Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Людмила Смилевска

Главный редактор: Мария Султанова

Руководитель проекта: Екатерина Васильцова

Арт-директор: Татевик Саркисян

Иллюстратор: Анастасия Децына

Корректоры: Евгений Бударин, Алина Духман

Верстка: Олег Щуклин

© А. Иванов, О. Сальманов, 2025

© Оформление. ООО «Альпина ПРО», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

История технологий – это история точек необратимого развития: моментов, после которых мир начинает работать по новым правилам.

Аль-Хорезми выделил алгебру как отдельную математическую дисциплину, впервые систематизировал решение линейных и квадратных уравнений и закрепил использование десятичной системы. Аль-Хорезми сформировал математический аппарат, без которого построение научной картины мира было невозможно.

Декарт внедряет координатный метод. Он дает способ описывать пространство числами, что приводит к появлению аналитической геометрии, математического анализа и всей классической физики, определившей индустриальную эпоху.

Лейбниц вводит двоичную систему. В дальнейшем именно она станет способом кодирования всей информации для хранения, обработки и передачи компьютером.

Эйнштейн формулирует теорию относительности, расширяя представление о пространстве, времени и энергии. На этой базе возникают современная космология, релятивистская физика и значительная часть технологий XX века – от атомной энергетики до GPS.

Идеи Тьюринга становятся фундаментом информатики и позволяют создавать универсальные вычислительные машины.

Появление стали меняет баланс сил между обществами. Общества, научившиеся работать со сталью, получали военное преимущество, захватывали новые территории, удерживали власть и формировали более крупные и устойчивые государственные образования.

Паровой двигатель перестраивает производство с ручного труда на механический. Это запускает индустриализацию, рост городов, массовое производство.

Радиосвязь меняет коммуникацию, военное дело, торговлю.

Пенициллин резко снижает смертность от бактериальных инфекций. Страны с доступом к антибиотикам получают демографический рост, рабочую силу и экономическую устойчивость.

Открытие структуры ДНК фактически запустило новую биологическую эпоху цивилизации. Понимание того, как кодируется и копируется при делении клеток наследственная информация, привело к появлению молекулярной генетики, биотехнологий и переходу медицины на другой уровень, а значит, оказало влияние на продолжительность и качество жизни многих живых существ.

Интернет радикально изменил экономику: снял географические ограничения, дал доступ к неограниченному числу потребителей и создал возможности масштабировать информацию практически без предела.

Развитие ИИ снова трансформирует экономику, позволяя переизобретать клиентские пути, автоматизировать сложные процессы и существенно повышать эффективность бизнеса.

Эта книга – о таких точках. О том, как отдельные идеи приводили к изменениям мышления, технологий, экономики и самого устройства общества. И о людях, которые первыми задают вопрос: «А что, если?»

Человек – поразительное существо. Если уж какая идея втемяшилась ему в голову, то он не успокоится, пока ее не реализует. Родные и близкие будут крутить пальцем у виска, друзья отвернутся от «свихнувшегося», знакомые будут указывать на него пальцем, обращаясь к своим детям: «Не делай как он!» А он знай себе будет мастерить в гараже свою мечту. И ведь непременно смастерит, зараза! Не он, так другой такой же энтузиаст.

Эта книга о том, как странные мечтатели шаг за шагом сделали наш мир таким, каким мы его видим сегодня. От абака – счетной доски, которая дошла до наших дней в виде устройства с костяшками на прутьях, называемого счётами, – до искусственного интеллекта, в очередной раз перевернувшего наше представление о возможном.

Даже формат книги – дань современным технологиям. Эту историю технологий мы писали два года на манер постов для телеграм-канала «Нецифровая экономика». Отсюда ее специфический «телеграм-канальный» стиль и ограничение в 4096 знаков. Иногда из-за этого лимита из историй вынужденно выпадали важные нюансы, но мы старались донести до читателя главное – наш мир держится на тех, кто мечтает и пробует. Даже если они, в сущности, не особо приятные люди.

Зато такой формат книги как нельзя больше подходит современному, «рваному», потреблению контента. Вам не нужно выделять время на ее прочтение, не обязательно запоминать, где остановились, – можно открыть ее на любой странице, прочитать на досуге одну, две или три главы и закрыть до следующего раза.

Надеемся, наши истории вдохновят вас мечтать, создавать что-то новое и не останавливаться на достигнутом!

Впервые суккуб – дьявол в образе прекрасной девы – посетил юного монаха Герберта Орийакского в 963 г. Последствием этой греховной связи стала внушенная лукавым неискушенному юноше любовь к наукам. Ибо чем еще, кроме как дьявольскими кознями, можно было объяснить то, с каким рвением этот крестьянский сын постигал книжные знания?

Есть предположение, что тяга к науке в итоге привела этого монаха в самый древний в мире университет – Аль-Карауин, что в марокканском Фесе, – одно из немногих мест в мире, где можно было приобщиться к настоящим знаниям. Среди алюмни – выпускников Аль-Карауина – было полно звездных персонажей: арабские ученые Ибн аль-Араби и Ибн Хальдун, еврей Маймонид. Среди них был даже один римский папа, так как сильно позже наш герой, монах Герберт, стал папой Сильвестром II. Но нам он интересен не этим, а тем, что он (не иначе как по наущению суккуба) первым попробовал ввести в обиход арабские цифры среди европейцев.

В арабских цифрах важно было, конечно, не их начертание, а идея, что одна и та же цифра может иметь разные значения в зависимости от расположения: 7 на первой позиции – это просто семь, на второй – уже семьдесят, на третьей – семьсот. Нам такая позиционная система счисления кажется очевидной, но во времена римских цифр она была революционной.

Хотя цифры и считаются арабскими, они появились около V в. в Индии. Правда, не все: цифры ноль тогда еще не существовало – не было смысла тратить знаки на пустоту, и ее обозначали пробелом. Как и у любого знания, путь цифр был неспешен: до Персии они добрались только в IX в.

В Багдаде, где халиф аль-Мамун создал Дом мудрости, были собраны лучшие ученые, и среди них – аль-Хорезми, автор трактата «Китаб аль-джебр ва-ль-мукабала» («Краткая книга о восполнении и противопоставлении»). От этого названия произошло слово «алгебра». Он-то и ввел в обращение индийские цифры. Его вкладом в придумку стало изобретение знака для нуля. Можно сказать, что после этого цифры «официально» стали арабскими.

В работах ученых Дома мудрости можно увидеть следы споров о том, надо ли менять системы счисления – в конце концов, Дом мудрости был создан как библиотека, которая в первую очередь должна сберечь наследие Античности. Замена того, чем пользовались Евклид или Архимед, могла выглядеть кощунством.

Тем не менее прогресс торжествует – полтора столетия спустя ученые Магриба и Аль-Андалуса, где поглощал знания монах Герберт из Орийака, уже вовсю пользовались десятичной системой. Правда, долгое время арабские цифры и сама система счисления были «тайным знанием» людей науки. В широкие же народные массы доставшееся от индусов знание пришло вовсе не по указам «сверху»: его носителями и распространителями стали арабские купцы, благо рынок, центр любого города, был лучшим местом для выхода знаний в массы.

В самом начале XIII в. Леонардо Пизанский, известный нам как Фибоначчи, узнав об арабских цифрах во время учебы в Алжире, возвращается в Европу и участвует в математических турнирах. Да, в те времена в шоу превращали не только схватки рыцарей: соревнования математиков были модным развлечением (почти как сегодня чемпионаты мира по программированию). Побеждал тот, кто считал быстрее и точнее соперников, и оперировавший позиционной системой счисления (то есть арабскими цифрами) Фибоначчи легко побеждал всех, кто мучился с римскими цифрами, чем обратил на себя внимание императора и его свиты.

Всем было интересно, как он умудряется так запросто побеждать, а Фибоначчи не делал из этого секрета, рассказывая об арабской десятичной системе и тайне числа ноль. Более того, в 1202 г. Фибоначчи выпустил «Книгу абака», ставшую хитом, и все занимающиеся наукой были отныне вовлечены в мир арабских цифр. Эффект их распространения приумножился благодаря давлению «снизу» – популярности среди торговцев.

И все же римские цифры исчезают из массового оборота только после 1440 г., когда распространяется книгопечатание. С тех пор вопросов об их возвращении больше не возникает. А для создания компьютера позиционная система счисления и вовсе стала неоценимым благом.

Ум ленив, человек рассеян и невнимателен. Поэтому все народы мира задумывались о том, как считать без ошибок, и каждый придумывал для этого свои приспособления. Но в Китае, Индии, Мезоамерике, Греции – словом, буквально везде – идеи совпали, и приняли, с небольшими вариациями, форму, которая получила название «абак» – доска, где счет велся с помощью нескольких рядов камней или других предметов.

Абак то входил в обиход, то исчезал и даже совсем забывался – случались времена, когда арифметика не имела значения в быту.

В «Темные века» европейцам было не до математики, считать было нечего. Торговли почти не существовало (монет тоже) – нечего было продавать. По всей Европе выращивали одно и то же, одевались в одно и то же, пользовались одинаковой посудой и инструментами. Дороги были опасны, сами купцы-чужаки выглядели как желанная добыча, а нет торговли – нет счета.

Это не означало, что математика умерла: например, ученый монах Беда Достопочтенный в VIII в. написал трактат, объясняющий, как считать на пальцах.

Но времена менялись, и вот уже римский папа Сильвестр II, обучавшийся в свое время в университете Аль-Карауин, пробует внедрять арабскую систему счисления, а вместе с ней абак. Они вызывают восхищение среди знающих людей, но в народ не идут.

В 1200 г. Леонардо Пизанский, известный как Фибоначчи, купец, вернувшийся в Европу из странствий по арабским странам, публикует «Книгу абака», где, помимо рецепта быстрого счета, основанного на арабских цифрах с их позиционной системой счисления, описывает одноименное устройство для счета.

Так что пусть революции счета «сверху», через папу римского, не вышло, зато начиная со времен Фибоначчи неуклонно идет революция счета «снизу» – от купцов: через ярмарки и рынки – а их становится все больше и больше – и торговлю, в которую постепенно вовлекаются примерно все жители Европы.

Век спустя Аматино Мануччи первым начинает вести двойную бухгалтерию – приход и расход. Систематическое изложение этого принципа появляется только в 1494 г., когда Лука Пачоли издает свою книгу «Сумма арифметики, геометрии, отношений и пропорций»: она очень быстро распространяется по всему миру, переводится (книгопечатание уже изобретено, и это способствует большим тиражам) и становится настольной книгой купцов.

Уже есть что считать, но беспокоят ошибки при вычислениях, и люди ищут способ упростить счет.

В Венеции первые мастерские по изготовлению абаков появляются в XIV в., и сам счетный прибор совершенствуется до XVII в. – времени, когда арабские цифры вытесняют римские. В ходу как абаки для так называемых абацистов, сторонников римских цифр, так и абаки для алгоритмиков, пользующихся арабскими («партии» воюют друг с другом, изощряясь в аргументах и оскорблениях).

Революционный переворот в массовом сознании в пользу арабских цифр начался с эпохи великих географических открытий и океанской торговли. Вдруг выяснилось, что купцы имеют дело с очень большими числами, требующими прекрасного владения арифметикой. И Европа оказалась готова к этому вызову: абак стал обыкновенным предметом в любой купеческой лавке и на любом торговом корабле.

Особого совершенства абак достиг в России, где стал известен как «счеты». Он попал сюда в XVI в., а развитие и распространение гаджета было связано с необходимостью считать доли копейки.

С 1874 г. мир стали заполнять механические калькуляторы шведа Однера, открывшего свой завод в Петербурге. Однако счеты не исчезли из обихода, и только столетием позже, в 1974 г., когда в СССР смогли наладить выпуск электронных калькуляторов, они стали медленно, но верно сдавать позиции.

Академические карьеры в старину делались не так, как нынче. Вот, например, Муса ибн Шакир, известный в Хорасане разбойник, однажды обнаружил в себе талант астролога. И талант этот настолько бил через край, что ибн Шакир, будучи не в состоянии держать это все в себе, сам явился к правителю Хорасана, который, испытав знания разбойника, признал в нем алима, то есть ученого, и, простив ему былые преступления, приблизил его к себе, назначив придворным астрономом и астрологом.

Правителем был аль-Мамун, сын благословенного халифа Харуна ар-Рашида. Он мечтал стать халифом вместо своего брата – и воплотил мечту, захватив Багдад и отрубив тому голову. А заодно порубив на куски еще чуть ли не половину багдадцев. Но времена были такие, что головы с плеч слетали часто, никого это не удивляло и ничего не меняло, в отличие от снов правителей. А аль-Мамуну однажды во сне явился Аристотель, объяснивший халифу всю пользу наук и даже рассказавший, как организовать обучение и изучение.

Так в Багдаде появился Дом мудрости – уникальное заведение, с которым, собственно, и связано понятие «Золотой век ислама», ибо золотой век – это успехи в науках и изучении природы, и его отсчет ведут с 813 г., когда Аристотель наставил халифа-братоубийцу на верный путь, а завершают 1258 г., когда армия монгольского хана Хулагу уничтожила Дом мудрости вместе с его книгохранилищем.

Аль-Мамун, конечно, ввел в Дом мудрости и своего любимого астролога. Впрочем, бывший разбойник вскоре умер, и халиф взял на себя заботу о трех его сыновьях и их образовании. Все трое стали блестящими учеными, оставившими след в истории. Поскольку все свои работы они подписывали тремя именами, то и остались в памяти как коллективный автор. Их называют Бану Муса – дети Мусы.

Среди множества их достижений в математике, астрономии и инженерном деле особой известностью пользовалась их «Книга хитроумных устройств», которая представляла собой описание ста удивительных механизмов с подробным объяснением того, как они работают. Сразу скажем, что большинство из их придумок будут востребованы лишь спустя тысячелетие. Практического применения в свою эпоху они не нашли – тогда хитроумные устройства ценились вовсе не как средство повышения производительности, а как поразительная диковинка.

Братьям ошибочно приписывают создание водяных часов из латуни, подаренных Харуном ар-Рашидом Карлу Великому (правители активно обменивались посольствами, заключая союзы против единоверцев – Аль-Андалуса и Византии). Часы отбивали бой и были украшены двенадцатью подвижными фигурками, каждая из которых соответствовала какому-то часу. Рассказывают, что Карл Великий никак не мог поверить, что такое чудо могло быть придумано и сделано человеком. Представляете, с каким удовольствием узнал об этом халиф?

Собственно, в такого рода эффектах, прославляющих державу правителя, и видели предназначение ученых. Что же касается упомянутой книги Бану Муса, то больше всего потомков поражал созданный ими «Флейтист». Эта фигурка могла играть несколько мелодий, а механизм устройства «Флейтиста», по мнению современных инженеров, был фактически первым программируемым устройством и старейшим из известных предтечей компьютера. Он приводился в действие с помощью потока воды.

Неизвестно, построили Бану Муса «Флейтиста» в реальности или нет, но их современник описывал чудо: на пруду во дворце халифа на лодке сидел целый механический оркестр из четырех фигурок, игравший мелодию за мелодией.

Судьба ученых в те времена была такой же, как и судьба любого придворного – могли казнить, побить, выгнать за малейшее неудовольствие. Однако Бану Муса всегда были в фаворе у всех правителей, хотя пережили как минимум десять халифов. Их книга уцелела, была переведена на латынь и известна европейцам. Говорят, о ней знал великий Леонардо, и ученые полагают, что куклы-автоматоны XVIII–XIX вв., которые производили фурор в Европе и стали вполне реальными прототипами первого в мире компьютера Бэббиджа, были сделаны с учетом достижений Бану Муса.

В 1455 г. в Майнце начался судебный процесс: уважаемый бюргер Иоганн Фуст, в нашем рассказе выступающий как инвестор, подал иск о взыскании 2026 гульденов с нерадивого заемщика, Иоганна Гутенберга.

Ответчик оправдывался несоблюдением условий контракта: Фуст должен был для поддержки проекта – печати Библии – платить 300 гульденов ежегодно, но этого не произошло, поэтому Гутенберг не смог вовремя завершить работу, на которой бы заработал деньги для расплаты.

Ростовщичество запрещено, Фуст объясняет, что не давал деньги в рост, а помогал Гутенбергу в работе, заняв для этого «у христиан и евреев», и обвинял Гутенберга в нецелевом расходовании займа.

Гутенберг и в самом деле «отвлекался» – на индульгенции, напечатав от 10 000 до 20 000. Спрос на них скакнул после захвата турками Константинополя: европейцы посчитали, что «последние времена» настали.

Суд встал на сторону заимодавца – Гутенбергу пришлось выплатить 1200 гульденов, отдать Фусту свою мастерскую со всем оборудованием и все книги.

Для справки о масштабах сумм: большой каменный дом в Майнце стоил тогда 100 гульденов.

Вместе с типографией Фусту достались подмастерья Гутенберга, и во времена, когда авторского права не существовало, это было ценнейшим активом: без них типография была бы просто захламленным зданием.

Некий Шёффер, подмастерье, давший показания против своего учителя, стал компаньоном Фуста. Забегая вперед, скажем, что он оказался талантливым печатником, автором массы новаций.

Раньше Шёффер был скриптором (переписчиком) в Париже, и в деле он разбирался. Он выпустит массу книг, женится на дочке Фуста и унаследует типографию, доживет до преклонных лет и покинет этот мир весьма богатым человеком.

К моменту суда Гутенберг завершал важнейший проект – печать Библии. Задумывался тираж в 180 экземпляров, из которых 30 особо дорогие – на пергаменте. Когда типография перешла в собственность Фуста, дело было почти завершено, оставалось допечатать 3 экземпляра.

Расчет Фуста понятен: если бы Гутенберг довел проект до конца, то Фуст получил бы упомянутые 2026 гульденов – долг в 1600 и проценты по нему.

Раньше Фуст предлагал Гутенбергу стать не заемщиком, а партнером, требовал доли в бизнесе, но получил отказ.

В те годы Библия стоила 60 гульденов. Речь, правда, шла о рукописных книгах (других-то не существовало), но кто же был способен понять разницу во времена, когда на весь христианский мир существовала всего одна типография?

Словом, арифметика Фуста была проста: 180 × 60 = 10 800.

А 10 800 лучше, чем 2026.

Правда, людей, располагавших такими деньгами, были единицы. Фуст сделал поправку на спрос, продавая бумажные экземпляры за 40, а пергаментные – за 75 гульденов, и все равно вышел в большой плюс.

Фуст решил расширить продажи и открыл бизнес в Париже, заручившись надежными контактами у Шёффера – в столицу мира съезжались тогда все платежеспособные.

Некогда король Франции Карл VII, тот самый, коронованный Жанной д'Арк (думали, что он «слегка с приветом»), узнав об изобретении Гутенберга, отправил парижанина в Майнц перенять это искусство, но что-то пошло не так, и Париж к моменту приезда Фуста книгопечатания не знал, а король к тому времени сменился.

В Париже Фуст продал 50 Библий, но скрипторы написали на него донос, обвинив в колдовстве: все его книги были абсолютно идентичны, а заглавные буквы выделены красным (написаны кровью?).

Впрочем, церковь посчитала печать книг делом богоугодным и угодившего в тюрьму Фуста отпустили.

Фуст сильно расширит книжный бизнес в Париже – и умрет в этом городе от чумы.

Гутенберг продолжит печатать книги, но самой большой его заслугой на этом этапе жизни станут его ученики (выращивание подмастерьев – тоже бизнес), которых назовут «дети Гутенберга»: они разнесут технологию по всему миру. Чему, кстати, сильно поможет отсутствие авторского права.

Четыре с половиной столетия автором европейского книгопечатания будут считать Фуста, и только в 1878 г. будет поставлена убедительная точка в споре об авторстве этого изобретения.

В 1642 г. 19-летний Блез Паскаль решил помочь в расчетах своему отцу, сборщику налогов, и придумал механическое устройство, считавшее точно и быстро. Канцлер Франции даровал ему королевскую привилегию (патент) на выпуск «паскалин» (так их назвали), но выгоды Паскалю это не принесло.

Нельзя сказать, что его машина опередила свое время: математики давно ждали ее.

Самый первый счетный прибор – абак – появился в III тысячелетии до н. э. в Вавилоне. Обыкновенные счеты, самым древним из коих, обнаруженным на территории современной Монголии, около 3000 лет – это развитие идеи абака. Но их польза была довольно ограниченной.

В 1622 г. священник Уильям Отред придумал логарифмическую линейку, с тех пор сильно изменившуюся внешне (первая «линейка» Отреда на самом деле была кругом), но мало – функционально.

Через год после появления устройства Отреда востоковед Тюбингенского университета и друг Иоганна Кеплера Вильгельм Шиккард разработал арифмометр – прибор, который принято считать первым цифровым, а не аналоговым устройством. Впрочем, современники об открытии Шиккарда так и не узнали: только позже будут найдены его письма к Кеплеру с подробным описанием его устройства.

«Паскалины», впрочем, тоже не получили широкого распространения: неразвитость технологий делала их производство слишком сложным. Но зато они на три столетия определили базу и структуру, коей будут пользоваться последующие изобретатели.

В 1673 г. появляется арифмометр Лейбница, плод его знакомства с великим Гюйгенсом: голландский астроном поразил немецкого ученого объемом расчетов, и Лейбниц сильно улучшил «паскалину», «научив» ее всем четырем арифметическим действиям. Это было очень популярное устройство, не обойденное вниманием Петра I, который такие штучки обожал – арифмометр Лейбница стал его настольным прибором.

Но лучший из арифмометров придумал в 1820 г. Тома де Кольмар, чиновник из Франции. Если бы он бедствовал, то мир стал бы пользоваться этим гаджетом раньше. Но тогда де Кольмар был богат, и серийное производство он начнет только в 1840-х гг., когда его капиталы растают и надо будет искать способ заработать на жизнь.

Ежегодно будут продаваться не менее 400 его арифмометров, он снова станет человеком состоятельным, а арифмометр прочно войдет в обиход.

Конечно, изобретательская мысль на этом не успокоилась: интересный механизм предлагает Чебышёв, а американец Болдуин в 1870 г. патентует собственную разработку, которую и называет «арифмометр». Именно тогда это название и закрепилось за всем типом таких устройств.

Наконец, в 1887 г. устройство достигает совершенства благодаря шведу Вильгодту Теофилу Однеру. Он имел уникальный талант придумывать нестандартные решения, благодаря чему его земляк Людвиг Нобель и пригласил его на свой завод в Петербурге. Однажды Однеру поступил заказ на ремонт арифмометра Кольмара, и он не просто отремонтировал его, но и придумал радикальные улучшения. Свой проект он презентует братьям Нобелям, и идея быстро воплощается в металл.

Вскоре Однер открывает свой завод, где производит арифмометры – самые компактные, надежные и «умные» на свете, что подтверждают золотые медали международных выставок. Эти арифмометры становятся самыми популярными в мире: до 1913 г. в одной только России, рынке для Однера скромном, будет продано 22 000 таких машин.

Сам Однер умер в 1905 г.; в 1918 г. завод отнимают у его наследников, а в 1924-м переносят в Москву.

В 1929 г. арифмометр получил наконец настоящее, советское имя – «Феликс», конечно, в честь Дзержинского. Остряки шутили: прибор назвали так потому, что он, как и Дзержинский, был железным.

Этот арифмометр выпускало множество советских заводов аж до 1979 г. Сложно сказать, сколько точно «Феликсов» было произведено; эту цифру оценивают в несколько миллионов штук.

Такие приборы можно было увидеть на столах в различных учреждениях еще даже в 1990-е, пока мир не захватили компьютеры.

Говорят, что механические часы изобрел в XI в. монах Герберт из Орийака. Часовые механизмы уже «расползаются» из родной Италии и украшают башни ратушей и монастырей. Они обрастают новыми качествами и совершенными механизмами, становясь гордостью и визитной карточкой городов, демонстрацией их достатка.

Спрос на миниатюризацию подогревают аристократы и богачи, появляются варианты напольных часов, а Петер Хенляйн из Нюрнберга придумывает даже карманные.

Часы повсюду, так что заказчики хвастаются уже не самими часами, а тем, как они украшены, какие мелодии играют. Механики придумывают фигурки и заставляют их двигаться под бой часов. Так что парадные, помпезные часы становятся целым театром в миниатюре.

Механика процветала, мастера занялись автоматонами – самодвижущимися фигурками, которые, вообще-то, были известны с IX в. Но спрос и предложение встретились в веке XVII: для мастеров такие фигурки были рекламой, для заказчика – пиаром.

Поветрие захватило даже Леонардо да Винчи (сохранились, правда, только чертежи). Остался в памяти и Хуанелло Турриано, создавший фигурку монаха, который вертел головой, целовал крест и мог даже «важно прогуливаться» благодаря колесикам на подошвах.

На Русь мода была завезена Лжедмитрием, поставившим у входа в кремлевские палаты «пса-цербера медного с лязгающей челюстью».

А почти через 70 лет, в 1673 г., мастер Петр Высоцкий, вывезенный из захваченного Шклова, сделал для русского царя львов, которые своим рыком, шевелениями лап и головы и жутким видом пугали царедворцев.

На XVIII в. пришелся пик развития автоматонов, а их главной звездой стал Жак де Вокансон. От других мастеров он отличался тем, что начал не с часовой мастерской, а с морга, где изучал строение человека, поразившего его совершенством.

Юности свойственны большие планы: на собрании монахов-минимов, к которым принадлежал ученик часовщика Вокансон, он рассказывает о намерении создать автоматоны, которые прислуживали бы братии при трапезах. За столь сатанинский замысел Вокансона изгнали, но питчинг сработал: у Вокансона появляются тайный спонсор и мастерская, и 10 лет спустя он демонстрирует в Лионе «Пастушка» в натуральную величину. Тот играет 12 мелодий на тамборе и флейте и обтянут кожей – иначе не удается добиться плотного прилегания губ и пальцев к отверстиям инструмента.

Мир восхищен, кардинал Флёри, первый министр короля Франции, делает Вокансона своим помощником, после чего о его автоматонах сведений нет. Говорят, он их уничтожил, сосредоточившись на станках. Его ткацкий станок-автоматон первым использует для программирования перфокарты, но опережает время. Зато в первые годы XIX в. изобретатель Жаккард, увидев его, создаст свой станок, о котором, в свою очередь, узнает англичанин Бэббидж, размышлявший над конструкцией компьютера.

Компьютер Бэббиджа останется лишь на бумаге, но идею перфокарт подхватят позже: так что от автоматона до компьютера – буквально один шаг.

Движущиеся фигурки делал не один Вокансон, но не всем удавалось найти покровителя. Так, Фридриху фон Кнауссу, придумавшему для управления одним из автоматонов клавиатуру для печати (изобретенная столетие спустя печатная машинка будет работать так же), не повезло: его шедевры обошли вниманием солидные господа. А вот швейцарский часовщик Пьер Жаке-Дро, чьи автоматоны являются вершиной этого искусства, достиг успеха.

Самые известные из шедевров Дро – «Музыкант», «Художник» и «Писатель». Копию последнего, самого сложного из них, бренд Montres Jaquet-Droz продает и сейчас. Первый «Писатель» мог писать 40 текстов, 80-сантиметровая фигурка состояла из 6000 миниатюрных деталей и управлялась сменными дисками. Эту идею компьютерщики тоже возьмут на вооружение.

Промышленный XIX в. с его паром и электричеством сильно снизит интерес к автоматонам, но наработкам их авторов найдется применение в новом мире.

Жозеф Мария Жаккард родился в Лионе в семье весьма состоятельного ткача. После смерти родителей он унаследовал дом, мастерскую с работниками, виноградник и песчаный карьер – словом, по меркам родного Лиона был чуть ли не богачом. Вот только родительское состояние он весьма быстро промотал, пустившись в сомнительные финансовые спекуляции, после чего женился на богатой вдове мастера фехтования.

Впрочем, ее состояние так же быстро и радикально уменьшилось, в чем, понятно, сам Жаккард виноват не был, а были виноваты негодяи-богачи, подавшие на Жаккарда в суд. Словом, когда подоспела Великая французская революция, Жаккард сразу примкнул к восставшим и даже сражался вместе с сыном в рядах Рейнской армии.

В итоге он и сына потерял, и промотанное состояние не вернул. Надо было как-то выживать, чем сын ткача из города ткачей и занялся: принялся совершенствовать ткацкий станок. И вот тут за изобретениями дело не стало: он создает станок с ножной педалью, затем станок для плетения рыбацких сетей и, наконец, станок для плетения узоров, тот самый, который позже принесет ему славу.

Одна беда: его изобретения работают плохо, со сбоями, часто ломаются, и заработать на этом у бедолаги Жаккарда никак не выходит. Но наконец в Париже, в Консерватории искусств и ремесел, Жаккард видит станок Жака де Вокансона, близкий к совершенству и вобравший в себя все преимущества своих предшественников – станков Бушона и Фалькона. Бушон, надо сказать, еще в 1725 г. придумал прообраз перфокарты, через отверстия которой могли проходить нити разного цвета с заданными интервалами, но только Жаккарду в результате огромных усилий удалось связать воедино весь процесс: барабанная подача ткани, попеременные иглы-челноки, крючки для протяжки нити и перфорированная лента.

Случилось это в 1804 г., однако горожане Лиона не встретили Жаккарда цветами и овациями. Более того, он вынужден был даже прятаться от соседей, так как побить его в городе ткачей хотел буквально каждый – лионцы всерьез были уверены в том, что этот неприятный тип задумал лишить их работы. Первый его станок был разрушен любезными земляками, когда о луддитах еще никто не слышал.

Но через год Лион посещает новоявленный император Франции Наполеон Бонапарт с супругой, и среди всяких других достопримечательностей ему рассказывают про станок Жаккарда. Император объявляет патент на изобретение собственностью города, Жаккарду выплачивается пенсион в размере 3000 франков, плюс изобретатель получает право на роялти в размере 50 франков за каждый проданный станок в течение последующих 10 лет. И хотя на деле Жаккард получал это роялти только до свержения Наполеона, за это время станков Жаккарда было продано 11 000 (!!!).

В 1815 г. Бретон решает отравляющую жизнь проблему с изготовлением перфокарт, заменяя их перфолентой, и продажи идут еще более бойко, станки экспортируются в Россию, Англию, США и даже в Южную Америку.

В Англии со временем об этом способе программирования рисунка на ткани узнает Чарльз Бэббидж, как раз занятый созданием компьютера (или, как он говорит сам, «разностной машины»), и перфокарты занимают важное место в его проекте.

В 1884-м тот же принцип применит Герман Холлерит, статистик из Вашингтона, создавший табулирующую машину для перфокарт. Это изобретение окажется просто блестящим – Холлерит будет сдавать его в аренду для проведения переписей населения в других странах, в том числе, например, в России (о планшетах с «Авророй» тогда речи еще не шло). Успех потом подтолкнет Холлерита к желанию масштабировать такие технологии, чем он и займется, став одним из отцов-основателей IBM.

Что же касается Жаккарда, то он проживет долгую по меркам своего века жизнь, будет обласкан наградами и признанием, станет если не богатым, то уж точно состоятельным человеком, академиком и кавалером орденов многих стран, оставит свое имя и в истории ИТ, и в памяти потомков, которые поставят ему памятник в родном Лионе на том самом месте, где некогда горожане уничтожили его первый станок.

Где-то около 1530 г. некий каменотес Юргенс из Брауншвейга изобрел ножную прялку, освободившую пряхе обе руки для работы, – и началось! Конечно, поначалу мир менялся не слишком быстро (учитывая временной отрезок от неолита до Юргенса), но перемены имеют свойство ускоряться. Камушек, брошенный каменотесом, в итоге кардинальным образом изменил прядильное и ткацкое дело: в 1779 г. англичанин Кромптон добился совершенства – его мюль-машина заменяла труд 40 человек!

Нельзя сказать, что это изобретение понравилось всем: король, например, одобрил его, наградив Кромптона огромной суммой в 10 000 фунтов, владельцы фабрик тоже быстро оценили новинку, а вот рабочие были просто в панике: их труд заменяла машина, их заработки могли исчезнуть. И они перешли к превентивным мерам – решили уничтожить конкурентов. То есть разломать машины.

История помнит это как «восстание луддитов» – по имени легендарного (скорее всего, реально не существовавшего) вожака – Неда Лудда, который якобы первым сломал пару чулочных станков. «Новость» об этом мифическом деянии всколыхнула массы, пример Лудда оказался заразительным, и в 1811 г. погромы прошли по всем заводам Англии. Королю пришлось в разгар войны с Наполеоном отзывать с фронта войска, чтобы самыми жестокими способами (казнями и каторгой) утихомирить восставших, на что ушло аж два года.

Луддиты были правы, машины повлияли на ситуацию с рабочими местами: их оказалось… так много, что некем было заполнить. Спрос на промышленную продукцию вырос невероятно, фабрик в Англии появилось столько, что рабочих рекрутировали по всей Европе, делая ставку на бедных ирландцев, которым можно было платить меньше. Но дефицит рабочих рук был таков, что платить в итоге пришлось больше всем (и ирландцам тоже). Всего одна цифра: за полвека, прошедших с изобретения Кромптона, потребление хлопка для переработки в Англии выросло в 1800 раз.

Историю луддитов все более или менее помнят из школьных учебников, но она вовсе не была единственной. Любое новшество, которое можно было воспринять как покушение на рабочие места, вызывало смуту, хотя и не всегда заканчивалось разбиванием машин и черепов.

В конце XIX в., например, мир в ужасе ожидал, что электричество оставит без работы миллионы – потому что куда деваться фонарщикам? Или, например, автомобили – а что будет с извозчиками? Да что там говорить, вот появилось кино: и что теперь делать актерам театров?

Но каждый раз вдруг оказывалось, что новшество не уничтожает рабочие места, а, наоборот, создает новые. Вместо сотен тысяч фонарщиков появились миллионы электриков; исчезли извозчики и биндюжники, но появились шоферы, многократно превосходящие числом королей гужевой тяги; появилось кино и заняло уникальную нишу, создав сотни тысяч рабочих мест – и так далее. Так всегда было и так всегда будет.

Современные нам опасения тоже вполне оправданы. Страх перед роботизацией: ведь заводы теперь станут безлюдными и куда деваться рабочим? Страх перед AI: длиннющий перечень «профессий под списание» пополняется чуть ли не каждый день. Страх перед беспилотными средствами передвижения: поезда уже ездят сами, на очереди автомобили, а потом и самолеты – машинисты, водители и пилоты останутся не у дел!

Или кто-то думает, что роботизация, беспилотники и искусственный интеллект никак не повлияют на нашу жизнь? Нет, все прогнозы оправданны!

И… что будет?

Дальше каждый имеет право пофантазировать самостоятельно, авторы не рвутся навязывать читателю свое ви́дение будущего. Но одно можно сказать совершенно точно: человечество обязательно решит, чем занять освобождающиеся рабочие руки и головы. Дай человеку волю, и он точно найдет, куда податься и как заработать. Если его, человека, конечно, не отвлекать всякого рода нацпроектами по «обучению» или «переквалификации» или всевозможными «дорожными картами».

Клод Шапп придумал оптический телеграф в 17 лет – и вовлек в это дело своих братьев. Но тогда, в 1780-м, рассказать об их изобретении было некому: вельможи их не принимали, денег на реализацию проекта взять было негде.

Но в 1793-м бывшего голодранца, а ныне гражданина Французской Республики, выслушал Конвент. Идея семафорного сообщения изумляет депутатов, и за нее берутся немедленно. В следующем году уже запускают линию оптической связи между Парижем и Лиллем.

Два города на расстоянии 225 км связали 22 башни с семафорами. Сигнал от башни до башни передавался с помощью устройства в виде поперечины с рукоятками. Изменяя их положение, суммарно можно было получить комбинацию из 196 символов. Сообщения передавались по цепочке. В хорошую погоду сигнал можно было разглядеть с помощью подзорной трубы.

Один знак долетал от Парижа до Лилля за две минуты, а вполне содержательное (но очень коротенькое) сообщение можно было передать примерно за 10 минут. Это устройство способствовало успехам армии Наполеона: он всегда был осведомлен о событиях в своих владениях и мог реагировать на них куда оперативнее, чем противник.

Братья Шапп узнали о таком способе коммуникаций из античной истории – правда, назывался этот механизм тогда не «семафор» (это слово придумал Клод Шапп), а «фриктория». Эта система передачи сигнальных огней использовала квадрат Полибия: тот поместил все буквы в поле 5×5, где нашлось место всему греческому алфавиту (24 знака). Две группы факелов на каждой башне могли передавать слова. Например, если в квадрате слева факел показывал 2 (по вертикали), а справа – 5 (по горизонтали), то получалась буква «к».

Идею унаследовали римляне и карфагеняне, она существовала в Византии в виде системы маяков: сигналы шли по береговой линии, и об этом помнили еще в IX в. Но в Средние века жизнь упростилась, даже дороги поддерживать в рабочем состоянии – и то не могли, куда уж там думать о связи.

Возродил семафор Роберт Гук в 1684 г., а еще через 18 лет французский механик Амонтон показал свое устройство при королевском дворе. Однако оба девайса вскоре были забыты, пока идею не возродили братья Шапп, чей успех вызвал волну новых разработок. Среди них особо выделяют семафор Августина Бетанкура: в 1798 г. он построил линию Мадрид – Кадис и создал совершенную систему передачи сигналов.

В России Иван Кулибин делает свой семафор еще в 1794 г., на волне слухов из Франции. Но внедрять начали систему Бетанкура, когда тот в 1808 г. бежал в Россию (его позвали, впрочем, не для этого, а как архитектора). Правда, дальше связи столицы с Царским Селом и Кронштадтом дело не пошло. Пока в 1839 г. Николай I, настрадавшийся во время междуцарствия 1825 г. от долгих переговоров с засевшим в Польше братом Константином, не задумал грандиозный проект – оптическую связь с Варшавой (1200 км). Заметим, что к этому времени Шиллинг уже семь лет как изобрел вполне пригодный электрический телеграф.

Самой густой сетью оптических линий связи была покрыта Швеция, где Абрахам Эделькранц, услышав что-то о работе Шаппов, сделал семафор собственной конструкции. За свои деньги он строит вышки в королевском замке Стокгольма и загородном замке и передает стихотворение, написанное им на 14-й день рождения короля. Король в восторге и велит развивать сеть. Когда в 1808 г. русские захватывают Аландские острова, то оказавшийся в их тылу семафор, на который они не обращают внимания, продолжает работать и сообщать шведам о перемещениях русских войск.

Идея обмена сообщениями оказывается настолько удобной, что линии оптической связи появляются везде: даже далекий остров Тасмания строит свои семафоры.

Эпоха эта, впрочем, длилась недолго: до изобретения электрического телеграфа. Как водится, там, где предыдущая технология была хорошо развита, внедрение идет медленно. Французам ломать работающие семафоры жалко, строить новую систему накладно, власти медлят. В итоге телеграф конструкции Бреге (внука основателя знаменитой часовой компании), изобретенный еще в 1842 г., внедрять там начнут только в 1870-е.

Описанное нами ранее триумфальное шествие оптического телеграфа не могло не заинтересовать предприимчивых дельцов. В 1832 г. два биржевых игрока из Бордо, братья-близнецы Франсуа и Луи Бланы, подали заявку на открытие частной оптико-телеграфной линии. Братья полагали, что проект быстро окупится, так как существующие линии были загружены государственными депешами, что называется, под завязку. Французское государство, впрочем, монополии на быструю связь лишаться не собиралось, так что братьям было решительно отказано.

Близнецы, будучи людьми деятельными, остро нуждались в быстром получении информации (как и любой биржевик). Их интересовали котировки акций в Париже, а вести оттуда поступали с почтовой каретой, которая двигалась до Бордо пять дней. Кроме того, братья были склонны к манипуляциям, если не сказать махинациям: еще в детстве они сбежали из дома с бродячим цирком, устроившись в ассистенты к карточному фокуснику, поразившему их воображение.

В итоге они своего добились, найдя в системе слабое звено: братья Блан подкупили телеграфиста в Туре (это примерно на полпути из Парижа в Бордо), предложив ему 1500 франков в виде стартового бонуса, 150 франков ежемесячно плюс еще 20 за каждое сообщение – неплохой приработок для человека, чей рабочий день стоил 1,5 франка.

Сама схема выглядела так: агент братьев в Париже, получив котировки, отправлял в Тур посылку (возможно, ее доставляла та же почтовая карета, что везла в Бордо данные о биржевых котировках). Содержимое посылки было невинным – перчатки, носки или галстуки (прилагаемая опись сообщала, что получателю посылают образцы товара). Но телеграфисту оно говорило о росте, падении или равновесии акций, а цвет указывал на размеры колебаний.

Далее в дело вступал телеграф. Суть оптического телеграфа в том, чтобы попытаться в мощную подзорную трубу разглядеть сигнал с передающей вышки, отстоящей от принимающей примерно на 20 км. Такой метод предполагает ошибки, а значит, существовал и знак отмены предыдущего сообщения.

Сообщения от отправителя до адресата шли последовательно, так же, как и передавались, со всеми «отменами», так как телеграфист мог передавать сообщения только последовательно, сигнал за сигналом. Иными словами, до Бордо сигнал приходил со всеми теми «вставками», что делал сообщник в Туре – в последовательности его «отмен» и содержался код, указывающий братьям на то, какие события произошли на парижской бирже.

Не стоит объяснять, как биржевой игрок может распорядиться информацией, которая станет доступна остальным только через пару дней (когда почтовая карета доедет, наконец, до Бордо). Братья Блан, получившие за два года 121 сообщение, быстро богатели, но никому и в голову не могло прийти, что дело тут не чисто. И никто не догадался связать воедино их успехи с неожиданным обогащением телеграфиста в Туре и других участников цепочки (всего в схеме было задействовано около полдюжины человек). Пока не случился «черный лебедь»: телеграфист в Туре не на шутку заболел и, решив, что настал его последний час, на смертном одре поделился секретом обогащения со своим сменщиком.

Сменщик оказывается человеком честным и в мошеннических играх участвовать не собирается: он докладывает обо всем начальству. Скандал, суд – а как же, налицо целая преступная группа, причем руководителей этой ОПГ, братьев Блан, хватают первыми – и отпускают. Потому что во Франции как раз время торжества Закона, а в Законе нет наказания за такого рода преступления. Правда, после этого случая оно там появится – сам казус станет основой для внесения поправок.

Собственно, на этом заканчивается история о первых хакерах, проникших в государственную сеть передачи информации. Позже склонность братьев Блан к махинациям приведет их к созданию казино в том виде, в каком мы его знаем. Луи, правда, рано умрет, а Франсуа прославится как человек, придумавший «зеро» и сделавший Монте-Карло игорной столицей мира. А живи они сегодня, их таланты наверняка были бы востребованы в мире криптовалют.

