2222 год

Тея

— Вы обвиняетесь по пункту первому пятой статьи Акта приоритетной совместимости, — монотонно вещает комиссар Управления общественным балансом, глядя на меня поверх уродливых допотопных очков. И, пожалуй, это единственные слова, способные меня отвлечь от безуспешных попыток установить оборвавшуюся в момент задержания связь с Подпольем.

— И о чем же… О чем эта статья? — уточняю заискивающе. А ведь мне бы не пришлось ничего уточнять, не отключи этот гад мой чип. В нарушение всех, мать его так, установленных Советом Первого круга правил.

Не спеша мне объяснять, в чем конкретно я обвиняюсь, комиссар берет паузу, которую кто-то менее подготовленный мог бы списать на банальный машинный регламент. Я же, без сомнения, считываю другое.

Чтобы посильнее меня помучить, комиссар снимает очки, дует на них и неспешно протирает линзы замызганной тряпочкой.

— Пункт первый статьи пятой, — наконец, произносит он, — гласит: умышленное уклонение лица, признанного генетически приоритетным, от исполнения репродуктивной обязанности, установленной в целях поддержания общественного баланса, квалифицируется как дезертирство в форме биологического саботажа и карается…

— Стоп! Стоп… Стоп! Это какая-то ошибка, — я вскакиваю на ноги, чтобы тут же, как подкошенная, рухнуть на стул. Ошалело трясу головой. Какого… Какого черта?! Он что же… Он ко мне подключился? Нет! Это нереально. Мой установленный в момент рождения чип давно хакнут, так почему же мои руки послушно вытягиваются по швам, и я не могу ими пошевелить, как ни пытаюсь?!

— Также мне полагается вас уведомить, что выдвинутое обвинение отягощается рядом других противозаконных действий, направленных на сокрытие персональных данных с целью уклонения от исполнения Акта. Что может быть интерпретировано и, поверьте, будет… — в мерзких поросячьих глазках комиссара мелькает садистское удовольствие, — как социальная неблагонадежность высшей меры.

Я перестаю понимать слова. Хотя, в противовес членам Первого круга, которые предпочитают общаться между собой исключительно посредствам передачи мысли, прибегаю к ним достаточно часто.

И да… Слова продолжают звучать — ровно и отчетливо, правильно выстроенные в предложения, но их смысл расползается в голове, как намокшая туалетная бумага в общественной уборной. Я успеваю выхватывать отдельные куски: «отягощается», «высшей меры», «рецидив», но они никак не складываются в единое целое. Точнее даже не так. Это целое просто не укладывается у меня в голове. Отключенный от глобального компьютера мозг явно не справляется с поступающей информацией. Хочется заорать: «Включите, на хрен, мой чип!». Но вместо этого меня начинает трясти. Не так, чтобы это было со стороны заметно, зато внутри... О боги! Я дрожу, как примитивный бензиновый двигатель.

Картинка перед глазами плывет. Я смотрю на комиссара, а вижу исключительно его рот, будто тот живет какой-то отдельной жизнью. Губы мучителя двигаются как в слоу-мо, язык то показывается между кривоватых зубов, то прячется. Очевидно, что в надежде посильнее меня запугать, этот гад делает серьезную ставку на дикцию.

Я прикрываю глаза и мысленно переношусь в прошлое. То прошлое, где это все еще можно было исправить.

Западная развязка.

Я помню это место до последней трещины на асфальте. Я бегу уже несколько минут, но тело всё ещё работает на адреналине, будто это спринт, а не затянувшаяся погоня. Воздух режет горло. Тревожным фоном в ушах звучит гул ночного города. Чип ещё жив. Перед глазами мелькают карты... Однако все маршруты ведут в тупик. У старой заправки я свернула туда, куда не стоило. Понимаю это практически сразу, но поздно. Впереди гладкой, зеркальной плоскостью поднимается стена небоскреба. Оборачиваюсь и вижу патрули. Поднимаю голову вверх, а над ней, понятное дело, роятся дроны. Как же я ненавижу этот звук… Даже в сиренах патруля УОБ и то больше жизни.

Прижимаюсь спиной к ледяному стеклу. Заставляю себя не паниковать, но где там? Картинка перед глазами распадается на фрагменты. Я просчитываю варианты — и не нахожу ни одного годного! Ну, и черт с ним. В конце концов, рано или поздно я должна была, наверное, попасться. Это неприятно, но решаемо. Я верю, что Подполье меня вытащит. У нас везде есть люди. Даже в Первом круге.

Машинально тянусь к виску, когда вспоминаю, что меня отключили. Постукиваю пальцем, но отклика как не было, так и нет. Как это ощущается? Как будто мне ампутировали часть сознания.

Мамочки. Я думала, меня арестуют за участие в несанкционированном митинге, а на деле… Потому что я засветилась в Базе репродуктивного резерва?!

— Теона, — ударяет по ушам.

Не Тея, как меня зовут в Подполье. А Теона. Имя, которое я не слышала уже много лет, отказавшись от него в момент, когда, наконец, получила возможность стереть любые упоминание о себе из глобальной базы.

Я должна была понять, что оплошала по полной, еще когда увидела безоружный патруль. С протестующими эти ребята обычно не церемонятся. Чуть что — сразу достают стволы. Для них люди, обитающие вне Круга, даже не люди. Хотя, если так разобраться, не люди как раз они!

Но чтобы добавить меня в Базу, им нужно было где-то взять данные моего генома.

На нервах я машинально начинаю расчесывать руки. Ауч… Смотрю на длинный порез на запястье, который успел затянуться и взяться корочкой. А вот и ответ, да? Я где-то наследила?! Так просто! И так мучительно жаль. Столько лет бесконечного самоконтроля, и что? Все в топку? Как это осознать? Как с этим… жить?

Мне, наверное, стоит подумать о Подполье. Связь со мной оборвалась, и мои приятели страшно переживают. Но все, о чем я могу думать в действительности, так это о том…

— И… — облизываю пересохшие губы, — что теперь?

— Что теперь? — будто издеваясь, переспрашивает комиссар.

— Да. Ч-что теперь со мной будет? Мне же положен… — и снова приходится облизнуться, — адвокат?

— Вы совершенно меня не слушаете! — злится комиссар. — Ваши действия обнулили ваш социальный рейтинг. Адвокат положен лишь гражданам, достигшим Пятого круга!

Ах вот как? Мой социальный рейтинг — ноль?! Нет, я давно на дне. Собственно, на дне живет все Подполье. Но даже на дне мой социальный рейтинг можно было подправить, если знать, к кому обратиться. Да и зачем мне раньше были эти виртуальные баллы?! Чтобы прошмыгнуть в райончик получше и попасть на концерт Ли Тянь?

— Ваша судьба теперь находится в руках вашего репродуктивного бенефициара.

Моего… Репродуктивного бенефициара.

То есть человека (или уже нет, как знать?), которому я обязана родить лишь по той простой причине, что я, возможно, одна из немногих генно-совместимых с ним женщин?

Я сглатываю. Это немыслимо. Все давно уже катится в бездну. Я живу с этим ощущением много лет. Но если бы кто-то еще полгода назад мне сказал, что женщинам не оставят права распоряжаться собственным телом, я бы один черт не поверила — настолько это казалось невозможным. Как кошмарно быстро мы откатываемся в правах... Просто немыслимо! Неужели мы так же быстро забудем, что когда-то мир был совсем другим?

— И кто же мой, — запинаюсь, ведь следующая часть предложения требует некоторого усилия, — репродуктивный бенефициар?

Что он член Первого круга — и так понятно. Мужчины кругом ниже, в отличие от высших, сохранили свою фертильность, потому что у их предков не было денег на усовершенствование генома детей. У членов Первого круга — были, и они, не стесняясь, редактировали все, чего им только приспичило! За что, собственно, они впоследствии и поплатились.

И все бы ничего, но мы-то за что платим?!

— Он сам вам расскажет. Если посчитает нужным.

— А если нет? Что будет тогда? Меня отправят в Нулевую зону?

— Не исключено, — философски пожав плечами, замечает мой мучитель.

— Вот и хорошо! — я снова вскакиваю. — Это лучше, чем ложиться под какого-то бездушного монстра, ясно?! Я бы никогда на это не согласилась по доброй воле. Ни одна нормальная женщина не согласилась бы! Вы подумали об этом, когда принимали свои идиотские законы?! — ору прямо в лицо комиссару, перегнувшись через стол. И вдруг падаю от невыносимой боли, прошившей все мое тело. Без преувеличения — от кончиков волос, до пальцев ног. Вскрикиваю и, не удержавшись в вертикальном положении, валюсь на стол.

И тут происходит что-то странное. Мой мучитель тоже падает. Но если меня моментально отпускает, то он катается по полу еще с минуту, крича от боли так истошно, что я просто цепенею, не в силах пошевелиться, чтобы как-то ему помочь. Все это время комиссар противно повизгивает, ударяясь плечом о ножку стола и нелепо шевеля посиневшими почему-то губами.

Кое-как встряхнувшись, я в ужасе делаю шаг назад и вдруг улавливаю странную вибрацию. Медленно веду взглядом по комнате, не решаясь сразу взглянуть на того, кого чувствую даже без чипа! И все-таки утыкаюсь взглядом в широкую грудь огромного просто… мутанта. Назвать этого типа мужчиной я не могу. Потому что обычные мужчины редко когда достигают таких размеров.

Наверняка передо мной представитель Первого круга. Я готова поставить все, что у меня есть… Ах да, у меня же ничего нет!

В любом случае, от него определённо невозможно оторваться. И я веду взглядом по широкой груди, плечам, широко расставленным ногам в странных сапогах, напоминающих берцы. На нём черная военная форма с двумя серебристыми полосками на погонах. Оу… Я не сильно разбираюсь в знаках отличия, но кажется, передо мной военный высочайшего ранга. Может, даже какой-нибудь генерал. Подняться выше его колоннообразной шеи я почему-то так и не решаюсь. Будто там проходит граница, за которой заканчивается моя способность хоть как-то контролировать происходящее. Так что я, замерев кроликом, просто смотрю, как он приближается к лежащему на полу комиссару, и стараюсь изо всех сил не отсвечивать.

«Надеюсь, меня не обвинят в нападении на лицо при исполнении?» — мелькает паническая мысль. Так-то я ничего не делала! Он сам упал! Я не виновата!

Хочу это объяснить. Но великан, присев рядом с комиссаром, резко выбрасывает перед собой руку, призывая меня к молчанию. Что ж. Я-то молчу. А вот комиссар подает-таки голос.

— П-протокол… у меня… санкция…

И опять мужчина делает этот свой жест рукой. За тем лишь исключением, что теперь он адресован не мне, а моему мучителю, который тут же резко замолкает.

Я сглатываю. Какого черта здесь происходит?

В комнате становится настолько тихо, что я слышу, как над головой вибрируют лопасти системы вентиляции. Мужчина кивает каким-то своим мыслям и вдруг переводит на меня свой жуткий взгляд. Почему жуткий? Да потому что, кажется, он видит меня насквозь и все-все про меня знает. Даже то, с какой частотой у меня бьётся пульс, сколько вдохов я делаю за минуту, и на какой мысли застряла, глядя в его глаза. И я сейчас говорю не о каких-то магических сверхспособностях. Все гораздо проще. У таких, как он, в принципе есть доступ к любой информации. Другое дело, на кой ему копаться в сведениях обо мне. Наверное, этому есть одно объяснение… Но я не хочу о нем думать всерьез.

А между тем здоровяк поднимается и шагает ко мне. Я же инстинктивно отодвигаюсь, пока не упираюсь задницей в крышку стола. Больше мне бежать некуда. А как хочется! Но, не смея пошевелиться, я с каким-то священным ужасом наблюдаю за его рукой, медленно приближающейся к моему лицу.

В его геноме определенно есть гены какого-нибудь неандертальца — уж слишком массивная у него челюсть. Я когда-то читала, что как только выяснилось, что у неандертальцев не было аллергии на глютен, высшие тут же решили, что это им точно надо, и стали редачить эмбрионы буквально оптом! Ну, и вот… Его пальцы останавливаются в нескольких миллиметрах от моей щеки. И вдруг касаются глаз. Буквально, господи боже, касаются!

Я ошалело смотрю на кружочки цветных линз, что он вынул… А ведь я с подросткового возраста скрывала за ними истинный цвет своих глаз, не желая привлекать к себе лишнего внимания. Когда человечество встало на порог исчезновения, и расы перемешались окончательно, голубые глаза стали не экзотикой даже — исключением. Генетической удачей. Или проклятием. Тут как посмотреть.

В общем, чувствую себя голой в самом буквальном смысле этого слова. Как будто с меня сняли последнюю защиту. Единственный доступный мне сейчас слой анонимности.

— Ч-что вы себе поз-зволяете?

Он морщится. Шевелит кадыком, будто вспоминая базовые навыки речи.

— Теона?

У него низкий, странно вибрирующий голос. У меня поднимаются тонюсенькие едва незаметные волоски на руках…

— Тея! — вздергиваю подбородок, хотя и дураку ясно, что его мне ни за что не обвести вокруг пальца. Он прикрывает глаза и какое-то время молчит. Я слышала, что из-за бешеной скорости, с которой представители Первого круга обрабатывают информацию, время для них тоже течет быстрее. Так какого черта он медлит? — Может, вы хотя бы представитесь? А лучше объясните, какого черта здесь происходит!

Тут он будто бы отмирает. Едва заметно сощуривается.

— Виктор Грей. Твой репродуктивный бенефициар.

Тея

Я просыпаюсь от того, что, наконец, выспалась? Находясь в полудреме, со стоном потягиваюсь. Пальцы ног, к удивлению, и не думают касаться противоположной стены, что непременно случилось бы, если бы я ночевала дома. В нос вместо привычного наглухо отфильтрованного воздуха врывается аромат… сирени? Это настолько неправильно, что я мысленно подбираюсь ещё до того, как более-менее прихожу в себя.

Перед глазами — высокий потолок. Ровный и матовый, будто вылепленный из цельного куска света. Он не давит. Не нависает со всех сторон, как в моей квартирке. На нём нет привычных глазу индикаторов, бегущих строк, на нем нет даже долбаной решётки вентиляции.

Моргаю и, не меняя позы, осматриваюсь. Я нахожусь в спальне. Слишком просторной как для человека, сознательная жизнь которого прошла в крохотных квартирках захолустных гетто. Здесь столько воздуха, что, кажется, его можно зачерпывать пригоршнями и пить. Мне трудно определить источник света. Он струится будто сквозь стены, ложась так мягко, что можно было бы и не зажмуриваться. Но я боюсь выдать, что проснулась.

Кровать подо мной широкая — метра два, а то и больше. Я могу запросто лечь поперек, и без проблем на ней поместиться. Матрас тоже на уровне. Это не формованный блок, и не трансформер. Простыни — плотные, но такие мягенькие на ощупь, что их хочется трогать и трогать. Ни один синтетический материал не может быть таким мягким. Я машинально сминаю ткань. О, да… Гедонистически приятно.

Убедившись, что в комнате никого нет, осторожно переношу вес тела на локти. Из такого положения я могу разглядеть деревянный пол. Он же деревянный? Мне не приходилось бывать в таких местах раньше. Даже близко… Так что я не стала бы биться об заклад, что это так.

У дальней стены — панорамное окно во всю высоту помещения. За стеклом никаких тебе окон соседей из дома напротив или неоновых вывесок. Там — бескрайний простор аж до линии горизонта. Слой зданий ниже, а дальше — вода. Ну, или туман. Или и то, и другое одновременно. Граница размыта, но от этого только красивее.

Я сглатываю. Потому что замечаю главное — террасу с настоящими живыми растениями. То, что это не синтетическая копия, понятно по тому, что я вижу неровности, природную асимметрию и другие несовершенства вроде нескольких рано пожелтевших листочков. Так вот откуда этот запах! Какое… расточительство.

Мой взгляд скользит дальше. Никаких экранов на виду. Никаких голосовых ассистентов, готовых услужливо отчитаться о моём статусе. Вообще никаких точек доступа. Всё управление, если оно здесь есть, спрятано. Или не нужно вовсе. Потому что хозяин, кем бы он ни был, управляет здесь всем посредством встроенного в его чип интерфейса.

И вот тут… я вспоминаю, да. И что мой чип в отключке. И как так вышло.

Реальность накатывает резко. Без предупреждения. Как ледяная, сбивающая с ног волна. Меня передёргивает. Я подбегаю к зеркалу. Так и есть. Никаких линз. Он действительно меня… касался. И раз он — совершенно точно последний человек, которого я видела, логично предположить, что я на его территории.

Сердце подпрыгивает в груди и начинает с размаху лупить по ребрам. Его отчаянные удары я ощущаю в горле и в висках, и даже на кончиках пальцев. Отмерев, я подбегаю к двери, чтобы проверить, есть ли у меня хоть какая-то возможность исчезнуть. Но дверь заперта. Окна тоже. Я в чертовой ловушке.

И ни моих вещей, ни одежды, ни хоть чего-то знакомого и привычного!

На мне какой-то безразмерный балахон, в котором, впрочем, нетрудно узнать футболку моего… Так. Ладно. Меня стошнит, если я произнесу это вслух! Проглатываю слова «репродуктивный бенефициар», но что толку, если в этот момент он без предупреждения появляется на пороге моей комнаты?

Я надеюсь, что выгляжу достойно. Что он не считывает мой испуг, даже если моим страхом пропиталась каждая молекула в этой комнате!

Спальня, ещё секунду назад казавшаяся мне просторной и безопасной, сжимается до размеров ловушки.

Наверное, неудивительно, что мой организм просто отключился? И что я к этому вновь близка… Меня начинает потряхивать, а этот… Ты смотри! Ничего! Стоит, вон, будто бы так и надо. Может, у него каждое утро проходит вот так? Кто этих высших знает?

— Почему я здесь? — выпячиваю вперед подбородок. Меня жутко бесит необходимость что-то из себя строить, тогда как этот… без всяких усилий производит впечатление человека, абсолютно уверенного в своей власти.

Он молчит. Я сажусь на кровать и подтягиваю к груди колени. Да, я понимаю, насколько это ребяческий жест. И всё равно не могу заставить себя сменить позу.

Виктор скользит по мне внимательным взглядом. Нет-нет, он не раздевает меня, или что-то наподобие этого… С сексуальностью у высших вроде тоже все не так, как у нормальных людей. Ходит слух, что они вообще не нуждаются в близости. Так что изучает он меня скорее не как сексуальный объект, а как проблему, которую ему придется как-то решать.

— Ты очнулась, — говорит он.

И снова от его низкого вибрирующего голоса у меня на руках выступают мурашки.

— Да ты просто Кэп.

Он сощуривается, видно, отыскивая в своих файлах непонятное слово и погружаясь в его контекст.

— Не бери в голову! — отмахиваюсь. — Сколько я провалялась в отключке?

Я почему-то думала, он не снизойдет, чтобы мне ответить. Но нет. В этом я ошиблась.

— Дольше, чем я рассчитывал. Тебя осмотрел врач.

— Зачем? — округляю глаза. — Я не давала согласия на осмотр!

— Его дал я.

— Чего? — нервно облизываю губы.

— Как твой репродуктивный бенефициар…

— О господи! Все, не продолжай… Я в курсе.

В курсе, что теперь я его рабыня! Да, эти ребята из Первого круга могут кому угодно рассказывать о плюсах положения, в котором теперь может оказаться любая женщина, но лично я бы лучше поговорила о минусах! Потому что это абсолютно неслыханно. Даже проституткам живется лучше! Те хоть и идут в это сомнительное ремесло не от хорошей жизни, все же делают это по доброй воле. Тут же… Ну просто какие-то средние века.

Нет-нет. Бежать. Отсюда должен быть какой-то выход.

— О чем мы говорили? — выигрывая время, тайком оглядываюсь по сторонам.

— Тебя осмотрел врач. Ты почти здорова.

— Почти?

Черт. Я в истерике, которая отчетливо читается в моем голосе. Даже не знаю, сталкивался ли с чем-то похожим Вик. И что этот мутант будет делать, если я прямо сейчас сорвусь? Не уверена, что он понимает, насколько я к этому близка. В противном случае поспешил бы с ответом! Он же, явно никуда особо не торопясь, делает шаг в сторону и застывает статуей у окна. Потрясающе. Я в хлам, а он решил полюбоваться пейзажами?!

Неверяще слежу за его движениями, отмечая каждую мелочь: как он переносит вес тела с ноги на ногу, как хмурится, как перекатываются желваки на его квадратной челюсти...

— У тебя дефицит некоторых микроэлементов и повышенный уровень воспалительных маркеров. Старый ожог на левой лопатке. Два незалеченных микроперелома в стопе. И лёгкое повреждение связок на правом запястье.

Я моргаю.

— Это не болезни, — воинственно начинаю я, подаваясь вперед, и тут же вдруг осекаюсь, сообразив, что как раз такое «плачевное» положение дел может запросто отвадить его от мысли со мной размножаться. — А впрочем, знаешь… Я действительно не самый лучший вариант.

— Это так, — соглашается Вик. И это, конечно, абсолютно противоестественно, но на секунду мне даже становится обидно. Правда, практически тут же до меня доходит, что эти слова означают для моего будущего, и я, радостно подпрыгивая, припускаю к двери. От накатившего облегчения подкашиваются колени. Хреново, конечно, что мне отключили чип, но по сравнению с тем, что мне угрожало, это так… мелкая неурядица.

— Ты далеко собралась?

— Так ведь… Домой. Мы же вроде решили, что ты остановишь свой выбор на другой жер… То есть девушке. — Одергиваю себя, чтобы лишний раз не злить этого мутанта.

— Сядь. Я тебя не отпускал.

— Зачем? Мы же сошлись на том, что я не то, что тебе нужно?

Я замираю у двери, не касаясь ручки. Слова застревают в горле, будто воздух в комнате вдруг стал плотнее и вязче. И его взгляд… Он тоже становится давящим. Что? Я не села, как он велел? Так я и не собачка, что бы ни писали в их дрянных законах.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — выдает он. — В общепринятом смысле так, наверное, и есть.

Я делаю короткий вдох. Сердце колотится так, что я боюсь, он услышит.

— Тогда… — начинаю, отчаянно цепляясь за остатки логики. — Тогда почему ты меня не отпускаешь?

Мне становится ужасно не по себе. Возможно, даже хуже, чем вчера в офисе комиссара. Потому что я вдруг отчетливо понимаю, что Вик всё для себя решил. И это решение принято уже давно, а разговор со мной — просто неизбежный элемент процесса… Нет-нет, даже не процесса согласования. Скорее постановки меня в известность.

— Ты единственная, — говорит он с какой-то новой интонацией в обычно абсолютно бесстрастном голосе, которая так меня поражает, что я не сразу проваливаюсь глубже, в смысл слов. Поначалу они вообще проходят сквозь меня, и только потом обретают вес и форму.

— Единственная… что? — переспрашиваю я, хотя к тому моменту уже прекрасно понимаю, что именно он имеет в виду.

— Единственно совместимая со мной, — отвечает он. — Полностью. Без альтернатив.

Меня будто ударяют в солнечное сплетение. Я машинально приваливаюсь к стене, чтобы не потерять равновесия.

— Это… — я сглатываю. — Это невозможно. В ваших мерзких списочках всегда имеется пара-тройка запасных вариантов. Прибегни к ним! Так не бывает. Что значит — единственная?

— Бывает, — бесстрастно парирует Вик. — Просто нечасто.

Я смеюсь. Коротко. Нервно. Ужас, который меня охватывает, не описать. Я держусь лишь за счет своей абсолютной уверенности, что до зачатия у нас дело не дойдет. Я что-нибудь придумаю. А если не я, то кто-нибудь из Подполья.

— А, я поняла. Это какая-то шутка? — вырывается у меня.

— Я не шучу такими вещами. У нас идеальный коэффициент совпадения.

— Кто бы мог подумать! — выпаливаю зло. Виктор набирает в легкие воздуха, из-за чего его и без того огромная грудная клетка раздувается, становясь еще больше. Я в ужасе закрываю глаза. На секунду… На одну жалкую секунду поддаваясь надежде, что все изменится, как только я открою их в следующий раз.

— Ты же понимаешь, что я категорически против?

Он делает шаг ко мне. Останавливается на том же расстоянии, что и раньше, не вторгаясь в мое личное пространство. Впрочем, ему это и не надо… Вторгаться, чтобы дать понять, кому я принадлежу. Теперь это все… по факту.

— Почему? — выдает он, пожалуй, самый неожиданный вопрос из всех возможных.

— Почему? Потому что я не племенная кобыла! — завожусь. — И если ты начнешь мне задвигать рассказы о том, что от нас зависит судьба человечества…

— Стоп. Стихни, — бесцеремонно прерывает мою истерику Виктор. — От тебя слишком много шума…

— О-о-о! А знаешь, сколько шума от ребенка? Что? — торжествую. — Об этом ты не подумал, да?

— Да.

Да?! Меня добивает его непредсказуемость. Я не могу предугадать, что он сделает в следующую секунду или что скажет. Он реагирует совершенно… абсолютно не так, приводя в смятение мои чувства.

— Предпочитаю решать проблемы по мере их поступления. В связи с этим повторю свой вопрос. Почему ты против? Я могу дать тебе лучшую жизнь. Твои гены…

— Смешаются с генами мутанта. Нет уж!

Вик сощуривается.

— Я такой же человек, как и ты.

— Нет! И если ты думаешь, что я хоть на секунду об этом забуду, купившись на вот это дерьмо, — обвожу рукой шикарные интерьеры, в которые меня поместили. — То ты ошибаешься. Я никогда с тобой не лягу. Ни за что. Я лучше уйду под землю и буду жить с нижними, чем соглашусь на то, что ты предлагаешь.

— Я не предлагаю, Теона. Я беру то, что мне по праву принадлежит, — цедит Вик. — Жаль, что выходя на протест, ты даже не удосужилась прочитать текст Закона, против которого выступаешь.

Мои щеки вспыхивают. Я читала! Может быть, не так внимательно, как сделала бы, знай я, что мне самой придется с этим столкнуться, но все же!

— Акт приоритетной совместимости, — произносит он, наконец, — содержит дополнительный протокол для случаев особо редкой генетической совместимости. Поскольку ты — мой единственный вариант, я обязан оформить с тобой отношения.

Я моргаю. Медленно. Как будто боюсь, что от движения ресниц трещина в моей реальности пойдет дальше… глубже…

— Какая честь! Пожалуй, я откажусь.

— Ты не можешь отказаться, — безжалостно замечает мой суженый.

Виктор

— Тор, задержись… — звучит в ушах голос Первого консула. Я торможу, пропуская к выходу из конференцзала присутствующих на совещании советников. Низшие ошибаются, думая, что мы забыли нормальную речь. Всё мы помним. Порой даже приятно перекинуться парой слов с умным человеком, хотя общение посредствам передачи мысли гораздо быстрее и эффективнее.

Ха-ха. Шутка. Кому это надо?

Просто так Владимир дает понять, что я у него на особом счету. И одним только этим добавляет веса моим приказам, которые, впрочем, и так никто не берется оспаривать.

Да и Тором меня зовут только те, с кем я на короткой ноге.

Для всех остальных — подчиненных и просто знакомых — я Виктор Грей. Главнокомандующий силами стабилизации Виктор Грей, если уж совсем точно.

Двери зала закрываются за последним советником, и пространство, в котором остаемся только мы с Гориным, сразу же перестраивается. Глушатся остаточные сигналы, отсекаются лишние каналы передачи данных. Тишина становится плотной, почти физически ощутимой. Такой тишине не грех доверить серьёзные разговоры. Но Первый консул не торопится начинать. Вместо этого он подходит к панорамному окну, сцепив за спиной руки, и устремляет взгляд вдаль. Я остаюсь стоять там, где стоял.

— Мне опять на тебя жаловались, — говорит, наконец, Владимир. — Убеждали, что ты и в этот раз действовал слишком жестко.

— Не более, чем того требовала ситуация, — парирую я. — Не подавили бы восстание в контуре одного квартала, оно бы перекинулось дальше.

— Вот что мне нравится в тебе, Тор. Ты никогда не сомневаешься в принятых решениях.

— Я все просчитал, — пожимаю плечами, не совсем понимая, о каких сомнениях идет речь, если нынче любой дурак может просчитать исход любого события с вероятностью девяносто девять процентов. Ну, или, по крайней мере, тот, кому хватило ума настроить свою ИИшку на что-то толковое, а не спускать ее ресурсы зазря.

— И снова мы возвращаемся к набившему оскомину вопросу…

— Это к какому же?

— Ты давно вышел за рамки полномочий, предусмотренных твоей должностью.

Я подхожу ближе к Владимиру и так же, как он, перевожу бесстрастный взгляд на расстилающийся под ногами город. Сверху он выглядит почти спокойным, но я знаю, что это впечатление обманчиво. Любая система кажется устойчивой, если смотреть на неё издали.

— Кажется, всех это устраивает. Или я чего-то не знаю?

— Дариан доживает свои последние дни. Скоро кресло министра внутренней безопасности освободится. И когда его место займет, например, генерал Ли… Никто не станет терпеть твое самоуправство, — разъясняет мне очевидное Первый консул и тут же меняет тему: — Как там продвигаются поиски твоей пары?

— Я ее нашел.

Владимир резко оборачивается. Неужели мне удалось его удивить? Не верится. А вот же…

— И ничего мне не сказал! — журит по-отечески.

Видно, я и правда много сделал для человечества, раз он и это спускает с рук.

— Там все сложно, — морщусь.

— А кому сейчас легко? — философски пожимает плечами Горин и, снова сцепив за спиной руки, поворачивается лицом к городу.

— Теона отказывается оформлять наши отношения.

— Она душевно больна? — на полном серьезе уточняет Владимир.

— Нет. Но она отрицает закон. И не желает ему подчиняться.

По комнате прокатывается громкий смех Первого консула.

— Разве это не смешно, Тор? Твоя пара… И анархистка?

— Лично мне не до смеха, — хмурюсь.

— Понимаю, — кивает Владимир. Его настроение резко меняется. Я отчетливо улавливаю момент, когда наш разговор переходит из почти дружеского в рабочий. Он и я… Мы снова не люди, а функции. — Но я нисколько не сомневаюсь, что ты найдешь подход к кому угодно. Брак даст тебе нужный социальный рейтинг, чтобы претендовать на министерское кресло. Беременность жены практически его гарантирует.

В этом и заключается главный парадокс мира, который мы построили. Я могу достичь каких угодно высот. Стать самым результативным командующим за несколько десятилетий. Я могу гасить бунты, предугадывать вспышки нестабильности, просчитывать поведение толпы и одиночек с одинаковой точностью. Я могу толкать систему вперёд, удаляя из нее слабые звенья, следуя понятной стратегии.

Но этого недостаточно. Потому что на последнем уровне меня один черт обойдёт буквально любой представитель Первого круга, у которого есть потомство. Системе плевать на твои достижения, для нее важно лишь, продолжил ты свою биологическую линию или нет. Ты никогда не станешь по-настоящему высшим, если по дому у тебя не бегает хотя бы один ребенок.

Осознание этого факта выводит меня из себя, хотя мне давно чужды такие примитивные чувства. Не понимаю, почему на вершине иерархии ты один черт должен подгонять себя под какой-то шаблон. Но если единственный способ в него вписаться — это оформить союз, который не имеет ничего общего с выбором, придется работать с тем, что есть. Это даже легко, если помнить о выгоде.

Почему я вообще решил, что Владимир сделает для меня исключение? Если система требует, чтобы я заплатил за министерское кресло такую цену, значит, так тому и быть.

— Понимаю.

— Вот и славно. Надеюсь, официальное уведомление уже отправлено? — Владимир проходится по мне внимательным взглядом. Я развожу руками. — Почему тянешь?

— Для начала ей нужно перепрошить чип. Ее… кхм… поврежден.

— Сделай с этим что-нибудь. И побыстрее. Медики делают все, чтобы продлить Дариану жизнь, но их ресурсы не бесконечны.

На этом наш разговор заканчивается. Прощается со мной Владимир уже посредством обмена мыслями, так ярко окрашивая их в эмоции, что я на прощание трясу головой.

Из кабинета Первого консула выхожу с тем же выражением лица, с каким вхожу на ковер к начальству после подавления очередного очага нестабильности. То есть с лицом, на котором эмоции отсутствуют в принципе.

Коридор административного блока встречает меня выверенной тишиной и ровным светом. Здесь всё подчинено одной задаче: не мешать тем, кто принимает решения, выбрать правильное.

Я делаю несколько шагов, когда ощущаю чужое присутствие.

— Тор, — раздаётся сбоку.

Марк.

Я чуть притормаживаю, давая другу возможность подстроиться под мой темп. Он единственный, кто не воспринимает это как демонстрацию превосходства. Мы знакомы слишком давно, чтобы играть в подобные игры.

— Что-то долго тебя песочили, — замечает он.

— Почему сразу песочили?

— Потому что выглядишь ты так…

— Как?

— Будто тебя хорошенько взгрели, — хмыкает приятель. Я останавливаюсь. Он тоже.

— Уж кто бы говорил. Дома что? — отвечаю внимательным взглядом, тем самым давая понять, что ему нет нужды держать передо мной лицо.

— Ничего нового, Тор. Этой суке нравится власть, и она ей по полной пользуется.

Марк ничего больше не говорит, но мне и не надо. Я и так знаю, что он имеет в виду. Как и я сейчас, он в свое время тоже был вынужден связать судьбу с женщиной, которая изначально имела с ним мало общего. К счастью, она была не единственной ему подходящей парой, и ему не пришлось жениться. Что, впрочем, не избавило Марка от проблем. Потому что Ирма оказалась одной из тех, кто очень быстро понял, какие выгоды сулит ее положение. Она нашла брешь в системе и со временем научилась виртуозно ее использовать себе во благо.

— Она счастлива, — глухо добавляет Марк после паузы. — По-настоящему. Господи, да она вытащила гребаный счастливый билет! Пятый круг, Тор. Она бы там сдохла. А теперь у неё дом, доступы, охрана, статус. И двое детей как универсальное средство давления...

Удивляет, что Марка так сильно прорвало. Я же в курсе его ситуации, да и Закон о защите репродуктивных пар мне знаком наизусть. Права женщин, родивших более одного ребенка, расширяются экспоненциально. Мне не нужно разжевывать, в каком дерьме оказался мой друг по воле этого самого закона. Но он почему-то все говорит и говорит, глядя куда-то в сторону.

— А моя жизнь похожа на ад. — Я вынужден терпеть все ее капризы и исполнять все прихоти, чтобы не дать ей повода ограничить время моего общения с детьми.

— Этот закон нужно доработать.

— Да... Я все для этого делаю. Вот ты злишься, что до сих пор не обнаружил свою пару… Но если хочешь знать мое мнение — это лучшее, что с тобой случилось. Ни одна должность не стоит того. Уж поверь моему опыту.

Мы продолжаем идти. Коридор мягко перестраивается под наш маршрут, убирая служебные ответвления и подводя нас к выходу из резиденции, как тут в меня прилетает мощной ментальной волной.

— Эй! Марк, твою мать. Какого хрена?

Трясу головой, не успев увернуться от всплеска его тяжелых, вязких как дым эмоций… Тут и усталость, и раздражение, и постоянное фоновое напряжение, к которому Марк, судя по всему, давно привык и перестал считать ненормальным. Все это в принципе можно стерпеть, но только не оглушающую черную ненависть.

— Прости, — кается друг, растирая переносицу. — Вырвалось.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, хотя ответ очевиден.

— Нет, — честно отвечает Марк. — Но это уже давно не новость. Да и что есть порядок?

Он возобновляет движение, и теперь уже мне приходится подстраиваться под его шаг.

— Если тебе станет от этого легче, то я тоже, похоже, влип.

Глаза Марка округляются. Он «трогает» мою ментальную заслонку. Я нехотя «скармливаю» ему то, что считаю нужным, но так… далеко не все. В этом мире нет человека, которому я бы мог полностью открыться. Так что — это максимум.

— О, нет! Нет… Ты серьезно решил в это вписаться?!

— А какие у меня варианты?

— Да просто откажись ты от своих планов на министерское кресло! Вот увидишь, через год-два мы можем добиться отмены этого идиотского закона, и тогда перед тобой распахнутся все двери!

— Он не идиотский, Марк. Если бы не он, мы бы все на хрен вымерли.

Это тот спор, о который в Совете сломано столько копий, что так сразу все и не расскажешь. Обсуждения длились не один десяток лет. В конечном счете, путем больших компромиссов, текст был принят в том виде, в каком он и существует.

— Мы и с ним вымрем.

— Об этом еще рано судить.

— Значит, ты уже все решил? — качает головой. — Поверить не могу.

— Будешь моим свидетелем?

— Зачем тебе свидетели? Она бегом побежит к алтарю.

— Нет. Она из отрицающих…

— Все они из отрицающих, пока не поймут, какие возможности перед ними открывает Первый круг, — устало вздыхает Марк.

— И все же. Я вынужден повторить свой вопрос.

— Я засвидетельствую ваш брак. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Мы доходим до последней ступеньки, когда на дорожке одна за другой появляются моя тачка и тачка Марка. Прощаемся. Включаю автопилот, хотя обычно я люблю вести сам, сейчас мозги забиты всякой ерундой, и лучше будет не отвлекаться.

Марк не понял главного. Я бы рад был, чтобы мне досталась корыстная стерва. Это лучше, чем низшая с принципами. Потому что стерва сама бы с радостью бросилась выполнять свою функцию, эту же… Мне придется жестоко ломать.

Хочу ли я этого? Нет. Есть ли у меня выбор? Его нет тоже.

Я просчитываю в голове все возможные варианты. И каждый следующий, кажется, хуже предыдущего. Ну, не начинать же мне за ней ухаживать, как рекомендует глобальный разум? Во-первых, мне это совершенно не интересно. Во-вторых, на это тупо нет времени. Я откидываюсь на спинку сиденья, безраздельно доверяясь автопилоту, и перевожу взгляд в окно, за которым проносятся неоновые огни столицы.

О, да. Со стервой мне бы было гораздо проще. Со стервой можно было бы построить идеальный союз. Функциональный. Эффективный. Комфортный.

А Тея… Тея — ходячая проблема. Я не понимаю таких, как она. Она не хочет видеть открывающиеся перспективы. Мне вообще сложно понять, что у нее в голове. Она же низшая. И, тем не менее, мне придется. Если я не хочу ее насиловать каждый раз. И потом всю ее беременность отслеживать каждый шаг, чтобы она чего-то с собой не сделала.

Выхожу из машины, дверь за мной с тихим щелчком закрывается. В ячейке меня дожидается заветный девайс, о чем я получил заблаговременное извещение. Кручу его в руках. Решение принято. Осталось только довести дело до конца.

Иду прямиком к Теоне. Она сидит у себя в комнате, привалившись к стене спиной и обняв колени.

Достаю из кармана небольшой плоский футляр и протягиваю ей.

— Мне от тебя ничего не надо.

— Даже твой чип?

Ох, как же стремительно она вскакивает. У нее дрожат руки, как у пропащей алкашки. О, да. Это самая большая зависимость из всех существующих и существовавших.

— Я отдам его, только если ты скажешь мне да.

Тея

Я смотрю на футляр в его руке и больше ничего… совсем ничего не вижу. Угол зрения сужается, оставляя мне лишь одну точку фокуса. Остальное пространство в секунду превращается в мир теней. Комната теряет границы, фигура Вика — четкие очертания, остаётся только он — маленький, плоский, почти невесомый предмет на его ладони.

Машинально тянусь к нему, чувствуя себя так, будто кто-то выдернул из меня последний стабилизатор. Система, которая и так держалась на честном слове, начала рушиться. Внутри поднимается странная дрожь… Горячая и липкая. Но я дрожу от нее натурально, как от озноба. Она расползается от солнечного сплетения вверх, перекидывается на горло и челюсть, заставляя едва заметно стучать зубами.

Чувствую, как ускоряется, скачет, сбивается пульс. В ушах нарастает низкий гул. Я забываю о том, что нужно дышать. В легких горит изрядно задержавшийся воздух.

Тянущаяся к футляру рука живет своей жизнью. Пальцы позорно дрожат. Я на миг сжимаю их в кулак, чтобы не выдать себя окончательно. Бесполезно. Мое тело буквально орет: «Отдай!».

Я и не подозревала, насколько глубоко это во мне. Пока чип был просто отключён, это ощущалось как потеря комфорта, как тяжёлая болезнь вроде отступившей перед человеческими технологиями деменции. Но сейчас, когда он рядом, когда я знаю, что он здесь, в нескольких шагах, меня накрывает понимание масштаба. Это не удобство, как нас всех заверяют. Это опора. Каркас. То, на чём держится моя личность. Мое сознание… Или я все-таки преувеличиваю?

Попробуй разбери, когда мысли путаются! В голове вспыхивают обрывки воспоминаний, чужие лица, маршруты, цифры, адреса, события, которые я не могу удерживать в памяти долго. Без чипа всё это больше напоминает хаос. Чип дает нам доступ к глобальному интеллекту. Да, на своем уровне, определенном кругом, к которому ты относишься, но все же дает! Я всегда думала, что это какие-то крохи, которые нам ссыпают с барского стола высшие, а теперь понимаю — нет. Это такой массив данных, с которым человеческий интеллект никогда не сравнится.

В каком-то полубреду я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Осознаю это, только когда расстояние между нами с Виктором сокращается до неприличного. Он не двигается, наблюдая за моими действиями с любопытством повернутого на своей идее профессора.

Мне хочется выхватить футляр из его рук — и плевать на последствия. Плевать на законы, на него, на всё. Я хочу вернуть себе свое «я»...

— Это да? — раскатистый голос Вика заставляет вздрогнуть. Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Боль немного проясняет сознание, но ненадолго.

