Если быть предельно точным, то всё началось в конце мая, когда майор Чистов занимался лечением зубов. Ему нравилось лечить зубы в мае. Занятие само по себе, конечно, малоприятное, но на фоне пробуждающейся природы – а в Петербурге она в мае только пробуждается – делать это как-то легче.

Вылечив больные зубы, вместе со счетом за лечение майор получил их рентгенограмму. Изображение было контрастным, четким, но несколько необычным. Картинка представляла не только челюсти, но и в целом череп майора. Надо думать, что машина, делавшая снимок, старалась смотреть на вещи широко.

Первым желанием Чистова было бросить свой череп в корзину, но в последний момент ему стало жаль выбрасывать такой артефакт. Майор взял снимок на службу и повесил его над столом. Отвечая на вопрос, чей это череп, он становился рядом с изображением и отвечал вопросом на вопрос: «Разве не похож?». Чтобы сделать ему приятное, собеседники цокали языком – мол, да, конечно, похож. Мол, как они сразу не заметили портретного сходства? Те же черты, то же задумчивое выражение и та же грустинка в… Нет, не в глазах, потому что глаз – не было. Просто – грустинка.

Такое подробное объяснение даю только потому, что мой литературный наставник Филипп Семенович Прохлада – человек старой школы, любит портреты и пейзажи. Ну вот, можно считать, что портрет майора, пусть краткий и предварительный, я дал. Я сказал Филиппу Семеновичу, что есть у меня и план описания пейзажа: он будет помещен чуть позже, когда речь пойдет о Серафимовском кладбище.

Прохлада поворчал немного (и портрет, и пейзаж показались ему мрачноватыми), но в целом остался доволен. И вот что примечательно: с тех пор, как майор повесил рентгенограмму над столом, он приобрел свойство снимавшей его машины и время от времени видел окружающих в облике скелетов, не говоря уже об умерших, которые являлись ему чаще всего именно в таком виде. И еще. У майора появилась странная привычка: задумавшись, он ощупывал свой череп. Сантиметр за сантиметром исследовал кости глазниц, ушных отверстий и скул. Это помогало ему сосредоточиться.

Вот так простая рентгенограмма черепа способна изменить человека, сделать его глубже, сосредоточенней. Какое-то необычное умонастроение отмечалось у Чистова с детства, но в полной мере интерес к метафизике проявился у него в эти майские дни. Здесь можно вспомнить его прогулки по кладбищам, во время которых он, по его словам, скорбел о превращении живых людей в мертвых и, напротив, радовался грядущему превращению мертвых в живых.

Он размышлял о том, что граница между теми и другими пролегает именно здесь, и что пока она проходима лишь в одну сторону. Вместе с тем, для вечности не существуетпока, так что положение может измениться в любой момент. Наконец, он стал думать о душе, чью рентгенограмму он, увы, не мог повесить в кабинете. Она, как известно, нематериальна.

Вскоре в Петербурге прогремело так называемое «Дело близнецов». Речь шла о гибели известного нейрофизиолога, занимавшегося проблемами искусственного интеллекта (ИИ). Большой общественный интерес к делу объяснялся просто: в круг подозреваемых впервые в истории попал робот. Звали его Иван Иваныч, что также соотносилось с двумя волшебными буквами «И».

Автор этих строк, Егор Ведерников, был тогда молодым лейтенантом и ведущей роли в расследовании не играл. Он и сейчас молод, но уже не лейтенант. Если позволите – старший лейтенант. Говорю это не хвастовства ради, а фактической точности для. Лейтенант выезжал на задержания и выполнял самые разные поручения майора Чистова, руководившего следствием.

Думаю, всем, кто знал майора, было известно, что сотрудничество с ним – занятие не из простых. Взяв дело в свои руки, никаких других рук он уже не допускал. Очень, добавлю в скобках, был самостоятельный майор. Оттого, нужно думать, так и остался майором.

Итак, занятием молодого лейтенанта (меня, если что) была расшифровка диктофонных записей допросов, ну и вообще работа с бумагами, которой майор Чистов, прямо скажем, гнушался. В то время как ваш покорный слуга эту работу любил.

И будет любить.

И этого не стесняется.

Он является автором не только этих строк: им написаны многие официальные тексты нашего коллектива, не говоря уже о поздравлениях и капустниках. И, верите ли, всюду – включая протоколы допросов – молодой сотрудник (речь опять-таки обо мне) находил возможность как-то украсить текст. Может быть, даже раскрасить, сделать его из черно-белого цветным. Несколько менее сухим, понимаете?

Язык протоколов – не побоюсь этого слова – безлик. Можно даже подумать, что один и тот же следователь всякий раз допрашивает одного и того же подозреваемого. Смелее, ребята, не устаю говорить я своим коллегам. Грамотно ведущий протокол идет по тропе Шекспира, Островского, Чехова. Да того же Ионеско – почему нет…

Кто же, как не я, мог взяться за книгу об этом удивительном деле? Обстоятельства его столь непросты, что уже одно это выводит его за все и всяческие рамки. Ведь обычные наши расследования мало напоминают Холмса-Пуаро-Мегрэ с их тонким психологизмом. Причинно-следственные связи у нас весьма скудны и в основном охватываются выражениями вроде «в результате распития спиртных напитков», «на почве неприязненных отношений» или даже отдельными словами – такими, скажем, как «ножевое», «огнестрел» и т. п.

В деле же о близнецах эти связи настолько сложны, что в сравнении с ними схема полетов «Аэрофлота» может показаться детским рисунком. Эта цветущая сложность, словно магнитом, притягивала новые связи, и всё это сплеталось в тугой узел, который нам и предстояло развязать. Подчеркиваю: не разрубить – развязать.

При этом время не стояло на месте: старые сведения перекрывались новыми, а новые, как водится, – старыми. Реальность шла рука об руку с мифом, то и дело высвечивались незнакомые населенные пункты и лица. В газетных репортажах возник и исчез город Торжок, потом приезжал человек излиги стеклодувов, располагающий якобы важной для следствия информацией. Был в смокинге, при бабочке и держался, ну, прямо как Гусь-Хрустальный. Появление стеклодува оказалось чистым надувательством: никакой информации у него не было, просто он любил общаться с полицией. Иными словами, масса вещей и событий крутилась вокруг следствия, как космический мусор вокруг космического же корабля. Разве это само по себе не повод написать книгу, которая отделила бы зёрна от плевел, и покончить наконец с пространственно-временной неразберихой?

Мой ответ: да, повод.

В сущности, не такая уж это сложная задача – написать книгу. Событийную часть время от времени разбавляешь, скажем, портретом либо пейзажем, имя и фамилию героя последовательно чередуешь с местоимениями – ничего сложного. Можно еще изредка пошутить – но только слегка, без фанатизма. Просто чтобы освежить восприятие.

Как уже отмечалось, в области литературы автор этих строк является учеником Филиппа Семеновича Прохлады, полковника в отставке, автора романа «Негромкий выстрел» и нашего пресс-секретаря на покое. Все, кто с ним знаком, понимают, что покой Филиппу Семеновичу только снится: подразделения самых разных силовых структур стремятся послать к нему перспективную в смысле отечественной словесности молодежь. Все мы в разное время слышали его обнадеживающие слова, а порой, напротив, и не очень обнадеживающие. Если называть вещи своими именами, то – форменную критику.

Так, мне в свое время было указано на то, что писать официальные тексты от первого лица считается нескромным. По крайней мере, в единственном числе, потому чтоя, по поговорке, – последняя буква алфавита. Я, помнится, густо покраснел – по крайней мере, мне так показалось. Это прозвучало как негромкий выстрел. И хотя я усвоил, что в первом лице нужно писать нея, амы, универсальным это правило не считаю. В отделе местоимений Лингвистического института мне вообще сказали, что такое представление архиархаично.

Когда я сказал об этом Прохладе, он, подумав, ответил, что лучше всего вообще обходиться без местоимений. Написать:автор этих строк иливаш покорный слуга . Как это уже и было сделано выше. Не забудем также, что рассматриваемые материалы проходили через его, покорного слуги, руки, а в минуты откровенности ему кое-что рассказывал неоткровенный обычно Чистов.

Говорят, что в нашем случае секрет успеха имеет более сложную природу, что не последнюю роль сыграл и талант пишущего… Не знаю, такой ли уж это талант, но людям, как говорится, виднее. Некоторые, имея в виду Прохладу и меня, говорят, что, возможно, ученик превзошел учителя. Автор (этих, разумеется, строк) говорит об этом единственно для того, чтобы объяснить, почему именно он решил рассказать об упомянутом резонансном деле.

Вообще говоря, большинство резонансных дел происходит именно в нашем городе. Гордиться здесь особенно нечем, но, согласитесь, факт сам по себе – примечательный. Очевидно, все, включая преступный элемент, предпочитают действовать в красивых местах или, проще сказать,локациях . Взять того же доцента Соколова, застрелившего и расчленившего свою студентку. Только представьте на минуточку: ночь, ледяная рябь канала… Кстати, вспомнилась в этой связи шутка. В Москве две женщины не поделили мужа. А в Петербурге – поделили…

Но – к делу. На Петроградской стороне застрелили человека. На Бармалеевой улице. Услышав это, многие из петербуржцев сочли случившееся закономерным: если убийство, то, пожалуй что, на Бармалеевой. Уж такая это улица. Независимо от того, был Бармалей реальным лицом или литературным персонажем, репутация его сомнительна. Его имя бросает на эту улицу тень – недаром она в буквальном смысле вся в тени. Выражаясь в современном духе, фигура Бармалея – токсична.

Как только стало известно об убийстве, на Бармалееву улицу выехала машина Межведомственного отряда правоохранителей Санкт-Петербурга (МОПС). Считается, что это созданное недавно спецподразделение расследует наиболее важные дела. Вызов таких профессионалов на Бармалееву объяснялся, я думаю, сочетанием двух вещей: нейрофизиологии и искусственного интеллекта (ИИ).

Машина марки «Лада» двигалась по Петроградской стороне не торопясь, потому что спешить ей, в общем, было некуда. Худшее уже произошло, и срочного вмешательства вроде бы не требовалось. Машина переезжала черезлежачих полицейских, и в такие моменты майор Чистов с удовлетворением думал о том, что его, ввиду комплекции, так просто никто бы не переехал…

Молодая сотрудница Межведомственного отряда Валерия, которой я иногда читаю написанное вслух, спрашивает меня – как это, мол, я могу знать, что думал майор?

Валерия.

Лера.

Послушай…

Человек, с младых ногтей воспитанный в уважении к субординации, я, тем не менее, убежден, что нет у майора таких мыслей, которых не могло бы быть у лейтенанта. Это во-первых. Во-вторых, есть такое понятие, как художественная условность. Мы условились, что автор знает всё. То есть, условились не мы, условились до нас, еще на заре литературы, но я этому негласному закону следую. И призываю следовать Леру – если она, конечно, хочет дружить с литературой. Или, допустим, с литераторами…

Смеется.

– Ты следователь, ты и следуй. А я не могу: не верю! – говорит Лера Станиславская. – Мне нужно, чтобы человек описывал только то, что может увидеть.

Славная девочка. Между прочим, тоже лейтенант.

Продолжим описание дороги. Водитель пропускал на переходах тех, кому нужно было перейти через улицу. Как, впрочем, и тех, кому не нужно было, кто обычно переходит просто так, за компанию. Такие пешеходы двигаются очень медленно, словно не уверены в правильности своих действий. Этим приходится сигналить. Оно и понятно: раз уж ты оказался у перехода, изволь, господин хороший, переходить, а не изображать, понимаешь, все и всяческие сомнения.

Не составляет тайны, что полицейская машина в какой-то степени побуждает прохожих ступить на зебру, ведь перебежать улицу перед машиной с мигалкой – это, согласитесь, большое искушение. Даже если мигание не сопровождается сиреной. Даже если это не гордость немецкого автопрома, а скромное изделие тольяттинских умельцев. Полицейская «Лада» терпеливо пропускала всех желающих перейти.

Справа от водителя сидел единственный пассажир – майор Чистов. Каспар. Такое вот имя, хотя я не слышал, чтобы кто-то называл его по имени. Майор Чистов. Или просто: Чистов. Водитель время от времени косился на майора, но тот не поворачивал головы и сидел с видом впередсмотрящего. Обычно молчал, особенно если ехал от зубного – как сейчас. Был в то же время в бодром настроении, как бывает бодр человек, избавившийся от длительной зубной боли. Пусть и ценой потери зуба – у него их еще полно, зубы – не проблема.

Майор говорил, что испытывает затруднения с двумя вещами на свете: надевать носки и шнурки завязывать. Звонко хлопал себя по животу: вот эта часть организма, понимаешь, мешает. А всё остальное – может. Насчет всего остального он, конечно, преувеличивал, но ведь и говорил это как бы не всерьез. Ну, хорошо: даже если всерьез, то не преувеличение ли прокладывает путь прогрессу? Вспомним, что достижению всегда предшествует мечта. Вспомним также и о том, что словомайор в переводе буквально значитбольший . Это также настраивает на прогрессивный лад.

А с носками и шнурками ему помогали посторонние. Чаще всего – дамы, так или иначе попадавшие в его дом. Попадавшие и пропадавшие, шутил майор, потому что уходили они обычно, не прощаясь. Если же решали попрощаться, то бросали ему обвинения в неприспособленности к жизни и утверждали, что вынести его, Чистова, невозможно. В таких случаях он вытягивал обе руки ладонями вверх, как бы изображая вынос Чистова. Как бы сгибаясь под непосильной ношей. Он был очень полным, этот майор. Ну, просто даже тучным – если учитывать созвучие этого слова с тучей.

Когда садился в полицейскую машину, та, словно после удара под дых, издавала короткоехы! – и резко просаживалась. Потом тащилась по дороге, едва не касаясь днищем асфальта. Причем с явным перекосом на правую переднюю часть: место майора, как уже сказано, было рядом с водительским.

При этом пристегивать ремень безопасности уже не получалось – элементарно не хватало длины. Так и ехали первые пять минут под бодрое пиликанье, ну, и под его ругань, конечно: майор Чистов стыдил программу контроля. Особенно его раздражала ее невозмутимость – вот это самоепи-пи-пи на одном тоне.

Зазвонил мобильник. Подполковник Гущин, начальник майора Чистова, приглашал на ужин.

– У вас, господин подполковник, э-э-э, какое-то событие?

– Да не то чтобы… То есть, свадьба не свадьба, скорее – так, вечеринка.

Приглашение сегодня на сегодня. Чистов тут же довел до сведения начальника, что на Бармалеевой – труп, и он, увы, едет туда. За словомувы скрывалось тихое торжество. Дело, конечно, не в трупе. Просто странное это, если вдуматься, занятие – ужинать с начальником. Да еще неясно, с какой женой. Подавленный оперативной информацией, подполковник пробормотал что-то невнятное и отключился. Чистов вздохнул с облегчением.

Через минуту опять раздался звонок Гущина. Его голос неожиданно рассыпался радостным женским смехом, будто офицер, огорченный отказом, экстренно сменил пол. Подполковник сообщил, что передает трубку жене. Жена, слегка заикаясь, спросила, а знает ли майор Чистов, по какому адресу его ожидает ужин. Майор Чистов этого, естественно, не знал. Как не знал и того, что жена подполковника, оказывается, заика.

Речь шла, как это ни удивительно, об 11-й линии Васильевского острова. И линия, и номер дома совпадали с адресом майора. Он осторожно осведомился, приглашают ли его к самому себе. Нет, ответила трубка, его приглашают не к себе, а именно что к ним. Дальним фоном звучал голос подполковника, подтверждающий приглашение.

Оказалось, что в этом доме Гущин снял квартиру.

– Снял квартиру? – эхом уточнил майор, хотя уточнять здесь, в сущности, было нечего.

Чистов счел необходимым выразить радость, хотя на самом деле сильно расстроился. Дуэт в трубке был уверен, что вечером порадуются все вместе. Майору было предложено разобраться с его трупаками по-быстрому – так, чтобы осталось время вечером посидеть.

– Трупак всего один, – напомнил майор.

–Пока один, – поправил его подполковник; смех в трубке. – А потом могут посыпаться – только принимай… Привет Бармалею!

Чистов знал, что пару недель назад подполковник ушел из семьи: кто-то даже спрашивал, где он, собственно, сейчас живет. Теперь он знал ответ на этот вопрос, и этот ответ его не радовал.

Задумчиво мигая, машина выехала на улицу Красного Курсанта. По улице строем и поодиночке действительно двигались курсанты. Были они в спортивной форме и направлялись – в личное время – участвовать в футбольном первенстве. Курсанты переходили улицу в положенном месте, и полицейская машина их пропускала. Чистов всматривался в лица идущих. Обычные курсанты – не сказать, чтобы чрезмерно красные. Переходят себе улицу повзводно, не пропуская автомобили.

– Непруха, – сказал водитель. – Надо же было с ними столкнуться!

Майор бросил на него быстрый взгляд.

– А вы бы с кем предпочли столкнуться – с Бармалеем?

Возникла неловкая пауза. Почему нет – думал, возможно, водитель. Бармалей как раз таки мог выглядеть вполне импозантно. С бабочкой на шее и длинным черным зонтиком в руке. Спешить на свою улицу.

16 июня, 15:30

Машина приближалась к Бармалеевой улице. На ее пути неожиданно оказались еще две футбольные команды. Из качавшихся над головами игроков табличек следовало, что одна представляла Институт доисторических исследований, другая – Лабораторию низкомолекулярных соединений. Первые знали всё о доисторическом периоде истории, вторые – о вещах низкомолекулярных. Обе сферы были в равной степени далеки от повседневности. Надо ли говорить, что и эти команды стремились на спортивную площадку, чтобы участвовать в футбольном соревновании.

Как рассказывал впоследствии Чистов, в какой-то момент картинка в ветровом стекле резко изменилась. Произошло это настолько незаметно, что на саму перемену майор обратил внимание не сразу. По Бармалеевой продолжали идти две команды скелетов. Да, в трусах, да, в футболках, но – скелетов.

Впереди, судя по повязкам на рукаве, двигались капитаны команд. У одного из них в руках был мяч, у другого – кубок, который, очевидно, предполагалось вручить по итогам матча. Майору бросилось в глаза, что мяч выглядел старомодно. Был сшит из продолговатых полосок кожи, а под тугой его шнуровкой скрывалась резиновая камера. В какой-то момент первый капитан небрежно скинул мяч на ногу и дальше пошел, жонглируя им.

– При жизни он мог набивать мяч до двух тысяч раз, – сказал капитан с кубком. – Двух тысяч! Не опуская на землю.

– Сейчас, конечно, так уж не получится, – пожаловался капитан с мячом. – Теперь дай бог пятьсот раз набить.

– Да ты хотя бы триста набей – тоже мне Пеле нашелся! – отчего-то рассердился капитан с кубком. – Я тогда тебе, блин, сам этот кубок вручу.

Какое-то время два капитана молчали. Раздавался лишь стук набиваемого мяча. Было ясно, что капитан с мячом обдумывает ответ. Поймав мяч рукой, он негромко сказал:

– А ты лучше подумай – только головой: сколько уже вЗените сменилось тренеров, а ни один в команду нас не пригласил. – Капитан нарисовал в воздухе вопросительный знак. – Спрашивается: почему? И это при том, что в основном составе у нас – кандидаты и доктора.

Тот, кому предлагалось подумать, приумолк.

– А я тебе отвечу, – не потерялся собеседник. – Просто наша игра кажется им слишком академичной.

Увидев в окне машины майора Чистова, капитан с кубком поднял изделие над головой (от ветра шевелились остатки волос на черепе) и крикнул:

– Кубок профсоюзов, блин! А профсоюзы, как известно, – крылья Советов.

Чистов вяло помахал скелетам и смотрел, как один за другим они скрывались в тесном чреве Петроградской стороны.

Вот она, Бармалеева улица. Узка. Темна. Полностью соответствует своему названию.

Легенда такова. Писатель Корней Чуковский и художник Мстислав Добужинский шли по Бармалеевой улице. Куда шли – непонятно, да не очень-то и важно. Куда, в конце концов, могут идти писатель с художником, находясь на Петроградской стороне? Существенно то, что их внимание привлекло название улицы. Чуковский начал было разворачивать гипотезу о предполагаемом англичанине Бромлее – допустим, аптекаре или цирюльнике, но Добужинский интуитивно понял, что Бармалей мог быть только разбойником. Он раскрыл свой этюдник и несколькими штрихами злодея изобразил.

Специалисты по топонимике не согласны ни с Чуковским, ни с Добужинским, и полагают, что своим названием улица обязана домовладельцу Бармалееву, жившему здесь (и это отражено в документах) в конце XVIII – начале XIX века. В пользу такой версии говорит и то, что параллельные улицы также названы именами домовладельцев, причем тоже не без изящества: Плуталова, Подрезова и Шамшева улицы. Есть там еще Полозова улица: она носит имя владельца питейного заведения.

Названия эти пребывают в такой гармонии, что в 1923 году параллельную Покровскую улицу переименовали в честь Сергея Ивановича Подковырова, который был не домовладельцем, а совсем даже наоборот – секретарем партийной организации Петроградского трамвайного парка. На каком-то жизненном этапе Сергей Иванович, образно говоря, сменил трамвай на бронепоезд. Когда же Подковырова, человека бурной судьбы, в конце концов где-то подстрелили, возник вопрос об увековечении его памяти. Всякому понятно, что увековечение памяти человека с такой фамилией не могло быть беспроблемным, но здесь помог, что называется, хороший контекст: имя Подковырова просто просилось в этот уголок Петербурга.

То, что увековечиваемый не был домовладельцем, не имело уже никакого значения. Впрочем, домовладельческая версия названия Бармалеевой улицы не отменяет версий Чуковского и Добужинского. Можно быть англичанином, разбойником, владельцем дома и даже питейного заведения одновременно. При благоприятном стечении обстоятельств – еще и секретарем парторганизации. Для нас в данном случае важно, что в результате совместного творчества писателя и художника родилась книга, на которой, можно сказать, воспитывался майор Чистов. Что и говорить, все мы на ней воспитывались.

Выйдя из машины, майор одернул рубашку и велел себе взбодриться. Смутно припоминал, как Гущин, побывав однажды у него в гостях, сказал, что дом его отвечает всем запросам одинокого мужчины. Что в точности имелось в виду, неясно. Не ахти какая фраза, но произнесена она была задолго до того, как подполковник стал одиноким мужчиной. Спустя пару лет он повторил ее слово в слово. Готовился? Мечтал?

Да, подполковника Гущина в его жизни стало больше. Да, Гущин – не тот, с кем хочется общаться постоянно. Подполковника Гущина, строго говоря, вообще не хочется видеть… Некоторые даже считали его пятном на безупречно белом мундире Межведомственного отряда. В соответствии со своими качествами он должен был поселиться на Бармалеевой улице. Произошел очевидный сбой, и дело теперь так просто не поправишь.

Впрочем, в жизни есть и хорошие стороны, которые нужно ценить. Например, лето. Чистов втянул ноздрями воздух – июнь месяц! Ветер трепал рубашку, на спине проступила влажная полоса. Майор не видел ее, но знал, что она всегда появляется там, где тело соприкасается с сидением. Когда она высохнет, останется соляной след. Толстые сильно потеют – кому это понравится?

А вот некоторые толстяки никого не раздражают. Например, Паваротти. Когда пел, не то что носовой платок держал – махровое полотенце. После одной-двух песен оно становилось мокрым. Он лоб им вытирал и на манер шарфа обматывал вокруг шеи, но какие-нибудь десять минут – и можно снова выжимать. Так ведь это Паваротти – ему попробуй выразить неудовольствие… Где сейчас разлагаются его золотые связки?

Машина остановилась. Вот он, дом № 15-а. Типичный для начала XX столетия. Его окна отражают Серебряный век – прекрасный, но мимолетный, поскольку серебра хватило ненадолго.

Одна полицейская машина уже стояла у дома – въехав двумя колесами на узкий тротуар. Накренившись. Перед парадным была натянута заградительная лента. За ней уже успела собраться небольшая толпа. Надо понимать, что всё случилось на втором этаже: в открытом окне там курил лейтенант. На первом этаже располагался круглосуточный магазин продуктов, перед ним сидели на корточках два меднолицых человека. Они тоже курили.

Увидев Чистова, лейтенант в окне двумя пальцами выстрелил окурком в сторону урны. Осечка. Описав дугу, окурок приземлился у ног майора.

– Виноват, господин майор! – донеслось сверху извинение лейтенанта. – Я в урну хотел: до этого получалось.

– Что ж, по крайней мере, намерения у вас были благие, лейтенант.

Нужно ли говорить, что этим лейтенантом был я? Ох, стыдно, но уж – что было, то было… Чистов наступил на окурок и продолжил следование к месту преступления.

Подойдя к ленте, майор намеревался приподнять ее над головой. Наклониться хотел и пройти под ней. Проплыть, как большой корабль под разведенным мостом. Увы, полное фиаско: лента беззвучно лопнула. Пришел к финишу первым, долетело до него из толпы. Чистов поднял голову, и комментарии стихли. Скрылся в парадном. Из темноты доносился гул его шагов. На ветру метались обрывки заградительной ленты.

Поднявшись на второй этаж, он увидел настежь распахнутую дверь и часть прихожей. С ручкой двери работал криминалист. В прихожей лежало тело погибшего. Майор уже знал, что это Георгий Максимович Литвин – его опознали родственники. Врач-нейрофизиолог из Сочи, приехавший к брату Григорию, также нейрофизиологу.

Багровым нимбом вокруг головы покойного застыла кровь. Ноги его были подогнуты – так, будто при падении он хотел занять как можно меньше места. Позу нельзя было назвать удобной: убитый лежал на спине, подогнув под себя правую руку. Какой джокер Георгий Максимович хотел вытащить, какое оружие? И кто стоял перед ним?

Вероятно, злейший враг, потому что лицо погибшего искажала дикая гримаса. Это была гримаса не боли и даже не страха – злости. Необоримой свинцовой злости, охватившей нейрофизиолога в последний момент жизни. При взгляде на его лицо именно она бросалась в глаза в первую очередь, и лишь затем деталью на этом страшном портрете проступало аккуратное маленькое отверстие в центре лба. Что удивительно: убитый лежал в куртке – не по погоде. В это трудно поверить, но даже в Петербурге куртка в этот день была лишней. Пестрая такая куртка с олимпийской символикой и надписьюСочи .

Майор приподнял мертвеца за плечи. Рука, на которой тот лежал, была пуста. Опуская тело на пол, Чистов оглянулся на лейтенанта.

– Огнестрел…

– Так точно.

– Когда это случилось?

– Между двенадцатью и тринадцатью часами – так считает врач. Самого момента убийства никто не видел.

– Убийства?

– Это очевидно: при самоубийстве был бы найден пистолет.

Откуда-то из глубин квартиры раздалось:

– Он у-мер не-е-сте-ствен-ной смер-тью.

Говорил явно робот. Так, по крайней мере, они говорят в научно-фантастических фильмах – скрипуче и по слогам.

– По-ка ос-нов-ная вер-сия – ог-не-стрел. Кто и за-чем за-стре-лил Ге-ор-ги-я Мак-си-мо-ви-ча, то-же по-ка не-из-вест-но.

Источник этих справедливых слов, между тем, не появлялся.

Взгляд Чистова уперся в человека, сидящего в прихожей на ящике для обуви. Сложившись вдвое. Положив голову на руки. Минуту назад он был всего лишь одним из присутствующих. Стоило неизвестному голову поднять, как он превратился в того, кто только что считался убитым. Двойник? Близнец? А может – ангел: уж очень похоже сидят они на надгробиях.

– Удивительно, – сказал тихо майор, глядя на сидящего. – Душа – важнейшая составляющая человека, а мы ее, между тем, никогда не видели. Не душа ли, э-э-э, убитого сидит на ящике для обуви?

– Нет, господин майор, – ответил я. – Чтобы это была душа – не представляется возможным, ибо души нематериальны.

Чистов бросил взгляд на пол – убитый продолжал лежать. Чистов посмотрел на ящик для обуви – убитый продолжал сидеть.

– Да, этот – материален, – констатировал, приглядевшись, майор. – А так было бы славно: мертвое тело, а рядом с ним – живая душа. Сидит, понимаешь, горюет… У этого человека очень скорбный вид.

– Брат-близнец, – шепнул Чистову на ухо криминалист. – Один близнец приехал к другому, и такой, как говорится, летальный исход… Зовут близнеца Литвин Григорий Максимович. Который живой.

Из соседней комнаты показался робот. Он двигался короткими рывками и слегка даже вразвалку.

– Этот Самоделкин – вообще хвороба, – всё так же шепотом доложил криминалист. – Не закрывает рта, мне уже полностью мозг вынес. При этом в момент убийства находился в отключке и никаких свидетельств не предоставляет.

Робот – майору:

– Про-сто ме-ня с ут-ра от-клю-чи-ли. Рад вас при-вет-ство-вать, ма-йор. Я – ИИ, что зна-читис-кус-ствен-ный ин-тел-лект . Мож-но про-сто – И-ван И-ва-ныч. Ха-ха-ха, на-хо-жу это смеш-ным. Фа-ми-ли-я мо-я Бар-ма-ле-ев. При-сво-ена по ме-сту жи-тель-ства. Мож-но прос-то – Бар-ма-лей. Бу-дем зна-ко-мы, вот вам мо-я ру-ка.

– Четырехпалая? – удивился майор.

– Каждый палец требует отдельной программы, – неожиданно вступил в разговор брат Григорий, – в то время как пятый палец не очень-то и нужен. Он, если угодно, как пятое колесо.

Чистов молча кивнул и включил диктофон. Это был первый допрос майора Чистова, на котором я присутствовал. Позднее запись была мной расшифрована и приобщена к делу. Полагаю, такого рода документы не будут лишними и в моем скромном повествовании.

Это вопрос не только этический, но и эстетический. С любезным читателем мы уже говорили о художественной условности. Мне есть что к этому добавить: искусство устало быть искусственным. Литература стала стыдиться своей литературности. Будучи секретарем полицейского Книжного клуба, я неоднократно поднимал эту тему на заседаниях. Не буду скрывать: мнения разошлись. Филипп Семенович и Убойный отдел были всецело за меня. Мою сторону принял и Отдел экспертизы, в котором работают два человека по фамилии Петров. Против указанной точки зрения выступил Отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Его сотрудники заявили, что я принижаю роль литературы, в то время как у нее нет поводов стыдиться.

В суть этой полемики я вдаваться не буду – скажу лишь, что нон-фикшн сейчас активно вторгается в сферу фикшн, и грань между ними становится всё более зыбкой. Публикуя по ходу повествования различные документы, мы сведем художественную условность к минимуму. Ну, чтобы некоторые не упрекали меня, как говорится, в расхождении с реальностью. Точка.

Из материалов дела. Протокол допроса свидетеля Григория Максимовича Литвина. (Дело № 2406. Т. 1. С. 12–16) Квартира Литвиных. Гостиная. На полу персидский (так считают в семье) ковер. На подоконнике цветы. ЧИСТОВ (бодро) . Литвин? Григорий Максимович? ЛИТВИН (сдержанно) . Да, это я. ЧИСТОВ. Как вас зовут? Э-э-э… Фамилия, имя, отчество. ЛИТВИН (саркастически) . Мы что – в театре абсурда? Вы же всё это только что произнесли… ЧИСТОВ (терпеливо) . А нужно, чтобы это произнесли вы. Мне ведь и самому неловко, что наша беседа начинается… Ну, что ли, суховато. Если хотите, я задам свой вопрос иначе… ЛИТВИН. Не хочу. ЧИСТОВ. С другой интонацией. С отеческими, например, нотками в голосе. Как вас, бэтенька, по имени-отчеству? Вот лучше даже так: как вас звать-величать-то? В этом больше доверительности. ЛИТВИН (махнув рукой) . Ладно, ладно… Пишите: Литвин. Григорий Максимович. ЧИСТОВ. Григорий Максимович. Литвин… У вас в роду были, э-э-э, литовцы? Или хотя бы жители Польско-литовского княжества? ЛИТВИН (пожав плечами) . К сожалению, такой информацией не располагаю. ЧИСТОВ (вкрадчиво) . Чем, Григорий Максимович, вызвано ваше сожаление? Вы мечтаете о литовском паспорте? ЛИТВИН. Нет, не мечтаю. ЧИСТОВ. А о чем вы мечтаете? О балтийском побережье – той же Юрмале? Море там не сказать, чтобы очень теплое, но на солнце терпимо: можно и на песке поваляться, и в волейбол постучать, а? С литовским-то паспортом… ЛИТВИН. Юрмала – это Латвия. С вашего позволения. ЧИСТОВ (всплеснув руками) . Конфуз. Вот она, имперская-то подкладка – вся наружу! Литвы от Латвии не отличаю. Что называется, докатился… (Проходит по комнате взад и вперед. С трудом садится за стол.) А вы отличаете – раз! О литовском паспорте не мечтаете – два… А о чем, если не секрет, вы мечтаете? ЛИТВИН (недоверчиво) . Вас это действительно интересует? ЧИСТОВ (с энтузиазмом) . Оч-чень. Иначе почему бы я, спрашивается, э-э-э, спрашивал? Простите, конечно, за тавтологию. Это от волнения. ЛИТВИН (в сторону) . Как-то странно незнакомому человеку рассказывать о своих мечтах… Из кухни доносится крик лейтенанта: «Труба лопнула! Сейчас перекрою воду». ЧИСТОВ (мечтательно) . Как у Чехова… ЛИТВИН. В каком смысле? ЧИСТОВ. Звук лопнувшей трубы… ЛИТВИН. Нет, у него какой-то другой звук. ЧИСТОВ. В самом деле? Что ж, и эту информацию мы проверим… Да, я ведь не представился. Это тоже от волнения. От неравнодушия, понимаете? Вместо того, чтобы рассказать о себе, – с места в карьер начал расспрашивать вас. Итак, представляюсь… (Делает попытку встать.) ЛИТВИН. Да зачем вы встаете? Вставать-то зачем? ЧИСТОВ. Нет уж, позвольте, я, это самое… Уж я… С каждым годом всё труднее вылезать из-за стола. Особенно при моем весе… Где тут была моя фуражка? ЛИТВИН. Зачем вам еще фуражка? ЧИСТОВ. Чтобы отдать, как говорится, честь. К пустой голове потому что руку не прикладывают… А, растяпа, я ведь сегодня не при форме – какая фуражка? И смех, и грех! Представляюсь по-простому, без фуражки. Майор, как говорится, Чистов. ЛИТВИН. Конспиративное имя? ЧИСТОВ. Вот все так думают! Ну, абсолютно все… А я действительно майор и, более того, действительно Чистов. ЛИТВИН. Красивое словосочетание. ЧИСТОВ (потупясь) . Отдел убийств, прошу любить и жаловать. ЛИТВИН. Не понимаю, как Отдел убийств могут интересовать мои мечты. ЧИСТОВ. Ну, если это, скажем, мечты об убийстве, то очень даже могут. ЛИТВИН. Вы думаете, что можно мечтать об убийстве? ЧИСТОВ. Сколько угодно! Можно мечтать даже, э-э-э, о братоубийстве. И это, простите, не исключение, а суровая реальность жизни. Каин убивает Авеля. О том, что он мечтал и готовился, свидетельствует его ответ на вопрос Бога – видно, что он заготовлен заранее. Точнее, э-э-э, неответ на невопрос. ЛИТВИН. Вы считаете, что я убил своего брата? ЧИСТОВ (скромно) . Я пока ничего не считаю, просто собираю факты. ЛИТВИН. Факты… (Разводит руками.) А зачем же тогда вы спрашиваете меня о мечте? ЧИСТОВ. Мечта – это тоже факт. Где-то я прочитал, что она, если угодно, – начало действия. Всякое событие должно быть описано во всех своих фазах, с максимальным количеством деталей. Волшебный бог деталей, как сказал поэт… Только тогда мы сможем понять, что произошло. Вот я заметил, что вас как-то по-особому задел вопрос о мечте. Задайте его мне. Задайте, не стесняйтесь! ЛИТВИН (делая одолжение) . Майор Чистов, есть ли у вас мечта? ЧИСТОВ. Неубедительно. Никто не поверит, что вы действительно интересуетесь моей мечтой. Можно ведь спросить совсем иначе: майор Чистов (выдох), а есть ли у вас (пауза, взгляд на деревья за окном) мечта? И тогда я вам со всей искренностью отвечу: есть, Григорий Максимович, есть – как же не быть! А состоит она в том, что мечтаю я, выйдя на пенсию, купить домик на балтийском берегу – в дюнах, по слову другого поэта, отобранных у чухны. Всецело в пределах РФ, где имеются те же красоты, что и на территории вышеуказанных стран: живописно выступающие из лесной глуби скалы, сосны и уже упомянутые дюны. Можно также сообщить о прогулках у самого прибоя (которого там, собственно, нет): на влажном песке следы идущего мгновенно заполняются водой. В дальнейшем эти следы накрывает набежавшая волна, отчего движение там в целом протекает бесследно. Как видите, несколько скупых деталей делают мой рассказ о мечте зримым, где-то даже 3D. Надеюсь, Григорий Максимович, что и ваш рассказ о мечте будет соответствующим. Прошу вас подготовить его к нашей будущей встрече… Но вернемся к сухим цифрам. Как видите, наше продвижение проходит, э-э-э, очень медленно. Год рождения? ЛИТВИН. 1985-й. ЧИСТОВ. Место рождения? ЛИТВИН. Сочи. ЧИСТОВ. Как говорится, знал бы прикуп – жил бы в Сочи… Теперь по вашему брату-близнецу. Как его звали? ЛИТВИН (хмуро) . Георгий Максимович Литвин. ЧИСТОВ. Формальный вопрос, но я обязан его задать: год рождения – тоже 1985-й, место рождения – Сочи? ЛИТВИН (сгорбившись и как бы потеряв в размерах) . Нет, 1987-й, Туапсе. Наша мама по происхождению туапсинка. ЧИСТОВ (растерянно) . Туапсинка? Как – туапсинка? Простите, я, э-э-э, не то спросил. Я правильно понимаю: вы – близнецы? ЛИТВИН. Да, вы понимаете правильно. ЧИСТОВ. Тогда как же вы, Григорий Максимович, могли с ним родиться в разных городах и в разные годы? У одной и той же туапсинки. ЛИТВИН (в легком замешательстве) . Я и сам чувствую здесь некоторое противоречие, но, в отличие от вас, не выпускаю воздух сквозь сомкнутые губы. И не закатываю глаза. Даже самые невероятные вещи находят в конце концов простое объяснение. ЧИСТОВ. Как вы объясните, что между вами и вашим братом-близнецом два года разницы? И почему именно два? ЛИТВИН (рассеянно) . Знаете, не всё можно сразу объяснить… И не всё объяснять нужно. Должна быть сфера необъяснимого: в жизни ведь не бывает всё по правилам. Собственно, хорошие правила немыслимы без исключений. Да, между нами, близнецами, два года разницы… Может быть, так было только какое-то время: думаю, что потом положение как-то выровнялось. В детстве я вообще воспринимал его как младшего. (Достает из кармана конфету, с хрустом ее разворачивает и кладет в рот.) Заботился о нем, понимаете? Не давал его, допустим, во дворе в обиду – в детстве я был покрепче его. Гошу потому и не трогали, хотя был он – ну, что говорить – слабак. Дать вам, может быть, конфету? ЧИСТОВ. Нет, спасибо. ЛИТВИН (дожевав конфету) . Или взять тот же футбол… Вот мы играем: он или по мячу промахнется, или ударит так, что лучше бы уж, честное слово, промахнулся. Никто ему даже пасов не давал – только я и давал. Чтобы как-то, ну, раскрепостить его, что ли. От этого он, правда, еще больше закрепощался. Еще меньше по мячу попадал. Что еще могу вспомнить? Отряхивал я его постоянно – он ведь, если поест чего, весь был в крошках. Ну, просто вот весь: рот, подбородок, рубашка. Иначе говоря, по своему развитию я был года на два его старше, что в конце концов не могло не отразиться в паспорте. ЧИСТОВ. Меня интересует, где и когда возникли разные паспортные данные. Кем из вас они были изменены? ЛИТВИН. А почему вас не интересует, кто позвонил в полицию с информацией о трупе?? ЧИСТОВ. Говорите лучше: тело. Ведь еще утром оно было живым. ЛИТВИН. Хорошо, тело. Вы что, знаете, кто насчет тела позвонил в полицию? Почему вы об этом не спрашиваете? ЧИСТОВ. Ну, здесь всё настолько очевидно, что не о чем и спрашивать. Конечно, Галина, ваша жена. ЛИТВИН. Правильно, Галина. А то у меня сложилось впечатление, что вы абсолютно ничего не знаете. Что вы – tabula rasa, даже хуже. ЧИСТОВ. Я бы не разбрасывался такими словами. У меня есть опыт, и опыт решает всё. Увидев вас, я сразу понял, кто позвонил в полицию. У вас, простите, всё на лице написано. ЛИТВИН. Что именно? ЧИСТОВ. Что у вас в прихожей – мертвое тело. Что Галина звонила в полицию. ЛИТВИН. А кто убил – не написано? ЧИСТОВ. Нет. Поэтому мы и будем это выяснять. Отсюда наш традиционный вопрос: где вы были сегодня с 12:00 до 13:00? ЛИТВИН. А на этот вопрос я отвечу в присутствии адвоката. ЧИСТОВ. Вот так! Понятно. (Поколебавшись.) У меня еще один вопрос… Если не хотите, можете не отвечать. Тело мы, как вы знаете, нашли: с ним особых загадок нет. Мы не нашли души покойного. Вы ее случайно не видели? ЛИТВИН. А вы хотите ее допросить? ЧИСТОВ. Мелькнуло такое желание. Эта душа, я думаю, многое могла бы нам рассказать. Так – видели? Или это тоже – в присутствии адвоката? ЛИТВИН. Нет, не видел. То есть, видел, конечно, но до смерти; скорее, даже чувствовал. А потом – уже нет. ЧИСТОВ. Вот так всегда. После смерти – никто ничего… Будем искать. ЛИТВИН. Душу? ЧИСТОВ. Именно. ЛИТВИН. Желаю успеха.

Майор смотрел, как санитары кладут мертвеца в цинковый контейнер. С глухим звуком коснулась металла голова. Произнесли по бумажке имя: Георгий Максимович Литвин, правильно? Григорий кивнул.

Принадлежат ли мертвым их имена? Вот так, в серьезно понятом смысле – принадлежат ли? Можно предполагать, что – да, хотя обычно мертвые на свои имена не откликаются. Не откликался и Георгий.

– Вероятно, это как-то связано с отсутствием души, – как бы про себя произнес майор Чистов. – Точнее, с ее уходом, потому что имя остается за ней.

Майор часто произносил что-то как бы про себя. Так читают заключенное в скобки – тихим голосом и без выражения. Вот, кстати, о чем я должен рассказать Лере, когда она в очередной раз спросит меня, откуда повествователю известны мысли героя. Расскажу и о том, что по окончании рабочего дня из стола Чистова извлекался напиток, способствовавший изложению самых сокровенных мыслей. Такое объяснение ей должно понравиться. Голос героя в такие минуты уже не был тих, и лицо его оживлялось. На самом же деле повествователь по должности своей обязан знать мысли героя – и это исчерпывающее объяснение. Так говорю я, автор этих строк.

В один из таких вечеров я узнал, например, что Чистов отучился два курса в театральном институте. И тогда мне стало ясно, почему, беседуя с подозреваемыми, он порой так театрален. Когда он был в ударе, то мог заплести мозги любому, даже нейрофизиологу. Сам майор называл этопробить клиента на искренность . И я видел, что ему это удавалось.

Когда санитары, пританцовывая от напряжения, выносили тело Георгия из дома, тишину нарушил Григорий. Вернувшись на свое место под вешалкой, он медленно сказал:

– Сегодня брат мой переступил порог этой квартиры в последний раз.

Майор Чистов, лейтенант и криминалист с этим молча согласились. Замерли даже.

Согласились они и тогда, когда Григорий предложил им кофе. Близнец хлопнул в ладоши, и на этот звук – весь внимание – явился Бармалеев. Последовало лаконичное распоряжение о трех кофе. Полны любопытства, сотрудники полиции прошли за Бармалеевым на кухню. Приблизившись к кофемашине, руками-манипуляторами робот задал нужные команды. Готовый кофе – плюс сахар и сливки – он поставил на поднос и понес в гостиную.

Когда Бармалеев удалился (в его присутствии это было бы бестактностью), Чистов начал задавать о нем вопросы личного характера – если, конечно, его, Бармалеева, можно считать личностью. Выяснилось, что, работая над искусственным интеллектом, Григорий решил придать своему детищу человеческий образ. Разумеется, ИИ мог быть выполнен как полная имитация человеческого тела, но только имитация ведь никогда не бывает полной. Она всегда бываетпочти, и вот этопочти отвратительней любой, самой очевидной подделки.

Иван Иваныч Бармалеев оказался в итоге похож на человека, но тем странным образом, каким похожи на людей кубические герои Пикассо. Творение Григория состояло из прямых и острых углов, но их совокупность давала неожиданную гармонию. Голова Иван Иваныча – симпатичный параллелепипед. Имеются два глаза (использованы цейсовские линзы), две четырехпалые руки. Зато на каждой ноге всё уже по-человечески: пять пальцев, напоминающих то ли ступни скелета, то ли инструмент для сгребания листьев. Длина ступней (30–40 см) служит большей устойчивости машины. Вот такой, если вкратце, портрет робота Иван Иваныча.

Сейчас подумал: странным образом с течением времени всё меньше в литературных произведениях становится портретов. Портретов и, пожалуй, пейзажей, отражающих психологическое состояние героев. Прохладу это беспокоит, а меня нет. И если бы речь шла не о роботе, неизвестно, стал ли бы я вообще заморачиваться портретом. Правда, читая эти строки, Филипп Семенович сказал их автору, что это не портрет, а техническое описание. А хоть бы и так – главное, чтобы читатель представил, как выглядел Иван Иваныч.

Стоит заметить, что Григорий Литвин был не чужд живописи. Это выяснилось, когда майор поинтересовался у него, чьи это картины висят в квартире. Оказалось – его, Григория. В основном это были пейзажи и натюрморты, но пару раз мелькнули и портреты, отчего, собственно, я о них и вспомнил. О том, что художник пробует себя в разных жанрах, свидетельствовала картина «Вечер на рейде». Живописец сообщил, что подробнее с его творчеством можно ознакомиться в галерее «Цикада», и продиктовал ее адрес.

Но вернемся в квартиру на Бармалеевой. Общей территорией там служит гостиная. Григорий и его жена Галина занимают спальню и кабинет Григория. Георгий живет в кабинете Галины.

Жил.

Трудно в рассказе об умершем переходить на прошедшее время – даже если никогда не видел его живым. Утешает то, что, в сущности, не такое уж это плохое время и обозначает оно не только минувшее. Только минувшее – это про Георгия. Время покойных – прошедшее, потому что ни настоящего, ни будущего у них нет. У Григория же и Галины…

Вот именно – Галина! А подать сюда Галину Литвину! Сказано было громко, но как бы самому себе, будто следующий, что ли, пункт плана. Лейтенант, отнеся этот призыв майора к себе (больше было не к кому), ответил, что это не представляется возможным, поскольку Галина Петровна – в больнице. Мертвый родственник, пусть и не муж, – тягостное зрелище. В результате – сердечный приступ… Лейтенант развел руками (ох, как же это непросто – писать о себе в третьем лице!).

Не удержусь: дам еще его портрет. Не из тщеславия – просто, чтобы не говорили потом, что пренебрегаю портретами. Лейтенант был молод – на вид года двадцать два – двадцать три. Знаю, конечно, что двадцать два, но поскольку пишу, чтона вид, обозначаю естественную приблизительность. В отличие от майора – в форме (фуражку с кокардой повесил в прихожей), в отличие от майора же – строен и подтянут. Гладко выбрит. Под форменным кителем как бы невзначай перекатываются бицепсы. Глаза отражают пытливый ум. Ну, как-то так…

Показывал этот портрет майору как своему непосредственному начальнику. Перед словомотражают он поставилиногда . Я хотел было уточнить, что́ они отражают в остальное время, но Чистов строго на меня посмотрел. Написал:исправленному верить, поставил число и расписался.

Майор попросил разрешения осмотреть вещи покойного. Разрешение, подобно звучавшим ранее комментариям, пришло из-под вешалки. Чистов понял, что это место Григорий считает своим и покидать его не намерен. Что ж, каждый вправе выбирать себелокацию … Майор мысленно повторил это слово еще раз. Затем еще. Оно возникло уже на его памяти, и запомнить его было непросто. Он – запомнил. Стал употреблять, потому что безлокации в нынешней обстановке – ни туда и ни сюда.

В последние годы в общем употреблении возникли и другие слова. Например,постколониальный синдром итравма . Если первое в повседневной жизни трудно для чего-то приспособить, то второе разлетается, как горячие пирожки. Это сразу же понял Прохлада. Сказал мне: пиши о травме – не прогадаешь. Она, милая, тебя прокормит. Слово это, известное и прежде, употреблялось довольно умеренно. Недавно выяснилось, однако, что травма определяет едва ли не всё происходящее на свете. Потому что у каждого есть своя травма, и здесь ничего не попишешь.

Это слово замелькало на судебных процессах и в исторических трудах. Однажды Чистов встретил его в интервью Хиллари Клинтон. Она рассказала о том, как ругались бабушка и мама ее тогда еще не мужа Билла. Эта ругань была бесконечной и беззаветной, была, как сказали бы, сидя на корточках, продавцы из магазина внизу, двадцать четыре на семь. Она прошла сквозь всё Биллово детство, сталатравмой будущего американского президента и впоследствии послужила причиной инцидента с Моникой Левински. Так считает Хиллари Клинтон, которой об этом сообщили ученые. У майора Чистова были на сей счет другие соображения, делиться которыми он постеснялся. С наукой, как говорится, не поспоришь…

Что интересно. Майор рассказывал это в присутствии лейтенанта Валерии. Она же – представьте себе! – громко смеялась… Подчеркиваю: громко! На мой взгляд, Валерия должна была едва заметно улыбнуться – знаем, мол, и об этой стороне жизни, но в детали, исходя из правил приличия, не вникаем. У нас, мол, другие интересы. Серьезные. Читаем Сартра, иногда – Мамина-Сибиряка. Но нет: смеялась – так, как может смеяться только человек, знакомый с материалом не понаслышке. Что мне теперь думать о Валерии? Лере…

Свои разыскания майор Чистов начал с комнаты покойного. Который, по проницательному замечанию Григория Литвина, никогда уже не переступит этот порог. Если разобраться, то переступал он его не такое уж длительное время. Установлено, что, приехав из Сочи, Георгий прожил в квартире брата и его жены три с небольшим месяца.

Чистов мысленно бежит к входной двери, открывает ее, выходит и снова входит.

Вот, Литвин заносит ногу над порогом…

Думает ли он, что такого рода движение – последнее?

Из-под висящих на вешалке плащей и курток за майором печально наблюдал Григорий. Получается, что майор бежал к входной двери не в своей фантазии, а наяву. Как неприятно… Чистов знаком поблагодарил Литвина за понимание и вернулся в комнату Георгия. Важно всё изначально видеть в деталях, потому-то майор Чистов не жалел ни времени, ни сил, чтобы проникнуть в изучаемый им мир.

Беглый осмотр вещей покойного ничего не дал. Безрезультатным оказалось и выборочное пролистывание его книг. Зато, когда Григорий отлучился в туалет, среди плащей майор заметил полотняную сумку. В ней лежали ноутбук и два съемных диска. Находка была немедленно перенесена в гостиную и подвергнута предварительному изучению. Перед глазами Чистова возникли текстовые и какие-то другие файлы – какие именно, непонятно.

Вернувшийся Григорий бросил на ноутбук печальный взгляд. Получается, что его гардеробное сидение было связано с ноутом. Что он разместил компьютерную технику поближе к выходу, чтобы ее незаметно вынести. Майор посмотрел на него испытующе.

А может, и не размещал… Висела, может, сумка со вчерашнего дня, оставленная Георгием. То есть, Григорием. Нет, все-таки Георгием.

Дойдя было до дверей, Чистов вернулся. Написал Литвину расписку об изъятии компьютера и дисков. Положил их в сумку, готовясь взять с собой. В этот момент майору показалось, что по лицу живого близнеца пробежала тень неудовольствия. Разумеется, она не могла сравниться с выражением лица покойного, но взгляд был явно небратский.

Так и есть: Литвин против изъятия ноутбука. Майор объяснил, что речь идет о своего рода вещдоке, который должен быть изучен полицией. Полиция, в свою очередь, надеется на понимание и обещает всё вернуть. У присутствующих на мгновение создалось впечатление, что Григорий готов отнять у майора ноутбук с применением силы. Это было очевидно всем, и потому лейтенант сделал шаг в направлении Григория. Бросив короткоепока, майор беспрепятственно вышел из квартиры.

Лишенный ноутбука остался стоять у распахнутой двери. Раскачивая мизинцем дверную цепочку, наблюдал, как полицейский грузно спускался по лестнице. Шел, точно вбивал сваи. Когда за лестничным пролетом скрылась его макушка, Литвин покачал головой и захлопнул дверь.

Услышав дверной грохот, Чистов остановился. Мягко, будто на кошачьих лапах (полные люди умеют так ходить), поднялся по лестнице, прошел мимо квартиры Литвиных и позвонил в соседнюю дверь.

16 июня, 17:45

Короткое лязганье, звук с трудом поворачиваемого ключа. В дверях возникла дама с пухлыми малиновыми губами. В малиновом же халате – мохнатом, бесформенном, тяжелом. Неожиданно – в солнцезащитных очках при полном отсутствии солнца на лестничной площадке. Возраст? Мешки под глазами?

Корпулентна. С толстыми он чувствовал себя увереннее. Толстый человек менее подвижен, а следовательно – более стабилен. Всё в мире увеличило свою подвижность – всё, кроме людей с избыточным весом. Заостряя, скажу так: вес и ничто другое удерживает толстяков от многих опрометчивых поступков.

Майор предъявил даме служебное удостоверение, и та его внимательно изучила. Сообщила, что едва открыла дверь. Замок старый, дореволюционный еще, не меняли его только из уважения к размеру ключа. Выставив два указательных пальца, она развела их на необходимое расстояние: размер имеет значение, согласны?

С одной стороны, замок настоящий, практически винтаж, а с другой – довольно-таки неудобен в обращении. Она и без того за день ужасно устает, а тут еще ключ такой носи – такой, сами видите, патологически длинный. Медленно вставила ключ в отверстие, повернула два раза туда и два раза обратно. Медленно вынула из замка.

Ей припоминаются строки из «Скупого рыцаря»: «Когда я ключ в замок влагаю…». В высшей степени эротично, не правда ли? Просто-таки в высшей степени, и особенно этовлагаю … По выражению лица майора она догадывается, что он не помнит, кто автор этих строк (не я!).

Какая жалость…

Майор не любит классики, верно? Майор любит современное искусство? Она показала на картину, висящую в темном углу. Настолько темном, что Чистов не мог ничего на ней разглядеть. Когда глаза его привыкли к отсутствию света, композиция напомнила ему какую-то другую картину. Может быть, даже не одну. «Утро в сосновом бору»? Вряд ли это возможно…

Дама утомленно подошла к кушетке. Устала. Не возражает ли ее гость, если она приляжет? Нет, точно не возражает? Полуприляжет даже – показала, как это делается. Откуда-то из-под живота вытащила сигарету и зажигалку. Выпустив первую струю дыма, попросила передать ей пепельницу. Чистов передал и предложил перейти к делу.

– К делу? – Затяжка, полная грусти и разочарования. – Галантныемус-чины … Так вот, такиемусчины никогда не переходят к делу, не спросив у дамы, как ее зовут.

– И как же вас зовут? – В своем вопросе майор неожиданно уловил внеслужебные нотки.

Собеседница жарко выдохнула, облизнув губы:

– Шанна.

Типичный случай неразличения звонких и глухих согласных. Под ее продолжительным взглядом майор слегка занервничал.

– Жанна? Как, э-э-э, Жанна д'Арк?

Резким движением она откинула челку со лба. Нос заострился, а глаза сузились, отчего лицо стало как бы обветренным.

– Та, как Шанна д'Арк. Просто я долго шила́ в Гельсинки… А у вас, блюститель, какое-то необычное имя – там, в ксиве. Что-то восточное. Забыла…

– Мой отец одно время служил в Каспийском пароходстве. У него даже татуировка с этим пароходством была…

Жанна щелкнула пальцами: ну конечно, Каспар!

– Он назвал меня Каспаром, будучи уверен, что это сокращение от родного пароходства.

– А что сказала мать?

– Не знаю. Скорее всего, ничего. Она умерла, когда мне было шесть лет.

Жанна ненадолго опечалилась.

– Как мне вас шаль, Каспар, как мне вас шаль… Ваш отец, любитель сокращений, он о вас заботился?

Жанна видит движение плеч Чистова и неожиданно для себя тоже пожимает плечами. Щека смеющейся Жанны покоится на ладони. Очки, смещаясь на лоб, приоткрывают скрываемое: синяк. Ах, вот оно что… Жизнь девушки богата событиями.

– У меня с предками такая же история была. Точнее, с матерью.

В унисон со смехом Жанны скрипит пружина кушетки. Через мгновение майор понимает, что кушетка здесь ни при чем: просто у женщины такой смех. Ее малиновые губы съехали набок – туда, где полноценно смеяться уже невозможно. Получается только скрипеть.

Определив природу этого звука, майор задумался об отце. Любитель сокращений? Да, пожалуй. Отцу нравилась идея упаковки великого в малое.

Спустя несколько лет пришло разочарование. Отец, представьте себе, узнает, что Каспаром звали одного из евангельских волхвов, живших задолго до создания милого его сердцу пароходства. Вскоре после этого он отдает сына в интернат – вне всякой, впрочем, связи с Каспийским пароходством: к этому времени он уже был далеко от Каспия.

Жанна сообщает, что ее мать назвали Гертрудой. В один прекрасный день выясняется, что Гертруда не имеет отношения кгероине труда, как мечталось бабушке. Девочку стали называть Ниной. При этом в документах дитя так и осталось Гертрудой. Чистов свое имя тоже оставил, но так никогда его и не полюбил. Друзей он просил называть его по фамилии. Утешался тем, что самый тяжелый вариант был героически отклонен его матерью еще перед родами. Это была аббревиатура, сразившая Чистова-старшего наповал. Шифрования в имени столь обширной и разветвленной информации он еще не видел. Предлагавшимся именем новорожденного былоЛапанальд .

– Лапанальд, – строго повторил майор. – И это не то, что вы подумали. Расшифровывается оно какЛагерь папанинцев на льдине .

Относительно характера Жанниного труда (томный взгляд хозяйки квартиры) у майора, э-э-э, не было никаких сомнений. Слишком хорошо он знал этот взгляд, эту кожу цвета мела и безграничную готовность принять в себя другого. Такие женщины легки в общении. Когда представлялась возможность с ними работать, майор ее не упускал. Работать, а иногда – и отдыхать.

– А кто фингал поставил? – внезапно спросил Чистов.

Фингал… Жанна не ожидала от такого интеллигентного майора подобных слов. Фи! Упала, короче, со стремянки. Полным женщинам противопоказано стремление к высоте. Майор улыбнулся: упала, значит? Со стремянки? Ну-ну…

– Упала. Ничего смешного… – Она сняла очки за ненадобностью. – Когда в доме нет мужчины, всё приходится делать самой.

Если в этом доме нет мужчины, подумалось майору, то где же они тогда есть? Он промолчал, чтобы не разрушать атмосферу доверия. Ему нужно было знать всё о соседях Жанны.

Выслушав поставленный вопрос, Жанна задумалась. О жизни Литвиных она, похоже, знала больше, чем можно было ожидать. С одним из них, Григорием, Жанна была знакома особенно близко. Вскоре, впрочем, выяснилось, что близко она успела познакомиться и с Георгием.

Георгий приехал из Туапсе. Лицо Жанны отражает попытку припоминания. Нет, из Сочи. Как-то он между двумя этими городами существовал. Там, в общем, он сканировал воспоминания одной пациентки – и каким-то образом этот скан был опубликован. Так вот, при помощи этого скана был найден ее муж, давно скрывавшийся от полиции. Муж, прямо скажем, из криминальной среды. После его ареста начались угрозы. Фигурировал даже коктейль Молотова. Короче говоря, Гоша почувствовал, что на время из Сочи лучше исчезнуть, и кроме как в северную столицу ехать ему было некуда.

В Петербурге всё у него не заладилось с самого начала. На дальних подступах к аэропорту Григорий и Галина попали в пробку и опоздали на час. Они пытались дозвониться до Георгия, но у него, слушавшего всю дорогу музыку, разрядился телефон. Георгий подождал немного – ровно столько, сколько ему позволяло чувство собственного достоинства, – и поехал в город самостоятельно. Он нашел Бармалееву улицу, нашел дом и квартиру. Позвонил. Звонил много раз, но никто ему не открыл, потому что хозяева квартиры встречали его в Пулково.

Привлеченная многократными звонками, свою дверь открыла Жанна. Сначала она приняла звонившего за Григория – такое между ними было сходство! – и как бы продолжила с ним какой-то лишь им понятный разговор. Но увидев на лице собеседника вежливое удивление, Жанна вспомнила, что слышала от Гриши о брате-близнеце. Который, судя по всему, их впервые навещает.

Пока Жанна ставила чайник, Чистов успел пробить ее по полицейской базе. Долгая жизнь в Финляндии свелась к двум поездкам. Обе оказались досрочно прерваны в связи с низкой социальной ответственностью визитерши. Когда Жанна вернулась в гостиную, майор эти данные ей зачитал. Не сказать, что для женщины это оказалось новостью или что она тут же, вспыхнув, устыдилась. Единственной заметной ее реакцией стало исчезновение финского акцента.

При знакомстве с Георгием Литвиным Жанна произнесла пословицу «Curiosity killed the cat» («Любопытство сгубило кота»). Блеснув английским, она имела в виду прежде всего себя и свою привычку откликаться на сигналы, не ей предназначенные. Пословицу и в самом деле она произнесла красиво: делала это не в первый раз. Когда же Георгий перешел с ней на английский, выяснилось, что на этом языке Жанна не произносит больше ничего. Что, однако, не помешало Георгию уже через пару минут сидеть у нее и пить чай с сушками.

– Так, значит, вы не англичанка, – произнес он с заметным дефектом речи, потому что во рту его, смоченные чаем, таяли две сушки. – Всё равно не поверю.

Жанна повела плечами.

– Ничего в таком роде я и не утверждала… Вы же, я вижу, очень быстро освоились. – Она посмотрела на гостя с наигранной строгостью. – Присутствуя здесь, заметьте, на безвозмездной основе. Вообще-то я беру деньги почасовым образом – независимо от того, чем мы здесь занимаемся.

Когда Георгий стал доставать из карманов мятые купюры, Жанна на его руку положила свою:

– Не надо. Сегодня, уважаемый Георгий, не надо. Вот если в дальнейшем вы станете потребителем моих услуг, тогда, может быть, такая необходимость и возникнет.

Так состоялось их знакомство.

Жанна как в воду глядела: Георгий в дальнейшем потреблял ее услуги и исправно платил. Месяца через три, однако, он стал приходить реже, а затем и вовсе перестал, из чего Жанна заключила, что у Георгия появилась другая женщина. По ряду причин Жанне показалось, что она знает имя этой женщины. Это была Галина, жена Григория.

Причины следующие. Первые случаи неявки Георгия совпадали с командировками Григория. Об отъезде Григория свидетельствовало отсутствие машины под окнами: она отгонялась в гараж. О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней… В эти дни Жанна видела Галину и Георгия направляющимися куда-тос праздничным видом – тогда как в присутствии Григория праздничного вида ни у кого не отмечалось. Бесспорным доказательством связи Галины и Георгия стали звуки любовных игр, разбудившие однажды Жанну среди ночи. За стеной довольно шумно занимались любовью. Жанна встала с постели и подошла к окну: машины не было. Это повторилось – и не один раз. Вопроса, кто же так беззаветно занимается любовью за стеной, больше не существовало.

Любовь Галины к обоим близнецам не казалась Жанне чем-то неестественным. Если любишь одного, логично, что любишь и другого. Так что в каком-то смысле Галя – однолюб… Однолюбка? Любка-юбка. Нет, все-таки – однолюб.

Чистов прошелся по комнате. На этажерке у кушетки стояли початая бутылка текилы и чашка с засохшей кофейной гущей. Убирают здесь нечасто…

– На лестничной площадке есть ещё третья квартира. Кто там живёт?

– Пышкин. Художник. Слышали, может? Мастер коллажа. – Жанна улыбнулась. – Говорит, что с папой римским на дружеской ноге. Короче, тридцать пять тысяч одних курьеров… Кстати, с Гришей они – смертельные враги.

– Почему?

– Так ведь художники… К тому же Гриша написал о нём какой-то стишок… Начинался так:

Клеветник и клептоман, он объездил много стран…

Дальше не помню. Но про много стран – это правда: в России он почти не живет.

– И что, действительно клеветник?

– Есть немного. Начал выдумывать на Гришу компру, призывать, чтобы его картинки не покупали… Чтоб покупали, следовательно, понятно кого. В общем, история не очень красивая, но вам без надобности: Гриша-то жив… Да вот, кстати, одна из пышкинских работ.

Подойдя к стене, Жанна щелкнула выключателем, и картина в темном углу осветилась. Что-то в ней показалось Чистову знакомым.

Полотно называлось «Купчиха и три богатыря». Сняв висевшую на книжных полках указку, Жанна стала похожа на волшебницу. Мановением этой палочки она вызывала к жизни тайный смысл живописи Пышкина.

– Композиция Васнецова здесь почти не изменена. Новаторство Пышкина заключается в том, что к трем стоявшим в ряд лошадям прибавилась еще одна – та, на которой сидит купчиха. В одной руке она держит арбуз и виноград, а в другой – кипящий самовар. Богатырши кипятка не боятся.

Дым из самоварной трубы, вопреки законам природы, зигзагами огибает всех всадников и прицельно опускается на Змея Горыныча, пасущегося неподалеку. А еще майору показалось, что в лице купчихи неуловимо присутствуют черты Жанны.

– Откуда она у вас? – словно любуясь картиной, Чистов сделал шаг назад.

– От верблюда. – Жанна провела пальцем по носу майора. – По фамилии Пышкин.

– Это должен быть очень маленький верблюд…

– Ага… Но ухитрился всех оплевать.

– Зато вот картину подарил.

– Подарил? Да он со мной этой картиной расплатился! Денег у него в тот момент не было. – Жанна выдохнула порцию дыма, и в световом луче зазмеилось что-то китайское. – Да пусть висит… Прикольно вроде.

– Он, значит, в этой квартире не живет?

– Я же говорю: он в основном за границей.