В начале XIX в. мир воспылал вынужденной любовью к математике: слишком уж дорого обходились ошибки в вычислениях, особенно в навигации, строительстве и артиллерии. Франция даже запустила гигантский нацпроект по созданию математических таблиц, в котором было занято несколько тысяч математиков.

Англичанин Чарльз Бэббидж, посетив Францию, понял, что Англия колоссально отстала в области математики, и, вернувшись, создал британское Аналитическое общество. А вот во французских таблицах Бэббидж с огорчением обнаружил множество грубых ошибок: даже лучшие математики мира, как и все люди, подвержены невнимательности, усталости, рассеянности. Качество расчетов можно было поднять, только искоренив человеческий фактор.

Ответ Бэббиджа был как революционен, так и очевиден в век металла, пара и механизмов: надо создать машину, которая не ошибается и не устает. В 1819 г. математик решает, что если использовать метод конечной разницы, то можно ограничить машину операцией сложения, и она получает название «разностной».

Через три года Бэббидж торжественно демонстрирует нагромождение рычагов, шестеренок и блоков – «малую разностную машину», умеющую оперировать 18-разрядными числами с точностью до восьмого знака после запятой. Не делая ошибок и не уставая, намного опережая человека в скорости вычислений.

Газеты трубят о невероятном прорыве, буквально как сейчас о генеративном AI: «Будущее наступило!» Однако машина для серьезных работ не подходит, и Бэббидж задумывает «большую машину», которая позволила бы создавать математические таблицы быстрее, дешевле и качественнее тысяч математиков, – и получает от научных обществ Британии на свой проект 1500 фунтов. Машину он рассчитывает построить за три года, но мешают слабые возможности промышленности: затраты достигают 3500 фунтов, а работа стоит на месте. А в роковой 1827 г. ему и вовсе становится не до проекта: он теряет отца, жену и двух детей.

Пережив личную трагедию, Бэббидж возвращается к идее в 1830 г. Парламент выделяет ему 9000 фунтов. Однако организатор из Бэббиджа плохой: он занимается микроменеджментом, но его решения одно неудачнее другого; меняет инженеров, но каждый следующий оказывается хуже предыдущего, а с уволенными инженерами ведет патентные войны.

Но главное – его постоянно отвлекают новые яркие идеи. Почти каждый такой проект оканчивается изобретением: водолазный колокол, спидометр и тахометр, офтальмоскоп и сейсмограф и многое другое. Бэббидж занимается реформой почты, пишет труд об экономике, закладывает основы геологоразведки и минералогии. Он блестящий астроном. По его статьям учатся металлурги. Его дом становится своего рода салоном для гениев эпохи.

К своей машине Бэббидж возвращается урывками. Теперь это уже аналитическая машина, способная на большее, чем складывать числа. От программируемого ткацкого станка француза Жаккарда он берет принцип управления с помощью перфокарт. Он сокращает число деталей с 24 000 до 8000, а вес уменьшает почти на треть. Он разделяет машину на «склад» (память), «мельницу» (процессор) и устройства ввода/вывода.

Но все это – проект, на реализацию нужно еще 17 500 фунтов. Бэббидж приносит свои чертежи и расчеты в парламент, но депутаты уже потеряли веру в машину. Найдись среди них прозорливый государственный деятель, компьютерный век наступил бы гораздо раньше.

Как и сложись по-иному судьба дочери Байрона Ады Лавлейс. Она не только написала первую программу для машины, но и предложила Бэббиджу профинансировать проект, если она станет его директором. К ее изумлению, Бэббидж согласился, но этому помешала ранняя смерть Ады.

В 1864 г. пожилой Бэббидж ставит в проекте точку, предсказав, что к нему вернутся не раньше чем через полвека. До создания Говардом Эйкеном Mark I остается 80 лет.

Бэббидж умер в 1871-м, а 120 лет спустя Лондонский научный музей построит по его чертежам работающую Большую разностную машину, которая обойдется в $2 млн, что соответствует тем 17 500 фунтов, которые так и не дал Бэббиджу английский парламент.

Лондонское светское общество было взбудоражено: смутьян, денди и дуэлянт, поэт лорд Байрон женился, и на ком – на девушке в высшей степени религиозной и добродетельной (не считая странности увлечения математикой). Делались даже ставки на то, как долго продлится этот удивительный брак. Выиграли оптимисты: брак продержался почти целый год. Лорд Байрон успел даже увидеть, пусть и всего однажды, свою новорожденную дочь и дать ей имя Ада – «потому что древнее и короткое».

Мать воспитывала дочь по-своему: занимаясь с ней математикой. И той наука была в радость, ведь ею можно было заниматься не вставая с кровати (с которой в юности крайне болезненная Ада три года вообще не могла подняться).

В 17 лет Ада прибывает в Лондон. Будучи особой знатной, она представлена ко двору, но, что еще важнее (для истории и для нас), она представлена Чарльзу Бэббиджу, человеку необычайных, разнообразных и ярких дарований. Вся Англия мечтает попасть на его приемы, где бывают Фарадей, Диккенс и другие знаменитости. Своим гостям (в том числе и Аде) он с удовольствием показывает прототип машины, которая должна заменить людей в математических расчетах. К изумлению Бэббиджа, юная девушка обнаруживает понимание задачи и настоящий, подкрепленный умными вопросами и замечаниями интерес.

Они подружились и продолжали общаться, каждый занимаясь своими делами: Бэббидж пробивал в парламенте финансирование своей задумки, Ада вышла замуж за лорда Уильяма Кинга, ставшего вскоре графом, а его жена с тех пор – графиней Лавлейс. Графиня рожает троих детей и занимается математикой – без каких-либо целей, просто для души. Школ для дам тогда еще не существует, так что профессора математики занимаются с ней индивидуально, и все в один голос отмечают ее фантастические способности. Будь она мужчиной, они бы даже заговорили о ее таланте – или даже о гениальности, но к таким признаниям в отношении женщины викторианская Англия еще не готова.

Между тем в Англии проект по созданию машины для расчетов буксует, и Бэббидж ездит по миру, рассказывая о своем замысле. Среди слушателей его лекции в Турине в 1842 г. оказывается талантливый военный инженер Луиджи Менабреа (позже он станет премьер-министром Италии). Он пишет статью на французском, где описывает идею Бэббиджа по своим записям его лекции и излагает мысли насчет перспектив самой машины. Бэббидж знает очень многое, но не французский, и Ада берется перевести для него этот текст. Вот только записи Менабреа ей кажутся незавершенными, и она просит разрешения снабдить их комментариями. Бэббидж только за – он уже оценил математический ум Ады.

Работа заняла месяцы, в течение которых Ада общается с Бэббиджем письменно, буквально в режиме мессенджера. Иногда они обмениваются записками по шесть раз в день, так что Бэббидж, один из реформаторов английской почты, может быть доволен расторопностью почтальонов.

В результате перевод статьи Менабреа оказывается снабжен 52 страницами комментариев Ады. Часть комментариев посвящена алгоритму вычисления чисел Бернулли, ставшему по общему признанию первой в истории компьютерной программой.

К тому времени Бэббидж уже использует для своей машины прообраз перфокарты, «срисовав» ее с ткацкого станка Жаккарда, и Ада пишет о возможности делать таким способом записи программ. Более того, она предвидит, что машина сможет писать музыку и картины и «откроет такие пути в науке, которые нам и не снились».

Не желая ждать, пока Бэббидж наконец соберет свою машину, Ада предлагает ему возглавить этот процесс самой, и тот готов уступить ей штурвал. Она развивает бурную деятельность, общается с Джорджем Булем, автором идеи двоичного кода, ее муж готов вложить в дело деньги. Но увы, Ада заболевает чахоткой и в возрасте 36 лет умирает.

Бэббидж так и не стал создателем первого компьютера. А вот Ада Лавлейс вписала в историю свое имя как первый программист во времена, когда еще не было ни компьютеров, ни суфражисток, а до предложения Клары Цеткин праздновать в марте Международный женский день оставалось еще более полувека.

В 1829 г., когда Семен Николаевич Корсаков, временно оставив службу по болезни, отбыл в свое поместье, научного объяснения природы болезней еще не было. Поэтому он по настоянию родных испробовал на себе гомеопатию. Болезнь как раз на время отпустила его, и он, связав улучшение с волшебными свойствами своих гомеопатических снадобий, решил облагодетельствовать крестьян, открыв прием в поместье.

За год он принял более 4000 человек, и поток больных заставил его думать об ускорении процедур. Для этого Корсаков применил «машину для усиления естественного интеллекта», призванную механизировать диагностику и подбирать лекарство и дозировку. Он назвал это устройство компаратором.

Это была конструкция из двух рамок, каждая из которых соответствовала какому-либо явлению и была заполнена дощечками на проволочках. Дощечки обозначали признаки явлений. На одной рамке они были со штырьками, а на другой – с отверстиями. Чтобы сравнить два явления по нескольким признакам, нужно было задать эти признаки в рамках, передвигая дощечки влево или вправо, а затем совместить их. Можно было задавать параметры, «загружая» их с помощью перфокарт: участник войны с Наполеоном, Корсаков видел их в Париже, изучая принцип работы станков Жаккарда.

Применение своим разработкам Корсаков, служивший по статистическому ведомству, видел весьма широким и считал, что изобретение представляет общественно значимую ценность. Потому от патента он отказывается, зато в 1832 г. издает на французском брошюру «Начертание нового способа исследования при помощи машин, сравнивающих идеи», где на 28 страницах излагает принцип действия компаратора.

В том же году он представляет свою машину Академии наук – и получает отрицательный отзыв. Чаще всего вспоминают ироничную фразу из отзыва ученых: «Г-н Корсаков потратил слишком много разума на то, чтобы научить других обходиться без разума». Остроумное описание нынешних AI-инженеров. Но не приняли его работу не из-за этого:

«Члены Комиссии замечают, что этот метод… может быть приложен лишь к некоторым наукам, да и то для каждой из них потребовалось бы составить отдельную таблицу; последняя в большинстве своем имела бы огромные размеры и потребовала бы затрат… не соответствующих пользе, которую… можно было бы получить от этого прибора».

Слишком big data для анализа. Комиссия полагала: нужно будет затратить много сил, чтобы «загнать» массу информации в перфокарты. Неприлично много по сравнению с ожидаемым результатом. Несколько лет спустя англичанин Чарльз Бэббидж столкнется с теми же проблемами в своем отечестве.

Неизвестно, узнал ли Корсаков о разностной машине Бэббиджа, пусть и задуманной на иных принципах, чем его компаратор. Мы также не знаем, пробовал ли Корсаков вернуться к своему изобретению позже. Карьера его была удачной, он дослужился до действительного статского советника (генеральский чин), был на короткой ноге с членами императорской фамилии, его сын стал генерал-губернатором Сибири (город Корсаков на Сахалине назван в его честь). Да и вообще род Корсаковых был богат, славен и влиятелен, но Семен Николаевич этими преференциями так и не воспользовался.

Нет ни единого намека на то, что в России или за рубежом когда-то вспоминали об изобретении Корсакова. Холлерит, статистик из Америки и один из основателей IBM, построит свой табулятор в 1888 г., ничего не зная о Корсакове и заново придумывая все то, что Семен Николаевич реализовал на полвека раньше.

Кибернетика Корсакова и его машины исчезнут из памяти более чем на полтора века. Хотя историки нашли прошение и отношение комиссии по делу Корсакова еще в 1961 г., эти документы умудрились потерять. В 2009 г. оригинальную брошюру Корсакова обнаружили в библиотеке итальянского студенческого городка.

Так что можно смело гордиться «русским следом» в создании самого первого компьютера в истории человечества. Вот только, как это часто случается в отечественной истории, след этот оказался следом на воде, не оставив после себя в развитии кибернетики и компьютерной механики решительно ничего.

Типография, доставшаяся от отца, неплохо кормила шведа Георга Шутца, вот только контента постоянно не хватало: все время нужно было находить для печати что-то новое. Так Шутц увлекся переводами с английского, которым овладел очень хорошо, – например, перевел Шекспира и Вальтера Скотта на шведский.

Но вскоре он обнаружил, помимо художественной литературы, и другую золотую жилу – переводы научных статей. Тиражи их были небольшими, а платили за подписку на них очень даже неплохо.

В один прекрасный (по-настоящему!) день в 1837 г. Георгу в руки попала статья доктора Дионисия Ларднера из Эдинбурга «Вычислительная машина Бэббиджа», где был описан механизм устройства, позволявшего выполнять очень сложные математические расчеты.

В те годы сложные и рутинные вычисления производили с помощью напечатанных в форме справочников математических таблиц. Но чтобы создать эти таблицы, тысячи людей рассчитывали их вручную. Таблицы отлично раскупались моряками, строителями и военными, и Шутца, как издателя, захватила идея создания такой машины: таблицы стоили дорого, цифры не требовали перевода, и такие справочники имели не стесненный государственными и языковыми границами сбыт.

Правда, Шутц ничего не понимал в механике и математике. Отсутствие базовых специальных знаний, возможно, остановило бы современного человека, но не человека первой половины XIX в. «Не знаю – узнаю, выучу, не беда», – наверное, решил Шутц (вполне в духе своего времени).

И таки выучил, несмотря на очень солидный по меркам его века возраст – 42 года. Его родная Швеция, кстати, была лидером в Европе по средней продолжительности жизни – 47 лет. Так что в далекое будущее он вглядывался с оптимизмом.

К созданию машины Шутц подключил сына Эдварда, которого идея отца увлекла настолько, что ради работы над ней он даже бросил учебу в Королевском технологическом институте.

Шутц посчитал делом чести сообщить о своей работе Бэббиджу и получил в лице изобретателя горячего сторонника своего дела – Бэббидж с азартом вникал в детали, давал отличные советы, рекламировал работу Шутцев как только мог и где это только было возможно.

Дело оказалось очень затратным – уже через восемь лет Шутцы потратили все сбережения и лишились кормилицы-типографии. Безденежье заставило прекратить работу, и по совету Бэббиджа, который попал в такую же ситуацию и для которого такие попытки окончились ничем, они обратились в шведский парламент. В отличие от прогрессивного парламента Англии, шведский счел дело важным и перспективным и выделил 280 фунтов (Бэббидж просил у парламента Англии 17 000), а через год выделил еще столько же уже без запроса от Шутцев: шведские парламентарии говорили о «необыкновенном энтузиазме и самоотверженности изобретателей, заслуживающих всяческой поддержки и поощрения».

Работа заняла у Шутцев 17 лет. Машина оказалась сильно проще, чем задумывал Бэббидж. Англичанин хотел, чтобы та работала с числами длиной в 31 знак и многочленами 7-го порядка, шведы же ограничились 15 знаками и 4 порядками. Но все равно машина произвела фурор – сначала в Королевской академии Стокгольма, а через год, в 1855 г., на Всемирной выставке в Париже, где получила золотую медаль.

Бэббидж лично, за свои деньги, выпустил к выставке плакаты с разъяснениями о том, как работает машина и для чего может применяться.

Компактное устройство (размером чуть меньше рояля) Шутцы воспроизводили несколько раз – у них появились заказчики. Выставочный образец из Парижа сразу же уехал за океан – его выкупила обсерватория в Олбани. А самую мощную машину заказало… правительство Англии, у которой своей собственной, английской машины так и не появилось.

В Швеции идеи Бэббиджа и работа Шутцев имели продолжение: доктор Мартин Виберг в 1860 г. на бумаге, а в 1875 г. в металле создает устройство размером со швейную машинку, которое весь мир будет несколько десятилетий использовать для создания логарифмических таблиц.

Однажды учитель Роуленд Хилл зашел на почту, где увидел плачущую девушку. Джентльмен поинтересовался, что случилось и чем он может ей помочь, – выяснилось, что девушка не может получить письмо от жениха. Письма тогда оплачивал получатель, стоило оно шиллинг (это больше дневного заработка английского рабочего), а таких денег у нее не было.

По легенде, именно эта история заставила учителя задуматься о реформе почты. Благо у него уже был опыт разработки планов реформы образования.

Хилл, умный и внимательный, видел то, что сложно увидеть даже человеку с цепким умом: он видел перемены в жизни вокруг себя, а поймать такое ощущение очень сложно.

Сцена на почтамте произошла в 1835 г., торговля массовым товаром тогда уже стала заменять торговлю диковинками. Если не так давно, еще на памяти Хилла, прибыль приносили пряности, драгоценные металлы и камни, то сейчас создавался массмаркет, рынок вещей, о которых никто не знал еще совсем недавно, теперь же оказавшихся нужными каждому, благо массовый завоз или производство снижают цену. Продавали и новые товары, такие как хлопок и чай, кофе и табак, металл и уголь, – словом, люди научились создавать рынки, улавливать потребности, порождать новые и удовлетворять спрос.

Кроме того, в Англии это было время бума железных дорог – поезда мчались через всю страну с безумной скоростью в 20 км/ч, а значит, появлялись дополнительные ресурсы, способные экономно и качественно заменить довольно дорогие в содержании почтовые кареты.

«Придумав» почту, Хилл пришел со своими идеями, разумеется, в парламент, где его поддержало лишь несколько депутатов. Остальные не особо стеснялись в выражениях: «глупости», «безответственность», «основано только на предположениях» – вот малая часть того, что услышал Хилл. Проект завернули.

Депутатам было плевать, что почта безнадежно убыточна и дорога, а письма постоянно теряются. Они напирали на традиции и «порядок», подразумевая под этим словом сохранение текущего положения дел. И, конечно же, своих постов.

История преодоления Хиллом этого непонимания, того, как глумление сменилось осознанием его правоты, – тема для отдельного романа с сюжетными поворотами похлеще «Карточного домика»[1]. Но в 1840 г. Хилл наконец получил карт-бланш на реформу почты.

Он установил, что отныне платит за письмо не получатель, а отправитель. Это дало не только предоплату за услугу, но и возможность вести учет корреспонденции и ее сортировку. Попутно Хилл избавился от плутов, которые не платили за письмо, а всю информацию от отправителя получали через условные коды на конверте.

Раньше письмо оценивалось по множеству параметров, почтовый работник измерял вес, размер, считал количество листов и оценивал расстояние – Хилл убрал это все, оставив единственный критерий – вес письма.

Плату за письмо Хилл снизил в 12 (!!!) раз – с 1 шиллинга до 1 пенни за письмо весом в пол-унции.

Был придуман и знак оплаты – почтовая марка, известная как «черный пенни» – изображение профиля королевы на черном фоне, тогда еще без зубчиков (они появятся позже, их придумает младший брат Хилла).

В первый же год число отправленных писем выросло в 60 (!!!) раз – до 75 млн. Во второй год было отправлено 168 млн писем.

Хотя сам Хилл вынужден был покинуть почту из-за интриг, это была победа. Но он вернется туда с командой из своего брата, будущего изобретателя почтового конверта, Бэббиджа, знаменитого математика и изобретателя первого в мире компьютера, занимавшегося на почте аналитикой, статистикой и прогнозированием, и романиста Троллопа, придумавшего почтовый ящик.

Реформа дала старт и торговле по почте, предвестнику каталожной торговли и современной нам интернет-торговли.

После успеха почты Англии идеи Хилла быстро распространились по всему миру, причем первыми их подхватили развитые страны – Пруссия, Австро-Венгрия, Россия, Франция, США, а затем и все остальные.

И видя то, что происходит с почтой по всему миру сегодня, невольно думаешь, что мир ждет нового Роуленда Хилла.

Сегодня уже как-то подзабылся тот факт, что возможность заказать на дом товары существовала задолго до интернета – и вовсе не интернетом рождена. И хотя некоторые горячие головы готовы искать корни дистанционной торговли в объявлениях в публичных туалетах Древнего Рима, по-настоящему она началась с реформы почты Англии, проведенной Роулендом Хиллом, которого незаслуженно низводят просто до изобретателя почтовой марки.

Хилл же сделал намного больше – руководствуясь принципом «не ценой, а оборотом», он сократил цену письма в 12 раз и увеличил оборот писем в 60 раз, сделав убыточную почту рентабельной и общедоступной. Марка же появилась позже, как избавление от очередей на оплату.

Первому идея использовать почту как канал и для рекламы, и для продажи товаров (а смысл любой «дистанционки» – объединение этих процессов в один) пришла в голову валлийцу Прайсу Прайс-Джонсу. Он довел тираж своих каталогов до миллиона, среди покупателей была королева Виктория, а крупнейшей сделкой стала продажа армии Пруссии 60 000 только что придуманных спальных мешков.

Но Англия – страна маленькая и тесная, а вот Америка, где просторы велики и магазинов не напасешься, а платежеспособный спрос огромен, – другое дело. Гиганты каталожной торговли, основанные Аароном Уордом и Ричардом Сирсом, родились в 1870-е гг. в Чикаго, железнодорожном центре страны.

Уорд свою идею выносил, мотаясь по медвежьим углам Америки коробейником. Он понял, что легче собирать заказы по почте и почтой же рассылать товар, чем являться к каждому лично. А телеграфист Сирс барыжил часами, пользуясь служебным положением – рассылал коллегам на соседние станции прайсы на товар, – и догадался, что делать то же самое почтой будет проще, а охват станет сильно шире.

Два этих каталога, «Уорд» и «Сирс», доживут до наших дней: первый сейчас, правда, магазин часов, а второй, который несколько десятилетий был самым крупным ритейлером в США (его сместит с первой строчки в начале 1970-х Walmart), совсем недавно «убит» менеджментом: бизнес не смог вынести прямого следования рецептам Айн Рэнд.

Другим лидером каталожной торговли стала Российская империя – просторы огромны, плотность населения – никакая, торговыми лавками и даже сетями не закроешь, зато почта работает отлично. Царил в этой торговле «Мюр и Мерилиз» (нынешний ЦУМ), но в стране выходило более 200 наименований каталогов. Правда, советская власть внесла в этот вид торговли свои коррективы, и только в 1990-е гг. «каталожка» в России родилась заново.

В ХХ в. появляются мощные каталожные компании Европы: Bertelsmann, Yves Rocher, La Redoute, 3Suisses, Otto, Quelle, Swab, Neckermann, – каждая имеет свои базы данных, автоматизированные распределительные центры, открывает пункты выдачи заказов – по сути, создается и придумывается все то, вплоть до деталей, что сейчас использует интернет-торговля.

На зачатки интернет-торговли эти гиганты, чьи обороты были сопоставимы с бюджетом немаленькой страны, смотрят с любопытством, но свысока – куда им, ботанам, до настоящей торговли, с базами данных лояльных покупателей, устоявшейся инфраструктурой и приемами рекрутинга клиентов?

Но все пошло не так: например, в Amazon первый кризис случился через месяц после открытия – выяснилось, что гараж Безоса не в состоянии комплектовать заказы. Безос хантит логиста из «каталожки», и тот за неделю устраняет затор, организовав банальный для каталожников, но новаторский для интернет-торговцев фулфилмент. Интернет перенимает лучшее и добавляет свое.

До сих пор обсуждается – почему каталожники не смогли зацепиться хотя бы за последний вагончик поезда под названием «интернет», который увез бы их в Прибыль-ленд? Но факт остается фактом – интернет не преобразовал каталожную торговлю, а убил ее.

Конечно, сказался очень быстрый оборот товаров в интернете, в разы превышавший неспешную «каталожку», а торговля, как ни крути, зарабатывает с оборота. Но последний гвоздь в крышку гроба каталожной торговли, кажется, вбил маркетплейс – формат, реализация которого совершенно недоступна средствами бумажного каталога.

Сейчас мало кто вспоминает о том, что Сэмюэл Морзе был художником, причем очень крутым, одним из столпов американского искусства. Его отец, не без скандалов, отправил сына учиться живописи в Англию. И Морзе блеснул, став лучшим выпускником Королевской академии художеств, но, вернувшись домой, обнаружил, что живопись никому не нужна.

Рук Морзе не опустил, в себя и свое искусство верил, таланта ему было не занимать, так что в творчестве ему сопутствовал успех. Он, правда, стоил Сэмюэлю десяти бессонных лет работы. Морзе отвлекался разве что на лекции об электричестве, которое с детства было его главным хобби. Его успех объединил вокруг него других художников, создавших академию дизайна и избравших Морзе своим лидером.

Академия отправляет Морзе представлять американское творчество в Европу, где его интерес к электричеству получает неожиданное развитие: в Европе много говорят о возможности передавать сообщения по проволоке. Возвращаясь домой, Морзе даже сделал в пути набросок телеграфа.

Телеграф к тому времени уже существует, о проекте немцев Вебера и Гаусса 1833 г. говорит весь мир. Пока Морзе закрывает пробелы в образовании и мучится со своим аппаратом, англичане Кук и Уитстон, начавшие свои работы позже Морзе, не просто получают патент, но и заключают первый контракт в Америке – линия длиной 13 км заработала в 1837 г.

Аппарат Морзе не работает, но тот показывает его буквально всем «лучшим людям» Америки, включая президента ван Бюрена. Во время одной из презентаций к Морзе обращается студент-богослов и бывший слесарь Альфред Вейл. Он знает, как улучшить аппарат, и готов заняться этим на предприятии своего отца.

Предложение принимается, и дела Морзе идут на лад. Неразрешимая прежде проблема с прерыванием сигнала была решена с помощью реле. В 1840 г. Морзе подает патентную заявку, и, хотя его приоритет оспаривают, патент он получает: ведь Морзе патентует не электромагнитный, а электромеханический телеграф.

Морзе всю жизнь будут обвинять, что он не изобрел ничего нового, а лишь объединил множество более ранних изобретений, но могло ли быть иначе? И как достигнуть совершенства, не пользуясь лучшим из наработанного?

Морзе штурмует Капитолий, объясняя важность прогресса, и даже берет в компаньоны сенатора, который лоббирует его (а по сути, и свои) интересы, выбивая субсидию в $30 000 для строительства первой линии. Наконец, 24 мая 1844 г. было передано специально изобретенной для этого азбукой первое сообщение: «What hath God wrought» («Вот что творит Бог!» – цитата из библейской Книги Чисел, которую почему-то обычно вольно переводят как «Чудны дела твои, Господи!»).

Патентные споры завершатся только через 10 лет, но дела идут: однопроводный телеграф Морзе выигрывает ценовую и качественную конкуренцию у всех остальных, многопроводных.

Слава Морзе как гения велика: когда появляется идея прокладки трансатлантического кабеля, Морзе – в совете директоров, он вмешивается во все процессы. Но две попытки завершаются неудачно, и успех приходит, только когда Морзе отстраняют от участия в проекте.

Проживший 81 год Морзе доживет до замены его аппаратов на более качественные. Он увидит и то, как телефон начнет вытеснять телеграф. А вот способ передачи информации, известный каждому как азбука Морзе, не потеряет ценность и доживет до наших дней.

Вообще-то это азбука Морзе – Вейла, но то ли ленивое человечество «сократило» это название, то ли сам Морзе постоянно забывал упомянуть своего незвездного соавтора – в итоге о Морзе знают все, а о Вейле забыли.

Как и многие богатые люди, Морзе увлекался философствованием, проявив себя как борец за независимость Америки и одновременно как сторонник рабства. Война Севера и Юга стала для него трагедией – будучи во всем «северянином», идею освобождения рабов он принять не смог.

Его картины в стиле классического романтизма выставлены в Национальной галерее, а его телеграфный аппарат – в музее техники. Но при всей многогранности его талантов потомки запомнили его, пожалуй, благодаря азбуке Морзе.

То ли Сайрус Филд был везунчиком, то ли его аккуратность бросалась в глаза, но он быстро сделал головокружительную карьеру: приехав в 15 лет из массачусетского захолустья в Нью-Йорк, он тут же получает шикарное место – мальчика на побегушках в лучшем галантерейном магазине, у самого Стюарта. Старания Филда были замечены, и его повысили до кладовщика. В первый же год работы он умудрился заработать аж $50, а во второй его жалованье было удвоено. Жизнь удалась, перспективы маячили невероятные, в 21 год Сайрус женится – он уже состоятельный человек, способный содержать семью.

Филда считают сведущим в бизнесе, и один из его братьев нанимает Сайруса помогать ему в производстве бумаги. Но тот, изучив процессы, уходит в компанию конкурента младшим партнером. Впрочем, неудачно: через полгода фирму пришлось закрыть, и Филд, хоть и не имел обязательств перед кредиторами, потом еще несколько лет гасил огромные долги с процентами. Однако работа над ошибками была сделана на отлично: после второго захода в тот же в бизнес молодой торговец бумагой позволил себе в 34 года выйти на пенсию.

Для столь любопытного и деятельного человека пенсия утомительна. В 1854 г. он знакомится с англичанином Ньютоном Гисборном: тот затеял было тянуть телеграфную линию от Ньюфаундленда в Нью-Йорк, но проект потерпел неудачу из-за нехватки денег. Телеграф занимает теперь все мысли Филда. Вернувшись в Нью-Йорк, он входит в «Кабельный кабинет» – бизнес-сообщество, занимающееся прокладкой телеграфных линий. Кабинет создает компанию ATC (Atlantic Telegraph Company), и Филд становится главой этого акционерного общества.

Сеть кабельных линий ATC растет очень быстро, вскоре это уже вторая компания в стране, уступающая только Western Union. Но Филд обхаживает правительство США в надежде получить финансирование на фантастический проект: прокладку кабеля через Атлантику. Изобретенная немецким Сименсом гуттаперча позволяет изолировать провода, опыт прокладки кабелей через реки и озера уже есть, а соединение телеграфом Старого и Нового Света сулит огромные выгоды.

В 1857 г. ATC получает финансирование, и начинается работа: силами двух пароходов прокладывается кабель в семь медных проволок, покрытый тремя слоями гуттаперчи и утяжеленный стальным тросом. Увы, кабель обрывается, а работы из-за наступившей непогоды приходится отложить на год.

За год технологию изменили: два парохода, встретившись на середине Атлантики, соединили кабель и разошлись – один отправился в Ньюфаундленд, другой – в Ирландию. Несколько раз кабель обрывался и работу приходилось начинать заново, но в итоге все получилось. Менее чем через месяц после начала работ, 16 августа, президент Бьюкенен и королева Виктория обмениваются телеграммами, причем передача их занимает всего каких-то жалких 16 часов (сигнал проходит несколько станций, где сообщение перепроверяют и пересылают дальше). Газеты трубят о наступлении новой эры – мир изменился. Вот только кабель в сентябре снова не работает: обрыв. Надо начинать все заново.

Филду же все время что-то мешает. Сначала его бумажный бизнес, оставленный без присмотра, оказывается на грани банкротства и для его спасения нужна совсем небольшая сумма. Вроде не проблема – вся Америка называет Филда национальным героем, в честь него дают банкеты, устраивают фейерверки. Вот только денег в долг никто не дает. Лишь спустя два года кредитор все-таки находится – Филд вытаскивает свой бизнес со дна, он снова богат. Но тут начинается Гражданская война – и опять не до кабеля.

Война заканчивается, и в 1865 г. нанимается самый большой пароход в мире, который должен уложить 5100 км кабеля с улучшенной изоляцией. Но и теперь все получается лишь со второй попытки. Зато укладчики натыкаются на обрывки старого кабеля: его удается восстановить. Полная и безоговорочная победа!

Филд снова становится национальным героем и очень богатым человеком. Но если богатство он позже растеряет из-за крайне неудачных инвестиций, то трансатлантический кабель останется в истории человечества.

Всю жизнь Александр Белл занимался обучением глухих – и был лучшим в этом деле. Перенять его опыт в Бостон приезжал император Бразилии дон Педро II, богатейшие люди Америки пристраивали своих детей в его пансион. Но, как настоящий шотландец, он был одержим зудом изобретательства. Его захватила идея создания «гармонического телеграфа», который передавал бы по электрическим проводам звук.

Днем все его внимание было отдано детям, а ночи он проводил в каретном сарае, переоборудованном в мастерскую (прообраз гаражного стартапа), чем довел себя до полного нервного истощения. Знаний Беллу не хватало, но зато вокруг хватало людей с деньгами. И вот два богача, чьих детей он обучал, вложили деньги в этот стартап с неочевидной по тем временам пользой.

Томас Сандерс предложил Беллу жить в его доме и оснастил там же лабораторию, а его будущий тесть, Гардинер Хаббард, оплатил работу инженера-самоучки Томаса Уотсона, воплощавшего идеи Белла в жизнь. Любому главному герою нужен свой Уотсон, а потому справедливо, что первой фразой в истории, сказанной по телефону, случайно оказалась: «Мистер Уотсон, зайдите ко мне, вы мне нужны».

С Уотсоном у Белла все получилось, и в 1876 г. он даже успевает подать заявку на патент в тот же день, что и ставленник всемогущей Western Union Элиша Грей: изобретением поручили заняться ему и некоему Эдисону, но успеха добился Грей. В мире до сих пор спорят, кто был первым «на самом деле», но патентное ведомство имело на этот вопрос свой ответ: Белл подал заявку на несколько часов раньше.

Белл демонстрирует телефон как фокус – зеваки готовы платить за представление целый доллар. Но что делать дальше, он не знает, и Хаббард с Сандерсом легко убеждают его продать патент Western Union за $100 000. Однако сделку торпедировал президент WU, обругавший своих подчиненных за покупку «всего лишь игрушки». Через три года он предложит Беллу $25 млн, но поезд уже уйдет без WU: компаньоны Белла решились взяться за телефонизацию самостоятельно.

В 1877 г. создана Bell Telephone Company – треть акций принадлежит Беллу, 10% перепадает Уотсону, остальное получают Хаббард и Сандерс. Впрочем, Белл вскоре женится на дочери Хаббарда, своей бывшей ученице (новая этика тогда была не в ходу), и делает ей свадебный подарок в виде своих акций. Та передает их в управление отцу, получившему в результате контроль над Bell.

Компания не вылезает из судов, в том числе по главному патенту Белла, но перспективы телефонизации ясны всем. Правда, сами основатели не горят желанием заниматься производством телефонов, коммутаторами, развитием линий и их эксплуатацией.

Белл занят изобретательством в основанной им Volta Bureau. Сандерс в период становления компании один финансирует производство, его финансы подорваны, и он, продешевив, продает свою долю Western Union за $1 млн.

Уотсон ушел из компании, создав на вырученные деньги несколько бизнесов, из которых «выстрелит» только завод по производству паровых двигателей для речного транспорта. Ближе к 60 годам он неожиданно находит себя в театре, примкнув к труппе бродячих актеров, специализирующихся на Шекспире, и заканчивает жизнь абсолютно счастливым.

Что же до Хаббарда (будущего регента Смитсоновского института и основателя главного научного журнала Science), то он удачно нанимает управлять компанией Теодора Вейла, а пост председателя правления передает крупнейшему инвестору Уильяму Форбсу.

Словом, стремительно растущая телефония живет уже своей жизнью. Если в 1877 г. у Bell было 600 абонентов, то в 1881-м, к моменту исхода из компании ее основателей, – уже 100 000. Компания выкупает у Эдисона права на угольный микрофон, что резко улучшает качество звука. Получены права на коммутатор инженера Пушкаша. Наконец, Уотсон придумывает и внедряет телефонный звонок.

В 1893 г. истекает срок главного патента Bell, и на рынок выходят десятки телефонных компаний. В 1899-м Bell входит в AT&T (American Telephone and Telegraph), обеспечивая этой корпорации лидерство на рынке.

Первый телефон в Стокгольме появился в 1877 г., его заказал себе в американской фирме Bell богач Седергрен. Телефонная линия соединяла его магазин с домом. В магазине собирались толпы – поглазеть на новинку, – и среди зевак оказался мальчишка-посыльный, который стал рассказывать, что «его хозяин делает аппараты намного лучше».

Седергрен такого снести не мог и отправился к «хозяину» мальчишки. Оказалось, мальчишка не обманывал: в мастерской по ремонту телеграфных аппаратов некоего Ларса Магнуса Эрикссона стояла модель, оказавшаяся во всех отношениях лучше аппарата Белла.

Ларс Магнус начал работать еще ребенком. Малец с фермы не учился в школе: после смерти отца он вынужден был наниматься батраком к соседям. Так что его карьерные перспективы были примерно нулевыми. Но жизнь батрака ему не нравилась, и в 15 он уезжает на заработки в норвежские шахты, где осваивает кузнечное дело и даже становится мастером.

В 21 год он уже в Стокгольме, где добивается (не сразу и с трудом) места в электротехнической компании Öller. Днем работает, до ночи занимается самообразованием, наверстывая упущенное. В Öller он на хорошем счету – даже получает стипендию для обучения в Германии (в Siemens) и Швейцарии, где работает чертежником и конструктором. В 30 лет, вернувшись, Эрикссон уже состоявшийся инженер, пусть и без диплома: говорит, что практика куда важнее формального образования.

Через год после посещения мастерской Эрикссона Седергрен уже занимался телефонизацией Швеции, а аппараты поставлял Эрикссон, выигравший тендер у компании Bell, – его телефоны лучше передавали звук и были вдвое дешевле в производстве и эксплуатации. Так что к началу 1880-х гг. Швеция была уже первой в мире по числу аппаратов на душу населения, а 3/4 рынка заняла продукция Эрикссона. Началась и международная экспансия, и не только в соседние Норвегию, Данию, Германию – поступают экзотические заказы на телефонизацию Мехико и Шанхая.

Александр Белл скептически относился к Скандинавии и свое изобретение там не запатентовал, так что у Эрикссона оказались развязаны руки: он использовал все новинки Белла на законных основаниях. Но то, что аппараты шведа покорили мир, – его личная заслуга, он сам конструктор всех разработок, вложивший в технику много своих личных изобретений, которые усовершенствовали и удешевили аппарат. Это в самом деле было лучшее оборудование на планете, а придуманный шведом дизайн определил облик телефонов на столетие.

Но Эрикссон еще и умный организатор. Он начал с мастерской, где трудились четыре человека (считая того самого мальчика-посыльного). Правда, стоило бы посчитать еще и его жену, работавшую наравне со всеми и замещавшую мужа на время его отъездов. А через несколько лет в производстве уже были заняты сотни людей, причем масштабировался бизнес умно и безболезненно.

В середине 1880-х гг. Эрикссона зовут в Россию – Людвигу Нобелю нужно телефонизировать свой завод. Заказ для Эрикссона скромный, но не отказывать же земляку. С этого небольшого заказа начинается история заводов Эрикссона в России, причем дела тут идут прекрасно: его компания телефонизирует Киев, Харьков, Ростов, Казань и десятки других городов. Ларс Магнус даже задумывается о переезде в Петербург, а на Васильевском острове строится завод, где работают 600 человек.

В 1901 г. у Москвы заканчивается контракт с Bell, объявляется новый тендер, который выигрывает Эрикссон – у него стоимость абонентской платы в 63 рубля против 250 у Bell, плюс инженеры утверждают, что качество связи у Эрикссона выше, а поломок намного меньше.

К счастью для компании Ericsson, реализовать идею перевода компании в Россию Ларс Магнус не успел: в 1903 г., в возрасте 54 лет, он уходит на пенсию и переезжает на ферму, где создает себе «умный дом»: самодвижущийся плуг, гидроэлектростанция на лесном ручье, гидропоника. Свою долю в компании он продает, и дальнейшая история Ericsson уже развивается без его участия.

Воровали все шесть тысячелетий существования торговли. Стоило хозяину лавки отвернуться, как его приказчики тут же клали выручку себе в карман и растаскивали товары. А без помощников-приказчиков на бойком месте никак не обойтись.

С воришками боролись – рубили руки, сажали в тюрьмы, отнимали имущество, наконец, просто выгоняли – но на их место приходили другие, не менее вороватые. Их увещали, давили на совесть, объясняли, что воровство – грех, что честным быть выгоднее, приятнее и почетнее. Но морализаторство помогало плохо.

Сейчас, по прошествии веков, многим (хоть пока и не всем) ясно, что на свете есть проблемы, которые следует решать не кнутом или пряником, а технологичностью и максимальной отстраненностью человеческого фактора от операционных процессов. Но в XIX в. это было не столь очевидно.

Для серийного изобретателя Джеймса Ритти эта проблема стала личной, когда он получил во владение салун в родном Дайтоне. Место было козырным – у вокзала (там и по сей день замечательный ресторан, визитка города), – салун был переполнен, а прибыли давал примерно ноль – ну, мы уже поняли почему.

Ритти думал, как решить эту проблему, но решение пришло ему в голову только тогда, когда он увидел устройство, отсчитывающее повороты винта на судне. По его образу и подобию в 1878 г. Джеймс создает «Неподкупного кассира Ритти», отсчитывающего денежные операции внутри салуна. То есть первый в мире контрольно-кассовый аппарат.

Ритти строит небольшой завод, где, усовершенствовав конструкцию, начинает собирать такие же механизмы. Он убежден, что делает крайне важную, востребованную и ценную вещь, которая перевернет мир, но, к его крайнему изумлению и раздражению, как он ни старается, дело у него никак не идет – продано всего несколько десятков аппаратов. Чтобы не работать в убыток, Ритти, скрепя сердце, продает свое производство вместе с идеей группе инвесторов.

К счастью для человечества, во главе группы, названной NCR, встал Джон Паттерсон: он не только усовершенствовал сам аппарат и построил шикарный «завод будущего», но и продемонстрировал всему миру, что значит правильно организовать продажи.

Паттерсона не зря называют отцом маркетинга – по его «методичкам» любой бизнес работает и по сей день: он разделил территорию страны на зоны, где работал только один продавец, ввел обучение для своих агентов (каждый сдавал экзамены – и на знание техники, и на умение объяснить ее нужность), KPI, премии, ежегодные съезды для обмена опытом, где учили друг друга наиболее эффективным приемам продаж (Паттерсон даже отсидел год в тюрьме за то, что подучил своих продавцов вскрывать кассы конкурентов, демонстрируя их уязвимость). Он же первым ввел этапность и классификацию процесса продажи: подход – предложение – демонстрация – закрытие сделки. Эта классификация позже пересматривалась, дополнялась, развивалась, но основные этапы неизменны и сейчас.

Фактически Паттерсон открыл MBA своего времени, пройти обучение в котором считалось честью. Процессы строились довольно жестко: Уотсон, будущий создатель IBM, был изгнан Паттерсоном как совершенно бесперспективный, а будущий лидер General Motors Кеттеринг был исключен после соревнований по поло – Паттерсон решил, что человек, не умеющий обращаться с лошадью, не способен будет управиться с людьми.

Так что у Паттерсона продажи новых устройств пошли на ура – в мгновение ока мир был снабжен кассовыми аппаратами. Производство честности было поставлено на поток, к 1911 г. компания продавала уже более миллиона касс в год, в ней работали около 6000 человек, а доля NCR в мире составляла больше 95%.

NCR – одна из весьма немногих компаний, умудрявшихся всегда соответствовать запросам времени. Она и сейчас производит сканеры, POS-терминалы, банкоматы и многое другое. В частности, именно NCR – лидер по части разработок оборудования для магазинов полного самообслуживания.