Я поднимаю на него взгляд. Мир вне чипа все еще не существует. Мне приходится приложить усилия, чтобы сконцентрироваться на чем-то другом. И осознать, что он держит часть моего сознания на ладони. Буквально. Возможно, его большую часть. Колени подгибаются, ладони становятся влажными. Сердце ускоряется, разбавляя выброшенную в кровь конскую дозу адреналина.

Смотрю на крупные пальцы Вика. Почему-то кажется, они так небрежны! Будто в них не ключ от моего сознания, а что-то неважное. Для меня же это память, навигация, связь, защита, фильтры, контроль боли, контроль страха, словом… контроль реальности. Это долбаная часть меня! Без которой мои мысли становятся заторможенными и липкими, как потока.

Я ненавижу себя за то, что тянусь к нему взглядом. За то, что внутри поднимается отчаянное, почти унизительное желание. Вернуть чип, чего бы мне это ни стоило. Сейчас. Немедленно. А ведь он-то как раз всё видит. Как я бледнею, как дергается уголок рта и расширяются зрачки. У него, в отличие от меня, с чипом все в порядке.

В отчаянии вскидываю ресницы, сквозь слезы глядя в глаза своему мучителю.

— Теона, если ты откажешься — это ничего не изменит. Ты все равно выполнишь свой долг. Только без чипа.

Все так! Я это понимаю. По-ни-маю! Ясно?

— Черт с тобой! Дай сюда…

Рывком выхватываю у него из рук заветную коробочку. Осторожно кончиком дрожащего пальца вынимаю крохотную полупрозрачную пластину и прикладываю к виску.

Господи, я правда думала, что мы чем-то отличаемся от избранных Первого круга. Думала, мы лучше, человечнее. Как же я ошибалась! Мы давно стали биороботами. Без этой маленькой примочки мы… просто никто. Впрочем, сейчас плевать даже на это. Я в эйфории и даже думать не хочу ни о чем другом!

Жду боли. Жду укола, жжения, вспышки, чего-то резкого и неприятного, что ознаменует момент возвращения. Но вместо этого приходит лишь тишина. А потом меня будто потоком сносит. Мой мир, собираясь слой за слоем, обретает привычный вид. Я вдруг понимаю, где нахожусь, под каким углом падает свет, сколько метров до двери, и какая температура в комнате с точностью до десятых. Мысли перестают скользить, как по мокрому стеклу, и плотно сцепляются друг с другом. Я чувствую, как выравнивается дыхание, как сердце сбрасывает бешеный темп и входит в привычный ритм.

Это… хорошо. Нет. Это великолепно.

Меня накрывает волной облегчения такой силы, что на секунду темнеет в глазах. Я прикрываю их, позволяя этому состоянию затопить всю меня под завязку. Тепло разливается по позвоночнику, уходит в плечи, в шею, в затылок. Я снова цельная. Да… Да, это я!

Губы сами собой растягиваются в мечтательной улыбке. Дрожь сходит на нет.

— Спасибо, Вик…

Он едва заметно приподнимает бровь.

— Как ты меня назвала?

— Вик… Виктор. Нет?

— Близкие зовут меня Тором.

Да плевать мне. Хоть чертом лысым. Впрочем, Тор… Это смешно. Он сам придумал назваться богом грома и молний?

— Выбери и закажи платье. Завтра пройдет церемония. Ты должна выглядеть подобающе случаю.

Черта с два. Завтра я свинчу — только меня и видели. Но ему об этом знать не обязательно.

— И сколько же твоих денег я могу на это потратить? — улыбаюсь, испытывая что-то сродни эйфории. И именно в этот момент что-то царапает...

— Ни в чем себе не отказывай.

Царапает едва заметно, да… Как несоответствие в знакомом интерфейсе. Я машинально тянусь к картам — и не нахожу привычного слоя. Есть основные маршруты, разрешенные зоны, общественные контуры, очевидно, доступные лишь для людей Первого круга. Но нет ответвлений. Нет серых коридоров, нет теневых переходов, которыми пользовалось Подполье.

Я хмурюсь. Пробую еще раз. Меняю запрос, углубляюсь, ухожу в ассоциации, в старые метки, в обходные узлы. Ничего. Абсолютно.

Сердце делает короткий, неприятный скачок.

Связь. Я тянусь к каналу, который всегда был со мной, но натыкаюсь на глухую, идеально ровную стену.

Нет. Нет-нет-нет!

Тяжело дыша, вскидываю ресницы.

— Ты… — начинаю я и замолкаю, снова погружаюсь внутрь. Проверяю доступы. Анализирую ограничения. Карты урезаны. Коммуникации фильтруются. Любые попытки выхода за периметр фиксируются. А еще, кажется, на мне установлен маяк.

— Ты… — повторяю, бессмысленно шевеля губами. — Ты следишь за мной, — замечаю тихо.

— Я обеспечиваю твою безопасность, — отвечает он ровно.

— Мою или свою?! — завожусь я.

— Сейчас это одно и то же.

С силой сжимаю зубы. Где-то внутри поднимается волна злости, но она вязнет, не доходя до поверхности. Ей не дают набрать мощь невероятное облегчение и бесконечная радость от того, что я снова думаю ясно. Что моя ИИшка со мной. Пусть и в такой урезанной версии.

— Ты не имел права, — говорю я скорее по инерции.

— Имел, — спокойно возражает он. — И воспользовался. Я воспользуюсь всеми правами, которые мне даны.

От его низкого рокочущего голоса у меня на руках выступают мурашки. А от взгляда… Становится ужасно не по себе. Уж слишком он… Нет-нет, не похотливый, что было бы даже объяснимо, учитывая все сказанное им выше. Сосредоточенный. Будто он не просто на меня смотрит, а удерживает в поле внимания целиком, без остатка, как задачу, которую нельзя выпускать из расчетов ни на секунду. Вик… Ладно, Тор — ему это имя идет и впрямь больше, выглядит по-настоящему поглощенным... мной.

Что ж. Тут мы на равных. Я, наверное, тоже здорово на него пялюсь, ведь без чипа я на него смотрела как сквозь слой мутного стекла. А сейчас это стекло убрали. Чип работает. Фильтры настроены. Моя реальность будто… выкристаллизована.

Я впервые вижу его без помех.

Лицо его — это сплошь резкие линии. На нем даже есть следы возраста, который Тор не пытается скрыть, хотя сейчас за этим не встанет. Между бровей пролегла складка. В уголках глаз — лучики морщин. Скорее от привычки щуриться, чем от обыкновения улыбаться. Я вообще не могу представить этого мужчину смеющимся.

Он стоит слишком близко. Но замечаю я это только сейчас. Раньше расстояние не имело значения — все равно между нами зияла пропасть. А теперь… Теперь я его присутствие воспринимаю совсем иначе.

И запах. Я чувствую, как он пахнет. А пахнет он как город после дождя… Город, в котором металл утопает в зелени. Этот аромат оседает где-то глубоко внутри, вызывая странное, совершенно неуместное волнение.

Меня бросает в жар.

Я делаю микроскопический шаг назад, и он это замечает. Его взгляд темнеет еще на полтона. Он будто внушает мне — ты моя, ты под контролем, тебе не уйти. Не потому что он этого хочет. Потому что иначе не может быть.

У меня перехватывает дыхание. Сердце вновь ускоряет бег, но уже не так, как минуту назад. Это не ломка и не паника. Это что-то другое. Смешанное. Противоречивое. Тело реагирует быстрее, чем разум успевает отследить, что с ним происходит.

Меня злит это. И пугает. И… сбивает с толку.

Я хочу отвернуться — и не могу. Он будто держит меня этим своим спокойствием, отсутствием резких движений, уверенностью в том, что я никуда от него не денусь. Да и куда мне деваться, если этот изверг покромсал мой чип?! А теперь еще хочет сказать мне что-то ментально. Ну. Уж. Нет. На таком уровне я его даже по безопасным каналам пускать не хочу. Мало ли какую гадость он еще сделал… И какие вредоносные программы установил.

Я отклоняю его запрос. Он как-то странно дергает левым краешком губ.

— Так вот. По поводу платья… И другой одежды. Закажи себе все, что нужно. На твое имя открыт счет. Думаю, нам не помешает провести немного времени вместе, узнать друг друга получше… Раз ты не хочешь меня впустить.

В мое сознание? Ага. Сейчас. Только шнурки поглажу. Для маргиналов вроде меня это абсолютно непонятная придурь высших. Пусть они знакомятся как угодно, экономя свое бесценное время, а я пас.

— И что же ты предлагаешь?

— Хочу познакомить тебя со свидетелем.

— Он работает на тебя?

— Нет. Он занимает пост советника в министерстве юстиции. Борется за права таких, как ты.

— Пф… — закатываю глаза, давая понять, что я ни на грамм ему не поверила. А Тор продолжает: — Думаю, вам будет о чем поговорить. Ну, а если нет — хотя бы посмотришь, как живет его репродуктивная пара.

Видно, устав от пустой болтовни со свой рабыней, Тор разворачивается и, не прощаясь, уходит. На меня мгновенно наваливается тишина. Я ещё несколько секунд тупо смотрю на место, где он стоял секунду назад, а потом резко выдыхаю. Колени подгибаются, и я сажусь прямо на край кровати.

Одежда… Мне надо заказать одежду.

Я вызываю интерфейс и покупаю первое, что попадается в поле зрения: бельё, брюки, платье, обувь. Не глядя. Лишь бы поскорее справиться с этой задачей, которая многократно усложняется тем, что выбор у меня теперь поистине грандиозный!

Справившись, тут же проваливаюсь в настройки. Зарываюсь в ограничения, в протоколы. Ищу бреши. Лазейки. Ошибки. Но система отлажена идеально. Любая попытка обойти фильтры тут же аккуратно гасится. Я бьюсь с системой несколько часов кряду, но добиваюсь лишь того, что у меня дико начинает болеть голова. Твою мать!

Открываю дверь на террасу. Падаю на шезлонг. Пью пропитанный ароматом сирени воздух, на всю катушку используя свой доступ к благам Первого круга. Что-то же должно скрасить кошмар, творящийся в моей жизни?

— Госпожа…

Вскакиваю, впервые услышав робота-помощника.

— Да?

— К вам курьер.

Господи, когда закончится этот бесконечный день?

Виктор

Я просматриваю сводки по восточному контуру, когда дверь в кабинет распахивается без предварительного запроса. Ах, да… Я же сам дал доступ Тее к своему дому. Наверное, надо будет внести дополнительные ограничения. Вот о чем все мои мысли, когда я поднимаю взгляд… И все они, как одна, выветриваются из моей головы напрочь.

Как я и думал, Тея стоит на пороге. На ней темно-синее вечернее платье с открытыми плечами, лиф которого подчеркивает ее тонкие ключицы. Ткань мягко облегает фигуру. Волосы убраны. Макияж почти незаметен, но ее глаза светятся ярче обычного.

Далеко не сразу понимаю, что именно меня зацепило. А поняв, даже поначалу не верю. В конце концов, я видел и гораздо более красивых женщин. Быть может, дело в том, что сейчас Тея выглядит как представительница Первого круга, и отрицать то, что эта женщина — моя пара, уже вряд ли получится.

Моя… Я перекатываю это слово на языке, задерживаясь на ней взглядом дольше, чем следует. И именно поэтому пропускаю начало ее сбивчивой тирады.

— …и ты даже не посчитал нужным предупредить меня?!

Я моргаю.

— Повтори.

Она делает шаг вперед. Щеки пылают.

— Ты провел первый этап процедуры без моего согласия!

Теона впрыскивает в меня свое раздражение. Я приоткрываю канал. «Процедура приоритетного союза: этап 1 подтвержден», — вкладывает мне в голову сообщение, полученное от системы. А-а-а… Вот почему у нее буквально дымится плата…

— Ты же сама ее подтвердила.

— Что?! — голос Теоны взлетает еще на несколько октав. — Я ничего не подтверждала!

— Ты приняла мой подарок.

Она застывает, хлопая глазами.

— Чип? — уточняет хрипло.

— Платье. Счет. Доступ к средствам. Это считается добровольным подтверждением нашего союза. Система автоматически считывает это как согласие и проводит первый этап.

На секунду в ее глазах появляется растерянность, но потом ярость возвращается.

— Ну, во-первых, я знать не знала об этом правиле! А во-вторых, что мне нужно было сделать? Не принимать его? У меня не осталось даже моей одежды!

— Это твои проблемы, — отвечаю ровно.

Ее губы приоткрываются.

И именно в этот момент приходит уведомление.

Вспышка в публичном контуре. Просматриваю новостной поток. Теона занята тем же. Ей требуется чуть больше времени, чтобы докопаться до выделенного крупным шрифтом заголовка:

«Главнокомандующий силами стабилизации Виктор Грей, наконец, обрел свою репродуктивную пару».

Еще ниже:

«Теона К… уже получила статус предварительного включения в Первый круг и предложение руки и сердца».

В кабинете становится тихо.

— Что… это… значит? — ее голос больше не звучит агрессивно.

— Это значит, — отвечаю я, — что ты официально вошла в Первый круг на этапе предварительного союза.

— Я не хочу быть здесь, — говорит она тихо.

Я встаю из-за стола. Подхожу ближе. И повторяю в который раз:

— У тебя нет выбора.

— Ты сделал это специально, — шепчет она. — Чтобы перекрыть мне все пути к отступлению!

— Теона, у тебя их и так не было. Чем быстрее ты с этим смиришься, тем лучше будет для нас обоих.

Ее губы дрожат. Она что… Так и есть. Вот-вот заплачет. Чтобы этого не допустить, спрашиваю у ИИшки, как лучше поступить в такой ситуации. Ответ приходит мгновенно. Серьезно, что ли? Да ну нет! Кто-то еще ведется на это в реальной жизни? Меня заверяют: ведутся, еще и как. Но даже тогда мне приходится поднапрячься, чтобы из себя выдавить:

— Тебе очень идет это платье.

Глаза Теоны округляются. Она явно не ожидала такого поворота. Я бы мог собой даже гордиться, если бы она не фыркнула:

— Зря стараешься.

Поняла, кто меня надоумил? Занятно. Думает, я сам ни на что не гожусь? Это не так. Просто это дерьмо не в моих интересах. И все. Хотя выглядит она и правда великолепно.

— Тебе идет это платье.

— Слишком откровенное.

— А ты не видела, что покупаешь?

— Нет, я ткнула в первое попавшееся!

Глаза Теоны мстительно сверкают.

— Ты же не меня этим наказываешь, — хмыкаю я. — Если бы вместо платья ты купила саван, то пошла бы в нем.

— Намек на то, что мне лучше сразу удавиться?

— Никаких намеков. Я тебе прямо и не в первый раз говорю: смирись со своим положением. Так будет лучше для всех.

Теона хмурится. В отчаянии сжимает кулаки, из чего я делаю вывод о том, что она ни за что ко мне не прислушается.

— Я попрошу оставить меня на четверть часа. Перед выходом нужно доделать кое-какую работу.

Теона уходит, гордо задрав голову. Из-за слишком узкого подола, предусмотренного в платье, она не может идти нормально и семенит, разнузданно виляя задницей.

Я машинально облизываю губы, не совсем понимая, почему так на это реагирую. А потом как понимаю… А! О…

Возвращаюсь к работе, усилием воли выбросив эту странную женщину из головы. Ровно через пятнадцать минут сворачиваю переписку с замом и выхожу в коридор. Теоны нет. Отсылаю ей мысленное сообщение, но, кто бы сомневался, у нее стоит блок.

— Теона! — ору на весь дом. — Нам пора выходить.

Голос прокатывается эхом по полупустым комнатам. Так странно. Этот дом такого еще нет слышал.

В ответ на мой зов — ни-че-го. Ни шагов, ни шороха ткани, ни характерного всплеска присутствия в общем контуре. Я замираю, прислушиваясь. Глупо. Если бы она решила устроить какой-нибудь саботаж, я бы это уже почувствовал. Сигнал отзывается мягкой точкой на периферии восприятия — она дожидается меня в холле. Мог бы и догадаться!

Теона стоит у панорамного окна. Спина прямая, но подбородок опущен, будто она идет не на встречу с моими друзьями, а на расстрел.

Я же снова ловлю себя на том, что буквально не могу отвести от нее глаз. Это раздражает.

— Пойдем! — велю, отсекая все ненужные мысли. Но где там… В машине мы с ней сидим так близко, что отстраниться не получается. Дверь закрывается, и пространство сужается до нескольких квадратных метров. Я задаю маршрут, отключая автопилот. Машина мягко трогается.

Веду носом, почувствовав непривычный для моего авто аромат. Мозг подсказывает, что так пахнет Тея. И это что-то чистое, теплое, солнечное. Оно заполняет салон постепенно. Я машинально задерживаю дыхание. Это категорически мне не нравится. То есть запах — да, очень даже. А происходящее — нет.

Я видел, что происходит с Марком. Как бы он ни проклинал Ирму — стоило ей войти в помещение, его эмоциональный фон менялся, как у дикого зверя в период гона. Он впал в натуральную зависимость от своей пары и даже не осознает этого. Такая слабость кажется мне недостойной мужчины. Если бы у них было все хорошо, я бы, возможно, смог это как-то для себя объяснить. Но учитывая ситуацию Марка… Не могу ни объяснить, ни принять. Хотя это, конечно, его, и только его дело, для себя я решил так: если что — я уж точно не допущу подобного.

Что для меня важно? Функциональность. Контроль. Чёткие границы. И никакой путающей все карты химии. Но какого-то черта сейчас моё тело реагирует быстрее, чем я успеваю это пресечь.

Я ощущаю исходящее от ее тела тепло. Мы почти не касаемся друг друга, но между нами устанавливается странная, необъяснимая близость.

— Это согласие… — выдергивает меня из мыслей ее нежный голос.

— Да?

— Я же могу его и забрать.

— Вижу, ты, наконец, озаботилась прочитать Акт?

— Я его читала! И ты пытаешься сменить разговор.

— Он не имеет смысла. Мы все равно поженимся завтра. Хочешь ты того, или не хочешь. В последнем случае наш союз просто зафиксирует Марк.

— Так вот зачем ты меня к нему тащишь!

— Я этого не скрываю. Но та причина, которую я озвучил, тоже имеет место.

— Ах, да. Есть еще его репродуктивная пара… Вряд ли мы подружимся.

— К этому я и не стремлюсь. Ирма не та женщина, с которой я бы тебе советовал подружиться.

— Тогда зачем ты нас вообще знакомишь? — возмущается Теона.

— Увидишь ее — поймешь.

На тот момент не то чтобы я был в этом уверен…

— Тор… — Марк выходит из дома, стоит нам с Теоной припарковаться.

— Теона. Моя невеста.

— Тея… — поправляет меня. — Это все равно что Тор, такое же сокращение. И я не знаю, что тебе мешает называть меня так, как я привыкла.

Марк сощуривается, осторожно прощупывая Теону. Кривит губы. Мне кажется, я догадываюсь, что его так сильно сбивает с толку. Марку кажется, что напускная бравада Теи — наглость, которой у той же Ирмы хоть отбавляй. О, нет. Это другое. Но в любом случае это надо пресечь.

— Мой друг Марк Стейтмэнт.

— Очень приятно.

— Проходите. Располагайтесь. Я отойду на минуту.

Мы остаемся одни очень вовремя. Я стучу по виску, заставляя Тею все же принять от меня сообщение. Она нехотя подчиняется. Мне очень жаль, что Теона вынуждает меня показать, что с ней будет, если она еще хоть раз позволит себе заговорить со мной в таком тоне на людях.

В голубых, как море, глазах Теоны мелькает испуг. Она отшатывается от меня, облизав губы.

— Ты должна понять. Я занимаю настолько высокую должность, что моей жене просто недопустимо подрывать мой авторитет.

— То есть… То есть я должна помалкивать обо всем, что мне не нравится? — вскидывает подбородок Теона. Тот у нее дрожит. Она трясется, как долбаный заяц. А все равно не сдается. В любом другом мне бы эта смелость даже понравилась.

— Нет. Обо всем, что тебе не нравится, ты можешь сообщать мне приватно. И я даже обещаю, что обязательно тебя выслушаю.

— А потом все равно поступишь по-своему! — поджимает губы.

— Не могу знать. Это зависит от конкретной ситуации.

— Дядя Тор! — прерывает наш разговор симпатичный парень лет четырех.

— Привет, Девид. Как дела? Как твоя сестренка?

Мальчик восторженно замирает, вываливая на меня все свои мысли сразу. Господи, я привык быстро соображать, но скорость процессов в детской голове поражает даже мое воображение.

— Воу-воу-воу, сын. Тор не один. Голосом, пожалуйста. Это повысит твой социальный рейтинг.

Девид хмурит брови. Он бы, может, и рад что-то сказать, так ведь нечего. Все что мог, он мне уже поведал. Ободряюще ему улыбаюсь. И впервые за всю свою жизнь разрешаю себе подумать о том, что совсем скоро на месте Девида может оказаться мой собственный сын.

— Привет, Тор. Здравствуй, Тея, — доносится до нас голос Ирмы. Тея резко оборачивается. Пытается скрыть свой интерес, но у нее ничего не выходит. Я вижу, с какой жадностью она разглядывает то ли саму Ирму, то ли ее богатые одежды. Которым наряд моей половины явно проигрывает.

— Где Аня? — вклинивается в разговор Марк.

— С няней, — мягко улыбается Ирма. — Большим преимуществом рождения детей от высших является то, что их всегда можно спихнуть на прислугу.

— Ирма! — рявкает Марк. Но прежде я успеваю заметить, как брезгливо поджимаются губы Теи. Выходит, поведение Ирмы ей тоже не по душе? Пытаюсь понять, что по этому поводу чувствую. С одной стороны, ничего плохого я в таком отношении к детям не вижу. С другой, множество исследований говорят о том, что именно отношения с мамой формируют характер ребенка. Да и на счастливые семьи, как ни крути, всегда приятнее смотреть, чем… на что-то подобное.

— Ты же хотел, чтобы я рассказала Тее о прелестях своего положения? — невинно хлопает длинными ресницами Ирма.

Марк скрипит зубами. И резко меняет тему:

— Может, чая?

— Да, конечно, — соглашается Теона.

Мы перемещаемся в гостиную. Поскольку за интерьер здесь отвечала Ирма, он поражает роскошью. Теона явно впечатляется. Ирма хохочет:

— Что скажешь? В Пятом кругу такого не увидишь? — подмигивает.

Тея молчит. Я выбираю кресло сбоку. Теона садится рядом со мной, но на максимально возможной дистанции. Чай разливает робот.

— Меня вытащили из Подполья. И да, действительно, там такой роскоши не встретить.

— Может быть, у тебя ко мне есть вопросы? Марк предупредил, что ты в растерянности. Я с радостью обо всем расскажу. Хотя, ей богу, что тут непонятного? Все видно невооруженным глазом, — щебечет Ирма, широко разведя руками.

— Что все? — сощуривается Теона.

— Блага, которые принесло мне мое положение.

— М-м-м. Знаешь, и правда. О чем тут говорить?

— То-то же! Видишь, Марк, у Теи нет вопросов…

— Совсем? — сощуриваюсь я.

— Если только один. Это все, — Теона, прямо как Ирма минутой назад, обводит дом рукой, — сделало тебя счастливой?

Тея

Мой вопрос ничуть Ирму не смущает. Хотя я, признаться, надеялась. Что-то же должно сбить ее с толку. Я просто не верю, что ей может нравиться такая жизнь! Она же мыслящий человек, а не функция. Но… Нет! Ирма в ответ лишь смеется.

— Конечно.

Так легко и буднично, боже мой.

— В несвободе? — уточняю я, не теряя надежды до нее достучаться. Ведь даже пустоголовая дура вроде нее не может не понимать, насколько происходящее с нами выходит за рамки нормы.

Ирма тянется к плечу ухом, разглядывая меня так, будто в надежде забраться в мой мозг.

— Свобода — это иллюзия, Тея. В нашем обществе свободных нет. Ни в Пятом круге. Ни в Первом. Спроси своего жениха…

Я оборачиваюсь к Тору. Не для того, чтобы что-то спросить. А чтобы убедиться, что своим любопытством и расспросами я не перешагнула границ. Впрочем, по его абсолютно бесстрастному лицу понять что-либо сложно.

— У них хотя бы есть выбор, — парирую я.

— Правда? — усмехается Ирма. — Мужчина Первого круга обязан продолжить род. Если выбранная им женщина для этого не подходит, система предложит ему другую. И он точно так же, как и мы, не сможет отказаться. И плевать всем на его чувства, на то, что он, может быть, давно живет в счастливом браке… На все плевать. Закон важнее. Как думаешь, что чувствуют женщины таких мужчин, отпуская своего мужа к другой? Может быть, свободу? — смеется.

Я молчу. Мне нечего на это ответить. Я… Не задумывалась о том, как это выглядит и переживается с той стороны. В груди неприятно тянет. Кажется, я подчистую проиграла эту дуэль. Выходит, Ирма не такая уж и бестолковая?

— Значит, наше счастье теперь — золотая клетка?

— Клетка есть у всех, — пожимает плечами Ирма. — У тебя была цифровая. У меня — социальная. У господина главнокомандующего, — она кивает на все так же молчащего Тора, — карьерная.

Я успеваю только моргнуть, как в гостиную с визгом врывается Девид, а следом за ним — девочка помладше, светловолосая, с туго завязанными косичками. В руках у мальчика — две ракетки для падела и мячик.

— Пап, ты обещал! — выпаливает Девид, подпрыгивая на месте.

Марк выглядит так, будто ему вручили инопланетный артефакт.

— Я… э-э… да, конечно. Сейчас. — Он крутит ракетки в руках, явно не слишком понимая, что с ними делать.

Я неожиданно улыбаюсь.

В Подполье падел был почти национальным видом спорта. Площадки стояли между серыми жилыми блоками, ракетки передавались из рук в руки, мячи латали скотчем. Развлечений у нас было не так много, и мы играли до темноты, до ссадин на коленях, пока не охрипнем!

— Ты умеешь? — смотрю я на Марка.

Он честно качает головой.

— С теорией знаком.

Я фыркаю.

— Теория в паделе бесполезна.

Тор бросает на меня быстрый взгляд. В нем мелькает что-то похожее на интерес.

— Я могу с ним поиграть, — говорю, обращаясь к Марку. — Если ты не против.

— Конечно, — облегченно выдыхает он. — Это устройство подарили Девиду на день рождение в саду. Регулярная игра повышает социальный рейтинг…

— И физически развивает ребенка, — киваю я.

— Пойдем! — Девид тянет меня за руку.

— Только есть правило.

— Какое? — настораживается мальчик.

— На время игры отключаем чип. Иначе будет неинтересно.

В гостиной становится чуть тише.

— Зачем? — хмурится он.

— Затем, что тогда ты сам будешь просчитывать траекторию и угол отскока, потому как не знаешь заранее, куда прилетит мяч. Так появляется самый настоящий азарт. Понимаешь?

Девид колеблется секунду. Потом решительно стучит пальцем по виску.

— Отключил!

Я делаю то же самое.

Мир слегка «провисает». Фон становится менее четким. Внутри сразу возникает ощущение легкой пустоты, но поскольку я в любой момент могу вернуть ощущение контроля, психологического дискомфорта я не испытываю.

Мы выходим на задний двор, где, оказывается, оборудована идеальная площадка для игр — стеклянные борта, ровное покрытие, автоматическая подсветка. Вот бы ее разворотить. В ней же совсем нет жизни!

— Основное правило, — говорю я, вручая ракетку Девиду, — не думать слишком долго.

Он кивает, сосредоточенный до смешного.

Первая подача — криво. Мяч улетает в сторону. Девид смеется, вполне себе как обычный ребенок. Вторая подача — чуть лучше.

Я двигаюсь легко и без цифровой подсказки. Мое тело и так помнит все. Я забываю, где нахожусь, с головой ныряя в игру.

Через пару минут Девид начинает увлекаться. Кричит, когда попадает. Прыгает, когда отбивает сложный мяч. Я хохочу вместе с ним. И вдруг замечаю стоящего чуть в стороне Тора.

Делаю сложную подачу. Девид промахивается и недовольно морщит нос.

— Не злись, — говорю я. — В игре важно проигрывать. Иначе ты не научишься.

— Но я хочу выигрывать!

— Хотеть не вредно.

Мы играем еще минут десять. Потом к нам выбегает маленькая Аня. Я автоматически приседаю, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Привет, — говорю мягче, чем собиралась.

Она смотрит на меня осторожно и так же боязливо протягивает мяч.

Я беру его, легонько подбрасываю, ловлю, возвращаю ей. Она улыбается. Тор всё это время стоит неподвижно. Когда я поднимаю глаза, наши взгляды встречаются. И я вдруг отчетливо понимаю: он видит что-то весьма для себя неожиданное. Неужели сравнивает меня с Ирмой? Похоже на то. Страшно представить, какая в его голове складывается картинка. О, черт! А что я буду делать, если он вдруг решит, что я подхожу для роли матери не только формально, но и по-настоящему… Разве это все не усложнит еще больше?!

— На сегодня хватит, — говорю я, возвращая ракетку Марку. — Иначе завтра руки будут болеть.

Девид протестует, но после внушения отца соглашается, что так действительно будет лучше. Правда, перед этим берет с меня обещание повторить. Я киваю и включаю обратно чип. Мир снова становится кристально четким. Я чувствую, как тяжелый взгляд Тора прожигает мне спину, но не оборачиваюсь. Не хочу видеть, что именно он для себя решил. И так понятно, что я, сама того не желая, совершила ужасную глупость. Я не собиралась производить впечатление. Не планировала демонстрировать, какой из меня выйдет заботливый взрослый. Я просто… играла. Дышала. Жила. Не подумав о том, что для этого чертового биоробота все это выглядело весьма заманчиво.

Если он благодаря своими алгоритмам увидел во мне не только упрямую «низшую с принципами», а и потенциально идеальную мать… всё усложняется. А мне это зачем? Хватит того, что уже завтра я стану его женой. Хочу я того или нет, все пути к отступлению схлопнутся.

Мне бы что-то придумать. Времени осталось совсем немного, а я? Что я сделала за это время? Поиграла в падел. Вместо того чтобы искать лазейки. Бреши. Людей, которые мне смогли бы помочь. Любые варианты.

Стоя посреди чужого ухоженного двора, я вдруг с холодным ужасом понимаю, что ни на шаг не приблизилась к побегу. Ни на один долбаный шаг!

Возвращаемся в дом. Дети уносятся наверх. Марк что-то обсуждает с Тором вполголоса. Я делаю вид, что рассматриваю интерьер, но на самом деле пытаюсь собрать мысли в кучу. Нужно действовать. И быстро.

— Ты выглядишь грустной, — тихо замечает Ирма.

Я вздрагиваю. Не заметила, как она подошла.

— Правда? — пожимаю плечами. — С чего бы это? — иронизирую, не уверенная, что она поймет. Но взгляд Ирмы становится неожиданно цепким.

— А ты и правда не хочешь этого брака, — заключает она.

— Нет, конечно. Я же так и сказала, не так ли?

— Да, но… Я думала, у тебя с Тором своя игра.

— Это какая же?

— Вдруг ты рассчитывала, что он за тобой побегает? Поуговаривает…

Мои брови подлетают вверх. Это даже смешно.

— Думаешь, он бы мог?

— Нет, — хохочет Ирма. — Тор абсолютно непрошибаемый. Но не все это понимают.

— Я не дура, если ты об этом. Высшие меняются только в дешевых бульварных романах.

Ирма ничего не говорит. Задумчиво на меня глядя, она постукивает наманикюренным пальчиком по губам.

— Брака тебе не избежать.

Наверное, в глубине души я это уже понимаю. Просто никак не могу смириться.

— Но если ты в самом деле не хочешь ребенка, есть варианты… — шепчет Ирма, наклонив к плечу голову. Мое сердце пропускает удар.

— Какие?

Она понижает голос ещё на полтона.

— Ну, ты же из Подполья. Там что, не слышали о противозачаточных?

— Конечно, слышали. А что… — я жадно облизываю вмиг пересохшие губы, — В Первом круге можно достать таблетки?!

По спине проходит холодок.

— Ну, конечно, господи. Тут есть что угодно, — продолжает Ирма, посмеиваясь. — Если хочешь, дам тебе номерок одного чудесного мальчика, который помогают женщинам контролировать этот процесс.

— Ты… — я не нахожу слов. — Ты можешь гарантировать, что мне не продадут паль?

Она пожимает плечами.

— А почему, ты думаешь, я не с пузом?

В голове вспыхивают десятки самых разных мыслей. Это незаконно. Это риск. И для здоровья, и если Тор узнает…

— Марк, я так понимаю, не в курсе?

Ирма смотрит на меня долгим взглядом.

— Мужчины знают ровно столько, сколько им нужно. Так что? Тебе дать контакт?

Судорожно сглатываю. Приходится несколько раз откашляться, чтобы выдавить из себя:

— Да! Конечно.

— Тогда запоминай, — тихо велит Ирма и диктует мне адрес для связи. Я несколько раз повторяю тот про себя, не подключая запись. — Это дорого, — добавляет она. — Но теперь у тебя есть счет.

Губы растягивает горькая улыбка. Получается, я выкуплю право не рожать от Тора его же деньгами. В этом есть какая-то своя горькая ирония.

— Спасибо, — шепчу, подняв глаза на Ирму. Она отмахивается.

— Не благодари. Если вдруг что — я ни при чем. Ты поняла?

— Разумеется, — горячо соглашаюсь я. Мне и в голову не придет предать того, кто дал мне какую-никакую надежду. Понятно ведь, что до завтра я никуда не денусь. Но вот со временем я же как-то смогу сбежать? В защите Тора наверняка есть какая-то брешь. А если нет… Я просто дойду до окраины Первого круга, выброшу чип и перемахну за черту.

Из гостиной доносится окрик Тора.

— Теона!

Я вздрагиваю. И поворачиваюсь на звук его голоса.

— Будь добра, открой канал. Хотя бы для меня.

Хочется возразить! Но я сдерживаю этот порыв, решив, что в сложившихся обстоятельствах мне лучше не портить с ним отношений.

— Если дашь мне слово, что не полезешь туда, куда я тебя не пускаю, открою.

— Если твои тайны не нарушают наших договоренностей, считай, я тебе его дал.

Удержать лицо в этот момент, никоим образом себя не выдать — задача не из легких. Но, кажется, мне удается.

— Не нарушают, — выдавливаю из себя.

— Тогда я не буду использовать свои мощности, чтобы обойти твои хиленькие защиты.

— Хиленькие? — усмехаюсь я, вцепившись в возможность сменить тему. — У тебя отличный словарный запас. Как для биоробота.

— Я — человек, Тея. Скоро ты в этом убедишься. Прощайся с хозяевами. Нам пора возвращаться. Завтра сложный день.

Ага. А мне еще нужно связаться с курьером! Ведь его «скоро ты в этом убедишься» — намек на то, что никто не станет меня щадить, откладывая брачную ночь в долгий ящик? Щеки вспыхивают. Устремляю взгляд в пол. Приняв, что побег мне не удастся, наверное, как-то нужно смириться и с тем, что мне не избежать с ним… этого самого. Впервые в жизни благодарю небо за то, что больше не девственница. Что мой первый опыт, каким бы неудачным он не оказался, был по согласию, а не вот так…

Но ничего. Главное, правильный настрой. Не хочу примерять на себя роль жертвы. И не буду. Я справлюсь. В конце концов, это просто тело. Мой же дух ему не сломить. Хотела бы я посмотреть на физиономию Тора, когда он поймет, что его обвела вокруг пальца какая-то дурочка из Подполья. Вот за эту мысль и буду держаться, да… Что бы он со мной не делал. К тому же меня чуть ободряет тот факт, что высшие — не слишком темпераментные ребята. Надеюсь, все сведется к банальной механике. Ругаю себя, что не спросила у Ирмы, как это происходит. С другой стороны, даже представить не могу, чтобы я с кем-то обсуждала что-то подобное.

— Тебе жарко? — приводит в себя глубокий раскатистый голос Тора.

— Да, немного.

— Сделай похолоднее, — велит бортовому компьютеру. — Ты забыла открыть для меня канал, — замечает после короткой паузы.

— Сейчас? Мы вроде бы все обсудили, — ерзаю я.

— Сейчас. Может быть, мне что-то придет в голову насчет свадьбы. Не хочу тебя искать по всему дому, чтобы эти детали обсудить.

Вот дерьмо. Надеюсь, он сдержит свое слово и не станет лезть туда, куда мне не хотелось бы. Киваю и с опаской впускаю его в себя.

Тея

Тор деликатен. Я даже не ощущаю дискомфорта, когда он устанавливает со мной связь. А как только это процедура заканчивается, вообще перестаю его чувствовать. Хорошо… Значит, он и правда не собирается лезть, куда не надо. Ощущаю легкий укол вины за то, что он, в отличие от меня, собирается сдержать данное обещание.

Я же, едва мы возвращаемся домой, тут же открываю продиктованный Ирмой адрес. Сердце колотится так, будто я не противозачаточные собралась заказывать, а пару тонн пластида. Впрочем, не удивлюсь, если использование контрацептивов приравняли к терроризму.

Ответ приходит практически сразу.

«Подтвердите объём. Доставка в течение сорока минут после оплаты».

Сглатываю слюну. У меня есть только один счет. Тот самый, да. Открытый Тором. Осторожно открываю баланс, словно эта осторожность может помешать засечь мой вход. Перед глазами вспыхивают цифры, от которых у людей Пятого круга в зобу бы дыханье сперло. Как осознать, что это теперь моё?

Палец зависает над подтверждением оплаты. Страшно до колик в животе, ведь если Тор захочет прошерстить мой счет, он непременно увидит эту транзакцию. Пусть не сейчас, так позже. Почему-то кажется, что он из тех, кого не так-то легко обмануть.

Но я, наверное, могу перестраховаться? У меня даже есть пара идей, как!

Открываю первый попавшийся магазин и начинаю покупать, все, что подворачивается под руку. Платья. Украшения. Косметику. Домашнюю одежду. Обувь. Все то, на что бы я ни за что не стала тратить деньги еще несколько дней назад!

Заказываю в разных магазинах, с разными временными интервалами, дроблю суммы, добавляю премиальную доставку, отменяю, и оформляю снова. Надеясь, что алгоритмы захлебнутся в этом потоке бессмысленных трат. Наверняка для постороннего наблюдателя это выглядит как каприз новоиспечённой женщины Первого круга. А мне только это и надо!

Между делом оплачиваю таблетки. Эта транзакция настолько незначительная, что почти сразу теряется в череде остальных.

Приход подтверждают коротким уведомлением: «Оплата получена. Ожидайте».

Я выключаю экран и прислоняюсь к стене затылком. Господи. Неужели я и правда это сделала? О, да…

Через сорок минут над террасой раздаётся тихий механический гул.

Я выхожу наружу, стараясь выглядеть максимально естественно. Дрон зависает над перилами — компактный, он почти сливается с окружающим пространством. Из корпуса выдвигается тонкая направляющая.

Капсула бесшумно падает в куст сирени, и дрон тут же уходит.

Я жду ещё несколько секунд в суеверном страхе, что меня прямо сейчас раскроют. Но нет. Все тихо. Я делаю круг по террасе, касаюсь цветов, обрываю пожелтевшие листья и даже берусь сама рыхлить землю в кадках, создавая видимость бурной деятельности на случай, если за мной ведут наблюдение. И только потом, максимально незаметно, забираю коробочку с таблетками, спрятав ту в складках одежды.

Уже дома, точно так же тайком я считываю куар-код на пачке, чтобы как следует изучить инструкцию. Дважды ее перечитываю. От понимания, что пить таблетки рекомендуют начинать с первого дня цикла, трясутся руки. Первый день будет нескоро! До него — почти три недели. Да за этот срок он может мне сделать тройню! То есть прямо сейчас эти таблетки ни от чего меня не спасают. Я абсолютно перед ним уязвима. У меня нет никакой отсрочки. Или все же эта рекомендация — банальная перестраховка?

В инструкции нет ни слова о срочных схемах. Никаких «экстренных» вариантов.

Черт с ним! Хуже точно не сделаю. Выдавливаю на ладошку пилюлю, быстро проглатываю, и чуть не давлюсь, потому что как раз этот момент Тор выбирает для того, чтобы в первый раз со мною связаться.

— Организатор свадьбы интересуется, какими цветами лучше украсить зал.

В голове будто из ниоткуда появляется добрая дюжина вариантов. Замысловатые конструкции в самых разных цветовых вариантах и сочетаниях. Просматриваю их все и отвечаю «Маками» — потому что как раз этих цветов среди предложенных декоратором и нет.

Ответ от Тора приходит с задержкой в десятую долю секунды.

«Маков в их предложении нет. Я спрошу, смогут ли они их найти».

Тон сообщения вполне спокоен. Но мне кажется, что он все-таки злится.

«Ирма меня заверила, что в Первом круге можно найти что угодно», — отвечаю не без ехидства.

Тор обрывает связь.

А я… Ловлю себя на том, что в самом деле хочу эти чертовы маки! Красные. Дикие. Буйные. Пусть хоть так, но мне важно пойти наперекор существующим в этом обществе традициям. Если уж я не могу отказаться от брака вовсе.

Приняв душ, разваливаюсь на кровати. Чтобы не думать о том, что это, возможно, последняя ночь, которую я проведу в гордом одиночестве, закапываюсь в систему. Ну, давай… Пожалуйста, мне нужно найти выход на Подполье. Учитывая, что о нашей помолвке с Тором сообщили все новостные каналы, там наверняка уже в курсе того, как я вляпалась. А значит, они тоже не сидят без дела, со своей стороны прорабатывая все возможные на данный момент варианты спасения. Эта мысль внушает некоторый оптимизм, хотя я и не верю, что меня освободят до свадьбы, потому что времени на подготовку толковой операции у них нет.

Подкатывает дикая жалость к себе. Хоть плачь. Но расплакаться не дает поступившее от службы подготовки сообщение, в котором меня ставят в известность о том, что сборы к свадьбе начнутся уже в шесть тридцать.

