Никто не знает, зачем Алина Малинина перевелась из краевого управления в следственный отдел маленького городка: ни начальник, ни ленивый сосед по кабинету, ни тот, на чью помощь она втайне рассчитывает. О причинах ее появления известно лишь убийце, которого она ищет. Он знает больше остальных и ведет с Алиной свою игру.
В эту могильную плиту можно смотреться как в зеркало. Девушка на черном граните — я. Прямой нос, губы со знакомой полуулыбкой. Взгляд, устремлённый вдаль. Густые волнистые волосы — серые линии гравировки на граните совсем не передают цвет. Тонкая длинная шея, на похоронах скрытая розовым шарфом, и красивые ключицы в полукруглом вырезе платья.
Хорошо помню день, когда было сделано фото — в Новый год пару лет назад. Веселый и шумный. Тогда ничего не предвещало беды, горя и смерти. Они всегда приходят неожиданно, одинаково неприятно удивляя и тех, кого забирают с собой, и тех, кого зачем-то оставляют страдать в одиночестве.
Видеть саму себя на памятнике, в окружении успевших выцвести траурных венков, должно быть странно, или даже жутко, но мои чувства иные. Я невозмутимо сажусь на корточки и, достав из черной каменной вазы подвявшие розы, ставлю свежие. Кладу в блюдце у плиты несколько прямоугольников малинового печенья. На кладбище тихо и пусто, только вороны вьются в небе, в ожидании моего ухода. Им не терпится поскорее начать пир, а я никак не могу заставить себя уйти.
На могильной плите моя фамилия, и моё отчество. Лишь имя написано с одной единственной ошибкой. Дата рождения тоже моя, а с указанной на памятнике даты смерти незаметно прошел почти год — я провела его в каком-то мутном анабиозе. И совсем ничего не изменилось, кроме меня самой.
Бело-розовые лепестки сыплются из разваливающихся бутонов на серую кладбищенскую плитку. Сжимаю стебли, позволяя шипам до крови колоть ладони. В этом году осень холоднее. Ветер уже носит между могил сухие опавшие листья. Играет с ними, сгребая их в горки и взрывая разноцветными фейерверками. Швыряет под ноги.
Поплотней запахнув куртку, я прощаюсь с девушкой на могильной плите и шагаю прочь.
В тихих омутах обычно водятся черти, а в тихих маленьких городках — кто-то гораздо хуже. С самого утра я листаю материал за материалом. Убийства, пьяная поножовщина, взятки, злоупотребления должностными полномочиями и даже похищения. В отделе, из которого я перевелась сюда три дня назад, всё было гораздо проще и понятней, а здесь — хаос, анархия и волокита. Темняк на темняке и темняком погоняет. Чем больше сшивов и папок я, пролистав, откладываю на край стола, тем больше не могу понять: чем здесь вообще занимаются следователи?
Один из них — Захар, как раз вваливается в кабинет с полной кружкой кофе:
— Малина, зайди к руководу! — сходу объявляет коллега.
Громко отпив содержимое кружки Скворцов с грохотом ставит её на соседний стол. Часть кофе выплёскивается на документы, но хозяин стола не обращает на это внимания, предпочитая разглядывать меня. А я морщусь и от шума, которым сосед по кабинету сопровождает каждое свое действие и от неприятного обращения:
— Не Малина, а Алина! — сквозь зубы поправляю я.
— Ну Малинина же. — Захар разводит руками словно у него нет выбора.
Поднимаясь из-за стола, я с ухмылочкой киваю:
— Что ж, тогда буду звать тебя «Скворчонком».
Знаю, что мужчины не любители таких преуменьшительных прозвищ и своим Скворчонком я наступила Захару на больной мозоль или даже на что похуже. Я ведь не первый год работаю в мужском коллективе и успела выработать систему манипуляций для любого случая. Кабинет покидаю, игнорируя возмущенное «почему тогда не Скворцом»? К руководу — так к руководу.
Шагая по узкому коридору, я размышляю о том, зачем могла понадобиться Крылову. На утреннем совещании руководитель отдела лишь вяло поинтересовался работой по материалам и, не дослушав мой отчет перешел к другим следователям. Сейчас вызывает лично. Неужели решил, наконец, поручить нормальное светлое дело?
— Тс-с-с! — шикает Светочка, когда я вхожу в приемную, потому что, объявив о своем присутствии я помешала бы ей подслушивать.
Секретарь удобно устроилась на одном из стульев у двери и даже ухо из пышного каре высвободила, чтобы ни слова не пропустить. Она одновременно прижимает палец к губам и машет рукой, приглашая присоединиться к развлечению. Судя по голосам, доносящимся из-за двери, Крылов не один. В его кабинете находится ещё один мужчина.
— Розовый, Федь! — смеётся собеседник Федора Михайловича. — Откуда она вообще у тебя взялась такая?
Чтобы его слышать, мне даже не надо, уподобившись Свете, заправлять за уши волосы. А ещё я хорошо понимаю о чём, вернее о ком, идёт речь. Хмурюсь. С коротким выдохом скрещиваю руки на груди, пока руководитель отдела с плохо скрываемой досадой отвечает:
— Из краевого управления прислали три дня назад. Понятия не имею зачем. Она по коррупции в основном работала, но тут у нас, сам знаешь, не до разграничений. Народу недобор. Есть кому дежурить — уже хорошо. Но выглядит она, конечно… Не знаю, как её такую на происшествия отправлять…
Светочка косится на меня и хихикает. Я тоже выдавливаю ухмылочку, хотя на самом деле этот скепсис бесит до зубовного скрежета. Еще больше раздражает то, что в этом отделе действительно никто не работает. Рыба ведь гниёт с головы. Пока Крылов в рабочее время сплетничает о подчиненных, секретарь вместо работы эти сплетни подслушивает, а мои коллеги литрами пьют кофе. Действительно, кто дела расследовать будет? Некому.
Решив, что услышала достаточно, я обхожу удивлённую этим маневром Свету и без стука вхожу в кабинет:
— Вызывали, Фёдор Михалыч? — дерзко вклиниваюсь я в разговор, заставив мужчин прерваться.
Обвожу взглядом просторный кабинет. Осень льёт ярко-желтые лучи в высокие окна. Два плюс два. Две кружки кофе на заваленном документами столе и два мужчины за ним. Седой и полноватый Крылов, надо признать, немного смутился. Понял, что я слышала его жалобы. Зато его сидящий вполоборота светловолосый собеседник, мало того, что без стеснения осматривает меня с ног до головы, так еще и хохочет:
— Так вот она какая… Мальвина! — Он неверяще качает головой, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не чертыхнуться.
Это же ещё хуже Малины. Крася волосы в бирюзово-голубой, я догадывалась, что не все смогут остаться равнодушными. Некоторые то и дело обсуждали меня за спиной, но так открыто и насмешливо — впервые. Вдоволь повеселившись, незнакомец оборачивается в мою сторону, вытягивает обтянутые форменными брюками длинные ноги и с улыбкой продолжает:
— Честное слово, я ожидал блондинку, но это превосходит самые смелые ожидания!
Что бы он ни имел ввиду под «это», я начинаю злиться. Крылову вот совсем не смешно. Он, правда, меня уже не первый день знает и возможно успел отсмеяться где-то в укромном месте, сделав это не напоказ.
— Странно, когда о подобной предвзятости к светлым волосам мне заявляет блондин, — хмыкаю я, сверля собеседника взглядом. Всегда считала лучшей защитой нападение, а с такими, как этот махровый сексист по-другому нельзя: — И вообще, в чём конкретно ко мне претензии?
Крылов тут же разводит руками:
— Претензий — никаких… — начинает он, но незнакомец с нажимом перебивает:
— А у меня не претензия, а просьба — больше не направлять поручения в мой отдел на розовых листах.
Он всё ещё улыбается и говорит со мной как с несмышлёным ребенком, хотя я и попыталась придать нашему разговору деловой тон. Невозмутимо интересуюсь:
— А чем именно вам не угодили розовые листы?
Вообще-то, я всегда так делаю — на цветных листах документы заметнее и из общей стопки такие возьмут первыми, соответственно — первыми исполнят. Очень хочется нахамить гостю Крылова, поставить на место, но после слов «мой отдел», я начинаю догадываться о том, кто он. Тот, ради кого я вообще сюда перевелась.
— Лично мне — ничем. — Собеседник вздыхает, пытаясь подобрать слова потактичнее. — Но вот мои ребята пытаются сбагрить их друг другу и отказываются выполнять.
Фраза «мои ребята» указывает на то, что я не ошиблась и мужчина в кресле — Константин Семёнов. Тот самый, чья слава давно вышла не только за пределы этого маленького городка, но и за пределы края. Тот, кто может раскрыть любое преступление. Тот, кто может расколоть любого. Тот, кто давно был бы начальником отдела полиции, если бы сам этого захотел. И как бы сильно мне ни хотелось сейчас с ним ругаться — нельзя.
— Что же ваши ребята впечатлительные такие? — поддеваю я. — Они ведь тяжкие и особо тяжкие преступления раскрывать должны. То-то их никто и не раскрывает…
— Алина Владимировна! — не выдерживает Крылов. — Будь добра соблюдать субординацию.
Не удивительно. Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку — Семенову фамильярничать можно, а мне — нет. Ни Крылов, ни Светочка, ни остальные следователи отдела понятия не имеют о том, какая я. Они судят по внешности и голубые волосы вкупе с розовыми листами поручений легко позволили им обмануться на мой счёт. Им — да, но неужели и ему тоже?
— Не надо, Федь, — произносит Семенов и сейчас смотрит на меня серьёзно и пронизывающе. Как-будто знает зачем я здесь. Но вряд ли даже начальник оперативников сумел бы догадаться так быстро. Он усмехается и легко капитулирует: — Я же первый начал.
Нет, он не понял и принял меня за милую девочку, как остальные, потому и уступил. Отвожу взгляд, скрывая разочарование. Игнорирую благородство Семенова и срываю злость на Крылове:
— Поскольку бумагу я приобретаю за свой счет, Федор Михалыч, я вправе сама её выбирать. — Вскинув подбородок, упираю ладонь в бедро. И добавляю уже для Константина: — А цвет поручений никаким нормативным актом не установлен. И я жду, что они будут исполнены вашим отделом без нарушения сроков.
Оппонент сначала удивленно вскидывает брови, потом хмурится. Недоволен тем, что милая девочка указывает ему, что делать. Но я буду указывать. Не только ему, но и всем остальным. Я заставлю их работать. Носом землю рыть заставлю, чтобы раскрыть дело, которое важно для меня. Семенов коротко отвечает:
— Ну ждите.
А по кривоватой ухмылке начальника оперативников я понимаю, что ждать придется долго и гораздо быстрее будет исполнить ту стопку поручений, что я вчера направила в его отдел самостоятельно, чем дождаться хоть одного рапорта в ответ. Вот не хотела же с ним ругаться, но кто знал, что Семенов одним только своим самодовольным видом будет настолько меня бесить. Поджав губы, интересуюсь у Крылова:
— Это всё?
— Иди, Алина, — отмахивается руковод так, словно уже жалеет, что вообще меня вызвал.
Холодно кивнув, покидаю кабинет, и за дверью какое-то время стоит тишина. Шоу закончилось. Светочка возвращается за рабочий стол, принимаясь нехотя что-то печатать. Я же иду к себе, но никак не могу сосредоточиться на материалах, думая вместо этого о Семенове. Он был первой частью моего плана. Раздумывая над тем, как к нему подобраться, я и представить не могла, что он сам свалится мне на голову. И всё же Константин оказался совсем не таким, каким я успела его вообразить — самоуверенным насмешливым шовинистом. Может, слава о нём — ложь? Мужчины склонны преувеличивать собственные заслуги.
Если бы все воспеваемые Семенову дифирамбы были правдой, не было бы в этом городе столько глухарей[1]. Рассчитывать на помощь такого, как он, изначально было плохой идей и от неё придется отказаться. Я сумею справиться сама. Хлопает дверь отдела, возвещая о том, что это начальник оперов, скорее всего, уехал восвояси, чтобы пить кофе и сплетничать где-нибудь еще. Я устала от бездействия. От чужого, и от своего.
— Захар, где хранятся ключи от архива? — интересуюсь я, мысленно заготовив несколько ложных, но очень правдоподобных объяснений для такого вопроса.
Скажу, что мне нужно поискать в старых делах информацию для одного из материалов, или, что Крылов попросил…
— В кухне шкафчик под раковиной, — беспечно бросает Скворцов, не отвлекаясь от переписки в телефоне. Причины, по которым мне нужно в архив, ему безразличны. — В нём ключи. С синим брелком — от камеры вещдоков, с зеленым — от архива.
Как всё просто оказывается. Дела из архива бери — не хочу. Вещдоки, очевидно, тоже. Говорю же, анархия. В моём старом отделе доступ в архив и вещдочку был только у руководителей и секретаря со строгой записью в специальном журнале. Здесь он тоже имеется — пылится на стуле у входа. Естественно, свою фамилию я туда не записываю и сразу же принимаюсь искать в архиве нужное дело.
Номер я знаю — смотрела в базе, да и в почтовых уведомлениях о том, что производство приостановлено он имелся. «Лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого не установлено» — так они написали. Но ведь его и не устанавливал никто, судя по всему. Здесь никому ни до чего нет дела. Стискиваю зубы в бессильной злости.
— Двадцать восемь семьдесят два, — раз за разом шепчу я последние цифры номера, успевшие за эти месяцы въесться в память. Когда нужная папка наконец обнаруживается на полке с десятком таких же, с трепетом беру её в руки.
А открыв, разочарованно качаю головой, потому что даже с первого взгляда понятно, что документов в деле слишком мало. Подозрительно мало. Но читать их здесь и сейчас — опасно. Неизвестно кто и зачем может сюда заявиться и застать меня за не относящимся к моим непосредственным обязанностям занятием.
— Краду, — киваю я и, подцепив ногтем край наклейки с номером и фамилией на корешке, безжалостно срываю её с папки. После того, как я удостоверилась в том, что это дело никто толком не расследовал, я уверена, что поступаю правильно: — Потому что если кто-то и сумеет докопаться до правды, то это я.
Я не записываю свой визит в журнале и, уж тем более, не указываю, что именно уношу с собой. Ухожу, крепко прижимая папку-скоросшиватель к груди. В том, что я не ошиблась, меня убеждает ощущение приятного ликования и тихого восторга.
Раньше я всегда поступала правильно и честно, но, как оказалось, это вовсе не гарантия того, что остальные станут поступать так же. Скорее, даже наоборот — именно с теми, кто четко следует правилам, жизнь обходится куда жестче, чем с остальными. Зато сейчас я чувствую, что моя судьба только в моих руках. И в этой чертовой папке.
— Алина, ты что в архиве была? — раздаётся за спиной и, мысленно отругав себя за беспечность, я оборачиваюсь.
Кирилл Серегин — еще один мой коллега. Если кто-то в отделе и работает, пожалуй, так это он. И сейчас он разглядывает папку в моих руках с подозрением.
— Была, — беззаботно киваю я. Вот и пригодились оправдания, которые я придумала для Захара: — Крылов попросил поискать информацию по одному из материалов.
В ответ Кирилл мычит что-то трудноразличимое, но потом просит:
— Оставь тогда ключ, мне тоже нужно.
Я киваю, облегченно выдохнув. Хорошо, что мой сосед по кабинету Скворцов, а не Серегин — он ведь куда внимательней и проницательней своего друга. Кирилл мог бы заметить, что материалы доследственных проверок, горой сваленные на столе, меня совершенно не интересуют. Мог бы понять для чего я сюда перевелась. Но не поймёт.
Вернувшись в кабинет, я незаметно убираю папку с делом в объемный шопер. Дома разберусь, чтобы не привлекать лишнего внимания. И хотя мысли о папке так и крутятся в голове, я всё же погружаюсь в работу. Вызываю людей для дачи объяснений, печатаю новые поручения в отдел розыска, составляю планы, запрашиваю документы и результаты исследований. За этим занятием день пролетает незаметно. Скворцов пару раз пытается отвлечь разговорами, но получая односложные и холодные ответы, сдаётся.
Я поднимаю голову от бумаг в седьмом часу, когда настойчивый звонок телефона легко разрывает и без того рассеянное к вечеру внимание. Отвечать не хочется. Но даже понимая, что вряд ли услышу что-то хорошее, я с усталым выдохом поднимаю трубку:
— Да, пап.
— Зачем ты так, Лин?
Скорее всего, о том, куда именно я сбежала, ему доложили еще в день моего отъезда. Еще два он дал нам обоим. Мне — чтобы одуматься, а себе — чтобы остыть, на случай если непокорная дочь не вернется. Я выхожу на балкон, чтобы лишить Захара возможности подслушивать:
— Так нужно, пап.
— Кому нужно?
— Мне. Тебе. Всем.
Он молчит какое-то время. Мои ответы короткие, но смысл их куда глубже того, что лежит на поверхности.
— Это надолго? С квартирой твоей что делать? И почему машину не забрала? — спрашивает папа, не став развивать тему.
Я смотрю на огни в окнах домов и фонари, горящие через один, на город, раскинувшийся внизу, и стараюсь его не ненавидеть. Он-то ни в чем не виноват. Но не получается.
— Не знаю. Без разницы. Предпочла поехать налегке.
Слова отрывистые, дробные, как стук часов. С тех пор, как я приехала сюда, постоянно мерещится, что они непрерывно тикают в голове. Сначала казалось — отсчитывают время моего бездействия, но сейчас я вдруг поняла, что это не так. Они отмеряют время до конца. Как-будто мне мало было голоса в голове. Стоило всё-таки обратиться к психиатру, как советовали. Наверное, папа тоже так думает, но вслух произносит совсем другое:
— Надеюсь, ты передумаешь, вернешься. И поговори с Олегом, пожалуйста, он сказал, что не может тебе дозвониться.
— Угу, — мрачно отзываюсь я, понимая, что не стану делать ничего из перечисленного.
— Мне жаль, если наш последний разговор обидел тебя, Лина, но ты же понимаешь, как я тобой дорожу?
Ещё как понимаю. Как можно не дорожить единственным человеком, на кого теперь можно скинуть ресторанно-гостиничный бизнес, раскинувший свою сеть по всему краю? Так фермер дорожит коровой, которой в скором времени предстоит отправиться на убой. Допускаю, что моя ценность не только в этом, но думать так мне сейчас удобнее.
«
Мой ответ еле различим, чтобы никто не услышал и не счел меня сумасшедшей:
— К сожалению, всё сложилось именно так. А в том, кто в этом виноват, скоро разберусь.
[1] Глухарь в полицейском жаргоне означает нераскрытое уголовное дело, приостановленное или отправленное в архив из-за невозможности установить личность преступника.
Кофе не помогает. Вчера я притащилась домой в десятом часу и наскоро поужинав, несколько раз пролистала краденное дело. Так и уснула прямо на нём, позволив краю стопки документов треугольником отпечататься на щеке. Утром солнечный луч из окна разбудил Шушу, а она своей вознёй в клетке разбудила меня.
— Видишь же, что я и так не высыпаюсь, — ворчу я на крысу, которой невдомёк, что, если бы не её променад по прутьям, я могла бы позволить себе поспать еще целых полчаса.
Ничуть не жалею, что, переезжая сюда, взяла её с собой. Эта небольшая квартирка в старой кирпичной пятиэтажке совсем не похожа на место, где я жила прежде, но с Шу я ощущаю в ней что-то привычное. Строго командую ей, указывая на папку с делом:
— И не вздумай это грызть.
Но она, кажется, и не планирует — просто принюхивается. Не найдя в бумагах ничего интересного, крыса устраивается рядом и принимается чистить мордочку. Продолжая листать дело за завтраком, я делаю неутешительный вывод: оно и правда расследовано из рук вон плохо. Осмотр места происшествия, написанный корявым почерком Захара, экспертиза, пара допросов, поручение оперативникам и рапорты-отписки.
Может тот, кого я ищу, дал взятку Крылову? Или Скворцову? С лентяя, тратящего рабочий день только на кофе и посещение курилки станется прикрывать убийц. Но прекращал дело почему-то не он, а Серегин. Пишу на розовом стикере слово «коррупция», обвожу в кружок и ставлю рядом знак вопроса. А чем иным объяснить то, что по делу нет ни свидетелей, ни орудия, ни следов? Должно же было быть хоть что-то?
Застываю на фототаблице. Хотя бы эксперт — некий Тихомиров В. С. постарался. Он изъял банки и сигаретные окурки рядом, оказавшиеся потом не относящимися к делу. Обзорная, узловая и детальная фотосьемки выполнены на совесть. Я перестаю жевать и долго смотрю на фотографии. Вчера я видела их полусонная при тусклом свете ночника, а сейчас свет яркий. И хотя в глазах темнеет, а сердце от увиденного забилось где-то у самого горла, можно рассмотреть каждую мелочь.
— Нужно, — я отвлекаюсь от разглядывания тела на асфальте, но оно всё равно остаётся перед глазами.
Неестественно вывернутые ноги, задравшееся платье, рука со смарт-часами, и тёмная полоса на шее. А ещё — волосы, ярким облаком рассыпавшиеся вокруг откинутой назад головы. Так выглядят куклы, забытые рассеянными девочками в песочнице, но на этих фото человек, который дышал, мечтал и любил до того момента, как его сердце внезапно перестало биться.
Откушенный бутерброд кажется безвкусным и встает поперек горла, не желая двигаться дальше. Приходится отпить кофе, после которого он камнем проваливается в желудок. Сердце, только что бившее по сонной артерии, тоже падает вниз и затихает. Перелистнув фототаблицу, я всматриваюсь в фамилии тех, кто участвовал в осмотре места происшествия, запоминая каждую.
Следователь Скворцов, эксперт-криминаст Тихомиров, судмедэксперт Конюхов, участковый Фрязин, опера Гвозденко и Кузнецов и… надо же — Семёнов, тот самый, на которого я так рассчитывала. Гениальнейший оперативник, не сумевший обнаружить на месте происшествия ничего, кроме трупа.
— Слухи о его профессионализме — ложь, — сообщаю я Шуше, запирая крысу в клетке. — Не удивлюсь, если этот самодовольный тип сам о себе их и распускает.
Перед уходом на работу нахожу среди листов на столе собственные заметки, где фамилия Семёнова написана большими буквами. Рядом с ней надписи о том, что у такого как он можно попросить помощи. Наслушавшись, про мастерство начальника отдела по тяжким, я рассчитывала найти его. Думала, что он мог бы поискать в деле какие-нибудь зацепки. Что-то, чего не нашли следователи комитета при расследовании и опера при первоначальном осмотре — самом важном из следственных действий. Зря я переживала, что обнаружить доказательства спустя год может быть сложно даже для такого как Константин. Всё оказалось куда проще. Семёнов сам был на том осмотре. Был. И ничего не нашел.
«Враньё, — пишу я поверх всех предыдущих пометок. — На такого нельзя положиться».
Не то чтобы я переживала, что могу об этом забыть. Просто во время письма задействуется сразу три вида памяти: двигательная, образная и логическая. Привычка писать такие записки себе самой осталась еще с институтских времен и иногда помогает в работе. Перед тем, как решиться на переезд я исписала целую пачку листов предположениями, планами и догадками. Впору делать из них мудборд.
С утра морозно. Прячу руки в карманы, а нос — в поднятый ворот куртки. Пока бреду по сонной улице на работу, успеваю несколько раз пожалеть о своём решении оставить машину. Я ведь с самого совершеннолетия за рулём и совсем отвыкла быть пешеходом. У меня ведь даже шапки нет, а скоро похолодает настолько, что её придётся носить. Хорошо хоть до отдела не больше остановки. Там уже кипит жизнь:
— Малинина, быстрей, совещание уже начинается! — подгоняет старший следователь Пашка Тетерин.
С ежедневником зажатым подмышкой, он уже направляется по коридору к кабинету Крылова. Захар бежит из курилки, в тщетной надежде успеть ухватить с собой кружку с кофе. Следователь по особо важным делам Осипов уже негромко обсуждает что-то с Федором Михайловичем, а Светочка в приёмной старательно красит губы, разглядывая своё отражение в маленьком круглом зеркальце.
— Привет, Алина, — здоровается Серегин, пропуская меня первой войти в кабинет руководителя.
Здесь гудят и ярко слепят лампы дневного света. Голоса коллег смешиваются в гул. Не успеваем мы рассесться на стульях для посетителей, как Крылов задаёт традиционный для каждого совещания вопрос:
— Что по перспективе?
Перспектива — самое страшное для следователей слово, означающее, что то или иное дело нужно кровь из носа сдать исключительно в этом месяце. Без этого пропадут статистические показатели отдела, а вместе с ними — премии. Поэтому не уложиться в нужный срок — кошмар любого из присутствующих, включая руковода.
— У меня экспертиза по сто одиннадцатой сорвалась, — признаётся Пашка.
— А у меня с делом Епифанцева адвокат знакомится, он недоволен квалификацией, скорее всего будет затягивать, — торопливо добавляет Серегин, в надежде, что кто-нибудь следующий точно так же его перебьёт и избавит от нагоняя.
Но, прежде чем это случается, Крылов успевает сердито вставить:
— Так ограничивай их через суд, чего ждёшь?
— Оно многотомное, — поджимает губы Кирилл. — Даже если ограничивать — всё равно не успеем. Это же Лазарев, он ещё и ходатайство какое-нибудь огромное заявит под конец…
Мнение об умственных способностях Серегина уже написано у Федора Михалыча на лице, но в этот момент на столе перед Скворцовым оживает дежурный телефон. Такие есть в каждом отделе. В век смартфонов кнопочный кирпичик, еженедельно передаётся от следователя к следователю как переходящий приз. У них одинаково отвратительные мелодии, но звук выключать нельзя. Существует негласное правило: тот, кто прозевал звонок от дежурной части, дежурит две недели подряд.
— Да, — отвечает Захар, пока остальные, признавая необходимость прервать обсуждение насущных дел, молчат. Из трубки доносится монотонный мужской голос, но слов не разобрать. — Где? Давно? Личность установили? Понял, выезжаю.
Положив трубку, Скворцов докладывает начальнику:
— Труп девушки на Ленинградской.
Не дожидаясь ответа, Захар шумно отодвигает стул и выходит из-за стола. Но одновременно с коротким кивком Крылова я тоже поднимаюсь с места:
— Федор Михалыч, разрешите выехать на происшествие вместо Скворцова? — Слова вырываются сами, опережая мысли о том, чем я стану объяснять этот импульсивный поступок. Но я всегда славилась рациональностью и торопливо добавляю: — С материалами я еще вчера разобралась, осталось только дождаться рапортов, а тут новое дело. Как раз для меня.
Руководитель хмурится и задумчиво потирает подбородок. Кажется, убедить его мне не удалось:
— Ты в коррупции работала, Малинина. С чего такое рвение выехать на осмотр с трупом?
— Не вижу разницы. — Я пожимаю плечами. — Да и всегда лучше расследовать с самого начала, чем забирать чужое.
Коллеги следят за нашим диалогом, но не вмешиваются. Скворцов заинтересован больше других. Ехать на происшествие ему не хочется, а, возможно, и не придётся. Тогда можно будет снова провести рабочий день, чередуя кофейную кружку с сигаретой.
— Хорошо, Алина, езжай, — соглашается Крылов. Но мечты Захара тоже разбиваются следующей фразой: — Только не вместо Скворцова, а вместе.
Киваю, хотя внутренне недовольна этим открытым проявлением недоверия. Я ведь куда более опытный следователь, чем этот лентяй. И уж точно найду больше, чем он. Кто знает, вдруг этот убийца — мой убийца. На это я и надеялась возвращаясь сюда. Они ведь в восьмидесяти процентов случаев, не получив наказания, убивают снова. И как бы эгоистична и жестока ни была эта мысль, я до сих пор надеюсь, что мой убийца руководствуется подобным клише. Ведь иначе его не найти. Поэтому не спорю и выхожу из кабинета следом за Захаром, ворчащим, что глупо ездить на осмотр вдвоём.
— Пустая трата времени. — Он швыряет в специальный чемодан бланки протоколов, и с громким прихлёбыванием отпивает кофе. — У меня работы столько, лучше бы ею занимался.
Это мнение я полностью разделяю, и решаю не спорить. Молча жду и думаю о своём. О термине «мой убийца», например. Звучит очень образно и полностью отражает суть. Я ведь этот год не жила — существовала. Разучилась мечтать и чувствовать, потеряла смысл жизни. И до сих пор существую с одной единственной целью — найти своего убийцу.
Штатный водитель с утра умчался развозить по городу запросы и поручения, поэтому я устраиваюсь на пассажирском сиденье в машине Скворцова. Он вырос в этом городе и хорошо его знает. Я же до переезда была здесь всего пару раз, да и то случайно. Сейчас нехотя разглядываю его из окна. Маленький, неуютный и медлительный. С такими же нерасторопными водителями и пешеходами. Если бы два года назад папе не приспичило открыть здесь ещё один отель своей сети, многое могло сложиться иначе.
— Здесь старая часть города, — просвещает Захар, примеряя на себя роль гида, хотя я не просила. — Еще есть новая. Там покрасивее и почище: высотки, магазины, рестораны…
Про новую мне известно. Там мне приходилось бывать и даже есть повод вернуться, ведь не только преступников тянет на место преступления, но и жертв. Теперь я одновременно и хочу съездить к дому десять по улице Свиридова, и боюсь этого до жжения в груди. Вряд ли сумею что-то найти, но побывать там обязана и планирую эту поездку на ближайшие дни.
— А здесь у нас летом старая музыкальная школа обрушилась, — продолжает непрошенный экскурсовод. — Точнее, она двадцать лет назад обрушилась наполовину, а теперь ещё и сгорела и обвалилась окончательно. Хорошо обошлось без жертв — это была моя дежурная неделя.
За неимением других интересных событий это обрушение точно вошло в историю города. Останки здания за ржавым забором очень похожи на те, что сейчас у меня внутри. Такие же почерневшие руины с устремленными в небо штырями перекрытий. Голые деревья вокруг и тускло-серое небо добавляют картинке тревожной мрачности.
Нужный нам адрес оказывается совсем неподалеку. Несмотря на недосып, регулятор моей внимательности выкручивается на максимум, едва Захар паркуется у дома. Вокруг толпятся не только сотрудники, но и зеваки. Приходится старательно блокировать в памяти картинки фототаблицы, которую я рассматривала за завтраком. Ещё и дурацкие «тоже» никак не желают покидать мысли. Тоже жилой дом. Тоже осень. Тоже девушка. Тоже яркая.
В окружающей серости она сразу притягивает взгляд. Даже издалека. Ещё одна сломанная или забытая кукла. И мне от этой схожести одновременно и плохо, и хорошо. Чувствую, что это верный след, но внутри всё дрожит. Так противоречиво, что голова кружится, словно я весь день каталась на каруселях, как в детстве.
Голос, слышимый только мне, сейчас молчит, поэтому собраться я приказываю себе самостоятельно. Скворцов еще глушит машину и достаёт с заднего сиденья дежурный чемодан, а я уже решительно шагаю к сборищу у подъезда.
— Следователь Малинина, — громко и отрывисто представляюсь я, привлекая к себе внимание присутствующих.
Старательно не смотрю на лежащее на асфальте тело. Куда угодно, только не на него. Знаю — если посмотрю, слишком сложно потом будет отвести взгляд.
Склонившемуся над трупом мужчине приходится оторваться от работы:
— Судмедэксперт Морозов. — Он приветственно приподнимает ладонь в перчатке. — Можно просто Коля. Рад знакомству, несмотря на обстоятельства.
Кивнув, оборачиваюсь к двум оперативникам, разглядывающим меня с таким наглым интересом, словно я приехала на осмотр голой или у меня внезапно выросли рога. Догадываюсь почему. Они тоже судят по внешности и уже истолковали моё нежелание подходить к телу потерпевшей как трусость. Пусть так. Плевать.
— Вас в детском саду здороваться научить забыли? — интересуюсь я, ощутив, как внутри вскипает злость.
Год назад казалось, что я разучилась чувствовать. Что эмоции отключились, как по щелчку невидимого рубильника, но нет — у меня остались ярость и печаль. Всего два чувства, зато яркие и полярные. Теперь я испытываю либо одно, либо другое. Сейчас — первое.
— Ну, привет, — выговаривает первый — холеный брюнет с хитрой ухмылочкой, и добавляет: — Мальвина.
Второй просто усмехается, засунув руки в карманы дутой куртки. Я могу поставить их на место, и, пожалуй, даже поставлю, но не здесь. Не сейчас. Потому что не могу представить, что год назад эти же или другие оперативники смели зубоскалить на осмотре тела другой девушки. Может, конечно, они давно работают и чувство сострадания за эти годы успело совсем атрофироваться, но это их не оправдывает.
— Фамилии ваши назовите.
Мой голос спокойный и тихий, но в нём угроза. Поймут — хорошо, а нет — им же хуже. Но они непонятливые.
— Странные у тебя способы пикапа, — смеётся обладатель дутой куртки и пухлых, как у хомяка, щёк.
— Всё равно ведь узнаю. — Цежу я пытаясь утихомирить гнев, для которого сейчас не время и не место. — Личность установили? Очевидцев? Свидетелей?
— Мы только приехали, — пожимает плечами один из оперов, не испытывая никаких мук совести.
— Вон сейчас Скворцов подойдёт, скажет, что делать, и мы начнём, — совсем обнаглев заявляет второй и остатки моего самообладания трещат по швам.
«
Как же меня бесит эта снисходительность, это клише, что следователь — исключительно мужская профессия. Я ведь честно пыталась сдержаться и быть относительно хорошей. Хотела соответствовать тому чуждому для себя образу, который старательно создала. Это оказалось слишком сложно. Внутренние часы снова тикают громче обычного, и я взрываюсь:
— Вы, мать вашу, сейчас стоите на месте преступления! — Я делаю резкий шаг, заставивший обоих удивленно отшатнуться. Стараюсь не слишком повышать голос, чтобы не привлекать лишнего внимания, но получается плохо. — Стоите и бездействуете! Устраиваете стендап в считанных шагах от тела потерпевшей и на глазах возможных свидетелей!
Оперативники удивлённо переглядываются. Скворцов уже спешит в нашу сторону. Заметив, что что-то не так, он ускоряет шаг. А я продолжаю шипеть рассерженной кошкой:
— Где участковый? Где видео с камер? Где криминалист? Где кинолог? Какого хрена вы стоите и ржете здесь, когда должны землю носом рыть в поисках убийцы⁈
Слова сыплются из меня, как рокочущий камнепад с горы. Последний вопрос я рявкаю, ткнув пальцев в дутую куртку на груди щекастого опера. Они явно не ожидали подобного от той, за кого успели меня принять. Оба молча поднимают головы, глядя на кого-то за моей спиной, заставив резко обернуться и стрельнуть озлобленным взглядом в Семенова.
— Что случилось? — спрашивает подошедший к этому моменту Захар.
— Ничего хорошего, — отрезаю я, но смотрю не на следователя, а на Константина.
Это ведь его подчинённые. Да и вообще я на него злюсь с самого утра. За то, что год назад не нашел моего убийцу. За то, что не оправдал моих ожиданий о нём. За то, что благодаря ему, ко мне теперь приклеилось глупое прозвище.
— Не стоит отбирать мой хлеб и командовать сотрудниками моего отдела, — произносит Семенов и это должно было быть шуткой, но его ярко-голубые глаза холодные и серьезные.
— Ваши сотрудники — лентяи и придурки, — фыркаю я в ответ, интонацией выделив два последних слова.
Собираюсь дать понять, что разговор на этом закончен и гордо уйти, но собеседник удерживает за локоть, не позволив этого сделать:
— На пару слов, — тихо говорит он и я догадываюсь, какими будут эти слова.
Бросаю Скворцову:
— Протокол я буду вести сама. Разберись, где криминалист и участковый.
Мне ведь тоже есть, что сказать Семенову, поэтому я с радостью прохожу за ним несколько шагов. Жду, что он выдаст всё, что думает о том, что мелкая пигалица вроде меня оскорбляет его оперов. Мысленно готовлю в довесок к высказанным оскорблениям ещё несколько подходящих, но Константин, не сводя с меня проницательного взгляда, тихо спрашивает:
— Мы ведь встречались раньше, Мальвина? Где и когда?
Этот вопрос сбивает с толку. Он такой обезоруживающе-искренний. Мы ведь должны были сейчас ругаться. Я уже на это настроилась. Гнев всё ещё искрит внутри, но угасает, как огонёк бенгальской свечи в новогоднюю ночь.
«
И она права. Следует сказать Семенову совсем другое, но я устало выдыхаю:
— Моё лицо кажется вам знакомым, Константин? Представьте его мертвым. С синюшной кожей. С кровоизлияниями на веках и пеной на губах. С неровной странгуляционной бороздой на шее. Тогда поймёте.
По спине пробегают холодные мурашки от этих слов. Семенов меняется в лице. Удивлённо приоткрываются губы, заостряются скулы. Взгляд темнеет, а зрачки топят светлые радужки. Он понял.
— Мне стоило догадаться раньше. Малинина… — бормочет Константин, глядя куда-то сквозь меня.
Словно сейчас видит перед собой то, что я ему описала. То, что уже видел год назад, а я разглядывала сегодня утром в фототаблице.
— Арина, — тихо напоминаю я на случай, если Семенов забыл, но он не забыл.
— Арина Малинина. Вы близнецы. — Во взгляде на мгновение проскальзывает вина, а потом он вспоминает еще одну деталь: — Только волосы у неё были не голубые, как у тебя, а ярко-розовые.
Молча киваю, потому что слова внезапно заканчиваются. Рина выкрасила волосы в розовый ещё в шестнадцать, сказав, что теперь нас можно будет легко отличить друг от друга. Но нас и так легко было различить, несмотря на идеальное внешнее сходство. Ри — всегда улыбалась и светилась позитивом, а я — хмурилась. Она могла свести к минимуму любой конфликт, а я — устроить драму из ничего. Она была оптимистом, а я — пессимистом.
— Рина много раз предлагала мне покрасить волосы в голубой, а я недовольно фыркала и ворчала, — вслух вспоминаю я, но тут же внутренне закрываюсь, вспомнив о своём решении не доверять Семенову.
— И когда передумала? — Протянув руку, он легко касается кончиками пальцев одного из локонов, накручивая, словно пружинку.
Приходится отрезвить саму себя. Каким бы искренним Константин сейчас ни выглядел, он виноват. Именно он и его опера не нашли преступника. Отвечаю резче, чем нужно:
— На похоронах. И если сотрудники вашего отдела не хотят искать убийцу, то я сама его найду. Кто-то же должен.
На этот раз Семенов не задерживает меня и даёт уйти, но его взгляд какое-то время ещё жжет спину. Проникает сквозь куртку и одежду, щекочет кожу от затылка до поясницы. Приходится даже сжать кулаки, чтобы сбросить наваждение.
Присутствующие видели наш разговор, но вряд ли поняли хоть что-то. Главное: Константин не отругал меня и не отчитал, как некоторым хотелось бы. Этим и воспользуюсь.
— Ну так как ваши фамилии, — вызывающе и с нажимом произношу я, вернувшись к операм и знаю, что на этот раз их начальник не станет меня одергивать. — Мне нужно знать их для жалобы в ваше управление.
— Давай без жалоб обойдёмся, Мальвина, — нехотя произносит Семенов. Быстро он отошел от шока. Я-то думала, пока Константин будет стоять ошарашенный, у меня карт-бланш. Отсекая мне возможность для споров, он продолжает:
— Мищенко — устанавливаешь очевидцев, если они есть. Родионов — изымаешь видео с ближайших камер видеонаблюдения. Участковому я сам сейчас позвоню.
— Тогда ещё кинологу позвоните, Константин, — указываю я, поняв вдруг, что забыла его отчество.
Оно было записано где-то в заметках, но забылось. Учитывая тот факт, что сам он обращается ко мне на «ты», да ещё и упорно продолжает называть Мальвиной, пусть радуется, что я ему еще прозвище не придумала.
— Уверена? — переспрашивает Семенов, когда оперативники послушно разбегаются выполнять приказ начальника. — Толку от него, только лишний акт в материале.
Недовольно щурюсь и упираю в бок ладонь:
— Конечно, пусть материал будет пустой! Как тот, первый. Если бы вы нашли убийцу сразу, то вот эта девушка, — я киваю на тело, — была бы жива! И сколько еще таких дел? Я почти уверена в том, что это серия!
Потому что тёмная странгуляционная борозда на шее потерпевшей видна даже отсюда. Неровная. Такая же, как у Рины. Из-за этого мне сложно держать себя в руках. Бросаясь обвинениями Семенову в лицо, рассчитываю, что он начнет спорить, отпираться, оправдываться, и даже хочу этого, но он остаётся спокоен:
— Два, — спокойно и серьёзно отвечает собеседник. — Всего два. То и это.
Мне бы тоже угомониться, но я не могу. Ядовито поправляю:
— Пока два. Вызовите кинолога.
Он молчит, и я ухожу, направляясь к Скворцову.
— Захар, оставь мне портфель с бланками и можешь ехать по своим делам, — голос всё ещё подрагивает от злости. — Я скажу Крылову, что ты присутствовал.
— Точно? Я тебя немного опасаюсь, Малина, после вот этого вот всего. — Заявляет коллега, но портфель всё же протягивает.
— Правильно делаешь, — бросаю я и достаю чистый бланк протокола осмотра места происшествия. — Езжай уже, Скворчонок.
Он возмущенно покашливает, но уезжает — боится, что могу передумать. Но я не собираюсь передумывать. Забыв о Скворцове в следующую же секунду, я уже направляюсь к распростёртому на асфальте телу. Я не боялась приближаться раньше. Просто не хотела, чтобы нам мешали. Судмедэксперт, словно чувствуя это, не вмешивается. Молчит.
Я опускаюсь на корточки, сканируя девушку взглядом. На ней лимонно-желтое платье, слишком легкое для осени. В спутанных светлых волосах несколько цветных прядей. Тонкие ноги и руки неестественно расставлены в стороны. На локтях ссадины. На приоткрытых губах — пена. Кожа кажется голубоватой, словно не настоящая, а на шее неровная темная полоса.
Была. Арина действительно была прекрасна. При нашей одинаковости это даже казалось странным. Но дело было не во внешней привлекательности. Люди не могли оторвать от неё заинтересованных взглядов из-за внутреннего света, завораживающей улыбки, задорного блеска в глазах. А когда она смеялась, невозможно было остаться равнодушным. Рина притягивала к себе, как магнит. Одним из тех, кого она привычно притянула, стал её убийца.
Расправляю бланк на папке-планшетке и принимаюсь писать. Кратко указываю обстоятельства, ориентиры, погоду, освещение, положение тела. Описываю одежду, серёжки-пуссеты, тонкий браслет. Снимаю часы с правого запястья, чтобы удостовериться в том, что это Тиффани. Девушка немного моложе Арины, но тоже не из простых. На ней диоровские кроссовки — скорее всего, оригинал. Что она делала здесь в предутренние часы? Почему нет куртки? Где сумочка? Поднимаю взгляд на Морозова:
— Что скажете?
— Труп в области открытых частей тела теплый. Окоченение слабое — только лицо и шея. — После сцены с операми, судмедэксперт терпеливо ждал разрешения и теперь диктует: — Одиночная замкнутая мягкая петля в средней трети. Направление горизонтальное. Неглубокая, выражена равномерно, характерно при удавлении…
Коля описывает признаки, а я фиксирую — механически, стараясь абстрагироваться, не проводить параллелей, не задумываться. Думать буду потом. Сейчас главное установить все детали, а восстанавливать картинку произошедшего — позже. Буквы ровными строчками бегут по листу одна за другой, пока я стараюсь не упустить ничего важного.
— Здравствуйте, — приветствует нас девушка-кинолог.
В накинутом на плечи тёмно-синем бушлате она кажется маленькой и хрупкой. Её служебная овчарка уже поздоровалась со мной первой, неожиданно понюхав за ухом. От её дыхания и влажного носа по затылку пробежали мурашки.
— Здравствуйте. — Поёжившись от щекотки, осторожно глажу собаку по холке и выпрямляюсь.
— Участковый уже на поквартирном обходе, — отчитывается Семенов.
Он подошел вместе с кинологом и непривычно серьезен. Сейчас начальник оперативников не напоминает того, с кем я вчера впервые встретилась в кабинете руковода. Константин мрачен настолько, что между светлых бровей залегла пара горизонтальных складок. Как-будто этот мужчина, как и я, не умеет улыбаться. Но он умеет — я видела. Хотя сейчас ощущение, что тот Семёнов, кого я встретила вчера и этот — разные люди. Неужели я всё-таки выбила его из колеи своей неожиданной правдой?
— Хорошо, — киваю я и прошу кинолога: — Попробуйте поработать, может найдёте что-то.
— Попробуем, конечно. — Девушка вздыхает, но, кажется, и сама не верит в успех.
Собаки по таким делам помогают редко, в основном работают по наркотикам, но даже если шанс крохотный, я не могу позволить себе им не воспользоваться. Кинолог отдаёт нужную команду, и овчарка осторожно обнюхивает тело. Шумно водит треугольником носа у шеи. Так же щекотно, как только что у моего затылка, но в отличие от меня, девушка на асфальте уже ничего не почувствует.
Кажется, собака всё же уловила что-то. Пылесося носом тропинку у дома, она уводит кинолога за собой. Семенов остаётся. И хотя он никак не вмешивается в происходящее, мне в его молчаливом присутствии неуютно и странно. Оно давит, и когда Морозов продолжает диктовать описание, я с трудом могу сосредоточиться на словах.
— … Кости черепа на ощупь целые, глаза закрыты, зрачки по ноль пять сантиметра каждый, имеются кровоизлияния на слизистых оболочках. — Надавив на грудную клетку девушки в желтом платье, Коля констатирует: — Есть слабый запах этилового алкоголя…
Она пила перед смертью. Очевидно, с ним. Как и Рина. С каждой секундой я всё больше убеждаюсь в том, что убийца у обеих девушек один.
— Извините, ребят, опоздал. Был на другом происшествии.
Запыхавшемуся мужчине в форме полицейского представляться не нужно, поскольку он остался последним действующим лицом. И всё же он с несмелой улыбкой тянет мне руку:
— Валя Тихомиров, эксперт-криминалист.
Высокий, худой, с тонкими чертами лица и теплыми карими глазами, он сразу располагает к себе. А может просто потому, что это — тот самый Тихомиров В. С. — единственный, кто нормально отработал на осмотре места убийства Рины.
— Алина, — представляюсь я в ответ и жму тёплую ладонь. — Поищите следы, пожалуйста. На вас вся надежда.
— Постараюсь. — Он уже торопливо раскрыл чемодан с реагентами, не откладывая, надел перчатки и приступил к работе.
Чтобы не мешать Тихомирову, делаю пару шагов назад. Дописываю протокол под пристальным взглядом Семёнова. Он обменивается с Валей и Колей негромкими комментариями, но смотрит при этом на меня, я чувствую. Кажется, начальнику тяжких оперов не понравились мои обвинения. Хочет оправдаться? Нет уж. Пусть пострадает. Такому самодовольному типу, как он, полезно.
Вернувшийся Мищенко докладывает, Константину, что очевидцев не установлено. Есть лишь один из жильцов дома — Сергей Уваров. Выйдя утром из подъезда, чтобы отправиться на работу, он обнаружил тело. Испуганный и нервный, мужчина уже дал короткие путанные объяснения: шел, нашел, не знаю, не видел.
Родионов изъял видео с камер придомового магазина, но для того, чтобы посмотреть содержимое, потребуется время. Возвращается с поквартирного обхода участковый Беляков. Тучный и краснолицый, он с сожалением разводит руками — девушку никто не знает, а значит, её личность не установлена.
«
Легко сказать. Но как отыскать хоть что-то, если вокруг вообще ничего? Асфальт, кирпичная пятиэтажка, бурые опавшие листья — сырые и грязные. По моей настоятельной просьбе их уже вдоль и поперек перерыли опера. Безрезультатно перерыли. В крайнем случае придется давать объявление в СМИ, но мне бы очень этого не хотелось. Потому что я знаю, каково это — узнать о гибели близкого тебе человека вот так.
— Биологических следов на теле нет, — огорчает Тихомиров. — Можно попробовать следы обуви вокруг поискать.
Это совсем не обнадеживает. Неужели от меня толку еще меньше, чем от Скворцова? Не может ведь быть такого, что вообще никаких зацепок? Это же убийство, совершенное при непосредственном контакте с жертвой. От безысходности злость и меланхолия балансируют где-то на грани. Не знаю, что перевешивает. Одно другого больней.
— Как нет, Валь? — Я с досадой сжимаю кулаки. — Он же душил её, не мог не оставить!
— Алина… — начинает Семенов, быстрей остальных почувствовавший ту грань, которую я снова готова перешагнуть.
Он явно намеревается сказать что-то успокаивающее. Что-то, способное предотвратить новую сцену с обвинениями. Но в этот момент служебная овчарка внезапно дёргает поводок и рычит. Кинолог, не ожидавшая такого маневра не удерживает напарницу.
— Лайма! — кричит на собаку девушка. — Нельзя!
— Тш-ш-ш, Лайма. — Семенов, оказавшийся ближе всех, наклоняется, давит на пушистую холку, прижимая к земле.
На собаку его аура действует так же угнетающе, как на меня, мгновенно усмиряя. Лайма виновато скулит, а я, напряженно хмурюсь. Сглатываю отчаяние, болезненно пульсирующее в висках.
— Извините, она впервые так! — подбежав, кинолог расстроенно качает головой. — Мы дошли до дороги, но там — потеряли след. Зато на тропинке, чуть дальше магазина, нашли сумочку. Трогать я не стала, решила, лучше вы изымете, как следует…
— Где? — тут же с надеждой оживаю я.
— Идёмте.
Со мной за девушкой в объемном бушлате быстрым шагом идёт Валя — в перчатках, чтобы не оставить на важном вещественном доказательстве лишних следов. Втроём мы рассматриваем полосатый клатч от Джимми Чу в коричневой пожухлой траве. Изморозь уже успела растаять. Блестят в солнечном луче ассиметричная металлическая полоса и ремень-цепочка. Завораживающе. Валя делает фото. Такое подошло бы для маркетинговой кампании бренда, но окажется в фототаблице. У меня нет сомнений в том, кому принадлежит сумочка. Это не интуиция, логика — в здешнем захолустье такой клатч не купить.
— Открой сам, — прошу я Тихомирова.
«
Сумочку Рины так и не нашли. Мы узнали о её гибели из новостного канала. Я узнала. Заголовок «Обнаружен труп девушки с розовыми волосами» до сих пор иногда мелькает в моих кошмарах. От него всё тело прошибает холодным потом. Я тяжело дышу и просыпаюсь, с осознанием что этот кошмар уже проходила наяву. У родственников новой жертвы будет иначе. Дышу на замерзшие пальцы.
— Телефон, банковские карты, документы, — оглашает Валя содержимое сумочки. — Есть водительское.
Криминалист вертит поблескивающий ламинацией прямоугольник в обтянутых черным латексом руках, а потом показывает мне. На нём фото сегодняшней жертвы и её имя. Беспокоить СМИ не придётся. Убитую звали Александра Власова.
Из кабинета Крылова я возвращаюсь почти довольной — удалось отвоевать дело себе. Это немного подняло настроение после тяжелой, но необходимой обязанности сообщить родственникам Саши о её смерти. В таких случаях ни сочувствие, ни тактичность не помогают. Ничего не помогает. Мне ли не знать.
Сейчас главная проблема в том, что руковод может вспомнить о похожем прошлогоднем эпизоде. Тогда дела объединят по общим признакам и меня, как сестру потерпевшей, отведут от расследования. Пока о моей тайне известно только Семёнову, но как долго он станет её хранить?
После осмотра Константин предложил подвезти до отдела, но я сбежала, солгав, что уже вызвала такси. Его присутствие на следственном действии в очередной раз развенчало слухи. Ещё одно убийство остаётся нераскрытым, а особого рвения раскрыть его я снова ни у кого не вижу.
— Фига себе ты резкая, Малина! — хмыкает Захар. — Кто вообще в день происшествия вещдоки осматривает?
Сумочка, телефон и карты оказались практически стерильными, словно прежде, чем выбросить клатч за ненадобностью, его вместе с содержимым протерли спиртом. Валя сказал, что ему эти вещи без надобности, а значит —ими можно заняться мне. Бормочу в ответ:
— Я осматриваю, Скворчонок.
Не объяснять же, что причина такой поспешности в том, что дело могут забрать у меня со дня на день. Отдадут кому-нибудь из нерадивых следователей и через два месяца оно пополнит стопку глухарей в архиве отдела. Материалы по убийству Рины тоже придётся вернуть. Я откопирую каждый лист и всё равно продолжу расследование, но вести его скрытно будет гораздо сложней.
Хорошо, что Захар еще не знает, что я успела заполнить ворох статистических карточек, а через час уже жду для допроса Сергея Уварова. Осознание, что кто-то вместо просмотра вереницы видео в тиктоке и потребления галлонов кофе может работать вот так сразу, перевернёт мир Скворцова вверх тормашками.
— Странная ты, Малина, — резюмирует сосед по кабинету. — Ты вообще улыбаться умеешь? Или смеяться?
— Смех без причины — признак сам знаешь чего.
На самом деле, я и до трагедии улыбалась нечасто, а после неё — вообще разучилась. Всегда была неправильной, а год назад в голове окончательно что-то сломалось. Наверное, для смеха нужен повод, а в моей профессии юмор обычно чёрный. Для него гораздо больше подходит кривоватая ухмылочка, почти не затрагивающая глаз.
И она права. Просто я не могу усидеть на месте. Хочу действовать. Поиски убийцы — как запечатанная катушка ниток. Непонятно, где и как найти её начало, чтобы потянуть за край. Можно психануть, подцепить любую ножницами, но тогда края будет два, и оба неправильные.
После короткого стука дверь в кабинет распахивается, впуская Сергея Уварова:
— У меня мало времени, — сходу заявляет свидетель по делу Власовой. — Я и так из-за этого вашего убийства на работу сегодня опоздал!
Шок от увиденного утром уже прошел, и невысокий лысеющий мужчина в круглых очках ведет себя деловито. Даже немного нагло, пожалуй.
— Являться по вызову следователя и давать правдивые показания — ваша обязанность, Сергей Степанович, — безапелляционно заявляю я и смотрю так неотрывно и пристально, что он тушуется.
Киваю на стул для посетителей, а пока гость садится, Захар за его спиной поднимает вверх большой палец. Но я не нуждаюсь в его одобрении:
— Паспорт давайте. Я вас надолго не задержу.
Читала я этот допрос, но толку от него никакого. Скворцов записал изобилующий ненужными деталями рассказ слово в слово с массой опечаток. Какая разница какой породы собака, какой корм она ест и у какого куста обычно задирает заднюю лапку?
Было бы неплохо, если бы Рина вместо шуточек, комментариев и псевдо-гениальных идей просто сказала, кто её убил, но не всё так просто. За последний год я задавала этот вопрос сотни раз, но на него сестра никогда не отвечает. Просто молчит. Не знает? Не помнит? Не желает давать подсказок?
— Я вышел из подъезда в начале девятого… — неуверенно начинает Уваров. — И увидел её. Сразу вызвал полицию. Вот и всё.
Это для него всё, а меня интересуют подробности:
— Точное время не помните? И какой маршрут?
— Ну, может, три или пять минут девятого было. Я каждое утро так на работу выхожу. Мне пешком до соседней улицы, недалеко. — Сергей задумчиво чешет подбородок. — А маршрут обычный: из второго подъезда вдоль дома, к магазину. А тут — она.
Бью пальцами по клавиатуре, фиксируя ответ.
— Как вы поняли, что девушка мертва? Пульс проверяли?
— Не проверял. Просто по ней сразу понятно было. — Свидетель морщится, вынужденный снова воспроизводить картинки, которые хотел бы забыть. — У неё же полоса была на шее и лицо такое, голубоватое. Да вы же видели всё. Её задушили, да?
— Следствие разберется, — бормочу я, печатая «предположение о том, что девушка мертва, сделал визуально, проверять не стал».
Я задаю Уварову еще десяток вопросов, но ничего существенного свидетель пояснить не может. Чего-нибудь подозрительного не видел и не слышал. Испугался. Даже дожидаться правоохранителей предпочёл дома. С силой бью по дыроколу, чтобы подшить его допрос в папку, где уже хранятся постановление о возбуждении уголовного дела, объяснения, рапорты, осмотры некоторых вещественных доказательств и запросы.
На время отодвинув дело на край стола, до вечера я работаю по материалам и уже собираюсь домой, когда в кабинет заглядывает оперативник. Тот самый щекастый Родионов, на которого я с утра планировала жаловаться. Сейчас я достаточно устала, и запал ругаться иссяк. Домой бы.
— Ещё не уехала? — спрашивает он, хотя прекрасно ведь видит, что нет. То, что я не особенно рада его появлению, очевидно тоже видит. Добавляет покаянно: — Я рапорты привёз.
— Привёз — давай.
Не собираюсь рассыпаться в благодарностях. Это его работа. Пусть скажет спасибо, что жаловаться передумала. Но Родионов не спешит уходить. Кладёт на стол стопку рапортов и смотрит на меня:
— Мы с тобой просто не с того начали. Меня Тимофей зовут. — Оперативник с усмешкой разводит руками. — А фамилию мою ты теперь и так знаешь.
— Знаю. Только вот назвал её не ты.
Я демонстративно складываю вещи в сумку, а выражение лица при этом остаётся непроницаемым.
— Не обижайся, — просит Тимофей. — Просто ты своими розовыми поручениями выбила нас из привычных рамок. А такие происшествия как сегодня для нашего отдела — обыденность, бывают и похуже. Мы становимся невосприимчивыми. Извини и меня и Мищенко, Алина.
Извинения выглядят почти искренне, поэтому я тоже их почти принимаю. Но и от ехидства удержаться не могу:
— Что не Мальвина?
— Семенов запретил тебя так называть. Хотя, ты и правда Мальвина — холодная, строгая, щепетильная. — Он театрально хлопает ресницами и, подражая героине сказки тонким голосом произносит: — «Даже если вы дрались с собаками, это не избавит вас от необходимости мыть руки и чистить зубы».
И несмотря на то, что он цитирует не дословно, получается комично. Может я бы даже улыбнулась, если бы умела. Не то от его пародии, не то от того, что Семенов приказал своим подчиненным не использовать прозвище, которое сам мне дал, ухмылочка всё же кривит губы.
— И вы станете исполнять мои поручения? — Резким движением застегиваю замок сумки. — Несмотря на цвет листов?
— Станем, — с готовностью обещает Родионов, шагая за мной к выходу из кабинета. — Их всё равно уже между нами распределили, не отвертишься.
Радует, что Семенов сделал из нашего разговора столько правильных выводов. Я выключаю свет, погружая кабинет в темноту. Закрываю дверь ключом. Когда мы вместе спускаемся на парковку, Тимофей интересуется:
— Тебя подвезти?
— Не нужно. Я живу недалеко, — уверенно отказываюсь я.
Совместная поездка предполагает разговоры, а мне сейчас разговаривать не хочется. Да и быть в чём-то обязанной Тимофею — тоже. К счастью, он не настаивает, мы коротко прощаемся на парковке, и я ухожу по окутанному желтым светом фонарей тротуару.
Быстро же всё завертелось после моего перевода. Голова с трудом вмещает ворох новых лиц, имён, фамилий, событий и адресов. Этот город слишком маленький, чтобы убийца смог в нём затеряться. То, что он снова дал о себе знать именно сейчас — это хорошо. Я найду его, чего бы мне это ни стоило.
От этой фразы по коже пробегает холодок. Не страха — предвкушения.
— Если ждал, значит — дождался, — негромко отвечаю я. — Я ведь тоже хочу с ним встретиться. Очень хочу.
Это решение я приняла ещё в день похорон. Тогда отец попросил меня не лезть, не вмешиваться. Да и не было у меня сил вмешиваться. Тот, кто убил Рину убил и меня тоже. Это было странное ощущение себя — одновременно мёртвой и противоречиво живой. Я была слишком занята тем, чтобы собрать себя обратно из разрозненных кусочков, как паззл. Старательно заставляла себя каждое утро просыпаться, проваливаясь из одного кошмара в другой. Тонула в вязком болоте обвинений и воспоминаний. Меня даже от работы на несколько месяцев отстранили. Руковод сказал, что лучше так, чем на психиатрическую комиссию, и я согласилась. Надежда на то, что следователи — такие же, как я, найдут убийцу Рины, не давала мне утонуть совсем.
«
У юристов есть неписанное правило не мешать закон с эмоциями. Адвокаты не защищают самих себя, следователи не расследуют дела, которые непосредственно их касаются, судьи не ведут процессы, участники которых лично с ними связаны. Потому что голова юриста всегда должна быть холодной и трезвой, а когда кто-то затронул что-то близкое, ценное, дорогое, слишком сложно остаться непредвзятым и равнодушным. Тяжело принимать рациональные решения, руководствуясь чувствами. В моём случае это правило не сработало. Следователи, не знакомые с Ри, оказались слишком бесчувственными. Оказались безразличными настолько, что не справились.
Ветер успел разметать по тротуару собранные дворниками листья, и я с удовольствием шуршу по ним, пиная кроссовками ворох за ворохом. В такое время на улице совсем тихо и безлюдно. В больших городах жизнь кипит почти круглосуточно, а в таких, как этот — останавливается с приходом темноты. Жители прячутся в маленькие квартирки, зажигают лампы, оттененные шторами, раскрашивая в разные цвета окна многоэтажек.
Как назло, у дома фонарей совсем нет. Ещё и машинами всё заставлено — загораживает обзор. За спиной пищит сигнализация. Вдалеке лает собака. А вокруг — никого. Услышав за спиной звук чьих-то шагов, я, не удержавшись, оборачиваюсь. Тёмный силуэт — точно мужской, судя по ширине плеч, идёт следом за мной на расстоянии десятка метров.
«
Рассуждать было проще, когда я не думала о том, что эта встреча может произойти прямо сейчас: на тёмной улице после долгого и крайне утомительного рабочего дня. Я с большим удовольствием встретилась бы с кроватью и подушкой. И Шуша весь день не кормлена. Если это и правда убийца — он крайне не вовремя.
Ускоряю шаг. Уверена, реши я закричать — желающих прийти на помощь не появится. Нащупываю в кармане связку ключей и сжимаю один из них так, чтобы в случае необходимости оказать убийце сопротивление. Адреналин вскипает в крови, мигом разогнав усталость и сонливость. Сердце ускоряется до барабанной дроби. Невидимые часы тикают громче обычного.
Несмотря ни на что, расстояние между мной и незнакомцем сокращается, а у подъездов ещё темней. Лишь свет из окон льется на асфальт мутно-желтыми полосами, но в нём я даже свои кроссовки с трудом разглядеть могу. Звук шагов становится всё громче и громче. Мужчина поворачивает за мной к одному и тому же подъезду, усиливая желание ткнуть его куда-нибудь ключом. Я сжимаю связку почти до боли, прикидывая, как бы половчее приложить пластиковую метку к домофону, проскочить внутрь и захлопнуть за собой дверь, но нас разделяет всего пара шагов — не успею.
Едва дверь открывается, а незнакомец предпринимает попытку шагнуть в тёмный подъезд следом за мной, я с резким замахом бью его острым краем ключа, метя в лицо. Мужчина чертыхается и в последний момент уворачивается, подставляя под удар плечо. С тем же успехом я могла бить стену. Столкнувшись с обтянутым курткой бицепсом, ключ не причиняет вреда, поэтому я тут же замахиваюсь второй рукой, но кулак тут же перехватывает ладонь незнакомца. Он умело отскакивает от направленного в сторону его паха колена, а потом удивлённо выдаёт:
— Мальвина?
Голос хрипловатый и низкий. И очень знакомый. Да и прозвище это теперь использует лишь один человек. Дверь закрывается, и мы остаётся в подъезде вдвоём.
— Ты же запретил своим подчиненным так меня называть, — возмущенно заявляю я, хотя логичнее было бы спросить у Семёнова, зачем он вообще по вечерам преследует одиноких девушек.
От него ярко пахнет осенью — поздней, морозной и свежей. Константин всё ещё держит обе мои руки. Может и правильно — я не до конца уверена, что нападать на него больше не стану. Лица не видно, но судя по тону, мужчина удивлён не меньше, чем я.
