— Не знал, что нравлюсь тебе, — босс явно удивлён.
— Ну, я… — мямлю я.
Он вжимает меня в стену.
— Ну что ж... Тогда покажи, как сильно я тебя, оказывается, интересую.
Моя подруга оставила любовную записку моему боссу на новогоднем корпоративе. Я решила её спасти от глупого поступка, но… сама угодила в ловушку. Теперь босс думает, что я не против близкого общения. Но на этом мой позор не закончен. Нас с ним заперли в кабинете и теперь… я осталась один на один с боссом.
Он, кажется, решил, что я — его новая забава. А я… я должна помнить, что даже самый роскошный охотник, получив добычу, быстро потеряет к ней интерес. Босс, руки прочь!
— Кать, ты вообще в своем уме⁈ — округляю я глаза и смотрю на подругу.
Она виновато разводит руками и кусает губу. При этом в глазах я не вижу угрызений совести. Обманывает меня. Ей и хочется, и колется.
Ага, ну скажите мне, кто из женской половины коллектива не пускает слюни на Шереметьева? Наш босс огненный красавчик с развитой мускулатурой. Тёмные глаза, светлые волосы. Одевается всегда с иголочки и пахнет так, что дыхание перехватывает от восторга.
Но у него есть и минус. Большой такой. Он… бабник.
Так что связываться с таким, себе дороже. Он уже разбил сотню сердец в нашем филиале, а про другие я боюсь думать. Девчонки рыдают в туалетах, а он твердит одно «секс без обязательств».
И ведь соглашаются, дурынды! А я… я просто его секретарша, которая наблюдает эту смену кадров в графе любовница слишком часто, чтобы делать вид, что не замечаю. Проходной двор, а не офис, честное слово.
В общем, а Катька вообще рискнула пойти на ужасный трюк. Она подсунула боссу в папку любовную записку с билетом на экспериментальный театр для взрослых. Я даже не представляю, что там показывать будут, но уже стыдно.
Идея в том, что Катя придёт туда тоже, они там встретятся и между ними вспыхнет любовь. Ага. Охотно верю, что Кирилл Захарович падёт к её ногам, как только раскусит её оригинальный подкат.
Блин! Ну Катюша!
Подруга смотрит на меня пьяными, полными надежды глазами.
— Но он же красавец, Жень! И такой… одинокий. Я думала, на корпоративе он заметит, а он даже не смотрит в мою сторону. Может, так… сработает?
— Сработает как по щелчку пальцев — прямо к кадровику! Выгонит за домогательства. Ты дурында! Кто потом твои сопли вытирать будет? Я? Да он таких, как ты, на завтрак съедает и не поперхнется. Ладно, пойду спасать твою пятую точку. Что там хоть за папка была?
— Синенькая такая, — икает Катька и закрывает рот ладошкой.
Глаза как блюдца. Она, кажется, только сейчас понимает, что чуть не встряла в историю. Но я же подруга, я сейчас её спасу. Доберусь до кабинета босса, вытащу позорную записку с билетом и всё.
Может мы с Катей вместе сходит в этот театр, поужасаемся современному искусству. У неё ведь никого нет, да и я сто лет ни с кем не встречалась. Некогда, нет никакого желания и достойные персонажи как-то на пути не появляются.
Я делаю добротный глоток шампанского для храбрости и направляюсь к кабинету Кирилла Захаровича. Глупость, конечно, но подругу же не бросишь.
Его кабинет пуст и тут пахнет им — дорогим деревом, кофе и его духами, с ноткой чего-то бодрящего и холодного. Я не включаю свет, чтобы не привлекать внимания. Словно шпионка крадусь к большому массивному столу. Ищу в стопке документов злополучную синюю папку.
Случайно цепляю локтём гору бумаг, и они с грохотом летят на пол.
Блин, блин, блин!
Я быстренько нащупываю письмо для босса, в которое вложен билет, а потом опускаюсь на пол, чтобы собрать дурацкие бумажки. Эх, ну вот что за незадача. Зашла, называется, на пять минуток.
Подтягиваю своё золотое платье выше, и складываю бумаги на стул, часть залетела прямо под стол, приходится забраться туда. Мои заячьи ушки цепляются за столешницу. Сегодня я в образе. Глупо. Но так, казалось, будет веселее.
И тут дверь с силой распахивается, ударившись о стену. Сердце падает от страха в пятки. В кабинет врывается кто-то. Кажется босс и… судя по сладким, приторным духам, женщина.
Моё разгорячённое алкоголем воображение тут же нарисовало картину: он, скинув пиджак, приподнимает её, усаживает на этот самый стол… А я тут, внизу, заливаясь краской, буду слушать сладострастные стоны… Жуть.
Но реальность оказалась прозаичнее.
— Кирилл, я не понимаю! Ты сказал, что у нас всё серьезно! — голос женщины срывается на высокой ноте.
Его ответ звучит так холодно и опасно, что у меня по спине бегут мурашки. Так он обычно говорит с провинившимися сотрудниками, которые не вписываются в дедлайн.
— Алёна, я тебе ничего не обещал. Мы отлично провели время. Это был просто единоразовый трах. Ничего более.
В тишине слышится звон разбитого хрусталя. Ого, тут кто-то посмел в босса бокалами кидаться? Ну хана. Вот и претендентка на увольнение.
— Ну ты и козлина! — её голос дрожит от ненависти и унижения.
Оглушительный хлопок двери врезается в мои барабанные перепонки.
Тишина. Я слышу только бешеный стук своего сердца. Потом раздаётся тяжёлый вздох, и он тихо, смачно ругается нехорошим словом. Я краснею. Впервые слышу, что Шереметьев матерится.
И тут до меня доносится кое-что неприятное.
О нет. Нет, нет!
Он идёт к столу. Медленно, неотвратимо!
Прямо ко мне. Я вжимаюсь в стенку стола, пытаясь стать невидимкой. Он останавливается в сантиметре от меня. Я виду каждый шов на его дорогущих ботинках. Потом он наклоняется и заглядывает под стол.
Ну блин.
Его лицо появляется в моем поле зрения. Идеально выбритое, с холодными, пронзительными глазами, в которых сейчас плещется смесь раздражения и… любопытства. Его взгляд скользит по моему открытому золотому платью, задерживается на заячьих ушках, а потом возвращается к моему лицу, пылающему краской стыда.
— Здрасьте, Кирилл Захарович, — пищу я.
Он усмехается. Коротко, почти беззвучно.
— Евгения, — тихим, обволакивающим голосом тянет он. — А вы знали, что подслушивать нехорошо?
Сердце колотится где-то в горле. Его тяжёлый, изучающий взгляд продолжает держать меня на прицеле. Ну вот и как объяснить, что я делаю под столом у босса? Может сказать, что я фант вытащила такой дурацкий? Интересно, в моём возрасте в такие игры ещё играют или уже не подходит?
— Я… я вообще случайно тут оказалась, — лепечу я.
Отвожу глаза в сторону и чувствую, как горит всё лицо. Правой рукой я за спиной судорожно сжимаю злополучный конверт, пытаясь скомкать его, чтобы он решил, что это просто мусор, если заметит.
— Бумаги упали… я просто хотела… поднять… — продолжаю я придумывать легенду, что впрочем никак не объясняет, почему я вообще оказалась в кабинете.
Ох, мозг, почему ты не хочешь работать? Ну ясно почему. Нельзя было шампанское в себя вливать. Но с другой стороны — новогодний корпоратив. Разве я не заслужила отдых? Я уже год пашу на Шереметьева без выходных и отпусков. Я устала!
Кирилл Захарович вдруг тянет ко мне свои руки, заставляя меня задохнуться от неожиданности, и выуживает меня на свет. Я реально застываю испуганной зайкой и вскидываю на него глаза. Боюсь не просто вздохнуть, боюсь пошевелиться.
Он не торопится убирать руки. Его горячие ладони лежат на моей талии, а взгляд продолжает с интересом сканировать. И тут до меня доходит. Да он ведь тоже выпивший! Сейчас ещё решит, что корпоратив — повод для сближения.
Не-не, мне такого счастья не надо. Я от таких мужчин стараюсь держаться как можно дальше! Знаю-знаю, поступит со мной как с этой бедняжкой Алёной.
Ничего не обещал, одноразовый трах! Тьфу, блин!
Да пусть идёт лесом с таким отношением к женщинам! Пусть он хоть трижды будет красавчиком, пусть от одного его запаха внутри активируются какие-то природные женские инстинкты, но нет! «Нет» и ещё раз «нет»!
Я устраиваю руки на его груди и пытаюсь отодвинуться. Мне нужна свобода и глоток свежего воздуха. Босс слишком вкусно пахнет, чтобы тут стоять и дышать.
И тут с ужасом я понимаю, что стало только хуже. Я в него упираюсь этим идиотским конвертом. С розовыми детскими сердечками и блёстками.
Блин. Кать, ну тебе сколько лет? Солидному мужику такую ванильную открытку сделала!
— Отпустите меня, пожалуйста, — прошу я и быстро прячу руки за спину.
Шереметьев опускает взгляд и упирается теперь глазами мне в грудь. Ай, наглец! Он будто через меня хочет увидеть, что у меня за спиной. Но так-то выходит, что изучает он декольте, а не конверт.
— Что это у вас там, Евгения? — хрипло спрашивает он, явно пожирая глазами мою грудь. В его голосе слышится любопытство и ленивая увлечённость. — Покажите.
Ммм… кажется, я теряю нить разговора. Кирилл Захарович вот что сейчас хочет посмотреть? Точно ли то, что я прячу за спиной или его больше интересует другой объект, который лучше представлен его обзору? Так и хочется щёлкнуть его по носу, чтобы перевёл взгляд на мои прекрасные голубые глазки, а не на… объёмные полушария третьего размера.
— Да так, пустяки…
Я пытаюсь отодвинуться от него снова, но его руки всё ещё твёрдо сжимают меня, а за спиной расположился его массивный стол. Я в ловушке.
Шереметьев не спорит. Он просто наклоняется, вжимаясь в меня ещё сильнее. Я утыкаюсь на миг носом в его широкую грудь. Ммм… безумие какое-то…
Его рука легко, но неотвратимо обхватывает моё запястье. Пальцы горячие, уверенные, не оставляющие шансов к сопротивлению. Он натиском заставляет меня разжать пальцы. Я отступаю, и упираюсь поясницей в столешницу.
Он следует за мной. Теперь его руки не держат меня, но он словно привязанный останавливается в сантиметре от моего тела. Я бы, может быть, могла рвануть вправо или влево… Да только в таком состоянии, боюсь, что распластаюсь тут перед ним позорно.
Хотя что может быть хуже? Он сейчас прочитает любовную записку, а я даже представить боюсь, что там Катька написала. Вот уж спасла подругу. Эх, надеюсь, что она подписи не оставила.
Шереметьев вынимает билет из конверта, задумчиво крутит в руках, потом смотрит на записку.
Его глаза пробегают по строчкам. На его губах проявляется медленная, растянутая ухмылка. Он поднимает на меня взгляд, в котором смешались изумление и нескрываемое веселье.
Ну всё. Хана мне. Или Катьке.
— Это вы меня, Женя, пригласить хотели? — спрашивает он, и голос его звучит приглушенно-хрипло.
У меня в голове пусто. Понимаю только, что адресат не подписан. Выдать Катю? Нет, никогда. Я зажмуриваюсь на секунду. Чувствую, как по щекам разливается огненная краска стыда, и нерешительно киваю.
— Никогда бы не подумал, — наконец, выдыхает он, все ещё не отрывая от меня взгляда. — Вы же никогда повода не давали. Всегда такая… собранная. Незаменимая. Серьёзная.
— Ну, я… — начинаю я и замираю.
Слова кончились. Их нет.
Что я могу сказать?
Что это дурацкая шутка? Что я его, конечно же, не собиралась никуда звать, потому что он бабник? Что я каждый день ловлю на себе его взгляд и тут же отвожу глаза в сторону, боясь, что он мной заинтересуется вдруг?
Или признаться, что это вообще не моя инициатива?
Шереметьев не дает мне сформулировать хоть какую-то адекватную мысль. Внезапно он вжимается в меня. Тепло его тела обволакивает, а запах парфюма, алкоголя и чего-то мужского кружит голову.
Он снова устраивает руки на моей талии.
— Ну что ж, — он произносит так тихо, что я почти читаю по его губам. Его взгляд прилипает к моим губам, обжигает их. — Тогда покажи, Жень… как сильно я тебя, оказывается, интересую.
Он не двигается, не инициирует ничего. Просто смотрит. И ждёт.
Жар его тела обволакивает меня, кружит голову, заставляет задыхаться от странных, непривычных ощущений. Мне бы оттолкнуть босса, сказать, что всё это глупость, но я с трудом фокусируюсь на его тёмных глазах.
Он ждёт. Всё ещё ждёт, что я покажу ему… Блин, хочет, чтобы я его поцеловала? Не даром же его глаза настойчиво опускаются на мои губы. Будто он вкладывает в свой взгляд требование, как обычно приказывает мне заказать столик в ресторане для встречи с бизнес-партнёрами или отправить важные документы курьером.
А я не готова терять такое удобное и высокооплачиваемое место секретаря директора. Нет уж, никаких поцелуев, даже по пьяни, даже в корпоратив, даже с дурацкими заячьими ушками. От такого потом никак не отмажешься.
— Кирилл Захарович, давайте… давайте просто забудем обо всём, — лепечу я, отворачиваясь от его дыхания, которое обжигает лицо. — Я ошиблась. Все выпили лишнего. Корпоратив. Это всё-таки… такие глупости.
Он не отступает. Напротив, его рука скользит с моего бока на поясницу, вжимая меня ещё сильнее в себя. Ох, да он настроен, кажется, чересчур серьёзно. Неужели не будет мне спасения от босса?
Ну вот что за несправедливость? Что мне Катька скажет, если узнает, что из-за её глупой записки мне пришлось целоваться с Шереметьевым? Он ведь предел её мечтаний. Её! Не моих.
— Видишь ли, Женя, — тихонько произносит Кирилл Захарович, и его глаза вспыхивают огнями, — у меня сегодня было дерьмовое настроение. А сейчас оно сменилось на ещё более дерьмовое чувство юмора. И мне надо скинуть стресс.
— Ну, не со мной же! — вырывается у меня писклявый, испуганный звук.
Я сейчас точно превращаюсь в ту самую запуганную зайку. Не надо со мной никакого стресса снимать. Это ему будет удовольствие, а я потом буду переживать, нервничать, накручивать себя. Вспоминать, что попала в вереницу его бесконечных побед.
Вот оно мне точно совсем не нужно!
Шереметьев наклоняется чуть ближе, и его губы оказываются в сантиметре от моего уха. Дыхание обжигает кожу, и по шее сбегает вереница мурашек. Она хороводом опускается вниз, скользит по плечу, по груди, животу и останавливается внизу. Там, где вдруг становится тепло. Где начинает тянуть в неправильном, порочном предвкушении.
— А знаешь, что самое обидное в зайчиках? — шепчет он. — Они только заводят. А в последний момент всегда струсить норовят.
Я замираю, собирая всю свою храбрость, которой, увы, с гулькин нос.
— Да. Я такая вот. Трусиха еще та, Кирилл Захарович. Профессиональная. Так что я пойду, ладно? Мне уже давно домой пора.
Я пытаюсь вывернуться из его твёрдых объятий, но он не двигается с места, не отпускает. Его руки всё так же жёстко фиксируют меня. И я уже начинаю всерьёз переживать, что придётся с ним действительно заниматься слюнообменом.
Может он слишком пьян и завтра не вспомнит? Мало ли с какой зайкой целовался? С другой стороны… он меня по имени называет. Значит, вполне себе осознаёт, что происходит и с кем.
— А что? — в его голосе сквозит едва уловимая насмешка. — Дома родители ждут? Не пускают гулять допоздна?
Этот снисходительный тон задевает меня за живое, вытесняя страх.
— Мне двадцать четыре года вообще-то, если вы не в курсе! И я сама решаю, когда мне возвращаться домой!
Тьфу, блин. Зачем я это сейчас сказала? Надо было соглашаться с каждым его словом. Быстрее бы выпустил!
— О, как заговорила! — он приподнимает бровь. — А минуту назад была «трусиха ещё та». Так кто ты на самом деле, Евгения? Смелая девочка, которая оставляет интимные приглашения, или испуганный зайчик, который бежит домой по первому окрику?
— Я… я просто благоразумный человек, который не хочет совершать ошибку! — выпаливаю я, уже почти отчаявшись.
Он смотрит на меня ещё мгновение, его взгляд скользит по моему раскрасневшемуся лицу, спутанным волосам и золотому платью. Затем он медленно, нехотя, отступает. Убирает свои руки. Шаг. И ещё один. Освобождая пространство.
Свобода!
Сердце подпрыгивает в груди.
— Как скажешь. Жаль.
Это «жаль» звучит так тихо и искренне, что у меня на мгновение вспыхивает такое же чувство. Будто зря я отказалась от этого неправильного, но, как ни крути, соблазнительного приключения. Второго такого шанса не будет.
Но, тем не менее, моя разумная часть мне говорит: беги! Я делаю неуверенный шаг, потом второй, стараясь не смотреть на него, и срываюсь к двери. Хватаюсь за ручку, резко поворачиваю её.
Щелчок… И ничего.
Я дёргаю сильнее. Рукоятка ходит вхолостую. Дверь не поддается. Я нажимаю на неё плечом, но слышу лишь глухой звук удара о замок. И тут до меня медленно доходит весь ужас ситуации.
Мы… заперты. Кто-то закрыл нас в его кабинете! Кто-то… может быть та Алёна, которая красочно назвала Кирилла Захаровича ёмким словом «козлина»? А почему бы и нет? Месть неудовлетворённой его поведением женщины…
— Закрыто, — выдыхаю я шокировано.
Не нахожу себе сил повернуться к нему. Боюсь увидеть, что он рад, что всё так сложилось. Что в его глазах будет гореть победных огонёк, означающий, что зайка попала в ловушку. Что теперь не убежать.
Я прислушиваюсь к тишине за спиной, а потом медленно поворачиваюсь.
— Похоже, что вернуться домой у нас у обоих теперь не получится, Жукова, — произносит босс, пожирая меня взглядом. — Чем займёмся?
Его губы кривятся в нахальной, довольной ухмылке, от которой мне становится не по себе. Я прислоняюсь спиной к холодной деревянной поверхности и пытаюсь понять свои перспективы на сегодняшний вечер. И мне… очень они не нравятся.
Шереметьев стоит посреди кабинета, в свете луны, пробивающемся сквозь окно, и смотрит на меня. Смотрит голодным, похотливым взглядом.
Мы заперты. Вместе. И босс желает снять стресс.
— Чем займёмся, Евгения? Есть предположения? — повторяет босс и прищуривает лукаво глаза.
У него такой вид, будто он собирается прямо сию же секунду приступить к распаковке очень желанного подарка. Но… блин! Я ведь не его подарок. Не надо со мной ничего такого делать. Тут, по сути, и распаковывать нечего. Я сегодня даже без лифчика.
Стоп. Эм… О чём это я, собственно говоря, думаю, м?
Я в панике отрываю взгляд от его наглой ухмылки и тычу пальцем в дверь.
— Вот этим займёмся, Кирилл Захарович! Сломаем, взломаем, позвоним кому-нибудь! У вас же есть телефон? Или… охранник на пульте? Кнопка?
Слова вылетают из меня пулемётной очередью, выдавая моё волнение. Надо ж генерировать идеи, пока он свои не вздумал озвучивать. А то есть у меня подозрения, что его предложения мне не понравятся.
Босс медленно, с театральной задумчивостью, трёт подбородок.
— Телефон в пиджаке. Пиджак… — он обводит кабинет взглядом, — где-то там. А кнопка вызова охраны, к сожалению, отсутствует. Только на стойке администрации. Увы… Кажется, мы в безвыходной ситуации.
— Не может быть! — выдыхаю я, отказываясь верить в происходящее.
— Может, — парирует он и направляется ко мне. Не спеша. Со своей неизменной довольной ухмылкой. С видом, который говорит «вот видишь, всё так, как должно быть, ты от меня теперь никуда не скроешься, зайка». — Дверь качественная, массивная. Сломать… невозможно. Этаж пуст, вероятность того, что кто-то придёт сюда с зала, где проводится банкет… минимальная.
Всё складывается в слишком идеальную, слишком зловещую картину. Идеальную для босса, который собирается стресс снимать со мной. Для меня во всём этом кошмаре нет ничего соблазнительного, ничего хорошего, ничего правильного.
И надо же. Свой-то телефон я тоже оставила в сумочке. Думала сбегаю туда-сюда за идиотской запиской и всё. А вместо этого я тут застряла. И, видимо, надолго.
Есть правда мааааленький шанс, что Катька вспомнит обо мне и пойдёт искать, но, с другой стороны, она уже была навеселе, а сейчас, наверное, ещё веселее… Вдруг кто её взял в оборот и про меня подруга забыла?
Хуже не придумаешь!
Пока я рефлексирую и пытаюсь хоть что-то придумать, Шереметьев оказывается слишком близко ко мне. Останавливается в паре каких-то жалких шагов от меня. Я впиваюсь спиной в холодное дерево двери.
— Давай, Женя, я посмотрю, — говорит босс. — Может, просто заело…
Я пытаюсь отступить в сторону, но он вдруг опирается одной ладонью о стену возле моей головы, а второй уже тянется к ручке двери. Я оказываюсь в ловушке. Застываю, как пойманный зверёк и помалкиваю.
Шереметьев дёргает ручку, но бесполезно. Звук глухой, безнадёжный, мёртвый, тот самый, что говорит «закрыто».
— Да, действительно, кто-то нас закрыл, — констатирует он факт.
От его дыхания, смешанного с ароматом коньяка, кружится голова. Только вот после своей проверки он не отодвигается, продолжая нависать надо мной. Его глаза перемещаются с ручки на меня. Во взгляде я читаю тот самый интерес, что уже успела уловить. Азарт. Как будто эта ситуация — самая увлекательная игра за весь этот вечер.
Я сглатываю. Пытаюсь включить мозг, который начинает отключаться, когда он так близко. Выходит плохо, но я хотя бы стараюсь что-то сделать, в отличие от некоторых, которые так быстро смирились с ситуацией.
— Кирилл Захарович, надо что-то делать! — почти взвизгиваю я, глядя куда-то в область его шеи.
— Или, — перебивает он меня, наклоняясь так, что наши лица почти соприкасаются, — мы могли бы не нервничать. Принять факт. И… использовать время с пользой. Диван, между прочим, вполне комфортный.
Его намёк прозрачнее стёкол в его панорамных окнах. Адреналин ударяет в голову, давая ложную храбрость. Я резко приседаю и юркаю под его рукой, проскальзывая в сторону стола.
— Спасибо, не нужно! Я предпочитаю понервничать!
Сердце бешено колотится об рёбра. Я оказываюсь по другую сторону его массивного рабочего стола, используя его как баррикаду. Шереметьев медленно поворачивается, облокачивается спиной о дверь и скрещивает руки на груди. В полумраке его лицо похоже на маску — спокойную, но с горящими в темноте глазами.
— Бесполезно, Женя. Пространство ограничено. А беготня… только разжигает аппетит.
— У кого⁈ — огрызаюсь я, делая шаг вдоль стола.
Долго я смогу так прятаться от него? В одном он точно прав. Места тут не так уж и много. Рано или поздно при желании он меня настигнет и… О том, что случится после этого, думать не просто страшно, а опасно. Потому что есть подозрения, что мне понравится.
— У охотника, — просто говорит он и отталкивается от двери. Он не идёт на меня, а двигается параллельно, как бы отражая мои перемещения. Шаг налево от меня — шаг направо от него. У нас тут какие-то брачные игры, по ходу дела, вырисовываются. — Ты же сама всё организовала. Приглашение. Уединение…
— Это была ошибка! — я дохожу до края стола и дёргаюсь к дивану, стоящему у стены.
Это тактика отчаяния — задержаться там, отдышаться, придумать что-то ещё. Спрятаться, в конце концов, за пальму. А может защищаться ею?
— Самые интересные вещи в жизни начинаются с ошибок, — философски замечает Шереметьев, и его шаги становятся быстрее. Он идёт не прямо, а по диагонали, отрезая мне путь к дальней стене. — Ты ошиблась, зайдя сюда. Я ошибся, позволив той истеричке ввалиться ко мне. И теперь… у нас есть шанс всё это компенсировать. Приятно для нас обоих.
Я лихорадочно бегаю глазами по пространству. Побег к дивану под угрозой, рвануть назад, поймает на полпути к столу. Чёрт… Я делаю интуитивный шаг в сторону шкафа с документами, но босс предугадывает мой ход. Он настигает меня. Спины касается его вздымающаяся, тёплая грудь. Я испуганно дёргаюсь вперёд и… лечу прямиком на диван. Мы вдвоём приземляемся прямёхонько на мягкую кожу дивана.
— А-а-а! — вырывается у меня, больше от неожиданности, чем от страха.
Одно мгновение, и я оказываюсь под ним.
Шереметьев придавливает меня к дивану не всем весом, иначе бы расплющил! Его руки устраиваются на локтях с двух сторон от моей головы. А вот его горячее, твёрдое тело очень даже недвусмысленно нижней частью прижимается ко мне.
Мы лежим так плотно, что у меня нет ни единого шанса вывернуться из этого захвата, и нет ни единого сомнения в его намерениях. Кажется, наш бег по кабинету неплохо так его… возбудил.
Моё золотое платье задралось выше, чем положено, открывая обзор на бедро. Радует, что он хотя бы не видит этого пока и ничего не предпринимает. Просто смотрит в мои глаза с тем же самым удовольствием. Как гурман, созерцающий долгожданное блюдо.
— Вот и поймал зайку, — его шёпот обжигает губы, едва не касаясь моих. Вся его напускная холодность испарилась, осталось только хриплое, сбивчивое дыхание, выдающее возбуждение. — Устала бегать?
— Кирилл… Захарович… — начинаю я, но голос срывается от волнения. — Это вот сейчас… очень-очень неправильно…
— Что неправильно? — он наклоняется чуть ниже, и его губы почти касаются пульсирующей точки на моей шее. Я зажмуриваюсь, но это только усиливает ощущения. — Ты пригласила. Я принял приглашение. Всё по правилам. Разве что… место поменялось. Театр отменяется. Пока.
Его дыхание опаляет кожу. Нужно срочно что-то сказать или придумать. Сейчас точно перейдём за точку невозврата. Уже сам факт того, что я лежу на диване, а босс на мне — ни в какие ворота не лезет, а дальше будет только хуже.
Сначала он прикоснётся своими жаркими губами к моей шее, потом перейдёт к губам. И всё… Я не могу целоваться с боссом! Не могу! Но тело, предательски разогретое шампанским и его близостью, кричит, что может. Очень даже может.
Чёрт возьми, да мне ведь с ним ещё работать и работать. Мне моё место очень нравится. И платят тут хорошо. Как я ещё буду оплачивать съемное жилье? Не хочу я возвращаться обратно в деревню к маме. Мы с ней вообще не ладим.
— Я… я не приглашала! Это не я! — выпаливаю я, и тут же прикусываю язык.
Ну вот и всё. Я сделала самое ужасное, что могла. Встала на путь предательства. Измена даётся мучительно. Моя совесть вопит о том, что я гадкая подруга, которая не заслуживает теперь прощения. Эх, но это, кажется, мой единственный вариант избежать этой вопиющей ошибки, ведь босс реально считает, что я хочу его!
Шереметьев замирает на секунду, затем приподнимается, чтобы взглянуть мне в лицо. Его глаза сужаются. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга. Я не дышу. Жду, когда он слезет уже с меня и извинится за это недоразумение.
— Врёшь. И делаешь это плохо, — вдруг заявляет он.
Затем он медленно проводит большим пальцем по моей нижней губе, слегка оттягивая её вниз. Электрический разряд от этого простого касания пронзает все тело, заставляя меня вздрогнуть под ним. Его шершавая кожа на моей коже… Кажется, у меня ещё больше кружится голова.
Смотрю на босса и поверить не могу, что он так откровенно, интимно меня трогает. А как его глаза горят. Будто перед ним сокровище. Будто он откопал какой-то клад.
На миг даже в голову закрадывается подозрение, что я ему всегда нравилась. А тут сама проявила инициативу, вот мужик и завёлся. Не позволял раньше ломать отношения с хорошей сотрудницей, я ведь правда прекрасно справляюсь со своими обязанностями. А тут вроде как зелёный свет дали…
И не верит же, что это не моя записка!
— Я не вру, Кирилл Захарович, — жарко заверяю я его. Его палец всё ещё на моей губе, и я ловлю себя на мысли, что хочу прикусить его. — Честное заячье. В смысле, хотите поклянусь? Я правда вам ничего не писала! Это всё глупое недоразумение!
— Неважно. Даже если и не ты… ты же взяла на себя ответственность. Кивнула, — усмехается он. — А в моём мире за всё надо платить.
Его тон не оставляет сомнений. Он уже решил всё для себя. И ему, кажется, уже всё равно, кто ему оставил билет и записку. Главное, что я не отрицала и взяла это на себя. Нелепость, ужасная нелепость.
Но… хотя бы Катьку я не предала. Видимо, допытываться, кто в него влюблён, Шереметьев не собирается, а вот на меня его планы не меняются. И это новость уже не такая позитивная, как первая.
— Платить чем? — еле слышно спрашиваю я, подозревая, что он скажет мне в ответ.
— Тем, что можешь дать только ты, — соблазнительным тоном тянет наглец-босс. Он снова приближает лицо, и на этот раз его губы скользят по контуру мочки уха, а кончик языка выписывает короткий, огненный штрих. Всё моё существо сжимается в один тугой, пульсирующий комок желания и ужаса. — Своё внимание. Свою… неловкость. Своё настроение. Всю… себя. Мне интересно… Очень интересно, что скрывается за маской идеальной секретарши. И сейчас я это выясню.
Он отрывается, чтобы посмотреть на мою реакцию. Я лежу, не в силах пошевелиться, парализованная страхом, стыдом и, чёрт побери, диким, запретным желанием, о котором стыдно даже думать.
Надо взять себя в руки, а то его улыбка становится только шире, словно в моём лице, в моём безвольном состоянии он видит добро на свои слова и действия.
Кирилл Захарович явно думает, что я уже попала в его сети. Хотя… чёрт, наверное, во всём виновато шампанское. И корпоратив. И то, что он так смотрит на меня, так шепчет, так прижимает к дивану.
Но пора уже это всё останавливать. Понять бы ещё как. Смекалка меня подводит в самый ответственный момент.
— Вот и договорились, — произносит он, и одна его рука медленно опускается вниз. Мгновение, и он касается того самого оголённого бедра, скользя по моей коже. Божечки-кошечки, тревога! Босс переходит на тёмную сторону порока. Со мной! — Теперь лежи смирно, зайка. Охота объявлена закрытой.
Пальцы Шереметьева впиваются в кожу с такой уверенной силой, что мне кажется, они оставят следы на мне. А я… я буквально таю под этим прикосновением. Моё тело предательски отвечает на его наглость вспышкой жара, растекающегося из самого низа живота. Это ужасно. Это невозможно. Но остановить это я не могу.
Какой кошмар, я напилась и желаю кое-чего запретного. Немыслимого. С боссом.
Нужно срочно перестать это делать. Нужно перестать думать о неправильном!
И желательно выползти как-то из-под Шереметьева. Потому что под ним и под его напором думается очень уж сложно.
— Стоп! — выдыхаю с ужасом. Я хватаю его запястье, пытаясь оттянуть. — Нельзя! Я… я не могу! У меня есть парень!
Он замирает. Его мутные от возбуждения глаза медленно поднимаются к моему лицу. Несколько мгновений смотрит на меня.
— Парень? — пренебрежительно произносит он. Его губы искривляются в скептической усмешке. — Интересно. За два года работы ты ни разу не упомянула о «парне». Ни намека на фотографию на столе, ни звонков в рабочее время. Внезапно появился?
— Он… он не любит, когда я о нём болтаю! — лихорадочно сочиняю я, краснея ещё больше. У меня, между прочим, всегда были пятёрки по литературе. За те самые сочинения. — Он очень ревнивый! И… и большой! Качается! Настоящий амбал!
— Амбал, — повторяет Кирилл Захарович, и его рука на моём бедре не двигается, лишь его большой палец начинает медленно, гипнотически водить по коже узоры. По телу бежит дрожь, а дыхание только ещё сильнее учащается. — И почему же этот амбал позволяет тебе гулять в таком платье одной? В новогоднюю ночь?
— Я… я ему позвонила! Он за мной заедет! С минуты на минуту!
Я пытаюсь снова вырваться, но он лишь прижимает меня к дивану сильнее, всем весом своего предплечья. Да у меня босс сам как амбал. Чего ему бояться гипотетического парня, которого он, как вариант, сам легко завалит?