Естественно, в ту ночь я почти не сплю. Лежу в темноте, глядя в потолок. С досадой ожидая назначенного часа. От нечего делать прислушиваюсь к дому, который уже завтра станет официально моим.

Ровно в шесть тридцать дверь в мою комнату открывается, без спроса впуская нескольких женщин в одинаковых невзрачных костюмах.

— Что происходит? — округляю глаза.

— Доброе утро, госпожа, — произносит одна из них. — Мы пришли, чтобы помочь вам подготовиться к торжеству.

Госпожа. Господи боже…

Меня усаживают в кресло.

Начинают с волос. Не на голове, если вы понимаете, о чем я. На теле жены главнокомандующего не должно остаться никакой лишней растительности. Я выдерживаю эту досадную процедуру, скрипя зубами. За этим следует скраб. Меня буквально шлифуют. Руки, плечи, спина, ноги. Кожа начинает гореть. Пахнет эфирными маслами. Медом, солью, какой-то травой. Сочный пряный густой аромат окутывает меня с головы до ног, и это даже приятно, если не вспоминать, к чему меня так усердно готовят.

Однажды в детстве нас водили в музей древних цивилизаций. И сейчас я себя чувствую участником реконструкции каких-то языческих ритуалов. В мое отполированное тело втирают масла. После всего, что между нами было (ха-ха!), стеснения уже нет. И я послушно следую указаниям, как мне повернуться.

Смотрю на своё отражение в зеркале. Не в силах избавиться от ассоциаций с тем, что так, наверное, древние жрецы готовили девушек к жертвоприношению. Очищали. Украшали. Смазывали благовониями. Чтобы потом отсечь торжественно взошедшей на вершину каменной пирамиды девушке голову. Разница лишь в том, что вместо пирамид сейчас стекло и бетон. А вместо жрецов — стилисты.

— Пожалуйста, поднимите руки.

Я поднимаю.

— Повернитесь.

Поворачиваюсь.

Мне делают маску. Оборачивают тело тонкой тканью. Ногти обрабатывают, подпиливают, покрывают каким-то средством, отчего те начинают блестеть. Не удивлюсь, если у них на каждое действие имеется свой протокол.

— Посмотрите, как замечательно вышло!

Девушка в зеркале очень красива. Но я в ней больше не узнаю себя. Может, это и не я вовсе…

Нет-нет-нет! Мысленно бью себя по щекам. Возможно, Тор и хотел бы видеть рядом с собой идеальную оболочку, но внутри-то я останусь собой!

— Температура комфортная? — спрашивает одна из девушек, имя которой я не потрудилась узнать.

— Холодно.

Она повышает градус. И тогда я, не выдержав и секундной паузы, выпаливаю:

— А теперь жарко.

Она снова регулирует.

Да, с моей стороны это мелочно. Глупо. Бессмысленно. Они же ни в чем не виноваты! Но я наслаждаюсь тем, что могу хоть как-то усложнить им задачу.

— Вы великолепны, — не теряет энтузиазма девушка. Скольжу взглядом по своему отражению.

Кожа гладкая, отполированная до зеркального блеска. Волосы на голове уложены в сложный, создающий эффект небрежности узел, из которого выбиваются тонкие пряди. Даже мое купленное наобум платье выглядит как настоящее произведение искусства. Довольно откровенное декольте уравновешивают спадающие на плечи атласные лямки. Тончайшая полупрозрачная вуаль подола расшита микроскопическими световыми нитями. При каждом движении они едва заметно вспыхивают, как далекие звезды. Юбка спадает ровными тяжелыми складками, но стоит сделать шаг, и благодаря этим нитям ткань словно оживает, подстраиваясь под движение.

— Это индивидуальный пошив, — с благоговением сообщает одна из девушек. — Только для господ Первого круга.

— Позвольте дополнить ваш образ свадебным подарком господина главнокомандующего, — произносит другая девушка с теми же подобострастными интонациями в голосе.

Мне подносят футляр. В нем комплект украшений. Диадема и серьги.

— Это эксклюзивная коллекция, — шепчет стилистка. — Разработка для первых семей. Господин невероятно щедр.

Да-да, только мне что от этого? Пока девушки отвлекаются, разглядывая мой подарок, я незаметно проглатываю еще одну таблетку и запиваю ее водой.

— Вы готовы, госпожа, — сообщают мне, зафиксировав в моих волосах диадему с фатой.

И ровно в этот момент двери в мои покои вновь распахиваются. В комнату бодрым шагом заходит Тор. Он выглядит даже неплохо в своей праздничной форме. Чёрный матовый китель с серебряными вставками по линии плеч, плотная ткань, подчёркивающая ширину груди. На воротнике — эмблема стабилизационных сил. И больше ничего.

Бесстрастный взгляд Тора проходится по мне. Он будто хочет убедиться, что я не посрамлю его имя. Стоит удостовериться в том, как его глаза темнеют. И его присутствия, исходящей от него волнами энергии становится так много, что я не могу ни пошевелиться, ни переступить с ноги на ногу, как хочется. И не я одна. Мои помощницы, все как одна, тоже замирают неподвижными статуями.

— Госпожа готова? — спрашивает у стилистов, а сам с меня глаз не сводит.

— Да, господин главнокомандующий.

Девушки почти синхронно склоняют головы и гуськом выходят из комнаты. Тор подходит ещё на шаг ближе. Я чувствую тепло его тела. Запах… Чистый, прохладный, металлический. И под этим всем — едва уловимую ноту чего-то… Мужского?

Тор останавливается на расстоянии вытянутой руки. Напряжение между нами достигает такой концентрации, что его запросто можно нарезать на куски вместо свадебного торта. Тор протягивает руку и осторожно убирает тонкую прядь, выбившуюся из причёски. Сердце начинает биться слишком громко. Он наверняка слышит его пугливые трепыхания. Вот черт!

— Нам пора.

Тор церемонно протягивает мне руку. Я напоминаю себе, что мой отказ ничего не изменит, только лишит меня возможности получить дополнительные баллы за добровольность участия в этой клоунаде, и вкладываю свою ладонь в его.

Церемония проходит здесь же, в центральном зале торжеств нашего жилищного комплекса. Сквозь стеклянный купол над головой на нас смотрит холодное, будто затянутое фольгой небо. Остальное пространство заполнено проекциями. Алтарь представляет собой голографическую платформу, окруженную арками из вполне живых цветов. Маков… Кроваво-алые лепестки вспыхивают на фоне густой зелени. Их много. Сотни... Нет, скорей даже тысячи. Они разливаются по залу алым морем, в волнах которого качаются островки зелени, усиливающие ощущение буйства. В этой картинке столько агрессии, что я на миг замираю.

Гости рассажены полукругом. Те, кто не может быть лично, присутствует в виде своего цифрового аватара. Мне кажется, среди гостей я замечаю даже Первого консула. Что только подчеркивает, насколько наивными были мои мечты о том, что в последний момент что-то меня спасет.

Мы с Тором идем по проходу.

Ткань платья мягко скользит по полу. Украшения холодят кожу. В ушах пульсирует кровь. Тор крепче сжимает мою ладонь. Я кошусь на него… У него на лице ни тени сомнения. Свои же я едва могу обуздать!

Церемониймейстер дает отмашку. Над нами возникает световая проекция с текстом Акта приоритетной совместимости. Пункты вспыхивают один за другим. Каждое слово — словно гвоздь в крышку моего гроба.

— Подтверждаете ли вы добровольность союза?

Вопрос адресован мне.

В зале устанавливается звенящая тишина. Я чувствую сотни взглядов. Но больше всего — его.

Добровольность. Какая ирония. Я поднимаю подбородок и, гордо распрямив плечи, громко замечаю:

— Подтверждаю.

Мой голос отражается эхом от стен. Алые маки словно становятся ярче. Конечно, это иллюзия. Обычная игра света. Но выглядит довольно эпично.

В глазах Тора мелькает что-то весьма напоминающее… одобрение? Церемониймейстер повторяет свой вопрос для жениха. Я еще успеваю услышать «да» и… вдруг падаю.

Виктор

Эхо моей клятвы все еще висит в воздухе, когда Тея начинает падать. Это не похоже на театральный обморок. Или женскую слабость, которую любят описывать в старых хрониках. Это что-то гораздо серьезнее. Теона падает так, будто кто-то выключил ее, нажав на рубильник.

Я подхватываю жену ровно в тот момент, когда ее волосы уже касаются пола. В зале поднимается паника. Первым делом охрана выводит Первого консула. Параллельно с этим берут в кольцо и нас с Теей. Краем глаза замечаю, как несколько аватаров гостей рассыпаются на пиксели. Удалённое присутствие обрывается, будто обрубили канал. Купол гаснет. Световые дорожки на полу дрожат и сворачиваются, словно их не было. Голографические арки, текст Акта, проекционная мишура — всё исчезает одномоментно. Остаются только живые маки. Алые, как кровь, и густая зелень, которая в полумраке кажется вовсе черной.

Мозг все это фиксирует в одну миллисекунду. И в тот же миг я начинаю отдавать команды. Контур безопасности делится на сегменты. Гости фиксируются в зоне наблюдения. Охрана сдвигается так, чтобы никто не мог приблизиться к нам с Теоной, но в то же время не оставляя им возможности покинуть зал. Кто-то из высших ропщет. Плевать. Потерпят.

Тея у меня на руках окончательно обмякает. Это что-то вроде полной аннигиляции. Вот я еще держу ее сознание, и вот его не становится. Я перехватываю её так, чтобы приподнять голову. Отдаю команды врачам. Вот не зря здесь с самого утра дежурит бригада. Как знал, что какая-то подлянка случится. Тяжело дыша, касаюсь сонной артерии… Пульс есть — быстрый, неровный, частый.

В голове проносится непрошенная и абсолютно дурацкая мысль: как же все-таки она хороша в этом платье. Но я напалмом выжигаю ее из подкорки. Сейчас абсолютно не время для такой ерунды. Волевым решением останавливаю церемонию. Клятвами мы обменялись, а остальное совершенно необязательно.

Наконец, кажется, через тысячу лет, в зал вкатывается медицинская капсула. Я укладываю Тею внутрь, до последнего не выпуская её руку. Капсула принимает её тело, фиксирует мягкими ремнями, подсвечивает лицо холодным светом.

Система просит подтверждение личности пациента.

Подтверждаю.

Просит выбрать режим.

Да твою ж мать! Экстренный.

К счастью, капсула тут же закрывается. Прозрачная крышка становится матовой, скрывая от меня лицо жены, и едет к выходу. Я мысленно отдаю распоряжения заму и шагаю следом.

Внутри медицинского блока воздух другой. Он отфильтрован так, что у внутрибольничных инфекций не остается ни единого шанса. После того, как двести лет назад человечество чуть не вымерло из-за одной такой бациллы, подход к стерилизации был пересмотрен. Но почему-то в этом стерильном помещении я ещё сильнее ощущаю сложный аромат маков, идущий от её фаты, которую медики уже сняли и выбросили в контейнер, как ненужную тряпку.

Экстренная диагностика начинается в тот же миг, как мы пересекает порог госпиталя. Сканеры проходят по телу. Волна за волной. Считывая нейроактивность, сердечные показатели, насыщение кислородом, микротремор, уровень глюкозы, электролиты, маркеры воспаления...

Капсула производит автоматический забор крови. Прогоняет через микропрокол, параллельно запуская развёрнутый анализ. Машинально отслеживаю показатели, просеивая те через нейронку. Расширенная токсикология, гормональные панели, метаболиты, биомаркеры нейротоксинов, атипичные белки, синтетические молекулы, которые не должны присутствовать у нее в крови. Мой допуск позволяет видеть результат напрямую и не утруждать врачей разъяснениями.

Результаты идут тяжело. Я понимаю, что их решают засекретить. Перевожу взгляд на доктора, все это время кружащего вокруг капсулы с Теоной. У него живые умные глаза и необычная плавность в движениях.

— Вы мне что-то хотите сказать? — догадываюсь.

— Мы пока не можем подтвердить природу воздействия. Есть признаки крайне редкого нейротоксического поражения. Кажется, будет правильным сначала разобраться в ситуации, чтобы не сеять панику в обществе.

— Источник? — спрашиваю я.

— Мы ищем. И найдем. Но, видите ли… — он делает паузу, осторожно выбирая слова. — В крови вашей жены обнаружены синтетические гормональные ингибиторы.

Просеиваю полученную информацию через ИИшку. И весь подбираюсь.

— Контрацепция? — уточняю я, хотя уже и так понял, к чему док клонит.

— Да. И это усложняет картину. Некоторые дешёвые варианты могут давать побочные эффекты, включая… — он не заканчивает фразу, потому что понимает — это было бы лишним. Я думаю быстрее, чем он говорит.

Где-то в голове рождается странная незнакомая прежде пульсация. От этого почему-то сводит спазмом челюсть. Значит, так, да? Какого черта?! Я подключаю весь свой ресурс, чтобы понять… В моей системе ценностей все должно иметь рациональное объяснение. Иначе меня коротит. Наверняка оно есть и тут… Разве… Я мало для нее сделал? Не понимаю. Разве она не получила того, о чем другая на ее месте могла лишь мечтать? Тогда какого черта она мне в глаза врала? На кой перла против системы? И против меня… Тоже. Перла.

В груди становится горячо. Это не паника. Паника для слабых. Это не страх. Страх парализует. Это ярость. Слепящая, мощная, прежде незнакомая мне совершенно. Так, значит, да? Решила повоевать? Поставить крест на моих планах о повышении? Свести к нулю мой авторитет? Интересно… Она сама до того додумалась, или кто помог?

Идеалистическая бестолочь, абсолютно не понимающая, насколько шаток баланс сил в Первом круге…

— Господин главнокомандующий… — осторожно начинает доктор. — По закону мы обязаны уведомить отдел стабилизации о наличии запрещённых ингибиторов. Но, — доктор выдерживает паузу, — с учётом контекста и возможного внешнего воздействия, я позволил себе приостановить автоматическую отправку отчёта на три часа. Формально — для уточнения токсикологической картины.

Я медленно перевожу на него взгляд. Он понимает, что делает. И что предлагает. Этого времени вполне достаточно, чтобы решить, хочу ли я, как главнокомандующий, дать ход этому делу.

— Вы считаете, — произношу я ровно, — что она могла не знать, что принимает?

— Я считаю, — осторожно отвечает врач, — что совпадение нейротоксического поражения и приёма ингибиторов требует осторожности в выводах. Препараты обнаружены, да. Но их концентрация в крови не столь высока, чтобы вызвать такую реакцию.

Я замолкаю. Это уже другое.

— Если вы сможете предоставить в лабораторию образец препарата, который она принимала, мы сможем сказать точнее.

— Я сделаю все от себя зависящее. Она выживет?

Доктор смотрит на показатели.

— Вы очень правильно поступили, пригласив врачей на церемонию. Это ее спасло. Если не будет повторного выброса токсина, то да. Я практически гарантирую, что очень скоро ваша жена поправится.

Если…

— Надо это самое «если» исключить.

На поиски злосчастных таблеток еду сам. Не понимая, что происходит, я никому не могу перепоручить их поиски. Если стабилизационные силы прознают о случившемся — дело автоматически классифицируется как саботаж репродуктивного протокола. А там быстрый суд и максимально строгий приговор.

Верю ли я, что обнуление ее исправит? Нет.

Я займусь ее перевоспитанием лично.

Губы растягивает холодная улыбка. Медленно выдыхаю спекшийся в груди воздух. Ярость никуда не исчезает. Зато она структурируется. Я вижу наше будущее предельно четко. Может быть, так даже лучше. Я привык все держать под контролем. Необходимость придерживаться выставленных ею границ меня напрягала. Я считал это уступкой. Временной мерой. Инвестициями в стабильность отношений внутри семьи.

А она решила, что это слабость.

Зря.

Машина бесшумно скользит по трассе. Меня торпедируют жалобами консулы, министры и иже с ними… Но я позволяю им покинуть зал, лишь когда получаю отчет о том, что собрали все возможные данные, с которыми я обязательно ознакомлюсь, как только решу вопрос с Теей.

Если таблетки — её сознательный выбор, значит, она не просто боялась беременности. Она отказывалась от самой сути предписанного законом союза. От моей фамилии. От будущего, которое я ей предлагал. От моей защиты. И от меня, как мужчины.

В груди снова становится горячо. Это тоже что-то новенькое. Я привык, что сам все решаю, а тут… Какая-то низшая.

Наконец, подъезжаю к дому. Система безопасности распознаёт мой допуск и открывает вход в периметр без задержки. Внутри — стерильная тишина. Я иду прямо к Тее в спальню, где царит идеальный порядок. Первым делом, после того как мы ушли, здесь прибрался робот.

Злосчастные таблетки нахожу практически сразу. Я преподавал там, где она училась. Все что мне принадлежит, у меня на особом контроле. И если кто-то решил сделать её инструментом — он просчитался. Потому что свое я защищаю всегда. Даже если это «своё» пытается со мной воевать. Особенно тогда.

Я возвращаюсь в клинику меньше чем через двадцать минут. Коробочка с таблетками лежит у меня в ладони. Лёгкая. Почти невесомая. Без каких-либо комментариев передаю ту врачу.

— Мы сделаем полный спектральный анализ. И сравним с обнаруженными метаболитами, — говорит он, прежде чем исчезнуть в лабораторном отсеке.

Мне остаётся ждать. Ожидание я ненавижу. Это худшее, что может быть. Жаль, еще не придумали, как этого избежать.

Я перемещаюсь в отдельный сектор медицинского блока. Стеклянная стена отделяет меня от капсулы, в которой лежит Тея. Она бледнее подушки, на которой покоится ее голова. Бросаю обеспокоенный взгляд на нейромонитор. Тот рисует ровную, но нестабильную линию. Заставляю себя отвернуться. Жалость — абсолютно бесполезная штука. Время ожидания я могу провести с гораздо большим толком.

Подключаю канал связи с замом. В нем все-все полученные данные о гостях. Полный перечень присутствующих физически. Отдельно — цифровые аватары, технический персонал, подрядчики, обслуживавшие купол, голограммы, команда флористов. Терабайты долбаной информации.

Мог ли кто-то из присутствующих на торжестве посягнуть на мое? Запросто. Недругов у меня хватает. Последние месяцы я слишком активно перераспределял полномочия. Срезал бюджеты. Давил на теневые схемы. Поднимал прозрачность контрактов. В Первом круге таких выскочек не любят.

Раньше меня терпели, потому что я, не имея репродуктивной пары, ничем им не угрожал. С появлением Теи в моей жизни многое изменилось. И сегодня, в момент, когда мой социальный рейтинг должен был взлететь до небес, кто-то не выдержал и решил показать зубы. Но… кто?

От размышлений отвлекает инициируемая без всякого запроса связь. Такое себе может позволить исключительно Первый консул.

Его статичное изображение возникает прямо перед глазами. Он старше меня, но не настолько, чтобы списывать его со счетов.

— Тор… — произносит он спокойно. — Сегодня ты перешел все границы.

— Мою пару пытались убить, — отвечаю я, давая понять, что не собираюсь оправдываться.

— Этому есть какие-то доказательства? — не спорит он.

— Мы в процессе. В крови Теоны присутствует редкий нейротоксин.

Владимир присвистывает.

— И все равно, Тор, не забывай, что политика — это лавирование, а не зачистка. Всему тебя надо учить.

Сжав челюсть, поясняю, что думаю:

— Я не собираюсь устраивать публичную расправу. Все происходило в рамках следственных действий.

— Не сомневаюсь, — отвечает Владимир. — Но мне уже только ленивый не пожаловался на происходящее.

— Какие все нежные…

Первый консул едва заметно прищуривается.

— Осторожнее, Тор. Лучше держи голову холодной. Слишком много глаз сейчас направлены на тебя.

Я стискиваю зубы, чтобы не наговорить того, о чем впоследствии наверняка пожалею.

— Твоя жена выживет? — спрашивает Владимир совсем другим голосом.

— Да, — отвечаю. — Врачи стабилизировали ее состояние.

— Я рад. Тем более не сходи с ума…

Связь обрывается. Я остаюсь в тишине.

Не сходи с ума…

Я не собирался «сходить». Я собирался вычислить и устранить угрозу. Это разные вещи.

Дверь лабораторного отсека открывается. Врач выходит ко мне с зажатым в руках планшетом с результатами. По выражению лица я понимаю все даже раньше, чем успеваю подключиться к системе напрямую. Опережая его попытку заговорить.

— Господин главнокомандующий, с вероятностью в сто процентов принимаемый вашей женой препарат не мог дать такой реакции.

Я молчу. Он продолжает:

— Не знаю, откуда у нее эти таблетки. Но их состав не вызывает нареканий, да и дозировка подобрана верная. Концентрация в крови соответствует приёму одной-двух таблеток. Ни один из компонентов не способен вызвать столь стремительное нейротоксическое поражение.

Я отмечаю эти «одной-двух» и параллельно с тем уточняю:

— Тогда что вызвало?

— В крови обнаружена ранее незарегистрированная молекула. Структура близка к синтетическим нейротоксинам военного класса, но модифицирована.

Я чувствую, как внутри что-то холодеет.

— Источник?

— Попадание извне. Скорее всего, аэрозольное или контактное. Доза уточняется. Похоже, выброс произошёл в течение последних трёх-пяти минут перед потерей сознания.

Я прикрываю на секунду глаза. Значит, все-таки покушение. А таблетки… То ли глупое совпадение, то ли удобная дымовая завеса.

Врач понижает голос:

— Если бы мы немедленно сообщили о запрещённых ингибиторах в отдел стабилизации, дело бы уже пошло по линии репродуктивного саботажа.

Я смотрю на него внимательно.

— Вы знали, что так будет.

— Я предполагал, — спокойно отвечает он. — И просто не спешил с выводами.

Хороший человек. Сейчас хорошие люди — редкость.

Я снова перевожу взгляд на капсулу. То, что Тея чуть из-за меня не погибла, несколько сглаживает злость, но ни в коем случае от нее не избавляет.

— Полный анализ купола. Воздух. Фильтры. Системы подачи. Логи за последние двенадцать часов. И список всех, кто имел доступ к техническому сектору, — отдаю команду заму. Мне нужно найти того, кто покушался на Тею, потому что одним разом дело явно не ограничится.

Тея

Темнота не пугает. Она вязкая и тёплая. В ней нет ни голосов, ни света, ни обязательств. Я долго лежу в ней, не понимая, почему не чувствую привычного фона. Где контур? Где лёгкое давление в висках, где тихая цифровая подкладка мира, к которой я привыкла с детства? Тишина слишком глубокая. Я пытаюсь пошевелить рукой. Она двигается, но так медленно, будто принадлежит кому-то другому. И веки будто свинцом налитые. Кое-как я все же разлепляю глаза. И вижу белый гладкий потолок. Никаких всплывающих окон, никаких уведомлений. Мой чип отключён. Я растерянно озираюсь.

Место, где я нахожусь, напоминает… Госпиталь? Да, скорее всего, так и есть. Это объясняет, наверное, отсутствие чипа. В экстренных случаях нейроинтерфейс глушат, чтобы не перегружать систему. Но что случилось?

Напрягаю память и вспоминаю… море маков. Я, кажется, вся ими пропахла. Касаюсь носом плеча. Сначала кажется, что пахнет просто зеленью. Свежесрезанным стеблем, тонкой влажной травой, в которой ещё не высохла утренняя роса. Потом проступает лёгкая пыльность — так травы пахнут на исходе лета, когда их высушивает солнце. А уже в ней чуть горьковатая, терпкая нота. Этот аромат не кричит о себе. Но он однозначно присутствует.

Маки, так странно… Откуда им взяться?

Резко вдыхаю. И вдруг меня будто током бьет. Я пытаюсь сесть, но тело не слушается. Руки тяжёлые, в вене что-то холодное. Пульсометр тихо пищит где-то сбоку.

Я же в медицинском блоке…

Но какого черта? Неужели я так отреагировала на таблетки?

Сердце берет разбег. Машинально пытаюсь дотянуться до внутреннего контура, чтобы проверить свой социальный статус. У меня взяли немало крови на анализ, чтобы выявить точный диагноз. И я хочу его знать. Но… без чипа это невозможно! Я ничего не могу. Даже этого.

Без моего чипа…

Боги, а если я ошиблась? Если чип отключён вовсе не на время лечения? Что если его… изъяли? Навсегда! А-а-а… У меня начинается паническая атака. Холод пробегает по позвоночнику. И кажется, что я умираю. Прямо на больничной койке, да. В эти самые секунды. В горле першит. Я облизываю пересохшие губы. Система оглушающе громко пищит, отправляя сигналы докторам. И, может быть, не только.

Дверь открывается. Я замираю, умоляя пространство, чтобы это был доктор. Или медсестра. Да вообще кто угодно — лишь бы только не он! Но вместе с врачом в проеме показывается и Тор, успевший сменить парадный китель на строгий тёмный костюм без знаков отличия. Интересно, сколько времени я провела в отключке? Мамочки…

Я захлебываюсь в истерике, а он выглядит спокойным. Только это вообще ничего не значит. От его ледяного спокойствия мне становится лишь страшнее.

Тор не спешит ко мне подойти. Не пытается взять за руку. Просто чуть отступает, позволяя закрыться двери.

— Что… произошло? — хриплю я. Он подходит ближе. Останавливается на расстоянии двух шагов от моей капсулы.

— А что вы помните? — впервые заговаривает со мной врач.

— Я потеряла сознание во время свадебной церемонии. Но она же… Она состоялась? — вырывается у меня.

— Да.

Значит, всё. Я официально жена Виктора Грея. Это одновременно и успокаивает меня, и еще больше тревожит.

— У тебя есть предположения, из-за чего это могло случиться?

Я облизываю в очередной раз губы.

— Ужасно хочется пить…

— Воду сейчас принесут. Я оставлю вас. Госпожа вполне стабильна. А мне нужно кое-что перепроверить…

Мне хочется вскочить и умолять не бросать меня. Но для этого я слишком слаба.

— Мой чип… — шепчу я. — Его отключили?

— Ты не ответила на мой вопрос.

Он на мой — тоже! Но я как будто совсем не в той ситуации, чтобы требовать каких-то ответов.

— На какой? Прости, я сейчас плохо соображаю.

— Ты отвратительная лгунья, Теона. Попробуй еще раз. И будь со мной честна… Это твоя последняя возможность быть честной.

Что за бред?

— И что… ты сделаешь в противном случае? Убьешь меня?

— Нет. Но я сделаю так, что ты возжелаешь смерти.

Меня передергивает от этих слов. Но еще больше от тона, которым те были сказаны.

— Возможно, я просто переволновалась, — пробрасываю я. — Тебе, конечно, незнакомо это понятие, но меня не каждый день выдают замуж против воли.

— В твоей крови обнаружено вещество, которого там не должно быть.

— Я не принимала никаких веществ, способных вызвать обморок!

— Вообще-то принятой тобой дозировки запросто хватило бы, чтобы тебя убить.

— Ч-что? — округляю глаза. — Кто-то желал мне смерти?

Без чипа соображается действительно туго, но я все же могу свести концы с концами и понять, что у меня просто не было времени на то, чтобы заиметь врагов в его мире. А значит, что? Значит, через меня пытались добраться до Тора.

Но… Кто? Ирма, которая дала мне таблетки? Зачем ей это? Или дело вообще не в таблетках?!

Мои скачущие, словно блохи, мысли, прерывает появление робота. Хватаю стакан и залпом его осушаю.

— Лучше? — вздергивает бровь Тор, когда робот выкатывается из палаты.

— Немного, — с опаской хриплю я. Тор криво улыбается. Подходит вплотную к кровати.

— Скажи мне… Разве я мало старался?

— О чем это ты? — лепечу я.

— Разве ты была в чем-то обделена, может, не понимала, как для меня важно все происходящее?

Он садится прямо на край моей распахнутой капсулы. Берет за руку. От него исходит настолько странная энергия, что я слежу за ним как лань за притаившимся в кустах хищником — настороженно и пугливо.

— Н-нет. Дело в-вообще не в тебе, — стучу зубами.

— А в чем?

— В самой системе! — от возмущения я даже немного приподнимаюсь на локтях.

— Другой системы нет, и не будет! Мы должны выжить, восстановить популяцию. И только потом у нас появится шанс что-то изменить.

— Я так не считаю!

— Значит, мне нет смысла обращаться с тобой как с разумным человеком. — От этих слов по коже пробегает ледяная рябь. Все сильнее волнуясь, я прошу:

— Верни мой чип. Ты не имеешь права его отбирать каждый раз, как тебе заблагорассудится.

Тор смотрит на меня несколько долгих секунд уже знакомым безэмоциональным взглядом. А когда моя паника вновь достигает предела, медленно запускает руку во внутренний карман своего одеяния и достаёт его — маленький, почти невесомый полупрозрачный модуль на тонкой магнитной основе. Я замираю. Выходит, мои волнения не стоили выеденного яйца? Поверить в это трудно, но… Вот же он! А меня до того трясет, что я даже не решаюсь взять его в руки. Вдруг поломаю?!

— Он был изолирован, — спокойно говорит Тор. — До выяснения обстоятельств.

Я не слышу остального. Потому что в этот момент чип возвращается в мои руки. От облегчения грудь сдавливает. Я всхлипываю. Слёзы наворачиваются на глаза. И эта слабость так унизительна, что я почти себя ненавижу, но остановиться уже не могу.

— Установка займёт несколько секунд, — говорит он.

Я киваю, торопливо заправляя волосы за ухо. Из-за дрожащих пальцев не сразу попадаю в паз. Но секунду спустя мой мир возвращается. Странным покалыванием в висках. Мягким фоновым шумом.

Я судорожно втягиваю воздух, смеясь сквозь слёзы…

— Вот и все… Вот… и все. Все хорошо, — бормочу словно безумная, смахивая всплывающие окна. Включаю диагностику. Так-так-так… Ограниченный доступ. Изоляционный режим. Остальное я просто не успеваю в себя впитать. Потому что в следующий миг в моё сознание врывается Тор. И это больше не деликатно. О, нет… Теперь это ощущается так, будто кто-то проломил кувалдой мой череп, смел защиту и провалился в самую глубину.

В ужасе я распахиваю глаза и рот. Захлёбываюсь криком. Воздухом. Самой мыслью о том, что прямо сейчас кто-то посторонний хозяйничает в моей голове.

— Нет…

И повторяю то же самое мысленно. Тор отметает мою просьбу как мусор. Он больше не хочет со мной говорить словами через рот. Не хочет играть по моим правилам! Он как пылесос всасывает мое «Я», выкрутив на всю свою мощность.

Детство.

Тесная комната.

Мать, которая шепчет «не высовывайся».

Первый урок биологии. Момент, когда я только начала понимать, насколько же сложно устроено наше общество. Подпольные форумы. Страх.

— Прекрати! Нет! Тор, не надо… Я тебя умоляю! — я уже не понимаю, вслух кричу или мысленно. Слёзы текут по вискам в волосы. Тело бешено извивается. И тогда он просто отключает мою подвижность. Я думала, хуже проникновения в мысли ничего быть не может?! О, нет. Я ошибалась. Вот оно! Со мной будто наяву случается сонный паралич. Я изнываю, а его лицо остаётся абсолютно спокойным.

Мне кажется, что я рассыпаюсь на фрагменты. Это длится секунды две. Или три. Но для меня они превращаются в бесконечность, которая обрывается окриком:

— Господин главнокомандующий!

Голос врача прорезает пространство, как нож. Связь резко прерывается. Я падаю на подушку, хватая ртом воздух. Голова гудит. Глаза жжёт. Я чувствую себя опустошённой. Как жертва изощренного насилия.

Тор медленно отстраняется. Его лицо остаётся каменным. Но что-то в глазах меняется. Хотя… Он почти ничего не успел увидеть! Почти ничего.

— Прошу прощения, — говорит врач, явно понимая, что прервал не просто разговор. — Я получил обновлённые данные.

Тор встаёт. Вижу, как он собирает себя обратно. Как закрывает то, что только что распахнул. Ему, как и мне, происходящее дается непросто, но как же мне плевать, боже мой! Я не ненавижу его лишь потому, что у меня не осталось сил даже на ненависть. Но ничего, ничего… Я поправлюсь, и тогда…

— Говорите, — коротко бросает он.

Лежу, не в силах пошевелиться. В голове — эхо. Он был там. В самых дальних тайниках памяти... Что это ему дало? И что из этого он теперь сможет использовать против меня?

— Доза, полученная вашей супругой, была летальной. Ее хватило бы, чтобы убить нескольких человек. Если честно, я до сих пор не понимаю, почему вы одни обратились за помощью. Токсин летучий. И даже малые дозы яда могли привести к недомоганию присутствующих на свадьбе гостей.

Плечи Тора едва заметно каменеют.

— Насколько «летальной»? — уточняет он.

— Если говорить без обиняков… При такой концентрации поражение центральной нервной системы должно было привести к остановке дыхания в течение двух-трех минут. Вероятность выживания нулевая.

Я медленно перевожу взгляд с одного на другого.

— Но… — врач делает паузу. — Этого не произошло. Что-то частично нейтрализовало действие токсина. Связало молекулы, замедлив проникновение через гематоэнцефалический барьер.

Я ничего не понимаю. Слова плывут, но смысл всё равно доходит. Я должна была умереть.

— Что именно? — спрашивает Тор.

— Мы пока не знаем. В крови обнаружены фрагменты нестандартных соединений. Возможно, спонтанная химическая реакция. Возможно, взаимодействие с каким-то веществом, присутствовавшим в организме.

Он бросает на меня короткий взгляд.

— С ингибиторами? — резко уточняет Тор.

— Нет. — Врач качает головой. — Этот препарат не вступает в реакцию с данным типом нейротоксина.

— То есть, мою жену что-то спасло, но мы не знаем, что именно?

— Да. На текущий момент все обстоит именно так.

Тор растирает переносицу. Уверена, он сейчас что-то придумает в своем-не своем мегамозге.

— Сколько людей знают о токсине?

— Я. И вы.

— Вы уверены, что посторонние…

— Уверен. Ситуация изначально курировалась мной, и поскольку она довольно-таки щепетильна, у остальных к данным просто обнулен доступ.

— Отлично. — Тор замирает на миг. — Теперь у этих данных официальный гриф секретности. Вы знаете, что это означает?

Доктор широко распахивает глаза.

— Безусловно.

Тор делает шаг к стеклянной панели, за которой виден коридор медицинского блока, и подключается к общему каналу. Через секунду в нем появляется короткое сообщение:

«Уважаемые дамы и господа. Господин главнокомандующий Виктор Грей и его дражайшая супруга Теона Грей приносят свои глубочайшие извинения за неудобства, доставленные гостям торжества по случаю их бракосочетания. Повышенные меры безопасности во время праздника связаны с профессиональной деятельностью господина главнокомандующего и сопутствующими с ней рисками. Также Виктор и Теона Грей выражают искреннюю благодарность всем, кто переживал касательно здоровья госпожи Грей. По предварительным данным медицинской службы, госпожа Грей находится в положении, чем и было вызвано случившееся недомогание».

Чего?!

Тея

Меня отпускают домой слишком быстро, как для человека, жизнь которого, если верить врачам, еще сутки назад висела на волоске. Но меня заверяют, что мои показатели почти в норме, а дома и стены лечат.

Дома… Знать бы, где теперь этот самый дом? Почему-то я сомневаюсь, что Тор отвезет меня в свои апартаменты в Центральной башне.

— Готова?

Оглядываюсь на… мужа, который ждет меня на выходе из палаты. На нем легкое пальто. И привычная маска ледяного спокойствия. Я отвожу взгляд, но вряд ли мне удается скрыть, как меня передергивает. В памяти все еще свежи воспоминания о том, как он надо мной надругался.

Мне приходится заставить себя сойти с места. Тело подчиняется, но будто с задержкой. Очень медленно я выхожу в коридор. Тор подстраивается под мой шаг.

— Зачем была нужна эта ложь? — тихо интересуюсь я, когда двери капсулы закрываются и машина начинает движение.

— Не поверишь! Я тоже задаюсь этим вопросом.

А я… Я понимаю его намек, даже несмотря на то, что мои мозги работают все так же заторможенно. Щеки вспыхивают. Жар тоже медленно и оттого невыносимо разливается вверх по коже.

Город выглядит, наверное, как всегда. А я все равно приникаю к окну. Потому что для меня это самое «как всегда» еще не успело стать чем-то обыденным.

— Я про историю с беременностью, — поясняю, когда справляюсь с обуявшим меня смущением.

— Это было необходимо.

Я сжимаю пальцы в замок на коленях. Другого объяснения, очевидно, не стоило ждать. Но я зачем-то настаиваю:

— Зачем? Если токсин был летучим, если это попытка массового поражения, — продолжаю, чтобы дать понять, что я, в общем-то, не дура, и в целом понимаю возможные мотивы, — почему не объявить чрезвычайное положение официально?

Тор смотрит на дорогу перед собой.

— Потому что тогда начнется паника. И тот, кто организовал покушение, заляжет на дно.

— Возможно, но я все равно не понимаю, как тебе поможет утка с беременностью?

— Мои враги задергаются еще сильнее и обязательно совершат ошибку, которая их выдаст.

О! А вот тут… Все логично, да.

— То есть я — приманка.

— Ты — моя жена, — ровно отвечает он. — И цель покушения.

Я чувствую, как внутри поднимается холод.

— А насколько ты вообще уверен, что целью нападавших была именно я?

— На сто процентов.

Он произносит это так, будто речь идет о точности выстрела. Без сомнений и всяческих допущений. Почему? Тор догадывается, кто бы это мог быть? Знает, кому перешел дорогу? Спросить бы… Но до того страшно, что я сглатываю и снова отворачиваюсь к окну.

— Все равно не сходится, — шепчу сама себе.

— Почему? — Тор удивляет меня вопросом. Не могу отделаться от ощущения, что ему точно так же, как и мне, не сильно хочется продолжать этот разговор, но зачем-то же он продолжает…

— Эту легенду не удастся поддерживать долго.

— Почему? — повторяет свой любимый вопрос мой муж, скосив на меня равнодушный взгляд.

— Потому что в ней слишком много несостыковок, — выдыхаю я и, наконец, поворачиваюсь к Тору лицом. — Сам подумай. Меня же задержали силы стабилизации! В этом было задействовано не меньше дюжины офицеров. Они прекрасно знают, что до недавнего времени мы с тобой даже знакомы не были. Какая беременность, Виктор? — Его профиль остается неподвижным. — Это раз, — добавляю я, и раз он не проникся, продолжаю нагнетать: — Два. Комиссар, который вел допрос. Он видел меня до всяких «свадеб». Он знал, что между нами ничего не было. А если он об этом заговорит?!

Я готова озвучить и три, и четыре… Для меня вообще не проблема — говорить с ним. Гораздо хуже молчать. Или когда он без спроса врывается в мои мысли, сминая хлипенькую защиту.

— Система не настолько тупа. Любой аудит поднимет архив, даже если моего лица не запомнили.

Тор аккуратно паркуется и переводит на меня взгляд.

— Ты недооцениваешь возможности корректировки.

— Но комиссар… — горячусь я, да только Тор меня обрывает:

— Комиссар уже давно лишен своего звания.

Холод медленно расползается по позвоночнику.

— Что?

— Его допуск аннулирован. Часть памяти изолирована. А дело передано в суд.

— За что? — шепчу я.

— За превышение полномочий. — Пожимает плечами. — Ты же не думала, что я спущу ему с рук то, как он с тобой обращался?

Я смотрю на Тора в священном ужасе. В памяти ярко вспыхивают фрагменты из недавнего прошлого! Я будто снова там. В этой ужасной холодной комнате. Чувствую, как пальца комиссара сжимают мой подбородок… Меня передергивает. То ли от этих гнусных воспоминаний, которые навсегда отпечатались даже не в чипе — в моем мозгу! То ли от осознания, что за меня заступился человек, от которого я меньше всего ждала подобных поступков… Это такое… благостное ощущение. Я бы сказала, освобождающее.

Освобождающее?! В клетке? Теа!

Да! Но я даже в Подполье не чувствовала себя так легко… Кощунственная вроде мысль, она никогда не приходила мне в голову раньше, но какая, к черту свобода, если ты буквально выживаешь каждый свой долбаный день? И где тебе может прилететь отовсюду?! Мы называли свободой то, что нас просто еще не поймали.

У меня сбивается дыхание, я не знаю, куда девать руки, взгляд. Не хочу, чтобы он понял, что заставил пошатнуться мои убеждения! Это же как признать собственную неправоту — почти невозможно.

— Что замолчала?

— Не знаю, что сказать. Это… неожиданно.

— Ума не приложу почему.

Тор выходит. Я торопливо выскакиваю за ним следом. Оглядываюсь — надо же! Наша башня. С некоторой опаской захожу в лифт. Тот еле тащится, а мне в этом просторном, но излишне тесном для нас двоих пространстве невыносимо.

В первый раз я поднимаюсь сюда как жена. Новость о беременности ничуть этому не противоречит, а скорее даже наоборот. Мой чип ограничен. Я под его контролем. Потому что Тор нисколечко мне больше не верит, ведь я безбожно ему лгала и принимала таблетки, думая, что смогу всех перехитрить.

— Тор… — окликаю мужа, когда мы все же выходим.

— М-м-м?

— Ты не ответил, — говорю тихо. — Насчет моих ограничений. — Замолкаю, подбирая слова. Глупо спрашивать в лоб: «Когда ты их снимешь?». Поэтому вслух уточняю максимально нейтрально: — Ограничения… Они временные?

Сейчас почему-то как никогда важно видеть его глаза. Но он на меня не смотрит.

— Это зависит от тебя.

Вот оно.

— То есть это наказание? — спрашиваю я прямо. — Будь хорошей девочкой, и я подумаю?

И хоть я совсем не в том положении, мой голос звенит от возмущения.

Тор все же поворачивает голову. Непривычно для него медленно.

— Это последствия. И да, я подумаю. Когда-нибудь.

— Если посчитаешь, что я в достаточной мере намучилась? — вздергиваю подбородок.