Мог бы Семенов быть убийцей? Вполне. От него веет опасностью и силой. Сейчас, когда он вынужден был защищаться, он не скрывает их. Во время нашей короткой, но ожесточенной схватки он даже дыхание не сбил. Осознав, что я не представляю существенной угрозы Семенов снова превращается в ироничного и легкомысленного начальника отдела по тяжким. В полумраке раздаётся его усмешка:
— Запретил. Но мне-то запретить некому.
Константин мог бы быть убийцей, и я не исключаю его из списка возможных кандидатур. Но сейчас Семенов всё же выпускает мои руки из захвата. Шурша форменной курткой, открывает ещё одну дверь в подъезд. Здесь светлее. Коктейль из ароматов соседских ужинов резко бьет по обонянию, развеяв запах осени. Удивлённо моргая, иду за Константином, пытаясь понять, злюсь на него ещё, или уже нет:
— Как некому? А я?
— У тебя нет таких полномочий. — Он пожимает плечами.
Не стану спорить. Поняв, что нападение убийцы на сегодня отменяется, я обхожу Семенова и поднимаюсь по ступенькам. Дыхание успокаивается. Адреналин меняет концентрацию, и я снова хочу только спать.
— Ты здесь живёшь, — произносит он без вопросительных интонаций, поднимаясь следом за мной.
После недавней стычки не могу его не поддеть:
— Капитан Очевидность.
— Майор, — поправляет он и снова улыбается.
Мы не просто соседи по подъезду, а ещё и живём на одной лестничной клетке. Не знаю, хорошо это, или плохо. Но когда я открываю дверь и вхожу в квартиру, чувствую — он смотрит мне вслед.
С некоторых пор я сплю чутко и просыпаюсь даже от того, что телефон, поставленный в беззвучный режим, вибрирует входящим сообщением.
«Алина, поговори со мной. Пожалуйста».
Номер незнакомый и подписи нет, но я и без того знаю кто это. На часах шесть утра. Можно ведь было бы поспать еще немного, но теперь точно не усну.
— Нет уж, — сонно бормочу я в ответ. — Нам не о чем говорить.
Поворачиваюсь на другой бок и накрываю голову ещё одной подушкой. Я ведь не просто так его заблокировала. И сбежала тоже не просто так. Просто вовремя опомнилась.
— Это не смешно, Ри.
В комнате серо и сумрачно. Осенью вставать по утрам — настоящая пытка. Особенно, если ночью спалось плохо, а думалось о таинственном убийце — очень даже хорошо. Я так и не нашла никаких зацепок, но не собираюсь сдаваться. Олег, видимо, тоже — не получив ответа на сообщение он звонит. Приходится ответить. Как минимум для того, чтобы зловеще поинтересоваться:
— Ты время вообще видел?
— Я видел, что ты в сети. Не подумал про разницу во времени. Я со вчерашнего дня в Москве, а здесь ещё вечер. Извини. — Олег и сам удивлён тому, что я взяла трубку. Но зная, что я как взяла, так и положу, он торопливо произносит: — Тебе не следовало уходить, не поговорив. Почему ты заблокировала меня и не отвечаешь?
— Не думаю, что разговор мог бы что-то исправить. Мы не должны были…
Не подобрав произошедшему подходящего определения, я нехотя сажусь на кровати. Включаю ночник. Шуша, разбуженная светом и моим ворчанием, выбирается из пластикового домика. Держась за прутья клетки, крыса внимательно смотрит на меня красными бусинами глаз.
— Значит, злишься? Винишь меня? В этом всё дело? — допытывается он.
Сложно сказать, кого я виню больше. Его? Себя? Ринку?
В её словах присутствует логика. Вот только спать с женихом погибшей сестры — не самая лучшая идея. Всё как-то само собой произошло, словно в густом и зыбком тумане. Я эту ночь толком не запомнила даже. Но проснувшись в квартире Олега, разглядывая их с Ариной совместное фото на прикроватной тумбочке, поняла вдруг, что из той комы, в которой я существую, следует выбираться. Тогда и начала действовать.
— Это было ошибкой, Олег. Дурацкой и глупой ошибкой…
— Не было, — с отчаянием в голосе перебивает он. — Нас обоих тянуло друг к другу. Ты боишься осуждения? Неодобрения? Чужих упреков?
— Ничего. Я. Не. Боюсь, — выговариваю я по слогам, на случай если он не понял. — Не нужно мне больше звонить в шесть утра. И вообще — никогда не нужно.
Положив трубку, долго невидящим взглядом пялюсь в стену. Если нас и тянуло друг к другу, так только потому, что каждый считал, будто сумеет таким идиотским способом заполнить сквозную дыру внутри. Она образовалась в тот момент, когда в свежую могилу с глухим шуршанием сыпалась сухая земля. Тогда осознание страшной действительности пришло и накрыло одномоментно огромной морской волной, как в обратных течениях, несущих жертву на глубину. Захлебываясь, я барахталась так почти год.
«
Она сама подталкивала меня к нему. Убеждала, что станет легче. В какой-то мере стало — ведь именно этот шаг стал отправной точкой, после которой я нашла в себе силы плыть против течения. В любом случае, продолжать общение с женихом Рины в мои планы не входит:
— Если в близости с ним и было что-то приятное, то послевкусие легко это перечеркнуло. А то, как он надоедает теперь своими звонками, ещё и жутко раздражает. Как ты это терпела?
«
В этом она права. Если отец и мог на кого-то положиться, так это на неё. Именно Арина в угоду ему отучилась по специальности «Менеджмент в гостиничном и ресторанном бизнесе», поступила в магистратуру на «Стратегическое управление и инновационные технологии в индустрии гостеприимства» и проходила курсы по программе соответствия швейцарским стандартам.
Узнав о том, что его вторая дочь выбрала факультет юриспруденции, папа неделю со мной не разговаривал. Потом смирился, решив, что юрист в семье не помещает, но когда я устроилась в следствие, наши отношения окончательно испортились. К счастью, у него была Рина — образец послушания и дочерней преданности. Именно она должна была выйти замуж за генерального менеджера сети отелей Меркурий — Олега Фомина и полностью замкнуть на себе семейный бизнес. Должна была — до событий, произошедших год назад. Судьба распорядилась иначе и теперь никто никому ничего не должен.
В раннем звонке Олега тоже есть положительный момент (это Ринкин оптимизм во мне говорит, не иначе) — у меня появляется лишний час, чтобы откопировать краденное дело. К началу рабочего дня оригинал уже лежит в архиве так, словно никто его оттуда не уносил, а копии — дома на столе.
— Малинина? Ты сегодня рано, — заглядывает в кабинет Тетерин. — Как с расследованием?
— Пока никак, — честно признаюсь я. — Сегодня к Морозову съезжу, может он после вскрытия что интересное расскажет.
Очень рассчитываю, что Коля найдёт на теле какие-нибудь нетипичные повреждения или детали, способные пролить на произошедшее чуть больше света. Пока я ощущаю себя в полной темноте. Мне бы крохотный огонёк. Как от спички, хотя бы.
— Вряд ли. — Паша вздыхает. — В прошлом году было что-то подобное. Не помню деталей. Кажется, его Захар расследовал. Спроси у него или у Крылова. Вдруг серия…
Киваю, но понимаю, что ничего и ни у кого спрашивать не буду. О том, что это серия, мне известно и так, а объединение дел быстро рассекретит причины моего появления в отделе. Чем дольше руковод остаётся о них в неведении, тем дольше я могу искать убийцу открыто, не таясь.
Поэтому, когда Крылов на утреннем совещании интересуется у меня результатами, коротко отвечаю:
— Расследую. Хвастаться пока нечем.
Молюсь, чтобы Тетерин не ляпнул про прошлогодний эпизод, но Пашка в этот момент шепчется о чём-то с Серегиным. Федор Михалыч, вероятно, и не ждал от меня прорыва, поэтому, спокойно переходит к Скворцову, принявшись отчитывать того за волокиту.
Остаток совещания я разглядываю кружащиеся в солнечном луче пылинки и размышляю, как и почему убийца почти не оставил следов. Неужто он их в перчатках душил? И чем душил? Почему именно там? Как вышло, что никто не услышал и не увидел? Девушки ведь сопротивлялись? Или нет?
— Алин, тебя возле кабинета посетитель ждет, — предупреждает Светочка, когда я, всё ещё погруженная в раздумья, бреду по коридору.
— Посетитель? Странно, я никого не вызывала… — бормочу я, но едва заметив мнущуюся у дверей фигурку в черной куртке, понимаю, по какому поводу явилась гостья.
Она поднимает на меня взгляд и встаёт с низкой скамейки у входа:
— Вы ведь Алина Владимировна? — Голос у неё хрипловатый и дрожащий, а глаза — заплаканные. После моего кивка она представляется: — Я Юля — сестра… Саши Власовой.
Родственников жертв по таким делам можно не вызывать. В первые дни после убийства следователь нужен им больше, чем они — ему. Скрывая досаду оттого, что мне нечем обнадежить девушку, я делаю вид, что увлечена открыванием дверного замка, хотя легко могла бы сделать это наощупь:
— Проходите в кабинет.
— Нам… — начинает она, неуверенно бредя следом за мной. — Мне в морге сказали… сказали, что Сашу не выдадут без вашей справки.
— Верно сказали. — Я со вздохом сажусь за стол, а Юле киваю на стул для посетителей. — Но я не могу выдать разрешение на захоронение, пока не будет готова судебно-медицинская экспертиза по результатам вскрытия.
Следовало сформулировать фразу иначе — собеседница морщится, словно от боли. Весь мой такт и сочувствие испарились куда-то, когда передо мной сидит человек, переживающий то же самое, что год назад пришлось пережить мне. Наверное, Юле стало бы легче, если бы я рассказала. Но я смотрю, как поникли её плечи, как дрожит подбородок и молчу.
— Там говорят, что экспертиза готова, — Власова прижимает к груди ладонь, словно это поможет удержать рыдания, которые вот-вот оттуда вырвутся, но продолжает: — А ещё — что для разрешения на кремацию нужна отдельная справка.
Надо же, Морозов тоже не любит незакрытые гештальты. Быстро он успел и вскрытие произвести и экспертизу подготовить. Еще бы толк от этого был. А девушку, сидящую напротив, мне снова приходится разочаровывать:
— Простите, Юля. — В горле отчего-то тоже скребет наждачной бумагой, и я вынуждена откашляться. — Я не могу выдать вам такой справки.
В такие моменты ненавижу свою работу. За вот это неправильное и ненужное ощущение вины. Оно медленным и жгучим ядом отравляет день, который ещё только начался. Девушка за столом готова расплакаться:
— Мы с Сашей… понимаете… обсуждали раньше… и она хотела, чтобы её кремировали. Для неё это было важно.
Мы с Риной тоже обсуждали такое, да и не только такое — всё на свете. Люди, с восторгом рассказывающие о том, что нашли свою вторую половинку не представляют каково это, когда твоя половинка уже родилась вместе с тобой. Мы не только поддерживали, мы дополняли друг друга. И сейчас я ластик без карандаша, ключ без замка, лак без кисточки или фонарик без батарейки — лишенная смысла.
— Понимаю. — Виновато поджав губы, я стискиваю в пальцах ручку так, что рискую её сломать. — Но в таких случаях, как ваш, я не могу дать такого разрешения. Тело — одно из доказательств…
Замолкаю, потому что в этот момент в кабинет врывается Скворцов. В одной руке у коллеги неизменная кружка, в другой — телефон, прижатый к уху. Захар громко смеётся какой-то шутке, которую только что услышал от собеседника. Как же не вовремя он притащил сюда свою жизнерадостность! Я стреляю в соседа по кабинету таким убийственным взглядом, что его широкая улыбка тут же гаснет, а сам он, пятясь назад, отчаливает обратно в коридор.
Но это не помогло: дыхание Юли учащается, она часто моргает, а в мигом заблестевших глазах отражается холодный свет офисных ламп. А ведь я ещё ей про вероятность эксгумации[1] не рассказала. И, пожалуй, не стану, потому что она уже услышала в моём молчании нечто гораздо более страшное, представила и сделала выводы.
— Ничего вы не понимаете! — в отчаянии восклицает Власова. — Сашка всегда была такой яркой, милой и обаятельной! У неё не было врагов, совсем! Таких как она не убивают!
Слёзы всё же льются из покрасневших глаз ручьями, и Юля закрывает ладонями лицо. Плечи содрогаются от рыданий, сдерживать которые она больше не в силах. Мне тоже становится тоскливо до крайности. Сердце сжимается от ощущения потери и пустоты там, где когда-то занимала своё место сестра — интуитивно понимающая и эмоционально связанная со мной настолько, насколько никогда не будет связан никто другой. Я тоже сейчас расплакалась бы, если бы умела.
Часы в голове тикают оглушительно. Я ведь с таким трудом выплыла, считая, что сумела убраться подальше от той вязкой трясины, которая тянула на темное дно. Сейчас я пячусь назад в это бескрайнее болото так же, как Захар только что — в коридор. Шаг назад. Ещё один. И ещё. Занятая собственными переживаниями собеседница не видит, как я прикрываю веки и сжимаю край столешницы до боли в пальцах. Не слышит, как учащается моё дыхание. Не чувствует, что моя топь куда глубже и страшней. Если только чудовищность и невыносимость страданий вообще поддаётся сравнению.
«
Грохот в сознании стихает. Дыхание выравнивается. Я прихожу в себя до того, как Власова успокаивается и, утирая слёзы, поднимает на меня опухшее лицо. Мой ответ получается спокойным и почти бесстрастным:
— Я понимаю чуть больше, чем вы думаете, Юля. Дайте немного времени. Сегодня я ознакомлюсь с результатами экспертизы и постараюсь рассмотреть возможность кремирования. Не могу ничего обещать, но сделаю всё, что в моих силах. И я найду её убийцу. Обязательно найду, чего бы мне это ни стоило.
Звучит пафосно, но суть не в словах. В самом моём тоне столько искренней убежденности и решимости, что даже не зная правды об Арине, Власова чувствует их. Догадывается, что за моими словами есть нечто глубоко личное.
— Это вообще можно пережить? — тихо спрашивает она, продолжая всхлипывать.
— Это нужно пережить. — Избегая смотреть ей в глаза, я пялюсь в монитор. Там то самое разрешение на захоронение, но сфокусировать на нём внимание получается с трудом. Поэтому я с непроницаемым лицом повторяю ложь, которую год назад все, кому не лень, повторяли мне: — Со временем станет легче.
После ухода Власовой, я какое-то время сижу за столом, тупо уставившись в одну точку. На самом деле время не лечит. Оно просто учит нас жить с болью внутри, вплетает её в ежедневный быт, делает привычной, родной и обыденной.
— Ты чего, Малина? Сломалась? — интересуется Скворцов и машет перед моим лицом ладонью.
И только в этот момент я вообще замечаю его присутствие. Трясина за моей спиной никуда не делась. Ещё крохотный шажок назад — и всё, оступлюсь, затянет. Но я снова пойду вперед.
[1] Эксгумация — это извлечение останков из могилы для перезахоронения или проведения судебно-медицинской экспертизы. Может проводиться по требованию правоохранительных органов в рамках расследования.
— Куда это ты? — Захар всё ещё топчется зачем-то у моего стола.
От него пахнет кофе, сигаретами и любопытством. Я для всего отдела неведомая зверушка: непонятно зачем явилась сюда на нижестоящую должность и непонятно чего от меня ожидать. Крылов вчера вполголоса жаловался Осипову, что женщина в следственном отделе, как на корабле — к беде. Светочка не в счёт, она — секретарь, а вот я — другое дело. Разве нормальная будет торчать на работе до ночи, выезжать на трупы или изнасилования, общаться с преступниками? Но я ведь и на нормальность не претендую. Коротко бросаю Скворцову:
— В морг.
— Зачем? — Он округляет глаза. — Водитель поедет, он сам все экспертизы и ответы на запросы заберет.
Захар точно был бы не против, если бы водитель и обвинительное заключение за него печатал. Я не собираюсь сдаваться.
— Раз еду, значит надо.
То, что я хочу обсудить с Морозовым, достаточно конфиденциально и нетелефонно. И уж точно не предназначено для ушей Скворцова. Он бы с таким рвением свои дела расследовал, как в чужие лезет.
Такси уже ждёт у входа. С каждым днём становится всё холоднее, и я застёгиваю на розовой куртке все пуговицы. Поднимаю воротник. Я никогда не купила бы себе такую, а эта — Ринкина. Короткий норфолк до их пор пахнет сладкими цветочными духами, и я не уверена, что когда-нибудь сумею заставить себя его постирать. Сама не заметила, как ко мне перекочевала половина гардероба сестры. Иногда даже кажется, что Ри никуда не ушла и вот-вот ворвется в комнату, чтобы отругать за то, что утащила её любимый розовый свитер. Но она больше не ворвётся. Только в мою голову разве что, хотя тоже без спроса.
Бурые опавшие листья беспокойными крысами мечутся по дороге. Разлетаются и вихрятся под колесами машин. Город кажется полупустым и неуютным. С осыпающейся известкой стен, разбитыми фонарями и глубокими выбоинами в асфальте. Я всеми силами стараюсь его не ненавидеть, но всё-таки ненавижу. Если бы только она сюда тогда не приехала…
Чтобы не пугать таксиста, не отвечаю. Рина всегда верила в судьбу, провидение, любовь и прочую чушь. Я не верю. Но верю в справедливость. В моей работе нельзя иначе. Поэтому я найду того, кто отобрал у меня сестру. Того, кто отобрал сестру у Юли Власовой. Найду и заставлю нести ответственность за содеянное. Нога в ногу с этой уверенностью, шагаю в морг — одноэтажный, мрачный, с покосившейся вывеской.
— Алина? — удивляется Морозов. Он появляется в коридоре в не первой свежести белом халате и перчатках. — А я уже экспертизу по Власовой вашему водителю отдал.
— Ничего. Потом почитаю. У тебя есть минутка, Коль?
Судмедэксперт с готовностью кивает и я, осторожно подцепив мужчину за локоть, отвожу чуть дальше от стойки регистратора.
— Что там по экспертизе в двух словах?
— Да в целом ничего необычного. Странгуляционная асфиксия, но я тебе об этом сразу говорил. Пара ссадин, почти незначительных.
— И всё? — стараюсь, чтобы личная заинтересованность не звучала в голосе слишком явно.
Это для Коли Саша Власова — просто материал для работы. Очередной, как бы жутко это ни звучало. А для меня ведь важна каждая деталь, даже незначительная. Морозов снимает перчатки и, подумав пару секунд, добавляет:
— Ах, да! Ещё обнаружил остаточный этанол и метаболиты миорелаксантов, я там в тексте тебе подробно расписал.
Киваю и делаю мысленную заметку уточнить у родственников Власовой, какие препараты она принимала. Была ли чем-то больна? И с кем пила перед смертью. У Рины нашли похожую смесь. Вряд ли это совпадение.
— А что скажешь о том, чем её могли задушить? Может есть какие-нибудь предположения?
— Точно не скажу, — вздыхает судмедэксперт и гадает: — Что-то типа ткани. Жестче шарфа, но мягче галстука. Я бы ставил на галстук, но кажется, будто душили чем-то более коротким и нескользящим. Когда установите лицо, расскажи мне что это было, самому интересно.
Мне нравится это его оптимистичное «когда» и я задаю Коле еще несколько вопросов. Он располагает к себе, несмотря на неоднозначную профессию. Характеристика «жестче шарфа, но мягче галстука» к нему самому неплохо подходит. Он вовсе не затравленный книжный червь, которым показался изначально. Морозов по-настоящему увлеченный и талантливый эксперт. Такой как он, точно понравился бы Рине. Поэтому, взвешивая необходимость задать следующий вопрос, я всё же решаю, что могу ему доверять:
— Коль, а помнишь похожий труп девушки? Год назад.
Мужчина хмурится. Вспоминает. А потом выдаёт:
— Розовые волосы?
Я киваю, позволив собеседнику внимательно вглядеться в моё лицо. Кажется даже, что Коля сейчас всё поймёт — Семёнов же легко догадался. Но он лишь качает головой:
— Помню, что была девочка, тоже задушенная, но её Конюхов вскрывал. Он месяц назад в край перевёлся. Кажется, там не было ничего особенного, иначе он рассказал бы. А то дело раскрыли? И чем её задушили?
Скорее всего, тем же, что и Сашу Власову. Я и без Конюхова по фототаблице определила схожесть странгуляционной борозды в обоих случаях. И пока еду в такси обратно в отдел, кручу в голове фразу «жестче шарфа, но мягче галстука». Что-то, что у душителя всегда при себе. Что-то важное? Символичное? Или просто первый, подвернувшийся под руку лоскут? Звонок телефона отрывает от раздумий и в кабинет я поднимаюсь с трубкой у уха:
— Алина Владимировна, я для вас акт готовлю, — взволнованно начинает кинолог после обмена приветствиями. — А можно я там не буду указывать, что Лайма на следственную группу зарычала? Понимаю ведь, что должна, но она моя, личная, и если начальство узнает, могут быть проблемы. Она ещё на прошлой неделе на задержании мужика за пах укусила…
Зато Лайма нашла для меня сумочку жертвы и уже за это я очень ей благодарна. Не уверенная, что хочу знать подробности истории с чужим пахом и задержанием, я прерываю:
— Хорошо, не указывайте.
Но я-то знаю, что служебная собака сагрессировала на следственно-оперативную группу и даже если этот факт не будет указан в акте, запомню. Оказавшись в кабинете, я задумчиво рисую на уголке черновика оскаленную собачью морду. Что именно могло не понравиться Лайме? Чей-то резкий запах? Голос? Внешний вид? Пытаюсь вспомнить, что именно происходило в этот момент, но сознание почему-то сохранило его урывками — я слишком переживала из-за случившегося, фокусировала внимание на каждой детали, злилась на чужое бездействие и сама готова была отчаяться.
— Малинина, Скворцов собирайтесь! — провозглашает через полчаса Пашка, просовывая в дверь кабинета темноволосую голову. — Через пять минут выезжаем!
— Куда? — подняв взгляд от документов, переспрашиваю я у него, но Тетерин уже скрылся в коридоре и отвечать приходится Захару:
— В спорткомплекс, нормативы сдавать. По физподготовке.
Он нехотя поднимается из-за стола и потягивается, разминая затекшую шею.
— Какие ещё нормативы? — Я тоже встаю и возмущённо упираю руки в бока. — Мы же не полицейские!
— Крылову скажи, — фыркает сосед по кабинету, облачаясь в куртку.
— И скажу! У меня еще три допроса на сегодня запланировано.
— Перенеси лучше свои допросы, Малина, — советует Захар и снимает с вешалки розовый норфолк для меня. — Ты не первая кто пытался переспорить Михалыча в этих вопросах, но тут дело гиблое — бесперспективняк. Руковод считает, что его следователи должны быть не хуже полицейских. Говорит, что о нас заботится, но на самом деле — меряется хозяйством с Ежовым.
— Ежов — это начальник полиции? — Забрав у Скворцова куртку, я просовываю руки в рукава, а коллега кивает.
Сменная одежда и кроссовки есть в запасе у каждого — никогда не предугадаешь, куда может занести на очередной осмотр и чем он закончится. Ехать приходится вместе с Серегиным и Захаром. Первый всю дорогу с отсутствующим видом смотрит в окно, второй — ведет машину и трещит без умолку. Я вполуха слушаю, как Светочка клеилась к одному из жалобщиков, Родионов надел на совещание рубашку шиворот навыворот, а новый зампрокурора летом умудрился жениться, не предупредив об этом невесту.
— Зачем ты перевелась к нам, Алина? — вполголоса интересуется Кирилл, отвлекшись от разглядывания унылого пейзажа. Добавляет, кивнув на Захара: — Явно же, не его байки слушать.
— У вас здесь работы меньше, — легко вру я. — И от руководства подальше.
Коллеги со скепсисом переглядываются. Кажется, моя ложь звучит для них не очень убедительно. Захар с усмешкой любопытствует:
— А там что, не до одиннадцати работают, а до двенадцати тридцати?
Рабочий день в следственном комитете ненормированный настолько, что часто перетекает из одного в другой без перерыва. Особенно во время дежурств или перед направлением дел в суд. К счастью, за меня успели выдумать столько причин, что мне остаётся только выбрать подходящую:
— Ну признайся, это просто к тебе в крае клеился кто-то? С руководством не сработалась? Или от жениха сбежала? — выдвигает очевидные и невероятные гипотезы Серегин.
— Последнее, — коротко признаюсь я и отвожу взгляд.
Я ведь действительно сбежала от жениха, пусть и не от своего. От выяснения подробностей спасает то, что Захар останавливает машину у большого спорткомплекса. Полицейские оттуда как раз расходятся, а мы, наоборот. Впереди важно вышагивает Крылов, за ним — Тетерин и Осипов, а мы трое — плетемся следом. Захар негромко сетует:
— Сложно тебе придётся, Малина. Федор Михалыч требует от всех знания боевых приемов борьбы, а это — вообще не для баб занятие.
— Следствие — вообще не для баб занятие, — я бесстрашно пожимаю плечами. — Но я уже шесть лет работаю как-то.
Необходимость проверять знание приёмов меня не пугает. В ведомственном вузе нам этот предмет целых пять лет на физподготовке преподавали — сложно было не запомнить. Сменив свитер на футболку, я уверенно стягиваю кроссовки и встаю на борцовских матах напротив Скворцова.
— Я буду тебе поддаваться! — театральным шепотом сообщает Захар, но я в тон ему отвечаю:
— А я не буду. И тебе не советую, Скворчонок.
Крылов и Ежов стоят в стороне, наблюдая одновременно и за нами, и за оставшимися полицейскими. Удивив и их, и проверяющего, я с готовностью демонстрирую действия при угрозе пистолетом с использованием рычага руки наружу. После болевого коленом на локоть Скворцов быстро жалеет о своем решении давать мне фору и предлагает Кириллу занять его место.
Но я ведь на них обоих злюсь почти одинаково. Первый — дело толком не расследовал, а другой его приостановил и отправил в архив. Вряд ли Серегин понимает, за какие заслуги загиб руки за спину получается для него таким болезненным. Техника отработана мной до автоматизма и каждый прием тело выполняет само, почти без раздумий.
— Ты так Крылова без следователей оставишь, Мальвина, — с ленивой усмешкой комментирует Семенов.
Скрестив руки на груди, начальник оперативников снисходительно наблюдает за происходящим. Ему самому, очевидно, приёмы демонстрировать не нужно — Константин даже футболку переодевать не стал, оставшись форменной рубашке с закатанными, несмотря на прохладу, рукавами.
— Хотите поассистировать вместо них? — подняв брови любопытствую я.
Я ведь отчего-то злюсь на него куда больше, чем на всех остальных. И за дурацкое прозвище, и за эту самодовольную усмешку, и то, что год назад он не выполнил свою прямую обязанность — раскрыть убийство Рины.
Но я не могу сдержать себя. От желания вмазать Семенову у меня чешутся ладони. Тем более, потирающий локоть Кирилл с легкостью уступает Константину своё место и отходит подальше.
— Мне показалось, или ты избегаешь меня, Мальвина? — негромко интересуется начальник оперативников, оказавшись напротив меня.
— Вам показалось. — Я принимаю правостороннюю боевую стойку.
— Тогда почему после вчерашнего происшествия на моем столе нет стопки поручений на розовых листах?
От того, что Семенов снова язвит, ладони начинают чесаться сильнее. Вообще-то я специально отдала поручения напрямую Родионову, а он забрал их с невозмутимым выражением лица и обещанием исполнить.
— Возможно она просто на другом столе? — парирую я. — Не на вашем?
Проверяющий обрывает наш диалог громогласной командой:
— Действия при угрозе пистолетом в упор сзади с использованием рычага руки наружу!
Его голос эхом отражают стены зала, потому что шум внезапно стих. То, что Семенов оказался со мной в паре, привлекло к нам обоим внимание. На меня и без того глазели как на диковинку, а теперь — смотрят вообще все, без исключения. Это заставляет злиться на Константина еще больше.
— И на чьём же столе они лежат? — интересуется неожиданный напарник.
Не торопясь, он берет деревянный макет пистолета и встаёт за моей спиной. Когда там стояли Захар и Кирилл, это не вызывало такого дискомфорта. Такого чувства надвигающейся опасности и желания сбежать. Сердцебиение учащается, и потеют ладони, которые только что чесались выдать Семенову по заслугам.
— На столе Родионова, — признаюсь я, ожидая, пока ассистент шагнет ближе.
Между лопаток упирается макет пистолета, а из-за спины одновременно с этим раздаётся:
— Поручения, направляемые на моё имя, должны быть на моём столе. Не делай так больше. Не создавай Тимофею лишних проблем.
Кажется, он не вкладывает в слова угрозы, но я её чувствую. Интуитивно ощущаю собственную уязвимость, и мне это не нравится. Тело снова действует на автомате.
С шагом и разворотом я отбиваю руку за спиной и ухожу с линии атаки. Захватываю кисть Константина за запястье, резко дёргаю, прижимая его предплечье к своему бедру. Расслабляющие удары принято имитировать, но я бью Семенова локтем в живот вполне ощутимо и, одновременно давя на предплечье, вывожу мужчину из равновесия.
— Чтобы вы снова бегали жаловаться на мои запросы Крылову? — шиплю я, наклонившись ниже.
«
Техника верная и Константин уже лежит на боку. Остаётся лишь выполнить приём «рычаг руки наружу» и перевернуть ассистента на живот, чтобы ограничить свободу передвижения и окончательно обезвредить. Но в этот момент Семенов легко перехватывает запястье и резко тянет с такой силой, что через секунду я, упираясь ладонями в его грудь, тоже оказываюсь в горизонтальном положении.
— Я не жаловался. — Серо-голубые глаза мечут молнии, а между бровей недовольная морщинка. — Это было любопытство, только и всего.
— Не люблю быть объектом любопытства! — фыркаю я, пытаясь сделать вид, что его неожиданный маневр не выбил меня из колеи. Техника-техникой, но различие в весовых категориях не оставляет мне шансов: — Лучше бы вы…
Собираюсь в очередной раз высказать Константину претензии насчет работы его отдела, но следующим движением он переворачивается и, упираясь в мат, оказывается надо мной:
— Позволь помочь тебе, — просит Семенов тихо и серьезно.
Теперь, когда обе руки в его захвате, сопротивляться не получается. Приходится лежать вот так, унизительно придавленной к мату. Ярость стихла, сменившись чем-то совсем другим. Страхом? Я даже не сразу понимаю о чём он и сдавленно переспрашиваю:
— Помочь?
— Найти убийцу. Ты ведь для этого здесь.
Замираю, бабочкой приколотой к доске энтомолога. Даже дышать перестаю. Только сейчас осознаю, насколько Семенов огромный. В сравнении со мной — ротвейлер по соотношению к той-терьеру. Внимательно вглядываюсь в лицо напротив. Зрачки топят голубые радужки, губы плотно сжаты, резко выделились скулы, а светлая челка свесилась так низко, что почти щекочет мой лоб. Он предлагает то, на что я сама когда-то втайне надеялась. Правду говорят, что мечты сбываются лишь тогда, когда уже не надо.
— Не засчитано! — Вопль инструктора напоминает, что кроме нас двоих здесь собрался целый зал зевак. — Ещё раз!
Отжавшись от мата, Семенов легко поднимается. Я тоже встаю, демонстративно проигнорировав предложенную им руку. Приём мы повторяем молча и на этот раз Константин не оказывает сопротивления, послушно позволив уложить себя на мат и загнуть руку за спину.
— У вас был для этого целый год, — тихо и яростно говорю я, наклонившись к самому его уху. — А теперь я справлюсь сама.
День начинается с визита к криминалистам, где я разглядываю фототаблицу, а Валя создаёт вокруг атмосферу непрекращающейся суеты. Его вопросы звучат непрерывным жужжанием и сфокусировать внимание на снимках непросто.
— Может кофе?
Кажется, следователи нечасто приезжают сюда лично. Но пока я шла от такси в отдел полиции, пальцы успели замерзнуть, поэтому выпить чего-нибудь горячего не помешает:
— Лучше чаю, если есть.
— С сахаром?
— Не люблю сахар. Есть мёд или варенье?
Но ни мёда, ни варенья, у Тихомирова нет и он, страшно расстроенный этим фактом, всё-таки садится за стол напротив. В ожидании вердикта о своей фототаблице, Валя постукивает пальцами по столешнице, явно не зная куда деть руки. То и дело поправляет воротник форменной рубашки.
Он зря переживает. Фото отличные. Четкие, детальные, с хорошими ракурсами и измерениями. Дом. Тело. Крупные планы лица и странгуляционной борозды. Макросъёмка ссадин. Хвалю Тихомирова — он заслужил, но тут же спрашиваю:
— А что по следам?
— Есть пара следов пальцев. — Криминалист пожимает плечами. — Нечеткие и вряд ли относящиеся к твоему делу. Но я направил их на экспертизу.
Теперь всё зависит от неё, а ещё от того — есть ли нужные отпечатки в дактилоскопической базе[1]. Придётся ждать, других вариантов нет. Теплая кружка с несладким чаем быстро согревает замерзшие пальцы и, отпив глоток, я интересуюсь:
— Год назад был похожий осмотр, помнишь?
Почти минуту Валя сидит с задумчивым видом, даже чешет затылок, пытаясь таким способом выскрести оттуда нужные воспоминания, но потом качает головой:
— Не помню, если честно. — Он обводит виноватым взглядом заваленный вещдоками и документами кабинет. — Работы столько, что приходится допоздна с заключениями сидеть. На нас ведь не только комитет, но и полиция, причём еще и транспортная. Экспертов не хватает, сама видишь, дежурим практически через сутки.
Вижу. И даже сочувственно вздыхаю, но особой жалости не чувствую. В следственном комитете точно такой же недобор и точно такой же нескончаемый рабочий день. Такие же нагрузки и вечно недовольное руководство. Но я не вижу причин ныть и оправдывать таким образом собственную забывчивость. Каждая профессия важна. Моя нужна мне самой, особенно сейчас.
К сожалению, так думают не все. Вернувшись в собственный кабинет, я помимо Скворцова, обнаруживаю там Серегина, Тетерина и Светочку.
— О! — радуется моему появлению Захар. — Заходи, Малина, мы тебе пиццу и торт оставили!
Еда — это неплохо — я как раз не обедала. Озвученные угощения уже расставлены на столах прямо поверх документов. Обстановка вокруг совершенно нерабочая — шумная и веселая. Даже праздничная. Поэтому я интересуюсь:
— А что отмечаем?
— Мне приказ на звание пришел, — хвастается Скворцов. — Я теперь старлей.
Он с гордостью вертит в руках новенькие тёмно-синие погоны, а в пустой рюмке на столе поблескивают золотом звезды — представиться по случаю сосед по кабинету уже успел. Странно даже, что он пил что-то помимо кофе.
— Поздравляю, Скворчонок, — хмыкаю, понимая, что лучшее пожелание в его случае — начать, наконец, нормально работать. Но я сдерживаюсь: — Карьерного роста тебе, успехов, и вот этого всего, нужного.
Сидящий на подоконнике Тетерин, посмеивается:
— Как-то неискренне прозвучало, — он салютует кружкой, но в ней чай — рабочий день после спонтанного застолья никто не отменял.
— Как есть. — На губах появляется подобающая случаю усмешка. — Захар — тот ещё сосед по кабинету.
Теперь смеются все — очевидно, Скворцовское разгильдяйство ни для кого в отделе не секрет. Светочка тут же рассказывает о том, что Захар сменил уже три кабинета, успев пососедствовать с Серегиным, Тетериным и Авдеевым. Последний даже уволился. Не из-за соседа, конечно, но кто знает.
— А ещё до тебя год назад тоже девушка-следователь была — Оксанка, но она забеременела и в декрет ушла, — рассказывает секретарь, а потом невозмутимо интересуется: — Ты сама-то пока туда не собираешься?
От такого предложения я давлюсь пиццей. Декрет — это что-то невообразимо далекое, из другой вселенной. У меня даже отношений нормальных нет. С тем же успехом Светочка могла спросить, планирую ли я, например, лететь на Марс или отправиться в полярную экспедицию.
— Я собираюсь только на допрос после обеда, — откашлявшись, запиваю вставший поперек горла кусок чаем. — Декрет для следователей комитета — нечто на грани фантастики.
— Почему? — оживляется Серёгин. Жестикулируя недоеденным куском, он рассуждает: — Осипов вон, женат и у него сын. У Крылова — две дочери. У меня девушка есть, а у Светки — целых три ухажера.
— У Светы рабочий день до шести, а Осипов, Крылов, и ты, Кирилл — мужчины. — Я рассматриваю расставленные на столе коробки, выбирая пиццу поаппетитнее. — Женщины, готовые ждать мужей до ночи, встречать грязными, злыми и уставшими — существуют, а мужчины, которые станут терпеть то же самое от жен — нет.
Я уяснила это, едва устроилась в следственный комитет. Парень, с которым мы жили тогда, сбежал через две недели такого противоречивого сожительства, но не сказать, чтобы я сильно расстроилась. У рабочей загруженности есть существенный плюс: она вытесняет из головы лишние мысли. О мужчинах. О семье. О детях. Лишь мыслей об убийце не вытеснила. Даже наоборот.
— Открою тебе тайну, Малина, — заговорщическим тоном произносит Скворцов. — Для того, чтобы уйти в декрет, жениться необязательно.
Уверена, родись Захар женщиной, рожал бы детей круглосуточно, лишь бы не расследовать дела. Я не успеваю высказать эту мысль вслух, потому что Света, повернувшись ко мне, добавляет:
— Особенно, если ты выбрала Семёнова.
Я снова давлюсь пиццей. Светочки на сдаче нормативов не было, а значит, в моё отсутствие меня успели не только всесторонне обсудить, но и женить на злополучном начальнике оперов по тяжким.
— Никого я не выбирала! — возмущённо заявляю я, пока очередной вставший поперек горла кусок, проваливается в желудок.
— Ну да, ну да! — хихикает Захар. — Мы видели вчера, как ты «не выбирала», если это теперь так называется!
Я досадливо фыркаю. Мысли о Семёнове и без того весь вчерашний вечер крутились в голове. Не сумев уснуть, я даже замесила тесто для миндального печенья, но так и не решилась его испечь. После предложения Константина помочь, чувства к нему плохо поддавались определению, курсируя в сознании экспрессом между станциями «раздражение», «злость» и «досада».
— Вот и не выбирай лучше, — качая головой, советует секретарь. — Каким бы привлекательным ни был Семенов — он самый непостоянный из оперов. В свои тридцать два Костя давно мог бы обзавестись семьей, но вместо этого меняет пассий чаще, чем галстуки…
Светочка явно хочет рассказать что-то ещё, но звонок от Крылова заставляет её подскочить, одёрнуть юбку и покинуть кабинет. Пока набойки туфель цокают по коридору, все молчат. Я снова размышляю о Семенове. Начальник оперативников не показался мне привлекательным. А постоянные насмешки, самоуверенность и заносчивость, наряду с ложными дифирамбами, которые ему пели в краевом управлении, окончательно разочаровали.
— Светка, конечно, перегибает немного, — неуверенно произносит Паша, отлипнув, наконец от подоконника. — Потому что сама до сих пор в присутствии Кости хлопает ресницами вдвое чаще обычного, но он действительно тебе не подходит.
— Ты здесь недавно, и мы просто считаем своим долгом предупредить, — серьёзно добавляет Кирилл.
Захар отодвигает пластиковое блюдце с тортом и смотрит на меня с непривычной ему проницательностью:
— И хоть ты вся такая загадочная и мрачная, Малина, ты всё равно часть нашего коллектива. Мы о тебе заботимся.
Хорошо, что я уже доела пиццу, иначе подавилась бы в третий раз. Заботятся они. Лучше бы о работе думали, а не о моей несуществующей личной жизни.
Не имея возможности ответить голосу сестры в собственной голове, я отвечаю мужчинам:
— Не было у меня ничего с Семёновым, нет и не планируется. И, если ты, Скворчонок, не собираешься праздновать своё звание два дня, как свадьбу, то собери посуду со стола — у меня допрос через сорок минут.
Не похоже, что коллеги поверили, но их мнение мало меня волнует. И к моменту появления в кабинете Ольги Разумовской — подруги погибшей Саши, ничто не напоминает о недавнем празднике. Посуда убрана, а аромат пиццы улетучился в открытое для проветривания окно.
— Мы договаривались встретиться с Сашей вечером, — рассказывает девушка, комкая в пальцах бумажную салфетку. — Хотели пошопиться и в кафе посидеть. Я звонила ей, но не дозвонилась.
Захар куда-то умчался. Перекочевал праздновать на кухню или в чужой кабинет. Так даже лучше. В отсутствии неугомонного соседа проще сосредоточиться. Набивая в бланке текст допроса, я стучу по клавишам, попутно уточняя:
— А такое бывало раньше? Саша могла не взять трубку или исчезнуть без предупреждения?
— Обычно нет, но я решила, что она могла уснуть, например. Думала, потом перезвонит, а утром мне Юлька рассказала…
После этого Ольга громко шмыгает носом и принимается утирать слёзы. Из её рассказа получается, что Саша пропала ещё вечером, а задушили её — утром. Где она провела ночь? А главное — с кем? Версию о сексуальном маньяке я отмела сразу — ни Рина, ни Саша, не были изнасилованы перед убийством. Их одежда была в порядке, а повреждения не свидетельствовали о чём-то специфическом. Дождавшись, пока свидетель придёт в себя, я продолжаю допрос:
— Ваша подруга была в отношениях с кем-нибудь?
— Они с Лёшкой целый год встречаются… встречались. Кажется, у них было серьёзно. По крайней мере, у неё к нему были чувства.
— А у него к ней? — Я тут же цепляюсь к сказанному, почуяв ниточку, за которую можно потянуть.
— Не знаю, — Разумовская пожимает плечами. — Саша ждала, что он хотя бы предложит ей жить вместе, но Лёша такой несерьёзный. Ему двадцать три всего. Может, ещё не нагулялся.
Двадцать три. А Саше — двадцать пять. Было. С высоты собственных двадцати восьми, Власова кажется мне несмышленой девчонкой. Судя по допросам, такой она и была: доверчивой, хрупкой и легкоранимой. Этим она напоминает Ринку. Очевидно, убийца посчитал так же.
Допрос затягивается на пару часов, а как только Разумовская, покидает кабинет, оставив после себя стойкий запах духов и полную корзину скомканных салфеток, я звоню Родионову:
— Можешь найти мне контакт Алексея Мартыненко? С ним встречалась Саша Власова. Наверное, он есть у родителей, но я не хочу лишний раз беспокоить их до похорон…
— Алин, а ты не могла бы запросить эти сведения поручением? — сконфуженно интересуется Тимофей.
— Дай угадаю: и передать это поручение Семёнову, чтобы он уже отписал тебе? — Я заказываю глаза. — Нет, не могла бы! Найди мне пожалуйста номер Мартыненко сейчас, а Семёнов просто об этом не узнает, идёт?
Родионов театрально вздыхает в трубку:
— Если меня уволят…
— Никто тебя не уволит, Тим, — перебиваю я. — Не забудь скинуть номер. Я жду.
После этого я кладу трубку и действительно жду, коротая время за просмотром видеозаписей. Камеры на придомовом магазине с места убийства Саши Власовой не запечатлели ничего интересного. Вечерняя выгрузка товара. Пара ночных прохожих. Несколько собаководов на рассвете — настолько сонных, что неясно кто кого выгуливает. Я проматываю кадры несколько раз, но ничего, указывающего на убийцу не нахожу. Возможно, он знал, где именно расположены камеры и прошел в слепых зонах, а возможно случайно не попал в обзор.
— Так, с меня, пожалуй, хватит, — Скворцов решительно поднимается из-за стола. — Я домой. Докинуть тебя по пути, Малина?
На часах полдесятого — время детское, но неделя выдалась непростая. Сейчас бы испечь то вчерашнее печенье, запить теплым молоком и лечь спать пораньше. Поэтому я соглашаюсь на предложение Захара и через пятнадцать минут уже вхожу в подъезд. Повезло, что сосед по кабинету подвёз меня к самому дому — я даже замерзнуть не успела. Сегодня пятница и на работу завтра можно прийти попозже. Настроение от этого беспричинно хорошее.
Я даже не придаю значения тому, что на лестничной площадке не горит свет, и наощупь вставляю в замочную скважину ключ. Но когда щелкаю выключателем в прихожей, электрощиток внезапно вспыхивает искрами. С треском оранжевые огоньки тут же гаснут, снова погружая коридор в темноту. Но в тот миг, когда яркая вспышка осветила квартиру, я успела заметить, что моя проблема — вовсе не пожар, а потоп.
Натяжной потолок гостиной свисает сталактитами так низко, что до него можно дотянуться рукой. Я даже слышу, как где-то шумит вода. Не рискуя больше включать свет, поднимаюсь по лестнице к соседям сверху, но на требовательный стук никто не отвечает. Чертыхнувшись, звоню хозяйке своей съемной квартиры — её телефон недоступен. Хорошее настроение исчезает без следа.
У меня ведь в этом городе не то что друзей — даже знакомых нет. Приходится впервые написать в домовой чат, чтобы выяснить, что собственник квартиры над моей вообще живет за границей и ключей ни у кого нет.
«
— Нужно, — соглашаюсь я с удивительным для сложившейся ситуации спокойствием. — Только в десять вечера ни один из этих замечательных людей ко мне не приедет.
«
Но сдаваться папе не хочется. Я должна вернуться победительницей, раскрывшей убийство сестры, а не побитой собакой, которой негде переночевать. Меркурий — не единственный в городе, отель, но я устала настолько, что точно никуда не поеду. Завернусь в одеяло и тепло оденусь, а утром что-нибудь придумаю.
Домовой чат беспрестанно пиликает сообщениями, и я выключаю звук. Возвращаюсь в тёмную квартиру и кормлю Шу, пока оставшийся в телефоне заряд еще позволяет светить фонариком.
«
— Завтра дозвонюсь хозяйке квартиры и решу…— начинаю я, но замолкаю, услышав стук в дверь.
[1] Дактилоскопическая база — это база данных, содержащая отпечатки пальцев людей, которые используются для идентификации личности, расследования преступлений и обеспечения безопасности.
О том, что на лестничной клетке имеется еще один сосед, я предпочла забыть, зато он не забыл обо мне. Семенов возвышается в дверном проёме, почти полностью загораживая его широкими плечами. В луче телефонного фонарика его силуэт выглядит настолько зловеще, что я отступаю назад в квартиру.
— Слышал, у тебя здесь локальный апокалипсис, — скучающим тоном произносит Константин. — Не хочешь похвастаться?
Из домового чата подробности моих злоключений наверняка известны ему не понаслышке. Так чего он ждёт? Что попрошу помощи? Может я бы и попросила, но внезапно вспоминаю, как на осмотре места происшествия на Семенова лаяла служебная овчарка. На него ведь? А что, если это не совпадение? Только что я отчаивалась, но теперь подражая ему, лениво интересуюсь:
— А нужно? Учитывая ваши предыдущие достижения, результата не будет и через год.
Хорошо, что здесь темно и я не вижу его реакции. Сама не понимаю, зачем так старательно злю Семенова. Особенно, если он и правда причастен к убийству моей сестры. Но впустив его в квартиру я рискую еще больше.
— Нужно, — кажется он не злится, даже усмехается. — Должен же у меня быть хоть какой-нибудь шанс реабилитироваться.
— Хорошо. — Я делаю еще пару шагов назад, впуская Константина в квартиру и объясняю: — В щитке заискрило и свет не включается.
Мужчина кивает. Звякает металлической дверцей и что-то рассматривает внутри. Просит, вручая фонарик:
— Посвети, пожалуйста. Воду я по твоей линии уже перекрыл, но утром придётся что-то решать с ключами от верхней квартиры… — В этот момент щиток снова выплёвывает целый сноп ярких искр, и Константин резко отдёргивает руку.
— Ты в порядке? — растерянно охаю я, не сразу поняв, что от испуга перешла на ты, и тут же поправляю саму себя: — Извините, Константин.
— Не извиняйся. Так было бы гораздо проще. И я бы предпочёл, чтобы ты звала меня просто Костей, Мальвина.
Скрещиваю руки на груди. Я всё ещё не уверена в том, что Семенов безопасен. Да и вообще в том, что я злюсь на него меньше, чем раньше:
— А я предпочла бы не называться Мальвиной и держать дистанцию.
Он снова усмехается — тихо и мягко:
— Интересно ты держишь дистанцию — старательно культивируя во мне чувство вины. — Семенов захлопывает щиток и резюмирует: — Без электрика сюда лучше не лезть. Кажется, вода каким-то образом добралась до проводки.
— Спасибо, Майор Очевидность. — Я досадливо хмыкаю. — Это было ясно и до вашего прихода сюда.
Вместо того, чтобы оскорбиться, он поправляет:
— «Твоего», а не «вашего», Мальвина.
Да пожалуйста! В полной мере осознав, что ни принять горячий душ, ни зарядить телефон сегодня не удастся, я огрызаюсь:
— В любом случае, спасибо тебе за очередную безрезультатную помощь, — местоимение я специально выделяю интонацией. И чтобы зацепить еще больше, добавляю: — Доброй ночи, Костя.
— Почему безрезультатную? — Он скрещивает руки на груди и свет фонарика чётко вырисовывает мышцы под светлой футболкой. — Ты просто требуешь результатов слишком быстро. Завтра утром приедут электрик и потолочник — они со всем разберутся. А сегодня — собирай вещи и пойдем ко мне.
Предложение заставляет опешить. Настроения идти в гости, тем более, к нему, у меня нет, и даже сомнительная привилегия зарядить телефон теряет заманчивость, если ради этого придется провести вечер с мужчиной, который бесит:
— Нет уж, спасибо.
— Эй, а как же мой шанс реабилитироваться?
— Ты уже его истратил.
Приходится признать, что Семёнов прав прав — спорить с человеком, обращаясь к нему на «ты», гораздо удобнее. Я даже перестала реагировать на его угнетающую ауру, а аромат осени, смешавшийся со сладковатым запахом горелого пластика из щитка, начал казаться приятным. Мы стоим друг к другу слишком близко. Опущенный фонарик светит на пол. Там мои ноги в голубых носках с сердечками и его — в белых кроссовках находятся в одном ярко-желтом круге, как у героев какой-нибудь театральной сцены.
Костя усиливает драматизм момента, озвучивая мои основные потребности:
— Горячая вода. Свет. Тепло. И ужин, — он делает многозначительную паузу, а потом, весело добавляет: — … Который ты приготовишь, потому что я только что с работы пришел.
Я скептически любопытствую:
— Тебе-то это зачем?
— Ну ты же так старалась, чтобы я чувствовал себя виноватым, Мальвина. — В темноте его голос завораживающе-бархатный. Он звучит низким убаюкивающим тембром, и злость постепенно угасает. — Так вот, тебе удалось: я чувствую.
Кажется, сейчас он серьёзен, но грань между серьёзностью и привычным сарказмом для Семенова такая тонкая, что я не всегда могу её различить. Вот и сейчас, заметив, что я молчу, он с иронией добавляет:
— Ну и вопрос с ужином, опять же, сам себя не решит, а выбор блюд, которые я умею готовить сам, очень ограничен.
Отвечаю ей, но одновременно и Семенову тоже:
— Ладно.
— Помочь собраться? — Кажется он ни секунды не сомневался в моём решении.
Ещё бы. Пирамиду Маслоу никто не отменял, а физиологические потребности всегда приоритетнее потребности в безопасности. К тому же, без света в квартире настолько холодно и неуютно, что оставаться здесь не хочется и мысленно я планирую, что взять с собой.
— Не нужно. Только я буду не одна. — Я имею ввиду Шушу — не оставлять же крысу в холоде и одиночестве — жду, что Семенов уточнит у меня этот нюанс, но он вместо этого уходит, бросив на ходу:
— Отлично. Я тоже.
— Честно говоря, мне без разницы. — Я начинаю собирать вещи. — Главное, что у него есть свет.
Хорошо, что фонарик остался у меня — с ним собираться легче. В большой пакет во главе с тестом для печенья, кочуют скоропортящиеся продукты из холодильника. Аккуратно сложенную пижаму и несессер с косметикой и зубной щеткой я кладу сверху. Туда же отправляется зарядное устройство и разрядившийся телефон.
Пару часов назад я и представить себе не могла такого поворота и вот, пожалуйста — стоило лишиться благ цивилизации, и я резко пересмотрела приоритеты. Теперь мы на «ты», он — Костя, а я стучу в его дверь с пакетом в одной руке и крысиной клеткой — в другой. Так и до того, чтобы совсем простить Семенова недолго.
— Входи, Мальвина. — Костя открывает, дверь и я щурюсь после подъездного полумрака.
Футболка на нём, оказывается, не белая, а бледно-голубая. Такого же холодного оттенка, как и глаза. Она красиво контрастирует с золотистой кожей и волосами. Я зачем-то скольжу взглядом от взъерошенной светлой макушки к плечам, от них — к узкой талии и свободным джинсам. Останавливаюсь на босых ногах и снова по тому же маршруту возвращаюсь к глазам.
— Это Шу. — Объявляю я, вручая Семенову клетку с крысой.
Олег боялся нашу с Ринкой любимицу, морщил нос и старательно избегал. Мне даже казалось, что сестра специально завела крысу ему назло. Костя лишь приподнимает металлический каркас повыше и красные глаза Шуши оказываются на одном уровне с его — голубыми. Так крыса и Семёнов почти минуту рассматривают друг друга. Наконец, он любопытствует:
— Как пирожное шу?
— Нет, как Шушара. — Пользуясь тем, что хозяин квартиры занят знакомством с крысой, я снимаю кроссовки.
— Серьёзно? — Костя хохочет так громко, что Шу испуганно отскакивает. — У Мальвины крыса — Шушара?
— Во-первых она была названа так до того, как я выкрасила волосы в голубой, и вообще её Рина купила, — ворчу я. — А во-вторых — крысе не так-то просто выбрать имя. Помимо Шушары я знаю только Лариску.
— Есть ещё Мастер Сплинтер из Черепашек Ниндзя, — подсказывает Семенов, но смеяться при этом не перестаёт, и клетка в его руках ходит ходуном.
Мастер Сплинтер — это мужское имя, а нам с Ри требовалось женское. И думали мы не долго. Толстой назвал крысу из Золотого ключика в честь поселка, на железнодорожном переезде которого злился за простои по пути из Детского села в Ленинград. Мы же просто назвали свою крысу в честь крысы Толстого. Шу тогда была мелкой и смешной. Она шуршала по ночам, а её клетка постоянно переезжала из Ринкиной комнаты в мою и обратно. Но рассказать об этом хозяину квартиры я не успеваю, потому что в этот момент в прихожую входит ребенок.
Светловолосый мальчик, лет шести или семи на вид, как две капли воды похож на Семёнова, избавляя от уточнений о том, кем приходится Косте. Он выглядит как мини-версия начальника отдела по тяжким, отличаясь от отца, разве что, наличием очков. Джойстик от игровой приставки кажется огромным в его маленьких ладошках:
— Шао Кана[1] легко победить апрекотами, пап, — авторитетно заявляет он, не сразу меня заметив. — Райден терепортируется ему за спину и бьёт. У него очень предсказуемые удары…
От этой рассудительности и совершенно недетской расчётливости, сходство с Семеновым теряется. Несмотря на картавость и исковерканное слово «апперкоты», сын Кости кажется «маленьким взрослым», в то время как его отец иногда ведет себя как несерьёзный и беззаботный мальчишка.
Мальчик замечает меня и обрывает незаконченную фразу. С нескрываемым любопытством разглядывает мои голубые волосы, почти не уделяя внимания мне самой. Поправляет очки на переносице указательным пальцем. Уверена, если он уже ходит в школу, одноклассники дразнят его ботаником. А если еще не ходит — значит будут дразнить. Но не похоже, чтобы его волновали такие мелочи. Сын Семенова уверен в себе. Кажется, даже чересчур:
— Савелий Константинович Князев, — представляется он и подходит ближе, по-взрослому подаёт мне руку.
— Алина. — Я растерянно жму тёплую маленькую ладошку и размышляю о том, почему Савелий Князев, а не Семёнов.
— А у тебя волосы настоящие? Можно потрогать? — Я наклоняюсь, и он касается одной пряди, не дожидаясь разрешения.
— Настоящие, но крашеные, — пожимаю плечами я.
— Это не очень-то вежливо, Сав, — напоминает о себе Костя.
Мальчик оборачивается и замечает в его руках клетку. Восхищённо ахает и мгновенно оказывается рядом с отцом, прислонив к крысиной обители нос и горящие восторгом глаза:
— Ва-а-а-у! — тянет он. — Это же…
— Крыса, — киваю я. — И она тоже настоящая. Её даже можно вытащить из клетки и подержать, только руки вымой до и после.
Я не люблю детей, но Савелий кажется милым, а Шуша ему явно понравилась. Мигом забыв и обо мне, и об отце, мальчик уносит крысу в гостиную вместе с клеткой, что-то негромко рассказывая ей по пути. А для меня наступает время решения насущных вопросов:
— У тебя есть духовка?
Неожиданный вопрос заставляет Семенова задуматься. Кажется, даже этого слова даже нет в его лексиконе — таким растерянным он выглядит. Но всё же отвечает:
— Есть. Только я не уверен, что она работает.
— Я проверю.
Он молча провожает меня на небольшую кухню — удивительно чистую. По ней легко определить, что Костя живёт один. Давно, если даже не «всегда». Посуды немного и без изысков. Никаких салфетниц, картин или занавесок, указывающих на то, что какая-нибудь женщина приложила руку к созданию уюта. Абсолютно стандартный набор продуктов в полупустом холодильнике. И даже Савка, судя по отсутствию игрушек и детских вещей, здесь не живёт, а всего лишь временный гость, такой же, как я.
Духовка оказывается рабочей и абсолютно новой — внутри до сих пор заводская плёнка как указатель на то, что никому в этой квартире не приходило в голову печь. Семенов озадаченно наблюдает за тем, как я застилаю антипригарной бумагой чёрный противень. Так, словно я на его кухне живого единорога разделываю.
— Это — для печенья, — объясняю я. Вынув из пакета нарезанное мясо, овощи и зелень, добавляю: — А это — для жаркого. Остальное убери в холодильник.
Не торопясь выполнять мою команду, Костя продолжает пораженно рассматривать меня. Потом негромко переспрашивает:
— Печенье? Для меня?
— Не обольщайся. Тесто я сделала ещё вчера, а испечь планировала сегодня. Для себя. Но обстоятельства изменились, как видишь.
— Вообще, ужин я вполне мог приготовить и сам… — оправдывается Семенов и, забрав у меня пакет, отправляется к холодильнику.
«
Сдерживаюсь, чтобы не попросить сестру замолчать. Первое время после похорон, я отвечала ей не задумываясь, на автомате. Это и стало причиной того, что руковод попросил меня на какое-то время уйти в отпуск и намекнул обратиться к специалистам. Но я не хочу, чтобы голос исчезал. Арина — часть меня. Важная. Её присутствие — подтверждение того, что даже после смерти моя сестра осталась со мной. Поэтому вместо того, чтобы идти к психиатру, я просто научилась не отвечать Ри прилюдно. Пользуясь этим, она продолжает:
«
А по-моему, как раз может. Они ведь тоже на самом деле одинокие и страдающие, все до одного. И именно собственные мучения заставляют их терзать других, но разве жертвам от этого легче?
— Не люблю оставаться в долгу, — объясняю я, ловко нарезая болгарский перец. — Пусть ужин будет благодарностью за твою помощь.
— Безрезультатную, — напоминает Костя с усмешкой.
Разложив в холодильнике продукты, он наблюдает за моими действиями со смесью благоговения и ужаса. Савка в гостиной объясняет Шуше тонкости игры в Мортал Комбат. Моя злость улетучилась куда-то и сменилась чем-то, плохо поддающимся определению. Незнакомым умиротворением, тихим и правильным. Иногда человеку нужно поразительно мало — тепло, свет и кухня.
«
Не сказала бы, что Семенов смотрит как-то по-особенному. Просто наблюдает — внимательно, изучающе — и этот взгляд я ощущаю кожей, даже когда отворачиваюсь. Любовь к кухонным хлопотам у меня с детства. Это успокаивает и помогает сосредоточиться. И хотя необходимости готовить самостоятельно я никогда не испытывала, часто брала мастер-классы у шеф-поваров папиной ресторанно-гостиничной сети.
Накрытое фольгой блюдо отправляется в духовку одновременно с противнем украшенного миндалём печенья, а я, наконец, отправляюсь в душ. За шумом воды не слышно, как я открываю дверцы шкафчиков, проверяя содержимое. И почти не удивляюсь, обнаружив в аптечке упаковку с миорелаксантом. Достаточно свежую, судя по срокам годности и в ней недостаёт всего одной ампулы.
[1] Шао Кан — главный антагонист серии игр Mortal Kombat.
It’s a Mad World — Astyria
Когда я выхожу из душа, пахнет в квартире умопомрачительно. Тимьяном, паприкой, душистым перцем и ванильным сахаром. У Семенова в специях такого отродясь не водилось — пришлось еще раз наведаться в свою холодную и тёмную квартиру, но оно того стоило — за столом меня дожидаются все трое: Костя, Сава и Шуша, вцепившаяся лапками в плечо мальчика на манер пиратского попугая.
— Когда уже можно будет есть? — озвучивает общее мнение Савелий.
— Сейчас посмотрим. — Из-под приоткрытой фольги валит горячий белый пар, и я констатирую: — Ещё минут десять и всё. Ты как раз успеешь вымыть руки.
Печенье уже испеклось, и обернув ладони полотенцем я достаю его из духовки. Миндаль, утопленный в золотистое тесто, потемнел и поджарился. Обжигая пальцы, я снимаю печенье с противня и перекладываю в плоскую тарелку — так быстрее остынет.
«Спроси об ампуле, — предлагает Ри. — Ты же теперь ни секунды с ним рядом расслабиться не сумеешь, а миорелаксант вообще может оказаться просто совпадением».
Совпадений слишком много. Собака. Ампула. Теперь даже то, что Семенов вспомнил о прошлогоднем убийстве кажется подозрительным. Может дело не в том, что у него память хорошая, а в том, что убийца тоже он? В любом случае, душить меня при ребенке Костя не станет, но уснуть в его присутствии теперь точно не получится.
Наши телефоны оживают одновременно: мой, всё ещё болтающийся на зарядке и его — кнопочный с отвратительно-пищащим сигналом. Чтобы режущая слух мелодия поскорей прекратила играть, Семенов берет трубку первым и уходит говорить в гостиную.
— Да, Федор Михалыч, — отвечаю я, отключив телефон от зарядного устройства и приняв вызов.
— Алин, подстрахуй, пожалуйста, Захара с дежурством. У него происшествие, Осипов с Тетериным дела к сдаче готовят, а Серегин и так весь день по сто тридцать первой работал — пусть отдохнёт. Сгоняй на осмотр.
Несмотря на обманчивое «пожалуйста», это не просьба, а приказ и ответить отказом не выйдет.
— Хорошо. А что там?
— Гнилой труп. Соседи на характерный запах пожаловались. Сейчас участковый дверь вскрывает. Подъезжай, удостоверься, что не криминал. Если есть сомнения — осмотри. Ну, не мне тебя учить.
— Поняла. — Усталый вздох всё же сдержать не удаётся. — Жду адрес.
Сообщение с улицей, домом и квартирой приходит в мессенджер одновременно с возвращением на кухню Семёнова.
— Ну что, теперь ужин? — интересуется он, а Савелий, присутствовавший при разговоре, с важностью, больше подходящей секретарю судебного заседания, чем ребенку объявляет:
— У тебя, пап, может и ужин, а у Алины — гнилой труп!
Савелия можно было бы похвалить за исключительно хороший слух, но что-то не хочется. Вместо этого мы с Семеновым напряженно переглядываемся.
— Ты главное маме об этом не рассказывай, — мрачно предупреждает он сына, а у меня интересуется: — А почему ты на него едешь? Мне доложили, что там вроде не криминал.
Я пожимаю плечами:
— Остальные заняты. Просто удостоверюсь, что причины смерти точно естественные. Ну и осмотр быстренько напишу. Ужинайте без меня.
