и стала смотреть, что мне подойдёт.

— Вот этот возьму, неглубокий, широкий. — И этот. И подай ещё вон тот, с ручками.

Эльза молча подходила и отставляла выбранные мной ящики в сторону. Я перебирала их, мысленно примеряя к будущей рассаде. В этот пойдут помидоры, в этот — перцы, в этот — огурцы.

— Хватит? — спросила Эльза, когда я отобрала около десяти штук.

— Почти. — Я огляделась. — Дай ещё тот, самый маленький, под редис. И этот, под зелень.

Она кивнула, подтащила и их в общую кучу.

— Я велю мужикам поднять всё это наверх, госпожа. Идёмте, холодно здесь.

Мы осторожно, стараясь не слететь с лестницы, выбрались из подвала. Эльза отправилась на кухню, а я поднялась в свои покои.

Вернувшись в комнату, я ожидала увидеть гостей, но никто не пришёл. Случилось что-то? Нужно узнать.

Свейн сидел насупившись, выпятив губу.

— Свейн, — сказала я, садясь рядом с ним на кровать, — как ты думаешь, каким делом мы сейчас будем заниматься?

Он поднял голову, навострив ушки.

— Каким?

Я сделала большие глаза, будто собиралась сообщить величайшую во всём мире тайну.

— Сейчас… мы с тобой будем колдовать с семенами!

Он заулыбался, но тут же снова нахмурился, задумчиво почесав затылок.

— Госпожа, а вы знаете легенду про ведьму Нордхейма?

— Нет, но мне очень интересно. Расскажешь? — попросила я, чувствуя, как внутри загорается любопытство.

— Говорят, — начал Свейн, понижая голос до таинственного шёпота, — что в старые времена в соседнем фьорде жила женщина по имени Хельга. Не было у неё ни Рода, ни Дара, ни даже дома — она жила в лесу, в землянке, как медведица. А земля её слушалась. Она сажала волшебные семена, о которых никто не знал, и они всходили за одну ночь. Поля вокруг её землянки всегда зеленели, даже когда на вокруг лежал снег. Люди её боялись и называли ведьмой. Когда она приходила в деревню, люди кидали в неё палки и камни, всегда выгоняли её. Они думали, что она накличет на них беду. Но если кто-то болел, то люди шли к ней с поклоном, и она давала им свои волшебные снадобья. А потом пришёл ярл Нордхейма и сказал: «Отдай мне свой Дар или уходи». А она ему гордо так ответила: «Дар не отдаётся! Дар дан мне самой матушкой землёй. Она дала мне его, а я за это ухаживаю за ней, берегу её, а ты её используешь, ничего не давая взамен». Ярл разозлился и сжёг её землянку. А Хельга ушла в Рощу и пропала. Но говорят, что её дух до сих пор живёт в старых деревьях и помогает тем, кто умеет слышать землю.

Свейн замолчал и посмотрел на меня с каким-то новым, почти благоговейным выражением.

— Госпожа, — сказал он шёпотом, — ты ведь тоже умеешь слышать землю. Может быть, ты её внучка? Или может в тебя вселился её дух?

Я засмеялась и погладила его по голове.

— Я не дух, Свейн. Я просто садовод, который любит землю. А теперь — давай колдовать. А ну-ка, где мои семена?

— А ну-ка, где мои семена?

Я вытащила из-под кровати рюкзак и извлекла из него водонепроницаемый пакет, и когда я положила его на стол, Свейн подошёл ближе и посмотрел на него с таким видом, словно перед ним лежало настоящее, неисследованное им лично сокровище.

— Так, мой маленький друг! Сейчас мы с тобой устроим самый важный совет в истории Нордхейма! В нём будем участвовать только мы с тобой, и никакой тинг с ним не сравнится, уж поверь мне на слово. Если у нас с тобой всё получится, наши имена впишут в историю этого мира, никак не меньше. А знаешь почему?

— Нет, госпожа, я не знаю. — Свейн сел за стол напротив меня и вытянулся в струнку, вопросительно глядя на меня.

— Потому что на тинге решают, кому отдать корову, или ищут виноватых, а мы с тобой будем решать, что будет расти на этой земле следующие сто лет. Чувствуешь разницу?

Свейн кивнул с такой серьёзностью, что мне захотелось его расцеловать.

Я развязала пакет и стала выкладывать конверты на стол. — Смотри, Свейн. Вот это — томаты. Я называю их — помидоры. У меня есть пять сортов, и все они разные на вкус.

Я открыла первый конверт и высыпала на ладонь горсть семечек. И тут снова вернулось лёгкое покалывание в кончики пальцев, после которого пришло тепло, разлившееся по всей ладони. А потом я почувствовала их так отчётливо, что казалось, что я ощущаю каждое семечко на своей ладони. От нахлынувших ощущений у меня перехватило дыхание.

— Госпожа? — Свейн тронул меня за локоть. — Ты чего замерла? С тобой всё хорошо?

— Тише, я слушаю.

— Кого?

— Их.

Свейн посмотрел на мою ладонь, ожидая, что семена сейчас начнут разговаривать и с ним, но они, разумеется, молчали.

А для меня... Вот этот, скороспелый — пульсировал сдержанно, ровно, как сердцебиение здорового человека. Он был готов к посадке. Ему не нужно долгое лето и жаркое солнце. Он привык к холоду и к короткому световому дню, поэтому идеально подходит для Нордхейма.

— Вот этот сорт, Свейн, — самый стойкий. Видишь, какое маленькое семечко? А внутри него спит красный плод, сочный, кисло-сладкий. Его можно есть просто так, а можно варить, сушить, солить. И он, — я понизила голос, — он хочет расти. Прямо сейчас. Он злится, что спит так долго.

— Откуда ты знаешь? — Свейн придвинулся ещё ближе, так что его нос почти касался моей ладони.

— Я чувствую. Это трудно объяснить. Вот ты, когда голоден, ты же чувствуешь это? Живот болит, сосёт?

Он кивнул.

— Вот так и это семечко. Оно очень хочет пустить корни, выбросить первый росток и потянуться к солнцу. Ладно, — я ссыпала семена обратно в конверт и взяла следующий. — Продолжим.

Я доставала пакетик за пакетиком и каждый, прежде чем положить на стол, задерживала в руке и прислушивалась. И каждый раз ощущала что-то новое, непохожее на предыдущее.

Огурцы чувствовались иначе. Если томаты были упрямыми и злыми, то огурцы были... нежными и очень капризными. Они требовали тепла, укрытия, влаги.

— Вот эти, — сказала я Свейну, показывая ему крупные, чуть шершавые семечки, — это огурцы. Они вырастут зелёными и очень хрустящими. На улице им будет тяжело, поэтому мы посадим их в теплицу. В тот стеклянный домик, который сейчас строится для них.

— А они вкусные?

— Очень. Если у нас всё получится, то я научу Эльзу солить огурцы в бочках. Ты такой вкусноты ещё не пробовал.

— А я люблю солёное, — заявил Свейн со всей серьёзностью.

— Это мне известно, — я приобняла его и чмокнула в щёчку. — Полагаю, ты неравнодушен ко всему, что можно положить в рот, — добавила я с улыбкой.

Следующими были перцы. Три сорта сладкого и один — чили. Сладкий перец на моей ладони ощущался так, словно я держу маленькое спящее солнце. А вот чили... Чили был другим. Злюкой. От него я ощущала жжение, как от крапивы, чему я невольно улыбнулась. Ну конечно, перец острый и характер у него острый.

Я протянула Свейну ладонь с семечком чили, — вот с ним нужно быть очень осторожным. Он невероятно жгучий и если ты его разжуёшь, то рот будет гореть так, как словно ты разжевал уголёк из очага.

— А зачем тогда его выращивать, если от него рот горит?

— Затем, — я выразительно подмигнула, — скоро узнаешь! Нужно будет обязательно провести соревнования среди самых ретивых, — кто съест перчик и не заплачет! — подумала я, но решила не озвучивать мысли вслух, пусть будет сюрпризом!

Раскрыв блокнот, я взяла в руки карандаш и повернулась у Свейну:

— Слушай, я буду говорить вслух, а ты мне помогай считать. Договорились?

— Я только чуть-чуть считаю, госпожа, вот столько — Свейн протянул мне две растопыренные ладошки.

— Пока хватит, — я улыбнулась и начала записывать. — Давай сначала определимся, что первым пойдёт на посадку. Как понять, что спасёт людей от голода через три-четыре месяца, когда запасы окончательно иссякнут?

— Картофель, — сказала я вслух, записывая. — Пять элитных клубней, каждый можно разрезать на части, в каждой части должен быть хотя бы один глазок. Ростки уже есть, это хорошо. Из пяти клубней получится... — я прикинула, — примерно пятнадцать-двадцать кустов. С каждого куста в хороший год можно снять полведра. Это немного, Свейн. Это очень мало. Ещё у меня есть картофель, купленный в супермаркете. Вот его можно будет пустить на еду, но совсем чуть-чуть, ведь и с него посадочный материал нужно будет выделить. А ещё будут семена, и из них тоже вырастет картофель.

— А что же мы будем есть?

— Всё-таки важно собрать посадочный материал, и, если нам повезёт, то осенью будущего года мы будем с богатым урожаем. И всё остальное, что вырастим. Смотри...

Я расчертила лист на столбцы. В одном столбце написала название культуры, в другом — количество семян, в третьем — срок от посева до урожая, в четвёртом — куда сажать: поле, теплица или парник. Но внутреннее чутьё мне подсказывало, что урожай можно будет получить и раньше, но вот на сколько раньше, пока неизвестно.

Томатов у меня пять сортов, от скороспелых до среднепоздних. Скороспелые пойдут в открытый грунт. Среднепоздние можно сажать только в теплицу, иначе они не успеют вызреть.

Огурцы. Два сорта и оба в теплицу. Никаких компромиссов — им нужно тепло, как и перцу.

Это вообще южная культура, на открытом воздухе в Нордхейме он погибнет.

Чили тоже в теплицу, только подальше от сладких сортов. Хотя, зная его характер, то он, возможно, выживет и снаружи. Но рисковать я не хотела.

Баклажаны только в теплицу. Они ещё нежнее перцев.

— Свейн, а ты знаешь, что такое баклажан?

— Нет, но называется вкусно. Наверное.

— Это такой тёмно-фиолетовый овощ. Его жарят, запекают, хотя больше всего мне нравится его готовить с чесноком. Кстати, чеснок! Я покупала его с запасом и решила тоже посадить. Надеюсь, что взойдёт.

— А баклажан похож на репу?

— Нет. Он не похож ни на что. Он... он просто баклажан.

Свейн кивнул, запоминая новое слово.

стороны. Тыкве и кабачкам нужно пространство, ведь они лихо разрастаются во все Их я посажу в открытый грунт, у южной стены замка, там, где теплее всего. Тыква вообще великая вещь. Хорошо хранится, сытная, сладкая, и из неё можно приготовить десятки блюд. Если хоть одна тыква вызреет, это уже победа.

— Тыква — это большой оранжевый шар, — объясняла я Свейну, рисуя на полях блокнота кривобокий овал. — Из неё можно варить кашу, суп, печь пироги. А ещё из неё делают фонари. Достают из неё мякоть, вырезают смешную, ну или страшную рожицу и ставят внутрь свечку.

— Зачем?

— Для красоты. И чтобы злых духов отпугивать.

— Мы по-другому делаем, — серьёзно сказал Свейн. — Нужно повесить меч над дверью и прочитать молитву.

— Поверь мне, с тыквой веселее, — возразила я.

Морковь, свёкла, редис пойдут сразу в открытый грунт. Они привыкли к холоду и к короткому лету. Районированные сорта, специально подобранные для суровых условий. Я покупала их у знакомого селекционера, который божился, что его морковь выдержит и заморозки, и каменистую почву. Ну что же, пришло время проверить.

Горошек и фасоль — тоже в поле. Фасоль у меня была кустовая, раннеспелая, и я очень надеюсь, что она успеет дать урожай за короткое лето. К тому же, фасоль — великий труженик. Она обогащает землю азотом, а это именно то, что нужно мёртвым полям Нордхейма. Есть ещё фасоль из супермаркета, её я тоже посажу. Горох — отличная подкормка, растёт быстро, а стручки можно есть сырыми, прямо с куста.

Кукуруза и подсолнечник. Вот с этими будет сложно. Кукуруза любит тепло и длинный световой день. Подсолнечник тоже. Но у меня были скороспелые сорта, и если лето окажется хотя бы чуть-чуть благосклоннее, чем обещал Торбранд, — мы попробуем. В худшем случае они не вызреют, но стебли пойдут на компост, а корни разрыхлят землю.

— Кукуруза это такое высокое-высокое растение, и на нём растут початки — длинные, жёлтые, в зёрнах. Эти зёрна можно варить, жарить, молоть в муку. Каша из кукурузной муки — ммм, объеденье, очень вкусная!

— Вкуснее нашей?

— Во много раз, поверь мне на слово.

— Я хочу, — он придвинулся ещё ближе, уперевшись подбородком в стол. — Госпожа, а когда всё это вырастет?

Я вздохнула. Вот это был самый трудный вопрос.

— Давай не будем загадывать. Если Боги будут к нам милостивы и магия поможет, то урожай будет. Но это при условии, что земля примет семена и они взойдут. Взойдут ли, я точно не знаю.

— Взойдут, — уверенно сказал Свейн. — Ты же хорошая ведьма, как та Хельга. Они тебя послушаются и вырастут, вкусные превкусные.

— Солнце моё, не называй меня ведьмой, ладно? — я улыбнулась, но внутри что-то дрогнуло. — Я не ведьма. Я садовод. Просто... немного особенный.

— Особенный садовод, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Мне нравится.

Я вернулась к плану. Теперь нужно распределить по срокам.

Первая волна будет прямо сейчас. В ящики, на рассаду. Помидоры, перцы, баклажаны, огурцы. Они долго формируют корневую систему, поэтому им нужно время. Чем раньше я их посею, тем больше шансов, что они успеют дать плоды до осенних холодов.

Через неделю-полторы, когда земля на полях будет подготовлена, будет вторая волна посадок. Прямой посев в грунт: редис, морковь, свёкла, горошек, зелень. Они холодостойкие, выдержат ночные заморозки.

Когда установится относительное тепло, посадим картофель, тыкву, кабачки, фасоль. Им нужна прогретая земля.

На кукурузе и подсолнечнике будем ставить эксперимент. Если рискнём, то рискнём с умом.

Косточки от фруктов я посажу сейчас. Не знаю, что из этого выйдет, но попробую. Нужно будет спросить у Рощи, вдруг ответит?

В этот момент раздался негромкий стук в дверь, и в комнату вошла Эльза, держа в руках поднос.

— Ох, еда! — Свейн подскочил, едва не опрокинув стул. Я же, поглощённая своими мыслями, даже не ощущала голода.

Эльза бережно разместила блюда на краю стола, стараясь не задеть пакетики с семенами, и тут же поспешила уйти, словно боялась нам помешать.

Мы быстренько убрали пакетики в сторону, вымыли руки и приступили к позднему обеду. И тут я осознала, что, как говорится, аппетит приходит во время еды — голод дал о себе знать в полной мере. Похлёбка с хлебом оказалась невероятно вкусной, а Свейн, справился и с похлёбкой, и ещё съел варёное яйцо — Хильда обо всём позаботилась.

После обеда я отправила Свейна спать. Он не спорил — день выдался долгим, и его разморило. Мальчик свернулся калачиком на кровати, и через минуту уже ровно дышал. Я поправила одеяло, подоткнула со всех сторон, и вышла, стараясь не скрипеть дверью.

Для начала я направилась к будущей теплице. Торбранд стоял на лестнице, заканчивая крепить стекло к раме на крыше. Ульф возился внизу, устанавливая дверную коробку. Увидев меня, он кивнул, высказывая почтение, но не отвлёкся. Олаф, похожий на большого рыжего лешего, таскал доски и что-то ворчал под нос.

— Госпожа, — Олаф заметил меня и расплылся в улыбке. — Смотрите, какую красоту слепили! К вечеру закончим, завтра можно будет землю заносить.

Я подошла ближе и заглянула внутрь. Стеклянная крыша ловила солнце, и внутри было светло, даже несмотря на мутность стекла. Хоть стройка и шла из подручных материалов, а получалось аккуратно, и даже красиво. Если низ теплицы отделают камнем, будет совсем загляденье.

— Вы молодцы. Получилось действительно очень хорошо!

— Подождите, госпожа, вот как всё сделаем, там и оцените. Ещё краше станет, вот увидите.

— Хорошо, Ульф, жду не дождусь! Торбранд, я на поле схожу, посмотрю, как там Одд хозяйствует.

Торбранд согласно кивнул и принялся спускаться, — похоже, без сопровождения мне теперь ни как. Покой нам только снился…

На поле мы шли медленно и молча. Торбранд опять размышлял о чём-то своём, глядя себе под ноги, и я не стала мучить его разговорами.

Лошадь, отбитая у разбойников, медленно тащила плуг по краю первого поля. Крестьяне шли следом, разравнивая взрыхлённую землю граблями, выбирая камни, которые плуг выворачивал на поверхность. Одд стоял в стороне и громко командовал.

— Глубже бери, Рагнар!

Я подошла ближе. Земля под ногами выглядела гораздо лучше и сегодня я почувствовала слабый, едва уловимый, аромат. Пахло грибами, прелью, чем-то живым. Значит, земля из Рощи делала своё дело.

— Одд, — окликнула я, и он обернулся. — Как идёт?

— А хорошо идёт, госпожа, — он снял шапку и вытер лоб. — Тяжело, но идёт. Земля сырая, плуг вязнет. Благо, лошадь сильная, вытягивает.

— Червей нашли?

Одд усмехнулся и кивнул в сторону детей, которые копошились у края поля, подальше от взрослых.

— А ты у них спроси. Наши добытчики.

Я подошла к ребятишкам — человек пять, от пяти до двенадцати, все чумазые, счастливые, с палками в руках. Завидев меня, они замерли, но не разбежались.

— Здравствуйте ребята, — обратилась я к ним, присев на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне, — рассказывайте. Где черви?

Самый старший, веснушчатый парнишка по имени Эйрик, шагнул вперёд и начал рассказывать с таким чувством, словно читал сагу:

— Мы, госпожа, всё утро их искали. Сначала думали, что их нет совсем, — вымерли. Копали-копали — пусто. А потом Гуннар, — он кивнул на тощего мальчика с оттопыренными ушами, — нашёл одного под большим камнем. Толстого, розового!

— Мы его в коробку положили, с землёй! — вставил Гуннар.

— А потом ещё! — подхватила девчонка с косичками. — Мы камень подняли, а там их целое гнездо! Они испугались, зашевелились, а мы их — хвать! И в коробку!

— Шесть штук! — гордо сказал Эйрик. — Шесть целых червей! Самых настоящих! А потом мы стали поднимать камни у самого ручья, а там их — о-го-го сколько! Мы целую коробку собрали, вот!

Я посмотрела в коробку. Внутри, в комьях влажной земли, копошились кучка тощих, бледных червячков. Самый крупный из них лежал неподвижно — то ли притворялся мёртвым, то ли действительно помер от испуга.

— Молодцы, — сказала я, и дети расплылись в улыбках. — Это очень важное дело. Вы сегодня спасли целое поле и поэтому я очень горжусь вами.

Они засмеялись, засмущались, начали переглядываться. Я встала, отряхнула колени и вернулась к Одду.

— Черви есть, живые. Значит, почва оживёт. Только их нужно гораздо больше, чем собрали дети. Без взрослых не обойтись.

— Согласен. Вечером мужиков на это дело отправлю. Каждый день понемногу, может, что и получится.

— Получится, уважаемый Одд.

Я прошла по краю поля, проверила, как разравнивают землю. Кое-где ещё лежали комья глины — их уносили и складывали у забора. Было видно, что люди устали, но они не жаловались.

Торбранд поговорил о чём-то со старостой, и мы так же молча пошли обратно к замку.

У ворот нас встретил воз, доверху нагруженный землёй из Рощи. Мужчины разгружали её прямо у входа в теплицу, скидывая лопатами в аккуратные кучи.

Я подошла, зачерпнула горсть. Земля была тёмной, жирной, с мелкими корешками, с трухой, с запахом леса. Прекрасная.

— Скажи Одду, — обратилась я к вознице, — пусть привезёт ещё три таких воза.

— Слушаюсь, госпожа, — он поклонился и погнал корову обратно.

Торбранд снова включился в работу, а я постояла ещё немного, глядя, как солнце садится за скалы, и вернулась к себе.

Проснулась я задолго до рассвета от ощущения, что кто-то меня зовёт. Этот зов передавался мне через низкую вибрацию, идущую откуда-то из-под земли и проходящей через каменный пол, через ножки кровати, через матрас и через моё тело — снизу-вверх, от пяток до самой макушки.

Я лежала с открытыми глазами и слушала. Свейн сопел рядом, подложив ладошки под щёчку. В очаге тлели угли, и их красноватый отсвет играл на потолке неровными бликами.

Зов повторился и на этот настойчивее, словно кто-то дёрнул за нить, привязанную к моему сердцу. Не больно, но очень требовательно. Роща. Это звала Роща.

Поняла я это сразу, как только почувствовала. Здесь не нужно анализировать и искать объяснения происходящему. Роща звала меня, и всё, значит, нужно идти.

Тело уже двигалось, опережая мысли. Я откинула одеяло, села на край кровати и нашарила ногами тапочки.

Одевалась я в темноте, на ощупь, стараясь не шуметь. Натянула на себя всё, что могло меня согреть, волосы стянула в высокий хвост и надела резиновые сапоги — мои верные друзья, которые прошли со мной огонь, воду и медные трубы нордхеймовского склона. Ну и дождевик — куда ж без него, ветер с фьорда не шутит.

— Госпожа? — сонно пробормотал Свейн, не открывая глаз.

— Спи, солнышко. Я скоро вернусь.

Он что-то промычал и снова провалился в сон, а я тихо вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Я шла быстро, почти бежала, так как Зов не прекращался и с каждой минутой становился сильнее. Мне нужно было туда, прямо сейчас и немедленно. Только так, а всё остальное не имело значения.

Я пролетела через большой зал, проскочила мимо стражника и направилась к воротам, как услышала злой голос Торбранда.

— Лиза!

Я остановилась так резко, что чуть не потеряла равновесие.

Торбранд стоял на пороге замка, босой, в одних брюках. Волосы растрёпаны, глаза бешеные.

— Куда?! — рявкнул он. — Ты опять?!

— Роща зовёт, — выпалила я, и сама поняла, как безумно это звучит. — Торбранд, мне нужно идти. Прямо сейчас. Я понимаю, что это звучит странно, но она зовёт меня, я не могу это объяснить, просто чувствую, что должна быть там!

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах одновременно борются злость, тревога и уже привычная усталость. — Подожди. Дай мне две минуты.

Я стояла на месте, переминаясь с ноги на ногу, как застоявшаяся лошадь. Зов внутри меня тянул, поэтому каждая секунда ожидания стоила мне больших усилий.

Торбранд вернулся через пару минут — уже одетый, обутый, в доспехе, с мечом на поясе и плащом на плечах. Как ему удалось так быстро собраться, я не поняла, но лишних вопросов задавать не стала.

— Идём, — бросил он, обгоняя меня и первым выходя за ворота. — Но если ты ещё раз вот так рванёшь одна, посреди ночи, без предупреждения — я привяжу тебя к кровати. И это не угроза, Лиза, это обещание.

— Принято, — ответила я, подстраиваясь под его шаг.

Торбранд шёл рядом, нервно оглядываясь, выискивая опасность. Его рука лежала на рукояти меча. Он не понимал моей импульсивности, и того, что кто-то или что-то может меня звать.

— Не нужен меч.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю. Роща не причинит нам вреда. Она зовёт, а не заманивает. Это абсолютно разные вещи. И я чувствую волны добра.

Руку с меча после моих слов он не убрал, но его плечи заметно расслабились. А ещё я понимала, что ему мешает правильно воспринимать мои слова то, что сам он зова не слышит. Он, конечно, почувствовал магию, но поверить в то, что она может вернуться, он не может.

Мы вошли в Рощу, когда первые лучи солнца пробились сквозь ветви деревьев и в этот же момент зов прекратился. Нить не оборвалась — она просто перестала тянуть, потому что я пришла.

— Вот, Торбранд, она меня звала, — сказала я, глядя на сосну.

Моя сосна. Та самая, с обломанной молнией верхушкой, которая притянула меня к себе уже во второй раз. Она стояла на краю поляны, в стороне от остальных, немного наклонившись, как старушка, которая опирается на палку.

— Торбранд, подожди здесь.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я уже шла к ней. Подойдя, я положила ладони на кору, обняв её, и в этот миг мир опять для меня распахнулся.

Это было не так, как в первый раз. Сегодня это было похоже на то, как открывается дверь в комнату, которую ты никогда не видел, но всегда знал, что она существует. И за этой дверью был... тот же мир, но видела я его совсем иначе, так, как видит его сама земля.

Первыми я увидела корни. И увидела его не привычно, — глазами, а тем новым органом чувств, появился во мне в тот момент, когда я Дуб разбудил во мне магию. Разбудил или одарил, — не знаю, но чувствую я этот мир теперь иначе. Корни сосны уходили глубоко, очень глубоко, на десятки метров вниз, разветвляясь, переплетаясь с корнями других деревьев, образуя под землёй настоящую сеть, чем-то похожую на паутину. Эта сеть пронизывала всю Рощу, соединяя между собой деревья, и по ней текло... не знаю. Информация? Память? Сила?

Я не могла дать этому названия, но я видела это, и от увиденного у меня перехватило дыхание.

Потом пришли образы. Они возникали перед внутренним взглядом быстро, как кадры киноплёнки, промотанной на ускоренной перемотке. Я видела руки, погружённые в землю, из ладоней которых льётся свет. Росток, пробивающий камень. Вода, поднимающаяся из глубин земли по одному лишь приказу пальцев. Я опять увидела корни, расходящиеся от моих стоп, как от ствола дерева. Это были настоящие уроки.

Сосна учила меня. Или Роща учила через сосну, или земля учила через Рощу, — я не знала и даже не пыталась разобраться в этой иерархии. Важно было то, что мне показывали, как это работает, и как я могу пользоваться своим даром. Информацию я получала образами, ощущениями, которые закладывались в моё тело, в мою память прямо сейчас, помимо моей воли.

Первый урок для меня оказался простым. Дыхание. Мне показали, как дышит земля. И не метафорически, а физически. Земля вдыхает дождь и выдыхает испарения. Она вдыхает тепло солнца и выдыхает холод ночи. Она пульсирует, расширяется и сжимается, как живой организм. И тот, кто несёт Дар, должен научиться дышать вместе с ней в одном ритме, синхронно.

Я закрыла глаза, ещё теснее прижалась к сосне и попыталась почувствовать ритм земли под ногами. Долгий, глубокий вдох, а затем медленный, ещё медленней, чем вдох, — выдох. Потом снова вдох...

И на третьем вдохе я почувствовала. Как будто я шла вдоль реки и вдруг ступила в неё. Ритм земли подхватил мой собственный, переплёл с собой, и мы задышали вместе — я и Роща, я и земля под ней, я и все корни, все камни, которые лежали в этой почве тысячи лет.

— Боже, — выдохнула я, не открывая глаз. — Это... невероятно.

— Лиза? — голос Торбранда раздался совсем близко, он успел подойти, пока я стояла с закрытыми глазами. — Что происходит? Ты в порядке?

Я открыла глаза и через короткий миг поняла, что вижу мир иначе. Всё стало намного чётче и ярче. Каждая травинка была живым, дышащим существом. Я видела, как по стволу дерева ползут мельчайшие капли смолы, как расправляются под утренним солнцем крошечные иголки на самых кончиках ветвей, как где-то в глубине, под корнями, копошится жук, видела под землёй целую колонию муравьёв, бегущих по своим, наверное, очень важным делам.

— Она меня учит, — сказала я с таким восторгом в голосе, что сама испугалась. — Торбранд, сосна меня учит! Она мне показывает, как нужно пользоваться Даром! Она научила меня дышать вместе с землёй!

Он стоял в трёх шагах от меня, скрестив руки на груди. Его лицо выглядело непроницаемым, и во взгляде его было столько скепсиса, хоть ложкой ешь. Но, судя по тому, как дёрнулась его щека, его собственный, угасший Дар всё-таки шевельнулся где-то на дне, разбуженный моей энергией, как тлеющий уголёк, на который подули.

— Торбранд, — я протянула руку. — Иди сюда.

— Зачем?

— Ты должен это почувствовать. Не через меня, как в прошлый раз, а сам. Своими руками.

Он не двинулся.

— Мой Дар мёртв, Лиза. Ты это знаешь.

— А я не верю, что он мёртв. Если бы он был мёртв, то ты не смог бы почувствовать её. Я верю, что он просто спит.

Он смотрел на меня, а я смотрела на него. Утренний свет падал на его лицо, высвечивая шрамы, и в этом свете они были практически не заметны.

— Пожалуйста, просто доверься мне. Положи руку на дерево и подыши вместе со мной, больше ничего. Тебе это ничего не стоит, попробуй.

Он помедлил ещё одну долгую минуту, а потом шагнул вперёд, подойдя ближе к дереву, и положил ладонь на кору. Ничего не произошло. Я видела это по его разочарованному взгляду, который он даже не попытался скрыть.

— Не торопись. Закрой глаза и дыши медленно. При вдохе считай до пяти, а при выдохе до восьми. И слушай, только не ушами, а... всем. Всем телом, нутром. Вот как будто ты сейчас сам дерево, и тебе нужно услышать, что происходит под землёй.

Он закрыл глаза, а я положила свою ладонь на кору рядом с его рукой, и тоже закрыла глаза.

— Вдох, — сказала я. — Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Выдох. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь.

Мы дышали вместе, и я чувствовала, что такое медленное дыхание даётся ему со сложностями. Он просто не умел дышать медленно. Всё его тело сопротивлялось, и я чувствовала это напряжение через кору дерева, которое нас соединяло.

— Расслабь плечи, — подсказала я. — Тут всё наоборот, не так, как на поле боя. Здесь нужно быть готовым не отразить нападение, а наоборот, принять.

— Я не умею принимать, — проворчал он, не открывая глаз.

— Учись и слушай. Сейчас командир — земля, и она отдаёт приказы. А ты слушаешь. Впервые в жизни, ярл Торбранд Кровавый Камень, — ты не командуешь, а подчиняешься.

Он хмыкнул, но плечи чуть опустились. Постепенно дыхание стало ровнее. На пятом цикле я почувствовала, как в нём что-то дрогнуло. Маленькая, робкая искорка, которая тлела где-то в его глубине, вдруг вспыхнула ярче. Как огонёк свечи, который чуть не погас от сквозняка, но кто-то вовремя прикрыл его ладонью.

Торбранд вздрогнул. Его ладонь на коре напряглась, пальцы с силой впились в древесину.

— Что... — начал он хрипло.

— Тихо! Не думай. Просто дыши.

Ещё один цикл. Потом ещё. Искорка в нём разгоралась медленно, нехотя. И тут я решилась. Не убирая руки с дерева, я потянулась к его искре, — магией ли, или Даром, не знаю. Я просто... захотела, чтобы его искорке стало легче. Тепло потекло из моей ладони через кору, через древесину, через невидимую сеть к его руке. Мягкое, и очень осторожное касание. Он почувствовал. Я увидела, как расширились его ноздри, как расслабилась челюсть. И в этот момент его искра, которую я грела, вспыхнула по-настоящему.

— Лиза, — сказал он, и его голос был таким, каким я его никогда не слышала. — Я чувствую. Я...

Он запнулся. Его лицо... стало растерянным. Почти... беззащитным. Он выглядел как человек, который потерял слух много лет назад и вдруг снова услышал музыку.

— Что ты чувствуешь?

— Землю, — его голос сорвался. — Я чувствую землю, Лиза. Под ногами. Она... тёплая. Она дышит. Она...

Он замолчал и отвернулся. Его плечи дрогнули один раз, потом ещё. Я деликатно отвела взгляд в сторону, разглядывая верхушки деревьев с пристальным вниманием. Потому что есть вещи, которые мужчине нужно пережить без свидетелей, даже если свидетель стоит совсем рядом и всё прекрасно слышит.

Через минуту он выпрямился и убрал руку с дерева. — Ещё раз, — сказал он.

— Что?

— Давай ещё раз.

Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Давай.

Мы снова положили ладони на кору. На этот раз ему было легче, — я видела, как он нащупывает ритм, подстраивается, пытается дышать вместе с землёй. Пока получалось плохо. Он то сбивался, то напрягался, то начинал думать вместо того, чтобы чувствовать. Но искра в нём не гасла, я видела это. Она тлела, тихая и упрямая, похожая на него самого.

— Ты опять пытаешься командовать, — сказала я, не открывая глаз. — Перестань.

— Я не командую.

— Командуешь. Ты говоришь ей, — дай мне силу. А нужно говорить, — я слушаю тебя.

— Какая разница?

— Огромная. Земля ведь не дружинник и ей не нужен ярл. Ей нужен друг, партнёр. Тот, кто будет с ней говорить, советоваться, но никак не приказывать. Ты бы стал делиться с тем, кто придёт к тебе и с порога начнёт требовать?

Он помолчал. Я знала, что попала в точку, потому что он именно так обращался к земле всю свою жизнь. Как ярл, хозяин. Как тот, кому положено по праву рождения.

— Попробуй иначе, — предложила я. — Просто... поздоровайся.

— С деревом? — в его голосе прорезалось такое искреннее недоумение, что я с трудом сдержала смех.

