В университете я на собственной шкуре убедился, что «поговорить и понять друг друга» – миф. Случилось это, когда я показывал студентам фармацевтического факультета Университета Китасато[1] документальный фильм BBC – детальную хронику жизни одной супружеской пары от зачатия до родов.

На фармацевтическом факультете девушек учится больше – примерно 60%. Я попросил студентов поделиться впечатлениями о фильме. Результат оказался любопытным. Парни и девушки отреагировали по-разному, и разница оказалась весьма ощутимой.

Почти все девушки после просмотра говорили: «Потрясающе! Я узнала столько нового!» А парни? Как один твердили: «Да мы все это проходили на уроках полового воспитания, ничего нового».

Смотрели одно и то же, а увидели едва ли не противоположное.

Как такое возможно? Университет один, факультет один, интеллектуальный уровень, если верить школьным тестам[2], у всех примерно одинаковый. Откуда тогда такая пропасть между ними?

Ответ прост: дело в установке по отношению к предоставляемой информации. Парни просто не хотят слушать рассказы о родах, не хотят получать реальные впечатления, связанные с этой темой. Не хотят – и точка. Поэтому, посмотрев тот же фильм, они не просто не смогли увидеть то, что увидели девушки, – они старались ничего не замечать.

Иными словами, когда человек чего-то не хочет знать, он осознанно блокирует информацию. Возводит стену. Вот вам и «стена невежества» в действии.

Этот случай – идеальная иллюстрация человеческого упрямства. Смотрят все вместе один фильм: девушки разглядывают каждую деталь и радуются открытиям, а парни сознательно закрывают глаза на детали: «Да знаем мы все это…»

То, что мы обычно с легкостью формулируем как «я это знаю», в действительности не более чем иллюзия. И различная реакция парней и девушек при просмотре фильма лишь один из примеров.

Здравый смысл – не набор знаний, не эрудиция. Это то, что само собой разумеется. Проблема в том, что люди исходят из разных установок о том, что является здравым смыслом и что само собой разумеется, но при этом убеждены, что знают одно и то же. В этом и заключается фундаментальная ошибка. В нашем случае она ярко проявилась в гендерных различиях.

Девушки смотрят фильм серьезно, вникая в каждую деталь, потому что понимают: когда-нибудь им предстоит пройти через это самим. Ставя себя на место героини, они способны почувствовать всю боль и всю радость беременной женщины на экране. Поэтому их интересует каждая подробность. Парни же занимают позицию «меня это не касается». Для них фильм просто иллюстрация к уже имеющимся у них знаниям. И хотя на самом деле там наверняка полным-полно незнакомых вещей и новой информации, они этого не видят и заявляют: «Нам и так все понятно».

Вот что по-настоящему страшно: не понимая ничего, с уверенностью заявлять «я понимаю».

Студенты, которые столь легкомысленно полагают, что всё понимают, с той же легкостью приходят с просьбой: профессор, объясните, пожалуйста, то-то и то-то. Но далеко не все можно понять через словесное объяснение. Я постоянно повторяю: больше всего меня утомляют студенты, которые требуют объяснить.

Разумеется, я не отрицаю словесные объяснения и коммуникацию как таковую. Но эти студенты не понимают, что существует масса вещей, которые невозможно передать или постичь одними лишь словами. Не осознавая этого, они убеждены: «спрошу – и пойму», «поговорим – и поймем друг друга».

Таким студентам я отвечаю: «Ты так легко просишь "объясните", а самому-то слабо объяснить словами боль родовых схваток?» Женщина может испытать схватки на собственном опыте, мужчина – нет. И все же, если мужчина своими глазами увидит роды, он хоть как-то сможет представить эту боль. По крайней мере до него дойдет больше, чем от сухих строчек в медицинском справочнике или учебнике по биологии.

Очень сложно объяснить это людям: ошибочен сам подход, будто достаточно все объяснить – и все станет понятно.

И дело не только в этом примере. Современная молодежь никак не понимает: далеко не все становится понятным оттого, что тебе объяснили. «Посмотрел видео – значит, понял». «Внимательно смотрел футбол – значит, понял, что такое футбол». Им непонятно, что понимание устроено совсем не так.

Как-то раз британский критик и телеведущий Питер Баракан, большой любитель и знаток Японии, сказал мне: «Ёро-сан, не кажется ли вам, что японцы путают здравый смысл и эрудицию?» Я невольно воскликнул: «Да! Именно так!» Прямо в яблочко.

В Японии слишком много людей, которые не видят разницы между «понимать что-то» и «обладать кучей разрозненных знаний». В случае с фильмом о родах парни решили, что все понимают, – и лишь потому, что когда-то нахватались фактов на уроках полового воспитания. А дальше по этой логике неизбежно возникает заблуждение: «Если искренне, от всей души поговорить, мы обязательно поймем друг друга».

Если, разбирая вопрос, что значит понимать, копнуть чуть глубже, то неизбежно упрешься в проблему: а что вообще такое реальность? Что представляет собой тот объект, который мы должны понимать? Но правда в том, что никто не знает реальность во всех подробностях.

Даже если ты был свидетелем события, это не значит, что ты его понял. А, как мы все знаем, память – штука до крайности ненадежная.

Люди прошлого, мне кажется, всё понимали: мир – нечто зыбкое, неуловимое. Эта двусмысленность, эта ненадежность стала темой рассказа Акутагавы Рюноскэ «В чаще» и фильма Акиры Куросавы «Расёмон». Центральный мотив этих произведений – то, как каждый рассказывает об одном и том же событии по-своему. Реальность и есть эта самая «чаща». А ведь каждый из троих героев рассказа увидел все по-своему.

Но в наше время все меньше людей отдают себе отчет в том, насколько мало они на самом деле знают. Все пребывают в смутной уверенности: «Мы знаем о реальном мире почти все» или «Если захотим узнать – узнаем».

Вот почему, увидев что-то по телевизору, люди тут же решают, что знают и понимают, что произошло в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года. На деле же мы всего лишь видели на экране, как самолет врезается в небоскреб, после чего здание рушится. Затем в новостях без конца объясняли подоплеку теракта. Но мы, получившие информацию исключительно через телевизор и газеты, не можем знать множества вещей. Чувства и страх людей, которые там присутствовали, кардинально отличаются от того, что передается через экран. И все же, посмотрев новости, мы чувствуем, будто что-то поняли о событиях того дня. Вот что по-настоящему страшно.

Неужели понять детали реальности так просто?

На самом деле все совсем не так. Именно поэтому человек жаждет чего-то надежного. И потому создает религии. Монотеистические религии – христианство, иудаизм, ислам – на мой взгляд, возникли из предпосылки, что реальность крайне зыбка и неопределенна.

Иными словами, во всем мире есть только одно существо, которое полностью постигает все детали реальности, изначально недоступные человеческому пониманию. Это существо – бог. Именно благодаря этой предпосылке становится возможной идея о существовании правильного ответа. Вот почему люди могут последовательно искать правильный ответ – будь то в науке или любой другой области. Правильный ответ есть только потому, что существует единственное абсолютное существо.

Но мы, японцы, изначально живем в мире восьми миллионов богов. Здесь нет почвы для поисков того, что есть истина, что есть факт. И это естественно, ведь «абсолютной истины» попросту не существует. В этом коренное различие между миром монотеизма и миром природных религий, между Западом и исламским миром и Японией.

Лично я считаю, что существование объективной истины – в конечном счете вопрос веры. Ведь, если докопаться до сути, никто не может этого доказать. Самое ужасное в современной Японии – огромное количество людей, которые верят в существование объективной истины, не осознавая, что это именно вера.

Готовность слепо верить в «правильность» – вот что по-настоящему страшно. Люди не задумываются всерьез о том, что реальность не так-то легко постичь, а просто верят в свою «объективность».

Поэтому, когда возникает коррупционный скандал с политиком – скажем, дело Мунэо Судзуки[3], – они выносят вердикт: «Короче, он плохой. Точка. Обсуждение закрыто». Осуждают и транслируют это в эфир. Налицо явная остановка мышления, но сами они этого не осознают.

Именно об этом говорил Питер Баракан, когда заметил, что люди путают здравый смысл с эрудицией. Можно нагромоздить горы разрозненных фактов, но из них не построишь целостную картину мира, называемую «здравый смысл». Люди постоянно путают одно с другим.

Так что же такое здравый смысл?

Французский мыслитель XVI века Мишель Монтень говорил о здравом смысле просто: это то, о чем любой скажет «ну да, конечно». Неважно, является ли это абсолютной истиной, – важно, что любой нормальный человек должен прийти к такому выводу.

Монтень понимал: «То, что само собой разумеется в одном мире, может быть совсем не так в другом». Разумеется, он не верил слепо в объективные факты. Вот что значит обладать здравым смыслом.

Здесь часто возникает недоразумение касательно науки. «Ладно, пусть так, – скажете вы, – но уж в науке-то должно быть что-то абсолютное?»

Хотя я не изучал точную статистику, полагаю, что около 90% ученых верят: «факты существуют внутри науки». Обычные люди, вероятно, еще сильнее верят в абсолютность науки. Но это полная чушь.

Возьмем такой пример: причиной глобального потепления объявляют рост концентрации углекислого газа и подают это как научный факт. Эту теорию принимают как установленную истину не только ученые, но и правительство, и на ее основе строится политика. Между тем это всего лишь одна из гипотез.

Что касается потепления, то фактом можно назвать только одно: в последние годы средняя температура Земли действительно повышается. А вот утверждение о том, что причина – в росте CO₂, это уже гипотеза, призванная объяснить наблюдаемое потепление.

Кстати, даже сам факт повышения температуры не так однозначен. Да, сейчас она растет, но откуда уверенность, что это долгосрочный тренд? Возможно, мы просто находимся на восходящей фазе естественных колебаний.

Как-то я участвовал в совещании Лесного агентства и Министерства окружающей среды. Обсуждались меры по выполнению Киотского протокола: выделение бюджета, работа с лесными массивами и так далее. Подготовленные рекомендации начинались словами: «Вследствие глобального потепления, вызванного ростом CO₂, произойдет то-то и то-то». Я попросил переформулировать: «Вследствие глобального потепления, предположительно вызванного ростом CO₂». Чиновники тут же возразили: «На международных конференциях 80% ученых мира признают углекислый газ причиной потепления!» Но наука не демократия.

«Меня тревожит ваш образ мыслей», – сказал я им. Насколько мне известно, это первый случай, когда государственная машина в таком масштабе берет за основу одну научную гипотезу и строит на ее основе реальную политику. Проблема в том, что произойдет, если позже выяснится ошибочность гипотезы.

Министерства особенно опасны тем, что, однажды что-то утвердив, намертво за это держатся. Поэтому так страшно, когда «научную гипотезу» объявляют истиной в последней инстанции.

Научный факт и научная гипотеза – принципиально разные вещи. В случае с потеплением научный факт – повышение температуры. А утверждение о CO₂ как причине – гипотеза. С точки зрения теории сложных систем вообще сомнительно, что такое многофакторное явление можно объяснить столь простой причиной. Но люди упорно путают факты с их интерпретацией. Хотя, строго говоря, даже «факт» порой оказывается лишь одной из возможных интерпретаций.

Венский философ Карл Поппер утверждал: «Теория, которую невозможно опровергнуть, не является научной». Этот критерий называется фальсифицируемостью, то есть возможностью поставить эксперимент, который ее опровергнет.

Иными словами, даже если у вас есть теория, которая выглядит безупречно научной, бессмысленно просто собирать подтверждающие ее данные. Чтобы доказать утверждение «все лебеди белые», бесполезно находить все новых и новых белых лебедей. Настоящая научная теория – это та, которая выдерживает суровую проверку вопросом «А не существует ли черных лебедей?».

Иными словами, быть истинно научным – значит не объявлять что-то абсолютным фактом только потому, что это можно логически объяснить, а признавать: здесь остается неопределенность, которую можно опровергнуть.

Возьмем теорию эволюции. Уязвимость естественного отбора в том, что его невозможно опровергнуть. Утверждение «выжившие оказались наиболее приспособленными» не поддается фальсификации – ведь не выжившие исчезли.

Каким бы рациональным ни казалось объяснение, оно описывает лишь результат. Мы не можем проверить, действительно ли погибшие особи были хуже приспособлены к среде.

Лучшим примером для Поппера стала проверка общей теории относительности Эйнштейна. Он задался вопросом: можно ли экспериментально проверить эту теорию? Верно ли утверждение Эйнштейна об искривлении пространства?

Конкретная проверка выглядит так: во время солнечного затмения наблюдают за положением звезд. И действительно: становятся видны даже те звезды, которые должны быть скрыты за Солнцем. Значит, свет доходит до нас по искривленной траектории. Это доказывает искривление пространства. Вот почему, утверждает Поппер, теория, которую можно проверить всего одним таким экспериментом, – хорошая теория.

Подобные рассуждения часто вызывают недопонимание. «Так что же, выходит, ничему нельзя верить?» – восклицают некоторые. Но это как раз абсурд, полная антинаучность.

Я вовсе не утверждаю, будто нет ничего достоверного. Мы постоянно ищем достоверные вещи. Именно поэтому мы сомневаемся и проверяем. Отбросить весь этот процесс и заявить, что достоверного не существует, – просто словесная эквилибристика.

Даже тот, кто твердит «нет ничего достоверного», возвращаясь вечером домой, ни на секунду не допускает мысли, что его дом исчез. Хотя теоретически он мог сгореть дотла. Все дело в вероятности.

Не нужно хвататься за голову: «Боже, значит, ни во что нельзя верить!» Именно из такого нестабильного состояния люди порой убегают в секты.

Я не говорю: «Всё зыбко, поэтому ни во что не верьте». Вполне можно считать, что углекислый газ с высокой вероятностью является причиной потепления. В прогнозах погоды спокойно говорят «вероятность осадков 60%», и все это нормально воспринимают. Точно так же можно заключить: «С вероятностью 80% причина в углекислом газе».

Главное помнить: это предположение, а не истина. Почему я так на этом настаиваю? Потому что, помимо проблемы потепления, в будущем наука будет все теснее переплетаться с государственным управлением. И если воспринимать науку как нечто абсолютное, это может привести к опасным последствиям.

Добавлю: наука – это не идеология. Внутри идеологии всё всегда 100%-но, но науке это не нужно.

В повседневной жизни мы постоянно сталкиваемся с ситуацией: человек не желает слышать то, что знать не хочет, – и достучаться до него невозможно. Доведите эту логику до предела – и полýчите войны, терроризм, этнические и религиозные конфликты. Скажем, противостояние исламских фундаменталистов и Америки – масштаб, конечно, иной, но суть та же самая.

Попробуем объяснить это с точки зрения работы мозга, а именно – через призму входящей и исходящей информации. Очевидно, что «вход» – это поступление информации в мозг, а «выход» – наша реакция на нее. Входные данные мы получаем через пять чувств, а выходные – это в конечном счете осознанные действия, или, говоря предельно конкретно, движения.

Под движением я имею в виду не спорт. Речь – это движение, письмо – движение, жесты, мимика – все это движения. Более того, даже мысленная обработка полученной информации тоже своего рода процесс ввода-вывода. В этом случае «выходом» можно считать движение внутри самого мозга.

Что же делает мозг в промежутке между получением информации через органы чувств и выдачей реакции через двигательную систему? Он обрабатывает, прокручивает, анализирует полученные данные.

Обозначим входящую информацию как x, а исходящую реакцию как y. Тогда мы получим модель простого линейного уравнения: y = ax. К входящей информации x мозг применяет некий коэффициент a, и в результате получается реакция y.

Что представляет собой этот коэффициент a? Назовем его весом реальности. Он кардинально различается у разных людей и для разных типов информации. В норме на любую входящую информацию x человек как-то реагирует – то есть y существует, а значит, и a не равно нулю.

Но бывает особый случай: a = 0. Тогда, что бы ни поступало на вход, на выходе – ничего. Отсутствие выхода означает отсутствие влияния на поведение.

А информация, не влияющая на поведение, для данного человека попросту не является реальностью. Вот почему фильм о родах не произвел никакого впечатления на парней: коэффициент a для этой информации у них был равен нулю (или бесконечно близок к нулю). Для них это была не реальная история. А раз так, откуда взяться впечатлениям?

По той же логике развивается конфликт между Израилем и арабским миром. Что бы арабы ни говорили об Израиле, как бы ни критиковало Израиль мировое сообщество – для израильтян эта информация умножается на ноль. Поэтому она не влияет на их действия.

И наоборот, заявления Израиля арабская сторона тоже умножает на ноль. Вроде бы слушают, но на самом деле не слышат ничего. Иными словами, для стороны с нулевым коэффициентом такая информация просто не существует в реальности.

Приведу более приземленный пример. Вы идете по улице, у ваших ног ползет жук. Я остановился бы, а человек, которому насекомые безразличны, пройдет мимо. Даже не заметит. Потому что коэффициент в уравнении для информации «ползет жук» у него равен нулю.

Но вот если упадет монета 100 иен, тот же человек, скорее всего, остановится. А если лотерейный билет – так даже поднимет, надеясь: «А вдруг выигрышный?» А вот я прошел бы мимо лотерейного билета.

Итак, мы имеем четкое разделение: есть случаи, когда входящая информация никак не влияет на наши действия, и случаи, когда влияет. Разница в восприятии реальности людьми – это, грубо говоря, вопрос знака и величины коэффициента a: положительный он, отрицательный или равен нулю.

Еще один бытовой пример нулевого коэффициента – ребенок, пропускающий мимо ушей родительские нотации. «Приберись в комнате!», «Сделай уроки!» – сколько ни тверди, он в лучшем случае отмахнется: «Хорошо-хорошо», – но на деле не услышит ни слова. И назавтра все повторится.

Содержание нравоучений для него умножается на ноль, поэтому, сколько ни долби, на его поведение это никак не повлияет. Зато сам факт отцовского гнева он регистрирует прекрасно: видит разъяренное лицо – и дает деру. Вот эта реакция работает исправно. Для ребенка реальность – это «папа злится», а не «папины наставления».