Мысли о трупе с гнилостными изменениями всё равно напрочь отбили аппетит. Желудок болезненно сжимается от представлений о том, что ждёт меня на осмотре.
— Нет уж, так будет несправедливо, — Костя хмурится. — Я съезжу с тобой. Так ты быстрее освободишься, а потом мы поужинаем вместе, как и собирались.
— Ты не обязан. — Я перекладываю в тарелку жаркое для Савелия, которому точно никуда ехать не нужно.
— Ага, как же. Чтобы ты потом винила меня ещё и в том, что я съел ужин без тебя? Мне при мыслях об этом кусок в горло не полезет.
Семенов усмехается, но не похоже, чтобы он шутил. Уговаривать его остаться — бессмысленно и не нужно. Вооружившись фонариком, я возвращаюсь к себе, чтобы взять с собой нужные бланки протоколов. Пижаму снова сменяют джинсы, свитер и розовый норфолк. Стараясь не оступиться, я сбегаю вниз по подъездным ступенькам. Костя, успевший переодеться в форменные брюки и куртку уже ждёт в машине.
— Савелий не боится оставаться дома один? — Я устраиваюсь на переднем сиденье черной Камри и, захлопнув дверцу пристегиваю ремень безопасности.
Пока бежала от парковки до подъезда, успела замерзнуть и теперь растираю холодными руками такие же холодные уши.
— Савка не один, а с твоей крысой. Он пообещал, что будет следить за ней и не даст скучать. Но тебе стоит закончить работу побыстрее, Мальвина, чтобы эти двое не съели всё печенье.
На город опустилась ночь, а фонари почти не горят. В салоне царит полумрак и тишина, лишь гибридный мотор негромко жужжит, соревнуясь с шумом кондиционера.
— Сава ведь с тобой не живёт, да? — любопытствую я, отвернувшись к окну.
Вопрос из разряда личных, и я задала его с осторожностью. Просто с учётом характера Кости и сплетен о нём, наличие ребенка удивляет. Не вяжется с образом. Семенов представляется кем угодно, только не образцовым отцом. И в сегодняшнем присутствии Савы в его квартире ощущается некий диссонанс.
— Нет, — отвечает мой спутник неохотно, но спокойно. — Он живёт со своей матерью и её мужем. Так лучше. Для всех.
— И для тебя?
— И для меня.
После этого в салоне повисает неловкое молчание, которое ни один из нас не решается нарушить. И когда Константин паркует Камри у нужного дома в старом городе, я первой выхожу из машины.
У подъезда, несмотря на позднее время, сборище неравнодушных и любопытствующих. Их голоса, сливаются в непрерывное жужжание, как в пчелином улье. Я протискиваюсь сквозь толпу и поднимаюсь по тёмной лестнице на второй этаж. Дышу коротко и поверхностно, но сладковато-гнилостный аромат уже пробрался в лёгкие, вызывая тошноту. Пожалуй, то, что ужина я так и не дождалась — это хорошо, иначе он вполне мог остаться на ступеньках.
— Следователь Малинина, — представляюсь я участковому, мнущемуся у дверей, пока какой-то мужчина, пыхтя, возится с дверным замком.
— Замок сувальдный[1], тяжело вскрывается, — виновато разводит руками полицейский и ворчливо докладывает: — Соседи позвонили, сообщили про запах. Весь день он им не мешал, а вечером опомнились.
— Как обычно, — прикрывая лицо рукавом, киваю я, потому что этот феномен легко объясним тем, что большинство жильцов подъезда днём находились на работе.
Дверной замок, наконец, тихо щелкает и вскрывавший его сотрудник, выпрямляется. Потирает затекшую от неудобной работы поясницу. Едва открывается дверь, сладковатый аромат ударяет в нос, пробиваясь даже сквозь ткань рукава. Сомнений в том, что именно находится в квартире, ни у кого из присутствующих не остается.
Участковый героически входит первым, я иду следом. В коридоре и захламлённых комнатах горит свет, но мы сразу направляемся в кухню, ведомые бурыми каплями на полу. То, что мы там обнаруживаем, напоминает картинку-скриншот из фильмов ужасов. На стенах — абстракция из кровавых капель. И тело не одно, а два. На полу — женщина в застывшей и потемневшей кровавой луже. Второй — мужчина. Он сидит за столом с запрокинутой назад головой. Из левой глазницы торчит рукоять ножа. Первые признаки гниения уже изменили их до неузнаваемости, окрасив кожу и раздув лица. Установить личности жертв это не помешает, но для описания изменений лучше подождать судмедэксперта.
«Бррр, — комментирует Ри. — Никогда не понимала, что ты находишь в этой работе».
Ради чего год за годом я добровольно соглашаюсь на нечто подобное сегодняшнему? Раньше считала, что участвую в восстановлении справедливости. Что в этом мире есть какая-то стабильность и порядок. Но после того, как система, которой я так преданно служу, не сумела найти и наказать убийцу моей сестры, я стала думать иначе. Порядок — это иллюзия. Мир — это хаос в чистом виде и все мы кружимся в нём мелкими песчинками. Вместе с этим осознанием изменилась не только я, но и цели моей работы.
На столе следы застолья — заветренные продукты, утыканная смятыми окурками пепельница и несколько опустошенных бутылок водки. Крепкий дешевый алкоголь — типичный спонсор и соучастник подобных преступлений. Он резко бьет в голову, открывая в людях новые ужасающие грани. Разрешает недозволенное. Делает агрессию и жестокость обыденностью. Бутылка, другая, третья — и торчащий из глаза собутыльника нож уже кажется нормой.
— М-м-да, — хмыкает Семенов за моей спиной. — На естественные причины как-то не тянет.
Я-то его появлению не удивлена, поэтому продолжаю разглядывать ужасающий натюрморт, а участковый жмёт Константину руку, озадаченно любопытствуя:
— Какими судьбами здесь? Мы сами только что поняли…
— Чутьё, Алексей, чутьё, — загадочно ухмыляется начальник оперативников. Он не морщится и не прикрывает нос, подтверждая, что для него происходящее тоже обыденность. — Поработай с моё, так же научишься.
И я с одной стороны благодарна Семёнову за то, что не раскрыл факт нашего совместного появления на месте происшествия, а с другой — понимаю теперь, что половина воспеваемых ему дифирамбов объясняется таким же «чутьём», как сегодня.
Костя подходит ближе к телу, сидящему за столом. Не касаясь, осматривает нож, приглядывается к следам на стенах. Мимоходом бросает мне:
— Криминалиста и судмедэксперта я уже вызвал. Крылову сама сообщи. Заметив, что он собирается уезжать, интересуюсь:
— А ты куда?
Участковый умчался на поквартирный обход. От мыслей что после ухода Семенова придется остаться одной, по коже пробегает неприятный холодок.
— Работать, — пожимает плечами Костя. — А то одна строгая девушка с голубыми волосами взяла привычку выедать мне мозг за нераскрытые дела. Или побыть здесь, пока эксперты не приедут?
Киваю. В присутствии Семенова отчего-то спокойнее, даже с учетом всех моих подозрений. Если он и убийца, то работает продуманно и без эмоций, так что убивать меня на месте осмотра ему точно не с руки. Я устраиваю бланк на папке-планшетке и пишу, абстрагируясь от лишних мыслей, комментариев Ри, запаха и всего происходящего.
Костя всё это время занят телефонными звонками, но говорит негромко, и погруженная в работу я воспринимаю его голос как шум радио — не фокусирую внимание на словах. Как только появляется Тихомиров и незнакомый судмедэксперт, Семенов, не прекращая говорить по телефону, уезжает, а я продолжаю описывать в тексте осмотра квартиру, кухню, трупы, следы и изымаемые вещественные доказательства.
Этот убийца сильно отличается от того — моего. Он действовал на эмоциях, и, скорее всего, пьяный. Размахивал ножом направо-налево. Не заботясь о последствиях, оставил орудие на месте преступления. Знал, что его найдут и совершенно не переживал по этому поводу. Мой убийца совсем другой. Каждый его шаг продуман до мелочей. Он играл с жертвами, как кот с пойманной птичкой. И я никак не могу избавиться от неприятного ощущения, что он до сих пор играет — со мной.
— Заняты, Алина Владимировна? — В кухню заглядывает вернувшийся с обхода участковый. Я неопределенно веду плечом, дописывая начатое предложение, а он продолжает: — Соседи говорят, три дня назад шумно было. Но семья Ковылиных неблагополучная, шум — обычное явление. Тут скорее, стоило насторожиться, когда тихо стало. Вот жильцы и насторожились, хоть и не сразу.
— Кто-нибудь запомнил, с кем они пили в последний раз? Или может кто-нибудь появлялся чаще остальных? Или выходил окровавленный три дня назад? Камеры где-нибудь рядом есть?
Участковый качает головой, отвечая на все вопросы сразу.
— Посмотрим по базам, вдруг отпечатки «стрельнут», — успокаивает Тихомиров. — На рукоятке следы четкие и на стаканах. Если он уже привлекался к ответственности — найдёшь в два счёта, только экспертиз дождись…
— Можно не дожидаться, — самодовольно заявляет Костя, появляясь в дверном проёме. — Злодей — Деклешев Леонид Петрович.
Скрестив руки на груди, Семенов смотрит на меня с вызовом и, кажется, ждёт похвалы. Но я пока не вижу для неё причин:
— Он что явку[2] написал? И где он?
— Сейчас Леонид немного не в том состоянии, — усмехается начальник оперативников. — Мы с ребятами его в спецприёмник отвезли, а когда он там протрезвеет, тогда и напишет для тебя явку. У него при себе нашлись ключи от квартиры жертв и телефон одного из убитых. Ещё есть свидетель, которому убийца признался в содеянном. Возможно, что-нибудь дадут видеозаписи с камер на углу соседнего дома. Ну и следы пальцев, само собой, как Валя сказал.
Впечатляет. Костя появился здесь случайно и раскрыл дело до того, как я закончила писать осмотр. Кажется, это для него даже особого труда не составило: пара звонков и поездка в спецприемник. Не дождавшись похвалы, начальник оперативников помогает собрать вещдоки и до окончания осмотра остаётся в машине.
Через два часа мы с Семёновым уже сидим напротив за столом, вернувшись из окровавленной кухни в его — светлую и пахнущую ванилином. Каждый из нас успел принять душ, но трупный запах остался в лёгких и клубится зеленоватым туманом.
— Как ты сумел найти его так быстро? — Я отламываю от печенья кусочек и запиваю глотком теплого молока.
— По таким делам как сегодняшнее, это не сложно, — признаётся Костя, невозмутимо уплетая вторую тарелку жаркого. — У меня хорошая сеть информаторов. Деклешев не скрывался и даже похвастался друзьям, что отомстил тем, кто зажилил для него лишнюю бутылку. За те три дня, которые Леонид отмечал свой триумф, слушателей у этой истории скопилось достаточно.
Тёплое молоко успокаивает. Мокрые после душа волосы намочили ткань пижамы, и она холодит спину. Густая приятная сонливость разлилась по телу, и я готова уснуть прямо за столом.
— Мой убийца другой, — тихо произношу я. Не спрашиваю, утверждаю. — Почему он не оставляет ни свидетелей, ни следов?
Я устала настолько, что ответь сейчас Семенов «потому что это я», кивну и продолжу меланхолично грызть печенье.
— Я тоже думал об этом, Мальвина. Он — одиночка. Такой не станет никому рассказать о содеянном. Он знает, как именно расследуют дела. Не исключаю, что он вообще из системы. Работал в органах когда-то или, возможно даже, работает до сих пор.
Молчу. В кухне так тихо, что слышно, как Сава сопит на диване в гостиной — мальчик уснул, обнимая клетку с крысой и Шуша притаилась, не желая его будить. В ванной стиральная машина с тихим жужжанием полощет наши вещи с удвоенной дозой кондиционера. Вилка звякает по дну тарелки, когда Костя накалывает на зубцы кубики мяса и овощей. Допивая молоко, я размышляю о том, что Семенов пришел к тому же выводу, что и я. И это ещё один довод не в его пользу.
[1] Сувальдный замок — замок, секретная часть которого представляет собой набор пластин (сувальд) с фигурными вырезами.
[2] Явка с повинной — документ, в котором лицо добровольно сообщает о совершенном им преступлении.
House of the Rising Sun — Chase Holfelder
Меня снова будит шум. На этот раз — шорохи, негромкие голоса и щелчок дверного замка. Открыв глаза, я не сразу понимаю, где нахожусь — над головой незнакомый потолок с незнакомой люстрой. Кровать с постельным бельем тоже незнакомые, как и спальня в целом. Сонное состояние от этого улетучивается, как белый пар от горячего печенья. Тру глаза кулаками. К счастью, пижама на мне моя — розовая с сердечками.
«Вообще-то, пижама моя, — поправляет дотошная Ри. — Но носи, так уж и быть».
Вместе с её голосом в голову возвращаются воспоминания о вчерашнем вечере и ночи. И о том, что ночевать я осталась у Семенова. После ужина — хотя я не уверена, можно ли назвать ужином приём пищи в четыре утра — Костя отправил меня в спальню, а сам остался спать на диване вместе с Савкой и крысиной клеткой, которую мальчик даже во сне отказался выпускать из рук. «И раз уж ты до сих пор жива, то Семенов всё-таки не наш убийца», — зевая вместе со мной, заявляет сестра.
— Это совсем ничего не доказывает. — Я свешиваю с кровати босые ноги и, взглянув на дисплей телефона ужасаюсь: — Одиннадцать! Бли-и-ин…
«Тебе подозрительно хорошо спалось в постели того, кого ты считаешь единственным подозреваемым!» — Ри жизнерадостно хихикает, совершенно не разделяя моих переживаний.
— Он не единственный. — Когда ноги касаются прохладного пола, я ёжусь. Не стоило так резко вставать и выбираться из-под тёплого одеяла. — Ещё я подозреваю Алексея Мартыненко. По статистике в восьмидесяти процентов случаев в убийствах женщин виновны их партнеры.
«Вот только я не была с ним знакома, а убийца у нас с Власовой один и тот же».
— Ты уверена? — переспрашиваю я, потому что от Рины редко можно дождаться какой-нибудь подсказки.
Мои догадки — одно, а её наводки — совсем другое. Сестра точно знает, кто убийца, но почему-то не говорит. Вот и сейчас, Ри не отвечает на мой вопрос и исчезает на какое-то время, а я — выбираюсь из спальни, направляясь на кухню. Там пахнет свежим кофе, поджаренным в электрогриле хлебом, и осенью — не то из приоткрытого окна, не то от Семёнова, который возвышается у плиты, что-то мурлыча себе под нос.
— Доброе утро, Мальвина, — произносит он, не оборачиваясь. — Ты рано.
На Косте одни только спортивные штаны, да и те болтаются на бедрах, позволяя по достоинству оценить мышцы спины и красивый переход от широких плеч к узкой талии с ямочками. Вспомнив о рассказах Светочки, отворачиваюсь и ворчу:
— Поздно. Я планировала кое-что успеть до работы. — Широко зевая, опускаюсь на стул и расчёсываю спутавшиеся за ночь волосы пальцами. Крысиная клетка переехала на подоконник и Шу в ней лениво грызёт миндальный орех от печенья. — А где Савелий?
— Уехал домой. Я — тот тип отцов, которые, как карета Золушки, с рассветом превращаются в тыквы.
«У Семенова был всего один вечер на общение с сыном, а он потратил его на помощь тебе», — стыдит меня Ри, но непохоже, чтобы сам Семенов переживал по этому поводу.
Костя из тех, для кого работа — это жизнь, а жизнь — работа. Ещё, может быть, спортзал так же важен. Всё остальное — вторично. Светочка зря хлопает перед ним ресницами. Она не видела, с каким интересом Семенов разглядывал труп с ножом в глазнице. Не видела улыбку, с которой он хвастается раскрытым делом. Не видела, с каким уважением смотрят на него парни из его отдела. Они — его настоящая семья. Другая ему не нужна. Поэтому Костя и не женится никогда, сколько бы побед на любовном фронте ему ни приписывали сплетни.
— Ты обещал вызвать электрика и потолочника, — прикрывая рукой новый зевок, напоминаю я.
— Обещал. — Костя кивает и, накрывает крышкой сковороду. — Оба скоро приедут. Как раз позавтракаешь и немного подобреешь, Мальвина. Ты вообще улыбаешься когда-нибудь?
— Не вижу необходимости, — отвечаю я с кривоватой усмешкой, прежде чем отправиться умываться и чистить зубы.
Завтраком оказывается яичница-болтунья, красиво сложенная пополам и разрезанная на ровные треугольники, каждый из которых посыпан зеленью. Консистенция и вкус не уступают тем, что подают в ресторанах папиной сети. Это заставляет взглянуть на Семёнова с интересом:
— Ты зря прибеднялся насчёт своих кулинарных талантов.
— Не зря, Мальвина, и я не прибеднялся. — Смеясь, он признаётся: — Просто, когда много лет готовишь одно и то же блюдо, учишься доводить его до идеала. Но я не умею нормально разбивать яйца для обычной яичницы, при варке перевариваю или недовариваю их, а омлет получается резиновым.
Улыбка у Семенова очень заразительная. Я, наверное, улыбнулась бы в ответ, если бы умела. Утро и вкусный завтрак добавляют Косте привлекательности в моих глазах. Солнце золотит его волосы и скулы, а в серо-голубых глазах сверкают веселые искорки.
В девятнадцатом веке у врача-психиатра по фамилии Ломброзо была теория, что все преступники имеют врожденные физические дефекты[1]. Если Семенов и убийца, то он — внешне идеально-пропорциональный — исключение из этой теории. Заметив мой внезапный интерес, Костя хмурится так, словно умет читать мысли, но тут же интересуется:
— Чай, или кофе?
— Кофе. — Вообще-то кофе я не люблю, но без него нормально проснуться по утрам не получается. — С молоком. И ложкой мёда, если у тебя есть.
Через пару минут большая кружка уже стоит передо мной, источая полупрозрачный пар. Я успеваю выпить половину, прежде чем приезжают потолочник с электриком. Приходится накинуть куртку прямо на пижаму и, вместе с кружкой отправиться к себе.
В квартире прохлада и полумрак. Я застёгиваю норфолк на все пуговицы и грею руки о тёплую кружку. На то, чтобы откачать скопившуюся под потолком воду уходит не больше получаса, но электрик хмурится и недовольно качает головой:
— Проводка не просто отсыревшая, а ещё и старая, кажется.
— И что вы предлагаете? — с надеждой интересуюсь я.
Ри научила меня, что у каждой проблемы есть решение, иногда даже несколько. Отправившись ночевать к Семенову, я вчера решила её нестандартно, но уверена, что есть и другие, менее радикальные варианты.
— В идеале — просушить и заменить. — Электрик задумчиво чешет затылок крестовой отвёрткой.
— Бли-и-ин… — тяну я. — Получается, починить сегодня — вообще никак нельзя?
— Я могу, конечно, заменить перегоревшие предохранители, но это рискованно. Электричество — вещь опасная. Замкнёт, будет пожар, проблем потом не оберетесь…
Это я и без него понимаю, но не будучи собственником, решение о замене проводки принимать не могу. А хозяйка квартиры мне так и не перезвонила. Остаётся только снять новое жилье где-нибудь неподалёку и переехать, пока выходные. Переезд явно займёт немало времени и это расстраивает настолько, что я на пару мгновений прикрываю веки и стараюсь привести в норму дыхание.
— Что случилось, Мальвина? — Семенов входит в квартиру, пользуясь незапертой после ухода электрика дверью.
— Ничего, — вздыхаю я и добавляю: — Хорошего ничего. Проводку нужно сушить, а потом менять. А мне, кажется — переезжать.
Мысленно я уже представляю всю связанную с переездом волокиту и нервотрепку. Звонки по объявлениям, просмотры, муки выбора и сборы вещей. Дыхание учащается, и я зажмуриваюсь.
— Стоп, Мальвина, ты что собралась расплакаться? — удивляется Костя, о присутствии которого я, погрузившаяся в мысли о поисках новой квартиры, успела забыть. — Должен предупредить: я ведь совершенно не умею успокаивать женщин. Точнее, умею, но лучше не стоит. По крайней мере сын у меня появился именно так, и теперь от женских слёз меня бросает в лёгкую панику.
Сложно понять, шутит Семенов сейчас, или говорит серьезно. История появления ребенка у такого, как он безусловно интересная, но я не уверена, что Костя станет рассказывать. В свою очередь я легко могу успокоить его:
— Не переживай, я не умею плакать.
— Как не умеешь? — Он прислоняется спиной к стене коридора. — Совсем?
— Совсем, — киваю я и, отведя взгляд, признаюсь: — С детства. Ринка умела и плакала за двоих. А я не смогла даже на её похоронах. Так что не переживай, Семёнов, твои честь и непорочность в полной безопасности.
Сказанное настолько удивляет собеседника, что он какое-то время молчит. Мне даже мерещится характерный звук, с которым когда-то давным-давно загружался интернет через телефонную линию — последовательность шумов, писка и треска, сопровождавшаяся набором номера телефона и установлением соединения.
— Тогда что тебя сейчас расстроило? И переезжать зачем? Хоть ты и ведёшь себя не лучшим образом, я пока не собираюсь тебя выгонять.
— Дело не в этом. — Я игнорирую шпильку в свой адрес. — Одно дело переночевать у тебя одну ночь, а другое — переезжать на неопределенный срок.
— Во-первых, срок вполне определённый — пока проводку не починят, а во-вторых, я корыстно рассчитываю на ужины вроде вчерашнего и, если повезёт, даже на печенье, которое ты снова решишь испечь «для себя».
«Это было бы очень удобно, Костя, если бы Линка не считала тебя убийцей», — за меня отвечает ему Ри, но он, к счастью, её не слышит.
— Ты говорила, что у тебя какие-то планы на утро, — напоминает Семёнов, принявший моё молчание за согласие. — Могу завезти тебя по пути на работу.
Это избавляет меня от необходимости принимать решение прямо сейчас. В конце концов на переезд совершенно нет времени. Я ведь и без него ничего не успеваю:
— Утро — это до двенадцати, а сейчас — пол первого. Поэтому планы придётся перенести на вечер. А ты меня на работу завезёшь? Как раз вещдоки по Деклешеву из машины выгрузишь.
Он легко соглашается. Переодевшись, я спустя полчаса уже сажусь в салон Камри. Снова ёжусь от холода и дышу на замерзшие пальцы. Пока бежала до парковки, успела совсем замёрзнуть.
— У тебя куртка слишком холодная для нашей погоды, — Подмечает Костя то же самое, что только что заметила я сама.
В розовом норфолке я пережила прошлую зиму, но одно дело передвигаться короткими перебежками от работы до машины, а другое — ходить пешком. Кажется, переезд и этот город скоро заставят меня пересмотреть приоритеты. Не будь конкретно эта куртка мне дорога, я бы давно купила другую, потеплее, но не всё так просто:
— Это Ринкина. — Отворачиваюсь к окну, за которым мелькают усыпанные потемневшей листвой тротуары и неожиданно даже для самой себя признаюсь: — Вообще не очень люблю розовый цвет, но после того, как её не стало, я — это не совсем я, а немного и она тоже.
Когда я собирала себя из осколков, что-то собралось неправильно. Словно к смешавшимся деталям кто-то добавил новые. И теперь я совсем не такая, какой была прежде. Я наполовину прежняя Лина, а наполовину — Рина с её желанием действовать, настойчивостью и невозможностью усидеть на месте.
Такие признания следует делать в кабинете психотерапевта, а не в машине соседа по лестничной клетке, с которым я и без того за последние сутки слишком сильно сократила дистанцию. Семенов обо мне и так, наверное, не самого лучшего мнения, а теперь ещё и посчитает слегка ненормальной. И будет прав. Но он вместо этого флегматично интересуется:
— А какой цвет нравится тебе?
— Не знаю. Наверное, бежевый, тёмно-коричневый и голубой. Только не яркий, а приглушенный, серо-голубой, как лёд или небо поздней осенью.
У Семенова глаза такого цвета, но говорить об этом вслух будет неправильно. Решит ещё, что я с ним флиртую, а у меня такого и в мыслях нет.
— Осень, значит, — задумчиво произносит Костя.
Он молчит так многозначительно, словно только что понял что-то обо мне по этому короткому ответу. Понял, что это я — осень: разбитая и холодная. Дождливая и хмурая. Ветреная и печальная.
— Осень, — приглушенно соглашаюсь я и вдруг понимаю, что он — тоже осень, несмотря на показную несерьёзность.
Даже Ринка подметила, что от Кости веет одиночеством, а пахнет — стылым и морозным ноябрём. Странный у нас получился разговор, и я не знаю, чем он мог бы закончиться, но Камри уже подъезжает на парковку у следственного комитета. Хорошо, что работа недалеко от дома — хватит с меня откровений для одного дня.
Семенов помогает выгрузить из машины вещественные доказательства с вчерашнего осмотра и, попрощавшись, уезжает, а я включаю компьютер и размышляю о том, с чего бы начать. Тимофей раздобыл для меня номер Алексея Мартыненко и первым делом я вызываю его на завтрашний допрос. Но сразу же после того, как я заканчиваю разговор, телефон звонит снова:
— Алина, здравствуйте, я была не на связи… — вещает хозяйка квартиры, а я перебиваю:
— Вчера меня затопили соседи сверху. Воду из потолка откачали, но электрик сообщил о необходимости сушить и менять проводку.
Собеседница чертыхается, но быстро берёт себя в руки:
— Давайте так: вы сами займётесь заменой проводки, в счет оплаты за этот месяц, а за следующий заплатите с пятидесятипроцентной скидкой, с учётом причиненных вам неудобств?
Предложения, начинающиеся со слов «давайте так», обычно заставляют насторожиться, но то, что предлагает собеседница в целом меня устраивает. Электрик у меня есть и вопрос с жильём на время замены проводки пока отпал, поэтому я соглашаюсь.
«Электрик есть не у тебя, а у Кости, — ехидно напоминает Ри, как только я заканчиваю разговор. — Или проведённая вместе ночь уже заставляет тебя рассуждать по принципу 'всё моё — твоё?»
— Ты же сама с утра была за Семёнова? — хмурюсь я. — Убеждала меня в том, что он не убийца и вообще мужчина хоть куда?
В этот момент в кабинет входит Скворцов и разговор с сестрой сходит на нет. Захар выглядит усталым и недовольным. Ещё бы — он ведь тоже провёл всю ночь на каком-то происшествии. Я не прочь была бы остаться в неведении о том, что именно произошло, но решив, что нашел в моём лице благодарного слушателя, сосед по кабинету принимается жаловаться:
— Я вчера не успел даже домой доехать и тут на тебе: сто тридцать вторая…
— Стоп, Захар! — останавливаю я, потому что голова и без того настолько забита, что напоминает электрощиток в моей квартире: от лишней информации заискрит и взорвётся. — Давай каждый из нас будет расследовать своё. Без нытья.
У меня и без того сегодня времени в обрез, если хочу до темноты успеть съездить туда, куда не успела утром.
Скворцов удивлённо замолкает, а потом, недовольно засопев, принимается за работу. Я тоже принимаюсь и начинаю со звонка в спецприёмник.
[1] Теория Чезаре Ломброзо о «прирождённых преступниках».
Sound the Alarm — Astyria
Деклешев, в отличие от Семёнова — является идеальной иллюстрацией к теории Ломброзо: кривой, одутловатый, непропорциональный и пахнущий настолько отвратительно, что я предпочитаю мёрзнуть с открытым окном, но свободно дышать, а недовольно сопящему Захару не оставляю выбора. Но он и сам вряд ли стал бы добровольно вдыхать аромат пота, перегара и забытого на неделю помойного ведра.
— А с чего ты, следовательница, вообще взяла, что это я мокрушник? — дерзко заявляет подозреваемый, ухмыляясь желтыми кривоватыми зубами. — Мало ли что я мог кому тереть? Я вообще Ковылей месяц не видел, а о том, что их завалили, от тебя и узнал…
После этих слов Леонид добавляет заковыристый мат и получает от Мищенко тычок в спину и короткое разъяснение обращаться к следователю на «вы» и вообще вести себя подобающе. Но подозреваемый и так старается. Если бы не присутствие оперов и наручники, он вёл бы себя ещё хуже.
— Тогда почему при вас обнаружили телефон Сергея Ковылина и ключи от его квартиры? — строго интересуюсь я.
— А мне эти ключи Зойка Ковылиха сама давала, давно уже! — Деклешев закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку стула.
Он чувствует себя на допросе подозрительно вольготно. В спецприёмнике было то же самое и то же, я уверена, будет в изоляторе, куда Леонид отправится сегодня же вечером. Леонид — живая иллюстрация к слову «маргинал». Он прекрасно это осознаёт и даже гордится.
— А телефон откуда? — напоминаю я о наличии еще одной улики.
— Дык мне его Сиплый и подогнал в уплату долга!
— Какого именно долга, когда дал и при каких обстоятельствах? Есть свидетели?
— Э-э-э-э… — тянет собеседник, сочиняя ответ на каждый из заданных вопросов.
На допрос уходит часа полтора. Большую часть из этого времени я, кутаясь в накинутую на плечи куртку, выслушиваю «э-э-э-э», «ну-у-у-у» и «м-м-м». Когда мы заканчиваем работать с Леонидом, кабинет успевает промёрзнуть насквозь, а назначенный адвокат радуется едва ли не больше самого Деклешева:
— С судьёй время уже согласовали? — деловито интересуется он, потому что задержание на сорок восемь часов — это только полдела и нужно ещё добиться избрания нужной меры пресечения через суд.
— Нет пока, — коротко отзываюсь я.
Обещаю написать адвокату, когда буду иметь хоть какую-нибудь определенность. Печатаю ходатайство об избрании заключения под стражу, копирую для него материалы дела и лишь потом закрываю в кабинете окно, уверенная в том, что аромат Деклешева наконец выветрился.
— Ты главное в прокуратуру не опоздай, — подгоняет Скворцов, изо рта которого вместе со словами вылетает белый пар, настолько в кабинете стало холодно. — Я свои уже отвёз. Дежурит зампрокурора, он не любитель засиживаться допоздна.
Но я и без того чувствую себя рысаком с ипподрома — даже на замерзшие пальцы подышать некогда, и я откладываю это несомненно полезное занятие до такси. Но и там приходится листать материалы для ходатайства, проверяя, не наделала ли я, торопясь, ошибок и опечаток. Темнеет сейчас рано, и я очень надеюсь, что успею разобраться с делами до заката.
«Напиши, когда закончишь работу. Заберу тебя по пути», — пишет Семёнов, но я не отвечаю, потому что возвращаться в отдел сегодня уже не намерена.
Возле прокуратуры пусто. Её сотрудники не привыкли работать по выходным. Исключения составляют дежурства или отчёты, но сейчас на парковке одиноко стоит один лишь белый Прадо. Пробежав мимо него, я вхожу в здание и поднимаюсь на второй этаж, разыскивая нужный кабинет. Это оказывается легко. На всём этаже открыта всего одна дверь — та, на которой табличка с надписью «заместитель прокурора Князев Е. В.» Стараниями Семёнова у меня уже есть один знакомый Князев, горячо влюблённый в Шу и разбирающийся в механике Мортал Комбата. Поэтому входя в кабинет, я размышляю о том, связан ли тот Князев с этим, и если связан, то как именно.
— У меня ходатайство об избрании меры пресечения подозреваемому в двойном убийстве, — сообщаю я, поздоровавшись, и пока заместитель прокурора листает протянутые документы, беззастенчиво его разглядываю.
И чем дольше разглядываю, тем больше понимаю, что Савка похож на Князева гораздо больше, чем на своего отца. Они не зря носят одну фамилию, ведь даже одинаковые очки на переносице одинаково поправляют, и разница в них лишь в том, что зампрокурора — рыжий, а у Савелия волосы цвета спелых колосков на пшеничном поле. Вот только хмуриться вот так, как Князев, сын Кости вряд ли умеет:
— Подписать я, конечно, подпишу, Алина Владимировна, — продолжая шуршать документами на столе произносит он: — Но не удивлюсь, если судья вам завтра откажет.
— Откажет? — Я сразу теряю положительно-расслабленный настрой, и воинственно упираю в бок ладонь. — Елисей Викторович, Деклешев двух человек убил!
— Основания для задержания? — Князев клонит рыжеволосую голову к правому плечу. — И на обыске у него вы что-нибудь нашли?
Честно говоря, о проведенном несколько часов назад обыске в тёмной и захламлённой подсобке, служившей Деклешеву жильём, хочется забыть. Ринка мне все уши прожужжала, что человеку, живущему в подобных условиях, было легко докатиться до убийства, но я не собираюсь его жалеть. И Князеву уверенно отвечаю:
— При нём найдены вещи потерпевших, а два свидетеля указывают на Леонида как на лицо, совершившее преступление!
— Я читал их показания, — кивает заместитель прокурора. — Только ни один из них не очевидец. И ни окровавленных вещей в жилище, ни следов подозреваемого на осмотре места происшествия. Вам повезло, что у Деклешева адвокат назначенный, и он не станет обжаловать задержание.
Не удивительно, что из кабинета Князева я выхожу в самом дурном расположении духа. У меня ведь нет сомнений в том, что убийство обоих Ковылиных — дело рук Леонида, но если завтра в суде у меня не хватит аргументов, чтобы отправить его в изолятор, то чем я лучше Скворцова?
Секретарь дежурного судьи назначил завтрашнее заседание на одиннадцать, но вряд ли до этого времени я успею изменить ситуацию. Буду делать упор на отрицательные характеристики и отсутствие социальных привязанностей.
«Ты ведь собиралась вечером заняться моим делом», — напоминает Ри.
— Вообще-то я собиралась утром. — Я потираю друг о друга замерзшие в гловелеттах ладони. — Но я и не отказываюсь. Куда, ты думаешь, мы сейчас идём?
«Туда?» — коротко переспрашивает сестра и тревожно замолкает.
У меня и у самой внутри настоящий ураган противоречивых чувств. Если верить навигатору, то дом десять по улице Свиридова совсем недалеко от прокуратуры — всего одна остановка. Тот самый дом, у которого год назад рано утром обнаружили тело Арины. Но то, что в навигаторе казалось парой шагов, в действительности оказывается парой километров. Дважды я умудряюсь заблудиться и уткнуться в забор, загораживающий проход.
К моменту, когда, окончательно замерзнув, я оказываюсь у десятого дома, на улице окончательно темнеет, а пальцы, спрятанные в карманах от ветра, совсем отказываются шевелиться. Единственный работающий фонарь — у соседнего восьмого дома, поэтому осматривать окрестности в темноте бессмысленно. Но у меня и без этого имеется причина здесь находиться.
— Ираида Сигизмундовна, это следователь следственного комитета, я хотела бы с вами поговорить! — сообщаю я в домофон, стараясь перекричать шум поднявшегося к вечеру ветра.
Она впускает меня в квартиру без дополнительных уточнений и предъявления удостоверения. Странное, конечно, у свидетельницы имя, и сама она не менее странная, но мне плевать на странности, если она сумеет рассказать что-то, что сумеет пролить свет на разгадку убийства Ри.
— Так допрашивали меня уже, — удивляется женщина, отгоняя стаю корги.
Четыре абсолютно одинаковых пса высыпали в прихожую мне навстречу и крутятся вокруг, как спутники вокруг Юпитера, не давая ступить ни шагу. Свет в прихожей неяркий и Ираида вряд ли поймёт, что я один в один похожа на ту, чьё тело она обнаружила год назад.
— Так бывает, что дело возобновляют по вновь открывшимся обстоятельствам и продолжают расследовать, — объясняю я, стараясь не наступить ни на одного из любопытных псов. — Я уточню у вас некоторые детали, если вы не против?
— Значит, не нашли убийцу-то, — вздыхает Ираида Сигизмундовна.
— Найдём, — тихо произношу я, в который раз давая обещание не сколько ей, сколько самой себе. — Обязательно найдём.
— Я тогда предлагала вашему следователю зайти на чай, но он отказался. Сказал, собак боится и чай не любит. Но и моим пёсикам, скажу по секрету, он тоже не очень понравился.
Своей ленью Скворцов и меня иногда раздражает, так что в этом наши мнения со свидетельницей и её псами схожи. Ираида Сигизмундовна представляет меня каждому из них и о каждом долго рассказывает. Так я узнаю, что Атос — самый старший из четверки, Портос — шумный, Арамис — спокойный и склонный к меланхолии, а Д’Артаньян — храбрый, он первым залаял, обнаружив тело девушки в пожухлой траве.
«Я же говорила, что будет интересно», — хихикает Ри, но я не реагирую.
Иногда нужно вычерпать целый фонтан, чтобы найти на его дне блестящую монетку, поэтому я заинтересованно киваю и терпеливо жду. Поддерживаю беседу о лучшем собачьем корме. Любуюсь цветными адресниками для ошейников. Восхищаюсь питомником, откуда Ираида Сигизмундовна взяла своих собак-мушкетеров.
— А ведь именно Атос зарычал, когда услышал крик, но я значения не придала, — сетует она и продолжает тараторить: — Я-то думала, что он снова подцепил блох от соседского бульдога!
Но блохастый бульдог меня не интересует. Сознание уже зацепилось за нужное слово. Важное. Я едва удерживаю себя от того, чтобы не вскочить с кресла:
— Крик⁈
— Да, — кивает собеседница. — Тихий, сдавленный. Следователь сказал, что в допросе этого лучше не указывать…
Чертов Скворцов. С этим лентяем я разберусь потом. Когда выясню, что именно он скрыл и почему.
— Просто крик? Или слова? — уточняю я, задержав дыхание.
Кажется, даже пушистые мушкетеры замерли в нетерпеливом ожидании. Ираида Сигизмундовна поджимает губы вертит на среднем пальце массивное старомодное кольцо.
— Я ведь тогда спросонья не поняла ничего, потом долго пыталась вспомнить этот крик. Крутила в голове. Девушка крикнула «не надо, Тим», но совсем негромко, как будто у неё сил не было.
Всё остальное я уже читала в Скворцовском допросе. Через несколько часов женщина вышла гулять и обнаружила тело. Вызвала полицию. Рассеянно попрощавшись с Ираидой Сигизмундовной и её собаками, я бреду по улице, решив вместо ожидания такси поймать попутку.
— Ри, получается, ты знала его? И назвала имя? — раз за разом спрашиваю я у сестры, но ответом мне становится тишина.
Начинаю догадываться о том, почему Захар решил не указывать крик в протоколе. В краевом управлении до сих пор гуляет байка о том, как следователи полгода исполняли поручение установить личность бездомной собаки, укусившей подростка. Это было бы смешно, если бы было шуткой, но это не шутка.
Скорее всего, руководство просто не дало бы приостановить дело об убийстве Арины без выяснения личности и допроса всех Тимофеев и Тимуров в городе. Загвоздка в том, что ни одного Тимофея или Тимура среди её знакомых не было.
Хотя, занявшись по папиной просьбе открытием нового отеля сети Меркурий, сестра редко посвящала меня в подробности, зная о том, что они мне неинтересны. В предшествующие её гибели месяцы я пропадала на работе, а Арина — в командировках. Возможно, у неё были новые знакомые с подходящим именем, но я просто о них не знала.
Её телефон после убийства так и не нашли, а детализация звонков не дала никакого результата. Можно было бы зайти в облачное хранилище и проверить мессенджеры, но пароль неожиданно оказался изменён.
— Ри, ответь, пожалуйста! — прошу я, но ответом в который раз становится молчание.
Поняв, что разговора не получится, я ловлю попутку. Тру друг о друга успевшие снова замерзнуть ладони. На вопросы водителя, пытающегося завязать со мной светскую беседу о холодной погоде, отвечаю невпопад. Потому что кручу в голове имена. Тимофей или Тимур.
Если этот Тим из системы, то список подозреваемых существенно сокращается. Проблема в том, что у Ри был совершенно иной круг общения и единственным знакомым ей правоохранителем была я, а с другими она просто не пересекалась.
Тимофей или Тимур. Может ли быть убийцей Тимофей Родионов? Как давно он работает в этом городе и мог бы быть знаком с Ариной? И если так, то какие у него мотивы для убийства? Моя сестра, как и сестра Юли Власовой была тем, у кого совершенно не было врагов — улыбчивой, тактичной и мягкой. Если и убивать кого-то из нас двоих, то точно не её. Это осознание каждый раз заводит мою логику в тупик.
Расплатившись с водителем, я вхожу в тёмный подъезд и поднимаюсь по ступенькам. Вместо того, чтобы идти к Семёнову, захожу к себе. Свечу фонариком и еще раз просматриваю детализацию последних звонков Арины. Ни одного человека, чьё имя можно было бы сократить до «Тим» там нет. После этого я закрываю дверь на ключ и выхожу на лестничную клетку, отчего-то не решаясь звонить в дверь своего соседа.
А что, если это не «Тим», а «Тин»? Константин. Он открывает дверь одновременно с тем, как я всё же подношу к кнопке звонка указательный палец.
Снова его силуэт почти полностью загораживает свет из дверного проёма, заставляя желтый луч лечь на разноцветную плитку лестничной клетки неровной полосой. Всё ещё обдумываю возможность сокращения Костиного имени до «Тин». Жду, что он будет ворчать, что не позвонила и вообще не ответила на сообщение. Молчу.
— Решила ночевать в подъезде, Мальвина? — невозмутимо любопытствует Семенов, отходя назад. — Ты что, дрожишь?
Может быть. Я успела замёрзнуть настолько, что внутренности покрылись хрупкой ледяной корочкой. А ещё сознание вибрирует тревогой оттого, что у меня есть имя убийцы, но это почти ни на шаг не приблизило меня к разгадке.
— Нет, — коротко отвечаю я, надеясь, что Костя примет это за ответ на оба вопроса, которые задал.
Утром мы неплохо поговорили, но сейчас у меня нет никакого желания откровенничать и раскрывать перед Семёновым душу. К счастью, он этого и не требует. И хотя между его бровей целых две вертикальных складки, голос спокойный:
— Тогда заходи, ужинать будем.
Ужин Семенов сегодня готовит сам. Я вхожу в прихожую без аппетита, но чувство голода моментально просыпается от аромата жареной картошки, заполнившего маленькую квартиру до самого потолка. Перед тем, как усесться за кухонный стол, я успеваю согреться в горячем душе, но внутри всё ещё тревожно.
В голове роятся сотни вопросов. Нет ли у него привычки сокращать собственное имя до трех последних букв? Не был ли он знаком с Ариной лично? Почему Савка, при отчестве Константинович, носит фамилию Князев и похож на заместителя прокурора больше, чем на собственного отца. Кусаю изнутри щеку, чтобы не дать вырваться ни одному.
Костя тоже хмурится, словно то, о чём думает он сам совершенно ему не нравится. Ему первому надоедает молчание:
— Ты ведь ищешь его сама. — Он говорит, не спрашивает, поэтому я киваю.
— Ищу.
— И как успехи?
Допускаю, что Семенов не вкладывал в вопрос сарказма, но всё равно злюсь. Не знаю даже, на кого больше: на себя за никчемность или на него, что только что меня в эту никчёмность носом ткнул, как нашкодившего кота. Приходится признаться.
— Пока никак. Но я только начала.
— Тогда почему отказываешься от помощи? Вдвоём у нас было бы куда больше шансов.
В Костиной тарелке уже ничего не осталось и, поленившись перекладывать добавку, он ставит на стол сковороду и принимается невозмутимо есть уже из неё. Аппетиту Семёнова можно позавидовать, но, наверное, с его габаритами иначе нельзя. Ловлю себя на неосознанном желании соревноваться с ним даже в таких мелочах, хотя с тем же успехом маленькая Тойота Приус могла бы соревноваться по потреблению бензина с грузовиком Урал. Это злит еще больше, но я сдерживаюсь:
— Не факт. Больше — не всегда лучше. Это как принцип Парето в экономике, где двадцать процентов сотрудников приносят восемьдесят процентов результата, а остальные — только отвлекают.
— Самая эффективная организационная форма при раскрытии и расследовании преступлений — это следственно оперативная группа, — с полным ртом возражает Семёнов, а прожевав добавляет: — Этому на первом курсе института учат. И тебе не хватает оперативника, Мальвина.
— Хватает, — не удержавшись, язвлю я. — Твои оперативники в полном моем распоряжении и ни один, кстати, не называет меня Мальвиной!
Картошка в моей тарелке тоже закончилась, но у меня за весь день крошки во рту не было. Да и вообще вот такой жареной картошки, красивой, горячей и золотистой, я давно не ела, поэтому передвигаю сковороду на середину и, раз уж Семёнов сам отступил от этикета, следую его примеру.
— Не называют, — кивает он. — Благодаря мне. И вообще я лучше любого них.
— Это ты так думаешь, — с саркастической усмешкой парирую я, нечаянно звякнув своей вилкой о его. — На самом деле ты просто самолюбивый и тщеславный позёр.
Костя недовольно щурится. Он явно не прочь ответить колкостью, но вместо этого набирает на вилку несколько картофелин и жуёт вместе с теми словами, которые мог бы произнести, но вынужден сдерживать:
— Зачем было так старательно навязывать мне чувство вины, чтобы потом упорно отказываться от помощи, Мальвина?
Стол достаточно длинный и с тех пор, как сковорода с ужином оказалась в его центре, каждому из нас пришлось привстать со стула и тянуться к середине. Я только сейчас понимаю, как близко мы из-за этого друг к другу. Только сейчас вижу, что его серо-голубые радужки потерялись, задушенные чернотой зрачков. Что аромат осени перебил запах еды. Что вот такой как сейчас, Костя вполне мог бы быть убийцей. Но это вызывает во мне отнюдь не страх, а совершенно другие чувства — ненужные и несвоевременные. Похожие на яркие блуждающие по телу огоньки, они пугают меня куда больше чем то, что Семёнов может оказаться тем самым «Тином».
— Мне не нужна твоя помощь! И вообще я тебе не доверяю!
— При этом, со мной живёшь, — напоминает он с полувопросительной интонацией.
— Одно другому не мешает! А тебе ничего не мешало раскрыть убийство Рины и без меня!
Этот разговор мне не нравится, и, отстранившись от Кости, я резко отодвигаю стул и выхожу из-за стола.
— Мне нужен доступ к делу, но у меня его нет, — признаётся он вслед, когда я уже шагаю прочь из кухни. — Ты ведь уже утащила его из архива, да?
Останавливаюсь неосознанно, но не оборачиваюсь, а Семёнов, без труда догадавшись, что оказался прав, продолжает:
— Утащила, конечно. Я на твоём месте сделал бы это в первый же день после перевода в отдел.
Довольный собственной проницательностью, Костя смеётся, а я всё же ухожу. Демонстративно хлопаю дверью спальни, жалея, что сковорода с картошкой осталась на кухонном столе.
Keeping Me Alive — Jonathan Roy
Для того, чтобы окончательно остыть, мне требуется целая ночь. К тому же, к утру возвращается Ри, сходу принявшись донимать меня этим своим «Костя же хочет помочь», «ты вообще живешь в его квартире» и «когда ты успела стать такой неблагодарной». Выглянув из спальни и по шуму воды определив, что мой сосед в ванной, отправляюсь на кухню.
«На месте Семёнова, после вчерашнего я начала бы тебя опасаться, — продолжает Ри. — А если бы он был убийцей, то давно придушил бы тебя за язвительность и постоянные обвинения!»
— Пусть только попробует! — заявляю я воинственно, хотя в глубине души и признаю правоту сестры.
Включаю духовку. Одно за другим разбиваю в глубокую тарелку пять яиц и энергично взбиваю вилкой, вымещая на них оставшийся со вчера боевой настрой. Сыплю соль, перец и отмериваю на глаз нужное количество молока.
«За эти пару дней с тобой Костя уже заслужил медаль за терпение, — отзывается Рина. — Ну, или хотя бы завтрак».
Не спорю. И даже завтрак вот, готовлю, но вынуждена признаться:
— Просто он меня раздражает, Ри! Ещё никогда в жизни я не встречала человека, который вот так бесил бы меня одним своим существованием! Эти подколки, ухмылочки и ехидство! Р-р-р-р!
Как назло, именно в этот момент предмет обсуждения заглядывает в кухню:
— Если на завтрак ты запланировала загрызть меня, то я лучше сразу поеду на работу, Мальвина, — бесстрашно заявляет он.
Волосы Семенова всё ещё влажные после душа, вода пропитала перекинутое за спиной полотенце. Он свеж и пахнет причудливым коктейлем из осени и геля для душа. Судя по всему, Костя отлично выспался, а не ворочался как я, полночи, размышляя о поисках убийцы. Ворчу в ответ, ставя форму с заготовкой в успевшую прогреться духовку:
— На завтрак я запланировала омлет, но, если боишься — поезжай в отдел, я тебя не задерживаю.
— Нет уж, дождусь несмотря на явный риск, — усмехается он и устраивается за столом, подперев ладонью гладко выбритый подбородок.
Семенов улыбается широко и довольно, но веселить его не входит в мои планы. Ухожу умываться, пользуясь тем, что ванная наконец освободилась. С детства у меня был свой санузел. Даже когда мы с Ринкой, решили жить самостоятельно и сняли одну на двоих квартиру в центре. В непродолжительный период совместной жизни с парнем из института я тоже не была ограничена в комфорте.
И вот теперь впервые вынуждена делить квартиру с кем-то, кто не родился со мной в один день, не воспринимается как часть меня самой и не находится со мной в отношениях. При этом и совсем чужим Семенов отчего-то не воспринимается тоже. Ощущения от этого новые и противоречивые. Он как Шуша, которая мешает спать по ночам, но всё же имеет определённую полезность.
Вернувшись на кухню, я обнаруживаю, что омлет в духовке уже поднялся и приобрел красивую золотистую корочку. Семенов поглядывает на него с интересом, вынимает поджаренный хлеб из электрогриля, миролюбиво интересуется:
— Кофе?
— Кофе, — я киваю, и Костя наливает в кружку свежесваренный кофе из турки, и без напоминаний добавляет в него мёд и молоко.
«М-м-м… — мурлычет Ри. — Это так мило, что он знает, что ты любишь».
Семенов просто внимательный. У него работа такая — быть внимательным. И всё же он оказался недостаточно внимательным, чтобы…
«Ой всё! — Сестра возмущенно фыркает. — Поешь сначала, потом поговорим».
Хмурясь, я достаю из духовки омлет, делю его на три части, одна из которых тут же отправляется в мою тарелку, а две — в Костину. Вчерашний опыт с одной сковородой на двоих научил меня тому, что его лучше не повторять. В тишине слышно, как Шуша грызёт кусочек поджаренного хлеба.
— Обалдеть, — коротко оценивает омлет Семёнов. Он даже глаза закрывает от удовольствия. — Как в детстве. Я лет двадцать назад такой ел, а сам бы никогда не приготовил.
Омлет действительно пышный и вкусный, но в общем-то вполне обычный. Наверное, у каждого есть какие-нибудь приправленные воспоминаниями блюда. Ешь их — и переносишься в прошлое, плохое или хорошее. Для меня детство — это форель в сливочно-шпинатном соусе и хрустящие бутерброды с клубничным джемом.
А кислый виноградный сок возвращает в ощущение безысходности и отчаяния. Ринка купила двухлитровую бутылку, сделала пару глотков и оставила в холодильнике перед тем, как уехать в ту роковую командировку. Несколько дней, что вечностью тянулись от новости о её смерти до похорон, я продержалась этом соке — ничего другого ни есть, ни пить не получалось. С тех пор, даже вид бело-фиолетовых бутылок на полках супермаркетов погружает в уныние. Под воздействием меланхолии от этих мыслей, я неожиданно признаюсь:
— Извини за вчера, Костя. Просто день выдался не из лучших.
— Ты умеешь извиняться, Мальвина? — он театрально давится омлетом, но потом, смеясь, продолжает: — Ещё и называть меня по имени, не произнося его как ругательство? Там сейчас на улице снег пойдёт, хоть его и не передавали.
Вилкой отломив от омлета кусочек, жую — вступать в саркастические перепалки совсем нет настроения. Отсмеявшись, собеседник снисходительно интересуется:
— Может расскажешь, что у тебя вчера такого ужасного стряслось, что я внезапно стал самовлюблённым кем-то там?
Уверена, каждое из моих оскорблений Костя помнит дословно, возможно даже где-то записывает. Просто таким способом уточняет, не передумала ли я с утра. А я, может и не передумала, но, отпив из кружки сладкий кофе с нежной молочной пенкой, решаю не обвинять, а, загибая пальцы, жаловаться:
— Деклешев ведет себя как скот и не признаёт вину. Князев не горит желанием поддерживать моё ходатайство об избрании заключения под стражу, а Ри…
Я успеваю загнуть мизинец и безымянный, а потом понять, что чуть было не сказала о том, что Ринка перед смертью назвала имя убийцы, но я всё равно понятия не имею кто это. Поэтому так и застываю с тремя оттопыренными пальцами, ожидая, что Семенов сейчас засмеёт меня и обесценит серьёзность моих проблем.
— Во сколько у тебя арест? — интересуется он, доедая второй кусок омлета.
— В одиннадцать.
Поверх кофейной кружки Костя бросает взгляд на часы, а потом с громким стуком ставит её на стол.
— Поехали, — решительно бросает он, поднимаясь из-за стола. — Посуду потом помоем.
— Куда?
До судебного заседания целых три часа, а сегодня воскресенье и я не собиралась в отдел так рано, но у Семенова, кажется, другие планы:
— На работу. По пути закину тебя, чтобы не мёрзла в этой своей летней куртке.
«Моей летней куртке», — поправляет Ри, но Костя, к счастью, её не слышит.
На то, чтобы сменить спортивные штаны и футболку на форменные брюки и рубашку ему требуется восемь минут. Ещё пять Семенов тратит на то, чтобы подгонять меня язвительными комментариями и через полчаса после завтрака я уже сижу в кабинете хмурая, не накрашенная и во вчерашнем свитере. Скворцова, естественно, ещё нет. Да и вообще никого нет — очевидно, ночью город спал спокойно и новых происшествий не случилось.
В том, чтобы работать в тишине и одиночестве есть своя прелесть — я спокойно готовлю для суда аргументы по делу Деклешева, разбираю стопку рапортов по материалам, печатаю постановления об отказе в возбуждении уголовных дел, там, где составы преступлений отсутствуют.
В пол-одиннадцатого спустившись к такси, еду в суд. Разглядываю в окно серый и сонный город. Дома с облупившейся штукатуркой. Холодные узкие улочки. Мутный туман, стелющийся над сырым асфальтом. Настроение, успевшее приподняться от сладкого кофе, снова опустилось до мрачного. Мысли звучат минорными нотами, и я морально готовлю себя к тому, что Деклешева могут отпустить.
Глеб Жеглов[1] говорил, что вор должен сидеть в тюрьме. Убийца тоже должен, но не всё так просто. Есть закон, который не даст упечь в изолятор невиновных, но тот же закон иногда и виновных туда же отправить не даёт. Я успокаиваю себя тем, что всё равно отправлю дело Деклешева в суд, даже без признания вины и очевидцев. Всё равно добьюсь для него справедливого наказания. Он не сбежит и не отвертится. И мой убийца — тоже.
В суд вхожу, приготовившись воевать одновременно с подозреваемым, прокурором и судьей. Как триста спартанцев, идущие в бой против огромной армии Ксеркса. До судебного заседания остаётся минут пять и с Князевым мы успеваем обменяться лишь короткими приветствиями. Он ведь в любом случае будет поддерживать ходатайство, просто не уверен, что судья его удовлетворит.
Но всё меняется, когда Деклешева вводят в зал.
— Алина Владимировна! — восклицает подозреваемый в двойном убийстве, пока приставы впускают его в клетку и с лязгом захлопывают решетчатую дверь. — Я всё признаю! Я даже явку с повинной вам напишу если надо! Хотите, прямо сейчас? Только листок дайте!
Он сейчас настолько не похож на того, кто вчера сидел в моём кабинете, вальяжно закинув ногу на ногу, что я даже опешиваю. Адвокат Деклешева теряет дар речи. От такого рвения писать явки поднимаются выше медные брови прокурора. Секретарь судебного заседания удивлённо моргает, но в этот момент в зал важно вплывает судья.
— Здравствуйте, участники, садитесь. — Взмахнув черной мантией он усаживается за длинный стол на возвышении и оглядывает присутствующих. Леонид под этим взглядом тушуется еще больше. — Рассматривается ходатайство следователя Малининой об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу…
Судья озвучивает суть и выясняет у Деклешева сведения о личности. Всё это время я, стиснув зубы и кулаки, надеюсь, что Леонид не ляпнет ничего о причинах перемен в своём настроении — я-то к этому времени успеваю разобраться в том, почему он так внезапно передумал, растерял нахальство и умение ругаться матом.
«А чего ты хотела? — недоумевает Ри. — Ты сама поделилась с Семеновым своими проблемами, а он их решил».
Вот только его решение может вылиться в новые проблемы для нас обоих. Деклешев и так сильно переигрывает:
— Ваш честь, мне нужно в следственный изолятор, потому что иначе я могу скрыться! И вообще, я воровать буду, работы-то у меня нет. И пить буду. А по-пьяни всякое бывает, эвона как с Ковылями нехорошо вышло! Так что вы уж следовательнице подпишите это её ходательство.
Говорит Леонид, а провалиться сквозь землю от испанского стыда хочется мне. Особенно, когда судья скептически интересуется:
— А с чего это вы вдруг передумали, Деклешев?
— Дык одумался, ваш честь! Осознал, как грится, тяжесть содеянного! Раскаялся. И вот! Теперь хочу нести наказание!
Звучит насколько гротескно, что можно было бы рассмеяться, но я не умею. Я уже осмотрела подозреваемого на предмет синяков и ссадин, но не обнаружив ничего из вышеперечисленного пришла к выводу, что они могут иметься на каких-нибудь скрытых одеждой местах.
— Подождите с наказанием, Деклешев, — ворчит судья. — Мы сейчас только ходатайство о мере пресечения рассматриваем, а не дело по существу.
— Ну дык рассмотрите уже, подпишите этой следовательнице, чего ей надо!
Судья всё же внимает его просьбам и когда после оглашения решения я выхожу из зала красная как помидор, надо мной без стеснения посмеивается не только прокурор, но и адвокат Деклешева.
— Что вы с моим подзащитным за ночь сделали, Алина Владимировна? Он ведь ещё вчера бил в пол копытом, что для него даже протоколы подписывать не по понятиям?
— Людям свойственно меняться, — многозначительно хмыкает Князев. — В том числе за одну ночь, если эта ночь — ночь в изоляторе. Алина, вас докинуть до отдела?
Я киваю, потому что не хочу ждать такси. Сегодня запрокурора куда любезнее вчерашнего. Очевидно, тоже рад, что для удовлетворения ходатайства ни мне, ни ему, почти не пришлось прилагать усилий. Догадывается ли Князев о причинах таких перемен — остаётся вопросом без ответа. Устроившись на пассажирском сиденье, я веду с ним светскую беседу, не решаясь задать ни один вопрос из тех, что интересны мне на самом деле: как вышло, что Савелия воспитывает он, а не Семенов и догадывается ли он о том, кто виновник перемен в поведении Деклешева.
— Почему вы решили перевестись к нам из краевого управления? — любопытствует спутник.
Князев смотрит прямо на дорогу перед собой и внешне кажется спокойным, но иногда на его губах проскальзывает легкая полуулыбка. Зампрокурора доброжелателен и спрашивает просто для того, чтобы поддержать разговор, поэтому мне не хочется снова лгать о причинах своего появления в этом городе. Предпочитаю сместить фокус с себя на него:
— Слышала, вы тоже перевелись в здешнюю глушь из Москвы полгода назад.
— Я здесь вырос и люблю этот город. — Елисей всё же улыбается по-настоящему. В этот момент на его щеках появляются ямочки, сделав черты лица неожиданно мягкими и очень привлекательными. — Не сумел окончательно обрубить корни малой родины. Поэтому и вернулся.
Он выдаёт честный ответ, хоть и уклончивый, но я не могу себе позволить даже такого. Пожимаю плечами:
— А я выросла в большом городе, но для разнообразия решила пожить в маленьком.
— И он вам не нравится, — не спрашивает, а констатирует он.
— С чего вы взяли?
— Это слишком заметно. По взгляду, по жестам, по поведению. Вы ведете себя как шахматист, который взвешивает каждый шаг, опасается ловушек и пытается предугадать ходы противника. Кто ваш противник, Алина?
От точности определения я на мгновение теряюсь, но быстро беру себя в руки. Растягиваю губы в кривой усмешке:
— Это результат профдеформации. Ежедневно общаясь с такими как Деклешев, волей-неволей станешь ко всем относиться настороженно.
Заспрокурора кивает — верит, или просто делает вид. Он паркует машину у следственного отдела, а когда я, поблагодарив его, выхожу, Князев, не прекращая улыбаться, интересуется:
— Вы сами попросили Костю о сегодняшнем или это его личная инициатива?
Всё это время, Елисей, как и я, сдерживал себя, чтобы задать один не вмещавшийся в рамки светской беседы вопрос. И теперь я злюсь не только на Семенова, но и на то, что Князев свой вопрос задал, а я свои — так и не решилась.
— Оказывается, он умеет быть излишне инициативен, особенно когда не надо, — ворчу я, решив для разнообразия на этот раз быть честной.
Захлопнув дверцу машины Князева, я решительно шагаю в отдел, представляя, как при встрече задушу Семенова его форменным галстуком.
[1] Глеб Жеглов — персонаж их фильма С. Говорухина «Место встречи изменить нельзя» (1979)
Next In Line — Brand X Music
— «Смотри, какой у неё костюм красивый, — ахает Ри, едва мы подходим к моему кабинету. — Интересно это Пинко?»
Меня больше интересует не сам костюм, а женщина, на которой он надет — ухоженная брюнетка лет двадцати пяти — тридцати. Отметив моё появление, она демонстративно смотрит на часы и недовольно интересуется:
— Зачем планировать допрос на то время, в которое вы отсутствуете в отделе?
Незнакомка рассматривает меня так же пристально, как и я её — спускается взглядом от бирюзово-голубых волос до розовых кед и возвращается обратно.
— Не припомню, чтобы вызывала вас на допрос, — хмуро отвечаю я.
— Вы вызывали свидетеля Мартыненко, а я — его адвокат.
Мы с ней определенно не нравимся друг другу с первого взгляда. Адвокатесса недовольна тем, что прождала здесь лишние десять минут, а я — терпеть не могу таких как она — королев местного разлива. Кем бы она ни была, меня не удивить ни тщеславием, ни осанкой или брендовым костюмом. Даже в кедах, джинсах и вчерашнем свитере я остаюсь дочерью Владимира Малинина.
Мартыненко мнётся за спиной своей агрессивно настроенной защитницы. Я даже не сразу замечаю его — худого, бледного, с обесцвеченными волосами, уложенными в модную среди нынешних денди прическу. Парень погибшей Саши Власовой похож на подростка, хотя и достиг уже того возраста, когда мог бы называться мужчиной. То, что свидетель явился на допрос не один, говорит в пользу моей теории о том, что он желает что-то скрыть.
— Ну проходите тогда, — открыв дверь кабинета, я впускаю посетителей войти первыми. — Присаживайтесь, сейчас начнём.
Не люблю начинать допрос экспромтом, но сейчас нет выбора. Приходится убрать из головы грандиозные планы убийства Семенова, пообещав себе вернуться к ним позже, и переключиться на насущные проблемы — вредную адвокатессу в розовом костюме и её одуванчика-подопечного.
— Ордер возьмите, — холодно бросает женщина, когда я сажусь в кресло за рабочим столом и включаю компьютер.
Взяв в руки лист с печатью, вчитываюсь в мелкие буквы, чтобы узнать имя своей процессуальной оппонентки.
«Ну вот, — констатирует Ри. — Для полной коллекции из всех Князевых тебе только её и не хватало».
Действительно. Эта фурия в розовом костюме — Князева Аниса Александровна — мать не по годам умного Савелия и жена Елисея с милыми ямочками на щеках. И Костина бывшая. Паззл сложился.
«Как-то я плохо представляю Семёнова с ней, — задумчиво звучит в голове. — Они совершенно друг другу не подходят».