— Ты сама выбрала этот путь. Я просто иду за тобой.

Его голос ровный. Но в нём нет ничего личного, только холодная отстраненность.

— Почему ты не хочешь меня понять?

— А ты меня? — парирует Тор, и дверь его квартиры распахивается. Я останавливаюсь на пороге, сраженная пугающей мыслью о так и не состоявшейся брачной ночи.

— Ну, что опять?

Качаю головой.

— Ничего.

Ничего, ничего не случится, даже если он это сделает! — убеждаю себя. Только как-то не получается… убедить. Мои ладони становятся влажными. Я потею так, что он наверняка это чувствует.

— Если до трясучки тебя доводит мысль о том, что я наброшусь на тебя, едва переступив порог спальни, расслабься. Дождемся, пока ты окрепнешь.

— Меня доводит до трясучки другое!

— Да неужели?

— Да. Дело изначально не в тебе, Тор. И ты прекрасно это знаешь. Это в целом… неправильная ситуация. До трясучки, как ты выражаешься, меня доводит то, что я вообще в ней оказалась. Ты хочешь честности, но когда я честна, просто отказываешься принимать к сведению мои аргументы!

— Ты не можешь изменить ситуацию.

— Тогда перестань делать вид, что это мой выбор! — смеюсь, запрокинув лицо к потолку. Но ему все равно. Он продолжает гнуть свое:

— Но ты можешь изменить свое к ней отношение. Жаль, тебя не вдохновил пример Ирмы, — говорит Тор, снимая пальто. А я… Я, наверное, не до конца успеваю спрятать эмоции, вспыхнувшие при упоминании пары Марка.

Тор ведет бровью. Я хватаюсь за горло:

— Что с ней? — хриплю.

— С Ирмой? А что с ней будет?

Господи, так он не в курсе? Ну, конечно, в разговоре с ней я не задействовала свой чип. На нем не сохранилось никакой информации. А вот когда Тор доберется до моего дилера — лишь вопрос времени. И тогда только, через него, кем бы он ни был, возможно, Тор выйдет на пару друга.

От скорости, с которой мои эмоции сменяют одна другую, становится дурно.

— Мне лучше лечь, — шепчу. Видя мою слабость, Тор тут же подхватывает меня на руки. Плечи, которые мне приходится обхватить, просто каменные. Наверное, очень заманчиво спрятаться за такими. Удивительно, что еще не нашлось желающей. Может, высшие действительно асексуальны? Вспоминая взгляды Марка, которые он бросал на свою пару, я бы так не сказала. А там мало ли.

Впрочем, почему я вообще решила, что у Тора никого нет? Может, есть. Может, он как раз к ней сейчас и отправится, чтобы, так сказать, сбросить напряжение последних дней. Вот и пусть. Лишь бы меня не трогал!

— О чем ты так усиленно думаешь?

— О, надо же… Ты спрашиваешь, а не вламываешься ко мне в голову! — Губы дрожат, когда я высказываю мужу скопившиеся претензии. Ужас, в который меня вогнал тот случай, все еще до конца не отпустил. Да теперь уже, наверное, никогда и не отпустит.

— Мне показалось, тебе это не понравилось, — ухмыляется Тор, опуская меня на кровать.

— Ты очень чуткий, — язвлю, прячась под одеялом. Тор задерживает на мне взгляд. Наклоняет голову к уху, разглядывая меня как невиданную зверушку.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Я думаю о заболеваниях, передающихся половым путем! Ясно?!

Мой ответ получается таким неожиданным, что его невозмутимая физиономия становится не такой уж невозмутимой.

— В контексте чего? — уточняет, просчитывая варианты в своей умненькой головушке.

— Рано или поздно ты все равно это сделаешь, — я отворачиваюсь к окну. — Если у тебя кто-то есть…

— У меня есть жена. Этого вполне достаточно мужчине моего возраста.

Странные чувства будит это признание. Я не знаю, то ли радоваться, то ли огорчаться. Радоваться, что мне не станут изменять. Огорчаться ровно по тому же поводу. Я же наверняка захочу переложить это дело на кого-то другого? Наверняка. Же. Захочу. Так?

— Кстати, а тебе сколько лет?

С тех пор, как люди стали доживать аж до ста тридцати, меняя органы и прибегая к пластике, я не берусь судить о возрасте кого бы то ни было так, навскидку.

— Мне сорок два.

— А мне почти тридцать.

— Я знаю. Я знаю о тебе все, Теона.

Ага. Так уж все! Хотя…

— Так далеко ты в мой мозг не внедрился, — фыркаю, сама не понимая, зачем сама же его и провоцирую.

— Может быть, все впереди.

— Нет! — ахаю я. — Пожалуйста, Тор! Ты должен мне обещать никогда этого впредь не делать.

— Обещания ничего не значат, — жестко парирует он. Я же опять вспыхиваю, потому что сама поспособствовала такому к себе отношению. И кого волнует, что он просто не оставил мне выбора? Вот кого?! Это так несправедливо, что хочется рвать на себе волосы!

— А я тебе все равно поверю… — обещаю в тишине. Тор хмыкает. Видно, раскусил мой нехитрый план усыпить трогательной покладистостью его бдительность.

— Отдыхай, — говорит напоследок и уходит. Слышу, как щелкает закрывшаяся за ним дверь. Подхватываюсь и несусь на террасу, чтобы немного отдышаться, но распашное окно остается закрытым, а на внутреннем контуре вспыхивает уведомление: «Ограничение перемещения. Внутренний периметр».

То есть я могу перемещаться по дому. Но не дальше.

Вот и все, чего я добилась? Медленно подхожу вплотную к стеклу. Оно приятно прохладное. Не могу отказать себе в удовольствии коснуться лбом поверхности.

Снаружи вечер. Сирень, которая так радовала меня в первые дни приезда, окончательно отцвела. Лепестки побурели по краям, а некоторые совсем облетели, устлав землю блеклой сиреневой крошкой. Зеленые листья стали темнее из-за покрывшего их плотного слоя пыли. Перевожу взгляд на гирлянды, зигзагами тянущиеся от стены к стене. Они еще не зажглись, но в сумерках их стеклянные купола сверкают, ловя последние отсветы закатившегося за горизонт солнца.

Я печально вздыхаю. Стекло запотевает от моего дыхания. Пытаюсь вспомнить что-то хорошее, чтобы вконец не расклеиться. А хоть бы и аромат сирени, который так меня поразил! Но нос щекочет лишь травянистый аромат маков.

Виктор

Первый консул не назначает встреч.

Он вызывает. И я жду этого вызова с тех пор, как опубликовал то самое сообщение.

Кабинет на верхнем уровне административного блока лишён излишеств. Панорамное стекло, приглушённый свет, стол без единого документа на поверхности. Всё хранится в контуре. Всё в голове.

Он стоит у окна, когда я вхожу.

— Ты как всегда вовремя.

— Предлагаю запретить опоздания на законодательном уровне.

Владимир смеется. Напряженная атмосфера чуть сглаживается.

Первый консул старше меня лет на двадцать. Но его лицо почти лишено возраста. Без понятия, это заслуга медицины или генетики. Да и все равно, по большому счету, учитывая, что усталость в его глазах не спрятать.

— Рассказывай, — велит он, больше не церемонясь.

— Теа не беременна.

— Да это я понял. Мне больше интересно, к чему тебе понадобилась эта мистерия. Если все вскроется, тебя обвинят в манипуляции общественным сознанием. Что предусматривает весьма строгое наказание.

— Потому мне и нужна санкция.

Он внимательно изучает меня.

— Твоя наглость не знает границ.

— Это не наглость.

Я рассказываю Первому консулу все, что до этих пор знали только я, мой зам и лечащий врач Теоны. Про то, что доза была рассчитана так топорно, что могли пострадать присутствующие, и про то, что Тею спасла случайность. И я, и Владимир понимаем, что опасность для гостей была минимальна, но чтобы полностью развязать себе руки, мне нужно давить именно на вероятность массового поражения.

— Думаешь, тебе удастся сработать быстро?

— Приложу к этому все усилия. И если потребуется, я посвящу этому столько времени, сколько будет нужно.

— Ты не сможешь поддерживать эту легенду долго.

О, где-то я это уже слышал. Но версию Владимира интересно узнать.

— Почему?

Первый консул оскаливается:

— Может, потому, что беременность длится всего девять месяцев? А в твоем случае осталось и того меньше.

— Я планирую управиться гораздо быстрее. На крайний случай легенду можно и трансформировать.

Он усмехается.

— В выкидыш?

— Возможно.

— Нет, Тор. Так дело не пойдет. И ты это знаешь. Допустим, я даю тебе санкцию. Прикрываю твой тыл, если Совет начнёт задавать вопросы, и даже утверждаю на должность министра внутренней безопасности, заведомо зная, что твой социальный рейтинг липовый.

— Зачем же так подгонять события? — делаю непозволительное — перебиваю Первого консула. — Дариан еще не преставился…

Владимир чуть сощуривается. Что? Какого… Я чего-то не знаю?!

— Серьезно? Он…

— Мертв. Так что, да. Серьезнее некуда.

Я не позволяю себе ни паузы, ни тени эмоций, способных выдать мои истинные чувства. Внутри что-то сжимается, но лицо остается неподвижным, как маска.

— Когда? — уточняю бесстрастно.

— Два часа назад. Как я и говорил, врачи не могли его поддерживать долго. Уже нет. Не в его возрасте.

— Значит, голосование на носу? — спрашиваю я.

— Именно так, да. Через сорок восемь часов. Совет не будет тянуть. Вакантное кресло — это вакуум власти. А вакуум у нас быстро заполняется. Не всегда теми, кем нужно.

Ну, уж это мне можно не объяснять.

— Я хочу, чтобы ты занял это место, — заявляет Владимир.

— Тут наши желания сходятся.

— Помимо того, что тебе не хватает реального социального рейтинга, своими жесткими действиями ты нажил себе немало врагов.

— И столько же, если не больше, союзников, — парирую я.

— Да, старая гвардия преимущественно на твоей стороне. Но тебе придется склонить на свою сторону колеблющуюся молодежь.

— И как, по-твоему, я должен это сделать? Разослать им конфеты?

Владимир не улыбается.

— Достаточно показать себя. Большинство ведь ничего о тебе не знает. И питается исключительно домыслами, которые легко разрушить при личной встрече.

В воздухе повисает молчание. И нет, я не отметаю доводы Первого консула сходу в сторону. Владимир никогда бы не стал тем, кем является, если бы не разбирался в таких тонкостях, но…

— Что можно успеть за два дня? — скептически вздергиваю бровь.

Он делает шаг ко мне.

— Многое. Сейчас ты на пике. Слышал, дамы Первого круга прониклись тем, с каким отчаянием ты бросился спасать жену. А тут еще выясняется, что беременную. У нас любят такие истории.

— Удивительно.

— Я почти уверен, что кресло останется за тобой. Другой вопрос, что мы будем делать, когда всплывает правда. Представь: тебя утвердят, ты приступишь к работе, может, даже начнешь какое-то громкое дело, а через пару месяцев кто-то обвинит вашу пару во лжи. Совет будет вынужден реагировать. Тут даже я тебе не помогу. От отстранения тебя не спасет даже то, что ты был вынужден прибегнуть к таким мерам в рамках следствия. Ведь порог рейтинга для министра внутренней безопасности никто не отменял. Без достаточного количества баллов ты слетишь с должности сразу же после того, как рейтинг откатится к своим реальным значениям.

— На рейтинг я повлиять не могу, — чуть ли не огрызаюсь. Владимир и бровью не ведет.

— Можешь. Просто сделай ей ребенка в реальности. У вас случай редчайшей совместимости. Грех таким не воспользоваться. Просто сделай это.

Я отворачиваюсь к окну. Город подо мной кажется игрушечным. Стеклянные башни, световые линии трасс, бесперебойная жизнь.

— Она не хочет этого…

— Тор! Окстись. Я повторюсь — редчайшая совместимость. Организм твоей жены уже тебя выбрал. Он… отреагирует правильно. Теона не сможет долго противостоять своей женской природе. Если бы ваши отношения касались исключительно вас двоих, я бы тебя не торопил. Но ты и без меня знаешь, что это — дело государственной важности.

— Да. В курсе. И как же мне надоел этот демографический шантаж… — прячу лицо в ладонях и с остервенением тру лицо.

— Понимаю твои чувства. Но также верю, что ты сделаешь то, что должен. Тебя бы здесь не было, если бы ты уже мне не доказал, что всегда добиваешься того, чего хочешь.

Я отрывисто киваю, уточнив все же самое главное:

— Значит, санкция у меня в кармане?

— Значит, да, — отвечает он. — А ты даешь мне обещание, что сделаешь своей низшей чертового ребенка!

— Теона — полноценная резидентка Первого круга, — призвав на помощь всю свою выдержку, напоминаю я Первому консулу. Тот, уже отвернувшись к окну, вновь разворачивается. Ведет по мне въедливым взглядом. И вдруг хмыкает:

— Точно. Извини. Не знал, что у тебя к ней… Короче, ты понял.

На самом деле нет. Но мне вполне достаточно извинений. Какой бы не была Теона, и как бы она не была передо мной виновата, она моя жена. А значит, никто, даже Владимир, не может говорить о ней с пренебрежением.

Я выхожу из кабинета, и дверь за моей спиной бесшумно запечатывается. В ту же секунду имплант в виске вспыхивает. На меня обрушивается безупречно структурированный поток данных. Владимир не просто дал санкцию. Он пошел дальше!

Останавливаюсь в коридоре, позволяя интерфейсу развернуться в голове полностью. Календарная сетка. Маршруты. Списки гостей. Пресс-пулы. Алгоритмы освещения в медиа. Первый консул предусмотрел все то, на что я так и не нашел времени.

Через четыре часа у нас с женой встреча со студентами Университета конфедерации. Тема — «Этика совместимости и будущее общества». Господи, лишь бы Тея молчала… За ним следом — благотворительный форум «Новая семья», посвященный поддержке молодых пар. Мы с Теей в первом ряду, в прессу уйдет фото наших переплетенных рук. На следующий день — кинопремьера исторической драмы о восстановлении страны после кризиса рождаемости. Показательный символизм. Плакаты уже адаптированы: «Будущее выбирают смелые». Через сутки — открытие перинатального центра. Красная лента. Фото у инкубаторов. И вишенкой на торте — благотворительный ужин с колеблющимися членами Совета.

Я коротко усмехаюсь.

Пиарщики Владимира работают быстрее, чем следственные алгоритмы.

В списке отдельной строкой — рекомендации по невербальному поведению. Частота касаний. Продолжительность зрительного контакта. Угол поворота корпуса в кадре. Даже цвет платья для Теи уже подобран. Мягкий голубой. Символ чистоты и новых начал.

Владимир не оставил ничего на откуп случаю.

Я сворачиваю интерфейс и иду к лифту. Внутри холодная ясность. Два дня. Сорок восемь часов, чтобы закрепиться. Машина несется по трассе, а я просматриваю список колеблющихся. Трое из них — рационалисты. Двое ориентированы на общественное мнение. Один — старый идеолог, а потому, в принципе, довольно легкая жертва, даже странно, что он еще не в моем пуле.

Тея расположилась в гостиной. Сидит у панорамного окна босиком, с книгой, которую не знаю даже где она и взяла — кто сейчас читает бумажные книги?

— Ты рано, — произносит она. — Пришел проверить, как тут поживает твоя невольница?

— Пришел сказать, что меньше, чем через три часа, у нас первый официальный выход в рамках стартовавшей предвыборной кампании. Встреча со студентами.

Она медленно закрывает довольно толстый томик.

— Ты серьезно, что ли? Вот так… Запросто? Встреча со студентами?!

— Да. А в чем проблема?

— В том, что я никогда не участвовала в подобных мероприятиях! Мне нужно подготовиться! Это не делается вот так. К тому же…

— Ну, что еще?!

— Мне нечего надеть!

— Разве ты не все магазины скупила?

Тея закусывает губу и мило краснеет. Я знаю, что означают эти биологические реакции. Но совершенно не понимаю, как к ним отношусь. Вот сейчас ей почему-то стыдно. А когда она планировала свою диверсию — ни о каком стыде, скорее всего, даже речи не было.

— Я брала так, наобум. Даже не помню, есть ли среди этих вещей хоть что-нибудь подходящее.

На всякий случай, глядя в ее глаза, уточняю:

— Ты же понимаешь, что должна выступить со мной одним фронтом? Я не спущу тебе неповиновения.

— У меня и в мыслях не было тебя позорить, — сипит, пряча глаза. Надеюсь, так, опять же, проявляется смущение, а не попытка что-то от меня скрыть.

— Хорошо. Я скину тебе всю необходимую информацию. И по стилю… И в целом.

Чуть фильтрую пересланные Первым консулом гиги информации и отправляю Тее. Она в священном ужасе распахивает глаза. Да, я понимаю. Неподготовленного человека это все… впечатляет.

— Тема — будущее совместимости?! — вскрикивает она. — Не боишься, что я выскажу все, что думаю?!

— Нет. Но для начала ознакомься вот еще… с этой информацией.

Отправляю ей вдогонку несколько полусекретных отчетов, созданных во времена кризиса репродукции. С моей стороны это и демонстрация доверия, которого она не заслуживает, и способ убедить Тею по доброй воле под меня лечь. Я не животное. Мне не нравится мысль о том, что придется ее ломать. И если существует какой-то способ этого не делать, я его испробую.

Сам ухожу готовиться, лишь убедившись, что Теона поняла, какую бесценную информацию получила.

Моя подготовка занимает явно меньше времени, чем ее попытки справиться с шоком. Пока одеваюсь в красивый костюм, имплант выводит на сетчатку короткий бриф: ключевые тезисы, допустимые формулировки, триггерные слова, которых следует избегать. Вместо «контроль» — «поддержка». Вместо «обязанность» — «ответственность». Вместо «программа» — «выбор будущего». Я репетирую не слова. Я запоминаю, когда надо сделать паузу, когда — бросить взгляд на Тею, а когда ее «невзначай» коснуться.

Алгоритмы просчитали даже это.

Охрана докладывает о готовности кортежа. Внимание публичного контура стягивается к университетскому. В инфополе запущена новость, что мы с Теоной впервые выходим в свет после новости о ее беременности. График упоминаний растет. Эмоциональный индекс положительный.

— Теона, мы сейчас опоздаем! — ору на весь дом, думая о том, что еще немного, и я к этому привыкну.

Тея тут же спускается вниз, и по ее голубому платью я понимаю, что кое-кто очень внимательно ознакомился с полученной информацией. Вот если бы еще что-то сделать с ее лицом… Выглядит она, скажем так, несколько шокированной.

Да, малышка, давай, сдавайся… Облегчи мою и без того нелегкую жизнь.

Тея

Мы останавливаемся у центрального входа самого престижного университета Конфедерации. Место, в которое еще каких-то пару недель назад я не могла попасть даже гипотетически. Кстати, вовсе не потому, что в это учебное заведение закрыт вход для людей низших кругов. Как раз напротив — при должном социальном рейтинге и выдающихся успехах в учебе сюда может попасть кто угодно.

Кроме членов Подполья, конечно.

Там свои университеты. Которые, впрочем, не готовили меня к чему-то подобному!

Почувствовав, что мне не хватает воздуха, откидываюсь в кресле и делаю глубокий-глубокий вдох.

— Здесь нельзя останавливаться надолго. Если тебе не по себе, можем отъехать, — предлагает Тор. Я медленно к нему поворачиваюсь. Не могу постичь этого мужчину. Такой бесстрастный и равнодушный на первый взгляд, он проявляет ко мне больше чуткости, чем даже самые близкие…

— Нет, все в порядке. Я просто волнуюсь.

— У тебя вот тут подсказка на всякий случай.

Тор осторожно касается моего виска. В нашем мире это довольно интимный жест. Мне требуется призвать на помощь всю свою волю, чтобы не отшатнуться.

Его пальцы едва касаются кожи, но имплант под ними реагирует теплом, и это тепло расползается глубже. Висок вспыхивает чувствительностью, будто Тор прикоснулся не к чипу, а к оголенному нерву.

— Все будет хорошо. Ты справишься.

Смущенно хлопнув ресницами, соскальзываю взглядом на руку Тора. На длинные уверенные пальцы, которые он отдергивает, будто только сейчас осознав, что и так неприлично долго меня касается.

В груди поднимается волнение, не похожее на страх перед камерами. Оно глубже. Гуще. Насыщеннее. Словно я стою на краю чего-то нового и не понимаю, к чему приведет следующий шаг.

Тор немного смещается, и до меня доходит его уже, можно сказать, знакомый аромат. Чистый, с холодной нотой металла и чего-то теплого под ней. Возможно, запаха его кожи. Он мне нравится. Нравится так, что мое дыхание становится сначала поверхностным, а затем, когда я себя на этом ловлю, наоборот, чересчур глубоким. Кожа под одеждой словно тоньше обычного. Я ощущаю каждую складку на платье. Замечаю малейшее дуновение воздуха…

— Конечно, справлюсь, — лепечу. — В конце концов, у меня нет выбора.

Тор отвечает мне бесстрастным молчанием, к которому я уже постепенно начинаю привыкать. В голове полный сумбур. Я знаю, что он поступает со мной неправильно. Но в то же время не могу не отметить, что при всей безграничности его власти он не пытается меня сломать. Вместо того чтобы приказать, он предлагает мне поехать. Вместо того чтобы заставить и надавить — пытается объяснить и убеждением склонить на свою сторону.

— Я подхвачу, если вдруг поплывешь. Просто помни это.

Подхватит. Не заткнет. Не исправит. Подхватит. Я не знаю… Не сказать, что у меня классический стокгольмский синдром, но что-то отдаленно его напоминающее — факт. Мои пальцы сами собой находят его запястье. Касаются как раз там, где частит пульс. И почему-то это успокаивает меня как ничто другое. То… Что он тоже волнуется. Под своей маской.

Я отпускаю его руку, но тепло еще долго остается на моих пальцах.

— Пойдем, — шепчу я.

Дверь открывается. И тут же на нас обрушивается волна неприкрытого интереса. Тор помогает мне выйти. Протягивает вновь ладонь, которую я с облегчением принимаю. Он так меня встряхнул, что волнение перед публикой сильно поблекло. Может, в этом и заключался его коварный план?

Если так, то его замысел сработал. Мне удается сохранить достоинство даже перед лицом гудящих над головой дронов, ведущих съемку. Сосредотачиваюсь на лицах студентов. Они такие молодые, жадные до информации и новых смыслов. Кто-то смотрит на нас с восхищением. Кто-то, наоборот, будто не знает, чего от нас ждать. От кого-то фонит чем-то неприятным. И это чувствую не только я. Тор моментально придвигается ко мне поближе. И опять, черт его дери, опять меня это очень трогает.

Дерьмо. Я самой себе напоминаю щенка, который, потерявшись, готов прибиться к кому угодно.

Мы проходим за кулисы концертного зала. Выглянув из-за непроницаемой панели, с любопытством разглядываю постепенно заполняющийся партер. Наши кресла стоят в свете прожектора на сцене. Народа столько, что у меня слабеют колени. Что я им скажу? Чему я, недавняя обитательница самого дна, могу их научить? О чем побудить задуматься?

На весь зал растянута голограмма баннера: «Этика совместимости и будущее общества».

Я не знаю, что сказать! Подсказки, которые мне прислал Тор, не работают, потому что так я эту проблему не чувствую! И если уж мне дано право говорить, нужно, пользуясь этой трибуной, озвучить все максимально честно. Проблема в том, что после отчетов, которые мне дал почитать муж, я уже сама не знаю, где истина. Мне многое нужно переосмыслить.

Тор берет слово первым. Начинает, как это ни удивительно, с шутки, тут же располагая к себе изначально нейтрально настроенный зал. А дальше… Он рассказывает не про закон, а про кризис, приведший к его подписанию. Про целые города, в которых в какой-то момент просто перестали рождаться дети. Про закрывающиеся роддома. Он рассказывает истории людей — пользуясь тем, что народ любит истории, а параллельно подкрепляет их сухими данными из статистики. Как главнокомандующий сил стабилизации, Тор не пытается убедить собравшуюся либеральную публику, что существующий строй идеален. Но он рассказывает, почему он пока такой. Аргументы Тор использует сильные. Особенно в сочетании с заверениями о том, что как только ситуация начнет выправляться, будут пересмотрены и нынешние чрезвычайные меры.

— Программа совместимости не идеальна, — произносит он. — Но она стала нашим ответом на вызовы будущего. Я могу понять, почему общество против подобных ограничений, но вы тоже поймите, что в противном случае нашу цивилизацию будет уже не спасти, — заканчивает он.

— Ваша репродуктивная пара думает так же? — выкрикивает кто-то с места. В зале устанавливается тишина.

— Думаю, лучше на этот вопрос ответит сама Теона.

Я откашливаюсь. Колени чуть подрагивают, но голос — нет. Я успела прокачаться в публичных выступлениях в Подполье.

— Признаться, это сложный вопрос, — как и намеривалась, говорю то, что чувствую. — До недавнего времени я была ярой противницей Акта. И только недавно я нашла в себе силы взглянуть на эту ситуацию не со своей эгоистической позиции, свойственной, наверное, любому человеку, а отстраненно. И, признаюсь, пока не успела выработать какого-то нового суждения по этому поводу. Одно понятно — у каждой из сторон есть своя правда. И нам нужно просто найти точки компромисса. Возможно, они находятся в плоскости защиты прав генетических пар и поддержки бездетных семей, которые подчас оказываются в глубоком кризисе, когда одному из супругов приходится…

— Вы собираетесь лоббировать эти вопросы на законодательном уровне? — перебивают меня с места, но уже в микрофон.

— Боже, Ким, она собирается в декрет! — шипит кто-то, сидящий рядом с парнем.

Я растерянно улыбаюсь. Ну, то есть… Это я знаю, что растерянно. Надеюсь, на записи этого не будет видно. В зале повисает легкое напряжение. Я чувствую, как Тор слегка поворачивается ко мне. Но вовсе не для того, чтобы остановить, а чтобы быть рядом, как он и обещал.

— Мне пока сложно об этом судить. Моя жизнь, как вы понимаете, перевернулась с ног на голову так, что о таких вещах, как моя новая социальная роль, я пока не задумывалась. Однако, безусловно, я буду счастлива, если мой опыт и я сама окажемся полезны нашему обществу.

— Правильно ли я понимаю, что вы уже свыклись со своей ролью?

— Я… пытаюсь найти в себе силы это принять. Но вы должны понимать, что это не отменяет боли и того факта, что люди, лишенные выбора, порой чувствуют себя ужасно. Свобода воли — высшая ценность, данная человеку. Я буду помнить об этом, что бы ни случилось.

Не знаю, откуда во мне берутся эти слова. Мне сложно быть такой откровенной, да. К тому же… Совершенно ведь непонятно, как к этому отнесутся. Что будет, если мои слова навредят Тору?

Мое красивое голубое платье прилипает к спине — так сильно я волнуюсь. С дрожащей улыбкой на губах поворачиваюсь к мужу. Наши взгляды встречаются в первый раз с тех пор, как я взяла слово. Невыносимо! Опускаю глаза и только тогда понимаю, что все это время сидела, впившись ногтями в его ладонь. А он терпел.

Вопросы продолжают сыпаться. Про личный выбор. Про генетические квоты. И про то, насколько беременность повышает социальный рейтинг. Я отвечаю, активно используя чип. В какой-то момент слова превращаются в гул. Лица — в расплывчатые пятна света. Но все под контролем. Я больше не волнуюсь. Самые острые вопросы прозвучали вначале. И уж если я на них не посыпалась, то и дальше наверняка справлюсь. Тем более Тор ведь так и не выпустил мою руку.

Когда встреча заканчивается, зал поднимается. Кто-то аплодирует искренне. Кто-то из вежливости, но откровенной враждебности я не замечаю. Нас обступают. Фото. Селфи. Рукопожатия. Я улыбаюсь. Киваю. Что-то говорю. Постепенно сродняясь с мыслью о том, что с таких высоких трибун можно сделать для общества гораздо больше, чем из Подполья.

— Ну что ты молчишь? Это было ужасно? — кусая губы, интересуюсь я, когда мы усаживаемся в машину.

— Нет. Ты отлично справилась. Спасибо. Поэтому… Как насчет еще одного мероприятия?

— Сейчас?!

— Форум «Новая семья». Тебе нужно будет переодеться.

Зал меньше. Теплее. В креслах — супружеские пары, меценаты, представители благотворительных фондов. На экране за нашими спинами — младенцы, улыбающиеся женщины, статистика восстановленного прироста. Здесь не задают острых вопросов. Здесь кивают и аплодируют. И мне это мероприятие нравится гораздо меньше, несмотря на то, что его формат исключает каверзные вопросы недавних школьников.

Нас усаживают в первый ряд. Фотографы просят сесть чуть ближе. Тор кладёт руку мне на спину. Это уже часть сценария. Я… знаю. Но моему телу все равно. Оно реагирует на это прикосновение стайкой мурашек.

Тор наклоняется ко мне:

— Ты держишься лучше, чем я ожидал.

— Это отнимает много энергии.

Он тихо хмыкает.

На сцене выступают психологи. Говорят о кризисах в парах, о поддержке, о праве на страх.

Право на страх. Я цепляюсь за эту фразу. Страшно ли мне? Да, конечно!

После форума даю короткое интервью. Журналист с аккуратной прической спрашивает, как я справляюсь с вниманием. Женщина в строгом костюме интересуется, планирую ли я участвовать в разработке новых поправок. Повторяю сказанное в университете. А сама с тревогой размышляю о том, что обо мне подумают в Подполье, когда до них дойдет это видео. Не удивлюсь, если мои побратимы решат, что я продалась, как последняя шкура… Возможно, они спешно меняют пароли и явки, боясь, что я выдам и их.

Хорошо, что все, наконец, заканчивается, и мы можем ехать домой. Моя психика явно перегружена происходящими событиями. Не зря я начинаю дергаться и сомневаться, что все делаю правильно. Даже Тор это замечает.

— О чем ты думаешь?

— О доме…

— Что о нем думать? — Тор, конечно же, уверен, что я имею в виду наш дом, а когда понимает, что речь идет о Подполье, хмурится. Это непривычно, потому что его лицо обычно… да, я уже не раз упоминала. Абсолютно бесстрастно.

К счастью, до дома остается ехать всего ничего. А там я залягу в горячую ванну и буду лежать, пока вся не сморщусь. В этих мечтах захожу в дом и сразу же беру курс на свою комнату. Но Тор останавливает мой порыв, придержав за руку. Как ни странно, это даже привычно.

— Что?

— У тебя кто-то остался?

— Где? — искренне недоумеваю.

— В Подполье. Может быть, мужчина или…

— Нет! — избегая его взгляда, отвожу глаза. Такие разговоры меня до предела смущают — не знаю почему. Смотреть на него сил нет, но Тор не дает мне отвернуться. В этот раз он очень настроен на то, чтобы наши взгляды зачем-то встретились.

— Это правда? — спрашивает он, когда мне ничего не остается, кроме как это позволить.

— Да. Только не пойму, какое тебе до этого дело… — шепчу устало.

— Говорят, если никого не любишь, то проще быть с другим. Ты понимаешь?

Мои глаза шокированно распахиваются.

— Тор… — чуть не хнычу я.

— Все будет хорошо. Я сделаю все, как ты хочешь. Просто перестань противиться неизбежному.

Тея

Неизбежное.

Я вглядываюсь в его лицо в попытке понять, что именно он вкладывает в это слово. Отступаю на шаг. Тор не пытается меня удержать, а кажется, что да. Еще как. Самим пространством. Давящим взглядом. Тишиной, которая повисает за этими словами.

— Я хочу принять ванну, — шепчу, не узнавая свой голос.

— Хорошо, — кивает Тор.

— Тогда, может, ты оставишь меня на время? — спрашиваю, уже понимая ответ.

Тор делает едва заметный вдох.

— Лучше я побуду с тобой, — произносит он.

По какой-то совершенно дикой причине его ответ не будит злости. Я знаю, что он действительно старается. Просто это никак не облегчает происходящего. Я даже перед свадьбой так сильно не волновалась. Тогда я знала, что какая-то защита у меня есть. Теперь же я абсолютно перед ним безоружна.

И нет смысла просить. Умолять. Падать в ноги…

Он сделает то, что должен. Потому что действительно верит, что так будет лучше для всех.

Может быть. Я не знаю… Я уверена, что точно не для меня. У низших все по-другому. В пятом круге нет проблем с рождаемостью. Там просто нет желания плодиться. У молодежи его попросту нет. Может быть, следующим шагом их всех обяжут? Такие разговоры уже ведутся. В любом случае, сама я пока не готова к детям! А после сегодняшней ночи…

— Ты говорил, что не хочешь ломать меня, — напоминаю я.

— Не хочу. Просто расслабься.

Тор подходит ко мне вплотную. Его тела, запаха, энергетики становится слишком много.

— Трудно расслабиться, когда ты можешь сделать со мной что угодно.

— Могу. Но я сделаю только то, что ты разрешишь.

— Тогда просто оставь меня.

— Это единственное, чего я не в силах сделать.

Мне хочется рассмеяться. Или ударить его. Или расплакаться. Я не делаю ни того, ни другого. Мои губы дрожат. Тор осторожно прижимает их к зубам большим пальцем. Заводит руку за спину, притягивает к себе. Чуть надавив на челюсть, понукает приоткрыть рот и, только добившись этого, целует.

В этом однозначно нет ничего отвратительного. В другой жизни мне бы его поцелуи даже понравились. В той жизни, в которой они не вели бы к нежеланной беременности.

«Просто не думай», — слышу в голове. А ведь если не думать, то это, и правда, сносно. Тор скользит по спине, неспешно поглаживает пальцами выступающие косточки на бедрах и так же тягуче медленно проходится ладонями вверх к лопаткам.

Шуршит ткань. Кровь шумит в ушах, пульсирует в венах. Во мне вибрирует и дрожит каждая клеточка. Я зажмуриваюсь. Если не думать — остается только ощущать. Что я и делаю.

Его ладони теплые. Уверенные. Не жадные. Он касается так, будто проверяет границы, ждет сигнала… Или, может быть, отклика. Да нет! Ну не серьезно же он? Я не могу! У меня стучат зубы. От осознания, что это равносильно потере себя! Или нет? В целом, какая разница? Если это все равно прямо сейчас случится? Зачем травмировать себя лишний раз? Ну, зачем?!

Если бы он торопился, если бы давил, если бы демонстрировал власть или вел себя как робот, каким я его до недавнего времени представляла, наверное, можно было бы как-то отгородиться. Закрыться, ожесточиться, стать холодной. Но он старается… наверное, правильнее будет сказать, сделать это приемлемей. И не получается ничего из задуманного.

Судорожно всхлипываю. Тор останавливается, я опять хватаю ртом воздух, и только потом он продолжает:

— Так хорошо?

Губы мужа скользят по линии шеи с небывалой осторожностью. Его дыхание касается ключиц, пальцы обрисовывают контур талии и тянутся вверх к замку на платье. Не на голубом, я же переоделась…

Тело отвечает очередной волной крупной дрожи. Мне самой от себя противно.

— Плохо? — хмурится Тор.

Я даже соврать ему не могу!

— Нет. Просто… Так не должно быть.

Он не понимает. Что именно не должно? Касается моего виска, и я… Я делюсь с ним своими чувствами. Пусть знает! А поделившись, выпячиваю вперед дрожащий подбородок. Ну?! Что ты скажешь теперь?

— Это нормально, Тея. Не вини себя. Мы же не просто так идеально с тобой совпадаем…

— Тогда ты бы тоже это чувствовал! — огрызаюсь в бессильной ярости.

— А кто тебе сказал, что я не чувствую?

Что?

Я замираю, не в силах пошевелиться. Этого просто не может быть.

Тор берет в чашу рук мою голову. Прижимается лбом.

Ну, нет… Нет. Он не захочет так мне открыться. Или…

Боясь зайти слишком далеко, я осторожно кладу ладони на его грудь. Под пальцами — плотная ткань рубашки и живое тепло под ней. Я чувствую, как учащается его дыхание. Значит, он не врет? Осознание этой истины неожиданно успокаивает. Он тоже не железный. Такой же подневольный, как и я. Только гораздо более статусный.

Тор наклоняется, и его губы находят мои. И я, сама того не замечая, мало того что отвечаю, так еще и проваливаюсь в его эмоции. То есть реально проваливаюсь, не метафорически. Чип под кожей вспыхивает мягким импульсом. Его лоб всё ещё касается моего, наши виски слишком близко, и я вдруг осознаю, что захлестывающие меня чувства принадлежат Тору. Тут и напряжение. И едва сдерживаемая дрожь. И злость, куда без нее, когда мы тут с ним как на случке. А еще страх сделать что-то не так. И желание. И решимость.

Меня будто обжигает. Огонь, который он пытался сдерживать, разгорается, наступает стеной отовсюду. Будто он всё это время держал себя в узде, чтобы не перейти границу, а теперь отпустил… и вот. Мы в смертельной ловушке.

Залезть мужчине в голову в такой ситуации, оказывается, очень действенный способ склонить женщину на свою сторону. Весьма вдохновляет, когда тебя хотят так. Когда все рациональное жестко против. И ты — не что другое, как слабость… Сильного.

Я больше не одна в этом странном, иррациональном томлении. Господи…

Сама протягиваю к нему руку. Но мной движет вовсе не неизбежность, а желание забыться, как он и просил.

Мои пальцы скользят к его шее, под ворот рубашки. Чувствую, как под кожей размеренно бьётся пульс. Веду, чуть вдавив ногти в кожу, а он так волнующе вздрагивает и покрывается трогательными мурашками.

Тор поджимает губы и обрывает контакт, решив, что я поняла достаточно. И тут же принимается за мой рот. В его действиях появляется нетерпение, которое он больше не прячет. Его ладони скользят по моей спине уже не только осторожно, но и требовательно. Видно, поняв, что я никуда не сбегу, кое-кто решил дать себе волю.

А мне что? Я отвечаю. Не анализируя, правильно это или нет. Не думая о будущем. Просто чувствуя. Уверена, всю ту же бурю эмоций, что и мой репродуктивный бенефициар.

Смешно, как не мэтчатся эти до ужаса формальные определения с тем, что происходит. Мысли перескакивают с одной на другую. В эмоциях дикий сумбур.

В какой-то момент Тор берет меня на руки и куда-то несет. Не знаю, чем не угодили мужчины Первого круга своим пассиям, но лично мне жаловаться не на что. И с либидо, и с романтическими порывами у моего мужчины все в порядке.

В полусне послушно сползаю на пол и ошалело трясу головой, когда по мне сразу со всех сторон начинают лупить упругие теплые струи:

— Тор! — визжу.

— Что? Ты же хотела в душ.

Да блин, ну не так же! И вообще… Когда мы успели раздеться? Бросаю подозрительный взгляд на мужа. Он же не мог меня отрубить или сделать что-то вроде того? Нет же? Значит, некоторые провалы в памяти у меня случились из-за волнения. Никак иначе не объяснить этой склейки.

Вцепляюсь ладонями в его предплечья, чтобы не упасть. Тор наносит немного геля для душа на ладони и принимается водить по моему телу. Я же так распалена, что это уже как будто и лишнее. Но он старается, и я молчу. Пускай… Не хочу быть легкой добычей.

Он намыливает меня, массирует, жадно целует. А вода бьет и бьет… По распаренной, будто вывернутой нервами наружу коже и самым потаенным участкам тела. Мне начинает казаться, что он и возьмет меня прямо там. В клубах пара… Но нет. Мы выходим, на ходу вытираясь, и перекочёвываем в спальню.

— Я буду сзади. Ничего? — Ничего до тех пор, пока он не продолжает: — Это самая эффективная поза для зачатия.

Я каменею. Господи, ну конечно! Как я могла забыть?!

В какой-то истерике кладу голову на скрещенные руки и выпячиваю задницу. В голове одна мысль теперь — пусть уж это поскорее закончится. Но… Не тут-то было.

— Теона, — окликает Тор.

— Просто сделай, что должен, и выметайся! — шиплю. А он не спешит. Он зачем-то переворачивает меня на спину. И заставляет отвести от лица руки. Ну, зачем, мать его так?! Зачем?!

Тор нависает сверху. Его тело безупречно. Ни грамма жира. Идеальные литые мышцы, и никаких волос… Пялюсь на его грудь, судорожно кусая губы. Не дай бог посмотреть вниз. Я не хочу. Просто не хочу, и все тут!

На эмоциях даже пускаю слезу, а Тор, того не замечая, осторожно в меня проталкивается. У меня давно никого не было, наверное, поэтому его лицом проходит болезненная судорога. Я в каком-то странном полубреду. Мне и хорошо, и плохо. Я на небесах, я в аду. Я не хочу покидать его рук, я хочу убежать от него на край света, где меня никто никогда не найдет. А еще, я не знаю почему, для меня безумно важно, что он все же меня услышал. И делает это так, что я могу видеть его глаза. Тор поистине прекрасен в этот момент. Наверное, он прав. Я просто не могу переть против природы, иначе с чего бы мне так казалось?

Случайно ловлю его взгляд и уже не могу оторваться. Мужские ладони обхватывают моё лицо, и я… словно покидаю тело, парю. Становлюсь одним с ним дыханием. Ритмом. И все вдруг оказывается таким осознанным и важным!

В какой-то момент я перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Его мышцы напрягаются — и у меня внутри все трепещет. Его пальцы сжимают мои — и будто электричество проходит по позвоночнику. Я больше не подгоняю время. Наоборот, я бы многое отдала, чтобы снова и снова чувствовать, как во мне поднимается что-то огромное, мощное и совершенно неуправляемое. Оно везде. В ногах, руках, в горле и солнечном сплетении.

Пальцы впиваются в его плечи, но не для того, чтобы оттолкнуть, а для того, чтобы нас не смели нарастающие ощущения. Я чувствую, как внутри всё натягивается струной, а дыхание становится прерывистым и рваным.

