Посвящается тому, кто когда-то рискнул жениться на одногруппнице за печенье. Люблю тебя. Сейчас и всегда. В любом из реальных и вымышленных миров.

Продолжение романа об Алине Малининой. Книга вторая. История является художественной. Все совпадения ситуаций, имен и фамилий — случайны. Приятного чтения!

My Way — Chase Holfelder

В эту могильную плиту можно смотреться как в зеркало. Девушка на черном граните один в один на меня похожа, но есть различия, и главное из них — она улыбается, а я — нет.

— Так не годится, Ри! — Я достаю из черной каменной вазы замерзшие и потемневшие розы. Меняю на свежие. — Чтоб ты знала — это выглядит как предательство! Второе предательство, между прочим. И если в первый раз от тебя ничего не зависело, то сейчас ты ушла, потому что сама так решила: не спросив и не попрощавшись!

Вороны поглядывают с голых деревьев на горстку миндального печенья на блюдце, но приближаться не решаются — слишком много от меня сегодня шума.

— Если бы ты удосужилась спросить, Ри, — продолжаю я возмущенно отчитывать сестру, — то я бы сказала, что ты всё ещё мне нужна! И что грош цена твоим обещаниям про «сейчас и всегда»!

Мне кажется, что Рина всё же слышит меня, особенно здесь, на кладбище. И что её можно уговорить вернуться. Осторожно счищаю носком ботинка снег, налипший на плитку у надгробия. Прячу руки в карманы теплого коричневого пальто. Ветер уже сорвал со свежих роз несколько лепестков, но утащить не сумел, потеряв в завитках кованой оградки.

— Больше не стану носить розовый норфолк. И вообще твои вещи я вчера в шкафу оставила, — мрачно заявляю я, не уточняя, что оставленная в шкафу одежда Ри до сих пор мокрая от моих слёз. Сняв с головы шапку, позволяю серо-голубым локонам рассыпаться по плечам: — И волосы перекрасила, как видишь. Знала бы ты, как обалдела колористка, когда увидела у меня на шее твою родинку. Но я больше не буду тобой, так что кулон и родинка — это всё, что теперь от тебя осталось!

Жду, что голос Арины снова зазвучит в голове с каким-нибудь протестующим комментарием, но сестра молчит. Мне отвечает лишь пара воронов, карканьем намекая, что пора бы и честь знать. Как минимум, пора смириться, что последняя из моих надежд не оправдалась. И всё-таки я снова тихо прошу:

— Вернись, — голос садится, превратившись в полушепот. — Вернись, пожалуйста!

Молчание — это тоже ответ. Ничего уже не будет хорошо и ничего не будет как прежде. В глубине души я была к этому готова. Семенов говорил, что мне придётся научиться жить с этим. Его обещаниям про «сейчас и всегда» тоже грош цена. Ри сказала бы, что я сама его оттолкнула, но Ри здесь нет. Больше нет.

— Ну и ладно! — выкрикиваю я так громко, что самый смелый из воронов, пытавшийся подобраться к печенью, взмывает в серое небо. — Ну и как хочешь! Представить себе не можешь, как сильно я на тебя злюсь!

Я натягиваю шапку и поплотней свожу края ворота пальто, а потом решительно и не оглядываясь шагаю к машине.

Lions Inside — Valley of Wolves

Сомневалась, стоит ли вообще заезжать к отцу, а решившись, втайне надеялась, что его не окажется дома. В последнее время у нас разговоры не клеятся, а каждая встреча заканчивается скандалом. Мы словно жители разных планет, изъясняющиеся на непонятных друг другу языках. Нам даже говорить не всегда нужно. Иногда, как сейчас, бывает достаточно одинаково-тяжелых взглядов из-под одинаково-нахмуренных бровей.

— Мне доложили, что ты вернулась, — кивает папа, со стуком опуская на стол полупустой бокал.

Когда мы с Ариной приезжали вдвоём, он выходил на крыльцо, чтобы нас встретить, но одной меня недостаточно даже для того, чтобы отец вышел из-за стола. В этом доме прошло наше детство, да и вообще большая часть жизни. Образы из прошлого моментально заполняют сознание — доверху. Этот цветочный горшок мы перевернули, когда нам было пять. Вон там, за диваном, когда-то нарисовали на обоях радугу, а о край камина Ри много лет назад до крови рассекла лоб. Приходится усилием воли выгнать надоедливые картинки из головы.

— Наврали, — хмыкаю я, расстегивая пуговицы пальто. — Я заезжала в квартиру за вещами и завтра возвращаюсь к работе.

Собеседник кривит губы в усмешке. Я тоже так умею. У него научилась.

— Не наигралась, значит, — констатирует папа и кивает на моё место за длинным пустым столом. — Ужинать будешь?

Я всегда сидела слева от него, а Ри — справа. Место напротив — мамино и пустует столько лет, сколько я себя помню. Если у отца и были отношения с другими женщинами, то здесь ни одна из них не появлялась. Дом, а в особенности столовая — это свято. Для него. Для меня. Поэтому для выяснения отношений мы обычно выбираем другие места.

— Буду. — Кивнув, небрежно бросаю пальто на кресло. Признаю необходимость поесть перед дорогой. Пока хозяин дома отдаёт распоряжения помощнице, устраиваюсь за столом и не без гордости заявляю: — Я нашла убийцу Ри.

— Ты? — с сомнением переспрашивает папа и аккуратно кладет приборы на стол.

Отец откидывается в кресло и обводит меня скептическим взглядом. Не верит. Потерпевшим по делу признан он, но Тетерин предоставил мне право право сообщить ему лично.

— Я.

Выдерживаю ещё один тяжелый взгляд, а потом, не дождавшись вопросов, рассказываю про Тихомирова. Сейчас это немного видоизмененная история. В ней я просто сложила улику к улике, как паззл. В ней нет Семенова с монтировкой. Нет боли от укола в предплечье и дилеммы о мести. В ней мне вообще ничего не угрожало.

Приходится прерваться на время, пока новая домработница сервирует стол. Очередная предыдущая уволилась, не выдержав папиного взрывного характера. Мы с ним похожи. Возможно, потому и не ладим. Он слушает молча — не перебивает и, кажется, даже не двигается. Но когда я заканчиваю говорить, безэмоционально резюмирует:

— В таком случае я не могу понять, что тебя до сих пор там держит, Ли?

— Может то, что там признают мои заслуги и хвалят за хорошо выполненную работу? — лениво предполагаю я, вилка за вилкой отправляя в рот ризотто с морепродуктами.

Я ведь сразу не обманывалась на его счет и не ждала оваций. Настолько привыкла быть неугодной дочерью, что даже стала получать от этого удовольствие.

— Тебя похвалить, чтобы ты уволилась? — Папа со скепсисом клонит голову к плечу, и я только сейчас замечаю, что за этот год он полностью поседел. — Выдать медаль? Грамоту? Чего ты хочешь, Ли?

В детстве этого было достаточно, чтобы договориться: сделать так, как я хочу, чтобы я сделала так, как хочет он. Папе ещё тогда следовало догадаться, что я вырасту юристом, а не ресторатором.

— Просто хочу сама делать выбор, — отвечаю я, поднимая на него взгляд. — Ошибочный, неудобный или нежелательный для тебя — он всё равно мой.

Отец покачивает бокал, наблюдая за тем, как вино плещется по стеклянным стенкам — добирается почти до края, но остаётся внутри. Спустя минуту раздумий, он произносит с тяжелым вздохом:

— Делая его, не забывай, что в бизнес вложена не только душа твоей матери, но и душа сестры. С тех пор, как её не стало, дела сети идут не лучшим образом. Я не брошу Меркурий до последнего, но я не вечен, Лина.

Молча ем, размышляя над сказанным до конца ужина и когда покидаю полный воспоминаний дом, тяжелые мысли, прилипнув к подошве ботинок, отправляются следом. Папа прав — для того, чтобы бизнес шел в гору, делом нужно гореть. Так, как горели мама и Ри. Их души действительно вложены в Меркурий, но моя душа к нему совершенно не лежит. Может проблема в том, что её просто нет? С некоторых пор у меня появились на этот счет определенные сомнения.

Я ведь, оказывается, запросто могла стать убийцей. Если бы не Ри и Костя, уже дала бы явку с повинной и сидела сейчас не за рулем Гелендвагена, а в следственном изоляторе. Разглядывала бы первые звёзды не в глянцевое лобовое стекло, а в маленькое зарешеченное окошко под потолком. Ужинала бы не ризотто, а разваренной кашей.

Эти мрачные мысли всю дорогу грызут изнутри надоедливыми мелкими насекомыми. Заставляют сомневаться в себе, превращая содержимое черепной коробки в клубок неразрешимых противоречий. Перед отъездом я почти полчаса стояла в гараже между двумя одинаковыми джипами — черным и белым. С трудом удержалась от желания уехать на белом, но я ведь пообещала себе больше не брать вещи Ри. Её в них нет. Нет в моей голове. Нет на кладбище. Нигде.

Когда путешествуешь с комфортом, дорога в пару сотен километров кажется короткой. Преодолев хитросплетения обледенелой трассы, в начале восьмого я въезжаю в город — неприветливый и сонный. По пути покупаю продукты на неделю: потом на это не будет ни времени, ни желания. Экономить нет смысла. Я больше не скрываюсь. Я больше не приманка для загадочного убийцы. Я — это я.

Парковка возле дома плотно заставлена. Приходится дважды объехать вокруг пятиэтажки, чтобы констатировать: машину поставить негде. Абсолютно. Раньше надо было приезжать. Можно, конечно, найти где-нибудь платный паркинг и добраться оттуда на такси, но не хочется. К тому же, одно место у дома всё же есть. Проблема в том, что я знаю, кому оно принадлежит. Не только я — всем жильцам об этом известно настолько хорошо, что никто не осмеливается ставить машину там, где обычно ночует черная Камри. А я вот осмеливаюсь.

Понятия не имею, где носит Семенова, но если он по прибытии захочет высказать претензии — с удовольствием выслушаю. Будь Ри всё ещё в моей голове, сказала бы, что на самом деле я жду, чтобы Костя сам сделал в мою сторону первый шаг. Пусть так. За эти два дня, что он никак не давал о себе знать, я успела соскучиться.

С усмешкой выгружаю из машины пакеты и возвращаюсь домой. Принимаю горячий душ и не торопясь, готовлю на ужин салат с тунцом. Сытость и чашка горячего чая с медом настолько погружают в благодушное состояние, что я даже вызов от Фомина не сбрасываю. Устроившись на подоконнике, отвечаю ему почти вежливо, напомнив вместо приветствия:

— Мы договаривались, что ты больше не станешь мне звонить.

— Это ты договаривалась, а я промолчал, — мягко усмехается Олег. — Слышал, ты в городе. Может поужинаем вместе?

Папа ему сообщил — больше некому. Всё-таки зря я с ним не поругалась. Ничего, наверстаю с Олегом.

— Во-первых, я уже поужинала, — сообщаю я со скучающим видом качая свешенной с подоконника ногой: — Во-вторых, уже не в городе. А в-третьих, какого рожна ты решил, что я стану принимать от Ри сомнительное наследство в виде Меркурия и ненормального жениха?

— Почему это ненормального? — возмущенно переспрашивает Фомин, из всего сказанного акцентировав внимание только на собственной персоне. — Раньше ты так не думала.

— Раньше? Олег, когда Ри была жива, я думала о тебе ещё хуже! Лишь перестав её ревновать свыклась с твоим существованием.

Фомин вздыхает, признавая правоту сказанного. Он разделяет мои чувства. Мы ведь перестали враждовать, когда нам стало некого делить. И сошлись лишь на фоне одинаковости черных дыр в груди, образовавшихся после смерти Арины.

— Может и так, — соглашается он. — Но вместе нам было неплохо. И отношения между нами сейчас близки к доверительным.

— Для совместной жизни нужно больше, чем неплохие и доверительные отношения, — уверенно выдаю я и лишь потом понимаю, что это не моё умозаключение. Не моё, но я с ним согласна. — Я — не Рина, Олег.

За окном так темно, что вместо города видны лишь несколько огней и моё отражение в стекле. Новое отражение. Волосы — бледнее, взгляд — ярче и осмысленней, острее черты лица.

— Знаю, Алина, — вздыхает Фомин. — И всё же, спустя время, ты придешь к тому же, к чему пришел я. Поймёшь, что так будет лучше. Для всех. Она бы этого хотела.

Благодушное настроение испаряется моментально, словно его из меня с громким «пф-ф-ф» выпустили, как воздух из воздушного шара. Сжимаю кулаки. Спрыгнув с подоконника, рявкаю в трубку:

— Да что ты вообще об этом знаешь⁈ Она хотела бы жить!

— Хотела, — севшим голосом соглашается Олег. — Но обстоятельствам плевать кто и чего хотел. Мы можем лишь смириться и подстроиться. И пока ты не бросила трубку, знай: президентский люкс Меркурия в этом захолустье забронирован на твоё имя. Всегда.

Прежде, чем бросить трубку, я фыркаю. Будь Ри всё ещё в моей голове — сказала бы, что Фомин просто тянется ко мне, как к кому-то знакомому и родному. Но про таких, как он принято говорить: мягко стелет, да жестко спать. Он вместе с Ариной учился сервису по швейцарским стандартам и умеет виртуозно влезть в душу так, что ему за это еще и спасибо сказать хочется.

Одна часть меня его жалеет и разделяет чувство потери, вторая — считает изворотливым и хитрым. Олег не стал бы, жертвуя своим благополучием, жениться на скандалистке вроде меня, если бы не видел в этом собственной выгоды. А выгода на поверхности — Меркурий. Это для меня сеть отелей — обуза, а для других — лакомый кусок.

Переодеваюсь в ночную рубашку, свою — тёмно-коричневую, атласную, с широкой лентой кружева по подолу. Выключаю свет и устраиваюсь в холодной постели. Если закрыть глаза и дышать глубоко-глубоко, можно уловить от белья почти незаметный аромат осени — ветренной и холодной, но такой близкой и понятной. Я дышу именно так и сжимаю цепочку с кулоном. Металл хранит тепло кожи и кажется мягким. Кольца успокаивающе перекатываются в пальцах. Фомин и мысли о нём мгновенно исчезают из головы, сменяясь образом совершенно другого мужчины, но новый телефонный звонок не даёт погрузиться в них полностью.

— Привет, Алина, уже вернулась? — деловито интересуется Осипов.

Судя по фоновому шуму, Данил еще на работе, но у меня-то законный выходной. Поэтому я сообщаю собеседнику, что уже в городе и завтра с утра буду на совещании.

— Это хорошо. — Шумит принтер, печатая документы, а сам следователь, не прерывая разговора, стучит по клавиатуре. — Я хотел переговорить с тобой до совещания, если не занята.

— Говори. — Глаза не открываю, надеясь, что образы вернутся, как только звонок закончится. — Что-то по делу Тихомирова?

— Нет, Алин. По новому. Крылов сказал, что не успел посвятить тебя в подробности, но будет лучше, если к завтрашнему утру у тебя уже будет немного информации. Что ты знаешь о МИГ?

— О чём? — осторожно переспрашиваю я.

Федор Михалыч действительно толком ничего мне не рассказал, словно на тот момент и сам не знал. Просто поманил новым и интересным делом, расследовать которое придется совместно с краевиками. На этом информация кончилась.

Глаза приходится открыть. Озвученная Данилом аббревиатура совершенно ни о чем мне не говорит и расшифровываться может как угодно. Первым делом на ум приходит название обезболивающих таблеток, но вряд ли собеседник это имел ввиду.

— МИГ, — повторяет он и расшифровывает: — Мусорщики, игорщики, газетчики. Была в городе такая группировка в начале девяностых. Не слышала? Про них даже, кажется, снимали какую-то абсолютно бездоказательную документалку.

— Я не смотрю документалки, Дань. Совсем.

Откровенно говоря, я вообще не смотрю телевизор. На неделю переехав к Семенову я даже иногда с непривычки залипала на рекламу. Мозг автоматически относил яркие и часто сменяющиеся картинки к чему-то новому и крайне увлекательному до тех пор, пока не начинал искать в них смысл.

— Может, и к лучшему. — Осипов перестает стучать по клавишам и разбирать его голос становится проще. — В общем, если кратко: жили в городе три друга-бизнесмена. Женя Богачев имел бизнес по вывозу мусора. Вася Куприн — игорный, а Мирон Чернышевский владел главной городской газетой…

Звучит как начало сказки про трёх поросят. Я плохо полагаюсь на память, поэтому нащупав выключатель ночника, зажигаю свет. Тянусь к блокноту и ручке. Прошу Данила повторить и схематично записываю его монотонный рассказ:

— Эти три отрасли были полностью монополизированы МИГ не только в городе, но и в крае. С помощью рэкета и коррупции, по слухам. Когда Богачев погиб, дело продолжил его сын — Арсений. Сейчас у него компания по вывозу мусора Кристалл и мусороперерабатывающий комбинат за городом…

— А что с Куприным? — не дослушав, перебиваю я.

Это ведь тот самый Василий Куприн, на которого я с некоторых пор точу зуб. Именно он мог предотвратить убийство Ри, но предпочел смалодушничать. Разглядев в ближайшем будущем возможность лично его допросить, я прощаюсь с сонным состоянием и окончательно переключаюсь на работу.

— С тех пор, как игорную деятельность запретили, а самого Василия чуть было не привлекли за её подпольную организацию, Куприн отошел от дел, — с готовностью просвещает Даня. — Сейчас просто сдаёт огромное помещение клуба в аренду и не отсвечивает. Чернышевский остался владельцем газеты, но сама понимаешь, это сейчас прибыли не приносит. Хотя, городской кинотеатр тоже ему принадлежит. В общем Мирон не бедствует.

Упоминание о кинотеатре вызывает у меня еще более противоречивые чувства, чем раньше. Ри, с которой мы так и не сходили на киносеанс. Обманчиво-дружелюбный Тихомиров. Хрустящий попкорном Савелий и приятные мурашки от прикосновений Семенова. Мысленно чертыхаюсь, осознав, что любые мысли сейчас против моей воли сводятся к Косте. Но я упорно переключаю их на новое расследование:

— И в чём состав? Дело вообще возбуждено?

— Возбуждено, — Данил мрачнеет. — Вымогательство в отношении неустановленных лиц.

— И при чём здесь МИГ? Из всего, что ты рассказал, я поняла только то, что ОПГ, если и существовала, то давно распалась. Каждый живёт на свои средства и более-менее законно.

Интересно, эту аббревиатуру Богачев, Куприн и Чернышевский сами придумали? Вряд ли. Я убираю блокнот, выключаю свет и снова ложусь, поплотней завернувшись в одеяло. Перспектива допросить Куприна выглядит заманчиво, но пока я не вижу для этого оснований.

— У края вроде есть какие-то наработки. Завтра утром продемонстрируют. Они подозревают, что Куприн и Чернышевский набрали молодую пехоту-исполнителей, а младший-Богачев ими руководит. Может они и правы: деньги имеют свойство заканчиваться.

— А что думает Крылов?

С тех пор, как я пришла в отдел, успела изменить свое мнение о руководе на прямо-противоположное. Федор Михалыч далеко не дурак и скорее всего имеет на счёт сказанного свои соображения.

— Сама у него спросишь, — вздыхает Данил и от того, как он уклонился от ответа, становится еще любопытней.

Спрошу, конечно. Кажется, я не зря решила остаться. Новое дело обещает быть интересным.

Hurricane — SATV Music

С утра первым делом смотрю в окно. Не знаю, во сколько Семенов вернулся домой, но выяснять со мной отношения он не стал — просто припарковался во второй ряд и подпер мою машину своей так, что выехать через узкую щелочку теперь будет сложно. Но, во-первых, не «невозможно», а во-вторых, Костя вполне может умчаться на работу раньше меня. Поэтому не торопясь завтракаю и одеваюсь с непривычной тщательностью.

Сегодня на мне не один из розовых Ринкиных свитеров, а сшитый на заказ деловой костюм и локоны аккуратно заколоты на одну сторону. Я даже наношу легкий макияж, с трудом вспомнив, как именно делала его раньше. Но к тому времени, когда я накинув пальто всё же оказываюсь у Гелендвагена, Семенов и не думает убрать Камри, поставив меня перед дилеммой: позвонить ему или попробовать выехать через оставленный между машинами узкий просвет.

Выбор очевиден, но я отчего-то тяну: грею двигатель дольше необходимого. Нервно постукиваю кончиками пальцев по рулю. Придирчиво разглядываю свое отражение в зеркале заднего вида. Звонить Косте не хочется. Я ведь понятия не имею, как смотреть ему в глаза после субботней ночи. Как к нему относиться тоже не знаю и из-за этого чувствую себя до крайности неловко. Гораздо проще ведь будет подстроиться под поведение Семенова, чем самой делать первый шаг, определяющий дальнейший курс наших отношений. Несуществующих отношений.

