ОСТРОВ ПОРОКА И ТЕНЕЙ

ОДИНОЧКА

КЕРИ ЛЕЙК

ОГЛАВЛЕНИЕ

Дорогой читатель,

Для вашего удобства я перечислила ниже несколько слов и фраз, многие из которых взяты из каджунского языка, но могут произноситься или использоваться немного иначе в вымышленном языке Валир.

Не оглядывайся.

Влажное дыхание утреннего тумана поглотило девочку в ленивой белой дымке, обжигая горло, словно ядовитый токсин, с каждым поверхностным вдохом. Несмотря на удушающую майскую жару, постоянная, пробирающая до костей дрожь под кожей напоминала ей, что она замёрзла и одна.

Совершенно одна.

Прошедшая буря превратила землю в вязкую грязевую жижу, которая с каждым рывком скорости, выжимаемым из слишком уставших ног, засасывала подошвы её ступней. Надгробия, покрытые мхом, отмечали кладбище позади дома — середину пути к месту, куда она направлялась. Обычно старое кладбище было местом утешения, где она пряталась и играла, проводя часы с голосами, что говорили с ней там. Но с бугименом у неё на хвосте и угрозой смерти, нависшей над ней, оно стало пугающим местом.

Цитрусовый аромат магнолий в полном цвету напоминал о кратковременной красоте этих цветов, и мягкие лепестки, что раздавливались под её ногами, вполне могли быть предзнаменованием после тех ужасных вещей, которые она увидела.

Невыразимых вещей.

Длинные пряди испанского мха, изящно свисающие с тонких ветвей дубов, казалось, тянулись к её волосам и плечам, подгоняя её бежать быстрее.

Словно чудовище было повсюду.

Играет с ней.

1224 Ренье. 1224 Ренье. 1224 Ренье.

Её разум пытался сбить её с толку, перебирая разные комбинации.

4212. 2141.

Но при вспышке испуганных глаз её папы и каплях пота на его лбу, при запахе тела, прилипшем к его коже, когда его дрожащие руки сжимали её плечи в последней отчаянной попытке, она ясно вспомнила цифры. В точности так, как он их произнёс — чётко и ясно.

1224 Ренье.

Мужчину зовут Расс Джеймс.

Расс Джеймс.

Расс.

Она никогда раньше не слышала этого имени. Даже не знала, кто этот человек, но папа заставил её пообещать, что она его найдёт. И, по словам человека, которому она доверяла больше всего, этот незнакомец сохранит ей жизнь.

Сначала ей нужно было добраться до дома соседа, мистера Гидри, через дорогу. Не в полицию. Папа никогда им не доверял. Няня девочки, Бабуля Дэй, всегда называла его слишком параноидальным и потерянным в собственном мире — за то, что он никому не доверял.

Но он сказал найти Расса Джеймса. 1224 Ренье. Человека, которому он доверял.

Где-то позади девочки треснули ветки. Огонь жёг её лёгкие. Лишь крошечные глотки воздуха, которые она успевала хватать на бегу, заполняли пустоту в её груди. Ключ, спрятанный под рубашкой и висящий на длинной цепочке, царапал кожу, но она ни за что бы его не сняла, потому что папа настаивал, чтобы она его берегла. Ключ к тайному месту.

Она кашляла и всхлипывала, ноги налились тяжестью, словно их залили бетоном, но она продолжала бежать. Боль в животе от того, что она не ела три дня, переросла в глубокий, судорожный страх.

Кровь. Этот медный привкус, всё ещё отпечатавшийся на её языке, отдавался в глубине челюсти горьким теплом, которое она не могла проглотить.

Не оглядывайся.

Стоило ей лишь обернуться — и дядя её найдёт. Его чернильно-чёрные глаза станут последним, что она увидит, прежде чем он вонзит мачете ей в череп, как сделал это с другими.

Если бы только она не украла ту конфету. Если бы не солгала. Бабуля Дэй говорила ей, что он придёт за ней, если она будет плохой. Что засунет её в мешок и съест на завтрак. Девочка никогда не верила во всю эту креольскую чепуху, как однажды сказал её папа. Глупые истории о чудовищах, которые рассказывала безумная старая дева — так он её называл.

Но теперь она верила. И больше всего на свете хотела, чтобы это оказалось всего лишь сном.

— Minou, minou, где ты? — позвал голос позади, вызывая острые всплески ужаса, будто тысячи насекомых зашевелились внутри неё.

— Прячься, — ей почти послышался тихий шёпот папы, как в ту ночь, когда незнакомцы пришли к их двери.

Иголки кипариса и сломанные веточки царапали её колени, когда она юркнула внутрь искривлённого, расколотого ствола дерева и прижалась к коре. Она и её лучшая подруга Бри всегда играли в этом дереве, игнорируя предупреждения Бабули Дэй о клещах и жуках, которые, по её словам, могли забраться им под кожу, если они слишком испачкаются. Сейчас девочке было всё равно на насекомых. Ей было абсолютно всё равно.

Пожалуйста, не находи меня. Пожалуйста, не находи меня.

— Minou, minou¹, где ты? — последовавший смешок эхом разнёсся вокруг неё, и она без всякого сомнения поняла — он ближе. Так близко, что она слышала, как постукивают кости о куриную лапку, прикреплённую к его штанам.

Стук. Стук. Стук.

1224 Ренье. Расс Джеймс.

Папа заставил её пообещать найти это место, несмотря ни на что.

Но это было обещание, которое она, скорее всего, не сможет сдержать.

Потому что девочка была уверена: Тонтон Макут её найдёт. И когда это случится — она умрёт.

Как и остальные.

ГЛАВА 1

Селеста

Маркетт, штат Мичиган

Наши дни

Клубящиеся струйки сигаретного дыма поднимаются вверх, отражаясь в стене из стекла, сквозь которую я смотрю вниз на главный зал, где женщины выстраиваются вдоль чёрного бархатного подиума. Грудь и задницы покачиваются в трансе, вызывающем гипнотическое соблазнение под ритм музыки. Посетители, мужчины и женщины, выстраиваются по обе стороны сцены, засовывая купюры наличных в тонкие стринги, которые исчезают в изгибах подтянутых, округлых задниц и пышных бёдер. Из той же кучи денег они платят чрезмерно внимательным официанткам за переоценённые напитки, которые льются как бесконечный поток жидкого самопрезрения. Каждый мужик в округе приходит сюда в субботнюю ночь, потому что здесь чисто, а девушки отобраны как по внешности, так и по умению выступать.

И они выступают.

Ставки слишком высоки, чтобы нанимать дешёвую шлюху.

Остров Шевалье, возможно, не идеальное место для стрип-клуба, учитывая, что от одного конца острова до другого всего около двадцати двух миль, но это место стало одной из новых горячих точек юга. И хотя лишь в последние несколько лет этот клуб стал чем-то, ради чего стоит ехать, сюда приезжают из Нового Орлеана и даже из Нью-Йорка, чтобы увидеть девушек из "Грешники & Святые". Неоготическая церковь, кирпичи которой я выкрасил в глубокий угольно-чёрный цвет, выглядит как нечто прямо из фильма о Дракуле, но именно то, что происходит внутри, заполняет столы. Как сексуальное фрик-шоу, полностью оплачиваемое грязными деньгами, которые переходят из рук в руки, как хорошо выполненный карточный фокус.

Мой деловой партнёр, если его вообще можно так назвать, — единственный человек по эту сторону границы, у которого есть прямая связь с картелем Матаморос из Мексики, для которого я отмываю крупные суммы наличных. Если я не выполню? Моё тело закопают в глубокой яме на каком-нибудь удалённом мексиканском ранчо, и его больше никто никогда не увидит.

— Mais², ты владеешь самым горячим клубом в приходе Терребонн, со всей этой сладкой chatte у тебя под рукой, а ты сидишь в этом офисе один?

На прерывание голосом моего кузена Люка я улыбаюсь про себя и оборачиваюсь, видя его в дверном проёме моего кабинета.

— Comment ça va?³

Годы я потратил на то, чтобы отделаться от акцента, с которым родился. Не из-за стыда или неловкости, а потому что в моей работе чем меньше отличительных черт у человека и чем меньше обо мне знают, тем лучше. Валир — язык, уходящий корнями в каджунский, но достаточно отличающийся по диалекту, чтобы его сразу можно было узнать. Я один из многих, кто способствовал упадку родного языка, но в моём случае это вопрос сокрытия личности или риска получить пулю в задницу. И всё же Люк каким-то образом каждый раз возвращает меня к корням.

— Pas bon⁴. — он падает в одно из кресел перед моим столом и стонет. — Она наконец собрала вещи и ушла. Даже не попрощалась.

Он — типичный парень из байу со своей потрёпанной бейсболкой и майкой, но что удивительно, так это то, что он безнадёжно жаждет романтики, за что получил прозвище Казанова. Черта, с которой я никак не могу себя соотнести, находясь на противоположном конце спектра со всем своим циничным отвращением к любви.

Мимолётный дискомфорт проходит по мне, когда я снова смотрю на него и вижу, как он наклонился вперёд, подавленный, качая головой. Я скорее воткну себе ледоруб в глаза, чем буду говорить об отношениях.

— Я клялся, что она — та самая! Даже кольцо выбрал.

— Жаль, что не сложилось. Как дела в бизнесе?

Глупый ответ, но я даже не представляю, что ещё ему сказать. Женщины никогда не были для меня чем-то большим, чем обменом потребностей, а расставание после — это то, что я ценю больше всего.

— Бизнес идёт хорошо. Не так, как у тебя, но хорошо.

Последние пару лет Люк пытался запустить своё дело с кухней валир. Он ужасно обращается с деньгами и, несмотря на мои советы, всё ещё немного барахтается. Хорошо — для него это выйти в ноль, что лучше, чем долги, которые у него были раньше. Проблема в том, что он слишком добрый, всегда что-то отдаёт бесплатно. Включая своё сердце.

— Я просто не понимаю женщин иногда. Не знаю, чего они хотят.

Только не это снова.

К счастью, что-то отвлекает моё внимание от разговора, пока Люк болтает о какой-то девушке, чьё имя или лицо я бы не вспомнил, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Внизу, на главном этаже, мужчина, которого я узнаю как одного из исполнителей Хулио, с растрёпанными чёрными волосами и самой кричащей рубашкой на пуговицах в этом месте, лапает одну из танцовщиц на сцене. Не проходит и секунды, как резкая вибрация у бедра — ожидаемый звонок от Леви, и я даю кузену знак замолчать на минуту, чтобы ответить.

Прижав телефон к уху, я не свожу глаз с этого ублюдка, у которого, похоже, нет ни малейшего инстинкта самосохранения — или анонимности, учитывая его профессию. Какого чёрта наёмный убийца одевается как сутенёр из семидесятых?

— Что мне с этим делать, босс? — неуверенность в голосе Леви оправдана, учитывая, что злить члена картеля — дело рискованное. Особенно такого самодовольного и наглого, как этот тип.

— Я разберусь, — говорю я, сбрасывая звонок. — Извини, мне нужно кое-что уладить.

Засовывая телефон обратно в карман, я тушу сигарету в пепельнице на столе и похлопываю Люка по плечу, проходя мимо.

Он поднимается на ноги, прежде чем я дохожу до двери, и следует за мной.

— Всё в порядке?

— Non⁵, просто какой-то идиот не знает, что руки нужно держать при себе.

Я вытаскиваю ствол из кобуры на бедре и проверяю обойму. Как всегда, я предпочитаю не прибегать к насилию, потому что это создаёт сцену. Сцены привлекают полицию и лишние вопросы. Но когда в моё заведение заходят самодовольные уроды с комплексом бога и без принципов, всё дозволено.

Неважно, с кем он связан.

— А. Я с тобой. Почти под два метра ростом и с мышцами, которые едва помещаются в рубашке, Люк мог бы сойти за дуб. Был бы неплохим вышибалой, если бы не любил драки так сильно. И женщин, что, как я предполагаю, и привело его к проблемам.

— Это, наверное, не лучшая идея.

— Я новый человек, кузен. Изменился.

Фыркнув, я качаю головой и убираю пистолет обратно в кобуру. Нет смысла сразу раздувать лишнюю драму.

— Я в это ни на секунду не верю. Сиди здесь. Я скоро вернусь.

Я спускаюсь по винтовой лестнице на главный этаж, где замечаю Леви, который кивает мне со стороны. Он наблюдает за толпой вокруг парня, который явно пьян — по тому, как он качается и шатается, грубо удерживая танцовщицу в захвате. Финал серии плохих решений, начавшихся в тот момент, когда он решил надеть эту идиотскую розовую полосатую рубашку.

Когда я подхожу, он плюхается на стул, усаживая девушку себе на колени, будто внезапно решил вести себя прилично.

Редко мне приходится появляться в зале, когда Леви всё контролирует, но хрупкость ситуации требует этого. Я обычно придерживаюсь трёхшаговой программы для таких агрессивных типов, поэтому, чтобы сэкономить время, начинаю сразу с первого шага.

Попросить вежливо.

— Боюсь, мне придётся попросить вас уйти.

— Просто хорошо провожу время. Отличный клуб. Он проводит ладонью по изгибу задницы танцовщицы. — Отличная culito⁶.

Сильный испанский акцент — не то, что выдаёт в нём человека Хулио. По мере роста популярности острова сюда тянутся представители картеля, желающие использовать появляющийся бизнес. Когда мои дедушка и бабушка были молоды, не было ни одного участка острова, где не говорили бы на валирском французском, но теперь язык сохраняют лишь старые рыбаки и их дети, такие как Люк. Это место стало плавильным котлом, и его акцент лишь привлекает моё внимание к букве «М», вытатуированной у него на шее в виде хвоста дьявола.

Дьяволы Матамороса — банда с тесными связями с картелем. Те немногие, кто есть здесь, обычно держатся в тени, появляясь только по вызову за непослушным дилером или чужаком, ступившим на их территорию. Этот парень, должно быть, новенький.

Шаг второй: попросить ещё раз.

— Это ваш последний шанс отпустить её и уйти. Тихо.

Его рука скользит между её бёдер, и девушка, Марсель, всхлипывает, звук обрывается рукой у её горла, которую он, кажется, сжимает сильнее.

— Или что, gabacho⁷? Ты меня выведешь?

Большинство из них не знают, кто я такой и чем занимаюсь вне этого бара, иначе, подозреваю, проявляли бы больше уважения.

Что подводит нас к шагу три: не просить снова.

Я вытаскиваю пистолет и направляю ему в голову, и толпа замирает в приглушённых вздохах.

— Нет, cabrón⁸. Я просто сделаю красивую дырку в твоей голове под стать этой дерьмовой рубашке.

Он отпускает девушку, она падает на пол и отползает, пока не оказывается у моих ног, всхлипывая.

— Pendejo⁹.

Он плюёт на мои туфли, и это вызывает во мне вспышку ярости.

Я, блядь, ненавижу микробы.

Он поднимается, снова шатаясь, и ухмыляется мне.

— Vete a la chingada, pinche gringo.¹⁰

Как только он тычет пальцем мне в грудь, я перехватываю его, притягиваю ближе и вбиваю рукоять пистолета ему в лицо. Раз. Два. Три. Он падает на пол рядом с Марсель. Кровь покрывает его лицо, сходясь у носа, который я явно сломал — судя по неестественному изгибу.

Я снова подаю знак Леви и беру салфетку со стола, замечая круги конденсата от бутылки пива рядом. Вытирая кровь с пистолета, я отступаю, позволяя Леви утащить его прочь, и музыка снова включается. За исключением нескольких взглядов, все возвращаются к разговорам.

— Спасибо.

Не поднимая глаз, Марсель вытирает слёзы. Женщины никогда не смотрят на меня. Говорят, если посмотрят, я якобы очарую их и затащу в постель или что-то в этом роде, и передам им всё своё невезение.

Учитывая, что я, вероятно, в дальнем родстве с половиной острова, я бы не тронул этих девушек. Когда у меня возникает желание, я еду в Новый Орлеан или другой город вне трёх соседних приходов. Там — одна ночь, и они никогда не узнают моего настоящего имени.

— Ещё кое-что, — говорю я, поправляя манжеты костюма, на которых брызги крови. — Ещё раз увижу тебя за клубом — ты уволена.

Хотя чаевые здесь лучшие во всей Луизиане, некоторые девушки подрабатывают, встречаясь с клиентами за клубом. Это опасно — особенно с такими, как этот тип, который бы взял своё бесплатно.

Потому что без кого-то достаточно безумного, чтобы его остановить, он может.

А поскольку клуб не лицензирован как бордель, это ещё одна проблема для властей. Даже мои связи не спасут, если картель подумает, что я могу договориться с полицией.

— Я понимаю, мистер Бержерон. Это больше не повторится, обещаю.

Она всё ещё не поднимает взгляд, и правильно — я не человек, которого трогают эмоции. Сочувствие исчезло во мне много лет назад, оставив лишь голую апатию.

— Готовься к следующему выходу. И совет: если у него на шее тату «М», держись подальше.

Это звучит снисходительно, но большинство здесь знают, что лучше держаться подальше от Matamoros.

Может, она думала, что деньги, которыми он размахивал, сами окажутся в её стрингах. Но так эти ублюдки не работают.

Они просто считают, что им всё обязаны.

Возможно, так и есть.

Но не в моём клубе.

В моём кабинете этот тип уже сидит, обмякнув в кресле рядом с Люком.

— Спасибо, что притащил его сюда, — говорю я Леви.

— Оставлю это тебе, босс.

— Молодец.

Я наливаю себе бурбон и поднимаю второй стакан, глядя на Люка.

— Mais, нет. В прошлый раз после такого я оказался мордой в болоте.

Я невольно улыбаюсь.

— Я пойду. На следующей неделе идём рыбачить.

— Договорились.

— C’est la vie¹¹.

Он кивает на лежащего рядом.

— Веселись с этим идиотом.

Он прав.

Любого другого за такое уже бы повесили в назидание.

Я поднимаю стакан.

— Laissez les bons temps rouler.

Пусть, блядь, хорошие времена продолжаются.

В идеально выглаженном сером костюме, с кубинской сигарой, зажатой между губами, Хулио расхаживает по комнате, заложив руки за спину. При росте метр семьдесят восемь он не выглядит особенно устрашающим, но однажды я видел, как он вонзил нож человеку в горло за то, что тот назвал его Джулсом¹².

Один из его людей стоит у двери на страже, но я его игнорирую. Вместо этого, сидя за своим столом, я подавляю желание выбить из черепа тот взгляд «я тебя выебу», который на меня бросает Розовая Рубашка, сидя, словно ребёнок отправленный к директору, и прикладывая лёд к носу.

— Итак, ты говоришь, что он проявил к тебе неуважение и твое решение — разбить ему лицо?

Только из уважения к Хулио я первым разрываю этот взглядовой поединок, переводя внимание обратно на него.

— Он домогался одной из моих танцовщиц.

— И ты разбил ему лицо. Из-за какой-то шлюхи-танцовщицы? — губы Хулио кривятся в отвращении, он наклоняет голову, изучая меня.

Краем глаза я замечаю мерзкую ухмылку Розовой Рубашки и вдруг жалею, что не убил этого ублюдка раньше.

Лучше просить прощения, чем разрешения.

— Она лучшая танцовщица в этом клубе. Привлекает больше чаевых и клиентов, чем кто-либо другой. А значит — больше денег. — мой взгляд снова падает на Розовую Рубашку. — Если только она не занята каким-нибудь дешёвым ублюдком, который любит трогать, не заплатив.

Он подаётся тазом вперёд.

— Chupa mis bolas, puto!¹³

Хулио поднимает руку, заставляя этого мелкого ублюдка замолчать, из-за которого у меня дёргается палец на спуске. С тяжёлым выдохом Хулио щиплет переносицу, закрыв глаза. Он вытаскивает пистолет из кобуры сбоку и, даже не прицеливаясь, стреляет Розовой Рубашке в голову, разбрасывая куски мозга и кости по бледно-серому ковру моего кабинета и на такие же бледно-серые стены.

Я даже не вздрагиваю.

Вид того, как пуля разрывает человеческий череп не удивляет меня. Честно говоря, я ожидал большего. Хулио не глуп. Человек, который проявляет неуважение и привлекает столько внимания, — тот, кому нельзя доверять. А при тех деньгах, которые картель зарабатывает в последнее время, для неаккуратных киллеров нет места.

Пистолет всё ещё в руке, он машет им в сторону Розовой Рубашки, теперь обмякшего и истекающего кровью в кресле, и поворачивается к более крупному мужчине у двери.

— Позови кого-нибудь убрать это чёртово месиво.

С резким кивком тот достаёт телефон, а Хулио занимает свободное место рядом с телом.

— Lo siento¹⁴, мой друг. Возможно, придётся заменить ковёр.

Наклонившись вперёд, я наливаю два напитка и пододвигаю один Хулио.

— Не проблема.

Он одним глотком осушает стакан и протягивает его за добавкой, и я наливаю ещё.

— В наши дни трудно найти хороших людей.

— Могу представить.

— Поэтому мне придётся попросить тебя об одолжении.

Putain¹⁵. Я должен был увидеть это за километр, но был слишком отвлечён событиями вечера и даже не подумал о последствиях.

— У меня есть работа, которую я могу доверить только неуловимому Чёрному Волку.

Это прозвище заставляет меня внутренне застонать. Недостаточно того, что местные называют меня чёртовым оборотнем, так ещё и картель подхватил этот пафосный образ суперзлодея благодаря Хулио, который в начале моей криминальной карьеры использовал шрам из моего детства, чтобы заклеймить меня опасным киллером.

— Поскольку я лишился одного человека, мне нужно, чтобы ты его заменил.

Маленький параноидальный голос в голове говорит, что он всё это подстроил. Может, специально устроил, чтобы Розовая Рубашка по глупости пришёл в мой клуб с желанием умереть, чтобы у Хулио был идеальный повод отправить меня на дело.

Я уже пару лет не занимаюсь заказными убийствами. Перешёл к отмыванию денег, чтобы оставаться достаточно полезным и не стать трупом. Последнее задание чуть не убило меня — цель была предупреждена. С тех пор я держусь в тени, выжидаю момент, чтобы окончательно уйти из этого дерьма.

Но отказать ему — значит оставить уборщика вытирать уже два разорванных черепа.

— Трое мужчин, — продолжает Хулио. — Сейчас они укрываются в безопасном доме недалеко от Хьюстона. Ты должен устранить двоих и привезти третьего сюда.

— Транспорт?

— Да. Значит, тебе придётся купить машину. Все расходы, разумеется, будут оплачены.

— А третьего нужно оставить в живых?

— Да. Это личное дело моего работодателя. Он хочет чуть больше изящества, чем обычное «найти и устранить».

Его работодатель — некий таинственный капо картеля Матаморос, который, по слухам, живёт в роскошном охраняемом особняке где-то в Мексике и никогда не покидает его. Я никогда не встречал его лично, но по его приказу люди умирают жестоко.

— Ты хочешь сказать, что во мне уже нет прежней страсти?

Хулио усмехается и делает глоток.

— Я бы никогда не оскорбил твоё художественное самовыражение, но этот человек… он заслуживает более божественного наказания. Убери остальных двоих и не беспокойся о зачистке, но третьего привези ко мне. — Он проводит пальцем по стволу пистолета, лежащего на его бедре, его взгляд теряется в мыслях. — Не уклоняй моё сердце ко злу, чтобы совершать беззаконие с людьми, делающими неправду; и не дай мне вкушать их лакомства.

Наверное, цитата из Библии. Какими бы жестокими они ни были, картель чрезмерно религиозен и суеверен. Они вырвут человеку язык за неуважение к Господу с той же уверенностью, с какой убьют за кражу.

— Мой брат был священником. Я тебе когда-нибудь говорил?

— Нет.

Я знаю Хулио с восемнадцати лет, и он был чем-то вроде отцовской фигуры после того, как мой отец исчез. Жестокой, иногда непредсказуемой. Но я не могу сказать, что знаю о нём что-то личное.

— Он выходил из церкви после поздней мессы, когда подъехала машина и расстреляла его на лужайке. Я тогда ещё не был полностью в Матаморосе, но помню ту ночь, когда те люди, что его убили, стояли передо мной на коленях. С кляпами во рту. С руками за спиной. Я чувствовал присутствие брата так сильно, будто он просил меня пощадить их и отпустить.

— И ты отпустил?

Он качает головой, всё ещё глядя в пустоту.

— Я убил многих людей в своей жизни, но никто не страдал так, как те трое. С помощью местной ведьмы я сделал так, чтобы их души никогда не были спасены.

Суеверия, как я и говорил. Какой ещё современный преступник нанимает ведьму, чтобы освятить убийство?

— Они это заслужили.

— Возможно. — Он поднимает взгляд на меня. — Я понимаю, что прошу многого, но ты единственный, кому я доверяю это дело. Лучший. Жаль, что ты так хорош в цифрах, иначе я бы чаще пользовался твоими услугами.

Только благодаря моим отношениям с Хулио мне удалось перейти на работу с отмыванием денег, иначе картель заставил бы меня работать до самой смерти. Им всё равно. Я всего лишь ещё один слой защиты для босса.

Хулио смотрит на человека, продолжающего истекать кровью на ковёр.

— Он бы всё испортил, и началась бы война. Так что я считаю это большим одолжением для себя.

Он говорит это так, будто отказ — не вариант. Прямо передо мной лежит доказательство обратного — с пустыми глазами, которые ещё недавно, вероятно, представляли, как кого-то выебать.

Из этой жизни не уходят. Уход — это предательство. А за это наказывают так, что даже у закалённых преступников переворачивается желудок. Мне повезло, что мне дали шанс сменить роль. У большинства его нет. Напоминание быть благодарным, когда просят об одолжении.

— Я возьмусь за это.

— Молодец. — Он поднимает стакан и допивает. — А что насчёт ковра? Что думаешь насчет более темного оттенка?

Целься в брюхо.

Прижавшись к прицелу, я совмещаю перекрестие с боком волка. Даже с расстояния чуть меньше двухсот ярдов я различаю блеск крови Нойи, всё ещё мерцающей на угольно-чёрной шерсти чудовища. Я выманила ублюдка, оставив в лесу, где нашла её, куски уже вывалившихся внутренностей моей собаки, надеясь, что это привлечёт волка обратно. И ещё тот волчий манок из коровьего рога, который я нашла в заброшенной засидке несколько лет назад.

Я слышала, что чёрные волки обычны на севере, но это моя первая встреча с таким. Слёзы размывают зрение, расширяя мой взгляд на зверя, и я провожу рукой по глазам, стирая влагу, прежде чем снова сосредоточиться на прицеле.

Целься в брюхо.

Картины изуродованного тела Нойи прокручиваются у меня в голове. Почти всю ночь, потому что я даже не стала пить таблетки, так была одержима мыслью встать пораньше и найти этого чёртового волка. Воспоминание о моей мёртвой собаке подпитывает меня, разжигая ярость где-то глубоко в груди. Так много крови. В её шерсти. На земле. Она покрывала мои руки, когда я подняла её голову к себе на колени, будто ей ещё нужен был такой комфорт.

Я обвиваю пальцем спусковой крючок, удерживая стрелу неподвижно.

Сзади по снегу раздаётся хруст шагов.

Быстрее.

Вдох.

Выдох.

Нойя.

Я нажимаю на спуск, и вспышка движения на периферии — единственное предупреждение, прежде чем ствол арбалета резко уходит вверх. Стрела разрезает воздух. Стая птиц взмывает из крон деревьев над головой, крича и хлопая крыльями.

Волк уносится в густую чащу.

Ярость поднимается к горлу, когда я смотрю через заснеженный склон туда, где стоит Расс.

— Какого хрена ты творишь?

Согнувшись, он упирается руками в колени, тяжело дыша. Под шестьдесят пять и так бьёт по его телу, но он никогда не верил в то, что тело — это храм, и потому последние годы обращался с ним скорее как с разваливающимся трейлером.

— Говорил тебе… миллион… раз.

Каждое слово прерывается нехваткой дыхания, но всё равно звучит этим плоским, гнусавым тоном.

Как у северянина.

И я ненавижу, что звучy так же, как он.

Мой прежний акцент был первым, от чего я избавилась, когда мы приехали сюда, потому что всё, что было частью меня, больше не имеет значения. Понадобились месяцы практики, чтобы избавиться от него, только чтобы заменить южную протяжность на этот отвратительный среднезападный говор. И ради чего? Всё равно не осталось никаких следов моего существования из прошлой жизни. Никто не знал, кто я, потому что нет ни одной записи о том, что я вообще родилась.

— Он убил Нойю, — сквозь зубы говорю я, чувствуя, как глаза снова жжёт от слёз. — Он убийца.

Трещина в моём голосе лишь усиливает то, что я и так знаю — эта ярость иррациональна. Такова жизнь на севере. Но она была моим единственным другом.

— И это прискорбно. Но ты не убиваешь волка.

Хотя он до мозга костей белый, Расс вырос в резервации чероки где-то в Северной Каролине. Как и татуировка с перьевым браслетом, которую я видела у него на бицепсе, и бирюзово-кожаный браслет на запястье, он до сих пор чтит следы их культуры и верит, что убийство такого животного принесёт дурное знамение или что-то в этом роде. Говорят, дух волка и вся его стая будут мстить за такое.

Он сказал мне то же самое, когда мне было тринадцать — в первый раз, когда я вслух заговорила о том, что хочу убить другого человека.

— Я не верю в твои сказки.

Я закидываю арбалет за плечо, хватаю мешок, который уронила, заметив волка, и топаю по снегу к хижине.

— Постой минуту, Селеста.

Моё имя — единственное, что у меня осталось от прошлой жизни. Последний след матери, которую я никогда не знала. Из тех крох, что мне рассказывали, она исчезла, когда я была младенцем, а мой настоящий отец никогда о ней не говорил. Конечно, теперь это не имеет значения. После того как я покинула ту жизнь, мне пришлось взять фамилию Расса, чтобы поддерживать видимость, будто он мой отец.

Он не мой отец.

Он пьяница, бабник и никчёмный лудоман.

Никогда не был моим отцом, даже если он тот, кто растил меня последние девять лет. Надёжный друг моего настоящего отца, который теперь мёртв. Убит, на самом деле, в нашем доме в Луизиане, когда мне почти исполнилось двенадцать. Расс забрал меня и сбежал на север, в это место, и наполовину, кое-как, воспитывал меня, притворяясь родителем.

Он прижимает руку к груди и сгибается от глубокого, хриплого кашля, который у него с тех пор, как я его знаю. Только в последнее время он сопровождается алой кровью, вылетающей из его губ с брызгами слюны, окрашивая белый снег под ним.

— Мне нужно похоронить свою собаку.

Я даже не оборачиваюсь, продолжая идти туда, где моя собака лежит в изуродованном комке крови и шерсти в нескольких сотнях ярдов.

— Ну, держи лопату под рукой.

Его слова заставляют меня резко остановиться, и я оборачиваюсь, видя, как он трёт руки, будто холод вдруг стал ему мешать.

Он не выше того, чтобы использовать своё больное тело для сочувствия, но я не такая, как женщины, которых он приводит домой, желающие заботиться о нём. Нянчить его. Я слишком хорошо знаю, чтобы попасться на его манипуляции. Хотя несколько месяцев назад он сделал нечто непривычное — пошёл к доктору Рису проверить кашель, головные боли и головокружение. Тогда и выяснилось, что у него узел в лёгких.

— Значит, распространилось?

Я не позволяю тревоге, разрывающей меня изнутри, прозвучать в голосе.

Он шмыгает носом, оглядывается по лесу и кивает.

— Поездка сейчас станет немного трясучей, детка.

У нас с Рассом есть игра — мы делаем вид, будто нам плевать друг на друга. Он говорит, что мои ночные кошмары — моя вина за просмотр криминальных документалок, при этом держит меня за руку, а я говорю, что мне всё равно, что он умирает, сдерживая слёзы.

Холод между нами не даёт чувствовать боль, но сегодня это не работает так, как раньше. Возможно, потому что потеря собаки расшатала эмоции, которые я обычно держу под контролем.

А может, я просто чертовски боюсь остаться одна.

В убийстве за деньги нет никакой страсти. Ты входишь, делаешь работу, выходишь. Никакого энтузиазма или гордости в этом деле. Ничего похожего на личную вендетту.

Убийства за деньги бывают двух видов: устранить или запугать. Некоторые тщательно продуманы так, чтобы выглядеть как несчастные случаи или прикрытия. Другие должны послать сообщение, и именно они, вероятно, самые креативные из всех, но всё равно не дотягивают до того кайфа, который даёт собственная личная форма мести.

Мне было восемнадцать, когда я впервые убил человека. Он был одним из трёх, кто изнасиловал мою мать у меня на глазах, и когда я наконец сомкнул пальцы на его горле, уже после того как тошнота и шок от того, что я собирался с ним сделать, прошли, на меня опустилось необъяснимое опьянение. Гул рвения и предвкушения.

Я не хотел начинать, боясь, что всё закончится слишком быстро.

И это было, возможно, моё самое страстное убийство. То, которым я наслаждался, и до сих пор, даже сейчас, я возвращаюсь к нему мыслями, чтобы вспомнить, что сделало его таким личным для меня. Оно было идеальным. Настолько идеальным, что привлекло нежелательное внимание Хулио, который увидел искру энтузиазма в по-настоящему сломанном подростке. Ту искру, которая со временем притупилась до апатии и безразличия.

Некоторые говорят, что месть не стоит того, что она ничего не меняет, но тот, кто придумал эту глупую крупицу мудрости, либо слишком боялся довести дело до конца, либо никогда не задумывался об альтернативе. О том, что человек, который разрушил твою чёртову жизнь, продолжает ходить на свободе, как будто ничего и не было. Убить хотя бы одного из тех мужчин, которые надругались над моей матерью, было самым безрассудным и захватывающим поступком в моей жизни, и ни одно убийство по заказу после этого не дало мне такого чувства удовлетворения.

Однако это дело может оказаться достаточно заманчивым, чтобы сделать пятичасовую поездку обратно в Луизиану стоящей.

На переднем сиденье чёрного Audi я выпускаю дым сигареты в приоткрытое окно и изучаю файл, переданный мне одним из halcones¹⁶ Хулио — информаторов, которых он нанимает как глаза и уши улиц. Мужчина на фотографии, которого я должен доставить обратно в Луизиану, — Рамон Кастельяно, близкий соратник набирающего силу картеля La Familia Reynosa¹⁷, соперников картеля Матаморос. Его телохранителя я должен убить быстро и эффективно, вместе с ещё одним членом картеля, торговцем, известным под именем Эль Вьехон.

Я меняю фотографию Кастельяно на другую из файла. Шрамы на лице телохранителя говорят мне, что он не из тех, кто сдаётся легко, и элемент неожиданности должен быть быстрым и точным, но то, что делает это задание немного более удовлетворяющим, чем остальные, — это Эль Вьехон. Похоже, старик любит молодых девушек. Очень молодых.

Я отбрасываю первую фотографию и беру его из стопки. С глубоко посаженными глазами, раздвоенным подбородком, седеющими волосами и густыми усами он выглядит как чей-то папа, но так уж вышло, что у него слабость не только к сексу, но и к пыткам.

Я наблюдаю за ними троими уже четыре дня подряд, как они приходят и уходят, заходят и выходят из небольшого дома, похожего на модульный, стоящего в лесу у шоссе в Хэнкамере, примерно в часе езды от Хьюстона. На первый взгляд ничего особенного, но снаружи всё оборудовано камерами, сигнализацией и достаточным количеством взрывчатки и оружия, чтобы уничтожить целую армию. Любому постороннему было бы крайне трудно прорваться через такую защиту, но благодаря общему контакту Кастельяно считает меня заинтересованным покупателем. Человеком, готовым заплатить значительную сумму наличными за молодую иммигрантку-рабыню.

Сигнал на телефоне отвлекает меня — сообщение от парня по имени Адриен, скользкого посредника, который организовал мою встречу с Кастельяно.

ГЛАВА 6

Тьерри

— Понеже угодно было Всемогущему Богу по великой милости Своей принять к Себе душу нашего дорогого брата, здесь отшедшего, мы предаём его тело земле: прах к праху, пепел к пеплу, тлен к тлену.

Священник стоит у изголовья могилы, где гроб с Рассом уже опущен в землю. Сами похороны были оплачены благодаря благотворительному ужину со спагетти, организованному Роем и Тэмми, владельцами фотомагазина, где я работаю, который собрал достаточно денег на гроб, надгробие и священника, с несколькими сотнями, оставшимися на всё, что мне может понадобиться. Не было ни поминок, ни чего-то особенного, и я подозреваю, что именно так Расс бы и хотел.

Он, вероятно, отказался бы и от священника, так как я никогда не знала его особенно религиозным, но когда я сказала Тэмми, что собираюсь тихо похоронить его в лесу за хижиной, её глаза расширились от ужаса, и она сама всё это устроила. Я даже не знаю, хотел бы Расс быть похороненным здесь, но мысль о том, чтобы я везла мёртвое тело в кузове того грузовика до самой Луизианы, казалась сомнительной даже для меня. Как назло, меня бы остановили, и я оказалась бы на первой полосе какого-нибудь таблоида как девушка, которая ездила с трупом в кузове пикапа Chevy.

Кроме того, зная лишь, что он жил на острове Шевалье, я бы всё равно не знала, где, чёрт возьми, его там хоронить, даже если бы была достаточно безумна, чтобы его туда везти.

Эта мысль заставляет меня усмехнуться, привлекая несколько взглядов в мою сторону. Расс бы это оценил. Он определённо был тем человеком, который смеялся бы на собственных похоронах.

Пришло лишь несколько человек попрощаться, и после того как священник заканчивает, некоторые из них подходят ко мне со словами сочувствия и похлопываниями по плечу.

Все они думают, что этот человек был моим отцом.

Погружённая в оцепенение, я смотрю на гроб. Его смерть в конце была относительно спокойной, благодаря всему морфию, который ему давали.

Был здесь в одну минуту, исчез в следующую. Он просто ушёл в идеальный вечный сон.

Тёплая морщинистая рука ложится в мою, мягко сжимая, и я поворачиваюсь к Тэмми рядом со мной, чьи покрасневшие глаза и заплаканные щёки выражают больше эмоций, чем мои. Я вообще не плакала.

Не потому, что Расс ничего для меня не значил. Он растил меня последние девять лет, но внутри меня такая пустота, что я не могу заставить себя чувствовать хоть что-то.

— Если тебе что-то понадобится, дорогая, мы с Роем всегда на связи.

Тэмми — единственное подобие матери, которое у меня было за последние годы. Ни одна из женщин Расса не считала меня чем-то большим, чем помехой в их воображаемой жизни с мужчиной, который насмехался над идеей брака. Ни одна из них сегодня не пришла.

— Спасибо.

Длинные тонкие руки обнимают меня, и моё тело напрягается от прикосновения, но это длится недолго, и когда она отпускает меня, я с облегчением выдыхаю. Мы с Рассом не были склонны к нежностям. Он был тем ужасным соседом, за которым мне приходилось убирать, а я — проблемным подростком, которого ему приходилось терпеть. И всё же между нами было понимание. Негласная связь, которая строилась годами, рушилась и строилась снова. Я знала, что ему не всё равно, даже если он никогда этого не говорил.

Человек не бросает всё в своей жизни, чтобы заботиться о каком-то чум ребёнке, не имея на то причин. Если это были деньги — пусть так, но их явно было немного, учитывая, что он умер без гроша. Даже если он не всегда идеально меня воспитывал, он довёл меня до взрослой жизни и кое-чему научил. И это уже много, потому что я была наполовину дикой, наполовину невротичной. Ходячей катастрофой, которая пронеслась через его ленивую жизнь, как пожар.

Он ни разу не поднял на меня руку, даже в те моменты, когда, возможно, хотел, когда я, возможно, это заслуживала, потому что растить меня было непросто. Если подумать, самое достойное в Рассе — это его терпение. То, как он выдерживал мои истерики. Да, я видела, как он терял самообладание, швыряя вещи по хижине. Однажды даже выбил окно, когда бросил в него грязную деталь от двигателя — в тот вечер это и стало причиной моей злости, потому что он всегда оставлял свои грязные инструменты и детали повсюду. Но всё всегда заканчивалось извинением. Он вставал на одно колено, опускал голову, теребил руки и заикался, прося прощения за то, что повысил голос.

Нет, Расс был далёк от идеала, но если бы мне пришлось выбирать, кто будет меня растить, кроме моего настоящего отца, я бы, наверное, ни на кого его не променяла.

Проходит немного времени, и люди расходятся, и первая капля дождя падает мне на нос. Конечно, сегодня пойдёт дождь. Я беру цветы, которые мне дали несколько его коллег, и направляюсь к старому грузовику, припаркованному на узкой гравийной дороге.

Дорога от центра до хижины кажется вдвое длиннее, и дождь усиливается, барабаня по лобовому стеклу, будто злится на меня за что-то. Может, это Расс, злится за весь этот шум вокруг него. Не то чтобы я хотела всего этого, но что мне было делать? Сказать Тэмми «нет», после того как они с Роем дали деньги?

До хижины в лесу около четверти мили по дороге, и кроны деревьев затемняют небо. Я паркую грузовик на том же месте, где Расс парковался каждый день последние семь лет. Через лобовое стекло хижина выглядит неподвижной, тихой.

Слишком тихой.

Болезненно тихой.

Трепет в рёбрах говорит о том, что сердце начинает бешено биться, и через секунды холод разливается по груди. Паника сжимает. Сильнее. Воздух становится тяжёлым, и мне приходится дышать глубже.

Я опускаю голову на руль, когда волна головокружения накрывает меня.

Дыши. Дыши.

Зажмурившись, я заставляю себя делать длинные вдохи и выдохи через нос. Мои руки дрожат.

Вдох. Выдох.

Проходит около десяти минут, прежде чем мне удаётся справиться с приступом, и когда это происходит, я чувствую себя так, будто пробежала круги по двору. Истощённой. Настолько чертовски истощённой, что не хочу двигаться, но через пару часов стемнеет.

И тогда придут тени. Как всегда.

Взяв цветы, я выхожу из машины, и хотя дождь слегка холодит, вода приятна на коже. К чёрту всё. Я запрокидываю голову, сбрасываю тесные туфли, одолженные у дочери Тэмми, и забираюсь на тёплый капот грузовика. Тепло двигателя проходит в ноги, холодный дождь касается лица, и я откидываюсь на стекло. Давление в груди становится невыносимым, душит, пока я не ломаюсь, и первая слеза скатывается по виску, тут же смытая дождём.

Рыдание вырывается из груди, за ним ещё слёзы, каждая смыта потоком с неба. Я начинаю плакать сильнее, уродливо, громко, пока дождь заглушает звук. Платье промокает, волосы прилипают к плечам, капот остывает, и по коже проходит дрожь.

Потому что наконец до меня доходит.

Я одна.

Полностью и окончательно одна.

Закутавшись в шерстяное одеяло с индейским узором, я сижу перед пляшущим огнём, без особого желания поедая лазанью, которую Тэмми передала накануне. На полу передо мной лежит уведомление от Марти, владельца этой хижины, о том, что у меня есть время до конца месяца, чтобы съехать. В начале — его соболезнования с обязательным «Благослови тебя Бог», которое я прямо слышу в его покровительственном, гнусавом северном тоне.

— Пошёл ты, Марти.

Я бросаю бумагу в огонь, наблюдая, как она вспыхивает, и ставлю тарелку с лазаньей рядом с собой. Вытирая глаза, я тянусь в почти пустую коробку из-под обуви, которую достала из вещей Расса, отодвигая мелкие безделушки — его счастливую открывашку, зажигалку, которой он всегда пользовался для сигар, швейцарский нож, который он носил постоянно, и, наконец, старый кошелёк, который я уже находила раньше. Я открываю его, чтобы посмотреть на фотографию внутри — маленький мальчик и, как я предполагаю, его мама — красивая женщина с длинными светлыми волосами и яркими серыми глазами.

— Как, чёрт возьми, ты сумел подцепить такую, старик?

Не то чтобы Расс был уродом, если женщину устраивал небольшой пивной живот и залысина.

Я оглядываю хижину — ни одной фотографии нас с Рассом здесь нет. Ни один из нас не любил быть по другую сторону камеры, но странно, что за девять лет не запечатлено ни одного воспоминания. Будто их и не было. Только снимки вещей, которые я фотографировала, пытаясь научиться композиции и ракурсу. Простые предметы и ничего больше.

Сейчас я стараюсь фиксировать как можно больше моментов, потому что поняла: память — ненадёжный рассказчик прошлого. Её воспоминания — изменчивый ландшафт, который движется и сдвигается со временем. Как вязкая жидкость, которую можно перелить в любую форму.

Эта старая, устаревшая фотография — единственное физическое доказательство, кроме пары неудачных случайных снимков Расса, того, что вообще была какая-то жизнь, и даже она не моя. Интересно, знал ли его сын о нём. Думал ли он о том, каким человеком был тот, кто привёл его в этот мир.

Думал ли он о нём вообще.

Даже если нет, утешает мысль, что какая-то его часть всё ещё существует где-то в мире.

Я раскрываю свой скрапбук и перелистываю страницы с тем, что собирала годами — вырезка из газеты об убийстве, которую я распечатала в библиотеке, и рисунок, который я сделала в тринадцать и за который получила выговор от учителя — человек в маске козла с рогами, держащий окровавленный нож. Ничто из этого не вызывает во мне реакции, будто это не моя история. Я знаю, что произошло, по тому, что читала, и вижу в голове лицо в маске, но если бы меня попросили вспомнить события той ночи, я бы не знала, с чего начать или чем закончить. Первое чёткое воспоминание после — солнце, бьющее мне в лицо, и запах кожи и сигарет, забивающий нос, когда я очнулась на переднем сиденье грузовика Расса, напуганная и растерянная.

Рядом с тем местом, где только что лежало письмо Марти, стоит коробка с серебряным бантом — подарок от Расса на мой двадцатый день рождения, который я боялась открыть. Если ничего другого, он продержался ради этого. Я праздновала у его постели, слушая, как он подшучивает надо мной из-за возраста. Тогда он отдал мне эту коробку, возможно, надеясь, что я открою её при нём, чтобы заставить меня заплакать, но я отказалась. Четыре дня я держала её закрытой, избегая его сентиментальности. Наверное, он купил её заранее, когда ещё мог нормально передвигаться, так что внутри может быть что угодно.

Даже сейчас мой живот скручивается от мысли, что там может быть. Что он мог оставить мне.

Я глубоко вдыхаю, руки дрожат непонятно почему. Почему я такая чертовски сентиментальная — никогда не пойму. Я поднимаю крышку коробки и, нахмурившись, достаю нож из подкладки, поднимая его перед собой и видя самую уродливую рукоять, какую я когда-либо видела. Похоже на слоновую кость. Резьба сама по себе красивая, хоть и вычурная, с мордой волка, смотрящей на меня.

Смех вырывается у меня изо рта, когда я кручу нож, и округлый конец рукояти напоминает мне дилдо. Эта мысль заставляет меня смеяться ещё сильнее, и я наклоняюсь вперёд, едва не роняя нож на пол, пытаясь представить, как он выбирал это в магазине. Как он мог не заметить сходства?

Наверное, хорошо, что я так долго не открывала подарок. Он бы, наверное, разозлился, увидев, как я смеюсь над ним.

Внутри коробки лежит ещё записка, и я вытираю слёзы от смеха, прежде чем взять её и открыть.

Бумага расплывается за пеленой слёз в моих глазах, и я отбрасываю её в сторону. Чёрт. Конечно, он должен был в последний раз уколоть, в последней попытке заставить меня заплакать из-за него. Кружка, из которой он всегда пил, с надписью Bad Muggerfucker³¹, стоит между моими скрещёнными ногами, наполненная ромашковым чаем, который он иногда пил, когда не глотал алкоголь. Я обхватываю её руками, позволяя теплу согреть ладони, и делаю глоток. Горький, кислый вкус морщит язык, и я с усилием проглатываю его, прежде чем отставить кружку. Фу. Если бы старые кошатницы имели вкус, он был бы как ромашковый чай.

— Как ты пил это дерьмо, Расс?

Глядя на кружку, я провожу пальцами по ручке, вспоминая, как он дразнил себя, оттопыривая мизинец и поджимая губы перед глотком. Сквозь слёзы у меня вырывается смех, который быстро превращается в резкое, едкое жжение на языке. Обида от того, как я смотрела, как он сознательно угасает последние месяцы.

Я ненавижу тебя. Мысль вспыхивает в голове, напряжение и злость смешиваются с болью и страхом, с которыми я не могу сейчас справиться. Неважно, что слова жёсткие и неправдивые, приятно быть в ярости. Я выбираю её вместо боли.

— Я тебя ненавижу, — осмеливаюсь прошептать. — Я тебя ненавижу.

На этот раз громче.

Слёзы катятся по щекам, зубы сжаты, злость внутри кипит, бурлит, готовая вырваться.

— Я тебя ненавижу! Я, блядь, тебя ненавижу!

Крик вырывается вместе с рыданием, и я утыкаюсь лицом в колени, крича в бесконечную пустоту.

— Я тебя ненавижу!

Я одна. Одна в этой чёртовой хижине посреди ничего.

Одна, одна, одна.

Повалившись на бок, я ложусь на жёсткие доски пола, сворачиваясь в комок, насколько могу, и смотрю на огонь, который потрескивает, убаюкивает меня, втягивает в тепло, словно пытается вытянуть из меня боль и сжечь её.

Проходят, кажется, минуты, под непрекращающееся тиканье напольных часов, которое становится всё дальше, и тепло огня сменяется холодным прикосновением, будто призрачные пальцы скользят по моей шее. Жуткое ощущение заставляет меня резко сесть, глаза распахиваются на угасающие угли, мерцающие слабым светом. Комната тёмная, тихая. Слишком тихая.

Больше нет тяжёлого храпа, к которому я привыкла, нет хриплого дыхания больных лёгких. Остался лишь скрежет веток по стенам и звук крови в ушах.

Ещё одно прикосновение к шее, и я отмахиваюсь, пытаясь стряхнуть это ощущение. На скрип я оборачиваюсь и вижу, как что-то ползёт по стене. Тёмное, теневое, движется, как животное на четырёх конечностях, но длинные костлявые пальцы, распластанные по стене, выдают в нём человека.

Я резко втягиваю воздух, отшатываюсь, сбивая кружку с чаем, спиной ударяясь о деревянный каркас дивана позади.

Длинные чёрные волосы свисают, закрывая лицо, пока фигура, как паук, спускается со стены на пол. Лёд страха разрастается под рёбрами, сковывая лёгкие. Даже если бы я хотела, я не могу пошевелиться. Моё тело так сковало, что чудо, что я вообще могу дышать.

Достигнув пола, её согнутая фигура выпрямляется, превращаясь в силуэт женщины. Она скользит мимо меня, её длинное белое платье тянется за ней. Воздух застревает в горле, мышцы болезненно сжимаются.

— Успокойся, дитя. — её шёпот разносится по комнате, как холодный поток воздуха. — Ты выглядишь так, будто сейчас тебя удар хватит.

— К-кто ты?

Только когда она поворачивается и садится в кресло-качалку напротив меня, у меня появляется догадка, кто это может быть.

— Попробуй угадать.

Бледная, молочная кожа. Длинные каштановые волосы с лёгкими локонами, спадающими на плечо. Если бы не чёрные глаза, она была бы моей копией. Моей тёмной, готической копией.

— Мама?

— Ты меня помнишь?

Иногда мне кажется, что да. В основном я помню ощущения. Например, когда солнце светит через открытое окно, это напоминает мне, как я дремала на мягких подушках под тихое пение, которое, как я предполагаю, принадлежало моей матери, потому что отец никогда мне не пел. Не доверяя тому, что что-либо из этого правда, я не отвечаю ей.

— Я помню момент, когда ты родилась. Часы мучительных родов, всю ночь. Боль временами была невыносимой, но потом появилась ты, и будто тьма расступилась перед светом. Рассвет лежал на горизонте за окном той маленькой, тесной комнаты. Пока я держала тебя на руках, я смотрела, как солнце поднимается для нового дня. Это было божественно. Твоё имя пришло ко мне в тот самый момент.

С закрытыми глазами она укачивает руки, будто в них лежит ребёнок.

— Мне снилось, что я держу тебя на руках, — напевает она. — Мать никогда не забывает своего ребёнка.

— Почему ты нас оставила? Почему ты оставила моего отца и меня?

— Ты думаешь, что я это сделала?

Слёзы блестят в её чёрных, кукольных глазах. На её руке вытатуирован символ, похожий на треугольник внутри круга. При внимательном взгляде нижняя линия выходит за пределы сторон, придавая форме очертания животного. Лисы или, возможно, козла.

— Как вверху, так и внизу,³² — шепчет она.

Эти слова мне знакомы. Я клянусь, что уже слышала их, но не помню где и когда.

— Тебе нужно вернуться домой, дитя. Обратно, туда, где ты родилась.

— Там для меня больше ничего нет.

— Там есть всё. Если ты хочешь узнать правду, ты должна вернуться.

— Я не могу. Расс сказал, что возвращаться слишком опасно.

— Это так. Там тебя ждёт много ужасного.

— Что именно?

Вместо ответа она наклоняет голову, её взгляд падает на мою шею.

— Он оставил тебе ключ, не так ли?

— Да.

— Он откроет всё, что ты хотела узнать.

— А если я не хочу знать?

— Я твоя мать, Селеста. Ты не обманешь меня. Но пообещай мне одно.

— Что?

Улыбка исчезает с её лица, сменяясь серьёзным выражением, её широкие чёрные глаза смотрят на меня.

— Не оборачивайся. Что бы ты ни увидела. Что бы ни почувствовала.

— А если это будет слишком больно?

— Боль — это только начало.

В следующую секунду её лицо искажается, превращаясь в пугающее уродство, и из её изуродованных губ вырывается крик.

Она срывается с кресла-качалки, бросаясь ко мне на четвереньках.

Я зажмуриваюсь, готовясь к атаке.

Конечности глухо бьют по полу.

Туп. Туп. Туп.

Три. Два. Один.

Я резко просыпаюсь.

Резко отталкиваюсь назад и врезаюсь в диван, как и прежде, черепом ударяясь о твёрдое дерево.

Комната проясняется, всё ещё освещённая огнём камина. Я осматриваюсь — ничего. Ни теней. Ни призрачной фигуры.

Чай всё ещё стоит в кружке.

— Просто сон, — бормочу я, тяжело дыша, и провожу дрожащей рукой по лбу. — Просто ещё один чёртов сон.

С тумбочки я беру пузырёк с таблетками, которые забыла выпить перед сном, и закидываю четыре сразу. Глотая, несмотря на сухость в горле, я прижимаю лоб к ладони и стараюсь дышать глубоко. Эти сны такие яркие, будто высасывают из меня силы. Они кажутся настолько реальными, что трудно понять, что это не так, пока я не вырвусь из них.

Засунув руку под рубашку, я достаю ключ и смотрю на него, пытаясь вспомнить хоть что-то. Но в ответ — пустота. Обрывки, как сломанная плёнка. Ничего.

Пустота, которую хочется вскрыть.

Этот ключ может дать ответы, несмотря на всё, что говорил Расс.

Я оглядываю хижину, которая через пару недель уже не будет моей. Я останусь без дома.

Я могу взять оставшиеся деньги и поехать на юг. В Луизиану. Домой.

Может, там ничего нет.

А может, этот ключ открывает больше, чем я думаю.

Старый грузовик Расса, фырча, едет по шоссе-90 в сторону округа Терребонн. В салоне до сих пор пахнет им — металлом и сигаретами. И хотя меня должно бы это отталкивать, это странно успокаивает, будто его память едет со мной в этом долгом пути на юг. Чтобы сохранить как можно больше денег, я пару раз спала в грузовике. Один раз — на стоянке, когда проезжала короткий участок Миссури — поступок, за который Тэмми, с её чрезмерной материнской опекой, читала бы мне нотации, пока у меня не остекленели бы глаза.

Пожалуй, единственное, по чему я буду скучать в том северном городке, — это по ней и Рою. Прощание с ними ударило в грудь так же, как звук первой лопаты земли, падающей на гроб Расса.

За те две недели, что у меня ещё была крыша над головой, я успела найти старое поместье, где выросла, и узнала, что оно практически пустует последние десять лет. В начале десятилетия там сменились две семьи, но ни одна не прожила дольше пары месяцев. Наверное, не помогло и то, что в нескольких сотнях ярдов за домом находится кладбище Шарпантье, где на протяжении века хоронили поколения семьи Шарпантье. Хотя я помню, как играла там ребёнком, прячась за надгробиями и разговаривая с «друзьями», даже тогда это было немного жуткое место. Одна из семей даже сообщала о призраках, а другая говорила о чувстве беспокойства внутри дома. Это были единственные случаи, о которых я читала, и с тех пор дом стоит пустым.

Со временем дом начал буквально разлагаться из-за запустения и вандализма. Даже эти изображения — насколько бы тревожными они ни были, с домом в запущенном состоянии, заросшим так, будто это потерянная древняя цивилизация — не вызвали у меня никаких воспоминаний или эмоций. Возможно, он просто не похож на тот дом, который я помню из детства, с ухоженными садами на фоне солнечных дней. Этот дом был мрачным и изношенным, отягощённым бременем запустения.

Насколько я смогла найти в интернете, соседи подавали петицию, чтобы снести дом, считая его проклятым и населённым призраками, уродующим внешний вид района, но запрос так и не прошёл. Я не знаю, кому он сейчас принадлежит — возможно, это часть какого-то неизвестного наследства, которое отец оставил мне, или он стал собственностью государства. В любом случае, вряд ли кто-то будет против, если я переночую там несколько ночей.

Согласно юридическому сайту, который я изучала, большинство наследств аннулируются, если попытки связаться с получателем не дают результата. К сожалению, у моего отца не было ни записей, ни доказательств — кроме размытых кадров с камер наблюдения — что у него вообще был ребёнок, и я надеюсь понять причины этого в этой поездке. Поэтому, раз никто даже не знал о моём существовании, я, вероятно, подпадаю под эти условия. Это значит, что если дом и был завещан мне, я, скорее всего, больше не имею на него прав без юридической помощи. А позволить себе это я точно не могу.

Эта поездка может оказаться полной тратой времени, но делать мне всё равно нечего, и кто знает — возможно, возвращение станет катарсисом. Может, прекратятся кошмары, лунатизм и дневные галлюцинации того, чего не существует.

Цели просты: понять, кем была моя мать, что с ней случилось, что открывает этот чёртов ключ, почему отец держал меня в тайне и продолжить жить.

Ладно, может, не такие уж и простые.

Пасмурное небо встречает меня, когда я въезжаю в округ Терребонн — округ здесь называют parish, а не counties, как в Мичигане. У обочины стоят какие-то объекты, и подъезжая ближе, я вижу три креста разного размера.

Через несколько миль появляется табличка: «Приготовьтесь увидеть Бога», и я усмехаюсь, качая головой. Мы с Рассом не были религиозными. Единственное, что значили воскресенья — это футбол, и единственные молитвы — те, что он бормотал, когда его команда выигрывала. Я не помню, чтобы мой настоящий отец водил меня в церковь раньше.

А может, водил. Я просто не помню.

Ещё через несколько миль — новая табличка: Грешники, берегитесь.

Даже если я родилась здесь и прожила часть жизни, я уже чувствую себя чуй. Изгоем.

Странно быть кочевником, когда дом — это везде и нигде одновременно. На короткое время я, возможно, почувствовала нечто похожее на дом в той тесной хижине в лесу, но со временем поняла: дом — вещь временная. Такая же временная, как люди, которые приходят и уходят из нашей жизни.

Рядом со мной на сиденье лежит карта Луизианы, которую я купила в центре для путешественников, где продавец заметил, что не продавал таких уже почти десять лет. К сожалению, после смерти Расса я перестала платить за телефон, иначе была бы как все — не пользовалась бы бумажными картами. Расс никогда не пользовался мобильным, говорил, что это способ слежки, так что именно он научил меня читать карту.

На панели загорается индикатор — топлива хватит ещё миль на пять, и, к счастью, следующая табличка указывает съезд с заправкой в двух милях.

Господи. Я едва дотяну.

Тёплый влажный воздух врывается в окно, летняя духота оседает на коже липким потом. Совсем не то, к чему я привыкла на севере. Чёртов сломанный кондиционер в этом ржавом ведре. Почти нечем дышать.

Я сворачиваю на двухполосную дорогу, по краям которой растут искривлённые деревья с висящим испанским мхом. Странное чувство знакомости просыпается внутри, когда я подъезжаю к старой заправке с выцветшей вывеской и облупленной краской. Перед ней всего две колонки, и ни одна не выглядит современной — без считывателя карт. Раздаётся звонок, когда я подъезжаю к колонке, но, к счастью, никто не выходит. Рядом припаркован другой грузовик, новее моего, и двое пожилых мужчин стоят рядом и разговаривают. По шее пробегают мурашки, и я прячу нож, который дал мне Расс, в высокие кожаные сапоги и поправляю рваные джинсовые шорты.

Воздух тяжёлый, когда я выхожу из машины, чувствуя на себе их взгляды. Одной рукой открывая бак, другой тянусь к колонке, и в тот момент, когда мои пальцы её касаются, в голове вспыхивает неожиданный обрывок воспоминания.

Я отшатываюсь от увиденного, отдёргиваю руку от колонки и поднимаю взгляд на выцветшую вывеску у дороги. Benny’s. Отгоняя это, я вставляю пистолет в бак и оборачиваюсь — мужчины всё так же смотрят на меня. Ни дружелюбно, ни угрожающе. Просто смотрят.

Я слегка сгибаю щиколотку, чтобы почувствовать, как лезвие упирается в кожу — это успокаивает в месте, где я не знаю ни одной души. Солнце пробивается сквозь облака, и я провожу рукой по лбу, вытирая пот, стекающий по вискам. Через несколько минут колонка щёлкает, и, повесив пистолет на место, я направляюсь к небольшому зданию.

Внутри тесно, но прохладный воздух — спасение, пока я оглядываю полки в поисках туалета. Не найдя никакой таблички, я беру пару бутылок колы, галлон воды и несколько пакетов чипсов, после чего направляюсь к кассе.

— У меня сорок на второй колонке, — говорю я, ставя покупки на стойку, заваленную бесполезными безделушками и сладостями. — У вас есть туалет?

— Сбоку здания.

Густой луизианский акцент отзывается где-то в давно забытом воспоминании в моей голове.

— Замок сломан.

Конечно же.

Она не спешит пробивать товар, и я не возражаю — дольше побуду под кондиционером. На стене напротив — пробковая доска, усыпанная объявлениями о пропавших людях. Их так много, что они свисают по краям, держась на кнопках.

Все — женщины.

Самая свежая дата, насколько я вижу, — три дня назад, и я всматриваюсь в фотографию девушки моего возраста с тёмными глазами и каштановыми волосами до плеч. Её яркая улыбка вдруг превращается в испуганный крик у меня в голове, когда я представляю её ужасный конец. Я резко закрываю глаза, чтобы заглушить это. Такое иногда случается, когда я смотрю на людей. Я даже не знаю, кому принадлежат эти крики, но они такие реальные. Такие громкие, что будто бьют изнутри по черепу.

— Сорок семь двадцать два.

Голос продавщицы вырывает меня из мыслей, и я вижу, как она постукивает розовым ногтем по стойке.

Ждёт.

Оставив деньги, я выхожу и закидываю пакеты в грузовик. Мужчины всё ещё там, когда я направляюсь к туалету, и, как и раньше, я сосредотачиваюсь на лезвии в ботинке. Напряжение нарастает, чем ближе я подхожу к ним, в голове крутится лицо той пропавшей девушки. Их так много, что удивительно, что это место ещё не стало темой какого-нибудь криминального шоу.

— Bonjour³³, — говорит один из мужчин, когда я прохожу мимо, слегка кивая.

Его акцент — каджунский, и я знаю, что он распространённее на материке, чем на Острове Шевалье, где говорят на валирском языке.

Немного почитав, я узнала, что когда остров Шевалье только заселили каджуны с материка, их называли Les Chevaliers — что переводится как «рыцари». Не желая называть фермеров чем-то столь благородным, жители материка стали звать их Les Valiers, и со временем это превратилось в Валир. Этот язык — поддиалект каджунского, с похожими словами, но отличающийся произношением и, как пишут, большим влиянием европейского французского.

Хотя я бы этого не различила — я не говорю ни слова.

Кивнув мужчине, я захожу в туалет и включаю свет. Пытаюсь закрыть дверь, но замок не работает, и я раздражённо вздыхаю, всерьёз думая сходить в туалет где-нибудь у дороги. Там хотя бы не пришлось бы слушать разговоры.

Сам туалет чистый, аккуратный, пахнет дезинфекцией. Я делаю всё быстро, прислушиваясь, глядя в щель двери на случай любопытных. Быстро мою руки и прикладываю мокрые бумажные полотенца к шее. Снаружи мужчины продолжают разговаривать, и я снова киваю, проходя мимо, направляясь к грузовику.

Я не помню, когда начала не доверять людям. Всегда ли так было или это усилилось с возрастом, когда я начала замечать взгляды? Дома они были полны враждебности, здесь — скорее любопытства. Может, настороженности.

А может, доброжелательности — просто я уже не умею её распознавать.

Вернувшись к грузовику, я завожу двигатель и выезжаю на шоссе. Через несколько миль впереди — мост Вейё, соединяющий Остров Шевалье с материком. Всего около двух миль длиной, он не такой длинный, как мост Маккинак, но его высота и изгиб делают его похожим на опасный подъём на американских горках.

Остров, окутанный тайной, славится туристами, приезжающими на пляжи и на Фестиваль Мёртвых, проходящий каждое лето. Карнавал, который, как я читала, напоминает смесь Марди Гра и мексиканского Дня мёртвых. С богатой культурой валир, остров с его тёмным фольклором всегда казался мне южной французской Трансильванией — мрачной и притягательной. Местные считаются дружелюбными, хоть и странными в своей вере в сверхъестественное. Здесь больше историй о призраках, чем во всей Луизиане.

И я — одна из них.

Каждая металлическая секция моста под колёсами звучит, как щелчок рельс, и у меня в животе поднимается странное волнение, пока я еду по нему. По обе стороны раскинулся залив Вейё, уходящий в бесконечный голубой горизонт, и с такой высоты кажется, будто я лечу. Сколько себя помню, океан всегда меня притягивал — его глубины, существа и тайны. Я бы всё отдала, чтобы однажды выйти в открытое море.

Маловероятно, ведь у меня нет даже денег на лодку. Но мечтать не запрещено.

Пейзаж сменяется домами на сваях вдоль берега, их изношенный вид — след множества штормов. Пальмы с острыми листьями и белый песок создают ощущение тропического острова, но дальше дорога уходит в сумеречные леса и болота, и становится ясно — это не рай.

Сам остров наполнен странной, тревожной атмосферой, будто скрытой под слоем тумана, даже днём. Мрачной, завораживающей и почти нереальной по сравнению с материком.

Ещё десять минут по дороге и в груди натягивается тугая верёвка. Чем ближе я к месту, которое когда-то было моим домом, тем тяжелее становится воздух в лёгких. Узнаю ли я дом, когда увижу его? Вспомню ли всё, что произошло? А если у меня случится паническая атака — одной, в одиночестве?

Я сворачиваю на обочину перед Магнолия-Лейн, где асфальт сменяется грунтом. Деревья по обе стороны наклоняются над дорогой, образуя подобие тоннеля, и я смотрю в его глубину, сжимая руль так сильно, что костяшки пальцев горят.

— Десять, девять, восемь, семь, шесть…

Счёт прерывается глубоким вдохом через нос, и я продолжаю:

— Пять, четыре, три…

Сами деревья не вызывают у меня воспоминаний, это лишь нарастающее ожидание внутри. Мысли о том, как я отреагирую, когда столкнусь с чем-то знакомым. Нервное напряжение отзывается глухим стуком в груди.

Дыши. Просто дыши.

Через минуту я включаю передачу и сворачиваю на дорогу, названную в честь магнолий, большинство из которых, как я понимаю, росли на участке моего отца. Под кронами дубов пасмурное небо становится ещё темнее, воздух кажется холоднее или это просто моё тело реагирует на тревогу. Дом должен быть легко заметен — других домов здесь нет, ближайший сосед примерно в миле.

В конце дороги стоит железные ворота мрачного дома Шарпантье — одного из старейших плантационных домов в Шевалье, где я родилась. В воображении я почти вижу, как когда-то эти ворота были гордым стражем, первой линией защиты. Теперь они перекошены и висят на сломанной петле.

Не глуша двигатель, я беру камеру с заднего сиденья и выхожу. Острые камни вдавливаются в колени, когда я опускаюсь и делаю несколько снимков под разными углами, на фоне нависающих деревьев. Сделав пару удачных кадров, я возвращаюсь в машину и проезжаю через открытые ворота, отмечая разбитую статую ангела над надписью «Дом Шарпантье».

Заросшая травой и сорняками, территория тянется передо мной, создавая ощущение бесконечности. Как единственный психиатр на острове, мой отец мог позволить себе это сам, но он также унаследовал имущество своего отца.

Кроны деревьев расступаются, открывая небо, и среди двора возвышается огромный дуб, покрытый испанским мхом. Всплывают смутные воспоминания, как мы с подругой детства Габриэль, или Бри, лазили по нему.

Статуи животных и ангелов с обломанными крыльями скрываются в запущенном дворе, многие из них разбиты и повреждены.

Зелёные листья магнолий добавляют жизни среди запустения, хотя цветы уже опали. Я смутно помню их белые лепестки и лимонный запах. Как странно красиво они должны выглядеть сейчас, когда цветут среди этого разрушения. Безмолвное напоминание, что жизнь продолжается.

И вдалеке — дом.

У меня перехватывает дыхание от его состояния. Когда-то он был самым красивым в округе — это я помню. Я чувствовала себя принцессой в замке. Я узнала, что дом был необычным по архитектуре: коридоры в форме креста на обоих этажах, ориентированные по сторонам света.

Две внешние винтовые лестницы по бокам входа сходятся наверху у второго входа. Теперь дом заколочен, крыша провисла, крыльца разрушены.

Я паркую машину сбоку, где стены разрисованы граффити, похожими на библейские стихи. Также я читала, что дом считался проклятым ещё до того, что случилось, из-за резни в конце XIX века, когда белое военизированное формирование напало на афроамериканских рабочих плантации. Сотни были убиты, некоторые скрывались на территории, но были найдены и убиты.

Меня охватывает тошнота, когда я выхожу и подхожу к двери, на которой написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий».³⁴

Дверь скрипит, когда я толкаю её, и в тот момент, когда заглядываю внутрь, в голове вспыхивает воспоминание, и разрушенный интерьер вдруг превращается в яркие образы прошлого.

— Бабуля Дэй отвезёт вас троих и потом заберёт, верно? — мой отец сидит за столом, поправляя очки, съехавшие на нос, склонившись над стопками бумаг. — И вы останетесь у них на ночь?

— Да. — стоя перед его столом, я мну край своей футболки, ожидая, когда он даст мне деньги.

— Какой фильм вы собираетесь смотреть? — он ни разу не поднимает на меня взгляд, задавая вопросы и что-то записывая на бумагах перед собой.

— Просто… детский фильм. С рейтингом PG.

В животе закручивается чувство вины, когда ложь срывается с моих губ. На самом деле старшая сестра Бри идёт с нами, чтобы купить билеты на хоррор с рейтингом R, на который моя лучшая подруга каким-то образом меня уговорила. Про фильм, где семью терроризирует группа в масках, охотясь на них во время отдыха в их загородном доме.

К счастью, он всё ещё не смотрит на меня, потому что я не могу лгать ему в лицо. Вместо этого он тянется в задний карман, достаёт кошелёк и протягивает двадцати долларовую купюру. Когда я тянусь её взять, он резко отдёргивает руку, и его глаза наконец встречаются с моими.

— У тебя есть перцовый баллончик?

Я киваю, вытаскиваю маленький флакон из кармана и показываю ему. Отец настаивает, чтобы я носила его всегда, даже если я считаю это глупостью. Мне не нравится, как он выпирает из кармана.

— Хорошо. Ни с кем не разговаривать, слышишь? Ни с кем. Никто не должен знать, кто ты и где ты живёшь. Понятно?

— Обещаю.

Строгий взгляд в его глазах немного смягчается.

— Я хочу дать тебе свободу обычного детства, Сели, но ты должна быть осторожной.

— Я знаю.

Он делает резкое движение рукой и отдаёт деньги, и внутри меня вспыхивает радость, как фейерверк. Мне позволяли ходить в кино одной с Бри всего пару раз, и каждый раз это требовало долгих уговоров от Бабули, чтобы он передумал, но сегодня? У меня чувство, что это будет лучший вечер.

Воспоминание ускользает, как и все остальные, и я снова смотрю на разруху вокруг.

Грязь, мусор и обломки дерева разбросаны по полу, гравий хрустит под моими ботинками. Со стен сорваны картины, которые я помню, на их месте — граффити. Ещё библейские строки чёрной краской. Поверх них красным написаны ругательства. Похоже на войну добра и зла внутри этого дома.

Но под всем этим чувствуется что-то ещё. Как пульс, слабый, но живой. Ослабевшее сердце, едва качающее жизнь.

Я опускаюсь на колени и касаюсь пола рукой, закрывая глаза. Сосредотачиваюсь. Не знаю на чём, просто ощущаю слабую вибрацию, будто электричество. Жуткое ощущение, будто что-то было похоронено заживо.

В моём случае — воспоминания.

Бессознательно крутя ключ на цепочке, я встаю и иду через главный холл, проходя гостиную справа и библиотеку слева. Ни одна не похожа на ту, что я помню. Я не поднимаюсь по большой лестнице впереди. Пока нет.

Несмотря на жару снаружи, внутри дома стоит странный холод, пробегающий по коже на шее. Будто что-то ползёт по коже.

За лестницей находится комната, которую я помню как семейную, с огромным камином у стены. Как и весь дом, она завалена мусором, мебель сломана и еле держится.

Я иду дальше — кухня, непригодная ванная, кладовая и несколько комнат, которые я почти не помню. Возможно, гостевые. Хотя гостей у нас было немного: Бри, Марсель и бабуля.

Я поднимаюсь на второй этаж и осматриваю комнаты, но без мебели они ничего мне не говорят. Ни воспоминаний. Ни чувств. Просто пустые комнаты.

И никакой красной двери — значит, это был сон. Хотя слишком уж реальный.

В конце коридора я заглядываю в комнату с грязно-белыми стенами и полками. Здесь есть слабое ощущение знакомости. Я смотрю на мебель, но не понимаю, кому она принадлежала — мальчику или девочке. Несколько книг валяются на полу, их корешки сломаны. Я поднимаю одну — полное собрание сказок братьев Гримм. Я точно помню эту книгу. Именно она заставила меня полюбить чтение.

Я кладу её обратно и продолжаю осмотр.

И только когда я подхожу к входу в тёмный коридор, по шее пробегает холод. Я включаю фонарик — впереди пустой коридор без дверей. Просто длинное пространство, заканчивающееся стеной с красно-золотыми узорами и граффити.

Я в замешательстве провожу лучом по стене, пытаясь вспомнить этот коридор. Ребёнком я бы точно пряталась здесь, но ничего не вспоминаю. Возможно, тогда это не казалось странным.

Я не задерживаюсь и продолжаю осмотр дома.

Жизнь здесь ещё есть, но едва ощутимая.

— Добрый день, мистер Би. — медсестра оборачивается ровно настолько, чтобы одарить меня широкой улыбкой, когда я вхожу в палату, затем возвращается к измерению давления моей сестры.

В инвалидном кресле у окна Фрэнни смотрит в пустоту с безучастным выражением лица, её длинные светлые волосы заплетены в аккуратную косу. К груди прижат старый, потрёпанный плюшевый медвенок.

— Как она сегодня? — спрашиваю я, занимая одно из двух пустых кресел у стены напротив неё.

— Лучше, чем вчера. Около середины дня снова был кошмар. В итоге пришлось дать ей препараты.

Почти не двигаясь и практически не говоря — лишь иногда повторяя отдельные слова и что-то бормоча — она уже пять лет остаётся в состоянии, близком к кататонии. Иногда она словно видит сны с открытыми глазами — странное зрелище, особенно когда она кричит так, будто ей причиняют боль.