— Прекрасно. Будем ждать вместе. А пока… займёмся тем, что скоротаем время ожидания… чем-то приятным для нас обоих.
Его свободная рука поднимается выше по моей спине и замирает у застёжки моего платья.
Он находит собачку молнии и тянет вниз. Металлическая застёжка расходится под его пальцами.
Холодок пробегает по моей оголённой спине. Паника накрывает меня с головой. Трындец. Шереметьев уже раздевает меня! Это не намёки! Это прямая атака! И совсем скоро он достигнет цели!
— Домой! Мне срочно надо домой! — лепечу я, уже почти не веря в успех. — Давайте взломаем дверь? У меня дома… кот! И собака! И… попугай! Они остались одни! Они передерутся, а я их всех очень люблю, кто-то точно не выживет!
Он хмыкает, опуская молнию ещё ниже. Ткань платья расходится ещё шире. Я, кажется, сейчас сойду с ума от ужаса. Босс в нескольких мгновениях от того, чтобы увидеть мою грудь. Я к такому точно не готова.
— Минутой ранее у тебя были строгие родители, которые ждут. Теперь — зверинец, устроивший гладиаторские бои. Женя, Женя… — он качает головой, а его губы касаются моего плеча, оставляя за собой влажный, горячий след. Ммм… Что творится-то? И почему я ещё сопротивляюсь? — Ты — ужасная врунья. Но это… даже мило.
Молния почти полностью расстёгнута. Платье вот-вот спадет с плеч. Мысль о том, что он увидит меня обнажённой, заставляет сердце колотиться с бешеной силой. Это уже не игра. Это всерьёз.
Тогда я выпаливаю последнее, что приходит в мою бедную, отчаянную, паникующую голову:
— Я хочу в туалет, Кирилл Захарович! Срочно!
И наконец-то он останавливается. Его губы отлипают от моей кожи. Он приподнимается, чтобы снова заглянуть мне в лицо. И я всеми силами изображаю на лице страдание. Надеюсь, получается.
В его глазах мелькает раздражение. Будто он уже поднёс ко рту вкусную ложку мороженого… ну или оливье, а у него отобрали её. Ну а что мне оставалось делать? Я тут почти раздетая. И он меня вообще-то уже возбудил так, что я едва соображаю.
А мне этого не надо! Никак нельзя поддаваться на провокации бабника. И босса. Нет. Немыслимое дело — спать с ним. Никогда! Ни за что!
Шереметьев отводит взгляд к двери в дальнем углу кабинета, той самой, что ведёт в его личный санузел. И я слежу за его взглядом. Тоже смотрю на спасительную дверь. Она так близка. Вот оно… моё спасение!
— Ну что ж, — говорит он наконец, и в его голосе звучит странная уступчивость. — Тебе повезло, что в моём кабинете всё включено.
Он медленно, нехотя, поднимается с дивана, освобождая меня. Прохладный воздух кабинета обжигает кожу там, где секунду назад было жарко от его тела. Я тут же прижимаю к груди разошедшееся платье.
Шереметьев возвышается надо мной и машет рукой в сторону той самой двери. Он всё ещё огромный и опасный. Он всё ещё может передумать и не дать мне уйти. Особенно когда увидит, как соблазнительно открыто моё платье сзади. Из-за его ловких рук, стянувших молнию почти до самой поясницы.
Эх, теперь придётся помучиться, чтобы застегнуться. Или его попросить… Ага, вот уж точно этого делать не стоит. Он, наоборот, с удовольствием поможет избавиться от лишней ткани. Разденет до конца и дело с концом.
— Пять минут, Женя. Не задерживайся там, — обманчиво-мягко говорит он и смотрит на меня своим манящим, многообещающим взглядом. — У нас с тобой… планы. Не забывай об этом.
Ага. Забудешь тут.
Я подскакиваю с дивана, едва не спотыкаясь, и делаю шаг к спасительной двери. Обнимаю себя, чтобы не потерять платье по пути. А то ясно, чем это чревато.
— А если вздумаешь запереться изнутри… — его голос останавливает меня на полпути. Я оборачиваюсь. Он стоит, опершись о спинку дивана, и смотрит на меня тем же голодным взглядом. Кажется, обнажённую спину он оценил по достоинству. — Эта дверь не такая мощная, как входная… И у меня… такое настроение, чтобы я в принципе не прочь проверить её на прочность. Понятно?
Я молча киваю, глотаю ком в горле и влетаю в санузел. Захлопываю за собой дверь на щеколду. Прислоняюсь спиной к холодной деревянной поверхности. Сердце колотится так, что, кажется, вырвется наружу.
Пять минут. У меня есть всего пять минут, чтобы придумать, как выпутаться из этого безумия. Как спастись от нападок босса. Как выйти отсюда целой и невредимой. Как не переспать с Шереметьевым, блин!
Блин, Жукова, он же не остановится. Выломает дверь и достанет тебя. Какие ещё сказки ему напеть, чтобы он перестал приставать? Боюсь, моей фантазии не хватит на такие аппетиты.
Я вздыхаю. Думай, Женя, думай!
Сполоснув лицо холодной водой раз тридцать, я вынуждена признать очевидные факты. Во-первых, стойкий макияж никуда не девается. Во-вторых, моё бедное сердце только сильнее разрывается от противоречивых чувств. В-третьих, вечно сидеть тут я не могу.
Босс чётко дал понять, что снесёт дверь к чёртовой бабушке, если я буду слишком долго тут торчать. А к похотливому Шереметьеву добавлять ещё и разъярённого мне вот совсем не хочется.
Нужно идти. Нужно обороняться и дальше. Ну или получать удовольствие.
Я выхожу из санузла, вдохнув полной грудью. Прохожу мимо Шереметьева, который сидит на диване с таким видом, будто я должна прямо сейчас броситься к нему в ноги. Ну или запрыгнуть на него для того, чтобы станцевать приват и всё вытекающее из этого.
Но у меня другие планы. Я прохожу к столу и останавливаюсь возле него. Смотрю задумчиво в окно.
— Знаете, я тут подумала, пока… ну, вы знаете, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал томно и разочарованно. — Всё это — жутко предсказуемо. «Босс и секретарша, запертые в одном тесном кабинете»… Такой дешёвый сюжет для третьесортного романчика из бухгалтерского отдела. Я-то думала, у человека с вашим интеллектом… фантазия будет получше.
Господи… Что я горожу? Но что поделать. Ничего более оригинального в мою голову не пришло. Надавить на его самолюбие. А что прикажете делать? Он сейчас подойти может сзади и опять начать своё наступление.
Не уверена, что мне получится снова от него отмахнуться. Тем более, он легко может добыть неоспоримые доказательства того, что я реагирую на него, помимо своей воли. Увы. Он же чертовски сексуален, этого у Шереметьева не отнять.
Молчание. Я медленно поворачиваюсь и смотрю на него. Надеюсь, в моём взгляде он читает жуткую скуку. А вот его глаза горят. В них вспыхивает любопытство, блин. Совсем не то, чего мне хотелось бы.
— Что? — спрашивает он.
— Ну вот серьёзно, Кирилл Захарович, — продолжаю я, делая большие глаза. — Прямо по пунктам: давление, доминирование, физическое превосходство. Ску-у-учно, — я демонстративно зеваю. — Думала, хоть развлечёте меня по-настоящему в новогоднюю ночь. А вы… как все.
Мамочки. Чего это у него глаза будто темнеют, а челюсть сжимается? Перегнула палку? Нормально так я кинула ему вызов. Кажется, это в корне неверная стратегия была. Ну почему я как обычно творю что-то не то? Но отступать уже поздно. Буду теперь до победного тянуть эту линию поведения.
Шереметьев молчит ещё несколько секунд. Потом его губы медленно растягиваются в улыбке. Понятно. Азарт. Кажется, я только что разожгла в нём не только похоть, но и что-то более глубокое. Снова инстинкт охотника, но уже другого рода.
Теперь для него дело принципа заинтересовать меня в ответ.
Блин. Я точно выбрала не ту стратегию. Надо было притвориться, что я в обморок грохнулась. Тогда бы пошевелился, чтобы дверь входную выломать. Спасти свою непутёвую секретаршу.
— Скучно, — повторяет он. — Предсказуемо. Как все.
Он кивает, словно принимая мои слова всерьёз. Поднимается с дивана и идёт ко мне.
Я невольно отшатываюсь и прячусь за стол. Опять, кажется, будем играть в игру «зайка и охотник». Бегать по кабинету, пока он меня не зажмёт где-то. У стены или у дивана… А потом его руки скользнут под платье…
Но Шереметьев проходит мимо и открывает панель у стены, за которой прячется мини-бар. Внутри небольшой холодильник, горячительные напитки. Он достаёт оттуда несколько небольших контейнеров, а затем — длинную узкую бутылку.
— Ладно, Жукова, — говорит он, расставляя контейнеры на своём огромном столе. — Позволь мне исправиться.
Что? Что, чёрт возьми, происходит?
Шереметьев открывает контейнеры. Оттуда веет ароматом копчёного лосося, паштета, чёрной икры в маленькой хрустальной банке и изящных канапе. Следом он достаёт два хрустальных бокала для шампанского, наполняет их из той самой бутылки. Игристая жидкость шипит.
Я заторможенно наблюдаю за преображением делового стола в кухонный. Живот скручивает от жажды еды. Я даже не заметила, пока тут бегом калории сжигала, что уже проголодаться успела.
Сегодня как-никак праздник. А мы не сидим за столом, вливая и засовывая в себя всё, что вздумается. И, кажется, кое-кто только что решил внести изменения в это недоразумение. И, ё-моё, я не знала, что у босса под боком есть такое богатство.
Пока я созерцаю его приготовления, пока перевариваю мысль, что буду ужинать с боссом тет-а-тет, он оказывается рядом со мной. Я вздрагиваю, но он меня не трогает. Просто отодвигает своё массивное кресло — трон главы рекламного агентства — и делает мне приглашающий жест.
— Садись.
Я смотрю на него во все глаза. Это точно не было частью моего плана. И я… как я могу занять его место? Это неправильно. И неловко. И вообще…
— Я… что? — шепчу шокировано.
— Ты сказала «скучно». Я согласен, Жень. Давай попробуем снова. Сотрём всё, что было и начнём сначала, — его взгляд скользит по моему лицу. — Романтический ужин. Свечей, к сожалению, нет, но есть панорама ночного города. Игристое вино, ужин, который я припас для себя на случай, если праздник будет уж совсем тоскливым. И… приглашение. От меня к тебе.
Он поднимает свой бокал, ожидая. Я смотрю на него и взвешиваю риски. Это всё так… абсурдно и опасно. Теперь он не давит, не ловит. Он завлекает. И это в тысячу раз страшнее, потому что отпираться… труднее.
— Я… я не могу сесть в ваше кресло, — выдавливаю я.
— Почему? Боишься, что понравится? — усмехается он. — Или боишься, что я, наконец-то, перестану быть предсказуемым? Садись, Женя. Или… признавай, что просто боялась, и вся твоя дерзость — бутафория.
Чёрт. Это ведь тоже вызов. Сев в это кресло, я соглашусь на его новые правила. На его игру, которую первой и затеяла. Ну ладно. Я, как идиотка, делаю это. Опускаюсь в его кресло.
Оно оказывается невероятно удобным, мощным, обволакивающим. Я чувствую себя Гулливером в кресле великана. Или королевой, которой не место на троне. Совершенно абсурдно.
Шереметьев придвигает ко мне бокал, упирается поясницей в край стола, нарушая все нормы офисного этикета. Его ноги почти касаются моих, отчего я дышу через раз.
— За непредсказуемость, — говорит он, глядя на меня поверх бокала. — И за храбрость моей секретарши, которой хватило смелости, чтобы назвать меня… скучным.
Блин. Надеюсь, завтра он забудет мою «смелость»? Если, конечно, мы отсюда до завтра выберемся. Мысль провести всю ночь с боссом меня пугает до чёртиков.
Я беру бокал.
— За… за креативность, — шепчу я и чокаюсь с босом. Делаю крошечный глоток. Напиток оказывается невероятно вкусным — сухим, с лёгкой кислинкой и послевкусием мёда. Ммм… это что-то на богатом. Усмехаюсь: — И за то, что вы не уволили меня.
— О, ещё вся ночь впереди, — смеётся он.
А? В смысле? Не надо меня увольнять!
Шереметьев сидит на краю своего же стола, нарушая все мыслимые границы, и смотрит на меня с таким видом, будто я — не сотрудница в его кресле, а новый, многообещающий проект, требующий изучения. Та контролируемая страсть, с которой он до этого прижимал меня к дивану, испарилась, сменившись чем-то более тонким и опасным… его обволакивающим вниманием.
Он пододвигает ко мне хрустальное блюдце с икрой на тонких гренках.
— Попробуй. Не из магазина у метро. Тебе понравится.
У него такой приятный шепчущий голос, что на миг я застываю, размышляя о том, что мне нравится его слушать. Вот так неформально. Не приказы по работе, а просто слова заботы. Просто предложение разделить с ним трапезу.
Я беру канапе, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Икра действительно тает во рту, солоноватая, с ноткой моря. Это невероятно вкусно. И невероятно не к месту вот так растекаться от удовольствия, чуть ли вслух не застонав…
Не хватало ещё, чтобы босс наблюдал за тем, с каким аппетитом я поедаю изысканные блюда. Такая пища мне точно не по карману. Обычно мой рацион на порядок скромнее. Да я вообще не помню, когда последний раз икру ела.
— Ну как? — спрашивает он, как будто от моего ответа зависит что-то важное.
— Отлично, — бормочу я, глотая. — Спасибо.
— Не за что. Мне нравится делиться хорошими вещами, — он отхлёбывает шампанское из своего бокала, и его взгляд задерживается на моих губах. Я чувствую, как они начинают гореть. — Особенно когда это того стоит.
Я откашливаюсь, отодвигаю тарелку, хотя соблазн съесть всё огромен. Очень уж вкусно. Просто космически.
— Кирилл Захарович… Это всё очень любезно, но…
— Кирилл, — поправляет он мягко, но непреклонно. — За столиком на двоих, даже если это мой рабочий стол, обойдёмся без фамильярностей.
Ну да. Куда уж там фамильярности, когда он мне уже вовсю тыкает. Но шампанское в крови бурлит, так что я решаю поиграть с ним в эту игру. Всё-таки за тыкание ещё никого не увольняли. Не то, что я секс с боссом.
Хотя вряд ли он захотел от меня избавиться после этого…
Оп. Это я опять задумалась о перспективах? Жень, тебе больше не наливать! Только выветрилось, и опять в голову ударять начало!
— Кирилл, — выдыхаю я. Его имя на моём языке звучит неприлично интимно. Щёки мгновенно начинают гореть яркими огнями. — Мне… мне действительно нужно домой. Уже поздно.
— Ещё рано, — возражает он. — Мы ведь только начали. Попробуй это.
Он берёт со стола миниатюрную вилку и накалывает на неё кусочек копчёного лосося, украшенного каперсом. Потом, не отрывая от меня взгляда, протягивает его ко мне, явно намереваясь накормить меня с руки.
Мой внутренний голос кричит от возмущения.
Но моё предательское тело замирает в ожидании. Я вижу его пальцы, держащие вилку, его сосредоточенное лицо. И… приоткрываю рот.
Он медленно подносит вилку к моим губам. Я осторожно беру кусочек. Наши глаза встречаются в этот момент. В воздухе между нами будто щёлкает разряд. Что-то плотное, горячее и невероятно запретное вспыхивает и начинает дышать собственной жизнью. Я жую, не в силах отвести взгляд от его лица.
— Видишь? Вкусно, — шепчет он, и его голос звучит хрипло.
Потом он делает нечто, от чего у меня перехватывает дыхание. Он откладывает вилку и проводит подушечкой большого пальца по уголку моих губ, стирая несуществующую крошку. Касание лёгкое, шершавое, намеренно затянутое. Это в тысячу раз более интимно, чем поцелуй. Я вздрагиваю, как от удара током, и отъезжаю от него назад в кресле.
— Хватит, босс! — срывается у меня, и голос звучит резко, почти истерично. Я вскакиваю, отодвигая кресло с таким грохотом, что оно аж подпрыгивает. — Это уже слишком! Я не… я не хочу так!
Он откидывается назад, упёршись руками в край стола, и смотрит на меня. В его глазах нет ни смущения, ни злости. Есть холодное, аналитическое понимание. И раздражение. Соблазнение опять идёт прахом из-за моей нервозности.
Но как мне быть? Я не могу поддаться на эти провокации. Мой мозг ещё кое-как функционирует и пытается меня обезопасить от ошибок.
— Чего ты на самом деле боишься, Женя? — спрашивает Шереметьев тихо. — Нас же тянет друг к другу. Не вздумай это отрицать. Я чувствую. Ты вся дрожишь.
— Это не… это не то, о чём вы думаете! — я обхватываю себя руками, пытаясь скрыть дрожь, которую он так точно подметил. — Я — ваша лучшая сотрудница! Мне нравится моя работа. Я не хочу терять это место из-за… из-за какой-то новогодней глупости!
— Я тебя не уволю, — говорит он уверенно. — Даже если всё пойдёт не так, как ты думаешь. Ты слишком ценна для агентства. Ты ведь и вправду моя лучшая сотрудница.
— А я сама уволюсь! — выпаливаю я, и в голосе звучит настоящая, животная паника. — Если между нами что-то случится, я не смогу здесь работать. Я не смогу каждый день видеть вас и знать, что была… была просто развлечением на одну ночь. Я уйду.
Тишина повисает тяжёлой, густой пеленой. Его лицо меняется. Лёгкая насмешка, интерес, азарт — всё это испаряется. Остаётся лишь жёсткое, недовольное выражение. Его брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую прямую линию. Он злится. Не истерично, а холодно, глубоко.
— Так вот в чём дело, — произносит он, и в его голосе звучат стальные нотки. — Ты не боишься меня. Ты боишься своих чувств. И того, что я окажусь тем стереотипным козлом, каким ты меня уже назначила.
— Я вас никем не назначала! — пытаюсь возразить я, но он лишь резко машет рукой, сметая мои слова.
Блин. Провал. Считай, что я вслух обозвала босса «бабником». Он ведь всё понял. Конечно. Да он ведь и сам знает, какая у него репутация. Я тут при чём⁈ Я просто вижу и знаю, что он частенько меняет партнёрш. Не хочу занимать очередь в этой череде красоток.
— Назначила. С самого начала. «Бабник», «козлина», «единоразовый трах». Так ведь? — Он медленно поднимается со стола. Его движения полны сдержанной силы. — Прекрасно, Жукова. Беги. Если тебе так проще — прячься за своими страхами. Но знай одно.
Он делает шаг вперёд, и теперь он снова близко. Слишком близко. Но не для того, чтобы коснуться. Чтобы его слова достигли цели без помех.
— Я тебя добьюсь. Рано или поздно. Ты слишком интересная, чтобы просто отпустить. И твоя смелость, и твой страх — всё это только… разжигает аппетит.
В его глазах горит не просто желание. Там вызов. Азарт.
Я чувствую, как где-то в глубине просыпается что-то дерзкое, наглое, разогретое шампанским и этой безумной ночью. Я поднимаю подбородок, натягивая на лицо маску бравады, которой не чувствую.
— Знаете, Кирилл… Захарович, — нарочито медленно произношу я, подчёркивая отчество, — мы даже можем поспорить. Кто быстрее влюбится. Я уверена, что выиграю я. И тогда вы будете ходить за мной по офису с несчастными щенячьими глазками.
Губы Шереметьева медленно расползаются в улыбке. Улыбке охотника, которому только что бросили самую интересную приманку.
Нельзя играть с ним. Это плохо закончится.
— Интересное предложение, — хмыкает довольно Шереметьев. — Готов принять вызов. Скажем, срок… месяц. Условия просты: если ты первая меня поцелуешь — побеждаю я. Значит, ты влюбилась. Если я поцелую — значит наоборот.
Мозг, наконец-то протрезвевший от паники, включается на полную мощность. Нужно тщательно обдумать, во что я пытаюсь влезть. Завтра же пожалею. Ох, как я пожалею об этом.
— Стоп. Стоп-стоп-стоп, — я поднимаю ладонь, словно останавливая несущийся поезд. — Это какая-то кривая логика. По-вашему, если я вас поцелую — это автоматически влюблённость? Это может быть… жалость. Или научный интерес. Или… вы просто хорошо пахнете!
Ох, блин. Я точно сказала это вслух? Призналась, что мой босс пользуется обалденным парфюмом, которым хочется дышать? Нужно взять себя в руки уже! В конце концов, я не собираюсь с ним флиртовать…
Это вообще что такое? Достаточно было и первой фразы, без пояснений.
Я вижу, как его бровь ползёт вверх в удивлении. Ну вот, он тоже понял, что я ляпнула чушь. Наверняка, уровень его самомнения пополз сейчас вверх.
— А если вы первый нападёте с поцелуем на меня, — продолжаю я, пока не впала в очередное состояние неловкости, — то по вашей же логике, это
Он замирает на секунду, понимая прекрасно к чему я клоню. Потом усмехается.
— Перефразируем. Если ты первая инициируешь физический контакт романтического характера — я победил. Если я — то победила ты.
— Нет, — качаю головой я, и внутри растёт странная уверенность. Я нащупала слабое место. — Это всё равно игра в одни ворота. Вы же бабник, хм… простите за прямоту. Для вас «инициировать контакт» — это как вдохнуть. Не показатель. А для меня — целая катастрофа. Нечестно.
— Что же ты предлагаешь? — его голос звучит с искренним любопытством.
Ему явно нравится, что я сопротивляюсь. Нравится слишком. И это напрягает. Кажется, будто я уже поймала его на крючок, сама того не желая. Можно порадоваться, что победа близка?
Сомневаюсь, ох, как я сомневаюсь, что босс прямо влюбится. Желать меня — да. Но попасть в его душу — это задача посложнее. Не уверена, что туда вообще кто-то когда-либо попадал. Наверное, он никогда никого не любил…
И вот зачем оно мне? Чтобы доказать… что?
Я делаю шаг к нему, подпитываемая отчаянием и остатками шампанского.
— Я предлагаю проверить не мою слабость, а вашу силу. Вашу… серьёзность намерений. Месяц — отлично. Но условия другие.
Я выпрямляюсь во весь свой невеликий рост, глядя ему прямо в глаза. Стараюсь выглядеть внушительно и серьёзно.
— Вы держите паузу. Полную. Никаких флиртов, никаких намёков, никаких попыток меня трогать или целовать. Как будто я — стеклянная. Вы — джентльмен и босс, не более. Если за месяц
Шереметьев явно недоволен моим предложением. Я уже представляю, как он в уме прокручивает. Месяц без секса… Стоп. А вот тут поправочку надо внести!
— Ну и, естественно, никаких контактов с другими представительницами женского пола. Совсем, — добиваю я его.
Я жду его колкой реплики из разряда «а не обалдела ли ты, Жукова?» или «иди ты лесом со своим спором!», но вместо этого Шереметьев вдруг… смеётся. Уверенно, весело, запрокинув голову. Я застываю в недоумении. Смотрю на него и всеми силами уговариваю не улыбаться, глядя на него.
Выглядит Шереметьев… забавно. Кажется, я никогда не слышала от него такого искреннего смеха. Это как-то даже… мило.
Навеселившись, он опускает на меня взгляд.
— А если ты сорвешься? — спрашивает он, и в его взгляде мелькает азарт. — Если ты не выдержишь моих ухаживаний и первая проявишь плотский интерес…
— Еслия́сорвусь и поцелую вас первая или и того хуже… — я хихикаю, не выдержав. Нервы, они такие. С ним вести беседу, как по минному полю ходить. — Тогда… тогда вы победили. Значит, я влюбилась в вас без памяти.
Я вижу, как в его голове идут сложные вычисления. Он взвешивает риски. Месяц воздержания от откровенного флирта с другими, сосредоточенность на одной жертве.
Блин, вот и зачем оно мне нужно?
— Жестокие условия, Жукова, — наконец говорит он. — Ты лишаешь меня всех козырей.
— Зато если вы выдержите, — парирую я, — это будет самый весомый козырь. Доказательство того, что вы — не тот, за кого я вас принимаю. И тогда… тогда, возможно, я перестану вас бояться.
Последняя фраза вырывается почти шёпотом, искренне. Помимо моей воли. Будто я признаюсь в сокровенном. Глупо и наивно. Но слово уже вылетело наружу. Не забрать. И это, кажется, решает всё.
Он протягивает руку.
— Идёт. Месяц воздержания. Я — джентльмен. Ты — неприступная крепость. Но крепости, — его взгляд становится тяжёлым и обещающим, — имеют обыкновение сдаваться. Особенно когда осада ведётся правильно.
Я кладу свою ладонь в его. Рукопожатие твёрдое, продолжительное. От его прикосновения по коже расползаются приятные, многообещающие мурашки.
— Договорились. Но помните, Шереметьев, — я с силой сжимаю его пальцы, — никакого саботажа. Никаких «случайных» прикосновений или подстроенных ситуаций. Чистая, честная игра. Вы ведёте себя, как нормальный мужчина.
— Чистейшая, — соглашается он, и в его глазах зажигаются новые огоньки спортивного интереса. — Начинаем завтра. А сегодня… сегодня мы можем потренироваться… Без привязки к нашему спору.
Пока я обдумываю очередную опасность, не понимая, к чему он клонит. Босс резко обхватывает меня за талию и усаживает на стол. Я и пискнуть не успеваю, как он оказывается у меня между ног.
Слишком близко, слишком интимно.
Сердце подпрыгивает в груди, я невольно обхватываю его за плечи, вжимаясь пальцами в его рубашку. Божечки, ну почему он так обалденно пахнет?
— Аванс, — вдруг выдаёт он. — Хочу знать, ради чего я буду бороться, Жукова.
Его губы зависают в сантиметре от моих.
— Один поцелуй. И больше я не буду к тебе приставать сегодня. И… ближайший месяц. Наше общение будет в рамках этикета и моих милых ухаживаний за понравившейся девушкой. А сейчас… поцелуй.
Господи… Он неисправим.
Я пытаюсь вывернуться, упираясь ладонями в его твёрдую грудь. Бог мой, из чего он сделан? Из гранита и запретных фантазий? Не босс, а сплошное искушение, ёлки-палки. Как мне от него отделаться?
Вот как не натворить дел и не создать себе проблем, м?
Когда рядом такой железобетонный мужчина, который уверен в каждом своём действии и слове? Не то, что некоторые. Которые с трудом находят в себе силы для сопротивления. Так ведь нечестно!
— Мы же договорились! — звучит моё слабое, никого не убеждающее шипение.
— Договор, — его дыхание обжигает мое ухо, и по телу пробегает импульс, сжимая в тиски нижнюю часть живота. Ой-ой, дело плохо, очень плохо, — начинается завтра. Первого января. А сегодня… — его губы скользят по моей щеке, оставляя за собой след из огня, — всё ещё тридцать первое декабря. Старый грешный год. И в нём остались невыполненные… обязательства.
Я открываю рот, чтобы выпалить что-то язвительное про его обязательства перед всеми Алёнами этого мира, но это становится моей роковой ошибкой. Прежде чем успеваю издать хоть какой-то звук, его губы находят мои.
Сначала я впадаю в самый настоящий шок. Тишина в голове. Белый шум. Потом — волна. Горячая, солоноватая от икры и шампанского, безумная, опустошающая и невероятно… приятная.
Его губы активно требуют от меня ответа. Настырно, страстно, властно. И мой предательский организм, забыв про все лекции о женской гордости и корпоративной этике, отвечает.
Мысли глохнут, уступая место ощущениям.
Я тону в его восхитительном аромате, в его парфюме и запахе его кожи. Мои руки судорожно цепляются за его плечи, за складки рубашки на спине, за твёрдые мускулы под тканью. Я держусь за него, как утопающая за единственное плавающее полено рядом. Или как грешница за своего демона. Один фиг.
Одна его рука впивается в мою талию, прижимая так, что между нами не остаётся ни сантиметра для сомнений или кислорода. Другая запускается в мои волосы, и я слышу тихий шелест — это мои дурацкие заячьи ушки летят на пол. Эпитафия моей невинности в этом безумии.
Я целую его в ответ. Отчаянно, голодно, бездумно. Как будто это последний поцелуй в моей жизни. Язык его невероятно настырный, опытный, знающий, куда нажать, чтобы по спине побежали мурашки. Я отзываюсь на эту наглую игру, и внутри всё сжимается в тугой, сладкий и порочный комок.
Я пускаю всё на самотёк. На авось. На «а, будь что будет!».
И это так восхитительно. Босс только что подтвердил все слухи, что ходят о нём. Он… очень вкусно целуется. Я отчётливо понимаю, что это вообще самый шикарный поцелуй за всю мою жизнь. Такой, что в животе порхают бабочки, колени дрожат, дыхание сбивается, а в голове пульсирует одна мысль.
Хочу ещё.
Ещё и ещё.
И это опасная, неправильная, разрушительная идея. Но об этом потом.
Но пока… пока я просто вжимаюсь в него ответ, ласкаю его в ответ и впитываю каждое мгновение в своё сознание. Надо запомнить. Это ж какой-то взрыв всех рецепторов в организме. Немыслимое удовольствие.
Мы не слышим ничего кругом. Мы полностью погружены в этот увлекательный процесс познания друг друга, обмен микробами и прочее, прочее. А когда я думаю, что умру уже от недостаточного поступления кислорода в лёгкие, где-то на задворках сознания раздаётся внушительный, твёрдый щелчок.
Будто выстрел, который разрушает идеальную романтическую обстановку под названием «босс лапает и целует свою секретаршу на рабочем столе, а она и рада».
И хоть всем своим существом я не хочу прерываться, мозг реагирует быстрее. Он заставляет моё тело вздрогнуть и попытаться отстраниться. Хотя Шереметьев никак не желает выпускать добычу из рук. Я только чувствую, как его мышцы каменеют, но губы, язык… ещё движутся.
— … а мы вас потеряли, Кирилл Захарович! Дверь была на ключ закрыта, мы взломали, извините… — голос Петьки из отдела маркетинга обрывается на высокой ноте.
Чёрт. Кто-то… открыл дверь. Вот к чему был этот щелчок.
Я медленно, как в кошмаре, отшатываюсь от босса и поворачиваю голову к источнику света и звука.
На пороге стоят несколько людей. И среди них… Катька. С лицом, на котором застыла смесь шока, непонимания и… Господи, это же боль. Рядом Петька и Андрей. Рты у обоих открыты. Глаза на пол-лица. Кажется, никто не ожидал такого… от меня.
Ладно уж Шереметьев. С кем его только не видели. А я! У меня репутация. Нормальная у меня была репутация. Была. Боже. Была!
Шереметьев наконец убирает руку из моих растрёпанных волос. Медленно, как бы нехотя. Но его ладонь так и остаётся на моём боку. Лежит там себе спокойненько тяжёлым, обжигающим клеймом.
— Закройте дверь, — тихо, ровно произносит он, даже не поворачивая головы. — У меня
Катя смотрит прямо на меня. В её глазах я читаю всё: «Ты… ты? С ним? А я? А записка? Ты же моя подруга! Я тебе верила! А ты…». Я пытаюсь мысленно крикнуть: «Кать, всё не так, как выглядит!», но мои набухшие от поцелуя губы довольно красноречиво показывают, что очень даже всё так.
Дверь захлопывается. Мы снова остаёмся наедине. Я и босс. Всё ещё возбуждённые, а я… я теперь до ужаса напуганная. И краска стыда заливает меня всю. Каждую клеточку моего тела.
Сердце прыгает в пятки, отбивает там чечётку и проваливается куда-то в бездну под полом, унося с собой последние остатки рассудка. Я дышу так, будто бежала марафон на последнем издыхании и завалилась у финишной черты.
Шереметьев же всё такой же. На его лице — ни грамма смущения. Только холодное, сосредоточенное раздражение. Как будто его оторвали от самого интересного дела, от бизнес-проекта, в который он уже вложился.
Потом он поднимает руку. И его большой палец касается моей нижней губы, проводит по ней. Шершавая подушечка стирает следы нашей общей глупости. Или подчёркивает их.
— Ну что ж, — произносит он. Его голос снова становится бархатным, опасным, интимным. Он смотрит на мои губы, потом — в глаза. — На чём мы там остановились, Жукова?
В голову ударяет яркая и ясная мысль: дверь открыта! Свобода!
Я спасена от домогательств Шереметьева. От босса, который мне весь мозг запудрить умудрился за какие-то несколько минут, ну максимум — час! Не знаю, как долго мы тут взаперти сидели.