— С деревом, с землёй, с мхом под ногами. С чем угодно. Просто скажи, — здравствуй, я пришёл. Я слушаю.

Повисла долгая пауза. Я буквально слышала, как скрипят шестерёнки в его голове, пытаясь совместить образ ярла Нордхейма, воина, повелителя фьорда, с образом человека, который здоровается с сосной.

— Здравствуй, — наконец, сказал он. — Я пришёл. Я... слушаю.

— Ну вот, — сказала я. — Было так сложно?

— Ты не представляешь, — буркнул он.

Мы стояли у сосны ещё минут двадцать. Я показывала ему дыхание — раз за разом, терпеливо, как учитель показывает буквы ребёнку. Он повторял, сбивался, начинал заново. Получалось криво, косо, но каждый цикл давался ему чуть легче, и искра в нём горела чуть ровнее. Не знаю почему, но мне урок дыхания дался очень легко. Возможно потому, что там, в своём мире я увлекалась йогой и познавала дзен при каждом удобном случае. Это очень помогало мне снять напряжение, злость и усталость после рабочего дня.

— На сегодня, я думаю, хватит. Ты устал.

Он ответил, не открывая глаз, и голос его был севшим, каким-то полуобморочным, — Нет, всё в порядке.

— Конечно, всё в порядке, — я отряхнула ладони и осторожно коснулась его плеча. — Просто твоё тело решило, что пора передохнуть.

Сейчас он выглядел так, словно скинул доспехи после трёхдневного сражения и обнаружил, что не может разжать кулаки.

— Идём, — я протянула ему руку.

Он взял её, и я почувствовала, как дрожат его пальцы.

Мы медленно, как старики, пошли к замку. Он шёл, глядя себе под ноги, и я видела, как он покачивается, от того, что внутри него всё перевернулось, и теперь он никак не может найти опору.

— Я ведь чувствовал, — сказал он вдруг.

— Знаю, если ты сейчас говоришь про землю.

— Да. Она… она дышала. Я дышал с ней в унисон. Когда был мальчишкой, я думал, что Дар — это как дышать. Ты просто открываешь рот и вдыхаешь. А потом замечаешь, что дышишь не ты, а кто-то за тебя.

— И кто же?

— Земля. — Он остановился, поднял голову. — Я думал, она дышит за меня. А потом перестал думать вообще. И забыл, как это — чувствовать.

— В моём мире этому учатся годами. Мы дышим неправильно. Коротко, поверхностно, словно боимся дышать полной грудью. Я много лет училась правильно дышать. И, как видишь, пригодилось.

— Зачем?

— Чтобы не сойти с ума. — Я повернулась к нему. — У нас, знаешь ли, тоже есть свои битвы. Только сражаемся мы не мечами, а словами. И тоже устаём. Дыхание помогает заткнуть мозг, который орёт, мол, помогите, я в чужом мире, помогите, мы все умрём!

Торбранд посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Твой мозг орёт?

— Фигурально. Слушай, неважно. Важно то, что у тебя получилось. Ты почувствовал землю. Это уже победа.

— Маленькая победа, — буркнул он.

— Из маленьких побед вырастают большие. У нас, садоводов, это закон.

— Эльза сказала, что вы будете заниматься семенами, — вдруг произнёс Торбранд, когда мы подходили к воротам.

— Да. Сегодня. Я покажу тебе, что мы будем сажать.

— Мне?

— Всем, кто захочет посмотреть. Люди должны знать, что именно мы кладём в землю. И зачем.

В большом зале было пусто и тихо. Столы стояли пустыми, на скамьях ни души, только в очаге потрескивали угли. Я растерянно огляделась.

— А где все? — спросила я у Эльзы, которая появилась из кухни с миской в руках.

— Позавтракали уже, госпожа, — ответила она. — Ушли работать. Вы так долго гуляли, что я не стала ждать.

— Правильно сделала, а для нас что-нибудь осталось?

— Для вас я всегда оставлю. Сейчас подам.

Эльза исчезла на кухне и вернулась с подносом. Поставила на стол еду, поклонилась и ушла, не дожидаясь благодарностей.

Мы ели молча, думая каждый о своём. Торбранд сидел напротив меня, и вид у него был такой, словно его только что постирали, хорошенько отжали и повесили сушиться. Что в целом было недалеко от истины.

Я с удовольствием ела горячую похлёбку и думала о том, что сегодняшнее утро прошло исключительно продуктивно, и по-настоящему сказочно. Роща, урок дыхания, Торбранд, который почувствовал землю и чуть не расплакался от этого, хотя, конечно, он никогда в жизни в этом не признается. Неплохо для одного утра, правда?

— Ты жуёшь хлеб с таким усердием, словно прямо сейчас обдумываешь государственный переворот, — заметила я, когда он в третий раз взял один и тот же кусок, но так и не откусил.

Он поднял взгляд, но его взгляд далеко не сразу сфокусировался на мне.

— Я думаю.

— Это я как раз заметила. А о чём, если не секрет?

Он опять положил хлеб на стол, так и не откусив, и взял кружку.

— Об этой неделе. Что нужно успеть. И сколько у нас есть времени до того, как последние припасы закончатся.

— Тогда думай вслух. Мне тоже нужно знать, что происходит.

Он не стал возражать, чем немало меня удивил.

— Первое поле почти готово, — начал он, откладывая кружку. — Одд говорит, к вечеру закончат. Завтра утром можно переходить на следующее. Там земля похуже, камней больше, но люди уже знают, что делать.

— Хорошо, — кивнула я. — Работа на втором поле пойдёт быстрее, научились уже.

— Земли из Рощи пока хватает. Ульф сказал, что теплица к середине дня будет готова окончательно, только нужно будет занести в неё землю и парники проверить.

— Я займусь теплицей сегодня. А завтра с утра хочу начать сеять рассаду. Уже, честно говоря, откладывать некуда. А поле, что уже вспахано, нужно будет разделить на грядки. Я потом покажу, как это сделать.

Торбранд кивнул, но ничего не сказал.

— Мне нужна помощь, — призналась я. — Задача, в общем-то, несложная, но объёмная. Все приготовленные ёмкости нужно наполнить землёй. Лесной, той, что из Рощи. И в теплицу землю занести.

— Сколько ёмкостей?

Я мысленно посчитала. Ящики из подвала, горшки, которые Эльза нашла в кладовых, несколько кожаных мешков, набитых соломой.

— Много, — честно ответила я. — Очень. Если сложить всё это в одну кучу, получится приличная гора.

— И что потом делать с этой горой?

— Потом всё это нужно занести сюда, в большой зал.

Торбранд посмотрел на меня с таким выражением, которое я уже научилась читать как «ты опять говоришь что-то безумное, но я выслушаю тебя до конца».

— Сюда, — повторил он.

— Здесь тепло, поэтому да, сюда. Земле нужно прогреться перед посевом, иначе семенам придётся туго.

— Здесь каждый день едят люди.

— И я это знаю. Здесь мы произведем посадку, а дальше все ёмкости распределим по замку, туда где есть окна и тепло. Здесь они тебе мешать не будут, обещаю. Ну, почти обещаю. В крайнем случае, людям придётся потесниться, что, судя по зиме, которую они пережили, не будет самым страшным из испытаний, выпавшим на их долю.

Он вздохнул. — Хорошо. Скажу Эльзе.

— И ещё нужно принести воду для полива, — добавила я. — Много воды. Занести сюда, и нужно будет поставить большие бочки рядом с теплицей, чтобы за день вода успевала нагреваться от солнца. Холодной водой поливать нельзя, растениям это не понравится.

— Ты хочешь сказать, что нам нужно с раннего утра таскать воду, а потом ждать, пока она нагреется?

— Ты меня не понял. Воду нужно носить заранее, еще с вечера. Назначь ответственных, чтобы мне было с кого спросить, если не будет сделано. И это не обсуждается, Торбранд. Если вы хотите урожай, для этого придётся хорошо потрудиться. Это раньше всё шло самотёком, а сейчас правила игры поменялись. Ты ведь понимаешь это, как никто другой.

— С этим не поспоришь, Лиза. Умеешь же ты убеждать, — сказал Торбранд. И, кажется, его губы дрогнули в намёке на улыбку.

Я решила закрепить успех.

— Как ты собираешься продавать золото?

Он сразу стал серьёзнее. Поставил кружку, выпрямился.

— Поедем через три дня. Нужно ехать к соседу, Эйнару, другу моего отца. Сам он человек непростой, но торговый, не разбойник. У него, говорят, молодая жена. Вот и познакомимся заодно. Может, вы с ней подружитесь, кто знает?

— Для начала нужно познакомиться, а там видно будет, подружимся или нет.

А на что пойдут деньги кроме того, что мы с тобой обсуждали? Я хочу убедиться, что мы ничего не упустили и добавить мои новые хотелки.

— Так, давай сначала основное, потом твои хотелки рассмотрим. Скот, — начал он, загибая пальцы. — Несколько коров. Козы. Если хватит, то ещё одну рабочую лошадь. Зерно на посев и на корм скоту. Еда людям, хотя бы на месяц, это минимум, будет возможность, — побольше. И лодка. Хорошая, мореходная. А чего ты хочешь добавить?

— Первое, о чём я подумала, есть ли у нас снасти для ловли рыбы. И мне нужно стекло ещё на одну теплицу. То, что вы построили, это хорошо, но мало. Чтобы еды хватило всему фьорду, нужно строить, и эту теплицу нужно будет сделать с обогревом. Думайте, как и что сделать, но она мне нужна.

— Да, Лиза, умеешь ты озадачить. Снасти я проверю, возможно ты и права, нужно будет докупать. Давай так, если добудем стекло, начнём думать, как строить, если нет, то и думать нечего. Договорились?

— Договорились.

— Я поеду с тобой?

Торбранд вздёрнул бровь, словно я спросила что-то не то. — Ты хозяйка этого золота. Оно твоё, поэтому и покупать всё будешь ты. А я буду тебя охранять.

— Тогда как мы поедем?

— Мы с дружинниками верхом, а ты на карете. Ещё крестьян возьмём, что бы скот пригнали.

Я замерла с ложкой у рта.

— На карете?

— Да. Единственное, что могу сказать, — она старая. Очень-очень старая, но на ходу. Она не использовалась со времён моей матери. — По его лицу пробежало что-то похожее на смущение и грусть.

— Старая карета, — повторила я, улыбаясь, — это звучит как-то особенно поэтично. «На ходу» — это значит, что она ещё не развалилась, то трясти меня в ней будет как в маслобойке?

— Оба варианта верны.

— Прекрасно. Обожаю путешествовать с комфортом. — Я опустила ложку. — Слушай, а Эльза не хочет поехать?

— Нет.

— Правильно. Она умная женщина. — Я помолчала секунду. — Торбранд, честно говоря, я даже немного обрадовалась, что поеду на карете, а не верхом.

— Почему?

— Потому что, — я вздохнула и посмотрела на него, задрав подбородок как можно выше, — с максимальным достоинством, — я не умею ездить верхом.

Он смотрел на меня, словно не понимая, что я сейчас сказала.

— Ты не умеешь ездить верхом?

— Теоретически я умею. Практически же я прекрасно осознаю, что в нашем тандеме главная лошадь, а не я. Причём она знает об этом и пользуется ситуацией. И получается, что мы оба притворяемся, что всё идёт по плану, но лошадь при этом делает что хочет, а я просто стараюсь удержаться в седле и не слететь с неё.

Торбранд рассмеялся. Нет, даже не так. Он так хохотал, что у него слёзы брызнули из глаз. А потом, уже успокоившись, он произнёс очень ровным голосом:

— По возвращении начнём уроки.

— Подожди, — я подняла руку. — Я же только что объяснила, что всё это бессмысленно. Очевидно, что у меня отсутствует врождённый талант к верховой езде. И лошади это чувствуют.

— Начнём уроки, — повторил он. — Ты должна уметь ехать верхом. Здесь это не прихоть, а острая необходимость. И поверь, если я за что-то возьмусь, то результат не заставит себя ждать. У тебя всё получится.

— Торбранд…

— Лиза.

— Ты специально вот так говоришь моё имя, чтобы я замолчала?

— Да.

— Работает, — призналась я с искренним возмущением. — И это нечестно.

Он снова взял хлеб и на этот раз всё-таки откусил. В его взгляде появилось нечто, очень похожее на самодовольство.

— У нас есть три дня. Пока я занимаюсь подготовкой к отъезду, ты продолжи свою работу с полями и рассадой.

— Договорились. Но на уроки верховой езды я согласилась под давлением, и это нужно зафиксировать. Ты знаешь, если говорить честно, мне очень страшно, ведь у вас нет врачей, которые могут понадобиться, если я что-нибудь себе сломаю.

— Зафиксировано, — сказал Торбранд совершенно серьёзно. — И ты ничего не сломаешь, доверься мне.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь остроумное, но в этот момент дверь большого зала раскрылась, и на пороге появилась Хильда. За её руки держались Астрид и Эрик, а чуть позади, стараясь выглядеть взрослым и независимым, шёл её старший сын, Торкель.

— Госпожа, — Хильда поклонилась. — Прости, что мешаем. Мы шли навестить Свейна.

Всё правильно, заходите, — я помахала рукой. — Мы как раз заканчиваем.

Торбранд поднялся. А Хильда быстро, почти незаметно скосила взгляд куда-то за его плечо, в сторону большого входа — возможно, она по привычке искала рыжую бороду Олафа — и снова опустила глаза. Но румянец на щеках выдал её с потрохами.

— Ярл, — произнесла она тихо.

Торбранд кивнул, и не останавливаясь, прошёл к выходу. Я проводила его взглядом, потом перевела его на Хильду.

Хильда демонстративно поправляла косынку.

Я демонстративно ничего не заметила.

— Идём? — сказала я ей. — У меня сегодня большие планы на семена, и мне очень нужна умная компания.

Хильда кивнула, соглашаясь, и мы пошли наверх, в мои покои.

— Госпожа Лиза, а мы правда будем с семенами заниматься? Я не буду мешать. Я могу держать пакетики!

— Эрик, ты незаменим, — серьёзно подтвердила я. — Без тебя мне никак не справиться.

Он просиял.

— А я тоже могу помогать? — немедленно включилась Астрид, протискиваясь между мной и Эриком.

— И я помогу. Я сильный! — добавил Торкель, который шёл, явно копируя походку ярла.

— Вы все мне очень нужны. Пойдёмте.

Мы поднялись в мою комнату шумной ватагой. Свейн встретил нас с таким радостным визгом, что у меня заложило уши. Ребёнок явно поправляется, и, судя по всему, моя магия очень благотворно на него влияет. Как он обрадовался друзьям и моему возвращению, не передать словами. Пока дети наперебой рассказывали друг другу новости, я отошла к столу и стала размышлять, с чего всё-таки начать.

— Итак, — сказала я, оглядывая свою маленькую армию, — сегодня мы будем делать самое важное дело в истории этого фьорда. Подготовку семян к посеву. Это не быстро и не просто, поэтому нам понадобится терпение, аккуратность и, — я выдержала паузу, — умение не совать пальцы куда не надо.

Астрид немедленно убрала руки под стол. Эрик сделал то же самое, но с секундной задержкой, а Свейн спрятал руки за спину. Хильда обречённо вздохнула.

Первым делом мы занялись замачиванием. Это, объяснила я детям, как будить спящего человека. Вот если кричать над ухом, то он испугается, правда ведь?

— Правда!

— А если поставить рядом со спящим что-то вкусно пахнущее и совсем легонечко потрясти его за плечико, то он за такую приятную побудку ещё спасибо скажет. Поэтому вода должна быть тёплой, но не горячей. Сунул руку в воду, и, если приятно — значит, самое оно. Я подогрела воду в котелке, перелила её в несколько мисок и велела каждому потрогать и запомнить нужную температуру. Опыт детям понравился, судя по их сосредоточенным личикам.

Семена я замачивала по видам, заворачивая их в кусочки ткани, делая надписи. Каждому из детей я дала по одному сорту, и они, в точности повторяя мои действия, замачивали семена. Торкелю я дала больше видов, уж очень у него горели глаза. Получается, я нашла себе главного помощника, которому можно будет доверять.

Когда все ёмкости были расставлены, подписаны и укутаны, мы оглядели получившееся хозяйство. Вдоль стены выстроился целый полк: плошки, миски, рулончики в тряпочках, сложенные в деревянный лоток, — и это только первая партия. До полноценного посева рассады ещё нужно было ждать, пока земля в поле прогреется, но подготовительная работа была выполнена.

Астрид расставляла последние плошки с таким видом, словно укладывала детей спать, шепча что-то под нос.

— Что ты говоришь им, можно узнать? — не удержалась я.

— Госпожа, я говорю им, что они молодцы. И что они вырастут красивые и вкусные, а потом мы их съедим!

Я посмотрела на Хильду. Хильда посмотрела на меня.

Некоторые вещи не требуют слов.

Торкель сидел и смотрел на свою работу с гордостью.

— Торкель, — сказала я, — у тебя хорошие руки.

Он ничего не ответил, только чуть заметно кивнул.

Когда мы закончили и прибрали за собой, Свейн шумно выдохнул, откидываясь на спинку стула.

— Госпожа Лиза. Теперь они точно вырастут.

— Откуда такая уверенность?

— Ну как? Ведь мы же сами, руками. Они знают, что мы их ждём!

— Да, дорогие мои. Вместе. Это самое главное.

Оставив хозяйство на попечение Хильды с наказом «не трогать и не переставлять», я натянула дождевик и отправилась в поле.

Одда я там и нашла, даже искать не пришлось.

— Одд, — поздоровалась я, подходя. — Хочу с тобой поговорить о грядках.

— О чём?

— О том, как сделать так, чтобы было удобнее работать на поле. Ты когда-нибудь думал, почему спина болит к концу рабочего дня?

Он посмотрел на меня с таким видом, будто я спросила, почему зимой холодно.

— Она болит потому, что работал целый день, вот и вся наука.

— Не только, Одд. Да и не только в этом проблема. Ещё потому, что ходить приходится между рядами, наступать на землю, которую только что обработал, и снова же её топтать. Земля под ногами уплотняется, корням тяжело, вода не проходит куда надо. А если сделать грядки в виде широких полос, вот примерно на вытянутые руки, — и оставить между ними дорожки, по которым будет удобно ходить, то на саму грядку ногами вставать не нужно будет вообще. Дотянулся с дорожки, прополол, дотянулся с другой стороны, прополол снова. И спина меньше болеть будет, земля не уплотняется, и полоть проще. Да и каждый вид овощей на своей грядке будет, а уход им разный нужен.

Одд молчал, глядя с тоской на поле. — Рассказывай, что и как. Высокие гряды или обычные?

Фух. Когда Одд задаёт уточняющий вопрос, это означает, что он уже почти согласен, просто не хочет сознаваться.

— Приподними сантиметров на двадцать от дорожки. Земля там рыхлая будет, прогреется быстрее. Потом, если покажет себя хорошо, сделаем выше.

— Ширина?

— Нужно сделать так, чтобы с обеих сторон можно было дотянуться до середины. Вот, — я раскинула руки, — примерно так. Дорожка между ними — в ширину лопаты, чтобы пройти можно было. И всё поле на гряды разбей.

Одд воткнул посох в землю, прищурился, потом посмотрел на меня.

— Значит, земли меньше засеять сможем.

— На дорожки уйдёт, да. Зато то, что засеем, взойдёт лучше и урожая даст больше. Выгода всё равно в нашу сторону.

— Откуда знаешь?

— Пробовала. Много лет так сажала.

Он ещё немного помолчал, глядя в сторону фьорда, потом кивнул.

— К завтрашнему утру сделаем. Людей сегодня вечером расставлю.

— Спасибо, Одд.

Он что-то буркнул себе под бороду, но не злобно. Я уже научилась различать его ворчание. Сегодня он со мной по-доброму, без враждебности.

Я ещё немного прошлась вдоль поля, посмотрела, как идёт работа, похвалила детей за червей — они их снова собирали, с утроенным энтузиазмом, судя по тому, что самый маленький был перемазан по самые уши, — и пошла обратно.

День подходил к концу, а во мне всё ещё бурлила энергия. Роща меня сегодня зарядила бодростью на десять дней вперёд.

На следующее я проснулась ровно за час до рассвета. Зов был таким же глубоким и настойчивым, как и вчера. Теперь я ощущала его будильник, поставленный для меня заботливой рукой.

Тихонько, чтобы не разбудить Свейна встала, оделась и постучала в дверь Торбранда. А за ней была тишина.

Постучала сильнее.

— Уже? — его сонный голос звучал так, будто я разбудила его посреди самого сладкого сна.

— Роща ждёт.

— Роща может подождать пять минут.

— Ладно, спи, разбужу тебя, как только вернусь.

Послышался тяжёлый вздох, шорох одежды, звон пряжки. Через три минуты, собранный и слегка помятый, он открыл дверь, посмотрев на меня с немым укором.

— Готов?

— Нет. Но идём.

Мы вышли из замка в предрассветных сумерках, и пошли вверх по тропе. Я столько никогда не ходила своими ножками, и тем более, не поднималась вверх по крутому склону. Но в этом были и плюсы, — мои ноги больше не ныли, и с каждым разом такие прогулки давались мне всё легче.

В Роще было тихо и влажно. Мох под ногами хлюпал, а с веток на голову капала вода. Торбранд шёл рядом, на ходу натягивая капюшон плаща.

— Мы идём к ней же?

— Да, конечно. Она наш учитель, так что мы пришли на очередной урок, — я повернулась лицом к Торбранду и подмигнула ему, рассмеявшись.

Мы подошли к ней, и я положила ладони на кору. Торбранд сегодня не стал упрямиться, встал рядом и сделал то же самое. Просто положил руку и закрыл глаза.

— Здравствуй, — сказал он.

И я чуть не заплакала от гордости.

Сегодня наш урок начался с того же, что и вчера, — с дыхания. Вдох на пять, выдох на восемь. Так происходила наша синхронизация с ритмом земли. Мне это давалось легко, да и Торбранду сегодня было проще, так как вчерашний опыт не забылся, и уже на втором цикле он сумел поймать ритм.

Потом я предложила ему попробовать урок, который я называю, — почувствуй корни.

— Закрой глаза, — командовала я. — И представь, что из твоих ступней вниз уходят корни. Тонкие, белые...

— Вода. Нужно быть водой, я правильно тебя понимаю?

— Именно.

Он дышал, а я чувствовала, как его тянется вниз, — медленно, неуклюже, как ребёнка, который только учится ходить. Его корни были слабыми, то и дело обрывались, и ему приходилось начинать заново, но он не сдавался. Стиснув зубы, он тянулся и тянулся вниз, стараясь не потерять концентрацию.

И на пятой попытке что-то произошло.

— Мокро, — прошептал он. — Внизу... мокро.

— Вода?

— Не знаю. Что-то... влажное. Холодное. Там, где-то далеко.

— Это вода, Торбранд! Ты его нашёл, это подземный ручей!

Он открыл глаза, в которых теперь плескалось чистое, почти детское изумление.

— Нашёл. Я... нашёл.

— Ты только что, только силой мысли, пробился пятнадцать метров вниз, под землю. Если бы это был колодец, мы бы уже пили воду из него.

Он посмотрел на свои руки с таким видом, словно увидел их впервые, а потом перевёл взгляд на меня. И в этот момент — клянусь всеми Богами Нордхейма, которых я не знаю, — он по настоящему, открыто улыбнулся.

— Ещё, что дальше?

— Дальше? — я задумалась. Сосна молчала, новых образов пока не было. Было ощущение, что она позвала нас для закрепления пройденного материала. И я вспомнила кое-что из вчерашнего урока, то, что не успела попробовать сама. — Дальше нужно научиться чувствовать камни.

— Камни?

— Под землёй лежат камни, и каждый из них что-то помнит. Сосна показала мне, что камни — это кости земли. Вот как у тебя есть скелет, на котором держится всё остальное, так и у земли есть скелет из камней. И если ты научишься их чувствовать, то сможешь узнать, где лучше копать, где ставить дом, где искать руду.

— Руду? — его глаза моментально вспыхнули. Вот тут заговорил ярл, ведь руда — это металл, а из него можно изготовить оружие, инструменты.

— Не торопись, — осадила я его. — Ты сначала научись отличать песчаник от гранита, а до руды ещё много воды утечёт.

Он принял свою излюбленную позу, скрестив руки на груди и, прищурившись, посмотрел на меня. Вот только что в его взгляде сияла почти детская радость, а сейчас же вернулась уже привычная ирония.

— Ты знаешь, у тебя очень странная манера учить. Сначала даёшь надежду, потом бьёшь тут же бьёшь по рукам.

— Это чтобы ты не расслаблялся.

— Не волнуйся, рядом с тобой расслабиться невозможно.

Я фыркнула, даже немного обидевшись на его высказывание, и мы начали упражнение с камнями.

Это оказалось значительно труднее, ведь камни не были похожи на воду. Вода, она живая, текучая и легко отзывается на прикосновение. А камни молчали, словно им было совсем не интересно общаться со мной. Они были старые, неподвижные, и за тысячи лет привыкли к тому, что их никто не тревожит.

Я тянулась к ним, пытаясь ощутить их присутствие, и натыкалась на... полное, абсолютное, ничего. Словно камни нарочно прятались от меня, притворяясь мёртвыми.

— Ну же, — шептала я, сжимая ладонями кору сосны. — Покажитесь мне, пожалуйста. Я ведь знаю, что вы там.

Тишина.

Я усилила нажим и потянулась глубже, вкладывая в поиск больше Дара, больше тепла... И тут камни ответили, причём все разом!

Удар был таким, что меня буквально отбросило от сосны и я пролетела метра два, приземлившись на пятую точку, прямо в огромную лужу, которая собралась после ночного дождя в ложбине между корнями.

— Ай! — я взвизгнула, когда ледяная вода хлынула мне за шиворот, пропитывая рубашку, безрукавку и добираясь до самого тела, а про нижнюю часть тела я и говорить не буду, так как промокла насквозь моментально.

Торбранд оказался рядом в мгновение ока. Он уже тянул руку, чтобы поднять меня, но, когда увидел, в каком я виде, остановился.

Я сидела в луже, с перекошенным лицом, и с выражением такого оскорблённого достоинства на лице, что...

Он заржал как лошадь, громко, во весь голос, запрокинув голову, так что эхо его смеха разнеслось по всей Роще. Он хохотал так, что у него выступили слёзы на глазах.

— Ты... — он задыхался, — ты сидишь... в луже...

— Я чувствую это, знаешь ли! — рявкнула я, пытаясь выбраться. Но мох был скользким, руки разъезжались, и я снова плюхнулась обратно, подняв фонтан брызг.

Торбранд от смеха согнулся пополам, схватившись за колени.

— Великая... носительница Дара... сидит в луже... как утка...

— Помоги мне встать, идиот!

Он протянул руку, всё ещё давясь смехом. Я ухватилась за неё и рывком поднялась. Вода стекала с меня ручьями, а в правом сапоге хлюпало.

— Не смешно, — сказала я, снимая сапог и выливая из него воду.

— Очень смешно, — возразил он, вытирая глаза. — Ты только что пыталась разговаривать с камнями, а они тебя выкинули, причём прямо в лужу. — Он снова захохотал. — Земля, которая тебя обожает, только что усадила тебя в грязь!

— Во-первых, это камни, а они, между прочим, решили ответить все разом, и этот удар... — я запнулась, теперь осознавая, что на самом деле произошло.

— Торбранд. Мне камни ответили.

Он перестал смеяться. — Что?

— Камни мне ответили. Причём все одновременно. Я слишком сильно потянулась, и они... — теперь я рассмеялась сама, — они меня в лужу посадили. Как нашкодившего ребёнка! И ведь мягко так, заботливо!

— Значит, ты их разбудила?

— Да, получается так. Разбудила. Ну и разозлила до кучи, по всей видимости. Нельзя было мне тянуться ко всем разом. Нужно было начать с одного, маленького, а я...

— А ты, как всегда, решила обнять весь мир сразу.

— Да, — призналась я, выжимая волосы. — Привычка.

Он покачал головой. — Идём в замок, тебе нужно переодеться.

— Давай через пять минут. Я хочу попробовать ещё раз.

— Лиза, ты мокрая, как выдра.

— Выдры, между прочим, прекрасно себя чувствуют в воде. Пять минут, Торбранд. Дай мне пять минут.

Он вздохнул с видом великомученика, но отступил.

Я снова подошла к сосне, но на этот раз осторожнее. Положила ладони на кору и потянулась вниз, к камням. Но теперь тихонько, мягко. К небольшому, гладкому камешку, который лежал совсем неглубоко, метрах в двух под землёй.

— Привет, — потянулась я к нему мысленно. — Прости меня за шум. Я не хотела тебя будить. Я просто... учусь.

Камень молчал, но он и не прятался — я его чувствовала. Маленький, округлый, гладкий, как яйцо.

— Вот видишь, мы можем разговаривать нормально. Без фонтанов и луж.

Камень молчал, но я чувствовала, что он молчит, выжидая, что будет дальше. Он присматривался ко мне, как старик присматривается к незнакомцу, который подсел к нему на скамейку.

Я улыбнулась, отпустила сосну и шагнула назад.

— Всё, на сегодня хватит.

— Наконец-то, — буркнул он и зашагал к тропе. Потом обернулся. — Ты улыбаешься. Почему?

— Потому что завтра мне не нужно будет сидеть в луже, чтобы поговорить с камнем.

— Откуда ты знаешь?

— Он мне сказал.

Торбранд остановился, повернувшись ко мне.

— Лиза, — произнёс он, — если ты скажешь мне, что завтра утром я тоже должен буду разговаривать с камнями...

— Должен, конечно должен!

–...я всё-таки привяжу тебя к кровати.

— Попробуй. Я расскажу камням, и они уронят тебе валун на ногу.

— Я тебя предупредил, — пробормотал он, делая серьёзный вид, но улыбку в его глазах не заметить было невозможно.

Мы шли к замку, и утреннее солнце ложилось на наши плечи, а позади Роща шелестела верхушками, провожая нас, — и мне казалось, что она тоже смеётся.

Из Рощи мы вернулись как раз к завтраку. Торбранд остался в большом зале, я же поднялась к себе, быстро стянула с себя всё мокрое и переоделась в платье. Волосы я кое-как заплела в косу, и попутно пообещала себе, что займусь собой серьёзнее, когда закончу с посадками.

Свейн уже проснулся и сидел за столом. Как только я вошла, он сразу вскинулся и побежал меня обнимать.

— Доброе утро, ребёнок.

— Почему ты такая мокрая? Ты что, во фьорде купалась?

— Нет, конечно. Это я в лужу упала.

Свейн хихикнул, прикрыв рот ладошкой, а я сделала вид, что не заметила, как он надо мной смеётся.

Мы позавтракали. Эльза принесла нам кашу и кружку молока для Свейна, а я налила себе чашку кофе, и уже мысленно попрощалась с баночкой — осталось на донышке, и это была настоящая трагедия, которую я намеревалась пережить с достоинством. Свейн доел свою кашу, и даже собрал остатки ложкой с краёв тарелки, вычистив её дочиста.

— Свейн, сегодня тебе можно спуститься в общий зал. И выйти во двор, погреться на солнышке.

— Правда?

— Правда. Но недолго, и чтобы не бегал.

Радость у него случилась такая, что я немного испугалась за его здоровье. Он подпрыгнул, тут же вспомнил, что ему нельзя бегать, и перешёл на очень быстрое торжественное хождение по комнате. Потом остановился.

— А дядя Олаф будет во дворе?

— Дядя Олаф уже с раннего с утра там. Он вчера вечером сказал, что хочет тебе показать, как чинить упряжь, или что-то в этом роде.

Свейн застегнул рубашку так быстро, что я даже не успела предложить помощь. Я отдала ему свои носки, что бы теплее было ногам, а сверху, на тёплую рубашку, накинула меховую безрукавку, которая хорошо прикрыла ему и грудь, и спину.

Вниз, в общий зал мы спустились вместе. К тому моменту люди после завтрака уже разошлись, и сейчас там было гулко и пусто. Вдоль стен стояли всевозможные ёмкости, ящики с землёй, расставленные уже со вчерашнего вечера. Олаф, увидев Свейна, закружил его и заобнимал, а потом они вместе куда-то вышли, я их не задерживала — свежий воздух и живое общение сейчас были ему нужнее любого лекарства.

А мы взялись за дело.

Я, Хильда, Эльза и Торкель поднялись в мои покои забрать семена. Тащить их вниз пришлось осторожно, так как нести их нужно было перед собой, а по ступеням так спускаться очень неудобно и даже опасно.

В зале я поставила поднос на стол и оглядела всё хозяйство. Земля в ящиках за ночь согрелась, стала мягкой, и запах от неё шёл такой, что я на секунду закрыла глаза, вдыхая её аромат. Это был аромат Рощи, живой, тёплый, с привкусом хвои и прели. Если бы можно было запереть этот запах в банку и продавать, я бы стала очень богатой женщиной.

— Начнём с томатов. Торкель, бери вот эту плошку. Хильда, вот этот вот первый ящик — твой.

Схема у меня была простая, — каждая культура идёт в свой ящик, подписанный заранее. Никакой самодеятельности, никакого «ой, я решила, что вот сюда тоже можно». — Томаты сеем неглубоко, — показывала я, делая пальцем бороздку в земле. — Вот так, видишь? Я прямо показывала, что и как нужно делать. Присыпаем, чуть прижимаем, но не давим, ни в коем случае.

Хильда повторила за мной, и у неё получилось.

Так, за словом и делом мы посеяли все сорта томатов.