— Вам кажется, что они случаются чаще в последнее время?

К сожалению, двухчасовая дорога до этого места ставит меня в невыгодное положение — я не могу следить за её состоянием ежедневно, но это лучше, чем если кто-то узнает, что она жива.

И как-то связана со мной.

— Хм, я бы сказала, да. Врач пока не понял, что именно их провоцирует. Думает, возможно, дело в изменении медикаментов.

— В каком именно?

— В дозировке препаратов от судорог. — после паузы, чтобы записать показатели, она кивает в сторону двери. — Могу поговорить с вами снаружи минутку?

Бросив быстрый взгляд на сестру, которая, без сомнения, не осознаёт моего присутствия, я выхожу за медсестрой в коридор и дальше по боковому проходу, где она прижимается к стене и тянется к моему галстуку.

Она притягивает меня для поцелуя, такого же холодного, как моё отсутствие ответа, обвивая руками мою шею.

— Где ты был? Я скучала.

Мы несколько раз спали вместе — в подвале больницы или на заднем сиденье моего пикапа во время её перерыва, но это не даёт ей права знать, где я и чем занят. Я снимаю её руки со своей шеи и отступаю, поправляя галстук.

Боль на её лице говорит о том, что она вложила в наши редкие встречи больше, чем мы обговаривали. Лучше оборвать это сейчас. Невзаимная любовь — рана, которая быстро превращается в заражение, если её не остановить.

— Я был занят. Как я уже говорил, у нас была договорённость ради одной цели. И только.

— Я знаю. Просто… я много о тебе думаю в последнее время. — тихо выдыхая, она проводит ладонью по лацкану моего пиджака и улыбается. — У меня скоро перерыв. — она приподнимается на носки, шепча мне на ухо. — У меня ноги дрожат от одной мысли о тебе.

Я бы, без сомнения, согласился, но не сейчас. Не с той привязанностью, что у неё появилась.

— Боюсь, сегодня визит будет коротким. Я пришёл к сестре.

Словно получив пощёчину, она вздрагивает, её глаза наполняются обидой и смущением, и она отступает.

— О. Эм… конечно. — проводя рукой по затылку, она прочищает горло. — Мне нужно… у меня ещё пациенты.

— Конечно.

Она уходит, вероятно, чтобы я не видел слёз, уже собравшихся в её глазах, а я возвращаюсь в палату Фрэнни.

Сев напротив неё, я понимаю, что она даже не замечает меня. Я не уверен, что она вообще знает о моём присутствии, и эти визиты были бы бессмысленными, если бы не надежда, что однажды она поднимет взгляд и узнает меня.

— Они хорошо уложили тебе волосы, Фрэнни. C’est jolie³⁵. — я говорю с ней и на английском, и на валир, в надежде, что какое-то слово вызовет отклик. — Медсестра сказала, у тебя вчера был кошмар. Хочешь рассказать?

Я знаю, что она не ответит. Она никогда не отвечала. Но однажды, возможно, ответит. Поэтому я продолжаю спрашивать.

— Тебе не обязательно говорить.

Следующие полчаса я сижу рядом, глядя в окно. В чём-то это напоминает времена, когда она была совсем маленькой, и мы сидели на причале, наблюдая за птицами. Больше всего она любила бабочек, всегда гонялась за ними во дворе. Честно говоря, я не верю, что она когда-нибудь вернётся к тому состоянию — когда смеётся, показывает пальцем и помнит названия каждого существа на французском так же хорошо, как на английском.

Я не думаю, что она когда-нибудь станет прежней.

И всё же я в какой-то степени ценю эти визиты. Тишину. Они создают баланс среди всей крови и лжи, которые стали частью моей жизни так же, как еда и вода.

Почти два часа, когда я поднимаюсь с кресла — мне нужно возвращаться в бар. Слишком долгое отсутствие вызывает подозрения. Начинают задавать вопросы, на которые я не собираюсь отвечать. Я быстро целую Фрэнни в лоб и выхожу.

— Ну-ну. Смотрите, кого к нам занесло!

Услышав знакомый голос, я оборачиваюсь и вижу у поста медсестёр Джудит Бижу — главного благотворителя больницы.

Когда я привёз сюда Фрэнни пять лет назад, Джудит с мужем как раз вложили около полумиллиона в ремонт отделений и операционных, превратив это место в первоклассную психиатрическую клинику. Когда её муж умер пару лет назад, нефтяной магнат оставил ей состояние, которое она с тех пор вкладывает сюда. Возможно, как дань времени, когда она сама работала медсестрой.

Хотя она любит демонстрировать своё богатство — украшения, яркая одежда, массивное кольцо из розового золота, десяток браслетов и самая безвкусная брошь в виде лилии, какую я только видел — она остаётся приземлённой. Думаю, её сюда тянет одиночество.

Опершись локтем на стойку, я качаю головой.

— Mais, ты здесь каждый раз, когда я прихожу. Ты вообще отдыхаешь?

— Почти нет.

— Как ты, Джуд?

— Теперь отлично, после моей ежедневной дозы красивого мужчины.

Она безобидно флиртует. Несмотря на разницу больше двадцати лет, она довольно привлекательна — светлые волосы, живые глаза, хорошие формы. Но я никогда не смотрел на неё так — с её материнским шармом.

— Не уверен, что это комплимент, учитывая, что ты постоянно сидишь здесь. Тебе бы чаще выходить в люди.

— Ха! — сидящая рядом секретарша качает головой. — Я ей это годами говорю. Слушает? Нет. Каждый раз, когда зову её на девичник, она говорит, что у неё работа. Я веду документы. Я их сортирую. И там не так уж много работы.

— Ой, пожалуйста. Твоё «веселье» это, мягко говоря, распутство. — Джудит привычно касается креста на груди.

— В Библии не написано «не ходи в бар и не разговаривай с одинокими мужчинами», Джуд. Поживи немного. А то однажды окажешься здесь пациенткой.

Секретарша уходит к копиру.

— Она права. — я отталкиваюсь от стойки. — Немного плохого иногда полезно для души.

Джуд закатывает глаза.

— Как она сегодня? Я ещё не заходила.

— Как всегда. Ни лучше, ни хуже.

— Она ценит это, Тьерри. Не сомневайся. — она единственная, кто знает моё настоящее имя. Для остальных я мистер Би. — Может и не кажется, но твоё присутствие важно.

— Хочу в это верить.

— Я знаю, ты занят, не буду задерживать. — ещё одно её качество: она не требует долгих разговоров. — Не волнуйся за сестру. Она в надёжных руках. К тому же, благодаря ей мы видим твоё лицо, так что она без внимания не останется.

— Спасибо. Береги себя. И не ввязывайся в неприятности.

— Никогда, — отвечает она.

— Что с Марсель? — откинувшись в офисном кресле, я смотрю через стол на Бри, девушку, которую я нанял управлять повседневной работой в «Грешники & Святые».

Ей только что исполнился двадцать один, и для такого заведения она немного молода, но именно это делает её идеальной для этой работы. Она не задаёт лишних вопросов и выполняет дело, что позволяет мне сосредоточиться на привлечении новых денег, ещё больших денег.

В отличие от большинства случаев, когда она отвечает как робот, девушка ёрзает в кресле, явно встревоженная вопросом.

— Я не знаю, мистер Бержерон.

— Три раза за две недели она брала больничный. Мне нужно её заменить?

— Нет. Пожалуйста. Нам нужны деньги. Я поговорю с ней, хорошо?

Я не особо люблю вмешиваться в дела братьев и сестёр, но Марсель — одна из наших лучших танцовщиц, и её отсутствие не осталось незамеченным, особенно её постоянными клиентами. Платёжеспособными постоянными клиентами.

Немного старше Бри, она не так хорошо держит свою жизнь под контролем — у неё сын, которого она растит одна, и проблема с наркотиками, из-за которой у неё время от времени возникают неприятности со мной. Но она чертовски хороший артист, специализируется на акробатике, и, насколько я понимаю, когда-то мечтала о Вегасе. Думаю, у неё бы получилось, если бы не несколько глупых решений по пути. Мы учились в одной школе, хоть и в разных кругах, так что я могу подтвердить, как она изменилась за эти годы. Тогда она была тихой книжной девочкой. Я — капитаном футбольной команды. Та жизнь сейчас так далека от моей, что я почти не помню её деталей. Да и не хочу.

— Похоже, в последние месяцы это происходит всё чаще.

— Я знаю. Отец её сына только что вышел из тюрьмы. Она на нервах. В смысле, она такая уже почти десять лет, с тех пор как умерла Мамере, но в последние пару месяцев — особенно, как вы сказали.

Я помню, как слышал о смерти её бабушки. Об этом какое-то время писали во всех газетах — часть дела об убийстве, всколыхнувшего весь приход. Убийство на Магнолия-Лейн, так его называли. Она, по-видимому, работала у состоятельного психиатра — возможно, домработницей или секретарём, точно не помню. Насколько я помню, какой-то культ ворвался в старый дом Шарпантье, где жил психиатр, и, как утверждалось, жестоко расправился с ним. Полиция нашла повсюду кровь, а также то, что осталось от его тела после того, как несколько органов были извлечены. Когда бабушка Бри пришла на работу следующим утром, участники всё ещё были там и напали и на неё. Камеры наблюдения также зафиксировали молодую девушку, но поиски не дали никаких результатов.

Мотив так и остался полной загадкой, поскольку дом не выглядел разграбленным. Характер и жестокость преступления указывали на возможную месть за что-то и, учитывая оставленные религиозные артефакты, имели тёмный ритуальный оттенок, но, насколько мне известно, это так и не было подтверждено.

— Я рассчитываю, что ты будешь держать меня в курсе. Завтра я хочу знать, возвращается ли она или тебе придётся искать новый талант.

Опустив голову, она кивает.

— Да, мистер Бержерон.

Как бы смело и дерзко она ни вела себя с остальными сотрудниками, не позволяя никому садиться себе на шею, ей всегда трудно смотреть мне в глаза.

— И ещё кое-что. Если я снова увижу этих танцовщиц сзади, отвечать будешь ты.

Закрыв глаза, она выдыхает и качает головой.

— Я им говорю, но они…

— Скажи им, что в следующий раз они будут иметь дело со мной.

— Хорошо, мистер Бержерон. Я не допущу, чтобы это повторилось при мне.

— Надеюсь.

То, как она опускает голову, напоминает мне щенка, расстроенного тем, что разочаровал хозяина. Я не хочу, чтобы сотрудники боялись меня. Я просто хочу, чтобы они уважали мои правила. Вообще-то ради их же безопасности, потому что если всё пойдёт к чёрту, дьявол придёт не только за мной.

— Как учёба?

Помимо управления клубом, Бри ещё учится на полставки, стремясь к какой-то своей мечте. Я знаю это только потому, что она указала это в анкете, когда устраивалась сюда менеджером. Учитывая, что половина этого города мечтает о чём-то, но так и не пытается этого достичь, я отдаю ей должное хотя бы за попытку.

Этот вопрос, кажется, немного оживляет мрачное выражение её лица.

— Всё хорошо. Очень хорошо.

— Très bien³⁶. — иногда я бросаю при ней отдельные слова на валир, в основном потому, что она этого ожидает, зная мою семью. Когда же я уезжаю за пределы Луизианы, я заставляю себя подавлять эту часть себя ради анонимности, когда нужно разнести кому-то мозги.

— А теперь, если позволишь, мне нужно вернуться к работе.

— Конечно, мистер Бержерон. И спасибо. За то, что дали ей ещё один шанс.

— Это не ещё один шанс, мисс Дажере. Это предупреждение.

Она выходит из моего кабинета, закрывая за собой дверь, а я провожу рукой по лицу — в горле внезапно жжёт жажда выпить.

Я наливаю янтарную жидкость в стакан до краёв и ставлю графин обратно на стол. Эта работа выматывает. Не столько бумаги и редкие моменты уединения, сколько люди и их проблемы — это не то, чем я был создан заниматься. Порой удивительно, как то, чего я никогда не хотел, может свалиться тебе на голову, а ты, оказывается, умеешь с этим справляться. Кто бы мог подумать, что отмывание денег — моё призвание.

Хотя, возможно, это не такая уж и загадка. Мой отец тоже был не прочь заниматься тёмными делами, и именно так я оказался в этом аду, так что яблоко от яблони недалеко падает.

Я делаю глоток и открываю ящик, доставая фотографию моей матери и Фрэнни. Даже сквозь улыбку матери и солнечные лучи, отражающиеся в её золотых волосах, когда она сидит на лужайке, обнимая мою сестру, в её глазах есть тень печали. Я всегда думал, что она появилась в тот момент, когда отец ушёл от нас. Я только рад, что она умерла до того, как увидела, во что я превратился. Она бы сочла меня грешником, как и его. Лживым, изменяющим преступником, обречённым гореть в аду.

Строгое католическое воспитание моей матери, несомненно, стало причиной того, что она выгнала отца из дома, когда мне было десять. Женщины и долги были его главными пороками, и я проклинал его, когда он окончательно нас оставил. Ни слова, ни объяснения — просто собрал вещи и исчез, словно торопился убраться из города.

Годы спустя я ненавидел его за то, что он сделал с ней. С нами. Я даже думал найти его и наказать за тот ад, через который мы прошли, когда коллекторы стучали в нашу дверь. Но тогда было уже поздно. Мир уже вцепился в меня и моя судьба растянулась передо мной, словно длинный тёмный тоннель без света в конце.

Найти его теперь уже не имеет значения. Боль, которую он оставил, скрутилась внутри меня, как умирающая лоза. Она разрослась во мне холодным безразличием и тягой к саморазрушению. Всё, что я чувствовал, вся невинность, которая могла бы спасти остатки моей человечности, была вырвана из меня безжалостной рукой.

Теперь для меня важно только одно — выбраться из этого чёртового тоннеля живым.

Мерцающие красно-синие огни отражаются в длинных окнах напротив, и, взяв стакан, я подхожу к ним. Внизу языки пламени взмывают в воздух — огнеглотатель поджигает факел и выдыхает огонь над головами зрителей. Над ним полуобнажённые девушки раскачиваются на кольцах, их гибкие тела извиваются в такт музыке, гремящей из колонок. Поскольку в баре подают алкоголь, полная нагота запрещена, что могло бы ударить по прибыли, но именно фантазия висит здесь густым, одурманивающим туманом. Нужно обладать талантом, чтобы довести человека до оргазма, не показывая ничего, кроме лифчика и стрингов, и эти танцовщицы — лучшие в соблазнении, если судить по чёрному свету.

Девушки в сложных костюмах кружат вокруг пары, которая могла бы спокойно трахаться на сцене, если бы это не было частью тщательно поставленного танца. Искусство — так я бы сказал властям, потому что любое «непристойное действие» закроет это место, а меня оставит стоять с завязанными глазами перед расстрельной командой где-нибудь в Мексике.

Я держу всё под контролем, потому что у меня нет выбора. Потому что альтернатива — выполнять заказы для картеля — это жизнь, которой я предпочёл бы избежать.

В конце концов, большинство sicarios³⁷ не живут долго и счастливо.

Закатав рукав, я смотрю на шрам на руке. Отпечаток укуса — четыре глубоких прокола от клыков и линия мелких зубов между ними. Рана, оставленная чёрным волком.

Мысли возвращают меня к первым дням тренировок у Хулио. Изнуряющие уроки, которые научили меня стрелять так легко, будто это дыхание. Я отточил рефлексы. Научился контролировать дыхание. И, что важнее, выработал полное безразличие к человеческим страданиям и смерти. Он говорил, что мой шрам — знак его самого надёжного наёмника, и что однажды все будут бояться Чёрного Волка, как он меня называл. Смелые слова, учитывая, сколько жестоких людей в картеле.

Но они сбылись — и сделали бы меня наёмным убийцей на всю жизнь, если бы не пуля, которая прошла всего в двух дюймах от сердца в тот единственный раз, когда я не надел жилет. Намеренно.

Как бы ни утомляло это место, здесь лучше. Лучше, чем смотреть, как мозги человека разлетаются по стене. Лучше, чем нести смерть в чуй войне.

Делая глоток, я наблюдаю, как женщины завораживают публику своим цирковым очарованием, напоминающим Cirque du Soleil³⁸. Для стрип-клуба это одно из самых элитных и стильных мест. Заслуга не только моя — я получил клуб в результате сделки.

Как и мой отец.

Иногда я думаю, был бы я таким же жалким, если бы Хулио не втянул меня в эту жизнь. Потерял бы я себя, спиваясь в каком-нибудь дешёвом трейлере, или женился бы. Мысль о женщине в моей жизни так же нелепа, как попытка выбраться из неё.

Этого не случится. От внимания картеля мало что ускользает, и уже чудо, что мне удалось скрыть Фрэнни. Иначе она стала бы идеальной пешкой для моих врагов.

И для союзников тоже — ведь верность в этом мире всего лишь тонкая нить.

Первое, чему меня научил Хулио: разрывать все связи. Потому что в этом мире то, что ты любишь больше всего, у тебя отнимут ещё до того, как пуля пробьет твой череп.

Неприятности.

Девушка пробирается сквозь заполненные столы внизу, не замечая мужчин, которые отвлекаются от шоу, лишь бы украдкой взглянуть на неё. Идеальные изгибы её бёдер покачиваются и извиваются, пока она направляется к заднему выходу. За эти годы я видел немало идеальных тел, и её — ничем не особенное, и всё же я не могу оторвать от неё взгляд, наблюдая из окна своего офиса. Длинные, ленивые локоны подпрыгивают на её узких плечах. Бледные, стройные ноги, давно не видевшие солнца, движутся с некой грацией, словно у ничего не подозревающей газели, невинно пробегающей через поле хищников.

У меня есть чутьё на неприятности. Я могу заметить их за милю. И эта девушка ими набита под завязку, они буквально сочатся из её глаз, что делает её единственным человеком, которого мне не следовало приглашать обратно в этот клуб.

Отсутствие акцента говорит мне, что она не отсюда, но не только это — девушка смотрела мне прямо в глаза, когда произносила последнее предупреждение, прежде чем выпорхнуть из моего офиса, и мой член едва не расстегнулся сам, чтобы броситься за ней. Смелый ход для человека без оружия. Такой, который, будь она мужчиной, мог бы закончиться кровью.

В тот момент, когда она исчезает за дверью, я смотрю на лезвие в своей руке.

Не так много девушек носят с собой такой жуткий нож, и мне любопытно, почему эта носит. Защита? От чего? Чего боится девушка с севера в месте так далеко на юге?

Для большинства шрам вдоль её челюсти едва заметен, особенно в тусклом, прощающем свете этого места, но для меня он выделялся, словно чёрные чернила на чистом белом листе. Кто-то оставил этот шрам. Возможно, тот самый человек, от которого она бежит.

Это опасно — играть с ней таким образом. Приглашать её обратно сюда, когда глаза, следящие за мной, наверняка заметят такую экзотическую красоту, как она.

Но в ней есть что-то, что меня интригует. Сильнее, чем инстинкты, предупреждающие оставить это, вернуть нож и отступить. Забыть, что я вообще её видел.

Я поворачиваю вычурный нож, разглядывая вырезанных волков на рукояти из слоновой кости. Кто эта странная женщина? Где она остановилась на этом острове, и, что важнее, на сколько?

Я вытаскиваю телефон из кармана и набираю номер Бри. Телефон предназначен только для работы, выдан ей, когда она получила эту должность, и должен быть при ней всё время во время смены, поэтому, когда отвечает Миранда, во мне вспыхивает раздражение от звука её голоса.

— Где Бри?

— Ей пришлось отвезти Марсель и её сына домой.

В рабочее время? Это что, по её мнению, чёртово такси?

— И ты отвечаешь на звонки за неё?

— Она… эм… попросила меня присмотреть за залом.

— Только я ведь не плачу тебе зарплату менеджера за то, чтобы ты за чем-то присматривала, верно?

— Нет, сэр, мистер Бержерон.

— Пусть она зайдёт ко мне в офис, когда вернётся.

— Да, мистер Бержерон. Простите.

Я не особо люблю, когда мне врут. Узнать, что Марсель привела сюда своего сына, после того как сказала, что больна, уже было достаточно плохо, но то, что Бри ушла отвезти её домой, не сказав ни слова, — это двойной удар наглости, который я терпеть не буду.

Её единственным спасением будет то, что она скажет мне то, что я хочу знать о девушке с ном.

Проходит полчаса, прежде чем Бри возвращается, снова с опущенной головой.

— Простите, мистер Бержерон. Марсель… если говорить прямо, в последнее время она действует мне на нервы.

Мне уже наскучил разговор о Марсель, и я хочу перейти к чему-то более интересному. К тому, что занимает мои мысли большую часть вечера.

Выдохнув, я наливаю виски в два стакана, добавляю по кубику льда в каждый и протягиваю один ей. После нескольких секунд колебания она смотрит на меня, затем на стакан, и наклоняется вперёд, принимая предложенный напиток.

— Что ты знаешь о девушке, которая приходила сюда раньше?

— О какой девушке?

— О той, что присматривала за сыном Марсель.

— Вот в этом и проблема. Я ничего о ней не знаю. Никогда раньше её здесь не видела. И моя сестра просто оставила с ней своего сына. Клянусь, последние пару месяцев она сама не своя.

Разговор уже почти обрывается из-за всей этой болтовни, которая меня не интересует, пока она не добавляет:

— Но…

— Но что?

— Не знаю… просто… у меня было странное чувство. Как будто я её откуда-то знаю. Это было странно. В ней было что-то знакомое.

— Ты случайно не узнала её имя?

— Карли. Карли Джеймс.

Снова я смотрю на нож, гадая, настоящее ли это имя, учитывая, что она не захотела предъявить удостоверение на входе.

— Ты знаешь, где она остановилась?

— Эм. Нет. Она не сказала. Она… у неё проблемы или что-то такое?

— Нет. Она просто кое-что здесь оставила.

— А. Ну, в смысле, она показалась нормальным человеком, помогла моей сестре, но немного скрытной. Будто не хотела говорить, где остановилась.

Именно то, что я и предполагал.

Она делает большой глоток виски.

— Вы меня увольняете? — она не смотрит на меня, когда спрашивает.

— Насколько сильно тебе нужна эта работа, Бри?

— Очень. — ответ звучит почти шёпотом, пока она смотрит в стакан.

— Тогда в следующий раз, когда решишь поиграть в такси для своей лживой сестры, займёшься поиском новой работы.

— Да, сэр. — закончив с напитком, она ставит пустой стакан на мой стол. — Это всё, мистер Бержерон?

— Да. — янтарная жидкость скользит по стенкам бокала, пока я кручу напиток. — И, Бри…

Прежде чем дойти до двери, она оборачивается ко мне.

— Да?

— Если узнаешь что-нибудь о той девушке, дай мне знать. И держи это между нами, поняла?

— Да, конечно, мистер Бержерон.

Кивнув, я её отпускаю.

Кто бы ни была эта Карли Джеймс, если это вообще её настоящее имя, она только что прочно оказалась в поле моего внимания.

Я направляю свою маленькую лодку вдоль причала и глушу двигатель. Быстро пришвартовав лодку, я подбираю свою сумку и выбираюсь на причал на другую сторону, где пришвартовал плавучий дом длиной пятьдесят шесть футов. С двумя уровнями, это не совсем развалина посреди густых болот, но то, что он окружён большими кипарисами и лишь небольшим участком суши, означает, что у меня поблизости нет соседей, которые бы обратили внимание, а те, кто всё же живёт здесь, — пожилые и держатся особняком. К тому же, лодка — единственный способ добраться до моего дома, так как здесь нет дорог, и нужно довольно хорошо знать болота, чтобы его найти.

Согласно местному фольклору, фифоле — таинственный огонёк, предназначенный для того, чтобы сбивать с пути или дезориентировать тех, кто пытается за ним следовать — объясняет ряд необъяснимых исчезновений в этих местах, что и дало название этим болотам — Ла Диспару. Исчезнувшие. Это основано на легенде, уходящей к истокам этих болот, к рубежу веков, когда королеву вуду, обвинённую в убийстве ребёнка, изгнали в болотные земли и оставили умирать. Говорят, ей одиноко здесь, и она зажигает огонёк, чтобы заманить ничего не подозревающих людей, после чего их больше никогда не видят.

История, в которую верят настолько широко, что она удерживает большинство людей подальше отсюда, даже местных, что делает это место идеальным для такого человека, как я, чтобы назвать его домом. Весь этот остров переполнен историями о призраках, сотни из них, охватывающие сотни лет, и люди здесь достаточно суеверны, чтобы в них верить.

Никто с основного острова не знает, где находится это место, даже мой кузен Люк. Так лучше. Для тех, кто внимательно следит за моими передвижениями, я снимаю скромно обставленную квартиру на главной улице, и по пальцам одной руки могу пересчитать, сколько раз я там действительно ночевал, поскольку она используется лишь как прикрытие. Здание квартиры выходит к каналу, и именно там я швартую свой маленький скиф, которым пользуюсь, чтобы добираться до плавучего дома и обратно. Мой пикап остаётся припаркованным у здания, создавая впечатление, что я там, даже когда это не так. Если всё пойдёт к чёрту, и картель выйдет на меня, у меня есть некий план побега, хотя он далеко не гарантирует успеха.

Тем не менее, это всё равно больше, чем было у моей матери.

Болото живое, но спокойное, с какофонией стрекота, кваканья и рычания, перекрываемой далёким уханьем совы из леса за лодкой. Листья окружающих кипарисов шуршат от лёгкого ветра, и только одинокий фонарь на носовой палубе моего плавучего дома даёт хоть какое-то освещение, позволяя видеть тени деревьев, стоящих в воде, как древние стражи.

Деревянные шезлонги поскрипывают, мягко покачиваясь, будто в них сидят призраки, встречающие меня у двери. Когда я был молод и жил на побережье в доме на сваях, моя мать по ночам сидела на террасе, пила свой виски с биттером и курила сигару. Именно из-за неё я полюбил этот напиток и научился правильно балансировать лёд и алкоголь для мягкого вкуса. Несмотря на свою жёсткость и непреклонность, она любила тихие моменты, и иногда мне кажется, что она могла бы сейчас покачиваться в этих креслах, глядя на спокойное болото.

Я вхожу через дверь носовой палубы, и меня накрывает поток прохладного воздуха в шестьдесят восемь градусов, где открытое жилое пространство и рулевая рубка пусты. С тёмно-синими стенами и богатой отделкой из вишнёвого дерева, коричневой кожаной мебелью и деревянными полами, это место выглядит не хуже любой квартиры в городе.

Потолок сходится в световой люк в центре комнаты. Телевизор на пятьдесят дюймов закреплён на стене над электрическим камином, всё это питается как от генератора, так и от солнечных панелей, выстроенных на навесе верхней палубы. За рулевой рубкой находится полностью оборудованная кухня для гурманов, которой я пользовался лишь несколько раз, и я бросаю сумку на гранитную столешницу, проходя дальше в узкий коридор, который разветвляется на три отдельные комнаты и дверь, ведущую к лестнице на верхнюю палубу или на корму. Одну из этих комнат я превратил в офис, а другая — своего рода комната для хобби, где я храню все свои рыболовные принадлежности и спортивное оборудование. На верхней палубе есть джакузи и гриль, но, как и всем остальным на этой лодке, я ими почти не пользуюсь. В моей работе время — роскошь, и его никогда не бывает достаточно. Я направляюсь к третьей комнате — спальне, в которой есть кровать king-size, гардеробная и ванная, где я быстро раздеваюсь.

Душ — это сложная конструкция с тремя наборами вентилей, которые управляют тремя разными душевыми лейками. Я настраиваю ту, что за спиной, на пульсирующий режим и захожу внутрь, позволяя прохладной воде смыть пот. Носить костюм внутри кондиционируемого клуба — одно дело. Но ехать в нём обратно на плавучий дом невыносимо, когда влажная температура достигает почти девяноста градусов.

Я прислоняюсь лбом к плиточной стене и позволяю жёсткому напору воды разминать боль в мышцах. Жизнь в одиночестве — не то, что я выбирал, но это жизнь, которую я научился ценить и принимать. Хотя бывают моменты, когда я представляю, как вхожу в эту дверь и нахожу женщину, греющую мою постель, но эти мысли быстро проходят. И сразу за ними следует кровавая, чёртова резня, подобную которой я видел не раз. Целые семьи, уничтоженные картелем в актах мести. Женщины всегда страдают больше всего — как наказание тому, кто перешёл дорогу их лидеру. Именно поэтому я перевёз свою сестру за два часа езды от себя, чтобы заботиться о ней на расстоянии. Потому что всё, что находится рядом со мной, рискует быть уничтоженным самым мерзким образом.

Худшее, что я видел, было четыре года назад, когда Хулио отправил меня в Эль-Пасо забрать человека по имени Педро Хуарес, союзника картеля Матаморос. Педро вернулся домой и обнаружил, что его жена и две дочери были жестоко измучены и убиты его врагами. Нападавшие размазали их кровь повсюду, и когда я вошёл в дом, почти не было места, куда можно было ступить или прикоснуться, не испачкавшись в ней. Свернувшись на полу в гостиной, его беременная жена лежала обнажённая, связанная и с распоротым животом. Дети были расчленены, их конечности разбросаны вокруг неё так, будто это было сделано нарочно, в издевку. А мужчина, которого мне нужно было забрать, сидел, обмякнув на стуле, с самонанесённым огнестрельным ранением в голову. Они оставили его в живых, чтобы он нашёл свою убитую семью — возможно, это было наказание более мучительное, чем милосердная смерть. С тех пор каждая моя фантазия о женщине заканчивается этим пропитанным кровью воспоминанием.

Моя голова иногда довольно хреновое место. В результате женщины, которых я беру в постель, — это всего лишь короткий момент отстранённого и бессмысленного секса. Ничего, кроме грубого траха, чтобы убедиться, что никаких чувств не возникает. Никаких объятий или заботы. Никаких поцелуев.

Никаких иллюзий.

Потому что ни одна женщина в здравом уме не выберет быть связанной и изрезанной в акте мести моими врагами, а врагов у меня за эти годы накопилось достаточно.

Сместив весь мусор в одну кучу, я расстилаю свой спальный мешок на всё ещё покрытом песком деревянном полу того, что когда-то должно было быть гостиной. Девять лет — не такой уж большой срок для памяти, чтобы забыть, как я росла в этом месте, и всё же я почти ничего не помню об этой комнате. Возможно, дело в том, насколько она состарилась и пострадала от вандализма, но, кроме смутных воспоминаний о Рождестве и игре в шашки на полу, всё кажется каким-то безликим и почти холодным. Никакого смеха или просмотра фильмов с отцом за телевизионными ужинами. Вещей, которые я ярко помню из жизни с Рассом.

Здесь нет тепла. Нет уюта.

Эта комната ничем не отличается от ночи в лесной хижине с работающим пропановым обогревателем. Только здесь нет обогревателя, лишь фонарь Coleman на батарейках, который я купила в хозяйственном магазине ещё в Мичигане.

Вытащив ключ из-под рубашки, я хватаю фонарь и направляюсь в библиотеку. Ещё до того, как вставить ключ в замок, я понимаю, что форма не та, что подтверждается тугим упором, прежде чем я вытаскиваю его. Я пробую следующий — шкаф в комнате, кладовку, буфет, который теперь разваливается у стены. Ничего. Я перехожу к другим комнатам в коридоре, безуспешно возясь с ключом.

Ничего не подходит, и, пытаясь открыть им кладовую на кухне, я едва не хватаюсь за сердце, когда ключ на секунду застревает. Освободив его, я смотрю на странный кусок металла в своих руках и качаю головой.

— Что ты хотел, чтобы я нашла, пап? — шепчу я и, тяжело выдохнув, направляюсь к лестнице.

Тени от моего фонаря мерцают на стенах второго этажа, яркий свет освещает библейскую цитату: Я пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию.

Как странно, что религия оплетает этот безумный маленький остров, словно искривлённые лозы, пробирающиеся в самые неожиданные места. Даже стрип-клуб раньше был церковью. И что именно в этом доме так пугает местных? В одной статье, которую я читала, рассказывалось о женщине, арестованной за то, что она явилась сюда с кувалдой, утверждая, будто принесла её для стен после месяцев, в течение которых слышала, как они с ней разговаривают. Согласно статье, голоса велели ей разрушить это место.

Когда по шее пробегает щекочущее ощущение, я чешу её, стараясь избавиться от него. Холодок сворачивается вдоль позвоночника. Я не знаю, что именно в этом этаже дома так сильно влияет на меня. Физически.

Я захожу в каждую комнату, проверяя замки, как делала это на первом этаже. Из одной комнаты в левом крыле я смотрю через разбитое стекло выбитого окна вниз, во двор, заросший сорняками. За ним возвышаются полуразрушенные ворота кладбища Шарпантье, и когда я направляю фонарь в отверстие окна, я едва различаю верхушки вычурных надгробий и каменных ангелов, разбросанных по запущенному, изношенному временем кладбищу. Там никого не хоронили со времён последнего Шарпантье, а это, если я не ошибаюсь, было ещё в начале сороковых, и это, вероятно, самая заброшенная часть владения.

Мерцание движений ближе к дому привлекает моё внимание к высокому участку травы, колышущейся так, словно через неё что-то движется. Я направляю свет ближе и вижу что-то белое, почти призрачное, среди тонких стеблей. Подойдя на шаг ближе, я щурюсь, напряжённо вглядываясь, пытаясь уловить форму этой бледности.

И тогда я вижу глаза.

Красные и светящиеся в луче света. Злые.

— Minou, minou, я вижу тебя…

Задыхаясь от голоса в собственной голове, я отшатываюсь от окна.

Сорняки шуршат.

Белый кролик выпрыгивает из травы на участок примятой мёртвой травы, и я выдыхаю с облегчением. Он поднимается на задние лапы и облизывает передние, затем снова опускается и начинает щипать траву. Осматривая окружающую тьму деревьев и неба за ними, я снова хмурюсь из-за ослепительной белизны его шерсти. Странно, что столь уязвимое существо так сильно выделяется в таком месте, где в тенях скрывается столько хищников. Белые кролики куда больше подходят для снега.

Природа иногда странная. Почти жестокая, в каком-то смысле.

Оставив своё любопытство, я выхожу из комнаты и иду по коридору к другому крылу. Как и прежде, холодное ощущение проходит по задней части моей шеи, заставляя меня остановиться. Словно ледяные пальцы танцуют по коже. Положив ладонь на затылок, я резко оборачиваюсь и вижу лишь пустой коридор и тени на стене, после чего зажмуриваюсь.

Это просто игры разума, мелкая. Вот и всё.

Звук голоса Расса в моей голове приносит утешение. Слова, которые он часто говорил, когда я просыпалась после кошмаров.

Иногда голове становится скучно и она придумывает собственные истории, чтобы развлечь саму себя.

Как бы мне хотелось, чтобы он был здесь сейчас. Он бы сказал мне не быть такой трусихой и что призраки должны бояться моей сумасшедшей задницы больше, чем я их. Воспоминание о том, как он однажды сказал мне это, заставляет меня улыбнуться. Открыв глаза, я понимаю, что вновь стою перед длинной нишей. Той самой, где нет дверей.

Не будь трусихой.

— Легко тебе сказать, придурок. Ты уже мёртв, — бормочу я в ответ, поднимая фонарь.

Золотые детали узорчатых стен мерцают, когда я провожу по ним светом. Из всех закоулков этого дома это пространство самое непримечательное. Просто пустой коридор, который заканчивается пустой стеной. Именно там я замечаю тёмное пятно, может, пару дюймов в диаметре, которого раньше не видела, где стена выглядит повреждённой, а обои загнулись. По закону подлости, это могла быть чёрная плесень, так что я не рассматриваю слишком внимательно.

Вместо этого я провожу светом по потолку и замираю, заметив очертания чего-то в центре. Чего-то, чего я не заметила в прошлый раз.

Квадрат. Возможно, чердак, судя по короткому обрывку верёвки, который выглядит так, будто его обрезали. Глубоко вдохнув, я подхожу к центру коридора и тянусь к верёвке, которая находится чуть выше моего роста. Кончики пальцев скользят по её концу, но я не могу ухватиться, поэтому подпрыгиваю, едва касаясь потрёпанных волокон. Прыгаю снова и наконец захватываю её рукой, но как только ноги касаются пола, она выскальзывает. С третьей попытки костяшки пальцев жжёт, когда я крепко сжимаю её и дёргаю. Люк неохотно поддаётся. Теперь, когда конец верёвки ближе, я дёргаю снова, и люк со скрипом открывается шире, выпуская складную лестницу вниз.

То же чувство пробегает по коже, как тогда, когда я стояла наверху лестницы в подвал в хижине Расса. Я ненавидела, когда он просил меня что-то оттуда принести — из темноты, где звуки всегда казались громче, а тени больше.

Схватив фонарь, я направляю свет вверх, туда, где лестница исчезает в пустом тёмном пространстве.

Чердак просто обязан быть чертовски жутким.

Тяжело выдохнув, я хватаюсь за край лестницы, но в тот же миг в голове вспыхивает образ, слова.

— Наверх. Быстро!

Голос моего отца.

Стук сердца в груди отражает тревогу, поднимающуюся в животе. Игнорируя её, я делаю первый шаг. Второй. Держа фонарь над собой на случай, если что-то выпрыгнет, я поднимаюсь. Как только я оказываюсь наверху, свет скользит по окружению. Деревянный пол. Сломанный стул в углу. Перекошенная штора, висящая на окне напротив. Запах плесени и запустения сгущает воздух.

Именно когда я оборачиваюсь, я едва не роняю фонарь.

Напротив меня маленькая дверь. Примерно высотой мне по плечо, хотя трудно сказать, пока я стою на лестнице. Не красная, но, возможно, это просто ненадёжная память. Каждая клетка моего тела кричит спуститься обратно и оставить всё как есть, но этот ключ принадлежит чему-то. Чему-то, что мой отец хотел, чтобы я нашла.

Поэтому я залезаю на чердак. Тонкие нити паутины щекочут кожу, пока я выпрямляюсь, замечая, что дверь действительно примерно высотой мне по плечо. Замка нет, только ручка, и, подходя ближе, я замечаю её твёрдую поверхность — словно сталь.

Доски скрипят подо мной, отмечая каждый шаг, и ледяной кулак сжимает лёгкие, когда я тянусь к ручке.

Пальцы смыкаются на металле, и я снова зажмуриваюсь от вспышки воспоминания.

— Залезай внутрь! Они идут.

— Папочка, кто они?

— Плохие люди. Но не бойся, они нас здесь не найдут. Обещаю, они тебя не тронут.

Кулак сжимается сильнее, горло перехватывает. Я распахиваю дверь и вижу маленькую комнату, размером примерно с ванную, с раскладушкой. Тонкий выцветший красный матрас.

Напротив торчат провода из дыры в стене, и, подходя ближе, я уже вижу в голове телевизионный монитор. Маленький, чёрно-белый. Камера наблюдения. Я опускаю взгляд на панель переключателей под ним, и, щёлкнув одним, вижу новое воспоминание.

Отец переключает тумблер и изучает изображение на экране, где задний двор пуст. Щёлкает другим — появляется гостиная. Ещё один показывает кухню. Каждый переключатель соответствует другой части дома, будто в каждой комнате была камера.

Я оборачиваюсь и вижу замки — тяжёлые стальные замки, словно на банковском сейфе, протянутые по внутренней стороне двери, и ещё одно непрошеное воспоминание проскальзывает, как фотографии, падающие из рук.

Скрежет металла проходит по позвоночнику, когда папа задвигает замок.

— Мы в безопасности, солнышко. Они не войдут. Ничто сюда не войдёт.

— Мне страшно, папочка.

— Не бойся. Я не позволю им причинить тебе боль. — его руки обнимают меня, и я утыкаюсь лицом ему в грудь, ослепляя себя от всего вокруг.

— Я вижу тебя.

Чуй голос проникает глубоко внутрь, встряхивая мои страхи, и я оборачиваюсь ровно настолько, чтобы увидеть белый рогатый череп, заполняющий весь экран телевизора напротив.

— Я найду тебя, — шепчет он, прежде чем камера погружается в темноту.

Я вырываюсь из воспоминания обратно в маленькую комнату, стены которой будто начинают сжиматься вокруг меня. Воздух становится тяжёлым, слишком густым для лёгких, и я бросаюсь к двери, которая теперь закрыта. Должно быть, я сама захлопнула её, пока терялась в воспоминаниях об отце.

Дрожь проходит глубоко внутри, когда я толкаю дверь.

— Эй. Какого чёрта?

Заперто.

Я хватаюсь за ручку замка, пытаясь сдвинуть его, но он не двигается. Заклинило.

Паника взрывается во мне, поднимаясь к горлу криком.

— Выпустите меня! Я хочу выбраться!

Я роняю фонарь.

Комната погружается во тьму.

Кромешную тьму.

— Minou, minou…

Ужас вырывается из моего горла новым криком, и я вслепую хватаюсь за замок. Громкие, хриплые крики моего отца эхом звучат в моей голове, подстёгивая панику.

— Помогите! — я бью ладонью по стальной панели двери.

Стук. Стук. Стук.

Три. Два. Один.

Замок отъезжает.

Дверь распахивается. Пустой чердак стоит по ту сторону, все четыре стены освещены светом. Позади меня фонарь сияет так, словно делал это всё время. Словно я вообразила темноту внутри той комнаты.

Судорожно вдохнув, я хватаю его с пола и быстрым шагом направляюсь обратно к лестнице, игнорируя непрекращающуюся дрожь под кожей.

— Игры разума, да, Расс? — бормочу я, спускаясь вниз и не осмеливаясь ни разу оглянуться на ту комнату.

Каждый нерв в моём теле вспыхивает и искрит, словно оголённые провода, пока я возвращаюсь в коридор. Я бы всё отдала за пару рюмок, чтобы успокоиться, но это, вероятно, только вызвало бы ещё больше галлюцинаций, поэтому вместо этого я достаю маленький пакетик с таблетками из кармана. Осталось всего около пары дюжин, плюс-минус. Оказывается, Тэмми начала принимать таблетки для сна, после того как её дочь уехала в колледж. Видимо, ей снились ужасные кошмары о том, что кто-то причиняет вред её дочери, и она часто просыпалась среди ночи, звоня ей проверить, всё ли в порядке. Когда Расс умер, она дала мне немного своих запасов. А когда я уезжала, отдала мне в дорогу всё, что осталось, а осталось их немного.

Сегодня ночью мне понадобится несколько таких штучек после всего случившегося. Без сомнений, мой мозг только и ждёт шанса снова напугать меня тем, чем бы ни было то, что сейчас произошло.

Я закидываю несколько таблеток в рот и убираю остальные обратно в карман, прежде чем спуститься в гостиную дома. Тёплый, душный воздух оставляет тонкий влажный слой на коже, пока я устраиваюсь на спальном мешке. Я снимаю рубашку, оставаясь лишь в тонкой майке, и стягиваю штаны, оставшись в трусиках с клубничным принтом. Когда я раздеваюсь, жара становится не такой невыносимой, и я вытягиваюсь на прохладной ткани спальника. Подложив руку под голову, я смотрю в потолок, освещённый фонарём рядом, но чувство тревоги всё ещё гудит под кожей.

Ты знала, что это место может пробудить воспоминания. Поэтому ты сюда и приехала.

Комната на чердаке, явно своего рода убежище, пока что хранит худшие из них. И всё же это никак не объясняет наличие ключа. Наверное, было глупой идеей искать дверь ночью, но чем ещё здесь заниматься? Не то, чтобы я могла включить телевизор и посмотреть фильм.

У меня даже нет чёртового телефона на случай, если этой ночью что-то пойдёт не так

Или ножа, если уж на то пошло.

Я взяла старый арбалет Расса, если вдруг придётся охотиться, но, вопреки «Ходячим мертвецам», зарядить стрелу посреди нападения не так уж просто.

Что снова возвращает меня к хищному волку, который украл моё средство самозащиты.

И к этой самодовольной ухмылке, которую мне хотелось стереть с его красивого лица.

Стоит мне только подумать об этом болезненно красивом лице, как все его раздражающие черты всплывают в памяти: тёмные, тяжёлые веки над глазами, обрамлёнными длинными чёрными ресницами, сильная квадратная челюсть и эти до смешного полные губы, которые, без сомнений, смягчают его грубую щетину, когда он оставляет дорожку поцелуев на коже. И те грязные вещи, которые эти губы, вероятно, шепчут в темноте.

Стоит мне только зажмуриться от этих мыслей, как они оживают в моей голове. У этого парня на лице буквально написано, что он эмоционально недоступен, что для меня почти золотое приглашение, украшенное маленькими сердечками вдоль висков.

У каждого есть слабость, а моей всегда были апельсиновые мармеладные мишки…и мужчины, которые виртуозно исчезают.

По словам моего психотерапевта в Мичигане, у меня слабость к безответной любви. К обещанию никогда не быть полностью привязанной к чему-то или кому-то.

Возможно, она права.

Моим первым оказался бывший учитель английского, который использовал меня как временное утешение после своей ветреной девушки. Наш маленький роман должен был закончиться после той первой возни на заднем сиденье его Subaru, но этого не произошло. Всё не закончилось ни тогда, ни когда он затащил меня в свой кабинет и перегнул через парту над довольно пресным эссе Шелби Крейн о хрупкой природе женщин в «Стеклянном зверинце» Теннесси Уильямса. Я читала её до смешного идеализированный анализ, пока мистер Брэдфорд избавлялся от использованного презерватива в учительском туалете дальше по коридору. Полагаю, в конечном итоге именно чувство вины с визгом нажало на тормоза между нами.

Его чувство вины, не моё.

Не то чтобы вся эта история не вызывала у меня лёгкого отвращения, потому что, вопреки слухам о том, что я шлюха, я не дура и не склонна к самоуничижению. Я не знаю, почему предпочитаю недоступных мужчин. Возможно, где-то глубоко внутри часть меня больше тяготеет к самой фантазии. А может, мне просто нравится неуловимая природа любви. Вечно гнаться, но никогда не достигать. Охота за чем-то, что полностью вне моей досягаемости.

Мой психотерапевт также говорила, что я боюсь настоящей близости, и, возможно, в этом она тоже была права.

Кроме него, был только ещё один.

Продавец камер из города, который заглянул к Рою примерно год назад, пока я работала. У его приятеля была хижина, где он провёл выходные, соврав жене, будто заключает новый контракт. Единственное, что он тогда «заключил», была я, поскольку Роя его товар не интересовал. Этот сомнительный любитель молоденьких даже заставил меня составить для неё сообщение, пока смывал мой пот со своего тела в душе.

Это тоже должно было закончиться после первого раза, но в итоге мне пришлось сказать Рассу, что я заблудилась в лесу, когда не вернулась домой до самого вечера воскресенья. Этот тип резко исчез, и больше я никогда его не видела и не слышала о нём.

Впрочем, меня это устраивало, потому что, как бы морально это ни было извращено, я считаю лжецов и изменщиков отвратительными ублюдками. Наверное, именно поэтому я обречена на вечное одиночество.

Факт в том, что я не знаю, чего хочу. Словно роюсь в огромной кладовке жизни, пытаясь понять, что же на вкус действительно хорошо. Моё сердце голодает по чему-то, чего у меня никогда не было, но эта боль в груди ощущается по мазохистски приятно. Она напоминает мне о том, что я всё ещё жива. Что я всё ещё чего-то хочу от этого мира. И вся прелесть этого постоянного отвержения в том, что мне никогда не приходится оплакивать конец того, чего с самого начала не существовало.

Как вскрыть пересохшую вену без страха истечь кровью.

Страх близости, возможно, действительно реален, потому что у меня есть ощущение: если бы я по-настоящему заботилась об этих мужчинах, если бы позволила себе влюбиться, а не ограничивалась одной лишь страстью, это бы всё равно меня уничтожило.

Вот почему мне нужно быть осторожной рядом с Бержероном. Лукавая вспышка в его глазах опасна для девушки, которая считывает подобное как сигнал SOS. Под всем этим спокойствием скрывается тьма, словно дикое животное, царапающее его туго сплетённый фасад. И, возможно, оно склонно укусить, если я подойду слишком близко.

На пассажирском сиденье рядом со мной лежит арбалет, который я протащила сюда аж из Маркетта, а рядом — моя любимая камера. Последние двадцать минут я играю с ними в «эники-беники», пытаясь решить, что из этого действительно необходимо, а что стоит продать. Для арбалета таких размеров в кабине грузовика не так уж много места, и это лишь одна из причин, подталкивающих меня избавится от него.

Хранить его в кузове было бы слишком легко для любого, кто захотел бы его стащить. Другая причина в том, что мне отчаянно нужны деньги, а этот конкретный арбалет стоит дороже камеры.

Сегодня утром я запаслась консервированным тунцом и открывалкой, а значит, с голоду не умру, но кто, чёрт возьми, захочет питаться тунцом каждый день. Мои запасы стремительно тают, несмотря на всю мою бережливость, в основном благодаря тому, сколько бензина жрёт эта старая развалина. Ещё од моего прошлого, от которого, возможно, придётся отказаться ради собственного выживания.

— Прости, старик. Похоже, придётся продать арбалет, — говорю я так, будто Расс сидит рядом и отчитывает меня за то, что я избавляюсь от столь ценной вещи.

— Ты можешь охотиться с ним! Выживать за счёт земли! — я буквально слышу, как он орёт в ответ.

Вот только я отказываюсь питаться подстреленными зверушками при каждом приёме пищи. Теми, которых ещё нужно освежевать и готовить на огне. Охота ради выживания была частью моей жизни уже много лет, и, если честно, это никогда не было моим любимым занятием. Когда я впервые подстрелила молодого оленя, Расс заставил меня самой его потрошить, и я провела больше времени, согнувшись в сухих рвотных позывах, чем реально выполняя задачу. Не то чтобы я не смогла сделать это снова, если бы пришлось, но это уж точно не мой первый выбор.

В зависимости от того, сколько я выручу за арбалет, мне, возможно, удастся наскрести ещё на неделю еды и бензина. Может, даже достаточно, чтобы рвануть на запад, как только это место окончательно выветрится из моей системы.

С одним нежным поглаживанием по прикладу я беру эту штуку с сиденья и направляюсь внутрь оружейного магазина. Тот факт, что я уже здесь, делает все мои раздумья бессмысленными. Похоже, подсознательно я решила всё ещё заранее. Просто чувствую себя из-за этого немного паршиво, вот и всё.

Запах металла и табака обрушивается на меня, словно завеса токсичной маскулинности, когда я вхожу внутрь, и при виде толстого мужика с сигарой, чьи губы искривлены в ухмылке, я внезапно слишком остро ощущаю собственную женственность. Напоминает Маркетт, где некоторые парни из моего класса, похоже, искренне считали охоту исключительно мужским спортом.

Как будто бы. Ни один из этих ублюдков не смог бы попасть оленю в бок даже в упор, даже если бы этот чёртов олень вежливо подождал, пока они выстрелят.

— Чем могу помочь, юная леди?

Юная леди. Положив громоздкое оружие на прилавок, я проглатываю колкий ответ, так и рвущийся наружу.

— Мне нужно продать арбалет.

— Твой арбалет? И ты вообще умеешь из него стрелять?

— Хотите, продемонстрирую?

— Дай-ка взглянуть, выскочка, — с раздражённым подёргиванием глаза он зажимает сигару между пухлыми губами, поднимает арбалет, вертит его и заглядывает в прицел. — Дам пятьдесят.

Мне требуется секунда, чтобы осознать сказанное, пока шок сжимает горло.

— Пятьдесят? — удаётся выдавить мне. — Вы издеваетесь? За него заплатили пятьсот баксов!

Ну, Расс заплатил, но это сейчас неважно.

На пятьдесят долларов мне не выжить. Особенно если я собиралась свалить отсюда в пятницу, а сегодня только понедельник. Эти деньги заправят мой грузовик, но к концу недели от них ничего не останется.

— Семьдесят пять — максимум.

— Это не… Это недостаточно.

Звон колокольчика за моей спиной подгоняет меня заключить сделку с этим типом, прежде чем он переключится на того, кто только что вошёл.

— Слушай, всегда есть Craigslist⁴³, детка.

Даже если бы я захотела выставить его на Craigslist, а я не хочу, у меня нет ни телефона, чтобы разместить объявление, ни аккаунта, чтобы продать его или принять оплату. Для реального мира я практически ходячий призрак, и единственный мой вариант сейчас — попытаться уговорить эту неподвижную дымовую трубу заплатить мне хотя бы треть его реальной стоимости.

Ощущение, будто кто-то подкрадывается ко мне, заставляет волосы на затылке встать дыбом, и я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы уловить чёрное пятно боковым зрением, прежде чем снова наклониться вперёд.

— У меня нет времени продавать это через Craigslist.

Понизив голос, я изо всех сил стараюсь не дать отчаянию прорваться в интонацию. Безуспешно, учитывая, что я и правда в отчаянии.

— Мне нужно больше, чем семьдесят пять, ясно? Пожалуйста. Поможете девушке?

— Хватит быть жадным ублюдком и дай ей за него двести.

Этот голос. Этот глубокий, чёткий голос с едва уловимой южной протяжностью и достаточным количеством валирского акцента, чтобы раздражающе сексуально звучать, посылает дрожь вдоль моего позвоночника.

Я оборачиваюсь и вижу мужчину из клуба, мистера Бержерона, стоящего позади меня.

В тёмных джинсах, чёрной рубашке на пуговицах и чёрной обуви он, безусловно, выглядит более повседневно, чем прошлой ночью, но столь же пугающе с этим зловещим блеском в глазах.

— Похоже, кто-то опять оставил ворота в преисподнюю открытыми.

— Забавно, что ты так говоришь. Я как раз подумал, что здесь стало немного прохладно. — он изображает дрожь. — Прямо frissons⁴⁴.

Сдерживая ухмылку, ползущую по моим губам, я снова поворачиваюсь к торговцу оружием, который почему-то выглядит белее мела. Две хрустящие стодолларовые купюры лежат на прилавке и ждут, когда я их схвачу.

— Должна заметить, это всё ещё грабёж, но двести уже лучше той жалкой суммы, что вы предложили сначала.

Губы толстяка плотнее сжимаются вокруг сигары, он шумно втягивает воздух, переводя взгляд на мужчину позади меня и обратно. Будто мне мало было его тени за спиной, словно сцены прямо из «Короля Льва».

Запихнув деньги в карман, я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь рядом с Мистером Сексуальные-Глаза, когда мне в голову приходит мысль.

— Очень надеюсь, что ты здесь не для того, чтобы продать мой нож. У нас завтра встреча, помнишь?

— Да, я помню. Я всего лишь здесь, чтобы купить арбалет.

Кивнув в сторону мужчины за прилавком, он снимает с плеча чёрную кожаную сумку, которую я не заметила из-за его чрезмерно чёрного наряда.

— Я дам за него пятьсот.

Гнев шипит и потрескивает в моей крови, как раскалённое масло.

— Ты, блядь, издеваешься? Почему ты просто не купил его у меня?

— Я не осознавал, насколько сильно хочу его, до этого момента. Какая тебе разница, catin? Он больше не твой. — насыщенный мужской аромат его одеколона скатывается с его тела, как опьяняющий яд, который мне хочется слизать прямо с воздуха. — Не будь жадиной.

Catin. Опять это слово. Определённо придётся выяснить, что оно значит. На валирском, на этот раз.

Сжав челюсть, я заставляю себя игнорировать подавляющее присутствие этого мужчины.

— Поздравляю, мистер Бержерон. Вы официально самый большой мудак, которого я когда-либо встречала.

— Для меня честь.

Скрипя зубами, я вылетаю из здания, но не раньше, чем замечаю, как он выкладывает на прилавок пачку наличных. Пачку, которая явно больше пятисот, если только это не однодолларовые купюры. Всё ещё слишком злая, чтобы сейчас задумываться, я продолжаю идти, хмурясь, сжимая и разжимая кулаки от желания стереть эту самодовольную улыбку с его слишком красивого лица.

Перебравшись через улицу, едва не попав под проезжающую машину, сигналящую мне вслед, я запрыгиваю в грузовик и бью кулаком по рулю.

Что, чёрт возьми, не так с этим парнем! И почему я превращаюсь в ходячий сенсорный приёмник каждый раз, когда он оказывается рядом?

В зеркале заднего вида я замечаю вспышку чёрного и пригибаюсь на сиденье, переводя внимание на боковое зеркало, где вижу, как он выходит из оружейного магазина.

С моим арбалетом.

Да, я благодарна за двести, но пятьсот позволили бы мне выбрать что-то лучше заправочного мусора и фастфуда. Этот урод хотя бы мог подождать, пока я уеду.

То, как он направляется к своему гладкому чёрному грузовику с плавной грацией акулы, вызывает у меня желание выцарапать себе глаза. Красивые мужчины меня бесят.

Он выезжает с парковки, и, дав ему небольшую фору, я следую за ним, внезапно заинтригованная тем, чем этот мужчина занимается, когда не крадёт оружие у ничего не подозревающих женщин.

Вторая остановка — прачечная в нескольких милях от оружейного магазина. Когда он снова выходит из машины, я замечаю ту же чёрную сумку через плечо. Ту самую, из которой он доставал пачку денег. Припарковавшись у McDonald’s через дорогу, я игнорирую запах залежалой картошки фри, пытаясь разглядеть сквозь окна прачечной, залепленные объявлениями, но каждый сантиметр стекла занят рекламой цен на все возможные предметы одежды. Спустя несколько минут он выходит. С сумкой.

Третья остановка — магазин алкоголя на южной оконечности острова, и снова я сворачиваю на потрёпанную парковку по диагонали от него. Здание оказывается каким-то христианским магазином под названием «Иисус, книги & Подарки». В другой день я бы, возможно, исследовала, что именно считается Иисусом в этом магазине, но сейчас игнорирую своё любопытство, наблюдая, как коварная акула направляется уже в очередную лавку, неся эту чёрную сумку. И снова проходит несколько минут, прежде чем он выходит.

Что общего у оружейного магазина, прачечной и алкогольного магазина?

Это почти звучит как плохая шутка. Вопрос кружит у меня в голове, пока он проходит мимо своего грузовика к крошечной кофейне на углу.

Наличные. Все они работают за наличные. Как и его бар.

Отмывание денег, готова поспорить. Один из приятелей Расса, с которыми он обычно зависал в баре, мужик, которого я звала дядя Стив, хотя он мне вовсе не дядя, однажды выдал мне крайне путаное пьяное объяснение этого процесса. Суть была в том, чтобы превращать грязные деньги в чистые так, чтобы не привлечь внимание налоговой. Одним из способов были подставные компании.

Схватив камеру с заднего сиденья, я делаю пару снимков, пока он входит в кофейню, обязательно приближая сумку на некоторых кадрах. Не знаю зачем, просто часть меня чувствует, что это стоит задокументировать. В основном мне просто кажется дерьмовым, что этот парень настолько нечестен, но ещё и подвергает риску своих сотрудников. Когда он скрывается внутри, я пролистываю фотографии.

С его длинным шагом и дьявольски чёткой линией челюсти этот тип выглядит так, будто сошёл со страниц журнала. Эти снимки можно было бы сделать на оживлённых улицах Нью-Йорка, и он идеально бы вписался. До тошноты раздражает, насколько этот мужчина невероятно красив.

Я приближаю его профиль на одном из снимков, на мгновение заворожённая.

Стук в окно заставляет мои мышцы дёрнуться, и я роняю камеру на колени. Резко переведя взгляд к пассажирской двери, я задыхаюсь от неожиданности, чувствуя, как сердце подскакивает к горлу.

За дверью стоит Мистер Сексуальные-Глаза, держа в руках два кофе.

Подавив унижение, я хмурюсь так, будто это он здесь незваный гость, и открываю ему дверь. Передав мне один из стаканов, он устраивается на сиденье и на секунду оглядывается вокруг, его взгляд цепляется за маленький засохший комочек, похожий на тунец, прилипший к бардачку перед ним. Остатки моего вчерашнего бутерброда, без сомнений.

Даже я морщу нос от этого зрелища.

Тепло напитка проникает в ладони, пока между нами повисает густое, неловкое молчание.

— Почему вы преследуете меня, мисс Джеймс?

Слышать, как он произносит моё имя вслух, даже если оно ненастоящее, тревожно до странного, почти как смотреть АСМР-видео.

— Я вас не преследую.

— Разве вы не фотографировали меня?

Фыркнув, я качаю головой, но прежде чем успеваю схватить камеру, он вырывает её с моих колен.

— Эй! Верните!

Когда я тянусь за ней, он отталкивает мою руку и, к моему ужасу, быстро разбирается, как пролистывать снимки.

— Вы отмываете деньги.

Склонив голову, он рассматривает один из снимков, где переходит улицу. Мой любимый, но это сейчас неважно.

— А вы возмутительно хорошо обращаетесь с камерой.

— Это деньги от наркотиков?

— Это не ваше дело.

— Ваш персонал знает, что вы этим занимаетесь? Что подвергаете их риску?

— Скажите лучше, на что вы собираетесь потратить лишнюю сотню, которую я для вас выбил сегодня?

— Думаю, на красивое кружевное бельё, в котором заставлю вас целовать мою задницу. А вы вообще зачем купили арбалет?

Он пожимает плечами.

— Подарю кому-нибудь. А вы зачем им пользовались?

— Охотилась на змей. Если бы знала, что одна большая всё ещё разгуливает поблизости, подержалась бы за него подольше.

— Что ж, хорошо, что я и это оружие у вас забрал. Все эти опасные штуки… кто-нибудь ведь мог пострадать.

— Если вы думаете, что делаете миру одолжение, вам стоит пересмотреть свою жизнь. Эти разные заведения — прикрытие?

— Где вы остановились на острове?

— Красиво уходите от ответа. И, кстати, вы возвращаете мне мой нож. Просто чтобы вы знали. У нас завтра встреча, помните? Ровно в восемь.

— Ровно в восемь.

— И я абсолютно намерена прийти. Во всеоружии.

— И в кружевном белье, полагаю.

— Чёрном. Под цвет вашей души.

— Bien⁴⁵. Буду ждать встречи. С вами. И с ним.

Он спокойно отпивает кофе, словно каждое его движение рассчитано до сотых.

— Откуда вы узнали, что я за вами слежу?

— Скажем так, если ваши охотничьи навыки столь же хороши, как слежка, я удивлён, что вы вообще во что-то попадали из этого арбалета.

Сузив глаза, я прикусываю внутреннюю сторону губы.

— Я убивала многое. Помните об этом в следующий раз, когда решите что-то у меня забрать.

— Ах, но это не отнять, chère. Не тогда, когда вы сами это отдаёте.

То, как он облизывает губы, подчёркивает двойной смысл его слов.

— Могу вас заверить, я ничего вам не отдам.

С полуулыбкой он выходит из машины.

— Тогда, возможно, вам не стоит приходить завтра.

Ухмылка на его лице расползается в хитрую улыбку, когда он достаёт из кармана карточку и протягивает мне.

— Но, по крайней мере, я ожидаю, что вы откажетесь от этой нелепой мысли, будто я что-то у вас украл.

На карточке напечатано: Francescas⁴⁶.

— Это что? Ещё одна подставная компания для грязных денег?

— Это магазин одежды, умница. Считайте это lagniappe за арбалет. Купите себе обувь получше.

— Lagniappe?

— Бонус.

— А что не так с моими ботинками?

На его лице появляется сухое выражение, сопровождаемое быстрым взглядом вниз.

— Запишите на мой счёт. Бержерон. Всё, что захотите.

— Вы так поступаете со всеми женщинами, которые действительно вам отдаются? Потому что, кажется, мы уже выяснили, что я не из их числа.

— Тогда в чём проблема купить себе пару хороших вещей, moiselle⁴⁷?

Быстро подмигнув, он захлопывает дверь.

— И что, чёрт возьми, значит moiselle? — бормочу я себе под нос, наблюдая, как он уходит.

Раздражённая тем, что впустую потратила половину дня, я поднимаюсь ко входу в библиотеку Шевалье — моему изначальному пункту назначения на сегодня, прежде чем меня отвлёк ходячий источник раздражения. Женщина за стойкой, встречающая меня, уже слегка в возрасте, с седыми волосами до плеч и добрыми глазами. Светло-голубая рубашка в полоску на пуговицах под подходящим свитером придаёт ей непринуждённый, расслабленный вид — резкий контраст с чопорными костюмами старой карги, управлявшей библиотекой, в которую я раньше ходила. Мне никогда не было понятно, как человек, ежедневно теряющийся в фантазийных мирах, может быть таким сварливым.

Если только, возможно, она не читала исключительно нон-фикшн. Фу.

— Могу я вам помочь?

Целый мир любопытства загорается в бледно-голубых глазах женщины, когда она замечает меня и откладывает книгу.

— Мне просто интересно, есть ли у вас какая-нибудь информация о поместье Шарпантье?

— О, да. Кое-какие фрагменты тут и там.

Кивком головы она приглашает меня следовать за ней и ведёт сквозь ряды книг в комнату в глубине библиотеки.

— Некоторые артефакты хранятся в музее, но большую часть исторической информации вы найдёте здесь.

— Артефакты?

— Со времён, когда это была плантация. Многие инструменты и личные вещи первоначального владельца были изъяты государством. Здесь есть книга, где перечислены некоторые из этих предметов.

С высокой полки с книгами в кожаных переплётах она достаёт одну из них и осторожно раскрывает на странице, напоминающей бухгалтерскую книгу, где перечислены предметы рядом с тем, что, полагаю, является их стоимостью.

— На этой полке вы найдёте почти всё, что ищете. А если выдвинете ящик позади себя, там лежат оригинальные чертежи дома.

— Спасибо.

— Вы не похожи на местную. Можно спросить, откуда у вас интерес к поместью Шарпантье?

— В основном просто любопытство.

— В наши дни местные не питают особого любопытства к старому поместью после того, что случилось.

Сложив руки перед собой, она вздыхает.

— Этот бедный дом оброс большим количеством призраков, чем роман Ширли Джексон.

— Вы знали доктора Пирса?

— На этом острове все знали доброго доктора.

Улыбка на её лице исчезает, сменяясь чем-то более серьёзным.

— Какая трагедия. То, во что он ввязался.

— Во что именно?

— По какой-то причине он заинтересовался оккультизмом. Этот человек приходил сюда несколько раз в неделю, запрашивая материалы по вуду, Пало Майомбе, Сантерии.

Сдвинув брови, она смотрит в сторону, словно теряясь в невидимых мыслях.

— Я помню последний раз, когда видела его живым. Он ворвался сюда в панике, отчаянно разыскивая определённую книгу, которой у нас просто не было. Его глаза были красными, под ними залегли ужасные тёмные круги, будто бедняга не спал днями. Совершенно растрёпанный.

— Вы помните, какую именно книгу он искал?

— Навскидку сейчас — нет. Простите.

— Ничего страшного. Насколько я понимаю, дом когда-то служил убежищем для рабов.

— Ах да. Гарсель Шарпантье была очень богатой вдовой. Очень бунтарской женщиной для своего времени, которая после смерти своего властного мужа отказалась от рабского труда на своей сахарной плантации в начале девятнадцатого века. Вместо этого она предложила рабочим возможность зарабатывать. Говорят, именно она спровоцировала восстание, приведшее к резне.

— Как?

— Другие рабы узнали об этом и потребовали того же.

— Она прятала многих рабов. У себя дома, верно?

— Да. Ходят слухи, что в том доме есть тайная комната.

Значит, это правда. Тайная комната существует.

— Вы случайно не знаете, где именно в доме спрятана эта комната?

— Боже правый, нет. Лично я бы и ногой не ступила в тот дом.

— Вы упомянули чертёж дома. Тайная комната была бы указана на чертежах?

— Боюсь, что нет. На самом деле это лишь предположение, что она вообще существует. Не уверена, что кто-то действительно видел эту тайную комнату. Многие здесь верят, что сам дом населяют души мёртвых. От этого у людей мурашки по коже. Единственными, кто жил в этом доме после Шарпантье, были чужаки. Люди, не знавшие его истории.

— Рабов ведь вырезали, верно?

— Да. Группа рабовладельцев выследила их. И сотворила с рабами и леди Шарпантье вещи, недостойные христиан.

— Её тоже убили?

— Да. Считается, что тех, кто устроил резню, одержал сам дьявол. Более того, в истории их называют Дьявольской Семёркой, поскольку охоту возглавляли главы семи разных семей. Истории о той резне также гласят, что одного из мужчин вытащили из дома и напоили до беспамятства, после чего он признался, что стал свидетелем чёрной мессы перед тем, как они ворвались в поместье Шарпантье.

— Чёрной мессы?

— Я не слишком разбираюсь в подобных ритуалах, но, похоже, это гораздо более тёмная версия католической мессы.

Нахмурив брови, она качает головой.

— Два самых чудовищных преступления, которые когда-либо видел этот остров. Оба произошли в том доме.

На мгновение она замолкает, задумавшись.

— В любом случае, всё, что вам нужно, должно быть здесь. Но если понадобится что-то ещё — просто дайте знать.

— Спасибо.

Следующие два часа я с головой погружаюсь в тексты и статьи о поместье Шарпантье, но большая часть моих исследований лишь подтверждает то, что уже рассказала библиотекарь. Ничего о тайной комнате или о том, где именно в доме могли скрываться рабы. Как она и говорила, дом принадлежал Гарсель Шарпантье вплоть до её убийства, а позже перешёл к дальнему родственнику, который сохранил его в семье как своего рода загородное поместье для последующих поколений. Следующим, кто действительно жил в этом доме, был мой отец, купивший его на аукционе.

Так и не почувствовав себя спокойнее, чем прежде, я откладываю исследования и благодарю библиотекаря по пути к своему грузовику.

Сумерки опускаются на остров, и одно я скажу точно об этом месте: закат над водой здесь — едва ли не самое захватывающее зрелище, которое я когда-либо видела. Я смотрю за защитное ограждение, туда, где ландшафт уходит вниз к верхушкам деревьев, открывая ясный вид на залив Вейё. Силуэты птиц, пролетающих над головой, создают почти идеальную картину, и я поспешно хватаю камеру с переднего сиденья, чтобы сделать несколько снимков перед возвращением домой.

Оранжевые и розовые оттенки неба растворяются в тенях древесных крон, пока я еду по Магнолия-лейн к заброшенному дому. Должна признать, мне не впервой спать на природе, но в этом месте есть какая-то тревожная тьма, особенно ночью.

Припарковавшись сбоку от дома, я беру камеру, внезапно сожалея о потере арбалета, и включаю фонарик из бардачка.

По пути внутрь царапающий звук заставляет меня резко остановиться, и я поворачиваюсь к его источнику.

На перилах крыльца, на противоположной стороне дома, сидит довольно крупная ворона.

И снова — как же мне сейчас не хватает моего арбалета.

Вместо этого я поднимаю камеру и делаю несколько снимков птицы. После дюжины или около того кадров я машу рукой в её сторону.

— Чего тебе надо? Кыш! Кыш!

Я наклоняюсь, чтобы поднять с земли маленький камень, но, когда выпрямляюсь, собираясь бросить его в птицу, её уже нет. Странно. Я даже не услышала хлопанья крыльев.

Я отбрасываю камень в сторону и вхожу в дом, на мгновение проводя лучом фонаря по тёмному коридору. Ползучее ощущение пробирается под кожу, пока я спешу к своему импровизированному лагерю, и включаю гораздо более яркий фонарь. Когда вся комната оживает в свете, щекочущее чувство на затылке утихает.

Подгоняемая любопытством, вскоре я оказываюсь на втором этаже, исследуя стены и полы комнат, но не нахожу никаких признаков прохода к входу в какую-либо тайную комнату.

Когда я спускаюсь по лестнице, странное ощущение на затылке заставляет меня остановиться, и я оборачиваюсь, проводя светом по главному балкону, который расходится в обе стороны к разным коридорам. И по коридору без двери, слегка смещённому от лестничной площадки, назначение которого совершенно ускользает от меня.

Всё ещё встревоженная этим, я поднимаю фонарь достаточно высоко, чтобы рассмотреть его с такого расстояния и под таким углом. И в этот момент одна странность привлекает моё внимание.

Сбитая с толку, я опускаю свет, затем поднимаю его снова.

Я делаю шаг назад, задаваясь вопросом, не начало ли у меня внезапно подводить зрение.

Там, где ещё минуту назад был коридор, теперь находится совершенно ровная поверхность стены с узорчатыми обоями, будто его вообще не существует. Крепко зажмурившись и снова открыв глаза, я не добиваюсь никаких изменений. Я поднимаюсь по лестнице к этому месту, останавливаясь там, где, как я помню, находился проход. С неуверенностью я протягиваю руку — и моя ладонь проходит прямо сквозь узорчатую поверхность. С судорожным вдохом я отскакиваю назад.

Гладкая поверхность полностью отрицает возможность подобного. Как и наука. Но когда я тянусь снова, моя рука во второй раз проходит насквозь. Я дважды моргаю, затем расслабляю взгляд, позволяя себе сфокусироваться.

И тогда коридор снова появляется передо мной, а по моему лицу расплывается улыбка.

— Чтоб меня, — шепчу я с благоговением. — Оптическая иллюзия.

Было чуть больше девяти, когда я устраиваюсь на вечер и начинаю просматривать свою камеру, батарея которой почти разряжена. Первое же изображение, появившееся на экране, заставляет меня нахмуриться. Это один из дюжины снимков, которые я сделала снаружи меньше часа назад, с вороной. Только вот на фото нет ничего, кроме пустых перил.

Пролистывание остальных снимков показывает то же самое.

Какого чёрта?

Крепко зажмурившись, я пытаюсь мысленно перезагрузиться, но, когда снова открываю глаза, птицы на снимке всё так же нет. И всё же я до сих пор слышу её карканье, даже сейчас, снаружи.

Не вставай, подсказывает мне разум.

Наверное, просто умирающая батарея портит изображения.

Из рюкзака рядом со мной я вытаскиваю пакетик со снотворным и высыпаю четыре таблетки себе на ладонь.

Определённо не собираюсь разбираться с этим дерьмом сегодня ночью. Может, когда я покину этот остров, отправлюсь на запад и где-нибудь осяду, я смогу провериться на лунатизм или что бы это ни были за странные эпизоды, когда я абсолютно уверена, что что-то видела.

А пока я просто просплю это и спишу всё на слишком большое количество жутких статей в библиотеке.

Я снова тянусь в сумку и достаю сложенную фотографию семьи Расса. Возможно, это слегка мрачно, учитывая, что Расс мёртв, а этих людей я в жизни не встречала, но мне всё равно. Почему-то эта фотография приносит мне чувство утешения, будто он здесь, рядом со мной. Наблюдает за мной.

Глядя на улыбающееся лицо маленького мальчика и его матери, пока таблетки начинают действовать, я погружаюсь в мирное спокойствие.

Жар разливается по моему лицу, и я щурюсь от вторгшейся яркости. Подняв руку, чтобы заслонить глаза, я медленно выбираюсь из того, что, должно быть, было убийственно крепким сном, поскольку совершенно не помню никаких событий ночи. Даже снов.

Сквозь туман до моего слуха доносятся шёпоты, и, простонав, я сажусь в спальном мешке и оглядываюсь. Пакеты из-под чипсов и пустая бутылка из-под колы валяются на полу рядом со мной, и я поднимаю один из них, нахмурившись.

Я не помню чипсов. Или колы.

— Она проснулась!

При звуке голоса я резко перевожу внимание к окну как раз вовремя, чтобы заметить вспышку движения.

Чёрт.

Всё ещё сонная, я хватаю штаны и пригибаюсь ниже, на цыпочках подкрадываясь к окну, чтобы рассмотреть получше и выйти из поля зрения. Осколки дерева и стекла хрустят под подошвами, угрожая разодрать кожу, но я ступаю осторожно, прежде чем прижаться спиной к стене рядом с окном.

Секунды спустя внизу появляются три маленькие макушки, выглядывающие над подоконником.

— Она исчезла!

Маленькая девочка посередине, с рыжими кудряшками, вскакивает на ноги и прижимает нос к единственному целому участку разбитого окна.

— Конечно, исчезла, дурочка, она же призрак! Они уходят утром.

Мальчишка рядом с ней тоже поднимается, заглядывая внутрь рядом с ней.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не рассмеяться, всё так же распластавшись вдоль стены. Всем троим не больше восьми или девяти лет.

Хотя я ужасно определяю возраст.

Как и детей в целом.