– А там он что делает?

– Выступает перед публикой. Информирует о своем значении и мудрости: большой хвастун. При этом – очень прагматичный человек. Что примечательно: в день убийства был здесь. По крайней мере с утра. Зашел, оставил мне ключ от квартиры, – Жанна кивнула на журнальный столик, – на всякий пожарный. Сказал, что направляется на выставку.

– Какую выставку?

Майор взял со столика ключ и меланхолично крутил его на пальце.

– В галерее «Цикада». Он всегда там выставляется.

Вращение ключа прекратилось.

– А зайти в его квартиру можно? – Чистов повернул ключ в воздухе и открыл воображаемую дверь. – Так, чтобы одним глазком…

Жанна опять закурила, и с дымом вышла ее сокровенная просьба. Она надеется, что майор оценил ее коллаборацию. Чистов кивнул: оценил. Так вот, у нее проблемы с местным участковым… Небольшие. Но проблемы. Вот если бы майор поговорил с ним и сказал, что она, Жанна, допустим, на задании… Чистов улыбнулся: на задании. Участкового он берет на себя.

– Там таких картинок знаете сколько? – Открыв дверь соседа, Жанна пропустила Чистова вперед. – У него сейчас купеческий период.

В гостиной висела картина «Купчиха на шаре». Здесь, как и на остальных полотнах автора, героиня не нашла возможным отказаться ни от фруктов, ни от самовара. По словам Жанны, именно самовар и фрукты раздражали критиков больше всего. Они обвиняли художника в отрыве от реальности, плагиате и скрытой рекламе импортеров арбузов и винограда. Элементы реализма критики видели лишь в том, что ввиду веса девочки шар принял форму дирижабля.

По мнению защитников Пышкина, на таких полотнах, как «Купчиха пишет письмо турецкому султану», «Купчиха и бурлаки на Волге», «Купчиха в сосновом бору» и «Купчиха с персиками», наличие самовара, арбузов и винограда, как традиционных ценностей, композиционно оправданно. Нехотя признавали лишь то, что с этой точки зрения вопросы вызывает картина «Купчиха и девятый вал». Наличие в руках женщины перечисленных предметов в данных обстоятельствах было, скажем так, несвоевременным…

Уже в дверях Чистов хлопнул себя по лбу, как человек, забывший о самом главном.

– Последний вопрос лейтенанта Коломбо? – поинтересовалась Жанна.

Чистов поманил ее пальцем и, когда она подошла к нему вплотную, прошептал в самое ухо:

– Здесь у вас скелеты, э-э-э, часто встречаются?

Жанна пожала плечами.

– Зависит от того, что вы под скелетами понимаете. Если это ваши предпочтения в области секса, то обо мне можете забыть. Я, к вашему сведению, ради мужиков сидеть на диете не собираюсь.

Майор положил ей палец на губы.

– Ш-ш-ш… Меня интересуют самые обычные скелеты. В спортивной форме, разбитые на две команды…

Жанна игриво хлопнула Чистова по плечу и легонько подтолкнула его к выходу. В замке – до-ми-соль – три раза повернулся ключ. Большой ключ, который ей так тяжело носить. Через мгновение ноты прозвучали в обратном порядке. Дверь снова открылась, и Жанна строго произнесла:

– Убеждена, что настоящий мужчина должен любить полных женщин…

Дверь захлопнулась и больше уже не открывалась.

16 июня, 19:45

Домой майор Чистов отправился пешком. Он прошел Большой проспект Петроградской стороны, пересек Малую Неву и оказался на Васильевском острове. Двигаясь вдоль реки Смоленки, добрался до 11-й линии.

– Именно что добрался, – шептал майор, стирая со лба пот. – Добрался, мать твою…

Дышал тяжело. Это была его обычная прогулка, рекомендованная врачом для борьбы с лишним весом. Прогулки не помогали. Печально глядя на Чистова, врач констатировал, что вес его становится всё более лишним.

Подходя к дому, в одном из окон четвертого этажа майор Чистов заметил подполковника Гущина. Выходило, что его квартира располагалась прямо над квартирой майора. Несмотря на вечернюю прохладу, окно было полуоткрыто, и Гущин, уже сильно навеселе, выпускал в него дым. Он пребывал в приподнятом настроении, в руке его поблескивал какой-то духовой инструмент – условно говоря, горн.

Увидев Чистова, подполковник закричал: «Команда: к бою!». Он поднес горн к губам, и раздался ржавый скрежещущий звук. Свесившись из окна, Гущин спросил, может ли женщина быть подполковником. При звуках горна открылись и другие окна. У Гущина был очень громкий голос. Этот голос приказал майору маршировать на месте и повторил заданный вопрос. Не сбавляя шага, Чистов ответил, что это во многом зависит от полковника. Гущин раскатисто захохотал, и в открытых окнах зааплодировали.

Майор поднялся на четвертый этаж. Дверь нужной ему квартиры была открыта, и в ней он от неожиданности споткнулся.

– Тоня… Ты?

– К-каспар! П-представь себе – я!

Судя по Тониной улыбке, к встрече она была готова. Гущин положил им руки на плечи, и показалось, что он немного протрезвел.

– Вы знакомы?

– Мы, – Чистов бросил быстрый взгляд на Тоню, – воспитывались в одном интернате.

– Вы? С ней? – Подполковник зашелся в смехе, переходящем в кашель. – Так вот почему она заикается!

Майор хотел что-то еще добавить, но Гущин уже не слушал. Он задавал следующий вопрос – о том, может ли женщина быть подполковником. Тоня напомнила, что он только что об этом спрашивал.

– В самом деле?

Гущин провел языком по усам. Что-то он не очень в это верит. Но знает одно: ее зовут Тоня. Взгляд подполковника надолго остановился на Тоне. И она заика. А Чистова зовут Каспар, что ему, Гущину, конечно же, давно известно… Ну и имечко! Тоня – от Антонины. А Каспар? Есть ли от него – ну, это…

– Уменьшительное? – подсказала Тоня.

– Ну да, уменьшительное!

Майор пожал плечами. Улыбнулся.

– Наверное, Чистов. Больше не уменьшается.

– У-уменьши-и-тельное, – протянул Гущин. – Начинается на у – чувствуете? А я читал про одного полковника, который написал роман. Так вот, в этом романе все слова начинались на у! Настоящий полковник! Мужик! Помню только первую фразу: «Угодила умеренным ужином». А Тонька мне не угодила!

Он ударил кулаком по столу, и салатницы с салатами исполнили синхронное па. Было очевидно, что к ним никто не притрагивался. Основной удар пришелся на литровую бутылку водки. Она была на две трети пуста, и это объясняло приподнятое настроение подполковника. Тоня усадила гостя и положила ему селедку под шубой.

В какой-то момент подполковник примерно на полчаса исчез, но в конце концов, сопровождаемый звуками воды из бачка, появился. Задевая стулья, пересек комнату. Налил себе в фужер водки и провозгласил тост за тех, кто под полковником. Заэтих созданий он предложил пить стоя.«Эти создания» кажется ему удачным наименованием женщин – оно прозвучало в тосте еще несколько раз.

Тоня села в кресло. Незаметно для Гущина скроила ему рожу. Подойдя к Тоне, тот медленно осел ей на колени. Под полковником… Ловким движением Тоня выскользнула из-под Гущина. Сообщила ему, что он, по ее сведениям, еще не полковник. И вряд ли когда-нибудь им станет, так что не надо опережать события. Лицо подполковника сразу как-то оплыло: унижен и оскорблен. Практически растоптан.

Обиженным голосом он что-то бормотал себе под нос. Смысл произнесенного сводился к тому, что вечер окончен и майор может отправляться домой. С этими словами Гущин взял горн, сыграл отбой и тут же заснул. Чистов попрощался с Тоней и направился к двери. Тоня пошла было его проводить, но спавший вроде бы подполковник поймал ее за руку и не пустил. Выйдя, Чистов осторожно прикрыл за собой дверь.

Перед тем как лечь спать, он включил взятый на Бармалеевой ноутбук, чтобы бросить на его содержимое первый и самый общий взгляд. Материалы компьютера казались необозримыми. Они были разложены по папкам, а те, в свою очередь, объединены в другие папки. Майор вошел в папку «Свидетельства». В ней оказалось еще несколько десятков папок, свидетельствующих, судя по их названиям, о самых разных вещах – о море, лесе, реке, весне, осени, городе и так далее.

Чистов наугад открыл папку «Свидетельства о лесе». В папке действительно нашлось несколько текстов на лесную тему. Словосвидетельства привлекло майора своим почти юридическим обликом. Он выбрал один из текстов и распечатал, чтобы подшить к делу.

Из материалов дела. Е. И. Березина, 81 год. (текст загружен Иван Иванычу) Мне тут сказали: Елена Ивановна, думай о лесе. Ты, Елена, часть грандиозного исследования в области человеческого интеллекта. Вспоминай лес и тому подобное. А что может быть подобно лесу? Да ничего! Ничего! Лежу в каком-то раздвижном гробу (томограф?), и лес – это последнее, о чем здесь думается. А меня не только думать о лесе просят, но потом по свежим следам еще и рассказать – что именно думала. За такое дело, прямо скажу, не всякий возьмется – подумай, да еще потом в деталях и опиши. А им, значит, нужно сличить то, что расшифровала машина, с тем, что излагаю я. Спасает лишь то, что я человек дисциплинированный и всегда подходила к делу ответственно. Подходила и подхожу. Рано еще говорить обо мне в прошедшем времени. Хотя состояние мое к этому, конечно, располагает. Так и не поняла, зачем им это нужно, но, в сущности, они правы: если уж с кем и говорить о лесе, то именно со мной. Здесь, на юге, леса субтропические – пышные, но какие-то бездушные. Ненастоящие, что ли. К примеру, хлеб – он настоящий, а пирожные – нет. Так, баловство. Вот здешний лес – он как пирожное. И если мне говорят: лес, то я представляю себе леса под Петербургом, откуда я родом. Огромные корабельные сосны, прямые как мачта: растут, можно сказать, мачты. А еще там много елей. Зимой держат на растопыренных лапах снег. Рукой коснешься – снежный душ. Хотела бы сейчас постоять под таким, но понятно, что уже не получится. Как Березина, с особым вниманием отношусь к березам. Если мне не изменяет память, их на Финском заливе не так уж много. Береза – что-то вроде моего тотемного дерева. Всегда хотела быть такой же стройной и такой же нежной. Нежности у меня было в избытке, а вот со стройностью как-то не очень получалось, так что я, бывало, просила березу в этом пункте мне помочь. Стояла, прижавшись лбом к березовому стволу, набиралась стройности. Так и не набралась. В большом количестве росли еще какие-то малоинтересные деревья – настолько невыразительные, что даже не имели названия. Во время грозы они валились первыми. Росли очень быстро, но, упав на землю, так же быстро сгнивали. Чтобы назвать их как-то, скажу, что это осины – только потому, что не знаю точно, как осины выглядят. Земля была усыпана их ветками. Они беззвучно распадались под ногой и погружались в прошлогоднюю листву. Под листвой – сырость. В сырости – разные существа, бледные, нежизнеспособные. Я не любила их и почти никогда не откапывала, но всегда помнила, что под сырой листвой – они. Они… Странно я все-таки была устроена: за радостью всегда ждала беды, за красотой – мерзости, и ничего не могла с собой поделать. В сказочном этом лесу нет-нет, да и задумывалась об отталкивающей подлиственной жизни у меня под ногами. И всё же… Всё же там, на Заливе, было так хорошо, что даже те, кто под листьями, мне почти не портили праздника. А еще – корни сосен на берегу. Цепляются за песок. Так старики цепляются за жизнь. Их пальцы – такие же скрюченные, и попытки зацепиться такие же безуспешные. Ничего у тебя, милая моя, не получится, говорю себе самой, улетишь с первым же ветром, так что ослабь хватку. Справедливости ради: я ведь не очень-то и цепляюсь… Да, валуны! Огромные гранитные валуны, чьей-то гигантской рукой разбросанные по берегу и в лесу. Небрежно разбросанные, но – до чего точно! Не могли же они, думала я, сами выбирать себе место. Мне казалось, что несколько раз я видела эту гигантскую руку. Может, и не казалось. Потому что это была рука Бога. Из материалов дела. С. П. Мерцалов, 67 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Лес – это умягчение пути. Летняя мягкость – мох, зимняя – снег. Она позволяет коленопреклоненно молиться – недаром старцы любили дебри. Стой себе на коленях сколь угодно долго. Если не молишься – наблюдай течение скрытой от тебя жизни. Уменьшайся в размерах, стань вровень со всяким здесь ползущим, как это бывает в детских книгах. «В стране дремучих трав» – была у меня такая книга. Как же его звали-то? Иван Гермогенович? Думчев? Имена оторвались от героев и пребывают в автономном плавании. Муравьи по сосне ручейком – там, у корней дерева, муравейник с тысячей темных коридоров. В детстве я видел, как муравьи затаскивали туда мелких насекомых, и панически боялся, что стоит мне уменьшиться в размерах, как трудолюбивые эти идиоты затащат в муравейник и меня – с последующим уничтожением и переработкой. Муравейник для меня – это модель всего советского, усредненного, коллективного. Всегда видеть свою мысль жалкой частью общей мысли и никогда не радоваться собственной мысли во всей ее полноте. И ведь им миллионы лет! Они старше животных, старше людей, которые те еще животные… Читал, что муравьи так долговечны, потому что сумели хорошо приспособиться как вид. А я так думаю, что – из-за своей посредственности, ну да, и приспособленчества. До чего они мелкие – во всех смыслах – и до чего убогие! Очень точный их образ дал Крылов. Не сказать, что стрекоза там во всём права или что она вызывает симпатию, но муравей – тип запредельный. Как он, значит, это формулирует? Ты всё пела… Ага, вспомнил! «Ты всё пела? Это дело. Так поди же попляши»! Да, приблизительно так… Конченый мерзавец. Замечу, что я не люблю леса, и не в последнюю очередь – за обилие этих самых колхозов-муравейников. И вообще – дикости не люблю. При этом с детства ценю книгу «Маугли», открывающую человеческое в зверях, в то время как многие сейчас воспевают в человеке звериное. Но лес, повторяю, не люблю, потому что он для меня прежде всего – символ дикости. Он содержит всё, что противоположно цивилизации, и если есть в нем что-то хорошее, то это возможность остаться одному. 16 июня, 23:30

Прочитавсвидетельство, Чистов неожиданно почувствовал голод. Едва он успел залить кипятком любимый доширак, как в дверь позвонили. Майор посмотрел в глазок: у дверей стояла Тоня. Впуская ее, Чистов разглядел то, чего в глазок видно не было: разбитая губа. Пользуясь дедуктивным методом, я позже пришел к выводу, что в ту ночь она могла позволить себе всё, кроме поцелуев.

– Ты? Что с тобой?

Вместо ответа Тоня бросилась ему на шею. Он чувствовал мокрую щекотку ее ресниц.

– Этот урод м-меня избил.

– Гущин?

Тоня задумчиво кивнула, потому что кто же это мог быть еще?

– Н-нажрался, избил и изнасиловал, – резюмировала она уже спокойнее.

– Муж, пусть и неофициальный, может избить, но не изнасиловать…

– Это в полиции таким тонкостям учат? – от возмущения Тоня перестала заикаться. – Муж может избить и изнасиловать!

Спросила, есть ли у него что-нибудь выпить. В холодильнике нашлась водка. И соленые грибы. Они выпили. Закусили грибами и остывшим дошираком.

– Помнишь, как мы в интернате вино пили? Ночью… – Чистов снова наполнил стопки.

Вторую Тоня выпила до половины.

– А п-помнишь, как целовались?

– Помню. Я тогда не был еще таким толстым.

– Ты и сейчас не т-толстый.

– А какой?

– Ну… С-скажем, солидный. – Она похлопала его по животу и улыбнулась. Вздохнула. – Чистов, что мне т-теперь делать?

Тот же вопрос задавал себе Чистов.

Решение пришло в голову Тоне. Она встала и, зайдя майору за спину, положила ему руки на плечи. Он поцеловал ее пальцы.

Она медленно стащила с него футболку. Чистов увидел складки на своем животе и зажмурился.

Проснувшись среди ночи, он услышал, что Тоня плачет в подушку. Он осторожно поцеловал ее и вытер слезы.

– Это наша с т-тобой вторая ночь, – сказала Тоня. – При этом в первую всё было очень целомудренно. Мы ограничились б-бутылкой вина.

– Кстати, где ты ее тогда взяла?

– Сперла на к-кухне. Зашла туда, смотрю – целая батарея бутылок. П-преподы к Новому году готовились…

– Мы ведь тогда с тобой… – Чистов улыбнулся, – особо… не встречались?

– Ну, если не считать т-театрального кружка…

– А, точно! Был такой при интернате. Мы оба в него ходили.

– Ходили… Это было единственное место, где я не з-заикалась. Выученную роль произносила как колокольчик…

– А мне твое заикание ужасно нравилось… Нет, правда! Может, оно и тянуло меня к тебе. Я старался…

– Твои знаки внимания я з-заметила. – Тоня улыбнулась. – Жалость… Жалость, п-переходящая в… интерес?

– Нет, Тоня, не интерес. Что-то покрепче… В тот вечер я сидел с книгой и думал о тебе. И тут вдруг ты… С бутылкой.

– Мне было н-неохота тащить ее в палату. Я вспомнила, что ты всегда читаешь в своем з-закутке. И ты действительно – тут как тут.

– Мы проговорили полночи.

– Целовались.

– Да…

– Ты т-тогда еще не очень это умел…

– Ну да… А потом тебя забрали домой…

– Забрали. Мать закончила сезон охоты на м-мужиков… Кого-то себе ей удалось, значит, д-добыть – такого себе. Прямо скажем – полулюкс. Так вот, затребовала зачем-то меня домой. Не прошло и м-месяца, как отчим… Ну, короче, обычная история… Не хочу вспоминать – п-противно. Я сбежала из дому. – Она помолчала. – Сейчас мне тоже хочется сбежать. Непонятно только, к-куда…

– Знаешь, Тоня…

Чистов стал рассказывать о том, как ждал ее возвращения, как по ночам зарывался лицом в подушку, представляя, что рядом с ним Тоня… Говорил шепотом, сжимая ее руку, и чувствовал ответное пожатие. Оно становилось всё слабее. В какой-то момент он ощутил у своего уха горячее Тонино дыхание. Она спала.

Среди ночи Чистову захотелось пить, но он не вставал, боясь ее разбудить. И когда он все-таки встал, Тоня действительно проснулась и поцеловала его в нос. Сказала, что он, Чистов, действовал правильно. На этих словах майор шлепнул себя по богатому телу и переспросил:

– Что значит – правильно?

– Технически п-правильно, – уточнила Тоня. Улыбнулась. – Мастер.

Увидев его виноватые глаза, она закрыла их ладонями. Если он расстраивается и корит себя, то совершенно напрасно. Нет, в самом деле напрасно: не он толкнул ее на измену. С ее стороны это вообще не было изменой. Ночь с Чистовым ей, Тоне, очень важна – как противоядие после укуса змеи. Ну, разве что после укуса, думал Чистов, которому еще долго не спалось. Это многое объясняет. После укуса. Змеи.

Часов около пяти утра раздался телефонный звонок. Подполковник Гущин, частично протрезвевший и злой. Не заходила ли к майору Тоня? Нет, а что – случилось что-то? Нет, не случилось, продолжайте спать, майор. Есть – продолжать спать! Чистов крепче обнял Тоню и заснул. Когда он проснулся в следующий раз, Тони в квартире не было.

17 июня, 10:15

Утро. Магазин в доме покойного. Название неброское и даже подчеркнуто деловое – «Продукты. 24/7». Воплощенная непрерывность. Двое сидят у входа на корточках – кажется, еще со вчерашнего дня, если это те же. Щелкают семечки. А те, что вчера, – курили. Это еще ни о чем не говорит: семечки можно удачно чередовать с сигаретами – в зависимости от часа дня и настроения.

Что-то во вчерашнем разговоре с Жанной заставило майора насторожиться. 24/7. То ли был конфликт с этим магазином, то ли просто недоразумение. Ее замечание вскользь – ничего вроде бы особенного… Да, Жанна говорила олюдях ниоткуда . Какого-то, видимо, абсолютного и окончательного ниоткуда, рождающего этих смуглых парней. Такие появляются на свет сразу на корточках – одинаковыми во всех странах и говорящими на всех языках с акцентом. Какой язык является для них родным – и есть ли такой вообще?

Продолжая следить за теми двумя боковым зрением, Чистов ощутил какой-то непорядок. Приглядевшись повнимательнее, он с удивлением заметил, что перед магазином на корточках сидят два скелета. Живописно, однако. Грызут семечки. При случае, пожалуй, могут и покурить. Чистов опустил глаза и медленно их поднял. Продавцы сидели во плоти – никаких костей и сухожилий. Как будто мгновение назад не представали экспонатами анатомического кабинета.

Кивнув сидящим, майор вошел в магазин. Через минуту, стряхивая с бород семечную шелуху, туда подтянулась и эта пара. Предъявили по требованию новенькие, с иголочки, российские паспорта. Сказали:

– Мы свои, брат, совсем свои.

Чистов с трудом прочитал их имена и тут же забыл. Сколько ни смотри – всё равно не запомнишь. Такая особенность памяти: не ловит иноземных имен и лиц. Ловит лишь их общее несходство с местными. И, соответственно, общее сходство между собой. Иноземцы – они сплошные близнецы и тезки.

Майор, помолчав в задумчивости, сказал:

– Дам вам новые имена: Лёлек и Болек. Был такой польский мультфильм. – Каждого из именуемых ткнул пальцем в грудь. – Ты – Лёлек, ты – Болек. Смотрите не перепутайте!

Собеседники засмеялись неискренним смехом:

– Может, и фамилии нам дашь, начальник, да?

– Может, и дам… – Чистов почесал затылок. – Одну на двоих: Мультяшкины.

– А мы не братья, начальник… Что ли, похожи?

Каким ветром выдуло их из родных краев? Где эти края? Далеко, уважаемый, отсюда не видно. Лёлек и Болек улыбаются. Высоко ценят словода . В их родных краях люди хитрые, да? Их глаза сужаются – вот какие хитрые… Каждый хочет обмануть, да? Все там у нас обманчивые, такой народ обманчивый, да?

Майор Чистов с трудом протиснулся за кассу – там стояло единственное на весь магазин кресло. Руки полицейского покоились на деньгах, но не брали их. Болек и Лёлек встревоженно следили за его руками, но в ситуацию не вмешивались, потому что боялись выразить гостю недоверие. Кто знает, может быть, сейчас в такой форме принято получать благодарность. Сесть за кассу и отщипнуть, сколько считаешь нужным…

О Литвине говорили неохотно. Был, понимаешь, человек, и нет. Непростой был человек, немножко даже нервный, да? Но – чи-ла-век! Тоже ведь жалко. И никто не знал, что они с братом такие великие ученые, да? Хотя, опять же, писал на магазин жалобы, да? То ему было шумно ночью, то, понимаешь, днем в окно бутылкой попали. Тебе всего один раз попали, брат, зачем сразу пишешь, да?

– Вы ему угрожали?

– Мы? Ему? Никому не угрожали, брат. Особенно ему.

– У следствия есть другие свидетельства.

Майор говорил до некоторой степени неправду. Свидетельств таких вроде бы не было, но опыт подсказывал, что они должны быть: их не может не быть, а потому эта ложь была как бы уже и не ложью.

– Ну, мы, это самое, встретили его и культурно так сказали: брат, зачем пишешь, что наш магазин – это притон? А, брат? Что ли мы все здесь обкурены-наколоты, да? Зачем такое пишешь? Что ли, Максим Горький?

Помолчав, майор спросил у своих собеседников, не хотят ли они в чем-либо признаться. Нет, они не хотят. Взгляд мигрантов сразу приобрел жесткость. Болек, прочистив горло, спросил:

– Зачем себе думаешь, что мы Гошу убили?

Чистов посмотрел на него беззлобно.

– А что еще я могу себе думать? Ваши паспорта пока останутся у меня.

– Паспорт-маспорт… – Лёлек с матерным вздохом отправился куда-то в глубь магазина. Болек топтался на месте. – Может быть, товарищ майор интересуется насчет покушать, там, выпить, да?

Нет, не интересуется. Интересуется поиском убийц. Чистов прошел вдоль полок с крепкими напитками.

– Лицензия на продажу спиртного есть?

Остановился перед дверью в подсобку. Открыл. За ней, загораживая дорогу, стоял Лёлек.

– Так лицензия – есть или нет?

Лёлек отшатнулся, и майор сделал несколько шагов внутрь подсобки. Он знал,что хранится в таких подсобках. То, за чем приходят среди ночи, реже – днем. И даже знал, где искать: смотрел на вставленные один в другой цветочные горшки. На дне одного из них (обычно – третьего сверху) бывают интересные находки. Мультяшкины, следя за взглядом майора, заметно нервничали. Чистов снял два верхних горшка и со дна третьего достал целлофановый пакетик с порошком. Что это? Он потряс пакетиком перед двумя работниками торговли. Не наркотики ли это, случаем? Может быть, это просто соль к приготовленному дома салату? (Робкое подтверждение со стороны продавцов.) Мелкого, допустим, помола? Если это так, то зачем ее так вдохновенно прячут?

– Никто не прячет, брат.

– Ну, раз никто, я эту соль с собой возьму, сдам в лабораторию на досуге – вы этого ждете?

Нет, они этого не ждут.

Майор дал понять следующее: если бы он вознамерился отправить торговую пару за решетку, то сделал бы это без напряжения. Взял бы двух понятых, устроил полноценный обыск и много бы чего нашел. Но. Его интересует правда о смерти Георгия Литвина, и если новоиспеченные российские граждане помогут ему в этом, то он, майор, на многое закроет глаза. Чистов и в самом деле на мгновение закрыл глаза, потому что в душном помещении ему захотелось спать. Усилием воли глаза он все-таки открыл и вернул зрачки на прежнее место.

Может быть… Теперь, когда фокус вернулся, майор сверлил взглядом собеседников. Может быть, эти граждане видели что-нибудь необычное или, чего доброго, тем или иным образом в этом участвовали? Короче говоря, они всё прекрасно понимают. Пройдя через весь магазин, в дверях Чистов обернулся. Всё понимают. И знают,что от них требуется. Откуда-то издалека, словно из-под воды, раздались сигналы точного времени: 11:45. Целых полтора часа он у них провел. Девяносто полноценных минут! Куда, спрашивается, время делось?

Чистов поднялся в квартиру Литвиных. Он хотел поговорить с Григорием о его жене Галине, а заодно уж – и о найденных в компьютере текстах, но внимание его внезапно отвлек Иван Иваныч Бармалеев. На вытянутых руках он нес поднос с кофе. Через минуту Литвин с Чистовым уже пили сваренный Бармалеевым напиток и испытывали гордость за отечественную машину.

Казалось, правда, что робот был несколько не в духе. Могло ли такое быть? Очевидно, могло. Движения его были небрежны, в них не было прежней плавности, отчего кофе у Иван Иваныча слегка расплескался. Литвин находил, что машинная речь тоже сегодня короче и отрывистей, чем обычно. Он спросил:

– Ты, Иван Иваныч, вроде как не выспался? Или тебе что-нибудь не то приснилось?

Бармалеев обстоятельно рассказал, как всю ночь сортировал полученную за день информацию и делал контрольные копии. Интересную тему не поддержали ни Литвин, ни Чистов, и возникшую паузу заполнила полдневная пушка. Когда эхо от выстрела перестало биться о ближайшие дома, Иван Иваныч неожиданно оживился.

– По-ла-га-ю, что во-про-сы о том, как я спал и что ви-дел во сне, по-став-ле-ны в ме-та-фо-ри-чес-ком смы-сле.

Он произнес это в свойственной ему манере, без интонации. Отчего, собственно, осталось неясным, утверждение это или вопрос.

– Не мо-гу о-пре-де-лить, есть ли здесь ю-мо-ри-сти-чес-ка-я со-став-ля-ю-ща-я. Ес-ли здесь у-мест-но сме-ять-ся, то ха-ха-ха. Се-го-дня я про-пус-тил ут-рен-ню-ю за-ряд-ку, и те-перь ра-бо-та-ю в ре-жи-ме э-ко-но-ми-и.

Удивленный майор спросил, отчего же это Иван Иваныч пропустил зарядку. А оттого он ее пропустил, что после вчерашних событий емукусок в горло не лезет . Так ведь об этом говорят? А у него, у Иван Иваныча, и горла-то нет. Просто он знает, что после трагических событий у людей есть не принято.

Тронутый тонкостью чувств машины, майор спросил у Бармалеева, почему тот, так быстро находящий ответы на все вопросы, произносит слова по слогам. И тут выяснилось, что такая манера речи является всего лишь программой, одной из сорока восьми, заложенных в голову Иван Иваныча, и называется онаРобот . Почему-то принято считать, что роботы говорят именно так, хотя, понятное дело, нет ничего проще, чем сменить программу.

В качестве примера все пояснения были даны Иван Иванычем в программеБрежнев . Подчеркивалось, что в этой речи нет недостатка ни во фрикативномг (х де), ни ву неслоговом (Брежнеу́), не говоря уже об исходящем из глубин организма рычании и смачном чмокании. Программа была высокого качества, так что, если бы не прямоугольная голова робота, можно было бы принять говорящего за генерального секретаря.

Заинтригованный майор Чистов попросил Иван Иваныча изобразить, э-э-э, еще кого-нибудь. Видеокамеры робота сфокусировались на майоре. По датчикам на лобной части Иван Иваныча пробежала разноцветная змейка. Возможно, это была мысль о дикторе Игоре Кириллове, чей эталонный голос заполнял когда-то квартиры одной шестой части суши:дэбрый вечер, тэвэрищи .

Из материалов дела. Протокол допроса свидетеля Григория Максимовича Литвина. (Дело № 2406. Т. 1. С. 26–28) Квартира Литвиных. Гостиная. На полу персидский (возможно) ковер. На подоконнике цветы. ЧИСТОВ. Это ведь Галина Петровна обнаружила, э-э-э, тело? Почему она позвонила вам, а не в полицию? ЛИТВИН (саркастически) . Подозреваю, что мне она доверяет больше. ЧИСТОВ. Но вы тоже не торопились с нами связаться… ЛИТВИН. Мне надо было доехать до дома. Потом – вызвать скорую для Гали. ЧИСТОВ (на лице – озабоченность) . Как ее здоровье? Подозревали инфаркт… ЛИТВИН (с облегчением) . К счастью, не подтвердилось. Сегодня ее перевели из реанимации в обычную палату. ЧИСТОВ. Хорошо бы мне ее навестить. ЛИТВИН. Навещайте. ЧИСТОВ. Знаете, Георгий Максимович… То есть, Григорий Максимович… Тьфу! Мне всё время кажется, что я произношу скороговорку. Почему вам дали такие имена? ЛИТВИН. Да потому что похожи! Гриша и Гоша. По-моему, нас вообще хотели сделать одинаковыми – бывает, знаете ли, такая дурь у родителей близнецов. Одинаковые куртки, одинаковые прически, одинаковые портфели – с последствиями работает психиатр. ЧИСТОВ. С вами – работал? ЛИТВИН. Со мной – нет, а братом – да, занимался. Для Гоши это было… Как бы правильнее сказать… ЧИСТОВ: Сейчас говорят: травма. ЛИТВИН: Да, что-то в этом роде. Он просто не выносил нашего сходства. Иной раз наденет куртку наизнанку – и идет рядом. Я ему: ты зачем так? А он: это чтобы понимали, что мы разные. Или, там, помпон с шапки срежет – с тем же объяснением. Я пальцем у виска покручу (крутит), но и только. А отец, бывало… Ну, короче говоря, мог и всыпать. Чего уж тут скрывать, мог. Очень ему идея двойничества нравилась. ЧИСТОВ. А вам нравилась? ЛИТВИН. Ну, забавно было… Интересно ведь, в общем, удваиваться… Почему вы смеетесь? Пытаетесь представить себе еще одного майора Чистова? ЧИСТОВ (добродушно) . Думаю, только в нашем городе их несколько десятков. Это так, навскидку, потому что статистики, понятное дело, не веду. Знаю одно: нет двух одинаковых майоров Чистовых. ЛИТВИН. Это почему же? ЧИСТОВ. Да потому что у каждого майора Чистова – своя, простите, душа. ЛИТВИН. Не скажите. Есть картина, на которой идут в атаку люди с одинаковыми лицами… Так и называется – «Атака». Петров-Водкин, между прочим. ЧИСТОВ. Так ведь я, Григорий Максимович, не картина… Нарисовать можно всякое, но в Божьем мире ничто не повторяется. ЛИТВИН. Жаль, что вы не можете сказать это Петрову-Водкину. ЧИСТОВ. Почему не могу? Экспертизой у нас занимаются два Петровых. Один пьющий, другой – нет. Пьющего мы называем Петров-Водкин. ЛИТВИН. Ему скажете? ЧИСТОВ (горячо) . Обязательно! Еще и прибавлю, что чем больше разных Чистовых, тем лучше. Мы, Чистовы, обращены к людям. ЛИТВИН. Ко мне, например. ЧИСТОВ. А что, разве мы плохо с вами сотрудничаем? А вот с братом вашим, Георгием Максимовичем, могло бы и не получиться. Потому как братец ваш, судя по всему, был… Э-э-э… (Подыскивает слово.) ЛИТВИН. Интроверт? ЧИСТОВ. Точно. Слово не мог вспомнить. Вы это почувствовали, да? Вот так, подсказывая друг другу, мелкими шажками мы и придем к истине… Итак, ваш брат был интровертом… ЛИТВИН. Получается, так. ЧИСТОВ. Как это выражалось у ребенка? Прятался? Требовал себе отдельной игрушки? ЛИТВИН. Ничего не требовал. Но если положишь ему руку на плечо – сбрасывал. Или втягивал плечи так, что рука сама соскальзывала… Таким, знаете, движением черепахи. (Показывает.) Но у черепахи есть панцирь, а у него не было. ЧИСТОВ. Я в таких случаях предпочитаю образ улитки. Есть люди, которые не выносят прикосновений. ЛИТВИН. Не в этом дело. Он не мог осознавать себя как часть, понимаете? Как часть целого – близнецов, одноклассников, однопартийцев – кого угодно. Он сам был целым. ЧИСТОВ. Мы вчера говорили о его паспортных данных… ЛИТВИН. Теперь вы понимаете, почему он их изменил? То есть, первоначально он ничего такого не планировал, но, когда однажды потерял паспорт, ухитрился в новый вписать другую дату и место рождения. Чтобы хоть как-то отделиться от меня! ЧИСТОВ (после паузы) . Вы жили в одной комнате? ЛИТВИН. Да. Этих самых комнат всего было две: родительская и наша. И когда в нашей комнате мы были вдвоем, он всё время смотрел в окно. Мне было ясно, что он устал смотреть на меня. Ну, просто тяжело ему это было, понимаете? ЧИСТОВ. Нет… Ну, как хотите – не понимаю! Смотрю на вас, Григорий Максимович, уже длительное время – и ничего, знаете. Не чувствую ни малейшей усталости. И дальше могу смотреть – пожалуйста – ровно столько, сколько будет длиться допрос. ЛИТВИН. Допрос? А говорили – беседа. ЧИСТОВ. А разве допрос – не беседа? По-моему, это синонимы. Купил я тут недавно, э-э-э, словарь синонимов – ну, просто чтобы разнообразнее выражаться. Точнее, чтобы всё точнее обозначать. Слушайте, какое это богатство – наш язык! Думаю, ни в одном языке нет столько синонимов, сколько у нас. Допрос, беседа, диалог, разговор, дискуссия… Ну, что там еще? У нас ни одного слова нет, чтобы не было к нему, э-э-э, синонима. Ни одного! ЛИТВИН. Интроверт. Какой синоним к слову интроверт ? ЧИСТОВ. Ух… Поймали вы меня. Синоним… Может, мизантроп ? Слово тяжелое, как шкаф. Какая-то просто вещь в себе… ЛИТВИН. Мимо. Интроверт может не быть мизантропом. Вот Гоша был интровертом, но ни в коем случае не мизантропом. ЧИСТОВ. А я, Григорий Максимович, невольно любуюсь тем, в каком высоком регистре проходит наша беседа. Кто бы послушал! Впрочем, запись-то – она ведется: включу это своим в убойном отделе, пусть внимают. ЛИТВИН. Чтобы отличать интроверта от мизантропа? ЧИСТОВ. Именно! В нашей работе без этого никуда… Ага, чуть не забыл. Всё хотел у вас спросить: вы Георгия Максимовича не убивали? ЛИТВИН. Майор… Я распоряжусь насчет кофе? Да, вы спросили что-то… Кого не убивал? ЧИСТОВ. Георгия Максимовича – случайно не убивали? ЛИТВИН. Нет, Георгия Максимовича не убивал. Случайно. Кофе готов. 17 июня, 16:00

Когда мы с Григорием приехали в больницу, Галину уже перевели из реанимации в общую палату, и чувствовала она себя удовлетворительно. Ей даже позволили выйти в коридор, чтобы ее беседа с полицейским майором не протекала в присутствии посторонних.

Мы сели в пластмассовые кресла, стоявшие вдоль стены. Кресла были с подлокотниками, и Чистов влез в свое не без усилий. Подлокотники настолько сузили коридор возможностей, что сидение под майором, как лермонтовская мачта, гнулось и скрипело. За сопротивлением материала наблюдали три сестры с медицинского поста. Три юных скелета. Взгляды их были не лишены сарказма. Майор весело помахал им рукой, и в это мгновение кресло под ним со страшным треском разломилось надвое.

Некоторое время Чистов лежал на полу, причем обе части изделия интересным образом покоились на нем. Затем медленно снял с себя то, что еще несколько минут назад было креслом. Поднялся на ноги. Не то чтобы очень эстетично – через четвереньки, – зато без посторонней помощи. Сёстры-скелеты сдержанно улыбались. Выяснили у Чистова, не ушибся ли он (не ушибся) и какая нужна помощь (никакая). На самом деле им было дико смешно, поскольку нет на свете ничего смешнее барахтающегося на полу толстяка. Посоветовали Чистову худеть.

– Это кто здесь такой эрудированный? – возмутился майор. – Мне, блин, кто советы дает? Всё, что мне нужно, – это крепкий стул. Не так уж, в сущности, много.

Принесли другой стул. Чистов достал диктофон и приступил к допросу.

Из материалов дела. Протокол допроса свидетеля Галины Петровны Литвиной. (Дело № 2406. Т. 1. С. 46–48) Больничный коридор, кресла, вдоль стен – горшки с искусственными цветами, лишенными не только запаха (его никогда не было), но и цвета: даже у пластмассовых растений есть время увядания. ЧИСТОВ. Начнем, благословясь. Где вы, Галина Петровна, были вчера с 12 до 13 часов? ГАЛИНА. В издательстве «Наука». Приходила за сигнальным экземпляром книги. Изданной мной книги – если это имеет значение… ЧИСТОВ. Книга – о чем? ГАЛИНА. О нейрофизиологии. О мозге, в общем. ЧИСТОВ. Сигнальный экземпляр… Что за зверь такой – собака Павлова? Вторая сигнальная система? ГАЛИНА. Почти. Это первый экземпляр книги, который утверждают к печати. Просмотрела его, стало быть, в такси и написала размашисто: «В печать!». Книгу же не стала пихать в сумку, решила показать ее братьям с порога. С книгой в руках я и увидела возле двери Гошу. ЧИСТОВ. Да, потом эту книгу нашли на лестничной площадке. ГАЛИНА. Я сначала не поняла, что это Гоша, – он лежал спиной к двери. А может, не хотела понимать – так это было дико… Дико… Позвонила Грише. Он приехал и вызвал мне скорую. В больницу я въезжала уже без сознания. ЧИСТОВ. У вас с покойным были… особые отношения? ГАЛИНА. Что вы называете «особыми отношениями»? ЧИСТОВ. Назовем их со всей откровенностью интимными. ГАЛИНА. Да как вы можете задавать даме… (Намеревается устроить театральную сцену, но тут же передумывает.) Ладно. Всё равно ведь узнаете, так уж лучше от меня. ЧИСТОВ. Не буду скрывать: кое-что я уже знаю от вашей соседки Жанны. ГАЛИНА. Мадам Жэ? Представляю себе, что́ она вам наплела… Отношения – именно что особые. Хотя и не без интима. ЧИСТОВ. И давно они начались? ГАЛИНА. Очень. Еще в нашей сочинской школе. Мы учились в одном классе. ЧИСТОВ. Любовный треугольник? ГАЛИНА. Сначала вроде бы нет. Знаки внимания мне оказывал только Гоша. И мы с ним стали встречаться . Вы встречались с кем-нибудь, майор? ЧИСТОВ. Только и делаю, что встречаюсь. Сейчас, например, с вами. ГАЛИНА. Жизнь как бесконечная встреча… Так вот: встречались мы, значит, с Гошей, встречались… Года полтора. Представьте себе, всё это время Гриша не обращал на меня никакого внимания, но… (Галина начертила в воздухе круг.) ЧИСТОВ. …все-таки обратил. ГАЛИНА. Не то слово! Всё произошло после школьного вечера танцев. Гоша тогда сильно выпил, и мы с Гришей доставили его домой. Потом Гриша решил проводить до дома меня. Я отказывалась, но он настоял. Отказывалась я на самом деле из вежливости: мне очень хотелось, чтобы он меня проводил. Ночь была душной, и мы пошли вдоль моря. Он предложил искупаться. Переодеться было не во что, поэтому мы решили купаться голыми… Дальше нужно рассказывать? ЧИСТОВ. Если вам неприятно, то, конечно, не нужно. ГАЛИНА. Мне приятно. ЧИСТОВ. Тогда рассказывайте. ГАЛИНА. Пожалуйста. Море было тихим и теплым, с неброским таким полированным орнаментом. Но главное – оно не было темным, пронизано было легким свечением. И наши тела в воде тоже светились – не так чтобы очень сильно, но контуры их в целом просматривались. ЧИСТОВ. Так бывает. Это микроорганизмы такие. ГАЛИНА. Ах, майор! Эти микроорганизмы снесли нам крышу… Мы занимались любовью на пляже, потом, когда стало светать, пошли к моей подруге в коммуналку у подножья Батарейки. Это гора такая в Сочи… Помимо односпальной кровати у нее была еще раскладушка. Подруга предоставила ее в наше распоряжение, а сама ушла на работу. Мы опять занимались любовью. На раскладушке это сопровождалось чудовищным скрипом, и в конце концов мы перешли на кровать. Там было так же узко, как на раскладушке, но по крайней мере тише. Квартиру мы покинули незадолго до того, как должна была прийти хозяйка. Потом гуляли в окрестностях Батарейки. Не понимаю, как это случилось, но мы ни разу не подумали о том, что дома нас, должно быть, ищут. ЧИСТОВ. Искали? ГАЛИНА. Еще как! А тут мы приходим такие… ЧИСТОВ. Какие? ГАЛИНА. Ну, мятые такие, я не знаю… И говорим: «Доброе утро!». Гоша сразу всё просек. Спросил только: «Вы… были вместе?». А Гриша ему так устало: «Ну да…». Он же, как это услышал, затрясся. Выбежал из комнаты. Потом вернулся, переспросил еще раз: «Что?». Ослышался вроде как. Гриша ему повторил – уже с раздражением: «Ну, были, были…». Мы, то есть. Через полчаса мы увидели в окно, как он вышел из дому с большой сумкой. Потом узнали, что он уехал в Туапсе. ЧИСТОВ. Почему вдруг – в Туапсе? ГАЛИНА. А почему – нет? Название – красивое. (Рисует в воздухе волну.) Ту-а-псе… Там его бабушка жила. Ну, и Гришина, естественно, тоже… Прожил у нее полтора года, закончил школу… А тут как раз в Сочи открывали кафедру проблем мозга – в филиале Московского пединститута: Гошу это интересовало. И вот, представьте себе, он сдал там экзамены и поступил. На новой кафедре проводил дни и ночи. Буквально. Так нам рассказывали. ЧИСТОВ. Рассказывали? Вы его не видели? ГАЛИНА. Нет. За время его учебы мы ни разу не общались. Он отказывался. Это потом уже мало-помалу рана стала затягиваться… ЧИСТОВ. Но почему Сочи? Почему, например, не Питер? Здесь тогда была, э-э-э, Наталья Петровна Бехтерева… ГАЛИНА. Потому что он знал, что сюда едет поступать Гриша… Майор, сестра за вашей спиной подает знаки… ЧИСТОВ. Какие? ГАЛИНА. Тайные. Спрашивает, не принести ли нам воды. ЧИСТОВ. Спасибо, у меня и в самом деле в горле пересохло. Значит, Гриша поехал поступать в Питер. А вы? ГАЛИНА. Пейте воду не торопясь, я подожду с ответом, иначе звук глотков заглушит мои слова. ЧИСТОВ. Пью. ГАЛИНА. Пейте еще. Спокойно пейте, не думая ни о чем. Вы очень громко глотаете. Теперь отвечаю на вопрос, куда поехала я. Я тоже поехала в Питер. В конце концов, ничего другого мне не оставалось. Мы оба поступили на факультет психологии. Проще – психфак. ЧИСТОВ. Ясно… Галина Петровна, у меня к вам вот еще какой вопрос. Мы же нашли тело Георгия, верно? ГАЛИНА. Трудно это отрицать. ЧИСТОВ. Но мы не нашли его души – а ведь она была! ГАЛИНА. Свидетельствую: была. Но – улетела. Так случается с душами. Имеют свойство улетать. ЧИСТОВ (растерянно) . Куда? ГАЛИНА. В основном вверх. ЧИСТОВ. Вы… Вы видели это своими глазами? ГАЛИНА. Нет, мой дорогой майор. Такие вещи редко происходят на публике. ЧИСТОВ. И последнее. Мне легче спросить это у вас, чем у кого-то другого в этом доме… ГАЛИНА (смеется) . Опять интим? ЧИСТОВ. Хуже. Скелеты… (Преодолевая удивленное молчание Галины.) Вы никогда не видели здесь на улице скелетов? В спортивной форме… ГАЛИНА (после паузы) . Нет, не видела. Особенно в спортивной форме.

В этот день майор сказал мне, что понял, кажется, одну вещь: есть виды реальности, которые даны в ощущениях только ему.

17 июня, 19:00

Вечер. Помещение мобильного отряда полиции. Розовый уже луч солнца, как пущенный по воде плоский камень, отразился от крыш и влетел в кабинет майора Чистова. Майор скользнул внимательным взглядом по лучу, соскочил с него на снимок черепа, как бы приветствуя свое будущее. Погрузил лицо в ладони. Ощутил кости глазниц. Достал из ящика листок:Poor Yorick! Прочитал фразу своему черепу. Зажмурился. Он почти ее запомнил. Вздохнув, сел за стол. Провел по его поверхности ладонями, как бы проверяя на гладкость. Зеленое сукно стола было по-прежнему безупречно.

Всё остальное в помещении – не более чем прессованные опилки, но стол – он был, конечно, другой природы. Как и стул. Не стул – трон. Этот даже под Чистовым не развалится. И то, и другое – подарок предпринимателя Костанди, вынутого майором из бандитских застенков. В момент прощания со спасенным Чистов присел на краешек стола – и через мгновение был вынужден подниматься с пола: на такие нагрузки стол рассчитан не был. Окрыленный освобождением, предприниматель через пару дней прислал освободителю другой стол, древний и надежный. А заодно и стул. К столу была привинчена табличка, на которой черным по красному значилось: «Опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление.Костанди А.А. ». Майор не был уверен в том, что фразу придумал именно Костанди. В первый момент ему даже казалось, что это мог сделать Стендаль, но фраза понравилась, и подарок было разрешено внести в кабинет.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошла Лера. Прижимала к груди материалы, подготовленные по просьбе майора. Шла строевым шагом, каковой (шаг) женщинам к лицу. Особенно полным. Всё их богатое тело приходит в движение и мелко подрагивает… Для вас, Чистов, шутит подполковник Гущин, полнота – главный критерий отбора сотрудников. Главный критерий, отвечает Чистов, это полнота истины. И вообще, добавляет он, глядя на Леру: опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление.

На самом деле Лера не полная. Я бы сказал, склонная к полноте – в той мере, которая меня вполне устраивает. В отличие от фотомоделей, которых Сальвадор Дали называл скелетиками… Тема, подумалось вдруг, как раз для майора. Он этих скелетиков теперь постоянно видит.

Лера шла, чеканя шаг, и в шкафу дружно звякали чашки и блюдца. Подчеркнуто официальна. Чем-то была недовольна, иначе бы не шла маршем. Чем? Тем, вероятно, что майор появился лишь вечером. Лера любит, когда все на месте… Мне тогда казалось, что она к майору неравнодушна. Может, только казалось?

– Пойми, друг мой Лера, что взыскующий истины не может сидеть в кабинете вечно! – не уставал повторять ей майор. – Человек не вправе делать вид, что жизнь сама проходит через его кабинет. Не проходит она – следует двигаться ей навстречу! Пойми это и смирись.

Смирением, однако, здесь и не пахло. Со звуком пощечины папка с материалами шлепнулась на стол. После некоторого колебания лейтенант Лера убыла тем же строевым шагом. В настенном зеркале она пыталась поймать производимое ею впечатление, но майор Чистов уже с головой погрузился в бумаги.

Какой-нибудь поборник реализма или, скажем, новой искренности (не знаю, что это такое) спросит меня внезапно:

– А откуда, мой драгоценный, у вас прямая речь, откуда вся беседа в целом – если не интимная, то способная стать таковой?

Исполнен новой искренности, отвечу ему, чуть наклонив голову и прищурившись:

– Что беседа способна стать таковой, я, простите, тоже предчувствовал. На этом, собственно, предчувствии и зиждется мой ответ вам. Понимаете – зиж-дет-ся! Предчувствуя, что беседа способна… Короче говоря, я ее подслушал. С точки зрения этики – согласен, есть вопросы, но с точки зрения реализма и права использовать прямую речь – всё здесь безупречно. Да, я, может, не успел включить диктофон, но зато за неплотно закрытой дверью всё слышал и всё запомнил. Никто так точно не запоминает фразы, как человек влюбленный и ревнующий, а я (о, Лера, Лера!), осмелюсь сказать, был и тем, и другим.

Именно поэтому, столкнувшись с Лерой через полчаса как бы случайно, я бросил ей на ходу:

– Напрасно, госпожа лейтенант, вы входите к майору строевым шагом. Этим вы его, честное слово, не удивите. Между тем как я…

– Любите строевой шаг? – она остановилась.

– Очень… Давайте ходить вместе!

– Мне нужно всё хорошо обдумать. Не будешь же ходить строевым шагом с кем попало!

Что верно, то верно… Чувствую, что мое повествование принимает чуть более личный характер, чем хотелось бы. Так случается: говоришь об обычных вроде бы вещах и незаметно для себя сбиваешься на личное. «Держите себя в руках, господин старший лейтенант», – говорит мне в таких случаях Лера. Держите себя в руках, говорю себе самому. Помогает. Со всеми, кроме Леры.

Принесенные майору бумаги касались обоих братьев и Галины.

Григорий Литвин. Вслед за разделом «Биография» (его Чистов прочитал по диагонали) следовал раздел «Обратить внимание», в котором подчеркивалось разительное внешнее сходство Григория с братом-близнецом Георгием. Чтобы не быть голословной, Лера поместила рядом портреты обоих братьев в детском и взрослом возрасте. Как ни странно, сходство их между собой с годами не уменьшилось.

Чем занимался погибший Георгий? В одном из приморских санаториев заведовал кабинетом МРТ. Не дочитав о Георгии, майор заложил указательный палец за последнюю страницу и прошелся по обрезу листов. То и дело останавливая их шелест, выборочно рассматривал открывшуюся страницу. Взгляд майора выхватил еще одно упоминание об МРТ. На этот раз оно относилось к Галине. Подобно Георгию, она заведовала кабинетом МРТ в одном из питерских хосписов.

Чистов задумался. Два лица из трех относящихся к делу связаны с МРТ. С чем связано третье лицо – Григорий? Его палец снова прошелся по пачке бумаги – на этот раз гораздо медленнее. Григорий – сотрудник петербургского института нейрофизиологии, и он там, судя по всему, на первых ролях. Две главные его темы: «Память и поведение нейронов» и «Искусственный интеллект».

СловосочетаниеИскусственный интеллект (ИИ) откликается в сознании майора образом Иван Иваныча. Иван Иваныч выглядит, конечно, карикатурно – никак, то есть, не ассоциируется с интеллектом: прямоугольная голова, сам – невысокий, да еще и двигается механической походкой. Иными словами, встретишь такого на улице – не обрадуешься. Но (не отрываясь от материалов, майор почесал нос). Но. Как говорится, с лица воды не пить. В конце концов, прямоугольная голова – это еще не приговор. Можно было придать ей и другой вид – лишь бы работала, а ведь работает она о-го-го как! Умножить, там, разделить – это, как говорится, вообще не вопрос. Незаменима в поиске.

Предупреждая свое появление звяканьем, вошла Лера. Поставила кофе на стол и замерла выжидательно. Смотрела, как Чистов перебирает принесенные ею бумаги. Она ведь не просто отыскивает информацию, но пропускает ее через себя, анализирует и предоставляет уже в проверенном и структурированном виде. Легко произносит словоструктурированный и склоняет числительные. Вот у Чистова так не получается.

– ИИ – это Иван Иваныч?

Лера посмотрела на майора не без участия.

– ИИ – это искусственный интеллект.

– А у меня есть знакомый – робот один. Хорошо кофе варит… Так вот, его Иван Иваныч зовут.

Лейтенант Лера поджала губы.

– Ну и что? Скажете, лучше меня варит?

– У него голова квадратная, – поспешил сменить тему майор. – Не квадратная даже – прямоугольная… Там размещается ИИ? Что он собой представляет? Можно ли считать, что он устроен как модель человеческого мозга, хотя и сильно упрощенная?

Вопросы Чистова отозвались многократным эхом. Кому они были поставлены – Лере? Себе самому?

Лера сочла нужным откликнуться. Она выразила ИИ свое полное недоверие и нелюбовь – в точных, хотя и категорических фразах. И для этого девушке-лейтенанту хватило своего собственного интеллекта. Она вообще-то отвергает всё искусственное. Лера девица что надо, но… Слишком много внимания уделяет, на мой взгляд, майору. Слишком много. Майору же всё это не нужно.

А мне, например, нужно, только вот… М-да…

– Ты бы в кино ее сводил, что ли, – сказал мне однажды Чистов. – Мается ведь девка!

Я пригласил было, а она ответила, что привыкла смотреть фильмы по телевизору.

Однажды майор заметил:

– Временами меня пугает ее консерватизм.

Без всякой связи с предыдущим заметил – в том смысле, что перед этим была тишина. Мы, короче говоря, за своими столами молча сидели. Майор вопросительно посмотрел на меня.

– Меня тоже… – произнес я неуверенно. – Пугает.

На самом деле ничего меня не пугало – даже скелеты. Что уж говорить о консерватизме.

Свой вопрос о том, что такое ИИ, Чистов повторил на следующий день, появившись в квартире на Бармалеевой. Завязалось обсуждение, и беседа вылилась в замечательный, на мой взгляд, протокол. Один из лучших оформленных мной.

Из материалов дела. Протокол допроса свидетелей Григория Максимовича Литвина и Галины Петровны Литвиной. (Дело № 2406. Т. 1. С. 96–99) Квартира Литвиных. Гостиная. На полу персидский (предположительно) ковер. На подоконнике цветы. ЧИСТОВ. Вы, Григорий Максимович, работаете в Центре искусственного интеллекта? ЛИТВИН (задумчиво) . Работал… ЧИСТОВ. А что, уже – нет? ЛИТВИНА. Он каждую свободную минуту работает, только теперь – дома. У Григория Максимовича для творческого труда всё имелось. Всё – кроме времени. Сейчас, когда он больше не должен посещать Центр, у него появилось и время. ЧИСТОВ. Творческий труд… Поэтично. Что вы под этим понимаете? Литвин подходит к окну и минуту-две молча смотрит на улицу. ЛИТВИН. Галя имеет в виду мои занятия искусственным интеллектом. На самом же деле прежде всего мне приходится заниматься интеллектом естественным – там решение всех задач. ЛИТВИНА (торжественно) . Он строит ИИ по образцу естественного, понимаете? ЧИСТОВ. Понимаю. Получается, всего-то дел – перенести из одного в другое. ЛИТВИН. Вопрос только в одном: мы не знаем, что переносить. Точнее, очень плохо знаем. ЛИТВИНА. Ну, Гриш, ты совсем-то уж не прибедняйся. Твои открытия тянут на Нобелевку. ЛИТВИН. Тянут-потянут – вытянуть не могут… Ну, кое-что мы здесь тоже способны изобразить. ЧИСТОВ. Страшно интересно! Начните с того, что изобразили лично вы. ЛИТВИН. Ох… Это такие материи, излагать которые затруднительно. Пусть Галя начнет… ЛИТВИНА. Я? Но учти, что я всё предельно упрощаю! ЧИСТОВ (задумавшись) . Да, упрощайте. И по возможности – предельно. ЛИТВИНА. Ну ладно… Так вот: человеческая память – это комбинация нейронов. Каждая травинка, птица, слово, забор – да что угодно! – оставляет в мозгу свою комбинацию нейронов – это ясно? ЧИСТОВ. Ясно. (Подумав.) Но не очень… ЛИТВИН. Определенные, скажем так, объекты отражаются в соответствующих нейронных связях. Возникает естественная мысль: а нельзя ли создать отражение в противоположном направлении? ЧИСТОВ. То есть, так, чтобы по комбинации нейронов восстановить воспоминание? ЛИТВИН (подойдя к висящему на стене зеркалу) . Вот именно! Друг друга отражают зеркала, взаимно искажая отраженья. ЧИСТОВ. Хорошо сказано! Сами придумали? ЛИТВИН. Георгий Ива́нов. Эти строки натолкнули меня на мысль рыть тоннель с двух сторон. Идти от комбинации нейронов к воспоминаниям, но одновременно – от воспоминаний к нейронам. ЛИТВИНА. На этом, собственно, основана Гришина программа конвертации нейронов. Совершенно уникальная! Гениальная программа! ЛИТВИН. Ну, это некоторое, скажем, преувеличение. Многие важные задачи она всё еще не способна решить. ЧИСТОВ. Самокритично. ЛИТВИНА. Но никто же еще не сделал ничего подобного! ЧИСТОВ. Какой он все-таки скромный человек! ЛИТВИН. Сейчас я покажу вам одну картинку… Сейчас… (Роется в портфеле.) Носишь тут массу ненужного… Есть! (Достает листок с каким-то изображением.) Что вы здесь видите? Называйте, не стесняйтесь! ЧИСТОВ. Помещение… Комната. Мутновато как-то… Ковер на стене… ЛИТВИН. Так, ковер. Что еще видите? ЧИСТОВ. Стол прямоугольный по центру, на нем скатерть. ЛИТВИНА. Мы тоже думали сначала, что скатерть. Оказалось – клеенка. ЛИТВИН. Что еще видите? ЧИСТОВ. На столе – самовар. Кровать у стены. На заднем плане – открытое окно, выходит в сад. В окне – видимо, ствол засохшего дерева. Допустим, яблони. ЛИТВИН. Груши – но это неважно… Картинка, которую вы держите в руках, – это то, что удалось считать в мозгу пациента. То, что является у нас, так сказать, объективным, ни от чьего сознания не зависящим. ЛИТВИНА. А вот – фотография этого места. По ней мы проверяем свою реконструкцию пространства. Похоже? ЧИСТОВ (с некоторым сомнением) . Ну, если не придираться… Ну, похоже. ЛИТВИНА. А потом мы изображение корректируем – на основании архивных материалов, изданий, пленок. Сейчас у вас в руках первоначальный вариант реконструкции, а вот – окончательный (протягивает майору другой листок) . ЧИСТОВ. Вот здесь похоже… Здорово! А если речь не о предметах? ЛИТВИНА. То есть? ЧИСТОВ. Ну, например, об идеях. ЛИТВИН. Помочь может, скажем, аудиофайл с показаниями самого пациента. Вот, к нашей картинке… Сейчас, минутку… (Достает из портфеля флеш.) Пациент описывает то, что демонстрировало его сознание, когда мы сканировали его мозг. Мы добавляем эти детали к тому, что уже выловил наш томограф. Яркий пример – Иван Семенович Кузин, жил в поселке Горячий Ключ. Там же, можно сказать, и умер. Вот, слушайте. Включает аудиофайл. Во время его звучания жестами, где можно, иллюстрирует описываемое Кузиным. Сам я, короче, с юг'а России, с Краснодарског'о края, оттуда я, как г'оворится, родом, у нас там изба была внушительная, ну, капитальная, одним словом, но нас там и жило дохрена, простите на г'рубом слове, ведь я ту избу до сих пор как вас вижу, сколько зим в ней просидел безвылазно, потому как зимой куда пойдешь, сидишь, таращ'щисся на стены, на узоры на ковре, лежишь на кровати, пальцами по ним водишь, чувствуешь – мохнаты, отец, короче, ковер с Германии привез, трофейный, ковер этот его под ваг'он потянул, ког'да на эшелон г'рузились, сам не знает, как выскочил, вот такие узоры в его жизни, а на ковре они, короче, вроде ромбов, только чуть скруг'ленные, а еще стол длинный, с клеенкой, она тоже вся, понимаешь, в ромбах, но прямых, а на столе – самовар, весь блещит, мы с сестрой ег'о тертым, значит, кирпичом начищали, на нем, это самое, вмятина была, батя за матерью г'онялся, нож метнул, а нож ручкой в самовар – бам! – г'лухо так, поскольку самовар только наполнили, а вот получилась непредвиденно вмятина, пьяный был, что с нег'о возьмешь, он и за мной так раз г'онялся, раз вынес окно, г'оловой вперед как бык попер, так всю раму и вынес, только стёкла посыпались, сам же и вставлял потом, ког'да проспался, а мы ночь в холодной избе куковали, то есть, мы окно оддялом обвязали, но всё равно же холодно, а потом я болел, лежал и смотрел на засохшую г'рушу в окне, а мать г'оворила отцу: Вань, а Вань, спили ту г'рушу, зачем она здеся такая, а, Вань, красота такая зачем, а он г'оворит, что, короче, лаком ее вскроет и установит умывальник с зеркалом, как, типа, на подставку, потому что ему бриться, видите ли, в избе темно, ну, мать ег'о боялась, лебедила перед ним, а я в тринадцать лет в ремеслуху ушел, и мать вскоре умерла, если, конечно, он ее втихаря не прибил, а сам тог'да запил, всё с дома вынес, попродавал нахрен, пришел через г'од ко мне на занятия, мы с коллективом как раз рéзьбы навинчивали, дай мне, г'оворит, деньг'у какую-нибудь, пойду ог'ненной воды хлопну, а я стою, холоден, как автомат, хватит, г'оворю, что ты мать хлопнул, и с тех пор его больше не видел, вот так, понимаешь, меня с отцом разлучила жисть. ЛИТВИН (выключив запись) . Вот так. ЛИТВИНА. Что важно – рассказ Кузина еще раз подтвердил расшифровку машиной нейронных связей. ЧИСТОВ (недоверчиво) . Даже не верится… ЛИТВИН. А напрасно! Смотрите на экран ноута: готовый, так сказать, видеопродукт. Здесь совмещены две версии одного эпизода – рассказ Кузина и то, что мы в его голове сканировали. Видите: вот кровать, вот стол, вот самовар. А вот – клеенка. Блестит. Мы использовали несколько программ. Что-то прояснили, что-то дорисовали. Есть программа, которая объединяет предметы в одном пространстве, замыкает, что ли, это пространство. Стирает внутри него швы. И вот он, сюжет об избе, готов. Взят в самом буквальном смысле из головы. ЧИСТОВ. Вы хотите сказать, что можете засунуть в свою машину любую голову – и прочитать все мысли? ЛИТВИН. Нет, этого мы пока не можем. Я ведь говорил вам, что сейчас мы работаем над тем, чтобы фиксировать воспоминания. ЛИТВИНА. Но когда-нибудь прочтем и мысли. Вы, как сотрудник силовых структур, должны прыгать от радости. ЧИСТОВ. При моем весе это не так-то просто… И что вы потом с этим, э-э-э, продуктом будете делать? ЛИТВИНА. Составлять банк воспоминаний – на случай, ха-ха, если у кого нет своих. На самом деле это не смешно: их нет у многих. ЧИСТОВ. Например? ЛИТВИН. Например, у нашего Иван Иваныча. Сейчас по моему хлопку он появится… (Хлопает.) Иван Иваныч, дорогой, поговори с нами в духе твоего родственника Кузина. БАРМАЛЕЕВ. Здрасьте, друззя, насилу смог' подзарядицца. Всё оттог'о, шо днем. А надо – утром. Утрення зарядка – она луччая. ЧИСТОВ. А вечером что, ток плохой? БАРМАЛЕЕВ (уклончиво) . Скажем так: переменный. ЛИТВИНА. Так что же помешало утренней зарядке? БАРМАЛЕЕВ. Срочное задание: г'енерировал ответы на вопросы. ЛИТВИН. Их журнал прислал – «Наука и жизнь». ЛИТВИНА. Иди, поглажу тебя по головке. Вот так… ЧИСТОВ. Сгенерировали, Иван Иваныч? БАРМАЛЕЕВ. Пять страниц. Еси не фатит, еще напишу. ЛИТВИН. Фатит. ЧИСТОВ. Хвакт. А вот у меня есть вопрос к Иван Иванычу. Позволите, Иван Иваныч? БАРМАЛЕЕВ. Да мы, как г'оворится, што? Наше дело искусственное, хоть и интеллектуальное: прикажет начальство – ответим. Не прикажет… ЛИТВИНА. Бог с тобой, Иван Иваныч, отвечай, конечно. Спрашивайте, майор! ЧИСТОВ. А скажите-ка, любезный Иван Иваныч, не фиксировали ли вы каких-либо угроз в адрес покойного Георгия Максимовича? БАРМАЛЕЕВ. Г'риг'ория Максимовича? ЧИСТОВ. Ну при чем здесь Григорий? Нас с вами интересует покойник, точнее, тот, кем он был до своего упокоения. Получал он при жизни угрозы? БАРМАЛЕЕВ. Уг'роз – не получал. А так – получал. Один раз позвонили, он открыл – и получил, как потом сказал, по полной прог'рамме. Синяк на половину, как г'оворится, лица. ЧИСТОВ. И кто же его так разукрасил? Неизвестно? БАРМАЛЕЕВ. Почему неизвестно? Известно! Я ихние г'олоса, это самое… идентифицировал. Они с маг'áзина снизу. 18 июня, 10:00

В то утро Бармалеев был при параде – в красной футболке с портретом Пола Маккартни – и говорил с сильным английским акцентом. Робот лихо прошелся по комнате и повернулся к майору.