Теоретически мне на их Санта-Барбару должно быть наплевать, но почему-то внутри просыпается шипучее любопытство. Воображение против воли рисует рядом с Анисой Костю — как обычно, насмешливого и несерьёзного. Фурия поправляет ему галстук и тянется за поцелуем, а он с улыбкой наклоняется к ней, и… на этом фантазия почему-то даёт сбой. Может Ри права и они действительно друг другу не подходят?
«Интересней другое: ты могла представить рядом с ней и Князева, но представила Семёнова, — хихикает сестра. — Почему?»
Потому что Ри сама это предложила, почему же еще? Вместо того, чтобы отвечать, выясняю анкетные данные Мартыненко: возраст, место жительства, регистрации и работы, отношение к воинской обязанности и начилие судимостей. Строгим тоном предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний. Алексей отвечает односложными и отрывистыми фразами. Переживает. Не горюет об убитой возлюбленной, а беспокоится о себе.
— Когда вы в последний раз видели Александру? — спрашиваю я, выяснив у Мартыненко общие сведения о его жизни.
— За день до того, как она пропала. — Он ёрзает на стуле так, как-будто тот внезапно стал неудобным.
На самом деле он был неудобным всегда. Все стулья для посетителей такие — черные, с вытертыми и промятыми сиденьями. Иногда даже кажется, что отдел материально-технического обеспечения специально закупает мебель с тем рассчётом, чтобы и следователям и тем, с кем им приходится работать, было одинаково некомфортно.
— При каких обстоятельствах? — уточняю я, почуяв верный след. — О чём вы говорили? Не происходило ли между вами в этот день ссор или споров?
Алексей неуверенно оглядывается на Князеву, а она тут же заявляет:
— Мой клиент не будет отвечать на эти вопросы и воспользуется правом, предусмотренным пятьдесят первой статьёй Конституции.
— Не желаете свидетельствовать против себя, значит? — медленно произношу я. — Могу расценивать это как косвенное признание вины?
— Вину придется доказать, а любое сомнение закон всегда будет трактовать в нашу пользу, — скрестив руки на груди, недобро усмехается адвокатесса.
— Есть такая примета: «пятьдесят первая — это будущая девяносто первая[1]», — отвечаю я кривоватой ухмылкой.
Мартыненко становится настолько неудобно сидеть на стуле, что он даже ладони на сиденье кладёт и садится уже на них. Аниса свирепо щурится. Её губы вытягиваются в тонкую линию, а ручка, которую адвокатесса до этого задумчиво вертела в пальцах, кажется, только что хрустнула — слишком громко в установившейся тишине.
— Не нужно запугивать моего клиента, — тихо и угрожающе произносит Князева, нависая над моим столом.
Определенно, она готова объявить мне войну. И дело, наверное, даже не в Мартыненко. Он — лишь повод. Ей просто не нравлюсь конкретно я, и это, кажется, взаимно.
«Ли, еще ты адвокатам глаза не выцарапывала!» — пытается пристыдить меня сестра.
Адвокатам, может и не выцарапывала, но в отличие от Ри, я всегда была боевой, иногда даже чересчур. Поэтому, не тушуясь, тоже резко встаю из-за стола, готовясь, в случае необходимости, продемонстрировать какой-нибудь приём. Мы застываем, недовольно хмурясь и сверкая глазами, но отвлекаемся на скрип кабинетной двери.
Семенов оценивает происходящее за секунду, а удивление на его лице быстро сменяется ухмылкой. Такой нахальной, что я тут же вспоминаю о намерениях при встрече его придушить.
— Не знаю даже, на кого из вас я бы поставил, — заявляет Костя, переводя взгляд с меня на Анису и обратно. Это немного разряжает напряженную атмосферу. А потом, посерьёзнев, сообщает о цели визита: — Я тебе рапорты привёз.
Это нисколько его не оправдывает и отчеты о выполнении моих поручений могли подождать до понедельника. А раз Костя приехал сам, да ещё и прямо сейчас — значит ему что-то нужно. Он решает не томить слишком долго:
— Как дела у Деклешева?
— Можешь ещё раз зайти к нему в изолятор и спросить лично, — отзываюсь я, сдерживая раздражение. — Но больше, пожалуйста, так не делай.
Не будь здесь агрессивной адвокатессы и готового вот-вот свалиться в обморок Мартыненко, я сформулировала бы свой ответ в совершенно иных выражениях, но в присутствии посторонних приходится тщательно подбирать слова. Мне приходится, но Костя утруждаться не собирается:
— Ты так говоришь, пока тебе не нужно закрыть ещё кого-нибудь. — Он невозмутимо кладёт стопку рапортов на край моего стола и добавляет, кивнув на Мартыненко: — Вот этот, например, нормальные показания даёт?
— Не смей подходить к моим клиентам на расстояние ближе пяти метров, Семенов! — рычит Князева, направив всю свою агрессию на него.
— А то что, Колобок? — невозмутимо смеётся Костя, но на всякий случай делает пару шагов назад, отходя на безопасное расстояние.
«Колобок, а-ха-ха-ха-ха, — разражается неудержимым хохотом Ри, — Вот эта вот барышня с невидимой короной на голове — Колобок! Тебе, Ли, оказывается, с прозвищем еще повезло».
Но мне в отличие от сестры не смешно. Мне любопытно наблюдать за тем, как Князева злится на Семёнова, но сделать ему хоть что-то, кажется не в силах:
— Придумаю что-нибудь, не сомневайся, — уклончиво отвечает Аниса, а уровень угрозы в её тоне снижается.
— Жду с нетерпением, — усмехается он, и прежде, чем исчезнуть из кабинета, бросает мне: — Позвони, как освободишься, Мальвина. Есть разговор.
Дверь за ним с щелчком захлопывается. Пока его шаги затихают в коридоре, Князева разглядывает меня так, словно увидела заново. Приходится признать, что Костя своим неожиданным появлением совершенно сбил нам обеим настрой выцарапывать друг другу глаза. Даже ругаться с прежним энтузиазмом уже не получится:
— Значит, не будете давать показания? — откашлявшись, уточняю я.
— Значит, не будем. — Аниса спокойно кивает, но тут же снова хмурится. — А пользоваться помощью Семенова, чтобы оказывать на моего свидетеля давление, не советую.
— Я и не планировала. — Допечатав сказанное в протокол, вывожу его на принтер и передаю Князевой. — Но я всё равно добьюсь правды, так или иначе.
— Пожалуйста, — хмыкает она, читает распечатанный бланк и указывает Мартыненко где его подписать.
Поставив синие закорючки в нужных местах, Алексей сбегает из кабинета первым, радуясь, что покидает его самостоятельно и без наручников. Князева же, прежде чем выйти, снова задерживает на мне взгляд.
— Мальвина, значит. И как я сразу не догадалась? — усмехается она и, шагая к выходу, продолжает: — У меня с тобой странные ассоциации: крыса, печенье и гнилой труп.
После этого Князева, не прощаясь уходит, а я постукиваю пальцами по столу в такт цоканью её каблуков по напольной плитке. Оказывается, несмотря на всю свою важность и мудрость, Савелий совершенно не умеет хранить секреты. Жаль, что у Светочки сегодня выходной — было бы неплохо навести об Анисе справки. Можно, конечно, и у Семенова спросить, но отчего-то не хочется.
«А зря, — хихикает Ри. — Костя рассказал бы тебе почему она Колобок. И вообще, он просил позвонить ему, когда освободишься».
Перебираю рапорты, которые он привёз. Явка с повинной по одному из темных материалов. Объяснения и контакты свидетелей, указывающих на Деклешева. Но по убийству Саши Власовой — ничего. Видеозаписи с камер наблюдения будут предоставлены позже. Установить очевидцев не представилось возможным. Проверка баз данных ранее судимых лиц результатов не дала.
Развозить документы следователям точно не входит в обязанности начальника отдела по тяжким. Но если уж на то пошло, руководителям вообще не пристало заниматься тем, чем обычно занимается Семенов. Им больше подходит с важным видом сидеть в кабинете и, собственно, руководить. Но я успела заметить, что Костя не такой. Он делает то, что интуитивно считает нужным, не собираясь оправдывать чьих-то ожиданий.
Отложив стопку бумаг подальше, ворчу:
— Не стану я ему звонить. И вообще, я ещё не освободилась.
Вопреки сказанному, убираю дела и материалы в сейф и, закрыв его на ключ, накидываю на плечи куртку. В кабинет вваливается Скворцов.
— Привет, Малина. — В руке соседа по кабинету неизменный кофе, а в покрасневших глазах — недосып, несмотря на послеобеденное время. — Куда это ты?
— Кто раньше пришел, тот раньше ушел, — развожу руками я и вызываю такси.
— Интересная интерпретация поговорки «раньше сядешь — раньше выйдешь», — Захар широко зевает, громко отхлебывает из стакана и бредёт к столу, а я, попрощавшись, спускаюсь вниз и мнусь на крыльце в ожидании такси.
Пасмурная и унылая погода вызывает желание поехать домой, завернуться в одеяло и впасть в зимнюю спячку, как медведи, до самой весны. Низкое серое небо цепляет крыши домов. Ветер, уставший гонять по асфальту обрывки пожухлых листьев, затаился и притих, а город напоминает сцены постапокалиптических фильмов.
— Свиридова десять, — голос неожиданно садится, когда я объявляю таксисту нужный адрес.
В прошлый раз я была там в темноте. Не рассмотрела двор. Не сумела воспроизвести в голове картинку того, что происходило у дома год назад. Не почувствовала чего-то особенного. Того, что точно должна была почувствовать, оказавшись на месте убийства Ри.
«Чувствовать она собралась, — хихикает Арина. — Тоже мне, нашлась ясновидящая».
Не ясновидящая. Но с голосом в голове. Для чего-то же он нужен, если не помочь в поисках убийцы? Но сестра коротко отвечает:
«Не для этого».
Раньше она была другой — мягче и проще. Папа в детстве различал нас по родинке на шее — у Рины она была с рождения, а у меня — нет. Когда волосы доросли до плеч, скрыв то самое место на выступающем шейном позвонке, нас стало легко отличить по характеру. Но теперь мы с Ариной будто смешались и не разобрать где её черты, а где мои.
Мы уравновешивали друг-друга. Её улыбка — мои вечно нахмуренные брови. Её деликатность и такт — мою привычку называть вещи своими именами. Её ласковость и доброжелательность — мой цинизм. Это была очень хрупкая гармония, а с тех пор, как Рины не стало, уравновешивать меня больше некому. Поэтому я теперь такая — неуравновешенная.
Отпустив таксиста, я стою у кирпичной пятиэтажки. Дышу морозным воздухом. Долго брожу вокруг дома. Сопоставляю картинку перед глазами со снимками фототаблицы. Прошел год, но, кажется, здесь совсем ничего не изменилось. Маленькие города вроде этого живут в собственном черепашьем ритме. Пытаясь попасть ему в такт, я замедляю участившееся дыхание. Останавливаюсь. Разглядываю вырывающийся изо рта при каждом выдохе пар.
— Это ведь было здесь, Ри? — спрашиваю я, касаясь ладонью груди, со спрятанным под курткой и свитером парным кулоном.
В ответ получаю тихое и неохотное:
«Здесь».
Казалось, что всё внутри меня уже разрушено. Но сейчас, стоя на том самом месте, где Рина год назад сделала последний вдох, я ощущаю себя внутри цунами. Мир снова накренился, а в груди дребезжит и грохочет, как в посудной лавке при пятибалльном землетрясении.
— Что ты видела, Ри? Что чувствовала? Как вообще оказалась здесь? — шепчу я, но саму себя не слышу.
Сестра, кажется, тоже меня не слышит, потому что ответом мне становится тишина. Лишь невидимые часы снова тикают громко-громко, заглушая мысли.
Главная проблема расследований в том, что о по-настоящему важных деталях, знает лишь один человек — тот, кто совершил преступление. Следователю же приходится постоянно тасовать известные обстоятельства, как колоду карт, понятия не имея, какие комбинации выигрышные. В некоторых случаях выясняется, что выигрышных среди них нет. Или, что колода была не для покера, а для дурака. Надеюсь, что мой случай не такой.
Это обычный двор. Потрескавшийся асфальт, покосившиеся скамейки у подъездов, острые ветки голых деревьев, пронизывают низкие тёмные облака. Ничего примечательного. Таких дворов в этом городе сотни. Но почему тогда машина Рины осталась у Меркурия, а сама она оказалась здесь?
Сосредоточиться сложно. В голове шумит. Воспроизведя в голове снимки из фототаблицы, я опускаюсь на ворох шуршащих листьев и ложусь на спину. Отодвигаю в сторону мысли о собаках-мушкетерах и о том, сколько раз они здесь всё пометили.
— Что ты видела? — одними губами повторяю я, разглядывая серое небо, оранжевую кирпичную стену и ветви деревьев.
Рина долго молчит, а я лежу, не шевелясь. Вдыхаю запах земли и листьев — древесный и сладковатый. Вдалеке гудят машины. Приглушенно звучит телевизор из приоткрытого окна. Людей рядом нет, но даже если бы были — мне всё равно, кто и что подумает. После того, как убийца будет найден, я никогда больше сюда не вернусь.
«Было тихо, — неожиданно сообщает мне Рина. — Пар от земли превращался в туман. На небе оставались последние звёзды».
Она, как и Саша Власова, погибла на рассвете. Я задерживаю дыхание, надеясь, что сестра расскажет что-то ещё. Укажет на какую-нибудь по-настоящему значимую деталь или даже убийцу, но она лишь тихо добавляет:
«И черный капюшон».
Воображение уже рисует, как убийца склоняется над телом умирающей девушки. На нем черная куртка или толстовка. Наверняка, он надел капюшон, чтобы остаться незамеченным. Прикрываю веки, чтобы картинка стала чётче и яснее. Словно из этого образа получится разобрать черты лица или особые приметы, но видение рассеивает короткая фраза:
— Не там лежишь, Мальвина.
[1] Статья 91 Уголовно-процессуального кодекса РФ регулирует процесс задержания подозреваемых.
What a Wonderful World — Chase Holfelder
Семенов возвышается надо мной, сочась ехидством. Мелкие снежинки, успевшие посыпаться с неба, оседают на тёмно-синей форменной куртке и почти сразу тают.
— Где хочу, там и лежу, — огрызаюсь я, недовольная его появлением.
Костя ведь снова сбил меня с толку и не даёт сосредоточиться. К коктейлю из дребезжания и тиканья внутри добавляется злость.
— Действительно, — констатирует он, с тоской оглядывает чистую форму и, присев для начала на корточки, осторожно ложится рядом, сбив с толку еще больше.
Ведь одно дело, когда на земле лежу я — неуравновешенная, и совершенно другое, когда рядом со мной лежит Семёнов, при его-то возрасте, росте, руководящей должности и звании! К тому же, я лежу для дела, а он — просто так — за компанию! И если решу его выгонять, Костя точно останется здесь, как минимум мне назло. Недовольно закатываю глаза:
— Ну и зачем это?
— Как зачем? — притворно удивляется он. — Ты вчера сказала, что мне не доверяешь, а совместное лежание очень сближает, тебе не кажется?
При всём несоответствии окружающей обстановке, Семёнов чувствует себя абсолютно невозмутимо. Так, словно валяться на усыпанных листьями газонах городских дворов — одно из его хобби. Костя закидывает руку за голову для удобства, вторая рядом с моей — тепло от неё ощущается даже без прикосновений.
— Как ты нашел меня? — фыркаю я вместо того, чтобы указывать ему на неподобающее поведение.
— Ты была бы не ты, Мальвина, если бы после кражи дела из архива не отправилась на осмотр места происшествия.
Для Семенова всё это — очередной стендап. Никакой серьёзности. В копилку поводов злиться на него добавляется ещё один. И, будто этого мало, вышедшая из подъезда пожилая пара умиляется, приняв нас за влюблённых.
— Ты не просто не помогаешь, ты мешаешь, Семёнов! — взрываюсь я, наконец. — Мне с самого утра тебя придушить хочется, а ты весь день только и занимаешься тем, что старательно меня бесишь!
— Только с утра? А вчера вечером тогда что было? — Он усмехается и, с шуршанием перевернувшись, опирается на локоть. Снег превратился из мелкой крупы в белые хлопья, оседающие на волосах и тающие на коже. Костя смотрит мне в глаза, но вместо того, чтобы увидеть наконец, насколько я зла, замечает другое: — Нет, совместное лежание нам не помогает, Мальвина. К тому же ты замерзла.
Он поднимается с земли и подаёт руку, которую я демонстративно игнорирую. В присутствии Семенова лежать здесь всё равно бессмысленно. Приходится подняться и, не переставая злиться, оттряхивать с куртки налипшие листья.
— Тебе уже ничего не поможет! — ворчу я, совершенно не ощущая холода.
Листья раскрошились и впились в ткань мелкими обломками. Пытаться избавиться от них — занятие неблагодарное и практически безнадежное.
— Это всего лишь третья попытка, Мальвина. — На Костиной куртке листьев, как назло, почти нет. Он старается казаться серьёзным, но получается плохо — дрожащие уголки губ выдают его с потрохами.
Мои губы тоже подрагивают, но совсем по другой причине — обидно до такой степени, что я бы сейчас расплакалась, если бы могла. Третья попытка. И сколько их еще будет? Чем больше я пытаюсь отгородиться от Костиной помощи, тем сильнее он на ней настаивает. Но то, что для Семенова — повод для шуток, для меня — смысл жизни. Бросаю, отворачиваясь:
— Это не соревнование.
Жду, что Костя потащится следом, но его шагов не слышно, а когда я решаюсь обернуться он уже идёт к припаркованной у обочины Камри. Теоретически можно продолжить прерванный появлением Семенова осмотр, но землетрясение внутри усилилось с пяти до восьми баллов и вместо того, чтобы мыслить трезво и хладнокровно, я сжимаю кулаки и кусаю губы. Сейчас бы поговорить с Ариной, но сестра и так сегодня рассказала о важной улике и вряд ли появится скоро. Поэтому я еще раз медленно обхожу вокруг дома, оставляя на свежем снегу следы, добираюсь до придомового магазина, где продавщица в ответ на вопрос о том, нет ли у них постоянных покупателей в капюшонах, качает головой.
Снегопад усилился. В опускающихся сумерках он перекрашивает коричневый, серый и чёрный пейзаж в однообразно-белый, а мутное солнце, зависшее у горизонта, добавляет снежинкам мягкого сияния. В такую погоду приятно сидеть дома, завернувшись в плед, и я собираюсь уже вызвать такси, чтобы следовать этому плану, но Камри Семёнова всё ещё на прежнем месте — занесенная снежинками поблёскивает под светом единственного на всю улицу фонаря. Если Костя ждёт меня, лучше поехать вместе.
Но мотор машины заглушен, а водителя за рулём нет. В приложении такси тоже ни одной свободной машины поблизости — змейка уведомления о поиске водителя кружится, пытаясь дотянуться до собственного хвоста. Сенсорный дисплей перестает реагировать на замерзшие в тонких кожаных гловелеттах пальцы, а карманы совершенно не греют. Скрип туфель по свежему снегу уведомляет о приближении к машине Семёнова:
— Успела соскучиться настолько, чтобы перестать злиться? — интересуется он с улыбкой.
— Не настолько. — Приходится подышать на руки, чтобы немного согреться.
— Мне погулять ещё? — Костя поднимает светлые брови.
На его щеках румянец — всё время моего отсутствия Семенов тоже где-то бродил. В тёплом форменном пуховике он мог бы гулять ещё, в отличие от меня. Поэтому я быстро сдаюсь:
— Нет. — Качнув головой, добавляю примирительно: — Поехали домой.
Предложение звучит двусмысленно, словно у нас с Костей есть один общий дом на двоих. Так было с Ариной. Хотя, с ней у нас на двоих было всё. Всегда. А теперь остался лишь один на двоих убийца. Воспоминание о сестре болезненно колет под ребрами и снова сбивает дыхание.
— Подожди, Мальвина. — Семенов протягивает бумажный пакет. — Это тебе.
Подарок я беру по инерции, а заглядываю внутрь — уже из любопытства. Хорошо, что мы под единственным фонарём и можно легко рассмотреть внутри что-то пушистое и мягкое. Первыми я достаю варежки — мну замерзшими пальцами тонкую шерсть и рассматриваю выпуклый узор-косичку на тыльной стороне, пока Костя с такой же внимательностью рассматривает меня.
— Теплее? — интересуется он, когда я всовываю в варежки отказывающиеся шевелиться пальцы.
Нужно что-то ответить, но я почему-то молчу. Нам с Ринкой редко дарили подарки. Это было логично — папа покупал желаемое без повода, а друзья и знакомые справедливо считали глупым дарить что-то девочкам, у которых и так всё есть. Поэтому мы дарили друг другу подарки сами. Иногда глупые безделушки, иногда — украшения или одежду. Суть была не в цене, а в том, чтобы угадать — понравится вещь сестре или нет.
«И они нравились, — шепчет голос Ри. — Всегда. Потому что в том, что кто-то выбирал вещь для тебя, думал о тебе и хотел порадовать, есть что-то волшебное».
Это не тот случай. Варежки мне нравятся, но я не обольщаюсь. Во-первых, знай Костя о том, что в моём гараже стоит два внедорожника премиум класса, на счетах лежат суммы с множеством нулей, а квартира в пентхаусе элитной многоэтажки может покрыть стоимость всего его дома, он никогда бы ничего мне не подарил. А во-вторых:
— Это четвертая попытка? — прищурившись, любопытствую я, отвечая вопросом на его вопрос.
— Она самая. — Костя с довольным видом кивает и поскольку мои руки всё ещё в варежках, он сам достаёт из пакета пушистую шапку и осторожно одевает на мою голову. — Кажется, она лучше первых трёх?
Определенно, лучше. Шапка мягкая, теплая и совсем не колется. Она легкая настолько, что даже волосы не примнёт. Но Семенов не столько хотел меня порадовать, сколько всё ещё зачем-то рвётся в напарники. Неважно, в чём причина: в вине, которую, по его словам, я ему навязала или в искреннем желании найти справедливость.
«И всё же, он мог просто рассказать обо всём Крылову, — напоминает Ри. — Тогда дело Власовой забрали бы у тебя в тот же день, объединили с моим и отдали другому следователю. Он принял бы помощь Кости с огромным удовольствием и не переставал бы его благодарить».
Приходится признать правоту сестры и, скривив губы в усмешке, ответить:
— Немного.
Приняв это за согласие, Семенов достаёт из пакета шарф. Такой же — пушистый, узорчатый и мягкий. Такой же серо-голубой, как его глаза. Но прежде, чем он успевает накинуть его петлей на мою шею, я успеваю выпалить:
— Сначала скажи, что убийца — не ты!
Костя театрально вздыхает:
— Кажется я опоздал с подарком, и ты успела отморозить себе мозг, Мальвина.
— Я серьёзно! — уперев руки в новых варежках в бока, решительно расставляю точки над ё: — Ты сам сказал, что убийца вероятнее всего из системы. А его имя может сокращаться до «Тим» или «Тин»!
На его волосах и нахмуренных бровях снежинки не тают, а в серо-голубых глазах, кажется, только что сверкнул лёд:
— Ты всерьёз решила, что я позволил бы кому-то так извратить моё имя? Да как тебе вообще это в голову пришло?
— Про тебя говорят, что ты можешь раскрыть любое дело, и ты действительно раскрываешь. Почти все, кроме этого. Может потому, что ты в этом не заинтересован? А ещё — ты единственный, кто запомнил Рину и узнал меня! Не можешь же ты все свои дела помнить!
Костя закусывает край нижней губы — сдерживается, чтобы не выругаться. Но потом всё же тихо произносит:
— Я помню только нераскрытые. Поэтому запомнил твоё. Думаешь, я сам себя этим не грызу? Ещё и ты всё время крутишься рядом и ни секунды не можешь выдержать без обвинений!
Семенов растягивает шарф в руках так, словно и правда готов им меня задушить. Замираю в ожидании. Темнеет и свет фонаря бьет в лицо. Даже если убийца всё-таки Костя, я его не боюсь. Просто хочу, наконец, определенности. Он вешает шарф на мою шею, но вместо того, чтобы обмотать вокруг, притягивает ближе к себе и наклоняется к лицу.
Короткий выдох в губы и следующий за ним поцелуй получаются такими неожиданными и порывистыми, что я замираю мышью, пойманной в мышеловку. Он не настаивает, гладит своими губами мои, позволяет оттолкнуть. Замешательство сковывает мышцы, землетрясение в груди набирает еще один балл, добравшись до девяти, а невидимые часы тикают быстро и громко, словно внутри вот-вот сдетонирует взрывчатка. Кажется, Ри говорит что-то, но я не слышу — стою оглушенная и растерянная.
Вместо того, чтобы оттолкнуть его, я прикрываю веки и лениво пытаюсь вспомнить, когда в последний раз целовалась? Лет пять назад? Или шесть? То, что было с Олегом — чистая механика без поцелуев и нежностей, а всё, что было до этого — стёрлось. Время зашлифовало воспоминания, как вода шлифует речные камни, и оставило лишь смутные ничего не значащие обрывки.
Не получив от сознания никаких вразумительных команд, тело реагирует само — податливо раскрывает губы и обхватывает укутанными в теплые варежки ладонями плечи Семенова — ищет устойчивую опору. Поцелуй становится глубже и требовательней. Сердце бьёт в грудной клетке почти до боли. Землетрясение внутри, добрав еще пару баллов, внезапно затихает, а потом замедляются невидимые часы. Остается тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием.
Лёгкие до краев заполнены ароматом поздней осени, таким пьянящим, что кружит лишенную мыслей голову. Меня целовали когда-то, но ещё никогда не целовали так, как это делает он. Так нежно и сладко. Так горячо. И ещё никогда поцелуй не ощущался таким правильным, заставляющим трепетать что-то внутри.
Одновременно с этим в груди зарождается совершенно контрастное ощущение опасности и тревоги. Нехорошее предчувствие с кислым привкусом виноградного сока, оставленного Ринкой в холодильнике перед командировкой.
Оно отрезвляет и придаёт сил для того, чтобы, упереться ладонями в грудь Кости и оттолкнуть его. Мысленно сосчитав до трёх, даю себе прийти в чувство. Открываю глаза и смело встречаюсь с его взглядом — непривычно тёмным и серьёзным. Мы молчим ещё несколько секунд. Кажется, Семенов тоже считает до трёх. Или больше. Но вскоре на губах, которые только что меня целовали, расплывается привычно-самодовольная усмешка:
— Как тебе пятая попытка, Мальвина?
Смотрю, как его лицо блестит от талого снега. Светочка сказала, что Костя меняет пассий чаще, чем галстуки. Для меня этот неожиданный поцелуй — исключительный, для него — очередной из череды таких же. Может отсюда моя тревога? Стоило оттолкнуть его раньше. Панику сменяют неловкость и смущение, которые вот-вот разольют по щекам румянец.
— Отвратительно, — заявляю я, решительно отбирая у Семенова края шарфа и обматываю их вокруг шеи. — Больше так не делай.
Если бы я умела улыбаться, это можно было бы принять за шутку, но на моих губах лишь кривоватая, ничего не значащая усмешка. Костя удивленно поднимает брови:
— Серьезно? Может не распробовала?
Он ведь не дурак, чтобы не понять, что мою реакцию можно назвать как угодно, но не протестом и наклоняется за продолжением, но я снова упираюсь ладонями в его грудь и толкаю сильнее.
— Нет уж, определенно распробовала. И если предпримешь шестую попытку, я отработаю на тебе какой-нибудь приём. Прямо здесь.
Костя смеётся — не верит, но не станет давить:
— Но ты хотя бы понимаешь, что я не убийца? Ты же позволила мне… завязать шарф?
Он тоже об этом подумал. Не мог не подумать. Но то, что убийца не выходит не только из моей головы, но и из его, мне нравится.
— Потому что он душил жертв не шарфом. «Жестче шарфа, но мягче галстука» — так Коля-судмедэксперт сказал.
— Значит всё-таки доверяешь? — недоверчиво уточняет Семёнов.
— Значит, позволяю помочь. Но до сих пор не уверена, что от этого будет какая-нибудь польза.
Несмотря на мрачный вид, мне хорошо и тепло. Варежки греют пальцы, шапка — уши, а новый шарф — шею. Что-то ещё греет внутри, но этому сложно дать определение. Костя смеётся, не воспринимая моё ворчание всерьез. И неловкость исчезает.
Good Things Come to Those Who Wait — Isak Danielson
— Согрелась? — интересуется Костя. — Готова пройтись еще немного?
Дождавшись кивка, он возвращается к десятому дому. Двор успело засыпать снегом, и мы идём, первыми оставляя на нём следы. Четкие отпечатки моих кроссовок почти вполовину меньше отпечатков его туфель. Небо стало из серо-голубого тёмно-синим. Зажглись тусклые звёзды и огни в окнах.
— Ты сказал, что я неверно определила место, — напоминаю я. — Какое тогда правильное?
Мирюсь с тем, что придётся ему доверять. Придётся принять помощь. Не удивительно, что у Семенова все преступники дают признательные показания, с его-то настойчивостью. Он из тех, кто, добиваясь своего умеет стучать во все двери, и в конце концов среди них обязательно находится нужная. Без планов, без долгих раздумий и сомнений. Ри тоже была такой — девочкой с синдромом отличницы и девизом: «всё, ради результата». Но кто это оценил?
«Ты, — отвечает она. — И этого всегда было для меня достаточно».
— Вон там, левее, — показывает Костя и я первой направляюсь туда. Он жестикулирует, объясняя: — Вот у этого дерева. Головой в эту сторону, ногами — в ту.
Я замираю. Семенов действительно помнит. Детально. Он коротко и без эмоций рассказывает о том, что сам видел здесь год назад, а я не так давно рассматривала в фототаблице. С его рассказом картинка получается более полной. Освещение. Цвета. Запахи. Направления. Я слушаю молча. Кусаю губы и сжимаю кулаки, представляя всё это, но слушаю.
— Ты в порядке, Мальвина? — интересуется Костя, заметив, что я не отвечаю и смотрю в одну точку. — Может… Может не стоило тебе об этом рассказывать?
— Всё нормально. Я не умею плакать, я же говорила. А рассказывать стоило.
Семенов вздыхает и, скрипя подошвами туфель по снегу, подходит ближе:
— Есть ещё кое-что, чего нет в протоколах. И Скворцов об этом не знает. — Теперь его голос тише и приглушенней, хотя рядом и нет никого, способного нас подслушать. — Убийца пришел со стороны шестого дома. Арина шла рядом, опираясь на него так, словно сама идти не могла. Было очень темно и тихо. Они не разговаривали. Она не пыталась бежать или сопротивляться даже тогда, когда он душил её. «Не надо, Тим» (или «Тин», если тебе так больше нравится) — было не криком, а жалобной просьбой…
— Откуда… — дрожащим голосом перебиваю я, глядя на него так, словно увидела впервые. — Откуда ты знаешь, если убийца не ты, а свидетелей не было?
Кажется, я сама сейчас на ногах не устою. Костя осторожно касается моего плеча и продолжает:
— Задушив её, он ушел туда же, откуда появился — в сторону восьмого дома. Среднего телосложения, точнее не определить из-за тёмного плаща с капюшоном, в котором убийца был одет.
— Откуда ты это знаешь⁈ — с нажимом повторяю я, потому что едва он упомянул капюшон, стало понятно, что это точно не ложь и не выдумка с целью меня впечатлить.
Семенов хмурится, это даже в полумраке заметно. Подталкивает меня к тропинке — пора возвращаться в машину, в темноте все равно ничего больше не рассмотреть.
— Есть человек, куривший ночью на одном из балконов. Он видел происходящее от начала и до конца, — сообщает Костя.
— Почему тогда он не допрошен? — Я поскальзываюсь на спрятавшейся под снегом луже. Семенов едва успевает поймать меня и не дать упасть. Но падение — такая мелочь, по сравнению с тем, что я только что узнала. — Я могу с ним поговорить? Мы засекретим его, если он вдруг переживает…
— Нет, Мальвина. — Костя качает головой, а его ладонь, удерживающая меня за локоть — профилактика новых падений. — Поговорить не получится. Этот человек не боится, но показания давать не станет. Есть категория информаторов, которой зазорно сотрудничать с правоохранителями. Он из таких.
— И не зазорно при этом быть информаторами! — фыркаю я, тщетно пытаясь выдернуть локоть. Но Семенов держит крепко. Так родители обычно волокут упирающихся отпрысков в детский сад. — Как он мог просто смотреть, как убивают Рину и ничего не сделать! Как мог не спуститься и не предпринять попыток оказать помощь? Да и вообще, может убийца именно он!
— Не он. — Костя открывает передо мной дверцу машины. — Вася Куприн не совсем информатор. Просто когда-то я помог ему, и он таким способом вернул долг. Он криминальный авторитет. Помешать убийце он не успел бы. Да и вообще вмешиваться в чужие преступления у них не в чести, а убийства ни в чём не повинных девочек — не его специфика. И все равно его я на всякий случай проверил в первую очередь. Арину убил кто-то другой.
Смахиваю снежинки, успевшие засыпать плечи и голову. Сажусь в прогретый заранее салон. Снимаю варежки и стряхиваю снег уже с них.
— Кто? — спрашиваю я, как только Семенов садится на водительское.
— Не знаю. Не маньяк. Он почти не задержался у тела и смерть Арины не принесла ему никакого удовольствия. Он серийник, но странный какой-то, не укладывающийся в привычные схемы. Это и мешает найти его.
Я скрещиваю руки на груди, анализируя сказанное. Информации много. Требуется время, чтобы разложить всё по полочкам. То, что я узнала сегодня — безусловно важно, но почти не приблизило нас к разгадке.
— Зачем тогда ты вообще об этом рассказал? — ворчу я, отвернувшись к окну.
Снег завалил город за считанные часы — машины буксуют на укатанном асфальте, а из-за перегородившей дорогу спецтехники мы вскоре встаем в пробку.
— Это ориентирующая информация. Вы разве такого на основах оперативно-разыскной деятельности в институте не проходили? Это так называемый ОБС.
В первый же день работы в следствии мне сказали «забудь всё, чему вас учили в институте», и я забыла, потому что новой информации, о которой преподаватели нам ничего не рассказывали тоже навалилось масса. Оперативно-розыскную деятельность нам преподавали, но на следственном факультете она была дисциплиной проходной и не самой интересной.
— Что значит «ОБС»?
— «Одна бабка сказала», — усмехается Костя. — Это то, что к делу не приложишь, а для розыска может пригодиться.
Костя объезжает пробку дворами. Кажется, он живёт здесь давно и знает все хитросплетения дорог и тропинок. Семенов паркует машину у дома, когда раздаётся приглушенный курткой писк телефона.
— Слушаю, — отвечает он, достав трубку из кармана.
Из сказанного собеседником я разбираю только то, что он звонит из дежурной части — значит, новое происшествие. Неужели в такую погоду кто-то совершает преступления вместо того, чтобы, завернувшись в плед макать в теплое молоко домашнее печенье?
— Угу. — Семенов хмурится. — Обстоятельства? Нет, я сам съезжу, диктуйте адрес.
Он кладёт трубку и принимается рыться в карманах, которых в его куртке немало.
— Нужно ехать, — подтверждает мои догадки Костя.
— Что случилось? — сразу оживляюсь я.
— Ничего, что мешало бы тебе сейчас пойти домой, Мальвина. — Семенов устало усмехается и, обнаружив в одном из карманов ключи, протягивает их мне. — Стоило отдать их раньше, но запасных у меня нет.
Звякнувшая в ладони связка вызывает странное ощущение. Ничем не примечательная, тяжелая и холодная, без брелков. У меня тоже нет запасных ключей. Вторая пара была у Ринки и пропала вместе с сумочкой в день убийства. Я не испытывала необходимости в том, чтобы обзавестись новыми. Семенов, очевидно, тоже.
Я выхожу из машины, но прежде, чем зайти в подъезд, зачем-то смотрю, как Костина Камри отъезжает от дома. Он сказал, что новое происшествие не имеет отношения к моим делам, но вдруг солгал?
«Ты собиралась ему доверять, Ли, — напоминает Рина. — Можешь начинать прямо сейчас».
Пожалуй, и правда стоит попробовать. Я поднимаюсь в пустую квартиру. Включаю свет и какое-то время разглядываю своё отражение в зеркале прихожей. Я сама могла бы выбрать для себя такой комплект. Шерсть мягкая и пушистая, я такой раньше не встречала.
«Кид-мохер, — объясняет Ри. Она разбирается в моде лучше меня. — Его делают из шерсти ангорских козлят, которым меньше полугода».
— И бренд незнакомый.
«Это ручная работа, очень качественная. Такого ни в массмаркете, ни в аутлетах не купишь. Но на Свиридова есть бутик кого-то из местных мастеров. Наверное, твой комплект оттуда».
— Всё-то ты знаешь, — усмехаюсь я и, повертевшись у зеркала еще немного, снимаю шапку и шарф.
Шуша, услышав мой голос, начинает шумную возню. Выпускаю крысу из клетки и она, соскучившись за день, взбирается на моё плечо, цепляется тонкими коготками за свитер и с любопытством вертит узкой мордочкой.
— Сейчас приготовим что-нибудь, — объявляю я и отправляюсь на кухню.
Без Семёнова квартира кажется огромной, неуютной и пустой. Я обжариваю на горячей сковороде курицу с овощами и одновременно смешиваю в глубокой миске ингредиенты для печенья. Взбиваю масло с сахарной пудрой, добавляю яйцо, соль и измельченные орехи. Сыплю муку и замешиваю тесто. Снег тоже сыплется за окном, как мука, разбавляя темно-синий светлыми пятнами. Не включаю музыку или телевизор, радуясь тишине и неожиданному одиночеству, находя в нем свою прелесть.
Кем бы ни был убийца, сегодня я подобралась к нему на пару шагов ближе. Оказывается, капюшон был не у куртки, а у плаща. Кто вообще сейчас носит плащи? Приверженцы какой-нибудь субкультуры? Сатанисты? Ерунда какая-то. Мысленно я уже сотню раз воспроизвела то, о чём Костя мне рассказал. Ту самую ориентирующую информацию. Ри не сопротивлялась. И знала убийцу. Если Семёнов не солгал, конечно.
«Не солгал», — коротко и серьёзно сообщает сестра, но когда я пытаюсь выяснить подробности — не отвечает.
Добавив в сковороду рис, воду и специи, я уменьшаю огонь, а противень с печеньем отправляю в горячую духовку. Делать на кухне больше нечего, поэтому заперев в клетке Шушу и покормив остатками миндаля, я ухожу в спальню. Не включая свет, лежу в полумраке, рассматривая длинную тень от люстры на потолке. Пытаюсь уложить в голове то, как сильно изменилась моя жизнь за последние недели: Олег, новые коллеги, дело Рины, убийство Саши и временный переезд к Семенову. Динамика событий напоминает эстафету — не успеваю я свыкнуться с одним, как тут же случается что-то следующее из ряда вон выходящее.
«Просто ты слишком долго была в анабиозе, Ли», — произносит знакомый голос, и я прикрываю веки, представляя, что Рина не внутри моей головы, а рядом, лежит, как раньше — закинув длинные ноги на изголовье, накручивает на указательный палец розовую прядь.
Признаюсь еле слышно:
— Я перестала быть собой. Без тебя очень сложно, Ри.
«Мы в любом случае отдалились бы после моей свадьбы. Просто всё случилось иначе, резче и больней. Но я всё равно рядом. Сейчас и всегда».
Это звучит как заклинание. Уголки губ подрагивают в печальной усмешке.
— Ты ненастоящая.
«Мы никогда не узнаем этого наверняка. — Ри смеётся. В отличие от меня, она это умеет. — Как у тебя вообще получается грустить после такого поцелуя, как сегодня?»
С тех пор, как мы в последний раз секретничали об отношениях, прошло много лет. Может, потому что у меня давно не было отношений как таковых, а может, потому что Рина и сама погрязла в делах Меркурия. Даже подготовкой к свадьбе вместо неё занимался наёмный организатор.
— Это было несерьёзно, — отмахиваюсь я. — И Семёнов бесит меня так же, как и раньше.
«Ты кому пытаешься солгать? Себе или мне?» — сестра снова хохочет. Будь она настоящей, сейчас шутливо толкнула бы меня плечом.
— Это было всего лишь влияние момента, Ри. Подарок. Эмоциональный всплеск. Снег, блестящий под фонарём, — легко объясняю я собственную реакцию на поцелуй. — И прекрати уже заниматься сводничеством! Я тебе ещё Олега не простила.
«Олег — это другое, — оправдывается собеседница. — Признаю, с ним я ошиблась…»
Её рассуждения обрываются трелью дверного звонка и появлением на пороге Кости — хмурого, с тающим на плечах и волосах снегом. Его широкий силуэт в тёмном дверном проеме выглядит пугающе. Но, сделав первый шаг в ярко освещённую прихожую, Семёнов утомлённо улыбается:
— Знаешь, пока я сюда не пришел, не подозревал, как сильно проголодался.
Он скидывает мокрую куртку и стряхивает капли со светлых волос. Уходит переодеваться, пока я, позволив Шуше вернуться на плечо, раскладываю ужин по тарелкам и завариваю чай.
— Расскажешь, что случилось? — интересуюсь я у Семенова, когда он садится за стол.
— Не уверен, что хочу, Мальвина. — Он выглядит невозмутимым, но между бровей залегли две вертикальные складки. Кивнув на Шушу, он легко переводит тему: — Савка недавно заставил меня смотреть мультфильм, в котором крыса помогала повару готовить. У тебя тоже так?
Не к месту сравниваю его с Олегом, который в таких случаях ворчал про антисанитарию и блох, а потом разражался нудной лекцией о том, как крысы в средневековой Европе разносили бубонную чуму.
— Примерно, — усмехаюсь я, вспомнив, как мы с Ринкой хихикали и хором отвечали Олегу: «сам ты чума», потому что Шу — чистоплотная атласная крыса и по опрятности способна дать ему фору.
Ужин проходит спокойно и гладко. Семенов непривычно отрешен и задумчив, а я снова погружаюсь в размышления об убийце в тёмном плаще. У ОБС всё же есть польза — теперь образ того, кого я ищу, обрёл четкие очертания, и я уверена, что в конце концов найду его и сдёрну с головы капюшон. Костя сам убирает посуду после ужина, а я ухожу спать.
Уснуть получается не сразу. Мысленно я всё ещё лежу в листве у десятого дома по улице Свиридова и представляю склонившегося надо мной человека. Глаза, нос, подбородок. Каким было его лицо?
«Лучше бы ты Семенова представляла, честное слово — сонно ворчит Ри. — Дался тебе этот убийца? Ну найдешь ты его, и что?»
Я знаю — что будет, когда я найду его, но не только не говорю этого вслух, но даже думать себе об этом запрещаю. Рина ведь слышит мои мысли. Поймёт и житья не даст попытками переубедить. Поэтому я легко сдвигаю фокус внимания на Костю, тем более что сестра и сама не прочь о нём поговорить:
— Зачем мне представлять Семенова, когда он на диване в соседней комнате?
Ему тоже отчего-то не спится, а действия легко угадать по звуку негромких шагов за закрытой дверью. Кухня. Душ. Скрип дивана. Звук диктора новостей по телевизору.
«Он тебе нравится», — безапелляционно заявляет Ри, а я сонно бормочу в ответ:
— Не выдавай желаемое за действительное.
Зеваю и прикрываю веки. Укутываюсь в одеяло, делая из него теплый кокон, как у гусеницы, которая обязательно превратится в бабочку, когда выспится. В сонное сознание проникает непрошенная мысль о том, что Костя в этой постели не спал и не спит никогда. Белье в ней не просто чистое, а новое, до хруста. И аромат осени, неизменно присутствующий в квартире здесь еле-ощутим. Кажется, он вообще в спальне появляется редко, предпочитая мягкой двуспальной кровати диван.
«Нравится-нравится, — не желает тем временем униматься сестра. — Помнишь, в детстве у нас была одна на двоих деревянная шкатулка с сокровищами? Ты бы спрятала в ней этот поцелуй. И варежки, наверное, тоже».
Интересно, где теперь эта шкатулка? Лет с десяти мы с Риной перестали класть в неё ценности: бусинки, ленты, значки или записки с секретами. Может, потому что ценности изменились. Или потому, что секреты перестали быть общими?
«И замок на двери ты оставила открытым», — подмечает Ри.
— Я же теперь ему доверяю, — шепчу я, не открывая глаз.
«Так и скажи, что просто ждешь продолжения»
— Дурында, — беззлобно огрызаюсь я и, слушая, как Шуша ворочается в своём домике на подоконнике, всё-таки засыпаю.
This Is My Empire — Linda Roan
— Проводка успела просохнуть, и электрик может начать работу, — сообщает Костя с утра.
Из-за пасмурной и снежной погоды мы оба проспали и теперь одновременно носимся по квартире, собираясь на работу, и пытаемся позавтракать наскоро приготовленными бутербродами.
— А как он её начнёт, если я сама с утра до ночи работаю? — интересуюсь я с полным ртом, собирая волосы в хвост. — Вообще не представляю, как это устроить, если честно.
— Оставь ключи. — Семенов на ходу застегивает рубашку и, хотя под ней я успела разглядеть белую майку, все равно стараюсь в его сторону не смотреть.
Предложение начать наконец ремонт звучит крайне заманчиво, но оставить электрика без присмотра — такая себе идея. Прожевав бутерброд, качаю головой:
— Я же совсем его не знаю!
Костя протягивает кружку. В ней кофе с молоком и медом. Когда он успел его сварить?
— Достаточно того, что электрик знает меня, Мальвина. Из твоей квартиры не пропадёт ни пылинки, можешь мне поверить.
Я отпиваю кофе. Сладкий и тёплый. Застываю на мгновение, наблюдая за Семеновым. Не удивлена тому, что электрик его опасается. И не только электрик. Не зря его Аниса чудовищем назвала. Есть в Косте что-то такое, одновременно опасное и притягательное. Уверенность в том, что нет ничего и никого, способного ему противостоять. Но если эта его особенность поспособствует моему ремонту — не стану сопротивляться, так ведь действительно будет удобнее.
— Хорошо, — киваю я. — Тогда я передам их через тебя?
Торопясь, мы в который раз сталкиваемся друг с другом. Кухня и коридор оказываются слишком маленькими, делая задачу держать дистанцию практически невыполнимой.
— Передай. — После очередного столкновения, Семенов осторожно приподнимает пальцами кулон на моей шее и сдержанно комментирует: — Интересный.
Обычно я ношу его под одеждой, но сейчас, собираясь впопыхах, забыла заправить цепочку под свитер. На ней переплетение двух колец из белого и желтого золота с несколькими бриллиантами по ободкам.
Я замираю, пойманная за цепочку как рыбка на крючке, пока Костя изучает украшение. Желание сломя голову нестись на работу внезапно рассеивается, словно кто-то нажал на паузу. С утра аромат осени от Семенова ярче обычного. Продолжая опаздывать на работу, мы теряем на это стояние почти минуту.
— Кулон парный. У Ри был точно такой же, но на её теле его не нашли, — я отбираю цепочку у Семенова и, отчего-то смутившись, прячу в вороте.
Ни одно из колец нельзя достать из другого — в этом суть. Они означали, что ближе друг-друга у нас никого нет. Папа подарил их на совершеннолетие, а гравировку внутри мы потом заказали сами. Всего три слова, отпечатанные мелкими буквами с внутренней стороны — важные для нас обеих.
Семенов кивает и отворачивается, не решившись выспрашивать дальше. Уходит в коридор. Вскоре под шорох куртки оттуда доносится:
— Не торопись, там за ночь намело, нужно минут пять, чтобы почистить машину.
В его правоте я убеждаюсь, едва ступаю за порог подъезда — снег тут же забивается в кроссовки, и липнет на джинсы, моментально превратив ткань ниже колена в ледяной доспех. До машины приходится добираться бегом, а устроившись на сиденье — оттряхиваться и ёжиться.
— Ты всегда так одеваешься зимой, Мальвина? — хмурится Семенов.
Вообще-то да. А когда я переводилась в этот город, решимость и отчаяние застилали глаза. О вещах я совершенно не думала, взяв с собой пару свитеров и джинсов, смену белья и вещи первой необходимости. Крысиная клетка и спортивная сумка составили весь мой багаж, когда я приехала сюда на междугороднем автобусе, оставив в прошлом роскошь и комфорт.
— Нет. — Губы дергаются в кривой усмешке. — Обычно я не ношу шапку, шарф и варежки, но этой зимой исключительно ради тебя делаю исключение.
— Тогда сделай, пожалуйста, ради меня еще одно исключение, и позвони, когда соберешься домой, чтобы не идти пешком, — просит Костя, но я не успеваю проникнуться неожиданной заботой, потому что он тут же добавляет: — Кто будет искать убийцу, если ты ляжешь в больницу с пневмонией?
Мы расстаёмся у отдела, где тот факт, что я выхожу из Костиной машины тут же подмечает Скворцов. Сосед по кабинету не любит долго сдерживать порывы творить добро с кулаками. Перескакивая через сугробы, он догоняет меня на лестнице:
— А я тебя предупреждал, Малина. — Изобразить трагический голос Захару удалось бы куда лучше, если бы он не запыхался, перепрыгивая через ступеньки. К сожалению, нравоучительно цокать языком это ему не мешает: — Опомниться не успеешь, как пополнишь список трофеев Семенова.
— Я тоже предупреждала тебя, что не стоит под предлогом псевдозаботы лезть в мои дела, Скворчонок, — напоминаю я, позволив коллеге пройти вперед.
— А то что? — дерзко интересуется он и тут же получает хороший пинок кроссовком по правой ягодице.
От неожиданности Захар, ойкнув, подпрыгивает на следующую ступеньку и потирает ушибленное место.
— А то вот что, — объясняю я. — В следующий раз будет больнее.
— Ну тебя, Малина, — дуется он, на всякий случай передвигаясь боком. — Жуткая ты баба! Я даже теперь не уверен, кого стоит жалеть, тебя или Семенова!
— Себя жалей! И поднимайся быстрей, а то на совещание опоздаем.
В отделе мы со Скворчонком оказываемся последними и в кабинет Крылова бежим наперегонки, поскальзываясь в мокрой обуви на усеянной чужими следами плитке.
— Алина, заходи скорее. Скворцов, дверь за собой прикрой, — торопит Федор Михалыч и тут же оборачивается к прерванному разговору с Тетериным: — На что вечером вчера выезжал?
Пашка хмурится, но отчитывается:
— Ребенок умер на Тимирязева, шесть месяцев. По причинам Морозов предполагает СВДС. Вскроет — скажет точней.
СВДС — причина детской смертности, не имеющая ни логического, ни научного объяснения — ещё одна деталь, существенно омрачающая работу. Произвести осмотр, допросить и без того безутешных родителей, подтвердить отсутствие вины — худшие из обязанностей, особенно когда обстоятельства приправлены раздумьями о смысле жизни и невозможности изменить веками устоявшийся порядок вещей. Это объясняет две продольные морщинки между бровей Семенова, продержавшиеся вчера на протяжении ужина. Если других происшествий не было, то именно он выезжал с Пашей на осмотр.
Вскоре очередь доходит и до меня:
— Алина, что по Деклешеву?
— Закрыли на выходных, — с готовностью докладываю я. — Допрошу повторно, предъявлю обвинение, истребую характеризующий материал и буду ждать экспертиз. Можете ставить в перспективу на следующий месяц.
— Хорошо, — довольно хмыкает руковод, постукивая пальцами по столу. — А по убийству Власовой есть новости?
— Работаю, — отвечаю я и отвожу взгляд, потому что новости-то, может и есть, но доводить их до сведения Крылова в мои планы не входит.
Снега вчера выпало столько, что школьники из соседнего с отделом дома вместо уроков лепят снеговика. Ветер успел вдоволь наиграться сухими листьями и теперь с удовольствием играет снежинками, поднимая белые вихри до окон четвертого этажа. Не вслушиваясь в детали чужих дел, я раздумываю над своим — тем самым, которое расследую тайно, хотя никто мне его не поручал.
Теперь у меня нет сомнений в том, что убийца Саши и Рины — один человек. Он носит плащ. Возможно, работает в перчатках. Не оставляет следов. Подавляет сопротивление жертв миорелаксантом. Его имя может сокращаться до «Тим» или «Тин»…
— Идите работайте, — заканчивает совещание Крылов и следователи расходятся, вполголоса обсуждая дела, снежную погоду и безвозвратно прошедшие выходные.
Меня возле дверей кабинета уже ждёт Юля Власова. С серьезным выражением лица, снова одетая в черное, сестра Саши решительно сжимает кулаки, поднимая на меня покрасневшие глаза. На этот раз я сама её вызвала и, открыв дверь, пропускаю в кабинет.
— Вы сказали, что хотите осмотреть телефон Саши в моём присутствии, — напоминает она, усаживаясь на стул напротив меня.
Щелкнув кнопкой включения на системном блоке, я киваю:
— Хочу. Это будет для вас непросто, но возможно вместе мы сможем найти в нем что-то выбивающееся из нормы: звонки, сообщения, фото.
— Понимаю, — вздыхает Власова. — Правда, в последние несколько лет мы с Сашей общались меньше обычного. Я часто улетаю в командировки за рубеж, а по телефону особо не пообщаешься.
Тоже командировки. Наверное, все сёстры когда-то проходят период вынужденной разлуки, но не для всех он заканчивается так, как для меня и Юли. Интересуюсь у неё:
— Тогда может мне лучше осмотреть телефон с подругой вашей сестры — Ольгой Разумовской?
— Нет. — Она сжимает одной рукой пальцы другой. — Лучше со мной. Мама говорила, что прямо перед случившимся Саша поссорилась с Олей, но о том, в чём причина — не рассказывала. Я справлюсь.
В кабинет входит Захар. Наученный горьким опытом прошлых появлений, он удерживает на лице серьезное выражение и, не вдаваясь в нюансы даже похож на нормального следователя. Нюансы в его случае — заправленная за ухо сигарета, неизменная кружка в руках и правый погон, отчего-то прикрепленный к рубашке вверх ногами. Тем не менее за то, что Скворцов не отсвечивает и ведет себя тихо я уже ему благодарна.
— Тогда приступим, — открыв бланк протокола, я достаю из сейфа смартфон в канареечно-желтом чехле.
— Сашка любила яркие вещи. — Глаза Юли поблёскивают, когда она берет телефон в руки и без труда вводит четыре цифры пароля. — Я в шутку дразнила её сорокой, но каждый раз привозила что-нибудь из дьюти-фри: сумочки, украшения, очки. Она так радовалась всегда, как ребенок. Говорила, что здесь таких ни у кого нет.
Какое-то время Власова смотрит на экран, скролит ленту последних вызовов, сообщения мессенджеров, профили соцсетей и фотоальбом. Вижу, как тяжело ей абстрагироваться от мыслей о сестре. Напряженно жду, и ожидание оказывается оправданным:
— Она удалила все фото с Лешей. Его номер и номер Оли добавлены в черный список. — Власова взволнованно разворачивает телефон экраном ко мне. — А последнее сообщение ему: «Не смей даже приближаться ко мне после этого».
— И что это могло бы значить? — любопытствую я, но Юля качает головой:
— Понятия не имею. Может они расстались. Но что тогда значит «после этого»? Он чем-то её обидел?
Как минимум, это значит то, что Мартыненко скрывает нечто важное. Это заставляет его нервничать и являться на допрос в компании Князевой. В то, что трусливый и нервный Алексей и есть убийца, отчего-то не верится, но если он причастен к смерти Саши, я выведу его на чистую воду. Даже тяжелую артиллерию в виде Семенова задействую, если придется.
— Узнаю. — Решительно обещаю я, но тут же вспоминаю о еще об одной догадке: — Скажите, а не было ли у Саши среди знакомых сотрудников правоохранительных органов?
— Один из её одноклассников вроде работает оперативником, а ещё один — участковым, но не у нас, а где-то в крае. Еще, кажется, кто-то был. Нужно уточнить?
— Да. — Я наскоро вбиваю в протокол осмотра телефона нужные сведения. — Повспоминайте тогда, не было ли в её окружении Тимура или Тимофея? Или еще кого-то, чье имя содержало бы «Тим» или «Тин».
Собеседница сосредоточенно кивает и закусывает губу, пытаясь вспомнить прямо сейчас:
— Был, кажется, Мартин, — задумчиво произносит она. — Но они с Сашей лет пять не виделись точно. Может я могу помочь чем-то ещё?
Вряд ли. Мысленно я уже вцепилась в Мартыненко, перевернула его вверх ногами, как погону на плече Скворцова, и трясу, пытаясь выудить правду. Уточняю у Юли, что её сестра редко употребляла алкоголь, а лекарств не принимала, разве что витамины и модные БАДы. Неожиданно для себя самой формулирую следующий вопрос и задаю, не успев как следует обдумать:
— Не было ли у Саши какого-нибудь украшения, которое исчезло после ее смерти?
Власова резко всхлипывает и кладет руку чуть выше груди. Это такое знакомое движение, что мне невольно хочется его повторить. Поэтому ответ известен мне до того, как Юля произносит:
— Кулончик был. Парный. Они у нас с детства, а недавно пришлось заменить цепочки, чтобы были длиннее. Его не было в её вещах…
Когда Власова достаёт из-под рубашки половинку сердца с потертой эмалью, и кладёт на ладонь, по щекам у неё катятся слёзы. На теле Саши кулона не было тоже. Вот и ещё одна деталь, объединившая два убийства.
— Простите, — всхлипывая, извиняется Юля. — Просто похороны завтра, вся эта подготовка…
Плачет она, а больно мне. Власова ведь еще неплохо держится, с учетом ситуации. Я-то тогда совсем расклеилась и время, прошедшее до похорон, запомнила лишь как один сплошной непрекращающийся кошмар. Может дело в том, что Юля в отличие от меня умеет плакать?
«Все переживают по-своему, — успокаивает Ри, появившись в первый раз за сегодня. — Ты тоже держалась. Просто между тем, что творится внутри человека и тем, что он демонстрирует окружающим зачастую слишком большая пропасть».
— Я могу дать вам разрешение на кремацию, — произношу я, чтобы ее успокоить. — Всё равно ведь экспертиза уже проведена…
— Не надо. — Власова утирает слёзы. — Мы подумали всей семьей и решили, что гораздо важнее — найти её убийцу.
— Для чего? — тихо спрашиваю я.
Кажется, ответ на этот вопрос дать легко, но это только на первый взгляд. Юля думает над формулировкой почти минуту, а потом неуверенно произносит:
— Он ведь должен понести наказание?
Правильного мнения нет, но у меня имеется своё, отличающееся от Юлиного. Поэтому я решительно обещаю:
— Должен и понесёт.
Когда она уходит, я долго не могу сконцентрировать внимание на работе. Бездумно щелкаю мышкой по рабочему столу и смотрю в одну точку. Захара, очевидно, мучает та же проблема:
— Ты совсем сдурела, Малина? Разрешения на кремацию по убийствам как нефиг делать раздаешь! — выдаёт он после некоторых раздумий.
Ворчу, зыркнув на него из-за монитора:
— Заткнись, Скворчонок, иначе одно убийство произойдёт прямо сейчас, а Тетерин потом прикончит тебя повторно, потому что сейчас его дежурная неделя.
Но Захар прав. Я ведь и правда готова была, не раздумывая дать разрешение, вопреки принципам, которые каждый следователь знает как свои пять пальцев. Просто при любом раскладе эксгумировать ни Сашу, ни Рину я точно никому не позволю. Обе они заслужили, если не месть, то покой точно.
Tragic — Tommee Profitt, Fleurie
На улице уже стемнело, когда я вваливаюсь в отдел с запакованными сэндвичами из супермаркета напротив и нос к носу сталкиваюсь со Светочкой:
— Ты с ужином, — лениво подмечает она и хвастается: — А я вот уже домой.
— Не всем повезло быть секретарями. — Топаю ногами по резиновому коврику, чтобы не тащить снег в кабинет. — Кто-то же должен провести лучшие годы жизни в отделе.
Уловив сарказм, Светочка смеётся, а потом касается наманикюренными ногтями моего шарфа:
— Красивый, — оценивает она и, потянув за коричневую бирку на краешке округляет глаза. — Ого, это из Мирта? Как урвала? Такие у Ленки только по знакомству купить можно.
— Всё тебе расскажи. — С загадочным видом поджимаю губы, не собираясь посвящать Светочку в тайну появления у меня шапки, шарфа и варежек.
Но секретарь, кажется, заинтригована настолько, что расстегивает пуховик цвета пожарной машины, и направляется на кухню следом за мной:
— Алин, ну правда! Я тоже хочу, если не комплект, то хотя бы варежки, а они у неё на заказ, да и то с огромной очередью. Ты же не местная здесь, как тебе вообще удалось купить такой?
— Не местная. Мне просто повезло. Случайно. — Я стягиваю норфолк и бросаю на один из стульев. Пользуясь тем, что Светочка никуда не уходит, намереваясь выведать что-нибудь еще, интересуюсь: — Расскажи лучше, что ты знаешь про Анису Князеву?
Она поднимает брови с модной пушистой укладкой:
— Ну предположим, Князевой она стала только этим летом, но зазнайкой была задолго до этого. У неё отец — судья в отставке. Муж — зампрокурора. И сын от Семёнова.
Интересный набор обстоятельств, за которым наверняка стоит какая-нибудь увлекательная история. Не уверена, что хочу её знать, но Светочку, ступившую на скользкую тропу сплетен уже не остановить. Она переходит на заговорщический тон:
— Они даже пожениться собирались, лет шесть, кажется, назад, но она со свадьбы сбежала, представляешь?
За окнами совсем темно, но о том, что только что собиралась домой, Света уже забыла. Ещё бы: разве дома кто-то будет так внимательно её слушать и, как я, открыв рот с недонесенным до него бутербродом переспрашивать:
— Аниса сбежала от Семенова?
— Ага, — Светочка самодовольно кивает, но тут же вздыхает: — Может поэтому к нему теперь с серьезными отношениями не подберешься. Ты, небось, из-за него и спросила, да?
Вообще-то я спросила, потому что Князева защищает Мартыненко, из которого я намерена вытрясти правду, но секретарь Крылова всё равно не поверит. Поэтому, мотнув головой, я молча жую, а собеседница со вздохом продолжает:
— Не выйдет у тебя с ним ничего, Алина! Лучше и не пытайся, чтобы не страдать потом с разбитым сердцем!
— Не собираюсь я по нему страдать, — категорично отрезаю я, но есть почему-то больше не хочется. Поднимаюсь со стула: — Пойду работать.
— Эй, а про Мирт рассказать? — возмущается Светочка. — Как ты у Ленки очередь обошла?
— Никак. Говорю же — просто повезло.
Пожав плечами, ухожу в кабинет, не оставив собеседнице иных вариантов, кроме как идти домой несолоно хлебавши. Скворцов еще работает и новости об оставленных для него на кухне сэндвичах радуется так, словно я о неожиданно свалившемся на него миллионном наследстве сообщила:
— Малина! Я тебя люблю! И даже готов простить тебе утренний пинок! У меня как раз от голода полуобморочное состояние уже!
— Кыш, Скворчонок! — скривившись отодвигаюсь я, когда он лезет с благодарными объятиями. — Моя социальная дистанция — три метра.
К счастью, он расставляет приоритеты правильно и отправляется на кухню, но перед уходом всё же бросает:
— У нас столы ближе стоят!
Дверь за Захаром закрылась, и высказывать недовольство тем, что кабинет слишком мал для нас двоих, бессмысленно. Зато благодаря сэндвичам у меня появляется целых двадцать минут тишины и возможность спокойно поработать. Я готовлюсь к допросам, листаю детализацию звонков Власовой, печатаю запросы по делу Деклешева. Но всё хорошее когда-нибудь кончается и покончив с бутербродами Скворцов возвращается обратно с кружкой в руке и благодушным выражением на лице:
— Знаешь, Малина, я всё-таки очень рад, что со мной в кабинете сидишь именно ты!
Звучит так, словно из желающих делить с ним рабочее пространство выстраивается очередь, хотя на самом деле все остальные следователи втайне мне сочувствуют.
— Это не взаимно, — честно отвечаю я, но поскольку от моего заявления Захар не только не обижается, но и улыбается шире, любопытствую: — Почему Аниса Князева сбежала со свадьбы с Семеновым?