— Ты видела её трусы? На них были ананасы!

Девочка шлёпает мальчика по руке.

— Нельзя смотреть на девчачьи трусы, тупица. Это невежливо.

— Ребят, а вы думаете, её забрала бабайка? Я слышал… это был Дядя Макут. Бабуля сказала, он порезал ту семью ном.

Улыбка на моём лице меркнет из-за непрошеного воспоминания.

Лес. Кровь. Стук костей. Лимонно-цветочный запах.

— Фу, гадость. Может, это та маленькая девочка. Папа говорит, она убежала в лес. И не вернулась. Он сказал, её зовут Летиш, и теперь она бродит по лесу, выискивая детей, чтобы поиграть с ними.

Сразу заметно, какие семьи на этом острове до сих пор говорят на валирском, по различающимся акцентам их детей. У одних он сильный, у других слабый.

— А моя мама сказала, её убили вместе с остальными. Порубили на мелкие кусочки и съели её мозги. Это бабайка любит больше всего. Мозги и глазные яблоки, потому что они самые мягкие. Как жевательные конфеты, только с соком внутри.

— Фуууу! — в унисон восклицают двое других.

Я больше не могу это слушать.

В короткой тишине, что следует за этим, я резко выскакиваю перед окном и рычу:

— А ну пошли отсюда!

Громкие, хриплые вопли ужаса вырываются у всех троих, когда они разворачиваются и убегают к куче упавших велосипедов во дворе.

Чёртовы дети.

Что за фильмы они вообще смотрят в наше время, если могут говорить о поедании мозгов и глазных яблок, как о жевательных конфетах?

Покачав головой, я натягиваю штаны и ботинки и направляюсь к кемпингу, который искала в телефоне Марсель. Это в десяти минутах езды вверх по дороге, и я паркую машину у ограждения по периметру, в стороне от главной грунтовки, под полосой деревьев.

Собирать сумку и туалетные принадлежности кажется мне слишком знакомым, и я вспоминаю первый раз, когда Расс привёз меня в одно из таких мест. Мне было двенадцать. Я была потрясена и напугана. Нервничала из-за того, что меня увезли за мили от дома с мужчиной, которого я не знала. Никогда прежде не встречала. С человеком, в котором было больше грубости, чем в тех немногих воспоминаниях о моём собственном отце. Я тогда сорвалась с места внутри парка и бросилась к пожилой паре, умоляя помочь мне.

Разумеется, Расс меня нашёл. Ему удалось убедить их не вызывать полицию. Сказал, что у меня не всё в порядке с головой.

Им повезло, что отправить меня с ним оказалось правильным решением, потому что за все последующие годы, сколько бы раз я ни пыталась сбежать, Расс всегда находил меня и возвращал обратно.

И спустя время начинало казаться, что каждый раз он возвращает меня домой.

С сумкой в руке я выбираюсь из грузовика и бегу к сетчатому забору. Бросив быстрый взгляд в обе стороны, где дорога по обе стороны кажется пустынной и безжизненной, словно в каком-нибудь постапокалиптическом фильме о зомби, я перекидываю сумку на другую сторону и перелезаю следом.

— И вот так просто я официально стала членом Thousand Oak RV Resort⁴⁸, — бормочу я, направляясь к туалету с подбородком, задранным чуть более самоуверенно, чем следовало бы.

Я натягиваю через голову коричнево-белое платье с цветочным узором и поправляю оборчатое кружево по краю глубокого V-образного выреза. Засунув руки в карманы, я слегка поворачиваюсь, чтобы убедиться, что сзади ткань не заправилась в трусы. Наверное, это самая девчачья вещь из всего, что у меня есть, любезно подаренная дочерью Тэмми. Я взбиваю влажные кудри, которые уже пропитали ткань на моих плечах, и наклоняюсь к зеркалу, чтобы нанести немного блеска для губ и туши. Собственно, это вся косметика, которой я владею.

Эти шикарные ванные комнаты совсем не похожи на те убогие места, где мы с Рассом тайком принимали душ. В каждой кабинке есть собственный туалет, раковина, зеркало и маленькая зарядная станция для устройств. Полотенец нет, так что мне пришлось стащить одно, висевшее сушиться на верёвке в одном из лагерей. Но это словно моя личная гримёрка. Запах мяты и лаванды наполняет мой нос, когда я вдыхаю аромат своей кожи перед тем, как нанести дезодорант, и провожу пальцами по свежевыбритым и увлажнённым ногам, прежде чем натянуть свои камуфляжные охотничьи ботинки, которые выглядят совершенно ужасно с этим изящным платьем.

Парень с сексуальными-глазами был прав.

Они ужасны.

Закончив, я собираю свои вещи, отключаю камеру от розетки и выхожу из кабинки, где обнаруживаю пожилую женщину, лет шестидесяти, наверное, улыбающуюся мне в ответ.

— Доброе утро.

Её взгляд скользит вниз к моим ботинкам и обратно, и улыбка становится шире.

— Ну, и тебе доброго дня.

Прежде чем войти в одну из кабинок, я поворачиваюсь к ней.

— Не подскажете, где можно купить цветы?

— Фермерский рынок уже должен быть открыт. Там ещё и перекусить сможешь. У них есть сэндвич на завтрак с буденом. Проси Parrain Special⁴⁹. Mais, как это вкусно. Просто иди вверх по этой улице, сверни налево на главную, и прямо в городе увидишь.

Такие подробные указания оказываются куда больше, чем я ожидала. Не то чтобы люди в Мичигане были козлами, просто мы не настолько дружелюбны к незнакомцам.

— Спасибо.

Она снова кивает и скрывается за занавеской.

Люди кишат между палатками, расставленными по обе стороны прохода. Словно насекомые, они жужжат туда-сюда, собирая свои покупки. Если бы мне пришлось описать людей этого острова одним словом, это было бы «жизнерадостные», вопреки той тяжёлой мрачности, что нависает над всем. От музыки зайдеко, гремящей из динамиков наверху, до смеха и веселья — все они, кажется, живут по философии joie de vivre,⁵⁰ что резко контрастирует с ветшающими домами и медленно умирающим валирским акцентом.

Окинув взглядом толпу, я вспоминаю, что здесь я одновременно кто угодно и никто. Такое же безымянное лицо, как и любое другое. В этой мысли есть странное чувство свободы. Просто ещё один человек среди них, а не единственная выжившая в их самом ужасающем деле об убийстве.

Посреди дорожки я замечаю палатку с ярким изобилием цветов и свежих фруктов и направляюсь к ней. Продавщица — молодая женщина, чуть старше меня, — улыбается, когда я беру букет разноцветных ромашек.

— У вас есть гардении?

— Конечно, вон там, — говорит она, указывая на крупные белые цветы, собранные в широкой вазе.

Я выбираю лучшие, беру яблоко и расплачиваюсь. Уткнувшись лицом в сладкий цветочный аромат, напоминающий мне Бабулю Дэй, я направляюсь к грузовику, но останавливаюсь, когда свист привлекает моё внимание к палатке справа.

Высокий мужчина, значительно выше шести футов и сложенный как стена, держит в руках бейсболку, почесывая затылок.

— Не хочу быть грубым, но ты самая красивая catin, какую я видел за весь день.

Опять это слово.

Нахмурившись, я подхожу к его палатке, опуская цветы от лица.

— Можно кое-что спросить? Что, чёрт возьми, вообще значит catin?

— Так мы, валирцы, называем красивую леди.

Он протягивает ко мне широкую ладонь.

— Меня зовут Люк. Люк Бержерон.

Бержерон. Я не стану спрашивать, родственник ли он тому самому Бержерону с сексуальными глазами. Полагаю, да, учитывая, что у них есть несколько схожих черт… например, полные губы.

— Карли.

Пожимая ему руку, я осматриваю палатку, замечая всё это мясо.

— Это здесь мне заказывать Parrain Special?

— О да.

Его губы растягиваются в улыбке, и он вскидывает бровь.

— Слышала о моём Boudin⁵¹?

— Слышала. Я не совсем понимаю, что именно заказываю, но женщина сказала, что это вкусно. И что мне стоит попробовать.

— Женщина? Её случайно не Ана звали?

— Я не узнала её имени.

Облизнув губы, он окидывает меня взглядом.

— C’est bon⁵². Подожди здесь.

Он разворачивается к чему-то, напоминающему переносную кухню, и принимается жарить булочку в масле вместе с яйцом. Когда он заканчивает, сэндвич, который он вручает мне, кажется тяжёлым, и мои артерии буквально стонут в знак протеста.

— Думаю, тебе стоит переименовать это в «Особый сердечный приступ», Люк.

— Не думаю, что кто-то стал бы это есть, если бы я так сделал.

— Сколько я должна?

— За счёт заведения. Для jolie fille⁵³.

С застенчивой улыбкой я киваю.

— Спасибо.

Сняв кепку, он снова чешет лоб, прищурив глаз.

— Есть номер, по которому я мог бы тебе как-нибудь позвонить?

Жаль, что он спрашивает это сразу после того, как дал мне что-то бесплатно.

— У меня нет телефона. И я не в плохом смысле это говорю. Я сейчас… как бы между городами.

— Тебе нужно место, где остановиться?

О, боже. Я не могу понять, у этого парня просто доброе сердце к бродяжкам или он отчаянно пытается затащить меня в постель.

— Нет, место у меня есть. Просто… пока нет телефона.

— Ну тогда приходи ещё как-нибудь, и я снова угощу тебя завтраком. Как тебе такое?

С улыбкой я киваю и приподнимаю свой сэндвич.

— Это очень щедро. Спасибо.

Господи боже, этот сэндвич на завтрак, наверное, лучшее, что я ела за последние месяцы. Запихивая в себя последний кусок, я одной рукой завожу грузовик на территорию кладбища «Спокойные сосны», где грунтовая дорога петляет через идеально ухоженный двор с надгробиями по обе стороны. Этот парень, должно быть, подмешал в ту колбасу чистый крэк, потому что, клянусь, я бы съела ещё один такой же.

Когда с ним наконец покончено, я выбираюсь из грузовика с цветами в руках и начинаю поиски. Несмотря на популярность этого места как туристической точки, я читала, что постоянное население острова составляет всего около полутора тысяч человек, так что кладбище не такое уж большое.

К сожалению, оно и не такое уж знакомое, а это значит, мне придётся обыскать каждый чёртов камень в этом месте.

Примерно через полчаса блужданий среди могил я нахожу первую:

Дельфина «Бабуля Дэй» Дежаре

1 января 1934 — 20 мая 2011

Преданная жена, мать, бабушка

Улыбаясь маленькому, неприметному надгробию, я подношу гардении к лицу и вдыхаю их аромат. Те немногие воспоминания, что у меня есть об этой женщине, уходят в раннее детство, когда она устраивала пикники в лесу для нас с Бри, Марсель и мной, и мы плели короны из магнолий и полевых цветов. Она говорила, что мы прекрасные королевы, которым однажды будут подвластны солнце и луна. Океаны и звёзды. И каждую весну у неё стояла большая ваза с гардениями, чей аромат наполнял её маленький дом такой сладостью, что навсегда будет напоминать мне о ней.

Я кладу цветы на могилу. Убирая руку, я судорожно ахаю при виде крови на своей ладони. Алый багрянец будто расползается по моей коже, и моя рука дрожит, пока я ищу источник раны. Я укололась о цветы?

Вытянув руку перед собой, я поворачиваю её, наблюдая, как кровь поднимается вверх, к предплечью. Тошнота скручивает желудок, а волна головокружения лишает равновесия. Я пытаюсь стряхнуть это, вытирая кровь о платье и размазывая её по цветочному узору.

— Отвернись, дитя.

Шёпот голоса возвращает меня в ту ночь, и каждая мышца в моём теле каменеет, становясь холодной и неподвижной.

— Отвернись, — со слезами говорит бабуля, пока мужчина рядом с ней, в козлином черепе, заносит длинное лезвие.

Он резко опускает его вниз, врубаясь ей в шею.

Я задыхаюсь и отшатываюсь назад, роняя второй букет цветов. Всё моё тело дрожит от этого видения, настолько яркого в моей голове, что оно должно быть настоящим.

Воспоминание о той ночи. Не больше чем мерцающая сцена, быстро поглощённая чернотой моего разума. Но эта сцена. Эта единственная сцена остаётся, и зажмуривание не стирает её. Страх в её глазах. Решимость в голосе. Кровь. Так много крови. Это выжигается в моём мозгу, как болезненная татуировка, которую невозможно содрать. Я не могу перестать видеть её лицо. Её глаза.

— Нет, нет, нет.

Я с силой вдавливаю ладони в виски.

— Не надо! Не надо этого!

Три. Два. Один.

— С вами всё в порядке, мэм?

Звук чуго голоса вырывает меня из видения, и я открываю глаза, обнаружив перед собой мужчину в зелёной рубашке и такой же зелёной кепке, с воздуходувкой в руке. Он смотрит на меня с недоумением, и я опускаю взгляд на себя — крови нет. Ни следа.

Дрожащим выдохом я киваю.

— Да. Всё нормально. Спасибо.

Свистнув, он снова включает воздуходувку и уходит.

Тяжёлое дыхание через нос не помогает успокоить бешено колотящийся пульс, и дрожащей рукой я лезу в карман платья за таблетками, которые засунула туда, высыпая две на ладонь. Не столько, чтобы вырубиться, но достаточно, чтобы притупить острые края реальности.

С усилием проглотив их всухую, я ещё раз смотрю на надгробие перед собой и подбираю упавшие ромашки, которые собиралась оставить на могиле отца. За эти годы я поняла, что таблетки, которые я принимаю для сна, иногда вызывают у меня дневные грёзы — настолько яркие, что я готова поклясться, будто не сплю. Однажды я увидела своего отца, настоящего отца, наблюдающего за мной через окно школьного класса. Добрых двадцать минут он просто смотрел, пока я сидела, пытаясь понять, реален ли он, поскольку никто из одноклассников его, казалось, не замечал. Просто смотрел. Будто чего-то ждал.

Со временем я начала находить утешение в этих галлюцинациях, думая, что, возможно, это Бог или какая-то иная небесная сила не даёт мне забыть отца. Я разговаривала с ним, хотя он почти никогда не отвечал.

Именно тогда Расс нехотя согласился отвести меня к психотерапевту. Пока я не рассказывала ни слова о том, что действительно произошло, насколько могла вспомнить, он позволял мне продолжать встречи.

Психотерапевт, Дан, не была чопорной или пугающей, какими я себе представляла терапевтов. Она была доброй. Терпеливой. И лучше всего — не заставляла меня чувствовать, будто со мной что-то не так. Правда, спустя время она всё же порекомендовала психиатра для назначения лекарств, но Расс яростно отказался. Боясь, что кто-то раскроет мне голову из-за кучи плохих воспоминаний, он чуть не прекратил моё лечение, пока она не согласилась отступить с психиатрической оценки. Даже если она так и не добралась до корня моих проблем и не помогла мне вспомнить, что на самом деле случилось много лет назад, галлюцинации со временем стали слабее.

Но потом Расса уволили, и мы потеряли страховку, так что мне пришлось прекратить встречи.

И тогда они вернулись.

Словно этого было мало, я ещё и лунатик, что порой приводило к довольно интересным утрам, когда я просыпалась под пение птиц, распластавшись под деревьями посреди леса.

Мне снилось так много снов — во сне и наяву, — настолько ярких, что порой почти невозможно понять, что реально, а что лишь плод воображения.

Закинув ноги на стол, я сижу напротив Люка, который курит сигару. Напиток в моей руке не способен заглушить раздражение от того, что девушка в открытую отвергла моё предложение, и это только сильнее разжигает мою неприязнь к Люку.

— Та девушка раньше… ты её знаешь?

— Какая девушка?

Какая девушка. Будто он когда-либо видел на этом острове такую петарду.

Она — ходячая катастрофа с довеском в виде комплекса папочки, а мистер Магнит для женщин с тяжёлым багам даже не понимает, о ком я говорю.

— Та, которую ты привёл без приглашения.

— А, да.

Улыбка, тронувшая его губы, заставляет мою руку сжаться в кулак, и я, чёрт возьми, даже не понимаю почему.

— Mais, хорошенькая она, это да. Сначала подумал, что она твоя.

Покачав головой, я наливаю себе ещё стакан. Даже если бы я с ней переспал, она всё равно никогда не стала бы моей, но мне всё равно нравится, как это звучит.

Почти так же сильно, как мне сейчас хотелось бы услышать хруст собственных костяшек о его челюсть.

— Ты пытался взять у неё номер?

— Спросил, когда увидел её на рынке. Она сказала, что у неё нет телефона. Жаль. У этой девчонки на лбу написаны проблемы, а ты же знаешь, как я люблю проблемы.

Сделав ещё глоток, я проглатываю картину их двоих вместе, стараясь игнорировать, как при этой мысли кровь начинает закипать.

— Ты говоришь, она была на рынке. Есть идеи, где она остановилась?

— Non. Насчёт всего этого личного она была какая-то слишком молчаливая.

Молчаливая — это даже близко не описывает, насколько сильно она держится особняком. Почти так же крепко, как и я сам.

Открыв ящик рядом с собой, я вижу её нож, спрятанный внутри. Я всё равно в итоге верну его ей, потому что сейчас он не имеет для меня никакой пользы.

И это, блядь, самый уродливый клинок, который я когда-либо видел.

Но на этот раз мне хотелось бы устроить с ней более личную встречу.

Я не знаю, что именно в ней так меня зацепило. Она — горячий бардак с примесью безумия. Всё то, что способно разрушить мой мир, где порядок и предсказуемость имеют первостепенное значение.

Даже после наших нескольких коротких встреч я уже могу сказать — она дикая. Ходячий сгусток энтропии, в котором достаточно хаоса, чтобы выбить всё из равновесия.

И всё же, по причинам, которые я сам не могу объяснить, она пробудила во мне любопытство.

Кем бы ни была эта девушка, я хочу одну ночь с ней. Одну ночь траха — и ничего больше.

Один вкус хаоса.

Телефон рядом начинает вибрировать. Я опускаю взгляд на номер, вижу звонок от Леви и отвечаю.

— Да.

— Хулио едет сюда, Босс.

— Спасибо.

Даже если Хулио мне как отец, я не настолько глуп, чтобы думать, будто он не прикончит меня в ту же секунду, как только решит, что я его предал. Поэтому я заранее приказал персоналу сообщать мне, если он появляется без предупреждения.

У таких мужчин, как мы с Хулио, нет настоящей любви друг к другу. Нет истинной преданности.

Преданность кому-либо в этой игре — просто чертовски глупая вещь.

И не только это — мне уж точно не нужно, чтобы он обратил внимание на кузена, который вполне может стать удобным рычагом давления для картеля.

— Люк, не хочу показаться грубым…

— Знаю, знаю. Дела зовут.

Он указывает на меня с непреклонным выражением в глазах.

— Ты и я. На следующей неделе. Раки. Скоро сезон закончится, cous’.

— Даю слово.

Чёрт возьми, Хулио будет здесь с минуты на минуту.

— Слово мужчины — это всё, что у него есть. Я с тебя это спрошу.

— Хорошо. А теперь, если позволишь.

Коротко кивнув, он поднимается со стула, тушит сигару и направляется к двери.

Когда он распахивает её, по ту сторону уже стоит Хулио, слегка запрокинув голову, словно оценивая внушительные размеры моего кузена, проходящего мимо него.

Учитывая, насколько редки визиты Хулио, эти двое прежде толком не пересекались. Возможно, иногда мимоходом на первом этаже, но Люк вполне сошёл бы за одного из тех обычных работяг, которые заходят сюда, когда хотят чего-то немного более классного, чем дешёвые сиськи и задницы через дорогу.

Люк приподнимает шляпу и молча продолжает идти по коридору, пока Хулио и двое его телохранителей входят в мой кабинет. Улыбаясь, Хулио хлопает меня по спине.

— Тьерри, мальчик мой. Давненько не виделись. Cómo estás⁶⁰?

— Хорошо, — отвечаю я, указывая на один из двух пустых стульев. — Прошу прощения, могу принести ещё один стул, если хочешь.

— Нет, нет. Маттео может постоять.

С тяжёлым плюхом опустившись в кресло, Хулио хватается за подлокотники и откидывается назад. Расслаблен. Похоже, не за новым заданием пришёл, как я изначально предположил.

— Скажи-ка. Кто это выходил, когда я приехал?

— Кто-то, кто хотел оставить Леви без работы. Я сказал ему, что мы не нанимаем.

Посмеиваясь, он качает головой.

— Леви хороший работник. Не виню тебя за то, что отказал другому.

— Иногда тот ещё ублюдок, но именно таких мы и любим ставить у двери.

— Совершенно верно. Хотя запасной вариант тоже никогда не помешает.

Я смотрю на мужчин позади него, незнакомые лица, что я заметил сразу, как только они вошли.

— Ты заменил тех двоих?

— Ах, да. Жаль, конечно, но некоторые вещи нельзя терпеть. Лгать мне в лицо… для меня это неприемлемо, понимаешь?

За эти годы я довёл невозмутимость своего лица до совершенства, так что даже не дёргаюсь, когда говорю:

— Безусловно.

— Скажи, ты знаком со старым поместьем Шарпантье?

— Да, конечно.

На этом острове нет ни одного местного, кто бы не знал о территории, которую считают проклятой.

— Похоже, там объявился нарушитель границ. Создаёт проблемы. Я хочу, чтобы ты это проверил для меня.

— Территориальный вопрос?

— Можно и так сказать, полагаю.

— И если я наткнусь на него, устранить?

— Нет. Нет, мы хотим наблюдать. И докладывать мне.

На этот раз задача довольно простая.

— Считай, уже сделано.

— Вот за это ты мне и нравишься, Тьерри. Ты человек без вопросов. Я даю тебе задание. Ты его выполняешь. Без проблем. Поэтому мы и ладим.

Дело не в отсутствии любопытства, просто я давно усвоил — вопросов лучше не задавать. Особенно после того, как в восемнадцать впервые увидел парня моего возраста, истекающего кровью из дыры в голове за лишние вопросы. Такое дерьмо меняет человека.

И что тут спрашивать? Я наблюдаю и докладываю.

— Выпьешь?

Я подвигаю к нему пустой стакан и наливаю двойную порцию.

— Один. Мне нужно успеть на рейс в Нью-Йорк. Похоже, я возглавлю там новую операцию.

— Значит, дела идут хорошо.

— Дела идут очень хорошо, мой друг.

Он поднимает стакан.

— Salud.

— Salud, — вторю я и делаю долгий глоток. — Хотя у меня всё же есть к тебе один вопрос. Когда, блядь, ты заставишь этих громил, работающих на тебя, одеваться получше?

То, что ни один из них даже не дёрнулся на моё оскорбление, говорит о том, что по-английски они не понимают ни слова. Полагаю, кто-то в Мексике начал что-то подозревать и решил прислать шпионов присмотреться.

Взрыв смеха заставляет Хулио наклониться вперёд, и он ставит пустой стакан на мой стол.

— Обязательно проконсультируюсь со стилистом, пока буду в Нью-Йорке.

— Розовый отлично смотрелся бы на этом парне.

Когда я указываю пальцем, парень справа хмурится, вероятно, начиная понимать, что разговор о нём.

— Отец Маттео был федеральным агентом в Мексике. В их дом ворвался картель Халиско. Они заставили Маттео смотреть, как его отца расчленяют у него на глазах. Ему было всего десять, когда это случилось.

Чёрт возьми. Я и раньше видел жуткие вещи, но ничто не сравнится с теми страстными убийствами, которые устраивают картели.

Интенсивность во взгляде мужчины, когда он смотрит на меня, подсказывает, что он понимает, о чём речь.

— Паршиво. Халиско — грязные chupapollas.

На долгую секунду я остаюсь гадать, правильно ли был понят мой комментарий.

— Членососы.

Лёгкая улыбка трескает раздражённое выражение Маттео, и в следующую секунду все трое смеются.

— Si⁶¹! Халиско — грязные членососы!

Когда смех стихает, Хулио поднимается со стула и стучит костяшками по столу.

— Проверь это место для меня. И держи меня в курсе.

— Конечно.

Как только он выходит из моего кабинета, я допиваю остатки виски и провожу рукой по лицу.

Каждый раз, когда я начинаю чувствовать себя слишком комфортно на этой позиции, Хулио всегда напоминает, как быстро всё может полететь к чертям.

Как бы я ни стремился к независимости, правда в том, что меня создали для одного — убивать, когда прикажут. Я знаю это с самого детства.

И подозреваю, что это маленькое поручение, которое он мне дал, в конечном итоге станет следующим заказным убийством.

— Просыпайся, солнышко.

Мягкий южный акцент вырывает меня из сна, и я открываю глаза в темноту. Переворачиваясь на бок, я вслепую шарю рукой в поисках фонаря и включаю свет. Пока я тру глаза ото сна и напряжённо всматриваюсь, чтобы сфокусироваться, предметы медленно проступают в поле зрения — сломанный диван и осквернённые напольные часы, лишённые всех металлических деталей, у стены в углу. Кресло с разорванной обивкой. Напротив часов сидит тёмная фигура, покачиваясь взад-вперёд под скрипучий ритм метронома.

— Просыпайся, — произносит голос с тревожной дрожью.

Сбитая с толку, я сажусь в спальном мешке, снова протирая глаза. Судя по положению луны за окном, уже далеко за полночь, а значит, я спала всего пару коротких часов. Всё ещё затуманенная сном, я щурюсь на фигуру в углу, лишь очертания которой серебристые лучи света позволяют распознать как человеческие.

Сонная и не до конца проснувшаяся, я не могу вызвать в себе ту панику, которую должна была бы почувствовать, обнаружив кого-то в доме.

— Кто… Что ты здесь делаешь?

— Твой папочка ищет тебя, детка. Лучше пойди найди его.

Я узнаю этот голос, мягкий, словно тёплое пушистое одеяло.

— Бабуля Дэй?

— Он велел мне привести тебя. Я знаю, вы с Бри опять играли среди тех деревьев, да?

Должно быть, я сплю. Крепко зажмурившись, я качаю головой, и скрип прекращается.

Когда я снова открываю глаза, её тёмная фигура сгорбленно подаётся вперёд.

— Иди же. Иди найди своего папочку.

Волоски на затылке встают дыбом, пока я, не глядя, тянусь за фонарём и поднимаю его. Свет скользит по теням, выхватывая голубую рубашку на пуговицах с кружевным воротником под вязаной белой шалью, которую она всегда носила. Я поднимаю его выше.

Выше.

Свет падает на её лицо.

Я задыхаюсь и отползаю назад.

Мутно-белые глаза смотрят куда-то мимо меня. Глубокая борозда, прорезанная вдоль горла, через челюсть и ухо, отмечает жестокий путь оружия. Она снова откидывается в темноту, выходя из света.

— Не обращай внимания на моё лицо, детка. А теперь иди. Он ждёт.

Ползучее ощущение знакомости скользит по моей коже, пока незваные голоса в голове возвращают меня в то время, которое я даже не могу вспомнить.

— Расскажи нам историю, Бабуля Дэй. Не детскую. Страшную.

— Страшную, значит? Думаешь, это хорошая идея, когда ты и твой папочка одни в этом большом доме?

— Да. Пожалуйста. Я не боюсь. Честно.

— Мммм. Не знаю, Си-Си. Твой папочка говорил мне другое.

— Что он тебе сказал, Бабуля? Потому что что бы это ни было, это неправда!

— Успокойся, дитя, я просто шучу с тобой.

— Я ничего не боюсь. Ни-че-го. Я даже страшные фильмы смотрю.

— Какие страшные фильмы ты смотрела?

— «Каспер — дружелюбное привидение». И «Охотников за привидениями». Всякие.

— О, это точно страшные. Но совсем не такие, как то, что я собираюсь рассказать.

— Расскажи нам, бабуля, — умоляет Бри вместе со мной. — Я тоже хочу услышать.

— История, которую я расскажу, это та, что моя мама рассказывала мне, когда я была совсем маленькой. Кто-нибудь из вас слышал историю о Тонтоне Макуте?

— Тонтон?

Обхватив живот рукой, я сгибаюсь от смешка.

— Что это вообще за имя такое?

— Это значит Дядюшка. Тонтон Макут, что-то вроде бабайки?

Смех застревает у меня в горле, когда я сглатываю.

— Бабайки?

— Да. Дай-ка вспомнить…

— На кривой спине своей несёт

Рваный мешок из грубой ткани

В руке его клинок живёт

Из детских косточек он создан

Он рыщет ночью за лжецом

Тебе нигде не скрыться, нет

Схватит тебя прямо с постели

И к рассвету ты умрёшь.

Воспоминание ускользает, возвращая меня в настоящее, где фигура всё ещё сидит в кресле напротив меня.

— Твой папочка совсем с ума сойдёт, если ты не поднимешься и не узнаешь, зачем он тебя зовёт, дитя.

Гул страха вибрирует в моих костях, пока я, не сводя с неё глаз, поднимаюсь на ноги. Крики заперты внутри моего черепа, мечутся там, предупреждая меня убираться отсюда к чёрту, но я не могу. Любопытство заставляет меня найти отца, как она сказала. Я хочу увидеть его. Я тосковала по тому, чтобы снова его увидеть.

Ботинки, в которых я проспала всю ночь, едва позволяют мне красться по скрипучему деревянному полу на пути к лестнице. Поднявшись примерно до середины, я оборачиваюсь и вижу её стоящей у подножия лестницы, её взгляд устремлён вперёд, но не на меня, из-за чего изуродованная сторона её лица скрыта белыми растрёпанными волосами. Она не движется ко мне, остаётся неподвижной, словно стоит на страже. Ребёнок внутри меня узнаёт её, скучает по ней, как по матери, но я больше не ребёнок, и это не реально. Это сон. Ужасно жестокий сон.

Наверху лестницы я осматриваю коридор слева направо, не понимая, куда идти дальше.

Что-то глухо ударяется о стену справа.

Мои мышцы дёргаются. Пульс ускоряется.

Почти без участия разума мои ноги ведут меня к коридору без дверей, где золото на узоре пейсли, кажется, мерцает ярче, почти как огни на красных обоях.

Красный. Так много красного.

Взгляд на него возвращает меня к незваному видению прошлого.

Судорожными движениями мой отец водит валиком вверх и вниз по стенам, бормоча и всхлипывая себе под нос.

— Папочка, что ты делаешь?

Игнорируя мой вопрос, он тянет валик к потолку и снова вниз.

— Ты в порядке? — осмеливаюсь спросить я снова, нервно теребя пальцы, потому что его вид вызывает тревожное чувство в животе. Это одно из многих странных поведений за последние пару месяцев. Иногда он часами ходит туда-сюда, разговаривая сам с собой. В другое время ведёт себя вот так. Два дня назад он запечатал все окна, и теперь я не могу открыть окно в своей спальне. — Папочка?

— Уйди! Уйди отсюда!

С безумными, широко распахнутыми глазами он бросается ко мне, занося валик так, словно собирается ударить меня.

С судорожным вдохом я отшатываюсь к перилам позади себя, и мои глаза резко распахиваются в прежнюю пустоту.

Там ничего нет, кроме красной стены с узором пейсли.

Там ничего нет.

— Его здесь нет, — бормочу я себе под нос. — Здесь ничего нет.

Ничего, кроме сна.

Ледяная пустота оседает в моей груди, когда я вспоминаю последние месяцы с ним. Как тепло исчезло из его глаз. Как умер смех. Как его внимание переключилось с меня и мелочей повседневной жизни на исследования. Настолько, что я почти не видела его вне кабинета, за исключением странных маленьких ритуалов, вроде поклейки обоев, которые заставляли меня сомневаться, сколько рассудка у него ещё осталось.

Я оборачиваюсь и вижу, что Бабуля всё ещё стоит у подножия лестницы, и что-то холодное пробегает по моему затылку.

Не отводи взгляд.

Слова того, кого я считала призраком своей матери, навещавшим меня в хижине. Несмотря ни на что.

Ладони потеют, пальцы дрожат, я колеблюсь, прежде чем снова повернуться к коридору, в ужасе от того, что стоит позади меня.

Но я поворачиваюсь.

Частично скрытая тенями, в конце коридора ждёт призрачная фигура, чья слегка сгорбленная осанка и силуэт смутно мне знакомы.

Подгоняемая любопытством и неуверенностью, я осторожно подхожу ближе.

— Папочка?

Когда он поднимает взгляд на меня, узнавание мгновенно. Тепло накрывает меня, словно солнечный свет. Узел в животе развязывается, колени слабеют.

Блеск слёз в его глазах разрывает мне сердце, и когда он раскрывает мне объятия, я падаю перед ним на колени, позволяя заключить себя в его руки. Рыдание вырывается из моей груди, и внезапно я снова чувствую всё. Сразу. Облегчение. Печаль. Радость. Боль.

Всё это.

— Прости меня, Солнышко, — шепчет он дрожащим голосом. — Я правда всё испортил.

— Всё хорошо, папочка.

От лёгкого прикосновения к моей щеке я отстраняюсь от него и поднимаюсь на ноги.

— Ключ всё ещё у тебя? — спрашивает он.

— Да. Конечно. Но я не могу найти дверь.

— Можешь. Просто отказываешься её видеть, вот и всё.

Он указывает на тёмное пятно в стене позади него. То самое, которое я замечала раньше, но не стала рассматривать внимательнее.

Я смотрю на него, затем снова на дыру, и осторожно подхожу к ней. Холодное ощущение в груди заставляет меня остановиться, и я прижимаю ладонь к ключице, где под рубашкой выступают звенья цепочки. Тошнота скручивает желудок, и почему-то я не хочу смотреть.

Не отводи взгляд.

Ещё несколько шагов подводят меня к дыре в стене, и я заглядываю внутрь. По ту сторону находится маленькая комната со скошенным потолком и креслом-качалкой. Окно рядом с креслом позволяет тонкому лунному лучу проникать внутрь, освещая тёмный деревянный пол и нишу.

С усилием выдохнув, я прижимаю ладони к стене, в основном чтобы удержать равновесие от головокружения, грозящего сбить меня с ног.

По ту сторону дыры находится целая комната.

Сосредоточив взгляд на нише, я вижу книжные полки.

Сидя на полу. Солнечный свет на шее. Сказки братьев Гримм.

Я читала здесь.

Отступая от стены, я проваливаюсь в новые воспоминания — как мы с Бри играли в прятки. Бегали по этому самому коридору. Я поворачиваюсь к двум плоским стенам с узором пейсли по обе стороны, теперь уже уверенная, что за ними скрыты двери.

Резко вернув внимание к маленькой полости, я срываю окружающие обои, полностью обнажая слой гипсокартона под ними. Большинство стен в этом доме, как я предполагаю, оштукатурены, но не эти, и я подозреваю, что это было сделано намеренно. Просунув пальцы в уже существующее отверстие, я обнаруживаю, что гипсокартон тонкий, возможно, около полудюйма, и резко тяну. Кусок отламывается в облаке пыли. Ещё один сильный рывок выбивает следующий кусок. Один мощный удар моего охотничьего ботинка отправляет целую секцию внутрь комнаты по ту сторону. Удар за ударом расширяют пролом, пока он не становится достаточно большим, чтобы я могла пролезть.

На четвереньках я пригибаюсь достаточно низко, чтобы протолкнуть фонарь вперёд и просунуть голову внутрь. Мягкое сияние скользит по нетронутым стенам — единственной комнате во всём доме, не исписанной граффити. С глазами, полными изумления, я пролезаю через брешь и поднимаюсь на ноги по ту сторону, только чтобы тут же удариться головой о наклонный потолок.

Потирая место удара на голове, я осматриваю маленькое пространство. Возможно, читальный зал, судя по книгам и полкам. В центре комнаты лежит пыльный ковёр, и мой взгляд скользит к нише.

Воспоминание о том, как я пряталась за этими полками, заставляет меня провести пальцами по их краю в поисках петли или зазора. Один сильный рывок — и полка с громким скрипом отходит от стены, открывая тёмную пустоту внутри. Я распахиваю её полностью и обнаруживаю за ней маленькую красную дверь.

Красную. Ту самую красную дверь с чёрными петлями и замком. Те самые изъяны древесины, которые были так ярки в моих снах.

Я нашла её! Я нашла красную дверь!

Смех вырывается из моей груди, пока я лихорадочно выуживаю ключ из-под воротника рубашки, и дрожащей рукой подношу его к замку.

Он щёлкает, когда я поворачиваю руку. Потянув за застрявший ключ, я распахиваю дверь и нахожу винтовую каменную лестницу, уходящую в тёмную бездну. Тайный проход.

Ещё один взгляд на отца показывает его заплаканную улыбку, и он кивает.

Я делаю шаг вниз и начинаю спускаться во тьму. Каменные стены смыкаются вокруг меня в узком лестничном колодце, запах сырой земли щекочет ноздри. Температура будто упала градусов на десять, и волна холода покрывает мою кожу мурашками. Но это другой холод. Холод, пропитанный ужасом. Тот самый тревожный холод, который я ощущала всякий раз, когда сталкивалась с чем-то мёртвым.

Мёртвым.

Не отводи взгляд.

На полпути вниз я останавливаюсь. Что-то подсказывает мне не идти дальше. Глубокое тревожное чувство в животе.

Не отводи взгляд.

Я продолжаю идти вниз, вниз, в кроличью нору неизвестности.

Каменная стена уступает место подвалу, и мой фонарь рассекает лучами широкий простор открытого пространства. Пространства, которое я узнаю в тот самый миг, как только оно полностью предстаёт передо мной. Пространства, которое я считала лишь сном, повторяющимся сном, где я бегу через тёмные комнаты в замкнутом пространстве и просыпаюсь со странным чувством, будто уже была здесь раньше.

Это реально. Настолько реально, что, кажется, у него почти есть собственное сердцебиение.

К тому моменту, как я достигаю дна, я оказываюсь прямо в центре, где потолок надо мной сходится в круглую фреску. Изображение существа с чёрными крыльями, безумными светящимися глазами, притаившегося за фигурой с бледной сияющей кожей и почти женственной мягкостью в выражении лица. Образ добра и зла. Я помню, как в детстве смотрела на неё вверх, чувствуя себя почти обманутой добром, потому что зло казалось куда более устрашающим. Сильнее. Почему-то более страстным в своём предназначении.

Что, вероятно, говорит обо мне больше, чем мне хотелось бы исследовать.

Центр зала расходится в четыре комнаты, каждая отделена арками. И именно тогда я понимаю, что стою в самом сердце места, где сходится крестообразная архитектура дома. В центре креста, что подтверждается идеально выровненным противоположным углом комнаты, отделённым ещё одной аркой.

Сердце дома.

Никаких дверей. Лишь длинные участки стен и разделённые комнаты, где пространство заполнено мебелью, полками и скамьями.

Тайная комната.

Дом по ту сторону стен. Тот самый, о котором я читала, который использовали, чтобы прятать рабов во время резни. Место, где, как я помню, прятали и меня.

Впервые с тех пор, как я ступила в это поместье, меня накрывает всепоглощающее чувство знакомости. Возможно, потому что эта сторона стен — единственное пространство внутри дома, которое не было изуродовано и осквернено.

Образы того, как я бегаю по комнатам. Читаю. Рисую. Блуждаю, как это делают дети. Шёпот сквозь стены. Смех.

Мои ноги несут меня через одну из арок, точно так же, как в воспоминаниях, когда я спешила на звук голосов. Маленькая квадратная вентиляционная решётка в стене позволяет заглянуть в пустую комнату. Новые воспоминания проскальзывают в моё сознание.

Бри.

Девочка моего возраста сидит в одном из кресел в папином кабинете, а рядом с ней пожилая женщина.

— Дома она разговаривает со мной и сестрой, но с учителями или одноклассниками — нет.

— Ваша внучка страдает избирательным мутизмом.

Мой отец сидит по другую сторону стола, разговаривая с женщиной. Он всегда разговаривает с незнакомцами у себя в кабинете.

— Скорее всего, из-за травмы после того, что случилось с её матерью. Вы не против, если я поговорю с вами наедине пару минут?

Кивнув, женщина наклоняется к маленькой девочке рядом.

— Детка, я выйду с доктором Пирсом в коридор на минутку. Ты побудь здесь, хорошо?

Девочка кивает, и двое взрослых оставляют её одну. Папочка говорил, что, пока он работает, я не должна произносить ни слова, но то, как девочка всё время оглядывается на дверь, и тревога на её лице говорят мне, что ей не нравится быть одной.

— Псс!

Она резко оборачивается.

Я тяну решётку на себя, снимая её со стены, как делала раньше, и просовываю руку внутрь, маша ей, чтобы привлечь внимание.

— Я здесь!

Втянув руку обратно, я вижу, как девочка хмурится, но всё равно соскальзывает со стула и ползёт по полу ко мне.

Остановившись у стены, она наклоняет голову, заглядывая внутрь.

— Ты одна из папиных пациенток?

Девочка кивает.

— Ну, а говорить ты умеешь?

Она снова кивает вместо ответа.

— Я Селеста.

Я протягиваю руку через отверстие, чтобы пожать её, как папочка учил меня — это вежливо, когда впервые знакомишься.

Тёплая ладонь сжимает мою, и я улыбаюсь.

— Я Бри, — шепчет она, словно не хочет, чтобы её услышали. — Что ты там делаешь?

Воспоминание исчезает, и я снова стою в тёмной комнате.

— Так вот где ты держал меня, да? Где прятал меня, — размышляю я вслух.

По ту сторону стен. Вне поля зрения. Тепло этого места подсказывает мне, что это делалось не из злобы. Он пытался защитить меня. Моё убежище. В самом сердце нашего дома.

Следующая арка ведёт в нечто похожее на игровую комнату, где повсюду валяются куклы, а в углу стоит лошадка-качалка. Я опускаюсь на колени, чтобы поднять музыкальную шкатулку, которую узнаю, и улыбаюсь. Подняв крышку над крутящейся внутри балериной, я слышу мягкое звучание «Ты моё солнышко». На зеркале под крышкой выгравировано: Ребёнок — это свет в тёмном мире, и твоё сияние ярко, как солнце. С любовью навсегда, папочка.

Это был подарок на мой десятый день рождения, и я помню, как кружилась по комнате, притворяясь той самой балериной.

Закрыв крышку, я беру шкатулку с собой и продолжаю исследование. Через третью арку, которую, кажется, едва удерживает серьёзно повреждённая балка, я нахожу винный погреб, и мне приходится подавить укол возбуждения от такого сокровища. Но заходить туда я не рискую — боюсь, потолок может обрушиться, если я случайно задену балку. Четвёртая арка ведёт меня в помещение, похожее на кабинет, с древним резным столом, словно из другой эпохи, поражающим мастерством исполнения. За столом — полки, уставленные книгами. Так много книг. Одна лежит раскрытой на настольной подставке, и я подхожу ближе, чтобы увидеть Библию, открытую на Откровении. Проводя пальцами по страницам, я понимаю, что это было последним, что отец изучал здесь.

Другие разбросанные книги привлекают моё внимание. При ближайшем рассмотрении их корешков становится ясно одно — оккультизм и христианство. Все версии Библии соседствуют с томами сатанинских ссылок, словно добро и зло растянулись по каждой полке. Предметы из веток и бечёвки свисают сверху. Повсюду лежат нечто похожее на куклы вуду.

— Я проводил здесь часы. Читал. Изучал. Пытался понять.

Услышав голос отца, я оборачиваюсь и вижу его стоящим под аркой, с выражением гордости на лице, пока он осматривается.

— Было легко потеряться во всём этом.

Отчёты описывали моего отца как доброго, но одержимого затворника, который в конце концов запер себя в этом доме. Я и сама знала, как его поведение менялось со временем.

— Что ты пытался понять?

— В основном человеческую природу.

Он кивает на стол, и я опускаюсь в кожаное кресло, улыбаясь, вспомнив, как сидела здесь раньше, крутясь и крутясь, пока не начинала кружиться голова.

Я смотрю на один из больших ящиков справа от себя, и это холодное чувство возвращается.

Тошнота снова скручивает мой желудок.

Закрыв глаза, я вспоминаю, как открывала этот ящик — тот самый, к которому мне нельзя было прикасаться, иначе отец наказал бы меня. Но любопытство тогда взяло верх.

— Я открывала его, — признаюсь я вслух. — Ты предупреждал меня держаться подальше от твоего стола, а я не послушалась.

Когда он ничего не отвечает, я сглатываю страх, подступающий к горлу.

Не отводи взгляд.

Дрожащей рукой я открываю ящик. Внутри всё ещё хранятся папки. Первая, которую я вытаскиваю, принадлежит Бри. При свете фонаря я перелистываю записи её сеансов с моим отцом, узнавая, что её мать погибла в автокатастрофе. Пьяный водитель, который скрылся. Ни Бри, ни Бабуля почти никогда не говорили о её матери, и это было даже к лучшему, потому что я тоже почти никогда не говорила о своей. Мне было спокойно рядом с Бри, зная, что у нас обеих в сердцах была одна и та же дыра.

Положив папку обратно, я достаю следующую и хмурюсь, увидев имя, нацарапанное на обложке.

— Расс?

Открыв её, я попадаю на записи о проблемном мужчине. Алкоголике. Человеке, который больше всего на свете хотел покончить с собой. Читая заметки отца, я осознаю, что Расс держался буквально на хрупчайшей нити каждый день. Искушение собственной гибели преследовало его так же беспощадно, как и желание пить, чтобы сбежать от этого. Читая, я начинаю понимать, насколько глубоко он пал, до какой степени искренне поверил, что его семье будет лучше без него.

— Я не сразу понял эту связь, — говорит отец с другого конца комнаты, продолжая наблюдать, как я просматриваю папки.

— Какую связь?

— Это он был тем пьяницей, который убил мать Бри.

И в тот момент, когда он произносит эти слова, я вспоминаю голос сквозь стены. Мужской голос. Полный слёз и боли, признающийся моему отцу в этих самых словах: Я оставил её там умирать.

— Однажды он сказал мне, что ты спас ему жизнь.

— Я дал ему другой способ сбежать. Причину.

— Какую причину?

— Тебя.

— Но у него же был сын. Семья.

— Та, которая его не хотела, и, как ты читала, он считал, что им будет лучше без него. Он был хорошим человеком, но совершил множество ошибок. Таких, за которые, как ему казалось, он не сможет искупить вину.

— Почему он никогда не пришёл к Бри? Или к её бабушке? Почему не признался?

— Ну же, Солнышко, ты ведь знаешь почему.

Качая головой, я продолжаю просматривать записи.

— Расс никогда ничего не рассказывал мне о своём прошлом.

— Тебе и не нужно было знать его прошлое. Если бы он признался властям, ты бы тоже сейчас была мертва.

— Он не мог знать свою судьбу. Он не мог предугадать, что однажды будет растить твою дочь.

— Нет, полагаю, не мог. В этом и суть судьбы, правда? Мы никогда не знаем, какие последствия нас ждут. Или искупления, если уж на то пошло.

Слеза падает на потёртые каракули на странице, размывая чернила, пока я смотрю на записи, пытаясь осознать всю печаль и отчаяние истории Расса.

Я убираю папку и достаю следующую, и как только мои пальцы сжимают конверт, ледяной ужас заполняет мою грудь.

Я кладу досье на стол, замечая, что на нём указано только имя.

Вивьен.

Читая записи, я узнаю, что это была женщина, которая тайно приходила к моему отцу. Проблемная. У неё даже не было денег, чтобы платить ему, судя по отсутствию выставленных счетов, но он всё равно с ней работал. Месяцами, если судить по толщине папки.

Судя по заметкам, сначала она неохотно разговаривала. На ранних сеансах она большую часть времени просто смотрела в пустоту. Словно чего-то боялась. Затем в записях упоминается её подруга, Апполин Дежаре, которая помогала ей тайком уходить по ночам и возила её на сеансы к моему отцу.

Апполин Дежаре.

Мать Бри. Я слышала это имя всего пару раз, но его невозможно забыть.

В записях отец описывал Апполин как нервную женщину, всегда тревожную, постоянно оглядывающуюся через плечо, будто боящуюся, что кто-то следит за ней. Точно как Вивьен.

Я вспоминаю, что Бри было всего около семи или восьми лет, когда её мать погибла, и она переехала к Бабуле.

На своих сеансах Вивьен рассказывала о религиозном культе, в котором родилась. Культе, который, по её словам, рассматривал жертвоприношения как способ достижения успеха. Судя по заметкам отца, она была крайне осторожна в своих умолчаниях, явно не желая раскрывать слишком много информации.

Болезненное напоминание о моих собственных сеансах у терапевта.

Он описывал её как исключительно умную, чарующую и почти соблазнительную в том, как она втягивала его в свои тщательно выстроенные признания.

А затем записи обрываются. Перевернув страницу, я вижу пустые строки там, где должна была продолжиться её история с предыдущего визита. Дата и время следующего сеанса нацарапаны и зачёркнуты. Будто она внезапно перестала приходить.

Откинувшись в кресле, я поднимаю папку со стола, и из неё что-то выпархивает на пол. Я наклоняюсь, поднимаю это и переворачиваю.

Фотография женщины, лежащей в грязной траве у воды.

Ледяные иглы расползаются по моей груди и конечностям, пока страх сковывает меня. На снимке её живот вспорот. На её наготу трудно смотреть — она лежит ничком, кожа бледная, зелёные глаза мёртвые и пустые. Искривлённые пальцы показывают, где суставы были сломаны. Синяки покрывают её руки и бёдра. На шее сбоку тоже виднеется странная выпуклость, словно она была сломана.

Но самое тревожное — это то, насколько многие её черты напоминают мои собственные, будто я смотрю на изображение самой себя.

У меня нет никаких сомнений, что это та самая призрачная женщина, которая навещала меня ещё в хижине, хотя тогда её черты не были столь отчётливы. Скорее размытая версия, где мой разум, должно быть, забыл некоторые детали её лица. И всё же я знаю — это она. Та, что утверждала, будто она моя мать.

Я роняю фотографию на стол и накрываю её папкой, закрывая записи. Оттолкнувшись от стола, я тяжело дышу через нос, пытаясь унять панику, закипающую внутри.

Не отводи взгляд.

— Она была моей матерью.

— Я всегда задавался вопросом, были ли ваши сходства так же очевидны для остальных, как и для меня, — отвечает отец. — Похоже, для тебя они наиболее очевидны.

С лёгкой улыбкой он сцепляет руки за спиной и начинает расхаживать в арке.

— Её история заинтриговала меня. Я никогда не встречал женщину столь стойкую. Столь загадочную и пленительную. Осмелюсь сказать, я влюбился в неё.

Отдельная заметка в конце досье описывает именно эти мысли. Написанная как письмо Вивьен, где он признаётся ей в любви и желании увезти её.

Возможно, к тому моменту уже было слишком поздно.

Слёзы дрожат в моих глазах, пока я смотрю на папку. То самое, что я пришла сюда узнать, внезапно оказывается тем, чего я хотела бы никогда не знать.

— Я уже находила это досье раньше. Тогда я знала, что она моя мать.

— Однажды днём я закончил свои сеансы. Я позвал тебя, но ты не ответила. Я нашёл тебя лежащей без сознания рядом с её открытым досье. У тебя случилась своего рода травматическая реакция, когда ты это увидела.

— Поэтому ты заколотил комнаты и спрятал их.

— Да. Со временем ты забыла об этом. Ты даже, казалось, не замечала, что в том коридоре должны быть двери. Ты никогда не спрашивала. И я больше никогда об этом не говорил.

И правда, он больше никогда не говорил об этом. Более того, он дошёл до того, что отрицал само существование этой комнаты.

— Ты заставил меня думать, что я схожу с ума. Ты пытался убедить меня, что никакой тайной комнаты нет.

— Ради твоей защиты. Я никогда не хотел причинить тебе боль, Сели, прошу, поверь мне.

— Мою мать… убили.

— Да.

— Кто?

— Это тебе и предстоит выяснить. Боюсь, я не могу сказать тебе этого.

— Но ты знаешь.

— Конечно, знаю. Но ты — нет. А я лишь плод твоего разума. Следовательно, я не могу тебе этого сказать. Всё, что ты узнала до этого момента, ты уже знала. Ты просто отказывалась это видеть.

— Это всё слишком. Слишком много сразу. Я даже… я даже не знаю, что делать со всем этим дерьмом. Расс. Бри. Моя мать… Я сейчас так устала.

— Я знаю. Я боялся, что это может оказаться слишком тяжело. Но ты заслуживаешь знать правду. Несмотря ни на что.

Несмотря ни на что. Не отводи взгляд.

Из папки торчит неподписанный конверт, и я тянусь к нему, ощупывая то, что внутри. Когда я переворачиваю его, задняя сторона оказывается запечатана, поэтому я разрываю его и достаю маленький предмет.

Крошечная флешка.

Переворачивая её в руках, я пытаюсь представить, что на ней может быть. Встряхнув конверт, я вытряхиваю визитку, которая падает мне на ладонь.

Goldstein and Associates, адрес в Чикаго.

Изображение весов подсказывает, что это юридическая фирма. На обратной стороне — номер телефона, написанный торопливыми каракулями.

Детектив Лозано.

Как правило, мой отец, похоже, не доверял полиции, поэтому я невольно задаюсь вопросом, зачем ему понадобился номер детектива.

Другие предметы на столе — книги. Старые книги в кожаных переплётах, и я хватаю первую из стопки.

Вуду, Пало Майомбе и Тёмная магия.

Вторая книга — о сатанинских ритуалах. Как и третья.

Рядом лежит предмет, сделанный из сломанных веток, связанных бечёвкой, в форме головы животного. Барана или чего-то подобного, с треугольной мордой и рогами. Я поднимаю папку рядом с книгами и нахожу внутри наброски. Более детальные изображения того, чем должен быть этот объект, и я убеждаюсь, что это баран или козёл с заострёнными рогами. И когда я переворачиваю страницу с наброском той самой черепной маски на лице с длинным рогом, я роняю папку.

— Козлоголовый, — бормочу я себе под нос.

Отец надевает ключ мне на шею и сжимает мои плечи так крепко, что становится немного больно, целуя меня в лоб.

— Я просто пойду всё проверю, хорошо?

— Папочка, мне страшно. Почему мы не можем просто остаться здесь?

— У нас нет еды, и вода почти закончилась. Я не могу поймать сигнал на телефоне в этой комнате.

— Но я не хочу уходить.

— Всё будет хорошо.

Он указывает на один из мониторов.

— Ты сможешь смотреть на меня через эти камеры, хорошо?

Когда я киваю, он продолжает:

— Когда услышишь три стука в дверь, откроешь её, и мы уйдём вместе. Три стука, хорошо? Тук, тук, тук.

— Ты пойдёшь со мной?

— Да. Но если что-то случится, я хочу, чтобы ты бежала. Беги к мистеру Гидри так быстро, как сможешь. Скажи ему отвезти тебя к Рассу Джеймсу. 1224 Ренье. Его зовут Расс Джеймс, ты понимаешь?

— Да.

— А теперь жди здесь моего сигнала. Три стука.

— Тук, тук, тук, — шепчу я, пока картина растворяется обратно в тихой комнате и едва заметном мерцании моего фонаря. Тук, тук, тук.

Три, два, один.

Обратный отсчёт.

Тот, что всегда выдёргивал меня из собственного сознания. Почти как самогипноз.

Это был сигнал, который отец дал мне в ту ночь.

Только он так и не прозвучал.

Почему?

— Почему ты не постучал в дверь? — шепчу я.

Чёрные извивающиеся щупальца просачиваются в мои мысли, затемняя края.

Стоит мне зажмуриться, как перед глазами возникает выбеленный белый череп с рогами, надетый как маска на человека во всём чёрном.

Я знаю его как Козлоголового.

Почему?

— Minou, minou, где ты?

Судорожный выдох вырывается из меня, и я открываю глаза, чтобы разорвать это видение.

— Моя мать…

Чувство срочности пронзает меня.

— Скажи мне, кем она была. Скажи её полное имя.

Но, обернувшись, я вижу лишь пустоту там, где всего мгновение назад стоял мой отец.

Будто он исчез.

Будто его вообще никогда здесь не было.

Проводя пальцами по лбу, я мысленно перебираю последние несколько минут.

Должно быть, я снова ходила во сне.

Когда в стенах что-то сдвигается, я замираю, уставившись в окружающую темноту, и сосредотачиваюсь на источнике звука.

Кто-то или что-то на главном этаже.

Длинные шаги. Человеческие.

Готова поспорить, здесь самое безопасное место в доме, хотя будет паршиво, если тот, кто там бродит, решит остаться здесь на ночь, оставив меня запертой в самом сердце дома, среди всей этой сатанинской дряни.

Поднявшись со стула, я жду. Слушаю.

Секунды превращаются в минуты, пока шаги глухо отдаются над потолком тайной комнаты. Кто бы там ни был, он, должно быть, осматривает дом, и я надеюсь, что дыру в стене проигнорируют, учитывая, что в читальной комнате с потайной дверью на вид не было ничего ценного.

Дверь.

Оставленная открытой.

Если кто-то найдёт меня здесь внизу, я окажусь заперта вместе с ним.

Никаких других дверей. Никакого другого выхода из этой комнаты.

Проходит минута без шагов.

Ещё одна.

Считая про себя, я дохожу ещё до трёх минут, которые ощущаются как двадцать, и никакого движения больше нет.

Я засовываю конверт с флешкой и визиткой обратно в досье женщины, которая, как я всё ещё не до конца уверена, действительно моя мать, и собираю его вместе с фонарём, музыкальной шкатулкой, книгой в кожаном переплёте и странной козлиной статуэткой.

Всё это я хочу изучить внимательнее — за исключением жуткой фотографии, которая, я уверена, позже обеспечит мне кошмары.

С охапкой вещей я осторожно поднимаюсь по винтовой лестнице обратно в читальную комнату и, свалив всё на пол внутри ниши, выключаю свет.

Осторожно ставя руки, чтобы не скрипнули доски, я выглядываю через дверь, откуда в лунном свете из окна вижу дыру в стене.

Я жду.

Высматриваю вспышку фонаря.

Ничего, кроме неподвижности.

Секунды отсчитываются в моей голове, и, когда проходит ещё одна минута, я проскальзываю через дверь и выпрямляюсь.

Сила врезается мне в горло, и застрявший там воздух вырывается из губ.

Моё тело отлетает назад.

Твёрдая поверхность ударяет меня по позвоночнику, посылая вспышку боли вниз по спине, и я вздрагиваю.

Ослепительный свет бьёт мне в лицо, и я зажмуриваюсь, пытаясь хоть как-то защититься.

Когда адреналин наконец ударяет, я хватаюсь за руку на своём горле, ощущая тугие мышцы.

Крепкая хватка. Грубые руки.

— Я не знаю, кто ты, но тебе лучше меня отпустить, — выдавливаю я сквозь исчезающий воздух в горле.

Хватка слегка ослабевает — ровно настолько, чтобы я почувствовала лёгкое движение большого пальца вдоль шеи.

Фонарь опускается чуть ниже, и я вижу острый подбородок, тёмные умные глаза.

И наконец чувствую тёплый запах корицы в его дыхании.

Тьерри.

Он не отпускает меня, его рука всё ещё держит мою шею, и я уверена — если захочет, он без труда её сломает.

— Что ты здесь делаешь? — рычит он, будто сама эта находка приводит его в ярость. Враждебность в его глазах сейчас могла бы поджечь весь этот чёртов дом.

— Не твоё дело.

— Au contraire⁶². Очень даже моё. И если ты не заговоришь, что ж… возможно, мне придётся вызвать полицию. Или самому заставить тебя говорить.

Очаровательный тон его голоса совершенно не соответствует словам. Словно дьявол насвистывает мелодию, пока вырезает душу.

— Ты незаконно находишься на частной собственности, chère.

Он наконец отпускает моё горло, и свет дёргается, пока он засовывает фонарь под мышку.

Странно, как тени словно танцуют на нём, будто он и тьма — старые друзья.

И только когда он снимает перчатки, мой разум начинает прокручивать варианты того, почему он здесь.

Почему он вообще в перчатках, когда такая чёртова духота, что удивительно, как я ещё не утонула в этой влажности.

Призрачное ощущение его руки всё ещё остаётся на моей шее, пока я растираю её.

— На вид место заброшено.

— То, что кажется, не всегда правда. Тебе нужно уйти. Немедленно.

— Ну, в этом и проблема. Видишь ли, я никуда не собираюсь.

Тяжело выдохнув, он убирает перчатки в карман.

— Не стану врать. Больше всего в тебе меня привлекает именно твой характер. Но в данном случае ты не победишь. Ты уйдёшь, как я сказал.

— Или что?

Я даже не даю ему ответить.

— Мне больше некуда идти, ясно? Мне просто нужен ещё день или два.

Он упирается кулаком в стену над моей головой, загоняя меня в ловушку, одновременно напоминая о своей внушительной комплекции по сравнению с моими скромными пятью футами и пятью дюймами.

Выдох срывается с моих губ, мой взгляд упирается в массивную грудь мужчины, перекрывающую мне обзор.

— Позволь объяснить тебе как можно проще. Твоё присутствие здесь привлекло внимание очень плохих людей.

— Я заметила.

— Хуже меня, уверяю тебя. И этим людям глубоко плевать, что тебе больше некуда идти.

— И какую именно роль ты играешь рядом с этими плохими людьми?

Прищурившись, я изучаю его настолько внимательно, насколько могу в тусклом свете, выискивая хоть малейший признак лжи, но подозреваю, что этот мужчина настолько довёл искусство обмана до совершенства, что смог бы обмануть даже сыворотку правды.

— Я не стану повторять тебе снова, мисс Джеймс. Уходи. Иначе можешь оказаться в крайне неприятной ситуации.

Он отталкивается от стены и поворачивается обратно к проломленному гипсокартону, сквозь который я всё ещё с трудом могу представить, как его тело вообще пролезет.

— Я буквально буду спать сегодня ночью в своём грузовике, — говорю я, шагая за ним следом.

— Могла бы спать с исключительным комфортом, если мне не изменяет память. Но ты отказалась.

В его постели.

Этот комментарий заставляет меня резко остановиться.

— Полагаю, теперь это предложение уже неактуально.

— Да. Я подожду снаружи, пока ты соберёшь свои вещи.

Это внезапное отвержение не должно было бы разжечь во мне искру. Наоборот. Но словно я наткнулась на кошачью мяту, этот парень почему-то становится для меня сейчас ещё привлекательнее, чем раньше, если такое вообще возможно.

И всё же это немного задевает.

— Подожди. Кто эти плохие люди?

— Те, с кем не трахаются. Те, кто ни секунды не колебался бы, пустив пулю в твою хорошенькую маленькую голову.

Отведя кулак назад, он снова и снова вбивает его в гипсокартон, пробивая стену до тех пор, пока отверстие не становится достаточно широким, чтобы он мог пройти.

— Кто они? Картель?

Когда он не отвечает, я хмурюсь.

— Подожди. Серьёзно?

Он стряхивает гипсовую пыль с рукава, и я снова встречаю в его глазах лишь равнодушие.

— Не задерживайся слишком долго, мисс Джеймс. Я занятой человек.

Занятой человек.

Занятой человек, который всего несколько часов назад был готов посвятить целые сутки тому, чтобы трахать меня.

— Ты серьёзно настолько обижен, что теперь отвергаешь меня?

— Ты путаешь обиду с отсутствием интереса. Это не весело, когда ты в отчаянии.

Этот удар оказался болезненнее ударов по стене, и мне хочется потереть ноющие рёбра, но я отказываюсь показывать ему хоть какую-то реакцию.

Я тоже умею играть в эту игру.

На самом деле, когда дело касается мужчин, я такой же шулер, как он — за тем дурацким карточным столом.

Высоко подняв подбородок, я иду за ним — из комнаты, вниз по лестнице, и прохожу мимо него, пока он ждёт в фойе.

— Во-первых, я не в отчаянии. А во-вторых, я всё равно предпочту спать в своём грузовике. Ты, вероятно, храпишь как медведь.

— В моей постели тебе было бы не до сна, chère, — бросает он мне вслед, и мне приходится мысленно подавить дрожь, скользнувшую вниз по позвоночнику.

— Тем больше причин отказаться. Мне нужен мой сон для красоты. Трахаться всю ночь вредно для кожи, если тебе интересно.

Проводя большим пальцем по этим до неприличия поцелуйным губам, он смотрит на меня с едва заметным намёком на веселье в глазах.

— Увидимся снаружи.

Упрямый.

Наверное, он просто не хочет говорить мне, что у него уже припасена другая женщина на ночь, а я всего лишь раздражающее поручение, которое нужно сначала закончить.

Кстати об этом — кто вообще его послал? Почему именно его? Кто он для тех плохих людей, о которых говорил?

Хотелось бы сказать, что эта маленькая проверка реальностью полностью отбила у меня интерес, но здравствуй, кошачья мята, знакомься, котёнок.

Подтверждение его тёмной стороны лишь ставит ещё одну галочку в моём списке.

Это влечение к морально испорченным типам, вероятно, значится как медицинское расстройство в какой-нибудь толстой психоболтовой книге.

Но для меня?

Это большой сочный пряник на палке.

Кто знает почему.

Наверное, папочкины проблемы.

Слишком много вопросов требует ответов, и моя голова идёт кругом, пока я крадусь обратно в читальную комнату и кое-как запихиваю всё, что стащила из тайной комнаты, в свой спальный мешок.

Я уж точно не собираюсь оставлять это здесь, если этим местом заправляет картель, мафия или кто бы там ни был, раз его брови так выразительно взлетели вверх, когда я оказалась недалека от истины.

Запихнув всё внутрь, я застёгиваю мешок и закидываю его на плечо, протаскивая обратно через дыру в стене, словно какой-то вороватый Санта-Клаус.

Судьба, должно быть, издевается надо мной.

Не может же эта девчонка действительно быть тем самым нарушителем, которого Хулио отправил меня проверить. Что ему может быть нужно от какой-то молодой бездомной девицы, которая явно не может собрать свою жизнь в кучу? Она угрожает не больше, чем жалобно мяукающий котёнок, застрявший в ливнёвке.

Я подношу одноразовый телефон к уху, и почему-то мои мышцы напрягаются при звуке голоса Хулио:

— Алло.

— Осмотрел весь дом. Там ничего. Кто бы здесь ни был, похоже, уже смылся из города.

— Пусто? Никакой полуголой девчонки поблизости?

Значит, девчонка всё-таки попала в его поле зрения. Какая жалость.

Жаль, что он не упомянул эту маленькую деталь раньше вечером, и тогда я, возможно, не почувствовал бы себя так, будто меня огрели по голове, когда понял, что это она. Но ложь уже запущена в ход. Теперь отступать поздно.

— Думаешь, я бы не заметил такого. Кроме пустых пакетов из-под чипсов и мышей — нет. Ни следа какой-либо девушки.

— Какая пустая трата времени — посылать тебя туда. Мои извинения, amigo⁶³. Иногда люди поднимают шум из ничего.

Я наблюдаю, как она выходит из дома в коротких шортах с низкой посадкой и облегающей майке, подчёркивающей торчащие соски. Не совсем уж «ничего».

— De nada⁶⁴. Если это успокоит тебя, — и уберёт тебя с моей шеи, — Я рад помочь.

— Ах, хорошо. Тогда не буду больше отвлекать тебя от вечера. Мой рейс вылетает примерно через двадцать минут. Через несколько дней я отправлю туда Арика. Просто чтобы убедиться, что никто не вернётся.

Его слова отрывают моё внимание от её подтянутых бёдер, и я хмурюсь от намёка. Грязный федерал?

— Если тебя что-то или кто-то беспокоит, я могу проверить ещё раз.

— Нет, нет. Вообще-то, стоило сразу отправить Арика. Просто я доверяю ему меньше, чем тебе, но сейчас у тебя есть дела поважнее.

И хорошо, что он не отправил Арика. Я видел, как тот смотрел на неё раньше вечером, во время карточной игры. Ради сохранения мира я закрываю глаза на его случайные связи с танцовщицами Saints, но этому ублюдку доверять нельзя.

— Должно быть, эта девушка действительно важна.

— Да, что ж… позвони мне, если что-то изменится.

Отсутствие внятного ответа совсем не успокаивает, ставя меня в крайне шаткое положение из-за лжи ему в лицо.

— Сделаю.

Завершив звонок, я откидываюсь назад, обдумывая последствия своих решений. А именно — Фрэнни, ведь именно она пострадает сильнее всего, если Хулио узнает правду.

Девчонка загружает свой спальный мешок в этот кусок дерьма на колёсах, который выглядит так, будто вот-вот развалится окончательно. Отказать ей сегодня ночью было, пожалуй, самым болезненным для моего члена решением за всю неделю, но с внезапным интересом Хулио к ней идея связываться с потенциальной мишенью уже не кажется такой удачной. Особенно если в какой-то момент мне придётся передать её ему. Пока что моё любопытство достаточно сильно, чтобы держать её под прикрытием.

Она долго возится, раскладывая вещи в машине, и через заднее стекло я вижу, как она перебирается на водительское сиденье.

Слабый звук двигателя, который отказывается заводиться, заставляет меня внутренне застонать.

Я слегка опускаю окно, и приглушённое урчание превращается в отчётливое чух-чух-чух грузовика, который не заводится.

Чёрт возьми, эта женщина — ходячая катастрофа.

Размахивание руками подсказывает, что у неё, видимо, маленькая истерика, прежде чем она падает вперёд и опускает голову на руль.

Проходит минута или больше, и она выбирается наружу, скрестив руки на груди, лишь сильнее подталкивая свои отвлекающие груди вверх к вырезу майки. Остановившись у моей двери, она нервно ёрзает, глядя куда угодно, только не на меня, пока я полностью не опускаю стекло.

— Похоже, сегодня я никуда не поеду. Извини. Уже пару раз давал осечку. Не знаю, распределитель это или что. — сжав губы, она вскидывает брови. — Похоже, я всё-таки останусь!

Это не вариант. Она понятия не имеет, что я только что наврал одному из самых опасных людей Луизианы ради неё. Человеку, который вполне может решить проверить мою преданность, прислав кого-нибудь ко мне в клуб. И это будет далеко не впервые.

— Бери вещи. Я отвезу тебя.

— Куда?

— В отель.

— В отель? У меня нет лишних денег на ночь в отеле, если ты не заметил.

— Я заплачу.

С презрительным фырканьем она качает головой.

— Нет уж, спасибо. Меньше всего мне нужна услуга от тебя.

— Я даю тебе выбор: либо ты сама берёшь свои вещи и садишься в машину, либо я сделаю это за тебя. И под этим я имею в виду, что закину твою брыкающуюся и орущую задницу в машину, а вещи оставлю здесь.

На её лице вспыхивает упрямство, и будь я проклят, если она снова не собирается бросить мне вызов.

— А как же мой грузовик?

— Мы отбуксируем его в мастерскую. За мой счёт.

С учётом того, что Арик будет вынюхивать вокруг, куда разумнее вообще избавиться от грузовика с его отслеживаемыми номерами.

Чем дольше она стоит у моей двери, практически тыча мне в лицо своей грудью, тем сложнее мне удерживать член в штанах.

— Ладно.

С походкой, состоящей скорее из ярости, чем решимости, она возвращается к машине за вещами, а я тем временем обхватываю ладонью выпирающее между ног. Каждую ночь я наблюдаю, как полуобнажённые красавицы соблазняют мужчин так, будто от этого зависит их жизнь — а иногда так и есть, — но в этой есть нечто такое, что затягивает меня до предела. Каждый раз, когда я рядом с ней мне кажется, что моё самообладание вот-вот лопнет, словно натянутая резинка.

Когда она закидывает рюкзак на плечо, она дёргает спальный мешок из кабины грузовика, раздражённо тянет, когда тот сразу не поддаётся.

Когда она упирается ногой в водительское сиденье, я лишь качаю головой, уже зная, что произойдёт.

И действительно — один сильный рывок отправляет её прямиком на задницу.

Веселье вырывается из меня в виде несколько жестокого смешка.

Злая, как разъярённый шершень, она несётся к моему грузовику, и мне приходится прочистить горло, подавляя смех при виде её нахмуренных бровей и напряжённых плеч, поверх которых болтается её спальный мешок.

К тому моменту, как она распахивает пассажирскую дверь и залезает внутрь, с неё буквально капает пот, и, вероятно, она настолько раздражена жизнью, что готова ударить что угодно.

— Всё в порядке?

На мой вопрос она отвечает таким взглядом, что, будь она способна стрелять глазами, я бы уже был мёртв.

— Куда бы ты меня ни вёз. Просто поехали, — говорит она, бросая спальный мешок на заднее сиденье рядом с рюкзаком.

— Ты оставила дверь грузовика открытой.

Момент напряжённой тишины — и она вылезает обратно, направляясь к своему грузовику.

Один мощный хлопок дверью отправляет какой-то случайный металлический кусок из передней части машины в полёт, и я фыркаю от смеха в кулак.

Даже не пытаясь проверить, что именно она сломала, она топает обратно и снова забирается внутрь.

— Ни слова.

Этот отель — лучший на острове. Пятизвёздочный, и именно тот, который чаще всего посещают знаменитости. Вероятно, самое безопасное место, где я могу её оставить, учитывая, что у него есть собственный швейцар и охрана до чёртовой матери. Пока моя совесть будет спать, как грёбаный младенец, моё либидо не даст мне уснуть всю ночь. В этом у меня нет ни малейших сомнений.

Она проводит картой по считывателю у двери, и, когда раздаётся громкий щелчок, улыбается.

— Хм. Круто.

— Это ещё и старая технология. Ты никогда раньше не останавливалась в отеле?

— Нет. В мотелях — сколько угодно. Но не в отелях.

Предложив донести её сумку после того, как она отказалась позволить это носильщику, я закидываю её на плечо и иду за ней в номер. Инстинкт заставляет меня быстро осмотреть помещение — шкаф, ванную с огромным душем и тремя массажными лейками, массивную кровать king-size, на которой я бы трахнул её двадцатью разными способами, и балкон с видом на залив.

Девчонка делает то же самое, изучая удобства.

— Шикарное место. Удивительно, что меня вообще пустили внутрь.

— Впустили не тебя. Впустили деньги. Если они у тебя есть, всем плевать, как ты выглядишь.

Я оплатил номер наличными. Договорённость, которую пришлось уладить с менеджером, но дополнительные чаевые сделали его слишком уж сговорчивым. Я также оставил деньги на любые блюда, которые она захочет заказать.

— Но денег у меня нет, Тьерри. Они есть у тебя.

Неправильно то, как моё имя на её губах задевает идеальную струну, словно мелодия, которую я мог бы слушать на повторе. Хотелось бы поднять тональность чуть выше, но осознание, что она не просто случайная туристка на коротком визите, автоматически относит её к той же категории вещей, которых я избегаю любой ценой — вроде общественных туалетов и дешёвого местного пива.

Я бросаю её сумку на кровать, что вызывает у неё вздох.

— Осторожнее! Там важные вещи.

Порывшись внутри, она достаёт музыкальную шкатулку и ставит её на прикроватную тумбочку.

Приподняв бровь, я наблюдаю, как она гладит эту штуку, словно драгоценность. Никогда не пойму, что движет этой девушкой, и, наверное, в какой-то степени лучше мне этого и не понимать.

— Похоже, ты устроилась. Грузовик сегодня вечером отбуксируют в гараж Майка у главного шоссе в городе. Он знает, что счёт за ремонт выставить мне напрямую.

Ложь. Эта груда хлама будет отправлена на металлолом к рассвету. Остров не настолько огромен, чтобы она не могла добраться туда, куда ей нужно, на велосипеде или пешком.

Сидя на краю кровати, она откидывается назад, упираясь руками в матрас позади себя, отчего ткань майки натягивается на её груди. Ноги слегка разведены — ровно настолько, чтобы я представил их обвитыми вокруг моей спины.

— И чем я тебе за всё это обязана? Минетом? Раком? Аналом?

Проводя языком по зубам, я обдумываю каждый из этих вариантов с ней. Будь моя воля, я бы воспользовался всеми. Столько секса, сколько можно впихнуть в один уикенд. К сожалению, ей понадобилось попасть в поле зрения Хулио.

— Ты ведь остался со мной наедине. В гостиничном номере. Никто бы даже не узнал.

Кроме того, что узнали бы, и эта девчонка понятия не имеет, насколько быстро любопытные глаза замечают мои личные дела. Как легко я мог бы превратить нас обоих в мишени для людей Хулио.