— Хорошо у нас получилось, правда? — А теперь перцы. Вот тут разница в том, что перцы любят посадку чуть глубже, чем томаты.

Торкель поднял голову.

— Давайте вы покажете как, а остальное я сам посажу?

— А давай. Я всё ему наглядно показала, и он принялся за дело.

— С огурцами мы справились быстро, Тут мне помогала Хильда.

Так мы справились и с кабачками, и баклажанами, и с тыквой. Всё, что мы хотели сделать сегодня, — сделали.

— Эльза, — позвала я, когда настало время полива.

Я ещё не успела озвучить, что мне от неё нужно, как она подошла ко мне, держа в руках мою лейку. Она вообще часто оказывалась там, где нужно, раньше, чем я успевала это озвучить. Я подозревала, что она читает мысли, но проверять не решалась.

— Поливай аккуратно, бережно, — земля должна быть влажной, не мокрой. Если перельёшь, семена загниют раньше, чем успеют прорасти.

— Знаю, — сказала Эльза.

— Просто напоминаю.

— Знаю, Лиза. Я ведь не первый день на свете живу.

— Всё-всё, молчу.

Она удовлетворённо кивнула и наконец принялась за полив. Маркировки делала Хильда. Таблички привязывали к колышкам и втыкали в землю у края каждого ящика. Я смотрела на это и думала, что, пожалуй, это первый раз в моей жизни, когда у меня всё будет подписано с момента посева, а не в конце лета, когда я уже и сама забыла, что и куда сажала.

К концу дня всё было готово. Два ящика мы потом с Торкелем утащим в комнату Ярла и ещё два в мою. Три больших ящика хорошо встанут у большого окна кухни, пять ящиков останутся в большом зале и ещё три нужно отнести в дом старосты Одда.

Когда всё было сделано, я остановилась посреди зала и посмотрела на то, что получилось.

Ящики, земля, таблички. Ничего героического, ничего магического. Просто семена в земле, и вода.

Я потихоньку, пока никто не видел, присела рядом с ящиками и положила ладони на землю. Тепло под сердцем потянулось к земле само, без всяких усилий с моей стороны. И земля откликнулась. Я не знала, слышат ли мой зов семена, понимают ли они что-то в этой темноте и влаге, но на всякий случай сказала им внутренне то, что говорю всегда, когда сажаю, — растите большие и сильные. Здесь есть всё для вас, для вашего роста. Не знаю, сколько это длилось, но, когда я убрала руки, ладони были тёплыми, почти горячими, и мне показалось, что семена откликнулись на мой зов. Может, мне показалось, а может, и нет.

Сразу после ужина я отправилась на конюшни, смотреть на карету.

Торбранд занимался ею весь день, пока мы нашим дружным коллективом колдовали над рассадой. Я решила, что раз он так старательно ею занимался, значит, стоит посмотреть.

Карету выгнали из строения рядом с конюшней, и теперь она стояла во внутреннем дворе. Подойдя к ней, я довольно таки долго на неё смотрела, и увиденное меня немного расстроило.

Она была... почтенной, видавшей виды. Старой её не назовёшь, — Боже упаси, — именно почтенной. Дерево потемнело от времени и влаги настолько, что определить изначальный цвет было невозможно. Колёса с виду были довольно крепкими, хотя одно из них явно слегка косило, совсем чуть-чуть, почти не заметно, если не приглядываться. Но, возможно, я излишне придираюсь. Дверца закрывалась на щеколду, которая блестела, как единственная нарядная вещь на ком-то очень бедно одетом. Внутри на сиденье лежала овчина, видимо брошенная для того, чтобы скрыть состояние обивки.

Я несколько раз обошла вокруг кареты, постучала по ней, потрогала колёса, посмотрела на дышло.

— Главное, Торбранд, чтобы она не развалилась под моим весом.

— Не развалится.

— Она очень... — я подбирала слово, — возрастная.

— Ей лет тридцать, не меньше.

— Вот я и говорю, взрослая тётенька. — Я открыла дверцу и снова заглянула внутрь. Овчина пахла так себе, и её запах смешивался с застоявшимся запахом кареты. — Торбранд, а она точно поедет?

— Я сегодня весь день ею занимался, Лиза.

— И?

— Поедет. Колёса смазал, ось проверил, дышло укрепил. — Он чуть помолчал. — Обивку менять не стал, не на что пока, но овчину положил.

— Я заметила. Это было очень деликатно с твоей стороны. Пожалуйста, только давай её проветрим до отъезда, пахнет не очень.

Я встала ступеньку — держит. Полностью в неё залезла, попробовала посидеть, покрутиться, облокотиться на спинку кареты, — вроде бы всё хорошо, карета не скрипнула, не накренилась, да и других претензий мне не высказала.

Внутри кареты я сидела совсем недолго, но и этого времени хватило, чтобы мне поплохело от запаха, собравшегося внутри, нагретого солнцем и пропитанного всем, чем пропитываются кареты за тридцать лет.

— Окно открывается? — крикнула я.

— Нет.

— Отлично.

Я вылезла обратно, встала рядом Торбрандом и посмотрела на карету так, как смотрят на то, чего избежать невозможно. Где-то в глубине своего московского, насквозь практичного существа я, конечно, понимала, что альтернатива — ехать верхом, а это, учитывая мои отношения с лошадьми, вариант примерно такой же весёлый, как идти пешком через горы с рюкзаком.

— Послужит ещё?

— Не один год, Лиза, не накручивай себя.

— Ты это говоришь, чтобы мне стало лучше, или потому что это правда?

— Потому что это правда.

Я снова посмотрела на карету. В ней было что-то такое, что даже тронуло меня за сердце. Она, как и всё в этом замке, держалась из последних сил, но держалась.

— Ладно, Торбранд, едем. Но если я приеду к Эйнару и вывалюсь из неё на ходу, ты скажешь, что я так и было задумано.

— Хорошо, так и скажу, — пообещал Торбранд, рассмеявшись. Главное, что бы тебя не вытошнило прямо на него. Матушку в ней частенько укачивало, поэтому она предпочитала ездить верхом.

Я засмеялась. — Надеюсь, всё обойдётся. Только давай подержим её открытой, застоялась она, пусть подышит, хорошо?

— Хорошо, Лиза, проветрим, не волнуйся.

Закончив осматривать карету, я отправилась на поиски Эльзы и нашла я её там, где она обычно и обитала в такое время — на кухне. Она сидела у очага на низком табурете, и чинила что-то из белья. Увидев меня на пороге, она приподняла голову и молча кивнула на соседний табурет.

Я присела.

Несколько минут мы молчали. В очаге потрескивали поленья. За окном уже начинало темнеть и я уже научилась воспринимать ранние сумерки Нордхейма как должное.

— Взвар будешь? — спросила наконец Эльза, откладывая шитьё.

— Буду.

Она потянулась к котелку, который висел над огнём, и разлила по двум глиняным кружкам густой, тёмно-рубиновый напиток. От него шёл пар и кисловатый, с горчинкой запах.

Я взяла кружку обеими руками — она была горячей, и с удовольствием сделала первый глоток.

— Эльза, мне нужна твоя помощь. Мы едем в гости к ярлу Эйнару, ты, наверное, об этом уже слышала. А я совершенно не знакома с вашими обычаями, и не знаю, как себя вести, что можно, а что нельзя, говорить, как сидеть за столом и... — я сделала паузу, — и вообще, разрешено ли там женщинам говорить?

Эльза смотрела на меня с удивлением, а когда я заговорила про возможность говорить женщинам в присутствии мужчин, её брови взлетели.

— Говорить разрешено, что ж нет-то, мы же не немые.

Я выдохнула. — Тогда с этого и начнём.

Она сделала маленький глоток взвара, подумала, и начала говорить.

Первое, о чём она мне поведала — это про гостевой закон. Оказалось, что в этом мире он был не просто традицией, а чем-то близким к священному действу. Хозяин, принявший гостя под крышу, отвечал за него жизнью. Гость, принятый в дом, отвечал честью. Нарушить гостевой закон значило навлечь на себя такой позор, который не смоется и за три будущих поколения. Поэтому он так свято чтился всеми.

— Когда подойдёшь к порогу дома Эйнара, — объясняла Эльза, поудобнее устроившись на табурете, — не торопись переступать порог. Остановись и подожди, пока тебя встретят. Если на встречу выйдет сам хозяин, то это честь, а если пришлёт вместо себя слугу, то это значит, что ты гость, но не почётный. Не обижайся на это, просто знай.

— А что нужно сделать, когда встретят?

— Назвать своё имя и имя того, кто тебя привёз. В твоём случае, ты назовёшь своё имя и имя ярла. Это важный момент. Ты едешь как его гостья, под его именем, значит, и за тебя он отвечает своей честью. Помни об этом.

Я помнила, ещё как помнила. За годы работы я хорошо усвоила, чьё имя ты представляешь, тому и приходится отвечать за каждое сказанное тобой слово.

— Нужно обязательно привезти подарок для хозяина дома. Он не должен быть богатым, ведь ярл может принять это за насмешку. Но и не пустой, ни в коем случае. — Она задумалась. — Что у тебя есть такого, что ты можешь подарить?

Я мысленно перебрала запасы и расстроилась. Из моих запасов осталось лишь бутылка вина и бутылка водки. Остался ещё сыр, но я не отдам его ни за какие коврижки, вдруг у нас получится сделать из него закваску для сыра?

— Вино я хотела распить с тобой, если у нас всё получится, поэтому его я не отдам.

Водка. Вот её мне не жалко. — Я подняла взгляд на Эльзу. — А какие крепкие напитки у вас вообще есть? Что пьют мужчины?

Эльза чуть помолчала, обхватив кружку.

— Эль варят везде, из ячменя, и у Эйнара он, говорят, хорош. Мёд пьют на праздниках, но это напиток богатых, ведь мёд нынче дорог. Есть ещё настойки на ягодах и травах, но это больше женское, для здоровья. А что такое водка?

— Это тоже зерновой напиток, только крепости в нём столько, что с непривычки не каждый устоит на ногах. Пьют её из очень маленьких стаканчиков, — я на пальцах показала примерный объём.

— Это... так не бывает. Я за свою жизнь разного повидала, но о таком не слышала. — Тут она неожиданно рассмеялась, — вот бы я посмотрела на это… Наверняка же будут храбриться и по многу за раз себе наливать, — тут уж она совсем расхохоталась, а я вслед за ней.

— Вот именно, думаю, ярла мне удастся удивить, и главное, что бы он был адекватен.

— Значит порешали мы с тобой, что ты даришь эту самую водку. Но скажи ему сразу, что этот напиток особенный и он из далёких земель. Пусть знает, что ты привезла что-то редкое и ценное. Подарок должен иметь историю, понимаешь? И чем история интереснее, тем дороже подарок, ведь у нас не ценят вещь саму по себе, а ценят то, что за ней стоит.

— Историю я расскажу, таких историй у меня было предостаточно. Пожалуй, это единственное, чего мне было не занимать.

Потом Эльза перешла к столу.

Стол у Эйнара — это, по её словам, и пытка, и целое сражение, но только для непосвящённых. В нашем замке, ещё при матушке ярла, было так же. Здесь всё имело значение, — где ты сидишь, как и когда тянешься к еде, как держишь кружку. Ты всегда должна понимать, что говорить и чего не говорить ни в коем случае, как бы тебя не подначивали.

— Сядешь, где укажут, — наставляла она меня с интонацией учителя, который объясняет азы правописания непонятливым ученикам. — Самые почётные места по правую и левую руку от хозяина. Если вас посадят туда, то это очень хорошо. Если ниже по столу, то не выказывай разочарования ни лицом, ни словом.

Я мрачно покивала. — С этим я справлюсь, не переживай.

— Пить и есть начинают после того, как хозяин поднимет кружку и начнёт читать здравицу. Если заговорит о Богах, то молчи и кивай. Если заговорит о роде — молчи и кивай. Если спросит тебя о чём либо, то отвечай кратко и с уважением. Лиза, ты для них чужая, и тем более не сможешь похвастать Родом, поэтому не торопись показывать зубы.

— А если меня оскорбят?

— Оскорбление за столом большая редкость. Гостевой закон тебя тут защитит. Но если что-то случится... — Эльза помолчала. — Торбранд будет рядом. Он тебе и щит, и меч. Главное, не лезь на рожон, ведь ты не дома. Это дома стены помогают, а там…

Я поняла, что за языком нужно будет следить с особой тщательностью. Торбранд защитит конечно. Главное, чтобы моя глупость не стала братской могилой. Ладно, дальше, — я сбросила с себя наваждение.

— Едят руками или ложкой? — спросила я, кивнув на воображаемый стол.

— Нож у тебя будет свой. Носи его с собой, на поясе. Это обычай — каждый приходит со своим ножом. Без ножа за стол не садятся, это как прийти на пир голым.

— Великолепно! И где мне взять нож?

— Я тебе его дам, есть у меня запасной. Он женский, с костяной рукоятью, красивый. И знай, что хлеб ножом не режут никогда. Его ломают руками. И не сминай его в руках перед едой — примета нехорошая, к голоду.

— Хорошо. Хлеб не мять.

— Ни в коем случае не облокачивайся двумя локтями на стол. Один локоть поставить можно, и то, если пир затянулся, а оба уже неприлично. Не облизывай нож и не плюй на пол в доме хозяина. Не переворачивай кружку вверх дном — это значит, что ты больше не хочешь угощения, и хозяин подумает, что ты торопишься уйти.

Я слушала и мысленно благодарила небеса, что додумалась спросить обо всём этом заранее. Часть этих правил я бы точно нарушила — просто по привычке, не задумываясь. Понятно, что нож я бы не стала облизывать, и плеваться тоже не входит в мои привычки, но вот то, что нельзя поставить локти на стол, — я думала, это только наши правила.

— То есть я должна выпивать всё, что мне нальют?

— Первую кружку выпей обязательно. Отказаться от первого угощения — обида хозяину. Даже если невкусно, — пей и улыбайся.

— Ты спросила про женщин, — продолжила Эльза, смочив горло глотком взвара. — В доме Эйнара хозяйка — его новая жена, Сигрид. Она хоть и молодая, но очень властная женщина, и если тебя примет, то считай, половина дела сделала. Если нет... — Она помолчала. — Постарайся принять её такой, какая она есть. Наши женщины, судя по тебе, по характеру не очень отличаются от ваших. Так что припомни побольше красивых слов и старайся.

— Как?

— Похвали дом. Похвали стол. Спроси про детей, но тут, наверное нет, рано ещё, недавно свадьба отгремела. Может беременной быть, это да. А вообще, как я думаю, женщины везде одинаковые, Лиза, хоть твой мир, хоть наш. Им важно знать, что ты видишь их труд, уважаешь и ценишь его.

С этим я была хорошо знакома. За годы работы на предвыборных кампаниях я научилась разговаривать с кем угодно, — с сенаторами и с дворниками, с академиками и с рыбаками. Разница лишь в первом вопросе, — о чём больше всего думает вот этот человек? Чем он живёт? Разговор с Сигрид я начну с её дома.

— Говорить за столом можно, но не перебивать мужчин, когда они говорят о делах, это не принято. Если захочешь сказать что-то важное, то дождись паузы. Но если тебя спросят напрямую, то говори прямо и не мямли. Здесь не любят тех, кто мнётся. Характер нужно показывать сразу.

Потом мы перешли к одежде, и вот здесь разговор стал совсем интересным.

Мы поднялись в мою комнату, разбудив Свейна, который недовольно заворочался, но потом снова сладко засопел.

Эльза перебирала вещи методично, с видом хозяйки. Мои личные вещи она отбросила сразу. — В этом, — она кивнула на них — туда не езди. Там не поймут, да и не стоит показывать то, что может вызвать зависть. Так что дождевик свой солнечный тоже не трогай, пусть здесь тебя дожидается.

— Я понимаю.

— Вот это, — она подняла чёрно-синее платье, — надень в первый вечер, когда будешь знакомиться. Это лучшее, что у тебя есть и его ещё никто не видел, поэтому лишних сплетен не будет. Серебро на нём — знак богатства и рода. Они не знают, что ты из другого мира, для них ты просто гостья из дальних земель. Пусть видят, что гостья достойная, а не попрошайка какая-то.

— А потом?

— Потом, на второй день, оденешь зелёное. Оно и красивое, со статусом, и практичное, — хозяйство обойти, к товару присмотреться. Люди простые со всем уважением к тебе будут.

— Хорошо, Эльза.

— Волосы не распускай, — резко выдала Эльза. — Распущенные волосы могут быть только у девицы на выданье, или у женщины в горе. Ты не та и не другая. Заплетай или убирай под платок, я покажу, как. У нас есть особый головной убор, хюфа называется, но он только для замужних женщин. Ты не замужем, но ты и не девочка, поэтому наденешь простой льняной платок, завязанный вот так. — Она жестом показала что-то сложное на голове. — Я тебя перед отъездом заплету и повяжу его правильно.

— Хорошо, — согласилась я. Платок так платок.

— Украшения есть?

— Только то, что я отдала Торбранду. Кольцо и браслет.

Эльза задумалась, поджав губы, и уставившись в одну точку.

— Нужно поговорить с ярлом, — сказала она, наконец. — У его матери были украшения. Не все пошли на продажу, кое-что осталось в сундуках. Я сама убирала, поэтому знаю. Ты ведь едешь как гостья его дома, под его именем, и если будешь без украшений, то люди решат, что фьорд совсем обеднел. Это удар по его чести, понимаешь?

— Понимаю, конечно, но просить у него украшения его матери...

— Эльза поднялась, давая понять, что вопрос для неё решён. — Я сама с ним поговорю. Лиза, ты пойми, это не щедрость и не жалость. Во первых, всё дорогое, что можно было продать, давно уже продали и съели. Осталось пару памятных вещей и ещё обручальное кольцо старшего в Роду, которое передаётся от поколения к поколению. Его продать никак нельзя, потому что оно хранит в себе магию Рода. Пойми, это необходимость. Ты ведь понимаешь, что Торбранд, как и все мужчины, никогда не думает о таких вещах.

Мы спустились обратно на кухню. Взвар уже давно остыл, но всё равно был вкусным.

Я сидела и обдумывала всё услышанное от Эльзы. Правила гостевого закона, стол, женские обычаи, одежда…

— Эльза, я не задала самый главный вопрос.

— Так задай.

— Чего там нельзя делать вообще ни при каких обстоятельствах? Самое важное. То, чем можно навлечь настоящую беду.

Она долго молчала, обдумывая мои слова.

— Никогда, ни при каких обстоятельствах не хвали оружие мужчины и не проси его показать, если сам этого не предложит. Это очень личное. Меч — это честь, это история. Прикоснуться чужому оружию без разрешения, значит нанести смертельную обиду.

— Понятно.

— Никогда не спрашивай о людях, погибших на войне и про тех, кто пропал в море. Если человек сам захочет об этом рассказать, то он расскажет, ну а если молчит, — она сделала небольшую паузу, — значит, рана ещё не зажила.

— Разумно.

— И ещё Лиза. — Она посмотрела на меня очень внимательно. — Если Эйнар поднимет кубок за Богов — пей. Если помянет предков — пей. Если скажет здравицу за фьорд и за Торбранда — пей и молчи. Ни в коем случае не говори, что ты из другого мира и что у вас другие Боги. Просто уважь, молча.

— Я не собиралась.

— Конечно нет, я вижу, что ты не глупая… Но когда ты о чём-то задумываешься, то перестаёшь держать лицо.

Я открыла рот и закрыла его обратно.

— Поэтому поработай над ним, научись скрывать свои мысли.

— Только и делаю, что работаю, — буркнула я. — Всю жизнь работаю.

Когда от взвара в кружках остался только осадок и разговор начал сворачиваться к концу, я вспомнила самое важное.

— Эльза. А мыльня?

— Что — мыльня?

— Ну, я про то, что под замком есть мыльня от горячего источника. Дружинники там мылись после похода. Я посмотрела на неё с нескрываемой надеждой. — Можно мне туда заглянуть завтра вечером, перед отъездом?

— Хочешь нормально помыться перед дорогой?

— Очень хочу. Я прекрасно понимаю, что деревянная лохань с котелком горячей воды — это хорошо, но...

— Не оправдывайся, всё я понимаю. — Её голос потеплел — Мыльня там хорошая. Источник бьёт сам и камни вокруг него горячие, вода чистая. — Она чуть помолчала. — Да я и сама давно туда не ходила.

— Составишь компанию?

— Составлю, что уж не составить, и с удовольствием, — сказала она, наконец. — Завтра вечером, после ужина. Воды возьмём, трав заварим. У меня есть связка мыльного корня, он хорошо пенится.

— Попробуем ваш мыльный корень, — согласилась я. — Отлично. А я дам попробовать свои средства. И что-то мне подсказывает, что они вам понравятся гораздо больше вашего мыльного корня, — улыбнулась я в предвкушении.

Эльза посмотрела на меня с таким выражением, мол, я уже ничему не удивляюсь, говори, что хочешь.

— Хорошо, договорились. Завтрашний вечер принадлежит нам, и никому больше!

— И завтра я соберу тебе всё, что нужно в дорогу и покажу, как правильно укладывать, чтобы не помялось, — добавила Эльза, вставая и убирая кружки, — и научу тебя правильно завязывать платок.

— Договорились.

Я уже почти вышла с кухни, как Эльза меня окликнула.

— Лиза!

— Да?

— Ты справишься. У тебя всё получится, я верю. Просто постарайся не торопиться, сдерживай свои порывы, и всё будет хорошо.

— Спасибо, Эльза, — сказала я и отправилась к себе, под бочок маленького Свейна, который выздоравливал и выглядел всё лучше.

На третье утро Торбранд постучал в мою дверь раньше, чем я успела одеться.

— Лиза, Роща зовёт. Ты что, не слышишь?

— Слышу, Торбранд, я всё слышу!

— Тогда поторопись. Я уже одет и устал ждать.

Он действительно был одет, причём сегодня не стал заморачиваться, натягивая на себя свой доспех, а оделся в простую тунику и кожаные брюки.

Третье утро — и для нас это уже ритуал.

Лес менялся с каждым днём все сильнее. Деревья одевались в зелень, и этот аромат первых, самых нежных листочков кружил голову. Торбранд шёл рядом, опять задумавшись о чём-то своём. Я уже успела запомнить, что эта его молчаливость его обычное утреннее состояние. Но кроме этого, я уже научилась различать и оттенки его молчания. Сегодня он был сильно сосредоточен, и мне было понятно, что думает он только Роще.

— Ты начинаешь без напоминаний, — заметила я, когда он сам, не дожидаясь моей команды, подошёл к нашей сосне и положил обе ладони на кору.

— Конечно, ведь я хороший ученик, и мне не нужно повторять по десять раз, как некоторым, — съёрничал он, закрывая глаза.

Я только улыбнулась и встала рядом.

— Здравствуй, — сказал он тихо, обращаясь к дереву.

А у меня каждый раз что-то сжималось в груди, когда я это слышала. Ярл Нордхейма, воин, человек, который привык командовать, и которому никогда не было нужды объяснять свои решения, теперь от всего сердца здоровался с сосной.

Я тихо положила свою ладонь рядом с его рукой и закрыла глаза.

Сегодня земля отозвалась быстро — я чувствовала, как Роща узнаёт нас обоих и пропускает нас, как своих. У меня сложилось впечатление, что она нас ждала, причём обоих. Ведь неспроста Торбранд первым сегодня услышал зов?

Дыхание Торбранда было ровным и спокойным. Дышал он правильно, — вдох на пять, выдох на восемь. Я видела внутренним зрением, как в нём просыпается его искорка. Казалось, словно она дремала, а наше появление в Роще стало для неё сигналом к пробуждению. Удивительно, но всего за три дня занятий изменения стали настолько заметными, что это не могло не впечатлять.

Я отвлеклась от искорки Торбранда, и сама поздоровалась с сосной. И в ответ мне сразу пришли образы. Их было так много, что я боялась запутаться, но нет. Полученная информация разложилась в моей голове по полочкам, словно так и должно было быть. Я стояла очарованная, не зная, как на всё это реагировать. Мне тоже было что сказать, поэтому я тоже не осталась в долгу, и отправила сосне информацию про то, что завтра мы отправляемся в путешествие, и что нас несколько дней не будет.

У меня появилось ощущение, что она погладила меня по голове, и прислала мне образ, — Эльза сидит со мной в карете и кряхтит на очередной кочке. Понятно, значит, Эльзу нужно взять с собой.

А потом я почувствовала, как сосна тихонько, почти неслышно, отпускает нас, как учитель отпускает своих учеников после урока, мол, иди, ты всё понял, и возвращайся, я буду вас ждать.

— На сегодня достаточно.

Торбранд постоял ещё минуту, потом убрал ладонь и шагнул назад и мы пошли вниз, к замку.

— Когда я был мальчишкой, — начал он, наконец, не оборачиваясь, — Дар ощущался вот так, как сегодня. Тепло в ладонях и ощущение, что земля тебя слышит. Понимаешь, Лиза, он ко мне возвращается, и теперь я ощущаю его на том же уровне, который ощущал, будучи мальчишкой. Это был пик моего Дара. Он возвращается ко мне!

Он не смотрел на меня, а продолжал идти, глядя вперёд, но я понимала, что слова даются ему нелегко.

— Ты вернула его!

— Я помогла его найти. Твоя искорка никогда тебя не покидала, Торбранд.

Он помолчал.

— Это одно и то же. Без тебя она бы продолжала спать.

Я не стала спорить, и мы пошли дальше. — Слушай, — начала я, когда мы уже почти спустились к нижнему двору замка, — ты сейчас чувствуешь это потому, что в Роще оно само приходит. Это сильное место и оно тебе помогает. Но если ты хочешь, чтобы искра не гасла, когда ты выходишь из Рощи, нужно учиться дышать так, как дышишь там, — везде.

Он остановился и посмотрел на меня, чуть приподнял бровь.

— Думаешь, это возможно?

— Я не думаю, я знаю. Ты можешь общаться со своей искоркой, разговаривать с землёй, дышать с ней так же, как дышишь в Роще. Разница только в твоей голове.

— Попробую, Лиза. Я буду стараться.

— Вот и хорошо, — сказала я и первой шагнула в ворота.

Завтрак в то утро прошёл тихо и по-домашнему. Эльза подала густую кашу, кружку горячего отвара и хлеб. Свейн сидел напротив меня, болтал ногами и рассказывал что-то про то, как дядя Олаф вчера учил его чинить кожаный ремень. Рассказчик из Свейна вышел занимательный, так как делал он это в подробностях, с показом на пальцах, с воспроизведением звука, который издаёт шило, пробивающее кожу.

Торбранд ел, слушая Свейна, и время от времени поглядывал на меня, — я понимала, что он думает о том, что я ему сказала на спуске.

После завтрака мы разошлись, и Торбранд отправился к дружинникам — готовиться к отъезду, проверять снаряжение и отдавать распоряжения тем, кто останется. Свейн убежал к Олафу, и я проводила его взглядом, отметив про себя, что мальчишка уже почти не кашляет и двигается без той слабости, которая была ещё пару дней назад. Антибиотики сделали своё дело. Роща, кажется, тоже.

Я же накинула дождевик и отправилась на поле к Одду.

— Одд, — окликнула я, подходя. — Здравствуйте!

— Госпожа, — он повернулся.

— Завтра мы уезжаем, — начала я сразу, без предисловий. Вернёмся через три, может четыре дня. За это время нужно будет продолжать работы.

— Понимаю. Поля вспашем, земли ещё привезём из Рощи.

— Не только. — Я достала из кармана сложенный листок, где накануне набросала список. — Смотри. Рассада в большом зале, на кухне и в покоях — её нужно поливать. Не много, земля должна быть влажной. Поручи это Хильде. В своём доме поливай сам.

— Сделаем.

— Хорошо. Дальше. Каждый день, если солнечно, открывай парники, что у стены, а к вечеру закрывай. Следи, чтобы туда не попала вода, если вдруг будет дождь.

Одд слушал внимательно, изредка кивая.

— Понял.

— Детей продолжайте посылать за червями. Каждый день по немного, но постоянно.

— Понял.

Тогда всё, спасибо.

Я развернулась и пошла к замку, решив, что сейчас нужно посеять зелень и посадить лук, что выдала мне Эльза.

Теплицу я сегодня обходила дважды — утром и ближе к обеду, когда солнце немного поднялось и прогрело стекло. Внутри стало заметно теплее, чем снаружи, и я порадовалась тому, что Ульф с Торбрандом сделали всё правильно.

Торкель прибежал быстро, запыхавшийся, оставив где-то позади маленького Свейна, которого я отправила за ним.

— Здравствуйте, я пришёл, вы меня звали? — в его взгляде и в голосе было столько восторга, не передать словами.

— Да, конечно, — я рассмеялась. Мы с тобой сегодня займёмся зеленью и луком, — поможешь?

На посадку мы потратили около двух часов, и сейчас, довольные и счастливые, стояли, рассматривая результаты нашего труда.

— Кто молодцы?

— Мы молодцы, — Торкель улыбнулся и покраснел. А можно мне ухаживать за посадками, пока вас не будет?

— Не можно, а нужно, Торкель. Помогай маме с поливом!

После обеда я проверяла вещи. Это занятие я назвала инвентаризацией перед походом. Хотела убедиться, что взяла всё нужное и не взяла ничего лишнего, не забыла ничего важного и не тащу с собой то, что не нужно.

Эльза постаралась на славу, — одежда была аккуратно сложена, — так, чтобы не мялось. Льняные сорочки, бельё и чулки лежали на дне сундуков, а платья аккуратно уложены сверху, чтобы не смялись. Меховую безрукавку я одену в дорогу, поэтому она лежит поверх сундуков. Водку я сама завернула в кусок холстины и красиво перевязала верёвкой. На вид было скромно, а по факту это был самый необычный подарок, какой ярл Эйнар когда-либо получал в своей жизни. По крайней мере, только на это я и рассчитывала.

Из косметики я взяла только помаду, новую, от Шанель. Пользоваться я ей вряд ли буду, но вот если мне удастся обменять её на что-нибудь? Пусть у меня с собой будет дополнительный капитал.

Всё проверив, я поняла, что, в принципе готова, почти. Оставалось ещё одно дело на сегодняшний вечер.

Но перед этим я решила, что всё-таки о поездке Эльзу нужно поставить в известность.

Забежав на кухню, я отыскала её глазами. Она стояла у посудной полки, складывая кружки, и обернулась.

— Эльза, у меня для тебя новости!

— Какие-такие новости?

— К ярлу Эйнару ты поедешь с нами!

Эльза посмотрела на меня так, словно я только что сказала что-то на неизвестном ей языке.

— Что? — повторила она, вытаращив на меня глаза.

— К ярлу Эйнару. Ты поедешь с нами.

— Лиза, — я не ездила никуда уже...

— Знаю.

–...уже шестнадцать лет. С тех пор как умерла хозяйка.

— Знаю, — терпеливо повторила я.

— Мне некогда. Замок без меня...

— Замок простоял триста лет. Пару дней без тебя он продержится, не волнуйся.

Она поставила кружку на полку, но руку не убрала, так и держала её там, словно ей нужна была опора.

— Зачем я тебе там?

— Роща сказала, что ты должна быть рядом, Эльза. Значит, без тебя мы не управимся.

— Роща? Ты разговариваешь с Рощей?

— Да, если это можно назвать беседой. Она ведь ничего не объясняет, только показывает, образами.

Эльза смотрела на меня с лёгким удивлением.

— Что именно она тебе показала?

— Как мы с тобой сидим в карете, и ты кряхтишь, подпрыгивая на очередной кочке. Больше ничего, — я пожала плечами.

После долгого молчания вдруг тихо сказала.

— Хозяйка всегда брала меня с собой. Везде. Я была рядом с ней, когда она выходила замуж. Когда рожала. И когда она умирала, я держала её за руку. После её смерти я никуда не выезжала, незачем было.

— А теперь есть зачем, — сказала я осторожно.

— Ярл знает?

— Ещё нет, я не успела ему сказать.

— Он будет против.

— Возможно. Но я скажу ему, что Роща так велела, и у него не останется выбора.

— Хорошо Лиза, поеду. Но учти, — она подняла палец, — если ярл скажет нет, я останусь. Его слово для меня закон.

— Договорились, — согласилась я, уже зная, что ярл скажет да.

В мыльню Эльза повела меня глубоким вечером, когда замок уже затих.

Мыльня находилась глубоко под замком, и спускались мы туда по другой лестнице. По мере приближения к ней я почувствовала лёгкое тепло, а потом услышала журчание воды.

Эльза толкнула высокую дверь, украшенную необычной резьбой, и меня накрыло теплом. Воздух здесь был влажным, с тонким запахом серы, к которому примешивался аромат неизвестных мне запаренных трав.

Я сделала шаг внутрь и огляделась. Помещение было круглым, с высоким, куполообразным сводом из тёмного камня. Своды уходили вверх и там, на самом верху, было небольшое отверстие, через которое поднимался пар и уходил в ночь. Стены были сложены из того же красноватого камня, что и замок снаружи, только здесь он был тёмным, почти бордовым, с тёплыми прожилками, которые блестели в свете нескольких масляных светильников, развешанных по стенам в железных держателях.

В самом центре было устроено природное купальное место в форме овала, выложенного плоскими камнями по краям, а в центре его бился фонтан горячей, прозрачной воды. Действительно, это был настоящий, живой источник. Вокруг купальни на каменных выступах стояли деревянные скамьи с мягкими циновками из тростника. На одной из них Эльза уже разложила льняные полотенца.

Я поставила свою сумку рядом, достала шампунь, бальзам и гель для душа, выстроив всё в ряд на камне.