— Ого! — хохочет Скворцов, со скрипом устраиваясь в кресле. — Вот это вопросики! Она тогда была не Князева, а Романова, и мне о причинах не сообщала. Но вообще, после той свадьбы Аниса сбежала с ещё одной. Может у нее просто хобби такое? Хотя, Князев каким-то образом всё же умудрился на ней жениться.
«Вот и разгадка, почему Аниса с замашками королевы — Колобок», — хихикает Ри, но мне не до смеха.
Приходится признаться Скворцову:
— Она защищает свидетеля, скрывающего важную информацию. Не знаю, как иначе к нему подобраться.
— Никак, — разводит руками Захар. — С Князевой где сядешь, там и слезешь. Она вообще ненормальная немного. Почти как ты.
— Помог, спасибо-пожалуйста. — Я отворачиваюсь к монитору, но работать получается с трудом.
В моей работе понедельники почти не отличаются от других дней недели, и всё же этот выдался сложным. Поле разговора с Юлей мне до сих пор неспокойно и маетно.
«Сначала я радовалась, что ты нашла себе хороший стимул, и снова начала жить, — вздыхает сестра. — Но теперь вижу, что этими поисками ты только мучаешь саму себя».
Неправда. Это не стимул. Это смысл. Сейчас поиски и есть моя жизнь. И она меня вполне устраивает.
— Ты ещё на работе, Алина? — без стука заглядывает в кабинет Родионов.
Захар к этому моменту уже умчался домой. Я и сама убираю дела в сейф и жду пока погаснет экран монитора. Отзываюсь устало, выискивая среди оставшихся на столе бумаг связку ключей:
— Как видишь.
— Я нашел свидетеля, который видел Александру Власову последним. Сосед из одного с ней подъезда встретил жертву у магазина на Леерной, — торопливо рассказывает он и подходит ближе к столу.
— Леерная — это старый центр? — переспрашиваю я, не слишком хорошо знакомая с картой города.
— Да, а магазин на перекрестке Леерной и Свиридова. Но не это главное. — Тимофей кладет на стол листок с фотороботом. — Главное, что её видели вот с этим человеком.
Схватив лист обеими руками, я внимательно вглядываюсь в фоторобот. Слишком грубый и небрежный. Он составлен из разнокалиберных частей, как чудовище Франкенштейна, и слабо напоминает нормальное лицо. Я ловлю в нём что-то знакомое, но что именно — понять не получается. Какая-то мельчайшая деталь, которую сознание выхватило интуитивно, но объяснить не может.
— А камеры в этом магазине есть? Ты изъял видеозаписи? — с надеждой поднимаю я взгляд на Тимофея.
Ведь такой фоторобот даже показывать кому-то бессмысленно и глупо. Убийцу по нему не найти. Скриншот с видеозаписи точно будет выглядеть более реалистично.
— Есть, но они хранят их трое суток, — с досадой поджимает губы Родионов. — И эти трое суток, само собой, уже прошли.
Чертыхнувшись, хочу высказать оперативнику всё, что думаю о его нерасторопности, но в этот момент в кабинет входит еще один желающий заняться тем же самым:
— Тимофей? Ты здесь какими судьбами? — холодно интересуется Семёнов.
С румянцем на щеках от мороза, он принес с собой уличный холод и аромат осени. Родионов тушуется и делает от моего стола два резких шага:
— Фоторобот заносил.
— Прекрасно. — Костя хвалит, но судя по тону и взгляду — ругает. — Только твой рабочий день давно закончился, марш домой.
Кивнув и быстро попрощавшись, Тимофей ретируется из кабинета. Семенов поднимает с края столешницы фоторобот:
— М-да… — Он задумчиво кусает нижнюю губу так, словно готов вот-вот рассмеяться. Покачав головой, заявляет: — Если похожий на эту картинку человек где-то и существует, то давно внесен в Книгу рекордов Гиннеса как редкостно-несоразмерный урод.
— Не смешно, — ворчу я и, отобрав у него листок. — Это была бы хорошая зацепка.
— Знаю. — Семенов кивает. — Фоторобот сегодня почти весь экспертно-криминалистический отдел составлял, но получилось только вот это убожество. При этом убожество, отдаленно напоминающее кого-то знакомого, но, хоть убей, не пойму кого.
Я приглядываюсь к черно-белому портрету, щурюсь, поворачиваю под разными углами, а потом выдаю:
— Ты знаешь, если вот так посмотреть, он даже чем-то на тебя похож. — Ладонью закрываю верхнюю часть лица. — Губы напоминают твои. Но подбородок, пожалуй, другой.
— Ты поставила себе цель полностью разрушить мою самооценку, Мальвина? — с усмешкой любопытствует Семенов, пока я убираю листок в сейф. — У тебя неплохо получается.
А у него неплохо получается переводить каждое из моих обвинений в шутку. Это настораживает настолько, что я осмеливаюсь рассекретить факт спонтанного обыска в его квартире:
— Зачем тебе миорелаксант в аптечке? — громыхнув дверцей сейфа, строго спрашиваю я. — И куда делась ампула из него?
Семенов закатывает глаза. Первой пропускает меня к выходу из кабинета и выключает свет. Интересуется, пока я закрываю дверь:
— Я могу не отвечать на этот вопрос? Воспользоваться пятьдесят первой статьёй Конституции? Вызвать адвоката?
— Нет, конечно!
На лестнице темно. Свет должен загораться автоматически, но датчики работают через раз и лампы зажигаются лишь тогда, когда мы минуем нужные этажи. Семенов нехотя признаётся:
— Никто не застрахован от возможности сорвать мышцы в спортзале, Мальвина. Перенапряжение, защемление, недостаточная разминка — не важно. После тридцати такое случается. — Он улыбается в полумраке и добавляет с наигранным трагизмом: — Черт, плакала всё-таки моя самооценка. Не знаю даже, каким ужином ты сможешь загладить свою вину.
Кажется, Костя не врет и, несмотря на явную самоиронию, немного смущен. Направляясь следом за ним к машине, миролюбиво предлагаю:
— Макароны с томатно-мясным соусом? И тесто для печенья еще осталось.
Нельзя сейчас ссориться с Семеновым. У меня на него еще масса далекоидущих коварных планов.
— Звучит заманчиво. — Усевшись в кресло водителя Костя заводит мотор.
Загораются яркие лампочки приборной панели и блестит снег под фарами. Я пристегиваю ремень безопасности, чтобы не пищал датчик, и поудобней устраиваюсь на пассажирском сиденье. Нельзя не признать, что присутствие Семенова в моей жизни обеспечивает неожиданный и даже немного незаслуженный комфорт. Стоит поблагодарить его за то, что заехал за мной по пути домой, но я признаюсь:
— Мартыненко — парень погибшей Саши, что-то скрывает. Но его защищает Князева и я понятия не имею, как выудить нужную информацию.
Жду, что Костя предложит какой-нибудь выход из ситуации, посоветует что-нибудь или пожалеет на худой конец, но он вместо этого достаёт из кармана куртки телефон и наощупь набирает чей-то номер телефона.
— Подожди! — пытаюсь я его остановить. — Твой разговор с ним повлечет за собой массу дополнительных проблем! Или Князева исполнит свои угрозы и нажалуется куда-нибудь. Я не хочу неприятностей…
Приходится прервать монолог, потому что, во-первых, Семенов всё равно никак на него не реагирует, а во-вторых, потому что та, кому он звонит, уже взяла трубку.
— Привет, Колобок, занята? — Удерживая телефон у уха плечом, Костя невозмутимо ведет машину по заснеженным вечерним улицам. — Скажи мне, а что скрывает твой Мартыненко? Брось, милая, ну какая еще адвокатская тайна, мы же почти родственники!
Внимательно прислушиваюсь, но слов собеседницы разобрать не могу. Слышу только, что Аниса отвечает нечто явно возмущенное. Вообще сам факт подобного звонка удивляет. Мне казалось, что Семенов и Князева —враги, а тут надо же — полудружеские подначки и шуточки.
— Если ты не скажешь, я всё равно узнаю, но методы, которыми я воспользуюсь, не понравятся ни тебе, ни Мартыненко. — Костя мягко усмехается, а слово «чудовище» в ответе собеседницы слишком хорошо различимо.
После этого она говорит что-то ещё почти минуту, прерываемая лишь несколькими Костиными «угу». Мы как раз подъезжаем к дому, когда он, добродушно смеясь, заканчивает разговор просьбой передавать привет Елисею и Савке.
— Мартыненко переспал с Сашиной подругой, — невозмутимо сообщает Семенов, убирая телефон в карман. — Её фамилия — Разумовская. Власова исчезла через день после драматического расставания и последними её словами Алексею было «ты пожалеешь». Он теперь действительно жалеет и боится идти на допрос, считая, что ты прицепишься к нему за неимением других подозреваемых.
Дурак. Но не он такой первый и не он последний. Таких как Мартыненко правоохранительная система пугает одним своим существованием. Трусливые хлюпики никогда не оставят адвокатов без работы. Но в случае с убийством Алексей лишь зря привлек к себе моё внимание и чуть было не отправил искать убийцу по ложному следу. Кто знает, до чего бы я додумалась, если бы Семенов так запросто не раскрыл его тайну. Слишком запросто. Я бы даже сказала, чересчур.
Shape of My Heart — 2WEI, Schepetkov
— И Князева просто так тебе обо всём рассказала? — не скрывая скепсиса уточняю я.
Он смеётся в ответ:
— Как-то странно звучит твоё «спасибо, Костя, я бы без тебя не справилась». Попробуй еще раз, Мальвина.
Обнаружив свободное парковочное место, он аккуратно втискивает на него Камри. Глушит мотор. Приходится нехотя признать его правоту:
— Спасибо. Но ты уверен, что Аниса не солгала, чтобы защитить интересы своего доверителя?
— Уверен, — кивает Семенов и серьезно добавляет: — У нас не те отношения, чтобы лгать друг другу.
Неужели он настолько наивен, что считает совместного ребенка основанием для честности? В большинстве случаев, совместный ребенок у двух не сошедшихся характерами людей, наоборот — повод для войны. Поэтому я уточняю:
— «Не те», это какие? Она называет тебя «чудовищем» и угрожает жалобами, но при этом бросается помогать по первой просьбе?
Ветер швыряет в лицо снежинки, словно только и ждал, пока мы с Костей выйдем из машины. Я натягиваю пушистый шарф до самого носа и обнаруживаю, что за широкой грудью Семенова очень удобно прятаться от резких порывов.
— Когда Анисе что-то от меня нужно, я перестаю быть «чудовищем» и сразу становлюсь «Костей». — У подъезда он пропускает меня вперед. — Иногда даже «Костенькой», в зависимости от сложности вопроса. Я тоже помогаю ей по первой просьбе. Ладно, может, иногда, из вредности, по второй, но помогаю. Всегда. Поэтому отношения у нас хорошие и вполне доверительные.
Поднимаясь по ступенькам я, не оборачиваясь, тихо спрашиваю:
— Тогда почему она сбежала с вашей свадьбы?
Семенов может не отвечать на вопрос — он достаточно личный. Я даже жду, что Костя, как обычно, переведет всё в шутку, но вместо этого он произносит:
— Для совместной жизни нужно нечто большее, чем хорошие и доверительные отношения, тебе не кажется?
Считаю вопрос риторическим, потому что я разбираюсь в отношениях не больше, чем в квантовой физике или особенностях ухода за редкими орхидеями, а совместную жизнь с кем бы то ни было представляю смутно. Костя обходит меня и, открывая дверь, с усмешкой добавляет:
— И велика вероятность, что если бы Аниса не сбежала с той свадьбы, то с неё сбежал бы я. Только ты ей об этом ни при каких обстоятельствах не рассказывай.
Вряд ли между мной и Князевой когда-нибудь возможны доверительные беседы. Но я ведь и с Семеновым их не планировала и вот, пожалуйста, обсуждаю его несостоявшуюся семейную жизнь:
— Почему? — Я наощупь щелкаю выключателем в прихожей.
Звонит телефон, поэтому вместо того, чтобы ответить мне, Костя отвечает звонящему. Хмурится. Бросает пару отрывистых фраз, уточняя обстоятельства нового происшествия, а потом уже, положив трубку, разводит руками и произносит:
— Вот почему.
— Ты уезжаешь? — догадываюсь я, потому что Семенов успев снять один туфель, снова его обувает. — Что-то серьезное? У тебя же целый отдел в подчинении, почему ты выезжаешь почти на каждый осмотр?
— Целый отдел «лентяев и придурков», — хмыкает Костя, напоминая о том, как я обозвала его сотрудников на первом совместном осмотре. — И хотя я с тобой не согласен, ими иногда действительно нужно руководить, чтобы отдел нормально функционировал. Чтобы обеспечивались нужные показатели раскрытия, все эти палочки-галочки для отчётов, а недовольные следователи не писали жалобы.
Оказывается, Семенов тоже не упустит случая бросить камень в мой огород. Собираюсь возмутиться, но он, заявив на прощание «не скучай, я ненадолго», уже исчезает за дверью. Поэтому, обещанные на ужин макароны я готовлю в одиночестве. Компанию составляет Шуша, снова взобравшаяся на плечо.
Костя ошибается. Нашлось бы немало девушек, согласных быть с ним, несмотря на его работу. Та же Светочка, например. Или Лена — хозяйка магазина Мирт. Я легко догадываюсь, что она одна из тех женщин, что растекаются розовой лужицей при виде его обаятельной улыбки и готовы ради него поступиться очередью, принципами и прочим.
«Дело не только в работе, — вздыхает Ри. — Семенов не хочет отношений по каким-то своим, личным причинам».
— Может и так. Но я не собираюсь эти причины выяснять, потому что отношения с Костей — ни серьёзные, ни какие-либо другие — в мои планы не входят. Когда починят проводку, я вернусь в свою квартиру и мы останемся просто соседями и коллегами.
Оставив Семенову право хранить тайны, я отправляюсь проверить, как идёт работа электрика. За день он успел расковырять и достать старые провода в гостиной. Ободранные обои и торчащие из стен кабели выглядят неприглядно, но другого выбора всё равно нет. Я убираю в стол копии уголовного дела и заметки, чтобы, когда электрик начнёт работу в спальне, не проявлял лишнего любопытства. Беру из шкафа чистую одежду. Обойдя еще раз тёмные и холодные комнаты, закрываю дверь и возвращаюсь к Косте.
Сам он еще работает, и я какое-то время не решаюсь ужинать. Сказал же, что ненадолго, было бы правильней дождаться.
«Напиши ему и спроси, когда приедет», — предлагает Ри, как нечто само собой разумеющееся.
Отвечаю с раздражением:
— Не буду. Такие вопросы подразумевают, что я его жду.
«Но ты ведь и правда ждешь».
Жду, но просто, чтобы не есть в одиночестве. И когда Семенов не появляется спустя час, ужинаю сама. Потом щелкаю пультом от смарт-тв, но не нахожу ничего интересного. Заглянув в список просмотренного, обнаруживаю там полную коллекцию фильмов про супергероев. Предсказуемо. Что ещё станет смотреть тот, кто привык считать, что на его широких плечах лежит не только отдел, но и хрупкое спокойствие всего мира в целом?
Ближе к двенадцати Шуша затихает в клетке. Завернувшись в одеяло, пытаюсь последовать её примеру. Ри обиженно молчит, и я прокручиваю в голове события прошедшего дня. Разговоры. Допросы. Новости. Планы. В такие моменты сознание иногда подкидывает важные инсайты, и я рассматриваю потолок спальни в полумраке, думая о своём. Сама не понимаю, когда именно потолок растворяется, а вместо него передо мной появляется светлая и просторная кухня.
Этот сон всегда начинается одинаково. С шума вытяжки и запаха французских гренок. С холодного света кухонных софитов. С Арины, устроившейся на барном стуле. Сжимая телефон пальцами с ярко-розовым маникюром, сестра листает новостные ленты и блоги, в которых видео со смешными котами чередуются секретами макияжа и модными диетами.
За прошедший год я видела это утро сотни раз и каждый раз мучительно хотела проснуться, но вынуждена была смотреть до конца. Каждый раз.
— Я вернусь к выходным, можем в клуб вместе сходить, хочешь? — предлагает сестра, убирает телефон на столешницу и с шипением открывает бутылку виноградного сока.
— У меня конец месяца Ри. — Я отворачиваюсь к плите, чтобы перевернуть подрумянившиеся с одной стороны гренки. — Не до клубов пока.
— Ну может пошопимся тогда? Или наведаемся в новое кафе на Советской? Говорят, там меню интересное. Может я бы там для Меркурия что-нибудь посмотрела.
Сок с бульканьем льется в стакан. Рина пьет его большими глотками, а я морщусь от одного запаха — редкостная кислятина же.
— Посмотрим. — Убрав с огня сковороду, я раскладываю завтрак на фарфоровом блюде.
Достаю сгущенку, орехи, голубику и взбитые сливки. Кофе Ри уже налила для нас обеих — одинаковый, с мёдом и молоком, в одинаково-зеленых кружках из Старбакса.
— Можешь ворчать сколько угодно, — хихикает Арина, откидывая розовые локоны за плечо. — Знаешь ведь, что за твои завтраки я готова простить тебе всё, что угодно, Ли.
Настроение у нас с утра, как всегда — полярное. Рине хочется смеяться и обнять весь мир, а мне — спалить весь мир дотла и сдуть оставшийся пепел. Поэтому пока она с аппетитом уплетает гренки, бросаю в рот несколько ягод и мрачным взглядом смотрю на сестру поверх ободка кружки:
— А я — нет! Мы же договаривались!
— Ну прости-и-и, — миролюбиво тянет она. — Просто мы и без того с ним совсем не видимся, а открытие нового отеля занимает столько времени, что мне хочется, чтобы в сутках добавили хотя бы пару лишних часов!
Отломив от гренки кусочек, я макаю его в сгущенку. Жую, запивая сладким кофе и настроение всё же поднимается немного:
— Мне тоже этого хочется, — признаюсь я. — Тогда мы всё-таки выбрались бы куда-нибудь…
— В кино! — с улыбкой перебивает Арина. — Уверена, если бы я сразу предложила кино, ты бы точно согласилась!
Она права. Тёмный полупустой кинозал я с удовольствием предпочту наполненному людьми клубу или кафе. Ри слишком хорошо меня знает. Но я не успеваю ответить, потому что в кухню входит причина нашей утренней размолвки:
— Доброе утро, девочки, — произносит Олег хрипловатым ото сна голосом, но унюхав аромат кофе и гренок, оживляется: — М-м-м, завтрак! Как я вовремя!
Жених целует Ри в розовую макушку и включает кофемашину, без спроса собираясь составить нам компанию. Заметив, что я снова хмурюсь, сестра одними глазами умоляет не ссориться с ним.
— Доброе утро, милый, — щебечет она и принимается говорить что-то о масштабах рекламной кампании нового отеля.
Рина специально частит, не давая мне вставить ни одного возмущенного слова. Ради неё, я молчу, просовывая Шуше кусочек гренки сквозь прутья клетки. Но мои старания идут прахом, потому что Олег и сам не прочь с утра со мной поругаться:
— Аля, от твоего взгляда сейчас молоко в кофе прокиснет, — ехидно заявляет он, усаживаясь за стол прямо напротив меня.
— Я же просила меня так не называть! — цежу я, пока остатки моего и без того благодушного настроения улетучиваются в кухонную вытяжку.
— Т-ш-ш-ш, ребята, хватит!
Рине приходится вскочить со стула и выступить в роли рефери до того, как я решу швырнуть в Олега кружку. Она ведь прекрасно знает, как сильно мы друг другу не нравимся. В причине этой взаимной неприязни не признается ни один, но мы оба знаем, что это — ревность. Мне приходится делить с ним сестру, ему со мной — невесту.
Я встаю из-за стола и демонстративно выливаю в раковину недопитый кофе, а кухню покидаю с гордо поднятой головой.
— Не забудь выбрать фильм на выходные! — успевает крикнуть Ри вслед.
В тот день я уехала на работу, не попрощавшись ни с Олегом, ни с ней, а она — в командировку, не позвонив вечером. Я не соврала про конец месяца и, вернувшись домой во втором часу ночи не придала никакого значения тому, что Ри за весь день так мне и не позвонила. Решила, что сестра дуется за утреннюю сцену. Во мне всегда жила уверенность, что мы помиримся. Всегда помиримся, что бы ни произошло. Потому что с Ариной невозможно было иначе и потому, что у меня не было никого ближе неё, а у неё, даже несмотря на скорую свадьбу с Олегом — никого ближе меня.
Следующие картинки сон подбрасывает обрывками, словно ветер сырые и липкие газетные вырезки — швыряет в лицо. Утренний звонок встревоженного пропажей Рины Олега. Новость о неопознанном трупе девушки с розовыми волосами. Воспаленный до паники мозг, с ужасом складывающий два и два. Бессмысленный торг — пусть это окажется не Ринка, и я никогда не буду ворчать и стану ходить с ней в любые клубы и магазины. Разговор с хмурым отцом. Зыбкий серый туман, в котором происходила подготовка к похоронам. Белый гроб. Розовый шарф на шее Ри, не похожей на себя прежнюю, другой, мёртвой. Тишина в голове, такая пронзительная и громкая, что кажется, будто от неё сейчас взорвутся барабанные перепонки. И сухая земля, с глухим грохотом сыплющаяся на деревянную крышку. Бам. Бам. Бам. Я не бросаю ни разу, но людей так много, и все они бросают и бросают, ком за комом…
— Мальвина! Ты в порядке? — встревоженный голос Семенова вырывает из тяжелых и душных объятий кошмара и возвращает в реальность — в полумрак спальни, с белым потолком и простой круглой люстрой. Костя склонился надо мной, оперся локтем о подушку. Он ловит мой расфокусированный взгляд и успокаивает точно также, как Ри совсем недавно во сне: — Т-ш-ш-ш, Лина, всё хорошо, всё хорошо.
Дышу так тяжело, словно всё это время задерживала дыхание. С хрипами и болью в легких, но постепенно сердце успокаивается, а каждый новый вдох получается короче и дается легче.
От Семенова пахнет холодной осенью и миндальным печеньем. Осознание того, что Костя стал свидетелем моей уязвимости, расстраивает и злит. Ещё и его тяжелая ладонь давит чуть ниже ключиц так, словно если он перестанет держать, я взлечу в воздух. Вспомнив, о его предупреждении, фыркаю:
— Не надо только меня успокаивать с далекоидущими последствиями!
— Не буду, — мягко усмехается он. — Только обниму. Без далекоидущих последствий. Можно?
«Нужно, — ворчит голос сестры. — И не смей отказываться, Ли. Ещё шаг, и ты снова рухнешь в ту пропасть, из которой мы с таким трудом выкарабкались»
Я не отвечаю, но Костя принимает молчание за согласие и, устроившись рядом, притягивает к себе. Свободной от объятий рукой он через голову стягивает галстук и расстегивает верхние пуговицы рубашки. На светящемся циферблате второй час ночи. Сонно бормочу:
— Ты что, только пришел?
— Нет. Я успел поужинать. А потом ты стала задыхаться, — сообщает Семенов причину своего появления в теоретически моей спальне. — Это выглядело… пугающе.
— Испугался, что следующий осмотр будет в твоей квартире, а Тетерин за полночи успел тебе надоесть? — Ерзая головой по Костиному плечу, я пытаюсь принять положение поудобней.
Его усмешка щекочет волосы на виске:
— Тетерин ещё работает с потерпевшей по сто тридцать первой, и на происшествие выехал бы Скворцов.
— У Скворцова ужасные осмотры, — зевая, признаюсь я. — Все знают, что категорически нельзя умирать в его дежурную неделю.
— Абсолютно с тобой согласен.
«Рада, что вы хоть в чем-то пришли к согласию», — сонно констатирует Ри.
Костя тоже зевает, задумчиво накручивая на палец прядь моих волос. Мне бы возмутиться по этому поводу, но удобное положение наконец нашлось. Разбуженная нашими голосами Шуша, поворочавшись, затихает. Семенов дышит глубоко и ровно. Где-то совсем рядом, почти под самым ухом, стучит его сердце — гулко и спокойно. Бом. Бом. Бом. Как только что во сне. Как звук метронома. Или как часы, бой который слышу только я. Вслушиваясь в этот монотонный ритм, я засыпаю первой, а мысль о том, что Скворцов дежурил во время обоих убийств растворяется в сознании.
This Is My Empire — Linda Roan
Я снова вижу Ри. Только на этот раз сновидение не из прошлого, а словно из будущего. Того будущего, которое теперь никогда не наступит — в нем мы с сестрой просто лежим на кровати и разговариваем, как в детстве. На ней любимая розовая пижама с сердечками, маска для сна сдвинута на лоб, а розовые локоны рассыпаны по подушке.
— Откажись от своих поисков, Лина, — просит она. — Остановись. То, что ты делаешь сейчас — это ведь тоже путь в один конец, только обходной.
Знаю, что она права. Только мне плевать. Поиски убийцы — то, ради чего я теперь живу. Но конкретно в этот момент, когда Ринка на соседней подушке, так близко, что я могу коснуться её рукой, мне хорошо, тепло и спокойно. Поэтому бормочу в ответ философское:
— Вся наша жизнь — путь в один конец.
— Твой будет слишком коротким, если не остановишься, — вздыхает Рина. — С этой стороны виднее, поверь.
С тех пор, как ее голос впервые зазвучал в моей голове, я не раз задумывалась, не проще ли нам встретиться там — на этой «её стороне», раз уж ей на мою больше не вернуться? Меня ведь здесь ничего не держит. Месть разве что. Ворчу на сестру:
— Раз виднее, лучше бы помогла, чем советы советовала. Сказала бы кто он. Как его найти? Назвала имя. Ты ведь знаешь его, Ри!
— Имя не могу. Нельзя, — с досадой отвечает Рина.
Лежа на боку, она задумчиво закусывает нижнюю губу и накручивает на указательный палец мой локон. Голубой локон. Я перекрасила волосы после того, как её не стало, а значит — Ри не настоящая. Выдумка моей воспаленной потерей фантазии. Тем не менее, выглядит сестра также, как прежде. И словно бы нехотя признаётся:
— Он был на моих похоронах. Возможно, придёт и на её.
— Это правда? — с сомнением переспрашиваю я. — Предлагаешь заявиться на похороны, на которые меня никто не приглашал и искать его там?
Разглядывая знакомое до мурашек лицо Рины, пытаюсь найти в нем поддержку, но сестра смотрит спокойно и даже с любопытством.
— На похороны никого особо не приглашают, Мальвина, — отвечает Ри, совершенно не своим голосом — мужским и хрипловатым. — Это же не праздник.
От этого сновидение рассеивается окончательно, а с ним приходит ужасное осознание, что вместо Рины на соседней подушке Семенов — взъерошенный и сонный. А ещё — что он не только слышал мой разговор с невидимым голосом, но еще и имел наглость в нем участвовать. Возмутиться бы, но спросонья не хочется. Тело всё ещё под влиянием сна, хоть он и закончился, поэтому я просто молчу и смотрю на Костю в полумраке. Жду реакции.
— Что? — Он убирает ладонь с моего плеча, чтобы прикрыть широченный зевок, но тут же возвращает ее на место.
Свет луны за окном обрамляет профиль Семенова, ложится голубоватой полосой на светлые волосы. Сложно ругаться в шесть тридцать три утра с человеком, лежащим с тобой на соседней подушке. Но это не значит, что я не пытаюсь:
— Ну давай, начинай, — лениво разрешаю я Семенову, считая лучшей защитой нападение. — Насмешки. Подначки. Дурацкие шуточки про охотников за привидениями.
— Что, поспать в эти двадцать семь оставшихся до будильника минут уже никак не получится? — с надеждой интересуется он, а потом признаётся: — Ты не первый раз разговариваешь с ней при мне.
Желание ругаться быстро сменяет растерянность. Я ведь считала, что научилась отлично себя контролировать и при невнимательном рассмотрении могу сойти за нормальную. Оказывается, нет. Но Семенов как-то быстро понял, с кем именно я говорю и подозрительно спокойно воспринял мою ненормальность, поэтому вынуждена с сомнением переспросить:
— Ты слышал и до сих пор не отвел меня к психиатру?
Все, кто узнавал мою тайну до него: папа, Олег, коллеги из управления, все как один твердили о необходимости показаться специалисту и зажевать свои галлюцинации горсткой каких-нибудь сильнодействующих лекарств. Костя прикрывает веки и его глаза перестают поблескивать в полумраке.
— Зачем? — интересуется он тихо. — Эти разговоры помогают удержаться и не утонуть окончательно. Я тоже через такое проходил когда-то. Потом всё закончится. В голове останутся только твои мысли и ничего лишнего. Ты даже будешь скучать по этому голосу.
Шуша, которую мы снова разбудили своими разговорами, недовольно ворочается в своём домике-гамаке, не в силах понять, нужно уже вставать или нет. Понимание от Семенова, особенно в этой ситуации — это что-то настолько невероятное, как одуванчики в декабре. Я переспрашиваю почему-то шепотом:
— Проходил? С кем?
— С родителями. Мне было тринадцать, когда они погибли в аварии, — спокойно отвечает Костя. Он открывает глаза на пару секунд и, без слов ощутив мой порыв высказать вежливые соболезнования, добавляет: — Не надо меня жалеть, я взрослый мальчик и давно это пережил.
После этого говорить что-то успокаивающе-поддерживающее не хочется, но раз он такой непоколебимый, то и любопытство я тоже усмирять не собираюсь:
— И с кем ты жил после тринадцати?
— С другими воспитанниками городского детского дома. Потом закончил краевой ведомственный вуз и вернулся сюда, пройдя путь от опера до начальника отдела по тяжким. И если ты закончила, то «с моих слов записано верно, мною прочитано»[1] я тебе с утра напишу.
Кажется, после этого Семенов по-настоящему засыпает. Дышит спокойно и ровно. Если мой вопрос и вывел Костю из себя, то он никак этого не показывает — даже ладонь с моего плеча не убирает.
Наличие детдома в анамнезе объясняет его неуязвимость к бытовым неурядицам и флёр одиночества, о котором говорила Ри. Хочется спросить о том, почему не нашлось других родственников, способных его воспитать, но Семенов ясно дал понять, что разговор окончен.
Оставшееся до звонка будильника время я провожу молча, а потом мы оба встаём и, как ни в чём ни бывало окунаемся в утренние хлопоты. Словно не было между нами ночных разговоров — ни первого, ни второго. Так проще. Но флегматично макая в желток подсушенный хлеб, Семенов неожиданно любопытствует:
— Во сколько у тебя похороны Власовой, Мальвина?
Я в этот момент как раз мысленно планировала сегодняшний день. С утра дополнительный допрос раскаявшегося Деклешева, потом — работа по материалам и убийству Саши.
— После обеда. Уточню у Юли.
— Поедешь, значит?
Решение не оставлять без внимания полученную от Ри подсказку я приняла еще утром, когда разглядывала лицо Семенова в темноте. Я ведь клялась себе, что использую каждый шанс для того, чтобы найти убийцу. И если он год назад специально приехал на похороны моей сестры, то и на Сашины явится — для этого ведь даже в другой город ехать не нужно.
— Поеду, — коротко киваю я и вилкой режу яичницу на аккуратные треугольники.
За окном сегодня темно и серо, но в кухне тепло. Стелется над кружками сизый пар. Хрустят поджаренные до корочки тосты, а желток яркий, как июльское солнце. Шуша на подоконнике старательно умывает обеими лапами узкую усатую мордочку. Слишком идеалистическая картинка для обычного вторника.
— Я поехал бы с тобой, но у меня селекторное совещание после обеда, — Костя отпивает кофе из кружки и тянется к вазочке с печеньем в центре стола. — Могу выделить тебе Родионова, на всякий случай.
Но в момент поимки убийцы мне не нужен ни он, ни Родионов. Их присутствие сильно помешает моим планам. И я легко разыгрываю беспечность:
— Не будет никаких всяких случаев. Кладбище — общественное место. Я просто осмотрюсь там. Может увижу что-нибудь подозрительное, или кого-нибудь, — отмахиваюсь, но тут же уточняю: — Скажи лучше, Родионов давно в твоём отделе работает?
— Лет шесть, примерно. — Костя откусывает от печенья и переводит на меня взгляд. Легко догадывается: — Его тоже подозреваешь за то, что он Тимофей?
Что поделать, работа у меня такая — всех подозревать. Хорошо, что Семенов мои заметки, исписанные потенциальными подозреваемыми, не видел, а то впечатлился бы еще сильней.
— В том числе, — признаюсь я, но Костя качает головой:
— Его не было в городе в момент прошлогоднего убийства — ездил на учебу. А на момент смерти Власовой у Тима алиби.
Остаток завтрака мы обсуждаем другие возможные кандидатуры. Оказывается, Костя уже начал незаметно проверять некоторых коллег. Он обещает поделиться списком и сообщить, если найдёт что-то подозрительное. Поэтому у отдела я выхожу из его Камри обнадеженная и воодушевлённая.
С неба сыплется морось, превращая недавний снег в грязно-серое месиво. По дороге от подъезда до машины Семенов дважды ловил меня за шиворот куртки, не позволив поскользнуться и рухнуть носом в ледяную слякоть, но я настояла, что путь от машины до дверей отдела сумею преодолеть сама и преодолеваю — медленно и осторожно, словно иду по минному полю.
— Привет, Малинина, — догоняет меня Кирилл. — Слушай, я тут знаешь, что вспомнил! У меня же год назад было дело, похожее на убийство, которое ты расследуешь!
Я всё же поскальзываюсь и чертыхаюсь одновременно от этого и от того, что у Серегина такая хорошая память. Успеваю вцепиться в локоть Кира и вместе нам удается сохранить равновесие.
— Да что ты говоришь! — удивленно восклицаю я, но боюсь, то переигрываю с воодушевлением. — А что за дело?
— Ну тоже девочку задушили похожим способом. Надо в архиве посмотреть. Не помню, ещё фамилия была у потерпевшей…
— Спасибо, что рассказал! — с излишним рвением благодарю я. — Я спрошу у Светочки, у неё в базе точно есть.
Поднимаясь в отдел, чертыхаюсь ещё четырежды. Настроение, с утра беспричинно хорошее, мгновенно портится до уровня предапокалиптического. Дело Саши Власовой у меня вот-вот заберут, а что я успела сделать, чтобы найти убийцу? Ничего. Вообще ничего не успела.
Поэтому, когда вхожу в кабинет, Скворцов отшатывается, едва не разлив содержимое кружки — чувствует, что ко мне сейчас лучше не подходить. Он откладывает явно заготовленные шутки-прибаутки до лучших времен и до самого совещания прячется за стопкой бумаг на своём столе, напоминая о себе лишь звуками прихлёбывания кофе.
«Успокойся, Ли, — пытается усмирить меня голос сестры. — Если дело у тебя заберут, может это и к лучшему. Я ведь уже говорила…»
Не к лучшему! Если дело у меня заберут — через два месяца оно пополнит гору глухарей в архиве, а убийца продолжит разгуливать на свободе. Даже странно, что с таким инертным отделом как этот в городе еще не наступила полная анархия. Если нужно совершить убийство и остаться безнаказанным — нужно просто подгадать под дежурную неделю Скворцова, только и всего!
Ощущаю себя так, словно в этой непонятной игре в прятки с убийцей, в правилах которой я так и не разобралась, я уже проиграла.
На совещании я сижу, настороженно подобравшись и только и жду, что кто-нибудь скажет о схожести убийства Саши с убийством Арины. Понятия не имею, что буду делать и говорить, если это произойдет. Единственное, в чём я уверена — дело изымут у меня из производства. Каждый раз, когда кто-то из коллег открывает рот, чтобы что-то сказать, я ощущаю, как напрягается каждая мышца в теле. Закусываю нижнюю губу и сквозь свитер сжимаю кулон на груди.
— Алина, что по Деклешеву? — интересуется Федор Михалыч и я выныриваю из тревожного ожидания, чтобы ответить:
— Всё по плану. С утра дополнительный допрос. Жду рапортов по поручениям и ответов на запросы с характеризующим материалом.
Мне везёт — коллег волнуют их дела и сроки, а о моём никто кроме кроме руковода не вспоминает. На этот раз после совещания под кабинетом меня дожидаются Мищенко с Родионовым и Деклешев, которого они сопровождают.
— Надолго сегодня, Алина Владимировна? — интересуется Тимофей. — А то у нас с Макаром через полтора часа другие мероприятия.
Теперь и не скажешь, что неделю назад эти двое хамили мне на осмотре и отказывались исполнять поручения. Вот только перемена в их настроении вызвана отнюдь не уважением ко мне, а уважением к Семенову.
«А есть ли разница?» — интересуется Ри.
На самом деле разница есть, и очень существенная. Я не желаю быть обязанной Косте, но, что бы ни делала, с каждым днём увязаю в долгах, о которых не просила. И чем их больше, тем сильней он меня раздражает.
— Нет, у меня на сегодня тоже уйма других планов, отвечаю я Тиму, усаживаясь за стол.
Перевожу взгляд на Деклешева и интересуюсь:
— Как дела, Леонид Петрович? Не передумали признательные показания давать?
— Не передумал, Алина Владимировна, — отвечает тот.
Содержание в изоляторе пошло Леониду на пользу — он посвежел, отмылся и окончательно протрезвел. Даже несмотря на потрепанную одежду он теперь выглядит гораздо моложе, а необходимость открывать ради допроса Деклешева окна кабинета отпала, и это к лучшему — на улице сыро и холодно.
— Тогда рассказывайте, — разрешаю я, открыв на компьютере бланк нужного протокола. — Правду и по существу.
Допрос можно проводить по-разному. Можно задавать вопросы и получать на них ответы, но вот так — когда человек сам говорит о произошедшем —проще. Я лишь корректирую его слова, уточняю детали и записываю. И Деклешев, вместо того чтобы паясничать, как в прошлый раз, откровенничает:
— Я никогда бы не наворотил такого трезвым. Ковыли нормальные были, оба. Просто что-то нашло, как пелена на глазах, а потом раз — и они лежат в крови. И на мне кровь. Сам испугался. Поэтому и сбежал. И залился еще сильнее, чтобы забыть. Водка — зло.
— Значит, это водка виновата? — отвлекшись от щелчков по клавиатуре переспрашиваю я.
— Не водка, — вздыхает Леонид. — Я виноват.
Деклешев выглядит искренним, но я хмурюсь. Помню ведь, каким он был в суде, когда умолял заключить его под стражу. Откидываюсь в кресло, скрестив на груди руки и интересуюсь:
— И это внезапное озарение постигло вас после беседы начальником отдела по тяжким? Признайтесь, он вас бил?
Вижу, как навострили уши Тимофей и Макар, только что хохотавшие над байками Скворцова. Оба сидят ко мне вполоборота, но я вижу, как они напряглись, а смех оборвался сразу же после моего вопроса. Теперь в кабинете висит такая тишина, что слышно гудение системных блоков и ламп.
— А вы почему спрашиваете? — удивляется Деклешев, почесывая скованными в наручники руками обросший подбородок.
«Потому что Лине проще убедить себя в том, что Семенов — чудовище, убийца и негодяй, — деловито заявляет Ри. — лишь бы не признавать, что он ей нравится!»
Голос сестры звучит так отчетливо, словно она стоит за моей спиной и склонилась к самому уху. Даже мурашки по позвоночнику пробегают, и я удерживаю себя от желания обернуться.
— Если спрашиваю, значит это важно, — строго и с нажимом произношу я, с трудом вернув себе самообладание. — Ну так бил, или нет?
— Не бил, — отвечает Деклешев, уверенно встречаясь со мной взглядом, а потом выдаёт необычайно глубокомысленную для себя фразу: — Иногда умение слушать работает сильнее кулаков.
Вижу, как расслабляются плечи Родионова и Мищенко. Они переживали о том, почему я задала этот вопрос или ожидали на него другого ответа?
[1] Фраза, которую часто указывают в окончании допроса.
The Game Is Afoot — Eternal Eclipse
Когда Тихомиров звонит с просьбой заехать в экспертный отдел, я понимаю, что с мыслями об обеде на сегодня можно распрощаться. Допрос Деклешева занял больше времени, чем было запланировано, а я еще на похороны Саши хочу успеть. Пока бегу к такси по ледяному мессиву, трижды поскальзываюсь, но чудом остаюсь на ногах.
Раньше я не имела проблем с координацией — это Ринка всегда была неуклюжей. Но после смерти сестры я каким-то непостижимым образом получила в наследство эту особенность и теперь то бьюсь о углы мебели, то спотыкаюсь о собственные ноги, то неожиданно что-нибудь роняю.
«А вот теперь поймёшь, каково мне было, — беззлобно усмехается Ри. — И прекрати копать под Семенова. Он мне нравится».
Почему Костя нравится Рине — понятно. Он же — душа любой компании, тот, кто притягивает к себе взгляды. Моя сестра была точь-в-точь как он, и будь она жива, я первой сказала бы, что Семенов подходит ей куда лучше того, кого она выбрала в женихи. Проблема в том, что Костя совершенно не нравится мне. Его несерьёзность, легкомысленность и шпильки в мой адрес — неимоверно злят. Ещё и Арина подначивает:
«Если я была такой, почему ты на меня не злилась?»
— Ты — моя сестра, и это совершенно другое дело! — шиплю я себе под нос, направляясь от такси к отделу полиции. — А он — несносный и нахальный…
— Привет, Алина! — Тихомиров машет мне со ступенек крыльца, и я очень надеюсь, что он не слышал моих слов и не успел принять меня за ненормальную. — Ты быстро. Пойдём, чаю выпьем.
— Ты сказал, есть новости по трасологическим экспертизам[1], — напоминаю я шагая следом за ним по коридору в отдел экспертов.
По обе стороны высятся какие-то ящики, мешки, сшивы и папки. Часть из них успела покрыться пылью. Кабинет Тихомирова тоже завален пакетами и коробками с вещественными доказательствами. Он не лгал, говоря о том, что зашивается с работой, может поэтому Валя и изымает следы так неохотно — понимает, что они займут в этом вещдоковом Эльбрусе почетное место.
— Есть, хоть и не слишком обнадеживающие, — признаётся хозяин кабинета и пропускает меня к стулу для посетителей. — Давай чаю налью? Медом я так и не разжился, но есть конфеты.
— Давай, — соглашаюсь я, решив, что в отсутствии обеда конфеты тоже сойдут. — Почему не обнадеживающие?
Булькает кулер, наливая кипяток в две черные кружки. Валя бросает в них чайные пакетики и расставляет на столе, с трудом найдя среди экспертиз и постановлений свободное место.
— Один из следов ботинок, изъятых на месте происшествия вполне пригодный. Это мужские туфли размера от сорок второго до сорок третьего. Без особых индивидуальных характеристик, паттернов и прочего.
То есть толку от такого следа практически никакого. Ради него и тратить время на визит к Тихомирову не стоило. Стараюсь сдержать сарказм, но получается плохо:
— Какова вероятность, что убийца Саши Власовой пригласит меня на чай, и я совершенно случайно опознаю на туфлях в прихожей такой протектор?
Но Валя не выглядит разочарованным:
— Вероятность установления лица по изъятому на месте происшествия следу варьируется от двадцати до пятидесяти процентов, — учительским тоном заявляет он, но тут же с загадочной улыбкой добавляет: — Только в твоём случае она выше, потому что рисунок протектора этого следа характерен знаешь для чего?
— Для чего? — Я застываю с наполовину развернутой конфетой и уже догадываюсь о том, что Валя сейчас скажет.
— Для уставных форменных туфель, — сообщает он голосом фокусника, который только что достал из шляпы пару кроликов. — Ты что, не удивлена?
Вздыхаю, не зная даже, как на это заявление реагировать. Можно было бы радоваться тому, что эксперт только что подтвердил мою теорию, но в эту теорию мне отчего-то совсем не хотелось верить.
Каждый правоохранитель, получая свои первые погоны дает присягу — торжественно обещает служить закону. И когда тот, кто дал это обещание становится преступником — это сложно укладывается в голове.
— Не удивлена, Валь, — признаюсь я, отпив глоток горячего чая. — Но я и так догадывалась, что убийцей может быть кто-то из сотрудников.
— Правда? — кажется, он расстроен. — Я-то думал, смогу помочь тебе в расследовании. А почему ты успела так решить?
Звонок телефона прерывает наш разговор. Это Юля Власова. Я сама звонила ей с утра, но номер был недоступен.
— Здравствуйте, Алина Владимировна, — голос собеседницы хрипловатый и тихий. — Я извиняюсь, была не на связи — ночью выпила снотворного и проспала слишком долго. Вы мне звонили?
Сообщаю, что действительно звонила, чтобы узнать время похорон и узнаю, что прощание идёт уже сейчас, а погребение состоится через час на местном кладбище.
— Собираешься ехать? — без труда поняв смысл нашей беседы уточняет Валя, когда я кладу трубку. — Хочешь, отвезу?
— Не нужно, работай. Ты и так очень мне помог. Посмотри еще дактилоскопию[2], может там найдется что-нибудь полезное.
Шурша конфетным фантиком, Тихомиров качает головой:
— Вряд ли. Я еще когда изымал, видел — следы ужасные. Если и найду что-то — это будет невероятным везением.
Чай и шоколад оседают в желудке приятным теплом. Контрастируют с томительно-неприятным ожиданием похорон, на которые я одновременно и хочу идти, и боюсь, что они станут тем самым шагом назад.
— Ну должно же мне хоть когда-нибудь повезти, — вздыхаю я.
Пальцы сворачивают фантик так, словно в нем всё ещё есть конфета. Ринка часто так делала в детстве. Иногда вся вазочка со сладостями могла оказаться полной таких пустышек. Хрупкое воспоминание о том, как смеялась сестра, когда я доставала одну из них, разбивается внутри, словно ёлочный шар, и режет душу острыми осколками.
— Повезёт, — успокаивает Тихомиров. Очевидно, во взгляде отразилось нечто такое, что заставило эксперта меня пожалеть. — Удача — это вероятность, принимаемая на веру. Так что главное — не отчаиваться.
Не люблю, когда меня жалеют и демонстрирую на лице кривоватую усмешку:
— Так и сделаю, Валь.
Поднимаюсь со стула и надеваю куртку. С учетом необходимости дождаться такси и добраться до кладбища, пора выезжать уже сейчас. Мысленно я уже там — продумываю тактику поведения, которая поможет найти убийцу среди присутствующих. Тихомиров убирает со стола кружки, и они тихо позвякивают друг о друга. Его неожиданный вопрос вырывает меня из мрачных раздумий:
— Как ты смотришь на совместный поход в кино ближе к выходным?
Поход в кино совершенно не укладывается в мой нынешний график и вообще в мою жизнь, вертящуюся вокруг поисков таинственного убийцы. Но отголоском ночного кошмара в голове вдруг звучат последние слова Рины. «Не забудь выбрать фильм на выходные». Я ведь так и не выбрала. Дыхание застревает в горле, и я отворачиваюсь, чтобы Валя снова не принялся меня жалеть. Но он вместо этого принимается уговаривать:
— Здесь нет романтического подтекста. Просто к тридцати годам у меня не осталось тех, с кем я мог бы посмотреть фильм, — смущенно усмехается Валя. — Половина моих приятелей женилась и теперь ходит в кино исключительно парами, а вторая половина предпочитает бары и ночные клубы.
Но меня не нужно уговаривать. Я не была в кино года полтора. Ни разу с тех пор, как в последний раз обещала Ри.
— Мне тоже не с кем, — соглашаюсь я, не оборачиваясь. — Напиши, как соберешься и я составлю тебе компанию, если не буду занята.
Спускаясь по ступенькам отдела полиции, понимаю, что расплакалась бы сейчас, если бы умела. Морось к этому моменту стала полноценным дождём, и он стекает по щекам как настоящие слёзы. Голос Ри, неожиданно зазвучавший в голове, отвлекает от приступа меланхолии:
«Ты могла бы сходить в кино с Семеновым, — заявляет сестра. — Уверена, предложи ты Косте — он бы согласился».
— А почему не с Тихомировым? — интересуюсь я, направляясь к такси. Нерешительный и робкий Валя кажется более безобидным и надежным. — Потому что блондины всегда нравились тебе больше брюнетов?
«Просто Костя больше тебе подходит».
Сев в такси, я не отвечаю ей вслух, но Ри знает о чем я думаю. О том, что до этого она считала, что мне подходит Олег. А еще о том, что её сводничество меня раздражает.
«Это не сводничество, — сочувственно объясняет сестра. — Просто я не хочу, чтобы ты оставалась одна, Ли. Ты привыкла считать себя сильной и самодостаточной, но на самом деле тебе нужен кто-то, кто будет о тебе заботиться, как я когда-то».
Но я действительно сильная и самодостаточная. И я не одна. У меня есть Шу. Есть отец, хоть отношения у нас и не очень. Есть Ринкин голос в голове. Я вообще интроверт и никогда не испытывала необходимости окружать себя толпой подружек и воздыхателей. Ри была другой.
Саша тоже была другой — когда я выхожу из такси, парковка у кладбища заставлена машинами. От них тянется ко входу целая толпа. Здесь сотня людей, а может и больше. Одетые в темное, они бредут друг за другом, прячась от дождя под черными зонтами. Я — без зонта и в розовой куртке — совершенно не вписываюсь в процессию. Но, во-первых, другой куртки я с собой не брала, а во-вторых, даже подаренные Семеновым шапка и шарф остались в отделе. День сегодня суетной, и собираясь узнать у Тихомирова новости по экспертизам, я слишком торопилась.
И хотя след, о котором рассказал Валя, значительно сузил круг подозреваемых, этот круг всё ещё огромен, как двадцатиэтажная высотка. Такие туфли теоретически есть у каждого правоохранителя мужского пола, даже у тех, кто не носит форму ежедневно. Они имеются у моих коллег, включая раздолбая-Скворцова. У Тихомирова и сотрудников экспертного центра — тоже. Они есть у патрульных, у работников изолятора и отдела кадров. Да чего далеко ходить — у Семенова таких туфель целый ряд, и он носит их практически ежедневно, независимо от времени года. Костя вообще из формы выбирается только на ночь, да и то, судя по сегодняшней ночи, не всегда. При этом того факта, что убийца может быть неместным тоже исключать нельзя. Ринка ведь откуда-то его знала, а она бывала здесь нечасто.
Мокрые волосы липнут ко лбу и куртке, пока я старательно разглядываю лица в толпе. Все, кого удается рассмотреть под зонтами, выглядят одинаково печальными и одинаково расстроенными. Все несут с собой одинаково-белые розы, хризантемы или гвоздики — нежные и хрупкие. Вряд ли Саше за всю жизнь дарили столько. То, что больше всего цветов человек получает на собственные похороны — странная и абсурдная закономерность. Люди плохо умеют дорожить кем-то и истинную ценность осознают лишь когда безвозвратно теряют. Сейчас, сторонним наблюдателем, я ощущаю это особенно ярко и остро.
Отчего-то кажется, что убийца не подойдет к гробу, плачущим родителям и друзьям, а будет держаться в стороне, как и я. Стараюсь абстрагироваться от мыслей о том, как сильно похороны Саши напоминают похороны Рины. Не думать о том, что год назад точно так же стояла у гроба сестры. О белых розах, в которых утопало всё вокруг, и о том, что лишь я принесла с собой букет розовых. О чужих шепотках «почему она не плачет?». О пустоте и противоестественной, звенящей тишине, оставшейся внутри на память о том дне.
Дождь превращается в ливень и молотит по черным зонтам. Снег местами полностью растаял, а местами — остаётся слякотными проплешинами. Земля под ногами — рыжая, глинистая. Самые предусмотрительные надели бахилы, но я непредусмотрительная — с тоской представляю, как буду весь вечер отмывать не только кроссовки, но и испачканные по колено джинсы. Куртка тоже промокла почти насквозь и пахнет Ринкиными духами сильней обычного. Ледяной дождь стекает по шее, заливаясь в ворот. Дрожу, но не тороплюсь уезжать. От холода внимание сконцентрировано до максимума. Лица мелькают картинками калейдоскопа. Не упускаю из виду ни одного.
Родители. Члены семьи. Друзья. Одноклассники. Однокурсники. Коллеги. Соседи. Девушки и преподаватели из секции танцев, в которой Саша когда-то занималась. Знакомые. Предатели — Мартыненко и Разумовская. Неподалеку от плачущей Юли Власовой чета Князевых — такие же печальные и бледные, как остальные. Мокрые вороны, рассевшиеся на мокрых деревьях. Всё это — не то. Запоздало понимаю, что всё-таки следовало взять с собой Костиных оперов, чтобы подсказали, есть ли в толпе кто-то из сотрудников. Я ведь недавно здесь и почти никого не знаю. Что если убийце удалось затеряться в толпе?
Когда взгляд цепляется за фигуру в темном плаще, сердце пропускает удар. Я не заметила, когда и откуда он пришел. Просто появился с противоположной от меня стороны толпы, словно из ниоткуда. Возможно, мне это только кажется, но взгляд из-под низко-надвинутого капюшона направлен именно на меня.
«Это он», — тихо подтверждает Ри то, до чего я успела догадаться сама.
Сознание выхватывает детали. Плащ странный, такие нечасто носят. Вообще не носят, если быть точной. Он больше похож на реквизит для фильма про волшебников, где его мог бы носить какой-нибудь дементор, но убийца носит в реальности. Темно-серый. Широкий. Скрывающий руки в складках ткани. Но оказавшись в таком плаще среди одетых в черное людей, убийца выделяется гораздо меньше, чем я.
Это мой шанс понять кто он, и я не могу его упустить. Медленно пробираюсь через толпу, стараясь никому не мешать и не поскользнуться. Не выпускаю силуэт в плаще из виду. О чем он думал, появляясь здесь?
«Он играет с тобой, Ли, — предупреждает Рина. — Будь осторожна».
Но об осторожности я думаю в последнюю очередь. Остались только я и убийца, весь остальной мир — не важен. Кажется, я всё же отталкиваю кого-то, потому что приходится ускориться — человек в плаще сначала пятится назад, а потом быстро шагает прочь, собираясь покинуть похороны так же незаметно, как и пришел. Когда я наконец выбираюсь из толпы, он уже перешел на бег и приближается к выходу. Тоже бегу, так быстро, как умею, сокращая расстояние между нами до нескольких метров, но у выхода моя цель внезапно сворачивает вправо и мчится дальше, в противоположную сторону кладбища. Петляет между могил.
Несусь за ним. Дыхание сбилось. Ливень застилает глаза, и я ощущаю его вкус на губах. Забываю о холоде и о летящей в разные стороны слякоти под ногами. Здесь нет асфальта и аккуратных дорожек. Эта часть кладбища — старая. Захоронения здесь облупившиеся, металлические с невысокими оградками — приходится перепрыгивать через некоторые, сокращая путь. Через пару минут я понимаю, что мы бежим так быстро, что удалились достаточно далеко от места похорон. Здесь полно деревьев, успевших вымахать до нескольких метров, а впереди — лес. Мысль о том, что эта погоня на самом деле — ловушка, успевает прийти в голову одновременно с тем, как поскользнувшись на куске темного брезента я неожиданно лечу вниз, потому что там, где должна была быть земля, на самом деле — яма. Могила. И я лечу в неё, в тщетной попытке удержаться за край брезента или мокрой глинистой земли.
[1] Трасологическая экспертиза — это исследование следов, оставленных на месте происшествия, для идентификации объекта, который их оставил, и выяснения обстоятельств, при которых они образовались.
[2] Дактилоскопия — метод идентификации личности по неповторимым узорам папиллярных линий на пальцах и ладонях рук.
The Power of Mind — Gabriel Saban, Philippe Briand, Anne-Sophie Versnaeyen
Дождь льёт сверху, но я всё равно уже мокрая насквозь, поэтому продолжаю лежать, рассматривая серое небо и голые ветки деревьев на его фоне. Вороны вьются над могилой, вместе со мной пытаясь понять, как я оказалась в таком идиотском положении.
Главное оружие следователя — ручка и логика. Это первое, о чём я думаю, лежа на спине в рыжей слякотной луже, быстро образовавшейся на дне могилы. Логика должна была сработать во время погони и заставить меня заметить гору земли. Если есть земля, значит есть и яма, из которой её вытащили. Когда я неслась, не замечая ничего вокруг, логика была отключена и полностью перебита режимом охотника.
Сейчас логика включается снова и быстро находит ответ на вопрос о том, откуда яма здесь оказалась. В старых частях кладбищ кого-то хоронят редко, но всё же хоронят. Тех, кто хотел бы покоиться рядом с семьей. Как Рина, погребенная рядом с матерью. Возможно, эта могила тоже предназначалась для кого-то, чьи похороны состоятся сегодня или, к примеру, завтра. Тогда меня здесь и найдут.
А возможно убийца вырыл её здесь намеренно, когда планировал заманить в меня в ловушку. Соответственно, он сейчас меня в ней и найдёт. Кто я, чтобы его разочаровывать? Этот план меня вполне устраивает. Я ведь хотела с ним встретиться, пусть и не при таких обстоятельствах, и встречусь. Ведь обстоятельства не так уж важны. Главное — результат. И результат вполне оправдывает ожидания, потому что над ямой склоняется знакомое лицо с намокшими светлыми волосами, высокими скулами и серо-голубыми глазами.
— Я так и знала, Семенов, — спокойно объявляю я, потому что почти не удивлена. — С самого начала ведь говорила, что ты и есть убийца!
Костя разочарованно качает головой:
— Вообще-то я хотел вытащить тебя отсюда, Мальвина, но вижу — тебе и так неплохо, — констатирует он, разглядывая меня сверху. — А ещё, ты кажется, при падении ударилась головой. Я уже говорил тебе, что убийца — не я и с того дня ничего не изменилось.
Он скрещивает руки на груди и впервые смотрит на меня, как на ненормальную. Возможно это так и есть, но я не собираюсь сдаваться:
— Не убийца? Тогда как ты вообще оказался здесь вместо своего селекторного совещания?
Я всё же поднимаюсь с мокрой земли — такая же мокрая и грязная. Попытки отряхнуться приводят лишь к тому, что глина размазывается полосами, делая одежду ещё грязней.
— Я и был. А сразу после него поехал сюда и увидел тебя бегущей в сторону старого кладбища. Пришлось бежать следом.
— Бежал и не догнал? — со скепсисом уточняю я, всё ещё допуская вариант, что Семенов и есть убийца.
Он ведь мог скинуть плащ и прийти за мной. Такие шуточки вполне в его духе. Смотреть на Костю снизу вверх очень неудобно, потому что дождь заливает глаза. По лицу льются холодные струи, как в тропическом душе. Семенову же разглядывать меня сверху вниз — удобно и будто бы даже приятно:
— Просто я в отличие от тебя под ноги смотрел. И когда твой убийца убежал в сторону леса, где его всё равно не догнать, я вернулся проверить, не свернула ли ты себе шею. Ты собираешься вылезать отсюда, Мальвина? Или останешься думать над своим поведением, а я вернусь на работу?
Вопрос риторический, потому что присев на корточки, Костя уже протягивает руку — такую же мокрую и скользкую, как всё вокруг. Ухватившись за неё, я с трудом взбираюсь наверх, испачкавшись при этом ещё больше. Дрожу и злюсь, шагая рядом с Семеновым к кладбищенским воротам. Моему прокурорскому тону позавидовал бы даже Елисей Князев:
— Бегаешь ты еще хуже, чем раскрываешь дела!
Мало того, что сегодняшняя погоня обернулась полным моим провалом, так Костя ещё и стал этому провалу свидетелем. И смеет после этого ухмыляться и язвить:
— Еще руковожу отделом из лентяев и придурков. И отвратительно целуюсь, я ничего не забыл?
— Кажется, нет, — киваю я, потому что его хорошее настроение только усугубляет ситуацию.
— У тебя очень странная манера выражать благодарность, Мальвина, — отвечает Костя, а улыбка всё же исчезает с его губ.
Грязь мерзко чавкает под ногами. Я промокла настолько, что даже нижнее бельё придётся выжимать, а замерзла так, что пальцев на руках и ногах не чувствую. Мышцы ноют от холода и неприятного напряжения. Болит ушибленное при падении правое бедро. Но злость на Семенова придаёт мне сил и даже немного греет:
— За что мне тебя благодарить, когда убийца был у нас перед самым носом, а мы снова его упустили!
— Не мы, а ты, — невозмутимо поправляет спутник. — А я поймаю его рано или поздно.
— Скорее поздно, чем рано — после второго-то трупа!
Вдалеке уже видны кладбищенские ворота. Толпа тянется к ним — похороны закончились. Костя вздыхает и понимает наконец, что чем больше переводит обвинения в шутку, тем сильней меня раздражает. Он окидывает меня пристальным, полным досады взглядом:
— Чёрт, ты реально Мальвина. — Семенов стряхивает с волос капли дождя. — Я ещё гадал — почему у тебя вместо белого пуделя — крыса? Просто роль пса ты отвела мне. Никогда ни перед кем не выслуживался, а перед тобой — хочется. Носить в зубах тапочки и прыгать за печенье на задних лапках. Как ты это делаешь?
Интересное признание. Ведь определенно не было в моих планах ничего подобного. Я сначала просто хотела заставить Костю помочь, а потом —чувствовать себя виноватым. А после всё просто запуталось и теперь я сама не знаю, чего от него хочу.
— Понятия не имею, — фыркаю я, обнимая себя за плечи грязными ладонями. Голос дрожит вместе со мной: — И мне не нужны тапочки, мне нужен убийца! Он не оставляет следов, а из-за того, что сегодня мы его упустили, ждать следующей возможности придется еще целый год!
Семенов качает головой:
— Не придется.
Его машина припаркована чуть поодаль и мне не приходится дефилировать грязной и мокрой перед присутствующими, которых на кладбище осталось немало. Но даже издалека я чувствую на себе заинтересованные взгляды.
— Откуда ты знаешь? — любопытствую я, удивленная его уверенностью.
— Хочешь, поспорим? — отвечает Костя вопросом на вопрос, открывает багажник Камри и добавляет устало: — Плед возьми, Мальвина. И согреешься и салон мне не испачкаешь.
Помимо темно-синего клетчатого пледа в багажнике Семенова имеется: рулон огромных мешков для мусора, пара берцев, небольшая складная лопата, спортивная сумка, набор инструментов и монтировка такой длины, что ей не то что дверь сломать, но и убить кого-нибудь можно с легкостью. Интересно, зачем она ему вообще нужна?
Недовольно фыркнув, подавляю желание стукнуть Семенова монтировкой, заворачиваюсь в плед и устраиваюсь на переднем пассажирском сиденье. Костя включает кондиционер на максимум, и на ноги тут же начинает дуть приятным теплом.
«Между прочим, для Семенова начало недели тоже выдалось непростым, — строгим голосом отчитывает меня Ри, неожиданно принимая сторону Кости. — А благодаря тебе он впихивает в свой график погоню по кладбищу и доставку тебя, извалявшейся в грязи, домой. Без благодарностей и извинений. Нас с тобой точно одинаково воспитывали?»
Немного согревшись, я неожиданно понимаю, что сил на то, чтобы злиться и продолжать бросаться в спутника обвинениями, совсем не осталось. Ри права. Даже неудобно перед Костей становится. Я ведь не столько на него, сколько на себя злилась, а он, если и правда не убийца — просто попал под горячую руку. Интересуюсь миролюбиво:
— Ты его видел, Кость?
— Видел, — коротко кивает он, осторожно выруливая с парковки кладбища на главную дорогу.
— Что это у него за плащ такой странный?
Стекла мгновенно запотевают от перепада температуры, а дождь стучит по крыше машины барабанной дробью и льёт по лобовому стеклу с такой силой, что дворники не справляются. Семенов внимательно следит за дорогой, но отвернувшись всего на секунду, бросает на меня заинтересованный взгляд:
— Ты сменила гнев на милость, Мальвина? И в кои то веки готова принять мою помощь?
— Готова, — признаюсь я, и еле-слышно добавляю: — Извини.
— Что-что? — недоверчиво переспрашивает он. — Мне послышалось?
— Не послышалось. Извини, — повторяю я. — Но если убийца всё-таки ты, напомни мне забрать извинения обратно.
Семенов смеётся, очень искренне, а я надеюсь, что он не станет заострять внимание на моих извинениях, иначе я совсем сгорю со стыда. К счастью, отсмеявшись, он сразу и без напоминаний возвращается к делу:
— Это форменный плащ-накидка, — объясняет Костя. — Причём ещё с тех времен, когда полиция была милицией. В новой форме такого нет. То есть наш убийца примерно моего возраста или старше. И, предупреждая твой вопрос, отвечу, что у меня такого плаща нет.