Её язык скользит по губам, и она подаётся ближе к краю кровати, шире разводя эти бледные стройные бёдра.

— Обещаю не кричать. И не шуметь слишком сильно.

— В чём смысл всего этого?

Плечи её обречённо опускаются, и она с шумом садится ровнее.

— Потому что ты сделал для меня что-то хорошее. Теперь я делаю что-то хорошее для тебя.

И никогда в жизни я не хотел трахнуть кого-то сильнее, но я делаю это на своих условиях. Не на её.

Я подхожу ближе и всматриваюсь в изящный наклон её головы, пока она смотрит на меня снизу вверх. В ту естественную любознательность и огонь в её глазах, которые сводят с ума таких мужчин, как я. Эта девочка хорошо это отточила. Использование секса как оружия ради получения желаемого, и при любых других обстоятельствах я бы с радостью воспользовался её благодарностью.

Но не сегодня. И не потому, что она этого ждёт.

Мне нужно знать, кто она. Почему жила в той заброшенной дыре. Почему Хулио отправил грязного федерала идти по моим следам.

Глава картеля не будет осторожничать вокруг какой-то случайной девчонки, внезапно появившейся из ниоткуда. Если только она не появилась намеренно. И не знает то, чего знать не должна.

Проведя пальцем по её щеке, я ищу в этих прекрасных зелёных глазах хоть что-то. Какой-нибудь дьявольский отблеск, который подсказал бы, что каждый шаг был просчитан, но всё, что я вижу под притворной похотью — это печаль.

— Кто ты такая?

— Я уже сказала тебе, кто я.

И всё же я ей не верю. Не поверил и тогда, когда Бри назвала мне её имя. Вероятно, мне пришлось бы пытать эту девушку, чтобы вытащить из неё правду, потому что она даже не вздрагивает, произнося ложь, а это говорит о слишком большом опыте жизни под чуй личиной.

— Останься в номере. Ни за чем не выходи несколько дней.

— Несколько дней?

— Именно столько, по словам мастерской, займёт ремонт твоего грузовика.

— И как ты вообще сумел связаться с мастерской так поздно?

— Владелец — мой родственник. Дальний.

— У меня нет нескольких дней. Я надеялась уехать раньше.

— Почему?

Вместо ответа она лишь поджимает губы, упрямая маленькая лисица.

— Ты собираешься трахнуть меня, Тьерри, или будешь задавать вопросы всю ночь?

Боль простреливает мне череп от скрежета зубов, и я заставляю себя отступить от неё.

— Ты можешь заказывать еду за мой счёт. Доброй ночи, мисс Джеймс.

— И это всё? Ты поселил меня в каком-то роскошном грёбаном отеле. Чинишь мою машину чёрт знает за какие деньги. И теперь говоришь сидеть здесь и заказывать еду навынос три дня подряд? Люди не делают хорошие вещи просто так. Мужчины — особенно. А ты уж точно не святой. Ты пытался развести меня на секс раньше, так в чём дело?

— Вот ты мне и скажи. Кто ты такая?

— Забудь. Я не собираюсь играть в эту игру. Если мы не трахаемся, я иду спать.

— В таком случае, bonne nuit⁶⁵.

— Bonne nuit, — передразнивает она, явно злясь, что я отверг её снова.

Хорошо.

Быстро поправив член в штанах, я выхожу из её номера, мысленно отчитывая себя, пока закрываю за собой дверь.

На полпути по коридору я набираю клуб. Миранда отвечает на третьем гудке.

— Здравствуйте, мистер Бержерон.

— Мне нужно, чтобы ты сегодня закрыла всё сама. Ты знакома с графиком Бри?

Я дал своей управляющей выходной, и, несмотря на всю головную боль и проблемы, которые мне доставляет её сестра, должен признать — я ненавижу ночи, когда Бри не работает.

— Отлично знакома, мистер Бержерон.

— Хорошо. Завтра утром проверю все цифры. Проследи, чтобы Броку заплатили.

Брок — клубный промоутер, которого мы наняли, когда всё только начало набирать обороты. Вероятно, главная причина, почему клуб сейчас процветает. Он привёл множество крупных игроков, привлекая красивых женщин и своих приятелей-королей соцсетей. Это была стратегия, которую я предложил Хулио много лет назад, и, к счастью для меня, она сработала. Иначе, подозреваю, я бы давно был просто кучей костей под землёй.

— Сделаю. Он сегодня привёл какого-то важного типа из Дубая. Ты бы видел, сколько бухла было у них на столе, чёрт возьми.

— Великолепно.

— Доброй ночи, мистер Бержерон.

Пока сексуальное напряжение терзает мою молнию, я спускаюсь на лифте в лобби. Двери открываются, и я резко замираю, мышцы натягиваются, как узлы под кожей.

— Арик.

Грязный федерал стоит рядом с Марсель, которая, как обычно, отводит взгляд от меня.

— Вижу, ты решил остаться на острове на ночь.

— Ах, не смог устоять перед компанией.

Он шлёпает её по заднице, и Марсель дёргается вперёд.

— Ты ведь не против?

Я намеренно смотрю ей прямо в глаза и замечаю едва заметный кивок, прежде чем она снова отводит взгляд.

— Пока это по согласию и не на моей территории.

Хитрая девочка. И я мало что могу сказать или сделать, учитывая, что сейчас она не на моей смене.

— Хотя это бы ничего не изменило. Так что привело тебя в это прекрасное заведение сегодня вечером?

— Дела, как всегда.

— Ну, знать о твоих делах — тоже моё дело.

Только ради множества переговоров, которые понадобились, чтобы затащить этого ублюдка в схему, я продолжаю играть.

— Я здесь, чтобы проверить удобства для одного очень важного гостя.

— И кто же это?

— Бизнес-магнат из Дубая. Сейчас он в клубе и спускает тысячи долларов на выпивку.

Мне не нужно разжёвывать. Чем лучше идут дела у клуба, тем выше его шансы заработать.

— Хороший человек. Миру нужны подлизы. Слушай, раз уж ты здесь, может, заодно проверишь и мои удобства?

— Иди трахни себя сам, Арик.

— Осторожнее. Не хотелось бы тебе в одиночку разрушить такую прекрасную дружбу, как наша. Это было бы трагично.

И это вполне может случиться, если моё давление не придёт в норму в ближайшие пару минут.

— Если позволишь, мне нужно вернуться в клуб.

— Позволяю. А мне нужно попасть в номер, пока я не раскрасил стены лифта своей спермой.

От его мерзкого смеха во мне звенит желание убивать.

Свиньи чище и куда любезнее этого ублюдка.

Мы расходимся, но в тот момент, когда он заходит в лифт и двери закрываются, я резко разворачиваюсь и иду к лестнице. Три пролёта вверх, и я выхожу, держась на приличном расстоянии позади Арика и Марсель, которые сворачивают за угол. Тот самый угол, ведущий в тот же коридор, где находится номер Карли.

Удивительно, как один обычный вечер может стать настолько грёбано сложным.

Когда они скрываются из виду, я ускоряюсь, и фигура выныривает из-за угла.

При виде неё мои мышцы одновременно напрягаются от ярости и цепенеют от похоти. В руке у неё ведёрко для льда, и эта ничего не подозревающая маленькая катастрофа застенчиво улыбается, поднимая его, пока подходит ко мне.

— Не подскажешь, где девушка может раздобыть лёд?

— Что ты делаешь вне своего номера?

— А что ты всё ещё здесь делаешь? Я думала, ты ушёл.

Схватив её за руку, я направляю её обратно к номеру.

— Эй! Отпусти меня!

— Тихо.

— Нет, я не буду молчать.

Мы заворачиваем за угол и видим Арика, прижатого к Марсель, пока они целуются прямо у двери, которая, насколько я понимаю, ведёт в их номер.

Через две двери от Карли.

Закрыв ей рот рукой, я резко тяну её назад к себе и прижимаюсь к стене, вне поля зрения Арика. Пока она извивается у меня в руках, я стараюсь игнорировать, как её зад трётся о мой пах, и тот факт, что необходимость заставить её замолчать возбуждает меня сильнее, чем следовало бы.

Когда раздаётся сигнал считывателя карт, я выглядываю за угол и, увидев, как эти двое вваливаются в номер, отпускаю это бойкое маленькое животное.

— Никогда больше не…

Я снова зажимаю ей рот рукой.

— Мы уходим. Сейчас же. Собирай вещи.

Наконец уловив серьёзность ситуации, её бунтарский блеск смягчается.

— Что происходит?

— Те плохие люди, о которых я говорил? Один из них здесь.

— Тот парень из карточной игры?

— Он тебя видел?

— Не знаю. Его голова была запрокинута, а рука какой-то девицы была у него в штанах. Её лица я не видела, зато его — очень даже. Наверное, он мог мельком заметить меня сквозь всё это.

— Пошли.

С большей силой, чем намеревался, я тащу её обратно по коридору и жду, пока она найдёт карту от номера. Оказавшись внутри, я достаю пистолет у бедра и быстро осматриваю помещение.

— Собирайся. Я отвезу тебя в другое место.

— Ты только что заплатил четыреста долларов за номер. И ещё пятьдесят за макаруны, которые сейчас принесут.

— Я заплатил пятьдесят долларов за макаруны?

— Они французские. А чего ты ожидал? И я их люблю. Ты сам сказал брать всё, что захочу.

— Сейчас мне плевать на деньги. Хватай вещи.

— И куда ты собираешься меня теперь отвезти?

— Пока не знаю.

Прохладный кондиционированный воздух обдувает мои ноги, пока я сижу на пассажирском сиденье грузовика Тьерри, припаркованного у третьего отеля, который мы попробовали сегодня вечером. Очевидно, предстоящий карнавал вместе с каким-то проходящим съездом забронировали все отели и мотели на многие мили вокруг — за исключением самого дорогого, конечно. И, как выясняется, я не могу туда вернуться.

Через окно офиса клерк кланяется и качает головой, почти не поддерживая зрительный контакт на протяжении всего их разговора, будто боится сказать ему, что свободных мест нет. Все, похоже, почему-то боятся этого мужчину. Ранее я наблюдала, как какой-то работник техобслуживания выходил из второго мотеля, где мы остановились, и держался от Тьерри на почтительном расстоянии, пока тот направлялся к лобби. Что именно в нём вызывает у них такой страх?

Он выходит из офиса мотеля, проводя рукой по лицу. Явно раздражённый, но за то очень короткое время, что я его знаю, его эмоции едва ли когда-либо выходили наружу. Они остаются глубоко внутри и тревожно спокойными.

Тихие воды глубоки, как всегда говорил Расс о таких типах личности. Предупреждение, которое тогда я не до конца понимала, но теперь оно имеет идеальный смысл.

Дверь со стороны водителя распахивается, и он забирается внутрь рядом со мной, захлопывая её. После мгновения тихого раздумья он откидывается на сиденье.

— Послушай, ты попытался. Просто отвези меня к моему грузовику. Я переночую у автомастерской… или где бы она ни была… пару ночей.

Перспектива этого, вероятно, звучит нелепо для такого мужчины, как он, который, без сомнений, каждую ночь спит в роскоши. Я действительно ждала этого в отеле, но, похоже, шикарные места просто не предназначены для такой девушки, как я.

— Я задам тебе вопрос, Карли. И ты будешь со мной абсолютно честна.

Закинув руку на спинку сиденья, он слегка поворачивается ко мне.

— Видишь ли, есть место, где ты можешь остаться. Безопасное место, где никто тебя не найдёт. Но прежде чем я отвезу тебя туда, мне нужны гарантии, так что мы сыграем в небольшую игру под названием «покажи и расскажи».

— Я не люблю игры.

— Я тоже, так что давай прекратим в них играть прямо сейчас. Я начну первым. Мужчины, которые охотятся за тобой, на самом деле являются членами очень опасного картеля.

— На который работаешь ты.

— Ах-ах. Теперь ты.

— Ладно.

Что рассказать, что рассказать. Ненавижу, что мне приходится быть осторожной рядом с ним. Это напоминает дни разговоров со школьными психологами и терапевтами, когда мне всегда нужно было быть на шаг впереди них. Я не знаю, могу ли полностью доверять этому мужчине на данном этапе.

— Я не такая уж и чужая здесь на самом деле.

— Уточню: ты родом отсюда?

— Да.

— Хорошо. Видишь? Вот так и играют.

— Теперь ты?

— Мужчина в отеле — агент ФБР. И довольно грязный. А вот тебе бонус: он тоже охотится за тобой.

Трижды моргнув, я пытаюсь это переварить.

— Прости, это… это выбило меня из колеи. Подожди.

Как легко этот человек вписывался среди всех преступников во время карточной игры. И то, как его взгляд задержался на мне слишком долго. Почему? Что грязному копу может быть нужно от меня, если только он не знает, кто я такая? А единственный способ узнать это сейчас — если Бри ему рассказала, ведь она единственная, с кем я говорила. Но и это не имеет смысла. Во всём этом вообще нет смысла.

Полагаю, спрашивать Тьерри бесполезно, если я не повышу ставки своего признания.

— Значит, если я расскажу тебе что-то более важное, ты тоже расскажешь мне что-то более важное?

— Теперь ты начинаешь понимать, chère.

— Ладно.

Не делай этого, Сели.

Предупреждение в голосе Расса заставляет меня на миг замереть. Ровно настолько, чтобы решить, что мне нужно больше ответов.

Возможно, у меня здесь нет ни единого друга, кроме чёрного волка, сидящего рядом, и я лишь предполагаю, что он на моей стороне, потому что иначе он бы уже давно сдал меня.

— Моё настоящее имя — Селеста. Но это всё, что ты получишь. Только имя.

Он мало что сможет с этим сделать, учитывая, что нет ни одной записи о том, что я вообще здесь родилась. И чёрт возьми, на этом этапе, если он всё же что-то найдёт обо мне, я буду в восторге.

— Справедливо. Пока я продолжу использовать мисс Джеймс, пока не узнаю твою фамилию. И я узнаю.

— Почему бы просто не звать меня Селестой?

— Мне нравятся формальности. Они избавляют от необходимости…

— Добавлять ощущение чувств? Человечности?

— Именно.

— Ты прав. Человеческие эмоции такие грязные. Я имею в виду, зачем гладить котёнка, когда можно свернуть ему шею, понимаешь?

— Почему Джеймс как фамилия?

Признаюсь, небольшая часть меня хочет спросить, знает ли он каких-нибудь Джеймсов, всё ещё живущих здесь, но я отказываюсь втягивать единственное оставшееся наследие Расса в это.

— Просто распространённая фамилия, вот и всё. Теперь я. Почему местные зовут тебя Ругару? Ты притворяешься оборотнем в полнолуние или типа того?

Его щека дёргается, будто он собирается усмехнуться.

— Возможно, потому что мне нравится носить чёрное. Понятия не имею.

— Но тебя ведь укусил чёрный волк, верно?

— Верно.

В его голосе слышится отстранённость, ясно дающая понять, что дальше эту тему лучше не копать. Подцепив пальцем мой подбородок, он слегка поворачивает моё лицо так, что я понимаю — он смотрит на мой шрам, и его внезапный интерес отвлекает меня от вопроса о том, что на этом острове нет чёрных волков. Узлы в моём животе затягиваются сильнее, отвлекая от почти сочувственного выражения на его лице.

— Детская травма.

Понимающий отблеск веселья в его глазах ясно показывает, что он не верит. Подтверждая это, он говорит:

— Смысл игры в честности, мисс Джеймс.

— Ладно. Шрам — результат нападения. Это было давно, и я выжила, так что это уже не имеет значения.

Его взгляд задерживается ещё немного дольше, как обычно изучая меня, и когда его большой палец касается шрама, моё дыхание сбивается. Он отпускает меня и отворачивается обратно.

— Итак. Я заслужила проход в то безопасное место, о котором ты говорил?

— Есть ещё один вопрос, на который ты не ответила. Что ты делала в том доме?

Желание коснуться ключа под рубашкой заставляет мои пальцы нервно дёрнуться, и после того, что я нашла в той маленькой тайной комнате, я ни за что ему об этом не расскажу. Помимо того, что он наверняка сочтёт меня психопаткой из-за всей этой чёрной магии, как, чёрт возьми, я объясню, что призрак вынудил меня вернуться на место моего рождения?

— Просто дом, который я помню с детства. Мне нравятся дома с привидениями.

— И эта твоя маленькая вылазка с палаткой — всего лишь прогулка по переулку воспоминаний?

— Можно и так сказать, да. Эти мужчины, о которых ты говоришь… Почему? Что им от меня нужно?

— Боюсь, на этот вопрос у меня пока нет ответа.

Повернув ключ, он заводит двигатель и включает передачу.

— А пока я знаю место, где они даже не подумают тебя искать.

— Лодка?

Миллион разных сценариев кружится у меня в голове, пока я смотрю на маленький катер, пришвартованный позади того, что выглядит как старое кирпичное жилое здание, с полудюжиной окон над железными балконами. Самый яркий из этих образов: я связана, как свинья, в подвале или выброшена где-нибудь в болото в качестве вкусной закуски для аллигаторов. Может, именно поэтому он и спас меня от грязного копа. Какой смысл сдавать меня, когда он может избавиться от меня сам?

— И куда именно ты меня везёшь?

Вместо ответа он хватает шелковистую серую простыню, которой накрыт средних размеров холодильник в лодке.

— Это там ты хранишь части тел своих жертв?

Я лишь наполовину шучу, когда спрашиваю это.

С ухмылкой он качает головой, отрывая длинную полоску ткани.

— Позволишь?

— Предпочла бы, чтобы нет.

— Либо это, либо я вырубаю тебя. Выбирай.

— Какой джентльмен. У тебя пистолет, и ты предлагаешь мне залезть в лодку с завязанными глазами, чтобы отвезти меня куда-то в центр болота. Тебе никто никогда не говорил, что девушкам это кажется слегка жутким?

— Это не свидание.

Он вытаскивает пистолет из кобуры, и на краткий миг мой желудок сжимается при мысли, что он может меня застрелить.

Вместо этого он протягивает мне рукоятью вперёд.

— Ты не боишься, что я тебя пристрелю?

— Нет.

— Ты сексистский ублюдок, ты в курсе? Между прочим, я стреляю исключительно хорошо.

— Великолепно. А теперь повернись, чтобы я мог завязать тебе глаза.

— А если нет, а? Что если я заставлю тебя отвезти меня туда под дулом пистолета? Немного поменяю правила игры.

С тяжёлым вздохом он наклоняется в лодку и из какого-то отсека достаёт ещё один пистолет, показывая его мне.

— Тогда я немного уравняю шансы.

— И какой смысл давать мне оружие, если у тебя всё равно преимущество?

— Чтобы дать тебе игрушку и ты перестала выносить мне мозг. А теперь повернись. Чёрт. Возьми.

Моя упрямая часть хочет послать его к чёрту. Сбежать с его пистолетом и найти свой грузовик. Именно так бы поступила шестнадцатилетняя Селеста. Хочется думать, что двадцатилетняя Селеста стала чуть мудрее и чертовски любопытнее, поэтому я делаю, как он говорит, ощущая тяжесть холодной стали в ладони, пока поворачиваюсь к нему спиной.

Когда мир погружается во тьму, он резко затягивает ткань на моих глазах.

— Знаешь, я ведь всё равно не поняла бы, куда ты меня везёшь. Болото — чуе жуткое место, где обитают странные существа.

— Тогда, полагаю, ты почувствуешь себя как дома.

— Надеюсь, ты сейчас улыбаешься, Бержерон. Напоминаю… у меня пистолет.

Лёгким толчком он подталкивает меня вперёд, и я нащупываю край лодки, одной рукой крепко держась за него. Его хватка сильная, тёплая, и когда другой рукой он берёт меня за талию, помогая спуститься в лодку, странное чувство накрывает меня. То, чего я не испытывала уже очень давно. Больше всего это похоже на доверие, но для большинства людей в моей жизни оно слишком дорого достаётся, чтобы раздавать его так легко. Так что нет, не доверие как таковое, а, возможно, комфорт. Заметный контраст напряжению, которое скручивает меня, когда он выводит меня из себя; сейчас всё куда спокойнее. Странно приятно.

Он вор и лудоман.

Да, но Расс был всем этим, плюс алкоголиком в придачу, и всё же я доверяла ему больше, чем кому-либо в своей жизни.

Устроившись на подобии скамьи, я цепляюсь за край, ожидая в кромешной тьме. Шорохи на причале выдают его близость, а лёгкое покачивание лодки сообщает, когда он ступает на палубу.

Полагаю, тишина после этого означает, что он отвязывает верёвку, которую я заметила ранее.

— Так… холодильник. Что там на самом деле?

Ещё немного шорохов, затем тихий скрип открывающейся крышки, и в нос ударяет знакомый резкий запах. Я дёргаюсь и морщу нос.

— О боже. Рыба?

— Для Моисея.

— Кто такой Моисей?

— Увидишь.

Мотор заводится, лодка резко разворачивается широкой дугой, и я откидываю голову назад, наслаждаясь прохладным ветром. Странно, но самый громкий звук — это вода, а не мотор напротив меня. Пожалуй, самая тихая лодка, на которой мне доводилось бывать.

Пистолет лежит в моих руках немного неуверенно. Хотя пальцы всё время чувствуют спусковой крючок, пока лодка мягко скользит по воде.

— Итак… Селеста.

Звук моего настоящего имени скатывается с его языка с лёгким валирским акцентом, словно прикосновение шёлка к расплавленной стали, вызывая трепет где-то в животе. Возможно, он произнёс его случайно. В любом случае, мне это нравится.

— Ты родилась здесь. На Шевалье?

Даже название острова звучит в десять раз сексуальнее, когда его произносит он.

— Да.

Подбирать слова с этим человеком придётся крайне осторожно, потому что, готова поспорить, он цепляется за детали, и одна ошибка может меня выдать.

— И до какого возраста ты здесь жила?

— Ещё не подростком.

— Твоя семья тоже отсюда?

— Я думала, игра заключается в том, что я рассказываю — ты рассказываешь.

— Это не игра, chère. Это называется разговор.

— Так ты заставляешь своих ничего не подозревающих жертв чувствовать себя уютненько?

Звук его смешка доносится до меня, и сквозь темноту повязки я сосредотачиваюсь на глубоком, насыщенном тоне, который отзывается в последовавшей паузе.

— Это место, куда ты меня везёшь… там ты живёшь, не так ли?

— Да.

— И у мистера Ругару есть миссис?

Без малейшего следа юмора или колебания в голосе он отвечает:

— Нет.

— Ты очень избирателен в том, кого приводишь к себе домой.

— Да.

— Значит, если бы я согласилась на твоё предложение, тогда…

— Я бы снял номер.

— Странно, как работает судьба, не так ли? И раз уж всё везде занято, ты бы трахнул меня… где? В своём большом грузовике?

— Скорее всего. Или в моём офисе.

— Как романтично.

Сквозь темноту повязки я стараюсь не представлять, что именно он мог бы шептать мне на ухо своим ленивым валирским акцентом, пока я была бы перегнута через его безупречно чистый стол.

— Так в чём дело? У меня слишком жирные волосы? Я отрыгнула при тебе и не заметила? Почему такой внезапный спад интереса?

— Игра изменилась.

— Что переводится как: ты не трахаешь девушек, на которых открыта охота.

— Если только я не знаю природу этой охоты.

— И что это вообще значит? Ты воспользуешься мной, а потом передашь плохим парням?

— Я никому тебя не передаю.

В его голосе звучит уровень собственничества, от которого у меня щекочет в животе, и я ненавижу, что мне это вроде как нравится.

— Тогда почему ты таскаешь меня за собой, как уродливую сумку, которая не подходит к твоему наряду?

— Мне любопытно узнать, почему они тобой интересуются.

— Что ж, когда выяснишь, может, и меня просветишь.

— Возможно.

Как бы комфортно это ни было — ветер, пистолет в руке — затянувшееся между нами молчание начинает нервировать. Постукивая ногой по дну лодки, я пытаюсь придумать, что ещё спросить, пока есть шанс. К сожалению, разговоры — не моя сильная сторона.

— Итак. Ты живёшь один. То есть я знаю, женщины в картине нет, но у тебя ведь нет какого-нибудь психованного соседа, верно?

— Я живу один. За исключением Моисея.

— Кто, чёрт возьми, такой Моисей?

— Сейчас узнаешь.

Гул лодки замедляется до тарахтения, пока мотор окончательно не глохнет. Лодка слегка качается, пока он, кажется, перемещается у кормы. При первом прикосновении к моей руке мышцы напрягаются, и его мягкая, но уверенная хватка помогает мне подняться на твёрдую поверхность. Аромат восхитительного древесного мускуса наполняет мои чувства, пока он ведёт меня в неизвестность. Услышав всплеск воды, я вздрагиваю, и мы останавливаемся.

Его рука соскальзывает с моей руки.

— Можешь снять повязку.

Неуклюже удерживая пистолет, я стягиваю ткань с глаз, и яркий свет ударяет по ним. Щурясь от резкой вспышки, я смотрю вниз на него, пока зрение привыкает, и вижу, как он открывает холодильник, который вытащил из лодки.

Он бросает кусок рыбы в воду. Спустя секунды из мутной глубины вырывается огромная пасть с зубами и хватает его.

Дрожь пробегает по позвоночнику, пока я смотрю на аллигатора длиной, должно быть, футов двенадцать, если судить по этой гигантской голове. Узкий причал, на котором я стою, внезапно перестаёт казаться устойчивым или безопасным, особенно если эта тварь решит выпрыгнуть за моими ногами.

Прежде чем я вообще осознаю, что делаю, я обнаруживаю, как мои пальцы вцепляются в руку Тьерри, а сама я отступаю на шаг назад.

— Полагаю, это Моисей?

— Да. Он приветствует меня каждый вечер.

— Видимо, ты хорошо его кормишь.

— У него было несколько хороших ужинов.

Оставив холодильник на месте, он кивает мне следовать за ним.

Не сводя глаз с бугристой морды, торчащей над поверхностью воды, я обхожу холодильник вслед за своим язвительным хозяином к довольно дорогому судну, пришвартованному ближе к берегу. Яхта, полагаю, хотя вблизи я их никогда не видела. Перед этой громадиной представляет собой огромную палубу с креслами-качалками по обе стороны двери, словно это чёртов дом. Я слышала о плавучих домах, но это, должно быть, люксовая версия, и выглядит она дико неуместно среди кипарисов и окружающего болота. Ни единого соседа, которого можно было бы разглядеть поблизости. Полная изоляция.

Если бы кто-то хотел убивать и избавляться от тел, лучшего места не придумать.

Остановившись у двери, Тьерри поворачивается ко мне и ожидающе щёлкает пальцами. Быстро взглянув на пистолет, я передаю его ему.

— Должна признать, ты не выглядишь как человек с пушкой, — говорю я, игнорируя тот факт, что оружие смотрится в его руке совершенно естественно. Что-то в том, как легко он его держит. Как прирождённый убийца. — Я подозревала, что ты куда более… интимен в вопросах убийства. Шепчешь своим жертвам сладкую ложь на ухо, пока вспарываешь их.

Бросив на меня короткую ухмылку, он вновь поворачивается к двери, проверяя магазин пистолета, прежде чем вставить его обратно.

— Ты очень проницательна. Ты этому в школе училась, или просто встречалась с достаточным количеством психопатов?

— Я знала нескольких ублюдков.

Не сказав больше ни слова, он открывает дверь, позволяя пистолету идти первым, и когда его ладонь ложится мне на бедро, мягко ведя меня за собой, почти защитно, шутки больше не кажутся уместными.

Даже не включая свет, он быстро осматривает комнаты, всё время держа меня за своей спиной, пока мои глаза напрягаются, пытаясь различить неясную обстановку. Когда он убеждается, что безопасно, он включает свет, и меня встречает великолепная гостиная с кухней, которые легко могли бы находиться в любом нью-йоркском пентхаусе.

Если предположить, что я вообще когда-либо бывала в пентхаусе, чего не было.

Или в Нью-Йорке, если уж на то пошло.

Окидывая взглядом роскошь и простой, но дорогой, интерьер, я провожу пальцем по тому, в чём, я уверена, гранитные столешницы, внезапно чувствуя себя бездомной с улицы.

— Довольно шикарно для лодки. Удивительно, что она вообще держится на плаву со всем этим тяжёлым барахлом.

— Это называется плавучесть. Одно из тех безумных явлений, вроде гравитации. И внутренних душевых.

Ослабив галстук, он выскальзывает из пиджака и набрасывает его на стоящий рядом стул.

Я ненавижу, что мои глаза тут же устремляются к выпирающей линии мышц под его рукавами.

— Кстати об этом, можно воспользоваться твоим? Я просто предполагаю, учитывая, что у тебя на стене висит шестидесятидюймовый телевизор, что ты не поскупился на внутреннюю сантехнику.

— Да, у меня есть душ. И да, я настаиваю, чтобы ты им воспользовалась.

— У тебя очень сухая и исключительно грубая манера поведения, Тьерри. Неудивительно, что ты не можешь привести домой девушку.

С лёгким стоном он щёлкает пальцами, велев мне следовать за ним, и с некоторой неохотой, из-за этой ассоциации с собакой, я неохотно иду за ним в ванную.

— Ты даже ногой не ступишь на мою мебель, пока не примешь душ. Ясно?

— Абсолютно.

Ублюдок.

— Ты один из этих гермофобов, да? Не делишься ложкой или зубной щёткой?

Он напрягается от этого и приседает передо мной, открывая вид на мускулистые плечи и ширину своей спины, пока тянется за чем-то под раковиной.

— Вот.

Всё ещё в упаковке, новая зубная щётка, которую он бросает на столешницу, жёлтая, тогда как та, что висит в каком-то светящемся металлическом устройстве на стене, синяя.

— Воздержись от использования моей.

— Почему мне обязательно жёлтую? Потому что я девушка?

— Потому что мне плевать, какого она цвета, пока это не моя.

— А что это за мини-космический корабль, где хранится твоя?

— Это санитайзер. Ультрафиолет убивает бактерии.

— Значит, неважно, если бы я воспользовалась твоей. Он всё равно убивает все мои микробы.

Опираясь рукой на столешницу, он наклоняется ко мне, нависая сверху.

Все шутки застревают у меня в горле от напоминания о том, насколько этот мужчина подавляющий.

— Не испытывай меня, солнышко. У меня мало времени и терпения на чушь.

Солнышко.

Так меня называл отец в детстве.

Я даже не осознаю, что задумчиво нахмурилась, пока он не склоняет голову, возвращая моё внимание.

— Что такое?

Интенсивность, с которой он меня оценивает, напоминает мне стояние на краю леса в попытке разглядеть, что скрыто за всей этой тьмой.

— Что?

— Неважно. Ты голодна?

— Сейчас что, два часа ночи? Нет.

— Хорошо. Тогда я устрою твоё спальное место.

Спальное место.

Забудь про огромную королевскую кровать — этот парень, вероятно, уложит меня на диван или на пол, лишь бы я не помяла итальянскую кожу. Эгоизм написан у него на лице огромными жирными буквами. Более того, я готова поспорить, что он из тех мужчин, которых передёргивает от мысли доставить удовольствие женщине, но которые при этом требуют минет.

— Есть шанс, что у тебя найдётся лишняя розовая или жёлтая бритва в тон моей девчачьей зубной щётке?

С абсолютно невозмутимым выражением лица он открывает один из ящиков рядом и достаёт чёрную бритву. Сняв старое лезвие, он вставляет новое из полной упаковки, прежде чем передать её мне.

— Спасибо. Я недолго.

Дверь щёлкает за ним, когда он выходит, и я поворачиваюсь обратно к раковине.

Открыв верхние ящики справа, я нахожу помаду для волос, расчёску и щётку. В следующем лежат принадлежности для бритья, всё аккуратно разложено и не захламлено обычным беспорядком, к которому я привыкла, живя с одиноким мужчиной. Всё сияет такой чистотой и порядком, что Расс бы закатил глаза, будь он сейчас здесь.

Улыбнувшись самой себе, я закрываю ящик и смотрю на синюю зубную щётку, выглядывающую из этого странного устройства, представляя рядом свою. Будто ей там место.

Мысль настолько чуждая мне, как и сама идея любви. Ничто не длится вечно. Даже дома.

Достав щётку из упаковки, я быстро чищу зубы и язык, затем полощу рот средством, найденным в аптечке.

Управление душем совершенно чуждо мне, и я стою, почесывая голову, пытаясь понять, какая ручка за какой кран отвечает.

— Крайняя слева, — говорит Тьерри через дверь, и я резко отшатываюсь, мгновенно прикрывая обнажённую грудь, но он не входит.

Для афериста он довольно уважительно относится к границам.

До того как мы с Рассом нашли хижину в Маркетте, мы жили у пожилого мужчины — парня, с которым Расс договорился не платить аренду в обмен на ремонтные работы по дому. Пока однажды днём Расс возился в его гараже, этот ублюдок пробрался в ванную во время моего душа и загнал меня в угол кабинки. Завязалась борьба, закончившаяся тем, что Расс нашёл его сверху на мне и впечатал его лицо в бачок унитаза, оставив кровавое месиво на белой плитке. После этого мы сбежали.

Это был последний раз, когда кто-то попытался распустить на мне руки без того, чтобы я не сопротивлялась, потому что Расс поставил себе целью обучить меня хотя бы базовой самообороне.

Из того немногого, что мне удалось узнать за эти годы, он провёл немало времени в тюрьме, и мне всегда было любопытно, так ли мой отец познакомился с ним — как с его психиатром. Если это так, мне никогда не было понятно, почему он доверил этому человеку свою единственную дочь, но, полагаю, это и не обязано иметь смысл. Потому что Расс никогда не поднимал на меня руку. Никогда не смотрел на меня так и даже ни разу не намекнул ни на одну сексуальную мысль в мою сторону. За вычетом его недостатков, он, вероятно, был лучшим заменителем, которого мой отец мог выбрать.

Когда вода нагревается, я встаю под неё, позволяя мощным струям бить по моим мышцам, колени слабеют, будто могут подогнуться от полного расслабления. Забавно, сколько напряжения мы носим в себе, не осознавая его присутствия, пока его буквально не выбьют из нас.

В тишине мои мысли возвращаются к событиям этого вечера и моему маленькому открытию за стенами дома. Бри. Расс. Та, кого я считаю своей матерью, хотя это ещё не подтверждено. Все миллионы ответов, которые я искала, теперь сталкиваются друг с другом внутри моего черепа.

Желание узнать, что находится на флешке, разжигает моё любопытство, и я задаюсь вопросом, позволит ли Тьерри воспользоваться компьютером, если он у него есть, чтобы всё проверить. Поскольку он, похоже, от природы подозрителен к другим, вероятно, лучше не просматривать ничего у него на глазах. Возможно, я просто скажу ему, что мне нужно проверить почту, или что-то столь же безобидное, ради чего большинство людей в мире обычно используют компьютер.

Вспышка женщины с фотографии мелькает за моими глазами, и я качаю головой.

Я не стану думать об этом сегодня ночью.

То, что она снова пробирается в мои мысли, напоминает мне, что мне нужно принять таблетки. И мне определённо придётся вскоре пополнить запас, потому что последнее, с чем мне сейчас нужно иметь дело, — это ломка и последствия отказа от них. Я пообещала себе попытаться бросить, когда всё это закончится, и готова перейти к следующей части своей жизни. Но прямо сейчас, когда все эти воспоминания из моего прошлого начинают выходить на свет, я не могу рисковать хрупкостью своего разума. Особенно рядом с таким мужчиной, как Тьерри.

Поставив ногу на похожую на мрамор скамью, я намыливаю её, на мгновение задерживаясь, чтобы вдохнуть восхитительный аромат, и провожу новым лезвием по голени, вверх до самого бедра. Добравшись до бугристой текстуры шрама, я замедляю движение, осторожно, чтобы не содрать повреждённую кожу. Этот шрам был на мне столько, сколько я себя помню. Дольше, чем тот, что пересекает мою челюсть.

Я даже не могу сказать, как получила его, кроме того, что у него странная форма, выглядящая почти намеренной. Как клеймо, только зажившее неправильно. Насколько я помню своё прошлое, до этого — нет ни воспоминания, ни объяснения. Ни одной серьёзной травмы, которую я могла бы вспомнить.

Чистая, с стойким запахом сандалового дерева, пахнущего им, я выхожу из душа и вытираюсь полотенцем, которое нашла в шкафу. Меня поражает, насколько здесь всё удобно.

Типа, кто вообще хранит запасные зубные щётки? Мне везло, если Расс вспоминал менять наши раз в год, не говоря уже о каждых шести месяцах.

Завернувшись в полотенце, я выхожу из кабины сквозь клубы пара и вздыхаю, заметив свою одежду, лежащую кучей на полу. Прошла неделя с тех пор, как у меня не было стиральной машины, и с тем немногим количеством одежды, которое я решила взять с собой, мои чистые варианты начинают заканчиваться. Как бы мне ни не хотелось снова надевать ту же одежду, что была на мне до душа, спать голой я не собираюсь.

Собрав одежду в охапку, я выхожу из ванной и резко замираю, обнаружив Тьерри, роющегося в моей сумке.

— Какого чёрта ты делаешь?

Шелковистая текстура её голоса служит предупреждением не оборачиваться, потому что, скорее всего, на ней только полотенце, и один взгляд всё испортит у меня в голове.

— Роюсь в твоих вещах.

Аккуратно вытащив музыкальную шкатулку из глубин сумки, я продолжаю поиски любого оружия, которое она могла припрятать, а также любых доказательств того, за чем могли охотиться Хулио и его люди.

Привезти её сюда, вероятно, было не лучшим решением, но на данном этапе эта девушка — актив. Тот, который нужно защищать. Возможно, мой золотой, мать его, билет из отмывания денег для картеля, если Хулио решит, что она чего-то стоит.

Кроме того, если тот факт, что я скрываю её, выставит Арика некомпетентным идиотом, я полностью за.

— Почему? Это… так грубо.

— А ты разве только что не рылась в моих шкафах и ящиках?

— Это не одно и то же. Это мои личные вещи. Личные.

— Если ты о своих лимонных трусиках, я владею стрип-клубом, chère. Это с тем же успехом могли бы быть подгузники от недержания.

Я вытаскиваю книгу из сумки и кладу её рядом на кровать. Чёрная магия.

Следующий предмет — Бафомет, полностью выкрашенный в чёрный цвет. Несколько месяцев назад я бы просто записал её в число тех туповатых подростков, которые кайфуют от ночёвок в домах с привидениями и игр с досками Уиджи, но недавно я узнал о вовлечённости картеля в оккультизм, а совпадений не бывает. С тех пор как я увидел, как тот бледнокожий готический недоумок приволок Кастельяно в дом Хулио, мне было любопытно узнать связь. Оказалось, лидеры картелей нередко обращаются к жрецам тёмных искусств, многие из которых хорошо разбираются в религиях вроде Пало Майомбе и подобных, чтобы осуществлять жестокую месть и обеспечивать личный успех. Некоторые даже выступают советниками.

С приподнятой бровью я наконец оборачиваюсь и убеждаюсь, что был прав насчёт полотенца.

Чёрт.

Разумеется, она выглядит в нём как ходячий магнит для члена.

Я поднимаю Бафомета.

— Сатанизм?

— Я нашла это. В доме. Вместе с остальным.

Когда она пытается схватить сумку с кровати, я выбрасываю руку, чтобы остановить её, и из небольшой кучи одежды, которую она вынесла из ванной, падает пара трусиков. С рычанием она наклоняется поднять их, и край полотенца задирается по её бедру так высоко, что едва касается нижней линии её ягодицы.

— Значит, ты это украла.

Полотенце продолжает отвлекать, а маленький узел на груди выглядит слишком легко развязываемым, чтобы не думать о той округлой, полной груди под ним, от которых у меня чешутся ладони. У девушки не должно быть такой идеальной груди, особенно если она даже не старается ею хвастаться.

Она бросает одежду на кровать и скрещивает руки.

— Как это кража, если всё было заброшено? Кто нашёл — тому и принадлежит вещь.

— Ты убедила себя, что этот дом никому не принадлежит.

— Если и принадлежит, владельцу нужен новый декор. И серьёзное обновление ландшафта.

— Тогда зачем оставлять это себе? Эти книги.

Листая текст, я натыкаюсь на страницу с изображением человеческого жертвоприношения, где мужчина вспарывает другому живот лезвием. Кишки вываливаются наружу.

Ничего такого, чего я не видел раньше.

— И в чём проблема? Боишься, что я начерчу пентаграммы на твоём бразильском ореховом полу и буду проводить сеансы, пока ты спишь?

Она хватает книгу с кровати и садится рядом со мной. Запах моего мыла на её теле дразнит меня так, как мужчину с моим уровнем самоконтроля и дисциплины вообще не должно задевать.

Прекратив поиски, я встаю с кровати и отбрасываю оставшееся содержимое сумки в сторону.

Желая увеличить расстояние между нами.

— Что такое?

Её губы изгибаются в дразнящей улыбке, когда она передвигается на место, которое я только что освободил.

— Боишься подцепить вшей, если сядешь рядом со мной?

Меня беспокоит то, как моё тело реагирует рядом с этой женщиной.

Словно я теряю контроль над собой.

— Может, мне стоило остаться сегодня с Люком. Уверена, он был бы куда более тёплым хозяином.

Вот именно.

По тому, как моя рука сжимается в кулак, я уверен: окажись мой кузен сейчас в комнате, он бы уже лежал на полу с моим кулаком в лице. И мне даже не стыдно за эту мысль.

— Я могу это устроить, если хочешь.

Слова практически шипят сквозь мои зубы.

Окинув меня взглядом, она улыбается и откидывается на кровати, её мокрые волосы капают на кожу и на мой пододеяльник. Она изучает меня так же, как я изучаю её. Вероятно, на моём лбу огромными буквами написано, насколько сильно я хочу трахнуть эту женщину, несмотря на свои новые сомнения.

— Нет. Мне и здесь комфортно. Так куда ты хочешь меня положить?

Двусмысленный вопрос.

Мой ответ — на все столы и ко всем стенам этого места, но я этого не говорю.

— Можешь занять мою кровать.

— А ты где будешь спать?

— У меня есть работа. Я посплю на диване.

— Это неправильно. Ты должен спать в своей кровати. Я возьму диван.

— Нет.

— Последнюю неделю я спала на полу заброшенного дома. Поверь, твой шикарный кожаный диван покажется мне раем.

В тот момент, когда слова слетают с её губ, в моё сознание проскальзывает незваный, хоть и желанный, образ: её глаза закатились от экстаза. Я даже не замечаю, как кусаю собственный язык, пока медный привкус крови не наполняет рот. Каждое слово, слетающее с её пухлых губ, — невольное приглашение к сексу.

Или, возможно, вовсе не невольное.

— Я сплю на диване. Ты — в кровати. Таков расклад.

— Расклад. Как церемониально с твоей стороны.

После резкого насмешливого салюта она улыбается.

— Есть, капитан. Или мне звать тебя Большим Злым Волком?

— Где ты услышала это имя?

— От пары человек. Это потому, что ты подбираешь ничего не подозревающих женщин, ночующих в заброшенных домах в лесу, или…

— Кажется, я уже объяснил, что это необычные обстоятельства.

— Ну, если ты что-нибудь выкинешь, просто знай: пусть сейчас я и без ножа, благодаря тебе, но я определённо не беспомощна.

— Учитывая, что сегодня ночью ты уже несколько раз пыталась меня соблазнить, что именно я могу выкинуть?

— Надеть бабушкину ночнушку и очки и попытаться скормить меня своему крокодилу, например.

— Аллигатору. И единственная, кто носит что-то бабушкино — это ты, в этих трусах.

Пресекая образ её в этих самых трусиках, я поворачиваюсь к двери и выхожу из комнаты, прежде чем успеваю поддаться желаниям, которые она во мне разожгла. Понятия не имею, как, чёрт возьми, этой девушке удалось просочиться сквозь мои обычно стальные защиты. Обычно, если я решаю не трахать кого-то, довольно легко избежать самого желания это сделать. Но только не с этой, похоже.

— Спокойной ночи, мисс Джеймс.

— Спокойной ночи, капитан Волчонок.

Взгляд, который я бросаю на неё через плечо, полон такого безразличия, что она опускает глаза, явно скрывая улыбку. Она запускает руку в карман шорт, которые носила раньше и вынесла из ванной, и достаёт пакетик с таблетками, высыпая несколько на ладонь.

Я быстро возвращаюсь к ней.

— Никаких наркотиков, пока ты живёшь здесь.

— Что? Эти? Это снотворное.

— Отдай.

Прежде чем я успеваю выхватить их, она засовывает пакетик под нижний край полотенца и накрывает его рукой.

— Ни за что я их не отдам. Они нужны мне, чтобы спать.

Щелчок моих пальцев.

И, чёрт бы побрал этот упрямый моток головы, от которого у меня закипает кровь.

— Сейчас.

— Нет. Я серьёзно. Кроме травки иногда, я не употребляю наркотики. Не в таком смысле. Обещаю.

— Срочное сообщение: снотворное — это тоже наркотики, chère. А теперь дай мне посмотреть, прежде чем я буду вынужден устроить тебе обыск с раздеванием. И могу заверить, приятным он не будет.

— Хочешь их? Достань сам.

Упираясь руками по обе стороны от себя, она раздвигает ноги ровно настолько, чтобы показать пакетик, зажатый между её стройными бёдрами.

Эта девушка — ещё та заноза.

Раздражающе красивая заноза, чью задницу мне сейчас очень хочется отшлёпать.

Не отрывая взгляда от её глаз, я запускаю руки под полотенце, и каждая капля крови в моём теле устремляется прямо в член в тот момент, когда мои грубые пальцы касаются её мягких, сливочных бёдер. Мокрые локоны пружинят у её плеч, пока она склоняет голову, наблюдая за мной.

Играя со мной.

— Нашёл то, что искал?

Скрипя зубами, я выхватываю пакетик с таблетками и отступаю назад. Осматриваю маленькие голубые таблетки и, по крайней мере, могу исключить вариант с фентанилом, которым всё было наводнено пару месяцев назад. На тех была выгравирована буква «М», их, без сомнения, распространяли Дьяволы, и они были круглее, тогда как эти овальные.

— Где ты их взяла?

— Очень-очень далеко отсюда.

— Хорошо. Ничего не покупай здесь. Если только не хочешь оказаться в реанимации, умирая.

Бросив их обратно ей, я стараюсь игнорировать стойкое ощущение её кожи на своих пальцах и то, насколько, мать твою, сладко эти бёдра ощущались бы по обе стороны от моего лица.

— Сто баксов, что после этого я буду сниться тебе.

— Насколько я понимаю, у тебя нет лишних ста долларов.

— Нет. Зато у тебя есть.

Стоит ей скрестить ноги, как мой член едва не выпрыгивает из ширинки, и я отступаю к двери.

— Спокойной ночи, Тьерри.

Закрыть за собой дверь — это всё самообладание, которое у меня сейчас осталось рядом с этой сумасшедшей маленькой дразнилкой, пробравшейся мне под кожу, словно сыпь. Женщины и раньше со мной флиртовали, но не так, как она. Показательно то, как внезапно она проявила интерес именно тогда, когда я отступил. Похоже, ей нравится погоня, когда она знает, что впереди лишь длинная пустая дорога. Ничего, что могло бы её привязать. Или связать, если уж на то пошло. И я не могу её за это винить, учитывая, что сам не сторонник обязательств.

Она как компактная доза хаоса, которую мне хочется детонировать лишь ради того, чтобы узнать, каково это — взорваться вместе с ней.

Но я не стану.

Достав из кармана флешку, которую вытащил из её сумки раньше, я смотрю на неё.

Всё перестало складываться в логичную картину в тот момент, когда Хулио приказал мне проверить тот дом, никого не убивая. Любой, кто вторгся бы на территорию Матаморос, был бы убит мгновенно.

Но Хулио хочет, чтобы она осталась жива.

Он хочет наблюдать за ней.

И я намерен выяснить почему.

Налив себе выпить, я сажусь за стол в своём кабинете и открываю ноутбук. Вставив флешку в USB-порт, я жду, пока устаревшая технология соизволит догнать, пока она крутится и крутится, открывая файлы со скоростью улитки. На экране появляется единственная папка с названием Antitheus. Быстрый поиск этого слова выдаёт того, кто притворяется Богом; дьявола. Греческий перевод слова выдаёт: безбожный. Бросив взгляд на дверь и обратно, я убавляю звук и нажимаю на любопытный файл с флешки.

На экране появляется ещё больше файлов, один из которых видео под названием Ритуал Прародителя и Жертвоприношения.

Когда я нажимаю на него, тёмный экран сменяется тусклой, пиксельной сценой. Смутный силуэт деревьев и кустарника на фоне ночного неба подсказывает, что это снято в лесу ночью. Свет мерцает от костра, расположенного на краю кадра, сразу за кругом фигур, стоящих плечом к плечу и носящих на лицах что-то вроде козлиных черепов с длинными рогами.

Поставив видео на паузу, я изучаю черепа.

Прошло много лет с тех пор, как я читал об убийстве на Магнолия-Лейн, но одну деталь я помню: тех, кто совершил убийство, камеры безопасности засняли в козлиных черепах. СМИ превратили это в цирковое шоу, которое привело к множеству необоснованных нападений на немногих местных жителей, известных практикой вуду.

То, что произошло в том поместье той ночью, не имело корней в вуду — это позже объяснили в специальном новостном репортаже, где описывались доказательства того, что было признано частью сатанинских ритуалов, по заключению эксперта университета. Всё это превратилось в поучительную страшилку о том, что стоит держаться подальше от экстремальных религиозных групп.

Сняв видео с паузы, я делаю глоток, пока оператор обходит круг, фиксируя мелкие детали окружения: предметы из палок, свисающие с ветвей деревьев. Что-то похожее на перевёрнутую «А» внутри круга и другие символы, нарисованные красным на стволе ближайшего дерева, сразу напоминают слово Antitheus. Различные кости и перья, похоже, намеренно разбросаны по земле рядом с палками.

Приглушённые женские крики, кажется, направляют камеру к кругу, где две фигуры отходят в сторону, пропуская наблюдателя.

Растянутая на участке поваленного кустарника, женщина с большой грудью и тёмным треугольником волос между бёдер лежит совершенно обнажённая, привязанная за запястья и лодыжки к деревянным кольям, вбитым в землю, её лицо скрыто чёрным капюшоном. Кровь, оги и синяки по всему телу говорят о том, что её пытали, и довольно долго, учитывая пожелтевшее состояние некоторых из них. Под её мучительными криками слышится низкое пение, и в этот момент фигура в длинной чёрной мантии и одном из тех козлиных черепов входит в кадр справа.

Обнажённая блондинка появляется в кадре и опускается на четвереньки поверх связанной жертвы. Мужчина в мантии опускается позади неё, и по резкому толчку её тела вперёд видно, что он вошёл в неё. Следуют недвусмысленные движения секса, и когда блондинка, всё ещё согнувшись над женщиной на земле, пытается отвести взгляд, мужчина в мантии хватает её за затылок, заставляя смотреть вниз на женщину под ней. Спустя несколько минут он содрогается позади неё, затем поднимается на ноги.

Когда он выходит из кадра, блондинка тоже поднимается, прижимая руку между бёдер, словно от боли. Дрожа всем телом, она всхлипывает и убегает к кому-то из толпы, кто набрасывает на неё мантию и заключает в объятия.

То, что, как я предполагаю, тот же мужчина в мантии, снова входит в кадр и останавливается над женщиной, которая теперь корчится и извивается на земле. Из неё вырывается крик, за которым следуют глубокие, хриплые рыдания. Она качает головой. Кричит снова.

Когда он полностью снимает мантию, открывается его бледное, покрытое татуировками тело и обнажённый член, украшенный каким-то шипастым приспособлением вдоль ствола.

— Чёрт, нет, — бормочу я, проводя рукой по лицу.

Название видео внезапно приобретает смысл. Одну девушку оплодотворили. Другую принесли в жертву.

Снова поставив видео на паузу, я стискиваю челюсть, закаляя нервы перед тем, что будет дальше, и именно тогда кое-что привлекает моё внимание. Приблизив изображение, я вижу татуировки на теле обнажённого мужчины. Татуировки, которые я уже видел раньше. Символы и слова, которых не понимал. Такие же, как у человека в мантии, которого я видел у Хулио. Того самого, кто, казалось, до ужаса пугал Кастельяно.

Я снова нажимаю воспроизведение.

Он падает на колени перед женщиной.

Один из наблюдателей, стоящих над ними, трубит в нечто, похожее на бараний рог.

Татуированный мужчина взбирается на неё сверху.

Крики пронзают воздух, и мне приходится отвернуться, потому что, чёрт, на это невозможно одновременно смотреть и слушать. Я видел, как череп человека раскалывали мачете пополам, и сам выпустил кишки совершенно незнакомому человеку собственным клинком, но это — нечто совершенно иное. Это интимно, мстительно и создано, чтобы ударить прямо по чувствам.

Её крики затихают, переходя в длинный, протяжный вой, и, осмелившись взглянуть, я вижу, как мужчина вбивается в неё, словно животное, а хлопки кожи подчёркиваются влажными звуками её крови. Пение становится громче, заглушая её жалобные стоны.

Перемотка видео показывает обнажённого козлочеловека с мачете, которое он обрушивает на девушку, и в этот момент я выключаю запись.

Чёрт.

Снафф — не новость в моём мире. Хотя многие видео, на которые я натыкался за свою жизнь, выглядели постановочными, это было безусловно настоящим. Настолько настоящим, что дрожь ярости вибрирует под моей кожей.

Рядом с иконкой видео находится Excel-файл под названием Книга. Я открываю его, и на экране появляется список. Имена, насколько я понимаю, и по мере того как я прокручиваю страницу вниз, список становится всё длиннее и длиннее. Их должны быть тысячи, с тем, что похоже на IP-адреса, а также физические адреса.

Я нажимаю на одно из имён, копирую и вставляю его в поисковик. Результаты выдают какого-то государственного чиновника из Пенсильвании.

Другое имя — адвокат в Орегоне.

Следующее — школьный учитель.

Тренер.

Чёртов пастор из Кентукки.

Кто все эти люди? И какое, чёрт возьми, отношение Селеста имеет к ним?

В строке поиска я набираю убийство на Магнолия-Лейн, учитывая сходство с козлиной маской. Возвращается несколько статей, и все они мне уже знакомы. Только на этот раз, вместо того чтобы просто просматривать статьи, я ищу детали.

Одна статья подробно описывает убийство доктора и его домработницы, в которой я узнаю бабушку Бри, чьи тела были изуродованы, а органы отсутствовали.

Это произошло примерно в то же время, когда мой старик сбежал из города, и долгое время я задавался вопросом, не сыграл ли он роль в убийстве, учитывая, что он провёл некоторое время в тюрьме, когда я был ребёнком. Но, с другой стороны, мой отец не был достаточно амбициозен, чтобы провернуть подобное убийство. Он был лудоманом и бабником, который, скорее всего, просто сбежал с какой-нибудь дешёвой шлюшкой, которую уговорил пойти с ним. Я лишь знаю, что он оставил нас с матерью разбираться со всеми своими паршивыми долгами.

Значит, убийство было случайным? Или же, как указывали СМИ, добрый доктор ввязался во что-то, во что не следовало? Присутствие амулетов и костей, оставленных в доме, наряду с символами, нарисованными кровью, указывало на чёрную магию. Власти также изъяли книги, которые, по всей видимости, были частью личной библиотеки доктора Пирса. Те самые, что подробно описывали сатанинские ритуалы и изменённые стихи Библии. В статье его описывали как человека, погрузившегося в безумие — мрачную паранойю — перед своим убийством.

Что в конечном итоге и породило все эти теории о случившемся и о том, что дом проклят.

Даже сейчас люди избегают поместья, страшась его зловещей истории. Некоторые сообщали, что видели женщину в белом, бродящую по территории.

Бывший смотритель территории доктора Пирса был процитирован так: он сталкивался с несколькими призраками, работая там.

— Я не боюсь никаких призраков, — сообщил он. — Но это нервирует, когда слышишь голоса в стенах.

С ощущением жжения в глазах я извлекаю флешку и запираю её в ящике своего стола.

Я разберусь с этим завтра, после того как посплю.

Сжимание переносицы почти не облегчает боль в глазах, и я устраиваюсь в кресле, чтобы немного расслабиться.

Мне нужно переварить информацию, которую я собрал к этому моменту.

Тропа впереди исчезает под тёмным пологом нависающих сверху деревьев, пока я следую за своим стариком всё глубже в лес. Все звуки становятся тяжёлыми, воздух удушающим в черноте, что скрывается за пределами луча моего фонаря. Словно усиленный, шелест листьев сотрясается, подобно ледяной дрожи, пробегающей по моему позвоночнику. Щелчки и стрекот насекомых почему-то громче, чем раньше. Тошнотворно сладкий запах смерти пропитывает воздух.

— Пап.

Молодой тембр моего голоса чужд мне — невинный, ещё не тронутый ужасами, свидетелем которых мне вскоре предстояло стать.

Мой отец даже не утруждает себя обернуться, его направление и решимость остаются непоколебимыми.

Жуткое карканье птиц эхом разносит предупреждения о том, что ждёт впереди, а тропа так же знакома, как и страх, скользящий по задней стороне моей шеи.

— Пап, подожди.

Он всё так же не отвечает, продолжая уводить меня всё дальше и дальше от света. Сойдя с тропы, мы пересекаем поваленный кустарник, и земля становится мягкой, переходя в тёплое болото. Мой отец останавливается прямо перед поляной.

Минуты, кажется, проходят за считаные секунды.

Он падает на колени и засовывает дуло пистолета себе в рот.

— Пап? Что ты делаешь? Прекрати!

Боль пронзает мой локоть до самых костей, когда я выдёргиваю руку из острых зубов под чёрными, безжизненными глазами.

Глазами чёрного волка.

Я резко дёргаюсь вперёд в кресле с судорожным вдохом, всё ещё ощущая фантомную боль зубов, впившихся в плоть. Закатав рукав рубашки, я не нахожу ни новой крови, ни раны. Лишь вытянутые рубцы старого шрама. Никакой причины для боли. Проведя рукой по лицу, я выдыхаю и оглядываюсь, понимая, что заснул в своём кабинете.

Этот сон мне знаком. Я видел его множество раз за эти годы, и он всегда заканчивается одинаково — волк возвращается, чтобы напасть, прежде чем мой отец успевает нажать на спуск.

Допив остатки напитка, я поднимаюсь из-за стола и останавливаюсь в коридоре по пути в гостиную. Я открываю дверь спальни и заглядываю внутрь, обнаруживая Селесту, раскинувшуюся на моей кровати. Пересекая комнату, я подхожу к кровати и смотрю вниз на её длинные пряди волос, рассыпавшиеся по ослепительно белым простыням, которые, вероятно, будут повсюду, когда она проснётся, но почему-то это раздражает меня куда меньше, чем должно бы.

Лёжа на животе, лицом уткнувшись в подушку под собой, она крепко спит, её бледная кожа светится в темноте. Одно мягкое бедро выглядывает из-под простыней, и прямо посередине него находится то, чего я раньше не замечал. Метка.

При более внимательном рассмотрении видно, что это какой-то ог, но в форме символа, словно клеймо. Хмурясь, я изучаю его очертания — перевёрнутый треугольник внутри круга, насколько я могу разобрать. Или, скорее, перевёрнутая «А», но зажившая настолько плохо, что её едва можно различить. Я не думаю, что это совпадение — Селеста оказалась в том доме, собрала все эти тёмные религиозные артефакты, а метка на её ноге вполне может быть связана с этим культом. Наблюдая за ней, я начинаю подозревать, что она могла стать жертвой чего-то, и я намерен выяснить, как именно она связана с Хулио.

Я тянусь убрать прядь волос, закрывающую её глаза, и меня встречают длинные тёмные ресницы, дрожащие на её щеках во сне.

При вспышке крови, разбрызганной по её снежной коже, я вздрагиваю и отдёргиваю руку.

Как бы трудно ни было держаться от неё на расстоянии, я обязан.

Ради неё так же, как и ради себя.

Потому что одно ясно наверняка — рядом с таким мужчиной, как я, она не в безопасности.

Проведя рукой по челюсти, я смотрю вниз на цифры, записанные от руки Мирандой прошлой ночью, затем поднимаю взгляд на экран, где они внесены в таблицу. Не хватает двух тысяч. Снова. Такое было на прошлой неделе, и за неделю до этого.

С цифрами, когда дело касается картеля, всё просто: пока они в плюсе, всё хорошо. Когда они уходят в минус, за ошибки платят. Красным цветом.

Уже две недели мне приходится выкручиваться, чтобы достать две штуки и покрыть разницу, и эта рутина чертовски надоела, особенно когда на кону моя задница.

Дверь с щелчком открывается, и Бри заглядывает в мой кабинет.

— Вы звали меня, мистер Бержерон?

Жестом указав на один из стульев передо мной, я жду, пока она сядет. Я заметил, что лишнее ожидание часто действует им на нервы, заставляет признаться без особого давления. Бри уже около года работает у меня на передачах. В большинстве случаев ей можно доверять, но деньги заставляют людей творить безумные вещи. Например, воровать у картеля.

— Когда ты собиралась сообщить мне, что воруешь?

— Простите?

— Уже три недели недостача составляет две тысячи. Разумеется, я покрывал это, потому что моя задница тоже на кону. Но, возможно, мне стоит рискнуть и сообщить моим деловым партнёрам, что ты их обкрадываешь. Почему я вообще должен брать на себя эту дополнительную ебаную работу?

— Мистер Бержерон… пожалуйста. Вы же знаете, я не такая. Я бы никогда не украла у вас. Никогда.

— Давай повторим цепочку передачи, хорошо? Мой работодатель отправляет одного из своих людей доставить наличку. Ты встречаешься с этим человеком и забираешь деньги. Затем деньги хранятся в стальном сейфе в подвале, нетронутыми, пока я их не распределю. А теперь… люди, работающие напрямую на моего работодателя, знают, что если они тронут хотя бы цент из этих денег, им отрежут члены тупым лезвием. Так скажи мне. Где произошёл сбой?

— Я не трогала эти деньги. Клянусь вам. Спросите Арика, он подтвердит.

— Арик. Какое он имеет к этому отношение?

— Я думала… он сказал, что вы отправили его следить за передачами.

Сукин сын. Одного факта, что я пахал, покрывая две тысячи за этого мутного федерала, достаточно, чтобы моя кровь закипела.

— Я никогда не отправлял Арика. И с этого момента я хочу, чтобы ты сообщала мне, если он появится на передаче. Поняла?

— Да, мистер Бержерон.

— Хорошо. Пожалуйста, пришли сюда свою сестру.

— Она опять в беде?

— Нет. У меня просто есть к ней несколько вопросов.

— Я пришлю её.

— Спасибо. И, Бри… мои извинения.

Кивнув, она выходит из кабинета. Пять минут спустя её ветреная сестра буквально врывается в дверь без всякой церемонии и плюхается на один из стульев. То, как она ёрзает и дёргается, говорит мне, что она снова под кайфом, и хотя она пытается скрыть огромный синяк на щеке, я не идиот.

— Прошлой ночью…

— Это не ваше дело.

— Разумеется. Ты была не на работе. Мне просто любопытно: Арик случайно не разговаривал с кем-то из персонала отеля насчёт номера? Ты не заметила за ним ничего странного?

— Странного, в каком смысле?

Как мне вообще ответить на этот вопрос? Этот парень странный даже тогда, когда за ним не следят.

Фыркнув, она ещё сильнее разваливается на стуле.

— Я видела, как он отошёл и сунул парню на ресепшене немного налички. Сказал, что хочет остаться в своём счастливом номере.

Счастливом номере, как же. Он хотел убедиться, что находится на одном этаже с Селестой. Желательно в паре номеров от неё.

— Но они стояли далековато от меня, так что я ничего не услышала.

— Эти синяки… это он сделал с твоим лицом?

— Опять же, не ваше дело.

— Вообще-то твоё лицо — моё дело, когда ты на работе, и никакое грёбаное количество макияжа не скроет этот фиолетовый синяк на твоей скуле.

— В следующий раз я буду осторожнее. Обещаю.

— Ты хочешь, чтобы был следующий раз после такого? Ты что, мазохистка или типа того?

— Мужик заплатил мне кучу денег за то, чтобы немного меня поколотить. Кого волнуют синяки, если теперь я могу прокормить своего маленького сына?

— Своего маленького сына или свою зависимость?

Похоже, я задел больное место, потому что она фыркает со смешком и качает головой, отворачивая от меня избитую щёку.

— Мы закончили?

— Да. Закончили.

Каждый раз, когда одна из этих женщин выходит из моего кабинета, желание выпить сдавливает мне горло. А сейчас только полдень.

Проходит час, пока я заканчиваю бумажную работу, а мой разум кружится вокруг информации, которую я раскопал прошлой ночью. Я уверен, что люди, перечисленные в той таблице, являются или являлись частью какого-то культа.

И то видео.

Даже сейчас одна мысль о нём заставляет мои мышцы скручиваться, когда я представляю эти крики.

Возможно, чип — это то, что Хулио хочет получить от девушки. Но почему? Как он связан с этой группой?

И как я могу использовать эту информацию в своих интересах?

Стук в дверь прерывает мои мысли, как и мимолётные секунды сожаления из-за размышлений о том, чтобы отдать Селесту и чип в обмен на свою свободу.

Очень мимолётного сожаления.

— Войдите.

Убрав последние утренние бумаги, я откидываюсь в кресле, и мышцы под кожей напрягаются, когда Арик просовывает голову в дверь.

— Приветик. Есть секунда

Нет.

— Только секунда.

Большинство мужчин пересекают комнату уверенным шагом, но этот человек шаркает, и те тридцать секунд, которые уходят у него на то, чтобы дошаркать своей задницей до стула, сводят меня с ума. Когда он наконец плюхается в кресло, кабинет заполняет удушающий запах дешёвого одеколона. С мерзкой ухмылкой, растянутой на лице, он откидывается назад, закинув лодыжку на бедро. Выжидающе.

— Выпить не предложишь?

Не говоря ни слова, я наклоняюсь вперёд и тянусь к графину с бурбоном, наливая два бокала. Мне тоже не помешает.

Янтарная жидкость исчезает в его горле, когда он опрокидывает всё залпом, и протягивает мне стакан за добавкой.

— Твоя секунда уже истекла. Зачем пришёл?

— Девчонка с карточной игры той ночью. Раньше не видел её на этом острове.

— И?

Скрыть скуку в голосе трудно. Хотя я и предполагал, что этот разговор рано или поздно свернёт к Селесте.

— Кажется, я видел её в отеле прошлой ночью.

Тупой connard⁶⁸, должно быть, буквально ссался и срался пламенем, когда утром обнаружил, что её там нет.

— И?

— Похоже, ты её знаешь. Так, может, скажешь, кто она такая?

— В чём твой интерес к ней?

— Мой интерес? Помимо того, что она выглядит как сочный кусочек задницы, который я хочу хорошенько оттрахать, думаю, она может быть той самой девушкой, о которой спрашивал Хулио.

Разглядывая его слегка заострённый нос, маленький рот и слишком близко посаженные глаза, я невольно задаюсь вопросом: будет ли он похож на мудака с геморроем, если я сейчас врежу ему по лицу, и оно распухнет.

— Этот остров кишит бродяжками, и, к сожалению, я обычно отпугиваю дикие разновидности кошек. Так что помочь тебе не могу.

— Полагаю, в этом между нами разница. Если киска молодая и хорошенькая, я не против приютить бродяжку. Или двух, если уж на то пошло.

— Как благородно. Для человека закона.

— У каждого мужчины, думаю, есть хорошая сторона и плохая сторона. Какая у тебя хорошая сторона, Бержерон?

У меня её нет. Ближе всего к благожелательности я подхожу только в заботе о сестре, но даже у этого есть пределы.

— Твоё время вышло. Сегодня днём у меня много важных дел.

— Если ты знаешь, где найти эту девушку, советую заговорить. Уж больно подозрительно, что прошлой ночью ты был в том же отеле. Ты даже не представляешь, с кем или с чем ты связался.

— Просвети меня.

Его брови взлетают вверх, будто его внезапно удивляет моё безразличие. Будто мы не играем в эту игру «посмотрим, волнует ли меня хоть что-то» последние шесть месяцев, что мне приходится терпеть эту ходячую анальную железу.

— Может, я позвоню Хулио. Сообщу ему, что ты пиздишь насчёт её местонахождения.

— Да. Давай позвоним Хулио. Позволь мне организовать конференцию, потому что мне тоже есть что ему сообщить. А именно — о деньгах, которые ты подворовывал. Всего по паре тысяч за раз, ничего такого, что могло бы вызвать тревогу, но, думаю, мне не нужно напоминать тебе, как картель реагирует на воровство.

Достаточное количество карточных игр с этим ублюдком научило меня, что его подёргивания — это какая-то непроизвольная реакция на проигрыш, и сейчас этого парня практически колотит в припадке.

С самодовольной ухмылкой Арик поднимается с кресла и постукивает костяшками пальцев по столу.

— Надеюсь, ты сообщишь мне, если увидишь девушку.

Я даже не утруждаю себя ответом. Он и так знает, что не сообщу.

— Ещё кое-что, Арик, — говорю я, останавливая его у двери. — Если ты ещё хоть раз тронешь одну из моих танцовщиц, я сломаю тебе каждый палец до самой костяшки.

— Ты мне угрожаешь?

— Угроза зачастую — пустое обещание. А то, что говорю тебе я — это сценарий твоего будущего, если решишь пойти против меня.

С перекошенной от ярости челюстью он выходит из кабинета, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Я поднимаюсь на ноги, хватаю свой бокал и подхожу к широкому окну, откуда наблюдаю, как он продолжает шаркать между столами на главном этаже внизу.

Какой бы ценностью Селеста ни обладала до нашей встречи, теперь её цена резко взлетела.

Если оставить её у себя на несколько дней означает уберечь её от этого жалкого ублюдка, головная боль того стоит.

Насколько я понял, Хулио должен вернуться через две недели. Это даст Арику шанс выставить себя полным некомпетентным идиотом, что может дать мне некоторое преимущество, если я решу заключить сделку с Хулио.

Главный вопрос в другом: смогу ли я выдержать женщину в своём доме так долго? Недостаточно того, что Селеста — ходячая катастрофа, так у неё ещё и зависимость в придачу. От которой мне придётся её отучить, прежде чем она сделает что-нибудь тупое, когда эти таблетки закончатся. Полагаю, я мог бы легко пополнить её запас через свои связи, но я не доверяю тому дерьму, которое туда пихают. Это может оказаться хуже, чем справляться с ломкой.

На сцене внизу несколько танцовщиц репетируют вечернее шоу, одетые в телесного цвета крошечные топы и бикини, они практически голые. Извиваются и покачиваются так, что даже самый вялый член сегодня ночью обратит внимание.

К несчастью, мои мысли зациклены на двадцатилетней девушке с ленивыми кудрями и острым языком. На той, что сегодня ночью будет спать в моей постели.

Одна лишь эта мысль вызывает нежелательный прилив крови прямо к моему члену — и желание придушить его.

Мне нужно выбросить эту женщину из головы. Из своей системы. Если я скоро кого-нибудь не трахну, я рискую просрать ценный обмен на свободу.

И пару недель накопленного напряжения.

Одна из девушек внизу, Джеки, немного похожа на Селесту — кудрявые волосы, маленькое телосложение. Типа того.

К несчастью, пытаться представить её губы вокруг моего члена — это всё равно что пытаться сосредоточиться на сложном уравнении по математическому анализу. Мой разум постоянно уходит к более ленивым кудрям, большей груди и тем широко распахнутым невинным глазам, из-за которых Селеста выглядит как карикатура из какого-то аниме.

Я допиваю остатки своего напитка, чтобы стереть образ моей раздражающей маленькой гостьи, прижатой подо мной, но чёрт бы побрал этот алкоголь — он лишь добавляет приятное жжение этой фантазии.

Этот маленький всплеск дискомфорта в сочетании с тем, что, как я представляю, стало бы чертовски хорошей ночью.

Ночью, в которой я намерен себе отказать, потому что что-то подсказывает мне: однажды попробовав эту девушку, одного раза мне будет недостаточно.

Трахнуть её означало бы в итоге вдвойне жёстче трахнуть самого себя.

Проведя весь день в раздумьях, я снова оказываюсь припаркованным у поместья Шарпантье. Даже при дневном свете его полуразрушенный фасад, покрытый граффити, делает его похожим на дом, где творилось какое-то дерьмо. Что бы ни заставило Селесту захотеть устроить себе лагерь в этом месте, это должно было быть довольно веской причиной.

Я выбираюсь из грузовика и направляюсь к двери, но прежде чем успеваю войти внутрь, звук приближающейся машины заставляет меня обернуться к подъезжающему по дорожке Лексусу. Чёрт бы побрал эти тихие двигатели. Машина останавливается рядом с моим грузовиком, и я провожу рукой по пистолету у бедра, когда водительская дверь распахивается.

Знакомая блондинка, выходящая наружу, заставляет меня облегчённо выдохнуть, и я поворачиваюсь к ней, пока она направляется ко мне. Джуд Бижу. Странно видеть её в хаки — резкий контраст с более элегантными брюками, которые она носит в больнице «Дочери Милосердия», где находится Фрэнни. Ещё более странно видеть её так далеко на юге.

— Мистер Бержерон?

— Джуд. Что привело вас сюда?

— На этих выходных проходит благотворительное мероприятие. Благотворительная прогулка по острову. Пытаемся собрать деньги для наших учреждений. Подумали, что можем воспользоваться увеличившимся потоком людей на остров в преддверии Фестиваля Мертвых.

— Вот почему все отели полностью забронированы за две недели до фестиваля.

— Да, — посмеиваясь, она поправляет свою свободную шаль и подходит ближе.

— Полагаю, в этом виновата я. Кстати, мне показалось, я видела вас прошлой ночью. В Four Seasons? Вы были с женщиной.

Когда я не отвечаю, она улыбается и проводит пальцем по губам.

— Ваш секрет в безопасности. Видите ли, меня там вообще не должно было быть. Только представьте: инвестор «Дочерей Милосердия» останавливается в каком-то большом роскошном отеле. Это просто неправильно. Посылает неверный сигнал, как мне кажется, но каждый чёртов мотель на этом острове был забронирован! Так что, клянусь, я не шпионила за вами и вашей спутницей.

Улыбнувшись, я киваю.

— Да. Я был там с подругой, — это всё, что я говорю.

Приподняв бровь, она одаривает меня лукавой улыбкой, которая вызывает у меня только желание поскорее закончить этот разговор.

— Она была очень красивой. Так что же привело вас в самую глушь?

— Моему работодателю принадлежит эта собственность. Он попросил меня проверить возможный вандализм. А вас?

— Интересно. — фыркнув, она складывает руки на груди и осматривает территорию. — Мне сказали, раз уж я в городе, взглянуть на это место как на возможную инвестицию для будущего учреждения психического здоровья. Что вы о нём знаете?

Шарпантье и психическое здоровье — оксюморон, учитывая количество сумасшедших, утверждавших, что видели здесь призраков.

— У этого места богатая история. Много историй вокруг него. Вероятно, не лучшее место для людей с ментальными проблемами.

— Вы верите в призраков, мистер Бержерон? В злых духов?

— Нет.

Снова переведя взгляд на дом, она улыбается.

— Думаю, я тоже нет, но страдания некоторых душ… как они могут не оставить хотя бы маленький отпечаток своей жизни после смерти?

Этот посыл проходит мимо меня. Мне нравится думать, что смерть — это чёрный пустой экран после короткого пробега титров.

— Кстати о страдающих душах, как моя сестра?

— Едва ли страдает, уверяю вас. Я была там два дня назад, и её терапевт делал ей чудесный глубокий массаж тканей.

— Кошмары продолжаются?

— Подозреваю, после того, что она увидела, кошмары не исчезнут ещё очень долго.

Понимание состояния Фрэнни всегда было самой сложной частью. Пытаться представить даже самую ужасную смерть глазами невинного ребёнка почти невозможно для такого человека, как я.

Для человека, видевшего куда худшие зверства, чем женщина, висящая на верёвке. Помимо боли от потери матери, единственная мысль, которая пришла мне в голову, когда я нашёл её тело, была о том, что хотя бы она сама выбрала, как умереть.