Вода встретила меня так, что я не удержалась и застонала в полный голос. Горячая вода поднималась от самого дна и обволакивала меня, даря настоящее блаженство.

Эльза вошла в воду следом, и на несколько минут мы обе замолчали, сидя в воде по плечи и наслаждаясь процессом.

— Как же хорошо!

— Хорошо, — согласилась Эльза.

— Расскажи мне про Эйнара, — попросила я, запрокидывая голову, чтобы смыть пену. — Всё, что знаешь. Не то, что ты уже рассказала, а другое. Какой он человек?

— Он человек старой закалки. Ему уже за шестьдесят, и он помнит времена, когда фьорды ещё жили богато.

Она чуть прищурилась. — Он будет смотреть на тебя очень внимательно, Лиза. Потому что ты непонятная. А Эйнар очень не любит того, чего не понимает.

— Как мне ему понравиться?

— Не старайся понравиться, ни в коем случае. Старайся быть понятной. Это разные вещи. — Она окунула пучок в воду, отжала. — Расскажи ему, зачем приехала. Про землю, про посевы, про теплицу. Такой человек, как Эйнар, уважает дело. Он и торговец и хозяин. И земля для него — кормилица.

— А его жена? Сигрид?

— С ней будет сложнее, ведь как ты знаешь, поженились они совсем недавно. Но, по слухам, Сигрид умная женщина и на простушку совсем не походит. Обман она почует сразу, так что лучше или молчи, или говори правду. Лишнего не показывай.

Я погрузилась по подбородок в воду, глядя в потолок. Пар плыл медленными волнами, успокаивая мою нервную систему.

Мы ещё долго сидели в воде и говорили про дорогу, про то, как долго ехать, про то, что взять из еды в дорогу, и Эльза неожиданно оказалась прекрасной собеседницей, с неожиданно острым языком, который она обычно держала за зубами, а сегодня показала во всей красе.

Когда мы, наконец, вышли из воды и завернулись в льняные полотенца, я почувствовала себя другим человеком. Теперь это место я буду посещать минимум раз в неделю, а про максимум я подумаю.

— Спасибо, Эльза.

Не за что. Пойдём, мне ведь ещё собираться. Задала ты мне конечно задачку на ночь глядя…

Она взяла свечу, и мы пошли обратно по каменному коридору вверх, в замок.

Утро отъезда выдалось ясным и почти безоблачным, что для Нордхейма было очень редким событием. Ветер с фьорда сегодня был лёгким, похожим на бриз, и светило солнце, заливая двор замка золотистыми лучами. Я проснулась задолго до рассвета от собственного нетерпения. Тело требовало движения, а в голове крутился бесконечный список, — не забыла ли я чего? Мысленно прошлась по проделанным делам, по уложенным в дорогу вещам. Свейн сопел рядом, и я осторожно, чтобы не разбудить его, выскользнула из-под одеяла.

Чтобы унять нетерпение, стала нарочито медленно одеваться. Сначала бельё, в место чулок надела штаны от трикотажного костюма, носки, рубашку из тонкого льна и поверх неё серое будничное платье.

Эльза постучалась примерно через десять минут после моего пробуждения. Она словно почувствовала, что я уже готова и вошла в покои, неся в руках льняной платок густого фиолетового цвета, гребень и несколько костяных шпилек.

— Присядь, Лиза, давай волосы тебе уложим, — она указала на стул у окна, где было светлее всего. — Времени мало, а волосы у тебя сложные, помучаться придётся.

— Спасибо, Эльза, умеешь же ты комплименты делать!

— Это факт, с которым не поспоришь, так что не теряем время. Сядь уже!

Я послушно села, и Эльза встала у меня за спиной. Меня изумило то, как нежно её грубые, натруженные руки коснулись моих волос, и тому, как быстро и уверенно двигались её пальцы. Она расплела мою вчерашнюю косу и стала медленно расчёсывать волосы, разделяя пряди и очень бережно разбирая узелки.

— У тебя волосы такими же непослушными были? — спросила я, когда она начала заплетать.

— Нет, — Эльза чуть помолчала. У меня волосы гладкими были и послушными, тяжёлыми, да и светлее намного. Это сейчас серость, а раньше… Вот у матушки ярла были такие же, густые, тёмные, с медным отливом на солнце, но короче. Она не любила, когда волосы мешали ей скакать верхом, и подрезала их до плеч, чем ужасно злила покойного ярла. Он говорил, что женщина без длинных кос как корабль без мачты. А она всегда на это смеялась и отвечала, что корабль без мачты хотя бы не опрокинется от ветра.

Я улыбнулась, представив себе эту женщину.

— Эльза, а почему ты не разу не назвала её имени? Это тайна?

— Нет никакой тайны, что ты. Просто мне тяжело называть её имя, воспоминания давят. Сольвейг её звали. Имя ей очень шло. Света в ней было много, на всех хватало…

Эльза заплетала очень плотно, начиная от самого лба и ведя косу вдоль головы, тщательно подбирая каждую прядь, каждый непослушный завиток. Когда гладкая, уложенная короной вокруг головы коса была готова и закреплена костяными шпильками, Эльза взялась за платок.

— Смотри и учись, — платок складываем вот так, — она сложила его по диагонали, — кладём на голову, а концы выводим назад, — её пальцы ловко обернули ткань, — вот так перекрещиваем, чтобы один конец пошёл влево, другой вправо, выводим вперёд и завязываем вот здесь, — узел лёг точно за левым ухом, — а хвостики эти прячем под ткань.

Она отступила на шаг и посмотрела на меня, оценивая результат.

— Хорошо тебе как. Коса не видна, лоб закрыт и уши прикрыты. Узелок получился маленький, аккуратный, ничего нигде не торчит. Да и шея открыта, это красиво.

Я потянулась к своему зеркальцу. Из него на меня смотрела женщина, которую я даже не сразу узнала. Платок заметно изменил лицо, сделав строже, и, как ни странно, красивее. Без выбивающихся прядей, без пушащихся на висках волос черты лица стали строже, графичнее. Фиолетовый цвет красиво оттенил глаза, от чего они засияли ярче изумрудов.

— Ничего себе, — пробормотала я, ещё и ещё раз высматривая себя в зеркальце.

— Вот и я так думаю, — Эльза довольно улыбнулась.

— Спасибо, Эльза, ты волшебница!

— Что ты, помогла от души.

Эльза пошла собираться в дорогу, а я, вспоминая вчерашний вечер, улыбнулась. Торбранд, как я и ожидала, поначалу воспринял мою идею о том, чтобы взять Эльзу с собой, без восторга. Он стоял в своих покоях, проверяя перед отъездом свои вещи, и когда я сказала, что Эльза поедет с нами, его руки замерли на пряжке.

— Зачем, Лиза?

— Это не моя прихоть, Торбранд. Мне Роща подкинула образ, что мы с ней в месте.

— Что именно она тебе показала?

— Нас двоих в карете.

Он помолчал, обдумывая мои слова, продолжая возиться с пряжкой.

— Эльза стара для такой дороги. Нам придётся через перевал идти пешком, и путь этот будет непростой.

— Она крепче, чем ты думаешь. Кроме того, она знает ярла Эйнара, знает его обычаи, знает его бывшую жену. Мне нужен её опыт, Торбранд, ведь я там чужая, а ты не сможешь быть рядом каждую секунду.

— Могу.

— Нет, не можешь. Ты будешь торговать, разговаривать с Эйнаром о делах, о кораблях, о земле. А я буду общаться с Сигрид и вообще... Торбранд, — я сделала шаг к нему, — Роща ведь не просто так послала мне этот образ. Она никогда не показывает лишнего. Если она решила, что Эльза нужна рядом — значит, её помощь может понадобиться.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Она едет, но только по своей воле.

Такого скопления людей во дворе замка я ещё не видела, и мне казалось, что он кипит. Люди грузили вещи, проверяли подковы, что-то обсуждали, спорили. Гвалт стоял невообразимый. Хильда и её дети стояли рядом, а Свейн держал меня за ладошку и не отпускал. Я ещё раз напомнила Торкелю о его обязанностях, а он мне в ответ отрапортовал, что всё он знает, всё под контролем. Хильда, глядя на нас, старательно сдерживала улыбку, что бы Торкель её не заметил и его авторитет не пострадал.

Лошади фыркали и переступали копытами на мокрых камнях. Солнечные лучи ещё не успели разогнать утреннюю свежесть, от чего мне было немного зябко.

Я стояла у кареты и смотрела на наш маленький караван, и в этот момент пришло осознание масштаба того, что мы затеяли, что привело к лёгкому приступу паники. А вдруг украшения не понравятся? А вдруг они не смогут заплатить, или не захотят, а на обратном пути нас ограбят? Я тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли.

Торбранд был уже верхом, на своём огромном, чёрном, как ночь, коне. Он был экипирован в полный доспех, — кожаный корсет с железными пластинами на груди и плечах, серо-чёрный плащ, застёгнутый родовой брошью с красным камнем, меч у бедра. Он выглядел очень органично и очень опасно, так, как и должен выглядеть ярл.

Олаф был рядом с ним, восседая на не менее крепком коне, только коричневой масти и верхом смотрелся очень органично. На нём была кольчуга, поверх которой блестела массивная серебряная цепь, а шлем сдвинут на затылок. Олаф улыбался, рассказывая что-то Торбранду, а тот его внимательно слушал.

За ними — шестеро дружинников, вооружённых до зубов. У них было всё, — мечи, копья, щиты, а у двоих из них ещё и луки с колчанами стрел. Их доспехи были потёртыми, но выглядели вполне ухоженными, а кони хоть и невысокие, но жилистые и коренастые. Я уже запомнила их имена. Гай — с перевязанной рукой, светловолосый и молчаливый, Сигурд, самый молодой из них, почти мальчишка, Рагнар и Хакон были братьями-близнецами, которых я постоянно путала, Бьорн Длинный и Эйрик Чёрный — темноволосый, тихий, но он был единственным из шестерых, кто носил при себе два меча.

Позади дружинников собрались в кучку крестьяне, — четверо мужчин, которым предстояло гнать обратно купленный скот. Они были одеты попроще — кожаные куртки, шерстяные шапки, и у каждого были посох и нож на поясе. Один из них, Хальвдан, — тот самый мужчина, что требовал зарезать последнюю корову, сидел на козлах воза. Рядом с ним устроился Кнуд, седой мужчина с обветренным лицом и спокойными, очень добрыми глазами.

И ещё двое мужчин стояли чуть в стороне, Это Стейн и Гудмунд. Они были моряками, и ехали с нами на случай, если удастся купить лодку. Если всё задуманное случится, то они поведут её обратно к фьорду морем, вдоль берега.

— Готовы? — спросил Торбранд, подъезжая к карете.

— Мы уже устали ждать, — я подала руку Эльзе, помогая ей подняться по откидной ступеньке.

Эльза влезла в карету кряхтя — Роща, как оказалось, была пророчицей, — и устроилась на сиденье, подложив под себя овчину. Одета она была непривычно нарядно. На ней было тёмно-коричневое платье из плотной шерсти, аккуратный платок на голове, завязанный точно так же, как она научила меня, и меховая накидка на плечах. Сегодня я впервые видела её без фартука и поняла, что Эльза когда-то была очень красивой женщиной. Даже сейчас, в свои годы, в ней чувствовалась та особая сила, которая свойственна женщинам, пережившим многое и при всём этом сохранившим достоинство.

Я забралась следом и села напротив неё. Дверца захлопнулась.

— Ну что, — сказала я, — поехали?

— Поехали, — кивнула Эльза и вцепилась обеими руками в деревянную ручку у стенки кареты.

Как только карета тронулась, я сразу поняла, почему Сольвейг, мать Торбранда, предпочитала верховую езду. Колёса загромыхали по камням с таким звуком, словно под нами не дорога, а стиральная доска. Информацию о каждой выбоине, о каждом, попавшем под колёса камне, карета старательно передавала через попы нашим многострадальным позвоночникам.

— Ты говорила, что не удивляешься ничему, — заметила я, хватаясь за стенку после особенно выдающейся кочки, а сейчас у тебя глаза похожи на два больших блюдца.

— Я передумала, — ответила Эльза сквозь зубы, крепко держась за специальный поручень. — Тут есть чему удивляться, например, тому, что эта колымага ещё не рассыпалась.

Я нервно расхохоталась, осознавая, что всё, самое интересное ещё впереди.

Дорога вилась вдоль фьорда, поначалу широкая и относительно ровная. Справа виднелись красные, отливающие медью скалы, а слева простирались поля. Я смотрела на них через окно кареты и понимала, что все эти поля нужно засеять. Дальше начались луга, и здесь уже пробивалась трава насыщенного изумрудного цвета. Я прижала ладонь к стенке кареты и почувствовала, как земля откликнулась тёплым, мягким эхом.

— Чувствуешь? — спросила я Эльзу.

— Что именно?

— Землю. Послушай, как она просыпается.

Эльза посмотрела на меня, потом перевела взгляд в окно, а потом снова на меня. Сказать ничего не сказала, но выражение её лица смягчилось.

Примерно часов через пять, когда дорога начала всё круче забирать вверх, Торбранд подъехал к карете и наклонился к окошку.

— Через полчаса будет перевал. Дальше карета не проедет. Пойдём пешком.

— Насколько это далеко?

— Километр, может полтора. Тропа узкая, пойдём по одному. Идти нужно будет осторожно, — прокричал он.

— Эльза? — я повернулась к ней.

— Дойду, куда же я денусь — резко ответила она.

Карета остановилась у подножия перевала, там, где дорога упиралась в скальную стену и резко сужалась до узкой тропы, петляющей между валунами. Самым опасным здесь был узкий открытый участок, со стороны обрыва ничем не защищённый. Именно поэтому нам нужно будет преодолеть его пешком, так как от страха лошади могли понести и вместе с каретой кануть в лету.

Здесь, в укрытии от ветра, стояло несколько грубых каменных столбов, обозначавших начало перевала. На одном из них были выбиты руны, и я задержалась, внимательно рассматривая их.

— Что здесь написано?

— «Путник, помни о камне», — перевёл Торбранд. — Это предупреждение о том, что тропа ненадёжная, и камни могут уйти из-под ног.

— Звучит жизнерадостно.

— Это самая короткая дорога к землям Эйнара. Безопасный путь есть, и он идёт через долину, в обход, но это два полных дня пути, а зачастую и все три. Преодолев перевал, мы доберёмся уже к вечеру. Тропа слишком узкая, а вот там, дальше, за поворотом, и вовсе отвесная скала. Для начала переведём лошадей, а потом и вас. Но вы пойдёте по верху, так безопаснее. Все спешились, а я помогла Эльзе выбраться из кареты. Она потянулась, разминая затёкшую спину, и окинула перевал цепким взглядом.

— Бывала здесь? — спросила я.

— Однажды приходилось. Мне было двадцать лет, и я была дура-дурой, которая думала, что горы — это красиво и загадочно.

— А сейчас?

— А сейчас я знаю, что горы это красиво. Но загадки для меня больше нет, и от этого осознания местных красот ногам легче не становится.

Пока мы разговаривали, дружинники уже занялись лошадьми. Торбранд сам взял поводья самой пугливой гнедой кобылки, которая прядала ушами и косилась на тёмные скалы. Он медленно пошёл с ней вперёд, шепча ей что-то успокаивающее. Когда он скрылся за поворотом, Олаф повёл своего коня, и я заметила, как он время от времени тоже негромко говорит что-то животному. Так, постепенно, один за другим, они исчезали за первым поворотом тропы. А мы ждали, нервно топчась на месте.

Самым страшным было наблюдать, как ведут лошадей, запряжённых в карету и тех, кто тянул воз. Они нервно прядали ушами и всхрапывали, словно чувствовали опасность. Торбранд стал с одной стороны, а Олаф с другой, и они пошли, медленно, не торопясь, сначала переведя лошадей с каретой, а затем и воз.

Дружинники, переводившие своих коней, уже вернулись, а Торбранда и Олафа всё не было, но вот и они появились из-за поворота. Спазм в животе, который скрутил меня с того момента, как Торбранд повёл первую кобылку, сошёл на нет, и я стала успокаиваться. Значит, всё прошло хорошо!

— Теперь наш черёд, — сказал Торбранд. — Выстраиваемся в колонну по одному.

Тропа начиналась сразу за камнями и лезла вверх, как упрямая коза. Первые сто шагов я шла бодренько, почти весело, вертя головой по сторонам и стараясь запомнить каждую деталь этого пути.

Торбранд шёл впереди, за ним шагал Олаф, потом я, за мной Эльза, дружинники и крестьяне. Стейн и Гудмунд замыкали наш отряд. Скалы по бокам тропы стали сужаться. Камень здесь был серый, с бледно-голубыми прожилками, чем-то похожий на мрамор. Он блестел от влаги, и кое-где по его поверхности стекали тонкие ручейки, такие тихие, что их было слышно только тогда, когда неожиданно замолкал ветер.

А потом тропа вывернула из-за скалы, и у меня перехватило дыхание от открывшегося передо мной пейзажа.

Горы. Сейчас я пожалела, что путешествовала только по побережьям, в поисках самого белого песка. Горы я видела только в кино и на фотографиях. Но то, что открылось передо мной сейчас, не имело ничего общего с картинками.

Это была такая мощная энергия, что я захлёбывалась от накрывших меня эмоций. Они стояли вокруг нас, такие величественные и безмолвные. Ближайшие вершины были покрыты грязноватым весенним снегом. А вот дальше, за ними, виднелись другие горы, гораздо выше, суровее, и снег на их, острых, как пики, вершинах был ослепительно белым. Они уходили до самого горизонта, наслаиваясь друг на друга, как волны, и каждая следующая гряда была бледнее предыдущей, растворяясь в небе, пока самые дальние не превращались в призрачные тени, неотличимые от облаков.

Я остановилась.

— Торбранд.

Он обернулся.

— Подожди. Дай мне минуту.

Я стояла на узком каменном карнизе, с которого открывался вид на долину, находящуюся далеко внизу. Она была покрыта первой настоящей зеленью. С высоты птичьего полёта деревья казались крошечными, похожими на игрушечные. Между ними вилась река, похожая на узкую серебряную нить, сверкающую в солнечных лучах. Она была очень быстрой, петляла между валунами, ныряла под нависающие скалы и выныривала вновь, падая с высоты и разбрасывая брызги, которые превращались в крошечные радуги.

Дышалось здесь по-другому. Одновременно казалось, что не хватает кислорода, а с другой стороны казалось, что воздух звенел от свежести и прозрачности. Тишина была такой глубокой, что я слышала, как бьётся моё собственное сердце.

— Как же красиво!

— Красиво, — согласился Олаф, подойдя и встав рядом со мной. — Только знаешь, госпожа, уж очень обманчивая тут красота. Я бы назвал её опасной. Камни могут уйти из-под ног в любой момент, а тропа впереди очень узкая, в полторы ступни шириной. Так что налюбуемся на привале.

Я вздохнула и с грустью отвела взгляд от долины.

Тропа сузилась до того, что я едва могла поставить ногу. Слева висела каменная стена, уходящая вверх, справа виднелся обрыв. Я задумалась, ведь если здесь так страшно, то как выглядела тропа, по которой повели лошадей? Поэтому старалась не смотреть вниз, но обрыв предательски притягивал взгляд, и тогда желудок оказывался где-то в районе горла.

— Не смотри вправо, — раздался голос Торбранда.

— Спасибо за подсказку, — процедила я сквозь зубы, прижимаясь плечом к скале. — Без тебя бы я ни за что не догадалась.

Позади меня слышалось тяжёлое дыхание Эльзы. Я оглянулась — она шла, упрямо глядя себе под ноги, держась одной рукой за стену, а другой приподнимая подол платья так, чтобы не наступить на него.

— Как ты?

— Не болтай, а под ноги смотри.

— Смотрю.

— Тогда молчи и смотри.

Я замолчала и стала смотреть. Самый страшный участок тропы тянулся минут двадцать, хотя мне казалось, что прошла вечность. Камни были мокрыми, и мои сапоги, прекрасные, верные друзья, скользили на них так, что я дважды чуть не скатилась в пропасть. На третий раз меня успел ухватить за локоть Торбранд. Каким чудом оказался рядом, я не поняла, ведь ещё секунду назад шёл впереди Олафа.

— Я в порядке, — сказала я, пытаясь унять дрожь в голосе, хотя от ужаса у меня сводило ноги.

— Не много осталось, — ответил он, но локоть больше не отпускал.

Так мы и шли — он держал меня за локоть, а я делала вид, что мне это не нужно. Эльзу вёл Олаф, который для этого случая подал ей руку с такой аристократической учтивостью, что я чуть не расхохоталась вслух, очень же смешно это выглядело со стороны, — огромный рыжий мужчина, вооружённый до зубов, бережно ведёт по горной тропе маленькую сухонькую старушку в коричневом платье.

Когда тропа, наконец, расширилась и вывела нас на каменную площадку, я смогла выдохнуть с облегчением.

— Привал, — скомандовал Торбранд.

Небольшая площадка была круглой и ровной, словно кто-то нарочно срезал верхушку скалы. Здесь было безветренно, и солнце падало прямо, нагревая камни. Кто-то из дружинников уже развёл маленький костерок, а Хальвдан расстелил на камне холщовую ткань и принялся выкладывать провизию, — хлеб, вяленое мясо и фляги с водой.

Я села на тёплый камень и закрыла глаза, подставив лицо ласковым солнечным лучам. Тело гудело от напряжения, в ногах покалывало, и ныли колени. Но внутри всё пело, ведь я, на своих двоих, перешла через горный перевал. Я справилась. Я молодец!

Эльза устроилась рядом и молча приняла из рук Олафа еду и флягу с водой. Жевала она медленно, глядя куда-то перед собой.

— Красиво здесь, — сказала она вдруг.

— Ты же говорила, что горы — это для дур, — напомнила я.

— Как было дурой, так и осталась, раз поехала, — ответила она невозмутимо. — Но я из тех дур, которые умеют видеть красоту.

Я рассмеялась и откусила хлеб с вяленым мясом.

Торбранд сидел поодаль, на остром выступе скалы, и ел молча, глядя на запад, где горы расступались, открывая вид на далёкое море.

Меня отвлёк Олаф, который подошёл и сейчас устраивался рядом с нами.

— Госпожа, расскажи нам что-нибудь. Путь нам предстоит ещё долгий, а тишина на перевале нагоняет тоску.

Дружинники повернули головы, прислушиваясь к нашему разговору. Даже молчаливый Эйрик Чёрный поднял взгляд и остановил его на мне.

— Что рассказать?

— Расскажи про свой мир, — попросил Олаф. — Вот ты говоришь, что в твоём мире нет магии. Но ведь что-то же у вас есть?

Я на миг задумалась, о чём можно рассказать. Про небоскрёбы? Про самолёты? Про телефоны? Они ведь не поймут, а если поймут, то не поверят.

И тогда я рассказала им про свой сад.

— В моём мире я владела небольшим участком земли, — начала я. — Он был крохотный, всего шесть соток. Это… — я прикинула, — это как отсюда вон до того камня, и столько же в ширину.

— Совсем мало, — согласился Олаф.

— Да, мало. Но больше мне и не нужно было. Там, откуда я пришла, жизнь устроена совсем иначе. У меня была работа, которая приносила стабильный доход. На эти деньги я могла пойти и купить всё, что мне нужно, и ещё оставалось. Земля мне приносила совсем другое, — радость. На этом клочке я умудрялась вырастить столько, что хватало и мне, и соседям, и бездомным, которых я подкармливала. Выращенные овощи я раздавала тем, кому они были нужны. Это приносило мне удовлетворение, но настоящую радость мне доставляло выращивание цветов. Когда я приезжала туда весной, земля встречала меня, как старая подруга. Ну, мне так казалось, конечно, ведь магии у нас нет. Но я любила этот клочок земли больше всего на свете. Больше городских радостей, больше денег, больше… — я запнулась, — больше всего.

— А потом? — спросил Сигурд, самый молодой из дружинников.

— А потом я попала сюда. И поняла, что земля везде одинаковая. И она хочет, чтобы о ней заботились и любили её.

Олаф кашлянул, прочищая горло.

— Спасибо, что поделилась с нами воспоминаниями, госпожа.

Спуск с перевала оказался легче подъёма, но не менее красивым. Тропа серпантином сбегала по склону, и с каждым поворотом мир вокруг нас менялся. Вдруг перед нами стали появляться деревья, сразу после крутого спуска с поворотом, — сначала мы увидели редкие, корявые, согнутые ветром сосенки, потом стали появляться берёзы с белыми стволами и нежной, едва распустившейся листвой, и вскоре мы вступили в настоящий лес, густой, зелёный и остро пахнущий смолой.

Я шла и чувствовала всё, что происходит. Дар тихо пульсировал во мне, ровно, как биение второго сердца. Каждый шаг по земле отзывался лёгким покалыванием в ступнях, и я ощущала под ногами целый мир. Корни деревьев тянулись друг к другу, переплетаясь в невидимую сеть. Где-то в глубине звенели ручьи, пробиваясь сквозь породу к свету.

На одном из поворотов я остановилась и присела у обочины тропинки, положив ладони на мох. Он был мягким и влажным.

— Что видишь? — спросил Торбранд, присев рядом со мной.

— Всё. Грибницу под мхом, целую паутину. Она связывает между собой деревья и передаёт между ними что-то… не знаю, как сказать. Питание? Сигналы? Они разговаривают друг с другом, Торбранд. Деревья. Вот прямо сейчас.

— О чём?

Я прислушалась. — Мне кажется… о нас. О том, что мы идём.

— И что они говорят?

— Ничего плохого, — я отвела руки от земли и встала. — Они просто знают, что мы здесь, и наблюдают за нами.

Олаф, шедший позади нас, негромко хмыкнул. — Надо же, деревья-наблюдатели. Вот только этого мне в жизни не хватало. Как мне теперь с этим жить?

— Тебе не хватало мозгов, — ласково заметила Эльза, обгоняя его. — Деревья, по крайней мере, молчат, когда нечего сказать.

Дружинники, услышавшие это, прыснули, а Олаф побагровел, но промолчал. Я заметила, как он покосился на Эльзу, с уважением, что ли.

Лошади ждали нас там, где их оставили, — привязанные у ручья под сенью берёз. Они переступали с ноги на ногу и встретили нас тихим ржанием. Я подошла и погладила гнедую кобылку по морде, и та потянулась навстречу, шумно выдохнув тёплым воздухом. Судя по всему, перевал не оставил её равнодушной и было видно, что она нервничала.

Мы с Эльзой сели в карету и наш путь продолжился. И уже ближе к вечеру, когда тени от деревьев стали удлиняться, ложась на дорогу косыми полосами, а воздух наполнился вечерней прохладой, лес начал редеть. Мы спустились с последнего склона, и лесная тропа вывела нас на широкую дорогу, плотно утрамбованную копытами и колёсами.

Я вышла из кареты и огляделась.

— Земля Эйнара, — сказал Торбранд.

Здесь всё было иначе. Уже засеянные поля, аккуратные ограды из камня. Дома, виднеющиеся вдалеке выглядели крепкими.

— Богато живут, — прошептала Эльза, оглядываясь по сторонам.

— Богато ли, не знаю, но вот что не бедно, это видно, — согласился Торбранд, и в его голосе я услышала тщательно спрятанную горечь.

Я подошла к нему и тронула за локоть. — У нас будет лучше. Просто поверь в это.

Он посмотрел на меня сверху вниз. — Лиза, ты очень наивная.

— О, Торбранд. От наивности я избавилась, ещё когда мне было семнадцать лет.

Последний отрезок пути я ехала молча, так как Эльза задремала так крепко, что даже сумасшедшая тряска не могла её разбудить. Я смотрела в окно и видела, как мимо проплывают зелёные холмы, дома, каменные ограды, пасущийся скот.

Тут карета замедлила ход и через несколько минут остановилась совсем.

— Вон он, — услышала я голос Олафа. — Дом Эйнара.

Я выглянула из кареты, открыв дверь, и увидела его.

Я ожидала увидеть замок, а это оказался большой и с виду очень крепкий дом. Снизу камень, а верх полностью деревянный, сложенный из массивных брёвен. Длинный, с высокой крышей, покрытой черепицей. По бокам от него стояли конюшня, хозяйственные постройки, загоны для скота, кузница с почерневшей от сажи трубой. Торбранд спешился первым, за ним — Олаф и дружинники. Я помогла Эльзе выйти из кареты. Она выпрямилась, разгладила складки на платье и поправила платок.

Торбранд выпрямился, поправил доспех и встал у ворот. Олаф стоял на шаг позади, скрестив руки на груди и улыбался. Дружинники выстроились за ними. Крестьяне и моряки остались у лошадей.

Я встала рядом с Торбрандом, а Эльза на полшага позади меня, справа.

Мы стояли перед закрытыми воротами дома ярла Эйнара и ждали.

Ветер принёс запах жареного мяса и свежего хлеба, значит, где-то за этими стенами готовится ужин. Факел над входом трещал и разбрасывал искры в сгущающиеся сумерки. Солнце уже почти село, и последний его луч догорал на дальней вершине.

За воротами послышались тяжёлые, уверенные шаги. Потом послышался скрежет засова и ворота начали открываться.

Встречать нас вышел сам ярл Эйнар.

Он появился в проёме ворот и на секунду замер, обводя нас цепким взглядом. Это оказался крупный мужчина лет шестидесяти с небольшим, но при этом выглядел он гораздо моложе своих лет. Его густая, с проседью борода была аккуратно подстрижена, а волосы, убраны назад и перехвачены кожаным шнурком. Одет он был в тёмно-синюю тунику с серебряной вышивкой по вороту. Поверх туники был застёгнут широкий кожаный ремень с серебряной пряжкой, а на ногах сапоги из мягкой, хорошо выделанной кожи. Грудь украшала массивная серебряная цепь с подвеской в форме молота. Глаза у него серые, умные, с хитринкой, и сейчас в них плясали отблески горящего факела.

Когда мы переступили порог, Эйнар широко раскинул руки и пошёл навстречу Торбранду. Тот шагнул к нему, и они крепко пожали друг другу руки, а потом обнялись по-мужски, так крепко, что я удивилась, как их рёбра выдерживают такие объятия.

— Торбранд! Сын Харальда! — голос у Эйнара оказался громким и зычным. — Давно ты не показывался, щенок! Я уж думал, ты совсем одичал в своих скалах!

— На щенка я уже мало похож, Эйнар, мне уже за тридцать, — ответил Торбранд. А ты всё такой же шумный, насколько я помню.

— Шумный?! — Эйнар расхохотался, и его смех разнёсся по двору, перекрыв даже фырканье лошадей. — Это называется гостеприимство, мальчик мой! Ну-ка, дай на тебя посмотреть! — Он отступил на шаг, окинув Торбранда взглядом с головы до ног. — Похудел, осунулся. Шрамов прибавилось. А нос-то кто тебе свернул?

— Мне как всегда повезло, разбойников в ущелье повстречал.

— Разбойники? Они что, ещё живы?

— Плохо же ты обо мне думаешь, Эйнар. Я их лично отправил к праотцам.

— Вот и славно, — Эйнар кивнул с одобрением. — На наших землях мёртвые разбойники — лучшие разбойники. Ну, а это кто с тобой?

Торбранд повернулся и жестом указал на меня.

— Эйнар, позволь представить тебе Лизу, мою дорогую гостью из далёких южных земель. Она живёт в моём доме и находится под моей защитой.

Я шагнула вперёд, остановившись на расстоянии трёх шагов от Эйнара, и слегка склонила голову, ровно настолько, чтобы выказать уважение, но при этом не потерять достоинство.

— Ярл Эйнар, — я старалась говорить ровным голосом. — Рада приветствовать вас. Благодарю за то, что вы приняли нас под свою крышу. Меня зовут Лиза, и я прошу вашего гостеприимства с открытым сердцем.

Эйнар посмотрел на меня и его серые глаза задержались на моём лице. Он внимательно посмотрел на платок, закрывающий мои волосы, и заглянул в глаза, которые я не опустила, выдержав его взгляд. Потом его взгляд скользнул ниже, по дорожному платью и рукам, которые я сложила перед собой так, как учила Эльза.

Пауза длилась недолго, но мне она показалась вечностью.

— Гостья из южных земель, значит, — произнёс он, наконец, с неподдельным любопытством в голосе. — Далековато же ты забралась, девочка. — Он улыбнулся, обнажив с виду крепкие, чуть пожелтевшие зубы. — Добро пожаловать в мой дом, Лиза! Здесь тебе рады, и пока ты находишься под моей крышей, ни один волос не упадёт с твоей головы. Слово моё!

Он шагнул ко мне и протянул обе руки, повёрнутые ладонями вверх. Я же, вспомнив наставления Эльзы, положила свои ладони на его, и он легонько, по-отечески, сжал их.

— Крепкие руки, — заметил он. — Совсем не похожи на руки южанки.

— Я много работаю с землёй, ярл Эйнар.

— С землёй? Это интересно, за ужином расскажешь.

Потом он увидел Эльзу. И тут его лицо совершенно преобразилось.

— Эльза?! — он шагнул к ней так стремительно, что она отступила назад и спиной наткнулась на Олафа, который её аккуратно придержал. — Старая ты упрямица! Клянусь всеми Богами, я думал, что ты уже давно умерла!

— Не дождёшься, — буркнула Эльза, и её лицо осветила улыбка, которую она безуспешно пыталась скрыть.

— Сколько лет прошло? Пятнадцать? Двадцать?

— Шестнадцать. Мы не виделись с тех пор, как Сольвейг покинула нас.