Что же противоположно нулевому коэффициенту? Коэффициент, стремящийся к бесконечности. Классический пример – религиозный фундаментализм.

В этом случае определенная информация или убеждения становятся для человека абсолютом. Абсолютной реальностью. И все, что с ней связано, полностью управляет его поведением.

Слово учителя, воля Аллаха, строки Священного Писания правят всем – это означает, что коэффициент a для такого человека бесконечно велик.

Наша простая формула объясняет львиную долю человеческого поведения. До сих пор я говорил о понимании, но эмоции работают по той же схеме.

Человек увидел кого-то – визуальная информация x поступила на вход. Если a положительное, то и реакция y будет положительной. Нормальная реакция на близкого человека или возлюбленного – радостно подбежать, улыбнуться. Но если перед тобой неприятный тип или сборщик долгов, коэффициент становится отрицательным и реакция – тоже. Перебегаешь на другую сторону улицы, огрызаешься, кривишься – словом, демонстрируешь негативное поведение.

Поведение имеет знак: плюс или минус. Коэффициент может быть +100 или –100. Так работает мозг, и так формируется поведение.

Возьмем эмоции: если американец видит фотографию террориста Усамы бен Ладена, отрицательный коэффициент зашкаливает – отсюда гнев и ненависть. Зато для исламских фундаменталистов этот же портрет, скорее всего, дает большой положительный коэффициент.

Вообще говоря, критикуя кого-то, мы демонстрируем отрицательное отношение. Но важно другое: если критикуешь всерьез, значит, признаешь объект критики реальным. Коэффициент не равен нулю. Именно поэтому поведение меняется так резко. Ненавидеть или презирать – значит полностью признавать данную информацию частью реальности.

Отношения между мужчиной и женщиной прекрасно иллюстрируют игру коэффициентов. Сплошь и рядом слышишь: долго терпеть не могли друг друга, а потом ни с того ни с сего начинают встречаться. «От любви до ненависти один шаг» – то же самое.

Все дело в том, что вектор меняет направление на противоположное – вот и получается любовь из ненависти. При нулевом коэффициенте, при безразличии, такого не происходит. Человек изначально не интересен, не воспринимается как часть реальности. «Не замечаю в упор» – это как раз про нулевой коэффициент.

От величины и знака коэффициента a напрямую зависит, подходит ли человек к конкретной ситуации или нет. Адекватное значение a означает хорошую адаптивность к среде, неадекватное – несовместимость.

Когда человек говорит: «Ухожу, эта компания не для меня» – это значит, что его личный коэффициент a плохо согласуется с потоком информации от корпоративной среды. Не удается настроить его на нужное значение.

А если человек постоянно увольняется, меняет компанию за компанией, значит, он в принципе не способен выставить адекватный коэффициент для информации, которую транслирует любая компания. Как ребенок, пропускающий мимо ушей отцовские наставления, молодой сотрудник, постоянно реагирующий нулем на указания начальства, просто не создан для корпоративной жизни.

Для коммуникации лучше иметь хоть какой-то коэффициент, пусть даже отрицательный. Минус – шанс на исправление. В случае с работой нулевой коэффициент – это безнадежно.

Как в игре реверси: накопленный негатив может вдруг – бац! – перевернуться в позитив.

Религия построена на принципе превращения минуса в плюс. История блудного сына в христианстве – классический пример. Какой-то толчок – встреча с Богом или нечто подобное, и –100 внезапно становится +100.

Но когда религиозное сознание становится фундаменталистским, коэффициент a устремляется к бесконечности. Начинается навязывание «абсолютной истины», и дело доходит до терроризма. В этом случае, конечно, уже нет никакой коммуникации.

Нулевой и бесконечный коэффициенты – настоящая проблема для общества. Терроризм – это проявление бесконечного коэффициента. Религиозные фанатики убивают без разговоров – во имя своих убеждений.

К счастью, среди обычных людей такие крайности редки. Общество из одних нулей и бесконечностей существовать не может. Но в математике особые случаи изучают обязательно – логика требует рассмотреть все возможные варианты. Поэтому мы анализируем и нули, и бесконечности. И в том и в другом случае результат получается скверным.

Социальная адаптированность человека определяется способностью выставлять адекватные коэффициенты для максимального числа стимулов. Разумеется, иногда правильный коэффициент – это ноль. Нет смысла реагировать на каждый столб по дороге.

Сейчас модно говорить об EQ – коэффициенте эмоционального интеллекта. По сути, это способность адекватно реагировать на эмоциональные стимулы. С точки зрения работы мозга это умение правильно взвешивать входящую информацию.

Все сказанное – не софистика и не преувеличение. Если рассматривать мозг как устройство ввода-вывода, как вычислительную машину – все становится очевидным. Просто мы не привыкли так думать, поэтому линейные уравнения кажутся неуместными. Человек упорно считает себя чем-то более сложным, более возвышенным. А на деле мы не такие уж и особенные – просто вычислительные машины.

Продолжим размышления о понимании. За этим простым словом скрывается множество смыслов. Попробуем разделить их на две категории: «общее понимание» и «навязанное понимание». Язык по своей природе – инструмент «общего понимания», средство, позволяющее людям понимать друг друга. Если из языка выделить наиболее универсальные элементы понимания, получится «логика», затем «философия логики» и, наконец, «математика».

Математика – это логика, которая через доказательства заставляет нас признать: «Да, это правильно», хотим мы того или нет. Здесь мы вступаем в область, которую можно назвать «принудительное понимание». Когда вам что-то математически доказали, деваться некуда – приходится соглашаться с выводом.

Естественные науки добавили к математике новый элемент – эксперимент. Когда вам говорят «Мы проверили это в лаборатории, и вот какой получился результат», спорить становится еще труднее. Возразить нечего. Вас принуждают согласиться. Это можно назвать «эмпирическое принудительное понимание».

Человеческий мозг развивался именно в этом направлении – расширяя круг того, что понимают одинаково как можно больше людей. Собственно, в этом и состоял прогресс. А развитие средств массовой информации – это и есть расширение «общего понимания» в чистом виде.

Благодаря средствам массовой информации возникла немыслимая прежде ситуация: огромное количество людей видят одну и ту же картинку. Дело не только в языке – теперь множество людей получают одинаковую информацию о событиях. И если общее понимание – инструмент взаимопонимания между людьми, то его развитие выглядит совершенно естественным.

Но почему-то находятся те, кто идет против течения. Главный их лозунг – «уважение к индивидуальности».

В последнее время все чаще звучат призывы ценить индивидуальность, оригинальность. Министерство образования при каждом удобном случае твердит об индивидуальном подходе в образовании, уважении индивидуальности ребенка, воспитании детей с богатым творческим потенциалом.

Но это же явное противоречие! Если стремление к общему пониманию – естественный ход развития цивилизации, то эти разговоры попросту абсурдны. Мы расширяем круг общепонятных вещей – на этом и строился прогресс цивилизации, – а тут вдруг с другого фланга начинают кричать о важности индивидуальности. Где логика?

Давайте начистоту: если в современном обществе кто-то начнет по-настоящему проявлять индивидуальность в полной мере, его тут же упекут в психушку.

Представьте себе: человек плачет, когда все смеются, и хохочет на похоронах, когда все плачут. А на вопрос «Почему?» не может объяснить причину.

Он явно отличается от обычных людей – в полной мере демонстрирует свою индивидуальность. Но такого индивидуума непременно отправят в специализированное заведение.

Зайдите в психиатрическую клинику – там сплошь индивидуальности, одна другой ярче. У меня был пациент, который писал имена на белой стене мочой и калом. Если считать это актом художественного творчества, можно углядеть в нем некую гениальность. В современном искусстве такого точно еще не было (или уже было?). Но в реальности это попросту невыносимо.

И ведь это очевидные вещи! Так кто же начал безответственно талдычить «Развивайте индивидуальность!», «Будьте оригинальными!»? Неужели в нашей тесной Японии это и правда кому-то нужно?

Я всегда говорю: если в переполненной общественной бане кто-то начнет проявлять оригинальность, всем остальным это только помешает.

По-моему, здравый смысл как раз и состоит в том, чтобы понимать: бездумное восхваление индивидуальности – глупость. Стоит только задуматься об этом – и все становится очевидно.

Мы кричим о важности индивидуальности, а сами только и делаем, что оглядываемся на окружающих, – такова реальность, окружающая современных японцев. Так давайте хотя бы признаем это положение вещей. Какая там индивидуальность, какая оригинальность – да ничего подобного у нас нет!

Проявлять индивидуальность требуют не только от детей. В научном мире та же история.

В академических кругах без конца твердят об индивидуальности, но попробуй напиши статью – от тебя тут же потребуют: «Только на английском!»

В научных статьях есть раздел «Материалы и методы». Казалось бы, язык изложения – это тоже часть метода. Но нет, в научном мире английский навязывают как единственно возможный. И где тут индивидуальность?

Никто специально не устанавливал такого правила – писать только по-английски. Но всегда найдется кто-то, кто скажет: «Не напишешь на английском – не получишь признания». Хотя кто вообще решил, что нам так уж необходимо это признание?

Глядя на современную молодежь, я искренне сочувствую этим людям, которые только начинают жить. Их загнали в противоречивую ситуацию: с одной стороны, от них требуют жесткого следования общему пониманию, с другой – какой-то туманной индивидуальности. Попав в любую организацию, они сталкиваются с требованием полного соответствия общим стандартам. Но при этом им твердят: «Проявляй индивидуальность!» И что тут посоветуешь? Как им быть?

Получается парадокс: «Проявляй индивидуальность, но только ту, которой от тебя ждут». Организации нужна лишь индивидуальность, вписывающаяся в определенный паттерн, шаблонная индивидуальность – разве это не абсурд?

Ирония в том, что это противоречивое требование породило особый тип – «человека-инструкцию». Его кредо: «Я не претендую на какую-то там индивидуальность, но дайте мне инструкцию – и я продемонстрирую, что справлюсь с чем угодно». Выглядит скромно, но на деле это изрядное высокомерие.

Ведь, по сути, такой человек заявляет: «Да, я не такой, как все, но дайте мне сборник правил, и я освою их в совершенстве». Такие люди, похоже, считают себя универсальными солдатами – идеально сбалансированными, готовыми к любой задаче.

Представим, что я обладаю той самой «индивидуальностью». То есть я – носитель крайне оригинальных взглядов и пытаюсь их донести до окружающих.

Если я стану общаться, используя лексику, которая кажется подходящей только мне, – меня попросту никто не услышит. Скажем, для разговора о естествознании мне представляется наиболее адекватным английский язык. Логично было бы все научные лекции читать на английском.

Но японская аудитория меня не поймет, попробуй я так сделать. А если решу, что персидский еще уместнее, и начну лекцию на фарси – зал опустеет, а меня обнаружат уже не за кафедрой, а на носилках скорой помощи.

Повторю еще раз: сознание по своей природе стремится к максимальной общности. Для обеспечения этой общности существуют логика языка, культура, традиции.

Сознательная часть человеческого мозга игнорирует индивидуальные различия, стремясь к унификации. Именно поэтому логика, извлеченная из языка, обладает такой убедительной силой. Логике невозможно противоречить.

Если мозг упорно стремится к общности, где же тогда настоящая «индивидуальность»? Она изначально есть у каждого из нас.

Если попытаться пересадить мою кожу вам – она вряд ли приживется. Даже от родителя к ребенку кожа не пересаживается просто так. Чтобы это сработало, придется постоянно подавлять иммунитет специальными препаратами.

И это только кожа! Индивидуальность – то, что дано нам от рождения. Ни больше ни меньше.

Даже родная мать, вопреки очевидности, не всегда готова признать, что ее ребенок – совершенно другой, отдельный от нее человек. А вот мир сознания построен на стремлении к взаимопониманию, притом что изначально люди, безусловно, обладают чем-то взаимно непередаваемым. Я могу понять арабскую или исламскую точку зрения, но культуры, выпячивающие различия, неизбежно порождают конфликты.

Исходя из этого, глупо твердить школьникам и студентам: «Развивайте свою индивидуальность». Куда правильнее учить понимать чувства родителей, друзей… да хотя бы бездомных! Вот это будет настоящее образование.

Вот поэтому я и считаю, что современное образование поставлено с ног на голову. И я не устаю повторять: да где же здесь индивидуальность? Говорить о пресловутой индивидуальности – все равно что луковицу чистить: сколько ни снимай слоев, до сути не доберешься.

А теперь задумайтесь: кто из современной молодежи действительно обладает индивидуальностью? Первыми на ум приходят бейсболисты Хидеки Мацуи и Итиро Судзуки, футболист Хидэтоси Наката, верно?

Все понимают: то, что делают эти ребята, никому не повторить. И никакой другой индивидуальности попросту не существует. Проще говоря, их индивидуальность – в их теле.

В их успехе, безусловно, есть доля упорного труда. Но главное – это данный свыше, унаследованный от родителей телесный дар. Игрок из какой-нибудь низшей лиги может тренироваться хоть в десять раз усерднее, чем Итиро, но все равно никогда его не догонит. У нас есть только то, что дано от рождения.

Из этого следует очевидный вывод: «индивидуальность» обитает не в голове, а в теле. Но сегодня все понимается с точностью до наоборот. Точно такая же путаница царит и в нашем понимании информации.

Принято считать, что информация меняется ежедневно, ежечасно, а вот человек, который ее воспринимает, остается неизменным. Мол, информация обновляется каждый день, но у меня-то всегда есть моя «индивидуальность». Но и здесь все перевернуто с ног на голову.

Стоит немного подумать – и становится ясно: мы меняемся каждый день. Гераклит говорил: «Все течет». Человек непрерывно меняется – растет, стареет, причем даже во сне.

Я, засыпающий вечером, и я, просыпающийся утром, – явно разные люди. Прошлогодний я и нынешний я – тоже. Но мы не чувствуем ежеутренне, что переродились. Это работа мозга.

Я уже объяснял, что для жизни в обществе мозг стремится не к индивидуальности, а к общности. Точно так же в мозгу каждого из нас ежедневно идет работа по поддержанию самотождественности. Мы убеждаем себя: «Я – это я». Иначе и быть не может: если бы каждое утро мы становились другим человеком, общественная жизнь была бы невозможна.

Но что же тогда не течет, не меняется? Это информация. Гераклит давно умер, но его слова «Все течет» дошли до нас на греческом языке – в таком виде, в каком они были произнесены. Интересно, что бы он ответил на вопрос «А твое изречение "Все течет" – оно-то изменилось?».

Слова, которые остаются навечно, и есть информация. Информация не меняется никогда. Возьмем интервью: даже если один и тот же журналист задает мне похожие вопросы, мой рассказ каждый раз будет немного другим. Но запись на пленке останется неизменной. В этом и заключается разница между живым существом и информацией.

Живое существо – это система в постоянном изменении. Информация же указывает на то, что в этой системе остановилось. Все течет, но слова «все течет» не текут. Это означает, что информация неизменна.

То, что не меняется, мы называем информацией. Древние по ошибке называли это истиной. Они считали: истина неподвижна, неизменна. На самом деле неизменна информация. А мы, люди, должны помнить о своей «текучести».

Современное общество называют информационным. Иными словами, это общество сознания, общество, рожденное разумом.

Что это значит? Это когда я сам – живое существо, меняющееся каждое мгновение, – превращаюсь в «информацию». Сознание стремится к самотождественности, поэтому твердит: «Вчерашний я и сегодняшний я – одно и то же», «Я есть я». Так рождается современная личность.

Современная личность – это, по сути, определение себя как информации. Мы непрерывно меняемся, переживаем рождение, старение, болезни и смерть, но стоит заявить «я есть я», утвердить свою неизменность – и мы сами превращаемся в застывшую информацию.

Именно поэтому люди так настаивают на своей индивидуальности. Мол, у меня есть неизменные черты, которые останутся такими же и завтра, и послезавтра. Без этой иллюзии невозможно было бы утверждать, что индивидуальность существует.

В отличие от нас – людей, которые живут в обществе, рожденном разумом, – люди прошлого не питали таких глупых иллюзий. Они знали: сама индивидуальность подвержена изменениям.

В старинных текстах постоянно встречается мысль: человек непрерывно меняется, индивидуальность непостоянна. Вот начало «Повести о доме Тайра»[4]:

Что мы должны понять из этих слов? С точки зрения физики звук колокола всегда одинаков. Почему же он каждый раз звучит по-разному? Потому что меняется сам человек. Меняется настроение слушающего – и звон колокола слышится иначе. Вот о чем на самом деле говорит зачин «Повести о доме Тайра».

Начало «Записок из кельи»[6] – о том же: «Струи уходящей реки… они непрерывны; но они все не те же, прежние воды»[7].

Река существует – как информация она неизменна. Но вода в ней каждое мгновение другая. «Так же и люди в этом мире, и их жилища». Человек и мир подчинены одному закону – все течет.

Оба великих произведения Средневековья начинаются с изложения этого мировоззрения. Значит, именно такова была фундаментальная идея, открытая той эпохой.

А что было до? Эпоха Хэйан[8] – это мир города. Город, расчерченный как шахматная доска, порождение человеческого разума. Время, очень похожее на наше. В ту эпоху Фудзивара-но Митинага и подобные ему могущественные аристократы наверняка говорили: «Я есть я, неизменная сущность». Но реальность иная. Жизнь подчинена закону всеобщего изменения.

Недавно на лекции ко мне подошел мужчина средних лет и сказал: «Я всегда думал, что выражение "благородный муж меняется" – обидное, оскорбительное». Разумеется, это не так.

«Благородный муж меняется» означает: «Благородный муж, осознав ошибку, немедленно исправляется и обращается к добру». Почему же он так превратно это понял? Потому что исходил из другой предпосылки: человеку не свойственно меняться.