Протираю от пыли камеру заднего вида, настраиваю боковые зеркала и пытаюсь выехать. Выворачиваю колеса и несколько раз сдаю вперед-назад. Мстительный Семенов прекрасно понимал, через что мне придётся пройти, чтобы выбраться из оставленной им ловушки. Хмурюсь, в очередной раз проезжая сантиметр вперед и выворачивая колёса, возвращаюсь назад. Злюсь, понимая, что это издевательство.

Я ведь последний год за рулём почти не ездила и совсем растеряла навык. Ярость, успевшая вскипеть в груди, оказывается плохим советчиком — во время следующего манёвра вперед-назад, нога давит на газ сильнее необходимого, а после короткого, но неприятного скрежета металла о металл, сигнализация Камри разражается оглушительным визгом. Бл-и-и-ин.

Изо всех сил зажмурившись, я мысленно считаю до десяти, а потом, ругаю саму себя — уже вслух, всё равно ведь за воплем сирены даже мыслей не слышно. Мигают оранжевым габаритные огни. Да уж. Лучше было ему позвонить. Или даже самой к нему зайти. Или опоздать на работу. Всё что угодно было бы лучше, чем чувствовать себя, как сейчас, объективно виноватой. Когда сигнализация, дважды коротко пискнув, замолкает, я выхожу из машины, чтобы встретиться с Костей лицом к лицу.

Всё должно было быть иначе. Он должен был увидеть меня другой, новой. Не разбитой и отчаявшейся девочкой, нуждающейся в его защите и утешении, а сильной, красивой и независимой. Семенов видит, и — по глазам ясно, увиденное нисколечко ему не нравится.

Костя медленно проходится по мне недовольным взглядом, начав с изменивших цвет волос, спускается к кашемировому пальто и ботинкам, а потом возвращается выше. Останавливается где-то на уровне голубого шарфа на шее, чтобы не встретиться глазами. Мне и самой от стыда хочется провалиться сквозь землю, но я с трудом беру себя в руки и действую так, как действовала бы, окажись сейчас на месте Семенова кто-то другой:

— Я…— невозмутимости не хватает. Голос внезапно садится, но я, откашлявшись, уверенно продолжаю: — я оплачу ремонт.

Довольней Костя от этого не становится, даже наоборот: коротко выдыхает так, словно я только что его оскорбила.

— Иди ты знаешь куда, Мальвина? — с досадой цедит он, а потом, с усталым раздражением добавляет: — Мозги себе оплати.

Не дожидаясь ответа, Семенов садится в Камри. Мгновенно заводит мотор. В следующий миг машина отъезжает с парковки так резко и быстро, что повтори подобный фокус я — въехала бы в ближайший фонарный столб.

Только после того, как черный седан полностью исчезает за поворотом, я оцениваю небольшую потертость на бампере Гелендвагена. Стоило посмотреть и на вред, причиненный Камри, но я ведь вместо этого Семенова разглядывала. Он, кстати, тоже на машину почти не смотрел. Значит, недоволен был не столкновением, а лично мной. Костю тянуло только к отчаявшейся девочке, рядом с которой самому можно было быть отважным супергероем, а я — такая как есть, ему неинтересна.

Слишком болезненным и острым разочарованием от него веяло. Он должен был увидеть меня и впечатлиться, и он впечатлился — в этом нет никаких сомнений. Семенов ведь умчался на работу так быстро, что даже двигатель греть не стал. А может просто вернулся несколько часов назад, и машина не успела остыть. Он выглядел усталым и бледным.

Досада спуталась со смущением и замешательством в причудливый коктейль. Ри сказала бы, что я хотела определенности и я её получила. Но почему тогда так паршиво? Я всегда избегала лишних эмоций и не стремилась их испытывать. В отличие от воздушной и склонной к сентиментальности сестры, я всегда была крайне приземленной и прагматичной. Раньше. Сейчас есть ощущение, что Ри вместе с кулоном и родинкой оставила мне кое-что ещё. Новые грани характера, каждая из который оказывается сюрпризом.

Дождавшись, пока руки перестанут дрожать, а сердце снова начнет биться в нормальном ритме, возвращаюсь за руль и выезжаю на работу. Не включаю музыку, вслушиваясь в успокаивающее рычание дизельного мотора. За неимением голоса Рины в голове, интересуюсь сама у себя:

— А чего ты, собственно, ждала? С самого начала ведь знала, что опер и следователь — худшее из клише. Сама сказала, что отношения тебе не нужны. Сама сказала, что ни о чём не станешь жалеть. Сама оттолкнула. Да, Семенов мог бы переубедить и мог бы вернуться, но ему-то это зачем?

Не умею играть в эти игры, в отношения, в эмоциональные качели. Сразу по всем фронтам проигрываю Косте, меняющему девушек как перчатки. Для него я — очередное приключение, а мне даже самой себе страшно признаться, что с ним хотелось бы большего. Ри была права. Несмотря на всю простоту и непритязательность, Семёнов особенный. Для меня. Но не факт, что это взаимно. Запечатываю мысли о нем в воображаемый конверт и убираю подальше. У меня ведь и помимо Кости есть о чём думать и я старательно переключаюсь на работу.

На парковке у отдела место для моей машины, к счастью, есть — это хорошая новость, но есть и плохая: черная Камри тоже здесь, припаркована в том же ряду. Шагая мимо неё, оцениваю ущерб: серую потертость на блестящем черном крыле. Тут ремонта — на пару дней. Могло быть и хуже.

В двери отдела вхожу уже собранной и решительной, а того, что я чуть было не расплакалась полчаса назад, ничто не выдаёт. По крайней мере, выглянувший из кухни Захар вместо приветствия присвистывает и расплывается в широкой улыбке:

— Ого, Малина! Тебе эти два дня пошли на пользу. — Он обводит рукой мой изменившийся внешний вид. — Помнишь, мы с тобой договаривались на кофе? Как насчет того, чтобы перенести его в более неформальную…

Захар осекается, поняв, что мой убийственный взгляд остался прежним и никуда не делся. Быть женщиной-следователем непросто — одно из двух всегда перевешивает. И если полчаса назад мне хотелось быть исключительно женщиной, то сейчас — только следователем и никем больше.

— Понял, — коллега примирительно поднимает ладони. — Тогда зайди к руководу. Он спрашивал, приехала ты, или еще нет.

Ловлю стойкое ощущение дежавю. Почти уверена, что Семенов успел нажаловаться на меня Крылову. Зачем ещё ему приезжать в следственный отдел с самого утра? У него для этого свой отдел имеется и необходимость проводить там совещание.

Светочки в приёмной еще нет, поэтому я бесшумно подкрадываюсь к двери кабинета и прислушиваюсь к мужским голосам за ней. Лишь удостоверившись в том, что помимо Кости и руковода там явно есть кто-то ещё и разговор точно не обо мне, я стучу.

— Вызывали, Федор Михалыч?

— Входи, Алина, — кивает Крылов, пока я с любопытством обвожу взглядом кабинет и присутствующих.

По правую сторону от руководителя расположился Осипов. Даня с улыбкой салютует кофейной кружкой и, кажется искренне рад моему появлению. В отличие от Семенова. Костя сидит там же, где и при нашей первой встрече, так же вытянув длинные ноги в проход, только смотрит на этот раз хмуро, как на один из предметов мебели. Память очень отчетливо воспроизводит тот, первый взгляд и придирчиво сравнивает с сегодняшним. Восхищение. Тогда в его глазах было восхищение. Сейчас нет.

— Садись, — предлагает руковод, и я делаю к столу несколько неуверенных шагов.

Данил отодвигает для меня стул рядом с собой, но сесть я не успеваю, потому что вместе с остальными присутствующими оборачиваюсь на характерный скрип. Новый посетитель не стучал и вообще, кажется, открыл дверь ногой.

— Доброе утро, коллеги, — приветствует вошедший.

Четкими, широкими шагами он приближается к столу. Поочередно пожимая руки мужчинам, представляется:

— Максим Николаевич Гевельс, следователь по особо важным делам первого отдела краевого управления. — Когда гость переводит взгляд на меня, узнавание быстро сменяется улыбкой: — Алина Владимировна, рад видеть.

— Взаимно, — склоняю я голову, но обманываться его дружелюбием не спешу.

Знакомство с Гевельсом ограничивается тем, что мы пару раз пересекались в управлении по общим делам и присутствовали на одних и тех же совещаниях. Со стороны он всегда казался высокомерным и заносчивым, поэтому радости от встречи я не испытываю. Сажусь рядом с Данилом и наблюдаю за Максимом со стороны.

Он из тех, от кого амбициями веет за километр. Они сверкают в запонках, сделанных по индивидуальному заказу, прячутся в шерсти костюма, сшитого в Создателе, бликуют на носках идеально начищенных итальянских туфель. Гевельс ненамного старше меня, но предпочитает ни к кому не проявлять субординации. На Осипова, и даже на Крылова смотрит с ленивой снисходительностью, но при взгляде на Костю в его тёмных глазах мелькает интерес:

— Константин Андреевич, наслышан о вас.

Семенов кивает, но польщенным тоже не выглядит — хмурится. Неужели это я ему так сильно настроение испортила? Между сведенных бровей две короткие продольные складки. Невовремя вспоминается способ, которым Ри предлагала их разгладить, и я закусываю край нижней губы, избавляясь от наваждения.

— Что же, Максим Николаевич, добро пожаловать в наш отдел, — гостеприимно разводит руками Крылов.

Гевельсу не нужно предлагать чувствовать себя как дома, потому что он и так чувствует:

— Я займу кабинет вашего зама. — Он не спрашивает, а ставит в известность. — У вас ведь, кажется, сократили эту ставку?

Ставку-то, может и сократили, но обязанности заместителя негласно исполняет Данил, совмещая их со следовательскими. Я бы на его месте попробовала отстоять границы, но Осипов для этого слишком миролюбивый:

— Без проблем, после совещания освобожу, — соглашается он, а Крылов добавляет:

— Данил тоже включен в группу по вашему делу.

— Нашему, — с ухмылкой поправляет Гевельс. — Нашему делу, Федор Михайлович. Настало время освободить этот город от бандитов из девяностых и вывести МИГ на чистую воду.

Максим слишком увлечен своей пафосной тирадой, а я вижу, как Крылов и Семенов обмениваются напряженными взглядами. Приедь я раньше, наверняка знала бы почему, а теперь остается только догадываться.

— Выводите, — разрешает Костя, а правый уголок губ приподнимается в полуулыбке-полуухмылке.

Зря я села напротив. Не смотреть на губы Семенова и не думать о нем, когда нас разделяет узкая брифинг-приставка, получается с трудом. И пока Гевельс продолжает разглагольствовать о засилье преступности в городе я старательно отвожу от Кости взгляд и пытаюсь найти в словах краевого следователя подтекст.

Максим искренне считает, что жители страдают под гнётом МИГ. Что предприниматели платят бандитам за возможность работать. Что люди боятся насилия и угроз. Что за МИГ стоит огромная сила. Гевельс говорит очень увлеченно, и убедительно, но я, во-первых, вспоминаю вчерашний разговор с Данилом, а во-вторых, за всё, пусть и недолгое время работы в отделе впервые услышала о МИГ только вчера.

По лицам Осипова, Крылова и Семенова понять их отношение к услышанному не получается. Они вставляют в речь Максима своевременные комментарии и обещают посильную помощь в любых вопросах, но вряд ли разделяют его энтузиазм.

Когда заканчивается короткое совещание, Данил и Гевельс сразу выходят: первый, чтобы освободить кабинет заместителя, второй — чтобы его занять. А я специально задерживаюсь, чтобы в приемной поравняться с Семеновым. Легко касаюсь его локтя, заставляя остановиться:

— Кость, можно тебя на минуту?

Это спонтанный порыв, но он правильный. Нам нужно поговорить, прояснить утренний инцидент и отношения в целом, чтобы продолжить нормально работать. Но начальник тяжких оперативников, очевидно, так не думает:

— Тороплюсь, Мальвина, давай в другой раз, — произносит он, отводит взгляд и, не найдя больше, куда его деть, останавливает на циферблате наручных часов.

Мне одной кажется, что «в другой раз» это такое завуалированное «никогда»? Костя ведь мог сказать «вечером» или обозначить точное время. Но никогда, так никогда. Это тоже курс для отношений, причем довольно точный. От этого становится еще паршивее. Ещё и Светочка уже появилась в приёмной. Заметив её заинтересованный взгляд, я отворачиваюсь от Семенова и изображаю безразличие. Только сплетен мне сейчас для полного счастья не хватало.

Ситуацию неожиданно спасает Крылов, крикнув:

— Алина, ты еще не ушла? Зайди, пожалуйста.

Я возвращаюсь в кабинет руковода, но что-то подсказывает, что начало слухам о том, что я бегаю за Костей всё равно уже положено и никуда от этого не деться.

Money, Money, Money — Christian Reindl, Lloren, Power-Haus

Жду, что начальник станет говорить о новом деле, но у него другие планы:

— Раз уж ты теперь будешь занята расследованием по МИГ, Алина, я решил не нагружать тебя работой, — сообщает Федор Михалыч. — Но пару дел всё же поручу.

Я на такую щедрость и не рассчитывала. Рабочий завал для следователей — обыденность. Гора материалов из сейфа тоже никуда не делась. Да и вообще, с головой нырнуть в бумажную рутину, чтобы отвлечься от мыслей о Косте, сейчас не помешало бы.

— Хочу Серегина в отпуск отправить, он в нем полтора года не был, — продолжает руководитель. — А у него два дела осталось. Одно — простое, людей допросить, экспертиз дождаться и прекратить за отсутствием состава, а второе — экономическое, но уже законченное. Обвиняемый с адвокатом с материалами знакомятся. Суд уже по времени ограничил, но томов много, вот и приходится в изолятор ходить, чтобы он демонстративно по сто листов в день читал. Скажи Кириллу, чтобы в ваш кабинет ящики с томами перенес.

— Хорошо, — я киваю. — Федор Михалыч, а можно ещё по новому делу вопрос?

— По какому из них?

— По МИГ.

Прежде, чем ответить, руковод поджимает губы и задумчиво постукивает пальцами по столу, потом устало потирает ладонью шею:

— Я не видел это дело, Алина, — признаётся он хмуро и добавляет: — И вряд ли буду посвящен в детали расследования, поэтому не сумею чем-то помочь. Спроси у Гевельса. Уверен, он сегодня вас еще соберет и расскажет подробности.

Это слишком уклончивый ответ, а понять настроение начальника не получается. Что-то в его тоне настораживает меня, но что именно?

— Вы же в этом городе всю жизнь работаете, и почти пять лет отделом руководите! — Я скептически щурюсь и клоню голову к плечу. — Неужели вот это всё, что Гевельс только что про МИГ рассказывал мимо вас прошло?

Крылов ведь всего лет на пять-семь старше Кости, а значит о совершенных МИГ преступлениях должен знать не понаслышке.

— Не прошло. — Лицо руководителя непроницаемо, а тон — отрешенный и ровный. — Расследуй, Алина. Объективно. Ты умеешь.

Поняв, что разговор на этом окончен, я ухожу, но в следующий час не могу найти себе места от необъяснимого беспокойства. Незнакомого. Нехорошее предчувствие клубится внутри зыбким туманом пока довольный от приближения отпуска Серегин таскает в наш с Захаром кабинет ящики с подшитыми томами:

— Ярослав Невзоров — кто-то типа местного олигарха. У него имущества на несколько миллиардов арестовали, — говорит Кир об обвиняемом. — Но тебя-то вряд ли можно удивить подобным.

Неопределенно пожимаю плечами. Перестав скрывать родство с Владимиром Малининым, я была готова к таким камешкам в свой огород. На вопросы о том, что я при таком-то отце и количестве денег на счетах вообще делаю в следствии, у меня тоже есть ответ. Во-первых, деньги не мои, а папины, а во-вторых, принять их теперь будет означать необходимость заниматься делами Меркурия. Желания идти на такие жертвы у меня так и не возникло.

— А за что этого Невзорова привлекли? — Я усаживаюсь за стол и включаю компьютер. — Как он при таких активах нормального адвоката не нашел?

— Нашел, но этот адвокат от него сбежал, — отвечает вместо Кира Скворцов и с хитрой усмешкой добавляет: — Поэтому уйти от ответственности за обналичку, уклонение от налогов и фиктивное банкротство у него не получилось.

Видно, что ни Кирилл, ни Захар к Невзорову особой симпатии не питают. Оба злорадствуют и посмеиваются. Решив, что узнала достаточно, я до обеда листаю второе из новых дел, но ничего интересного в нем не нахожу. Поэтому просто планирую допросы свидетелей, уточняю по телефону сроки экспертизы и готовлю проект постановления о прекращении.

Рабочий день идёт своим чередом. На обед я разживаюсь упаковкой сэндвичей с неркой, но открыть её не успеваю — в кабинет заглядывает Гевельс:

— Алина, может пообедаем вместе?

Мне не очень нравится, что за несколько истекших с утра часов из обращения исчезло отчество «Владимировна». С остальными коллегами я легко перешла на «ты», но с Максимом отчего-то хочется держать дистанцию. Хочется, но не получится, потому что нам все равно по новому делу вместе работать. Да и к Куприну иначе как через Гевельса не подобраться.

— Может, — киваю я, оставляя пластиковый треугольник с сэндвичами до лучших времен.

Следователям повезло — прямо напротив отдела есть ресторан Гранд. Ресторану повезло тоже. Сотрудники комитета редко располагают свободным временем и все мероприятия обычно отмечают здесь. Дни рождения, присвоения званий и редкие корпоративы. А иногда, совсем обленившись, просто заказывают доставку. С кухней Меркурия Гранду не тягаться, но в целом и блюда съедобные и дизайн сносный.

— Со мной из управления хотели отправить еще двоих, — рассказывает Максим, когда мы оказываемся за столом. — Но в последний момент руководство решило, что раз уж всё равно откомандировало тебя в эту глушь, то может ограничиться одним мной. Как думаешь, справимся вдвоём?

Это его «вдвоём» интересно звучит. Словно есть между нами доверие и тайны, неизвестные больше никому. Словно мы напарники, как когда-то с Семеновым. После Костиной утренней холодности кажется, что с тех пор не несколько дней прошло, а несколько долгих и полных событий лет.

— А Данил? — напоминаю я про Осипова. — Он лучший в отделе, между прочим.

Гевельс кривится, разглядывая меню:

— Нет у меня к здешним коллегам доверия.

После этого он тычет холеными пальцами в аккуратные строчки, рассказывая официанту о своих пожеланиях. Их немало: маслины в салат не класть, бальзамический соус не добавлять, приправу к мясу заменить, а кофе подать за пять минут до десерта. Я, почти не выбирая, заказываю первые попавшиеся салат и пасту — аппетита нет совершенно. Дождавшись, пока официант отойдет от стола, признаюсь Гевельсу:

— Я тоже не доверяла, когда перевелась. Но потом оказалось, что с ними тоже можно работать.

— Дело не в этом, — Максим качает головой. — МИГу содействует кто-то из правоохранителей, Алина. Потому-то и раскрыть их никак не получается.

— А может дело просто в том, что их преступная деятельность, если таковая и была, осталась в прошлом? Все трое потенциальных фигурантов сейчас — уважаемые люди.

Несмотря на то, что маслин и бальзамического соуса в салате нет, Гевельс ковыряет его вилкой с таким презрением, словно овощи тоже ему чем-то не угодили. Смирившись наконец с их существованием, Максим отправляет салат в рот и жуёт, раздумывая над ответом.

— Нет, Алина. Ты не местная, потому многого не знаешь. Но в этом и плюс — отсутствие личной заинтересованности. Поэтому ты практически единственная, кому я могу здесь доверять.

Несмотря на слова о доверии, собеседник темнит и мне это не нравится. Гевельс ведь так и не рассказал, на чем именно строится его уверенность в преступной деятельности МИГ. Но стану выпытывать — вызову подозрения, поэтому вместо того, чтобы нахмуриться, криво усмехаюсь:

— Похоже, у нас не расследование намечается, а какие-то шпионские игры.

Ответная улыбка Максима получается коварной:

— Называй как хочешь, Алина. Но, готов спорить: моё возвращение в управление будет триумфальным. Я не только раскрою деятельность ОПГ, но и снесу кого-нибудь из местных руководителей с насиженной должности. — Гевельс делает многозначительную паузу и отодвигает подальше тарелку с неугодным салатом, а отрезая от стейка по кусочку строит предположения: — Ежова. Его замов: Носова или Калмыкова. Начальника транспортной полиции Недорубко. Крылова. Семенова. Самому интересно. Это как игра в боулинг: никогда не знаешь, какую кеглю собьешь. Одну, две или страйк[1].

На последней из названных Максимом фамилий я на секунду задерживаю дыхание. Гевельс представления не имеет о том, как сильно ошибся в отсутствии у меня личной заинтересованности. Но поскольку объект этой заинтересованности с сегодняшнего утра отказывается со мной разговаривать, а работу никто не отменял, выражаю энтузиазм:

— Люблю играть.

Переводясь в маленький приморский городок, подумать не могла, что здесь так весело — не соскучишься. Я ведь только закончила игру в прятки и догонялки с Тихомировым. Самое время сыграть с Гевельсом в боулинг. Даже аппетит неожиданно просыпается и пасту я ем уже с удовольствием, внимательно слушая рассуждения Максима о новом деле.