— Шестнадцать, — повторил Эйнар, и его голос стал тише. Он взял Эльзу за руки, точно так же, как только что держал мои, но с такой нежностью, что у меня защемило в груди. — Сольвейг была бы рада, что ты всё ещё стоишь на ногах. И что ты всё ещё бранишься. Твои словечки всё ещё живут в моих ушах!

— Вот уж не надо, если я и говорю что-то бранное, то только по делу, — проворчала Эльза, при этом её глаза подозрительно заблестели.

Эйнар рассмеялся и, не выпуская её рук из своих, повернулся к Торбранду.

— Ты привёз мне самый лучший подарок, мальчик, — живую Эльзу! Ну, проходите, проходите! Что вы стоите, как чужие? — Он махнул рукой, приглашая всех войти. — Олаф, рыжая ты скотина, тебя я тоже вижу! Когда же ты уже побреешься?

— Вот как женюсь, ярл Эйнар, так сразу! — крикнул в ответ Олаф, смеясь.

— Тогда ты никогда не побреешься! — захохотал Эйнар. — Проходите! Сигрид уже накрывает, а она очень не любит, когда еда стынет!

Нас провели через большой двор в дом. Внутри он очень отличался от замка Торбранда. Потолки были гораздо ниже, ровные стены обшиты тёсаными досками, отшлифованными до золотистого, с медовым оттенком, цвета. На стенах висели щиты с гербами, и яркие, с изображениями кораблей и морских битв гобелены, В воздухе стоял одуряющий аромат жареного мяса и пряностей.

Мы с Эльзой заселились в небольшую, но чистую комнату, с большой кроватью на двоих, и с окном, в которое было вставлено прозрачное, без единого пузырька, стекло. Я провела по нему пальцем и удивлённо подняла брови.

— Богато, ничего не скажешь, — сказала Эльза, осматриваясь. — Стекло чистое для нас редкая удача. У Эйнара хорошие торговые связи.

— Я заметила. Вижу, что он довольно обстоятельный мужчина.

На кровати лежало сложенное одеяло, на столе стоял кувшин с водой и таз для умывания. На стуле висели льняные полотенца с вышитым по краю красивым узором.

— Госпожа, — Эльза подошла ко мне и заглянула в лицо. — Как ты?

— Нервничаю, — честно призналась я.

— Правильно делаешь, — она достала моё платье и разложила его на постели. — Когда не нервничаешь, то легко делаешь глупости. А когда переживаешь, то всегда думаешь, прежде чем говорить.

— Это самые мудрые слова, которые прозвучали сегодня. Спасибо.

— Умывайся, приводи себя в порядок и давай тебя переоденем. Нужно показать тебя во всей красе. К ужину нас позовут через час, а мне ещё нужно проверить, не помялось ли что.

Я умылась тёплой водой из кувшина, протёрла лицо и шею, и мы вместе облачили меня в платье. После подгонки оно село на меня идеально, красиво подчеркнув фигуру. Эльза поправила мне платок, подоткнув выбившуюся прядь, и помогла застегнуть серебряный браслет на запястье.

— Красивая ты, Лиза, — сказала она вдруг, отступив на шаг. — Сольвейг бы тебя одобрила.

— Спасибо, Эльза, — я в порыве эмоций обняла её и чмокнула её в морщинистую щёку, — что бы я без тебя делала!

В дверь постучали и вошла молодая служанка, коротко поклонившись.

— Хозяйка просит вас к ужину.

Мы с Эльзой переглянулись. — Пора.

Мы спустились в большой зал. Он оказался огромным. Длинные столы тянулись по центру, а в стороне горел очаг, над которым сейчас жарился целый поросёнок на вертеле. Вокруг суетились слуги, расставляя блюда и наполняя кувшины.

Стол был накрыт от всей души. На нём теснились деревянные блюда с жареным мясом, жирным, с хрустящей корочкой. Рядом стояли миски с золотистой кашей, явно сдобренной маслом, глядя на которую у меня текли слюнки. И белый, и ржаной хлеб горками лежал на специальных подносах. Запечённая рыба, мочёные ягоды, квашеная капуста, репа в меду, несколько видов сыра. Я насчитала не менее десяти больших кувшинов с элем.

Мой желудок, который последние недели питался овсянкой и похлёбкой, радостно заурчал при виде этого великолепия, и мне стоило немалых усилий сохранить на лице выражение светской учтивости, а не голодного волка, наткнувшегося на отару овец.

Эйнар стоял во главе стола и ждал только нас.

— А вот и гости! — зычно объявил он, и все, кто сидел за столом, повернулись в нашу сторону. Торбранд уже был на месте и сидел по правую руку от хозяина дома, успев переодеться в чистую тунику. Олаф сидел рядом с ним. Дружинники расположились дальше по столу, среди людей Эйнара.

— Лиза! — Эйнар указал на место по левую руку от себя. — Проходи сюда, ко мне.

Это было самое почётное место, по левую руку от хозяина дома. Я краем глаза глянула на Эльзу, и та едва заметно кивнула, мол, иди, всё ты делаешь правильно. Я прошла вдоль стола, чувствуя на себе десятки взглядов, и присела на указанное место. Эльза устроилась рядом со мной.

Скамья была широкой, застеленной мягкой овчиной. Я выпрямила спину и, положив руки на колени, осмотрелась.

И тут из боковой двери появилась женщина, Сигрид, жена ярла Эйнара.

Она оказалась высокой, почти одного роста со мной, и безупречно красивой. Светлые волосы были убраны под расшитую серебром хюфу. Узкое лицо с высокими скулами и прямым носом. Глаза голубые, прозрачные, как лесные озёра. Она была одета в тёмно-бордовое платье из тонкой шерсти, перетянутое серебряным поясом, а на груди лежала тяжёлая овальная брошь с рунической вязью.

Она вошла в зал и остановилась, окидывая стол хозяйским взглядом. На мне её глаза задержались ровно на три секунды.

— Сигрид, — Эйнар подошёл к ней и протянул руку. — Подойди, познакомься с нашими гостями.

Она грациозно подошла и встала рядом с мужем, положив руку на его локоть.

— Торбранд, познакомься с моей женой, — сказал Эйнар с гордостью в голосе. — Сигрид, это ярл Нордхейма, сын моего старого друга Харальда.

— Ярл, приветствую вас, — Сигрид слегка склонила голову. — Мой дом — ваш дом. — Голос у неё оказался на удивление мелодичным.

— Благодарю, госпожа Сигрид, — ответил Торбранд, и я заметила, что он держится с ней подчёркнуто учтиво, как с равной.

— А это, — Эйнар повернул Сигрид ко мне, — гостья из далёких южных земель. Лиза.

Наши глаза встретились и мне удалось её оценить. Она была из тех, кто прощупывает тебя взглядом, сразу выискивая слабые места. Также я знала, что первые десять секунд определят всё. Нельзя показывать слабость, и не нужно демонстрировать силу, так как это погубит общение на корню. Тут нужно было что-то третье, более безопасное.

— Госпожа Сигрид, — начала я, вложив в голос нотку искреннего уважения. — Позвольте сказать, что ваш дом я считаю одним из самых красивых мест, что я видела за всё время своего путешествия. Чувствуется рука хозяйки, которая знает цену каждой мелочи. Я очень ценю ваше гостеприимство.

Сигрид чуть наклонила голову. По её лицу по-прежнему было невозможно понять, рада ли она гостям или мечтает, чтобы мы провалились сквозь землю. Но её пальцы на локте мужа едва заметно расслабились, я видела.

— Благодарю, — ответила она. — Присаживайтесь. С дороги вы, должно быть, голодны.

Она села напротив меня, по другую сторону от Эйнара, и весь её вид говорил, — я тебя вижу, я тебя оцениваю, и ты ещё не заслужила моего расположения. Что ж, честно. Я бы на её месте думала то же самое.

Эйнар поднялся, и шум в зале мгновенно затих. Он взял серебряную, с чернёным узором кружку и поднял её.

— Боги, — начал он, и его голос заполнил всё пространство в зале, — мы благодарим вас за этот стол, за крышу над головой, за друзей, которых вы привели в наш дом. Пусть хлеб будет свежим, эль крепким, а разговоры честными. За наших гостей! За ярла Торбранда и его спутников! До дна!

— До дна! — грянул зал.

Я подняла свою, до краёв наполненную тёмным элем и стала медленно пить. Эль с горьковатым ореховым привкусом и ощутимой крепостью. Я смогла отпить половину, вспомнив наказ Эльзы, и поставила кружку на стол.

Торбранд выпил одним долгим глотком.

— Хороший эль, — сказал он.

— Хороший? Это всё, что ты можешь сказать? — Эйнар хлопнул ладонью по столу. — Да у меня лучший эль во всём побережье! Мой пивовар пьяница, конечно, каких свет не видел, но гений! Я его за это прощаю!

За столом послышался смех, и обстановка сразу стала легче. Слуги начали разносить блюда, и люди потянулись к еде.

Я взяла хлеб, сломала его руками, как учила Эльза, и положила на него кусок жареного мяса. Первый укус заставил меня закрыть глаза. Мясо было нежным, сочным, с хрустящей корочкой, пропитанное жиром и какими-то травами, вкус которых я не узнала.

— Вкусно? — спросил Эйнар, наблюдавший за мной с нескрываемым удовольствием.

— Невероятно вкусно, ярл, — ответила я совершенно искренне. — Ваш повар заслуживает отдельной хвалебной саги.

Эйнар расхохотался и хлопнул Торбранда по плечу.

— Слышишь? Вот это женщина! Знает, что похвала повару — это похвала хозяину!

— Конечно, — ответил Торбранд, и я поймала его одобрительный взгляд.

Ужин разгорался, как костёр, — сначала медленно, а потом становилось всё жарче. Кружки наполнялись, языки развязывались. Олаф уже рассказывал одному из людей Эйнара о разбойниках в ущелье, и история обрастала такими подробностями, каких я точно не слышала от Торбранда. Дружинники смешались с местными, и между ними завязался тот мужской разговор, который состоит из хвастовства, подначек.

Я старалась есть медленно, отщипывая кусочки хлеба и пробуя всё по чуть-чуть. Рыба оказалась прекрасной, копчёной на ольхе. Маслянистая каша с добавлением мёда и сыр — крепкий, с выраженным вкусом, очень хороший.

Сигрид ела мало и пила ещё меньше. Она внимательно следила за столом — подзывала слуг, если замечала пустой кувшин или опустевшее блюдо, проверяла, всем ли хватает места. Она умело управляла слугами.

Пир входил в ту стадию, когда первый голод утолён, первый эль выпит, и разговор начинает переходить от общих здравиц к чему-то более содержательному. Именно этого момента я ждала.

Эйнар повернулся ко мне, подпирая подбородок рукой, и его серые глаза заблестели как у людей, привыкших торговать и оценивать. Судя по всему, настало время экзамена.

— Ну что, Лиза из дальних земель, — начал он издалека, — расскажи мне, как ты попала к Торбранду. Южанки до Нордхейма обычно не добираются, слишком уж далеко и холодно.

За столом стало тише — все прислушивались, хотя делали вид, что заняты едой. Краем глаза я увидела, как у Торбранда сжалась рука на кружке с элем.

— Ярл Эйнар, — я позволила себе лёгкую, чуть загадочную улыбку, — вы знаете, моя история длинная и местами невероятная, так что прошу простить, если буду краткой. Я путешественница. Мой путь лежал далеко на север, так как я искала новые земли, новые растения, новые способы обработки земли. Так я и оказалась здесь.

— Одна? — Эйнар поднял бровь.

— Да, я путешествовала в одиночестве. Моя повозка разбилась на подступах к фьорду Торбранда. Я потеряла почти всё, кроме самого ценного. Это семена, которые везла с собой.

— Семена? — Эйнар переглянулся с Сигрид. Та по-прежнему хранила молчание, но её невероятные глаза остановились на мне с новым, более пристальным интересом.

— Да. Я везла их из очень далёких земель, где их выводят специально для сурового климата с коротким летом. Это растения, которые могут давать урожай там, где обычные культуры, неприспособленные к холодам, гибнут.

— Ты хочешь сказать, что привезла в Нордхейм волшебные семена? — в голосе Эйнара звучал скепсис, смешанный с интересом.

— Не волшебные, что вы. — Я слегка покачала головой. — Правильные. Каждое семечко отобрано за его способность выжить в условиях, в которых другие погибают.

— Красиво говоришь, — заметил Эйнар. — И это подозрительно. Я привык к тому, что чем красивее слова, тем обманчивее обещания.

— Понимаю, ярл. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Поэтому я никому и ничего не обещаю. Я работаю. Прямо сейчас, пока мы сидим здесь, в замке Торбранда всходит рассада. Мы уже начали подготовку полей к посеву. Если Боги будут милостивы, к осени у Нордхейма будет первый настоящий урожай за три года.

— За три года? — Эйнар медленно поставил кружку. — Ты знаешь, что земля Нордхейма мертва?

— Я решаю эту проблему.

Повисло молчание. Эйнар смотрел на меня, и я видела, как в его голове крутятся шестерёнки. Он торговец, и ни за что не поверит на слово, и правильно сделает.

— Торбранд, — это правда?

Торбранд кивнул, соглашаясь. — Правда, Эйнар. Дуб ожил. Я видел зелёный побег на его стволе.

Эйнар замер. Потом медленно, очень медленно откинулся на спинку скамьи и посмотрел на Торбранда.

— Дуб?

— Священный дуб Кровавого Камня. Тот самый, что засох, когда умер мой отец. Теперь на нём зелёная ветка.

Тишина стала почти осязаемой.

— Это... — Эйнар провёл ладонью по бороде. — Это серьёзно, мальчик. Очень серьёзно. Если дуб ожил, значит…

— Значит, Дар возвращается, — закончил Торбранд.

Эйнар перевёл взгляд на меня, и теперь в его глазах читалось осторожное уважение.

— Лиза из далёких земель, ты, случаем не ведьма?

— Я садовод. Но садовод с очень хорошей интуицией.

Эйнар хмыкнул, а потом расхохотался — громко, от души.

— Мне нравится! Торбранд, она мне нравится! — Он поднял кружку и обратился ко всему залу, — За гостей, которые привозят с собой хорошие новости! До дна!

— До дна! — грянул зал.

Я выпила и эль ударил в голову приятным теплом. Эйнар снова повернулся ко мне, и я поняла, что первый раунд пройден.

— А скажи мне, Лиза, — он понизил голос, наклоняясь ко мне, — вот ты говоришь, семена, урожай. Всё это прекрасно, но скажи мне вот что, — а зачем тебе это?

— Что именно?

— Зачем тебе спасать чужой фьорд? Ты ведь не нордхеймка, а южанка. Что тебе до голодных детей Торбранда?

Не сегодня, так завтра этот вопрос прозвучал бы обязательно. Потому что люди вроде Эйнара не верят в бескорыстие. Не потому, что они плохие, а потому, что жизнь научила их, что за каждым добрым делом стоит расчёт.

— Ярл Эйнар, — я откинулась на спинку скамьи и сложила руки на коленях. — Вы спрашиваете, зачем мне это. Отвечу честно, как вы того и заслуживаете. Моя повозка сгорела. У меня нет дороги назад. А ещё у меня нет дома, к которому можно вернуться и нет семьи, которая бы меня ждала. Всё, что у меня осталось, так это мои знания и мешок семян.

— Ты вкладываешь в Нордхейм, — медленно произнёс Эйнар, — потому что тебе некуда больше вкладывать?

— Я вкладываю в Нордхейм, потому что знаю, что если фьорд выживет, то выживу и я. А если он умрёт, то моим семенам негде будет расти. Благотворительностью это не назовёшь, скорее здравый смысл.

— Здравый смысл, значит. Хорошо, этот язык я понимаю.

Я перевела дыхание и посмотрела на Торбранда. Он медленно прикрыл глаза, показывая, что я всё делаю правильно.

Ужин продолжался. Звучали шутки, смех, звон кружек. Олаф уже соревновался с одним из людей Эйнара в армрестлинге, и он проиграл первый раунд, потом выиграл второй, и сейчас они, багровые от натуги, боролись в третьем, пока вокруг них орала толпа болельщиков.

Я повернулась к Сигрид. Она сидела прямо, почти не притронувшись к еде, и следила за залом. Казалось, что происходящее в зале её абсолютно не трогало.

— Госпожа Сигрид, — я воспользовалась тем, что Эйнар отвлёкся на армрестлинг, — позвольте спросить. Вот этот сыр, — я указала на блюдо, — я не могу определить, чем его сдобрили. Тмин?

Она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло едва заметное.

— Вы разбираетесь в сыре?

— Немного. В моих краях делают сыр, выдержанный, с благородной плесенью. У вашего же совсем другой вкус, но очень интересный.

— Тмин и можжевельник, — её голос чуть потеплел. — Рецепт моей матери. Сыр выдерживается три месяца в погребе, завёрнутым в полотно, пропитанное маслом.

— Результат того стоит, сыр прекрасный. А молоко от ваших коров?

— Разумеется. Коровы пасутся на горных лугах, там, где растёт дикий клевер. Это и придаёт такой вкус.

— Вот оно что, — я отломила ещё кусочек и покатала его на языке. — Удивительно. Горные травы меняют вкус молока, а молоко меняет вкус сыра. Всё связано.

— Вы интересуетесь хозяйством? — спросила она, слегка склонив голову в бок, словно наша беседа её по-настоящему заинтересовала.

— Я интересуюсь всем, что связано с землёй и с тем, что она даёт. В моих краях я занималась выращиванием овощей и цветов. Сыр я не делала, но всегда хотела научиться.

— Цветов? — её брови чуть приподнялись.

— Да. — Я улыбнулась. — У нас растут такие цветы, которых здесь, на севере, никто не видел. Они называются розы.

— Розы, — повторила Сигрид, пробуя слово на вкус.

— Они очень красивые, госпожа. Красные, белые, жёлтые, розовые, с ароматом, от которого кружится голова. И ещё у них есть шипы, острые, как иголки. Красота, которая умеет себя защитить.

Сигрид посмотрела на меня чуть дольше, задумавшись. — Красота, которая умеет себя защитить, — повторила она. — Мне уже нравится этот цветок, хотя я его никогда не видела.

— Если всё получится, то я привезу вам розу в подарок, обещаю.

Она ничего не ответила, только слегка наклонила голову, и в этом жесте было больше, чем в десяти словах.

Я поймала взгляд Эльзы, которая пересела чуть дальше по столу, к какой-то женщине, вероятно. Она едва заметно одобрительно кивнула.

Эйнар, тем временем, отвлёкся от армрестлинга, налил себе ещё эля и повернулся к Торбранду.

— Ну, мальчик, давай к делу. Ты ведь не просто так приехал.

— Не просто так, — согласился Торбранд.

— Тогда говори. Что тебе нужно?

Торбранд посмотрел на меня, и я кивнула.

— Об этом расскажет Лиза, она привезла то, за что мы хотим торговать.

Эйнар удивлённо вздёрнул брови и развернулся ко мне, скрестив руки на груди, — жестом, до боли похожим на привычную позу Торбранда.

Я встала и весь зал затих, как по команде.

— Ярл Эйнар, — начала я, — прежде чем мы перейдём к торговым делам, позвольте мне преподнести вам подарок.

— Подарок? — Эйнар заинтересовался. — Люблю подарки. Особенно когда они идут перед торговлей. Это правильный порядок.

Я достала из-за спины свёрток, положила его на стол перед ним и развернула.

Бутылка стояла на столе, и свет от очага играл на прозрачном стекле. Жидкость внутри была прозрачной, как горный ручей.

— Что это? — Эйнар потянулся к бутылке и взял её, повертел в руках, рассматривая. — Стекло... Такого чистого стекла я никогда не видел. Что внутри? Вода?

— Это, ярл Эйнар, — торжественно произнесла я, — напиток из далёких земель. Он называется водка. Его делают из зерна, рецептом поделиться не могу, так как он мне неизвестен. И крепость его такова, — я сделала паузу, — что одна маленькая чарка бьёт по голове сильнее, чем три кружки самого крепкого мёда. И ещё, если её поджечь, она будет гореть. Дайте мне свечу и чистую ложку.

Сигрид только махнула рукой и через минуту мне всё принесли. Я дала ложку в руки Ярла Эйнара и налила в неё немного водки. Затем я поднесла свечу.

Я ожидала, что спирт вспыхнет мгновенно, но секунду ничего не происходило. Эйнар смотрел на ложку с лёгким недоумением. А потом огонь лизнул край ложки и перекинулся на прозрачную жидкость, и по поверхности водки побежал ровный, голубоватый язычок пламени. Ярл держал ложку в вытянутой руке и смотрел на неё в оцепенении. Потом перевёл взгляд на бутылку, которую я поставила перед ним.

— Торбранд, — сказал он, наконец, продолжая смотреть на огонь в своей руке, — откуда у тебя эта женщина?

— Упала с неба, Эйнар. И теперь живёт у меня.

Я поняла, что людей нужно выводить из ступора и продолжила, слегка повысив голос.

— Это очень крепкий напиток, и пить его нужно по-другому. Позвольте, я покажу.

Я взяла маленькую глиняную чарку и налила в неё водки, примерно сорок граммов.

— Вот столько — это одна порция, — объяснила я, поднимая чарку. — Пьётся залпом, одним глотком. Перед этим нужно выдохнуть, а после — сразу закусить. — Я кивнула на хлеб и мясо. — Тогда напиток ляжет правильно, согреет изнутри и не сильно ударит в голову. Если пить больше и быстро, не делая перерывов между чарками, то он свалит с ног любого, даже самого крепкого воина.

Эйнар слушал, наклонив голову, и по мере моего рассказа выражение его лица менялось от любопытства к откровенному скепсису, а потом к чему-то, подозрительно похожему на оскорблённое достоинство.

— Из напёрстка? Нет уж, красавица! — Эйнар хлопнул ладонью по столу с такой силой, что подпрыгнули тарелки. — Я пью только из кружки! — Он схватил свою большую серебряную чарку и протянул мне. — Наливай!

— Ярл Эйнар, — я настоятельно вам не рекомендую. Этот напиток...

— Наливай, я сказал! — Он стукнул кружкой по столу. — Что это за напиток, который нельзя пить как мужчина? Неужели я, переживший три войны, два кораблекрушения и тёщу, испугаюсь какой-то прозрачной водички?!

Зал снова грохнул от хохота. Даже Сигрид прикрыла рот ладонью, пряча улыбку.

— Я вас предупредила, — сказала я, подняв обе руки в капитуляции и налила,

граммов сто пятьдесят, не меньше. Эйнар поднял кружку, посмотрел на содержимое, понюхал и скривился.

— За гостей! За смелых женщин, которые приносят подарки! И за то, чтобы мне потом не пришлось об этом жалеть!

— До дна! — заорал зал.

Эйнар поднёс кружку к губам и, запрокинув голову, начал пить.

Я смотрела на него во все глаза. Олаф подался вперёд. Торбранд окаменел. Даже Сигрид, невозмутимая Сигрид, чуть вытянула шею.

Первый глоток прошёл нормально, второй тоже. На третьем лицо Эйнара стало пунцовым, а на четвёртом глотке его глаза расширились так, что, казалось, сейчас вылезут из орбит. На пятом, а он упрямо продолжал пить — из его глаз хлынули настоящие мужские слёзы.

Он оторвался от кружки и уставился прямо перед собой взглядом человека, который только что заглянул в бездну, и она ему подмигнула.

— Х-х-х... — выдавил он.

Тишина.

А потом, медленно, очень и очень медленно его лицо расплылось в такой широкой, восторженной, абсолютно блаженной улыбке, что я перестала за него бояться.

— Огонь!!! — заорал он так, что с потолочных балок посыпалась пыль. — Это жидкий огонь! Он сейчас горит во мне так, как горел в ложке!!! — Он повернулся ко мне, — Лиза, это самый лучший подарок в моей жизни!!!

Зал взорвался. Люди орали, стучали кружками по столу, требовали попробовать. Олаф уже тянулся к бутылке, но я перехватила его руку.

— Стой, рыжий. Пей по моим правилам, маленькой чаркой! Правила есть правила.

Олаф посмотрел на багрового, с мокрыми глазами Эйнара, счастливо икающего, и согласился на маленькую чарку.

— Пожалуй, я послушаю госпожу.

Я налила Олафу, он выпил, и его лицо прошло примерно те же стадии, что и у Эйнара, только быстрее и без крика. Он просто замер, потом медленно выдохнул.

— Хо... — он потряс головой. — Это как тебя ударили по голове, но тебе понравилось.

Торбранд, наблюдавший за всем этим с невозмутимостью каменного истукана, молча протянул мне свою кружку.

— Из чарки, больше нельзя, — я выразительно посмотрела ему в глаза.

— Я понял, — выражение моих глаз он прочитал верно.

Я налила, он выпил, закусил хлебом с мясом, и что удивительно, на его лице не дрогнул ни один мускул. Только на долю секунды глаза чуть расширились, и всё.

— Хороший напиток, — сказал он спокойно.

— Хороший?! — взревел Эйнар, который уже успел допить оставшуюся в кружке водку и теперь раскачивался на скамье, как корабль на волнах. Мальчик, это не хороший! Это... это... — он икнул, — это дар Богов!

Последствия не заставили себя ждать.

Через двадцать минут после того, как водка пошла по рукам, — а я строго следила, чтобы каждому наливали только по чарке, но разве за этими медведями уследишь? — Зал начал преображаться.

Эйнар стал сначала невероятно красноречивым. Он произнёс здравицу за Торбранда такой длины и такого поэтического размаха, что даже бывалые дружинники схватились за голову. Потом он перешёл к здравице за меня, в которой назвал меня звездой южных морей и женщиной, которая привезла солнце в бутылке. Потом он попытался встать, чтобы произнести ещё одну здравицу, уже за свою жену, и понял, что ноги его не слушаются.

— Сигрид! — позвал он, вцепившись в край стола. — Сигрид, дорогая моя! Ты... ты... самая прекрасная... — его язык заплетался, самая прекрас-с-сная женщина на всём побережье! И я... я тебя... очень... — он задумался, пытаясь вспомнить нужное слово, и нашёл его —...ценю!

Сигрид смотрела на мужа с таким выражением лица, которое я бы описала как сдержанное отчаяние, замаскированное под невозмутимость. Она аккуратно подвинула к нему кружку с водой.

— Выпей воды, мой ярл.

— Воды?! — Эйнар посмотрел на кружку с водой, как на личное оскорбление. — Я только что пил жидкий огонь Богов, а ты предлагаешь мне воду?! Женщина, ты хочешь потушить пламя в моём сердце?!

— Я хочу, чтобы ты дожил до утра, дорогой.

Олаф, выпивший свою чарку, и, наверное, ещё и не одну, стал ещё более разговорчивым, чем обычно. Его голос гремел на весь зал, и сейчас он рассказывал всем, кто не успел убежать, историю о том, как он однажды голыми руками задушил волка.

–...и вот он прыгает на меня, а я его хвать за горло! — Олаф показывал на воображаемом противнике. — А он мне зубами вцепился в плечо! А я ему кулаком в морду! И он обмяк! Потому что никто — никто! — не может выдержать удар Олафа! Ни волк, ни медведь, ни...

— Ни правда, — вставила Эльза, проходя мимо.

Дружинники, услышавшие это, покатились со смеху. Олаф обиженно посмотрел на Эльзу и открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Мудро.

Один из людей Эйнара — здоровенный бородач по имени Тормунд — выпил две чарки подряд и вскоре начал петь. Песня была длинной, сложной, с множеством куплетов, и начиналась она очень красиво — что-то про корабли и закат. Но к третьему куплету он начал забывать слова, к пятому — мотив, а к седьмому пел уже что-то совершенно другое, причём с таким чувством, что кое-кто из слушателей прослезился, хотя никто не понимал, о чём он поёт.

— Что он поёт? — шёпотом спросила я у Эльзы.

— Понятия не имею. Но красиво.

— Да, красиво.

Рагнар и Хакон, близнецы-дружинники Торбранда, после своих чарок обнаружили у себя невиданный прежде талант к танцам. Они встали из-за стола и начали отплясывать что-то среднее между боевым танцем индейцев и брачным ритуалом пингвинов. Зал хлопал в такт, а Эйнар, который к этому моменту уже лежал грудью на столе, поднимал голову и одобрительно мычал.

— Видишь, — сказала я Торбранду, который пересел ко мне поближе, совершенно трезвый. — Я же предупреждала.

— Предупреждала, помню. Но результат оказался гораздо лучше, чем я ожидал. Эйнар счастлив, его люди веселятся, а мы ещё даже не начали торговать.

— Ты нарочно не стал его останавливать?

— Конечно. Пусть повеселится. Завтра, когда протрезвеет, он будет помнить, что это мы привезли ему этот праздник и будет благодарен. А благодарный Эйнар — щедрый Эйнар.

Я рассмеялась, и он не удержался, и заразительно захохотал.

В этот момент Эйнар вдруг поднял голову и уставился на меня.

— Лиза!

— Слушаю, ярл.

— Подойди, присядь рядом, — он похлопал по скамье рядом с собой.

Я подсела к нему и он наклонился ко мне так близко, что запах алкоголя ударил мне в лицо.

— Лиза, — его язык заплетался, — я старый человек и прожил долгую жизнь. Я видел, как люди врут, как крадут, как предают.

— И?

— И вот что я тебе скажу. — Он ткнул в меня пальцем. — Ты не врёшь. Я это вижу. Недоговариваешь, — это я чую, но не врёшь.

— Спасибо, ярл, — я не знала, смеяться мне или растрогаться.

— Слушай меня внимательно, Торбранд — хороший мальчик. Я любил его отца, хоть он и был упрямым ослом, и его люблю. Но он один. А одному ярлу нельзя. Ему нужен кто-то рядом, кто будет говорить ему правду. Кто будет спорить с ним и не побоится сказать, — Торбранд, ты дурак! — И при этом останется рядом. Понимаешь?

— Понимаю, ярл.

— Вот и хорошо, — он хлопнул меня по плечу. — Вот и хорошо. А теперь... — он обвёл взглядом зал, где веселье бушевало в полную силу, — а теперь я, пожалуй, посплю.

И Эйнар, ярл одного из самых зажиточных фьордов побережья, человек, переживший три войны, два кораблекрушения и тёщу, величественно уронил голову на стол и захрапел.

Сигрид подошла, накинула на его плечи шерстяное покрывало.

— Каждый раз одно и тоже, — произнесла она, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Госпожа Сигрид, прошу прощения за последствия моего подарка. Я предупреждала, что...

— Не извиняйтесь, — я впервые за весь вечер я увидела на её лице тёплую улыбку. — Он давно так не смеялся и не веселился. А это, — она кивнула на храпящего мужа, — это пройдёт к утру. А хорошее настроение останется.

— Лиза, если хотите, то можете пойти в комнату, отдыхать. Воду для умывания для вас нагрели.

Она коротко поклонилась и ушла.

— Пойдём, госпожа. Утро вечера мудренее, а завтра у тебя тяжёлый день.

Я встала, бросила последний взгляд на утихающее веселье и пошла за Эльзой.

Зайдя в нашу комнату, я выдохнула с облегчением. Эльза помогла стянуть с меня платье. Умывшись и почистив зубы, рухнула на кровать, закутавшись в одеяло. Как я уснула, не помню, наверное, ещё на подлёте к подушке.

Спаслось мне просто прекрасно. Усталость после сложной дороги, знакомство, застолье и то напряжение, в котором я находилась весь вечер, дали о себе знать.

Я ещё несколько минут полежала, рассматривая в потолок. Сначала мысли текли лениво, не хотелось напрягаться вообще, а потом меня как током ударило, ведь именно сегодня мы поймём, зря приехали или нет.

— Удастся ли нам сегодня продать украшения и примет ли Эйнар нашу цену? А вдруг он скажет, что золото не то, и камень не той огранки, или найдёт ещё тысячу и одну причину, чтобы снизить стоимость драгоценностей до бессмысленного минимума и что тогда, отдавать за бесценок?

За годы работы с предвыборными кампаниями я участвовала в таких переговорах, где на кон ставились суммы с шестью и более нулями, и ведь я справлялась! Я умела абстрагироваться от этих космических сумм, что выбрасывалась с такой лёгкостью, словно люди их заработали не своим трудом. Власть, вот что затмевало людям разум. Но сейчас ставки были совсем иными, ведь речь шла о жизни людей, которых я успела полюбить. Перед глазами всплыл образ спящего Свейна, сжимающего во сне золотую лошадку. В лепёшку расшибусь, но сторгую такую цену, что хватит на всё, что нам нужно, и ещё останется.

Эльза уже не спала и неспешно собиралась, готовя одежду на сегодняшний день. Поймав мой взгляд, она кивнула. — Проснулась? Поторапливайся тогда, нас скоро на завтрак позовут. Одевайся в зелёное, как и договаривались.

— Как ты себя чувствуешь?

— Спина болит, но всё остальное в порядке. Вставай уже.

Вставать я не торопилась ещё минуту. Прикрыла глаза и просто подышала, медленно, как учила сосна. Вдох на пять, выдох на восемь.

Тревога не ушла, но перестала давить, и стало заметно легче.

Она помогла мне облачиться в зелёное платье, опять заплела мне волосы и повязала платок.

— Как я выгляжу, Эльза? Достаточно представительно?

— Сегодня твой день, Лиза, так что дерзай!

— Спасибо.

Она провела по мне руками, словно стряхивая с платья пыль, а потом очертила надо мной круг и отступила от меня, тряхнув руками. Как мне думается, это её благословление.