Почему-то я об этом даже не подумала. Наверное, слишком удивлена была тем фактом, что убийца старше меня, Саши и Рины. Мне он отчего-то представлялся молодым, особенно после сегодняшней погони.
«Просто ты на самом деле не веришь, что Семенов — злодей», — категорично заявляет Ри.
Почему тогда так старательно держу от него дистанцию, особенно после того поцелуя? Вряд ли Косте известен ответ на этот вопрос. Поэтому я задаю другой:
— А где твой такой плащ?
— Кто-то сказал, что у него ткань огнеупорная, и я на третьем курсе института это проверил, — смеётся Костя. — После этого получил прозвище «пироман», нагоняй от курсового и шесть нарядов вне очереди, но нового плаща так и не получил.
Представить Семенова курсантом, из озорства и любопытства жгущим плащ получается легко. По дороге домой он рассказывает еще несколько веселых историй того периода, отвлекая от мыслей о работе и сегодняшнем провале. И я не думаю о них, пока бегу за Костей от машины до подъезда, накинув на голову край пледа.
Но оказавшись в квартире, скидываю плед на пол, снимаю куртку и внезапно осознаю одну важную вещь — розовый норфолк испачкан настолько, что его уже не спасти. Грязь пропитала джинсовую ткань так плотно, что она больше не розовая, а цвета старой ржавчины. Вымазанный в глине мех воротника частично оторван, и сама куртка выглядит так, что даже на помойку её нести нужно ночью и тайком.
Я застываю, стиснув в руках норфолк до боли в пальцах. Сердце ухает куда-то вниз, а горло сжимает невидимыми тисками. Тщетная попытка вдохнуть превращается в судорожный всхлип. Я уже не раз задыхалась раньше, но всегда во сне, а вот так, наяву — впервые.
— Мальвина? — Обернувшись, Костя оказывается рядом в один резкий широкий шаг. Обхватив пальцами подбородок, заставляет встретиться с ним взглядом. Лицо Семенова плывёт перед глазами, когда он спрашивает: — Из-за куртки? Это ведь её куртка, да?
Хорошо, что он запомнил, потому что ответить я всё равно не смогу. Даже кивнуть не получается. При мысли о том, что розовый норфолк придётся выкинуть, кислород отказывается течь в легкие, словно где-то в горле есть дыра, через которую он со свистом ускользает.
— Иди сюда. — Отведя взгляд, Костя притягивает меня к себе. Обхватывает за плечи, заставив уткнуться носом расстегнутую куртку на его груди. Успокаивает тихо: — Я уверен, её можно отстирать, слышишь?
Фокусирую внимание на его теплой ладони, скользящей вверх-вниз по спине. На невозмутимом и уверенном голосе. На аромате осени — свежем и терпком.
— Нельзя, — сдавленно выдыхаю я, едва способность говорить возвращается.
«Это всего лишь куртка», — шепотом утешает Ри.
Но не всего лишь. Это норфолк надев который я могла представить, что Ринка может обнять меня, как раньше. Что моя сестра никуда не исчезла. Что она здесь, рядом. Сейчас и всегда. Наверное, когда-то это должно было случиться. Люди-то не вечные, а срок жизни вещей ещё короче. Просто я оказалась совершенно не готова к расставанию с вещью, ставшей для меня за прошедший год слишком дорогой.
— Я знаю классную химчистку. — Костя продолжает осторожно гладить меня по спине и волосам. — Там и не такое отстирывали, можешь мне поверить. Они сегодня же займутся твоей курткой, обещаю.
— Ты не понимаешь, — без слёз всхлипываю я. — Она пахла Ринкиными духами.
— Какими? — Семенов снова поднимает к себе моё лицо, чтобы оценить степень адекватности. — Название скажи.
Теперь, когда неожиданный приступ отступил, я не моргая разглядываю его лицо: серо-голубые глаза с пушистыми ресницами, складку между широких светлых бровей, прядь чёлки, упавшую на высокий лоб, небольшой белесый шрам на скуле, четко-очерченные губы. Несмело отвечаю:
— Диоровскими «Форевер энд эвер».
Сердце снова начинает стучать в привычном ритме, а запах осени проник в легкие вместе с кислородом. Костя с напряженной усмешкой выпускает меня из объятий. Теперь на его куртке и рубашке тоже отпечаталась грязь, и прежде, чем ехать на работу он идет в гостиную переодеваться.
Я отправляюсь за чистой одеждой к себе, где электрик как раз тянет по углублениям в стене новые провода взамен старых. Обещание закончить работу через пару дней звучит очень обнадеживающе, поэтому я стараюсь ему не мешать.
— Не ходи никуда, отдохни, — просит Семенов, застегивая пуговицы свежей рубашки. — Еще заболеть не хватало.
«Он прав, Ли, — соглашается Ринка. — Чувствуешь ты себя паршиво».
Нет сил с ними спорить. Я сейчас как раздавленный лимон, из которого не только выжали сок, но и тёркой содрали цедру. Следователи не уходят на больничные. У уголовно-процессуальных сроков пауз не бывает, а причиной для передачи дела коллеге может стать лишь срочная госпитализация. Поэтому, написав Крылову о том, что плохо себя чувствую и попросив денёк отлежаться, остаюсь дома.
Набираю полную ванну горячей воды, пока стиральная машинка в усиленном режиме крутит в барабане испачканную одежду. Всю, кроме куртки — норфорлк Семенов забрал с собой. Услышав, как щелкает дверной замок, закрывая за ним дверь, я прикрываю веки и с головой окунаюсь в воду.
Good Things Come to Those Who Wait — Isak Danielson
Ночь проходит за минуту без снов и внезапных пробуждений. Вот я выбравшись из ванны и доковыляв до кровати закрыла глаза, а вот — открыла и с удивлением разглядываю светящийся циферблат часов. До будильника почти час. Даже Шуша еще спит.
Спит маленький город за окном. Спят соседи. В квартире тихо настолько, что дыхание слышно. Поняв, что уснуть больше не получится, я на цыпочках встаю с кровати и, поёжившись, выглядываю из спальни.
В гостиной полумрак. Голубоватые отсветы работающего в беззвучном режиме телевизора и полоса света из прихожей позволяют разглядеть брошенную на кресле форму и Семенова, уснувшего, как обычно, на диване.
«Не буди, — шепчет Ри. — Он только пару часов назад вернулся».
Не очень-то и хотелось будить Костю. Я планировала тихонько пробраться в ванную и умыться, но зачем-то стою и смотрю на него спящего — такого самоуверенного и сильного обычно, и такого уязвимого сейчас. Растрепанные волосы, приоткрытые губы, отпечаток подлокотника на щеке и босые ноги, выглядывающие из-под пледа.
«Сейчас это мальчик. Тот самый, который в тринадцать лет остался один и считает, что это навсегда» — доверительно сообщает мне сестра.
— Я не собираюсь его жалеть, — шепчу я в ответ, на цыпочках подходя ближе к Семенову еще на шаг.
«И не вздумай, этого он тебе никогда не простит. Его не нужно жалеть, но можно любить».
Узнаю свою сестру, которая всегда подбирала бездомных щенков и котят и пристраивала их потом в добрые руки. Хорошо, что хотя бы это её качество мне не передалось. Сообщаю ей одними губами:
— В отличие от тебя, я в это не верю и никогда не испытывала необходимости любить кого-то.
Любовь — это для глупых мечтателей. Я предпочитаю мыслить другими категориями — рационально и трезво. И не нуждаюсь в наличии рядом человека, с чьим мнением нужно считаться.
«Потому что у тебя всегда была я, но больше нет, — отвечает Ри серьезно и строго. — Тебе пришлось бы понять это после моей свадьбы, но судьба решила иначе».
Ну вот опять. Не любовь, так судьба. Я театрально закатываю глаза, но молчу. Мне её не переубедить. Будет лучше, если каждая из нас останется при своем мнении. Но вместо того, чтобы отойти от Семенова, я опускаюсь на корточки у дивана. Кажется, даже во сне он продолжает работать. Трепещут ресницы, движутся зрачки под тонкой кожей век и хмурятся брови, обозначив на лбу привычную вертикальную складку.
«Такое можно разгладить только поцелуями, — с усмешкой констатирует Ри, когда я осторожно касаюсь Костиного лба указательным пальцем. — Попробуй — увидишь, что я права».
Но я не собираюсь пробовать ничего подобного. Наоборот, одергиваю руку, словно обожглась, поправляю скомканный плед и всё же ухожу в ванную. Умываюсь и чищу зубы, стараясь не думать ни о словах сестры, ни о том, что Семенов вызывает во мне странные и очень противоречивые чувства. Нужно искать убийцу, а не отвлекаться на всякую чушь.
— Доброе утро, Мальвина. — Заспанный и взъерошенный Костя заглядывает в кухню, когда я заканчиваю жарить сырники.
Если Ринка права, он почти не спал. Выглядит Семенов помятым и уставшим. Невозмутимо пожелав хозяину квартиры доброго утра в ответ, я интересуюсь:
— Поздно приехал? Не слышала, когда ты вернулся.
Широко зевнув, он потягивается, почти достав пальцами люстру:
— Была крупная реализация по наркотикам, а потом разбой.
Пока Костя умывается, я накрываю на стол. В этот раз сама наливаю кофе нам обоим. Жмурюсь от обманчиво-тёплых солнечных лучей, пробивающихся в окно. Вчера дождь еще молотил по подоконникам, а за ночь мороз сковал льдом лужи. Шуша с щелканьем стачивает друг о друга зубы, она холод не любит, но на подоконнике, рядом с батареей, ей тепло.
— Какие планы на сегодня? — любопытствует Семенов, устроившись за столом.
Он шумно вдыхает запах кофе и сырников. Даже веки на секунду прикрывает от удовольствия. Видно, что завтрак улучшил Косте настроение и он постепенно превращается в себя прежнего, несмотря на недосып.
— Искать убийцу, — хмыкаю я и хмурюсь: — Как обычно. У тебя ведь нет никаких новостей по делу Рины и Саши?
— Раздобыл в отделе кадров список сотрудников, — отчитывается Семенов, отпивая кофе. — С большинством я знаком лично, поэтому пробую исключить тех, кто вряд ли имеет отношение к убийству и предоставить тебе оставшихся — потенциально подходящих.
— Только делать это нужно осторожно, не поднимая лишнего шума, — предупреждаю я, разрезая сырник на кусочки.
— Обижаешь, Старлей Очевидность, — усмехается он. — За столько лет оперативной работы я научился проявлять любопытство незаметно.
Понимаю вдруг, что Костина несерьезность не только перестала удивлять, но и стала восприниматься как должное. Он не может иначе и привык воспринимать жизнь через призму юмора, преимущественно черного. Не важно даже, в результате чего Семенов стал таким: был изначально или обтесался жизнью. Просто он такой.
«Отлично, — радуется Ри. — ты научилась принимать Костю таким, какой он есть. Осталось еще признать, что он тебе небезразличен».
Но он безразличен. Со дня на день электрик закончит работу. Я вернусь в свою квартиру, а принимать Семенова буду дозированно и строго по делу. Совместная жизнь — интересный опыт, но я даже скучать по этому периоду не стану.
— Не надумала разжиться запасной курткой? — поддевает Костя в прихожей, обуваясь перед выходом.
— Зачем, если ты обещал вернуть мою? — криво усмехаюсь я, хотя и не верю в то, что норфолк получился привести в прежний вид, просто держусь за надежду, пока она существует.
— Верну, раз обещал. — Поднявшись с банкетки Семенов снимает с вешалки темно-коричневую куртку-пилот с мягкой овчиной на изнанке. — Возьми пока мою.
Она оказывается качественной, хоть и не брендовой. Давит приятной тяжестью — словно кто-то положил на плечи тяжелые теплые ладони. Я ни разу не видела Костю в гражданской одежде, за исключением домашней футболки и широких спортивных штанов, но представить его в этой куртке получается легко.
— Неплохо, — констатирует он, оглядывая меня в обновке, сидящей наподобие укороченной дубленки-оверсайз. Не выдержав, Семенов снова усмехается: — На первом курсе нам выдавали огромные бушлаты не по размеру, выглядело примерно так же.
Кажется, воспоминания, которые мой внешний вид в нём вызвал — приятные, поэтому я не обижаюсь. Хмыкнув, закатываю длинные рукава и собираюсь дополнить образ шапкой и шарфом, но в этот момент из подъезда доносится неожиданный шум, а приглушенная фраза «Алина, открой, пожалуйста, нам нужно поговорить» и следующий за ней стук, мгновенно объясняют происходящее. Для меня, но не для Семенова.
Костя взглядом выражает недоумение, а я пытаюсь подавить в себе желание спрятаться здесь и никуда не выходить. Но Олег стучит в дверь и повторяет достаточно громко «Алина, пожалуйста!» Теоретически, спрятаться действительно можно, потому что ломится незваный гость в дверь моей квартиры, которая сейчас пуста, но практически…
«Поговори с ним, Ли, — негромко просит Ринка, не оставляя мне выбора. — Поговори, пожалуйста, ради меня».
Это запрещенный приём. Сестра знает, что ей я не откажу, а я знаю, что Фомин — тот, кто всё ещё держит её здесь. Не я, он. Ри любит его, по-настоящему. Просто в его голову ей не влезть, а в мою — пожалуйста. Поэтому с коротким выдохом я принимаю единственно возможное решение.
Выйти в подъезд стоило хотя бы ради того, чтобы полюбоваться растерянностью Олега, переводящего взгляд с меня, на дверь, в которую он только что стучал, и обратно. Он сверяется с адресом на дисплее телефона, но качает головой, так ничего и не поняв. Так дети в цирке смотрят на шарик, который только что был в руке фокусника, а через секунду оказался в кармане кого-то в зрительном зале.
— Ну? — заявляю я без приветствий, скрестив руки на груди. Фокусники не объясняют секреты своих трюков, и я не собираюсь объяснять ничего Фомину. Наоборот, жду объяснений от него: — Зачем ты приехал?
— Поговорить, — растерянно повторяет Олег.
Очевидно, он успел сочинить какую-то речь — он это умеет, но мой внезапный маневр выбил нужный текст у него из мыслей. Я кривлюсь:
— Олег, я ведь уже объяснила тебе всё…
Утро — не лучшее время для выяснения отношений, а подъезд пятиэтажки — не лучшее место. Ситуация усугубляется тем, что едва Фомин открывает рот, чтобы что-то ответить, у драмы появляется третий участник. Глупо ведь было ждать, что Костя останется ждать за дверью — он точно так же опаздывает на работу, как и я. Поэтому, когда Семенов невозмутимо выходит в подъезд и закрывает дверь ключом, Олег какое-то время так и стоит с открытым ртом, а я — наблюдаю за тем, как замешательство на его лице сменяется обидой, досадой и… болью. Бли-и-ин.
Семенов смотрит на Фомина с ленивым интересом, но глаза его при этом слегка прищурены. Так смотрят на надоедливую муху на подоконнике, раздумывая: прихлопнуть её, или сама в окно вылетит. Олег смотрит на Семенова не лучше. Где-то на перекрестке этих взглядов моя старая жизнь пересеклась с новой — так неправильно и абсолютно невовремя.
— Значит ты сбежала от меня… к нему? — кивнув на Костю, спрашивает Фомин, обретя, наконец дар речи.
Семенов не вмешивается, хотя точно мог бы. Просто останавливается за моей спиной на лестничной клетке, ставшей от его присутствия ещё меньше.
— Я сбежала не от тебя, — ворчу я, понимая, что не могу оставить реплику без ответа. — И не к нему. И вообще не сбежала. — у меня просто в квартире проводку меняют.
Олег недоверчиво поднимает брови:
— Тебе по первому требованию освободили бы в Меркурии президентский люкс, Алина, ты же знаешь.
Он вообще смотрится в полумраке маленького подъезда неуместно в брендовой одежде, с прической и укладкой из барбершопа, с дорогим парфюмом. Костя выглядит полной противоположностью: одетый в форму, невыспавшийся и пахнущий осенью. Первый — холёный и породистый, второй — простой и самобытный. Тем страннее моё иррациональное желание уехать с Семеновым, когда он напоминает о своем присутствии коротким:
— Мальвина, ты идешь?
Он мог бы обратиться иначе, но предпочел обозначить наши отношения чем-то большим, чем соседские или рабочие. Вижу, как это раздражает Олега, но отчего-то совсем не злит меня. Разобраться бы в чувствах, но сейчас некогда. Ринкин совет очень пригодился бы, но сестра, как назло, не спешит давать советы.
«Как бы ты ни поступила сейчас, разобьешь чьё-нибудь сердце, — нехотя отвечает она. — Я и без того всё запутала, вот и не вмешиваюсь».
В мои планы на сегодня совершенно не входило разбивание чьих-то сердец. И не на сегодня тоже. Идиотская ситуация, как ни крути, но Ри права: всё запуталось. А распутывать нужно мне.
С Костей я объяснюсь потом, вечером. С ним всё не настолько сложно и непонятно. А с Фоминым нужно не только расставить точки над «ё», но и задать ему несколько важных вопросов.
— Олег меня отвезёт, — равнодушно произношу я, стараясь не смотреть на Семенова.
— Хорошо, — холодно кивает он и, не оборачиваясь, спускается по лестнице.
Когда хлопает подъездная дверь, сообщаю Фомину:
— У меня есть сорок минут. Поехали.
Он послушно идёт за мной, стараясь не прикасаться ни к чему вокруг, словно перила, исписанные граффити стены или почтовые ящики могут быть заразными. Произносит устало:
— Алин, я не могу так больше. С тех пор, как ты уехала, у меня ощущение, что жизнь окончательно расползается по швам. Как ты сумела снова жить? Как смогла взять себя в руки?
Мы выходим из подъезда и направляемся к черному Эскалейду. Олег часто мотается по командировкам, и не водит машину сам, предпочитая ездить с водителем. Сажусь на заднее сиденье, боковым зрением отмечая, как отъезжает с парковки Камри Семенова.
— Просто сменила обстановку и отвлеклась на работу. — Откинувшись на спинку, отворачиваюсь от окна и ловлю взгляд Олега: — Я найду её убийцу.
— Тебе хорошо, у тебя есть стимул, — вздыхает Фомин и признаётся: — А я совсем расклеился.
Водитель, привыкший к тому, что в его присутствии проходят и более важные разговоры, абсолютно невозмутим. Я прошу его ехать к следственному отделу, а Олегу отвечаю:
— У тебя есть Меркурий. Есть семья. Есть мой отец, в конце концов…
— Даже твой отец понимает, что один, без Рины, я не вывожу, — раздраженно бросает собеседник. — Вернись, пожалуйста. Ты нужна и мне и ему.
Фомин ловит мои пальцы и переплетает со своими на широком кожаном подлокотнике. Это вызывает тепло и трепет внутри. Не мои — Ринкины. Теперь я научилась их различать, поэтому не выдергиваю руку. Даю ей побыть с Олегом, а ему — даю успокоиться хотя бы таким, суррогатным способом.
«Скажи ему, что он обязательно справится, — просит Ри. — Что я верю в него. Что люблю. Что знаю, на что он способен».
— Ты справишься, Олег, — повторяю я. — Всегда справлялся. Она верит в тебя… верила.
Фомин коротко выдыхает, словно я только что его ударила. Стискивает пальцы в ладони почти до боли. Жмурится. Замирает.
— Вернись, — тихо просит он. Не знаю, кому Олег говорит это — мне, или сестре. Возможно, мы обе перепутались в его голове так же, как в моей. — Вернись, пожалуйста.
Он тянет меня к себе заставляя наши лица оказаться на расстоянии десятка сантиметров. Это предпоцелуйное расстояние. Фомин пахнет мятой и ирисом. Он — весна, но мы всегда были с ним слишком разными.
Ринка ждёт поцелуя, а я ловлю себя на легком раздражении:
— Почему тебя не допросили по делу? — шепчу я в его приоткрытые губы. — Ты ведь должен был дать показания?
Олег открывает глаза:
— А тебя допросили? — вопросом на вопрос отвечает он.
— Ты же помнишь, в каком состоянии я была?
Меня ведь тоже не допрашивали. Хотели. Собиралась даже прислать поручение в краевое управление и допросить там, чтобы не ездить, но я не смогла бы говорить о Ри в тот момент. Да и понимала, что мне неизвестно ничего, что хоть как-то могло бы помочь найти убийцу. Зато Олег знал зачем она поехала сюда и с кем должна была встретиться, а на допросе воспользовался конституционным правом не давать показаний. Фомин с досадой качает головой:
— Я был в точно таком же состоянии, Алина. Глотал горстями антидепрессанты и существовал как сомнамбула.
— Тогда расскажи сейчас, — прошу я. — Папин допрос потерпевшего в деле — ни о чём. Но тебе ведь известно, зачем она была здесь в тот день?
Олег смотрит пристально, не мигая. У него карие глаза, тёплые — цвета молочного шоколада, и такого же цвета волосы. В сочетании с золотисто-оливковой кожей они всегда казались Ринке восхитительными. Её смерть изменила и его тоже — из взгляда навсегда исчезло веселье, а лицо стало бледней. После моего вопроса губы Фомина подрагивают всего раз, но потом он отвечает:
— На открытие отеля планировалась рекламная кампания. Чтобы не тащить сюда весь отдел маркетинга, Ри хотела сама встретиться с кем-то кого ей порекомендовали как лучшего из специалистов.
— Кто порекомендовал? — цепляюсь к новой детали я.
Теперь я сама впилась в пальцы Фомина так, словно он в любую секунду может сбежать. Тот, с кем Арина встречалась в тот день, мог бы быть убийцей. И он не допрошен.
— Не знаю.
— А кто — специалист?
— Тоже не знаю. Кажется, они так и не встретились, и рекламной кампании толком не было. Нам всем было не до этого, — разочарованно выдыхает собеседник и с отчаянием добавляет: — Неужели ты думаешь, что я сам не пытался докопаться до правды?
Было бы проще, если бы в детализации телефонных вызовов Ри был хоть один незнакомый номер. Или если бы пароль облачного хранилища не оказался изменен. Или если бы год назад на осмотре тоже присутствовал кинолог и собака нашла телефон Рины. Если бы. Глаза Олега предательски блестят. Мне казалось, что он держится, но на самом деле — так же страдает, как я.
«Последний раз, — тихо просит Ри. — Всего один. Пожалуйста».
Я не противлюсь поцелую. Позволяю Олегу запутать пальцы в моих волосах и не выдергиваю свою руку из его ладони. Но в этот раз, как и в предыдущий — это чистая механика. Без землетрясения в груди. Без бьющего тяжелым набатом сердца. Просто поцелуй. Мокрый и безвкусный. Долгий. Тянущийся лишившейся сахара жвачкой. Поэтому, едва Олег позволяет отстраниться, я решительно произношу:
— Дальше каждый из нас пойдёт сам. И справится каждый — сам. Не звони больше, и не приезжай, хорошо?
Helios — Power-Haus, Christian Reindl
Фомин молчит, и посчитав молчание за согласие, я выхожу из машины у следственного отдела. Не оглядываясь, шагаю к крыльцу, где Светочка уже провожает задумчивым взглядом медленно отъезжающий Эскалейд.
— Кто бы мне сказал, Алинка, что ты такая роковуха, никогда бы не поверила! — заявляет она с недоверчивой усмешкой. — Каждый день с новым ухажером приезжаешь… в куртке старого. Признавайся, зачем раздела Семенова?
— Никого я не раздевала, — отмахиваюсь я, обходя секретаря по широкой дуге, потому что спорить с ней нет никакого желания. — Просто моя куртка в химчистке, а форменную я с собой не брала.
Но излишне внимательная коллега не отстаёт:
— И я должна поверить, что с твоей зарплатой тебе не хватает на новую или запасную? У тебя один только свитер от Офф-уайт сотню стоит!
Следователь из Светочки получился бы куда лучше, чем из Скворцова. Но в отличие от него и меня, она не дурочка, чтобы круглосуточно прозябать в следственном отделе.
— Он из аутлета, там дешевле, — хмыкаю я, ускоряя шаг.
На самом деле, раньше зарплата просто копилась на карте, а пользоваться я привыкла теми деньгами, что хранились на нашем с Ринкой счете. Его много лет назад оформил папа, чтобы ни одна из дочерей ни в чем себе не отказывала. Но сейчас, намеренно сбежав от привычной роскоши, я в кои то веки задумалась о деньгах. О том, что нужно в чем-то себе отказывать, закупать бытовую химию, или оплачивать коммунальные услуги. Пока денег достаточно, но я не слишком расточительствую, понятия не имея, сколько мне придется на них протянуть.
Не добившись от меня правды, Светочка уходит в приемную, а я — отправляюсь работать. После совещания ищу в базе объявлений рекламные компании, обзваниваю каждую, но ни одна из них не была задействована в торжественном открытии Меркурия.
Может след и ложный, ведь убийца-маркетолог исключает версию с убийцей-полицейским, но я не могу так просто отказаться от этой зацепки.
— Ри, помоги, — прошу я, когда Скворцов в очередной раз исчезает в курилке. — Ты ведь связывалась с этим человеком через мессенджеры? И даже если он не убийца, то видел тебя в последний вечер и мог запомнить что-нибудь важное'.
«Извини, Ли, — коротко отвечает сестра. — Этого я тебе сказать не могу».
Ри ведь очень много организационных вопросов Меркурия вела сама, не посвящая других. Постоянно строчила что-то в напоминаниях и телефонных заметках. Будь у меня доступ к ним — всё было бы значительно проще. Убийца словно догадался, что, обнаружив телефон, я легко его найду. А может, просто выкинул гаджет за ненадобностью. Нет, всё же догадался. Он ведь сменил зачем-то пароль. У Рины, но не у Саши. Словно знал обеих. Или словно у него было время всё проверить и подготовиться.
Когда в последнем из рекламных агентств на мои вопросы отвечают недоумением, я устало выдыхаю и кладу трубку.
— Зачем ты им звонишь весь день? — любопытствует Скворцов.
— Затем, что мне нужно найти одного человека, чтобы раскрыть убийство, — отвечаю я на автомате, совершенно забыв, с кем имею дело.
Скворцов, очевидно, забыл тоже. К вечеру его работоспособность снизилась до критической отметки и вместо того, чтобы заниматься хоть чем-то полезным, он принимается меня поучать:
— Раскрывать преступления — задача не следователя, а опера. — Захар многозначительно поднимает вверх указательный палец. — А твоя — расследовать то, что уже раскрыто.
Эта заповедь выгравирована внутри черепной коробки Скворцова рядом с другими: «не хочешь работать — не работай», «следователь спит — звание идёт» и «кофе зовёт — пусть работа подождет». Я раздраженно фыркаю, но признаю, что в его словах о том, что расследовать дело должны опера, есть доля истины. В идеале нужно позвонить Семенову, но после утренних событий я понятия не имею, как начать разговор, избежав необходимости объяснять кто такой Олег и зачем приезжал. Поэтому звоню, как обычно, Родионову:
— Тим, мне нужна твоя помощь! — воодушевленно заявляю я, но отвечает мне совершенно другой голос — насмешливый и ехидный:
— Совсем тебе Родионова не жалко, Мальвина! Он же теперь лишнюю неделю дежурить будет.
На фоне слышны усмешки и ворчание Тимофея о том, что он вообще-то сам телефон отдал, а значит, должен быть оправдан или, на худой конец амнистирован. Кажется, своим звонком я прервала не то совещание, не то чаепитие, и теперь при разговоре присутствует весь отдел.
— Не надо, — хмурюсь я и признаюсь: — Это ведь я инициатор — меня и наказывай.
— Звучит заманчиво. — Семенов зевает, напоминая о том, что сегодняшний рабочий день для него — продолжение вчерашнего. — Говори, чем тебе помочь? И если терпит по времени, я заеду через полчаса и расскажешь лично.
То, что Костя ни разу не упоминает об утренней встрече с Фоминым, обнадеживает, поэтому я соглашаюсь. Семь вечера — слишком раннее время для того, чтобы собираться домой, но я ведь не совсем домой, а по работе? Через полчаса, отключив компьютер и убрав в сейф дела, я прощаюсь с удивленным Захаром и спускаюсь на парковку. Семенов уже ждет меня в машине.
— Нужно найти человека, с которым Ри планировала заключить договор на подготовку рекламной кампании, — едва устроившись на пассажирском сиденье, я перехожу сразу к делу. — Он может вывести нас на убийцу. Если сам не убийца, конечно.
— Рад, что ты в кои то веки подозреваешь кого-то, кроме меня, — усмехается Костя. — Но откуда такая версия?
Машин на парковке отдела в это время еще полно. Семенову приходится аккуратно лавировать между ними и на меня он почти не смотрит. Понимаю, что рассказать об Олеге всё же придется и нехотя признаюсь:
— Олег мне утром рассказал. Он… — я вздыхаю, подбирая слова для объяснений, но Семенов, оказывается, их не ждёт:
— Ты забыла где я работаю, Мальвина? Я знаю кто он. Олег Фомин — жених Арины. Год назад, за неимением остальных, был первым и единственным подозреваемым в ее убийстве. Но на момент гибели твоей сестры Фомин отсутствовал в городе и имеет алиби, поэтому суд отказал в ходатайстве о неотложном обыске в его жилище. Теоретически эти документы должны быть в деле, но раз ты удивлена — их там нет.
— Нет, там только его допрос с отказом от дачи показаний, — обхватив себя руками за плечи, я качаю головой. — Но Фомин не может быть убийцей. Он любил Ри, а она любила его. Они готовились к свадьбе и смерть Арины ударила по Олегу так же сильно, как и по мне. С чего ты вообще взял, что он мог ее убить?
— Интуиция, — пожимает плечами Семенов. — Так бывает иногда, что ты знаешь ответ на вопрос, а объяснить не можешь. Но убивать Сашу Власову Фомину незачем. И он, опять же, не был в городе в этот момент. Да и знакомы они не были. Так что в этом случае я ошибся.
Задумчиво глажу пальцами теплую кожу Костиной куртки на своих плечах, пытаясь понять, что именно в его рассказе меня смутило. Подозревать Олега — нормально, я ведь и сама точно так же подозревала в убийстве Саши Алексея Мартыненко. Отказ от дачи показаний в случае Фомина — тоже легко объясним. То, что документов о проверке в отношении Олега нет в деле — вот, что по-настоящему подозрительно. Ответ на этот вопрос известен Скворцову или Серегину, но спрашивать у них напрямую нельзя — так я раскрою собственную заинтересованность и лишусь возможности искать убийцу законно.
— Сначала зайду к себе, — предупреждаю я Костю, когда он паркует Камри у дома. — Посмотрю, как продвигается замена проводки.
Хорошо, что я приехала с работы пораньше — электрик ещё на месте. В прихожей мешки со строительным мусором, а новые провода уже тянутся, заняв место в отверстиях стен.
— Завтра к вечеру закончу и всё подключу, — Рабочий в спецодежде выглядывает из кухни. — Как раз за ночь квартира прогреется и послезавтра сможете переехать обратно.
Прекрасно. Значит выходные я уже проведу у себя. Переклейкой обоев можно будет заняться позже, да и жить в квартире мне это не помешает. Попрощавшись с электриком, я возвращаюсь к Семенову и застаю его разувающимся в прихожей.
— Послезавтра перестану злоупотреблять твоим гостеприимством, — радостно сообщаю я, стягиваю с плеч пахнущую осенью куртку-пилот и бережно вешаю на вешалку, где уже висит белый чехол с логотипом химчистки.
— Прекрасно, — равнодушно отзывается Костя и прикрывает ладонью широкий зевок. — Я в душ и спать.
— А ужин? — интересуюсь я вслед, снимая чехол с норфолка.
— Не хочу.
Семенов уходит, а я застываю напротив вешалки с моей-Ринкиной курткой. Недоверчиво касаюсь пальцами меха на воротнике. Провожу по чистой ткани. Она ведь действительно, как новая.
«И пахнет Форэвер энд эвер», — добавляет сестра с улыбкой в голосе.
Хорошо, что Костя ушел. За шумом воды в душе он не слышит, как я снова дышу так, словно задыхаюсь. Не видит, как блаженно прикрываю дрожащие веки. Как обнимаю куртку. Как не могу надышаться знакомым ароматом. Вдыхаю, а выдыхать не хочу. Цветочно-фруктовый с теплым древесным фоном, он напоминает о Ри так сильно, что легкие сейчас затрещат по швам и, сломав грудную клетку, лопнут. Потому что она здесь. Со мной. Сейчас.
«Сейчас и всегда», — шепчет Арина, и, кажется, плачет.
Я бы тоже расплакалась сейчас, если бы умела. Вместо этого заставляю себя разжать пальцы, отлипнуть от норфолка и отправиться готовить ужин. На автопилоте, погруженная в густой туман воспоминаний и мыслей. Раз уж Костя решил не ужинать, я наскоро мариную для себя несколько кусочков куриного филе и бросаю на разогретый гриль. Ставлю чайник. Мою овощи для салата. От этого занятия меня и отвлекает телефонный звонок:
— Да, пап. — Прижимаю трубку к уху плечом, продолжая нарезать на ломтики помидор.
Вряд ли я ответила бы ему так сразу, если бы не остаточное ощущение тепла от возвращения Ринкиного норфолка. После него хочется тянуться к семье или тому, что от неё осталось. Но папа вряд ли знает, кому обязан этой любезностью, поэтому переходит сразу к делу, строгим тоном интересуясь:
— Алин, сколько это может продолжаться?
— Что именно? — рука с ножом замирает над доской.
Холод в его голосе растворяет приятное тепло в груди, разъедает едким ацетоном. Зря я вообще трубку взяла.
— Твои игры в следователя, — произносит он жестко. — Пока Ри была жива, ты могла себе это позволить, а теперь — пришло время подумать о семье.
— Семья сейчас — это мы с тобой, — отвечаю я сухо. — Поэтому так сразу и говори, что подумать я должна о тебе, а о своих предпочтениях и приоритетах забыть, верно?
Он ведь понимает, что я — не Ринка. Это её можно было легко сломить разговорами о долге и прочем. Это она была правильной и послушной. Я — нет.
— Неверно, — ворчливо отзывается папа. — Но в том, что остались только мы с тобой, ты права. А Меркурий, в отличие от твоей работы, приносит доход. Я не вечен, Алина, и должен буду передать бизнес в надежные руки. И предпочёл бы уйти на покой, зная, что ты обеспечена…
— Я обеспечена? Или твоя безбедная и комфортная старость? — Нож в моих руках снова принимается шинковать помидор с прежней скоростью.
— Прекрати, — обрывает собеседник. — В отличие от тебя, Арина понимала, что за каждым моим действием и решением всегда стоит забота о вас!
— Передай Меркурий Олегу. Раньше он неплохо справлялся, — напоминаю я, проглотив упрек о Ринкином превосходстве. — И ты доверяешь ему, разве нет?
— Я готов был передать ему полное управление Меркурием только в случае его брака с твоей сестрой. Общество стало бы акционерным и основным акционером всё равно осталась Арина. И я согласен на этот вариант только в том случае, если ты займешь ее место…
Резко отдергиваю руку от доски, но лезвие уже успело до крови порезать палец. Тяжелый нож с оглушительным грохотом падает на керамогранитный пол.
— И Фомин, судя по всему, согласен на этот твой «вариант»⁉ — взрываюсь я, зажимая порез второй рукой. — Поэтому он приезжал ко мне? Как вы оба могли додуматься до такого?
— Он сказал, что ты можешь на это согласиться…
Хорошо, что Фомин приехал до этого разговора, а не после, и скинул неприятный разговор на папу, иначе я еще с утра придушила бы Олега голыми руками. Головой понимаю их логику идей древнего левирата[1]. Там, где замешаны деньги, чувствам нет места, а моя работа в следствии кажется папе глупой прихотью на фоне возможности сохранения семейного бизнеса и безбедного существования. Я выгляжу в его глазах неблагодарной дрянью, не умеющей ценить то, чем меня обеспечивали с рождения. Невидимые часы внутри снова тикают оглушительно громко. Эмоции бьют через край, и я не могу их остановить:
— Извини, конечно, что погибла не та твоя дочь, которой следовало бы это сделать! — рявкаю я в трубку и тут же обреченно выдыхаю: — Блин, пап, да я даже к крысе своей лучше отношусь! Разбирайся сам и с Олегом, и с Меркурием. У вас друг с другом гораздо больше взаимопонимания, чем со мной!
Положив трубку и швырнув на столешницу телефон, поднимаю глаза на Семенова, ставшего свидетелем окончания разговора. Я даже не обратила внимания, когда он появился в кухне — только из душа, с взъерошенными влажными волосами и в липнущей к коже футболке. Он с тревогой во взгляде оценивает обстановку и поняв, что ничего критичного не случилось, молча поднимает с пола нож и бросает в раковину. Выкладывает мясо из гриля на тарелку. Дорезает овощи и заправляет маслом салат.
Всё это происходит в тишине, в которой я понятия не имею, как начать разговор. Нужно поблагодарить его за норфолк и возможно, объяснить свое поведение, но я молчу, сунув в рот окровавленный палец — порез, к счастью, неглубокий и пройдет сам.
«Если ты объяснишь ему, он поймёт, — советует Арина, но я не уверена в том, что это будет правильным решением. — Семенов ведь тоже рассказал о себе чуть больше необходимого простой вежливостью».
— Пойдем, телек посмотрим, — предлагает Костя с таким невозмутимым спокойствием, словно только что ничегошеньки не случилось. — Там Железного человека показывают.
— Я Железного человека терпеть не могу, — тихо отвечаю я, наблюдая за тем, как он уносит в гостиную тарелки и приборы. — И вообще уже его смотрела.
— Я тоже, раз сто. — Он выглядывает из гостиной и, подойдя ближе, касается ладонью спины, подгоняя: — Пойдем, Мальвина.
Семенов гасит свет. В зале он уже погашен, потому что телевизора достаточно. Послушно иду, на автомате переставляя ноги. Сажусь на диван и принимаюсь за еду, пока Тони Старка на экране похищают террористы. Костя сначала пытается улечься рядом, но потом приносит вторую вилку и принимается вытаскивать овощи из моего салата.
— Ты сказал, что не будешь ужинать, — напоминаю я.
— Обстоятельства изменились. — Он утомленно улыбается и отправляет в рот еще одну вилку с салатом. Объясняет с полным ртом: — Я сказал это до того, как ужин стал аппетитно пахнуть прямо перед моим носом.
Приходится подвинуть журнальный столик с тарелками на середину. Объяснить Косте произошедшее на кухне тоже приходится, поэтому я начинаю издалека:
— Меркурий когда-то был одним маленьким, но уютным отелем — детищем родителей еще до нашего с Ринкой появления. Они начинали с нуля, еще совсем молодыми, работали не покладая рук на голом энтузиазме.
Семенов не перебивает. Не смотрит на меня, делая вид, что содержимым тарелок увлечен гораздо больше. Он хорошо разбирается в людях и знает, как правильно слушать. Так, чтобы хотелось рассказывать. Деклешев прав. Умение слушать — сильнее кулаков, и Костя это умение хорошо освоил. Полумрак, слабое мерцание и приглушенный звук телевизора делают происходящее илюзорно-ненастоящим, словно утро сотрёт сегодняшний вечер из памяти.
— Когда мама забеременела, отель успел разрастись и стать достаточно доходным за счет сервиса, комфорта и удачного расположения, — продолжаю я. — Мама была идейной и Меркурием по-настоящему болела. Ожидая двойню, она работала до последнего, даже в роддом её увезли прямо из кабинета.
Мы доедаем салат и Костя, отобрав у меня нож, разрезает курицу на кусочки. Часть — ест сам, а часть — оставляет мне. Тони Старк на экране создаёт свой железный костюм. Истории о чьем-то рождении должны быть радостными и рассказывать их принято с улыбкой, но я не улыбаюсь, потому что история нашего с Ри рождения, это еще и история смерти:
— Из роддома мама уже не вернулась. Во время сложных родов она потеряла много крови и перед смертью успела лишь дать дочерям придуманные заранее имена — Арина и Алина.
Тарелки остаются пустыми, и я отодвигаю столик от дивана. Семенов поудобней устраивается на диванной подушке. Тони Старк борется с внутренним конфликтом, не забывая флиртовать с Пеппер Поттс. Нужно унести посуду и принести чай, но я говорю. Неожиданно севшим голосом, продолжаю рассказ не столько для Кости, столько для себя:
— Мы с Ариной росли, предоставленные самим себе и целому штату нянек. Папа был занят развитием отеля и делал это с таким рвением, словно рост бизнеса мог вернуть его жену с того света. Это дало результат: через несколько лет Меркурий стал знаменит. Теперь он разросся до огромной сети с ресторанами и отелями в двадцати городах страны и миллионным доходом. А мы с Ариной выросли с осознанием, что ближе друг друга у нас никого нет.
Голос садится окончательно, и я негромко откашливаюсь. Семенов закрыл глаза и, кажется, спит. Его дыхание ровное и спокойное. Мерное, как шепот морских волн.
— Мы знали друг друга как никто. Дополняли друг друга. Были половинами чего-то неделимого, целого. И я до сих пор не могу понять, почему не почувствовала момент, когда Рины не стало. Без неё мир стал темней и тоскливей, — я говорю шепотом, чтобы не будить Костю, если он всё же уснул. — Арина должна была взять на себя управление Меркурием после свадьбы, а сейчас отец хочет, чтобы я заняла ее место. И в бизнесе, и рядом с Олегом. Но я — не Ри. Она была олицетворением добра и света, могла любой конфликт свести на нет, для каждого умела найти правильные слова, а когда улыбалась, все улыбались вместе с ней. Если бы ты знал её, она бы тебе очень понравилась.
Костя не спит. Не открывая глаз, произносит еле-слышно:
— Мне ты нравишься, Мальвина. Очень. Но я не создан для серьезных отношений и никогда не смогу дать тебе всего, чего ты заслуживаешь.
Фыркаю, недовольно:
— С чего ты взял, что мне нужно это «всё»? Я тебя о нем просила?
Семенов усмехается в полумраке. Приходится совсем отключить звук телевизора и наклониться к нему, чтоб расслышать:
— О таком не просят, Мальвина, это и так понятно.
Осенью пахнет сильней обычного. Почти минуту я разглядываю Костино лицо в голубоватых бликах от телевизора, а когда хочу отодвинуться, выясняю, что прядь голубых волос привычно накручена на его указательный палец, и чтобы освободиться, придется коснуться его руки. Вместо этого я ложусь рядом. Выключаю телевизор, где Тони Старк успел дойти до переоценки ценностей. Укрываю пледом нас обоих. Шуша скребет в своей клетке, устраиваясь для сна поудобнее.
— Спасибо за Ринкину куртку, Костя, — шепчу я в темноте.
Семенов не отвечает, но во сне притягивает меня ближе. Щекочет висок теплым дыханием. Я лениво размышляю о том, как он вообще может спать на твердом и жутко неудобном диване, но спустя несколько минут сама погружаюсь в сон.
[1] Левират — практика, при которой вдова выходит замуж за брата покойного мужа. Встречался у многих народов на стадии патриархально-родового строя.
Control — Tedy
К утру диван перестает казаться неудобным, и я дорого отдала бы за то, чтобы поспать еще. Проснувшись утром под теплым пледом, Семенова я рядом не обнаруживаю. Но судя по полосе света из кухни, шуму воды и шкворчанию еды на сковороде, догадываюсь где его искать.
«Знаешь, Ли, мне кажется, за эту неделю вы с Костей доказали, что вполне способны с комфортом ужиться вместе, — осторожно подмечает Рина. — Он почти сумел заменить тебе меня».
— Мне не нужна замена, — шепчу я в ответ, выбираясь из-под пледа. — Тем более такая ехидная и несерьезная. И вообще он вчера признался, что между нами всё равно ничего не получится, ты же слышала?
Заглянув на кухню, желаю доброго утра обтянутой футболкой широкой спине, маячащей у плиты. Отправляюсь умываться и чистить зубы. С тех пор, как сестры не стало, каждый взгляд в зеркало вызывает странные чувства. Легко представить, что отражение — это Ри, словно она всё ещё существует не только внутри моей головы, но и где-то там, за стеклом. Она поддерживает это ощущение, продолжив делиться размышлениями:
«Может он сказал это в надежде, что ты попробуешь его переубедить?»
— Не говори глупостей. Я впервые с ним согласна. Между нами и правда ничего не получится. Опер и следователь — худшее из клише. — отчеканиваю я, вытащив изо рта зубную щетку и выхожу из ванной, чтобы не продолжать этот разговор.
На столе меня ждет тарелка с яичницей-болтуньей и кофе с медом и молоком, а за столом — уже уплетающий свою порцию Костя. Вопреки тревожным ожиданиям, он не напоминает о вчерашнем. Шуша умывает мордочку в клетке на подоконнике. От этого и в кухне, и внутри меня воцаряются уют и тишина.
— Я отобрал для тебя список потенциальных подозреваемых, — прожевав, сообщает Семенов. — Получилось двадцать пять человек. Все работают в органах больше десяти лет и были в городе в момент обоих убийств. Напротив каждого имени пометки с дополнительной информацией.
— Тимофеи или Тимуры среди них есть? — От кусочка яичницы на вилке идёт пар, и я дую на него на всякий случай. — Ты подозреваешь кого-то конкретного?
— Нет, — Костя качает головой. — Честно говоря, я вообще не верю, что это может быть кто-то из них. Такие вещи сложно уложить в голове.
Он привык судить людей по себе. Привык считать, что все вокруг тоже честные и правильные. Что все сотрудники полиции мнят себя супергероями, как он сам. Но я не хочу стать той, кто откроет ему глаза и расскажет о том, что мир несправедлив и ужасен. Даже странно, как Костя умудряется оставаться идеалистом при его-то должности.
— Проверю твой список, может что-нибудь в голову придет. А ты поищи мне этого таинственного маркетолога, ладно?
Костя кивает и убирает посуду со стола. Может мне только кажется, но что-то между нами изменилось. Больше не не хочется поддевать его. Не хочется спорить.
«Просто ты теперь ему доверяешь», — подсказывает Ри, когда я одеваюсь, но она не права.
На самом деле я не доверяю никому. Ни коллегам, расследовавшим дело, в котором, как выяснилось, не достает половины документов; ни экспертам, не обнаружившим следов; ни свидетелям: как допрошенным, так и недопрошенным; ни даже противоречивым подсказкам сестры. А Семенову я не доверяю втройне. Когда в машине он вручает мне список потенциальных подозреваемых, первым делом ищу в нём его фамилию, а не обнаружив, заявляю:
— Ты не включил себя, хотя подходишь по каждому из пунктов.
— Прекрати, Мальвина, это уже не смешно, — фыркает Костя и закатывает глаза точно так же, как Тони Старк во вчерашнем кино.
Но я демонстративно дописываю его имя от руки в конце таблицы, несмотря на то что писать, уложив листы на коленке, не очень удобно.
— Сколько лет ты в полиции работаешь? — уточняю я, когда Камри останавливается у следственного отдела.
— Подозреваешь — вызывай на допрос повесткой, как положено, — заявляет Семенов и добавляет с ехидной ухмылочкой: — И учти: я приду на него с Князевой.
Теперь уже я закатываю глаза и, не прощаясь, выхожу из машины, понимая, что при таких условиях вызывать Костю на допрос бесполезно. Новая встреча с его заносчивой полу-бывшей не доставит мне абсолютно никакого удовольствия.
Поиски маркетолога делегированы Семенову и после совещания я погружаюсь в работу со списком потенциальных подозреваемых. Приходится признать, что Костя постарался на славу: указал в графе с заметками все известные ему сведения о наградах, взысканиях, отношениях в коллективе, проблемах со здоровьем или в семье.
Взгляд цепляется за имя участкового — Евгения Белякова. Именно он работал по делу Власовой. На месте убийства Арины был другой сотрудник, и его Костя почему-то в список не внёс. Зато Беляков год назад был в городе, работает в органах достаточный срок… Воображение рисует его душащим жертву, но картинка тут же рассеивается — полный и грузный участковый точно не перенес бы долгую погоню по кладбищу, а значит — это точно не он.
Метод «от жертвы к убийце» не приносит результатов, и я пытаюсь искать «от убийцы к жертве». О чем он думал? Каким был его мотив? Он ведь явно не сумасшедший, бездумно убивающий беззащитных девушек. И не маньяк. И если даже серийник, то очень странный. По статистике их мотивация укладывается в четыре группы: похоть, гнев, власть и финансовая выгода. Так почему он решил убить Рину, а потом — Сашу? И кого выбрал бы следующей жертвой?
«Тебя, — невозмутимо сообщает сестра. — На Сашиных похоронах он не сводил с тебя взгляд. Поэтому я и прошу не искать его и держаться поближе к Семенову».
— Я, наоборот, предпочла бы держаться от Семенова подальше. — Отодвинув список, я достаю из сейфа стопку материалов. — И как только проводку починят, предпочту следовать этому плану.
Даже если Костя и не убийца, он — отвлекающий маневр. За две недели, прошедшие с моего появления в отделе, я почти не приблизилась к раскрытию убийства. Только хожу вокруг да около и выясняю противоречивые отношения с Семеновым. Хватит. Что бы между нами ни происходило, я выполню то, зачем приехала сюда и навсегда уеду. А об этом городе постараюсь забыть, как о страшном сне.
До вечера работаю по материалам проверки — опрашиваю двух свидетелей и осматриваю оставшиеся вещественные доказательства. Уведомляю Деклешева об окончании следственных действий и допечатываю обвинительное заключение, а когда за окном начинает темнеть, несу подшитый том на проверку Осипову — за неимением у Крылова ставки заместителя Данил часто исполняет его обязанности.
— Оставляй, Алин, я посмотрю, как освобожусь, — кивает он, не отрывая взгляда от документов на столе, но в дверях кабинета останавливает неожиданным вопросом: — А по первому убийству есть прогресс?
— Так себе, — признаю я и настораживаюсь. Если Данил вспомнит о прошлогоднем деле, то сам может стать инициатором их соединения. — Лицо пока не установлено, но я работаю.
Вопреки тревожным ожиданиям, коллега, снова уткнувшись в документы на столе, произносит:
— Ясно. Говори, если вдруг помощь нужна.
Надеюсь мой вздох облегчения ему не слышен. Хватит с меня помощников. То, что убийство Рины до сих пор не раскрыто, расстраивает и злит. Действия убийцы плохо укладываются в привычную логику. Отсутствие в деле документов вызывает дополнительные подозрения. Мог ли тот, кого я ищу, иметь к нему доступ? Тогда он вообще не из полиции, а из следственного комитета. Представляю, как на каждом утреннем совещании убийца смеётся над моей беспомощностью со стороны. И кто это? Осипов? Тетерин? Серегин? Скворцов? Светочка? Чушь какая-то.
Вернувшись за стол, устало ерошу волосы и чертыхаюсь, поняв, что подцепила этот дурацкий жест у Семенова. Но что если я, как он, просто не могу поверить, что убийцей мог стать кто-то из моих коллег и из-за этой предвзятости не замечаю чего-то очевидного?
«Иди домой, Ли, — предлагает сестра. — Ты устала и почти весь отдел уже разбежался. С утра будешь думать об этом — на свежую голову».
Но навязчивые мысли не так-то просто отложить на потом. Поэтому, шагая домой по морозной улице, я кручу в голове список возможных убийц: шестеро коллег, двадцать пять сотрудников полиции с учетом Семенова и вычетом Белякова, неизвестный маркетолог и, возможно, кто-то еще, кого я не учла.
К вечеру вода в лужах превратилась в сверкающий под фонарями лед, а дневная капель усыпала крыши домов длинными сосульками. Воздух пронзает легкие холодом. Пальцы мерзнут даже в варежках — приходится сунуть одну руку в карман, а второй греть нос.
Небо беззвездное. Тишина вокруг почти осязаема, лишь ветер шелестит и воет в водопроводных трубах и редкие машины шуршат по обледенелой дороге. Место Камри Семенова на парковке у дома пустует. Не став ему звонить, я поднимаюсь к себе и застаю в квартире электрика:
— Вовремя вы, — он утирает лоб испачканной в пыли рукой. — Как раз закончил и подключил всё — принимайте работу.
Осматриваюсь в прихожей. Здесь снова светло. Мешков со строительным мусором больше нет. Стены испещрены сетью серых вен штукатурного раствора. В пыльном зеркале моё отражение: шерсть шарфа и ресницы покрыты белым инеем, а кончик носа и щеки залиты ярким румянцем. Квартира остыла за неделю, но пройдет несколько часов, и она прогреется до комфортной температуры. Как мало мне, оказывается, нужно было для счастья.
— Спасибо, — благодарю я, стягивая шапку и шарф. — Сколько я вам должна за работу?
— Нисколько. — Электрик с добродушной улыбкой разводит руками. — Все расчеты с Константином Андреевичем.
Но мне улыбаться не хочется, потому что не хочется в очередной раз быть обязанной Семенову. Приедет с работы — выясню с ним финансовые вопросы и всё верну. Заметив, что я хмурюсь, рабочий ретируется быстрее необходимого, забыв свой ящик с инструментами и вернувшись за ним через несколько минут.
«Про некоторых девушек говорят, что у них „противозачаточное лицо“, — рассуждает Ри. — У тебя же лицо временами настолько смертоубийственное, что навевает на окружающих панику».
Это всегда было нашим главным различием. Но когда сестра была рядом, её свет всегда оттенял мою тьму, а когда её не стало, тьмы стало слишком много. Иногда даже я сама с ней не справляюсь.
— Жаль, что это работает не со всеми, — криво усмехаюсь я, потому что судя по шагам в подъезде и звуку поворачиваемого в соседней двери ключа исключение из этого правила только что вернулось домой с работы.
Решив не откладывать разговор с Семеновым в долгий ящик, через минуту я уже стучу в его квартиру.
— Входи, Мальвина. — Костя освобождает дверной проем, впуская меня. — Есть разговор.
От Кости тоже веет уличным морозом. Он неаккуратно бросает тренировочную сумку на банкетку, а куртку на вешалку. Скидывает туфли и, застыв напротив меня, пальцами ерошит светлые волосы. Несмотря на то, что у меня тоже есть разговор к Семенову, предпочитаю сначала выслушать его:
— Ты нашел маркетолога?
Следуя его примеру, тоже разуваюсь и иду на кухню. Соскучившаяся за день Шу встает в клетке на задние лапки и просовывает между тонких прутьев любопытный нос. Досыпаю ей корм и наливаю воды.
— Проверил, как и ты, все рекламные компании, — произносит Семенов, расстегивая верхние пуговицы рубашки. — Потом индивидуальных предпринимателей и самозанятых — среди них нужного человека нет.
— Либо он есть, но скрывает свою причастность, — пожимаю плечами я и предполагаю: — Или уходит от налогов и никак не зарегистрирован.
Костя качает головой и скрещивает на груди руки:
— Тогда он не брал бы крупных заказов, а рекламная кампания для лучшего в городе ресторанно-гостиничного комплекса — заказ крупнее некуда.
Может он прав. Это значит, что очередная ниточка привела вникуда и нужно искать новые зацепки. Внутренне досадуя из-за очередного провала, стараюсь не показывать чувств Семенову, а он выдвигает еще одну версию:
— Скорее, он мог выдать себя за маркетолога, хотя на самом деле им не являлся. Где она могла его найти?
Полицейский, маскирующийся под рекламщика? Это кажется глупостью, притянутой за уши. Зачем убийце придумывать такой сложный и не очень-то правдоподобный маневр?
— Вряд ли, — отмахиваюсь я. — К тому же, Олег говорил, что этого маркетолога Рине посоветовал кто-то из знакомых, зарекомендовав как хорошего специалиста. Знакомых у сестры было столько, что мы их до конца жизни не опросим и всё равно не найдем нужного.
Я еще не думала, где буду ночевать, решив проверить, прогреется ли к ночи квартира, а ужин в любом случае приготовить нужно. Открываю дверцу холодильника, раздумывая над тем, что лучше оттуда достать.
— Может быть, — соглашается Семенов. — Но сегодня я выяснил кое-что еще.
Он застывает прямо за моей спиной. Достаточно близко, чтобы это вызвало желание тоже замереть в ожидании. Есть в Костином тоне что-то необычное. Нерешительность? Смущение? Растерянность? Словно он сомневается в том, рассказывать ли мне о том, что узнал. Так и не вынув из холодильника ничего, я оборачиваюсь:
— Что именно?
— Их душили форменным галстуком, — тихо сообщает он, внимательно следя за моей реакцией.
Форменный галстук действительно короче обычного и шьется из нескользящей полушерстяной ткани. Жестче шарфа, но мягче галстука. И странгуляционная борозда от него, скорее всего, как раз такая — неровная. Возможно, Костя прав. Не решив, как на это реагировать, я скептически интересуюсь:
— Как ты это узнал?
Он неуверенно усмехается:
— Опытным путем. Ты была частично права насчет моих ребят: они не лентяи, но всё-таки придурки.
— Они что задушили кого-то ради этого? — Я округляю глаза, живо представив, как Родионов и Мищенко сейчас закапывают на клумбе у отдела полиции чей-то труп.
— Нет, к счастью, — вздыхает Семенов. — Как в сказке про Золушку. Передавливали друг другу руки всем подряд, пока галстук не подошел.
Жду, что голос Ри в моей голове подтвердит или опровергнет сказанное, но сестра молчит, поэтому я молчу тоже. Форменный галстук — еще один довод в пользу того, что убийца — полицейский. Их галстуки из полушерстяной ткани, а у сотрудников комитета — из полиэстера. Опять же, плащей-накидок у моих коллег нет, но есть у коллег Семенова.
— Снова примеряешь роль убийцы на меня, — легко догадывается о ходе моих мыслей собеседник и я пожимаю плечами:
— Когда ты понял всё, тогда, на осмотре, у тебя был виноватый взгляд.
Костя утомленно вздыхает и признается:
— Потому что я действительно себя виню, Мальвина. Всё, что ты говорила мне, я уже говорил себе сам. И я не убийца.
То, как пристально он при этом смотрит мне в глаза, могло бы убедить любого, но меня отчего-то не убеждает. С самого дня нашего знакомства один только взгляд на Семенова вызывает во мне массу противоречивых чувств. Это интуиция. Он сам говорил: когда знаешь ответ, а причин объяснить не можешь. Я растерянно произношу:
— Но ты мог бы им быть!
— Не каждый, кто мог бы стать убийцей, становится им, Мальвина. — Костя хмурится и делает короткий шаг, еще сильней сокращая расстояние между нами. Голос его становится тише и ниже, всего на герц, но у меня от этого тона по коже от локтей до запястий бегут мурашки: — А реши я тебя задушить — легко справился бы без галстука. Откровенно говоря, иногда ты ведешь себя так, что я очень этого хочу и с трудом сдерживаюсь.
— Мне стоит тебя за это похвалить? — глухо интересуюсь я, не отрывая взгляда от его лица.
Костя смотрит на меня решительно, без улыбки. Серо-голубые радужки полностью скрылись за темными зрачками. Он так близко, что я кожей ощущаю тепло его тела. Отшатнуться бы назад к холодильнику, но ноги приклеились к полу и отказываются шевелиться. Стою перед ним, как загипнотизированная. Семенов мог бы быть убийцей. Точно мог бы. Не уверена, что смогла бы сопротивляться, реши он убить меня прямо сейчас.
— Не хвали, — выдыхает он, и просит: — лучше поцелуй еще раз.
Строго говоря, в тот, первый раз Костя сам меня целовал, но момент не располагает к бюрократии. Я ведь уже знаю, какими бывают его поцелуи, и от одного только предвкушения бросает в жар. Тело перестает подчиняться и, ведомое инстинктами, приподнимается на носочки, чтобы быть ближе к Семенову.
В следующую секунду губы находят губы. Теплая ладонь ложится на мою талию, а вторая — зарывается в волосы, вынуждая запрокинуть голову. Ноги подкашиваются, и я цепляюсь за плечи Семенова, чтобы остаться в вертикальном положении. Поцелуй получается таким страстным и головокружительным, что не только пол плывет под ногами, а само сознание растекается причудливыми узорами и тает, не в силах выдать ни одной связной мысли.
Закрываю глаза, позволив себе на мгновение полностью отпустить контроль. Отдаюсь ритму пульса, стучащего в висках, и гудению крови, мчащейся по венам с невероятной скоростью. Глажу обтянутую рубашкой широкую спину. Дышу через раз, стараясь не думать о том, насколько сильно то, что происходит между нами сейчас отличается от всего, что я испытывала до этого. Настолько сильно, что это меня пугает. Слишком сладко и горячо. Слишком волнующе. Слишком неправильно.
Потому что вместе с обжигающим желанием я чувствую еще кое-что. Абсолютно иррациональный страх. Ледяной и липкий, он окатывает меня ведром холодной воды. Мышцы моментально сжимаются, превращаясь в тугие и жесткие пружины.
Я разжимаю пальцы и с трудом прихожу в себя. Отстраняюсь, обнаружив себя прижатой спиной к твердой дверце холодильника. Встретившись с Костей затуманенным взглядом, привожу в норму дыхание и одергиваю свитер, отчего-то съехавший с плеча. Сложно будет снова солгать о том, что поцелуй был отвратительным, поэтому я даже не пытаюсь. Честно признаюсь:
— Мне не до отношений, Костя. Им просто сейчас нет места в моей жизни, и я не хотела бы ничего усложнять.
— Мне тоже, — кивает он. — Честно говоря, я тебя даже немного опасаюсь. И работа всегда будет для меня первостепенной. Но некоторые вещи сложно поддаются контролю.
Вряд ли Семенов чувствует то же, что и я только что. Но в остальном я с ним согласна. И понятия не имею что делать с клубком противоречивых мыслей и образов в голове? Что делать с остаточной паникой и жаром внизу живота, стекающим ниже и ниже обжигающей лавой? В любом случае всё это несвоевременно и неправильно. Особенно сейчас, когда Костя так близко. Отстраняюсь от него и сообщаю безэмоционально:
— Я пойду к себе.
— Останься на ужин, Мальвина, — с усмешкой просит Семенов. Для него всё это игра, очередное несерьезное увлечение, невовремя сорвавшийся с удочки трофей. — Хочешь я даже сам его приготовлю?
— Хочу, чтобы ты озвучил мне сумму, которую я должна электрику за работу, — бросаю я, торопливо собирая вещи.
— Озвучу, если останешься, — легко парирует Костя.
Улыбка на его губах сбивает с толку. Мне ведь действительно очень хочется остаться, и осознание собственной слабости вызывает злость на себя, на него и на ситуацию в целом. Еще и беспокойство, которому я никак не могу найти объяснения, добавляет масла в огонь.
— Кость, это не смешно! — Я убираю с полки в ванной шампунь и зубную щетку, ужасаясь тому, насколько успела обжиться в этой квартире за неделю. — Отношений между нами не получится, а работа потом превратиться в кошмар. Следователь и опер — это худшее из клише.
— Тебя правда это волнует, Мальвина? Чьё-то мнение и сплетни? — он смеётся и этот смех возмущает меня еще сильней.
Он прав. Это всего лишь отговорки. Первостепенная причина в том, что я хочу заставить щупальца необъяснимого ужаса отпустить грудную клетку. Хочу понять, откуда он взялся и что с ним делать. Шоппер с вещами и клетка Шу уже в прихожей. Я обуваю кроссовки, не заботясь о смявшихся стельках и язычках. Ворчу:
— Как вообще можно быть таким несерьезным?
— Я серьезно отношусь к работе, этого достаточно, — пожимает плечами Костя.
К работе. Ещё бы. Хочется в очередной раз напомнить, что серьезность в работе не помогла ему найти убийцу Ри и Саши Власовой, но понимаю, что это глупо, потому что я и сама на этом поприще не особенно отличилась. Схватив сумку и клетку, цежу ядовито:
— Что, на всё сразу серьёзности не хватило?
Не дожидаясь ответа, выхожу и закрываю за собой дверь.
Good Things Come to Those Who Wait — Isak Danielson
Уснуть после вечерних событий, не получается, поэтому я снова раскладываю на столе дело Рины и свои листы с заметками. За пару недель их набралось достаточно и теперь, обложившись со всех сторон, я пытаюсь двигаться по пройденному пути с самого начала, чтобы понять, что именно упустила в своем расследовании. В детстве мы с сестрой часто играли в игру-ходилку: бросали кубик и соревновались в том, кто быстрей доберется до финиша. Сейчас так же. Только Ри — лишь голос в моей голове, кубика нет, и я сильно отстала от убийцы.