Кажется, в финальной точке он шепчет мое имя. И все-таки меня накрывает. Тепло поднимается снизу вверх, распускается в груди, обжигает горло, вырываясь наружу криком. Я будто растворяюсь. Сжимаюсь и расширяюсь одновременно. Его лоб касается моего. Тор тоже никак не может отдышаться. Мы вибрируем на одной ноте. Не знаю, кто додумался сравнить происходящее с маленькой смертью. На деле это полная тотальная аннигиляция. Я почти уверена, что если бы кто-то сейчас заглянул к нам в спальню, он бы не увидел двух тел. Только единый контур.

Вечность спустя Тор меня окликает:

— Тея…

— Можешь сейчас уйти? Пожалуйста.

На самом деле я не знаю, хочу ли этого. Но чего я не хочу точно — так это разреветься у него на глазах.

— Да, конечно. Через день нужно будет повторить. Сперматозоидам нужно примерно тридцать шесть часов, чтобы…

— Я поняла, иди. Пожалуйста!

Дверь за Тором закрывается практически тут же. Я была не слишком любезна, но он никак не высказал своего недовольства. Остаюсь одна в комнате, где всё ещё пахнет им. Идущий через систему вентиляции воздух холодит кожу, но внутри еще всё горит.

Через день нужно будет повторить. И это опять будет вот так… Словно по-настоящему? Нет, наверное, я не хотела, чтобы он уходил. Но ненавидя себя за то, что мне было так хорошо в постели с классовым врагом, я просто наказала себя этим решением.

Всхлипнув, касаюсь губ — они ещё помнят его вкус и поцелуи. Закрываю глаза — и вижу его лицо в то мгновение, когда он смотрел на меня как на самую желанную женщину. Кем меня делает то, что произошло? Жертвой? Или соучастницей?

Вряд ли первое. Если он действительно сделал мне ребёнка, у меня не повернется язык сказать, что тот был зачат в результате насилия. Вопрос — как мне жить, если это действительно случилось?

Виктор

Мягко закрываю за собой дверь ее спальни и еще несколько секунд стою в коридоре, глядя на тонкую полоску света под дверью. Дом погружён в ночную тишину. Едва различим лишь тихий шум вентиляционных систем, да грохот сердца. Последнее кажется ненормальным. Проверяю свои биологические показатели и тут же анализирую. Нейронка заверяет, что после секса, в который я был «настолько вовлечен эмоционально», полученные результаты вполне адекватны.

Настолько, твою мать, вовлечен.

Криво улыбаюсь. Делаю медленный вдох и заставляю себя уйти. Шагаю по коридору в сторону кабинета, чувствуя, как с каждым шагом уходит ее тепло. Кожу на груди слегка покалывает — как раз там, где Теона касалась меня ладонями. Окей. Может, тут и правда была задействована не только физиология. Черт бы ее побрал. Но это не означает, что теперь так и будет.

Резко открываю дверь кабинета и вхожу внутрь. Здесь еще прохладнее. Тёмные панели, ровный свет интерфейсов, привычная рабочая атмосфера. Всё, что обычно помогает держать голову ясной. Провожу ладонью по лицу в очередной попытке стряхнуть с себя наваждение и опускаюсь в кресло.

И все же… И все же, наверное, глупо отрицать, насколько меня потрясло происходящее. Теперь я гораздо больше понимаю Марка, которого, судя по всему, напрасно считал слишком слабым. Возможно, этой химии действительно невозможно противиться. Но даже если и так, я попытаюсь. Тея — моя репродуктивная пара. Мой долг. Моя ответственность перед системой. И не более. Я не дам ей над собой власти. Потому что свобода воли, как она сама подметила на встрече со студентами, является наивысшей ценностью. Стоит только позволить себе небольшой компромисс, и все посыплется. Незаметно и понемногу. Кажется даже, что ты еще что-то решаешь, отдаёшь приказы и держишь линию. Но незаметно в твоих расчетах становится всё больше чужого присутствия. Все твои решения теперь идут с поправкой на него. А в конце наступает момент, когда ты вдруг понимаешь: центр тяжести безнадежно сместился. И ты в своей же системе координат больше не являешься точкой отсчета.

Я вижу это на примере Марка. Другие высшие стесняются своей слабости и стараются ее прятать. Но у нас со Стейтмэном слишком близкие отношения для того, чтобы он мог что-то от меня скрыть. Марк может спорить с Ирмой до хрипоты, может хлопнуть дверью, может неделями демонстративно не возвращаться домой. Но стоит ей просто коснуться его руки — и всё. Он на крючке. И виной тому вовсе не его слабость. Стейтмэн один из сильнейших мужиков из тех, что я знаю. Просто есть вещи, против которых даже сильные оказываются абсолютно беспомощными.

Я не могу позволить себе такую роскошь. Слишком много людей зависит от моих решений. Слишком многое поставлено на карту. Если я начну оглядываться на чужие эмоции… Если начну думать не только о последствиях, но и о том, что почувствует она… мне конец. Слишком хорошо я помню высших, которые когда-то считались визионерами в нашем мире. Тех, кто, предвидя будущее, без колебаний брал на себя ответственность за самые непопулярные решения. Теперь же я вижу их совершенно другими. Они смягчились. Стали осторожными, если не сказать нерешительными. Исходящие от них инициативы больше не способны менять судьбу человечества или двигать вперед прогресс. Они топчутся на месте, увязая в сомнениях. Они ведут красивые разговоры о гуманности, компромиссах и демократии. Пряча за этими разговорами банальную профнепригодность и свою неспособность справиться с новыми вызовами.

Полагаю, именно поэтому Первый консул так отчаянно меня продвигает. Вот уж кто доподлинно понимает, куда все катится.

Так что все под контролем, да. Просто Тея не обычная женщина, а идеально мне подходящая с точки зрения продолжения вида самка. Само её присутствие рядом запускает механизмы, против которых разуму приходится работать вдвое сильнее, чтобы держать дистанцию. Тело реагирует раньше, чем я успеваю осмыслить. Запах кожи, движение плеч, даже её дыхание… Я ведь и не помню, чтобы раньше обращал внимание на подобные мелочи. А тут… Просто стоп-кран срывает. И хуже всего то, что мне пришлось это показать. Потому что иначе Тею было не расслабить.

Забывшись, вспоминаю, как её пальцы скользили по моей шее. Как она на секунду замирала, считывая мой пульс. Как трепетала ее кожа от каждого моего пусть даже мимолетного касания. И вот я опять в полной боевой. Ар-р-р. Непозволительная реакция. Я резко отталкиваю свои воспоминания. Нет. Сегодня это не должно повторится. Потому что я не смогу ей объяснить свой порыв необходимостью сделать ребенка. Я не позволю себе раствориться в другом человеке. Ведь если однажды это произойдет — я перестану быть тем, кем должен быть. И тогда всё, ради чего выстроена эта система, окажется под угрозой.

Решив сосредоточиться на работе, активирую интерфейс чипа. Мир на секунду гаснет, и поверх реальности разворачивается поток данных. Архивы, отчёты, видеозаписи. Дело Теи. Противозачаточный препарат.

Информация засекречена. О ней знают только четверо: я, врач, мой заместитель и Первый консул. Поэтому поиски курьера затягиваются. Приходится прочесывать килобайты информации в одиночку. Алгоритмы уже пытались отследить момент передачи таблеток. Но было это безрезультатно. Слишком много вариантов, слишком большой поток людей. Значит, смотрю сам.

Я увеличиваю скорость воспроизведения, позволяя чипу фильтровать лица и движения. Поток изображений идёт почти непрерывной лентой: улицы, лифты, переходы, холлы, парковки. Люди проходят мимо друг друга, машины останавливаются, двери открываются и закрываются. Я теряю счёт времени, когда система, наконец, фиксирует совпадение.

Все дроны-доставщики, входящие в воздушное пространство резиденции, фиксируется. Даже если они не нарушают протокол. Я в курсе, как именно Тея получила те злосчастные таблетки. Но мне важно отследить, откуда дрон прилетел. Проблема в том, что за сутки их проходят тысячи, и нужно проверить каждый. Я отсекаю всё лишнее. Остаётся один. Сверяю серийный номер. Отслеживаю цепочку маршрута.

Дрон стартует с крыши логистического узла в центральном секторе. Обычный хаб для городских доставок. После сброса груза он уходит на автопилоте и возвращается обратно, где автоматически проходит очистку памяти. Я открываю запись камеры хаба. Перед глазами снова разворачивается поток изображений. Роботы-грузчики. Контейнеры. Ряды роботов. И люди. Операторы, техники, курьеры...

Один из операторов подходит к стойке программирования. Вводит маршрут. Загружает контейнер. Я приближаю изображение. Система распознавания вспыхивает зелёным. Лев Карден. Курьер фармацевтической сети. Несколько секунд разглядываю его профиль. Вот ты и нашёлся. Открываю личное дело Кардена. Ничего особенного. Стандартная биография. Третий круг. Кредиты, работа, жильё в северном секторе.

Без зазрения совести взламываю его курьерскую базу. Прохожусь по значащимся там именам и присвистываю… Оказывается, мы понятия не имеем, какие люди обращаются к таким вот экземплярам. Во мне вспыхивает непреодолимое желание накрыть этот притон незамедлительно. Но, видно, не зря Владимир столько лет вбивал в мою голову мысль, что власть — это не только способность ударить, но еще и умение вовремя отвести занесенную для удара руку.

Я откидываюсь в кресле, позволяя потоку данных продолжать скользить перед глазами. Идея накрыть сеть одним ударом всё ещё кажется соблазнительной. Показательно арестовать операторов. Протащить через Совет новый пакет ограничений. Добавить баллов к своему социальному рейтингу к завтрашнему голосованию... Приходится напомнить себе, что быстрый результат не всегда лучший. Иногда стоит подождать. Заглянуть глубже. Владимир всегда говорил: если ты уничтожаешь источник информации, скорее всего, ты лишаешь себя козырей.

На скольких людей я смогу повлиять, вытаскивая их, когда надо, по одному?

Я снова смотрю на список клиентов Кардена. Имена. Должности. Адреса. Знакомые и нет. Списки препаратов. Медицинские ингибиторы. Нелегальные чипы. Лекарства, которые в официальной системе получить невозможно. Я мог бы уничтожить эту сеть за одну ночь и лишить себя рычагов давления. Но я не делаю этого. Я создаю копию базы и шифрую её под личный ключ. С таким компроматом я могу здорово усилить свои позиции. А это то, что никогда не помешает.

Сворачиваю часть окон. И вновь возвращаюсь к списку заказчиков. Фамилии идут одна за другой. Некоторые заставляют меня усмехнуться. Некоторые — удивлённо приподнять бровь. А потом взгляд цепляется за одну строчку. Я останавливаю прокрутку. Несколько секунд тупо сверлю взглядом экран. Ирма Блум.

Грудь сковывает арктический холод. А вот и ответ, кто надоумил Тею обратиться к барыге. Я откидываюсь в кресле и медленно выдыхаю, гася вспыхнувшую в груди ярость. Интересно. Очень интересно. Потому что Марк, судя по всему, об этом не знает.

Я ещё несколько секунд смотрю на экран, словно ожидаю, что имя Ирмы исчезнет само собой. Но строчка остаётся на месте.

Ирма Блум. В памяти мгновенно всплывает её спокойное лицо. Безупречная осанка. Вежливая улыбка, которая никогда не доходит до глаз. Умная женщина. И очень амбициозная. Она берет от Марка по максимуму, но, видимо, считает, что рождение двоих детей все компенсирует. Ну, раз она не хочет третьего, четвертого… И всех других.

Интересно, как давно Ирма играет в эту игру. И ещё интереснее — что будет, когда Марк узнает. Точнее, когда я сам ему расскажу, потому что это не та информация, которую стоит утаиваться от друга.

Черт. День обещает быть длинным. Мне явно не помешает хорошенько выспаться. Сворачиваю окна и иду отдыхать.

Утро начинается с короткого медиабрифинга. Пиарщики Владимира уже разослали вопросы. Большинство из них будут касаться вчерашней встречи со студентами.

Затем визит в Центральный репродуктивный центр. Камеры. Врачи. Демографическая статистика. И, разумеется, Тея. Я задерживаю взгляд на её имени в расписании. Она должна быть рядом. Владимир считает, что её присутствие усиливает эффект любой речи вдвое. Люди охотнее верят словам о будущем, когда перед ними стоит та, с кем они могут себя отождествить.

Я смотрю на часы. Теона запаздывает. Но стоит мне открыть рот, чтобы ее позвать, как на лестнице раздаются звуки ее шагов. Поднимаю взгляд и забываю, что вообще собирался делать.

Тея выглядит безупречно. Светлая ткань платья мягко очерчивает линию плеч, волосы собраны на затылке и открывают шею. На лице — лёгкий, практически незаметный макияж. Так и не скажешь, что она провела бессонную ночь и проснулась в отвратительном настроении.

Но я-то чувствую.

Её эмоции доходят до меня волнами. Я ощущаю ее боль, растерянность, тоску, которую она старается спрятать под маской благополучия. Тея замечает мой взгляд и на мгновение цепенеет.

— Извини, что опоздала. Пришлось постараться, чтобы стереть с лица следы бессонной ночи, — хмыкает она.

Я киваю и, как привязанный, подхожу ближе. Этого оказывается достаточно, чтобы по мне вновь прокатились ее эмоции.

Чёрт.

— Поехали, — говорю коротко.

Дорога до репродуктивного центра занимает около двадцати минут. Машина продирается сквозь плотный дорожный трафик. За стеклом медленно просыпается город. Тея смотрит в окно, сцепив пальцы на коленях.

— Я сегодня узнал кое-что интересное.

— Что?

— Кто тебя надоумил насчет таблеток.

Её дыхание сбивается.

— Виктор…

Я не смотрю на неё, продолжая наблюдать за дорогой.

— Интересно было проследить цепочку.

В салоне машины становится ощутимо прохладнее. Но охлажденный воздух не остужает горячую голову Теи:

— Меня никто не надоумливал! Я сама. Я так хотела… Не ищи виноватых там, где их нет!

Я поворачиваю голову. Она смотрит на меня в легкой панике. Я молчу, ясно давая понять, что ни на грамм ей не верю.

— Тор, пожалуйста… — голос Теи становится ниже. — Не втягивай Ирму в это.

Вот оно что. Медленно выдыхаю. В душе рождается злость на то, что моя жена смеет защищать эту мразь.

— Она сама себя втянула.

— Нет! — Тея резко подаётся вперёд. — Виктор, прошу тебя. Это была моя идея. Я попросила её помочь. Она не виновата. У них и так не все гладко с Марком. Если ты расскажешь ему, что она…

— Расскажу. Можешь даже не сомневаться.

— Даже если я тебя попрошу? — сипит Теона в отчаянной попытке удержать мой взгляд.

— Надеюсь, тебе хватит благоразумия не просить меня нарушить закон.

Теона на секунду зажмуривается.

— Я прошу тебя… не разрушать её жизнь.

Несколько секунд в машине стоит тишина. Я чувствую, как Тея напряжена. Но в остальном она слишком хорошо контролирует свои эмоции, видно, чтобы не сорваться.

— Ирма сама ее разрушает, обманывая…

— Кого?! Своего репродуктивного бенефициара?! Господи, она родила ему двоих прекрасных малышей! Этого мало?!

Я молчу. Тея прячет лицо в ладонях.

— Боже мой… — шепчет она. — И что с ней будет?

— Это будет решать Марк.

— Она не хотела зла.

— Ты слишком наивна. Конечно же, хотела. Она боится, что мой рейтинг станет выше, чем у Марка, и мне откроются те возможности, которые ему не светят!

Тея широко распахивает глаза. Видно, это в ее красивую голову не приходило.

Тея

Машина плавно замедляется перед стеклянным куполом Центрального репродуктивного центра. Снаружи здание выглядит почти невесомым — прозрачные стены, светлые переходы, плавные линии. Всё здесь построено так, чтобы внушать людям спокойствие и надежду.

Я выхожу из машины следом за Виктором и на секунду замираю, запрокинув голову вверх. Солнце отражается в стекле, разбиваясь на тысячи бликов. Внутри видно движение — люди в белых халатах, мягкий свет медицинских панелей.

В этом месте начинается жизнь. И его архитектура это только подчеркивает.

Виктор идёт рядом со мной, чуть впереди, как истинный альфа. Его шаги уверенные и тяжелые. Наше появление фиксируют камеры — я почти физически чувствую, как объективы скользят по нам, улавливая каждое движение.

Трусливо хочется отступить, но я заставляю себя идти дальше.

Внутри центр оказывается ещё светлее. Пространство огромного холла наполнено тихими голосами и мягким гулом оборудования. Где-то журчит вода — искусственный водопад обрушивается откуда-то сверху. Вдоль стен расставлены кадки с растениями, создавая иллюзию сада.

Навстречу нам спешит женщина в медицинской форме.

— Доброе утро, господин Грей. Госпожа Теона.

Её улыбка профессионально теплая. Мы обмениваемся короткими приветствиями, после чего она жестом приглашает нас следовать за ней.

Я стараюсь сосредоточиться на словах заведующей, но взгляд всё время ускользает в сторону… К палатам, виднеющимся через стеклянные перегородки. В этих палатах дети. Много-много детей. Маленькие прозрачные колыбели выстроены рядами. И именно в них лежат новорожденные малыши. Я невольно замедляю шаг. Один из ребятишек тихо посапывает, уткнувшись носом в мягкое, как облако, одеяло. У другого забавно торчит вверх пучок темных волос. Третий, кажется, только что проснулся и лениво размахивает руками, словно проверяя границы мира.

Такие маленькие. Такие… беззащитные. В груди что-то странно сжимается.

Я останавливаюсь у окна.

— Они здесь после стабилизации, — тихо поясняет врач. — Первые дни наблюдения.

Я почти не слышу её.

Мой взгляд цепляется за одного из младенцев. Он широко зевает, сморщив красное личико, и вдруг открывает глаза. Тёмные. Совершенно ясные. Он смотрит сквозь меня, но я все равно ему приветливо улыбаюсь.

— Хочешь подойти ближе? — слышу рядом голос Виктора и вздрагиваю. Даже не заметила, что он около меня остановился. Надо же!

— Можно? — спрашиваю тихо.

Врач кивает и открывает защитную панель. Я делаю осторожный шаг внутрь. Воздух здесь теплее, пахнет стерильностью и чем-то сладким. Возможно, молоком.

С любопытством склоняюсь над колыбелью. Малыш ерзает, смешно выпятив попку, и тихо фыркает во сне. Его кулачки сжаты, крошечные пальчики почти прозрачные. Кажется, если дотронуться — он исчезнет вовсе. Поэтому я его и не касаюсь. А так… просто смотрю.

Странное чувство расползается внутри. Тёплое. Щемящее.

Сколько их здесь? Десятки. Маленькие жизни, которые только начинают свой путь.

Я выпрямляюсь и медленно оглядываюсь вокруг.

И вдруг понимаю, что улыбаюсь.

Тор это замечает.

Чувствую его взгляд до того, как успеваю сообразить, к каким выводам может прийти этот сложный мужчина... Ошибочным выводам! Неправильным.

Виктор смотрит на меня внимательно, изучающе. И в его глазах на мгновение мелькает что-то похожее на удовлетворение. Ну, вот! Как я и думала… Он решил, раз я расчувствовалась, глядя на эти комочки, то рано на мне ставить крест. Зря! Это ничего не меняет.

— Они красивые, правда? — говорю тихо.

Тор подходит ближе и останавливается рядом со мной.

— Ну-у-у... Такое себе.

Его ответ заставляет меня закусить губу, чтобы не засмеяться. Странная реакция. Мне и смешно, и грустно. Снова перевожу взгляд на детей.

— Их так много, что и не скажешь, что человечество находится на грани вымирания.

— Чтобы этого не случилось, их должно быть больше.

В голосе Тора звучит спокойная уверенность, граничащая с жесткостью. Я не отвечаю. Наверное, мой муж знает, о чем говорит. А я все еще не понимаю, как реагировать. Несколько секунд мы стоим молча. Потом он чуть наклоняется ко мне, обжигая висок дыханием:

— Знаешь, — говорит он негромко, — без Акта совместимости большинство из них просто не родились бы.

Я медленно оборачиваюсь. Тор смотрит на колыбели. Как и меня буквально пару секунд назад, его полностью захватило увиденное.

— В Первом круге рождаемость упала почти до нуля. Люди могли десятилетиями жить вместе и так и не зачать ребёнка.

Его голос звучит ровно, как у гипнотизера.

— Система совместимости изменила это. Алгоритмы подбирают пары, которые способны дать потомство. Именно поэтому сейчас в этих колыбелях лежат дети. Без изменений в законодательстве их бы попросту не существовало. И человечество доживало бы свой век.

У меня колет в носу... Он делает это специально! Чтобы я прониклась. Засомневалась в правильности своих взглядов.

Малыш с тёмными глазами тихо сопит, сжав кулачок.

И где-то глубоко внутри меня действительно прорастает сомнение. Что, если иначе и впрямь было не справиться? Что, если не существует никаких других способов? Вот что? Что тогда?!

— Они не просили, чтобы их создавали по алгоритму, — тихо говорю я.

Виктор слегка поворачивает голову.

— Ни один ребёнок в истории человечества не просил, чтобы его родили.

Я смотрю на него. Тор не улыбается. Но в его глазах появляется едва заметный огонёк.

— Разница лишь в том, — продолжает он спокойно, — что теперь мы хотя бы знаем, как сделать так, чтобы они вообще появились.

Я снова перевожу взгляд на колыбели.

Маленькие кулачки. Крошечные сморщенные личики. Смешные кнопки-носы… Черт. Это невозможно.

— Пойдем дальше, — сиплю я, едва ли не пулей проносясь мимо Тора. Слишком много всего случилось. В голове куча мыслей, пробуждающих странное чувство, от которого хочется как можно скорее избавиться.

В какой-то момент я понимаю, что оторвалась от основной группы. Виктора задержали у входа — кто-то из администраторов что-то объяснял ему, размахивая планшетом, охрана чуть отстала. И тут слышу, как ко мне обращаются:

— Госпожа Теона.

Я оборачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина в белом халате. Лицо совершенно обычное, одно из тех, которые невозможно запомнить. На груди бейдж врача. Ну, еще бы! Мы же в репродуктивном центре.

— Да?

Он делает шаг ближе и тихо замечает:

— Вам нужно пойти со мной. Быстро.

Не сразу понимаю смысл слов.

— Простите?

— У нас мало времени. Идёмте.

Он берёт меня под локоть. Не грубо, но так крепко, что становится ясно — это не просьба.

— Что вы… делаете? Вы кто?

Он наклоняется ближе, и его голос становится почти шёпотом:

— Я из Подполья.

Мир на секунду будто бы глохнет.

— Что? — сиплю я.

— Пойдёмте. Если вы хотите отсюда выбраться, сейчас самый подходящий момент.

Я оглушена и потому действую почти машинально. Сердце колотится так громко, что в ушах стоит гул. И кажется, что грохот наших шагов отражается от стен гулким эхом.

— Постойте… Я не понимаю… Вас послал Влад?

— Какая разница? Главное, что мы вытащим вас из этой ловушки.

Мы сворачиваем в служебный проход. Здесь почти нет людей, только тихий гул вентиляции и редкие вспышки медицинских панелей.

— Ловушки?

Мужчина резко оборачивается ко мне. И коротко усмехается, демонстрируя пеньки сгнивших чуть ли не под корень зубов.

— От брака с этим… отредактированным чудовищем.

Я резко останавливаюсь. Голова кружится. Все правильно. Еще недавно я бы отдала полжизни, чтобы мне помогли сбежать. Но сегодня… Смотрю на этого так называемого спасителя и… не знаю. Он не внушает мне никакого доверия. Его глаза фанатично блестят, а руки даже подрагивают — так он захвачен своей идеей.

— Мы не дадим превратить вас в машину для воспроизводства. В идеальную матку…

Меня передергивает. Мой проводник говорит с такой горячностью, что капельки слюны разлетаются в воздухе. И это омерзительно.

— Мы выведем вас отсюда. Мы вас спасем! Через несколько минут вы будете вне периметра. Уж поверьте…

Он открывает дверь, ведущую в технический коридор. Я тупо пялюсь на его ссутулившуюся спину. А внутри оглушительно воют сирены. Что-то не так. Я делаю что-то неправильное.

— Постойте, — кричу я. — Почему вы мне помогаете?

Мне нужно подумать. Нужно выиграть хотя бы пару минут, чтобы все как следует взвесить.

— Когда жена главнокомандующего сбежит от него, система зашатается, а его социальный рейтинг обрушится. Без пары. Без ребёнка... Мы его низвергнем… Разве ты не этого хотела?! — Он говорит это почти с восторгом. — Виктор Грей проиграет выборы. Да что там! Он потеряет и ту должность, что у него в кармане.

Все так… Наверное, так, да. Но эта мысль вовсе не приводит меня в восторг. Я в панике! Тор… Он не так плох. Он как мог старался. И опять же… Эти детишки. Такие сладкие…

— Ну же!

У меня на запястье смыкаются его грязные пальцы. Будто зачарованная смотрю на траурные рамки вокруг неухоженных обломанных кое-как ногтей.

— Нет! — качаю головой и резко выдёргиваю руку. Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то совершенно абсурдное.

— Что?

— Я никуда с вами не пойду.

— Ты не понимаешь… — злится мой «спаситель».

— Нет, это вы не понимаете!

Я открываю рот, чтобы попытаться ему объяснить. Что все не так однозначно, как мы, в Подполье, думаем. Хочу рассказать о том, что мне открылось за эти дни. Может быть, попытаться организовать встречу с Владом. Он, конечно, тот еще анархист, но я не теряю надежды до него достучаться. Влад умный. Он обязательно поймет. Мы сумеем найти компромисс, я уверена, что сумеем.

Но я ничего не успеваю. Потому что на том конце коридора появляются знакомые люди в военной форме. Охрана Тора. От охватившего меня облегчения картинка перед глазами начинает расплываться и пульсировать в такт с оглушительным битом сердца.

— Стоять!

Разверзается ад. Незнакомец из Подполья хватает меня за руку и куда-то тащит. В этот момент откуда ни возьмись появляется Виктор. В его движениях нет суеты. Только тяжёлая, сосредоточенная решимость. Мужичок отлетает в сторону, бьется о стену и сползает на пол сломанной марионеткой.

Я сбивчиво дышу, с ужасом за всем этим наблюдая. Тор медленно поворачивает голову. Сначала смотрит на меня. Потом на поверженного противника. И я вижу, как в его лице что-то меняется.

Где-то на заднем плане охрана скручивает перебежчика. Тот, кажется, пытается вырваться, но безуспешно. Мое же внимание целиком и полностью сосредоточено на муже.

Виктор делает ещё один шаг ко мне. Сжимает пальцы на моём запястье. Это не больно. Пока нет. Но так крепко, что я вздрагиваю, обжегшись о смертельный арктический холод его брошенного на меня взгляда.

— Ты, — говорит он тихо, — собиралась уйти?

У меня перехватывает дыхание.

— Нет, Тор! Нет, ты же видел…

Я пытаюсь звучать уверенно, но ничего не выходит. А он все смотрит, и смотрит… И не верит мне, кажется, совсем не верит. Это плохо! Очень и очень плохо! Потому что если он решит, что я чуть не позволила сорвать его выигрыш на выборах… Тут я, наконец, в полной мере осознаю, как это для него может выглядеть, и в ужасе застываю. Он же видел только одно — как меня уводят, а я не сопротивляюсь! И сколько бы я сейчас ни говорила, Тор никогда не поверит, что я ничего подобного не замышляла. Точнее, изначально, может, и да. Но только не после проведенной с ним ночи. После нее я бы не смогла! Почему он этого не понимает?! Господи!

— Да. Я все действительно видел, — хмыкает он, обжигая меня презрительным взглядом.

— Нет, Тор. Послушай…

— А ведь ты предупреждала, что воспользуешься любым шансом.

Я действительно это говорила! Но в самом начале, когда моя голова работала совершенно иначе! Как же он не поймет, что с тех пор многое изменилось?!

— Я не пошла бы с ним! Ты вообще меня слышишь?! Поначалу он воспользовался моей растерянностью. Но потом я поняла, что не могу так с тобой поступить! Есть другой способ. Мы не обязаны воевать. Мы же не враги, Тор!

— Мы и не воюем, Теона. Война подразумевает столкновение с равным. А этих крыс я… просто уничтожу.

— Нет, Тор… Нет, пожалуйста, — всхлипнула я.

— Не я это начал. Приведи себя в порядок. — В руки мне перекочевал бумажный платок. — Мы здесь еще не закончили.

Виктор

Машина мягко скользит по вечерней магистрали, огни города льнут к стеклу, расплываясь длинными золотыми полосами. Я почти не замечаю их. Перед глазами снова и снова прокручивается одна и та же сцена.

Белый коридор. Мужчина в халате. Её рука в его.

И её взгляд. Не испуганный. Не сопротивляющийся.

Зубы от этой картины сводит. Приходится немного пошевелить челюстью туда-сюда, чтобы те не раскрошились к чертям.

Чип продолжает работать в фоновом режиме, просчитывая вероятность тех или иных сценариев и поведенческих моделей.

Система холодна. Беспристрастна. И её вывод мне совершенно не нравится.

Вероятность того, что Теона была лишь жертвой, стремительно падает. Слишком много совпадений. Подполье выходит на неё практически сразу после свадьбы. Подполье знает её маршрут. Подполье действует прямо внутри защищённого объекта.

Новые данные возвращают меня к диверсии на свадьбе. И если до этого момента я рассматривал лишь один вариант — тот вариант, что покушение осуществлялось на Тею, то теперь картинка меняется.

Я открываю глаза. Город за стеклом продолжает течь мимо. Перестраиваю модель. Задаю новые алгоритмы. Ведь если целью была не она, то получается, что мы имеем дело с беспрецедентным по своей массовости покушением на Первый круг, Совет и политическую верхушку.

И тогда диверсия на свадьбе приобретает совсем другой смысл. А моя жена из несостоявшейся жертвы покушения превращается в неудавшегося организатора массового геноцида. Трясу головой. На первый взгляд это предположение кажется диким. Но алгоритмы снова и снова возвращают меня к этому выводу. Вероятность её участия в диверсии — сорок три процента. Это много даже для обычного обывателя. А она — активистка Подполья.

Скосив взгляд на Теону, задумчиво тру висок рядом с чипом. Тея сидит напротив и пугливо молчит, глядя в окно. Её руки лежат на коленях, пальцы сцеплены слишком крепко. Она боится. Еще бы. Если она виновата — ей светит смертный приговор.

Если только она виновата…

Закрываю интерфейс, убеждая себя не делать поспешных выводов. Прежде я должен найти реальные доказательства своим догадкам. Для чего мне мало залезть к ней в голову. Мне нужно знать о ней всё. Кто она. Где выросла. Кто её учил и формировал её взгляды.

Подполье не работает вслепую. Они не тратят ресурсы на случайных людей. Значит, что-то они в ней разглядели. Вопрос — что?

Сильнее всего по мне бьет тот факт, что я ей почти поверил. Я ненавижу собственные ошибки, а ещё больше — слабости. И то, что происходит сейчас между мной и этой женщиной, опасно именно потому, что слишком на нее похоже.

Машина мягко поворачивает, свет рекламных панелей скользит по лицу Теи. Она сидит напротив, сжав руки на коленях так крепко, что костяшки на ее пальцах становятся белыми. Чувствуя мой взгляд, она не решается поднять глаза первой. Несколько секунд мы едем в давящей гробовой тишине.

— Что теперь будет? — наконец спрашивает она.

Я усмехаюсь, но и тени веселья нет в этом смехе.

— Теперь? Теперь ты поедешь со мной в Совет, где пройдет голосование. И ты будешь стоять там, рядом со мной, улыбаться, всеми силами изображая из себя влюбленную по уши дурочку.

Она вздрагивает.

— Виктор…

— А если ты ещё хоть что-нибудь выкинешь, — добавляю я почти равнодушно, — то очень сильно о том пожалеешь.

Она резко качает головой.

— Я не знала того человека.

Я молчу.

— Да послушай же ты меня! Я не собиралась с ним идти. Я растерялась. Клянусь, я не предала бы тебя... теперь.

Тея вдруг подаётся вперёд и обнимает меня так резко, что на мгновение я теряю сцепку с реальностью. Её руки ложатся на мои плечи, а тёплое дыхание обжигает щеку, рождая странную дрожь внутри. Желание вспыхивает мгновенно, как огонь в иссушенной зноем траве. Я чувствую её запах, тепло кожи, мягкость её волос у моего лица. Это так остро, что я даже успеваю ей ответить до того, как понимаю, что делаю. Руки машинально ложатся на её спину, притягивая Тею ближе. Прижимая сильнее...

— Я бы так не поступила… — шепчет она, гипнотизируя меня взглядом. И вот тогда что-то щелкает у меня внутри, выпуская наружу злость. На неё. На себя. На то, что я вообще позволяю все это. Потому что если она действительно причастна… Если вся эта история — ее игра… То я держу в руках бесчеловечное чудовище.

Резко отстраняюсь. Тея не успевает сообразить, что происходит. Ловлю её лицо ладонями и заставляю поднять взгляд.

— Посмотри на меня.

Она подчиняется. В её глазах страх, растерянность и отчаянная надежда, которая только подхлестывает мою злость. План был другой. Я собирался ждать. Проверять. Копать. Собирать факты. Но это требует времени. А его-то у меня нет. Мне нужно сию секунду знать, с кем я имею дело.

Вот почему я без предупреждения врываюсь в ее сознание, снося все хлипенькие барьеры. Сознание Теи открывает мне ее мысли, чувства, образы, населяющие ее голову — всё разом. Я пробиваюсь сквозь этот поток, игнорируя слабое сопротивление. Ныряю сходу и глубоко. Образы сменяют друг друга. Подполье. Споры. Тренировки. Ярость, направленная на систему. На мир, в котором она росла. На людей, которые решают за других их судьбы. Внедряюсь глубже. У нее над губой появляются бисеринки пота, а ноги подкашиваются. Да, это чересчур. Да, я действую слишком грубо, но в сложившейся ситуации более чем оправданно.

Жаль ли мне ее? Нет. Я не могу позволить себе жалость. Я здесь за другим… Тея слабеет. В какой-то момент я все же сдаюсь. И отпускаю ее, ослабевшую и безвольную. Подхватываю на руки, вглядываясь в смертельную пустоту, заполнившую ее синие глазищи…

— Что… ты наделал? — шепчет она.

Я не отвечаю. Потому что злость никуда не делась. А то, что я сделал, ничего толком не прояснило. Скорее даже напротив, заставило лишь сильнее увязнуть в ней.

Подхватываю Тею и несу к дому. Ее тело абсолютно безвольно. Из него словно вытащили все кости разом, выдернули позвоночник. Теона почти не сопротивляется. Только тихо выдыхает и на секунду утыкается лбом мне в плечо. Чёрт. Я всё-таки переборщил.

Огни сада скользят по стеклу, подсвечивая деревья и гладкую линию дорожек. Тея медленно приходит в себя. Ее дыхание выравнивается, становится глубже. Она шевелится, явно мечтая выбраться из моих рук.

— Что… — повторяет она, и голос ее сиплый, будто она несколько часов кричала. — Что ты наделал?

Я не отвечаю. Потому что ответ ей не понравится. Она поднимает голову и смотрит на меня мутными глазами. На лбу выступают капли пота. Пальцы дрожат, когда она ведет ими, проверяя, на месте ли ее чип.

— Меня сейчас стошнит, — бормочет она.

— Потерпи.

Заношу ее в ванную.

— У тебя есть час, чтобы привести себя в порядок.

— А потом что?

— Совет, на котором пройдет голосование.

Тея смотрит на меня так, будто я только что предложил ей слетать до Луны и обратно.

— Хочешь, чтобы я была там с тобой?

— Конечно. Ты же моя жена. — Я выдавливаю кривую, неестественную ухмылку.

Она едва держится на ногах. Я чувствую это по тому, как её пальцы сжимают мою ладонь.

— Я не смогу, — тихо шепчет она.

— Сможешь. Не заставляй меня быть жестоким.

— Куда больше? — Недоумение Теи выглядит таким искренним, что у меня сводит зубы. Я либо чего-то не понимаю, либо она поистине гениальная актриса. Жаль, я провалился настолько глубоко, что не выяснил главного. Того, что еще, видимо, оставалось на поверхности, не успев опуститься.

Впрочем, у нас в руках дружок Теи. И как только его защиты будут сняты… Все более-менее прояснится. Но какой же искренней она выглядит!

Понимая, что теряю решимость, выхожу из ванной, оставляя её одну. Дверь за моей спиной тихо защелкивается. Несколько секунд я стою в коридоре, не двигаясь, слушая, как за стеной сначала включается вода, заглушая тихий плач.

Чёрт. В груди неприятно тянет. Это чувство мне не нравится. Оно мешает ясности мысли. Большинство людей я вижу насквозь, словно они прозрачны. Их мотивы, страхи, слабости — для меня лежат на поверхности. Но с Теей всё выходит иначе. Кое-как, наперекосяк.

И толку, что я, как вор, пробрался в ее голову? Всё равно ведь не обнаружил искомого! Я видел злость. Видел веру в какие-то непонятные мне идеалы. Но я не увидел там ни холодного расчёта диверсанта, ни слепого безумия фанатика.

Плетусь в свой кабинет. На стене медленно оживают панели интерфейса. Голубоватый свет скользит по столу. Веду пальцами по консоли.

Связываюсь с оперативным центром. Лицо моего заместителя появляется почти сразу.

— Докладывай.

— Да новостей особенно нет. Подпольщик из центра уже в изоляторе. Его нейроблоки держатся крепко, но наши техники работают.

— Сколько времени это займет?

— От двух до четырёх часов.

Я коротко киваю.

— Что по информационному полю?

Зейн на секунду отворачивается, сверяя данные.

— Пока тишина. Утечек нет.

Я медленно выдыхаю.

— Значит, самое время скормить им новость о попытке похищения моей супруги. Подполье пыталось выкрасть её прямо из репродуктивного центра. Это удар не только по мне, но и по системе совместимости в целом. Они атакуют основу государства. На это и дави.

Зейн медленно кивает.

— Понял. Утечка с камер?

— Да.

Что угодно, лишь бы убедить колеблющихся. Я откидываюсь в кресле и закрываю глаза. Все же в том, что произошло, есть масса плюсов. Вряд ли лидеры Подполья хотели сыграть мне на руку, но уж как есть. И если Тея в этом все же участвовала… Додумать свою мысль не успеваю. В публичном контуре меняется настроение… Информация о попытке похищения жены главнокомандующего расходится по всем новостным каналам. Заголовки пестрят… Дерзкая атака Подполья. Угроза системе совместимости.

Цифры рейтингов тут же подпрыгивают кверху. Колеблющиеся начинают склоняться на мою сторону. Через полчаса ситуация становится окончательно ясной. Исход голосования практически предрешен. Сегодня я, в кои веки, войду в Совет, пользуясь максимальной поддержкой. И это меняет всё.

Довольный, выхожу из кабинета и иду к лестнице. Где-то наверху всё ещё шумит вода. Тея не оставляет попыток прийти в себя. Интересно, понимает ли она, что только что помогла мне выиграть грандиозную битву? Останавливаюсь у подножия лестницы, думая о том, что если она действительно невиновна… То я, втемную ее использовав, очень даже. Впрочем, политика есть политика. Моей паре нужно это понимать.

Быстро переодеваюсь. Оборачиваюсь, замечая стоящую в дверном проеме Теону. На ней тёмное платье — простое, но безупречно сидящее по фигуре. Ткань мягко лежит на её плечах и талии, подчёркивая хрупкость, которая на деле обманчива. Более слабая барышня на ее месте могла бы и не выдержать взлома. Это знание — камень на остатках моей совести.

Волосы Тея высушила и убрала назад, чтобы открыть лицо. На ее коже почти нет макияжа, только едва заметная тень на ресницах и губах. Она выглядит безмятежно. Но это спокойствие даётся ей слишком большой ценой.

— Готова? — интересуюсь я. Она смотрит на меня несколько томительно долгих секунд.

— А у меня есть выбор?

Я не отвечаю. Только бросаю на нее еще один цепкий взгляд.

К машине спускаемся вместе. На этот раз она идёт рядом сама, не держась за меня. Но когда мы прибываем на место и выходим к свету прожекторов, Тея почти незаметно берёт меня под руку. Правильно. Так и надо.

Здание Совета сияет огнями. В огромных стеклянных фасадах отражается ночной город. Перед входом стоят ряды охраны, машины подъезжают одна за другой. Мы выходим под вспышками камер и поднимаемся по ступеням. В холле уже собрались несколько членов Совета. Они переговариваются, но разговоры мгновенно затихают, когда замечают нас.

Первым к нам подходит Крон. Мой основной конкурент. Он невысокий, седой и улыбчивый. Так себе набор для Министра внутренней безопасности. Но сейчас эта усмешка натянута.

— Виктор, — говорит он, протягивая руку. — Рад видеть, и что все закончилось хорошо, тоже безумно рад. Я про новости…

— Подполье не умеет работать аккуратно.

Пожимаю протянутую руку. Крон коротко улыбается. Его взгляд скользит к Теe.

— Госпожа Теона. Надеюсь, вы не слишком испугались.

Тея отвечает спокойным взглядом.

— Испугалась. Но мой муж оказался рядом.

Молодец. Лучше даже я не ответил бы. Чуть сжимаю ее пальцы в руке, выражая свое одобрение. Она не реагирует. Ей на мое одобрение плевать. Да чтоб его!

Соблюдя приличия, мы расходимся. Зал заседаний громадный. В его центре находится стол под стать, на нем панели для голосования и голографические экраны. В воздухе чувствуется напряжение. Последним выходит Первый консул, и голосование начинается. Один за другим загораются индикаторы. Я безэмоционально смотрю на них. Результат мне уже известен. Он, как и все в этом мире, просчитывается математически.