Краевое управление получило от службы безопасности расшифровки телефонных переговоров Богачева, Куприна и Чернышевского. Туманные и неоднозначные, странные, но наводящие руководство на мысли о том, что бандиты из девяностых взялись за старое: рэкет, запрещенная игорная деятельность, угрозы, насилие. Грязную работу выполняет вооруженный молодняк, а трио из МИГ снимает сливки. Прямых доказательств нет, но косвенных достаточно. Дело за малым — подтвердить причастность этих троих. Следственно-оперативной группе такое по силам. Гевельс, с его-то амбициями, честолюбием и диктаторскими замашками и один бы справился. Но несмотря на то, что у нас с ним одна игра — кегли разные. Мне нужен Куприн. И я его получу.

Сразу после воодушевляющего обеда еду в изолятор временного содержания. Темный и мрачный, он занимает цокольный этаж отдела полиции. С узкими коридорами и давящими стенами на советский манер выкрашенными в грязно-зеленый.

— За кем пожаловали? — вяло интересуется дежурный в ответ на моё приветствие.

Я сверяюсь с данными на листе:

— За Невзоровым.

Пока сотрудник в форме звонит кому-то, заполняю заявку, сдаю удостоверение и телефон. Преимущества захолустья в том, что изолятор совсем маленький и долго ждать вывода не нужно. В краевой столице ожидание может тянуться часами, а здесь уже через десять минут я оказываюсь в слежке — кабинете для работы с заключенными. Устраиваюсь на неудобной низкой скамье и поглядываю в маленькое зарешеченное окно под потолком.

Не отговори меня Костя от убийства Тихомирова, я могла бы быть по ту сторону решетки. Тетерин писал бы моё имя в заявках и допрашивал по существу. Дежурный защелкивал бы на запястьях наручники. Мысль о том, кто носил бы мне передачки: Фомин или папа так и остается неоформленной — в сопровождении конвоя в слежку входит мужчина.

Невзоров, а судя по наручникам и самодовольному выражению лица это именно он, разглядывает меня с интересом:

— А где Серегин? — выдаёт он наконец, когда сотрудник изолятора защелкивает замок кованой решетки.

— Вы успели ему надоесть, Ярослав Евгеньевич. — Я протягиваю в узкое окошко увесистый том и строго добавляю: — Сегодня знакомитесь с листами со сто пятидесятого по двухсот пятидесятый.

Но уголовное дело Невзорова мало интересует и вместо того, чтобы его листать, обвиняемый продолжает рассматривать меня. Взгляд у него неприятный — анализаторский. Так оценщики в ломбарде разглядывают золото: сколько грамм, какой пробы, не подделка ли и сколько на этом можно заработать. Сдержав желание неприязненно поёжиться, я с кривой ухмылкой интересуюсь:

— Вы и на Серегина так смотрели? Если да, то я понимаю, почему суд вас во времени ознакомления ограничил.

Обвиняемый тоже тушеваться не собирается. Он зеркалит мою ухмылку:

— Ограничил, — кивает он. — Но я могу смотреть куда угодно, а читать до самого вечера. До тех самых пор, пока не решу вас отпустить.

Я бы расхохоталась, если бы умела. Представляю, как сложно такому как Невзоров приходится здесь: командовать некем, а непомерное эго девать некуда. На Ярославе дорогой спортивный костюм из премиум-сегмента и брендовые кроссовки. Он гладко выбрит и идеально причесан. Но это лишь один процент роскоши, к которой он привык, а иная здесь недоступна. Тем не менее, жалости к нему нет, да и сидеть в изоляторе до отбоя я не планирую. Моя ухмылка становится шире:

— А я, Ярослав, могу написать рапорт дежурному, что узнала о наличии у вас телефона или каких-нибудь запрещенных веществ, чтобы провел вам дополнительный личный обыск, — легко парирую я. — Хотите?

Не хочет. Обыск неприятен везде. Неважно, личный он, дома или в камере. Настроение собеседника портится, и он на мгновение превращается из уверенного в себе мужчины в ребенка, у которого отобрали игрушку. Куклу, у которой он уже мысленно открутил руки, ноги и голову. Невзорову ничего не остаётся, кроме как сохранять хорошую мину при плохой игре:

— Зубастая, люблю таких, — ухмыляется он и признаётся: — Одной такой я почти сломал зубы и чуть было не женился.

— Любите, — разрешаю я, но добавляю существенное условие: — Из-за решетки. Мне так спокойнее. А чего не женились-то?

Неизвестной девушке, не сумевшей с первого взгляда разглядеть в Невзорове охотника ломать зубы я сочувствую. Но любовь, говорят, бывает зла. Она застилает глаза и прячет недостатки избранника в густом розовом тумане.

— Сбежала в последний момент, — признаётся Ярослав и нехотя ставит подпись, подтверждая, что с запланированными на сегодня страницами уже ознакомился.

Я довольно хмыкаю, но любопытствую:

— А как же ваше желание читать до самого отбоя?

— Перехотелось, — кривится Невзоров. — Пусть адвокат читает.

На этом и расстаёмся. Обвиняемого уводят в камеру этажом ниже, а я покидаю изолятор. Но уже у двери внезапно разворачиваюсь и возвращаюсь к окошку дежурного:

— А Тихомирова мне вывести можете?

— Не могу, Алина Владимировна, — он смотрит так, словно понимает, почему Валентин мне нужен. Все знают, но избегают говорить он этом напрямую, предпочитая обсуждать за спиной. — Во-первых потому, что у вас разрешения на работу с ним нет, а заключал под стражу его Тетерин. А во-вторых, его все равно в СИЗО увезли.

Я киваю. Это досадно, но легко преодолимо, а значит, до Тихомирова я в конце концов доберусь через Пашу. Тетерина в отделе нет, поэтому получение разрешения на работу приходится отложить. Вместо этого я ковыряюсь в архиве, выискивая связанные с МИГ дела.

По нераскрытым грабежам и разбоям их причастность никак не подтвердилась. Разве что к Богачеву бизнес перешел подозрительно: предыдущий владелец пропал при невыясненных обстоятельствах. Но ведь и сам Евгений спустя пять лет был застрелен, а его убийца — не найден. Карма это или случайность? Дело об убийстве Евгения вызывает массу интересных мыслей о личности преступника. Недовольных криминальным авторитетом было слишком много, но кто мог решиться на радикальные меры? Я обязательно подумаю об этом на досуге.

Как бы там ни было, Сеня Богачев не только продолжил дело отца, но и развил. Судя по статьям в интернете — мусороперерабатывающий комбинат приносит неплохой доход, а компания Кристалл — монополист в городе и районе. Она получает государственные контракты и не пускает в область вывоза мусора более мелких конкурентов. Иными словами, Арсений Евгеньевич в деньгах не нуждается.

А вот Чернышевский сдал позиции. Его фамилия фигурирует лишь в старом деле о клевете, но сейчас городская газета работает в убыток. Кинотеатр может и приносит какую-то прибыль, но вряд ли она сравнима с прежней. Зато в городе Мирон — личность известная. Он важный гость на открытии выставок и вручении наград, вхож в городскую администрацию и думу. Интернет пестрит его фото с официальных мероприятий. Мог вот этот представительный мужчина быть организатором преступлений?

К Куприну вопросов еще больше. Василий семь лет назад был привлечен к уголовной ответственности за организацию незаконной игорной деятельности. Его даже задержали, но под стражу так и не заключили — вовремя выяснилось, что огромные помещения клуба были сданы Куприным в аренду. Арендатор успел скрыться и был объявлен в розыск, а расследование — приостановлено. Сейчас бывший организатор игорного клуба ведет затворнический образ жизни, почти не выходит из дома и сузил круг общения до нескольких доверенных лиц. Прячется от кого-то или старается не привлекать к себе лишнего внимания правоохранителей?

Расчихавшись от пыли, которой в этой части архива успела покрыться каждая страница, я захлопываю последнее из дел. За окнами давно стемнело и коллеги уже разошлись по домам. Оставшись последней, нажимаю нужные кнопки на пульте сигнализации и спускаюсь к машине. Ёжусь от холода, дожидаясь, пока Гелендваген прогреет мотор. Декабрь принёс в город настоящую зимнюю стужу. На окнах соседних домов уже появились разноцветные гирлянды, а где-то даже просвечивают за тонким тюлем силуэты ранних новогодних ёлок.

Прошлогодняя зима осела в памяти мутным серым пятном. После гибели Ри, я совсем разлюбила праздники. Жизнь стала безвкусной, стерильной и скучной. Поиски убийцы были хорошим стимулом, но теперь и он исчез. Я просто плыву по течению, стараясь не думать ни о будущем, ни о прошлом.

Парковочных мест у кирпичной пятиэтажки, как обычно, нет, а Камри Семенова привычно занимает своё. Костя дома. В его кухонном окне горит приглушенный шторами свет. Он не позвонил и не написал, подтвердив, что «в другой раз» это «никогда».

Не испытываю никаких мук совести, подпирая машину Семенова своей. Завтра утром даже на работу опоздаю, чтобы не лишать его удовольствия ощутить себя на моем месте. И всё же, поднявшись на наш этаж, какое-то время стою у его двери и жду, сама не знаю чего. С каждой секундой этого ожидания, замедляется сердце и опускаются плечи. Губы подрагивают и щиплет в глазах. Я молчу, не шевелюсь и слушаю тишину. Так ничего и не дождавшись, открываю свою квартиру и вхожу в тёмную пустую прихожую.

Takedown — Tom Player

Во сне Рина стоит напротив и говорит что-то, но ни слова не разобрать, словно между нами непроницаемое стекло. Лицо у сестры обеспокоенное. Я пытаюсь читать по губам, но понятнее не становится, а отчаянная жестикуляция еще больше сбивает с толку. Кажется, сейчас Арина сорвется на крик. Может тогда я наконец сумею её услышать? Но вместо этого сон разбивает на осколки настойчивый и пронзительный телефонный звонок.

Если это Фомин, в очередной раз забывший о существовании часовых поясов, я готова напомнить ему о них в таких выражениях, после которых он не осмелиться звонить в такую рань. Шепотом выругавшись, наощупь нахожу на прикроватной тумбочке смартфон. Щурюсь, пытаясь разобрать буквы на светящемся экране, а прочитав фамилию звонящего, нечаянно разжимаю пальцы и смартфон, мастерски выполнив в воздухе мертвую петлю, падает на пол. С грохотом, сравнимым в тишине со взрывом атомной бомбы и, разумеется, дисплеем вниз — телефоны иначе не летают.

Звонит не Фомин — Гевельс, с которым мы вчера обменялись телефонами во время обеда. Этот о часовых поясах помнит, и я уже догадываюсь о причине раннего звонка.

— Слушаю.

Старательно придаю тону бодрости, хотя в том, чтобы спать в пятом часу утра нет абсолютно ничего постыдного.

— Доброе утро, Алина, — здоровается следователь. Ему не нужно изображать воодушевление — оно звенит в голосе холодным и хлестким металлом. — Реализация. Через двадцать минут встречаемся в отделе.

— Хорошо. — Сонно тру глаза свободным от телефона кулаком, но мозг уже начал крутить шестеренки, запуская мысли с удвоенной скоростью.

В том, что Гевельс решил проводить обыски на следующий же день после своего прибытия в отдел нет ничего удивительного. Новости в маленьком городе разлетаются быстро. Наверняка Куприну, Богачеву и Чернышевскому уже известно, что Максим прибыл сюда по их души. Чем меньше у них возможностей и времени на подготовку, тем лучше.

— Думаю, ты и сама знаешь, но всё же, — командным тоном напоминает о своем существовании собеседник и бросает, прежде чем положить трубку: — Никому об этом ни слова.

Ещё бы. Да и какие тут слова? Собраться бы успеть, даже над трещиной, разделившей дисплей телефона на две неровные части горевать некогда. Я торопливо чищу зубы и умываюсь. Деловому костюму предпочитаю форму — не зря же я её из квартиры забрала. В ушитой по фигуре темно-синей юбке, рубашке и кителе я выгляжу устрашающе, а сегодня это как нельзя кстати. Обыск — отличная возможность сбить свою кеглю.

Лишь спускаясь по лестнице замечаю, что в сознании снова размеренно и гулко тикают невидимые часы. Не о них ли пыталась предупредить Ри? Что они отсчитывают на этот раз? Некогда рассуждать о предупреждениях и недомолвках. Я подумаю о них, но позже.

На улице тихо и морозно. Снег скрипит под подошвами ботинок. Оказавшись у машины, поднимаю взгляд на окна Семенова. Свет не горит, но кажется в темноте оконного проема только что мелькнул мужской силуэт. Костя хитрее меня и наверняка просто ждёт, пока я первой уберу машину. Понимает: спустится сейчас и я назло не сдвину Гелендваген с места до самого вечера. Интересно, как мы тогда объясним Гевельсу причину опоздания?

Хмыкнув, сажусь за руль. Я ещё отомщу Семенову, но не сегодня. Сейчас цель иная. Добираясь на работу, размышляю о том, каким образом смогу наказать Куприна за бездействие, стоившее жизни моей сестры. Он мог вмешаться. Мог спугнуть убийцу. Мог вызвать полицию или скорую, но не сделал вообще ничего. Совсем.

Умышленно культивирую в себе злость и ярость. Во время подобных сегодняшнему мероприятий без этих эмоций не обойтись. К моменту, когда я решительно вхожу в отдел, ненависть к Куприну вспыхивает и грохочет в груди ярко-красными фейерверками. Даже толпящиеся в коридоре сотрудники СОБР[1] почтительно расступаются, а Гевельс одобрительно хмыкает:

— Отлично, Алина, ты первая.

Это он отсутствие Осипова имеет ввиду, потому что в отделе слишком многолюдно для пяти утра. В кабинете заместителя руководителя, который со вчерашнего дня занимает Максим, стерильно чисто, а аромат кофе такой стойкий, что остатки сна окончательно улетучиваются.

Данил присоединяется к нам спустя несколько минут — запыхавшийся и хмурый. Он не из тех, кто станет открыто выражать недовольство. Вместо этого Осипов интересуется:

— Какой план? Сначала обыски?

— Да. — Новый хозяин кабинета коротко и серьезно кивает. — Начинаем одновременно. Я захожу к Богачеву, ты к Куприну, а Алина к Чернышевскому…

— Нет, — заявляю я, не дав Максиму договорить. Ловлю его удивленный взгляд и категорично добавляю: — К Куприну поеду я.

Так не принято. С руководителем следственной группы не спорят. Но мой тон не допускает возражений, а выражение лица — жемчужина коллекции убийственных взглядов. Поэтому пронимает даже Гевельса. Настолько, что он решает не выяснять причины такой позиции. Спрашивает о другом:

— А справишься?

— Не сомневайся, — с холодной готовностью обещаю я.

Как бы ни был страшен Куприн, я сейчас страшней. Максим недостаточно хорошо меня знает. Он сомневается и готов продолжить задавать вопросы, но на этот раз перебивает Осипов:

— Почему СОБР, а не тяжкие опера?

Я и сама за сегодняшнее утро не раз об этом думала. Остановилась на том, что дело в недоверии, которое Гевельс испытывает к Косте. В сомнениях, чью сторону Семенов займет в объявленной краевым следователем войне. Как бы там ни было, признаваться в этом Данилу он не спешит. Заявляет высокомерно:

— Это не их уровень. Каждый из сегодняшних фигурантов потенциально опасен и может оказать вооруженное сопротивление. Ребята из СОБРа гораздо лучше обучены нейтрализовать такие угрозы.

Может и так. А может Максим не доверяет и Осипову тоже. Сложно будет работать в обстановке подозрительности, но других вариантов ни у кого из нас нет. И когда я еду в тонированном микроавтобусе, окруженная мужчинами в масках, стараюсь абстрагироваться от ощущения неправильности происходящего.

Всё, что есть на Куприна, Богачева и Чернышевского — туманные намеки и предположения. Звонки, совпадающие по времени с разбоем в одном из городских кафе. Расшифровки телефонных переговоров Чернышевского и Богачева о неких «делах». Показания ранее судимого засекреченного свидетеля о том, что его пытались вербовать в МИГ. Всё это косвенно. Домыслы. Как выражается Семёнов — «одна бабка сказала».

Мысленно взвешивая на невидимых весах имеющиеся против загадочной троицы улики, объективно признаю, что обыски слишком напоминают отчаянную надежду найти хоть что-то. При иных обстоятельствах я бы даже нашла предлог, чтобы отказаться участвовать в подобном фарсе, но сейчас есть нюанс: желание отомстить Куприну. Поэтому все сомнения о моральности и справедливости отскакивают от меня и рассыпаются где-то на темном полу салона микроавтобуса. Катаются там среди ног, обутых в одинаково-черные берцы.

У Рины был шанс, несмотря на все усилия Тихомирова остаться в живых. В первые минуты мою сестру можно было спасти. Я столько раз в кошмарах переживала смерть и вместе с ней, и вместо неё. Просыпалась, мокрая от испарины, жалея, что именно мне суждено было остаться, а ей — уйти. Я не просто злюсь на Куприна — я его ненавижу. Он ничем не лучше убийцы. Бездействие — тоже форма вины. Ярость густой и черной субстанцией зарождается в груди и растекается к кончикам пальцев. Прикрыв веки, позволяю ей заполнить меня доверху и когда микроавтобус останавливается у дома десять по улице Свиридова, готова разорвать Куприна на части.

— Ждём команды, — коротко объявляю я сопровождающим — в отсутствии Гевельса группа подчиняется мне.

Три обыска должны начаться одновременно, став неприятной неожиданностью для тех, в чьи жилища с самого утра ворвутся люди в форме. В ожидании звонка от Максима или Данила, я со скучающим видом смотрю в окно. Слишком много эмоций вызывает это место — столько воспоминаний с ним связано. Здесь погибла Рина. Здесь я допрашивала Ираиду Сигизмундовну с её мушкетерскими корги. Здесь целовалась с Семеновым и собиралась на роковую встречу с убийцей тоже здесь. Теперь вот ещё обыск у Куприна.

Максим звонит через несколько минут. Получив сигнал начинать, я в сопровождении группы в масках выхожу из машины. В предрассветные часы на улице холодней всего — ночной мороз успела сменить утренняя стужа. Дыхание вырывается изо рта облачками густого белого пара и рассеивается в темноте.

Бесшумно открывается замок домофона в подъезде. Бесшумно поднимаются по ступенькам люди. Бесшумно они встают по обе стороны от нужной двери на пятом этаже. Шум начинается потом, когда хозяин квартиры заявляет, что открывать не собирается. Я была к этому готова и нисколечко не удивлена. Сопротивление меня даже втайне радует. Скрещиваю руки на груди и с довольной усмешкой командую:

— Ломайте.

Сознание против воли подкидывает воспоминания о том, как легко слетела с петель дверь в квартире Тихомирова. Косте в тот вечер потребовалось меньше минуты, чтобы ворваться в логово убийцы. Здесь иначе. Куприн явно не любит незваных гостей и свою квартиру, занявшую половину этажа, превратил в настоящий форт. Все войны одинаковы: чем сильнее укрепления, тем приятнее их рушить. И пока мои сопровождающие возятся с инструментами, я докручиваю ненависть до того уровня, который стирает грани дозволенного, а мораль делает зыбкой и почти ненужной.

С Куприным нам достаточно встретиться взглядами, чтобы сразу друг другу не понравится. Он не сдастся без боя — эдакий Дон Корлеоне с выражением лица «вы пришли ко мне без уважения».

— На пол! — с нескрываемым удовольствием заявляю я, чтобы показать какое именно уважение Василий заслужил.

И пока сотрудники СОБР не церемонясь заламывают хозяину руки и укладывают на пол лицом вниз, осматриваю прихожую.

— Проверьте, есть ли в квартире кто-то еще. Ищем оружие, телефоны, записи, запрещенные вещества.

— При обыске положено представляться и предъявлять документы, — недовольно шипит Куприн.

В его положении говорить не очень-то удобно. Руки заведены назад, голова повернута под таким углом, что, наверняка, даже дышать трудно. Рине было труднее. Ему не было её жаль. А мне не жаль его.

— Да пожалуйста, — ухмылка не дает принять представление за любезность: — Следователь Малинина. А документы в порядке. Я покажу их, когда перестанете сопротивляться и может даже решите выдать всё, что мне нужно, добровольно.

Из горизонтального положения Куприну не дотянуться до меня даже глазами, но я уверена, в убийственности взглядов мы могли бы посоревноваться. Укладывание лицом в пол нисколько не убавило его высокомерия. Становится понятно, о чем говорил Гевельс. Василий опасен, даже сейчас, когда кажется слабым. Он — серьезный противник, но иных я не выбираю. Его уязвимость — иллюзия и никто из присутствующих не спешит ею обманываться.

— Понятые, Алина Владимировна, — раздаётся из-под маски и из-за широкой спины одетого в униформу сотрудника выходят двое заспанных и напуганных происходящим соседей.