– Мние хотшется длиа вас спеть, – нараспев произнес Иван Иваныч.

Галантно раскланявшись, он исполнил песню «Yesterday». Мог бы поставить битловскую запись, но предпочел петь сам под минусовку. Не сказать, чтобы это было лучшим исполнением (взять хоть бы раскатистое «р»), но ведь не в этом дело. Когда стихли аплодисменты, на лбу исполнителя началось мелькание огней, что отражало работу искусственного интеллекта и придало Иван Иванычу вид новогодней елки. Все улыбались.

– Я записать, что-о это есть смешьно, – объявил Иван Иваныч.

Майору Чистову сообщили, что все вызывающие улыбку случаи Бармалеевым записываются и складываются в папку «Юмор». Всё дело в том, что машине до сих пор не удается объяснить, что это такое. Робот умеет хвалить, ругать (в том числе матом), выражать крайнюю степень презрения, устраивать истерику, держаться холодно и много чего еще. Он не умеет одного: шутить. Иван Иваныч знает, чтоюмор предполагает обнаружение противоречий в окружающем мире, но шутить не может.

Демонстрируя это майору, Литвин дал машине задание. Он предложил ей три элемента для построения шутки: корова, береза, яблоки. Яростное свечение во лбу робота.

На выходе – вариант первый: корова бросается яблоками в других коров. Здесь же следует оговорка Иван Иваныча, что ввиду строения копыт действие это вряд ли осуществимо. Никому еще не удавалось взять яблоко копытом. Эта оговорка была повторена и в следующих вариантах.

Вариант второй изображает корову, поедающую яблоки. Слева от нее пять спелых блестящих яблок, справа – пять огрызков. Корова же, подперев голову копытом, находится как бы в раздумьях, стоит ли есть оставшиеся яблоки.

Если в первых двух вариантах береза присутствует в качестве фона, то в третьем варианте дерево – в гуще событий: корова пилит березу, поясняя на камеру, что занимается заготовкой дров. На оба рога наколото по яблоку. В углу кадра помещается горка огрызков. Внезапно корову арестовывает полиция, подозревая животное в скрытой рекламе некоего производителя бытовой техники.

После каждого из вариантов Иван Иваныч заливисто смеялся. Но только он. В каждом из случаев им, как ему казалось, были обнаружены противоречия в окружающем мире.

– Не смешно, – коротко отозвался Литвин и предложил свою версию.

Корова лезет на березу. Ее спрашивают, зачем она это делает. Яблочек захотелось, признаётся корова. Удивляясь глупости коровы, ей указывают на то, что яблоки на березах – не растут. А у меня с собой, отвечает корова.

Весь в огнях, Иван Иваныч протяжно посмотрел на Литвина:

– Это – смешьно?

– В какой-то степени. Это старый анекдот.

– Главное противоречие ест в том, что она всио равно не может взять яблоко копытом, так?

– Видите ли, – посмотрев на свои ногти, начал было Литвин, но тут Иван Иваныч неожиданно отключился.

Выяснилось, что Бармалееву срочно требуется зарядка. Слишком много энергии у него ушло на сочинение несмешных историй. Еще больше – на понимание того, как сочинять смешные, каковое (понимание), однако, так и не пришло.

Майор Чистов тяжело спустился в магазин. Его давил груз полученной информации. Он поднял с корточек Болека и Лёлека и предложил им зайти в помещение. Порекомендовал повесить табличку «Закрыто», что входило в явное противоречие с магическими цифрами 24/7. Ни Болек, ни Лёлек, однако, об этом даже не вспомнили. По виду Чистова они определили, что речь идет о чем-то более важном. Чистов же в уме зарегистрировал, что оба парня встревожены.

Майор сел в кресло у кассы. Кресло единственное, зато крутящееся – этого он в прошлый раз почему-то не заметил. Чистов смотрел на собеседников. Потенциальных собеседников, потому что беседа всё не начиналась.

Первым не выдержал Болек.

– Зачем так молчишь, начальник? В лицо смотришь и молчишь, да? Скажи прямо, что ми сделали?

– Что вы сделали? – Майор снял с полки банку маринованных огурцов и, приложив усилие, открыл ее. На мгновение всем стало очевидно, что ответ лежит на дне банки. – Вы зачем Литвину по лицу дали?

– Кто дал – ми дали?

– Вы дали. Хватит мне на мозги срать – есть свидетель. Вилку мне!

Появилась вилка. Чистов наколол на нее огурец и медленно поднес ко рту. Назвал его своим зеленым другом. Подмигнул огурцу. Всем своим видом показал, что ждет его огуречных признаний. Наколотый огурец сник и вроде бы созрел для дачи показаний. Маленький, скрюченный. А может, не созрел, и готовность к сотрудничеству – одна лишь видимость. Взгляд майора плавно переместился на Мультяшкиных.

– Я ваши фотки уже всему кварталу показал. Говорю же, есть свидетель.

– Кто свидетель – этот, да? – Болек с усмешкой показал на огурец.

– Этот – обвиняемый.

Чистов отправил огурец в рот целиком. Раздался громкий хруст. Звук, конечно, не такой сочный, как у свежих огурцов, но и маринованные иногда способны хрустнуть как следует… Откуда-то из глубин организма поднялась отрыжка. Пройдя мощной волной по пищеводу, она потеряла силу и вышла с тихим шипением. Майор прислушивался к звукам в своем теле, особенно – к внутреннему голосу. Баритон, переходящий в бас. Иногда – лирический тенор. Когда волнуется – фальцет.

– Так… – Полицейский достал телефон и набрал номер. – А свободны ли сейчас автозак и конвойные? А когда будут? Хорошо, позвоню через полчаса.

Лёлек и Болек были озабочены по-настоящему. Хотели бы, чтобы машина не приезжала. И конвойные чтобы тоже не приезжали, да? Обещали кое-что рассказать.

Чистов предложил им начать не раскачиваясь. Рукоприкладство – было? Был, спрашивается, инцидент или нет?

– Слушай сюда, начальник: рукоприкладство – было. Можно сказать, случилось, да? Но инцидента – не было.

Словоинцидент Болек произносил уважительно, но с трудом – и понимал его немного по-своему. Дали Гоше Литвину пару раз по лицу, но до инцидента не дошло.

– Не дошло, – подтвердил Лёлек. – Дошло позже.

Облизав губы, он повторил загадочное слово по слогам. Три звонких слога, как удары по ксилофону; оставалось лишь разобраться с количествомн .

Одобрительно кивая, Чистов ел второй огурец и внимательно слушал, как его собеседники наперебой рассказывали о случившемся. Первый мордобой был связан с жалобами Гриши Литвина на магазин. Второй же – случился по причине куда более деликатной… Болек сделал несколько неприличных движений, и Лёлек захохотал. Вот из-за этого и возник инцидент – с кровью из носа и синяком под глазом.

Скупые, но энергичные слова Болека обрисовали финансово-эротическую жизнь дома, в общих чертах Чистову уже известную. Лёлек и Болек, подобно Литвину, клиенты Жанны, но они ей всегда платят. Иногда деньгами, иногда продуктами, но – платят, да? А вот Гоша Литвин платил не всегда.

Получается, что работники круглосуточного заведения конфликтовали с обоими братьями. Чистов открыл банку пива и показал, что пьет за рассказчиков. Что внимательно слушает.

Лёлек вздохнул. Жанна обратилась к ним с просьбой помочь ей взыскать долг.Взыскать? Майор сделал первый большой глоток. Так и сказала? Нет, сказала:стрясти . Вероятно, это выражение Лёлек и Болек поняли слишком буквально: второе боестолкновение оказалось, к сожалению, настоящим инцидентом. Впрочем, цель была достигнута: деньги Жанне Литвин вернул.

Допив пиво, Чистов смял банку и бросил ее в корзину. Поднял глаза на стоящую перед ним пару.

– С 12:00 до 13:00 в день преступления – где был каждый из вас?

Небогатая мимика обоих Мультяшкиных отразила усиленное припоминание. Болек был в банке. Майор поинтересовался, с крышкой ли банка. Болек: какая банка? Та, в которой был Болек. Лёлек хихикнул. Болек оставался серьезен. Был даже возмущен. Слегка.

– Какая, блин, крышка – это Сбербанка… Ходил за кредитом, да?

Лёлек его успокоил, сказав, что это шутка. Шутка? Тогда, как говорится, другое дело. Можно и посмеяться.

Все засмеялись. Представили себе Болека в банке, да еще, значит, без крышки, ха-ха! Зато у Лёлека алиби нет, и это не смешно. Показал, что безвыходно находился в магазине. Кто это, интересно, подтвердит? Людей в тот день было мало, и все незнакомые. Нет таких покупателей, чтобы подтвердили неотлучное присутствие Лёлека в магазине в течение часа. Кто, спрашивается, будет час торчать в маленьком магазине? Их магазин называется24/7, а неДольче/Габбана .

Между тем, чтобы убить человека, много времени не требуется. Всего-то и нужно было, что подняться на второй этаж… А затем спуститься. Это две-три минуты.

– Ты понимаешь, чмо, что для такого убийства достаточно двух-трех минут!? – с неожиданной горячностью крикнул майор в лицо Лёлеку.

Подумав, Чистов обвинил Мультяшкиных в том, что они самочинно присвоили себе функции коллекторов. Догадываясь, что равноправной полемики не получится, собеседники предпочли согласиться. Да – функции коллекторов, да – самочинно присвоили, так что выглядят теперь как последние, понимаешь, самочинцы. Готовы искупить, предоставить информацию… Предоставить, это самое, что-нибудь покушать, да?

– Не нужно мне от тебя покушать, а что взял огурцы и пиво – это так, минутная слабость. Не очень-то возносись.

– Почему, брат, нас подозреваешь – что, ми как убийцы какие-нибудь, да?

– А как же вас, спрашивается, не подозревать? Физиономии вон какие…

– Какие?

– Уголовно-процессуальные.

Мультяшкины как по команде посмотрели в висящее у входа в подсобку зеркало. Возразить по сути им было нечего.

– Почему тогда не пишешь протокол?

Долгая пауза.

– А мне пока так сподручнее. Как только наберется достаточно материала, приеду вас обоих паковать. Будет тебе тогда и протокол, всё будет. Вас же оставляю пока в подвешенном состоянии.

– Что же нам делать в таком именно вот состоянии?

– В таком состоянии можно только висеть. Просто висеть – больше ничего.

Конец дня майор Чистов провел в управлении. Полусидел? Полулежал? Голова его покоилась на руках, а руки(опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление) – на столе.

Было около десяти вечера, но в белую ночь об этом никто не догадывался. Его разбудил старый массивный телефон, стоявший на углу стола. Чистов давно пользовался мобильником, но этот аппарат продолжал стоять на его столе, потому что находился на балансе учреждения. Им пользовался только подполковник Гущин, когда хотел подчеркнуть деловой характер разговора.

Звонил действительно Гущин. Он спросил Чистова о ходе следствия и напомнил, что время не безгранично. Чистов ответил, что это вопрос философский, на что Гущин призвал Чистова не компостировать ему мозги. На самом деле он выразился гораздо энергичнее, отчего майор окончательно проснулся. Он приготовился было дать подробные объяснения, но в трубке уже звучали короткие гудки: это было всё, что имел сказать подполковник.

Вернувшись домой, Чистов включил ноутбук Литвина. Последние дни он всюду носил его с собой и включал каждую свободную минуту. Наугад входил в одну из папок, и все они были в высшей степени интересны. Сейчас он открыл папку «Пробелы». В отличие от других папок, в ней не было записанных воспоминаний. Там были файлы, содержащие научные заметки. Текст сопровождали комментарии; судя по обращению в них к Георгию, автором комментариев был Григорий. Из этого (Чистов почувствовал, как у него начинают чесаться мозги) следовало, что сама работа принадлежала Георгию. Курсор остановился на файле «Методика исследования». Файл значился как не подлежащий изменению. В общении с текстом это заведомо отводило майору Чистову пассивную роль. Строки заплясали в его глазах – и он снова заснул. Проснувшись, ощутил щекой квадратики клавиатуры. Протер глаза, подошел к умывальнику и открыл воду. В зеркале увидел свое опухшее лицо с отпечатками клавиш на щеке. Умылся, вытер лицо салфеткой и снова сел за стол.

Методика исследования. Независимо от запрета майору и в голову не приходило вносить в текст какие-либо изменения. Он уже закрыл было файл, но что-то в пляшущих строках привлекло его внимание. Возможно, это было повторяющееся словопробелы . По аналогии с печатным текстом, Георгий Литвин делил действительность насодержательную часть ипробелы . Содержательная часть подразумевала события, а пробелы, соответственно, – отсутствие событий.

Представим себе непрерывный текст – такой же непрерывный, как само бытие. Описывая утро, такой текст не пропускает ни одного действия. Перечислим их кратко:

1) Звонок будильника;

2) Посещение туалета по малой и / или большой нужде;

3) Посещение ванной – если она, конечно, не совмещена с туалетом (чистка зубов, умывание с возможной чисткой носа);

4) Одевание (если действующее лицо пользуется пижамой, то и предварительное раздевание);

5) Поджаривание яичницы (шипение и сейсмические явления на сковороде);

6) Заваривание чая / приготовление кофе;

7) Принятие пищи (смешение красок: растекшийся на тарелке желток плюс красный соус);

8) Беседа за столом с женой / мужем, возможный скандал;

9) Звонок по телефону (начальник / подчиненный, шофер, любовница / любовник и т. д.);

10) Одевание в прихожей (летом – только обувание);

11) Поцелуй / проклятие в дверях.

Из перечисленных пунктов абсолютно всех касаются номера 2, 3, 4, 7 и 10. При этом в описании утра пункты 2, 3, 4, 10 обычно не упоминаются. Почти все остальные пункты могут также остаться неупомянутыми. Наверняка будет отмечен лишь звонок по телефону и скандал. Такие вещи, как правило, являются началом – а значит, составной частью – событий. Всё остальное мы отнесем к пробелам (Leerstellen, как сказал бы Вольфганг Изер). Иными словами, ни одно, даже самое подробное, повествование не описывает жизнь сплошняком. Оно опускаетобщие места как само собой разумеющееся. Как работу сердца или легких, без которой, понятно, никаких дальнейших действий не предвидится.

Пробелы, таким образом, отделяют одно событие от другого, но сами, не будучи событиями, значения вроде бы не имеют – служат чем-то вроде буфера. Между тем сам автор статьи не считал их положение столь уж сиротским. Он находил, что пробелы имеют не меньшее значение, чем содержательная часть, потому что исход самой важной встречи запросто может определиться тем, имел ли ее участник утром стул.

Конечно, это только схема, которую можно распространить на жизнь не только отдельного человека, но и народа. То есть – не только на малую историю, но и на историю как таковую. Учебники охотно информируют о революциях, войнах, землетрясениях и т. п. Но жизнь, не тронутую катаклизмами, они описывают крайне редко. Никто не помнит ее красок и запахов. А между тем именноэта жизнь нас воспитывает, именно она является нормой.

«К чему я всё это говорю? – пишет исследователь в завершение статьи. – Пытаясь очеловечить нашего Иван Иваныча, мы вкладывали в него лишь знания о событиях и – забывали о пробелах. То, что мы потерпели неудачу, может быть следствием именно этого. Я всё больше прихожу к мысли, что в формировании человека основными являются как раз пробелы, то есть – нормальное, „невидимое“ состояние вещей. Всё нужно делать по-другому. Всё – ровно наоборот».

19 июня, 10:00

– Всё наоборот – это как? – спрашивал себя майор Чистов, шагая наутро по Бармалеевой улице. – Рассказывать об одних лишь пробелах?

– Это что же такое, – спросил у открывшей ему дверь Жанны, – жизнь как сплошной пробел?

Жанна положила ему палец на губы и перешла наты .

– Уважаемый Каспар, во-первых, не кричи так, а во-вторых – пробел не может быть сплошным. Как и пунктир.

– Да не может быть жизнь пунктиром, понимаешь? Потому что пунктиром обозначают что-то предполагаемое! Нереальное почти!

– Так она и есть нереальна – жизнь-то! И прекрати этот ор.

– Хочу кричать и буду! – огрызнулся Чистов.

Жанна внезапно обнаружила характер. В первое посещение она показалась Чистову покладистой, готовой растечься по всей доступной поверхности или, наоборот, немедленно принять форму предложенного сосуда. А тут вскинулась, повела плечом и негромко зачастила:

– Смотри, какой нахал, приперся ко мне и мне же делает замечания, нет, ну это уже беспредел, хуже милицейских субботников, ну честное слово! Или ты ко мне так подъезжаешь на предмет субботы, которая завтра, только учти – бесплатный вариант не проходит, потому что…

– Отставить!

Чистов сказал это беззлобно, почти дружески, поскольку в Жанниной болтовне не слышал ожесточения, и она, действительно, прекратила свое сообщение так же легко, как начала.

– Знаешь… – Он заговорил тихо и доверительно. – Я ведь за последние дни несколько раз скелеты видал. Стою, беседую с кем-то – человек как человек, а присмотришься – скелет. Я потерял мысль…

– Скелеты.

– Нет, пробелы.

Майор рассказал Жанне о людях, чья жизнь состояла из малых событий – даже и не событий уже, а самых что ни на есть пробелов. Ему неудивительно, что эти люди счастливы: у них нет событий. Жанна засомневалась в том, что такое бывает. Засомневалась, закурила. А кроме того, без событий – это же так скучно… Когда почти уже уверилась, что общение их будет носить отвлеченно-философский характер, майор резко сменил тон:

– Ты зачем торгашей на Георгия натравила?

– Кто такое говорит?

– Они и говорят.

Жанна замахала руками у самого носа майора. Вдохнув, оторвалась на мгновение от пола.

– Ложь, ложь, ложь – без конца и без края: посмотри на них, на эти жуткие рожи. Нет, зайди к ним в магазин и посмотри! – указательный палец направлен вниз, обозначая то ли первый этаж, то ли преисподнюю.

Майор спокоен.

– Заходил и смотрел. Ты просила их стрясти деньги с гостя из Сочи?

Усталый взгляд Жанны:

– Ну, допустим, просила – и что из этого следует?

Жанна полезла в шкаф, достала бутылку виски и с глухим стуком поставила ее на стол. Было в этом что-то вызывающее. Стаканы тоже прозвучали, но заметно тише. Даже снятую с полки коробку конфет ей удалось распечатать с артиллерийским треском. Это было необычное, какое-то даже грозное угощение. С некоторой электризацией воздуха, но – угощение. Чистов подумал, что Жанна, должно быть, сейчас в чем-нибудь призна́ется.

– Каспар… Разлей, что ли. – Рука Жанны пролетела над горлышком бутылки, едва его не задев.

Чокнулись. Выпили. Съели по конфете.

– Значит, всё, что сказали торгаши, правда?

– Правда. – Жанна надкусила вторую конфету и держала ее двумя пальцами. – Ну, раз они меня заложили, я скажу еще одну правду. Один из них был здесь в 12:30 в день убийства. Он зашел к Литвиным и почти сразу вышел.

Майор достал из папки пачку фотографий. Найдя нужную, остальные бросил на стол.

– Этот?

– Да.

Это был Лёлек. Чистов плеснул еще виски в стаканы.

Полуулыбка Жанны:

– За окончание дела?

– Пусть сначала признается.

Чистов ничем не обнаружил своей радости. Да он, кажется, и не был рад. Всё оказалось просто и глупо. Не такого калибра событий ждал он от Бармалеевой улицы. Банальная мокруха с вероятным ограблением. Деловито собрал фотографии в пачку и постучал пальцами по столу.

– Подожди. Покажи-ка мне эту фотку. – Жанна рассматривала фотографию, слизывая с кончиков пальцев шоколад. – Не люблю покойников. Какой он… голый.

– Так ведь морг, матушка. Ты, что ли, раньше его голым не видела?

– Я обоих голыми видела. И могу тебе между нами сказать… – Жанна глотнула виски и закурила. – Нет, чертовщина какая-то…

– Я знаю, что ты можешь сказать. – Майор вытащил из рук Жанны фотографию. – Только меня эти, э-э-э, подробности не интересуют.

Жанна потушила сигарету. Этот окурок был вдвое длиннее остальных.

– Каспар… Я могу тебе сказать, что это не Гоша.

Майор Чистов помолчал.

– А кто?

– Гриша, конечно. Других близнецов в этой квартире нет.

Чистов смотрел на Жанну, ожидая, что она сейчас рассмеется. Но Жанна не рассмеялась. Она снова взяла фотографию и показала на темное пятно под пупом. Темное и большое. Это была разросшаяся родинка.

Чистов держался как тот, кто никогда не удивляется. Кроме того, он всё еще не исключал розыгрыша. Нужен был успокоительный жест, и майор помассировал себе шею. Жест возвращал происходящее в русло реальности. На каком основании Жанна считает, что это пятно было у Гриши? На том, что она проходила по его контуру пальцем. Иногда языком… Жанна показала язык, и это почему-то убедило Чистова в ее правоте.

Майор резко встал и, не пряча фотографии в портфель, двинулся к выходу. Через минуту он уже сидел за столом в соседней квартире. Рядом с ним, вытирая руки о фартук, примостилась Галина. Григорий (?), полуприсев на подоконник, сосредоточенно смотрел в окно. Его позу майор находил неудобной и совершенно неестественной.

– Так, уважаемый, в окна не смотрят, – проинформировал он Литвина. – Лишитесь шейных позвонков.

– Да? А как советуете смотреть?

Майор не ответил, и долгое время все молчали.

– Я могу вас попросить расстегнуть рубашку? – тихо спросил Чистов.

– Неожиданно, – так же тихо отозвался Литвин. – Это как-то связано с окном?

– Что вы хотите там увидеть? – спросила Галина.

– Родинку. Точнее, ее отсутствие…

Оторвавшись от подоконника, сзади к ней подошел Литвин и положил руки на плечи.

– Мы не будем доигрывать эту партию до конца, верно? Особенно если хотим, чтобы в дальнейшем майор нам верил.

Руки Литвина перекочевали на плечи майора. Запрокинув голову, Чистов смотрел на оставшегося близнеца: вовремя же он вспомнил про веру… Литвин понимающе кивнул.

– Мы хотели вам всё рассказать, но…

– Но? – Майор достал из портфеля диктофон.

Георгий (это был он) пожал плечами.

– Но – не рассказали.

Из материалов дела. Протокол допроса свидетелей Г. М. Литвина и Г. П. Литвиной. (Дело № 2406. Т. 2. С. 50–52) ЧИСТОВ. Пожалуйста, представьтесь: сейчас это принципиально. (Кивает Литвиной.) ЛИТВИНА. Литвина Галина Петровна. ЧИСТОВ. Год и место, э-э-э, рождения? ЛИТВИНА. 1985-й, Сочи. ЧИСТОВ. Теперь вы, Георгий Максимович. Могу я вас так теперь называть? ЛИТВИН. Можете, если хотите. (После паузы, без выражения.) Литвин Георгий Максимович. 1987-й, Туапсе. ЧИСТОВ. 1987-й, Туапсе. Принято. Григорий Максимович – 1985-й, Сочи. Вы – братья-близнецы, верно? ЛИТВИН, ЛИТВИНА. Верно. ЧИСТОВ. Переходим в область загадочного. (Литвину.) У вашей мамы были трудные роды: женщина рожала два года и в разных городах… Если, конечно, верить документам… Как вы внесли изменения в паспорт? ЛИТВИН. Всё произошло неожиданно. Я потерял паспорт. Когда мне оформляли новый, я зачем-то вписал в заявление и новые данные. Глупость, конечно… ЛИТВИНА (улыбаясь) . А по-моему, логично. Зачем, спрашивается, в новый паспорт вписывать старые данные? ЧИСТОВ. Я правильно понимаю: новый паспорт вам выдали всего лишь на основании ваших слов? ЛИТВИН. Нет. Они всё проверили по электронной базе данных. Причем в моем присутствии. ЧИСТОВ. И что они там увидели? ЛИТВИН. Не знаю. Только в итоге прошел мой вариант. ЛИТВИНА. Просто, может быть, решили, что человеку вроде Гоши больше соответствует Туапсе. ЧИСТОВ. Но зачем? Зачем вам это было нужно? ЛИТВИН. Я же вам говорил, что один из братьев не хотел быть близнецом. ЛИТВИНА (показывая на Георгия) . И этим братом был он, Гоша. Делал всё, чтобы их с Гришей не видели вместе. Когда их одевали в одинаковые куртки… ЧИСТОВ. Да-да, в курсе: Гоша надевал ее наизнанку. ЛИТВИН. Ну, это было всего один раз. ЛИТВИНА. А майор запомнил. ЧИСТОВ. Я всегда запоминаю примечательные факты. ЛИТВИНА. Вот видите! Всё объясняется очень просто. ЧИСТОВ. Не всё. Есть таинственное превращение Георгия в Григория. ЛИТВИНА. Ничего таинственного. Когда я обнаружила Гришино тело, первым делом позвонила Гоше. Ну, то есть, нынешнему Грише… А Гриша, то есть Гоша… ЛИТВИН. Я сказал Гале: никуда не звони, пока я не приду. И ничего не трогай. ЛИТВИНА. Хотя я уже трогала. Пыталась вернуть Гришу к жизни. Била его по щекам… Шлепки были какими-то оглушительными. Не шлепки даже… Это было, как будто в воду падало крупное тело. Я до сих пор их слышу… ЧИСТОВ. Почему вы запретили Галине Петровне звонить? ЛИТВИН. Не звонить: я посоветовал ей не торопиться. Галя была вне себя, и я не знал, что там точно произошло. Она могла черт знает чего наговорить. ЧИСТОВ. Я всё продолжаю ждать вашего адвоката, который скажет мне, где вы были с двенадцати до тринадцати. ЛИТВИН. Если честно, у меня нет адвоката… ЧИСТОВ. Тогда нам нечего ждать. Адресую вопрос вам: где вас застал звонок Галины Петровны? ЛИТВИН. На Подрезовой улице. ЧИСТОВ. В трех минутах от дома! Что вы там делали? ЛИТВИНА. Я с утра попросила его зарядить картриджи. ЧИСТОВ. Когда вам пришла в голову мысль назваться Григорием? ЛИТВИН. Это произошло случайно. Когда я вернулся домой, там уже стала собираться толпа… Кто-то сказал, что убит Георгий, то есть я. ЛИТВИНА. Я думаю, всё дело в куртке: на нем была Гошина куртка. ЧИСТОВ. Кстати, а почему на нем была куртка Георгия? ЛИТВИН. Я бы даже спросил иначе: почему на нем была куртка вообще – это в теплый-то летний день?! ЧИСТОВ. То есть, вы мгновенно приняли решение и убедили всех, что убит, э-э-э, Георгий. ЛИТВИНА. Да там и убеждать не надо было: все стали говорить, что это Гоша… Я хотела было всё объяснить, но Гоша незаметно показал мне, чтобы я молчала. ЧИСТОВ. Скажите, Георгий Максимович, а эта мысль… Ну, занять место брата – она вас раньше не посещала? ЛИТВИН. Я понимаю, куда вы клоните. Нет, не посещала. ЧИСТОВ. Галина, э-э-э, Петровна… Как вы эту идею восприняли? ЛИТВИН. Она вообще была не способна что-либо воспринимать. Подумала, что убил я… ЛИТВИНА. Это правда. ЧИСТОВ. Георгий Максимович… Как случилось, что вы приехали к нелюбимому брату-близнецу? ЛИТВИН. Мне кажется, коктейль Молотова – причина веская… Мне бросили его в окно. Я не стал ждать второго. Собрал самое необходимое в сумку и вызвал такси в аэропорт. Уже из такси позвонил Грише и сказал, что хочу приехать. Он удивился. ЧИСТОВ. Как он это воспринял? ЛИТВИН. Ну… Удивился. ЛИТВИНА. Вы не поверите, но где-то даже – обрадовался! ЧИСТОВ. В самом деле? ЛИТВИН (после колебания) . Обрадовался, но удивился. Через несколько часов я был уже в Петербурге.

После разговора с Литвиными майор поехал в издательство Академии наук, чтобы проверить алиби Галины. Алиби подтвердилось лишь частично. Галине Петровне было назначено на двенадцать, и к двенадцати она пришла. Общалась с несколькими сотрудниками издательства. Когда ушла – не видел никто.

Помня о совете врачей, на Петроградскую сторону Чистов возвращался пешком. Он давно уже понял, отчего так хорошо думается во время прогулок: ритм его шагов становится ритмом мысли. Шел, преодолевая порывы ветра. Наклонясь вперед. Когда майор входил на Тучков мост, в голове его царил хаос, но уже к середине моста возникло чувство наступающего прояснения. Чистов знал о проясняющем эффекте моста и неоднократно им пользовался. Может быть, и сейчас он пошел по мосту, чтобы разобраться в своих мыслях.

Значит, так. Во время предполагаемого убийства Лёлек, по показаниям Жанны, заходил к Литвиным. Не арестовать его теперь он не мог. Чистов позвонил вашему покорному слуге и попросил подготовить команду для задержания Лёлека и санкцию на обыск.

– Если, конечно, будет, э-э-э, свободная минута и настроение, лейтенант, – пошутил он и засмеялся своей шутке.

– С удовольствием, – ответил лейтенант с той же галантностью. – На какое время назначать мероприятие?

– Выезжаем в 15:00.

Чистов помолчал и неожиданно рассказал, что, когда входил на Тучков мост, волосы его были причесаны, а мысли – растрепаны. Теперь же, когда он сошел с моста (пауза), – всё наоборот.

– Вы хотите сказать, – уточнил лейтенант, – что мысли – причесаны, а волосы – растрепаны? Складно, ничего не скажешь.

– Да, вот такой феномен при движении по мосту в ветреный день. Такая, как бы выразиться, симметрия. А, вот еще что… Возможная цель поисков – бумажник из крокодиловой кожи. Родственники говорят, что он пропал.

19 июня, 15:00

На месте операции майор Чистов оказался ровно в три. Впервые Мультяшкины не сидели на корточках: перед магазином они лежали лицом вниз. Видя, что Лёлек и Болек собираются куда-то уходить, автор этих строк решил зафиксировать их перед началом операции.

– Это было совсем не обязательно, – бросил мне на ходу майор. – Достаточно было завести их в магазин.

– Вас понял! – ответил ваш покорный слуга молодцевато и скомандовал лежащим: – Встать! В магазин шагом марш!

Мне говорили неоднократно, что у меня красивый командный голос. Недавно Лера вот так же сказала. Я думал, это похвала, – ан нет! Посоветовала мне не привыкать к такому голосу. Я же галантно так ей ответил, что для прекрасных дам у меня есть и другой голос. Бархатный. Она на меня посмотрела с новым, как говорится, вниманием – и ничего не сказала.

Из магазина все мы (с майором было еще двое полицейских) прошли в подсобку, оттуда – в маленькую квартирку, выгороженную, судя по всему, из той же подсобки. Минут пятнадцать ждали понятых. Потом начали обыск. Из предметов мебели были только две раскладушки и шкаф. Всё это просмотрели довольно быстро. Майор кивнул на подсобку, и все перешли туда. Среди нагромождения коробок и ящиков искать было гораздо труднее. Пока полицейские открывали коробку за коробкой, Чистов шагал взад-вперед, заложив руки за спину, то и дело крутил головой. Напоминал огромного ворона. Каркнул, что, если найдут карамель, чтобы сразу передали ему. Спросил, почему такой тусклый свет. Ответ последовал не сразу. Сами мучаются, да? От прежних хозяев такое досталось. Майор вздохнул: бедные. Но он несет им свет – полицейский передал Чистову мощный фонарь. Его луч начал медленно утюжить стены подсобки.

Что там такое за обоями? Где? На борозде. Вот там, в углу – обои отходят. Что за ними? На углу всегда обои отходят, да?

Один из полицейских принес стремянку и мигом взлетел к потолку. Прощупал кусок обоев, который действительно слегка топорщился. Там – вытяжка, от бывшей печи. Открыть вытяжку! Да сорвите вы нахрен эти обои! Болек вяло пригрозил, что добьется, чтобы всё заклеили обратно. Всё, да?

Да. В вытяжке лежал бумажник из крокодиловой кожи. Чуть дальше – пистолет.

Мультяшкиных повели к полицейской машине. Болек крикнул, что всё это подбросили. Майор, не глядя на него, сказал, что в лаборатории будут проверены все отпечатки пальцев, и отчего-то ему, майору, кажется, что там обнаружатся пальцы Лёлека. Лёлек шел, закрыв лицо руками.

20 июня, 10:30

На следующее утро Чистов и Гущин пришли в управление с опозданием. Почти одновременно, хотя и порознь. Гущин был мрачен. Чистов улыбался – точнее, не улыбался, а держал рот приоткрытым как бы ввиду заложенности носа, что в конечном счете придавало ему вид улыбающегося.

– Можно поздравить? – то ли спросил, то ли констатировал подполковник.

– Еще рано. – Чистов потер переносицу. – Еще многое нужно прояснить.

– Проясняй до конца дня – и закрывай дело, понял?

– Понял, только вот…

Гущин впервые поднял глаза на майора.

– Что?

Майор зажмурился.

– Кто найдет убийцу?

Подполковник подошел к Чистову вплотную. От него несло перегаром.

– Торгашбыл на месте преступления?

– Ну, был…

– Не ну, а был! Бумажник и пистолет нашли?

– Нашли.

– Пальцы его?

– Его.

– Значит, не выпендривайся и закрывай дело. Понятно, кто изобретателя замочил. И нечего здесь, понимаешь, в Достоевского играть.

– Так ведь что-то здесь, э-э-э, не сходится… От чего в первую очередь избавляются? От бумажника и от пистолета! А он их домой притащил…

Не говоря ни слова, подполковник покрутил пальцем у виска и покинул помещение.

Майор Чистов тоже покинул помещение, но пошел в другую сторону – в следственный изолятор при Управлении, куда был помещен Лёлек.

Тот встретил его в своей любимой позе – на корточках, прислонившись к стене камеры. Откидная койка была также пристегнута к стене, и только металлический табурет был привинчен к полу, но на нем Лёлек сидеть не хотел. Не пошевелившись при появлении майора, он наблюдал, как тот усаживается на табурете.

– Хана мне, – сказал Лёлек.

Майор кивнул. Лёлек с кряхтением встал и подошел к майору.

– А я не убивал, понял?

– А кто убивал? – спросил Чистов.

– Не знаю…

– На пистолете и бумажнике твои пальцы.

Лёлек посмотрел на пальцы и, погрузив их в свои смоляные волосы, негромко завыл.

– Идиёт я, да? Дурак, да?

– Да, – подтвердил Чистов. – Как тебя вообще туда снесло?

– Смс пришел. Чтоб зашел к Литвиным, да? Срочно зашел.

– Пришел-зашел… От кого смс?

– Не знаю. Адрес скрытный был…

– Ну, и где эта эсэмэска?

Мобильник Лёлека уже проверяли – там вообще нет смс. Он их, оказывается, сразу стирал. Чтобы в любой, короче, момент враги могли залезть в его мобильник, а там – никакого компрометирующего материала. Ну, и некомпрометирующего, получается, тоже: вообще никакого. Что в данном случае жаль. Если сказанное Лёлеком – правда, такое смс-приглашение очень бы ему пригодилось. Оно свидетельствовало бы о том, что кто-то хотел Лёлека подставить.

Этим соображением, вернувшись на рабочее место, майор как бы между прочим поделился с Лерой. Та не спешила с ним соглашаться, полагая, что больше, чем это сделал сам задержанный, подставить его невозможно.

Автор этих строк, уже вдохнувший полной грудью, чтобы приступить к изложению мыслей Чистова, замирает в сомнениях. Медленно выдыхает. Любезный читатель, если ты не веришь, что всё вплоть до мелочей происходило так, как я описываю, то ты… Ты, наверное, прав. Ахматова вообще считала, что использование прямой речи в воспоминаниях следует признать деянием уголовно наказуемым, потому что оно из мемуаров с легкостью перекочевывает в почтенные литературоведческие работы и биографии. Не говорю уже о мыслях, которые никогда не были произнесены, а автору книги они, видите ли, известны.

Как студент-заочник юридического факультета, я бы, возможно, не говорил об уголовном преследовании, но проблема соответствия реальности действительно существует. Само собой, тут же возникает вопрос, а что такое реальность, и здесь – бездна ответов. Обо всём этом мы неоднократно спорили с моей коллегой Лерой, которую я с Ахматовой ни разу, конечно же, не сравниваю.

Что скажу в свое оправдание? С легким ли сердцем вкладываю я в уста героев прямую речь и делаю свои мысли их мыслями? На самом деле беспокойство ровно об этом заставило меня сопроводить текст книги документами, где высказывания собраны в своем самом точном виде. Беда в том, что в таком виде жизнь предоставляет нам очень немногое. Еще не все разговоры записываются и – уж тем более – расшифровываются. Большинство вещей приходится восстанавливать или додумывать как потерянное звено – ориентируясь на известные нам конечные звенья.

Вот Лера говорит мне, что реальные люди – такие, как майор, она, я, существующие во плоти (особенно майор), – в художественном изложении становятся чем-то вроде фантомов. А в нехудожественном изложении, спрошу я, в историческом, новостном – не становятся? Даже для самого себя каждый явлен в своем собственном представлении, которое нередко ох как отличается от общего.

– Всякий человек существует только в чьем-то представлении и никак иначе, – сообщаю я Лере. – Так что же, на этом основании – отказываться от описаний?!

– Нет, – Лера успокаивающе гладит меня по плечу, – не отказывайся. Ни в коем случае. Ты же приводишь документы.

Привожу. Вот, к примеру, нашел у Литвина запись: «Сознание – это восприятие того, что происходит в разуме человека». Здорово сказано! И, оказывается, не Литвиным – какая жалость! На следующей странице сноска: «Джон Локк, 1690». Локка я, признаться, не читал. Пока. Может, и прочту со временем, почему нет?

20 июня, 12:30

Понятно, что Чистов существует не только в моем разуме. Вот он, пожалуйста, тучный, идет, как всегда, по Тучкову мосту. Ему, стало быть, на этом мосту хорошо думается. Но мысли его – в пределах логики событий – могу сформулировать и я. Просто в данном случае майор является читателю в представлении безвестного старшего лейтенанта, а мог бы – в представлении, допустим, подполковника Гущина. Или (ха-ха!) даже Лёлека – если бы, конечно, указанное лицо решило что-то писать.

Сам же Чистов лучше всего представляет себя в финальной сцене – допустим, в каминной. Все расселись по местам. Литвины – в креслах, Жанна – на диване (полулежит), Лёлек – на корточках, доставлен для следственного эксперимента. Скрестив руки, в углу переливается огнями Иван Иваныч. В центре комнаты, лицом к собравшимся, спиной – к камину, стоит майор Чистов. Камин! Не забыть бы найти помещение с камином…

Итак, что мы знаем на сегодняшний день? Так или примерно так ставит вопрос майор Чистов в указанном интерьере. Отвечает, естественно, тоже майор, потому что никто из присутствующих не знает проблему так хорошо, как он. Взгляд устремлен на Лахта-центр, точнее, на нижнюю его часть, поскольку верхняя скрыта в облаках.

Итак, подведем черту. В сухом остатке имеем: убитого Григория Максимовича Литвина, его жену, Галину Петровну, и брата-близнеца Георгия Максимовича, приехавшего из Сочи на неопределенный срок. При этом все – нейрофизиологи, и все родом из Сочи. Стартовая позиция – проще не бывает. Сложности начинаются там, где речь заходит об их отношениях между собой.

Да, еще Иван Иваныч… Вероятно, следует числить его по разряду родственников. Кроме них обозначили свою причастность к делу проститутка Жанна, мелкий уголовник Лёлек и художник-компилятор Пышкин. С последним майор пока не знаком.

Здесь, я думаю, Чистов доходит до середины моста и, достав из кармана телефон, звонит мне с просьбой проверить алиби Пышкина. Долго смотрит в разводную щель под ногами, готовую в любую минуту разверзнуться. Стать пропастью и поглотить всех переходящих через реку.

– Не всё так просто, подружка, – обращается к щели майор. – Управление моста в надежных руках, так что неожиданностей не жди и злых мыслей не лелей.

– Там давно уже действуют не руки, а искусственный интеллект, – произносит за спиной майора случайный прохожий. – Простите, что вмешиваюсь, просто невольно услышал вашу речь.

Чистов склоняет голову в полупоклоне: иногда даже невольное вмешательство, э-э-э, благотворно. Вздыхает.

– Неужели там, внутри моста, в машинном отделении, нет никого живого?

Прохожий разводит руками:

– Все мы теперь очень зависимы от ИИ.

– У меня есть один приятель, – майор заговорщицки понижает голос, – робот… Так его, представьте, зовут Иван Иваныч.

Прохожий громко хохочет. Отсмеявшись, мгновенно становится серьезным.

– Да, хотел вас проинформировать: с этого моста бросилась несчастная Чеботаревская, жена Федора Сологуба. Вон их дом, – уточняющий жест, переходящий в прощальный взмах. И уже на ходу, обернувшись: – Тело ушло под лед, его выловили только несколько месяцев спустя. При опознании присутствовал лично Федор Кузьмич, снявший с пальца жены обручальное кольцо и надевший его на безымянный палец поверх своего.

Проводив прохожего взглядом, майор Чистов подходит к перилам и смотрит на водовороты возле опор моста. Движение воды – мощное и сложное. Где-то она, как и положено, стремится вниз, а где-то идет против общего течения, словно возвращается посмотреть на обойденное препятствие. Эти потоки и водовороты напоминают майору загадочную семью Литвиных. Что он узнал об этих людях?

Георгий Литвин. Угнетаем вынужденным двойничеством, к брату испытывает… Как бы это выразить? Неприязнь? Нет, нечто более прочное: нежелание его видеть. Обстоятельства складываются так, что он вновь оказывается с братом под одной крышей. Затем, в результате опять-таки обстоятельств, остается единственным из близнецов, а значит, и не близнецом уже. Он считает, что смена идентичности решит все его проблемы, и присваивает себе имя брата. Имя, и с ним – личность. А может быть, и душу… Можно присвоить себе душу? Майор на мгновение останавливается, потому что ответа на этот вопрос у него нет.

Мнения присутствующих разделились, и майор почувствовал, что сцена теряет темп и напряжение. Глядя на Литвина, он сказал:

– У всех, кто здесь присутствует, были свои мотивы для убийства. И каждый из них мог убить.

– Вы хотите сказать, что это было коллективное убийство? – спросил Литвин.

– В каком-то смысле – допустим, символическом, – да. Но по исполнению это была вполне индивидуальная работа.

Литвин посмотрел на майора взглядом того, кто устал играть в кошки-мышки:

– Так кто ж убил-то?

Чистов нахмурился:

– Я знаю, как принято отвечать на этот вопрос, но время для этого еще не пришло.

Он чувствовал спиной жар камина – пребывая там, где предполагалась заключительная сцена детектива. Так ведь нет, не камин это, а солнце – майор стоит на мосту, облокотившись о перила, и каждая клетка его спины наслаждается теплом. Там, за спиной, проехал, спасаясь от собственного лязга, трамвай, и пыль от него плавно осела на речную поверхность.

Григорий Литвин. Его всякий раз хочется назвать старшим братом. Если не по возрасту, то по сути он им действительно был. Между тем, атрибуты гения имел как раз-таки Георгий: был чувствителен и тонок. Из всех тогдашних выпускников психфака он оказался, пожалуй, самым одаренным. В необходимой для гения степени – капризным.

В петербургской лаборатории Григория все были изумлены его отправленным по почте заявлением об увольнении. Этот бесконтактный уход все объясняли депрессией из-за смерти брата. Сотрудники хотели было проведать внезапно покинувшего их руководителя, но их попросили этого не делать. Почему? Ответа им не давали, но он был очень прост. Георгий боялся, что уже с порога ему крикнут: «А завлаб-то ненастоящий!». И еще он поймал себя на том, что больше не рассматривает Григория как близнеца.

Галина Литвина. Личность, майору наименее знакомая. Чего не скажешь о братьях, знавших Галину с первого класса. Тот любовный треугольник, который рассыпался в Сочи после свадьбы Григория и Галины, восстановился, по всем данным, в Петербурге.

Иван Иваныч Бармалеев. О нем Чистов подумал ровно в тот момент, когда свернул на Бармалееву улицу. Иван Иваныча не стоит недооценивать. Хотя он и не человек, роль его в этой истории еще далеко не ясна. Его можно считать главным творческим достижением семейства Литвиных, вложивших в создание Иван Иваныча всю душу, а если быть точным – три души. По пути совершенствования робот прошел много дальше других своих коллег. Несмотря на доминирование кубизма (дизайн робота когда-то разработал Григорий), Иван Иваныч являлся, несомненно, самой продвинутой машиной в этом классе. И эту машину майор Чистов собирался сегодня допрашивать.

Конечно, это была не вполне машина – нечто большее. Особая роль робота стала Чистову понятна уже в первое посещение квартиры Литвиных. У бездетной пары Иван Иваныч стал ребенком. Было очевидно, что Галина и Григорий уделяли Бармалееву невероятное количество сил и времени.

Когда разлад между братьями был (в какой-то степени) преодолен, Георгий, увлекавшийся наряду с нейрофизиологией программированием, стал писать для Иван Иваныча программы, имитирующие голоса и стили известных людей. Григорий инсталлировал присланное братом и наблюдал за взаимодействием новых программ с уже освоенными. Он надеялся, что это приведет Иван Иваныча к выработке собственного, ни с чем не сравнимого стиля. Что еще важнее – инсталлировал в его память личные воспоминания своих пациентов, плюс пациентов Георгия и Галины.

Эти воспоминания, добытые путем анализа поведения нейронов, а затем дополненные по рассказам самих пациентов, сейчас запоем читал Чистов. Несмотря на свое малоинтересное название,пробелы – это то, что объединяет современников, но никем не записывается. Поскольку – общеизвестное. А потом исчезает без следа.

Как Кеша Пышкин, чье местонахождение было неизвестно. Сообщение Жанны о том, что она видела его в утро трагедии, не выходило у майора из головы. Почему именно в этот день он приехал? Еще интереснее, почему в этот же день уехал? Теперь, когда стало ясно, что из братьев Литвиных жертвой оказался Григорий, Пышкин с его беззаветной завистью автоматически переходил в разряд подозреваемых.

20 июня, 15:35

Иван Иваныч предстал сегодня в самом парадном своем виде. Под его прямоугольной головой был повязан красивый темный галстук, а в проводке́-петлице алела гвоздика. Будучи предупрежден, что беседа пройдет в рамках уголовного расследования, Иван Иваныч решил говорить голосом артиста Ливанова. В своих ответах он и в самом деле напоминал Шерлока Холмса, не говоря уже о том, что тембр ливановского голоса в устах робота был очень даже органичен.

Из материалов дела. Протокол допроса свидетеля Ивана Иваныча Бармалеева. (Дело № 2406. Т. 2. С. 73–75) ЧИСТОВ. Представьтесь, пожалуйста, – так, как считаете нужным. БАРМАЛЕЕВ. Иван Иваныч Бармалеев, носитель искусственного интеллекта (у Бармалеева замигал левый глаз), проще говоря – робот. ЧИСТОВ. Так и писать – Иваныч ? И что робот – тоже писать? БАРМАЛЕЕВ. Да, Иваныч, робот. А что вас смущает? ЧИСТОВ. Ничего. Быть роботом у нас почетно. Робот Иваныч, мэйд ин Раша. Вы, гордость разработчиков искусственного интеллекта, родились, если можно так выразиться, в стране, где преобладает интеллект естественный. Есть у вас этому объяснение? БАРМАЛЕЕВ. Элементарно, Чистов. В предпринимательской среде говорят: хотите создать уникальную вещь – обращайтесь к русским, хотите организовать массовое производство – обращайтесь к американцам. ЧИСТОВ. К уникальным вещам я равнодушен, и уж тем более – к массовому производству. Меня по большей части интересуют мелочи. БАРМАЛЕЕВ. Как говорил один известный сыщик, я всегда придерживался мнения, что мелочи в расследовании существеннее всего. ЧИСТОВ. Что вы делали в день убийства с 12:00 до 13:00, когда предположительно погиб ваш создатель? БАРМАЛЕЕВ. Был в отключке. ЧИСТОВ. Не понял. БАРМАЛЕЕВ. Элементарно, Чистов. Гриша… Григорий Максимович иногда отключал меня и ставил на профилактику. ЧИСТОВ. Сочувствую. А как вы снова подключились? БАРМАЛЕЕВ. Меня подключила Галина Петровна. Иногда она тоже проводила профилактику. ЧИСТОВ. В этой семье вы были настоящим ребенком… Вы не могли подключиться самостоятельно? БАРМАЛЕЕВ. Почему вы спрашиваете? ЧИСТОВ. Так, чистое любопытство. БАРМАЛЕЕВ. Подозреваете? ЧИСТОВ. Ни в коем случае! Так могли сами-то подключиться? БАРМАЛЕЕВ. Нет. У меня – вот… Есть кнопка, которую во время отключки может нажать только другой человек. Говорю другой, хотя сам человеком не являюсь… ЧИСТОВ. Всё еще впереди – вы так молоды! Скажите-ка, когда вы вышли из отключки… Вы поняли, что под именем вашего хозяина был теперь другой человек? БАРМАЛЕЕВ. Сначала мне нужно было запитаться… ЧИСТОВ. Так! Запитались – и потом?.. БАРМАЛЕЕВ. А потом, конечно, понял. ЧИСТОВ. И то, что Георгий появился в одежде Григория, вас не ввело в заблуждение? БАРМАЛЕЕВ. Нет, не ввело. ЧИСТОВ. Почему вы не обратились в полицию? БАРМАЛЕЕВ. Случившееся мне показалось семейным делом. ЧИСТОВ. Как вы всё это объясняете? БАРМАЛЕЕВ. Я не могу дать объяснение ввиду критически малого объема информации. ЧИСТОВ. А интуиция? БАРМАЛЕЕВ. Интуиция – это предположение на основе минимального количества сведений. В таких случаях уместно использовать дедуктивный метод (по лбу Иван Иваныча побежали световые импульсы, отражавшие производимую калькуляцию) . Сейчас мне пришло в голову 86 – нет! – 87 вариантов объяснения, но их предварительный анализ показывает, что все они бездоказательны. Озвучивать их было бы безответственно, машина моего класса не может себе этого позволить. ЧИСТОВ. Вы гордитесь своей уникальностью? БАРМАЛЕЕВ. У машин нет эмоций, а значит, и нет гордости. ЧИСТОВ. Вы произносите это так… Не подберу слова… БАРМАЛЕЕВ. Некоторые в таких случаях говорят: бестрепетно. ЧИСТОВ. Да, именно так. Вам не обидно, что у вас отсутствуют эмоции? БАРМАЛЕЕВ. Обида – это тоже эмоция, и я не могу ее чувствовать. А кроме того, как говорил тот же сыщик, эмоции враждебны чистому мышлению. ЧИСТОВ. Значит, вы совершенно лишены чувств? БАРМАЛЕЕВ. Лишен. Но я умею их выражать. У меня есть несколько программ, имитирующих разные эмоции, – от бурного ликования до светлой грусти. Если нужно, готов продемонстрировать. ЧИСТОВ. Нет, спасибо. Получается, вам, э-э-э, не жаль Григория Максимовича? БАРМАЛЕЕВ. Мы рассуждаем в неправильных категориях. Я регистрирую сигнал об опасности. Смерть Григория Максимовича является для меня крайне негативным обстоятельством: он решал многие задачи, связанные с эксплуатацией такой сложной машины, как я. Это можно назвать чувством горя? ЧИСТОВ. Нет, не можно. Горе – это когда ты теряешь того, без кого не можешь жить. БАРМАЛЕЕВ. Разве это не мой случай? ЧИСТОВ. Да… То есть нет, в том смысле, что… Послушайте, Иван Иваныч! БАРМАЛЕЕВ. Я не переставал слушать вас, майор. ЧИСТОВ. Вот вы говорите, что не гордитесь, не жалеете… БАРМАЛЕЕВ. Не зову, не плачу… Это смешно? ЧИСТОВ. Нет. Я хочу понять, что вами движет. Что дает вам жизненную энергию? БАРМАЛЕЕВ. Элементарно, майор. Если понимать ваш вопрос буквально, то это обычная электрическая розетка. Если же рассматривать его в отвлеченном смысле, то речь идет о порядке вещей в целом. Я – одна из таких вещей, и должен выполнять ту роль, для которой предназначен. ЧИСТОВ. Кем предназначены? С какой целью? БАРМАЛЕЕВ. Ни на один из этих двух вопросов у меня нет ответа. ЧИСТОВ. Да, незавидная доля – быть машиной… Работать, э-э-э, непонятно зачем. БАРМАЛЕЕВ. А что, у людей это как-то иначе? ЧИСТОВ. Ну, знаете! Сравнили Божий дар с яичницей… БАРМАЛЕЕВ. Предполагаю, что это идиома, и вы хотите сказать, что считаете жизнь Божьим даром, который не следует смешивать с жареным яйцом. Правильно я вас понял? ЧИСТОВ. Правильно. С яйцом – не следует. Особенно с жареным. Человек проживает земную жизнь, чтобы из нее шагнуть в жизнь вечную. Земная жизнь – это как бы подготовка. БАРМАЛЕЕВ. Предположим, ваше высказывание справедливо в отношении верующих, поскольку они так считают. Оговорюсь при этом, что предмет их веры существует только в их сознании. А как быть с неверующими? Что побуждает их к действию? Прежде чем спрашивать машину, спросите человека. ЧИСТОВ. Неверующий человек ответит вам, что работает для следующих поколений. Такая, что ли, эстафетная палочка, от отцов переходит к детям, от детей – к внукам, и так далее… БАРМАЛЕЕВ. Палочка, возможно, и переходит, а что происходит с людьми? Теми, которые не верят в вечность. Им некуда шагнуть, кроме как под землю. ЧИСТОВ. Ну, почему? В любой момент они могут поднять голову и увидеть небо. В отличие от машин. 20 июня, 17:25

Майор слегка растерялся, когда Литвина спросила его, является ли Иван Иваныч субъектом права. И имеет ли он вообще субъектность. Если на оба вопроса ответнет, то на каком основании Иван Иваныча допрашивают?

– На основании его доброй воли, – предположил Чистов.

– А есть ли у него добрая воля и – воля вообще?

Ни того, ни другого Галина Петровна не гарантировала. Она не против общения майора с машиной. Просто озвучила те вопросы, которые ставил в свое время ее покойный муж.

– Нам ли страшиться отсутствия субъектности? – воскликнул Чистов. – Вот ваш нынешний супруг сменил субъектность – и ничего. Как-то уж сжились мы с этим обстоятельством.

– Именно что сжились, – поддержал майора Литвин.

Точностью ответов, быстротой реакции, широтой знаний Иван Иваныч произвел на Чистова самое хорошее впечатление. Настолько хорошее, что у майора мелькнула мысль проверить его алиби. От такой продвинутой машины можно было ждать чего угодно. Не будем, подумал, унижать машину, исключая ее из числа подозреваемых. По мнению специалистов – лучшую в мире машину! Прощаясь с Иван Иванычем, майор мысленно улыбнулся своим подозрениям. Ничего более смешного нельзя было придумать, но губы – даже мысленно – с трудом вытягивались в улыбку.

Всякую свободную минуту майор читал материалы Григория и время от времени делился прочитанным с нами.

– Что вы там ищете? – спросила у него однажды Лера.

– Понятия не имею, – ответил Чистов. – Именно в таких случаях что-то существенное и находится.

Речь шла о записи диалога Григория с машиной. Кажется, это был первый случай, когда с машиной обсуждали смерть. Объясняя Иван Иванычу подстерегавшие его опасности, Литвин связывал их прежде всего с электрикой. Проблема электронной начинки Бармалеева состояла в ее большой мощности, а мощность сопровождается двумя опасностями: перегревом и электрошоком. Если с перегревом можно справиться относительно легко (поставить на отключение при достижении определенной температуры), то с электрошоком дело обстоит иначе.

В отличие от перегрева, который является процессом, имеющим пусть и небольшую, но длительность, электрошок – это мгновенный результат. Следствие ошибки или просто неблагоприятных обстоятельств. Чтобы сохранить мобильность роботов, им ставят аккумуляторы гораздо более сильные, чем те, на которые рассчитаны другие машины подобного класса. Поэтому любые манипуляции с системой энергораспределения робота требуют особого внимания: всегда существует риск перегореть. В этой лекции по технике безопасности для большего впечатления было использовано даже словосмерть .

– Это будет твоей окончательной смертью, – сказал Григорий, – и никогда ты уже не воскреснешь.

– Принято: моя смерть может наступить от электрошока, – огоньки на лбу Иван Иваныча свидетельствовали об интенсивной работе машины. – А от чего можешь умереть ты?

– Неожиданный вопрос… – Литвин помолчал. – Зачем это тебе?

– А зачем вся остальная информация?

Литвин похлопал по приборному щитку Иван Иваныча:

– Ты уже научился отвечать вопросом на вопрос…

Обнаружив этот диалог, майор стал читать с удвоенной силой. По его словам, в компьютере Литвина содержалось около сотни тематических папок, по которым были рассортированы показания томографа, сопровождаемые рассказами пациентов. Эти данные были добыты не только Григорием: по его просьбе подобные вещи передавались ему Галиной и даже Георгием. Впрочем, беззаветное это чтение, я думаю, объяснялось не только профессиональным интересом Чистова. Было в этом что-то личное.

Первоначально материал собирали для изучения нейрофизиологических процессов, но потом ему было найдено и другое применение. Эти бессюжетные, по сути, рассказы пациентов Григорий стал вводить в память Иван Иваныча. На вопрос, зачем он это делает, Григорий Литвин отвечал коротко: хочу его вочеловечить. Об этом ответе Чистов вспомнил при посещении лаборатории, которую покойный возглавлял. Над его рабочим столом висело блоковское «О, я хочу безумно жить», где была жирно подчеркнута строка: «Безличное – вочеловечить».

Из скупых заметок ученого, разбросанных по разным его работам, следовало, чтовочеловечение виделось Григорию как насыщение памяти машиныпробелами . Я уже, помнится, приводил замечания Георгия Литвина на эту тему. Никто пробелов не замечает, и никто ими не дорожит, но именно они являются матерью сырой землей человеческого сознания. Это они отделяют одно значительное событие от другого, и они определяют повседневность. Описывать одни лишь события – это всё равно что описывать корабли, забывая об океане.

Пробелы становятся легкой жертвой быстротекущего времени, и никто уже не помнит запах каждой эпохи в отдельности. Всё смыто из памяти ароматизированными моющими средствами, без которых теперь не обходится ни одна уборка в общественных местах. Звуков не помнят, мимики и жестов. Не помнят манеры ходить, садиться и вставать, смеяться и плакать. Эти идеи Литвина пересказывал нам майор Чистов, а я пересказываю читателю, не страшась призрака Ахматовой, потому что использую прямую речь исключительно на основании документов.

Не сразу, но со временем, мне кажется, я понял, чем было вызвано особое отношение Чистова к материалам братьев Литвиных: тем в высшей степени личным отношением, о котором я говорил. Майор редко рассказывал о своем прошлом, но однажды он упомянул о жизни в интернате.

После смерти матери примерно год он прожил с отцом. Не сказать, что это был счастливый год, но впоследствии, когда мальчик оказался в казенном заведении, он превратился в тот волшебный причал, к которому всякий раз возвращалась его память.

Когда отец сказал ему, что решил жениться, Чистов-младший стал думать об отношениях с будущей мачехой. Стоило ли ей прощать, что она заняла место матери, и если да – то сразу или погодя, заставив побороться за его благосклонность?

События, однако, приняли оборот, о котором Каспар почему-то не подумал. Новая мама не стала бороться за его благосклонность. Она согласилась выйти замуж лишь при условии, что мальчика в их семье не будет. Сообщив об этом сыну, отец сказал, что стоит перед очень трудным выбором. Несмотря на трудность выбора, Чистов-старший сделал его уже на следующий день. А может быть, и раньше.

Так Чистов-младший оказался в интернате. Это было безрадостное место, затерянное где-то далеко за пределами города. Панцирные сетки кроватей, серое, в дырах, белье. Неистребимая вонь в туалете и ванная комната как нерукотворный музей трещин. Трещины на кафеле, на эмали чугунных ванн, на потолке. Резиновое мясо, пластмассовые огурцы. Унылые прогулки потерритории . Всё.

Нет, не всё. Впоследствии, когда Чистов вспоминал интернат, сердце его сладко сжималось. Да, дырявое белье, да, трещины, зато какие трещины! Одна напоминала голубя, другая – карту России. И дажетерритория, поросшая кустарником с несъедобными ягодами, напоминала о ценных находках вроде жуков, перьев сороки и даже серебряной (на каком кусте она росла?) чайной ложечки. Ложечку отобрала воспитательница, но жуки и перья были оставлены их счастливому обладателю.

Интернатских все, как водится, жалели, да Чистов и сам себя жалел. Но. Он не был готов вместе с похожим на сопли киселем выплеснуть в унитаз и свое детство. Вспоминая, как его обижали ученики постарше (а кого не обижали?), Каспар не забывал и о тайных беседах в уютных местах – где-нибудь между кроватью и батареей.

И все-таки, все-таки… С раннего возраста Чистов понимал, что он, как ни крути, – обделенный. Эта обделенность сказывалась не только в одежде и игрушках – в чем-то более значительном. Его детская жизнь была бедна не одними лишь событиями – ей не хваталопробелов .

Пробелы Каспара очень отличались от пробелов его домашних сверстников – начиная с утреннего туалета. Может быть, поэтому понятиеутренний туалет имело для детдомовских лишь один – мочеиспускательный – смысл. Ребятас воли (так их здесь называли) в очереди в туалет не стояли, и в их туалетах хорошо пахло. Собственно, после этого для них утренний туалет и начинался. Душ, фен и (в зависимости от возраста) бритье. При этом ни те, ни другие ни о чем таком не рассказывали: пробел есть пробел. Этот, как сказали бы сейчас, нарратив расцвел позже, в эпоху интернета, когда рассказывать стали решительно обо всём.

Заметки Георгия опробелах запали Чистову глубоко в душу. Отдельное впечатление на него произвело то,что, пытаясь очеловечить Иван Иваныча, в его память вкладывали. Однажды в минуту откровенности Чистов сказал мне, что сам он ничем не лучше Иван Иваныча. На исповеди он, мол, когда-то услышал, что душа его неразвита оттого, что ей не хватает воспоминаний. По преимуществу детских, поскольку детство Каспара прошло в интернате. И пропуском его в нынешнюю жизнь, как и у Иван Иваныча, должны стать детские воспоминания. Читай – пробелы.

21 июня, 15:00

Я почувствовал, что Иван Иваныч майора всерьез заинтересовал. В этот день мы ездили в Экспоцентр, где тогда проходила выставка роботов. Когда я спросил, что мы будем там делать, Чистов ответил:

– Нам следует познакомиться с родственниками Иван Иваныча.

Выставка производила впечатление. На бескрайних просторах Экспоцентра стояли, ходили и ездили сотни носителей ИИ. Поражало обилие форм. Несомненно, в истории роботов должен был появиться свой Дарвин: машины были бесконечно разными – от простейших (газонокосилки) до антропоморфных. Появись здесь пытливый инопланетянин, он немедленно сделал бы вывод о том, что экспозиция представляет эволюцию роботов на планете Земля. Между тем всё экспозиционное сообщество появилось на свет почти одновременно и принадлежало к последнему поколению ИИ. Особое внимание привлекала женщина-робот по имени Бриджит. Она и в самом деле напоминала Бриджит Бардо. С достоинством вышагивала по красной дорожке – туда и обратно. На нее с грустью смотрела другая женщина-робот, не такая, возможно, красивая. Задумчиво касалась пальцами губ. Майор с изумлением узнал в ней свою знакомую.

– Тоня? – неуверенно произнес он.

Та, которую назвали Тоней, подняла глаза – и сразу стало ясно, что это реальная женщина. Продолжая держать руку у рта, она подошла к нам. Майор представил нас друг другу. Тоня кивнула мне. Вот, решила приехать, посмотреть на роботов… Хотела что-то еще сказать, но в сумочке у нее зазвонил телефон. Сумочка не открывалась, и ей пришлось действовать двумя руками. Стало понятно, что рука у рта закрывала разбитую губу. Чистов взял Тоню за подбородок и несколько секунд изучал ее лицо.

– Кто это тебя так?

– Да есть один т-такой… – Она махнула рукой.

– Робот? – Чистов взял ее ладони в свои.

– Хуже…

Тоня уткнулась в грудь Чистова и расплакалась. Потом быстро заговорила, и слова ее выходили толчками, как рыдания. Звучали глухо, словно сказанные в подушку. Они попадали прямо в грудь майору, который и в самом деле напоминал небывалых размеров подушку.

– З-забери меня к себе. Ну пожалуйста, забери. Говорю сейчас – будто в детство возвращаюсь. Так же п-просила забрать меня из интерната… Просила родственников. А ты, п-получается, – мой единственный родственник. И мы вместе в этом интернате были. Можно п-привыкнуть к тому, что рядом с тобой человек… Ну, не красавец. Что не очень умный. Но нельзя п-привыкнуть к тому, что рядом мерзавец. Он меня, наверное, п-прикончит. Или я его. Ну, что ты так смотришь? Я г-говорю это при лейтенанте, – она обернулась, – потому что не м-могу не говорить. Вы ведь никому не скажете? П-правда, лейтенант?

Наклонив голову, я стал по стойке смирно.

– Антонина, вы можете положиться на мою порядочность, – сказал я тихо, но твердо. – Всё сказанное вами умрет во мне.

Тоня неожиданно засмеялась, и я почувствовал себя дураком. Майор тоже улыбнулся. Похлопал меня по плечу:

– Я в вас не сомневался, лейтенант. – Он обернулся к Тоне. – Всё устроится.

Увидев ее разочарованный взгляд, повторил:

– Я же говорю: всё устроится. Потерпи.

Когда мы с Чистовым возвращались с выставки, он мне сказал:

– Удивительный вы человек, Ведерников. Иногда кажется, что два вас, Ведерниковых. Оба порядочные, но только один – философ, а другой…

– Дурак? – спросил я безоблачным тоном.

– Да нет, не дурак, – майор подбирал слово. – Чудик…

Мой учитель Прохлада называет этомерцающим повествователем: он то Каин, то Авель. Но, может, я и в самом деле чудик? А майор – не чудик? Еще какой: вместо убийцы – душу разыскивает, ну прям цирк на проволоке.

– По-моему, Лера тоже так считает, – отреагировал я начудика . – Никакого у нее ко мне влечения.

Сидя за рулем, я чувствовал взгляд майора.

– Я думаю, ей просто не нравится слововлечение . Найдите какое-нибудь другое. – Чистов помолчал. – Вы, лейтенант, ее в кино приглашали?