А честность? Это важное человеческое качество, но благодаря усилиям Ритти и Паттерсона оно уже не столь критично для торговли.

«Это п-пишущая машина "ремингтон", – объяснил он. – Новейшая модель, только что поступила в продажу. Удобнейшая штука, мисс Стамп, и совсем легкая. Ее без труда переносят двое грузчиков. Незаменимая вещь в п-путешествии».

Речь в этой цитате из романа, описывающего события 1878 г., идет о пишущей машинке «Ремингтон № 1». И хотя сам роман – вымысел, пишущая машинка из него и в самом деле была технической сенсацией того времени. Более того, «Ремингтон № 1» стал гаджетом, с которого началась машинопись.

Попытки создать устройство, переносящее на бумагу буквы, предпринимались издавна. Например, в 1698 г. в Москве некий Алексей Романский создал «машину для нанесения букв на бумагу», в 1714 г. Генри Милль в Лондоне даже получил патент на такую машину, а почти сто лет спустя итальянец Пеллегрино Турри создал для своей романтической подруги, графини да Фавиццано, страдавшей слепотой, «клавесин для письма» – и даже придумал для этого копировальную бумагу. Но мы ничего не знаем об этих устройствах – до нашего времени они не сохранились, принцип их действия не описан.

Все изменил Кристофер Шоулз, человек, которого в родном Милуоки считали сумасшедшим. На такую мысль горожан наводили его постоянно грязная одежда, короткие измятые брючки и дырявая шляпа. Однако он слыл человеком честным – и его пять раз избирали в городской совет.

Шоулз придумал машинку для нумерации страниц (странная идея, да, но еще не признак сумасшествия). Вскоре он понял, что этот аппарат может больше. Изрядно помучившись со статистикой (надо было максимально удалить друг от друга часто использующиеся в английском алфавите буквы, чтобы предотвратить их «залипание» и столкновение друг с другом при печати), он изобрел то, что сегодня известно как клавиатура QWERTY. Надо сказать, снобы считают, что в этом главная ценность его изобретения.

Денег на промышленное производство не было ни у Шоулза, ни у его компаньона и первого инвестора Денсмора, и они взяли в долю завод Remington, знаменитый выпуском ружей, швейных машинок и массы всяких других важных для американской жизни мелочей. Шоулз позже продал свою долю Remington за целых $12 000, а Денсмор согласился на скромные роялти, которые принесли ему $1,5 млн.

Remington хорошо умел продавать и рекламировать свой товар. В 1873 г. первым покупателем пишущей машинки стал некто Сэмюэл Клеменс, напечатавший на ней целый роман. Он был издан под названием «Приключения Тома Сойера», а первого покупателя этой техники мир знает как Марка Твена. Надо сказать, что Лев Толстой стал обладателем машинки примерно в одно время с Твеном, но написание «Анны Карениной», также напечатанной на «Ремингтоне», заняло у него больше времени, так что первенство осталось за американцем.

В 1890 г. приехавший из Германии в Америку Франц Вагнер радикально улучшает пишущую машинку, делая ее по-настоящему компактной, меняя расположение клавиш (с вертикали на горизонталь), словом, приведя ее в узнаваемый нами вид.

Денег у мигранта нет, он обращается к Джону Ундервуду, который производит печатные ленты и копирки для машин «Ремингтон». Как раз в этот момент в Remington решили, что и сами в состоянии выпускать копирку и ленты. Ундервуду грозило разорение, и он вложился в патент Вагнера. Размен состоялся: Remington стал выпускать копирку, а Underwood – печатные машинки. Причем куда качественнее ремингтоновских.

Знаменитый «Ундервуд № 5» появился в 1900 г., и в течение 10 лет их было продано более 5 млн: завод выпускал одну машинку в минуту. Само слово «ундервуд» стало синонимом «печатной машинки», как позже IBM – синонимом компьютера (что и отразит Сергей Довлатов в названиях своих записок «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM»).

Франц Вагнер, возглавивший Underwood после Первой мировой, оставался директором этой компании вплоть до ее поглощения Olivetti в 1959 г. Век же печатных машинок вскоре и вовсе закончился. Многие из читателей своими глазами наблюдали крушение колоссов, так и не успевших вскочить в вагончик уходящего поезда под названием «компьютер».

Уильям Грей, хоть и родился в США, был шотландцем, а шотландцев хлебом не корми – дай хоть что-то да изобрести. Тот же Грей, к примеру, будучи фанатом бейсбола, придумал защитную экипировку для игры, и даже бита в современном виде придумана им.

Эти изобретения давали прибавку к его заработкам на заводе, где он тоже кое-что изобретал, хотя ему за это и не платили, полагая, что место начальника цеха для парня, не окончившего школу, уже награда.

Так что бедняком Грей не был, но и не был так богат, чтобы установить у себя дома телефон, недавнее изобретение Белла (шотландца, конечно!). Поэтому, когда у него заболела жена и понадобилось вызвать врача, он испытал жуткий стресс, пытаясь найти телефон и упрашивая разрешить ему позвонить.

И хотя все закончилась благополучно – он кого-то упросил, позвонил, врач приехал и спас жену, – Грей решил, что никто не должен подвергаться таким испытаниям. В его голову пришла идея общего телефона, пользоваться которым может каждый.

Дело было в 1888 г., к тому времени такой сервис в принципе уже существовал. Например, в Берлине он работал уже семь лет, и даже в родном для Грея штате Коннектикут (но не в его городе) можно было купить билет – и оператор соединял вас с нужным абонентом. Но Грей задумал не просто телефон, а телефон-автомат.

Он рассказал о задумке своему товарищу по бейсболу, владельцу табачной фабрики, и своим работодателям. Реакция была стопроцентной: два разговора – два инвестора, последние даже выделили для финализации проекта своего инженера, Лонга.

Слава пришла к таксофонам Грея быстро, медаль Парижской выставки тому свидетельство. Но с бизнесом дело не ладилось – владельцы общественных пространств не могли взять в толк, зачем им эти «говорилки», инкассаторы не рвались мотаться по городу и выгребать мелочь, джентльмены, закончив разговор, забывали платить.

Целое десятилетие дела шли плохо, пока Лонгу не надоели эти страдания. От технаря коммерческих талантов никто не ждал, но именно ими он и блеснул. Хотя начал он с того, что придумал надежный сейф для монет (попутно запустив еще один завод, занимавшийся сейфами и замками), потом ввел предоплату – автомат начинал работать только после того, как там оказывалась монетка. Никаких «честных джентльменских».

Лонг написал буклет, где арифметически объяснял выгоду установки таксофонов, собрал селлеров, организовал тренинги, придумал систему премий и пустил их охотиться на клиентов.

Через год в небольшом Хартфорде было уже почти сто установок, а Лонг шел дальше. Его селлеры обрабатывали страну, начиная с лакомых кусочков вроде огромного Нью-Йорка. Прорывом в бизнесе стала игра на жадности: он объяснил владельцам отелей, что бесплатная связь для жильцов (как это делалось раньше) – расточительство, и предложил им подзаработать. В первые годы ХХ в. все гостиницы США перешли на «систему Лонга».

Лонг придумал и телефонные будки, поняв, что оживленные перекрестки Нью-Йорка дают трафик больше, чем любой магазин или закусочная. Так родилась идея «закрытого пространства» – будка позволяла отгородиться от шума и чужих ушей и сохранить аппаратуру от воздействия непогоды.

В 1908 г. срок патента Грея истек, и все наперебой бросились производить таксофоны, что позволило насытить рынок темпами, с которыми Лонг был бы не в состоянии справиться в одиночку.

В Европе патент Грея не действовал, и там тоже быстро наладили выпуск. В России, например, таксофоны массово штамповал Эрикссон, бывший батрак, ставший не только отличным инженером, но и коммерсантом.

Самая знаменитая из всех телефонных будок – конечно, красная телефонная будка, символ Англии. Поэтому англичанам было труднее всего расставаться с ней, когда мобильная связь поставила точку в судьбе таксофонов. Им и сейчас пытаются найти применение, устанавливая в них банкоматы или вендинговые аппараты или просто используя как арт-объекты.

Индивидуальный мобильник убил нужду в коллективном доступе. Но все же прилив ностальгии может случиться и у многих из нас при виде двухкопеечной монеты и серого аппарата на стене.

Школьную программу сын немецких иммигрантов в США Герман Холлерит осилил с трудом, но, как это бывает, раскрылся позже: он оканчивает горный колледж с золотой медалью и становится ассистентом профессора.

Профессора зовут работать в Бюро переписи, проводимой каждые 10 лет, – так Холлерит получает первый опыт обработки данных. Идет 1880 г., цифры складывают вручную, подсчет займет восемь лет и завершится накануне следующей переписи. Один из товарищей Германа по этой рутине, Джон Биллингс, как-то раздраженно бросает: «Должен же существовать какой-то механический способ подсчетов, как в станке Жаккарда!»

Холлерит знает не только о перфокартах Жаккарда, но и о работающей на них машине Чарльза Бэббиджа, а также видит, как кондукторы в поездах пробивают в безымянных билетах дырки в условных местах, отмечая пол, цвет волос и глаз пассажира, чтобы ими не смог воспользоваться другой.

Идея Холлерита проста: электрический сигнал проходит через просечки в перфокарте, сделанные пробойником кондуктора, и разносит получаемые данные по столбцам: пол, возраст, профессия – все, что присылают в бюро переписи его агенты.

Холлерит к тому времени уже работает в патентном ведомстве, где и патентует свои изобретения. И первые опыты показывают, что у него все получилось! Холлерит отправляет свой табулятор на Парижскую выставку 1889 г. и получает там золотую медаль.

На конкурсных испытаниях Бюро переписи его табулятор работает намного быстрее конкурентов, и Холлерит получает контракт на подсчет переписи 1890 г. Итог отличный: данные удалось обработать всего за три года, сэкономив при этом треть бюджета.

Тут Биллингс вспоминает о сказанной им некогда фразе, что, по его мнению, дает ему право считать себя автором идеи. Холлерит этого не отрицает, и приятели по работе в Бюро все-таки расходятся без суда.

Успех работы табулятора вкупе с золотой медалью Парижа прославил Холлерита, желающих использовать устройство хватает, но покупать такую дорогую технику, нужную лишь на время, никто не готов. Зато идея Холлерита сдавать ее в аренду выстрелила: табуляторы работают на переписях в Австро-Венгрии, Канаде, Франции, России, даже на Филиппинах.

Перепись в США 1900 г., конечно, проводит Холлерит. Но одним Бюро он не довольствуется, активно предлагая технику коммерческим компаниям – железным дорогам, почте, банкам, страховым и каталожным компаниям.

Дела идут отлично, но Бюро переписи внезапно отказывается от услуг Холлерита (тот поднял цены) и берется делать свои табуляторы, для чего на работу приглашают Джеймса Пауэрса, эмигранта из России, выпускника Одесского технического училища.

Оказывается, у Холлерита есть пробелы в описании патентов, которые Пауэрс обходит: электрику заменяет механикой, его табуляторы справляются с задачей подсчета, стоимость работы ниже, чем сумма, запрошенная Холлеритом. Пауэрс придумал новшества, изменившие процесс качественно и ускорившие его, однако при переписи использовались сортировальные машины Холлерита, находившиеся в бюро. Холлерит подает в суд, но не просто проигрывает, хуже того: суд аннулирует его патенты на эти машины.

Пауэрс основывает собственную компанию, но бизнесмен из него хуже, чем инженер. В итоге он проигрывает суды Холлериту, и тот буквально облагает его данью: 25% с проданных машин и 18% от реализации перфокарт. Вскоре Пауэрс оставит бизнес и сосредоточится на изобретательстве, а его компания в будущем будет куплена Remington.

Холлерит остался без госконтракта, но к 1915 г. у него 550 клиентов, использующих более 1500 устройств и 660 млн перфокарт. Его компания входит в состав фирм, объединенных Томасом Уотсоном, для которых он придумывает название IBM (International Business Machines).

Ее табуляторы будут применяться везде. Например, нацисты на арендованных у IBM табуляторах и с технической помощью ее спецов смогут вести строгий учет евреев во время переписи, а позже использовать эти машины в лагерях смерти и для организации перевозки евреев в Освенцим.

Только в 1960-х гг. табуляторы наконец заменят компьютерами, созданными, конечно же, в компании IBM.

Василий Петров, открывший в 1802 г. явление электрической дуги, позже размышлял, что это открытие вполне можно использовать и для освещения. Каждый видевший сварку с ним согласится – свет получался мощный и яркий. Вот только речь шла о вспышке, а не об освещении. Да и с генераторами была проблема: устройство Петрова занимало примерно один кубометр и весило больше тонны – согласитесь, так себе батарейка.

Правда, «батарейку» уменьшил Фарадей, еще компактнее ее сделал Якоби (о чем никто не узнал – эта военная разработка была засекречена), а больше всех поразил мир бельгийский столяр-самоучка Грамм со своей динамо-машиной. Прогресс не стоял на месте.

Прорыв случился, когда телеграфист Павел Яблочков расположил электроды параллельно друг другу – получался мощный свет, который светил, пока оба электрода не прогорали. Скоро представился случай опробовать новинку в деле: Яблочкову предложили освещать путь царского поезда, и с этой задачей он прекрасно справился, всю дорогу перемещаясь с локомотива на локомотив вместе со своими прожекторами.

Яблочкову пророчили славу и богатство, но, увы, бизнеса в России так и не случилось. Ему пришлось переезжать в Париж и искать себе работу телеграфиста, чтобы как-то закрыть финансовые бреши. Так он попадает к Луи Бреге (из знаменитой семьи часовщиков), который внедряет телеграф собственной разработки. Яблочков рассказывает ему о своей идее, и академик Бреге немедленно берется за реализацию проекта. Его связи и авторитет помогают получить патент буквально за месяц (обычно на это уходят годы), а еще через месяц, в апреле 1876 г., свечу Яблочкова уже показывают на выставке в Лондоне.

Демонстрация вызывает фурор: «русский свет» (иначе это освещение и не именуют) в мгновение ока захватывает мир, к Бреге и Яблочкову выстраивается гигантская очередь из мэров и правителей городов и земель, мечтающих осветить свои территории.

На тот момент газовое освещение было несколько дешевле «русского света», но разница в качестве была огромна: новое электроосвещение делало ночные города «светлыми как днем», в то время как газовые фонари подсвечивали лишь немного пространства вокруг себя. Яркость газового фонаря составляла 16 свечей, а свечи Яблочкова были мощностью в 400 и даже 1000. Для сравнения: самые мощные бытовые лампочки сегодня дают 100 свечей.

«Русский свет» между тем поставляют не только русские. Например, подряд на освещение Зимнего дворца получил не Яблочков, а Сименс. А лампа американца Браша даже превосходила свечу Яблочкова. Лучшую же из всех ламп создает инженер Владимир Чиколев, но в России она никому не нужна, и Чиколев сам забрасывает идею.

Пять лет продолжается победное шествие «русского света». Мир восхищен Яблочковым, его называют новым гением планетарного масштаба: в Париже, Лондоне, Берлине, Сан-Франциско, Стамбуле, Шанхае, Сан-Пауло – да почти в любом городе планеты – ночью светло как днем. Только знай себе меняй раз в полтора часа прогорающие электроды.

Пока на выставке в Париже, состоявшейся через пять лет после лондонской, американец Эдисон не презентует свою лампу накаливания. Она отличается от свечи Яблочкова радикально: ее можно включать и выключать в любой момент, она работает 1000 часов. А когда перегорает, ее, в отличие от электродов, может заменить человек, не имеющий профильного образования. И она намного дешевле.

Словом, мировая звезда Яблочков, хотя и получает в Париже по инерции Гран-при, понимает, что мир изменился. Это не смущает его: у Яблочкова зреют новые смелые планы, он переезжает в Россию и готов помогать своему коллеге Лодыгину с его лампой накаливания. Но, увы, в 1894 г. болезнь сводит его в могилу.

Гения, осветившего мир, хоронят в фамильном склепе в селе Сапожок Саратовской губернии (его могила – местная достопримечательность). Благодаря ему электрический свет завоевал планету. Правда, «русский свет» к этому времени уже перестал быть «русским», и это, пожалуй, справедливо.

Дела у Эдисона шли прекрасно, пока не объявился конкурент в лице Вестингауза, и началось то, что потом назовут «война токов»: Эдисон горой стоял за постоянный ток, а Вестингауз считал, что будущее за переменным.

В конце концов Вестингауз принял на работу талантливого эмигранта Теслу, уволенного Эдисоном. Тот обещал Николе $50 000 за технические решения, но, когда Тесла создал их, Эдисон отказался платить сербу, сказав, что тот просто не понял его американского юмора. Вестингауз же сразу предложил Тесле $1 млн плюс роялти от внедрения.

Разработка Теслы – двухфазный переменный ток – была сигналом, что дела Эдисона плохи. Но Эдисон не перестал упорствовать в своем стремлении навязать миру тупиковый вариант.

В Старом Свете шла своя война токов сродни американской. Там друг другу противостояли фон Сименс, к тому времени уже «оседлавший» постоянный ток, и Ратенау с его компанией AEG, инженеры которой считали, что только переменный ток решит проблемы передачи электроэнергии.

Среди вовлеченных в эту войну – Михаил Доливо-Добровольский. Он учился в Риге, в созданном лютеранами политехническом институте. Занятия велись на немецком – своих кадров не было, преподавали приглашенные профессора.

Учиться Михаилу пришлось недолго: в 1881 г., после убийства Александра II, его исключили за «антиправительственную деятельность» – он подписал петицию против репрессий. Это означало запрет на продолжение учебы в России, волчий билет, и Доливо-Добровольский уезжает продолжать образование в Германию, в Дармштадт. В Россию он больше не вернется.

В 1887 г. Ратенау пригласит его в AEG, и отныне вся жизнь Доливо-Добровольского будет связана с этим концерном.

К тому моменту его занимает идея трехфазного переменного тока. Дело в том, что человечество еще не могло решить проблему передачи электроэнергии на большие расстояния. Постоянный ток – электрическая лампочка Эдисона и трамваи Сименса – диктовал очень дорогие и малопригодные для практики решения: где-то рядом должны были размещаться генераторы, которые подавали бы ток определенного напряжения (например, 110 В для электроламп и 500 В для трамваев), перераспределить его было невозможно.

Доливо-Добровольский занялся созданием прибора, который мы сегодня знаем как трансформатор и который дожил до настоящего времени, не претерпев сколь-нибудь значительных изменений: современные трансформаторы выглядят так же, как в XIX в.

В 1891 г. во Франкфурте-на-Майне открылась выставка, посвященная электричеству, продемонстрировавшая преимущество трехфазного переменного тока: AEG по проекту Доливо-Добровольского осуществил передачу энергии. Протяженность первой линии электропередачи составила 170 км, и это было феноменальным достижением. Стало ясно, что расстояние больше не преграда для передачи электричества.

Мир ждал появления электричества 10 лет, с того момента, как в 1881 г. Эдисон показал свою лампочку на выставке в Париже. Густой, яркий свет поразил обывателей, но реальную путевку в жизнь электричество получило только после открытия Доливо-Добровольского.

Именно тогда и наступила эра электричества: во всем мире начинается активное строительство гидроэлектростанций, ЛЭП, распределительных подстанций. Электричество завоевывает мир быстро и легко, становится массовым, общедоступным и дешевым.

Правда, открытие Доливо-Добровольского было успешно оспорено Вестингаузом, который «доказал» суду, что все патенты AEG по трехфазному току являются версией изобретенного Теслой двухфазного.

Сутяжничество Вестингауза не сказалось ни на научной репутации Доливо-Добровольского, ни на его карьере. В 1909 г. он получает швейцарское гражданство и становится директором AEG.

Умер Доливо-Добровольский рано – в 57 лет, в 1919 г., в Германии, куда вернулся после окончания Первой мировой. Одна из улиц Дармштадта названа его именем. Об увековечении его памяти (не считая выпущенной в СССР почтовой марки) сведений найти не удалось, разве что в Гатчине в свое время была открыта мемориальная доска в его честь.

Вообще, в истории и без шотландца Александра Белла хватало идей для передачи звука на расстояние. Так, Фрэнсис Бэкон еще в начале XVII в. придумал переговорные трубы, и по сей день используемые на кораблях. А Роберт Гук еще в 1667 г. изобрел струнный акустический телефон, копией которого многие из нас баловались в детстве: нитка, натянутая между двумя спичечными коробками. Подобным устройством пользовались в VI–VII вв. в Перу индейцы племени чиму, а в XIX в. в Европе нитка с банками стала популярна как «телефон влюбленных»: на расстоянии в несколько метров можно было расслышать даже шепот. А в 1821 г. совсем юный тогда Чарльз Уитстон, один из будущих отцов телеграфии, придумал «музыкальную лиру» – приборчик, соединенный очень длинной струной с музыкальным инструментом: находясь в другой комнате, можно было слушать музыку.

Изобретение Беллом электрического телефона идею акустической передачи звука вовсе не убило. Во многом по его же собственной вине. Телефонные сети, развиваемые силами одного только Белла, росли крайне медленно: у него просто не хватало сил продвигать и рекламировать свое изобретение. В результате медвежьи углы земного шара, вроде Новой Зеландии, телефонизировались в несколько раз быстрее, чем Штаты, а лидером по покрытию телефонной сетью была Швеция, где абонентов в пересчете на количество населения было почти в сто раз больше, чем в США.

Соратников же у Белла не было: тормозил дело его патент. Хотя изобретателей, создававших аналоги устройства Белла и развивавших его идеи, хватало, реализовать свои разработки у них не было возможности. Если развитие телефонной сети Беллу давалось с трудом, то с отслеживанием нарушений патента его юристы справлялись совершенно блестяще (более двух сотен выигранных дел за полтора десятка лет).

И пока электрический телефон тормозил, получил распространение так называемый акустический телефон. С ним много экспериментировал сам Эдисон, пытаясь составить конкуренцию шотландцу, но массы покорила не его идея, а разработка Лемюэля Меллетта из Массачусетса, создавшего в 1888 г. Pulsion Telephone Supply Company. Его устройство было крайне простым: любой джентльмен мог у любого телеграфного столба подсоединиться к проводу и, используя свою шляпу в качестве резонатора, говорить по этому «телефону».

Очевидцы утверждают, что слышимость была прекрасной, само устройство выглядело настолько просто и стоило так недорого, что было весьма популярным: Меллетт довольно успешно продавал его железнодорожным компаниям и почте, известны даже случаи локальной телефонизации, причем в таком крупном городе, как Бостон.

Кстати, устройство Меллетта вовсе не было просто веревкой на палке: если в электрических устройствах передача сигнала поддерживается током, то здесь поддерживать ее было нечем и приходилось ухищряться, чтобы передавать звук на максимальное расстояние. Меллетту в этой области принадлежало около 300 патентов на устройства, позволившие добиться передачи звука на расстояние 800 м, а позже установить рекорд, соединив две железнодорожные станции, находящиеся друг от друга в 4,8 км.

У Меллетта были большие планы: он выпустил акции своей компании, и Нью-Йоркская биржа даже отметила бум их продаж. Вот только расцвет популярности Pulsion Telephone Supply Company совпал с окончанием срока действия патента Белла. На рынок вышло свыше сотни небольших телефонных компаний, которые, бешено конкурируя друг с другом, кажется, даже не обратили внимания на «пульсионный телефон» Меллетта.

Биржевые воротилы, ставившие на крупных акул (к числу коих, безусловно, принадлежала и компания Меллетта), ошиблись: неудобное для частных разговоров и имеющее существенные ограничения устройство Меллетта, увы, не прижилось. Множество мелких и шустрых пираний разорвали акулу в клочья, даже и не заметив.

Pulsion Telephone Supply Company разорилась, продержавшись чуть более года после окончания срока действия патента Белла. Конечно, разорился и Меллетт, которого очень жаль, – человеком он был экстраординарных способностей. Просто прогресс оказался не на его стороне.

В 1877 г. малоизвестный изобретатель Томас Алва Эдисон экспериментировал с иглой, которая могла бы отражать на фольге знаки азбуки Морзе. Он запустил устройство с большой скоростью и обнаружил, что царапание иглы по фольге создает непрерывное звучание.

Ум Эдисона был заточен на поиск нового – в самом деле, палкой по решетчатому забору, например, проводили миллионы людей, но никому не пришло в голову, что это можно использовать для записи и воспроизведения звука.

Так появился фонограф – прибор, ставший пионером среди всех такого рода устройств.

Записывать звуки пытались и раньше: в 1857 г. француз Эдуар де Мартенвиль придумал такое устройство, но у него имелся обидный недостаток: записанное невозможно было воспроизвести. Смогли это сделать только в 2022 г. с помощью компьютера, попутно выяснив, что француз не обманывал: его устройство действительно записывало звуки.

А в 1876 г. поэт, шансонье и легкомысленный гуляка Шарль Кро подал заявку на палеофон («звуки прошлого»). Он позволял уже не только записывать, но и воспроизводить звук. Но запатентовать его Шарль не смог: не дело поэта возиться с бюрократами. Кро вполне довольствовался восторгами собутыльников, аплодировавших его изобретению.

Но Эдисона восторги не интересовали, он был нацелен делать деньги. Фонограф запущен в серию, и продажи радуют. Заработанные деньги позволяют Эдисону переключиться на проект, связанный с лампой накаливания, который его и прославит.

К фонографу он вернется только в 1887 г. и обнаружит, что годом ранее Александр Белл и Самнер Тейнтер создали графофон, превосходящий фонограф по всем параметрам. Правда, Тейнтеру (автору устройства) и Беллу так и не удалось разогнать продажи: Белл был так себе продавцом, внедрение и реклама всегда были его ахиллесовой пятой. Так что Эдисон просто использует находки Тейнтера в своем механизме, важнейшая из которых – восковой валик для записи.

Эдисон поступает так, как делал всегда, – собирает все лучшее, что наработано человечеством к этому моменту, и объединяет достижения в одном устройстве, добиваясь совершенства (никого не напоминает? ).

Чужие авторские права его удручали, но не останавливали (за свои, правда, он свирепо дрался). Он справедливо полагал, что лучшего можно достичь, только работая на пике достижений науки и техники.

Эдисон получает идеальный фонограф, лучший в мире. Он предлагает Беллу и Тейнтеру сотрудничество, но предложение отклонено: все решит суд.

Эдисон не просто ждал такого исхода, но готовил его. Он знал, что Тейнтер получал тогда $15 в неделю – неплохо для парня-самоучки, не окончившего школу, но инженеры Эдисона зарабатывали в неделю несколько сотен. И что Тейнтеру принадлежали 50% прав на патент, а 50% были у Белла.

Опытный сутяга Эдисон знал, что суд будет настаивать на мировом соглашении, и подготовил предложение, устроившее и Белла, и Тейнтера: первый получал $4000 за чужую идею, из которой сам не сумел извлечь денег, второй – то же и роялти в размере $5 за каждый проданный фонограф, цена которого выросла в 1,5 раза.

Неизвестно, сколько в итоге было продано фонографов, но счет шел на многие десятки тысяч, и продажи сделали Тейнтера довольно обеспеченным человеком.

Эдисон же сэкономил, купив разработку «дешевого» Тейнтера: если бы он поручил сделать подобное своим инженерам, то одна их зарплата обошлась бы ему дороже тех денег, что он потратил на заключение сделки. И не факт, что результат был бы таким же годным, как у «стартапера». А еще он бы потратил на разработку годы, в течение которых теперь зарабатывал деньги, а не тратил.

По сути, Эдисон, вероятно впервые в истории человечества, купил стартап вместо того, чтобы вкладываться в свои разработки.

А закончится история так. Накануне наступления XX в. Эдисон прекратит отчисления Тейнтеру, перехватив у эмигранта из Германии Берлинера идею заменить валик Тейнтера диском. Берлинер же, у которого Эдисон отсудит права на изобретенный им микрофон, позже «отомстит» Эдисону: именно придуманный им граммофон займет рынок.

О том, что существуют «электрические звуки», знали давно, но электричество открывало столько возможностей, что до звуков руки все не доходили. Ну, если не считать волшебного инструмента, созданного в 1753 г. чешским богословом и создателем громоотвода Дивишеком, хотя описание его устройства до нас не дошло.

В 1874 г. изобретатель Элиша Грей создал нечто (для пресвитерианской церкви в Хайленд-Парке, штат Иллинойс, прихожанином которой он был), что сам он назвал электрогармоническим телеграфом с фортепианной клавиатурой – это был первый электроорган, хотя самого Грея больше интересовало то, что звук его можно было передать по проводам. Это чудо вдохновляло прихожан больше четверти века, пока что-то не сломалось, а починить его было некому: Грей к тому времени уже умер.

Позже Клеман Адер, инженер, велосипедист и будущий авиатор, придумал театрофон – трансляцию музыки из парижского театра на телефонный приемник. Адер подхватил необыкновенно популярную идею, которую «придумывали» примерно все, кто был занят изобретательством, но массовым явлением она так и не стала, хотя всемогущая AT&T когда-то мечтала разбогатеть именно на трансляции музыки. Идея выглядела как типичная «ошибка маркетолога» (так часто бывает) – будучи рассказанной, она вызывает восторг своими остроумием и яркостью, но когда ее начинают внедрять, все восторженные сторонники сразу же исчезают. В 1890 г. AT&T удалила прослушивание музыки по телефону из своих прайс-листов – подписчиков на эту услугу оказалось примерно ноль.

Все эти чужие неудачи оставили равнодушным изобретателя телефонного коммутатора Пушкаша, открывшего в 1893 г. в Пеште Telefon Hírmondó («Телефонный вестник»), по сути, предшественника радио – он транслировал новости по телефону и набрал целых 60 подписчиков. Часть трансляций Пушкаш «закрывал» музыкой, используя фонограф своего друга Эдисона.

Идея объединить электрозвучание и трансляции сильно «зацепила» юриста Таддеуса Кэхилла, чьим хобби было изобретение клавиатур для пишущих машинок и изготовление фортепиано. Он принялся за дело, взяв за основу идею швейцарца Маттеуса Хиппа, создавшего в 1867 г. электрический клавир. Хипп, кстати, фонтанировал идеями – успел отметиться сотнями изобретений, но многие из них даже не успевал записывать, не говоря уже о патентах.

Внешне идея первого в истории полностью электронного инструмента выглядела просто: надо было преобразовать ноты в электрический сигнал (некогда Гельмгольц уже описал этот процесс). Так появился электрический орган телармониум, состоящий из множества генераторов, вращающих цилиндры с зубьями с разной частотой. Зубья издавали звучание, потрясшее публику во время первой демонстрации, в 1901 г.

Машина была небольшой, демонстрационной, для привлечения инвесторов, весила всего 7 т и называлась Mark I (полстолетия спустя по стечению обстоятельств так же назовут один из первых компьютеров). Позже были построены Mark II и Mark III. Последний, 1911 г., весил уже 200 т, имел несколько клавиатур и требовал как минимум двух исполнителей.

Увы, появившееся в 1921 г. массовое радиовещание выкорчевало из сознания идею трансляции по телефону, зато другая составляющая фантазии – электрическое звучание – никуда не делось. Позже появится терменвокс (по имени изобретателя Льва Термена), на котором Ленин пробовал исполнять Глинку. В «американский период» жизни Термена этот аппарат полюбят Чаплин и Гершвин. Позже Термена выманят из Нью-Йорка в СССР и посадят, а его талант пригодится для создания оборудования для слежки.

Патент на терменвокс он успеет продать RCA, крупнейшей радиокорпорации мира. В 1945 г. саундтрек к фильму Хичкока, исполненный на терменвоксе, получит «Оскара». Инструмент используют Шостакович и Led Zeppelin. Его успех породил огромную массу людей, которые стали использовать это новое звучание для создания (синтеза) новой музыки на этом новом инструменте – синтезаторе.

Следующим шагом в новый мир стала электрогитара, сформировавшая уже радикально новую музыкальную среду.

В 1888 г. Генрих Рудольф Герц делал доклад, сопровождаемый демонстрацией, доказывавшей существование электромагнитных волн. Завершилось все в гробовой тишине – потрясенная публика затихла, пытаясь себе представить то великое будущее, которое принесет миру это открытие.

Наконец прозвучал вопрос:

– Что за всем этим следует?

На что Герц сухо ответил:

– Более – ничего.

Открытию помог случай: Герц был поклонником Максвелла, одна из работ которого доказывала возможность существования электромагнитных волн, и Герц во время опытов по индукции, заметив искру, предположил, что это и есть следствие волны.

В тот же день он повесил на дверь своей лаборатории табличку, чтобы его не беспокоили две недели, отменил все лекции (с большим удовольствием – их он терпеть не мог) и занялся исследованием эффекта. Двух недель не хватило, но через полгода он придумал прибор, способный передавать волну.

Получив практическое доказательство теории, Герц переключился на другие задачи, в конце концов в мире хватало интересного и не исследованного. Так, позже Герц сосредоточится на явлении внешнего фотоэффекта, той самой работе, которую разовьет в теорию Альберт Эйнштейн, именно за нее получивший, кстати, свою Нобелевку в 1921 г.

Возможно, нам сейчас кажется (благодаря школьному учебнику), что наука всегда, шаг за шагом, двигалась в нужном направлении, последовательно «разгадывая тайны природы». Однако ничего подобного, конечно, не было и быть не могло. Мир всем мыслителям представлялся разным. Герц ввел в обиход понятие «физическая картина мира» – понятие не только или не столько физическое, сколько общефилософское (потом его разовьет Витгенштейн), ставшее определяющим в нашем сегодняшнем представлении о природе.

Всю свою короткую жизнь Герц будет вынужден отвечать на вопросы о практическом применении электромагнитных волн – и всю жизнь он будет вежливо объяснять, что это пустяки, детские игрушки, глупые забавы, а заодно высказываться в том духе, что использовать науку для личного обогащения неприлично и что познание благородно само по себе.

Американская глупость «если ты такой умный, то почему не богатый?» достигла в те годы Европы, но слышал ли о ней Герц, неизвестно. Деньги его и в самом деле не интересовали – он происходил из весьма богатой еврейской семьи, принявшей лютеранство, и карьера на его материальном положении сказывалась мало.

Герц умирает в 36 лет, в 1894 г., и профессор Аугусто Риги посвящает ему обширный некролог, где описывает практическое значение открытия электромагнитных волн.

Один из студентов Риги, Гульельмо Маркони, прочитав написанное, загорается идеей создания радио, что он, как мы знаем, в конце концов и сделает, умно обобщив достижения предшественников.

Практический результат, которого Маркони добился, используя открытие Герца, часто приводят в качестве иллюстрации к высказыванию Бернара Шартрского о том, что мы – карлики на плечах гигантов, а сия метафора означает, что мы видим дальше по той причине, что наши знания основываются на знаниях и открытиях великих предшественников.

Возможно, это справедливо: сам Герц вполне мог бы назвать себя карликом на плечах своего кумира Максвелла или своего учителя Гельмгольца. Для нас же, людей нынешнего времени, Маркони – такой же гигант, сидя на плечах которого мы обозреваем современный нам мир и судим о прошлом.

Герц умер до того, как высшие достижения в науках стали отмечать Нобелевскими премиями, и его имя потомки (те самые карлики) увековечили иначе: его именем названа единица измерения частоты – герц (Гц или Hz).

Фашисты, придя к власти в Германии, пробовали, кстати, имя еврея Герца истребить, предложив обозначение оставить, но в не в честь Герца, а в честь его учителя Гельмгольца. Но чем все закончилось, мы знаем.

В 1901 г. в Киеве выпускник университета Семен Айзенштейн провел для почтенной публики демонстрацию беспроволочного радио собственной конструкции. Мероприятие почтил присутствием (уважил родителя Семена, купца первой гильдии) генерал-губернатор Сухомлинов – и так расчувствовался, что предложил Семену немедленно заняться выпуском таких устройств, полагая, что армии они будут крайне нужны. Но тот считал, что знаний у него все еще недостаточно, и отправился учиться в Германию.

Вернулся он в 1905 г., уже в Петербург. К тому времени делами радио занимался институт, открытый специально «под Попова», куда и перетекали все заказы (главными заказчиками, как и пророчествовал Сухомлинов, были военные). Попов умер год спустя, но его ученики были активны и талантливы, а военное ведомство к ним лояльно. Было глупо с ними соревноваться, но Семен решил попробовать.

Первая же задача – соединить беспроволочной связью Киев, Жмеринку и Одессу – была выполнена с блеском и открыла путь к госзаказам. Вслед за этим успешным проектом последуют и другие, а уж когда Сухомлинов возглавит военное ведомство, то заказы Айзенштейну и вовсе потекут рекой: военный министр будет считать этого бывшего студента своим личным открытием.

Поток нарастал, и для расширения производства надо было искать деньги – и Семен нашел неожиданного компаньона в лице бывшего ссыльного народовольца Юрия Тищенко. Тот возглавлял рабочие комитеты Баку и одновременно был правой рукой миллионщика Гукасова. Собственные миллионы, сделанные на нефти, Тищенко щедро жертвовал на «дело рабочего класса». Дело это, правда, обернулось пожарами на нефтепромыслах, от которых замахнувшаяся было на мировое лидерство каспийская нефть так никогда и не оправится. Доходы Тищенко снижались, и народоволец вложил заработанное на нефти в компанию Айзенштейна, да еще вовлек в дело своего друга и классового врага Гукасова.

В 1908 г. учреждается «Общество беспроволочных телеграфов и телефонов системы С. М. Айзенштейна», которое позже получит от Совмина право именоваться «российским» (РОБТиТ). К тому моменту в стране была уже жесткая конкуренция в области радио – два десятка российских компаний плюс мировые монстры вроде Marconi и Siemens. Тем не менее устройства оригинальной системы Айзенштейна конкуренцию выигрывали.

У Айзенштейна нюх на таланты: у него работает Папалекси, будущий академик и отец радиофизики, Львович, который станет главным в продвижении радио в СССР, а также Шейнберг, будущий главный инженер Marconi.

За шесть лет обороты выросли в 25 раз, а когда началась война, возросла и сложность задач: например, удалось построить мощную радиостанцию, позволявшую держать связь со столицами стран Антанты; была разработана компактная полковая рация, которую можно было перевозить на лошади, начат выпуск первых отечественных радиоламп.

Приходит революция. Айзенштейн, социалист и человек прогрессивных взглядов, ждет от нее свобод: он внешне безропотно переживает национализацию и пробует сотрудничать с новой властью – например, оборудует Шуховскую башню. Однако бесконечные аресты удручают его. Аресты с целью грабежа он еще переносит, но когда его вновь обвиняют в саботаже (за что полагался расстрел), Айзенштейн решает, что с него хватит, и бежит в Лондон, где находит работу в фирме своего старого знакомого Маркони.

РОБТиТ же будет «вписан» в советскую систему и станет зваться НПО «Вектор». Производство электроламп перейдет заводу «Светлана».

Во время Второй мировой войны талант Айзенштейна пригодится армиям союзников, к десяткам патентов Российской империи он прибавит еще столько же английских, а после войны акционеры именно ему предложат возглавить компанию English Electric Valve Company, выпускавшую радары. Созданная им компания, которая называется сейчас e2v, оборудовала телескоп Хаббл, ее клиенты – Boeing, Airbus, NASA, ЕКА.

Умер пионер российской радиосвязи в Лондоне в 1962 г., в возрасте 78 лет. В России о нем помнят, говорят и пишут мало – что, собственно, вовсе не означает, что он нашей памяти не достоин.

Сэр Фрэнсис Гальтон был выдающимся ученым, чье имя множество наук и отраслей почитают за честь причислить к своим «отцам». Будучи человеком необыкновенной эрудиции, он решил «развить» учение об эволюции, автором которого был его кузен Чарльз Дарвин, посчитав, что раз люди весьма успешно улучшают породы скота, то и улучшение человеческой породы – вполне посильная задача.

Евгеника, как Гальтон назвал свою науку, предполагала, что для улучшений породы потребуются носители выдающихся генов, а негодный генетический материал надо будет куда-то деть. Отметим, что сэр Фрэнсис так и не придумает куда – за него это «додумают» последователи.

В самый разгар своего увлечения евгеникой, в 1904 г., Гальтон отправился на сельскохозяйственную выставку. Зевак там забавляли разными шоу, и Гальтон стал свидетелем одного из них. Присутствующим предложили на глаз угадать вес бычка. Счастливчику полагался приз, так что в угадайку играли не только эксперты (фермеры и мясники), но и праздношатающиеся вроде кухарок или посыльных. Но вес не угадал никто.

Гальтон заинтересовался, решив, что этот массовый эксперимент будет отличной иллюстрацией к его идеям о том, как глупа чернь и тупа толпа (евгеника неизбежно приводила его к мысли о том, какая дрянь эта демократия, когда неумные и необразованные могут влиять на принятие решений). Решив написать об этом статью, он собрал все записки с предположениями толпы (их оказалось 787) и убедился в собственной правоте.

Однако, доказывая свою теорию, он зачем-то решил высчитать среднее арифметическое этих предположений – и выяснил, что, хотя вес бычка не угадал никто, его угадали все: бычок весил 1198 фунтов, а средним арифметическим оказалась цифра 1197.

Многие другие, считающие себя учеными, просто отбросили бы этот досадный факт как ненужный, но не Гальтон. Он стал проверять гипотезу верности решений толпы на множестве других примеров, что привело его к выводам, по сути, хоронившим евгенику: один человек, будь то самый квалифицированный эксперт или лидер нации, как правило, ошибается, толпа – никогда.

Правда, Гальтон настаивал, что верное решение толпа может дать лишь при соблюдении трех базовых принципов проведения опросов – анонимности, независимости и бесстрастности (что избирательный процесс, к примеру, обеспечивает далеко не всегда).

Конечно, Гальтон не открыл Америку: сам этот подход стал известен довольно давно, задолго до того, как сэр Фрэнсис «поверил алгеброй гармонию». Примером тому служат биржевые котировки. Но Гальтон, до того искренне считавший, что решения должны приниматься максимально узким экспертным кругом, но никогда – тем генетическим браком, которому демократия предоставляла право голосования, изменил свое мнение. Фанаты евгеники, впрочем, слушать отца-основателя не стали и навалили горы трупов во славу его теории.

Настоящая же методика Гальтона совершенствовалась, оттачивалась и сегодня применяется примерно везде: например, правительства США, не нынешнее, а предыдущие, года этак до 2022-го, заказывали примерно 13 000 таких исследований ежегодно. В наших вузах методу Гальтона, к сожалению, не учат, зато книги о нем, в том числе и хорошо переведенные на русский, существуют.

Конечно, мимо метода Гальтона не смогли пройти создатели интернет-площадок. Известно несколько попыток создать что-то похожее, и самый интересный из всех проектов – Reddit. Правда, он далек от идеала: коммерция там сильно давит на контент. А значит, умная платформа, где генерировалось бы мнение толпы, которое, как мы знаем благодаря Гальтону, всегда максимально приближено к эталону, еще ждет своего создателя.