Я рассказываю им, и хозяину квартиры заодно, какое именно следственное действие собираюсь производить. Права, обязанности и статьи уголовно-процессуального кодекса, касающиеся обыска, привычно объявляю наизусть. Лишь после этого Куприн перестаёт выворачиваться и брыкаться, а я разрешаю ему подняться с пола и предъявляю постановление.

Читая, Василий хмурится, а я, пользуясь случаем, оцениваю противника. Невысокий. Коренастый. Совсем седой, Величественная осанка даже темно-синему полосатому халату не дает сделать Куприна смешным или жалким. Да и халат халату рознь. У этого ткань — натуральный шелк, плотный и красиво лоснящийся. Язык не повернется назвать такого дедушкой, несмотря на седину. Не тот типаж. И взгляд, несмотря на мутно-голубые радужки, цепкий, выдающий природу хищника, сейчас скользит по печатным строчкам. Губы кривятся в неприязненной гримасе:

— Ищите что хотите, — отвечает Василий, и взяв с резной консоли ручку ставит подпись в графе об ознакомлении. Сотрудники СОБР внимательно следят за каждым движением, словно даже безоружным он опаснее всех нас вместе взятых. — Ищите, и убирайтесь отсюда, Мальвина.

Последнее слово он произносит почти по слогам — четко и резко, как выстрел. И эффект оно производит почти такой же. В этот момент в сознание в первый раз закрадывается туманная мысль о том, что Куприн заранее знал о моем приходе. После этого сохранять на лице невозмутимое выражение получается с трудом.

— Я бы на вашем месте не была уверена, что вы не покинете эту квартиру вместе с нами. В наручниках, — парирую я, ничем не выдавая, насколько сильно Куприн только что пошатнул мою уверенность в собственных силах.

Потому что с некоторых пор лишь один человек в этом городе зовет меня Мальвиной. И отчего-то кажется, что Куприну об этом известно и он специально только что дал мне об этом знать. Одетые в маски люди уже обшаривают прихожую и гостиную. Бесцеремонно выворачивают содержимое ящиков, антикварных шкафов и полок, оглашают то, что вызывает подозрения.

— Телефон, Алина Владимировна. — Один из сотрудников протягивает небольшую трубку, обнаруженную в гостиной.

Не модный яблочный смартфон. Не навороченный андроид последней модели, который Куприн явно может себе позволить. Я задумчиво верчу в руках обычный кнопочный «кирпичик». У нас в отделе такой — дежурный. Он неделями держит заряд и противно трезвонит.

— Уважаемые понятые, — обращаю я внимание растерянной пары соседей. — Обнаружен телефон марки Самсунг. Может являться вещественным доказательством, изымается, упаковывается и опечатывается…

Прежде, чем выполнить два последних пункта, быстрым и почти незаметным движением проверяю список последних вызовов — он пуст. Уверена, данные стерты за считанные минуты до моего прихода. В этот момент догадка о том, что Куприн ждал меня становится яркой и отчетливой. Часы в голове тикают быстрее и громче, но я не сдамся. Обыск в любом случае продолжается.

В следующее мгновение раздаётся стук в дверь. Короткий и быстрый, но в то же время знакомый. А когда из подъезда в прихожую уверенно входит Аниса Князева догадка превращается в железобетонную убежденность — мой обыск слили. И я на девяносто девять процентов уверена, что знаю кто именно это сделал.

Paint It Black — The Rock Orchestra, Mitchel Emms, Tina Guo

Ненавижу уступать. Терпеть не могу быть в чем-то хуже кого бы то ни было. Не умею проигрывать от слова совсем. Синдром отличницы, будь он неладен. Поэтому выслушивая от Гевельса нотации мечтаю, чтобы пол кабинета подо мной треснул и разверзся черной бездной, позволив провалиться четырьмя этажами ниже — до самого подвала:

— … Ты ведь сама вызвалась к нему ехать, Алина, — напоминает Максим. — У Богачева я изъял документы о переводах на оффшорные счета, нашел намеки на отмывание денег госконтрактов и контакты с подозреваемыми в разбое. Данил обнаружил улики, подтверждающие связь Чернышевского с одним из старых убийств. А что у тебя?

Мне хвастаться нечем. Результаты обыска: телефон со стертой историей вызовов и следы пепла в раковине. Не стесняясь присутствия Князевой, я перевернула квартиру Куприна вверх дном и не обнаружила ничего кроме убежденности, что Василий ждал меня. И если имелись в его жилище какие-то улики, подтверждающие причастность к преступной деятельности — они были благополучно уничтожены до моего прихода.

— Ничего, — признаю я, а от досады хочется скрипнуть зубами. — Проверю детализацию. Возможно, что-нибудь даст…

— А возможно — не даст. И что тогда? — Максим кривит лицо. — Куприн — единственный, кого невозможно прослушать и именно с ним такой прокол!

— Почему невозможно? — интересуется Даня, не поднимая глаз от протокола, который всё ещё дописывает.

Явись к Василию он или Гевельс, результат обыска был бы тем же. Пепел и удаленный список последних вызовов. Поэтому я всего лишь знатно и со вкусом потрепала Василию и Анисе Князевой нервы, но и своих на обыске оставила немало.

— Куприн еще в девяностые сделал такую шумоизоляцию, через которую не пробиться. Он не пользуется интернетом и допускает в свою квартиру только проверенных людей. Не раз пытались подобраться к нему — безрезультатно.

Не зря в библиотеке Василия пылится столько книг о разведчиках — и художественных и документальных. Мы вывернули каждую из них, но ни в одной не нашли ничего компрометирующего. Ничего, что позволило бы отправить Куприна в изолятор. Пришлось ограничиться вызовом на допрос. Но наша игра только началась. Так даже интересней.

К счастью, Гевельс вскоре переключается на обсуждение Чернышевского и Богачева, а я облегченно выдыхаю. Максим надеется, что обыски всколыхнут МИГ и кто-нибудь из фигурантов проколется. Так часто бывает. Желание обсудить из ряда вон выходящие события заложено в человеческой природе. Вот только я никак не могу отделаться от ощущения, что фанатеющий от книг о разведчиках Куприн просчитал нашу стратегию наперед.

Осипов покидает кабинет первым, он теперь работает на месте Серегина. Я тоже собираюсь восвояси, но Гевельс останавливает коротким вопросом:

— Кому ты сказала об обыске, Алина?

Скрыть раздражение не получается:

— Никому я не говорила. — Недовольно закатываю глаза и, скрестив руки на груди, добавляю: — Подозреваешь меня? Если хочешь знать, я не меньше твоего мечтаю упечь Куприна за решетку.

Максим ведь все равно уже знает или догадывается. Поэтому скрывать своё отношение к происходящему не хочу. Недоверие между мной, Данилом и Гевельсом может сыграть плохую шутку. Мы не команда, а если хотим добиться результата — придётся ею стать.

— Я должен был спросить. — Максим решает не спорить и миролюбиво поднимает ладони. — Закажи детализацию его звонков.

— Уже. То, что именно мой обыск слили — не повод обвинять меня в непрофессионализме.

— Значит, признаёшь, что слили? — Он отпивает из кружки кофе, который наливал еще утром и задумчиво закусывает губу. — СОБР не мог. Они за это головой отвечают. Кто тогда?

Я тоже от кофе не отказалась бы. Адреналин, подпитывающий утренний запал махать шашкой направо и налево давно иссяк и теперь хочется уснуть стоя. Тем не менее, не факт, что даже вечером мне это удастся. Расстроенно качаю головой:

— Понятия не имею, но разберусь, — Обещаю я, а потом неожиданно даже для самой себя спрашиваю: — Почему ты скрыл реализацию от тяжких?

Максим постукивает кончиками пальцев по столу. Уверена, Осипову он с утра солгал или, как минимум, рассказал не всё. Жду, скептически скрестив руки на груди. Но вместо ответа Гевельс спрашивает:

— По-твоему СОБР справился хуже?

— У них другие задачи. Они — не оперативники. Тяжкие опера в любом случае понадобятся, чтобы сопровождать работу по делу…

— Не понадобятся, — перебивает Максим. — Дело будут сопровождать оперативники службы безопасности.

— Почему? Работать по таким делам — непосредственная обязанность тяжких. Сеть информаторов Семенова весь город охватывает.

Гевельс щурится так, словно я не Костю только что похвалила, а его лично оскорбила до глубины души:

— А как ты думаешь, почему? — скалится он и, посчитав вопрос риторическим, отвечает сам: — Семенов — тот еще оборотень в погонах, Алина. Именно он игорную деятельность Куприна и прикрывает.

Замираю, осмысливая услышанное. Переварить то, что Семенов, строящий из себя борца за справедливость, замешан в криминале, получается с трудом, поэтому я с деланым равнодушием интересуюсь:

— Есть доказательства?

— Были бы, он бы уже в изоляторе сидел, а не руководил своим отделом разгильдяев, — фыркает Гевельс. — Но в том, что это именно так, у меня нет сомнений.

Почему-то у меня тоже нет. Если Максим прав, многое становится понятным. Детали складываются в голове в правильный пазл. Вот почему Семенов не хотел, чтобы Куприн фигурировал в деле об убийстве, а Василий рассказал Косте об Арине — был обязан за помощь. Теперь понятно, за какую именно. Эти мысли в течение дня отказываются покидать мою голову.

А когда внутри черепной коробки вместо мозга — каша из подозрений и предположений, работать получается с трудом. Открыв в компьютере чистый бланк протокола допроса, я пытаюсь набросать тезисы завтрашнего диалога с Куприным, но спустя полчаса лист остается чистым. Бросив эту затею, я поднимаюсь с кресла и заглядываю в кабинет Тетерина:

— Занят?

Спрашиваю, скорее для приличия, потому что и так вижу: Пашка аккуратно опускает в тяжелый металлический станок листы дела. Складывает он их определенным способом — ёлочкой, чтобы расположение листов разнилось на пару милиметров. Новички так не делают. Во-первых — муторно, а во-вторых, если перешивать придется — замучаешься. Но те, кто работает много лет, знают: уголовное дело — лицо следователя и не упустят лишний повод выделиться таким способом.

— Заходи, — разрешает хозяин кабинета, выверяя расстояние между листами.

— Помнишь, ты говорил, у тебя в телефонной компании кто-то знакомый есть? Мне детализация нужна. Срочно.

— Нужна — значит сделаем, — легко отзывается Тетерин и, закончив складывать дело, принимается готовить картонную обложку. — Ты документы отправила уже? Они электронный ответ в течение суток подготовить могут.

Меня этот вариант устраивает. Быстрее всё равно не получится, а так я совсем скоро узнаю имя того, кто слил мой обыск. Поблагодарив Пашу за помощь, я не спешу уходить. Устраиваюсь на стуле для посетителей и наблюдаю за тем, как следователь отмеряет линейкой нужные расстояния на картоне и расчерчивает ровные линии. Спрашиваю будто бы невзначай:

— А можешь дать допрос Тихомирова почитать?

Тетерин вздыхает. Демонстративная беспечность его не обманула — он прекрасно знает, насколько сильно мне хочется заглянуть в дело убийцы моей сестры. И настолько же сильно считает это желание неправильным:

— Алин, ну не мучила бы себя. — Прилаживая готовую обложку, он качает головой. — Тихомиров же всё признаёт и доказательств достаточно, даже в очной ставке с тобой отпала необходимость. Я направлю дело в прокуратуру, а суд признает его виновным и назначит наказание. Его посадят.

Теоретически, это должно меня устраивать, но не устраивает. Никак не могу избавиться от сомнений в правильности происходящего и от желания докопаться до истины. Разобраться в том, как, зачем и почему тихий и неприметный эксперт Валя Тихомиров решился на убийство Арины, Саши и меня. Семенов зародил во мне эти сомнения, и если существует вариант, в котором он прав, я должна найти эту правду. Выгрызть из убийцы. И жить с ней потом, какой бы она ни оказалась. Сложно объяснить это Тетерину, поэтому я просто прошу:

— Пожалуйста, Паш. — Голос садится, но я не сдаюсь и, видя что коллега готов уступить, наглею еще больше: — И подпиши мне разрешение на работу с Тихомировым.

— Ты же понимаешь, что я не могу? — тихо спрашивает он, а я замечаю, как дрогнули пальцы, заправляющие в станок готовую обложку.

Формально действительно не может. С тех пор, как я стала одной из потерпевших, не могу вмешиваться в расследование. Влезу — могу всё испортить — нарушить хрупкий баланс состязательности сторон защиты и обвинения.

— Понимаю. — На секунду снимаю маску и не прячу отчаяние, год назад застывшее во взгляде. — Но, если бы меня попросили о подобном, я сделала бы это не раздумывая.

Должности, звания, погоны — безусловно важные вещи. Они нарастают на правоохранителей, как кольца коры на древесном стволе, заставляя душу под ними черстветь с каждым годом напряженной работы. Иногда душа прячется так глубоко, что до нее становится никак не достучаться.

— Как знаешь, Малина, — нехотя отмахивается он. — Допрос я тебе по сети скину. А ты мне отправь копию запроса на детализацию и электронную почту для ответа. Допуск к Тихомирову я тебе сделаю, но ты в свою очередь сделай, пожалуйста, так, чтобы я потом об этом не пожалел, ладно?

Киваю, не в силах найти слова для искренней благодарности за то, что душа Тетерина оказалась совсем близко и достучаться до неё почти не составило труда. Пашка выполняет обещание и уже через несколько минут я читаю допрос Тихомирова, написанный сухим канцелярским языком.

Валентин действительно всё признаёт. Рассказывает, как втерся Ринке в доверие, как обманом заманил к себе, как вколол миорелаксант, и как потом убил неподалеку от своего дома. Он слово в слово повторяет ту же историю, которую рассказывал мне: что убивать больше не хотел, что Саша — случайная жертва, что я должна была стать последней. Тихомирова обвиняют в двух оконченных убийствах и одном покушении — хватит для того, чтобы надолго уехать в места лишения свободы. Но почему мне всё ещё этого недостаточно?

Домой уезжаю в начале восьмого, чувствуя себя абсолютно измотанной. Рабочий день начался рано, поэтому единственное, чего мне хочется — добраться до постели и вырубиться. Даже новая возможность в очередной раз подпереть своим Гелендвагеном машину Семенова почти не радует — сил совсем не осталось. Я как телефон, у которого от заряда осталась пара процентов. По лестнице плетусь, с трудом переставляя ноги. Шаг. Еще шаг. Хорошо, что живу не на пятом этаже, иначе всерьез рассматривала бы возможность уснуть прямо на лестнице.

Добравшись, наконец, до квартиры, нащупываю в сумке связку ключей и почти не обращаю внимания, когда открывается соседняя дверь:

— Ты хотела поговорить, Мальвина, — без приветствий заявляет Костя, шагнув на лестничную клетку.

Замираю с ключом, который уже воткнула в замочную скважину. Смотрю на Семенова пристально и оценивающе, пытаясь понять, как этот мужчина за такой короткий срок умудрился влезть ко мне в душу. Кажется, мне не помешало бы несколько лишних слоёв древесной коры — броня для защиты от его обаяния. Светлая футболка кажется белой, но я помню, что она бледно-голубая, как его глаза. Помню мягкость ткани наощупь. И ощущение от его поцелуев тоже помню, хотя правильней было бы забыть. Семенов кажется серьезным, но я-то знаю, как быстро может измениться его настроение и как легко серьезность сменяется улыбкой — такой заразительной, вызывающей желание улыбнуться в ответ.

Костя научил меня плакать, а не улыбаться — это к лучшему. Улыбаться ему мне незачем. Я ведь, оказывается, умудрилась переспать с мужчиной, о котором совсем ничего не знаю. С оборотнем в погонах. Черт, это клише ещё хуже. Да и о чём нам говорить, если для того, чтобы проявить в Семенове желание подойти ко мне понадобился обыск у Куприна?

— Перехотела, — успеваю буркнуть я, прежде чем быстро открыть входную дверь и исчезнуть за ней.

С грохотом дергаю щеколду и прижимаюсь к двери спиной, решив, что не стану открывать, если Семенов постучит — он умеет быть крайне настойчивым, когда хочет. В легкие пробрался запах осени — стылый и свежий, а несуществующие часы в голове отбивают ритм громче обычного. В эти мгновения напряженного ожидания почти не дышу.

Но никто не стучит, а щелчок замка соседней двери оповещает меня о том, что Костя ушел. Значит говорить нам и правда не о чем.

Ready to Fight — Roby Fayer Tom Gefen

Сплю как убитая. А наутро жалею, что перекрыла Семенову выезд. Не уверена, что всё ещё хочу мстить. Была бы не против, если бы Костя уехал на работу раньше меня и не маячил перед глазами. Поэтому, заметив из окна, что завелся мотор Камри, торопливо накидываю пальто и обуваюсь, чтобы убрать Гелендваген до скандала. Но едва оказываюсь на лестничной клетке, открывается соседняя дверь.

— Доброе утро, — здоровается Семенов. Сонный, он на ходу застегивает куртку, словно тоже торопился. — Уделишь мне минуту, Мальвина?

Стараюсь не смотреть на Костю, потому что, когда он вот так улыбается, сдаться слишком легко — ему об этом тайном оружии прекрасно известно. Вчера я решила: никаких разговоров пока всё не выясню, потому что, во-первых, могу снова обвинить Семенова в том, в чём он потом окажется не виноват, а во-вторых, если он окажется виноват, ни о каких доверительных беседах не может идти речи. Поэтому, поворачивая в замке ключ, мстительно произношу:

— В другой раз.

Надеюсь, он тоже понимает, что «в другой раз» это «никогда». А я бегу по лестнице с такой скоростью, что рискую переломать ноги. К тому времени, как Гелендваген срывается с места, Костя только выходит из подъезда. Когда-нибудь я всё же исполню свой план мести, но не сегодня — день и без того будет непростым.

Вместо привычных утренних совещаний Крылова у нас с Данилом теперь беседы с Гевельсом. Вместо перспективы на месяц — обсуждение планов на день. Вместо возможности подумать о своём пока руковод распекает Скворцова за нерасторопность — необходимость сохранять концентрацию, выслушивая рассуждения Максима:

— Ждём ответы из банков по переводам Богачева. Нужно найти в архиве дело об убийстве, к которому мог быть причастен Чернышевский, и проследить связь. Сегодня служба рассекретит еще одну папку с переговорами. Хочу, чтобы ты, Алина, их почитала.

— Хорошо. У меня еще допрос Куприна запланирован, — напоминаю я, хотя и понимаю, что Василий, если и явится в следственный отдел, разговаривать со мной не станет.

— Кто его защищает? — любопытствует Данил, постукивая по стопке документов карандашом.

Я кривлюсь, вынужденная признать:

— Князева.

— Остальные не лучше, — понимающе хмыкает Осипов. — У Богачева Лазарев, у Чернышевского — Волков. Эти двое на обыски не успели, но мозг тоже выносят профессионально, можешь мне поверить.

А я и не сомневаюсь. О них такие слухи ходят, что дошли даже до меня. И в том, что адвокаты сплотились и работают вместе я уверена. При этом Гевельс точно не доверяет нам с Данилом, а я, в свою очередь, ни с кем не делюсь подозрениями насчет Семенова. Что у Осипова в голове, вообще судить не берусь и возвращаясь в кабинет, продолжаю терзаться сомнениями.

— Держи, Малина, я тебе кофе налил. — Захар, сжалившись надо мной ставит кружку на край стола, а сам устраивается рядом. — У тебя всё нормально?

— Спасибо, Скворчонок, но если за этот великодушный жест ты теперь будешь лезть ко мне с вопросами, то можно не надо? — Я скептически качаю головой и выдергиваю из-под обтянутой форменными брюками пятой точки коллеги стопку материалов, чтобы не помялись. — И не сиди на столе — Тетерин дежурит, он точно тебе за выезд на труп спасибо не скажет.

Следователи люди прагматичные. В этом мире осталось очень мало вещей, в которые они верят, но примета о том, что сидеть на столе — к трупу является исключением из всех правил. Поэтому Захар торопливо вскакивает со столешницы. Возвращаться за свое рабочее место он всё равно не торопится. Еще и интересуется лукаво-заискивающим тоном:

— Слушай, Малина, а правду про тебя и Семенова говорят?

Вопрос заставляет помрачнеть еще больше. Не уверена даже, что хочу знать подробности слухов о нас с Костей. Был бы голос Арины всё ещё в моей голове, сестра бы подметила, что именно несоответствие сплетен действительности злит меня больше всего. Настолько, что хочется швырнуть в Захара кофейной кружкой.

— Кажется, осматривать труп Тетерину всё же придётся, — произношу я угрожающим тоном. — Благо, ехать для этого никуда не понадобится.

— Ясно, — понятливо кивает Скворцов и, пятясь к двери, констатирует: — Значит, правду.

После этого он ретируется из кабинета, но метко брошенный вслед карандаш успевает попасть по его затылку. Знала ведь, что сплетни расползутся по отделу быстрее вылетающего из хлопушки конфетти, так чего теперь удивляться? Остается только надеяться, что я успею разобраться в том, на чьей Семенов стороне до того, как слухи дойдут до Гевельса и он автоматически запишет меня в список подлежащих сбиванию кеглей.