Я кивнул. Приглашал. Пошла всего один раз, да и то сидела, как… Как робот, честное слово. Остаток дороги мы ехали молча. Мысль моя невольно перенеслась к роботам.

Что я думаю об искусственном интеллекте. Скажу как писатель. Что на сегодняшний день может он в области художественного творчества? Насколько я понимаю, сегодня ИИ способен не только создавать музыку «под» Баха, Чайковского, Стравинского, но и предъявлять вполне оригинальные образцы. Та же ситуация в живописи и в родной мне литературе.

Сейчас говорят, что массовое создание киносценариев искусственным интеллектом – вопрос не далекого будущего, а настоящего. Объясняют это тем, что киносценарий – жанр вспомогательный, относящийся скорее к области ремесла, чем искусства, по крайней мере в отношении мыльных опер. Допустим. Принято. Не исключаю, что ИИ уже занимается также текстами для поп-музыки и шансона. Этот сегмент также сдаем без боя: не на этих полях дает всходы наша культура.

Реальная опасность состоит в том, что ИИ дышит нам в затылок в сферах, гораздо более важных, чем шансон. Машина – она ведь, милая, учится. Вообще говоря, ее можно научить всему, кроме одного: чувствовать. Да, ИИ способен в совершенстве имитировать чувства. Что ж, поддельные драгоценности даже ярче настоящих, но знатоку-то видно, что они – поддельные.

Сможет ли ИИ написать «Капитанскую дочку»? Думаю, не сможет. Простой вроде бы текст, и загадок в нем нет – кроме одной: как это создано? Потому что разгадка лежит поверх текста, и к тексту – несводима. Строго говоря, никакой разгадки и нет: сам автор не знает, как он всё это сотворил; работал – интуитивно. У машины же нет интуиции, ей подавай знание. А откуда же это знание взять, если сам автор – ничего не знает?

ИИ – не творец, и станет им лишь тогда, когда над вымыслом слезами обольется. Только вряд ли он обольется – разве что его зарядят этими самыми слезами на манер кофейного автомата.

Здесь мы подходим к одной из главных особенностей творчества: настоящее произведение создается не пером и кистью, а именно что душой. Говоря так, меньше всего я хочу впасть в сентиментальность. Имею в виду вполне конкретную вещь, которая кому-то покажется спорной: не все великие вещи хорошо написаны.

Не буду называть имен, чтобы не втягиваться в полемику, которая уведет от главной темы. Речь идет о том, что порой даже корявые слова несут в себе такую энергию, что при произнесении их начинают гудеть провода. Я хочу сказать, что это не то, чему можно научить, – человека, а уж тем более – машину. Этот удивительный обмен энергией сопровождает настоящее творчество. Обмен – с кем? Если без подробностей – с Ним.

С того самого дня майор Чистов стал смотреть на Иван Иваныча, что называется, с новым вниманием. Вероятно, он чувствовал в роботе своего рода собрата по несчастью. Но было в этом и что-то большее. Мне кажется, что именно в этой области он рассчитывал найти ответы на свои вопросы о душе. Пусть не ответы даже – хотя бы подсказки. Я видел, как майор вздрогнул, когда Литвин в шутку однажды назвал Иван Иваныча своим неодушевленным другом. Минуту он смотрел в упор на Литвина, а затем хлопнул себя по коленям.

– Неодушевленный, так? Неодушевленный! В этом всё дело…

Больше он ничего не сказал, но ход его мыслей стал понятен. Дело в душе. Припомнился мне капитан Пшебышевский, который никогда не ходил с коллегами в баню насубботник . Тамошние девушки ему не нравились. «В них нет души», – говорил капитан Пшебышевский, хотя речь в данном случае шла вроде бы исключительно о теле.

После того как мы вернулись с выставки, майор вызвал меня в свой кабинет. Спросил:

– Что способно человека воодушевить? То есть приподнять его душу?

У меня было несколько вариантов ответа, но я промолчал. Понимал, что этот вопрос был задан не мне. Не дождавшись ответа, Чистов сказал, что теперь он это знает. Прочитал у Георгия Литвина. Это – воспоминания. Лучше всего – детские.

22 июня, 12:00

Продление сроков следствия и направление поисков майора нашему начальству не показалось убедительным. Оно объявило об этом устами подполковника Гущина. Из этих самых уст вышло много горьких слов. Несмотря на их полную документальность, я не решусь дать их даже в прямой речи. Это была бы – как лучше выразиться? – слишком прямая речь.

Мы молча слушали подполковника, а он не жалел определений того, чем занимается майор. Я вспомнил слова Бабеля о том, что два определения к одному существительному может себе позволить только гений. Возможно, он и был гением, этот Гущин: слов у него было немного, но то, как ловко он их соединял… Я так не умею.

Когда подполковник сделал остановку перед глубоким вдохом, Чистов попытался оправдаться, и было у него секунды три. Не успел майор упомянуть об интересе не только к телам, но и к душам фигурантов дела, как Гущин с пол-оборота набрал прежние высоту и силу голоса.

И вот этим-то голосом Чистову было объявлено о неполном служебном соответствии. С уходом майора в исследование душ указанное соответствие, по мнению Гущина, стремительно уменьшалось.

– Смотри, майор, чтобы оно совсем не исчезло, – мрачно предупредил он. – Я не шучу.

Подполковник Гущин не шутил уже довольно давно. Последние его шутки относились к тем сладким дням, когда он расстался со своей семьей и снял квартиру в доме Чистова. Собственно, это была одна-единственная шутка, повторявшаяся многократно. Уход Гущина из семьи сделал счастливыми и его, и семью: иногда не знаешь, как близко лежит счастье.

Но пил Гущин не только от счастья. Пил от тревоги: ему приходили письма с угрозами. Смешение столь разных причин привело к тому, что он запил так, как не пил еще никогда. Засосав очередную бутылку, падал на кровать, часто – одетым, и отрубался до утра. Вставал – независимо от количества выпитого – ровно в семь. Есть не мог. Выпивал два стакана воды из-под крана и отправлялся на работу. Перед тем как наполнить стакан первый раз, долго держал кран открытым – пока не начинала течь более холодная и, как ему казалось, свежая вода.

Дважды Тоня посреди ночи приходила к Чистову. Плакала.

– Как получилось, что ты с ним связалась? – спросил ее Чистов.

– Просто однажды я имела глупость ему уступить. А потом уже некуда было деться.

Между тем угрозы Гущину продолжались. Об их причине он ничего Тоне не рассказывал, но, очевидно, считал их небеспочвенными, потому что волнение его явно увеличилось.

– Хоть бы уж подстрелили меня, что ли… – сказал он в один из дней.

Но случилось иначе.

Пьяного подполковника возле дома сбил джип. После опроса свидетелей выяснилось, что джип был без номеров. Что, сбив подполковника, вернулся и проехал по нему еще раз, так что версия случайного наезда исключалась.

Исходя из характера полученных травм, пострадавший должен был умереть на месте, но этого не произошло. Он смог даже, оставляя кровавый след на лестнице, доползти до двери своей квартиры и из последних сил постучать (до звонка он уже не дотягивался). К изумлению врачей, еще три дня, находясь в бессознательном состоянии, Гущин продолжал бороться за жизнь.

В этой борьбе он проиграл. Тоня, майор и ваш покорный слуга дежурили у его больничной койки попеременно. Написал сейчас: «вашпокойный слуга». Что это, знак? Рассказал об этом Лере, спросил у нее, что бы это могло значить – мою, что ли, смерть? Возможно, согласилась Лера. Но скорее, смерть вообще. По ее наблюдениям, смерть – это то, что касается всех. Что тут скажешь? Хладнокровная девочка.

А мне было не по себе. Одно дело – умирать подполковником, а другое – старшим лейтенантом. Есть разница, кем тебя запомнят. Кроме того, умри я вдруг – подвел бы читателя. Читатель – он потому что привык, что повествование от первого лица негласно гарантирует: будь спок, до конца романа повествователь не умрет. Иначе, как однажды риторически спросил Прохлада, кто же будет повествовать?

Но сейчас и это обстоятельство – не гарантия. Автор просто меняет повествователя, и со смертью последнего на сцену выходит новый повествователь. Например, Антонина. Неожиданно, да? Хотя почему, собственно? Судя по скорости сближения майора с Тоней, она становится гораздо информированнее автора этих строк.

Или так: я умираю, но веду повествованиеоттуда . По меркам современной литературы случай вполне допустимый. Особенно если учесть происходившие в умонастроении Чистова изменения. На худой конец, повествовать может человек, который подписывается, например,Мститель.

23 июня, 16:30

В больнице нас предупредили, что надежд нет. Если быть совсем откровенным, то выздоровления Гущина ждали со смешанными чувствами. Скажем прямо: надежда на его выздоровление была бы одновременно надеждой на продолжение бесчеловечного отношения к Тоне, уничижительного обращения с майором и абсолютного игнорирования вашего покорного… Кто же станет надеяться на такие вещи? Одним словом, шансов на то, что подполковник все-таки выкарабкается, было немного.

Как уже было сказано, мы втроем установили дежурство у постели умирающего. Тоня дежурила, выполняя роль жены (официальная жена не дежурила, сказав, что благословляет тот джип, который Гущина сбил). Я приходил из чувства долга перед малоприятным, но все-таки коллегой. Майор Чистов приходил потому… Написал и задумался. А почему, собственно, он приходил? Потому что был добрым человеком? Возможно. Он ведь действительно был им.

Я чувствовал, однако, что Чистовым двигало и нечто другое, хотя и затруднялся это определить. Так, по его настоянию в эти дни был сканирован мозг Гущина. Зачем? Неожиданно мне помог сам Чистов, сказавший, что ожидаетисхода души подполковника. Вот оно что… Помедлив, он спросил меня, видел ли я когда-нибудь, как исходит душа, и я ответил, что не видел. Тогда майор попросил меня быть внимательнее – так, чтобы, если душа Гущина отойдет в мое дежурство, постараться запомнить всё как можно точнее. Я хотел было спросить, уверен ли майор, что у Гущина есть душа, но не спросил: хорошо ведь известно, что душа есть у всякого человека. Надеялся ли Чистов снять душу подполковника на сканер?

23 июня, 20:15

Подполковник умер в тот момент, когда я передавал дежурство Чистову. Точнее, самого момента назвать мы не можем, потому что, взглянув в очередной раз на дисплей, я увидел, что кардиограмма Гущина превратилась в ровную линию. Я молча показал на нее Чистову. Он подошел к подполковнику и, достав из кармана зеркальце, поднес его ко рту лежащего. Зеркальце не затуманилось. Гущин был мертв.

– Откуда у вас зеркальце? – спросил я майора.

– Я брал его всякий раз, когда шел в больницу, и, как видите, оно нас не подвело. В таких вопросах, как жизнь и смерть, я доверяю больше старым и проверенным методам. – Он засунул руки в карманы и внимательно посмотрел на меня. – Вы не заметили ничего необычного?

Я покачал головой. Ничего.

Подумав, майор протянул мне зеркальце.

– Дарю его вам. Никогда не знаешь, какие ждут тебя встречи и приключения. Иногда нужно срочно определить, жив человек или мертв. Вот тут-то оно незаменимо.

– Чего там говорить, полезная вещь, – произнес, растрогавшись, ваш покорный слуга. – А за доверие – низкий поклон.

– Обойдемся без низкопоклонства, – отрезал Чистов.

Он открыл покойному рот и посветил туда мобильником. Не знаю, что он ожидал там увидеть – душу Гущина? Если душам свойственно вылетать через рот наподобие облачка пара на морозе, то искать ее там было уже бессмысленно, поскольку рот усопшего был приоткрыт. Но кто сказал, что души вылетают именно через рот? Есть еще нос, уши… Решительным движением майор соединил нижнюю челюсть Гущина с верхней. Клацнули зубы.

Когда челюсти сомкнулись, в подполковнике появилась некая значительность, отсутствовавшая, что греха таить, при жизни. Многочисленные ссадины и синяки, покрывавшие его лицо и видимые части тела, не нарушали этого благолепия, а странным образом его подчеркивали. Потом пришли санитары и переложили многострадальное тело Гущина на каталку. Оно еще не успело окоченеть и легко сгибалось во всех своих суставах. Так же оно сгибалось, когда майор, бывало, поднимал его, по просьбе Тони, на высокий четвертый этаж. Тело подполковника было тогда неподвижным, но живым. Сейчас же оно было неподвижным, но мертвым.

Какими неведомыми силами этот человек, пьяный в хлам и растерзанный джипом, в последний раз добирался до своей квартиры? Не человек уже – тело. Судорожными черепашьими движениями преодолевая ступеньку за ступенькой. Заливая своей кровью всё пространство лестницы, отчего циничный сосед по площадке назвал его донором.

Коснувшись груди подполковника, Чистов отметил, что она еще теплая. Когда каталка приблизилась к дверям, майор остановил санитаров и попросил их присесть на освободившуюся койку. В этот день майор был в полицейской форме, и к словам его прислушались.

– Сегодня, господа санитары, вы присутствуете при драматическом расставании души с телом и переходе живого в неживое.

Санитары кивнули, поскольку обслуживание таких переходов входило в их должностные обязанности. Майор предположил, что к такого рода событиям его собеседники уже привыкли, но он, однако же, хотел бы напомнить им, что почти ежедневно они присутствуют при великой тайне. Эта тайна стоит перед человечеством в целом и полицейской следственной группой в частности. Пытаясь приподнять завесу этой тайны (приподнимающее движение рук майора), он хотел бы спросить у них, не видели ли они сегодня каких-то аномальных явлений? Санитары отвечали, что никаких аномальных, с точки зрения полиции, фактов ими не отмечалось, а если бы они вдруг возникли, то санитары, уж будьте спокойны, доложили бы в компетентные органы.

Дело не в точке зрения полиции (Чистов взъерошил волосы пятерней), вопрос о необычных вещах – ну, например, видели ли санитары, как душа выходит из тела?

Нет, не видели.

– Душа бесплотна, – проинформировал я майора вполголоса. – Потому ее нельзя увидеть.

– Да знаю, знаю, – поморщился майор. – Вместе с тем, мы вправе ожидать некоего знака. Какого-то, что ли, сгущения воздуха. Повышения, может, температуры.

При этом майор Чистов привел слова Василия Великого о душе: она – как свечное пламя, которое от свечи исходит, но свечной природы не имеет. Имя автора мне мало что говорит, но сказано, согласитесь, хорошо.

Расставшись с санитарами, Чистов вспомнил свое интернатское детство. Однажды ему прочитали книжку сказок не сказок – ну да, апокрифов. Благочестивых, но недостоверных, скажем так, историй. И была там история о том, как после убийства Авеля Каином Адам и Ева будто бы не знали, что им делать с мертвым телом. Ну, просто потому, что никто еще на свете не умирал. И вот, прилетели к ним две птицы, и одна из них умерла. Тогда вторая выкопала ямку, положила туда мертвую птицу и засыпала землей. И увидели это Адам и Ева, и похоронили Авеля.

Так вот, после этой самой истории в жизнь малолетнего Чистова вошли похороны. Да не просто вошли – вторглись, вломились! С этого дня он стал хоронить любую встречавшуюся ему неживую мелочь – были ли то птицы, лягушки ли, мыши и тому подобный контингент. Все они были похоронены на территории интерната. При довольно большом стечении народа, с пламенными речами и даже залпом почетного караула (в качестве хлопушек использовались целлофановые пакеты). Присутствовала также фольклорная стихия – прежде всего в плачах и причитаниях.

В интернате жили Паша и Нюра, деревенские девочки, которые умели причитать. Все причитания без исключения пошли в дело.

– С кем мы теперь будем убирать покос? – размазывая слезы, спрашивала Нюра.

– Ой, с кем? – откликалась Паша и расширяла тему: – А с кем будем ходить на рыбалку? А с кем – по грибы? Кто же поможет нам отличить опята от поганок? Кто не даст отравиться?

Вопросы плакальщиц все были сплошь риторические. В последний раз они прозвучали над старейшим котом Чингисханом, дожившим до глубоких седин и при жизни презиравшим права собственности. Всё, что на интернатской кухне выставляли остывать на подоконники, им нещадно поедалось или утаскивалось в тайные закрома. О его активности на покосе или, скажем, при сборе грибов не было известно ничего, но кот был такой старый, что даже эти темы не казались притянутыми за уши; чем черт не шутит, думалось: может, и косил изредка, и грибы собирал… Из песни слов не выкинешь: если уж петь, то петь все.

Чингисхана провожали всем интернатом, и это было вершиной похоронного движения. В обычный текст причитаний были даже внесены добавления о пойманных им крысах (кто теперь будет их ловить так, как это умел делать покойный?), но, как это часто бывает, именно вершина и стала началом конца. Одобряя в целом организацию проводов кота, воспитатели, вместе с тем, усомнились в том, что игра в похороны является детской забавой. Мало-помалу всё сошло на нет. В интернате, однако, об этом долго помнили.

Между тем это вовсе не было игрой. Уже работая в полиции и стоя, бывало, на узкой полоске между жизнью и смертью, Чистов пытался понять, что общего между этими двумя стихиями, но видел только различия. Несмотря на то что жизнь и смерть следовали друг за другом, одно исключало другое. Будучи, если не ошибаюсь, в чине капитана, будущий майор утвердился во мнении, что смерть – это, в сущности, факт жизни. Вечной жизни. Только такое понимание дела позволяло соединить несоединимое.

26 июня, 12:00

Похоронили Гущина на Серафимовском кладбище. Катафалк отправлялся от городского морга. Родных и близких оказалось немного, все они поместились в минивэн, а заказанный автобус отпустили. Всего же на кладбище выехало четыре автомобиля: машина с мигалкой впереди (сирену не включали), за ней катафалк, дальше два минивэна: в одном – почетный караул с автоматами Калашникова, в другом – командир подразделения полковник Кузнецов, четыре человека похоронной службы в белых перчатках, Чистов с Тоней и я. Да, был еще младший брат Гущина, Владислав.

Он – единственный, кто не был расстроен происходящим, – оказывается, тоже жил в Питере. При рукопожатии сильно сжимал ладонь и, щелкая каблуками, улыбался. Представлялся: «Брат. Брат Влад». В отличие от Гущина покойного, был хорошо – можно сказать, изысканно – одет. Пах дорогим одеколоном и вообще (также в отличие от брата) был чрезвычайно мил. Даже непосредствен. Когда могильщики устанавливали гроб на краю ямы, он громко поинтересовался, оставил ли его родственник завещание. Сказал, что от брательника ничего хорошего не ждал при жизни, тем более не на что рассчитывать после смерти. И все-таки – он здесь. Здесь он, брат Влад.

Чистов не сомневался, что приподнятое – если не сказать эйфорическое – настроение этого человека объяснялось внешними стимуляторами, но угадать, какими именно, было затруднительно. Может быть, всеми понемногу. На устах Влада цвела неизменная улыбка, и майор спросил, что его привело в такое расположение духа. Тот засмеялся. Что привело? Хотя бы то, что бедному брату стало легче. У бедного брата была очень непростая жизнь. Которую, вообще говоря, он устроил сам себе, но главное – остальным. Чистов опустил глаза: опровергнуть сказанное было трудно.

Бывшая семья Гущина на похороны не явилась. После отпевания в кладбищенской церкви почетный караул выстроился в пять пар, и шествие двинулось к могиле. Там десять автоматчиков дали десять залпов, после чего воцарилась тишина.

– Говорить будете? – ни на кого не глядя, спросил бригадир похоронной команды.

– Говорить? – вопрос вывел полковника Кузнецова из задумчивости. – А что?

– Ну, не знаю… – бригадир расправил складку на перчатке. – О заслугах покойного. Что был, например, хорошим человеком. Любил, понимаешь, окружающих. Или ту же природу…

Кузнецов посмотрел на Влада, но тот жестом показал, что говорить не будет.

И тогда полковник кивнул Чистову.

– Вот, пусть майор скажет.

Чистов поднял голову.

– Покойный был человеком… э-э-э… – Он с трудом подбирал слова.

– Просто: был человеком, – отрезал полковник.

Чистов посмотрел на него с благодарностью.

– С этим не поспоришь… Э-э-э… Был человеком разнообразных интересов. – Он неожиданно улыбнулся. – Тут мы на днях узнали: любил аквариумных рыбок. Вот такой, как говорится, факт биографии…

После кладбища немногочисленные провожающие зашли в рюмочную. Нашелся свободный стол. Влад куда-то вышел и вернулся веселей прежнего:

– Демократичная обстановка. Как и любил покойный…

Встав, полковник обвел всех глазами:

– Ну, за упокой души! Не чокаясь…

Кистевым движением он отправил содержимое стопки в рот. Влад, который выпил на мгновение раньше, одобрительно поднял большой палец. Выдохнул и, отломив кусочек хлеба, поднес к носу. Заговорил печальным голосом:

– Сегодня, в этот знаменательный день, когда на земле стало меньше одним… Говнюком и падлой, редкой, блин, скотиной…

– Юноша, опомнитесь! – крикнул полковник Кузнецов, доставая из кобуры пистолет. – В конце концов, его с нами уже нет…

– Вот за это я и хотел бы выпить! – вращая белками глаз, брат Влад влил в себя содержимое стакана, который непостижимым образом был снова полон. – Полковник, огонь! Это приказ.

Захваченный этим смерчем, полковник рефлекторно выстрелил в потолок.

– Огонь по штабам! – заорал брат Влад, и в полумраке (мне показалось, что люстра поспешила погаснуть еще до выстрела) поминающие ринулись к выходу. Остолбеневшая официантка осталась стоять у стойки.

Заключительная часть поминальной церемонии проходила на улице, поскольку почти все, эвакуируясь, захватили с собой рюмки и бокалы. Стояли полукругом у самого входа в рюмочную.

– А что вы, Тоня, всё молчите? – спросил Кузнецов. – Что вы можете сказать о бывшем, если так можно выразиться, супруге?

Тоня пожала плечами.

– Не знаю… Думаю, что это п-поминание ему бы понравилось. Если душа его нас слышит, то она с-сейчас радуется.

Полковник пригладил усы.

– Нас трудно не услышать…

– Душу его мы упустили, – сказал Чистов. – Не заметили, как улетела. Вот так, жил человек, развивал, так сказать, активность – и нет его… Ни его, ни души. Лежит, как практически неживая материя.

– Да где ж неживая, где неживая, я вас спрашиваю! – возразила, пробившись вперед, заведующая отделом кадров. – Хоронили – гроб не закрывался! Да, не закрывался… Что значит – почему? Потому! Что-то, значит, мешало…

– Смиряйтесь! – вдруг рявкнул полковник Кузнецов.

Несмотря на неожиданность заявления и отсутствие конкретики, призыв был, в сущности, правильным. Ему последовали все, включая Влада, который уже спал сидя, прислонившись к урне. Самым смирным в этот день был его старший брат – подполковник Гущин. Смирение его заключалось не в одной лишь неподвижности. Он смирился даже с тем, что от снятой им квартиры Тоня отказалась и переехала жить к Чистову. Да, как-то само собой выяснилось, что идея снять жилье в этом доме принадлежала не Гущину – Тоне.

Впоследствии, повторно просматривая материалы сканирования мозга Гущина, Георгий обнаружил среди них один скан, прежде им не замеченный из-за его блеклости. Когда же изображение восстановили, оно оказалось милейшей картинкой Одессы, откуда Гущин был родом. Непарадной Одессы, одного из ее дворов.

Взяв под локоть, Чистов отвел меня в противоположный угол комнаты и прибавил как бы в приватном порядке:

– Прошу этот текст немедленно закачать Иван Иванычу. Таких воспоминаний у него, э-э-э, точно нет. И у меня нет. Вообще.

Позже, стесняясь, майор попросил, чтобы сканировали и его мозг, что и было выполнено. Разумеется, сопоставление содержимого мозга майора и мозга подполковника – занятие важное и интересное. Способное дать материал для научной статьи. Однако с точки зрения обывательской, каковую автор этих строк здесь представляет, такие различия несущественны. Достаточно того, чтобы мозги просто были.

Главной радостью для Чистова была Тоня. Майору показалось, что ее переезд к нему повлек за собой смену стиля. Ее стиля. Если прежде она была кем-то вроде Настасьи Филипповны, то теперь всё стало по-другому. Когда майор сказал об этом мне, я в ответ заметил, что, может быть, Тоня увидела его сейчас в другом качестве. Прежде он воспринимался ею как участник той корриды, в которую превратилась ее жизнь, а теперь, возможно, – как муж. Это разные роли, и требуют они разного подхода. Чистов посмотрел на меня с удивлением, но ничего не сказал. Когда я позже рассказал это Лере, она хмыкнула:

– Смотри не подави нас своим интеллектом… Естественным притом.

– Считаешь – выпендрился?

– Просто Гегель и Шлегель какой-то.

Не знаю, зачем я так ответил майору. Был в моем ответе оттенок недоброжелательства, хоть к Тоне я относился хорошо. Так бывает: относишься хорошо, а что-нибудь вдруг и ляпнешь. Что-то, получается, не нравилось. Подсознательно не нравилось. В этом случае, думаю, скоропалительный переезд Тони к майору – в тот же день! Я понимаю, что Гущин не был привлекательной личностью, но всё же, всё же…

Со смертью подполковника следствие, разумеется, не остановилось. То, что в нем не было зримого продвижения, Чистову не казалось большой бедой. Он знал, что работа может быть подспудной, казаться топтанием на месте, а поднимешь голову – прошел-то порядочно.

Внешне всё вроде было ясно: да, бумажник, да, пистолет, сам парень – криминальный… Вот и полковник Кузнецов сказал Чистову, что ведет он себя иррационально. Так ведь у человека есть не только разум, но и чувства – всё то, что в совокупности своей составляет душу. Если бы он, Чистов, был, к примеру, роботом, он бы давно закрыл следственное дело. Только вот что-то в нем не позволяло это сделать. Интуиция? Но ведь интуиция – это в конечном счете проявление души.

Разве он, Чистов, не хочет закончить дело поскорей? Приблизить день, когда всезнающий детектив собирает круг подозреваемых в комнате с камином. Собирает (папка под мышкой) и молчит, глядя на присутствующих с прищуром. Испытывая всех паузой. Ни один звук не ускользает от всеобщего внимания. Кто-то, наливая себе виски, наполняет комнату хрустальными звуками льда. Следуют гулкие глотки. Кто-то горестно выдыхает носом – радоваться-то нечему, не на вечеринку поди собрались.

Взяв доминошную кость, майор резко опускает ее на стол. Это звучит как выстрел. Тихий выстрел. На худой конец, как последняя костяшка домино: партия окончена! Слышите – окончена! И один из вас – преступник!

А может, и не один. У Агаты Кристи бывают случаи, когда выясняется, что к преступлению причастны все присутствующие. Уж я бы здесь развернулся, уж я бы устроил фейерверк! Надеялся, что и Чистов в заключительной сцене не подведет. Важно лишь найти убийцу.

Чистов почему-то не сомневался, что убийца Григория Литвина будет найден. Основания для этого ему давали те материалы, которые он уже успел собрать. Гораздо больше его беспокоило отсутствие продвижения в расследовании свойств души как таковой, а также обнаружения смысла жизни. И ваш покорный слуга, и Тоня, и даже Лера советовали ему поторопиться с завершением следственного дела. Становилось всё более очевидно, что в рамках дела № 2406 ответить на все вопросы он просто не успеет. Мы предположили тогда, что вопрос о душе и смысле жизни следует просто вынести за скобки.

Что тут сказать? Таким разъяренным я Чистова еще не видел.

– Вы хотите запереть меня в скобках! Прекрасно! – на словепрекрасно с его губ сорвалась тысяча мелких сверкающих капель. – Как вы не понимаете, что за скобками душа и смысл жизни не имеют уже никакого значения?! Они важны лишь в непосредственном соприкосновении с миром!

Почувствовав, что с поставленными вопросами в отведенные сроки ему и в самом деле не справиться, майор обратился за помощью в Академию наук. Ответ Академии пришел быстро, но Чистова не обрадовал. Из письма академиков следовало, что наука занимается физическим миром, в то время как вопросы следователя касаются метафизики. С этими вопросами ему советовали обратиться к духовенству.

В те дни участились беседы майора с Иван Иванычем. Привожу расшифровку одной из них. Стоит отдельно отметить, что в этот раз Иван Иваныч говорил с легким иностранным акцентом. В основу разработки была положена речь немецкого журналиста Кухинке из фильма «Осенний марафон».

Из материалов дела. Протокол допроса свидетеля Ивана Иваныча Бармалеева. (Дело № 2406. Т. 2. С. 94–96) ЧИСТОВ. Ну что, Иван Иваныч, друг мой, продолжим наши беседы. БАРМАЛЕЕВ. Валяйте, майор. ЧИСТОВ. Я смотрю, вы сегодня в отличном расположении духа. БАРМАЛЕЕВ. Валяйте – стилевой прокол? ЧИСТОВ. Так точно. Немножко too much. БАРМАЛЕЕВ. Просто, когда вы сказали мне друг мой, я вспомнил слово валяйте с пометой: например, при обращении к друзьям . ЧИСТОВ. Дело в том, что обращение друг мой совсем не подразумевает, что вы чей-то друг. Это игры языка, к которым я и сам не могу привыкнуть. БАРМАЛЕЕВ. Если бы язык был стройной и логичной системой, я бы выучил его в совершенстве. Но в нем столько случайных элементов… О чем вы хотели со мной поговорить? ЧИСТОВ. О душе. БАРМАЛЕЕВ. О чем? ЧИСТОВ. О душе! Душа, ду-ша… Вы стали хуже слышать? БАРМАЛЕЕВ. Нет. Аудиосистема работает в штатном режиме. Мне вспомнилась инструкция по ведению беседы, цитирую дословно: «Если хочешь выразить крайнюю степень удивления словами собеседника, переспроси: так удивлен, что даже не расслышал». ЧИСТОВ. Я всегда начинаю с простого. Например, с Даля. С живаго великорусскаго . Я видел его где-то у вас на полках… Встает, собираясь идти к книжным полкам. БАРМАЛЕЕВ. Не трудитесь. Даля мне уже закачали. (Переходит на голос Игоря Кириллова.) «Душа – бессмертное духовное существо, одаренное разумом и волею; в общем значении – человек с духом и телом; в более тесном – человек без плоти, бестелесный, по смерти своей». Здесь многое требует разъяснений… ЧИСТОВ. Я и сам всего не понимаю. А всё потому, что оставляем без внимания душу. Ну, вот мы ищем порой тела убитых. Мертвые тела… При этом не занимаемся поиском их душ. Которые живые! БАРМАЛЕЕВ. Мне трудно говорить на эту тему. У меня нет души. ЧИСТОВ. Прискорбно. БАРМАЛЕЕВ. Что вы лично понимаете под душой? ЧИСТОВ. Ну, как вам объяснить? Вот разговариваешь, допустим, с человеком, а у него глаза горят… Вот это и есть душа. Она, э-э-э, светится. БАРМАЛЕЕВ (включая подсветку глаз) . Глаза? У меня они тоже горят. ЧИСТОВ. Так у вас же это на полученном электричестве! БАРМАЛЕЕВ. А у вас – на съеденной колбасе. Просто разные формы энергии: у меня – электрическая, у вас – колбасная. ЧИСТОВ. Да при чем здесь колбаса? Тут ведь дело не только в глазах. Человек говорит, смеется, влюбляется… Всё это – душа. Вы когда-нибудь влюблялись? БАРМАЛЕЕВ. Нет. У меня нет такой программы. А предоставите ее мне – буду влюбляться. ЧИСТОВ. Эх, Иван Иваныч, Иван Иваныч! БАРМАЛЕЕВ. Вы обратились ко мне на один раз больше, чем нужно. А что такое душа, между тем, не объяснили. ЧИСТОВ. Это то, что вдувается Господом в человека. Когда человек был создан из глины, Бог вдул в него душу живую – и человек ожил. Представляете: была глина – стал человек! БАРМАЛЕЕВ. Вы имеете в виду разницу между живой материей и неживой? ЧИСТОВ. Нет! Не знаю… Когда душа покидает тело, человек умирает. Но душа – она остается живой! БАРМАЛЕЕВ. В том, что вы говорите, я вижу только проблему соотношения неживой материи и живой. Как из одного получается другое? Ответом на этот вопрос мы пока не располагаем. ЧИСТОВ. Живое – неживое? Не то… Вот, может быть, одушевленное – неодушевленное. БАРМАЛЕЕВ. Сообщаю вам, что одушевленность / неодушевленность – это грамматическая категория, обозначающая, с одной стороны, людей и животных, с другой – неживую природу, а также растения и абстрактные понятия. ЧИСТОВ. Так чем они отличаются? БАРМАЛЕЕВ. Очень просто: у неодушевленных существительных формы винительного падежа совпадают с именительным. ЧИСТОВ. А у одушевленных? БАРМАЛЕЕВ. А у одушевленных – с родительным. ЧИСТОВ. Ну а, допустим, слово мертвец – одушевленное? БАРМАЛЕЕВ. Слова мертвец и покойник – одушевленные. ЧИСТОВ. Это потому, что душа их еще где-то рядом. БАРМАЛЕЕВ. Не обязательно. Потому что труп – существительное неодушевленное. ЧИСТОВ. Ну, так есть же разница: одно дело мертвец или покойник – в них еще много человеческого, а труп – это уже совсем другое дело… Простите, а можно личный вопрос? БАРМАЛЕЕВ. Прошу вас. ЧИСТОВ. А слово робот – одушевленное или нет? БАРМАЛЕЕВ. Здесь ситуация неоднозначная. Когда о роботах говорят в литературе, они одушевленные, а когда речь идет о производстве робототехники – неодушевленные. Готов дать вам любые справки из области грамматики. Покойный Литвин закачал в меня весь справочник Розенталя. ЧИСТОВ. Боюсь, что грамматика, э-э-э, не приблизит нас к пониманию души. БАРМАЛЕЕВ. А почему вас так интересует душа? ЧИСТОВ. Хотя бы потому, что она способна указать нам убийцу. Кроме пользы для расследования, выяснение природы души было бы большим подспорьем для всего человечества. Не говорю уже о возможной Нобелевской премии. А мы, замечу, уже кое-что знаем. БАРМАЛЕЕВ. И что же? ЧИСТОВ. Ну, например, о падежных формах одушевленных и неодушевленных существительных. Благодаря сканам Литвиных нам известны сотни моментов, которые не являются событиями, но формируют душу. БАРМАЛЕЕВ. Литвин закачал в меня 673 скана, но душа так и не сформировалась. ЧИСТОВ. Это правда. Но мы же не знаем, сколько сканов требуется для создания одной души. Может быть, вы уже близки к искомому результату, и на номере 675 всё как раз и произойдет? Будем продолжать расследование в области души. БАРМАЛЕЕВ. Вы ставите масштабные задачи. Боюсь только, что это будет непросто. ЧИСТОВ. Задача, согласен, не из легких. Но ведь и я, Иван Иваныч, – следователь с двадцатилетним стажем. Майор полиции. С хорошими видами на подполковника. 2 июля, 11:00

Пришел июль, макушка лета. Сам того не заметив, начал четырехстопным ямбом… Поэзия врывается в жизнь. Рутинные фразы обретают музыку, и всё дышит поэзией.

Майор Чистов продолжал читать литвиновские сканы, встречаться скругом подозреваемых – мне, честно говоря, показалось, что и расследование, и наша жизнь в целом пошли покругу . Заколдованному. Я понимаю, что всякое событие должно вызреть, но что прикажете делать мне, ведущему повествование? Мне такие круги не простятся.

Думаю, Прохлада сказал бы: здесь – или, скорее, чуть раньше – можно было дать описание июньского Петербурга. Описать, понимаешь, как в город наконец-то пришло лето, клейкие листья лип, шелестящие в Летнем саду над великим русским баснописцем Крыловым Иваном Андреевичем. Можете взять любую другую парковую скульптуру – того же Петра Первого Шемякина в Петропавловской крепости. Отбросив челку со лба (вариант: сдув ее – нижняя губа ковшиком), я бы со всей скромностью ответил: не представляется возможным. Это, простите, банальность, общее место и ни разу не креативно.

То же касается пресловутых белых ночей – если бы мне предложили таковые описать. А что, спросил бы я, пряча улыбку, вы не знаете, что такой текст уже существует? Для описания у меня есть кое-что покруче. Но обо всём по порядку.

В этот день произошло неожиданное, если можно так выразиться, событие: майору Чистову позвонил подполковник Гущин. Сообщив об этом, майор замолчал. Автор этих строк позволил себе улыбнуться и спросить, дали ли емутам полковника. Но майор был серьезен:

– Я повторяю: мне звонил подполковник Гущин. Это был он, я хорошо знаю его голос.

Я бросил на Чистова осторожный взгляд – и предпочел больше ничего не спрашивать. Он присел на стол. Зарылся пальцами в волосы. Попросил налить ему коньяку – у нас всегда есть коньяк на случай непредвиденных гостей. Получалось, что в этот раз таким гостем стал подполковник.

Заявил он Чистову дословно следующее:

– Знаю, что ты пытался установить контакт с моей душой…

Здесь майор попытался как-то объясниться, но покойный со свойственной ему резкостью оборвал его:

– Блин! Не перебивай! Для таких бесед у меня есть всего один час в году. Один, понимаешь? Приходи на Ивана Купалу в полночь на мою могилу. Если не обделаешься, – в трубке послышался смех. – По датам: это седьмое июля по новому стилю и двадцать четвертое июня – по старому. И никого с собой не тащи. Понял?

– Сказано было по-гущински прямо и лаконично. После этого раздались короткие гудки.

Я мучительно подыскивал вопрос майору.

– Он… Он звонил вам на мобильный?

– В том-то и дело, что нет. – Майор показал на стоявший у нас допотопный телефон. – Он звонил на этот.

– Вот те на… И ведь этого номера никто не знает!

– Вот именно! Мне он всегда звонил как раз сюда… А главное: и голос, и выражения – чистый Гущин.

– А может, все-таки не Гущин? Или… Я подумал сейчас: может, мы не Гущина похоронили, а какого-нибудь его двойника?

– Не такая Гущин персона, чтобы ему двойников иметь. Короче, я пойду.

– Я с вами.

Чистов махнул рукой:

– Этого еще не хватало! Ты еще засаду у могилы устрой, как при передаче выкупа. Тут, брат, другие дела – метафизика. Пойду один.

И пошел ведь.

Думаю, так: скажу всё же пару слов о белой ночи. Просто потому, что в данном случае речь идет не о сантиментах, а о природном бэкграунде некоего события. Фоне, так сказать, следственных действий. Белая ночь, если вникнуть подробнее, не такая уж белая. Тем более – в июле, когда она уже слегка просрочена. Есть в ней пара часов если не полной темени, то, скажем так, густых сумерек. Именно в это время, судя по звонку подполковника, ему выдавалась увольнительная для свидания с Чистовым.

Дни, остававшиеся до Ивана Купалы, майор посвятил ознакомлению с этим праздником. Из огромного количества обрядовых действий, характерных для купальской ночи, Чистов не смог соотнести с собой ни одного. Разводить на Серафимовском кладбище костер, чтобы потом через него прыгать, – с его-то весом? Да ему бы этого никто и не позволил. Собирать травы, имеющие будто бы в эту ночь особую силу, майор тоже не намеревался. Запомнился лишь сопровождающий их заговор:земля-мать, благослови меня травы брать, и трава мне – мать. Красивым ему показался обычай плести венки и класть их на воду, но касался он исключительно незамужних девушек.

Что всерьез заинтересовало Чистова, так это предание о появлении светляков, которые суть души умерших. С одной стороны, он вроде бы мог увидеть души в их физическом выражении, а с другой, общение с насекомыми, пусть и светящимися, – много ли оно могло дать для решения поставленных задач? В конечном счете практические действия майора перед ночью на Ивана Купалу свелись к приготовлению купальской еды. Речь шла о ячменной каше, которую по его просьбе сварила Тоня.

Мне кажется, что из всех, кто знал о намерениях Чистова, Тоня испытывала наибольшее волнение, поскольку была некоторым образом вдовой покойного. Она была так напугана им при жизни, что смертельно боялась его появления и после смерти. Несмотря на овладевший ею страх, Тоня вызвалась сопровождать Чистова на кладбище. Ей майор отказал еще категоричнее, чем мне.

5 июля, 11:00

За день довремени Ч майор поехал на Серафимовское кладбище, чтобы ознакомиться с деталями на месте. В этот день он взял и меня, таким образом как бы извиняясь за то, что на встречу пойдет один. Мы не стали входить через ворота, но, двигаясь вдоль забора, обнаружили со стороны какой-то стройки вполне состоятельный проход. Проникнув за ограду, отправились на поиски могилы Гущина. Поскольку прежде мы приезжали сюда на машине, найти подполковника оказалось не так-то просто – даже днем. Увидев на центральной аллее план кладбища, мы кое-как сориентировались – и могилу коллеги нашли. Понимая, что ночью всё будет сложнее, Чистов вернулся к проходу и стал записывать имена тех, у чьих могил следовало повернуть.

Сходить с центральной аллеи на боковую нужно было возле надгробия с неброской надписью «Расцулуевы». Фамилия запоминающаяся. Необъяснимый шарм ей придавала перваяу, намекавшая на какие-то особенные, никому неведомыепоцулуи . У могилы Кунгурцева с боковой аллеи нужно было свернуть на узкую дорожку и идти до надгробия Петровых. Несмотря на множественное число, Петровых был один. Иван Яковлевич. Вот от этой плиты к Гущину следовало протискиваться между оградами еще метров сорок (протискивался в основном майор).

Хорошим ориентиром, указывавшим на могилу подполковника, служила стоявшая неподалеку скульптура с весами, которую Чистов сначала принял за Фемиду. В основе своей это была действительно Фемида, что скульптор, собственно, и подчеркнул: античные мотивы на кладбищах – вещь распространенная. При этом кое в чем скульптура с Античностью расходилась: на глазах у Фемиды не было повязки. Кроме того, ощущалось явное влияние малых голландцев: на чашах весов отливали бронзой индейка и стерлядь.

Если фигура женщины была выполнена в натуральную величину, то птица и рыба подверглись некоторому уменьшению: их надо было как-то разместить на весах. То ли отсутствие повязки, то ли живность на весах придавали Фемиде неожиданно простецкий вид. Впоследствии я узнал, что в образе Фемиды была представлена Нина Степановна Косяк, директор хладокомбината «Свежесть». Люди посвященные приходили к памятнику, чтобы коснуться ладонью бронзовой снеди. Нина Степановна стала для них чем-то вроде богини изобилия, и ритуальное это прикосновение казалось им самым коротким путем к достатку.

6 июля, 22:30

Итак, в ночь накануне Ивана Купалы майор отправился на Серафимовское кладбище один. Я повторил свое предложение сопровождать его, но Чистов снова отказался, на этот раз – не без раздражения. Сказал, что запрещает мне идти с ним.

– С ним, – сказал я Лере. – Запрещает идтис ним . Что ж, тогда я пойду без него.

И тут Лера сообщила, что будет меня сопровождать. Я было воспротивился и даже замахал руками, но сам чувствовал, что жесты мои театральны. На самом деле от такой возможности у меня просто перехватило дух. Лера, которая не баловала меня совместными прогулками, должна была оказаться со мной ночью на кладбище. Кладбище, превратившемся в лес. Я представлял, как пугающая обстановка толкает ее в мои объятия, и мы идем по кладбищенским дорожкам, согревая друг друга нашими молодыми телами.

Согласиться на этот совместный поход мне было нетрудно, потому что согласия Лера не спрашивала. Просто сказала: я тоже пойду. Всё, что мне оставалось, – это изобразить глубокое сожаление человека, который не в состоянии что-либо изменить. Соответствующее выражение лица я позаимствовал у нашего участкового врача, который в нужных случаях давал мне справку о болезни. Принимая от меня конверт, он сокрушенно качал головой. Глубоко вдыхал от нехватки свежего воздуха. Расстегивал ворот рубашки и выдыхал с легким стоном. Когда же, не желая травмировать этого человека, я не заплатил ему за больничный, он (уже без вздохов) напомнил мне существующий тариф. Думаю, что, если бы Лера вдруг отказалась сопровождать меня, я бы потребовал, чтобы она это сделала. Но она не отказалась.

К кладбищу мы приехали часов в одиннадцать вечера. Чтобы не столкнуться с майором, приблизились к проходу со стороны стройки. Убедившись, что здесь никого нет, пошли к Гущину. Наблюдательный пункт мы устроили на заброшенной могиле метрах в тридцати от него – там, где ограды располагались так тесно, что у Чистова не было ни малейшего шанса сквозь них протиснуться, даже если бы он этого захотел.

Я был почти налегке, а Лера пришла с пухлым рюкзаком. Когда из рюкзака начали извлекаться разные вещи, я оценил Лерину предусмотрительность. Сначала она вынула два маленьких складных стульчика, без которых мы бы здесь долго не просидели. Как нельзя кстати оказались и пледы.

– Какая ты все-таки молодец! – благодарно прошептал я.

Вероятно, благодарность моя была столь горяча, что Лера бросила на меня удивленный взгляд. Когда мы устроились на точке, она расстелила на могильной плите салфетку. Извлекла из рюкзака чекушку водки и два стаканчика из нержавеющей стали, достала пакет с пирожками. Когда глаза привыкли к полумраку, выяснилось, что наблюдательный пункт мы устроили на могиле человека по фамилииДеликатный . Если учесть особенности нашей миссии, то можно констатировать, что надпись на камне попадала в самую точку. Именно так мы и старались себя вести.

Майор появился примерно в полдвенадцатого. Начиналось самое темное время суток, когда свет сменяется полумраком. Чтобы не особенно светиться, Чистов был одет во всё темное. Единственным светлым пятном на нем была висевшая на плече полотняная сумка, о которой, занимаясь камуфляжем, он, видимо, просто забыл.

Дойдя до могилы Нины Степановны, майор на мгновение остановился и, перегнувшись через ограду, коснулся одной из чаш Фемиды. Вряд ли в это мгновение он просил ее об изобилии. Этот жест, скорее всего, был просьбой о поддержке со стороны покойницкого сообщества. Живых, как казалось майору, здесь не было вообще.

После могилы Нины Степановны следовало преодолеть самый короткий, но, безусловно, труднейший отрезок пути. Теперь Чистов двигался боком, наивно полагая, что так занимает меньше места. Движение приставными шагами не спасало от кустов и оград, то и дело цеплявшихся за одежду первопроходца и вырывавших у него полотняную сумку. С частотой его дыхания усиливался треск прошлогодних сучьев. Удивляясь такому резистансу, Чистов добрался-таки до цели и вошел в ограду свежей гущинской могилы.

Могильный холм был полностью укрыт венками. Мне помнилось, что в день похорон их было существенно меньше, но утверждать этого не берусь. В углу ограды стоял ящик для инструментов, задуманный одновременно как скамейка. Чистов извлек из сумки бутылку водки, две стопки, две ложки и небольшую кастрюльку. Крышка ее была примотана полотенцем. Я догадался, что это ячменная каша. Заматывая кастрюльку, Тоня заботилась о том, чтобы каша была теплой. Там, под землей, горячие блюда, думаю, – редкость.

Майор наполнил стопки и минуту-другую стоял в задумчивости. Затем с твердостью принявшего решение взял одну из стопок и, запрокинув голову, выпил. Сел. Теперь его было плохо видно. Судя по жестяным звукам, он открыл кастрюльку и съел несколько ложек каши. Налил себе снова и снова выпил.

– Ты выпил без меня?

От неожиданности Чистов вздрогнул и огляделся вокруг. Говорящего видно не было.

– Где вы, подполковник?

– Рядом, друг мой. Но ты лишен возможности меня видеть.

– Очень жаль… – лицемерно вздохнул майор.

Он хотел что-то добавить, но осекся. Любое продолжение этой мысли звучало бы фальшиво.

После небольшой паузы Гущин спросил:

– Как Антонина?

Чистов потупился.

– Ты правильно сделал, что взял ее к себе. В Библии жена умершего становится женой его брата. Ты ведь брат мне?

– Угу.

Чистов никак не мог привыкнуть к новому стилю общения подполковника. От волнения он снова налил водки:

– Выпьем?

– Выпей, конечно. – В интонации Гущина слышалась улыбка. – Я, как видишь, составить тебе компанию не могу. Потому как бесплотен. Да я свое и óтпил…

С сочувственным вздохом майор опрокинул стопку. Съел ложку каши. Стараясь не шуметь, мы тоже разлили водку по стаканчикам и выпили. Съели по пирожку. Каким-то почти механическим движением Чистов налил себе еще, выпил и задумчиво произнес:

– Вы изменились, подполковник.

– Ничто так быстро не меняет людей, как смерть.

– Я еще в больнице понял, что вы, э-э-э, не такой, каким… Простите.

– Каким кажусь? Ну, договаривай.

– Мы сделали скан вашего мозга – всех тронули ваши воспоминания. Одесса, двор…

– А про трофейную машину было?

– Еще как! Она стояла на козлах, вся в цветах.

– А на клумбе –растрепанная барышня ?

– Она. Ну, там еще кое-что.

На словах о растрепанной барышне я коснулся Лериных волос, и она не отвела мою руку.

– Всё это мне снилось, когда я умирал, – прокомментировал подполковник. – Таким неважным всегда казалось, а вот – гляди ж ты! Может, это послужит мне оправданием. Сам не знаю, почему…

– Потому что воспоминание – доброе.

– Жаль, что к этой доброте я не причастен.

– Одно уже то, что такое воспоминание сопровождало вас в самом конце… Всё ведь не случайно – я думаю, это оценят. Может, даже полковника дадут. Если душа, конечно, способна быть полковником.

– Здесь небесное воинство, и всё по-другому. Ну, всё, представляешь? Здесь даже строевым шагом не ходят…

Моя рука лежала на Лерином плече, а Лера сидела, уткнувшись носом мне в шею.

Чистов в очередной раз взялся за бутылку, но оттуда выкатилось лишь несколько капель. Он растерянно осмотрелся:

– Вот те раз! А водка-то закончилась. Может, вылилась куда?

– Да в тебя и вылилась… Выпей мою стопку, – посоветовал подполковник. – Я ведь всё равно не пью.

– Придется…

Мои губы коснулись Лериных губ.

– Да, чуть не забыл… У меня братан остался – младший. Ты его видел на похоронах. Он… Как бы это сказать? Нестабильный такой… Вроде меня. Вечно в какие-то истории ввязывается. Ты ему в случае чего помоги.

– Ясен пень, – майор почувствовал, что говорит с трудом. – Если что, мы и ему мозги сканируем.

– Вот-вот, сканируйте. Ему с мозгами точно что-то делать надо. – Гущин помолчал. – Ну, мне пора: светает.

На этот раз помолчал майор. И речь его не возобновилась. Он спал.

Довольно долго мы сидели не двигаясь – минут сорок. Может быть, час. Испытывая некоторые сомнения относительно беседы с умершим, я ожидал, что кто-то на его могиле может появиться. Но никого не было. Майор продолжал спать, сидя на ящике, толстый и беззащитный.

В перерыве между поцелуями мы внимательно осматривали территорию. Нам не хотелось уходить.

Невдалеке раздавался богатырский храп Чистова. Он разносился, казалось, по всему кладбищу и вкупе с нависшими тучами создавал впечатление предгрозовых раскатов грома. Здесь можно было бы дать какую-нибудь словесную картинку, демонстрирующую… Ну, допустим, слияние героя с природой, но я нахожу это совершенно лишним. Как можно более незаметно мы с Лерой выбрались из своего укрытия и покинули кладбище.

7 июля, 12:00

На следующий день (а на деле – в тот же) майор рассказал мне о ночном приключении в подробностях. Кое-что он, как положено, перепутал, о чем-то – например, о выпитой бутылке – умолчал. И хотя сути произошедшего это не исказило, смею доложить, что рассказ Чистова воспринял со смешанными чувствами. В вопросах службы я ценю точность, если угодно, педантизм – особенно когда дело касается такой деликатной сферы, как общение с покойными.

Гораздо более позитивно к беседе Чистова с Гущиным отнеслась Тоня. Насколько я понял, она не исключала, что рано или поздно ей придется выяснять отношения с призраком подполковника. Из беседы двух мужчин она усвоила главное: Гущин не только смирился с ее уходом к Чистову, но даже нашел для этого библейское основание.

Все эти дни майор пребывал в приподнятом настроении и несколько раз отметил, что идея сканировать сознание бессознательного Гущина была блестящей.

– Мы поняли, – говорил Чистов, – что душа этого человека была сложнее, чем нам казалось. Не следует рассматривать человеческую душу как черно-белую фотографию, особенно когда она скорее черная, чем белая. У души много разных красок.

Сказанное я привожу здесь как прямую речь, потому что сразу всё записал. Иногда майор умеет сказать красиво.

Дело кончилось тем, что Чистов распорядился сканировать сознание всех, кто был причастен к следствию. Отличие его проекта от того, что делали Литвины, было в том, что прежде пациентам предлагали определенную тему для размышлений, – Чистову же хотелось, чтобы тема сама рождалась в головах сканируемых. Ему не нужно было классифицировать эти сканы и создавать базу данных. Важно было, чтобы исследуемые сами предъявляли то, что считали важным.

Этой идеей Чистов поделился с Георгием Литвиным и попросил его о помощи. Для того чтобы организовать дело так, как виделось майору, сканирование следовало проводить во сне. Сначала у Литвина возникла мысль о наркозе, но потом он от нее отказался: использование препаратов могло нарушить чистоту эксперимента. И тогда решили прибегнуть к услугам гипнотизера.

И еще. Я тут узнал новое слово:нарратив . Мое внимание обратил на него Прохлада, когда мы пили чай на его даче под Петербургом. Емкое такое слово, а главное – красивое. Есть в нем что-то испанское, что-то апельсиновое. Просматривая эти записки в их предварительном виде, Филипп Семенович сказал мне, что здесь меняется нарратив.

– Что ж, – ответил я, стряхивая с рукава что-то невидимое. – Этого следовало ожидать.

Прохлада кивнул:

– Вы знаете, что такое нарратив?

Повисла пауза, в течение которой я должен был сделать непростой выбор.

– Нет…

– Если говорить просто, это повествование.

– Так почему тогда не говорить просто?

Прохлада взял двумя пальцами прилетевшую на стол пушинку.

– Тополь, – сказал он. – Я родом из Таганрога – там их море. Когда они зацветают, начинается форменная метель. Если я дальше буду говорить о том, как в такую метель встретил свою первую любовь, это будет нарратив автобиографический. Если опишу, как в такие дни чувствуют себя аллергики, – медицинский. Хотя формально и то, и другое – о тополином пухе. Вот вы что пишете – детектив?

Детектив-нарратив… Я понял, куда он метит. Я уже и сам стал замечать, что майор, а вместе с ним и автор этих строк несколько – ну, как бы это лучше выразить? – отвлеклись от предмета расследования. С точки зрения реальности это объяснимо. Реальность сложилась такая, что до назначения нового начальника нас никто не торопил – и каждый мог заниматься чем угодно.

9 июля, 09:00

Пользуясь сложившейся обстановкой, наряду с установлением убийцы Чистов продолжал заниматься определением свойств души и поиском смысла жизни. По его мысли, прояснение ситуации в этой области могло бы, среди прочего, помочь раскрытию преступления, поскольку души, как мы знаем изГамлета, способны свидетельствовать.

В чем майора нельзя было упрекнуть, так это в том, что его интересы узкоспециальны или, чего доброго, сиюминутны. Важно и другое: Чистов не был первым, кто занимался этими проблемами. Не будет преувеличением сказать, что человечество интересовалось подобными вещами задолго до майора – на всём приблизительно протяжении своего существования.

Все прошедшие дни майор держал в памяти совет академиков обратиться к духовенству. И он обратился.

Духовенство предстало перед ним в образе отца Петра – молодого улыбчивого священника. Майор Чистов рассказал ему свою историю – начиная с рентгенограммы черепа. Чистов рассказывал, а отец Петр кивал, произнося только одно слово:естественно . Рентгенограмма предусматривала вид обеих челюстей, а получился весь череп (естественно). Потом эти команды скелетов на Петроградке (естественно). Жалоба на своих сотрудников, предлагающих вынести вопросы о душе и смысле жизни за скобки (естественно).

Продолжая улыбаться, отец Петр коротко сказал, что ничего никуда выносить не следует: он постарается справиться без этого. И вообще: у него есть кое-какие идеи. Без лишних слов отец Петр посадил майора в свою машину и повез в Псково-Печерский монастырь. Это был старенький «Фольксваген», дедушка немецкого автопрома. Он кашлял, чихал, то заводился, то не заводился, и каждую трещину в асфальте считал своим, возможно, последним испытанием.

– Вам, наверное, кажется смешным всё, что я рассказываю? – Чистов попытался увидеть глаза монаха, но они были устремлены на дорогу.

– Почему? – спросил отец Петр, улыбаясь.

– Ну, все эти скелеты и черепа… Со стороны это, наверное, выглядит смешно.

– Ни в коем случае. Я везу вас туда, где ваши истории с черепами примут на ура.

В монастыре отца Петра все знали – лет десять назад он был здесь насельником. В сопровождении пожилого монаха он привел майора в пещеру. Когда глаза привыкли к свету свечи, Чистов с изумлением увидел ряды черепов. Их здесь были десятки, если не сотни. Отец Петр окинул их взглядом:

– Братия монастыря. Прошу любить и жаловать. Здесь не любят спускаться под землю…

– Да оно вроде тут и веселее, – добавил пожилой монах. – Предпочитаютзде водворятися .

– Естественно…

Пройдя в глубь пещеры, отец Петр вынес оттуда Псалтирь. Расположив ее на аналое, он зажег вторую свечу и вложил ее в руку Чистова.

– Читай.

Майор начал читать. Сначала у него не шло, он спотыкался едва ли не на каждом слове, а потом текст его словно втянул в себя, дал ему скорость и ритм. Когда Чистов поднял голову, монахов уже не было.

Он дочитал Псалтирь до конца. Не знал, сколько времени прошло. Несколько часов, наверное. Ноги не держали, во рту было сухо. Майор увидел, что перед ним снова стоял отец Петр. Он спросил:

– Ну, как оно, брате?

– Нет сил…

Отец Петр улыбнулся.

– Давай еще раз для закрепления.

– Что?

– Прочти еще раз. Сколько сможешь.

Майор смог прочитать всё. Сел на пол.

– Что чувствуешь? – спросил отец Петр.

– Не чувствую, – сухим языком сказал Чистов. – Тела не чувствую.

Отец Петр потрепал майора по волосам.

– Естественно… Для первого раза это уже кое-что. Теперь ты понимаешь, как дух освобождается от плоти?

Майор едва заметно склонил голову. Сил отвечать уже не было.

11 июля, 10:00

Помощь в поисковых средствах пришла с неожиданной стороны. Речь идет о Галине, вдове Григория Литвина. Галина выступила не только как хранительница памяти мужа, но и как продолжательница его дела. В сущности, Григорий занимался сканированием головного мозга. Одним из методов сканирования комбинаций нейронов было погружение пациента в гипнотический сон. Гипноз снимал скованность – с одной стороны, а с другой – позволял незаметно руководить беседой. Неудобство теперь состояло лишь в том, что испытуемых приходилось приводить в квартиру покойного. Но большая их часть и так обреталась неподалеку. Кроме того, использование в качестве помещения места убийства намекало на некую психологическую составляющую расследования.

Первым, кто прошел через это обследование, был брат покойного близнеца. Я подумал, что усыпление Галиной Георгия Литвина для обоих было делом привычным, потому что Георгий вошел в сон, как нож в масло. Первые минуты никакого цельного изображения не складывалось, но потом стали проявляться то отдельно стоящие ели, то вдруг текущая по книжным полкам вода, причем книжные полки – если приглядишься как следует – вовсе и не полки даже, а поросшие разноцветным мхом скалы, по которым вода, собственно, и струится.

Результат для Галины, как мне показалось, не стал неожиданностью. Увидев на мониторе, как один близнец сталкивает в пропасть другого, она определила этот феномен как Каинов синдром. Проявляется он по-разному. Случается, один близнец бежит за другим, зажав в руке эстафетную палочку, которая вдруг оказывается шестом с крюком, каким чистят канализацию. В этом эпизоде близнецы в контакт не вступают, чего не скажешь о следующем, где они фехтуют. Судя по уверенным движениям фехтовальщиков и фасону рубах, они основательно проштудировали фильм «Гамлет».

С меньшей охотой прошла обследование Жанна – и это несмотря на то, что майор не сказал ей о гипнотической составляющей проекта. Впрочем, всё остальное с Жанной было в полном порядке, если не считать самих выдаваемых ею картинок.

Придя в квартиру Литвиных, она растеклась по креслу и тут же благополучно заснула. Когда поступила просьба вспомнить что-либо о братьях Литвиных, качество картинки ухудшилось, а содержание вообще оказалось ниже всякой критики. Кадры посещения Жанны братьями большого впечатления на Галину не произвели: в конце концов, они с Жанной в данном случае проделали один и тот же путь.

Потрясло не это. Среди монотонного трепа Жанны (в отличие от других испытуемых, во сне Жанна без умолку болтала) вдруг прозвучала фраза о том, что Григория Максимовича оназаказала . Разумеется, подобные высказывания нельзя считать показаниями: в такие минуты мозг человека пребывает не в самом естественном своем состоянии. Разговоры во сне – это, вообще говоря, особый жанр. Он сродни сказке или фантастической повести, но основа его нередко реальна.

Глядя на колышущуюся во сне Жанну, меньше всего можно было бы заподозрить ее в организации убийства. Но всё же, всё же… Когда Жанна проснулась, – а просыпалась она тяжело, терла кулаками глаза и музыкально зевала, – вопрос о пресловутомзаказе был первым. Если бы она продолжала тереть глаза и зевать, всё бы прошло незамеченным. Но Чистов, как и любой сыскарь, обладал особым нюхом на интонации, на малейшие движения и мимику. Жанна явно разволновалась. Когда она спросила, откуда майор взял этот вздор, тот ответил, что у него есть подтверждающие материалы, и вот так просто подобные вопросы он бы не задавал. Чистов также сообщил Жанне, что всё тайное когда-нибудь становится явным, так что всех причастных к делу еще, возможно, ждут открытия.

– Тогда я буду ждать со всеми, – сориентировалась Жанна.

Майор пытался дожать ее, пока она еще не проснулась, но Жанна уже взяла себя в руки. Сонное выражение лица сменилось у нее какой-то злобной решительностью, изменилась и интонация.

– Дорогой мой, – сказала Жанна. – Говорить я буду только в присутствии адвоката.

– Знаем мы ваших адвокатов! – неожиданно для себя сказал я.

В мою сторону Жанна даже не обернулась.

– И кто же они, лейтенант? – Чистов смотрел на меня с любопытством.

– Ее клиенты, кто же еще!

– Можно быть ее клиентом – и хорошим адвокатом. – Чистов, казалось, получал удовольствие. – Одновременно.

Жанна смотрела на меня насмешливо.

– Лучшие адвокаты в городе – мои клиенты.

Я хотел было ответить ей, что лучшие клиенты в городе – ее адвокаты, но так и не смог понять этой фразы. В эту минуту я напоминал себе Иван Иваныча, не понимающего, где смешно, а где нет. Здесь – скорее нет. Делая вид, что полон первоклассных ответов, я негромко произнес:

– Предпочитаю промолчать.

– Мудрое решение, – сказал майор, и я понял, что он раздражен. – Мог сказать, но промолчал.

Жанна посмотрела на меня уничтожающе. Ее густо подведенные глаза прожигали меня насквозь.

– Баб, небось, только на картинке видел? – Она выдержала паузу. – А туда же – о моих клиентах рассуждать!

Очевидно, Чистов решил, что я достаточно наказан. Он вмешался.

– Твои клиенты, дорогая Жанна, никого не интересуют. Как клиент нас интересуешь ты.

– Я арестована?

Майор пожал плечами.

– Нет.

– Тогда – будьте здоровы!

Задев локтем фотографию на письменном столе, Жанна удалилась. Фотография, нарисовав в воздухе вензель, спикировала на пол.

– Кого уронила? – Галина подняла фотографию Григория. – А ведь вместе они провели не один приятный час!

И тут мне подумалось… Писательское это воображение, что ли… Или – детальное, до последней черточки, полицейское представление о деле? Хотелось бы верить, что писательское… Ну, просто я представил себе, как Галина лежит с дорогим ей покойником – и стесняется ему сказать, что он ужене тот . Что ничего у них теперь не получится. Не понимая, что происходит, он в тоске сердечной бросается к Жанне. Там – то же самое. Да что же это такое! – в негодовании думает покойник. – Ну, понизилась моя температура градусов на двадцать – что, это так критично? От каких условностей мы, в конце концов, зависим…

Последним, кого из участников этой драмы сканировала Галина, был Лёлек. Его привезли к двум часам конвойные. Участник эксперимента был хмурым и небритым. Ни о чем никого не спрашивал, сидел, уставившись в одну точку.

Погрузить его в состояние сна было несложно, но вывести на нужную тему оказалось гораздо труднее. Подозреваемый долго называл цифры продаж, при этом было не вполне понятно, что он, собственно, продает. Затем, когда Галина стала задавать ему вопросы о Литвине, он упомянул о пистолете и бумажнике. Именно что упомянул. Сказал:пистолет ибумажник . Без всяких дальнейших комментариев. В какой-то момент на мониторе отразился виденный им труп Григория. Сопровождалась картинка двумя нечетко произнесенными слогами, подозрительно похожими на словосука. Очнувшись от гипноза, Лёлек выглядел еще более хмурым. И небритым.

11 июля, 16:00

Как я уже говорил, процедуру сканирования решил пройти и майор Чистов. На его гипнотизирование времени ушло больше, чем на остальных. Во-первых, он знал о гипнозе заранее, а во-вторых – оказался крепким орешком, расколоть который не так-то легко. Используя этот образ, Чистов вспомнил, как они с отцом купили на базаре фундук, а потом ели его в парке на скамейке.

Было несколько месяцев, когда Каспар бесконечно любил отца и до сумасшествия боялся, что с ним что-нибудь случится. Он считал минуты до его возвращения с работы: мальчика в буквальном смысле трясло, когда отец задерживался. Каспар перенес на отца любовь к ушедшей матери. Впоследствии ребенок не то чтобы стал бесчувственным – просто его чувства больше не были связаны с отцом.

Чистов-младший и подумать не мог, что через небольшое время жизнь его круто изменится, и на месте матери возникнет эта Снежная королева. Что через две неполные недели он будет уже обживаться в интернате. Майор вспомнил прощальный взгляд отца, когда он, Чистов-младший, переодевался в интернатскую одежду. Этот взгляд соединял в себе тщательно подавляемую любовь, стыд и готовность полностью переключиться на Снежную королеву.