Для него внезапная перемена – это что-то недопустимое. Наверное, такой образ мышления естествен для современного человека.

Как говорят китайцы, не видел человека три дня – смотри на него новыми глазами.

За три дня человек может измениться до неузнаваемости. Поэтому после трехдневной разлуки смотри внимательно.

Но в наше время, когда все убеждены в неизменности человека, эта мудрость уже не работает. Незаметно эти слова превратились в мертвый язык.

Произошла инверсия: изменчивое и постоянное поменялись местами, но мало кто это замечает. Купленный журнал остается тем же самым, сколько бы времени ни прошло. Через неделю содержание не изменится.

Думать, что информация обновляется ежедневно, – заблуждение. В случае еженедельника просто каждую неделю выходит новый выпуск.

На Западе уже в XIX веке, когда завершилась урбанизация и информатизация общества, нашлись люди, заметившие эту странность. Именно об этом «Превращение» Кафки.

Грегор Замза просыпается утром и обнаруживает, что он насекомое. Но сознание продолжает твердить: «Я – Замза».

Абсурд современного общества в том, что все воспринимается наоборот: человек видится неизменным, информация – изменчивой, хотя в реальности все наоборот. Вот истинная тема этого романа.

О том, что человек меняется… Когда преподаешь студентам, остро чувствуешь: дело не в том, что они не учатся. Нет, они почти не задумываются о самом смысле учебы. Меня не покидает это ощущение.

Учеба как минимум идет рука об руку с познанием. Знать не то же самое, что учиться, но связь между ними очевидна.

Однако с какого-то момента мне стало казаться, что само понимание познания как-то исказилось.

Незадолго до ухода из Токийского университета я возглавлял университетское издательство. Бестселлером тогда была книга «Методология познания». Словно для познания существует некий учебник – и это учебник для общеобразовательного курса Токийского университета!

Меня это раздражало. Почему эта книга так хорошо продается? Я поднял этот вопрос на совещании издательства. Ответа на него не получил. Похоже, кроме меня, никого это не беспокоило.

Потом я целый год размышлял и пришел к выводу: познание – это, грубо говоря, диагноз «рак». Студентам объясняю так: «Вы тоже можете заболеть раком. Представьте: рак, лечения нет, жить осталось полгода. И вот та сакура, что цветет за окном, вдруг покажется вам совсем другой».

Этот пример работает безотказно – студенты всё прекрасно понимают. На это у них хватает воображения.

Когда сакура предстает в новом свете, попробуйте вспомнить: а как вы смотрели на нее в прошлом году? Скорее всего, не вспомните. Так что же – сакура изменилась? Нет. Изменились вы сами. Вот что такое познание.

Познать – значит кардинально измениться. А значит, мир становится совершенно иным. Меняется сам взгляд на вещи. Пусть даже это почти тот же мир, что был вчера.

Древние понимали: учиться, постигать науку – это именно об этом. Потому и говорили: «Благородный муж меняется», «Не видел человека три дня – смотри на него новыми глазами».

Лучше всего это выражено в «Лунь юй»[9]: «Если утром познаешь правильный путь, вечером можно умереть»[10].

«Познать правильный путь» – значит постичь что-то через учение.

Узнал что-то утром – и можно вечером умирать? Звучит нелепо, согласен. В молодости я тоже ничего не понимал в этих словах. Но размышляя о природе познания, прозрел.

Суть в том, что, если после диагноза «рак» сакура выглядит для вас иначе, вы стали другим человеком. Как вы смотрели на сакуру год назад? Не помните. Потому что то ваше «я» умерло и переродилось.

Если постоянно проходить через такие перерождения, то каждое утро мир будет открываться по-новому. И если вечером придет естественная смерть – что в ней особенного? Ведь вы уже много раз умирали – прежнее «я» стиралось, рождалось новое.

Человек и так непрерывно меняется. Но для того, кто многократно переживал перерождение через познание, смерть теряет свое особое значение. Прошлое «я» уже мертво. Думаю, именно это имеется в виду.

Но современному человеку фраза «Если утром познаешь правильный путь…» уже совершенно непонятна. Ведь для него «я» неизменно, а меняется информация.

Взять хотя бы имена. Сегодня никто не меняет имя. А раньше человек проходил путь от детского имени через совершеннолетие к новым именам. Выражение «и по имени, и по сути» прекрасно это отражает.

Если исходить из того, что человек изменчив, то естественно менять имя по мере изменения самого человека. Я в пять лет и я в двадцать – разные люди, так почему бы не поменять имя?

С другой стороны, когда социальная система застывает, роли фиксируются – появляется традиция наследования имен. Если сын продолжает дело отца, для общества удобнее, чтобы он носил то же имя. Поэтому в мире кабуки Кикугоро[11] появляется снова и снова, хотя люди меняются.

Изменение базовых представлений изменило и нашу повседневность. Например, кардинально изменилось отношение к обещаниям.

Что будет, если вдолбить современному человеку в голову только одну идею: человек меняется? Он тут же найдет удобную трактовку: «Вчера деньги занимал не я».

Взять взаймы означает пообещать вернуть. Соблюдение обещаний должно было быть главным правилом общества.

Человек меняется, но слова неизменны. Информация постоянна, поэтому обещание должно быть абсолютом. Однако в последние годы обещания обесценились.

Это еще одно проявление той самой инверсии, о которой я твержу. Изменчивое стало постоянным, а постоянное – изменчивым.

Поэтому учителя перестали говорить детям о важности обещаний, да и сами дети больше ничего не обещают друг другу. Неудивительно, что ритуал детской «клятвы на мизинцах»[12] уходит в прошлое.

Взрослый мир еще нагляднее. Политики плевать хотели на предвыборные обещания. Все превратилось во вранье. Да и избиратели прекрасно понимают: их обещания – вещь переменчивая.

Это яркий пример того, к чему приводит заблуждение, что информация изменчива, и обесценивание обещаний. Политики искренне дают обещания в каждый конкретный момент, но считают, что цепляться за сказанное нельзя. Слова все равно изменятся – это же просто информационный шум. А вот избранный политик – он-то неизменен, так что все в порядке.

Изменчивость – естественное свойство человека. Потому в старину и говорили: «У самурая нет двух слов». Самураи были немногословны не из кокетства. Просто неосторожное слово могло стоить жизни.

Дал необдуманное обещание, не смог его выполнить – плати головой. Чем выше ответственность, тем осторожнее со словами. Вот что значит «взвешивать каждое слово».

Обещания обесценились потому, что незаметно укоренилась иллюзия: раз уж я неизменен, то и слова мои должны быть постоянными.

Мы стали придавать больше значения человеку, считая его более постоянным, чем слова (информацию). Вот так незаметно работает бессознательное. А когда базовые представления переворачиваются, последующие поколения уже не замечают этой инверсии.

Однажды я ездил в Кению снимать документальный фильм о племени туркана. Накануне съемок режиссер пообещал принести три мешка кукурузы и три килограмма табака. И действительно принес на следующий день.

Но в деревне не оказалось взрослых мужчин. Все кочевники ушли в горы со стадами. Остались только старики, женщины и дети. Они встретили нас песнями и плясками. Я попросил переводчика объяснить, о чем песня.

Вот что они пели: «Тот, за кого мы голосовали на выборах, наобещал с три короба – и ничего не сделал. А вчерашние гости обещали принести кукурузу – и принесли».

Казалось бы, эти люди живут на лоне природы, вдали от цивилизации. Но их представления об обещаниях уже ничем не отличаются от японской политики. Церебрализация, она же урбанизация, захватывает весь мир.

Одна из причин, почему мир пошел вкривь и вкось, – отсутствие осознания этой инверсии. Таковы издержки мира, центрированного на сознании.

Человек непрерывно меняется, но упрямо твердит: «Я – неизменная информация». Отсюда и берутся разговоры об уважении к индивидуальности.

В мире сознания и души – будь то эмоции или логика – мы вынуждены исходить из общности. В этом смысл диалога, смысл объяснения. Поэтому привносить индивидуальность в мир сознания попросту бессмысленно.

Разумеется, стремление к общности не означает, что все люди эпохи мгновенно приходят к единому пониманию. Временной разрыв неизбежен.

Когда впервые прозвучал Моцарт, многие спрашивали: «Разве это музыка?» Для своего времени он был слишком авангарден, не все сразу его поняли, не для всех он был легок.

Но позже Моцарт стал символом западной музыки. В принципе, со временем все становится понятным. Медленно или стремительно – зависит от случая, но понимание становится общим.

Для сознания важно именно то, что становится общим достоянием. Индивидуальность же существует в бессознательном – в противовес сознанию.

Современные люди рассуждают диаметрально противоположным образом. Они убеждены, что источник индивидуальности – в сознании. Но как тогда объяснить индивидуальность Мацуи или Нагасимы[13]?

Считая, что индивидуальность гнездится в сознании, мы заставляем Нагасиму говорить. Хотя, надо признать, даже его речь весьма индивидуальна.

Вот что упускает современное общество – и вот где возникла стена. И мы слишком плохо осознаем эту простую истину.

А ведь она должна быть очевидна каждому. На уроках литературы читают и «Записки из кельи», и «Повесть о доме Тайра». Но учителя, задающие эти тексты, сами не понимают их смысла.

Люди прошлого, вероятно, не задумывались об этом специально – они просто жили с этим знанием. Принимали как данность, не мудрствуя лукаво. Точно так же, как мы считаем само собой разумеющимся, что информация обновляется ежедневно, мы неизменны, а индивидуальность – наше естественное право. Но то, что кажется очевидным, постоянно меняется.

Разумеется, в убеждении «я есть я» есть своя истина. До самой смерти мы остаемся одним и тем же индивидом. Наши гены не меняются. Если смотреть с этой стороны – все верно, я остаюсь самим собой.

И все же, если сравнить фундаментальные свойства человека и информации, становится очевидно, что из них действительно неизменно. Поэтому молодежи не стоит твердить «взращивайте в себе индивидуальность». Лучше сказать: «Научитесь понимать чувства других людей».

Важнее другое: даже если никто не будет трогать, вы все равно останетесь индивидуальностью. Не нужно переживать об унификации.

Скажите им: «Да кто тебя с соседом перепутает?» Лица-то у всех разные – если только речь не о сестрах Кин и Гин, знаменитых японских близнецах-долгожительницах, – отличить одного человека от другого элементарно просто. «В чем моя индивидуальность?» – когда молодые люди мучаются такими вопросами, надо сказать: «О чем ты вообще переживаешь?»

Куда важнее то, что они не понимают чувств родителей, не понимают чувств друзей. В повседневной жизни это действительно серьезная проблема. И она напрямую связана с проблемой здравого смысла.

Это же очевидно. Можно сколько угодно рассуждать об индивидуальности, но если игнорировать эту проблему – как вообще проявлять индивидуальность в обществе?

Не понимая других людей, жить невозможно. Общество держится на общности. Если все делают одно, а ты – что-то совершенно другое, далеко не уедешь. Банальная истина.

Я уже отмечал, что язык – яркий пример того, как сознание стремится к самотождественности и общности. На Западе над этой проблемой размышляют со времен древнегреческой философии.

Отсюда становится понятной загадочная для японцев разница между определенным и неопределенным артиклем – между the и a. Давайте посмотрим, как мозг обрабатывает язык в контексте общности сознания.

Возьмем слово «яблоко». Попросите всех написать это слово – каждый напишет по-своему. И это естественно. Мой почерк, например, отличается от вашего.

Даже если набирать печатными буквами – на компьютере установлены разные шрифты. А если напечатать одним шрифтом, то при увеличении видны волокна бумаги, различия в распределении чернил. Все написания слова «яблоко» – разные.

Где же тогда «правильное» написание слова «яблоко»? Его попросту не существует.

С произношением – та же история. Часто говорят, закатывая глаза, о «правильном английском произношении». Но попробуйте воспроизвести это «правильное» произношение – у вас получится только ваш личный вариант. Даже у носителей языка произношение различается!

«Эппл», «эпэл» или «эппыл» – все произносят по-разному, даже стараясь произнести одинаково.

Даже один человек, говоря одно слово с четким намерением произнести его как раньше, каждый раз произносит чуть иначе – как будто пишет его чернилами на бумаге. И все же мы все понимаем это как одно и то же яблоко.

Насколько мне известно, первым эту проблему поставил Платон. Что он сказал? Существует совершенное яблоко, воплощающее все качества всех яблок, охватываемых словом «яблоко». Он назвал это идеей яблока.

А конкретные, реальные яблоки лишь несовершенные воплощения этой идеи в нашем мире. Иными словами, язык – это и есть сознание, его производная.

Если говорить проще, Платон имел в виду следующее:

«Странно же! Все яблоки разные. Но раз мы называем все эти разные яблоки одним словом "яблоко", должно существовать нечто, охватывающее их все».

Это охватывающее понятие он и назвал идеей.

Так Платон пришел к концепции всеохватывающего понятия. Но почему мы, хотя каждое написание и произнесение слова «яблоко» отличается, все равно считаем, что это одно и то же яблоко?

Это явление возникает именно потому, что наше сознание способно распознавать все вещи как тождественные.

Если судить о внешнем мире через органы чувств, все предметы различны. Каждое яблоко уникально. Как и в примере с написанием букв. Как и то, что каждый человек – неповторимая личность.

Строго говоря, это означает, что слово «человек» вообще нельзя было бы употреблять – ведь все люди разные!

Почему же сознание должно обладать функцией игнорировать различия и распознавать одинаковые яблоки? Потому что без признания тождественности информации мир распался бы на части. Недопустимо, чтобы мир, воспринятый левым глазом, отличался от мира правого глаза. Поэтому мозг-сознание вынужден утверждать их одинаковость.

Услышав слово «яблоко» или увидев его написание, в голове запускается процесс, который можно назвать яблочной активностью. Что это такое? Это активность, вызывающая ту же реакцию, что и при виде реального яблока. Это становится ясно при исследовании зрительной коры, когда человека просят нарисовать яблоко.

Оказывается, при взгляде на конкретное яблоко и при просьбе представить яблоко в зрительной коре происходят почти идентичные процессы. Иначе было бы невозможно рисовать по воображению.

Таким образом, слово «яблоко» означает две вещи: с одной стороны – внешнее яблоко, с другой – яблочную активность в мозге. Одно слово несет в себе оба значения. В западных языках это проявляется особенно наглядно, поэтому и стало предметом западной философии.

О чем речь? Мучившие нас в английском артикли – определенный и неопределенный – связаны именно с этой проблемой.

Когда мы говорим: «На столе лежит яблоко», по-английски это звучит: There is an apple on the desk. Поток сознания при этом таков:

«На столе что-то есть. Эта визуальная информация поступила в мозг, и в нем возникла "яблочная активность"».

В этот момент мы имеем an apple. Это всего лишь яблоко – результат возникновения в мозге «яблочной активности» в ответ на «красный круглый предмет». Неопределенный артикль указывает на процесс в голове – и не более того.

Затем я беру это внешнее яблоко в руки. Возможно, это восковая модель – неважно. В этот момент оно наконец становится материальным яблоком. По-английски – the apple. Определенный артикль появляется, потому что яблоко обрело вещественность.

Это уже не абстрактное понятие яблока, а конкретное, определенное яблоко (пусть даже пластиковая копия). Особенное яблоко.

Каждое яблоко внешнего мира – уникально и конкретно. А вот яблоко в голове – это платоновская «идея яблока». Мы не видим, что происходит в голове, поэтому сознание считает все яблоки принципиально одинаковыми. Но такое ментальное яблоко неопределенно – у него нет фиксированных цвета, формы, размера. Потому оно и становится an apple.

Вот что означает разница между артиклями. От Платона мы перескакиваем в современность – к французскому лингвисту Фердинанду де Соссюру с его концепциями означающего (signifié) и означаемого (signifiant).

По Соссюру, есть «то, что означает слово» (означающее) и «то, что означается словом» (означаемое). Формулировка туманная – то ли понятно, то ли нет. Неудивительно, что Соссюра считают трудным для понимания.

Следуя логике наших рассуждений, означающее – это яблоко в нашей голове, а означаемое – реальное яблоко на столе. Соссюр тоже обратил внимание на двойственную природу слова.

Неужели в японском языке нет таких важных различий? Разумеется, есть. Абсурдно было бы думать, что они отсутствуют только у нас. Получилось бы, что мозг стремится к универсальности, но японцы каким-то образом обрабатывают язык иначе.

Конечно, подобные различия существуют и в японском. Просто мы не артикулируем их или не обращаем внимание. Специалисты, зацикленные на формальной грамматике, упускают суть, фокусируясь на артиклях.

Все знают начало сказки: «Давным-давно жили-были дедушка и бабушка. Дедушка пошел в горы за хворостом…» Но можете ли вы объяснить разницу между «дедушкой» в первом предложении (за ним следует частица га ) и «дедушкой» (а за ним – частица ва ) во втором?

Когда говорят «жили-были дедушка и бабушка», ребенку предлагают: «Представь в голове образы дедушки и бабушки». Конкретных, определенных. А когда образы сформировались, этот дедушка начинает действовать в истории: «Дедушка пошел в горы…» Теперь это уже определенный дедушка, совершающий конкретные действия.

По сути, это те же функции определенного и неопределенного артиклей. Но грамматисты, привязанные к формальным правилам, настаивают: артикль должен стоять перед существительным, иначе это не артикль, а частица. «Постпозиционная частица», если точнее.

Однако функционально это абсолютно то же самое. Кстати, в греческом языке артикль вполне может стоять после существительного.

С этой точки зрения Платон и Соссюр уже не кажутся такими сложными. В основе – все та же проблема самотождественности, мир языка или, если угодно, мир информации и систем.

Яблоко существует конкретно. Но как работает мозг, когда мы думаем об абстрактных понятиях – например, о боге?

В младенчестве в мозге почти нет программ – только генетически заданные связи. Когда вы касаетесь горячего чайника и отдергиваете руку, мозг здесь не участвует. Это чистый рефлекс, инстинкт. Лишь потом сигнал доходит до мозга, и вы осознанно произносите «Ай!».