К моменту появления в отделе Куприна настроение лучше не становится. Василий ведет себя так же вальяжно, как и при обыске: смотрит надменно и свысока, словно я задолжала ему миллион. Он мог бы посоревноваться с Князевой в величине вымышленной короны на голове — та, что носит он, не прошла бы в дверь, если бы была настоящей.

Поведение Анисы под стать Василию — коктейль из заносчивости и колкостей. Словно не присутствовала она недавно на моей кухне и не её сыну я завещала крысу в день, который легко мог стать для меня последним. Допрос превращается в фарс: на каждый вопрос Князева с кривоватой ухмылочкой чеканит:

— Мой подзащитный отказывается отвечать, пользуясь статьей пятьдесят первой Конституции.

Я предполагала, что так и будет, но задать вопросы должна, как и записывать ответы, мысленно благодаря того, кто придумал комбинацию клавиш «контрол» плюс «V»[1]. Это тот самый случай, когда «V — значит вендетта». Наш с Князевой диалог похож на игру в пинг-понг, за которой Василий наблюдает с довольным видом — покачивает ногой в блестящей итальянской туфле.

— Что именно было сожжено вами в кухонной раковине в день обыска?

— Пятьдесят первая.

— По какой причине был очищен список входящих и исходящих звонков?

— Пятьдесят первая.

— Какие отношения связывают вас с Богачевым и Куприным?

— Пятьдесят первая.

Ни одна из нас не произносит вслух, но думаем мы об одном: на этот раз я не могу попросить Семенова о помощи. Даже если бы попросила: взвешивая интересы следствия и интересы Куприна, Костя с большой долей вероятности выберет второе. А раз Анисе он этом известно, значит и Василия она, скорее всего, защищает по его просьбе.

Бессмысленный допрос заканчивается. И лишь когда Куприн, в сопровождении Князевой, выходит из кабинета, я замечаю, что он прихрамывает на левую ногу. Не сильно — похоже на растянутую мышцу или ушиб. В день обыска я была слишком увлечена, чтобы обратить на эту особенность внимание, а теперь размышляю: может ли травма Василия иметь отношение к делу? Не отыскав на этот вопрос однозначного ответа, я заглядываю к Тетерину:

— Паш, результаты детализации еще не готовы?

— У них какой-то сбой в системе, подождешь до вечера? — отвлекается он от допроса. — Крайний срок — завтра утром.

Выбора всё равно нет. Я забираю у Гевельса обещанные расшифровки телефонных переговоров и читаю на протяжении нескольких часов. Сотрудники службы рассекретили сразу целый том, но даже разложенные по хронологии диалоги напоминают запутанный клубок. Часть бесед происходила лично, а часть — в мессенджерах. Оставшиеся обрывки я пытаюсь связать между собой, но получается с трудом.

Часто текст напоминает шифр: «квадрат — три, круг — семь. Время — пять, состояние — ноль» или «пять, минус один, осталось четыре. Войти через сектор три, последний вход. На часах — двенадцать. Один плюс». Кажется, не только Куприн фанат книг про разведчиков.

Выделяю нужные и более-менее понятные куски. Клею стикеры-закладки. Рисую схемы, на которых линии-стрелочки соединяют краткие тезисы. Из них получается только то, что Куприн, Богачев и Чернышевский общаются между собой, но это общение мало напоминает дружеское. Отношения трех мужчин больше похожи на деловые, да и те напряженные. Словно остались у них общие дела, но какие именно — неясно. При этом с Василием говорит только Чернышевский, а Богачев — демонстративно игнорирует. О разбоях и грабежах в городе им известно, но прямых упоминаний об этом нет, разве что шифры, но в них я так и не разобралась.

Ближе к восьми вечера мозг распухает от этих шифрограмм. Если прочту еще хотя бы страницу — он сдетонирует и голова, взорвавшись, распадется на кусочки. Гевельс с Данилом заняты изучением дел о разбоях — сегодня из отдела полиции целых два ящика привезли. Оба рассеянно машут из-за стола и снова углубляются в обсуждение. Расценив это как знак, что моя помощь не требуется, отправляюсь домой.

Жаль, что мысли невозможно выгрузить из головы и оставить на работе — в ящике стола или запертом на ключ сейфе. Они догоняют и следуют за мной, несмотря на развиваемую Гелендвагеном скорость. Максим поторопился с обысками, меня ослепили эмоции, а у Осипова слишком мягкий характер для того, чтобы сказать хоть слово против. Из-за этого мы оказались на несколько шагов позади противников. Обыграть их теперь будет непросто.

Погруженная в эти раздумья, я в очередной раз перекрываю выезд Костиной Камри (других мест на парковке всё равно нет) и поднимаюсь домой, но у самой квартиры попадаю в крепкие объятия — слишком знакомые для того, чтобы вырываться из них достаточно рьяно.

— Попалась, Мальвина, — констатирует Семенов.

Подхватив на руки, он легко перебрасывает меня через плечо и зачем-то тащит вверх по ступенькам.

— Что значит попалась? — переспрашиваю я, вернув дар речи. — Мне надо домой, а не наверх! Я хочу есть и спать!

На удар сумочкой по спине похититель никак не реагирует, но ситуацию проясняет, хоть и ненамного:

— Вернешься и поешь. И поспишь. Потом.

— Когда потом?

— После того, как мы поговорим.

Ну еще бы. Глупо было рассчитывать, что Семенов смирится моим побегом. Два отказа подряд не могли не задеть хрупкое мужское эго. Но ведь он первым сбежал, разве нет? Вместо того, чтобы спросить об этом, я спрашиваю о другом:

— А что мешало поговорить внизу?

— Прослушка и наружка[2]. — Поднявшись на пятый этаж, Костя аккуратно опускает меня на подъездную плитку и ехидно интересуется: — Неужели, тебе об этом не доложили?

Молча качаю головой, осмысливая то, что Семенов только что сказал. Прослушивающие устройства в квартире и наружное наблюдение кому попало не устанавливают. Значит Гевельс всерьез взялся за начальника тяжких оперов. Тем временем, Костя подталкивает меня к лестнице на крышу:

— Поднимайся, Мальвина.

— Мы могли бы поговорить у меня, — с сомнением произношу я, успев смириться с тем, что разговор так или иначе все равно состоится.

На двери крыши висит амбарный замок и табличка о том, что ключ от него можно найти у старшего по дому.

— Не могли бы, — качает головой Костя. — Потому что я не уверен в том, что тебя тоже не слушают.

Бли-и-ин. Гевельс не стал бы. Или стал? Признавая необходимость, я поднимаюсь по лестнице, попутно интересуясь:

— А о своей прослушке ты откуда узнал? И с каких пор ты стал старшим по дому?

— Ни с каких. Просто вырос здесь и у меня есть ключ, — объясняет он, открывая скрипучую дверь. — А о прослушке ребята из службы рассказали. Есть у меня там пара надежных знакомых.

Семенов щелкает выключателем, развеивая полумрак. Так, дожив до двадцати восьми лет, я впервые оказываюсь на крыше пятиэтажки — пыльной, но, как ни странно, чистой и незахламлённой. Даже паутины между деревянными перекрытиями нет. В центре огромного помещения дверь, чтобы выйти под звездное небо, но зимой там небезопасно.

— Это ты слил мой обыск? — в лоб спрашиваю я, когда Семенов закрывает дверь и оказывается от меня на расстоянии пары шагов.

Самое время перенять инициативу и всё выяснить. И по тому, как Костя закатывает глаза, ответ становится понятен до того, как он с раздражением произносит:

— Не твой, а этого краевого Герпеса. Слово Геморрой подошло бы ему больше, но я не готов жертвовать рифмой.

Злость взрывается в груди мгновенно — жгучая и едкая, как кислота. Она застилает глаза непрошенными картинками. На первой Куприн сжигает улики, на второй — удаляет список вызовов телефона, на третьей — ехидно ухмыляется, зная, что я ничего не найду. Быстро моргаю, чтобы исчезло видение высокомерной Князевой, чье присутствие испортило обыск еще больше. Хочется придушить Семенова — организатора и спонсора моего провала. Он ведь мог хотя бы для приличия сделать вид, что не виноват, но не стал утруждаться.

— Это был мой обыск, Костя! Мой! А ты предупредил потенциального подозреваемого! Блин, да как ты вообще об этом узнал?

Ярость совершенно его не трогает, а отскакивает, как капли осеннего дождя от ткани зонта. Семенов пожимает обтянутыми футболкой плечами — для того, чтобы утащить меня сюда, пришлось действовать быстро и одеться он, очевидно, не успел. От Кости привычно пахнет осенью и уверенностью в том, что всё, что было сделано — сделано правильно. Это злит еще сильней, а он спокойно пожимает плечами:

— Легко было догадаться, Мальвина. Ты слишком громко собираешься. Да и остальные следователи были онлайн в месенджерах с четырех утра. О рядовом выезде на дежурный осмотр мне бы доложили. Раз не доложили — значит реализация. Если реализация касается вашего отдела и не касается моего, значит краевая. Вуаля.

Бли-и-и-ин. Надо же мне было уронить телефон! И хотя Семенов только что косвенно признал вину, выяснилось, что обыск в какой-то мере слила я. Круг замкнулся. Хмурюсь и до боли закусываю щеку изнутри. Спрашиваю уже спокойнее:

— Зачем ты это сделал?

Он ведь точно не стал бы так подставляться ради обычного информатора. Значит Куприн — не просто информатор. Гевельс прав — Костя связан с преступными делами Василия. Семенов делает шаг ближе и отвечает вопросом на вопрос:

— Ты хочешь добиться справедливости или, как Герпес, втупую, не разбираясь в обстоятельствах, привлечь МИГ?

В какой-то мере это тоже ответ. Как минимум — признание, на чьей он стороне. На этот раз наши стороны разные. Поэтому я тоже отвечаю вопросом на вопрос:

— Ты тоже в этом замешан?

— Пока ты не ответишь на мой вопрос, я не отвечу на твой, — хмурится Костя.

Диалог, который был так нужен нам обоим идет совершенно не по сценарию. Я ведь за эти дни столько раз мысленно проговорила всё, что хотела сказать Семенову и планировала совсем не это. Уверена, он тоже не ради этого меня сюда притащил. Мы ведь не так давно умели договариваться и понимать друг друга. Даже доверять умели, а сейчас не получается. От огорчения из груди вырывается вздох.

— Разочарована? — понимающе хмыкает Костя.

Разочарование — как лужа. Наступишь и от ощущение сырого дискомфорта потом весь день не отделаться. Так же, когда кто-то не оправдывает ожиданий — скверно и неприятно.

— Наверное, — произношу я тихо.

Мы теперь — две параллельные линии, которые близко-близко, но никогда не пересекутся. Каким-то чудом нам удалось коснуться друг друга, но теперь суждено снова разойтись, желательно навсегда. Так будет правильней. Семенов отводит взгляд в сторону:

— Ты говорила, что ни о чем не станешь жалеть.

На самом деле, я ни о чем не жалею, даже зная всё то, что Костя сам только что подтвердил. Но теперь кажется, жалеет он. Ри ошиблась в нём. Я ошиблась в нём. Отворачиваюсь — так проще говорить ранящие слова:

— Дело не в сожалении! А в том, что в этой новой игре, которую задумал Гевельс, мы играем друг против друга! Мне казалось, что я тебя знаю, Костя, что мы похожи…

Он хмыкает:

— Разве? Ты очень красноречиво намекнула на наши различия. Как минимум — в финансовом положении.

Резко оборачиваюсь. Хочется видеть выражение лица Семенова, чтобы понять, не шутит ли он. Правду говорят, что женщины и мужчины с разных планет. Ни на что я не намекала. Просто предложила оплатить ремонт машины — загладить свою вину. Так каждый поступил бы на моем месте. Но Семенов предпочел истолковать моё предложение по-своему.

— Дурак. — Я сглатываю неприятный ком в горле.

Костя усмехается, но невесело. Проводит ладонью по волосам, убирая упавшую на лоб челку, но она упрямо возвращается на место. Произносит устало:

— Правда что ли? Кто ещё? Как ещё ты меня не обзывала?

Ему нужно ещё? Да пожалуйста! Сейчас, когда я расстроена и раздражена, меня не стоит о таком долго упрашивать:

— Ещё оборотень в погонах!

— Что⁈ — Семенов застывает так, словно я только что его ударила и недовольно щурится.

Уверена, он услышал, а переспрашивая даёт шанс забрать сказанное назад. Или промолчать. Только я не хочу. Лужа разочарования внутри разрастается в целое озеро. Бездонное. С тёмной стылой водой. Она застилает глаза, топит, и я не сдерживаю эмоций:

— Ри перестала говорить со мной. Она исчезла из-за тебя! — Обвиняя, я повышаю голос, почти до крика. Указательным пальцем тычу Семенову в грудь. — Зачем ты сказал про «сейчас и всегда»? Это ведь не я жалею. Ты жалеешь!

— Я сказал то, то чувствовал. И ни о чем не жалею. — Тон Кости становится ледяным. Он коротко и резко выдыхает. Кажется, его хваленая сдержанность тоже вот-вот даст сбой, но он быстро берет себя в руки: — Это не поможет, Мальвина. Ты можешь винить меня или Куприна, но её это не вернет. Виноват только Тихомиров и он понесет наказание.

Зажмуриваюсь на мгновение, до цветных мушек перед глазами. Семенов ничего не понимает. Да и как понять, если я сама в том сумбуре, который творится в голове, разобраться не могу. В моем голосе хрипящей виолончелью звучит обреченность:

— Я знаю. И я смирилась.

— Не смирилась. Винить других, это не смирение. Это — торг.

Если мы продолжим этот разговор, я наговорю такого, о чем потом стану жалеть. Уже наговорила. И уже жалею. Рядом с Костей рациональность и здравомыслие куда-то испаряются, остаются только эмоции — искрящие, как оголенные провода. В его присутствии я совсем себя не контролирую. Веду себя как идиотка. Хватит.

Когда я, не ответив ничего, ухожу, Семенов не удерживает — разговора, который был нам так нужен, всё равно не получилось. Сбегая вниз по ступенькам, понимаю, что есть и спать больше не хочется. Зато до боли в груди хочется расплакаться.

Everyone Who Falls In Love — Cian Ducrot

Номер Семенова никак не сохранен в списке контактов, но в этом нет необходимости — мой мозг и без того зачем-то выучил его наизусть. Именно он — последний входящий в детализации вызовов Василия Куприна, но к тому времени, как документы оказываются в моей электронной почте, я уже и сама это знаю. Чего я не знаю — так это зачем удаляю этот номер в фоторедакторе, прежде чем предъявить документ Гевельсу.

— Получается, с утра ему никто не звонил, — констатирует следователь, хмурясь.

Я наивно хлопаю ресницами:

— Может, кто-то пришел и сказал ему лично?

— Нет, — отрезает Максим. — Наружка бы сообщила.

Невозмутимо прохаживаюсь по кабинету, раздумывая, как правильней сформулировать вопрос. Подбираю слова, словно бусины, на нитку — такую тонкую, что может порваться в любой момент, превратив меня из следователя в одну из подозреваемых. Хоть я и не имею отношения к МИГ, но только что без видимых причин сфальсифицировала одно из доказательств. Решившись, любопытствую:

— Следят за всеми тремя?

— Да. — Гевельс кивает и я успеваю подумать, что он расскажет о наблюдении за Костей, но Максим уклончиво добавляет: — И за некоторыми из приближенных.

Хочется выпалить: «а за мной?», но эта бусина точно разорвет нить, поэтому я молчу. Помимо желания расплакаться, разговор с Семеновым оставил послевкусие неуверенности и уязвимости. Костя был настолько убежден в собственной правоте, что теперь я сомневаюсь в своей. «Ты хочешь добиться справедливости или не разбираясь в обстоятельствах привлечь МИГ?» — до сих пор звучит в голове голосом начальника тяжких оперов, и я теперь сама не знаю чего хочу, а пора бы определиться.

Куприн оказался вне досягаемости, и Гевельс распорядился сосредоточить усилия на Богачеве и Чернышевском. Чтобы быть полезной, я принимаюсь вместе с Данилом изучать дела по разбоям:

— Почему он считает, что эти преступления имеют отношение к МИГ? — шепотом интересуюсь я у Осипова, пока Максим расхаживает на балконе и бурно жестикулирует, доказывая свою правоту телефонному собеседнику.

— Во-первых, они схожи по почерку со старыми делами, по которым причастность МИГ была доказана, — объясняет Даня, отвлекаясь от перелистывания страниц. — А во-вторых…

— Подожди, как доказана, если никого из нашего трио так и не привлекли у уголовной ответственности? — перебиваю я. — Я ведь смотрела дела в архиве.

— В архиве тёмные, — хмыкает коллега и, поняв, что читать дело я ему не дам, ставит греться чайник. — А светлые давно сданы в суд, по ним люди не только привлечены, но и давно наказание отбыли.

— Но эти люди — не Куприн, не Богачев и не Чернышевский, — продолжаю я недоумевать. — При чем тогда МИГ?

Не утруждаясь поисками ложки, Осипов сыплет кофе в кружку прямо из банки:

— В том и суть, Малина. Все знают организаторов. Их фамилии на слуху. Весь город понимал, кто в итоге получает выгоду, но исполнители никогда их не сдают. Потому что есть существенная разница в наказании за обычное преступление и наказании за преступление в составе ОПГ. Кофе будешь?

— Не буду, — отмахиваюсь я и устраиваюсь на стопке дел, подпирая руками подбородок. — Но даже если так, их вину в итоге так никто и не доказал, а не пойман — не вор. Да и вообще, это сколько лет назад было?

Данил заливает в кружку кипяток из булькающего чайника:

— Некоторые вещи не меняются со временем. Что тогда, что сейчас: достаточно фразы: «если не заплатите, будут проблемы от трех букв» и бизнесмены понимают, что проще и безопаснее заплатить.

— Но почему тогда… — начинаю я, собираясь спросить, о том, что сподвигло Гевельса именно сейчас решиться бездоказательно идти к предполагаемым организаторам с обысками, но осекаюсь — Максим возвращается в кабинет и продолжать разговор при нем не хочется.

Листая дела, я действительно обнаруживаю закономерность — грабежи происходят после того, как предприниматели отказались платить неизвестным энные суммы «за безопасность». Определенная логика в суждениях Данила и Гевельса присутствует, но я продолжаю сомневаться, а вскоре, сославшись на необходимость знакомить с делом Невзорова, уезжаю в изолятор временного содержания.

В этот раз моё появление уже не производит на Ярослава прежнего эффекта. Он лениво здоровается и без особого интереса шуршит отведенными на сегодня страницами. Вынужденно любуюсь его темноволосой макушкой и жду, вытянув ноги в проход между неудобной скамьей и узкой клеткой. Чтобы чем-то занять время, скучающим тоном интересуюсь:

— А правда, что вы в этом городе известный бизнесмен?

Невзоров поднимает голову, явно заинтересованный вопросом:

— Вы, видимо, дело не читали, раз спрашиваете?

— Листала, — признаюсь я. — Примерно так же, как вы. Но даже так могу сказать, что доказательств вашей вины в нем достаточно.

— Еще бы, — Ярослав недовольно кривит губы и касается шеи, словно собирается поправить галстук, но в его теперешнем облике галстука нет. — Эти доказательства вместо отдела экономической безопасности собирал отдел тяжких.

Удивленная его словами, я даже рот приоткрываю. В материалах, разумеется, ни один оперативник из тяжких не фигурирует, я бы заметила. Да и дело чисто-экономическое — не их профиль. Но Невзоров вряд ли стал бы бросаться голословными обвинениями. И, не дождавшись, вопроса, он сам объясняет:

— У их начальника со мной оказались личные счеты. Поэтому меня рассматривали под микроскопом, выискивая, к чему придраться. Вот и нашли.

— Очевидно, вы плохо прятали, — предполагаю я, и, не удержавшись, все же спрашиваю: — А что вы с Семеновым не поделили?

Невзоров снова тянется к несуществующему галстуку. В изоляторе они под запретом, как и шнурки, ремни и прочие вещицы, с помощью которых изобретательные заключенные могут свести счеты с жизнью. А могут и без спроса помочь кому-нибудь их свести. Перед глазами встаёт непрошенная картинка странгуляционной борозды на шее Арины, и я избавляюсь от нее, резко мотнув головой.

— Что могут не поделить мужчины? — Ярослав раздраженно постукивает ногой по напольной плитке и сам отвечает на свой вопрос: — Бабу, конечно же.

Теперь и на моих губах появляется кривая усмешка. Действительно, и как я сразу не догадалась? Что еще делить с Семеновым? И, судя по тому, что Невзорову сейчас «баба» без надобности, Костя победил. Меня ведь предупреждали, что он женщин чаще, чем форменные галстуки меняет, так что нечему удивляться. Но на душе становится мерзко, как будто там только что кто-то грязными ботинками наследил.