Народу за завтраком было мало, и это разительно отличалось от вчерашнего шумного застолья. Длинный стол теперь пустовал, а мы устроились за хозяйским, у самого очага, и ярл Эйнар расположился во главе. Вид у него сегодня был несколько потрёпанный, однако его глаза горели всё с тем же острым интересом, и я слегка успокоилась — судя по всему, человек в полном порядке.

Рядом с ним сидела Сигрид. Сегодня она красовалась в платье серо-голубого цвета, ничего лишнего. И подобранная к нему брошь выглядела безупречно — серебряная, с искусной сканью. Всё-таки у неё хороший вкус на украшения, и это нам на руку.

Торбранд уже занял место по правую руку от Эйнара. Выглядел он просто отлично, а ведь вчера ему ещё долго пришлось сидеть за столом, пока все его люди не были устроены. Только потом он отправился в выделенные ему покои.

Мы с Эльзой заняли предоставленные нам места. Я устроилась рядом с Сигрид, а Эльза чуть дальше.

— Доброе утро, ярл Эйнар, госпожа Сигрид, — произнесла я, слегка склонив голову, высказывая этим своё уважение.

— Доброе, — ответил Эйнар. — Как вам спалось?

— Просто замечательно, благодарю за заботу.

— Приятно слышать.

Завтрак был богатым, если смотреть на него нашим, нордхеймовским взглядом. Густая каша с настоящим маслом пахла так вкусно, что у меня сразу потекли слюнки. Холодное молоко в кувшине, несколько сортов сыра на деревянной доске, и ещё тёплый хлеб. Отварные яйца и всё то, что осталось со вчерашнего пира.

Я взяла хлеб, и отломив от него кусочек, намазала его маслом. Откусила, и несколько секунд просто наслаждалась вкусом, закрыв при этом глаза.

— Так вкусно? — тихо спросил Торбранд.

— Это масло, — объяснила я, открывая глаза. — Настоящее. Я забыла, как оно пахнет.

Сигрид передала кувшин с молоком, и мне было приятно, что она первая проявила жест внимания.

— Благодарю вас, госпожа.

Когда тарелки опустели, слуга принёс небольшой котелок с травяным настоем, судя по аромату, — смородиновым.

Эйнар принял кружку, отпил и повернулся к Торбранду.

— Ну что, мальчик. Я рад, что вы к нам приехали. Спасибо за подаренный вами праздник, вчерашний вечер удался на славу. А теперь давайте к делу, пока голова свежая, — тут он перевёл взгляд на меня. — Ты говорила о торговле, Лиза. Я слушаю.

Вот оно. Я поставила кружку на стол и вытянулась в струнку, собираясь с мыслями. — Ярл Эйнар, — начала я, — у меня есть украшения, которые я хочу продать. Прошу позволения показать их вам.

— Показывай.

Я посмотрела на Торбранда, и он, достав из-за пазухи коробочку, передал её мне. Я открыла её и развернула так, чтобы содержимое было видно всем.

На тёмном бархате лежали кольцо и браслет.

Яркие лучи утреннего солнца упали на камень, и бриллиант вспыхнул всеми гранями сразу, рассыпав по стенам живое мерцание. За столом наступила пауза.

Сигрид старательно держала лицо, но краем глаза я заметила, что её невозмутимость дала первую трещину, — взгляд задержался на кольце на секунду дольше, чем следовало, и пальцы, обнимавшие кружку с чаем, слегка сжались.

Эйнар тоже пристально его разглядывал, но не как Сигрид, — с восхищением, а с интересом опытного оценщика.

— Откуда это у тебя? — спросил он.

— Оттуда, откуда я родом, ярл. Работа мастеров, которых я знала лично.

— Можно взять?

— Пожалуйста.

Он взял кольцо и поднёс его к окну. Покрутил, внимательно наблюдая за игрой света в камне.

— Металл белый, — произнёс он задумчиво. — Это не серебро. Что это?

— Белое золото.

— Золото бывает белым? — он слегка нахмурился.

— Это особый сплав, ярл. Его основное достоинство в том, что оно не потемнеет со временем, и не деформируется.

— И камень, — Эйнар поднял кольцо ещё выше. — Вот камень, похожий на этот, я видел, но такой огранки... нет. Такого мастерства я ещё не встречал.

— Это бриллиант, ярл. Обработанный особым образом так, чтобы каждая грань отражала свет. Таких мастеров в северных землях вы не найдёте.

Эйнар вернул кольцо в коробочку и взял в руки браслет. Подвески тихо зазвенели.

— Кленовые листья, — неожиданно произнесла Сигрид, не сводя взгляда с браслета в руках мужа.

Все посмотрели на неё.

— Это кленовые листья, — повторила она. — Я видела их только на картинках в старых книгах. Это очень редкое дерево, и тут, у нас, на севере, его не встретишь.

— Всё верно, госпожа Сигрид, — подтвердила я. — Клён растёт в более мягком климате.

Сигрид протянула руку, и Эйнар дал ей браслет.

Она осторожно его взяла и провела пальцем по одному из листиков. Потом ничего, не говоря, примерила его себе на запястье.

Браслет сел как влитой, словно был создан именно для этой женщины.

Я смотрела на Сигрид и видела то, что бывает, когда вещь встречает своего человека. Она не стала снимать браслет, а опустила руку на стол, и всем видом показала, что в ближайшее время снимать его не собирается.

Эйнар покосился на руку жены и его взгляд потеплел.

— А кольцо можно примерить? — спросила Сигрид, на этот раз у меня.

— Конечно, госпожа.

Она взяла кольцо и надела его на указательный палец правой руки. Она долго смотрела на него, двигая пальцами и ловя игру света в камне.

Потом Сигрид перевела взгляд на мужа, и произошёл короткий обмен взглядами, понятный, наверное, только им двоим.

Эйнар откашлялся и снова повернулся ко мне.

— Ну что же, Лиза из дальних земель. Украшения красивые, этого не отнять. Что ты за них хочешь?

Вот тут начиналось настоящее.

Я мысленно выдохнула. Назову сумму, которую заранее обдумала — ту, которая покроет наши нужды с запасом. И буду стоять на ней.

— Ярл Эйнар, я хочу за эти украшения следующее. Быка и три дойных коровы, шесть коз, двадцать кур с петухом. По мешку ячменя и ржи, для посадки, и два мешка овса. Свиноматку с поросятами. И денег серебром столько, чтобы хватило на провизию для двухсот человек на месяц.

За столом снова тишина.

Эйнар смотрел на меня, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Потом медленно повернулся к Торбранду.

— Мальчик мой, эта женщина в своём уме?

— Насколько я могу судить, — невозмутимо ответил Торбранд, — да.

— В своём уме, значит. — Эйнар снова повернулся ко мне. — Лиза, я торгую сорок лет. Я продавал и покупал всё, — корабли, земли, скот, меха, рыбу, металл. И знаешь, что я тебе скажу? Ты называешь цену так, будто в коробочке у тебя лежит клад конунга, а не два украшения, пусть даже красивых.

— Ярл, в моей коробочке лежат драгоценности, которых больше нигде нет, не только на этом побережье, их нет даже на дальних рынках юга. Вы торговец, и знаете, что я говорю правду. — Я кивнула на руку Сигрид. — Бриллиант такой огранки — это не украшение. Это произведение искусства.

— Произведения искусства есть в каждом богатом доме, — парировал Эйнар. — Но кормить им скот не будешь. Я человек практичный, Лиза.

— Я тоже, и поэтому скажу вам прямо, ярл. Фьорд Кровавого Камня стоит на краю гибели. Двести человек, из которых половина старики и дети. Три года земля не родит, как вы знаете. Я привезла семена, которые могут это изменить. Работать с землёй мы уже начали, но людям нужно продержаться до первого урожая. А скот нужен, чтобы было молоко для детей и навоз для полей. Я прошу не для себя, ярл, и вы это понимаете.

— Понимаю, Лиза. Потому и говорю честно, что то, что ты перечислила, стоит очень дорого. Бык, коровы! Прибавь к ним коз, птицу, зерно, свинью, серебро... Я что, должен отдать тебе половину своего хозяйства?

— Нет. Только справедливую цену за эти кольцо и браслет.

— А стоят они, по-твоему, всё это?

— Они стоят гораздо дороже, ярл Эйнар. Спросите у вашей жены, ярл, что-то мне подсказывает, что она разбирается. Эйнар посмотрел на Сигрид, а та на него. Пауза продлилась не больше минуты.

— Я видела похожее кольцо, — произнесла Сигрид медленно, взвешивая каждое слово, — на пальце у верейской королевы, когда мы были в гостях у её отца, примерно лет восемь назад. Бриллиант на том кольце был примерно такого же размера, но огранка другая, совсем простая.

— И сколько стоило кольцо верейской королевы? — спросил Эйнар.

— Тогда нам назвали цену в пятьсот серебряных монет.

— Пятьсот, значит. Умеешь ты поддержать, дорогая.

— Это было восемь лет назад, и огранка была проще, — добавила Сигрид совершенно спокойно, проигнорировав подначку. — А это кольцо было сделано явно для женщины с характером.

Я мысленно поблагодарила Сигрид от всей души.

Эйнар барабанил пальцами по столу. Думал. Потом, не поднимая взгляда, начал торговаться.

— Две коровы.

— Три, — ответила я.

— Три козы.

— Шесть.

— Куры, — он поморщился. — Кур дам, этого добра хватает.

— Договорились.

— Зерно. — Он побарабанил пальцами по столу. — Один мешок ячменя. Ржи не осталось, вся на посев пошла.

— Тогда один мешок ячменя и два мешка овса.

— Лиза, — он прищурился, — где ты так торговать училась?

— Жизнь — лучший учитель, ярл Эйнар. Вы сами это знаете.

Он хмыкнул. — Два мешка овса. Свинью дать не могу, у меня сейчас только один выводок, и мне самому он нужен.

— Понимаю, — сказала я, делая вид, что немного расстроена, хотя свинья была пунктом, который я изначально внесла с запасом, именно для такого момента. — Тогда вместо свиньи — серебром.

— Сколько?

— Сколько скажете сами, ярл.

Он поднял бровь. Этот ход его явно удивил.

— Хочешь, чтобы я сам себе цену назвал?

— Я верю, что вы, ярл Эйнар — человек чести. Назовите цену, которую сочтёте справедливой. Если я соглашусь, то мы ударим по рукам. Если нет, то поторгуемся ещё.

Торбранд за столом не шелохнулся, но я видела боковым зрением, как он взял кружку и сделал глоток. Хороший знак.

Эйнар повернулся к Сигрид.

— Двести монет за оба украшения, — сказал он ей, как будто советовался.

— Двести пятьдесят, — ответила Сигрид, глядя на него.

Он опять хмыкнул.

— Слышала, Лиза? Двести пятьдесят серебряных монет. Сверх скота и зерна.

Я мысленно посчитала. Этого хватало на провизию, на ремонт замка и ещё оставалось.

— Ярл Эйнар, это справедливо, я принимаю вашу цену. Но у меня есть ещё две просьбы.

— Ну вот! — Эйнар поднял руки. — Сторговались уже, и на тебе — просьбы!

— Небольшие, ярл, не пугайтесь.

— Говори.

— Первое, что мне нужно, — это стекло. Я вижу, что у вас в окна вставлены стёкла высокого качества, прозрачные, без пузырьков. Если у вас осталось старое, некачественное, пусть мутное и с пузырями, я бы его у вас купила. Мне нужно листов пятьдесят, можно и больше. И даже если оно разного размера, не страшно, главное целое. И лодка. Мореходная, чтобы в открытое море выходить. Рыба ушла от берега, и без хорошей лодки не обойтись. Если у вас есть что-то лишняя... я куплю её на часть этих денег. Скажите цену.

Снова пауза.

Эйнар в упор смотрел на меня, и я видела, как в его голове идёт какой-то совсем другой процесс, совсем не торговый, скорее человеческий.

— Торбранд, — произнёс он, наконец.

— Да?

— Ты помнишь мою «Быструю»?

— Помню, конечно. Хорошее судно.

— Было хорошее, только уже три года, как стоит. Нуждается в небольшом ремонте, — пару досок заменить, просмолить. А так, ходкая, надёжная. Рыбаки на ней ходили, и не ближним берегом.

Я не перебивала.

— У меня новая лодка есть, — продолжал Эйнар задумчиво. — «Быстрая» мне без надобности, только место занимает. — Тут он посмотрел мне прямо в глаза. — Что, если я не продам её тебе, а отдам. Просто так. Как и стекло, у меня его много, и оно просто лежит, без надобности. За то, что ты привезла Торбранда, Эльзу, и мы вспомнили старые времена. И за жидкий огонь в бутылке, который согрел мой старый живот.

— Эйнар... — начал было Торбранд.

— Молчи, — перебил его старый ярл. — Я ещё не выжил из ума, мальчик и знаю, что делаю. Харальд, твой отец, дал мне четыре коровы после первой зимы здесь, когда мне самому было нечем кормить людей. Просто дал, без счёта. Сказал — потом отдашь, если сможешь. Я смог, вернул, и его доброту помню до сих пор. — Он повернулся ко мне. — Так вот, Лиза. Лодку и стекло берёшь бесплатно.

У меня от его щедрости пропал голос.

— Ярл Эйнар, это...

— Это просто лодка. Не трать слова. — Он поднял кружку с чаем. — Вот так мы и договорились. Бык, три коровы, шесть коз, куры, два мешка зерна, двести пятьдесят монет серебром, лодка и стекло. За оба украшения. Слово моё!

Он протянул руку через стол, а я протянула ему свою.

Мы ударили по рукам.

— По рукам! — провозгласил Эйнар, и его голос снова стал зычным и радостным. — Сигрид! Нам нужен эль, отпраздновать сделку!

— Торбранд, — Сигрид, всё ещё поглядывавшая на кольцо у себя на пальце, повернулась к ярлу, — вам досталась необычная гостья.

— Я знаю, госпожа Сигрид, — ответил Торбранд.

— Она торгуется лучше большинства мужчин, которых я знаю.

— Это правда.

— И хуже всего то, — Сигрид подняла взгляд, — что она права в каждом своём слове. Я слушала и я вижу, что она знает, что делает. Береги её.

Торбранд смотрел на Сигрид, а потом перевёл взгляд на меня, и в его глазах читалось лёгкое удивление и удовлетворение.

Я взяла кружку со смородиновым настоем и сделала глоток, чтобы скрыть улыбку. Эйнар разлил по кружкам эль и поднял свою.

— До дна! — сказал он, глядя на меня.

— До дна, — ответила я.

И мы выпили.

Уже выходя из зала, после того как всё было обговорено в подробностях, — я поравнялась с Эльзой, которая шла на шаг впереди.

— Сольвейг бы тобой гордилась, Лиза!

Я не нашлась что ответить.

Торбранд ушёл с Эйнаром сразу после завтрака, я видела их из окна нашей комнаты. Они стояли во дворе и о чём-то разговаривали. Потом им подвели коней, и они ускакали куда-то за ворота, возможно на пристань, или к дальним амбарам. Олаф, запрыгнув в седло и потянулся было следом, но Эйнар, развернувшись, ему что-то прокричал, отчего Олаф захохотал, но остался, развернув коня. Он тут же потянул за собой Хальвдана, и они скрылись за конюшней.

Я осталась с Эльзой и Сигрид, но если быть точнее, Сигрид пришла за нами сама.

Она появилась на пороге нашей комнаты ровно в тот момент, когда я застёгивала меховую безрукавку, готовясь к прогулке.

— Лиза, — произнесла она. — Эльза. Если вы не против, то я бы с удовольствием провела вам экскурсию по дому и познакомила с домашним хозяйством.

Мы были не против, поэтому с радостью отозвались на приглашение.

Сигрид повела нас к длинной бревенчатой постройке, стоявшей чуть в стороне от главного дома, у самого подножия холма. От него исходил сильный запах кислого молока.

— Здесь мы делаем сыр, — сказала она, толкнув тяжёлую дверь.

Изнутри помещение было просторным. Но что меня удивило, так это стерильная чистота вокруг. Середина комнаты была пуста, а широкие деревянные столы располагались вдоль стен. На них лежала кухонная утварь и круги свежеприготовленного сыра, стоявшие теперь под прессом. В углу, в каменном очаге, висел большой медный котёл, а рядом с ним хлопотала невысокая женщина лет сорока.

— Знакомьтесь, это Бьёрг, — представила её нам Сигрид. — Она делает лучший сыр на побережье, и этот факт признают все сыровары.

Бьёрг коротко поклонилась, не отрываясь от работы. Она помешивала содержимое котла длинной деревянной лопаткой и старалась не отвлекаться от процесса.

— Сейчас обрабатывается молоко от утренней дойки, — пояснила Сигрид. — Его нагревают до нужной температуры, а потом добавляют закваску. Бьёрг, покажи.

Бьёрг достала из глиняного горшка, укутанного тряпицей, ложку белой массы.

— Вот это, госпожа, — она повернулась ко мне, — закваска, сделанная из желудка телёнка. Я её берегу как зеницу ока, потому что от неё зависит всё. Если закваска хорошая, то и сыр будет вкусный. А если она скиснет раньше времени, то сыра из неё уже не получится.

— А сколько нужно закваски на такой котёл? — я указала рукой на тот котёл, с которым она сейчас возилась.

— Три ложки, — Бьёрг показала свою ложку, которая была раза в три больше столовой. — И нужно терпеливо ждать, пока молоко не свернётся. Торопить нельзя, иначе зерно получится грубым.

Мне очень захотелось всё записать, но поняла, что блокнота у меня с собой нет.

— Эльза, — шепнула я, — у тебя нет бумаги для записей?

— Я что, похожа на книжную лавку? — фыркнула Эльза.

Сигрид, заметив мои метания, протянула мне тонкую берестяную пластинку и заострённую палочку.

— Пишите.

Я благодарно ей поклонилась и принялась записывать.

Бьёрг показывала, а я записывала каждый шаг. Молоко нагревается до температуры, когда рука терпит, но уже горячо. Знай, что закваска добавляется в тёплое молоко. Перемешивать нужно медленно, круговыми движениями, только по часовой стрелке — она подчеркнула это трижды, очевидно считая это принципиально важным. Потом котёл накрывается полотном и стоит, пока молоко не свернётся. Сгусток режут ножом крест-накрест, а потом руками разбивают на мелкие комки, после чего получается зерно. Его отжимают, солят и закладывают в формы, которые потом ставят под пресс. Достают через два дня, потом оборачивают в промасленное полотно и убирают в погреб на созревание.

— Ароматные травы и специи, как например, тмин и можжевельник, добавляют перед прессованием, — объяснила Бьёрг. — Но это по желанию. Можно и без них, будет просто молодой сыр, который можно есть уже через месяц. А с приправами нужно ждать три месяца, никак не меньше.

Я дописала последнюю строчку и с нежностью посмотрела на свою берестяную пластинку, исписанную мелкими буквами. Это был рецепт, который мог и просто украсить, и изменить жизнь Нордхейма в лучшую сторону.

— Если у меня появится молоко…

— Если ярл Эйнар отдаёт вам трёх коров, а козы тоже молочные, то через месяц-полтора, после того, как они обживутся, молока на изготовление сыра у вас будет достаточно. Козий сыр вообще делается проще и быстрее.

Тут Сигрид подошла ко мне. — Лиза, я дам тебе сырьё для закваски с собой. У нас есть запас.

Бьёрг кивнула, подтверждая.

— Сигрид, спасибо вам за вашу щедрость! — мой восторженный взгляд привёл её в лёгкое замешательство.

— Это не щедрость, Лиза, это здравый смысл. Если Нордхейм встанет на ноги, выиграют все.

Записав рецепт сыра из козьего молока, мы тепло попрощались с Бьёрг, и вышли из сыроварни. Сигрид повела нас в сердце дома, — на кухню. Это было большое помещение, где одновременно работали пять женщин. Над пышущим жаром очагом висели котлы, и пахло так вкусно, что у меня заурчал живот, хотя после завтрака прошло не больше двух часов. Здесь же хранились запасы провизии, — мешки с мукой, большие связки вяленой рыбы, бочки с квашеной капустой, горшки с мёдом. Больше всего меня интересовала пшеничная мука. Она сильно отличалась от современной, но выглядела очень даже не плохо, можно сказать, её более здоровый вариант.

А то, что называлось мукой в Нордхейме, было очень похоже на мелкодроблёное зерно с примесями.

— Припасы у нас пока есть, — сказала Сигрид, — но я смотрю на них и вижу, что год назад их было вдвое больше. Урожаи заметно падают, не так сильно, как у вас, но тенденция пугает.

— Дар угасает и у вас?

Сигрид помедлила, но потом согласно кивнула. — У нас есть ещё тепло, но оно уходит. Эйнар не говорит об этом вслух, но я всё вижу.

Мы прошли на задний двор. Здесь были загоны для скота, курятник, огород, обнесённый каменной стеной, и большой сарай для инструментов. Огород выглядел ухоженно, не было видно сорняков. Я присела и потрогала землю. Она отозвалась сразу и я с облегчением выдохнула, значит, здесь Дар ещё не угас.

— Хорошая земля, — сказала я вслух. Вкладывайся в неё, ухаживай, и она будет отвечать тебе, даря богатый урожай.

— Постараюсь, — выдохнула Сигрид с облегчением.

Она показала нам курятник, где куры с деловитым видом рылись в соломе, выискивая пропитание, а потом вернула нас обратно в дом через боковую дверь, ведущую в комнату, которую она назвала «своей».

Это была светлая и очень уютная комната с большим окном, рабочим столом по центру, на котором стояла красивая ваза с луговыми цветами.

— Присаживайтесь, — Сигрид указала на два удобных кресла. — Я хочу с вами поговорить. Точнее, с тобой, Лиза.

Эльза села чуть в стороне, инстинктивно чувствуя, что это разговор не для её ушей, но Сигрид покачала головой.

— Останьтесь, Эльза. Вы тоже должны это слышать.

Она села напротив нас и чинно сложила руки на коленях.

— Лиза, я хочу кое-что тебе рассказать. Ты вчера упомянула ярла Бьорна, соседа Торбранда. Но ты, может быть, не знаешь о том, что произошло с фьордом, который лежит между вами и фьордом ярла Бьорна?

— Нет, не знаю. Расскажите.

— Тот фьорд назывался Грёнхейм. Зелёный дом. Красивое название, правда? Когда-то это место оправдывало его. Долина была плодородной, и люди жили спокойно. У них был свой ярл, род Волчьего Клыка, старая семья. Полностью их Дар угас раньше, чем у других. У вас, их ближайших соседей, земля тоже отказывается родить. Люди оттуда начали уходить, но многие, особенно старики, вдовы с детьми и те, кому некуда было идти, остались.

Сигрид помолчала, и я увидела, как дрогнули её пальцы.

— А потом пришёл Бьорн, с дружиной. Он напал ночью. Не объявляя войны и не соблюдая ни единого закона! Пришёл и вырезал владетелей до последнего. Всех, кто был в доме. Даже детей не пощадил, Лиза. Младшему из рода Волчьего Клыка было семь лет.

— Ужас… — прошептала я.

— Несколько человек спаслись только потому, что в ту ночь уехали на ярмарку. Когда вернулись, увидели только тлеющие руины и много, очень много мёртвых тел.

— Среди выживших, — продолжала Сигрид, — была кухарка, которая работала поваром на главной кухне Грёнхейма. Женщина по имени Гудрун. Она готовила так, что слава о ней шла по всему побережью. Не простая кухарка, Лиза. У неё определённо есть задатки. И с ней была её дочь, Ингрид, шестнадцати лет. Девочка прислуживала своей покойной госпоже.

— Они пришли к вам?

— Пришли. Через перевал, полуживые и попросили места. — Сигрид выпрямилась. — Я их, разумеется, приняла. Но у меня есть свой повар, и Бьёрг, и ещё пять женщин на кухне. Гудрун помогает, но это не то, на что она способна. Она здесь зачахнет и потеряет свой скромный Дар, Лиза. Она создана кормить людей, творить. А тут она чистит овощи и моет котлы.

Я уже начинала понимать, к чему ведёт Сигрид.

— Вы хотите, чтобы я забрала их с собой?

— Да, — она сказала это прямо, без обиняков. — Я говорю это не потому, что хочу от них избавиться. Они хорошие люди и заслуживают лучшей доли. Гудрун настоящий мастер своего дела, а Ингрид работящая, послушная девочка. Они бы вам пригодились. А у вас, как я поняла, — Сигрид чуть улыбнулась, — на кухне одна Эльза, которая и стряпает, и командует, и таскает котлы, а ей, — Эльза, простите меня за прямоту, пора бы уже только командовать.

— Это правда, — неожиданно согласилась Эльза. — Мне действительно пора на покой. Командовать могу, а большее сложно даётся, уже через силу.

— Эльза, значит, ты не против?

— Против? Лиза, я мечтаю об этом каждое утро, когда разгибаю спину!

— Значит, решено, — я повернулась к Сигрид. — Госпожа, если Гудрун и Ингрид согласны, я с радостью их заберу. Нам отчаянно нужны руки, а хорошая кухарка для нас, это, поверьте, половина дела.

— Они согласятся, — уверенно произнесла Сигрид. — Я поговорю с ними сегодня.

— Спасибо, Сигрид. Только очень вас прошу, обязательно сообщите им, в каком состоянии находимся наш фьорд, что бы это не стало для них новостью, потом, по приезду.

Я встала, чувствуя, что разговор подошёл к завершению, но вспомнила о подарке, который хотела сделать Сигрид.

Я полезла в карман безрукавки и достала маленький золотистый тюбик от Шанель.

— Сигрид, я хочу сделать вам подарок, который, я уверена, немного украсит вашу жизнь, а я знаю, о чём говорю. Мы, женщины, очень любим себя украшать, а если ещё и умело, равных нам не будет. Взгляните, это помада, специальная краска для губ. Она увлажняет и делает их ярче.

Сигрид взяла тюбик и повертела в руках, рассматривая.

— Как открывается?

Я показала, и из тюбика появился столбик насыщенного кораллово-розового цвета. Сигрид в восхищении смотрела на неё, одновременно и любуясь, и пытаясь понять, как ей пользоваться.

— Дайте вашу руку и зеркало, если есть, — попросила я.

Она вытащила из ящика стола небольшое зеркальце с длинной ручкой и положила его на стол. Затем протянула мне руку, и я провела помадой по коже запястья. На бледной коже осталась яркая, блестящая полоска.

Сигрид молча потрогала след пальцем и выжидающе на меня посмотрела.

— Покажи, как это делается. Это ведь для губ?

Я взяла в руку зеркальце и, глядя в него, медленно провела помадой по нижней губе, потом по верхней, а затем сомкнула губы, распределяя цвет. Потом, вспомнив трюк, которому научилась ещё на первом курсе, подушечками пальцев растушевала совсем немного помады на скулах, создав эффект лёгких румян.

— Вот, губы ярче, а румянец на скулах выглядит естественно.

Сигрид смотрела на меня, не отрываясь.

— Дай попробовать.

Я передала ей помаду.

Смотрясь в зеркало, она поднесла помаду к губам и, подражая моим движениям, медленно провела по нижней губе, а затем по верхней. Сомкнула губы, — точь в точь, как я только что показала, — и посмотрелась в зеркальце.

Несколько секунд Сигрид просто смотрела на своё отражение, и я видела, как что-то менялось в её лице. Вся её строгость растаяла, а ей на смену хлынула чистая, девчачья радость.

— Ох… — выдохнула она.

Кораллово-розовый оттенок преобразил её бледное, северное лицо. Губы стали мягче, выразительнее.

— Теперь румяна, — я показала жестом. — Чуть-чуть, совсем немного, на подушечки пальцев, и вот сюда, — я коснулась своих скул, — наноси лёгкими, круговыми движениями, словно гладишь лепесток.

Сигрид повторила, и у неё получилось с первого раза. Она снова посмотрелась в зеркальце и, кажется, перестала дышать.

Даже Эльза подалась вперёд, рассматривая результат.

— Тебе идёт, госпожа, — сказала Эльза. — Ты и так красавица, а с этой штукой — прямо королева.

— Не преувеличивай, — ответила Сигрид, но заулыбалась, и её лицо вдруг приобрело настолько юное и беззаботное выражение, что она стала похожа на школьницу.

А потом, очень медленно убрала помаду в складки юбки.

— Спасибо, Лиза.

— Тебе спасибо, Сигрид.

По дороге на пристань ярл Эйнар расспрашивал Торбранда о фьорде, о людях, о Лизе, о Даре. Ему было интересно всё, и он ждал честные ответы.

— Ты говоришь, что Дуб ожил, — Эйнар вёл своего коня под уздцы, и при этом размахивал руками. — Это серьёзно, мальчик, очень серьёзно. Но скажи прямо, она что, ведьма?

— Нет, — ответил Торбранд терпеливо, при этом думая о чём-то своём.

— А кто тогда? Жрица? Вёльва?

— Садовод, — Торбранд не смог сдержать улыбку.

— Садовод, — повторил Эйнар. — Садовод, которая торгуется так, что у меня ладони вспотели, и привозит жидкий огонь в бутылке. Ну-ну.

— Ну-ну, — согласился Торбранд.

— А скажи мне, мальчик мой, — Эйнар резко остановился и повернулся к нему лицом, — ты ведь не просто так её привёз. Ты привёз на смотрины. Зачем?

— Потому что ты единственный человек на побережье, которому я доверяю. И потому что если Бьорн узнает о ней, он захочет её забрать. А я один не смогу его остановить.

— Бьорн? — Эйнар прищурился. — Он-то тут при чём?

— При том, что Грёнхейм стоял между мной и ним. Теперь мы соседи, и если он узнает, что у меня пробудился Дар, то…

— Он захочет его получить, — закончил Эйнар. — Или уничтожить, что вернее. Бьорн не терпит того, чего не может контролировать.

Торбранд кивнул, соглашаясь. Они стояли на гребне холма, и перед ними открывался вид на добротную, с несколькими причалами пристань Эйнара, у которых покачивались лодки. Среди них, чуть в стороне, стояла «Быстрая».

— Она правда нуждается в ремонте? — спросил Торбранд.

— Пара досок, днище просмолить, мачту проверить. Мои люди к завтрашнему утру управятся.

Торбранд смотрел на старого ярла, и чувствовал острую благодарность.

— Спасибо, Эйнар,

— Не благодари. — Эйнар начал спускаться к пристани, и его голос загремел по долине. — Лучше вот что мне скажи, ты собираешься жениться на этой своей южанке или нет?

— Тепло сегодня, — ответил Торбранд, не сбиваясь с шага.

— Не уходи от ответа!

— Я не ухожу. Я маневрирую.

— Маневрирует он! — Эйнар расхохотался. — Торбранд, я прожил шестьдесят два года, пережил две жены и одну тёщу. Я знаю, когда мужчина маневрирует, а когда он просто боится. Ты боишься, мальчик.

— Мне не до этого сейчас, Эйнар.

— Вот! — старый ярл ткнул в него пальцем. — Вот именно так всегда и говорят те, кому именно до этого!

Торбранд промолчал, и Эйнар, к его облегчению, не стал развивать тему. Они спустились к причалу.

Закончив с осмотром лодки и раздав указания, они отправились обратно, к загонам, где содержался скот. Торбранд проверил каждую козу лично. Эйнар стоял рядом и давал комментарии, половина которых была нецензурной, а вторая оказалась невероятно полезной. Тут же они отобрали трёх молодых, с полным выменем коров, и спокойного быка чёрного цвета.

Вечером, после ужина, который прошёл гораздо спокойнее вчерашнего, ярл Эйнар подошёл к Эльзе и присел рядом с ней.

— Эльза, пойдём со мной, выпьем чаю.

Эльза поднялась и ярл Эйнар, взяв её по руку, повёл в личные покои.

Я проводила их взглядом, и посмотрела на Торбранда. Тот пожал плечами.

— Они знают друг друга сорок лет, Лиза. У них есть о чём поговорить.

— Ты не знаешь, о чём?

— Нет, но не волнуйся, он её не обидит, скорее она его, — тихо рассмеялся он.

Я кивнула, и мы продолжили ужин.

Эльза вернулась через два часа. Я уже лежала в кровати, борясь со сном, когда дверь тихо отворилась, и она проскользнула внутрь. В комнате было темно, только тусклый огонёк свечи мерцал на столе.

— Эльза? Как ты?

— Хорошо, — в её голосе я услышала то, чего раньше не слышала. Мягкость? Грусть? Нежность? Может всё вместе?

— О чём вы говорили?

Она долго молчала, раздеваясь и укладываясь на свою половину кровати. Потом повернулась ко мне, и в полумраке, я увидела, что она улыбается.

— Это, Лиза, мне позволь оставить при себе, — сказала она.

— Конечно, Эльза. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Следующее утро началось с такого красивого рассвета, — солнце поднималось из-за гор, окрашивая небо в смесь алого и золотого, что я замерла у окна, забыв, что нужно одеваться.

— Хватит любоваться, собирайся! — скомандовала Эльза, уже полностью одетая.

Сборы были стремительными. Торбранд уже отдавал распоряжения во дворе. Стейн и Гудмунд ушли на пристань ещё затемно, готовить «Быструю» к отплытию. Крестьяне погнали скот через долину под присмотром двоих дружинников Эйнара, которых тот выделил для охраны на первый отрезок пути, и двух наших дружинников.

Наша уже карета стояла у ворот и возле неё ожидали две женщины, — одна постарше, крепкая, с собранными в тугой узел тёмными волосами и натруженными руками, а другая совсем молоденькая. Гудрун и Ингрид.

— Госпожа Лиза, — Гудрун шагнула вперёд и поклонилась. — Госпожа Сигрид сказала, что вы заберёте нас с собой. Мы готовы. Если вы нас примете.