И я ведь повелась на всё. Я сижу на столе, он между моих ног недвусмысленно упирается в меня своим возбуждением. Его руки трогают меня. И… мы целовались. Упоительно, вкусно. Так, что все мысли из головы вылетели мигом.
Мне надо уходить. Прямо сейчас! Вот только как сбежать? Его палец всё ещё на моей губе. Его вопрос висит в воздухе, полном запаха его кожи и моего позора.
Я резко отстраняюсь, и мое движение настолько неожиданное, что его рука падает.
— Нет, — говорю я, и голос звучит хрипло, но твёрдо. — Мы остановились на том, что я ухожу, Кирилл Захарович.
Я отпихиваю его, упираясь в его плечи, и к моему величайшему удивлению, на этот раз мне удаётся его сдвинуть с места. По крайней мере хоть немного. Этого достаточно, чтобы проскользнуть в образовавшуюся щель между ним и столом.
Я стараюсь не смотреть ему в глаза. Не могу. Отчего-то дико страшно и стыдно. И ужасно неловко.
Как я могла дойти до всего этого? Как же кошмарно всё! Несмотря на то, что это было так потрясающе вкусно… Наверное, этот поцелуй навсегда отпечатается в моей памяти, как самое яркое событие уходящего года.
А вот у босса, я надеюсь, будет амнезия завтра. И он не идентифицирует девушку с заячьими ушками со мной.
Паника снова начинает сковывать моё тело. Сердце выскакивает из груди, стоит только подумать, на что я вообще подвязалась. С этим поцелуем, с этим спором. Хана мне будет, а не спокойная работа.
Женька, вот тебе и приключения на Новый год. Скучно же жилось, да?
Я иду к двери, не оборачиваясь. Каждый шаг отдаётся в сердце новым прыжком. Кажется, секунда-два, и он меня снова остановит. Прижмёт к своему мощному телу и опять начнёт наступательную акцию.
Но вот я уже почти на свободе, хватаюсь за ручку двери…
— От меня не убежать, Жукова, — его голос звучит у меня за спиной. Спокойно, с хищной уверенностью. — Ты ведь моя помощница. Мы увидимся… очень скоро.
Блин… Ну вот зачем он так?
Я выскальзываю в коридор, не отвечая, и захлопываю дверь, как будто запираю там самого дьявола. Всё тело дрожит мелкой, предательской дрожью. В голове — каша из стыда, остатков шампанского и жгучего, пьянящего вкуса его поцелуя.
С трудом разбираю дорогу. Мне нужно уйти отсюда как можно скорее. Домой. В уютное укромное место. В мою квартиру, где всё такое привычное и нормальное. И забыть всё это, как кошмарный сон.
Лишь бы Шереметьев завтра и не вспомнил сегодняшний вечер. Пожалуйста! Вселенная, пошли моему боссу забытьё на эти несколько часов моего падения. Ну что тебе стоит пожалеть мои нервы?
Я уже почти дохожу до зала, где оставила свои вещи, сумочку и телефон, как натыкаюсь на подругу. Катька стоит у кулера, скрестив руки, и смотрит на меня таким взглядом, от которого хочется провалиться сквозь пол и все этажи здания.
— Ну что, помогла? — ледяным тоном произносит она. Причём даже трезвым, блин. Успела уже прийти в себя. А вот я… я будто ещё более опьяневшая. — Воспользовалась возможностью охмурить босса, пока я, дурочка, маялась? Удобная же ты подружка. Записку мою хотела убрать, ага. А сама…
— Кать, нет, ты не понимаешь! — перебиваю я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Это не я… то есть я, но не так! Он… я…
— Не так? — фыркает она, и в её глазах тоже уже блестят слёзы. — Я видела, как вы целовались! Ты ему в рот залезла, будто всю жизнь только этого и ждала! А я-то переживала, что ты там одна с ним заперта, бегала, искала, кто взломает дверь! Ну ты и дрянь! Больше ты мне не подруга. Играй дальше в свои грязные игры.
Она разворачивается и уходит, оставляя меня стоять в пустом, ярко освещённом коридоре. Слово «дрянь» отдаётся эхом в тишине. Оно правдивее всех оправданий, которые я могла бы придумать.
Я предательница. Знала же, что Катьке нравится босс. И действительно с ним на столе… Но и это не конец моего падения. Как я вообще могла согласиться на это дурацкое пари? Я совсем в тот момент не думала о подруге.
Значит, я реально гадина. Всё правильно она сказала.
С трудом нахожу свою сумочку в углу у дивана, достаю телефон и дрожащими пальцами вызываю такси в приложении. Машина через семь минут. Этого времени мне хватает, чтобы спуститься на первый этаж, накинуть на плечи пальто поверх золотого платья и выйти на улицу.
Ночь встречает меня тихим, гипнотическим падением снега. Большие, пушистые хлопья кружатся в свете фонарей, окутывая город в сказочную, обманчивую тишину. Морозец щиплет щёки. Я стою у подъезда, зарывшись носом в воротник, пытаясь отдышаться, прогнать вкус его губ и ледяной взгляд Кати.
— Женя.
Тяжёлые, уверенные шаги за спиной. Шереметьев.
Я замираю в ожидании. С одной стороны, по скользкой дороге, бесшумно подъезжает моё такси. С другой — подходит он. Без пальто, в одной рубашке. На его светлых волосах оседает снежок.
Босс подходит вплотную. Его рука обхватывает мою за локоть. Сердце снова подпрыгивает в груди. Я пытаюсь выдернуть руку.
— Не надо. Отпустите. Меня уже машина ждёт.
Но он почему-то меня не отпускает. Смотрит. Его лицо в свете фонаря кажется уставшим и странно сосредоточенным. Каким-то другим… непривычным.
— С Новым годом, Женя, — говорит он тихо.
А потом наклоняется. Его губы касаются моих. В этот раз он не набрасывается на меня со своей страстью, как дикий зверь в своём кабинете. Он целует… нежно. Коротко, но так, что время снова останавливается.
Снежинки тают у нас на лицах. Я не отвечаю. Просто стою, окаменев. Чувствую, как этот поцелуй — странный, прощальный, новогодний — прожигает меня насквозь.
Шереметьев сам первым отстраняется. Подходит к такси, открывает мне дверь.
— Садись. Замёрзнешь.
Я автоматически сажусь в тёплый салон. Он закрывает дверь, стучит водителю по крыше, и через стекло я вижу, как он передаёт ему купюры. Платит за мой побег.
Машина трогается с места, а я гипнотизирую лобовое стекло. Не буду на него смотреть. Не буду…
Но когда мы отъезжаем на несколько метров, я не выдерживаю. Поворачиваю голову и перевожу взгляда в боковое зеркало. Вижу его. Босс стоит на тротуаре, один, в падающем снегу, и смотрит вслед уезжающей машине. Его фигура становится всё меньше и меньше.
И в этот самый момент, точно по сигналу, в небе над городом вспыхивают и рассыпаются миллионами искр первые фейерверки. Золотые, красные, зелёные россыпи рвут ночную темноту, отражаясь в снегу и в стёклах уезжающего такси.
Новый год начался. Под звук разрывающихся снарядов, под вкус его прощального поцелуя и с ледяной пустотой внутри, где ещё недавно билось безумное, пьяное сердце.
Год начался. И я даже представить себе не могу, что будет дальше.
Утро первого января встречает меня пульсирующей болью в висках. И не только в висках. Каждая клеточка тела ноет от усталости, от стресса и… от предательства. Моего собственного предательства.
Я лежу в кровати, уставившись в потолок. Мой любимый чёрный кот Багира будто чувствует, что хозяйка сегодня не в духе. Он сворачивается калачиком на груди и мурлычет, пытаясь растопить лёд внутри. Жаль, что не помогает.
Вчерашний вечер проигрывается в голове безжалостным слайд-шоу: золотое платье, заячьи ушки, падающие бумаги, его холодные глаза в полумраке, его горячие губы на моих… Катька на пороге.
Я стону и зарываюсь лицом в подушку. Хочется раствориться. Испариться. Стать той, кем была тридцать первого декабря в шесть вечера — незаметной, эффективной, неуязвимой Евгенией Жуковой, лучшей секретаршей Шереметьева.
Желудок урчит. Нужна еда. Что-то такое… ритуальное, новогоднее. На кухне как раз в холодильнике ждёт миска с оливье, приготовленным «на всякий случай». На случай, если… если что? Если я проснусь изгоем с разбитым сердцем и испорченной репутацией?
Я накладываю себе полную тарелку. Ем стоя у окна, глядя на заснеженный, безлюдный двор. Майонез, колбаса, солёный огурец. Это всё должно успокаивать. Потому что это вкус детства, вкус нормальности.
Но сегодня даже оливье не срабатывает. Оно кажется пресным, неправильным, невкусным и совсем не волшебным.
Я проклинаю вчерашний день. Проклинаю Катьку с её идиотской запиской. Проклинаю шампанское. Проклинаю Шереметьева с его «интересным предложением» и умением сводить с ума одним прикосновением. Проклинаю всех, кто видел мой позор. Особенно Петьку из маркетинга. У него длинный язык, а это значит, все уже кругом в курсе событий.
Телефон, лежавший на столе мёртвым грузом, вдруг оживает. Он взрывается тихим, но назойливым потоком сообщений. Поздравления с Новым годом сменяются другими — осторожными, любопытными, ехидными.
Чёрт. Проклятье какое-то!
Моя репутация, которой я так дорожу, разрывается на мелкие ошмётки. Офис уже бурлит сплетнями. Мне конец. Теперь каждый будет считать своим долгом намекнуть, пошутить, с интересом посмотреть.
А тут ещё и это идиотское пари…
Слышу, как щёлкает замок в коридоре и удивлённо вскидываю брови. Надо же… Явилась, не запылилась. Моя младшая сестрёнка Ева. Двадцатилетняя девчонка, всегда одетая во всё чёрное, считающая, что жизнь — это бессмысленное страдание под саундтрек депрессивного инди-рока.
Я её, конечно, люблю до мурашек, но надеялась, что она задержится у своих подружек на новогодние каникулы. Потому что сейчас совсем не хочется открывать свою драную душу кому бы то ни было.
Ева скидывает на пол огромные грубые ботинки и вешает на вешалку кожаную куртку.
— Привет, — бросает она хриплым, будто после десятичасового молчания, голосом. Её чёрная крашеная чёлка скрывает один глаз. — Что с тобой? Ты похожа на привидение, которое только что узнало, что оно привидение.
— Новогоднее похмелье, — бурчу я и отворачиваюсь к окну, надеясь, что она отстанет.
— У тебя похмелье от жизни, — безжалостно диагностирует она, подходя к холодильнику и доставая банку энергетика. — Говори, что случилось. Твой аура испускает волны вселенского стыда и паники.
Я вздыхаю. Сопротивляться бесполезно. Ева — человеческий детектор лжи и скрытых страданий. И, наверное, я в той стадии, что всё-таки хочется хоть кому-то вывалить своё горе.
— Я облажалась. По полной. На корпоративе. С боссом.
Ева делает глоток, присаживается на табурет и смотрит на меня своим единственным видимым глазом. В нём застыло что-то вроде научного интереса. Она сейчас меня анализирует своими психологическими штучками.
— Конкретизируй, — говорит сестра. — Ты его ударила? Оскорбила? Уронила на него торт?
— Я с ним… целовалась, — выдавливаю я. — А потом нас застукали. Пол-офиса. И моя лучшая подруга. Которая теперь меня ненавидит. И со всеми коллегами теперь полный… пипец.
Я жду едкого замечания, сарказма. Но Ева просто кивает, как будто я сообщила, что сегодня вторник.
— Ясно. Кризис репутации, социальная изоляция, чувство вины. Стандартный набор. — Она делает ещё один глоток. — А он как целуется? Хорошо?
Я чуть не выплёвываю обратно оливье.
— Что⁈
— Ну, технически. Ты же не будешь отрицать, что это имеет значение. Если бы он целовался как тряпка, тебе было бы сейчас не стыдно, а противно. А ты вся изошлась на стыд и панику. Значит, технически всё было на высоте. Можешь хотя бы порадоваться этому.
Я смотрю на неё, не веря своим ушам. Иногда её цинизм достигает уровня буддийской мудрости. Что она там слушает такое философское? Мне не понять.
— Ева, это не смешно! Мне с ним работать! Мне, возможно, теперь придётся увольняться! Это взрослая жизнь, а не твои драмы!
— Взрослая жизнь, — передразнивает она меня, но беззлобно. — Взрослая жизнь — это когда ты тратишь лучшие годы на работу, которую терпеть не можешь, чтобы оплачивать ипотеку за квартиру. А ты вот хотя бы прочувствовала острые ощущения. Могла бы и повторить, пока молодость не ушла.
Я закатываю глаза и стону, потирая виски.
— Иди, мелочь. Ты ничего не понимаешь.
— Возможно, — пожимает она плечами, допивает свой энергетик и направляется к своей комнате, уже натягивая на уши огромные чёрные наушники. — Зато я понимаю, когда мне пиз… то есть, когда со мной поступают нехорошо.
Её последняя фраза звучит как-то уж слишком мрачно, даже по её меркам.
— Стой! — окликаю я её. — А ты-то чего вернулась? Небось, с друзьями поссорилась?
Она останавливается в дверном проёме, не оборачиваясь. Вижу, как напрягаются её плечи. Блин, дело плохо.
— Мой парень… — ровно произносит Ева. — Вернее, бывший парень. Который, как я думала, меня любит. Я застала его полчаса назад в подъезде у его дома. Он страстно целовался с моей лучшей подругой. Представляешь? Такой романтический пиз… простите, такой романтический трэш.
У меня челюсть отвисает. Парень Евы. Серьёзно? Тот самый… готичный поэт?
— Рома? — выдыхаю ошеломлённо.
— Ага. Он самый, — кивает она, наконец поворачиваясь. На её бледном лице нет слёз, только холодная, отстранённая усталость. — Но не парься. Он отстойно целуется, в отличие от твоего босса. Вообще я почти не расстроена. Я просто… разочарована в человечестве. В очередной раз. Пойду послушаю что-нибудь депрессивное. Это лечит.
Она исчезает в своей комнате, тихо прикрыв дверь. Я остаюсь одна на кухне с полупустой тарелкой оливье и осознанием, что моя личная катастрофа — не единственная в этом новом году.
Медленно опускаюсь на стул. Блин, этот год только начался, а уже всем нагадил. И Еве, и мне… Мой телефон снова тихо вибрирует. Ещё одно сообщение. Я с опаской смотрю на экран. Не Петька. Не Катя. Это… Шереметьев.
Открываю сообщение.
Я читаю. Потом перечитываю. «Хочу тебя…» — остановка. Многозначительная пауза. И затем — безобидное, джентльменское «…поздравить». Но смысл первой, оборванной фразы висит в воздухе.
Он не обсуждает вчерашнее, но это неоспоримое доказательство, что он всё помнит. И… ждёт. Напоминает о себе. Так, чтобы я покраснела, сидя на своей кухне.
Я кладу телефон на стол, прикрываю ладонью глаза и не знаю, смеяться мне или плакать. Реализация пари, кажется, уже началась. И первая атака только что прилетела прямо в мой мессенджер.
Три дня пролетают в странном, вязком мареве. Я прячусь от мира, закрывшись в четырёх стенах, не выходя даже на улицу за продуктами. Зачем? Есть же служба доставки. Ева полностью разделяет моё настроение. Правда скоро ей выбираться на сессию, но у меня выходные.
Спасительные каникулы. Время прийти в себя и успокоиться.
Я с дрожью представляю, что будет, когда я вернусь в офис. Как я буду смотреть ему в глаза после этой новогодней ночи? Как общаться? Как делать вид, что ничего не было? Как не позволить безумию продолжаться в виде дурацкого спора?
Я отключила все уведомления на телефоне, кроме службы доставки и Евы. В офисный чат заглядываю с опаской. Убеждаюсь, что ничего строчного нет и сразу же закрываю от греха подальше.
Субботний вечер мы проводим с Евой вместе. Сидим на диване, завернувшись в один плед, и смотрим что-то мрачное. На этот раз сестра выбрала норвежский триллер про серийного убийцу-таксиста. На экране очередная жертва, с мокрыми от дождя волосами, садится в зловещую машину.
— Смотри, его взгляд, — комментирует Ева, с аппетитом хрустя попкорном. — Он уже мысленно разделывает её на органы. Классика.
Я морщусь, прикрывая глаза ладонью. Моя психика не готова к такому. Блин, и как я только согласилась на этот кошмар?
Зато это работает безукоризненно. В плане отвлечения от моего круговорота мыслей. Босса я почти не вспоминаю. Как-то… обстановка не располагает.
— Зачем ты это смотришь? У меня потом кошмары будут, — выдыхаю я обречённо. — И Багира нервничает.
Кот, как будто в подтверждение, издаёт недовольное «Мррр» и прячет морду под лапой. Ну вот. Что я и говорила. Даже коту не нравится это кино!
— Это катарсис, — философски заявляет Ева. — А ещё… я представляю на месте этого таксиста Рому. Вот он везёт Анжелу. А потом — бац! — и никаких больше предательств под бой курантов. По-моему, справедливо.
Я смотрю на неё с ужасом и… с пониманием. С кем я живу, а? Родители были бы в шоке. Мама… Мама точно запретила бы нам смотреть такое. А папа… Если бы он вообще был в курсе, что у него растут две дочери…
Грустная, знакомая тяжесть накатывает на грудь. Папа сбежал, когда мне было семь, а Еве — три. Мама одна тянула нас, пока болезнь не забрала её два года назад. Иногда мне кажется, что наше общее горе — единственный клей, который до сих пор держит меня и эту странную, колючую девочку в одном пространстве.
Я отвлекаюсь от мрачных мыслей и тянусь за чашкой чая, и в этот момент телефон на моём колене тихо вибрирует. Сообщение. Рука дёргается, чашка кренится, и несколько зёрнышек попкорна летят на пол.
— Эй, осторожно! — ворчит Ева.
Я застываю, уставившись в экран. Сердце замирает, а потом бьётся с такой силой, что, кажется, слышно на весь наш дом.
Ева прищуривается.
— Только не говори, что это твой сексуальный красавчик-босс пишет тебе в десять вечера в субботу. Тот самый, что охренительно целуется.
— Тссс! — шиплю я.
Чувствую, как по щекам разливается предательский жар. Всё тело напрягается. Багира, почуяв волнение, поднимает голову.
Ева, к моему удивлению, выдавливает что-то вроде улыбки. На её обычно мрачном лице это выглядит сюрреалистично.
— Представляю, — начинает она задумчиво. — Я буду тут жить одна с Багирой. Потом обрасту ещё пятью кошками. Стану классической одинокой сумасшедшей кошатницей. А моя сестра выйдет замуж за босса-миллионера и будет жить в пентхаусе, забыв про меня в этой дыре. Идеальный сценарий. Почти как в кино. Только без убийств. Пока что.
— Ева, хватит! — я снова шикаю на неё, но уже без прежней горячности.
Мой взгляд снова прилипает к сообщению.
Сообщение сухое, деловое, безупречное. Ни одного лишнего слова. Как будто между нами ничего не было. Как будто не было того поцелуя, который до сих пор мне снится. Но оно пришло в десять вечера. В субботу. От него лично. И… он зовёт на совещание завтра. В выходной день. В мой законный выходной. Вечером. Вечером!
Это что вообще значит⁈
Я на всякий случай заглядываю в офисный чат, но там тишина. Ни о каких совещаниях не идёт речь. Люди отдыхают и про работу не вспоминают. Странно…
Это ловушка? Свидание? Я себя накручиваю, да?
— Ну и что он там такого написал, что ты светишься, как второе солнце? — ехидно спрашивает Ева, наклоняясь, чтобы заглянуть мне в телефон. — Признание в любви? Предложение руки и сердца? Или просто приказ явиться на ковёр?
Я выдыхаю и показываю ей экран, чтобы не мучилась, пытаясь рассмотреть исподтишка.
— Совещание. Завтра вечером. Работа. Ничего такого, — пожимаю плечами.
Ева выразительно закатывает единственный видимый глаз.
— Ууу, пикантно. «Совещание» в шесть вечера. В субботу. Романтика. А что оденешь? Свой сексуальный костюм-футляр? Или то самое золотое платье, чтобы напомнить ему о новогодней ночи?
Я бью её подушкой по плечу.
— Прекрати! Это деловая встреча! По работе!
— Ага, ага, — она хватает подушку и прижимает к себе, снова делая каменное лицо, но в уголках её губ танцует усмешка. — «По работе». А почему тогда он пишет лично тебе, а не в общий чат, гений корпоративной этики?
На этот вопрос у меня нет ответа. Именно поэтому я вся горю. Потому что это сообщение ни черта не объясняет и очень-очень меня будоражит. Я даже представить себе не могу, что будет завтра меня ждать в офисе.
Встреча… Он будет как обычно холодным, собранным боссом или… горячим, безудержным тигром, каким был в новогоднюю ночь?
Мы будем одни или это действительно какое-то совещание? Но почему тогда в офисном чате тишина? Он всем лично сообщения рассылает?
Русская рулетка, честное слово.
От Шереметьева можно ожидать чего угодно.
— Замолкни и смотри свой триллер, — бормочу я, откладывая телефон в сторону.
— Ладно, ладно, — Ева поворачивается к экрану, где таксист уже заносит нож над своей бедной жертвой. — Смотрю. Кстати, Жень… — она бросает на меня быстрый взгляд. — Удачи завтра. На «совещании».
В её голосе звучит что-то похожее… на поддержку. Странная, кривая, но искренняя. Я киваю, глотая комок в горле, и тоже смотрю на экран, но уже не вижу убийцу. Я вижу завтрашний день. И его. И чувствую, как тихо схожу с ума от страха и предвкушения.
Что же мне одеть-то?
Серое шерстяное платье-футляр, строгий пиджак, волосы собраны в низкий пучок, минимум макияжа. Броня. Я выгляжу как идеальная, безликая секретарша. Именно этого я и добивалась. Никаких провокаций босса.
В лифте я десять раз проверяю, всё ли на месте, и пытаюсь дышать глубже. Настраиваюсь на позитивный лад. Это просто работа. Совещание. Ничего личного.
Вот только… офис почему-то встречает меня гробовой тишиной. Фойе пусто. За столом администратора — ни души. Я слышу только тиканье огромных настенных часов и стук собственных каблуков по паркету.
Подозрительно? Очень подозрительно.
Где все? Что это за совещание такое без людей? Ау?
Я осторожно подхожу к двери конференц-зала. Стеклянная стена позволяет видеть, что внутри пусто. Столы стоят одиноко, чистые, убранные после вечеринки в честь Нового года, кресла задвинуты. Никакого совещания и в помине нет.
Чёрт побери. Значит, всё-таки Шереметьев меня загнал в ловушку? И я повелась, как последняя идиотка. Прекрасно. Суббота. Вечер. Я в пустом офисе… и он. Где-то здесь. Ждёт меня, как охотник зверюшку.
И словно в подтверждение моей догадки я чувствую колебание воздуха за своей спиной. По телу пробегает волна мурашек от неконтролируемого страха.
— Добрый вечер, Жукова.
Разворачиваюсь, сжимая сумочку сильнее в руках.
Шереметьев стоит в двух шагах. В идеально сидящем тёмно-синем костюме, без пиджака, рукава рубашки закатаны. На нём нет галстука. Это неформально. Опасно неформально.
Он смотрит на меня. Его медленный, оценивающий взгляд скользит от моих туфель до пучка на голове, задерживается на лице дольше, чем положено боссу смотреть на свою сотрудницу.
— Добрый вечер, Кирилл Захарович, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что… что случилось? Почему… вы меня вызвали?
Он слегка наклоняет голову, и в уголке его губ появляется опасная лёгкая улыбка.
— Соскучился.
Моя челюсть буквально отвисает.
— Вы… издеваетесь, Кирилл Захарович⁈
Его улыбка становится шире, но глаза остаются серьёзными.
— Шучу, Женя. Не надо так нервничать. Хотя твоя реакция бесценна. Все в отпусках до конца недели. Помнишь? Отдыхаем после дикого предновогоднего аврала. Забыла?
Я забыла? Конечно! В панике после корпоратива я вычеркнула из памяти все служебные записки. Но он ведь не просто так меня позвал. Сообщение. Это что… тоже была такая идиотская шутка?
— Так… а совещание? — слабо спрашиваю я.
— Отменено. Но раз уж ты здесь, — он взмахивает рукой в сторону моего рабочего стола, — есть пара срочных задач. Всё на почте. Будь добра разобраться. Я буду в своём кабинете.
Шереметьев разворачивается и уходит, оставляя меня стоять посреди пустого, безмолвного офиса. Я медленно плетусь к своему рабочему месту. В голое лихорадочно прыгают мысли.
Он играет. Играет со мной. Это ясно как день. Вся эта ситуация — «соскучился», пустой офис, отменённое совещание, его вид — всё продумано. Каждая деталь. Он специально загнал меня в эту ловушку.
Я сажусь за компьютер, пытаюсь вникнуть в письма. Цифры и сроки пляшут перед глазами. Внутри бушует странная смесь злости, страха и… чёрт побери, предвкушения. Оно тёплое, порочное, пульсирующее где-то глубоко внизу живота. От этой пустоты, от этой тишины, от осознания, что в этом здании, кроме охраны внизу, есть только он и я.
Но тело не слушает мой разум. Оно помнит его прикосновения. Помнит его страстный, жаркий поцелуй на столе и нежный, аккуратный поцелуй у такси.
В конце концов, я не выдерживаю. Встаю, поправляю платье и, проклиная себя за слабость, иду к его кабинету. Стучу.
— Входи.
Он сидит за столом, что-то пишет, не глядя на дверь. Выглядит действительно занятым. Будто решает свои привычные рабочие вопросы. Может быть, я зря себя накручиваю? Я просто схожу с ума.
Но упрямо делаю шаг внутрь.
— Сделать вам кофе, Кирилл Захарович? — мой голос звучит хрипло от напряжения.
Он медленно поднимает на меня глаза. Кладёт ручку.
— Это просто вежливость… или ты хочешь предложить свою компанию к кофе?
Щёки мгновенно вспыхивают огнями. Ну что за наглец? И что я за дурочка? Зачем вообще сама к нему пришла? Ненормальная.
— Я просто не понимаю, что вы хотите от меня! — вырывается у меня, и в голосе слышны слёзы отчаяния и злости. — Все эти игры! Этот пустой офис! Что это⁈
Шереметьев пару секунд смотрит молча на меня, а следом медленно поднимается из-за стола. Подходит ко мне. Не близко, но достаточно, чтобы я почувствовала его одурманивающий моё сознание запах, его бешенную энергетику.
— Допустим, я не соврал, — говорит он тихо.
Я хлопаю глазами.
— О чём?
— Что соскучился, — его взгляд становится пристальным, почти невежливым. — У меня был ужасный Новый год, Женя. Скучный, одинокий, пресный. Я всё время думал об одной… рыжей зайке.
От его слов у меня перехватывает дыхание. Шутит? Снова? Или он всерьёз эти дни думал обо мне?
— Зайцы не бывают рыжими, — выдыхаю я немножко шокировано.
Он улыбается, и в его глазах появляются смешинки. Он подмигивает. Один раз. Разрушая всю мою броню одним этим фамильярным, интимным жестом.
— А одна точно есть. Самая необычная. Самая… незабываемая.
Я не нахожусь что ответить. Смущённо отвожу взгляд в сторону и отступаю назад. Опять всё не так. Опять разговоры идут не в том русле. И опять я попадаю в ужасную ситуацию, где босс проявляет ко мне интерес, а мне следует отступать.
— Мне нужно работать, — бормочу я и почти выбегаю из кабинета.
За своим столом я пытаюсь успокоиться. Хотя это сложно. Это вообще… невозможно просто. Знать, что он там за стеной и думает обо мне. Вспоминает, как поймал зайку. Как на том самом месте, где он работает прямо в данную минуту… Чёрт.
Эти игры ничем хорошим не закончатся. Ты знаешь это, Женя. Держись от него подальше.
Блин! Перестань думать об этом!
Из моих тревожный размышлений меня вырывает звук моего мобильного телефона. Ева. Надеюсь, она звонит не ради того, чтобы узнать оценил ли босс мой наряд. Провожала она меня неодобрительным взглядом.
Сказала, что это слишком официально. Она-то, кстати, действительно оказалась близка к истине. Никакого совещания…
— Жень! — выпаливает она слишком громко и нервно. Её голос на другом конце срывается от паники, в нём нет и следа обычной мрачной иронии. — Этот придурок… Рома… Он здесь! Напился, ломится в дверь! Орёт, что я его бросила, грозится выбить дверь! Я боюсь! Что мне делать⁈
Кровь стынет в жилах. Всё — страх, смущение, игры — мгновенно улетучивается. А вот и самые настоящие проблемы, а не то, что я там себе надумала.
— Запрись в своей комнате! Не открывай ему! Я сейчас! Сейчас приеду!
Я срываюсь с места, хватаю сумку и мчусь по коридору. Мозг лихорадочно соображает: такси, полиция… Но сначала босс. Надо предупредить, что мне срочно нужно уйти. Толкаю дверь без стука и влетаю в его кабинет.
И… попадаю прямиком в его объятия.
Он стоял, видимо, собираясь выйти. Моя инерция, его неожиданность — и я прижата к его груди, его руки инстинктивно обхватывают меня. А я вцепляюсь в его плечи, чтобы не упасть. На секунду воцаряется тишина. Я чувствую биение его сердца под рубашкой. Чувствую, как сбивается его дыхание.
Затем его руки сжимаются сильнее на моей талии. Он наклоняет голову, и его губы касаются моего виска.
— Наконец-то. Я думал, ты уже не сделаешь этого, — хрипло произносит он у самого моего уха.
И прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, объяснить зачем вообще ворвалась в его кабинет… его губы накрывают мои.
Шереметьев врывается в мой рот так твёрдо и уверенно, будто имеет на это полное право. И я… мгновенно таю от его напора. Чёрт побери, я тону в этом море. В сладком, солёном, запретном. Ммм… ну почему он такой…
Этот поцелуй заполняет всё, заглушая панику и голос разума. Я отдаюсь в его власть, мои пальцы уже тянутся к его плечам… Но где-то на самой глубине, как сигнал бедствия, пробивается крик сестры.
Блин, что я творю, а?
Я отталкиваю его с силой, на которую сама не рассчитывала. Он отступает на шаг, удивлённо поднимая бровь. Губы его блестят. Мои, наверное, тоже. После такого-то смачного, вкусного, умопомрачительного поцелуя…
— Я… я вообще не это имела в виду! — выдыхаю я, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. Чёрт. Ненормальный босс, постоянно он меня с толку сбивает. Решил, что я добровольно к нему в объятия лезу. — Я не для этого…
— Ты врываешься ко мне в кабинет второй раз за вечер, — перебивает он, и его губы расползаются в порочной ухмылке. — И ты хочешь сказать, что это не ради моего внимания? Хватит уже играть, Женя. Ты прекрасно знаешь, что происходит.
Он прав. Чертовски прав. Я веду себя… странно. Со стороны всё именно так и представляется. Но если первый раз я действительно поступила неразумно, это всё виноваты были нервы, то сейчас я вообще и не думала о нём в таком контексте.
Я отступаю ещё на шаг, качаю головой. Губы горят от его прикосновения. Всё тело кричит о том, чтобы вернуться в его объятия. Но мозг уже соображает. Я боюсь за Еву.
— Мне нужно ехать, — говорю я твёрдо. — Я пришла сказать только об этом. У моей сестры… проблемы. Бывший парень, пьяный, ломится в дверь. Она там совсем одна. Я не могу её бросить.
Шереметьев смотрит на меня несколько секунд, его лицо становится непроницаемым. Потом, не говоря ни слова, он поворачивается к своему столу, хватает с кресла пиджак и набрасывает его на себя. Затем одним движением захлопывает крышку ноутбука.
— Что вы делаете? — спрашиваю я растерянно.
— Еду с тобой, — заявляет он просто, проверяя карманы пиджака в поисках ключей.
— Но… Кирилл Захарович… вы не должны… Это мои личные проблемы…
Он подходит ко мне вплотную, от чего моё сердце подпрыгивает в груди. Смотрит так, что я готова согласиться на всё. Ну почему у этого мужчины такая энергетика, что сопротивляться практически невозможно, а?
— Слушай внимательно, — он так говорит, что я забываю как дышать. — Успокаивать пьяного дебошира — это мужское дело. Я разберусь. Ты позвонишь сестре, скажешь, что мы уже в пути.
Возражать бесполезно. Это не предложение. Это решение. Я киваю, чувствуя странную смесь протеста и облегчения. Я буду не одна в этой безумной ситуации и… это приятно. Очень приятно, когда кто-то готов взвалить на свои плечи твои проблемы.