Последний голос фиксируется системой. Голографическая панель вспыхивает, выдавая два столбика с финальными результатами. Красный мой. И это большинство — он значительно выше! Зал на секунду замирает. А уже секундой спустя над столом прокатывается тихий ропот. Пространство взрывается громкими аплодисментами. Дело сделано. Я встаю. Должность министра, к которой я так стремился, у меня в кармане. Самое время закрепить свои позиции. Перевожу взгляд на жену… Внизу живота тяжелеет.

— Теона…

Виктор

Постепенно аплодисменты стихают, но воздух всё ещё гудит от возбужденных голосов. Люди подходят один за другим, чтобы пожать мне руку. Они улыбаются, поздравляют. Так и не скажешь, что еще недавно у многих из них моя кандидатура вызывала лишь настороженность. Я отвечаю всем одинаково ровно — и тем, кто искренне за меня рад, и тем, кто делает вид, что радуется. Короткий кивок, вежливое слово, холодная благодарность.

Я привык к этому. Власть всегда пахнет одинаково — дорогими духами, напряжением и плохо скрытой завистью.

Гораздо больше в этой неразберихе меня волнует притихшая Тея. Она стоит чуть в стороне, рядом со мной, как и должна. Спокойная, почти безмолвная. И такая напряженная, что это ее напряжение передается и мне…

Что-то ответив одной из знаменитейших театральных актрис, которая только что не облизывает меня взглядом, ловлю взгляд жены и на миг зажмуриваюсь. Потому что в нем пустота. Не покорность. Не страх. А просто какой-то вселенский вакуум.

Это абсолютно невыносимо.

Я отворачиваюсь и вдруг замечаю в толпе спешащего ко мне Марка. Он пробирается в этом людском потоке, так радостно скалясь, будто это он занял кресло министра, а не я. Высокий, спокойный, привычно уверенный в себе. Идеальный кандидат на следующий уровень власти. Если бы не одно «но». Ирма.

Мы встречаемся взглядами. Он слегка приподнимает бровь, ничуть не удивленный тем, что я заметил его так быстро.

И в этот момент я принимаю решение. Что толку оттягивать этот разговор, если подходящее для него время никогда не настанет? Марк должен знать, с чем имеет дело, чтобы получить возможность взойти на следующую ступень. Он обязан освободиться от своей зависимости от этой женщины. Он должен.

Кажется, Теона понимает, что я задумал. На долю секунды её глаза вспыхивают. Совсем слабо — будто крошечная искра в углях, которым давно полагалось остыть. Наши взгляды схлестываются. И я как в открытой книге читаю:

Не делай этого.

Не сейчас.

Не выдавай её.

Дрогнув, переступаю с ноги на ногу.

Губы Теи приоткрываются. Она явно собирается что-то сказать, делая едва заметный шажок ко мне. Но… Тут искра в ее взгляде гаснет. И лицо становится до зубовного скрежета равнодушным. Она опускает голову и отворачивается, давая понять, что наш разговор с Марком совершенно её не касается.

Покладисто. Кто ж спорит.

Правильно. Так и должна хорошая жена вести себя по отношению к мужу.

Но почему-то как раз эта мысль мне особенно ненавистна. Просто я… Наверное, привык к ней совсем другой.

К той, что смотрит на меня с вызовом.

К той, что спорит, царапается и кусается...

Её ершистость раздражает. Провоцирует. Заставляет держать себя в тонусе. Она мне даже… нравится.

Эта новая Тея — тихая, сломленная, покорная — вызывает совершенно иное чувство.

Мне будто вонзают под ребра нож и медленно проворачивают. Какого черта? Растерев грудь, поворачиваюсь к Стейтмэну, который как раз с нами равняется.

— Поздравляю, — говорит он спокойно и протягивает руку. — Министр.

Я пожимаю её.

— Благодарю.

Несколько секунд мы молча глядим друг на друга. Люди вокруг продолжают говорить, смеяться, поздравлять. В этой неразберихе Марк замечает Тею. Кивает ей.

— Теона. Рад, что вы оправились после… инцидента.

А сам на меня смотрит — дескать, мол, рассказывай, что произошло. Все правильно. Самое время рассказать, да. Только речь пойдет не о моей женщине.

Перед тем, как увлечь Марка с собой в местечко потише, ловлю странную эмоцию… Тея будто опять оживает. Но стоит мне на нее взглянуть, как её глаза гаснут.

Скриплю зубами.

Тея

Я не знаю, сколько проходит времени. Можно, конечно, свериться с контуром. Но после того как Виктор побывал в моей голове, я не уверена, что часы не соврут. Мне вообще трудно быть уверенной хоть в чём-то. Свет меняется, но слишком плавно, чтобы по нему можно было понять, утро сейчас или вечер. Иногда кажется, что прошло несколько часов. Иногда — что позади вечность.

Стены комнаты давят, несмотря на то, что моя комната довольно большая. Первое время я пыталась считать шаги. От стены до стены — двадцать четыре. От кровати до двери — девять. До окна — пятнадцать. Я ходила по этим линиям, пока не начинала кружиться голова. Потом перестала.

Теперь я в основном лежу. Иногда засыпаю. Иногда просыпаюсь и долго смотрю в потолок, пытаясь вспомнить, что произошло вчера. Или сегодня. И вообще происходило ли в моей жизни хоть что-то.

В башне никогда не бывает полной тишины. Даже ночью слышно, как работают системы вентиляции, как где-то далеко проходят лифты, как меняются режимы освещения. Но здесь всё глуше. Как будто я и мир снаружи существуем по-отдельности.

Взгляд приковывает ведущая на террасу стеклянная дверь.

Она прозрачная. За ней бескрайнее небо. Я подхожу ближе. Кладу ладонь на прохладное стекло. Дёргаю ручку. Она, конечно, не поддаётся. Я пробую ещё раз. Еще и еще. Бесполезно. Глупо было надеяться. Система напоминает, что у меня ограничение на перемещение. В бессилии прислоняюсь лбом к стеклу и закрываю глаза.

Тошнота поднимается к горлу. Всё тело будто чужое. После того, что он сделал с моей головой, мысли расползаются, как букашки.

Я возвращаюсь к кровати и ложусь, незаметно для себя проваливаясь в сон. А когда открываю глаза в следующий раз, комната по-прежнему пуста. И всё равно в ней что-то меняется.

Я чувствую это раньше, чем слышу его торопливые размашистые шаги.

Дверь с грохотом распахивается, заставляя меня подскочить на кровати.

Так бесцеремонно ко мне ворваться мог исключительно Тор.

Он входит стремительно, будто за ним пожар гонится. Лицо напряжённое, глаза темнее обычного. Он даже не закрывает за собой дверь — она ударяется о стену и остаётся приоткрытой.

Не успеваю и пикнуть, как он оказывается рядом.

— Кто?

Я моргаю, пытаясь понять, о чем он спрашивает, сверля меня темным колючим взглядом.

— О чем ты? — сиплю, откашлявшись.

— Кто надоумил тебя украсить зал маками?

Смотрю на него несколько долгих секунд, не понимая, о чём он вообще талдычит. Какими еще маками? Он про что? Свадебные, что ли? Ах да. Наша свадьба…

— Никто. Считай, это был каприз.

Виктор хватает меня за плечи и резко встряхивает.

— Тея!

Комната качается. Зубы клацают.

— Я тебе ответила! Никто меня не надоумливал.

Он смотрит на меня так, будто пытается просверлить дыру в моей голове и влезть в нее без всякого чипа.

— Подумай ещё раз, — повторяет с нажимом.

Равнодушно пожимаю плечами:

— Я могу думать хоть до завтра, ответ от этого не изменится.

Пальцы на моих плечах сжимаются все сильнее.

— Это важно.

— Для тебя всё важно, Тор.

Он резко выдыхает.

— Это важно для тебя в первую очередь!

Ничего не понимаю. Да и не хочу понимать. Единственное мое желание сейчас — чтобы он оставил меня в покое.

— Ты спросил, какие я хочу цветы. Я выбрала те, которых не было в каталоге.

— Почему? — давит Виктор, и мне кажется, да… Наверное, просто кажется, что на дне его глаз мелькает искренняя растерянность, никак не вяжущаяся с этим мужчиной.

— В качестве протеста, конечно же. И чтобы усложнить тебе жизнь. Хоть как-то… ее усложнить.

Бегая глазами туда-сюда по моему лицу, он принимается что-то быстро просчитывать. Шестерёнки в его голове крутятся. Алгоритмы выстраиваются в цепочки. Вычисляются вероятности и выводятся погрешности… Пальцы на моих предплечьях сжимаются все сильнее. Хотя Тор вряд ли отдает отчет своим действиям.

Наконец, он отпускает меня и даже немного сдвигается, позволяя сделать первый полноценный вдох с начала этого странного разговора. Чувствую, как кожа на плечах ноет там, где были его пальцы. Растираю руки.

— То есть ты реально выбрала их просто так?

Равнодушно пожимаю плечами:

— Да.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд.

— Просто так, — повторяет попугаем.

— Да, — невесело усмехаюсь я. Тор молчит. Кажется, он впервые в жизни не знает, что мне ответить. Это так странно. Я привыкла видеть его другим. Холодным. Собранным. Уверенным в каждом своем шаге, в каждом слове. Расчетливым настолько, что иногда кажется — он просчитывает даже то, в какой момент ему лучше моргать.

А сейчас… Виктор будто спотыкается обо что-то.

— Что ж. Если это правда, ты — везунчик. Невероятный везунчик, Тея.

— Смеешься? Тогда бы меня не было здесь.

Мой ответ Тора злит. Он встряхивает головой, сбрасывая эту эмоцию. И в упор на меня глядя, чеканит:

— Токсин, который использовали на свадьбе, должен был убить тебя.

Это я уже много раз слышала. И все равно по позвоночнику проходится холодок.

— Но в твоей крови нашли вещество, которое частично его нейтрализовало.

Я смотрю на него, не моргая.

— И?

Он делает паузу.

— Оно содержится в маках.

«И что?» — мелькает в моем сильно буксующем в последнее время мозгу. Рядом с Тором я боюсь подключаться к глобальному интерфейсу, хотя и понимаю, что если он в очередной раз решит забраться ко мне в голову, вряд ли это его остановит.

— Подожди… — шепчу я. — То есть… Если бы на алтаре стояли любые другие цветы из каталога…

Он заканчивает:

— Мы бы сейчас с тобой не разговаривали.

— Получается… — слова застревают в горле. — Я выжила из-за каких-то дурацких цветов?

Тор подбирается, становясь похожим на себя прежнего.

— Получается так, — наконец, говорит он.

— Разве бывают такие случайности? — сиплю я.

— Ты утверждаешь, что да.

— Можешь мне не верить, но это правда.

— И ты не покушалась ни на кого из присутствующих?

Я сначала даже не понимаю, к чему он клонит — настолько буднично звучат эти слова. Так, будто он спрашивает, не убирала ли я его запонки в сейф. Таким тоном не обвиняют людей в преступлениях против государственного строя! Хотя откуда мне знать, каким тоном их обвиняют…

А потом до меня все же доходит смысл. И в груди что-то резко с противным звуком обрывается.

— Что?.. — шепчу я.

Тор не отводит взгляда.

— Я спросил, — повторяет он ровно, — не участвовала ли ты в попытке диверсии на собственной свадьбе?

Он шутит? Растерянно хлопаю глазами. Мир немного смещается, но один черт картинка перед глазами в полном расфокусе.

— Ты… — голос предательски дрожит. — Все это время думал, что это могла быть я?

То есть… Спал со мной и… вот так обо мне думал? Он вообще человек? Есть ли у него сердце?

— Значит, вот как, — тихо произношу я. Картинка в голове складывается окончательно. — Поэтому ты решил проверить меня напрямую?

Тор слегка сдвигает брови.

— Мне нужно было знать.

Я коротко смеюсь. Звук выходит сухим и жутким.

— Узнал?

Он не отвечает. Я смотрю в пол, пытаясь собрать мысли в кучу, но те разбегаются, будто блохи. Офигеть. Просто офигеть, да…

Тор проводит ладонью по подбородку, собираясь с мыслями.

— Тея… Ты активистка Подполья. Подполье вышло на тебя почти сразу после свадьбы. Их человек появился прямо внутри защищенного объекта. — Он делает паузу. — Слишком много совпадений. Что я мог подумать?

Слова не складываются. Горло сжимается и пульсирует.

— Нет, это даже льстит. То, что ты, аж целый Министр внутренней безопасности, считаешь, что мне было по плечу снести всю верхушку…

Тор чуть морщится.

— Моя работа — рассматривать любые варианты. Просто поставь себя на мое место.

Зачем? Чтобы оправдать тот факт, что он вломился в мою голову, нарушив закон, которым так любит прикрываться?

Опускаю растерянный взгляд на свои руки. Они слегка дрожат.

— А ведь я реально могла умереть…

До этого момента я знала это. Но поняла лишь сейчас. Меня пробирает дрожь. Я обнимаю себя за плечи, словно это может удержать внутри разрастающуюся пустоту. Смешно. Я ведь знала это с самого начала. С той самой секунды, как пришла в себя в медкапсуле. Мне сказали прямо: токсин был смертельным. Если бы не вмешательство врачей — всё.

Я приняла эту новость спокойно. Как факт. Как еще один неизбежный аспект своей новой жизни. А страшно почему-то становится лишь теперь. Наверное, потому что именно сейчас я до конца понимаю, что моя жизнь держалась на волоске.

Цветы… Какие-то дурацкие цветы.

Поднимаю глаза на Тора. Он делает шаг в сторону, собираясь пройтись по комнате, но останавливается.

— Тея… Покушение готовил кто-то из Подполья.

Я резко вскидываю голову.

— Ну, конечно. Что бы ты еще сказал!

— Я сказал то, во что верю.

— Как удобно всё складывается… — язвлю я и поднимаюсь с кровати, чувствуя лёгкое головокружение.

— Подполье. Я. Свадьба. Громкий теракт. Красивый политический скандал.

Он смотрит на меня внимательно.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что это мог сделать кто угодно. Например, твои конкуренты. Твоя карьера только что ракетой взлетела вверх. Ты получил кресло, на которое метили многие. Кому такое понравится? Но нет. Об этом ты не думаешь! И перекладываешь с больной головы на здоровую.

Удивляет то, что он не отметает мое предположение сходу. Видно, все же не так сильна его вера в то, что это было Подполье. Я же думаю, что его обвинения — полный абсурд. Потому что это означает признание, что мои идеалы неправильны. Что я ошиблась. Жестоко ошиблась… Но разве я могу ошибаться… так?!

— Где твои родители? — врывается в мои размышления Тор с вопросом, который я совершенно не ожидаю услышать.

— Что?

— Где твои биологические родители? Я не видел их в твоей голове.

— Не знаю.

Он слегка прищуривается.

— Совсем?

— Совсем.

Я отворачиваюсь.

— Меня подбросили Теодору, когда я была младенцем.

— Теодор — это до недавнего времени негласный лидер Подполья?

Послать бы его куда подальше с таким вопросами, другое дело, что ничего эдакого Тор не спрашивает. Имя Тео известно всем, кто хоть более-менее в теме.

— Да.

— Неудивительно, что в твоей голове столько тараканов. Он настоящий фанатик.

И вот тут меня натурально взрывает. Я вскакиваю. Выставляю перед собой указательный палец и что есть мочи воплю:

— Не смей! Не смей говорить о нем так. Тео прекрасный человек! Ты ни черта о нем не знаешь. Меня оскорбляй как угодно, а Тео… Тео не смей! Ты меня понял?!

Кажется, моя вспышка впечатляет Тора. Понятно, что он ни капельки меня не боится, смотрит на меня скорее как на неведомую зверушку, которая вдруг заговорила, и которой он зачем-то дал выплеснуть скопившееся внутри напряжение.

— Разве я когда-нибудь тебя оскорблял? — поражает меня ходом мысли. Хочется завопить: «Эй! Это все, что тебя волнует?! А дальше?!».

— А разве твои нелепые предположения обо мне не оскорбительны?!

— Хм-м-м… — Виктор растирает затылок, задумчиво на меня глядя. — Наверное, с твоей стороны это может выглядеть так. Но мои предположения — необходимость. Должность у меня такая, Тея. Проявляй я чуть больше эмпатии, в мире бы воцарился хаос. Так что давай, бери себя в руки, нужно, чтобы ты ответила на пару вопросов.

— Я ответила. Мне ничего не известно о моих биологических родителях. Точка.

— Любому младенцу полагается чип…

— И он у меня был! — стучу по виску.

— То есть, — медленно говорит он, — ты даже не знаешь, кто ты на самом деле.

Я пожимаю плечами.

— Какая разница?

— Может, ее и нет. Но если есть — я докопаюсь до сути.

— Попробуй. Вдруг хоть у тебя что-то получится.

— Значит, ты все же пыталась их найти? — сощуривается Виктор. Я сдуваюсь. Падаю на кровать.

— Много раз.

Тор чуть наклоняет голову.

— И?

Я невесело усмехаюсь.

— Ничего.

Он ждет продолжения. А я, исчерпав последние силы на этот ни к чему не ведущий всплеск эмоций, продолжаю:

— Чип у меня был. Обычный гражданский. С номером регистрации. Тео помогал мне делать по своим каналам запросы, когда я стала старше. Мы проверяли архивы. Базы. Медицинские реестры.

Я пожимаю плечами.

— Ноль. Ни одной заявки о пропаже ребенка. Ни одного совпадения по ДНК. Ни одного заявления о похищении.

Виктор не перебивает. Я продолжаю, чувствуя странное раздражение, будто оправдываюсь.

— Мы проверяли разные версии. Детские дома. Роддома. Транспортные аварии. Потерянные регистрации. Ничего. Я появилась будто бы из ниоткуда.

Виктор

Бред. Из ниоткуда люди не появляются.

Я закрываю за собой дверь и несколько секунд стою в коридоре, не двигаясь. В голове всё ещё звучит её голос. Спокойный, усталый. Без малейшего намёка на ложь. «Я появилась будто бы из ниоткуда».

Ну, да, как же. Так не бывает.

В этом мире всё регистрируется. Каждый вдох, каждый шаг, каждая транзакция и, уж конечно, каждый новорождённый.

Система создавалась именно для того, чтобы исключить любые случайности.

А если случайность всё-таки появляется… Значит, это не случайность. Значит, это дыра в расчетах.

Я иду по коридору быстрым шагом. Двери, датчики, охрана — все открывается передо мной и отступает без вопросов. Запираюсь у себя в кабинете. Система оживает. Голографический интерфейс разворачивается мягким светом. Очень кстати, что у меня максимальный доступ ко всем архивам и базам данных. Нахожу профиль Теоны. Он хакнут несколько раз. Но для меня не проблема в пару действий откатить все к исходным данным, которые я уже и так неоднократно просматривал. Но, может быть, не туда смотрел?

Дата регистрации. Медицинские показатели. Нейронный профиль. История обновлений. Всё выглядит идеально. А меня будто поджаривает это несоответствие. Я увеличиваю временную шкалу. Регистрация активирована… тридцать лет назад. Медицинская карта сформирована автоматически. Чип установлен. Стандартная процедура.

Но кое-что всё-таки цепляет взгляд.

Я наклоняюсь ближе.

Так и есть. На записи о первичной регистрации отсутствует подпись врача. Вместо неё — системный идентификатор. Странно.

Любой новорождённый проходит через роддом. Всегда есть врач, акушер, медицинская смена.

Открываю журнал доступа. И здесь тоже пусто. Это уже начинает раздражать.

— Показать исходный архив.

Система думает чуть дольше. И выдает ответ о том, что архив недоступен, поскольку был уничтожен.

Я хмурюсь.

— Причина.

Аварийный инцидент. Повреждение серверов медицинского центра № 17.

Сверяюсь с датой. Почти сразу же?! Очень удобно.

Открываю следующий слой данных.

— Показать, кто инициировал регистрацию.

Несколько секунд система перебирает лог-файлы. Потом сообщает о том, что регистрация произведена через административный доступ лабораторного сектора.

А вот это уже интересно.

Лабораторный сектор не регистрирует новорождённых.

Он регистрирует образцы. Маркирует собранный биоматериал. Я увеличиваю окно журнала и пытаюсь вытащить список пользователей, имевших доступ к административному каналу лабораторного сектора в ту ночь. Система думает дольше обычного. Секунды растягиваются. На панели вспыхивает предупреждение. Доступ к архиву ограничен. Файл поврежден. Я сжимаю зубы.

— Показать резервные копии.

Ответ приходит почти мгновенно.

Резервные копии отсутствуют.

Это уже начинает напоминать издёвку.

Система не может быть настолько дырявой. Любое действие, любая правка, любое вмешательство оставляет след. Даже если данные стирают, остаётся хвост. Метаданные. Тень операции.

Я открываю следующий слой логов. Пусто.

Ещё один. И тут ничего.

Словно кто-то прошёлся по архиву стерильным ластиком.

Я откидываюсь в кресле и некоторое время просто смотрю на экран.

Тридцать лет назад в системе появляется младенец. Без врача. Вне роддома. От не найденных родителей. Но через лабораторный доступ. И после этого архив медицинского центра почти сразу уничтожается «аварией».

Совпадение?

Нет. Тут даже не нужно нагружать систему дополнительными расчётами.

Но доказательств у меня нет.

Провожу рукой по лицу, собираясь продолжить копать, когда меня вызывает Зейн. Голос моего заместителя звучит напряжённо и одновременно с тем удовлетворённо.

— Виктор, у нас есть новости.

— Докладывай.

— Ну, во-первых, ваша жена действительно ничего не знала о готовящейся заварухе.

Я молчу. Чтобы даже вдохом не выдать своего облегчения. Это означало бы, что я, как и другие высшие до меня, слишком вляпался в свою пару… Зейн между тем продолжает:

— Они не связывались с ней заранее. Не готовили диверсию вместе. По его словам, операция вообще не предполагала её участия.

А ведь я уже начал верить, что она могла быть частью этой игры…

— Продолжай.

— Он дал нам ещё кое-что. Адрес.

— Чей?

— Того самого Теодора.

Даже не знаю, что думать. Скорее всего, это ловушка.

— Ты уверен?

— Настолько, насколько можно быть уверенным в показаниях человека, которого только что вытащили из допросной.

Прикрываю глаза.

— Откуда у него эта информация? С чего бы ему ее озвучивать? Только если это какая-то подстава.

— Да нет. Мы вытянули этот фрагмент из данных его импланта. — Зейн делает паузу. Мне это не нравится. И очень скоро я понимаю, почему: — Правда, когда мы начали расшифровку, сработал защитный протокол.

— Твою же мать! Цепная стирающая программа?

— Именно.

— Как вы, бл*, на это поддались?!

— А какие у нас были варианты? — слегка огрызается Зейн.

Действительно. Это один из самых неприятных инструментов подпольных сетей. Он запускает процесс уничтожения, как только появляется подозрение на несанкционированное вскрытие памяти. Сначала стирается ключ. Потом сам файл. Потом все связанные узлы. Через несколько минут от информации не остаётся ничего.

— Что успели сохранить?

— Координаты. И часть маршрута. На этом, к сожалению, все.

— К сожалению! — передразниваю зама. — Я сейчас подъеду.

— Куда? Вы теперь министр.

Ч-черт. Моё новое назначение…

— Закон говорит, что начатые расследования должен завершать тот, кто их инициировал.

«Не хочет же он мне помешать?» — мелькает неприятная мысль. Я много лет взращивал в Зейне себе замену. Надеюсь, он не подведет.

— Виктор…

— Да?

— Даже если бы закон запрещал вам что-то, клянусь, я бы продолжил расследование в ваших интересах.

— Приятно слышать, — хмыкаю, пряча под маской цинизма искреннюю благодарность.

Мы стараемся не соваться в Подполье, но если координаты настоящие, то спустя тридцать лет у меня, наконец, появляется шанс задать его бывшему лидеру один простой, но крайне важный вопрос.

Откуда появилась Тея? Единственно подходящая мне женщина.

Но прежде… Прежде я должен зайти к ней. И… что? Нейронка подсказывает, что неплохо бы извиниться. Что я здорово накосячил, да, обвинив ее в том, в чем она была совершенно не виновата, после всего, что у нас было. То есть она предлагала мне… сожалеть? Делать то, что я запрещал себе делать, зная, что в любой войне не избежать сопутствующих потерь, и если убиваться по каждой, то какой из тебя лидер?

Глобальный разум может сколько угодно строить поведенческие модели. Но что он знает о чувствах людей, каждое неверное решение которых стоит десятков жизней?

Сожаление — роскошь.

Эмоции — слабость.

Так меня учили. Так я жил. Но в последнее время что-то в этой формуле засбоило.

Отключаю связь с Зейном и выхожу из кабинета. Когда я подхожу к спальне Теи, охранный индикатор мягко меняет цвет.

— Доступ подтверждён.

Замок щёлкает. Я открываю дверь. Тея сидит на кровати, подтянув колени к груди. В той же позе, в какой я оставил её несколько часов назад. На секунду в глазах жены мелькает настороженность, но тут же исчезает при виде меня.

— Что ещё? Разве твои сперматозоиды уже успели восстановиться?

Закрываю дверь. Чтобы прийти в себя, кусаю щеку. Нейронка тут же вспыхивает, подсовывая мне информацию о вреде членовредительства.

— Нам нужно поговорить.

Тея коротко усмехается.

— Опять? Что ты еще не выяснил?

Этот выпад я пропускаю мимо ушей.

— Я знаю, что ты ни в чем не виновата. Подполье не связывалось с тобой. Это подтвердил задержанный.

Тея отвечает глухим молчанием. Я делаю шаг ближе.

— Я должен был проверить все варианты.

— Конечно. — Она кивает. — Ты ведь у нас человек системы. У вас там всё четко. На каждое действие свой протокол.

— Именно.

— И все равно, что говорит твоя жена. Плевать на нее…

Я ничего не отвечаю, позволяя ей выговориться. Но Тея не спешит вываливать на меня свое недовольство. Она просто смотрит на меня ещё какое-то время и отворачивается.

— Что ж. Теперь будешь знать, что не всегда стоит верить долбаным алгоритмам. Интересно, если бы данные показали, что это я, что бы ты предпринял?

— То, что должен, — сипло сознаюсь я.

— Ну, тогда радуйся, что дело не дошло до моей казни. Вдруг в тебе бы проснулась совесть? Сомнительно, конечно… Но вдруг?

Что тут можно сказать? Не знаю. Меня топит виной, да. Чертовым сожалением. Которых я почти не знал прежде, а потому вообще не сразу понял, что чувствую. Дрогнув, меняю тему.

— Я проверил твою регистрацию.

Тея бросает на меня настороженный взгляд.

— И?

— В системе нет данных о твоём рождении.

— Господи, разве не об этом я тебе говорила буквально час назад?

— Архив медицинского центра уничтожен.

— Тоже не новость.

— Регистрация произведена через лабораторный доступ.

Вот теперь она хмурится.

— Что?

— Тридцать лет назад.

Тея медленно опускает ноги на пол.

— Ты на что сейчас намекаешь? — сощуривается она, обхватив плечи так, будто ей стало зябко.

— Ни на что. У меня нет ни единого внятного объяснения происходящему. А то, что приходит в голову…

— Слишком невероятно? — усмехается Теона.

— Да.

— И что теперь?

— Я хочу поговорить с Теодором.

— Ха. Ты никогда его не найдешь.

— Я попробую.

— Посмотрим.

Её глаза резко темнеют. Ее прекрасные голубые глаза…

— Постой! Ты не тронешь его, Тор! Обещай, что ты его не тронешь! — Тея вскакивает и вцепляется двумя руками в мое запястье. Ее отрешенное до этого момента лицо вспыхивает десятком самых разных эмоций. А еще мне кажется, что я вижу закипающие на дне ее необыкновенных глаз слезы.

— Мы просто поговорим, — заверяю я, растерзанный ее чувствами.

— Обещаешь?

— Да!

— Почему я должна тебе верить? Однажды ты жестоко соврал.

— Потому что без веры сложно жить, Теона.

— И это говоришь ты? — усмехается она.

— Именно так. Я. Нам нужно выяснить, откуда ты взялась. А этот человек — единственная ниточка, связывающая тебя с прошлым.

— Ты уверен, что это не ловушка?

— Нет. Просто я не вижу других вариантов. Люди не появляются из ниоткуда, как ты сказала.

Тея опускает взгляд. Видно, что она страшно волнуется.

— А если всё-таки появляются?

— Тогда кто-то очень постарался, чтобы это выглядело именно так.

Она медленно выдыхает.

— Тор…

— Что?

— Если ты найдёшь ответы, — Тея замолкает. — Ты скажешь мне правду?

— Да.

Она усмехается.

— Странно. Раньше я бы тебе поверила.

— А теперь?

— А теперь я не знаю, кому вообще верить.

— Мне. Без вариантов. Я скоро вернусь.

— Конечно, — тихо говорит Тея. — Будь осторожен.

Это звучит неожиданно сладко для моего уха. Я разворачиваюсь и выхожу, пока не растекся лужей.

Спустя пять минут я запрыгиваю в машину и несусь через город. Башня ведомства уходит вверх, как игла. Зейн ждет меня в операционном зале. Когда я вхожу, он стоит у тактического стола, изучая виртуальную карту сектора.

— Покажи координаты.

Зейн молча выводит точку. Старый промышленный пояс. Заброшенный район. Идеальное место, чтобы спрятать то, что не должно существовать. Я увеличиваю карту.

— Нам нельзя заходить туда силой. И еще… Никаких официальных каналов. Ни одного запроса через систему. Это первое. Второе. Снимаем спутниковое наблюдение над сектором.

— Сделано.

— Третье. Радиус глушения.

— Уже поставили мобильные блоки.

Я киваю.

— Пойду один…

— Нет. Пойдем ты, я и Вектор.

Вектор — наш лучший полевой аналитик. Человек, который умеет входить туда, где не должно быть входа. Скрипя зубами, соглашаюсь.

Через два часа мы на месте. Ночь. Куда ни глянь — коробки старых складов. Ветер гоняет мусор по бетонной площадке. Зейн сканирует периметр.

— Чисто.

— Подполье любит такие места.

Мы двигаемся быстро. Вектор отключает внешний датчик за тридцать секунд. Ещё один. И ещё.

— Контур снят, — шепчет он.

Мы входим через боковой проход. Внутри темно. В нос бьет специфический запах пыли и старого металла. Я иду первым. Прохожу через коридор, спускаюсь по лестнице вниз на подземный уровень. А там… свет. Не к добру это. Нас будто только и ждут.

Останавливаюсь. Зейн и Вектор застывают за моей спиной. В центре помещения стоит человек. Высокий. Седой. Руки сложены за спиной, а взгляд направлен прямо на меня.

— Добрый вечер, Виктор, — говорит он.

Бывший лидер Подполья. Смертельный враг. Главный преступник страны, который однажды подобрал младенца… И как мог, его вырастил.

— Нам нужно поговорить.

Он улыбается, не оставляя сомнений в том, что это не мы нашли его. Это он позволил нам на себя выйти.

— Да, пожалуй.

Виктор

Белый мундир министра сидит на мне так, будто его сшили лучшие модельеры конфедерации. Что, впрочем, недалеко от истины.

Сканеры проверяют посадку ткани, нейронка подсказывает, где ослабить ворот или поправить манжет. Я почти не участвую в этом процессе — стою перед зеркалом и наблюдаю, как идеальный чиновник медленно собирается из ничего не значащих на первый взгляд деталей.

Сегодня вечером в основном зале торжеств Первого круга пройдет бал. Формально — торжественный приём по случаю моего назначения. Неофициально — публичная демонстрация.

Система любит ритуалы. Они создают видимость порядка, стабильности и контроля. А главное — силы.

Я застёгиваю последнюю пуговицу и на секунду задерживаю взгляд на собственном отражении.

Министр внутренней безопасности.

Звучит почти так же чуждо, как и в первый день.

Дверь за спиной тихо открывается. Робот-помощник сообщает, что моя машина готова.

Киваю.

— Выхожу через десять минут.

Он исчезает. Я остаюсь один. Наедине со своими мыслями.

В нос забивается аромат ржавых железяк. Холодный свет ламп бьет по глазам.

Теодор не сделал ни шага, когда мы вошли. Не потянулся к оружию. Не попытался сбежать. Он просто не сводил с меня насмешливого взгляда.

— Добрый вечер, Виктор, — сказал он тогда. Зейн за моей спиной чуть заметно напрягся. Вектор — наоборот, замер, будто превращаясь в собственную тень. А я, игнорируя все протоколы безопасности, кивнул им, давая понять, что больше не нуждаюсь в их услугах.

— Нам нужно поговорить, — сказал я.

Теодор заинтересованно склонил голову.

— Да, пожалуй. Я догадывался, что рано или поздно ты придёшь.

— Тогда ты в курсе, и о чём пойдет разговор.

— О моей девочке...

Он произнёс это, и его лицо прояснилось. Я же почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Ведь теперь эта девочка была исключительно моей!

— Да. О ней. Ты, наверное, слышал, что за Теей началась настоящая охота. Чтобы ее уберечь, мне нужно понять, кто ее открыл. И кажется мне, что для этого нужно понять, откуда она взялась.

Теодор некоторое время смотрел на меня, будто прикидывая, сколько правды может себе позволить.

— Почему ты решил, что мне это известно?

— Я ничего не решал. Она не числится ни в одном роддоме.

— Потому что её там и не было.

— И ее регистрация проведена через лабораторный доступ.

— Ты и до этого докопался?

— Да, а еще я знаю, что архив уничтожен. Все еще не догадываешься, почему это кажется мне подозрительным?

Тео хмыкнул.

— Нет. Мне непонятно, почему ты решил, что я стану тебе помогать.

Я оглянулся, чтобы убедиться, что мои парни ушли. И чтобы выиграть время, склонил к плечу голову, рассматривая жилье Теодора внимательнее.

Подземный зал больше походил на забытый технический ангар. Бетонные стены покрывали глубокие трещины, с потолка свисали толстые кабели, местами обмотанные изолентой. Видно, их не раз приходилось чинить подручными средствами. Холодный неровный свет спускающихся с потолка ламп оставлял по углам густые подвижные тени. А присутствующий в помещении запах был таким въедливым, что, кажется, я навсегда им пропитался, не пробыв здесь и пары минут.

Где-то в глубине ангара тихонько гудел генератор. Тут было даже уютно, как для места, в котором прятался человек, которого система искала десятилетиями.

Теодор стоял в центре помещения, да, и внимательно отслеживал каждую мою реакцию. Руки его были сложены за спиной. Спина прямая. В нем не чувствовалось ни малейшего напряжения. А его голова была гораздо более седой, чем в наших ориентировках. Волосы Теодора были практически белыми, но вот глаза… глаза всё те же. Тёмные. Внимательные. Насмешливые.

Он смотрел на меня так, словно оценивает. Никакого страха передо мной и никакого пиетета я не почувствовал. Как не чувствовал и вызова. Со стороны мы, наверное, мало походили на заклятых врагов. Возможно, потому, что в тот момент мы и не были врагами.

Я сделал ещё один шаг вперёд. Бетон под ногами отозвался глухим раскатистым эхом.

— Потому что, — сказал я, — она твоя девочка. Ты сам это сказал.

Теодор ответил мне насмешливым взглядом:

— И что?

— Помоги мне ее защитить.

— Каким образом?

— Думаю, что события, которые происходят сейчас, как-то связаны с тайной ее рождения. А ты единственный человек, кому эта тайна известна.

— Или не единственный, если ноги действительно растут оттуда.

— Или не единственный, — хрипло соглашаюсь я.

Тео пожевал губу. Прихрамывая, подошел к древнему буфету. Достал бутылку виски и два стакана.

— Я не пью.

— А ты все же выпей. Мой рассказ разрушит твои иллюзии…

Окей. Даже если это проверка… Я опрокинул в себя натуральный виски. Поморщился. И вздернул бровь, мол, ну… Теперь можешь начинать.

— Кто ее родители?

— У Теи их нет. Теона не рождалась в привычном понимании этого слова.

В зале вдруг стало так тихо, что я услышал, как где-то со стен закапала вода.

— Что ты хочешь этим сказать?

Теодор посмотрел мне прямо в глаза, отпивая из своего стакана:

— Тея — продукт генетического эксперимента. Её вырастили искусственно.

— Ну, да…

— Думаешь, я спятил? — хмыкнул Теодор. — Когда до человечества, наконец, дошло, что оно вымирает, было много всяких программ. В том числе и программа искусственного рождения. Учёные пытались создать полностью управляемую систему появления людей.

— Клонирование?

— Нет. — Он покачал головой. — Новый человек. С нуля, собранный, как конструктор.

— Это невозможно, — напряженно заметил я.

— Возможно. И результат ты видишь…

— Почему же это не встало на поток?

— Потому что Подполье, узнав о проекте, уничтожило всю его научную базу. Сам центр, учёных и их подопытных.

— Но не Тею…

— К тому моменту это был единственный ребенок, способный к поддержанию самостоятельной жизнедеятельности вне искусственной матки.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. И все это время я прикидывал в уме, можно ли ему верить.

— Она ничего не знает?

— Нет. А ты скажешь ей?

Я не ответил. Потому что тогда у меня еще не было ответа на этот вопрос. И если честно… Я не уверен, что он появился. Надо все проверить. Невозможно уничтожить огромный научный центр, так чтобы новость об этом событии не промелькнула в прессе. Если вдруг окажется, что Теодор не врал, то дело плохо. Потому что только дурак поверит в то, что девочка, чей геном собран, как гребаный конструктор, девочка, единственно подходящая мне, «собралась» именно в этой последовательности случайно. А значит, я не знаю чего-то еще. Чего-то настолько серьезного, что Теону готовы убить, лишь бы я не докопался до истины.

Прикрываю глаза, заставляя себя вернуться в реальность. И резко их распахиваю. Гладкие стены гардеробной. Белый свет. Отражение в зеркале. Мундир. Бесстрастное лицо.

Человек, который должен выглядеть как символ порядка. Именно таким меня сегодня и хотят видеть. А потому не время показывать, что творится в моей душе.

Откуда-то сверху раздаётся звук неторопливых шагов. Я поднимаю голову и, глядя на спускающуюся по лестнице Тею, забываю, о чём думал еще секунду назад.

Она идет медленно. Будто скользит по воздуху. На ней платье цвета глубокой ночи. Тёмное, почти чёрное, на свету оно вспыхивает синими переливами. Лёгкая, текучая ткань как вода обнимает бедра Теи, подчеркивая изгибы ее фигуры.

Тея делает ещё шаг. Поднимает на меня свои невероятно голубые глаза. Настолько яркие, что этого просто не может быть…

— Ты готов? — спокойно спрашивает она. Я не отвечаю. Потому что в этот момент в голове снова всплывает один и тот же вопрос. Кто тебя создал такую? Кто решил, какой ты должна быть? На чем основывался этот выбор?

Смотрю на неё, а перед глазами белый свет лаборатории. Стекло. Мониторы. Учёные, которые сидят перед экраном и собирают человеческий геном так же просто, как инженеры собирают новую модель двигателя.

Последовательности. Гены. Характер. Цвет глаз. Темперамент. Да, во многом нас формирует среда, но все же…

От мысли, что если бы у них ничего не вышло… Что я мог ее никогда не встретить, не узнать… Не испытать тот хаос чувств, не подчиняющийся ни логике, ни расчёту, внутри поднимается паника. С которой, кстати, я тоже столкнулся исключительно благодаря Тее. До встречи с ней я не знал, что значит терять контроль.

— Все нормально?

— Да, — сиплю.

— Ты так смотришь…

— Ты очень красива.

Тея вспыхивает. Отворачивается, резко меняя тему:

— Виктор, ты нашел Тео?

— Потом поговорим…

Сгребаю ее ладонь и веду к выходу. И всю дорогу меня грызет вот какая мысль. Разве это не странно, что первое, о чем я подумал, — не о программе, не о заговоре, не о том, что благодаря ей мой рейтинг взлетел так высоко, что система буквально вытолкнула меня на вершину власти, и не о том, что союз с ней оказался идеальным политическим ходом?

Нет.

Первое, о чём я подумал — о том, что эта женщина заставила меня чувствовать.

— Виктор.

Я моргаю.

— Да?

— Мне кажется, нам пора. А ты уже минуту просто стоишь и смотришь.

— Верно. Пойдем. Нельзя опаздывать на собственный праздник.

Я кладу ее руку себе на локоть. И накрываю сверху своей ладонью.

Так мы выходим из дома. Машина ждёт у входа. Гладкий чёрный корпус отражает огни города. Дверь открывается мягко и практически бесшумно. Когда мы садимся внутрь, стекло затемняется, отсекая нас от любопытных глаз.

По дороге на бал я думаю о том, что кто бы ни создал Тею, он, скорее всего, хорошо знал, что делает. Но зачем? Я не понимаю… Мои родители были обычными людьми, не представляющими из себя никакой ценности. В смысле… Мой отец был учителем. Мать — медсестрой. Они не обладали властью и не имели особых амбиций.

Если представить, что кто-то создал целую государственную программу, чтобы вывести пару для их наследника… Да нет. Кому бы это понадобилось? Это же огромные деньги, а еще трудочасы лучших умов планеты!

Мысли опровергают сами себя, но все же не уходят.

Машина мягко скользит по ночному городу. Огни башен тянутся по стеклу длинными золотыми полосами. В салоне тихо. Слышится лишь дыхание Теи рядом.

Она замечает, что я смотрю на нее, и тихо говорит, не отрывая взгляда от окна:

— Ты сегодня странный.

— Возможно.

— Волнуешься из-за бала?

— Нет.

Она поворачивается ко мне.

— Тогда из-за чего?

Я на секунду задерживаю дыхание. Самый честный ответ, очевидно, «из-за тебя». Но я еще не решил, стоит ли его озвучивать. Пока не решил.