Надо сказать, что материалы Reddit охотнее всего поглощаются искусственным интеллектом, сильно опережая стоящую на втором месте «Википедию» (которая тоже в какой-то степени есть оммаж сэру Фрэнсису). Информация Reddit занимает в мозгах AI около 42%: метод Гальтона, хорошо известный маркетологам, социологам и статистикам, – лучший корм для искусственного интеллекта.

Арчибальд Монтгомери Лоу был гением, а потому, хотя и жаждал славы и богатства, был снисходителен к серой массе, не способной оценить его ум. Впрочем, до масс его изобретения так и не добрались, а зависть коллег-педантов из научного сообщества его скорее забавляла. Так что он охотно развлекал себя троллингом, что принесло ему дополнительную известность.

Лоу вырос в Лондоне и был сущим адом для соседей – маленький Арчи постоянно устраивал дома эксперименты, и почти каждый день там что-то горело, взрывалось, источало едкие запахи. Его вряд ли находили очаровательным малышом, и, повзрослев, он не стал очаровательнее: говорят, он изводил насмешками своего одноклассника, будущего маршала Монтгомери, находя его «скучным», а повзрослев, всерьез досаждал коллегам тем, что охотно откликался на звание «профессор», хотя профессором никогда не был.

Хотя современники и признавали его гением, свое время Лоу опередил настолько, что его наработки пригодились лишь примерно через столетие. Конечно, проблема была еще и в том, что у него вечно не доходили руки до реализации идей: слесарные инструменты, колбы, реторты и паяльник Лоу отлюбил еще в детстве. Да и сами идеи приходили в эту светлую голову с частотой морских волн, смывая одна другую.

Справедливости ради, мир во времена Лоу не был готов ни к придуманному им телевидению, ни к беспилотным воздушным и морским дронам, ни к управляемым ракетам, ни к газовым турбинам. Милые шалости гения – вроде прибора, свистевшего на разные лады, сообщая о том, до какой степени сварилось яйцо: всмятку или вкрутую, или велосипеда с ракетным двигателем – и те не получили распространения. Хотя позже такой велосипед был-таки создан, пусть и сильно видоизмененный. Известность Лоу принесло изобретение им мотороллера – но только известность, а не деньги.

Фонтанирование идеями, с одной стороны, и общение с персоналом, рабочими и лаборантами, – с другой, в итоге привели к тому, что Лоу стал активно писать не только научные статьи и монографии, но и научно-популярные книги и даже фантастические романы. Он хотел, чтобы люди, не получившие образования, понимали возможности науки. Эту же задачу был призван решить издаваемый им журнал «Кабинетная наука», тираж которого в какой-то момент превысил 100 000 экземпляров, но и он был заброшен точно так же, как и другие проекты Лоу.

Однако сегодня имя Лоу на слуху не за его изобретения. Дело в том, что в 1925 г. он опубликовал прогноз, как будет выглядеть мир через сто лет. Журналисты не могли пройти мимо столь любопытного предсказания.

Так, Лоу считал, что появятся радиобудильники. Да-да, сто лет назад пробуждение в нужное время было актуальной темой, а механические устройства стоили дорого, и не каждая семья могла себе такое позволить.

Главным развлечением в будущем, считал Лоу, станет телевидение, а актуальную информацию люди будут получать из громкоговорителей, которые полностью заменят собой газеты. А еще Лоу описал индивидуальное переносное устройство, способное сообщать владельцу новости, позволяющее общаться и пересылать картинки. То есть, по сути, смартфон.

Города станут мобильными – за счет того, что тротуары будут заменены эскалаторами и травелаторами. И безопасными – повсеместное использование камер и диктофонов сделает раскрываемость преступлений стопроцентной.

Ношение брюк женщинами никого не будет фраппировать и станет обычным делом (какой кошмар!). Вырабатывать электроэнергию, по мнению Лоу, в 2025 г. будут ветер и приливы. Космос будет исследоваться с помощью постоянных платформ, которые станут искусственными спутниками Земли и базой для космических экспедиций.

А насколько точно вы смогли бы предсказать 2125 год?

Идее совершать платежи, не перемещая сами средства оплаты из кармана в карман, немногим меньше лет, чем самим деньгам. Мир всегда был беспокойным: бандитов, стремившихся поживиться за чужой счет, хватало. Толстосумы прятали деньги в хорошо защищенные хранилища, но их перевозка, особенно в незнакомых местах, всегда была самым уязвимым местом в финансовых операциях.

Закрытые кастовые сообщества, вроде евреев-радонитов или арабских купцов, члены которых могли получить деньги в любом месте под обещание вернуть их на родине, возникли еще в древние времена. Позже рыцари-тамплиеры придумали векселя и покрыли целый известный им свет своими конторами. Немецкие Фуггеры и Вельзеры обзавелись бюро по всему миру, а ломбардцы Перуцци и Барди открывали свои конторы, которые назвали банками. Наконец, Турн-и-Таксисы, владельцы старейшей почты Европы, придумали услугу денежных переводов – благо в мире тогда не существовало более разветвленной сети, чем сеть их почтамтов.

Малоизвестный факт, но семья Ротшильдов сделала свои капиталы именно на том, что вместо перемещения денег обменивалась гарантиями через сеть своих представительств. Страны антинаполеоновской коалиции прибегли именно к их услугам в условиях военных действий, ведшихся по всему континенту.

Однако только в середине XIX в. появился сервис, считающийся предшественником современных онлайн-платежей. Началось с того, что шериф Сибли и судья Селден создали в Рочестере, штат Нью-Йорк, телеграфную компанию, известную как Western Union.

Телеграфных компаний тогда было много, и Сибли пришла в голову идея уменьшить их затраты на провода. Этот продавец семян (его каталоги распространялись по телеграфу, и все фермеры страны были его клиентами) добился того, что проводная сеть стала общей, а клиенты по-прежнему принадлежали отдельным компаниям.

Для маленькой Western Union это стало победой, оставалось только найти киллер фичу[2], и она нашлась: с 1871 г. компания сосредоточилась на телеграфных переводах денег, и, как выяснилось, именно этой услуги и не хватало миру. Сеть Western Union выросла мгновенно, записи в телеграфных книгах принимались судом в случае споров, а перевод денег занимал минуты.

В 1921 г. Western Union даже вводит прообраз банковской карты, которая принимается там, где есть возможность контролировать ее через телеграф, – в крупных универмагах, сетевых закусочных и на заправках. Банки активно скупают криптографические машины. Знаменитая «Энигма», например, в момент своего появления больше интересует финансистов, чем военных: безопасность транзакций превыше всего. А базой самих транзакций становится именно телеграф.

В 1950 г. на свет появляется карта Diners Club, превзошедшая все предшествующие эксперименты и ставшая по-настоящему массовой. В 1958 г. ее популярность была бита картой American Express, которую принимали уже почти везде. Для банкиров карта была золотым дном: это был способ автоматического кредитования, плюс банк взимал плату за каждую транзакцию и за пользование картой – кругом профит.

Когда на арену вышел интернет, в цивилизованном мире почти не оставалось тех, у кого в кармане не лежала бы Visa или Mastercard, а Western Union имела полмиллиона агентских точек в 200 странах. Тем не менее осмысление того факта, что деньги стали виртуальными, или, как часто их называли, электронными, потребовало времени для банковского сектора и регуляторов. В итоге сегодня около 80% платежей в мире осуществляется без участия купюр и монет, хотя еще полвека назад пропорция была обратной.

Говорят, что именно деньги – кровь экономики, их приток позволяет добиваться технологических прорывов, а технологические прорывы, в свою очередь, позволяют быстрее и безопаснее обмениваться деньгами. А еще – «приближать» физически далеко отстоящие рынки, распространяя прогресс на самые отдаленные и даже отсталые территории. Деньги же взамен делают новые деньги. Этот круговорот был запущен в доисторические времена, но он все еще набирает обороты.

В 1896 г. Гульельмо Маркони явил миру чудо, названное им «радио», и мир, еще не успевший привыкнуть даже к телефону, привычно восхитился человеческому гению – теперь не нужно было проводов, чтобы говорить друг с другом, и отныне корабли в море, экспедиции в затерянных странах, военные на поле боя да и просто люди в глуши не исчезали в забвении.

Именно так мир и воспринял это чудо – как продолжение телефонии, связь «точка – точка». Но фантазеров хватает: один чудак из Сан-Хосе, вычитавший в фантастическом романе о далеком будущем, как музыку транслируют на несколько телефонов сразу, сделал то же самое, но по радио, и даже придумал для такого формата термин «бродкаст», означавший «сеять вразброс», а в данном случае – транслировать на неопределенную аудиторию. Правда, его аудитория была невелика – вряд ли даже человек пять, ведь приемных устройств, не считая штучных самодельных, не существовало.

Эта же идея пришла в голову менеджеру фирмы Marconi Давиду Сарнову. Тот продумал все детали – как создавать бродкаст, как его распространять – и даже представил начальству образец приемного устройства, на продаже которого и предлагал зарабатывать. Но начальство только посмеялось над этими глупостями.

После Первой мировой фирму Marconi ждали перемены. Сам Гульельмо еще в начале войны оставил бизнес, став лейтенантом итальянской армии, и на базе Marconi стараниями Сарнова создается американская радиокорпорация (RCA), где Сарнов становится вице-президентом и принимается за осуществление собственного плана.

На свой страх и риск Сарнов покупает у изобретателя Армстронга патент на «мьюзик бокс» – радиоприемник – и пробует его продавать. Но дела идут вяло, в 120-миллионной Америке продано всего 5000 музыкальных ящиков.

Все меняет спорт. Лето 1921 г., вся Америка в предвкушении боя за звание чемпиона мира по боксу между американцем Демпси и французом Карпентье. О поединке пишут все газеты, но печатные СМИ слишком медленны, и Сарнов видит в этом шанс. Он решает устроить репортаж в прямом эфире, для чего на стадионе оборудует место для комментатора, а RCA развешивает столько громкоговорителей-«колоколов», сколько может.

Бой состоялся: на стадион смогли попасть 94 000 зрителей, а репортаж по радио услышали более 300 000 человек, причем радиопередатчик сломался сразу после того, как американец в четвертом раунде отправил француза в нокаут. Но этого уже никто не заметил. Зато вся страна полюбила и безоговорочно приняла радио в дом.

В 1924 г. радио есть уже в 2,5 млн американских семей, в 1927 г. их число переваливает за 10 млн. Более того, с конца 1920-х гг. все автомобили комплектуются радиоприемниками. Доходы от продаж приемников стали строкой № 1 в доходах RCA, намного обогнав выручку от продаж устройств «точка – точка», доходы от трансконтинентальных кабелей, военных заказов и прочего.

Но это было еще не все. В том же 1921 г. один из магазинов Нью-Йорка, заплатив четверть доллара, разместил в эфире рекламу – и эти четверть доллара перевернули мир. Оказалось, на радио можно зарабатывать так же, как на газетах, – размещая рекламу. Уже в 1921 г. радиостанций становится 30, а через два года по всей Америке их уже больше 500. А в 1926 г. появляется NBC, специальная компания по производству контента, с радиоспектаклями и мыльными операми, своим оркестром и штатом репортеров.

Идея радиостанций быстро накрыла Европу и в 1924 г. добралась до СССР, где радио сильно полюбили за его пропагандистскую мощь. Впрочем, не только СССР: с 1924-го по 1931 г. Гитлер еженедельно выступает по радио с обращениями к нации (в паузах его подменяют соратники), и это играет огромную роль в приходе фашистов к власти. А в 1938 г. появляется и самый известный эпизод радио-фейк-ньюс: постановка «Войны миров» Герберта Уэллса в эфире CBS вызвала панику более чем у миллиона американцев, поверивших в нападение марсиан.

Так родилось радио, которое мы любим, – и так сработала идея о том, что если из любой технической новинки делать продукт не для корпораций, а для людей, для каждого, то получается очень рентабельно.

В 1921 г. Давид Сарнов, представитель бесчисленного племени еврейских эмигрантов из России в США, превратившись из уличного продавца газет в одного из боссов американской компании RCA, «научил» весь мир зарабатывать на радио. Но Сарнову этого было мало: он присматривался к другому чуду того времени – телевидению (само это слово войдет в обиход только в 1930-х гг.).

Юная отрасль, двигаемая множеством гениев, росла, как и положено всему новому, разнообразно и хаотично. Ее пионер, петербургский физик Борис Розинг, впервые сумевший передать движущуюся картинку на расстояние еще в 1911 г., в СССР был не в чести. Потомок дворянского рода, в 1930-е гг. он умрет в Архангельске, сосланный туда по «делу академиков» за «финансирование контрреволюции» (дал денег кому-то из бедствовавших «бывших»). Но его ученик Владимир Зворыкин, «понаехавший» в Америку, пробовал развивать ТВ там. В Штатах, впрочем, и без него хватало талантов: Чарльз Дженкинс запустил вещание (правда, крайне низкого качества) уже в 1928 г., но особо отличился Фило Фарнсуорт, этакий эталонный «сумасшедший гений» и «типичный ученый» (его образ известен американцам, с него списано множество персонажей кино и даже мультиков).

А были еще Манфред фон Арденне в Германии (после войны он станет «советским трофеем» и даже лауреатом Сталинских премий по части ядерной физики), Рене Бартелеми во Франции, Кэндзиро Такаянаги в Японии (узнавший о ТВ из статей Бартелеми и создавший свою систему, будущий лидер JVC), Джон Бэрд в Англии (проводивший трансатлантические трансляции), Семен Катаев в СССР (уже на патентах RCA и лекциях Зворыкина) – все добивались весьма серьезных успехов.

Не получивший никакого образования Сарнов быстро поделил этот мир на «мух и котлеты» и из двух принципиальных подходов – делать телевидение на основе механики или на основе электроники – остановился на последнем варианте. Это был разумный выбор: качество передачи механического сигнала низко до степени потери распознаваемости, и на фоне уже существующего кино пробовать показывать такое не было смысла.

Сарнов выбирает, кого из гениев привлечь к созданию вещания, выбор у него – Фарнсуорт или Зворыкин, и останавливается он на последнем как на более упорном и надежном. Но подходы гениев схожи: Фарнсуорт судится со Зворыкиным за первенство в изобретении. На стороне Зворыкина – ранний публичный показ ТВ и патент, плюс вся финансовая и юридическая мощь RCA, на стороне же Фарнсуорта – его учитель физики, который дает в суде показания: однажды после уроков 16-летний Фило нарисовал ему мелом на доске принципиальную схему ТВ. Конечно, мел и доска не сохранились, да и сам учитель сохранился не очень – возраст преклонный, – но судья отчего-то верит именно ему, и в итоге Сарнов выплачивает Фарнсуорту миллион за выкуп прав на создание ТВ.

Теперь Сарнову надо выбрать, как распространять контент. Экстравагантный англичанин Джон Бэрд, развивавший некачественное механическое телевидение, к примеру, строил огромные телетеатры с гигантскими экранами – 4,7 × 3,6 м, – надеясь, что люди будут собираться там на репортажи (тогда еще не умели запускать программы в записи). Так же работали и в Германии, где телевидение, используя купленные у RCA патенты, запустили уже в 1936 г., показывая в специальных залах берлинскую Олимпиаду (чем не прообраз спортбаров?).

Сарнов пошел принципиально иным путем: он стал производить телевизоры и продавать их. В каждый дом. Так же, как раньше он распространял радио. В итоге американское телевидение, зародившееся в 1939 г., позже конкурентов (из-за патентных споров), стало лидирующим и явило миру модель и образец того, как надо организовывать вещание. А RCA заработала не только на продаже телеприемников, но и на весьма дорогой рекламе, ведь она пришла в каждый дом вместе с телевизором.

В 1851 г. Ада Лавлейс предлагает Чарльзу Бэббиджу новый вариант работы над его компьютером: она готова возглавить предприятие и воплотить задумку своего учителя, у которого никак не выходит заняться ее реализацией всерьез. К всеобщему изумлению, Бэббидж не просто соглашается – он в восторге от этого плана. И начинает помогать Аде всем, чем только может. Например, сопровождает ее (Ада уже тяжело и, как выяснится позже, неизлечимо больна) при посещении международной выставки в Лондоне.

Там, на выставке, Бэббидж (знающий решительно всех в мире – и уж точно знакомый любому ученому в мире) знакомит Аду с Джорджем Булем, математиком, одним из создателей матанализа. Благодаря ему появятся понятия булевой алгебры. Джордж занят двоичными значениями, 0 и 1 означают «да/нет», и Ада, писавшая свою первую в мире программу в десятичной системе, восхищена этим новым подходом: он кажется ей идеальным для «разговора» с машиной.

Увы, вскоре Ада умирает. Машина Бэббиджа будет воссоздана в окончательном виде много лет спустя, а идея использования двоичного кода для программирования будет отложена до следующего столетия.

Сам принцип использования в математике двоичного кода, кажется, впервые встречается в трактате о стихосложении (чем не математика?) индийского ученого Пингалы (примерно II в.). В Х в. другой индус, Халаюдха, пишет к этому трактату комментарии, дошедшие, возможно, до китайца Шао Юна, а тот, в свою очередь, описывает двоичные цифры, используя значения от 0 до 63. Хотя принято думать, что предтечей работ Юна была «Книга перемен» («И цзин»), содержавшая уже набор из 8 триграмм и 64 гексаграмм, аналог 3-битных и 6-битных цифр. Впрочем, сам двоичный код некоторые пробуют связать с философией инь и ян.

В самом начале XVII в. к идее кода обратился Фрэнсис Бэкон, обозначавший буквы с помощью последовательности двоичных цифр. Эта забава привела к созданию шифра Бэкона, давшего большую пищу для размышлений криптографам будущего: стоит вспомнить об Уильяме Фридмане – наверное, самом гениальном криптографе XX в., который положил жизнь, намереваясь поймать в письмах Бэкона хотя бы намек на то, что он, Бэкон, и есть настоящий Шекспир, – но, увы, подтверждений этой несколько экстравагантной теории Фридман так и не нашел. А математикой двоичный код сделал Лейбниц, увлекавшийся всем китайским: «Книга перемен» никак не могла ускользнуть от его внимания.

В настоящую же науку это превратил уже знакомый нам Джордж Буль (заметим, что свой труд по алгебре логики он завершил через три года после смерти Ады Лавлейс).

Но, как это часто бывает, до поры до времени эти знания не были использованы на практике. Пока не наступил 1937 г. Идеи компьютера и программирования уже витают в воздухе, и вполне естественно, что о булевой алгебре вспоминают. В этом году Клод Шеннон защищает диссертацию в Массачусетском технологическом институте об анализе релейных переключательных систем с позиции булевой логики: считается, что этот труд – основа основ работы всей современной цифровой техники. В том же году Джордж Штибиц, сотрудник Bell Labs, придумавший компьютер Model K (где K – это «Kitchen»: Штибиц собирал свою релейную машину дома на кухне), «научил» свое детище выполнять двоичные действия.

В 1940 г., когда его компьютер (по сути, это еще сложный калькулятор) был собран, Штибиц продемонстрировал его возможности, передавая команды удаленно, с помощью телетайпа. Собственно, именно эта демонстрация, где присутствовали Винер и фон Нейман, и считается своего рода «отсечкой»: Штибиц сделал то, что не успела сделать Ада Лавлейс – создал полноценную программу управления, после чего двоичный код уже господствует в программировании.

Впрочем, точка будет поставлена, можно сказать, аппаратно, все в той же Bell Labs, где в 1947 г. будет сконструирован первый транзистор, ставший компонентной базой всех устройств, способных работать с бинарным кодом.

В 1936 г. инженер-строитель Конрад Цузе собрал в Берлине, в квартире своих родителей, первый в мире компьютер.

Говорят, на это его подвигла лень: больно уж утомительно было проводить все свое время с логарифмической линейкой в руках, делая расчеты, вот он и решил сбросить с себя рутину. Лень – одна из главных движущих сил прогресса, а желание освободить себя от нудной работы для творчества – естественно.

Позже Цузе говорил, что во многом его решимости заняться созданием такого устройства помогло незнание: он вовсе не был докой в математике и механике, и, будь его знания основательнее, он, наверное, даже и не подумал бы браться за это дело.

Устройство, собранное Цузе из подручных материалов на собственные деньги, деньги родителей и друзей, было несовершенно, часто ломалось и даже допускало ошибки (Цузе еще не знал о программировании – а кто тогда о нем знал?) – и, по сути, являлось прототипом настоящего компьютера, доказательством того, что поставленная Цузе задача – создание машины, способной заменить человека при расчетах – решаема.

Однокашник Цузе, радиоинженер Шрайер, подсказал идею заменить механику электрическими реле и использовать радиолампы – это радикально усовершенствовало машину.

Тем временем в Германии у власти нацисты. Цузе ярым фанатом Гитлера не был, но, как он сам потом оправдывался, надо было как-то жить, выкручиваться и продолжать разработки. Он идет в люфтваффе, предлагает использовать его компьютер для расчетов при бомбардировании и в красках объясняет, насколько лучше теперь нацистские самолеты будут убивать. Идея окружению Геринга видится здравой, а вот сроки, которые просит изобретатель на работу – два года, – кажутся им смешными: за два года нацизм уже разобьет всех врагов и восторжествует в Европе, а то и во всем мире. Но Цузе убедил руководство завода Хейнкель в необходимости применять современные средства расчета, и дело двинулось. Вот только в 1940 г. изобретателя забирают в армию.

Он пишет письма академикам и инженерам, просит ходатайствовать за него, напирая на то, что как инженер он будет полезнее Гитлеру, чем как солдат, обстоятельно объясняя, что с помощью его расчетов можно убить намного больше народа, чем с помощью его винтовки. Это срабатывает, он возвращается в Берлин и в 1941 г. заканчивает работу над своей третьей по счету машиной – именно ее и стоит считать настоящим компьютером.

Его нацисты уже используют активно – при проектировании бомбардировщиков и расчетах для «оружия возмездия», ракет «Фау». Но это не помогает, войну немцы проигрывают, а Цузе умудряется заранее вывезти свою незавершенную машину № 4 в Баварию.

После войны ученые, по сути, стали военной добычей и частью репараций, но Цузе не заинтересовал никого. Похоже, мало кто понимал, чем именно он занимался и в чем ценность его работы.

Между тем Цузе создает первый в мире высокоуровневый язык программирования, Планкалкюль. Но изобретатель не заплатил взнос в 400 марок, и его диссертацию на эту тему даже не стали рассматривать. О работе Цузе узнают только тогда, когда мир уже захватит ALGOL.

Цузе доделывает свой компьютер Z4. Немецкая промышленность в упадке, поэтому материалами служат металл из консервных банок, реле из раздолбанных коммутаторов и запчасти от телефонов. Но компьютер работает, и Цузе умудряется сдать его в аренду технической школе Цюриха. Это дает постоянный доход и возможность разрабатывать новые модели, а помимо компьютеров Цузе увлекается еще и плоттерами.

Однако конкуренцию американским компаниям Цузе проигрывает. Немецкая промышленность того времени неспособна произвести необходимые детали, а в США их штампуют потоком. Да и один, пусть и очень талантливый, изобретатель не в силах тягаться с целыми командами инженеров. Заокеанские компьютеры заполняют европейский рынок – они намного умнее и дешевле машин Цузе.

В итоге в 52 года Цузе продает свой бизнес (он станет частью Siemens) и занимается тем, что у него всегда отлично получалось и чем он мечтал заниматься всю жизнь – живописью.

Художником он стал, кстати, прекрасным.

В 1930 г., за год до того как Герман Гессе начал писать свою «Игру в бисер», семья Брамбергеров, выгодно продав бизнес как раз накануне Великой депрессии, основала в Принстоне Институт перспективных исследований.

По замыслу основателей, в нем (как и в Ордене интеллектуалов Гессе, с которым мир познакомится лишь через 13 лет) лучшие ученые мира будут заниматься теми задачами, которые сами посчитают интересными. Там нет лекций и семинаров, диссертаций и ученых советов. Полгода выдающиеся умы в нем работают, а полгода у них оплачиваемый отпуск. Их зарплата «неприлично велика», научный мир завистливо называет это заведение «институтом повышенного питания». Ставка в нем сделана на математику – самую базовую и самую абстрактную дисциплину.

Первым приглашенным в институт профессором стал Джон фон Нейман (при рождении – Янош Лайош Нейман), сын венгерского финансиста, еврея и дворянина. Титул его отец получил от Франца-Иосифа за заслуги перед Австро-Венгрией – так и появилась частичка «фон».

Джон был вундеркиндом с эйдетической (фотографической) памятью. Раз в жизни увидев текст любого объема, он легко мог его воспроизвести. Например, когда ему было за 50, он цитировал прочитанную в 8 лет 46-томную «Всемирную историю». Отец как-то подсунул ему телефонную книгу, а затем развлекал гостей, спрашивая у шестилетки, у кого какой номер. Благодаря этому дару у Джона никогда не было проблем с языками, он знал их с десяток.

Настоящей же его страстью с раннего детства стала математика. Это увлечение неизбежно приводит его в математическую Мекку того времени – Гёттинген, где он становится звездой даже среди величайших умов мира. Но в 1930 г. Джон уезжает в Америку, в Принстонский университет, куда вскоре, после того как в 1933 г. гитлеровцы выгонят из Гёттингена всех евреев, переедет математическая Мекка.

С середины 1930-х гг. он занимается баллистикой и взрывами, убеждая политиков в необходимости войны против фашизма:

«Нынешнюю битву против гитлеризма не следует воспринимать как далекую и ненужную для США, поскольку принципы, за которые она ведется, являются общими для всего человечества и компромисс с Гитлером будет означать величайшую опасность для будущего Соединенных Штатов».

Став консультантом «Манхэттенского проекта», фон Нейман лучше, чем кто-либо, представлял разрушительную мощь ядерного оружия, но его коллеги (Оппенгеймер в том числе) отмечали его холодность и бесстрастность при обсуждении «морально неоднозначных вопросов». Он осознавал свою личную ответственность за применение ядерного оружия: выбор был тяжел, но, сделав его единожды, он уже не сомневался, во всяком случае публично.

«Отдыхал» он от «Манхэттенского проекта» окунаясь в теорию игр, которой увлекся еще в Гёттингене. Написанная им в 1944 г. совместно с Оскаром Моргенштерном «Теория игр и экономическое поведение» стала базовой работой, излагающей математическую логику принятия решений.

К тому же времени относится и увлечение фон Неймана идеей создания компьютера. Он не только собрал инженеров и выбил финансирование, но и описал то, что вскоре станет «архитектурой фон Неймана»: как должна выглядеть умная машина, из каких блоков состоять – этот подход используется и сейчас.

Фон Нейман был уверен, что мозг может решать задачи сам на «подкорковом» уровне. Бывало, что он ложился спать с вопросом, а просыпался с готовым решением. А еще он любил работать под оглушающую музыку («чем громче, тем лучше»), опасно водить автомобили – так никогда и не сдав на права (один из перекрестков в Принстоне, где он как минимум раз в год совершал ДТП, неофициально носил его имя), обладал странным чувством юмора, изводил своих соседей, Эйнштейна и Геделя, звуками бравурных немецких военных маршей.

Его научный вклад огромен, но понятен только его коллегам-математикам. Среди нас же, маглов, широко известны только «Манхэттенский проект», теория игр и архитектура фон Неймана.

Умер гений в весьма молодом возрасте – в 53 года – от рака: ходит молва, что болезнь стала следствием его участия в ядерном проекте.

Зимним вечером 1937 г. у придорожного кафе в Иллинойсе остановился автомобиль. Из него выбежал мужчина и потребовал у официантки бурбон[3], содовую и карандаш, что ему и было предоставлено.

На салфетке (возможно, отсюда пошла традиция будущих стартаперов) он набросал некое подобие чертежа, который, как выяснится много позже, был эскизом компьютера. А мужчина был 32-летним доктором физики из Айовы, Винсентом Атанасовым.

Мысль о создании счетной машины пришла ему в голову давно, когда он, готовясь к защите диссертации, целых восемь недель просидел за калькулятором. Нет, в отличие от Конрада Цузе, Винсент любил расчеты: его любимой игрушкой с 9 лет была логарифмическая линейка, подаренная отцом. И вообще, у него всегда был наивысший балл по всем предметам – обычный такой вундеркинд. Однако сами расчеты он считал работой механической и надеялся сделать машину, которая освобождала бы время человека на творчество.

Впрочем, Винсент не размышлял над этим днями и ночами: идея компьютера пришла ему в голову мгновенно, целиком – яркий пример эвристического мышления на радость психологам. Вот только воплощение идеи мгновенным быть не могло: машина стоила денег, а их у Атанасова не было, и прошло еще два года, прежде чем Университет Айовы выделил ему скромные, если не сказать скудные, $650.

Вместе со своим аспирантом, инженером Клиффордом Берри, Атанасов создал машину, которая заработала в 1939 г. и которую позже назовут ABC (Atanasoff-Berry Computer).

В отличие от того же Цузе, Атанасов был эрудитом: у него сразу не было сомнений, что надо использовать двоичный код и электронную начинку, но были большие проблемы с деньгами. Так что в итоге приходилось заменять электронику на электромеханику или вовсе на механику. В результате машина делала две ошибки на 10 000 операций, что для больших вычислений критически много.

Это было исправимо – требовалось просто вложить в ЭВМ деньги, но помешала война. Атанасов был мобилизован в военно-морской флот, и фон Нейман, руководивший всеми армейскими разработками, поставил ему две задачи – акустические мины и компьютер. Угадайте, какая из них в войну отошла на второй план.

Еще до Второй мировой с Атанасовым сблизился его коллега, некий Джон Мокли, который приезжал к нему домой и в лабораторию, выпрашивал у него документацию по АВС и знакомился с узлами. Ничего особенного, интерес единомышленника понятен – вот только Мокли никогда не рассказывал Атанасову, что сам работал над проектом ЭВМ.

Ближе к концу войны Мокли убедил фон Неймана создать команду для работы над ЭВМ, показав ему свои расчеты («забыв» при этом упомянуть Атанасова), и армия США создала такую группу вместе с IBM.

Позже машины получили название ENIAC и EDVAC, фон Нейман и армия отчитались о работе и патентах. Атанасов к тому моменту забросил свой компьютер и никогда больше не возвращался к этой работе. После войны, которую он закончил в чине адмирала Военно-морского флота США, его занимают сейсмографы, определители взрывчатых веществ и много чего еще; он занимается ракетами.

Университет Айовы к тому времени выбросил АВС на свалку (надо было освободить помещение), но Атанасова внезапно вытаскивают в суд в качестве свидетеля. Поскольку все патенты получила армия, а IBM осталась ни с чем, их юристы подали судебный иск.

Наверное, если бы армия с IBM втихаря поделили патенты, то мир и вовсе не узнал бы имя Атанасова. Но по итогам разбирательства его идеи были признаны базовыми, его АВС провозглашен «отцом всех компьютеров» (суд нашел полное сходство не только с ЭВМ Мокли, но и с ЭВМ Mark), и мир стал соревноваться в похвалах «болгарскому гению» (отца Атанасова вывезли из Болгарии еще ребенком – тогда много болгар спасалось от осман бегством). На его имени вышло пропиариться даже у болгарских коммунистов: по их приглашению Атанасов посетил родину предков, Ямбол, и несколько других городов.

Умер Винсент Атанасов в 1995 г., в возрасте 92 лет, застав и персональные компьютеры, и даже интернет.

Идея создания Mark I пришла в голову гарвардскому профессору Говарду Эйкену по той же причине, что и примерно всем остальным – очень хотелось переложить на машину нудные работы по расчетам. Но именно эту машину многие считают первым в мире компьютером, потому что ее можно «с натяжкой назвать первым действительно программируемым устройством».

Эйкен прекрасно знал об описании разностной машины, сделанном еще в середине XIX в. Чарльзом Бэббиджем, и даже шутил, что протяни Бэббидж еще 75 лет, то он, Эйкен, остался бы без работы. Впрочем, он тоже получил ее далеко не сразу: в середине 1930-х гг. родной Гарвард одобрил его идею, но денег выделить не смог – в стране депрессия, университет переживал труднейшие времена.

Но не такой был Эйкен человек, чтобы это заставило его отступить. Еще в 12 лет Говард, вооружившись кочергой, выгнал из дома отца-алкоголика (которого с тех пор семья не видела) за то, что тот поднял руку на мать. Эйкен вырос в решительного, мощного, упертого двухметрового детину, еще до Гарварда поступил на флот и дослужился до капитана второго ранга.

Именно в военно-морском флоте Эйкен и нашел финансирование для своего проекта с Гарвардом. Однако приступать к нему без элементной базы было бессмысленно, и начался поиск фирмы, способной обеспечить эти работы. Идея Говарда казалась прекрасной всем, но одни говорили, что под нее не существует рынка, другие считали задачу нерешаемой из-за сложности. Только через год поисков Эйкен, наконец, встретился с главой IBM Томасом Уотсоном.

Будущий коллега Эйкена, Кемпбелл, вспоминал, что тот рассказывал Уотсону о функционале машины, но оставил в секрете, как именно и из чего он ее сделает. Тем не менее Уотсон увидел в Эйкене родственную душу, и работа началась.

IBM в те годы специализировалась на выпуске механических счетных устройств – табуляторов – и обеспечила Эйкену полный доступ ко всем компонентам. Позже он ворчал (не по делу, вообще-то), что если бы они не сошлись с IBM, то ему пришлось бы работать с Bell или RCA и тогда его машина сразу была бы электронной, а не электронно-механической. Впрочем, в таком случае ее могло не быть вовсе: эти компании не пылали желанием вкладываться в неизвестность.

Работа под руководством Эйкена с его спокойной уверенностью шла без приключений, а вот отношения участников проекта напоминали шекспировскую драму: Гарвард, военно-морской флот и IBM никак не могли определить долю участия каждого. В итоге на презентации компьютера в Гарварде, в августе 1944 г., Эйкен «забыл» упомянуть IBM, и Уотсон с треском разорвал с ним отношения, а IBM громко хлопнула дверью.

Впрочем, за IBM можно было не беспокоиться: старый мудрый Уотсон видел большие перспективы в компьютерах и все яйца в одну корзину не складывал. Так что IBM, как известно, и без Эйкена осталась в большой игре.

Что до Mark I, то историки печалятся, что за 15 лет работы он так и не продемонстрировал миру своей мощи. Эйкен не думал о промышленном применении машины, принадлежащей бюро судоходства, он сделал ставку на составление математических таблиц и преуспел в этом – математика была ему милее любой практики. Тем не менее Mark I получил целую семью потомков, вплоть до Mark IV, уже полностью электронного.

Подобралась и компания программистов из числа морских офицеров: среди них нельзя не упомянуть Грейс Хоппер (будущую контр-адмирала) – ее считают автором кода для компьютеров семейства Mark и по совместительству автором термина «баг»: так стали называть любую компьютерную ошибку после того, как Хоппер обнаружила попавшего в перфокарту живого жучка (bug), чьи крылышки забили нужные отверстия.

Эйкен же разработает для Гарварда первую учебную программу (в образовательном, а не компьютерном смысле) для будущих компьютерщиков. Он так ничего и не узнает про пенсию – ему всю жизнь будет как-то не до нее, – и умрет в возрасте 73 лет во время одной из своих командировок.

А вот Mark I на пенсию все-таки будет отправлен, хотя уже в наши дни его попробуют запустить заново, и знаете – он прекрасно работает и сегодня.

Первую роторную электрическую шифровальную машину собрал в 1918 г. в США Эдвард Хеберн, воспитанник приюта, недавно отбывший срок за конокрадство. Ему сильно помогла публикация работы американца Уильяма Фридмана, признанного гения криптографии. Правда, когда Хеберн сунулся со своим творением в военное ведомство США, ему отказали: «Джентльмены не читают чужих писем!» Свою роль сыграл и отрицательный отзыв самого Фридмана.

Роторные диски, которых можно было устанавливать в одной машине несколько, позволяли делать код невероятной длины, где каждый знак давал длину комбинаций больше, чем все сочинения всех писателей, – например, один из первых вариантов «Энигмы» давал 159 квинтиллионов комбинаций. И это понял не только Хеберн, но и швед Дамм, голландец Кох и немец Шербиус, будущий автор той самой знаменитой «Энигмы».

Впрочем, интерес к шифровальной технике в начале 1920-х гг. отсутствовал, и, чтобы оставаться в этом бизнесе, нужно было обладать сумасшедшей верой в успех. Как Шербиус, выкупивший патенты Коха и при отсутствии заказов начавший выпускать «Энигму». Которая – о чудо! – стала продаваться!

Полку сумасшедших в 1920-х гг. прибыло, когда в дело вступил Борис Хагелин. Он родился в Баку, где его отец работал на Нобелей. Поэтому его часто называют «русский инженер шведского происхождения» (может, скоро назовут и азербайджанцем). После революции отец Бориса вместе с Эммануилом Нобелем инвестировал в проект Дамма. Но дело у Дамма никак не шло, вот к нему и приставили в качестве управляющего Бориса, вернувшегося из Америки после нескольких лет работы в нефтянке. А Борис оказался отличным инженером и талантливым коммерсантом.

Хагелин доделал долгожданные проекты Дамма и представил отличные прототипы. Устройства купила армия Швеции, затем Франции, а потом его машины стали покупать буквально все. Коммерсанты, на которых изначально был ориентирован проект, тоже их покупали, но меньше, а вот военные сильно заинтересовались: ближе к началу Второй мировой оказалось, что джентльмены все-таки читают чужие письма. Более того, очень даже ими интересуются.

Неокученными остаются США, и Хагелин решает ехать туда. Прямые пути в Америку отрезаны, приходится прокладывать маршрут через Германию и Италию. Путешествие сопряжено с риском: обыски, проверки, задержки, – но на последний пароход из Генуи (следующий рейс состоится уже после войны) он успевает.

В США ему удается то, что не удалось прозябающему Хеберну в судебных тяжбах с армией, использующей его опытные образцы: Хагелин получает крупнейшие в истории заказы на свои машины. Он также очаровывает нелюдимого Фридмана. Они дружат до конца жизни и часто общаются на русском, чтобы не забывать язык (Уильям – уроженец Кишинева, Хагелин – Баку).

Фридман – легенда, ему предстоит разгадать сложнейший шифр своего времени – «пурпурный код» японцев. Он передаст американскому командованию все данные о готовящемся налете на Пёрл-Харбор, но о его расшифровке забудут и не примут меры. Фридман же не перенесет этого и окажется в больнице с нервным срывом.

После войны он будет заниматься уже только тем, что привело его в криптографию – теорией, что под псевдонимом Шекспир скрывался Фрэнсис Бэкон. Всю жизнь Фридман безуспешно отыскивал какие-то намеки на это в текстах Бэкона, величайшего криптографа своего времени.

Автор «Энигмы» Шербиус погибнет в 1929 г. и до времен фашизма не доживет, как и до эпичной истории взлома кода его творения, о которой сегодня знают все. Правда, знают про Тьюринга, а не про польских студентов Реевского, Ружицкого и Зыгальского, которые расшифровали код несколькими годами ранее.

Хагелин после войны откроет компанию Crypto AG в Швейцарии и будет снабжать машинами все государства мира. Уже после его смерти разразится скандал: якобы этой фирмой фактически владело ЦРУ. В отличие от журналистов, суд это предположение отверг, но судебные заседания продолжаются и сейчас, спустя 50 лет, когда роторные шифровальные машины оказались на свалке. Как и многие гениальные творения прошлого – благодаря компьютерам.

Марафон Алан Тьюринг бегал на уровне призеров Олимпиад (личный рекорд – 2 часа 35 минут), но не ради побед, а потому что ему нравилось. Так, когда ему нужно было из резиденции шифровальщиков прибыть в Лондон, то он преодолевал это расстояние (примерно 40 км) бегом.

Сам он говорил, что бег позволяет проветрить голову, так как мозг постоянно загружен. И что лучшие мысли приходят во время пробежек.

Повторить успехи Тьюринга в беге сложно, но можно, тогда как его понимание математики, наверное, останется недостижимым. Ведь бегуном он был талантливым, а математиком – гениальным.

Впрочем, в детстве это не было очевидно. Как отпрыск старинного шотландского рода, он окончил частную школу, делавшую ставку на гуманитарные дисциплины. Так что его средний балл был весьма скромным. В любимую математику он погрузился только в Кембридже, а продолжил образование в американском Принстоне, где защитил докторскую.

Там же он представил миру машину Тьюринга – абстрактную модель, позволявшую решать любые математические задачи. Говорят, его идеи позже легли в основу архитектуры компьютера фон Неймана – свода принципов, на которых держится компьютерная наука и сегодня.

Но дело идет к большой войне – Тьюринг возвращается в Британию и поступает в главное шифровальное подразделение. Ему ставится задача разгадать код легендарной немецкой шифровальной машины «Энигма». Об этом взломе написано множество книг, сняты фильмы. Историки часто называют Тьюринга «величайшим из героев»: его невидимая работа спасла сотни тысяч жизней, без нее война продлилась бы дольше. «Года на два» – уверяет один из ученых. А если учесть, что Гитлер был в месяцах от ядерной бомбы, то не исключено, что Тьюринг буквально спас мир.

После войны он консультирует несколько команд в Англии и США, занимающихся созданием компьютеров. Он плотно общается с автором лучшего компьютера своего времени, немцем Цузе. А еще придумывает программы для игры в шахматы и для шифрования речи.

Знакомство с компьютерами и размышления об их потенциале приводят его к теме искусственного интеллекта. «Тест Тьюринга» до недавнего времени был эффективным способом отделения электронных мозгов от человеческих, благодаря Тьюрингу мы все сейчас используем CAPTCHA.

В последние годы Тьюринг создал новую отрасль знаний – математическую биологию. Его работа «Химические основы морфогенеза» лежит в основе многих успехов современной генетики.

Тьюринг был чудаком. Так, он ездил на велосипеде в противогазе для защиты от сенной лихорадки – или приковывал офисную кружку к батарее цепью. А когда началась война, он купил на все деньги 90 кг серебра, отлил из них два слитка и спрятал в лесу. Однако он так хитро закодировал их местоположение, что найти потом не смог.

Впрочем, эксцентричность джентльменам была простительна. А вот другие склонности Тьюринга не только повредили карьере гения, но и убили его. Тьюринг пробовал изменить свою жизнь – сделал своей коллеге предложение, но в последний момент честно рассказал ей о своих пристрастиях, считая, что не принесет ей счастья. Когда тайное стало явным, Тьюринг был осужден по закону 1885 г. Между тюрьмой и химической кастрацией он выбрал последнее, полагая, что это оставит ему возможность работать.