Мы молча спускаемся вниз. Я впервые в жизни сажусь в его машину. Тёмный, мощный внедорожник пахнет кожей, кофе и его парфюмом. Я пристёгиваюсь, сжимая телефон в руках, и пытаюсь не смотреть на его профиль, освещённый тусклым светом зимнего вечера. Начинается лёгкий ледяной дождь, и стёкла быстро покрываются мутной плёнкой.
Неловкость висит в воздухе густым туманом. Он ведёт машину уверенно, молча. Я бормочу адрес. Он кивает.
— Расскажи про сестру, — вдруг говорит он, не глядя на меня. Его голос в салоне звучит тише, интимнее, чем обычно. — Как её зовут?
Я вздрагиваю.
— Ева. Ей двадцать. Она… необычная. Носит чёрное, слушает депрессивную музыку, считает жизнь бессмысленным страданием. И… сейчас у неё кризис. Её бросил парень. Точнее, она его бросила, застав с подругой.
— А родители? — он бросает на меня быстрый взгляд. — Не вмешиваются?
Вопрос заставляет меня съежиться на месте. Я смотрю в запотевшее стекло. Как-то я была не готова к таким откровениям сегодня.
— Мамы нет. Умерла два года назад. Папа… он нас бросил, когда мы были маленькими. Так что… мы сами. Вернее, я за неё отвечаю, потому что я старше. И ещё у нас есть кот. Но он скорее выступает нашим психоаналитиком. Пять минут мурчания и бодрость на целый день обеспечена.
Я чувствую, как его взгляд становится тяжелее. Мне неловко от того, что он теперь знает про мою жалкую, неидеальную жизнь. Я никому и не рассказывала толком. Даже Катя не в курсе, а она мне подруга.
Точнее… была подругой. Теперь у меня никого и не осталось.
— Ммм… наверное, это слишком личное, — тихо говорю я. — Зря я рассказала…
— Жизнь редко бывает аккуратной и удобной, — прерывает он меня. Его голос звучит задумчиво. — Она состоит из потерь и ошибок. Из боли, которую мы причиняем друг другу, иногда нечаянно, иногда — намеренно. Важно не то, что с тобой происходит. Важно, как ты собираешь осколки. И с кем.
Я смотрю на него, удивлённая. Это не тот Шереметьев, которого я знаю. Не босс-бабник, не холодный стратег. Это кто-то другой. Глубокий. Уязвимый. Непривычный.
Я нервно хихикаю.
— Моя бы сестра заценила ваши рассуждения. Она обожает всё… такое. Мрачное и философское.
На его губах появляется лёгкая, почти незаметная улыбка.
— Значит, я заработаю баллов у твоей Евы. Половина дела будет сделана.
— Это вы о чём?
Смотрю на него и ничего не понимаю. Какие баллы? Что он имеет в виду?
Шереметьев бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах вспыхивает знакомый, опасный огонёк. У меня мурашки бегут по телу, когда он так смотрит. Проклятье какое-то… Он подмигивает.
— О завоевании тебя, Женя. Мне нужно заручиться поддержкой всех важных людей в твоей жизни. Начиная с кота и заканчивая мрачной сестрой-неформалкой.
От его слов у меня перехватывает дыхание. Он говорит это так легко, как будто обсуждает бизнес-стратегию. Но смысл этих слов… Они повисают в тёплом воздухе салона, наполненном его запахом.
Я не нахожусь что ответить. Молчу, глядя на дворники, которые с трудом справляются с ледяной кашей на лобовом стекле. Он тоже молчит.
Я не знаю, как реагировать на всё это. Действительно ли Шереметьев решил завоевать меня из-за симпатии или это из-за нашего спора? Всё так странно. Я еду в машине босса. А через несколько минут он будет помогать мне справиться с пьяным парнем моей сестры…
В субботу вечером.
Что может быть нелепее?
— Приехали, — наконец говорит он, сворачивая в мой двор и останавливая машину у моего подъезда. Он выключает двигатель, и в тишине слышно только, как дождь стучит по крыше. Он поворачивается ко мне. — Готовься. Тебя ждёт незабываемое представление.
Босс уже открывает свою дверь, его лицо становится жёстким, сосредоточенным. В его движениях — решительность человека, который привык брать на себя ответственность и контролировать ситуацию.
Чёрт. А если Рома поставит фингал Шереметьеву? Только я могла попасть в такую идиотскую ситуацию. Босс, я и бывший сестры… Приехали, блин.
Но делать нечего. Я отстёгиваюсь и выскакиваю вслед за Кириллом Захаровичем.
Всегда её хотел. С самого первого дня, когда она вошла в мой кабинет с дипломом и подобранными в тугой хвост волосами, пытаясь скрыть дрожь в руках. Смотрела прямо в глаза, не опуская взгляд, как все остальные.
Умная. Смелая, даже если сама в этом не уверена. Секретарша от бога. Организованная, прозорливая, предугадывающая мои мысли на полшага вперёд. И красивая. Чёрт возьми, какая же она красивая.
Рыжие волосы, которые на солнце отливают медью, и эти веснушки на носу, которые она так старательно пытается замазать тональным кремом.
А фигура… Идеальные песочные часы. Бёдра, грудь, талия, стройные ножки — в ней всё в нужных пропорциях.
Но я держался. Она была слишком ценным активом. Рисковать эффективностью бизнеса ради очередной интрижки — глупо. Тем более, что Жукова явно была не из тех, кто воспримет это как мимолётное приключение.
Она была… серьёзной. И я уважал её.
Потом случился этот новогодний корпоратив… Золотое платье, дурацкие ушки, и её глаза, полные ужаса и вызова, когда она сидела под моим столом. Все мои тормоза сгорели в одну секунду.
Увидеть её не идеальной секретаршей, а живой, пьяной, растерянной, попавшей в идиотскую ситуацию… Это было как дёрнуть чеку. И этот поцелуй в пустом кабинете… Он подтвердил всё.
Между нами есть химия. Дикая, неконтролируемая.
И я решил: хватит держаться. Я возьму то, что хочу. Но не как бабник-начальник. Это слишком просто и уже неинтересно. Я завоюю её. Выиграю этот странный спор. И она станет моей.
Впервые мне хочется добиться так девушку. Впервые я это делаю. Ведь раньше стоило только намекнуть, стоило только задержать взгляд дольше положенного, как они сами прыгали ко мне в постель.
Но теперь это всё мне неинтересно. После поцелуя с рыжей красоткой Женей, я больше не могу ни на кого смотреть. Скучно. Не тянет. Только она в моей голове крутится уже который день. Все сутки напролёт.
И сейчас передо мной возникла новая задача на поле боя. Устранить угрозу. Пьяный бывший парень её сестры. Идеальный момент, чтобы показать себя не только властным боссом, который только и делает, что раздаёт приказы, но и мужчиной, который может защитить.
Мы подъезжаем к её дому — типовой панельной девятиэтажке. Я выхожу из машины, и холодный дождь со снегом бьёт по лицу, проясняя мысли. Никакой ярости. Только холодный расчёт. Как на переговорах с особо несговорчивым партнёром.
Женя ключом открывает дверь, и мы входим в подъезд.
Поднимаемся по лестнице. На площадке третьего этажа картина маслом: тощий парень в рваной косухе, с иссиня-чёрными волосами, лупит кулаком по двери.
— Евааа! Выйди, стерва! Поговорить надо! Ты всё неправильно поняла!
От него разит перегаром так, что опьянеть можно от одного только запаха, заполнившего всю лестничную клетку.
Я подхожу ближе, чтобы парень меня увидел. Киваю Жене, чтобы оставалась на месте. Он оборачивается, налитые кровью глаза пытаются сфокусироваться.
— Кто ты такой? — сипит он.
— Тот, кто попросит тебя успокоиться и уйти, — говорю я ровно, без повышения тона.
Моя осанка, тон, даже то, как я засунул руки в карманы пальто — всё говорит о контроле. О превосходстве. О том, что меня следует слушать. Да-да. Включаю властного босса. Обычно достаточно взгляда, голоса, чтобы заставить оппонента трепетать. Хотя с пьяным может и не прокатит.
Но бить парнишку не хочется. Ему лет двадцать — двадцать пять, не больше. А мне за тридцатку. И у нас разные весовые категории. Плюс он едва держится на ногах. Так себе затея.
— А тебе-то что⁈ Она моя девушка была!
Он делает шаг ко мне, пытаясь нависнуть. Он выше меня на пару сантиметров, но тощий, как жердь. Я не отступаю.
— Была. Ключевое слово, — парирую я. — Сейчас ты нарушаешь закон, угрожаешь, устраиваешь дебош. Я могу вызвать полицию. Или… мы можем решить это по-мужски. Ты уходишь. Сейчас. И больше не беспокоишь ни Евгению, ни Еву. Никогда.
Он тупо смотрит на меня, мозг, отравленный алкоголем, с трудом переваривает информацию.
— А если не уйду? — бубнит он, сжимая кулаки.
Я медленно вынимаю руку из кармана. Достаю телефон, демонстрируя свои намерения.
— Тогда через десять минут здесь будет наряд. А завтра утром твои родители, если они у тебя есть, услышат не очень приятные новости. Угроза жизни и здоровью, мелкое хулиганство.
Взгляд парня перемещается с меня на Женю, стоящую за моей спиной. Он хмурится. В голове явно крутятся шестерёнки. Надо додавить. Он уже почти готов сдаться.
— Выбор за тобой. Исчезнуть сейчас и сохранить лицо. Или… — я делаю паузу, чтобы до него доехало, — тебя ждут последствия.
Он снова лихорадочно скачет взглядом с меня на Женю. Понимает наконец-то, что он здесь один, пьяный и глупый, а против него — холодная, взрослая решимость.
— Ладно… ладно, чёрт…
Он бросает на дверь последний злобный взгляд и, пошатываясь, начинает спускаться по лестнице. Я жду, пока звук его шагов не стихнет. Потом поворачиваюсь к Жене. Она бросается ко мне, застывает, открывает рот, будто хочет что-то сказать, а потом смущённо отступает.
А жаль. Я думал, что получу свой законный поцелуй. Как защитник.
Она отворачивается и подходит к двери, торопливо открывает замок, но войти не получается. Дверь закрыта на цепочку.
— Ева! — кричит внутрь Женя. — Всё в порядке. Он ушёл. Это я.
В щели возникает один огромный, подведённый чёрным глаз. Он бегло бросает взгляд на Женю, а следом и на меня. Цепочка снимается.
Девчонка лет двадцати, в чёрном худи с черепами, стоит в прихожей. Бледная, но глаза горят не страхом, а… любопытством. Она смотрит на меня так, будто я экспонат в музее. Скользит по мне с головы до ног. Одобрительно хмыкает.
Супер. Сестра Жени, кажется, меня только что заценила.
— Входите, — говорит она хрипло, обращаясь ко мне. — Вы… его просто так отпустили?
— Убедил, что ему будет невыгодно оставаться, — отвечаю я, переступая порог.
Маленькая, скромная квартирка. Уютный беспорядок. Запах мяты и кошачьего корма. И очень колоритная Ева. Надо же. Действительно неформалка. Интересно, почему? Уверен, что если она переоденется и сотрёт с себя эту косметику, да откроет лицо, убрав чёлку, будет такой же сногсшибательной красоткой, как и её сестра.
Впрочем, даже так она довольно эффектно выглядит. Под бесформенных худи угадывается стройная фигура.
— Словами? — уточняет Ева, и в её тоне слышится неподдельное удивление и уважение.
— Словами, — подтверждаю я. — Иногда они работают лучше кулаков. Если подобрать правильные.
Женя стоит рядом и молча слушает наш разговор. Она смотрит на сестру, потом на меня. В её взгляде я читаю облегчение и что-то… тёплое. Наверное, это признательность? Мне это нравится. Очень.
— Я… я сделаю чай, — вдруг заявляет Ева, нарушая тишину. Она направляется на кухню, потом оборачивается на меня. — Вы же останетесь? Кирилл Захарович?
Она произносит моё имя и отчество с вызовом. Как равная. Мне это тоже нравится.
— Если не помешаю.
— Не помешаете, — она почти улыбается. Это преображение. От мрачной готической куклы до заинтересованной девочки. — Жень, проходи, не стой как столб.
Моя незаменимая сотрудница вздрагивает от неожиданности, будто её застукали за чем-то неприличным. Я перевожу на неё взгляд, и она сразу отворачивается. Но я успеваю заметить, как на её щеках разливается румянец. Безумно хочется снова её прижать к себе и поцеловать. Но не могу. Я ведь обещал держаться.
Жаль, что я сам себя подставил с этим идиотским соглашением. Но ничего. Шаг за шагом… и неприступная Женя станет моей.
Я сижу на этой кухне и чувствую себя как на иголках. С одной стороны — моя сестра, которая ведёт себя так, будто Шереметьев — старый приятель, зашедший на огонёк. С другой — он сам. Спокойный, владеющий ситуацией, пьющий этот ужасный, горький чай, будто это элитный кофе.
Босс выглядит здесь, в нашей скромной кухне, инородным телом — дорогой, отполированный, слишком большой. И от этого он ещё более притягательный.
Я украдкой наблюдаю за ним. Он разрешил всё одним своим видом, тоном, парой фраз. Ни криков, ни угроз. Просто… авторитет. И это восхищает. И пугает. Потому что если он так легко справляется с пьяным дебоширом, то что я для него? Легкая добыча, которую он уже почти загнал в угол?
— Женя говорит, ты её босс, — спрашивает сестра, поправляя чёлку и впервые за долгое время открывая лицо полностью.
Вау. Это признак, что Шереметьев её всерьёз заинтересовал. Внутри меня что-то колет. Нет, я не ревную. Совсем. Это просто… Чёрт.
— Да.
— И ты… за ней ухаживаешь?
Боже. Ева так спокойно задаёт этот убийственный вопрос про ухаживания, будто это в порядке вещей, а у меня мгновенно в горле пересыхает. Нужно… отшутиться, что-то сказать, но я ничего поделать не могу.
— Ева! — единственное, что получается выдавить.
Делаю сестре большие глаза, пытаясь транслировать мысль, чтобы она помолчала. Это точно всё лишнее!
— Ну что? Я просто спросила. Мне любопытно, к чему готовиться в будущем.
Она смотрит на Шереметьева, ожидая ответа. На меня даже глаза свои не перевела. Всё внимание на нём.
Он невозмутимо делает глоток чая. Отставляет кружку.
— Я проявляю интерес, — отвечает он и переводит взгляд на меня. И я густо краснею. Блин. — Твоя сестра — исключительный человек. И как сотрудник, и… как женщина.
От этих слов внутри что-то ёкает, тепло разливается по груди, но я тут же гоню это чувство прочь. Это ловушка. Красивые слова — его конёк. Он ведь не зря первый бабник в офисе. Все девчонки кругом только о нём и думают.
Ева медленно кивает.
— Значит, я была права, — спокойно говорит сестра. — Ты начинаешь завоевание с одобрения семьи. Умная тактика. У Жени слабое место — чувство долга и привязанность к близким.
Ева ставит свою кружку со звонким стуком. А я едва удерживаюсь, чтобы не стукнуть её за такие слова. Это что, психоанализ моего характера в присутствии босса, который вроде как во мне заинтересован? Куда я попала⁈ Что это за люди такие? Ни стыда, ни совести у них нет!
Общаются так, будто меня тут и нет.
И вообще… почему Ева к нему на «ты»? Он старше её! Намного, между прочим. Нельзя так. Надо с ней будет провести беседу об этикете. Когда выпроводим Шереметьева из квартиры, конечно.
— Ладно. За разборку с Ромой-придурком — ты пока не провалился. Я оценила, плюсик тебе в карму, — добавляет Ева.
Капец…
Шереметьев широко улыбается, будто ему нравится, что удалось расположить к себе мою сестру. Будто он реально зарабатывает себе баллы.
— Считаю, это хорошее начало, — говорит он и одним махом допивает чай. — Мне, пожалуй, пора. Дела.
Ева кивает, как заправская хозяйка.
— Заходи, если что. У нас всегда в наличии есть чай. И иногда кофе.
Он усмехается.
— Спасибо. Учту.
Я подскакиваю с места вслед за боссом.
— Я… я провожу вас.
Мы выходим в прихожую. Он натягивает на себя пальто. А я собираюсь нащупать включатель, но в этот момент он поворачивается ко мне. И от того, что он так близко, от того, что тут так тесно, я сразу же теряюсь. Застываю на месте, как пойманная зверюшка.
Опять его аура на меня давит. Ничего не могу поделать. Моё тело реагирует на него быстрее, чем я успеваю что-либо обдумать.
Так и стоим в тишине и темноте.
— Спасибо, — говорю я, глядя куда-то в район его шеи. — За… за всё. Я не знаю, что бы мы без вас делали.
— Пожалуйста, — тихо отвечает он. — Всегда готов прийти на выручку своей лучшей сотруднице и её потрясающе интересной сестре.
Наступает неловкая пауза. Он смотрит на меня. Его взгляд медленно скользит по моему лицу, останавливается на губах. Вспоминается наш сегодняшний поцелуй в кабинете, его резко вспыхнувшая страсть, его слова:
Всё внутри сжимается в сладком, мучительном ожидании. Между нами будто грозовая туча собирается, которая вот-вот начнёт пускать свои молнии. Я почти чувствую, как должно произойти. Как он наклонится…
Я сама неосознанно делаю едва заметный шаг навстречу, губы слегка приоткрываются. Я готова и хочу…
Но он ничего не делает. Только смотрит. Глаза тёмные, непроницаемые. Потом он делает шаг назад, к выходной двери.
— Хорошего вечера, Женя. Отдыхай. Увидимся на работе.
Шереметьев поворачивается, открывает дверь и выходит на лестничную площадку. Холодный воздух врывается в прихожую. Дверь медленно закрывается за ним.
Я прислоняюсь к стене, и чувствую, как по щекам разливается жар разочарования. Глупая. Глупая, наивная дура! Конечно, он не станет целовать меня здесь! Что я себе думала? Что он, как в романе, прижмёт к стене?
Это же Шереметьев. Он всегда контролирует ситуацию. И сейчас он контролирует и меня, и эту… игру. Он ушёл, оставив меня тлеть от неудовлетворённого желания. Специально. Чтобы я теперь мучилась и желала сама сделать первый шаг.
И тогда он выиграет спор. Тогда всё закончится. Фееричным провалом.
Я с силой выдыхаю и разворачиваюсь. И натыкаюсь взглядом на Еву. Она стоит в дверном проёме кухни, прислонившись к косяку, со своим обычным каменным лицом.
— Зашибись, — произносит она хрипло. — Какой он… классный. Теперь понимаю, чего ты на него запала.
Я вспыхиваю, как спичка.
— Я не запала!
— Правда? — хмыкает Ева. — Значит, если я решу попытать счастья и пригласить его на свидание… ничего страшного?
Она смотрит на меня, и я вижу, как её губы едва удерживаются от улыбки. Она подкалывает меня. Впервые за долгое время.
— Ева! — шиплю я. — Прекрати!
— Ладно, ладно, — всё-таки усмехается она. — Молчу. Твоя аура сейчас излучает такое клубничное сияние, что аж глаза режет.
Я фыркаю и, не отвечая, прохожу в свою комнату, захлопывая дверь. Прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза. В ушах ещё звенит от тишины, что повисла в коридоре после его ухода. А на губах — призрачное, несостоявшееся прикосновение.
Я сошла с ума. Точнее — он меня свёл. И как я выдержу почти целый месяц его внимания на себе? Я уже почти на грани того, чтобы сдаться… Шереметьев. Вот же ты какой… обалденный гад.
После эпичного спасения сестры от влюблённого изменщика Ромы, проходит почти неделя. Рабочая неделя, которая превращается в самую странную и напряжённую пытку в моей жизни.
Шереметьев держит слово. Никаких лишних прикосновений. Ни одного намёка, который можно было бы трактовать как домогательство. Он ведёт себя именно так, как мы договорились в рамках нашего спора, но…
Но всё не так просто. Он… присутствует. Его взгляд, обычно скользящий по офису с холодной отстранённостью, теперь постоянно находит меня. Задерживается дольше, чем положено. В его голосе, когда он отдаёт распоряжения, появляются тёплые, бархатные нотки, предназначенные только для моих ушей.
— Женя, будьте добры, зайдите ко мне с отчётом по «Восходу», — говорит Шереметьев спокойным тоном, проходя мимо меня в свой кабинет, а следом добавляет тише, интимнее: — И захватите, пожалуйста, своё чудесное настроение. Оно сегодня мне особенно необходимо.
Я краснею до корней волос, бормочу «да» и нащупываю нужную папку. А мои щёки пылают так, будто он мне сказал какую-то пошлость, а не бросил невинную фразу.
Коллеги замечают. Конечно, замечают. Шушуканье за моей спиной становится постоянным саундтреком. Петька, проходя мимо, издаёт одобрительный свист.
Женщины смотрят то с завистью, то с осуждением. А Катя… Катя просто игнорирует меня. Она проходит мимо, высоко подняв голову, как будто я — пустое место. Но я вижу, как она шепчется с другими девушками из отдела, вижу, как они бросают на меня колкие взгляды.
Бывшая подруга настраивает против меня офис. И у неё это превосходно получается.
Потому что скрывать что между мной и Шереметьевым что-то происходит — нереально. Хотя бы по той причине, что каждое утро на моём столе ждёт новый букет. Не огромные, кричащие композиции, а что-то элегантное. Сегодня — белые фрезии с едва уловимым ароматом. Вчера — веточка эвкалипта и одна тёмно-бордовая роза.
А ещё к цветам всегда прилагается коробочка изысканных конфет, зефира или марципанов. Никаких записок. Никаких подписей. Просто знак. Публичный и оттого ещё более смущающий.
Я хожу уже на грани срыва. Мои нервы натянуты, как струны. Я не могу сосредоточиться. Каждый раз, когда его дверь открывается, я вздрагиваю. Каждый раз, когда приходится идти на кухню, меня передёргивает от взглядов коллег.
В итоге меня хватает на пять дней. И в пятницу я не выдерживаю. Несу ему кофе, ставлю чашку на стол с таким звоном, что он поднимает голову.
— Хватит, Кирилл Захарович, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пожалуйста. На меня уже косятся. Мне… неловко.
Шереметьев откидывается в кресле, его взгляд медленно скользит по моему лицу, будто изучая каждую деталь моего дискомфорта. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу. Безумно хочется убежать от этого позора.
— Плевать, — произносит он спокойно. — Я реализую утверждённый план по твоему завоеванию, Жукова. И ничьё косоглазие не может мне в этом помешать.
От его прямолинейности у меня перехватывает дыхание. «Утверждённый план». Будто это бизнес-проект. «Восход-2: Завоевание Секретарши». Голова кругом идёт от того, как он спокойно воспринимает эту ситуацию.
И что уж скрывать… Я не могу не заметить, что он больше ни на кого не смотрит. Забросил свои любовные дела. Это говорит только о твёрдости его намерений. Реально не успокоится, пока меня не завоюет. А время-то тикает. Так, глядишь, и проиграю этот дурацкий спор.
Уже почти две недели прошло с новогодней ночи…
— Мне неловко, — повторяю я уже тише, кусая губу. — Я чувствую себя как на сцене. И все смотрят.
Он делает глоток кофе, не отрывая от меня глаз. Молчит пару мгновений. Стучит пальцами по столу. Кивает.
— Тогда можем пообщаться вне стен офиса, — говорит он как о чём-то само собой разумеющемся. — Без зрителей.
— Я не это имела в виду… — лепечу я, но сердце начинает биться чаще.
— Сегодня вечером, — продолжает он, снова сверля меня своими глазами. — В ресторане «Моретти». В восемь.
— Нет, — выдыхаю я почти автоматически, из последних сил цепляясь за остатки здравого смысла.
Он приподнимает бровь. В его глазах вспыхивает знакомый, опасный огонёк.
— Испугалась, зайка? — хрипло интересуется. — Снова бежишь?
Я молчу. Да. Бегу. Потому что знаю, куда ведёт эта дорога. И боюсь, что уже не хочу с неё сворачивать. Это колебание, эта внутренняя борьба, должно быть, написаны у меня на лице.
Он наблюдает за мной несколько секунд, а затем лицо его озаряет широкая, почти мальчишеская улыбка.
— Ладно. Давай помогу тебе решиться, — говорит он. — Бери свою сестру. А я возьму своего друга. Будем считать, что это просто дружеская встреча. Четверо молодых людей весело проводят время в пятницу вечером. Никакого давления.
Я смотрю на него, поражённая. Это… гениально. И чудовищно. Неужели он действительно читает все мои мысли? Понимает, чего я боюсь. Чувствует, где нужно надавить, чтобы я сдалась под его напором…
— Но на деле…? — невольно вырывается у меня.
Он хитро улыбается и не отвечает. Просто смотрит. И этого взгляда достаточно, чтобы по спине побежали мурашки, а в животе закружилось сладкое, запретное предвкушение.
Никакой дружеской встречей это предложение и не пахнет. И тем не менее по какой-то неведомой причине я решаюсь на безрассудство.
— Хорошо, — сдаюсь я. — В восемь. «Моретти».
— Отлично, — кивает он, и его взгляд снова становится деловым, как будто мы только что согласовали время совещания. — До встречи, Жукова.
Я выхожу из кабинета, и мысли путаются в голове. Что я только что сделала? Согласилась на свидание. Нет, не на свидание. На «дружескую встречу» с боссом, его другом и моей готической сестрой. Кажется, это самая изощрённая ловушка, в которую я добровольно залезаю.
Я возвращаюсь к своему столу, смотрю на белые фрезии и понимаю — я полная дурочка. Но почему-то в уголках губ таится предательская, едва уловимая улыбка. И страх, и стыд, и это дурацкое, неподдельное волнение смешиваются в один коктейль, от которого кружится голова.
Сегодня вечером. Вне офиса. Без зрителей. Или почти без.
Ну и что теперь остановит Шереметьева?
Вечером я себе места не нахожу. Нервничаю так, будто впервые на свидание иду. Зато Ева, как всегда, подходит к делу со своей особой философией и со стальным спокойствием. Увидев меня в простом чёрном платье, она хмыкает:
— Выглядишь как на собеседование в траурное агентство. Хотя, учитывая обстоятельства, это может быть символично.
Я закатываю глаза и возвращаюсь в свою комнату. Снова перебираю весь свой гардероб. Увы, ничего адекватного, кроме этого маленького чёрного платья я не нахожу. Ну не в золотом же идти, напоминая о безумном новогоднем корпоративе? Нет уж.
Сама Ева надевает тёмно-бордовое бархатное платье в пол, которое выглядит на ней одновременно готически и невероятно стильно. И — главный сюрприз — она подстригла чёлку. Теперь она не скрывает больше глаз, а создаёт таинственную рамку для её мрачного, но живого взгляда.
— Ева, — выдыхаю я ошеломлённо.
— Обновление после гада бывшего, — поясняет она, ничуть не удивляясь моей реакции. — Пусть видит, кого потерял. В теории. На практике мне плевать.
Мы едем в ресторан на такси, и всю дорогу я нервно тереблю подол своего платья. Чёрт. Как я выдержу этот неформальный дружеский ужин? Я ведь понимаю… эти все намёки, взгляды. Не будет просто. Будет неловко, неудобно и… сложно держать себя в руках рядом с ним.
Когда мы подходим к столику в полумраке элегантного ресторана «Моретти», я чувствую, как сердце пытается вырваться из груди, и как мои ладони потеют от волнения.
За столом их двое. Шереметьев в тёмном костюме, без галстука, рубашка расстегнута на две пуговицы. Он выглядит… расслабленно опасным. И рядом с ним — мужчина, который мог бы быть его тёмным отражением. Такой же высокий, широкоплечий, с таким же ощущением скрытой силы.
Но там, где у Кирилла Захаровича светлые волосы и холодная, нордическая стать, у его друга — тёмные, почти чёрные волосы и резкие, волевые черты лица. Он смотрит на нас с ленивым, изучающим интересом.
У меня мурашки по коже бегут от этих двух взглядов. От горящего Шереметьева и его холодного друга.
Мужчины поднимаются нам навстречу.
— Евгения, Ева. Это Константин. Мой товарищ. Знаем друг друга со школьной скамьи, что лишило нас иллюзий, но укрепило дружбу.
Константин кивает нам. Его взгляд сначала оценивающе скользит по Еве, и в его глазах мелькает что-то вроде одобрительного удивления, потом переходит на меня.
— Рад познакомиться, — произносит он низким, бархатным голосом. — Кирилл рассказывал много интересного. Особенно о вас, — он смотрит на меня, и в уголке его губ играет усмешка.
Мамочки, что он там успел про меня наговорить? Надеюсь, ни слова про наш спор? Я бросаю взгляд на Шереметьева, но тот невозмутим.
Ужин начинается с неловкости, которую, кажется, только Ева не ощущает. Она смотрит на Константина так, будто он — редкий, потенциально опасный экспонат, и сразу заваливает его вопросами о его взглядах на экзистенциальный кризис современного общества. Боже, она как всегда…
Но, к моему изумлению, Константин не отмахивается на вопросы моей сестры. Он отвечает коротко, ёмко и так мрачно, что у Евы на лице появляется выражение, близкое к восхищению. Они погружаются в свою странную философскую беседу, оставляя меня и Шереметьева в относительной изоляции.
Кирилл Захарович галантен. Наливает вино, интересуется блюдами. Но его взгляды… Они прожигают меня. Касаются моих губ, шеи, линии декольте. Это не взгляд босса. Это взгляд мужчины, который помнит вкус моей кожи. Каждый раз, когда наши глаза встречаются, в воздухе щёлкает искра.
Напряжение между нами близится к критической отметке. Я вся горю рядом с ним, и в голове крутятся не самые приличные мысли. Этот дружеский вечер — большая ошибка. И я, кажется, готова сделать какую-нибудь глупость.
После основного блюда Шереметьев отодвигает стул.
— Пойдём потанцуем, — говорит он твёрдо.
Я хочу отказаться, но тело меня не слушается. Подскакиваю с места вслед за боссом. А сердце подпрыгивает вместе со мной. Его рука ложится на мою талию, направляя в сторону танцпола, где в такт музыке покачиваются несколько пар.
Вот только предчувствие, что так просто это не закончится, не оставляет меня. Я пропала…
Музыка — медленная, чувственная, с ритмом, похожим на биение возбуждённого сердца. Его руки устраиваются на моей талии, мои — на его плечах. Я смотрю в район его ключицы, а сама с трудом фиксируюсь на реальности.
Танец. Просто движение в ритме музыки. Это ничего не значит.
Сначала мы танцуем на почтительном расстоянии. Но с каждым тактом он притягивает меня ближе к себе. Я чувствую тепло его тела через тонкую ткань его рубашки, твёрдость мышц спины под моей ладонью. Его дыхание касается моего виска.
Моё тело, разогретое вином и его близостью, начинает отвечать само. Я расслабляюсь, позволяю ему вести, и мы становимся одним целым в этом движении.
Это уже не танец. Это диалог взбудораженных тел. Каждый поворот, каждый наклон — вопрос и ответ. Страсть, которую мы сдерживали все эти дни, вырывается наружу здесь, на глазах у всех, но при этом только для нас двоих.
Моё сознание уплывает. Есть только он. Мой несносный босс. Есть только его запах, его руки, его бедра, в такт прижимающиеся к моим.
Шереметьев наклоняется ко мне ближе, и моё лицо оказывается в сантиметре от него. Его губы так близко. Глаза тёмные, полные того же огня, что сжигает меня изнутри. Все запреты, все страхи, вся логика сгорают в этом пламени.
Я закрываю глаза и тянусь к нему. Касаюсь его губ своими, совершенно не отдавая себе отчёт в том, что делаю. Я его целую. Первая. Это сдача. Капитуляция. Я вкладываю в этот поцелуй всё своё смятение, желание, злость на саму себя и эту безумную, неконтролируемую тягу к нему.
Мы замираем посреди танцпола. Потом я отрываюсь, дыхание сбито, губы горят.
Прижимаюсь лбом к его щеке, шепчу прямо в ухо, чтобы слышал только он, сквозь шум музыки и крови в висках:
— Ну и что теперь? Это моё поражение, босс? Вы меня влюбили в себя… Что же теперь?
Теперь он может делать всё, что захочет. Потому что я только что проиграла наш глупый спор. Сдалась ему на милость. Но я просто больше не могу. Как сопротивляться ему? Две недели на иголках, я схожу по нему с ума.
Пора признать очевидный факт. Я влюблена. До безумия влюблена в этого бабника.
— Да плевать на спор. Это всё уже неважно.
И прежде чем я успеваю что-то понять, он сам врывается в мой рот с глубоким поцелуем. На этот раз без тени игры или нежности. Это захват. Его руки сжимают меня так, что, кажется, останутся синяки, а его язык заявляет права на каждый уголок моего рта.