Мои пальцы, как только что у Ярослава, тоже тянутся к шее. Только, в отличие от него, у меня там не вымышленный галстук. Там, под рубашкой, цепочка с кулоном, к которому сейчас хочется прикоснуться, чтобы унять эмоции.

— Понятно. — Я с показной беспечностью пожимаю плечами. — Но вообще-то я не для этого спрашивала.

— А для чего?

К счастью, Невзоров не замечает перемены моего настроения. Он отодвигает в сторону дело, решив, что чтения на сегодня достаточно. С него станется передумать, поэтому я сажусь на стул у решетки и просовываю в узкое окошко протокол ознакомления.

— Скажите, к вам, как к бизнесмену, не обращались с представители местных группировок с предложениями обеспечить защиту?

Умышленно не упоминаю название или фамилии, чтобы вопрос не был наводящим. Такие запрещены в суде или на допросе. Мы беседуем без протокола, но ситуация и без того слишком неоднозначная. «Ты хочешь добиться справедливости или привлечь МИГ?» — снова настойчиво звучит в голове. Справедливость оказалась слишком относительным понятием. Я хочу во всем разобраться.

— К предпринимателям моего уровня с такими предложениями не обращаются, — самодовольно хмыкает обвиняемый, интонацией подчеркнув собственную значимость. — Один из моих контрагентов столкнулся с этой проблемой. И он решил платить. Любой на его месте поступил бы так же.

Это неплохая зацепка. Платят такую дань обычно наличными. Тот, кто приходит за ней — первое звено цепочки, по которому можно будет вычислить остальных.

— Кто он? Вы скажете? — Я подаюсь вперед.

— А вы мне что?

Ярослав доволен тем, что удалось меня заинтересовать и надеется выторговать награду. Это он зря.

— А я — не скажу дежурному о том, что у вас есть телефон или, к примеру, наркотики. — Моя улыбка становится лукавой.

Настроение Невзорова тоже быстро портится. Даже если телефона у него каким-то чудом нет, то поиски в камере способны принести массу неприятных впечатлений и ему и тем, кто сидит по соседству.

— Шантажистка, — бросает он обиженно.

— Вы первый начали, — легко парирую я. — Ну так что? Кто из ваших контрагентов платит рэкетирам?

Собеседник сдается — понимает: играя со мной в эти игры заведомо окажется в проигрыше. Слишком просто, так даже неинтересно.

— Яковлев Сергей Игоревич, — сообщает он. — Учредитель и директор ЭкоДом Проекта. Компания небольшая, но прибыль есть. И если что — я вам ничего не говорил.

— Хорошо, — в свою очередь соглашаюсь я. — Выдавать вас мне ни к чему.

Уходя, я даже благодарю Невзорова за помощь, но на душе все равно паршиво. Уверенность, с которой я вернулась в этот город несколько дней назад, куда-то испарилась. Вся решительность — развеялась, как дым над потухшим костром. Я снова ощущаю себя разбитой и сломленной, настолько, что после работы даже ужин готовить не хочется. Перекусив парой бутербродов, переодеваюсь и падаю на постель.

Ночная рубашка из атласа сегодня кажется холодной и раздражающе-скользкой. Устало прикрываю веки и, засыпая, прислушиваюсь к окружающей тишине. С тех пор, как голос Рины исчез из моей головы, тишина подсознательно кажется неправильной и неестественной. Мне не хватает сестры. Не хватает её оптимизма и шуток, неуёмной энергии и жизнерадостности. Я скучаю — до боли, до разрывающегося в клочки сердца. Семенов прав — я не смирилась. И вряд ли когда-нибудь смирюсь.

Погрузившись в зыбкую полудрему, вздрагиваю, когда тишину нарушают сначала шаги, потом щелчок соседской двери, потом приглушенные голоса за стеной. Один из них успел стать мне хорошо знакомым, другой я слышу впервые. Но и без этого по тембру и высоте ясно, что второй голос женский. И смех — тоже женский. Я не умею смеяться вовсе, но так — звонко и заливисто — вряд ли когда-нибудь стала бы. Для этого, наверное, нужно чувствовать себя по-настоящему счастливой, а я никогда себя таковой не считала. Даже до гибели Ри мои эмоции всегда были умеренными, а после — совсем угасли.

Раньше Семенов никогда не приводил домой женщин. Вопреки слухам о бабах и галстуках, Костя всегда казался одиночкой — это меня к нему и тянуло. Но сплетни редко рождаются на пустом месте и доказательства моей ошибки сегодня преследуют меня на каждом шагу. Ошибкой было вообще остаться. Я ведь раскрыла убийство Ри — выполнила миссию, ради которой притащилась в это угрюмое захолустье, так зачем, спрашивается, вернулась?

Голос незнакомки не замолкает, и, несмотря на то что Костя отвечает односложно и коротко, она снова смеется.

Фантазия рисует их вместе. Девушка представляется размытым пятном, но Семенова я вижу так четко, словно он рядом: черты лица, мимику, движения, успевшие стать привычными. Я знаю как он хмурится, как пожимает плечами, как проводит рукой по волосам, убирая падающую на лоб прядь. Ревность горечью разливается в груди. Сворачивается в горле несглатываемым шершавым клубком. До боли сжимаю в пальцах Ринкин кулон:

— Почему я вообще всё это чувствую? Мы ведь формально друг другу вообще никто.

Будь сестра всё ещё в моей голове — точно сказала бы, что это любовь. Она привыкла объяснять всё подобной чушью: любовью, везением или судьбой. Ри считала, что человек почти ничего не решает, а миром управляют чувства и провидение. И куда они её завели?

Шепчу, хотя и понимаю, что Арина никогда больше мне не ответит:

— Разве любовь такая? Колюще-режущая?

Я всегда представляла ее другой — такой, какой ее показывают в кино и сериалах, с розовыми соплями и фальшивыми признаниями. Анализируя прошлое, понимаю, что вряд ли за всю жизнь любила хоть кого-нибудь кроме сестры, вот так, чтобы до боли, слез и самопожертвования. Значит, любовь и правда бывает такой. Мне понадобилось потерять Ри, чтобы понять. Хотя, Семенова я, кажется, тоже потеряла.

Больше не плачу. Просто надеваю наушники и на всю громкость включаю тяжелый рок, чтобы ничей смех больше не добрался до моих ушей. И, как ни странно, через некоторое время мне даже удается уснуть под «Du hast» Раммштайна.

Side Effect — FKA Rayne

Заряд наушников за ночь иссяк и просыпаюсь я снова в давящей и густой тишине. Но спокойный и крепкий сон без сновидений принес облегчение и, как ни странно, смирение. Человеческая психика так устроена: она всегда находит ответы на вопросы, которые навязчиво вертятся в голове. Даже на незаданные.

Семенов хотел закрыть гештальт и найти убийцу Ри так же, как и я — это нас сблизило. Костя помнит только нераскрытые дела, так он говорил. Теперь, когда Тихомиров в изоляторе, начальник отдела тяжких может забыть и о нём, и обо мне и спокойно жить дальше. Я — пройденный этап. Трофейный кубок, за ненадобностью заброшенный на дальнюю полку. Семенов добился своего и потерял интерес, а я обещала ни о чем не жалеть.

И хотя внутри теперь снова бескрайнее пепелище, я чувствую спокойную решимость. Разберусь с делом МИГ и уеду отсюда — на этот раз, навсегда. В надежде, что моя помощь поможет закончить расследование поскорее, я даже рассказываю Гевельсу и Осипову про Яковлева на утреннем совещании:

— По словам Невзорова, он платит рэкетирам. Да, это нижнее звено цепочки, но потянув за нее, можно выйти на организаторов…

— Напиши его данные на листе, — хмурясь, перебивает Максим — непохоже, чтобы он сильно надеялся на успех. — Передам оперативникам, пусть проверят.

Пишу, а сама размышляю — как сильно не люблю, когда мои успехи не ценят. Оперативники у Гевельса, как назло, незнакомые — из службы безопасности. Кому они подчиняются я понятия не имею. Таких не проконтролируешь. То ли дело тяжкие…

Не удивительно, что после совещания пальцы набирают номер Родионова до того, как я заранее продумаю диалог:

— Тим, можешь мне помочь?

— Это по работе? — осторожно интересуется он.

— Можно и так сказать…

Нужны правильные слова, чтобы убедить того, кого я при первой встрече назвала лентяем и придурком поработать по делу, которое не имеет отношения к его обязанностям. Не успеваю подобрать этих слов, потому что Тимофей перебивает:

— Если по работе, то только через Семенова, Алина. Уверен, твои запросы на розовых листах он рассмотрит в первую очередь.

Хихикает Тим при этом недвусмысленно и совершенно неподобающе для взрослого мужика. Но у меня нет ни времени, ни желания, чтобы ему на это указывать.

— А если бы было не по работе? — с надеждой уточняю я.

— Если не по работе, то тем более, звони Семенову, — хмыкает Родионов и, прежде чем без прощаний положить трубку, бросает: — Я — не самоубийца!

Чертыхаюсь. После этого меня так и подмывает позвонить Косте только для того, чтобы высказать возмущение. Наверняка, именно этого он от меня и ждет. Не люблю быть предсказуемой. Предпринимаю еще одну попытку и на этот раз набираю Мищенко:

— Макар, нужна твоя помощь!

Приходится сменить тактику. Если верить психологам, не так много людей способны ответить отказом на прямую просьбу о помощи. Особенно это касается тех, для кого помогать людям — прямая обязанность:

— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Мищенко.

— Понимаешь, нужно установить личность одного человека…

— Тогда тебе…

Догадавшись, что он тоже готов послать меня к Семенову, а может и еще дальше, перебиваю первой. Не даю собеседнику вставить ни слова и тараторю:

— Макар, это очень важно, правда! И направить запрос я не могу! Помоги, пожалуйста!

В моём голосе искренняя мольба, а может, правы психологи: Мищенко нехотя капитулирует:

— Ладно, Алина. Говори, кто тебе нужен.

Рассказываю о компании Яковлева. О том, что мне нужно узнать, кто именно и когда приходит за деньгами. В идеале, конечно, еще выяснить, кому именно рэкетир их отдаёт, но на такое везение не смею даже надеяться. Макар обещает съездить в ЭкоДом Проект в ближайшие дни. Попрощавшись, я с чувством выполненного долга принимаюсь за работу, но вскоре в кабинет заглядывает Данил:

— Из дежурки сообщили о новом разбое. По почерку на наши похож, сможешь осмотреть? А то у меня допрос Чернышевского через полчаса.

Вообще-то, если все живы, то осмотр места происшествия — задача полиции. Сотрудники полицейского следствия тоже зовутся следователями, но иногда кажется, что мы из разных миров. У них свои порядки и правила. Свое отношение к расследуемым делам и уровень разгильдяйства. Поэтому если разбой действительно наш, то лучше осмотреть сразу, чем потом за ними переосматривать.

— Хорошо, Дань, сейчас, оденусь только.

— Зайди к Максу, когда будешь готова, там тебя опер ждет. С ним поедешь.

Спустя десять минут я вхожу в кабинет Гевельса, сжимая в руке дежурный чемодан. В нем чистые бланки протоколов, бирки оттисков печатей, пакеты для вещдоков, клей, скотч и ножницы.

— Знакомься, это Владислав Барышников — старший опер, один из тех, кто сопровождает дело, — представляет Максим темноволосого мужчину, сидящего на стуле для посетителей. Только что они о чём-то оживлённо беседовали, но при моем появлении в дверях разговор оборвался и я не успела понять сути. — Влад, это — Алина Малинина, следователь из краевого управления. Её сюда ещё до меня откомандировали.

Мы с Барышниковым одновременно киваем, и он поднимается со стула — высокий и худой, как палка. С трудноопределимым возрастом, тяжелым взглядом и тонкой линией черных усов над верхней губой.

— Рад знакомству, — дежурно произносит оперативник. Голос у него оказывается тихим и мягким, совершенно не подходящим комплекции. — Поехали, лучше не терять время.

Гевельс не удержавшись, ворчит вслед:

— Алина, давай на этот раз без эксцессов. Опросите потерпевших, установите обстоятельства, изымите вещдоки…

Ухожу, не дослушав, понимая, что после провального обыска таких камешков в мой огород не избежать. Удерживаюсь от закатывания глаз и, до боли закусив губу, оставляю не высказанным заявление, что разберусь без лишних указаний.

— Дежурка не сообщала подробностей? — интересуюсь я у Влада, когда мы спускаемся на парковку вниз по лестнице. — Кто потерпевшие?

— Производственная компания в пригороде. Называется «Легион». — Барышников чем-то похож на циркуль и с его ногами шаги получаются такими огромными, что мне приходится почти бежать, чтобы не отстать. — Изготавливают металлические строительные конструкции. Команда небольшая и работает в основном с местными организациями.

— Что похищено?

— Деньги, — оперативник пожимает плечами и садится в служебный Форд. — Шестеро в масках утром ворвались в офис и, угрожая оружием, убедили бухгалтера открыть сейф.

— А до этого были намеки платить за безопасность? — догадываюсь я, устраиваясь на пассажирском сиденье.

Владислав мрачно кивает и у меня не остается сомнений: новый разбой имеет отношение к нашему расследованию. До разграбленного офиса мы добираемся быстро. Еще одна прелесть маленького города — доехать из одной его части в другую легко можно минут за пятнадцать. Пробок нет, поток машин не большой, дороги полупустые — настоящая мечта обитателей мегаполисов. Но жить здесь мне по-прежнему не хочется, а решимость поскорей завершить командировку и уехать крепнет с каждой минутой.

Название у «Легиона» чересчур амбициозное и совершенно неподходящее компании, ютящейся в небольшом одноэтажном здании рядом с большим проржавевшим от времени ангаром. Равносильно объявлению «здесь красть нечего», но преступники, очевидно, нашли что. У входа мерцают проблесковые маячки полицейской буханки[1] и машины вневедомственной охраны.

— Следователь следственного отдела, — представляюсь я толпящимся у дверей мужчинам в форме.

Ответом становится нестройный хор разноголосых приветствий.

— Мы приехали уже после того, как… — объясняет росгвардеец и досадливо поджимает губы. — За восемь минут.

— Но здесь уже не было никого, — добавляет его коллега. — Одни тетки перепуганные.

К нам подходит Барышников, успевший припарковать и закрыть машину.

— Тогда с тетками лучше и говорить, — хмыкает он. — А то от вас, судя по всему, толку не много.

Влад резок, но прав. Не успевшие на вызов охранники — не очевидцы, не свидетели и вообще бесполезные на осмотре места происшествия люди. Перепуганные тетки должны были запомнить хоть что-то. В коридоре нас встречают незнакомые эксперт-криминалист, участковый, и кинолог со служебной овчаркой.

— На тебе опрос руководителя и осмотр, а я здесь разберусь, — негромко произносит Барышников, склонив голову.

Вообще-то, это я должна руководить и отдавать команды, но предложенный оперативником план меня устраивает. Кивнув, направляюсь в конец коридора, к приоткрытой двери с табличкой «директор». Вхожу без стука и мужчина, сидящий за столом, поднимает лысеющую голову.

— Алина Владимировна Малинина, следователь, — представляюсь я и осматриваюсь.

Кабинет совсем небольшой и обставлен без лишнего пафоса. Из мебели только необходимое. Никаких тебе кожаных диванов, антикварных часов или эксклюзивных светильников. Раскрытый настежь сейф без лишних слов говорит о месте хищения. Единственное, что мне осталось узнать — обстоятельства и сумму.

— Евгений Фирс, директор Легиона, — расстроенно вздыхает хозяин кабинета. — Можно без отчества. Будете кофе или чай?

— Нет, спасибо.

Я подхожу к узкому металлическому сейфу и присаживаюсь на корточки, осматривая замок. Он открыт, а не взломан.

— Они угрожали Екатерине Семеновне оружием, — объясняет Фирс. — Это главный бухгалтер. У неё у единственной были ключи, она и открыла. Думала, сейф пустой. Там ведь действительно почти ничего не было, а вчера вечером я наличкой оплату за новый контракт привёз. Хотел сегодня в банк…

— Кто ещё кроме вас знал о деньгах?

Евгений снова вздыхает и потирает заросшую щетиной шею. Говорит отрывисто и нервно, то встаёт из-за стола, то снова садится.

— В том и дело, что из сотрудников — никто. Заказчик знал, но он точно не стал бы. Разве что до этого приходил ко мне один человек… Из МИГ. Я уже полиции про него рассказывал.

При упоминании о вымогателе настораживаюсь. Перед предыдущими разбоями разговоры с угрозами всегда происходили в темноте или по телефону. Одетые в темное мужчины поджидали жертв на парковке или в подъезде и те, взволнованные встречей, не запомнили внешность говоривших. Естественно, ни Чернышевский, ни Куприн, ни Богачев к Фирсу приходить не могли. Но мне сойдет и курьер. Только бы узнать кто он.

— Как этот человек выглядел?

— Лица я не разглядел, — признается Евгений. — Он подошел неделю назад, когда я закрывал офис. Да и разговор был очень короткий — всего пара фраз. Всегда считал, что нельзя идти на поводу у шантажистов. Поэтому схватил его за руку и сказал, чтобы МИГ отстал от Легиона. Тогда и увидел наколку у него на запястье — глаз в треугольнике, как у масонов.

Вот и особая примета. Я достаю из папки протокол осмотра места происшествия и располагаюсь за столом по противоположную сторону от Фирса. Задумчиво щелкаю ручкой, представляя себе таинственного рэкетира с масонской татуировкой на руке. Уточняю с сомнением:

— А почему вы решили, что деньги от вас требует именно МИГ?

— Во-первых потому, что незнакомец этого не скрывал. — Евгений встаёт из-за стола и подходит к окну. Дергает шнур жалюзи, открывая и снова закрывая горизонтальные ламели. — А, во-вторых, это теперь все знают. Так было в девяностые, и теперь началось снова. МИГ держит в страхе весь городской бизнес. Кто-то платит, а кто-то, как я, считает миллионные убытки. Для нас этот контракт был спасением: раздать долги и вложиться в расходники. Что теперь делать?

Он затравленным взглядом осматривает кабинет, словно на одной из стен может проявиться ответ на его вопрос. Начав заполнять строчки протокола, уточняю:

— Но вы не заявили в полицию. Не восприняли угрозу всерьез?

— Еще как воспринял. — Директор Легиона бросает на меня полный отчаяния взгляд: — Просто не хотел лишних проблем. К тому же, говорят, что у МИГ вся полиция прикормлена. Вот и заключил договор с вневедомственной охраной. При нажатии на тревожную кнопку сюда должен был прибыть отряд быстрого реагирования. Екатерина Семеновна кнопку-то нажала…

— Но реагирование отряда оказалось недостаточно быстрым, — бормочу я, не прекращая писать.

— Преступники были проворнее. Шесть человек в масках с пистолетами и кастетами. Им хватило пяти минут, чтобы ворваться сюда до начала рабочего дня, когда часть сотрудников еще не приехала, и увезти деньги. Еще и провода камер наблюдения перерезаны, и никто понятия не имеет о том, на чем они приехали и куда уехали.

Чем больше слушаю, тем сильнее убеждаюсь, что работала организованная преступная группа. Очень уж дерзко они действуют. Так, словно совсем ничего не боятся. А внимание правоохранителей им не только не угрожает, а даже льстит.

Задумчиво закусываю нижнюю губу. Значит МИГ — всё же правда, а не выдумки Гевельса. Всё это время я подозревала, что Макс, желая выслужиться перед управлением, видит то, чего нет на самом деле. На самом деле — это я, сбитая с толку Семеновым и Крыловым, не видела того, что все это время было перед самым носом.

Федор Михалыч советовал расследовать дело объективно. Сказал, что я это умею. Пора, наконец, выбросить из головы личные привязанности и последовать его совету.

Nessa Barrett — do you really want to hurt me?

Утро начинается с воплей сигнализации за окном. Судя по одновременному пиликанью в сумке брелка — это мой Гелендваген зовет на помощь. Причина известна ещё до того, как я, захватив с собой кофе, выглядываю на улицу: вчера я в очередной раз перекрыла выезд Камри Семенова. Его входная дверь скрипнула минут десять назад, а значит, он даже подождал немного, прежде чем пнуть колесо моей машины.

Скрестив руки на груди, Костя смотрит на мои окна. Если бы глазами можно было убивать, его взгляд по убойности сравнился бы со снайперской винтовкой. К счастью, этот метод убийства Семенову недоступен, поэтому я машу рукой и неторопливо отпиваю из кружки кофе. Улыбнулась бы сейчас, если бы умела. Наконец-то, спустя столько времени, обстоятельства для мести сложились наилучшим образом. Вчера за стеной опять хихикала незнакомая барышня (уж не знаю, та самая или другая) — это делает мою вендетту слаще мёда — спросонья я налила его в кофе больше, чем следовало.

От воспоминаний об этом раздражающем хихиканье, я собираюсь на работу дольше, чем нужно. Несколько минут придирчиво рассматриваю себя в зеркале и даже губы крашу, хотя не планировала. Спускаюсь вниз лишь минут через двадцать и иду к машине плывуще-медлительной походкой.