Связь «вход-выход» предельно проста. У животных и насекомых она самая прямая: они действуют рефлекторно, инстинктивно.

У человека же непомерно разросся промежуточный элемент между входом и выходом – собственно мозг. Глаза, кожа, уши у шимпанзе и человека практически идентичны. Генетически мы совпадаем более чем на 98%. Глаз шимпанзе принципиально не отличается от человеческого. Значит, визуальная информация поступает одинаково.

Проблема в том, что наш процессор стал гигантским. Человеческий мозг втрое больше мозга шимпанзе. Мы получили мощный компьютер. И что произошло? Мы перестали ограничиваться простой схемой «внешний стимул – реакция». Вместо внешних стимулов мозг научился генерировать внутренние циклы входа-выхода.

Самообеспечение входными сигналами, внутримозговая циркуляция.

Красиво это называется размышлением, но человек, занятый только такой циркуляцией, – это тот, кто много думает, но ничего не производит. «Дурная голова ногам покоя не дает» – точное описание такого состояния.

Это уникальный человеческий феномен. Ни насекомые, ни животные не могут позволить себе такую роскошь.

Но бесполезна ли эта циркуляция? Конечно, нет. Человеческое тело деградирует без движения. Мышцы, желудок – что угодно: не используешь – атрофируется. Мозг не исключение.

Чтобы поддерживать столь разросшийся мозг в рабочем состоянии, его необходимо постоянно нагружать – пусть даже впустую. Но внешние стимулы поступают не так уж часто, не всегда есть на что реагировать. Поэтому мозг научился генерировать стимулы самостоятельно.

Это мы и называем мышлением.

Пусть непродуктивно, но мы гоняем по кругу циклы «вход-выход». Без этой работы мозг деградирует. И даже без сознательных усилий наш огромный мозг естественным образом запускает эти циклы.

При наличии входного сигнала нервные клетки передают его дальше, от одной к другой. Вероятно, именно так человек научился думать о множестве совершенно избыточных вещей.

Абстрактные понятия, воплощенные в идее бога, созданы для циркуляции исключительно внутри нашего вычислительного устройства.

Но одного этого человеку недостаточно – слишком уж отличается от всего остального, вызывает тревогу. Хочется чего-то осязаемого. Так появились идолы – статуи богов и будд.

Не только бог – человек создает в голове множество вещей. Раньше их называли «понятия». Можно назвать их платоновскими идеями. По сути, это порождения мозга, пусть и связанные с внешним миром.

Предельно упрощая: бог (со строчной буквы) – это квинтэссенция церебрализации человека. Но как пойдет эта эволюция дальше? Уже начаты эксперименты, способные дать важные подсказки. Разумеется, никто не проводит варварских опытов по внезапному увеличению человеческого мозга. Объект исследований – мыши.

Эксперименты по искусственному увеличению мышиного мозга уже проведены успешно. Удалось создать мышей с развитыми извилинами мозга.

В естественной эволюции между шимпанзе и человеком, несомненно, произошло нечто подобное. При 98% общих генов троекратное увеличение мозга означает определенные генетические изменения. Причем, учитывая минимальные генетические различия, в эволюции мозга задействовано совсем немного генов.

Эти гены рано или поздно будут идентифицированы. И тогда естественно возникнет вопрос: что произойдет, если с их помощью увеличить мозг обезьяны? А если утроить человеческий мозг?

Что случится при создании некоего «сверхчеловека»? Захватывающая тема. Этот новый человек, безусловно, сможет думать и чувствовать, как мы, но вполне вероятно – с неким «плюс альфа».

Грубо говоря, с появлением такого существа роль современного человека может завершиться. Как шимпанзе уступили место нам. Что произойдет дальше – за пределами воображения обычного человека вроде меня. Остается только сказать: «Спросите у него».

Как шимпанзе не могут понять наши чувства, так и мы не поймем чувства человека с «плюс альфа». Он будет знать все, что знаем мы, понимать наши мысли и чувства, но обладать чем-то бóльшим. Поэтому – спросите у него.

Первые гоминиды, австралопитеки, имели мозг объемом 400 см³. У синантропа – 1000 см³, у современного – 1350 см³. Добавьте еще один такой скачок – и наша миссия завершена. Так происходила эволюция человечества в природе.

Существо, способное думать все, что думаем мы, чувствовать все, что чувствуем, и обладающее сверх того «плюс альфа» – что это? Человек назвал это богом. Бог всеведущ и всемогущ, а что сверх того – человеку знать не дано. Ведь это и есть «плюс альфа».

Изначально бог – создание человеческого разума, существующее в наших головах с древности. И человек неустанно воплощает в реальности то, что создал в воображении.

Захотел летать – создал все: от самолета до параплана. Захотел говорить с далекими людьми – изобрел телефон и видеосвязь. Компьютер – это, по сути, попытка создать искусственный мозг.

Так что же человечество обдумывало с незапамятных времен? Ответ – «бога». Невозможно представить, чтобы люди удовлетворились одними идолами и не попытались создать нечто большее.

Первые шаги в этом направлении начинаются, как ни странно, с увеличения мозга лабораторной мыши. В эксперименте размеры тела мыши остаются прежними, но, когда увеличивают только кору головного мозга, на ней появляется больше извилин. Мы воспроизвели на мыши то же самое, что произошло при эволюции от шимпанзе к человеку. Правда, эти мыши пока не родились – мы изучаем их на стадии эмбриона.

Естественно, следующий шаг – довести их до рождения и наблюдать за поведением. Чем они отличаются от обычных мышей? Что умеют делать? А дальше все предсказуемо. Начинают думать: «А что, если попробовать то же самое с шимпанзе?» И вот перед нами уже маячит перспектива создать существо из «Планеты обезьян» – внешне примата, но с человеческим или даже превосходящим человеческий интеллектом. И в конце концов неизбежно возникает вопрос: «А что, если применить это к человеку?»

Мы не можем даже представить, какими способностями будет обладать человек «плюс альфа» с утроенным количеством извилин. Общие с нами черты мы, конечно, распознаем. Но что касается того, чего у нас нет, – это останется загадкой, пока мы не создадим такое существо.

Очевидно, что сознание подобного усовершенствованного человека будет обладать индивидуальностью, радикально отличной от нашей. Но в основе этого отличия лежит чисто биологический фактор – размер мозга, то есть телесная, физическая индивидуальность.

Я уже неоднократно говорил о стенах, которые мы, сами того не замечая, возвели вокруг себя. «Феномен наизнанку» – когда современные люди принимают за норму то, что на самом деле является отклонением, – касается не только восприятия информации. Этот феномен тесно связан с проблемами бессознательного, тела и общества. Сознание и бессознательное – это вопросы мозга, тело и мозг – вопросы физиологии, а общество – вопрос социальный.

В современной Японии во всех этих сферах происходят поразительно схожие процессы. И то, что мы их не осознаем или попросту забыли о них, – возможно, в этом и кроется главная проблема японцев.

После войны мы перестали думать о многом, и в первую очередь – о теле. Забыв о теле, мы стали функционировать одним только мозгом. Вы можете возразить: «Да ладно! У меня и ноги болят, и спина ноет». Но проблема тела, о которой я говорю, совсем другого рода.

Начнем с дела «Аум Синрикё» – события, которое следует рассматривать не только как криминальную историю, но и как поворотный момент в послевоенной японской мысли.

«Аум Синрикё» была колоссальной проблемой во всех отношениях. Но я долго не мог понять, как к ней подступиться. Многие мои студенты из Токийского университета попались на крючок секты. Почему образованные молодые люди пошли за откровенно мошенническим гуру – вот что не давало мне покоя.

Все встало на свои места, когда я прочитал «Полную расшифровку дела "Аум Синрикё"», которую написал Тосики Такэока. Такэока – археолог по специальности, и он применил к анализу секты чисто археологический метод.

Что это значит? Он работал исключительно с материальными свидетельствами: публикациями самой секты, книгами об «Аум», газетными и журнальными статьями. Археология ведь реконструирует прошлое только по дошедшим до нас артефактам – вот и к «Аум Синрикё» он подошел точно так же.

Такэока скрупулезно изучил свидетельства адептов и бывших членов секты об их опыте тренировок и инициаций. Его вывод: «Убежденность последователей проистекала из того, что они могли в точности воспроизвести мистические переживания, которые Асахара описывал в своем учении». Иными словами, Асахара действительно практиковал йогу – и практиковал грамотно. Поэтому он мог предсказывать, что произойдет с телами учеников во время медитации, и обеспечивать им те самые мистические переживания. Для молодежи, никогда прежде не сталкивавшейся с собственной телесностью, эти предсказания Асахары были настоящим откровением.

Прочитав это, я наконец понял, почему за этим человеком пошло столько народу.

Ключевое слово здесь – тело. Я давно подозревал, что «проблема тела» – это ахиллесова пята послевоенной Японии, культурная лакуна. И вот – подтверждение. До войны телом ведала армия. Но с капитуляцией этот институт исчез в одночасье. И с тех пор мы так и не научились обращаться с самым близким нам – с собственным телом.

В Японии всего два-четыре поколения назад почти все были крестьянами. Не горожанами. А потом за какие-то десятилетия природа повсеместно уступила место городам, и эти люди внезапно превратились в горожан.

Город, о котором идет речь, – это то самое общество, рожденное разумом, которое я описывал в предыдущей главе. Иными словами, это общество, где воплощается в жизнь мир, спроектированный человеком в собственной голове. По сути, любой город возникает из процесса, когда человек сначала придумывает что-то в уме, а затем воплощает это в реальности.

В Японии вместе с урбанизацией в эпоху модернизации внезапно возникла проблема тела. Вероятно, в обществах с долгой историей городской жизни – в китайской культуре или у евреев – эта проблема была решена давным-давно, поскольку они урбанизировались намного раньше.

И все же в Японии до определенного момента армия насильственно регулировала отношения с телом даже у городских мужчин. Что такое армия как организация? Это структура, которая заставляет тело двигаться единообразно, не давая мозгу думать. На поле боя задумаешься – и тебя убьют, поэтому тренировками вбивают рефлекторные движения. Когда командир приказывает «направо», нельзя каждый раз размышлять: «А стоит ли мне действительно поворачивать направо?»

Чтобы меня правильно поняли: я вовсе не призываю вернуть воинскую повинность. Дело не в том, хороша армия или плоха. Дело в том, что, когда она существовала, те, кто в ней служил, не задумывались о собственном теле.

Тренировки заставляли тело двигаться еще до того, как человек успевал подумать. Приходилось вести жизнь, полностью зависимую от тела. И волей-неволей тело становилось осознанным.

Так как же теперь, когда армии больше нет, нам выстраивать отношения с собственным телом? Ответ на этот вопрос определенной части молодежи предложила секта «Аум Синрикё» и ее лидер Асахара Сёко. Именно в этом, как мне кажется, заключался ключевой момент проблемы. Молодым людям, не знавшим, что делать со своим телом, Асахара предложил методики, которые сам позаимствовал из йоги и переработал. И люди, решившие, что наконец-то нашли ответ на мучивший их вопрос о теле, пошли за ним.

Но дело не только в Аум – любые телесные практики таят в себе опасность. Недаром с древних времен суровые аскетические практики японского буддизма требовали уединения – возможно, в этом была мудрость наших предков.

Движение тела и обучение тесно переплетены. В мозге входящая и исходящая информация работают в связке: результат одного действия влияет на следующее.

Возьмем простой пример: младенец учится ходить, раз за разом падая. Результат действия – в данном случае падение – меняет следующую попытку. Постепенно ребенок перестает падать и начинает ходить.

Существует модель работы мозга, которая сейчас считается наиболее точной, – нейронная сеть. Подробнее я расскажу о ней в главе 6, но, если говорить в общих чертах, на основе этой модели можно создать программу, которая сама исправляет ошибки и обучается. Программу, которая меняет следующее действие в зависимости от результата предыдущего. Это тот же процесс, что и человеческое обучение.

Например, при создании программы распознавания букв самообучающаяся программа оказывается намного эффективнее и проще, чем та, в которой заранее прописаны все мельчайшие детали.

Что из этого следует? В основе своей человек – это обучающийся робот. Причем обучение обязательно включает в себя действие.

Когда мы слышим слово «обучение», то представляем себе чтение книг. Но это не так. Обучение происходит только через действие. При этом телесные движения отнюдь не обязательны – можно мысленно повторять цикл ввода-вывода информации. Решение математических задач – это как раз такой внутренний цикл.

Проблема в том, что мы склонны фокусироваться только на вводе информации, забывая о выводе. И о теле мы забываем именно по этой причине.

Период Эдо[15] очень похож на наше время тем, что это было городское общество с акцентом на интеллектуальную деятельность. В эпоху Эдо после конфуцианства главенствующим стало учение Ван Янмина. Его суть – в единстве знания и действия  – тигё гоицу): знание и поступки должны быть неразделимы.

Думаю, это означает: «Знание, которое не воплощается в действии, бессмысленно». В этом истинный смысл принципа «пути меча и пера»  – бунбу рёдо). Речь не о том, чтобы овладеть двумя разными искусствами – военным и гражданским. Речь о том, что они должны взаимно дополнять и обогащать друг друга. Изученное и действие должны влиять друг на друга.

У младенца программа обучения запускается, когда он начинает ползать. Двигаясь, он меняет визуальную картину мира. А это, в свою очередь, меняет его реакции и действия.

Ползая, малыш то и дело натыкается на ножки стола и учится их обходить. Он обнаруживает, что движение расширяет поле зрения. Это повторение и есть обучение.

Накапливая опыт таких циклов ввода-вывода информации, ребенок приходит к освоению речи. Постепенно он научается проделывать эти циклы исключительно в голове. Математика и философия – яркие примеры такого чисто мозгового абстрактного мышления.

Младенцы естественным образом учатся через тело. Студенты тоже постоянно получают новый опыт. Однако человек, взрослея, ограничивает не только входящую информацию, но и свои действия. И это, на мой взгляд, крайне нездоровое состояние.

Профессиональная специализация означает сужение каналов ввода и вывода информации. Если сравнить с компьютером, это все равно что бесконечно запускать одну и ту же программу. Здоровое состояние – это постоянная смена программ, разнообразие входящей и исходящей информации.

Когда я уволился из Токийского университета, мир вокруг изменился настолько, что казалось, будто прежняя жизнь была в прошлом воплощении. Я считал, что довольно свободно критиковал университетскую систему, еще работая там, но понял, насколько был скован, лишь уйдя в свободное плавание. Эти ограничения не осознаешь, пока не выйдешь за их пределы. Вот что такое бессознательное.

Поговорка «стыд в путешествии – как сор, выброси и забудь» как раз об этом: покинув привычное сообщество, понимаешь, насколько докучливыми были повседневные ограничения. Движение тела напрямую ведет к познанию нового мира.

Чтобы меня не поняли превратно, уточню: я вовсе не агитирую менять работу. Не хотелось бы, чтобы подумали, будто взрослому для перемен доступны только развод или увольнение. Даже занимаясь одним и тем же делом, человек может внутренне меняться, переключать свои внутренние программы – это вовсе не редкость.

Если бы заниматься одним и тем же было однозначно плохо, то я, собирающий насекомых с детства и по сей день, оказался бы безнадежным случаем. Но все, конечно, не так просто.

Взять хотя бы мою энтомологию – прежний я и нынешний я сильно отличаются. Например, поймал я долгоносика, сверяюсь с определителями – а признаки не сходятся. В молодости я подумал бы: «Наверное, это я что-то не так вижу, раз не могу найти в книге». Но теперь, с таким опытом за плечами, я могу предположить и другое: «А может, это книга ошибается, а я-то как раз прав?» Годы практики меняют взгляд на вещи – это и есть своего рода перепрограммирование. Правда, как я упоминал в главе о науке, для этого необходим постоянный настрой на проверку и перепроверку.

Как выглядит проблема тела с точки зрения мозга? В человеческом мозге самая верхняя часть коры управляет ногами, ниже – бедрами, еще ниже – животом. Иными словами, расположение зон прямо противоположно реальному положению частей тела. Но когда мы доходим до шеи, порядок вдруг меняется: теперь управление переходит к голове.

Если следовать по порядку: ноги – бедра – живот – грудь – шея, то логично было бы продолжить: челюсть – рот – нос – глаза – лоб, словно человек стоит на голове. Но в реальности после шеи идет: голова (глаза – нос – рот – щеки). Именно так распределено представительство тела в мозге. Это показано на знаменитой схеме Пенфилда – гомункулусе.

У человека в мозге верхняя и нижняя части тела словно разорваны на уровне шеи. Интересно, что у летучих мышей в мозге все расположено последовательно, от головы до лап: голова – передние конечности – туловище – задние конечности. Почти полная противоположность человеку. Возможно, поэтому люди ходят головой вверх, а летучие мыши предпочитают висеть головой вниз.

Но почему человеческий мозг разорван на уровне шеи?

Дело, вероятно, в том, что движения выше и ниже шеи различны по своей природе. Выше шеи – это прежде всего движение, связанное с приемом пищи, ниже – перемещение тела в пространстве. Цели совершенно разные. С этой точки зрения разделение в мозге на уровне шеи вполне логично. И то, что руки оказались посередине, тоже очень глубоко символично.

Гомункулус Пенфилда. Если идти по порядку от стоп, то после шеи следует не челюсть, а теменная область (макушка)

У человека движения головы, помимо питания, выполняют важнейшую функцию – коммуникацию. За это отвечают рот и глаза.

В японском культурном восприятии шея – граница между телом и личностью. И если тело в мозге разделено на уровне шеи, тогда становится понятным, почему японское выражение «куби о киру»  – «отрезать голову», «уволить») имеет столь сильный символический оттенок. Это не просто метафора «удобного для отсечения места». Бессознательно мы ощущаем: верх и низ нашего тела изначально разделены.