Мир исчезает. Остаётся только вкус его губ, солоноватый от вина, и осознание, что никакого пути назад больше нет. Я проиграла. Или выиграла. Я уже не знаю. Знаю только, что не хочу, чтобы это когда-нибудь кончилось.
Шереметьев целует так жарко, так страстно, что я уже начинаю опасаться, что он меня распластает прямо здесь на танцполе. Его руки на моей талии сжимается ещё сильнее, и он, не разрывая контакта, начинает вести меня куда-то сквозь полумрак зала.
Я не сопротивляюсь, покорно следую за ним, куда бы он меня не вёл. Плыву в этом потоке сладостных ощущений, тепла вина и его всепоглощающего присутствия. Схожу с ума, наслаждаюсь этим безумием.
Босс открывает какую-то неприметную дверь в стене, обитую тёмной кожей, и мы оказываемся в небольшой, уютной комнате. Вип-ложе? Кабинет для переговоров? Неважно. Здесь тихо, пахнет дорогим деревом и тишиной.
Дверь за нами закрывается, отрезая от внешнего мира.
Я прислоняюсь спиной к стене, пытаясь отдышаться. Он стоит передо мной, грудь тяжело вздымается. В его глазах — та же буря, что бушует во мне. Он смотрит на меня так, будто я самый лакомый десерт, что он когда-либо пробовал.
И ему явно хочется… продолжить.
— Чёрт, Женя, — хрипло выдыхает он. — Ты не представляешь, как я… как я сходил с ума все эти дни. Просто глядя на тебя.
— Я тоже, — признаюсь я шёпотом, и это самая честная фраза за всю неделю. — Это было невыносимо. Каждый твой взгляд, каждый букет… Я думала, сойду с ума.
Он приближается, и его пальцы касаются моего лица, осторожно, будто боясь спугнуть.
— Я с трудом держался. Если бы не этот спор, я бы давно уже не выдержал. Это самое жестокое испытание, какое только было в моей жизни, — выдаёт он и прижимается ко мне своим телом. — После того как ты ворвалась ко мне в новогоднюю ночь… всё перевернулось. Все тормоза сгорели.
Шереметьев целует меня снова. Уже не так яростно, а сладко, глубоко, с долгожданной нежностью. Я отвечаю, вплетая пальцы в его волосы, притягивая ближе. Мы двигаемся к низкому кожаному дивану, и он садится, увлекая меня за собой. Я оказываюсь у него на коленях, верхом, лицом к лицу.
Это непривычно, доминирующе. Я чувствую его возбуждение подо мной, твёрдое, требовательное, и собственное тело отвечает влажным, предательским теплом. Он переворачивает нас одним плавным, сильным движением. Теперь он наверху, нависая надо мной, опираясь на локти.
Я смотрю на него и вдруг фыркаю сдавленным смешком.
— Дежавю, — говорю я. — Ты уже так нависал надо мной. На диване в кабинете. В новогоднюю ночь.
Он усмехается, и в его глазах вспыхивают огоньки.
— Да. Но тогда ты убежала. Сегодня… не убежишь.
Его губы опускаются на мою шею, оставляя за собой влажный, горячий след. Пальцы сминают ткань моего платья, обнажая плечо, потом скользят ниже. Его рот находит выпуклость груди через бархат, и он прикусывает сосок, заставляя меня выгнуться от внезапного, острого наслаждения.
Мозг затуманен. Тело плавится. Его рука движется по моему бедру, задирая подол платья. Всё внутри кричит, чтобы он продолжил. Чтобы стёр все границы, все сомнения. Но где-то в глубине, под слоями желания и алкоголя, просыпается тот самый стержень. Тот, что заставлял меня держать оборону.
А ещё я понимаю, что если сейчас сдамся, это будет тот самый конец, которого я так не делаю. Чёрт. Как же сложно остановиться, когда тело требует, когда я настолько сильно возбуждена от его ласк. Это пытка. Дурацкая пытка. Но я по-другому просто не могу.
Я кладу руку на его запястье, останавливая его движение.
— Стой.
Шереметьев тяжело вздыхает. Замирает на пару мгновений. Приподнимается, чтобы взглянуть мне в лицо. В его глазах — вопрос и тлеющая ярость от прерванного момента.
— Мы могли бы оба победить в споре, — говорю я тихо, заглядывая в его глаза, пытаясь донести смысл. — Смотри. Сейчас… я сдалась. Я признаю то, что чувствую. Я открылась тебе. А ты… Если сейчас всё случится… — Я делаю паузу, глотая комок в горле. — Для меня это будет значить, что для тебя всё это — просто игра. Что я — просто ещё одна «единоразовая» история. Очередная победа в коллекции Кирилла Шереметьева.
— Это не так, — его голос звучит резко, почти сердито. — Жень, ты не понимаешь… Я хочу быть с тобой. Не просто «трахнуть». Хочу, чтобы мы с тобой стали парой.
— Значит, докажи, — выдыхаю я. — Никакого секса. Пока не закончится срок нашего пари. До конца этого месяца. Давай доведём этот спор до логического завершения. Не как охотник и добыча. А как… два человека, которые проверяют себя и друг друга.
Он застывает надо мной. Я вижу, как в его голове идёт внутренняя битва. Желание против гордости. Сиюминутная страсть против чего-то более важного. Он откидывает голову назад и тихо, сдавленно стонет.
— Чёрт. Жукова. Ты режешь меня по живому. Ты издеваешься.
— Нет, — качаю головой я. — Я просто пытаюсь спасти нас обоих от ошибки, после которой мы не сможем смотреть друг другу в глаза на работе. Или вообще.
Он смотрит на меня ещё несколько секунд, а потом опускается рядом, на диван, проводя рукой по лицу. И я всем своим существом чувствую один в один то же самое. Дикое, ужасное желание и разочарование, что сейчас этого не случится.
Но то, что он готов подождать — для меня очень многое значит. Это шаг мне навстречу. Это доказательство, что я не одна из многих, что я стала для него кем-то особенным. И если он не сдастся, дойдёт до конца, тогда не останется никаких преград.
— Хорошо, — произносит Кирилл сдавленно. — Хорошо, чёрт возьми. До конца месяца я тебя не трону. Но… — он поворачивается ко мне, и в его взгляде снова появляется хищный, голодный блеск. — Ну хоть какую-то малость мне оставь. Разреши хоть целовать тебя. А то я, кажется, просто сойду с ума.
Я смотрю на него — на его растрёпанные волосы, на губы, опухшие от наших поцелуев, на глаза, полные такого искреннего, почти мальчишеского отчаяния. И сердце тает. Я, блин, тоже схожу с ума. Или уже сошла…
— Ладно, — соглашаюсь я. — Целоваться… можно.
Он словно ждал только этого, мгновенно притягивает меня к себе. Его поцелуй теперь сладкий, медленный. Это бесконечно нежная пытка, которая разжигает огонь ещё сильнее. Чёрт возьми, самой бы не сорваться…
Понедельник в офисе — это изысканный вид пытки. Ад, где аромат свежемолотого зерна и запах дорогой бумаги смешиваются с моим собственным, не утихающим ни на секунду желанием. Воздух в приемной кажется слишком плотным, почти осязаемым, пропитанным предвкушением.
Ночь после того ужина в ресторане я провела в полубреду. Тело до сих пор хранит фантомную память о каждом его взгляде, о шершавой коже его пальцев, бесцеремонно скользивших под шелком моего платья. Я всё еще слышу его дыхание — рваное, прерванное на самой границе дозволенного.
Мы договорились. Довести это проклятый спор до конца. Выдержать ещё две недели. Но мои нервы, кажется, этого не понимают. Они натянуты до предела, как струны, и вибрируют от одного его имени.
Выходные в разлуке превратились в затяжной сеанс сетевого флирта. Кто бы знал, что я, серьезная и рассудительная, буду краснеть перед экраном телефона, как школьница? Этот Новый год перевернул всё с ног на голову. В мессенджере мы обсудили, кажется, целую вечность: от вкуса любимых вин до детских шрамов на коленях и тех самых тёмных фантазий, которые прячут в самом дальнем углу сознания.
Оказалось, за безупречными костюмами-тройками и ледяным тоном на совещаниях скрывается человек, умеющий доводить до дрожи всего тремя словами. Нет, не «я тебя люблю». Кирилл транслировал нечто куда более честное и опасное: «Я тебя хочу».
Мы обсуждали книги, заставляющие думать, и места на карте, где можно спрятаться от всех. Переписка стала нашей тайной территорией, свободной от должностных инструкций и графиков. Только он, я и его провокационные вопросы, на которые я с каждым разом отвечала всё смелее.
И вот теперь я стою у кофемашины, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Юбка-карандаш кажется слишком тесной, а дыхание — слишком коротким. Через пять минут я должна войти к нему.
Я иду по коридору, стараясь сохранять идеально прямую спину, пока каблуки выстукивают по паркету ритм моего внутреннего панического танца. На лице — маска бесстрастия, в руках — чашка.
Ставлю кофе на край стола. Фарфор едва слышно звякает о дерево.
— Ваш кофе, Кирилл Захарович.
На Шереметьеве та самая тёмно-синяя рубашка. Та, из нашего субботнего спора. Я тогда написала, что этот цвет делает его взгляд невыносимым, а он пообещал доказать это при встрече.
И он доказывает.
Кирилл поднимает голову, и я буквально кожей чувствую, как его тяжёлый, обжигающий взгляд медленно проходится от моих пальцев до губ. И обратно. Это длится секунду, но для меня время растягивается в вечность.
— Спасибо, Жукова, — произносит он своим обычным, «рабочим» голосом, но я-то слышу в нем ту самую низкую вибрацию из нашей переписки.
Сердце трепыхается в груди, как безумное. Я коротко киваю и разворачиваюсь, мечтая только о том, чтобы поскорее оказаться за дверью и просто вдохнуть. Спасительный выход уже близко, но…
— Женя.
Я замираю на полушаге. Не оборачиваюсь, потому что знаю: если увижу его сейчас, то просто расплавлюсь.
— Закрой дверь.
Внутри всё сжимается в тугой узел предвкушения. Я повинуюсь. Сухой, отчетливый щелчок замка звучит в тишине кабинета как выстрел. Замок новый — старый не выдержал того безумия, что случилось здесь после новогоднего корпоратива. И вот я снова в этой ловушке. Абсолютно добровольно.
Я не успеваю даже обернуться. Просто чувствую, как пространство за спиной мгновенно заполняется его жаром. Поворачиваюсь медленно, почти обреченно. Его руки упираются в стену по обе стороны от моей головы, замыкая меня в безупречную клетку из литых мышц, дорогой ткани и его парфюма — терпкого, с нотами сандала и опасности.
— Кирилл… — выдыхаю я.
— Всю ночь, — шепчет он, склоняясь так низко, что его губы едва касаются моего виска. От этого невесомого прикосновения по позвоночнику прошибает электрический ток. — Всю ночь я не мог выкинуть тебя из головы. Думал о том, как ты пахнешь. Как дрожишь, стоит мне коснуться тебя здесь…
Его палец медленно, дразняще ведет по чувствительной коже за ухом. По телу разбегается волна мурашек. Весь мой контроль мгновенно испарятся.
— И здесь…
Кончик его носа скользит по щеке к самому уголку губ, заставляя меня забыть, как дышать.
Я закрываю глаза, не в силах сопротивляться. Всё тело вспыхивает одним сплошным пламенем. Внутри всё натянуто так туго, что в уголках глаз закипают горькие слезы отчаяния. Это немыслимо. Что происходит, а?
— Мы сами себя мучаем, — выдыхаю я, случайно озвучивая вслух свои страдания.
— Знаю, — он прижимается своим лбом к моему. Мы стоим в этой звенящей тишине, дыша в унисон, два безумца, добровольно запершие себя в камере пыток. — Я отмечаю дни в календаре, Женя. Когда смогу наконец прикоснуться к тебе. Не так, а по-настоящему. Каждый отмеченный день — как маленькая победа. И как пытка.
Его слова впиваются в меня раскаленными иглами. Он считает дни. Он страдает так же, как и я. Эта мысль обжигает — она одновременно ужасна в своей жестокости и невыносимо сладка. Он старается, ради меня.
Шереметьев наклоняется и целует меня. Сначала коротко, почти осторожно, но страсть берет свое, и поцелуй превращается в стихийное бедствие. Мне приходится вцепиться в его плечи, чтобы не осесть на пол. Ноги просто перестают держать. Он подхватывает меня, вжимая в стену, и его губы находят мои снова, уже жадно, глубоко, лишая остатков кислорода и здравого смысла.
Мы впиваемся друг в друга с такой силой, будто хотим проломить эту стену или срастись кожами. Я чувствую жесткую линию его возбуждения сквозь слои одежды, и это сводит с ума. Невольно подаюсь вперед, пытаясь унять этот зудящий, концентрированный голод внутри.
Я стону ему в губы, когда его ладони собственнически сжимают мои ягодицы, притягивая еще ближе, еще теснее. Еще мгновение — и контроль, за который мы так отчаянно цеплялись, рассыплется в пыль.
Но Кирилл резко, почти грубо отстраняется от меня. Его глаза потемнели, став почти чёрными, в них плещется та же невыносимая жажда, что разрывает меня на части.
Какие-то мазохисты, честное слово. Настоящие, законченные мазохисты.
Хочется взвыть вслух от этой несправедливости.
— Иди, — хрипло произносит он, отворачиваясь к столу. — Пока я ещё могу тебя отпустить.
Я выскальзываю из кабинета, едва волоча ноги. Губы горят и припухли, сердце колотится о ребра, волосы выбились из пучка и рассыпались по плечам. Внизу живота всё горит в немом протесте против прерванного финала. Я чувствую себя раздавленной, растерянной и… абсолютно живой.
И именно в таком виде я вдруг сталкиваюсь с Катей.
Она идёт с папкой в руках мимо приёмной в отдел маркетинга. Заметив меня, она замирает. Ее ледяной, сканирующий взгляд медленно и с какой-то брезгливой точностью проходится по моему лицу, по всклокоченным волосам и слегка расстегнутому воротнику блузки.
Катя, конечно же, понимает всё. Мгновенно.
На её губах появляется тонкая, ядовитая усмешка.
— Быстро же ты освоилась в новом статусе.
Блин. Прямой намёк на то, что я стала любовницей босса. Ну вот за что мне это? Её реплика возвращает меня из мира безудержного влечения и страсти в тот мир, где на меня косятся коллеги и распускают грязные слухи.
Держись, Женя, дальше ведь будет только хуже.
Катя стоит и смотрит на меня. Как на грязь.
А ведь мы столько времени общались. Мы с ней были подругами. Сидели в кафешке на углу после работы, делились булочкой с корицей, смеялись до слёз над глупостями. Для меня это значило много. Оказалось, что только для меня.
И сейчас, слушать про себя эти гадости, видеть, как подруга превращается во врага, оказалось в тысячу раз больнее, чем я боялась. Я не обросла бронёй. Увы.
— Кать, нам нужно поговорить, — выдыхаю я.
Мне просто нужно объяснить. Объяснить, чтобы она не думала, что я — та самая гадюка, которая специально полезла к боссу, чтобы ей назло. Чтобы отобрать. Я ведь не назло. Я сама не понимаю, как всё так вышло.
Она холодно смотрит на меня. В её глазах читается только лёд, обида, оскорблённая гордость.
— О чём? — её голос звучит отстранённо, будто она говорит с незнакомкой. — О том, как ты мастерски «спасала» меня? Или о том, как теперь пользуешься плодами своего предательства?
Я качаю головой и делаю шаг вперёд.
— У нас с Кириллом… завязались отношения. Романтические, — говорю я честно, глядя ей прямо в глаза. — Но это вовсе не в том грязном контексте, в который ты это вкладываешь. Я не «охмуряла» его в новогоднюю ночь. Всё получилось… само. Безумно, глупо, случайно.
Она красноречиво фыркает, и в её взгляде вспыхивает настоящая, неистовая злость.
— Само? Ты сидела на его столе в своём дурацком платье, а потом ты «случайно» оказывалась впечатана в его губы? — шипит Катя, понижая голос, но от этого её слова становятся только ядовитее. — Ты же знала, что он мне нравится! Ты знала про мою записку! И ты влезла первой! Намеренно или нет — неважно. Факт есть факт.
Её слова, как пощёчина. Я моргаю, пытаясь собраться. Не думала, что это будет так сложно. Доказывать, что ты не подлая тварь.
— Я знала, — тихо подтверждаю я, и комок в горле мешает говорить. — И мне жаль, что всё так выглядит. Искренне жаль. Я не планировала ничего такого. Я была пьяная, бесстрашная и глупая. А он… он был настырным, да.
Катя поджимает губы так, что они становятся белой тонкой линией. Я по её лицу вижу, какую картинку она себе рисует. Как я хищно улыбаюсь, как закидываю ногу на ногу, как ловлю каждый его взгляд, как касаюсь его пиджака. Она не верит в случайность. Для неё это — чёткий, продуманный план. План, который увенчался успехом.
Я делаю ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние до минимума.
— Но знаешь, что самое некрасивое во всей этой истории сейчас? — мои слова звучат чётче, в них прорывается моя собственная, накопившаяся боль. Я делаю паузу, ловя её недоумевающий взгляд. — Это не мои поступки в новогоднюю ночь. Это то, что ты теперь ходишь и распускаешь про меня грязные слухи. Ты шепчешься с Петькой, с девочками из отдела, настраиваешь против меня людей. Ты превращаешь мою работу в ад. Зачем? Чтобы доказать мне, что я дрянь? Или чтобы доказать это себе?
Катя закатывает глаза с преувеличенным, театральным презрением.
— Пфф. Я просто говорю правду. И предупреждаю дурочек, которые тоже могут на него запасть. Он через пару дней, максимум — недельку, переключится на другую. Я тебе даже сочувствую немного. Ты для него просто вызов. Новогодняя игрушка, с которой он заигрался чуть дольше, чем с другими.
Её слова бьют по самому больному месту — по моим собственным страхам.
— Это не так. С ним я… мы разговариваем. По-настоящему. Это не просто физическое влечение. У нас всё… серьёзно.
Катя несколько мгновений молча смотрит на меня, будто что-то обдумывает. И на миг мне кажется, что она начинает понимать меня, верить в мою искренность.
Потом на её лице появляется странная, нездоровая усмешка. Она медленная, ядовитая. В её глазах загорается холодный, расчётливый огонёк, от которого у меня по коже бегут мурашки. Это взгляд не обиженной подруги. Это взгляд соперницы, которая только что приняла решение.
— Серьёзно? — тянет она. — Хорошо. Вот увидишь. Я тебе докажу, что это не так. Это будет даже… интересно. Считай, что я просто оберегаю тебя от лишних расстройств. Как настоящая подруга.
Она произносит это последнее слово с такой сладкой, фальшивой интонацией, что у меня сжимается горло от тошноты. Потом она плавно разворачивается на каблуках и уходит, не оглядываясь. Её шаги отдаются эхом в пустом коридоре.
Что это значит? Что она собирается сделать? Подстроит какую-то ситуацию? Будет открыто флиртовать с ним у меня на глазах? Пустит ещё более грязный слух?
Я возвращаюсь к своему столу, машинально обхватываю себя за плечи, будто хочу согреться. Взгляд падает на сегодняшний букет — нежные белые ранункулюсы. Они кажутся такими хрупкими и беззащитными. Как и то, что начало зарождаться между мной и Кириллом.
Катя явно не остановится. Её обида переросла в нечто большее — в желание отомстить, унизить, доказать свою правоту. И она знает его слабое место. Вернее, то, что она считает его слабостью: его репутацию бабника, его непостоянство, неспособность к чему-то серьёзному.
И она, кажется, намерена сыграть именно на этом.
Что она будет делать? Соблазнять босса? Открыто, демонстративно, на моих глазах?
А вдруг… вдруг у неё получится?
Она красива. Уверена в себе. Она знает, как привлечь мужское внимание, как посмотреть, как улыбнуться. А я… я сижу здесь, дрожа от одной мысли, что он может посмотреть в её сторону. Я цепляюсь за наш «месяц», за его обещания, будто это всё настоящее, будто между нами действительно всё настоящее.
Но что, если Катя окажется права? Что, если для него это всего лишь азартная игра, а моя «серьёзность» — просто наивная иллюзия, которой он пользуется?
Я закрываю глаза, пытаясь прогнать навязчивые образы: её улыбку, направленную на него, её руку, небрежно касающуюся его руки… Его ответную улыбку… А потом — больше. Её настойчивость. Его слабость. Его скуку. Его привычку к лёгким победам.
Нет. Я не должна так думать. Он сам говорил… Он считает дни. Он мучается. В его голосе, в его поцелуях была неподдельная боль желания. Это не наигранно.
Но с другой стороны… он ведь не железный. Для него непривычно так долго жить без секса.
И что мне делать? Просто ждать, пока она нанесёт удар? Или попытаться предупредить его? Но как? Сказать: «Осторожно, моя бывшая подруга хочет тебя соблазнить, чтобы доказать мне, что ты козёл»? Звучит как бред сумасшедшей ревнивицы.
Что ж… кажется, есть два варианта. Либо у неё ничего не выйдет, либо… я просто идиотка, что поверила ему.
— Теперь ты официально моя женщина, — заявляет босс.
— Но это безумие! Я не могу!
Он делает шаг вперёд, и я оказываюсь в ловушке между его телом и столом. Дыхание перехватывает от его близости.
— Безумие — это выйти за дверь и попасть в руки к тем, кто только что обратил на тебя внимание, солнышко.
Я — идеальная секретарша. Мой мир — кофе по расписанию, безупречные документы. А ещё звонки коллекторов и бесконечные попытки выжить. Но однажды вечером на меня обращает внимание «особый» клиент фирмы. Босс выручает, назвав меня своей. Теперь я втянута в его опасные игры, где грань между притворством и реальностью стирается с каждым прикосновением. Я должна играть роль влюбленной женщины перед монстрами в дорогих костюмах. Но кто защитит меня от самого босса, когда игра станет слишком жаркой?
Что-то не так.
И это что-то начинается прямо с самого утра. Обычный гул офиса сегодня звучит как-то иначе. В нём появляется какая-то натянутая, фальшивая нота. Женские голоса, смеющиеся у кулера, кажутся неестественно громкими. А взгляды… Горячие, цепкие, направленные прямиком на меня.
Не то, чтобы их раньше не было, но вот так в открытую…
Когда я иду в конференц-зал, из бухгалтерии выходит Настя, самая скромная сотрудница, тихая, исполнительная, замужем, между прочим. Сегодня она поднимает вдруг на меня глаза, медленно проводит языком по верхней губе и говорит «доброе утро» таким томным голосом, что я чуть не спотыкаюсь.
Вернувшись в кабинет, я обнаруживаю на столе не только кофе от Жени, но и пирожное в виде сердечка из кондитерской напротив с запиской «Сладкого дня! Твоя К.». Хрен его знает, что за К., но меня это мгновенно напрягает.
Если ещё и Женя увидела, могла и подумать что-то не то. Пирожное отправляется в мусорку, а моё настроение стремительно мрачнеет.
В течение следующего часа ко мне заходят три девушки с «важными» вопросами, которые можно было решить по почте. Оля из маркетинга поправляет блузку прямо передо мной, задерживаясь у моего стола дольше необходимого. Даже немолодая и обычно суровая Ирина Петровна, наш главный бухгалтер, сегодня странно кокетливо улыбается, подавая документы.
Я впадаю в прострацию.
Это какой-то сюрреалистичный кошмар.
Ровно неделю назад все эти женщины не сходили так с ума, не пытались настолько откровенно привлечь моё внимание. А сегодня они ведут себя так, будто я — главный приз на аукционе холостяков.
Мозг лихорадочно ищет причину. Погода? Планета Венера в пятом доме?
Или…
Или это как-то связано с тем, что я перестал скрывать свой интерес к Жене? Выставил её, по сути, под удар сплетен… Об этом я как-то и не думал. Чёрт побери, моё желание завоевать её обернулось вдруг боком.
Раздражение нарастает.
Я не люблю, когда моё пространство нарушают. И мне не нравится, что на меня весь женский коллектив теперь смотрит, как на объект охоты. Особенно сейчас, когда каждая клетка моего тела настроена только на одну, рыжую, упрямую женщину, которая заставляет меня считать дни как школьника.
И тут, словно в подтверждение моих худших подозрений, в кабинет влетает Алёна. Та самая, с которой я так эффектно разорвал все связи в новогоднюю ночь. На ней не деловой костюм, а обтягивающее, тёмно-синее платье, с глубоким вырезом. Она пахнет слишком остро, и на лице у неё — широкая улыбка.
Очень странно… учитывая её не такое уж и старое «ну ты и козлина».
— Кирилл, привет! Я по поводу контракта с «Вектором». Там есть один спорный момент… — она начинает сыпать какими-то терминами, но её глаза бегают по моему лицу, по губам, по рукам.
Я сижу, откинувшись в кресле, и смотрю на неё, стараясь сохранять нейтральное выражение лица. Но внутри всё кипит.
— Алёна, — перебиваю я её, когда она делает паузу, чтобы перевести дух. — Конкретизируй. Какой именно пункт? И почему это нельзя было обсудить с юристами или прислать мне на почту?
Она замирает, её улыбка слегка сползает. Но вместо того чтобы ответить, она делает шаг к столу. Потом ещё один. И… чёрт возьми, она садится на край моего стола. Прямо передо мной.
— Конкретика, Кирилл, — говорит она, и её голос становится ниже на полтона. — В том, что мы оба взрослые люди. И что одна ошибка, одна холодная ночь… не должна портить всё. Я скучала. А ты… — её взгляд становится оценивающим. — Ты выглядишь таким… напряжённым. Наверное, устал от всех этих игр с твоей… секретаршей.
Последнее слово она произносит с лёгким презрением. Мои пальцы сжимаются. Я уже открываю рот, чтобы приказать ей убраться к чёрту, как она совершает нечто, от чего я просто охреневаю.
Она раздвигает ноги в стороны. Тёмная ткань её платья натягивается. И я вижу. Чёрт. Побери.
Под платьем ничего нет.
Я застываю. Шок парализует меня на долю секунды. Мой мозг отказывается обрабатывать эту картину. Это… провокация. Грязная, дешёвая, рассчитанная на то, чтобы сбить с толку. И она сбивает. Ещё как.
Я в полном трансе.
— Вон, — вырывается у меня хрипло.
Но Алёна не шевелится. Она лишь усмехается, как будто я сказал что-то забавное.
— Ой, не нервничай так, Кирилл. Я просто хотела показать, что всё ещё…
И в этот момент дверь в кабинет открывается.
В мой кабинет входит Женя и замирает. С папкой в руках.
Её взгляд скользит с моего окаменевшего лица на Алёну, развалившуюся на моём столе в неприличной позе.
Я вижу, как её глаза расширяются. Как они понимающе сужаются, когда она замечает то, что не могла не заметить. Задранное платье, Алёна передо мной…
Её лицо за секунду становится белым, а потом заливается пятнами гнева, боли и… разочарования.
— Простите, Кирилл Захарович, — говорит она ледяным, абсолютно ровным голосом. — Я позже зайду.
И поворачивается, чтобы уйти.
— Женя, стой! — мой голос срывается, теряя всякую солидность. Я резко встаю, опрокидывая кресло, и это движение, наконец, заставляет Алёну спрыгнуть со стола. — Это не то, что ты думаешь!
Но Женя уже выскальзывает за дверь.
Чёрт. Просто немыслимо!
Внутри всё сжимается и переворачивается от отчаяния. Более идиотской ситуации и не придумать. Это же… атас какой-то.
Я поворачиваюсь к Алёне. Вся моя ярость, всё накопившееся за день раздражение вырывается наружу одним, сжатым, как стальная пружина, приказом:
— Убирайся. Сейчас же. И чтобы твоё заявление об увольнении было у меня на столе через час. Или я сам оформлю его по статье за непристойное поведение на рабочем месте. И сделаю так, что ни одна приличная контора в городе тебя не возьмёт. Вон.
Её лицо искажается от страха и злости. Она что-то хочет сказать, но видит мои глаза и понимает — шутки кончились. Выбегает, хлопнув дверью.
Я провожу рукой по лицу, пытаясь стереть весь этот ужас.
Я боюсь. Безумно боюсь потерять то, что едва успел почувствовать. Потерять Женю.
И помимо страха в груди растёт дикий гнев. Чистый, беспощадный гнев. Кто-то устроил эту дурацкую вакханалию. Кто-то натравил на меня весь женский коллектив и подослал Алёну в самый неподходящий момент. Это не может быть совпадением.
Это — война. И кто-то только что нанёс первый, очень грязный удар. И задел самое ценное.
Я обязательно разберусь с этим беспределом, накажу всех, кого следует, но сейчас… сейчас надо как-то объяснить всё Жене. Наладить всё. Если ещё не поздно.
Решительно направляюсь к выходу.
Боже… Какая же я дура. Поверила в то, что бабник может измениться!
Мысль бьётся в висках, повторяясь, как проклятие. Я иду по коридору, почти не видя ничего перед собой. Белый шум в ушах заглушает голоса, звонки телефонов. Картинка стоит перед глазами: он сидит. Она — на его столе. Её поза, её наглый, вызывающий взгляд. И он… он перед ней в кресле. Не выгонял. Смотрел.
Значит, всё это время — цветы, поцелуи в вип-комнате, признания в том, что он «считает дни» — была просто игра. Утончённая, продвинутая игра для его насыщенной жизни. А я, как дура, повелась. Разрешила целоваться. Поверила в «серьёзность». Пока он, видимо, наслаждался процессом, а заодно принимал… «предложения» от других.
Горло сжимает так, что я не могу дышать. Я подхватываю сумочку, пальто и иду к лифту. Надо уйти. Сейчас же. Пока не расплакалась здесь, на глазах у всех. Пока не устроила сцену, которой так ждёт Катя.
Мне нужно быть одной. Разобраться в этом кошмаре. В этом ужасном, унизительном кошмаре.
— Женя.
Его голос звучит прямо за спиной. Твёрдый. Напряжённый. Я вздрагиваю, но не смотрю на него, продолжая идти к лифту. Нет. Я не буду с ним ничего обсуждать. Он наплетёт мне с три короба, а я не хочу лжи.
— Отстаньте, Кирилл Захарович. У меня дела.
— Обернись, Женя.
В его тоне звучит не приказ начальника. Это что-то первобытное, хриплое, не терпящее возражений.
Я медленно поворачиваюсь. Он стоит в двух шагах. Лицо бледное, глаза горят таким холодным огнём, что становится страшно. Весь он — сгусток сдерживаемой ярости.
— Это не то, что ты подумала, — говорит он сквозь зубы.
Забавно, конечно «не то». Кажется, именно эту фразу и кидают неверные мужчины своим пассиям. А мы… да у нас по сути ничего ведь ещё и не было. Только зарождение. Вовремя всё вскрылось.
Он говорит так громко, что слышно, наверное, на весь этаж. Я даже чувствую интуитивно, как все замирают в дверях, прислушиваясь к разговору. Вот он. Ход конём. Возможно, что Катя подстроила это. А он… он охотно повёлся.
— Очень даже то, — выдавливаю я, и голос предательски дрожит. — Я всё видела. И я не идиотка. Вы свободны, Кирилл Захарович. Игра окончена. Поздравляю вас с победой. Теперь отстаньте.
Я пытаюсь отойти, но он делает стремительный шаг вперёд. Его руки хватают меня за плечи. Не больно, но так, что вырваться невозможно.
— Нет, я не свободен, — рычит он, и его пальцы впиваются в мою кожу сквозь ткань блузки. — И игры никакой нет. Это была ловушка, Жень! Чёртова провокация! Ты действительно думаешь, что я бы…
— Думаю! — выкрикиваю я, и слёзы, наконец, прорываются наружу, катятся по щекам, позоря меня окончательно. Но мне, наверное, уже нечего терять. Сегодня же напишу заявление на увольнение. — Я думаю, что ты именно такой! И твоё поведение последние дни это только подтверждает! Вся эта… эта цирковая программа с букетами и взглядами! Ты просто забавлялся!
Шереметьев смотрит на мои слёзы, и в его глазах что-то ломается. Ярость сменяется чем-то отчаянным. Он резко тянет меня к себе, прижимает к груди так сильно, что захватывает дух. Я бьюсь, упираюсь ладонями, но он — как скала.
— Всё, — говорит он мне прямо в волосы, его дыхание обжигает. — Хватит. Я больше не буду это терпеть.
Он разжимает объятия, но не отпускает. Цепко держит меня за руку выше локтя. Тянет меня туда же, куда я и направлялась. Прямиком к лифту.
— Что ты делаешь? — шиплю я, пытаясь вырваться.