Холодильник пуст, но я нахожу в шкафу молоко в тетрапакете и, добавив мед, пью прямо за рабочим столом, стараясь не залить документы. Мысли все равно против воли соскальзывают на Семенова. То и дело ловлю себя на желании прислушаться к звукам за стеной или угадать, чем он занят. Наверное, уже поужинал, принял душ и улегся на диван, Костя ведь отчего-то не спит в своей спальне. Теоретически мне не должно быть до этого дела, но дело есть.
«Вранье. На такого нельзя положиться» — моим почерком написано на листе рядом с крупным заголовком «Семенов К. А.». Тогда я его хотя бы в убийстве не подозревала.
«За эти две недели ты не раз давала Семенову повод себя убить, — сонно комментирует Рина. — Но он не убийца. Он ведь сам тебе сказал».
— Все убийцы так говорят, — хмыкаю я, убирая лист с заметками о Косте на край стола. — А откуда тогда берется этот парализующий страх, который я испытываю при малейшем сближении с ним?
«Этот страх не означает, что он убийца, Ли».
— А что означает? — пытаюсь выяснить я, но сестра не намерена давать ответ, хотя мне кажется, что ей он известен.
Какое-то время Рина молчит и под тихое шуршание крысы в клетке я спокойно работаю. Сравниваю документы по двум убийствам. Делаю выписки и заметки, и сама не замечаю, как склонив голову на стол, погружаюсь в сон.
Снится пасмурный серый осенний день и убийца. Мы оба стоим на кладбище, как тогда, перед погоней. Только в этот раз вместо того, чтобы пробираться к незнакомцу сквозь толпу, я остаюсь на месте и просто смотрю. И он тоже смотрит, а ветер треплет капюшон плаща, но не настолько, чтобы под него удалось заглянуть. С громким карканьем вьются вокруг вороны. Шумят голые ветви деревьев. Я и сама не понимаю, когда толпа вокруг растворяется.
Люди исчезают, а мы с убийцей остаемся вдвоём. Нас разделяют три могилы. На первом, до боли знакомом надгробии фотография улыбающейся Ри. На втором — Саши Власовой. Третья очень похожа на ту, в которую я когда-то провалилась — пустая и памятника нет. Нетрудно догадаться, для кого она предназначена. Но мы с убийцей просто стоим и ждём. Время тянется и ничего не происходит.
— Я найду тебя! — уверенно кричу я, заглушая ветер и воронов, но на этом сон обрывается.
Пробуждение заставляет забрать назад все обвинения Семеновского дивана в неудобности. Всё познаётся в сравнении — тогда я просто на стуле не спала. Зато теперь у меня затекли мышцы, о существовании которых я раньше даже не подозревала. За окном темно, а на часах пять часов двадцать три минуты. Разминаюсь и потягиваюсь, но это не помогает.
«Сейчас бы в спа-салон на весь день, как раньше, да?» — мечтательно тянет Ри, по утрам она всегда была более разговорчивой.
В последний раз мы устраивали себе такие вылазки лет пять назад, а потом стало не до того. Жизнь и работа завертели нас обеих так, что стало не остановиться. Как на санках, когда летишь с горы и затормозить можно только внизу, или врезавшись в дерево. Мы с Ариной летели так, а сейчас мне кажется, что ей удалось спрыгнуть, а я дальше лечу одна.
— Боюсь, без тебя день в спа-салоне уже не доставит мне прежнего удовольствия, — признаюсь я шепотом, но знаю, что сестра слышит. — Ничего не доставит. Всё изменилось.
«Ты подстроишься, Ли. — Её голос уверенный и успокаивающий. — Помнишь, как в детстве казалось, что те, у кого есть мамы, счастливее нас?»
— Тогда мы ошибались, не осознавая в полной мере, как ценно то, что мы были друг у друга. А теперь — нас нет.
Щурюсь от яркого света в ванной. Умываю лицо прохладной водой. Чищу зубы. Накладываю гидрогелевые патчи на синяки под глазами, но синяки, кажется, больше.
«Мы есть. Сейчас и всегда. Ты научишься жить без меня, Ли, вот увидишь. И встретишь того, кто научит тебя улыбаться».
Фыркаю. Опять она за своё. Мне не нужен никто, кроме убийцы. Вот найду его — тогда и поулыбаюсь.
— Продолжишь сводничать — я надену наушники и на полную громкость врублю Раммштайн, — предупреждаю я с кривой усмешкой. — Я тебе еще не простила Олега. И он, кажется, тоже.
Пообещав себе вечером закупиться в магазине продуктами, я заливаю хлопья остатками молока. За окнами непроглядная темень. С каждым днем ночи становятся длиннее и холоднее — зима вступает в свои права. За ночь мороз нарисовал в углах окон белые кружева, а ветер трещит где-то в вентиляции.
«Я ошиблась, — признаёт Рина. — Мне просто казалось, что раз с Олегом было хорошо мне, то и тебе тоже будет. Я совершенно не учла того, что мы разные, и тебе нужен рядом совсем другой человек».
— Никакой человек мне не нужен. — Встав из-за стола я ополаскиваю в раковине тарелку. — Общество тебя и крысы меня более чем устраивает.
Сестра обиженно замолкает, а я специально выхожу на работу раньше обычного, чтобы у Семенова не было соблазна предложить мне поехать с ним. Пробежав по замерзшей улице до следственного отдела, понимаю, что опасения оказались напрасными — Костя не собирается ни писать, ни звонить. Может, обиделся, а может осознал мою правоту. Как бы там ни было, это к лучшему.
После совещания я всё утро устраняю недочеты по делу Деклешева. Их не много: несколько опечаток и спутавшаяся нумерация, из-за которой приходится стирать и перенумеровывать заново почти целый том. Радует, что Леонид знакомится с делом практически не читая. Лениво пролистав несколько допросов, он интересуется:
— Где подписать, Алина Владимировна?
— А право ознакомиться с материалами вы использовать не собираетесь? — уточняю я. — Чтобы потом не было претензий и жалоб, что что-то упустили.
— Я собираюсь понести наказание за двойное убийство, — серьезно отзывается собеседник. — Вряд ли вы приписали мне третьего жмура, поэтому и переживать не о чем.
Не то беседа с Семеновым так кардинально повлияла на Деклешева, не то вынужденная трезвость. Не уверена, что хочу разбираться в причинах, но немного завидую его спокойствию и смирению. А когда Леонида уводят оперативники, снова и снова пытаюсь понять, что именно упустила в деле Арины.
Я перевелась сюда, намереваясь стать для убийцы своеобразной приманкой. Он ведь год назад захотел убить Ри, а я как две капли воды на нее похожа. Первые дни в следственном отделе я даже старалась вести себя так, как моя сестра и убийца, целый год молчавший, внезапно дал о себе знать — только убил не меня, а Сашу Власову. Если у его преступлений есть какая-нибудь закономерность, у меня не получается ее разгадать.
— Малина, зайди к руководу! — объявляет Захар, вплывая в кабинет с кружкой кофе в руке и стопкой документов, зажатых под мышкой.
— Спасибо, Скворчонок, — хмыкаю я, поймав себя на легком ощущении дежавю.
На утреннем совещании Федор Михайлович лишь мимоходом поинтересовался делом Деклешева, а теперь предпочел вызвать на разговор. В груди начинает скрести тревога. У неё тонкие и острые коготки, как у Шуши. Такие могут царапать до крови, но шагая в кабинет руковода я спешно беру себя в руки.
Светочка в приемной едва удостаивает меня сухим кивком. За две недели мое появление перестало вызывать в отделе прежний ажиотаж. Люди быстро привыкают ко всему. К голубым волосам вот, тоже привыкли.
— Хочу похвалить тебя за дело Деклешева, Алина, — сообщает Крылов, когда я вхожу в кабинет. — Мало того, что спокойно выехала на двойное убийство, так еще и раскрыла в дежурные сутки, а сдала за считанные дни.
Обрадовавшись, что руковод не спрашивает о деле Власовой, честно признаюсь:
— Лавры за раскрытие стоит приписывать не мне, Федор Михалыч. Дело раскрыл Семенов.
— Ну а ты в суд направляешь в рекордные сроки, не прибедняйся, — отмахивается он. — Но я тебя вызвал не поэтому. Скажи, Алина, почему ты тогда попросила отправить тебя на осмотр места происшествия по убийству Власовой?
Блин-блин-блин. Крылов догадался. Точно догадался и сейчас заберет у меня Сашино дело. Мысленно кляну себя за медлительность, но внешне остаюсь невозмутимой, решив до последнего сохранять хорошую мину при плохой игре:
— Потому что вы мне одни только темные материалы давали, а я к такому не привыкла. — Неопределенно веду плечом и бросаю взгляд за окно. — Захотелось показать, что я способна на большее, чем сдувать пыль со старых рапортов.
— Хм-м-м, — произносит руковод и почесывает подбородок. — И помощь с делом тебе, стало быть, не нужна?
Чем меньше помощников — тем лучше. Если Федор Михалыч и догадался, то не спешит в этом признаваться. Мой ответ получается торопливым и резким:
— Нет, конечно. — Я уверенно упираю руку в бок: — Может лицо пока и не установлено, но я уверена, что в конце концов выйду на убийцу и привлеку его к ответственности.
— Ладно, — кивает собеседник, но продолжает смотреть задумчивым взглядом до тех пор, пока я не покидаю кабинет.
Тревога за это время успела наточить когти и теперь скребет сильнее прежнего. К чему был этот разговор? От него появляется стойкое ощущение, что в нашей игре с убийцей есть другие игроки. Они бросают кубик вместе со мной и уже наступают на пятки. Поэтому за дело я принимаюсь с таким рвением, что даже Захар опасается лезть с шуточками.
Я заново выписываю все рабочие версии. Рисую таблицы и планы. Сопоставляю свидетельские показания и собственные заключения, но к вечеру продвинуться ни на шаг не получается.
«Отдохни, Ли, — советует Рина. — В таком взвинченном состоянии как сейчас, ты точно никого не найдешь».
От того, чтобы получить в ответ что-нибудь резкое и обидное, Арину спасает звонок телефона. Я за него Тихомирову даже благодарна — не придется потом извиняться за собственную несдержанность. Характер у меня вспыльчивый, но отходчивый. Вряд ли кто-то кроме Ри способен его стерпеть.
— Помнишь, ты обещала мне поход в кино? — напоминает Валя, хотя мне гораздо больше хотелось бы услышать от него новости по дактилоскопии.
Повторяю безэмоциональным эхом:
— Помню.
Обещание было дано под влиянием остаточных ощущений от сна, где я дала такое же Рине. Да и вообще, с момента того разговора столько всего произошло — кажется, что не несколько дней прошло, а несколько лет. Но я совершенно не умею забирать слова назад и привыкла выполнять обещанное даже тогда, когда мне это совершенно не нравится. Тихомиров, сделав вид, что не заметил отсутствия у меня энтузиазма продолжает:
— Сегодня пятница, а в кино — третья часть Железного человека.
— А ещё что-нибудь там показывают? — Хмурюсь, потому что готова согласиться на любой другой фильм, кроме того, на протяжении которого буду занята лишь тем, чтобы выгонять из головы мысли о Семенове.
— Ещё, кажется, какой-то мультфильм. Я уточню. Хочешь?
Не хочу. Я хочу найти убийцу, а не смотреть кино. Но настроение в отделе с самого обеда нерабочее — Тетерин отмечает день рождения и в перерывах между допросами коллеги кочуют из кабинета в кабинет с салатами, бутербродами, тортами и чаем. Поэтому в голове всё смешалось: поздравления, подозрения, торт, убийца, и Костя, который за весь день никак не давал о себе знать.
— Уточни, — соглашаюсь я, понимая, что только что добавила к перечню белиберды в голове еще один пункт — кино. — Я освобожусь в семь.
За десять минут до оговоренного времени машина Тихомирова уже дожидается на парковке. Светочка спускается на крыльце вместе со мной и машет новому ухажеру на большом оранжевом джипе. Взгляд, которым секретарь Крылова одаривает меня — снисходительный и даже немного жалостливый. Сразу видно, что старенький седан Тихомирова её не впечатлил, но чем меньше она будет сплетничать обо в понедельник — тем лучше.
— Нет новостей по дактилоскопическим экспертизам? — интересуюсь я, усаживаясь в машину, вместо положенного вежливостью приветствия.
— Неделя была дурацкая, Алин, — виновато признаётся Валя. — Ещё и дежурю в воскресенье. Но я обещаю — завтра же займусь, честно.
— Ничего. — Я пристегиваю ремень. — Ты не обязан брать мои экспертизы в выходные.
Тихомиров усмехается и выкручивает руль, объезжая перегородивший парковку оранжевый джип:
— Ну должен же я как-то отплатить тебе за то, что согласилась составить компанию. Поэтому завтра осмотрю следы вне очереди и если среди них есть пригодные — значит найдём твоего злодея, не сомневайся.
Это немного обнадеживает. Я принудительно отодвигаю мысли о работе на задний план и всю дорогу в кино мы с Валей разговариваем о фильмах, музыке и городских новостях, старательно избегая тем об убийствах и экспертизах.
Как ни странно, у меня легко получается отвлечься, словно именно вот такой смены обстановки не хватало для того, чтобы немного разгрузить гудящую от работы голову. Кинотеатр находится в новой части города — ослепляющий прожекторами и яркой вывеской. Валя оставляет машину на парковке, и мы вместе поднимаемся ко входу по широкому, посыпанному песком крыльцу — лед на плитках такой тонкий, что счистить его всё равно бы не вышло. В крупных городах для такого используют специальные химикаты, но здесь — всё по-старинке.
— Пойдём, сначала купим билеты, — предлагает Тихомиров и я киваю, но тут же ёжусь, кожей почувствовав за себе чужой взгляд.
«Странно считать чужим человека, с которым ты ещё вчера делила завтрак, диван и планы расследования, — подмечает Ри, молчавшая до этого весь вечер. — И теряла голову от поцелуев».
Darkness — X V I
Поцелуи действительно были чем-то из ряда вон выходящим, но я не теряла голову. Разве что на пару мгновений отпустила контроль над ситуацией, а это совсем не одно и то же. Да и чувству страха, возникающему рядом с Семеновым, я до сих пор не нашла объяснения.
Видеть его в гражданской одежде за пределами квартиры непривычно и ново. На Косте прямые джинсы и тонкий темно-синий лонгслив, а ту самую куртку-пилот, что я носила, пока розовая была в химчистке, он сейчас сдаёт в гардероб, не забывая сверлить меня хмурым и недовольным взглядом. Обижен за вчерашнее, не рад меня видеть или не рад видеть меня с Тихомировым? Мне и самой сейчас выяснять с ним отношения не хочется. Семенов отворачивается, намереваясь сделать вид, что мы незнакомы, а я — собираюсь с удовольствием последовать его примеру.
Звонкий детский голос рушит наши планы, врезаясь в гудение холла кинотеатра оглушительным:
— Пап, смотри, Мальвина!
Сава Князев слишком маленького роста, чтобы его легко можно было заметить в толпе, но после крика, на который обернулись все кому не лень, он становится центром внимания, и я — вместе с ним. Сын тянет лишенного выбора отца за рукав, а я обреченно усмехаюсь. Успокаивает лишь то, что Семенов так же не рад происходящему, как и я.
— Константин Андреевич, — приветственно кивает Валя и мужчины обмениваются крепким рукопожатием. — Рад видеть.
— Взаимно, Валентин. — Особой радости в голосе Кости не чувствуется, а здороваясь со мной, он задумчиво щурится: — Здравствуй, Мальвина.
— Какими судьбами? — вежливо интересуюсь я, игнорируя раздражающее прозвище.
Вместо него отвечает Савка:
— Родители иногда отвозят меня к папе, потому что им нужно побыть вдвоём. Но я знаю, чем они занимаются, когда я уезжаю.
Кажется, Савелий не умеет хранить не только наши с Костей секреты, но и вообще в принципе, а в следующий раз, отправляя ребенка к отцу Аниса заклеит ему рот скотчем. Мы с Семеновым и Тихомировым напряженно переглядываемся:
— Чем? — интересуется Валя, пока я балансирую где-то на грани между любопытством и испанским стыдом.
— Играют в Варкрафт онлайн, с разных компьютеров, — невозмутимо просвещает нас мальчик. — А вы что подумали?
Костя и Тихомиров смеются. Я тоже засмеялась бы сейчас, если бы умела, но вместо этого просто кривлю губы в усмешке, пока остальные обмениваются ничего незначащими фразами из разряда «смол ток» о погоде, попкорне и расписании сеансов. В холлах кинотеатров пахнет одинаково, независимо от города: маслом, сладостями и коктейлем из чужих духов. Ловлю себя на том, что принюхиваюсь, пытаясь вычленить из этой причудливой смеси запах осени. Распознав его, обоняние успокаивается, и я переключаю внимание на спутников.
— Что будете смотреть? Мультфильм или супергеройское кино? — интересуюсь я у Савелия, решив, что именно так, действуя от противного, выберу другой фильм, чтобы не пересекаться с Костей в тёмном кинозале.
Сава делает трагическое лицо:
— Я проспорил папе, поэтому придется смотреть Железного человека. Пойдем с нами, Мальвина? Я не хочу страдать в одиночестве!
Это второй план, который Савелий рушит за сегодняшний вечер. Кажется, у него такое хобби — слишком уж умело мальчишка это делает, ставя вопрос так, чтобы ему невозможно было отказать. Присутствие рядом Вали не даст солгать о том, что мы уже купили билеты на другой фильм.
— Конечно, — соглашаюсь я, стараясь не пересекаться взглядом с Костей, хотя его реакция на сказанное мне интересна.
Сдав в гардероб одежду, мы вместе покупаем билеты, попкорн и колу. Валю я тоже впервые вижу в обычном сером свитере плотной вязки и темных брюках. Форма делает людей одинаковыми, а сейчас и он, и Костя — совершенно разные. Даже противоположные. Оба высокие, скуластые, улыбающиеся, но один — жилистый брюнет с тёплым взглядом, а другой — плечистый блондин с холодным. В ожидании фильма мужчины негромко обсуждают работу, а Сава сначала расспрашивает меня о Шуше, а затем без умолку трещит о конкурсе поделок в детском саду.
Я слушаю вполуха, погрузившись в мысли о Рине. Если бы ничего не случилось, мы вместе пошли бы в кино тогда. Она разрешила бы мне выбрать фильм. Мы бы тоже купили попкорн: я — соленый, а сестра — сладкий. Арина бы громко смеялась, заставляя соседей смотреть с неодобрением, шипеть и делать замечания.
— Идёмте, сеанс сейчас начнётся! — окликает Савелий.
Умышленно или случайно, но Валя садится рядом со мной, отсекая от мест Савы и Кости. Он вполголоса рассказывает о том, чем запомнилась ему вторая часть фильма, но у меня не получается понять, чем она отличается от первой. Я вообще чувствую себя странно рассеянной и усталой. Неделя была выматывающей, и чтобы пережить следующую, нужно позволить себе на выходных отоспаться подольше.
— А в конце Железный человек публично раскрывает свою личность, — заканчивает Тихомиров, склонившись к моему плечу.
В этот момент гаснет свет и полупустой зал погружается в густую темноту. Желающих смотреть кино сегодня не много. Валя замолкает, а я поудобней откидываюсь на спинку бархатного кресла. На экране вспыхивают яркие кадры рекламных роликов. Один. Второй. Третий. Погруженная в размышления, я почти не улавливаю сути.
Отвлекаюсь лишь, когда Семенов встаёт со своего места и под аккомпанемент недовольного шепота зрителей с заднего ряда пересаживается на свободное место слева от меня, а Савку усаживает рядом.
— Тут видно лучше, — с усмешкой объясняет он шепотом, устраивая в подстаканнике попкорн. — Ты же не против, Мальвина?
Предпочитаю не комментировать эту ребяческую выходку, чтобы не нервировать тех, кому не повезло сидеть позади — они-то ни в чём не виноваты. Валя тоже смотрит исключительно на экран так, словно до манёвров Семенова ему дела нет. Фильм уже начался, и я делаю вид, что увлечена сюжетом, но на самом деле, теперь все мысли снова переключаются на Костю.
«Это не так уж плохо, — подаёт голос Ри, — Я рада, что сейчас рядом с тобой именно он».
Но я предпочла бы, чтобы рядом со мной сидела сестра. Комментировала актеров по шкале симпатичности от одного до десяти — Дауни-младший был бы твердой девяткой. Пахла Форевер энд эвер. Умышленно не закрывая рот, хрустела жареной кукурузой. Чтобы это её локоть касался моего на подлокотнике, а не локоть Семенова. Ри тут же вступается за него:
«Он ничем не хуже. Костя даже любит сладкий попкорн, совсем как я».
Но на этом их сходство заканчивается. Семенов не удостаивает меня ни единым взглядом. Он по-настоящему увлечен фильмом. Невидяще уставившись на огромный экран, я боковым зрением отмечаю, как искренне Костя переживает за Тони Старка и воспринимает его проблемы как личные. Савка куда больше заинтересован попкорном. Интересно, в чём он проспорил отцу?
«Спроси, — предлагает сестра. — Уверена, мальчишка расскажет тебе всё и даже больше».
Но спрашивать ничего ни у Савелия, ни у Кости я не стану. Меня вообще это интересовать не должно. И я достаточно хорошо умею себя контролировать. К середине фильма с трудом, но всё же удаётся погрузиться в сюжет. Не понаслышке зная о посттравматических стрессовых расстройствах, я даже импонирую Тони Старку. Понимаю его желание держать всё под контролем, разделяю уязвимость и желание спрятаться под слоем железной брони. Ощущение того, что весь мир вокруг — угроза, а я в нём — крошечная песчинка, и не в моих силах что-то менять — близкое и понятное. До боли в груди. Словно у меня там тоже осколки снарядов, но нет магнита и дугового реактора, чтобы защитить от них сердце.
«Не нужны тебе ни броня, ни магнит, ни реактор, Ли, — шепчет сестра. — Тебе просто нужно снова стать собой».
Я — это я, просто теперь такая — половинчатая и хрупкая, как попкорн. Доев свой, привычно тянусь через кресло за Ринкиным — сладким. Цепляю кончиками пальцев липкие от сахара хлопья. Отправляю в рот, позволив глянцевой карамели таять на языке. Это даёт неожиданное, но такое знакомое ощущение стабильности, что я прикрываю веки. И лишь потянувшись за попкорном в следующий раз осознаю, что рядом со мной совсем не Ри.
Потому что рука сталкивается с мужской ладонью, широкой и теплой, с осторожностью переплетающей наши пальцы. Костя продолжает невозмутимо смотреть фильм, но у меня дыхание перехватывает от незнакомых и крайне противоречивых чувств. Вряд ли в густом полумраке кинозала кто-то ещё обратил на этот жест внимание, потому что на экране герои наконец проясняют отношения. Динамики усиливают голос Пеппер Поттс и он звучит почти оглушительно:
— Можно ли всегда всё контролировать? Или иногда нужно отпустить и довериться?
Моя кисть безвольно лежит на Костином бедре, пока он большим пальцем гладит тыльную сторону ладони, успокаивающим и полным нежности жестом скользит к запястью, вычерчивая что-то похожее на знак бесконечности.
— Я привык держать всё под контролем, — отвечает Пеппер Тони Старк. — Но, может быть, пора научиться доверять кому-то ещё.
От касаний тёплых и немного шершавых пальцев по коже растекаются приятные мурашки. Я и не подозревала раньше, что обычные прикосновения рук могут вызывать такие пьянящие ощущения.
«Может быть пора научиться доверять кому-то ещё?» — эхом повторяет Арина в моей голове, но слишком сложно сфокусировать внимание на словах.
«Семенов первым перестал игнорировать тот факт, что между вами искрит, как между оборванными проводами, — голос сестры доносится до меня приглушенно и гулко. — Просто последуй его примеру».
Сейчас, в тёмном кинозале мне как никогда этого хочется. Доверять ему. Но вместе с ощущением приятного расслабляющего тепла ко мне снова подкрадывается страх. Окутывает туманом, расползающимся из темных углов кинозала. Сквозит из-под сиденья леденящим холодом по ногам. Паника, которую он привел с собой, пропорциональна моему желанию довериться Семенову и совсем отпустить контроль.
Мне казалось, что я совсем ничего не боюсь, а встречи с убийцей с нетерпением жду. Год назад даже смерть совершенно перестала меня пугать. Почему тогда присутствие Кости временами вызывает во мне неподдельный ужас, от которого кровь стынет в жилах?
«Тебе станет легче, если я скажу, что он чувствует то же самое?»
От этого странного ответа даже паника отступает немного, смещенная любопытством. Ри знает ответ, но хочет, чтобы я догадалась сама. Не похоже, чтобы Костя боялся чего бы то ни было — выглядит он абсолютно невозмутимым, а его пальцы всё так же лениво скользят по моей ладони. Беспощадно, как патологоанатом на своём столе, я препарирую собственные чувства. Отделяю страх от ощущений, которые вызывают во мне прикосновения Семенова. И признаю: если отбросить непонятную беспричинную панику, он мне по-настоящему нравится.
Одновременно с этим осознанием я отбираю инициативу и кончиками пальцев повторяю Костины движения. Его ладонь шире и холст для моих бесконечностей получается больше. Расслабленность Семенова испаряется через мгновение. Тяжелеет дыхание. Твердеет бедро под нашими ладонями. И чем напряженнее он — тем увереннее становлюсь я. Страх никуда не делся, он всё ещё вьется вокруг нас обоих зыбким туманом, но я его игнорирую. Продолжаю этот странный танец из прикосновений, понимая, что поговорить с Костей нам всё-таки придётся. Потом, когда мы вырвемся из странного ощущения, что свет погашен не только в зале, но и во всём мире и этот мир принадлежит нам двоим.
Это происходит быстрее, чем хотелось бы. Момент разрушает вибрация телефона. Моя рука мгновенно выскальзывает из пальцев Семенова и возвращается на подлокотник до того, как Савка или Валя с обеих сторон повернут в нашу сторону головы, а зрители с других рядов начнут негодующе шипеть о том, что порядочные люди отключают телефон во время киносеанса.
Не выдержав, усмехаюсь. «Порядочные люди» и «Семенов» — это две взаимоисключающие категории. Подтверждая моё мнение, Костя еще и отвечает на звонок, пусть и вполголоса. К счастью, он больше слушает собеседника, чем говорит, но односложное «адрес?» звучит как приговор — сеанс для Семенова закончился. Положив, на радость взбаламученных шумом соседей, трубку, он склоняется к моему плечу. Шепотом обжигает висок и ухо:
— Побудешь с Савкой пока я не вернусь?
От Кости привычно пахнет осенью и сладким попкорном — сложно отказать, поэтому я молча киваю, хотя и понимаю, что он вряд ли вернется скоро. Уходя, Семенов в последний раз тревожит недовольных самим фактом его существования зрителей — пробираясь к выходу умудряется загородить собой половину экрана. На его место пересаживается Сава, тут же принявшийся доедать оставшийся попкорн.
После этого сосредоточиться на фильме уже не получается и признав тщетность этой затеи я снова думаю о Косте. Что за происшествие заставило его уехать? Почему он тоже меня боится? Знает ли он о причинах этого страха или просто предпочитает, прикрывшись несерьезностью, не обращать внимания? Когда на экране вспыхивают титры, а в зале зажигается свет, я всё ещё не могу выбросить мысли о Семенове из головы.
— Что-то случилось? — интересуется Тихомиров.
Втроём мы пробираемся к выходу, стараясь не потеряться в толпе таких же желающих побыстрее добраться до гардероба, чтобы не стоять в очереди.
— Происшествие, — коротко отвечаю я, потому что всё равно не знаю подробностей.
Да и нет большой разницы в том, что именно произошло: убийство, изнасилование, грабеж, разбой или похищение, если Костя неизменно предпочитает лично присутствовать на первоначальном этапе раскрытия каждого тяжкого или особо тяжкого преступления. В ущерб воспитанию сына и вообще любым личным интересам. Работа для него первостепенна, остальное — сопутствующие мелочи.
— Хорошо, что я дежурю не сегодня, — хмыкает собеседник, но тут же сникнув добавляет. — А в воскресенье.
Савелий чинно выбрасывает в мусорный бак не только свои стаканы от колы и попкорна, но и Костины. Если для Семенова порядочность — пустой звук, то для его сына — второе имя. Оставленный отцом практически на произвол судьбы, он бесхитростно интересуется:
— Мы поедем к тебе? — После кивка его глаза загораются воодушевлением: — А можно мне будет покормить Шушу?
— Можно, — снова с улыбкой киваю я.
При всей нелюбви к детям, Савелий вызывает во мне симпатию, плохо поддающуюся разумному объяснению. Когда-то я сама была такой «маленькой взрослой» — нудной заучкой и перфекционисткой с амбициями. Считала, что можно изменить мир, начав с себя. Что лучше сделать идеально, чем плохо, но быстро. Что доброта и справедливость — ключи к счастью. Думать так совсем не плохо. Плохо, когда жизнь в один момент поворачивается к тебе самой неприглядной и жестокой стороной и выдергивает прежние принципы с корнями.
— Можем прокатиться еще куда-нибудь, — предлагает Валя с улыбкой. — Время ещё детское.
Детское. Но с лёгкой руки Семенова я провожу сегодняшний вечер в роли няньки для его сына. Опускаюсь на корточки, помогая Савелию застегнуть заевший замок куртки и поправляю белую шапку с помпоном. Поднимаюсь, уткнувшись взглядом в грудь Тихомирова и ответ на его вопрос застревает в горле.
Потому что перед тем, как он застегнул куртку, всего на доли секунды, я заметила под воротом съехавшего на несколько сантиметров свитера цепочку. Слишком знакомую, чтобы я могла ее не узнать. Невидимые часы в голове бьют двенадцать раз, а потом снова оглушительно тикают. А подскочившее к горлу сердце бьется, в несколько раз превышая привычный ритм. Не от страха — от триумфального ликования. Удивительно просто и даже глупо. Я почти уверена, что нашла его.
— С удовольствием прокатилась бы, Валь, — невозмутимо пожимаю плечами я. — Но, наверное, в другой раз. Раз уж меня сегодня определили в гувернантки, нужно соответствовать. Сейчас вызову такси…
— Я вас отвезу, — с готовностью вызывается Тихомиров, а я всеми силами пытаюсь сдержать волнение.
Только бы ничем себя не выдать. Не дать понять, что разгадала его секрет. В голове с немыслимой скоростью кружатся шестеренки: нельзя отводить взгляд, нельзя позволить рукам дрожать, нужно вести себя непринужденно. Откажусь сейчас — поймёт.
— Хорошо, если тебе по пути, — беспечно пожимаю плечами я.
Мышцы звенят от концентрации. Я сосредоточена настолько, что перед глазами рябит. Костя оставил со мной сына, а я собралась вместе с ним сесть в машину к подозреваемому в убийстве. Я уже ехала с ним всего пару часов назад, но тогда не знала. Теперь знаю. Если Валя не тронул меня по дороге в кино, то вряд ли станет убивать теперь, в присутствии Савки. Но это присутствие защищает не только меня от Тихомирова. Оно защищает и Тихомирова от меня.
Shape of Lies — Eternal Eclipse
Под предлогом необходимости пристегнуть Савелия, сажусь прямо за водительским креслом, а всю дорогу в кулаке сжат ключ. Этим ключом я готова мгновенно прошить Вале висок, если он даст для этого малейший повод. Пожалуй, втайне я этого даже хочу, не смущаясь присутствия ребенка. Но он не даёт, а со слащавым дружелюбием любопытствует:
— Как вам фильм?
— Мысленные команды ненастоящие, — деловито заявляет Савка, пока я пытаюсь придумать правдоподобный ответ. — Папа говорил, что в настоящем мире нейротехнологии не развиты до такой степени.
Вряд ли, говоря «папа» он имеет ввиду Костю, а не Елисея, но я не решаюсь уточнять. Всё равно голова занята другим. Я одновременно и не могу поверить в то, что Валя — убийца, и одновременно примеряю на него каждую из улик, и каждая — подходит. Даже то, что он Валентин. Тин.
В списке Семенова Тихомиров тоже был. Его фамилия числилась двадцатой и, изучая отобранных Костей кандидатов, я скользнула по знакомому имени взглядом, почти не зацепившись вниманием, зато теперь…
— А тебе, Алина? — допытывается Тихомиров, выезжая с парковки кинотеатра.
Если он и правда убийца, то прекрасно знает меня. Понимает зачем приехала в этот город и почему так рьяно ищу убийцу Саши Власовой. Догадался о моих целях и мотивах, теперь играет со мной. А его цели и мотивы для меня — тайна. Мозг вскипает от сотен вопросов, которые хочу, но пока не могу задать. Вынужденно поддерживаю легкомысленную беседу:
— Мне понравился кулон, который Тони подарил Пеппер. — Поняв, что чуть не разоблачила саму себя, торопливо добавляю: — Из осколков, что столько лет его убивали. Символично, правда?
— Было бы символично, если бы он стал носить кулон сам. Как напоминание о том, что вещи, не сумевшие нас убить, делают сильнее.
Он тоже изображает беззаботный тон, но я вижу в каждом слове подтекст и с ума схожу от попыток его разгадать. К моменту, когда Тихомиров останавливает машину у дома, чувствую себя так, словно всё время поездки сжимала у его виска взведенный пистолет.
— Что же, спасибо за компанию. — Прощаясь, Валя выходит из машины и открывает нам с Савелием дверцу.
Сердце сжимается от тревоги, когда мужчина жмёт мальчику руку, но я держусь, а ключ в кармане уже отпечатался на ладони так, что след от него точно останется до завтра. Мы расстаёмся, заручившись ложными обещаниями когда-нибудь обязательно повторить поход в кино. Я с трудом заставляю себя повернуться к Валентину спиной, а шагая к подъезду практически тащу Савку за руку.
Выдохнуть получится лишь когда за нами закрывается железная дверь подъезда. Я справилась. Пока справилась.
— Ты в порядке, Мальвина? — интересуется мальчик, внимательно разглядывая меня в полумраке подъезда. — Ты немного странная.
— Только сейчас? Или всегда?
Важно понять, мог ли Тихомиров почувствовать то же, что и он. А не то завтра утром выяснится, что Валя скрылся из города и теперь его не найдешь.
— Когда мы выходили из кино, — отвечает Савелий. — Мама тоже бывает такой, когда злится и на папу, но не хочет, чтобы я это заметил.
Хочется отругать себя последними словами. Во-первых, за недостаточный актерский талант, раз мои чувства легко разгадал ребенок, а во-вторых, за сравнение с Анисой Князевой, которое мне отнюдь не льстит. Но вымещать раздражение на ребенке — худший из вариантов, поэтому я просто интересуюсь:
— И на которого из твоих пап она злится чаще?
— На обоих одинаково. Но Елисей лучше умеет её… — он пытается подобрать подходящее слово, но не факт, что в детском лексиконе оно имеется.
— Укрощать? — с кривой усмешкой предлагаю я, представив Анису кем-то вроде циркового медведя, с рычанием отказывающегося поддаваться дрессировке.
— Да, наверное, — смеясь соглашается мальчик, тоже, очевидно, вообразив мать с балалайкой и цветной попоной.
Он пропускает меня вперед, чтобы открыла дверь. Дома вниманием Савелия полностью завладевает Шуша, а я, наконец, могу со спокойной совестью предаться размышлениям о главном: я нашла убийцу. Теперь в этом почти нет сомнений. Наскоро перекусив остатками хлопьев, я самозабвенно роюсь в ворохе заметок и обвожу красным маркетом то, что, как теперь понимаю, оказалось важно.
Тихомиров присутствовал на обоих осмотрах, прекрасно зная о том, что будет на них присутствовать. И на фоторобот Валя отдалённо похож, а возможно и сам участвовал в его составлении. Он не нашел улик — ещё бы, он ведь сам их уничтожал. Лайма рычала на него, и если бы Семенов тогда не вмешался, указала бы на убийцу. Но так как сейчас — гораздо лучше.
«Это еще почему? — с подозрением интересуется Ри, молчавшая с того самого момента, как я обо всём догадалась. — Разве не лучше было бы, если бы убийцу задержали на месте преступления?»
Не лучше. А молчание сестры — ещё одна подсказка в пользу того, что я оказалась права.
— Это же он, Ри? Тихомиров — наш убийца? Скажи просто: да или нет! Как он нашел тебя? Для чего убил?
Но Ри молчит, лишний раз убеждая в том, что я оказалась права. Осталось лишь разобраться в мотивах, но ждать слишком долго нельзя. Не найду их, значит раскрою карты и спрошу у Вали сама. Времени на раздумья не много. Сейчас мы с ним оба у финиша. С тех пор, как я разгадала его замысел — наши шансы равны, но победить сможет только один.
Место Костиной Камри на парковке пустует и нет никаких предпосылок к тому, что он может скоро вернуться домой. Савелий уснул, обняв дно крысиной клетки так крепко, что мне не удалось ее выдернуть. Кровать достаточно большая для того, чтобы мне тоже хватило места рядом с ними, но улечься — полбеды, уснуть я всё равно не могу. Разбухшая от безответных вопросов голова напоминает воздушный шар, и они не только не исчезают, но и с каждой минутой добавляются, как инфузории, размножающиеся почкованием.
Раньше основным вопросом был «кто», но получив на него ответ, я не улучшила, а ухудшила ситуацию. Зачем Тихомиров встретился с Ариной? Почему убил? Для чего носит её кулон? Как в эту схему укладывается смерть Саши Власовой? Когда он совершит следующее убийство?
Перебираю вопросы как бусины чёток на нитке, а когда они кончаются, зачем-то вспоминаю, как в густой темноте кинотеатра Костя держал меня за руку. Вряд ли я когда-то еще испытывала что-то подобное от простого прикосновения ладони к ладони. Это не поцелуи и не прелюдия, но тело восприняло его касания как нечто настолько интимное, что даже от одного воспоминания бросает в жар.
Насколько же невовремя всё произошло: этот звонок из дежурной части и кулон Ри, обнаруженный в вырезе Валиного свитера. Мы ведь с Костей могли бы поехать домой вместе. И эта ночь прошла бы иначе. Но, может, наоборот, всё произошло вовремя? Проведи мы ночь вдвоём — это стало бы преградой моему плану. И чем бы всё ни закончилось в итоге, Костя нужен для того, чтобы исполнить свою работу. Стать финальным аккордом. И он станет.
Эта мысль успокаивает измотанное тяжелой неделей и сегодняшним вечером сознание. Под тихое сопение Савелия я погружаюсь в беспокойный сон без сновидений. Сложись всё иначе, эта ночь могла бы стать длинной-длинной и, надолго мне запомниться, но всё сложилось так, как сложилось, и она пролетает как один миг. Кажется, я только что закрыла глаза, а теперь — открыла, бездумно моргаю и слушаю настойчивый стук в дверь.
В спальне уже светло. Солнечные лучи, хоть и серые — не рассветные, а дневные. Савки в комнате нет, крысиной клетки тоже, но детский голос негромко звучит из кухни, заглушаемый новым стуком. Характерно-женским. Не спрашивайте, как именно они отличаются, но Семенов, который теоретически должен быть за дверью, стучал бы иначе.
Приходится подняться и, на ходу расчёсывая пальцами спутанные волосы, прошаркать в прихожую, а распахнув входную дверь, столкнуться нос к носу с негодующей Савкиной матерью. Подумав о том, что эта фраза звучит почти как ругательство, я легко выдерживаю взгляд Князевой, и её ледяное:
— Костя сказал, что своего сына я могу забрать у тебя.
Желание придушить Семенова за эту выходку у нас с Анисой в этот момент абсолютно одинаковое. Сам Костя, очевидно, спит, привычно вернувшись домой под утро и предоставив нам разбираться самим. И сейчас мы стоим, разделенные дверным проёмом, словно представительницы разных планет: она — одетая с иголочки, с идеальным макияжем и прической, и я — заспанная и взъерошенная, в пижаме, на грудь которой вчера вечером капнула мёд и поленилась стирать. Ри точно прокомментировала бы это, но после вчерашнего обиженно молчит.
— Можешь. — Я прикрываю рукой зевок и собираюсь окатить Князеву ответным холодом, но не успеваю.
— Ма-а-ам! — обрадованно вопит Савелий из кухни и несется в прихожую.
Приходится отойти от входа и впустить гостью в квартиру. Всё внутри меня этому противится, но иначе её сын сейчас выскочит в коридор босиком. Аниса при этом выглядит почти довольной, в красках представляя, как ребенку было здесь плохо, раз он ей так рад. Но, подбежав к матери и неуклюже обняв, Сава тянет её за рукав:
— Ма-а-ам! Пойдём скорее, я тебя с Шушей познакомлю! — Догадавшись, что об этом следует спросить у меня, он оборачивается: — Можно же, да?
В этот момент он не похож на серьёзного и дотошного Князева, а как никогда похож на Семенова. От этого осознания у меня внезапно теплеет в груди, и я понимаю, что совершенно не в состоянии отказать Савелию, даже если согласие означает впустить в квартиру барышню, чья невидимая корона задевает, если не потолок, то дверные косяки.
Единственное, что радует — Анисе идея знакомства с Шушей нравится еще меньше, чем мне, но отказывать сыну она не умеет тоже. В наказание за это Князева вынуждена, скрестив руки на груди любоваться, как Сава, умилительно сюсюкая, кормит крысу оставшимися в пакете хлопьями и уговаривает мать подержать Шу в руках.
Наверняка Костя ничего ей не объяснил и теперь Аниса сгорает от любопытства о том, что связывает меня с Семеновым, но молчит. Я тоже молчу, хотя могла бы задать ей тот же вопрос, но в прошедшем времени.
— Как вышло, что Савка оказался у тебя? — не выдержав спрашивает Аниса вполголоса.
И поскольку на этот раз тон у собеседницы более миролюбивый, я, пожав плечами, отвечаю:
— Лучше так, чем тащить его с собой на происшествие.
— Думаешь не таскал? — Князева кривит губы и недовольно закатывает глаза. — Мне потом сын в подробностях о строении человеческого скелета рассказывал.
— Познавательно, — я клоню голову к плечу, хотя и признаю, что отец из Кости — такой себе.
— Ещё как. Чудовище, блин-малин, — фыркает она, и добавляет: — Поехали, Сав, нам пора.
Савелий смотрит на крысу так, как смотрели на своих мужей жены ссыльных декабристов. Когда он поднимает на меня глаза, в них, кажется, стоят слёзы.
— А можно я потом ещё к ней в гости приеду, Мальвина? — спрашивает он внезапно дрогнувшим голосом.
В этот момент сознание пронзает неожиданной мыслью: чем бы ни завершился для меня сегодняшний день, о крысе будет некому позаботиться, а в лице Савелия судьба любезно предоставила мне замечательного наследника.
— Забери её себе, — без колебаний предлагаю я, и повернувшись к Анисе повторяю уже ей: — Пусть Сава возьмёт Шу и будет заботиться о ней столько, сколько захочет. Это не сложно, он справится. И если они друг другу надоедят — крыса вернется ко мне.
— У нас кот вообще-то, — теряется от моей неожиданной щедрости Князева.
— В клетке она будет в безопасности, — заверяю я, а Савка принимается без перерыва щебетать о том, что ни кот, ни крыса не пострадают.
Поэтому, когда через полчаса за ними закрывается дверь, в квартире я остаюсь совсем одна. Не считая беспрестанно тикающих невидимых часов и голоса в голове:
«Что ты задумала, Ли?» — сестра встревожена и серьёзна.
Наверняка, в моих мыслях проскользнуло что-то такое, что навело Рину на определенные догадки. Но я спешу её разуверить:
— Ничего не задумала. Сама видела, как Савке нравится Шу. Ни я, ни ты, никогда не смотрели на крысу с таким восхищением, а он — смотрит. Разве она не заслужила, чтобы её любили?
Сама удивляюсь проникновенности этой речи и ухожу умываться. Но Ри не сдаётся:
«Не только она. Поговори с Семеновым. Расскажи ему о том, что узнала. Позволь ему со всем разобраться».
— Костя спит, Ри, — нахожу я самую логичную и простую из отговорок. Достав телефон, читаю, пытаясь подражать Костиному голосу: — «Только вернулся. Не стал вас будить. Савелия утром у тебя заберут. Спасибо за помощь, Мальвина» — это он в полпятого написал.
«А потом поговоришь?», — с подозрением любопытствует она.
— Как только, так сразу, — обещаю я, хотя понимаю, что встречаться и тем более говорить с ним сейчас крайне нежелательно.
Костя легко поймёт, что со мной не так. Он знает меня куда лучше Савки и выпытает правду, как бы я ни пыталась её скрыть. При этом и с Тихомировым до вечера на связь выходить нельзя — свидетелей у нашего разговора быть не должно.
И всё же, на всякий случай, перед тем как уйти на работу, я раскладываю на столе листы с заметками. Это — мой план «б», на случай если с планом «а» ничего не выйдет. Прочитав то, что я написала, Костя разберется в том, кто убийца. Ринкин. Сашин. Мой. Поймёт и из-под земли Тихомирова достанет. Теперь я уверена, что достанет. Никто не справится лучше Семенова. И всё же, мне очень льстит осознание, что первой его нашла именно я.
«Ли? — дрожащим голосом переспрашивает сестра и я чертыхаюсь, осознав, что думаю слишком громко. — Лина, ты собралась пойти к нему сама?»
— Я собралась на работу, Ри. Просто собралась на работу. Не паникуй.
И ведь не лгу. Негромко прикрыв дверь, чтобы щелчком замка не разбудить чутко спящего Семенова, я сбегаю в следственный отдел, где несмотря на выходной уже собрались почти все коллеги. Скоро конец месяца — самая жаркая для следователей пора.
— Мне сегодня экспертиза пришла, так что буду пахать до ночи! — хвастается Захар, запасшийся по этому поводу огромной пачкой растворимого кофе.
Я тоже печатаю сопроводительные документы в прокуратуру и заполняю карточки для отдела статистики. Оставляю аккуратно сшитое дело Деклешева на краю стола. Довольно провожу рукой по буквам на обложке, радуясь тому, что успела сама довести расследование до конца.
Звонит Костя, но я сбрасываю звонок. Мы поговорим потом, если у меня всё получится, а сейчас — не стоит.
В документы по делу Саши Власовой я печатаю рапорты: о том, что установила причастность к совершению преступления сотрудника полиции, о том, что погоня за подозреваемым в день похорон потерпевшей результатов не дала, о плаще с капюшоном, о Лайме во время осмотра места происшествия зарычавшей на следственно оперативную группу. О том, что опознала на шее эксперта-криминалиста Тихомирова кулон Арины Малининой. Пусть всё будет честно и процессуально-правильно. Сейчас, когда в мире, душе и голове одинаковый бардак, мне не помешает даже иллюзия какого-нибудь порядка.
Но новое сообщение от Семенова вносит еще больше сумятицы:
«Лина, я тебя обидел? Я просто решил, что так будет лучше. Извини, если визит Анисы причинил тебе неудобства и перезвони, пожалуйста, когда будешь свободна».
«Лина», а не «Мальвина». Костя искренне извиняется. Без насмешек и шуток. И пишет «пожалуйста». Это заставляет сердце тоскливо и досадливо сжаться. Я ведь не обижаюсь, даже наоборот, доверяю, как никому и никогда. Но рассказать не могу. Он сам узнает в свое время. От меня или, привычно, от дежурной части.
«Лина! — в голосе Ри паника. Она поняла. Отрицать бессмысленно. — Пожалуйста, не делай этого!»
Глянув на часы, я понимаю, что хотя у следователей следственного комитета семь вечера субботы — разгар рабочего дня, для всех остальных — самое время быть дома. Особенно для тех, у кого дежурство завтра. Надо же как совпало.
— Привет, Валь, — ровным голосом здороваюсь я с убийцей Рины и Саши. — Что там с дактилоскопией? Не смотрел?
Несколько секунд он молчит. Возможно, ему тоже требуется время, чтобы придать тону невозмутимости, но потом из трубки раздается жизнерадостное:
— Я как раз собирался тебе звонить, Алина! Есть у меня для тебя хорошая новость.
Очевидно, я всё же ужасная актриса. Скворчонок отвлекается от своего дела и поднимает на меня взгляд. Не умею изображать оживление и веселость, как Тихомиров, поэтому, то, что я пытаюсь выдать за улыбку, скорее всего выглядит как оскал:
— Прекра-а-асно, — тяну я. — Ты еще на работе или уже уехал? Мне не хотелось бы ждать до завтра.
— Уехал. Но буду рад, если ты заедешь на чай…
— Заеду, — отчеканиваю я, не дав ему закончить предложение.
— Отлично. Жду тебя. Адрес — Свиридова шесть, квартира двенадцать.
Now or Never (Lacrimosa) Instrumental — Klergy
Положив трубку, я почти на минуту застываю у стола молчаливой статуей. Упираюсь кончиками пальцев в столешницу. Дышу. Прикрываю веки. В голове шум. Оглушительно тикают часы. Звонит телефон. Ри кричит, чтобы я сейчас же рассказала обо всём Косте и вообще не смела никуда идти одна. Скворцов что-то шутит на фоне, но в общей разноголосице звуков его голос совсем теряется. И всё же, я фокусирую внимание именно на нём:
— Малина, ты опять сломалась? — интересуется Захар, заметив наконец, что я его игнорирую. — У тебя телефон звонит.
— Да, — отвечаю я невпопад, сбрасываю очередной звонок Семенова и, поправив край листа на столе, кладу рядом ключи от сейфа и кабинета.
Вызываю такси и снимаю с вешалки розовый норфолк. Лишнего с собой не беру, но шапку, шарф и варежки надеваю — после обеда похолодало.
— Ты в магазин? — оживляется Скворцов. — А мне сэндвичей с курицей купишь?
Не торопись я в гости к убийце, не ушла бы сегодня так рано. Закончив со своими делами, помогла бы остальным. Так положено, но я не могу. Пожалуй, причина достаточно уважительная.
— В другой раз, — с кривой усмешкой отвечаю я, хотя и понимаю, что не будет никакого другого раза.
Пока Захар не решил уточнять детали, хватаю сумку и, не прощаясь выхожу из кабинета, но на выходе из отдела сталкиваюсь с Крыловым.
— Алина? — удивляется руковод.
— Мне нужно уехать, Федор Михалыч, — честно говорю я, хотя следовало бы что-нибудь солгать.
Всё-таки конец месяца. Остальные точно будут работать до ночи, если не до утра. Что я буду делать, если Крылов сейчас напомнит мне об этом и прикажет вернуться? Но вместо этого он, нахмурившись, интересуется:
— У тебя всё в порядке?
Начинается мелкий, лёгкий, как пенопласт снегопад. Второй первый снег — тот, что выпал в день поцелуя с Семеновым совсем растаял. На крыльце свежо и морозно.
— Да, — отвечаю я и на этот раз тоже не лгу.
Ведь если я и взволнована немного, то только от предвкушения скорого конца. Так волнуются перед плановой операцией, экзаменом, важной презентацией или концертом. Беспокоятся о том, чтобы всё прошло как запланировано. Так и у меня.
— Ладно. — Крылов кивает, но пока я иду к такси, сверлит с крыльца отдела задумчивым взглядом. Чувствую его затылком, но не оборачиваюсь. Рассеянно бросаю таксисту:
— Свиридова десять.
«Почему не шесть?» — рассеянно интересуется Ри, успев смириться с тем, что изменить моё решение наведаться в логово убийцы в одиночку уже не получится.
Потому что ехать недалеко, а перед тем, как добровольно идти в ловушку, я хочу немного прогуляться. Собраться с мыслями напоследок. Совсем скоро я узнаю ответы. Нужно быть к ним готовой.
«Ты не справишься с ним одна».
— Не суди по себе, — шепчу я одними губами, чтобы оставить таксиста в неведении о своей ненормальности.
Я ведь гораздо сильнее и подготовленней Ри. Решительней и злей. Она всегда была девочкой-цветочком, перед которой за одну мимолетную улыбку выстраивалась очередь из защитников. И где все они теперь? А я всегда могла постоять и за себя, и за неё. Сама защищала нас обеих. Этот раз почти ничем не отличается от прошлых.
Снежинки кружат под фонарными столбами и лучами машинных фар. Сверкают белым золотом, искрятся, преломляя свет. Красота и тишина вечерних улиц не делает ненависть к городу меньше. Скоро всё это так или иначе закончится, но пока ощущения несправедливости и незакрытого гештальта висят тяжелыми кандалами.
Расплатившись, я выхожу из такси. Ветра нет и, хотя мороз пощипывает кожу, на улице хорошо и комфортно. Пахнет свежестью и зимой. Этот снег уже не растает, а точно пролежит до начала марта. Но вряд ли я узнаю наверняка.
Останавливаюсь на месте убийства совсем ненадолго. Набираюсь сил, словно частица Ри навсегда осталась где-то здесь и витает в стылом воздухе. Оборачиваюсь туда, где Костя впервые меня поцеловал. Наши поцелуи легко обозначать — первый и последний. Есть что-то притягательное в отношениях, оборвавшихся не начавшись. Сложись всё иначе, я плюнула бы на страх. Семенов же мог его игнорировать, а я разве хуже?
«Ты ещё можешь всё изменить, Ли, — уговаривает Рина. — Хотя бы просто позвони ему и расскажи».
Но это не соответствует моим приоритетам. Решительно отвернувшись, я иду в сторону шестого дома, на ходу ускоряя шаг. От того, что я тяну, Арина решила, что сумеет меня переубедить. На самом деле переубедить меня сейчас не сумеет даже внезапно выросший на пути забор из колючей проволоки. Слишком долго я шла к этому дню.
Дверь подъезда открывается после первой же трели домофона. Приятно, что Тихомиров ждёт нашей встречи с таким же нетерпением. Люблю взаимность и быстро поднимаюсь по ступенькам на второй этаж. В отличие от соседних кирпичных пятиэтажек, этот дом — старый, с широкими лестницами, витыми периллами и высокими потолками. Дверь в квартиру Валентина тоже старая. Из тех времен, когда их обивали стёганым кожзамом. За десятилетия материал успел вытереться и запылиться — теперь его цвет загадка как для гостей так, возможно и для хозяина.
Мне даже стучать не нужно. Тихомиров открывает дверь сам. На нем джинсы и простая синяя футболка, такая тонкая, что я легко убеждаюсь в собственной правоте: кулон под ней принадлежит Ри.
«Принадлежал», — неожиданно поправляет сестра бесцветным тоном, от которого по по спине, перепрыгивая с позвонка на позвонок, скачут мурашки.
Мы застываем друг перед другом, разделенные дверным проёмом так, как сегодня утром с Князевой, и всё же иначе. В прищуренном взгляде хозяина квартиры вопрос «будем играть еще, или ты всё поняла?» Ответ «хватит игр» читается в колючей кривой усмешке, которую я не собираюсь скрывать.
— Ну входи, — Валя делает шаг назад, впуская меня.
Как же я могла ошибиться в нем при первой встрече? Да и потом Тихомиров всегда казался робким — с неуверенной улыбкой, теплом во взгляде и вечным желанием угодить. Сейчас он другой — сосредоточенный и дерзкий. Взгляд не теплый, а цепкий. Валя даже двигается по-другому — неторопливо и мягко, как зверь, выслеживающий добычу. Только я — не добыча. И то, что он лучший актер, чем я, никак ему не поможет.
— Мне стоит разуться? — с сомнением интересуюсь я, осматриваясь.
По жилью Тихомирова тоже с первого взгляда заметно, что живёт он один. Здесь пахнет пылью и затхлостью. На полу узор из следов грязных ботинок, а сами ботинки и туфли вперемешку свалены на полке для обуви. Даже интересно, как он находит среди них парные. Подмывает пошутить про причины Валиных опозданий на происшествия, но я сдерживаюсь.
— Не стоит, — усмехается хозяин.
Я хмыкаю. Действительно. Ведь все его жертвы были в обуви. Зачем усложнять там, где это не обязательно. Посчитав, что бардак рассмотрела достаточно, я возвращаю взгляд к Тихомирову.
— Мне нужны ответы.
Не похоже, чтобы он собирался нападать на меня, по крайней мере, прямо сейчас. Всем иногда нужно выговориться, и ему — больше остальных, на то и расчёт.
— Проходи на кухню, — спокойно кивает Валя. — Я заварил чай. И, не поверишь, Алина: даже мёд для тебя раздобыл.
Я с самого обеда ничего не ела и от сладкого чая сейчас не отказалась бы. Но пить и есть ничего, к чему прикасался Тихомиров не стану. Тем более, что кухня выглядит ещё замусоренней прихожей. Лишь небольшой стол чист, как и два стула за ним.
— Располагайся, — проявляет гостеприимство Валентин. — Разговор будет долгим.
Он невозмутимо достаёт кружки сомнительной чистоты и разливает в них чай из заварника. Наблюдая за белым паром, опускаюсь на один из стульев. Насколько же гротескно всё это выглядит: я сама пришла в гости к убийце и любуюсь тем, как он хлопочет на кухне — наливает чай, который я всё равно не собираюсь пить.
Снимаю шапку, шарф и варежки. Куртку оставляю на спинке стула. Ни на миг не теряю бдительность — отмечаю расположение подставки для ножей, окна, раковины с горой немытой посуды, банки с каким-то чистящим средством.
В дверной проём виден зал: край засаленного дивана и журнального столика, большой рабочий стол, почти полностью занятый монитором, игровое компьютерное кресло. Отворачиваюсь, снова сфокусировав внимание на Тихомирове, не выдерживаю ожидания:
— Как вы с ней встретились? И вообще, почему она?
— Ты поверишь, если я расскажу о большой и безответной любви? — с ленивой усмешкой любопытствует он, а когда я качаю головой, улыбка становиться шире: — Так я и думал.
Она бы поверила. Ри была доверчивой и наивной, от этого и погибла. Валя ставит на стол две полные горячего чая кружки и садится напротив.
— Твоя сестра знала меня не как Валю Тихомирова, а как Тина — специалиста по масс-медиа, — признаётся он, деловито придвинув одну из кружек ближе к себе. — Считала, что я помогу с рекламой Меркурия.
— Зачем ты был нужен ей — понятно. — Я не свожу с него взгляда. — Но зачем Рина была нужна тебе? Ты уже убивал раньше?
— Нет, конечно, — качает головой Валентин с выражением лица «как ты могла так плохо обо мне подумать». — Арина была первой.
Его мотив всё ещё кажется мне загадкой. Несмотря на все эти улыбки и ухмылки, собеседник не выглядит сумасшедшим. Жестоким, да. Хищным, да. И даже социопатом, пожалуй, да — но не полным психом. Валя понимает: что хорошо, а что плохо. Осознаёт и в деталях помнит, что именно совершил. Гордится этим и продолжает свою игру, даже сейчас.
— Тогда почему именно она?
— Иногда идёшь по улице, а из-под асфальта пробивается одуванчик, — философствует Тихомиров, отпивая чай. — Такой яркий, стойкий, неподвластный обстоятельствам. Он растёт не просто так, а вопреки всему. Видела такие?
Напряженно киваю. Видела, но никогда не ассоциировала с этими цветами Ри. А ведь сестра действительно была такой — Валя очень точно её считал. Мы обе привыкли встречать невзгоды мужественно и без жалоб, но я всегда хмурилась и гордо выпрямляла голову, а Рина — пригибалась с улыбкой. Поэтому ничто и никогда не могло её окончательно сломить. Я даже ловлю себя на интересной мысли, что убей Тихомиров меня, сестра сумела бы справиться и шла вперед, назло скорби, горю и отчаянию.
— И когда проходишь мимо, — продолжает Валя, а голос его в мгновение меняется, становясь ожесточенным и фанатичным: — сложно отказать себе в удовольствии раздавить такой одуванчик подошвой кроссовка — доказать, что следовало сдаться сразу, а не пытаться идти против обстоятельств.
Внутри меня что-то рвётся, словно натянутая струна только что лопнула и с треньканьем разлетелась на части. Хочется вскочить со стула и впиться ногтями в лицо Тихомирова. Вместо этого я, призвав на помощь остатки самообладания, впиваюсь пальцами в чайную чашку. Не сейчас. Рано.
Теперь я вижу, что есть в собеседнике что-то ненормальное, неправильное. Он тоже когда-то и кем-то сломан. Но я не хочу разбираться в том, кто и когда его сломал. Мне нужны только ответы. И ещё месть, пожалуй — остальное не имеет значения.
— Неужели этого оказалось достаточно? — я неверяще качаю головой.
Не может быть, чтобы причина была настолько глупой: жизнь просто пересекла пути Рины с убийцей, и он посчитал её одуванчиком, а себя —вершителем судеб. Разве так бывает?
— Что может стать причиной для убийства? — отпив из кружки еще немного, Валентин со стуком возвращает её на стол и встаёт, принявшись рассуждать: — Внешний вид. Взгляд. Запах. Ненароком брошенные слова… А оправданием?
— Только другое убийство. — Сощурившись я смело встречаю его взгляд.
Я узнала всё, что хотела. Тихомиров лишил жизни девушек просто так. Ни за что. Мне казалось, что вместе с ответами я наконец получу свободу, но её нет. Вместо неё в груди взрывается ярость. Оседает тяжелым свинцовым осадком на ребрах. Туго натягивает каждую мышцу, превращая в тетиву лука и накладывает на них острые стрелы. Вряд ли я нуждаюсь в продолжении этого странного концерта. Но Валя предпочитает проигнорировать и сотни направленных на него стрел, и моё провокационное заявление.
— Ты не пьешь чай, Алина? — Он удивлённо поднимает брови, словно только сейчас заметил, что моя кружка осталась полной. — Не нравится? А, я же про мёд совсем забыл!
Тихомиров отворачивается к столешнице и с грохотом ищет что-то в беспорядке кухонной столешницы. Валя очень удачно повернут ко мне спиной. Не собираюсь упускать шанс. Резко встаю с кресла и делаю к нему шаг, намереваясь дернуть на себя цепочку Ринкиного кулона.
Он оборачивается быстрей. Крепко обхватывает ладонями за плечи. Я реагирую через мгновение — вырываюсь и отскакиваю назад. Нервные окончания запоздало выдают в правом предплечье боль от укола. Сознание воспроизводит на повторе, как от резкого движения из руки Тихомирова выскакивает шприц и отлетает к окну. Пустой шприц. Бли-и-и-н.
Понятия не имея, что за вещество и в какой дозировке Валя успел мне вколоть, судорожно пытаюсь сообразить, сколько времени у меня есть. Вряд ли много. Невидимые часы тикают так оглушительно, что я почти не слышу ни отчаянных криков Ри в голове, ни собственных мыслей. Но я не сдамся так просто — я не стойкий одуванчик, как Арина или Саша Власова. Я — венерина мухоловка[1].
Резко ударяю ребром ладони по шее Тихомирова, потом бью коленом в пах, заставив вскрикнуть от боли. Доли секунды хватает, чтобы дотянуться до банки с чистящим средством и силой нажатия окатить противника облаком белого, пахнущего лимоном порошка. Мы закашливаемся одновременно, но через секунду я уже мчусь в сторону выхода — нужно успеть, пока миорелаксант не начал действовать.
Мышцы слабеют слишком быстро. Словно кто-то выжал из меня всю энергию, как сок из лимона. Дотягиваюсь пальцами до дверной ручки, но дернуть её на себя уже не хватает сил. Оседаю на пол безвольной куклой. В горле скребет неприятная сухость. Хочется пить, но я не уверена, что сумею сделать глоток, даже если Тихомиров сжалится надо мной.
Он склоняет ко мне бледное лицо с покрасневшими от чистящего порошка глазами, и я по взгляду вижу, что он думает о чем угодно, но не о жалости:
— Куда же ты собралась, Алина? Мы еще не договорили!
И легко подхватив меня под мышки волочет обратно на кухню. Носки кроссовок скребут по грязному полу. Голова свешена вниз. Мышцы превратились в тонкие слабые ниточки. Теперь я понимаю, что чувствовали жертвы Тихомирова перед смертью, но понятия не имею, чем это может мне помочь.
[1] Венерина мухоловка — небольшое плотоядное растение с характерными ловушками из парных листьев.