Развитие цивилизации во многом заключается в подавлении движений ниже шеи. Автомобиль заменяет ходьбу – это и есть подавление функций нижней части тела.

Для животных движение – основа существования. Недаром в японском языке само слово «животное» добуцу) буквально означает «движущееся существо». Передвижение на ногах – базовая функция. Можно сказать, что цивилизация развивалась, подавляя эту функцию передвижения.

Так как же нам относиться к проблеме тела? Какое место оно должно занимать в нашей жизни? Это крайне важный вопрос. Но японская культура его так и не решила. Более того, мы даже не осознаем, что такая проблема существует.

Взять хотя бы нашу повседневность: незаметно для себя мы перешли от жизни на татами к жизни на стульях. Для тела это кардинальная перемена – ведь поза кардинально меняется в зависимости от того, сидишь ты на полу или на стуле.

Но когда и как это произошло – никто не помнит. Не было же заседания парламента с решением «Отныне в японских домах оставляем одну традиционную комнату, остальные делаем западными». Когда именно стулья стали центром нашей жизни – уже никто не скажет.

Вот так в послевоенной Японии важнейшие для тела вещи решались как-то сами собой, незаметно.

Или взять похоронные обряды. Японцы традиционно хоронили своих покойников в земле, но после войны, в период бурного экономического роста, массово перешли на кремацию. В эпоху Эдо кремация была под запретом из-за опасности пожаров.

К слову, в Токийском университете, где я работал, до сих пор хранятся мумии эпохи Эдо. По тогдашнему обычаю людей хоронили в бочках на болотистой местности, и некоторые тела не разложились, а превратились в мумии. У хорошо сохранившихся уцелели даже волосы на интимных частях тела – можно определить пол и многое понять о покойном.

Сегодня же погребение в земле почти исчезло. Хотя способ обращения с телом умершего – это важнейший религиозный вопрос, он как-то сам собой изменился.

Когда-то, когда общество объединяла единая цель и система ценностей, существовал ответ на вопрос об идеальной общине или семье. Именно поэтому могли существовать большие общины.

В таком случае есть ли вообще смысл спрашивать, какая община идеальна?

Возьмем семью – большая она или нуклеарная, это всего лишь следствие наших представлений о счастье. Община – это результат устремлений составляющих ее людей, а не некий идеал, существующий сам по себе.

Когда-то общим идеалом было «чтобы никто не голодал». Теперь эта цель достигнута, и представления об идеальном разошлись. Именно поэтому распадаются общины. В современной риторике эту разобщенность даже называют проявлением свободы. Это напоминает культ индивидуальности.

Но так ли это? Как существует здравый смысл – любой человек это поймет, так, возможно, существует и некое общее направление для всех людей?

Думаю, ключ к ответу – в идее о том, что жизнь имеет смысл. Психолог Виктор Франкл, переживший заключение в Освенциме, оставил множество трудов: «Человек в поисках смысла», где описан его лагерный опыт, «Сказать жизни "Да!"»[16] и так далее. Во всех своих работах и лекциях он неизменно обращался к вопросу о смысле жизни. И утверждал: «Смысл находится вовне». Мы говорим о самореализации, но реализовать себя можно только во внешнем мире. Проще говоря, смысл жизни не замыкается на самом человеке – он всегда рождается из отношений с окружающими, с обществом. А значит, в повседневной жизни обрести смысл можно только в общине.

Когда Франкл преподавал в Венском университете в 1970-х, 60% американских студентов считали жизнь бессмысленной. Среди австрийцев, немцев и швейцарцев таких было лишь 25%. Оказалось, этот взгляд особенно характерен для людей с американским типом мышления. Более того, по тогдашней статистике, все 100% молодых наркоманов считали жизнь лишенной смысла.

Франкл размышлял о том, что значит жить, находясь в концлагере, где каждый день мог стать последним. Смысл его собственной жизни заключался в том, чтобы помогать другим находить смысл в их жизни.

Он спрашивал о смысле жизни у больных раком в терминальной стадии, прикованных к постели. Некоторые врачи могли бы решить, что для таких людей смысла жить уже нет. Но Франкл думал иначе: «Само отношение человека к своей судьбе может воодушевить окружающих».

Один онкобольной сетовал, как тяжело умирать, расставаясь с детьми. Франкл отвечал примерно так: «Если бы у вас не было близких, вы не могли бы так страдать. По крайней мере вы оставляете в этом мире тех, с кем не хотите расставаться. У многих и этого нет».

Вопрос о смысле жизни остается критически важным. Судя по распространению наркотиков, многие современные люди считают жизнь бессмысленной. Размышления о смысле жизни необходимы как отдельному человеку, так и общине в целом.

Рискну высказать непопулярную мысль: в теракте 11 сентября шокировал не только масштаб трагедии, но и сам факт, что террористы были движимы таким мощным ощущением смысла.

И не в том ли был шок, что в ответных действиях Америки не чувствовалось сопоставимого смысла? Каким бы извращенным он ни был, но у террористов была цель, которой, кажется, не хватало Америке.

Впрочем, эпоха, когда идеология служила смыслом жизни (как в довоенной Японии), уже закончилась. Я не пытаюсь это оправдывать. Но это не означает, что смысл жизни исчез.

Для современного человека после решения проблемы голода общей темой могла бы стать экология. То, что я могу сделать для окружающей среды, для общины, для людей вокруг, – разве это не смысл жизни?

Когда община функционировала нормально, сама система взаимных обязательств между людьми придавала жизни смысл. В процессе жизни мы вступаем в отношения, где неизбежно возникают долги – данные и полученные.

Есть долг – возвращаешь его с благодарностью. В этом очевидный смысл. На том же строится и образование: воспитывая человека, мы возвращаем общине, которая нас вырастила, достойного члена общества. И это по сути своей бескорыстный акт.

Размышлять о смысле жизни непросто. Готовых ответов нет, правильных решений не существует. Куда проще и… современнее отрезать: «Жизнь бессмысленна».

Но отказ от серьезных размышлений об этом ведет к несчастью – не только общины, но и нас самих.

Взять хотя бы экологию. Легко впасть в нигилизм: «Все равно случится извержение вулкана – и никакой тебе экологии» или «Упадет метеорит – и люди вымрут, как динозавры». И ничего не делать. Но это слишком грубый и примитивный вывод.

Есть ли смысл в страданиях от болезни? Некоторые врачи считают, что никакого смысла нет, и видят свою задачу в устранении боли любой ценой. Но я убежден: даже в страдании есть смысл. Нельзя считать страдание абсолютным злом. Иначе больной мучается вдвойне: от самой боли и от ее бессмысленности.

Идея о смысле страдания – религиозная по своей сути и в крайних формах может оправдывать даже социальную несправедливость как необходимость. И все же важно видеть многогранность: даже в страдании могут быть положительные стороны.

Рост числа самоубийств напрямую связан с экономическим кризисом, но в глубине – с тем, что все больше людей не находят смысла в жизни.

Великолепный пример приводится в книге «Механическая демократия» Хидэминэ Такахаси. Местные жители, прочесывая «лес самоубийц» Аокигахара[17], встретили неудавшегося самоубийцу. Он сказал: «Вот – пытался повеситься, ветка обломилась, упал и расшибся. Думал – помру». История комичная, но этот человек, отделавшись ушибами вместо смерти, наверняка увидел мир по-новому.

Ощущение тупика, невозможность найти смысл – вот корень многих проблем, включая суициды. Недавно Курамото Со сказал: «Большинство японских служащих уже ждут природных катастроф». Это признак того, что люди не верят в возможность вырваться из тупика собственными силами. На самом деле важен сам процесс размышления о смысле. Как говорил Франкл, жизнь постоянно задает нам этот вопрос.

Размышляя об общине, мы склонны представлять безликую массу. Но речь идет о счастье и смысле жизни каждого из нас.

Наряду с телом и общиной после войны мы вытеснили из сознания или перестали думать о проблеме бессознательного. «Осознавать бессознательное» – звучит парадоксально, но суть в том, что мы перестали признавать само существование бессознательного и его важность.

Мы живем в городе, в обществе, рожденном разумом. Кроме современности, я приводил в пример Эдо и Хэйан, древнюю столицу.

Неважно, хаотичный ли это город, где каждый строит что хочет, или спланированный мегаполис, – суть одна. Это общество, рожденное разумом. Не обманывайтесь: «У нас в центре города много парков и зелени – мы живем на природе». Жить в городе – значит жить в мире сознания. И мы, полностью погрузившись в этот мир, забываем о бессознательном.

Фрейду пришлось открывать бессознательное именно потому, что после XVIII века Европа стремительно превращалась в городскую цивилизацию. То, что раньше было обычной частью повседневной жизни, – бессознательное – становилось все менее заметным. Вот почему Фрейду и понадобилось его «открыть».

Но изначально бессознательное – это не предмет для открытий, а естественная часть нашего существования. В конце концов, мы спим каждый день. А во сне все мы близки к бессознательному состоянию. Даже если снятся сны, это совершенно иной уровень сознания – приглушенный, непохожий на бодрствование.

Современный человек, похоже, вычеркивает время сна из своей жизни. Одна из причин – жизнь в городах, созданных разумом. Достаточно взглянуть на образ жизни молодежи. Круглосуточные магазины работают для них как основных клиентов. Когда все спят, только эти магазины сияют огнями, и молодые люди там собираются. По сути, это символ того, что для них время сна – несуществующее время.

Почему для них нет времени сна? Почему они считают сон пустой тратой времени? Да потому, что они вычеркнули бессознательное из своей жизни. Это доказывает, что центром всего стало сознание. Поэтому молодежь старается не спать любой ценой. В крайнем случае – держатся до последнего и валятся замертво. Из-за этого ложатся всё позже и позже. А утром приходится идти на работу, и они плетутся туда со скрипом.

Возможно, именно поэтому за последние пару лет в университете я наблюдаю поразительное явление: прихожу на первую пару – а там уже несколько студентов лежат на партах и спят. Оставляю их в покое, читаю лекцию полтора часа – они все еще спят. Ни разу не просыпаются.

Это просто не укладывается в голове. Если бы они заснули от скуки, слушая меня, – обидно, конечно, но понятно. Но они спят от звонка до звонка. Специально приходят на первую пару – чтобы проспать ее всю.

Разумеется, отчасти дело в том, что учиться им неинтересно, поэтому и лекции слушать незачем. Для них важно не содержание занятий, а быть или не быть рядом с друзьями. Это практически единственное, что их волнует. Когда друзья засыпают, они от нечего делать играют в игры, шлют сообщения по мобильному – и вот уже ночь на дворе. Идут в круглосуточный магазин, что-то покупают, жуют под ночные телепередачи… И так по кругу.

Легко списать все на избалованность современной молодежи. Но корень проблемы, скорее всего, в том, что они думают только о том, что делать в часы бодрствования.

Как из городов – этого порождения разума – вытесняется бессознательное, то есть природа, так и из голов горожан оно постепенно исчезает. Но человек спит треть жизни. Значит, как минимум треть нашего существования – это бессознательное. И эту треть, занимающую такую огромную часть жизни, нельзя игнорировать.

Даже в бессознательном состоянии тело продолжает работать. Бьется сердце, гены копируют клетки, они делятся – происходит множество процессов.

И это тоже ваша жизнь. Но современный человек, похоже, об этом и не думает. Для него это просто время отдыха. Он исключает сон из своей жизни. А ведь именно это искажает оставшееся время бодрствования.

Поскольку человек признает только непрерывность сознания, он без тени сомнения считает себя до засыпания и себя после пробуждения одним и тем же непрерывным существом.

Конечно, «осознавать бессознательное» – это противоречие в терминах, невыполнимая задача. Но важно помнить, что у нас есть бессознательная часть, и делать поправку на это в своем сознании.

То, как современный человек относится к бессознательному, наглядно демонстрируют пациенты с разделенными полушариями мозга. У них каждое полушарие пытается делать противоположные вещи. Левое старается стянуть носок, правое – натянуть обратно.

Со стороны это выглядит так: правая рука человека снимает носок, а левая ее удерживает. Сознание в левом полушарии не может понять, что происходит. Сам человек не догадывается, что левая рука мешает ему помимо его воли.

По сути, все мы находимся в похожем положении. Когда мы колеблемся или сомневаемся – это именно такое состояние. Внутри нас есть другая часть – бессознательное, и она часто занимает позицию, противоположную сознанию.

Страдание для человека естественно, это неизбежная часть жизни. Но мы считаем страдания злом, а неопределенность – недостатком. Пытаясь насильно избавиться от страданий, начинаем жаждать абсолютной уверенности и в итоге абсолютизируем науку или религию.

Мы живем в обществе, рожденном разумом, но не осознаем этого. Незаметно забыли о теле, забыли о бессознательном, разрушили общность, даже не заметив. Думаем, будто нынешний порядок вещей существовал всегда.

Корень множества бед – проблемы «Аум Синрикё», чиновников во главе с министерством иностранных дел – возможно, именно здесь.

Конечно, нужно искать причины конкретных социальных проблем. Но мне кажется, никто не обсуждает фундамент, на котором все это возникает.

Не только в Японии, Европе и Америке – похоже, во всем мире происходит такое переворачивание. Урбанизация приводит к феномену «все наоборот». Это началось со времен студенческих волнений, когда весь мир стал городским. Расцвела цивилизация на нефтяной энергии. Город не может прокормиться без энергии, а когда эта энергия стала доступна в виде дешевой нефти, урбанизация охватила весь мир.

Главное последствие урбанизации – молодые люди, которые раньше начинали работать лет в пятнадцать, а то и раньше, теперь не идут сразу на работу, а получают возможность бездельничать в университете. Это и есть фундаментальная основа студенческих волнений. Впервые в истории у молодежи появился досуг.

Иными словами, если раньше действовал принцип «не работаешь – не ешь», то теперь стало возможно «есть, не работая».

Бездомные – типичный пример такого существования. Бездомных порождают именно города. К бездомным относятся негативно, их даже избивают.

Но если задуматься, для нас в детстве это должно было быть идеалом. Ведь они находятся в завидном положении – «не работают, но едят».

Послевоенные японцы работали не покладая рук именно потому, что мечтали достичь состояния «есть, не работая». Но вот прошло больше пятидесяти лет после войны, и теперь по телевизору твердят о серьезной проблеме безработицы, притом что никто не умирает с голоду.

Если отстраниться и посмотреть со стороны – чистый абсурд. Мы считали идеалом «есть, не работая» и усердно трудились ради этого. И действительно, благодаря нашему труду экономика выросла, общество стало эффективнее.

Мы построили такое богатое общество, что даже бездомные не голодают. Но теперь возмущаемся высоким уровнем безработицы. Полная бессмыслица.

Если бы безработные голодали – это была бы проблема. Но бездомные живы-здоровы. Говорят, некоторые даже страдают от диабета.

Люди моментально забывают. Довоенное поколение увидело бы, какие счастливчики спят в парках и под мостами. Я еще помню времена, когда в Китае «есть, не работая» считалось идеалом. Кажется, будто вчера завидовали помещикам: «Вот человек – не работает, а ест!»

Абсурдность явлений, порожденных этим «миром наоборот», особенно ярко проявляется в нашем отношении к бездомным.

Отличается ли мозг умного человека от мозга глупого? Внешне – никак. Конечно, если выйти за определенные пределы – другое дело. Как я уже говорил, мозг шимпанзе меньше человеческого. У людей тоже встречается мозг весом всего 450 граммов – треть от нормы, но это болезнь, микроцефалия, и функции мозга при этом нарушены. С другой стороны, зафиксированы случаи мозга весом 2000 граммов. Но если исключить такие крайности, размер не имеет значения.

Существует расхожее мнение, будто чем больше извилин в мозге, тем лучше. Это тоже не имеет значения. Извилины появляются потому, что мозг приходится сминать, чтобы впихнуть большой объем в череп ограниченного размера.

Точно так же комкают газету, чтобы засунуть в маленькую коробку. По количеству извилин дельфины даже превосходят людей, так что с умом это никак не связано.

Чем же тогда измерять ум и глупость? В конечном счете – только социальной адаптивностью. Скажем, уровнем языковых способностей. Но попробуйте научно вычислить, какие именно части мозга и насколько умны у человека, которого в обществе считают головастым, – это невероятно сложно. Да и толку от объективных измерений мало. Можно предположить, что результаты окажутся противоположными здравому смыслу или вовсе абсурдными.

Возьмем, к примеру, память – ее легко измерить объективно. Но если мерить механической памятью, то люди, которых в обществе считают умными, вовсе не окажутся первыми.

Чаще всего феноменальной памятью обладают как раз те, кто не способен адаптироваться к социальной жизни. Люди, способные мгновенно запомнить десятитысячное число, существуют в реальности – но они социально не адаптированы.

Вспомните героя Дастина Хоффмана в «Человеке дождя», который обладает поразительной памятью – мгновенно запоминает порядок карт в казино. Но в реальной жизни без брата он совершенно беспомощен.

Советский психолог Александр Романович Лурия написал целую книгу об одном пациенте: тот мог в обратном порядке воспроизвести тысячу цифр, запомненных десять лет назад. С такой сверхъестественной памятью его можно было бы считать обладателем выдающегося интеллекта. Но и он оказался социально не приспособленным.

Когда человек одарен в чем-то одном, ему часто недостает чего-то другого – это обычное явление в повседневной жизни. У животных то же самое.

Дельфины почти слепы, зато обладают феноменальным слухом. У летучих мышей глаза атрофировались, но благодаря эхолокации они могут пролетать между натянутыми струнами. То же с собачьим обонянием.

Выдающиеся способности в одной области не делают существо умным. Становится ясно, что определить критерии хорошего и плохого интеллекта – задача невероятной сложности.

В социальном плане умная голова – это в большинстве случаев вопрос баланса и способности адаптироваться к различным ситуациям. И наоборот, гении, блестящие в чем-то одном, часто оказываются социально проблемными людьми. Это не редкость.