Выползшие на зрелище коллеги в ужасе шарахаются по сторонам, пряча взгляды. Уверена, что через пять минут начнётся бурное обсуждение. Шереметьев и его очередная победа. Разборки прямо в офисе. Прямой эфир, блин.
— Увожу тебя отсюда, — рычит он дальше, и его голос не оставляет места для дискуссий.
Я спотыкаюсь на каблуках, но он не останавливается.
— Я вызову охрану! Ты не имеешь права! — кричу я истерично.
Шереметьеву же всё параллельно. Он уже заталкивает меня в подъехавший лифт.
— Попробуй, — заявляет он ледяным тоном и поворачивается ко мне, а дверцы лифта уже закрываются, отрезая нас от ошарашенных коллег. Его лицо совсем близко. — Вызовешь. И я при всех объявлю, что увожу тебя, потому что ты — моя. И потому что кто-то в этом офисе решил с нами поиграть в грязные игры. И я сейчас закончу это раз и навсегда. Поняла?
Я замолкаю и только смотрю на него, хлопая ресницами. Его тон… кажется, он действительно взбешён, и это выглядит довольно пугающе. Лифт едет вниз, и мы молчим. Шереметьев не выпускает мою руку.
Выбираемся на улицу, сразу идём к его машине. А я ведь даже не оделась. И он тоже. Сумасшедший. Он открывает дверь, усаживает меня на пассажирское сиденье, пристёгивает ремнём, как ребёнка. Сам садится за руль, заводит мотор, и мы вырываемся с парковки.
Он не говорит ни слова всю дорогу. Челюсть сжата так, что мышцы играют на скулах. Руки впиваются в руль. Я сижу, смотрю в окно на мелькающие улицы и чувствую, как внутри всё замирает в странном оцепенении.
Шок. Гнев. И какая-то дрожь… ожидания.
Шереметьев привозит меня в элитный дом, паркуется в подземном гараже, и, всё так же не отпуская, ведёт к лифту, потом по просторному, тихому коридору. Открывает дверь ключом.
Мы входим в его квартиру. Она огромная, светлая, стильная и… пустынная. Как выставочный образец. Ни намёка на жизнь. Так вот, значит, где ты живёшь, босс. В обезличенном пространстве.
Шереметьев захлопывает дверь, и я вздрагиваю. Медленно оборачиваюсь к нему. Вижу, как он прислоняется к двери спиной, смотрит на меня. Его взгляд — тяжёлый, уставший, но полный той же стальной решимости.
— Вот, — говорит он тихо. — Теперь я тебя здесь запру. И себя заодно. И пусть всё летит к чёрту. Бизнес, договоры, встречи. Всё.
Я стою посреди гостиной, не в силах пошевелиться.
— Ты… ты сошёл с ума.
— Да! Сошёл! — хрипло произносит он и делает шаг ко мне. — Сошёл с ума от тебя! От этих дурацких игр! От того, что кто-то посмел так с нами поступить! И от того, что ты… ты смотришь на меня такими глазами, будто я — твой палач!
Он подходит вплотную, но не трогает меня. Просто смотрит. И в его глазах я больше не вижу гнев. Я вижу там боль. Настоящую, неприкрытую боль.
— Я не буду ничего доказывать словами, — говорит он уже спокойнее. — Слова — дерьмо. Ты будешь здесь. Со мной. И будешь смотреть. На каждый мой шаг, на каждый мой взгляд. День. Два. Сколько понадобится. И ты сама убедишься. Убедишься, что я… — он делает паузу, и голос его становится тяжёлым, — что я ради тебя готов на всё. Даже на то, чтобы запереться в четырёх стенах и смотреть, как рушится всё, что я строил годами. Потому что без тебя это всё — пыль.
Он говорит это так просто. Так страшно искренне. Моя оборона, все стены, что я выстраивала неделями, дают глубокую трещину. От её основания до самой макушки. Сердце бьётся в истерике, бешено, болезненно.
Он видит это. Видит, как дрожит моя нижняя губа. Видит, как в моих глазах тонут злость и обида, уступая место чему-то беззащитному и жаждущему верить.
Он медленно поднимает руку, касается моей щеки. Большой палец стирает след ещё не высохшей слезы.
— Будешь смотреть, зайка, — шепчет он. — И убедишься. Я обещаю.
Я смотрю на него, стоящего у двери, и единственное слово, которое удаётся выдавить из пересохшего горла:
— Дурак.
Шереметьев даже не дёргается. Просто стоит и смотрит на меня. Смотрит, как я прохожу мимо него вглубь квартиры, плюхаюсь на первый попавшийся стул на кухне и скрещиваю руки на груди. Всё. Бойкот. Игнор. Молчание. Пусть теперь хоть лопнет со своими объяснениями.
Мысли в голове мечутся, как бешеные белки в колесе.
Что делать? Как сбежать? У него глаз нет на затылке, а в этой огромной квартире наверняка есть окна, балконы… Но мы слишком высоко, конечно. Не вариант. Блин, он сошёл с ума? Серьёзно готов рисковать бизнесом, договорами, всей своей идеальной жизнью ради того, чтобы доказать что-то какой-то секретарше?
И тут он, как ни в чём не бывало, выключает телефон. Просто кладёт его на стол экраном вниз и забывает о нём, как о надоевшей игрушке. У меня внутри всё сжимается. Это не шутка. Он правда отрезал себя от мира. Ради меня.
Он проходит в кухню и заглядывает в холодильник, что-то насвистывает. Будто меня тут нет. Будто он просто пришёл домой и думает, чего бы пожевать.
Вытаскивает что-то на столешницу, хлопает ящиками. Потом закатывает рукава рубашки, обнажая сильные предплечья со светлыми волосками, и открывает дверцу холодильника снова. Достаёт ещё продукты.
И что? Даже не будет меня терроризировать?
Но я, конечно, ошибаюсь. Через минуту он не выдерживает.
— Знаешь, Жукова, а я неплохо готовлю, — говорит он, не поворачиваясь. — Мама научила. Говорила, что мужчина должен уметь не только деньги зарабатывать, но и женщину накормить. Чтобы не было соблазна сбежать к той, кто готовит лучше.
Я молчу. Сжимаю губы до белизны. Но взгляд против воли приклеивается к его рукам. Они ловко орудуют ножом, шинкуя чеснок и зелень. Как у хирурга. Точные, уверенные движения. И эти мышцы под закатанными рукавами…
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Не смотреть!
Он же обманщик. Он козёл, который сначала соблазняет меня, а потом с удовольствием глазеет на бывшую любовницу, раздвигающую перед ним ноги.
Но внутри уже зарождается предательская мысль: а вдруг он сказал мне правду? Вдруг это всё была подстава? Слишком уж синхронно все девушки нашего офиса активизировались. И Алёна… появилась ровно в тот момент, когда я должна была зайти с документами. И эта её поза — нарочитая, вульгарная. И угроза Кати… Конечно. Она обещала мне доказать…
Шереметьев ловит мой взгляд, брошенный украдкой, и хмыкает. Я тут же отворачиваюсь к окну, делая вид, что изучаю панораму города. Но не выдерживаю и пяти минут.
— У тебя, Кирилл, нет домашней одежды? — вырывается у меня язвительно. — Ты и спишь в костюме?
Он поворачивается, и на его лице расплывается широкая, обезоруживающая улыбка. Такая, от которой девушек заваливаются сразу у его ног. Как и я была не прочь. Но я всё-таки пытаюсь держаться.
— Сплю я обнажённым, — отвечает он с интимной хрипотцой. — А хожу в костюме, чтобы тебя соблазнять. Он подчёркивает мою мужественность. Как считаешь?
Он делает неторопливый, хищный шаг ко мне. Останавливается прямо передо мной, опираясь руками о стол по бокам от меня. Его лицо совсем близко. Его запах — древесный, свежий, безумно притягательный — заполняет всё пространство.
Господи, Женя, держись. Ну пожалуйста. Не сдавайся ему.
У тебя, блин, есть чувство собственного достоинства, а? Перестань так дышать!
— Смотрю, снежная королева начинает таять, — шепчет он, и его глаза смеются.
Я сглатываю, чувствуя, как щёки заливает жаром. Бурчу что-то неразборчивое, типа «ничего я не таю, иди ты…». Отвожу взгляд в сторону и проклинаю себя за эту глупость. Надо было молчать. Я же решила.
Решила, Женя, так придерживайся плана!
Он довольно смеётся и возвращается к плите, оставляя меня переваривать этот выброс адреналина.
Через пятнадцать минут передо мной появляется тарелка. С идеальной пастой карбонара. Нежнейший кремовый соус, хрустящие кусочки бекона, тёртый сыр… Выглядит как с обложки кулинарного журнала.
Я смотрю на тарелку, потом на него. Он стоит, прислонившись к столешнице, сложив руки на груди, и ждёт моей реакции.
— Ты… значит, не обманул. Готовить умеешь? — выдавливаю я, забыв о бойкоте.
Он поднимает бровь.
— Сюрприз. Я вообще не страдаю тем, чтобы врать. Я, знаешь ли, за честность.
Я хлопаю ресницами, и снова пытаюсь придать себе серьёзности. Снова стать снежной королевой, которой он меня обозвал. Но как же сложно, когда в нос бьёт такой шикарный аромат, и слюнки уже собираются во рту.
Что он со мной делает, а?
Пусть к сердцу женщины тоже через желудок лежит?
— А вообще у меня много талантов, Жукова. — усмехается Кирилл. Его взгляд становится тяжёлым, обжигающим. — Готов тебя со всеми ознакомить. У нас впереди теперь полно времени.
Я хватаю вилку и втыкаю её в пасту, чтобы скрыть смущение. Первый же кусочек заставляет меня закрыть глаза от удовольствия. Чёрт побери, это божественно. И это приготовил он. Мужчина, которого я собиралась ненавидеть следующие несколько часов, а может быть и дней.
Открываю глаза и натыкаюсь на его взгляд. Он не смотрит на пасту. Он смотрит на меня. На то, как я ем. И в его глазах — такое голодное, неприкрытое восхищение, что у меня вилка замирает на полпути ко рту.
Он поймал меня. Снова. И моя снежная крепость трещит по швам, рассыпается в пыль под напором этой тихой, уютной, немыслимой сцены. Мы вдвоём в его квартире. Он готовит мне обед. И я уже почти расплылась снова в лужицу перед ним.
Как я выдержу это испытание? Как сама не прыгну к нему в объятия?
За окном давно стемнело. Мы сидим на кухне, допивая чай, и я чувствую, как что-то между нами меняется. Я ещё злюсь на него, но понимаю, что верю. Чёрт побери, я начинаю верить, что он не врёт.
Что всё случившееся — подстава. И я на неё клюнула, а он — нет.
А ещё я понимаю, что чем ближе ночь, тем больше пространство между нами наполняется электричеством. Он смотрит на меня так, будто я — единственное важное, что существует в этом мире. Я отвожу взгляд, но через минуту снова ловлю себя на том, что рассматриваю его руки, его губы, его глаза.
— Поздно, — наконец говорит он, отставляя кружку. — Тебе нужно отдохнуть. Я постелю тебе в спальне.
Я медленно поднимаю на него глаза.
— А ты?
— А я лягу здесь, — он кивает на огромный кожаный диван в гостиной. — Он вполне удобный. Переживу как-нибудь.
Шереметьев уходит в спальню и через минуту возвращается с чем-то мягким, светлым в руках. Протягивает мне.
— Держи. Моя футболка. Чистая. Надеюсь, подойдёт вместо пижамы.
Я беру её, и ткань обжигает пальцы. Она пахнет им. Тем самым древесным, свежим запахом, от которого у меня развивается тахикардия весь последний месяц. Я сжимаю футболку в кулаках, прижимая к груди, и чувствую, как краснею.
— Спасибо, — выдавливаю хрипло.
— В ванной есть чистые полотенца, — он машет рукой в конец коридора. — Бери любое. Чувствуй себя как дома.
Я киваю и плетусь в ванную.
Стоя под горячими струями воды, пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. Но мысль о том, что я сейчас надену его футболку и лягу в его постель, сводит с ума.
Внизу живота всё наливается свинцом от моих нехороших, неправильных мыслей. Но не думать я не могу. Стоит только сделать шаг ему навстречу. Просто намекнуть. И тогда все тормоза сгорят.
Я знаю это точно.
И самое ужасное, что я очень-очень хочу, чтобы они сгорели. Но при этом продолжаю бояться, что добровольно иду в ловушку.
Эти качели меня так достали. Что же делать?
Позволить или не позволять? Закончить этот глупый спор или держаться дальше?
Безумие какое-то. Нет. Я не буду этого делать, даже если очень хочется. Я просто лягу спать и всё. Ничего не будет между нами. Сегодня уж точно. Я выдержу. До конца спора осталось не так уж много времени.
Выхожу из ванной комнаты в его футболке, которая прикрывает пятую точку, но не более. Шлёпаю босыми ногами по паркету, стараясь не думать, что под этой одеждой ничего нет. Что если Шереметьев на меня набросится…
Застаю его как раз в гостиной, через которую мне нужно пройти. Он стоит у окна и смотрит на ночной город. Оборачивается на звук моих шагов. Его взгляд скользит по моим голым ногам, по мокрым волосам, и в темноте его глаза вспыхивают тем самым огнём, который я так боюсь и так жду.
— Я… спать, — бормочу я и не двигаюсь с места.
Он вдруг усмехается и делает микродвижение в мою сторону. Этого хватает, чтобы моё сознание вспомнило, что я решила в душе. Никакого интима! Быстро несусь в спальню и запрыгиваю туда, захлопнув дверь.
Сердце снова выскакивает из груди. Прижимаюсь спиной к холодной деревянной поверхности и пытаюсь отдышаться.
Женя, ты точно сходишь с ума. Отдайся ему и успокойся, пожалуйста. Это же идиотизм. Мы взрослые люди и если хочется… почему, блин, нет-то?
Я заворачиваюсь в одеяло на его кровати и смотрю в потолок. Проходит десять минут. Двадцать. Не знаю. Может час. Я не могу уснуть. Ворочаюсь, сбивая простыни. Встаю, пью воду. Снова ложусь. Мысль о том, что он там, за стеной, на неудобном диване, не даёт покоя.
Я выхожу в гостиную, не зная, зачем. Там горит торшер, но диван пуст. Растерянно оглядываюсь и натыкаюсь на него. Он стоит у стены прямо передо мной. В домашних штанах и майке, обнажающей мощные плечи. Его глаза в полумраке горят.
Какой он… Сглатываю. Его неформальный вид просто сносит остатки моего разума. Вот он. Кирилл. Просто Кирилл, а не босс в своих потрясающих костюмах.
— Не спится? — спрашивает он тихо.
Я качаю головой, не могу произнести ни слова.
И тут он срывается. Делает хищный шаг вперёд, и я оказываюсь прижата к стене. Его твёрдые, горячие руки ложатся на мои бёдра, притягивая ближе. Его губы находят мои в темноте.
Это авария. Крах всех оборон.
Мы целуемся, как сумасшедшие. Жадно, глубоко, теряя дыхание и рассудок. Его руки блуждают по моему телу сквозь тонкую ткань футболки, сжимают, гладят, изучают. Мои пальцы впиваются в его плечи, в волосы на затылке. Всё внутри горит, плавится, кричит от желания.
Он подхватывает меня на руки, не разрывая поцелуя, и в несколько шагов доносит до кровати. Мы заваливаемся на неё вместе, переплетённые, задыхающиеся. Он нависает сверху, его дыхание срывается на хрип, глаза горят безумным огнём. Он целует мою шею, ключицы, край футболки сползает с плеча, и его губы находят новые участки обнажённой кожи.
Он целует, кусает, облизывает, словно изголодавшийся зверь. Я даже слышу рык, когда он прикусывает вершинку груди прямо через ткань. Меня от этого прикосновения бьёт молнией.
Я всё. Сейчас умру от этого безумного желания.
— Женя… — выдыхает он мне в губы. — Я схожу с ума. Ты даже не представляешь…
Очень даже представляю. Прямо сейчас он очень отчётливо прижимается ко мне внизу, показывая свои намерения. И я готова расплакаться от досады. Хочу почувствовать его всего.
Я больше не могу терпеть эту пытку.
— Нельзя, — шепчу я, пытаясь собрать остатки разума, разбросанные по подушке. — Кирилл, нельзя. Мы не можем… Ты сейчас испортишь весь наш спор. Весь наш месяц. Всё, что мы выстрадали.
Он замирает. Я чувствую, как бешено колотится его сердце, как тяжело он дышит, как дрожат мышцы от напряжения. Он смотрит на меня, и в его глазах бушует целая буря — желание, отчаяние, борьба с самим собой.
— Чёрт, — выдыхает он и утыкается лицом в моё плечо. — Чёрт, Жукова. Ты меня убиваешь. Я просто сдохну, и в моей смерти будешь виновата ты.
Я обнимаю его, прижимая к себе, глажу по голове. Это безумно, неправильно, но в то же время так… правильно. Мы лежим так несколько минут, просто дыша в унисон, пытаясь унять дрожь.
Потом он приподнимается, его лицо мокрое от пота, глаза лихорадочно блестят. Он проводит пальцем по моей щеке, по губам.
— Ничего, зайка, — шепчет он с кривой улыбкой. — Мы справимся. Я справлюсь.
И он начинает покрывать моё лицо лёгкими, невесомыми поцелуями. Лоб, глаза, кончик носа, скулы. Потом шею, ключицы, плечи — каждый миллиметр кожи, до которого может дотянуться. Его губы нежные, но в каждом прикосновении чувствуется мучительная страсть, которую он сдерживает.
— Это самая жуткая пытка в моей жизни, — стонет он, уткнувшись носом в мою шею. — Ты даже не представляешь, чего мне стоит просто лежать с тобой рядом и не…
Он не договаривает. Просто вздыхает, глубоко, судорожно. Потом резко поднимается, нависает надо мной ещё на секунду, легко касается моих губ и выходит из комнаты.
Я лежу, касаюсь рукой губ. Они горят. Всё тело горит. Я прижимаю ладони к пылающим щекам и… улыбаюсь.
Он ушёл. Он мог остаться. Мог взять то, что я уже и не смогла бы ему не дать. Но он ушёл. Потому что я попросила. Потому что уважает. Потому что это для него не просто игра.
Я сажусь на кровати, обхватив колени руками. За стенами спальни тихо. Но я знаю — он там, на диване, мучается так же, как и я.
Терпит. Ради меня.
Может, не всё потеряно? Может, этот невыносимый, упрямый, безумный мужчина действительно способен на большее, чем просто «единоразовый трах»?
Шереметьев, неужели это правда? Ты… созрел для серьёзных отношений? Со мной?
Просыпаюсь от запаха кофе. Настоящего, свежесваренного, который проникает даже сквозь тяжёлую дверь спальни. Несколько секунд лежу, пытаясь понять, где я и почему всё пахнет им. Потом реальность обрушивается вчерашним вечером, его поцелуями, его уходом и этим сумасшедшим, нежным напряжением, которое до сих пор витает в воздухе.
Я, чёрт возьми, влюблена. Влюблена так, что от одной мысли о нём, всё внутри трепетно сжимается. Пора признаться окончательно, что я влипла. По уши. С головой. В собственного босса-бабника, который всего пару недель назад казался мне самым невозможным мужчиной на свете.
И ещё я хочу его. Боже. Как же хочу. Каждая клеточка тела вибрирует этим желанием, особенно сейчас, когда я лежу в его постели, вдыхая его запах с подушки. Как бороться с этим диким, животным влечением? Как выходить сейчас из комнаты и снова сталкиваться с ним лицом к лицу?
Если мы останемся взаперти, я просто не выдержу. Я сама же первая полезу на него, и он уже не сможет остановиться. Или я не смогу. Сгорят все мосты, все дурацкие правила, весь наш «месяц» к чертям собачьим.
Надо прекратить это безумие. Надо выбраться из этого уютного дома на свет, в реальность, где есть коллеги, интриги и сплетни. И надо ему объяснить, что так ничего хорошего не будет. Он только сломает свой бизнес из-за меня. Нельзя это позволять ему делать. Он же горит своим детищем, дышит им, живёт. И я не хочу быть той, кто разрушит всё, что он строил годами.
Поднимаюсь с постели и смотрю на себя в зеркало. Передо мной лохматая, заспанная девушка в его огромной футболке, которая сползла с одного плеча. Волосы торчат в разные стороны, глаза ещё сонные, но на губах застыла какая-то глупая, блаженная полуулыбка.
Выгляжу… по-домашнему. По-наглому. Почти как своя.
Щёки тут же вспыхивают румянцем. Но в груди разливается странное, тёплое чувство. Я здесь. Я в его доме. В его футболке. Я была в его постели. Чего уже бояться? Я на грани сдачи всех позиций, и эта мысль почему-то не пугает, а пьянит.
Выхожу на кухню, стараясь ступать как можно тише. Он стоит у плиты, спиной ко мне, в тех же домашних штанах и футболке. Широкие плечи, расслабленная поза, уверенные движения. На плите шипит яичница, аппетитно пахнет беконом, на столе уже нарезаны фрукты и стоит вазочка с шоколадной пастой. Идеальная картинка из кулинарного журнала «Идеальное утро с идеальным мужчиной».
Он поворачивается, и наши взгляды встречаются. Его лицо остаётся нейтральным, даже слегка отстранённым — ну точно босс на планерке. Но глаза… В этих глазах чёртова буря. Тёмное, голодное, ненасытное пламя, которое сметает мой сонный рассудок в одну секунду.
Он смотрит на мои голые ноги, выглядывающие из-под футболки, на сползшее плечо, на спутанные волосы… Я прямо физически чувствую, как тяжелеет его взгляд. Как мою кожу начинает покалывать от этого нестерпимого влечения. Воздух между нами будто становится гуще, вязче, искрит статическим электричеством.
Чёрт возьми.
Шереметьев сводит меня с ума.
— Доброе утро, — произносит он ровно.
Но в этом «добром утре» сквозит интимность, я слышу её, и у меня внизу живота всё стягивается в тугой, пульсирующий узел.
— Доброе, — отвечаю хрипло.
И делаю шаг к нему. Сама не понимаю, что делаю, но ноги несут меня прямо к нему.
Он замирает. Ждёт. Смотрит.
Я подхожу вплотную, задираю голову, чтобы встретить его взгляд, и — чёрт с ним, с этим самоконтролем! — тянусь к его губам. Целую. Сама. Впервые по своей воле. Добровольно сдаваясь в плен.
Этот поцелуй сносит всё.
Он взрывается ответным огнём мгновенно, будто только и ждал этого сигнала.
Его руки смыкаются на моей талии, приподнимают меня, и в следующую секунду я уже сижу на столешнице, а он стоит между моих ног, жадно, сладко, беспощадно целуя. Так, что весь мир исчезает, стирается в порошок, остаётся только он. Только его губы, его язык, его дыхание.
Его пальцы зарываются в мои волосы, слегка оттягивая голову назад, открывая доступ к шее. Другая рука гладит бедро, задирая край футболки всё выше, пока его ладонь не ложится на обнажённую кожу. Я чувствую его возбуждение — твёрдое, горячее, прижатое ко мне. И таю. Превращаюсь в лужицу счастья и желания, текучую, податливую, готовую на всё.
Он отрывается на секунду, чтобы перевести дыхание, утыкается лбом в мой лоб, тяжело дышит. Его глаза затуманены, зрачки расширены так, что радужки почти не видно.
— Женя… ты меня угробишь. Окончательно.
— Молчи, — шепчу я и снова притягиваю его за шею, зарываясь пальцами в его волосы. Они мягкие, тёплые, пахнущие шампунем. — Я хотела тебя поцеловать. С утра. Просто так.
Он стонет мне в губы, и по моему телу волной бегут мурашки.
Мы целуемся ещё несколько минут, теряя счёт времени. Я чувствую, как его пальцы гладят мои бёдра, как он прижимается всё теснее, как между нами буквально искрит. Но где-то на задворках сознания, затуманенного страстью, прорезается тоненький голосок разума.
Я на столешнице. Он между моих ног. Нас почти ничего не разделяет. И если так продолжится, наше пари закончится прямо сейчас. Сладко, порочно, но мы оба проиграем.
С огромным трудом отрываюсь, кладу ладони ему на грудь, чувствуя под своей кожей его бешеное сердцебиение. Что ж. У меня точно такое же сейчас. Мы дышим в унисон, как два марафонца на финише.
— Кирилл… Отвези меня на работу.
Он замирает. Смотрит непонимающе, будто я предложила полететь сейчас на Луну.
— Что? Сейчас?
— Да. Нам обоим нужно… проветриться, — улыбаюсь я криво. — И вообще, до конца пари ещё две недели. Не можем же мы реально сидеть взаперти так долго.
Он отстраняется, проводит рукой по лицу.
— Жень, может, останешься? Переждём здесь, я буду себя контролировать. Обещаю. — Он смотрит с такой надеждой, что сердце сжимается. — Зато никто не будет мешать, никто не будет ломать наши планы, никто не будет строить козни. Просто мы вдвоём. Никаких Алён, никаких истеричных баб в моём кабинете.
Я качаю головой, касаясь пальцами его щеки.
— Это не выход.
— Жень. — Он перехватывает мою руку, прижимает к своей щеке, закрывая глаза на секунду. — Я хочу, чтобы ты мне поверила. Хочу, чтобы ты понимала — я не смотрю ни на кого больше. Только на тебя. Ты свела меня с ума. Полностью, безвозвратно. Ты — единственная, кто мне нужен.
Он укладывает руки мне на щёки, большие пальцы гладят скулы, и заглядывает прямо в глаза. Так глубоко, что, кажется, видит самую душу. Моё сердце подпрыгивает в груди и замирает. Какой же он… потрясающий, блин.
— Я тебе верю, Кирилл. Правда. Всё, что произошло вчера… я поняла. Я знаю, что это была подстава. Но прятаться — это несерьёзно. Мы переживём эти две недели.
Он хочет возразить, но я прижимаю палец к его губам.
— Но работа… для тебя это важно. Ты создал эту компанию, ты вложил в неё душу. Ты не можешь бросить бизнес из-за меня. Я не позволю. Я не хочу быть той, из-за которой у тебя всё рухнет.
Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом его лицо смягчается, и в уголках губ появляется тёплая улыбка.
— Ты чудо, Жукова. Ты это знаешь?
Я смущённо отвожу взгляд.
— Ну… иногда.
— Каждый день, — поправляет он серьёзно. — Каждый день, что я тебя знаю.
От этих слов внутри разливается такое тепло, что, кажется, можно обогреть всю квартиру.
— Ладно. Поедем на работу, — вздыхает он, сдаваясь. — Но сначала позавтракаем. Зря я что ли старался? Яичница стынет, бекон остывает, а мои кулинарные подвиги остаются без должного внимания.
Я прыскаю со смеху и киваю. Он помогает мне спрыгнуть со столешницы — и на секунду наши тела снова соприкасаются, заставляя забыть, как дышать. Но он быстро отпускает, явно понимая, что ещё секунда — и мы никуда не поедем.
Мы садимся за стол, как самая обычная пара самым обычным утром. Я в его футболке, он в домашней одежде, за окном медленно светлеет небо. Яичница действительно божественная — с хрустящим беконом, помидорами черри и зеленью. Кофе идеальный. Фрукты свежие.
Только между нами всё ещё искрит, и его взгляд, когда он смотрит, как я ем, обещает, что две недели будут тем ещё испытанием для нас двоих.
Но мы же справимся?
Парковка перед офисом кажется мне полем боя. Я смотрю на стеклянные двери, за которыми кипит обычная офисная жизнь, и чувствую, как внутри всё сжимается. Там — Катя, Петька с его длинным языком, наглая Алёна и ещё полсотни любопытных глаз, готовых просверлить во мне дыру.
— Готова? — спрашивает Кирилл, выключая двигатель.
Его голос звучит спокойно, но я чувствую напряжение. Он тоже переживает. За наши отношения, за то, чтобы мы не сломались под гнётом внешних обстоятельств. Но мы ведь готовы? Правда?
Всё переживём.
— Нет, — честно признаюсь я. — Но выбора особо нет.
Он берёт мою руку, переплетает пальцы с моими. Я бросаю на него взгляд, и внутри меня разливается тепло. В его глазах столько нежности, что утонуть можно. И хочется ведь.
— Выбор есть всегда. Мы можем развернуться и уехать обратно. Ко мне. В мою квартиру. Никто не увидит, не осудит…
— Кирилл, — обрываю его и улыбаюсь. — Мы уже это обсуждали.
— Я помню, — вздыхает он. — Просто проверяю, не передумала ли ты.
— Не передумала. Пошли.
Мы входим в офис вместе. Его рука лежит на моей пояснице, показывая всем кругом, что мы теперь пара. И это замечают все. Сразу.
Разговоры у кулера затихают на полуслове. Головы поворачиваются, как по команде. Десятки взглядов впиваются в нас. Кто-то смотрит с любопытством, кто-то с плохо скрываемой злобой, кто-то с завистью.
Катя стоит у своего стола с чашкой в руках. Её лицо становится каменным, но я вижу, как белеют костяшки пальцев, сжимающих керамику. Наверное, после вчерашнего скандала она думала, что мы с Шереметьевым расстались. И вот сюрприз.
Надо держаться. Надо показать, что нас ничего не колышет. Что никакие сплетни не испортят то, что зародилось между мной и боссом. И ничья специальная подрывная деятельность нас не разлучит.
Я выпрямляю спину и налепляю на лицо покер-фейс. Лучшая защита — никаких эмоций. Я профессионал. Я просто иду на своё рабочее место. Всё нормально.
Но Кирилл, кажется, решил, что хватит прятаться.
Он останавливается прямо посреди открытого пространства, посреди этого моря осуждающих взглядов, и поворачивает меня к себе. Его руки ложатся на мои плечи, он наклоняется и целует меня в щёку. Медленно, нежно. Прямо на глазах у всего офиса.
Я замираю. Щёки вспыхивают пожаром.
— Кирилл, — шиплю я еле слышно.
— Что? — спрашивает он и улыбается своей наглой, обезоруживающей улыбкой, против которой я и слова сказать не могу. — Я же теперь могу. Ты сама разрешила тебя целовать. Небольшое послабление в нашем споре.
И прежде чем я успеваю ответить, он берёт мою руку и подносит к губам. Целует пальцы. Один за другим. Медленно. Не отрывая от меня взгляда.
В офисе раздаётся чей-то приглушённый вздох. Кажется, Петька.
— Ты с ума сошёл, — выдыхаю я, но внутри всё поёт.
Потому что это так… открыто. Так честно. Так бесстрашно.
Он всё решил. И он не боится показывать остальным, что его выбор остановился на мне. Что я не просто короткая интрижка для него, я — это серьёзно.
— Сошёл, — соглашается он. — Но тебе это нравится.
Мы идём дальше. Только теперь он переплетает наши пальцы, и с невозмутимым видом ведёт меня к своему кабинету. В приёмной никого нет. Здесь он позволяет себе ещё большую вольность.
Притягивает в свои объятия и целует уже в губы. Долго, сладко, упоительно. Никак не может оторваться несмотря на то, что мы всё утро с ним целовались.
— Кому-то надо работать, — со вздохом пытаюсь оторваться от него.
— Надо, Женя, надо. Но я бы поработал над чем-нибудь другим сейчас…
— Пошляк, — смеюсь я. — Иди.
Наконец-то его широкоплечая фигура скрывается в кабинете, и я немного выдыхаю. Когда он рядом, все тормоза сгорают. Я же не выдержу такого напора. Сгорю в его руках.
Добираюсь до своего стола на ватных ногах. Сажусь, включаю компьютер, пытаюсь делать вид, что занимаюсь работой. Но это так сложно. В голове проскальзывают только картинки. Очень неприличные картинки с Кириллом в главной роли.
Эх. И о чём я только думаю? А он? О чём он сейчас думает? А вдруг обо мне? Может принести ему кофе? Хотя он не просил.
До безумия хочется снова его увидеть.
Влюблённая дурочка.
И тут вибрирует телефон.
Ева.
— Ты где шлялась всю ночь? — спрашивает она без приветствия своим обычным мрачным тоном. — Звонила тебе вчера, ты не ответила. Думала, ты уже в сугробе где-то замёрзла, и мне придётся морги обзванивать.
Я закатываю глаза. Ну только Ева так умеет шутить. Или не шутит, блин?
Я понижаю голос до шёпота, прикрывая трубку рукой.
— Я была… у Кирилла.
Пауза. Потом хмыканье.
— Ого. Быстро вы. Ну и как? Тебе понравилось, хоть? — слышу, как она начинает чем-то хрустеть.
Будто переключилась в режим собирания жарких подробностей. Сплетни. Интриги.
— Ева! — шиплю я. — Ничего такого не было. Просто… обстоятельства.