— Доброе утро, Мальвина, — Семенов хмурится, но злится не всерьез. Его выдают подрагивающие уголки губ, готовые вот-вот приподняться в улыбке. — Если расплата засчитана, подвинь машину, пожалуйста. У меня сегодня селекторное совещание.

Я ждала от него иной реакции, но эта мне тоже нравится.

— У меня тоже селекторное совещание, — беспечно хмыкаю я, останавливаясь от него в паре шагов.

Настроение отчего-то беспричинно хорошее. А вчера было — беспричинно плохое. Оно теперь меняется, как флюгер в ветренную погоду: с грусти на злость, с неё — на мечтательную задумчивость, потом — на волнение. Когда-то я умела испытывать только ярость и печаль, а теперь — целую гамму незнакомых и странных эмоций. Это сильно сбивает с толку и отвлекает от работы.

Последние несколько дней были заняты расследованием нового разбоя: допросами и осмотрами вещдоков. Костя всё это время умышленно меня избегал. Он не раз был в следственном отделе, но умудрялся делать это так, чтобы со мной не пересекаться. Лишь после ухода Семенова я узнавала о его визитах к Крылову от коллег. А сейчас мы стоим на парковке и разговариваем как ни в чем ни бывало. Не выдержав, он усмехается:

— Твое совещание в одиннадцать, а мое — в полдевятого и я почти опоздал.

— Это должно меня волновать? — Сделав вид, что размышляю над этим вопросом, я всё же завожу мотор, но делаю это с демонстративной нерасторопностью. Открываю окно, чтобы продолжить разговор и отвечаю сама себе: — Нет, не должно.

Костя клонит голову к плечу. Делает ко мне пару шагов и примирительно произносит:

— Послушай, Мальвина, если ты будешь ставить машину на полметра правее, то я легко смогу парковаться так, чтобы мы друг друга не тревожили.

— Если меня по ночам перестанут тревожить твои новые пассии, Семенов, то я, так уж и быть, подумаю над твоим предложением.

Закрываю окно, но до того, как стекло окончательно отгораживает нас друг от друга, успеваю услышать Костин смех. Отворачиваюсь и старательно смотрю только на дорогу. Не собиралась выдавать собственную ревность, но несдержанность в присутствии Семенова давно перестала меня удивлять. Рядом с ним мной руководят исключительно эмоции, полностью перекрывая доводы разума. Как минимум, это интересный опыт и тренировка самоконтроля. Как максимум — мне самой любопытно, к чему это приведет. Почему-то кажется: ни к чему хорошему.

Снег успел стать грязным, а на ветви деревьев улегся иней. Суетливые прохожие по самые глаза кутаются в шарфы и с самого утра тащат из магазинов больше покупок, чем обычно. Город готовится к праздникам. Витрины увешаны разноцветными гирляндами, отдавая дань бессмысленному и беспощадному маркетингу. Билборды пестрят предложениями встретить новый год в том или ином заведении. В воздухе витает иллюзорное счастье, которое на самом деле ни что иное, как бестолковая мишура.

Необходимость изображать праздничное настроение всегда казалась мне глупой и ненужной, а люди, верящие в новогодние чудеса — инфантильными. Проблемы первого января никуда не исчезнут, загаданные под бой курантов желания — не сбудутся, а сверкающие огнями ёлки будут угрюмо торчать из мусорных баков. Мне некому готовить подарки, но это же спасает меня от ненужного разочарования.

У отдела глушу мотор Гелендвагена и поднимаюсь в кабинет. Допросы по разбою закончены, а поручения на розыск преступников — направлены. Поэтому я с чистой совестью возвращаюсь к прерванному занятию — доказыванию вины Куприна в чем бы то ни было.

— Давай попробуем поискать его связь с незаконной игорной деятельностью? — предлагает Максим, когда утром мы уже традиционно обсуждаем планы по делу. — Она ведь наверняка есть. Мне вообще кажется, что все эти шифры в телефонных переговорах — кодовые фразы или координаты мест новых игр.

Киваю:

— Я тоже об этом думала. Дам Владу поручение.

— Столько лет прятать подпольный игорный бизнес — что-то на грани фантастики, — недоверчиво вставляет Данил.

Его успехи не в пример моим. Шансы на то, что результаты назначенных экспертиз позволят подтвердить причастность Чернышевского к убийству десятилетней давности очень велики. Странная гибель репортера местной газеты до сих пор не раскрыта. И хотя свидетельские показания сводятся к заинтересованности в его смерти Чернышевского, все доказательства — косвенные. Такие же косвенные, как доказательства связи МИГ с новыми разбоями. Получение прямых — вопрос времени.

— Никакой фантастики, если его соучастники работают в отделе полиции. — Гевельс резко ставит кружку на стол. Часть содержимого разливается, и он торопливо протирает столешницу салфетками, чтобы кофейная лужа не добралась до стопки документов. — Дело за малым: разобраться Носов это, Калмыков или Семенов. За всеми тремя пристально наблюдают. Жду недождусь, когда кто-то из них забудет об осторожности.

Ну вот. Максим всё же рассказал о слежке. Первым проявил доверие. Понял, что иначе нам не добиться по делу результата. Пожалуй, и мне не стоит скрывать свои подозрения и признаться, что знаю кто именно слил обыск.

Смешки на парковке и эмоциональные качели — такая же мишура, как и та, что сейчас украшает всё вокруг. Привязанность к Косте уже сыграла со мной злую шутку. Доверия между нами нет. Я зря его прикрываю, да и сам Семенов об этом не просил. Моя главная задача — как можно скорее раскрыть дело и уехать отсюда, а после — навсегда забыть обо всём, что здесь произошло. Поэтому, отбросив ненужные сомнения, я произношу:

— Мне кажется, я знаю, кто это…

В дверь кабинета заглядывает Светочка, не дав мне закончить начатую фразу.

— Селекторное совещание начинается. Федор Михайлович просил пригласить вас троих.

Если видеоконференцсвязь уже подключили, то стоит поторопиться. В больших отделах участвовать в совещаниях можно одновременно с нескольких устройств, а в маленьких, вроде этого — только с компьютера руковода. Остальные настолько древние, что интернет к ним не подключить. Мы поднимаемся и идём в кабинет Крылова. Рассаживаемся за брифинг-приставкой. Совещание, в котором участвуют следователи всех отделов краевого управления, начинается.

О делах города сухо докладывает Федор Михайлович. Он подводит итоги уходящего года, весьма впечатляющие для местного захолустья, и руководство почти не удостаивает его вниманием. Хвалить и поощрять на таких совещаниях не принято. Принято критиковать, ругать, обвинять и стыдить. И когда у микрофона оказывается Гевельс, начальник управления с чувством, толком и расстановкой реализует всё вышеперечисленное:

— Что значит, пока ни один не привлечен, Максим Николаевич⁈

Следователь сжимает кулаки. Даже жаль его становится. Аутодафе в присутствии всего края — весьма сомнительное удовольствие. Теперь я понимаю рвение Гевельса. Возможно, оно обусловлено не столько амбициями, сколько желанием избежать подобных сегодняшнему разносов.

— Следственно-оперативной группой проведены обыски, — сдержанно рапортует он. — Назначены генетическая и трасологическая экспертизы…

— А результат где? — гремит из колонок. — На вашу группу выделен огромный ресурс! Дело в перспективе на середину следующего года! На вас смотрит весь край! А результата нет, и вы копошитесь там, как слепые котята!

Макс мог бы сказать про слитый обыск. Мог бы свалить вину на меня или Осипова, сам-то он нашел доказательства отмывания Богачевым денег. Вместо этого следующие десять минут Гевельс терпеливо сносит упрек за упреком, не предпринимая больше попыток оправдаться. Его глаза метают молнии, и дышит он через раз, но молчит, пока начальник, бросив разъяренное «ищите лучше!» не переходит к следующей жертве.

После селектора Максим и Данил сразу разбегаются на следственные действия, а я возвращаюсь в кабинет, убежденная в правильности решения рассказать коллегам о Семенове. В конце концов, Костя сам просил об объективности, и если он ни в чем не виноват — мы это докажем. А если виноват… что же, он сам всегда ратовал за справедливость.

В кабинете меня ожидает сюрприз, причем не самый приятный: Князева. Одно радует — сегодня она явилась в отдел не по мою душу. Закинув ногу на ногу, адвокатесса в ярко-розовом костюме умудрилась с удобством устроиться на неудобном стуле для посетителей и треплет нервы Скворцову:

— Вот здесь ошибка, — она чиркает ручкой в протоколе. — И вот здесь.

— Где? — Захар злится, но принимается вносить исправления.

Пока я достаю из сейфа дела и раскладываю на столе, он возвращает протокол Анисе, но меньше минуты спустя, она с ухмылочкой озвучивает:

— Теперь ошибка вот тут. А вот тут — опечатка.

— Пусть тогда будет с ошибкой! Мой же протокол в конце концов! — не выдерживает сосед по кабинету. — И это я решаю, возможны в нем опечатки или нет!

Кажется, это далеко не первый раз, когда Захар перепечатывает документ. И не второй. На его столе скопилась уже целая стопка забракованных Князевой бланков. Ее саму происходящее веселит, как и девушку, занимающую место напротив стола. Подзащитная у Анисы — ей под стать: с разноцветными волосами, проколотым носом, длиннющими ногтями-стилетами и полосатыми розовыми гетрами.

Это Аурелия Вертинская. Я слышала о ней. Тот случай, когда всё, что я знаю о деле, я узнала против воли. О скандальной блогерше, укусившей сотрудника ДПС из каждого утюга трубили. Не удивительно, что она выбрала Князеву в адвокаты. Эта тоже кого хочешь покусает. Захара, например.

— Ваш, конечно, — мелодично смеётся Аниса. — Но разве вас, Захар Евгеньевич, не учили, что документ — это лицо юриста?

— Меня сейчас это мало волнует!

— Но это волнует меня, мне же его подписывать, — хмыкает Князева и, взглянув на новый протокол, добавляет: — Вот здесь моя подзащитная не так сказала, перепишите.

Кажется, я слышу, как Скворцов скрежещет зубами от злости. Уверена, мысленно он проклинает Анису и всю её семью до пятого колена, с трудом сдерживаясь, чтобы не высказать проклятия вслух. Захара мне не жаль. Ему давно пора научиться ставить таких как Князева на место. Нельзя сказать, чтобы он не пытался изображать суровость:

— Подписывайте такой, какой есть, Аниса Александровна!

— Не буду. А если продолжите командовать, затяну ознакомление с делом еще на месяц, — легко парирует оппонентка, а потом тетрально вздохнув добавляет: — И, кто знает, вдруг после этого прокуратура вернет вам дело на ДС[1]? Шах и мат, Захар Евгеньевич. Переделывайте.

После знакомства с мужем Князевой я ни минуты не сомневаюсь, что ее угроза выполнима. Вот только станет ли она использовать Елисея? Дело Вертинской — простейшее. Такое нормальный следователь за сутки в прокуратуру направить может. Но между нормальным следователем и Захаром Скворцовым — огромная пропасть. Он легко попадается на удочку шантажистки в розовом костюме и вносит в протокол нужные исправления. Но когда собирается его распечатать, принтер противно скрежещет.

— Бумага закончилась, — Скворчонок переводит на меня жалобный взгляд. — Малина, поделишься?

Бумаги не жаль и, назови Захар меня по имени, а не дурацким прозвищем, да еще и в присутствии моей условной противницы, я бы дала. А так, лишь снисходительно кривлю губы:

— Могу предложить розовую.

Он всё-таки чертыхается вслух и, вскочив с кресла, уносится в коридор. Перемолвившись парой негромких слов с удовлетворенной цирком подзащитной, Аниса поворачивается ко мне:

— Как продвигается расследование по делу Куприна, Малина-Мальвина?

Решив, в отсутствии Скворцова, кусать меня, Аниса ошиблась. Об меня она быстро сломает зубы:

— Будете называть меня так, госпожа Князева, я буду называть вас Колобком.

Так Анису называет Костя. Это раздражает её настолько сильно, что она быстро сдается:

— Учту, — коротко фыркает оппонентка и принимает правила новой игры: — Но вы, госпожа Малинина, не ответили на мой вопрос.

— И не отвечу. Информация по делу — тайна следствия, — заявляю я, понимая, что хвастаться нечем, а жаловаться ей я точно не стану. Во время нашего предыдущего разговора я еще не знала о том, кто слил мой обыск, а сейчас знаю. Поэтому не удерживаюсь от вопроса: — Это ведь он попросил защищать Куприна?

Уточнения излишни. Князева легко понимает о ком речь. Ее губы расплываются в довольной усмешке, и она кивает:

— Конечно.

— Почему?

Мне важно знать, ради чего Семенов рискует собственной свободой. И по какой причине ставит интересы одного из своих информаторов выше моих. Выше наших.

— Ты не знаешь, кто для него Василий Иванович, — тянет Аниса самодовольно, и ее улыбка становится шире. — Он тебе не сказал. Не доверяет. А с учетом твоего поведения — правильно делает.

Кем может быть Куприн для Кости? Аниса знает — голову могу дать на отсечение, но точно так же я могу дать на отсечение голову, что рассказывать мне она ничего не станет. В любом случае я не успеваю задать новый вопрос, потому что в кабинет возвращается Захар, а следом за ним заглядывает Гевельс:

— Алина, ты сильно занята? Зайди ко мне, есть разговор.

Поднимаюсь из-за стола и ухожу, оставив Скворцова на растерзание Князевой и Вертинской. Иду мимо кабинета Осипова: Данил занят — в очередной раз допрашивает Чернышевского. Кажется, выясняет обстоятельства убийства репортера. Максим закрывает дверь, отрезая помещение от коридорного шума.

— Извини за селектор, — виновато пожимаю плечами я. — Ты ведь большую часть оскорблений из-за меня получил.

— Ерунда, — отмахивается Макс. — Не в первый раз и не в последний. Я всё равно своего добьюсь и покажу, кто дурак на самом деле.

Он устало опускается в кожаное кресло. Постукивает пальцами по столу.

— Носов — заместитель Ежова, пытался связаться с Куприным, — сообщает Гевельс. — Но тот не стал с ним говорить. Чувствует слежку. Может это именно он получает откаты? Ты утром упомянула, что знаешь, кто это может быть.

Киваю, потому что действительно об этом упоминала. Вот только разговор с Князевой вселил в меня новые сомнения. Она косвенно подтвердила то, о чем я до этого догадывалась. Куприн для Семенова — не просто информатор.

— Не то чтобы знаю. — Я не спешу садиться. Прохаживаюсь по кабинету, старательно не встречаясь с Максимом взглядом. — Просто, мне кажется, что это мог бы быть… Калмыков.

— Почему?

Фамилию еще одного заместителя начальника отдела полиции я назвала наобум — в конце концов за ним и так следят, так что моё заявление мало что изменит. Но теперь приходится импровизировать:

— Просто он очень скрытный. И Светочка — наша секретарь, говорила, что Калмыков — завидный жених. Он купил новую машину премиум-класса и квартиру в новострое. Что если он на них откатами заработал?

— Проверим, — хмурится Гевельс. — Я выведу этих оборотней в погонах на чистую воду.

Скорее всего, Макс ожидал от меня чего-то более существенного и разочарован. А я могла дать ему это «более существенное», но передумала в последний момент и ощущаю легкий укол вины. Сомнений во мне столько, что даже Гевельс их чувствует:

— Что ты вообще забыла в этой дыре, Алина?

Он неплохой следователь — интуитивно понял, что дело не чисто, но вряд ли разобрался в какую сторону рыть, чтобы узнать правду. Максим задал хороший вопрос. То, ради чего я сюда приехала давно сделано, но я всё ещё здесь. И предложи мне кто-нибудь уехать прямо сейчас — точно не соглашусь.

Paint It Black — The Rock Orchestra, Mitchel Emms, Tina Guo

Прелесть рабочей загруженности в том, что дни пролетают один за другим, превращаясь в непрерывный поток одинаково-серых событий. Строчки ежедневника расписаны действиями, каждое из которых нужно было сделать ещё вчера. Я с трудом могу вспомнить, что ела на завтрак, во сколько приехала домой или кого допрашивала.

Новый разбой был вчера или позавчера? А когда Осипов получил результаты экспертиз и всё-таки задержал Чернышевского? Сколько томов еще осталось читать Невзорову? Привез ли новый этап Тихомирова и успею ли я к нему попасть?

— Малина, ты эту неделю дежуришь! — преувеличенно-бодро объявляет Тетерин. — Должен был Серегин, но он же в отпуске.

С усталым вздохом потираю переносицу. Понятно. Значит, чтобы успеть к Тихомирову, придется чем-то пожертвовать. Едой? Сном? Чьим-нибудь допросом?

— Фух, — обрадованно выдыхает Скворцов из-за стопки дел, почти сравнявшейся с ним по высоте. — Хорошо, что не я.

— Ты дежуришь на следующей, — глушит его восторг Пашка и исчезает за дверью.

Пока я с мрачным видом взвешиваю приоритеты, звонит свидетель, допрос которого назначен следующим и просит перенести его на завтра. Это означает, что на завтра ежедневник пополнится еще одной вчерашней задачей, но оптимистка-Ри сказала бы, что у этой новости есть и плюс — у меня освободились целых полтора часа для того, чтобы навестить Тихомирова в изоляторе. О том, что сестра просила держаться от него подальше, я стараюсь не вспоминать.

Накинув пальто, спускаюсь к машине. Жалею, что не прогрела ее заранее и тру друг о друга озябшие ладони. Подаренные Костей шапка и варежки, остались на полке в прихожей. Передвигаясь по городу на машине, я привыкла ограничиваться только теплым шарфом, в который при сильных морозах прячу нос.

В изоляторе тоже холодно. Зарешеченные окна цокольного этажа покрыты белой изморозью. Сотрудники кутаются в безразмерные бушлаты. Дежурный хмурит под форменной шапкой густые черные брови:

— Невзорова в СИЗО увезли на этой неделе, Алина Владимировна.

— Знаю. Мне нужен Тихомиров. — Я протягиваю в окошко дежурной части телефон и удостоверение. Предупреждая вопросы, добавляю: — Тетерин оформил для меня разрешение на работу.

Брови под шапкой приподнимаются выше, наполовину прячась в темно-синий мех:

— Оформил? Надо же… действительно. Но вы уверены…

— Уверена, — обрываю я поток советов, о которых не просила. — Выведите Тихомирова. И желательно побыстрее, я спешу.

Пусть работники изолятора оправдывают свою неуместную заботу чем хотят. Пусть обсуждают друг с другом ненормальность моего желания увидеть Тихомирова. Пусть наблюдают за нашей встречей в камеры. Мне это безразлично. Я и сама не знаю, зачем стремлюсь на рандеву с тем, кто убил Арину и пытался убить меня. Что это, если не склонность к мазохизму? А может, человек так устроен: испытав боль однажды, он стремится снова нырнуть в её объятия.

Оказавшись в маленькой слежке, прячу руки в карманы пальто, но садиться на низкую скамью не спешу: застываю, напряженно уставившись на дверной проем. Сознание, привыкшее видеть Тихомирова в форме, отмечает в его внешнем виде диссонанс. Сейчас на Валентине темно-серый спортивный костюм и стоптанные кроссовки без шнурков. Он выглядит так же, как и при нашей последней встрече. Разве что взгляд изменился, и я пока не могу разобрать, какие эмоции он выражает.

— Здравствуй, мой незакрытый гештальт, — произносит Валя с улыбкой, как только конвойные выходят из слежки. — Ты заставила себя долго ждать.

Не люблю быть предсказуемой, но он прав — моё появление в его камере изначально было вопросом времени. Радовать Тихомирова в мои планы не входит и пришла я совсем не за этим. Отвечаю самоуверенно и дерзко:

— Здравствуй, мой убийца-неудачник.

— Два первых убийства были прекрасны, так что насчет удачи я бы поспорил.

От словосочетания «прекрасные убийства» хочется вмазать Тихомирову по лицу. Но на его скулах и без того пара полузаживших синяков, а тыльную сторону правой ладони украшает ссадина. Вероятно, всё это — цена признательных показаний, но я была бы рада навредить Валентину гораздо сильней. Жаль, что меня никто не спрашивал и не дал такой возможности.

— Читала твой допрос, — перехожу я сразу к делу. — И осталась недовольна.

— Правда что ли? А я так старался!

Тихомиров язвит и больше не пытается казаться хорошим. Он снял маску. Сейчас он такой как есть — человек, одинаково ненавидящий весь мир и самого себя. И всё же, экспертиза признала Валю полностью вменяемым и подтвердила, что в момент убийств он полностью осознавал свои действия. Мотив с одуванчиками, каким бы красивым ни выглядел изначально, — ложный. Или вуалирует другой — по-настоящему важный. Я спрашиваю напрямую:

— Почему ты убил Рину?

— Тебе нравится, когда я это повторяю, Алина? — На лице Вали усмешка. — Нравится страдать? Ты ведь для этого пришла? Разве нет?