Особые способности невозможно понять, просто изучая мозг. Отчасти потому, что такие исследования стали своего рода табу. Но главная причина – мозг удивительно однороден.

Мозг разных людей не так уж различается. Его составляют только нервные клетки, глиальные клетки и кровеносные сосуды – вот и всё. Нервная клетка очень крупная.

Крупные клетки, как и яйцеклетка, с трудом питаются и выживают самостоятельно. Поэтому их окружают вспомогательные клетки. Глия напрямую не участвует в мозговых функциях – она поддерживает жизнь нервных клеток.

Мозг состоит из этого симбиоза нервных и глиальных клеток плюс необходимые кровеносные сосуды. И больше ничего. Мозг вовсе не сложен – как ткань он предельно прост.

Люди склонны думать: «Раз мозг осуществляет такое сложное мышление, его устройство должно быть невероятно сложным». Но это не так. Загадка в том, как такая простая структура порождает сознание – вот что действительно сбивает с толку.

Может показаться, что я упрощаю, но механизм работы мозга и нервных клеток уже объясняется моделью нейронной сети. И сама эта модель имеет довольно простую структуру. Позвольте объяснить. Хотя это просто, разговор получится довольно специализированным, так что, если вы думаете «Ну, технические науки – это не мое!», можете смело переходить к разделу «Механизм устного счета».

Как же работают нервные клетки в мозге? У самой нервной клетки есть только два состояния: возбуждение или покой. И все. Причем возбуждение длится совсем недолго – не больше 10 миллисекунд (тысячных долей секунды). За это мгновение возбуждение возникает и гаснет.

Затем это возбуждение распространяется по нервным волокнам примерно со скоростью звука – 200–300 метров в секунду – и стимулирует следующую клетку. Но она получает сигналы не от одной, а от множества клеток.

Представьте – около тысячи клеток одновременно посылают ей разные сигналы. Клетка-получатель суммирует все эти стимулы, и, когда сумма достигает определенного порога, она сама возбуждается и передает сигнал дальше через синапсы. Синапс – это место контакта между нервными клетками.

У одного нейрона бывает от тысячи до десяти тысяч синапсов. Они делятся на два типа: возбуждающие и тормозящие. То есть сигнал может не только стимулировать, но и подавлять активность.

«Нейронная сеть» – это попытка воспроизвести работу нервных клеток на компьютере. Если объяснять схематично: элементы, соответствующие нейронам, выстраивают в вертикальные колонки от 1 до n, и таких колонок размещают много рядом.

При поступлении стимула сигнал передается от одной колонки к соседней. Скажем, если реагирует элемент 1 в крайней правой колонке а, то информация об этом поступает ко всем элементам от b1 до bn. Но сигнал умножается на определенный коэффициент – например, если а1 выдает единицу, до элементов колонки b может дойти только одна десятая (0,1). Затем реакция колонки b передается дальше, колонке c.

Из элементов b1-bn реагируют только те, где полученный стимул превысил пороговое значение. Они передают сигнал элементам от c1 до cn. В итоге, если суммарный сигнал, дошедший до элементов колонки c, превышает порог, нервная клетка «выстреливает» – реагирует. Если не превышает – молчит.

Вот, собственно, и вся структура нейронной сети.

Поразительно, но эта простейшая модель способна имитировать работу мозга. Если вам кажется, что все это слишком сложно, запомните главное: этой моделью можно объяснить работу мозга, а наши реакции зависят от того, отвечают ли нервные клетки на стимулы.

Регулируя параметры передачи сигналов между нейронами, можно воспроизвести многие функции мозга.

Например, научить машину читать. Не просто механически распознавать буквы, а именно обучаться чтению. Когда машина ошибается, человек поправляет: «Неверно».

Удивительный факт: кривая обучения нейронной сети совпадает с кривой обучения ребенка, осваивающего буквы. Когда ребенок учит сотню знаков, процесс обучения идет не по прямой вверх – сначала происходит спад, потом подъем.

У нейронной сети точно такая же динамика: провал, затем рост. Это убедительное доказательство того, что модель действительно воспроизводит работу человеческого мозга.

Вернемся к человеческому мозгу. Возбуждение нервной клетки длится около сотой доли секунды, после чего она возвращается в исходное состояние. Можно подумать, что скорость этого процесса определяет быстроту мышления, – но нет. Эта скорость задана химически и неизменна.

Скорость передачи импульса по нервным волокнам, как я уже упоминал, примерно равна скорости звука. О Гельмгольце, ученом, который это открыл, сохранилась забавная история.

Когда он написал отцу о результатах исследования, тот ответил: «Неужели нервы работают так медленно?» Интуитивно люди ожидали скорости, близкой к скорости света. Но оказывается, мы думаем при помощи удивительно неторопливой системы, работающей всего лишь со скоростью звука.

Когда я говорю медленно, это может показаться странным. В масштабах повседневной жизни это все равно невероятная скорость.

Но вот простой пример: когда раздается звук, мы мгновенно понимаем, откуда он – справа или слева, и тут же реагируем. Как это происходит? Допустим, звук раздался справа. Он достигает правого уха чуть раньше левого. При скорости звука 340 метров в секунду до левого уха, расположенного в 10–20 сантиметрах от правого, звук доходит с задержкой примерно в треть миллисекунды.

Но вот загвоздка: чтобы эта информация прошла через синапсы и вызвала реакцию, нужно несколько миллисекунд. Синаптическая передача – выброс химических веществ, на что требуется время.

Получается, что на обработку сигнала уходит в десять с лишним раз больше времени, чем время прохождения звука между ушами. По сравнению со скоростью передачи импульса по нервным волокнам это безумно медленно.

Возникает вопрос: как такая медлительная система умудряется мгновенно определять, откуда идет звук? Как наш мозг справляется с этой задачей в реальном времени?

Упрощенно это можно представить так: между ушами проходит цепочка нервных клеток. Для наглядности возьмем линию из 99 нейронов. Пронумеруем их от правого уха к левому: 1, 2, 3… до 99. Сигнал от правого уха движется от 1 к 99, а от левого – в обратном направлении, от 99 к 1. Скорость распространения одинакова.

Когда звук раздается справа, он первым достигает правого уха и начинает двигаться от 1 к 99. Чуть позже тот же звук попадает в левое ухо и движется от 99 к 1. Поскольку скорости равны, сигналы встретятся где-то за серединой – дальше клетки 50.

Именно место встречи сигналов и определяет для нас направление звука. Если они сталкиваются в клетках с номерами больше 50 – звук справа, если раньше, до 50, – слева, а звук точно по центру, как в стереосистеме, создаст столкновение ровно в клетке 50.

В нервных волокнах импульс летит с высокой скоростью, но синаптическая передача гораздо медленнее. Все это – химические процессы, поэтому у всех людей они протекают одинаково.

Вот что мы знаем о механизмах мозга и скорости реакций. Главное – в устройстве и функциях мозга нет существенных индивидуальных различий. Откуда же берутся люди с «быстрым умом» и молниеносной реакцией? Как это объяснить?

То, что в обществе называют умом или сообразительностью, во многом определяется социальной адаптивностью – это сложная материя, как я уже писал. Вспомните формулу y = ax из главы 2 – правильность коэффициента a невозможно оценить научно. Наука не может определить, что правильнее – плакать или смеяться на похоронах. Или сравнить литературную ценность текстов Акутагавы Рюноскэ и детского сочинения.

Казалось бы, скорость устного счета можно измерить объективно. Но и тут все непросто. Даже выполняя одинаковые вычисления, люди могут задействовать совершенно разные участки мозга.

В средней школе я выиграл школьный чемпионат по устному счету. В финале мой соперник был мастером счетов-«соробан» (это японский вариант абака). Такие люди, как известно, представляют счеты и передвигают костяшки мысленно – то есть используют визуальную систему.

Я же счетами пользоваться не умею, поэтому не визуализирую их, а считаю обычным способом, в уме. Мы выполняем одни и те же вычисления, но задействуем разные отделы мозга. На соревновании победителя определяют по результату, но сравнить работу мозга невозможно.

Похожий случай описывает физик Фейнман в своей книге. Он мог точно отсчитывать секунды – «раз, два, три…», одновременно читая книгу. Его друг удивился: «Я не могу считать и читать одновременно, зато могу считать и разговаривать». Фейнман не поверил, но это оказалось правдой. На вопрос, как он это делает, друг ответил: «Я мысленно отрываю листки календаря».

Этот друг, как и мастер счетов, считал визуально, а Фейнман проговаривал числа про себя, поэтому не мог одновременно говорить вслух.

Давайте пока оставим абстрактные рассуждения об уме и поговорим о том, что можно измерить объективно, – о двигательных способностях. Здесь дело тоже не в мощности мозга, а в скорости обработки информации.

Возьмем Итиро – его скорость реакции намного превосходит возможности обычного человека. Он видит летящий мяч и успевает среагировать – это значит, что мозг получил визуальный сигнал и отдал команду мышцам. Где-то в мозге должна быть эта самая скорость. Как же устроен мозг такого спортивного гения?

Если бы сигналы передавались от нейрона к нейрону с обычной скоростью, реакция была бы обычной. Что же делают быстрые люди по-другому?

Скорее всего, они перескакивают через синапсы. Информация от сенсорных нейронов должна дойти до двигательных, и чем больше синапсов на пути, тем больше задержка. У быстрых людей, вероятно, некоторые синапсы просто выпадают из цепочки.

Вместо обычной последовательности A → B → C → D получается A → D – B и C исчезают. Они создают связи там, где их обычно нет.

Спортивные гении – это те, кто способен на такое. Иначе движения Итиро или Мацуи просто не объяснить. И эта способность срезать путь в мозге, похоже, во многом врожденная.

Мозг часто сдерживает наши движения. Это общее правило, хотя и с исключениями: подвижные, спортивные младшеклассники часто отстают в учебе, а отличники нередко неуклюжи в спорте.

«Думать» – значит гонять сигналы туда-сюда по коре головного мозга. Это совсем другой процесс, чем быстрое движение. Отсюда и разница в склонностях – разные способы использования мозга.

Сколько ни размышляй, если после броска питчера начать соображать «Это крученый мяч во внешнее поле, надо бить вправо для повышения шансов на хит», ничего не выйдет.

Но означает ли это, что один умнее, а другой глупее? Конечно, нет. Если бы Нагасима ради спортивных способностей жертвовал другими функциями мозга, он не стал бы великим игроком. От обычного человека его отличает лишь малая часть. Баланс поддерживается на очень тонком уровне. И все же… скажем так, необычные словесные формулировки Нагасимы могут быть связаны с тем, что он перепрыгивает синапсы ради скорости реакции.

Не только Нагасима – люди с необычными языковыми способностями часто обладают выдающимися талантами в других областях. Это обычное явление. Как в случае с памятью: гениальность в одном часто компенсируется провалами в другом.

Хотя даже если мерить двигательными способностями, Нагасима и Итиро вполне могут использовать разные области мозга. Один полагается на зрение, другой – на слух. Но в любом случае происходит эта операция перескакивания A → D.

Упрощенно говоря, гений – это тот, кто умеет сокращать путь A → B → C → D, или тот, кому чего-то не хватает в одной области. В искусстве прекрасный пример – Пикассо. Его картины могут показаться хаосом. Но присмотритесь внимательнее – и станет ясно: это работа гения, а не обычного человека.

Профессор Ивата Сэй из Токийского женского медицинского университета провел интересный анализ картин Пикассо. В кубистский период пространство на его полотнах полностью перепутано. Тело смотрит в одну сторону, лицо – в другую. Неудивительно, что это воспринимается как хаос.

Но каждый отдельный элемент нарисован довольно точно! Художник словно рисовал модель с разных точек зрения, а потом все эти рисунки слил воедино.

Обычно пространственная ориентация необходима для рисования – это одна из четырех ключевых функций зрения. Если она нарушена, мир для человека превращается в кубистскую картину Пикассо. Но сам художник вел обычную жизнь и в ранний период создавал вполне традиционные, понятные работы. Как же он рисовал кубистские картины?

Дело не в том, что он рисовал модель с разных сторон и потом механически соединял наброски. Скорее всего, Пикассо сознательно отключал нормальное пространственное восприятие во время работы. При некоторых болезнях эта способность исчезает и человек невольно рисует в стиле Пикассо. Но сам художник был здоров и делал это намеренно.

Вероятно, он мастерски контролировал свою зрительную кору. Обычный человек не может произвольно менять мысленный образ яблока.

Попробуйте-ка представить картину с перепутанным пространством – вы же не сможете просто взять и отключить нужную функцию мозга. Глаза видят, и мозг автоматически строит обычное изображение. Но если умело подавить эту функцию, выключить один участок – получится та самая картина. Способность делать это по собственной воле – поразительный дар.

Такие гении умеют управлять своим мозгом. Конечно, и мы, обычные люди, тоже в каком-то смысле им управляем. Но только на уровне сознания.

Скажем, бросаем курить, потому что это вредно для здоровья, – и только. А Пикассо мог произвольно отключать пространственное восприятие – способность, которую обычный человек изменить не может, – и воплощать результат на холсте.

Говорят, футболист Хидэтоси Наката видит дорогу впереди, даже когда ведет машину и смотрит в сторону. Вероятно, его пространственное восприятие устроено иначе, чем у обычных людей.

Возможно, он даже за рулем видит картину сверху, как с высоты птичьего полета. Мгновенно выстраивает схему: вот эта машина там, движется с такой-то скоростью. Понимая это, можно смотреть куда угодно – аварии не будет. Это особый тип пространственного восприятия, недоступный обычному человеку.

У гениев всех типов мозг внешне ничем не отличается от нашего. О спортивных и художественных способностях можно строить гипотезы, но они не определяются физической структурой мозга. Тем более нельзя по мозгу судить об успеваемости или уровне IQ.

Связь между качеством интеллекта и мозгом – популярный вопрос, но что взять за критерий? К тому же мозг удивительно однороден, поэтому по внешнему виду или функциям трудно определить, умный он или глупый.

Если об уме по мозгу судить сложно, то феномен срыва – когда человек теряет контроль – изучен экспериментально довольно хорошо. Вывод прост: снижена функция лобных долей, отвечающих за подавление импульсов.

Это подтверждают многочисленные образовательные исследования. Показателен эксперимент, который много лет проводит педагогический факультет Университета Синсю.

Расскажу о нем в упрощенной форме: итак, перед ребенком две лампочки – красная и желтая, его палец – на кнопке. Инструкция: при желтой – нажимать, при красной – не трогать. Скорость не важна, главное – точность реакции.

Но дети так и тянутся нажать кнопку в любом случае. Нажал при красной – ошибка. По проценту ошибок видно, насколько развит контроль.

Логично, что старшие школьники справляются лучше младших. Но вот что поразительно: современные старшеклассники показывают те же результаты, что младшие 30 лет назад. Проще говоря, развитие самоконтроля отстает на 4–5 лет.

Ключевой момент эксперимента – торможение. Загорелась лампочка, но она красная – надо удержаться. В этот момент кровь приливает к лобным долям – они работают, обеспечивая торможение.

Скорость не важна, поэтому правильная стратегия – не хвататься за кнопку, а спокойно оценить цвет. Можно даже подумать: «Так, желтая – значит, нажимаю».

Но дети не могут удержаться и нажимают импульсивно. Еще раз: способность к самоконтролю за 30 лет стала развиваться на 4–5 лет медленнее.

Другое исследование провела психолог Наоко Мисава из Университета Мэйдзи, сравнив рисунки детей 1981 и 1997 годов. Задание простое: нарисовать человека, дерево и дом. За 16 лет изменения оказались разительными.

Раньше дети создавали целостную композицию: дом, человек внутри, дерево снаружи. Пропорции соответствовали реальности – дом и дерево больше человека.

Современные дети, даже младшие школьники, рисуют с нарушенными пропорциями. Дом может быть крошечным, появилось много агрессивных элементов. Различия с прошлым поколением очевидны. Вероятно, это тоже связано с работой лобных долей.

Проблема срывающегося мозга актуальна не только для Японии. Американские исследования показали: у импульсивных убийц снижена функция лобных долей. То есть с точки зрения нейрофизиологии это люди без тормозов, неспособные к самоконтролю.

У серийных убийц картина иная – лобные доли работают нормально. Логично: чтобы долго избегать полиции, нужна хорошая способность к планированию.

Зато у них гиперактивна миндалина – структура, связанная с оценкой добра и зла. Она работает слишком интенсивно.

Если сравнить с автомобилем, миндалина – это педаль газа социального поведения, а лобные доли – тормоз. Импульсивное убийство совершает тот, кто не может нажать на тормоз, – его лобные доли не справляются. Серийное убийство – результат постоянного давления на газ при слишком активной миндалине.

Кстати, ученый, который всем этим занимался, родом из Лондона. Но он заявил: «В Лондоне слишком мало убийств» – и переехал в Лос-Анджелес. Когда он исследовал собственный мозг, то обнаружил у себя «мозг серийного убийцы».

Что ж, ему повезло – свой нездоровый интерес к преступлениям и повышенную активность миндалевидного тела он направил в исследовательское русло и стал увлеченным ученым. Сделай он один неверный шаг, поверни руль в другую сторону – и мог бы стать серийным убийцей.

Именно поэтому нам необходимо изучать человеческий мозг с помощью КТ и других технологий – и не только у преступников. Это откроет массу нового. Но тут есть сложность: такие исследования могут счесть социально опасными.

Легко представить: допустим, мы исследуем мозг преступника и находим там какую-то особенность. Сразу встает вопрос – что с ним теперь делать? Серийного убийцу девочек Цутому Миядзаки тоже подвергали психиатрической экспертизе. Уверен, КТ его мозга могла бы многое прояснить.

Но судебная система – прокуратура – всячески этому сопротивляется. Почему? Потому что подобные процессы идут по одному сценарию: приговорить к смерти. Эти бесконечные заседания больше похожи на ритуал. А если вмешаться с какой-то там томографией – вдруг это приведет к признанию невменяемости и освобождению? Вот прокуратура и противится.