Увы, химические инъекции сделали его инвалидом. Кроме того, ему аннулировали допуск к секретным разработкам – шифрованию и компьютерам. Спецслужбы считали таких, как он, уязвимыми к вербовке. Груз проблем оказался невыносимым, и в 1954 г. 41-летний Тьюринг принимает решение завершить свой жизненный марафон. Позже королева, от чьего имени Тьюрингу некогда зачитали приговор, его оправдает. Это событие станет поводом к пересмотру дел всех осужденных по закону 1885 г.: государство признало, что преследовало невиновных.

Можно лишь догадываться, на сколько лет приблизил бы Тьюринг компьютерную эру, как ранее победу над Гитлером.

Идея создания механического устройства, которое будет производить нудные рутинные вычисления вместо инженеров и высвободит им время для творчества, накрыла человечество в разных странах одновременно – во второй половине 1930-х гг.

Компьютеры бросились создавать в Британии, США, Германии, Швеции, Японии, нашлись энтузиасты и в СССР – в 1936 г. Владимир Лукьянов создал гидравлический интегратор, где расчеты дифференциальных уравнений были основаны на известных с античных времен принципах: объем жидкости в сосуде – интеграл от функции, описывающей поступление жидкости в сосуд. Этот механизм принято считать первым в Союзе аналоговым компьютером, дожившим, заметим, аж до 1980-х гг.: строительство БАМа рассчитывали на такой машине.

Эти водяные машинки, которые позже, в середине 1940-х гг., начнут создавать и в других странах, больше нигде так долго не проживут – бум пройдет в течение буквально нескольких лет, но в СССР вычислительных мощностей всегда не хватало.

Во время Второй мировой было не до компьютеров: их необходимость была очевидна, но для инженеров всегда находилось более важное и актуальное занятие. Так, создатель первого компьютера в США Атанасов был занят минными полями, а нашему герою, Сергею Лебедеву, была поручена задача стабилизации танковых прицелов (и он с ней отлично справился).

В 1946 г. американец фон Нейман публикует статью, описывающую архитектуру, по сути, всех будущих компьютеров. Статья заинтересовывает Лебедева, в тот момент как раз занятого созданием ЭВМ.

Повлиял труд фон Неймана на работу Лебедева или нет, неизвестно, но в 1950 г. последний с небольшим числом сотрудников создает в киевском институте первую в стране ЭВМ. В Европе подобных машин единицы – компьютер Цузе, работающий в Швейцарии, шведский BARK и довольно мощная ЭВМ в Англии.

Нельзя сказать, что страна способствовала успеху, скорее наоборот: репрессии коснулись семьи Лебедева, сам он находился под постоянным присмотром КГБ, уровень промышленности сильно отставал от задач: брака в поставках реле и радиоламп было больше половины. Тем не менее в 1951 г. компьютер приспособили к расчету траекторий полета баллистических ракет.

Большой ученый и «лучший друг советских физкультурников», как известно, был противником компьютеров. Но в марте 1953 г. эта проблема решилась сама собой, и уже в конце того же года Лебедева переводят в Москву и выделяют ему целый институт для разработок новых моделей. Их в итоге будет создано аж 15, и самая известная, выпуска 1968 г., могла совершать 1 млн операций в секунду. Это был блестящий результат, за исключением того, что американские машины к тому времени делали уже 3 млн операций, а модель 1969 г. – 10 млн.

Невозможность конкурировать с американцами из-за их явного лидерства в производстве комплектующих несколькими годами ранее стала причиной выхода немца Цузе из компьютерной гонки. Все его остроумные и новаторские решения уступали американским по быстродействию и, главное, по стоимости. Вот только тема стоимости в СССР мало кого интересовала.

В 1967 г. правительство приняло решение «скопировать лучшие американские образцы», то есть работы IBM. Лебедев этому всячески противился – он уже создал эскиз суперкомпьютера «Эльбрус», но академика подвело здоровье: работу продолжит один из его учеников, Всеволод Бурцев.

Собственно, «Эльбрус» уже в эскизе уступал по быстродействию существовавшим на тот момент компьютерам, а учитывая, что началась микропроцессорная революция, в которой СССР, мягко говоря, не был лидером (скопировать процессор IBM не удалось из-за промышленного отставания), то на этом с собственными компьютерами в стране было фактически покончено. Хотя «Эльбрус» таки был создан спустя 13 лет после старта проекта, он выглядел мертворожденным.

Дискуссию о его ценности оставим специалистам, тем более что с мозгами у нас всегда было лучше, чем с железом: зам Бурцева Владимир Пентковский, уехавший в США, стал в Intel создателем процессора Pentium III и его последующих версий.

Когда в 1945 г. заработал компьютер ENIAC, его возможности казались безграничными: он не только рассчитывал траекторию стрельб, но и прогнозировал погоду и делал расчеты для «Манхэттенского проекта».

Сам компьютер весил 27 т и занимал 27 м², и при его установке инженеры столкнулись с проблемой: оказалось, что машина – это скопление проводов. Решение нашли: провода упрятали под фальшполы, развели их в короба и даже создали карту-схему на случай ремонтов.

Компьютер оказался мощной печкой, пришлось охлаждать его с помощью промышленных вентиляторов (кондиционеры тогда уже были, но их почему-то не использовали).

Сами данные были засекречены, и в помещении, где стояла махина, не было окон, лишь дверь с кодовым замком и охраной.

ENIAC потреблял кучу энергии, поэтому были предусмотрены резервные мощности и запитка от независимых источников.

Словом, так был создан первый мире ЦОД – центр обработки данных. Но скоро появились и другие: копии были быстро собраны в силовых ведомствах, а потом пришло время и для гражданского использования данных.

В 1953 г. случай свел в полете главу American Airlines и главного сейлза IBM. Авиакомпании тогда росли быстро, прибавляя по 100% в год, и система бронирования билетов – сортировка выписанных на бумаге талонов – не успевала за этим ростом.

Благодаря этой встрече был открыт дата-центр, решивший проблемы бронирования. Идея оказалась заразительной, и свои серверы (мейнфреймы) заказывают банки и страховые. В 1960–1970-е гг. таких серверных комнат уже десятки.

Один из продавцов серверов гордо описывал процесс: «Вечером прибывают грузовики с бумагами. Ночью данные обрабатываются, создаются новые распечатки, а затем эти документы отвозятся обратно в филиалы банков, чтобы те могли открыться утром».

ЦОДы тогда представляли собой «островные» предприятия, не имевшие связи друг с другом и с клиентами. Информация хранилась на перфокартах или магнитных носителях.

Всё меняют 1980-е гг.: на смену промышленным компьютерным станциям приходят персональные компьютеры, а в 1990-е гг. уже интернет становится «новой нефтью» экономики – появляется много бизнесов, генерирующих информацию. Преобразовалась и модель вычислений: теперь не используют мейнфреймы, супервычисления – удел распределенной сети.

Меняется подход к хранению данных. Идея облачного хранения казалась важной еще ИТ-пионерам: DARPA, центр перспективных технологий, размещал грант на решение о коллективном доступе к вычислительным мощностям и хранению данных еще в 1960-х гг. Однако технические мощности подоспели только ко второй половине нулевых, когда сначала Amazon (в 2006 г.), а затем и Google (в 2008 г.) объявили об открытии облачного сервиса.

Успех гигантов проложил дорогу в облака всем остальным. А если вдруг кто-то спросит, что там, за облаками, то мы ответим: там, за облаками, ЦОДы. Сегодня их в мире (если считать только гиперхранилища для общих данных) более 1000, треть из них находится в США.

Их площади – это сотни тысяч квадратных метров, и некоторые по размерам вполне сопоставимы с городами. Но они имеют те же проблемы, что и их предшественник, когда-то умещавшийся в одной комнате.

Как и у однокомнатного сервера, главные проблемы ЦОДов – это количество потребляемой электроэнергии и ресурсы для охлаждения.

Проектировщики это учитывают – например, ЦОД в Уэльсе запитан от приливной электростанции. Такой способ получения энергии экологичен и обеспечивает надежную работу, так как не зависит от блэкаутов.

ЦОДы часто размещают в местах с холодным климатом: например, хорошим вариантом локации считают Финляндию, Норвегию и север Канады.

Но говорить о миграции к Северному полюсу рановато: ЦОДы надо обслуживать, а с квалификацией персонала в безлюдных местах проблемы. Тестируется погружение ЦОДов в воду, в среду постоянного естественного охлаждения.

ЦОДы становятся все больше: для работы AI проектируют дата-центры с потреблением до 5 ГВт (для сравнения: знаменитая ДнепроГЭС выдавала только 200 МВт). Говорят даже о новом «пузыре» дата-центров, но пока конца их росту не видно.

В 1950 г. 21-летний аспирант Принстона Джон Форбс Нэш написал диссертацию по некооперативным играм. Все 28 страниц работы, за которую он 44 года спустя получит Нобелевку, были посвящены феномену, позже получившему его имя – «равновесие Нэша».

В этой работе Нэш на языке математики объясняет экономическую ситуацию, при которой ни один игрок не сможет увеличить выигрыш, изменив свою стратегию, если при этом остальные участники своей стратегии не меняют.

Для поступления в Принстон Нэш получил самую короткую из известных рекомендаций в истории: «Это математический гений». Между тем математику в его школе преподавали так, что Нэш этот предмет ненавидел. Зато много читал, и однажды ему в руки попала книга «Творцы математики» Эрика Белла, прочитав которую он смог самостоятельно доказать малую теорему Ферма. Так и определилось его будущее – а Нэшу, заметим, на тот момент было всего 14.

В 1957 г. гений женится, они с супругой ждут ребенка, и тут… окружающие начинают замечать странности в его поведении. Он отказывается от места декана, объясняя это тем, что обязан стать императором Антарктиды. Его обуревает мания преследования («преследователи даже не скрываются, они все носят красные галстуки»). Нэш во всем видит заговоры и изводит коллег многочасовыми разговорами о нумерологии. Он видит таинственные послания, закодированные в почтовых карточках и магазинных витринах.

Увы – это параноидальная шизофрения. За его спасение берутся психиатры, его лечат самыми разными препаратами, и иногда просветления случаются – в такие моменты Нэш бродит по аудиториям Принстона, чертя на досках загадочные формулы и разговаривая с самим собой.

В этот момент его буквально спасла жена, с которой они уже были в разводе, приняв совершенно беспомощного Нэша в дом: тем самым она уберегла его от смерти под забором.

Понимал ли сам Нэш, что с ним? Видимо, да. Во всяком случае, в начале 1980-х гг. он решает избавиться от недуга без использования психотропов. Он наотрез отказывается беседовать с голосами в голове, из круга внимания полностью исключаются СМИ – больше никаких сиюминутных повесток, отныне в фокусе только математика.

В 1984 г., после 27 лет научного молчания, выходит его новая статья. Болезнь преодолена волевым усилием – теориям заговора больше нет места в мозгу гения. Правда, в 1994 г. при вручении Нобелевской премии за то самое «равновесие Нэша» организаторы церемонии отказывают ему в традиционном праве лауреатов прочитать лекцию, опасаясь его нестабильного состояния. А в 2015 г. сообщество подтверждает его гениальность: ему вручают высшую награду для математиков – Абелевскую премию.

Увы, но это – конец его истории: возвращаясь с церемонии вручения награды, 86-летний Джон и его 82-летняя жена по дороге из аэропорта домой попадают в автокатастрофу – и оба погибают на месте.

О жизни Нэша снят фильм «Игры разума», где главную роль исполнил Рассел Кроу. Конечно, голливудские сценаристы не избежали соблазна приукрасить события, но в целом им удалось рассказать о жизни математического гения.

Что же до «равновесия Нэша», то этот закон и сегодня как никогда актуален. Из него, например, следует, что для получения максимальной выгоды все участники экономической системы должны кооперироваться.

В начале 1930-х гг., когда работы Нэша еще не было в проекте, а американские законодатели уже были, двое из них – республиканские сенатор Смут и конгрессмен Хоули – внесли закон об одностороннем резком повышении таможенных ставок. Другие страны тут же повысили ставки в ответ. Итогом стало падение импорта в США на 66%, экспорта – на 61%, что немедленно сказалось на ВВП и усугубило начавшуюся Великую депрессию, а система международной торговли на десятилетие застряла в некооперативном равновесии, вредном для всех участников.

Сегодня теория Нэша не только существует, но и отмечена Нобелевкой. Что не мешает политикам наступать на те же грабли.

Смелые фантазии часто рождаются при странных обстоятельствах. Одна трехлетняя девочка задала папе вопрос, почему фотографию нельзя посмотреть сразу после съемки. Нормальный вопрос ребенка, познающего мир. Но вопрос оказался удивительно «по адресу», потому что папой девочки был Эдвин Лэнд – единственный человек, способный найти достойный ответ.

Сын киевского сборщика металлолома занимался оптикой, и дела его шли отлично – на нулевой базе, проводя эксперименты по ночам в лаборатории Колумбийского университета, он изобрел и наладил выпуск поляризующих фильтров, используемых не только для изготовления очков (с них он, конечно, начинал: для людей – и даже для собак): его заказчиком стала армия, куда он поставлял приборы ночного видения.

Его фирма Polaroid и так прочно стояла на ногах, но слова девочки стали стартом в новый мир. Лэнд был вдохновлен возможностями, которые открывал бы аппарат мгновенной съемки, и на несколько лет стал затворником, проводя дни и ночи в лаборатории в обстановке полной секретности – совсем как в юности, во времена изобретения фильтров.

Он с трудом отвлекался от работы: ему напоминали о необходимости помыться и даже поесть, приносили на рабочее место готовую еду – ее он поглощал, не отрываясь от дел. Он и спал в лаборатории.

Главной проблемой стало даже не изготовление оригинальной пленки, а сохранность кассет, которые не должны были повредиться с учетом условий транспортировки и складирования. Они обязаны были обладать 100%-й «защитой от дурака»: Лэнд знал жизнь и понимал, что «человеческий фактор» – самое опасное, с чем может столкнуться его устройство.

Невинный вопрос девочки фактически лишил ее отца на пять лет. Зато спустя это время он смог предоставить ей, изрядно подросшей, ответ в виде гаджета, который произведет фурор во всем мире.

Правда, поначалу фурора никто, в том числе и сам Лэнд, не ждал: Polaroid изготовил 50 камер и отвез их в один из магазинов Бостона в октябре 1948 г. в надежде на то, что необычный гаджет неспешно раскупят к Рождеству. Но фотоаппараты были сметены покупателями в один день – и это стало началом триумфа.

Лэнд не вкладывался в рекламу и на каждом шагу объяснял, что маркетинг – это надувательство. Зато он блестяще проводил презентации каждой новой камеры. Обновления появлялись часто (Polaroid не был совершенством, и создатель постоянно его улучшал), такие выступления перед прессой превратились в традицию и сами по себе стали захватывающим шоу: репортажи о них собирали большую аудиторию фанатов. Среди коих, конечно, был и юный Джобс, который позже «проговорился», что именно выступления Лэнда стали образцом для его презентаций.

Эдвин Лэнд рулил компанией до 1981 г. и в 72 года решил выйти на пенсию. На этот момент у него было 535 патентов: бóльшим мог похвастаться только знатный сутяга Томас Эдисон да изобретатель Элиу Томсон.

Лэнд проживет еще 10 лет – и эру всеобщей цифровизации, которая станет могильщиком его бизнеса и созданной им компании (Polaroid будет признан банкротом в 2001 г.), не застанет. Историю крушения этой фирмы часто приводят в пример как типичную ловушку успеха: дела шли настолько прекрасно, что руководство ничего не желало знать о цифровизации и даже запретило обсуждать эту тему.

Активы компании (патенты и производственные мощности) «расползлись» по всему миру и использовались в производстве жидкокристаллических экранов, плазм и других устройств. Но масса юридических нюансов, связанных с банкротством и правами на интеллектуальную собственность, привела к возрождению бренда в 2009 г.

Второе явление миру было ярким – креативным директором стала Леди Гага, да и вообще фирма «пошумела», – и применение заложенным Лэндом идеям нашлось. Проект возрождения, известный как Impossible Project (в полном соответствии с заповедью Лэнда: «Делайте только то, что другие считают невозможным»), смог развернуться через несколько лет после этого, и выяснилось, что в мире множество поклонников старых добрых бумажных фото.

Уровень развития техники в послевоенной Германии не переставал удивлять американцев, вплоть до 1949 г. оккупировавших треть бывшего рейха. Так, некоего майора Маллина впечатлил прибор для записи и воспроизведения звука под названием Magnitophon. Маллин разобрал его, разложил в 18 посылок (требования к пересылке сувениров в армии были жесткие) и вывез в США.

Слухи об этом удивительном устройстве дошли до Александра Понятова, калифорнийского бизнесмена российского происхождения, и он решил заняться производством новинки.

Понятов родился в Казанской губернии, изучал математику и физику, был военным летчиком и офицером в армии Колчака. Его взгляды на жизнь расходились со взглядами новой власти, и он бежал из страны. В отличие от многих товарищей по несчастью, он не ожидал, что когда-нибудь вернется в Россию, и это повлияло на его жизнестойкость.

Человек умный и образованный, Понятов везде был востребован как инженер – в Шанхае, во Франции. И даже в США, куда он попал в разгар Великой депрессии, для него нашлась работа. В Америке он получает гражданство, работает в компании Вестингауза, а в 1944 г. в районе, который позже назовут Кремниевой долиной, открывает собственную компанию Ampex (это акроним – «Александр Матвеевич Понятов, Эксперимент»): он становится подрядчиком Вестингауза, поставляет электромоторы для локаторов, выпускаемых его бывшей компанией.

Но война позади, спрос на локаторы падает, надо чем-то загружать разработку и заводы, и магнитофон для этого прекрасно подходит. Понятов даже нашел инвестора – популярного певца Бинга Кросби, вложившего в дело $50 000. Запуск производства – всегда дело непростое, а уж запуск новинки, даже с прототипом в руках, – задача сверхсложная. Тем не менее все получается, магнитофоны Понятова значительно превосходят аналоги, и их закупают сначала звукозаписывающие студии, а после и обыватели, для которых разрабатываются специальные модели. Кроме того, Понятов наладил выпуск магнитной пленки (катушки и кассеты Ampex, наверное, многие помнят) – дело долгоиграющее, бесперебойное, имеющее постоянный и растущий спрос.

Однако на этом история не закончилась. Еще в начале 1950-х гг. Понятов заразился идеей создания магнитофона для видео. Вообще-то они уже есть, первый появился еще в 1952 г. на студии ВВС, но его качество низкое, и Понятов чувствует, что можно сделать устройство принципиально другого уровня.

Он собирает команду мечты, которую возглавляют его главный инженер Линдсей и Матвей Столяров. Последний – выдающийся инженер, но позже уйдет в совсем иную «науку» – займется изучением влияния разных веществ на творческие способности (повторять его эксперименты мы не советуем). Столяров будет интересоваться этим вопросом до конца своих дней, до 93 лет. В команде инженеров и уже упомянутый Маллин, а также Чарльз Гинзбург – о нем впоследствии будут говорить как о гении – и даже юный Рей Долби (да-да, тот самый – изобретатель системы шумоподавления), которого Понятов взял на работу 16-летним парнем.

Задумка удалась – лучший видеомагнитофон на планете создан, его покупают даже конкуренты в лице RCA с другими гениальными выходцами из России, Сарновым и Зворыкиным, до того пытавшимися создать собственное устройство. Понятов додумывается вместо горизонтального размещения информации на дорожке делать вертикальное, и отныне на пленку можно записывать не короткие клипы, а любые объемы видео.

В отличие от Зворыкина или Сикорского, Понятов не был публичной фигурой, почти не общался с прессой, и после его смерти (а умер он в 1980 г. в Пало-Альто) это породило массу легенд о том, как он якобы передавал СССР всю свою техническую документацию бесплатно, как любил березки и как мечтал после смерти передать Ampex в собственность СССР. Но, судя по тому, что известно о Понятове, это чистой воды спекуляция, про советскую власть он не забыл и поводов для потепления его отношения к советской идеологии или вождям у него так и не возникло.

Среди диковинок, о которых обыватель не то что не мечтал, а даже в фантастических романах не читывал, факсимильные аппараты, появившиеся в СССР в конце 1980-х гг., воспринимались как чудо из чудес.

Чудо между тем родилось за полторы сотни лет до этого, в 1843 г., когда шотландский часовой мастер из Лондона Александр Бейн зарегистрировал патент на передачу изображения по проводам.

Детство одного из 13 детей в семье пастуха не предвещало каких-то взлетов, но характеры и мозги куются непредсказуемо.

В крошечном шотландском городке Уик он поступил в подмастерья к часовщику, и ему открылся новый мир, захвативший его целиком. Бейн оказался отличным учеником (в чем не был замечен в школе), открыл свое дело сначала на родине, а потом и в Лондоне, где быстро выдвинулся на первые роли в консервативной цеховой среде.

В 1840 г. он проявит себя как новатор – удивит мир электрическими часами. Он загорится идеей сделать единые, эталонные часы по всей стране, которые показывали бы время абсолютно точно – но, увы, консерватизм публики им был недооценен, а практичность идеи – переоценена. Зато размышления над синхронизацией передающего и принимающего устройства привели Бейна к идее печатающего телеграфа. А отсюда было уже рукой подать до передачи изображения, и мимо этой задумки он пройти не смог.

Так появился прототип, был взят патент, проведена передача – словом, дело вроде бы пошло, но качественная передача требовала идеальной синхронизации устройств, чего Бейну добиться не удалось.

А вскоре ему и вовсе стало не до факса: вложения в рекламу электрических часов привели его к банкротству. Дом Бейна был продан с аукциона, его дети попали в приют, а сам он вел жизнь нищего, пока бывшие коллеги ближе к концу его жизни не исхлопотали ему пенсию, еле позволявшую выживать.

Но сама идея факса не умерла: в 1865 г. итальянский священник и физик Джованни Каселли представил вариант упрощенной системы Бейна, со специальной бумагой и специальными чернилами, электрической синхронизацией и другими улучшениями. Была запущена первая линия между Парижем и Лионом.

В 1881 г. англичанин Шелфорд Бидвелл придумал использовать селеновые элементы для записи изображения, но реализовалось это только в 1904 г. Зато идея мгновенно завоевала популярность, и в 1907 г. уже весь мир бодро обменивался изображениями по проводам. В России первые аппараты были установлены в Баку – нефтяники оценили выгоды такой связи.

Нам часто рассказывают, как войны способствуют прогрессу, но есть масса примеров того, как во время войн забывается и деградирует все, что не способствует убийству. Так произошло и с факсом (хотя немцы пытались использовать его для передачи и копирования карт). В промежутке между войнами физик Корн найдет способ фотоэлектрического сканирования изображения, который используется и по сей день. Но сама тема факса оказалась заброшена.

Факсы тогда отличались громоздкостью, требовали оператора и отдельного протокола для передачи данных. Все изменил Xerox, в 1964 г. выпустивший простой (не требовал специалиста), компактный (43 кг) аппарат. Технологии были упрощены радикально, время передачи одной страницы занимало всего 6 минут – революция в факсимильной передаче данных началась.

Международный союз связи принимает стандарты, позволяющие сократить время передачи вдвое, и бизнес тут же начинает скупать факсимильные аппараты. Как поэтически выразился один из инженеров, «офис становится домом для факса». В 1970 г. в мире работало 25 000 факсов, в 1980-м – 250 000, а в 1990-м – 5 млн устройств. Как раз в это время наша страна возвращается «в семью народов», и технологические новинки попадают и к нам.

Словом, факс пришел в нашу жизнь примерно тогда же, когда стал обыденностью и в других странах. Правда, 150 лет усовершенствований и улучшений прошли мимо нас. И хотя уже через пару десятилетий, благодаря интернету, сам факс оказался на свалке истории, используемые в нем технологии продолжают служить нам.

Бизнес бывшего артиллерийского капитана и работника радиозавода Пола Галвина постоянно разорялся. Известно как минимум о четырех таких случаях, и все истории развивались одинаково: Пол закупал оборудование, дело спорилось, пока на горизонте не появлялась налоговая. Дело в том, что Пол был цельным человеком: налоги он не любил, а потому и не платил. В итоге имущество компании арестовывали и выставляли на торги, а бизнес закрывали.

Зато так Пол узнал, что имущество разорившихся компаний продают с аукциона, и в 1928 г. умудрился купить оборудование для производства переходников, позволяющих подключать приемники на батарейках к электросети. Оно обошлось ему всего в $750.

Вторым пайщиком вновь созданной фирмы стал младший брат Пола Джозеф – он внес в дело $565, и этого хватило на аренду неприглядного цеха и наем первых пяти сотрудников. Роль Джозефа в предприятии казалась скромной и незаметной, но он навел порядок: с того момента, как он вошел в дело, у налоговой к компании братьев Галвинов претензий больше не возникало.

Тем не менее дела в компании шли так себе, пока в 1930 г. не «выстрелила» разработка Пола – автомобильное радио. Он окрестил его Motorola. Название этой торговой марки станет названием компании только в 1959 г., но с этих пор бизнес у братьев пошел в гору, у них появились деньги, которых хватало не только на жизнь, но и на инновации и наем лучших инженеров.

Так, в 1940 г. им удалось заполучить в свою команду поляка Хенрика Магнуски. За месяц до начала Второй мировой тот был командирован своей фирмой в США, и ему уже некуда было возвращаться. На родине Магнуски был обладателем патента на «говорящую рацию» – телефон с аккумулятором, позволяющий общаться в полудуплексном режиме: есть кнопки приема и передачи, один говорит, другой (или другие) молчит.

Галвины обладали хорошим нюхом на своевременность разработок: шла война, и они полагали, что, сделав компактную рацию, получат огромные военные заказы.

Наверняка они знали о разработке канадца Дональда Хиска, сделавшего подобное устройство еще в 1937 г., но они надеялись сотворить нечто лучшее, а с юридической точки зрения их прикрывал польский патент Магнуски. Команду разработчиков Motorola возглавил Дэн Нобл, автор идеи частотной модуляции.

Успехи не заставили себя ждать. Магнуски получил оперативный простор и финансирование, которых ему не хватало в Польше для воплощения своей идеи в продукт. А Нобл доказал, что он виртуозный инженер, и в самом деле сумев создать самое компактное для своего времени устройство ранцевого типа весом всего около 18,5 кг. Дальность приема составляла от 100 м до 1,5 км в зависимости от рельефа местности, а на абсолютно ровных участках, вроде поверхности воды, даже до 3 км.

В 1941 г. (оцените скорость принятия решений и организации производства!) эта рация поступила в армию, и пока военные ее осваивали, вышла уже следующая модель, необыкновенная и даже революционная. Это была настоящая телефонная трубка с антенной, первое в мире устройство, которое можно было держать одной рукой. Да, громоздкое и тяжелое, но все-таки! По дальности приема эта модель уступала предыдущей, но сильно выигрывала в компактности, а потому стала довольно популярной.

Именно с этого устройства и началось то, что вскоре назовут «уоки-токи» (walkie-talkie – «болтайся и болтай», да простят нам столь вольный перевод). Элементная база, уже после войны, позволила сильно уменьшить его, хоть до размера пачки колоды карт, громоздкими оставались только аккумуляторы.

Впрочем, гаджет и так «зашел»: Motorola, до того успешно снабжавшая полицию, службу спасения и медиков автомобильными рациями, догадалась сделать специальную разработку для их нужд. А вскоре пользоваться этим простым и компактным прибором стали чуть ли не все: охранники, речные и морские патрули и рыбаки, туристы и курьеры, строители и рабочие заводов и фабрик. Уоки-токи прочно вошли в наш быт и, несмотря на все богатство выбора, альтернатив в своем классе и своем сегменте решаемых задач все еще не имеют – и это через 90 лет, прошедших с момента изобретения Хенрика Магнуски.

В 1920-х гг., на пике борьбы с гангстерами, детройтская полиция решила устроить революцию в работе патрулей. Им начали передавать сообщения по односторонней радиосвязи, диктуя номера угнанных автомобилей или приметы пропавшего ребенка. Впрочем, эта история не получила продолжения до 1949 г.

Канадец Эл Гросс, выходец из румынско-еврейской семьи эмигрантов, был одним из самых продуктивных и одновременно неудачливых изобретателей. Радио он увлекся в 16 лет, и новаторские идеи посыпались сразу же – беспроводная радиосвязь была его коньком. Вот только заказы на производство раз за разом улетали к конкурентам или изобретения не «выстреливали» вовсе, обогнав свое время.

Работая над уоки-токи, Гросс пришел к идее пейджера (хотя чаще его будут называть «бипер»). Это было устройство, которое, получив сигнал по радиосвязи, пищало, сообщая владельцу, что он должен совершить заранее оговоренное действие. Гросс считал, что больше всего он будет нужен врачам: так пациенты могли бы обращаться к ним в срочных случаях. Поэтому он приехал с новинкой на конгресс медиков и провел там демонстрацию, вызвавшую бурю эмоций, причем резко негативных.

Позже Гросс будет говорить, что врачи не хотели, чтобы их отвлекали от игры в гольф. Но, возможно, проблема была в самом Гроссе, не умевшем рекламировать свои изобретения. Во всяком случае, когда шесть лет спустя к медикам со своим бипером пришла Motorola, проблем с внедрением не возникло, и Гросс вновь остался не у дел.

Больницы с радостью приняли этот миниатюрный (размером всего лишь с полкирпича) радиоприемник. А в 1959 г. за пейджерами потянулся и Старый Свет: компания Multitone оборудовала ими больницу в Лондоне.

Motorola же врачами не ограничилась: биперы стали служить полицейским и пожарным – компания шла изведанным путем, уже однажды пройденным ею при внедрении уоки-токи. Правда, Федеральная комиссия по связи не спешит передавать частоты под пейджинг, и идея замораживается на десятилетие, пока в 1971 г. бюрократическая блокада не была прорвана.

Следующие 10 лет пейджинговые компании тратят на неспешный «захват мира». Идея-то простая: ты звонишь по телефону, сообщаешь номер пейджера и диктуешь сообщение, у абонента пищит гаджет, и тот либо перезванивает на присланный номер телефона, либо читает сообщение. Но дело идет туго: за 12 лет число пользователей вырастает со 100 000 до 3,2 млн. Девайс слишком дорогой – около $200. В 1980 г. вышеупомянутая Multitone за огромные деньги организует такую сеть связи в Москве к Олимпиаде.

Массовым спрос на пейджеры станет к концу 1980-х гг., когда их стоимость резко упадет – в ходу модели дешевле $50. Пиком же их популярности станет 1994 г. Мобильный телефон тогда стоил $2000, да и сама сотовая связь была еще очень дорога, так что 64 млн владельцев пейджеров потешались над пионерами мобильной связи, коих тогда было несколько миллионов.

Но уже в 1995 г. ситуация изменилась: мобильниками обзавелись 90 млн, а число пользователей пейджеров сократилось до 56 млн. В тот момент на пейджер уже передавались текстовые сообщения, кроме того, активно рекламировались твейджеры, способные не только принимать, но и передавать сообщения. Но мобильные телефоны убивают идею такого гаджета на корню.

К 2007 г., когда пейджеры уже почти исчезли, в мире было продано более 200 млн этих устройств. И хотя они и сейчас встречаются кое-где в скорой помощи или у пожарных, это все-таки реликтовые явления. Еще совсем недавно почти все население Земли было уверено, что пейджер – глубокая архаика.

В целом так и есть: в том же Ливане уже очень много лет нет ни операторов пейджинговой связи, ни самого сервиса для обычных граждан. Впрочем, как мы теперь знаем, к пейджерам прибегали для обхода прослушки. Судя по всему, используемые протоколы при этом отличались от классических, которые было легко декодировать, и не позволяли идентифицировать получателей.

Однако попытка спуститься технологической ступенькой ниже, чтобы поставить противника в тупик, не удалась.

В начале XIX в. киты оказались на грани истребления, но китобоев тревожило не само их вымирание, а последствия: за китами теперь надо было плавать очень далеко, и все равно добыча не была гарантирована. Но сдаваться никто не собирался: промысел давал высокую прибыль, ведь китовый жир в то время был «идеальным» для освещения и галлон жира на рубеже XVIII–XIX вв. вырос в цене в восемь раз.

Для финансирования экспедиций понадобился совместный капитал, и появились посредники, занимавшиеся консолидацией денежных средств, оснасткой кораблей и поиском инвесторов.

Риски были высоки: из дальних и долгих плаваний возвращались не все, природа сурова, пираты безжалостны, а киты – редкость… Ставить на один проект было делом ненадежным, и люди с деньгами предпочитали микшировать риски, вкладываясь в доли в нескольких кораблях. Прибыль в случае успеха была такова, что с лихвой перекрывала все расходы – даже с учетом того, что некоторые другие вложения не приносили вообще ничего. Поэтому для капитанов судов мудро предусмотрели специальные премии, доходившие до 20% от стоимости груза, – это повышало стимулы для успеха.

По той же схеме действовали голландские торговцы. Как писал в конце XVII в. амстердамский биржевой спекулянт Джозеф де ла Вега, если вы хотите разбогатеть быстро, то надо вкладываться в торговые операции. Правда, сложно угадать, какая из экспедиций окажется успешной – чтобы корабли не утонули и не стали добычей пиратов, чтобы привезенное добро оказалось на пике спроса и прочее, и прочее. Однако голландские купцы издавна руководствовались принципом «не клади все яйца в одну корзину». Они имели доли в разных кораблях: 3/11 в одном, 4/9 в другом, 2/7 в третьем и т. д. Так распределялась прибыль и так купировались риски.

Еще раньше с вопросом инвестирования столкнулся арабский мир. Ростовщичество («риба») было запрещено, но без займов было никак: деньги делались на посреднической торговле. А если не закупать товар, то и продавать нечего. С проблемой разобрался основатель ислама – дока в торговых делах: Мухаммед поддержал запрет на рибу, а долевое участие в торговых операциях допустил.

Подразумевалось, что, вкладываясь в торговую операцию, ты вправе получать доход от нее пропорционально вложениям, но обязан при этом нести все риски, с которыми сопряжена торговля. И если твой караван пропал в песках, стал жертвой налета или конъюнктура сложилась не в твою пользу, то риски не оправдались.

В этих примерах можно найти все, что отличает венчурные инвестиции, но такие истории оставалась редкостью (китобойный промысел перестанет быть выгодным после изобретения керосина).

Венчурные инвестиции как бизнес «оперились» после Второй мировой. В 1946 г. генерал и профессор Гарварда Джордж Дарио создал компанию ARSD, куда первоначально были привлечены средства ветеранов. Во время войны те получали неплохие деньги, которые негде было тратить, – они невольно стали накоплениями, и Дарио решил использовать их для инвестиций.

Долгое время успехи ARSD были скромными, но уровень доходности – адекватным. Наконец, в 1957 г. Дарио финансировал создание Digital Equipment Corporation, которая вывела на рынок мини-компьютеры PDP, вложив в дело $70 000. Через 11 лет биржа оценила компанию в $38 млн, и успех был так оглушителен, что венчурные компании по примеру ARSD стали расти как грибы после дождя.

Венчурные (от англ. venture – «риск») сделки стали особо популярны в Кремниевой долине, где собрано максимальное количество стартапов в области научно-технического и технологического бизнеса. Вложения в современные технологии интересны венчурным инвесторам во многом потому, что «плечо риска» тут довольно короткое: нужно совсем немного времени, чтобы оценить, насколько удачны вложения, стоит ли их наращивать или пора выходить из этого бизнеса. Очень часто стартапы себя не оправдывают, вложения списываются, но успех многократно возмещает неудачи – словом, все как у китобоев два столетия тому назад.

Казалось бы, что общего у стекла с высокими технологиями? Как будто ничего. Однако, к счастью, в стекольной фирме со столетней историей Corning Glass Works так не считали!

Вообще, оптическое волокно могло появиться и раньше. Желание точечно направить луч света на выбранный объект не линейно, а по извилистым каналам возникло давно, но были проблемы с материалами. В середине XIX в. Джон Тиндалл даже экспериментально установил угол отражения, при котором луч света проводится водой, алмазом и стеклом, но только в 1930-х гг. ученые «поймали» этот принцип. А затем вмешалась война.

Многие считают, что войны способствуют прогрессу. Однако изобретения, которым во время войн не видят прямого и быстрого применения, обычно, наоборот, тормозятся.

До войны ближе всех к управлению лучом был немецкий гастроэнтеролог Генрих Ламм: он надеялся заглянуть внутрь желудочно-кишечного тракта с помощью гибкого волокна. Правда, получить патент на свое изобретение он не смог – аналог был уже зарегистрирован Клэренсом Хэнселлом, по числу патентов уступавшему разве что Эдисону. Хэнселл фонтанировал идеями, но не мог сосредоточиться на чем-то одном и довести до внедрения. А вот его бывший партнер, экстравагантный изобретатель механического телевидения англичанин Джон Бэрд, мог. У Бэрда тоже был патент, и он рассчитывал передавать телевизионный сигнал за океан. Но война смешала все карты, а Ламм был вынужден эмигрировать в США и сосредоточиться на врачебной практике, ему было не до разработок.

Только в 1953 г. голландец ван Хиль демонстрирует принцип передачи изображения по волокнам, а в том же году происходит настоящий прорыв: группа ученых из Лондона передает через пучок из 10 000 волокон изображение на целых 75 см! Мир бросился искать идее практическое применение: уже в 1956 г. появляется гастроскоп, а позже и эндоскоп. А в 1960 г. в Nature впервые употребляется термин «оптическое волокно».

Главной проблемой этого волокна было быстрое затухание сигнала. Поэтому передача даже на весьма короткое расстояние (как при гастроскопии) была прорывом. Но шли опыты с поиском новых материалов и их комбинированием, параллельно перебирали способы максимального удешевления кабеля. А в 1965 г. Чарльз Као, будущий лауреат Нобелевки, доказал, что затухание вызвано примесями, содержащимися в материалах волокон, и указал на кварцевое стекло как оптимальный материал для производства.

Тогда-то в эту игру решила вписаться Corning Glass Works, на счету которой были огромные линзы для телескопов, а также идея ветрового стекла для авто, при аварии не оставляющего осколков. Работа со стеклом – это и есть борьба с примесями и взвесями, влияющими на искажения. Так что руководство Corning поняло: это их шанс.

Corning создает довольно мощную научную группу в лице Роберта Маурера, Дональда Кека и Питера Шульца. Они открывают способ легирования кварцевого стекла титаном, что дает возможность заменить городские кабели связи на оптическое волокно. Чуть позже они дополнили состав оксидом германия, сократив затухание еще вчетверо, и наконец создали кабель, который стали применять для междугородней и даже трансатлантической связи, как и мечтал когда-то Бэрд.

А еще один гений из Corning, инженер Томас Менса, в 1983 г. придумал технологию производства, благодаря которой оптико-волоконный кабель стал дешевле медного, после чего участь последнего была решена.

Во второй половине 1980-х гг. поставлена точка и в проблеме затухания сигнала – в оптическом волокне коэффициент затухания теперь ниже, чем в медном.

Наука не стоит на месте: фотонно-кристаллическое волокно уже превосходит оптическое по всем параметрам, кроме цены. Впрочем, как мы знаем, и это дело времени.

Лаборатория же Corning принесла компании еще кучу гениальных решений и денег: она придумала лучший ЖК-дисплей и сделала дисплеи для смартфонов, а еще попутно стала ведущим разработчиком технологий выращивания стволовых клеток. Но мир их знает все-таки благодаря тому, что он теперь буквально опутан оптическим волокном, которому нашли, к сожалению, уже и военное применение.

Вообще-то Роберт Тейлор (для всех его знавших – просто Боб) явно намеревался прожить жизнь легко – ухитрился не перегружаться в образовании и не переусердствовать в науке. Выучившись на психолога, он преподавал математику в школе, тренировал там баскетбольную команду – словом, как он говорил, прекрасно проводил время, но был очень беден. Однако рождение второго ребенка заставило его искать другую работу. И вот Боб каким-то странным образом (сам удивлен) – уже инженер на авиазаводе, разрабатывающем «Першинги».

Дела у него всегда и во всем спорились, исключением не стала и новая работа, не связанная с психологией и баскетболом. Он придумывает дисплей для имитации полетов, а уже через год Боб – в NASA, где занимается финансами. Его вотчина – вложение денег в перспективные проекты. Там он штаны тоже зря не просиживает: например, благодаря его настойчивости создана компьютерная мышь. В итоге еще через пару лет он оказывается на аналогичной должности в DARPA – Управлении перспективных исследовательских проектов Минобороны США.

К тому времени задумка создания единой компьютерной сети была уже формализована в проект ARPANET. Идея витала в воздухе, существовало множество разработок, подготовивших то, о чем раньше могли только мечтать фантасты, но что-то не стыковалось.

Боб попал в новый мир, задача была совершенно ему чуждой. Надо было в нее вникать (это он здорово умел делать), находить дыры и выстраивать стратегию. И Тейлор оказался тем клеем, который собрал воедино массу разнородных идей. Он был человеком сторонним, то есть непредвзятым, и у него в руках были деньги, а значит, постановка приоритетов, регулирование скорости решения задач и активности работ.

Доставшийся Бобу кабинет был утыкан телетайпами – каждый из них работал на выделенной линии, и первое, что изрек Тейлор, по его воспоминаниям, было: «Чувак, вместо этого хлама нужен один терминал, который выходил бы туда, куда тебе нужно, – это и есть ARPANET».

В своих поздних интервью Тейлор изображает из себя этакого увальня, смотрящего на процесс со стороны, не как ученый, а как человек со здравым смыслом, и якобы именно это дало ему возможность видеть то, чего не видели другие.

На самом деле финансист Боб анализировал то, что видел. Львиная доля заявок в DARPA была заявками на сверхмощные серверы. Он оценил разнородность софта и харда и понял, что всем научным центрам не хватало того, что уже было у соседей. Идея скоммутировать все это в единую сеть и обмениваться программами и информацией казалась верной (позже похожая идея приведет к рождению облачных вычислений), но состояние дел вгоняло в уныние: расчистка авгиевых конюшен в сравнении с тем, что предстояло сделать, казалась пустяком. А денег на решение проблем не было.

Тейлор идет к директору DARPA Херцфилду, чтобы настоять на необходимости создания сети. Убедил тем, что нужна сеть, которая не прекращала бы работать даже в условиях ядерной катастрофы. Херцфилд изымает один миллион из программы по баллистическим ракетам и передает его на создание ARPANET.

Базовая стратегия проекта менялась несколько раз, но опыт и обаяние Тейлора ни разу не позволили амбициям затмить здравый смысл, а участникам проекта – упорствовать в заблуждениях.

В итоге осенью 1969 г. аспирант Калифорнийского университета Клейн передал в Стэнфорд (за 300 миль) ученому Дювалю первое сообщение. Оно должно было выглядеть как LOGIN, но связь была слабой, и монитор Дюваля поймал только две первых буквы – «l» и с большой задержкой «o».