— Приму. Залезайте в карету. Вещи отдайте Олафу, он поможет закрепить.

Олаф, услышав своё имя, мгновенно подскочил и с грацией медведя водрузил узлы на крышу кареты, примотав их верёвкой.

С Эйнаром и Сигрид мы прощались у ворот. Эйнар обнял Торбранда и что-то сказал ему на ухо, чего я не расслышала. Потом подошёл ко мне и взял обе мои руки в свои.

— Лиза из дальних земель. Ты была лучшей гостьей в моём доме за последние двадцать лет. Возвращайся.

— Обещаю, ярл Эйнар.

Сигрид стояла рядом с мужем, и на её губах я заметила едва уловимый коралловый блеск.

— Возвращайся, Лиза. И привези мне розу.

— Привезу обязательно, Сигрид. Спасибо за тёплый приём.

Она чуть сжала мою руку.

К Эльзе Эйнар подошёл последней. Он наклонился, поцеловал её в лоб и сказал, — Живи долго, Эльза. Это приказ.

— Приказы отдавай своим дружинникам, — буркнула она, но голос предательски дрогнул. — Нечего мне указывать!

— Вот за это я тебя и люблю!

Эльза забралась в карету, и отвернулась к окну, а потом очень долго смотрела назад, пока дом Эйнара не скрылся за поворотом дороги.

Обратно мы ехали тем же путём, что и пришли. Карета тряслась, подпрыгивала на кочках. Гудрун и Ингрид, не привыкшие к такой езде, сначала бледнели, потом зеленели, а потом просто вцепились друг в друга и молились своим Богам. Эльза, бывалая путешественница двухдневной давности, снисходительно протянула им мешочек с сухарями.

— Жуйте. Помогает от тошноты.

Перевал мы прошли без происшествий. Обратный путь занял столько же времени, и к вечеру мы увидели родные, красные скалы нашего фьорда.

Когда наш отряд въехал в ворота замка, нас встречали. Свейн выбежал первым, и не успела я вылезти из кареты, как повис у меня на шее и заорал так, что у меня заложило уши.

— Госпожа Лиза! Ты вернулась! А я так скучал!!

— Я тоже очень соскучилась! Всё-всё-всё, — я обняла его и немного покрутилась с ним.

Торкель стоял чуть в стороне, но не выдержал, шагнул вперёд и доложил.

— Госпожа, рассада полита, парники открывались и закрывались каждый день. Всё как вы сказали. Там появились росточки, представляете?!

— Торкель, ты золото!

Торбранд, спешившись и окинув замок взглядом, повернулся ко мне и сказал, — ну, вот мы и дома, Лиза!

По возвращении, наобщавшись и наобнимавшись с встречающими, я поднялась к себе. После каретной трясучки до сих пор подташнивало, а попа, по ощущениям, была похожа на большой такой блин. Но прежде чем рухнуть на кровать и провалиться в сон, мне нужно сделать кучу дел, а ещё, проверить самое важное — рассаду.

Затаив дыхание, я подошла к окну и увидела тоненькие, бледно-зелёные ростки. Они выглядели такими хрупкими и беззащитными, что я побоялась дышать на них, чтобы не повредить.

По щекам потекли слёзы, а в груди разливалось тепло. Вот эти вот маленькие росточки были подтверждением тому, что всё не зря.

— Умницы вы мои, — прошептала я, осторожно касаясь пальцем земли рядом с ростком. — Вы даже не представляете, какие вы молодцы.

Дар откликнулся мгновенно. Тепло в груди перетекло в лёгкое покалывание в кончиках пальцев, тёплая волна перешла от ладоней к ростку, и я почувствовала крошечный корешок, который уже вцепился в землю из Рощи. Он был абсолютно здоров и хотел жить.

— Расти, маленький, — сказала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

Свейн ворвался в комнату, размахивая деревянным клинком.

— Госпожа Лиза, а что ты делаешь?

— Плачу от счастья, Свейн.

— А-а-а, — протянул он таким тоном, словно плакать от счастья было самым обычным делом. — А хочешь, я расскажу тебе, как мы с друзьями ходили к ручью за червями?

— Очень хочу, но сначала дай мне ещё минутку побыть с моими ростками.

Он деловито кивнул, присел на стул и стал ждать, пока я доплачу от счастья, покачивая ногами и негромко постукивая клинком по колену.

Я вытерла лицо от слёз и выдохнула. Потом осмотрела все ящики, что стояли в комнате. Два на подоконнике и два у стены, где было теплее всего. В каждом из них земля была влажной, — Торкель молодец, не подвёл. И самое главное, что не перестарался. Ростки были не везде, но те, что проклюнулись, выглядели здоровыми.

Выслушав занимательную историю про охоту на червей от Свейна, я посмеялась от души. Успокоившись, я спустилась на кухню, а Свейн убежал на поиски дяди Олафа.

Тут меня ждала картина, от которой моё сердце стало ещё больше. Ящики с рассадой стояли у большого окна, и там тоже зеленели ростки. Но главное было не в этом.

За кухонным столом, друг напротив друга сидели Гудрун и Эльза. Между ними стоял котелок с травяным отваром, и они о чём-то тихо, но оживлённо беседовали. Сделав глоток, Эльза поднялась и стала показывать Гудрун расположение кухонной утвари, расставленной по полкам, объясняла, где что хранится, с какого колодца лучше брать воду, и какие продукты у нас есть. Передавала бразды правления, как я поняла. И, судя по тому, как счастливо она улыбалась, впервые за всё время, что я её знала, — передавала с нескрываемым облегчением.

— И снова здравствуйте, уважаемые! — Я отвлекла их от беседы.

Обе женщины подняли головы. Гудрун поклонилась с достоинством, так, как кланяются люди, которые знают себе цену.

— Госпожа Лиза, Эльза мне всё показала. Я всё осмотрела и завтра с утра возьмусь за дело, если позволите.

— Позволю и буду счастлива, Гудрун. Только вот что. Мне нужно знать, чем мы располагаем. Какие у нас запасы, что из них можно приготовить, а с чем придётся подождать. Завтра сядем и обсудим подробно, хорошо?

— Хорошо, госпожа.

Я подошла к ящикам у окна. Здесь тоже всё было в порядке. Всходы радовали глаз и ласкали сердце.

— Как сказала Хильда, Торкель каждое утро приходил, — заметила Эльза. — Но самое интересное то, что сам Одд за ним присматривал.

Я подняла бровь. — Он что, тоже участвовал? С ума сойти!

— А ты думала, он просто так будет сидеть? Хильда дар речи потеряла, когда увидела его, трясущегося за спиной Торкеля. Когда мужик увидел первые ростки, у него глаза на лоб полезли. Он, конечно, не признается, скорее язык себе откусит, но Хильда слышала, как он Торкелю говорил, — следи, парень, чтоб ни одна травинка не засохла, а то я с тебя три шкуры спущу.

Я рассмеялась, и в этот момент на кухню вошла Хильда.

— Лиза, ужин готов, — сказала она, поправляя непослушную прядь. — Похлёбка наша, обычная. Но... — она замялась, бросив быстрый взгляд на Гудрун.

— Но? — подбодрила я.

— Но тут кое-что получше будет, — улыбнулась Хильда.

Гудрун, которая до сих пор скромно молчала, достала из-под стола холщовый мешок и развязала его. Я заглянула внутрь, и у меня перехватило дыхание.

— Это подарок от Сигрид, — сказала Гудрун, доставая и выкладывая на стол одну вкусняшку за другой. — Она отправила это вместе со мной, как подарок вашему дому.

Она стала выкладывать на стол припасы. Там был мешочек соли примерно килограмма на три, увесистый брусок сливочного масла, завёрнутый в промасленную ткань. Голова сыра, судя по всему, с тмином и можжевельником, от которого шёл одурительный аромат. Связка копчёной, пахнущей ольховым дымом рыбы. И, наконец, большой кусок копчёного сала.

— Сигрид, — прошептала я, — ты чудесная женщина, спасибо тебе!

— Что ж мы стоим? — Гудрун засучила рукава и посмотрела на похлёбку, пузырившуюся в котелке над очагом, с выражением человека, которому бросили вызов. — Дайте мне полчаса, и попробую улучшить её вкус!

— Похлёбка ведь уже готова, — заметила Эльза.

— Похлёбка, прости Боги, — Гудрун понизила голос и наклонилась к котелку, принюхиваясь, — жидковата, вам не кажется? По-моему, если добавить вот этого, — она кивнула на сало, — нарезать его тонко и обжарить до хруста, а потом бросить в котёл! — Она прикрыла глаза, словно мысленно пробуя будущее блюдо, — и сыра покрошить сверху, для густоты, то получится уже не просто похлёбка, а почти настоящая еда.

— Бери кухню и командуй, — не выдержала Эльза. — Я буду рядом, если что.

— Спасибо за доверие, Эльза, — Гудрун уже схватила нож и принялась нарезать сало тонкими, почти прозрачными ломтиками. И по тому, как она склонилась над столом, я поняла, что Сигрид была права, и эта женщина была создана кормить людей.

— Я к рассаде, — сказала я и, оставив их колдовать над едой, прошла в теплицу.

Здесь тоже всё было хорошо. Земля была влажной, с характерным запахом живой почвы. Семена ещё не проклюнулись, но это нормально, ведь в теплицу я посеяла те культуры, которым требовалось больше времени.

Я положила ладони на землю в ближайшем ящике. Дар откликнулся ровным, спокойным теплом. Да, здесь всё было в порядке. Выйдя из теплицы, я вернулась к замку и нашла Эльзу. Она стояла у входа, привалившись спиной к стене, и наблюдала за вечерней суетой.

— Эльза, а где разместят Гудрун и Ингрид? Нужно, чтобы им было удобно, и рядом с кухней, если возможно.

Она открыла глаза и кивнула.

— Пойдём, покажу.

Она повела меня через кухню к дальней стене. За невысокой дверью обнаружилось помещение, о существовании которого я даже не подозревала. Комнатка была небольшой, с низким потолком и одним узким окном, выходившим во двор. Посередине её разделяла деревянная перегородка, и по обе стороны стояло по кровати, каждый с тонким матрасом и одеялом.

— Для двоих самый раз, — сказала Эльза. — Рядом с кухней, тепло от очага сюда доходит, тепло будет даже зимой. Ингрид уже навела здесь порядок, вымыла пол и протёрла стены. Работящая девочка, молодец.

Я заглянула за перегородку. Действительно, пол блестел, на кроватях лежали аккуратно сложенные одеяла, а на единственной полке стоял глиняный кувшин с водой и кружка. Думается мне, что вскоре здесь будет совсем уютно, по-женски.

— Хорошо, — выдохнула я. — Спасибо, Эльза.

— Да не за что. Они рады тому, что есть. Ты ведь понимаешь, что после того, что они пережили, — она не договорила, махнув рукой.

Пока Гудрун колдовала над ужином, я утащила Эльзу в мыльню.

Мы спустились вниз, разделись и погрузились в горячую воду источника. Эльза застонала от удовольствия, откидываясь на тёплые камни.

— Вот ведь, — пробормотала она, — уезжала на три дня, а по ощущениям год прошёл, не меньше.

— Согласна, — я потянулась за мочалкой и с наслаждением начала намыливаться, смывая с себя дорожную пыль.

— Расскажешь, о чём вы говорили с Эйнаром тем вечером?

Она помолчала, водя пальцами по воде.

— Он спросил, счастлива ли я. — Она сказала это так тихо, что я едва расслышала.

— Вот так прямо и спросил, — Эльза, ты счастлива?

— Не только, конечно, но да, так и спросил.

— И что ты ответила?

— Я ответила, что раньше об этом не задумывалась. А сейчас, когда у нас появилась ты, когда замок ожил, и смеются дети, то стала задумываться.

— Она повернулась ко мне, и на её лице я увидела улыбку. — Он сказал, что Сольвейг бы этого хотела. Что бы я жила, а не просто существовала.

Я протянула руку и сжала её ладонь. Она не отдёрнулась, только крепче сжала мои пальцы.

Мы провели в мыльне целый час, до полного блаженства. Эльза с удовольствием воспользовалась моим шампунем, и, смывая пену с волос, блаженно вздыхала.

Когда мы вернулись, чистые и умиротворённые, все жители замка и гости из деревни уже собрались в общем зале. Столы были сдвинуты, лавки расставлены, и над очагом в центре зала висел большой котёл, который вынесли из кухни, и от которого шёл умопомрачительный аромат.

Гудрун стояла у очага и разливала по мискам густую, наваристую похлёбку, а Ингрид сновала между ней и столами, разнося хлеб и еду. Ей помогали еще две женщины, деревенские.

— Садитесь, садитесь, — Гудрун махнула нам рукой. — Остынет же!

Мы сели рядом со Свейном и Хильдой. Астрид, Эрик и Торкель уже сидели на месте, дожидаясь свою порцию еды, и смешно водили носами, пытаясь поймать побольше аромата, словно он тоже мог их насытить. Олаф устроился напротив Хильды и бросил на неё быстрый взгляд, а она, как всегда, сделала вид, что ничего не заметила, и стала закатывать Эрику рукава.

Первая ложка похлёбки доказала, что Гудрун не просто хороший повар, а настоящий гений. Серая жидкая похлёбка превратилась в наваристое, пахнущее копчёностями и специями варево, от которого по телу расходилось такое тепло, что хотелось мурлыкать. Кусочки обжаренного сала плавали на поверхности, придавая бульону жирность и глубину вкуса, а покрошенный сыр расплавился, придав сливочной нежности.

Когда все наелись и тарелки опустели, Торбранд встал.

Зал затих мгновенно. Ярл Нордхейма обвёл взглядом всех присутствующих. Тех людей, которые совсем недавно сидели здесь же, за этим столом, и обсуждали, резать ли последнюю корову.

— Люди Нордхейма, — его голос зазвучал так, каким я его ещё ни разу не слышала — торжественно и громко. — Я хочу рассказать вам о том, что мы привезли из поездки к ярлу Эйнару.

Он сделал паузу, давая людям время настроиться.

— Мы купили быка и трёх коров. Все коровы молочные, молодые. Через пару дней их пригонят. Ещё шесть коз, тоже молочных и двадцать кур с петухом.

— Теперь у нас есть зерно на посев!

Жить будем не впроголодь, нормально. Нужно только продержаться до первого урожая. С молоком сделать это будет легче. И самое важное, — у нас теперь есть мореходная лодка. Ярл Эйнар отдал её нам в дар. Стейн и Гудмунд ведут её к нашей пристани, и скоро она будет здесь. Мы снова сможем выходить в море.

Тишина стала звенящей.

А потом Торбранд сказал то, чего говорить не следовало. По крайней мере, на мой взгляд.

— Я хочу, чтобы вы знали, что всё это стало возможным благодаря одному человеку. Лиза, наша гостья, отдала своё золото, чтобы купить нам жизнь. Все деньги, вырученные за её украшения, она вложила в наш фьорд.

Я сидела и чувствовала, как на меня обрушиваются десятки взглядов, тех, которые тяжелее всего выдержать, — благодарных.

— Торбранд, не надо, — прошептала я, понимая, что он меня не услышит.

— Рассада, которая сейчас всходит, — это её семена. Еда, которой вы ужинали все эти дни, была из её запасов. Лекарства, которыми она вылечила Свейна, — её лекарства. Она пришла к нам и дала нам больше, чем кто-либо за последние три года. Больше, чем мы сами!

— Тор-бранд, — я зашипела сквозь зубы.

Но он не остановился.

— Завтра мы засеем наши поля. Завтра у нас будет скот и лодка. А через месяц, если Боги будут к нам милостивы, мы увидим первый урожай за три года.

Он поднял кружку.

— За Лизу! До дна!

Зал молчал ровно секунду и потом взорвался.

— За Лизу! До дна!

— За Лизу!

Голоса сливались в один, и этот звук эхом покатился по древним стенам, которые помнили, как здесь пели предки Торбранда, и отразился от высоких сводов.

Я сидела, сжимая кружку обеими руками, и не могла поднять глаза. Потому что если бы подняла, то разревелась бы, как дитя, прямо здесь, перед всеми.

Свейн, сидевший рядом, потянул меня за рукав.

— Госпожа Лиза, — прошептал он, — ты чего?

— Ничего, солнце, — я шмыгнула носом. — Просто песчинка в глаз попала.

— В оба сразу? — уточнил он подозрительно.

— В оба сразу, — подтвердила я, улыбаясь сквозь слёзы.

Он обнял меня, прижавшись макушкой к моему плечу, и я обняла его в ответ, утыкаясь носом в его волосы, пахнущие дымом и детством.

Торбранд смотрел на неё через зал. Она сидела, обнимая Свейна, и на её щеках блестели слёзы, которые она пыталась скрыть. Эльза рядом шумно сморкалась в платок, а Хильда тихо плакала, не скрываясь.

Он отвернулся и посмотрел на очаг. Огонь горел жарко, не жалея тепла. Так и должно быть. Огонь не спрашивает, кого греть и дарит своё тепло всем.

— Она бы не хотела, чтобы её благодарили. И он знал об этом заранее, до того, как начал говорить. Знал, что она разозлится, что будет сверлить его взглядом, и что потом, наедине, ещё скажет ему что-нибудь язвительное про излишнее внимание.

Но сказал, потому что эти люди должны были знать и понимать, что всё, что у них сейчас есть только потому, что в один прекрасный день странная женщина из другого мира упала с неба с рюкзаком семян и решила, что этот мир стоит того, чтобы его спасти.

Он допил эль и поставил кружку на стол. Вечер был прекрасен, и люди улыбались.

— Может быть, — тихо сказал он сам себе, глядя на огонь, — может быть, всё и правда получится.

Меня разбудил настойчивый стук в дверь. Я открыла глаза, ещё не до конца понимая, где я и который час, и в этот же момент почувствовала зов.

И тут до меня дошло, что случилось удивительное, — Торбранд уже во второй раз почувствовал его раньше меня. Раньше!

— Лиза, — из-за двери раздался голос Торбранда. — Ты слышишь? — громким шёпотом повторил он.

— Слышу, — я прошептала в ответ, сев на кровати. — Подожди, я оденусь.

— Жду внизу.

Я выскользнула из-под одеяла, стараясь не шуметь. Свейн спал, сложив ладошки под щёчку, его дыхание было ровным. Я укрыла его и, наклонившись, поцеловала в макушку.

Штаны от трикотажного костюма снимать не стала, используя их вместо колготок, надела рубашку, а поверх неё серое будничное платье. Сапоги, безрукавка — и вот я, как говориться, во всей красе.

Странно, думала я, спускаясь по лестнице. Торбранд опять почувствовал зов раньше. Что бы это значило? Может быть, сосна сегодня зовёт его, а не меня? Может быть, у него свой урок, и она просто хочет, чтобы я была рядом, как он был рядом со мной все эти дни?

Он ждал меня у выхода из большого зала. А я, остановившись на нижней ступеньке, стала его разглядывать. Что-то с ним было не так. Если быть точнее, то с ним то как раз было всё правильно, ведь впервые за всё то время, что я его знала, он стоял расслабленно, без напряжения человека, который ждёт удара. Плечи опущены, руки висят свободно, без зажимов, и без его привычки скрещивать их на груди. И, что самое невероятное — он улыбался. Тёплой, спокойной улыбкой человека, которому хорошо.

— Доброе утро, — я поздоровалась, сходя с последней ступеньки.

— Доброе.

— Ты сегодня какой-то другой. Что-то случилось?

— Ничего не случилось, — он сделал шаг в сторону двери. — Идём, нас ждут.

— И всё-таки, Торбранд, расскажи.

Он рассмеялся и покачал головой. Делиться тайной он явно не торопился, и от этого моё любопытство разгорелось ещё сильнее.

Утро было удивительно тихим. Небо только-только начинало светлеть, окрашиваясь в нежно-розовый цвет. Торбранд шёл впереди, и я обратила внимание на то, что он даже двигается иначе. Легче, что ли. Он словно сбросил с плеч невидимую тяжесть, которую таскал годами.

— Торбранд, — не выдержала я, поравнявшись с ним на широком участке тропы, где заканчивался лес — ну скажи же! Я сейчас лопну от любопытства.

— Это, — он посмотрел на меня, продемонстрировав мне при этом своих бесенят во взгляде, — будет тебе уроком терпения. Сосна тебе сама всё покажет.

— Так это сосна тебе что-то сказала?

— Может быть, — он опять улыбнулся, и эта улыбка совершенно преобразила его лицо, делая его лет на десять моложе.

— Ладно-ладно, я запомню, — подумала я. — Что на него так повлияло?

В Роще сегодня было особенно светло, так как на небе не было ни облачка, и первые лучики солнца уже золотили верхушки сосен. Воздух был пряный, наполненный ароматом смолы и зелёного мха.

Наша сосна встретила нас знакомым теплом. Я почувствовала её радость, словно старый друг нас дождался, целыми и невредимыми.

Мы одновременно положили ладони на её ствол, и это вышло так естественно, словно по-другому и быть не могло.

— Здравствуй, — сказали мы хором.

Я почувствовала, как она откликнулась и потянулась к нам всем своим теплом. Она соскучилась по нам обоим.

Я открыла глаза, чтобы взглянуть на Торбранда и поняла, что у него начался свой урок. Его лицо было сосредоточенным, брови сведены к переносице, а губы были чуть приоткрыты, словно именно сейчас он познавал что-то новое. Я не стала ему мешать, отвела взгляд и снова закрыла глаза.

— Сосна, ты слышишь меня? Мне нужен твой совет.

Тепло под ладонями усилилось, и я поняла, что она меня слушает.

— Послезавтра у нас большой посевной день. Я уже всё распланировала, но хочу знать твоё мнение. Подскажи, где сажать картофель и другие культуры. Как не ошибиться с выбором места?

Образы пришли сразу. Сосна показала мне поле, разделённое на полосы, и каждая полоса светилась своим цветом. Теперь я знала точно, что и куда сажать. Единственное, кукурузу и подсолнечник сосна посоветовала посадить на второе поле, которое ничем не заслоняется. Придётся пободаться с Оддом, и убедить его отдать мне половину поля.

— Ты гений, — прошептала я. — Ты настоящий гений.

Воодушевившись, я решилась задать ещё один вопрос, тот, что давно меня мучил.

— У меня есть косточки лимона и апельсина, а ещё яблочные семечки. Я понимаю, что это безумие, и у нас, наверное, ничего не получится, но может, стоит попробовать? Или это глупая трата времени?

Сосна долго молчала, и я решила, что вопрос её обидел или показался неуместным. Поэтому уже хотела извиниться за глупый вопрос, как вдруг получила ответ.

Образ был длинным и очень сложным. Она показала, как в теплице, в маленьких глиняных горшочках тянутся к свету росточки, — один лимонный, два апельсиновых и несколько яблочных. И сосна показала, что это будет чуть позже, когда солнце поднимется выше, и дни станут длиннее. Ещё она показала мне, как за ними ухаживать, чему я была безмерно благодарна. Ведь самое главное то, что она дала мне надежду. Ничего не обещала, — только показала, что возможно всё, если очень захотеть.

— Я хочу, — прошептала я. — Очень хочу. Спасибо тебе. Спасибо, родная.

Когда открыла глаза, Торбранд уже стоял в стороне. Видимо, его урок закончился, и он терпеливо ждал, пока закончу я. Его лицо было задумчивым, и всё та же мягкая улыбка не сходила с губ. Так-так!

Я снова обратилась к сосне с вопросом, — что же всё-таки происходит с Торбрандом? — и в ответ получила такой образ, что у меня вспыхнули уши, а щёки залились краской под стать тем помидорам, чья рассада так радовала меня стремительным ростом. Нет уж, я ничего не видела, ничего не знаю и знать не желаю! Отогнав непрошеные мысли, и кое-как совладав с собой, я тепло простилась с сосной, чувствуя, как её безмолвный смешок ещё долго будет шелестеть в моей памяти вместе с хвоей.

Подойдя к Торбранду я, не удержавшись, потянулась к его искре. И ахнула.

Искра очень заметно подросла. Теперь она светилась ровным, ясным пламенем, как от хорошей восковой свечи и горела спокойно, без скачков. Судя по всему, Дар возвращался к нему.

— Что? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Ничего, — я улыбнулась с ехидцей. — Расскажу в замке, возможно. А возможно и нет. Это будет для тебя уроком терпения!

Торбранд сверкнул глазами, потом выдохнул, но ничего не сказал. Урок, — значит урок!

В замке нас уже ждал завтрак. Гудрун расстаралась — овсянка сегодня была густой, и заправлена сливочным маслом! Запах стоял такой, что я едва дождалась, пока сяду за стол.

После завтрака я попросила Торбранда спустить из моей комнаты картофель. Аккуратно, чтобы не обломать ростки.

— Сейчас спущу.

Он принёс мешок и бережно положил его на кухонный стол. Я развязала горловину и стала осторожно вытаскивать клубни. Эльза принесла мне посудину с золой и острый нож.

— Смотри, — показывала я Торкелю. — Видишь, на клубне несколько глазков? Каждый глазок — это будущий куст. Если клубень крупный и здоровый, его можно разрезать так, чтобы на каждой его части было по два-три глазка с ростками. Нужно постараться их не повредить, но если сломаешь, то не выкидывай, мы его всё равно посадим.

Я взяла первый клубень и осторожно, чтобы не задеть нежные побеги, разрезала его пополам, а срез сразу обмакнула в золу.

— Зачем нужна зола, госпожа?

— Чтобы место среза не загнило в земле. И от вредителей помогает, и подкормка, и обеззараживает.

Получалось, конечно, не так много, как хотелось бы. Из элитного картофеля вышло семнадцать частей, и то, только потому, что я делила его на три-четыре части. Из обычного получилось ещё двадцать три. Получается сорок будущих кустов. По нынешним меркам фьорда, который я мечтала накормить, — капля в море.

— В этом году урожай будет небольшой, — сказала я Торкелю, разрезая последний клубень. — Но семена на будущий год у нас будут. Есть её в этом году мы не будем, зато на следующий год засадим уже целое поле. А вот тогда хватит и на еду, и на семена.

Закончив с картофелем, я перешла к фасоли и гороху. Достала с полки большие чистые чашки и, налив в них тёплой воды, замочила их, каждый сорт по отдельности.

— К завтрашнему утру набухнут, — сказала я Эльзе, которая молча за нами наблюдала. — И тогда можно будет сразу сажать. Горох вообще шустрый, проклюнется быстро.

Я вытерла руки и выглянула в окно. Солнце стояло высоко, и день обещал быть тёплым, по нордхеймовским меркам, конечно. Самое время заняться главным.

Я нашла Торбранда во дворе — он что-то обсуждал с Ульфом, видимо, насчёт ремонта пристройки и ещё одной теплицы.

— Торбранд, — я отвлекла его от беседы, — мне нужна твоя помощь. Точнее, твой совет.

— Слушаю.

— Мне нужно место под розарий. Это твоя земля, твой замок. Пожалуйста, покажи мне место, где его лучше расположить.

Он чуть прищурился, глядя на меня.

— Тебе нужен мой совет?

— Да. И у меня предчувствие, что ты уже знаешь, где.

Он молча кивнул, отпустил Ульфа взмахом руки и пошёл вдоль стены замка. Я двинулась за ним.

Мы обогнули угол, прошли мимо теплицы, и, пройдя ещё метров сорок, оказались в месте, где скала образовывала естественную нишу. Она изгибалась полукругом, защищая место от северного и восточного ветра, оставляя открытым только южную сторону.

И самое главное — внизу, у самой земли, тянулась невысокая каменная кладка. Кто-то когда-то аккуратно подровнял камни и выложил из них границу, словно готовил это место под клумбу. Но, к сожалению, не закончил.

— Торбранд, — у меня перехватило дыхание. — Это место идеально!

— Я знаю, Лиза.

— Кто сделал эту кладку?

Он долго молчал, глядя на камни, а потом, собравшись с мыслями, ответил.

— Моя матушка, Сольвейг. Она говорила, что когда-нибудь здесь будет цветник, и он будет самым красивым на побережье. — К сожалению, она не успела.

— Торбранд, — я повернулась к нему. — Если ты позволишь, то я закончу её работу и сделаю цветник самым красивым на побережье.

— Она бы хотела, — сказал он, наконец. — Она бы очень этого хотела.

Я опустилась на корточки и положила обе ладони на землю внутри полукруга. Дар откликнулся, и я почувствовала, что земля здесь принимает. Камни не противятся, наоборот, словно расступаются. У меня сложилось впечатление, что это место ждало именно меня. Или не меня, а то, что у меня было с собой, — цветы.

— Здесь будет розарий, — сказала я тихо, показывая будущее расположение цветов. — С плетистыми розами по стене, — вот здесь они поднимутся и закроют камень зеленью и бордовыми бутонами. — Я показала на часть скалы, которую они оплетут, — а чайно-гибридные высажу вот здесь, по центру. Пионы и лилии украсят клумбу по краям. А ещё я сделаю дорожку из плоской гальки между кустами, чтобы можно было ходить, не пачкая обувь и не стаптывая землю. Между дорожек будет расти лаванда, — она создаст особую атмосферу. И знаешь, одну плетистую розу я хочу посадить у Дуба, поможешь?

— Лиза, — сказал он, не глядя на меня. — Спасибо. И да, конечно помогу.

— За что спасибо?

— За то, что увидела это место и не прошла мимо.

Уже поздно вечером, когда голоса в замке стихли, я уже собиралась нырнуть в кровать, как в дверь негромко постучали.

— Открыто.

Торбранд вошёл, держа в руках две глиняные кружки, от которых поднимался пар.

— Мне бы хотелось выпить с тобой взвара, Лиза.

— С удовольствием, присаживайся, — я была удивлена, но виду не показала.

Всучив мне в руки кружку, он сел на стул, что стоял у окна, и вытянул ноги. В простой льняной тунике, с расшнурованным воротом, он выглядел так по-домашнему, что я даже на секунду забыла, что передо мной грозный ярл Кровавый Камень.

— Торбранд.

— М?

— Ты знаешь, я на тебя очень зла.

— Это я заметил ещё вчера, — он отхлебнул из кружки с самым невозмутимым видом. — Ты так сверлила меня взглядом, что я уж думал, у меня на переносице дыра образуется.

— Тогда объясни, зачем ты это сделал? Ты же понимаешь, что это было излишне?

— Что бы увидеть, как ты кусаешь губы и тихо шипишь, как янтарная змейка.

— Я шипела громко!

— Лиза, в зале было пятьдесят человек, все что-то говорили, шумели, а ты сидела очень далеко от меня. Я тебя физически не мог тебя услышать, — он развёл руками с такой подкупающей искренностью, что я не удержалась и рассмеялась.

— Врёшь.

— Вру, — согласился он. — Слышал тебя, видел, но всё равно сказал.

— Вот!

— Вот, — он кивнул, словно это всё объясняло.

Я подобрала под себя ноги и обхватила кружку обеими ладонями. Взвар был горячим, и от него по телу шло приятное тепло.

— Знаешь, что я хотела сказать тебе тогда, в зале? Когда ты поднял свою кружку и понёс эту торжественную чушь про моё благородство?

— Очень хочу.

— Я хотела встать и сказать, — Уважаемые жители Нордхейма! Хочу прояснить пару моментов. Во-первых, вот никакой я не благодетель. Во-вторых, золото я отдала только потому, что съесть его не могу, а холодными ночами оно меня совсем не греет. В-третьих, лекарства Свейну я давала исключительно из, опять же, своего эгоизма — не люблю смотреть, как умирает ребёнок прямо на моей кровати. Это, знаете ли, портит сон. А в-четвёртых, вашему ярлу нужно срочно научиться держать язык за зубами, потому что он только что превратил меня из нормальной женщины в местную святую, а я к этой роли совершенно не готова. У меня и нимба-то с собой нет, представляете?

Торбранд слушал, и его плечи тряслись от еле сдерживаемого смеха. На словах про нимб он не выдержал и, можно сказать, шёпотом, чтобы не разбудить Свейна, расхохотался.

— Лиза.

— Что?

— Ты самая интересная женщина из всех женщин, которые мне встречались. И ещё, — ты самая красивая!

Я замерла, прижав кружку к губам. Он сказал это так легко, можно сказать в шутку, но те ноты, что прозвучали в его голосе, были не совсем шутливыми, и конечно, именно в этот момент мне вспомнились те образы, которыми меня сегодня осчастливила сосна. Я сделала медленный глоток, чтобы выиграть себе время на раздумья.

— Спасибо, конечно, Торбранд, только это не умаляет твоей вины передо мной!

— Не умаляет, верно. Но Лиза, я сделал это для того, чтобы люди относились к тебе как к своей, а не как к чужачке. А ещё некоторые личности разносят дурную молву. Так что я сделал всё правильно и теперь тебя охранять будем не только мы с Олафом, а весь фьорд, вместе взятый.

Он допил взвар, поднялся и взял мою опустевшую кружку. И уже у двери обернулся.

— Лиза.

— М?

— Тебе не нужен нимб, ты и без него слепишь.

Он вышел прежде, чем я успела что-то ответить, и тихо притворил за собой дверь.

Я ещё долго сидела в темноте, обхватив колени руками, и смотрела на то место, где он только что стоял.

Сосна, думала я. Как мне это развидеть?

Я стояла посреди двора и смотрела на свой трудовой отряд, который состоял из детей, Хильды и одного скептически настроенного старосты. В принципе это и есть все те, кто мне сегодня нужен.

— Сегодня, — объявила я свои помощникам, — мы сажаем картофель, фасоль и горох.