Beauty and the Beast — Chase Holfelder
— Не захотела чай — у меня есть кое-что покрепче, — обрадованно сообщает Валентин, усадив меня на стул. — Это усилит препарат, и сбегать тебе уже не захочется.
Сижу, вернее, полулежу, каким-то чудом — тело норовит соскользнуть, но я совершенно его не контролирую. Голова неестественно откинута назад и губы приоткрылись, еще больше затруднив дыхание. Каждый вдох сейчас — целое достижение. Хорошо, что на возможность мыслить лекарство не повлияло.
У Тихомирова есть минут пять — десять, прежде чем ко мне снова начнут возвращаться чувствительность и контроль. Нужно чтобы Валя этот момент не уловил и перехватить инициативу. Но Тихомиров, к сожалению, тоже не собирается сидеть сложа руки:
— Вот. Так будет гораздо лучше, Алина, — с маниакальной заботой на лице, он подносит к моим губам бутылку с прозрачной жидкостью. Обоняние скукоживается от резкого запаха алкоголя, но даже закашляться, когда спиртное беспрепятственно льётся, разъедая пищевод, не получается. Получается задыхаться. Хрипеть. Давиться одновременно и обжигающей жидкостью и кислородом, поступающим в легкие в мизерных количествах.
«Выдержи, Ли, пожалуйста, — со слезами в голосе молит сестра. — Выдержи, ты же сильная!»
Но в словах Тихомирова про лучше был сарказм, потому что после спиртного я начинаю терять сознание. Все вокруг окутывает густым белым туманом. Он уже просочился внутрь головы и теперь там, как в банке с консервированными овощами, плавают яркие образы Рины, Саши Власовой, Семенова, Олега, отца… Мысли спутались в клубок, оставив на поверхности всего одну, ленивую и глупую: на мои похороны не то что сотня людей не придет — хорошо, если наберется хотя бы десяток. Мою машину папа продаст вместе с Ринкиной, как и нашу оставшуюся пустой квартиру. Хорошо хоть о крысе я успела заранее позаботиться.
Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем голос Тихомирова пробивается сквозь туман мутными обрывками фраз:
— Она мне даже нравилась — твоя сестра… До последнего не верила, что я решусь ее убить… Уговаривала. Просила. Объясняла. И даже жалела, представляешь?
Хорошо представляю. Арина увидела в Вале очередного больного и брошенного зверька, которого надеялась привычно пристроить в добрые руки. Она не подозревала, что этот зверёк — бешеный и любые добрые руки с жадным чавканьем отгрызёт по локоть.
— Поэтому я и пришел на её похороны, — продолжает бормотать Валентин под аккомпанемент моих судорожных хрипов. — Плакал даже. Тогда я впервые увидел тебя… Ты не плакала.
Если бы я могла говорить, рассказала бы ему, что просто не умею. В детстве меня даже специально обследовали врачи, но пришли к выводу, что поскольку с гормонами и слезными железами всё в порядке, это какой-то психологический блок. Отношения с психологами у меня никогда не складывались, поэтому я просто научилась жить с этим. Тем более, что эмоциональная Ри плакала за нас обеих.
— И, знаешь, я ведь тогда тебя не тронул, — признаётся Валя. — Оставил, хотя и жил этот год с ощущением незакрытого гештальта. И, представь себе, какая ирония: я вряд ли убил бы снова, если бы не ты.
Он обвиняет меня? Сознание проясняется постепенно, пока организм то и дело с трудом подавляет приступы тошноты. Начнись рвота в таком положении — и я захлебнусь, не дожив до запланированного Тихомировым удушения. К тому, что шансы умереть достаточно велики, отношусь спокойно — я была к этому готова. Семенов найдёт моего убийцу — с такими-то подсказками, а я наконец поговорю с Ариной на равных, где-то там «на другой стороне». Поэтому, хоть я и задыхаюсь, всё идёт почти по плану. По одному из них.
— Я был одновременно и счастлив, и удивлён, когда узнал, что из краевого управления к нам перевелась сама Алина Малинина, — торжественно объявляет Валя, снова расхаживая по кухне с чайной кружкой. — Причину было легко угадать. И я не удержался от того, чтобы не поиграть с тобой немного.
Дышать становится проще, и я с видимым усилием поворачиваю голову на бок.
— Ты… проиграешь — с трудом ворочая языком по слогам выговариваю я, не сумев удержаться от соблазна.
— Как-то быстро тебя отпускает, — хмыкает он и, поставив кружку, отворачивается к столешнице. Достает новую ампулу и продолжает монолог: — Я уже победил. Пока весь город завтра утром будет тебя искать, я уже буду в самолёте — на пути туда, откуда не экстрадируют[1]. Так что на твои похороны я не приду, Алина, не обессудь. Хотя и посмотреть на два одинаковых надгробия очень хочется.
Набравшись еще немного сил, удаётся негромко прорычать:
— Ур-р-од.
— Саша тоже так говорила перед смертью, — ухмыляется он, набирая в шприц жидкость из ампулы. — Ещё одна девочка-одуванчик. Она хотела, чтобы бывший увидел её со мной и понял, кого потерял. Как думаешь, он понял?
Мне становится до боли жаль наивную Власову — ещё одну жертву, принявшую смерть просто так. Тихомиров смеётся и прозрачные капли препарата текут с кончика иглы вместе с воздухом. Интересно, сколько раз он планирует вот так обездвиживать меня, прежде чем убить?
— Сейчас вколю получше, — отвечает Валя на мой невысказанный вопрос. — Ты ведь не будешь дергаться. И действовать будет дольше.
Я бы с удовольствием дергалась, но не могу. Мышцы ещё не полностью отпустило. Пока Тихомиров закатывает рукав моего свитера, намереваясь на этот раз попасть в вену, я обдумываю список ругательств, чтобы успеть высказать их перед тем, как снова стану бессловесной и безвольной куклой.
— Тебя я не поволоку на улицу, — просвещает о своих планах убийца. — Тебя найдут прямо здесь. На этот раз не стану ничего скрывать. Игры в Декстера Моргана[2] мне осточертели.
— Декстер… не убивал… невиновных, — бормочу я вместо ругательств, превозмогая новый приступ тошноты.
Он отмахивается:
— Плевать.
В кухне тихо, слышно лишь моё дыхание и сосредоточенное сопение Валентина — закатать узкий рукав свитера на чужой болтающейся веревкой руке, не так-то просто. Он хмурится и, кажется, готов уже бросить эту затею, когда тишину разрывает трель домофонного звонка. На сей раз открывать Валя не торопится и вообще, кажется, не собирается — все действующие лица его представления уже здесь.
Закатав, наконец, рукав, он подносит шприц, чтобы вколоть миорелаксант как положено. Пытаюсь шевелить рукой, создавая помехи, но получается откровенно плохо — сил недостаточно, чтобы ему противостоять. Тихомирова снова отвлекают — стуком, характерно мужским, тяжелым и настойчивым. Так стучат не костяшками пальцев, а кулаком. Чертыхнувшись, Валя отпускает мою руку, выпрямляется и беззвучно подбирается к двери со шприцем в руке.
Всё идёт совсем не по плану Валентина, и не по моему плану тоже. Стук повторяется, синхронно с грохотом невидимых часов в моей голове. С трудом поворачиваю голову, чтобы в обзор попадал захламлённый коридор и край двери, которая каким-то чудом съезжает с петель, словно игрушечная, и падает вбок, являя на пороге того, кого я одновременно и ждала, и не хотела бы здесь видеть.
— У него шприц! — пытаюсь предупредить Семенова я, но голос тихий и слабый.
Неясно, услышал ли Костя предупреждение, но в следующее мгновение в лицо успевшего замахнуться шприцем Тихомирова прилетает тяжелый кулак. И это ему ещё повезло, потому что в другой руке гостя — та самая монтировка, что до этого пылилась в багажнике Камри. Согнувшийся от боли Валя получает ещё один удар локтем сверху и оседает на пол почти так же, как я совсем недавно. Неудовлетворенный этим зрелищем Семенов поднимает выпавший из руки убийцы шприц и без раздумий вкалывает его содержимое в предплечье Тихомирова, не слишком заботясь о том, куда именно попал и что вообще вколол.
Лишь после этого, оставив обезвреженного Валентина лежать на полу, Костя входит на кухню:
— Как ты, Мальвина? — он касается моего подбородка и осторожно поворачивает голову — осматривает на наличие повреждений.
Тело всё ещё плохо слушается. Мышцы отмирают постепенно, а силы возвращаются медленно — капля за каплей. Зато я могу, не моргая смотреть на Семенова — такого привычного и близкого, слушать тихий шелест форменной куртки, вдыхать аромат поздней осени, ворвавшийся в затхлость Тихомировской квартиры, едва Костя переступил порог.
Пользуясь полным отсутствием сопротивления, он проводит пальцами по ключицам и шее, убирает с лица щекочущие волосы, поддерживает голову и дышать становится немного легче. Но вместе с облегчением приходит досада:
— Опять ты! — слабым голосом заявляю я, не собираясь его благодарить.
Потому что с героическим появлением Семенова все мои планы, как «а», так и «б», провалились. Я ведь почти успела прийти в себя и была в шаге от того, чтобы добиться цели. Костя ошеломлённо раскрывает глаза:
— Я помешал? Мне уйти? — На его губах появляется неуверенная усмешка. — Думал, ты обрадуешься, когда наконец поймешь, что убийца — не я.
Привыкший к моему неумению улыбаться, он считает это шуткой, но я не шучу. Пройдёт еще минута, может чуть больше, и я точно сумею встать без посторонней помощи. Кислорода в легких стало больше, и энергия прибывает теперь не каплями, а мягкими волнами. Уже сейчас я могу ровно держать голову и сжать слабые пальцы в кулак. Отвечаю коротко и тихо:
— Уйди.
Костя хмурится, мгновенно став серьёзным. Он далеко не дурак и уже догадался, но ждёт подтверждения. У меня не так много времени — вынесенная дверь Валиной квартиры вскоре привлечет внимание соседей, а чужое присутствие мне ни к чему.
— Понимаешь ведь, для чего я всё это время искала его, — произношу я, не отводя взгляда от Костиного лица. — Когда приедут полицейские, я лишусь возможности его убить. Тихомирова надолго закроют в изоляторе, а меня отведут от дела и до него станет не добраться.
«Не надо, Ли! — испуганно просит голос в голове. — Он того не стоит!»
Сложнее всего было всё это время скрывать собственные мысли от неё. Узнай Ри о том, для чего я ищу убийцу, извела бы меня сомнениями и уговорами. Но я справилась. И сейчас, пока раздумываю над тем, чем именно задушу Тихомирова: её кулоном или его же форменным галстуком, лишь один человек стоит на пути к цели.
— Я вообще-то тоже полицейский, если ты забыла, — безэмоционально напоминает Костя.
Еще бы. Забудешь тут, как же. Он давал присягу. Служа закону — служить народу. Сейчас я готова признать, что Семенов исполняет свой долг образцово. Он должен был пресечь преступление — и он пресёк, не подозревая, что жертва и убийца поменяются местами. Я ведь в любом случае не остановлюсь. Если не хватит сил, использую что-нибудь в качестве рычага, чтобы затянуть петлю.
Осталось лишь дождаться, пока Тихомиров придёт в себя. Хочу, чтобы он осознавал происходящее. Чтобы тоже синел и задыхался. Чтобы ощутил всё, на что обрёк своих жертв, до самого последнего конвульсивного вдоха. Чтобы его шею украшала такая же неровная странгуляционная борозда. Чтобы Валя, как безобидная Ри, умолял меня пощадить его, или обзывал, как смелая Саша Власова. Только тогда я окончательно успокоюсь. Только когда его тело будет остывать у моих ног, я стану по-настоящему свободной. И мне абсолютно плевать на последствия. Аниса Князева ошиблась: чудовище — не Семенов. Чудовище — я.
Тем не менее, Семенов тоже всё ещё здесь. Между светлых бровей целых две вертикальные складки — настолько происходящее ему не нравится. Настолько не нравлюсь ему я — настоящая. И всё же, после всего, через что мы вместе прошли за последние две недели, пробую уговорить его по-хорошему:
— Позволь мне это сделать. Пожалуйста, Костя, — глухо прошу я и всё же поднимаюсь со стула. С трудом стою на нетвердых ногах, но стою. Касаюсь его руки, продолжая проедать умоляющим взглядом: — Позволь. А потом задерживай.
Семенов тяжело вздыхает. Супергероям вроде него не так-то просто принимать спорные решения. Но он должен понять, что я предлагаю честную сделку. Костя даст мести свершиться, а потом я сама протяну ему запястья для наручников. Это было частью моего плана «а» — убить или быть убитой. С равной вероятностью любого из вариантов.
Представить себя мертвой легко — я видела фототаблицу по делу Ри, а осмотр места убийства Саши Власовой проводила сама. Теперь представляю себя подозреваемой: вместо того, чтобы ехать домой, я вернусь в отдел в новом амплуа, добавив и без того уставшим коллегам работы. Кому-то из них придётся меня допрашивать, дактилоскопировать, принимать явку с повинной и оформлять задержание. Завтра Князев легко согласует ходатайство о заключении под стражу, потому что на этот раз налицо не одно, а целых три процессуальных основания. А с Семеновым мы больше не встретимся — когда дело раскрыто, его работа закончена.
Вопреки обыкновению, Ри никак не комментирует происходящее. Костя тоже молчит почти минуту. Может, представляет то же самое, что и я, а может думает о чем-то своём, пока я внутренне сжалась, ожидая его вердикта и на всякий случай прикидываю, каким приёмом можно будет обезвредить Семенова, если он решит отказать.
— Я не стану тебя задерживать, если ты решишь, что месть для тебя важней, — произносит он, наконец и я облегченно выдыхаю. Но Семенов слишком долго формулировал в голове ответ, чтобы ограничиться только этим. Он касается теплыми пальцами моей щеки и продолжает: — Одно твоё слово и я сам его застрелю, выдав произошедшее за сопротивление при задержании. Или помогу задушить, если хочешь. Но за свою жизнь я навидался достаточно убийц и знаю, что эта смерть в первую очередь навсегда изменит тебя саму. Не уподобляйся ему, Мальвина. Останься собой.
Костя непривычно серьёзен и искренен. Смотрю на него так, словно вижу впервые. Те же серо-голубые, как лёд, глаза с тёмными омутами зрачков. Те же острые скулы и губы. Те же непослушные пряди золотистой чёлки, всё время падающие на лоб. Он — такой же, каким был всегда. Но как вышло, что из мужчины, который мог бы убить меня, он превратился в того, кто может убить за меня и для меня?
— Собой, — эхом повторяю я и не сдерживаю нервный смешок. — Я перестала быть собой год назад и той, какой стала — сломанной и разбитой — сама себя ненавижу.
Пол плывет под ногами. Внутри всё клокочет от неотвратимо приближающейся истерики. Сознание пестрит разрозненными и полупаническими мыслями, основная из которых: это конец и всё было зря. Часы в голове всё ещё тикают, но медленно-медленно, как в видео слоу-моушн. Костя успокаивающе касается ладонью моего плеча:
— Сломанное можно починить, а если убьешь его — обратного пути не будет. — Хочется ненавидеть его за то, что смотрит на меня вот так — со снисходительной жалостью. Будто этого мало, Семенов тихо и отчетливо добавляет: — Это её не вернёт, Мальвина.
Отталкиваю его изо всех сил, но Костя, пошатнувшись, остаётся на месте. Бросаю с отчаянной яростью:
— А что вернёт?
Мне так паршиво сейчас, и эмоционально и физически — от смеси остатков миорелаксанта с алкоголем. Но что, если Семенов знает ответ? Он ведь испытывал то же самое и умудряется как-то жить дальше, смеяться и шутить свои дурацкие шутки. Может просто есть какой-то секрет? Лайфхак, который известен всем, кроме меня? Костя с тоской во взгляде качает головой:
— Ничего, Мальвина. — Честно отвечает он. — Тебе просто придется научиться жить с этим и ждать, пока на пепелище внутри после сотен дождей расцветут одуванчики.
«Семенов ведь не мог знать про одуванчики, правда?» — изумляется Ри.
Не мог. Но у него с одуванчиками свои ассоциации. И хотя ни сестра, ни Костя, больше ни о чём меня не спрашивают, оба наверняка знают, что я уже приняла решение. Скорее всего, я ещё миллион раз об этом пожалею, но я уступаю им, пусть и вынужденно. Тем более, судя по визгу, скрипу и отблескам красно-синих маячков, сюда уже едет полиция.
[1] Экстрадиция — выдача преступника одним государством другому.
[2] Декстер Морган — герой одноименного сериала, серийный убийца, не оставляющий следов.
Woke Up A Rebel — Reuben And The Dark
Глаза Тихомирова открыты, но руки, ноги и шея кажутся тряпочными, как у меня совсем недавно. Из приоткрытого рта криминалиста вывалился кончик языка, и с тех пор, как Семенов перевернул его на спину, зрелище Валентин представляет жалкое.
— Охренеть, Малина, — ошарашенно выдаёт Тетерин, первым появившийся на пороге.
— А то, — с гордостью хмыкает Семенов и жмёт вошедшему руку, подтверждая догадку о том, что именно он и пригласил сюда не только своих коллег, но и моих.
Делаю вид, что не заметила использование Пашкой прозвища, которое все коллеги кроме Скворцова предпочитают использовать только за глаза. Тетерин осматривает царящий вокруг бардак, в который я за последние часы тоже успела внести свою посильную лепту и любуется обездвиженным Тихомировым.
— Что это с ним?
— Напоролся на шприц с миорелаксантом, — с усмешкой пожимает плечами Семенов и уточняет: — Совершенно случайно.
Следом за Пашей в прихожей появляются оперативники — Гвозденко и Родионов и коллега Валентина — эксперт-криминалист. Они оживлённо общаются между собой, неверяще обсуждают детали. Пользуясь тем, что всем не до меня, сажусь рядом с Тихомировым на корточки и брезгливо, стараясь как можно меньше к нему прикасаться, снимаю с шеи цепочку с кулоном. Валя сопровождает каждое моё движение злобным взглядом, дергает пальцами, мычит что-то нечленораздельное, но благодаря миорелаксанту противостоять мне не в силах.
— Это что, вещдок? — заинтересованно любопытствует Тетерин.
— Это. Моя. Личная. Вещь, — отчеканиваю я ледяным тоном и ухожу на кухню.
— Тут других вещдоков достаточно, Паш, — отвлекает его Костя. — Пойдём, покажу.
Опера сковывают Тихомирова наручниками, чтобы не сбежал, когда действие препарата ослабнет. Тетерин с Семеновым осматривают квартиру, и я вполуха слушаю про плащ-накидку, форменные галстуки и миорелаксанты в аптечке, про распечатанные цветные фото жертв. Этот осмотр мог бы стать осмотром места моего убийства или убийства Тихомирова, но не стал. Поэтому я здесь вообще лишняя — Пашка сказал, что даже в протокол меня вписывать не станет. Тетерину я верю. Он в разы опытней и грамотней лентяя-Скворцова, а Валя, задержанный на месте покушения на очередное убийство, точно не отвертится — так я минута за минутой убеждаю себя в правильности принятого решения.
«Ты всё правильно сделала, Ли», — соглашается Рина, когда я, морщась от запаха заливаю снятый с Тихомировской шеи кулон остатками спирта.
Тогда почему так плохо? Почему внутри так скверно и пусто? Почему я абсолютно не чувствую ни удовлетворения, ни успокоения? Семенов очень точно описал моё состояние — ощущаю себя сидящей на бескрайнем пепелище, измазанной в саже. Даже дышать тяжело, словно в лёгкие забилась копоть. Дождей, которые позволят пеплу впитаться в землю, не предвидится и мне вообще не верится, что я когда-нибудь сумею вырваться из этого состояния.
«Сумеешь, — успокаивает сестра. — Когда-нибудь всё обязательно будет хорошо, вот увидишь».
Когда-нибудь — это слишком долго и неопределенно, особенно, когда не веришь в результат. Но Ри — оптимистка, для неё подобное всегда было в порядке вещей. Она жила со знанием, что априори всё будет хорошо. До того самого дня, пока не стало плохо. Возможно, так гораздо проще, но я всё равно так не умею. Сжимаю мокрый от спирта кулон в кулаке и стою на грязной кухне. Чистящий порошок, который я рассыпала, лежит на полу и столешнице как снег, и я ловлю себя на глупом желании запорошить здесь всё. Но чтобы стереть и забыть то, что совершил Тихомиров никакого порошка не хватит.
— Поехали, отвезу тебя домой, — тихо предлагает Семенов.
Возможно Костя прав и мне лучше уехать, но я внезапно вспоминаю ещё об одном незавершенном деле.
Валентин начал приходить в себя, и кто-то прислонил его к стене полусидя, чтобы не перешагивать каждый раз. Он прожигает присутствующих ненавидящим взглядом, но вряд ли хоть кому-нибудь есть до этого дело. Мне — точно нет.
— Где кулон Саши Власовой? — резко спрашиваю я, подходя ближе.
Я всё так же хочу его убить. Причинить боль. Растерзать на мелкие клочки. Заставить страдать. Возможно, это желание ослабнет когда-нибудь, но точно никогда не исчезнет окончательно.
— Хрен тебе, а не кулон, — выплёвывает Тихомиров и я вижу, как любое сопротивление доставляет ему удовольствие — ему нравится меня дразнить, он воспринимает это как продолжение игры.
Я была права в том, что Валя не только не раскаивается в содеянном, а гордится. И будь у него возможность, он убил бы снова. Тихомиров солгал, говоря о том, что новых жертв не было бы, если бы я не вернулась. Были бы. Много. Сжимаю кулаки, чтобы справиться с новой волной жестокости, накатившей от этого осознания и никак не желающей отпускать.
— Дай мне пару минут, Мальвина, — с многообещающей ухмылкой произносит Семенов, поднимая с пола монтировку.
Костя без стеснения готов продемонстрировать свой талант делать людей более сговорчивыми, но пары минут не требуется. Тихомиров был смелым лишь с беззащитными жертвами, а сейчас одного вида монтировки ему достаточно, чтобы торопливо рассказать о кулоне и вскоре мы с Костей покидаем его квартиру.
Останавливаемся на крыльце и долго стоим, глядя на то, как второй первый снег засыпает всё вокруг. Делает мир чистым листом, на котором завтра начнётся чья-то новая история. Не моя. Я сжимаю в кулаке Ринкин кулон, а принадлежавшая Саше Власовой половинка сердца с потертой цветной эмалью лежит в кармане.
Ощущение, что всё закончилось, как титры в конце фильма, но вместо ожидаемого удовлетворения или триумфа, внутри пустота — мглистая и мёртвая. Давящая. В мышцах — противная слабость. Часы так и тикают в голове раздражающе медленно. Тик-так. Тик-так. Тик-так.
— Как ты? — осторожно интересуется Семенов.
Он не торопит — стоит рядом, засунув руки в карманы куртки, хотя я слышала, как перед уходом Костя обещал вернуться на осмотр после того, как отвезет меня домой. Честно признаюсь:
— Паршиво.
— Тебе нужно отдохнуть, Мальвина. Если хочешь, по пути заедем в аптеку: у этого миорелаксанта есть препарат-антидот, который в сочетании с атропином поможет тебе быстрее восстановиться.
Киваю с безразличием. Сомневаюсь, что в моём состоянии антидот поможет. Слишком запутанный и болезненный в груди клубок из противоречивых чувств. Но я покорно бреду за Костей по снегу к припаркованной на обочине Камри. Сажусь на переднее сиденье и поплотней запахиваю куртку. Интересуюсь, пристегивая ремень безопасности:
— Как ты нашел меня?
Вместо ответа Семенов тянется к моей голове и аккуратно достаёт что-то из-за отворота шапки. Демонстрирует на раскрытой ладони маленькую, не больше ногтя, микросхему:
— Джипиэс-трекер, — объясняет он и, понимая, что эта новость меня разозлит, оправдывается: — Без аудиоконтроля. Только местоположение. И узнал я его лишь после того, как Савка похвастался тем, что ты отдала ему свою крысу. Ты же понимаешь, что это была вынужденная мера?
Но у меня нет сил злиться на него. Вообще ни на что нет сил. Я откидываюсь на спинку кресла и отворачиваюсь к окну — там мелькают столбы фонарей и заснеженные тротуары вечернего города. Костю моё молчание отчего-то не устраивает:
— Расскажи, о чём вы с ним говорили, — просит он, а я послушно и безэмоционально рассказываю.
О стойких одуванчиках. О случайных взглядах. Об оправданиях для убийства и последних словах Тихомировских жертв. Прерываю рассказ у аптеки, где мы ненадолго останавливаемся по пути, но потом продолжаю снова. Говорю и говорю, почти без остановки, а Семенов — не перебивая слушает. Умение слушать — одна из его суперспособностей.
— Странно как-то, — комментирует он, когда нескончаемый монолог всё же подходит к концу.
Мне произошедшее как раз странным совсем не кажется. Некоторые вещи становятся понятнее, если подставить к ним слово «просто». Просто Тихомиров жестокий и больной садист. Просто Рина и Саша оказались не в то время не в том месте. Просто так сложились дурацкие, несправедливые и беспощадные обстоятельства. Уточняю у Семенова:
— Что именно?
— Мотив. У Тихомирова очень странный мотив и мне кажется, что за Валей может стоять кто-то еще…
— Кто? — перебиваю я, в очередной раз срывая на Косте злость на ситуацию: — Ринка, по-твоему, Тупак Шакур[1] или Джон Кеннеди[2]? Зачем кому-то ее заказывать?
— Понятия не имею, — спокойно отвечает Семенов, останавливая двигатель машины на парковке у дома. — Просто мыслями поделился. В любом случае, следователи на допросах разберутся.
— Тебя просто гложет тот факт, что убийцу поймал не ты, — фыркаю я.
«Зачем ты так, Ли? — возмущается Рина. — Он же тебя спас!»
Наверное, она права. Но та волна жестокости, которая накрыла меня в квартире Тихомирова, никуда не делась и теперь, так никого и не убив, очень хочется хотя бы развить конфликт, чтобы выпустить эмоции на свободу. Но Семенов не тот, с кем проходят такие провокации. С него где сядешь — там и слезешь.
— Как скажешь, Мальвина, — ничуть не обидевшись, усмехается он. — Идём.
Ноги кажутся ватными, и Костя поддерживает меня за локоть, пока мы вместе поднимаемся по ступенькам. Я открываю дверь квартиру, в которую, как я думала днём, никогда больше не вернусь. Щелкаю выключателем в пустой и темной прихожей, где вены-провода так и не скрыты обоями. Чувствую себя сейчас примерно так же: словно с меня кожу сняли, обнажив чувства. Я привыкла быть сильной, но сейчас уязвима настолько, что самой тошно.
Семенов видит моё состояние, но не комментирует. Он помогает снять куртку и вешает её на вешалку вместе со своей, а я мою руки и ухожу в спальню, собираясь переодеться, но останавливаюсь от нового заявления Ри:
«Отдай Косте кулон»
— Это ещё зачем? — удивлённо переспрашиваю я и хмурюсь. — Это опять сводничество?
«Кулон мой, Ли, и я вправе распорядиться им по своему усмотрению, — упрямо продолжает сестра. — Так вот: я распорядилась».
Скидываю пахнущую чистящим порошком одежду на кровать и заворачиваюсь в ярко-розовый вафельный халат. Тоже Ринкин. Её непонятное упорство вызывает у меня новый приступ раздражения. Даже пояс халата затягиваю с таким остервенением, словно представляю на его месте форменный галстук на шее Тихомирова.
Чем старательней Арина подталкивает меня к Семенову, тем старательней я пытаюсь от него отодвинуться — помню об опыте с Фоминым. Недовольно закатываю глаза:
— Ну что в нем такого особенного?
«Ничего, — бесхитростно отвечает сестра. — Человек не обязательно должен быть особенным. Он может быть вполне себе обычным, но при этом оказаться особенным для тебя. Так вот Костя — именно такой».
Не успеваю ответить, потому что Семенов как раз стучит в дверь спальни, спрашивая разрешения войти. Оказывается, он умеет стучать совсем негромко. По такому стуку никак не угадаешь половую принадлежность и намерения стучащего.
— Входи, — с усталым выдохом разрешаю я.
Смотрю на Костю, в который уже раз за сегодня? Он действительно «вполне себе обычный», как выразилась Ри. Измотанный жизнью, работой, обстоятельствами и, чего греха таить, мной. В его руке — шприц с антидотом, в моей — Ринкин кулон.
Всё внутри противится тому, чтобы отдать вещь, которую столько лет носила на груди сестра, а потом — её убийца. Эта вещь нужна мне самой. Я сама должна буду нести её дальше — как память, которую ничем не сотрешь и не вычеркнешь. От этого кулон кажется неподъемным. Сжимаю кулак сильнее, не решаясь выполнить последнюю волю Ри.
Когда Семенов подходит ближе, спускаю халат с одного плеча. Подставляю предплечье для укола, вспомнив, как Костя без особой осторожности вколол миорелаксант Тихомирову. Со мной он действует куда деликатней — садится на кровать рядом, протирает кожу спиртовой салфеткой и колет почти не больно.
Боль внутри в разы глубже и резче. Она кружит в груди разрушительным ураганом, снося всё на своём пути, режет, колет и жжет. Я ведь умею испытывать только злость и печаль, а сейчас печаль достигает такой силы, что справиться с ней кажется невозможным.
Я не смогу отдать Ринкин кулон Семенову, но её волю исполню. Зажмурившись, снимаю с шеи цепочку и перевешиваю на шею Кости, а на свою надеваю ту, что на протяжении последнего часа сжимала в кулаке. Так будет правильней. И если Рина не спорит, значит такой вариант её устраивает. Жду, что Семенов спросит об этом, но он тоже не спрашивает и не предпринимает никаких попыток вернуть украшение. Лишь замирает, когда я осторожно убираю кулон в расстегнутый ворот его форменной рубашки.
Тиканье невидимых часов замедлилось, но бьёт очень громко, почти оглушительно. А сердце, не то от вколотого Семеновым антидота, не то от переполнившей его тоски, наоборот — разгоняется. Словно я на чертовом колесе, которое вертится со скоростью света и с него уже никак не спрыгнуть. Мысли спутались. Звуки доносятся глухими отголосками. Ри солгала. Ничего и никогда уже не будет как прежде, и уж точно не будет хорошо.
Костя молчит, но смотрит очень внимательно, пронизывающе, заглядывает куда-то в душу, где тоска и боль такие сильные, что почти заглушили страх, который я всегда испытываю в его присутствии. Страх — это ведь тоже инстинкт, тоже слабость. В спальне тихо. Тихо в доме и, кажется, во всём замершем мире. Кто-то поставил его на паузу. Остался только снег, кружащий за окнами и непреодолимое желание шагнуть в бездну, которая так долго дожидалась меня за спиной.
— Успокой меня, — шепотом прошу я. — Ты говорил, что умеешь.
Костя удивленно поднимает брови — настолько неожиданным оказывается предложение. Воспользоваться им Семенов не спешит, несмотря на мгновенно потемневший взгляд:
— Не надо, Мальвина. — Он хмурится. — Я достаточно сдержан, но сложно остаться равнодушным, когда ты сама выступаешь инициатором подобных предложений. Не хочу, чтобы завтра ты об этом жалела.
Ри говорила, что Костя тоже боится меня, но я знаю, что смелости в нем ничуть не меньше, чем сдержанности.
— Я ни о чем не стану жалеть. — Облизываю пересохшие губы. Сжимаю пальцами лацкан халата, намереваясь решительно скинуть его со второго плеча, но ладонь Семенова ложится сверху, не позволяя этого сделать. Я сглатываю ком в горле, но голос остаётся глухим: — Ты сказал, что сломанное можно починить. Почини.
Пальцы сжимают ткань халата и дрожат под Костиной рукой. Семенов чувствует, что я на грани и качает головой. Знаю, он тоже этого хочет. Просто не так. Не сейчас. Но мне кажется, что завтра вообще никогда не наступит. Поэтому под тиканье невидимых часов, я сама тянусь губами к его губам — сухим и горячим, как при температуре. Сама углубляю поцелуй, проникая языком в его рот. Чувствую по участившемуся дыханию, что Семенов сдаётся. Слишком быстро, и так сладко сдаётся — хоть что-то сегодня идёт по-моему.
Он отстраняется всего на мгновение, чтобы ещё раз молча взглянуть на меня и дать последнюю возможность передумать. Задумчиво ведет костяшками пальцев по щеке, спускается к шее, вызывая огненные искры по телу от каждого прикосновения. Я не передумаю и не стану жалеть. Обещаний и заверений не нужно. Костя видит это в моём взгляде и слышит в участившемся пульсе.
Он сам развязывает ремень и стягивает халат с моих плеч так, словно разворачивает долгожданный подарок в сверкающей упаковке. Я торопливо расстегиваю пуговицы форменной рубашки, одновременно уплывая в новый глушащий тоску поцелуй. Зарываюсь пальцами в светлые волосы, чувствуя, как Семенов скользит пальцами по моему телу, избавляя от белья. Под тихий щелчок застежки я остаюсь в его руках полностью обнаженной, горящей кожей ощущая прохладу простыни под моей спиной. Со звяканьем пряжки ремня падают на пол брюки, и Костя нависает сверху, накрывает собой, дышит в губы и целует снова.
Удовольствие — эмоция полярная боли, но сейчас я испытываю обе. Ощущения яркие, острые, резкие. Они заволакивают сознание густым туманом, не оставляя места сомнениям, страхам и отчаянию. Есть я и есть Костя. Остальное — потом и вообще неважно. Важно сейчас, когда я тянусь за каждым касанием и пьянящим поцелуем. Когда глажу ладонями литые мышцы на его груди и напряженных предплечьях. Внизу живота млеет, странно и незнакомо. Вспыхивает жгучими импульсами. Семенов слишком хорошо чувствует мои желания, знает когда и куда прикоснуться, какие точки нажать, чтобы я выгибалась, тяжело дышала и беспорядочно скользила ладонями по постели.
— Ты говорила, что не хочешь отношений, — горячо шепчет Костя в мои раскрытые губы.
Нескольких движений его пальцев достаточно, чтобы тело отозвалось яркой, но такой короткой, вспышкой наслаждения, прокатившейся волной дрожи по телу. Что я говорила? Кому? Когда?
— Не хочу, — выдыхаю я, приходя в себя. — Но хочу тебя.
Это должно быть постыдным признанием и полным поражением, но момент совсем не располагает к самокопанию. Семенов мягко усмехается. Наклоняется, шумно втягивая запах моей кожи где-то между ухом и плечом.
— Я тоже охренеть как хочу тебя. — Он щекочет кожу горячим дыханием. — С того дня, как впервые увидел в кабинете Крылова.
В момент, когда он заполняет меня быстрым и плавным движением, из груди вырывается стон. Стискиваю бедра, обнимаю его ногами, цепляюсь за напряженные плечи, ногтями оставляя на них дорожки. Выгибаюсь от желания быть к Семенову ещё ближе, ещё теснее чувствовать кожей. Вынуждаю его двигаться быстрее, сильнее, резче, но Костя, наоборот останавливается на мгновение, чтобы мы встретились полностью затуманенными и плывущими взглядами:
— Хочу, чтобы ты перестала винить меня, Лина, — серьёзно произносит Семенов. Зрачки у него такие огромные, что в них можно разглядеть моё отражение. — И чтобы верила.
Киваю, я ведь и правда больше его не виню. Рассеянно веду пальцами по плечам и бьющейся вене на напряженной шее. В голове гудит кровь, стучат невидимые часы и сердце тоже стучит, сильно-сильно, до боли. Сложно сфокусировать внимание на словах, но я отвечаю:
— Я верю, Костя.
Он продолжает двигаться, а я вместе со скорбью и горем отпускаю контроль. Отдаюсь грубым и почти болезненным движениям. Каждое из них разбивает лёд, много лет сковывавший чувства. Каждое будит внутри ощущения, о существовании которых я раньше не подозревала. Дело не в технике или опыте, а в эмоциональном единении, которого не было ни с кем до него. Меня точно напугал бы такой уровень душевной близости с другим человеком, но к этому моменту я совершенно перестаю воспринимать реальность.
Меня сносит волнами, словно тяжелым и шумным прибоем. От смешения запаха осени с густым мускусом. От поцелуев, ставших глубокими и рваными. От сбившегося, прерывистого дыхания и ритма, под который я подстраиваюсь, не заметив, как прибой становится ревущим штормом. Как волны, что только что были нежными, утягивают на самое дно, заставляя с жадностью глотать воздух.
Выгибаюсь в пояснице от остроты ощущений и цепляюсь за плечи Кости — ищу в нём опору так, словно и правда тону. Захлебываюсь в ощущениях, когда мир рассыпается на фрагменты и я рассыпаюсь вместе с ним. Разбиваюсь на мелкие сверкающие частицы, тут же рассеявшиеся в бескрайнем космосе. Кажется, будто проходит вечность, прежде чем потянувшись за голосом Семенова я снова собираюсь воедино. Новой и почти незнакомой.
— Лина. — Его шепот такой прерывистый и горячий, а то, с какой нежностью он произносит мое имя, контрастирует с жесткостью движений.
Реальность возвращается — неожиданно яркая и четкая. Настолько, что режет глаза. И одновременно с тем, как всё тело дрожит и сладко сжимается, мир вокруг заволакивает стеклянной пеленой — непривычной и странной. А когда я пытаюсь моргать, чтобы сфокусировать зрение, из глаз текут горячие реки.
Они забирают с собой боль и отчаяние, уносят прочь сожаления и тоску. Они дают облегчение — что-то настолько новое, что я замираю, забыв дышать. Воздух врывается в легкие всхлипами и вырывается хрипло и рвано.
— Я здесь, с тобой, рядом, Мальвина. — Голос Кости ниже обычного, проникает, кажется, куда-то вглубь тела, резонируя с дрожью в груди. Семенов не даёт слезам течь, ловя их губами на висках, щеках, скулах. И моё сердце пропускает удар, когда он тихо добавляет: — Сейчас и всегда.
Откуда он узнал? Он не успел бы прочесть на кулоне — надпись слишком мелкая. Тогда как догадался? Костя снова целует меня — долго и глубоко, и я ощущаю соль на губах. Мы оба на грани. Кожа покрылась испариной, а внизу живота тяжело и болезненно пульсирует. Слёзы всё ещё льются, но одновременно с ними возбуждение разрастается внутри, доходя до пика и взрываясь яркой вспышкой — общей и для меня, и для Кости. Его тело содрогается одновременно с моим и шторм сменяется штилем. Удовольствие горячим мёдом растекается по телу, сводит кончики пальцев, замедляет дыхание. Невидимые часы останавливаются и замолкают.
Семенов переворачивается на бок и утягивает меня за собой. Мы лежим в тишине устроившись головами на одной подушке, разглядываем друг друга потерянными взглядами. Костя рассеянно гладит меня по спине, проходя вверх-вниз по позвоночнику, обводит позвонки кончиками пальцев, вызывая волны щекотных мурашек.
Страх подкрадывается тихо, на цыпочках, превращая приятные мурашки в колючие. Одновременно с этим цепенеют мышцы и меняется взгляд Семенова — зрачки сужаются, открывая холод радужек. Ощущения слишком противоречивые: одновременно хочется прижаться к Косте, чтобы никуда не отпускать и оттолкнуть так сильно, чтобы не смел больше приближаться, прикасаться, лезть в душу.
Костя отстраняется первым, но останавливается — цепочки кулонов переплелись, зацепившись друг за друга. С нервной усмешкой я пытаюсь распутать их, но это оказывается непросто. Семенов внимательно смотрит за моими попытками, но помогать не спешит — это должен быть мой ход. Костя встаёт, едва я освобождаю его и принимается торопливо одеваться. Наши чувства взаимны: я хочу оттолкнуть, Семенов — сбежать. Ему ведь нужно вернуться на осмотр.
Никак не комментируя ни произошедшее, ни происходящее, я просто задумчиво смотрю, приподнявшись на локте, чтобы лучше видеть. Как он надевает брюки и рубашку, застегивает ремень и пуговицы: одну за другой. Необъяснимый страх всё ещё здесь — никуда не делся и требует ранить Костю так, чтобы его наверняка больше не тянуло в мою сторону. Но Семенов не прочь пораниться сам. Подняв со стола один из листов, он с вопросительной интонацией зачитывает вслух:
— «Враньё, на такого нельзя положиться»? — Он невесело усмехается. — Это даже как-то мягко по сравнению со всем, что ты обычно обо мне говоришь.
— Переводясь сюда, я изначально рассчитывала на твою помощь, поэтому и держалась рядом, — спокойно объясняю я. — Возможно, это корыстно, но я устала от бездействия. Спасибо, что помог.
Семенов на мгновение замирает, но тут же снова преувеличенно бодро принимается застегивать пуговицы:
— Было ясно, что одной из жертв будешь ты. — Он не смотрит на меня и так увлечен, словно кроме него и пуговиц в комнате вообще никого и ничего. — Поскольку следов он не оставлял, разумно было просто не выпускать тебя из виду. То, как он смотрел на тебя на похоронах Власовой, только подтвердило догадки. Теперь ты в безопасности.
Знаю, что Семенов просто умышленно ранил в ответ, но в это легко поверить. Ведь даже его подарок, которым я втайне гордилась, был просто необходимостью повесить на меня джипиэс-трекер. Для дела.
Покончив с пуговицами, Костя уходит в прихожую. Не иду провожать, зная, что дверь закроется сама, когда он защелкнет замок. Одновременно и мечтаю, и боюсь, что Семенов сейчас вернется. Слышу, как он обувается, как шелестит курткой и как берется за дверную ручку, но потом шагает по коридору и, уже обутый, появляется на пороге спальни. Обводит меня тяжелым взглядом:
— Ты боишься вовсе не меня, Мальвина, — тихо произносит он. — И не отношений в целом. Работа и поиски убийцы тоже совершенно ни при чём. Ты просто боишься привязаться к кому-то, кого потом жизнь обязательно у тебя отберёт.
Вот значит, о чём я должна была догадаться. Ри хотела, чтобы я поняла сама, но без него я бы не справилась. Костя отворачивается уходя, но я тихо бросаю вслед:
— Тебе хорошо знакомо это ощущение, правда?
— Более чем, — бросает он, не оборачиваясь. — Отдыхай, Мальвина.
Через мгновение щелкает замок входной двери и звук шагов Семенова удаляется вниз по лестнице — не став заходить домой, он предпочел вернуться на осмотр. А мне отчего-то так паршиво и горько, что хочется снова расплакаться, раз уж я теперь умею, но я держусь.
— Этого ты хотела, Ри? — спрашиваю я в пустоту комнаты, но ответом становится тишина.
Эта тишина совсем не такая как раньше. Это пустая тишина. Арины в ней больше нет. Сестра ушла без прощаний и объяснений — исчезла, посчитав, что больше мне не нужна. От этого осознания меня накрывает таким нестерпимым одиночеством, что темнеет в глазах.
— Ри! Вернись, пожалуйста! — прошу я, всхлипывая, но чувствую, что она больше никогда мне не ответит.
Сердце сжимается от тоски. Семенов в очередной раз оказался прав: голоса в голове в конце концов исчезают, и по ним начинаешь скучать. Я уверена, что буду скучать по Ри и уже скучаю по тому, кто научил меня плакать. Следователь и опер — худшее из клише. Знаю, что, если позвоню Косте сейчас и попрошу вернуться — он придёт, наплевав на работу, на обиду и вообще на всё, но я не позвоню. И ему тоже об этом известно.
Заворачиваюсь в одеяло поплотней. Сначала кажется, что войдя во вкус, я буду плакать всю ночь без остановки, но по щекам успевает скользнуть лишь пара слезинок, прежде чем уставшее за день сознание погружает меня в тревожный, но крепкий сон.
[1] Тупак Шакур — американский рэпер, застреленный неизвестным в 1996 году.
[2] Джон Кеннеди — американский политический деятель, погибший в результате заказного убийства.
This One for You — Matt Naylor, Jacob Miller, Steven Stern
С утра плакать тоже некогда, хоть и хочется. Но я вчера не умерла и не попала в следственный изолятор как убийца Тихомирова, а значит уважительных причин пропускать очередной рабочий выходной нет.
Продуктов дома не осталось. В магазин я так и не сходила, молоко закончилось, а последние хлопья доели Савка и Шуша. Почистив зубы, пью кофе с несколькими ложками меда. Зачем продукты, если я в скором времени уеду отсюда? Убийца Арины и Саши пойман, расследовать дело мне всё равно не дадут, а значит ловить в этом городе больше нечего. Я ведь мечтала поскорее убраться отсюда, и вот, пожалуйста — мне совсем ничего не мешает это сделать. Или мешает?
Камри Семенова занимает привычное место на парковке. Не знаю, во сколько он вернулся, но сейчас за стеной тихо. Не стану с ним прощаться. Пусть всё останется так, как есть. Костя прав. Мы оба боимся привязаться к кому-то и потерять несмотря на то, что друг к другу всё же привязались. Когда я уеду, всё, что было между нами, в конце концов забудется. Сотрётся, оставшись смутными воспоминаниями. Приятными воспоминаниями. Если я когда-нибудь научусь по-настоящему улыбаться, то буду делать это вспоминая о нем.
Сейчас внутри пустота и апатия. Меланхолия, делающая мысли вязкими и рыхлыми как вчерашний снег. Шагая на работу по сугробам, которые успело намести за ночь, я пытаюсь собраться и взять себя в руки. Теперь, когда причина моего появления в отделе всем известна, нужно найти в себе силы объясниться с коллегами и руководом, свести к минимуму лишние эмоции и уточнения. Я ведь с самого начала знала, что мой перевод был временным, плохо представляя себе насколько. И вот: задача выполнена, меня ждёт краевое управление, а отдел Крылова продолжит своё существование в привычной лентяйско-лодырьской манере. Без меня.
Рассчитываю застать в отделе как можно меньше коллег — наверняка из-за столкновения сдачи дел с поимкой убийцы все разошлись ближе к утру. Но сразу понимаю, что уйти «по-английски» не выйдет: парковка заставлена машинами, шумит оргтехника, коридор истоптан следами, а витающий в воздухе аромат кофе такой стойкий, что легко может посоревноваться с ароматом из какой-нибудь кофейни.
— Алина? — выглядывает из кабинета Тетерин. — Зайди на минутку, есть разговор.
Только бы он не стал меня жалеть. Я чужую жалость и раньше терпеть не могла, а теперь еще и разреветься могу — с самого утра глаза на мокром месте. Но проявлять слабость сейчас — худший из вариантов.
Стараясь не думать о том, когда Паша, с учетом последних событий, в последний раз спал, я вхожу в кабинет. Здесь тоже пахнет кофе, но есть ещё один запах — тонкий, едва ощутимый аромат чистящего средства. Тихомиров был здесь. Возможно даже, совсем недавно.
— Час назад опера в изолятор увезли, — легко угадывает ход моих мыслей следователь. — На допросе плавает немного, но в целом признаёт. Хочу допросить тебя и провести с Тихомировым очную ставку.
— Будет лучше, если моё имя вообще не будет упомянуто в деле, Паш, — признаюсь я, скрещивая на груди руки. — Двух убийств достаточно для того, чтобы он получил наказание.
Тетерин со вздохом качает головой:
— Не получится, Алин. Во-первых, Валентин сам упоминает о тебе, а во-вторых, два убийства — это, конечно, хорошо, но два убийства и одно покушение — лучше. И ещё: мне всё-таки нужен твой кулон. Я его в осмотр вписал, сейчас сфотаю, приобщу и тебе на ответственное хранение отдам. — Заметив, что мне эта затея не нравится, Паша добавляет: — Пять минут, Алина. Честно. Больше не нужно.
В глубине души понимаю, что он прав: кулон — еще один вещдок — подтверждение вины Тихомирова. Одно из множества, но чем больше их будет, тем лучше. Я нехотя снимаю украшение с шеи и, задумчиво покачав на цепочке, как маятник, кладу на заваленный документами стол.
Теперь это — вещь со своей историей. Как Кольцо Всевластия из фэнтези Толкина. Не просто «кулон сестры», а еще и «кулон убийцы» и «кулон как у Семенова». И что-то подсказывает, что на этом приключения кулона не закончились.
— Тогда еще вот этот осмотри. — Я выкладываю из кармана джинсов потертое сердечко на цепочке. — Он принадлежал Саше Власовой. Я это в допросе Юли отражала.
— Хм-м-м, — неопределенно выдаёт Паша, рассматривая оба украшения, а я даю ему обещанные пять минут и направляюсь к себе.
В профессионализме Тетерина при имеющемся объеме доказательств я не сомневаюсь. Он разберется. Теперь разберётся. Заставит убийцу ответить за содеянное по закону. Это не вызывает особой радости, но не уверена, что задуши я Тихомирова, результат не был бы тем же. Теперь уже никогда не узнаю наверняка.
Документы на столе в том же порядке, в котором я оставила их вчера. Даже дело Деклешева никто не забрал — не до него пока. Захар тоже на своём месте, с нескончаемой кружкой кофе и дурацкой улыбкой. Единственное отличие — сонный Серегин, усевшийся на один из стульев для посетителей. При моем появлении коллеги резко замолкают, без труда дав понять, что обсуждали только что вчерашнее в частности или меня конкретно.
Я внутренне съеживаюсь, приготовившись к жалости или вопросам — с тактом и пониманием у этих двоих не очень. Ощетиниваюсь невидимыми иголками, как дикобраз. Смотрю на Захара и Кирилла, а они, в свою очередь — на меня. Так бараны разглядывают новые ворота, а следователи — опечатку в постановлении о предъявлении обвинения, копию которого уже вручили обвиняемому.
— Хорошо, что всё закончилось так, — первым не выдерживает Серегин. — Твоё появление перевернуло весь отдел с ног на голову. Теперь работать станет куда скучней.
— Мы волновались за тебя, Малина, — добавляет Захар, громко отпивая из кружки. — Представить себе не можешь, как мы с Киром офигели, когда впервые тебя увидели.
Это удивляет настолько, что я даже на идиотское прозвище, которым Скворчонок снова меня назвал, внимания не обращаю:
— Подождите… — Застываю на месте, осмысливая сказанное. — Вы с самого начала всё знали?
— Знали, конечно. — Хмуро скрещивает руки на груди Серегин. — И ладно бы поняли сразу, но ты же не объясняла ничего. Когда на утреннем совещании внезапно появляется копия трупа по делу, которое ты прекратил год назад, можно в лучшем случае уехать в психдиспансер, а в худшем — в реанимацию с инфарктом.
Но мне отчего-то нисколечко их не жаль. Я постукиваю пальцами по краю стола и пытаюсь представить, что было бы, расскажи они мне всё в самом начале. Нашла бы я убийцу? Или сдалась бы сразу, а дело Власовой расследовал бы кто-то другой? Но Кириллу я задаю другой вопрос:
— И почему ты промолчал?
— Я сказал Паше. — Серегин пожимает плечами. — Паша — Осипову, а Осипов — Крылову. Руковод позвонил в край и подтвердил наши догадки.
Звучит как сказка про Репку, но совсем не весело. Представляю, что Федору Михалычу обо мне в крае рассказали. Даже странно, что он не отправил меня на психиатрическую комиссию. Но этот вопрос я задам ему лично. Знаю, он тоже сегодня на работе.
— Тогда и мне расскажи, — хмурюсь я. — Какого рожна в деле не хватает документов, касающихся Олега Фомина?
Кирилл тушуется, но нехотя признаётся:
— Твой отец настоятельно попросил их убрать. Ну, и раз обыск всё равно не санкционировали и вообще, причастность Фомина не подтвердилась, я убрал.
Догадываюсь почему. Папа боялся, что это может привести к шумихе вокруг Меркурия. Его редко волнует что-то кроме интересов сети.
— И что теперь, Малина, вернешься обратно? — осторожно интересуется Скворцов, заметив, что я собираюсь уйти. — И кто тогда со мной в кабинете сидеть будет?
Я кривлю губы в усмешке:
— Посидишь один, Скворчонок. Свято место пусто не бывает.
Сидел ведь с ним кто-то до меня, значит найдется кто-то и после. Краевое руководство любит напоминать, что незаменимых людей нет и в этом есть доля правды. Таков круговорот следователей в природе.
— Я буду скучать по бутербродам. — Захар театрально вздыхает и, кажется, готов даже пустить скупую мужскую слезу. — По твоим убийственным взглядам. Блин, Малина, да я даже по пинкам буду скучать! Оставайся!
Переубедить меня у него не получится. Когда на одной чаше весов возвращение к привычной жизни и скорый отъезд из этого города, а на другой — возможность раздавать Захару пинки, выбор очевиден.
Не откладывая в долгий ящик, я направляюсь в кабинет руковода. Приёмная пуста — у Светочки сегодня выходной. Завтра она будет жалеть, что большая часть сплетен о моём несостоявшемся убийстве прошла мимо неё.
Замираю перед дверью на пару секунд, позволив памяти вернуть меня в момент первой встречи с Семеновым. Слова «вот она какая, Мальвина», звучат в голове его насмешливым голосом, но злости больше не вызывают. Пожалуй, Костя — единственный человек, по которому я, покинув навсегда этот город, стану по-настоящему скучать. Настолько глубоко ныряю в воспоминания, что не удивилась бы, сиди начальник оперов сейчас в кабинете Крылова на прежнем месте, но его нет. Федор Михалыч один. Когда я вхожу, он поднимает голову от документов на столе:
— Здравствуй, Алина, — спокойно приветствует руковод.
Он не разглядывает меня так же, как остальные коллеги. Жалеть, к счастью, тоже не собирается. Знает зачем я пришла. Поэтому я тоже не собираюсь тянуть:
— Почему сразу не сказали? — тихо спрашиваю я, останавливаясь напротив его стола.
В отличие от остальных, у Крылова был выбор. Очевидный выбор, который он почему-то не сделал. Но руковод предпочел не просто оставить меня в своём отделе, а еще и дать возможность расследовать дело, к которому я теоретически не могла иметь доступа. Он отвечает вопросом на вопрос:
— А что бы ты сделала?
Это интересный вопрос. У меня не очень хорошая фантазия и, представив, что Федор Михалыч две недели назад говорит: «я знаю, зачем ты здесь», сознание впадает в ступор. Я честно признаюсь:
— Не знаю. Я ведь приехала сюда, когда совсем отчаялась.
— Я так и подумал, — отзывается он бесстрастно и лаконично.
Рада, что Крылов не говорит большего, потому что он всё-таки меня пожалел. Пожалел тогда и жалеет сейчас. У Федора Михалыча две достаточно взрослые дочери, а он, наверняка, хороший и понимающий отец. Как минимум, потому что ни одной из них он не позволил связать свою жизнь со следствием.
— А почему меня от дела не отвели? Вы ведь должны были.
Этот вопрос я задаю с опаской. Подсознательно уже знаю ответ. Он всё это время был на поверхности, и не увлекись я поисками убийцы, давно бы всё поняла.
— Меня об этом один человек настоятельно попросил. — Крылов с сомнением щурится — не уверен, что следует рассказывать об этом, но всё же продолжает: — Он обещал, что присмотрит за тобой и не позволит влезть в неприятности.
Нет необходимости уточнять, о ком идет речь. Живи всё ещё в моей голове оптимистка-Ри, она сказала бы, что Костя заботился обо мне и хотел помочь, но Ри в голове больше нет, а я считаю иначе. Чувствуя себя виноватым, Семенов вынужденно взвалил на себя ответственность за мою безопасность и всё это время нянчился со мной из-за этого обещания. Теперь мне не только из города сбежать хочется, а еще и провалиться сквозь пол четырех этажей сразу.
— В любом случае, спасибо, что позволили найти убийцу, — отвечаю я со сдержанностью, которой не чувствую. — Теперь он понесет ответственность за содеянное, а я хотела бы вернуться в свой отдел.
И чем скорее, тем лучше. Потому что теперь я чувствую себя неловко и странно. Не только из-за Кости. Еще и из-за того, что считала ленивыми дураками тех, кто всё это время, не вмешиваясь, позволял мне идти к цели. Щеки заливает румянец.
— Может останешься? — неожиданно предлагает Крылов. — Хотя бы еще на пару месяцев? Ты ведь занимала в крае должность старшего следователя, а сюда перевелась на нижестоящую. Ты нужна нам здесь, Алина.
Возможно, у него тут и в правду недобор кадров. Возможно, Федор Михалыч снова жалеет меня или отдаёт дань вежливости. Возможно его впечатлило мое рвение по делу Деклешева. Или есть другие причины? Я переспрашиваю:
— Для чего?
— Как минимум — потому что кроме тебя никто не хочет сидеть со Скворцовым, — смеётся он, но тут же серьезно добавляет: — Как максимум, у меня есть для тебя интересное дело.
Это уже не похоже на вежливость. Моя репутация в крае сильно подмочена после случившегося с Ариной. Не всякий руковод захочет иметь в подчинении следователя, не имеющего психиатрического диагноза лишь потому, что он старательно и сознательно избегает психиатров. Поэтому я недоверчиво переспрашиваю:
— Какое?
Собеседник усмехается. Он искренне рад моей заинтересованности:
— Что скажешь про расследование дела по ОПГ[1]?
Но я и до этого вопроса поняла, что остаюсь. Ведь оказывается, что для того, чтобы продолжать работать в сумасшедшем ритме, не спать, выезжать по ночам на осмотры, человеку нужно подозрительно мало: раскрытое убийство, иллюзия справедливости и понимание, что твои усилия кто-то оценил.
Через пятнадцать минут я возвращаюсь в кабинет, пытаясь понять собственное настроение. Смятение? Воодушевление? Энтузиазм?
— Пляши, Скворчонок, я передумала, — заявляю я в ответ на вопросительный взгляд Захара.
Сосед даже кофе давится от неожиданности:
— Остаёшься?
— Остаюсь ещё на какое-то время, — киваю я.
— Тогда, может кофе выпьем? — он улыбается одной из своих дурацких улыбок, но впервые она меня не раздражает. — Я тебе сам налью!
— Не сейчас. — Я снимаю с вешалки пахнущий цветочными духами розовый норфолк и накидываю на плечи. — Отложи это предложение до среды.
Два выходных — невиданная для следователя роскошь. Крылов настоятельно попросил меня взять короткий тайм-аут, чтобы прийти в себя. Я отнекивалась, не представляя, чем вообще занять внезапно свалившееся на голову свободное время, но понимаю, что отдых мне и в самом деле необходим. Выспаться. Купить продукты. Договориться о ремонте в съёмной квартире. Выплакать море слёз, что всё ещё плещется внутри.
Попрощавшись с Захаром, я забираю у Тетерина оба кулона и покидаю отдел. Снег хрустит под ногами, когда шагаю по нерасчищенным тротуарам. Это в больших городах жилищно-коммунальные службы минимизируют последствия снегопада в первую же ночь, а в таких, как этот даже дороги чистят через одну. Но сегодня я не злюсь, а просто принимаю его таким, как есть. Руки греют варежки, шапка — голову, а нос и щеки спрятаны в шарфе, в несколько раз обмотанном вокруг шеи. Мне не холодно, но всё ещё печально и до дрожи одиноко.
Я возвращаюсь домой и стою в тишине пустой квартиры. Шуши нет и некому радоваться моему внезапному возвращению. В моей голове тоже тишина, но на этот раз эта тишина другая — спокойная. Она мне даже нравится. В ней хорошо слышен звук поворачиваемого в замке соседней двери ключа. Медленный и четкий. Я замираю и почти не дышу, ожидая: зайдет или нет. Но быстрые шаги вниз по ступенькам разбивают надежду.
— А чего ты ждала? — за неимением Ри спрашиваю я сама у себя.
Я ведь сама оттолкнула Семенова, потому что так было правильно. А он сам сбежал, потому что сам так захотел. И вроде всё нормально, но почему тогда так хочется свернуться в клубок на кухонном полу и плакать? С тех пор, как я этому научилась, мне понравилось. Слезы дают облегчение. Точат камень, до боли сковавший душу. Мне это нужно. Но я не плачу, а набираю номер Юли Власовой. Идея пока сырая и хрупкая, но судя по крохотному огоньку азарта в груди, я на верном пути. Отдых отдыху рознь и теперь я знаю, что мне требуется для полноценной перезагрузки. Я почти не беру с собой вещей. Норфолк всё ещё на мне. Аромат Форевер энд эвер придаёт сил. В сумке — кошелек и зарядка для телефона. Большего не понадобится.
С Юлей мы встречаемся через полчаса на платформе автовокзала. Всё время в пути я раздумывала над тем, как рассказать сестре Саши о вчерашнем, подбирала правильные и тактичные слова, но когда увидела её — спешащую ко мне сквозь толпу людей, поняла — она уже знает. В маленьких городках вроде этого все знакомы между собой через два-три рукопожатия. И судя по решительности на лице Власовой, ей уже сообщили, что убийца пойман. Неважно, кто и в каких выражениях. Главное — она верит в справедливость и правильность происходящего. Верит в порядок и силу местных правоохранителей, а значит — оно того стоило.
— Алина Владимировна! — дыхание Юли сбилось, щеки раскраснелись, но взгляд теперь — живой и яркий. — Мне утром сказали. Спасибо вам!
Не всем дано умение принимать благодарность. Я — совсем не умею. Тушуюсь и опускаю взгляд, вспомнив о том, что у меня вообще-то имелись свои мотивы для того, чтобы найти Тихомирова.
— Дело теперь будет вести другой следователь, — объясняю я. — Вам нужно будет приехать в отдел на неделе, подписать нужные документы. Но я хотела встретиться лично, чтобы передать вам вот это.
Достав из кармана кулон Саши, я протягиваю его ей на раскрытой ладони. Юлин взгляд меняется. В нём на секунду проскальзывает что-то знакомое, хрупкое, трогательное. Кажется даже, что она сейчас расплачется, но нет — через мгновение к Власовой возвращается сдержанность:
— Спасибо, — снова благодарит она, но голос становится глуше. — Я закопаю его… рядом с ней.
Киваю. Наверное, не реши Рина по-своему распорядиться кулоном, я сделала бы то же самое. Дыхание застревает в груди от нового напоминания о том, что Ри ушла навсегда и больше никогда не вернется.
— Скажите, Алина Владимировна, — неожиданно смутившись начинает Юля, но потом торопливо продолжает: — Это правда… Это правда, что вашу сестру год назад убил этот же человек?
Маленький город, чтоб его. Отпираться нет смысла. Я кивнула бы, но отчего-то не могу. Кивнуть — значит признать. Подтвердить — значит смириться. А я всё ещё верю, что Ри где-то совсем рядом. Молча достаю из ворота свой кулон и демонстрирую Власовой. Знаю: она поймёт, и Юля понимает. Лучше многих.
Поэтому слова жалости или поддержки заменяют объятия — совершенно неуместные и неправильные, но искренние и тёплые. От них в груди что-то болезненно сжимается и ноет, но мы обе закрываем глаза и обе, скорее всего, представляем одно и то же. Я больше никогда не обниму Ри, а она — никогда не обнимет Сашу. И когда Власова отстраняется, её глаза поблескивают от слёз.
— Вы теперь уедете? — спрашивает Юля, а междугородний автобус как раз подъезжает к остановке.
Они ходят достаточно часто, но я не хочу ждать следующего. До среды полно времени, но и успеть нужно немало. Мысленно уже нагромождаю эти два дня планами.
— Я вернусь, — обещаю не столько собеседнице, сколько самой себе.
А когда после короткого прощания я сажусь в автобус, Власова всё ещё стоит на остановке. Слёзы в её глазах тоже — всё ещё стоят. И я бы расплакалась, но предпочту сделать это позже. Сначала съезжу к Арине на кладбище и расскажу ей всё. Может даже поговорю с отцом. Вернусь в нашу с сестрой квартиру.
Откидываюсь на спинку неудобного кресла и прикрываю веки, смиряясь с тем, что в таком положении придется провести ближайшие четыре часа. За рулём было бы куда комфортнее и быстрее. Я не верю в порядок и справедливость, как Юля Власова. Мир — по-прежнему концентрированный хаос. Но я давно не дышала так легко и спокойно, а в голове не было так тихо. Теперь там нет ни тиканья часов, ни знакомого голоса. Придётся привыкать к этому.
А пока мне нужны мои вещи. Нужна машина. Да и вообще, пожалуй, пришло время перестать быть половинчатой и снова стать собой.
8.12.2025
[1] ОПГ — организованная преступная группировка.