— Потом объясню, — тихо отвечаю я, вообще не уверенный в том, что ей нужно знать правду.

— Знаешь что, Тор?! — вспыхивает она. — Так нечестно. Сказал «а», говори и «б»!

Невольно улыбаюсь. Давно не видел ее такой воинственной.

— Смешная поговорка.

— Я ее слышала от Теодора, — устало откинувшись головой на подголовник, шепчет Тея. — Хотя бы скажи, как он?

— Нормально.

Мой ответ Тею только сильнее заводит. Но мы почти на месте, поэтому разговор обрывается сам собой. На бал прибываем к началу праздника. Это мой триумф. Так это должно выглядеть. Но глядя в лица высших, собравшихся разделить со мной этот день, я вдруг понимаю одну простую истину. То, что ещё год назад было бы главным событием моей жизни — министерское кресло, вершина системы, власть, — меркнет в сравнении с тем, что я таки встретил… женщину.

И мне плевать, даже если она — результат эксперимента, о котором никто не должен узнать. Плевать, если кто-то создал ее, чтобы однажды меня уничтожить.

Дверь открывается. Нас встречают сотни празднично одетых представителей Первого круга, музыка и множество камер.

Я выхожу первым и протягиваю руку. Тея кладёт свою ладонь в мою. Мы поднимаемся по ступеням вместе. Продвигаюсь вперед, анализируя предпринятые меры безопасности. И хоть те поистине беспрецедентны, я все равно краем глаза слежу за всеми, кто попадает в поле зрения моей пары.

Потому что если её появление не случайность… Тогда и наша встреча — тоже.

А это в свою очередь означает, что рано или поздно, хочу я того или нет, мне придётся узнать, кто именно написал этот сценарий.

И зачем.

Тея

Свет здесь совсем другой. В башне Виктора он всегда мягкий, будто живой. Яркость подстраивается под время суток, температуру тела и даже под настроение. Свет скользит по стенам так, что на него вообще не обращаешь внимания.

Здесь же свет торжественный. Парадный. Он льётся с высоты огромного купола, дробится в стекле, в металле, в бокалах, в украшениях на чужих шеях и пальцах. Он отражается в мраморе так ярко, что складывается впечатление, будто весь зал стоит на воде.

Я иду рядом с Виктором и чувствую себя так, словно ступаю по тонкому льду.

Каждый взгляд не просто касается кожи, а будто пытается под нее пробраться. Люди улыбаются, кивают, приветствуют. Кто-то смотрит открыто, кто-то исподтишка. Кто-то оценивает. Кто-то просто любопытствует.

Министр внутренней безопасности и его жена. Красивая картинка. Я улыбаюсь, отвечаю на приветствия, едва живая от сковавшего меня напряжения. Впрочем, может, все эти люди здесь ни при чем. Скорее всего, дело в том, что Виктор что-то узнал, а я до сих пор не в курсе, что именно.

Его «потом поговорим» абсолютно меня не удовлетворяет. Как же не вовремя этот бал!

Машинально сильнее сжимаю пальцы на сгибе его локтя. Виктор тут же накрывает мою руку ладонью. Жест получается спокойный, уверенный и интимный. Со стороны мы выглядим идеально.

Но я чувствую напряжение в его теле.

Ему тоже не по себе.

Старомодная музыка поднимается под купол. Вдоль стен стоят живые композиции: белые цветы, серебристые ветви, тонкие световые нити, медленно пульсирующие в такт программе освещения. А я почему-то ищу глазами алые маки.

Глупо.

Конечно, их здесь нет. И не может быть. А все эти мысли вполне объясняются тем, что я не чувствую себя в безопасности. В моем прошлом, в моей жизни столько пустот, что априори сложно чувствовать себя защищенной. Спасает, как ни странно, присутствие Тора. Хотя именно он уже очень скоро расскажет мне правду.

Вполне вероятно, что спустя целую жизнь я узнаю, кем были мои родители, и почему они меня не искали. Смешно… Раньше я думала, что хочу это выяснить, какой бы не была эта правда. А теперь боюсь. Боюсь, что она окажется хуже любого моего предположения. Хотя и близко не могу представить, каким будет это «хуже»… Кажется, что возможно все! Я даже не удивлюсь, если вдруг выяснится, что моими родителями оказались пришельцы.

Я усмехаюсь своим мыслям, качаю головой и вдруг наталкиваюсь на чей-то пристальный взгляд. Этот человек стоит на противоположной стороне зала. И, конечно, я знаю, кто это. Сколько раз я видела его на экранах — не сосчитать!

Первый консул.

Владимир.

Он старше, чем на официальных портретах. У него седые виски, резкие складки у рта и тяжёлый внимательный взгляд, сейчас направленный четко на меня. И если честно, то, как первый человек государства на меня пялится, даже неприлично! Я внутренне напрягаюсь, убеждая себя, что, скорее всего, он просто оценивает новую фигуру рядом с Виктором. Все же я — не просто жена министра, но еще и девушка из Подполья. А это, как ни крути, политический риск. Неудивительно, что он присматривается. Странно, что я не обратила на это внимания в наши прежние встречи.

Наши взгляды встречаются, и я едва не сбиваюсь с шага. Виктор сразу замечает, что что-то не так.

— Что?

— Ничего.

Мой ответ выходит слишком поспешным.

Тор прослеживает направление моего взгляда. Его пальцы на моей руке вновь напрягаются.

— Первый консул так на меня смотрит, — бормочу я.

— Не бойся.

— А я и не боюсь.

Мы продолжаем двигаться по залу. Люди подходят, поздравляют, говорят положенные случаю неискренние слова. Или искренние. Черт знает.

Я улыбаюсь, киваю, даю те ответы, которых от меня ждут. Но всё это проходит мимо. Потому что, куда бы я ни пошла, и с кем бы ни заговорила, меня не покидает чувство, что на меня смотрят. Нет-нет, Первый консул больше не пялится на меня в открытую. Но я знаю, что он где-то там, и чувствую его взгляд как точку оптического прицела по центру лба.

Пытаюсь убедить себя, что это просто нервы. Наверное, нет ничего такого, что измененные властью люди привыкли смотреть на других, как на фигуры на шахматной доске. Не удивлюсь, если Владимир даже не понимает, как эти гляделки на меня действуют.

От неприятных ощущений отвлекает едва ощутимая тяжесть внизу живота. Я морщусь, надеясь, что никто этого не заметил. Месячные у меня всегда проходят крайне болезненно, но я не жду их сейчас. Только не сейчас, боже. Я не могу все испортить!

Музыка становится громче. Свет — ярче. А внутри меня будто что-то медленно проворачивается. Мне хорошо знакомо это чувств. Но сейчас оно кажется почти нереальным.

Я резко останавливаюсь.

— Тея?

Виктор тихо наклоняется ко мне и вопросительно изгибает бровь. Качаю головой.

— Всё нормально.

Ложь. Потому что в этот момент внутри меня словно что-то обрывается, и я чувствую знакомое предательское тепло. Мир на секунду становится тише. Не может быть! Я считаю в уме. Дни. Недели. Я давно сбилась со счёта после всего, что произошло: свадьба, покушение, больница, бесконечные разговоры о моём здоровье. И наш незащищенный секс с мужем… Который, выходит, ни к чему не привел?! И что теперь?

Заставляю себя двигаться дальше, глуша нарастающую в груди панику. Если это то, о чём я думаю… Если это действительно месячные… Значит, все происходящее сейчас — фарс. И Тор не имеет никаких прав ни на этот праздник, ни на занимаемую должность!

Конечно, это мы понимали и раньше. Но тогда был шанс! Сейчас его нет. Более того, если я не потороплюсь, об этом узнают все присутствующие, и нам будет не избежать скандала!

Низ живота все сильнее тянет. Я невольно сжимаю пальцы на руке Виктора.

— Что не так? — цедит Тор, спрятав губы у меня на макушке. — Тея!

Он произносит моё имя так тихо, что слышу только я, но насколько же властно звучит его голос!

— Что происходит?

Скованная страхом, я не могу ответить. Что если… Я бесплодна после всего, что со мной приключилось? Что если единственный человек, который совместим с Виктором, бесплоден? Зачем я ему тогда?

Взмахиваю ресницами. И снова наталкиваюсь на взгляд Владимира. Он стоит там же. И смотрит на меня с еще большим вниманием. Будто пытается понять что-то очень важное. Или ищет ответ… И от этого взгляда мне становится по-настоящему холодно.

Я отворачиваюсь, шепнув Виктору:

— Нам нужно выйти.

Он не задаёт вопросов. Только крепче сжимает мою ладонь. Разве это не смешно?! То, что еще недавно я боялась беременности, а сейчас боюсь, что никогда не смогу родить…

Тащу Тора через зал. Музыка, голоса, свет — всё сливается в шумный, сверкающий поток, через который мы пробираемся к боковой галерее. Виктор ничего не спрашивает, только ускоряет шаг, чувствуя, что дело серьёзное.

Дверь туалетной комнаты мягко закрывается, давая нам с Тором так необходимое сейчас уединение. Здесь намного тише. Холодный свет напоминает о моем пребывании в больнице. Я отпускаю руку Тора и хватаюсь за край мраморной раковины, потому что меня колотит!

Виктор мгновенно оказывается рядом.

— Тея! — кладёт ладонь мне на плечо. — Посмотри на меня.

Я не хочу. Но всё равно поднимаю голову, встречаясь с максимально жестким взглядом:

— Почему тебя так трясёт? Ты кого-то увидела? — тихо спрашивает он. — Что случилось?

Я пытаюсь вдохнуть. Воздух будто застревает в горле.

— Я… — голос предательски ломается. — У меня, кажется… — Я сглатываю. — У меня начались месячные.

Несколько секунд он просто молча на меня смотрит, бегая глазами по моему покрытому испариной лицу. Потом его брови сходятся над переносицей.

— И что? Ты из-за этого так дрожишь?

Он действительно не понимает. Я коротко смеюсь. Получается нервно, если не сказать — истерично.

— Ты серьёзно? — скулю я и отворачиваюсь, прижав к животу влажные ладони. — Виктор… Идеально совместимые пары обычно… — слова даются тяжело, — обычно зачинают с первой попытки.

Он всё ещё молчит. Я чувствую, как внутри поднимается паника.

— Ты и сам это знаешь, — шепчу я.

— Будем стараться лучше.

— Лучше? Ты говорил, что это должно случиться как можно быстрее. Что система не ждёт. Что всё зависит от этого. — В голове вспыхивает мысль, которую я боялась произнести даже мысленно. — А если я вовсе бесплодна?

Слова падают между нами тяжёлыми камнями. Я отчаянно трушу и, чтобы это скрыть, смотрю на него почти с вызовом.

— Не рано ли ты пришла к таким радикальным выводам, Теона?

— Не знаю! — сиплю в ответ. — Но не могу не задаваться вопросом, зачем я тебе тогда!

Только произнеся это вслух, понимаю, как сильно боюсь ответа. Тор молчит и все так же на меня смотрит. А потом обхватывает мои голые плечи.

— Теона.

Я поднимаю голову. В его глазах нет ни раздражения, ни холодного расчёта.

— Что?!

Он тихо выдыхает.

— Ты умеешь меня удивить.

Виктор проводит рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями.

— Это такая попытка уйти от ответа?

Тор качает головой.

— Нет, Тея. Если тебе действительно нужен ответ, то вот… Пожалуйста. Для меня сейчас гораздо важнее твоё эмоциональное состояние, чем все остальное.

Я замираю. Он внимательно на меня смотрит. А мне хочется его изо всех сил встряхнуть и заорать:

— Нет, ты серьезно?!

Но вместо этого я спрашиваю:

— Даже важнее министерской должности?

Тор не отвечает мне прямо, впрочем, на это глупо было даже рассчитывать. Вместо этого он говорит:

— Ты только что пережила покушение. Токсин. Медкапсулу. И огромный стресс… — Его пальцы мягко касаются моей щеки. — Меньше всего я рассчитывал, что ты забеременеешь с первой попытки. А ты, выходит, так хотела выполнить свое предназначение?

Он смеется?! В такой ситуации? Это немыслимо!

— Вовсе нет! — смущенно бормочу я, сама не очень понимая себя в этот момент. Детей я не хочу. Но за время, проведенное в Первом круге, я успела проникнуться их воззрениями. Ну и что, что они шли вразрез с идеями Подполья, где я росла? Если допустить, что обе стороны хотят для человечества лучшего, гораздо выгоднее искать компромиссы, чем бесконечно воевать! Разве это не очевидно?!

Да, Влад — сын Теодора и нынешний лидер Подполья, возможно, меня бы в этом не понял — сейчас я осознаю, что он для этого чересчур радикальный, а вот Тео… Вполне. У меня в этом нет сомнений. Влад говорил, что его отец отошел от дел, потому что потерял хватку и стал чересчур мягкотелым. Я и тогда с ним не соглашалась, а сейчас не соглашусь и подавно. Просто Тео прожил длинную жизнь. И наверняка понял чуть больше нас, молодых и горячих.

— Я вообще-то тебя не простила!

— За что? — сощуривается Тор, будто не догадывается, в самом деле!

— Ты знаешь. — Стучу по виску.

— А ты знаешь, что у меня не было другого выбора!

Знаю ли? Бегаю взглядом туда-сюда по его лицу. Да, наверное… Такой мне достался мужчина. Жесткий? Да. Жестокий? Нет, вряд ли. Не ко мне — так точно. Просто он свято верит в правильность того, что делает. И искренне считает, что сложившаяся система — наш последний шанс. А себя считает двигателем этой системы.

Но помимо этого он — человек. Живой. Сложный. Опасный. И каким-то непостижимым образом — мой. Виктор ведь не тот, кто привык объясняться. Он действует. Принимает решения. Перекраивает реальность так, как считает нужным. Иногда жестко. Иногда беспощадно. Вспомнить хотя бы тот момент, когда он влез в мою голову. Без разрешения. Без предупреждения. Без малейшего сомнения, что имеет на это право.

Этот мужчина не привык проигрывать. Не привык оставлять угрозы без ответа. Его мир устроен иначе, чем мой. Но ради общего блага мы обязаны подружить эти два мира. Но, не зная, как это сделать, мы с Тором молчим. Я понимаю, что он не изменится… И хоть его вера в собственные убеждения меня даже восхищает, не уверена, что смогу принять его таким, каков он есть, безоговорочно.

Господи, да я даже не уверена, что это ему нужно!

Нелепо развожу руками. А Тор внезапно делает еще один шаг ко мне и… убирает внутренний блок. Я неверяще округляю глаза и замираю в священном ужасе.

— Что ты… — шепчу.

Он смотрит прямо мне в глаза.

Спокойно и чуть насмешливо.

— Давай. Пока я не передумал… Сделай то же самое, Тея. Сравняй счет.

Несколько секунд я просто смотрю на него. Не веря, что человек, контролирующий силовой аппарат государства… Человек, который никому не доверяет… Сбрасывает ментальный блок.

Меня буквально разрывает изнутри. С его стороны это чистая манипуляция. Но ведь какая разница, что им движет?! Я зависаю, хаотично соображая, а надо ли мне оно? Имею ли я право в принципе?

Мысли путаются в голове. Чувства взорваны.

И в этот момент низ живота скручивает новый спазм. Нет, к черту! Я не могу что-то решать, когда мне так плохо.

Тея

Возможно, я упускаю свой единственный шанс. Мы стоим друг напротив друга ещё несколько секунд. Виктор держит блок снятым. Я чувствую это почти физически. Будто передо мной мостик, перекинутый через пропасть.

Любой другой на моём месте, наверное, не устоял бы. Ведь это Виктор Грей. Но я вдруг понимаю одну простую вещь. Если я сделаю это сейчас, встану в один ранг со всеми.

А если не сделаю, возможно… Только возможно, да, стану для него в чем-то особенной. И неожиданно эта мысль привлекает гораздо сильнее.

Качаю головой.

— Нет. Не нужно.

Виктор приподнимает бровь.

— Нет? — тихо уточняет он.

— Нет. Выйди. Мне нужно привести себя в порядок.

Он молча еще секунду на меня смотрит и медленно возвращает блок на место. Чувствую, как мостик между нами рушится, но мне все равно становится легче. Ведь оказывается, порой, чтобы сделать шаг навстречу друг другу, никакие мосты не нужны вовсе.

Сердце запинается. Я захлебываюсь эмоциями, и именно в этот момент живот снова скручивает.

— Чёрт…

— Тея...

— Давай, Тор. Оставь меня. Я приведу себя в порядок, и пойдем.

К счастью, в туалете имеются все необходимые гигиенические средства. Я справляюсь довольно быстро. Жаль, услужливые организаторы не додумались положить в корзинку к салфеткам и тампонам упаковку каких-нибудь обезболивающих. Но уж как есть. Бал мне все равно придется выдержать. С таким мужем и у меня не остается права быть слабой.

Надеваю на лицо самую широкую улыбку из своего арсенала, выхожу, беру Виктора под руку и возвращаюсь в зал, натыкаясь на сотни взглядов. Каждый шаг отдаётся тупой болью внизу живота. Каждый раз, когда кто-то говорит о будущем, о новой эпохе, о детях — мне хочется рассмеяться. Или закричать. Но я держусь.

Потому что если я сейчас исчезну, если обращусь к медикам или попрошу обезболивающее — это заметят. Чего я никак не могу допустить.

Когда бал, наконец, заканчивается, я уже едва стою на ногах. Видя мое состояние, Тор прощается с Первым консулом и увлекает меня к выходу, ни на секунду более не задерживаясь. Чутко считывая, что мне сейчас лучше прилечь, он открывает для меня заднюю дверь машины. Но стоит мне оказаться внутри салона, как Тор и сам устраивается на заднем сиденье, попутно задавая маршрут автопилоту.

Стекла медленно темнеют, отделяя нас от ночного города. Виктор знаком велит мне повернуться спиной. Ничего не понимая, я делаю, как он просит. И чувствую, как вдруг один за другим на корсете начинают расстегиваться крючки. С губ срывается блаженный стон, хотя действия Тора кажутся мне довольно странными. Ну не хочет же он меня… вот так?

Настороженно оборачиваюсь. Тор хмыкает. И постукивает ладонью по своему мощному бедру:

— Ложись.

Закусив губу, я укладываюсь на сиденье, опустив голову ему на колени. Несколько секунд просто лежу, пытаясь привыкнуть к этой неожиданной близости. Тор вытаскивает из моей прически шпильки, массирует голову и спускается ниже, расстегивая еще несколько крючков. Тугой корсет постепенно отпускает грудную клетку.

Впервые за вечер я могу полноценно вздохнуть. Но даже это не главное… Главное, что мне теперь ничто не сдавливает матку.

— Так лучше? — тихо спрашивает он.

— Да… — шепчу я. Виктор проводит ладонью по моему животу, согревая его теплом ладони и будто заговаривая мою боль. Это помогает! Не сразу. Но постепенно боль стихает.

Мои чувства в хлам… В носу щиплет. Это так… интимно и… много чего еще. Хотя, конечно, я понимаю, что порядок действий Тору подсказала нейронка, все равно не могу не проникнуться хотя бы тем, что он вообще посчитал нужным к ней обратиться, когда просто мог вызвать медкапсулу.

Вместо этого же он сидит здесь, в затемнённой машине, и гладит мой живот, как будто это самое естественное занятие для человека его уровня власти.

Я смотрю на его лицо снизу вверх.

У Тора довольно жёсткая линия челюсти. И всегда сосредоточенный взгляд. Этот человек может подчинить себе весь мир… Но сейчас его интерес сузился до того, чтобы мне стало хоть немного, хоть чуть-чуть легче.

— Тор…

Он опускает на меня взгляд.

— М-м-м?

— Спасибо.

Виктор смотрит на меня несколько секунд. Улыбается, продолжая медленно поглаживать мой живот.

— Как ты смотришь на то, чтобы объявить, что ты потеряла ребенка?

Его слова падают между нами тихо-тихо. Разомлевшая, я еще какое-то время улыбаюсь, тупо глядя в его лицо. Машина мягко скользит по ночной трассе. Где-то далеко внизу мелькают огни города. В салоне темно. Только редкие отблески фонарей пробегают по лицу Виктора, по линии его скулы, по пальцам, которые всё ещё медленно скользят по моей коже.

— Что? — тихо спрашиваю я.

Он не убирает руку. И не отводит взгляда.

— Я много думал этим вечером. Это самый безопасный вариант, — говорит он спокойно. — Для тебя. И для нас.

Я смотрю на него снизу вверх, а внутри что-то невыносимо болезненно сжимается.

— Ты предлагаешь… — голос чуть хрипнет, — объявить всему миру, что я потеряла ребёнка… которого у меня никогда не было?

Виктор чуть раздраженно, как мне кажется, ведет плечом.

— Мир уже уверен, что он был.

Я молчу. Это такой холодный душ, боже…

Он продолжает гладить мой живот, будто между нами ничего не изменилось за эти секунды. Будто мы обсуждаем что-то обыденное. Но, черт его дери, это не так!

Я невольно усмехаюсь.

— Какая удобная схема.

— Она и должна быть удобной, — спокойно отвечает он. — На тебя было осуществлено покушение, плюс стресс… Все логично — комар носа не подточит.

— И твой рейтинг не упадет, да?

— Да, какое-то время будет действовать мораторий.

Я смотрю на него внимательнее. На мгновение боль отступает, уступая место отрезвляющей мысли.

— Что ж… Для тебя это действительно выход.

Тор чуть сильнее прижимает ладонь к моему животу, медленно ведёт вверх и обратно.

— Знаешь, чему меня учил Владимир, сколько я себя помню? Что в политике все средства хороши. Главное — четко понимать, что и для чего ты делаешь.

Я отворачиваюсь, глядя в затемнённое стекло. За ним проплывают редкие огни.

— То есть я просто идеальный информационный повод.

— Нет.

Я чувствую, как его пальцы на секунду замирают.

— Ты, Тея, гораздо большее, чем привыкла о себе думать.

Он говорит так убежденно, что я даже проникаюсь его словами. Напрасно, да? Ой, как напрасно…

— А если я не хочу?

— Тогда мы придумаем другой вариант.

Так просто? Почему мне не верится?

— Правда?

Виктор кивает.

— Но этот — самый безопасный. Я все просчитал.

Я выдыхаю. Боль снова медленно возвращается, но уже не такая острая.

Не хочу… Не могу продолжать этот разговор. И потому резко меняю тему:

— Ты обещал мне рассказать о Тео. С ним все хорошо?

Тор хмыкает.

— После встречи со мной? А что? Есть сомнения?

Меня охватывает дикое напряжение. До этого момента я думала, что никаких сомнений, раз он дал мне обещание, быть не может. Но вдруг я слишком наивна?

— Виктор, пожалуйста… Мне сейчас не до твоих шуток!

— Да. Ты права. Я просто… — он проводит свободной рукой по волосам. — Если честно, я не представляю, как это рассказать.

— Ты меня пугаешь.

— Уж чего бы я совсем не хотел, так это пугать тебя.

— Теодору что-то известно о моих родителях, да?

— Он утверждает обратное…

— Господи, мне что, из тебя по слову придется вытягивать?! Просто скажи как есть!

— Тео поведал, что в прошлом правительство поддерживало множество проектов, которые обещали некий прорыв в теме воспроизводства.

— И что? — смеюсь. — Я один из таких проектов?

Ну, правда, смешно! Смешно ровно до тех пор, пока он не опускает голову, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Да нет. Ты шутишь, что ли?!

— Если верить Тео, ты создана в лаборатории, Тея. Как ты понимаешь, у такого проекта была масса противников. Те, кто верил в божественное происхождение души…

— Подожди! — резко перебиваю Тора. — Что ты хочешь сказать? Что я — какой-то лабораторный проект?

Вот это ирония судьба! Я считала Тора биороботом только потому, что его геном в каких-то частях был подредактирован, а теперь получается, что я… искусственно создана… ВСЯ?

— Я передаю тебе слова Теодора.

— Звучит как плохая фантастика.

— У нас чипы в голове, Тея! Сто лет назад это тоже казалось фантастикой. Еще какой!

Я смотрю на Виктора и чувствую… Что ничего не чувствую! Меня окутывает пустота, пустота просачивается внутрь. Как будто кто-то тихо выключил привычный мир и оставил меня в кромешной темноте.

— Нет… — шепчу я. — Нет. Это какая-то ошибка.

Если он прав… Если я действительно… Я резко сажусь, когда машина плавно останавливается. Стекла светлеют, и за ними появляется знакомый силуэт дома. Огромный, тёмный.

— Приехали, — тихо говорит Виктор.

Да. Точно. Но я смотрю на нашу башню так, будто вижу её впервые. Странно. Мне и раньше это место казалось чужим. Теперь же оно будто и вовсе не имеет ко мне отношения.

Мне плохо! Я открываю дверь раньше, чем система успевает её разблокировать полностью. Холодный ночной воздух ударяет в лицо. Ноги слегка подкашиваются, но я всё равно иду. Каблуки стучат по бетонной дорожке. Виктор шагает рядом, но не пытается остановить меня, держась чуть позади. Неужели он, наконец, понял, как важно для меня личное пространство?!

Все правильно. Чуткий хищник… Тонко считывающий эмоции и без всякого вмешательства в мозг. Я просто развалюсь на части, если он ко мне прикоснется. И понимая это, он меня в кои веки не трогает. Он не давит. Он дает мне осознать! То, что я не хочу… Не могу…

Мы поднимаемся по ступеням. Дверь бесшумно открывается, реагируя на его биометрию.

Тёплый свет холла разливается по полу. Маршрут знаком, но я вдруг понимаю, что просто не знаю, куда идти! Куда вообще идут люди, когда им говорят, что вся их жизнь оказалась ложью?

Останавливаюсь посреди комнаты.

— Тея…

Оборачиваюсь.

— Это не может быть правдой. Я… человек! Ты нарочно это придумал, чтобы…

— Чтобы что, Теона? Зачем бы мне это понадобилось? — мягко парирует Тор.

— У меня было детство. У меня были… воспоминания. Тео нашёл меня. Я помню, как он рассказывал…

Осекаюсь. Потому что вдруг понимаю, что я не помню сам момент. Только рассказы Теодора о том, как это случилось. Почва под ногами вдруг становится зыбкой и ненадежной.

Я делаю шаг назад и, покачнувшись, хватаюсь за консоль.

— Чёрт…

Виктор подходит ближе, но всё ещё не касается меня.

— Дыши.

— Я дышу! — огрызаюсь. Паника захлестывает. Веду плечами, будто в надежде стряхнуть с себя кожу, которая вдруг стала мала. — Хорошо, — сиплю. — Пусть так. Я создана искусственно. Окей! Но как так вышло, что искусственно созданный человек оказался единственно совместимым с тобой?

Слова царапают горло до крови. Но я всё же задаю этот вопрос. Потому что, если все как следует проанализировать, закрыв глаза на то, что такого в принципе не может быть, то именно этот вопрос напрашивается одним из первых!

Виктор отвечает мне тяжелым взглядом исподлобья. И медленно покачивает головой.

— Мне бы тоже хотелось это выяснить.

— Что?

— Говорю, я тоже об этом думаю с той самой минуты, как Теодор озвучил мне эту версию. Совпадений такого масштаба не бывает.

По моему позвоночнику прокатывается холод.

— У тебя есть идеи, что это могло бы означать?

Тор качает головой:

— Нет. Но будь уверена, я найду ответы. — Он поворачивается к панорамному окну. За стеклом — терраса и редкие огни города. — Теодор сказал, что Подполье уничтожило все данные о проекте и всех связанных с ним ученых. Это непроходное событие, после которого должен остаться след. Архивы. Финансовые проводки. Близкие людей, которые были задействованы в проекте. Ну, не могли же они уничтожить каждого!

Звучит разумно, да… Но я уже не уверена, что хочу знать правду.

Я смотрю на его спину. На прямую линию плеч, на руки, сцепленные за спиной. Тор уже не здесь — он там, в своей привычной стихии… Он взял след, который бог его знает куда нас выведет.

А я… Я стою посреди холла, и у меня нет ответа на самый простой, казалось бы, вопрос. Кто я? Человек? Ошибка? Чей-то неудавшийся эксперимент? Или, наоборот, удавшийся.

Мне безумно-безумно холодно. Я обнимаю себя за плечи в попытке удержать внутри остатки тепла, нисколько не сомневаясь, что оно может исчезнуть в любой момент, если я опущу руки.

— Виктор…

Он оборачивается.

— М-м?

Я долго смотрю на мужа, прежде чем задать вопрос.

— А если это все — правда? Если я вовсе не человек?

— Не выдумывай. В тебе больше человечного, чем во всех людях в этой башне. И мне плевать на способ, каким ты появилась на свет.

Я прикрываю глаза. Пересекаю комнату. И в отчаянии утыкаюсь любом ему в грудь. Наверное, чтобы пережить эту ночь, мне именно это нужно было услышать.

Виктор

Тея спит. По крайней мере, так это выглядит. Она лежит на боку лицом к окну. Шторы раздвинуты, и ночной город льёт в комнату холодный голубоватый свет. Этот свет делает её кожу почти прозрачной. Она нереальная, будто киношный призрак.

Я стою у двери уже несколько минут. И почему-то не двигаюсь. Не хочу себя обнаружить и потревожить ее чуткий сон. Не уверен, что пробуждение в моей компании ей понравится. Я у нее в немилости, которая, если верить ИИшке, вызвана моим предложением объявить о выкидыше.

Наверное, стоит привыкнуть к тому, что решения, кажущиеся мне наиболее оптимальными с точки зрения рациональности, ей кажутся чудовищными в силу… самых разных, непонятных мне совершенно причин. И надо научиться уступать там, где это возможно, чтобы не травмировать ее чувств.

Все же не все люди способны принимать решения без эмоций. Этому учишься постепенно, по мере обретения все большей власти, неизбежно сопряженной с ответственностью. В моем случае ответственностью за будущее человечества, как бы пафосно это ни звучало.

Я понимаю, что она не стремилась ни к власти, ни к ответственности… В этот мир ее втянул я. В эту войну... Жаль ли мне? Наверное. Но опять же, если так надо, значит… Так тому и быть.

Её плечи едва заметно подрагивают. Даже во сне Теона не расслабляется до конца. Ее тело помнит боль, шок, страх от новости о том, что она, возможно, вообще не должна была существовать. И это даже отзвуком эмоций, что я улавливаю, абсолютно невыносимо.

Если бы можно было забрать у неё хотя бы часть этой боли — я бы сделал это, не задумываясь.

Но мир устроен иначе. И я не имею права забывать об этом.

Выхожу из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. В коридоре темно. Система автоматически приглушила освещение, чтобы её не тревожить. Башня сейчас живёт по её биоритмам.

Я иду в кабинет.

Экран панели загорается, едва я касаюсь консоли.

Несколько секунд просто смотрю на отражение собственного лица в стекле. Потом встряхиваюсь, подключаю защищённый канал и связываюсь с медицинским блоком. Связь устанавливается почти мгновенно. Через секунду перед глазами появляется знакомое лицо врача, спасшего Тее жизнь.

— Господин Грей.

— Доктор, — не тратя времени на формальности, перехожу сразу к делу: — Нам нужно сделать официальное заявление.

Он чуть наклоняет голову.

— Какого рода?

— По поводу выкидыша.

Врач хмурится, анализируя мои слова. В отличие от Теоны, он не выглядит шокированным. Более того, он говорит:

— Понимаю. Политическая стабилизация в текущих условиях крайне важна.

— Именно.

— Учитывая обстоятельства, — бормочет врач, — я, наверное, мог бы подтвердить потерю беременности как осложнение после интоксикации.

— Какие еще обстоятельства? — на всякий случай уточняю я, уловив странное колебание в информационном поле в ответ на эту оговорку.

— Ах да! Вы же не в курсе. Я как раз собирался связаться с вами.

— По какому поводу?

— По поводу вашего случая. Поймите меня правильно, такое нечасто встретишь в своей врачебной практике. Меня заинтересовала ситуация вокруг госпожи Грей. Вот почему я и так, и эдак крутил результаты анализов все это время. Доза-то убойная… Что-то меня смущало.

— Пожалуйста, док, ближе к делу!

— Недавно я выяснил, что токсин был настроен на конкретную генетическую сигнатуру. И эта сигнатура… принадлежит вовсе не вашей супруге.

— Чего? — тяну я, подобравшись, будто перед прыжком.

Вместо ответа доктор скидывает мне строку генетического профиля. Я узнаю её мгновенно. Потому что видел её тысячи раз.

— Она принадлежит вам, — говорит врач.

Я не двигаюсь. Он взволнованно продолжает:

— Мы ошиблись, думая, что покушались на госпожу Грей. Вероятнее всего, покушение было направлено на вас. Но у вас, как у военного высшего уровня, установлен биологический защитный контур.

— Биощит, — тихо говорю я.

— Да.

Доктор кивает.

— Он частично заблокировал токсин.

Я уже понимаю, к чему он ведёт.

Но всё равно спрашиваю:

— Странно. Считалось, что программа биологической защиты не увенчалась успехом. И непонятно, почему пострадала Тея?

Доктор смотрит на меня долго.

— Потому что у вас с ней генетический резонанс пары.

Слова падают тяжело.

— Когда токсин не смог закрепиться на вашей сигнатуре, — продолжает доктор, — он начал искать ближайший совместимый геном.

Я чувствую, как холод пробирается под кожу.

— И нашёл её.

— Да. Я как раз хотел сообщить вам о новых данных, когда вы сами со мной связались.

Это что-то новенькое. Значит, все это время мы шли по ложному пути? И потеряли столько времени! Твою ж мать! Стиснув зубы, благодарю доктора, напоминаю о том, что ему нужно будет завизировать мое заявление, и вырубаю связь.

Только в голове стихают все звуки, как частный канал мягко вспыхивает. Код старого уровня допуска заставляет меня нахмуриться. Такие ключи остались буквально у нескольких человек. Осторожно принимаю вызов и вижу перед собой лицо Теодора.

Он выглядит старше, чем в нашу последнюю встречу. Будто за последние сутки мир добавил ему десять лет.

— Тор, — говорит он без приветствия.

Я складываю руки на груди, готовясь к худшему. Не нужно углубляться в анализ, чтобы понять, что без крайней надобности Тео вряд ли бы вышел со мной на связь.

— Что случилось?

Теодор медлит. Это на него не похоже.

— Я обнаружил пропажу некоторых старых технических схем из своего архива.

— Дай угадаю, речь о…

— Генплане башни. До того, как наши пути с Владимиром разошлись, я имел к ним доступ, — сухо отвечает Тео.

Так, по крайней мере, теперь понятно, как злоумышленник прокрался в свадебный зал.

— Кто это сделал, Тео? Скажи мне…

Теодор прикрывает глаза.

— Ты и сам знаешь, что это был Влад. Кто попало не имел доступа к этим данным.

Могу представить, чего Тео стоило сказать мне правду, которая станет приговором его единственному, насколько нам известно, сыну.

— Ты мог бы сделать вид, что ничего не видел. Что заставило тебя говорить? — сощуриваюсь.

— То же, что меня подтолкнуло к встрече с тобой. Все слишком далеко зашло, — Теодор растирает глаза. — Я не питаю иллюзий насчет Влада, Виктор. Но обещай, что он выживет в этой бойне.

— Это будет решать суд. Он организовал покушение на главнокомандующего, используя план стратегического объекта.

— Влад не хотел никого убивать! Он ни за что не стал бы рисковать Теей! Единственное, чего мой сын хотел, так это помешать вашей свадьбе.

— Тогда он выбрал слишком оригинальный способ для этого! — рявкаю я, понимая, что старик и сам не верит своим словам.

— Влад с детства влюблен в Теону. Поставь себя на его место! — горячится Теодор. — Мы хотели доказать, что генетика ничего не значит. Что божественное, чувства… гораздо важнее. Он надеялся её спасти, — тихо говорит Тео. — От тебя. От системы. От выбора, который за неё сделали. От принуждения… Мы же люди, Виктор. А коснись, так ничем не отличаемся от зверей. Так получается?

Я молчу. Хотя в тех чувствах, что я испытываю к Теоне, животного не так и много.

Отмечаю только, что не зря Теодор столько лет оттачивал мастерство публичных выступлений. Его речь хоть и не гладкая, но от этого еще более сильная. Он заставляет собеседника или слушателя сомневаться, потихоньку смещая акценты с действительно важного, и подменяя одно другим.

Теодор обладает тем редким даром убеждения, который помог ему увлечь за собой миллионы людей… Я слушаю, как он говорит о чувствах, о свободе, о том, что люди не должны быть пленниками генетических алгоритмов, и отмечаю, что в любой другой ситуации это могло бы даже прозвучать убедительно.

Если бы не одно обстоятельство.

На нас покушались. И никакие красивые формулировки не отменяют этого факта.

А еще меня смущает тезис Тео о том, что Влад с детства влюблен в Теону. Она будит внутри какое-то непривычное агрессивное чувство… Собственничества? Я даже на секунду теряю нить его рассуждений, пытаясь определить природу этой реакции. Подсказка приходит сразу. Нейронка аккуратно выводит на внутренний интерфейс краткую пометку:

«Эмоциональный маркер: ревность».

Я мысленно усмехаюсь.

Ревность?

Даже так?

Система, словно подтверждая вывод, подгружает краткую справку о механизме — древняя биологическая реакция, связанная с закреплением парных связей и защитой объекта привязанности.

И тут биология? Нет. Все гораздо глубже. Или оно так глубоко как раз потому, что биологически обосновано?

Я отвлекаюсь от разговора и вдруг очень ясно ощущаю присутствие Теоны за стеной. Дикий зверь внутри довольно мурлычет: «Мое». Но тут Теодор вновь упоминает имя сына, и зверюга оскаливается.

Что сказать? Тео выбрал худший из возможных способов меня убедить. Потому что рассказывать одному мужчине о том, что другой мужчина влюблён в его женщину, — не лучшая стратегия, если хочешь добиться для него милосердия. А если вспомнить, что после всего по команде Влада Тею едва не похитили…

— Теодор, я не могу и не буду давать тебе каких-либо гарантий относительно Влада. Ты все и сам понимаешь. Свой выбор твой сын сделал сам. Сам развязал войну. Тея выжила по чистой случайности.

Старик окончательно сникает.

— Как она сейчас?

— Насколько это возможно, нормально. Единственный совет, который я могу дать — постарайся убедить Влада завязывать… Хотя бы с попытками добраться до нас. Тея не покинет меня по доброй воле. А сам я никогда ее не отдам.

— Значит, борьба всей моей жизни была напрасна, — шепчет он, растирая лоб.

— Почему же? Твои идеалы понятны и близки многим людям. Но за столько лет ты и твои последователи не предложили никакой рабочей альтернативы. Я же живу по принципу «отрицаешь — предлагай».

На это сказать Теодору нечего. Я готов дать руку на отсечение, что во многом поэтому он со временем отошел от дел.

Мягко обрываю связь и с усилием растираю лицо ладонями. Надо отправить в публичный контур сообщение о выкидыше. Казалось бы, черт с ним! Можно было бы подождать и получить свою должность, не подвергая Тею дополнительному стрессу, но все говорит о том, что именно сейчас система наиболее уязвима. А значит, я не могу себе позволить быть деликатным.

Нейронка генерирует короткое сообщение. Я пробегаюсь по нему и, ничего не правя, отправляю врачу Теи, который практически тут же его визирует, и заметка попадает в публичный контур.

Ставлю блок на весь спам, который начинает сыпаться в связи с этой новостью. Подключаюсь к интерфейсу Теи и делаю то же самое, чтобы она не тревожилась лишний раз. Принимаю душ и иду к себе, когда неожиданно для себя сворачиваю с маршрута и вновь оказываюсь в спальне Теоны.

А та не спит. Сидит взбудораженная, скрестив ноги.

— Не спится?

— Поспишь тут, — усмехается она, — когда весь мир на ушах. Ты хоть бы утра дождался.

— О чем речь? — хмурюсь я.

— Конечно же, о мифическом выкидыше.

— Так, стоп! Откуда ты об этом узнала? Я поставил тебе блок на спам.

Подхожу ближе. А Тея, как коза, вскакивает и, прикрыв чип ладонью, отпрыгивает к окну.

— Что значит «поставил»?! — сипит она.

— А что значит «весь мир на ушах»? Покажи.

— Нет!

— Тея! — закатываю глаза. — Это вопрос твоей безопасности! Ты вообще понятия не имеешь, что происходит.

— Так расскажи! — вопит она. — Господи, ты чего, правда… залез ко мне в голову? Опять?!

— Я хотел как лучше, ясно?!

— Ты не знаешь, что для меня лучше! Не знаешь. Не знаешь!

— Тш… — перехватываю ее за руку и силой притягиваю к себе. — Перестань. Мы это чуть позже обсудим, ладно? Найдем компромисс. А сейчас ты расскажешь мне, кто тебе сообщил о моей заметке.

Тея злится. Сжимает и разжимает кулаки. Сомневается.

— Ты обещал никогда не лезть мне в голову.

— Для этого я должен тебе доверять! Но разве я могу, когда ты обо всем на свете умалчиваешь?! Тея, пойми, все очень серьезно. Думаешь, я шутил, когда сказал, что это вопрос жизни и смерти? Ну!

— Ирма… — шепчет она. — Это сказала Ирма.

— Вот же сука! — рычу я. — И не надоело ей плести свои интриги!

— Ты уверен, что это ее инициатива?

— Ну, конечно. Чья же еще?

— Марка?

Виктор

Слова Теи сеют во мне зерно сомнения в том, в чем я не привык сомневаться.

Я покидаю башню, едва начинает светать. Завороженно смотрю, как её силуэт постепенно растворяется в зеркале заднего вида. Стекло гасит огни, превращая их в длинные размытые линии, из-за чего складывается ощущение, что город плывёт в вязком потоке света.

Полоса для правительственных машин свободна, движение почти отсутствует. Система подчищает трафик заранее, освобождая путь.