— Ага, обстоятельства, — тянет она скептически. — Ну-ну. А сегодня тебя тоже не ждать? Мне одной котлеты разогревать или на тебя нужно будет оставить?
Я открываю рот, чтобы сказать «конечно, буду», но в этот момент из кабинета выходит Кирилл и замечает меня с телефоном у уха. Он останавливается, смотрит на меня вопросительно.
— Ева? — спрашивает одними губами.
Я киваю, прикрывая трубку.
Он качает головой. Медленно, уверенно. Подходит ближе, наклоняется, и прежде чем я успеваю сообразить, забирает у меня телефон.
— Ева, привет, — говорит он в трубку своим самым спокойным, бархатным голосом. — Это Кирилл.
Я в ужасе пытаюсь выхватить телефон, но он легко уворачивается, одной рукой удерживая меня на месте. Другой рукой он прижимает меня к столу. Я оказываюсь зажата между его телом и столешницей, лицом к лицу с ним, и дышу только его запахом.
— Да, всё хорошо, — продолжает он, глядя мне прямо в глаза. — Нет, сегодня она не приедет. Я её не отпускаю. — Пауза. — Ага. Передам. Пока.
Он нажимает отбой и возвращает мне телефон с самой довольной улыбкой, какую я когда-либо видела на его лице.
— Ты… ты что сделал⁈ — выдыхаю я.
Он всё ещё слишком близко, так что моя соображалка работает сейчас туго.
— Помог тебе принять правильное решение, — отвечает он, и его взгляд темнеет. — Сегодня ты остаёшься со мной. И завтра. И послезавтра. И каждый день, пока не закончится этот чёртов месяц. И… потом обсудим условия…
— Кирилл, я не могу…
— Можешь, — перебивает он, касаясь губами моего виска. — Ты всё можешь. И хочешь. Я же вижу.
Я закрываю глаза, чувствуя, как сопротивление тает под напором его близости. Всё правильно. Всё так, как должно быть.
— Ева сказала что-нибудь? — спрашиваю я, открывая глаза.
— Сказала, что покормит кота. И ещё что если обижу тебя, то она найдёт и проклянёт меня. У неё, кажется, есть специальные книги для этого.
Я не выдерживаю и смеюсь. Смеюсь, уткнувшись лицом в его грудь.
Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза.
— Ладно. Но сегодня ты готовишь ужин.
Он улыбается.
— Договорились, зайка.
Неделя.
Целая неделя, проведённая в его квартире, в его футболках, в его объятиях. Целая неделя поцелуев до изнеможения, до онемения губ, до потери чувства времени. Мы целуемся везде — на кухне, пока он готовит завтрак, в коридоре, когда я иду в душ, на его диване, лёжа в обнимку под очередной фильм, который никто из нас не смотрит.
Мы изнываем. Оба. Каждое прикосновение — пытка. Каждый поцелуй — обещание того, что будет после. И с каждым днём держаться всё сложнее.
Сегодняшний вечер — кульминация этого безумия. За окном давно стемнело, город мерцает огнями, а мы сидим на диване в гостиной, прижавшись друг к другу, и дышим одним воздухом.
Я поджала под себя ноги, устроившись в уголке дивана. На мне его футболка — серая, мягкая, уже привычная, почти родная. Она доходит мне до середины бедра, и я ловлю его взгляды на своих голых ногах каждый раз, когда он думает, что я не смотрю.
Он рядом. В одних домашних штанах, низко сидящих на бёдрах. Торс обнажён, и это убивает меня. Идеальные мышцы, рельефный пресс, ключицы, которые хочется целовать бесконечно, и эта дорожка волос, уходящая вниз, под резинку штанов.
Боже. Я стараюсь не смотреть, но это бесполезно. Мой взгляд прилипает к нему, как заворожённый.
Он придвигается ближе, обнимает, притягивая меня к себе. Я чувствую жар его кожи даже сквозь тонкую ткань футболки. Его нос утыкается в мои волосы, он глубоко вдыхает.
— Жень, — хрипло тянет он, и я отчётливо слышу молящие нотки в его голосе. — Ну пожалуйста. Дай мне хоть что-то. Хоть какой-то доступ к твоему телу. Я скоро с ума сойду. Реально. Мне снятся кошмары, где я тебя трогаю, а ты исчезаешь.
Я смеюсь, хотя внутри всё дрожит от напряжения.
— Мы договорились. Осталась всего одна неделя…
— Я помню, — стонет он мне в макушку, и этот звук вибрацией отдаётся у меня в груди. — Но это жестоко. Ты меня пытаешь. Ты специально ходишь в моих футболках, дразнишь меня своими ногами, своими волосами, своим запахом, а потом говоришь «нельзя».
— Я не специально, — мой голос звучит виновато, потому что где-то в глубине души я знаю — может, и специально. Чуть-чуть. — Просто они удобные. И пахнут тобой.
— Вот именно! — он приподнимается, заглядывая мне в глаза с таким трагическим выражением, что я снова давлюсь смехом. — Ты удобная. Ты пахнешь мной. Ты такая тёплая, мягкая, желанная… Я больше не могу. У меня скоро крыша поедет окончательно.
Я смотрю на него — на этого сильного, властного, уверенного мужчину, который управляет целой компанией, решает миллионные вопросы, а сейчас выглядит как нашкодивший щенок, выпрашивающий лакомство. И сердце заходится от такой острой нежности, что дышать больно.
Сама придвигаюсь ближе, утыкаюсь носом в его плечо. Его кожа горячая, гладкая, пахнет гелем для душа и тем особенным, древесным ароматом, что сводит меня с ума.
Я позволяю себе провести губами по его ключице. Чувствую, как он вздрагивает всем телом, отзываясь на моё почти невинное касание.
Какое же у него тело… Твёрдое, горячее, живое. И как же до умопомрачения, до дрожи в коленях хочется прикоснуться к нему везде.
— Кирилл… — выдыхаю я. — Я и сама готова сдаться. Ты невероятный просто.
Я вжимаюсь в него, обвивая руками его торс, прижимаясь щекой к его груди. Слышу, как бешено колотится его сердце — прямо под моей щекой, быстро, сильно, как у загнанного зверя. Чувствую его твёрдое, горячее возбуждение, прижатое к моему бедру. И замираю, разрываясь между желанием и остатками здравого смысла.
Позволить? Осталась всего одна неделя. Какие-то семь глупых дней. Семь бесконечно долгих дней. Что изменится, если мы… чуть-чуть приблизим финал?
Поднимаю голову, встречаю его потемневший, почти чёрный взгляд. В его глазах — голод, ожидание, надежда и такая откровенная мука, что у меня внутри всё сжимается.
— Ну… может, мы можем зайти чуть дальше? — шепчу я, и щёки заливает краской от собственной смелости. — Без… без основного десерта. Просто… чуть-чуть. Чтобы легче было ждать.
Его глаза загораются. Буквально вспыхивают тёмным, голодным пламенем, от которого у меня поджилки трясутся.
— Чуть-чуть? — переспрашивает он, и голос срывается на хрип. — Женя, ты понимаешь, что для меня значит это «чуть-чуть»?
— Понимаю, — улыбаюсь я смущённо. — Потому что для меня это значит то же самое.
Он медлит секунду, видимо, проверяет, не шучу ли я. Потом его руки ложатся на мои бёдра, пальцы сжимаются, притягивая меня ближе, и он уже тянется ко мне, его губы почти касаются моих, я чувствую его дыхание, чувствую, как напряжены все мышцы его тела…
И тут тишину разрывает трель домофона.
Мы замираем. Я слышу, как он выдыхает. Резко, разочарованно.
Кирилл хмурится, бросает взгляд на дверь. Секунду размышляет и принимает решение.
— Игнорируем, — говорит он твёрдо и снова поворачивается ко мне, пытаясь вернуть настрой.
Дзынь-дзынь-дзынь.
Кто-то давит на кнопку с настойчивостью бурильщика.
Длинно, требовательно, без пауз.
— Да кто там? — рычит он в пространство, но не двигается.
И в этот момент начинает трезвонить его телефон.
Кирилл протяжно, обречённо стонет, запрокидывая голову. Потом тянется к гаджету, лежащему на журнальном столике. Смотрит на экран. И его лицо меняется. Раздражение сменяется удивлением, потом — паникой. Настоящей, неподдельной паникой в глазах.
— Блин, — выдыхает он. — Это мама.
Я застываю. Сердце, которое только что колотилось от предвкушения, делает кульбит и падает куда-то в район пяток.
— Что значит «мама»? — переспрашиваю я шёпотом, боясь пошевелиться. — Твоя мама? Здесь? Сейчас?
— То и значит. — Он отстраняется от меня и уже натягивает футболку. Потом вскакивает с дивана, приглаживает волосы, оглядывает комнату. — Женя, прости. Она так просто не отстанет. Если она приехала — значит, будет стоять здесь, пока не открою.
Я смотрю на себя. На футболку, сползшую с одного плеча. На лохматые, спутанные волосы. И до меня доходит весь ужас ситуации. Вся нелепость, вся катастрофичность.
— Я… мне спрятаться? — пищу я, уже вскакивая с дивана. — В шкаф? На балкон? Под кровать?
Он смотрит на меня, и даже в этой панике в его глазах мелькает нежность. И смех. Он сдерживает улыбку, но я вижу.
— Поздно, зайка, — говорит он мягко, но обречённо. — Она наверняка уже в лифте. Она сейчас будет здесь.
И будто в подтверждение его слов раздаётся звонок уже в дверь.
Мы переглядываемся. Семь дней до конца пари. Семь дней до того момента, когда мы сможем быть вместе по-настоящему. И судьба, словно решив, что нам мало просто ждать, подкидывает новое испытание.
В виде мамы.
Я смотрю на дверь, за которой сейчас стоит женщина, родившая этого невыносимого, прекрасного, сводящего с ума мужчину. Поправляю футболку, пытаясь придать себе приличный вид. Безнадёжно.
— Я похожа на порядочную девушку? — шепчу я.
Он смотрит на меня — на мои голые ноги, спутанные волосы, припухшие губы — и его лицо расплывается в тёплой, обезоруживающей улыбке.
— Нет, — говорит он честно. — Ты похожа на девушку, которую только что целовал безумный мужик. И это самая прекрасная картина в моей жизни.
Вот же блин!
Я в панике.
В полной, абсолютной, всепоглощающей панике. Такой, какой не испытывал даже перед защитой диплома или подписанием первого миллионного контракта.
Моя мама стоит за дверью, Женя стоит в гостиной в моей футболке с ногами до середины бедра, и эти две женщины вот-вот встретятся. Впервые в жизни. Потому что, и это самое безумное во всей ситуации, я никогда не знакомил маму ни с одной девушкой.
Ни с кем.
За всю свою сознательную жизнь. Никогда.
Впрочем, я и в отношениях раньше не был. Всё моё общение с девушками сводилось к сексу и ничего более. Никаких привязанностей. Некогда было, да и не хотелось.
В общем-то, знакомство с мамой для меня — это уровень «всё серьёзно». Это уровень «я готов». Это уровень «свадьба, дети, дом, собака и общий счёт в банке».
И сейчас, глядя на Женю, стоящую посреди гостиной в моей футболке, с припухшими от моих поцелуев губами и паническим ужасом в глазах, я понимаю — это оно. Это ведь та самая женщина, с которой я хочу воплотить все эти пункты. И мама сейчас её увидит.
Обалдеть просто.
Я действительно созрел? Хочу этого?
И каждая клеточка тела мне транслирует: да. Да, блин, Кирилл, это она. Та самая, ради которой можно перевернуть весь твой одинокий, холостяцкий мир. Свернуть на путь нормальности, остепениться наконец-то.
Я делаю глубокий вдох, стараясь унять бешено колотящееся сердце.
— Спокойно, Женя. Я сейчас впущу её.
— А может не надо? — жалобно тянет она и смотрит на меня с такой надеждой, что я готов увести её в спальню и спрятать под одеяло. — Может, я в окно?
Я усмехаюсь, чувствуя, как паника отступает, сменяясь нежностью.
— Высоко. Без парашюта не советую.
— У тебя есть парашют? — спрашивает она.
— Женя, — я подхожу к ней, беру её лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. — Всё будет хорошо. Обещаю. Это просто мама.
— Просто мама, — повторяет она эхом, и её глаза становятся размером с блюдце. — Которая сейчас увидит меня в твоей футболке, с голыми ногами и…
— И с самыми красивыми губами в мире, — заканчиваю я, целуя её в лоб. — Всё будет хорошо. Расслабься.
— Расслабиться, — она нервно хихикает. — Легко сказать.
Внутри меня всё ещё сжимается и переворачивается, но я уже полон решимости. В конце концов, ничего криминального не происходит. Я провожу свой законный выходной с той, от кого схожу с ума. С той, что ворвалась в мою жизнь и в моё сердце.
Открываю дверь.
— Кирилл, ты не один, что ли? — спрашивает мама вместо приветствия, и в её голосе слышится искреннее удивление и жгучее любопытство. — Почему так долго отвечаешь? Я звонила, в домофон трезвонила…
Я делаю глубокий вдох.
— Здравствуй, мам. Представь себе, да, я не один.
Хочется ещё сказать, что о приходе можно было бы и заранее предупреждать, но не успеваю. Потому что мама уже решительно движется вперёд, сбрасывая на ходу пальто и вешая его на вешалку. Она явно желает прямо сейчас лицезреть, с кем я провожу время. Её глаза горят таким неподдельным интересом, что мне становится почти страшно.
Приходится поспешить назад, пока Женя в обморок не грохнулась. Опережаю мать, оказываюсь в гостиной первым, обхватываю свою девушку за руку. Чувствую, как она дрожит. Сжимаю её пальцы в знак поддержки.
— Мам, познакомься. Это Женя. Евгения Жукова. Моя… — я запинаюсь, вдруг ощущая небывалое волнение в душе. Слово «девушка» кажется слишком мелким, слишком незначительным для того, что я чувствую. — Моя Женя.
Мама застывает. Честное слово, я вижу, как в её глазах происходит полный, безоговорочный апокалипсис. Она смотрит на Женю. На мою футболку, едва прикрывающую её. На босые ноги. На растрёпанные волосы. На припухшие губы. На наши переплетённые пальцы.
Тишина длится целую вечность. Наступает абсолютное, оглушительное молчание.
— Евгения, — наконец произносит мама.
Голос звучит официально, даже слегка холодно, но я слишком хорошо знаю свою мать. За этой холодностью стоит шок. Полный, абсолютный шок от того, что её сын, её вечно одинокий, занятый только работой сын, привёл в дом женщину.
— Очень приятно, — выдавливает Женя в ответ тихо. — Простите за… за внешний вид. Я не ожидала…
— Понимаю, — мама переводит взгляд с Жени на меня. В её глазах мелькает что-то… довольное. Неужели? — Кирилл не предупредил меня о таком… сюрпризе.
— Мам, я ведь не знал, что ты приедешь, — парирую я. — Могла бы заранее предупредить.
— А я звонила. Ты просто не отвечал, — отмахивается она.
Кажется, телефон действительно звонил и не только сейчас. Но у меня же выходной, поэтому я включил режим игнора. Тем более, когда в моих руках была такая желанная девушка…
— Мы… отдыхали, — нахожу я компромиссный вариант.
— Я вижу, — в голосе мамы проскальзывают смешливые нотки.
Она всё ещё держится официально, но я вижу, как её взгляд теплеет, рассматривая Женю. Как она замечает, что моя девушка не просто красива, а по-настоящему, естественно красива. Даже в таком виде, без макияжа, с растрёпанными волосами.
— Ты надолго к нам, мам? Чай? Кофе? — пытаюсь быть радушным хозяином, хотя выходит не очень.
У нас тут вообще-то назрело кое-что интересное, и я не могу выкинуть эти мысли из головы. Женя согласилась на маленькое послабление, от которого в штанах всё колом становится.
— Я на минуту, — мама машет рукой. — Заехала проведать, привезла пирожков. Думала, сын голодает, как обычно. — Она ставит на стол объёмный контейнер. — А он, оказывается, неплохо устроился.
— Мам, — предупреждающе начинаю я.
— Молчу, молчу, — она поднимает руки в примирительном жесте.
Я впервые вижу маму такой… растерянной и одновременно довольной. Она не знает, как себя вести в этой новой для неё реальности, но ей явно нравится то, что она видит.
— Не буду вам мешать, — говорит она.
Делает шаг к выходу, но останавливается. Поворачивается и смотрит на нас.
— Кстати, Кирилл, — говорит она как бы между прочим. — Отец на следующей неделе возвращается из командировки. Я подумала… может, вы придёте вместе с Женей? На ужин. В субботу вечером.
Я замираю. Суббота. Ночь с субботы на воскресенье — это когда заканчивается наш месяц. Дата, которую я отмечал в календаре, как самый важный день в моей жизни. Когда мы наконец сможем…
Реально, в моём телефоне стоит напоминание: «День Х. Женя».
— Мы… подумаем, мам, — говорю я осторожно. — У нас могут быть планы.
— Планы, — мама тепло улыбается. — Хорошо. Вы подумайте. Но мы с отцом будем очень рады, если вы приедете.
Я отпускаю руку Жени и иду в коридор, чтобы закрыть за мамой дверь. Она смотрит на меня, делает шаг и вдруг треплет по голове, как в детстве. Я чувствую себя десятилетним мальчишкой.
— Боже, Кирилл, — вздыхает она, и в её голосе столько эмоций, что у меня самого ком в горле. — Неужели я наконец-то дождусь внуков?
И мама уходит. Я закрываю дверь на замок, поворачиваюсь к Жене. Она смотрит на меня огромными глазами. Кажется, никак в себя не придёт от шока.
— Твоя мама… она… пригласила меня… на ужин? — выдыхает она.
— Да, — отвечаю я.
Я смотрю на неё. На её губы, на её глаза, на её дрожащие пальцы. И внутри разливается горячее, предвкушающее тепло.
— Женя, — говорю я медленно, — ты понимаешь, что в субботу вечером заканчивается наш срок?
Она замирает. Потом до неё тоже доходит. Её глаза расширяются, щёки заливаются румянцем.
— То есть… после ужина с твоими родителями… мы…
— Именно, — мои губы расползаются в счастливой улыбке. — После ужина с родителями мы наконец-то останемся вдвоём. Без ограничений. Без правил. Без этого дурацкого пари.
Женя молчит. Смотрит на меня. Потом её губы тоже начинают подрагивать в улыбке.
Семь дней. Семь дней поцелуев, объятий и этого сладкого, мучительного ожидания…
А потом — наша ночь. Наконец-то.
И, кстати, может всё-таки хоть что-то мне сегодня перепадёт?
Чёрт. Это знакомство с мамой перевернуло всё в моей душе. Я до сих пор чувствую, как меня потряхивает. Кажется, никогда в жизни я так сильно не нервничала.
— Твоя мама… — начинаю я и замолкаю, не зная, как сформулировать свою мысль.
— Знаю.
Кирилл подходит ко мне и обнимает, утыкаясь носом в макушку. Я слышу игривость в его голосе, но мой мозг всё ещё анализирует произошедшее.
— Она… хорошая, — заканчиваю я мысль, хотя собиралась сказать совсем другое.
— Да.
— Но она была очень холодна со мной, — вырывается у меня наконец. — Кирилл, я ей явно не понравилась. Я вся такая лохматая, такая… Она, наверное, решила, что я какая-то… непонятно кто.
Он отстраняется, заглядывает мне в глаза. В его взгляде я вижу тепло и смешинки.
— Женя, она не холодная. Она в трансе. В глубоком, продолжительном трансе.
— В смысле?
— В прямом. Моя мама уже лет десять не рассчитывала, что из меня выйдет хоть какой-то толк в плане личной жизни, — усмехается он. — Я никогда никого ей не представлял. Ни разу. За всю жизнь. Она уже решила, что я законченный холостяк и умру в окружении кошек и контрактов.
Я смотрю на него, пытаясь переварить информацию.
— То есть… я первая?
— Ты первая. Единственная. И, судя по тому, что она сказала перед уходом, — он делает паузу, и его глаза становятся серьёзными, — она уже ждёт от нас внуков.
Я чувствую, как краска заливает щёки. Жар поднимается от шеи к самым корням волос. Божечки-кошечки, быть такого не может! А я реально решила, что не оправдала надежд этой женщины.
— Что? — выдыхаю я. — Внуков? Она сказала про внуков?
— Ага. И у неё глаза блестели. Так что, Жукова, считай, что знакомство прошло успешно. Более чем.
Я отступаю на шаг, пытаясь справиться с информацией. Но он не даёт мне. Просто притягивает обратно, вжимая в себя так, что между нами не остаётся ни миллиметра. Его горячее дыхание опаляет моё лицо.
— А теперь, — его голос становится ниже, хриплым, интимным, — помнишь, на чём мы остановились до этого… эээ… форс-мажора?
Я сглатываю. Ещё бы я не помнила. Эти несколько секунд до звонка в домофон я буду помнить, наверное, вечность.
— Помню, — шепчу я.
— Отлично.
Кирилл подхватывает меня на руки. Я вскрикиваю от неожиданности и обвиваю руками его шею. Он несёт меня в спальню, не отрывая взгляда от моего лица. В его глазах — тот самый голод, который я видела весь вечер. У меня мгновенно мурашки устраивают танцпол на моей коже.
Он опускает меня на кровать. Сам нависает сверху, опираясь на локти. Внутри меня всё пляшет от страха, предвкушения и шока. Я правда ему позволю зайти чуть дальше? Мы ведь можем подождать…
Всего каких-то семь дней, каждый из которых — сладостная пытка.
Невозможно же сопротивляться такому искушению. Но мы должны. Да пусть всё летит к чёрту! Нет, мы почти у цели. Блин, как же сложно думать, когда я чувствую на себе его вес, когда она так близко…
Только руку протяни, только…
— Женя, — шепчет Кирилл, касаясь губами моего виска. — Я больше не могу ждать. Давай… давай просто сделаем друг другу хорошо. Пожалуйста.
— Давай, — шепчу я.
Его руки находят мои, переплетают пальцы. Он смотрит мне в глаза.
— Доверься мне.
— Звучит так, будто ты сделаешь что-то очень плохое сейчас.
— Ну что ты, — искушающе тянет он. — Я сделаю только хорошее. Очень-очень хорошее. Тебе точно понравится. Гарантирую.
Кирилл наклоняется и целует меня. Сначала нежно, аккуратно, но вскоре поцелуй переходит в страстный, горячий, глубокий. Он так активно хозяйничает у меня во рту, что голова кругом идёт и сбивается дыхание.
Его руки скользят по моему телу, находят край футболки, и через секунду она исчезает, улетает куда-то в сторону. Я остаюсь перед ним полностью обнажённая, и меня вдруг накрывает стыдливость. Но он так смотрит на меня, будто я — самое шикарное, что он видел в своей жизни.
— Какая же ты красивая, — выдыхает он.
Я тянусь к нему, стягивая его футболку тоже. Теперь мы равны. Кожа к коже. Никаких барьеров. И я застываю на его фигуре взглядом. Шикарный. Он такой потрясающий, что у меня сбивается окончательно дыхание.
А ведь мы могли бы прямо сейчас наплевать на всё. И это было бы очень яркое впечатление. Это было бы так прекрасно, что мне плакать хочется, что я отказываюсь от этого.
До безумия хочется ощутить уже его в себе.
Кирилл опускается ко мне снова и целует мою шею, спускаясь ниже. Ключицы. Плечи. Грудь. Когда его губы смыкаются вокруг соска, я выгибаюсь дугой, впиваясь пальцами в его волосы. Это невероятное ощущение. Острое, сладкое, сводящее с ума.
Боже… И как я только терпела и не позволяла? Это же восхитительно. Умереть можно от наслаждения.
— Кирилл… — стону я.
Его руки исследуют моё тело. Медленно, жадно, запоминая каждый изгиб. Он касается везде, где хочет, и я позволяю. Я хочу этого. Хочу его.
Мои пальцы тоже не остаются без дела. Я глажу его спину, плечи, грудь. Чувствую, как под моими ладонями перекатываются мышцы, как напряжено каждое движение. Он задерживает дыхание, когда я касаюсь его живота, спускаясь ниже.
— Женя, — его голос звучит предупреждающе, но я не останавливаюсь.
Кирилл стонет, когда мои пальцы смыкаются вокруг него. Этот низкий, вибрирующий звук простреливает всё моё тело электрическим разрядом. Я чувствую, как напрягаются его мышцы, как сбивается дыхание.
Его рука скользит к сосредоточию моего желания. Он толкается пальцем, и я выгибаюсь дугой. Прибавляет второй палец. Невероятно. Кирилл… опытно ведёт меня к разрядке. И я не могу отвести от него взгляда.
Мы дарим друг другу наслаждение, скользя по телам в унисон, глядя друг другу в глаза. В темноте спальни его зрачки расширены, губы приоткрыты, и он такой красивый, такой мой…
— Какая же ты шикарная, Женя, — хрипит он.
И я чувствую, что он едва сдерживается, чтобы не финишировать.
— Ты тоже ничего, — пытаюсь пошутить, но его палец задевает чувствительную точку.
И я уже стону вместо разговоров. Зажмуриваюсь, не в силах больше контролировать своё тело. Оно выгибается, пульсирует, взрывается миллионом искр. И слышу его сдавленный стон. Чувствую, как он содрогается рядом, прижимаясь крепче. Как его страсть пачкает нас обоих, наши тела и простыни, всё вокруг.
Но как же нам сейчас всё равно на это.
Просто хорошо. Просто так обалденно, что я думать не могу ни о чём.
Мы замираем, а потом Кирилл притягивает меня к себе, вжимая в свою грудь. Его руки гладят мои волосы, спину, плечи.
— Спасибо, — шепчет он мне в макушку.
Едва соображаю.
— За что?
— За всё, — он проводит большим пальцем по моей щеке. — За то, что ты появилась в моей жизни. За то, что перевернула всё с ног на голову. За то, что терпела мой характер, — он делает паузу и хмыкает: — И за то, что позволила насладиться собой.
Я тихонько смеюсь.
— Только не рассчитывай, Шереметьев, что это повторится. Это была единоразовая акция.
— Чёрт. Жаль. Я, знаешь ли, вошёл уже во вкус. Хочу ещё такого «чуть-чуть». Или… может быть что-то более смелое.
Я краснею. И радуюсь, что в темноте спальни он не видит моих пылающих щёк.
— Пожалуй, пока остановимся. Потерпи уж как-нибудь семь дней.
Он стонет и откидывается на подушку.
— И всё-таки ты меня когда-нибудь убьёшь. Теперь мои сны станут ещё более острыми и яркими, а фантазии — более достоверными.
Да уж. У меня, кажется, тоже.
Ещё шесть дней. Шесть бесконечно долгих дней и всё закончится. Точнее… начнётся что-то новое и прекрасное. То, чего мы с таким нетерпением ждём с Кириллом. Будто у нас будет личный Новый год.
Меня уже даже не занимают слухи и шепотки на работе, я не реагирую на взгляды Кати. Сердце не ёкает, когда на меня смотрят. Мне плевать. Я счастлива, и не хочу больше реагировать на чужие козни. Меня занимает только Кирилл. И наши жаркие объятия и поцелуи посреди рабочего дня.
Никак не удержаться.
После вчерашней ночи, после всего, что мы позволили друг другу, держаться теперь в тысячу раз сложнее. Раньше мы хотя бы не знали, каково это — касаться друг друга так интимно, доводить до исступления, чувствовать, как тело откликается на каждое движение. Теперь знаем. И это убивает. Это не даёт сосредоточиться на работе.
В голове только всё самое неприличное крутится. И никак не избавиться от этого наваждения. Особенно когда я вижу его. Такого статного, красивого. И я прекрасно знаю, что скрывается под этими строгими костюмами…
Чёрт. Я сойду с ним с ума.
А ещё я понимаю прекрасно — ещё одна ночь в его квартире, и наш «месяц» рухнет окончательно. Мы оба на пределе. Нужна передышка. Хотя бы одна ночь раздельно, чтобы прийти в себя, остыть, вспомнить, что мы вообще-то люди, а не ходячие сгустки гормонов.
Поэтому после работы я заявляю ему, что поеду к себе домой. Категорично. Чтобы он не стал меня уговаривать. И он не уговаривает. Почти.
— Я отвезу тебя, — говорит Кирилл тоном, не терпящим возражений. — Провожу до двери.
— Только до двери, — предупреждаю я, пытаясь быть строгой.
Правда кого я обманываю? Звучит, это так жалко. И что-то мне подсказывает, что одним провожанием дело не закончится.
— Обещаю, — усмехается он.
Ну вот. Он врёт. Я знаю. И он знает, что я знаю. Но что поделать? Мы оба играем в эту игру.
Машина останавливается у моего подъезда. Мы поднимаемся по лестнице в тишине, которая звенит от напряжения. Я чувствую его взгляд на своём затылке, на шее, на губах. Чувствую, как плавлюсь от одного его присутствия.
И вот мы добираемся до моего этажа. Я поворачиваюсь, чтобы сказать «спокойной ночи», и в ту же секунду оказываюсь прижата к стене. Его губы находят мои. Кирилл целует меня так жадно и нетерпеливо, будто мы с ним вообще давным-давно таким не промышляли. Будто он уже дико соскучился по мне.
— Кирилл… — выдыхаю я.
— Ммм?
— Ты обещал…
— Я обещал проводить до двери. Я проводил. — Его губы скользят по моей шее, и мысли путаются. — Дальше мои обещания не распространяются.
Я смеюсь, запрокидывая голову, давая ему больше доступа.
Глупая. Слабая. Счастливая.
— Ну может… на чай зайдёшь? — шепчу я, понимая, что всё снова улетело в тартарары. — Раз уж ты здесь.
Кирилл отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.
— Женя, ты только что сделала мой вечер.
— Я ещё ничего не сделала, — пытаюсь парировать, но он уже открывает дверь и втаскивает меня внутрь.
И мы замираем.
Потому что в моей скромной прихожей… бардак. Разбросанная обувь, чья-то куртка, не моя, не Евина… мужская. Из комнаты сестры доносятся приглушённые звуки. Кажется, музыка. И чей-то смех.
— Что за… — начинаю я в полном шоке.
И тут вдруг из комнаты вылетает Ева. В халате. С растрёпанными волосами и таким выражением лица, будто её застукали на месте преступления. За ней, неторопливо, с абсолютно невозмутимым видом, выходит… Костя.
Тот самый Константин. Друг Кирилла с ужина в «Моретти». В одних джинсах, с голым торсом и лёгкой, совершенно непрошибаемой улыбкой на лице.
Чего, блин⁈
Я смотрю на Еву. Ева смотрит на меня. Кирилл смотрит на Костю. Костя смотрит на Кирилла. Мы все, кажется, забыли, как дышать.
— Ева? — выдыхаю я. — Ты… что? Как? Почему?
— Женя, — произносит сестра спокойно. Ева, надо отдать ей должное, приходит в себя первой. Она поправляет халат, завязывает пояс потуже и принимает свой обычный невозмутимый вид. — А мы думали, что ты переселилась к Кириллу.
— Что? Нет, я… То есть да, но… — я замолкаю.
Не знаю, насколько переселилась. Просто неделю уже зависаю у него, и мы как-то не обсуждали этот момент. Не можем отлипнуть друг от друга, вот и всё. Это ведь не значит, что я переехала.
Правда же?
— Так и есть, — подаёт голос Кирилл. — Женя переселилась ко мне. Просто пока не окончательно.
Правда? А я как-то предложения о переезде не услышала…
— А ты, значит, решил не терять времени даром? — обращается он уже непосредственно к другу.
Костя пожимает плечами с таким видом, будто мы застали его за чтением книги, а не полуобнажённым с моей растрёпанной младшей сестрой.
— Мы познакомились поближе, — говорит он своим бархатным голосом. — После того ужина. Обменялись контактами. И вот… — он обводит рукой пространство, — я решил зайти на огонёк.
— На огонёк, — эхом повторяю я, чувствуя, как к горлу подступает истерический смешок.
— А вы, я смотрю, тоже не скучали, — Ева переводит взгляд с меня на Кирилла и обратно. Её бровь медленно ползёт вверх. — Судя по помятому виду и припухшим губам…
— Ева! — шиплю я.
— Что? Я просто констатирую факт, — она пожимает плечами и вдруг… улыбается. Моя сестра и улыбается. Что это всё значит? — Жень, знакомься. Это Костя. Мой… ну, пока не знаю, кто. Но надеюсь, что мой.
Костя подходит к ней, обнимает за плечи. На его лице играет лёгкая, довольная улыбка. Они смотрятся… странно. Неожиданно. Но при этом как-то правильно.
— Твоя сестра, — говорит он, обращаясь ко мне, — удивительная девушка. С ней интересно спорить о философии.