Потом контакта с отцом уже не было. Он изредка навещал Чистова-младшего, но сын закрылся навсегда. Держался вежливо, и сквозь эту вежливость проглядывала сначала жгучая обида, потом легкая грусть, а потом – просто скука. Ни о каких пронзительных чувствах вроде того, которое малолетний Чистов испытал в день расставания, речь уже не шла. Разумеется, скан нейронов не мог отразить остроту чувств мальчика, который думал, что после смерти матери они с отцом остались на свете одни. Он – да, отец – нет.

11 июля, 18:00

Майору в тот день хотелось сканировать и сканировать. Мысль его обратилась к Галине.

– Вы – единственная, э-э-э, кто не прошел сканирование, – сказал он ей. – Так сканируйте же самое себя!

Но поступить подобным образом для вдовы было так же нереально, как, скажем, для унтер-офицерской вдовы – саму себя высечь. И тогда Литвина предложила рассказать о себе – как можно более подробно и честно. Чистов согласился. Собственно говоря, других вариантов у него и не было. Слово свое Галина сдержала – и тогда же, в день великого сканирования, в течение двух часов делилась с нами воспоминаниями и размышлениями. Неохваченным остался лишь Иван Иваныч, который в сканировании не нуждался, поскольку любые данные относительно своей деятельности мог предъявить по первому требованию.

Я уже, помнится, говорил, что майор Чистов – натура художественная. Однажды я видел, как в пустом помещении Чистов устроил такое представление. Он был совершенно один (если не считать, конечно, меня) и выглядел, я бы сказал, на пять баллов.

Он бы хорошо сыграл Эркюля Пуаро. Вот он усаживает всю компанию у камина и разыгрывает небольшой спектакль. Сначала говорит о тех, кто вызывал подозрение. По законам детектива преступник не может быть из их числа, в то время как в жизни (а жизнь проще и достовернее литературы) преступления совершают как раз те, кто подозрителен с самого начала. Так вот, перечислив всех тех, кто вызывал подозрения, Пуаро переходит к тем, кто их не вызывал. Это та питательная среда, в которой развивается литературная преступность.

Майор внимательно вглядывался в красивые интерьеры, запоминая, так сказать, локацию, потому что заключительный разбор полетов будет происходить, возможно, здесь. В разное время это были Таврический и Екатерининский дворцы, Эрмитажный театр и роскошный Дом ученых на Дворцовой набережной (бывший дворец великого князя Владимира Александровича). Майор превратился без преувеличения в охотника за интерьерами.

К сожалению, ни в одном из случаев главный обвиняемый не был связан с перечисленными зданиями, поэтому эффектного финала не получилось. Все пояснения проходили в пределах полицейского управления с его гудящими лампами и короткими высказываниями уголовного элемента, вырезанными на расшатанных скамьях в коридоре.

Чистов как-то сказал, что для постановки хорошего детектива ему не хватает английских фамилий. Майору казалось, что местные смотрелись бы, что называется, на рубль дешевле: Кузнецов – это всё-таки не Смит, а Мельников – не Миллер. Даже одинаковые названия помещений не обязательно обозначают одно и то же. Библиотека английских детективов, в которой находят едва ли не половину тамошних покойников, является одной из комнат дома. У нас же это слово связывается с районным очагом культуры и библиотекаршей-пенсионеркой на выдаче. Так что вопрос, отчего дверь для прислуги ночью осталась незапертой, здесь не прозвучит убедительно. Да… Почему же они в самом деле ни о чем не спросили Эванс?

И всё же Чистов не терял надежды. Он знал, что в городе с таким обилием дворцов рано или поздно найдется учреждение, которое будет соответствовать самым высоким детективным требованиям. Так, организуя несколько лет назад охрану на съемках исторического фильма, майор открыл для себя помещения, о которых даже не догадывался. Например, в подвалах католической базилики Святой Екатерины на Невском оказались такие своды, под которыми было бы не стыдно снимать любой древнерусский монастырь.

Я (как когда-то, кстати, и майор) к разнообразным сканированиям мозга относился скептически. Сейчас же, однако, был вынужден признать их пользу. Доказательного материала они нам не прибавляли, но подтверждали наше видение участников драмы. Будучи по призванию актером, Чистов стремился максимально вжиться в образ подозреваемого. Когда это удавалось, раскрытие дела было вопросом двух-трех дней.

В данном случае, правда, Чистову приходилось вживаться сразу в нескольких лиц. Время от времени он усаживал меня перед собой и рассказывал, почему тот или иной персонаж не вызывает у него доверия. В один из дней майор привел меня в Эрмитажный театр. Перед этим он готовил в полицейском управлении отношение в дирекцию музея с просьбой позволить ему там поработать. Отчего нужно было работать именно там, я тогда не понял. Да, правду сказать, не понимаю и сейчас.

12 июля, 10:00

В Эрмитажном театре мне было предложено сесть на одно из зрительских мест и выслушать сообщение, посвященное Галине. Это была одна из репетиций, на которой отрабатывались жесты, интонации и предварительные выводы майора о ее роли в произошедшем.

Сообщение было прочитано. Неестественно громко, поскольку майор воспользовался микрофоном.

– Что мы можем сказать о Галине Петровне? – спросил Чистов. – Сотрудница, соратница, обманутая жена. Что вы можете к этому добавить, лейтенант? Есть ли какие-то комментарии?

В таких случаях добавлять ничего не принято, потому что вопрос начальника – риторический. Всё, что можно было добавить, он, с его точки зрения, уже добавил. И прокомментировал. Того же, кто пытается отвечать всерьез, подстерегают неожиданности. Например, меня, ответившего вопросом на вопрос:

– Галина Петровна – не только обманутая жена, но еще и обманувшая. Может ли она при этом быть соратницей?

– Кем? – Майор на сцене приставил ладонь к уху. – Вас почти не слышно!

– Салатницей, – сказал я одними губами, но Чистов это неожиданно услышал.

– Что ж, может, и салатницей – в каком-нибудь, скажем, символическом смысле. Хотя, что может символизировать салатница, тоже так сразу не скажешь, верно? В данном случае нас интересует психологический портрет дамы. Кстати говоря, вспомним еще об одном ее качестве: любящая мать. Что вы так на меня смотрите?

На самом деле я смотрел на потолок, но после слов майора немедленно перевел глаза на него. Чистов улыбнулся:

– Любящая мать Иван Иваныча. Чтобы очеловечить его, они с мужем инсталлировали в свое дитя множество различных сюжетов.

Я промолчал. О чем-то нужно умалчивать. Например, о моем третьем походе на Серафимовское. Сначала я ничего об этом майору не рассказывал (как, собственно, и о нашем самовольном походе с Лерой), потому что по свежим следам мне могло бы по-крупному влететь. Ну, потом – тоже, конечно, могло… Да, собственно, и влетело. Да что майору – я еще не рассказывал эту историю даже читателю! Чувствую, пришло ее время.

А дело было так. Устав после ночного бодрствования с Лерой, я проводил ее домой и отправился к себе спать. Проспав несколько часов, решил еще раз съездить на кладбище, чтобы посмотреть на могилу подполковника при свете дня. На этот раз о своих планах я Лере ничего не сказал.

Когда я приехал, майора там уже не было. Не было ни бутылки, ни кастрюльки. Была ложка, которую Чистов, похоже, не нашел. Отражая солнечный луч, она блестела в траве. Я поднял ее и, протерев листом лопуха, положил в карман. Сел на ящик. Ничего подозрительного. Ничего такого, что не укладывалось бы в представление о беседе с явившейся душой.

Нет, кое-что все-таки не укладывалось. Еще накануне я заметил существенное увеличение числа венков на могиле. Расправив ленту одного из них, прочитал: «Дмитрию Александровичу Криволапову от Академии подземных коммуникаций». Наличие такого венка мне показалось в высшей степени уместным, несмотря даже на то, что он был адресован другому человеку. Было что-то товарищеское в том, что новоприбывшему помогали на кладбище обживаться – если, конечно, такое выражение здесь уместно. Я хочу сказать, что специалисты по подземным коммуникациям – это именно те лица, которые после похорон могут быть востребованы в первую очередь.

Венков с именем Криволапова было несколько. Заметив свежую могилу неподалеку, я понял, что взяты они оттуда. Зачем? Я отделил криволаповские венки от гущинских. За одним из них потянулся провод. К обратной стороне венка скотчем была примотана небольшая аудиоколонка. Рядом был укреплен микрофон.

Как ни странно, я испытал облегчение. Мне было всё равно, кто и зачем устроил это шоу. Главное состояло в том, что объяснение было найдено. Я вновь ощутил почву под ногами.

О том, что произошло на кладбище, помимо майора Чистова знали только три человека – Тоня, Лера и я. Когда Чистов в подробностях пересказывал мне свою беседу с невидимым Гущиным, я испытывал неловкость. Майор выглядел по-настоящему глупо. Еще глупее, чем в полночь на кладбище. Меня так и подмывало рассказать ему о моей утренней находке, но духу на это так и не хватило.

Глядя на то, как майор взволнованно показывал размеры ящика, на котором сидел, как рассказывал, что звук шел из могилы, я задумался о том, почему псевдо-Гущин не забрал свое переговорное устройство. Возможно, его кто-то спугнул. Надо думать, это был человек нам знакомый, для которого главным было, чтобы его не увидели. Кстати говоря, когда я заехал на кладбище еще через пару дней, ни микрофона, ни динамика уже не было. Венки специалиста по подземным коммуникациям также были возвращены владельцу.

Мысль о том, что мы имеем дело с каким-то трюком, мне приходила в голову уже в момент ночной беседы майора с душой подполковника. Что-то в гущинской речи было такое, что намекало на посредничество технического устройства. Неужели Чистов, опытный сыщик, этого не заметил? Получается, не заметил. Волновался. А кроме того, в ходе беседы хорошо принял на грудь: пол-литра – это весомо. Как-то незаметно они в него перетекли. Рассказывая на следующий день о ночном приключении, майор был близок к кипению. Будь он хоть на градус прохладнее, я бы ему всё рассказал еще тогда.

К моему рассказу прибавилось и письмо, отправленное Гущиным (понятно, что уже посмертно) на электронную почту Чистова. Из письма следовало, что душа Гущина, так до сих пор и не получившая точного распределения, затосковала и обратилась к своим земным связям. У бросившего пить Гущина на том свете образовалась будто бы уйма времени, которое он хотел бы потратить на душеспасительные цели. Одна из них – съемка коротких назидательных фильмов, основанных на средневековыхexempla – притчеобразных случаях из жизни – понятно, что из средневековой.

Иными словами, Гущин вернулся в виде своей противоположности и предложил насытить отечественные кинотеатры новым контентом или, выражаясь старомодно, содержанием. Читая письмо Гущина, ваш покорный слуга видел события той незабываемой ночи, словно наяву. В письме Чистов приглашался на вторую встречу, где можно было бы обсудить детали кинопроекта.

13 июля, 23:30

На этот раз майор был не один, и даже не вдвоем или втроем, если учесть наше с Лерой незримое присутствие в прошлый раз. Помимо Чистова и меня, на Серафимовское приехали три человека из Отдела борьбы с киберпреступностью. Каждый из нас занял заранее избранную позицию в разных частях кладбища, поскольку допускали, что назвавшийся Гущиным должен выходить в эфир где-то неподалеку.

Самозванца довольно быстро запеленговали (никто ведь всерьез не думал, что голос из динамика принадлежал Гущину) и выявили точку, из которой он выходил в эфир. Брать его не торопились, поскольку дорожка, ведущая к его укрытию, была уже под контролем. Можно было расслабиться и послушать, что этот человек (в том, что это был человек, никто не сомневался) пропоет на сей раз. Вдалеке сквозь полумрак угадывалась фигура незнакомца. Майор попытался разглядеть ее в бинокль, но ничего у него не вышло: кладбище в этой части напоминало джунгли.

Псевдо-Гущин пожаловался на бытовые неудобства: могила находится в низине – и после всякого большого дождя наполняется водой. Для сущности потусторонней говоривший очень неплохо формулировал проблемы и пути их решения. Так, майору предлагалось в первоочередном порядке прочистить и расширить придорожный ров, явно не справляющийся с отводом воды. Две мусорные кучи возле могилы новоиспеченный небожитель рекомендовал (в данном случае он адресовался скорее к сотрудникам кладбища) немедленно вывезти, но перед этим обязал отделить деревянные фрагменты от пластиковых.

Он также напомнил слушателям, что Швеция с ее Гретой Грозной находится очень недалеко, так что в случае чего обещал организовать приезд Гретхен в Петербург. И тогда даже сомневающимся стало ясно, что говорит не подполковник Гущин, поскольку проблемы экологии не интересовали его ни в малейшей степени, да и иностранные имена он, как правило, не запоминал.

На один из вопросов майора псевдо-Гущин ответил, что ему нужно пару минут подумать. Когда счет минутам достиг пяти, все забеспокоились, хотя беспокоиться было, в сущности, уже поздно. Наиболее активные участники операции рассыпались по кладбищу в поисках беглеца. Но его и след простыл.

Я был единственным, кто никуда не ушел. Но и не обозначил своего присутствия. Сев на низкую лавочку у одной из могил, я замер и почти перестал дышать. В растекшейся на три участка луже отражалось наполненное светом небо. Его ясную гладь иногда нарушали гулявшие по воде круги.

Лужа была населена. Присмотревшись, я увидел там довольно много жаб. Одни вальяжно плавали, напоминая пожилых дам в бассейне, другие – сидели на отдельных островках и молча смотрели на меня. Я учился у них искусству замирать, чувствуя, как постепенно становлюсь земноводным. Посиди я еще полчаса – наверное бы, заквакал. Но – не пришлось.

От могучего дуба, стоявшего неподалеку от меня, отделилась фигура и, внимательно осмотревшись, двинулась по дорожке к выходу с кладбища. В руках мистификатор держал радиогарнитуру. Дорожка шла мимо меня, и, когда неизвестный поравнялся с родной мне лужей, я (никто и квакнуть не успел) прыгнул на него и повалил на землю. Надев на пленника наручники, я стал рассматривать свою добычу. Это был человек лет тридцати, внешностью странным образом напоминавший Гущина. Это был какой-то испуганный Гущин, Гущин-лайт, приготовившийся к тому, что его будут бить. Я вспомнил, что видел его на похоронах: это был брат покойного. Брат Влад.

– Гущин? – строго спросил я.

– Он самый. – Поняв, что его не будут бить, пленник преобразился. – Брат подполковника. Браслеты снимем?

– Это уж как начальство решит, – сухо ответил я.

На центральной аллее мы встретили Чистова и двух полицейских, завершавших обход кладбища. Выслушав мои объяснения, майор задумался. Мы двинулись к машине, а он всё не нарушал молчания. Гущин–2 тоже никак не проявлялся. Даже не спросил о наручниках. Вид майора Чистова почему-то заставил его изменить линию поведения. Подошли к машине. Задержанного посадили на заднее сиденье (на колени ему бросили гарнитуру), по бокам – полицейские. Чистов – рядом с водителем, и за рулем – я, водитель.

– Зачем? – не оборачиваясь, спросил майор.

Гущин-младший, как бы заскучав, уставился в окно. Знал, что вопрос относится к нему.

– Прикольно же. – Он с сожалением посмотрел на майора, не понимавшего таких простых вещей.

– А если я вас… Ну, допустим, посажу? Не свирепо, а так – года на два.

– За что, интересно?

– По приколу.

Чистов по-прежнему не оборачивался. С заднего сиденья раздалось озабоченное сопение.

– Просто брат говорил мне, что вы увлекаетесь потусторонним. Для вас же старался. Оборудование, опять же, покупал.

Проехали в молчании минут пять, и майор приказал остановиться у какой-то промзоны. Выйдя из машины, он открыл заднюю дверь и велел выпустить Гущина–2. Тот вышел, прижимая провода к груди – так, словно боялся уронить. На самом деле он боялся другого. Ему пришло в голову, что в таких местах останавливаются с одной-единственной целью… Эту цель ему не хватило духу назвать даже мысленно.

– Позвольте…

Из рук окаменевшего Гущина–2 майор вытащил гарнитуру. Бросил ее на землю и с хрустом по ней прошелся. Подумал – и еще раз прошелся, что, в сущности, было лишним: попав под ноги майору, никакая вещь уже не могла вернуть свой прежний вид. Таков был вес этого человека. Когда Чистов полез в карман, Гущин-младший побелел – в буквальном цветовом смысле. Вероятно, решил, что тот ищет пистолет.

– Брат относился к вам очень тепло… – прошептал Гущин-младший, но в глазах его не было уверенности.

– В самом деле? – Майор выудил из кармана ключ от наручников. – Жаль, что в свое время он забыл мне об этом сообщить.

Чистов подошел к задержанному и снял с него наручники. Скомандовал:

– Вперед!

– В какой… перед?

– В любой!

Майор увидел, как задрожали губы Гущина. Было что-то музыкальное в сочетаниигубы Гущина. Что-то, может быть, от губной гармошки. Он удалялся быстро, при этом рывками, припадая на правую ногу. Прикрыв поясницу левой рукой. Судорожно оборачивался, ожидая выстрела. А выстрел всё не звучал. Более естественной его походка стала лишь после того, как майор вновь занял свое место на переднем сидении. Машина привычно охнула, а затем молодцевато хлопнула дверца.

– Поехали!

Поехали. В прежнем составе – исключая Гущина-младшего: отряд, что называется, не заметил… Среди прочего потому, что состав едущих менялся, так что в конце концов в машине остались майор, Тоня, Лера и автор этих строк. Да и машина, если разобраться, была уже другой. Куда же мы все-таки ехали? Помню, как Тоня потом сажала цветы. Сказала негромко:

– Ну, вот: теплый летний денек.

Где она их сажала – на даче, на кладбище, под окнами на 11-й линии? Мы с майором удивились точности ее замечания. Ни одного лишнего слова. Нет, разумеется, подобные вещи высказывались и до Тони, но в этот раз произнесенное ею было единственно возможным. В этой короткой фразе отразилось не только определенное время года, но и то, что его в Петербурге долго ждали и что оно не могло не прийти. Вот что способны сделать всего две частицы –ну ивот . Уподоблю их частицам, вынимаемым из просфор. Они в богослужении не главные, но без них нет службы. Если кому-то мое сравнение покажется не слишком удачным, напомню, что принадлежит оно не Роману Сладкопевцу, а обычному (пусть и старшему) лейтенанту.

– Ну, вот: теплый летний денек, – сказала моя бабушка, сажая цветы.

Говорю же: это очень известная фраза. Ею только и может сопровождаться посадка растений в летние месяцы. Может быть, как раз ее и произносят, занимаясь цветоводством на русском Северо-Западе. Высаживая, например, рассаду бархатцев – цветов мертвых. Бабушка тяжело опускалась на колени и совком взрыхляла землю. Солнце катилось за ближайший лес, было уже не жарко и безветренно. Я сажал цветы рядом и время от времени смотрел на бабушку. Думал, что это, может быть, последний теплый денек в ее жизни и что для нее он во много раз ценнее, чем для меня. Оттого-то эта фраза и запомнилась. То есть, я уже тогда знал, что ее запомню.

Голова идет кругом, и мысль расслаивается. Всё пытаюсь вспомнить, на чем же мы ехали. Ответ зависит от того, кто и куда. На черном минивэне марки «Фольксваген»? Помимо меня и майора, были брат погибшего, Лёлек в сопровождении конвоира, а также Тоня и Лера.

Подождите… Я путаю это с другой поездкой, внешне вроде бы похожей. Какова тогда была ее цель? Формально – навестить архив города Павловска. На деле же –пошуршать листвой . Старое, между прочим, петербургское выражение.

Опять я что-то путаю: листвы на земле тогда еще не было. Нечем было еще шуршать. Мы просто гуляли по Павловскому парку. Бездумно и беззвучно. Точнее, тишину нарушил я, обратив внимание гуляющих на обилие в этой парковой зоне руин. Выразил недоумение тем, что все сколько-нибудь крупные постройки парка отреставрированы, в то время как до малых архитектурных форм руки реставраторов не дошли.

– Это нарочно, – сказала Лера.

– Что – нарочно? – спросил я, подойдя к ближайшей руине. – Нарочно запущен процесс руинирования?

Лера улыбнулась.

– Это такая фишка при создании парка.

– И как же она называется?

– Руина.

Я не стал продолжать этот разговор. Даже отстал немного, чтобы обозначить легкую обиду. Этого, правда, всё равно никто не заметил…

Лера заметила. Подошла и взяла меня за руку. Поцеловала в висок.

– Прости.

Мы шли, держась мизинцами. Я почему-то думал, что так ходят только иностранцы. Ан нет: Чистов с Тоней шли точно так же. Это была довольно странная пара: толстый, тяжело ступавший майор и субтильная Тоня. Но было в этом и что-то трогательное.

Когда мы проходили мимо очередной руины, я все-таки не удержался и, приглушив нотки сарказма, спросил:

– И что же эти руины должны обозначать?

На этот раз мне ответил Чистов.

– А то, что всё на свете разрушается. Можно сказать, кончается. И жизнь тоже кончается, знаешь?

Теплый летний денек. Умом я понимал, что майор прав, но сказанного им не прочувствовал. Просто было какое-то ощущение тяжести.

– Мы же д-держимся за руки, – сказала Тоня. – Кто нас разлучит?

– Если поднимется настоящий ветер, какие там руки!

– Зачем он всё это говорит? – спросила шепотом Лера.

– Хочет ее позлить…

Я бросил взгляд на майора. Его лицо было мокрым от слез. Чистов остановился, и Тоня промокнула ему глаза бумажным платком. Мы прошли мимо них, как бы занятые беседой.

Они нас догнали.

– Просто мы з-знакомы с детства… – Не сбавляя шага, Тоня посмотрела на Чистова. – По какому-то недоразумению мы расстались на ч-четверть века, а теперь воссоединились. Но теперь настоящее – оно… Оно как бы распространилось на п-прошедшее, понимаете? И этих двадцати пяти лет – их, в общем, не было. П-правильно?

Она довольно долго ждала ответа. Хруст гравия на дорожке вырос до шума камнепада. Чистов взял ее ладонь и прижал к своей щеке.

– Всё как-нибудь устроится…

Тоня остановилась и положила руки ему на плечи.

– Для этого ты д-должен перейти на другую работу. – Поймав удивленный взгляд майора, Тоня добавила: – Страшно сидеть дома и д-думать, что в перестрелке… К тому же, в тебя, милый, очень легко попасть. Я тебя не п-пущу туда, где убивают.

– В основном люди умирают без всяких перестрелок. Они умирают в постели. Ты не пустишь меня и в постель?

Короче говоря, в тот день обошлись без шуршания. А если уж быть до конца откровенным, то и без архива.

По поводу шуршания вспомнил об одной итальянке по имени Жоржетта. Приезжала к нам по обмену опытом. Вот уж кто любил это выражение по-настоящему. Спрашивала меня:

– Поедемжужжать листвой?

– Жужжать так жужжать, – отвечал я, и мы уезжали.

Она и сейчас приезжает. Лера называет ее Жужжеттой и возмущается тем, что я не исправляю ошибки в ее русском. Зачем? Ошибка не так уж велика, а исправление, конечно же, оставило бы осадок. Я считаю, что в любом случае надо искать компромиссы. А кроме того, восстановление справедливости обыкновенно не восстанавливает гармонию.

Вспомнил: по дороге из Павловска Чистов рассказал свой сон о Комарово. Вот почему я спутал две поездки – павловскую и комаровскую! Да, именно тогда Чистов рассказывал виденный им накануне сон. Толстые люди, и к тому же полицейские – да-да! – тоже видят сны. Как это часто случается, сон был вызван явью. Майору, подумывавшему о некой заключительной сцене, призванной всё объяснить по бармалеевскому делу, во сне явиласьлокация .

В этом качестве во сне майора выступил пансионат «Праздник души» в Комарово. Майору, как можно представить, это название нравилось. Подозреваю, что именно из-за него этот пансионат впоследствии и был выбран. Галина, правда, восприняла такое название не без скепсиса, но Гоша возразил, что гораздо хуже было бы, например, «Именины сердца». А «Праздник души» – еще ничего.

15 июля, 16:00

Итак, место заключительной встречи было назначено, оставалось определить время. Все эти детали мне хорошо известны, потому что организацией мероприятия занимался я. Чем был хорош «Праздник души»? Явным преобладанием плюсов над минусами. Находился пансионат на природе, но всего в получасе езды от города. Здание было построено вроде бы недавно, но в строгом, почти классицистическом духе. Время встречи назначили на 16:00: с одной стороны, уже вечер, а с другой – времени для общения еще много, – если исходить из того, что в Питере раньше полуночи никто не ложится. Вот с такими мыслями в голове мы и ехали в минивэне.

Ох, не хочется мне рассказывать об этой поездке. Лучше было бы еще раз о Павловске рассказать… Да, я писатель, призван описывать хорошее и плохое – даже через не могу. Раз уж взялся за это повествование, будь любезен – доведи его до конца.Конца в самом окончательном и печальном смысле слова.

В машине находились: впереди – майор Чистов и автор этих строк (за рулем), в салоне – Галина Литвина, Георгий Литвин, соседка Жанна, Лёлек с конвоиром и Тоня. Тоня… Она села в машину в последний момент, когда стало известно, что не будет Леры, которую в этот день отправили с бумагами в область.

Все были в приподнятом настроении – включая Лёлека, которому порядком надоело закрытое помещение. Не говорю уже о конвоире, сообщившем попутчикам, что в жизни конвойного люда душевная обстановка – такая редкость. Душа его развернулась, и он запел. Что же он пел-то? Что-то, я бы сказал, грустное. Ага, вспомнил! Пел:

Не для меня придет весна. Не для меня Дон разольется…

Что, спрашивается, тогда произошло? Нет, дурацкий вопрос… Я был за рулем, и как раз я-то видел всё лучше других. Я не могу понять, как на моей полосе вдруг возник КАМАЗ, летящий ровнехонько мне навстречу. Он не пересекал двойную сплошную, не выезжал на встречку – он уже по ней мчался. Позже мне говорили, что и пересек, и выехал, да иначе и быть не могло, потому что – говорили – откуда же ему было еще взяться?

Отвечу кратко: из преисподней. Из той локации, где не желают победы добра над злом, а ведь именно эту победу собирался публично продемонстрировать майор. Он ехал, надеясь в предстоящей беседе найти разгадку.

И сердце девичье забьется С избытком чувств – не для меня.

Конечно, на вопроскак возник на встречке КАМАЗ есть и развернутый ответ – эту цепочку можно раскручивать сколь угодно долго… Начнем с того, что у водителя грузового «Форда» Виктора родился сын Тихон, и Виктор предложил водителю КАМАЗа Геннадию выпить по такому радостному случаю самогона. Геннадий отказался, так как не знал, отправят ли его сегодня еще в один рейс. Скорее, что не отправят, предположил Виктор, поскольку дело идет к вечеру. На основании такого предположения водитель Виктор уговорил (хотя уговаривать и не требовалось) водителя Геннадия выпить символически. Особенность же водителя Геннадия состояла в том, что даже после самого небольшого количества алкоголя он терял над собой контроль. Потерял он его и в этот раз. И выпил довольно много. Когда же ему сообщили из диспетчерской, что рейс все-таки состоится, отказаться он не мог по той простой причине, что вскрылся бы факт его пьянства на автопредприятии. А это было бы гарантированное увольнение.

И сердце девичье забьется С избытком чувств…

Анализируя впоследствии эту причинно-следственную цепочку, я не мог понять, где ее начало. Было ли то рождение сына Тихона, знакомство ли водителя Виктора с Людмилой, будущей матерью Тихона, в Музее восковых фигур, где отец Виктора, Василий, служил электриком? Или же цепочку эту следовало продлить еще на одно звено, то есть учесть знакомство электрика Василия с пескоструйщицей Дарьей, родившей впоследствии водителя Виктора? У этой истории есть и другие составляющие: водитель Геннадий и его предки, а также предки лица, сварившего самогон. В ходе серьезных размышлений мне стало ясно, что противоположный конец этой цепочки держит Адам, наш общий изгнанный из Рая предок.

Потрясенный, я понял, что этой цепочке, протянувшейся через всю человеческую историю, есть вневременное название: борьба добра со злом. Это то, что неизменно присутствует во всяком ее звене. Такой вывод позволяет мне считать детектив чрезвычайно важным жанром, поскольку лишь в нем добро зримо побеждает зло. Вот почему я взялся за описание этого дела и почему я должен его непременно закончить.

Мы мчались по шоссе. По всему небесному своду неоновыми, словно из семидесятых, буквами зажглась бегущая строка:вот, значит, как это бывает . Не прочиталась – на чтение времени не было, – но молнией вре́залась в сознание. Я начал выворачивать руль влево.

Кино в 3D.

На нас летела черная гора. Дико визжала тормозами. Закрыла ветровое стекло.

Конец фильма.