Я еду в Совет, чтобы обустроиться в новом офисе. А заодно надо убедиться, что Марк не имеет отношения к тому, что его генетическая пара по-тихому гадит нам с Теей.

Слишком давно мы знакомы со Стейтмэном. Я помню его ещё мальчишкой. Прикрываю глаза, погружаясь в архивы памяти и, сам того не желая, поднимая огромный пласт прошлого.

Мы росли почти рядом. Социальные уровни, на которых существовали наши семьи, были плюс-минус одинаковые, мы жили рядом, и ничего удивительного в том, что наши траектории с Марком сошлись, абсолютно не было.

Марк был громче меня. Легче. Он любил посмеяться, говорил что думал и умел втягивать людей в свои игры. А еще он, как и я, предпочитал реальную жизнь виртуальной. Мы вживую дрались. Срывались с уроков. Сбегали черт знает куда, лазали по техническим уровням зданий, за что нам регулярно попадало и от родителей, и от Владимира.

Машина мягко меняет полосу. Я почти не замечаю этого движения. Мысли углубляются дальше.

Владимир, да…

Я пытаюсь вспомнить, когда он появился в моей жизни, и не могу. Кажется, он был в ней всегда. Почему? Никогда раньше я не задавался этим вопросом. Но сейчас, когда мозг работает в авральном режиме, что-то в этой картине кажется мне странным.

Я помню, как он стоял на краю тренировочного зала, когда нас учили управлять первыми нейроинтерфейсами. Помню, как однажды он лично остановил драку между мной и старшими курсантами. Помню редкие разговоры, которые, тем не менее, всегда случались ровно тогда, когда мне это было надо. Тогда я считал его интерес вниманием к перспективному кандидату — система любит контролировать будущих лидеров.

Но теперь в голове созревает другой вопрос.

Как его во мне разглядели? Кто? И был ли у меня шанс как-то реализоваться, если бы не Владимир?

Мои родители не принадлежали к Первому кругу. Даже близко. Они жили в другой реальности. Их занимали другие темы. И горизонты у них были не те.

Я вырос между этими двумя мирами, но никогда по-настоящему не принадлежал ни одному из них.

С одной стороны — родители. С другой стороны — Первый консул, который в то время еще не был Первым, но масштаб его личности был понятен уже тогда. Я считал его другом отца, но… Говоря по правде, что между ними могло быть общего?

Нейронка летит вперед, я за ней совершенно не поспеваю. Торможу, когда она уже начинает просчитывать алгоритмы. И подумав, мысленно разрешаю продолжить.

Через секунду мою голову наводняют всевозможные варианты. И самые разные гипотезы. Просчитываются какие-то совсем уж фантастические сценарии. Начиная от политической селекции. Заканчивая… Предположительно родственной связью.

Я невольно усмехаюсь. Серьёзно?

ИИшка разворачивает аргументацию.

Совпадения биометрических параметров. Исторические данные. Поведенческие паттерны. Статистика личного внимания.

Вероятностная модель выдает сухую цифру.

Я смотрю на неё несколько секунд. Потом закрываю расчёт. Нет. Это слишком. Хотя вполне в духе нейронки, которую порой заносит, сколько её ни обучай.

Машина плавно снижает скорость у башни Совета. Огни периметра скользят по корпусу, сканируя биометрию. Полоса мягко подсвечивается, направляя меня к служебному въезду, где уже нет никакой показной торжественности — только гладкий бетон, встроенные в стены камеры и тишина, в которой я, кажется, слышу, как один за другим открываются уровни доступа.

Выхожу из машины. В воздухе вспыхивает едва заметная сетка. Сначала — общая биометрия. Потом — нейросигнатура. И только после этого правительственный контур пропускает меня в себя. Министр внутренней безопасности. Звучит по-прежнему чуждо.

Лифт ждет меня открытым. Кабина пустая, отполированная до стерильного блеска. В ее поверхности отражается чиновник новой эпохи. М-да.

Выхожу на нужном этаже. Прикладываю ладонь к панели у кабинета. Замок считывает капиллярный рисунок, затем требует мысленного подтверждения. После чего тяжелая дверь бесшумно уходит в стену.

Захожу в кабинет, а ощущение, будто в новую версию собственной жизни, которую для меня давно уже кто-то придумал. Странное чувство. Пожалуй, я впервые себя ловлю на чем-то похожем.

Неторопливо продвигаюсь вперед, отмечая, как пространство подстраивается под меня. Панели на стенах вспыхивают приветствием. Один за другим раскрываются допуски к архивам, закрытым контурам, внутренним службам, резервным линиям связи. Объем власти, вложенный в одну должность, почти осязаем. И я, как любой нормальный человек, должен бы испытать от этого удовлетворение. Гордость. Предвкушение.

Испытываю я, впрочем, нечто совершенно другое. Настороженность.

Кабинет встречает меня прохладой, ровным светом и видом на просыпающийся город. Большой. Чистый. Безличный. Здесь все подчинено одной мысли: тот, кто сидит в этом кресле, не должен отвлекаться на ерунду. Никаких личных мелочей, никаких следов прежнего хозяина, никакой памяти. Будто до меня тут никого не было. Будто и меня однажды сотрут так же тщательно.

Обхожу помещение по периметру. Дотрагиваюсь до кромки стола, до панели управления, до стекла. Примеряю это место на себя, как новую форму. Не внешне. Внутренне. Желая убедиться, не жмет ли.

В этой тишине действительно удобнее всего приручать пространство. Подружить себя с ним. Дать понять и ему, и себе, что теперь мы — одно целое. Что я не временный гость. Не человек, занесенный сюда чужой волей. Что я здесь потому, что дорос. Заслужил. Вытянул.

И все же.

Сам не понимая зачем, я выхожу обратно в коридор. Иду медленно, без цели, позволяя ногам выбирать маршрут. Здесь пусто. Ни помощников, ни охраны, ни сонных секретарей со стаканчиками дерьмового кофе из автомата, ни шепота из переговорных. Только я и эта вылизанная, почти мертвая тишина, в которой особенно остро слышу свои мысли.

Ноги приводят меня к сектору Марка. Это настолько естественно, что я не сразу замечаю, куда именно свернул. Останавливаюсь, только когда передо мной вспыхивает его панель допуска. Советник. Старый друг. Один из немногих людей на планете, кому я доверяю.

Я собираюсь двинуться дальше, когда замечаю полоску света под дверью. Подношу руку к панели, стучу и захожу, не дожидаясь ответа.

Марк сидит не за столом, а прямо на полу у окна, привалившись спиной к низкому шкафу. Галстук развязан. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты. В руке — полупустой стакан. Пиджак валяется в стороне. Марк не выглядит пьяным в обычном смысле. Он выглядит абсолютно опустошенным.

Стейтмэн медленно поднимает голову.

— А, — говорит, моргнув. — Ты.

— Интересное начало рабочего дня, — замечаю я, прикрывая за собой дверь.

Марк коротко усмехается.

— Только не начинай мне читать морали.

Я подхожу ближе, поднимаю с пола его пиджак и без особой деликатности швыряю на кресло.

— Ты что, здесь и ночевал?

— Похоже на то.

— А что так?

Марк какое-то время молчит, разглядывая содержимое стакана так, будто ответ можно найти на дне.

— Я ушел от Ирмы.

Сажусь в кресло напротив, ничего не говоря. Иногда человеку нужно услышать собственные аргументы, чтобы в них поверить.

— Точнее… — он трет глаза. — Я пытался уйти от Ирмы уже раз сто. Но вчера, кажется, действительно сделал это.

— Из-за чего?

Он поднимает на меня взгляд. Красные глаза. Несвежий вид. И столько усталости, что ее можно разливать по стаканам вместо этого пойла.

— А сам как думаешь?

Вариантов слишком много.

— Думаю, она перешла черту.

— Она давно ее перешла, — хрипло смеется Марк. — Просто вчера я вдруг понял, что если останусь, то однажды начну ее ненавидеть настолько, что не смогу это скрыть даже от детей.

Я молчу. Слишком все серьезно.

— И что думаешь делать теперь?

— Теперь? — он пожимает плечами. — Теперь я сижу в кабинете и пью какую-то дрянь из служебного мини-бара.

— Это не ответ.

— А у меня нет ответов, Тор, — с неожиданной злостью отрезает он. — У тебя есть? Мне кажется, мы катимся в ад, и все наши попытки удержать систему в руках за счет личного счастья обречены на грандиозный провал.

Я откидываюсь на спинку кресла. Хороший вопрос. Не по адресу, конечно, но хороший.

— Ты судишь о системе по своему частному случаю.

— Да? — трясет головой Стейтмэн. — То есть, у тебя к ней вопросов нет?

— С Теей все сложно, — отвечаю откровенностью на откровенность. — Но их с Ирмой нельзя ставить в один ряд. Прости, ты знаешь, какого я мнения о твоей женщине.

Марк кивает. В глубине души он и сам все про нее понимает, да…

— Она манипулирует всем. Моим временем. Моей виной. Моими детьми. Моим страхом. Одно непонятно — зачем? Ведь я и без этого дерьма готов был дать ей все на свете!

— Для меня тоже многое в ее поведении загадка. Иногда кажется, что она за тебя порвет…

— Да ну…

— Да, Марк. Ирма очень переживает, как бы тебя кто не обставил. Особенно я.

— Ты шутишь.

— Нет. Хочешь знать, как я узнал о том, что она принимает противозачаточные? Ирма подсунула их Теоне.

— Зачем?

— Чтобы помешать моему рейтингу обскакать твой. Других причин я не вижу. А когда ей это не удалось, она решила зайти с другого бока. Вчера я сообщил, что мы с Теей потеряли ребенка.

— Это ужасно. Прими мои искренние соболезнования. Но при чем здесь Ирма?

— При том, что я поставил блок на эти новости для Теи, чтобы ее не тревожить. А Ирма доложила ей об этом в личной переписке.

— С-с-сука.

От Стейтмэна в этот момент исходит такой мощный выброс злости, что я в тот же миг расслабляюсь, понимая, что страхи Теи, которыми она пыталась заразить и меня, все же напрасны. Марк ни за что бы меня не предал.

— Я ее убью!

— Да брось. Лучше держись от неё подальше, чтобы она опять не запудрила тебе мозги. Эта биологическая совместимость — та еще хрень.

— О, ты это тоже почувствовал? — горько хмыкает Стейтмэн, покачивая головой. — Круто. Может быть, хоть теперь ты перестанешь меня презирать.

— Я никогда тебя не презирал, Марк. — Злюсь.

— Ладно. Чуть воротил нос, глядя на наши отношения с Ирмой.

Он салютует мне бокалом, кажется, вообще не испытывая ко мне негатива. И даже больше… Принимая его.

Вот же дерьмо! Разве Марк этого заслуживал?! Не много ли я на себя взял?

— Ну, ты сам признал, что ваши отношения — полное дерьмо, — похлопываю Стейтмэна по плечу. Тот отвечает мне невеселой ухмылкой.

— Посмотрим, какие отношения построишь ты.

— Посмотрим. И знай, Марк, если тебе понадобится помощь, ты только скажи, ладно?

— Скажу, — отмахивается он. — Только не делай вид, что ты внезапно стал мягче.

— Да ну, — хмыкаю. — Это испортит мой имидж.

— Вот именно.

Выхожу из кабинета Стейтмэна, оставляя за спиной запах алкоголя и чужой усталости. Возвращаюсь к себе, на ходу прокручивая наш разговор. Слова Марка вцепились в меня крючками.

Все катится в ад… Возможно. Но если это так, я не собираюсь смотреть на это со стороны.

Работа втягивает меня быстро. Потоки данных открываются один за другим. Доклады, аналитика, оперативные сводки, экономические отчеты, скрытые каналы наблюдения. Система, которую мы пытаемся удержать, действительно огромна. Она пронизана судьбами миллиарда людей, миллионами решений, тысячами конфликтов.

И я теперь одна из ее основных опор.

Разбираю документы, делаю пометки, отправляю распоряжения, проверяю старые протоколы безопасности, помечая, где нужно будет внести изменения.

И тут дверь тихо открывается. Я поднимаю голову. В кабинет входит Владимир.

Первый консул не пользуется стандартными уведомлениями. Ему не нужны разрешения, чтобы открыть любую дверь. Он останавливается у стола, рассматривая меня внимательно, как будто в попытке выяснить, насколько я уже освоился.

— Этот кабинет тебе подходит.

— Правда? Я еще не решил.

Наблюдаю за улыбающимся Владимиром, а в памяти предательски всплывают те нелепые вероятности и гипотезы. Родственная связь. Да ну… Генеалогическое древо Первого консула изучено до самой крохотной незначительной веточки. И все равно я говорю:

— Владимир, я хотел бы поговорить. Неофициально.

В его взгляде мелькает короткая заинтересованность.

— О чем?

— О прошлом. В последние дни мне удалось узнать некоторые удивительные подробности.

Первый консул переводит взгляд на часы.

— Сейчас не лучшее время. У меня через двадцать минут встреча с делегацией северного сектора.

Я поджимаю губы, не давая себе брякнуть лишнего.

— Тогда когда?

Владимир на секунду задерживает на мне взгляд.

— Завтра. Ты же никуда не спешишь?

Посчитав наш разговор завершенным, Первый консул направляется к выходу. И напоследок бросает:

— Осваивайся, Виктор. Ты это заслужил.

Дверь закрывается. Я некоторое время смотрю на нее, потом встаю и выхожу на балкон. Прохладный воздух обжигает легкие. Внизу люди спешат по своим делам, не подозревая, сколько решений принимается прямо сейчас над их головами. Я опираюсь руками о перила. В голове сумбур. Слова Владимира, высказывания Марка…

Посмотрим, какие отношения построишь ты.

А ведь я построю… И не позволю обстоятельствам разрушить то, что между нами только начинает появляться. Я сделаю все, чтобы у нас с Теей получилось что-то хорошее.

Стоит этой мысли сформироваться, как тишину прорезает короткий, пронзительный звук системы безопасности. Я не успеваю даже повернуть голову. Кто-то с огромной силой врезается в меня сбоку. Мы падаем на пол балкона. Удар выбивает воздух из легких. На секунду мир глохнет. И взрывается воем системы:

— Зафиксирован выстрел. Зафиксирован выстрел.

Я с трудом сталкиваю с себя накрывшее меня тело и, не веря глазам, встречаюсь с затухающим взглядом Первого консула.

Виктор

Все происходит слишком быстро.

Еще секунду назад я стоял на балконе, пытаясь привести мысли в порядок, а теперь под моими руками горячая кровь. Ее слишком много. Она просачивается сквозь пальцы, липнет к коже, пропитывает рукава рубашки.

— Зафиксирован выстрел. Зафиксирован выстрел, — орет свое сирена. А секундой спустя на балкон вываливаются охранники. Закрывают нас своими телами, кто-то орет, требуя перекрыть сектор, кто-то проверяет периметр, пытаясь вычислить траекторию выстрела.

Я почти не слышу их.

Я смотрю на Владимира.

Он лежит на боку и, кажется, с трудом дышит. Его форменная рубашка стремительно пропитывается яркой кровью.

— Не двигайтесь, — говорит один из охранников, опускаясь рядом.

Я и не собирался!

Кто-то резко оттесняет меня назад. На балкон врывается помощник Владимира — Костин.

— Где чертова медкапсула?!

Система реагирует мгновенно.

Из глубины коридора выезжает медицинский модуль — компактная капсула на магнитной платформе, окруженная облаком диагностических сканеров. Она останавливается рядом, и крышка раскрывается, словно пасть.

Меддроны уже над Владимиром. Один разрезает ткань рубашки. Другой впрыскивает стабилизатор. Третий разворачивает голографическую схему повреждений.

Я машинально смотрю на проекцию. И понимаю, что все очень плохо. Пуля прошла через брюшную полость. Разрушения… слишком большие.

— Повреждение печени, — сухо сообщает медицинская система. — Массивная кровопотеря. Системный шок.

— Печать органа, — бросает один из врачей.

Капсула строит модель.

Я немного встряхиваюсь, веря в то, что у врачей все под контролем.

Но через секунду один из них бросает:

— Не успеем. Биомасса должна пройти ускоренную дифференциацию. Минимум сорок минут на стабилизацию структуры.

Он смотрит на показатели.

— У него нет сорока минут.

Мир на секунду сжимается до этой фразы.

Нет сорока минут.

Я смотрю на Владимира. Его лицо сереет на глазах.

Медкапсула поднимает его внутрь. Система поддерживает дыхание, вводит кровь, пытается удержать давление. Но кажется, ледяное дыхание смерти чувствуют все присутствующие.

— Мы его теряем.

Я вскакиваю. Помощник Владимира мечется взглядом по показателям мониторов. Переводит взгляд на меня. И вдруг оттесняет меня прочь от происходящего!

— Отвали!

— Виктор, послушай меня. У него остался лишь один вариант, — он говорит тихо, будто это какой-то секрет! — Ему нужен донор.

— Ты слышал, что сказал врач? — рявкаю я. — У него нет времени на поиски!

— Его не нужно искать. Он здесь. Это ты. Ну же…

И я понимаю, да, что время идет на минуты. Но все же позволяю себе пару секунд на то, чтобы как-то это осмыслить. Впрочем, ни черта понятнее не становится!

— Он твой отец, — вбивает мне прямо в мозг Александр, вслух не произнося ни звука. Мир вокруг словно проваливается. Сирена продолжает отчаянно голосить. Медкапсула закрывается, фиксируя тело Владимира. Врачи выкрикивают друг другу какие-то команды, пока охрана блокирует этаж.

Я слышу только собственное дыхание.

— Это… невозможно.

— Давай мы как-нибудь потом об этом поспорим?! Ты готов поделиться с отцом частью печени?

Печень — самый быстро регенерирующий орган.

Кошусь на медкапсулу.

На человека, которого всю жизнь считал чужим. Но который почему-то всегда был рядом. И который сегодня закрыл меня своим телом.

— Позаботься о моей жене. Она может быть в опасности, — понимаю вдруг, срывая с себя одежду.

— Не вопрос. Есть соображения, кто на вас покушается? — спрашивает Александр, перед тем как меня вырубают.

— Влад Грок, — шепчу я.

Наркоз начинает действовать. Мир внезапно стремительно отдаляется, как будто кто-то медленно отматывает назад кинопленку. Голоса становятся глуше. Последнее, что я помню — резкий запах антисептика. А потом все обрывается, и меня окутывает темнота.

Кап. Кап. Кап…

Первый звук, который я слышу после.

Кап. Как же надоедливо, а!

Я уверен, что все это мне снится. Потом понимаю, что нет. Когда-то я уже слышал похожий звук.

Влажный бетон. Тусклая лампа. Ржавые трубы под потолком. И вода, которая упрямо капает на пол в совершенно непредсказуемом и потому сводящем с ума ритме.

Подвал Теодора.

Кап. Кап.

Я пытаюсь пошевелиться. Но тело такое тяжелое и чужое! Словно меня разобрали на части и собрали заново, не спросив моего согласия.

Память возвращается рывками. Балкон. Выстрел. Кровь. Владимир.

Кап. Что-то теплое падает мне на лицо.

Я морщусь. Но это все повторяется снова и снова!

Только это не вода. Теплая капля медленно скатывается по виску. Я открываю глаза. Мягкий, приглушенный свет выедает глаза чайной ложкой. Надо мной белый потолок. Медицинские панели. Но главное — лицо. Прямо напротив — голубые глаза Теи.

Она так близко, что я вижу, как дрожат ее мокрые ресницы, и как блестят на щеках влажные дорожки от пролитых слез, которые она пытается остановить и не может.

Заметив, что я очнулся, Тея замирает. И выдыхает мое имя так тихо, будто боясь спугнуть:

— Виктор!

Машинально наклоняется ближе. Ее светлые волосы касаются моей щеки. А пальцы осторожно ложатся мне на висок, словно она проверяет — насколько я в сознании.

— Ты проснулся… — замечает с улыбкой сквозь слезы.

Я смотрю на нее несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями. Голова тяжелая. В боку тупая боль, вызванная…

— Владимир… — хриплю я, наконец, сложив в голове все пазлы.

Тея быстро кивает.

— Он жив. Не переживай!

Эти слова возвращают мне способность дышать. Я очень… Очень за них благодарен. Прикрываю на секунду глаза. У меня к этому засранцу масса вопросов. И если бы он не выкарабкался, клянусь, я бы нашел способ его оживить, чтобы их задать!

— Операция прошла… — Тея делает вдох, пытаясь говорить спокойно, — успешно.

Я медленно поворачиваю голову. Тея все еще держит мою руку. Так крепко, что её тоненькие пальчики побелели.

Кап…

Оказывается, это была не вода, а ее слезы, падающие мне на лицо. Приглядываюсь к ней внимательнее. Теона выглядит совершенно измученной. Волосы растрепаны. Под глазами тени. Губы искусаны в кровь.

— Почему ты плачешь?

— Я не плачу, — нахохливается Тея, и буквально тут же еще одна соленая капля падает мне на щеку. Я с трудом поднимаю руку и касаюсь ее лица. Стираю мокрую дорожку. Она замирает. На секунду закрывает глаза, ластясь к моим неуклюжим пальцам. И вдруг резко выдыхает, будто только сейчас разрешая себе поверить, что я в порядке.

— Я так испугалась…

— Как ты узнала?

— Через публичный контур! — ее губы обиженно вздрагивают. — Только ведь там не было никаких подробностей! Я чуть с ума не сошла! Примчалась сюда…

— Сама, что ли?

— Нет! С охраной. А тут этот человек… Как его? Александр Костин?

— Есть такой, да.

— Так вот он, конечно, попытался мне объяснить, что происходит, но, кажется, он мне врал! — последнюю часть Тея сообщает мне мысленно, видно, опасаясь, что у нашего разговора могут быть уши.

Я смотрю на нее и чувствую странное, непривычное тепло где-то внутри. Надо же… Она правда боялась. За меня…

Осторожно провожу большим пальцем по ее щечке.

— Я же обещал…

Она смотрит на меня, не понимая.

— Что?

— Что сделаю все, чтобы у нас получилось. Интересно, как бы я выполнил свое обещание мертвым?

Тея моргает. И вдруг начинает смеяться. После наклоняется ниже и осторожно касается лбом моего лба. Греет дыханием мои ледяные щеки. Вообще, конечно, интересно, какого черта здесь так холодно!

— Ты невозможный человек, Тор…

Ее голос пропитан нежностью, которая пробирает меня до костей. Странно, да? Вокруг нас творится полнейший хаос. Система рушится. Правда о прошлом перестает иметь хоть какую-то цену. А все, о чем я могу думать, так это о том, что я сделаю всё от себя зависящее, чтобы эта женщина больше никогда так не плакала.

Момент этого удивительного осознания нарушает стук в дверь.

— Черт…

Тея оборачивается. В ее движении появляется настороженность и как будто… готовность меня защитить? Я не знаю, что ей известно, и потому такая настороженность, конечно, понятна. Но в то же время… Черт. Я становлюсь слишком сентиментальным.

На пороге стоит Марк. Выглядит он так, будто пробежал полгорода без остановки. Волосы растрепаны, ворот рубашки расстегнут, в покрасневших глазах — злость, тревога и облегчение, смешанные в один невозможный коктейль.

Несколько секунд он просто смотрит на меня. Потом выдыхает.

— Живой. Не врали…

Я перевожу взгляд на Тею. Концентрироваться с каждой минутой все труднее. Современная медицина, конечно, здорово ускоряет регенерацию, но все же у меня была изъята часть жизненно важного органа.

— Похоже, ты зря подозревала моего лучшего друга во всяких непотребствах, — выдавливаю, поудобнее устраиваясь на подушке.

Тея не возражает.

— Я знаю. — Ее голос звучит мягко, почти виновато. — Он так о тебе переживал…

— Эй! Может, вы не будете говорить обо мне так, будто меня здесь нет?

Теона смотрит на Марка и едва заметно кивает. А потом и вовсе отходит в сторону, тактично освобождая пространство у моей капсулы. Марк подходит ближе. Останавливается у борта и некоторое время молча меня рассматривает.

— Если я спрошу, какого хрена произошло… — он наклоняет голову, — ты мне все равно не ответишь?

Я усмехаюсь. Губы стягивает.

— А что говорят в публичном контуре?

— В том-то и дело, что ничего! Информация полностью засекречена.

Почему-то я даже не сомневался, что так и будет. Если Владимир действительно мой отец… Подумать только! У него, очевидно, были причины это скрывать. Причины, которые, судя по всему, остаются актуальными даже спустя столько лет.

— Тогда, боюсь, я действительно не имею права распространяться.

Марк внимательно на меня смотрит. Коротко кивает. Растирает ладонью шею.

— Это как-то тебе угрожает?

— Не думаю.

— Понял.

И это все. Никаких обид. Никаких лишних вопросов. В этом весь Марк. Мы дружим с детства, и он прекрасно знает, как работает система. Если допуск закрыт — значит, для этого есть причины.

— Главное, что ты жив, — бурчит он, отступая на шаг, и переводит на Тею взгляд, который при виде ее сразу смягчается.

— Кстати, твоя жена… — он слегка прищуривается, — устроила здесь настоящий переполох.

На что Тея только пожимает плечами и с некоторым смущением отвечает:

— У меня были на то причины.

Марк усмехается, но ничего не говорит. Дверь в палату снова открывается. Учитывая уровень секретности, это не палата, а какой-то проходной двор! Но… нет. В комнату входит Костин. Останавливается у входа и с нескрываемым облегчением выдыхает.

— Вы уже в сознании. Хорошо.

Я поворачиваюсь к Тее и Марку и взглядом прошу их оставить нас с Александром наедине. Те поспешно ретируются.

— Как Владимир?

— Он пришел в себя несколько минут назад.

— Я хочу его видеть.

— Сейчас это невозможно. Для скорейшего выздоровления его ввели в искусственную кому. Вам тоже сейчас лучше больше отдыхать.

С одной стороны, мне ужасно не хочется оттягивать этот разговор. С другой, возможно, действительно имеет смысл получше к нему подготовиться. Глупо отрицать, что мне нужно время, чтобы осмыслить, что человек, которого я считал чужим, на самом деле мой отец. Я пытаюсь примерить это слово на Владимира, которого всю жизнь знал как холодного, непроницаемого Первого консула. Человека, который всегда был рядом, но никогда не был моим.

— Как он на самом деле?

Костин делает шаг ближе к капсуле.

— Операция прошла успешно. Печень восстанавливается быстрее, чем прогнозировали. — Он на секунду задерживает взгляд на мониторах. — Это было критически важным… Вы спасли ему жизнь.

— Или он мне.

Александр едва заметно улыбается.

— Так-то да.

— Стрелявшего нашли?

— Нет. Но он будет схвачен в ближайшее время.

— Публичный контур?

— Под контролем. Мы не могли скрыть, что на вас было совершено покушение. Но об участии в этом Первого консула не сообщалось во избежание паники.

Я прикрываю глаза. Тело до сих пор подчиняется мне с трудом. Боль тупая, но вроде вполне терпимая.

— Отдыхайте, — тихо говорит Костин. — Вы нам нужны в строю.

Послушно закрываю глаза и вырубаюсь в одну секунду. А когда снова их открываю, в палате уже темно. Свет приглушен. Бесшумно работают аппараты.

Медленно поворачиваю голову.

В кресле у стены, свернувшись клубком, спит Тея. Я некоторое время просто смотрю на нее. Мне хорошо от этой уютной картинки. Сколько так лежу — не знаю. Засыпаю опять, а когда просыпаюсь снова, Теоны уже нет. Зато у моей капсулы стоит Александр.

— Владимир пришел в сознание, — говорит он.

— И?

— Он хочет вас видеть.

Теона

Я бы никогда не подумала, что у этого города есть изнанка.

Не глянцевая. Не отрендеренная. Не улучшенная фильтрами, нейросетями и бесконечными рекламными надстройками. Настоящая.

Пляж оказался диким. Настолько, что я поначалу решила — мы вообще выехали за пределы Конфедерации, туда, где система уже не так уверенно держит мир за горло. Но нет. Просто здесь, как выяснилось, почти никто не бывает. Люди давно разучились наслаждаться такими местами. Зачем ехать куда-то, мять ногами песок, терпеть ветер, соленые брызги и жар солнца, если можно за две секунды загрузить в чип улучшенную версию того же самого? С тем же морем, только теплее. С тем же небом, только без единого облачка. С тем же счастьем, только не требующим душевных усилий.

Наверное, поэтому и понадобился социальный рейтинг. Чтобы хоть как-то вытаскивать людей из их уютных виртуальных нор. Чтобы побуждать шевелиться. Добиваться. Ошибаться, двигая прогресс вперед. Жить не в придуманных мирах, а в реальном, который пахнет солью, нагретыми камнями и водорослями, выброшенными на берег.

Я лежу на песке, подложив руку под голову, и смотрю, как над водой тянутся редкие белые облака. Песок под спиной теплый. Ветер играет волосами, то бросая их мне на лицо, то унося назад. Рядом, опершись на локоть, лежит Тор. Я чувствую его тепло, хотя наши тела не соприкасаются. Только его пальцы медленно перебирают мои волосы. Не торопясь. Осторожно. С каким-то странным, непривычным для него совершенно терпением.

Он молчит уже несколько минут. Раньше меня бы это напрягло. Сейчас — нет. Я знаю, что в этом молчании Виктор ищет правильные слова. И просто жду, никуда не спеша.

Шум прибоя накатывает волнами, отсчитывая секунды.

— Отец любил мою мать, — произносит Тор, наконец.

Я поворачиваю голову. Смотрю на него сквозь упавшие на лицо волосы. Он не отводит глаз от неба. Как будто ему так легче рассказывать.

Любил мою мать...

Наверное, мне потребуется время, чтобы осознать, что Первый консул, которого я считала едва ли не функцией, задающей тон всей системе, на деле оказался обычным мужчиной, который когда-то мог даже испытывать чувства…

— Но они были абсолютно генетически несовместимы. Поэтому их отношения продлились лишь до того, — продолжает Тор, — как отец нашел свою генетическую пару.

Я молчу. Здесь нечего сказать. Все и так знают, чем заканчиваются такие истории в нашем мире. К сожалению, вовсе не торжеством любви, да... Побеждает статистика. Расчеты. Демография. Вопрос выживания вида.

Тор проводит пальцами по моим волосам, заправляя упавшую на лицо прядь мне за ухо.

— Какое-то время они скрывали отношения. Думаю, не только из-за карьеры. К тому моменту Акт едва держался. В обществе было слишком много сопротивления. Люди не хотели принимать мысль, что отныне даже продолжение рода зависит от алгоритмов… Отец не мог позволить себе публичной демонстрации чувств.

Виктор снова замолкает. Я вижу, как напрягается его челюсть. Как едва заметно дергается мышца на щеке. Значит, он почти готов перейти к главному…

Ветер треплет край моего платья. Я машинально придерживаю подол коленом.

— А потом она забеременела, — говорит Тор.

У меня перехватывает дыхание.

Я знаю, что он сейчас скажет, еще до того, как он подбирает очередную порцию слов.

— Это было невозможно, Тея.

Море шумит громче, будто тоже взволнованное такими вот новостями. Или же это мне только кажется.

— Они не совпадали генетически. Совсем, — продолжает Тор. — Совсем… вообще… никак! Это не было исключением в пределах допустимой погрешности. Нет. Такого ребенка просто не должно было случиться.

Я закрываю глаза.

В эту секунду мне становится особенно холодно, хотя солнце греет вовсю. Может, потому что я слишком хорошо понимаю, что было дальше. Владимир, наверное, смотрел на беременную любимую женщину как на бомбу, подложенную под и без того шаткую систему, которую он с таким трудом строил. Виктор стал угрозой для Акта о репродуктивной совместимости и всех аргументов, благодаря которым этот закон удалось пролоббировать. К тому же его появление делало бессмысленным жертвы, которые к тому моменту уже успели принести...

— Если бы люди узнали, — тихо говорит Тор, — что несовместимые пары все же изредка могут давать потомство, Акт бы рухнул. Все бы начали надеяться на чудо. На исключение. На то, что именно им повезет. И человеческая цивилизация… — он пожимает плечами, — была бы просто стерта с лица земли.

Я медленно открываю глаза и сажусь, устремив взор на море.

Честно? Я не знаю, что мне чувствовать.

Жалость к той женщине? Да.

Ненависть к Владимиру? Тоже да.

Понимание его поступков? Сочувствие?

Сердцем я понимаю и его тоже. Понимаю его логику. Понимаю весь ужас выбора, перед которым он был поставлен. Понимаю, что разрывался он даже не между любовью и долгом. Он делал выбор между тремя конкретными жизнями и… жизнью всего человечества.

— Он отпустил ее, — говорю я, сама удивившись, что мой голос звучит так ровно.

— Да.

Тор, наконец, переводит взгляд на меня.

— Но он всегда… Тея, всегда был рядом.

Мое сердце сжимается. В этой ситуации мне безумно жаль нас всех. Да-да, потому что невольно я думаю о себе. О том, что, выходит, мы все стали жертвами этой системы.

Сглатываю собравшийся в горле ком и тихонько интересуюсь:

— А потом?

Тор долго-долго на меня смотрит.

— Потом выяснилось, что дети, зачатые от несовместимых пар, неспособны к продолжению рода, — говорит он. — У них происходит какой-то сбой. Чудес не бывает. То, что не должно было случиться, даже случившись, не имеет продолжения.

Я не дышу.

Потому что уже понимаю, куда он ведет.

— Я — тупик, Теона. Тупик эволюции. Казалось, на этом наша история должна была закончиться. Но тут отец узнал об одном проекте, — продолжает Тор, с опаской на меня покосившись. — Как я уже говорил, в те времена какие только технологии не задействовали…

Я ободряюще киваю, а у самой внутри все болезненно сжимается.

Бедные… И Владимир. И его невозможная любовь. И ребенок, которого нельзя было признать. И весь мир над этим — мир, трещащий по швам, едва держащийся на костылях новых правил. Я раньше думала, что при помощи всех этих дурацких законов власть тупо нас контролирует. А теперь выходит, что, по крайней мере, некоторые во власти, наоборот, принесли себя в жертву… нам.

— Проект по искусственному созданию человека, — тихо говорю я.

— Да.

Ветер шевелит мои волосы, и Тор снова проводит по ним ладонью. В этом нет совершенно никакого смысла, через пять секунд на моей голове опять будет воронье гнездо, наверное, ему просто хочется меня касаться…

— Сначала предполагалось, что удастся просто создать человека. Но отец быстро сообразил, что так можно попытаться обойти и проблему совместимости. Впрочем, в любом случае ничего не вышло. Эмбрионы гибли по неизвестной причине на ранней стадии. Те, что удавалось дорастить, умирали после рождения.

Я набираю в ладонь песка... Он теплый. Мелкий. Сыплется между пальцев.

— А потом появилась я.

Тор кивает. От его взгляда по коже расходится какое-то странное, ломкое тепло.

— Да, — говорит он, наконец. — Потом появилась ты.

Моя жизнь переворачивается. Но море шумит все так же. Все так же солнце припекает плечи. А ветер с остервенением треплет подол моего платья и волосы... Ладно, с тем, что я искусственно созданная, я более-менее свыклась. Но как свыкнуться с мыслью, что я создана из отчаяния и чьей-то боли?

Я поворачиваюсь и снова укладываюсь на спину, устремляя взгляд в небо.

— Если меня сделали для тебя, как думаешь… Я вообще вне этого существую?

Во мне бурлят чувства… Гнев. Стыд. Жалость к себе. И какая-то совершенно детская обида на весь мир сразу.

— А ты хочешь существовать вне меня?

— Какой смысл об этом думать?! Я создавалась под тебя, как какая-то… Боже, я даже не знаю, с чем это сравнить! Мне хочется иметь какую-то ценность самой по себе!

— Ты — ценность. Я хочу с тобой быть вне зависимости от репродуктивной повестки. Какая вообще разница, что нас привело друг к другу?!

Тор вскакивает и отходит к кромке воды. Наверное, ему было тоже тяжело выяснить все это. Не так, как мне, но все же… Иду за ним. Ноги увязают во влажном песке. Останавливаюсь у него за спиной, а потом, решительно преодолев разделяющие нас метры, обнимаю и утыкаюсь лбом между лопаток.

— Ты зол…

— Потому что я злюсь!

— На что?

— На все! На отца. На систему. На то, что мне не дали права жить обычной жизнью. На то, что тебе его не оставили тоже… Но в то же время… Не смотря ни на что, меня переполняет искренняя благодарность.

Я открываю глаза.

— Благодарность за что?

Он смотрит прямо на меня.

— За то, что ты есть.

Эти слова действуют лучше любого любовного заклинания. Стоит им сорваться с губ Виктора, как в тот же миг вопрос искусственности моего происхождения отходит на задний план. Я человек. И точка. Мы замолкаем. Наше дыхание синхронизируется. Ветер гладит кожу. Волны лижут босые ноги…

— Тор…

— М-м-м?

— А ведь никто не знает, что получится, если соединить человека, который не должен был родиться, с искусственно созданной женщиной. Что, если Владимиру не удалось переиграть судьбу, и наш союз один черт не даст потомства?

— Думаю, Первый консул это переживет. У него полно внуков от дочерей.

— Прости, но в данном случае мне плевать на Первого консула и весь Совет вместе взятый. Речь идет исключительно о нас.

Виктор оборачивается, вглядываясь мне в глаза:

— Ты невнимательная, Теона. Я уже ответил на твой вопрос. Ты нужна мне вне зависимости от репродуктивной повестки. Собственно, в данном случае я вообще плевать на нее хотел.

В горле сохнет.

— Как эгоистично! — подначиваю его я, но эмоции... Чертовы эмоции идут вразрез с тем, что я пытаюсь транслировать во вне. На самом деле для полного и абсолютного счастья мне, кажется, вполне достаточно этих его слов...

Ветер усиливается. Волны становятся выше и холоднее. Вода лижет ступни, отступает, возвращается снова. Словно, в отличие от нас, не может определиться — остаться ей или уйти.

— Возможно. В любом случае, это будет занятно проверить…

— Нашу способность зачать?

— Угу.

Я не помню, кто делает первый шаг. Вполне возможно, мы делаем его одновременно.

Песок теплый и шершавый. Воспаленная кожа чувствует прикосновения буквально каждой крошечной песчинки. Ветер путается в волосах. Солнце целует плечи. Его осторожные прежде руки становятся ужасно нахальными… Меня накрывает живыми, неподдельными эмоциями. Их не может заместить ни один чип. Ни одна идеальная симуляция. Ни один выверенный до миллиметра алгоритм.

Потому что виртуал всегда сглаживает. Убирает лишнее. Стирает дискомфорт. И именно поэтому происходящее сейчас в тысячу раз реальнее. Вот она — жизнь, какой она и задумывалась создателем.

Я тянусь к Тору так, словно от того, что произойдет дальше, зависит вся наша жизнь. Как будто это и есть единственный правильный ответ на все вопросы, которые мы сегодня озвучили. И не важны сейчас ни генетика, ни существование системы, ни судьба человечества. В центре всего он и я.

Кровь стучит в висках. Я чувствую его дыхание на своей коже. Его пальцы. Его силу. Его… выбор. Именно его, а не алгоритма. Вот оно настоящее! Теплое. Живое. Нужное. Инь и ян. Мужчина и женщина. Этот момент. Любовь.

Когда все заканчивается, мы долго лежим молча. Дыхание постепенно выравнивается. Сердце успокаивается. Но внутри… Внутри остается странное ощущение… Ожидания. Как будто что-то уже произошло. Или произойдет чуть позже.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к стуку его сердца, когда публичный контур вспыхивает экстренным сообщением о том, что лидер Подполья убит при задержании. Я приподнимаюсь на локте, округлив глаза.

— Я не давал этой команды, — напрягается Тор, боясь, наверное, что я по привычке ему не поверю. Но… Черт его дери, кому мне верить, если не ему? Смешной.

— Тео этого не переживет, — шепчу я.

— Придется. Кому-то надо будет подхватить власть.

После всего, что я узнала, власть для меня стала синонимом слова ответственность. Которую я теперь всецело ощущаю и на себе, а потому с каждым разом все больше проникаюсь масштабом личности Тора.

Я возвращаю голову ему на грудь. «Тук-тук-тук», — отзывает его сердце…

Мир вокруг нас не изменился. Система не рухнула. Алгоритмы не исчезли.

Где-то там продолжают считать, сопоставлять, регулировать, решать за миллионы людей, как им жить, с кем быть и кого любить. Где-то там по-прежнему верят, что порядок можно удержать только контролем.

И, может быть, в этом есть своя правда.

Но есть и другая…

Та, что не поддается расчетам и не укладывается в формулы. Та, ради которой, возможно, и существует этот безумный мир.

Я думаю о Владимире. О женщине, которую он отпустил, о мальчике, которого не мог признать.

И, конечно, о Владе. О том, как легко чья-то жизнь превращается в строчку в сводке. Как быстро за тебя могут решить — когда тебе жить, когда и во имя чего умирать. И это все создает иллюзию отсутствия свободы воли, но, если глубже копнуть, становится очевидным другое.

Нас не лишили выбора.

Нас просто заставили за него отвечать.

Владимир выбрал. И его выбор спас мир, но стоил ему сына.

Влад выбрал убегать, а не отвечать за свой поступок. И его выбор стоил ему жизни.

Я выбираю Виктора, не имея ни малейшего представления, куда этот выбор нас приведет.

Каждый раз, когда остаюсь, вместо того, чтобы бежать.

Каждый раз, когда отвечаю улыбкой на улыбку.

Каждый раз, когда, вопреки всему, сдаюсь его рукам.

Система может задать правила.

Может ограничить.

Может наказать.

Но она не выбирает.

Выбираем мы.

И именно это она никогда не сможет у нас отнять.

Друзья, спасибо, что прожили со мной эту книгу. Приглашаю вас в новинку, продолжающую цикл: "Несовместимость" (полный текст)

https:// /shrt/HVKm