— Понятно, — солидно кивнул Свейн, примерив на себя роль опытного землепашца. Он был одет в огромную для него рубашку и замотан в безрукавку, явно с чужого плеча, но лично его деревянный клинок был заткнут за пояс.

— На всякий случай? — уточнила я, кивнув на клинок.

— Ну да, а вдруг кроты?

Я кивнула со всей серьёзностью. Против кротов, пожалуй, не поспоришь.

Хильда стояла рядом и придерживала Астрид, которая не могла оторвать взгляд от зелёной лейки и всё пыталась её схватить.

— Астрид!

— Ну мама, я же только посмотреть!

— Это чужое.

— Это красивое!

Эрик, самый флегматичный из всех, стоял в стороне и спокойно доедал припасённый кусочек хлеба, видимо рассчитывая, что земледелие начнётся чуть позже и его это мероприятие не затронет.

Торкель был серьёзен и выглядел как взрослый мужчина, которому доверили настоящее дело. В руках он держал деревянную рейку для разметки рядов и смотрел на меня с выражением готовности к любым трудностям.

— Торкель, — я обратилась к нему. Сегодня ты у нас будешь главным по высадке гороха. Я дам тебе инструкцию, а ты всё запомнишь и сделаешь, договорились?

Он выпрямился. — Да, госпожа Лиза.

Пока мы болтали, Одд куда-то исчез.

Я огляделась.

— Кто видел Одда?

— Так он к колодцу отошёл, — Хильда махнула рукой, — там он.

— Хильда, дойди до него, пожалуйста, и скажи, чтобы он наполнил три бочки водой у первого поля.

— Бочки?

— Да, их нужно наполнить их водой. Прямо сейчас, пожалуйста.

Хильда открыла рот, закрыла, потом с видом человека, который понимает, что сейчас будет что-то интересное, отправилась выполнять поручение.

Она вернулась через три минуты. За ней тянулся сдавленный рёв, вполне сопоставимый по интенсивности с рёвом потревоженного медведя.

— Что значит три бочки?! — Одд вышел из-за угла, — Что значит наполнить водой?!

— Госпожа, — произнёс он это слово с таким нажимом, что оно приобрело дополнительный смысл, причём этот смысл был не очень лестным, — я пятьдесят лет работаю на этой земле. Пятьдесят! И ни один ярл не просил меня таскать бочки по полям и наполнять их водой. У нас, знаете ли, часто дожди бывают, и вот они и поливают землю!

— А ярлы бочек не просили, потому что не растили те культуры, что собираюсь растить я, — сообщила я. — Вода нужна для полива, особенно на первых порах.

Одд смотрел на меня с выражением, в котором постепенно, поверх праведного гнева проступало принятие неизбежного.

— Три бочки, значит.

— Да, и сразу наполнить их водой. Сейчас, сразу.

Одд посмотрел на меня, на небо, на меня снова и медленно повернулся к своим мужикам, которые деликатно подпирали стену метрах в пяти и изо всех сил делали вид, что их тут нет.

— Ну что встали?! — рявкнул он. — Слышали, три бочки к полю! Живо!

Я смотрела, как Одд организует работу, покрикивая на людей, с тёплым чувством, которое, наверное, испытывают все руководители, когда смотрят на честный рабочий хаос, из которого неизбежно должно родится что-то хорошее.

Свейн тронул меня за рукав.

— Госпожа Лиза, а почему они так орут?

— Просто потому, что они не привыкли к такому труду, но поверь мне, они быстро научатся.

— Они что, никогда не возили бочки?

— Как не возили? Возили. Просто сейчас их об этом просит женщина.

Свейн долго обдумывал сказанное мной, и затем важно кивнул. — Я понял, госпожа, они учатся вас слушать!

Как только закончилась суета с бочками, мы всей гурьбой отправились на поле

На поле Одд уже ждал нас с лопатой. Стоял, опершись на черенок лопаты с видом человека, который вынужден терпеть, но делает это с достоинством. Вдоль поля стояли доверху наполненные водой бочки, как и было велено. В этом я отдавала ему должное, уж когда Одд брался за дело, то делал его на совесть.

Перед нами раскинулось поле. Чёрная, жирная почва из Рощи, перемешанная с навозом и золой, парила на утреннем солнце. Гряды, аккуратно поднятые над дорожками, радовали глаз.

Я остановилась на краю поля и вдохнула полной грудью. Дар откликнулся мгновенно, тёплой волной прокатившись от груди к кончикам пальцев, и я почувствовала, как земля под ногами едва уловимо дрогнула. Она была готова.

— Так! Слушайте все. Торкель, Хильда, Астрид и Эрик — вы идёте вон туда, на правую половину и сажаете горох. Торкель, справишься?

— Справлюсь, — его распирало от гордости, но он сдерживался, ожидая моих указаний, и опасаясь, что его примут за ребёнка.

— Отлично, тогда смотри, глубина бороздки не больше двух пальцев два пальца, а расстояние между семенами с ладонь. Присыпать, слегка примять и полить из лейки, но не перелей, аккуратно. Показываю один раз, потом всё сам.

Я провела рукой сделала неглубокую ровную борозду и положила в неё несколько горошин, каждую по отдельности. Расстояние между ними отмерила ладонью, и каждая горошина легла точно на своё место.

— Вот так, — сказала я, присыпая борозду землёй и легонько прижимая сверху. — Теперь твоя очередь.

Торкель присел рядом. Его не по-детски крепкие руки с обкусанными ногтями и замерли над бороздой. Он взял горошину из мешочка и начал укладывать их в бороздку. Язык непроизвольно высунулся от усердия, и я увидела, как он шевелит губами, рассчитывая расстояние. Ладонь, ещё ладонь, ещё. Он справился, идеально рассчитав расстояние между горошинами.

— Очень хорошо, Торкель — я тронула его за плечо. — Продолжай. Астрид, ты несёшь мешочек с горохом, а ты, Эрик, будешь поливать. Я покажу, как.

— А я? — подал голос Свейн, не желая оставаться за бортом.

— А ты, — максимально торжественно проговорила я, — мой личный ассистент.

— Это кто?

— Это очень важный человек, который всегда рядом и всегда готов помочь. Иди сюда, мы с Оддом сажаем картошку.

Я повернулась к Одду, который всё это время наблюдал за нами.

— Одд, я объясню один раз подробно, а потом начнём, договорились?

— Договорились.

— Смотри, — я она начала объяснять.

Я рассказала о глубине посадки, о расстоянии между клубнями, как правильно класть картофель в лунку.

— Между рядами должно быть больше, чем кажется нужным, — объясняла я, разводя руки в стороны. — Картофелю нужно место, ведь ему нужно дышать и расти в стороны. Если его стеснить, то он не даст крупных клубней. Он вырастет, конечно, но будет мелким, а нам этого не нужно.

Одд слушал меня, не перебивая, и я видела, что, судя по тому, как двигались его косматые брови и как он переступал с ноги на ногу, время от времени хмыкая, что он думал и запоминал этот важный урок.

— Ясно? — спросила я, когда закончила.

— Ясно, — произнёс он после паузы. — Значит, расстояние между рядами шаг с половиной?

— Нет, ровно шаг. Шаг с половиной будет уже много.

— Шаг, — повторил он и посмотрел на свои ноги, примеряясь. — А у тебя нога короче моей, значит мой шаг шире.

— Одд.

— Что?

— Ориентируйся на свой шаг, дальше видно будет.

— Хорошо, госпожа, — улыбнулся он.

С посадкой картофеля мы управились минут за двадцать, не больше. Я больше говорила, чем мы сажали.

Работа шла споро.

Солнце поднималось всё выше, заливая поле мягкими, но ещё не палящими лучами. Ветер с фьорда сегодня лениво перебирал волосы и трепал подолы платьев. Невесть откуда появившиеся птицы расселись на каменной ограде и с любопытством наблюдали за нами, словно и они понимали, что сегодня происходит что-то важное.

Закончив с картофелем, я ходила вдоль рядков, поглядывала за детьми и изредка их поправляла. Торкель командовал своей маленькой бригадой очень уверенно. Астрид подносила ему мешочек с горохом и каждую горошину провожала словами, которых я не слышала, но подозревала, что девочка напутствует каждую отдельно и поимённо. Эрик поливал, высунув язык от усердия.

Свейн считал рядки. Он ходил вдоль поля, загибая пальцы, и время от времени подбегал ко мне с докладом.

— А Хильда сидела и смотрела на своих деток. О чём она думала, я не знаю, но гордость за своих деток была написана на её лице. Она выбрала правильное поведение, отдав старшинство Торкелю.

А я смотрела на всё это и думала, что вот так, наверное, и должна выглядеть настоящая жизнь. И я поняла, что ни капельки не жалею о прошлой жизни, бабушка, наверное, меня поймёт.

Остановившись посреди поля, я закрыла глаза и положила ладони на землю. Дар откликнулся немедленно и коснулся каждого посаженного клубня, каждой горошины, каждой фасолинки, и я почувствовала, как они отзываются. Земля с радостью приняла их, значит, всё будет хорошо!

Гудрун сегодня состряпала обед с большой буквы. Она извлекла из погреба небольшую репу, остатки вяленой рыбы и, добавив сушёные травы, сотворила очень вкусный суп. Вприкуску с ещё теплым хлебом, настоящий праздник живота. Ели она так готовит из ничего, то как мы заживём, когда у нас появятся продукты?!

— Где ты научилась так готовить? — спросила я её, поднося ложку ко рту.

— Где научилась? — она подошла и присела ко мне за стол. — Мне думается, что всегда умела. Вот я уверена, что каждый человек рождается с чем-то своим. Вот у вас умение с землёй работать, а у меня на кухне душа расцветает.

— И то, и другое, — заметила Эльза, — одинаково кормит людей.

— Вот именно, — кивнула Гудрун.

В этот момент мимо нас прошла Ингрид с охапкой чистого постельного белья.

— Ингрид, а куда ты это несёшь? — окликнула я.

— В ваши покои, госпожа Лиза, — не замедляя шага, ответила она. — Там надо кое-что прибрать, — и, не дождавшись ответа, скрылась, повернув к лестнице.

После обеда меня потянуло заняться цветами. Я шла по двору, придерживая подол платья, строя в голове план цветника, уже почти дошла, как со стороны причала вдруг раздался такой крик, что я умудрилась споткнуться на ровном месте.

— Корабль!! «Быстрая» идёт!!!

На причале стоял один из дружинников и орал так, что все кинулись на его голос, не понимая ещё, бояться им или радоваться.

Я тоже развернулась и посмотрела вниз, на воду.

«Быстрая» входила в нашу бухту.

Парус был убран, она шла на вёслах, но шла уверенно, и даже с такого расстояния я видела, что в лодке что-то есть. Она была переполнена рыбой!

Я пошла к причалу быстрым шагом, стараясь не переходить на бег, всё-таки у меня было достоинство.

Ладно, я почти бежала.

— Что там?! — я перехватила на ходу Хальвдана, который нёсся навстречу мне.

— Рыба, госпожа! — выдохнул он. — Рыбы — о-го-го!

На причале уже собирался народ. Стейн и Гудмунд, красные, взъерошенные, пропахшие морем и счастьем, швартовали лодку, и оба орали что-то на разные голоса, перебивая друг друга.

— Стейн! — я протиснулась к самому краю. — Сколько?!

— Столько, госпожа, — Стейн повернул ко мне совершенно безумное лицо, — что у нас не хватало рук выбрать сеть! Я думал, сеть порвётся!

Я посмотрела в лодку. Она была полна, как бочка. Рыба поблёскивала чешуёй в послеполуденном свете, и казалось, что лодка светится изнутри серебряным светом.

— Треска, — сказал Гудмунд, — и сельдь, и ещё что-то, я таких рыб сроду не видал. Здоровенные! Дня два они там были, внизу, и такое ощущение, что именно нас ждали!

— Как будто их позвали, — тихо добавил Стейн.

Они оба на секунду задержали на мне взгляд, а я сделала самое невинное лицо из своего арсенала.

— Бывает, — сказала я.

Вот честно, я понятия не имею, позвала ли я их. Может, и позвала. Дар ведь такая штука, что иногда действует сам, пока ты занята другим. Может, когда я стояла на поле и просила землю принять семена, от меня что-то ушло в воду, в глубину, и рыба услышала? Я не знала. И, честно говоря, мне сейчас было всё равно. Главное, что у нас есть рыба!!

Народ на причале шумел, смеялся, лез в лодку смотреть. Дети уже перегнулись через борт и тыкали пальцами в самых крупных рыбин. Мужчины начали разгрузку.

— Ну что, — сказала я сама себе, поворачиваясь к розарию. — Теперь точно успею.

Но тут со стороны дороги послышался гул. Я подняла голову и увидела,

как тропе вдоль фьорда медленно шло наше маленькое стадо. Рядом шагали уставшие крестьяне.

И я поняла, что розарий сегодня подождёт. Потому что столько радости за один день нужно ещё пережить.

Я стояла посреди двора, и смотрела на суету вокруг, и тихо радовалась тому, что голод немного отступил, ослабил свою хватку, и теперь у нас появилась надежда на сытое будущее.

— Ну что Лиза, — сказала Эльза, вставая рядом со мной, — сегодня у нас и рыба, и молоко.

— Гудрун уже планирует праздничный ужин, — сказала я.

— Откуда знаешь?

— Ты посмотри на неё. Она уже не ходит, а носится.

Эльза посмотрела на неё и кивнула, соглашаясь.

— Да, точно. Пойду женщин ей отправлю на помощь, на разделку рыбы. Сегодня нужно всю переработать.

Вечер разгорелся, как хороший костёр.

Гудрун сделала невозможное и из первого улова сотворила нечто, что навсегда войдёт в историю Нордхейма под названием «когда мы вспомнили, что такое еда».

Нежная, золотистой корочкой запечённая треска, от которой шёл такой аромат, что люди замирали на подходе к столу. Настоящее молоко, разлитое по глиняным кувшинам, радовало глаз. И вкусная каша дополнила наш богатый стол.

Большой зал сегодня гудел, как улей. Дети бегали между столами. Олаф по очереди катал на плечах Свейна и Эрика, рыча по-медвежьи, а дети хохотали, прося их покатать ещё и ещё. В какой-то момент суета немного улеглась и Торбранд, нашедший меня взглядом, мотнул голову в сторону выхода. Я встала, взяла заготовленный черенок, и пошла к выходу

— Пойдём? — тихо сказал он.

— Пойдём.

Дуб выглядел совсем не так, каким я его запомнила.

Весь, от нижних ветвей до самой вершины, всё было усыпано набухшими, уже приоткрывающимися почками.

— Боже, — еле смогла проговорить я, так как от неожиданности у меня перехватило горло.

Торбранд не произнёс ни слова, но я краем зрения видела, как движется его кадык.

Опустившись на одно колено у корней и начала руками разгребать землю там, где расходились корни, где, по моему разумению, розе по-настоящему будет хорошо. Я вынула черенок из ткани и посмотрела на него. Сорт «Полночь», тёмно-бордовый, почти чёрный, с ароматом, от которого кружится голова. Я привезла его из другого мира. Он должен был украшать маленький сад в дачном посёлке, а вместо этого он оказался здесь, у корней священного Дуба, на краю обрыва, над фьордом и в мире, где не знают, что такое розы.

— Ничего, — сказала я черенку, — зато место здесь не заурядное, согласись.

Торбранд услышал, и, кажется, я уловила в его голосе улыбку, когда он спросил:

— С ними тоже разговариваешь?

— Всегда.

Сделав лунку нужной глубины, я осторожно поместила в неё черенок, затем присыпала и, утрамбовав вокруг землю, полила водой.

И тут Дуб — я клянусь, это не было игрой воображения, потому что Торбранд тоже почувствовал, — я видела это по его лицу, — ответил. Тепло поднялось из земли через мои ладони вверх по рукам, и разлилось по всему телу. Это был не мой Дар, а его магия, такая старая, что в нём слышались века. Это была благодарность, без слов и без объяснений.

— Торбранд, он ждал, — ты понимаешь? Всю жизнь он ждал именно её.

— Я чувствую, Лиза.

Я немного отступила назад и посмотрела на дерево со стороны.

— Торбранд, — сказала я тихо, — а ты знаешь, что Дуб сегодня разошёлся? Подойди ко мне и взгляни на него отсюда.

Он подошёл ко мне и взглянув на дерево, замер.

— Это же... — он начал и не закончил.

— Совсем живой.

Мы не могли поверить своим глазам.

Дуб медленно, можно сказать, торжественно разворачивал первые листья, прямо на наших глазах.

— Ты видел что-нибудь красивее?

Он помолчал секунду, потом перевёл взгляд от дуба на меня.

— Нет, — сказал он. — Ничего красивее не видел.

Утро пахло морем и свежим хлебом, который Гудрун сунула мне в руки перед отъездом.

Я сидела на возе между Хальвданом и Кнудом, которым моё соседство явно мешало, и они никак не могли расслабиться, не зная, как себя вести в моём присутствии. Воз подпрыгивал на камнях, и скрипел всеми досками сразу, что также не добавляло комфорта, но в ней было всё же комфортнее, чем в карете, куда меня настойчиво пытался впихнуть Торбранд, но я сумела отбиться, и вот теперь тряслась в телеге и дышала свежим воздухом.

Одной рукой я держалась за борт, а другой держала список, составленный Гудрун. Он был длинный, но прочитать его не могла. Я ещё надеялась, что, если как-то особенно на него посмотрю, или направлю на него свою магию, то тут же научусь читать. Но нет, это всё сказки. Как я ни напрягалась, ничего не получалось. Значит, Торбранд, кроме верховой езды должен ещё научить меня читать и писать на этом сумасшедшем языке.

Торбранд скакал впереди, с идеальной осанкой, в плаще, что развевался за его спиной.

Олаф держался чуть сбоку, и как всегда, вроде бы расслаблен, но я уже научилась замечать, что этот человек видит всё. Дружинники скакали за нами и по бокам, особо не разговаривая. Все были сосредоточены на дороге. И всё это меня почему-то успокаивало.

С одной стороны дороги высились красные скалы, а с другой виднелась полоска моря. Сегодня оно было стального цвета, с белыми барашками волн.

Я смотрела по сторонам, а перед глазами стояло совсем другое.

Всего одна неделя, в течение которой мы посадили всё!

Каждое семечко вошло в землю, и я точно знаю, — прижилось! Я абсолютно уверена, что урожай свеклы и моркови будет богатым. Помидоры, перцы и баклажаны обосновались в теплицах, огурцы заняли свои места в четырёх парничках, причём два из них Ульф сколотил буквально за пару дней из остатков стекла, которые Эйнар отдал нам, после того как подняли вторую большую теплицу.

Тыквы и кабачки ушли в открытый грунт у южной стены замка, и теперь к ним ходили люди смотреть, что это за чудо.

Первым посмотреть на них пришёл Хальвдан. Потом ещё кто-то. К концу недели у грядок началось настоящее паломничество, и я всерьёз задумалась о том, чтобы вывесить табличку: «Руками не трогать. Не смотреть с дурными намерениями».

К парникам и в теплицы я не пускала никого, кроме Торкеля.

— Нечего вам там делать, — отвечала я на все просьбы. — Смотреть можно только через стекло. Внутрь заходить запрещено!

Народ ворчал, высказывая недовольство, но слушался.

А посмотреть было на что. Рассада росла как на дрожжах. Стебли крепли и тянулись к солнцу, листья разворачивались. Каждый раз, войдя в теплицу, я присаживалась на порожек и просто смотрела на землю и на упрямые ростки, что так радовали меня своим быстрым ростом. Ведь эта жизнь пробивалась там, где совсем недавно была серая, безнадёжная пыль.

Я клала ладонь на землю, и земля мне отвечала глубокой, едва слышной пульсацией, которая теперь жила рядом с моим собственным сердцем.

Ульф закончил большую теплицу за два дня, и я до сих пор не понимаю, как. Видимо, если в его руках оказываются дерево и гвозди, он превращается из человека в природное явление. Теплица вышла огромной и крепкой. Пришлось даже дополнительно укреплять стены и крышу. Зато внутри поместилось всё, и даже с запасом.

А в маленькие глиняные горшочки, я ещё на прошлой неделе высадила лимон, апельсин и яблони. Посадила все косточки, что были. Сколько из них взойдёт, я не знаю, но каждый день окутываю их магическим теплом, так, как учила меня сосна.

Зерно тоже было посеяно. Поля, подготовленные деревенскими, приняли семена. Я прошлась вдоль полей и поняла, что каждое вложенное в поле зёрнышко взойдёт. Особенно радовалась, проходя мимо участков, с кукурузой и подсолнечником. У нас всё получится, я верю!

Розарий, — вот где я проводила каждый вечер.

Мы высадили все цветы согласно моему плану. Плетистые розы нашли своё место прямо у скалы, а чайно-гибридные поселились в самом центре клумбы. Лилии и пионы украсили вход в розарий. Лаванду посеяла между дорожками, и она уже проклюнулась, обещая мне пышное цветение. Настурцию я посадила вдоль теплиц, а календулу у кухонного окна замка, чтобы она своим цветением радовала Гудрун, уж очень безликое зрелище открывалось из её окна.

Торбранд прислал мужчин мостить дорожки камнем. Они ряд за рядом укладывали плоский сланец, подгоняя их друг к другу, и розарий преображался, превращаясь в красивое место для отдыха.

Ульфа я попросила сделать скамейки, столик и качели, и он обещал, что сделает всё в скором времени, если его обеспечат материалом.

Воз снова подпрыгнул, и я вынырнула из потока воспоминаний.

— Жива, госпожа, не ушиблась? — спросил Хальвдан.

— Нормально, главное, — добраться целой. Долго ещё?

— Примерно час, если ничего не помешает, ответил Кнуд.

За последнюю неделю произошло ещё кое-что, о чём я старалась не думать слишком много. Потому что если начнёшь, то уже не остановишься.

Торбранд.

Нет, ничего такого, всё совершенно пристойно. Он хозяин земель, ярл, а я его гостья, садовница. Два взрослых человека, которые вместе занимаются спасением фьорда, иногда спорят и почему-то всё чаще оказываются рядом поздними вечерами.

Просто однажды поздно вечером я спустилась на кухню и услышала его шаги в коридоре. Оказывается, он тоже не спал. Так мы и встретились у очага, и теперь все вечера проводим вместе, разговаривая обо всём на свете. И мне очень полюбились эти посиделки.

А ещё я всем сердцем полюбила солёную сельдь с луком и ржаным хлебом.

Вот это, пожалуй, было самым неожиданным событием недели.

Гудрун, получив от рыбаков первую сельдь, засолила её по какому-то своему древнему, явно колдовскому рецепту, и уговорила меня попробовать. И всё. Теперь солёная сельдь одно из моих самых горячо любимых блюд.

К полудню дорога пошла на спуск, повернув к бухте.

Торговый посёлок выглядел печально. Низкие каменные домики, грязь вместо дорог, и ужасная смесь запахов. В бухте, у причалов виднелись корабли, — кнорры, — как мне потом объяснил Торбранд. Один из них сидел низко в воде, а его палуба была завалена тюками. На мачте развевался флаг, но мне он был не знаком.

Внизу теснились дома, склады, пристань, торговые ряды под полотняными навесами.

— Олаф, это тот корабль, которого ты ждал? — спросила я, указывая ему рукой на заинтересовавший меня корабль.

— Нет, госпожа, этот корабль чужой, и его владелец мне незнаком. Но что торговый, это точно.

— Хороший знак?

— Для торговли то да, а вот если для спокойствия, то далеко не всегда.

Торбранд передал поводья одному из дружинников и протянул мне руку, и я вложила пальцы в его ладонь.

Он помог мне спуститься, но отпустил не сразу, задержав мою ладонь в своей на пару секунд дольше нужного.

— Держись рядом и ни на секунду от меня не отходи.

— Со мной Хальвдан, Кнуд, пятеро дружинников, Олаф и ты. Куда я денусь?

— Пожалуйста, прислушайся ко мне.

Я кивнула, соглашаясь, иначе мы не сдвинемся с места, судя по его упрямству.

Народ был разный, и даже по-своему интересный. Рыбаки, торговцы, моряки, мальчишки, снующие между ног, я даже заметила двоих южан с тёмными лицами и золотыми серьгами в ушах. Женщин было мало, я заметила только одну, довольно-таки пожилую, с корзиной в руках.

И всё равно я поняла, почему Торбранд так насторожен. Здесь было слишком много глаз и много людей с ножами в руках.

Наша торговля началась с соли. Склад, на который мы пришли, оказался у самой пристани. Он был очень низкий и тёмный, с мешками стоящими вдоль стен. Нас встретил торговец, судя по всему, очень разговорчивый, потому что уже через минуту я поняла, — если его не остановить, у меня голова от его трескотни разорвётся на части.

— Госпожа, полюбуйтесь, эта соль пришла с юга, белая, как первый снег на горных вершинах…

— Нам три мешка, пожалуйста, — сказала я.

— Разумеется, три мешка, но вы, уважаемая, знаете, что цена такой соли очень высокая.

— Вот моя цена, — я положила деньги на стол.

Торговец замер, рассматривая монеты, потом поднял глаза на меня и перевёл взгляд на Торбранда, который стоял чуть позади меня, скрестив руки на груди.

— Многоуважаемая госпожа, — торговец нервно сглотнул, — вы понимаете, что я так почти ничего не заработаю?

— Я понимаю, что это хорошая цена, уважаемый.

Олаф, стоявший у входа, тихо фыркнул.

Выражение лица торговца превратилось в трагическую маску человека, которого только что ограбили средь бела дня, но монеты он сгрёб очень быстро, спрятав их за прилавок.

— Три мешка, значит.

— Хороший же вы человек, — похвалила я его, мило улыбнувшись.

— Жестокая вы женщина.

— Я женщина, мне можно, уважаемый.

Дальше всё пошло гораздо веселее.

Уксус нашёлся у старика с сизым носом и очень добрыми глазами. Он долго расспрашивал, зачем мне нужен уксус, куда везём, и для чего именно он нам нужен. Я ответила ему честно, ничего не скрывая, и старик полез под прилавок, достав из- под него небольшой бочонок.

— Вот госпожа, яблочный. Очень хороший, для всего подойдёт.

Я понюхала, и действительно, запах был кислым, с яблочным ароматом.

— Берём.

— Умеешь слушать носом, — одобрил мои действия старик.

Бочки для засолки Торбранд выбирал сам.

И вот тут я увидела его с новой для меня стороны, и увиденное мне понравилось.

Он обстучал каждую бочку, проверил обручи, нюхал дерево, заглядывал внутрь, проверяя, не поселилась ли плесень, так как на складе было очень сыро.

— Берем эти три, — сказал Торбранд, наконец, указывая на большую и на две поменьше.

Продавец выдохнул.

Мы купили воск, толстые иглы, нитки, льняное масло, немного специй, которые стоили неприлично дорого, но разочаровывать Гудрун не хотелось совершенно.

Из продуктов было закуплено зерно на еду, свиное сало, мука двух видов, довольно таки приличная.

Ещё купили семена репы, так как её можно посадить по краям полей, место осталось, а дополнительный урожай нам пригодится.

Хальвдан и Кнуд таскали покупки к возу, постепенно приобретая вид мучеников хозяйственного труда.

Стейн с Гудмундом вернулись ближе к середине дня, довольные, с тюком снастей и каких-то верёвок. Стейн очень бережно держал в руках новую сеть.

К этому моменту воз просел так низко, что я начала сомневаться в том, моральной устойчивости.

Кнуд похлопал по борту и проверил колёса.

— Выдержит, не беспокойтесь.

— Ты уверен?

— Нет, конечно, — он рассмеялся, — но точно знаю, что говорить надо уверенно.

Мне понравился такой подход.

Обратная дорога началась вполне спокойно и первые два часа были вполне обычными.

Это случилось уже потом, когда мы доехали до места, где дорога резко сужалась и тропа пошла под уклон, петляя между каменными выступами и редкими соснами. Место было красивое, если не думать о том, как удобно здесь спрятаться.

Я почувствовала это раньше, чем увидела. Земля шепнула мне, что впереди стоит много людей. Они спрятались и ждут нас.

Я резко выпрямилась.

— Торбранд.

Но он уже остановил коня и не оборачиваясь, поднял руку.

Вся дружина замерла.

Олаф медленно повернул голову к скалам.

— Вижу слева.

— И справа, — ответил Торбранд.

Голос у него был спокойный, даже слишком, и от этого у меня по спине прошёл холод.

— Хальвдан, Кнуд, Лизу прикройте. И под телегу не лезть, — сказал Олаф. — Держите лошадь. Если она рванёт, то всем конец.

— Принято.

Только Торбранд вытащил меч, как из-за скал стали выходить люди. Человек двадцать, а может и больше.

Насколько я успела разглядеть, все были доспехах, с топорами в руках, а у нескольких я смогла разглядеть мечи. Трое с луками уже держали стрелы на тетивах. И двигались они не как голодные оборванцы. Это однозначно были воины.

— Бросайте оружие! — крикнул один из них, — высокий, с рваным шрамом через рот. — Оставите груз и уйдёте живыми!

Торбранд чуть наклонил голову, делая вид, что действительно обдумывает предложение.

— Олаф.

— Уже.

И бой начался.

Дружинники рассыпались по сторонам мгновенно. Бьорн Длинный спрыгнул с коня и встал у правого борта воза, выведя щит перед собой и низко опустив меч. Эйрик Чёрный оказался слева, с двумя клинками в руках.

Двое разбойников бросились к нам первыми, и Бьорн встретил удар топора щитом.

Грохотнуло так, что лошадь дёрнулась, а у меня внутри всё сжалось. Бьорн даже не отступил, приняв удар, и повернув щит, выбил противника из равновесия и ударил его мечом. Разбойник упал и больше не поднялся.

Второй попытался обойти сбоку, но Эйрик уже был там.

Я никогда раньше не видела, как человек дерётся двумя клинками.

В кино, наверное, красиво, На деле оказалось очень страшно.

Он двигался очень мягко, выверено. Шаг, поворот, удар, и человек, который секунду назад стоял, вдруг оказался на коленях, хватая воздух ртом и держась за шею, из которой фонтаном хлестала кровь.

Слева свистнула стрела, но никого не задела.

— Лучников снять, — бросил Олаф.

Сигурд и Хакон выдвинулись вперёд. Один прикрыл щитом, а второй выстрелил на ходу. Лучник на скале вскрикнул и исчез из виду.

Олаф видел всё сразу, — где дрогнула линия, откуда пойдёт следующий удар. Его голос не повышался, но дружинники слышали каждое слово.

— Рагнар, левее.

Рагнар шагнул и закрыл брешь.

— Хакон, назад.

Хакон отступил как раз в тот миг, когда сверху опускался топор. Промах и ответный удар. Ещё один враг на земле.

Торбранд был впереди.

Я видела его между лошадиной шеей и плечом Хальвдана и не могла отвести взгляд.

Он не стоял на месте. Он шёл прямо на них.

Его меч двигался так, будто был продолжением руки. Короткий разворот. Удар снизу. Локоть в лицо. Шаг назад — и топор, летящий в него прошёл мимо, рассекая воздух. Торбранд перехватил запястье нападавшего, и выкрути его, выбил оружие и ударил рукоятью в висок.

Главарь понял, кто перед ним, и рявкнул что-то своим, после чего сразу трое пошли на Торбранда.

— К ярлу! — бросил Олаф.

Но Торбранд уже встретил их, и первый удар пришёл сверху. Торбранд ушёл в сторону на полшага, и ударил разбойника мечом в открывшийся бок. Второй попытался достать его ножом снизу, но Торбранд перехватив его руку, ударил коленом, а затем развернул противника прямо под меч третьего.

Третий нападавший замешкался и этого хватило. Меч Торбранда сверкнул, опускаясь на нападавшего.

И именно в этот четвёртый нападающий появился у него за спиной.

Он выскользнул из-за красного камня с коротким изогнутым клинком. Торбранд его не видел, как и Олаф, который был занят двумя сразу. Бьорн держал правый борт, а Эйрик левый, ни на минуту меня не оставляя.

А я увидела. — Сзади! — закричала я.

Торбранд повернулся, но поздно, и клинок прошёл по его боку.

Я увидела, как он качнулся. Совсем немного, другой человек упал бы, но не Торбранд.

Он полностью развернулся, и ударил нападавшего мечом, проткнув его насквозь.

Но кровь уже расползалась по боку Торбранда тёмным пятном.

И тогда что-то во мне сорвалось. Сначала наступила тишина, а потом из-под сердца что-то открылось и горячая, янтарная сила резко хлынула в руки. Ладони светились ровным золотистым светом, что пробивался сквозь кожу и тянулся вниз, к земле.

Я перелезла через мешок и спустилась на землю, коснувшись земли.

Потом я не очень хорошо помню, что было. Помню звук, похожий на удар колокола под землёй. Помню, как один из разбойников — тот, что бежал к Торбранду с занесённым над головой топором вдруг остановился, налетев на невидимую стену, и закричал.

Другой разбойник — тот, что заходил к Бьорну сбоку, тоже закричал. Потом ещё один.

Земля под ними ожила. Она их держала, не давая двинуться, так крепко, что они, в панике, могли только кричать и вырываться. Те разбойники, кого земля ещё не успела спеленать, развернулись и побежали.

Олаф медленно повернул голову ко мне.

— Это ты сделала? — спросил он.

— Кажется, да.

— Хорошо получилось.

Я встала и подошла к Торбранду, что стоял, держась рукой за бок, и я видела кровь, что стекала из раны по его пальцам.

И именно в этот момент я не нашла ничего лучше, как упасть в обморок. Силы меня покинули.