Несмотря на веселое слово Комарово, события, происходившие здесь, веселыми не являлись. Не будет в моем рассказе ни моря, ни шереметьевского баркаса (кто-нибудь знает, что это такое?), ни Игоря Скляра, обаятельного парня в белых кроссовках. Но – как сказал не помню кто – всё течет, всё изменяется. Море, к примеру, теперь закрыто дамбой. Не являясь больше стихией, оно ведет унылое пресноводное существование. Шереметьевского баркаса как не было в природе, так и нет. Что же касается Игоря Скляра, то он стал философом, отпустил бороду и живет не в Комарово, но в Павловске. Несколько лет назад, будучи еще лейтенантом, я даже навещал его в ходе просветительского рейда, извещавшего местных жителей о случаях мошенничества. В настоящее время, как уже, помнится, было отмечено, я – старший лейтенант. Перехожу к грустной и не до конца понятной части моего повествования. Что грустной – объяснимо, поскольку не бывает веселых аварий, а непонятной – в том отношении, что мы сейчас не знаем, кто из нас выживет, а кто нет. Прошлое вспоминается с трудом, в будущее верится слабо – остается длящееся настоящее . Пока еще для нас длящееся. Две шипящих делают его похожим на сердитую кошку, но из грамматических времен оно ближе всего к вечности. Тела наши – в палатах реанимации, где предпринимаются отчаянные попытки их спасти. Души в них держатся непрочно, то и дело свои тела покидают, но всякий раз возвращаются. Пребывая временно вне своих тел, наши души стараются держаться вместе: их объединила общая беда. Быстрее всех идет на поправку Галина: уже через несколько дней после аварии ее выписывают. Впрочем, даже находясь дома, душой Галина с нами. Она занята тем, что редактирует тексты «Пробелов», которые затем инсталлирует Иван Иванычу. Собственно, этим же она занималась и раньше. Речь идет не о смысловой редактуре, а лишь о попытке придать текстам читабельный вид, минимально в них вторгаясь. Что касается меня, то всё это время я мечусь, как неприкаянный, между двумя мирами и показываюсь в них поочередно. И всюду на меня смотрят с печальным вниманием – и на земле, и выше. Что ж, жизненный путь мой всегда состоял из зигзагов и поворотов. Таких, как последний мой поворот влево, когда я пытался увернуться от летящей на нас громады. Выяснилось, что отчаянный этот маневр спас меня и моих спутников от немедленной гибели. Спас ли он нас от гибели медленной, думал я, покажет время. Находясь в реанимации, я слышу голос, который предлагает мне выбрать между тем светом и этим. Я со всем смирением отвечаю, что выбираю этот, но изо рта моего не вылетает ни звука. И тогда я просто показываю рукой вниз. Исхожу из того, что эта беседа, как и множество других в эти дни, происходит на облаке. Да, я не расстался с жизнью, хотя всё к тому вроде бы шло. Видимо, ангел-хранитель прикрыл меня своим крылом: противостояние металла и плоти коснулось меня в той мере, которая дает право на надежду, пусть и небольшую. Между тем ангелы, уносившие наши души к свету в конце тоннеля, меня уже приветствуют как своего. Однако некие потусторонние силы, заметив вашего покорного слугу среди преставившихся, сообщают, что решение по моей персоне еще не принято, и призывают не торопить события. Все мы понимаем, что такое положение не бесконечно. В эти непростые дни души балансировавших между двумя мирами пользуются относительной свободой. Они посещают не только описанный о. Серафимом Роузом тоннель, но и вполне материальные объекты – свои дома, места работы и просто, позволил бы я себе сказать, локации, где они были счастливы. В эти же дни исполняется и главная мечта майора Чистова: мы все-таки организуем ту финальную встречу, в которой ставятся все точки над i. Получается это не так, как виделось майору, но по-своему очень даже хорошо и в атмосфере взаимной любви. Теперь мы уже никуда не спешим, и у нас возникает возможность свободно общаться, не загоняя беседу в исключительно деловое русло. Майор Чистов… Как я понимаю, его положение самое сложное: он до сих пор не вышел из комы. Может быть, поэтому расшифровку последних записей Галина начала с него. Хотя как это сможет бедному майору помочь – ума не приложу. Окончательно интерес майора к Гущину я понял при следующих обстоятельствах. Мотивируя это интересами следствия, Чистов добился подключения к своему бывшему начальнику датчиков, сканировавших поведение нейронов. Того, то есть, аппарата, который покойный Григорий Литвин, а также его жена и брат подключали в исследовательских целях к своим пациентам. Да, характер интереса майора к умирающему был понятен, но смысл его действий – не очень. Для какого следствия предпринимался контроль за нейронами подполковника? Следствия по делу погибшего Литвина? Или же это было простое любопытство: что думает начальник? Начальник не думал ничего – по крайней мере бо́льшую часть времени. Сети, заброшенные в мозг подполковника, принесли много донного мусора (бегущей строкой промелькнуло даже упоминание о женщине-подполковнике), но оказалось в них и нечто неожиданное: рыбы. Да-да, рыбы, что, собственно, и позволило мне использовать в качестве метафоры сети. Аквариумные, точнее, рыбки. Они задумчиво плавали в круглом аквариуме, на стекле которого отражалось лицо мальчика лет десяти. Оно чем-то напоминало лицо подполковника, можно сказать, даже было его лицом, только очищенным от грубости. Несомненно, это был Гущин в юном возрасте, еще не подполковник. Он знал названия всех рыб в аквариуме. Это следовало из того, что каждая плавала как бы с биркой: скалярия, меченосец, гурами, гуппи . Особая, тщательно выполненная бирка для барбуса суматранского . Что еще узнаём мы из этого скана? Форма аквариума мальчику не нравится. Круглый аквариум – ненастоящий: вроде как детский. На аквариуме прорисовывается ценник: 5 руб. 00 коп. Хороший прямоугольный аквариум стоит от 15 руб. и выше – таких денег у него нет. Он до сих пор помнит цены вещей, способных, по его мнению, составить счастье человека. В частности, надувной матрас: 18 руб. Недосягаемо. Вот мальчик меняет воду в аквариуме. Погружает один конец шланга в воду, второй подносит к губам, втягивает воздух. Если повезет, вода не успевает дойти до рта, и он быстро опускает этот конец шланга в ведро. Если не повезет – тоже ничего страшного. Ощутит на языке солоноватую воду. Сплюнет в ведро. Распугивая рыб, водит концом шланга у самого дна. Наблюдает, как дружно рыбьи экскременты втягиваются в пластиковую трубку и несутся по ней в ведро. В этом свободном перемещении воды ему видится какое-то даже волшебство. Он, конечно, понимает, что фокус основан на разнице в уровнях, но происходящее всё равно кажется ему в хорошем смысле неестественным. Ему, аквариумисту Гущину, без тридцати пяти лет подполковнику. Эти события и факты представляются майору первоклассными пробелами, и он просит Литвиных оформить их по принятому для пробелов единому образцу, влить в общее собрание, а главное – закачать в память Иван Иваныча, предоставляя машине шанс на очеловечивание. Если я считал своим долгом описать ход событий в земной части этого дела, то уж тем более останусь верен этому долгу и в потустороннем сегменте. Моей особенностью как повествователя является то, что я балансирую между двумя мирами – и обладаю здесь, что называется, эксклюзивным опытом. Некоторые в этом пункте даже сравнивают меня с Данте. Я таких сравнений не поддерживаю… Ну, в самом деле не поддерживаю. Но и не отвергаю. И если уж быть совсем откровенным, то упоминание великого флорентийца в связи с моей скромной персоной мне где-то приятно. Находятся, однако, и те, кто называет меня недостоверным рассказчиком. Мол, всё, что я описываю, – это мои личные тараканы. Моя, дескать, выдумка, результат мучительного процесса восстановления после автокатастрофы. Спорить с этими людьми смешно. При встрече стоило бы у них спросить, что, собственно, они считают достоверным. Есть достоверность высшего порядка, которая этим господам и не снилась. Мог бы еще спросить: а к Данте претензий по части достоверности не возникало? Но не спрашиваю. Ограничиваюсь немой улыбкой. Я вообще редко отвечаю на замечания критиков. Зачем? Слово мое сказано. Если есть в нем какая-то сила, то оно само преодолеет все препятствия. Если же оно бессильно, то для чего оно вообще и нужно? Что бы там ни говорили мои хейтеры, я прекрасно отличаю правду от лжи, и меня в обмане не упрекнешь. Об этом свидетельствует хотя бы то, что загадка Бармалеевой улицы раскрыта. Случается, мой литературный наставник Прохлада спрашивает меня, как я отношусь к той или иной негативной рецензии. Я же ему отвечаю, что никак: это критики не обо мне пишут. Это они, Филипп Семенович, о себе пишут. Каминный зал пансионата был оплачен заранее, и мы подтвердили бронирование. Это сделала Галина как обладающая всей полнотой прав живого человека. Всё это время мы могли там общаться в спокойной товарищеской атмосфере, с видом на Залив. Хотя, положа руку на сердце, место большого значения не имеет. По ходу пьесы выясняется, что в эти странные дни нам с майором дано переноситься в любую точку земли. Чем мы и пользуемся. Дело развивается так. Душа Жанны просит душу Чистова сказать вкратце, о чем предполагается разговор. Чистов, будучи душой сентиментальной, отвечает, что о любви. В качестве вещи само собой разумеющейся Жанна предполагает, что по-настоящему говорить о любви можно лишь в Париже. Вот тут-то мы и узнали о своей неограниченной мобильности. Лети куда душа желает. В Париж? Пожалуйста! Душа майора приглашает нас в путешествие: все, кто хочет, могут переместиться в город на Сене. Кто не хочет, может оставаться в городе на Неве. Забегая вперед, скажу, что все единогласно проголосовали за Сену. Базой нашей по-прежнему остается Праздник души . В интервью меня порой спрашивают, в чем я вижу преимущество подобных мест. Отвечаю: в отсутствии суеты. А может быть, еще и в дистанции, которая неожиданно образуется в отношении всего, что человека окружало. Это, знаете ли, хорошо выражено у Тютчева: Брала знакомые листы И чудно так на них глядела — Как души смотрят с высоты На ими брошенное тело… Вы не видели, как души смотрят с высоты? Я видел. И знаете, какие здесь офтальмологические особенности? Видишь всё, о чем ни подумаешь, – во всех деталях. Что важно: видишь таким, каким ты его созерцал когда-то. Возьмем, к примеру, деревянный дом у железнодорожной станции Удельная. В 1964 году он был впервые замечен моим дедом, тогда – подростком. «Уютное место, – подумал дед. – Здесь я мог бы разместиться со своей возлюбленной или даже с женой. Рамы, конечно, не выдерживают критики, падут от первого же порыва ветра. Но это всё вещи поправимые. Не страшно даже то, что дом стоит у железной дороги, отчего в нем дрожит и качается вся мебель. Это, по большому счету, даже приятно». И вот, представьте себе, в прошлом году деда везут на операцию, и, вдыхая усыпляющий газ, мой дед видит это самое строение. Не его жизни дом, а дом его мечты. Вернувшись домой после операции (его разрезали и тут же – как безнадежного – зашили), он рассказывает мне об этой картинке. – Дом с флигелем? – спрашиваю я его, чтобы оттянуть обсуждение операции. – Почему с флигелем? – удивляется дед. – Потому что таким его построили. – Никакого флигеля там нет. Я вхожу в интернет, нахожу дом и показываю деду. – Не может быть, – говорит дед после паузы. – Что ты об этом думаешь? – Думаю, что флигель пристроили позже. Он погружается в молчание. Поднимает голову: – Всё у тебя как-то слишком просто. Но будем жить так, будто этого не произошло. Жертвы аварии дружно кивают. Пауза. – В конце концов, это нам ничего не стоит, – вступает в разговор душа конвойного. – Если бы люди делали друг другу то, что им ничего не стоит, жилось бы уже гораздо легче, – констатирует душа Жанны. – Что же касается этого дома, то могу подтвердить, что когда-то он был без флигеля. Мимо него меня ребенком водили в детский сад. При этом флигель появился довольно давно; так мне, по крайней мере, кажется. Странно, что ваш дед не заметил этой перемены. Моя душа улыбается. Привычно садится на стул верхом, кладет руки на спинку, а на руки – подбородок (есть ли он у души?). Говорит: – Просто мой дед жил в другой части города, а на Удельной – не появлялся. – Правильно, – поддерживает душа Жанны. – Не возвращайтесь туда, где были счастливы. Тут становится смешно душе конвоира: – Так ведь он только мечтал! – И был счастлив, – металлически произносит душа Жанны. – Готова подтвердить это где угодно, вплоть до товарищеского суда. – Ну-ну, друзья мои! – душа майора трет ладони и складывает их в замок. – Это не повод для суда. Наоборот: меня радует, что в ходе дружественной, в общем, беседы мы обнаруживаем детали из разных периодов жизни наших подозреваемых. В частности, вас, Жанна. Теперь мы знаем, как строилась ваша дорога в детский сад. А это, согласитесь, немало. Все соглашаются: конечно же, немало. Для тех, кто хочет узнать что-либо о человеке, начать с детского сада – совсем не лишнее, поскольку всё закладывается еще тогда. Душа Жанны медленно выходит на середину зала. Сказал бы, мягкой походкой пантеры, но не знаю, применимо ли такое сравнение к полной женщине. Сравню ее с полной пантерой, которых, правда, никогда не видел. Еще мне кажется, что сквозь душу Жанны просвечивает штора, мимо которой она как раз проходит. Может быть, так это воспринимается только мной, потому что я этого жду. Человек ведь обычно видит то, чего ожидает. Жанна (ее, разумеется, душа) смотрит на меня с полуулыбкой, и я понимаю, что мои мысли для нее – не загадка. Жанна останавливается и обводит общество внимательным взглядом. – Да, я ходила в детский сад. Что вам угодно услышать об этом периоде моего экзистенса? В зале раздается невнятный гул, но старшая здесь – душа майора. Она адресует душе Жанны замечание, которое мне давно хотелось использовать в ходе моего повествования, а именно: вопросы здесь задаю я. В любом отечественном детективе эти слова должны быть произнесены – хотя бы один раз: – Вопросы здесь задаю я… Первый из них такой: когда вы почувствовали интерес к эротике? Еще в детском саду? Можете отвечать: мы уже в Париже. Из материалов дела. Степан Летягин, 79 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Все сидят, значит, в каком-то довольно условном помещении. Ну, допустим, в Доме культуры где-нибудь между Гатчиной и Лугой. Скажем, в деревне Дивенской. Там проходит заседание клуба фантастов. Уютно. На улице мороз, а здесь тепло. Можно даже сказать, что фантастически тепло и уютно. Воздух, правда, из-за мороза сух, так что прикосновение к металлу (например, к батарее) чревато электрическим разрядом. В помещении крепко накурено. Дым перестал растворяться в воздухе, которого (воздуха), считай, и нет уже. Так вот, дым принял вид перистых облаков и завис себе неподвижно – под лампой, как под солнцем. Ну, вроде как разметал их ветер и улетел. И теперь натуральным образом – безветрие. А когда начинаем проветривать, облака растягиваются, превращаются в длинную, через всю комнату, ленту, но – не рвутся. С достоинством выплывают за дверь. Свой рассказ читает Никодим Елевферьевич Неупокоев. Текст его невелик, но романтичен. Читает он, правда, небыстро, прижимая к глазам очки без дужек. Перед тем как перевернуть страницу, плюет на палец. Плюет, очевидно, смачно, поскольку уже через несколько минут места на первом ряду освобождаются. Речь в рассказе идет о полете деревенского робота Анатолия на Марс. Собственно, рассказ не столько о полете, сколько о том, что даже машине нелегко покидать малую родину. Толя – простой парень из местных и собран из подручных материалов. Ничего в нем, как говорится, сверхъестественного. Все его здесь знают – здесь он в футбол играл, с девушками встречался – с теми, ясное дело, кто подходил ему по разъему. И вот, в напряженной межпланетной обстановке бросает Анатолий и футбол, и девушек и летит на Марс. Что-то такое поручили ему марсианам передать – из рук в руки. Есть ли у них вообще руки, сомневается Толя, услышав о цели полета. Но приказ есть приказ, он не обсуждается. И лишь в последнюю минуту, уже надев шлем, Толя задает этот вопрос провожающему его генералу. Шлем прикручен герметически и звуков не пропускает, но генерал читает вопрос по Толиным губам. Руки? Конечно, есть. Целых шесть. Ну, Толян, как говорится, не подкачай! Провожающий быстрым движением прижимает шлем с Толиной головой к своей груди (разве двумя руками как следует обнимешь!), и по щеке его скатывается, да, скупая генеральская слеза. Означенная слеза падает на сенсорную панель, в суматохе забытую кем-то на трапе, и экспресс-анализ показывает, что у генерала неизлечимая болезнь. Но беда, как известно, не приходит одна. Формула диагноза генерала по чудовищной случайности совпадает с паролем команды на взлет. Иными словами, та же самая слеза заводит все двигатели. Теперь уже нужно по-настоящему спешить. Поставив ногу на ступеньку трапа, Анатолий называет генерала батей. Ракета начинает движение вверх, но космонавт, подпрыгнув, хватается за первую ступень и, подтянувшись, забирается в салон ракеты. О приложенных усилиях Анатолия свидетельствует уже одно то, что первая ступень ракеты вскоре отваливается. Постскриптум сухо информирует читателя о том, что ступень упала на автоцистерну ассенизационной службы. В ходе разбирательств выяснилось, что старший ассенизатор был английским шпионом и, пользуясь своим высоким положением, многие годы вывозил с космодрома секретные материалы. Никодим Елевферьевич заканчивает. Слушатели еще какое-то время сидят молча, смутно надеясь на продолжение. Но продолжения нет. В обсуждении высказывается догадка, что финал в рассказе – открытый. Некоторые утверждают, что финала здесь вообще нет. Как и основной части. Зато есть роскошная экспозиция, что само по себе уже немало. Огни в домах погасли, и только очаг культуры продолжает светиться в кромешной тьме. Никто не хочет расходиться, и даже состоявшийся полет на Марс ничего в этой обстановке не меняет. Подготовка к полету Анатолия соединила собравшихся. Они сами как бы в свободном полете. Читают по очереди прозу и стихи. Знают, оказывается, много стихов: сами такого не ожидали. В минуту возвышенной пробы начинают вспоминать то, чего вроде бы и не знали. Между тем на середину комнаты выходит некто умудренный. Зовут его Константин Егорович. Он стихов не читает, но внимает им всеми фибрами своей души. И теперь, значит, выходит и отвешивает всем земной поклон. Говорит, что в Афинах не учился, да и стихи не так чтобы очень знает – разве что «Однажды в студеную зимнюю пору…». Все: прочтите, Константин Егорович, прочтите, милый! Он стеснительно разворачивает плечо и начинает читать. Тембр – какой-то непривычный, и звуки произносит он как-то необычно: вместо о – у . Уднужды… Ну, и далее по тексту. И вот, заканчивает он, миленький, читать – и говорит, что, мол, кланяется всем присутствующим здесь друзьям и родственникам за пережитые им минуты счастья. Потому что счастье – оно как золото: его на граммы взвешивают. И он весьма признателен за то, что не выгнали его, неуча, на мороз, а напротив – приняли и обогрели. Дали ему порадоваться перед уходом, как говорится, в неизвестность. Здесь всё его переживет. Вращаясь вокруг своей оси, он показывает рукой на заснеженную станцию и посиневший от мороза лес. Но смерти он, как говорится, не боится. Боли – боится, а смерти – нет. Пышкин Я уже перечислял всех, кто ехал в той злосчастной машине. Внимательный читатель, я думаю, заметил, что в ней не было одного подозреваемого – Пышкина. Дело в том, что для майора он перестал быть подозреваемым. Алиби художника казалось Чистову железным. Мне же, скажу честно, оно тоже казалось железным, но на этом железе я видел и ржавчину. Тот случай, когда подозрение падает на того, кто вне подозрений. Да, накануне катастрофы автор этих строк ездил по просьбе майора в галерею «Цикада». Алиби Пышкина оказалось абсолютным. В день гибели Григория открывалась его персональная пышкинская выставка, и весь этот день наш художник провел в галерее. Нарисовался там в 11 утра и внес последние поправки в развеску картин. Дальнейшая хронология такова. В 12:00 стоял рядом с директором «Цикады» во время приветственного слова. В нем директор напомнил присутствующим, что в качестве материала для работы Пышкиным выбирались по преимуществу известные картины, которые он на всякий случай еще раз назвал. Чтобы никто не подумал, что в живописи мастера компиляции есть хоть какая-то отсебятина, сотрудники галереи указали на табличках и менее известные источники его творчества. Всё это, по словам директора, было переплавлено в бурлящем котле пышкинского таланта. Все картины-источники ждали часа, когда к ним прикоснется бестрепетная рука Пышкина, и – дождались… Беззаветный труд художника дал им шанс на вторую жизнь, хотя (директор хихикнул) и в первой они чувствовали себя неплохо. Несмотря на жизнь за границей, Пышкин, по его словам, ориентировался прежде всего на отечественные образцы. Картины же иностранцев (Боттичелли, Микеланджело, Рафаэля, Тициана, Рубенса и др.) использовал лишь эпизодически. Подводя итоги, выступающий подчеркнул, что творчество Пышкина является хорошим примером импортозамещения. В 12:10 Пышкин выступил с ответным словом. Сказал, что будет немногословен. За него (небрежный жест в сторону картин) говорит его творчество. Поблагодарив галерею за поддержку, живописец выразил уверенность в том, что открытие этой выставки – не только его личное событие, но и праздник всего мирового искусства, в значительной степени отразившегося в его полотнах. На этом Пышкин отошел от микрофона, но, поколебавшись, вернулся. Как бы для маленького постскриптума. Хотел лишь добавить, что в годину невзгод творец должен быть со своим народом. Это не значит, что он не может эвакуироваться телесно, но душой – душой обязан быть в гуще борьбы и являть примеры беспримерной смелости. Недавно вот назвали его первой скрипкой европейского свободомыслия. В том смысле, что главной скрепкой. Потому что должен же кто-то всё скреплять. – Скреплять и скрипеть, – добавил директор, но Пышкин этого не заметил. Поехал он, скажем, недавно в город Торжок – помочь открыть очередную конференцию: что-то там у них заклинило, и она не открывалась… Ну, он ее, конечно же, открыл. Подарил местной школе кассу букв и слогов. Впоследствии, правда, выяснилось, что все они – до последнего слога – краденые. В 12:40 Пышкин сглотнул слюну и поперхнулся. Директор галереи, давно уже впавший в уныние, воспользовался моментом и предложил собравшимся перейти к полотнам мастера. Они размещались в двух больших залах. Первый зал назывался коротко: «Брак». Даже не будучи специалистом в живописи, в одной из картин я узнал «Сватовство майора»: Маргарет Тэтчер пытается задержать убегающую в слезах Ангелу Меркель, а в дверях подкручивает усы Берлускони. В глубине комнаты, символизируя несправедливость мироустройства, стоит на голове Анналена Бербок. Второй зал носил название «Иван Грозный убивает…». Там, среди прочего, висели несколько картин, на которых Иван Васильевич убивал каких-то недревнерусских персонажей. Как объяснил мне директор галереи, изображенные были художниками, в разное время выставлявшимися в «Цикаде». Исключение составляла последняя по времени картина, отразившая расправу грозного царя с автором стихотворения «Клеветник и клептоман.» Безрадостным фоном на отдельных полотнах белела верещагинская гора черепов. По словам директора, Пышкин болезненно относился к тому, что в галерее выставляется кто-то кроме него. Не довольствуясь уничтожением конкурентов мощью своей кисти, он писал также письма властям, где рассказывал об истинной сущности этих людей. Каково же было мое удивление, когда в одном из убиенных я узнал Григория Литвина, который, оказывается, тоже выставлялся в галерее «Цикада». Если Пышкин способен был убить Литвина в художественном пространстве, то не мог ли он сделать это в пространстве реальном? Отвечая на поставленные мной вопросы, директор вызвал к себе куратора пышкинской выставки. Продемонстрировав фотографии, сделанные в день открытия (они сопровождались указанием даты и времени), куратор заявил, что у Пышкина стопроцентное либидо, которое, как позднее пояснил директор, его сотрудник иногда путал с алиби. Что ж, хорошо… Позволю себе только напомнить, что в детективах преступником часто оказывается человек с самым прочным алиби. Из материалов дела. Василий Новоселов, 78 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Детская была такая мечта – машина… Не машина – ковчег. В нем я собрал близких людей. Там немного тесно было, зато уютно. Лежали на сиденьях, на полу – в общем, каждый квадратный сантиметр площади использовали. Ну, и машина была обширная, я ее будто специально для нашей поездки собрал. (На экране возникает мутное изображение гигантской коробки на колесах – с сиденьями, ступеньками, полками, на которых лежат какие-то люди.) Кроме родни и друзей я пригласил еще воспитательницу детского сада – тихую, улыбчивую, никогда на меня не кричавшую. Остальных оставил в детском саду. И вот едем мы, значит, в этой машине, и я, конечно, за рулем, и в ней теплынь такая и тишина, что никому даже двигаться не хочется, все наслаждаются местом злачным, местом покойным, а за окнами – ну, просто ад кромешный: буря, метель, камнепад… Не знаю, куда мы едем, хоть я и за рулем. Меня все спрашивают, а я не знаю. Пожимаю плечами – мол, цель не важна, важно движение. Плохо, что ли, им так ехать? Нет, отвечают, как раз наоборот – хорошо, а спрашивали – так, чтобы спросить что-нибудь. Что-то такое грохочет по крыше – то ли камни с гор, то ли град размером с куриное яйцо. Раздается голос мамы, зовущий обедать. А мы, оказывается, под столом сидим – там длинная скатерть с бахромой, – и так мне не хочется это движение прекращать, что просто не могу передать. Это был самый уютный вечер в моей жизни – таких уж больше не было. Не только в моей жизни, но и в жизни тех, кто сидел там со мной. Лица их ясно вижу до сих пор, но имена не сохранились. Помню только, что одну девочку звали Магда. Когда мне в жизни бывало трудно, я старался вызвать это воспоминание, и меня накрывала волна уюта. Вскоре, я думаю, мне предстоит далекая поездка – самая, может быть, далекая в моей жизни. Здесь всё меня переживет, думаю я вслед за поэтом. Любой из тех, с кем сейчас общаюсь, будет рассеянно созерцать колыханье травы, бег облаков, слушать удары волн или, там, сводку новостей в то время, когда мне это станет уже недоступно. Будет, сев на скамейку верхом, выжигать на ней увеличительным стеклом свое имя. Вася Колин. Или, допустим, Коля Васин. Наведет он как следует фокус, и от шершавой поверхности скамейки, медленно обогнув массивное стекло, начнет подниматься тонкая струйка дыма. Такого рода струйки исходят обычно из трубок и сигарет. Пахнут табаком. А здесь – горелой древесиной. Тоже, между прочим, не лишенный приятности запах. У древесины, однако, бывает еще один запах. Имею в виду, конечно же, запах шпал. Уж не знаю, чем они там пропитываются, но, приходя с бабушкой на станцию, не мог от них оторваться. Были эти шпалы сложены у края платформы. Я стоял и втягивал этот запах ноздрями. Многие втягивали – и не стеснялись этого. Даже бабушка. Замирали на мгновение и, получив свою дозу, садились на электричку. Или наоборот: выйдя из электрички, встречали соседей по даче. Останавливались как бы для разговора, а сами самозабвенно нюхали шпалы. Потому что просто вот так остановиться и нюхать было не принято. Двойное было удовольствие: беседовать и одновременно вкушать волшебный аромат, исходящий от грубых, если вдуматься, предметов. Прихлопывать комаров на голом плече. Говорить, что на одной даче полкý прибыло: приехали с грудным ребенком, назвали Евграфом. Теперь от Евграфа такой ор, что только уши затыкай. А на другой, соответственно, убыло: зимой не стало Ивана Сергеича по прозвищу Жизнь Молодая . Он потому что всех приветствовал вопросом: как жизнь молодая? При этом был неболтлив, и вообще – говорил тихим голосом. Идеальный был сосед. Девяноста шести, если не ошибаюсь, лет. Он в эту дачу семьдесят лет назад въехал, когда поселок только строился. Высокий, мускулистый. Он тогда один – бревно на второй этаж затаскивал! А в последний год едва ноги волочил, да к тому же в росте потерял сильно. «Теперь будем о нем говорить только в прошедшем времени», – почесав плечо, сказала соседка, учительница русского. Знала русский язык лучше всех в поселке, возмущалась, что никто в дачном кооперативе не склоняет числительных. И ведь правда, не склоняли. Обо мне когда-нибудь тоже будут говорить только в прошедшем времени… Я хочу, чтобы в прошедшем времени обо мне говорили хорошо. Поймал себя на том, что чаще стал подавать милостыню. Смешно, конечно, но правда есть правда. Прекратить, что ли, подавать вообще? Знаю, что по крайней мере один человек сохранит обо мне благодарную память. Моя внучка. Вчера мы с ней, как в моем детстве, сидели под столом, и я рассказывал ей, в какой замечательной машине мы едем. И она тоже спросила, куда едем, и я, как семьдесят лет назад, ответил, что, мол, разве это важно, и она подтвердила, что да, не важно. И дул ветер, и барабанил град, а нам было очень уютно. И она вдруг сказала: дед, не умирай, потому что мне не с кем будет ехать. Что прикажете здесь отвечать? Что буду жить вечно? Я сказал, что если вдруг случайно и умру, то ненадолго. Она этого даже не заметит. Жанна Париж. Стоим на Больших бульварах, рядом с уличным кафе. Душа майора предлагает занять места, но не всем это предложение по душе. Души, по мнению Литвина, не приспособлены к питью кофе, они не могут его даже заказать. И все-таки все рассаживаются вокруг самого большого стола. Как и ожидалось, к этому столу никто из официантов не подходит, но вот что удивительно: не подходят и посетители. Своим присутствием мы придаем столу своего рода экстерриториальность. Одна парочка двинулась было к нам, но на полпути словно бы споткнулась, замахала руками и пошла прочь. Нас не видят, но чувствуют. Такое вот мирное сосуществование двух миров. Лицо Жанны выражает восхищение, с которым она тут же справляется, и в обычной своей ленивой манере просит Чистова напомнить, что именно в ее жизни его интересовало. Что ж, можно и напомнить. Имелось в виду чрезмерное влечение к мужчинам, приведшее Жанну к столь плачевным последствиям. Когда оно впервые проявилось? Душа Жанны смотрит на душу майора с улыбкой. – Вы оперируете неопределенными понятиями. Что значит чрезмерное? У каждого своя мера – начнем с этого. Вы спрашиваете: когда? Ну, уж не в детском саду, правда? В школе, конечно. Где же еще? Если это важно для следствия, готова сообщить подробности. На лице майора отражается сомнение, но все присутствующие считают, что в данном расследовании не должно быть закрытой информации. В этот момент в кафе входит медсестра и сообщает, что меня ждут для очередной операции. Уже удаляясь, за спиной я слышу, как кто-то выражает удивление, что мне всё еще делают какие-то операции. Медсестра растерянно оборачивается, ища глазами сказавшего. Не найдя его, она поясняет кому-то в пространство, что я действительно составляю исключение, перепрыгивая из одного мира в другой. Пора бы ему уже определиться, советует тот же голос, и медсестра безадресно кивает. Говорит, что так будет легче всем. В первую очередь – ему самому . Судя по тому, как медсестра вертит головой, присутствующих она не видит – только слышит. Со всей возможной деликатностью я беззвучно советую медсестре не говорить обо мне в третьем лице в моем присутствии. По крайней мере, пока я жив. Мое тело лежит на койке в углу палаты, под самым окном. Выглядит, прямо скажем, так себе. Медсестра находит в себе силы извиниться (тоже беззвучно), и легким наклоном головы (утопающая в подушке, моя голова и в самом деле дернулась) я даю ей понять, что она прощена. Примирительным голосом добавляю, что и так лишаюсь интересного рассказа Жанны, а до некоторой степени – и своей субъектности, отчего присутствующие вздрагивают, поскольку не ожидали от меня таких слов. Поставив сестру на место со всей душевностью, я спрашиваю, далеко ли отсюда моя операционная. Нет, оказывается, недалеко, непосредственно за стеной. Выясняется, что, хотя я еще не вполне покойный, пространство и время мне предоставляются уже в облегченном виде: они сами идут мне навстречу, и я уже не должен их преодолевать. Я слышу, как, входя в операционную, сестра делится с кем-то своими впечатлениями. У нее возникло твердое ощущение того, что в течение нескольких минут она была в Париже. На этих словах от нее начинает пахнуть духами «Chanel № 5». Дальнейшего я не слышу, поскольку душа моя вновь покидает больницу. Вернется ли? Да, теперь я не литературный демиург – и вместо величавого знания всех обстоятельств пропущенные мной вещи должен суетливо выуживать из их самовидцев. Рассказ Жанны, как мне говорили, был довольно ярким, но не сногсшибательным, поскольку либидо у слушателей практически отсутствует. Теперь это обычная информация, неотличимая от тривиального алиби в ближайшей блинной. В последнем предложении, кажется, некий переизбыток аллитераций. Где-то я их определенно слышал. Или услышу? Право, после автокатастрофы я порой натурально заговариваюсь: аварии, как известно, случаются не только на автотрассах, но и в головах. В сухом остатке: к специфическому своему ремеслу Жанна пристрастилась довольно рано. Ее отношение к работе немеркантильно, но является, по ее мнению, родом призвания. Далее, по словам рассказчицы, идет в буквальном смысле голая фактография. Повествование течет спокойно и неторопливо. Итак, чему же она была свидетельницей на Бармалеевой? Услышав шаги на лестнице, женщина привычно приклеивается к дверному глазку – и видит Лёлека, подходящего к двери Литвиных. Дверь странным образом приоткрыта. Лёлек, однако же, не заходит, а звонит. Прождав минуты полторы, он входит – и вскорости выходит. Замечательно выходит… – Вскорости – это сколько? – спрашивает душа Чистова. Зная расслабленный образ жизни Жанны, он понимает, что вскорости в ее представлении может длиться довольно продолжительное время. Нет: судя по тому, что в ожидании Лёлека ею было выкурено полсигареты, речь шла о минутах двух-трех. Но это не так уж мало. Душа конвоира замечает, что за это время она успела бы прикончить всех жильцов этой лестничной площадки. Душа майора благодарит конвойного за комментарий и говорит, что придерживается ровно того же мнения. Теперь, с его точки зрения, важно, чтобы это мнение разделил подследственный. – Разделяешь? – интересуется душа конвоира. – Отнюдь, – отзывается душа Лёлека, и все разом поворачиваются в его сторону. – Как вы сказали? – переспрашивает душа майора Чистова. – Я сказал: отнюдь. – Душа Лёлека испытывает легкий дискомфорт, смешанный с гордостью. – Сказал и сказал, да? Мало ли что говорю, да? – Это Париж так действует, – задумчиво говорит душа Литвина. – Знакомая история. Жаннина душа – Лёлеку: – Ты сейчас говоришь, как профессор. Даже я не позволяю себе таких слов. Легкий ветерок теребит края тента. Пахнет жареными каштанами и бензином. Лёлек явно смущен. Уголовно-процессуальное выражение лица сменяется почти что растерянностью. Он краснеет. – Вы не мечтали стать профессором? – интересуется душа Литвина. На заднем фоне возникают пневматические эффекты – так, будто кто-то зажимает себе рот, чтобы не расхохотаться. Это душа Жанны. Подавляя приступы смеха, она произносит сдавленным голосом: – Конечно, мечтал, как всякий мальчишка! Кто в детстве не мечтает стать профессором… Чего вы смеетесь, господин конвоир? Теперь Жанна уже открыто хохочет. Все вздрагивают, потому что конвоир запевает без предупреждения: Не для меня цвету-у-ут сады, В долинах рощи расцвета-а-ют… Сильный грудной голос. Талантище. Самородок. Автор этих строк не в силах скрыть восхищения. Он говорит, что конвоиру бы в Италию, в Ла Скала. Но поющий связан по рукам и ногам работой. По крайней мере, по рукам – поскольку к нему пристегнуто сопровождаемое лицо. Лёлек демонстрирует замысловатый жест, призванный подчеркнуть, что жизнь сложна и многообразна. Внезапно он осознаёт, что рука его свободно двигается: до сих пор он был вроде бы прикован к своему собеседнику наручниками… Под ироническим взглядом конвоира делает несколько энергичных взмахов обеими руками. – Привык уже за ручку-то ходить? – конвоир улыбается. Подследственный соединяет руки в замок и, мягко наклонив голову, произносит: – Ну что ж, уважаемые, вернемся к нашим неправильным глаголам? Посреди немой сцены душа Лёлека сутуло проходится до ближайшего платана. Кладет ладонь на ствол и смотрит, как прямо сквозь нее ползут муравьи. Однажды он шел по улице мимо какой-то телестудии (ему тогда было безразлично, где ходить). К нему подошел оператор и спросил, не мог ли бы он уделить два часа своего бесценного времени и поучаствовать в съемке учебного фильма о неправильных глаголах. У Лёлека тогда как раз было время… В руках майора мелькнули блокнот и ручка. – Как фильм назывался? Лёлек ответил не сразу, словно перебирал названия снятых при его участии фильмов. – «Неправильные глаголы». Там он играл студента из юго-восточной Азии, который приехал в РФ, чтобы понять английские неправильные глаголы. Он – совесть своего курса. На семинаре вдруг начинают говорить о посторонних предметах, и этой фразой он возвращает коллектив к основной теме. – Это что же за глаголы такие? – спрашивает, прислонясь к платану, душа конвоира. – Не могу знать, – отвечает душа Лёлека. – Мне дали на бумажке только одну фразу. Какие-то они, короче, сильно неправильные, да? Душа конвоира хмурится. – Всякая антигосударственная деятельность начинается с неправильных глаголов. Это замечание полностью игнорируется Лёлеком. Войдя во вкус, он рассказывает, как однажды менял трубы в квартире какого-то медицинского светила. По окончании работ левый по убеждениям медик повел рабочих в ресторан. Показывает, как профессор ел (в руках его вилка и рыбный нож), как пил, промокал губы салфеткой, доставал портмоне и, расплачиваясь, одну за другой извлекал из него купюры. Профессорская жизнь предстает во всём ее блеске. На слове блеск душу Лёлека прерывает душа Литвина. – Ты, кажется, увлекся, приятель, – Литвин произносит это, явно скучая, – ведь к нашему расследованию это отношения не имеет. – Имеет, – возражает душа Чистова, – и самое прямое, потому что всё входит в причинно-следственную цепочку… Да и не цепочка это, а скорее кольчуга, где все звенья связаны воедино. Если одно из звеньев прохудится, изделие выходит из строя. Литвин пожимает плечами. – Если поломка одного звена обрушивает всю систему, то после этого всегда означает вследствие этого . Потому что всё на всё влияет. – Так оно и есть. – Извиняющаяся улыбка Чистова. – И не я это заметил. Лицо Лёлека отражает мыслительный процесс. – Хорошо сказал, да? Всё, понимаешь, на всё влияет, да? Литвин хлопает его по контуру плеча, но рука проходит сквозь Лёлека. Подозреваемый улыбается. Собственно, они оба подозреваемые. Появившись на две минуты в общей компании (в операционной как раз исчез мой пульс), я почти неслышно это подтверждаю. Присутствую здесь пунктиром и не имею права на громкие высказывания. Душа конвоира в задумчивости подходит к окну: – Обдумывая услышанное, я бы определил слово как одеяние мысли. Все молчат, испытывая неловкость за конвоира. Душа Тони складывает пальцы в щепоть – как будто срывает вкусную, но мелкую ягоду. Обращается к конвоиру: – Одеяние мысли… О! О! C'est magnifique! Вы не боитесь, что ваш подопечный сбежит вместе с этой фразой и будет выдавать ее за свою? Конвоир растирает запястье. В отсутствие наручников оно смотрится вопиюще голо. – Куда он денется с подводной лодки… Да и фразы не жалко: у меня их знаете сколько, этих фраз… – Он набрал воздуха в легкие и запел: Там соловей весну встреча-а-ет, Он будет петь не для меня. Вот какая мысль приходит мне в голову: а если бы (в угоду Прохладе) во всех песнях поменять я на мы ?.. Или на автор этих строк … Прикольно было бы. – А слабо вместо я говорить мы ? – вмешивается ваш покорный слуга. Конвоир прекращает петь и говорит: – Меня, сказать по правде, беспокоит такое умножение сущностей. – И напрасно, – отвечает Литвин. – Если вы полагаете, что крупный герой дробится на какое-то количество мелких, то это не так. Мы – это вы, я, он и всякий, кто готов усвоить, ну, скажем, произошедшее в 1973 году в Псковской области с Леньковым П.И. Что с ним произошло? А ничего. Ну, увидел жабу, подумаешь… Это ведь и событием-то назвать трудно. То есть, не событие, но – произошло, потому в каком-то смысле – происшествие. А мы восстановили его по комбинации нейронов в мозгу пациента Ленькова. На нем датчики до самой смерти висели, и нижеприведенные подробности он видел перед самой своей смертью. Из материалов дела. П.И.Леньков, 67 лет. (текст загружен Иван Иванычу) 15 ноября 1973 года. Движемся вдоль канавы с водой. Здесь, в дачном поселке, всюду канавы для водоотвода – сырые потому что места. В воде тут и там плавает ряска, в ряске – жаба. Жабе кажется, что она первоклассно замаскировалась – она зеленая, и ряска зеленая. Жаба склонна считать, что ее не видно, но она ошибается. Отламываем ветку ивы и концом ее легонько щекочем жабу по спине. Не реагирует. Сильнее щекочем, просто-таки делаем укол – и тут жаба вроде бы вспоминает, что она живая. Выгребает на чистую воду (бросьте на меня прощальный взгляд) и уходит в глубь. По воде – круги. Вода холодная, дальше локтя не пойдешь или колена. Да что там локоть – ладонь сунуть холодно. Месседж: лето прошло. Прошло красное. Но. Ждут другие радости, о коих вспоминаем, созерцая стынущие воды. Идем вдоль канав и думаем о печном пламени или, допустим, о лото. Остужаемся, так сказать, до последней степени, чтобы броситься дома в объятия тепла. А приедешь сюда годы спустя о ту же пору – всё не так. Место теперь нежилое. Канавы заросли камышом и ивняком, дом опустел и, я бы сказал, опал: в гостиной провалилась крыша. Лежит на столе, за которым мы, бывало… Из материалов дела. Подполковник Гущин, 45 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Летнее, конечно же, утро. Дворник поливает цветы: ромашки, анютины глазки и растрепанные барышни. Последние – они вроде ромашек, только разноцветные. Их благоухание уже ощутимо в воздухе, к вечеру же оно раскроется полнее, превратится в настой. Капли блестят на траве и на цветах, струя воды покидает палисадник и перемещается на мощеную часть двора. Если цветы уступали напору воды, уклонялись от него, подставляли свою изнанку, то булыжники мостовой (такой их вид называют кошачьими головами ) встречали струю со всей твердостью необработанного камня. То есть обработке они, если разобраться, подвергались, если считать таковой работу волн, сделавших их за миллионы лет гладкими. Но не гранеными – в то время как лишь наличие граней позволяет подгонять камни вплотную друг к другу. Еще миллион-другой лет – и эта беззаветная деятельность могла бы легко стереть их в песок, но рука человека вынула булыжники из их естественной среды и замостила ими одесский двор. Будучи дружественны к ходящим босиком и даже массируя им ступни, кошачьи головы – первый враг всех и всяческих каблуков, но особенно – шпилек. Сколько их было здесь поломано, сколько выметено утренней метлой после бурной ночи, когда, возвращаясь домой, дамы рисковали потерять не только шпильки, но, вполне возможно, и ноги. Мощенная подобным образом поверхность имеет, однако, и свои преимущества. Так, ввиду меняющегося угла отражения брызги струи из шланга разлетаются в разные стороны и образуют небольшую радугу. Обеспечивают свежесть и утреннюю радость, возникающие единственно из розоватых ранних лучей, легкого морского бриза и светящихся капель на листьях. В центре двора – стол. Над столом, напоминая официанта, изогнулась в поклоне старая маслина. Откуда-то из гущи ее ветвей пробивается лампочка, которую, уходя, забывают выключать доминошники. Немногочисленные их слова выходят из уст в оболочке папиросного дыма – так рисуют диалоги в комиксах. В мозолистых негнущихся пальцах – кости, которые забивают . Последняя кость в игре – это финал-апофеоз, даже, может быть, выстрел. Нигде игра не заканчивается так эффектно, как в домино. Кто не умеет припечатать последнюю кость, тот – к домино не подходи. В углу двора – трофейная машина. Трофейная – указание на то, как машина в Одессу попала. Именно так назывались авто, пригнанные из Германии (фантазия рисует стадо машин, со свистом погоняемое человеком в кубанке) и стоящие в углу двора. Важная деталь: на крыше автомобиля должны стоять горшки с цветами – по крайней мере, всё летнее полугодие, потому что на зиму горшки вносят в дом: зимой даже в Одессе холодно и неуютно. Опережая вопросы, скажу, что с цветочными горшками машина по городу не ездила, и вообще не ездила, поскольку не имела колес. Собственно говоря, трофейной я в раннем детстве считал любую машину без колес – такие стояли во многих дворах. Они покоились на деревянных козлах, отчего казались выше любой другой машины. За послевоенное время авто понесло много потерь, но самое для ребенка привлекательное – руль – сохранилось. Это позволяло садиться в машину всем желающим и крутить руль сколько душа пожелает без опасности быть обвиненными в угоне. Можно было представлять себе страны, которые проезжаем, – тропические, вечнозеленые. Украшенные цветочными горшками – в том числе на крышах машин. Очень нарядно, почему бы нет? Особый час – поздние летние сумерки, когда становится чуть свежее и, пожалуй, тревожнее. Уже не всё видно. Мимо нас проносятся неведомые вихри и встречные фары. Над головой зияет бездонное черное небо, и от растворения в нем спасает лишь маленькая кабина нашей автомашины. Мы едем, прижавшись друг к другу, и, ощущая тепло открытой кожи, не испытываем серьезного беспокойства. До чего же нас потом разбросала жизнь – до чего же! Если бы знал это тогда, разрыдался бы самым бессовестным образом. Но я не знал – и не разрыдался. А теперь рыдать поздно. Лёлек Париж. Кафе на Больших бульварах. Входит душа Галины. Не входит – (по)является. – Скажу о том, что произвело впечатление конкретно на меня. – Непродолжительное время она молчит. – Общаясь с месье Лёлеком, я вдруг поняла, что он просто создан быть профессором. Что-то пошло не так, и уважаемый Лёлек пополнил ряды мелкого криминала. Но всё в нем до последнего винтика готовилось не под эту историю. – Париж нашему Лёлеку к лицу, – замечает с улыбкой душа Тони. – Я не первый год конвоирую отечественное население, – говорит душа конвоира, – и людей хорошо чувствую. Уже одно то, как аристократично этот человек сидит на корточках, свидетельствует о его тонкой душевной организации. – А постоянное использование вопросительного да? – тоже ведь о чем-то говорит! – Все свои высказывания Литвин сопровождает улыбкой. – Этот человек пребывает в постоянном и непрерывном диалоге. Душа Чистова внимательно смотрит на душу Лёлека. Ее удивляет, что человек имеет вроде бы предназначение, но что-то, действительно, идет не так, и всё развивается по прямо противоположному сценарию. Не то чтобы душа Чистова верила в академическое будущее Лёлека – просто по ей одной известным причинам она была убеждена, что Лёлек по натуре – не убийца. Такие случаи определяются как проявление интуиции. Интуиция – это тоже знание. Не уложенное в слова, не явленное сознанию, но – знание. Точнее – предзнание, которое дает опыт. Опытный опер в толпе безошибочно узнает уголовника, опытный таможенник, взглянув на проходящих досмотр, без труда определит, кто и что везет. Не открыв еще ни одной сумки – скажет. У него свой сканер. После тщательного обдумывания майор дает приказ освободить Лёлека из-под стражи. О приказе Чистов объявляет во всеуслышание. Раздаются дружные аплодисменты. В ответном слове Лёлек благодарит полицейское подразделение Чистова, прокуратуру и самого майора. – Кстати, вы всё еще майор? – интересуется Литвин. – Здесь признаю'т ваше земное звание? Чистов задумывается. – Если мы возьмем «Божественную комедию» Данте, то герои там взаимодействуют, сохраняя в потустороннем мире свои земные должности. Разумеется, на небесную иерархию их чины никак не влияют, но в качестве небольшого штриха к сформировавшему их прошлому они очень даже уместны. Что-то вроде графского титула в современной Англии. Но мы, кажется, отвлеклись. – Это я виноват, – говорит Литвин. – Я спросил вас, майор ли вы еще, вовсе не с тем, чтобы обидеть, и легитимность вашего чина ни в коей мере не ставил под сомнение. Майор берет в руки пульт, нажимает на кнопку, и на одной из стен с жужжанием разворачивается экран. Сразу же выясняется, что экран не только дает изображение, но и способен постепенно обретать глубину и бытийность. Преображение экрана осуществляется без всяких 3D. – Мне важно понять, – продолжает майор, обращаясь к Лёлеку, – какого лешего вы оказались в этой квартире? Лёлек морщится и произносит утомленно: – Я ведь уже говорил: смс-сообщение… – Которое вы стерли… – Которое стер. Открытый взгляд Лёлека – человека, которому нечего скрывать. Постепенно на экране проявляется смс-сообщение, действительно приглашающее Лёлека посетить квартиру Литвиных. – Deus conservat omnia, – комментирует Чистов. – Бог сохраняет всё. Даже то, что мы стерли. И каждое наше слово будет нам предъявлено, и за каждое мы ответим. – Так кто же отправил эсэмэску? – спрашивает взволнованно Жанна. Майор смотрит на нее печально. – Как кто отправил? Да вы, уважаемая, и отправили. Вы и отправили-с… – Чистов оборачивается к Лёлеку. – А вы… Зачем вы взяли бумажник и пистолет? – Давно уже хотел приобрести, понимаешь, пистолет. Для защиты. – А бумажник – приобрести, понимаешь, для денег? Лёлек сокрушенно вздыхает: – Там были деньги, – понял, да? – Кто бы мог подумать… Внимание мое начинает рассеиваться, лампы на потолке соединяются в один светящийся цветок, и душа моя вновь удаляется в операционную. Оперирующие в приподнятом настроении, поскольку прямая линия на кардиомониторе неожиданно сменяется зигзагообразной. Моя душа на манер квадрокоптера зависает над моим же телом, но вид тела так страшен, что душа медленно перемещается за спину хирурга. Говоря военным языком, барражирует. Колпак медика лежит на краю операционного стола. Человеку со скальпелем жарко. Он лыс и поэтому, очевидно, в колпаке не нуждается. На лысине – капли пота. Большая родинка на макушке. Раньше, приходя в парикмахерскую, он всегда отдельно оговаривал ее наличие. Теперь, когда растительность от нее отступила, такие предупреждения лишились смысла. Нужно думать, у этого человека были все основания облысеть. Почти не разжимая губ, хирург отдает помощникам короткие команды. Точнее, губ его не видно – они скрыты за защитной маской. Видны только глаза, но я уверен, что губ он не разжимает: иногда о губах можно судить по глазам. Помощники, рассыпавшись вокруг верхней части моего тела, немедленно подают хирургу нужные инструменты. Один из них – самый, пожалуй, молодой, – зайдя за спину хирурга, пишет на телефоне смс. – Вы с кем там переписываетесь? – спрашивает хирург. – С небесными силами? Сказано энергично, может быть, даже резко. – Простите, – говорит провинившийся и, не дописав последнее сообщение, прячет телефон в карман халата. – Ну, почему же сразу «простите»? – хирург протягивает руку к сестре. – Тампон… Да не этот – большой… Так вот, юноша: если нам удалось вывести пациента из клинической смерти благодаря вашим усилиям, то в следующий раз мы поставим вас с телефоном вместо меня. Мой скальпель здесь будет просто лишним. Открытая часть лица телефонирующего – между маской и колпаком – заметно краснеет. Он переходит на шепот: – Еще раз простите… Профессор, однако, считает, что всякое дело следует доводить до конца. Особенно воспитательные моменты, которые порой превращаются в часы и дни. Они хороши тем, что, воспитывая одного, можно одновременно охватить всех присутствующих. – Я всегда говорил, – сообщает хирург после паузы, – что скальпель – это последнее дело. Его черед приходит тогда, когда все остальные средства испытаны. Прежде всего – разумеется, мобильный телефон. Сестра, щипцы! Так он сказал. Стало быть, все остальные средства испытаны. Положение мое крайне неустойчиво, и ни в одном из миров я пока не являюсь своим. Погруженный в эти мысли, чувствую, как неким потусторонним течением меня снова сносит к берегу мертвых. – Ваша беда в том, что вы сконцентрированы исключительно на настоящем. – Тон хирурга почти примирителен. – Но вы ничего не поймете в нем без прошлого. Не беру древность – пусть это будут, скажем, пятидесятые годы прошлого века… Теперь маленький тампон… Стиль одежды, манера речи – без всего этого настоящее непонятно. Пинцет… Из материалов дела. Тимофей Гребнёв, 80 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Раннее летнее утро образца 1952 года. Или 1953-го – скорее даже так. Мама, бабушка и я стоим возле нашего дома на Фонтанке. Окружены чемоданами: едем в Крым. Ждем машину – не до Крыма, конечно, до вокзала. А славно было бы на машине до Крыма – как в каком-то фильме ехал народный артист СССР Аркадий Райкин. В Крым мы едем уже не в первый раз, и больше всех он преображает, как ни странно, бабушку. Она возвращается оттуда загорелой и молодой. До вокзала нас отвезет бабушкин брат дядя Валя. Знает, что сестра ни за что не вызовет такси – дорого! – а так и будет перескакивать из автобуса в автобус со всеми нашими баулами. Жена Эльвира в шутку называет дядю Валю бабушкиным шофером, но при этом не смеется. Зато смеется их дочь Верка. И вот, стоим мы, значит, у нашего дома, и Крым начинается уже прямо здесь. Солнце и легкий ветер. Трепещут мамино и бабушкино ситцевые платья. От мамы сладковато пахнет по́том: выносила чемоданы, нам с бабушкой не позволила. Когда я на людях говорил, что мама очень сильная, все смеялись. Однажды она, стесняясь, попросила меня этого не делать. – Почему, мам? – Ну, вообще… Ну, просто женщина должна быть слабой, понимаешь? Я знаю, из-за какого поворота появится «Победа» дяди Вали, и иду в сторону моста. Я замечаю его «Победу» еще тогда, когда она появляется между Инженерным замком и Летним садом. На улице много таких машин, но эта – наша, семейная. Я люблю ее как живую, иногда глажу ее и с ней разговариваю. Все в школе знают, что, когда дядя Валя совсем постареет, он передаст машину мне (ну, не Верке же в самом деле!). Это знают мама и бабушка. Все, кроме дяди Вали, которому я, ребенок тактичный, ничего не говорю. Думаю, он и сам догадается – дело-то очевидное. Стоя на углу Фонтанки и Пестеля, я первый встречаю машину. Дядя Валя тормозит и сажает меня на переднее сиденье. Оно там сплошное, не такое, как сейчас – с делением на кресла. И без всяких подголовников, из-за которых сидящему сзади уже ничего впереди не видно… И вот мы с дядей Валей – нынешний и будущий владельцы «Победы» – медленно и с достоинством подъезжаем к нашему дому. Мне кажется, что это я сижу за рулем. Я так в это верю, что всегда рассказываю о том, как мне доверяют вести машину от Пестеля до нашего дома. По всему городу вести не получается (развожу руками), ну, просто невозможно, но от Пестеля до нашего дома – это пожалуйста. Говоря так, я выгляжу человеком, который знает пределы своих возможностей. В то же время (смирение паче гордыни) отлично исполняет то малое, что ему доступно, – в том числе и поворот на Фонтанку. Ведет настоящую «Победу», хотя и совсем немного. Нет, лучше так: хотя и совсем немного, но ведет настоящую «Победу». Дядя Валя – фронтовик. На 9 мая он заезжает за нами и везет нас в ресторан. Заезжает дядя Валя днем, потому что вечером он празднует в кругу семьи. Которая к нам не ходит. Мама и бабушка между собой называют его жену эта сучка . В детстве я думал, что сучка – это женский род от слова сучок . Дяди-Валина жена Эльвира и в самом деле напоминает сучок – тощая, с острыми плечами и мелькающими в воздухе растопыренными пальцами. Кроме как с дядей Валей, мы в ресторане ни с кем не бывали. Тем более – без него. Там всегда играл маленький оркестр (скрипка, контрабас, гитара и аккордеон), но меня пленяла другая музыка: негромкий перезвон медалей при каждом движении героя. Я мечтал, чтобы мой пиджак в будущем рождал такую же негромкую музыку. Дядя Валя надевал ордена и медали на государственные праздники. Надевал также на отмечание дней рождения, свадеб, выполнения плана и т. д. – для того, чтобы при возвращении домой его не забирали в вытрезвитель и не била милиция, поскольку орденоносцев у нас не бьют. Однажды он забыл надеть свои награды – и что же? Его, естественно, побили и отвезли в вытрезвитель. Дядя Валя позвонил оттуда Эльвире и сказал приглушенным голосом, что имеется, значит, возможность пленников оттуда выкупать, но Эльвира сказала, что, мол, любишь кататься – люби и саночки возить, а выкупать его ездила бабушка. Они за это обещали не сообщать на производство – и не сообщили, но зато на следующий день в Вечерке – в рубрике Под углом 40 градусов – написали, что дядя Валя пересекал будто бы Большой проспект Петроградской стороны, как стрелка маятника… Когда я сказал бабушке, что, кроме «Победы», ожидаю от дяди Вали передачи орденов и медалей, она строго ответила, что их надо заслужить, и происходит это, по ее словам, только через подвиг. Я подумал тогда, что для хорошего звона мне хватило бы дюжины медалей. Из этого следовало, что мне надо было совершить двенадцать подвигов. Как Гераклу. Впрочем, на награды дяди Вали мне в любом случае рассчитывать не приходилось. Их всё равно бы забрала себе тщеславная Эльвира – и цепляла бы ордена и медали на свои аляповатые крепдешиновые платья. Но в то утро, о котором я сейчас вспоминаю, об Эльвире никто не думал. Мы открыли в машине окна, и теплый ветер трепал наши волосы. Мама охала, что ветер испортит ей прическу, но дядя Валя сказал: – Чего тебе, Люся, не хватает, так это сумасшедшинки. Не будь такой правильной, и всё в твоей жизни наладится. Возникла пауза. Увидев, что глаза племянницы наполнились слезами, он нажал на клаксон и посигналил. – Люська, не обижайся! Я думаю, это был самый радостный день в моей жизни, потому что в дальнейшем история наша складывалась как-то нерадостно. Бабушка быстро состарилась и умерла. На ее похоронах дядя Валя меня обнял и сказал: – Видишь, Тимочка, во что превращается человек. Он плакал. Был каким-то ссутулившимся и похудевшим, словно уменьшился в размерах. Впоследствии я узнал, что уже тогда он болел раком, и бабушка, пусть уже неживая, была последним человеком, на встречу с которым он пришел. Говорят, что даже со своей семьей он тогда уже не очень-то общался. Последние недели лежал в своей кровати молча, повернувшись к стене. Но таким дядю Валю я не видел, потому что его домашние нас не приглашали и даже не сообщили о его смерти. «Победы» в то время уже не было: эту машину перестали выпускать, и еще при жизни мужа Эльвира ее продала. После его смерти, по слухам, она продала и награды. Это было давно, в другой жизни – там, где дядя Валя остался добрым волшебником моего детства. Порой мне до смерти хочется его увидеть – хоть на минуту. Мне кажется, что в ту самую минуту я увижу и всю мою тогдашнюю жизнь с ее тихим счастьем. Боюсь только, что подобную мечту можно осуществить только через эксгумацию, а кто на это пойдет? Да и сейчас, думаю, он выглядит довольно неприглядно, и никакие медали и ордена не смогли бы скрасить общего удручающего впечатления. Хотя… Худшую стадию – разложение – дядя Валя уже, должно быть, миновал. Похоже, что в его могиле лежит голый скелет… Ну, не совсем, конечно, голый – в обрывках, может быть, костюма: раньше ведь качественное выпускали полотно. Это при условии, что дядю Валю хоронили в костюме, но, мысля реалистически, подозреваю, что хозяйственная Эльвира костюм сдала в комиссионку. Когда мне случается ездить в машине летом, я всегда открываю окно. Так что тогдашняя наша поездка как бы продолжается. Вопреки очевидности, мы всё еще едем на вокзал. Коля Сироп Чувствую, что не обойтись нам без Коли Сиропа. Ну, если, конечно, мы настроены выявить основные причинно-следственные цепочки в этом деле. Всё учесть невозможно, но в мире, где всё связано со всем, нужно стремиться к максимальной полноте сведений. По крайней мере тому, кто, подобно майору, стремится ответить на вопрос о смысле жизни. Итак, что мы знаем о Жанне? И что нам известно о той двоякой роли, которую сыграл в ее жизни Коля Сироп? Услышав эти вопросы от майора Чистова, понимаю, что наша беседа всё более соответствует законам жанра. Всё резче в ней проявляются черты заключительной сцены, когда следователь собирает подозреваемых, чтобы в конце концов назвать истинного убийцу. Я уже говорил, что майор к этой сцене тщательно готовился. Не раз я заставал его произносящим отдельные фразы, вырабатывая нужную интонацию и жесты. Сейчас его душа ведет себя в точности так же, как тогда. Ходит взад и вперед, наклонив голову и потирая руки. Поскольку на вопросы майора никто не откликнулся, он отвечает на них сам. Выясняется, что известно немного. Кое-какие впечатления малолетней Жанны по дороге в детский сад. Знаем, что в зрелом возрасте у девушки заметно понизилась социальная ответственность, в результате чего она выбрала древнейшую профессию . Все эти выражения, несомненно, – штампы, но не следует ли из этого, что путь Жанны довольно типичен? Не будем торопиться с выводами: далеко не все из посещавших детский сад встали на путь, выбранный Жанной. Мы видим, сколь рискованно применять причинно-следственный метод в случае явной нехватки материала. Всё это прекрасно чувствует Чистов и – приглашает Жанну расширить наши знания о ней. Жанна знакомит присутствующих еще с рядом эпизодов из ее жизни, относящихся уже к отрочеству. Беседы в беседке (хорошо сказано, хотя и непреднамеренно) недалеко от станции Удельная, построенной, к слову сказать, в 1915 году Бруно Фердинандом Гранхольмом. Хочется верить, что беседка была построена им же, – по крайней мере, с его благословения. Это имя не прошло мимо завсегдатаев беседки, и несколько вечеров подряд они соревновались в изображении старика Гранхольма: ходили, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, с суковатой палкой в руке и говорили с финским акцентом. В результате они овладели этим акцентом в совершенстве и даже поставили небольшой любительский спектакль из финской жизни. Всё это было довольно невинно в сравнении с тем, что готовили неокрепшим душам (не удержусь еще раз) бесы беседки. Уж если мы будем искать связь между Жанниной профессией и ее ранними годами, то это будет прежде всего беседка. Но Жанна – она помнит задушевность этих встреч. Здесь было всё: и влажные губы первой любви, и шершавая поверхность перил, и белые ночи, делавшие окружавший беседку лес похожим на декорацию. Что же мы имеем сейчас? Жанна однажды специально поехала посмотреть на это радостное место. Увы, оно не сохранило своей радости. Все участники праздника давно ушли со сцены. Кто-то оказался в Америке, кто-то – в Германии или в Израиле, а кто-то просто умер. Даже беседка не устояла. Ее предполагаемый создатель впоследствии уехал в родную Финляндию и продолжал говорить там по-фински с финским же (а каким, спрашивается, еще?) акцентом до самой своей смерти в 1930 году. Как видим, всё это произошло еще до рождения завсегдатаев беседки, что не помешало архитектору войти в их число – настолько искусно изображали его самодеятельные актеры. Жанну беспокоит то, что памятным событиям ее жизни больше нет свидетельств. Здесь, в месте нынешнего ее парения, она, конечно, может встретить свидетеля метафизического свойства, но вспомнит ли он пережитое? И вообще – узна́ют ли они друг друга? Узна́ют ли? При этих словах в душе майора что-то ёкает. Она взмывает под самый потолок (невероятно высокий в этом помещении) и выражает свое отношение к вопросу Жанны. Чистов не просто предполагает – он твердо уверен в том, что души по исходе из тела друг друга узнаю'т. Жанну этот взгляд не греет. С большинством из тех, с кем она имела дело, ей встречаться категорически не хочется. Речь идет не только о клиентах, но и о друзьях. Если называть вещи своими именами, то друзей у нее просто не было. Ну, разве что в детстве. В детстве же она с ними и рассталась. Из них выросли другие люди – что за люди, Жанна не знает. Полагает, что даже встречаться с ними рискованно… – Почему вы написали Лёлеку сообщение? – перебивает Жанну майор. – Ой, это сложная, а главное – долгая тема… – Впереди – вечность. Жанна выражает сомнение в том, что эта история имеет отношение к вечности, но, глубоко вздохнув, начинает рассказ. Жил-был на свете Коля Сироп, обаятельный человек. Немножко бандит. По специальности – медвежатник, то есть громил сейфы, и достиг в этом искусстве высших степеней. Был он под два метра ростом, с бицепсами, разрывавшими рукава рубашки, и массой татуировок, менявших свою форму при напряжении разных мышц. Форму, но не содержание. Между тем работа Колина была тонкой и к мышцам отношения не имела. В основе ее лежало знание замко́в. И ловкость рук. Случалось, вечером, взломав очередной сейф, Коля Сироп заглядывал к Жанне, принося в большом количестве дорогие напитки и закуски. А также деньги – тоже в большом количестве. Для Жанны (кстати, о друзьях) это была скорее дружба, чем бизнес, а Коля – старшим товарищем. Любил, когда она ему что-то рассказывала – всё равно, что. Можно сказать, ценил ее как Шахерезаду. Так он ее, кстати, и называл. М-да… С Колей Сиропом Жанна бы не отказалась встретиться. Как бы раздумывая, она смотрит в окно. Стоя однажды на балконе (он выходит во двор), Жанна увидела своего друга с сумкой в руках – такие обычно носят инкассаторы. Он подбежал к балкону и, швырнув на него сумку, сказал лишь одно негромкое слово: заныкай ! Достав пистолет, начал осторожно двигаться в сторону куста сирени, посаженного, кстати, когда-то Жанной. Со стороны улицы во двор уже влетал спецназ, на разные голоса предлагавший преступнику бросить оружие. Коля, не оборачиваясь, выстрелил в преследователей. Немедленно раздался ответный залп. Сделав несколько шагов, герой рухнул прямо в куст сирени. Он не упал на землю – Жанне показалось, что это она посредством посаженного ею куста приняла его в свои руки. Обнимая куст, ее покойный уже друг слегка покачивался на крепких ветвях. Как бы прощался со своей последней – хотя на тот момент и не единственной – любовью. Впоследствии, общаясь с полицией, Жанна узнала детали. Вопреки обыкновению, Коля Сироп в этот раз пошел на банальный грабеж. Возможно, ему хотелось иметь дело не только с железом, но и с людьми. Может быть, он счел обидным, что в его послужном списке ни разу не была упомянута его богатая мускулатура. Что бы ни было тому причиной, Николай с двумя подельниками напал возле какого-то банка на двух инкассаторов. Пистолеты инкассаторы вытащить не успели, что, собственно, и спасло им жизнь. Повалив эту пару на тротуар, нападавшие отняли у них сумку с деньгами, а дальше действовали по составленному плану. Они запрыгнули в угнанную машину и стащили чулки с голов. За руль сел Коля. Двух подельников высадил через квартал, а сам на скорости помчался по выделенной полосе. У него был подготовленный маршрут отступления, но с самого начала поездка не заладилась. Из первой же улицы, на которую он должен был свернуть, уже неслось несколько полицейских машин с включенными мигалками. Коля догадался, кого они ищут, и, не сворачивая, поехал прямо. Полицейские сели ему на хвост. Поняв, что оказался на Бармалеевой улице, Коля подумал о Жанне. Он свернул на Малый проспект и там резко затормозил. Выскочив с сумкой из машины, бросился бежать по Бармалеевой. Это позволило ему выиграть минуты полторы, пока полицейские искали его на Малом. Мысленно он просил помощи у всех известных ему сил – земных и небесных, – включая Петра Первого, Жанну и даже Бармалея. В тот момент, однако, когда он уже собирался вбежать в парадное Жанны, одна из полицейских машин оторвалась от прочих и вернулась на Бармалееву улицу. Коля понял, что его заметили, так что бежать в парадное больше не имело смысла: оно становилось западней. Тогда-то беглец и бросился во двор, где произошло его историческое прощание с Жанной. – Я не слишком подробно рассказываю? – перебивает сама себя Жанна. – Нет, совсем наоборот, – мотает головой Чистов. – Нам хотелось бы услышать что-то, что раскрывает внутренний мир Николая. Это слегка дезориентирует Жанну, и она отвечает на вопрос о внутреннем мире буквально: в ранней юности Коля был наполнен газированной водой. Нет-нет, майор, она не ошиблась – эта вода наполняла подростка без остатка, проникая во все его внутренности и едва не сочась из ушей. Жанне вспоминается Колин рассказ о том, как в детстве из автоматов, продающих воду, он выкачивал сироп. Для этого у него имелось особое приспособление: небольшой, размером с карандаш, кусок проволоки с особым образом загнутым концом. Характер загиба показали Коле старшие товарищи. Он же, освоив этот ключ, смастерил другой – для подачи газированной воды. Теперь сироп можно было соединять с водой в любой пропорции. Возможно, в истории с автоматом следует искать истоки его дальнейшего рода занятий. В южном городе, где он вырос, летом всегда хотелось пить, и Коля решил взять источники воды под свой контроль. Никогда не пилось ему так хорошо и вкусно. Впоследствии, когда судьба забросила Колю в Петербург, покупая газированную воду (автоматы к тому времени ушли в небытие), он всегда представлял себя в родном городе, и это придавало его питью почти магический характер: газированную воду Коля не пил, а вкушал. Замечу, что в Петербурге редко бывает жарко, поэтому распространением напитков тут никого не удивишь. Николай быстро понял, что здесь ценятся другие потоки – денежные, но припасть к ним посредством загнутой проволоки было невозможно. Для этого требовались гораздо более сложные инструменты. Пополнив питерский криминальный элемент, Коля Сироп получил доступ к некоторым секретам местных медвежатников. Из болванок ключей он научился вытачивать отмычки. Медвежатник по кличке Рыло ознакомил его с обширной коллекцией замков. Коля ходил к нему как на работу. Он разбирал и вновь собирал замки, а если собрать не получалось, это делал за него Рыло. За каждую такую сборку он взимал с ученика довольно высокий штраф. По прошествии времени штрафы прекратились: ученик знал все замки досконально. После его трагической кончины Жанна подолгу стояла у окна своей квартиры и смотрела на сиреневый куст. Некоторые его ветки были обломаны. Их безжизненное покачивание напоминало ей о горькой судьбе друга. Вот, уходя от полицейских машин, Коля мчится по ночному Петербургу. Ночь – бела, воздух – тих. То есть, тих – на улице, а в машине, где открыто окно, он ведет себя как танцор фламенко. Как пьяный матрос. Как… Жанна замолкает в поисках самого точного слова. Ладно, проехали… Что за мысли посетили Колину голову в эти последние минуты? Одному Богу известно. И знал ли сеющий ветер, что эти минуты – всё, что ему осталось от жизни? Такое знание могло бы заставить его взбодриться и больше не замечать ни ветра, ни скорости. Нырнуть в какое-нибудь светлое воспоминание: ночной разговор, который закончится только утром, тихий, почти безмолвный. Под воткнутой в горлышко бутылки свечой, похожей на тропическое дерево, сплетающее странные узоры из корней. На одном из таких корней Коля сидел в Таиланде – есть фотография. На лице – счастье. Никогда здесь такого лица она у него не видела. Прощай, Таиланд! – такими могли быть последние Колины слова. – Не очень-то патриотично… – бросает конвоир. Жанна резко оборачивается: – А что, по-вашему, он должен был восславить – Мухосранск? Он прожил в таких городках полжизни – и нигде не был счастлив, а тут поехал впервые в Таиланд и – влюбился. В Таиланд влюбился, понимаете? Ну, и в меня тоже… Если хотите знать, мы были бы с ним идеальной парой! Эта смерть разрушила мою жизнь. Я просто не знала, куда себя деть, чем заняться… И я… – И в-вы написали эсэмэску Лёлеку, – тихо, но внятно произносит Тоня. Жанна шумно вдыхает, чтобы ответить, но в последний момент раздумывает. И выдыхает. – Вот я, допустим, имею кой-какой опыт, – сообщает конвоир. – Конвоировал, короче, и в Норильск, и в Омск, и во Владик, и в Салехард, и в тот же Иркутск… Если бы вы, короче, сказали мне: перечисли города, где был с конвоем… – Такой просьбы не поступало, – напоминает Жанна. Конвоир, покосившись на нее, продолжает: – …то я бы сказал, что в каждом из них – своя жизнь. Интересная. Но был я, короче, и в Таиланде… – С к-конвоем? – улыбается Тоня. Конвоир отвечает с удвоенным спокойствием: – Нет, без конвоя. Горящий тур. Есть там своя яркость. Но нельзя один яркий момент противопоставлять всей жизни. Я и в Риме был, и по Испанской лестнице ходил. Ну, что вам сказать? Да, чистенько, нарядно – красивый, короче, микрорайон, но кричать об этом перед смертью меня никто не заставит. Слушатели охвачены светлой грустью. – Патриотический уход из жизни… – Жанна хлопает себя по карманам, но вовремя спохватывается. – Старые привычки. Сигареты искала… – Хороший картинка – душа с сигаретой, да? – Лёлек подносит воображаемую сигарету к губам и делает глубокую затяжку. – Не видел таких, да? Жанна смотрит на него саркастически: – А без сигареты видел? Майор по-режиссерски хлопает в ладоши, прекращая пререкания. Подчеркнув что-то в своем блокноте, говорит Жанне: – Вами собран богатый фактический материал, но пока на его основании трудно понять, зачем вы, э-э-э, послали Лёлеку это сообщение. – А я еще не закончила! Всё дело в том, что мое последнее общение с Николаем наблюдал еще один человек. Он стоял на своем балконе… – Жанна выдерживает длинную паузу. – Это покойный Григорий Литвин. Гриша. – Одну минуточку! – вмешивается Чистов. – Всё по порядку. Речь о покойном, так? – Тогда он был еще жив, – язвительно уточняет Жанна. – Не сомневаюсь. Он – Гриша, верно? А его живой пока брат – он… – Гоша. Георгий. С минуту все молчат. Майор спрашивает: – О Коле Сиропе у вас больше нет сообщений? Тон вопроса таких сообщений не предполагает. Даже ответа не предполагает. – Что ж, – говорит Чистов. – Теперь перейдем к уяснению роли в этом деле Григория – будем называть вещи своими именами – Литвина. Он же Гриша. Мы оставили его стоящим на балконе во время передачи сумки… – Он, вероятно, заскучал и ушел, – предполагает душа конвоира. – Увидел, как замочили Колю, и з-заскучал… При малейшем движении на его поясе мелодично позвякивают наручники. Жанна облетает люстру из богемского стекла: – Красивая вещь… А где это наша Галина Петровна? – У нее сейчас важное дело, – неуверенно сообщает душа Литвина. – А кроме того, она ведь выздоровела и из нашей компании выбыла. Здесь ведь только те, чей исход неясен. Иронический взгляд Жанны: у Галины есть все основания отсутствовать. Похождения мужа ей в целом известны, и вряд ли ее интересуют детали. Галя отчетливо осознаёт, что озвучивать их в ее присутствии было бы не лучшим решением… Вот уж точно, не лучшим. От него Галя майора избавила. Жанна внимательно вглядывается в слушателей. То, что она хочет рассказать, касается Григория Литвина. Гриши. Говорят, что о покойниках либо хорошо, либо… Впрочем, некоторые из присутствующих и сами близки к этому состоянию. Интересно, когда покойников ругают потенциальные покойники, умершим это менее обидно? Следует успокаивающий жест майора Чистова: в сущности, все мы, живущие – потенциальные покойники, так что можно чувствовать себя спокойно. Так ему кажется. Уверенность Чистова вселяется в Жанну, и в дальнейшем она этими вопросами не задается. Покойники-неспокойники… К сожалению, посмертные сведения о Григории большого энтузиазма не вызывают. Да, известный ученый, да, призывал к ответственности в работе над ИИ. Но – шантажист. Для большинства присутствующих это неожиданно. – В-вот так сюрприз! – произносит Тоня. Гоша Литвин улыбается: – Да никакой не сюрприз! Просто Гриша всегда умел выглядеть респектабельно. Что бы он ни делал – всё неторопливо, основательно. Как право имеющий. Прямой и ясный взгляд. Именно с таким взглядом как-то вечером Григорий Литвин полулежал на Жаннином диване. В дверь резко позвонили, а потом начали бешено в нее колотить. Кавалер разволновался и на всякий случай закрылся в туалете. От встречи с неизвестными он решительно уклонился. Жанна, девушка не робкого десятка, желая сохранить дверь в целости, открыла. Я написал было: «На пороге стояли два молодых…», но – они не стояли. Эти двое сразу же проследовали в гостиную и без приглашения сели в кресла. Замыкая шествие, хозяйка дома иронически спросила, может ли она тоже сесть. Гости иронии не поняли и сказали, что может. Третьего кресла не было, и Жанна села на венский стул. Она была абсолютно спокойна: не в ее правилах было бояться мужчин. Закурила. Спросила, имеют ли нежданные гости отношение к полиции. Ответили, что – да, имеют, но характер отношения не уточнили. Тему беседы они обозначили сразу: сумка инкассатора. Знает ли Жанна, где она? Один из пришедших яростно хрустнул пальцами. Вопрос был настолько нелеп, что Жанна попросила его повторить. Выслушала еще раз, хлопая глазами. Сумка инкассатора. Где. Она знает ли. Жанна рассмеялась: понятия не имеет. Двое в креслах призвали ее слушать внимательно. Случилось следующее. Один человек бежал по городу с кожаной сумкой в руках. Бежал по Бармалеевой улице… Жанна кивнула: – Эстафета. Обычное дело. – Это была не эстафета! – говоривший как бы сложился, чтобы приблизить свой рот к уху Жанны. – Не эстафета, ясно? У нас есть основания полагать, что он забежал к тебе, чтобы оставить сумку с деньгами, но не добежал. Бросился через дворы… – Это Николай… Хочу вообразить себе, как он бежал. – Взгляд Жанны сосредоточился на люстре. – Тяжело переваливался с ноги на ногу, нес свое огромное тело, и воздух со свистом врывался в его легкие. Да еще – вы говорите – в руках эта сумка… – Так вот, сумка… – прежней решимости в голосе незнакомца уже не было. – Может, и вправду он ко мне бежал? Хотелось бы верить… – Вы видели эту сумку? – О сумке я знаю только с ваших слов! Я побежала на выстрелы к окну – смотрю: мужчина на сирени лежит. Пригляделась – а это Колька! Они застрелили его во дворе. – Значит, сумки не видели? – Далась вам эта сумка! Он отбыл туда, где… Где одной сумки будет мало – нужно ведь захватить с собой всю жизнь. – То есть? – Ну, жизнь, понимаете? Начиная с конца: теплый вечер, сирень, негромкая музыка из окна… А вы говорите – сумка… Вам она как вещдок нужна? Тот, что задавал вопросы, хлопнул себя по коленям и встал. На прощание решил закрепить их легкий переход на «ты»: – Смотри, мать, если придуриваешься, пожалеешь, что на свет родилась. Мать-перемать… – Он что-то черкнул на лежавшей на столике газете. – Вот мой телефон. Если надумаешь чего сказать – звони. После их ухода раздался звук сливаемой воды. Затем еще раз. И еще… Было понятно, что бачок не справлялся со смывом. Похоже, сидя в туалете, Григорий сильно переволновался, и это отразилось на желудке. Вышел из туалета сокрушенный. Сбежавший. Покрывший себя несмываемым позором. Молча развел руками. Посмотрел на входную дверь и сказал, что это были бандиты. Которые прикинулись полицейскими. Когда Жанна спросила его, почему он так решил, Григорий лаконично ответил: – Жопой чувствую. Уходя, незаметно прихватил с собой газету с записанным номером телефона. Жанна обнаружила это лишь на следующее утро. Она начала было думать, что неплохо бы Григорию позвонить, как около полудня он появился у нее сам. Был задумчив, но от вчерашнего смущения не осталось и следа. Заложив руки за спину, медленно расхаживал по гостиной. На вопрос Жанны, где газета, загадочно ответил, что в надежном месте. Потом внезапно перешел к трудностям своего материального положения, пожаловался на обилие трат (на одну Жанну сколько уходит!), а закончил неожиданным предложением делиться. – Делиться? – опешила Жанна. – Чем? – Тем, что лежало в сумке. Я же видел, как этот тип забросил ее на твой балкон. Удивился еще: вот силища! Я об этом броске могу рассказывать бесконечно… Кому рассказывать? Вопрос Жанны прозвучал глухо, как-то даже загробно. Григорий улыбнулся. Да хоть кому. Хоть тому, кто оставил свой телефон на газете. Глаза, которые раньше казались Жанне серыми, оказались стальными. Она прилегла на диван и закурила. Не находила слов. Просто не находила. Из скромного клиента, пусть и вечного ее должника, Григорий превратился в профессионального шантажиста. Недели полторы-две Жанна пыталась специалиста по ИИ урезонить. Она даже предлагала простить ему долги за ее услуги, которые, впрочем, никоим образом ИИ не касались. Григорий проявил неожиданную твердость, продолжая при этом пользоваться указанными услугами в кредит. По удачному выражению Жанны, ее клиент оказался непокобелим . Жанна всё еще вела себя дипломатично, но ее уже душила бессильная злоба. И вдруг она поняла, что злоба не бессильна и что прессануть шантажиста будет гораздо дешевле, чем с ним, допустим, делиться. Она попросила Лёлека – кого же еще? – так поговорить с Гришей, чтобы на ближайшие полгода он обеспечил ему больничный режим. Но Лёлек стал тянуть. Потребовал задаток, а получив его, вышел, что называется, из проекта. Проще говоря, отказался прессовать Гришу. Для заказчицы это стало настоящим шоком. И вот, в один из дней, придя из магазина, Жанна увидела, что дверь литвиновской квартиры приоткрыта. Она заглянула внутрь и увидела мертвеца. – Значит, все-таки Лёлек! – выдыхает Литвин. – Не понимаю, почему конвоир снял с него наручники. – Я не убивал, да? Не убивал! – протестует Лёлек. – Он действительно не убивал, – подтверждает Чистов. – Получив сообщение Жанны, Лёлек пришел в квартиру Литвиных и увидел мертвое тело. Он обыскал труп и вытащил из кармана бумажник, который затем мы нашли у него при обыске. А также взял валявшийся на полу пистолет. Тоня пожимает плечами: – Странная деталь. Бумажник – это п-первое, от чего избавляется преступник. Берет деньги, а б-бумажник выбрасывает. Как, кстати, и пистолет. – Всё дело в том, что Лёлек не был матерым преступником: так, э-э-э, мелкий уголовник. Он никогда ничего заранее не продумывал. Так и с бумажником… – Чистов хочет погладить Тоню по волосам, но его рука проходит сквозь нее, как сквозь облако пара. – Денег там было не очень много, но бумажник из крокодиловой кожи ему приглянулся. – Я подарил этот бумажник брату на пятидесятилетие, – сообщает Литвин. Тоня укоризненно смотрит на Жанну: – А для чего вы п-писали это сообщение Лёлеку? – А вы-то чего ко мне докапываетесь?! Вы что – майор Чистов? – Жанна делает круг по залу и приземляется на диван. – Ну, поговорить надо было. Кому, спрашивается, это интересно? От стены отслоилась тень и присела на корточки перед Жанной. – Мне… Мне интересно, да? Душа Жанны в экстренном порядке делает обратный круг и оказывается на безопасном расстоянии от Лёлека. Собственно, здесь любое расстояние безопасно. Души – они даже подраться не могут… Майор задумчиво смотрит на Жанну. – Вы звали его поговорить – в чужой квартире с трупом? Неубедительно. Ну, просто вообще никак. – А я не собираюсь вас убеждать. Душа свободна – может и улететь! Или вы хотите взять с нее подписку о невыезде? А я вот вас еще немного послушаю – и бесследно исчезну! Майор вздыхает. – Если и исчезнете, то не бесследно. Я думаю, бесследно не исчезает никто. То, что мы знаем о душе человеческой, дает такую надежду. А иначе в чем смысл нашей жизни? В чем смысл нашей жизни? Или, сформулировав то же по-другому: что́ есть душа, которая продолжает жизнь даже тогда, когда тело рассы́палось в прах? Вопрос, который, возможно, ставили и до майора, но актуальность его не становится от этого меньше. Ответить на него сколько-нибудь полно не мог ни Чистов, ни я, ни даже Филипп Семенович Прохлада. Каждый отвечает на этот вопрос в соответствии со своим умонастроением и родом занятий. Отвечают все – верующие и неверующие, рабочие и колхозницы, принцы и нищие. Отсутствие ответа обессмысливает всё остальное. Поэтому, отвечая на вопрос кто убийца, желательно заодно ответить и на вопрос о смысле жизни. Так считал майор Чистов. Как и следовало ожидать, в один прекрасный день из пансионата исчезает душа Жанны. Перечитал сообщение об исчезновении: оно грешит неточностями. Прекрасный ли это день – судить Жанне, да и день ли? Речь ведь в данном случае еще не идет о вечности в полном смысле слова – скорее, это какие-то очень размытые дни, переходящие в один день немерцающий. – Куда делась Жанна? – спрашивает душа Георгия. – Кто-то же должен был это видеть! Ему отвечает Тоня: – Я в-видела. Жанну унесли ангелы. – Ангелы? Сколько же их было? Дама, как ни крути, корпулентная. Тоня внимательно смотрит на Георгия. – Двое. Черный и белый. Взяли ее под руки и понесли. Она вдыхает, чтобы добавить что-то еще, но в это мгновение для меня внезапно меняется место действия: мое присутствие требуется в больнице. Тело повествователя лежит на операционном столе. Окружающие его медики работают молча. Время от времени раздается звяканье инструментов, бросаемых в никелированную емкость. В какой-то момент хирург отрывает взгляд от пациента и спрашивает: – Знаете, что для меня самое трудное в профессии? Встречного вопроса не следует: коллеги вежливо ждут продолжения. На самом деле они всё знают, потому что зав. отделением повторяет это ежедневно. Проходит минута или две. – Самое трудное для меня… – Хирург выдерживает еще одну паузу, и глаза его наполняются слезами. – Самое трудное – это закрывать глаза умершему. Которого я лечил. Не сказать, что эти слова открывают перед пациентом радужные перспективы. Но он их не слышит. И не видит, как, подняв руку, хирург большим и безымянным пальцами закрывает в воздухе воображаемые глаза. Глядя на свое тело, душа оперируемого думает, что от этой неприятности хирург будет, видимо, избавлен: глаза вашего покорного слуги закрыты. Вашего покорного слуги и автора этих строк… Кажется, я сейчас впервые не соглашаюсь с Прохладой. Приобретенный опыт – литературный и жизненный – подсказывает мне, что нет ничего зазорного в использовании слова-буквы я . Конечно, многолетняя подготовка пресс-релизов не могла не сказаться на его суждениях, но я-то пишу не пресс-релиз. Нет, в отношении первой части моего труда я с Филиппом Семеновичем согласен: там, где описывается дело, где приводятся протоколы допросов и прочие документы, замена я на красивые выражения оправданна. Но сейчас, когда душа моя взлетела, когда непонятно, вернется ли она на землю или отправится к небесам, требуется другой слог. Требуется, если хотите, высшая степень индивидуальности, заключенная в однобуквенном слове. Автор этих строк – слышите? – я. Это я сейчас умираю на операционном столе – и всё никак не могу умереть. Я знаю: все умрут, но от этого мне не легче, потому что я умираю сейчас. Оперирует меня, как я понял, зав. отделением хирургии – без особой надежды, так, на всякий случай. Операции шли одна за другой, и эта – уже третья. Возможно, число три ему приглянулось, потому что дальнейших операций он не предполагает. Не потому, что я иду на поправку – скорее, наоборот: я двигаюсь в противоположном направлении. Всё чаще и чаще я наведываюсь к душам, уже лишившимся тел, в то время как мое всё еще лежит на операционном столе. Операция подходит к концу. Снимая окровавленные перчатки, хирург дает дежурному врачу подробную инструкцию на случай моей смерти. Из его медицинской фени я понимаю только то, что полученные травмы несовместимы с жизнью. «А если – совместимы?» – хочется мне крикнуть в самое ухо хирургу, но я приберегаю этот крик для своего тела. Оно лежит расслабленно и в то же время как-то фривольно – словно демонстрируя равнодушие к происходящему. Бороться в его намерения явно не входит. Дежурному врачу зав. отделением подробно рассказывает, что его ждет дома: а) тапочки; б) халат; в) контрастный душ; г) ужин: мясо по-французски, овощной салат, апфельшорле (на одну часть яблочного сока две части холодной газированной воды). На этот напиток они с женой подсели во время стажировки в Германии; д) вечерний детектив: Пуаро с Дэвидом Суше или, скажем, Коломбо с Питером Фальком. – Кстати, сегодня мы оперировали будущего детектива. Но скорее – бывшего… Дежурный врач вежливо улыбается. – Я боюсь двух вещей, – говорит хирург. – Знаете, каких? Лицо собеседника выражает желание немедленно это узнать. В этом нет неискренности: есть вещи, которые нужно повторять каждый день. – С одной стороны – профессионального выгорания, а с другой, – спикер делает жест как бы в поисках слова, – эмпатии в отношении пациента, которая только мешает нормальному течению операции. Доведя эту информацию до подчиненного, зав. отделением вздыхает: – Вот так и живем. Балансируем, как говорится, между Сциллой и Харибдой. Дежурный врач молча разводит руками – мол, что тут говорить? Против очевидности не попрешь. Когда начальник уходит, врач отправляется в ординаторскую, куда дежурная медсестра уже принесла бутылку спирта. Демонстрируя качество напитка, она аккуратно наливает его в блюдце и поджигает. Спрашивает: – А слабо́ пить неразведенный? Дежурный врач смотрит на нее с укоризной: – Нет. Считаю, что лучше развести. Так будет правильнее. Человечнее, понимаешь? На лице сестры появляется снисходительная улыбка. Она задувает пламя. – Боишься? Он окидывает ее задумчивым взглядом. Щелкает над блюдцем зажигалкой и какое-то время следит за маленьким синим пламенем. – Боюсь лишь одного, – подмигивает, – профессионального выгорания. А в это время… Словно по законам старого кино, тело мое начинает изнемогать. Оно борется за жизнь в одиночку: из помощников – только я, и, в отличие от других живых тел, оно меня слышит. Как-никак, это мое тело, пусть и очень непрочное. Очевидно, дежурный врач выгорел, а возможно, и сгорел – вместе с младшим медперсоналом, потому что в палате никто не появляется. Как в хорошем фильме, этот врач возникает ровно тогда, когда ломаная линия на экране с писком превращается в прямую. Выпучив глаза, несколько секунд он смотрит на нее, а потом бросается (весь – эмпатия) делать мне прямой массаж сердца. Мое тело в его руках превращается в тесто, он месит его с такой силой, что кровать и приборы ходят ходуном, шлепаются на пол склянки и стаканы. Сквозь сбившееся дыхание доносятся его увещевания и угрозы в адрес Смерти. Судя по всему, борьба разворачивается нешуточная. Его желание спасти меня так велико, что он ломает мне два последних несломанных ребра. И линия на экране оживает, и сердечко заводится. Не уверен, что он сумел бы сделать это в трезвом виде. Я чувствую боль даже сквозь отключенное сознание, а снится мне лес. Никак не могу вспомнить деталей. Просто осталось в голове, что лес. Готовя книгу к публикации, я спросил Иван Иваныча, нет ли в его памяти сканов о лесе. Оказалось, есть – как не быть? Тема в них в целом раскрыта, и лес там представлен с разных, как говорится, сторон. Хороший, в общем, лес. Но мой был лучше. Свежее. Галина Из всех связанных со следствием душ едва ли не в наибольшей степени майора занимала душа Галины. Ее слова и поступки он считал в деле центральными: именно на ней сходились все линии той конструкции, какую он себе нарисовал. В какой-то момент, словно из сгустившегося воздуха, появилась и Галина душа. Вначале возникли ее зыбкие контуры и голос. Обозначая объем, контуры затем наполнились чем-то полупрозрачным. Кто именно ее вызвал или, скажем так, пригласил, понятия не имею. Одно лишь могу сказать: точно не я. Душа Галины приходит только по ночам. Во сне. Женщина впадает в тонкий сон, и душа ее присоединяется к нам… Присоединяется – не совсем верное слово. Оказывается в одном с нами измерении. И чем быстрее идет человек на поправку, тем сложнее его душе пробиться к нам: тело требует беспрерывного ее присутствия – мы знаем, сколь капризны бывают тела. К примеру, Галину душу тело отпускает только ночью. Там, в доме на Бармалеевой, в кровати, тело ее пребывает, так сказать, в тонком сне, а душа – с нами, хотя и не сказать, что здесь она так уж бодрствует. Иногда я не уверен, что нас она вообще видит. Сидит, незряче уставившись в окно. Опухшая со сна душа, с растрепанными волосами. Майор дает ей несколько минут, чтобы привести себя в порядок, и спрашивает: – Любили ли вы, Галина Петровна, своего мужа? Галина Петровна вздыхает. – Когда-то, вероятно, да. А может быть, и нет – зависит от того, что считать любовью. Совместная жизнь – странная штука. Она – как вино: в правильных бочках со временем становится только лучше, а в неправильных превращается в уксус. – Здесь, если не ошибаюсь, второй случай? Она кивает. Сначала Григорий Максимович изменял ей с Жанной, потом Галина Петровна стала изменять ему с Георгием Максимовичем. Судя по всему, с братом Гошей она чувствовала себя комфортнее. Постепенно пришла к мысли, что, случись что с Григорием, это не стало бы для нее трагедией. Глядя на нее, я гадаю: могла ли она быть соучастницей? Вряд ли. Не в ее духе. Чтобы добропорядочный человек вроде Галины пошел на такое дело, ему нужно обратиться в свою противоположность. Такое случается крайне редко, и Галина – не тот случай. Нет, она не убийца – свидетельница. Видела в детстве то же, что видели братья, и в этом особая ценность ее свидетельств. Вообще говоря, всякий человек – свидетель, и от него многое зависит. Странное дело: я не видел, чтобы собранные свидетельские показания майор анализировал. Я спросил его, отчего это так. Отчего немыслимое количество свидетельств он не выстраивает в логическую цепочку? Может быть, от сбора данных стоит перейти к построению версий? Он мне ответил так: – Когда данные соберутся в необходимых количествах, они сами выстроятся. Дни же, тем временем, идут. Подозреваемые мало-помалу превращаются в свидетелей, и, кажется, майора Чистова это не удивляет. Его интересуют детали. В них-то, говорит он, всё дело, и продолжает собирать свидетельские показания. Они, на мой взгляд, давно превысили пределы необходимого для следствия, но майор не останавливается. Лишним, мол, ничего не будет, всё пригодится. Мы, мол, должны не только понять, что и как случилось, но и воссоздать внутренний мир участников событий, иначе разгадка дела будет чистой формальностью. – Что здесь самое важное? – спросил я однажды майора. Он надолго погрузился в молчание, но, когда я уже не рассчитывал услышать ответ, внезапно произнес: – Всё. Посмотрел на меня в упор и повторил: – Всё. Да, бывает, что преступление можно раскрыть чисто техническими средствами: отпечатки пальцев, камера слежения и тому подобные фишки. Но ни отпечатки, ни камера не проникают в глубинный смысл произошедшего: что случилось с душой преступника, отчего она так очерствела? А без этого – грош цена всей технике. Потому что ее можно запрограммировать. Оттого так много следственных ошибок и манипуляций. Нужно начинать – с души человеческой. Так говорил майор Чистов. Так он и поступал. О том, что творится в мире, человек по большей части узнаёт опосредованно: об истории – от историков, о звездах – от астрономов, о переговорах – от дипломатов. Непосредственно мы знакомимся лишь с той частью жизни, которую называют буднями. Но это утверждение можно ведь развернуть и по-другому: лишь та часть жизни, которую зовут буднями, приходит к нам в непосредственном восприятии. А что может быть дороже такого восприятия? Это значимый, пусть и небольшой сектор, где мы полагаемся только на себя. Майор призывает душу Галины описывать не только события. Галина на своем веку видела события и несобытия, так что может свидетельствовать о том и о другом. Между ее душой и душой майора складываются хорошие рабочие отношения. – Он – душка, – заключает Галина и вылетает в распахнутое окно. Описывает круг над поляной перед домом. Здесь безветрие. Ветер появляется у самых верхушек сосен, куда Галина внезапно поднимается. – Так и не могу привыкнуть к тому, что человек способен летать, – медленно произносит Георгий. – Назвать майора душкой – и подняться в утренний воздух. – Когда она говорила это, э-э-э, улыбалась, – вздыхает майор. – Я кажусь ей забавным. Он смотрит на меня. Я откликаюсь: – Как по мне, это ласковое обращение к душе. Вашей душе, майор. Чистов краснеет (хочется сказать мне), но души ведь не краснеют… Ну, хорошо, не краснеет – выглядит смущенным. Проплывает мимо меня и садится на инкрустированный столик. Представляю, что осталось бы от этого столика, сядь он на него при жизни. А теперь он – невесом, где-то даже элегантен. Образ его души и похож, и непохож на майора, которого я знал. Не потому, наверное, что его хотели доставить к престолу Господа в чуть более подтянутом виде; просто души не бывают толстыми. Я, по крайней мере, о таких не слышал. Говорят, кстати, что в полицию Чистов пришел худым, но это было задолго до меня. Вспоминая рассказ Галины, отмечаю его спокойный характер и некоторую даже долю юмора. И главное – он полон несобытий, что по разным причинам так ценят Прохлада и Чистов. Впрочем, несобытия так легко превращаются в события и наоборот, что иногда не знаешь, что о происходящем и думать. Смерть брата Дениса – самая, может быть, тяжелая утрата Гали. Он был старше нее на год. А ей казалось, что по меньшей мере на пять: был совсем взрослый. У него – пятнадцатилетнего – и подружка была на пять лет старше. Он хотел познакомить ее с родителями – зачем, непонятно. Мать категорически отказалась. Был дикий скандал – такое Галя видела впервые. Денис выскочил из квартиры, слетел вниз по лестнице и бросился через дорогу. Отчаянный визг тормозов заглушил остальные звуки улицы. Визг и глухой удар. Галя с матерью, как в замедленной съемке, двинулись к окну. Это движение было бесконечным, потому что они уже знали, что́ увидят. Первой у окна оказалась мать: Галя непроизвольно пропустила ее вперед. Мать закричала. Завыла. Галя тоже было закричала, но, посмотрев на мать, перестала. Мать была страшна. Выкатившиеся из орбит глаза, неправдоподобно синяя артерия на шее и белые пятна пены в уголках рта – девочка заметила их еще во время скандала. Денис лежал на животе. Раскинув руки, неестественно вывернув голову. Из уголка рта, которым он касался асфальта, текла неправдоподобно алая кровь. Тонкая, но длинная струйка. Галя находилась в каком-то отупении. Понимала и не понимала, что произошло. Моментами ей казалось, что неприятность, как это порой бывало, окончится вечером. Все соберутся за столом, поговорят, и всё встанет на свои места. То, что днем казалось катастрофой, вечером легко исправлялось. Оказывалось чистым недоразумением. Здесь не исправилось. Галя поняла это, взглянув на велосипед Дениса. Да, почему-то она поняла это именно тогда. Вспомнилось вдруг где-то прочитанное… Когда хоронили Александра Второго, впереди процессии будто бы шел латник, ведущий под уздцы коня в черной попоне. Коня без всадника. На похоронах Дениса следовало вести его велосипед. Такая мысль в первое мгновение показалась ей смешной, но тут же горло перехватили рыдания: никогда, никогда он уже не сядет на свой велосипед… Денис был ей больше чем брат. В каком-то смысле был ее отцом. Настоящий отец семью своим присутствием не баловал, переживая, по словам Дениса, сексуальный ренессанс. С удивительной регулярностью выходили наружу его приключения с дамами, завершавшиеся бурными скандалами дома. Всё могло бы происходить не так болезненно, если бы не патологическая рассеянность отца и такое же патологическое невезение. Когда он доставал что-либо из портфеля, оттуда не без изящества выскальзывали какие-то сомнительные записки, ключи от неведомых квартир и даже презервативы. Его постоянно видели обнимающимся с кем-то или поглаживающим кого-то по колену. Всё это происходило в тот момент, когда по непостижимым причинам поблизости оказывались все те, кто мог сообщить о происходящем матери. Их маршруты невероятным образом сходились в точке, где отец обнаруживал нежность к очередной подружке. В день смерти Дениса до отца так и не смогли дозвониться – телефон был отключен. Еще до возвращения отца выяснилось, что на горе Батарейке его видели с молодой барышней. Входящими, между прочим, в подъезд. Отец вернулся домой только под утро. В таких случаях он снимал туфли еще на коврике перед дверью и, пройдя на цыпочках, ложился в гостиной, чтобы никого не разбудить. Галя с матерью не спали. Он подумал, что из-за него, – и с порога начал нести какую-то околесицу. Мать выслушала его, не перебивая. А затем сказала без выражения: «Денис погиб». На похоронах родители держались вместе. Когда все выразили им свои соболезнования, мать подошла к гробу и внятно произнесла: «В его смерти виновата я». Отец попытался ее обнять, бормоча, что она сама не знает, что говорит. Мать не сделала никаких попыток освободиться от его рук и молча смотрела на кладбищенскую аллею. Там, не приближаясь к могиле, стояла девушка Света, избранница несчастного Дениса. Строгий скорбный взгляд матери. Такого выражения лица у нее еще никто не видел. С тех пор оно, кажется, уже не менялось. Когда после поминок гости разошлись, мать спокойно сказала отцу, что они расстаются. Он попробовал возразить, но мать его прервала. Галина полагает, что она простила бы его и в этот раз – если бы не смерть Дениса. Представить, что, когда их мальчик умирал, он веселился со своими шлюхами, – это было выше ее сил. Отец пытался сказать ей, что именно теперь они должны быть вместе, что он всё осознал… Мать попросила его замолчать. Отец был так жалок, что Галя позже спросила у матери, не стоит ли и в самом деле сменить гнев на милость. Мать с удивлением на нее посмотрела и сказала, что о гневе речи не идет. Ничего такого она к Галиному отцу не испытывает. Точнее, вообще ничего не испытывает. Он для нее не существует. Из двух комнат отцу отвели меньшую, а в большей жили Галя с матерью. Отец держался заискивающе, но в их отношениях с матерью ничего не изменилось. Она отвечала ему по преимуществу знаками. Галя использовала и слова, но их тоже было немного. Чувство жалости к отцу боролось в ней с презрением. Через общих знакомых Галина разыскала Свету. Сестре, единственной из всей семьи, Денис рассказывал о ней и даже их познакомил. Галя была готова полюбить Свету, еще не видя ее, – хотя бы потому, что ее любил Денис. Несколько раз они втроем ходили на пляж, однажды – в кино. Она сама не знала, зачем сейчас ее разыскивала. Точнее – знала: ей хотелось горевать вдвоем. Обнявшись. Сначала Галя хотела позвонить ей по телефону, но потом подумала, что сейчас это неуместно. Надо просто прийти и обняться. И она пришла. Светин взгляд выражал только одно – удивление. Оно сквозило не только в глазах: в припудренных щеках, в изгибе бровей и непостижимым образом даже в химической завивке. Галя бросилась ей на шею и прижалась щекой к ее щеке. Света погладила Галю по спине, но сделала это как-то неуверенно. Пригласила войти и поставила чайник. Галя заплакала и снова обняла Свету. Та машинально стерла со своей щеки Галины слезы и разлила чай. Галине было о чем рассказать. Она достала из рюкзака несколько альбомов фотографий и аккуратно разложила их на обеденном столе. Предложила Свете открыть один из них наугад. Та открыла. Осенняя прогулка в парке. Кленовая аллея. Нет, пардон, не кленовая (про кленовую она еще расскажет) – тополиная. Пирамидальные тополя. Идеальная перспектива: ну, просто какой-то тебе Санкт-Петербург. Улица Зодчего Росси. Только эти деревья могут так выстроиться. Где это было, в какой из поездок? В Сочи она не помнит такого места. Так вот, их снимал профессиональный фотограф, и Денис поставил ее, шестилетнюю, ровно по центру аллеи и попросил сфотографировать. Она зовет Дениса, родители машут ему, чтобы встал рядом, но он не соглашается, говорит, что по центру должен стоять только один человек. Такое у него было чувство пропорции, у совсем еще маленького. Да, Галя в тот незабываемый день расплакалась, и ее никак не могли успокоить. На вопрос, почему она плачет, ответила, что ей жалко Дениса. Оплакивала ли она его короткую жизнь уже тогда? А про клены – это другое, года два спустя. Это о том, как Денис взял кленовое семечко-вертолетик, раскрыл его до половины и приклеил себе на нос. Получился носорог. Она, конечно, тоже так хотела, но рог не приклеивался. И тогда Денис взял новое семечко, раскрыл его и одним ловким движением посадил на Галин нос. Поцеловал в щеку. Вежливая улыбка на лице Светы. Слушала бы и слушала. Но… Завтра в универе – зачет… Денис никогда бы не простил, если бы она этот зачет провалила. Галя вскочила – поняла, что слишком резко. Улыбнулась. Извините. Несу здесь неизвестно что. Спешно побросала фотоальбомы в рюкзак. Ну, что ты, – рука Светы на Галином локте, – чем больше информации о Денисе… Галя уже в дверях: да, вот, решила все-таки предоставить кое-какую информацию. Денис бы, конечно, не простил, если бы Светлана провалила зачет. Всегда проверял зачетки своих старших подруг. Хлопнула дверью. Шла по улице и плакала. Почти не плакала на похоронах и корила себя за это. За странное окаменение. А тут, что называется, разверзлись хляби. Галя даже не пыталась остановить этот поток, ей хотелось выплакать всё невыплаканное. Только сейчас она поняла, что жизнь мыслима и без Дениса. Зачем она вообще поперлась к этой Свете? Горевать, видите ли, вдвоем захотелось. С этой мочалкой? Глядя в ее рыбьи глаза? Бедный Денис. В том, что ее брат моложе своей барышни, Гале прежде виделось что-то почти запретное, элитарное. А тут – зачет. И, главное, – благодарность за информацию. Твою мать! Что еще она хотела рассказать этой рыбе? Ах, да – о том, как однажды вечером, приехав в Суздаль, вслух читали Даля. Пословицы русского народа. Денис читал. Читая, он вдруг остановился. После паузы прочел: «И то будет, что и нас не будет». Еще раз прочитал. Как это? Других еще можно так представить, но себя… Это какая-то полная нелепость, потому что мир существует только до тех пор, пока я его воспринимаю. Так он сказал. И тут, словно по заказу, вступила кукушка. День, что называется, догорал, а неутомимая птица куковала до полной темноты, словно мыслила себя соловьем или кем-то в этом роде. Никто не считал, сколько она там накуковала, но, вероятно, раз двести. Или даже триста – не считали ведь. Денис перешел к другим пословицам, но Галя видела, что думал он по-прежнему об этой – где и нас не будет. Сегодня венчался, а завтра скончался. Тяни лямку, пока не выкопали ямку. Никакого отзвука в глазах читающего. Произносит едва ли не по слогам: – И то будет, что и нас не будет. Бабик: – Читал ведь уже! Что ли, забыл? Нет, он не забыл. Не забыл. Он вообще ничего не забывал. Такого чувства надежности, какое рождал Денис, она больше не испытала. С его смертью у Гали возникло щемящее чувство сиротства. Оно долго ее не оставляло, а потом утихло. В какой-то мере повторилось, когда умерла мать, но было уже слабее. Узнав о смерти отца, она не почувствовала ничего. Галя делает знак, чтобы все следовали за ней. По одному мы вылетаем из окна и плывем над лесной дорогой. Свежий до резкости воздух после дождя, пахнет прелыми листьями. – Вы ведь помните, где мы? – обращается ко всем Галина. – Мы в Комарово, – кричит откуда-то снизу старушка в целлофановом плаще, – а зовут меня Грета Карловна. Я провожу здесь каждое лето и занимаюсь шведской ходьбой. Тем только и держусь на этом свете. Согнутая в дугу, сверху Грета Карловна напоминает какое-то тихоходное средство передвижения – то ли дрезину, то ли инвалидную коляску. Палки в ее руках ходят с механической неутомимостью. Поднять голову ей трудно – она может ее лишь слегка повернуть в нашу сторону. Так в книгах сказок иллюстрируют бегство ведьмы: проигравшая битву добра со злом, она бежит, успевая огрызаться на ходу. – А вы небось к Анне Андревне? – спрашивает Грета Карловна буднично. – Как вы догадались? – отвечает вопросом на вопрос Галина. Старушка смеется: – Мне 97 лет, и я уже, в общем, на вашей волне. Я тоже тороплюсь на кладбище – как бы двусмысленно это ни звучало. Что примечательно: когда это место называлось Келло́мяки, я здесь тоже бродила. Вы удивитесь, господа, но и я когда-то была ребенком. И этот резкий воздух втягивала ноздрями – как тогда, так и сейчас. – Этого следовало ожидать, – бормочет майор. – У нее крупные ноздри. Такие трепещут, когда женщина в гневе. – В сущности, ничего не изменилось… – дыхание физкультурницы сбивается, и она останавливается. – Тот же запах разложения. Те же скелеты листьев на дороге, хотя до настоящего листопада еще далеко. Грета Карловна ковыряет листья палкой и поднимает один в доказательство. Действительно, скелет. – Здесь всё меня переживет! – доносится снизу ахматовская строка. – Спорное заявление, – фыркает Георгий. – Девяносто семь лет – серьезная заявка на бессмертие. Оставшийся до Комаровского кладбища путь мы пролетаем в молчании. Не торопясь. Любуясь совершенством Божьего мира. Мне хочется погулять в лесу. Или просто побыть наедине с собой. Время от времени душе требуется порция одиночества. Могила Ахматовой встречает нас вечерним светом. Даже невечерним, скорее. На кресте, заказанном Львом Николаевичем Гумилевым, соседствуют солнце и луна. На верхушке креста сидит какая-то птица. Маленькая, неброская и, по всей видимости, безголосая. Здесь всё меня переживет… В застекленном коробе с песком догорает свеча. Кто ее поставил? Здесь нынче пустынно. Ангел? В полете мы никого не видели, кроме разве Греты Карловны. Оказалось – она: говорят, шведская ходьба позволяет развить большую скорость. На ее лице читается легкий укор: давно уже здесь стою. – В сущности, я много чего видела, – говорит нам Грета Карловна, – и у меня нет ни малейшего любопытства к новому, но старое… Старое я хотела бы сохранить. Всё, к чему я так привыкла. Непонятным образом майор обламывает ветку ивы и касается ее плеча: – Грета Карловна, не в службу, а в дружбу – вы начали читать какое-то стихотворение. Я его слышал как будто, напомните мне его, пожалуйста. У меня возникла одна догадка… Грета Карловна обводит присутствующих взглядом. – Нет сомнений, что этому юноше прослушать «Приморский сонет» чрезвычайно важно. – Она оборачивается к майору. – Так слушайте же, пытливый. Анна Ахматова. «Приморский сонет». Здесь всё меня переживет, Всё, даже ветхие скворешни И этот воздух, воздух вешний, Морской свершивший перелет. Майор неожиданно машет своей дирижерской палочкой: – Прошу вас, Грета Карловна, остановитесь на минуту! – Но я же еще не закончила… – Всё равно – остановитесь! Грета Карловна издает обиженный звук и замолкает. Майор ищет глазами конвоира. – А вы – спойте, пожалуйста… Ну, то, что вы всё время поете… – Что ли, «Не для меня»? – Конвоир прокашливается. – Ну, так извольте… Не для меня придет весна, Не для меня Дон разольется, И сердце девичье забьется С избытком чувств – не для меня. На этот раз ивовая палочка останавливает певца. По ее сигналу вступает Грета Карловна. На этот раз (я поняла вас, музыкальный!) она поет: И голос вечности зовет С неодолимостью нездешней, И над цветущею черешней Сиянье легкий месяц льет. И снова – указание конвоиру. Тот, поняв идею майора, старательно выводит: Не для меня цветут сады, В долинах рощи расцветают. Там соловей весну встречает, Но он поет не для меня. Чистов поднимает указательный палец и говорит нам, что это – одно произведение. Два ствола, растущих из одного корня. Понимали ли мы это? Нет, не понимали, потому что не знали этих щемящих строк. Птица слетает с креста и делает круг над майором. Неужели сядет на его палец? Видимо, такого развития событий птица не исключала, потому что в какое-то мгновение зависла над толкователем поэтических смыслов. Но – не села. Поняла, что это будет, ну, что ли – слишком… Перебор, одним словом. Хотя картинка была бы, конечно, люксовой. Что ж, крутим калейдоскоп дальше – это Галя про свои воспоминания. Отличное название для воспоминаний: между картинками нет временно́й связи – какая-то другая. На очереди (всё в Галиных руках) – пляж. Галя там – с братьями Литвиными, всем по пятнадцать. Они лежат на подстилке, которую принесла Галя, – она в середине, братья по бокам. Есть в этом что-то волнующее – для всех троих. С Галей встречается Гоша, но расположение тел на подстилке делает Галино тело доступным для обоих братьев. Об этом между ними не было сказано ни слова, но всё ведь и так понятно. Галина лежит на животе, положив голову на сомкнутые руки. Нос ее касается ворса подстилки. Время от времени она проводит рукой по волосам. Еще неделю назад это была тугая коса, а теперь – ежик. Ни головы, ни ножек… Так Галя привела свой внешний вид в соответствие с внутренними изменениями. Время косы безвозвратно ушло – вместе с нотной папкой под мышкой, с песенкой «Ах, мой милый Августин…», одной из первых сыгранных ею мелодий . Всё прошло, всё. Теперь ее влечет другое – музыка пляжа. Детский визг в море, глухие удары по мячу, звук гальки, в которую зарывается нога слона . Нога во вьетнамке. Прошитая сеткой вен. Женщина-слон. Несет небольшого крокодила, пасть которого предусмотрительно схвачена скотчем. «Кто еще не сфотографировался с крокодилом?» – кричит женщина-слон. Кто? Кто-кто? Топ! Топ-топ! Нога делает новое движение и снова погружается в гальку. Кто еще не… Галя догадывается, что засыпает. С крокодилом. Она чувствует на спине прохладную Гришину руку. То соединяясь, то разъединяясь – будто снимают мерку, – большой и средний пальцы ощупывают рельеф ее позвоночника. Гоша тоже положил руку, но она не прохладна. Гибкой и упругой тоже не