По-хорошему, независимо от юридических выводов, нужно собирать научные данные о том, какой у преступника мозг. Я считаю, можно законодательно закрепить обязательное сканирование мозга для определенных видов преступлений. И дело не в том, чтобы потом заявить «У него такой мозг, он не мог не убивать, поэтому невиновен».

Научные данные о мозге преступников сами по себе полезны обществу. Независимо от вопросов вменяемости, думаю, нам нужен общественный консенсус: при антисоциальных действиях можно брать данные о мозге. В конце концов, отпечатки пальцев у преступников снимают принудительно.

Как использовать собранную информацию? Например, изучив мозг молодого человека, который еще ничего не натворил, можно определить его тип. Разумеется, я не призываю хватать опасных людей превентивно. Но зная особенности мозга, можно подобрать подходящее образование.

Появятся ли новые Цутому Миядзаки – неизвестно. Но исключать нельзя. И тогда мы сможем предупреждать обладателей схожего типа мозга, работать с ними. Скажу прямо – даже наблюдать за ними.

Конечно, такой подход вызовет массу вопросов и критики. Представьте: «Меня не взяли на работу после сканирования мозга – подаю в суд!»

Но наличие проблем – не повод сразу сдаваться. В реальности мы уже живем с ограничениями по физическим данным. Дальтоник, который вообще не различает красный и зеленый на светофоре, вряд ли получит водительские права.

Почему мозг должен быть исключением?

Поэтому я убежден: нужно изучать мозг преступников и людей с антисоциальным поведением. И важно, чтобы мы могли это обсуждать.

Даже если мы не будем проводить такие исследования, сама возможность дискуссии – признак здорового общества. Сейчас эта тема стала почти табу, как дискриминационная лексика. На Западе главный камень преткновения – что делать со свободой воли, если мы начнем сканировать мозги.

А что насчет апатии современной молодежи? Иногда дело в том, что коэффициент a входящего сигнала равен нулю. Но не только. Как и в случае с «сорванным мозгом», проблема, похоже, в лобных долях.

Когда информация поступает в мозг и выдается результат, стимул как бы разворачивается внутри и выходит обратно. Входящий сигнал – это то, что поступает к нам, исходящий – то, что мы выдаем. Мозг – это точка разворота.

Если говорить конкретно, точка разворота в мозге – это лобные доли. Проще говоря, сигналы от органов чувств – зрения, слуха – в основном стекаются именно туда. Оттуда импульс идет назад и в итоге выходит через центральную часть. Центр – это, конечно, грубовато, но имеется в виду область центральной борозды. Прямо перед ней находится моторная кора, откуда сигналы уходят к мышцам.

Получается, сигнал разворачивается в лобных долях, последовательно обрабатывается и в финале выходит в виде конкретного движения.

Люди с проблемами в области, которую мы зовем волей (или попросту желанием что-то делать), имеют неполадки именно в этой точке разворота – лобных долях. Когда их функция снижена, наступает апатия.

Как и «сорванный мозг», безразличие тоже следствие проблем с лобными долями. Только тут уже нет даже вспышек гнева. Информация просто не доходит до точки разворота. Где-то по пути входящий сигнал обнуляется.

Тут легко ошибиться: «отаку» – совсем другая история. Да, они тоже часто сидят дома, поэтому их путают с апатичными. Но это принципиально разные типы.

В чем разница? У отаку фантастическая реакция на определенные вещи – их выходной сигнал зашкаливает. По отношению к конкретным темам их коэффициент а становится огромным плюсом. Просто эти плюсовые зоны у них крайне узкие.

На информацию о любимом аниме или манге их а подскакивает до 100, до 200. Конечно, мангу любят многие обычные люди. Но когда у них коэффициент 10–20, отаку демонстрируют интерес буквально в разы выше.

Зато там, где обычный человек выдает реакцию 100–200 – на красивую женщину, например, – у отаку может быть ноль или единичка. Людей с таким экстремальным перекосом коэффициентов и называют отаку. И в этом нет ничего особенного – среди узких специалистов таких полно.

Работа со студентами – да и весь образовательный процесс – порой приводит в отчаяние. И неважно, Токийский это университет или какой-то другой. Я все больше убеждаюсь (об этом уже шла речь в главе 3): если хотите нормально учить школьников и студентов, начните с азов – научите их понимать других людей.

Понимание других – это основа любой науки. Масса вещей останется непонятной, если не прийти к ним через обычный человеческий опыт.

Неудивительно, что возникают вопросы типа «А что будет, если жениться?». Но объяснять это бессмысленно. Тут только одно – попробуйте сами. Не попробовав, спрашивать бесполезно – это очевидно.

Вероятно, все началось с ощущения тупика в образовании. В последние годы школы активно продвигают обучение на природе, изучение окружающей среды. На первый взгляд кажется, что это связано с осознанием тела, бессознательного, природы – всего того, о чем я говорил.

Но на деле это полная бессмыслица. Чистое умничанье. В начальной школе обязательно устраивают изучение природы – для галочки вывозят детей на природу, но…

Детский сад, с которым я сотрудничаю, раз в год водит детей копать картошку на арендованное поле. Как-то я пришел туда и увидел рядом точно такое же поле. Спрашиваю фермера:

– А это что?

– То же самое – картофельное поле для детского сада.

– Но оно же все увядшее. Почему?

– Картошку для того садика выкапывают заранее, чтобы дети легко вытащили, когда потянут. Выкопали и закопали обратно – вот и завяло.

Это же обман. Никакой природы – только искусственно подготовленная среда. Как Диснейленд или парк развлечений. Никакого смысла.

Все то же самое, что с парками развлечений. А работники образования не видят в этом ничего странного. С серьезным видом заявляют: «Это экологическое воспитание». И сами в это верят. Есть такой тип людей – уверенные в своей правоте. Нет никого опаснее в образовании, чем дурак, убежденный в собственной правоте. Так или иначе, от такого образования толку ноль.

В школах сложилась парадоксальная ситуация: чтобы учителя не делали ничего радикального, они в итоге не делают вообще ничего. Хотя на самом деле строгих учителей ученики терпеть не могут, но потом непременно благодарят. Даже если такой учитель учит неправильно, он хотя бы становится примером того, как не надо делать. Но сейчас строгих учителей почти не осталось. Проще ничего не делать, чем нарваться на гнев управления образования или родительского комитета.

У учителей пропала установка: «Пусть я стану антипримером, пусть меня не любят – но я буду учить». Почему? Потому что современное образование думает не о детях. Учителя смотрят в лицо завучу, директору, родительскому комитету, управлению образования, а в конечном счете – министерству образования. На детей они не смотрят.

Как часто говорят, они превратились в офисных работников. Офисный работник предан источнику зарплаты, а не делу. Мастер не может прокормиться, если не предан своему ремеслу. Он должен отвечать за свои изделия.

Но исчезло понимание того, что ученики – это результат труда учителя, его произведение. Преподавание стало офисной работой. Учитель поневоле – ироничное выражение о тех, кто смотрит не на детей, а туда, откуда платят. Лишь бы была ставка, лишь бы платили – и ладно. Стали учителями либо потому, что «ну, можно и учителем», либо потому, что «больше никуда не взяли».

В таком обществе, если учитель попытается по-настоящему работать с детьми лицом к лицу, случится катастрофа. И это понятно. Родители жалуются, директор ругает, родительский комитет возмущается. О какой верности убеждениям может идти речь? Остается работать спустя рукава.

Сейчас в центре образовательной системы так называемое поколение беби-бума. Странно, что люди, боровшиеся за свободу университетов, докатились до такого. Но я еще во время студенческих волнений не верил ни единому их слову. Как и следовало ожидать, именно это поколение, став учителями, создало нынешнюю ситуацию.

По большому счету образование невозможно без учителя, который верит в ценность собственной жизни. Если довести до логического конца, это всегда сводится к одному: «Ребята, берите пример с меня». То есть: подражайте мне. Но сколько у нас учителей, которые живут достаточно достойно, чтобы говорить такое? В лучшем случае они могут научить только одному – как самому стать учителем.

В этом смысле образование – глубоко противоречивый процесс. Поэтому если уж нельзя сказать «берите пример с меня», то хотя бы учитель должен любить свое дело – и эта любовь должна передаваться детям.

Я учу студентов только человеческим проблемам. Уверен: это увлекательно. Анатомия? Анатомия тоже интересна, если попросят – научу, но это вторично. В любом случае я четко понимаю: могу учить только тому, что сам считаю интересным.

Из анатомии можно извлечь важный навык – как мыслить, используя природный материал. Этому не научишь лекциями. Наука – это искусство превращать живое, текучее, изменчивое в неизменную информацию. Вот что такое настоящая наука. А эта способность у современных студентов катастрофически слаба.

Зато обрабатывать готовую информацию они мастера. Как в компьютерной игре – все происходит внутри системы. Раз данные уже оцифрованы и загружены, остается только научиться ими манипулировать.

Идея, что учиться надо у природы, а не у информации, исходит из понимания: человек сам по себе – часть природы. Но у многих студентов этого понимания нет. Врачом, по идее, может стать только тот, кто любит человека как природное существо. На деле все иначе.

Самый вопиющий случай произошел на экзамене в Токийском университете. Кладу на стол два черепа, спрашиваю студентов:

– В чем различие между этими двумя черепами?

Молчат с минуту. Наконец один выдает:

– Профессор, левый больше.

– И все?

Либо он не заметил других различий, либо это единственное, что смог из себя выдавить.

Это был вопрос на то, как он видит мир. Математически правильного ответа не существует. В этом смысле «этот больше» не ошибка. Но как результат наблюдения реальных объектов – этого недостаточно.

Можно было сказать что угодно: «По состоянию костей этот старше», «Это мужской череп, а это женский». Это же разные люди – различий море. Перечисляй хоть час. А тут – «больше», и все.

Студенты не «понимают» череп точно так же, как не учатся у реальности – все стало виртуальным. Они не видят труп перед собой. Нормальный человек, столкнувшись с мертвым телом, задумается: что это такое? А чуть поразмыслив, поймет: «Я тоже таким буду».

Большинство этого не выносит. Власть прячет невыносимое. Поэтому трупы скрывают. Но наука – это когда ты намеренно смотришь на невыносимое и думаешь: «А что дальше?»

Подержи труп дома в гробу – узнаешь массу интересного. Он постепенно вздувается: сначала теплый, потом холодеет, челюсть у него отвисает – хочешь закрыть рот, а он не закрывается…

Студентам нужны именно такие, предельно конкретные ощущения. Если все, что они могут выдать, – «этот больше», дело дрянь. Они просто слепые. Хотя умение определить, что больше, – тоже навык, спору нет.

Рассказываю эту историю коллегам, а они отмахиваются: «Да, такие студенты попадаются». Но меня это потрясло до глубины души. «Стоп, я учу вот таких?»

Эта тенденция явно усилилась с переходом на систему стандартного школьного тестирования. При всех недостатках моего поколения настолько оторванных от реальности людей среди нас не было.

Раньше студенты были поприземленнее. Для них было естественным черпать информацию из реального мира.

Когда я учился на первом курсе, как раз отменили кварталы красных фонарей. В день закрытия вся аудитория только об этом и говорила: сегодня последний день, когда существуют публичные дома. И многие решили: надо же узнать, что это такое, пока не поздно.

Хорошо это или плохо – но любопытство было. Даже если они не собирались покупать женщину, им не терпелось хотя бы побродить по таким местам. Целый мир исчезает – разве не стоит на него посмотреть? Интеллектуальное любопытство, безответственность – называйте как хотите. Но мы считали нормальным выйти за пределы привычного мира и составить собственное мнение.

Стыдно признаться, но на лекциях я постоянно говорю студентам: «Хватит торчать в этой норе и слушать бредни старого пердуна вроде меня. Выйдите на улицу, поработайте руками!» Уверен, это куда полезнее.

Хотя на деле они не то что работать не стремятся – им и учиться не слишком-то интересно: спят на занятиях, а занятия идут больше часа. Такое вот у них сознание.

А сознание – это тень. Основа – тело. Попадете в трудную ситуацию – сразу поймете: без тела вы никто.

«На голодный желудок не воюют» – чистая правда. Самураи эпохи Эдо бахвалились: «Благородный муж не ест, но зубочистку держит во рту». Так можно было говорить только в мирное время. Попробовал бы настоящий воин сражаться не поев – исход очевиден. В эпоху всеобщего мира об этом просто забыли.

Современные дети растут в совершенно другой среде. Телевизор – с рождения, физической активности – минимум. И дело не в том, что дети биологически разучились двигаться. Вывезите их в горы – увидите: носятся как угорелые. Дети по природе подвижны!

Проблема в другом: им просто не дают возможности двигаться, беситься. Взрослым проще: пусть малыши сидят дома, а то на улице опасно. В многоэтажках – ни жучка не встретишь, полная пустота, стерильность. Дети растут в неестественной среде.

И это не только про городских детей. Думаете, деревенские ребятишки живут по-другому? Ничего подобного. Парадокс: городские дети приезжают на каникулы в деревню – и местные впервые идут к речке именно с ними!

При всех табу связь мозга и образования необходимо изучать всерьез. Сейчас идут два проекта. Первый – проект Минобрнауки «Образование и мозг». Второй – исследование NHK «Какие медиа полезны детям». Оба изучают развитие детского мозга.

Главное в исследовании детского мозга – методология. Традиционный подход: берем всех пятиклассников, параллельно – всех первоклассников, сравниваем. Это называется поперечным срезом. Но так теряются индивидуальные особенности.

Возьмем рост и вес. У каждого ребенка свой темп развития, но поперечный срез этого не уловит. Мы получим только разницу средних показателей между первым и пятым классами.

А вот если следить за одними и теми же детьми годами, проводить лонгитюдное исследование – это совсем другое дело! Когда что-то происходит с испытуемым, можно проследить корреляцию с предыдущими событиями. Без постоянного наблюдения за конкретными людьми исследование бессмысленно.

Министерство здравоохранения таким методом выявило интересную закономерность. Изучали подростков-правонарушителей ретроспективно – через анкеты, которые годами заполняли их семьи. Оказалось, что у детей, ставших правонарушителями, матери часто писали в первые три года жизни: «Этот ребенок трудный». Значит, проблемы в отношениях родитель – ребенок начались рано.

Конечно, непонятно: действительно ли это ребенок был трудным или же проблема в родителях? Чтобы выяснить, нужны более детальные вопросы с самого начала, анализ корреляций. Сложность в том, что план исследования надо продумать заранее до мелочей. Колоссальная работа!

Такие исследования имеют смысл только в масштабах тысяч человек – на государственном уровне. Проблемы образования требуют серьезной научной базы, но ее почти нет. Без науки остаются дилетантские рассуждения. Лучше бы упразднить Минобрнауки и все деньги направить на исследования – толку было бы больше.

Впрочем, и тут есть загвоздка. Историческая эпоха у каждого поколения своя. Двадцать лет жизни человека, родившегося в 1945 году – 20-м году эпохи Сёва, кардинально отличаются от двадцати лет жизни того, кто родился позже. Результаты исследований могут оказаться применимы только к детям конкретной эпохи. И все же изучать необходимо.

К счастью, технический прогресс избавил нас от примитивных анкет. Компания Hitachi разработала технологию «оптической топографии». На голову надевают специальное устройство – и инфракрасное излучение показывает, где в мозге концентрируется кровь. Никакой боли – просто надел, и все. Для детей это идеальное решение. А вот заставить ребенка спокойно лежать в аппарате КТ или МРТ – настоящее мучение.

Французы провели эксперимент с младенцами. (В Японии родители почему-то слишком нервничают из-за таких исследований.) Результаты поразительные: когда младенцы слышат родную речь в телевизионных новостях, кровь приливает именно к левому полушарию – языковому центру.

А теперь самое интересное. Проиграли ту же запись задом наперед – и что? Почти никакой реакции. Мозг младенца не реагирует на бессмысленную последовательность звуков. Еще не зная ни единого слова, мозг уже различает язык и шум.

Я много говорил о «стене невежества», о ситуациях, парализующих мышление, о мире, вставшем с ног на голову. О том, как современный человек, не задумываясь, возводит вокруг себя стены. Как незаметно мы перестали думать о главном.

Естественный вопрос: «Хорошо, проблемы ясны. Что дальше?» Я уже упоминал Франкла и необходимость искать смысл жизни.

Это вопрос о том, какое общество нам нужно. В каком состоянии мы чувствуем себя счастливыми.

Мы упорно строили монотонный мир. Мечта «есть, не работая» стала общим двигателем прогресса. И вот – жизнь удобна как никогда.

Раньше рисовое поле кормило десять семей – все десять на нем и работали. Теперь справляется одна. Девять отдыхают. Сельское население сокращается – что и логично. При рационализации девять семей должны найти другое занятие. Механизация позволяет одной семье получать урожай десяти. Улучшим удобрения и технику – урожай вырастет еще больше.

Но кто-нибудь всерьез думал, что делать с освободившимся временем? Мы шли путем рационализации – и продолжаем идти. Но чем эффективнее труд, тем больше лишних людей.

Эти лишние не должны работать? Хорошо, пусть не работают. Но тогда ответьте: чем им заниматься?

Пенсионеры, для которых каждый день – воскресенье, живут именно так. Вряд ли кто-то назовет их положение завидным. Мы шли к этому, не думая о последствиях. В лучшем случае это было наивно, в худшем – безответственно. И после всего этого находятся люди, твердящие о дальнейшей рационализации! Уму непостижимо.

В отличие от развитых стран Индия выбрала путь полного отказа от рационализации. Доходит до абсурда: уронил карандаш – не поднимай. Для этого есть специальная каста.

На современном языке это называется work sharing – распределение труда. Кастовая система – это тотальное распределение работы. Дело, с которым справился бы один человек, дробят на части и раздают разным кастам. Индия законсервировала такую систему.