Первая компьютерная сеть заработала и быстро выросла, причем обрастала она не только новыми участниками, но и новыми программами и железом. По расчетам Тейлора, вложенный в проект миллион окупился, снизив потребность в избыточном количестве оборудования (в его кабинете остался только один телетайп).

ARPANET вызвал большое смятение в умах тех, кто думал о сетях и их функционале, и дал толчок к новым разработкам, которые позже окажутся более мощными и вынудят ARPANET закрыться. И мы сегодня знаем, что пришло ему на смену.

Мартин Купер, в общем-то, никогда не скрывал того, что на создание мобильного телефона его вдохновил фантастический сериал «Звездный путь», появившийся на экранах в 1966 г. Его герои всегда на связи, общаются друг с другом с помощью портативных устройств. Словом, Купер разглядел образ будущего там, где его видели немногие: сериал смотрела вся Америка, но, кажется, один только Купер нашел в нем руководство к действию.

Историй, когда писатели-фантасты «подсказывают» образ будущего, довольно много, но здесь важно, что подсказка попала в голову человека, максимально готового к тому, чтобы сказку сделать былью.

К тому моменту сын еврейских эмигрантов из России проделал довольно большой путь, и, как выяснилось, это был путь в верном направлении. Купер окончил Иллинойсский политех, отслужил инженером на подводной лодке, поработал в Western Electric над созданием телетайпа и в конце концов пришел в компанию Motorola.

Сам он позже говорил, что любая его работа была прежде всего учебой, а все, с чем он сталкивался (субмарина в том числе), было его партой. Трудясь в Motorola, он получает степень магистра и без отрыва от работы преподает в своей альма-матер. Карьера в фирме тоже строится отлично – с 1960 г. он главный инженер направления портативных коммуникаций.

В те годы было принято думать, что с мобильной связью все очень даже неплохо – автомобили уже 30 лет как оснащены телефонами, устройствами весом в 12–15 кг (ничего, машине не тяжело), кроме того, есть рации, на которых в свое время и взошла Motorola, оснастив ими полицию и службы помощи. Но Мартину Куперу этого мало. Позже он будет говорить, что задумал сделать такую связь, которая не была бы привязана к дому или автомобилю, а была бы привязана к человеку, и номер его телефона стал бы его личным, индивидуальным номером. А тут как раз и «Звездный путь» подоспел: Купер потом скажет, что смотрел сериал вполглаза и только для того, чтобы увидеть на экране воплощение своей мечты.

Мечты же, как известно, склонны сбываться – конечно, если их воплощению способствуют мозги, труд и деньги. С мозгами у Купера всегда было хорошо (с ними и на момент написания книги, в его 96, все благополучно), с трудом тоже: он всегда был трудоголиком, – деньги нашлись в Motorola, одной из самых процветающих на тот момент компаний в мире: по разным данным, она потратила на разработку от $60 до $100 млн. Проблема была в том, что не только Куперу и Motorola хотелось достичь успеха (наверное, не они одни смотрели «Звездный путь»): в 1960-е гг. разворачивается настоящая гонка – кто успеет сделать мобильный телефон раньше. Причем при всем уважении к Motorola фаворитом все-таки считалась всемогущая AT&T, «наконечник копья» которой – Bell Laboratories – оказывался лидером в разработках всего, чего ни касался, а не только мобильной связи. Технология сот к тому моменту уже изобретена, и, конечно, создана она именно в Bell. Словом, если бы на это принимались ставки, то Motorola оказалась бы в аутсайдерах, наряду с многими другими.

Тем не менее первым успел Купер. Третьего апреля 1973 г. Motorola собрала пресс-конференцию для журналистов, чтобы продемонстрировать им свое достижение – мобильный телефон Motorola DynaTAC. Перед камерами Купер сделал первый в истории звонок – своему конкуренту, главе Bell Laboratories Джоэлю Энгелю: «Угадай, откуда я тебе звоню? Я звоню тебе с настоящего мобильного телефона».

Позже Купер скажет: «Я слышал, как скрежетали его зубы».

Принято считать, что именно в этот день родилась мобильная связь, но на самом деле это было лишь первой вехой: потребуется еще 10 долгих лет (видимо, тогда и оформился десятилетний цикл смены поколений мобильной связи) разработок стандартов связи и согласования разного рода регламентов, прежде чем 6 апреля 1983 г. в продажу поступят Motorola DynaTAC 8000X, которые, несмотря на сверхвысокую цену ($3995), были приняты покупателями на ура и раскуплены мгновенно.

А Купера именуют теперь не иначе как «отец мобильной связи» и «дедушка смартфонов».

В 1948 г. инженеры Bell Laboratories Джон Бардин и Уолтер Браттейн представили миру транзистор, а спустя еще несколько месяцев другой инженер Bell, Уильям Шокли, создал биполярный транзистор.

Открытие стало революционным: маленький транзистор заменял громоздкую и хрупкую электронную лампу, из каковых тогда, собственно, и пытались составлять компьютеры. Однако мгновенной революции не случилось: понадобилось еще почти 10 лет на то, чтобы перейти от дорогого и трудноизвлекаемого германия к кремнию и чтобы понять, как его можно использовать.

В 1956 г. Шокли, получивший Нобелевку, уходит из Bell и создает собственную компанию. Уговорить коллег уйти вместе с ним Уильяму не удается, и он нанимает лучших из лучших выпускников технических вузов, которые счастливы работать под руководством мировой звезды и которые, в свою очередь, восхищают Шокли своей креативностью и эффективностью.

Правда, недолго: год спустя команда из восьми юных дарований радикально расходится с Шокли во взглядах и, получив от него прозвище «вероломная восьмерка» (The Traitorous Eight), создает собственную компанию – Fairchild Semiconductor. Инвестор находится быстро, и дело кипит: Роберт Нойс в 1959 г. изобретает кремниевую интегральную схему, оказавшуюся настолько удачной, что используется в чипах и по сей день.

В 1968 г. отношения с инвестором у восьмерки портятся: инженеры считают управление компанией неудачным, а направление движения – ошибочным. В итоге «вероломная восьмерка» распадается, ее члены покидают компанию и ищут себе применение на стороне.

Упомянутый уже Нойс с партнером и коллегой Гордоном Муром основывает компанию, известную нам сегодня как Intel. У них грандиозные планы по созданию полупроводниковой памяти, но денег на их реализацию нет. И тут на выручку приходит коллега по Fairchild Эндрю Гроув, будущий создатель управленческого метода OKR (комбинирование личных и командных целей с разбивкой на ближайшие и отодвинутые по времени задачи). Гроув создает бизнес-план Intel на одну страницу машинописного текста и приходит с ним к финансистам. Первые $2,5 млн Intel получает в день обращения, а Гроув становится соучредителем компании и ее исполнительным директором.

Память на магнитных носителях тогда была на порядки дешевле «кремниевой», один бит которой стоил примерно $1. Intel были намерены снизить эту стоимость в сто раз и тем самым завоевать рынок. За пару лет эта задача была решена: в 1970 г. был создан чип Intel 1103 объемом 1 кбит и стоимостью $21, то есть примерно два цента за бит.

Но судьба Intel радикально меняется лишь отчасти благодаря этому чипу. В 1970 г. к ним за новой памятью обращается японский производитель калькуляторов Busicom. Сам проект их нового калькулятора, компонуемого из 12 микросхем, уже готов. За задачу берется инженер Тед Хофф – и нечаянно улучшает проект: вместо 12 микросхем он предлагает один кристалл, получающий команды от полупроводников.

Идея была новаторской, ее применение – неограниченным, от перспектив, которые сулила новая разработка, захватывало дух. Один нюанс: по договору схема и все права на нее принадлежали японцам.

Позже станет хорошим тоном порассуждать о терзаниях Теда Хоффа: внедрять свою гениальную разработку в общем-то случайному клиенту, фактически ее подарив, или утаить? Но Хофф – человек добросовестный, привыкший делать дело хорошо. Проект выполнен, довольные японцы становятся обладателями нового чипа и готовы перечислить деньги исполнителю.

К счастью для Intel, у нее есть Гроув, знающий, как решить любую проблему. Тот выясняет, что финансовые дела Busicom обстоят не блестяще, и ему вместе с Хоффом удается переписать договор: Intel отказывается от оплаты и доплачивает японцам $60 000, а Busicom отказывается от прав на разработку. Стороны расстаются весьма друг другом довольные.

Для Intel это открыло путь к мировому лидерству, а Busicom так и не спасло: в 1974 г. компания станет банкротом, и помнить о ней будут главным образом благодаря этой истории.

Идея создания универсального кода, где зашифрована информация о товаре, была подслушана в 1948 г. Бернаром Сильвером, аспирантом Технологического института Дрекселя. В буквальном смысле: он услышал, как директор супермаркета спрашивал у его декана, можно ли создать систему, позволяющую мгновенно регистрировать покупку и вести учет товара. Декан от задачи отказался, а Сильвер и его товарищ по аспирантуре Норман Вудленд буквально загорелись идеей: она показалась им вполне решаемой, а ее будущее – великолепным.

Торговле такая система была нужна как воздух: для учета товара приходилось совершать огромное количество действий. Приемка товара, финансовая отчетность, рекламации, пополнение запасов, анализ спроса – все это велось тогда вручную, отсюда и раздутые штаты бухгалтерии и грузчиков, продавцов и кассиров, постоянные сверки и переучеты, то есть дополнительная нагрузка, которой можно было бы избежать.

Идея казалась простой, но ее реализация никак не давалась. Только через пять лет Вудленд вспоминает про азбуку Морзе и находит сложную аналогию – решает передавать код с помощью линий разной толщины. Но кодировку надо как-то считывать, и друзья снова вспоминают о существующей технологии – методе передачи звука в кино, придуманном некогда Ли де Форестом. Там «просвечивался» цвет разной интенсивности, наносимый по краю кинопленки.

Сильвер и Вудленд бросили аспирантуру. Идея привела их в IBM, где они сконструировали «сканер». Это был стеклянный стол с мощными лампами внутри, которые просвечивали код (он тогда еще располагался по кругу), а данные передавались на осциллограф.

Увы, первые испытания закончились пожаром. Правда, код все-таки был считан, но такой успех не удовлетворил ни самих изобретателей, ни торговлю.

Идея опередила свое время: проблема считывания кода казалась неразрешимой. Еще сложнее было придумать, как обрабатывать информацию: ЭВМ делали первые шаги и стоили невероятно дорого. В итоге IBM закрыла проект как нереализуемый.

Друзья продают идею вездесущей компании RCA, получив $15 000, но это явно не те деньги, на которые они рассчитывали. В RCA мощное подразделение по распознаванию информации (система «свой-чужой» была разработана ими), и они мучительно совершенствуют изобретение, например, используя для считывания кода лазер. Есть и первые внедрения: начинается маркировка контейнеров. За этими скромными, но успехами, внимательно следят, и в 1970-х гг. Американский союз супермаркетов объявляет конкурс на лучшее решение для розничной торговли.

К тому времени компьютеры становятся компактнее и доступнее – проблема обработки информации на грани устранения, прогресс становится прогнозируемым. Словом, ясно, что победитель конкурса заработает вот прямо очень много, – и IBM возвращается в игру.

Решение поручено Джорджу Лореру. Кто-то из ветеранов IBM вспоминает о двух талантливых ребятах, когда-то занимавшихся уже этой задачей, – к тому времени Сильвер уже умер, но Вудленд жив и полон амбиций. Лорер блестяще отшлифовал идеи Вудленда: он меняет концентрический код на линейный, что резко повышает качество сканирования, добавляет цифровой код, который можно вводить вручную, и «защитные полоски».

В результате торговля принимает именно решение IBM, как самое простое и дешевое. Днем рождения штрихкода принято считать 3 апреля 1973 г., год спустя была отсканирована первая покупка. Но внедрять новинку никто не спешит – она пока еще дорога, да и слишком непривычна. К 1979 г. только 1% всех покупок штрихкодируется. Но когда IBM выходит с комплексным решением – оборудование для нанесения кода, сканер, касса, компьютер и, конечно, программы для учета, – происходит прорыв. В первой половине 1980-х гг. уже 90% всех товаров – со штрихкодом.

Итоги известны всем: несмотря на наличие часто более дешевых или простых альтернатив, штрихкод и по сей день везде. Он находит себе новые применения, такие как национальная маркировка «Честный знак»: штука удобная, хотя ее необходимость и вызывает вопросы у производителей. Но технология тут не виновата.

В конце 1950-х гг. компьютером уже никого нельзя было удивить: машины активно разрабатывались, строились, наращивали мощности – словом, было ясно, что в самом ближайшем будущем их использование станет рутиной. Их быстродействие и точность в расчетах позволяли уже тогда заменить десятки, а то и сотни тысяч человек, занимавшихся вычислениями. Это позволяло говорить о том, что мир меняется, наступает новая эра – эпоха компьютеров.

Хотя компьютер тогда еще не пришел «в каждый дом» (или, точнее, в каждый карман, о чем мало кто даже мечтал), людей, знакомых с этими устройствами и принципами их работы, хватало. Если до этого компьютерами занимались только инженеры и математики, то именно 1950-е гг. выдвинули на передовую людей с другим типом мышления, в частности психологов.

В Корнеллском университете в ту пору работал психолог Фрэнк Розенблатт, и этот молодой человек, опираясь на представления о том, как устроен человеческий мозг и как именно он решает задачи (происходило все задолго до появления томографии), видел в устройстве компьютеров некую проблему. Дело в том, что компьютер был хорош тогда, когда обладал полнотой знаний: он решал задачи, все условия которых соблюдены. Мозг же работает иначе: он решает задачи при неполных данных. Словом, Розенблатту пришла в голову мысль создать устройство, способное стать обучаемым.

Психологи в те годы как раз бурно обсуждали не подтвердившуюся позже идею о том, почему мужчины играют в шахматы лучше женщин. Гипотеза гласила, что женщины просчитывают все ходы наперед, а так как возможности просчета ограничены и ошибки в расчетах случаются, то шахматистки проигрывают шахматистам: у последних в голове есть образ идеальной позиции, которой они стремятся достичь, исходя из ситуации на доске, а прежний опыт идеальных позиций позволяет мужчинам комбинировать в сложных ситуациях.

Розенблатту пришла в голову идея создать компьютер-«шахматист», пока все заняты были компьютером-«шахматисткой».

В 1958 г. вышла монография Розенблатта о перцептроне – компьютерной модели восприятия информации мозгом, а 23 июня 1960 г. он продемонстрировал миру первый нейрокомпьютер, созданный на базе разработок IBM. Розенблатт то ли неосторожно, то ли намеренно назвал его «Mark I» (так же называлась серия первых обычных компьютеров, появившихся в 1940-х гг.). Его компьютер «учился» решать задачи при отсутствии полноты параметров.

Так началась эра нейрокомпьютеров, захватившая благодаря гению и обаянию Розенблатта научный мир. Фрэнк и в самом деле был центром внимания и притяжения – молодой, красивый, яркий, талантище, спортсмен. Собственно, последнее и стало причиной его ранней смерти – он трагически погиб во время катания на яхте в 1970 г.

Правда, приостановила разработки нейрокомпьютеров не столько сама его смерть, сколько то, что он не успел ответить на критику своего оппонента и соученика, Марвина Минского, выпустившего незадолго до смерти Розенблатта монографию, где математически пробовал доказать, что обучение компьютера невозможно.

Гипотеза Минского, не получив должного отпора, стала доминирующей, и с ней пришлось разбираться уже следующему поколению психологов и математиков. Но сама идея нейрокомпьютера и нейронных сетей, к счастью, не умерла, и сейчас она, что называется, «на гребне волны». А начиналось-то все со вполне сексистской идеи о том, что женщинам не дано так же умело играть в шахматы, как это делают мужчины.

Ларри Эллисон любит рассказывать, что еще ребенком запланировал стать богатым. Однако сложное детство этого не предвещало, его можно описать известным анекдотом: «До восьми лет я думал, что меня зовут "Заткнись!"» Отца, летчика Военно-воздушных сил США, он не знал. Когда ему еще не было года, мать отдала его в семью своей тети, чей муж воспитывал его в строгости.

Эллисон был способным молодым человеком, но с вузом у него не заладилось – он дважды пробовал учиться, но оба раза был отчислен. Зато он легко уехал из дома и нашел себе работу в фирме Ampex российского эмигранта Александра Понятова. Именно там Эллисон стал классным программистом и нашел компаньонов для реализации своей идеи по созданию системы управления базами данных (СУБД).

В те годы базы данных были устроены иерархически, как дерево связей: ствол, ветки, веточки, листья и т. д. Так до сих пор организована файловая система – папки, а в них подпапки. Но в 1970 г. британец Эдгар Кодд из IBM предлагает для создания баз данных реляционный подход, основанный на теории множеств и логике предикатов, то есть соответствия истинных и ложных значений.

В IBM, впрочем, идея восторга не вызвала: компания только что вложилась в очень дорогую иерархическую СУБД. Так что там внедрение идеи Кодда отложили, а вот Эллисон из Ampex ею увлекся.

К концу 1970-х гг. все больше разработчиков начали ставить на реляционную модель, в IBM тоже опомнились и начали создавать свой продукт. Будучи человеком способным, Эллисон смог по небольшим фрагментам публичных выступлений сотрудников IBM разгадать идею продукта и использовать их логику.

Так в 1977 г. появился новый разработчик СУБД. 33-летний Эллисон вложил в дело $1200, еще $800 внесли его партнеры, Эд Оутс и Боб Майнер. Говорят, одной из причин развода Эллисона со второй женой стал тот факт, что она отказалась инвестировать в компанию $500, хотя ее муж и пообещал стать миллионером.

Партнеры до этого вместе работали в Ampex над проектом СУБД для ЦРУ, носившим кодовое имя Oracle. Так они и назвали свой продукт, а потом и компанию. Эллисон заранее присмотрел себе аудиторию: в Ampex он программировал СУБД для военно-воздушных сил, и первым клиентом в 1979 г. стала одна из авиабаз. Так что дела сразу пошли отлично.

Ларри обладал незаурядной харизмой: говорят, он с легкостью мог убедить повысить ему зарплату или уговорить коллегу поработать вместо него. Это умение очень пригодилось компании. Через 9 лет после старта, в 1986 г., Oracle вышла на IPO, а Эллисон стал миллионером, как и обещал бывшей жене.

К 1990 г. оборот превысил полмиллиарда долларов, и все шло отлично, пока регуляторы не поймали Oracle на мухлеже при составлении отчетности. Было ли это ошибкой или обманом с целью повышения котировок, но компания оказалась в шаге от банкротства. Пришлось сокращать расходы, и Эллисон недрогнувшей рукой подписывает приказ об увольнении сотен человек. Oracle осталась на плаву и вскоре забыла о былых бедах, но те увольнения припоминают компании до сих пор.

Эллисон вообще считается крайне жестким руководителем (сейчас его бы назвали токсичным). Виноваты ли в этом детские травмы или гены отца-военного, но, кажется, теперь его сотрудники считают, что их всех зовут «Заткнись!». Говорят, что, соглашаясь работать на Эллисона, нужно быть готовым потерять себя как личность. Зато его школа высоко ценится, и желающих поработать в Oracle всегда хватало.

Если к сотрудникам он жесток, то конкурентов он искренне ненавидит. Эллисон говорит, что в бизнесе не бывает win-win: кто-то должен умереть, а кто-то уйти победителем. Он всегда агрессивно скупал конкурентов. Но его враг номер один – это Microsoft и лично Билл Гейтс, над чьим домом он любил пролетать на бреющем на своем истребителе.

Сейчас Эллисону за 80, он снова холост и давно и прочно обосновался среди богатейших людей мира. Эксцентричного миллиардера любит желтая пресса: рассказы о его женах и спутницах, о его истребителе, яхтах, автомобилях и острове занимают намного больше места, чем скучные рассказы о созданных Oracle программных продуктах и вкладе в развитие технологий.

Однажды Стива Джобса познакомили с легендой школы, его тезкой – Стивом Возняком. Тот был на 5 лет старше, настоящий ботан, погруженный в компьютеры, не тусовщик – в общем, человек иного склада. Но две вещи их объединяли: компьютеры, с которых начинается знакомство, и, что важнее, музыка.

Когда друг Джобса привел его к Возняку, тот что-то паял и привинчивал, но Джобс в этом мало что смыслил: его интересовал результат, а не процесс. Зато о музыке в день знакомства они, сидя на асфальте около дома, проговорили до пяти утра. Эта встреча стала судьбоносной.

Вскоре Джобс (ему 16) и Возняк впервые заработали на гаджетах – Джобса впечатлила статья о взломе телефонных кодов через тоновый набор, и он предложил Возняку сделать такое устройство.

Возняк придумал схему себестоимостью $40, а продавать пиратский прибор Джобс ухитрялся за $150. «Бизнес» грозил новаторам тюрьмой, но друзья успели соскочить. Зато появилась идея объединить силы – Возняка как инженера и Джобса как визионера и продавца.

Следующий их проект был связан с Atari, где в вялотекущем режиме работал Джобс (периодически отвлекаясь то на поиски духовного учителя, то на другие увлечения). Atari объявляет премию за каждый исключенный из схемы чип. Джобс ничего не понимает в схемах и чипах, зато понимает в людях: он подключает Возняка, и тот играючи решает задачку.

Два Стива решают поделить прибыль пополам, Джобс выписывает Возняку чек на $350. Позже, когда оба уже будут миллиардерами, выяснится, что Джобс не все рассказал Возняку о размере премии, составившей $5000.

Возняк вовлекает Джобса в покоривший его «клуб самодельных компьютеров». Компьютера в 1975 г. еще не существует, есть огромное количество микросхем, которые, попав в умелые руки, могут быть объединены в нечто целое. Возняк догадался собрать микросхемы в один блок, и Джобс увидел в этом шанс. Он убедил Возняка отказаться от мысли бесплатно распространять идею, как требовали правила клуба, и продавать готовые платы.

Но нужны были деньги: изготовление платы стоило $20, а продавать их Джобс намеревался вдвое дороже. Проект окупался при 50 продажах, и Возняк потенциала не видел, но Джобс убедил его – мол, это будет как минимум прекрасным приключением. Возняк потом вспоминал: «Я подумал, что это будет здорово. Два лучших друга организуют свою компанию. Класс. Я понял, что очень этого хочу. Как я мог отказаться?»

Так начался путь двух Стивов в бизнес. Вот только начало разочаровало: доклад Возняка в клубе «самоделкиных» не собрал искомых 50 заказов – их не оказалось вовсе. Правда, позже один из слушателей, владелец магазина, сделал заказ на 50 штук.

Денег на производство не хватает, Джобс продает свой микроавтобус, а Возняк расстается с программируемым калькулятором.

Работа кипит днем и ночью в доме Джобсов, все друзья привлечены к сборке, даже сам Стив Д. пробует что-то паять, хотя ему лучше удается вышибать скидки за опт на комплектующие, и именно это повышает доходность их кустарного производства вдвое.

Продаж оказывается гораздо больше, чем мечтали два Стива на старте этого безумного проекта, – несколько сотен.

Их было бы еще больше, если бы Джобс не встречал покупателей в нижнем белье и с сигаретой в зубах – этот хиппи больше походил на дилера, чем на компьютерного гения, и это многих отпугивало.

Возможно, компания двух друзей под непритязательным названием Apple Computer на том и закончилась бы, если бы Джобс не развил идею Возняка в то, что стало легендарным компьютером Apple II, который сделает друзей обладателями сотен миллионов и откроет для компании дорогу в высшую лигу мирового бизнеса.

Поначалу дела у компании двух Стивов – Джобса и Возняка – шли очень даже неплохо. Но в 1976 г. уже полно и магазинов компьютеров, и производителей. У многих ребят из гаражей выходит нечто подобное компьютеру Apple I, выглядящему как картонная коробка – не хуже любого из представленных на первой компьютерной выставке, но и не лучше: та же убогость хендмейда (никем тогда не воспринимаемая как «ламповое тепло»).

И тогда Джобса осенила гениальная маркетинговая идея, которая, хоть и была продолжением находки Воза, радикально изменила мир компьютеров. Не получавший удовольствие от процесса сборки компьютеров Джобс решил, что продавать отдельно процессор, монитор, клавиатуру, корпус и т. д. – глупость. Все равно что продавать не машину целиком, а отдельно двигатель, колеса, руль, сиденья и прочие мелочи вроде бензобака. Джобсу показалось, что компьютер и потребители уже созрели: пора выходить за рамки «клубов самоделкиных» и продавать компьютеры нормальным людям.

Друзья разделили усилия. Возняк придумал, как выводить на дисплей цветное изображение, и спроектировал лучший процессор своего времени. Джобс считал, что важнее дизайн: в процессорах ведь мало кто понимал, зато все хотели видеть дома красивое. Он, к примеру, настаивал на использовании белого пластика вместо надоевших черных коробок.

Но основной задачей Джобса было добыть деньги на производство, и это ему не удавалось. Джобс раз за разом добивался встречи с умными, образованными и занятыми людьми в костюмах и галстуках – и всякий раз получал ответ: «Большое спасибо, но нам это не интересно». Иными словами, «мы не дадим денег на инновационный продукт лохматому, вонючему и прокуренному хиппи, даже не осилившему колледж».

Однако ему повезло: в конце концов он наткнулся на Джо Валентайна, человека в кругах инвесторов очень даже важного. Валентайн тоже посмеялся над образом Джобса, которого помянул потом как «испачканную копию Хо Ши Мина», но это было несущественно: он лично пришел в гараж Джобса, посмотрел на устройство, поговорил с инженерами и – вот оно, чудо! – свел Джобса с Майком Марккулой.

Вопреки современному мифу, по мнению Валентайна, Джобс был пустым местом в маркетинге: ходить по магазинам и предлагать купить их компьютеры, как это делал Джобс, – самый тупой путь. А вот Марккула как раз был гением маркетинга, к своим 33 годам – уже миллионером, заработавшим кучу денег на опционах компаний, которые «выводил в люди».

Apple II поразил видавшего виды Марккулу настолько, что тот был готов терпеть общество двух Стивов в обмен на треть акций компании. В итоге порешили так: Марккула вносил в дело $250 000, он сам, Джобс и Возняк получали по 26%, остальные акции приберегли для будущих инвесторов.

Нахватавшийся от Марккулы премудростей Джобс на компьютерной выставке выглядит как царь горы: выкупает большую площадь в центре зала, обивает ее бархатом, в центре экспозиции – неотразимый красавец Apple II. Впервые не Джобс бегает за покупателями, а они сами идут к нему: прямо на стенде заключаются контракты на поставку сотен компьютеров.

Apple II и в самом деле прекрасен. Четыре килобайта памяти, которые можно было апгрейдить до 48 Кб, встроенный звук и цветная графика. Все это богатство стоит всего $1298. В итоге 10 июня 1977 г. продается первый экземпляр – и понеслось.

Успех был монетизирован: в 1980 г. маркетинговый гений Марккула вытаскивает команду и продукт на IPO. Размещение акций Apple стало самым успешным в истории биржи – за час продали акций на $4,6 млрд, а Джобс в свои 25 лет стал обладателем $256 млн.

Что до Apple II, то он претерпел много модификаций, был клонирован по всему миру от Болгарии до Тайваня и снят с производства только в 1993 г. Суммарное же количество проданных компьютеров приблизилось к 10 млн.

Когда Стиву Джобсу пришла в голову идея, что покупать все детали компьютера отдельно, а затем собирать его, как делали в 1975 г. абсолютно все, – глупость, то его друг Стив Возняк, технический мозг компании, сделал то, что перевернуло мир компьютеров. Однако даже их скромный жизненный опыт подсказывал, что рядом с хиппи Джобсом и ботаном Возняком, фонтанирующими идеями, должен быть взрослый дядька, который мог бы заниматься рутиной – бумажками, бухгалтерией и налогами, отслеживать продажи и логистику, то есть делать то, что у двух Стивов вызывало приступы тошноты.

Выбор Джобса пал на его коллегу по Atari, Рона Уэйна. Тот был сильно старше своих партнеров: ему стукнул 41, рядом с 21-летним Джобсом и 26-летним Возняком он, наверное, выглядел старичком. У Рона уже были заходы в самостоятельный бизнес и был тот самый опыт управления, которого так не хватало двум Стивам. Уэйн как раз совсем недавно закрыл крупнейший из своих проектов – по производству комбоматов (игровых машин для казино), крушение которого поставило его на грань разорения.

Неизвестно, как Джобс умудрился его уговорить войти в бизнес Apple, но убеждать он умел. Уэйн получил долю в 10% и взялся за дело. За первые же 12 дней работы он составил учредительный договор, придумал лого Apple (не то надкушенное яблоко, что есть сейчас, а более сложное) и написал инструкцию для пользователей Apple II.

Впрочем, эти же 12 первых дней оказались и последними. Проведя их в гараже Джобсов, он отчетливо понял, что многочисленные дорогостоящие фантазии Стивов – вещь совершенно не реализуемая и не имеющая будущего.

В отличие от компаньонов, не обремененных собственностью, Уэйну при крахе затеи было что терять – по закону при банкротстве учредители отвечают по обязательствам своим имуществом. У Рона Уэйна оно было, и за эти 12 дней перспектива потерять все показалась ему весьма реальной.

Словом, Уэйн пишет заявление о выходе из компании, чем изумляет и гневит двух Стивов – денег на реализацию идей в тот момент им катастрофически не хватало, а тут еще надо было рассчитываться с незадавшимся компаньоном. Сильно напрягшись, они выплатили Рону $800.

Позже Майк Марккула, видевший будущее Apple радикально иначе, чем Уэйн, и вложивший в дело собственные четверть миллиона, настоит на том, чтобы Уэйну вдогонку были выплачены еще $1500, чтобы подстелить соломку. К тому времени Марккула уже оценивал Apple как бизнес на миллиарды, и ему не нужны были скандалы.

Имя Уэйна с тех пор мы слышим довольно часто. Кто-нибудь нет-нет да напишет, сколько сотен миллиардов долларов стоили бы сейчас его 10%. Вот вам, мол, пример недооценки возможностей, просчета – или даже образец глупости.

Сам Уэйн позже будет говорить, что чувствовал потенциал компании, но не был готов рисковать: «У меня был гораздо более неудачный опыт в бизнесе. Я старел, а этим двоим все было нипочем. Это все равно что тянуть тигра за хвост, и я не мог больше с ними оставаться».

Двум тиграм и их хвостам он предпочел работу инженером и несколько раз отказал Джобсу, предлагавшему ему вернуться в Apple. В конце концов человек, получивший за 12 дней шанс стать одним из богатейших людей мира и сам же от него отказавшийся, нашел себе занятие по душе, которое его радует и обеспечивает, хотя и не приносит ни миллиардов, ни даже миллионов, – лавка, где Уэйн продает марки.

Одному из основателей Apple скоро стукнет 91 год. Он хотел написать мемуары (издатели стоят в очереди), но пока так и не собрался. Кстати, все отмечают, что Уэйн выглядит совершенно счастливым человеком и никогда в жизни не жаловался на судьбу. Которая уберегла его от сотен миллиардов.

В знаменитой пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион» профессор словесности на спор обучает «хабалку» с рынка по имени Элиза говорить и вести себя так, чтобы ее невозможно было отличить от леди. В ее честь Джозеф Вейценбаум и назвал свою программу – ELIZA, ведь он хотел того же: обучить и представить ее так, чтобы люди не могли понять, говорят они с машиной или с человеком.

Дело было в 1966 г., для рода людского подобное испытание было еще в новинку, хотя в окружении Вейценбаума все, кто стал участником его эксперимента, знали о тесте Тьюринга. Первого в мире чат-бота (само это слово появится только в 1990-е гг.) Вейценбаум «замаскировал» под психотерапевта.

Психотерапия была в США обычным явлением, и среди ее методик была популярна идея Карла Роджерса: психолог создает атмосферу доверия, говорит мало, дает высказаться, проговаривание – первый шаг к рефлексии, ну и так далее.

ELIZA Вейценбаума вела себя как психотерапевт, умела выделять ключевые слова, вроде «работа» или «родители», отыскивать в своих закромах подходящий шаблон, которыми создатель постарался ее напичкать, умела заполнять паузу поощрением и приглашением продолжать, располагала набором фраз вроде «Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?». Словом, основанная на тех же принципах, что и современные чат-боты, программа при всей ограниченности возможностей была хороша, а для своего времени стала и вовсе чудом – ничего подобного ранее не существовало.

Потом язвительный Вейценбаум будет говорить, что, подумай он как следует, он бы вместо психотерапевта сделал из программы бармена. Изобретатель приглашал коллег и студентов, усаживал за свой компьютер и наблюдал, как они разговаривают с железякой. Например, машина спрашивала собеседника о его состоянии – какими словами он смог бы охарактеризовать его сейчас? Тот что-нибудь отвечал («мне одиноко» или «я переживаю» и т. п.) – и программа тут же бросалась в образовавшуюся брешь и просила описать ощущения, спрашивала, почему так и чем это вызвано. Словом, разговорить клиента она умела.

ELIZA не была искусственным интеллектом, не понимала смысл сказанного, не обучалась на своем опыте, зато имитировать диалог могла здорово. Но в итоге не она, а человечество с треском провалило тест Тьюринга, причем при первой же встрече с простой имитацией искусственного интеллекта. Зная, что имеют дело с программой, люди вдруг массово обнаружили страсть к очеловечиванию железа. Все полюбили общаться с машиной и говорили с ней так же, как с живым человеком, не особенно задумываясь и просто игнорируя нестыковки.

Это сильно удручало Вейценбаума, считавшего Элизу весьма примитивным устройством. Вот только никто даже не прислушивался к ученому, когда тот убеждал, что программа не обладает интеллектом. Вейценбаум был неприятно поражен тем, с какой легкостью люди устанавливали эмоциональный контакт с машиной. Как выяснилось, симуляции интеллекта достаточно, чтобы их обмануть. Вейценбаум назвал это явление эффектом Элизы и считал его типом бредового мышления, от которого человечество будет коллективно страдать в цифровую эпоху. Это открытие стало для Вейценбаума глубоким потрясением, он писал о том, как внешне вполне здравомыслящие люди невероятно быстро становятся идиотами, общаясь с машиной.

Ученый пришел к выводу, что AI служит «индексом безумия нашего мира». По мнению Вейценбаума, передав множество решений компьютерам, люди создали менее рациональный мир, где возможности доступа к AI не равны для всех и где роль искусственного интеллекта надо жестко регулировать.

Сегодня многие (не без удовольствия) находят примеры, подтверждающие, что «пророчество Вейценбаума сбылось». Ведь слово 2024 г. по версии Оксфордского университета – brain-rot («гниение мозга»); оно, если вдуматься, не только про взаимодействие человека с примитивным онлайн-контентом, но и про общение с современными ELIZA'ми, которые куда как умнее своей далекой прародительницы.

Бернард Шоу писал комедию, но человечество, претворяя его «Пигмалион» в жизнь, упорно превращает его в фарс.

В 1979 г. Джордж Лукас, уже известный всему миру как создатель «Звездных войн», совершает шаг, многим кажущийся сумасбродством: открывает студию компьютерной графики, которая позже будет названа Pixar и должна будет производить видео и звук такого качества, чтобы фрагменты можно было использовать в кино.

В студию приглашаются те немногие, кто не считают это глупостью, – технический гений Эд Катмулл и криейтор Элви Смит.

Скромные успехи у студии есть (одна из сцен очередных «Звездных войн» целиком создана в компьютерной графике), но время для признания еще не пришло. И не Лукасу суждено было стать маршалом прорыва: в 1986 г. он переживает довольно сложный развод, его счета оказываются заблокированными, а сам он остается совершенно без средств; надо что-то продавать. Выбор Лукаса падает на самый малоценный из его активов – студию компьютерной графики.

Ценность ее и впрямь сомнительна: инвесторы, все до одного, отказываются от покупки. Хотя нет, один нашелся – это Стив Джобс, «никогда ничего не делавший ради денег». Видимо, поэтому он готов платить только вшестеро меньше реальной стоимости. Особого выбора у Лукаса нет, и студия уходит Джобсу за $5 млн.

У Джобса в те годы свои проблемы: деньги-то есть (из созданной им Apple он ушел миллиардером), а вот в творческом плане его преследуют неудачи. Основанная им компания NeXT презентована просто блестяще, фанат дизайна Джобс восхитил мир черным кубом (так выглядел созданный компанией компьютер), но за презентацией не последовало толкового продукта – NeXT позиционировался как машина для супервычислений, для науки, но стоил раз в двадцать дороже ненавистных Джобсу машин IBM, а его преимущества были спорными.

Тим Бернерс-Ли, изобретатель Всемирной паутины, в ЦЕРНе именно на компьютере NeXT пишет первый веб-браузер, а Джон Кармак на нем же создает самые знаменитые игры своего времени, в том числе DOOM. Но даже такая слава не спасает NeXT – дела идут очень плохо.

Вот на таком фоне Джобс совершает лучшую из своих инвестиций, хотя пока сам не понимает этого – его интересует сердце студии Лукаса, мощный компьютер, создающий трехмерную графику. Джобс именно в компьютерах и во всем с ними связанном считает себя докой и только в этом и видит перспективы.

Он решает удешевить пиксаровский компьютер до $30 000, упростить его и выйти с ним на рынок частных лиц. В идею было вложено много денег (Джобс в процессе работы выписал чеков на $50 млн, десятикратно перекрыв стоимость покупки студии), но, как выяснилось, потребитель не горел желанием, сидя дома, заниматься трехмерными изображениями. В итоге проект пошел под списание, а Джобс, набив всего одну шишку, стал умным инвестором, о котором осталась отличная память у всех, кто сотрудничал с ним в Pixar.

Джобс принял единственно правильное решение: нанял профессионалов и не мешал. Разве что очень точечно и тактично, чего за ним раньше не водилось, подсказывал направление развития там, где он сам его видел, и в том, в чем он сам разобрался.

В итоге к 1990-м гг. Pixar – студия, делающая очень успешные короткометражки и востребованная в производстве рекламы. А будущее настало, когда студия занялась съемками полнометражной анимации.

Первый же опыт – фильм «История игрушек», снятый в 1995 г. Джоном Ласеттером, – стал невероятным хитом.

Джобс ожидал невозможного – ему грезились кассовые сборы в $100 и даже в $200 млн, но он ошибся: картина принесла $360 млн, а суммарно последовавшие затем полнометражные мультики сделали Джобса богаче на $2,5 млрд.

В 2006 г. он продаст студию Pixar концерну The Walt Disney Company за $7,4 млрд и 7% акций, что сделает его самым крупным акционером Walt Disney.

Словом, идея довериться профессионалам и не мешать, которую Джобс однажды в своей жизни реализовал, оказалась более чем успешной.

А Pixar изменил мир кино, и не только анимационного, но и игрового – сегодня крайне сложно кого-то в мире удивить спецэффектами, производство которых на наших глазах становится пищей для AI.

Еще в 1950-е гг. людям, пялящимся в осциллограф, приходила в голову идея отвлечься и расслабиться «без отрыва от производства». Так появлялись забавы, имевшие хождение в этом узком кругу. Ральфа Бэра, инженера серьезной оборонной конторы Sanders Associates, эта идея не обошла стороной – он придумал играть в теннис на экране своего научного прибора.

Для реализации личной фантазии Бэр воспользовался служебным положением – написал техзадание и выкатил наработки. Двое его подчиненных взялись за реализацию.

Так появилась первая игровая консоль, известная как «коричневая коробочка» – она стыковалась с телевизором через разъем. Дополняли ее два джойстика и специальное ружье.

С этой коробочкой Бэр явился на совет директоров, и серьезные люди в галстуках, решавшие мировые проблемы, посмотрели на него как на клоуна на похоронах. Но Бэр свою идею «продавить» сумел – затраты-то мелкие.

Sanders разместил заказ на заводе телеприемников Magnavox. На полках магазинов новинка появилась в 1972 г. как Magnavox Odyssey.

Продажи превысили ожидания людей в галстуках почти в 100 раз: хотя стоила консоль целых $100, было продано почти полмиллиона экземпляров.

Успехи этой «побочки» понравились не только начальству Бэра, но и другим: возникла масса подражателей. Самый шустрый из них, Нолан Бушнелл, «придумал» игру Pong и выпустил свою консоль, которую ждал фурор. Дело в том, что его консоль, как и у Magnavox, стыковалась с любым телевизором, имевшим LP-разъем. Но в Magnavox по маркетинговым причинам предпочли это от покупателя скрыть, а Бушнелл кричал об этом на каждом углу, и его коробочка продавалась лучше, чем Odyssey.

Бушнелл проиграл суд Бэру, как проиграют суды все подражатели, но Atari, как назвал свою компанию Бушнелл, было уже не остановить, а его успех, в свою очередь, породил тысячи клонов, подражавших уже не Бэру, а Бушнеллу.

Sanders же спустя два года после старта продаж Odyssey вдруг обнаружили, что они больше не военная компания: доходы от продажи консолей и патентные отчисления за игры сильно превзошли успехи всех остальных разработок.

Так Бэр случайно организовал конверсию.

Игры – любимое развлечение для детей от нуля до ста лет. Желающих погрузиться в них хватает, так что похвальба Бушнелла, будто он усадил за компьютер почти все население Земли, не выглядит сильным преувеличением.

Бушнелл и его партнер Тэд Дабни поняли, что геймеры – лучшие покупатели, готовые вкладывать деньги в компьютеры при любом улучшении. А дорогие компьютеры – самое рентабельное, что только можно выпускать.

Это поняли и производители игрушек, которые стали вкладываться в сюжеты, художественные отрисовки, звуковые эффекты – так софт и хард подтягивали друг друга.

Периодически рынок выбрасывал какой-то продукт, круживший головы игроманам. Недостижимым по сей день остается… нет, не «Тетрис» Алексея Пажитнова 1985 г., а Mario от Nintendo, хит Сигэру Миямото образца 1981 г.: число продаж – около 1 млрд.

Сейчас в лидерах другие игры, которые, возможно, догонят прежних лидеров, – Minecraft или FIFA, например. А есть еще игры, создавшие и собственную субкультуру, и даже индустрию киберспорта, вроде Counter-Strike.

Есть и знаковые игры, вызвавшие переворот в индустрии, такие как DOOM от Джона Кармака, оказавшаяся камешком, создавшим лавину. Как раз в 1993 г. Дженсен Хуанг и его коллеги по Nvidia поставили для себя точку в споре о том, чем должна заниматься их компания, и выбор был сделан в пользу графических процессоров с трехмерным изображением. Именно успех DOOM показал, что их перспективы огромны. И уже сильно позже стало ясно, что та же технология двигает вперед и AI.

Не забудем и Сида Мейера: не только за циклы вроде Civilization или Pirates!, но и за маркетинг. Сид, сочетающий в себе выдающийся талант и маниакальную добросовестность, стал лейблом, а его имя на обложке игры – знаком качества.