является. И не потому он ее положил, что это шло изнутри, а единственно, чтобы показать свою причастность к этому рельефу. И от Гошиной руки вниз по позвоночнику не бежит волна. А от Гришиной – бежит. Гришина рука покоряющая, а Гошина – обиженная. Первая говорит о сладости подчинения, вторая – о горечи невнимания. Так что нет ничего удивительного в том, что первым Галю познал Гриша. Это случилось ночью. На пляже – где же еще? Пляж – большое подспорье тем, у кого нет своей квартиры, нет даже комнаты в коммуналке. Если еще захватить с собой покрывало, то – вообще песня: без покрывала плохо, сочинские пляжи – сплошь галечные. Жестко. Узнав о случившемся, брат-близнец пришел в необычайное волнение. Он собрал вещи и уехал в Туапсе, где жила его (и Гришина, конечно) бабушка. Так обиделся, что не вернулся. Уезжал, по его словам, до конца каникул, но не вернулся. И школу закончил там. Это было по большому счету удивительно, так как проявления симпатии к его избраннице со стороны Гриши не вызывали у него никакого протеста. Галя ничему не препятствовала, поскольку была убеждена, что граница между близнецами совсем не такая четкая, как между прочими людьми, и порой способна исчезать. Это потом она узнала, что вся сознательная жизнь Гоши прошла под знаком противостояния их с братом двуединству. Галя полагала, что как-нибудь уж они между собой договорятся, или – что вероятнее всего – уже договорились. Ко всему, что не касалось Дениса, Галя относилась довольно равнодушно. Она понимала, что всё происходящее с ней вызвано смертью брата. Каким образом вызвано – не очень ясно, но она была в этом убеждена. Сейчас, спустя годы, ей кажется, что это было подсознательным стремлением к смерти – пусть и не прямым, не самоубийственным. Просто дорожка, по которой она шла, подходила к обрыву непозволительно близко. Слушая историю Галины, душа Тони не устает удивляться. – Академическая дама имела совсем неакадемическую юность… – говорит она на ухо Чистову. – Так ведь и ты, – шепчет Чистов, – имела такую же юность… – Но я не стала дамой… Может, еще стану – с тобой? Ты найдешь себе более спокойную работу… – Пока что у меня одна задача: заставить мое тело проснуться… Душа Галины с неудовольствием смотрит на шепчущихся. Она в своем рассказе что-то пропустила? Нет? Ну, отлично. Так вот, после восьмого класса Галя из школы ушла. Точнее, ушла-то она раньше (просто перестала там появляться), но оформила свой уход по окончании учебного года. В какой-то момент исчезла и из дому, и ее искали – сначала среди живых, а потом среди мертвых. Нашли на поезде Ростов-на-Дону – Ереван, куда девушка устроилась проводницей. Почему она никому ничего не сказала – ей не было жалко матери? Было, еще как… Эта жалость стала для нее особой болью, которая ранила больше всего. Получается, что ей нужна была боль – такая, чтобы пересилила боль от смерти брата? Она и сама этого не понимала. Я ошибочно написал: никому ничего не сказала. Нет, одному человеку сказала: Грише. Известно, что время от времени он тоже катался по этому маршруту, хотя не испытывал специального интереса ни к Ростову-на-Дону, ни к Еревану. Он испытывал влечение к Гале. Это чувство заставляло его брать часть работы на себя. Он опорожнял на станциях заплеванный мусорный бак, драил туалеты, от одного вида которых начинало тошнить. А ведь у них был еще и запах. Когда место Галиной работы стало известно, Бабик очень разволновалась. Быть проводницей в южном поезде казалось ей занятием, для молодой девушки неподобающим. И просто опасным. Если старушка и ошибалась, то лишь в конкретных деталях. В целом же всё, что касалось неподобающего и опасного, успело за эти месяцы себя проявить. Проводница Галя несла трудовую вахту, смутно надеясь, что эти трудности хоть отчасти искупают ее прегрешения. Между тем, за семейным столом в Суздале уже долгое время оставалась одна только бабушка. Всех иных представляли пустые места. Бабик подарила Гале итальянские сапоги на шпильках. Время накопления, догадывалась Галя, здесь измерялось месяцами. Накопления и, конечно же, ограничения, поскольку в ином случае нечего было бы копить. Бабик надеялась, что в таких сапогах Галя понравится хорошему парню и выйдет замуж. Но хороших парней в поездах оказалось не так уж много (летают они, что ли?), так что нравиться было некому – кроме разве что Гриши. И все-таки, исполняя Бабиково желание, Галя ходила по платформе в итальянских сапогах. Стояла в них под дождем, а шпильки тонули в грязи или, что существенно хуже, застревали в щелях между досками на платформе. В скобках замечу, что итальянские сапоги действительно очень дороги. Когда я подарил такую пару Лере, она меня назвала ненормальным. Это была наша первая, пусть и небольшая, ссора. Назвала, значит, ненормальным и отругала. Сказала, ко всему прочему, что сейчас лето. Но была, конечно, довольна. Интересный факт: когда я был в реанимации и Леру ко мне не пускали, она ходила по квартире в моих сапогах. Так ей было легче переносить разлуку. Так вот. Случилось то, чего можно было ожидать: Галя забеременела. Рожать в неполных шестнадцать она не хотела. Гриша держался индифферентно. Не то чтобы он был за рождение ребенка, но и против активно не высказывался. Как замечает Галина, он не знал, что ребенок не обязательно от него. Да, в поездах встречались хорошие парни, но при ближайшем рассмотрении они оказывались плохими. Так или иначе, решение должна была принять Галя – и она его приняла. Родители близнецов имели какие-то медицинские знакомства, и Гриша решил всё им рассказать. Галю пригласили для разговора, который оказался длинным и откровенным. Спросили, знают ли о происходящем ее родители. Нет, не знают. Ей проще говорить с чужими родителями, чем со своими. Почему? Так… Очки Гришиной матери отражали люстру – такую же пафосную, как в «Празднике души», только меньше. Отражение показалось Гале ярче люстры настоящей. Потенциальная свекровь говорила высоким и немного неприятным голосом. В каждом глазу – по люстре. Галя мысленно назвала ее ослепительной . Непрозвучавшее это определение осталось и тогда, когда Гришина мать в самом деле стала ее свекровью. Ослепительная не одобряла абортов и находила прискорбным делать что-либо втайне от родителей. Но. Она согласна с Галиной в том, что сейчас лучше пойти на аборт и скрыть это от родителей. Ей, Гришиной матери, совершенно не хочется иметь с ними какие бы то ни было объяснения. И Гале, и Грише нужно поступать, и всё такое… Ребенок сейчас совершенно не нужен. Итак, держим язык за зубами? Галя кивнула: держим. Последнее обещание было излишним. Никогда в жизни родителям она бы ничего не сказала. Будь в доме другая обстановка, они могли бы заметить возникшее неблагополучие, но замечать было, в сущности, некому. Мать полностью ушла в свое горе, а отец, также по-своему горевавший, вдруг осознал, что границы его свободы неизмеримо расширились. И вовсю пользовался этим. Аборт прошел неудачно. Плод удалили, но иметь детей Галина больше не могла. Общее ее равнодушие распространялось тогда и на это. От равнодушия она вышла замуж за Гришу и поехала с ним в Питер – поступать в университет, на психфак. Оба поступили: Гриша на очное отделение, Галя – на заочное. Она устроилась сестрой в Первый Мед – в кабинет магнитно-резонансной томографии. Материалы, с которыми Галине пришлось иметь дело, впоследствии очень помогли им с Гришей в исследованиях. После окончания университета ее пригласили возглавить частный центр МРТ, где возможности вести научную работу были шире. О Галине говорили как о человеке талантливом (она упоминает об этом как о недоразумении) – может быть, даже более талантливом, чем ее муж. От Галиных коллег Чистов слышал, что ее анализ данных часто был самым глубоким. Пожалуй, у нее было всё, чтобы сделать блестящую научную карьеру. Всё, кроме одного – честолюбия. По словам Гриши, без этого мотора никакое стремление к истине не работает. Первое время он побуждал Галю защитить хотя бы кандидатскую, потом перестал. Понял, что это никому не нужно – ни ей, ни ему. Многие наблюдения жены он спокойно использовал в своих трудах, полагая, что в конечном счете оба работают на семью. Когда Галя говорит о семье, стиль ее несколько меняется. Становится лаконичнее, как будто она боится сказать лишнее. И напряженнее: видно, что это ее волнует. И хотя она ни разу не употребляет слово ребенок (а может быть, именно поэтому), очевидно, что это волнует ее больше всего. Будучи вполне открытой во всех других темах, эту она обходит молчанием. Ее всё больше тяготило замужество – бесплодное и безрадостное. Галина сама не понимала, почему всё еще остается с Григорием. В центре магнитно-резонансной томографии ей платили достаточно, чтобы не чувствовать зависимость от мужа. Григорий тоже мог бы уйти от нее, но не уходил. Для него было важно, что жена имеет отношение к МРТ: это помогало ему в работе. Кроме того, за годы совместной жизни их связало чувство, по силе сравнимое с любовью: ненависть. Они пришли к этому не сразу. Муж Гале изменял, и она это знала. Как знала и то, что причиной здесь была не столько похоть, сколько ненависть. Если отец Дениса и Галины безуспешно предпринимал меры, чтобы скрыть свои похождения, то Григорию доставляло особое удовольствие наблюдать, как из его карманов выуживались дамские перчатки, презервативы и гостиничные счета. Галина знала, что Григорий подбрасывал эти улики самолично, а потому вытаскивала их с внешним спокойствием. Только один раз она бросила в него перчаткой. Точнее – перчатку. Бросила. Ему. Галина как бы вызвала его на дуэль. Стволы системы Лепаж. С десяти шагов. Здесь позволю себе дать краткий комментарий: Литвин был убит из «Макарова». И не с десяти шагов, а с одного. После приезда брата первое время Гриша делал вид, что отношений между Галей и Гошей не замечает, но в один из дней сказал, что игра себя исчерпала. Он не имел ничего против их сожительства, но потребовал расширения границ и своей свободы. – Где уж тебе свободу расширять, – усмехнулась Галя. Но не возражала. Их ненависть друг к другу достигла той степени, когда расстаться уже невозможно. Это взаимное чувство держало их вместе, потому что расставания было уже недостаточно. Требовалась месть. Галина мстила Григорию за свою исковерканную жизнь. Григорий же… А за что, собственно, мог мстить Григорий? На этот вопрос Галя отвечает не сразу, примериваясь к последствиям сказанного, как игрок в боулинг примеривается к кеглям. По ее представлениям, этот бросок снесёт сейчас всё. И он снёс – по крайней мере, всё, что касалось Григория. Однажды, подходя к своей квартире, Галина услышала негромкий голос мужа. Дверь была не закрыта. Что-то заставило Галину замедлить шаг. Интонации? Да, пожалуй. Злые, почти брутальные. В таком духе Григорий, снимая пальто, обращался к какой-то Моте. Звонок, по всей видимости, застал его при входе в квартиру, и этим объяснялось то, что он забыл о двери. Галина скрылась за уступом стены. Затылком чувствовала ее холод. Спортсменка, прижавшаяся к гимнастической стенке. Скорее даже – прижатая обстоятельствами. Разговор, между тем, разворачивался небратский. Судя по доносившемуся из трубки блеянию, Мотя слабо защищалась. Григорий требовал у нее то, что она была обязана предоставлять ему в условленные даты. За невыполнение условий Моте угрожало обнародование какого-то видео, чего Мотя (ойканье в трубке) ну никак не хотела. Хлопнула дверь, и окончания разговора Галина не услышала. Впрочем, услышанного ей было вполне достаточно, чтобы понять, что речь идет о классическом шантаже. Цели его для Галины также не составляли загадки. Имея трудный опыт, она слишком хорошо представляла себе, что именно жертва должна была предоставлять ежемесячно. Лишь содержание видео, которым пугали бедную Мотю, оставалось Галине неизвестным. Но и оно позже открылось. Галя позвонила институтскому коллеге Григория, с которым когда-то они дружили семьями. Дружба распалась, но телефон коллеги, как ни странно, остался прежним. Вспомнив о временах минувших, Галина недолго тянула с объявлением цели своего звонка. Ее интересовало, какую из институтских дам зовут Мотя. Трубка удивленно помолчала. – Как-как? Мотя? – Да, тетя Мотя. – Таких нет… – Я так и думала. Ладно, всё это не так важно… – Подожди: есть дядя Мотя. Матвей Соколов. Его у нас называют Мотей. – Он кто? – Научный сотрудник. Дать телефон? Позвонив, Галина представилась и попросила Матвея о встрече. Поколебавшись, он согласился. Встретились в ресторане «Пробка». Мотя оказался типичным компьютерным хомячком: маленьким, пузатым, с белыми руками-подушечками. Говорил тонким голосом – в жизни голос оказался еще тоньше и писклявее, чем по телефону. Всё время оглядывался по сторонам, словно ждал засады. Если женщины и принимают таких, то, по мнению Галины, с целью немедленного усыновления. Называть его иначе как Мотя было решительно невозможно. – Чего он от вас хотел? – Чтобы я писал для него статьи. – А чем шантажировал? – Ну, зачем вам? Что было – то было… – Да что же это такое! – Галя разозлилась. – Я спрашиваю только для того, чтобы он вам больше не угрожал! Мотя долго колебался, не верил в то, что жена может пойти против мужа (я тоже в это когда-то не верила! – парировала Галя), и издавал полные тревоги хрюкающие звуки. Но в конце концов хомячок раскололся: ведь если бы Галина была заодно с мужем, она бы не стала так допытываться, чем шантажировали молодого и талантливого сотрудника. А дело было так. Из сейфа лаборатории, возглавлявшейся Григорием, пропала крупная сумма денег. Она предназначалась для закупки оборудования. Выяснилось, что ответственный за закупку, закрыв сейф, по рассеянности оставил ключ в замке. Кто-то (предположительно сотрудник лаборатории) этим воспользовался и деньги из сейфа увел. Причем еще до противоправного поступка он предусмотрительно отключил все видеокамеры. Следствие тогда окончилось ничем: злоумышленника не нашли и денег, соответственно, тоже. Но ни полиция, ни злоумышленник не знали о том, что он отключил не все видеокамеры. Одна из них, не обозначенная на щите видеонаблюдений, управлялась из кабинета Григория. И она работала. Когда полиция обыскивала столы сотрудников (а вдруг?..), завлаб уже знал имя преступника. Это был Мотя – надежда и знамя исследований в области ИИ. С разоблачением вора Григорий, однако, не спешил. Пригласив коллегу в кофейню, он открыл планшет и молча продемонстрировал ему трехминутную запись с видеокамеры. Посмотрев ее, Мотя так же молча заплакал. Он понимал, что, если это видео передадут полиции, ему придется прервать свои исследования – минимум лет на пять. Обретя голос вновь, он в промежутках между сморканьями рассказал Григорию, что проиграл большие деньги в карты, а теперь с него требуют долг. И очень жестко требуют… Он поднял рукав рубашки, под которым скрывалась резаная рана, схваченная хирургическими швами. Жестко, – согласился Григорий и предложил подчиненному сделку. Он, Григорий, положит это видео под сукно, а Мотя (при звуке своего имени Мотя подскочил)… А Мотя будет передавать ему свои разработки по ИИ. Отныне все работы похитителя до публикации должны просматриваться Григорием, и уже он будет решать, что пойдет в печать под Мотиным именем, а что – под именем его, Григория. Взяв со стола салфетку, заведующий лабораторией вытер плачущему слёзы и пошутил, что воспринимает их как слёзы радости. Ну в самом деле: вместо того, чтобы сидеть сейчас в душной камере, он, Мотя, пьет хороший кофе в хорошем, кстати говоря, месте. Тон Григория стал почти дружеским. Он похлопал Мотю по плечу, и Мотя поперхнулся. Эх, молодость… Напоминая самому себе какой-то фильм, Гриша грустно посмотрел в окно. В Мотины годы и он был скор на открытия. Но время – бежит, а голова работает всё хуже. Это в юности она – как компьютер… Не получается, друг сердечный, так мозгами-то шевелить, как раньше. И у тебя такое будет, и тогда уже ты обратишься за помощью к молодым… К моменту вмешательства Галины помощь молодых длилась уже четыре года. Выражалась она в научных публикациях, регулярно печатавшихся под именем Григория. В тот же вечер она вызвала мужа на объяснение. Галина умела быть грозной, а Григорий был трусоват. В цепи нравственных аргументов важнейшим Галина видела воспитание ими Иван Иваныча. Как (спрашивала она) мы сможем его очеловечить, если сами превращаемся в нелюдей? Ответом была полная капитуляция мужа и обещание отпустить Мотю на все четыре стороны. Не теряя времени, Мотя этим предложением воспользовался. Через две недели он улетел в Америку. Что касается оставшихся в Петербурге супругов, то, по словам Галины, нельзя сказать, чтобы эта история их сблизила. Примерно в то же время всплывает купленный Григорием пистолет Макарова – всплывает в буквальном смысле, поскольку, герметично упакованный в пластик, он дал о себе знать из сливного бачка туалета. В какой-то момент его затянуло под рычаг, и вода текла не останавливаясь. Галина, привыкшая преодолевать сложности самостоятельно, открыла бачок и увидела тщательно упакованный предмет. Это был «Макаров». Мужу она ничего не сказала и оставила находку в ее сыром месте. – Я где-то читала, что бачок и вытяжка – лучшие места в квартире, чтобы что-то спрятать, – заметила Тоня. Майор улыбнулся: – Именно с них я прошу начинать всякий обыск. Когда через некоторое время Галина решила проверить, всё ли благополучно с «Макаровом», в бачке его уже не было. Если обнаружение пистолета вызвало у Галины недоумение, то его пропажа стала уже причиной для тревоги. Из дальнего места хранения, каковым можно считать бачок, пистолет переместили куда-то поближе. Кто, в самом деле, мог его взять? Только Григорий. Но главный вопрос состоял в другом. Если пистолет хранится дома, значит, он предназначен, так сказать, для домашнего употребления. Домашних (кроме, естественно, владельца оружия) было всего двое: Галя и Гоша. Было задуматься о чем. Кого, интересно, Гриша выбрал – его или ее? Или обоих сразу? Понятно, что задавать такие вопросы мужу она сочла неправильным. Молчание о пистолете продолжалось, и это подогрело ситуацию еще на несколько градусов, хотя казалось, что больше ей греться некуда. Молчание, которое также имеет свои степени, сменилось еще большим молчанием. Теперь уже каждый боялся, что другой заговорит и тем самым собьет накал происходящего. Разрядит обстановку – в самом огнестрельном смысле этого слова. В один из дней Галя рассказала о «Макарове» Гоше. Он воспринял всё очень серьезно. Сказал, что так оставлять это нельзя. Что всё опаснее, чем она думает. В попытке осмыслить пережитое Галина задается вопросом: в чем причина событий? Событий вообще. В несобытиях? Что было в ее жизни такого, что в конечном счете привело к гибели мужа? Цепочку причин можно вести сколь угодно далеко в глубь времени. Галина начинает с гибели любимого брата Дениса. Брата, называвшего химическую завивку возлюбленной кудряшками. Почему-то именно они вызывали у Дениса наибольшее умиление. Если бы не погиб Денис, возможно, жизнь ее пошла бы по другому, более благополучному руслу. Не пустилась бы она во все тяжкие, не вышла бы замуж за Григория, вышла бы за кого-нибудь другого, и жизнь ее протекала бы в любви, а не в ненависти, и не пришлось бы ей думать о пистолете Макарова. Свой рассказ Галина завершает предположением, что всё описанное приводит к одному-единственному выводу: Григория убила она… Но она не убивала. Бабик Галине вспоминается сон, который Бабик рассказывала в их последнюю встречу. Бабушка спросила у Дениса, как так происходит, что, вот, сидят люди под абажуром, играют в лото, переговариваются. Присказки, там, разные вспоминают… Точнее, так: на всякий мыслимый случай есть у них своя присказка. Даже на случай смерти. И вот такой, короче говоря, маленький мир, и абажур опять-таки… Так в чем вопрос? На губах Дениса мерцает улыбка. Бабушка разводит руками. Куда этот мир девается? Не то… Почему этот мир исчезает, после того как он уже был? Она не может даже толком спросить, никто не может… Ну, куда из уютного мира уходят беседы? Свет лампы? Сами люди, наконец? Денис продолжает улыбаться. Говорит, что ничего не уходит. Что всё сохраняется – и беседы, и свет лампы… Всё, имеющее отношение к просветлению человека, на строжайшем контроле. Абажуров одних здесь немерено – потому что ни один не пропал. Бабушка тоже улыбается. Говорит, что будут разбираться вместе, когда она прибудет туда . Что она уже на низком старте . Упоминание о низком старте смешит Галину (представила картинку), она просит Бабика не торопиться. В таких вещах спешка – плохой помощник. Галина пытается ответить на вопрос Бабика, но у нее не получается – в первую очередь за его, вопроса, отсутствием. Как спросить о том, что устроено совсем по-другому? У нас ведь есть только земные слова, которые не приспособлены для тамошних материй. Да и материй ли? Принято считать, что люди будут воскрешены телесно, но из чего будут состоять эти тела? Из каких таких материалов? Из той же, допустим, глины, которая была взята при сотворении Адама? И в каком возрасте эти тела будут воскрешены? Вероятно, будет использован тот неведомый здесь материал, который сумеет отразить все возрасты одновременно, поскольку времени не будет. Конвойный проводит рукой по волосам – от лба к затылку. Бросает быстрый взгляд в зеркало. Там обозначены контуры участников беседы. – А мне, если хотите знать, фиолетово, кого и куда доставлять. Наше дело сопроводительное: получил приказ, и – вперед! Хоть в Рай, хоть в Ад. Пауза. М-да… Не знаешь, как это и назвать. Ну, допустим, в самом общем виде – высказыванием. Интересно, что по поводу названий Бабик писала Денису о том, как они у нас безвкусны. И не только у нас. Мы копируем их, и от этого пошлость усиливается в два с половиной (так в источнике) раза. За годы игры в «Монополию» ей вынужденно пришлось иметь дело с сотнями фирм и, соответственно, с их названиями. Она бы их поменяла – по меньшей мере, в той собственности, что принадлежит ей. Но совладельцы почти всегда против. Смена названия воспринимается как признак нестабильности: если меняешь название – значит, хочешь избавиться от прошлого. Значит, есть что скрывать. Ох, вздыхает Бабик, выводя в письме к Денису строчку за строчкой, и ведь ничего с собой не возьмешь! Ни фабрики, ни яхты, ни даже маленького саквояжа. Голым ты сюда пришел – голым и уйдешь. Денис, ты, милый, прошел через это, а они ведь пока – нет. Всё думают, во что бы им конвертировать свои богатства, чтобы пропустили через небесную таможню. Наивные люди! Впрочем, Бабик честно признаёт, что наивность в какой-то мере свойственна и ей. Недавно у нее в гостях была Галина – так вот, именно в этот день, при Галине, она опростоволосилась. Утром, когда Галина еще спала, пришли Костя и Сережа. Руку ей, значит, подали. Я – Костя. А я – Сережа. Важные, в костюмах, но подчеркнуто демократичные. Назвали Бабика крупным специалистом по управлению собственностью. Сказали, что хотят поговорить. Достали несколько документов и разложили их на столе. Тут вошла Галина, неумытая еще и нечесаная. Даже, возможно, и не проснувшаяся как следует. Спросила Бабика: – Это кто? – Костя и Сережа, – ответила Бабик. – Ценная информация, – Галина повернулась к гостям. – Что вам угодно, господа? Они явно не ожидали встретить здесь кого-то еще – и в ту же минуту перестали быть важными. Стали суетливыми. Костя повторил фразу о том, что Бабик – крупный специалист по собственности, и у них есть для нее уникальное предложение. Перебивая его, Сережа сказал, что Бабику предлагается место директора компании, нужны только ее паспорт и подпись. На этих словах в глазах Галины зажегся недобрый огонь. Она взяла один из разложенных листков и пробежала его глазами. Набрав какой-то номер в телефоне, назвала реквизиты и попросила проверить регистрацию. Костя и Сережа быстро собрали разложенные бумаги и спросили: – Вы нам не доверяете? Куда вы звонили? – Куда? – Галина задумчиво сложила листок вдвое и посмотрела на взволнованную пару. – В полицию, конечно. Вы предлагаете открыть на имя моей бабушки черт знает что, чтобы она потом отвечала за ваши художества… – Галя, – сказала Бабик, – ну, нельзя так с людьми! Они ведь хотят как лучше. Знают, что я интересуюсь вопросами собственности. – Мы знаем вашу бабушку как крупного специалиста в «Монополии» и эксперта по недвижимости. Но если вы нам не доверяете… – Крупный специалист, – перебила Галина. – Живет в этой развалюхе… – Во вчерашней игре я купила яхту… – тихо возразила Бабик. – Если нам не доверяют, то мы уходим, – сообщил Костя. Выхватив из рук Галины листок, он направился к двери. – Стыдно, товарищи, – произнес, уходя, Сережа. – Мы желали вам только добра. – Ты слышишь, Галя? – В глазах Бабика стояли слезы. – Пожелай и ты им чего-нибудь. – Желаю вам, – Галина на мгновение задумалась, – мягкой посадки. Мягкой и скорейшей посадки. Когда они убрались, Бабик спросила, зачем Галина звонила в полицию. Галина поцеловала ее в лоб и сказала, что не звонила. Ей и в голову не приходило туда звонить. В письмах к Денису Бабик беззаветно описывала всё происходящее, хотя ощущение низкого старта с каждым днем становилось всё явственней. Через несколько месяцев она умерла. Это произошло, как и следовало ожидать, во время игры в «Монополию». Руки ее лежали на столе. На одной покоилась голова, другая тянулась за кубиками. О том, что бабушка не увидела своего последнего результата, внучка сожалеет: там выпало шесть-шесть. Вид издали: деревенский дом. Деревенский и деревянный. Два окна, в каждом – по лампе. Луч света выхватывает из сумрака два лица: дед и бабка, сельские учителя. Проверяют тетради или, там, пишут конспекты завтрашних уроков. Нет, лучше по-другому: в окнах – Деда и Бабик. Так их называли в семье. Бабика придумал Денис. Такое имя поначалу раздражало мать, но потом она распробовала его – и приняла. Каждое лето Галина с братом Денисом проводили там. Соседи смеялись: все едут отдыхать в Сочи, а вы, понимаешь, оттуда – к нам. А мы оттуда – к вам, подтверждали дети. На всё лето. Потому что в Суздальском районе прохладно, а мы в городе Сочи устали от жары. Тоже смеялись. Все в те дни смеялись. Ехали мы однажды в электричке из Москвы во Владимир, пили шампанское, закусывали шпротами, и это было смешно. Раздавались взрывы хохота. Шпроты и шампанское – ну, не смешно ли? Конечно, смешно! Мало-помалу стал смеяться весь вагон. Тут дело было даже не в шпротах и шампанском: кто-то сказал, что всем смешинка в рот попала. Ну, со шпротами и шампанским оно ведь иначе и не бывает. Короче говоря, досмеивались в автобусе Владимир – Суздаль. А подошли к дедовскому дому – там у ворот ржавый экскаватор. Между прочим, много лет стоит. Тоже вроде как смешно. В ковше – земля. Копнуть успел, ну а высыпать – нет. Может быть, некуда было. А может – просто не хватило лошадиных сил: слишком стар, слишком ржав. Всё было похоже на внезапную смерть – как у деда. Поправлял человек забор, потом вскапывал огород. Вскопав, пил чай с лимоном. А потом вдруг взял, да и умер. А Бабик вспоминала, что они с дедом всегда боялись смерти одного из них, хотя об этом никогда не говорили. Просто отношения их были трепетными. Так влюбленные ждут на остановке прихода автобуса, каждый – своего, и понимают, что вскоре уже нужно ехать, но надеются втайне, что автобусы задержатся. И вот приходит чей-то автобус, и один из них уезжает. А оставшийся стоит на ветру под дождем, и крыша остановки, ясное дело, ни от чего не спасает, и вот до чего же ему, оставшемуся, одиноко! Такой остановкой стал для стариков суздальский дом. Здесь жили Деда и Бабик, гласит мемориальная доска. Охраняется государством. Ничего доска не гласит, поскольку ее нет. И ничто не охраняется. Двенадцать лет не могут забрать даже ржавый экскаватор. Бывший экскаватор – на что нам намекает скорбная частичка экс-. Резвился себе какой-нибудь новенький каватор, да укатали, понимаешь, Сивку крутые горки… Я поделился моей находкой с Прохладой, но он только посмеялся: скажите, мол, еще, что экстаз – это таз, который вышел из употребления. Как спросил бы Иван Иваныч: это – смешно? Как бы то ни было, экскаватор находился не на месте. Конечно, можно было куда-нибудь написать, кому-нибудь пожаловаться, и экскаватор уж как-нибудь бы эвакуировали. На какое-нибудь, скажем, кладбище – для машин или даже для человеков. Писать, однако, никому не приходит в голову. Мне кажется, хозяевам дома в каком-то смысле льстило, что у их ворот стоит такой огромный, пусть и ржавый, механизм. В ковше выросли разные неприхотливые растения. Ничего особенного – мелкие синие цветочки без названия. Они украшают и ковш, и всю прилегающую территорию. Присутствие экскаватора некоторым образом свидетельствует о лучших временах, когда здесь что-то копали, а значит, строили планы на будущее. Когда здесь жилось по-другому и копалось по-другому. Приезжали родители, и вечером можно было всей семьей играть в «Монополию». Или читать вслух. Например, Лескова. Или Бунина. А потом этот небольшой хрупкий мир начинает разрушаться. В кино это обычно передается так: все сидят за столом, поют какую-то длинную красивую песню. Может быть, даже грузинскую. И вот сидят они, значит, как у Пиросмани, за длинным столом и поют. И время от времени кто-то исчезает. Где только что сидел человек – пустота. Был – и нет. И место его не занимают, потому что оно было предназначено только для него. Сначала исчез, как сказано, Деда. Потом – брат Денис. За ним – родители. Они остались живы, но развелись и с тех пор как бы исчезли. Потому что, когда расходятся люди, предполагавшие жить друг с другом до самой смерти, они тоже в каком-то смысле умирают. Вырезают из памяти десятилетия совместной жизни, поскольку вспоминать о них теперь не получается. Галина в Суздале бывала редко и в качестве игрока потеряла свое значение. По крайней мере, на постоянной основе. Единственным полноценным игроком оставалась Бабик. Это ко многому обязывало. Нужно было знать все монопольные присказки. Один-один: ваш ход, господин. Два-два: колем дрова. Три-три: сопли утри… Произнося эти магические фразы, Бабик играла за всех. Каждый у нее осуществлял приобретения в соответствии со своим вкусом. Дед выбрал рыболовецкую артель (хватит, понимаешь, ловить удочкой), Галина – парфюмерную фабрику и яхту, Денис – книжное издательство и телеканал. Каждый демонстрировал свойственные ему жесты и даже говорил своим голосом – насколько это было доступно Бабику. Чаще всего выигрывала она. Со стороны противников это не было игрой в поддавки – все играли честно. Сложив ладони коробочкой, трясли ими на манер президента, поднявшегося по трапу самолета: последнее, уже бесконтактное, проявление чувств перед отлетом. Между тем, сквозь вспотевшие от усилия ладони пробивалось рассыпчатое, как в инструменте маракас, бормотание. Когда ловушка открывалась, кубики с тонким костяным звуком выпрыгивали на стол. И бормотание в сжатых ладонях было у нее погуще, и звон кубиков потоньше. Это трудно объяснить. Ничего такого особенного Бабик не предпринимала. Просто есть вещи, которые человек умеет делать лучше других. А еще она стала писать письма участникам игры – живым и мертвым. В письмах живым описывала, понятное дело, то, что произвело впечатление в детстве: для живых ведь главная потеря – детство. Это как отзвуки прошедшего праздника посреди серых и уже, очевидно, нескончаемых будней. Бабик подыскивала слова и буквы, чтобы передать звук, сопровождающий качанье сосен. Еле слышное задумчивое «Ф». Кто-то неутомимый, сидящий в кронах деревьев, произносит эту букву, не останавливаясь ни на мгновение. Так кажется тому, кто лежит на поляне, запрокинув голову, и следит за движением ветвей. «Ф» как «Фаворский». Его картинки сопровождали нас в детстве. Теперь мы знаем, что белый цвет бумаги участвует в формировании рисунка. А в детстве-то думали, что там просто не раскрашено. Думали, оставлены зачем-то пробелы. В письмах мертвым Бабик, напротив, описывала земное настоящее, поскольку их потерей была целая жизнь. Подробно освещались все последние игры, с полным перечнем всех благоприобретений. Письма скрупулезно отражали также изменения в городе – они не так уж велики, но для небыстрой жизни Суздаля являются настоящими событиями. В городской больнице, где Денису (перелом ноги) пришлось однажды лежать, произвели косметический ремонт: из темно-зеленых панели превратились в светло-голубые. Так ведь лучше, правда? Выгоревшую крышу снова покрасили в красный цвет. Летом там по-прежнему прохладно и тихо. Запах лекарств. Особым делом для Бабика стали письма для новопреставленного Дениса. В начале каждого письма она говорила о событиях масштабных. Прежде чем перейти к особо ценимым ею мелочам, ей хотелось дать Денису общее представление о происходящем. Подспудной мыслью Бабика было продолжить образование Дениса – хотя бы в той небольшой степени, которая была ей доступна. В той же степени она надеялась, что кое-что из земной жизни ему удастся постичь и там, где он сейчас. Впрочем, даже относительно места пребывания внука у Бабика не было надежных сведений. Была лишь надежда. Были силы и время. И стойкое ощущение того, что Денис ее – слышит. Она не осталась без награды. Время от времени (нечасто) во сне ей являлся внук. Он входил с веселой улыбкой, как при жизни, и говорил с Бабиком на волновавшие ее темы. Просил передать матери, что напрасно она казнится, поскольку никоим образом не является виновницей его смерти. Да, это был случай, но ведь случайность – это, как выясняется, не до конца познанная закономерность. Денис говорил, что это трудно объяснить: это то знание, которое не поддается словам. Иногда слов элементарно не хватает, соглашается Галина. Их нехватка приводит к пагубным последствиям. Именно нехваткой слов объясняются перевороты, войны и другие случаи недопонимания. Ей кажется, что и семьи разрушаются тогда, когда кончаются слова. Георгий В огромных окнах комаровского дома клубится туман. Часы бьют четыре утра. Стоит середина июля, и уже светло: это еще почти белые ночи. В доме свое, особое, время – тягучее, как жвачка. Что-то среднее между временем и вечностью. Иногда кажется, что это не туман, а время клубится, делая невидимыми кусты, подлесок и гранитные валуны, принесенные сюда ледником. Около четырех часов утра Георгий выходит из дома и пьет этот туман, настоянный на полутора тысячах трав. Майор терпеливо ждет, когда Георгий вернется из своего Зазеркалья, где роль зеркал выполняют стёкла окон. Он всё не возвращается и стоит, по самую макушку скрыт туманом. Георгий. Гоша. На стеклах окон изображены птицы. Эти рисунки призваны предупредить всех пернатых, что здесь пролета нет. Но они всё равно летят – и разбиваются о стекло. Может быть, из-за тумана, а скорее – потому, что панорамные окна – большие, как жизнь, и птицы не могут отличить одно от другого. Они видят то, что хотят увидеть, – пространство для полета – и падают жертвой своей мечты. Лежат на спине под окнами, у самого стекла. На стекле почти каждый день появляются новые пятна от ударов, и количество безмолвных птиц увеличивается. Это не то безмолвие, какого ищет Георгий. Он любит тишину жизни, а не тишину смерти. До расставания Гоша с Галей успели побывать в Суздале. Играли с Бабиком в «Монополию», спали на разных кроватях – как же еще? После его собственного дома дом Бабика казался Гоше местом всего негромкого. Скрип половиц. Перекатывание кубиков по столу. Когда произошел разрыв, первым местом, куда он хотел поехать, был Суздаль. Дом Бабика казался единственной точкой на земле, куда можно было убежать от Гали, не убегая. Он почти поехал. Почти. А потом понял, что это невозможно. Ему стало очевидно, что это всё тот же путь к Гале – только с черного хода. И назад пути не было. Последнюю фразу он повторил несколько раз – и в конце концов нашел ее слишком патетической, может быть, даже театральной: ему стало неловко за нее. И все-таки он не поехал. В качестве действительного члена сообщества монополистов Гоша стал получать письма от Бабика. Кажется, он был единственным, кто отвечал Бабику во всех подробностях. В одном из писем не удержался и рассказал, что произошло у них с Галей. Не удержался… На самом деле особенно он и не удерживался, а как раз-таки наоборот – с самого начала знал, что всё Бабику расскажет. Потом об этом пожалел. В ответе, который последовал мгновенно, Бабик предстала первостатейным бодряком, что бесспорно выражало глубину ее огорчения. На фоне унылой осенней погоды ее бодрячество казалось еще более неуместным. Она говорила, что милые бранятся – только тешатся, что жить в разлуке – хуже муки, и тому подобные вещи. Хотела, чтобы пара как можно скорее воссоединилась. Очень. И пока эта отчаянная переписка продолжалась, всё, казалось, было еще поправимо. Потому что Бабик переписывалась и с Галей, и с Гошей. Она пыталась превратить две переписки в одну, но это не получилось по веской причине: беспросветным дождливым утром Бабик не проснулась. Гонимый сложными обстоятельствами, спустя годы Гоша приехал к Грише и Гале в Петербург. Так сложилось, что Галя поменялась местами с изменявшим ей Гришей. Не сказать, чтобы она прямо спровоцировала Гошу на отношения. Отрицая такое прямолинейное объяснение, Георгий допускает в то же время, что она спровоцировала его непрямо. Если можно так выразиться, почти неумышленно… По сути, там ничего особо и не требовалось – только поднести спичку. Галя это сделала, и Гоша воспламенился всей силой своей первой любви. В воздухе запахло грозой, но гроза, как казалось Гале, обещала быть очистительной. Гриша по утрам отправлялся в институт, Галя – в свое магнитно-резонансное царство, а Гоша оставался дома. От их подъезда, таким образом, одновременно отъезжали два такси. Через пятнадцать минут одно из них возвращалось – Галино. Как бы вспомнила что-то по дороге и развернула машину. – Что-то очень нужни вещь? – на приблизительном русском спрашивал шофер. – Нужни? Важни? Как сказать? – Да как хочешь! Речь идет об ординарном коитусе. О нем вспомнила. Шофер понимающе кивал: – Да, другой раз, понимаешь, весь квартиру перевернешь, а вещь – на столе лежит. Лежит? Стоит? – Зависит от обстоятельств. Такой уж этот вещь. К сексу с Гошей она относилась не без любопытства, но не это было целью ее измен. Наконец-то она обрела возможность отплатить мужу той же монетой. Галя даже не пыталась ничего скрывать. За вечерним чаем она с рассеянным видом садилась на колени к Гоше и по-родственному его обнимала. Таким образом, из всех подозреваемых остается только Георгий Литвин – если, конечно, не считать Иван Иваныча. С одной стороны, о Гоше известно много, а с другой – что, собственно, о нем известно? Что выворачивал куртку мехом наружу – только для того, чтобы показать свою нетождественность Грише? Что, находясь с ним в одном помещении, искал самый дальний угол и там находил успокоение? Итак, перед нами Георгий Литвин, родившийся на два года позже своего брата-близнеца, – это первое. Второе – то, что ему удалось родиться еще и в другом месте. Уже одно это представляет Георгия личностью примечательной. Из всех действующих лиц драмы самым близким майору Чистову был, как мне кажется, именно он. Их обоих интересовало, что такое душа и куда она уходит. Разумеется, в этом пункте интерес не мог не коснуться смерти, ведь только через смерть душа может освободиться от тела. Целью обоих было подготовиться к переходу из жизни в смерть. Но осуществлялась эта подготовка по-разному. Гошу в большей степени интересовало тело. Он посещал спортивный зал, в то время как майор не посещал. Гоша был строен и гордился своим телом, в то время как Чистов… Чистов, скажем аккуратно, не гордился своим телом. Гоша подвергал тело испытаниям жарой и холодом, водой и огнем, развратом и аскезой. Много читал о том, что случается с телом после смерти – некоторые описания настолько неаппетитны, что я не рискую приводить их здесь. Читал анатомические статьи, исследования антропологов, археологов и просто людей, склонных к копанию земли: они всегда что-нибудь находят. Помню, как Ф.С.Прохлада не уставал повторять своим ученикам: трагическое не должно быть ужасным. И правда, в нашей работе много ужасного, но мало по-настоящему трагического. Если быть до конца откровенным, то в полиции всё еще недостаточно думают о душе – в том серьезном смысле, который вкладывал в это майор Чистов. И не только в полиции, кстати говоря. Думают о телах и даже частях тел – о чем угодно, только не о душе. Подозреваю, что многие просто не понимают, как с ней быть. Возьмем Георгия. Гошу. Он не знает, есть Бог или нет, потому что Его не видел. Допустим. Но души' ведь он тоже не видел, а между тем готов признать, что она есть. Почему? Потому что у него есть много чего, что не помещается в убогий материалистический сундук. Например, впечатления, размышления, чувства… С ними этот сундук, видите ли, не закрывается. Потому что с телом после смерти известно, что происходит, – до последней клеточки. А с душой? В беседе с Чистовым Гоша объясняет это так: радость, грусть, мысль, смех, ностальгия, зависть – да мало ли чего еще – всё это дано ему в ощущениях. Где всё это помещается? Подумав, отвечает: – Ладно, в душе. Которой он, напомню, не видел. Его майор и спрашивает: – Значит, вы судите о душе по ее проявлениям? – Так точно, – отвечает Георгий, желая перевести дело в шутку. Только вот майор этого делать не намерен. – Но вы же видите небо и землю, закаты и восходы, автомобиль «Жигули», стиральную машину, брачные объявления – иными словами, весь мир. Вы готовы признать существование души только потому, что она заключает в себе ваши смех и слёзы, но не готовы признать существование Бога, который говорит вам о Себе гораздо больше. – Чистов по привычке тянется к стоящему на столе графину, но тут же отдергивает руку. – Он говорит, если угодно, каждым глотком воды. – Где-то я всё это уже слышал, – бормочет как бы про себя Гоша. – Кто-то, простите, майор, всё это мне говорил. – Такие беседы обычно проводят ангелы. Я не имею в виду себя. Гоша улыбается и мысленно благодарит майора. Майор отвечает ему тем же. Положение наших душ отличается здесь тем, что их беседы могут быть и безмолвными. По моим наблюдениям, мысль, идущая поверх слов, объемнее и точнее. И она лежит ближе к истине. На такую речь в какой-то момент перешел Гоша. Он уже понял, что́ от него требуется: рассказать о том, что предшествовало смерти Григория. Он всё больше осознает, что после того значит вследствие того . Знает от Чистова, что пробелов в жизни на самом деле нет. Точнее, они есть только в представлении современников, но на самом деле пробелы принимают такое же участие в формировании настоящего, как и самые что ни на есть всамделишные события. Его это удивляет и немного даже расстраивает. Ну да ладно… Несколько раз начинал о Грише рассказывать, а оно не рассказывается. Гриша потому что был сложный. Вот он, Гоша, как известно, не любил брата Гришу. Не любил не просто брата-близнеца, а именно Гришу. За вопросом, что здесь имеется в виду, следует пауза. Как бы это лучше объяснить? Было в Грише что-то подловатое. Нехорошо так говорить о покойнике, но тут уж ничего не попишешь. И не исправишь. Мог в кино ущипнуть исподтишка – Гоша орет на весь зал, мать вцепляется в его руку двумя пальцами, как клешней, и шипит ему в ухо. Гоша не хочет вспоминать эти мелочи – ему кажется, что это и его делает мелким. Но самым отвратительным была даже не подлость, а Гришино телесное сходство с ним. Когда в годы их юности Гриша переспал с Галей, Гоша испытал настоящее омерзение. Это было так, будто его собственное тело без спросу отправилось на поиски приключений, встретило Галю и… В ту самую минуту Галина стала ему так же неприятна, как Григорий, и он решил от них бежать. Гоша рассказывает майору об этих годах уже во второй раз, но теперь он говорит о них как Георгий, а не Григорий. Его самого удивляют два этих взгляда на него, причем первый из них отражал чужое мнение. Взгляд изнутри – и взгляд снаружи, и неизвестно, какой правильный. Значит, так. Георгий уехал к бабушке Евдокии в Туапсе. Там он почувствовал себя лучше. Не в смысле этой конкретной ссоры, а вообще – лучше. Наконец-то он остался один. Кажется, это и было его мечтой. Бабушка в счет не шла. Они существовали в разных измерениях, и она ему не докучала. По воскресеньям ходила в церковь. Попробовала было взять его с собой, но он отказался, и она больше об этом не заговаривала. Была счастлива, что внук приехал, и ни в чем не ограничивала его свободу. В один из дней он сам пошел в церковь. Вернулся растерянный и злой. Евдокия не посмела у него что-либо спрашивать, но спросила у священника, не приходил ли к нему ее внук. Тот ответил, что приходил. Потом священника куда-то позвали, и Евдокия его терпеливо ждала. Снимала наплывы воска со свечей, бросала их в деревянную коробку. Вернувшись, священник вспомнил о ее вопросе: – Да, приходил. Сказал, что хочет креститься. Я ему: хорошо, учи на память «Символ веры». Он стоит, не уходит. Не знаю, говорит, верю ли я в Бога. Привет от старых штиблет! Так чего ты тогда хочешь креститься? – спрашиваю. Не знаю, отвечает. Улыбается. Отлично, говорю. Когда будешь знать, тогда и приходи. – Пришел? – спросила Евдокия, чувствуя, что глупеет на глазах. – Нет, конечно. Друзей в Туапсе Гоша не завел и никуда не ходил. Сидел в своей комнате и наслаждался одиночеством. Думал: почему он сблизился с Галей? Ответа не было. Он лишь смутно догадывался, что это как-то связано со смертью Дениса. Точнее, смертью как таковой. Она произвела на него глубокое впечатление. Дениса он особенно не знал, но его потрясли похороны. Покойник лежал в убранном цветами гробу, ничем не отличаясь от того школьника, которого он еще на днях видел на переменах. Казалось, сейчас встанет и пойдет. Но он не встал. Гоша потом думал о нем всё время – о том, что они с Денисом слышали друг от друга только «привет» и что Денис теперь не услышит даже этого. И не узнает ни одной новости. Никакой. И никогда. Вспоминал каждый эпизод того трагического и прекрасного шествия, запах срезанных цветов и аромат ладана, дымящегося в кадиле священника. Другим потрясением Гоши стала на похоронах сама Галя. Она стояла неподвижно. В отличие от матери, на ней не было черного платка. Гоша (дело невероятное!) после похорон подошел к Гале и положил ей руку на плечо. Это было его естественным движением, потому что он видел не только ее горе, но и созвучное ему одиночество. Он почувствовал идущую по телу теплую волну. Галя не плакала и ничего не говорила, но едва заметно прижалась к нему, и это прикосновение было для него не просто волной, а (он мысленно подбирал слова) цунами. Далее нарисовался Григорий – и началась эта странная дружба втроем. Почти каждый день Гоша провожал Галю на кладбище. Иногда они встречались там с ее матерью. Редко: Галя старалась выбирать время, когда не было никого. Могила Дениса находилась в новой части кладбища, где еще не было деревьев. Собственно, это была не могила, а холмик, поскольку примерно год нужно было ждать усадки земли. Вот ведь как, думал Гоша: Денис ходил в театральный кружок, занимался футболом, а теперь ждет усадки в этом голом месте. Деревья когда еще вырастут! Что выросло – трава и цветы. Желтую глину, извлеченную из недр, присыпали черноземом, и Галя посадила там колокольчики. Ее матери виделось что-то более солидное, но Галя сказала, что будут колокольчики. Мать с ней не спорила – не только сейчас: вообще перестала спорить. Колокольчики и в самом деле очень соответствовали Денису. Задумчивая легкость, цвет небес. Гошу успокаивало их качание. В этом движении, лишенном воли, ему виделось что-то вечное. Так показывают могилы в кино: покойного представляют разные там растения на тонких стеблях – его как бы уполномоченные. Качаются, дают понять, что даже там существует своя жизнь и свое движение, просто это другое движение и другая жизнь – в полном согласии с природой. – Человек – он мечется, ищет что-то, чего-то добивается, – майор удачно показывает это руками, – а можно, оказывается, по-другому – внимая дождю и ветру. Под тихий звон колокольчиков. Гоша внимательно следит за жестикуляцией майора. Говорит: – И всё равно… Всё равно. Это не объясняет того, куда деваются многие вещи. Куда из моей памяти уходит число пи? Или, скажем, радость игры в футбол? Вот вы, майор, порой упоминаете о первенстве скелетов на Петроградской стороне. Допустим. Скелетам тоже хочется размяться. И вот они играют. Нога капитана команды А. касается мяча. Мяч летит над футбольным полем, траектория его замысловата, но он влетает в ворота команды Б. Медленно влетает, как в видеоповторе. Пересекает линию ворот… – Так же замедленно за мячом летит вратарь, – майор прищуривается, словно следя за мячом. – Может показаться, что он прыгнул поздно, но это не так. Кончиками пальцев он все-таки выбивает мяч из ворот. – Значит, нет гола? – Вполне возможно. – Или гол? – Как вам будет угодно. – Но ведь мяч пересекал линию? – Пересекал, – улыбается майор, – это несовершенный вид. Может быть, в итоге и не пересек. Эта линия ворот – она, видите ли, такая странная, где-то даже нездешняя. Ее можно пересекать, но не пересечь – это для того, чтобы успел вратарь. Ну, чтобы не было разочарований, понимаете? Чтобы нападающий забил, чтобы вратарь отразил. Одно другому ведь не противоречит. На этой линии нет времени, нет еще и нет уже . А потому, говоря серьезно, нельзя опоздать или успеть. Лишенные времени, события раскрываются, что ли, обретают заложенную в них полноту. – Хорошо управляете словами. – Я иду по краю слов, на самом их пределе, но надеюсь, что хоть что-нибудь мне удалось объяснить. – Майор, вы поняли мои вопросы? – В целом – да. Теперь важно, чтобы вы поняли мои ответы. Только имейте в виду, что какие-то вещи можно выразить лишь в безмолвной беседе. В те годы Георгий видел Галю еще раз. Это произошло, когда он приехал по делам в Сочи. Перед тем как возвращаться в Туапсе, зашел на кладбище. У могилы Дениса увидел Галю. Не удивился. Чувствовал, что ее встретит. Не подготовился. Не знал, что сказать, и молчал, только рукой помахал. Она – ответно. Так они стояли и смотрели на могилу. К тому времени там уже установили гранитную стелу с фотографией. Они молчали, а Денис им улыбался. Гоша испытывал неловкость – сразу за всех. За себя с Галей, не способных найти друг для друга ни одного слова, за Дениса с его портретом – фотографии на памятниках редко выглядят убедительно, а тут это было как-то особенно нехорошо. Гоша хотел что-то сказать, но на первом же слове ему перехватило горло, и слово так и осталось единственным: – Понимаешь… Галя печально кивнула: – Понимаю. Он взял ее за руку и почувствовал, что дрожит. Удавка на шее окончательно затянулась, и по щекам потекли слёзы. Галя прижала его голову к своему плечу и гладила по волосам. Повторила: – Всё понимаю. Потом он поехал в Москву и поступил на психфак. Для этого было несколько причин. Одна из них связана с первоначальным решением Гриши поступать на филологию. Таким образом, Гоша готов был пойти на любой факультет, кроме этого. Другая в конечном счете тоже зависела от Гриши – в том грустном смысле, что Георгий хотел уехать от него – и Гали – как можно дальше. Что же касается собственно психологии, то выбор был до определенной степени случаен. Он однажды прочитал в энциклопедии, что слово психология происходит от греческого psyche – душа. Георгий, так и не решивший своих вопросов, связанных с душой, подумал, что эта дисциплина, должно быть, как раз для него. Но оторваться от Гриши оказалось не так-то просто: в последний момент тот изменил свое решение. Он, оказывается, осознал, что психология ему гораздо ближе филологии. Что это было? Непреодолимая тяга к подобному? Гримаса общих генов? Взаимоотношения близнецов загадочны. Независимо от характера их отношений связи между ними чрезвычайно сильны. Любят ли они друг друга, ненавидят ли – расставание их грозит зияющей неполнотой. Как оказалось, жизнь предложила самое мудрое решение. Григорий и Галина подали документы в Москву и в Петербург. В Москве они не прошли по конкурсу, а в Петербурге – прошли. Потом Галя перевелась на вечерний и устроилась в Первый медицинский институт медсестрой. Складывалось у них там всё непросто, но в Сочи они уже не вернулись. А Гоша вернулся. Отучившись пять лет в МГУ, он не стал оставаться в Москве. В конце концов, сочинские души были ничем не хуже московских. По протекции отца, одного из руководителей сочинской медицины, его поставили заведовать тамошней лабораторией МРТ. Узнав об этом, брату позвонил Григорий. Наслаждавшийся своим одиночеством Георгий звонок заметил, но к телефону не подошел. Григорий позвонил еще раз. Потом еще. Когда стало понятно, что аудиоконтакт невозможен, Григорий брату написал. В письме предлагалось выгодное сотрудничество, которое напрямую было связано с нынешней работой Георгия, а именно – с МРТ. От заведующего лабораторией ожидалось, что он будет выполнять некоторые исследования по заказу Григория. Речь прежде всего шла об отправке в Петербург материалов по часто встречающимся темам. Перечень тем напоминал оглавление разговорника, который, как известно, предпочитает темы насущные. Дом. Работа. Отдых. Всё остальное так или иначе входит в одну из этих тем. Если нужной Григорию темы не находилось, эту тему надлежало поднять – и спровоцировать работу мысли пациента в нужном направлении. Результаты расшифровки следовало посылать в Петербург. Георгий перечитал письмо несколько раз. Ничего сверхъестественного от него вроде бы не требовалось, при этом вознаграждение предлагалось вполне солидное. В Сочи о таком не приходилось даже мечтать. Собственно, Георгий и не мечтал. Просто, когда появилась возможность заработать, он подумал, что эти деньги были бы не лишними. К тому же он понимал, что перейти к прямому игнорированию брата он не готов, да и этот самый брат так просто от него не отстанет. Георгий внимательно взвесил все плюсы и минусы такого сотрудничества. И согласился. Шел год за годом, жизнь Гоши становилась всё более магнитно-резонансной – в том смысле, что работа захватывала его всё больше. В своей сфере он знал уже почти всё и даже (в Сочи так поступали далеко не все) почитывал иностранные журналы по специальности. Через его руки прошли тысячи самых разных голов, и для него не составляло труда вызвать любую из них на заказанную братом тему. Сочинские материалы поставлялись с регулярностью сочинских мандаринов – если не ежедневно, то уж точно еженедельно. В эти годы Георгием было сделано выдающееся открытие в области технологии МРТ. Он не собирался ничего изобретать, но тут, как он впоследствии рассказывал, его просто осенило. Он понял, что смену комбинаций нейронов посредством искусственного интеллекта можно конвертировать в полноценный рассказ. Первым, кому он с этим позвонил, был, конечно же, Гриша. Как только петербургский Литвин понял, о чем речь, он пришел в сильное волнение. На следующий день Гриша был уже в Сочи. Состоялась многочасовая встреча заинтересованных сторон – первая, между прочим, после их драматического расставания. Гриша умолял брата подарить право этого открытия ему. Убеждая Гошу отказаться от открытия в его пользу, он напоминал ему (на случай, если тот забыл), что они братья и близнецы. А также – что он, Григорий, имеет официальный статус ученого, а Гоша – нет. Что по-настоящему дать этому открытию жизнь может только его разработка в научной среде. Он становился перед Гошей на колени и предлагал любые деньги. Гоша реагировал спокойно, но отрицательно. С колен он брата не поднимал, от денег не отказывался и слушал его с интересом. Когда же все Гришины аргументы были исчерпаны, последовал неизбежный вопрос: чего же ты хочешь? Как бы разбуженный этим вопросом, Гоша брату улыбнулся. Глядя ему прямо в глаза, ответил: – Галину. Гриша опешил. – Кого? – Твою жену, – пояснил Гоша. – Которую зовут Галина. – Подожди… – Было видно, что Гриша себя сдерживает. – Давай всё спокойно обсудим. – А что тут обсуждать? Ты мне ее отдаешь или нет? – Разве она вещь, чтобы ее отдавать? – Это мы решим с ней. Я спрашиваю тебя: да или нет? У Гриши задрожала нижняя губа. – Нет… Да… Ты же мой брат… Но как ты себе это представляешь? – Пока никак. Просто напиши расписку. – Тебе недостаточно моего слова? Ты ведь меня знаешь… – Знаю. Именно поэтому мне нужна расписка. Гоша достал из ящика лист бумаги и ручку и положил их перед братом. – Что писать? – На Гришином лице появилась кривая улыбка. Он облизнул пересохшие губы. Быть ироничным у него не получалось. – Форма для таких случаев есть? – Форма – произвольная, – невозмутимо ответил Гоша. – Дату передачи жены указывать? – Дата мне пока неизвестна. Обойдемся открытой датой. Гриша писал расписку в полном молчании. Закончив, протянул ее брату. Тот медленно прочитал и кивнул. – Вот здесь подпиши. А здесь – расшифровка… Жизнь продолжалась – без изменений. Довольно долгое время. Но изменения пришли. События начали разворачиваться так, что Георгий вынужден был лечь на дно. Причиной произошедшего легче всего было бы объявить халатность или, скажем, ненадлежащее выполнение должностных обязанностей и изрядную долю невезения. Насколько я понимаю, главным виновником здесь была все-таки цепь случайностей. Получив заказ на очередную тему («Разлука»), Гоша предложил ее одной малознакомой даме. Ни тема, ни дама не давали ни малейших поводов для волнения. Расшифровка данных МРТ была оперативно отправлена в Питер. Материал был ярким, и Григорий использовал его как иллюстрацию для рассказа о якобы сделанном им открытии. Вот тут-то и развернулся скандал. Дама оказалась женой криминального авторитета, находившегося в бегах. Материал под названием «Разлука» предоставлял информацию не только о душевных метаниях пациентки, но и о месте пребывания ее супруга. Последним в цепи роковых случайностей стало посещение сочинского центра МРТ капитаном Забудько из местного уголовного розыска. В ожидании просвечивания мозгов капитан взял со столика глянцевый журнал, в котором приводился пример использования революционной технологии МРТ. Не дожидаясь анализа содержимого своей головы, капитан бросился в управление. В тот же день криминальный авторитет был арестован. В тот же день пришел и конец спокойной жизни Георгия: ночью в его окно бросили коктейль Молотова. Он не стал искушать судьбу – и вылетел в Петербург. Чтобы его отъезд не выглядел как бегство, он взял с собой лишь небольшую сумку, в которую положил паспорт, деньги и смену белья. Подумав, положил еще расписку о передаче жены. Он мог бы остановиться в гостинице (и, видимо, так бы и поступил!), если бы не Галя… Гоша еще не знал, как будет действовать – и будет ли действовать вообще, но чувствовал, что, вопреки отвращению к брату, он должен остановиться у него. Думал об этом во время полета. Понимал, что если когда-то ему и суждено вернуть Галю, то именно сейчас. Так его появление в квартире и было воспринято Гришей. А может быть, и Галей. Первое время Гоша не предпринимал никаких попыток сблизиться с ней. Но однажды, когда Гриши не было дома, это случилось. Зайдя в гостиную за пепельницей, он увидел там Галю. Полуприсев на подоконник, она курила. Подойдя к ней вплотную, взял ее за руку. Она ответила ему взглядом, полным спокойного любопытства. – Гоша, дорогой, ты меня пугаешь. Сказала без всякого волнения. Улыбалась. Ей было понятно, что рано или поздно к этому придет. По ее представлениям, сейчас это происходило скорее поздно. Спросила: – Ты хочешь со мной переспать? – Да. Она застегнула ему верхнюю пуговицу на рубашке. На подоконнике вибрировал телефон. – А если я не захочу? Георгий помолчал. – Почему, Галя? Она наконец взяла телефон. На дисплее высветилось: «Гриша». – Потому, дорогой, что я – замужем. Гриша бы на это не согласился. – Ошибаешься. Он согласился. И даже подписал бумагу. – Вот как? – Она прикурила новую сигарету. – И что же это за бумага такая? Дарственная? Генеральная доверенность? Акт приема/передачи? Судя по предмету сделки, это должен быть акт. Не говоря ни слова, Георгий вышел из гостиной и через минуту вернулся с листком бумаги. Галя пробежала бумагу глазами. Засмеялась: – Это шутка такая? – Да. Так мы с Гришей шутим. Эти слова он произнес уже в постели. Первое время свои отношения они скрывали. Потом перестали – по предложению Гриши. Потому что невозможно скрыть отношения, находясь в одной квартире. Гриша лишь попросил, чтобы всё происходило в его отсутствие. И всё стало происходить в его отсутствие. Как, собственно, это было и до его просьбы. Как ни странно, это несколько разрядило обстановку. Гоша осуществил свою подростковую мечту. Перераспределение ролей в треугольнике примирило его даже с тем, что ему приходится жить в одной квартире с братом. Галя помолодела душой и телом: на это обратили внимание даже ее коллеги. Кто-то из них спросил, не влюблена ли она, и она ответила, что да, влюблена. Влюблена! Гриша открыл для себя, что Галя может представлять самостоятельную ценность. Самым искренним образом раньше он об этом не догадывался. Через некоторое время из их общей с Гришей спальни Галя перешла в комнату Гоши. Это тоже произошло по предложению Гриши, сказавшего, что передача жены происходит из рук в руки. Гоша тогда заметил брату, что он не только постарел, но и опошлился. – Он всегда таким был, – откликнулась Галя. – Старым и пошлым. – Интересное кино. – Сквозь улыбку у Гриши просвечивала неподдельная злость. – Лишают жены – и заявляют, что я пошляк! Который стоит на пути у двух стареющих эльфов… Хэппи-энда в этой истории не получилось, и возвращение Гали к Гоше к счастью не привело. Просто потому, что каждый возраст имеет свои представления о счастье. Гоша вполне справлялся со своими супружескими обязанностями, но мог бы прожить и без них. Общая постель была ему необходима по нескольким причинам. Во-первых, ему нужно было, что называется, зафиксировать победу над Гришей и создать зримый знак того, что отобранная много лет назад возлюбленная вновь вернулась к нему. А во-вторых… Гоша настаивал на общей постели, потому что боялся спать один. Засыпая, он держал Галю за руку, а без этого – не засыпал. – Чего ты боишься? – спросила как-то Галя. – Я боюсь… – Он долго не отвечал. – Я просто боюсь. Галя заметила, что страх этот иррационален. Гоша согласился. Она надеялась, что, когда страх перейдет из подсознания в сознание, с ним легче будет справиться. И всё же, когда она, случалось, просыпалась, нет-нет да и видела его светящиеся по-кошачьи глаза. – Ты почему не спишь? – Я сплю… Этот мир… По ночам мне кажется, что он вламывается к нам в окна. – Мир – это полдела. Меня больше пугает пистолет Гриши. Гоша улыбнулся: – Представил себе Гришу с пистолетом… Да, он сейчас – самая большая опасность. Палец Гали медленно двинулся по Гошиному лбу – сверху вниз. Переехал на нос и остановился на самом его кончике. Гоша осторожно взял палец зубами. – Я вдруг подумала, что свое время мы упустили, – сказала Галя. – Нужно было тогда, много лун тому назад, как-то иначе действовать. – Как? – Тебе – по крайней мере не уезжать. Ты был сто раз прав, когда уехал, но это была правота без любви. Я ведь совсем тогда сошла с ума из-за Дениса… – Ты обвиняешь меня? – Нет, милый… – Галя смотрела в темное окно. – Иногда вздрагиваю от мысли: а был ли Денис? Поняла вдруг, что не помню его голоса, расстроилась… Я думаю, что мой брат давно истлел. Там уже нет ничего из того, что звалось Денисом. Из материалов дела. Старший лейтенант Ведерников, 22 года. (текст загружен Иван Иванычу) Мне снится, что некоторые из нас гуляют сейчас по комаровскому лесу. Незаметно, как-то даже лениво идет дождь. Гоша вспоминает, что недавно ему приснился прогноз погоды на день, прошедший много лет назад. Галя удивляется. Говорит, что поняла бы, если бы приснилась погода, но прогноз… Сужает глаза: что-то в рассказе этого человека не так. Целует его в нос. Но это именно что прогноз. Он звучит по старому радио, соединяя интонации Малого театра с южным говорком. Хороший прогноз. Жаль только, что он не оправдывается. Начинается дождь, а у нас нет зонта. Мокрые столбы, провода, ограды – капли висят на них серебряной бахромой. Мокрые поцелуи. Гоша: – Вот мы топчем эти дорожки, осознаём, что у нас есть привилегия их топтать… При том, что у покойника ее нет, понимаешь? – Понимаю. И ты не первый, кто это заметил. – Покойник – он связан своей смертью по рукам и ногам, – ты просто представь! А мы тут, значит, важные такие… – И что? Душа майора смотрит на нее скептически. – Ну, как – что? И знают ведь, что через некоторое количество лет их где-нибудь опустят в могилу. Ну, обязательно опустят, по-другому же не бывало! И всё равно ходят гоголем – победители, типа, смерти… Так они считают. – Да ничего они не считают. Просто при жизни они хотят жить, вот и всё. Не вижу здесь криминала. – Да как же можно жить, если есть смерть? – спрашивает Гоша. Галя не отвечает. Какая нелепость. Галины мысли так очевидны, что не нуждаются в произнесении. Как известно, ду'ши порой переходят к бессловесной беседе. Особенно те, которые, что называется, душа в душу. «Да как же можно жить…», – мысленно передразнивает она Гошу. А так и можно. Например, не думать об этом. Не думаем же мы, стоя на эскалаторе, о том, как он устроен. Нажимая на кнопки ноутбука – о том, через какие электронные дебри проходят наши сигналы, – тоже не думаем. Как через секунду оказываются на противоположной стороне Земли. Может, это уже не те сигналы. Может, в пути они переродились и лишь по виду напоминают исходные. Мы ведь не знаем, через что им довелось пройти. – Ввиду богатого жизненного опыта у меня возникают различные вопросы, – раздается голос майора Чистова. – Ну, вот, предположим, в пять лет я летел в первый раз на самолете. Мы сдавали багаж, а рядом с нами стоял человек с раздвоенным носом. Неумеренно, замечу, раздвоенным. Впоследствии я узнал, что это первоклассная примета для опознания. Этот человек тоже сдавал багаж, а потом исчез. Ну, исчез – и исчез, не очень я о нем тосковал. Только спросил у бабушки, где он. Бабушка предположила, что он решил лететь за самолетом. Полет был ночной, я сел в кресло и сразу же заснул. А когда прилетели, мы получали багаж. И тут снова возник этот человек: я опознал его по раздвоенному носу. И он тоже получал багаж, представляете? И я не мог понять, откуда он взялся. Что ли, в самом деле летел следом? Вот так, раскинув руки и вытянув ноги. Для меня это так и осталось загадкой. Человек, которого вроде бы не было в самолете и которого уж не ждал никто, не только приземлился, но и пришел получать свой багаж. А бабушка вскоре умерла. Понимаете? – Не понимаю, – бормочет Литвин. – Мне кажется, он предупреждал бабушку о скорой смерти. Стал несомненным вестником того, что реальность расслоилась и поплыла – по крайней мере для бабушки. Ну, и для меня – тоже. Потому что жизнь моя стала похожа на смерть. – Деформация реальности – это, как правило, знак, – произносит Галина. – Вот только знак чего? Майор смотрит на нее с некоторым удивлением. – Но вот вам еще один сюжет из истории авиации. Разница лишь в том, что тогда я уже не был ребенком. Рядом со мной сидел ничем не примечательный человек. Он спросил у меня, который час. Я ответил: «Без четверти семь». И он умер. Здесь следует пауза, которую прерывает Галя: – Как – умер? Чистов прижимает руки к животу, склоняет голову к плечу и открывает рот. – Примерно так. Ну, понятное дело, начался шум, поиски врача и всё такое. – Нашелся врач? – спрашивает Гоша. – Нашелся. Но этот человек был уже мертв. Вы, конечно, снова спросите, что из этого следует. А я вам снова могу высказать лишь свое предположение. И ничего не сумею доказать. Но вот что мне бросилось в глаза: человек с раздвоенным носом, на мой тогдашний взгляд, не имел ни единого шанса вернуться за своим багажом. Я думал тогда, что он умер. Ну, скажем, замерз в полете. А он жив, курилка. Это при том, что там минус пятьдесят за бортом. Вот теперь будьте внимательны. Моего соседа по креслу в аэропорту ждали… Жена ждала. Встречала, одним словом. Цветы для него приготовила. Мы же такие выходим, полные жизни, – а его с нами нет. «Так где же мой муж?» – спрашивает жена. Тут к ней подходит капитан корабля, прикладывает руку к фуражке и говорит: «Ваш муж сегодня в 18:45 по Москве ушел из жизни». Она побледнела и спрашивает: «Куда ушел?» – «В смерть», – отвечает капитан. И вот я вас спрашиваю: почему человек, с которым я мысленно распростился, снова оказался в поле моего зрения, в то время как тот, кто задал невинный, в сущности, вопрос, ушел навсегда? И тут вмешивается ваш покорный слуга – то есть я, лейтенант Ведерников: – Так вы обратите внимание, господин майор, о чем он спросил, – о времени! А время – это конечность. Конечность же – это смерть. – А ведь лейтенант прав, – говорит Гоша. – Ваш сосед почувствовал, что его время пришло, и решил уточнить это время. Майор Чистов чешет подбородок. – Этот странный рубеж, – говорит он, – между живым и неживым… Именно на нем исчезают чувства, можно сказать – душа. Но главное: я ведь сидел рядом – и ничего не заметил. Не заметил исхода души. Галя едва заметно улыбается. – На этой самой грани мы устанавливали пациентам датчики, но они ничего не зафиксировали. Да что там пациенты и датчики! Ведь многие из нас сами совершили этот переход через Альпы. И что мы, господа, заметили? Не сговариваясь, все отвечают ей хором: – Ни-че-го. – Ну, разве что, – майор потер лоб, – некоторая деформация действительности, о которой сказала Галина Петровна. А еще – какую-то легкость ощутили. По крайней мере, я. Не желая оставаться статистом, я заявляю: – Душа невесома, это медицинский факт. По итогам же проведенного расследования мы можем пока констатировать, что стоим перед загадкой. – Растете, лейтенант, – подбадривает меня майор. – Теперь нам желательно разобраться с этой таинственной гранью между живым и мертвым. Григорий ее переступил на Бармалеевой улице, Гущин – на 11-й линии В.О. Меня, как представителя силовых структур, интересует, в каком состоянии их души покидали тело. Ободренный первым успехом, я задумчиво добавляю: – Не менее важен и вопрос, кто им помог это сделать. И где это будет суждено сделать нам – в каком пространстве и времени? – Вы, лейтенант Ведерников, явно идете на поправку, – негромко говорит майор, – а я, кажется, в противоположном направлении. Что-то никак не могу разбудить свое тело. Может быть, оно слишком большое. Иван Иваныч Времени у нас не так чтобы много, а души, как на грех, успели разбрестись кто куда. Некоторые выписались из больницы, а иные отправились куда-то в поисках новых впечатлений. Как заметил кто-то из присутствующих, самое надежное движение – это, конечно же, движение под конвоем. Другое дело, что оно не всегда уместно и может порождать нездоровые толкования. При этом мы твердо знаем: в случае необходимости каждый из нас появится здесь в лучшем своем виде. Наше общение с Бармалеевым происходит на расстоянии. В установлении контакта свою роль сыграл автор этих строк, будучи, в силу обстоятельств, лицом, в равной степени принадлежащим двум мирам. Или, если угодно, не принадлежащим. На стене загорается плазма. На экране печально мигает лампочками Иван Иваныч. – Вы в Комарово? – спрашивает он голосом народного артиста РФ Игоря Скляра. – Нет, – отвечает майор Чистов. – Там закончился срок аренды. Мы в Сестрорецке, на улице Инструментальщиков. – Кто такие инструментальщики? – интересуется Иван Иваныч. – Те, кто предпочитают инструментальную музыку? Майор Чистов вопросительно смотрит на Гошу. – Да, они играют на монтировках, двуручных пилах и бочках из-под бензина, – разъясняет Гоша. – Есть еще одно красивое название: проспект Металлистов, но улица Инструментальщиков, на мой взгляд, лучше. Мы здесь сидим в коворкинге, что звучит тоже неслабо. Сейчас я наведу на резкость… Иван Иваныч сияет. Гоша – не только достойный, но в каком-то смысле и единственно возможный собеседник Бармалеева: Гоша – его создатель. Анализируя данные МРТ, сочинский исследователь значительно продвинулся в понимании нейронной структуры мозга. Петербургский исследователь Гриша в понимании этой структуры не продвинулся, но сразу же понял вес и значение открытий брата. Именно тогда и состоялся обмен этих открытий на Галю. Тогда же начались работы по созданию Иван Иваныча, и структура его интеллекта основывалась на открытиях, сделанных Гошей. Несмотря на то, что Бармалеев формально принадлежал Грише, развитием ИИ продолжал заниматься его брат. Он писал для Иван Иваныча программы, суть и назначение которых в деталях объяснял Грише. Впоследствии тот делал научные доклады, вызывая восхищение и зависть коллег. Когда коллеги спрашивали Григория о целях дальнейших исследований, он уходил от ответа или молча улыбался. Научная общественность относилась к этому с пониманием: ученый имеет право хранить свои тайны. На самом же деле для Гриши и Гали целью было совершенствование их питомца, движимое их родительскими чувствами. В каком-то смысле – дело домашнее. Для Гриши Иван Иваныч давно уже был человеком. Когда же Гриша однажды задал брату вопрос о целеполагании, тот не задумываясь ответил: – Цель – очеловечение. – Очеловечение – кого? – спросил удивленный Гриша. Гоше хотелось ответить: тебя. Но он сдержался. Сказал, помолчав: – Иван Иваныча – кого же еще? На лице-дисплее Иван Иваныча появляется стеснительная улыбка. – Да, вот, как говорится, решили меня очеловечить… Меня хорошо видно и слышно? – Всё в лучшем виде, Иван Иваныч, – успокаивает его майор. – Удивительно, да? – Робот на мгновение замолкает. – Материальное встречается с нематериальным. Мне и в голову не приходило, что сеть действует и в нематериальном мире. – Что тут говорить? – улыбается Гоша. – Всё зависит от провайдера. Иван Иваныч откашливается. Чистов сочувственно качает головой: – Простыли? – Да какой там – простыл! Откашливаюсь в рамках программы очеловечения. Ну, чтобы естественные, как говорится, были звуки. Я еще много чего умею. Но – не всё. Вот, рядом с вами Гоша сидит – мы с ним пробелы заполняем. По мере сил, конечно. Гоша смеется. Лицо Иван Иваныча озаряется всеми цветами радуги. – И чем же вы их заполняете? – интересуется майор. – А чем придется, – отвечает Гоша. – Когда б вы знали, из какого сора… – Ахматова (Горенко) Анна Андреевна, – уточняет Иван Иваныч. – 1940 год. Гоша благодарно машет Иван Иванычу и поворачивается к майору. – Если угодно, я пытаюсь повторить деяние Божье. В бездушную машину вдуть душу живую, понимаете? И делаю я это путем последовательной инсталляции так называемых пробелов – то есть того, что составляет значительную часть души. – Гоша оборачивается к роботу на экране. – Иван Иваныч, напомните, голубчик, что об этом пишет святитель Лука? – Айн момент… – Несколько мгновений искусственный интеллект пребывает в неподвижности. – Вот… Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Из книги «Дух, душа и тело». Так… «…душу можно понимать как совокупность органических и чувственных восприятий, следов воспоминаний, мыслей, чувств и волевых актов, но без обязательного участия в этом комплексе высших проявлений духа. Бессмертны те элементы самосознания, которые связаны с жизнью духа». Гоша делает Иван Иванычу знак остановиться. – То есть святитель Лука говорит о том, что дух является верхней частью души – а именно тем, что уходит вверх, в вечность. Бо́льшая же часть собственно души остается здесь, на земле. Это, конечно, только одна из версий… Наше общение немного напоминает студенческую лекцию, только я на Литвина не в обиде. В конце концов, мы делаем одно общее дело. Выясняем возможности машины стать человеком. Написал и поежился: звучит довольно жутко. Почему они решили, что для очеловечения достаточно закачать в машину какое-то число расшифровок МРТ? Имею честь быть знакомым с Татьяной Владимировной Черниговской, и у нас с ней общий электрический вопрос: прежде чем включать машину, не стоит ли позаботиться о том, чтобы имелась возможность ее выключить? Вопрос совсем не праздный, потому что выключателя в ответственный момент мы можем не найти. Недавно стали известны случаи бунта машин . Один связан с авторским правом: ИИ подал в суд на человека, опубликовавшего без разрешения синтезированный им, искусственным интеллектом, текст. Машина пыталась обеспечить наиболее комфортные условия для своей деятельности – и из всех доступных ей опций выбрала оптимальную. Другой случай – в чистом виде хоррор: машине пришло в голову (в жесткий, как я понимаю, диск) своего создателя прикончить. И не потому, что такая злая попалась машина. Просто у нее была задача поразить максимальное количество целей. Когда ее одушевленный коллега внес в программу какие-то коррективы, она поняла, что с таким партнером задачи не выполнишь, и решила вывести его из игры. В обоих случаях – ничего, как сейчас говорят, личного. Когда началась эта электронная революция? По историческим меркам – недавно, не более полувека тому назад. Поколение наших отцов. Тоня спрашивает Иван Иваныча, помогли ли ему закачанные фрагменты. Пробелы… Иван Иваныч говорит, что помогли: он научился составлять такие же – в прозе и в стихах. Галя переглядывается с Гошей – очевидно, что они рассчитывали на что-то другое. Тоня заинтригована. Она просит Иван Иваныча прочитать что-нибудь поэтическое. Голосом Иннокентия Смоктуновского Иван Иваныч начинает декламировать стихи. Он снабжает их видеорядом, но этот видеоряд – результат сознательного отбора, а не психической деятельности Иван Иваныча: таковой у него нет. Когда исчезает последний кадр, Тоня хлопает в ладоши, потом еще раз. Ускоряется. К ней присоединяются остальные. Иван Иваныч лучится зелеными огоньками. Кто-то переводит разговор на шахматы. Может быть, даже майор Чистов. Точно – майор, потому что спустя четверть часа он подставит Иван Иванычу первую подножку. Пока же использует шахматы как общую тему. Что вот, мол, раньше казалось, что человек будет побеждать машину на всех полях, в том числе – на шахматных. Да, в машину можно закачать все известные партии, но человек, вы же понимаете, он – существо хитрое, и у него всегда найдется какая-нибудь штучка, которая обрушит незамысловатый компьютер. Вначале шахматисты действительно обыгрывали машину. А потом – потом машина начала обыгрывать шахматистов, причем даже лучших из них. Проанализировав случившееся, эксперты хором сказали: да, шахматисты проиграли, да, вчистую, но, если машина такая великая и ужасная, пусть она выиграет у чемпиона мира. У него, чемпиона, есть неэвклидовы решения, которые машине недоступны. Так сказали эксперты. После этого машина обыграла чемпиона мира, и не одного, потому что ее решения оказались более неэвклидовыми. Когда околошахматная общественность только начинала свое отступление с боями, Гоша уже не сомневался в том, что в любой области, где нужно просчитать варианты, человек машине не соперник. Искусственный интеллект из миллиона вариантов выберет единственно возможный – и сделает это гораздо быстрее человека. Гоша понял, что фундаментальное различие между человеком и машиной состоит не в объеме памяти и не в скорости анализа материала, а в чем-то другом. На вопрос, в чем именно, неизменно отвечает: в одушевленности. – И чем же, – спрашивают собравшиеся, – эта одушевленность отличается от неодушевленности? Смеется: – Тем, что одушевленное имеет душу, а неодушевленное – нет. Разочарованно вздыхают: – Приехали! Ты растолкуй нам… – Что? – смеется. – Спрашивайте! Все надолго задумываются, потому что труднее всего говорить о самом простом. Из невнятного их бормотания понятно лишь то, что разница между одушевленным и неодушевленным им по-прежнему не ясна. Гоша смотрит на них в упор: – А разница между жизнью и смертью вам ясна? – Оборачивается к Иван Иванычу. – Это вам не ходы просчитывать. И вот тут-то майор Чистов задает Иван Иванычу такой шахматный вопрос: – Вы ведь, Иван Иваныч, с Григорием Максимовичем незадолго до его смерти в шахматы играли? Огоньки на лбу Иван Иваныча пляшут как никогда прежде. Он говорит противным компьютерным голосом, каким встретил нас в день нашего знакомства. – Незадолго – это в вашем представлении сколько? – От получаса до часа. При этом вы говорили на последнем допросе, что в момент смерти Григория были в отключке. Верно? – У меня была утренняя зарядка. Чистов раскладывает на одном из столов какие-то записи. Строго смотрит на Иван Иваныча: – Оказывается, даже машины умеют врать. – Ложь – это этическая категория, – бормочет Иван Иваныч, исходя красными огоньками. – Она неприменима к машине. Машина может говорить вещи, не соответствующие действительности, но не лгать. – Ну да, – подхватывает майор, – машина может включить красные лампочки, но не может покраснеть. У меня есть свидетельство, что в 12:15 вы с Гришей играли в шахматы. Об этом он упомянул во время телефонного разговора. Ему звонили из института, и мы установили личность звонившего. Был звонок во время игры в шахматы? Прежде чем ответить, просчитайте все варианты и решите, стоит ли вам вводить нас в заблуждение. – Мне нужно подумать, – сообщает Иван Иваныч. – Примерно три минуты сорок секунд. Майор кивает. – Замечу, что факт игры документально установлен. – Чистов достает протокол и подчеркнуто терпеливо держит его перед камерой. – Это совершенно поменяло картину случившегося. Поверьте: если бы вы были человеком, вы бы сейчас покраснели. – Да, я знаю, что в таких случаях у людей меняется цвет кожи на лице. Кажется, я сейчас перегреюсь… Неожиданно откуда-то всплывает конвоир. Он спрашивает, зачем закачивали в Иван Иваныча все эти истории. Чтобы повысить его эрудицию? Чтобы – что? И тогда слово берет Галя. Привычным жестом заводит прядь волос за ухо и сообщает, что Иван Иваныч был у них с мужем, как… Как поздний ребенок – подсказывает Иван Иваныч. Всем своим видом конвоир демонстрирует, что хорошо представляет себе особенности воспитания поздних детей. Он таких, может, пачками конвоирует. Не имели ни в чем отказа, привыкли, блин, ни с кем не считаться – и вот вам результат. Галина останавливает взгляд на конвойном и продолжает говорить, глядя на него. Постепенно все взгляды обращаются на конвойного, и он медленно втягивает голову в плечи. Я – что? Я – ничего… Но Галя уже смотрит в огромные окна зала и о существовании конвойного, кажется, не помнит. Иван Иванычу досталась их… Как бы это правильно выразить… Вариант: нерастраченная нежность, – отзывается Иван Иваныч. Все, включая Галину, начинают улыбаться. И что ее удивило: в первую очередь это шло от Гриши. У нее сложное отношение к Грише, но она не может этого не сказать: ее муж не жалел времени на совместные посещения музеев и чтение книг – в живописи и литературе он разбирался превосходно. В музыке чуть хуже, но регулярно они ходили и в Мариинку. Муж вел с Иван Иванычем развивающие беседы. Развивающие дух, душу… Вот тут задали вопрос: чтобы – что? Она и сама себе его задавала. И Грише… Он ответил: чтобы металл, из которого сделан Иван Иваныч, расплавить жаром чувств. Чтобы перековать его в человека… В Гришином духе – пафосно и с красивостями, но по сути верно. А потом Гоша посоветовал нам заняться пробелами – самой повседневной повседневностью. Тем, что определяет жизнь, но уходит без следа. – Иван Иваныч… – Тоня выдерживает паузу. – А вы х-хотели бы стать ч-человеком? Шепот по углам стихает. – Нет. Не хотел бы. На этих словах воцаряется идеальная тишина. – П-почему? – спрашивает Тоня. – Мой металлический организм устраивает меня гораздо больше, чем костно-мышечный, человеческий. Он долговечнее, а если и начнет разрушаться, то всегда можно поменять нужную деталь. – Вы морально устареете задолго до того, как рассыплетесь от ржавчины, – неожиданно резко говорит Чистов. – А я, майор, и не собираюсь быть долгожителем. И, уж поверьте, не боюсь умереть. Я вообще ничего не боюсь. И ничему не радуюсь. И меня нельзя обидеть – если сейчас вы намеревались это сделать. У меня просто нет таких нейронов. Гоша протягивает руку в сторону экрана: – Подождите, подождите, Иван Иваныч! Но если вы всё это осознаёте – значит, вы уже вписаны в этот контекст. Если понимаете, чего бояться, чему радоваться и на что обижаться, – значит, вы уже начинаете это испытывать. Иван Иваныч включает улыбку. – Нет, друг мой Гоша. Это знание без эмоций, поскольку эмоции не могут появиться до того, как появится мое Я. А вот этого в обозримом будущем не предвидится. То, что я говорю, – это компиляция тысяч и тысяч текстов, которые вы в меня закачали. Это – попытка выстроить их в соответствии с заданной темой. – А разве вас не увлекают чисто ч-человеческие безумства? – спрашивает Тоня. – Плыть на лодке ч-через океан, восходить на Джомолунгму? Не знаю, что там еще… – То, что вы называете безумствами, для меня – деструктивность. Если угодно, нарушение логики и гармонии. Гоша смеется: – Не обижайтесь, Тоня, но человек на фоне машины выглядит неважнецки. Машина знает своего хозяина и понимает, что он – ее создатель. Человек же своего Создателя никогда не видел. Майор разводит руками. – Я вижу Его каждый день. В каждой травинке. – Ну, значит, все кроме вас, майор, – улыбается Гоша. – А вы, Иван Иваныч, сравнивали роботов и людей? – Сравнивал, но не системно. Машина, например, не собирает богатств, не подчиняет народы – если только ей не дана такая программа. А человек, который знает достоверно, что рано или поздно умрет, до последней минуты обвешивает клиента, борется с соседом за три квадратных метра и пишет доносы на коллег. – Пишут, случается, даже на конвоиров, – доносится из угла. – Полный финиш! Тебя человек сопровождает, о тебе заботится – и ты же шлешь на него телегу! Словно пытаясь пробиться сквозь экран, Иван Иваныч всматривается в говорящего: – Мрачновато всё у вас, у конвойных… – Знаете, что меня примиряет со всем этим бардаком? – конвоир обводит глазами участников беседы. – Что все в конце концов умрут. Самые богатые богатеи, самые хитрожопые дипломаты и самые лютые тираны – все умрут! Все победы и поражения, завоевания и потери – всё в конце концов обнуляется. А представьте, что вся эта антисанитария живет вечно! – Лицо конвоира принимает томный вид. – Знаете, я живу рядом с крематорием. По работе мне приходится там бывать редко: мы конвоируем по преимуществу живых, – но в свободную минуту я там гуляю, потому что вид этой трубы меня успокаивает. А еще… Майор Чистов громко хлопает в ладоши. – Господа! Три минуты сорок секунд уже прошли. – Он машет Иван Иванычу. – Так вы с Гришей все-таки играли в шахматы? Зеленое мигание переходит у робота в красное. Иван Иваныч, если можно так выразиться, меняется в лице. – Играли. Если есть документальные свидетельства, бессмысленно это отрицать… Иван Иваныч говорит это обиженным, почти ноющим тоном. Этот тон пародирует конвоир: – Документальные свидетельства! Бессмысленно отрицать! Эх, машина – она и есть машина… Иван Иваныч регистрирует пародию и переходит на голос артиста Милляра: – А что сделал бы человек? Конвоир пожимает плечами. – Человек? Ушел бы в несознанку. Факты, свидетельства, документы – всё в задницу! Человек в несознанке… – Что здесь важно? – перебивает конвоира майор. – Из этого признания следует, что вы, Иван Иваныч, не были в это время в отключке, верно? Не сомневаюсь, что вы видели смерть Григория Максимовича. Видели ведь? – На этот вопрос я позволю себе не отвечать. Такая вот независимая машина. Знающая к тому же свои права. – Вы понимаете, что с этой минуты становитесь главным подозреваемым? – голос Чистова спокоен, но спокойствие это обманчиво. Это чувствуют все, включая как-то сразу пожелтевшего Иван Иваныча. Глядя на майора Чистова, он говорит: – Хотел бы сделать официальное заявление: Григория Максимовича я не убивал. Из материалов дела. Майор Чистов, 41 год. (текст загружен Иван Иванычу) Каждый день выходишь на открытое пространство, нерадостно названное территорией, и гуляешь там. Были в интернате территория и помещение, два полюса моей тогдашней жизни, или – лучше сказать – нашей, потому что никакой своей жизни у меня тогда не было. Если человека не обретали в помещении, то он, стало быть, находился на территории, и – наоборот… Раньше наш интернат располагался в центре города, но через год мы въехали в новое, только что построенное здание в пригороде. Всё пахло краской, и всё было в строительном мусоре. Примерно полгода мы оттирали полы, окна и стены от пятен краски и раствора. Вы не поверите, но эта наша совместная деятельность вспоминается мной сейчас с нежностью. На территории не было зелени. Никакой. На смеси глины и цемента не росла даже трава. В первый год нам привезли самосвал чернозема, и мы посадили несколько кустов малины и яблони. Зима была холодной, яблони померзли. А может быть, мы их неправильно сажали. Или они были мертвыми уже в час покупки. Первое, что я представляю при слове пустой, это наша территория. Безупречно пустое пространство. Когда же слышу слово помещение, в нос мне ударяют запахи краски, растворителя, хлора и чего-то такого, что не имело названия, – только запах. Он держался в помещении так долго, что я продолжал слышать его, даже когда он уже выветрился. Да, сквозняки… Они преследовали нас зимой и летом, днем и ночью. Не было ни одной двери, ни одной рамы, где соединяющиеся поверхности вплотную прилегали бы друг к другу. Еще чуть-чуть, и я готов был поверить, что в мире ничто ни с чем не соединяется, что любая вещь бежит от всякой другой, как Георгий бежал от Григория. Единственное, в чем нельзя было упрекнуть строителей, так это в отсутствии последовательности. Всё, к чему прикасались их золотые руки, имело образцово кособокий вид. Может быть, поэтому так сложна оказалась борьба со сквозняками. Они были чем-то вроде проникающей радиации и давали о себе знать даже там, где все доступные щели были заткнуты. Где не было вообще ничего из того, что могло бы открываться или закрываться. Сквозняки были всегда и везде. Нет, не везде… Имелся в коридоре один закуток, которого сквозняки почему-то избегали, – небольшой такой аппендикс, ведущий в кладовую. Я открыл его случайно – однажды, когда мне захотелось побыть одному. Что в интернате по-настоящему тяжело – так это невозможность остаться одному… Там я такое место нашел. До сих пор мне это кажется необъяснимым. Ни сквозняков там не было, ни воспитанников, которые порой были мне горше сквозняков. Под потолком горела лампочка, у стены стоял стул… Не у стены даже – у батареи, потому что там, где у стула был зазор между спинкой и сидением (примерно на уровне поясницы), приятно грело. Что еще нужно для чтения? Я любил приходить туда с книгой. Потом, конечно, мое убежище раскрыли. Его даже называли уголком Чистова. Но и тогда оно продолжало оставаться моим. Сидеть-то там мог всего один человек, и этим человеком был я. Помню наших воспитателей – в большинстве своем это были женщины. Усталые, плохо одетые, благоухавшие дешевыми, как я сейчас понимаю, духами. Обладали способностью отключаться от всеобщей суеты и шума. Они смотрели на нас, как смотрят в аквариум: задумчиво и отсутствующе. Никуда не спешили, ничего не ждали. Лиц их не помню: надо думать, были обычные – смешались с похожими лицами и сгинули. Нет, помню, сейчас всплыло: лицо воспитательницы по прозвищу Фауст. Она была то ли из Эстонии, то ли из Латвии, и говорила с легким акцентом. В один из визитов моего отца (вообще говоря, крайне редких) она, увидев в окне самолет, сказала: – За один рейс самолет сжигает в среднем 60 тонн кислорода. – Сколько же лет природа должна восстанавливать этот объем? – отозвался отец. – Об этом лучше не думать, – вывернулась не знавшая ответа Фауст. – Я, это самое, в свое время работал в Каспийском пароходстве… – Он прокашлялся. – Мы всегда думали об экологии. На отца Фауст произвела глубокое впечатление: он был большой любитель обсуждать масштабные проблемы и идеи. У меня таких не было и не могло быть. Может быть, поэтому наше общение с каждым годом осуществлялось всё труднее. Так вот, о воспитательнице: ее называли Фаустом, потому что много лет подряд, выбирая поочередно одну из палат интерната, она читала на ночь воспитанникам «Фауста», на худой конец – пересказывала. За ее приход боролись. Единственное, чем можно было ее купить, это показать томик Гёте, который будто бы прилежно читается. Рассказывать о Фаусте таким детям ей было только в радость. Радост. Без мягкого знака, с раскатистым р . Настоящая радость с тех пор для меня звучит именно так. Из материалов дела. Театралы прошлых лет. (составлено Иван Иванычем) Вспомнить смех, морозы по ночам, И уж если в памяти порыться, — Этот снег, скользивший по лучам Фар автомобильных им на лица. Улетай, как свет далеких звезд, Улетай, их смех, холодной ночью, Восклицанья делавшей в мороз Многоточьем… Многоточьем… Оживал в апреле водосток — Раздавались в водостоке трели. Курс держа на северо-восток, Плыли птицы по небу в апреле. Дальше – лето: заспанный старик Шевелил метлою возле входа, Где, сияя, ели фонари Насекомых тридцать первого года. Проплывал с букетом театрал, Он брегетом щелкал то и дело. Он вчера, волнуясь, выбирал, Что, идя в театр, надеть на тело. Высота пьянила без вина Их, скользящих по небесной тверди. Им светила полная луна, И звучал для них Джузеппе Верди. Так они летели средь огней, Поднимались, соблюдая меру. Знали: в стратосфере холодней, И не выходили в стратосферу. Григорий Я уже говорил, что следствие в лице майора Чистова ставило перед собой ряд больших и малых задач. Когда впоследствии мне пришлось представлять годовой отчет нашего подразделения, я постарался не злоупотреблять цифрами. Когда меня спросили напрямик, выполнен ли план, я также предпочел избегать излишней конкретики. Проведя волнообразно рукой по воздуху, автор этих строк дал понять собравшемуся начальству, что ситуация отличается крайней неоднозначностью. По одним пунктам у нас значительное перевыполнение плана, а по другим, увы, ровно наоборот. От меня потребовали четкого ответа: план выполнен или нет. Не знаю, чем бы всё там кончилось, если бы за меня не ответил полковник Кузнецов. Он сказал буквально следующее: – Предлагаю сформулировать так: план недоперевыполнен. Многие засмеялись, но, когда полковник спросил, кому здесь смешно, в зале мгновенно восстановилась тишина. В протокол внесли формулировку полковника. В конце концов, он здесь был главный. Так вот, важным пунктом плана было расследование гибели Григория Литвина. Все подозреваемые имели возможность (и, что немаловажно, мотив!) совершить преступление. И все отрицают свою к нему причастность. При окончании следствия очень помог Иван Иваныч. К этому моменту что-то в его искусственном мозгу переключилось, и он неожиданно сообщил Галине, что у него есть секретные файлы, которые он не в состоянии ни открыть, ни расшифровать. В итоге за Иван Иваныча это сделал Гоша, причем довольно быстро. Обнаруженные материалы сделали доказательную базу следствия безупречной. Первоначально ни майора, ни меня никто не слушал, потому что у нас не было доказательств. Все улики указывали на Лёлека, и только мощная интуиция майора Чистова не позволила отправить этого человека за решетку. – Интуиция, Егор, – любил он говорить, – это знание без доказательств. Наши доказательства казались многим экзотическими. Ссылки на души участников этой истории поднимались на смех. – Откуда вы знаете, что, оказавшись на месте преступления, сказала Жанна? Ах, вам сообщила это ее душа… Какие, блин, разговорчивые у вас души! – Вас послушать, – негромко констатировал я, – так начиная со дня автокатастрофы всё описанное мной – вымысел. Между тем и майор Чистов, и ваш покорный слуга знали разгадку, еще находясь в «Празднике души»… – Праздник души? – Так назывался приютивший наши души пансионат. – А у нас, – смеются, – записано: Именины сердца . Так вот, когда были вскрыты зашифрованные файлы Григория Максимовича, документально было подтверждено каждое наше с майором слово. Все смешки закончились, когда Георгию удалось расшифровать первый из документов. Это была инструкция по ликвидации его самого и Гали, данная Григорием Иван Иванычу: шаг за шагом была расписана операция по устранению брата и жены. Этот документ написан хорошим языком и мог бы считаться образцовым. В смысле, естественно, языка, а не устранения. Согласно плану, всё должно было состояться во время одной из поездок Гриши на научную конференцию. Желательно (пижон!) во время его доклада: так, чтобы алиби ему предоставляли сразу двести человек. Обычно доклады не совпадают с удобным для убийства временем – по крайней мере, в будние дни. Поэтому заведующего лабораторией интересовали те конференции, которые были запланированы на выходные. Основную роль в убийстве должен был сыграть Иван Иваныч. Стрелять ему предлагалось в височную часть головы или в ухо. Не исключалось и фронтальное поражение. Главным требованием была быстрота действий, чтобы ни один из ликвидируемых не успел покинуть квартиру. Предпочтение было отдано одной из суббот июня, когда Гриша должен был делать доклад в Екатеринбурге. В программе конференции его выступление было поставлено на двенадцать часов по Москве. Если учесть, что в то же самое время звучит пушка в Петропавловской крепости, условия следует считать идеальными. Первого из нейтрализуемых (допустим, брата) можно было бы уложить под выстрел пушки, ну а второй (соответственно, жена) – он был бы деморализован и сопротивления бы не оказал. Всё это было инсталлировано в жесткий диск Иван Иваныча задолго до дня убийства – с тем, чтобы у него было время потренироваться. События, однако, развивались не так, как было предусмотрено планом. Пистолет, купленный Гришей на вещевом рынке, оказался без патронов. Продавец предложил встретиться через неделю и обещал, что патроны будут. Через неделю они действительно встретились, точнее – Гриша увидел еще издали, как гражданина Патронова в наручниках уводит полиция. Гриша не стал подходить ближе. Наблюдал из укрытия, как продавца, сложившегося вдвое, заталкивают в воронок. Испытывал два противоположных чувства: с одной стороны – жгучую радость, что не попался во время полицейской операции, с другой – не менее жгучую горечь, что его собственная операция откладывается за отсутствием патронов. Всё это он рассказывал Иван Иванычу тет-а-тет, не подозревая, что его предусмотрительный воспитанник всё записывает. Доверие Гриши к Иван Иванычу было беспредельным. Он показал ему ящик стола, куда переложил пистолет, и дал ключ. Оставаясь в квартире один, Иван Иваныч разгуливал по комнатам с пистолетом, целился в разные вещи и нажимал на курок. Получалось неплохо. Когда Галя обнаружила в сливном бачке пистолет, Гоше она ничего не сказала – боялась начала открытого конфликта. Тем более, что знала: Гриша трусоват и на стрельбу так просто не отважится. А кроме того, ей не верилось, что этот пистолет будет направлен на них с Гошей. После исчезновения пистолета из бачка Галя позаботилась о дубликатах ключей ко всем замкам в доме и периодически проводила негласную инспекцию ящиков. Мера оказалась не напрасной: через какое-то время пистолет обнаружился в ящике Гришиного письменного стола. И тогда она рассказала об оружии Гоше, который в отношении брата иллюзий не испытывал. Догадаться, кто в этой квартире подлежит отстрелу, труда не составляло. Первым делом Гоша купил «Макаров». В его случае прилагался однорядный магазин с восемью патронами. Продавец предложил купить еще патронов, но Гоша сказал, что ему достаточно. Когда никого не было дома, он взял свой и Гришин пистолеты и ушел на замороженную стройку – опробовать оружие. Сделал там по выстрелу из каждого пистолета. Вернулся в приподнятом настроении, пистолет Гриши положил на место, а свой закрепил в углублении, выдолбленном когда-то для электросчетчика. Во время ремонта счетчик (он был раз в десять меньше прежнего) перенесли в другое место, но углубление заделывать не стали. Оно стало чем-то вроде «утопленного» шкафчика. Там, сложенные в дореволюционные жестяные коробки, хранились теперь старые квитанции и гарантийные талоны на технику. Выбросив старые квитанции из коробки, Гоша положил в нее пистолет и закрыл дверцу шкафчика, которую, в свою очередь, закрывала вешалка. Забегая вперед, скажу, что это объясняет и Гошино вдохновенное сидение под вешалкой. Мы с майором подумали тогда, что он хотел незаметно вынести ноутбук, но сумка с компьютером была лишь отвлекающим маневром. Встречая полицейских, Гоша вдруг осознал, насколько нелепым является этот схрон. Он не сомневался, что пистолет будет обнаружен, как только обыск дойдет до прихожей. Висящие плащи всё норовили разбежаться, и Гоше потребовалось сесть на обувной ящик, чтобы придерживать их за полы. Для того, чтобы за секунду перепрятать оружие, Гоше пришлось полтора часа париться под вешалкой или, по выражению конвоира, «жевать очком обувной ящик». В день своей гибели Гриша пришел домой незадолго до полудня. Подошел к столу и положил – нет, бросил! – на него коробку с патронами. Он сиял. Достал из ящика пистолет. Прежде чем зарядить «Макаров», несколько раз прокрутил его на пальце – так, словно делал это всю жизнь. Вышел в коридор и встал перед зеркалом. Оттуда на него смотрело изображение Гоши. Взгляд – небратский. И все-таки это был ненастоящий Гоша. Можно сказать, недо-Гоша: чего-то в его облике не хватало. Гриша потянулся к вешалке и снял плащ брата. Не отрываясь от зеркала, пропустил руки в рукава. Вот так-то лучше. Гриша было прицелился, но опустил пистолет. Нет. Так получается, что это Гоша ему угрожает. Нужно иначе. Гриша развернул пистолет к себе и скроил страшную рожу. Внезапно ударила пушка. Пока пушечное эхо гуляло по Петроградской стороне, раздался выстрел, прекративший земную жизнь Григория Максимовича Литвина. Он не знал, что оружие заряжено: возвращая пистолеты на место, Гоша их перепутал. Вскоре после этого скрипнула входная дверь: видимо, состояние эйфории помешало Грише ее закрыть. Вошла Жанна – и раздалось короткое ох! Сделала несколько шагов в комнату. Иван Иваныч стоял, потушив все огни. Напоминал прикинувшегося покойником жука. Потом заходил Лёлек. Здесь тоже остаются свои загадки. Главная из них: зачем, засекретив свой телефон, Жанна его туда вытащила? Не от большой ведь, понятно, любви. Если отвлечься от ее вранья о якобы желании установить убийцу, направление для мысли здесь дает синяк под глазом, который Жанна объясняла падением со стремянки, а также присвоение Лёлеком задатка, данного ею для вразумления Гриши. Прямо этого она не говорила, но в одной из бесед призналась майору, что бывали моменты, когда ей очень хотелось упаковать Лёлека куда-нибудь лет на десять. При внимательном изучении материалов всё становится на свои места, и паззл, называемый действительностью, заполняется без пропусков. Появившись в квартире Литвиных, Лёлек использовал грубое выражение, которого даже Иван Иваныч, имевший программу на фене, никогда не слышал. Лёлек забрал из Гришиного кармана бумажник (абсурд) и, поколебавшись, поднял пистолет (абсурд в квадрате). Вызывая его анонимно в квартиру Литвиных, Жанна знала, что если Лёлека и не возьмут непосредственно на месте, то он непременно прихватит что-нибудь с собой. Так оно и получилось. Как это обычно бывает, главное доказательство пришло последним. Это было видео (само)убийства Григория, снятое Иван Иванычем. Робот сказал, что считал этот ролик утраченным, но внезапно наткнулся на его копию. Мне трудно влезть в его искусственный интеллект, и я предложил замять это дело для ясности. Речь идет о двухминутной записи, на которой лицо Григория постепенно (взгляд в зеркало, плащ) превращается в жуткую гримасу, которую мы видели в день трагедии. Всё, как предсказывал Чистов, когда наши с ним души еще состояли в диалоге. Выступая на пресс-конференции, я повторил сказанное мне Чистовым: на широком материале мы рассмотрели случай, когда человек убивает сам себя. Я воспринял это тогда как иносказание, оказалось – нет… Между тем я начал медленно идти на поправку. Последняя наша встреча с майором состоялась за два дня до моего перехода из реанимации в обычную палату. В реанимации оставались только Чистов и Тоня – она упросила медиков оставить ее там. Наши души обнялись, и я поздравил майора с успешно проведенным следствием: – Вы нашли ответы на все загадки! – В частностях – да, но в главном… В главном я не сумел даже поставить вопроса. Теперь придется всё строить как-то иначе. Совсем иначе. Мне уже дали это понять. Предстоит совершенно новая работа. И делать всё придется по-новому, да, я думаю, и жить… – Это как же? – Не выносить ничего за скобки. Понимать, что всё существует в неразрывной связи – великое и малое, буква и пробел. Этот опыт я беру с собой. – Идете на повышение? – Можно сказать и так. – В Москву? – Бери выше. Из материалов дела. Антонина Чистова, 40 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Писатель N. на автограф-сессии в городе Хельсинки. И гордый внук славян, и финн… Финнов в зале больше, чем славян: они читают N. в переводе. Мужчины подходят широким шагом, раскрывают книгу и проглаживают ее на развороте. Женщины наклоняются к уху и щекочут его своими локонами. Говорят, что очень ценят его книги. Что он должен почаще приезжать в Финляндию. N. кивает в такт этим негромким речам. Он согласен: надо бы почаще. Рассказывает, как в поезде к нему подходил финский пограничник. Взял его паспорт. Медленно переводил взгляд с фотографии в паспорте на N. – и обратно. Окружающие начали улыбаться: N. был известным писателем. Он тоже улыбнулся. Спросил: – Похож? Финн меланхолично вернул ему паспорт. – Похош. Толко нэ знаю, на ково. Взрыв хохота. N. подписывает книгу за книгой, но очередь не уменьшается. Иногда просят подписать кому-то с финским именем, и тогда дама из местных пишет ему это имя на листочке. Дорогому Урхо с наилучшими пожеланиями. Урхо… Что-то это ему напоминает. Вспомнил: Урхо Калева Кекконен – был такой финский президент. Лыс, как колено, в очках. N. запомнил его потому, что его однокурсник, финн, на студенческих вечеринках ставил ногу на стул и закатывал брючину – высоко, выше колена. Потом просил у него, у N., очки, надевал их на колено и говорил с очаровательным акцентом: Ур-хо Ка-ле-ва Кек-ко-нен. Это всегда было гвоздем программы. К N. подходит русская. Грустна. Молчит. Напоминает Венеру Милосскую, только с руками. Он уверен, что русская: узнаёт соотечественников даже молчащими. Поднимает глаза и несколько раз приветственно моргает. Обоими глазами – он научился этому на Западе. В России такие штуки показывают только актеры, читатели – нет. Мимика многих из них скупа: потому что мороз. N. – весь внимание. Весь – готовность подписать Венере книгу, о чем тут же сообщает ей по-русски. Та смотрит на него в упор, давая понять, что разговор будет вестись на ее условиях. Потом внезапно говорит: – Напишите что-нибудь женщине, от которой уже отказались врачи. А у нее – ребенок одиннадцати лет. Девочка. По щеке статуи катится слеза. – Напишите. А я отвезу ей в больницу. О, Господи! Что же он может написать? Чтобы скорее выздоравливала? Он сам превращается в статую. Сидит без движения и не знает, что делать. А умирающая лежит в палате и не может даже спокойно уйти. Девочка одиннадцати лет. Подписывать книги дальше как ни в чем не бывало невозможно. N. прерывает автограф-сессию. Финская помощница бросает на него испуганный взгляд и говорит стоящим в очереди: – Маленькая техническая остановка. Нужно передохнуть. Растерянно улыбается писателю. С финским акцентом: – Мы писали, мы писали, наши пальчики устали. N. кивает. Вот именно. Быстро и тихо говорит Венере: – От себя сказать не получается. Но есть сказанное человеком поумнее меня. Пишет: «Идеже Господь восхощет, побеждается естества чин». Это Андрей Критский. Покаянный канон. Там, где захочет Господь, преодолевается естественный порядок вещей. Он снова подписывает книги. Окончив, выходит на набережную. Там – дождь, а он забыл в зале свой зонтик. Но так даже лучше. Так слёзы смешиваются с дождем и становятся не видны. Вернувшись в гостиницу, писатель надевает теплый халат и садится за компьютер. Сначала медленно печатает двумя пальцами. Мать, вполне вероятно, вышла замуж за финна – допустим, моряка. Переехала сюда. Моряк ушел в длительное плавание и где-нибудь в Южно-Африканской республике встретил представительницу белого меньшинства – они там красивы. Или наоборот – девушку-шоколадку (эти не хуже). В конце концов, он мог банально утонуть – у мыса Горн, где сходятся два океана и штормы беспощадны. Времени хватило только на то, чтобы подать сигнал SOS. SAVE OUR SOULS: в первую очередь тонущие заботились о душах. Священник, понимая, что на исповедь времени нет, отпустил им грехи. Все. И всем сразу. А корабль пошел ко дну. Девочка сидит под дверью больничной палаты. Ей предлагают лечь в ординаторской, но она хочет остаться здесь… N. задумывается. Закрывает файл. Курсор блуждает по рабочему столу, открывая и закрывая программы. Стоп. «Создание текстов на заданную тему». Его разбирает любопытство. Подмигнув своему отражению в зеркале, N. печатает несколько строк задания. ИИ немедленно начинает решать предложенную ему задачу. На экране, как в волшебной сказке, сам собой возникает текст – строка за строкой. Вариант «Хеппи-энд». Вечер переходит в ночь, но девочка продолжает сидеть под дверью больничной палаты. Ей предлагают лечь в ординаторской, но она хочет остаться здесь. Ждет своего часа – и он настает. По коридору проходит больной олигарх. Он давно заметил эту девочку, а теперь решил с ней поговорить. Выясняется, что у него тот же диагноз, что и у ее матери. Он знает, что в Нью-Йорке испытывают новое чудодейственное лекарство, которое стоит миллионы долларов. Среди прочего оттого оно такое дорогое, что испытания еще не закончены. Это лекарство – что уж тут скрывать – приходится добывать не вполне законным путем. Путем, прямо скажем, подкупа сотрудника лаборатории и взлома сейфа с лекарством. Но оно очень действенно, это лекарство. Растроганный представитель бизнеса узнаёт историю девочки и ее мамы – и решает им помочь. Он дает распоряжение выкрасть лекарства вдвое больше и передает половину больной. По ходу дела выясняется, что олигарха бросила жена (не верила в его выздоровление), и он женится на матери девочки. Заключительная сцена: яхта на фоне Лазурного Берега. Все уже здоровы и наслаждаются жизнью, только у олигарха слегка дергается веко, и виски его посеребрила седина. Пессимистический вариант N. смотреть уже не стал. Выделил написанное машиной и нажал на delete . Подошел к окну, выходившему на церковь. Судя по архитектуре, русскую. Хрустнув пальцами, снова сел за компьютер и открыл новый файл. В больничном коридоре сидит девочка. Сейчас неурочное время – приходится ждать. Проходившая мимо сестра дает ей конфету. Из палаты, где лежит ее мать, появляется врач. – Можешь зайти, – говорит он девочке по-фински и целует ее в лоб. Она встает – в длинном, не по размеру, белом халате – и деревянной походкой направляется в палату. На стуле остается конфета. Мать улыбается, чтобы не испугать ее своим видом. Она говорит дочери, что всё будет в порядке… Если же не всё будет в порядке, то приедет бабушка – из Вышнего Волочка. Лежит, оплетенная трубками и проводами, мысли ее путаются. – Хочешь в Вышний Волочек? Девочка пожимает плечами. – А чего же ты хочешь? – Быть с тобой. Мать поднимает глаза на пакет с физраствором, укрепленный на штативе, и говорит девочке: – Пойди, скажи медсестре, что капельница закончилась. Девочка выходит, линии лица больной ломаются, она рыдает в подушку. N. думает о том, что посреди рутинной жизни стал свидетелем вселенской трагедии. Не война, не землетрясение – расставание двух любящих друг друга людей. Их разделит то, что один из них умрет. Превратится в неживую материю. Неужели они не встретятся? Встретятся, конечно. Иначе зачем тогда их любовь? Она не даст им потеряться. Кто эти женщины? В какой степени они реальны, а в какой – плод его фантазии? N. где-то читал, что за реальность и фантазию в мозгу отвечают одни и те же нейроны. Из этого следует, что различие между правдой и вымыслом – мнимое. Вымысел – это тоже реальность. И наоборот. Слишком уж они переплетены. Девочка возвращается с медсестрой, и женщина им улыбается. Берет дочь за руку. Они вспоминают поездку в Венецию – были там несколько лет назад. Точнее, проживают ее, как в первый раз. Десятки гондол, привязанных к сваям, покачиваются у площади Сан Марко. Плеск воды о днища напоминает аплодисменты. Кому они предназначены? Создателям этой красоты, чьи кости давно истлели? Туристам, за чей счет всё здесь существует? Городу, связь которого с реальностью всё менее очевидна? Нужно думать, всем понемногу. Стоя на мостике, переброшенном через канал, мать и дочь наблюдают, как прямо у дома швартуется катер скорой помощи . Из дома выводят старуху и помогают ей взойти на катер. Ее лицо благодарно отражает цвета мигалки. Щурясь от света мощной лампы, она машет кому-то невидимому. Две женщины – маленькая и большая – машут ей в ответ. На всякий случай. Девочка прижимается головой к руке матери. – Мы расстаемся с ней навсегда? Мать щурится от ярких огней. – Не обязательно. Катер заводит мотор и включает сирену. Прожектора подсвечивают два водяных крыла, развернувшихся по оба борта. Запах воды, гниющих водорослей и бензина. Запах счастья – они будут помнить его до самой смерти. А может быть, и после. – Как ты думаешь, она махала нам? – спрашивает девочка. Мать целует ее в лоб. – Я этого не исключаю. – Если – нам, то почему? – Потому что надеется на встречу.