— И не только, — вставляет Ева, и я краснею.
— Так, — Кирилл выдыхает, проводя рукой по лицу. — Давайте по порядку. Вы двое… вместе?
— Вместе, — кивает Костя.
— И давно?
— Общаемся с того вечера в ресторане, — спокойно отвечает он. — И как-то наше общение перетекло…
— Ясно, — быстро вставляю я, пытаясь всеми силами перестать краснеть дальше. — Может чай? Думаю, неплохо будет всем пообщаться за столом.
И желательно в одетом виде.
Неудобно мне как-то, что в коридоре стоит полураздетый мужчина. Да и сестра в таком виде… Этот халат слишком уж фривольно смотрится. Я к такому никак не готова пока. Мне надо… адаптироваться. Прийти в себя.
— Чай — это прекрасно, — воодушевлённо тянет Кирилл. — Все перемещаемся на кухню.
Столпотворение в коридоре постепенно рассасывается. Костя натягивает на себя рубашку, Кириллу я поручаю хозяйничать на кухне, а сама тяну сестру за руку в свою комнату. Мне нужно задать ей парочку важный вопросов!
Боже. Неужели моя мелочь всё-таки выросла? Поверить не могу.
Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, глядя на сестру. Сердце всё ещё колотится после неожиданного открытия, но внутри разливается странное, тёплое чувство.
Она стоит посреди комнаты, всё ещё в халате, но уже успевшая натянуть поверх него свою неизменную чёрную футболку с черепом. Волосы растрёпаны, губы припухшие, но глаза… Глаза у неё сияют. Впервые за долгое время по-настоящему сияют.
— Ну и? — начинаю я, скрещивая руки на груди. — Рассказывай давай.
— Что рассказывать? — Ева пожимает плечами.
— Как это — что? — возмущённо тяну я и подхожу ближе. — Это серьёзно? Вы с Костей… вместе?
Она закатывает глаза. И всем своим видом демонстрирует, что не желает со мной обсуждать свою личную жизнь. Но она ведь моя сестрёнка. Та, кого я таскала на руках, когда мамы не было рядом. Та, кого защищала от школьных хулиганов. Та, кто осталась со мной после маминой смерти, когда весь мир рухнул. Я переживаю за неё. Хочу, чтобы у неё всё было замечательно.
— Жень, ну что ты имеешь в виду? — вздыхает Ева. — Мы с ним знакомы всего ничего. Какое «вместе» ты хочешь услышать?
— Ева.
Одно моё слово, и она сдаётся. Потому что мы знаем друг друга слишком хорошо. Потому что между нами нет места для недомолвок.
— Ладно-ладно, — она садится на край моей кровати, поджимая под себя ноги. Багира, почуяв, что происходит что-то важное, тут же запрыгивает следом и устраивается у неё на коленях. — Я не знаю, Жень. Правда не знаю. Но мне с ним… спокойно. Понимаешь?
— Не очень, — честно признаюсь я, садясь рядом. — Ты всегда была… сама по себе. Никого не подпускала.
— Вот именно, — подтверждает она и серьёзно смотрит на меня. В её взгляде столько всего, что я замираю. — Я всегда была сама. Никого не подпускала. А он… он просто взял и вошёл. Без спроса. Ну знаешь, как будто у меня в голове ключ подобрал. И замок щёлкнул.
— А как же твой бывший? Рома? — осторожно спрашиваю я.
Ева фыркает. Так красноречиво, что мне становится смешно. Багира недовольно дёргает ухом, но с места не двигается.
— Ты серьёзно сейчас сравниваешь Рому и Костю? — она смотрит на меня с таким выражением, будто я спросила, чем отличается песок от икры. — Жень, это же вообще. Небо и земля. Рай и ад. Тьма и свет. Хотя, — она задумывается, и в её глазах появляется философский блеск, — Костя, скорее, ближе к тьме. Но такой… притягательной. Понимаешь? Как чёрная дыра. Затягивает, но не страшно, а интересно.
— То есть твой бывший — ад, а Костя — рай? — уточняю я, пытаясь разобраться в её мрачной терминологии.
— Не-ет, — тянет она. — Рома — это просто пустота. Болото. Серая масса без глубины. С ним было скучно. Предсказуемо. А Костя… — она замолкает, подбирая слова. Её пальцы автоматически гладят Багиру, и кот довольно жмурится. — Он сложный. В нём есть слои. Как в хорошей книге. И каждый раз, когда я его читаю, нахожу что-то новое. То цитату из Ницше, то внезапную нежность, то такую тьму, что хочется нырнуть и не выныривать.
— Боюсь спросить, — усмехаюсь я, — в какой роли в этой метафоре выступает Костя?
Ева вдруг улыбается. Улыбается так широко и открыто, как я, наверное, никогда не видела. У неё даже ямочки на щеках появляются — оказывается, они у неё есть! За все эти годы я их не замечала. И у меня в груди разливается такое тепло, что, кажется, можно обогреть всю квартиру.
Значит, Костя… Ну если хоть немного похож на Кирилла — это уже хорошо. С таким мужчиной Ева будет чувствовать себя как за каменной стеной. Может, именно этого ей и не хватало? Кроме меня ведь её защитить было некому. А я… я всего лишь девчонка. Просто чуть старше и не такая мрачная.
— Он, конечно, ближе к демонической расе, — заявляет она со смешком. — Но я в полном восторге. Такой… принц тьмы. С иронией и без моральных ограничений.
Я прыскаю со смеху. Представить Костю в роли «принца тьмы» — это сильно. Хотя, глядя на его невозмутимость, мрачноватую харизму и способность появляться из ниоткуда, понимаю, что в этом что-то есть. Очень даже есть.
— И как вы… ну, сошлись? — интересуюсь я, пододвигаясь ближе и тоже зарываясь пальцами в шерсть Багиры. Кот довольно урчит. — Значит, после того ужина?
— Он написал, — Ева пожимает плечами. — Спросил, не хочу ли я обсудить экзистенциальный кризис в современном искусстве. Я подумала, что он прикалывается. А он нет. Мы проговорили три часа. По телефону. О философии, о смерти, о смысле жизни. Представляешь? Три часа, Женя. Я даже с тобой столько не разговаривала.
— Представляю, — киваю я, вспоминая, как они ещё на ужине начали свои странные разговоры, и как Костя смотрел на неё — с тем самым интересом, который я тогда не поняла, а теперь понимаю слишком хорошо.
— А потом он сказал, что хочет меня увидеть. И приехал. И как-то… остался, — она замолкает, и на её щеках появляется лёгкий румянец. Настоящий, розовый, совсем не похожий на её обычную бледность.
Неожиданно. Ева, которая никогда не краснеет. Которая носит чёрное и считает, что проявление эмоций — признак слабости. Сидит теперь передо мной такая… живая, настоящая, с пылающими щеками и сияющими глазами. Какой я не видела её много-много лет.
В этот момент Багира лениво потягивается, переползает с Евиных коленей и укладывается между нами, продолжая сладко мурлыкать. Наш мрачный жилец, который ведёт себя как король. Чёрный, пушистый, с жёлтыми глазами — вылитый хранитель этого дома.
— Ты счастлива? — спрашиваю я у Евы прямо, глядя ей в глаза.
Она смотрит на меня. Долго. Очень долго.
Потом она кивает.
— Кажется, да. Впервые в жизни. И это так странно, Жень. Я не привыкла к этому чувству. Оно… пугает.
— Пугает, — соглашаюсь я. — Но оно того стоит. Поверь мне.
— У тебя с твоим боссом тоже? — она прищуривается, и в её глазах появляется любопытство. — Серьёзно?
— Серьёзнее некуда, — вздыхаю я. — Его мама уже внуков ждёт.
— Ого, — Ева присвистывает. — Быстро вы. Но я рада. Правда. Ты заслужила. После всего, что ты для меня сделала… ты заслуживаешь всего самого лучшего.
— Ты тоже, — я обнимаю её, прижимая к себе. — Ты тоже, сестрёнка.
Мы сидим так какое-то время, обнявшись, две абсолютно разные девчонки, которых жизнь помотала, но не сломала. А между нами лежит наш кот-мурлыка, который уже тыкается головой, пытаясь вписаться в наши обнимашки, и урчит так громко, что, кажется, вибрирует вся кровать.
Ева отстраняется первой.
— Ладно, — она встаёт, поправляя футболку. — Надо переодеться во что-то приличное и пойти пить чай. А то они там, наверное, уже все косточки нам перемыли. И вообще, оставили двух мужиков на кухне одних — это преступление. Кто знает, что они там без нас натворят.
— Пойдём, — улыбаюсь я и тоже поднимаюсь с места.
— Жень? — окликает она меня у двери.
— Ммм?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что привела его в нашу жизнь. Костю. Если бы не вы с Кириллом, мы бы никогда не встретились. Ты же знаешь, я никуда не хожу, ни с кем не знакомлюсь. А тут… — она разводит руками. — Судьба.
— Не за что, сестрёнка. Ты главное — будь счастлива.
— Постараюсь, — она улыбается и выходит.
Я остаюсь на секунду в комнате, прислушиваясь к голосам из кухни. Смех, звон чашек, тихий разговор. Два мужчины, две сестры, одна квартира, один кот. И такое щемящее, тёплое чувство внутри, что хочется плакать и смеяться одновременно.
Я выхожу в коридор и слышу, как Багира, оставшийся в комнате, возмущённо мяукает — его бросили. Но я знаю, что через минуту он присоединится к нам на кухне, уляжется на чьи-нибудь колени и будет довольно урчать, чувствуя себя королём этого маленького, но такого уютного мира.
Суббота. Вечер. Мы едем к его родителям.
Я надела платье. Красное. Шёлковое, лёгкое, с тонкими бретельками и разрезом на бедре. Оно сидит идеально, подчёркивая всё, что нужно подчеркнуть. И главное — в нём минимум застёжек. Чтобы когда наступит полночь, когда закончится этот дурацкий месяц, можно было быстро… раздеться.
Я в шоке от своих мыслей.
Серьёзно, Женя? Ты сейчас думаешь о сексе, когда едешь знакомиться с родителями?
Но ничего не могу с собой поделать. Невозможно же по-другому. Мы сами себя загнали в эту ловушку, и я счастлива, что вот-вот мы выберемся из неё.
Я считаю минуты. Каждая клетка тела вибрирует в предвкушении. Мы столько ждали. Столько терпели. Целый месяц поцелуев до изнеможения, объятий до дрожи, взглядов, от которых плавится воздух. И сегодня, ровно в полночь, этот месяц останется в прошлом.
Кирилл бросает на меня быстрые взгляды за рулём. И я ловлю в его глазах такой дикий голод, что невольно начинаю краснеть. Он смотрит на мои губы, на вырез платья, на голые ноги, и я вижу, как его пальцы сильнее сжимают руль.
— Ты сегодня убийственно выглядишь, — говорит он хрипло. — Мама будет в шоке.
— В хорошем смысле? — уточняю я, чувствуя, как от его взгляда по коже бегут мурашки.
— В любом, — усмехается он. — Главное, чтобы отец сердечный приступ не получил. Он женщин в красном побаивается.
Я смеюсь, но внутри всё сжимается от волнения. Ну и для чего я так вырядилась? Идеально, чтобы произвести фурор и показать, какая я «скромная» девушка. Но теперь-то уж поздно думать об этом.
Дом родителей Кирилла поражает. Это не просто скромный загородный дом — это особняк. Настоящий, огромный. Двухэтажный, с колоннами, ухоженным садом и фонтаном во дворе. Я смотрю на это великолепие и чувствую, как во рту пересыхает.
Обалдеть просто.
Я, конечно, подозревала, что он из богатой семьи. Дорогие костюмы, элитная квартира, рестораны… Но масштабы… поражают воображение. Мой скромный бэкграунд, вечная экономия, вечная жизнь от зарплаты до зарплаты… И это. Небо и земля. Рай и ад. Тьма и свет. Как сказала бы Ева.
— Ты вырос здесь? — спрашиваю я, выходя из машины.
— Да, — Кирилл берёт меня за руку, переплетая пальцы. Его ладонь тёплая, уверенная, и это немного успокаивает мои разбушевавшиеся не на шутку нервы. — Не бойся. Мои родители хорошие.
— Верю. Но я всё равно боюсь.
И теперь, зная, что они с другого, недоступного мне мира, я переживаю ещё больше. А вдруг я скажу какую-то ерунду? Вдруг возьму не тот прибор за столом? Вдруг они посмотрят на меня и поймут, что я — не их круга, не их уровня?
Господи. Как я вообще попала в эту историю?
Нас встречают у двери. Мама Кирилла — элегантная, в тёмно-синем платье, с идеальной укладкой. Она тепло улыбается мне, но я всё равно нервничаю. Рядом с ней — высокий мужчина с пронзительными тёмными глазами и сединой в висках. Папа Кирилла. Они очень похожи, разве что у его отца волосы темнее.
— Женя, рада видеть тебя снова, — мама Кирилла целует меня в щёку. — Проходите, ужин почти готов.
— А это, значит, та самая девушка, ради которой мой сын перестал пропадать на работе, — довольно произносит отец. — Наконец-то. А то мы уж думали, что наш сын так и останется холостяком.
— Пап, — Кирилл закатывает глаза, и родители смеются.
За столом легко. На удивление легко. Огромная столовая, хрустальная люстра, сервировка, как в ресторане, но атмосфера тёплая, домашняя. Мама расспрашивает о работе, о семье, о том, как мы познакомились.
Я рассказываю про новогодний корпоратив, упуская, конечно, пикантные подробности. Кирилл добавляет свои комментарии, и мы все смеёмся. Даже его отец, который поначалу показался мне суровым, расслабляется и начинает шутить.
Родители рассказывают забавные истории из детства сына. Я узнаю, что в пять лет Кирилл разрисовал обои в гостиной, потому что «хотел стать художником». Что в школе он дрался с хулиганами, защищая младших. Что в университете у него была своя рок-группа.
— У тебя была группа? — удивлённо смотрю на него.
— Была, — Кирилл слегка смущается, отводя взгляд. — Давно и неправда.
— Он на пианино играет, между прочим, — добавляет мама. — С пяти лет. Мы его в музыкальную школу отдали, думали, музыкантом станет. А он в бизнес подался.
— Мам, не надо, — Кирилл краснеет, и это так мило, что у меня сердце сжимается от нежности к нему.
Мой суровый босс, который управляет целой компанией, который одним взглядом может уничтожить, сейчас сидит и краснеет, как школьник, потому что мама рассказывает про его детство.
Сидим мы долго и основательно. Время давно вышло за пределы приличного, так что родители предлагают нам остаться с ночёвкой. И Кирилл соглашается. Что ж… не так мы планировали встретить наше окончание «голодовки», но почему бы и нет?
В таком огромном доме нас никто и не услышит. А ехать домой — будет целым испытанием для нас. Не хотелось бы лететь по трассе, только бы скорее остаться наедине и воплотить в жизнь все наши бурные фантазии.
Мы с Кириллом поднимаемся на второй этаж. Идём в его детскую комнату.
Внутри оказывается довольно тепло и уютно. Стены оклеены плакатами с рок-группами. На полке — кубки и медали. Я подхожу ближе, с интересом рассматриваю. По плаванию, по шахматам, по дзюдо. И грамоты — за музыкальные конкурсы. На столе — старое фото в рамке: мальчик лет десяти с серьёзным лицом сидит за пианино.
— Ты никогда не говорил, — шепчу я.
Кирилл подходит сзади, обнимает за талию, прижимая к себе. Я чувствую его дыхание на своей шее, тепло его тела сквозь тонкий шёлк платья.
— Много чего не говорил, — шепчет он мне в ухо, и от его голоса по спине бегут мурашки. — Хочешь, покажу?
Он садится за синтезатор в углу. Пальцы ложатся на клавиши — уверенно, привычно, будто и не было всех этих лет бизнеса и переговоров. И начинается музыка. Что-то нежное, грустное, пронзительное. Я не узнаю мелодию, но она задевает за живое, проникает под кожу, заставляя сердце биться чаще.
Я стою, прижав руки к груди, и смотрю на него. Шереметьев. Такой сильный, властный, уверенный в себе мужчина… и играет на пианино. Картинка настолько потрясающая, что у меня перехватывает дыхание. Да он же настоящий талант.
Он заканчивает играть, поворачивается ко мне.
— Кирилл… — выдыхаю я. — Это невероятно. Ты… ты столько всего скрываешь.
Он встаёт, подходит ко мне. Берёт моё лицо в ладони, смотрит в глаза.
— Теперь ты знаешь все мои секреты, — говорит он тихо.
— Все? — переспрашиваю я.
Его близость затуманивает разум.
— Почти, — улыбается он. — Остался один. Самый главный.
Он наклоняется и страстно целует меня. Я отвечаю, прижимаясь к нему, забывая, где мы, кто мы, сколько времени… Есть только он. Только его руки, его губы, его тепло. И голова идёт кругом от того, какой он шикарный.
Кирилл отрывается первым. Смотрит на часы на стене. Его глаза расширяются.
— Женя, — произносит он хрипло. — Сейчас полночь.
Я замираю. Смотрю на часы. Стрелки неумолимо движутся. Ещё несколько секунд.
— Три, — шепчет он, считая. — Два. Один.
Вот и наступает начало нового дня. Конец нашего испытания.
— Месяц закончился, — выдыхаю я.
— Закончился, — подтверждает он.
— Мы оба продержались?
— Оба, — он усмехается, и в его глазах разгорается огонь. — Технически мы нарушили пару раз, но…
— Но сейчас всё по-честному, — заканчиваю я.
Он смотрит на меня. Долго. Прожигающе.
— Жень… Мы в доме моих родителей. Моя комната. Моя кровать. И ты в этом платье…
— Я знаю, — шепчу я, и внутри всё замирает в сладком предвкушении. — Я поэтому его надела.
— Боже, — стонет он, прижимая меня к себе так крепко, что, кажется, хочет срастись со мной навсегда. — Ты меня угробишь. Окончательно и бесповоротно.
— Уже поздно, — смеюсь я, зарываясь пальцами в его волосы. — Месяц назад было поздно.
Он подхватывает меня на руки. Старая кровать скрипит под нашим весом. Ещё несколько мгновений, и мы наконец-то отпразднуем окончание нашего глупого спора.
Кирилл тянется ко мне и сминает тонкий шёлк моего платья. Его горячие, нетерпеливые пальцы скользят по моей коже, оставляя за собой дорожки из мурашек. Каждый миллиметр, которого он касается, вспыхивает, горит, требует продолжения. Я выгибаюсь навстречу, ловя его губы своими.
Мои пальцы зарываются в его волосы. Я тяну его ближе, ещё ближе. Невозможно близко. Хочется раствориться в нём, исчезнуть, стать частью его существа.
— Женя… — выдыхает он мне в губы. Его голос звучит низко, хрипло, и он полон такого откровенного желания, что всё моё тело простреливает электрическим разрядом. — Я так долго ждал.
— Я знаю, — шепчу в ответ, кусая его нижнюю губу. — Я ведь тоже.
Он стонет и тянется к застёжке моего платья. Стягивает его с меня, и оно летит куда-то в сторону. Я торопливо расстёгиваю его рубашку, путаясь в пуговицах. Пальцы не слушаются, дрожат от нетерпения. Его брюки присоединяются к общей куче одежды.
Мы даже не замечаем, куда всё это летит. Не до того.
Все мысли сосредотачиваются только на одном. На его горячей коже, прикасающейся ко мне. На его дыхании, смешивающемся с моим. На его поцелуях, который вызывают трепет в каждой клеточке моего тела.
— Ты не представляешь, что ты со мной сделала, — хрипит он, покрывая поцелуями мою шею, ключицу. — Я не был таким никогда. Ни с кем.
— Я знаю…
Потому что это взаимно. Чёрт возьми, настолько взаимно, что я не представляю, что может быть честнее этого. С того самого поцелуя в его кабинете в новогоднюю ночь и до сегодняшнего дня — всё было правильным. Каждый миг сомнений, каждое «нельзя», каждый украденный поцелуй — всё вело нас сюда.
И наша победа — выстраданная, достойная, вымученная за этот бесконечный месяц — вершина нашей взаимности.
Мы смогли. Убедились в том, что это не просто интрижка, не просто жажда тела. Мы поняли, насколько серьёзно утонули друг в друге. Настолько, что готовы были мучить друг друга столько времени. Настолько, что выбрали ожидание вместо сиюминутного удовольствия.
И всё ради этого.
Кирилл медленно входит, стараясь не торопиться. Я кусаю его плечо, чтобы не застонать от этого невероятного, горячего ощущения.
Он заполняет меня всю. Без остатка. И застывает. Явно с трудом сдерживаясь, чтобы не начать двигаться активно. Просто даёт время ощутить себя. Даёт миг на осознание.
Наконец-то.
Я чувствую его внутри себя — горячего, твёрдого, живого. Чувствую, как бьётся его сердце где-то под моими пальцами, как напряжены все мышцы, как тяжело он дышит, пытаясь сохранить контроль.
Но мне не нужна осторожность. Мне нужен он. Весь. Ярко, горячо, и пускай в первый раз быстро. Просто невыносимо больше терпеть это всё.
— Кирилл, пожалуйста, — стону я, выгибаясь навстречу. — Продолжай. Не останавливайся.
И он срывается.
Сдерживание, которое длилось месяц, ломается в одну секунду. Мы двигаемся в унисон, как одно целое, как будто всегда были вместе. Как будто все эти годы знакомства, все эти взгляды в офисе, все эти случайные касания только и ждали этого момента.
В голове пусто. Только ощущения — жар, ритм, его дыхание, его губы, его зубы, его руки. Только он. Только этот безумный, умопомрачительный акт нашего полного доверия и раскрытия друг другу.
Каждый толчок ведёт к невероятному блаженству. Я чувствую, как внутри нарастает огромное, горячее, неизбежное завершение этого сладостного безумия.
Я целую его, впиваюсь в его плечи, оставляю, наверняка, царапины. Но я уже не контролирую ничего. Сил больше сдерживаться нет.
Из груди вырывается протяжный, долгий стон, и я распадаюсь на атомы. Взлетаю до космоса, рассыпаюсь миллионом искр, теряю себя в этой бесконечной волне наслаждения.
— Кирилл… — выдыхаю я, чувствуя как пульсация разливается по всему телу.
— Ты просто богиня, — хрипло шепчет он.
Ещё несколько твёрдых, глубоких толчков, и он заканчивает вслед за мной. Наваливается сверху, прижимая меня к себе. Целует в волосы, в щёку, в висок. Его дыхание такое же сбившееся, как и у меня.
А я до сих пор в шоке. Случилось. То, чего мы так желали, чего так долго ждали. И это было потрясающе. Невероятно. Волшебно. Я и подумать не могла, что так бывает. Жаль даже, что столько времени прошло мимо этой страсти, мимо этого всего…
— Я люблю тебя, — выдыхает он в район моей шеи. — Жукова, слышишь? Вот мой последний секрет. Я люблю тебя. Очень. До безумия. До потери пульса.
Он приподнимается на локте, заглядывает мне в глаза. В его взгляде столько нежности, что у меня сердце заходится. Такой Кирилл — без масок, без брони, без защиты — только мой. Только для меня.
— Я тебя тоже, Шереметьев. Больше жизни.
— Честно?
— Честнее не бывает.
Он гладит мои волосы, убирает пряди с лица, целует мокрые щёки, веки, кончик носа.
— Знаешь, — говорит он вдруг, и в его голосе появляются странные нотки. — Возможно, я тороплюсь. Возможно, это слишком быстро. Но после этого месяца… после всего, что мы пережили… я больше не хочу сдерживаться. Ни в чём.
Я замираю, глядя на него. Сердце пропускает удар.
— Кирилл?..
Он садится на кровати, берёт мои руки в свои. Смотрит прямо в глаза. У меня сердце начинает неровно стучать.
Что же он ещё задумал? Я ведь ещё в себя не успела прийти после нашего первого раза.
— Евгения Жукова. Женя… — он замолкает. — Я люблю тебя. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу, чтобы твои вещи занимали половину моего шкафа. Хочу, чтобы ты ругалась со мной из-за разбросанных носков. Хочу, чтобы мы вместе встречали старость, сидели на крыльце и вспоминали, как всё начиналось.
У меня перехватывает дыхание. Я не верю в то, что слышу.
— Ты… что?
— Жень, — он сжимает мои пальцы. — Выходи за меня замуж.
Боже…
Я слышу, как бьётся моё сердце. Как бьётся его. Как где-то за окном проезжает машина.
— Это… это предложение? — выдавливаю я.
— Да, — улыбается он. — Самое настоящие. Без кольца, без цветов, без оркестра, потому что я не планировал это сегодня, но… да. Выходи за меня.
Я всхлипываю. И смеюсь. И, кажется, плачу. Бросаюсь ему на шею, обвивая руками, целуя куда попало — в губы, в щёки, в подбородок, в нос.
— Да, — выдыхаю я между поцелуями. — Да, да, да!
— Правда? — он отстраняется на миллиметр, заглядывая мне в глаза. — Это ведь «да» без шуток? Ты не пожалеешь об этом завтра?
— Конечно, да, дурак! — смеюсь я сквозь слёзы. — Да! Я никогда ни в чём не была так уверена, как в этом!
Он подхватывает меня, устраивает на своих коленях и прижимает к себе.
— Я люблю тебя, — шепчет он мне в макушку. — Я так тебя люблю, Жукова. Ты даже не представляешь.
— Представляю, — шепчу я в ответ. — Потому что я люблю тебя так же.
Мы укладываемся обратно в кровати. И теперь лежим в обнимку, слушая, как за окном затихает ночь. Я смотрю на свою руку — пока без кольца — и улыбаюсь. Скоро будет. Совсем скоро.
— Кирилл?
— Ммм?
— Мы правда поженимся?
— Правда.
— И дети будут?
— Сколько захочешь.
— И кот?
— И кот, — смеётся он. — И собака, если хочешь. И дом с садом. И всё, что ты захочешь.
— Я хочу тебя, — говорю я. — Только тебя. Всё остальное — опционально.
Он приподнимается, смотрит мне в глаза.
— У тебя это есть, — говорит он. — Я твой. Навсегда.
Мы целуемся под затихающий шум ночного города. Где-то внизу, наверное, уже спят его родители, не подозревая, что в детской комнате их сына только что решилась судьба двух людей. Где-то в моей квартире Ева наверняка сидит с Костей и смотрит очередной мрачный фильм, обсуждая экзистенциальные проблемы бытия. Где-то в этом мире есть Катя, Алёна, все эти люди, которые пытались нас разлучить, которые не верили в нас.
Но нам всё равно. Потому что у нас есть мы. И целая жизнь впереди.
Начинающаяся с этой полночи. С этого первого раза. С этого предложения. С этой любви, которая росла в нас все эти недели и наконец-то вырвалась наружу, заполняя собой всё вокруг.
Солнце светит ярко, почти по-летнему, хотя на календаре только начало мая. Я сижу на скамейке в парке, наблюдая за песочницей, и чувствую, как внутри меня толкается маленькая ножка. Или ручка. Или что там у него сейчас активничает.
Три года. Три года с той самой новогодней ночи, когда всё закрутилось. Свадьба была через полгода — скромная, только свои: Ева с Костей (они, кстати, до сих пор вместе и всё так же спорят о философии), родители Кирилла, которые так сильно ждали внуков.
Внуки уже есть. Один. Марк Кириллович Шереметьев. Два года. Сейчас он сосредоточенно копается в песке рядом с папой, пытаясь загрузить совочек в игрушечный самосвал. Получается пока плохо, но упрямства в нём — на десятерых.
Кирилл сидит на корточках рядом с сыном, полностью поглощённый процессом. На нём простые джинсы и футболка, волосы растрёпаны, на носу — след от песка (Марк постарался). Выглядит он до смешного домашним. И до умопомрачения любимым.
Я смотрю на них и чувствую, как сердце заходится от нежности. Мой суровый босс, превратившийся в идеального мужа и отца. Кто бы мог подумать три года назад, что этот бабник-холостяк будет вот так сидеть в песочнице и обсуждать с двухлетним сыном, как правильно грузить песок?
— Мама! — Марк замечает меня и машет совочком. — Мама, смотли!
— Вижу, милый, — улыбаюсь я. — У тебя отлично получается.
— Папа помогай, — серьёзно кивает он и снова возвращается к своему важному делу.
Кирилл поднимает на меня взгляд. В его глазах горит то самое тепло, которое не исчезло за три года, а только стало глубже. Он подмигивает, и я чувствую, как щёки краснеют.
Я встаю со скамейки, подхожу к ним. Кирилл выпрямляется, обнимает меня за талию.
— Устала? — спрашивает он тихо.
— Немного, — признаюсь я. — Этот маленький… сегодня особенно активный.
Я глажу живот и улыбаюсь.
— Наверное, футболистом будет, — усмехается Кирилл. — Как старший брат.
— Марк не футболист, — возражаю я. — Марк — строитель. Он песок грузит.
— Значит, один строитель, один футболист, — подводит итог Кирилл. — Идеально.
Я смотрю на него, на сына, на свои округлившиеся формы, и меня накрывает волной вдруг нахлынувшего воспоминания. Тот самый спор. Та самая новогодняя ночь. Те самые безумные правила.
— Слушай, Шереметьев, — говорю я, и в моём голосе проскальзывают озорные нотки.
Он сразу напрягается. За три года он научился распознавать этот тон.
— Женя, нет.
— Что «нет»? Я ещё ничего не сказала.
— Я уже чувствую подвох, — он прищуривается, но в глазах пляшут смешинки. — Ладно, говори.
— Давай поспорим? — предлагаю я. — Кто первый уложит Марка спать сегодня, тот завтра имеет право на законный выходной. Лежать на диване, смотреть сериалы и ничего не делать.
Кирилл смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом переводит взгляд на сына, который уже успел перепачкаться песком с ног до головы. Потом снова на меня.
— Женя, — говорит он серьёзно. — Больше никаких споров. Никогда.
— Почему? — удивляюсь я.
— Потому что в прошлый раз наш спор закончился тем, что я чуть не сошёл с ума от желания, — он наклоняется, целует меня в висок. — Потом тем, что мы нарушили все правила. Потом свадьбой. Потом Марком. И теперь вот этим, — он гладит мой живот.
— И что плохого? — я поднимаю на него глаза.
— Ничего плохого, — он улыбается. — Всё прекрасно. Но можно ведь было дойти до всего проще. Без длительного воздержания. В общем, вместо спора — предлагаю разговаривать. Если ты хочешь отдохнуть — ложись и отдыхай. Мы с Маркушей сами всё сделаем.
Он наклоняется к сыну:
— Правда, Марк? Мы же справимся без мамы?
— Да! — серьёзно кивает Марк и снова тычет совочком в песок. — Папа готовь.
— Папа готовь? — переспрашиваю я.
— Ну, ужин, — поясняет Кирилл. — Я за последние три года неплохо прокачал кулинарные навыки. Макароны с сыром — мой коронный номер.
Ой, ну прямо за три года. Он всегда это прекрасно умел делать. Мой муж полон талантов, просто не любит признавать их.
— Марк их обожает, — улыбаюсь я.
— А ты?
— А я обожаю вас, — я тянусь к нему, целую в губы.
Марк тут же требует внимания, дёргая меня за подол платья.
— Мама! Тоже!
— И тебя, мой хороший, — я наклоняюсь, целую сына в перепачканную песком щёку. Он довольно хихикает.
Кирилл обнимает нас обоих, прижимая к себе.
— Ты у меня чудо, — шепчу я ему на ухо. — Вы оба.
— Знаю, — усмехается он. — И второе чудо скоро будет.
Я кладу руку на живот, чувствуя, как внутри снова толкается маленькая жизнь. Солнце светит, птицы поют, в песочнице возится наш сын, а рядом — любимый мужчина.
И я думаю: а ведь всё начиналось с дурацкого спора, новогоднего корпоратива и золотого платья с заячьими ушками. Кто бы мог подумать, что это приведёт нас сюда.
— О чём задумалась? — спрашивает Кирилл.
— О том, что жизнь — удивительная штука, — отвечаю я. — И о том, что я люблю тебя.
— Я тебя тоже, Жукова. — Он целует меня в макушку. — Я тебя тоже.
— Шереметьева, — поправляю я.
— Что?
— Я теперь Шереметьева, а не Жукова. Почти три года.
— Точно, — смеётся он. — Всё никак не привыкну.
— Ничего, — я улыбаюсь. — У нас вся жизнь впереди. Привыкнешь.
— Вся жизнь, — соглашается он. — И это прекрасно.
Марк тянет его за руку:
— Папа, смотли! Я постлоил!
Мы смотрим на кривую башенку из песка и одновременно говорим:
— Красиво, сынок!
Переглядываемся и смеёмся. Потому что мы — команда. Навсегда.