— Да, думаю, не исчезнут.

— Так расскажите, какова история этого дома?

— Вы родом из Луизианы и никогда не слышали об убийствах на Магнолия-Лейн?

— Я веду довольно закрытый образ жизни.

— Здесь убили какого-то психиатра и его домработницу.

— Какая трагедия. Простите за мою резкость, но что именно делает это такой ужасной историей?

Именно мои мысли. Назовите меня бесчувственным, но когда я впервые прочитал об этих убийствах, не могу сказать, что был так же потрясён, как остальные.

— Полагаю, всё было довольно жестоко. Их изрубили мачете.

— Мачете? Что ж, это… действительно очень жестоко, как вы и сказали. Какая печальная и скорбная история.

Снова осмотрев территорию, она поджимает губы.

— Думаю, кто-то должен написать новую историю. Менее трагичную и более вдохновляющую. Дом, который примет молодых, брошенных и глубоко травмированных детей в любящую, заботливую среду.

— Это ваш рекламный слоган? Блестяще.

Громко рассмеявшись, она качает головой.

— Значит, решено. Это место больше не будет домом убийств на Магнолия-Лейн. Оно станет учреждением «Безопасная гавань».

«I Put A Spell On You» в исполнении Нины Симон льётся из кухонной колонки, пока я читаю сохранённый рецепт. Рубашка Тьерри, которую я одолжила, пока стираю вещи, уже покрыта оранжево-красными пятнами копчёной паприки и кайенского перца.

— Одна столовая ложка цельнозерновой горчицы? — бормочу я, прижимая палец к странице книги. — Что, чёрт возьми, такое цельнозерновая горчица?

В попытке впечатлить моего холодного и отстранённого хозяина я решила попробовать приготовить пасту с валирскими чесночными креветками. К несчастью, я устроила на его кухне не особо впечатляющий хаос — который, разумеется, полностью намерена убрать до его возвращения.

Разнообразные специи покрывают столешницу в моей довольно жалкой попытке воссоздать простую магазинную приправу. Как, чёрт возьми, мужчина может жить в стране Валира и не иметь собственной готовой смеси специй — просто уму непостижимо.

Рядом с россыпью специй стоит кухонный комбайн, покрытый кусочками нарезанного лука, а возле него — примерно четыреста грамм креветок, которые я потратила время очистить и выпотрошить, их панцири лежат грудой, словно коллекция содранной кожи.

Коричневый сахар, рассыпанный по столешнице и полу, выдаёт мои отвратительные навыки пересыпания, как и соевый соус, забрызгавший кухонный фартук. План был приготовить быстрый ужин, но отсутствие нужной приправы немного всё затянуло.

Кроме того, я позволила себе налить бокал вина, потому что почему бы и нет?

Я ведь, в конце концов, посреди болота. Кто здесь вообще выпишет мне штраф за то, что несовершеннолетняя пьет алкоголь?

Вино заставляет меня чувствовать приятное тепло, лёгкое покалывание и делает меня слишком счастливой и зачарованной звуком шипения, когда я бросаю креветки на сковородку.

— Глянь-ка. Mais la, это будет оч’ вкусно.

Я смеюсь над своей жалкой попыткой говорить по-валирски и делаю ещё глоток вина.

— Неплохо, chère, но твой акцент немного наигран.

От неожиданного голоса я выплёвываю немного вина. Капли красной слюны смешиваются с тёмными пятнами соевого соуса на фартуке, и я резко оборачиваюсь, обнаруживая Тьерри, стоящего позади меня, ослабляющего галстук, с носом, сморщенным от отвращения.

— О, Боже, я не ожидала, что ты… То есть, я думала, ты будешь немного позже. Из-за бара.

— Я вижу, ты уже вполне освоилась на моей кухне. В моём шкафу. И в моей коллекции вин.

Он подходит ко мне, поднимая бутылку, и я наблюдаю, как его взгляд скользит по этикетке.

— Это бутылка вина за двести долларов. Наполовину пустая.

— Двести? За виноград? Что за идио…— я замолкаю, прежде чем оскорбление срывается с губ. — Прости. Я бы не трогала её, если бы знала. Я вообще пила вино всего один раз. Не совсем понимаю, как вкус связан с ценой, потому что для меня оно всё примерно одинаковое. Но это хорошее. Очень хорошее.

Простонав, он ставит бутылку обратно и берёт один из больших бокалов, висящих вверх дном под шкафчиком.

— Такое вино смакуют. А не закидывают в себя, как бутылку Boonesfarm на студенческой вечеринке.

— Клубничный Boones был моим любимым, если тебе так уж интересно.

— Наполни бокал примерно на треть.

Налив вина в свой бокал, он наклоняет его набок и, кажется, несколько секунд изучает наклон тёмной жидкости внутри, прежде чем вернуть в вертикальное положение и вдохнуть аромат. Затем ставит бокал на столешницу и прокручивает его, позволяя вину подняться по стенкам, после чего снова вдыхает запах.

— Я и не знала, что в распитии вина есть целый ритуал.

Наконец он делает короткий глоток и проводит языком по этим божественным губам, прежде чем поставить бокал обратно.

— Всё, что ты кладёшь в рот, нужно смаковать.

— Ах. То есть, когда ты отрываешь головы невинным маленьким котятам, ты сначала их смакуешь или сразу глотаешь целиком?

Тень веселья мелькает на его лице.

— У тебя вода убегает, peekon⁶⁹.

С вспышкой паники я бросаюсь к пенящейся воде, выливающейся из кастрюли с лапшой.

— Peekon. Это что?

— Заноза.

— Как мило. А я уж на секунду подумала, что мы уже придумываем ласковые прозвищам друг для друга.

Я убавляю огонь и машу кухонным полотенцем над пенящейся массой, заставляя её медленно уползать обратно в кастрюлю, как побеждённый кракен.

— У меня тоже для тебя есть прозвище, и забавно, оно как раз то, что делает заноза, когда к ней прикасаешься.

— Должен признать, ты слегка меня развлекаешь. Для занозы в заднице.

— А я нахожу тебя слегка очаровательным. Для отверстия этой самой задницы.

Лапша плюхается через край дуршлага, который я поставила в раковину, пока я выливаю туда кастрюлю.

— Тебе это понравится. Говорю тебе, приправа, которую я сделала, просто потрясающая.

— Я не собираюсь это есть после того, как ты распылила своё вино повсюду.

— Да ладно тебе. Жар убьёт все бактерии у меня во рту.

— У меня ощущение, что у тебя именно тот мятежный, устойчивый вид бактерий, который способны уничтожить только адские пламя преисподней.

Фыркнув со смехом, я промываю лапшу кухонным распылителем, забрызгивая всю стену за краном. Этот парень, наверное, уже готов нажать кнопку люка, который отправит меня вниз по шахте прямиком в челюсти Моисея под лодкой. Эта мысль заставляет меня покоситься на плитку под ногами.

— Обещаю, большая часть беспорядка попала на фартук. И я всё уберу. Кстати, кажется, сегодня я спугнула твою домработницу.

— Домработницу?

— ? Живёт где-то тут неподалёку от тебя?

Проведя рукой по лицу, он стонет уже во второй раз с момента возвращения домой и делает ещё глоток своего напитка.

— Она не моя домработница. Никогда ею не была. Она pas tout la⁷⁰. Сумасшедшая мамаша болот. Не первый раз её ловят шастающей здесь.

— Ну, это… жутковато. Придётся запомнить, что двери нужно держать запертыми.

Промыв пасту, я возвращаюсь к креветкам, которые продолжают бурлить на сковородке.

— Она безобидная, но да, мне не нужно, чтобы она рылась в моих вещах.

— Боишься, что она найдёт твою комнату проклятых душ?

— Продолжай в том же духе, умница, и я добавлю твою в коллекцию.

Улыбнувшись этому, я выкладываю лапшу и креветки на одну из его модных чёрных тарелок, и когда поворачиваюсь, еда скользит по поверхности, едва не свалившись на пол.

— Вуаля! Ужин подан.

Я посыпаю блюдо петрушкой и протягиваю ему.

Глядя вниз, он трёт челюсть, словно не уверен, стоит ли это пробовать.

— И как ты это называешь?

— Как там по-валирски креветки?

— Chevrette.

Чёрт бы побрал этот сексуальный перекат его языка, когда он произносит это слово.

— Chevrette… du… ange. Паста.

Приподняв бровь, он принимает вилку, которую я ему протягиваю, и накалывает одну креветку, некоторое время рассматривая её.

— Что не так?

— Ищу следы распылённого вина.

Нахмурившись, я запихиваю в рот сразу две креветки, и при первом же всплеске жжения резко разворачиваюсь к раковине, чтобы выплюнуть их. Волна мучительной боли прокатывается по языку, но уже слишком поздно. Приправа буквально въелась в мои вкусовые рецепторы. Обмахивать язык рукой оказывается бесполезно — это никак не остужает невыносимое жжение, и я поспешно включаю кран, подставляя обожжённый кусочек плоти под прохладную воду.

— Слишком остро, — говорю я, позволяя струйке воды стекать в раковину.

Когда я наконец прихожу в себя, оборачиваюсь и вижу, как Тьерри ест креветки так, будто специи его совершенно не беспокоят.

— Да что с тобой не так? Это всё равно что есть сырое пламя.

— Может, мне стоило по дороге домой прихватить тебе детское питание.

Он поднимает вилку в воздух.

— C’est bon⁷¹, — произносит он с акцентом, который столь же неприлично горяч, как и сама еда, прежде чем сделать следующий укус.

— Я буквально слышу сейчас шипение маленьких креветочных душ, потрескивающих у тебя во рту.

Накрутив на вилку простую неприправленную пасту, я откусываю лапшу.

Между нами повисает неловкая тишина, его глаза снова изучают меня, пока челюсть медленно пережёвывает пищу. Что в этом парне и в этих обычно безобидных действиях, вроде еды, такого, что каким-то образом ощущается как прелюдия?

— Почему ты здесь? — наконец спрашивает он.

Внутренне простонав, я закатываю глаза.

— Мы опять к этому возвращаемся?

— Позволь перефразировать. Что привело тебя в Луизиану?

Пожав плечами, я ковыряю переваренную пасту вилкой и вздыхаю.

— Просто хотела посетить место своего рождения, вот и всё.

— Никто не живёт неделю в заброшенном доме без гроша в кармане только ради того, чтобы посетить дом с привидениями, который помнит с детства.

— Ну, ты всё равно не поверишь мне, если я скажу настоящую причину.

— Попробуй.

Постукивая вилкой по тарелке, я на мгновение задумываюсь, из тех ли он людей, которые сочтут меня совершенно нелепой. Ответ, конечно же, да, но это для меня не новость. Я сталкивалась с такой реакцией всю жизнь. Из нового лишь то раздражающее обстоятельство, что мне не хочется казаться странной в его глазах.

— Ко мне явился призрак.

— Прости, что?

— Призрак пришёл ко мне за пару ночей до того, как я уехала из Мичигана. Это была женщина, и я предполагаю, что это могла быть моя мать.

— Ты не знаешь?

— Нет. Моя мать умерла, когда я родилась. Что, наверное, в каком-то смысле делает меня убийцей.

Смешок умирает у меня в горле.

— Просто… мне показалось, что это могла быть она. Иногда я улавливаю чувства от определённых вещей. Например, эта музыка? Нина Симон? Она наполняет меня необъяснимым теплом… как… когда ты ребёнок и вспоминаешь тёплые солнечные дни игр. Только вот у меня не так уж много таких воспоминаний. И никто из тех, кого я знаю, не слушал Нину, так что я просто предполагаю, что это пришло от моей матери.

Не отрывая взгляда от тарелки, я избегаю необходимости видеть, как его лицо искажается той слишком знакомой хмуростью, к которой я уже привыкла. Тем самым выражением человека, который мысленно пытается вычислить степень моего безумия.

— В любом случае, моя мать… или та, кого я считаю своей матерью… она была прекрасна. В мрачноватом смысле.

— Значит, она была похожа на тебя?

Нахмурившись, я наконец встречаюсь с ним взглядом, лишь чтобы обнаружить то же непроницаемое выражение, что и раньше.

— Это было оскорбление?

— А твои слова о ней были оскорблением?

— Нет. Я лишь хотела сказать, что в ней было что-то жуткое, но под всем этим она была изящной и прекрасной. И у неё был странный знак на руке. Что-то вроде татуировки. Перевёрнутый треугольник или что-то такое. Похоже на силуэт какого-то животного. Лисы, или козы, или чего-то в этом роде.

Когда я поднимаю взгляд, Тьерри хмурится, а свою тарелку он уже отставил в сторону, словно потерял аппетит.

— Козы?

— Да. Это плохо? Ты смотришь на меня так, будто я только что заговорила задом наперёд.

Покачав головой, он стряхивает с себя это напряжённое выражение.

— Просто любопытно, вот и всё. Так что же эта призрачная мать… сказала такого, что заставило тебя собраться и проехать весь путь из Мичигана?

Чёрт. Я только сейчас поняла, насколько легко выдала, откуда приехала.

Вино. Это точно вино.

— Она сказала, что здесь я найду всё, что искала.

— И нашла?

— Пока не знаю. Такое чувство, что какие-то вещи обретают смысл, а какие-то — нет.

— Слово Антитеус тебе о чём-нибудь говорит?

Дважды моргнув, я качаю головой.

— Анти-что?

Уголок его губ приподнимается в убийственной улыбке, которая полностью выбивает меня из колеи, отвлекая от самого вопроса, пока он не отвечает:

— Неважно. Возможно, тебе нужно задержаться здесь подольше, чтобы получить эти ответы.

— Я не могу.

Чем дольше я останусь, тем труднее будет уехать. А мне нужно уехать. То, что убило моего отца и Бабулю Дэй много лет назад, всё ещё живёт здесь. Я чувствую это беспокойство вокруг себя, словно токсичное облако, ждущее момента, чтобы поглотить меня.

— Боюсь, теперь у тебя нет выбора. Этот остров не такой уж большой. Слухи расходятся быстро. Если мужчины, которые тебя ищут, узнают, где ты остановилась или куда направляешься, подозреваю, они выследят тебя ещё до того, как ты пересечёшь мост.

— И как мне вообще знать, что ты говоришь правду? Откуда мне знать, что это не какая-то стокгольмская хрень, которой ты пытаешься удержать меня здесь в плену?

Он указывает жестом мне за спину, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть катастрофу, которую устроила на его кухне.

— Думаешь, я способен терпеть это на постоянной основе?

Верно.

Я допиваю остатки вина и ставлю бокал на стол. Без всяких просьб с моей стороны Тьерри снова наполняет его.

— Думаешь, это хорошая идея? А если я напьюсь и воспользуюсь тобой во сне?

— Думаю, я смогу отбиться.

— Ты не знаешь моей силы. Я маленькая, но я как…Эй, знаешь, кого ты мне напоминаешь?

— Мне обязательно знать это?

— Ты когда-нибудь смотрел фильм «Ведьма»? Помнишь Чёрного Филиппа? Козла? Типа злой. Типа страшный на вид. Но супер-сексуальный, с глубоким голосом? Да. Это ты.

— Козёл с супер-сексуальным глубоким голосом?

На его лице нет ни капли веселья, когда он это произносит, и то, как его брови сходятся в хмуром выражении, вызывает у меня новый приступ смеха.

О, нет.

Опьянение окончательно накрывает меня. Я это чувствую.

— Это комплимент. Просто я помню, как смотрела концовку и хотела увидеть человеческую форму этого существа. Думаю, он выглядел бы как ты.

— Почему-то это не ощущается как комплимент.

— Женщины здесь такие… глупые. Если бы не всё это вуду и хрень про оборотня, думаю, они бы штабелями падали к твоим ногам.

Снова прокрутив бокал, он делает более долгий глоток вина.

— С чего ты взяла, что не падают?

— Позволь рассказать тебе о женщинах, Тьерри. — на этом этапе я уже и сама не знаю, куда ведёт моя мысль, но мне это так же интересно, как, похоже, и ему. — Большинство хотят сказку: дом в пригороде, детей и мужчину, от которого веет о стабильностью и изменами.

— И чем, по твоему, веет от меня?

— Недоступность. Эмоциональная отстранённость. Но ещё и то, что ты, вероятно, любишь очень сильно. Сильнее большинства. — на мгновение замолчав, я стараюсь игнорировать тот факт, что комната только что слегка закружилась на периферии зрения. — Подозреваю, с таким мужчиной, как ты, это случается нечасто, но когда случается, это граничит с безумием. Одержимостью. К несчастью, думаю, это недолговечно. С тобой нет гарантий.

— И почему ты так думаешь?

Проводя пальцем по краю бокала, я вспоминаю жестокий вращающийся ураган. Сметающий. Разрушающий. Его.

— Потому что это как любая разрушительная сила природы. Слишком много создаёт дисбаланс. И такая сильная любовь поглотила бы человека. Подвергла бы риску всех вокруг. Любовь убивает.

Я фыркаю и хлопаю ладонью по лицу.

— Вот так ты меня видишь?

— Да. Всепоглощающим. Тёмным. Опасным. Дьявольским. О, эй! Я поэтесса и даже не знала об этом!

— Здесь нет рифмы.

— Не все стихи рифмуются, Тьерри. Это факт.

Я поднимаю бокал вверх, расплёскивая вино себе на колени. На его рубашку.

— Чёрт.

— Пожалуй, лишнее вино было не лучшей идеей.

— Наверное, нет. Так же, как и приводить меня сюда, наверное, тоже было не лучшей идеей.

На икоте я снова хлопаю ладонью по рту, глаза распахнуты настолько широко, насколько это возможно в моём пьяном великолепии.

— О нет, у меня уже язык заплетается.

— Почему привести тебя сюда было плохой идеей?

— Я не сказала плохой. Просто… наверное, не хорошей. Вот тебе забавный факт: все, кого я когда-либо любила, умерли. И кто общий знамена… знамена… тель? — дрожащей рукой я указываю себе на грудь. — Я — чёртова неудача.

— Насколько я помню, я выиграл весьма приличную сумму, играя в бурре в твоём присутствии.

— Да, ну… побудешь рядом со мной достаточно долго… тебя, наверное, сожрёт акула или ты свалишься с горы. Вот почему ты пожалеешь, что заставил меня остаться здесь.

— Сомневаюсь.

— Знаешь, иногда ты ведёшь себя как мудак, но говоришь хорошие вещи. Ты такой сложный.

Голова кружится от дурноты, и я прислоняюсь лбом к ладони, закрывая глаза.

— А ты casséd⁷². Пожалуй, тебе нужно это проспать.

— Думаю, да.

Что-то скользит под мои ноги сзади, и я откидываю голову назад к острой линии челюсти, утыкаясь лицом, чтобы скрыться от вращающейся комнаты. Восхитительный запах его одеколона заставляет мой рот наполняться слюной, несмотря на тошноту.

Что я точно могу сказать о своём жалком опыте с мужчинами — мне никогда не хотелось поцеловать ни одного из них. Ни моего учителя, ни случайного продавца, с которым я спала. Даже не тех мальчиков, которым я иногда делала ручную работу в бейсбольном укрытии во время обеда. Я всегда считала это слишком интимным для случайной связи, но прямо сейчас больше всего на свете я хочу поцеловать этого мужчину.

Эти губы.

Эти восхитительные губы, которые не должны принадлежать мужчине настолько закалённому и резкому.

Положив ладонь на его шею, я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы поцеловать его горло, собираясь с духом добраться до его рта.

— Селеста…

Предупреждение в его голосе прорывается сквозь туман, но звучит так притягательно, что я продолжаю.

— Прекрати это.

В ту же секунду, как слова слетают с его губ, они взбалтывают уже бурлящую внутри желудка тошноту.

— О Боже… ванная. Ванная, быстро.

Он ставит меня на холодную плитку ванной, и я падаю на колени, когда поток рвоты вырывается в унитаз, разбрызгиваясь через края. Следующий приступ выбрасывает куски лапши и красного вина в чашу, превращая её в место преступления. Я извергаю всё до последней капли, но это не останавливает вращение комнаты, и я закрываю глаза, мечтая просто отключиться.

Дыша через нос, я слышу смыв унитаза, который не смывала, чувствую, как поднимаются руки, которым не приказывала. Холодный воздух касается моей кожи, вызывая любопытство, но я не осмеливаюсь открыть глаза.

Приглушённая тишина окутывает меня на пару секунд, пока движение за руку не поднимает меня на ноги, и я будто плыву по воздуху, словно во сне.

Тёплая вода касается кожи, щекоча чувства, пока мягкие руки и нежный хлопок скользят по моему телу. Я тихо стону от благодарности и откидываю голову назад туда, где тепло, бьющее по глазам, уносит боль.

Я открываю рот, наполняя его свежей тёплой водой, и смываю этот ужасный вкус. Ещё дважды — и остатки кислоты исчезают с языка.

Сильный вкус мяты обжигает, пока он держит меня за подбородок, вливая немного ополаскивателя в рот. Я полоскаю и выплёвываю.

Когда снова опускаю голову, наконец нахожу в себе смелость посмотреть и вижу Тьерри, стоящего в проёме душевой кабины: его рубашка насквозь промокла, галстук всё ещё висит на шее, развязанный, а глаза настолько сосредоточены на том, чтобы вымыть меня, будто это самое важное, что он сделал за весь день.

Когда его пальцы мягко скользят по моей груди, его взгляд резко встречается с моим.

И уже в следующее мгновение он обхватывает ладонью мою челюсть и притягивает к своим губам.

Поцелуй — это фейерверк и хаос жаркой июльской ночью, а влажные струи воды, стекающие между нашими губами, заставляют меня втягивать их с его кожи.

Он резко отталкивает меня, и отвращение прорезает жёсткие линии его лица.

— Ты выводишь меня просто до охуения, — рычит он, отпуская мою челюсть. — Смакуй этот поцелуй, moiselle. Это единственный, который ты получишь.

Я слишком пьяна, чтобы осознать, что это вообще значит, всё моё внимание сосредоточено лишь на том, чтобы удержаться на ногах и не рухнуть.

С куда более жёсткими движениями, чем прежде, он выключает воду и вытаскивает меня из душа, заворачивая в полотенце.

Мягкая плюшевая поверхность касается моей спины, когда он укладывает меня на кровать и накрывает одеялом.

— Прости, что разозлила тебя, — шепчу я, прежде чем тьма утягивает меня.

— Я не злюсь на тебя, chère. — лёгкое прикосновение его пальцев к виску приносит мне покой. — Я злюсь на себя.

Каждая клетка моего тела сейчас горит.

С того самого момента, как я переступил порог, я почувствовал, что атмосфера изменилась, давление упало — так, как это бывает перед ураганом.

То, как она выглядела, склонившись над плитой, в моей рубашке, уже было бы достаточно, чтобы я повалил её на пол, если бы не нечеловеческий уровень самообладания, который я выработал за эти годы.

Дать ей больше алкоголя было способом отвлечь её от желания принять снотворное этой ночью, а также создать барьер между нами. В конце концов, ничто так не подавляет либидо, как слушать пьяный лепет.

Но теперь, глядя на неё, отключившуюся в моей постели, на её тёмные влажные волосы, рассыпанные по простыням, вдыхая запах чистой кожи, зная, что лишь плохо обёрнутое полотенце отделяет меня от того, чем я был одержим весь день, я чувствую, будто вот-вот воспламенюсь.

План отбить у меня желание к этой женщине провалился в десятикратном размере, и внутри меня пробудилось нечто куда более зловещее.

Её маленький сеанс предсказаний ранее был на удивление точен в отношении меня, за исключением одного: кроме матери и сестры, я никогда в жизни не любил женщину.

Потому что такие мужчины, как я, как она так смело меня охарактеризовала, живут только для самих себя.

Всегда находясь на окраинах мира, который не предназначен для нас, мы берём эгоистично и жестоко, потому что она права — гарантий нет.

Нет счастливых концовок.

Моя линия времени закончится либо старостью в одиночестве, либо пулей в черепе.

Другого не дано.

И такие соблазны, как Селеста, случаются не так уж часто.

Я откидываю одеяло и обнаруживаю, что полотенце лишь наполовину прикрывает её тело.

Нежный изгиб груди выглядывает из-под ткани, и мои пальцы зудят от желания прикоснуться.

А что, если бы я это сделал?

Что, если бы я стянул полотенце и устроил себе личный пир из её тела — облизывая, всасывая и трахая её часами, пока она лежала бы без сознания?

От одной этой мысли каждая мышца в моём теле каменеет.

Как легко я мог бы воспользоваться ею, снять напряжение, бушующее внутри меня, и выбросить её из головы днём.

Потому что, если честно, сколько раз я спал с женщиной лишь для того, чтобы понять, что ожидание, фантазия были в десять раз лучше реальности?

Слишком много, чтобы сосчитать.

Все эти разговоры и надутые губы, стремление прижаться ближе, когда всё, чего я хочу, — смыть с себя их запах и уйти.

Это уничтожает красоту и простоту быстрого траха.

Но отсутствие того сладкого стона, который она издала в душе, или того, что я никогда не услышу своё имя на её губах, когда она кончает?

Это было бы абсолютным кощунством по отношению к тому, что делает её образ таким захватывающим.

Мой взгляд цепляется за шрам на её ноге.

Если только она не играла со мной — а провернуть это в её пьяном состоянии было бы куда сложнее, — она, похоже, действительно не узнала слово Антитеус.

Я лишь предполагаю, что перевёрнутая «A» символизирует именно это, и вполне возможно, она не имеет ни малейшего понятия, кто они или что это.

Готов поспорить, это один из тех ответов, за которыми она проделала весь путь из Мичигана, но пока я держу это при себе.

Я не намерен рассказывать ей то, что сам раскопал.

Эта девушка сама расскажет, что мне нужно знать, и если вдруг я почувствую себя великодушным, возможно, когда-нибудь просвещу её.

А до тех пор она может читать свою книгу, коротая время, и сама собирать подсказки воедино.

Натянув простыню обратно на её тело, я оставляю её спать.

По пути к шкафу в другом конце комнаты я снимаю галстук с шеи и расстёгиваю влажную рубашку, стягивая её с себя.

Надев майку и спортивные штаны, я направляюсь в тренировочную комнату, чтобы выжечь напряжение, полыхающее внутри меня, как неукротимый лесной пожар.

Часовая тренировка, доводящая мышцы до предела усталости, и я всё равно не могу избавиться от желания что-нибудь трахнуть.

Холодный душ лишь возвращает мысли к тому, что было раньше, когда мои руки касались её.

Как бы бесполезно ни было бороться с импульсами, всё ещё пульсирующими во мне, словно неудачный приход экстази, я прислоняюсь лбом к плитке и, сжимая член в руке, представляю Селесту, связанную за запястья, беспомощную перед каждым моим порочным порывом.

Одной этой мысли хватает для быстрого облегчения, и когда мои яйца наконец возвращаются к нормальному размеру, я смываю сперму с плитки и руки, прежде чем выйти из душа.

Вернувшись на кухню, я стою посреди настоящего бедствия и с раздражённым выдохом хватаю свою тарелку с едой, вываливая всё в мусор.

Если быть честным, креветки были на вкус так, будто она окунула их в лаву, а потом в адское пламя. Пожалуй, худшая попытка валирской кухни, которую мне доводилось пробовать, но я не смог заставить себя сказать ей об этом.

Потому что, как бы ужасно это ни было, кроме моей матери, никто никогда не старался готовить для меня.

Следующие полчаса я убираю беспорядок, который она после себя оставила, молча проклиная её, пока она мысленно продолжает меня трахать.

Когда всё снова становится чистым, я надеваю свежую футболку и джинсы, натягиваю ботинки, беру пистолет и фонарь, а также её пакет с таблетками с прикроватной тумбы и направляюсь в лес.

Там, где деревья особенно густые, я забрасываю пакет с таблетками в темноту, слыша, как они с тихим всплеском падают где-то ярдах в ста в болотистую растительность.

Возможно, избавиться от них — ошибка, но я видел, как она за раз заглотила четыре этих чёртовых штуки.

Дальше становится только хуже.

Я знаю это не понаслышке, потому что наблюдал, как моя собственная мать пала из-за них.

Депрессия. Тревога. Паранойя.

С тем количеством симптомов, от которых она страдала, сидя на них так долго, можно сказать, она и так уже проходила через ту самую ломку, которой боялась.

Пятнадцатиминутная прогулка приводит меня к поляне, где ветхая лачуга обозначает дом Бодро.

Её внешний вид цепляется за усталый каркас, как сморщенная кожа.

Заброшенные машины и инструменты, ржавые и потрёпанные временем, разбросаны по двору.

Животные в загоне маленького сарая начинают беспокойно метаться и хлопать, будто внезапно почувствовали хищника.

С едким раздражением, бурлящим в крови, я подхожу к двери и стучу.

Через несколько секунд дверь распахивается, и на пороге появляется высокий, но измождённый мужчина, направивший дробовик мне в лоб, который он быстро опускает.

— О, привет, мистер Бержерон. Простите, я только свет фонаря в темноте увидел.

— Добрый вечер, Хэл. Простите, что так поздно беспокою.

Звук, напоминающий визг свиньи, прерывает меня, и Хэл резко поворачивает голову влево, нахмурив свои густые седые брови.

— Заткнись, мальчик! Не видишь, у нас гости?

— Как я уже сказал, прошу прощения за беспокойство. Похоже, сегодня днём забрела на мою лодку. Напугала мою подругу.

Растянув губы в улыбке, обнажающей коричневые запущенные зубы, он чешет челюсть.

— Слышал, у вас там jolie fille. Моя старуха говорит, она в какое-то вуду втянута.

— Могу вас заверить, что нет. И также заверяю: если ваша старуха ещё раз ступит на мою территорию, я сначала выстрелю, а вопросы задам потом.

Настроение мгновенно меняется, веселье в его глазах уступает место чему-то более серьёзному.

— Понимаю, мистер Бержерон. Больше не повторится, обещаю вам.

— Превосходно. Было бы жаль, если бы дурная кровь разрушила наше добрососедское взаимопонимание.

— Ни в коем случае. Мы в хороших отношениях, мистер Бержерон, и мы намерены так всё и оставить.

— Хорошего вам вечера, Хэл.

— И вам того же. Bonsoir⁷³.

Обратная дорога к лодке проходит в тишине, почти очищая разум от бури, назревающей у меня в голове, но когда впереди слышится треск движения, я замедляюсь, держа пистолет наготове.

Пробираясь через сломанные ветки и заросли, я приближаюсь к фигуре, скорчившейся у дерева.

Лучше бы это была не , потому что, я и обещал Хэу, я сначала выстрелю. Это был не блеф.

С расстояния нескольких ярдов фигура кажется человеческой.

Обнажённой.

Бледной.

Длинные тёмные кудри спадают на тонкие плечи, не скрывая округлость обнажённой груди.

— Селеста?

Склонив голову, я не убираю палец со спускового крючка — на случай, если ошибаюсь.

Когда она поворачивается, пустота в её глазах заставляет мои зубы сжаться.

Убрав пистолет, я быстро направляюсь к ней, стараясь не думать о том, как мало секунд потребовалось бы мне, чтобы пустить ей пулю.

— Что ты здесь делаешь?

— Бабуля Дэй сказала мне спрятаться. Иди прячься в лесу. Мне нужен мой нож, он у тебя?

Игнорируя её вопрос, я поддеваю пальцами край своей футболки, стягиваю её через голову и надеваю на неё.

Когда она не может сама просунуть руки в рукава, я наклоняюсь и помогаю, изучая её широко раскрытые, расширенные зрачки и редкие ленивые моргания.

Ни единого признака ясности.

И тогда я вспоминаю — она принимала те таблетки не для сна.

— От кого ты прячешься, chère?

— Тонтон.

Засунув пистолет за пояс, я поднимаю её на руки и несу обратно к лодке.

— Бабайка?

— Да. Он хочет убить меня.

Возможно, задавая правильные вопросы, я смогу заставить её рассказать, кто она на самом деле.

— Почему?

— Я не знаю. Почему вообще кто-то хочет убивать?

Я слегка наклоняю голову, чтобы снова взглянуть ей в глаза, проверяя, бодрствует ли она.

Широкие чёрные зрачки почти полностью поглотили зелень её радужки.

— Твоё настоящее имя Селеста?

— Да.

— А фамилия?

Следует долгая пауза, и её голова безвольно перекатывается из стороны в сторону, будто шея не способна удерживать её вес.

— Ты собираешься заставить меня спать в подвале?

Этот совершенно бессвязный вопрос заставляет меня сдержать смешок.

Вполне возможно, что все её ответы до этого были лишь бессмысленным бормотанием сквозь сон, почти не имеющим значения.

Наверное, бесполезно спрашивать её о чём-либо в таком состоянии.

— На моей лодке нет подвала.

— Я ненавижу Тонтона. Он повсюду меня преследует. Он последовал за мной в лес.

— Теперь ты в безопасности. Никто не причинит тебе вреда.

Медленно выдохнув, она обвивает руками мою шею и кладёт голову мне на грудь.

— Ладно, — шепчет она. — Спасибо.

Спустя считанные секунды она полностью обмякает у меня на руках, и по пути обратно к лодке я замедляю шаг, двигаясь неспешно.

Игнорируя то, насколько идеально ощущается её вес в моих руках.

Насколько мягка её кожа у моей груди.

И тот сладкий, чистый аромат, заполняющий моё сознание.

Размышляя над абсурдностью всего происходящего.

Над ложью, которую она, кажется, так охотно готова проглотить.

Над доверием, которое она так свободно дарит мне, хотя очевидно, что эта девушка давно никому не доверяла.

До невозможности глупо.

И всё же она не глупа.

Что именно в моей внешней оболочке кажется ей настолько убедительным?

Настолько достойным?

Я уже не помню, когда в последний раз жил достойно.

Мысль о её любопытных зелёных глазах, наполненных болью и предательством, болезненно вонзается мне в живот, но это чувство мне не в новинку.

Такие раны тоже со временем превращаются в шрамы.

Мимолётные приступы сожаления в обмен на бесконечный простор возможностей.

Вероятностей.

Потому что я человек самосохранения, и если всё сведётся к тому, чтобы отдать Хулио то, чего он хочет, в обмен на мою свободу, у этой девушки не будет ни единого шанса.

Пульсация в голове заставляет меня щуриться, и я переворачиваюсь в постели, замечая, что уже далеко за два часа ночи.

Что-то шевелится на периферии зрения, и, резко переведя взгляд на тёмную пустую стену напротив, я снова вижу движение теней.

Судорожно ахнув, я рывком сажусь, голова раскалывается, взгляд мечется по комнате, но тени снова замирают.

Под кожей непрерывно дрожит нервная вибрация, пока я тянусь к прикроватной тумбочке в поисках таблеток.

Ощупывание открытого ящика даёт лишь несколько презервативов и книгу.

Я включаю свет, машинально отмечая, что книга — это экземпляр «Кандида» Вольтера, прежде чем лихорадочно начать искать таблетки.

Их нет.

О, чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Учащённое сердцебиение, дрожь в руке и ледяное покалывание в груди подсказывают мне, что это уже не просто тревога.

Прошло несколько часов с момента моей последней таблетки.

Я перерываю ящики в ванной — там тоже ничего.

Обыскивая комнату, я ощущаю болезненный удар осознания, когда не нахожу их нигде.

Он забрал их.

О Боже, он забрал их!

Бросившись к закрытой двери, я дёргаю ручку и обнаруживаю, что она заперта.

Заперта!

Он, мать его, запер дверь.

Я начинаю колотить кулаком по деревянным панелям, стараясь не думать о том, что через двадцать четыре часа буду либо корчиться на полу от ломки, либо обсираться от ярких галлюцинаций.

— Эй! Мне нужны мои таблетки! Пожалуйста! Тьерри!

Ответа нет.

Стучу сильнее, пытаясь дышать носом, чтобы унять поднимающуюся изнутри панику.

— Тьерри! Пожалуйста!

Следующий час я колочу и пинаю дверь, пока мои кулаки не покрываются синяками, костяшки не начинают кровоточить, а палец на ноге не начинает пульсировать от боли.

Изнеможение давит тяжёлым грузом, но я не могу закрыть глаза.

Не могу уснуть.

С другой стороны двери — ни малейшего звука.

Он что, оставил меня одну на этой лодке?

Я осматриваю комнату в поисках хоть какого-нибудь способа выбраться.

Кроме маленького иллюминатора, здесь только эти чёртовы вентиляционные окна вдоль стены, но щели слишком узкие, чтобы пролезть.

Я снова обыскиваю комнату.

Никаких таблеток.

Я хожу кругами.

Ищу.

Перерывая шкафчики в надежде найти хоть что-то взамен, замечаю, что он убрал ополаскиватель для рта, который стоял здесь ночью, а вместе с ним и аспирин.

Все безрецептурные лекарства исчезли.

И тогда на меня накатывает отвратительное осознание.

Это было абсолютно намеренно.

Помимо лекарств, он убрал и бритвы.

Всё, что хотя бы отдалённо могло бы помочь вскрыть замок.

Этот человек буквально подготовил меня к худшему сценарию ломки.

Слёзы наполняют глаза, а под кожей расползается холодный, онемевший ужас.

Теперь лишь вопрос времени, когда начнутся галлюцинации.

Кошмары.

Голоса.

И тогда он пожалеет, что забрал эти чёртовы таблетки.

Но сначала придёт эта чудовищная ломка.

Та, о которой я читала.

Та, в которую уже немного погружалась в те редкие разы, когда запас заканчивался, и мне приходилось в отчаянии искать новую дозу.

Пятясь из ванной, я снова осматриваю стены комнаты в поисках теней, а затем забираюсь обратно в кровать, прячась под одеялом.

— Есть коробка. Коробка, полная шариков.

Покачиваясь взад-вперёд на кровати, я не отрываю взгляда от ярко освещённой ванной, игнорируя глаза, наблюдающие за мной из угла комнаты.

На периферии я вижу череп.

Рога.

Его голос эхом раздаётся у меня в голове, но я продолжаю сосредотачиваться на свете впереди.

— Все, кроме двух, красные. Все, кроме двух, зелёные. Все, кроме двух, синие. Сколько шариков в коробке?

Эта загадка из книги, которую я раньше держала возле кровати в домике — той самой, что читала перед сном.

Если я просыпалась от кошмаров, я старалась вспомнить загадки, и это отвлекало меня от галлюцинаций.

— Три. В коробке три шарика.

Я представляю мягкий стук каждого, падающего в коробку.

Тук, тук, тук.

Три, два, один.

Взгляд на стену всё ещё улавливает зловещее свечение выбеленной белой кости, и я резко отворачиваюсь.

Это не работает.

Загадки, счёт — обычно это всегда прогоняет видения, но сегодня ночью это не работает!

— Есть коробка. Коробка, полная шариков.

Уже больше четырёх утра.

Скоро взойдёт солнце, и я надеюсь, что тени рассеются.

Возможно, Тьерри принесёт мне таблетки, когда увидит, что с двух ночи я так и не уснула.

Ещё пару часов.

Я смогу выдержать.

Я уже выдерживала раньше, когда мой запас иссякал.

— Все, кроме двух, красные. Все, кроме двух, зелёные. Все, кроме двух, синие…

Кап.

Кап.

Кап.

Вода капает из крана в ванной, и этот звук отдаётся у меня внутри черепа.

По краям нависает кромешная тьма, угрожая утянуть меня под себя, но это размеренное капанье снова выдёргивает меня обратно в мою кошмарную реальность.

Мою голову терзают беспорядочные мысли, которым сейчас здесь не место.

Те, что словно зависли на окраинах сознания, цепляясь острыми крючьями за моё внимание.

Почему мой отец не вернулся за мной?

Почему он не постучал три раза?

Почему?

Этот вопрос эхом разносится у меня в голове.

Я прячу голову под подушку, пытаясь заглушить его бесконечное звучание.

Ответ — это тёмная тень с белым светящимся лицом.

Наблюдающая за мной.

Насмехающаяся надо мной из угла комнаты.

Я не буду смотреть.

Я не могу.

Кап. Кап. Кап. Тук. Тук. Тук.

Прекрати!

Прекрати!

Конечности дрожат от изнеможения, пока я, шатаясь, выбираюсь из кровати и, едва переставляя ноги, направляюсь к ванной.

Комната вокруг меня искажается от движения, колени подгибаются под тяжестью собственного тела.

Прежде чем я успеваю добраться до крана, я валюсь на пол.

Глухой удар черепом отзывается резкой болью, простреливающей пазухи, и рефлекторно я закашливаюсь.

Кровь течёт из носа вниз по щеке, и когда я касаюсь пальцем тёплой липкой жидкости, тьма по краям начинает сжиматься ещё сильнее.

Замыкаясь вокруг меня.

Раздирающая боль терзает мой желудок, словно зверь, отчаянно пытающийся вырваться наружу.

Пульсация в голове и носу отдаёт давлением прямо в глаза, в то время как под рёбрами разрастается зияющая боль, будто мои внутренности выскребли лопатой.

— Помогите мне! Пожалуйста!

Слова эхом отражаются от плитки голосом одновременно хриплым и сорванным.

Сжавшись в комок, я вдруг осознаю, что лежу не на полу, как думала, а в постели — одеяла шевелятся вместе со мной.

Крови на руках больше нет, но неумолимый грохот в черепе остаётся.

Стены начинают дрожать, выпуская длинные полупрозрачные змееобразные формы, которые скользят внутрь и наружу сквозь дерево, словно змеи.

Покалывание в руке заставляет меня опустить взгляд — такие же прозрачные черви ползут по моей коже.

С криком я начинаю яростно царапать руки, вонзая ногти в одного из червей, который пытается зарыться в моё запястье.

— Убирайтесь из меня! Убирайтесь из меня!

Ни дрожь, ни попытки расцарапать кожу не сбивают его с пути, и в тот момент, когда он всё же вползает внутрь, я резко подскакиваю с новым воплем.

Рыдание вырывается из груди, когда одеяло начинает шевелиться так, будто тысяча змей скользит по моим ногам.

Следом раздаётся монотонное шипение — предупреждение о том, что они заползли мне в уши.

Зажав голову руками, пытаясь перекрыть этот звук, я крепко зажмуриваюсь и кричу. Громко. Протяжно.

Но даже мои крики не способны заглушить это шипение.

— Прекратите! Прекратите это!

Пот стекает по вискам, несмотря на озноб, сотрясающий всё моё тело.

Тошнота скручивает и бурлит в желудке одновременно с тем, как кислота обжигающим потоком поднимается по горлу.

Я успеваю повернуть голову как раз вовремя, чтобы извергнуть содержимое желудка, и тёплая жидкость растекается по щеке, пока я лежу на боку, наблюдая, как стена то расплывается, то снова обретает чёткость.

Я отключалась столько раз, что уже потеряла счёт.

Я понятия не имею, сколько прошло часов… или дней.

А может, всего лишь минут.

Последний раз, когда я смотрела на часы, было два, но теперь я даже не уверена — дня или ночи.

Ноздри жжёт кислотой, и меня снова выворачивает.

И снова.

Я опять открываю глаза в темноте.

Бесконечной темноте.

Вздутие и нестерпимый позыв в животе предупреждают, что мне срочно нужно в ванную, но я туда не доберусь.

Давление нарастает и нарастает, распирая живот.

Глубокие спазмы заставляют меня стонать и сжиматься в комок, тяжело дыша через нос.

Всё, на что меня хватает — это рыдающий крик, когда пронзающая боль, словно ножи, выкручивающиеся внутри живота, прошивает меня волной мучения.

— Пожалуйста!

Тьма поглощает меня.

— Minou-Minou, я тебя вижу!

Этот голос вырывает меня из темноты, и я открываю глаза навстречу ослепительному свету, заставляющему вскинуть руку как щит.

Вода струится по моей коже, а мягкая ткань, пахнущая свежим лимоном, скользит по виску.

Несмотря на тёплые струи, бьющие по груди, моё тело содрогается и дрожит, а жар тёплой кожи и сильных рук окутывает меня сзади.

Именно тогда я понимаю, что лежу обнажённая, прижавшись к Тьерри, на полу душевой, пока он смывает с меня грязь.

Его согнутые колени по обе стороны от меня заставляют мои руки бессознательно скользить по мощным бёдрам вниз — к боксёрам, которые он даже не потрудился снять.

Его руки обвивают меня, притягивая ближе, и тяжесть его тела на моей груди кажется успокаивающей.

Убаюкивающей.

Размытые края реальности снова растворяются в очередном сне.

Шёлковые простыни скользят по моей коже.

Сытный запах еды заставляет желудок скручиваться от тошноты.

Тёплая жидкость наполняет рот.

Я отворачиваюсь, чтобы закашляться и жадно вдохнуть воздух.

Ещё еда.

Отталкивая её, я переворачиваюсь на другой бок, дрожа.

Так холодно.

И голодно, но не по еде.

Пустая, зияющая пустота внутри умоляет быть заполненной, но чем именно — я не могу сказать.

Моё тело слабо. Конечности ледяные.

Одеяла не способны меня согреть, словно мои внутренности промёрзли насквозь.

Горячая кожа прижимается к моей, обжигающий жар разливается по мне, сквозь меня, словно интенсивные лучи солнца.

Твёрдая поверхность упирается мне в спину одновременно с тем, как руки заключают меня в крепкие объятия.

Я судорожно выдыхаю и поворачиваюсь, утыкаясь лицом в гладкую поверхность его груди.

Тепло его тела — это настоящий ад из уюта и защиты, окружающий меня.

Я не хочу уходить.

Сидя прямо в постели, я смотрю вниз на протянутую миску в вытянутой руке Тьерри.

Над ней поднимается пар, и мой желудок урчит от запаха горячего бульона.

— Как долго я была… такой?

— Прошла неделя.

— Я целую неделю ничего не ела?

— Я кормил тебя куриным бульоном и поил водой, когда ты могла это переносить. Но ела ты немного.

Целая неделя.

Моё тело холодное и липкое и измученное, будто пережило бесконечное похмелье.

Во рту пересохло до боли, и, сглотнув ком в горле, я отпиваю бульон из миски.

Его тепло согревает живот и притупляет голодную боль.

Насыщенный вкус задерживается на языке, и именно тогда я замечаю, что всё стало ярче.

Свет. Запахи. Вкусы.

Будто только сейчас я по-настоящему ощущаю мир, который раньше был приглушён тонкой дымкой.

— Ты ухаживал за мной всё это время.

Жгучее унижение обжигает щёки, потому что я даже не хочу представлять, через что ему пришлось пройти за последнюю неделю.

— Да.

— Лучше не станет, знаешь. Именно галлюцинации и заставили меня начать их принимать.

— Какие галлюцинации?

Я качаю головой.

— Неважно.

— Сейчас я не стану давить, chère. Но рано или поздно ты расскажешь мне всё.

— И почему ты так в этом уверен?

Вместо ответа он протягивает мне стакан воды, который я слишком жадно осушаю, проливая часть себе на шею.

Опустив взгляд, я замечаю ослепительно белую футболку, без сомнений принадлежащую ему, а движение бёдер подтверждает, что под ней на мне нет трусиков.

Гладкость кожи подсказывает, что в какой-то момент он, должно быть, побрил меня, хотя я ничего из этого не помню.

— Почему ты это сделал? — спрашиваю я, не поднимая на него глаз, боясь увидеть в них жёсткую правду. Искренность, с которой я сейчас не готова столкнуться.

— Сделал что?

— Забрал таблетки.

— Ты злоупотребляла ими.

— Ладно, а ты кто такой? Ходячая социальная реклама против наркотиков? Какое тебе вообще дело?

— Так уж вышло, что я видел, как человек, который был мне очень дорог, из-за них скатился в состояние, из которого уже нельзя было вернуть.

Этого я не ожидала.

Я ожидала чего-то эгоистичного, что больше соответствовало бы ему.

Например, что он просто не хотел смотреть, как я их принимаю.

Или что пакет слишком захламлял его комнату.

— Кто это был?

— Моя мать.

— Ты сказал “был дорог”. То есть её больше нет в живых?

— Нет. Несколько лет назад она покончила с собой.

— Мне жаль.

У волка всё-таки есть человеческая сторона. Почти слишком человеческая. Болезненно человеческая.

— Но это всё равно не объясняет, почему ты прошёл через всё это. Почему просто не вышвырнул меня?

— Я не собираюсь тебя вышвыривать. Во всяком случае, пока. Были некоторые допросы. Теперь ты у них на радаре.

— Освежи мне память. За последнюю неделю произошло слишком многое. Кто именно снова за мной охотится? И почему?

— Я ещё не до конца это выяснил. У меня тоже была масса дел за эту неделю.

— Отмывание денег, должно быть, действительно выжимает из тебя все соки.

— Да. Между этим и уборкой рвоты с дерьмом я практически выжат досуха.

Очередная волна смущения обжигает мои щёки.

— Я не просила тебя делать всё это. С таблетками я бы прекрасно справилась сама.

— До тех пор, пока они не закончились бы. А потом кто знает, на какие отчаянные выходки ты бы пошла.

— Что, боишься, что я сбегу к и выложу все твои секреты? Здесь же ничего нет. Куда мне вообще идти?

— В этом и заключается всё дерьмо зависимости. Ты и сама не знаешь, на что способна, пока не окажешься достаточно отчаявшейся.

Отвести взгляд — единственное, что я могу сделать, чтобы спрятаться от правды в его словах.

Ради таблеток я делала много отчаянных вещей.

Пугающих вещей.

— Я всё ещё хочу их. Это никуда не исчезнет. И когда начнутся кошмары? Я превращусь в грёбаный хаос.

— Я готов рискнуть.

— Ну да. Посмотрим. Знаешь, сколько людей я отпугнула за свою жизнь? Слишком много, чтобы сосчитать.

Поднявшись со стула, он упирается кулаками по обе стороны от меня и наклоняется ближе.

— Меня не так легко напугать, moiselle.

Лучи палящего жара вытягивают по моей коже липкий слой пота.

Не сводя взгляда с двух зловещих глаз Моисея, торчащих над поверхностью воды, я засовываю дольку апельсина в рот и слизываю липкий сок с пальцев.

Назойливое жужжание комара щекочет ухо.

Один сильный шлепок оставляет ладонь влажной, и я вздрагиваю от жалящего укуса на шее.

Когда ты трезвая, всё раздражает в десять раз сильнее.

Жара и влажность настолько невыносимы, что кажется, будто я вдыхаю пар.

Я бы многое отдала даже за возможность окунуть в воду хотя бы палец, чтобы остыть, но не сомневаюсь, что Моисей тут же сделал бы из него неудовлетворительную маленькую закуску.

Полагаю, я могла бы спокойно охладиться внутри лодки, но целая чёртова неделя в этом месте, без какого-либо контакта с внешним миром, довела меня до состояния абсолютной скуки.

Скука рождает тягу.

И, к несчастью, помимо того, что Тьерри спрятал все безрецептурные лекарства, он ещё и запер алкоголь. И вредную еду.

Так что вот я здесь — ем грёбаный апельсин. Особенно последние два дня мне буквально хотелось выползти из собственной кожи.

Я, кажется, съела фруктов примерно на собственный вес.

Хотя, признаю, это беспокойство хотя бы отвлекает меня от галлюцинаций, я знаю, что меня ждёт.

Это лишь вопрос времени, когда белый череп с рогами снова вползёт на периферию моего зрения.

Тишина была худшей частью всего этого.

И, к сожалению, именно в тишине мой разум снова возвращается к тому, что произошло четыре ночи назад — когда он держал меня в своих руках, согревая.

Я стараюсь не думать о том, насколько комфортно чувствовала себя в тот момент.

Насколько это казалось простым и правильным, несмотря на унизительное осознание, что он видел меня в моём самом худшем состоянии.

С тех пор Тьерри, похоже, стал появляться ещё реже.

Что, откровенно говоря, совсем не помогает моей психике во всём этом.

Изоляция и одиночество этого места сами по себе ощущаются как симптом, постоянно раздирающий меня изнутри.

Мы почти не разговариваем даже мимоходом.

Он уходит ещё до того, как я просыпаюсь, и возвращается домой уже после того, как я ложусь спать.

Днём я роюсь во всех его вещах, в основном пытаясь найти нож, который мне дал Расс, но пока так и не наткнулась на него.

То, что я считаю его кабинетом, всегда заперт и, похоже, там какой-то серьёзный засов, потому что вскрыть эту чёртову дверь у меня до сих пор не получилось.

Если бы федералы когда-нибудь обыскали это место, единственной уликой, связывающей его с этим домом, была бы его грёбаная зубная щётка — и даже её он каждый вечер начищает до блеска в своём космическом корабле.

Ни одной фотографии. Ни одного письма. Ни одной записной книжки с каракулями. На всей этой лодке.

По крайней мере, в комнатах, куда у меня был доступ. Можно подумать, этого человека вообще не существует.

И я почти уверена, что это намеренно.

Проводить время здесь — всё равно что считать трещины в Чистилище, ожидая хоть чего-то.

Каких-то новостей.

Объяснений.

Причины, по которой меня здесь держат.

Несмотря на то, что мне позволено свободно передвигаться по лодке, это всё равно тюрьма — с водой, кишащими аллигаторами, и узкой полосой леса, где, вероятно, полно ядовитых змей и прочей незнакомой мне живности.

И ради чего?

Потому что какой-то эмоционально отстранённый гермофоб утверждает, что за мной охотятся плохие люди?

Что это вообще, чёрт возьми, должно значить на данном этапе?

В те редкие короткие моменты за последние несколько дней, когда я пыталась добиться от него объяснений, в ответ получала лишь раздражённое ворчание и какой-нибудь короткий холодный ответ, прежде чем он снова исчезал из комнаты.

Как бы я ни ценила наличие крыши над головой, где мне не приходится переживать о тех огромных крысах, о которых я читала — нутриях, как их здесь называют или о каком-нибудь случайном луизианском жуке, заползающем ко мне в спальный мешок, я не проделала весь этот путь сюда, чтобы стать одинокой пленницей болот.

И на этом этапе я уже даже не уверена, говорит ли он вообще правду.

Он вполне мог выдумать всю эту историю просто для того, чтобы удерживать меня здесь.

Но зачем?

Понятия не имею, учитывая, что за последнюю неделю он почти ничего не делал, кроме как рычал и бормотал что-то себе под нос всякий раз, когда находился рядом со мной.

А что, если он просто выжидает? Ждёт чего-то?

Там, откуда я родом, люди не делают добрые поступки просто так, и Тьерри совершенно не похож на посла доброй воли.

Он больше похож на мошенника. Гладкого, расчётливого вора. И, думаю, я уже явно задержалась здесь дольше, чем следовало.

Я хочу вернуть свой грузовик.

Хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя здесь полностью запертой, даже если парковать его тут негде.

Может, я могла бы придумать какое-нибудь оправдание — типично девчачье, вроде необходимости купить тампоны, — чтобы заставить его отвезти меня в город.

Это было бы не так уж далеко от правды, учитывая, что цикл у меня должен начаться примерно через неделю.

Он у меня всегда был слегка сбитым — каждые пять недель вместо четырёх.

Иногда его вообще нет.

Как бы там ни было, мне нужен план побега. На случай, если с ним всё станет слишком непонятно.

Напротив причала Моисей выбирается из воды, лениво выползая на берег к клочку травы, где устраивается под солнцем.

Всё, что мне остаётся — лишь злобно смотреть на этого маленького ублюдка.

Большого ублюдка, вообще-то.

Глядя на своё отражение в воде, я мысленно подначиваю себя опустить туда ногу.

Хотя бы палец.

По крайней мере, если аллигатор его откусит, это станет отличным поводом покинуть лодку ради больницы.

Хотя, скорее всего, я просто истеку кровью ещё до возвращения Тьерри.

Услышав вдалеке пронзительный визг, я резко поворачиваю голову к лесу.

Высокий, надрывный, он звучит с явной паникой.

А может, и болью.

Прилив адреналина заставляет сердце колотиться в груди, как стадо носорогов, и, вскочив на ноги, я бросаюсь внутрь лодки, взглядом выискивая подставку с ножами, которую он, очевидно, тоже спрятал вместе со всем остальным.

Вместо этого я роюсь в ящике со столовыми приборами и хватаю грёбаную вилку, после чего снова вылетаю наружу, направляясь в лес.

Чёртова вилка.

Пожалуй, самое идиотское оружие, которое только можно было выбрать, но, по крайней мере, я не совсем безоружна.

Или безвилочна.

Крепко сжимая зубцы, я пробираюсь между деревьями, высматривая не только источник звука, но и змей в кустах.

Мягкая чёрная земля и корни, торчащие из почвы, делают прогулку босиком крайне неприятной.

Заметив впереди движение, я щурюсь и различаю женскую фигуру, распростёртую на земле, машущую мне рукой.

— Помогите! Пожалуйста!

.

Сумасшедшая уборщица.

Опустив плечи, я опускаю своё нелепое оружие и тяжело шагаю через упавшие ветки, впивающиеся в ступни, обходя подозрительные участки, под которыми, я уверена, непременно пряталась бы, будь я змеёй.

Подойдя ближе, я оглядываю лес вокруг и осматриваю её на наличие явных ран.

— Что случилось?

— Я упала. Гналась за проклятым chaoui, что добрался до моих кур.

— Chaoui?

— Енот, — поясняет она.

Я киваю на её ногу.

Несмотря на душераздирающие крики о помощи, она не выглядит сломанной или вывернутой.

— Думаешь, сможешь встать?

Она протягивает мне руку.

— Не знаю. Поможешь?

Волоски на затылке встают дыбом — так всегда бывает, когда интуиция подаёт сигнал.

С заметной неохотой, которую она наверняка уловила, я всё же наклоняюсь.

В ту же секунду, как она хватает меня за руку, она резко дёргает меня к себе, поджимает ноги и вскакивает на колени.

— Он убийца! Этот человек уже убивал раньше, chère, и я говорю тебе — тебе небезопасно оставаться с ним. — нахмурившись, я вырываю руку и отступаю назад, но она бросается к моей ноге. — Я умоляю тебя. Пожалуйста. Я могу помочь тебе сбежать от него. Я могу отвезти тебя в безопасное место.

— Убери от меня свои грёбаные руки, пока я не отделила твою кисть от руки.

Словно снова придя в себя, она отпускает меня и опускает взгляд.

— Я не пытаюсь тебя напугать. Я просто не хочу, чтобы тебе причинили боль.

Неделю назад эта женщина сбежала от меня так, будто я была демоном, пришедшим пожрать её душу, а теперь вдруг начала обо мне заботиться?

Не верю.

Снова окинув взглядом деревья вокруг, я держу вилку перед собой, медленно отступая.

— У этого человека была сестра, которая пропала. Была здесь в один день, исчезла на следующий. Спроси его о ней. Спроси, что с ней случилось.

Сестра?

Я не видела ни единого доказательства, что у него вообще есть сестра.

— Пообещай мне кое-что, — говорит она, поднимаясь на ноги. — Пообещай, что не скажешь ему, что я тебе это рассказала. Не говори, что я с тобой говорила. Несколько ночей назад он пришёл к моему дому и тоже угрожал убить меня, если я ещё раз появлюсь на его территории. И он это сделает. Он убьёт меня.

Ледяное онемение медленно расползается по коже, пока я продолжаю пятиться.

Ветка ударяет меня по икре, и я спотыкаюсь назад, едва удержавшись.

Вот уж была бы ирония судьбы — заколоть саму себя грёбаной вилкой и сдохнуть здесь.

— Пожалуйста, никому ни слова, chère. Я боюсь, что он разозлится и придёт за мной.

— Не скажу, — бормочу я в замешательстве, резко разворачиваюсь на пятках и бегу обратно сквозь заросли к лодке.

Старые доски скрипят под ногами, пока я мчусь по причалу и взлетаю по ступенькам к двери.

Прохладный воздух внутри касается кожи, вызывая озноб и мурашки.

Боже, эта женщина пугает меня до чёртиков, но что, если она говорит правду? Что, если всё это время он просто играл мной? Что, если у него на меня какие-то отвратительные планы?

Мысли вихрем крутятся в голове, пока я мечусь по кухне.

Мне нужно убраться с этой лодки. Находиться так далеко, в месте, которое я не узнаю и не смогла бы отметить на карте даже под угрозой смерти, спустя целую неделю становится по-настоящему жутко.

Никакой связи. Ни души вокруг. Только безумная старая женщина. Это буквально какой-то кошмар из сказок братьев Гримм.

Должен же быть способ вернуться в город без этой гигантской плавучей махины, которой я понятия не имею, как управлять. Или где он вообще хранит ключи.

Сегодня. Сегодня вечером я спрошу его о своём грузовике. Придумаю повод выбраться в город. А потом исчезну.

Потому что на данном этапе я уже не понимаю, кому вообще можно доверять.

Можно, конечно, возразить, что он не стал бы вкладывать столько усилий в мою трезвость, если бы собирался причинить мне вред, но тогда зачем такая крайняя изоляция от всего мира?

Очевидный ответ, конечно, в том, что он не хочет, чтобы его сомнительные друзья знали, где он живёт.

Но это не объясняет, почему он держит меня здесь уже неделю.

Даже если допустить, что он действительно добрый самаритянин, почему он до сих пор не высадил меня где-нибудь у дороги с пакетом заботы и сердечным au revoir?

Почему держать меня запертой на лодке посреди чёрт знает где?

Мне нужно найти телефон.

Наверняка у такого мутного отмывателя денег где-нибудь припрятан одноразовый мобильник, как у всех подозрительных типов в фильмах.

Кто-то должен знать, где я нахожусь.

Потому что если, хотя бы в малейшей степени, эта сумасшедшая старуха права насчёт его сестры, он может избавиться от меня так же легко, как, судя по всему, избавляется от зубной щётки каждые полгода.

И никто даже не узнает, что я была здесь.

Кроме той безумной старухи.

А что, если кто-то посмотрит на неё так же, как я всего несколько минут назад? Не поверив ни единому слову.

Тогда я наверняка исчезну, став не более чем призраком.

Эта мысль оседает ещё глубже в мозгу, и новый прилив адреналина заставляет руки дрожать, а пульс — бешено колотиться.

Я пересекаю лодку и направляюсь в заднюю комнату, где спрятала номер телефона Бри.

Дыхание становится поверхностным.

Воздух густеет. Слишком густой. Остановившись, я закрываю глаза.

Дыши. Просто дыши. Думай.

Пока я роюсь в поисках бумажки, которую она вручила мне ещё в поместье Шарпантье, пальцы задевают карточку.

Я вытаскиваю её и понимаю, что это та самая из конверта.

Имя адвоката из Чикаго на одной стороне. Номер телефона, написанный от руки, на другой. Может быть, кто-то, кого знал мой отец? Может быть, кто-то, кто сможет помочь?

Мои мысли возвращаются к шерифу, и странное чувство неприятно шевелится в животе.

Мой отец никогда не доверял властям. Я помню.

Бабуля Дэй всегда называла его параноиком. Возможно, именно поэтому я и сама всегда чувствовала себя рядом с ними неуютно.

Я прячу карточку в карман вместе с помятой бумажкой, которую наконец удаётся вытащить со дна сумки.

Из ящика прикроватной тумбы я достаю несколько скрепок, найденных ранее в одном из кухонных ящиков и спрятанных на случай необходимости.

Тем более я уже пробовала их на двери, в которую собираюсь снова проникнуть. На этой лодке точно должен быть телефон.

И есть только одно место, где он наверняка может находиться.

Согнув одну из скрепок, я выхожу из спальни, опускаюсь на колени перед дверью кабинета и вставляю её в замок, пытаясь нащупать механизм.

Ничего нового.

Я уже пробовала это миллиард раз. Но теперь у меня новая мотивация. Теперь мной движет отчаяние. Когда раздаётся щелчок, я замираю. Он доносится не из двери кабинета, а от наружной двери.

Я мгновенно вскакиваю и прячу скрепку, как раз в тот момент, когда Тьерри входит внутрь.

С подозрительно сведёнными бровями он проходит на кухню, с той самой чёрной сумкой через плечо.

— Comment ça va?

— Ты сегодня рано.

— Что ты делала у моего кабинета?

— О.

Я быстро бросаю взгляд в коридор позади себя, с лёгким ужасом осознавая, что он, вероятно, мог видеть меня через окно снаружи.

— Увидела паука. Полз по полу. Убила голыми руками.

Подняв руки для осмотра, я замечаю лёгкую дрожь в пальцах и прочищаю горло.

— Хочешь попкорн?

Попкорн? Какого черта?

Выражение его лица всё ещё остаётся настороженным, и он качает головой.

— Non. Я ненадолго. Только принять душ и переодеться перед тем, как я…

Осёкшись, он снова морщит лицо в том раздражённом хмуром выражении, к которому я уже успела привыкнуть за последние несколько дней.

— Прошу прощения, — бросает он, проходя мимо.

— Подожди.

По моей просьбе он замирает на полушаге и бросает взгляд через плечо.

— Я просто…

Я сглатываю ком в горле.

— Я просто хотела узнать насчёт своего грузовика.

— Пока ничего не слышал.

Нет. Здесь определённо что-то не так.

— Спустя неделю?

Слова едва протискиваются сквозь сжатое горло.

В уголке его глаза что-то дёргается, и он поворачивается ко мне полностью, открывая весь внушительный масштаб своего тела.

— Почему ты спрашиваешь, chère?

Ответ прост, но создаётся ощущение, будто он ждёт, что я решу в уме сложнейшее уравнение.

— Я… Мне нужно… съездить в город за некоторыми вещами.

— Какими вещами?

— Женскими. Вещами.

Следующий глоток выходит болезненно громким, выдавая моё очевидное напряжение.

— Я куплю тебе их.

— Разве это не будет странно? Большой страшный ругару отправляется за тампонами? Звучит… подозрительно.

Я вздрагиваю от собственной неудачной ассоциации и нервно усмехаюсь.

— Я не в смысле… подозрительно. Я хотела сказать…

— Я сказал, что куплю все. Напиши список.

— Конечно. Ладно.

Не желая вызывать у него ещё больше подозрений, я киваю.

— Я так и сделаю. И… просто держи меня в курсе насчёт грузовика.

Даже не удостоив меня ответом, он разворачивается обратно и вставляет ключ в замок двери кабинета.

Когда он исчезает внутри на несколько секунд, я осторожно выглядываю в коридор, пытаясь хоть что-то рассмотреть.

Через щель в двери мне удаётся заметить лишь быстрые движения его рук, пока он ставит сумку на стол.

Через несколько секунд щель расширяется, и я поспешно возвращаюсь на кухню.

Потянувшись за попкорном, я стараюсь шуметь как можно сильнее, специально звеня контейнером о ближайшую банку, создавая впечатление, будто просто снова устраиваю беспорядок.

— Точно не хочешь попкорн? — кричу я ему.

В ответ раздаётся лишь раздражённое бурчание, и, услышав скрип петель, я снова выглядываю в коридор.

Он выходит из кабинета.

И оставляет дверь широко открытой, направляясь в спальню.

Как только он исчезает из поля зрения, я мгновенно бросаю кукурузные зёрна на стойке и на цыпочках крадусь к кабинету.

Чёткий шум душа даёт мне зелёный свет, и я быстро проскальзываю внутрь.

Маленький и безупречно чистый кабинет не раскрывает о мужчине больше, чем остальная часть дома.

Ни фотографий.

Ни счетов.

Ни бумаг на стильном чёрном L-образном столе и кожаном кресле.

Я открываю ящики.

Только канцелярия.

Ручки. Блокноты. Степлер. Дёргаю самый нижний, самый большой ящик. Заперт.

Я могла бы попытаться найти ключ, но сейчас важнее использовать этот редкий шанс максимально эффективно.

На столе лежит календарь, но все даты пусты. Больше ничего. Никакого стационарного телефона.

Сумка, которую он принёс, всё ещё стоит раскрытой. Я заглядываю внутрь. Пачки идеально новых стодолларовых купюр.

Судя по толщине сумки, здесь лежит больше полумиллиона долларов.

Прямо здесь. На его столе. А сверху — неприметный телефон. Ничего особенного. Никаких наворотов. Одноразовый телефон. Готова поспорить.

Я быстро хватаю его, осознавая, что времени на звонок у меня критически мало.

Но кому?

Даже если бы я захотела позвонить в полицию, что бы я сказала? Что нахожусь где-то в болотах? Сомневаюсь, что в этой штуке включён GPS, чтобы дать координаты.

Бри.

Пусть будет Бри.

Руки дрожат так сильно, что я боюсь уронить бумажку, пока набираю номер.

Первый гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Нет ответа.

— Чёрт!

Я сбрасываю и набираю снова.

Ну конечно. Никто не отвечает. Почему именно в такие моменты никто никогда не отвечает?

В моменты, когда незнакомец, убедивший тебя поехать к нему домой, продержавший тебя на своей лодке целую неделю, вполне возможно, собирается убить тебя и скормить своему домашнему аллигатору?

Я вытаскиваю карточку из заднего кармана и набираю номер детектива Лозано.

Я даже не знаю, кто он такой.

Может, этот номер вообще не работает.

— Алло?

На звонок отвечает женщина с сильным испанским акцентом.

— Здравствуйте. Эм… пожалуйста, не вешайте трубку. Я знаю, это прозвучит очень странно, но выслушайте меня. Я нашла ваш номер, и… могу я поговорить с детективом Лозано?

Следует короткая пауза, и женщина тихо всхлипывает.

— Кто это?

— Мой отец, должно быть, знал его. Эм… не хочу показаться грубой, но мне очень срочно нужно с ним поговорить.

— Мой муж мёртв. Так кто вы?

— Что ты делаешь?

Голос за спиной вызывает волну страха, пробегающую по позвоночнику, и я мгновенно сбрасываю звонок, успев услышать, как женщина ещё раз спрашивает, кто я такая.

Я резко оборачиваюсь и вижу Тьерри.

Полностью одетый — в белую рубашку и брюки.

Мокрые пряди волос беспорядочно лежат, словно он только что провёл по ним пальцами.

Ком лжи подступает к горлу, но ни одно оправдание не успевает сорваться с губ, пока разум отчаянно пытается придумать хоть сколько-нибудь убедительную причину моего присутствия в его кабинете.

Подозрительный взгляд следит за каждым моим движением, пока я кладу телефон обратно в сумку.

— Почему ты в моём кабинете?

— Я… эм. Я зашла сюда. Я просто искала свой нож.

— Твой нож.

Он медленно обходит стол с пугающе плавной, почти хищной грацией и прижимает меня к нему.

Протянув руку куда-то за мою спину, он не сводит с меня глаз.

Его тело слишком близко.

Настолько близко, что я чувствую исходящее от него тепло.

Когда он опускает руку, в ней оказывается нож, который мне дал Расс, и он проводит остриём по тонкой бретели моей майки.

— Это ищешь, catin?

Подняв подбородок, я стискиваю челюсть, чтобы зубы не застучали.

— Да. Спасибо.

— И зачем он тебе здесь? Собираешься кого-то убить?

— Сначала ты скажи мне. Ты ведь… уже убивал раньше. Не так ли?

В его глазах вспыхивает искра мрачного веселья.

— Mais, oui.

Да.

С трудом выдыхая через нос, я тяжело сглатываю.

— Что случилось… с твоей сестрой?

Веселье в его взгляде мгновенно гаснет, сменяясь мраком.

Челюсть напрягается.

— Что ты о ней знаешь?

О, Боже. Значит, это правда. Сумасшедшая старуха была права.

Когда я не отвечаю, его ладонь резко сжимает моё горло, перекрывая воздух. Мои руки взлетают вверх, пытаясь оторвать его пальцы, но он лишь сильнее вдавливает их.

— Говори!

Ярость пылает в его глазах, но я молчу. После того как он уже угрожал убить ту женщину — ни за что.

Гнев, исходящий от него, словно воспламеняет воздух вокруг. Его хватка на моей шее остаётся беспощадной.

— Если ты не скажешь мне, откуда знаешь о ней, я возьму этот уродливый грёбаный нож и выпотрошу тебя прямо здесь.

Голова кружится от нехватки кислорода.

Я открываю рот, и он ослабляет хватку ровно настолько, чтобы я смогла судорожно вдохнуть.

— Пошёл. К чёрту, — хриплю я.

Я мертва. Чертовски мертва.

И тот, кто найдёт моё тело, ещё будет счастлив, если сможет его опознать.

Безумная жестокость отражается в расширившихся зрачках и скрежете его зубов. Острый край его Г-образного стола врезается мне под бёдра, когда он тащит меня за шею по жёсткой поверхности.

Когда ноги ударяются о пол, он даже не замедляется.

Крик застревает в горле, пока он грубо выпрямляет меня и волочит дальше по кабинету.

Руки беспомощно хватаются за всё подряд. За что угодно.

Ногти царапают стены, но я тут же теряю опору от нового резкого рывка.

Перед глазами плывут круги. Поле зрения сужается под наступающей темнотой.

Один сильный толчок — вспышка света взрывается за закрытыми веками, и моё тело взмывает в воздух. Мягкая поверхность ловит меня, когда я падаю спиной на кровать. Судорожно хватая воздух, я переворачиваюсь на бок, делая короткие, рваные вдохи.

— Скажи мне, кто, блядь, рассказал тебе о моей сестре, или я заставлю тебя страдать так, как ты даже представить себе не можешь.

Слёзы жгут глаза, и его силуэт расплывается за водяной пеленой. Но не это уничтожает меня.

Я всегда чувствовала, что умру какой-то безумной, неестественной смертью, потому что от дьявола невозможно убегать вечно.

Рано или поздно он придёт за платой. И это будет ужасно.

Нет. Меня уничтожает то, что я доверилась. Впервые за долгое время я доверилась другому мужчине.

И ошиблась.

Так чертовски ошиблась.

— Мне стоило прислушаться к своим инстинктам насчёт тебя, — шепчу я дрожащим от слёз голосом.

— Мне тоже стоило прислушаться к своим.

С напряжённой челюстью он бросает взгляд вниз, затем назад, подхватывает мой рюкзак с пола и направляется к двери.

Всё, что у меня есть. Всё, что осталось от дома.

— Нет!

Я бросаюсь за ним, но дверь захлопывается прямо перед лицом.

— Нет!

Дёргаю ручку. Заперто.

— Выпусти меня!

Я колочу ладонями по дереву.

— Выпусти меня!

Я бросаюсь к самому большому окну над кроватью и распахиваю его, но оно открывается лишь настолько, чтобы могла пролезть рука.

— Помогите! Помогите мне!

Я кричу в надежде, что сумасшедшая старуха услышит.

Может быть, она позовёт помощь.

— ! Помоги мне! Помоги!

Паника поднимается к горлу, а туман головокружения застилает разум. Крепко зажмурившись, я делаю длинные глубокие вдохи. Только не потерять сознание. Только не сейчас.

Рухнув на кровать, я отчаянно пытаюсь справиться с приступом, который делает меня совершенно неустойчивой на ногах.

Откуда, блядь, она узнала о моей сестре?

Я достаю одноразовый телефон из сумки и открываю последний набранный номер. Затем хватаю ключи, отпираю нижний ящик стола и достаю оттуда ноутбук.

Ввожу номер. Появляется имя женщины. Габриэла Лозано. Аризона.

Никогда о ней не слышал.

Ради интереса я ввожу её имя в поисковик, и тот выдаёт ряд статей о пропавшем полицейском. Открываю первую. Лицо, появившееся на экране, бьёт меня под дых.

Кастелльяно.

Тот самый человек, которого несколько месяцев назад я перевозил сюда из Техаса.

Согласно статье, он был детективом из Финикса, расследовавшим дела о пропавших молодых женщинах и девушках.

Около семи лет назад он ушёл под прикрытие, что вполне совпадает с досье, которое мне на него дали, где также указывалась его связь с картелем примерно с того же времени.

Я смотрю на его фотографию. Аккуратный. В форме.

Совсем не похож на того мужчину в дорогом костюме и с отросшей щетиной, которого я знал. И этот ублюдок ни разу не сообщил мне, что он коп.

Даже тогда, когда остался последним выжившим, а я держал пистолет у его головы.

Он хотел, чтобы я отвёз его к Хулио.

Проводя рукой по лицу, я пытаюсь понять, зачем Хулио понадобилось тащить полицейского под прикрытием из Финикса аж в Луизиану. Да ещё и связанного с конкурирующим картелем.

И какого чёрта ко всему этому имеет отношение Селеста?

Захлопнув ноутбук, я хватаю её рюкзак со стола. Тот самый, который, очевидно, недостаточно тщательно проверил, когда она впервые здесь появилась — слишком сосредоточенный на том чипе.