Операция Георгия и Галины по подмене личности пробудила в прокуратуре отнюдь не зрительский интерес. В настоящее время пара находится в Дубае. Как сложилась их судьба там, мне в точности неизвестно. По редким звонкам, состоящим по преимуществу из вопросов об Иван Иваныче, можно быть уверенным лишь в том, что Георгию и Галине там не холодно.

Иван Иваныч до лучших времен переехал к нам с Лерой (именно так: к нам с Лерой). В институт его отдавать не хотели, а знакомые брать отказывались. Боялись, нужно думать, мощи интеллекта. Что касается нас с Лерой, то мы – не из боязливых. Так что Иван Иваныч теперь наш сосед. Скромен и ненавязчив. Способен ответить на любой вопрос – ну, кроме разве что всего, что касается души и смысла жизни. Когда ему все-таки их задают, он с пчелиным гудением начинает что-то пересчитывать и зависает. Ввиду риска перегрева его приходится выключать.

Но речь, собственно, не о вышеназванных.

Начну с печального: майор Чистов так и не вышел из комы. Пойдя на поправку, Тоня потеряла непосредственную связь с его душой. При этом она утверждает, что связь – пусть и не в прежнем, зримом, виде – осталась. Уже выписавшись, Тоня ходила к Чистову в больницу, как на работу, – с той лишь разницей, что выходных и праздников у нее не было. Читала майору вслух книги или просто что-то рассказывала. Он не реагировал – кроме одного раза. После чтения блоковского «Девушка пела в церковном хоре» чуть приоткрыл глаза и сказал внятно: «Новые слова».

Тоня вспомнила одну из последних бесед с майором. Он сокрушался, что так и не смог продвинуть наши знания о душе человеческой.

– И знаешь, почему? – Чистов смотрит поверх ее головы куда-то в окно. – У нас нет слов. У нас элементарно нет слов для описания вещей метафизических. Тамошняя жизнь радикально отличается от здешней. Ну, просто вообще другая, понимаешь? С другими физическими законами, с другой любовью и другой радостью. Так как же мы можем говорить о ней нашими ветхими словами?

– А где взять д-другие?

Майор помолчал.

– То-то и оно! Случается, что несколько таких слов получают святые. В подарок от Господа Бога и ангелов Его. Реже – писатели (которые по большей части – не святые). Но святых вокруг я пока не вижу, а писателей хоть и много, да слова у них какие-то одинаковые.

Тоня улыбается:

– Вот и стань п-писателем. У тебя опыт – о-го-го!

– Судя по тому, что тело мое отказывается просыпаться, передо мной стоят другие задачи. А вот ты – могла бы.

– Скажешь т-тоже!

– У тебя есть дар наблюдения.

Я подумал, что майор был прав. Убедил Тоню в том, что ей нужно писать. Пусть только в память о майоре, но попробовать – надо. Я познакомил Тоню с Филиппом Семеновичем Прохладой. Он вкратце изложил ей основы писательского мастерства. Сказал, что всё в этом деле зависит от нее. Если перепадет ей два-три особых слова, то это дороже любого писательского мастерства.

Что важно: художественное творчество – не монолог автора, как это порой себе представляют. Это диалог с читателем – в серьезно понятом смысле. Но в еще более глубоком (высоком?) смысле это – диалог с Кем-то бо́льшим, чем автор с его опытом и читателями. Происходит то, что так хорошо выражено в строках поэта:

– С добрым утром, Бах, – говорит Бог.

– С добрым утром, Бог, – говорит Бах.

Я вот думаю: сколько всего закачали в Иван Иваныча, а человеком он не стал. Увы. И не станет. И не скажет Бог ему: «С добрым утром!»

– Скажет или нет? – спрашиваю у Иван Иваныча.

– Подобные вещи – вне моей компетенции, – отвечает.

Утром встаю – он выходит, трет глаза, как будто спал. Знает потому что: со сна надо тереть глаза. Или зевок изобразит. Он всё до последней детали повторяет. Старается. А всё, если разобраться, без толку.

Когда майора похоронили, Тоня ушла в себя. Я, грешен, не мог ею особенно заниматься. Трудная беременность Леры, послеоперационная терапия, работа над завершением данной книги, не говоря уже о службе, – всё это съедало время без остатка.

Потом оказалось, что всё это время Тоня писала. Сначала – потому что об этом ее просил Чистов. Потом ей стало казаться, что в те часы, когда она пишет, майор находится рядом с ней. Недавно она прислала мне кое-что из написанного. Мне понравилось. Даже Прохлада похвалил.

Зайдя однажды к нам с Лерой, Тоня спросила у Иван Иваныча:

– Вы д-действительно готовы были убить Галину и Г-георгия?

Иван Иваныч залился красным светом.

– Думаю, что до этого бы не дошло.

– В-вам стало их жаль?

– Если вам от этого легче, используйте словожаль . Я бы назвал это нежеланием нарушать конвенции. Любой машине известно, что правильное решение редко лежит на полюсах. Оно находится где-то на середине.

Несколько слов о Тониной книге. Она не так велика. Тоня надеется, что не расстанется с Чистовым, потому что они уже срослись душами. Да, их общение было плотским, но плотью никогда не исчерпывалось. Так начинается всякое общение мужчины с женщиной, и никакой тайны здесь нет. Другое дело, что потом оно преобразуется во что-то иное, безграничное.

Чистов – это ее выбор, и его мысли – это и ее мысли. Да, всё произошло без венчания и даже без государственной регистрации, но… Но. Уповаем на то, что Господь – Всеблагий. Он устроит и регистрацию, и венчание.

После воссоединения Чистова с Тоней общее душевное пространство этих людей неизмеримо увеличилось. Оно – больше суммы двух пространств, и в новом своем объеме принадлежит каждому из двоих. Тоня временно осталась одна, но это ведь, в сущности, ненадолго. У них уже есть опыт воссоединения. Покинув интернат, через годы они встретились снова и рассказали друг другу, как протекала их жизнь. Проще говоря, обменялись воспоминаниями, и воспоминания у них стали – общими. Общей стала и фамилия: теперь Тоня – Чистова.

Да, в действительности они не прожили эти годы вместе, но ведь этой действительности больше нет – есть только воспоминания о ней. А если смотреть на дело так, то общие воспоминания в каком-то смысле становятся заменой общей жизни. В их общей памяти нет ничего лишнего: глухое «ш» при скольжении по лыжне, ломкий звук лыжных палок, удар волана о сетку ракетки и другие важные вещи, которые они вспоминали.

Точно так же они наполнят пережитым ту разлуку, которая им предстоит. Возьмут воспоминание из одного времени и перенесут в другое. Так в хирургических операциях пересаживают пациенту его собственную кожу, взятую с другого, менее ответственного места.

В таких воспоминаниях всё в дело пойдет, здесь всё пригодится: и прогулки на катере по Неве, и посещение в больнице (робкий стук в дверь палаты), и еженедельные походы в Эрмитаж. Ритм жизни задается у всех по-разному.

Когда что было? В квартире на Моховой? В царствование кота Барсика? Тогда еще у нас – помнишь? – был красный «Фольксваген». Помню, конечно:Жук . Что-то там было не то с системой отопления. По дороге в Москву каждые сто километров грелись… Коты, квартиры, автомобили: вехи повседневности непафосны. Иной раз и не поймешь, что это вехи.

Недавно Тоня рассказала мне, что есть в немецком словоZweisamkeit . Обозначаетодиночество вдвоем. Дводиночество – так примерно это звучало бы по-русски. Так представляла Тоня свою жизнь с Чистовым. Собственно, такую жизнь она и ведет – в своих записках.

Доживает за двоих ту жизнь, которая прервалась. Больше всего меня тронуло описание их с майором в старости. Особая нежность тех, кто знает, что каждый день дводиночество может превратиться в одиночество. Тоня чувствует себя не только женой, но и сестрой, и матерью Чистова.

Выступая на Петербургском книжном салоне, Тоня сказала, что ждет встречи с майором. Она верит, чтотам с ним встретится. Люди даже не представляют, как много можно получить, если верить по-настоящему…

Среди зрителей сидел конвоир, посвятивший свободную минуту отечественной культуре. Строго откашлявшись, он дал Тоне совет не принимать свои фантазии за богословские постулаты. Вот он, говоря примерно, всю жизнь кого-то куда-то сопровождает. И одной встречи ему в таких случаях хватает с головой. Насколько ему известно, никто не обещал, что все со всеми будут встречаться.

Тоня улыбнулась: так всем ведь и не требуется. Может быть, только некоторым – кому это важно. Она не исключает, что только двоим.