Наверняка у каждого читателя свои любимые игры. И пока они загружаются, вспомните добрым словом Ральфа Бэра и его осциллограф.

Высказывания Джона Хопфилда об опасности искусственного интеллекта мы слышали давно, но теперь, когда он получил Нобелевскую премию за изобретение нейросетей, это стало предупреждением от их официального создателя.

Кажется, «отец нейросетей» (ему на момент написания книги за 90) выглядит если не напуганным, то как минимум весьма настороженным насчет перспектив AI. И вот что его беспокоит.

Если раньше интеллект был эволюционным преимуществом человека, давшим ему способность выживать в довольно сложной среде обитания, то теперь мы делегируем использование этой главной человеческой силы, не совсем понимая последствий этого шага. Как долгосрочных, в чисто биологическом смысле (не будет ли это означать деградацию людей как биологического вида), так и ближайших, в виде создания механизмов подчинения и угнетения.

«Меня, как физика, очень нервирует то, что неконтролируемо», – говорит он, поясняя, что сейчас уже и сам не до конца понимает, как действует AI.

Впрочем, в науке встречается (пусть и довольно редко) подобная трансформация взглядов. Все начинается с захватывающей задачки, с попытки решения некоторой проблемы, с игры ума, но позже люди осознают социальные последствия полученного результата. Правда, случаи, когда результат получается осознать еще до того, как интересная задачка будет решена, крайне редки.

Хопфилд положил начало решению проблемы AI еще в 1982 г., создав сеть, названную его именем. Описывать весь путь выходца из семьи эмигрантов из Польши (его отец тоже был физиком) мы не станем – об этом сейчас пишут буквально все. Скажем только, что сеть Хопфилда интересна тем, что он построил ее не на основе познаний в нейрофизиологии (путь, по которому шли примерно все исследователи), а на основе знаний из физики твердого тела.

Хопфилд представил движение атомов как код (вверх и вниз, 1 и 0), а его сеть стала идеальным способом хранения эталонной информации, ее распознавания и сравнения. Словом, машина научилась перебирать шаблоны и искать сходства и различия. Причем довольно скоро научилась делать это быстрее человека.

Впрочем, настоящее обучение нейросетей началось только тогда, когда британец Джеффри Хинтон (между прочим, правнук Джорджа Буля, основоположника матанализа и двоичного кода) создал машину Больцмана – вид сети, применяющей метод обратного распространения ошибки как способ рассчитывать изменения и корректировать данные при накоплении информации.

Как и его коллега Хопфилд, Джеффри Хинтон, еще совсем недавно работавший над проблемой AI в команде Google, обеспокоен тем, что принесет человечеству искусственный интеллект.

Он считает, что происходящее вполне сравнимо с промышленной революцией. Вот только если в прошлом создавались вещи, компенсировавшие нехватку мускульной силы и энергии, то теперь развитие идет по иному пути: «Мы не знаем, каково это – иметь вещи, которые умнее нас». Кроме того, человечество не застраховано от того, что тот или иной диктатор захочет создать сверхразумные машины для убийств.

Словом, люди, родившие искусственный интеллект, нынче крайне обеспокоены его распространением и потенциальным влиянием на жизнь, предвидя не только достижения в прогрессе и развитии, но и угрозу человечеству.

Впрочем, премию пацифиста и создателя динамита Альфреда Нобеля пока что вручают не за лучшие способы убийства, а за мирное использование достижений науки. В 2024 г. премия по химии присуждена двум сотрудникам Google DeepMind Демису Хассабису и Джону Джамперу за использование AI для определения структуры белка. Так что как там обстоят дела с угрозой человечеству, пока неясно, в то время как AI уже помогает продвигать медицину и фармакологию.

Ну а премию мира в 2024 г. получило японское движение «Хибакуся», выступающее за уничтожение ядерного оружия – результата предыдущего научного прорыва и игр ума гениальных физиков недавнего прошлого. Так что, может, лет через семьдесят премия мира уйдет борцам за уничтожение милитаризированного AI. Если, конечно, не сбудутся худшие апокалиптические опасения его создателей.

Когда в 1800 г. у Джеймса Уатта закончился патент на паровую машину, он ушел на пенсию и занялся, наконец, другими изобретениями. Среди прочих гениальных идей в его активе была машина для копирования скульптур и медальонов. Он совершенствовал свой эйдограф (греч., от eidoa – «сходство» и grapho – «пишу») до самой смерти, но патент так и не получил: оказалось, что патентное ведомство уже завалено аналогичными заявками.

Патент в 1828 г. получил Бенджамин Чевертон. Машину Чевертона, как и его французского современника Ахилла Колласа, назвали пантографом, их-то и принято считать родоначальниками 3D-печати.

Во второй половине века эксперименты с использованием желатина начали Понтон, Талбот и Вудбери. Последний даже имел некоторый коммерческий успех с «рельефной фотографией».

Но более других преуспел австрийский лейтенант Йозеф Блантер. Воевал он храбро, в 19 лет был лично императором возведен в рыцари, но семь лет спустя дезертировал и очутился в Америке. Там в голову ему пришла идея выпускать рельефные карты: для их создания достаточно было накладывать изображения друг на друга слой за слоем. Блантер подает заявку на патент, но фирма, где тогда работал гусар-дезертир, предъявляет права на изобретение.

Блантер судится с работодателем и живет с большим размахом, очаровывая богатых старушек. Но однажды альфонс-изобретатель убивает и грабит одну из своих бабуль. Он бежит от правосудия в другой штат, но там его узнают, и несостоявшийся инноватор, не дожидаясь казни, кончает жизнь самоубийством. Революция в деле 3D-печати откладывается.

В 1920 г. некий Байкер заново придумывает послойное копирование предмета. К тому времени американец Карло Баези уже придумал фотоскульптурный метод – использование градуированного света и светочувствительного желатина. Наконец, в 1935 г. японец Исао Мориока объединяет два подхода – топографический и фотоскульптурный – в один.

До 3D-печати еще далеко: техника слабовата, материалы несовершенны, да и мир уже ориентирован на войну. А как копирование скульптур может помочь убивать? Мориока создает более 60 000 копий, но технология дорогая, а скульптура – не та отрасль, где это окупится.

А люди продолжают мечтать. Писатель-фантаст Мюррей Лейнстер так описал в своей книге «конструктор» будущего: «Загружаю в подвижный манипулятор магнитно-электронную пластмассу… Он создает в воздухе рисунки, сканируя их с помощью фотоэлементов. Пластмасса выходит из конца манипулятора для рисования и застывает по мере того, как выходит…» Ничего не напоминает?

Технологии развиваются. В 1970 г. Готтвальд патентует струйную печать на жидком металле, а в 1980-е гг. появляются материалы для изготовления трехмерных пластиковых моделей. Японец Кодама получает патент на прибор, который сам назвал плоттером для объемной печати, но его компания не желает тратить целых $545 в год. В 1984 г. заявку на патент подает команда из Франции – Ален ле Мехоте, Оливье де Витт и Жан-Клод Андре. Но они тоже не получают поддержки в связи с «полным отсутствием бизнес-перспектив».

Американцу Биллу Мастерсу повезло больше: никто не объяснил ему бесперспективности его идеи. И он подал заявку двумя неделями раньше французов. Патент Мастерса и лег в основу всех сегодняшних технологий 3D-печати.

Компания Чака Халла 3D-Systems выпустила то ли в 1987 г., то ли в 1988 г. (никто не запомнил, когда именно) первый коммерческий принтер, который начал штамповать колеса для гольф-каров. А в 1992 г. Скотт Крамп объявил о выпуске принтера ценой в $300 000. Как ни странно, покупатели нашлись: за год Крамп продал несколько тысяч таких устройств.

До середины нулевых, впрочем, 3D-печать использовалась в основном для исследований. Но в 2010-х гг. произошли как прорыв в качестве, так и падение цен. Казалось, скоро каждый сможет сам напечатать себе на 3D-принтере любую вещь. Но пока до этого далеко, хотя сегодня неплохой принтер можно купить за $200. Впрочем, технология прижилась: сейчас с помощью 3D-печати уже делают даже космические ракеты. Так что прорыв еще может случиться.

В конце 1980-х гг., после ухода Джобса, Apple была похожа на буксующую машину – двигатель ревет, толпа людей толкает ее то туда, то сюда, подбадривая друг друга, но машина не двигается с места, и непонятно даже, куда ей ехать. Именно в это время один из инженеров Apple, Марк Порат, пишет СЕО компании Джону Скалли о том, как видит развитие индустрии и к чему компания должна стремиться.

По его мнению, нужен прибор, который выглядит как маленький компьютер, телефон, очень личный предмет:

«Он должен быть красивым. Он должен приносить такое же личное удовлетворение, какое приносит изысканное ювелирное украшение. Он будет иметь воспринимаемую ценность, даже если не используется… Воспользовавшись им однажды, вы не сможете жить без него».

Скалли Пората не понял, и тот вместе с Энди Херцфельдом и Биллом Аткинсоном создает компанию General Magic («Обыкновенная магия»). Ее основатели считали, что наступает время, когда все гаджеты и программы должны быть совместимы и легко коммуницировать друг с другом. Идея Пората тоже не была забыта, и миссия компании в 1990 г. звучала так:

«У нас есть мечта улучшить жизни многих миллионов людей с помощью компактных личных вспомогательных устройств, которые можно будет везде носить с собой. Эти системы помогут людям организовывать свою жизнь, общаться с другими и получать доступ к всевозможной информации. Они будут удобны в использовании и представлены в богатом разнообразии моделей, которые впишутся в любой бюджет, подойдут под любые нужды и удовлетворят любой вкус. Они изменят жизнь людей и способы их взаимодействия».

Сразу хочется проверить – нет ли среди основателей профессора Эммета Брауна из «Назад в будущее»? Нет. Тем не менее команда General Magic – это очень длинный список личностей, теперь совершенно легендарных. Под флагом «Порат и Ко» собрались лучшие инженеры Кремниевой долины, ведь амбициозные задачи, как магнит, притягивают лучших из лучших. Неудивительно, что в General Magic легко поверили инвесторы – компания фактически располагала неограниченными средствами на разработки.

Список достижений General Magic впечатляет: из недр компании появились USB, сенсорные экраны, встроенные мини-модемы, потоковое видео, сетевые игры и т. д. Все это вылилось в телефон Motorola Envoy, представленный публике в 1994 г. Черно-белый сенсорный экран (по которому можно тапать стилусом или пальцем), на нем – значки телефона, почты, адресной книги, часы, блокнот и календарь, а еще экранная клавиатура, и все это с беспроводной связью. Размером гаджет был чуть больше книги и весил почти килограмм, но в 1994 г. никто ни о чем подобном и помыслить не мог. Однако хитом устройство не стало: оно стоило $1500, а связь для него – $400 в месяц.

Несмотря на это, в 1995 г. компания блестяще провела IPO, мировые корпорации встали в очередь, чтобы занести денег General Magic, а последняя поражала мир все новыми чудесами, самым впечатляющим из которых был, наверное, проект Portico – голосового помощника. (И все-таки где же профессор Браун?!)

Компания в самом деле проецировала будущее, но ей удавалось все, кроме финансового успеха. Зарабатывать на своих феноменальных разработках у нее никак не выходило: деньги утекали в карманы тех, кто подчинял прорывные технологии ожиданиям покупателей. Словом, в 2002 г. компания техно-революционеров оказалась банкротом. В 2004 г. ее патенты продали с аукциона, большинство их них купил Пол Аллен, сооснователь Microsoft.

Но из General Magic вышли Тони Фаррелл, лидер разработки iPod и iPhone, Пьер Омидьяр, создавший eBay, Тони Рубин, автор Android, основатель LinkedIn Эрик Ли, главный по AI в Apple Джон Джаннандреа и многие другие. Что до Марка Пората, то он увлекся энергоэффективностью: не пропускающие тепло окна и гипсокартон, энергия из промышленных отходов, многоквартирные дома с нулевым потреблением энергии. Может, он опять что-то такое знает?

Кстати, его родная сестра Рут Порат, президент и главная по инвестициям в Google и Alphabet, входит в число самых влиятельных женщин по версии Forbes и Fortune.

В 1975-м компания MITS выпустила компьютер Altair, первый коммерчески успешный ПК. Компания была завалена заказами и лихорадочно пыталась их удовлетворить. Вот в этот момент среди хаоса, напоминающего сумасшедший дом, в фирму явился мальчишка, выглядевший сильно моложе своих 20 лет. Он заявил основателям, что ПК без программного обеспечения ничто и он готов решить для них эту проблему.

Мальчуган блефовал: у него тогда не было ни программы, ни даже компьютера, на котором он мог ее написать, однако он был так убедителен, что тут же получил первый контракт на разработку ПО.

Паренька именовали Уильям Генри Гейтс III, близкие звали его Трей (тройка в карточных играх), а весь мир будет в дальнейшем звать его по-свойски – просто Билл.

Встреча с MITS подтолкнула его к решению бросить Гарвард и вместе со своим давним другом и единомышленником Полом Алленом создать компанию, которую мы знаем сейчас как Microsoft, за которую его будут любить и ненавидеть.

Ненависть эта, к слову, часто имеет классовые корни: Гейтс один из немногих в ИТ – выходец из богатой и влиятельной семьи. Его прадед был мэром и сенатором, дед – вице-президентом Национального банка, отец – главой юридической корпорации. Но Трея в семье не баловали – его учили жить без излишеств и побеждать во всем. Приняли и экстравагантное решение уйти из Гарварда в бизнес, что по тем временам было сотрясением основ. Что же до богатств, то, по статистике, в состоятельных семьях наследники чаще всего не способны создать ничего нового и проедают состояние предков, а новации – удел «голодных». Так что случай Гейтса скорее исключение.

Программа для MITS – Altair BASIC, первый язык программирования для первого ПК, – была создана и сразу же стала хитом, породив феномен компьютерного пиратства (ее тут же своровали). Гейтс, обнаружив, что 90% ее копий нелегальные, написал в журналы открытое письмо, что воровство может лишить программистов стимула. Обращение массово обсуждалось, в оппонировании ему родились и «моральные основы» пиратов, отстаивавших право на копирование пользовательскими свободами.

Так или иначе, а Гейтс и Аллен застолбили золотую жилу – софт для ПК. У них масса заказов, в том числе для Apple, они работают быстро и качественно. Однако определяющим в судьбе Microsoft стал контракт, заключенный в 1980-м. Мать Гейтса, которая входила в советы директоров нескольких корпораций, упомянула о Билле в разговоре с директором IBM. Тот захотел встретиться с ним, встреча закончилась стратегическим партнерством – на компьютерах IBM появилась операционная система MS-DOS.

Завистники, стремящиеся объяснять успехи Гейтса исключительно протекционизмом, склонны забывать, что Гейтс был несомненным талантом. Поступая в Гарвард, он установил рекорд по набранным баллам по математике – 1590 из 1600, а в университете блеснул в работе над так называемыми нерешенными математическими задачами.

В 1983-м Аллен покидает Microsoft в связи с болезнью – у него диагностирован рак. После он будет обвинять Гейтса в том, что тот стремился к уменьшению его доли в компании, и отношения бывших партнеров станут крайне напряженными. Уладить разногласия у них выйдет десятилетия спустя – позже они партнеры уже в благотворительных проектах.

В 1985-м Microsoft выпустит графическую оболочку к своему MS-DOS под названием Windows. Продукт окажется так хорош, что станет монополистом на рынке операционных систем для ПК. Это не прибавит любви к Гейтсу и приведет к антимонопольным разбирательствам в разных странах, которые закончатся проигрышем Microsoft. Это, впрочем, не убедит тех, кто считает, что за спиной Гейтса стоит «мировое правительство».

Монополия Windows создаст себе необычного конкурента – альтернативную ОС под названием Linux, венец общественного движения программистов за открытый код (open source), – подрывающего тезисы Гейтса о необходимости платить за ПО.

В 2008 г. Гейтс уйдет из руководства Microsoft и переключится на благотворительные программы, в которых его ненавистники продолжают находить пищу для своих теорий заговора.

В 1970-е гг. разразился энергетический кризис, принявший масштаб катастрофы, и подсевший на нефть мир задумался об альтернативных источниках энергии.

Идей было много, в том числе и проект, который пробил в компании Exxon инженер Стэнли Уиттингем, проводивший опыты с литиевыми батарейками. Добился он неожиданно ошеломительных результатов – его литиевый аккумулятор (литиевый катод и анод из сульфида титана) работал! Да, вольтаж был скромным – 2,3 В, – но это был самый миниатюрный источник энергии на планете. С ним, конечно, надо бы еще работать и работать, но казалось, что у «таблеток» Уиттингема есть будущее.

Однако кризис закончился, нефть снова потекла рекой, жизнь радовала настолько, что заниматься «глупостями» дальше Exxon не стал. Батарейка была слишком пожароопасна, и ответственность за ее разработку никто из топов, чья жизнь была богата, размеренна и благополучна, брать на себя не хотел.

Правда, одно дело – менеджеры-бюрократы, другое – беспокойные мозги ученых. Вскоре Джон Гуденаф из Оксфорда предпринял мощный шаг: предположил, что заниматься сульфидами – тупик и надо перейти на оксиды. Привлеченный к решению этой задачи Коити Мидзусима занялся поисками нужного анода. Работая методом подбора, Мидзусима, прорвавшись через взрывы и пожары, остановился на оксиде кобальта. В итоге Гуденаф и Мидзусима получили литиево-ионную батарею мощностью уже аж в 4 В. Правда, она по-прежнему не была надежной – фейерверки случались так часто, что о производстве и речи быть не могло. Но в 1980 г. марокканец Язами попробовал в качестве катода графит, и этот совершенно безопасный элемент решил проблему.

Вот только вся эта красота по-прежнему никому не нужна. Оксфорд отказывается оплачивать патент Гуденафа, и тот еле находит AERE, институт атомной энергии, который в патент вкладывается, но – в обмен на отказ Гуденафа от всех финансовых претензий. А получив патент, AERE сразу же прячет его под сукно. Потому что чиновники AERE, как все нормальные люди, не видят совершенно никаких перспектив в разработке.

Но мир спасут ненормальные. Вроде Акиры Ёсино. Он наткнулся на работы Гуденафа, когда искал катод, чтобы протестировать свой анод из пластика. Ёсино ухитряется получить грант на разработку аккумулятора от Asahi Chemical, и в 1986 г. работа завершается получением патента. Но Asahi отказывается от продолжения работ. Конечно же, снова в связи с отсутствием перспектив.

В то время Sony готовит к выпуску лучшую из видеокамер, которые когда-либо знало человечество, – Handycam. Она должна превосходить всё существовавшее до нее, должна быть легкой, обладать компактным аккумулятором и быстро подзаряжаться. И выясняется, что нет ничего лучше для этого, чем литиево-ионные батареи. Asahi, владелец патента Ёсино, от совместной работы отказывается, но есть еще патент Гуденафа – и Sony, к полному изумлению AERE, выкупает у них эту безделицу.

И вот в 1991 г. Ёсино позирует фотографам, держа в руках первый в мире коммерческий образец литиево-ионного аккумулятора, по всем параметрам кратно превосходящий своего предшественника.

Пройдет еще почти десятилетие, прежде чем литиево-ионный аккумулятор станет царем горы. Для этого потребуется, чтобы мир наполнился мобильными телефонами, смартфонами, ноутбуками, электромобилями и множеством других хитрых приборов (компактных и не очень), включая генераторы зеленой энергии вроде ветряков и солнечных батарей, которые сейчас без того самого аккумулятора не обходятся.

В 2019 г. Нобелевский комитет решил, что пора отметить людей, благодаря стараниям которых стали возможны такие невероятные перемены. В итоге премию по химии получили трое – Уиттингем, Гуденаф и Ёсино. Почему именно они, а не, например, Мидзусима или Язами? Так бывает – признание не всегда приходит точно по адресу, в отличие от потребления. А потребители и бенефициары этого изобретения сегодня – все жители Земли.

В конце 1970-х гг. до интернета было еще очень далеко, но компьютеры уже стали проникать в каждый дом – и даже существовали дорогие модемы, так что идея наладить общение с помощью этого гаджета витала в воздухе. В 1978 г. чикагцы Кристенсен и Сьюз придумали делать это с помощью электронных досок объявлений (Bulletin Board System, BBS). На них можно было зайти, используя телефонную линию, и читать написанное – так же, как на доске объявлений у своего подъезда. Жизнь шла, компьютеры и модемы дешевели, и вот в 1981 г. Том Дженнингс пишет программу для общения в режиме «точка – точка», чтобы общаться из Лос-Анджелеса со своим другом из Балтимора, с другого побережья США.

Идея вызвала интерес и стала популярной: сначала к общению присоединились друзья, потом еще сотни, тысячи и десятки тысяч незнакомцев. Сеть разрасталась сама собой. Пришлось даже менять ее структуру: первая цифра доступа означала континент, далее – регион (как правило, крупный город), затем – номер распределительной станции и, наконец, номер абонента.

Основатель назвал ее Fido (популярная в Америке кличка собаки) и придумал логотип – собачку с дискетой в зубах. Вопреки легенде, у самого Дженнингса собаки не было, зато были принципы и идеалы: он был анархистом и панком. А потому его вполне устраивало, что его детище разрасталось и поддерживалось исключительно за счет активности и энтузиазма пользователей: он отстаивал идею некоммерческого общения, а потому любая реклама внутри сети была запрещена.

Анархия анархией, а общение в Fido было регламентировано: модемы между городами и странами связывались тогда по телефонной линии, и звонки соответственно тарифицировалась. Поэтому обмен сообщениями происходил глубокой ночью, ведь связь ночью стоила дешевле, для этого обмена появился даже «национальный почтовый час».

Пик расцвета FidoNet пришелся на 1996 г., когда количество узлов составило 39 767, а количество пользователей и вовсе не поддавалось учету: по разным оценкам, от нескольких сотен тысяч до полутора миллионов.

Сеть породила собственную субкультуру: многие «фидошники» до сих пор по ней ностальгируют. А в России она фактически собрала и сплотила тот самый отряд людей, которые стали авангардом компьютерной революции.

Отец-основатель между тем отошел от дел еще до пика FidoNet, в 1993 г., решив, что больше не хочет иметь дело с постоянными склоками и ограничениями. Анархист Дженнингс видел, как созданная им территория свободы превратилась в жестко регламентируемое пространство. И что было особенно печально: все ограничения придумывали сами люди, пришедшие в сеть ради свободы общения. Дженнингс вспоминал потом:

«Моя наивность привела к тому, что я создал систему, где отдельные личности получили широкие права и возможность самостоятельно определять политику и навязывать ее другим… Все до единого правила, что я видел, были ужасны, включая даже те, в разработке которых участвовал я сам. Все начиналось с безобидного и короткого набора правил, а в результате пришло к сложным и витиеватым талмудам из бесчисленных пунктов, подпунктов и даже глав, которые весьма ограниченные умом люди засовывают нам в глотки всю жизнь под видом бесконечных догм и поучений».

FidoNet никто не закрывал и не запрещал: сеть просто тихо умерла, когда появился интернет – более удобная и совершенная система. «Кто не был в FidoNet, у того нет сердца, кто не перешел в интернет, у того нет ума». Тем не менее в мире и сейчас существует около тысячи станций FidoNet. Но что там происходит, уже никому не интересно.

Возможно, будь на месте анархиста Дженнингса кто-то вроде Марка Цукерберга, история FidoNet сложилась бы совсем иначе. Но, с другой стороны, какое счастье, что этого не случилось!

Теорию самовоспроизводящихся механизмов Джон фон Нейман разработал еще в 1951 г., расписав, как математический код способен выживать и размножаться в определенной среде. Однако такой математической среды, за исключением мозгов математиков, еще не было, так что теория выглядела чистой игрой ума, научной фантастикой.

Но уже через 10 лет идея фон Неймана стала реальностью: в 1961 г. Высотский, Макилрой и Моррис придумали игру «Дарвин», где файлы пожирали друг друга в борьбе за пространство. Забава понравилась – это была одна из первых компьютерных игр, пусть и без визуализации и доступная только для яйцеголовых. За ней последовали и другие – правда, в 1981 г. один такой вирус ускользнул от создателя, студента Диллинджера, и начал распространяться по университету.

Это было время вирусов-забав, приколов и розыгрышей, которые часто только шутника и смешили (вроде появления на экране морды лося или тупого стишка перед загрузкой зараженного компа). Ущерб от них был разве что моральный.

Но там, где одни видят поле для шуток, другие видят возможности обогащения, в том числе и незаконного. Великие умы предупреждали об этом: в 1984 г. подобные программы назвали вирусами, и стало ясно, что возможно создание программ, которые будут распространяться со скоростью эпидемии и иметь болезненные последствия.

После объяснения угроз их начали хотя бы фиксировать. Но появились и те, кто стал развлекать себя вирусами. В 1986 г. два брата-пакистанца Алви создали вирус Brian, иногда называемый первым вредоносом (мальчишки так решили отомстить конкуренту, «тырившему» их код, и вирусом хотели пометить ворованное).

Вскоре появился и закон против создателей программ, несущих угрозу компьютерам и информации в них. Он пригодился через пару лет, когда Роберт Моррис закинул в сеть «червя», нанесшего ущерб в $100 млн, а его автор стал первым в истории человеком, осужденным за киберпреступление.

К первопроходцу Фемида отнеслась мягко – условный срок, штраф около $10 000 и 400 часов общественных работ. Но это оказалось скорее исключением: в дальнейшем случались и приговоры вроде двойного пожизненного. Что касается дела Морриса, то оно прошло почти незамеченным на фоне шумного «дела Митника» и не помешало Моррису стать большим человеком в мире большого бизнеса.

Кевин Митник был ярким персонажем, который начинал со взлома телефонных сетей – и был в этом деле очень хорош. Он комбинировал дар хакера и природное обаяние – часто сотрудники компаний сами, добровольно и охотно, выдавали ему ключи безопасности.

Пиарщиком Митник тоже оказался крутым, всю Америку потрясла его фраза: «Мне достаточно просто посвистеть в телефонную трубку, чтобы вызвать ядерную войну». Многие в это даже поверили.

Фантазии о собственном всемогуществе его и сгубили: он взломал компьютер Цутому Симомуры, самого известного специалиста по компьютерной безопасности. Это была огромная работа, талантливая многоходовочка, где Митник скрытно использовал сторонние серверы и огромное количество зараженных файлов.

Понятно, что для Симомуры поймать взломщика стало делом чести, и он с этой задачей справился: менее чем через два месяца Митник был арестован, ему было предъявлено 23 факта нарушений закона.

Суд обнаружил у Митника «компьютерную зависимость», «лечиться» от которой его отправили в тюрьму на 11 месяцев. Но в деле стали появляться новые эпизоды – в тюрьме Митник провел четыре года, вопреки назначенным «процедурам» активно совершенствуя навыки взлома, и стал легендой в мире хакеров, возмущенных его преследованием, так как Митник не получал материальных выгод, действуя чисто из интереса, как вольный художник.

Киберпреступность росла, пожалуй, даже быстрее самого интернета, что привело к созданию компаний кибербезопасности. Словом, в компьютерной отрасли началось вечное соревнование щита и копья. В обычном мире оно идет почти столько же, сколько идет борьба добра со злом. Но, как ни странно, люди до сих пор четко не определились, где добро, а где зло.

Тим Бернерс-Ли, создатель WWW, вел список сайтов вручную – у него был специальный листочек, на котором он фиксировал каждый новый сайт. Появлялись они далеко не каждую неделю, и любой новый становился важным событием для Всемирной паутины. Поэтому, когда 10 сентября 1990 г. канадец Эмтейдж объявил о создании поисковика Archie, его не поняли: неужели для записей сайтов ему не хватает тетрадки? Но к 1994 г. сайтов в мире было уже порядка 2700, и перспективы поиска в интернете стали очевидными.

Эмтейдж открыл фирму для продвижения своего поисковика, но к моменту ее создания выяснилось, что сайтов уже так много, что надо искать не страницы, а контент. В дело пошли поисковые роботы, и вовремя – сайтов-то к тому времени было уже 24 000.

Еще составлялись модные списки вроде «Путеводителя Джерри по Всемирной паутине», но задачу поиска нужного контента они уже не решали, а разработчики поисковиков считали каталоги примитивными.

В 1995 г. мир поражает AltaVista: Луи Монье решил научить компьютер «разговаривать», отвечать на вопрос, заданный так, как мы формулировали бы его в разговорной речи. Сайтов к моменту выхода в свет AltaVista существовало уже четверть миллиона, и интуитивно было ясно, что тот, кто справится с поиском по ним, соберет «все деньги мира». Поисковиков было тогда больше 40 – о многих из них уже некому вспомнить, зато обмен идеями порождал новые алгоритмы.

Создатель смешного «Путеводителя Джерри» первым догадался, как сделать деньги на том, что сайтов слишком много, выйдя на бой за аудиторию. В 1995 г. он заявил свое детище как Yahoo! – и победил. Хотя биться ему в тот момент было с кем.

Впрочем, Джерри Янг и Дэвид Фило не могли решить, надо ли им разрабатывать поисковик самим или купить услуги поиска на большом тогда рынке. Друзья решили, что, пока они будут думать, поисковик на сайте должен работать. Лучшей из лучших поисковых систем создатели Yahoo! посчитали AltaVista и привлекли их, что сделало Монье чуть ли не монополистом и позволило совершить новый качественный рывок.

В 1996 г. Робин Ли получил патент на технологию оценки сайта для ранжирования результатов поиска и на использование гиперссылок. Через два года Пейдж и Брин получат другой патент на похожий алгоритм и создадут Google, а Янг использует свой алгоритм при создании в 2000 г. Baidu.

Качество Google было вне конкуренции. Поэтому, хотя Yahoo! наконец решила, что будет делать собственный лучший в мире поисковик, для чего купила на рынке несколько компаний с командами, на время, пока он делается, договорилась с Google.

Четыре года посетители Yahoo!, число которых тогда почти равнялось числу пользователей интернета, наслаждались Google. Когда же контракт истек, а создать поисковик Yahoo! так и не смогла, они решили купить Google. Переговоры шли прекрасно, но лидер Yahoo! Янг решил показать своим менеджерам, как надо вести дела – он «зачеркнул нолик», предложив Пейджу и Брину вместо $3 млрд в 10 раз меньше.

Так что можно сказать, что мировой гигант Google родился благодаря великому мастеру-переговорщику Янгу. Ведь именно после объявления им «окончательной цены» Пейдж и Брин и приняли решение о создании того самого Google, что сейчас обрабатывает примерно 90% поисковых запросов в мире.

Есть история, которую любил рассказывать сооснователь «Яндекса» Илья Сегалович, о том, как он и Аркадий Волож встречались с Пейджем и Брином и обнаружили единство взглядов и подходов. Тогда решено было работать вместе, но вместе, увы, не получилось. Слишком явно Google начал тянуть одеяло на себя, игнорируя инициативы команды «Яндекса». В итоге у «Яндекса» вышел отличный продукт, ничем не хуже Google.

Возможно, кто-то думает, что тема поиска в интернете исчерпана, а роли и места распределены навсегда. Тем не менее ежегодно регистрируется несколько сотен патентов, связанных с поиском. Так что не исключено, что новые Брины, Янги и Сегаловичи уже ваяют что-то в своих гаражах.

Давным-давно в одной израильской технологической компании работали вместе и дружили на почве любви к компьютерным играм четверо молодых людей: Яир Голдфингер, Арик Варди, Сефи Вигисер и Амнон Амир. И вот когда компания стала чувствовать себя крайне плохо, то, как это часто случается, под оптимизацию попали не бизнес-джеты руководства, а зарплатная ведомость – и друзья оказались за бортом.

Было им всем в то время примерно по 20 лет, и у них была идея – создать приложение для быстрого обмена сообщениями прямо во время игры. Пустячная забава, на которую они планировали потратить день-два, заняла у них в итоге два месяца, но потерянного времени было не жалко.

Штука вышла забавная и очень удобная – было чем похвастаться перед друзьями, – и вскоре этим мессенджером пользовалось уже человек сорок. Но ребята не придавали этому «успеху» особого значения. У каждого были свои дела и планы: Амир, к примеру, через пару месяцев покинул их и поступил в университет.

Однако, в отличие от самих юных гениев, у отца одного из них, Йосси Варди, было чутье бизнесмена. Йосси вложил в дело почти $200 000 и усадил молодежь за работу, организовав дело по-взрослому: распределение долей, устав, офис и обязательства. Так летом 1996 г. появилась компания Mirabilis.

Ребята довели до ума свое приложение, которое уже в процессе работы над ним прирастало новыми и новыми пользователями. Один из которых, нам неизвестный, придумал и название для сервиса мгновенных сообщений – ICQ, созвучное с англоязычным I seek you – «я ищу тебя».

Меньше чем через год после основания компании, в мае 1997 г., вдруг выяснилось, что число пользователей превысило миллион. Цифра ошеломила самих разработчиков, но это было всего лишь начало: уже в апреле 1998 г. у сервиса было 9 млн пользователей, из которых 2,5 млн заходили туда ежедневно.

Наверное, слишком смело было бы говорить об ICQ как о родоначальнике вирусного маркетинга, но это, пожалуй, один из самых успешных опытов его применения. Многое, что «взлетало» в те времена, распространялось вирусно, через сарафанное радио. Но пример ICQ очень ярок: никаких миллионных маркетинговых бюджетов – достаточно было просто включить компьютер, и тебя точно кто-нибудь да пригласит в Instant Messenger.

Даже само слово «мессенджер» появилось как раз тогда – и был рожден ICQ. Когда ИТ-гиганты вроде AOL, Yahoo! и Microsoft начали создавать свои программы, то все они стали называться именно мессенджерами, вот только ни один из них не мог даже приблизиться к ICQ по числу пользователей.

Впрочем, Йосси Варди вовсе не желал соревноваться с ИТ-монстрами, поэтому в 1998 г., всего лишь спустя два года после рождения компании, он убедил своих юных компаньонов продать Mirabilis американской AOL за $407 млн. Кстати, покинувший их Амир тоже получил премию от этого выхода, хотя никаких договоренностей об этом не было.

Логика была простой – продавать надо если не на пике, то на подходе к пику. Йосси оказался прав: пик пришелся на начало нулевых, когда ICQ во всем мире пользовалось чуть меньше людей, чем было компьютеров, – 550 млн человек.

В AOL тоже понимали толк в продажах – в 2010 г., когда начался отток пользователей, ICQ ушел в Россию, где его владельцем стала Mail.ru. Если кто-то считает, что «наши промахнулись», то это не так – в какой-то момент, на излете сервиса, больше половины живых адресов были российскими. Так что, наверное, ICQ себя оправдал снова.

После продажи мессенджера основатели пробовали копировать опыт Йосси, для которого ICQ – всего одна из десятков его успешных инвестиций в технологические стартапы и который в свои 80 с лишним по-прежнему яркий бизнес-ангел. Но особых успехов в их инвестициях мы не заметили. Второго ICQ, во всяком случае, среди них нет, да и не будет – эпоха ошеломительных прорывов в интернете закончилась. Как и закончилась теперь эпоха ICQ. Каждый вправе сказать свою «поминальную» речь, возможно, не чокаясь. А мы просто отметим, что этот прекрасный сервис заслужил свое место в истории человечества.

Осенью 1994 г. админы Стэнфорда подали жалобу на двух парней, засорявших мощности университета своими глупостями. Мощностей этим студентам, Джерри Янгу и Дэвиду Фило, и в самом деле требовалось много: число посетителей их каталога сайтов крохотного тогда еще интернета удваивалось каждый месяц.

Впрочем, к тому моменту Янг и Фило и сами поняли, что им нужны более мощные сервера. К тому же хобби уже начало приносить им деньги: $20 за 1000 кликов на баннер рекламодателя. Так что они, по традиции технопредпринимателей, бросили университет и создали компанию, которой придумали звучное имя – Yahoo!.

В январе 1995 г., когда они зарегистрировали домен, каталогом уже пользовалось 100 000 человек в день. Для того времени это было уже очень много, и в компанию потянулись инвесторы. Первый миллион занесла Sequoia Capital, остальные выстроились в очередь.

Идею, как обычно, быстро подхватили, начали появляться и другие поисковики. И Yahoo! разработала стратегию: не брать денег с пользователя (платформа должна окупаться за счет рекламы) и собрать у себя все лучшие сервисы, чтобы юзеру не нужно было уходить с их страничек. Первая часть оказалась провидческой: поисковики, бравшие деньги с пользователя, быстро прогорели. А вот вторая, наоборот, стала причиной того, что позже сама Yahoo!, облепленная бесполезными покупками, как корабль – ракушками, пойдет на дно.

Но пока компании сопутствует успех: в апреле 1996 г. Yahoo! поднимает на IPO баснословные для интернет-проекта $33 млн. Появляются деньги для скупки сервисов. Среди возможных приобретений – занимающаяся поиском компания BackRub, за которую Yahoo! предлагает целый миллион! Но ее владельцы, некто Ларри Пейдж и Сергей Брин, отказываются от сделки.

Yahoo! пыталась создать поиск и сама, но к 2000 г. оставляет эту пустую затею и просто заключает четырехлетнее соглашение с бывшей BackRub, переименованным в Google. Для еще непопулярного Google это ступенька к лидерству, а для Yahoo! – начало четырех лет процветания и одновременно начало конца.

В 2001 г. Yahoo! – ведущий интернет-ресурс в мире, оцениваемый в $100 млрд. Правда, «крах доткомов» снижает цену акций компании со $118 до $8, но она быстро отыгрывает этот провал. Она растет за счет телерекламы, куда вкладывает десятки миллионов, но получает миллиарды за счет притока новых пользователей.

Компания еще дважды пытается купить Google, но сначала сделка срывается по вине Yahoo! (ее директора надеялись сбить цену), а когда соглашение о поиске заканчивается, уже Пейдж и Брин отказываются от $3 млрд. В итоге Yahoo! покупает других разработчиков, надеясь «скопировать» Google, но время упущено. В 2005 г. рекламная выручка Google – уже $1 млрд, и они становятся лидерами рынка.

Впрочем, хаотические инвестиции Yahoo! принесут пользу: позже доли в Amazon и Alibaba помогут компании выжить. А в 2006 г. Yahoo! почти договаривается о покупке Facebook[4] за $1 млрд, но в последний момент снижает предложение в пять раз, и сделка, которая в будущем вполне могла спасти компанию, срывается.

К мировому кризису 2008 г. Yahoo! представляет собой набор слабо связанных друг с другом сервисов, частью заброшенных, частью отсталых. Компания тратит больше, чем зарабатывает, и все сильнее проигрывает Google. Казалось бы, неожиданное предложение от Microsoft о покупке за $44,6 млрд – подарок судьбы. Но Янг и Фило отказываются от журавля в руках, видимо, приняв его за синицу. Их просчет оказывается очевиден уже через несколько месяцев, когда стоимость Yahoo! падает до $14 млрд.

Yahoo! лихорадит, директора меняются один за другим. В какой-то момент кажется, что бывшему вице-президенту Google Мариссе Майер удается спасти компанию: ее капитализация вырастает до $31,4 млрд. Но то, что приняли за исцеление, оказывается лишь ремиссией. В 2016 г. история Yahoo! заканчивается – мобильный оператор Verizon выкупает ее за скромные $4,8 млрд.

В июле 1994 г. только поженившиеся Джефф Безос и Маккензи Татл погрузили имущество в автомобиль и отправились через всю Америку, из Нью-Йорка в Сиэтл, чтобы начать новую жизнь. Старая – обеспеченная и сулящая отличные карьерные перспективы – уже не прельщала старшего вице-президента хедж-фонда и начинающую писательницу. Они решили основать интернет-магазин.

Это была чистая авантюра – интернет почти всем был в новинку, не говоря уже об интернет-магазинах. Успешных кейсов по продажам через сеть не было, затраты рисовались космическими, успех выглядел сомнительным. Если бы у Джеффа были друзья, то они наверняка отговорили бы его от затеи. Но друзей у этого замкнутого человека не было.

Безос всю жизнь был отличником, все действия он тщательно продумывал. Так, решив жениться, он составил список предпочтений, график свиданий и методику отбора. Но он понимал, что нельзя быть рабом плана, надо адекватно реагировать на случайности. С женитьбой, к слову, так и вышло – он влюбился в коллегу.

Шансы на успех Безос оценивал в 30%, но готовился к запуску бизнеса лучше, чем иные полководцы – к сражению. Так, прочитав как-то, что интернет растет на 2300% в год, недоверчивый Безос перепроверил эту цифру в СМИ. Для старта он нашел идеальный товар – книги: они не портятся и компактны, а их покупатели – люди образованные, интернет-первопроходцы.

Сиэтл тоже был выбран неслучайно: там находился большой склад ведущего дистрибьютора. А еще малолюдный штат Вашингтон был идеальной налоговой гаванью для интернет-магазина: если ты продаешь за пределами своего штата, не нужно платить налог.

Своих накоплений Безосам не хватало, и первыми инвесторами стали мать и отчим Джеффа, рискнувшие ради сына пенсионными сбережениями. Что такое интернет, они так и не поняли, а вкладывались в Джеффа, в чьем таланте не сомневались.

Говорят, что Amazon начался в гараже. Но гараж в доме Безосов был неотапливаемый, так что фирма заняла все свободное пространство в доме, а гараж сгодился под склад. Серверы стояли в спальне, столешницей Безосу служила старая дверь, он арендовал у родителей пикап, чтобы перевозить товар – одним словом, стартап.

Первый нанятый программист стал и архитектором платформы Amazon. Имя выбрали рационально: поисковая выдача в интернете тогда строилась по алфавиту, от A до Z. Проект стартовал в марте 1995 г.

Кто-то придумал подвесить колокольчик, чтобы тот звенел, когда поступал новый заказ. Но скоро стало не до него: в первую неделю заказов поступило на $10 000, во вторую на $20 000, в третью уже на $40 000 – и… случился первый кризис: заказов было столько, что их невозможно было обработать, а гараж не вмещал заказанное. Безос схантил профи по фулфилменту из каталожных компаний и арендовал первый склад, взяв его сразу «на вырост» – 600 м². Его хватило на месяц. Через полгода пришлось вкладываться в строительство собственного распределительного склада.

На третий год существования Amazon Безос выводит его на IPO. Размещение не вызывает фурора, но деньги на развитие Безос получает. После чего компанию начинают сотрясать бесконечные споры с акционерами. Все хотят прибыли, а компания заработанное реинвестирует, вкладывая в рост огромные средства.

Пресса очень убедительно пишет о том, что Безос ничего не понимает в продукте, маркетинге, рынке и стратегии. С ее точки зрения выхода из операционного убытка нет и бизнес обречен. Безос же утверждал, что темпы роста продаж в интернете скоро посрамят ожидания рынка и нужно расти хотя бы с той же скоростью, что и интернет. А для этого надо вкладывать, вкладывать и вкладывать. На прибыльность Amazon вышел через два десятка лет после старта, зато – на феноменальную. Безос смог делом доказать обоснованность своей стратегии.