Я вытряхиваю на стол одежду, немного косметики, дезодорант и прочие мелочи. Полностью выворачиваю рюкзак. В основном отделении ничего важного. Расстёгиваю передний карман и вытаскиваю сложенную фотографию.

Маленький светловолосый ребёнок, сидящий рядом со своей матерью. Знакомые лица.

И этот удар бьет куда больнее.

Это немного, но мне всё же удалось найти гладкую стальную опасную бритву, спрятанную среди его принадлежностей для бритья. Тех самых, которые он, должно быть, проглядел, стараясь запереть от меня всё остальное.

Проведя большим пальцем по лезвию, я убеждаюсь, что оно такое же острое, каким выглядит, и способно нанести ровно столько вреда, сколько нужно, чтобы выиграть немного времени.

Когда в замке слышится возня ключа, я прячу бритву под подушку и подтягиваю колени к груди.

Тьерри врывается в комнату, сжимая в руке фотографию сына и жены Расса.

— Ты знаешь, кто это?

Сдержанная ярость в его голосе ясно даёт понять, что с прошлого раза он ничуть не успокоился.

— Кто дал тебе это?

Да пошёл ты.

Я не собираюсь рассказывать этому безумному ублюдку ни единого слова о семье Расса. Скорее всего, это просто уловка, чтобы заставить меня заговорить. Угрожать тем, кого, как он думает, я знаю, в обмен на признание, кто рассказал мне о его сестре.

— Кто они для тебя?

С каждым его шагом ко мне под кожей расползается страх.

Этот всплеск «бей или беги» мне слишком хорошо знаком за последние годы, но сейчас он ощущается ещё сильнее.

Этот человек убьёт меня.

Это предельно ясно в его тёмных глазах, напоминающих волчьи, пока он медленно приближается.

— Говори.

— Я не знаю их.

— Ложь!

Оскалив зубы, он бросается вперёд, и прежде чем я успеваю схватиться за лезвие, он перехватывает оба моих запястья, крепко прижимая меня к кровати.

— Ты расскажешь мне всё. Кто ты на самом деле и какого хрена знаешь этих людей.

Я брыкаюсь, извиваюсь, пытаюсь вырваться, но вся моя борьба бесполезна против этого мужчины, который наваливается сверху, оседлав меня, словно стальная глыба.

— Слезь! Слезь, мать твою!

Двигая бёдрами, прижимаясь ко мне, он утыкается лицом мне в шею, а его пальцы почти перекрывают кровообращение в кистях.

— Я и получаю удовольствие, mon chaton⁷⁴. И если ты, блядь, не заговоришь, я получу ещё больше удовольствия от твоих криков боли.

— Я не знаю, кто эти люди! Я нашла эту фотографию!

— Ты, мать твою, лжёшь мне! Всё это время ты, мать твою, мне лгала. И я вырежу из тебя правду, fille. Кусок за куском.

— Ты псих. Грёбаный психопат!

— Ты даже половины не знаешь. Так что советую тебе начать говорить. Откуда, мать твою, у тебя эта фотография?

Плотно сжав губы, я поверхностно дышу через нос, чувствуя бешеный пульс и скрежет собственных зубов.

Я не выдам ему семью Расса. Ни за что. Я скорее умру, чем позволю этому ублюдку выследить и убить их.

— Гори в аду.

В наступившей жуткой тишине я замечаю вспышку чего-то тёмного в его глазах. Пустоту человека без души. Человека, который без колебаний всадит в меня лезвие.

Если только я не буду сопротивляться.

Его взгляд прикован к моим губам, и кажется, он на мгновение действительно заворожён. Возможно, ему и правда нравится это.

Я резко бью коленом вверх, попадая ему в пах. Он рычит, отпуская одно моё запястье, чтобы схватиться за себя.

Именно в этот момент я тянусь под подушку за лезвием и, не теряя ни секунды, полосую им по его лицу.

— Чёрт!

Он отшатывается достаточно, чтобы я смогла скатиться на пол. Рука тянется к моей ноге, но я отпихиваю его ударом и вскакиваю.

Заметив свою сумку, когда пробегаю мимо кабинета, я за долю секунды решаю оставить её, услышав позади:

— Селеста!

Я игнорирую его и несусь через лодку, вылетая за дверь, на причал, прямо к лесу. Пелена тьмы нависает над окружающими деревьями. Ветки царапают кожу, а лес режет подошвы ног.

Я бегу вслепую, лихорадочно высматривая место, где можно спрятаться. Кровь грохочет в ушах, лёгкие горят от нехватки воздуха.

— Minou, minou…

Призрачный голос эхом разносится вокруг.

Судорожно вдохнув, я резко останавливаюсь и оборачиваюсь, пытаясь среди тёмных силуэтов деревьев найти источник звука.

О, нет. Нет.

— Есть коробка. Внутри коробки шарики… шепчу я загадку, переступая через груды упавших веток и деревьев, трещащих под ногами. Один синий. Один красный. Один зелёный… Minou, minou, я тебя вижу…

По затылку пробегают мурашки, и ледяной холод расползается под кожей, несмотря на липкий влажный воздух.

Воспоминания вспыхивают обрывками.

Бег сквозь деревья. Незнакомец в козлином черепе. Укрытие среди кипарисов. Верхушки деревьев. Чёрные птицы. Темнота.

Minou, minou. Я тебя вижу.

Воздух покидает лёгкие. Моё тело парализует паника. Что-то с силой врезается в меня, сбивая на землю.

С тяжёлым хрипом я смотрю вверх и вижу Тьерри. Его лицо, покрытое кровью, выглядит как нечто из фильма ужасов.

Безумный взгляд.

Он прижимает меня к земле, оседлав сверху, как и раньше.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Схватив мои руки над головой, он волочит меня к упавшей ветке, наполовину поднятой над землёй и упирающейся в толстый кипарис.

Ветка пружинит подо мной, кора царапает спину.

Уперев ноги по обе стороны, я изо всех сил пытаюсь удержать равновесие, настолько сосредоточившись на этом, что едва замечаю металлический звон ремня, который он расстёгивает и вытаскивает из петель брюк.

Мои ноги широко разведены под ним.

Я вонзаю пятки в мягкую землю, пытаясь оттолкнуться назад.

— Нет. Пожалуйста, нет. Только не это. Пожалуйста, только не это.

Он не произносит ни слова.

Удерживая мои руки над головой, он обматывает ремень вокруг запястий, привязывая меня к ветке подо мной.

Руки начинают распухать от давления.

Я пытаюсь вырваться, но он затягивает ремень ещё сильнее, вдавливая запястья в жёсткую кору.

Ужас поднимается к горлу. Грудь леденеет. Желудок скручивает страхом. Жёсткая поверхность учительского стола впивается в спину. Запястья связаны бечёвкой.

Крики. Громкие, надрывные крики.

— Нет! Нет! Отпусти меня! Отпусти!

Новый вопль вырывается из меня, пока руки дрожат в отчаянных попытках освободиться.

Этот образ разрывает мои воспоминания.

Тот день, когда мой учитель попытался связать меня во время секса. Картина, которую я спрятала глубоко внутри себя.

В тот день у меня случилась паническая истерика, привлёкшая внимание другого преподавателя.

Его уволили. Уволили.

Все эти годы я убеждала себя, что он просто исчез.

Но нет. В тот день он перешёл черту. Ту, которую я изначально позволила пересечь.

Но в тот момент, когда он поднял мои руки над головой, меня накрыло.

Я запаниковала. Отключилась.

О, Боже. Теперь я помню.

Всё.

Выражение сожаления на его лице. Унижение. Разум уносит меня ещё дальше. К ещё более ранним воспоминаниям. Я лежу на лесной земле. Надо мной верхушки деревьев. Чёрная птица. Шёпот. Связанные руки.

Пока мой разум захлёбывается этими новыми откровениями, Тьерри отходит от меня, возвращается туда, где я стояла секунды назад, и поднимает что-то с земли.

Когда он возвращается, я вижу белую рукоять ножа, который мне дал Расс, и отблеск стали в тусклом свете луны.

Извиваясь и дёргаясь, я отчаянно пытаюсь вырваться.

Кора врезается в позвоночник. Ветка качается подо мной, но она слишком толстая и прочная, чтобы сломаться.

Тьерри смотрит на меня сверху вниз, облизывая губы.

И по выражению его глаз я прекрасно понимаю, какие мысли сейчас крутятся у него в голове.

— Кто, блядь, дал тебе эту фотографию?

— Я не скажу тебе ни хрена.

Слова дрожат на рваном, сбитом дыхании.

— Так что, если собираешься вспороть меня, просто сделай это уже.

— Тшшш. Расслабься, moiselle. Я не собираюсь вспарывать тебя. И уж точно, блядь, не собираюсь заканчивать это быстро.

Оседлав ветку, он нависает надо мной.

Я напрягаю живот, пытаясь подтянуть ноги достаточно высоко, чтобы ударить его, но на этот раз он без труда раздвигает их.

— Ты всё равно заговоришь. Видишь ли, пытки — своего рода моя специализация.

Он разрезает бретель моей майки, и та соскальзывает с плеча.

Сквозь пелену слёз я наблюдаю, как он проводит пальцем вдоль моей ключицы и спускает ткань ниже, обнажая бюстгальтер.

Ярость внутри меня сменяется смирением.

— Делай, что должен. Я не скажу ни слова.

— Скажешь. Обещаю.

Смочив большой палец языком, он начинает медленно, лениво выводить круги поверх тонкой кружевной преграды, и это ощущение стягивает низ живота, заставляя мой слишком чувствительный сосок затвердеть.

Моё грёбаное предательское тело едва ли не умоляет его продолжать.

— Приятно, правда? Настолько приятно, что, готов поспорить, ты бы кончила только от этого.

— Даже близко нет, — отвечаю я, проглатывая ложь.

Его тёмный смешок лишь сильнее разжигает моё унижение.

— Я знаю лучше. К твоему сожалению, я не славлюсь мягким обращением со своей добычей.

Одним движением пальцев он расстёгивает застёжку, и грудь выскальзывает ему в грубую ладонь.

Одним движением большого пальца он отпускает её, поднимая вместо этого нож.

— Скажи, каков твой болевой порог?

Холодное остриё касается груди, и я извиваюсь, пока он почти невесомо ведёт лезвием по коже.

Лишь слабая царапина скользит по изгибу груди, а когда он касается соска, щекочущий импульс ударяет прямо в низ живота. Я судорожно выдыхаю, утыкаясь лицом в руку, и сильнее стискиваю пальцами кожаный ремень, удерживающий меня.

Ты можешь мне доверять. Они не понимают тебя так, как я, малышка. Расслабься.

— Скажи мне, кто на этой фотографии, chère.

Несмотря на его пугающее спокойствие, гораздо более собранное, чем раньше, в голосе всё ещё звучит жёсткая, непреклонная сталь.

Что-то отстранённо обаятельное, но с зловещим подтекстом.

Пока разум утягивает меня в нежеланные воспоминания, Тьерри продолжает удерживать меня в реальности.

— Нет, — выдыхаю я, пытаясь игнорировать покалывание под кожей, пока он играет с моей грудью.

К моему облегчению, он ведёт нож ниже, и, услышав треск ткани, я осмеливаюсь взглянуть вниз.

Он разрезает майку.

Вдоль. Посередине. Обнажая живот.

О, Боже.

Я пытаюсь представить, каково это — лезвие в животе. Я даже не помню, как ощущался удар в челюсть.

— Ты знала женщину на той фотографии?

Холодная сталь танцует вокруг пупка, медленно прокладывая путь к пуговице шорт.

— Скажи мне.

— Нет.

Когда ткань снизу дёргается, слеза скатывается по виску. Шорты сползают вниз, натягиваясь на разведённых бёдрах. Прохладный летний воздух касается обнажённой кожи, пока ткань впивается в плоть.

Холодная тупая поверхность — это рукоять ножа, которую он проводит вдоль моего открытого шва.

— Пожалуйста. Тьерри.

— Скажи мне то, что я хочу знать, и всё закончится прямо сейчас.

Вверх и вниз.

Медленными, осторожными движениями он проводит гладкой рукоятью. Что-то скручивается внутри живота. Но это не тошнота.

Что-то порочное. Опьяняющее. Пульсирующее.

Бёдра дёргаются, когда он ведёт рукоять ниже, описывая круги у входа.

Скользящее движение становится молчаливым, унизительным признанием предательства моего собственного тела.

— Такая мокрая.

Глубокий тембр его голоса у моего уха заставляет меня ещё сильнее спрятать лицо в сгибе руки.

— Тебе нравится эта пытка?

— Пошёл ты.

Смущающая правда в том, что мне нравится отвлечение.

То, как его действия каким-то образом гасят панику внутри, превращая страх во что-то незнакомое.

Во что-то желанное.

Что само по себе ощущается почти освобождающе.

Сильно.

С каждым прикосновением лезвия я всё дальше от чёрной бездны, готовой поглотить меня, и всё ближе к реальности настоящего момента.

Он снова ведёт рукоять вверх по шву и прижимает два пальца к моим мягким губам, раздвигая их, открывая меня ночи.

— Скажи мне остановиться, chaton, и я остановлюсь.

Раскаяние в его голосе звучит почти как мольба. Слова мужчины, разрываемого собственной совестью.

Я не могу.

О, Боже, я не могу.

И, должно быть, я больна, раз позволяю этому происходить. Настолько сломана внутри, что он вполне может просто добить меня.

Давление у входа — это округлая рукоять, угрожающая проникнуть внутрь. Маленькие пульсации умоляют её войти.

— Скажи мне, где ты взяла эту фотографию, Селеста. Мне нужно знать.

Из меня вырывается мучительный звук, и я выгибаюсь, грудь подаётся вверх. Часть меня хочет рассмеяться от абсурдности происходящего.

Мой мучитель теряет свою жёсткость, пытаясь терзать меня, в то время как вся власть остаётся у меня — через моё собственное наслаждение.

Это самое ошеломляющее чувство, которое я когда-либо испытывала в жизни.

Я растворяюсь в нём, двигая бёдрами в дразнящем ритме, что вызывает новую волну возбуждения, делая скольжение ещё более гладким.

— Чёрт, — слышу я его приглушённый голос.

Я открываю глаза. И вижу, что теперь им овладело нечто другое. Не менее тёмное.

Но с проблеском того, чего я не видела в этом мужчине с самого момента своего появления здесь.

Он теряет самообладание.

Облизнув губы, я тихо стону и извиваюсь ровно настолько, чтобы кора не разодрала кожу.

— Сделай это, — шепчу я в ответ. — Я хочу, чтобы ты это сделал.

Его бровь едва заметно дёргается, и, клянусь, зрачки у него полностью расширены, насколько я могу видеть.

Давление у входа сменяется самым кончиком рукояти. Я шире развожу ноги, чувствуя, как ткань шорт и трусиков впивается в кожу.

Он толкает её глубже внутрь меня, и у меня вырывается новый всхлип.

Глубже.

Глубже.

Так глубоко, что я наконец вскрикиваю и запрокидываю голову.

Вперёд-назад, он вгоняет рукоять ножа внутрь, а рельефная резьба на ней добавляет ровно столько текстуры, чтобы у меня перехватывало дыхание.

Этот влажный, непристойный звук с каждым движением становится унизительным саундтреком худшего акта предательства моего тела, пока он трахает меня этим предметом.

Звук его стона заставляет меня опустить взгляд вниз — туда, где он вытаскивает нож и отбрасывает его в сторону.

— Почему? Почему ты должна быть такой чертовски сводящей с ума?

Он срывает с меня шорты и трусики, но в этот момент я уже словно опьянена.

Пьяна от похоти.

Этот мужчина ни разу по-настоящему не причинил мне боли за всё это время, и что-то — я даже не знаю что — подсказывает мне:

Он не сможет. Он не станет.

Опускаясь передо мной на колени, он смотрит на меня почти благоговейно, а в его глазах мерцает что-то похожее на восхищение.

— У меня envie⁷⁵ к тебе, chère.

Его пальцы впиваются в мои бёдра, раздвигая их ещё шире, и низкий мужской звук удовлетворения прокатывается у него в груди.

Тёплое дыхание касается кожи.

В ту же секунду, как его язык скользит вдоль моего лона, мой живот скручивается, а пальцы ног вонзаются в землю.

Никто. Никогда. Ни разу в жизни не делал мне кунилингус.

Мне бездумно засовывали пальцы внутрь наспех, но ещё ни один мужчина не проявлял ни малейшего интереса к моему удовольствию.

То, что обычно вызвало бы смущение от мысли о его рте на моей самой чувствительной плоти, исчезает из-за одного простого факта:

Мои руки буквально связаны.

Я тянусь против пут, чувствуя, как запястья опухают от силы, с которой я сжимаю кулаки. И снова я нахожу странную свободу в связанности.

Движения его языка совсем не похожи на рукоять ножа.

Теплее. Влажнее. Гораздо гибче.

Ощущение этого порочного маленького органа вызывает вспышку прямо в животе.

Внутри меня ноет пустота, требующая заполнения, и я трусь головой о грубую ветку, отчаянная. Голодная. Беспокойная. Обнажённая до предела. Грязная от внезапных желаний.

Желаний, которых прежде у меня не было: быть растерзанной. Разрушенной руками, удерживающими меня на месте для его пожирания. Я позволяю себе падать в эту нехоженую тьму, как Алиса, падающая в Страну чудес.

Я сдаюсь этому мужчине. Этому сильному существу.

Его искусному языку, губам и пальцам, которые словно знают тайны моих неизведанных фантазий.

Страсть и ярость оживают в его рычании и в том, как пальцы впиваются в меня с собственнической силой, напоминая зверя, охраняющего свой последний кусок пищи.

Один долгий всасывающий поцелуй клитора заставляет мои бёдра податься вверх, к источнику пытки, и я вскрикиваю от необъяснимо сладкой тяги глубоко внутри матки.

Я никогда не испытывала ничего настолько всепоглощающего и одновременно отвратительно непристойного.

Восхитительное извращение, которое навсегда выжжет себя в моей памяти.

Если завтра я всё ещё буду жива, вероятно, я расплачусь от осознания, что позволила безумному психопату вылизывать меня посреди леса.

Но сейчас всё, чего я хочу — кончить.

Тёмные верхушки деревьев нависают сверху, словно стражи-наблюдатели, пока он пожирает меня, как голодный зверь.

Волк.

Опустив взгляд вниз по своему телу, я вижу его лицо между моих ног, кровь размазана по его щекам и по внутренней стороне моих бёдер, словно он действительно устроил из меня пир.

И насколько же это, мать твою, больно осознавать, что мне приходится сжиматься от новой волны возбуждения, давая ему ещё больше этого плотского нектара, который он жадно лакает своим дьявольски искусным языком.

Я точно отправлюсь за это в ад.

Два пальца входят внутрь меня, двигаясь быстрее, чем его медленное вылизывание, и я вскрикиваю, а мой голос эхом разносится вокруг, словно насмешка.

Мне жарко.

Так чертовски жарко, что я могла бы расплавиться прямо здесь.

Пальцы влажно входят и выходят, а он стонет мне прямо в плоть, уткнувшись лицом в мои промокшие складки. Дрожь пробегает по бёдрам, пока я пытаюсь удерживать их раскрытыми, одновременно отчаянно желая сжать. Глубоко внутри матки затягиваются тугие узлы.

Оргазм нарастает.

Судорога экстаза скручивает мышцы в бурлящем котле наслаждения. Короткие, рваные вдохи, перемежающиеся мучительными мяукающими звуками, не дают достаточно воздуха.

У меня кружится голова. Я раскрасневшаяся. Опьянённая удовольствием. Мышцы напрягаются. Сильнее. Ещё сильнее.

О, Боже. Так сильно. Мои бёдра дрожат.

Ветка подо мной качается и дрожит, подталкивая кульминацию.

— Тьерри! О, Боже, Тьерри!

Я свожу ноги вместе, сжимая коленями его голову, и за глазами вспыхивает взрыв жара. Я вскрикиваю. Почти рыдаю от оргазма.

Извиваясь о грубую поверхность его лица, я подаю бёдра вверх, умоляя его слизать всё до последней капли. Моё тело становится мягким. Слабым. Безвольным. Распластанным на ветке, теперь влажной от моего освобождения.

Стыд оседает глубоко внутри, гася остатки опьянения холодной чёрной настойкой сожаления.

— Кто дал тебе ту фотографию?

Голос Тьерри хриплый и слабый, разбитый тяжёлым дыханием.

Слёзы стекают по вискам, и я не могу заставить себя взглянуть на своё тело, настолько опустошённое и великолепно разрушенное этим мужчиной.

— Почему ты спрашиваешь?

Давление у живота заставляет меня посмотреть вниз — туда, где он положил голову, дыша мне в кожу.

— Потому что мальчик на фотографии — это я.

Новые слёзы наполняют глаза, и я недоверчиво качаю головой.

— Ты лжёшь.

— Моё имя Тьерри Джеймс. Бержерон — фамилия моей матери. Мой отец — Расс Джеймс.

— Это ты, Тьерри? — зовёт меня мать из кухни, откуда доносится запах гамбо, заставляющий мой желудок урчать.

— Ага. Быстро приму душ и сразу спущусь.

Я бросаю свою экипировку на пол сразу у двери и вешаю ключи рядом с остальными.

Мышцы всё ещё горят после лишнего часа тренировки, и, поднимаясь по лестнице, я стону от боли.

На этих выходных возвращение выпускников, и давление навалилось на меня, как грёбаный якорь.

Этот город и его футбол.

К счастью, это мой последний год, а потом меня ждут вещи куда больше и лучше. Мне удалось урвать стажировку на следующий год в качестве летнего аналитика в Richmond and Associates — одной из крупнейших инвестиционных компаний в Далласе.

Обычно такие позиции предназначены для студентов второго курса, но, полагаю, в этом и прелесть быть капитаном футбольной команды. Заведи нужные связи — и двери словно сами открываются.

Следующей осенью начинается мой первый курс в A&M, куда я получил полную стипендию благодаря спортивному департаменту. Скаут буквально не давал мне покоя, но окончательное решение стать официальным студентом в этом университете я принял только после того, как мы с мамой лично посетили кампус.

Четырёхзвёздочный квотербек с тридцатью восемью тачдаунами за младший год и всего тремя перехватами — можно сказать, место у меня уже было в кармане, если бы не мой катастрофический провал в оценках в начале этого семестра.

К счастью, ещё есть время всё исправить, но для этого придётся пахать как проклятому, чтобы устранить весь ущерб, оставленный моим отцом.

Зайдя в свою маленькую спальню, я стону, обнаружив следы материнского шпионажа: обычно неубранная кровать аккуратно застелена, подушки взбиты до совершенства.

Если бы она поискала получше, то, вероятно, нашла бы коллекцию трусиков Джессики Родье, которые я специально храню как сувениры после каждого нашего траха.

К счастью, до такого уровня она пока не добралась.

Открыв ящик комода за парой боксёров, я отодвигаю перевёрнутую фотографию, где мы с отцом ловим раков. Прошло уже три месяца с тех пор, как этот кусок дерьма сорвался из города с одной из дешёвых шлюх, которые вечно ошивались у его дома.

Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать, и хотя когда-то это разбило меня, теперь я всё больше ценю решение матери разорвать с ним все связи.

Будучи пьяницей и лудоманом, этот человек всегда был альбатросом на шее нашей семьи.

Судьба, которой моя мать не заслуживала.

Рождённая на острове Шевалье, она имела давнюю историю и уважение местных, которые предупреждали её держаться подальше от загадочного чужака, однажды появившегося из ниоткуда.

Когда они познакомились, мой отец был почти вдвое старше матери и уж точно не был первым выбором моих бабушки и дедушки для брака с ней. Поговаривают, они даже пытались заплатить ему, чтобы он держался от неё подальше.

Но эти двое утверждали, что любили друг друга. Я лишь усмехаюсь этому, направляясь в ванную через коридор от спальни.

Что вообще такое любовь?

Мимолётные моменты обожания, задушенные болью и разочарованием.

Любовь — это проклятие.

Всего лишь больное напоминание о том, насколько слабо сердце. Насколько ядовиты его желания.

Я включаю душ, позволяя воде нагреться, и стягиваю с себя пропитанную потом футболку.

В отражении зеркала я рассматриваю небольшую потерю мышечной массы, которую мне удавалось скрывать под формой, и тёмные круги под глазами.

Последствия исчезновения отца за последние пару месяцев. Не то чтобы мы были так уж близки, но я всегда считал его хоть немного лучше человека, который может просто исчезнуть без единого слова.

Должно быть, это была просто чертовски хорошая задница, раз он сорвался из города вот так. Ни одна киска, которая у меня была, не стоила такого.

Я захожу в душ, позволяя горячим струям колотить по ноющим мышцам, и упираюсь лбом в плитку. С закрытыми глазами я стараюсь прокрутить в голове каждую комбинацию на эти выходные — метод, который поощряет мой тренер: визуализация ради воплощения.

Но звук крика вырывает меня из мыслей. Я поднимаю голову от плитки и хмурюсь, пытаясь понять, не послышалось ли мне.

Ещё один крик. На этот раз громче.

Напряжение моментально пронзает мышцы. Я выключаю душ, хватаю полотенце с крючка на двери, оборачиваю его вокруг себя и мчусь из ванной, вниз по коридору и лестнице.

У подножия ступеней я замедляюсь, заметив распахнутую настежь входную дверь. Окинув взглядом пространство вокруг, я огибаю перила и направляюсь по коридору к кухне.

Сидя за столом со связанными за спиной руками, моя мать смотрит на меня заплывшим глазом, пока кровь стекает с её губы.

Паника грохочет в крови, когда я бросаюсь к ней. Кто-то хватает меня за руку.

Я вслепую выбрасываю кулак, попадая в челюсть незнакомца, стоящего позади меня. Кровь брызжет у него из носа, когда я врезаю ему второй удар.

Моя мать кричит.

Другие руки хватают меня, заламывая запястья за спину.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться, и бью ногой одного из мужчин, которые связывают меня, сумев освободить одну руку. Но третий хватает её прежде, чем я успеваю снова ударить.

Когда обе мои руки оказываются связаны, мужчина, которому я, вероятно, сломал нос, врезает кулаком мне в живот, выбивая воздух из лёгких.

Следующий удар обрушивается мне в щёку, взрывая свет за глазами, и мне кажется, будто челюсть сорвало с места.

За вторым ударом следует третий — по той же траектории, посылая болезненное давление в носовые пазухи.

Рыдания матери становятся всё тише за звоном в ушах, а головокружение лишает меня равновесия.

После четвёртого удара перед глазами уже плавают точки, и именно тогда мужчины валят меня на пол. Холодная плитка ударяет в щёку, а колено с силой вдавливается мне в затылок, удерживая на месте.

В поле зрения появляются ботинки.

Я поднимаю взгляд и вижу, как один из мужчин в чёрной майке направляется к моей матери.

Теперь меня удерживает только самый крупный из троих, но с руками, выкрученными за спину, и невозможностью пошевелить шеей, не сломав её под его коленом, бороться бесполезно.

— Отпусти его, пожалуйста. Это мой сын. Он не имеет к этому никакого отношения. S’il te plaît⁷⁶.

— Где он? Где Расс?

Мужчина, задающий вопрос — один из тех двоих, что держали мои руки минуту назад.

Высокий, мускулистый, с испанским акцентом, он выглядит как преступник в чёрном, а его кожа покрыта множеством татуировок. Опасный преступник.

— Я уже говорила тебе, я не знаю. Я не знаю! — мать смотрит вниз на меня, потом снова на него. — Я бы сказала тебе, если бы знала.

Не колеблясь ни секунды, он врезает кулаком ей в лицо, отбрасывая голову в сторону.

— Нет! Нет!

Со связанными за спиной руками я извиваюсь под весом ублюдка, удерживающего меня.

— Оставь её, мать твою, в покое!

Сильный удар по рёбрам заставляет меня скрючиться, дыша коротко и поверхностно.

— Cállate, gavacho.⁷⁷

— Я не стану спрашивать тебя снова, puta. Скажи, где он, или я отрежу твоему сыну яйца и скормлю их тебе.

Слёзы размывают её лицо, и на одно короткое мгновение я даже рад, что не вижу боли и ужаса в её глазах.

— Я не слышала о нём уже три месяца. Он ушёл, не сказав ни слова.

Тяжело выдохнув, мужчина присаживается перед моей матерью, и когда он касается лезвием её колена, она вздрагивает.

— Она, мать твою, правда не знает! Они не разговаривали годами!

Мои крики, кажется, привлекают его внимание, и он поворачивается ко мне.

— Возможно, ты прав. Возможно, я говорю не с тем человеком.

Кивком он подаёт знак третьему, который всё это время стоял в стороне. Тот выходит из моего бокового зрения, подходит к матери, резко запрокидывает ей голову назад и выбивает стул из-под неё.

Со светлыми волосами и болезненно-бледной кожей он совсем не похож на остальных. Лёгкая деформация спины намекает на какое-то уродство.

Возможно, свеженький новобранец их маленькой банды, пытающийся заслужить своё место каким-нибудь извращённым посвящением.

Напрягшись всем телом, я выкручиваю руку, пытаясь освободиться от пут, но мужчина, сидящий сверху, смещает вес ровно настолько, что кажется, будто мои рёбра сейчас проломятся.

— Где твой отец, cabrón? — спрашивает тип в майке, постукивая лезвием по ладони.

Позади него бледный парень всё же валит мою мать на пол, лицом вниз, повторяя моё собственное положение. Он поворачивает её голову так, чтобы она смотрела прямо на меня.

Когда он расстёгивает ремень, внутри всё леденеет. Ярость взрывается у меня в груди. Я начинаю отчаянно дёргаться, извиваться, вырываться. Холодная сталь прижимается к виску — главарь удерживает нож.

— Когда-нибудь пытался протолкнуть лезвие через мужской череп? — спрашивает он сквозь крики моей матери.

— Нелегко, с этой костью. Нужно вонзать с силой. И иногда лезвие застревает. Толстолобые ублюдки.

Следующий за этим смешок действует мне на нервы, раздражающе отвлекая от происходящего позади, где другой ублюдок пытается срезать с моей матери штаны.

— Три месяца назад мой отец ушёл с какой-то шлюхой. Не сказал, куда. Вообще ничего не сказал. Я ездил к нему домой — всё осталось на месте. Будто он просто исчез, бросив всё.

— Я тебе не верю.

Позади него тот ублюдок врывается в мою мать, и от её первого крика я зажмуриваюсь.

— Нет, пожалуйста! Не надо! Пожалуйста, не делай этого!

Она рыдает под звуки шлепков тел и тяжёлого хрюкающего дыхания этого выродка, который вбивается в неё, как грёбаная свинья.

Ярость скручивается во мне. Чёрная. Ядовитая. Поднимающаяся из самого нутра.

Я нащупываю яйца жирного ублюдка, прижимающего меня коленом к полу, и сжимаю так сильно, что удивительно, как у меня не ломаются ногти. Мужчина сверху орёт проклятие и резко дёргается. Давление ослабевает ровно настолько, чтобы я рванулся к матери.

Её взгляд уже пуст.

А тот парень продолжает вколачиваться в неё.

И тут резкая, пронзающая боль взрывается в левом боку.

Я тянусь к ней.

Новая волна мучительной боли заставляет руку отдёрнуться к белому раскалённому огу, расходящемуся по рёбрам, словно ледяные кристаллы.

Я падаю на пол, зажимая рану ладонью.

Когда отнимаю руку, вижу на ней тёмно-красную кровь. Преодолевая агонию, я ползу к матери, волоча себя по плитке. Всё тело леденеет. Слишком, мать твою, холодно. Кашель приносит новый всплеск боли туда, что уже начинает неметь. Я снова тянусь к ней.

Темнота.

Белая рубашка Тьерри, усыпанная пятнами крови, свободно висит на мне, пока я сижу, прижавшись спиной к ветке дерева, и растираю следы от ремня на запястьях.

Жжение слёз щиплет глаза, а холодный, онемевший шок растекается внутри, пока он рассказывает мне, что те мужчины сделали с ним и его матерью.

— Мы сменили фамилию на Бержерон и переехали сюда, в болота, — продолжает он. — Девять месяцев спустя родилась моя сестра, Фрэнни.

— Тот мужчина, который… это его ребёнок?

— Да. Моя мать была убеждённой католичкой — она не верила в прерывание беременности.

— А твоя сестра… она жива?

— Да. Несколько лет назад мне пришлось поместить её в учреждение.

— Ты поместил её? Я имею в виду… Расс всегда считал, что твоя мать… Ну, ты говорил раньше, что она была зависимой. Что она покончила с собой.

Нахмурившись, он кивает.

— После нападения моя мать годами погружалась в депрессию. Однажды днём Фрэнни вернулась домой после игры и нашла мать, висящую на верёвке.

— Мне жаль. Для твоей сестры это, должно быть, было ужасно.

— Видимо, это её сломало. С тех пор с ней всё не так. Она не разговаривает. Ничего не делает, кроме как целыми днями смотрит в окно за решёткой.

Слова застревают у меня в горле, а сердце сжимается от боли за всё, через что ему пришлось пройти. Из-за меня.

Мне хочется сказать, что мне жаль, но какой в этом, к чёрту, смысл? «Прости» не вернёт разрушенную жизнь.

Три разрушенные жизни, если быть точной.

Если бы Расс не сбежал со мной, Тьерри, возможно, пошёл бы за своей мечтой. Его мать была бы спасена. Фрэнни, конечно, не существовало бы, но разве жизнь за окном с решёткой — это вообще жизнь?

— Я даже не знаю, что сказать. Такое чувство, будто… всё могло бы быть иначе, если бы он…

— Остался?

Он усмехается и качает головой.

— Они всё равно пришли бы за нами. Рано или поздно. Мой отец был лудоманом. Слишком много долгов.

— Так вот как ты оказался связан с картелем?

На мгновение он кажется задумчивым, положив локоть на согнутое колено. Возможно, для него это уже слишком — рассказывать столько сразу, и я точно не стану давить, если он решит не отвечать.

— Ты уверена, что хочешь это услышать? — спрашивает он.

Может ли быть хуже того, что он уже рассказал?

— Всё, что ты готов рассказать. Да.

— Через полгода я вышел на одного из тех мужчин. Это не было продумано. Даже толком не спланировано и не исполнено как следует. Я пытал его. Так долго, как только мог. А когда насытился его страданиями, убил, не зная, с какой бандой он связан. Матаморские дьяволы работали с картелем. Хулио был впечатлён, узнав, что восемнадцатилетний парень не только убил, но и избавился от тела.

Убил.

И не в целях самообороны.

Он сам нашёл этого человека, пытал его и убил.

Осознание этого запускает в моей голове настоящий моральный конфликт.

Да, я в какой-то степени верю в принцип «око за око», особенно в случае с его матерью. Но всё же чертовски жутко сидеть рядом с мужчиной, который хладнокровно убил другого человека.

А потом ещё и избавился от тела.

Что это вообще значит?

Я слишком труслива, чтобы спрашивать. И в то же время худшее во всём этом то, что я понимаю эти чувства. Я столько раз за эти годы я представляла, как нахожу убийц своего отца и Бабулю Дэй. И что бы я только не отдала, чтобы вонзить лезвие прямо в сердце убийцы.

Но я бы преследовала лишь призраков.

Воспоминания, в достоверности которых даже не уверена до конца.

Словно история за эти годы исказилась, извратилась, превратившись во что-то другое, и я уже не помню, какой была её настоящая версия.

Расс был прав, когда удерживал меня подальше от этого. Возможно, своему сыну он дал бы тот же совет.

На мгновение воцаряется тишина, пока я обдумываю последствия того, в чём отчаянно хочу признаться ему прямо сейчас. В том, о чём я не говорила и не признавалась с того самого дня, как Расс усадил меня и установил правила.

Не разговаривай ни с кем. Ничего не говори.

Это стало девизом всей моей проклятой жизни.

То, как дрожат мои руки, ясно показывает, насколько мало я вообще доверяю людям.

— Моё имя…

Теребя пальцы, я смотрю на свои руки, заставляя себя сказать это.

— Моё имя Селеста. Селеста… Пирс. — Сердце колотится так быстро, что мне почти нечем дышать. — Мой отец… был…

— Доктор Пирс. Не знал, что у него была дочь.

Огромное облегчение накрывает меня, потому что я наконец произнесла вслух то, что так долго было запретным.

— Он держал меня подальше от людей. Почти всю мою жизнь.

— Почему?

Я пожимаю плечами и качаю головой.

— Он хотел защитить меня.

— Значит, в ту ночь… ты была там?

— Да. Но я этого не помню. Там чернота, сквозь которую я не могу пробиться. Пустота, которую мой мозг будто перескакивает, словно не хочет туда возвращаться.

— Наверное, это к лучшему, что ты не помнишь, учитывая то дерьмо, которое я читал. Но ты была там. Та маленькая девочка, попавшая на камеры. Та, о которой все говорили, будто она всего лишь призрак.

— Это была я. Прости, что не сказала тебе. Ни об этом. Ни о фотографии. Я просто… Я хотела защитить единственное, что у Расса осталось в этом мире. Ты должен знать, что правда был хорошим человеком. — голос ломается на последнем слове, и я судорожно выдыхаю, стараясь удержать рыдание в горле. — Мы не всегда сходились во взглядах, но он был хорошим.

— Все эти годы я думал, что он бросил нас, чтобы пить и проигрывать свою жизнь.

— Ну, он действительно пил. Но я не думаю, что он когда-либо хотел бросить тебя. Мне кажется… всё, что случилось с тобой. С твоей семьёй…

— Это не твоя вина. Есть куда менее благородные причины, по которым мужчина может уйти.

— Возможно. Но мне никогда не было понятно, почему он это сделал. Он говорил, что мой отец однажды спас ему жизнь.

Тьерри пожимает плечами и качает головой.

— Я ничего об этом не знаю.

— Он утверждал, что этого было достаточно, чтобы вырастить меня. Думаю… Возможно, того, что он спас меня, было достаточно, чтобы я осталась с ним все эти годы, хотя могла бы легко сбежать.

Сжав переносицу, он достаёт из кармана рубашки пачку сигарет. Постукивает по дну, вытаскивает одну губами. Внутри спрятаны спички, и он зажигает сигарету. Почему-то наблюдать, как он поддаётся собственной зависимости, завораживает.

Тьерри настолько напряжен, что даже немного успокаивает видеть, как даже жестокий волк способен распадаться. После долгой затяжки он откидывает голову назад, выпуская дым.

— Ему было больно, когда он умер?

— Нет. Я убедила его согласиться на домашний хоспис. Он умер во сне.

Сигарета свободно свисает между его пальцев, пока он стряхивает пепел.

— Раньше… я сделал тебе больно?

— Я порезала тебе лицо бритвой, а ты спрашиваешь, сделал ли мне больно?

Нахмурившись, Тьерри смотрит куда-то вдаль, а я поднимаюсь на колени. Устраиваясь между его согнутых ног, я чувствую, как его тело напрягается, а руки неохотно раскрываются для меня.

Я забираю его сигарету, делаю затяжку, затем тушу её о землю рядом с нами. Потом раздвигаю его руки и обвиваю ими себя. Усаживаясь к нему на колени, я кладу ладонь ему на сердце, ощущая ровный стук под рукой. Свободным рукавом его рубашки, свисающим с моей руки, я пытаюсь стереть размазанную кровь с его лица от оставленного мной пореза, но она уже почти засохла. Сам порез, без сомнений, оставит шрам.

— Думаю, тебе, возможно, понадобятся швы. Я умею. Если хочешь. Твой отец не был чужд барным дракам.

— Ты говоришь о нём так, будто я не знаю, кем он был.

Горечь в его голосе слишком очевидна. Признаёт он это или нет, часть его всё же винит меня.

И, похоже, своего отца тоже.

— Я не это имела ввиду.

Вот почему я ненавижу человеческое общение. Я никогда не была в этом хороша.

Задержав взгляд на его губах, я не сразу замечаю, что сама наклонилась к нему, пока первое касание его рта не скользит по моему.

Живот сжимается.

Шелковистое трепетание крыльев вспыхивает внутри, и я судорожно выдыхаю через нос. Это определённо не мой первый поцелуй, но он ощущается до боли невинным. Украденный момент, не принадлежащий никому из нас.

Лёгкие отблески запретного танцуют по моей коже, пылающей под его рубашкой. Сильные руки сжимают мои плечи, и его поцелуй становится грубее. Жаднее.

Стон вибрирует на моих губах, передавая его раздражение, и лишь разжигает новый прилив возбуждения между моих бёдер.

Схватив меня за бёдра, он направляет меня поверх твёрдой выпуклости в своих брюках, и я двигаюсь по нему, ощущая, как его пальцы впиваются в меня.

Так сильно, что, вероятно, оставят синяки.

Его руки отталкивают меня, и он с рычанием выдыхает в холодное пространство между нами. Очевидно, он ненавидит это. Ненавидит то, что хочет этого так же сильно, как и я.

Я вновь тянусь за поцелуем, но он удерживает меня на расстоянии, взгляд твёрдый и непреклонный.

Он злиться на меня.

Щёки пылают от унижения, и я разворачиваюсь, чтобы слезть с его колен, но он резко хватает меня за руку, губы искривлены так, будто он хочет замахнуться и ударить меня за то, что я вообще посмела коснуться его губ своими.

Но вместо этого его хватка смягчается, напряжение ослабевает.

Для мужчины, который обычно держит себя в железных рамках, за последние несколько дней я видела, как он закипал и превращался в пар чаще, чем чайник. Ещё один взгляд на рану на его лице — и я внутренне сжимаюсь от новой боли, которую причинила этому мужчине.

— Как мне всё исправить, Тьерри?

Ответ ускользает от меня.

Похоже, и от него тоже, потому что он сидит молча, скрывшись за расфокусированным взглядом. Думаю, именно это интригует меня в нём больше всего.

Даже его молчание так же выверено, как и каждое сказанное слово.

Я наклоняюсь вперёд и целую его в грудь, и его мышцы тут же напрягаются. Когда мои губы скользят по его коже к шее, он снова обхватывает мои руки и отталкивает меня.

— Селеста…

Моё имя звучит рычанием в его груди. Угрозой на его языке. Его глаза вновь становятся той самой бесстрастной чернотой.

— Хватит.

Ещё меньше часа назад этот мужчина был у меня между бёдер, прямо под открытым небом. И всё же сейчас я чувствую себя вдвое униженнее, чем тогда.

— Наверное, поэтому женщины избегают тебя.

— Похоже, только умные.

Устав от этой идиотской игры между нами, я пытаюсь вырваться, но его хватка лишь крепнет.

— Отпусти меня!

Отвержение мне слишком знакомо, но почему-то именно сейчас оно ранит.

— Отпусти меня, Тьерри! Или, клянусь Богом, я выцарапаю тебе к чёрту глаза!

— Послушай меня, chaton. Если бы жизнь не была так чертовски настроена меня уничтожить, я бы не отпустил тебя, даже если бы ты умоляла. К несчастью, в моём мире ты не более чем пешка. Слабость. Ходячая мишень.

— Мишень? Для кого? Картеля? Для тех плохих людей, которые, как ты утверждаешь, охотятся за мной? Для тех самых, на кого ты работаешь, верно? Значит, по умолчанию, ты тоже плохой? Большой злой волк, который пожирает молодых девушек в лесу.

Тёмное веселье скользит в его взгляде, пока язык медленно проходит по зубам.

— А что будет с волком, если девочка укусит в ответ? А если она такая же голодная, как и он?

— Не стоит дразнить меня, Селеста. Если только ты не хочешь, чтобы тебя поимели во всех смыслах.

— Потому что я делаю тебя слабым? Или потому что ты всё равно собираешься меня отдать?

Холодная вспышка в его глазах подтверждает мои подозрения, и узел скручивается в животе.

Именно это он и собирается сделать.

— И что ты с этого получишь? Повышение? Собственный гарем, чтобы трахать каждую ночь?

— Свободу.

Что ж, пожалуй, это весомее, чем бесплатная выпивка в баре до конца жизни.

— Тогда чего ты ждёшь?

— Возвращения моего работодателя.

И внезапно всё становится ясно. Почему он держал меня здесь. Подальше от цивилизации. С глаз долой.

Почему избегал меня всю неделю — не дай бог ещё начнёт наслаждаться моим обществом. Только безжалостный и расчётливый ублюдок смог бы потом отдать меня, а этот план, очевидно, Тьерри полностью не отбросил.

Я читала ужасные истории о картеле. О том, как женщин берут в плен, делят между собой или продают тому, кто предложит больше.

То, что он способен спокойно спать, зная, чему меня подвергнет, лишь подтверждает: у него нет сердца.

— Как бы мне ни хотелось избежать твоей захватывающей честности, можешь хотя бы сказать, что меня ждёт? Краткую версию. Что они со мной сделают? Будут пытать? Насиловать?

— Хватит.

— Почему? Тебя это задевает? В твоём чёрном сердце всё-таки есть крошечный луч света?

Когда он не отвечает, я сглатываю желание разрыдаться прямо у него на коленях, как жалкий котёнок, умоляющий о ласке.

— Тогда покончи с этим сейчас. Уверена, продажный коп с радостью присмотрит за мной, пока твой босс не вернётся.

Несмотря на его раздражающее молчание, я замечаю, как дёргается его челюсть. Значит, я всё-таки задеваю его слабые места.

— Готова поспорить, его фетиш — бондаж. Наручники. От него прямо веет наручниками.

— Я сказал, хватит. Если ты думаешь, что такая неопытная бездомная девчонка, как ты, способна вызвать во мне ревность, ты сильно переоценила свою ценность.

Ох.

Я отталкиваюсь от него и неловко поднимаюсь на ноги.

И самое отвратительное в том, что даже в моменты, когда я убеждаю себя, что ненавижу этого мужчину, он всё равно остаётся для меня мучительно, невыносимо притягательным.

— Это не свою ценность я переоценила, мистер Бержерон, — я быстро опускаю взгляд к его паху, замечая внушительную выпуклость, которую ещё мгновение назад ощущала между бёдер. — А твои яйца.

Сдерживая слёзы, я разворачиваюсь и направляюсь обратно к лодке.

— Селеста.

В его голосе звучит отвратительный оттенок сожаления, и будь я проклята, если доставлю ему удовольствие, обернувшись и увидев жалость в его глазах.

Промакивая щёку тканью, пропитанной спиртом, я глухо рычу от обжигающего жжения раны, дыша через нос, пока оно не проходит.

Порез недостаточно глубокий, чтобы накладывать швы, но я почти уверен — шрам останется. Прекрасное напоминание о моменте, когда я потерял голову.

Причинить боль Селесте не входило в мои планы, но услышав, как она спрашивает о моей сестре, я словно включил внутреннюю тревогу. О существовании которой, готовой сработать даже от самого безобидного вопроса, я сам не подозревал. Годами я ждал, когда картель узнает о Фрэнни и таким образом неосознанно создал внутри себя тикающую бомбу.

Это, вместе с фотографией, спрятанной у неё в рюкзаке, столкнуло меня с края обрыва без всякой страховки. Когда я пришёл в себя, моё лицо уже было у девушки между бёдер.

Я до сих пор не знаю, как она узнала о ней, но в следующий раз я обязательно воспользуюсь менее мучительными методами добычи этой информации. И под этим я имею ввиду менее мучительными для себя.

Видеть её лежащей и связанной передо мной было похоже на Рождество и мой грёбаный день рождения, завернутые в одну огромную фантазию.

Я должен был знать, что сорвусь первым.

Моя голова настолько забита ею, что я не могу ясно мыслить. Даже не способен выдавить нормальную угрозу, когда она рядом.

Я не смог бы причинить вред этой девчонке, даже если бы от этого зависела моя жизнь, а это станет проблемой, когда Хулио узнает, что я прячу её на своей лодке.

Я сижу за столом, ноутбук открыт на списке имён с чипа.

Мне удалось связать одно из них с неким политиком из Аризоны, которому два года назад предъявили обвинения после того, как в его домашнем кабинете на компьютере нашли жестокую детскую порнографию.

Другой оказался молодёжным пастором, арестованным в Калифорнии и ожидающим тяжких обвинений за похищение девушки, с которой он договорился встретиться в мотеле.

Очевидная общая нить между ними продолжает подогревать моё любопытство.

Какой-то культ.

Коп, которого я передал, должно быть, подобрался слишком близко к чему-то серьёзному, иначе зачем Хулио было поручать мне его доставку?

Какую роль во всём этом играет мой работодатель? Или, если уж на то пошло, Селеста? За время работы на картель я видел немало отвратительного дерьма.

Но не такого.

Я не настолько глуп, чтобы думать, будто Матаморос никак не связан с торговлей людьми, но лично я никогда в этом не участвовал. Наркотики, отмывание денег, заказные убийства — да.

Но не это.

Возможно, именно от этого мой отец пытался защитить Селесту. Но почему?

Единственное, что Расс Джеймс когда-либо действительно защищал, — это собственный запас алкоголя. Всю жизнь я считал его слабым и жалким, лишь чтобы узнать, что он сбежал ради защиты дочери какого-то чужака. Это заставляет задуматься, смог бы я простить его за такое.

Те мужчины, что изнасиловали мою мать, были теми же, кто ворвался в дом Селесты? Они охотились за ней?

Если бы всё осталось неизменным, если бы события развивались точно так же, смог бы я держать рот на замке, знай я тогда, что отец ушёл ради её защиты? Теперь это вопрос, который я должен задать самому себе.

Стал бы я защищать её тоже?

Тихий стон вырывает меня из мыслей, и я оставляю свои исследования, следуя на звук к двери спальни, за которой слышится шорох простыней и новые стоны.

Приоткрытая дверь впускает полоску света, расползающуюся по комнате и освещающую кровать, где я замечаю движение.

Несколько часов назад я уже проверял её и нашёл спящей, значит, сейчас уже, должно быть, далеко за два ночи.

Бесшумно проходя через комнату, я приближаюсь к кровати, где она лежит на животе.

Ногами обхватив подушку, она трётся о неё, постанывая и тяжело дыша.

Моя рубашка задрана до её бёдер, трусики с вишенками плотно облегают ягодицы, покачиваясь и дразня меня, пока она двигается на подушке.

Вишенки.

Вы, блядь, издеваетесь?

Дрожь проходит под кожей, возбуждение пульсирует в крови, требуя прикоснуться к ней прямо сейчас.

Она не спит? Или спит?

— Селест, — тихо произношу я.

В ответ лишь невнятное бормотание, за которым следует:

— Тьерри.

Возможно, очередной приступ разговоров во сне, как в ту ночь, когда я нашёл её блуждающей по лесу.

Я хочу прикоснуться к ней так сильно, что кончики пальцев буквально горят.

Наш краткий эпизод ранее, когда я распластал её и привязал к той ветке, был достаточен, чтобы я окончательно сдался в этой чёртовой притупляющей член игре в самоконтроль.

Но это?

Это уже слишком.

Заворожённый вишенками, я опускаю руку и провожу пальцами по округлости её ягодицы.

Она выгибает спину, словно котёнок, умоляющий о большем, и снова стонет, вжимаясь в подушку.

Облизнув губы, я отодвигаю её трусики в сторону, обнажая её прелестную розовую киску, которая буквально умоляет, чтобы её заполнили.

Блеск её возбуждения мгновенно отправляет прилив крови прямо в мой член, и я сжимаю себя, чтобы подавить желание немедленно вогнать его глубоко в это манящее маленькое отверстие.

Проводя пальцем вверх и вниз по её влажной щели, я размазываю соки по коже.

Замираю лишь на мгновение, чтобы попробовать её вкус.

Сладкая, как спелый персик.

Когда я касаюсь её снова, она замирает на подушке, выдыхая на грани очередного стона.

Когда мой палец проникает внутрь, её тугие стенки сжимаются вокруг него, и я наблюдаю, как её пальцы впиваются в простыни, пока я медленно и лениво вхожу в неё и выхожу обратно.

— Хочешь большего, chère?

Она поворачивает голову набок, прикусывает нижнюю губу и кивает.

— Насколько сильно?

Вместо ответа она сама насаживается на мой палец, и от этого зрелища у меня сводит живот.

От того, как она сама доводит себя до разрядки.

Как моя кожа блестит после каждого движения.

Напрягая мышцы, мне приходится сжать другую руку в кулак, чтобы не начать грызть собственные пальцы, наблюдая за ней.

Я больше не могу.

Мне нужно быть внутри неё.

Пока она буквально трахает мою ладонь, я одной рукой расстёгиваю ремень, вытаскиваю его из шлёвок и отбрасываю в сторону.

Затем расстёгиваю брюки и освобождаю ноющий член.

Когда я подношу головку к её входу, она поднимается на четвереньки и, прикрыв глаза, смотрит на меня через плечо.

Не спит.

— Ты всё это время не спала.

— Что такое? Ты злишься, что не смог воспользоваться мной?

Раздражение берёт верх, и я запихиваю член обратно в брюки, направляясь к двери, с кулаками, горящими от желания что-нибудь ударить.

Мне хочется наказать её за то, что, чёрт возьми, она делает с моим телом.

Как легко она пробуждает во мне хищника.

Эту глубокую, беспощадную жажду, которая рвёт и рвёт изнутри, отказываясь быть проигнорированной.

Эта потеря контроля для меня чужда.

И сводит с ума.

Вернувшись в кабинет, я падаю в кожаное кресло за столом, проводя языком по краю зубов, пока пытаюсь унять болезненную эрекцию сквозь ткань брюк.

Мне нужна разрядка.

Так сильно, что кажется, яйца вот-вот взорвутся.

Желание вонзиться в её мягкие, жаждущие губы быстро подавляется тяжестью вины, которую я испытаю после.

Осознанием того, что я всё равно отдам её, если это даст мне шанс вырваться из картеля.

Я слишком долго ждал такой возможности.

Такой, как она.

Она — искушение, и не более.

Ходячий кусок катастрофы, которого я жажду с одержимой ненасытностью.

Но я не облажаюсь.

Не из-за какой-то эротичной маленькой лисицы, которая, вероятно, уничтожит меня в ту же секунду, как я окажусь внутри неё.

И всё же мне куда больше хочется трахнуть нечто мягче, чем собственные мозолистые ладони.

Когда я запускаю руку в бельё, взгляд цепляется за стройную фигуру в дверях, и всё моё тело почти парализует от её вида.

Сопротивляться этой девушке — всё равно что убеждать себя, будто мне не нужно дышать.

Она совершенна в тех аспектах, которые вообще не должны были бы меня волновать.

Я хочу её так, что это, вероятно, до смерти напугало бы её.

Она медленно обходит стол, а я даже не замечаю, насколько сильно стискиваю челюсть, пока боль не простреливает череп.

Но приказать ей уйти уже не вариант.

Не тогда, когда каждая мышца во мне натянута, пульсирует кровью, адреналином и жадной потребностью трахнуть.

Словно вколоть себе тёплую дозу одержимости, она — наркотик, от которого я не способен отказаться.

Пагубная привычка, которой я хочу упиваться до тех пор, пока мы оба не будем покрыты потом и не рухнем от изнеможения.

Этот безумный клубок хаоса испортил мой разум и захватил чувства.

Закинув одну стройную ногу поверх моей, она скользит ко мне на колени, а я взглядом тут же ищу те самые красные вишенки, натянутые поверх моего паха.

— Селеста.

Предупреждение в моём голосе так же слабо, как и моя решимость, и она это знает — судя по лисьему выражению, заострившему её взгляд.

— Перестань сопротивляться, Тьерри.

Обвив рукой мою шею, она трётся об меня, и всё, что мне остаётся, чтобы окончательно не сорваться, — это вцепиться в подлокотники кресла.

Часть меня даже хочет, чтобы у неё хватило смелости связать мне руки, чтобы я мог просто смотреть, как она высасывает меня досуха, без всей этой политики, затуманивающей голову.

— Ты хочешь меня. Я это вижу.

Putain.

Чёрт бы меня побрал.

Пальцы подрагивают от желания придушить её — эту завораживающую красавицу, которая возбуждает меня так, в чём я не способен признаться даже себе.

Я пытаюсь игнорировать её бёдра, обвившие меня, и гипнотический ритм её движений, пока она затягивает меня в свою эротичную паутину.

Когда она запрокидывает голову, прикрывая глаза, всё, чего я хочу, — это войти в неё.

Настолько глубоко, чтобы ей оставалось лишь выгибаться и кричать.

Пьяная похоть пылает в её глазах, пока она облизывает губы и продолжает медленно двигаться на мне.

Дразнит.

Живот сводит, и я стискиваю подлокотники так сильно, что удивительно, как они ещё не отломились.

— То, что я тебя трахну, не изменит исход, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

— Значит, ты ничего не теряешь.

Эта девушка хитрая.

Умная.

И если бы я сейчас не был твёрже гвоздя, возможно, действовал бы осторожнее.

Возможно, даже остановил бы всё это, пока не стало поздно.

Но уже поздно.

Я уже наполовину на пути к собственному краху, и назад дороги нет.

Поднявшись с кресла, я позволяю ей соскользнуть с моих ног, но ловлю прежде, чем она падает.

Схватив её за бёдра, разворачиваю к себе спиной чуть грубее, чем намеревался.

Резко стягиваю её трусики до середины бёдер, обнажая ягодицы и то место, в которое я, чёрт возьми, едва не пускаю слюни от желания погрузиться так глубоко, что увижу звёзды.

Из ящика рядом я хватаю презерватив и разрываю упаковку зубами.

Одной рукой раскатывая его по члену, другой раздвигаю её, и мой член дёргается при виде её влажного входа.

Когда я беру её за бёдра, она разворачивается ко мне, качая головой.

— Нет. Если мы это сделаем, ты будешь смотреть мне в глаза, Бержерон.

— Не думаю.

Схватив её за плечи, я снова разворачиваю её и притягиваю ближе, на секунду прижимая член к её ягодицам, представляя, как её тугие стенки обхватывают меня.

Она пытается повернуться снова, но я удерживаю её.

— Тогда я говорю нет.

Эти слова заставляют меня замереть.

Я смотрю на неё, находясь так чертовски близко к раю, что почти могу до него дотронуться.

— Если ты даже не можешь смотреть мне в глаза, когда делаешь это, тогда я отказываюсь.

Боль простреливает челюсть, пока я стискиваю зубы.

Я никогда не занимаюсь сексом лицом к лицу.

Это слишком лично.

Слишком интимно.

А с Селестой…

Кто, чёрт возьми, знает, к чему это может привести.

С другой стороны, у меня уже буквально сносит крышу.

Эта одержимость ею становится для меня реальной проблемой.

— Что такое? Боишься, что безумно влюбишься в меня, если сделаешь это?

Лёгкость в её голосе лишь подчёркивает этот понимающий блеск в глазах, будто она бросает мне вызов.

С рычанием я отпускаю её.

— Très bien.

Хорошо.

Слова почти шипят сквозь зубы, пока я позволяю ей повернуться ко мне.

— Тебе ведь это нравится, да?

Одним резким движением я разрываю её трусики с вишенками прямо посередине и поднимаю её на стол, удерживая запястья за спиной.

— Все игры заканчиваются сейчас.

Её губы растягиваются в лукавой улыбке, и она разводит ноги для меня, словно мягкий розовый бархатный ковёр.

— Как скажешь.

Глядя вниз между нами, я направляю себя внутрь неё.

Только головку.

Но когда её брови сходятся, я не двигаюсь дальше, несмотря на внезапную потребность войти до упора.

Как бы она ни играла в эту игру с недосказанными чувствами, она всё ещё молода.

Возможно, неопытна.

Эмоционально хрупка в чём-то.

Я вхожу глубже, ощущая, как её горячие стенки сильно сжимаются вокруг меня, и буквально кусаю язык, чтобы не ворваться в неё полностью.

— Тьерри, подожди.

Тревога в её голосе заставляет меня поднять взгляд.

Она прикусывает губу, брови напряжены.

Ей трудно принять меня.

— Ты ведь не девственница?

В лесу крови не было, когда я использовал нож, но, возможно, настоящего члена в ней давно не было.

Она качает головой.

— Просто… давно этого не было.

Вместо того чтобы просто продавить путь внутрь, я обвиваю её ноги вокруг себя, поднимаю её и несу по коридору в спальню.

Там опускаю её на матрас и вхожу чуть глубже, наблюдая, как её глаза закрываются.

— Я буду медленным, ma belle.

Её глаза тут же распахиваются, и только тогда я осознаю, что именно сказал.

Ей даже не нужно знать французский, чтобы понять: я фактически назвал её своей.

Чёрт.

В тот момент, когда она отдаётся мне, странное чувство наполняет мою грудь. С её волосами, рассыпавшимися по белым простыням, с этими зелёными глазами, смотрящими на меня в ответ, с розовым румянцем на щеках — она моё разрушение. Добровольная жертва. Великолепные последствия, когда демон развращает ангела.

Медленными и короткими толчками я прокладываю себе путь внутрь, её мягкое лоно сжимает мой член. Я прижимаю её к кровати, впитывая намёк на страх в её широко распахнутых глазах, смотрящих на меня. Тот самый взгляд, который заставил меня быть с ней осторожнее там, в лесу.

Быстрый подъём и опускание её груди притягивают мой взгляд туда, где моя одолженная рубашка натягивается на её груди. Свободной рукой я обвожу большим пальцем её сосок с каждым движением моего члена, пытаясь отвлечь её.

— Расслабься.

Зелёные глаза трепеща закрываются, и она судорожно выдыхает, словно поглощённая тем, что происходит у неё в голове. Я двигаю бёдрами чуть глубже, и её брови сходятся в выражении, похожем на смесь удовольствия и боли.

— Открой глаза. Ты хотела, чтобы я смотрел тебе в глаза, когда делаю это. Так открой их, — сквозь зубы выдавливаю я, сдерживая желание вбиться в неё, как таран.

Когда она делает это, что-то внутри меня пробуждается. Всё, чем она является, каждая ложь, каждая правда — всё обнажено и раскрыто. Я вижу её так же, как она видит меня. Никаких таблеток. Никаких барьеров. Никаких границ. В этом пространстве существует только Селеста.

Настоящая Селеста.

Замедляя темп до длинных, ленивых толчков, я продолжаю изучать её. Маленький шрам в уголке её глаза. Гораздо больший — через челюсть и горло. То, как её верхняя губа изгибается над слегка кривым передним зубом. Маленькая веснушка на скуле и влажное сияние её кожи. Всё, что делает её такой чертовски красивой, что это причиняет боль.

Отворачивая голову в сторону, она носит свой дискомфорт как безобидный щит. Щит, истончённый её же собственным замыслом, когда она настояла, чтобы я смотрел на неё.

Слеза выскальзывает из уголка её глаза, и я стираю её большим пальцем.

— Я причиняю тебе боль?

— Нет, ты не причиняешь мне боль. Я не знаю, что со мной не так. Я хотела, чтобы ты смотрел на меня, но не ожидала, что это будет настолько сильно. Настолько лично.

— Тебя использовали.

— Да.

Я не знаю, почему сама мысль об этом заставляет меня хотеть выследить любого и каждого, кто когда-либо пытался причинить ей боль. Отомстить за её честь против любого жалкого маленького ублюдка, который пытался унести с собой кусок её сердца.

Это не имеет смысла, учитывая мои собственные эгоистичные стремления и желания, но, полагаю, такова природа человечности. Запутывать нас до полного чертового безумия.

На одно короткое мгновение я позволяю себе скользнуть в неизвестность. В это «а что, если». В ту невероятную пустоту между тем, чтобы поддаться, и тем, чтобы уйти. Она первая, кому я позволил шагнуть в эту тёмную и пустую полость, где в тенях скрываются пугающие возможности. Реальность моей жизни, в которой всё, чего я желаю или хочу, становится трещиной в стекле, слабой рукой, когда ставки становятся слишком высоки для игры. И чем бы я был готов рискнуть, чтобы назвать её своей? Своей жизнью? Её?

Но, чёрт возьми, это слишком хорошо, чтобы уйти.

Сжимая в кулаке её мягкие тёмные кудри, я впитываю наклон её головы, изящный изгиб её шеи, пока вхожу до основания. Трепет ресниц на её щеках и сладкое выражение экстаза, окрашивающее её лицо. Я хочу заключить это в рамку на те времена, когда её не будет, когда она будет далеко отсюда, а я буду возбуждён лишь от одной мысли о ней.

— Почему ты попросила меня смотреть на тебя?

Всё ещё глядя в сторону, она обвивает своими маленькими руками мои бицепсы по обе стороны от себя, пока я продолжаю двигаться внутри неё, игнорируя необходимость кончить так сильно, что мои яйца кажутся гирями.

— Потому что я думала… Я думала, что…

— Ты думала, что я увижу тебя иначе таким образом.

— Ты смотришь на меня так, будто я какая-то глупая маленькая девочка, но это не так. Я знаю мужчин вроде тебя, Тьерри. Я знаю, что ты не меняешься ради женщины. Но здесь я умнее тебя. Здесь я побеждаю, несмотря на тебя. Потому что даже если ты отдашь меня тем плохим людям? Я всё равно не жалею об этом.

Она действительно умнее, потому что даже я не мог предугадать потребность, растущую внутри меня после одного-единственного раза с ней. Ненасытную жажду узнать, как выглядит ангел, когда касается небес.

Что делает её настолько другой, что я прямо сейчас продал бы за неё свою чёртову душу, если бы она попросила?

Она безумна — вот что. Моя личная доза хаоса. Наркотик, которым я хочу травиться снова и снова, когда, чёрт возьми, чувствую себя слишком спокойным и уравновешенным, и моей крови нужен всплеск абсолютного безумия и разрушения. Прилив адреналина и похоти, от которого моё сердце работает на износ, лишь бы поспевать за внезапным желанием прыгнуть с обрыва, держась с ней за руки. Во всём мире не существует достаточно трезвости и порядка, чтобы подавить влияние этой женщины на меня.

— Ты права. Ты не можешь изменить то, кто я есть. Но ты уже изменила то, чего я хочу.

— И чего же ты хочешь?

— Услышать, как ты выкрикиваешь моё имя.

После этого я хватаюсь одной рукой за изголовье кровати и вонзаюсь в неё так глубоко, что она выгибается над кроватью. Я двигаюсь жёстче. Быстрее. Каждая мышца в моём теле готова разорваться. Кровать трясётся и содрогается под моим натиском. Изголовье бьётся о стену, будто эта чёртова штука вот-вот сломается.

Каждое движение ощущается так, словно ещё один кусок моего контроля ускользает прочь, как оборванная нить. Ногти впиваются мне в спину, пока она стонет мне в ухо и чуть подаёт бёдра так, что я скольжу ладонью по её ягодице. Груди, прижатые к моей груди, она извивается подо мной, её тело дрожит, и я чуть отстраняюсь, чтобы увидеть, как оргазм накрывает её, словно грёбаная радуга. Божественное сияние удовольствия окрашивает её щёки тёплым румянцем.

Кажется, весь проклятый мир вокруг меня содрогается, теряя равновесие, и звук моего имени на её губах — это всё, что я способен вынести. Последний клочок моего сопротивления ломается, и я выхожу из неё, срываю презерватив и позволяю горячим струям спермы отметить то, что я теперь знаю наверняка: Эта девушка моя.

Чувствуя себя невесомой в его руках, я прижимаюсь щекой к тёплой груди Тьерри, пока он несёт меня в ванную. Ровное сердцебиение стучит у моего уха в насмешливом ритме, напоминая мне, что это не более чем пустая мышца, бьющаяся лишь ради самой себя, и я моргаю, прогоняя подступающие слёзы, которые выдают этот закалённый фасад, который мне пришлось носить последний час. За свою жизнь я трахалась с двумя мужчинами. Целовала их. Доводила их до разрядки больше раз, чем могу сосчитать. Каждая встреча сопровождалась холодной и поверхностной предсказуемостью, которую я не только понимала, но и принимала.

Это? Это больно. Словно горячее лезвие в груди. Не потому, что я жалею, что отдалась ему, а потому, что жалею о настоящем. О неловкой тишине между нами, пока он ставит меня рядом с душевой кабинкой. А ведь я думала, что он воспользуется возможностью быть жестоким и грубым во время секса, потому что это было бы уместно для такого холодного и безразличного мужчины, как Тьерри. То, что он мог быть со мной настолько страстным и нежным, стало жестоким ударом, к которому я не была готова.

Особенно теперь, когда всё закончилось, а между нами ничего не изменилось.

Я ненавижу, что не могу собрать в себе тот же уровень отстраненности. Что в моем животе трепещет вдвое сильнее, чем раньше. Что моё сердце бьётся сильнее. Секс всегда был для меня точкой отсечения, неизбежным разрывом, но сейчас я почему-то чувствую себя ещё сильнее связанной с этим мужчиной. А это нехорошо, учитывая, что он планирует передать меня картелю.

Я надеялась, может быть, что смогу очаровать его своим телом, но Тьерри неподвижен, как камень. Он понял это ещё тогда, когда прямо указал мне на это — словно моя глупость была для него заранее очевидна. И всё же я не жалею о сегодняшней ночи, и, вероятно, это хуже всего.

Он поднимает ожерелье с ключом с того места, где оно покоится на моей обнажённой груди.

— Что это за штука, которую ты всегда носишь? В душе и во время секса?

Сумев слегка улыбнуться, я опускаю взгляд туда, где он держит его в пальцах.

— Это ключ к тайной комнате.

— Это метафора твоего сердца или что-то вроде того?

Покачав головой, я жду, пока он зайдёт в кабинку, и когда он манит меня пальцами, я захожу следом.

— Это последнее, что мой отец дал мне. Он открывает тайную комнату в том доме.

— Ты носишь его все эти годы?

— Я никогда его не сниму.

Схватив меня за руку, он притягивает меня к своему телу, под горячие струи воды, и крепко прижимает к себе, пока его губы захватывают мои. Сильные, властные. У меня нет никакой надежды против этого мужчин и этот поцелуй требует, чтобы я полностью ему подчинилась. Вода струится между нашими губами, и он слизывает её.

Лёгким толчком в плечо он заставляет меня повернуться, и когда я это делаю, он собирает мои волосы в руку и тянет ровно настолько, чтобы наклонить мою голову в сторону, где целует мою шею, в то время как другая его рука собственнически пересекает моё тело. Именно тогда мой взгляд цепляется за шрам на его руке — тот самый, который я заметила во время секса.

Потянувшись к нему, я замираю в нерешительности. Я всегда ненавидела, когда другие касались шрама на моём лице. Это всегда казалось мне таким вторжением.

— Всё в порядке. Можешь прикоснуться к нему, — уверяет он.

Приподнятая, вытянутая кожа касается моих пальцев, пока я провожу ими по зажившей ране.

— Это место, где тебя укусил волк.

— Да.

— Ты помнишь это?

— Не всё, нет. По всей видимости, я потерял сознание.

— Я тоже мало что помню из нападения на меня.

Медленно и нежно я провожу по краю его шрама, и он позволяет мне это, даже не пытаясь оттолкнуть мою руку, как сделала бы я.

— Значит, именно эта рана подарила тебе твою репутацию большого злого волка, да?

— Отчасти, полагаю.

Улыбнувшись, я подношу его руку к губам и целую её.

— А что ещё?

— Мои губы.

Влажные губы скользят по краю моей шеи вниз, к чувствительной впадине у ключицы.

— Мои зубы.

Он слегка прикусывает выступающую кость, и, когда я вздрагиваю, у меня вырывается смешок. Дрожь пробегает по мне, мурашки вспыхивают вслед за его языком, когда он слизывает воду с моей кожи.

— И мои исключительно ловкие… пальцы.

Отпустив меня, он тянется за бутылкой шампуня, выдавливает немного на ладонь и начинает втирать его в мои волосы. Аромат пряных апельсинов и сандала переполняет мои чувства, и я запрокидываю голову назад, позволяя ему массировать мою кожу головы. При всей своей грубости Тьерри способен быть невероятно нежным одновременно.

Резкая боль снова пронзает моё сердце.

Всё это временно.

Для этого мужчины я не более чем разменная монета.

— О чём ты думаешь?

Его вопрос прерывает мои мысли, и я открываю глаза, обнаруживая, что взгляд затуманен слезами.

— О том, чтобы уплыть.

— Ты когда-нибудь плавала под парусом?

Усмехнувшись, я качаю головой настолько, насколько позволяет его массаж.

— Никогда в жизни. Но я мечтаю однажды отправиться в плавание по океану. Если, конечно, я вообще когда-нибудь снова увижу океан после того, как ты меня отдашь.

После долгой паузы он тянет меня за волосы ровно настолько, чтобы я запрокинула голову назад и смыла пену, которую он вспенил.

— Куда бы ты отправилась? — спрашивает он, игнорируя мой комментарий.

— Куда-нибудь в тропики. Может быть, Бора-Бора? Потом Африка. Австралия. Как можно больше мест.

— Звучит как опасное путешествие для девушки в одиночку. Особенно если ты никогда раньше не плавала.

Моя щека дёргается в улыбке, которую я пытаюсь скрыть.

— Возможно, я нашла бы умелого капитана. Кого-то, кто разбирается в лодках и мог бы составить мне компанию.

— И где бы ты нашла этого умелого моряка?

Пожав плечами, я наклоняю голову вперёд, позволяя воде смывать шампунь с кончиков волос.

— Уверена, этот город кишит крепкими мужчинами.

Острая боль простреливает кожу головы, когда он резко дергает меня назад за волосы и разворачивает. Он прижимает меня к холодной плитке, которая почти шипит под моей горячей кожей. Зажатая между ним и стеной, я чувствую, как его мышцы напрягаются вокруг меня, пока его глаза темнеют от злобы.

— Ты удивительно обидчив для человека, который просто использует меня, — говорю я дрожащим выдохом.

Ладонью обхватив мою челюсть, он целует меня так грубо, что выбивает воздух из моих лёгких и я задаюсь вопросом: чувствует ли он, как всё моё тело дрожит рядом с ним, словно птица?

Не от страха, а от чего-то другого. От этого восхитительного вкуса, которого я так долго жаждала. Того самого, который я не могла определить, пока вместо этого заполняла свою пустоту таблетками и безответными чувствами.

У этой невыносимой боли внутри меня есть имя: Тьерри Бержерон. Он — то, чего я желаю больше всего. Изысканный яд, который на этот раз наверняка уничтожит моё сердце.

Собственнический изгиб его пальцев на моих бёдрах и безумный взгляд в его глазах говорят мне именно то, что он отказывается произнести вслух.

Этот мужчина хочет меня так же сильно, как я хочу его.

— Можно мне пойти с тобой? — сидя на краю кровати, я наблюдаю, как Тьерри поправляет манжеты и застёгивает запонки. — Было бы неплохо ненадолго выбраться с этой лодки.

— Ты мечтаешь однажды покорить океан, но прошло чуть больше недели на лодке, а тебе уже скучно.

— Болото даже близко не сравнится с открытым морем. Там хотя бы был бы океанский бриз, дельфины и красивые закаты. А здесь у меня комары. И Моисей.

— Тебе не нравится проводить с ним время?

В тот момент, когда он надевает пиджак, мужчина превращается из обнажённого по пояс зверя, который трахал меня, в лощёного чёрного волка, одетого в безупречную шерсть. Убийственно красивого. Теперь я уверена, что все детские сказки, которые я слышала, пока росла: Красная Шапочка, Три поросёнка — были созданы, чтобы отпугнуть меня от мужчин вроде Тьерри. Черных волков. Бесстыдных злодеев истории, которые берут то, что хотят.

— С тобой бы мне нравилось больше, — говорю я ему.

— Дорога слишком долгая, чтобы терпеть то, как ты раздражаешь меня все время.

— Обещаю, не буду. Даю слово. Честное скаутское.

— Не думаю, что ты была скаутом, chère.

— Ладно, ты прав. Это ложь, но клянусь, я не буду тебя раздражать.

Окинув меня взглядом с ног до головы, он проводит рукой по своему пиджаку.

— Вопрос в том, есть ли у тебя что надеть.

— Полагаю, одна из твоих рубашек и охотничьи ботинки не подойдут.

Проигнорировав это, он надевает обувь, такую же безупречно отполированную, как и всё в нём.

— Полагаю, моим предложением ты так и не воспользовалась.

— Francescas⁷⁸? Нет. Но, думаю, теперь это вполне уместно, после того как ты добился своего со мной.

Его губы изгибаются, словно эта мысль доставляет ему удовольствие.