Нет, я не призываю внедрить касты и в Японии. Но мы обязаны всерьез думать о распределении – что, кому и как. Можно говорить о перераспределении доходов, но дело не только в деньгах. Нужно распределять и саму работу.

С точки зрения чистого функционализма есть вещи, которые может сделать только конкретный человек. Пусть он их и делает. Но сколько людей будут его поддерживать? Как распределить получаемый доход? Это ключевой вопрос справедливости будущего общества.

Какая конкретно форма общества идеальна – у меня пока нет ответа. Но одно ясно: послевоенная мечта «есть, не работая» оказалась вовсе не идеалом.

Крайнее воплощение принципа «есть, не работая» – бездомные. Они появляются из-за отсталости общества? Или здоровое общество – это когда каждый чем-то занят? Вопрос фундаментальный, но мы обязаны задать его снова.

Проблема не только в бездомных. Домохозяйки тоже освободились – домашний труд стал несравнимо легче. Рис варится нажатием кнопки, появился даже рис, который не надо промывать. Со стиркой та же история.

И все же жены твердят: «Домашней работе нет конца», «Мужчины не понимают, как это тяжело». Может, и правда. Спорить опасно – в семье начнутся проблемы. Но факт: свободного времени стало больше.

Освободили женщин – что дальше? Что они создают в это освободившееся времея? Вот следующий вопрос.

Получается простой вывод: облегчив домашний труд, мы просто дали женщинам больше свободы. Забавно: мужчины от безделья киснут, а женщины расцветают.

Как ни крути, у них остается домашняя работа. И приходится совершать телодвижения. В этом, пожалуй, их отличие от мужчин.

Так или иначе, полные сил домохозяйки носятся с подругами по окрестностям. Гуляют по моей Камакуре[20], обедают в дорогих ресторанах. Толпой любуются гортензиями.

Глядя на этих энергичных дам, кажется, что Япония таки построила почти идеальное общество. Войн нет, и, хотя кризис подпортил картину, мы все же вторая экономика мира. Так сколько же гарантий нужно среднему человеку для счастья?

При каких условиях человек счастлив – вот о чем должна думать политика. На практике об этом рассуждают ученые и философы, но толку мало. Ученые по природе своей исследуют пределы человеческого понимания. Проще говоря, выясняют, насколько человек может быть умен. Политики же должны просчитать, насколько человек глуп.

Проповедовать, считая собеседника умным, – пустое дело. Не видишь ясно степень глупости другого человека – не сможешь его переубедить. Не сдвинешь с места. И значит, в политики не годишься.

Ученый и политик – противоположности. Ученый провалится в политике, потому что неизбежно переоценит людей, неверно прочтет их стремления.

Платоновское правление философов – утопия. Платон-ученый размышлял о человеческом разуме и решил: доверим власть умным.

Реальность выглядит иначе. Большинство – обычные люди. Не поймешь, каков их истинный уровень, – собьешься с пути.

Я постоянно обращаюсь к прошлому, потому что наши предки об этом думали. Прежде всего – о желаниях. Современное общество не обсуждает желания всерьез. Многие вообще не считают желания желаниями, а лишь стремлением к справедливости.

Объяви человеческие желания благом – получишь Мунэо Судзуки и прочих коррупционеров.

Желание – это не только секс, еда или тщеславие. Все есть желание. Жажда власти – очевидно. В науке это принимает форму идей и теорий. В журналистике – стремление навязать свой взгляд массам.

В итоге за всем стоит желание. Умерить желания до нуля – основа буддизма. Без желаний человечество погибнет – это понятно. Но и пускать их на самотек нельзя.

Желания бывают разными. Голод, похоть – удовлетворил и забыл. Это есть и у животных. Но человеческий мозг разросся, возвеличился – и некоторые желания стали безграничными.

Алчность – классический пример. Ей нет предела. У таких желаний отсутствует биологический тормоз. Значит, придется ставить ограничения искусственно.

Современная война – это желания, вырвавшиеся из-под контроля. И дело не только в метафорической жадности или властолюбии.

Дело в средствах. Война все изощреннее позволяет убивать, не видя смерти врага. Мощные бомбы сбрасывают сверху. Ракетчик не пойдет любоваться разрушениями.

Оружие эволюционирует – чтобы не видеть смерть врага. Ракеты – классика жанра. Нажал кнопку – и не знаешь масштаба катастрофы. Десятки тысяч жертв? Сотни? Трупов не видно.

Атомная бомба – апофеоз. Покажи пилоту через день после взрыва: «Вот что ты натворил» – и нормальный человек больше не сможет сбрасывать бомбы. Десятки тысяч трупов у него под ногами.

Страх увидеть результат заставляет делать оружие все более опосредованным. Все дальше от тела. Вся эволюция вооружений – в этом направлении. Когда резались ножами, сдерживающий механизм работал напрямую. Воткнул клинок во врага – почувствовал сопротивление, кровь брызнула в лицо, противник упал на глазах.

Только психопат получит от этого удовольствие. Потому и хочется максимально дистанцировать оружие от тела. Но реализуя это желание, мы лишь увеличиваем масштаб жертв.

То же самое в экономике. Одни вешаются из-за каких-то пятидесяти тысяч иен[21], другие зарабатывают миллиарды за секунду и спускают их как мусор. Богачи даже не прикасаются к деньгам. В терминах оружия – это мир ракет и атомных бомб. Неконтролируемые желания все дальше уводят от физической реальности. В основе – отсутствие тормозов.

Деньги не реальность. Их считают представителем чего-то реального, но это иллюзия. Деньги, как и города, – порождение мозга, да и работают они точно так же, как мозг. Мозг преобразует любой стимул – зрительный, слуховой, обонятельный, тактильный – в единый электрический сигнал. Возбуждение нейрона – это частота импульсов в единицу времени.

С деньгами то же самое. Откуда пришла информация о них – через глаза или уши, – неважно: иена остается иеной, сотня – сотней. Единый электрический сигнал, свободно конвертируемый. Слова остаются словами независимо от того, услышаны они или прочитаны. Как ни заработай деньги – они одинаковые. Денежный мир – это мир мозга.

Ничто так не воплощает природу мозговой информации, как деньги. Денежные потоки – те же нейронные импульсы. Просто мы называем это экономикой. Как оптимизировать эти потоки – вечная забота мозга. В экономике это выражается в снижении издержек.

Раньше деньги связывались с реальностью: копил на большой дом, на машину. Сейчас эта связь рвется. Остается чистый обмен сигналами.

В итоге кроме реальной экономики появилась – как ее лучше назвать? – виртуальная: это когда движутся только права на использование денег.

Миллиарды Билла Гейтса – просто право потратить миллиарды. Перейдет это право к другому – третьим лицам все равно.

Сконцентрируются деньги у одного или распылятся – для системы в целом разницы нет. Но процесс передачи прав почему-то считается важнейшим. Вот вам и виртуальная экономика!

Договорились бы: «Слушай, ты все равно столько не потратишь. Мне нужнее, поделись» – и дело с концом. Это тоже виртуальная экономика.

Есть еще старая добрая реальная экономика. Тут все ясно: перевозка товаров стоит денег, эти деньги – плата за реальные затраты. Но главная дыра реальной экономики – правительство печатает деньги как хочет. Отказавшись от золотого стандарта, мы разорвали связь денег с реальностью. Чистая кредитная система.

В книге «Теория денег» влиятельный экономист Кацухито Иваи, профессор Токийского университета, пишет: «Деньги – это то, что используется как деньги». Точка. У денег нет внутренней ценности. Они работают только потому, что я верю: получатель моих десяти тысяч иен сможет их потратить как десять тысяч. А следующий получатель тоже в это верит. Вся система держится на структуре «все думают, что…». Фундамента нет. А значит, печатать можно бесконечно – пока структура «все думают, что…» не рухнет.

В этой ситуации правительства всего мира озабочены только экономической статистикой. Но статистика больна. Когда банкноты печатаются свободно, вся статистика превращается в экономику любования сакурой[22].

Два носильщика – Хати-сан и Кума-сан – несут бочонок саке. Хати-сан дает Кума-сану десять монет – выпивает чашку. Потом Кума-сан платит Хати-сану те же десять монет – пьет свою. Саке убывает, а экономическая статистика бурлит. Экономика работает! Но бочонок пустеет. Это ли экономическое развитие?

Если идея обеспеченных денег верна, что станет их основой? Энергия. Привяжи доллар к баррелю нефти – вот рациональная валюта.

Количество нефти конечно – кончится нефть, кончится все. Неважно, что является базой для денег: нефть, мощность АЭС, любая энергия.

Городская жизнь, экономика – все держится на энергии. Это аксиома. Значит, энергетическая единица и есть базовая валюта реальной экономики.

Евро – единые деньги для разных систем и экономик. Конечная цель – мировая валюта. Но на чем ее основать? Не на рисе же, как в эпоху Эдо. Только на энергии. Это логика реальной экономики.

А виртуальная экономика – кто имеет право тратить – при глубоком анализе теряет смысл. Если определить правильные способы трат, неважно, у кого деньги. Эти две экономики не различают. А надо бы.

Что скажут экономисты – не знаю. Но пока мы не различаем реальное и виртуальное, нам твердят «деньги работают», мы киваем – а энергия истощается, планета разрушается.

Грубо говоря, пока внешние ограничения не обуздают человеческие желания, остается только ждать катастрофы. Но ждать – значит дождаться необратимого. Экологический коллапс – классический пример. Чтобы его предотвратить, нужно укорениться в реальной экономике. Отсечь виртуальную. Реальная экономика работает сама – а за виртуальные деньги деритесь как хотите!

Но мировая догма гласит: без бессмысленной циркуляции денег экономика рухнет. Никто не различает реальное и виртуальное. Деньги крутятся между Хати-саном и Кума-саном – значит, все хорошо.

Но это неправда. Пока мы гоняем виртуальные деньги, не видя реальности, эксперты твердят об экономическом росте – а бочонок саке незаметно пустеет.

Заметили? Разделение экономики на реальную и виртуальную похоже на все мои дуализмы: «сознание – бессознательное», «мозг – тело», «город – деревня».

Именно. Моя философия, если упростить, сводится к дуализму.

В быту это не осознается, массмедиа не обсуждают эту тему, но две трети современного мира – монисты. Это критически важно. Ислам, иудаизм, христианство – монистические религии. За последние полтораста лет мир наелся слабостей монизма. Пусть XXI век не будет монистическим. Есть мужчины и женщины – и прекрасно.

Фундаментализм – типичный монизм. А монистический мир, по моему опыту, обречен на крах. Как и сам фундаментализм.

Правда, краткосрочно фундаментализм может побеждать. Америка приняла безумный сухой закон – плод монистического мышления. Но такой монизм со временем рушится. Сухой закон тоже издох.

Пора бы это понять. Потому я и твержу о мозге.

Ты уверен в своей стопроцентной правоте. Но во сне твое мнение молчит. Треть времени ты – другой. Шестьдесят шесть процентов, не сто. А учитывая человеческую способность ошибаться, даже при полной уверенности половина твоих убеждений – чушь.

Стена невежества порождается монизмом. Для дурака мир ограничен стеной. Он не видит другую сторону. Даже не подозревает о ее существовании.

Я постоянно подчеркиваю: человеку свойственно меняться. Да, это атака на монизм. В основе монизма – беспочвенная вера: «Я неизменен». Без этой предпосылки монизм невозможен. Признай свою изменчивость – и абсолютный фундаментализм рухнет.

«Все непостоянно» – в монистических религиях это ересь. Меняющемуся пророку не верят.

Поэтому города растут, информация течет рекой. Ближний Восток урбанизировался – и породил монотеизм. Закономерность.

Япония всегда была страной восьми миллионов богов. «Струи уходящей реки… они непрерывны; но они все не те же прежние воды» – строки из «Записок из кельи». Тоже не монизм. У нас не было примитивного единобожия.

А теперь? Незаметно монизм стал мейнстримом. При полном отсутствии глубоких корней и культурной базы.

Монизм против дуализма – в религии это монотеизм против политеизма. Монотеизм – религия городов, политеизм – религия природы.

Городская религия неизбежно скатывается к монизму. Почему? Горожанин слаб, ищет опору. Крестьянин силен – у него есть земля. Взгляните на Нариту[23]: десятилетиями государство пытается выселить людей – а они ни с места. Власть веками ломала зубы о крестьян.

Даже в эпоху Эдо: заморозили сословия, дали оружие только самураям, создали военное превосходство – и только так добились баланса с крестьянами. Настолько горожане слабы по природе.

Сила крестьян проста: человек должен есть, а еду производят они. После войны за одно кимоно давали горстку риса. Мое поколение это помнит.

Урок ясен: без базы человек – ничто. Теперь почти все стали горожанами – стали слабыми. В эту слабость и лезут религии. Особенно монистические.

Упростим до схемы: протестанты явно ближе к фундаментализму и урбанизму. Германские племена взяли христианство и переделали под городскую религию – получился протестантизм. Католицизм веками сплавлялся с племенными, природными культами германцев – и фактически стал политеистичным. Зайдите в итальянскую церковь: сотня святых на стенах, отдельная капелла для Марии и только в центре – Христос. Чем не многобожие?

Жесткий монотеизм – это ислам и протестантизм. Поэтому конфликт ислама с Америкой просто разборки монотеистов между собой.

Монотеисты не могут просто сказать: «Не сошлись – и ладно». Нет, обязательно: «Они – исчадия ада!» С обеих сторон. Комедия, если отойти на шаг.

Пишешь об этом – прибегают возмущенные читатели: «Ты что, антиамериканист?» Я ведь вообще не об этом, но монисту не объяснишь.

Эта ригидность пугает. Все больше людей с довоенным мышлением. Япония полна монотеистических идей. «Восемь углов под одной крышей»[24] – весь мир как одна семья под властью императора. Классика жанра. Только что обожглись – и снова за старое. Поразительно.

До эпохи Сёва император не был божеством. Существовала теория императора как государственного органа – вполне рациональная. Но началась война – и пошло обожествление.

Хотите понять, откуда берется фундаментализм? Из лени. Хочется простоты – фиксируешь все коэффициенты в мозге. Фиксация – это монизм. Проще жить, приятнее не думать.

Иэясу Токугава[25] сказал: «Жизнь человека – как нести тяжкий груз долгой дорогой». Многие ли сегодня с этим согласны? Я вижу жизнь не как долгую дорогу, а как обрыв.

Карабкаться по обрыву тяжко. Все хотят полегче. Сдаться фундаментализму – все равно что разжать пальцы. Летишь в пропасть вниз головой, зато легко.

Поднимешься на шаг выше – горизонт расширится. Но подниматься трудно. Отпустишь – рухнешь в бездну. Такова жизнь, по-моему.

Со стороны – трагедия. А падающему – своеобразная радость. Вот и все.

Каждый шаг вверх открывает новые дали, но дается с трудом. А невидимые пейзажи существуют. Я – как Иэясу, несу свой груз. Но надо двигаться…

Классический пример падения вниз головой – адепты сект. Среди моих студентов хватало таких, начиная с «Аум Синрикё».

С ними можно работать только индивидуально – таков мой учительский опыт. «Нет времени возиться» – охотно верю, но учительство такая профессия. Вдруг удастся кого-то вернуть? С этой надеждой я и сейчас трачу время на подобные разговоры.

Доходит ли до людей – не знаю. Я не жду простой отдачи – это бессмысленно. Но продолжать говорить – для меня один из смыслов жизни. Потому и остаюсь в образовании, хоть и ругаюсь.

Интеллектуальный труд – это нести груз. Думать – не развлечение. Этому я учу. Но если студенты хотят облегчить себе мышление – тут-то они и натыкаются на стену невежества. Дело не в способностях понимать. Дело в мотивации. Ее катастрофически мало.

Исчезает желание подняться на шаг выше ради лучшего обзора. Не понимают, что познание меняет картину мира. Мотивацией становятся девушки или конкуренция. Или облегчают жизнь, «изучая» учение какой-нибудь секты.

Шире говоря, пора переосмыслить место Японии в мире. Отрицаем монизм – надо предложить альтернативную универсальную идею. На каком принципе стоит Япония?

Монотеизм – универсальный принцип. Один всемогущий бог. Ислам, иудаизм, христианство – все об этом. Две трети мира. А что могут предложить остальные? Ничего грандиозного.

Но можно исходить из простого: человек есть человек. Это универсально. Убьет ли человек ближнего? Нет. Вот и универсальность.

Если Япония и должна на что-то опираться, то только на это. Не жадничайте. Это банальность? Может быть. «Билл Гейтс, на кой тебе столько денег? Поделись. Все равно при жизни не потратишь». Такой разговор должен быть возможен. «Уверен в своем мнении на сто процентов? А что ты думаешь во сне?» Такие вопросы нормальны.

Человек есть человек – тот самый здравый смысл из начала книги. Для меня это конечная универсальность. Не надо притягивать бога. С богом-монистом удобно – можно диктовать без возражений.

А утверждение «человек есть человек» кажется простым, но на самом деле оно чрезвычайно трудно для понимания. И все же другого пути нет. Мусульманин, христианин, иудей – ты же человек. Это может стать универсальным принципом.

На чемпионате мира японцы надели английскую форму и болели за Англию. Потом за Корею. Для других стран это немыслимо. «Все люди братья» звучит наивно, но идея человеческого единства в Японии может быть базовой. У нас не было жестких границ, этнических войн, кровавых полей. Инфантильно? Да, пожалуй. Но плохо ли это?

Сейчас везде идет монотеизация. Та же «объективность» NHK. Это становится нормой – и это тревожит.

Легкомысленные «я понимаю», «договоримся», «истина одна» – прямая дорога к монизму. А монизм – это крепостная стена. Внутри вроде безопасно. Но другая сторона исчезает из поля зрения.

Чужая позиция невидима.

Диалог невозможен.