Почти все в современной интернет-торговле придумано в Amazon, но королевой придумок стала модель маркетплейса, когда Amazon открыл свои виртуальные прилавки для сторонних продавцов. Это в тысячи раз увеличило ассортимент и сделало Amazon незаменимым для покупателей. А производители быстро поняли: если тебя нет в Amazon, то тебя просто нет.

…Потом выяснится, что Пьер Омидьяр писал код для веб-аукциона как развлечение – ему казалось, что такая фишка может привлечь аудиторию к его личному сайту. Говорят, он справился с написанием этого кода за уикенд.

Auction Web, который всем нам известен сейчас как eBay, появился на его сайте 4 сентября 1995 г., и Пьер выложил там единственный лот – свою сломанную лазерную указку. К его удивлению, на этот хлам нашелся покупатель. Омидьяр даже позвонил ему – убедиться, понимает ли тот, что указка сломана. На что покупатель ответил: он коллекционирует сломанные лазерные указки.

Потрясение сменилось пониманием того, что на свете много совершенно разных людей со странными интересами – а значит, можно смело выставлять на продажу все, покупатель обязательно найдется.

Auction Web не был первым интернет-аукционом, но он был бесплатным (другие требовали примерно 35% от суммы сделки), и сайт Омидьяра засы́пали лотами. Да так, что через пять месяцев его провайдер начал брать с него деньги как с бизнес-аккаунта – настолько возросла нагрузка на сайт. Пришлось вводить плату в 6% от суммы сделки, но продавцов это не остановило: через два месяца Омидьяр был вынужден нанять первого сотрудника для обработки банковских чеков.

Денег вдруг оказалось столько, что Омидьяр оставил работу в звездной команде General Magic (со звездной же зарплатой) и задумался о превращении хобби в бизнес. Для этого ему требовался управляющий. Его целью был Стив Джобс, но договориться с ним не вышло, и компанию в период экстенсивного роста возглавила Мэг Уитмен.

В 1998 г. компания выходит на IPO, и рынок голосует кошельком: акции номиналом в $18 уходят за $53.50. Омидьяр потом будет вспоминать о странных чувствах человека, за несколько часов получившего столько денег, сколько невозможно потратить за тысячи жизней.

Омидьяра часто называют французом, хотя он – иранец, родившийся в семье эмигрантов в Париже, откуда она переехала в США, когда Пьеру было семь. Его опыт в ИТ начался с провального проекта: идея управлять интерфейсом на экране с помощью стилуса привела его в Apple, но технические возможности тех лет не позволили реализовать задумку. Зато «выстрелил» второй проект с его участием – приложение для электронной коммерции eShop. Проект купила Microsoft, Омидьяр стал богаче на миллион и получил приглашение в «корпорацию гениев» – General Magic, а опыт eShop ему очень пригодился потом в Auction Web.

К счастью для eBay, Омидьяр оказался тем самым человеком, который воспринял свой внезапный успех трезво – заработав миллиарды, не потерял почвы под ногами, манией величия не заболел, сделав ставку на толковых управленцев. И она в целом сыграла – с покупками бизнесов и попытками их интеграции в eBay случались провалы, вроде Skype, и успехи, как с PayPal.

Тем временем по всему миру у eBay появлялись локальные клоны. И Джон Донахью, сменивший Уитмен, поставил на международную экспансию, скупая аналоги в разных странах и открывая офисы там, где компания еще не была представлена. Из просто огромной компании eBay стал глобальной корпорацией, и сотрудничество с PayPal тут очень помогло. Сейчас eBay работает более чем в 190 странах мира.

В XXI в. глобальную конкуренцию компании составил классический e-commerce вроде Amazon. Компания Джеффа Безоса даже попыталась тоже замахнуться на аукционы, но от идеи отказались, признав, что конкурировать с eBay на ее поле бессмысленно. А вот ее «ответ» Amazon, проект Marketplace, напротив, жив.

Вот так из хобби чудака из Кремниевой долины вырос миллиардный бизнес. Может, вам стоит повнимательнее взглянуть на свои собственные хобби?

Идея совершать платежи через интернет родилась раньше самого интернета. В 1982 г. Дэвид Чаум в своей диссертации описал протокол, аналогичный блокчейну. И когда интернет появился, Чаум был тут как тут: создал первую цифровую валюту eCash в 1995 г., в тот самый год, когда родились Amazon и eBay.

Но тогдашний уровень развития интернета не дал Чауму развернуться, а момент качественного изменения сети Чаум, по его собственным словам, проспал. В конце концов, он всю жизнь был не столько бизнесменом, сколько ученым.

Но когда кто-то спит, всегда есть бодрствующий. В нашем случае это была компания Confinity. Ее основатели, программист Макс Левчин, маркетолог Люк Носек и финансист Питер Тиль, отделяли себя от маглов как этакий рыцарский орден, несущий свет для простаков. Их продуктом стал PayPal – сервис для платежей в интернете, стартовавший очень резво: он появился в 1998 г. и сразу получил 1 млн клиентов одного только eBay.

Но орден Тиля и Левчина не один интересовался платежами, наработки были и у других. Например, в компании некоего Илона Маска, известного к тому моменту созданием программ сжатия zip и попытками стать хоть где-то СЕО.

Компании Маска и Тиля сливаются, Маск становится СЕО большой фирмы, выдающей лучший для своего времени продукт, и оказывается крутым визионером. Правда, его идея об отказе от собственного кода и о переходе на царящий Microsoft привела к внутренним конфликтам и потере Маском вожделенного поста. Однако инвесторы оценили именно идеи Маска: в 2002 г. eBay делает ругающимся основателям PayPal предложение, от которого невозможно отказаться, и покупает систему за $1,6 млрд.

Выходцы из «рыцарского ордена» PayPal составляют в истории технологий XXI в. особую касту. Но и помимо них пример PayPal прекрасен тем, что по нему можно прослеживать всю историю индустрии – эксперименты с картридерами, партнерство с платежными сетями и проблемы с регуляторами вроде соглашения с китайским поисковиком Baidu, оставляющее PayPal на китайском рынке.

Однако в Китае, этой параллельной вселенной, закрытой для непосвященных, развивались и росли собственные технологии. В 2004 г., когда PayPal вышла на китайский рынок, местная Alibaba запустила сервис под названием Alipay, не ставя перед ним амбициозных целей – чисто внутренняя фича для маркетплейса Taobao; но идея зашла очень хорошо и быстро. В олимпийском 2008 г., когда у этого побочного продукта деятельности компании Джека Ма насчитывалось уже более 200 млн пользователей, местные со смехом наблюдали, как гости со всего мира тупили при покупке фруктов у уличного торговца с помощью Alipay. Мир был еще не в курсе, что есть такой способ оплаты.

Alipay вышел за пределы Китая, но чуть опоздал – быстро растущий онлайн-банкинг уже к концу того десятилетия, казалось, положил предел возможностям конкурентов. В самом Китае его догнало по популярности появившееся в 2013 г. приложение WeChat, которым сейчас в стране пользуются примерно все. Идею ускорила агрегация сервисов: не нужно открывать счет, в WeChat можно использовать карту любого китайского банка или карты Visa и Mastercard. А после того, как китайское правительство занялось слишком уж популярным Джеком Ма, отодвинув его от принятия решений, WeChat оставил Alipay позади.

Пока китайские монстры разбирались между собой, в недрах Кремниевой долины началась своя битва за онлайн-платежи: в 2014 г. Apple, а в 2015 г. и Google вывели на рынок свои продукты – оплату NFC-чипом, встроенным в смартфон или в часы. Мир с удивлением и облегчением начал платить в магазинах телефоном, заменившим теперь уже не только фотокамеру, плеер и телевизор, но и кошелек.

Волна банкротств в 2008 г. началась с ипотечного кризиса в США и, как цунами, быстро накрыла финансовым кризисом весь земной шар. Газеты сравнивали его с Великой депрессией, правительства всех стран кинулись спасать свои банки за счет своих же граждан. Кажется, почти каждый что-то на этом да потерял.

В такой нервной обстановке мало кто обратил внимание на публикацию под названием Bitcoin: A Peer-to-Peer Electronic Cash System (получившую в обиходе название white paper) от имени некоего Сатоши Накамото.

Первую часть документа можно было бы назвать пояснительной запиской, где автор характеризовал существовавшую на тот момент банковскую систему. Банк, как посредник, отвечает за укрепление доверия между плательщиком и получателем денег. Но доверие это оправдывается не всегда (напрямую Накамото на кризис не ссылался, но тогда всем это и так было очевидно).

Времена, когда государство руководило денежным оборотом, прошли, писал он, современные деньги – это уже не золотые монеты, а просто запись в обменном реестре. Иными словами, денежный обмен построен на доверии к государству – эмитенту денег и банку-посреднику. И Накамото предложил «заменить доверие» техническим решением, которое сделает посредника ненужным.

Остальная часть манифеста описывала это техническое решение: биткоин, построенный на механизме блокчейна. Количество биткоинов было ограничено 21 млн монет (сейчас в обороте уже 19,9 млн) – это ограничение должно было стать защитой от инфляции и девальвации.

Сторонников у Накамото тогда оказалось ничтожно мало, а критиков – огромное количество. Тем не менее в январе 2009 г. первый проект криптовалюты, получившей название «биткоин», стартовал.

Первая транзакция была совершена через несколько дней – Накамото отправил 10 биткоинов одному из разработчиков. Начальная стоимость биткоина составляла $0,003, и дела с его оборотом как-то не особо двигались. Только в мае 2010 г. случилась, кажется, первая покупка товара за биткоин: совершенно неожиданно одна пиццерия приняла его в качестве оплаты за две большие пиццы. Стоили они $48, что тогда соответствовало 10 000 биткоинов (сейчас их стоимость превышает $1,2 млрд), стороны остались довольны сделкой.

Покупатель наелся (а спустя годы, возможно, и напился), но главное – сделка стала сигналом к тому, что биткоин – не просто забава программистов, а средство обмена. Словом, дело пошло веселее.

В 2011 г. биткоин оценивался уже в $1. Это было удивительное, рубежное событие, и о нем написали в Time. Так тема криптовалют впервые в истории вышла за пределы узкого кружка фанатов двоичного кода, о ней заговорили люди, ничего не понимавшие в программировании, зато знавшие толк в спекуляциях. А им дополнительный спекулятивный инструмент был совсем не лишним. Именно со стараний этих людей (а не мощи даркнета, как утверждают противники криптовалют) начинается победное шествие биткоина по миру.

В ноябре 2013 г. биткоин стоит уже $1000, правда, вскоре цена падает до $300. Но после заминки рост продолжается, курс в 2017 г. достигает $19 000, а через несколько месяцев падает до $3000. Это, конечно, не единственные примеры высочайшей волатильности биткоина, который на момент написания книги стоит более $120 000, но, кажется, рынок к этому уже привык и научился воспринимать такого рода качели без стрессов.

Проект биткоина оказался удачным, а раз так, то у него появились подражатели и конкуренты, так называемые альткоины – конкурирующие валюты, коих на сегодня больше тысячи. Специалисты отдельно выделяют эфириум – платформу, представляющую собой следующий шаг в развитии идей Накамото, – она предназначена для создания онлайн-приложений на базе блокчейна и смарт-контрактов.

Эволюция криптовалют продолжается, их ценность неуклонно растет, меняется и отношение к ним: если сначала политики выступали резко против (это, по их мнению, подрывало монополию государств на контроль за оборотом финансов), то теперь общий тон сменился: некоторые страны задумались о реализации старинного принципа «не можешь победить – возглавь».

Как все знают, времена расцвета Intel давно прошли. К нынешнему плачевному состоянию компанию привело несколько неудачных решений. Об одной из таких оплошностей и пойдет речь.

К середине нулевых Intel уже пережила пик своей популярности, проведя одну из самых ярких рекламных кампаний, когда пользователям ПК разрешили «заглянуть под капот» своих устройств и рассказали о чудо-процессоре Pentium. Уже была сделана первая ошибка, которую тогда вряд ли кто считал ошибкой, – отказ от производства графических процессоров (после чего Intel навсегда уступил этот рынок Nvidia и AMD) и сосредоточение всех усилий на центральном процессоре.

Тем не менее тогда у Intel был его замечательный процессор х86, компания занимала шестую строчку в мире по капитализации, клиенты постоянно прибывали, в том числе и громкая, но не то чтобы очень уж большая фирма Apple, как раз объявившая устами своего шумного и склонного к эпатажу директора о том, что вот-вот выпустит в свет некое гениальное устройство, которое изменит мир.

Пол Отеллини, директор Intel, был чуть ли не единственным человеком в Кремниевой долине, способным воспринимать Джобса.

Стиву нравился процессор Intel, уже использованный в iMac, и его обращение к Отеллини было логичным. Более того, появление Intel в рекламе неведомого iPhone добавляло веса последнему.

Стороны провели огромное количество встреч, инженеры компаний постоянно совещались и обсуждали, каким должен быть мозг iPhone. Джобс вел переговоры в свойственном ему стиле – встречу с инженерами Intel он начал словами: «То, что вы делаете, – полное дерьмо!» Это был его обычный прием, чтобы сбить цену и спесь поставщика (пользуйтесь!). Но в итоге все договорились и ударили по рукам. Даже провели совместную презентацию для прессы, куда Отеллини пришел в костюме сборщика Intel (из всем уже известной рекламы), а Джобс, кажется, единственный раз в жизни сменил черные джинсы и водолазку на черные брюки и рубашку.

Джобс и позже постоянно вытаскивает Отеллини на какие-то совместные появления на публике. А тот ведет себя как ошарашенная напором кавалера девушка, не понимающая, что с ней делают и как ею пользуются. Однако, когда доходит до дела, он очень четко говорит Джобсу «нет».

Главных персонажей этой истории уже нет в живых, но мы знаем, что Джобс был в ярости от такого «предательства». А Отеллини много позже рассказал, почему принял именно такое решение.

Он подсчитал стоимость разработки нового процессора, сравнил расходы с теми ценами, на которые желал уломать его Джобс, и прикинул объемы продаж. Стив говорил о миллионе продаж в первый год, предлагая Отеллини сделать ставку на масштабирование, сулившее гигантские прибыли. А Отеллини посчитал, что идея с iPhonе, во-первых, сомнительная и объемов продаж ждать не стоит, а во-вторых, быстро сдуется и не имеет перспектив, следовательно, не принесет Intel ничего, кроме убытков.

Когда Джобс выводил на рынок свой iPod, в него тоже никто не верил. Казалось бы, Отеллини было с чем сопоставить будущее нового проекта Apple. Однако по каким-то глубоко внутренним причинам (пресловутая чуйка) сделать этого он не смог, не сумел или не захотел.

В итоге за первый квартал после начала продаж было реализовано 1,2 млн iPhone, а сейчас микропроцессор (но не Intel, а Apple Silicon) установлен примерно на 1,8 млрд устройств. Отеллини позже признал свою ошибку («кто же мог знать, что объемы продаж будут в сотни раз больше прогнозируемых?») и раскаялся, но раскаяние, что называется, к делу не пришьешь.

Позже Intel будут ждать и другие ляпы – вроде отказа от участия в OpenAI, в которую надо было вложить всего-то $15 млн и которая сейчас, три года спустя, сравнялась по капитализации с Intel ($150 млрд). Это считают шагом в пропасть № 3, а вот каков будет четвертый шаг – мы пока не знаем, но, похоже, лишь пока.

На рубеже веков главным персональным устройством меломана был плеер. Вот только по каким-то причинам инженерная мысль до них тогда еще не добралась. Выглядели они как скучные коробки с примитивными возможностями и были способны считывать максимум 16 песен. А Стив Джобс всю жизнь был музыкальным фанатом. Так, его проект iTunes как раз предназначался для записи музыки на пустые болванки CD-дисков. Поэтому Джобс решает сделать «нормальный плеер», буквально для себя, то есть такой, каким он захотел бы пользоваться сам.

Лучшие из плееров прошлого были размером с колоду карт, и Джобс в типичной для себя несколько истеричной манере требовал от разработчиков предельной миниатюризации. Рассказывают, к примеру, что он бросил прототип в аквариум, чтобы показать инженерам на пузырьки воздуха, демонстрирующие, сколько свободного места они в нем оставили.

Фанат дизайна, Джобс прилагает массу усилий, чтобы его прибор выглядел не так, как все – он должен быть таким, чтобы его не хотелось выпускать из рук. Стив настоял на белом цвете плеера и наушников, хотя в те годы было принято как-то прятать или маскировать провода, а белый цвет виден за версту: Джобс считал, что обладатель его гаджета должен выделяться в толпе и чувствовать себя особенным.

Все у Джобса получилось – в 2001 г. мир увидел iPod. Его миниатюрный жесткий диск мог хранить тысячи песен, добраться до любой из них можно было в три клика, прибор работал без подзарядки 10 часов. Словом – воплощение мечты меломана. Другие плееры даже выглядели рядом с ним как детские каракули рядом с полотном художника, а уж по своим свойствам iPod далеко превосходил все прочие.

Вот только цена кусалась, и все смеялись над Джобсом – какой бы ни был прекрасный гаджет, но кому он будет нужен за $399? Однако критики просчитались. В рекламу iPod было вбухано на порядок больше денег, чем обычно, – рекордные $75 млн. Это не просто разогнало продажи iPod, но и потянуло за собой рост продаж iMac. Apple в одно мгновение стала центром притяжения музыкальной индустрии.

Джобс кует железо, пока горячо: появляется приложение iTunes Store, позиционируемое как музыкальный интернет-магазин. Елей на сердце лейблов, которые в то время разбил паралич от страха перед нашествием пиратов. Но вокруг iTunes тоже начинаются споры – Джобс настаивает, чтобы в магазине продавались не альбомы целиком, а отдельные треки. Это повергает музыкантов в шок – они привыкли, что в альбом попадают 2–3–4 хита, а остальное идет в нагрузку, и беспокоятся, что никто не станет покупать их работы целиком. Джобс же настаивает: при современных возможностях каждый пользователь все равно будет формировать собственный плейлист. И он опять оказывается прав: вопреки опасениям, доходы музыкантов в итоге растут, а потребитель в восторге от возможностей индивидуального выбора. Для Джобса же и для Apple это новый рынок, а значит, новые возможности и новые доходы.

Для самого Джобса выпуск iPod становится моментом его личностного становления. Новая волна успеха не ломает его, как это случилось после выпуска Apple II, его первого триумфа. Джобс вновь меняется (что, вообще-то, мало кому в жизни удается) и становится совершенно другим человеком – без капризов, нытья и постоянных рыданий. Его рационализм проявляется в том, что он делает версию iTunes для Windows, притом что Билл Гейтс, как ни крути, при всей внешней благостности их отношений был и остается врагом. Журналисты спрашивают: «Каково это – делать что-то для Windows?» Следует мгновенный ответ: «Это как передать кому-то стакан холодной воды в аду».

В 2005 г. число продаж iPod составило 20 млн – кажется, это был самый продаваемый гаджет на планете Земля. Но Джобс не стоит на месте: он понимает, что будет востребован прибор, соединяющий в себе компьютер, музыкальный проигрыватель, фотоаппарат, видеокамеру и телефон. И на волне успеха с iPod он берется за то, что еще никто никогда не делал. Но это уже другая история, которая стала возможной лишь на фундаменте, заложенном маленьким музыкальным плеером.

Про любое популярное интернет-решение любят говорить, что оно изменило мир. Но если уж надо выбрать проект, больше всего подходящий для этого штампа, то у Skype, пожалуй, неплохие шансы. Когда он появился, качество междугородной и международной связи оставляло желать много лучшего, стоила она дорого, а пользоваться ею было настолько неудобно, что даже вспоминать об этом больно.

Создатели Skype занимались именно телефонией – швед Никлас Зеннстрём возглавлял Tele2 в Дании, а Янус Фриис работал в колл-центре. Зеннстрём был крутым управленцем со множеством дипломов, а Фриис университета не окончил, но «шарил в компьютерах», сам кодил. Словом, они нашли друг друга. Одной из первых их затей стал файлообменник KaZaa, после которого друзья ушли из найма в собственный бизнес.

Разработчиков они нашли в Эстонии – Ахти Хейнла, Прийт Казесалу и Яан Таллинн быстренько накатали очень рабочую программу, ставшую настолько популярной, что Зеннстрём и Фриис чуть не потонули в судебных исках от студий звукозаписи (через их файлообменник качали в основном музыку). Проблему легализации они в итоге решили, но нам KaZaa интересен тем, что породил серьезную команду и что именно на этой peer-to-peer платформе родился Skype, построенный на принципах IP-телефонии.

Новую идею команда выкатила в 2003 г. Вообще-то фанат яхт Зеннстрём придумал для проекта имя Skyper, но так как разнообразных «шкиперов» в интернете был уже перебор, то «лишнюю» букву убрали.

Skype мгновенно покорил мир простотой интерфейса и «заточкой» на голосовую связь, в отличие от популярных тогда текстовых мессенджеров типа ICQ и MSN. Революционной стала идея supernodes – компьютеров-ретрансляторов, ускоривших связь и улучшивших ее качество.

Уже через полтора года работы у Skype было 37 млн пользователей. По нынешним меркам это почти ничего, но, учитывая количество пользователей интернета и проникновение широкополосной связи в то время, цифра потрясала. Аналитики считают, что она соответствовала бы нынешним 350–400 млн – столько пользователей у ChatGPT через два года после начала работы.

К концу 2010 г. у Skype уже 663 млн пользователей, в 2014 г. 40% всех видеозвонков осуществляется через Skype, вот только сами основатели уже отошли к тому времени от дел – еще в 2005 г. они продали проект eBay за $2,8 млрд.

Понять их можно: они судились с телефонными операторами чуть ли не всех государств планеты, жаждавших их «отрегулировать». И при этом еще и умудрялись улучшать сервис. Так что для них это был отличный момент, чтобы соскочить.

Сложнее понять мотивы eBay. По всей видимости, для него покупка стала следствием болезни роста – интернет-аукцион рос настолько быстро, а кэша было столько, что eBay делал хаотичные вложения, в том числе приобретая непрофильные сервисы, развивать которые совместно с «главной линией» было невозможно.

С другой стороны, eBay сохранил команду, основатели оставались в совете директоров и продуцировали идеи. Но общая усталость основателей и eBay друг от друга (слишком уж расходились векторы «материнского» бизнеса со Skype) привела к тому, что Зеннстрём и Фриис из компании в 2008 г. ушли. Тем не менее Skype рос, и перепродажа сервиса Microsoft за $8,5 млрд в 2011 г. решила множество проблем.

Казалось, Microsoft – идеальный дом для Skype. Компания Гейтса занималась им более чем активно – обновления, интеграции, дополнения – но… никаких новых идей. «Захват мира» мессенджерами Microsoft проспала, а когда проснулась, то бросилась разрабатывать собственный продукт – Microsoft Teams. Ставший, вольно или нет, могильщиком Skype. Людей, которые желали бы переформатировать его под современные нужды, не нашлось, и Skype медленно, но верно сдавал позиции.

Теперь путь Skype окончен, и в его эпитафии говорится, что он изменил мир. А мы отметим невероятную скорость, с которой революционный сервис превратился в «пятое колесо» телеги коммуникационного рынка.

Канадец Гаррет Кэмп как-то убил массу времени на ожидание такси в Сан-Франциско – и в гневе, добравшись до дома, написал приложение для заказа машины. Классно вышло: один тап – и водитель уже едет.

Написал и отложил – мало ли кто что напишет. Вот только через год история повторилась в Париже: слякоть, погода дрянь, таксисты не собирались везти участников ИТ-конференции к Эйфелевой башне, и Кэмп с одним из коллег пошел пешком. Конечно, заговорили о том, какая гадость эти ваши такси. Подходя к башне, Кэмп рассказал о своем приложении спутнику, Трэвису Каланику. Когда они добрались до первого уровня, идея уже казалась Каланику неплохой, а на вершине башни попутчики стали компаньонами – задумка из прекрасной чуши превратилась в стартап.

Вернувшись в Штаты, они основали компанию Uber (на местном сленге это «супер»). Но заниматься ею им было лень, и они наняли управляющим первого, кто откликнулся на объявление, – совсем юного Райана Грейвза.

Идет 2009 г., iPhone есть уже у многих, и он умеет примерно все, что нужно, – определяет геолокацию, может построить маршрут, даже списать деньги. Uber ориентируется на богатых («миллионеры не должны страдать», ведь фаундеры Uber – миллионеры), и дело пошло. Как и полагал Каланик, водители охотно скачивают приложение, позволяющее им подработать, пассажиры тоже в восторге, хотя услуга дороже обычного такси в полтора-два раза.

За основателями Uber начинают бегать солидные люди, предлагая им несоразмерно огромные деньги в качестве инвестиций, и это помогает начать экспансию по стране и миру. Вернувшись через два года, в 2011 г., на ту же конференцию в Париж, Каланик раздает промокод на подключение сервиса, и участники с шиком разъезжаются с мероприятия на крутых тачках на зависть тем, кто остался без промокода.

Власти Калифорнии, правда, «наезжают» на стартап за «такси без лицензии», но Каланик объясняет им, что они не таксопарк, а ИТ-компания, после чего инвестиций становится еще больше – бизнес кажется защищенным.

Год спустя Uber умно проходит первую развилку: от компании ждут, что она будет сервисом для миллионеров, чем-то вроде заказа бизнес-джетов, яхт и вертолетов, но Каланик идет в масс-маркет. Его стратегия строится на популярности смартфонов, быстро ставших массовым товаром и дававших шанс захватить рынок. И Uber с легкостью делает это: резко повышает предложение и одновременно организует спрос, снижая цены на поездки. Рост производительности занятых в извозе (тебе «прилетают» заказы поблизости, а не на другом конце города) обеспечивает им дополнительный заработок.

Появляются услуги по доставке еды и товаров, морским перевозкам (через Босфор, например, действует и сейчас), и это снова резко повышает капитализацию компании.

Правда, против Uber вскоре восстают официальные таксисты, привыкшие мало работать, но много брать за услуги. Вначале их голоса малочисленны, но популисты постепенно набирают силу – ряд городов и даже стран запрещает Uber.

К тому же Каланик проваливается как руководитель. Он и раньше славился токсичностью: его инженеры пахали почти круглосуточно и не получали доплат за переработки. Но теперь ему прилетают еще и обвинения в сексизме. Ну и вишенка на торте: в YouTube расходится видео, где Каланик орет на водителя Uber, посмевшего поинтересоваться политикой выплат. Он обвиняет таксиста в том, что тот, скотина, «не учитывает чужих интересов».

Uber нуждалась в переменах, и они последовали. Новый СЕО, Дара Хосровшахи, выходец из банковского мира, взялся всерьез за компанию, которая всю свою историю генерировала убытки, сжигая деньги инвесторов. В 2023 г. Uber впервые в истории получила прибыль (чего уже, кажется, вообще никто не ждал), а в 2024 г. этот успех был закреплен. Банкиру потребовалось шесть-семь лет, чтобы сделать стартап настоящим бизнесом.

Но независимо от бизнес-успехов Uber навсегда вошла в историю, а ее название стало нарицательным: процесс перехода той или иной отрасли на современную платформенную экономику сегодня называют просто «уберизация».

Согласно легенде, одним февральским вечерком 2005 г. два сотрудника PayPal, Чад Хёрли и Джавед Карим, попивая пивко под рок из телика, захотели ярко сообщить своему отсутствующему другу, Стиву Чену, как лихо они отдыхают. И внезапно обнаружили, что в мире нет платформ, чтобы заливать и пересылать видео. А если чего-то на свете нет, то это обязательно надо сделать!

Тянуть долго не стали: Хёрли набросал на листке бумаги, какой функционал должен содержать сайт, а Чен и Карим написали программу, зашевелившуюся уже через девять дней после той вечеринки.

Хёрли придумал лого и имя компании – YouTube, что звучало вызывающе, так как ассоциировалось с «boob tube» (это многозначное словосочетание можно перевести и как «топик», и как «зомбоящик» – сленговое название ТВ, и все это, конечно, с намеком на boob – женскую грудь). Холостые приятели решили: это именно то, что надо, ведь изначально они замыслили сайт знакомств, своего рода соцсеть. Им казалось, что в мире полно людей, которые захотят выложить видеовизитку, показав себя во всей красе. Как мы понимаем, желающих оказалось ровно ноль.

Этот крах надежд и вообще тоска, видимо, и пригнали Карима в местный зоопарк, где он снял 19-секундный ролик у клетки со слоном, произнеся текст, связность и глубина которого не делали бы чести и двухлетке. От идеи на вечеринке до первого ролика прошло чуть больше месяца.

Однако нашлись люди, захотевшие эту муть смотреть (сейчас, заметим, у первого ролика 350 млн просмотров). Так что троицу основателей крах идеи dating-сайта не смутил. Новая идея состояла в сайте для хранения собственных видео.

Денег для раскрутки не было, но троица жила и работала среди людей, повернутых на цифровых технологиях. Сарафанного радио оказалось достаточно, и к маю, то есть через два месяца после старта, аудитория сайта насчитывала уже 30 000 пользователей в неделю.

Фактором успеха стало то, что сами основатели считали лишь сопутствующим плюсом: отсутствие аналогов. Еще оказалось, что людям есть о чем поведать миру. А Хёрли сотоварищи, наученные горьким опытом неудавшейся идеи видеознакомств, «держали ухо к земле», то есть не диктовали аудитории свои идеи, а пытались услышать и угадать их чаяния.

За лето 2005 г. троица совершила немало «революций»: появились рейтинг топ-видео, оценка звездами и плейлисты, развертка во весь экран и, наконец, подписка. Осенью появился ролик (реклама Nike с Роналдиньо), собравший миллион просмотров – магия цифр отлично действовала на инвесторов, устроивших охоту на Хёрли и Чена (доля Карима была существенно меньше). Первым их догнал фонд Sequoia Capital и вручил-таки им чек на $3,5 млн.

Деньги пришлись кстати: сервис рос как попкорн из горсти семян – за три осенних месяца число ежедневных просмотров выросло с 2 до 25 млн в день, – а прибыли еще не приносил. Зато проблемы приносил охапками – и каждый день. То с модерацией (репутационные потери), то с авторскими правами (миллионные иски).

Темпы роста платформы были невероятными: в июле 2006 г. – уже 100 млн просмотров в сутки. Помогло и то, что широкополосный доступ в интернет как раз из экзотики становился обыденностью. Но проблемы не кончались: хромала разработка поиска и рекомендаций, модерация была пугающей черной дырой. Поэтому, когда к отцам-основателям YouTube явился Google с предложением недоступных осмыслению $1,63 млрд за сервис, друзья сказали да.

Все оказались в плюсе: Пейдж и Брин на тот момент уже окончательно разочаровались в своем аналоге творения Хёрли, Чена и Карима. При этом Google располагал технологиями, которых так не хватало сервису YouTube.

Итог известен: сейчас пользователями YouTube является практически все население планеты.

Что делает настоящий предприниматель, продавший бизнес? Правильно: мгновенно открывает новый. Рид Хастингс же в 1997 г. ждал целых два дня после того, как вышел из своего первого проекта, фирмы по разработке софта.

Легенда гласит: как-то раз, отправившись в пункт проката видеокассет, он узнал, что вовремя не сдал какую-то кассету и теперь ему грозит штраф. Словом, Рид проклял эту систему, и ему тут же пришла в голову идея, как насолить этим нехорошим людям. В этот самый момент и родилась компания Netflix.

Поясним для тех, кто не застал эти чудеса технологии. В те далекие годы в просмотре кино произошла настоящая революция: все обзавелись видеомагнитофонами – большими гаджетами, которые надо было состыковать с телевизором; в них помещалась кассета (размером с полкирпича) и – вуаля! – ты смотришь кино не в кинотеатре, а дома, сидя на диване! Следом за этим новшеством появились салоны, где можно было взять кассету напрокат, и описанное выше произошло в одной из точек сети-монополиста в этой сфере.

Хастингс вместе с Марком Рэндольфом создает бизнес, задуманный как рассылка по почте только что появившихся DVD-дисков с фильмами (они сильно меньше и легче кассет, под них только-только придуманы проигрыватели, но на некоторых компьютерах их уже можно смотреть), а рекламирует свою идею через только-только появившийся интернет.

Про интернет, примерно как сейчас про ИИ, знают почти все, многие думают, что за ним будущее, но мало кто понимает, как именно приладить его к делу. Дела же идут у компаньонов не особо здорово: клиентов немало, но рентабельность – на грани хлеба и воды.

В какой-то момент появляется ангел-спаситель по имени Джефф Безос – он как раз решает расширить ассортимент своего книжного интернет-магазина, дополнив его DVD, и деньги предлагает такие, которых Хастингсу с Рэндольфом, кажется, никогда не заработать. Но сделка срывается.

Дела так плохи, что Хастингс предлагает 49% акций той самой сети салонов проката, с которой все и началось, но получает отказ: там не верят в интернет. Они не прочь купить конкурента, чтобы его закрыть, но для этого 49% – мало.

А еще через год, в 1999 г., Хастингс придумывает новый маркетинговый подход – подписку.

Он предлагает за фиксированную ежемесячную сумму неограниченное количество DVD, любое – и это ломает рынок. Конкуренты – и салоны проката, и Amazon – остаются далеко позади.

Наверное, ничего этого не было бы, если бы не уникальные корпоративные правила, разработанные Хастингсом. Манифест, известный как «Свобода и ответственность», говорит: «Мы не семья, а команда профессионалов, и мы работаем здесь потому, что нам это нравится».

Netflix, вероятно, самая демократичная компания в мире. Тут нет учета рабочего времени, вертикального давления и графика выходных и отпусков. Даже HR в компании не существует, но при этом всегда есть кому «спросить за результат».

В 2005 г. Netflix рассылает уже по 1 млн DVD в день, и этому никто, кроме почты США, не рад. Конкуренты кусают локти, пробуют копировать идеи Netflix, но Хастингс тоже не почивает на лаврах – он наблюдает за тем, как делает первые шаги YouTube, и понимает, что будущее за потоковым видео.

Так появляется тот самый Netflix, который мы знаем и которым пользуемся. Это настоящий прорыв, но Хастингс идет дальше и создает студию Netflix Original. Он считает, что миру не хватает контента, особенно долгоиграющего, и это ви́дение дает качественный скачок сериалов. Первый же из которых – «Карточный домик» – меняет мир кино.

Команда Netflix в тот момент занята международной экспансией и расширением формата продаж – смотреть кино можно на мобильных устройствах в любом браузере и в любой стране на востребованном языке. Копиистов и подражателей много, но оперативный простор и новаторство – за Netflix.

COVID добавляет Netflix пользователей во всем мире, а сама компания всерьез берется за интеграцию разработок OpenAI в свою платформу. Словом, Хастингсу есть чем заняться, а Netflix не планирует останавливаться.

Если бы Диккенсу понадобилось описать детство Дженсена Хуанга, то он, рыдая, отказался бы, а мы даже и пробовать не станем. Родители, тайваньцы, жившие тогда в Таиланде, отправили сына в баптистскую академию для трудных подростков, по ошибке приняв ее за школу для одаренных детей. Там их младший ребенок прошел настоящую школу выживания, но в итоге завершил обучение на два года раньше, стал игроком в пинг-понг национального уровня и окончил университет, подрабатывая в сетевой кофейне Denny's.

Именно в такую кофейню («там дешево и всегда вкусный кофе») Хуанг, став одним из самых крутых разработчиков чипов в Кремниевой долине, пригласил своих друзей, инженеров из Sun Криса Малаховски и Кертиса Прэма, обсудить одну идею.

Троица сошлась на том, что следующий технологический прорыв ждет компьютерную отрасль в связи с аппаратным ускорением вычислений, а именно с распределением задач и решением множества из них одновременно.

Это ви́дение будущего оригинальным не назовешь – тогда в Долине в этом направлении думали и двигались более 70 компаний, – но Хуанг, которому доверили пост СЕО, умел убеждать. Инвесторы вложили в новорожденную фаблесс-фирму (то есть компанию без собственного производства) целых $20 млн.

Инвесторам «зашла» идея ставки на продукты для геймеров. С одной стороны, графический процессор объединял в себе все самое сложное и современное, что позволяло разработкам всегда быть на гребне волны, с другой – ничто не росло в тот момент так быстро, как индустрия игр.

В спешке основатели забыли придумать название компании, а когда спохватились, то выяснилось, что все приглянувшиеся им слова были заняты (одно из удачных названий, например, застолбил за собой производитель туалетной бумаги). Сами они называли себя NV от next version, и тогда им пришло в голову латинское invidia – «зависть» (они и планировали вызывать зависть у конкурентов). В итоге они слегка обтесали его до Nvidia.

Два года спустя компания представила свою первую разработку, призванную переписать историю компьютерной индустрии. Новый чип обещал чуть ли не волшебные свойства, но сказки не случилось. Оглушительный и молниеносный провал сделал банкротом компанию, считавшуюся одной из самых перспективных в мировом бизнесе, вложенные в нее средства обратились в пыль.

Пора было закрывать лавочку зависти и расходиться, завидуя конкурентам, но Хуанг еще в детстве научился не плакать, не страдать и не жалеть себя. Он был абсолютно уверен в правильности пути, а потому искал и нашел способы выживания.

Как мы уже говорили, Хуанг умел (и до сих пор не потерял этой способности) убеждать. Жертвой его убеждения оказался Сёитиро Иримадзири, босс Sega, который приехал лично расторгать контракт с Nvidia, но в итоге инвестировал $5 млн в дальнейшие разработки команды Хуанга. Этого было мало, пришлось радикально сократить штат и включить режим экономии. А еще через два года компания и в самом деле представила чип, покоривший индустрию.

Вся дальнейшая жизнь Nvidia кажется скучной: решения постоянно принимались правильные, а продукты неизменно производили фурор, превосходя ожидания. Но история будет неполной без упоминания постоянных сражений с IBM или ATI, позже купленной компанией AMD (к слову, возглавляемой сейчас двоюродной племянницей Хуанга Лизой Су). Но конкуренция идет компании только на пользу.

Журналисты сравнивают бизнес Nvidia с продажей лопат золотоискателям, особенно сейчас, во время бума AI. Пока AI-компании «копают золото», Nvidia всем им продает свои чипы, что и сделало ее первой в мире компанией, чья стоимость превысила $4 трлн.

Раньше будущее рисовалось так: роботы делают за нас физическую работу – моют полы и посуду, готовят еду и стирают, одевают нас, кормят и даже вдевают одеяла в пододеяльники, – человек же царствует среди этой суеты, занимаясь исключительно творчеством и наукой: пишет музыку и картины, философские эссе и гениальные романы, делает открытия. Металлическим роботам этого не постичь, а вот как обслуга они незаменимы.

Но где-то мы свернули не туда: дело идет к тому, что роботы будут писать картины и романы, а человек – обслуживать их творческие устремления.

Путь этот начался летом 1956 г., когда в Дартмутском колледже собрались все, кто занимался искусственным интеллектом (само это понятие появилось в ходе тех дискуссий). Наработок было немного, один из организаторов потом скажет, что выступления походили на детское «мама, смотри, я могу без рук!», однако выхлоп оказался огромным, и первые шаги на пути к AI, например перцептрон Розенблатта или ELIZA Вейценбаума, о которых мы писали ранее в этой книге, стали результатом того обмена идеями.

Были заложены принципы, лежащие в основе больших языковых моделей (LLM), но работа над ними началась только в 1990-е гг.: до этого просто не хватало вычислительных мощностей. Выходом стали трансформеры – набор нейронных сетей, способных решать задачи не последовательно, а параллельно. Заявленная в Дартмуте идея о том, что «машина должна думать как человек», легла в основу этого решения.

К середине 2010-х гг. технических препятствий для AI уже не остается, и в 2015 г. в Сан-Франциско собирается команда во главе с Илоном Маском и Сэмом Альтманом для создания некоммерческой организации OpenAI. Ее цель – развитие искусственного интеллекта на благо человечества. Миссией основатели провозгласили безопасность AI и равное распределение его возможностей среди всех людей.

Компания задумывалась как научная лаборатория, под которую спонсоры соберут миллиард: его обещал Маск, но вскоре он «слился» из OpenAI. Привлечь удалось «только» $130 млн. Команда состояла всего из девяти человек, но гениев: Илья Суцкевер, Грег Брокман, Тревор Блэквелл, Вики Чунг, Андрей Карпаты, Дерк Кингма, Джон Шульман, Памела Вагата, Войцех Заремба. Суцкевер предложил открыть код продукта, и это вовлекло в процесс энтузиастов со всей планеты.

В 2018 г. появился GPT–1, построенный на 117 млн параметрах (числовых векторов, отвечающих за «смыслы»), но он привлек внимание только узкого круга специалистов. Вышедший через год GPT–2 с 1,7 млрд параметров должен был поразить и маглов, но тем нужен красиво упакованный и готовый к употреблению продукт. Таким и стал GPT–3 с его 175 млрд параметров, а точнее GPT–3.5, который лег в основу ChatGPT, представленного в ноябре 2022 г.

Современные системы работают уже на триллионах параметров, но в том-то и проблема: AI-системы просто больше не на чем учить. Они уже впитали в себя все, что произвел человек, но пока не достигли уровня AGI (общего искусственного интеллекта), как называют гипотетические системы, чей «разум» равен человеческому.

Быстрое развитие технологии породило споры о ее будущем: некоммерческая OpenAI по настоянию Альтмана быстро коммерциализировалась. Споры вылились в скандалы и громкий уход многих основателей из OpenAI с разработкой собственных стартапов на десятки миллиардов. А Маск создал свою коммерческую компанию xAI и подал иск к OpenAI, чтобы та оставалась некоммерческой.

Оптимисты рисуют AI радужное будущее: не позже чем в 2030 г. человечество достигнет AGI. Между тем первоначальный импульс, полученный благодаря трансформерам и параллельному вычислению, постепенно гаснет. Новые AI-модели уже не настолько заметно умнее старых. Всё громче говорят о «пузыре AI». И у OpenAI, которую оценивают в полтриллиона, исходя из радужного будущего технологии, есть два пути: или стать лидером главной технологии человечества, или остаться в истории компанией по типу General Magic или Fairchild, открывших миру россыпи гениев, но канувших в Лету.

Люди же, как видно из этой книги, найдут выход из самых каверзных и тупиковых ситуаций. Так что никакой AI нас не обставит.

Доббс М. Карточный домик. М.: Эксмо, 2016. – Прим. ред.

Киллер фича (англ. killer feature – «убойная фишка») – уникальная особенность или функция продукта, которая выделяет его среди конкурентов. – Прим. ред.

Не является рекомендацией для творческих работников в момент выполнения задач. – Прим. авт.

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. – Прим. ред.