— Надень что-нибудь приличное, и мы быстро заедем туда по пути.

Его представление о приличном наряде, вероятно, не включало обрезанные шорты и футболку Nirvana, но даже после пары стирок на лодке у меня всё ещё не так уж много выбора.

Тьерри паркует грузовик на одном из парковочных мест вдоль главной улицы, перед маленьким уютным бутиком. Francescas — вполне подходящее название для всех этих девчачьих розовых акцентов, цветов и окрашенной отделки, украшающих фасад здания.

Заглушив двигатель, Тьерри кладёт руку мне на бедро, и я замираю, уже повернувшись к пассажирской двери. Когда он молча выходит из машины и обходит её спереди, мне приходится скрестить ноги. Этот мужчина выглядит как убийца — с этой уверенной, почти самодовольной походкой, а то, как ненавязчиво он оценивает обстановку вокруг, лишь подтверждает, что застать его врасплох удаётся редко. Он открывает для меня дверь, берёт меня за руку, помогая выйти, словно я особенная. Нечто большее, чем просто девчонка, которую он трахал трижды прошлой ночью.

Не отпуская моей руки, он ведёт меня в бутик, и наше появление отзывается звоном маленького колокольчика над дверью.

Из-за занавески появляется стройная, элегантная женщина в великолепном бежевом комбинезоне с широкими штанами, топом с открытой спиной и завязками на шее, а также в босоножках на ремешках. Бронзовая кожа придаёт ей завидное сияние.

— Ах, Тьерри! Comment ça va, mon coeur?⁷⁹

— Ça va bien.⁸⁰

Отступив в сторону, он слегка подталкивает меня к красивой блондинке, которой, как я предполагаю, слегка за пятьдесят, судя по зрелости её лица. Хотя, отсутствие морщин делает её моложе.

— Франческа, это моя подруга, Селеста.

Тепло в глазах женщины сразу успокаивает меня, пока я протягиваю руку для приветствия. Её взгляд задерживается на моих охотничьих ботинках, но она не морщит нос, как большинство. Вместо этого она одаривает меня широкой белоснежной улыбкой и подмигивает.

— Очень приятно познакомиться, Селеста. Очень приятно.

— Ладно, хватит, — одергивает её Тьерри, направляясь к двум розовым бархатным диванам перед стеной примерочных с полуоткрытыми шторами. — Ей нужно надеть что-то приличное. Подумал, ты могла бы нам помочь.

— Конечно! Идём со мной, chère.

Взяв меня за руку, она ведёт меня к стойке с одеждой, которая выглядит далеко за пределами моего бюджета.

Быстрый взгляд через плечо на Тьерри показывает, что он листает телефон, совершенно не замечая дискомфорта, охватывающего меня в этот момент, когда я поднимаю ценник простой жёлтой рубашки и замечаю, что она стоит больше, чем я зарабатывала за неделю в фотомагазине Роя. Даже за две недели, если быть точной.

— Эм… А у вас есть что-нибудь подешевле?

Приподняв брови, она переводит взгляд с Тьерри на меня.

— Не думаю, что с ним тебе стоит об этом беспокоиться.

— Полагаю, он обычно тратит много денег на девушек, которых сюда приводит.

— Я никогда не видела его здесь с другой женщиной, chère.

— Ох. Я просто… предположила, раз у него была ваша визитка… может быть…

— Мы с его матерью были лучшими подругами. Выросли вместе здесь, в Шевалье. Я знаю Тьерри с тех пор, как он был совсем petit bébé.⁸¹

Именно тогда я вспоминаю имя его сестры. Фрэнни. Полагаю, её назвали в честь этой женщины.

— Выбирай всё, что тебе нравится, и не переживай о ценах, хорошо? — подмигивая и улыбаясь, она мягко похлопывает меня по руке. — Не торопись, а я подготовлю для тебя одну из примерочных.

— Спасибо.

После невероятно долгих двадцати минут выбора я передаю Франческе несколько платьев, и она относит их в одну из примерочных.

Проходя мимо Тьерри, я замечаю, как его взгляд скользит за мной, прежде чем он возвращается к телефону, отвечая на звонок. Разговор, который он ведёт, полностью на французском, судя по акценту, оставляя меня в полном неведении относительно того, с кем и о чём он говорит.

— Нижнее бельё?

Этот вопрос возвращает моё внимание к Франческе, стоящей у примерочной.

— Тебе понадобится нижнее бельё?

До меня доходит, что вызвало этот вопрос, когда хлопок касается моих обнажённых сосков, и я с полной ясностью осознаю, что слушать, как Тьерри говорит по-французски, чертовски возбуждает. На мне нет лифчика.

— Эм. Да.

— Très bien! Сейчас принесу.

Кивнув, я жду, пока она закроет занавеску, и тянусь к первому платью. Тому самому, которое я взяла скорее в шутку, из-за его глубокого декольте и подола до бедра, больше подходящего для ночной Ибицы, чем для первой встречи с его сестрой. Украшенное серебристыми пайетками, напоминающими рыбью чешую, оно слишком броское даже для меня. А я обычно снисходительна к уродливым вещам.

Сдерживая смех, я выхожу из примерочной.

— А как насчёт этого?

Повернувшись перед ним, я замираю, замечая, как изгибается его бровь.

С лёгким выдохом он откидывается в кресле, закидывая руку на спинку так, что мне хочется забраться к нему на колени.

— Если тебе нравится такое.

— Серьёзно? Ты даже не устроишь одну из этих собственнических ревнивых сцен альфа-самца, как в мафиозных романах?

— Ты можешь носить всё, что захочешь, catin. Так же, как и я могу убить любого, кто посмотрит на тебя в этом платье.

— Это, должно быть, самая романтичная вещь, которую мне когда-либо говорили, Тьерри.

К сожалению, розовый — не мой цвет.

Улыбнувшись себе под нос, я возвращаюсь в примерочную и примеряю следующее.

Слишком нарядное.

Третье заставляет меня нахмуриться, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как ткань облепляет мою задницу.

Определенно нет.

Четвёртое тоже провал — оно делает слишком большой акцент на моей груди. Мне редко удается найти платье, в котором я не выгляжу как порнозвезда, и я начинаю думать, что идея поехать с ним сегодня была плохой.

— Селеста? — доносится голос Франчески из-за занавески.

Я открываю её и вижу, как она держит чёрное платье, которое я сразу отбросила. То самое, которое показалось мне слишком простым и повседневным на вешалке.

— Оно простое, но я заметила, что именно то, что кажется нам обычным снаружи, в итоге оказывается самым красивым.

С искренне благодарной улыбкой я принимаю платье, пытаясь понять, назвала ли она только что меня простой снаружи. Снова закрыв занавеску, я смотрю на него, висящее на крючке. Чёрное. Я никогда не ношу чёрное.

Чёрный притягивает взгляд к моей бледной коже и, неизбежно, к моим шрамам. А мои шрамы вызывают нежелательные вопросы.

К сожалению, с остальными платьями мне не слишком везёт.

С тяжёлым вздохом я неохотно переодеваюсь.

Скромный V-образный вырез заканчивается чуть выше груди, лишь слегка приоткрывая ложбинку, переходя в идеальную завышенную талию, которая затем ниспадает в простой прямой подол чуть выше колен. Такое простое и красивое. Это платье из тех, в котором не нужно постоянно ёрзать или поправлять ткань, чтобы убедиться, что оно не задралось там, где не следует. Оно также не вызывающе сексуально, не выставляет напоказ части моего тела, которые, как мне кажется, его сестра не оценит. И всё же моя кожа буквально светится на фоне тёмной ткани, а вместе с ней — каждый изъян, который я не хочу показывать. Мой привычный уродливый стиль — короткие шорты и вечно несочетаемые узоры — обычно служит отвлечением, щитом для дефектов на моей коже, которые неизменно вызывают вопросы. Простота этого платья заставляет меня чувствовать себя открытой. Практически голой.

Смотреть остаётся только на меня.

Когда я выхожу из примерочной на этот раз, глаза Тьерри уже на мне, и в них кружится что-то другое. Что-то, от чего мой живот трепещет.

Этот мужчина видел меня без единой нитки одежды, но сейчас мне вдруг кажется, будто он видит меня впервые.

Инстинктивно я прикрываю челюсть, скрывая шрам.

— Оно… простое, наверное.

— Оно идеально, — возражает он.

Скрестив руки, Франческа стоит в стороне, одобрительно кивая.

— Воплощение класса и утончённости.

Утончённость?

Это слово я никогда не связывала с собой.

Неотёсанность всегда подходила куда больше.

Кивнув, я отступаю обратно в примерочную, спотыкаюсь о свои ботинки и хватаюсь за стену. Воплощение утончённости.

Я чувствую себя словно в фильме «Мистер и Миссис Смит», пока мы с Тьерри, держась за руки, поднимаемся ко входу в больницу. Я всегда выбирала яркие, временами даже кричаще-вызывающие цвета. Глубокие вырезы, короткие подолы. Грубые ботинки. Этот наряд настолько элегантный и утончённый, вместе с чёрными босоножками на ремешках, которые подобрала к нему Франческа, что я даже не знаю, как себя вести.

— Ты выглядишь восхитительно, — говорит Тьерри рядом со мной, словно мои опасения написаны у меня на лице. Возможно, так и есть. — Честно говоря, я бы с удовольствием набросился на тебя прямо сейчас.

— Вообще-то сейчас я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы не навернуться в этих босоножках, так что, может, подождёшь, пока я немного освоюсь?

С усмешкой он подводит меня к администратору, которая ожидающе улыбается, когда мы подходим.

— Мистер Блейк, как приятно снова вас видеть.

Именно тогда я чувствую, как он слегка сжимает мою руку.

Мистер Блейк.

Значит, именно это имя он им назвал. Понимаю.

— Спасибо, Натали. Это Карли. Сегодня она будет меня сопровождать.

Почти десять лет скрывая свою личность, я впечатлена, обнаружив мужчину, который так же свободно скрывает свою собственную, словно вторую кожу.

Мы словно два хитрых мошенника.

— Благодарю. Приятного вам визита.

Натали передаёт нам два пропуска, и я прикрепляю свой к груди, пока пропуск Тьерри оказывается закреплённым на лацкане его пиджака.

Стоя перед лифтом, я смотрю на наше отражение в стальных дверях, и у меня перехватывает дыхание от того, насколько нормально мы выглядим.

Он — волк, отмывающий деньги, с кровавым прошлым, а я… ну, просто уже не я.

Мы могли бы быть кем угодно.

Лифт звенит, двери открываются, выпуская пожилую пару, и я вежливо улыбаюсь, проходя мимо них. Как только двери закрываются, я чувствую, как рука Тьерри играет с краем моего платья, а его дыхание касается моей шеи, когда он наклоняется ко мне.

— Не могу дождаться, когда сорву это платье с тебя.

— Ну уж нет, мистер Блейк, — поддразниваю я. — Какая трата совершенно прекрасного платья.

— Стоит каждого потраченного цента.

После короткой поездки на два этажа вверх двери снова открываются, выводя нас в ярко-белый коридор, почти ослепляющий, пока мои глаза привыкают к интенсивному солнечному свету, льющемуся из окон высотой до потолка. Резко белые стены и плиточный пол только усиливают эту яркость. Между узкими рамами каждого окна через каждые несколько футов висят тёмные распятия.

Пройдя через двойные двери, мы оказываемся у поста медсестёр, где полная женщина сияюще улыбается Тьерри.

— Ну здравствуй, мистер Би. И подруга.

При этих словах женщина позади неё, которая явно не медсестра в своей персиковой блузке с рюшами и бежевых брюках, поворачивается к нам. Судя по мгновенной оценке в её глазах, я определённо неожиданный гость.

— Какой приятный сюрприз! Вы привели подругу.

— Карли, это мадам Бижу. Благодаря ей в этой больнице есть электричество и водопровод.

Секретарь фыркает от смеха, складывая бумаги в аккуратную стопку.

— И не поспоришь! Раньше тут было как в тёмные века. Единственный туалет на этаже был в западном крыле, и он был общий. Думаю, дальше объяснять не нужно.

Улыбнувшись, я протягиваю руку пожилой женщине.

— Приятно познакомиться, мисс Бижу.

— Джуд вполне подойдёт, — говорит она, вяло пожимая мою руку. — Фрэнни будет в восторге. Насколько я знаю, сегодня днём она съела немного мороженого, так что готовьтесь. Она может буквально по стенам бегать.

— Считайте, мы готовы.

Взяв меня за руку, Тьерри ведёт меня дальше по коридору, и по какой-то причине меня накрывает волна тревожности.

До этого момента ни один мужчина не знакомил меня со своей семьёй.

Прежде чем я осознаю это, я замедляю шаг и выскальзываю рукой из ладони Тьерри, что заставляет его обернуться.

Сердце гулко колотится у меня в груди, я прочищаю горло и останавливаюсь.

— Может… я лучше подожду здесь.

— Что не так?

— А если…

Она меня возненавидит.

Абсурдно, учитывая состояние, которое описывал Тьерри, но иногда именно самые тихие умы оказываются самыми проницательными.

А что, если она увидит меня насквозь?

— Расслабься, catin. Она, скорее всего, даже не заметит, что ты здесь.

Подмигнув, он снова берёт меня за руку, и я следую за ним в палату.

В инвалидном кресле, обращённом к зарешеченному окну, сидит молодая девушка, её светлые волосы заплетены в косу и перекинуты через плечо. Наделённая такой же чёткой линией челюсти и высокими скулами, как у старшего брата. Она красива. Безупречная бледная кожа резко контрастирует с бронзовым оттенком Тьерри. Пожалуй, это их самое заметное различие. В руках она сжимает потрёпанного плюшевого медведя с отсутствующей чёрной пуговицей-глазом и свалявшимся мехом.

Когда я сажусь рядом, девушка даже не смотрит в мою сторону. Её расширенные глаза неподвижно устремлены в окно.

Невысокая брюнетка в форме медсестры собирает поднос с маленьким бумажным стаканчиком. Взгляд, которым она меня окидывает, далеко не так дружелюбен, как все остальные сегодня. Напротив, напряжённые губы и закатанные глаза ясно дают понять, что моё присутствие её совершенно не радует.

Проходя мимо, она бросает на Тьерри косой взгляд и задевает меня плечом, отчего я хмуро смотрю ей вслед, когда она выходит из палаты.

— Что это, чёрт возьми, сейчас было?

Изгиб его брови подсказывает мне, что лучше не знать. И не спрашивать. Очевидно, это одна из тех, с кем он раньше спал, и, в какой-то степени, я даже могу понять её горечь.

— Что ж, она куда великодушнее, чем была бы я. Надо отдать ей должное.

— Это как?

— Я бы, по крайней мере, обязательно хорошенько заехала тебе в… — с предостерегающим взглядом он смотрит на сестру и качает головой. — Верно. Позволь перефразировать: я бы крепко познакомила свои шпильки с внутренним швом твоих идеально выглаженных брюк.

Тёмный смешок, который следует за этим, честно говоря, совсем не тот ответ, на который я рассчитывала, и именно тогда я понимаю, что меня укусил жук ревности.

Чёрт бы его побрал.

Мне хочется залезть себе в грудь и раздавить его, как комара, который лопается кровавым пятном на ладони, но я не могу. Он уже впрыснул свой яд, и всё, что мне остаётся — ждать, пока зуд пройдёт.

Пытаясь не представлять его тело, прижатое к медсестре, я беспокойно сижу, наблюдая, как он снимает пиджак, обнажая под ним безупречно белую рубашку, натянутую на мышцы его рук, пока он вешает пиджак на стул рядом со мной. Интересно, эти мышцы тоже удерживали её у стены, пока он её трахал? Она достаточно маленькая.

Прекрати это, Селеста. Ради всего святого.

Именно в тот момент, когда Тьерри присаживается перед сестрой на корточки и берёт её за руку, моя голова наконец очищается от этих отвратительных образов, а сердце едва не взрывается в груди.

Такое странное противоречие его обычно холодной и отстранённой натуре.

— Bonjour, Frannie. Ça va?⁸²

Разумеется, она не отвечает.

Я с трудом подавляю нервную дрожь, которая всё ещё гудит под моей кожей, ощущая себя здесь чуй.

— На этот раз я привёл кое-кого с собой. Она была для меня занозой в заднице, но держу пари, тебе она понравится.

— Как это мило с твоей стороны, — ворчу я, закидывая ногу на ногу и слегка отворачиваясь от него.

Лёгкое движение на периферии зрения вновь привлекает моё внимание — Фрэнни повернулась, чтобы посмотреть на меня. Удивление, отразившееся на лице Тьерри, подсказывает, что для неё это необычно.

Он поднимается на ноги и садится рядом со мной, предлагая лишь слабое подобие утешения, пока девушка, кажется, полностью сосредоточена на мне, её бледно-серые глаза словно смотрят прямо сквозь меня.

Под тяжестью её взгляда мне кажется, будто с меня содрали кожу, и я ёрзаю на месте, желая только одного — уползти. Далеко. Очень далеко.

Прикосновение холодных пальцев к моему бедру резко сужает моё внимание — она наклонилась вперёд, тянется к шраму на моей ноге. Широко распахнув глаза, она проводит дрожащим пальцем по моей коже, и я стараюсь не вздрогнуть от её прикосновения. С её губ срывается какой-то бессвязный шёпот, и я оглядываюсь на Тьерри, чьё столь же растерянное лицо подсказывает, что он тоже ничего не понял.

— Младенцы, — шепчет она чуть яснее. — Младенцы.

Откинувшись в кресле, я резко поворачиваю голову, не сводя с неё глаз.

— Она сказала «младенцы»?

— С-с-спасти. М-м-младенцев.

Её брови дёргаются, и она сильнее надавливает на мой шрам.

— С-с-спасти. М-м-младенцев.

— Фрэнни, что случилось?

Тьерри тянется через меня, пытаясь схватить сестру за руку, но она отталкивает его.

— С-с-спасти! С-с-спасти! Младенцев!

Острое впивание её ногтей в мой шрам заставляет меня дёрнуться назад, прямо в Тьерри, пока я смотрю на панический ужас в глазах девушки.

— Спаси их! Спаси младенцев! Спаси младенцев! Младенцы! Младенцы!

— Каких младенцев, Фрэнни? О каких младенцах ты говоришь? — спрашивает Тьерри позади меня.

Она снова бросается к моей ноге, но я перехватываю её руку, и её взгляд резко поднимается вверх.

— Фрэнни? Что это? Какой младенец? — спрашиваю я, заставляя свой голос звучать спокойно.

Слёзы наполняют её глаза, губы дрожат так же сильно, как и её холодная рука, зажатая в моих ладонях.

— Ты, — шепчет она. — Ты.

Тяжело сглотнув, я отпускаю её.

— Спаси младенцев! Спаси младенцев! Спаси младенцев! Спаси младенцев!

Снова и снова она кричит, пока Тьерри вскакивает со стула, а медсестра врывается в палату.

Пока они вдвоём пытаются справиться с ней, я отступаю к двери, чувствуя, как у меня кружится голова.

Плохая идея — приходить сюда.

— Бедняжка.

Услышав голос женщины, я оборачиваюсь и вижу Джуд, стоящую позади меня и качающую головой.

— Есть идеи, что её так вывело?

Пожав плечами, я снова смотрю на девушку, которая кричит и брыкается, пока брат и медсестра пытаются её удержать.

— Она потянулась ко мне, чтобы прикоснуться, а потом начала кричать что-то о спасении младенцев.

— Потянулась рукой? Ты знаешь, к чему именно она тянулась?

— К шраму на моей ноге.

— Можно взглянуть?

Почему-то от этой просьбы у меня по затылку пробегает ощущение ползущих пальцев.

Приподняв брови, она отмахивается рукой.

— Конечно, ты не обязана его показывать. Прости меня. Здесь всё настолько клиническое, что я порой забываю — в реальном мире всё не так.

Меня не волнует то, что она увидит мой шрам. Меня тревожит странное чувство, которое вызывает сама просьба. Возможно, это просто остаточный эффект после того, как сестра Тьерри сорвалась при его виде. Повернувшись боком, я указываю на изуродованный участок кожи чуть ниже подола платья.

— Ох.

Надев очки, она наклоняется вперёд, держа руки прижатыми к телу.

— Какой странный знак. Почти похоже на перевёрнутый треугольник? Как давно он у тебя, дорогая?

— Столько, сколько я себя помню.

Сдвинув очки на голову, она вздыхает.

— Разум — странное место, не правда ли? Какие необычные вещи могут вызывать такой… хаос.

— С ней всё будет в порядке?

— Да. У этой девочки упрямая воля.

Лёгкое сжатие моей руки привлекает моё внимание к массивному, кричащему кольцу на пальце женщины.

— Не переживай. Всё будет хорошо, — говорит Джуд, прежде чем уйти.

Пока Тьерри проводит пальцем по щеке Фрэнни, медсестра выбрасывает шприц в контейнер, и девушка постепенно успокаивается.

Отличное впечатление, Сели.

Медсестра одаривает Тьерри сочувственной улыбкой, кладя руку ему на плечо, и я замечаю, как напрягается его рука, прежде чем она отстраняется. Даже не взглянув на меня, она проходит мимо и выходит из палаты, а я тяжело опускаюсь в одно из кресел в коридоре, жалея, что вообще не осталась на лодке.

— Прости.

Босоножки на ремешках свисают с моих пальцев, пока я сижу, подтянув колени к груди, а тёплый ветер перебирает мои волосы.

Обводя лодку вокруг бревна, Тьерри усмехается.

— Это уже третий раз, когда ты это говоришь.

— Ну да, но даже неуправляемый носорог, наверное, устроил бы меньше хаоса.

— Скорее всего.

Сумерки опускаются на болото, и чёрные силуэты кипарисов стоят по колено в мутной воде, словно картина на фоне выжженно-оранжевого и розового неба. Мерцающие светлячки добавляют чарующее движение окружающей неподвижности. Испанский мох, свисающий с ветвей и тянущийся к зеркальной глади воды внизу, отражается в ней, словно параллельный перевёрнутый мир.

— Как наверху, так и внизу.

— Что это?

— Не помню, где я это слышала. Просто иногда это заставляет меня думать о двойственности вещей. Добро и зло. Чёрное и белое.

— Баланс.

— Не знаю. Я никогда не верила в идею, что зло уравновешивает добро. Во всяком случае, не после того зла, которое я видела.

— И всё же без него мир был бы скучным собранием благих намерений.

— Ах, ты из тех людей, которые считают, что нам время от времени нужно сокращать численность стада, да? Готова поспорить, ты фанат фильма «Судная ночь», да?

С губами, изогнутыми в красивой улыбке, он смотрит на воду.

— Я из тех людей, кто верит, что без баланса чего-то одного может стать слишком много.

— А я-то думала, ты скажешь, что слишком много меня — это хорошо.

— Может, так и есть. А может, твоё безумие пробуждает моё.

— И это плохо?

По его приподнятой брови я вспоминаю прошлую ночь, когда он гнался за мной по лесу с ном.

— Да. Это плохо. Но я знала, что ты бы не довёл это до конца.

— Что именно?

— Моё убийство.

— И почему ты так уверена?

— Ты защищал свою сестру. Каким бы сморщенным оно ни было, у тебя всё же есть сердце.

Окидывая взглядом окрестности, он облизывает губы.

— Мне нужно знать, кто рассказал тебе о ней.

Сжав губы, я отворачиваюсь и качаю головой.

— Почему ты защищаешь этого человека?

— Потому что я на сто процентов уверена, что ты бы её убил.

— Её?

— Чёрт.

Он глушит двигатель лодки, и она плавно останавливается.

Выпрямившись, я оглядываю постепенно темнеющее болото.

— Что ты делаешь?

— Ты скажешь мне, кто рассказал тебе о моей сестре.

— Или что? Перевернёшь лодку?

Нервный смешок в моём горле умирает под его мёртвым взглядом.

— Ты серьёзно?

Изгиб его брови вызывает болезненное чувство в моём животе, и инстинктивно мои руки разлетаются в стороны, вцепляясь в борта лодки.

— Думаю, мне не нужно рассказывать тебе, что скрывается под поверхностью, chère.

— Ты бы этого не сделал. Это было бы безумием, а это не ты. Это не баланс.

— Я уже говорил тебе, что ты пробуждаешь во мне безумие. А теперь говори.

— Я не могу. Пожалуйста, Тьерри, просто знай, этот человек не представляет для тебя угрозы, хорошо?

— Ты понятия не имеешь, кто представляет угрозу, а кто нет.

— Я просто говорю, что ты будешь чувствовать себя дерьмово, если сбросишь меня в болото из-за этого совершенно ничтожного кусочка информации.

— Обещаю, я не буду чувствовать себя дерьмово.

Не сводя с меня глаз, он хищно движется ко мне, и я отступаю к носу лодки.

— Остановись. Пожалуйста. Ты меня немного пугаешь. Очень.

Схватившись за оба борта, он начинает раскачивать лодку, и крик вырывается у меня с губ.

— Когда-нибудь видела, как аллигатор утаскивает кого-то под воду? Страшная хрень.

Он качает лодку сильнее, и ком подкатывает к моему горлу.

— Пожалуйста.

Он качает сильнее.

— Тьерри!

Быстрее.

— ! Это была !

Что-то касается моей спины, и, вскрикнув, я резко выпрямляюсь, замечая змею, скользящую под скамьёй. Остаточная качка швыряет меня из стороны в сторону.

— О, чёрт!

Теряя равновесие, я падаю назад, успевая лишь мельком увидеть, как Тьерри бросается ко мне. Край лодки царапает мои икры, прежде чем я обрушиваюсь в тёплую стоячую воду.

Тот жалкий остаток воздуха, что у меня был, ударяет в лёгкие, одновременно с тем как парализующий страх сковывает мои конечности. Я заставляю себя плыть вверх, но руки и ноги кажутся тяжёлыми, словно свинец. Щекочущее касание к икре приводит меня в бешеную панику, и я начинаю лягаться, запутывая ноги в чём-то, отчего внутри меня раздаётся беззвучный крик.

Что-то хватает меня за руку, и я выпускаю последний воздух, думая, что это аллигатор. Меня резко выдёргивает вверх сквозь воду, и я вырываюсь на поверхность с судорожным вдохом.

Крепко схватив, Тьерри вытаскивает меня из воды обратно в лодку, где я обрушиваюсь на её дно.

Хрипя и кашляя, пытаясь отдышаться, я переворачиваюсь на бок, пока первый долгий вдох не наполняет мои лёгкие. Вдох. Выдох. Я дышу носом, игнорируя отвратительный серный запах, прилипший к моей коже.

— Змея?

— Щитомордник. Я выбросил её в воду. Возможно, хорошо, что ты свалилась именно тогда, когда свалилась.

— Я потеряла свои туфли.

Поднявшись, я злобно смотрю на него через лодку.

— Но, полагаю, ты получил свою информацию. Ура. Удивительно, что это не было очевидно, учитывая, какая эта женщина любопытная.

— Я думал ты скажешь, что это Люк. Это было бы самым очевидным, даже несмотря на то, что он клялся никогда не говорить о ней ни слова.

Погружённый в размышления, он всё сильнее хмурится.

— никогда не встречала Фрэнни. Я никогда не привозил её на лодку. Но Будро живут на этом острове уже давно, так что возможно, она знала мою мать.

— И что теперь это значит? Теперь ты собираешься угрожать сбросить старушку в болото?

— Это значит, что я буду следить за ней внимательнее. — он снова заводит мотор лодки. — И не спущу тебя с глаз.

Тёплая вода стекает по моему лицу, пока я запрокидываю голову назад, смывая шампунь с волос уже в третий раз. С каждым долгим морганием я почти физически ощущаю челюсти аллигатора, сомкнувшиеся на моей ноге или укус ядовитой змеи, и меня передёргивает. Я люблю природу, но это место — дом для всего, что ползает и скользит, и мне чертовски трудно избавиться от этого ощущения.

Тёплая рука скользит по моему животу, и я вздрагиваю, резко открывая глаза, когда Тьерри заходит в душевую кабинку, закрывая за собой дверь. В тесном пространстве его тело окружает меня, но он становится отвлечением от всех тех жутких тварей, которых я воображала последние двадцать минут.

Влажные губы находят моё горло, а эрекция, упирающаяся мне в живот, ясно даёт понять, зачем он сюда пришёл.

— Ты упустил возможность сорвать с меня платье.

Склонившись ко мне, он втягивает воду из изгиба моей шеи, его пальцы крепко впиваются в мои бёдра.

— Я уничтожен.

— И должен быть. Холодные сморщенные соски — это новый идеал сексуальности.

— С холодными сосками я справлюсь. А вот запах серы от тебя я терпеть не мог.

— Ну, не переживай. Я прекрасно справилась сама. Хотя в следующий раз, возможно, мы можем немного разнообразить сценарий, и ты купишь мне форму медсестры, чтобы срывать её.

Я чувствую его улыбку на своей коже, и ревность снова кусает меня за задницу.

— Полагаю, ты с ней спал.

Прокладывая поцелуи по моей коже, он прижимает меня к своему твёрдому члену.

— Ты хочешь правду или ложь?

— Наверное, правду.

— Да. Мы…

— Ложь! Я передумала. Хочу ложь. Всю ложь.

— Ревность тебе не к лицу.

Откинув мои мокрые волосы в сторону, он находит то место на моей шее, от которого у меня подкашиваются колени, а глаза закатываются.

Я судорожно выдыхаю, хватаясь за его руки для опоры.

— Кто сказал, что я ревную? Думаю, она красивая.

— Красивая. — его губы скользят по линии моей челюсти, а зубы касаются кости. — Но не она сейчас стоит в моём душе.

Пальцы вплетаются в мои волосы, и лёгким рывком он запрокидывает мою голову назад. Тёплая вода касается моей нижней губы, стекая по подбородку, и он втягивает её в рот.

— Не она спит в моей постели каждую ночь.

Зубы слегка тянут мою нижнюю губу, одновременно с тем как его большие ладони крепко прижимают меня к его члену.

— И не её я мечтаю трахать.

Этот мужчина делает меня слабой.

Совершенно и абсолютно бесполезной.

Захватив оба моих соска пальцами, он слегка тянет их, притягивая меня ближе, и этот безмолвный приказ вызывает волнующую дрожь у меня в животе. Он накрывает мои губы своими, перекрывая воздух, и проникает языком глубже. Вода делает наши тела скользкими, его грудь скользит по моим затвердевшим мокрым соскам, и я стону ему в рот.

Опустив руку между нами, я обхватываю его член, и низкое рычащее ворчание вибрирует в его груди.

Одно длинное движение — и его губы размыкаются на шипящем вдохе.

Не сводя с меня глаз, он наблюдает, как я медленно опускаюсь перед ним на колени, пока не оказываюсь на уровне его паха. Я не знаю, что именно мне так нравится в мужском члене, но один его вид заставляет мой рот наполняться слюной.

Покрытый сетью вен, он выступает между его мускулистыми бёдрами, и покалывание в челюсти подсказывает мне, что этот определённо активирует мой рвотный рефлекс. Сила и мощь, плотно заключённые в гладкий, ухоженный сосуд разрушения.

Хотя я научилась брать мужчину глубоко, мастерства в этом я всё же не достигла.

Вода стекает по его телу, и он проводит ею по своему длинному, манящему стволу, почти дразня меня. Но вместо того чтобы сразу дать ему то, чего он явно хочет, я наклоняюсь и провожу языком по его тяжёлым, оставленным без внимания яйцам.

Его бёдра резко дёргаются в ответ, и низкий стон эхом отражается в душе.

С улыбкой на губах я наклоняю голову ровно настолько, чтобы втянуть воду, стекающую с одного из них, и беру его полностью в рот.

Я чувствую, как он движется, но продолжаю, постепенно поднимаясь к его члену. По пульсирующим венам и гладкой, скользкой коже — вверх, к головке. Моргая от случайных брызг воды, попадающих мне в лицо, я не отвожу глаз от его взгляда, пока принимаю головку в рот.

— Чёрт!

Его ладони резко упираются в плитку по обе стороны, он запрокидывает голову назад, но тут же снова подаётся вперёд, будто не в силах отвести взгляд.

Вверх и вниз по его члену я втягиваю солоноватую воду и проглатываю её. Вверх и вниз, вверх и вниз.

Он опускает руку вниз, пальцы крепко сжимают прядь моих мокрых кудрей, посылая вспышку боли в кожу головы. Глубокий мужской стон, раздающийся вокруг меня, отзывается жаром между моих бёдер. Небольшие толчки его бёдер выдают нетерпение, и я слегка наклоняю голову, позволяя ему войти глубже. Вода создаёт скользкое движение, пока он трахает моё горло, и когда я крепче хватаюсь за его бёдра, чувствую дрожь, проходящую по его телу.

В следующее мгновение меня резко поднимают с пола. Грубые руки разворачивают меня и прижимают к холодной плитке. Один жёсткий толчок — и он уже внутри меня, его пальцы переплетаются с моими, щека прижата к моей щеке.

— Я затрахаю тебя до изнеможения, chère. Пока ты не сможешь ходить. Каждый раз, когда мне захочется твою тесную маленькую chatte, ты будешь раздвигать для меня свои красивые бёдра.

Этот мужчина — мастер в том, чтобы заставлять меня чувствовать себя чертовски грязной, и я впитываю его слова, как голодный котёнок молоко.

— Да, — шепчу я, отчаянно пытаясь удержаться на ногах, пока он вбивается в меня.

— Когда захочу. Скажи это.

— Ты можешь трахать меня, когда захочешь.

Из него вырывается стон, и его рука скользит под моё бедро, приподнимая его к плитке, чтобы следующий толчок вошёл ещё глубже.

Настолько глубоко, что я крепко зажмуриваюсь, когда кончик его члена вонзается в меня, словно пытаясь пронзить мой живот. Я вскрикиваю, вода из душа стекает из уголка моего раскрытого рта. Его тяжёлое тело вжимает меня в стену, придавливая грудь к плитке, пока он врезается в меня, как опытный олень в гоне.

— Я пущу пулю в любого, кто прикоснется к этой киске.

По идее, это должно было бы оттолкнуть. Этот мужчина угрожает убить любого, кто ко мне прикоснётся, и всё же тепло между моих ног доказывает, что у меня явно проблемы с головой. Меня возбуждают этот опасный мужчина и его смертоносные слова.

Он отпускает мои руки, медленно двигая членом внутри меня, и под звук плеска воды я поворачиваюсь настолько, насколько могу, замечая, как он снимает душевую насадку со стены. Пульсирующая вода скользит вниз по моему позвоночнику, и он раздвигает мои ягодицы, направляя струю вдоль ложбинки. Давление ударяет в тугое кольцо мышц, пульсируя в режиме массажа. Лёгкое проникновение в это запретное место заставляет мои ногти скрести по плитке, и у меня вырывается тихий стон, когда его палец проникает внутрь. Вода служит крайне плохой смазкой, пока он медленно входит всё глубже и глубже. Это чувство наполненности стягивает мой живот, и я сжимаю кулаки, тяжело дыша от коротких движений.

— Каждая чёртова дырочка принадлежит мне, — шепчет он мне на ухо, его голос хриплый и напряжённый от сдержанности, и непоколебимая собственническая сила его слов отправляет меня за грань.

Долгий мучительный стон вырывается из самой глубины, и я перекатываю голову по плитке, пока оргазм закручивается, сжимаясь всё сильнее. Я впиваюсь ногтями в его бедро, впитывая грубые мужские звуки у себя над ухом. Его мощные мышцы напрягаются вокруг меня. Толчки становятся быстрее.

Дыхание сбивается.

Теснее. Быстрее. Всё выше я поднимаюсь, пока внутри меня всё не обрывается, и, словно взрыв конфетти, дрожь разливается по моим конечностям. Я выкрикиваю его имя, пока он продолжает вбиваться в меня, кончая.

Звёзды вспыхивают перед глазами, ощущения кружат голову, и мои колени подкашиваются.

Сильные руки разворачивают меня и поднимают вверх.

Он обвивает мои ноги вокруг себя, прижимая меня к стене для опоры, пока его ладони обхватывают моё лицо, а губы поглощают мои судорожные вдохи.

— Мы ещё даже близко не закончили, ma ‘tit moiselle,⁸³ — хрипло произносит он у моих губ. — Но немного отдохнуть я тебе позволю.

Каждая мышца ноет, пока я лежу, распластавшись на обнажённом теле Тьерри. Простыни влажные от пота и телесных жидкостей. Одурманивающий запах возбуждения пропитывает воздух. Уже два дня подряд мы не делаем ничего, кроме как едим, занимаемся сексом, принимаем душ, снова занимаемся сексом, спим, снова занимаемся сексом — и по кругу.

Как животные во время течки.

У стены, в кровати, в душе, на палубе лодки и даже на кухонном столе сразу после пасты, которую мы так и оставили недоеденной наполовину.

Обессиленная от изнеможения, я смотрю через комнату туда, где сквозь приоткрытое окно виден тонкий ломтик луны. Лёгкие пальцы лениво выводят круги по моей коже, пока он лежит, закинув одну руку за голову.

Вытянув руку поперёк его тела, я дышу медленно и спокойно. Удовлетворённо.

— Что значит moiselle? Ты уже несколько раз так меня называл.

— Светлячок.

Этот ответ заставляет меня усмехнуться.

— Не самое привлекательное ласковое прозвище.

— Когда я был мальчиком, совсем маленьким мальчиком, заметь, я думал, что они действительно носят внутри себя огонь. Я сидел зачарованный, наблюдая, как они мерцают в темноте. Мне хотелось разобрать их, чтобы самому увидеть это пламя.

— Пожалуйста, скажи, что ты не разрывал кучу светлячков.

Улыбаясь, он продолжает мягко водить пальцами по моей коже.

— Нет. Думаю, я бы не пережил разочарование от такой банальной науки, как биолюминесценция. — он усмехается. — Но в первый раз, когда я встретил тебя, меня поразило то же любопытство. Мне хотелось вскрыть тебя, чтобы увидеть, какое завораживающее пламя горит внутри тебя.

Задумавшись над этим, я поднимаю на него взгляд.

— И теперь, когда ты вскрыл меня, ты разочарован?

— Нет. К сожалению, я заинтригован вдвое сильнее.

— Почему это к сожалению?

— Потому что всё, о чём я думаю — это как сильно я хочу запереть тебя в банке и оставить только себе.

Какие извращённые иллюзии рождаются от одной этой мысли. Должно быть, я больнее, чем предполагала, раз размышляю о том, чтобы стать объектом его одержимости. Настолько глубокой, что он скорее запер бы меня в стеклянной клетке, чем разделил с кем-то другим.

— А как по-французски будет «комар»? — спрашиваю я, меняя тему, боясь, что разговор снова вернётся к тому, почему всё это — он и я, здесь и сейчас — остаётся невозможным.

— Maringouin.

— А стрекоза?

— Zirondelle.

Нахмурившись, я приподнимаю голову, замечая, что он смотрит куда-то мимо меня.

— Как, чёрт возьми, из этого получается «стрекоза»?

Фыркнув от смеха, он переводит взгляд на меня.

— Понятия не имею.

— Chatte, как я уже выяснила, это киска. Кошка.

Его губы растягиваются в улыбке, и он притягивает меня ближе.

— Твоя chatte сладкая.

Усмехнувшись, я тыкаю его в рёбра и легко прикусываю грудь.

— Тогда как будет «красивая»?

Часть юмора исчезает из его глаз, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Ты, — говорит он, прижимаясь лбом к моему. — Je suis fou de toi.

— Что это значит?

— Я без ума от тебя.

— В хорошем смысле без ума или в плохом?

— В обоих.

И снова мне хочется ему поверить. Поверить, что это не просто мы вдвоём убиваем время, но я знаю лучше. Сказок ведь не существует.

— Ты выучил валир благодаря своей матери, верно? Я имею в виду, Расс никогда не говорил на нём при мне.

— Да. Она говорила только по-французски с моими бабушкой и дедушкой. Мы называли это взрослым языком.

— Твои бабушка и дедушка ещё живы?

— Non. Они умерли, когда я был ещё мальчиком.

— Тебе повезло. У тебя была мать, пусть даже недолго. Я бы хотела встретить свою. Хотя бы раз. Просто услышать её голос.

— Думаю, она, вероятно, звучала бы как ты, chère.

С улыбкой я переворачиваюсь на живот.

— Уже нет. С этим гнусавым северным акцентом. Она бы, наверное, даже не узнала меня теперь.

Проводя большим пальцем вдоль моего виска, он смотрит на меня.

— Тебя трудно забыть.

— Но ты забудешь меня. Ты ведь должен, верно? Когда отдашь меня?

При этих словах я моргаю.

— Я никому тебя не отдам.

Я замираю.

— Разве это не подвергает тебя риску?

— Да.

— Тогда почему ты этого не сделаешь?

Он закидывает моё бедро выше, крепче притягивая меня к себе.

— Потому что теперь я уже пригубил этот яд. Я зависим от него.

Уткнувшись лицом мне в шею, он целует моё горло.

— Твоя chatte — мой героин.

— От зависимостей трудно избавиться. Поверь мне. Я знаю.

— Да. Я мог бы лежать в этой постели, кайфуя от тебя, днями.

— Вот только мы должны спать. Схема такая: секс, сон, секс, завтрак, помнишь? Нам нужно сохранять баланс, иначе слишком много хорошего — это…

Мягкая кожа скользит вдоль моей промежности, пока он проводит своим членом по мне.

— Так хорошо.

— Именно.

Его зубы прихватывают нежную кожу на моём горле, пока он стонет у моей шеи, а его член уже снова твёрдый. Этот мужчина неугомон.

Звонок телефона резко обрывает всё, и его стон превращается в рычание. Он отворачивается, чтобы ответить, приподнимаясь на локте.

— Алло.

— Bonjour, — беззвучно произношу я, и он улыбается, массируя затылок.

Из того немногого, что я слышу через динамик, мужчина на другом конце, кажется, говорит с сильным испанским акцентом, но слов я разобрать не могу.

Наклонившись вперёд, я провожу языком по соску Тьерри и чувствую, как его пальцы впиваются мне в макушку, сжимая прядь волос.

— Когда?

Проведя языком ещё раз, я чувствую, как он двигается у моего рта, и когда поднимаю на него взгляд, в его глазах читается предупреждение.

Поэтому, разумеется, я обхватываю его член рукой.

— В эти выходные?

Он снова опускается на подушку и сжимает переносицу, пока я размазываю небольшое количество влаги по головке его члена.

— Да, я могу это сделать. Считай, договорились.

Когда звонок заканчивается, он отталкивает мою руку, и это вызывает во мне болезненный укол, словно лёгкая пощёчина.

Отвернувшись, он садится на край кровати и какое-то время молчит.

— Мне нужно поехать в Техас.

— Зачем?

— По делам. Но я не хочу оставлять тебя здесь.

— Это связано с картелем? Зачем вообще ехать? К чёрту их.

— Всё не так просто, chère. Мне нужно быть с ними осторожным. Даже малейшее подозрение может обернуться пулей в череп. И это ещё было бы милосердно. Я должен подыгрывать. Я не появлялся в клубе уже три дня, и кто-то наверняка это заметил.

— Тогда я поеду с тобой.

— Абсолютно нет. Это слишком опасно.

— Значит, я останусь здесь одна, крутить большими пальцами и надеяться, что ты вернёшься живым?

— Нет. Ты останешься с Люком.

С Люком? Я даже не знаю Люка.

— Послушай, я приехала сюда, чтобы узнать о своей матери. И об отце. Но что, если мы просто уедем? Что, если мы уплывём?

— А Фрэнни?

— Побег из тюрьмы. Мы заберём её с собой. Это лучше, чем каждый день смотреть через решётку на окне.

— За нами будут охотиться. Каждый день. Каждый час. И с их связями это будет лишь вопросом времени, когда нас найдут.

— Ты не боишься, Тьерри. Я видела этот дикий блеск в твоих глазах. Холодного убийцу.

— И будь это только я, я бы так и сделал.

Ему не нужно договаривать остальное. Даже если бы я осмелилась признать, что могла бы стать одной из его слабостей, у него есть ещё и сестра.

— Так когда ты уезжаешь?

— Послезавтра. Я останусь на ночь в Хьюстоне и вернусь домой на следующий день.

Это значит — два дня мучений, гадая, жив он или мёртв.

— Ради этого ты собирался использовать меня как разменную монету. Ради своей свободы.

Я не жду его кивка.

— Должен быть другой выход.

— Есть. Но мне нужно дождаться возвращения моего работодателя.

— Какой?

— Чип. Ты спрятала его в сумке со своими вещами. Думаю, именно за ним они охотятся. Поэтому им нужна ты.

— Я даже не знаю, что на нём. Я нашла его в доме.

— Там имена. Имена людей, которые, как я полагаю, могут быть частью огромной чёртовой сети секс-торговли.

Секс-торговли?

— У моего отца был этот список имён?

— Думаю, он хотел передать его властям. Поэтому на тебя напали. Поэтому его убили.

— В наш дом вломился картель?

Я не могу представить членов картеля, наряженных в козлиные черепа, но, возможно, это просто ещё одно последствие моей разрушенной памяти. Возможно, никаких козлиных черепов вообще не было.

— Я не знаю. Но я уверен, кто бы это ни был, они охотились за этим чипом.

— Значит, ты собираешься отдать чип в обмен на свою свободу.

— И на твою. Если он нужен ему так сильно, ему придётся вести переговоры.

Вот только каждое имя на этом чипе может означать спасённую жизнь, если этих людей привлекут к ответственности.

— Думаешь, он согласится?

— Не знаю. Пока ещё никто не проверял мой блеф. Но до тех пор всё должно выглядеть как обычно. Понимаешь?

— Понимаю. Люк станет моей нянькой на пару дней.

— Да. А это значит, что мне придётся выполнить одно обещание.

— Какое обещание?

— Ловля раков?

Скручивая волосы в небрежный растрёпанный пучок на макушке, Селеста наблюдает, как я выгружаю холодильник из лодки на причал. Она подхватывает камеру, которую решила взять с собой, и вешает её на шею, выглядив как самая настоящая туристка.

— Мужик должен делать то, что должен делать мужик.

— Mais la, сегодня отличный день в bayou⁸⁴!

Голос Люка раздаётся где-то позади и я оборачиваюсь, замечая его и знакомое лицо мужчины, лишь немного ниже ростом, покрытого татуировками, идущего следом. Его давний приятель, который уже сопровождал нас раньше.

Они вдвоём загружают снаряжение на большую лодку, пришвартованную у берега рядом с развалюхой, которую Люк называет домом. Хотя он, вероятно, может позволить себе место получше, эта дыра принадлежала его семье годами, и, каким бы сентиментальным он ни был, уйти он не может.

Люк хмурится, когда я поворачиваюсь.

— Эй, что, чёрт возьми, случилось с твоим лицом?

Бросив быстрый взгляд на Селесту, я закатываю глаза.

— Поскользнулся на лезвии бритвы.

Сняв шляпу, Люк чешет затылок.

— Чёрт. Так можно?

Усмехнувшись, я передаю ему свой холодильник, замечая, как его взгляд скользит по Селесте в её коротких обрезанных шортах, открывающих подтянутые бёдра, которые последние несколько дней обвивали мои плечи. Вид его разглядывания вызывает во мне медленное раздражение, но, надо отдать ему должное, он быстро отворачивается, качая головой, и свистит.

— Ну ты и счастливчик, кузен. Надеюсь, часть этой удачи перепадёт нам на воде.

Уперев руки в бёдра, Селест оглядывается вокруг.

— Итак, ловля раков… Я никогда раньше этим не занималась.

— Тебя ждёт настоящее удовольствие, chère. Нет ничего лучше голубого неба, хорошего пива и ловли раков, — говорит Люк.

— Ничего?

Подмигивание, которое она бросает через плечо, заставляет уголок моих губ дёрнуться в улыбке.

— Ну, может, некоторые вещи и лучше, полагаю. Но я стараюсь быть джентльменом.

Обхватив её за бёдра, я придерживаю её, пока она забирается на палубу лодки, а затем поднимаюсь следом.

— Мисс Селеста, это мой друг Дрдан Тибодо.

Люк отступает, позволяя татуированному мужчине снять шляпу и пожать ей руку. И снова я замечаю, что наблюдаю чуть внимательнее, чем следовало бы, но, в отличие от моего кузена, он даже не пытается с ней флиртовать.

— Приятно познакомиться, мэм.

Когда мы устраиваемся, Люк заводит лодку, и я сажусь рядом с Селестой, наблюдая, как болото скользит мимо, пока мы пробираемся среди кипарисов и ряски. Он замедляет ход у участка земли, покрытого высокой травой и вытаскивает одну из клеток из воды. Внутри десятки существ ползают друг по другу, запертые в центре.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что это и есть ловля раков? Вы даже физически не рыбачите. Какой тогда смысл торчать на воде весь день?

На её вопрос отвечает треск открывающейся банки пива, и Люк смеётся, поднимая её, а затем бросает по одной каждому из нас.

— Тут дело не в том, что ты ловишь, а в компании, которую держишь. Раки в сетях, sac-à-lait⁸⁵ на леске, ледяное пиво и солнце, которое всегда светит.

Я поднимаю своё пиво и делаю глоток, неохотно проглатывая отвратительный вкус.

— Как моча.

— Ах, кузен, ты слишком долго пил эту свою модную дрянь. Пора возвращаться к корням.

— Кажется, я только что хлебнул мочи.

День тянется дальше, пока мы останавливаемся у каждой точки, собирая ловушки, которые Люк расставил прошлой ночью, и к середине дня у нас уже около сорока фунтов раков, отсортированных и упакованных.

Развалившись рядом с Люком, я наблюдаю, как Дрдан и Селеста склоняются через борт лодки: Селеста фотографирует, а Дрдан бросает мясную нарезку аллигатору. Звук её смеха заставляет меня хотеть улыбнуться, несмотря на хаос, кипящий у меня в голове.

— Мне нужна услуга, — говорю я кузену.

— Всё, что хочешь. Только попроси.

— Мне нужно уехать из города на пару дней. Мне нужно, чтобы ты присмотрел за Селестой.

— Она в беде?

— Кто-то проявил к ней интерес, да.

— Те, на кого ты работаешь?

Возможно, Люк куда проницательнее, чем я обычно ему приписываю. Видя моё молчание, он ухмыляется и отпивает пиво.

— Есть вещи, которые я не могу раскрыть. Ради твоей безопасности.

— Я уже давно понял, кузен. Надо быть слепым и глухим, чтобы не заметить, что ты вляпался.

— Надеюсь, скоро выйду из этого.

— Ну, можешь рассчитывать на меня. Я присмотрю за твоей fille. И обещаю, пальцем её не трону. Но с удовольствием переломаю пальцы любому, кто это сделает.

— Ты хороший человек, Люк.

Крик мгновенно возвращает моё внимание к Селесте, которая падает на колени, закрывая рот руками в потрясённом вдохе, пока Дрдан прыгает в воду.

— Боже мой! Что ты творишь?!

На долю секунды всё напрягается, и я вскакиваю, пересекаю лодку. Выглянув за борт, я вижу, как Дрдан медленно движется к аллигатору, и когда он скрывается под водой, чувствую, как Селеста сжимает мою руку.

Несколько секунд спустя аллигатор поднимается из воды, а голова Дрдана прижата к его брюху. Этот парень известен по всему болоту, особенно среди туристов, как Gator Boy. Он устраивает туры по болотам и делает шоу из того, что прыгает плавать с аллигаторами. Хреновая удача — вот как я это называю, но имя себе он сделал, даже пару раз появлялся на Ютубе.

— Вот уж один безумный couillon⁸⁶, — говорю я под улюлюканье Люка, качая головой, когда парень снова опускает аллигатора в воду.

Селест смеётся, фотографируя его.

— Я встречала в своей жизни сертифицированных психов, но вы все — самая безумная компания, которую я когда-либо видела.

— Ты ещё и половины не видела.

— Кто готов возвращаться и жрать раков?!

Люк заводит мотор, а я наклоняюсь, помогая Дрдану забраться обратно в лодку.

Стряхивая с себя воду, он воет, и Люк бросает ему ещё одну банку пива.

Я сажусь рядом с Селестой, обнимая её рукой, пока она прижимается ко мне сбоку.

Вернувшись к Люку, мы застаём нескольких соседей, заглянувших на варку раков; все мы собираемся вокруг стола для пикника, застеленного газетами, поверх которых рассыпаны сотни острых валирских раков с кукурузой и красным картофелем. Музыка и смех возвращают меня в юность, пока я молча наблюдаю, как Люк показывает Селест, как отщипывать хвосты и высасывать головы, точно так же, как когда-то учили нас наши дедушка с бабушкой.

В каком-то смысле я скучаю по этим простым дням — проводить весь день с Люком на воде, а вечером выпивать с друзьями. Не заботясь ни о чём. Но теперь мне кажется, будто я смотрю на всё это глазами чужака.

Мужчины, которому больше не рады за этим столом. Того, кто провёл слишком много лет, совершая отвратительные поступки, пока все остальные просто жили.

Как же быстро дни невинного веселья растворились в кромешной тьме, по которой я с тех пор брёл вслепую.

Когда все расходятся, я беру Селесту за руку и веду её по узкому деревянному настилу через болото — мосту, по обе стороны которого возвышаются кипарисы, а кваканье бычьих лягушек, уханье сов и стрекот насекомых создают мирный саундтрек окружающей темноте. Место, где мы с Люком когда-то сидели до самой ночи, рыбачили, пили колу и говорили о девушках.

Мы с Селестой устраиваемся на мосту, свесив ноги вниз, под луной, высоко стоящей в небе. Не совсем полной, но достаточно яркой, чтобы нам не понадобился фонарик.

— Думаю, это был лучший день в моей жизни. — запрокинув голову, она улыбается, глядя на луну. — Не помню, когда в последний раз так много смеялась.

— Люк умеет хорошо проводить время.

— Дело не только в Люке. Дело в этом месте. Во всём. Такое чувство, будто я снова дома. Я уже забыла, каково это.

Для меня это место уже давно не дом, но даже я не могу отрицать чувство ностальгии от этого дня. Чувства, которые мне приходилось прятать слишком долго, просто чтобы справляться с тем цирком дерьма, в который превратилась моя жизнь за эти годы.

Звонок Хулио, как я подозреваю, был проверкой. Способом выяснить, у меня ли еще девушка, и одновременно разлучить нас. Сама работа довольно проста, если не считать, что она насквозь пропитана опасностью. Судя по всему, напряжение между картелями сейчас достигло исторического максимума, и в результате в Мексике происходят похищения и исчезновения крупных фигур. Чтобы обезопасить дочь капо, я должен встретить её — Веронику — когда она прибудет из Матамороса, и доставить к Хулио, где она будет находиться под круглосуточной охраной, пока всё не утихнет. Перевозка держится в строжайшей тайне, и Хулио не хочет привлекать внимание, отправляя за ней целый эскорт. Но, несмотря на это, она всё равно остаётся целью.

И чем меньше Селеста знает, тем лучше.

Улыбка на её лице гаснет.

— Но это ведь не мой дом, правда? Как вообще хоть какое-то место может быть домом, если ты на самом деле не существуешь для мира? Здесь я — всего лишь девушка, попавшая на камеру на месте преступления. Призрачная история, и не более.

— Non, ты гораздо больше этого, chère.

Обхватив ладонью её шею, я притягиваю её к себе, зарываясь пальцами в её мягкие кудри и теряясь в её поцелуе.

— Ты моя любимая история о призраке, — шепчу я ей в губы.

Я раздеваю её догола и ложусь на спину, позволяя ей оседлать мой член, использовать меня, наблюдая, как её голова запрокидывается назад, как её губа скользит между зубами на фоне луны и звёзд. Тёплые жидкости стекают по моим бёдрам, пока она доводит себя до оргазма, окрашенная румянцем удовлетворения. Я протягиваю руку, чтобы коснуться её щеки, и что-то болезненно сжимается у меня в груди. Грызущая, выкручивающая боль, словно стальное лезвие, проходящее сквозь плоть. Сначала мне кажется, что это сердечный приступ, и, чёрт возьми, как символично это было бы, но нет.

Это она.

Настолько чертовски красива, что аж больно.

La lune. Les étoiles. Ma Céleste.

Луна. Звёзды. Моя Селеста.

Именно здесь, в этот момент, в мою голову приходит абсурдная мысль, и я осознаю, на что готов пойти, чтобы удержать её.

Я бы бросил вызов самому опасному картелю Мексики ради этой женщины.

Запах сосисок вместе с шипением и потрескиванием вырывает меня из сна. Приподнявшись на локте, я протираю глаза от сонливости и вижу Люка, стоящего ко мне широкой спиной, одетого лишь в шорты и бейсболку, надетую козырьком назад.

Бросив быстрый взгляд через плечо, он подмигивает.

— Доброе утро, соня! Как насчёт завтрака?

Часы рядом показывают семь тридцать утра. Должно быть, Тьерри уехал очень рано. Лишь смутное воспоминание о том, как он быстро поцеловал меня в щёку перед тем, как выскользнуть за дверь, даёт мне это понять, иначе я бы легко решила, что это был сон.

Хотя диван определённо лучше большинства мест, где мне приходилось спать в жизни — а со свежими простынями и подушками он был даже удобным — до роскоши кровати, в которой я спала последние полторы недели, ему было далеко. Со стоном я снова падаю на подушку и зарываюсь лицом в хлопок.

— Для завтрака слишком рано, Люк. Особенно для твоих чудовищных сэндвичей.

— Ты так полдня проспишь, chère.

— Не полдня. Просто… четверть, может быть.

— Думал, сегодня прокатить тебя на лодке. По болоту. Показать мои любимые рыбные места.

— Разве мы не делали это вчера?

— То была ловля раков. А sac-à-lait мы ещё не ловили.

— Это рыба? Я думала, это какая-то раса.

Усмехнувшись, он подходит ко мне, протягивая один из своих тяжёлых, но греховно вкусных сэндвичей.

— Le déjeuner⁸⁷!

— Скажи честно, ты подмешиваешь в них крэк? Можешь признаться. Я не выдам твоих секретов.

— Никакого крэка. Но, может, чуть больше чеснока и масла. Без масла нельзя. Некоторые используют маргарин, а это уже неправильно. Совсем не тот вкус.

— У меня точно будет сердечный приступ.

Свесив ноги с дивана, я сажусь есть приготовленный им завтрак.

— Не сегодня, catin! Сегодня мы будем рыбачить, и я научу тебя готовить валирскую кухню.

— …Тьерри тебе что-то сказал?

— О чём?

— Эм, неважно. Ладно, значит, рыбалка и готовка. Только… дай мне проснуться.

— Ты уже проснулась. Всё, что тебе надо — это вылезти из кровати, съесть завтрак и будешь готова.

— Ты всегда был холостяком? В смысле… женщинам обычно хотя бы нужно почистить зубы и воспользоваться дезодорантом. Может, ещё проговорить свои аффирмации на день.

— Забавно, что ты это сказала. Мне не особо везло с дамами. Может, дашь пару советов?

— Я не леди.

— Ещё какая. Самая красивая леди, какую я видел за долгое время.

Этот комплимент, хоть и сказан из лучших побуждений, вызывает жар на моих щеках. Даже если меня совсем не тянет к Люку, комплименты всё равно заставляют меня краснеть.

— Ну, это уже хорошее начало. Образ хорошего парня у тебя получается отлично.

— Думаю, в этом и моя проблема.

— Нет, нет.

— Тогда что привлекло тебя в Тьерри?

Я определённо не собираюсь рассказывать ему, что это была эмоциональная отстранённость, которую я чувствовала за милю или образ плохого парня, возбуждавший меня так, как я даже не могу описать. И уж точно не стану рассказывать о ночи, когда этот мужчина привязал меня к ветке дерева и пожирал, словно я шведский стол.

— У него тоже есть мягкая сторона. Она просто спрятана. Глубоко. Очень, очень, очень глубоко. Где-то за семью кругами ада глубоко.

— Это глубоко.

— Ты даже не представляешь. В любом случае, некоторым девушкам просто нравится фантазия, что именно они — единственные.

— Ооо, вот оно что. А я-то думал, им нравится образ плейбоя. Думал, именно это и привлекает их в Тьерри.

— То есть ты разыгрывал с девушкой плейбоя? Заставлял её ревновать?

Откусив сэндвич, я подавляю желание застонать, когда идеальное сочетание пряного мяса и яйца касается моего языка.

— Значит, вам такое не нравится.

— Нам всем такое вообще не нравится. Только если девушка не безумно развратная и любит тройнички, но лично я не из таких.

— Видишь, Ана была хорошей девушкой. Не такой красивой, как ты…

— А вот это нам тоже не нравится. Когда ты с девушкой? Она — единственная девушка. Единственная красивая девушка. Смотреть можешь, но если хочешь действительно заставить её растаять? Никогда, слышишь, никогда не говори ей, что другая красивее. Понял?

— Даже если другая действительно красивее?

— Даже если другая выглядит как супермодель. Ври как последний чёрт.

— Ложь — грех.

— Бог простит тебе этот раз, — говорю я, жуя очередной кусок сэндвича.

— Кажется, я начинаю понимать свои ошибки.

— Хорошо. Хороший разговор.

Я отправляю последний кусок в рот и облизываю жир с пальцев.

— Чёрт, девочка. Ты вообще его пробуешь?

— Мммм. Угу.

Подняв палец, я качаю головой, продолжая жевать и проглатывая.

— И ещё… Мы не обсуждаем, как быстро или как много ест девушка, ясно?

— Мне ещё многому учиться.

— Это точно. К счастью для тебя, сегодня у меня всё равно нет дел получше.

Как и днём ранее, Люк загружает холодильник пивом и газировкой, которую я попросила как альтернативу, и мы проводим день на воде, рыбача в его любимых местах, обсуждая его ужасную историю с женщинами и как он восхищается Тьерри. То, как тяжело ему жилось в детстве, и как он всегда мечтал открыть собственный валирский ресторан. Получить хотя бы малую часть того успеха, которого Тьерри добился со своим клубом. Какая-то часть меня хочет рассказать ему, насколько сильно его кузен хочет вырваться, и что его успех связан не столько с собственными достижениями, сколько с деньгами картеля.

К тому моменту, когда мы возвращаемся к его дому, солнце уже начинает клониться к закату, я обгорела до хрустящей корочки.

И умираю с голоду.

Занеся внутрь холодильник, теперь доверху наполненный рыбой, которую в основном поймал он сам, Люк останавливается, чтобы ответить на звонок.

— Это Люк.

Его брови хмуро сдвигаются, он ставит холодильник на пол и проводит рукой по лицу.

— Mais, non. Когда это было?

Мгновенное напряжение в его плечах ясно даёт понять, что что-то не так.

— Я сам с ним поговорю. Не ты. Я этим займусь. Ага. Пока.

Когда звонок заканчивается, он тяжело вздыхает, снова поднимая холодильник.

— Всё в порядке? Ты сейчас звучишь очень не-по-Люковски счастливым.

Я не могу сдержать смешок от этой дурацкой игры слов.

— Какой-то couillon вломился прошлой ночью в магазин и украл кучу колбасы. Камера всё засняла. Не самый острый инструмент в сарае, этот тип.

— Ты его знаешь?

— Ага. Вырос с ним. Его семью знаю много лет.

— Так почему бы не вызвать полицию?

— Мы тут обычно не втягиваем шерифа, если в этом нет крайней необходимости. Я сам с ним поговорю. Большинство людей не крадут, если им это не нужно. Всё, что ему надо было — просто попросить.

— И снова эта твоя добрая натура, Люк. Значит, я остаюсь здесь, правильно?

— Ну, я не могу взять тебя с собой. Поначалу может стать немного… враждебно.

— Я думала, ты за мирное урегулирование.

— Ну, сначала ему всё равно нужно хорошенько надрать зад. Чтоб усвоил урок.

— Ладно, тогда я просто останусь здесь, пока ты не вернёшься. Надрать кому-то задницу ведь не занимает много времени, да?

Хмурясь, он потирает челюсть.

— Тьерри бы это тоже не одобрил. Ты знаешь кого-нибудь ещё, у кого могла бы побыть пару часов?

— Эм. Не думаю, что сейчас для меня хорошая идея оставаться где-то ещё.

— Я пообещал Тьерри, что не оставлю тебя одну. Думаю, мог бы отвезти тебя к моему приятелю Дрдану. Он бы присмотрел за тобой.

Ну уж нет. Ничего против его друга, но я точно не собираюсь оставаться с человеком, которого только что встретила.

— А как насчёт… Бри Дежаре? Ты её знаешь?

— О, да. Бри хорошая девочка. И симпатичная тоже.

— Может, я могла бы позвонить ей с твоего телефона? Узнать, дома ли она?

Она не ответила, когда я звонила с телефона Тьерри, и мои надежды на этот раз тоже невелики. Что практически заставит меня умолять Люка позволить мне остаться здесь одной.

— Да, конечно.

Он передаёт мне телефон, и я пересекаю комнату к своему рюкзаку, куда засунула номер Бри.

— Получишь адрес, и я отвезу тебя туда. Если её не окажется дома, тогда, полагаю, будешь сидеть в грузовике, пока я разбираюсь со своей колбасой.

— Это прозвучало странно. То, как ты это сказал…

— Ага. Пожалуй, так и было.

Кивнув, я набираю номер. Телефон звонит три раза, и она отвечает.

— Алло?

— Бри?

На мгновение я поражена уже тем, что она взяла трубку.

— Привет, это Селеста. Ты сейчас в клубе?

— Нет, я дома с Джастином. Где тебя, чёрт возьми, носило? Ты знаешь, что я почти дюжину раз заходила в тот дом за последнюю неделю, пытаясь тебя найти? Думала, ты вообще свалила из города.

— Я, эм… вроде как жила кое с кем.

— С кем?

Я чешу затылок и сглатываю внезапную сухость.

— С Тьерри.

— С Тьерри?!

Её голос эхом разносится в трубке.

— Ты живёшь у Бержерона? Ты совсем с ума сошла? Он что, заколдовал тебя или типа того?

С неловкой улыбкой я поднимаю взгляд на Люка, который, без сомнений, прекрасно её слышит.

— Он… вообще-то не такой уж плохой парень. То есть он плохой. Но не плохой-плохой.

— Я знаю, кто он и кто не он. И хорошим он точно не является.

— Может, и нет, но он был очень гостеприимным хозяином.

— Если тебе нужно было где-то остановиться, девочка, тебе стоило просто попросить.

— Всё произошло довольно быстро. В любом случае, сейчас я с его кузеном Люком…

— Ты связалась с Тьерри и его кузеном Люком?

Проведя рукой по лицу, я качаю головой.

— Не в этом смысле. Люк вроде как нян… это долгая история. Слушай, мне просто нужно место, где можно зависнуть на пару часов.

— Ну, мы с Джастином будем дома весь вечер, так что приезжай.

— Марсель рядом нет?

— Я не видела сестру уже больше недели. Я начинаю беспокоиться, Сели. У неё бывали загулы и раньше, но она всегда возвращалась к своему ребёнку. А сейчас её нет уже почти две недели, и я никак не могу до неё дозвониться.

— Ты пробовала её мобильный?

— Миллион раз. Ни один звонок не проходит. Я даже пыталась отследить её по GPS. Сигнала нет.

Чёрт. Она, должно быть, сходит с ума от тревоги.

— Ты уверена, что не против, если я приеду? Я могу придумать что-то другое, если тебе…

— Нет. Мне правда сейчас нужна компания. Пожалуйста.

— Ладно, хорошо.

Я записываю адрес, который она быстро диктует по телефону, и Люк поднимает листок, изучая его с кивком.

— Я знаю этот район, — говорит он, когда я завершаю звонок. — Ты точно не против немного потусить у своей подруги?

Будто у меня есть выбор.

— Да. Бри мне как семья.

— Это хорошо. Нет никого и ничего преданнее семьи.

Район, в котором живёт Бри, тот самый, где она выросла Бабулей, только девять лет превратили его в место почти столь же обветшалое, как Шарпантье. Дома самых разных видов выстроились вдоль улицы сразу за главной дорогой, с запущенными дворами и заколоченными окнами.

Люк останавливается у обочины перед домом в стиле shotgun house⁸⁸, названным так потому, что можно выстрелить пулей прямо через входную дверь, и она вылетит через заднюю, ни во что не попав. Между полноразмерными домами по обе стороны от дома Бри он выглядит почти сплющенным.

Не успеваю я даже отстегнуть ремень безопасности, как Люк уже открывает мне дверь. Взяв меня за руку, он помогает выбраться из грузовика и закрывает дверь за мной.

— Знаешь, мне правда кажется, что как только ты избавишься от этого образа плейбоя, девушки начнут липнуть к тебе, как…

— Как мухи на дерьмо?

От этой картины я начинаю смеяться, пока мы подходим к двери, где Бри встречает нас с улыбкой.

— Вернусь за тобой через пару часов, — говорит Люк, отступая к припаркованному грузовику. — Très bien?

— Oui. Постарайся не надрать слишком много задниц.

Я поднимаюсь по скрипучим деревянным ступеням крыльца.

— Ничего не обещаю, — ухмыляется он, затем разворачивается и трусцой направляется обратно к грузовику.

Стоит мне переступить порог, как Бри обнимает меня, и я чувствую дрожь, проходящую через неё.

— Эй, ты в порядке?

Я неловко развожу руки, не совсем понимая, что с ними делать, учитывая, что проявления нежности никогда не были моей сильной стороной, но очевидно, что ей страшно.

— Я просто… я… я не знаю, что делать. А вдруг Марсель…

— Эй, — перебиваю я. — Не думай так, ладно?

Наконец, неуклюже обнимая её в ответ, я хмурюсь от невысказанных опасений.

— Она, наверное, просто… веселится чуть больше, чем следовало бы.

Бри внезапно смеётся и отпускает меня.

— Ты ужасно умеешь утешать, ты знаешь об этом?

— Это правда. Я недавно смеялась на похоронах.

На похоронах Расса. И будь Бри тогда рядом, она бы точно ткнула меня локтем, чтобы я заткнулась.

Закатив глаза, она фыркает и качает головой.

— Почему я даже не удивлена.

— Есть шанс, что у тебя найдётся еда? Я умираю с голоду. Ничего против Люка, но этот парень не думает дальше следующей банки пива.

— Конечно. Проходи. Добро пожаловать в моё скромное жилище, — говорит она, разводя руками в сторону маленькой, но милой гостиной.

С деревянными полами и белыми стенами в тон изящному белому камину, это место выглядит словно из начала двадцатого века. Всё чисто, аккуратно, ухожено, хоть и слегка устарело. Домашняя атмосфера чувствуется в вязаных салфетках, старомодной мебели и лимонном запахе в воздухе.

— Мне нравится, — говорю я, осматриваясь, пока она ведёт меня на кухню.

— Тётя Клотильда заботилась о нём лучше. Просто у меня не хватает времени между работой и учёбой.

Кухня маленькая и уютная, с белыми кафельными стенами и очаровательной деревянной мебелью натурального цвета. Просто, но чисто.

Бри достаёт, должно быть, остатки ужина: пасту с кусочками курицы, креветками и…

— Это колбаса андуй, — заканчивает она мою мысль, накладывая пасту на тарелку. — Мы называем это pastalaya.

— Выглядит потрясающе.

У меня буквально текут слюнки, пока она ставит тарелку в микроволновку. Я не могу перестать переводить взгляд с неё на таймер обратного отсчёта. Урчание в животе настойчиво напоминает, что я ничего не ела с того самого сэндвича, который Люк приготовил утром.

Когда всё готово, она ставит тарелку передо мной, где я уже сижу за кухонным столом, жадно сжимая вилку.

— Ну, выкладывай. Каково это — тусоваться с Бержероном?

Я накалываю пасту на вилку, наматываю и отправляю в рот.

Вкус, взрывающийся на языке, иначе как оргазмическим не назвать, и я запрокидываю голову, сдерживая стон.

— Он милый.

— Милый? Бержерон может быть кем угодно. Властным. Оскорбительным. Требовательным. Но милый — вообще не приходит на ум.

— Ну, я увидела другую его сторону.

Уперев руки в бёдра, она откидывается назад.

— У него есть другая сторона? Потому что я была уверена, что у него только один вкус. Засранец.

— Ну да. Но mais, у него есть и много других вкусов.

Приподняв бровь, она прислоняется к кухонной раковине, скрестив руки.

— Разъясни.

С полным ртом еды я смеюсь, и её слова возвращают меня в те дни, когда мы сидели на дубе.

— Знаешь, что мне это напоминает? — спрашиваю я. — Когда ты бесконечно болтала о своей влюблённости в Роберта Гидри. Помнишь?

— Абсолютно нет.

Глядя в тарелку, я наматываю ещё пасты на вилку, и улыбка исчезает.

— А я помню. Но спустя время я начала думать, что, может, выдумала тебя. Как одного из своих воображаемых друзей, с которыми разговаривала на кладбище.

Улыбаясь, я продолжаю крутить вилку.

— Иногда я произносила твоё имя, чтобы проверить, смогу ли вызвать тебя из своей головы. Никогда не срабатывало.

Я фыркаю и качаю головой.

— Я скучала по своей лучшей подруге.

— Я тоже.

Повернувшись, она тянется за бокалом вина, который, должно быть, налила себе до моего прихода, и за бутылкой. Приподняв бровь, она предлагает мне, но когда я качаю головой, она доливает себе и ставит бутылку обратно.

— Назови это интуицией лучшей подруги, но у меня стойкое чувство, что ты что-то от меня скрываешь.

Запихнув в рот ещё один кусок еды, я получаю секунду, чтобы подумать, стоит ли ей что-то рассказывать. Когда-то я говорила Бри всё. Каждый секрет. Каждое желание. Между нами не было ничего скрытого.

Могу ли я доверять ей сейчас?

Имеет ли это вообще значение, учитывая, что она знает, кто я на самом деле?

Она могла бы уже вызвать сюда копов сегодня вечером, будь у неё такое желание.

— У меня проблемы.

— Какие именно проблемы?

— Картель, похоже, охотится за мной.

— Из-за чего?

Пожав плечами, я качаю головой.

— Они думают, что у меня есть что-то, что принадлежит им. Я пытаюсь не высовываться. А Тьерри…

Я запинаюсь, не зная, сколько именно Бри известно о его причастности.

— Я знаю, — отвечает она так, словно читает мои мысли. — Хулио часто бывает в клубе. Как и его люди. У Марсель пару месяцев назад был неприятный случай с одним из них. После того как той ночью все танцовщицы и официантки ушли, она поняла, что забыла сумочку. Вернулась и увидела двух мужчин, выносивших через чёрный ход то, что, по её словам, было телом. Кто знает, с тем количеством наркотиков, что она принимает, это могло быть что угодно. Но…

Проводя пальцами по краю бокала, Бри качает головой.

— Будь осторожна с ним, Сели. Я могу тебя только предупредить. Он увяз в очень плохом дерьме. Хочет он этого или нет — неважно. Тебе не нужно запутываться в картеле.

— Похоже, я уже запуталась.

— Тётя Бри?

Одетый в пижаму с Бэтменом, Джастин стоит в дверях, потирая глаза.

— Мне приснился кошма-а-р.

Тяжело выдохнув, Бри чешет затылок и ставит бокал обратно на столешницу.

— Хорошо, малыш. Почему бы тебе не лечь обратно, а я сейчас приду и укрою тебя.

— Я не хочу обратно в кровать. Там tataille.

— Tataille? — спрашиваю я.

— Это типа… бабайка. Просто штука, которой родители пугают детей, чтобы те вели себя хорошо. Джастин, — предупреждающе говорит Бри, качая головой. — Мы уже говорили об этом. Никакого tataille не существует, pistache⁸⁹.

— Но он был в моей комнате. Он пришёл и разговаривал со мной. Я не хочу туда возвращаться.

— Тётя Бри же сказала тебе, малыш. Никакого tataille нет. Обещаю. Это был просто сон.

Любопытство берёт верх, и я, почти не задумываясь, вмешиваюсь:

— А как он выглядел, Джастин?

Я чувствую, как взгляд Бри прожигает меня, но игнорирую это.

— У него была страшная белая маска.

Белая маска.

Я заставляю своё лицо остаться спокойным перед Бри, надеясь, что это просто совпадение.

— Она была похожа на животное?

— Да. Но не пушистое. Кожа да кости, как скелет.

Тошнота поднимается у меня в животе, и я кладу вилку на тарелку, привлекая внимание Бри, когда она поворачивается ко мне, нахмурившись.

— Когда ты его видел?

— Всего несколько минут назад. Он был в моей комнате.

Когда я наконец встречаюсь взглядом с Бри, я замечаю, как на её лице медленно проступает тревога.

Запустив руку в ботинок, я вытаскиваю нож Расса и поднимаюсь со стула, не сводя глаз с коридора за Джастином.

— Иди постой рядом с тётей, хорошо?

Кивнув, он шаркает к ней, снова потирая глаза.

Холод разливается по моей груди, и я не могу честно сказать, что сделаю, если найду кого-то в той комнате. Я разрываюсь между тем, чтобы поверить ребёнку, и мыслью, что это был всего лишь сон. В конце концов, образы, которые я вижу в течение дня, тоже не настоящие. Если бы я вызывала полицию каждый раз, когда вижу бугимена в белой маске из черепа, я бы давно попала в их список сумасшедших, кричащих «волк».

Медленно и осторожно я иду по коридору.

Первая спальня маленькая, украшенная планетами и ракетами, и, должно быть, принадлежит Джастину. Первый осмотр ничего не показывает, поэтому я двигаюсь дальше ко второй комнате. Открыв дверь, я вижу одну из самых захламлённых комнат в доме: одежда разбросана по полу и кровати, косметика рассыпана по туалетному столику, обувь валяется повсюду. Но мужчины в маске нет.

Рука дрожит на рукояти ножа, когда я иду к последней комнате в конце дома.

Подходя ближе, замечаю, что дверь приоткрыта.

Сама спальня, однако, чистая и аккуратная. Полагаю, комната Бри.

И здесь мужчины в маске тоже нет.

Я пересекаю комнату, чтобы закрыть и запереть дверь, но кое-что привлекает моё внимание, и, присмотревшись, я замечаю маленькие кусочки грязи на деревянном полу. Внутренние сигналы тревоги оглушительно ревут у меня в голове, пока взгляд скользит по комнате в поисках других улик.

Вернувшись в коридор, я снова захожу в комнату Джастина.

Именно тогда я замечаю предмет на его прикроватной тумбочке.

— Джастин!

Я медленно подхожу ближе к тому, что выглядит как белые осколки костей и маленькая куриная лапка, нанизанные на короткую нитку. Ужас оседает тяжёлым камнем в желудке. Где-то в голове эхом звенит далёкий грохот, и я отшатываюсь назад, роняя кости обратно на тумбочку.

Когда Джастин появляется в дверях, я поднимаю предмет, показывая ему.

— Это твоё?

Скрестив руки перед собой и нервно ёрзая, он качает головой.

Положив руку ему на плечо, Бри стоит позади него, и, увидев предмет, пересекает комнату, вырывая его у меня из руки.

— Что это такое?

— Бри, есть место, где ты можешь переночевать сегодня? Здесь небезопасно. И тебе стоит сообщить об этом полиции.

Фыркнув, она качает головой.

— Так же, как я сообщила им о своей сестре? Первое, что они спросили — снова ли она употребляет.

— Это другое. Мужчина вломился в твой дом. В комнату Джастина.

Крутя предмет в руках, она хмурится и снова смотрит на племянника.

— Джастин, ты это сделал?

— Нет, тётя Бри. Не я.

— Ты должен быть честен, слышишь? Никакой лжи, иначе ТонТон…— поджав губы, она бросает быстрый взгляд на меня. — Никакой лжи, понял?

— Не я. Это tataille оставил.

Чем дольше я смотрю на эту штуку, тем сильнее желание убраться отсюда к чёрту.

Я засовываю нож обратно в ботинок.

— Нам нужно уходить. Сейчас же.

Звонок из другой комнаты заставляет нас обеих вздрогнуть, и Бри бросается мимо племянника на кухню.

Я следую за ней, взяв Джастина за руку, и вижу её стоящей с телефоном у уха.

— Привет, Люк. Да, она всё ещё здесь. Всё в порядке? Ты звучишь расстроенно.

Хмурясь, она качает головой и хватает сумочку. Резко выдвигает один из кухонных ящиков, достаёт конверт, и, когда она поднимает его, я замечаю внутри небольшую пачку наличных, прежде чем она засовывает всё в сумку.

— Нет, нам нужно уезжать. Кто-то вломился в мой дом. Мы здесь не останемся.

С крючка на стене она срывает ключ, пряча его в карман, но замирает посреди своей лихорадочной сборки.

Прижав ладонь к трубке, она опускает телефон.

— Он хочет забрать тебя, — шепчет она, снова поднося трубку к уху, и её хмурый вид становится ещё мрачнее. — Ты думаешь, это хорошая идея? Там ведь может быть куча людей, которые её увидят.

Проскользнув мимо меня, она исчезает в комнате Джастина; её голос становится тише, прерываемый тем, чем бы она там ни занималась.

Когда она наконец возвращается, под рукой у неё уже зажата стопка одежды, и она кивает в сторону входной двери, беря Джастина за руку.

— Не знаю, Люк. Я спрошу её.

— Что происходит? — беззвучно спрашиваю я, пока всё внутри подгоняет меня бежать из этого дома.

— Он хочет встретиться на карнавале в городе. Фестиваль Мертвых. Все будут в масках, так что тебя никто не увидит. Народу будет много, но в основном туристы.

У меня скручивает желудок от одной этой мысли. После всех усилий, которые Тьерри приложил, чтобы скрыть меня, толпа — последнее место, где мне стоит быть.

— А где-нибудь потише мы встретиться не можем?

— Мы можем встретиться на старом пирсе?

Мы втроём поспешно выходим из дома, и, прижимая телефон к уху, Бри подхватывает Джастина на руки, практически бегом направляясь к машине.

— Слышишь, Люк? Как насчёт старого пирса?

Следуя за ней, я подбираю пару белых носков, которые она роняет по дороге, а также шорты, выскользнувшие у неё из-под руки.

Обойдя маленький седан к пассажирской стороне, она останавливается, снова опуская Джастина на землю.

— Люк? Алло?

Она отводит телефон от уха, смотрит на него, затем снова подносит.

— Люк? Ты там? Чёрт!

Она открывает дверь, бросает одежду на заднее сиденье, затем заталкивает внутрь Джастина. Мы обе запрыгиваем следом, и я бросаю подобранные носки и шорты к остальной куче вещей.

Она снова набирает номер на телефоне и ждёт.

Через несколько секунд качает головой и набирает снова.

Ждёт.

— Ну же, Люк!

Одной рукой вцепившись в руль, она глубоко дышит.

Вдох. Выдох.

— Не могу до него дозвониться.

Передавая мне телефон, она показывает, что оба звонка не прошли.

— Я даже не знаю, где мы будем ночевать сегодня.

После нескольких секунд молчания она тяжело выдыхает и смотрит в зеркало заднего вида на Джастина.

— Хочешь остаться у тёти Нии?

— Да!

Джастин подпрыгивает на сиденье, болтая ногами.

— Она одна из девушек из клуба. Я могу пожить у неё какое-то время.

Она заводит седан, который издаёт тревожный кашляющий звук, но после одного рывка мотор всё же оживает.

— Ты точно не против встретиться на карнавале? Я знаю, это не идеально, Сели, но Люк прав. Там будут маски. Никто тебя не увидит.

На самом деле у меня нет выбора. После одной поездки от дома Люка до города я не могу сказать, что вообще знаю, как, чёрт возьми, вернуться назад, а найти лодочный домик Тьерри в bayou было бы практически невозможно.

Когда она выезжает задним ходом с подъездной дорожки, я пробую набрать Люка ещё раз. Гудки идут и идут без ответа.

— Похоже, придётся встретиться на карнавале.

Оказавшись на дороге, я оборачиваюсь к Джастину, который уже выглядит куда менее встревоженным, глядя в окно.

— Этот… tataille. Он уже приходил к тебе раньше, Джастин?

Мальчик кивает, и быстрый взгляд показывает, что Бри смотрит на него через зеркало заднего вида.

— Джастин, почему ты ничего мне не сказал?

— Я говорил. Я сказал тебе, что это tataille, но ты сказала, что его не существует.

Она резко переводит взгляд вперёд, и на её щеках вспыхивает смущение, когда она косится на меня.

— Я думала… Я не знала, что он говорит о настоящем человеке.

Хоть мне жаль подругу, я слишком хорошо понимаю разочарование Джастина. Даже если мой бугимен не был реальным, он тоже был порождён травмой, которую никто не удосужился расследовать или поверить.

— Он когда-нибудь разговаривает с тобой? — спрашиваю я.

— Да.

Теребя пальцы на коленях, он опускает взгляд, словно не хочет рассказывать.

— Что он говорит?

Вместо ответа он качает головой.

— Это что-то плохое?

Он кивает, и холод пробегает по моей шее. Заставить его говорить будет непросто, но сейчас мне нужно знать.

— Знаешь, я тоже его вижу.

Широко раскрыв глаза, он недоверчиво смотрит на меня.

— Правда?

— Да. Можешь рассказать, что он сказал?

С решительным мотанием головы он откидывается назад, уставившись в окно, лишь изредка косясь на меня краем глаза.

— Если я расскажу тебе, что он говорит мне, ты расскажешь, что он говорит тебе?

Нахмурившись от тревоги, он поправляет очки на носу.

— Но он сказал, что сделает маме больно.

Шок ледяными щупальцами расползается по мне, и, когда я перевожу взгляд на Бри, её костяшки пальцев побелели на руле.

— Джастин. Он сказал, что знает, где твоя мама?

Джастин кивает.

— Где? Где он сказал, что она?

Паника в голосе Бри только сильнее заставит ребёнка замкнуться. Особенно когда за этим следует поток:

— О боже, о боже, о боже!

— Джастин…

Я заставляю свой голос звучать спокойно.

— Мы хотим помочь твоей маме. Возможно, она в беде. Он сказал, где она?

Он качает головой.

— Джастин, пожалуйста!

От отчаянного крика Бри машину дёргает, и я резко оборачиваюсь, замечая, как она возвращает её в свою полосу.

— Не смей ничего скрывать, слышишь? Ты не можешь лгать об этом.

— Он не сказал мне, тётя Бри. Честно.

— Ты узнаёшь его голос? — продолжаю я мягко. — Может, это кто-то, кого мама приводила домой?

— Мама никого домой не приводит.

— Это правда, — подтверждает Бри. — Она больше не приводит их ко мне. Не после последнего.

Скользнув взглядом к заднему сиденью, она явно намекает, что прецедентом стал отец Джастина.

— Обычно она встречается с ними где-то ещё.

— Значит, он не похож ни на друга тёти Бри, ни мамы?

— Нет. Он звучит страшно.

Я снова поворачиваюсь к Бри.

— У Марсель кто-то был?

— У Марсель всегда много кого-то.

— Кто-нибудь, кто вызывал у тебя мурашки?

Приподняв брови, она фыркает.

— Все.

— Но кто-то конкретный?

— Нет.

Переводя взгляд с дороги на меня, она качает головой.

— Она стала такой скрытной, что я даже не знаю, с чего начать.

— Это точно не очередной загул, Бри. Тот маленький костяной браслет, который мы нашли? Почти уверена, что это какой-то культовый символ. Думаю, пора подключать шерифа.

— Шериф не воспринимает такие вещи всерьёз, если только о них не сообщают с северной части острова.

— Ну, судя по количеству объявлений о пропавших без вести, которые я видела, у вас тут, похоже, проблема с похищениями. Может, старому доброму шерифу пора хорошенько надрать зад.

— Это Луизиана. Единственная власть выше шерифа — губернатор.

— Верит он тебе или нет, ты обязана сообщить об этом. То, что произошло сегодня, не совпадение. Кто-то знает, где находится Марсель.

Люди заполняют тротуары по обе стороны улицы, направляясь к карнавалу и обратно, который виднеется вдали, его красные огни сияют на фоне ночного неба. Колесо обозрения лениво вращается над раскинувшейся толпой, и его спицы напоминают мне секундную стрелку маятниковых часов, отсчитывающую минуты. До чего? Не знаю, но моё сердцебиение так же неумолимо отбивает постоянный ритм страха.

Чёрные шатры раскинулись на поляне, примыкающей, как я предполагаю, к государственному парку, и, заглянув в переулок, освещённый мягкими уличными фонарями, я вижу, что несколько разбросанных палаток растягивают празднество и в центр города.

Если бы не дрожь в костях прямо сейчас, я бы сочла всё это великолепным.

С архитектурой центра города в стиле девятнадцатого века кажется, будто я шагнула в эпоху регентства, но с готическим очарованием. Мрачно завораживающее, словно что-то из рассказа Эдгара Аллана По. Роскошные чёрные викторианские платья, украшенные перьями и кружевом, с чёрными зонтиками. Мужчины в цилиндрах и тёмных жабо с рюшами, в чёрных плащах и с серебряными тростями, напоминающие Папу Легбу своими лицами, выкрашенными в призрачно-белый цвет. Как они выдерживают эту жару — для меня полная загадка, но я ведь всегда задавалась вопросом, как Тьерри выдерживает ежедневные костюмы.

Эта мрачная праздничность разжигает что-то внутри меня, и впервые, несмотря на мою интровертность, я почти чувствую себя частью этого загадочного маленького острова.

Пробираясь сквозь поток машин, Бри паркуется у обочины, где мужчина раздаёт маски каждому прохожему.

Маски в виде черепов животных.

Некоторые похожи на птиц, как маски чумных докторов, другие — лишь половина волчьей пасти. А некоторые козлиные, с длинными закрученными рогами, возвышающимися сверху.

Сердце грохочет у меня в груди, и я глубоко вдыхаю через нос, стараясь не привлекать внимание Бри к буре, разворачивающейся внутри меня.

Вот бы сейчас выпить таблетки.

Они всегда притупляли острые края реальности, делая её чуть более выносимой.

— Мы просто подождём здесь и будем следить за грузовиком Люка.

Бри осматривается, наклоняясь к рулю и выглядывая в пассажирское окно.

Крик с заднего сиденья вырывает моё внимание из толпы, и мы с Бри одновременно оборачиваемся, обнаруживая Джастина, свернувшегося клубком на сиденье. У окна стоит мальчишка постарше, судя по росту и юным чертам, виднеющимся под верхней половиной волчьей маски. Он смеётся, показывая Джастину когтистыми пальцами, пытаясь напугать его.

Схватив фигурку, которая, видимо, является одной из игрушек Джастина, из подстаканника между нами, Бри швыряет её в окно, и та с глухим ударом врезается в стекло, пугая мальчишку.

— А ну проваливай отсюда!

Мальчишка убегает, но вопли и плач Джастина не прекращаются. Чем больше мимо проходит людей в масках, тем сильнее его истерика.

— Tataille! Tataille меня заберёт!

— Джастин, всё хорошо, малыш. Успокойся. Всё будет хорошо.

Его очки падают на пол заднего сиденья, и его заметно трясёт от ужаса перед густой толпой.

Я не могу его за это винить. И смотреть на него в таком состоянии тоже не могу.

Когда Бри тянется назад, пытаясь его успокоить, я кладу руку ей на плечо.

— Ему здесь нельзя оставаться.

Мне, вероятно, тоже, но сейчас это уже не имеет значения. По какой-то причине Люк решил, что встретиться здесь — хорошая идея.

— Я не оставлю тебя одну.

— Со мной всё будет в порядке. Он в ужасе. И, наверное, совершенно вымотан после сегодняшнего. Ему здесь нельзя оставаться.

Пронзительные крики немного стихают, но Джастин всё ещё дрожит, рыдая и пытаясь спрятать лицо.

— Ты уверена?

Поджав губы, я киваю.

— Я подожду Люка. Езжайте.

Очередной крик с заднего сиденья заставляет меня вздрогнуть.

— Пожалуйста.

Притянув меня к себе в объятие, Бри тяжело выдыхает.

— Дай мне знать, что с тобой всё хорошо.

— Обязательно. И пожалуйста, обязательно обратись в полицию из-за того, что произошло сегодня ночью.

Ещё один крик заставляет меня открыть дверь, и Бри кивает, прежде чем снова положить руку на дрожащую ногу Джастина.

— Всё хорошо, малыш. Мы уезжаем. Мы поедем к тёте Ние, хорошо?

Всё ещё всхлипывая, он кивает, крепко зажав руками уши.

Я выхожу из машины, захлопываю дверь и дрожащим выдохом выпускаю воздух.

Собравшись с силами, я слегка улыбаюсь и машу, пока она отъезжает от бордюра и скрывается вниз по улице.

Сглотнув, я поворачиваюсь — и сталкиваюсь с мужчиной в половинчатой волчьей маске и плаще.

Он протягивает мне птичью маску, которая, кажется, сделана из папье-маше, а не из настоящей кости.

Я надеваю её, чтобы скрыться.

— Bonne soirée!⁹⁰ — кричит он мне вслед, когда я отхожу.

Не желая отходить далеко от главной улицы, я замедляю шаг, выискивая потрёпанный Шевроле, который, я очень надеюсь, скоро появится.

Господи, это идиотизм, Люк! Почему именно здесь, из всех возможных мест? И как, чёрт возьми, он собирается найти меня в этой толпе, когда все в масках?

Хотя многие в костюмах, некоторые пришли и в обычной одежде, как я, но даже они остаются неузнаваемыми.

Мужчина из проходящей мимо пары наклоняет голову в знак приветствия, на нём козлиная маска-череп. Потирая пальцы у бедра, я сглатываю внезапную сухость в горле.

Тошнотворное чувство поднимается в животе. Я игнорирую его, всматриваясь через маленькие отверстия маски в поисках грузовика Люка.

Кожа влажная от учащённого дыхания, ударяющегося о бумажную поверхность маски.

Я сосредотачиваюсь на машинах. Людях. Масках.

Их слишком много.

Как насмешка над убийством.

Головокружение накрывает меня, и я врезаюсь в уличную мусорку, успевая удержаться, прежде чем упасть вместе с ней.

— Ты в порядке? — спрашивает голос, и, повернувшись, я вижу козлиный череп.

— Minou, minou.

Судорожно ахнув, я обхожу мусорку и продолжаю идти, даже не отвечая.

Мир вокруг начинает шататься.

Люка нигде нет.

Через отверстия маски я вижу только море черепов.

Слишком много.

Лицо влажное от собственного дыхания, я моргаю, пытаясь смахнуть слёзы с ресниц.

— Люк! — кричу я, в панике. Ищу. Чувствуя, как тревога поднимается из какой-то чёрной ямы в животе. — Люк!

Чья-то рука тянется ко мне, но я резко выдёргиваю руку и вскрикиваю.

Обернувшись, я вижу пожилую женщину без маски, на лице которой читается сочувствие.

— Ты в порядке, chère?

С яростным кивком я отступаю от неё.

Толпа становится плотнее.

Смыкается вокруг меня.

Всё теснее и теснее.

Мне нужен воздух. Мне нужен воздух!

Моё внимание цепляют столы для пикника вдоль канала, где сидят несколько пар.

Гораздо менее тесно, чем на улицах.

Быстрыми шагами я проталкиваюсь сквозь толпу к ним и задираю маску на макушку. Поток прохладного воздуха обрушивается на влажную поверхность моей кожи, и я жадно втягиваю столько воздуха, сколько могу, сквозь тугой кулак, сжавший мои лёгкие. Хрипя и кашляя, я спотыкаясь спускаюсь по пологому склону холма к пустому столу и хватаюсь за него, чтобы удержаться. Дрожащей рукой я растираю лоб, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Требуется добрых десять минут, прежде чем хватка отпускает, тело успокаивается, и тихое журчание воды привлекает моё внимание к узкому каналу.

Где, чёрт возьми, Люк?

Наконец обернувшись, я осматриваю немногочисленных гуляк вокруг.

Мужчина стоит на вершине склона в козлином черепе.

В отличие от варианта из папье-маше, его маска больше, детали острее.

Направлена на меня.

Одетый в серый костюм и брюки, это определённо не Люк.

И в тот момент, когда он делает шаг в мою сторону, я резко разворачиваюсь на пятке и бегу.

Жгучая боль пронзает мою руку, пока я вывожу машину на главную улицу в сторону Грешники & Святые. Я ожидал неприятностей, забирая Веронику с точки встречи, особенно учитывая, что решил встретиться в Матаморосе, чтобы убедиться, что с её первым перевозчиком не возникнет проблем на пограничном контроле, так что перестрелка не стала таким уж сюрпризом.

Трое мужчин — конкурирующий картель, полагаю — взяли Веронику на прицел в тот самый момент, когда она вышла из машины перевозчика к моей. Первому перевозчику разнесло мозги по Лас-Америкас ⁹¹ прямо перед детьми, продававшими апельсины у дороги. Я убрал одного из стрелков, но не раньше, чем пуля скользнула по мне. К счастью, двое людей её отца, следовавшие позади в другой машине, погнались за остальными, позволив нам безопасно пересечь мост.

И ради чего?

Избалованная дрянь всю дорогу только и делала, что ныла, как ей неудобно на заднем сиденье Lincoln⁹², который я взял для этого задания. Как только мы выехали за пределы Хьюстона, я остановился на стоянке, где убедился, что сквозного пулевого отверстия нет, и кое-как обработал рану аптечкой, купленной в автомате.

— Ты когда-нибудь ел ortolan⁹³? — спрашивает она с заднего сиденья, прерывая мои мысли, откинув голову назад после того, как втянула какой-то неопознаваемый порошок с тыльной стороны ладони. Следы всё ещё остаются на её верхней губе.

С учётом того, что она вырядилась с ног до головы в золотой Versace, удивительно, что мы вообще выбрались живыми, учитывая, что она практически объявляет каждому члену картеля, кто она такая.

Я даже не утруждаюсь ответом и вместо этого возвращаю внимание к постепенно сгущающемуся движению у моста.

Фестиваль Мертвых.

Пытаясь избежать толпы, я сворачиваю на одну из боковых улиц, идущих параллельно главной.

— Это певчая птица, которую держат в темноте или с завязанными глазами, пока её откармливают. Затем её бросают в чан с бренди, чтобы она утонула и промариновалась перед запеканием. Птицу съедают за один укус, целиком, вместе с костями, и при этом нужно накрывать голову салфеткой, чтобы скрыть своё чревоугодие от Бога. Деликатес. И незаконный.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я вижу, как она держит пудреницу и густо наносит красную помаду. Проводя пальцами по губам, она размазывает края, делая губы визуально полнее.

— Мой отец привёз французского шефа, который специализируется на приготовлении этого блюда. Я ела птиц и раньше. Но запретный плод сладок. Ты ведь согласен?

Почему-то её вопрос заставляет меня вспомнить Селесту и ту ночь, когда я привязал её к ветке дерева. Её податливое, хрупкое тело, принадлежавшее мне.

Я упивался ею три дня, и всё равно этого было недостаточно.

— На ужин сегодня вечером, — продолжает тараторить Вероника, этот раздражающий шум, который я терплю уже девять часов, — Я хочу тарелку салата с креветками на эндивии. Гарнир из шафранового ризотто и вишнёвый десерт. Я ем только вишню. Вишню и шоколад. И спать я буду только на чистом charmeuse silk.⁹⁴

Её сильный испанский акцент лишь слегка смягчает абсурдность требований, пока она промакивает нос.

Почти одиннадцать вечера, а эту девицу волнует ужин.

— Надеюсь, ты будешь сопровождать меня везде, куда я захочу. Всегда. Это значит, что именно ты будешь возить меня по магазинам. Поездка на материк.

Я бы сейчас рассмеялся, если бы не был так зол.

Похоже, она сильно переоценила мою заинтересованность в её удобстве.

— Привыкай к мысли, что я не собираюсь делать ничего из этого.

Утром я передам её Хулио, поскольку именно тогда он должен вернуться из Нью-Йорка.

— Вы ужасный человек, мистер Бержерон. Я обязательно сообщу отцу, что на нас напали на границе.

— Отлично. Только не забудь рассказать ему и о том, что ты вырядилась как чёртова золотая статуя, привлекая каждого sicario в радиусе выстрела.

— О, но ведь вы тот самый неуловимый Черный Волк, о котором я столько слышала. У тех мужчин не было ни единого шанса против лучшего sicario Матамороса.

Сарказм в её голосе действует мне на нервы. Слухи и репутация и без того достаточно плохи, но предполагать, что я бы в одиночку положил хотя бы полдюжины картельщиков ради этой женщины, просто смешно.

Чем скорее она уберётся из моей машины, тем лучше.

Мы должны были остаться на ночь в Хьюстоне, чтобы я успел отдохнуть перед ещё пятью часами дороги, но в тот момент, когда она открыла рот, я решил, что два дня с этой женщиной будут изматывать сильнее самой поездки.

Неудивительно, что отец сплавил её подальше. Бедолага, наверное, страдал хроническими мигренями.

Кроме того, всю поездку меня не покидало напряжение.

В какой безопасности ни была бы Селеста в руках Люка, я не сомневаюсь, что Хулио отправил меня на это поручение не просто так.

Она опрокидывает очередную мини-бутылку шардоне — одну из четырёх, которые уже выпила по дороге.

Обычно я бы осудил её за выпивку и втягивание чёрт знает какого порошка, но сейчас я лишь надеюсь, что рано или поздно она отключится и даст мне хоть немного тишины на этом последнем отрезке пути.

— Так что это за фестиваль мёртвых? Какая-то дешёвая пародия на Día de los Muertos?⁹⁵

Когда я не отвечаю, она допивает остатки и швыряет пустую бутылочку в мою сторону.

Промахнувшись, она падает на консоль рядом со мной.

— Если ты пытаешься вывести меня из себя, советую этого не делать.

— Или что, мистер Волк? Свяжешь меня и съешь? О, какие у тебя большие зубки!

Взрыв смеха отбрасывает её назад, и она съезжает по сиденью, растянувшись на кожаной обивке.

Наркотики, должно быть, начинают действовать.

Надеюсь, это вопрос времени, когда она наконец вырубится.

Желание позвонить Люку отдаётся внутри настойчивым импульсом.

Зная кузена, он, скорее всего, протаскал Селесту весь день по болотам, развлекая её своими рыбацкими историями, но внутри меня всё равно пульсирует мелкая, неотступная пуля тревоги.

Та самая одержимость, которой я опасался в отношении моего дерзкого маленького светлячка, прочно впилась в меня.

Всю эту поездку я только и делал, что думал о Селесте, и это не сулит ей ничего хорошего, когда она снова окажется в моей власти.

Подозреваю, ночь будет изматывающей для нас обоих.

Если только болтливая мигрень на заднем сиденье не высосет из меня все силы ещё до её конца.

Похоже, мне снова придётся попросить кузена побыть нянькой. Не то чтобы мне хотелось сваливать эту ходячую мусорную катастрофу на него, но самолёт Хулио прилетает только поздним утром, а я ни за что в этом ледяном и промозглом аду не выдержу Веронику ещё хотя бы час, не говоря уже о целой ночи.

— Превышать скорость — блестящая идея. Уверена, копам очень понравится моя коллекция алкоголя сзади, — говорит она и икает.

Грузовик впереди привлекает моё внимание, и я убираю ногу с газа, замедляя машину, когда подъезжаю к нему, припаркованному у табачной лавки примерно в квартале от главной улицы.

Грузовик Люка.

Желание задуматься, какого чёрта он оказался на людях с Селестой, быстро подавляется раздражением от того, что мне плевать почему.

Сейчас не существует ни одной достаточно веской причины, которая могла бы меня успокоить.

Руки обвивают меня сзади, одновременно с тем как губы Вероники прижимаются к моей шее. Инстинктивно я врезаю ладонью ей в горло и отшвыриваю её, возможно, чуть сильнее, чем следовало бы. Она падает назад, хватая ртом воздух и держась за шею. Разрываясь между тем, чтобы убедиться, что я случайно не прикончил принцессу картеля, и тем, чтобы не проехать парковку, я сквозь зубы выругиваюсь.

Её смех позволяет мне ослабить внимание к ней.

— У меня получилось! Я поцеловала большого страшного волка!

Идиотка.

Быстрый взгляд в зеркало показывает ярко-красную помаду, размазанную по моей шее и воротнику.

Раздражённо рыча, я стираю её рукой, заворачивая машину на парковку.

Остановившись рядом с грузовиком, я смотрю на Люка, который прижимает телефон к уху.

Когда я ставлю машину на парковку, он смотрит в мою сторону — не один, а дважды — с широко распахнутыми от удивления глазами.

Именно тогда я замечаю, что лицо Люка избито и в крови, глаз заплыл и почернел.

Один его вид запускает внутри меня тревожные сирены, особенно когда, наклонившись вперёд, я не вижу рядом с ним Селесты.

Мышцы вибрируют от ярости, и я изо всех сил стараюсь удержать внутренний хаос под контролем, чтобы не насторожить Веронику, даже несмотря на её пьяное состояние.

Я выбираюсь из арендованной машины, и, направляясь к его грузовику, пытаюсь унять резкий скачок давления, от которого кулаки буквально горят желанием что-нибудь разбить.

— Где, блядь, Селеста?

— Она с Бри. Ладно? Она с Бри.

Он поднимает телефон, показывая его мне.

— Я пытался дозвониться, чтобы узнать, где они. Мы должны были встретиться здесь. Я прошёл через всю толпу, но никаких следов.

Ярость бурлит и кипит во мне, пока я отчаянно стараюсь сохранить самообладание.

— Почему она вне поля твоего зрения?

— Мне раньше позвонили из магазина. Сказали, что старик Терио меня обокрал, но по дороге к его дому меня остановили. Я думал, это коп. Парень спросил про Селесту, и когда я ничего не сказал, он размозжил мне лицо прикладом пистолета. Я вырубился, а когда очнулся, валялся посреди дороги. Парень уже свалил.

Копом, скорее всего, был Арик, и это хотя бы радует — Селесты при нём не было.

Как, чёрт возьми, он вообще узнал, что Селеста остановилась у Люка — огромный вопросительный знак, колотящий мне в череп.

— Она с Бри?

— Да. Я сказал Бри привезти её ко мне сюда, на фестиваль. Кто-то вломился в дом Бри раньше. Но они выбрались, всё нормально. Не переживай.

Чем больше он говорит, тем сильнее мне хочется проломить кулаком что-нибудь.

Незваным гостем, без сомнения, был Арик, хотя путь от Люка к Бри в его охоте за Селестой всё ещё остаётся неясным.

Как бы Люк ни любил драки, сомневаюсь, что он выдал бы эту информацию так просто.

Хотя мне хочется спросить, какого чёрта он выбрал фестиваль вместо тихого, незаметного места, у меня нет ни времени, ни желания слушать его беззаботный взгляд на жизнь и объяснения, почему он решил, что здесь ей будет безопасно.

Люк — ходячий плакат «Неведений — Блисс»

— Они здесь? На этом фестивале?

— Думаю, да. Я не могу дозвониться до Бри, но сказал ей встретиться со мной здесь. Она в безопасности. Обещаю. Я разговаривал с ними всего час назад.

— Мне нужно, чтобы ты оказал мне ещё одну услугу.

Я тыкаю пальцем себе за плечо, указывая на Веронику.

— Мне нужно, чтобы ты присмотрел за ней. Сможешь?

Хорошая ли это идея — поручать ему присматривать за женщиной, которую я обязан защищать, меня не волнует.

Женщина, которую я хочу защитить, в опасности.

И мне нужно избавиться от этой.

Сейчас же.

— Да, сэр. Обещаю, я не оставлю эту одну. Обещаю тебе, кузен.

Именно тогда его глаза сужаются, замечая, как я предполагаю, помаду на моём воротнике.

Не тратя ни секунды на его любопытство, я бросаю взгляд назад, в пассажирское окно Lincoln, где Вероника отключилась на заднем сиденье.

— И ещё мне нужен твой грузовик, Люк.

Сглотнув подступившую панику, я резко сворачиваю направо в конце улицы, огибаю банк и мчусь по деревянной набережной вдоль канала. Чуть впереди мост пересекает канал и ведёт к тропе, исчезающей среди деревьев.

Государственный парк, где тут и там разбросаны столы для пикника, рядом с пустырём.

Подошва ботинок грохочет по старым деревянным доскам моста, и я осмеливаюсь бросить взгляд назад, с облегчением замечая, что сюда за мной никто не последовал. Под кронами деревьев небо становится темнее, и я прячусь за одним из стволов.

Выглянув из-за него, я всё ещё не вижу грязного федерала.

Может, это был не он.

Но всё же, не желая рисковать, я вытаскиваю нож из ботинка и жду.

Хруст веток позади — единственное предупреждение, прежде чем чьи-то руки обвивают моё тело и утаскивают меня назад, в лес.

Крик, вырвавшийся из меня, обрывается, когда ладонь резко зажимает мне рот. Извиваясь и лягаясь, я пытаюсь вырваться, но в тот момент, когда заношу нож для удара, моё тело швыряют вперёд.

Сначала гравий впечатывается в челюсть, посылая резкую боль в череп, и нож выскальзывает из рук.

Оглушённая ударом, я морщусь и перекатываюсь на спину, обнаруживая, что была права насчёт того, кто преследовал меня.

Грязный федерал бросается ко мне, и я отползаю, пытаясь уйти.

Ещё один крик вырывается из меня, когда он тащит меня назад, пока я тянусь к ножу, и земля раздирает мне живот.

Меня снова переворачивают, я пытаюсь ударить его ногами, но он уворачивается от каждого удара моих ботинок.

Навалившись сверху, он прижимает меня к земле, смеясь, пока ему удаётся окончательно скрутить меня под собой.

— Боже, какая же ты дикая маленькая кошечка, да?

Он задирает мои руки над головой.

Косой взгляд в поисках ножа цепляется за татуировку на его руке.

Круг с перевёрнутой буквой «А».

Не треугольник.

Настоящая буква.

Похожа на метку на моей ноге, только чётче.

Возможно, это та же самая метка, которую носил призрак, явившийся ко мне в хижине.

Сердце колотится в груди, и я стараюсь игнорировать волну паники, короткие прерывистые вдохи, предвещающие приступ.

— Я был не уверен, что это ты. Тот, кто поставил на тебе клеймо, сделал это дерьмово, но всё начало складываться.

Я хочу игнорировать его слова и сосредоточиться на побеге, но они заставляют меня замереть.

— О чём ты говоришь?

— Метка. На твоей ноге. Ты разве не знаешь, что это?

— Что это?

— Сигил. Метка Антитеус.

Мне смутно кажется, что я уже слышала это слово раньше.

— Что такое Антитеус?

— Противоположность Богу. Ты избранная. С самого рождения твоя судьба была предначертана.

— Какая судьба?

— Жертва. Столько чудесных вещей.

Продолжая удерживать мои запястья одной рукой, он задирает ладонь под край моей футболки, и я стискиваю челюсти, когда его пальцы касаются моей груди.

— Если бы я тебя трахнул сейчас, то на себя бы навлёк невообразимое несчастье. Но когда я передам тебя, наградой станет право первого требования. Все ученики будут иметь право, но после меня это будут уже жалкие объедки. Или я могу рискнуть и трахнуть тебя прямо сейчас.

— Ученики чего?

— Не чего. Кого. Козлиный человек.

Ледяной ужас скользит вниз по позвоночнику.

— Кто такой Козлиный человек?

— Скоро узнаешь.

Его ладонь накрывает мою грудь, и, несмотря на тошноту, я закатываю глаза, притворяясь, будто мне это нравится.

— Тебе нравится, да, малышка?

Я фальшиво киваю, сдерживая слёзы.

— Я могу быть нежным. Просто некоторым женщинам нравится пожёстче.

— Каким… каким женщинам?

— Я мог бы рассказать, но тогда мне пришлось бы тебя убить.

— Ты знаешь, где Марсель?

После мучительного мгновения тишины, глядя в его зловещую ухмылку, я спрашиваю снова:

— Знаешь?

— Нет.

— Ты лжёшь. В ту ночь в отеле я видела тебя с Марсель.

— Да. В ту ночь я трахал Марсель. Но всё это время думал о тебе, — шепчет он. — Сначала я не понял связи между тобой и Марсель. Пока её сестра не начала вынюхивать возле той заброшенной дыры. Похоже, не я один искал тебя.

О, боже.

Значит, это он вломился в дом Бри.

Искал меня.

Отвернуться — единственное, что я могу сделать, чтобы он не увидел панику на моём лице.

Прохладный воздух на груди подсказывает, что он задрал мою футболку, и в ту секунду, когда его губы касаются моей кожи, я резко бью коленом вверх.

Прямо по яйцам.

Его вопль разносится по лесу.

Используя краткий миг его замешательства, я переворачиваюсь на живот и тянусь к упавшему ножу.

Рычa, он дёргает меня назад.

— Чёртова сука!

Сильная пощёчина обжигает лицо, посылая боль в носовые пазухи.

Потеряв равновесие, он заваливается вперёд, а я разворачиваюсь, хватаясь за рукоять ножа Расса.

Бросив борьбу, он сразу хватается за мои штаны, переворачивая меня на спину, чтобы расстегнуть пуговицу.

Тело дёргается от сильного рывка.

Я снова тянусь к ножу.

Тянусь.

Тянусь.

Штаны стянуты до бёдер, и я сглатываю желание разрыдаться, понимая, что он собирается сделать.

Пальцы наконец касаются рукояти.

Я хватаю оружие и резко бью.

Лезвие полосует его шею, и он отшатывается назад, зажимая рану рукой.

— А, блядь!

Я вырываюсь из-под него, и когда он снова бросается ко мне, полосую ном по его вытянутой руке.

— Сука!

Вскочив на ноги, я натягиваю штаны и мчусь прочь — обратно через мост.

Прижав телефон к уху, я веду грузовик Люка по боковой улице. После третьего гудка Бри отвечает неуверенным:

— Алло?

— Эй, это Бержерон. Мне нужно…

— Селеста с тобой?

Вспышка тревоги пронзает меня.

— Она не с тобой?

— Я высадила её на фестивале. Она должна была ждать Люка. Она не с Люком?

Паника в её голосе подсказывает, что она, вероятно, уже какое-то время места себе не находит.

— Где именно ты её высадила?

— Главная…эм… Это была Главная улица и…

Её неспособность вспомнить держит меня в одном вдохе от срыва.

— Пятая! Пятая улица! Там на углу стоит парень и раздаёт маски.

Шины грузовика визжат, когда я разворачиваюсь посреди боковой улицы и мчусь обратно к главной.

— Как давно?

— Минут пятнадцать назад? Может, двадцать? О, Боже, мне не стоило её оставлять! Пожалуйста, найди её!

Я даже не утруждаюсь попрощаться, прежде чем сбрасываю звонок и сосредотачиваюсь на дороге.

Толпа, настолько густая на тротуарах, уже выплеснулась на главную улицу, полностью парализовав движение.

Заметив пустое место у бордюра, я паркую грузовик Люка и выскакиваю прямо в людской поток.

Куда ни глянь — гуляки, кто в масках, кто без. Каждый из них — раздражающее препятствие.

Я прочёсываю тротуары и заглядываю в тёмные переулки между зданиями, ища её.

Именно когда я сворачиваю за угол и пересекаю мост к государственному парку, я замечаю Арика, ковыляющего к своей машине, припаркованной на соседнем пустыре.

Его глаза расширяются при виде меня, и когда он резко разворачивается и бросается в лес, я устремляюсь за ним.

Как только он пересекает линию деревьев, я вижу, как он тянется к табельному оружию, и выжимаю из ног всю скорость, сбивая его на землю прежде, чем он успевает вытащить пистолет.

Когда мне удаётся его скрутить, он переворачивается на спину, и тогда я замечаю порез на его горле.

Глубина раны говорит о том, что её нанесли ном.

Она, должно быть, вырвалась.

И всё же, сам вид этого разжигает мою ярость.

Я отталкиваюсь от него, направляю пистолет ему в череп и, не удостоив даже чем-то вроде прощай, ублюдок, вышибаю ему мозги.

Пока что я оставляю его истекать кровью в лесу и бросаюсь за Селестой.

Логичнее всего ей было бы направиться к палаткам вдалеке, где можно затеряться в толпе.

Кровь Арика пачкает мою рубашку и кожу, пока я иду вдоль канала, напряжённо высматривая Селесту.

Убийство федерального агента, возможно, было столь же опасным, как устранение кого-то из картеля, но мне плевать.

Он лишился права на жизнь в тот момент, когда прикоснулся к ней.

Через пару минут по тропе я нахожу свою цель, бегущую по набережной, прижимая руки к груди.

Не желая окликать её и привлекать внимание, я жду, пока она свернёт в переулок между бургерной и серф-магазином.

Там я её и перехватываю.

Схватив за руку, я вжимаю её в стену.

Крик вырывается из её рта, но я быстро зажимаю его ладонью, давая ей секунду понять, что это я.

— Тьерри?

Облегчение в её глазах тут же каменеет, когда взгляд опускается к моему воротнику.

— Что это?

Почти забавно, что она первым делом замечает, как я предполагаю, размазанную помаду, несмотря на всю кровь, забрызгавшую мою рубашку.

Игнорируя вопрос, я быстро осматриваю её, не находя ран.

Но кровь — да.

Её кровь? Его кровь?

Сложно понять.

— Он сделал тебе больно?

— Это помада на твоём воротнике? От другой женщины?

— Пожалуйста, просто ответь на вопрос. Мне нужно знать, ранена ли ты.

— Она и есть та работа, ради которой тебе пришлось уехать? Причина, по которой ты сбросил меня на Люка? Чем ты вообще занимался весь день?

Одной грубой встряской я сильнее вжимаю её в кирпичную стену позади.

— Ответь мне!

Я схожу с ума от вида всей этой крови.

— Сначала ты ответь!

Её губы раскрываются для крика, который я вновь заглушаю.

— Послушай меня. — слова практически шипят сквозь мои стиснутые зубы. — Я всё тебе объясню, но мне нужно, чтобы ты сказала, ранили тебя или нет.

Приглушённое «пошёл ты к чёрту» ударяется о мою ладонь, пока слёзы текут из уголков её глаз.

Как бы я ни ненавидел её злость на меня, я испытываю облегчение, слыша её, потому что не думаю, что у неё осталось бы место в голове для такой ярости, если бы Арик её изнасиловал.

Ещё меньше верится, что её бы волновала размазанная помада на моём воротнике.

— Меня отправили забрать дочь capo картеля. Эта девчонка не в себе. Поверь мне, тебе не о чем беспокоиться.

Ещё один приглушённый звук, и я убираю руку, чтобы услышать, как она выплёвывает:

— Она, блядь, поцеловала тебя? Ты позволил другой женщине поцеловать тебя?

— Нет. Я не позволял другой женщине целовать меня.

Челюсть напрягается от злости, и я дышу через нос, чтобы сохранить спокойствие.

— Она чуть шею себе не сломала за такую попытку.

— Ты лжёшь! Ты и с ней тоже трахался?

Раздражение берёт верх, и я хватаю её за горло, каждая мышца дрожит, пока я смотрю, как её глаза расширяются от страха.

Страха, который породил я сам.

— Мне нужно знать, сделал ли он тебе больно, Селеста. Скажи мне.

Она качает головой.

— Нет, он не сделал тебе больно?

Ещё один отрицательный жест, и я ослабляю хватку.

Отводя взгляд, она двигает челюстью, и мышцы под моей рукой расслабляются, пока часть её ярости, кажется, не угасает.

— Пожалуйста. Просто скажи мне, если ты врёшь. Я, блядь, переживу это, ясно? Я выдержу правду. Мне просто нужно знать.

— Даже если бы я был настолько отчаянным, чтобы трахнуть эту ходячую катастрофу, а уверяю тебя — нет, только сумасшедший connard стал бы спать с принцессой картеля.

Её горло дёргается от глотка, ещё одна слеза скатывается из уголка глаза.

— Посмотри на меня.

Схватив её за обе руки, я смотрю ей прямо в глаза.

— Я не лгу.

Двигая челюстью так, будто буквально пережёвывает мои слова, она опускает взгляд.

— Прости. У меня голова… Этот вечер просто… Мне было страшно.

Прищурившись, она сосредотачивается на том, что, как я предполагаю, является прорехой на моей рубашке от пули, лишь заделшей меня в Матаморосе.

Осторожно ощупывая ткань, она проводит пальцами по перевязанной ране.

— Что случилось?

— Пуля задела меня. Просто царапина. Скажи мне, Арик прикасался к тебе?

— Он пытался. Я перерезала ему горло.

А я закончил начатое, но ей я этого не говорю.

Селеста не новичок в насилии, но не уверен, что она готова к моей его разновидности.

Пока что.

Нужно быть по-настоящему сломанным, чтобы возбудиться от того, что она сделала там, но, чёрт возьми, с таким же успехом она могла бы предложить мне отсосать, настолько я сейчас твёрдый.

Не говоря больше ни слова, я впиваюсь губами в её губы, перекрывая воздух поцелуем.

Едва заметная враждебность напрягает её тело рядом с моим, но проходит всего несколько секунд, прежде чем она становится податливой.

Огненной.

Поспешный, яростный поцелуй, пропитанный остатками всё ещё горящей в ней злости.

Язык и зубы.

Ногти, впивающиеся в мои руки.

Я позволяю ей выплеснуть на меня своё раздражение, и, чёрт, это приятно.

Так приятно, что я расстёгиваю ремень и освобождаю себя.

На другом конце переулка машины едут по оживлённой главной улице, люди идут по тротуару, их болтовня — лишь белый шум на фоне крови, стучащей у меня в ушах и устремляющейся вниз.

Скрытый темнотой, я разворачиваю её, чтобы стянуть штаны и трусики с принтом авокадо.

Её тело дёргается от движения, но она не протестует, когда я вхожу в неё.

Лицом к кирпичам, она тихо всхлипывает, пока я хватаю её за шею сзади и жёстко трахаю, выплёскивая в неё всё накопившееся напряжение каждым яростным толчком.

Добрых десять минут ударов — и её крик разносится по пустому переулку.

Я выхожу, отмечая её зад горячими струями спермы, всё ещё удерживая у стены.

— Ревнуешь, да?

— Чтобы ревновать, нужно предположить, что однажды ты можешь уйти.

Ты никуда не уйдёшь.

И я тоже.

Убирая волосы с её шеи, я утыкаюсь лицом ей в затылок и вдыхаю запах кокоса на её коже.

— Мне никто не нужен, кроме тебя, chère, — хрипло говорю я. — Никто другой.

Грязь засасывает мои ноги, пока я мчусь через лес.

— Minou, minou, я вижу тебя…

1224 Ренье. Расс Джеймс. Доберись до мистера Гидри. Он поможет мне найти Расса.

Спрятавшись в полом стволе старого кипариса, я подтягиваю колени к груди и крепко зажмуриваюсь.

Стук костей подсказывает мне, что он близко.

Обхватив колени ещё крепче, я зажимаю глаза, не осмеливаясь даже вдохнуть.

Он найдёт меня. И когда найдёт, убьёт, как и остальных.

Стук прекращается. Шаги тоже.

Я открываю глаза.

В проёме на меня смотрит белый рогатый череп. Крик вырывается из моего горла, отражаясь от стен дерева.

Резкий рывок за лодыжку вытаскивает меня наружу, волоча по жёсткому кустарнику, где ветки и торчащие корни раздирают мне спину.

Монстр вонзает пальцы в мои штаны и стягивает их до колен, обнажая бельё.

Неважно, что я брыкаюсь и кричу — он продолжает прижимать меня к земле и разворачивает ровно настолько, чтобы провести пальцем по шраму на моём бедре.

В воздухе висит аромат магнолий.

Белые лепестки падают сверху, рассыпаясь по кустам.

Снова и снова он трёт мой шрам, покачивая бёдрами о мои прижатые ноги.

Выпуклость в его штанах вжимается в мои бёдра, и я кричу.

Резко подскочив, я кричу в темноту.

Кипарисовые иглы царапают кожу.

Жуки ползают между ними, забираясь в ссадины.

Я тянусь за плечо, царапая спину.

Ничего. Ничего. Ничего.

Дыши.

Ко мне тянутся руки, и всё ещё застряв в тумане кошмара, я отталкиваю их, лягаясь в попытке вырваться.

Они сильнее меня и с силой притягивают обратно, так что я снова падаю вниз.

Словно паук, они окутывают меня, прижимая к тёплому телу.

— Тшшш, Селеста. Всё хорошо. Успокойся, chère.

Услышав успокаивающе знакомый голос, я выныриваю из черноты в тускло освещённую комнату.

Запах одеколона и сандалового мыла.

Сильные руки, крепко обвившие мою грудь.

Успокаивающие.

— Это был всего лишь сон.

Высвободив руку, я провожу дрожащей ладонью по лбу и выдыхаю неровный вдох.

— Это было так реально. На этот раз казалось таким реальным.

Повернувшись к нему, я утыкаюсь лицом ему в грудь, позволяя спокойствию просочиться в кости.

— Думаю, Марсель в беде. Этот грязный федерал? Думаю, он куда-то её увёз. Бри говорит, её нет уже почти две недели.

— Откуда ты можешь быть уверена, что это федерал?

— Он сказал, что в ту ночь в отеле был с Марсель. А потом кто-то вломился в дом Бри и оставил связку костей на тумбочке Джастина. Бри сейчас живёт у подруги, и я настояла, чтобы она сообщила в полицию.

— Она подозревала, что это Арик?

— Нет. Она не знала. Мы тогда не знали, но после прошлой ночи я уверена — это грязный федерал. Он что-то говорил о том, что я избрана для какого-то Человека-Козла. Может, это он держит Марсель.

— Он сказал, кто такой этот Человек-Козёл?

— Нет. Но я должна сказать Бри. Я должна предупредить её, чтобы полиция начала расследовать его.

Проводя рукой по моим волосам, он целует меня в макушку, крепче прижимая к себе.

— Это не поможет. Он прогнил насквозь. Связан куда глубже, чем ты можешь представить.

— Может быть. Но Марсель всё ещё пропала. И если он знает, где она, мы должны кому-то рассказать. Ей могут причинять боль… или хуже.

— Позволь мне разобраться с этим, хорошо? Лучше тебе сейчас ни с кем не связываться. Тебе нужно затаиться.

— Ты был прав. Насчёт него. Он сказал, что метка на моей ноге — это клеймо. Что я избрана для жертвоприношения. Антитеус, так он это назвал. Мне кажется, я уже где-то слышала это слово.

— Насколько я понимаю, это культ. И ещё одна причина, почему тебе нужно оставаться на месте и избегать любых контактов.

Он прав.

Вот что имел в виду Расс, когда предупреждал меня не совать нос сюда.

Он, должно быть, знал, что в конце концов они меня найдут.

— Пообещай, что поговоришь с Бри.

— Обещаю.

Прижимаясь ближе, я закидываю ногу на него и выдыхаю ровнее, чувствуя себя здесь в безопасности, хотя знаю — это чувство долго не продлится.

История уже доказала мне, что так никогда не бывает.

— Нам нужно уехать. Уплыть. Далеко отсюда. Мы заберём Фрэнни и уедем.

— Хулио вернулся в город. Мой план — передать ему Веронику и попытаться заключить сделку. У меня есть чувство, что ему нужно то, что находится на том чипе. Думаю, это его единственный интерес к тебе. Если я передам его, он может согласиться оставить тебя в покое.

Неприятное чувство бурлит в животе, точно так же, как тогда, когда он сказал, что уезжает ради этого человека.

— Я ему не доверяю. Зачем вообще доставлять её? Почему бы не заставить его забрать её самому, а нам просто не убраться отсюда к чёрту?

— Потому что она с Люком. Мне не нужно выводить моего кузена на радар Хулио. Сейчас у него нет причин мне не доверять. Я безопасно передам её и заключу сделку. А потом мы уедем.

— Правда? Ты, я и Фрэнни?

— Да. Я отцеплю лодку, и мы направимся на юг. Мне просто нужно сначала снять Веронику с рук Люка.

Мне всё ещё не нравится идея его встречи с этим Хулио, но Тьерри не из тех, кому можно указывать, что делать.

Этот мужчина делает то, что хочет.

— Ладно. После этого мы уезжаем отсюда.

Ещё пара часов сна — и Тьерри уже вытаскивает меня из постели, чтобы принять душ вместе с ним.

Без секса.

Только тёплые влажные объятия и ласковые прикосновения.

В чуть тёплой воде он массирует мне голову, пока моет волосы, и оставляет поцелуи на моей коже там, где смывает с меня всё дочиста.

Закутавшись в его халат, я сижу на краю кровати и наблюдаю, как он одевается, затем поднимаюсь на колени, чтобы помочь ему с галстуком.

— Мне это приснилось прошлой ночью, или ты действительно уходил из постели? Кажется, я проснулась в какой-то момент, а тебя не было.

— Я больше не мог уснуть, так что решил закончить кое-какую работу.

— Какую именно работу?

— Грязную.

Он опрокидывает меня обратно на матрас глубоким страстным поцелуем — таким, от которого мне хочется сорвать с него одежду, но обрывает его прежде, чем всё заходит слишком далеко.

Глядя на меня сверху вниз, он проводит пальцем линию по моему виску.

— Какую чёрную магию ты плетёшь, женщина?

С улыбкой я приподнимаюсь, чтобы снова его поцеловать.

— Неразрушимую. А теперь поторопись. Пока я не наложила заклятие раба и не оставила тебя пленником этой кровати навечно.

— Это не похоже на тюрьму.

Посмеиваясь, я целую его ещё раз, потянув за его идеально аккуратный галстук.

Освободив мои руки, он вжимает мои запястья в матрас и улыбается мне в губы.

— Я скоро вернусь. Веди себя хорошо.

— Это по-валирски значит будь голой и готовой позже, да?

— Именно, — отвечает он, отпуская меня.

— Есть, сэр.

Сев на кровати, я наблюдаю за его уверенной походкой к двери, пока он, разведя локти, поправляет манжеты.

Этот мужчина — живая порнография.

Такое зрелище, от которого у женщины буквально плавятся трусики.

Когда дверь за ним закрывается, я падаю обратно на кровать, и в тишине мысли снова возвращаются к моему кошмару.

К Марсель.

К нападению прошлой ночью.

Резко сев, я качаю головой.

— Нет. Сегодня я этим заниматься не собираюсь.

Я быстро одеваюсь и беру чашку кофе, прежде чем выйти к причалу.

Устроившись на своём обычном месте, я смотрю на великолепную, залитую солнцем воду bayou.

Признаться, это место начинает мне нравиться.

Даже комары уже не кажутся такими раздражающими, как раньше.

Услышав жужжание, я хлопаю себя по руке, расплёскивая кофе через край кружки, едва не пролив его на ногу.

Пока я смотрю, как он стекает в щели между досками настила, что-то привлекает моё внимание.

Движение внизу.

Хмурясь, я ставлю кофе в сторону и вглядываюсь в нечто мелькнувшее под причалом.

Глухие удары подтверждают мои подозрения, и я подползаю к краю, где замечаю верёвку, натянутую по поверхности воды куда-то в середину болота.

Оглянувшись в поисках Моисея, я хватаюсь за неё и начинаю тянуть.

Когда привязанное приближается к краю, я поднимаюсь на колени и вытаскиваю это из воды.

Рука.

Оторванная у плеча, с рваными остатками плоти и кости.

На предплечье татуировка — круг и перевёрнутая «А».

Та самая татуировка, что я видела у Арика прошлой ночью.

Рвота подступает к горлу.

Я выпускаю руку одновременно с тем, как падаю на колени и извергаю желудочную кислоту в воду.

Снова и снова меня выворачивает, в основном желчью, капающей в болотную воду внизу.

Отрубленная рука исчезает в глубине, оставляя только привязанную верёвку, торчащую из поверхности.

Судя по виду, её отгрыз аллигатор. Пока он был ещё жив?

Тьерри убил его.

Жестоко.

И, если судить по разодранной плоти, крайне мучительно.

Из-за меня.

Наверное, я должна испытывать хотя бы тень сожаления.

Но не испытываю.

Единственное, о чём я сейчас жалею — что не смогла сама заставить его признаться, где Марсель.

Но, возможно, это сделал Тьерри.

Может, именно поэтому он сказал мне не волноваться, что сам обо всём позаботится.

Вполне возможно, он пытал этого ублюдка ради информации так же, как пытал мужчину, причинившего вред его матери.

И вот в этот момент тени обвиваются вокруг меня, словно лианы из глубины, и мне приходится решать — бороться за поверхность или научиться дышать под водой.

И всё же, каким-то образом, выбор приспособиться больше не кажется таким пугающим, как раньше.

Возможно, тьма Тьерри передалась и мне.

А может, она была во мне всегда.

Так или иначе, я больше не боюсь этой тьмы, о чём ясно говорит моя решимость: Арик заслуживал смерти.

Не желая копаться в этом слишком глубоко, я отползаю от края причала.

И в этот момент сильный удар обрушивается на затылок вспышкой яркого света и падаю на бок.

Я стучу в дверь Люка, и когда он не отвечает, захожу внутрь и обнаруживаю, что один из чемоданов Вероники выпотрошен, а всё её нижнее бельё разбросано по гостиной, словно она сама всё это раскидала.

На фоне постоянного глухого стука моё внимание переключается к задней части дома, и осознание накрывает меня.

Сукин сын.

Проведя рукой по лицу, я осторожно переступаю через разбросанную одежду и направляюсь к приоткрытой двери, откуда стук усиливается сквозь стоны и хрипы.

Вонь в воздухе заставляет задуматься, не трахаются ли они всю ночь напролёт.

— Я щас наполню эту chatte острым валирским соусом. Готова, малышка?

Внутренне содрогаясь, я сжимаю переносицу, слушая убогие грязные разговоры Люка.

— Sí. Наполни меня, Papi. Моя киска такая голодна.

Господи, это ужасно.

Из вежливости, наверное, стоило бы дать им закончить, но Люк понятия не имеет, в какое дерьмо сейчас вляпался.

Вместо этого я стучу в дверь.

— Люк! Ты там?

Закатив глаза от абсурдности собственного вопроса, я стучу снова.

— Это Тьерри!

Через дверь я слышу, как он бормочет проклятие и что-то шепчет.

— Он подождёт! — огрызается Вероника. — Продолжай! Я хочу кончить!

— Малышка, знаю, но я не могу кончить, пока мой кузен стоит за дверью.

— Ты продолжишь или я вырву твои яйца прямо из промежности, cabrón.

Эта женщина — настоящий кошмар, и чем скорее я сниму её с Люка, тем выше его шансы выжить.

— Я здесь, чтобы отвезти тебя к Хулио. Я буду ждать в машине. Не заставляй меня ждать.

Поток испанских ругательств вылетает из её рта, большинство из которых я узнаю, пока разворачиваюсь, прохожу обратно через бардак и выхожу наружу.

Двадцать минут спустя они появляются.

Вероника несёт только сумочку, в то время как Люк, спотыкаясь, тащит по двору два её нелепо огромных чемодана, всё ещё простреленных после Матамороса.

С торчащими волосами и всё ещё избитым после вчерашней драки лицом Люк выглядит как катастрофа.

Вероника стоит у пассажирской двери, очевидно ожидая, пока Люк загрузит чемоданы в кузов моего грузовика.

Когда он заканчивает, она отступает, позволяя ему открыть ей дверь.

Устроившись на сиденье, она улыбается мне.

— Видишь? Настоящего мужчину не нужно просить открыть дверь.

После этого она наклоняется, и они с Люком сливаются в самом тошнотворном, неряшливом поцелуе, который мне когда-либо приходилось слышать.

К моему облегчению, это заканчивается, и Люк хлопает меня по плечу.

— Можно тебя на секундочку, кузен?

Достав зеркальце из сумочки, Вероника наносит свежий слой помады и чмокает губами.

— Поторопись. Я умираю с голоду. Долгие ночи траха делают меня голодной.

Пробормотав проклятие, я выхожу из машины и подхожу к Люку у заднего борта.

— Думаю, она та самая. Правда. Чувак, эта женщина — нечто.

— Послушай, Люк. Вероника… сложная.

— О, да уж, я заметил!

Проводя рукой по взъерошенным волосам, он улыбается.

— Я люблю сложных женщин.

— Нет, я не в том смысле, который может тебе понравиться. Она случайно не сказала тебе, кто её отец?

— Да. Этот couillon, похоже, заслуживает хорошей взбучки.

— Этот couillon управляет самым опасным картелем в Мексике. И если он узнает, что ты трахнул его дочь, он сожжёт твою задницу. Скорее всего, паяльником.

— Чёрт. Это мрачно.

— Это картель. Поверь, тебе не нужно иметь с этим ничего общего.

Сжав его плечо, я крепко его встряхиваю.

— Считай это связью на одну ночь и забудь о ней, ясно?

Поджав губы, он засовывает руки в карманы и, ещё раз взглянув туда, где ждёт Вероника, кивает.

— Я знаю, ты просто заботишься обо мне.

— Всегда.

Ещё раз хлопнув его по спине, я обхожу машину к водительскому месту, наблюдая, как Люк с мрачным видом идёт обратно к дому.

— Полагаю, ты только что воспользовался шансом всё испортить, — говорит Вероника.

— Жизнь картеля не для него.

Закинув руку на спинку сиденья, я поворачиваюсь к ней.

— И если ты хоть слово скажешь о том, что он мой кузен, я обязательно сообщу твоему отцу, что ты трахалась без презерватива.

Расправив плечи, она отворачивается от меня.

— Вообще-то, он мне нравится.

— Прекрасно. Тогда, надеюсь, ты будешь держать рот на замке.

Я сворачиваю на подъездную дорогу Хулио и останавливаюсь у ворот, где объектив камеры скользит по моей машине, прежде чем ворота открываются. Когда я подкатываю грузовик к остановке на круговом подъезде, Вероника смотрит через пассажирское окно рядом со мной.

За ней возвышается роскошный особняк Хулио, где снаружи стоят двое охранников с оружием, перекинутым через грудь.

— Вот где и место принцессе картеля.

Одетый в повседневные брюки, Хулио курит сигару, спускаясь по каменной лестнице нам навстречу.

— Ах, Вероника! ¿Cómo estás, mi hermosa sobrina?⁹⁶

Насколько я понимаю, у Вероники довольно близкие отношения с Хулио.

— У меня всё хорошо, Тио, — говорит она, обнимая его. — Целая вечность прошла!

— Слишком долго. Иди в дом. Чувствуй себя как дома. Я хочу немного поговорить с Тьерри, por favor.

— Хорошо. — Оглянувшись на меня, она криво улыбается. — Спасибо за самые отвратительные два дня в моей жизни.

Посмеиваясь сквозь сигару, Хулио хлопает меня по спине.

— Пойдём прогуляемся, amigo.

Через сад мы идём неторопливой, неспешной прогулкой, от которой моё терпение вспыхивает под кожей.

— Прошло пару недель. Как дела? — спрашивает он, сцепив руки за спиной.

— Хорошо. Тихо.

— Похоже на то. Я не слышал от Арика со вчерашнего утра.

— Наверное, этот парень заперся в гостиничном номере с одной из моих танцовщиц.

Ещё один смешок, и он кивает.

— Знаю, это, вероятно, раздражает тебя, мой друг. Но мы должны дать ему то, чего он хочет. Он был хорошим союзником.

Был хорошим союзником.

Опустив взгляд, он качает головой и тяжело выдыхает.

— Хотя я не виню тебя за недоверие к нему. У него временами непредсказуемый характер. Я, в целом, не особо люблю копов, не говоря уже о федеральных агентах. Они склонны всё усложнять.

— Как Кастельяно.

Остановившись, он бросает на меня понимающий взгляд, его губы растягиваются в улыбке.

— Ты знаешь о Кастельяно.

Это не вопрос, и я даже не пытаюсь отвечать.

— Ты заставил меня убрать копа, который расследовал сеть торговли людьми. Почему?

— Из-за моей привязанности к тебе я ограждаю тебя от большей части скучных деталей. От мелочей управления этой операцией. Ты мне как сын, Тьерри.

— Почему ты просто не сказал мне, что он коп?

— Ты бы привёл его ко мне, зная, какая судьба его ждёт?

Вот в чём вопрос. Насколько глубоко я уже пал в бездны преступного мира? Смог бы я отдать человека, зная, за что он стоял? Зная, что в ту ночь он был в безопасном доме, чтобы спасти ту молодую девушку, которая в итоге застрелилась?

— Я избавлю тебя от размышлений, мой друг. Как бы безоговорочно ты ни выполнял мои приказы, ты всё ещё борешься со своей совестью. Старая как мир дилемма добра и зла. Именно поэтому я понял, что ты солгал насчёт девушки. Как её зовут? Селеста?

Мне требуется каждая мышца лица, чтобы сохранить бесстрастное выражение. Чтобы не выдать даже малейшего намёка, который подтвердил бы его подозрения. Годы тренировок с Хулио научили меня контролировать лицо под давлением, подавлять естественные реакции тела — дрожь, озноб. Моё выражение остаётся плоским и неподвижным, как стальное лезвие.

— Да брось, Тьерри. Хочешь сказать, ты не трахал её всеми возможными способами до вторника? Я слишком хорошо тебя знаю, мой мальчик. Ты хорош, но глубоко внутри тебя живёт тёмная жажда. Как болячка, которую ты не можешь перестать ковырять, ковырять и ковырять. Она — искушение. Запретный плод.

— Чего именно ты хочешь от неё?

— Лично мне от неё совершенно ничего не нужно, так что можешь расслабиться. Просто её бабушка и дедушка хотят.

— О чём ты говоришь?

— Интересная история. Двадцать лет назад их молодая дочь, Вивьен, забеременела от очень богатого и влиятельного мужчины. К несчастью, судьба нерождённого ребёнка была… не определена. Видишь ли, согласно их верованиям, дети либо рождаются как производители потомства, либо как жертвенные агнцы, либо продаются на чёрном рынке ради финансирования интересов секты.

— Секты… Ты говоришь об Антитеусе?

— Да. Они называют себя Антитеус. Стильно, не правда ли? Так вот, именно этот ребёнок был выбран для жертвоприношения, которое должно было принести великое процветание последователям Gran Cabro.

— Gran Cabro?

Тот самый человек, которого, кажется, боялся Кастельяно в тот день, когда я доставил его Хулио.

— Великий Козёл. Насколько я понимаю, валирцы называют его Le Bouc Noir.

Чёрный козёл.

— И кто он для тебя?

— Можно сказать, знакомый. Не более того. Он уважает мой авторитет, а я уважаю его дар к оккультизму.

— Кто он?

Глядя на сад, Хулио улыбается.

— Боюсь, я не вправе ответить на этот вопрос.

— Потому что не знаешь? Или потому что не хочешь говорить?

— И то, и другое.

— Кто те бабушка и дедушка, о которых ты говорил?

— Ты меня забавляешь. Ты настолько боишься произнести её имя вслух при мне? Будто это подтвердит мои подозрения? Я говорю о бабушке и дедушке Селесты. О тех, кто потратил последнее десятилетие на её поиски.

— Они связаны с этим культом? Они последователи?

— Фанатично преданные. Говорят, они потомки тех самых первых семерых, которых сожгли на костре столетия назад во время восстания рабов. Годами они вели процветающий мясной бизнес здесь, на острове. В основном держались особняком. Когда их внучка исчезла, всё начало рушиться. Их бизнес развалился. Они потеряли всё. Насколько я понимаю, сейчас они живут в нищете где-то в bayou.

Ужас оседает тяжёлым грузом в моём животе, когда я позволяю себе представить, кем могут быть бабушка и дедушка Селесты.

— Какая у них фамилия?

— Будро. Дэль и Хэл Будро.

— Селеста! — сжимая пролитый кофейный стаканчик, который я нашёл на причале, я врываюсь на лодку. — Селеста!

Не обнаружив нигде ни следа её присутствия, я хватаю один из своих пистолетов из сейфа в кабинете и заряжаю его новым магазином.

Окружающий лес делает день визуально более поздним, пока деревья поглощают клочки неба над головой. Ладони вспотели, пульс бьется с бешеной скоростью, и я чувствую медленную потерю контроля внутри меня. Эмоции и реакции, которые я научился подавлять прямо перед убийством. Реакции, вызванные сильнейшим страхом наткнуться на нечто, что может наконец сломать меня.

Обычно я умею отстраняться. Отделяться от собственного физического тела, чтобы выполнить то, что необходимо. Глубокая, тревожная вибрация под кожей — предупреждение, зловещий сигнал моих чувств, говорящий мне, что я вот-вот потеряю хватку.

Деревья расступаются вокруг маленькой фермы, и, проходя мимо одного из загонов, я замечаю там чёрного козла. Он наблюдает за мной, стоя среди более мелких белых коз. Подкрадываясь к двери, я кладу палец на спусковой крючок, готовый выстрелить в первое, что пошевелится.

Выставив ствол вперёд, я вхожу в ветхий дом, вдыхая удушающий запах гнили и разложения. Кухня и гостиная составляют одно открытое пространство, как в хижине. Разорванные занавески хаотично свисают с погнутых карнизов, закрывая окна. Посуда грудой навалена в раковине. Мухи ползают по мясу, оставленному на тарелке на кухонном столе. Белые черепа животных лежат на столешнице, некоторые прибиты к стенам.

Дерево скрипит под каждым шагом, пока я обыскиваю пространство в поисках Селесты. В спальне в задней части дома ещё больше черепов животных и костяных обломков разбросано по грязному полу. Чёрные свечи и перевёрнутые «A», сделанные из переплетённых палок, также расставлены по комнате.

Пересекая комнату, я подхожу к фотографии женщины, одетой в белое, которая легко могла бы быть сестрой Селесты, учитывая их сходство. Она стоит среди небольшой группы и единственная не носит белый козлиный череп.

На другой фотографии Д и Хэл стоят зажатыми между другой парой.

При взгляде на этот второй снимок тревожный удар шока проносится по моим венам.

Одно лицо мне знакомо. Тревожно знакомо.

Джуд Бижу, инвестор Daughters of Mercy, где находится моя сестра, и, как я предполагаю, рядом с ней её покойный муж. Все четверо стоят перед входом в больницу.

Фрэнни. Чёрт!

Покалывание пробегает по затылку, и при первом же скрипе дерева позади меня я разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увернуться от взмаха топора.

Мой нападающий немного крупнее меня, значительно выше шести футов, более грузный, в комбинезоне и козлином черепе, скрывающем лицо. С рычанием он поднимает оружие для нового удара и снова бросается на меня.

Без колебаний я нажимаю на спуск и стреляю ему в руку. Огромная фигура сгибается, роняя топор, и издаёт визг, напоминающий свинью. Такой, который я уже слышал раньше. Прижимая руку к ране, он пятится от меня, но я бросаюсь к нему, направляя оружие для следующего выстрела.

Когда он разворачивается к двери, я хватаю перекрестье его комбинезона и дёргаю его на пол.

Начинается борьба — он лягается, визжит, размахивает кулаками. Его размеры делают схватку далеко не простой, и мне приходится отложить пистолет, чтобы совладать с его бьющимися конечностями. Когда мне наконец удаётся прижать его к полу, я надавливаю на его огнестрельную рану, и он снова визжит.

— Я ищу девушку, — цежу я, мой голос искажён борьбой за то, чтобы удерживать его неподвижно. — Где она?

Единственный ответ — раздражающий визг.

— Где она?!

Резкий рывок его руки усиливает визг, и в этот момент я уже готов пустить ему пулю в голову. Вместо этого я неловко срываю с него череп одной рукой и вижу явные черты умственной отсталости: ленивый глаз, низкая переносица, челюсть, слегка смещённая в сторону.

Хриплый стон вырывается из него, его глаза расширены от ужаса. И когда он открывает рот, чтобы снова завизжать, я понимаю, что этот допрос бесполезен.

Он не может мне ничего сказать.

Ему отрезали язык.

Оттолкнувшись от него, я подхватываю свой пистолет, продолжая держать его на мушке, пока он дрожит, а сам отступаю из комнаты. Желание продолжать поиски Селесты в болотах сталкивается с необходимостью добраться до Фрэнни. Между ними явно есть связь, и я надеюсь, что если Фрэнни приведёт меня к Джуд, то Джуд может привести меня к Селесте.

Я выбегаю из хижины, следуя за единственной зацепкой, которая у меня есть.

Медленное моргание.

Пасмурное небо. Верхушки деревьев. Вороны.

Медленное моргание.

Комбинезон. Лопата. Спутанная копна волос, торчащая из-под изгиба длинных чёрных рогов.

Медленное моргание.

Деревья. Сильнейшее жжение, поднимающееся вдоль позвоночника. Боль в лодыжке.

Медленное моргание.

Царапающий звук трещит у меня в ушах.

Скрррт. Пауза. Скрррт. Пауза. Скрррт.

Навязчивая пульсация бьётся внутри моей головы, словно мозг раздулся внутри черепа. Морщась от боли, я поднимаю голову и обнаруживаю свои вытянутые ноги, зажатые в хватке огромной фигуры, которая тащит меня за собой.

Сквозь туманную пелену я всматриваюсь в происходящее передо мной, пытаясь понять, реально это или нет. Голова кажется тяжёлой, слишком тяжёлой, и я снова падаю на жёсткую поверхность, крепко зажмуриваясь от вспышки боли, простреливающей нос.

Скрррт. Пауза. Скрррт. Пауза. Скрррт.

Я тихо стону и заставляю себя снова сесть.

Как и прежде, передо мной чудовищная фигура человека, волокущего меня через лес.

Это не сон.

На этот раз сознание яснее, и я оглядываюсь на проносящуюся мимо листву и кусты, и грудь сковывает паника, когда до меня доходит осознание происходящего.

Протянув руку, я цепляюсь за толстое бревно, но кора сдирает кожу с моих пальцев, пока тело рывком уносят дальше, и когда туман окончательно растворяется, уступая место острым краям реальности, страх взрывается внутри меня приливом адреналина.

— Эй! Эй!

Я вырываю одну ногу, но это, похоже, нисколько не останавливает моего похитителя, который продолжает тащить меня, словно робот.

Ещё один удар босой ногой по руке, держащей вторую лодыжку, никак не ослабляет его хватку.

— Отпусти меня!

Обеими руками я хватаюсь за вывороченный корень мимо проходящего дерева и одновременно брыкаюсь.

Его хватка ослабевает.

Переворот на живот прожигает кожу полосой раскалённой боли там, где поверхность рвёт её, но я игнорирую жжение и вцепляюсь в землю.

Руки снова хватают мои лодыжки.

Я брыкаюсь.

Мои ноги поглощают толстые, неумолимые руки, сковывающие их так эффективно, что я не могу даже пошевелиться.

Тошнота трепещет в желудке, когда меня подбрасывают в воздух, как мешок картошки, и я с силой обрушиваюсь ему на спину.

Давление вспыхивает внутри черепа, пульсируя в носу, пока я вишу вниз головой.

Я не смею даже закричать, боясь, что голова взорвётся.

Жжение заставляет меня зажмуриться, ожидая, когда оно пройдёт.

Кровь стекает по моим беспомощно свисающим рукам.

Я впиваюсь ногтями в мясистую плоть его спины, но резкая боль от сильного щипка за бедро мгновенно останавливает мою атаку, и я вскрикиваю от глубокой, жгучей боли, которая, я уверена, означает разорванную кожу.

Головокружение снова накрывает меня.

Нет, пожалуйста. Только не отключайся. Только не отключайся.

Картина сужается.

И сужается.

И сужается..

Пальцы скользят по шраму на моём бедре. Нападавший вжимает свою твёрдую выпуклость в мои зажатые ноги, трётся об меня, его лицо скрыто под маской козлиного черепа.

— Хороший мальчик, Жак. Вот хороший мальчик! А теперь слезь с неё.

При звуке женского голоса я поднимаю взгляд и вижу вторую фигуру, тоже в козлином черепе, стоящую надо мной. Наклонив голову набок, она, кажется, какое-то мгновение изучает меня.

— Mais la, ты точь-в-точь как твоя мамочка, когда была p’tit fille.

Моя мама? Откуда она её знает?

Давление на мои ноги исчезает, и я опускаю взгляд, заметив, как огромная фигура отступает назад. Осколки костей, прикреплённые к его поясу как амулеты, стучат у бедра.

— Давай вытащим тебя отсюда.

Короткий кивок чудовищу в стороне — и она отходит, пока он снова дёргается ко мне.

Позади него появляется ещё одна фигура. Крупная, внушительная, с широкими плечами, выдающими силу, но я его не узнаю. Я не знаю, пришёл ли он причинить мне боль, как остальные.

Он обрушивает тяжёлое бревно на затылок чудовища.

Чудовище падает.

Визжит.