— Не для этого, — я хмурюсь и скрещиваю руки на груди.

— А для чего же? — Тихомиров тоже не садится на приколоченный к полу стул. Он приближается к решетке клетки настолько, насколько это возможно. — Ну же, Алина, скажи, почему ты так сильно хотела со мной поговорить?

Я ведь и сама задавала себе этот вопрос. Может просто надеюсь таким способом вернуть голос сестры в мою голову? Пусть и не настоящая, а иллюзорная, Арина целый год была рядом со мной — поддерживала, успокаивала и помогала. Но есть еще одна причина. Я произношу ее вслух:

— Потому что хочу знать правду!

— Нет. — Валентин разочарованно качает головой. — Потому что только так ты чувствуешь себя по-настоящему живой.

Интересное предположение, подумаю о нем на досуге, которого у следователей не бывает в принципе. Но чем упорнее Тихомиров уходит от ответа, тем сильнее крепнет уверенность в том, что он солгал. Но вряд ли я сумею вытянуть больше, чем те, кто оставил на его теле синяки и ссадины. Предпочитаю проигнорировать попытки влезть ко мне в душу:

— Я всё равно узнаю, так или иначе.

— Интересно будет посмотреть на твоё «иначе», — скалится он. — Ваши визиты значительно скрашивают мое заключение.

— Наши?

До этого я не задумывалась, что в идее поговорить с Тихомировым буду не единственной. И речь даже не о Тетерине, для которого визиты в изолятор к Валентину — рутинная часть расследования.

— Неужели Константин Андреевич тебе не сказал? — Он устремляет на меня пристальный взгляд.

Так странно: я для него — «незакрытый гештальт», а тот, благодаря кому гештальт так и остался незакрытым — «Константин Андреевич».

— Он тоже приходил к тебе, — не спрашиваю, а скорее констатирую. — Твои синяки — его рук дело?

— Не его. И, представь себе, даже не его оперов. Просто за решеткой слишком быстро разлетаются слухи о том, кто и за что сюда попал. — Валя отводит взгляд и неприязненно кривит губы, но тут же снова улыбается чему-то своему: — Значит, между вами ничего нет?

Я уже ходила с убийцей в кино и пила чай. А вот свою личную жизнь пока не обсуждала. Но с кем еще мне ее обсуждать? Я прислоняюсь спиной к стене:

— Сплетни из следственного отдела долетают даже в изолятор?

Слежка слишком маленькая, чтобы держать друг от друга нужную дистанцию. Я уверена: за нами пристально наблюдают дежурные, да и причинять мне вред Валентин сейчас явно не настроен.

— Дело не в сплетнях, — Валя зеркалит мою позу и тоже прислоняется к стене — противоположной. — Может, мне не достает эмпатии или сострадания, но в одном мне не откажешь, Алина. Я внимательный. Очень. Иногда это даже мешает. И я видел, как Константин Андреевич на тебя смотрел.

— И как он смотрел? — стараясь не показывать явного интереса спрашиваю я.

В этих стенах смеются редко. Но Тихомиров смеётся. Непривычно звонко и резко. Его глаза остаются серьезными и от этого смеха по моему позвоночнику пробегает волна неприятных мурашек.

— Почти так же, как я, — Заявляет Валя, отсмеявшись. — Он куда умней тебя, Алина. И пока ты ходишь вокруг да около и задаешь мне десятки ненужных вопросов, начальник тяжких оперов задал всего один.

— Какой? — настораживаюсь я, но понимаю, что Тихомиров вряд ли ответит честно.

Он оправдывает ожидания:

— Сама у него спроси, если хочешь.

Взглянув на часы, понимаю: если не хочу опоздать на следующий допрос — пора заканчивать. Тихомиров прав в одном — сегодня я потратила время нашей встречи впустую. Смотрю на него и в который раз пытаюсь уложить в голове несправедливость: вот этот выродок жив, а Ри, благодаря ему, больше нет.

— Скажи, ты хотя бы жалеешь?

От резкой перемены темы Валя мрачнеет, а его карие глаза становятся почти черными. Он застывает на мгновение, словно раздумывает над ответом, и произносит серьезно:

— Иногда. В моей прошлой жизни был комфорт. Было какое-никакое общение, геймерские чаты, рейды и иллюзия нормальности. Но тогда я не был собой. Меня считали хилым тихоней и не уважали, а сейчас — боятся.

Жизнь Ри в обмен на самоуважение морального урода — слишком неравноценный обмен. Чудовищами становятся не от хорошей жизни, но для Тихомирова это осознанный выбор. И если он не собирается рассказывать мне правду, то и время на него тратить больше не стоит.

— Открою тебе секрет, Валя. — Я поплотнее запахиваю пальто. — Этого результата можно было добиться и без убийств, но ты выбрал слишком легкий путь.

Ухожу без прощаний и с неприятным осадком в душе. С ощущением, что я снова что-то недоработала, не узнала, не проверила. И разгадка смерти сестры так и осталась тайной. Времени на то, чтобы об этом думать, почти нет — за десять минут добравшись до отдела, я сразу же погружаюсь в новый допрос.

Мозг снова крутит шестеренки, складывая обстоятельства одинаковых разбоев, воспроизведенных будто под копирку. Схема проста: предупреждение-угроза, упоминание МИГ, отказ платить, хищение. Преступной группе всегда откуда-то хорошо известно место хранения денег, слабые места сотрудников и благоприятное для разбоя время. Немудрено, что Гевельс пришел к догадке о связях МИГ с полицией. Этот вывод логичен и напрашивается сам собой.

Свидетель уже читает текст распечатанного допроса, когда в кабинет заглядывает Мищенко. Заметив, что я занята, он собирается снова захлопнуть дверь, но я успеваю крикнуть:

— Макар, подожди, я уже заканчиваю!

Если оперативник здесь, да еще и лично — значит у него есть новости и я ни в коем случае не могу их пропустить. Опер скидывает куртку на стул для посетителей и пока свидетель подписывает допрос, негромко треплется о чем-то с Захаром.

— Ты узнал, когда рэкетир явится к Яковлеву за деньгами? — с надеждой спрашиваю я, как только за свидетелем закрывается дверь кабинета.

— Обижаешь, Алина Владимировна, — широко улыбается Мищенко. — Я узнал кто он.

— Как? — От восхищенного ликования я даже встаю из-за стола.

— Это было не сложно. — Макар пожимает плечами. — Я проследил за курьером после его встречи с Яковлевым. Он, кстати, не особо прятался и, якобы случайно столкнувшись в магазине, я его рассмотрел. У него глаза разного цвета и татуировка с глазом на руке. Проверил по базам. Это Гришка Кузин, он был дважды судим за воровство и несколько месяцев назад вернулся из колонии.

— Ого! — Я принимаюсь расхаживать по кабинету, прикладывая новую частичку мозаики к полотну уже имеющихся.

Значит, жизнь Кузина ничему не научила. Даже если он просто курьер, в обязанности которого входит доносить до жертв информацию и уносить деньги, он всё равно пособник целой серии тяжких групповых преступлений. Только мне не нужен пособник. Нужны организаторы. И я выйду на них благодаря этой маленькой и такой ценной зацепке.

Но даже пособника всего за несколько дней нашел не хвалёный Влад Барышников из службы безопасности, а обычный опер из тяжких. Тех самых тяжких, которых Гевельс незаслуженно отстранил от расследования.

— Макарчик, ты представить себе не можешь, как сильно мне помог! — обрадованно восклицаю я, перестав мерить шагами кабинет, и добавляю, слегка смутившись: — Помнишь, как при первой встрече я назвала тебя лентяем и придурком? Я публично извиняюсь и забираю свои слова назад!

— Мне она так никогда не говорит, — театрально взмахнув руками вставляет Скворцов.

— Потому что ты и правда лентяй, — хмыкаю я.

Не ожидавший от меня — обычно сдержанной, такого проявления эмоций, Мищенко сначала растерянно моргает, а потом несмело усмехается:

— Да ничего сложного же… рад если помог. Обращайся.

Хочу еще раз сказать, какой Макар всё-таки молодец — единственный, кто согласился помочь, но не успеваю, потому что на пороге кабинета возникает еще один посетитель. Семенов оглядывает нас и останавливает на Мищенко вопросительный взгляд.

— Я… тут по делу. — Улыбка мгновенно исчезает с лица Макара. Он под этим взглядом даже как-то меньше становится. — Рапорты Тетерину заносил.

— Тетерину? — с явным скепсисом уточняет его начальник. — Что-то я его здесь не вижу.

Мищенко вскакивает со стула и осторожными шагами подбирается к выходу:

— Так я сюда просто поздороваться заходил. И уже ухожу.

В следующее мгновение, миновав Костю по широкой дуге, он исчезает из кабинета.

— И ты тоже выйди Захар, — произносит Семенов. — На пару минут.

Просительной интонации в его голосе нет, зато есть приказная. Я хмурюсь, Если Скворчонок сейчас уйдет, то прямиком к Светочке — понесет новую сплетню о наших с Костей несуществующих отношениях.

— Здесь его рабочее место, — бросаю я и смело встречаюсь с ним взглядом. — И не надо ему приказывать, он не твой подчиненный.

— И не твой, — резонно подмечает оппонент.

Он переводит взгляд на Скворцова, а затем, не говоря ни слова, выжидательно поднимает одну бровь.

— Извини, Малина, — Захар разводит руками и тоже ретируется в коридор.

— Не просто лентяй, а еще и трус! — успеваю я крикнуть вслед.

Бли-и-и-н. Кажется, я даже слышу его торопливые шаги в сторону приемной. Что же, будь что будет.

Пугать людей одним поднятием брови — полезный навык. Мне бы тоже такой не помешал. Правда одних бровей для устрашения мало. Наверняка для полноты эффекта нужно дополнить их внушительной комплекцией и широкими плечами. В любом случае, Семенов определенно подходит по всем параметрам и мог бы вести какие-нибудь обучающе-пугающие курсы. Когда-нибудь. На пенсии.

— Разве я не просил тебя не эксплуатировать моих оперов без официальных запросов? — Костя делает несколько шагов в мою сторону, но на меня устрашение не действует.

— Кажется, ты упоминал что-то такое, — заявляю я легкомысленно и возвращаюсь за стол, собираясь сделать вид, что чем-нибудь крайне занята. — Макар просто мне помог, по-дружески. И если ты решишь его за это наказать или, еще хуже, выпытывать подробности помощи, будешь неправ и несправедлив.

Перекладывание с места на место бумаг плохо похоже на имитацию бурной деятельности, но в присутствии Семенова мне сложно на чем-то сосредоточиться, особенно, когда он останавливается рядом, упирается ладонями в противоположную от меня сторону стола и строго спрашивает:

— Это по делу МИГ?

Это запрещенный прием: подходить так близко после того, как он столько времени меня избегал. Не знаю, нужно ли рассказывать правду, особенно с учетом того, что сам Костя не стремится мне доверять. Может ему просто не нравится, что я не попросила о помощи его самого? Незнание правил этой новой игры не означает, что я в ней не участвую. Повторяю, его позу. Касаясь пальцами столешницы, встаю на носочки и подаюсь вперед:

— Ну давай, скажи «я хочу тебе помочь», а я скажу, что справлюсь сама. — Мой голос дразнящий, тихий и вкрадчивый. Наши лица на расстоянии десятка сантиметров и запах осени уже успел меня опьянить. Жду, что Семенов отодвинется, но он замирает, не шевелясь. Мне показалось, или запрещенный прием работает в обе стороны? Не меняя тона добавляю: — Мы ведь это уже проходили

— Ты права, проходили, — тихо соглашается Костя, и я чувствую его дыхание на своей щеке. — Поэтому сейчас я просто скажу тебе в это дело не лезть.

От удивления широко раскрываю глаза, мигом растеряв игривый настрой. Семенов ведь хотел, чтобы я во всем разобралась, разве нет? Хотя, он не впервые так резко меняет планы. И все же я не могу не спросить:

— Почему?

— Потому что я тебя об этом прошу. — Теперь уже он подаётся ближе и расстояние между нами сокращается до нескольких сантиметров. Мысли в голове растворяются как шипучий аспирин в стакане с водой. Остается только желание прикрыть веки и ощутить на губах поцелуй. Но вместо поцелуя Костя лишь еле слышно произносит: — Хочешь даже скажу «пожалуйста»?

Он просто понизил голос до шепота, потому что всем известно, что прослушка в кабинетах следователей — обычное дело. Или это очередная хитрая манипуляция, призванная заставить меня плясать под его дудку. Неважно. Главное: целовать меня Семенов не собирается. Приходится несколько раз быстро моргнуть, чтобы сбросить наваждение и вернуть в голос праведное недовольство:

— И как, интересно, я должна не лезть в дело, в котором состою в следственно-оперативной группе?

— Придумай что-нибудь, Мальвина, ты же умная. — Он отстраняется с усмешкой и, посчитав разговор оконченным, идет к выходу из кабинета. Но у самой двери бросает: — И когда Мищенко явится забирать куртку, которую здесь забыл, передай ему, что в следующий раз дружеская помощь будет стоить ему недели внеочередных дежурств.

Дверь кабинета закрывается, и я, не удержавшись, показываю язык, хотя такие эмоциональные выходки раньше были мне совершенно не свойственны. Но и сам Костя только что намекнул, что не настолько безразличен ко мне, как хочет показать.

С трудом привожу в норму участившееся дыхание. Он правда решил, что я исполню эту просьбу? Вероятность того, что теперь я назло сделаю всё с точностью до наоборот, куда выше. Но пока я — «незакрытый гештальт» для Тихомирова, для меня самой «незакрытый гештальт» — в равных пропорциях непредсказуемый, непонятный и притягательный Семенов.

Requiem for a Dream Piano Cove — HQ

Утреннее совещание у Гевельса снова ставит меня перед выбором: рассказать о том, что узнал Макар или оставить информацию в тайне? Пока Данил и Макс обсуждают доказательства по делу Богачева, я молча взвешиваю плюсы и минусы каждого варианта. Не вмешиваюсь и пытаюсь понять, кому вообще могу доверять.

— Ты какая-то странная сегодня, Алина, — наконец подмечает Осипов.

Пожимаю плечами, выдавая универсальное оправдание для любых спорных ситуаций:

— Не выспалась.

Даня многозначительно усмехается, и через секунду я понимаю почему: естественно, Светочка и Скворцов вчера снабдили всех желающих и не очень красочным рассказом о том, как «представляете себе, Малина и Семенов заперлись в кабинете». Причины и последствия каждый додумал самостоятельно в меру испорченности личной фантазии. А тем, кто недостаточно испорчен или недостаточно фантазер, как Осипову, очень помогло додумать моё «не выспалась».

А я ведь действительно не выспалась из-за Семенова. Его просьба не лезть в дело МИГ до сих пор не дает мне покоя. Как можно просить о таком, да еще и не называя причин? Угадывая их, я полночи ворочалась в постели и уснула лишь под утро. А сейчас нужно экстренно менять тему, пока Данил не догадался пошутить про вчерашнее. О сплетнях Гевельсу точно знать не стоит.

— Макс, а что с ЭкоДом Проектом? — тотчас интересуюсь я, не дав Осипову и рта раскрыть.

— А что с ним? — Он хмурится, пытаясь припомнить, о чем вообще речь. — Это кто-то из потерпевших по разбоям?

Пошарив взглядом по столешнице, легко нахожу свой листок с данными Яковлева и еще до ответа Гевельса понимаю: он забыл о моей просьбе.

— Почти. — Неопределенно веду плечом. Кажется, я правильно поступила, не став сообщать полученную от Мищенко информацию. — Это те, кто платит рэкетирам из МИГ. Помнишь, ты обещал передать данные директора службе?

— А-а-а-а, точно, — Максим с досадой кривит губы. — Извини, Алин, я совсем замотался с проверкой счетов Богачева. Сегодня точно передам, обещаю.

Я киваю, не собираясь уточнять, что сама уже всё узнала. Если расскажу, придется упомянуть и об источнике информации, а тяжкие оперативники у Гевельса под подозрением. С его появлением в отделе вообще воцарилась странная атмосфера отчужденности и недоверия. Словно Макс ее с собой в чемодане из краевого управления привез, а она: черная и вязкая, постепенно расползлась по кабинетам. Пеплом осела на мебели, подоконниках, делах и материалах, сделав коллег мнительными скептиками.

Даже Светочка в приемной смотрит на меня с прищуром, хотя раньше улыбалась и болтала о женихах. Я прохожу мимо, но кожей ощущаю как неприязненный взгляд сверлит затылок. Нет, Гевельс с его чемоданом отчужденности тут ни при чём — здесь что-то другое. Не люблю откладывать скандалы в долгий ящик и, резко развернувшись, снова шагаю в приёмную.

— Что? — в упор спрашиваю я у секретаря.

Светочка даже застывает от неожиданности, но не меняя выражения лица выдаёт оскорбленное:

— Ничего!

— Когда было ничего, ты во мне взглядом дыры не ковыряла. — Я воинственно упираюсь в бок ладонью, давая понять, что просто так не отвяжусь. — Раз ковыряешь, значит есть что сказать. Вот и говори!

Блондинка недовольно сопит. Она-то думала, что я стану молча гадать, что у нее на уме, но я всегда предпочту холодной войне открытую конфронтацию. К тому же, дырявить взглядом я умею ничуть не хуже — меньше чем через минуту терпение Светочки даёт сбой:

— Что толку тебе говорить! — Она уязвленно шмыгает носом. — Я говорила держаться от Семенова подальше, и что в итоге⁈

Настаёт моя очередь опешить, потому что я ожидала чего угодно, но никак не этого. При том, что ответ на вопрос «что в итоге» мне не менее интересен.

— Значит, ты не обо мне беспокоилась, а берегла Костю для себя, как трофей? — Я тоже щурюсь, а из груди вырывается короткий язвительный смешок. — И как же переживут такое все остальные пятьсот человек, на которых ты положила глаз?

— Ничего ты не понимаешь! — Подернув напряженными плечами, она подается вперед. — С ним всё по-другому! И едва у меня получилось к нему подобраться, как снова появляешься ты и всё портишь!

Из всего монолога сознание вычленяет лишь два слова: «получилось» и «подобраться». Память воспроизводит мелодию женского смеха за стеной точно-точно, до самой последней ноты. Глухая ревность с грохотом падает куда-то в солнечное сплетение. Тело реагирует мгновенно, в струнку вытянув позвоночник и сжав кулаки. Хочется рвануть к оппонентке, выпалить, что я вообще-то с Семеновым жила целую неделю и засыпала с ним рядом, что он спас меня от убийцы и носит на шее цепочку с моим кулоном. Одергиваю саму себя, возвращая контроль над эмоциями — впервые такими иррациональными и нелепыми.

Но прежде, чем я успеваю сказать Светочке, чтобы подбиралась к кому-нибудь другому, слышу крик Скворцова:

— Малина, у тебя телефон дежурный звонит!

Пропускать звонки из дежурки чревато последствиями, и оставив оппонентку без ответа я почти бегом возвращаюсь в кабинет. Успев снять трубку, бросаю запыхавшись:

— Следователь Малинина.

— Труп мужчины на Тимирязева двадцать, — коротко и сухо докладывает сотрудник. — Обнаружила сожительница. Смерть скорее всего насильственная, огнестрел.

Стрельба — не самая распространенная причина чьей-то гибели. То ли дело кухонные ножи — лучшее оружие в бытовых ссорах. Огнестрельное еще где-то найти нужно. Оно зарегистрировано, шумит и оставляет гильзы. Значит преступник, вероятней всего, планировал убийство и готовился к нему. Что же, на месте разберусь:

— Принято, выезжаю.

Я обматываю вокруг шеи теплый шарф и накидываю на плечи пальто. Проверяю в дежурном чемодане нужное количество чистых бланков и бирок с оттисками печатей «Для пакетов». По пути созваниваюсь со свидетелями, перенося запланированные допросы и через двадцать минут уже паркуюсь у двадцатого дома по улице Тимирязева.

Знакомая Камри останавливается рядом. Откуда ее хозяину знать, что мне сейчас на глаза лучше не попадаться? Глушу мотор и встречаюсь с Костей взглядом. Он хмурится. Я тоже. О причинах его мрачного вида остается только гадать, мои же — ясны и прозаичны. Цистерна негатива, которую я не успела вылить на Светочку, так и плещется внутри. Семенов тоже заслужил быть облитым. Пусть только даст повод. Но пока не дал, я запасаюсь терпением. Это никак не мешает формулировать и прокручивать в голове колкие фразы о лживых предателях, бабниках и тех, чьей серьезности хватает только на работу.

— Ты что здесь делаешь, Мальвина? — спрашивает он, поравнявшись со мной у дежурного полицейского автомобиля.

Это уже повод? Нет, кажется еще не повод. Бросаю холодно:

— Что может делать следователь с чемоданом протоколов на месте происшествия? Угадаешь с трех раз, Семенов? Или нужны подсказки?

Ускоряю шаг, не собираясь спрашивать, что делает здесь он сам. То, что начальник отдела тяжких появляется на рядовом происшествии — не удивительно. Он выезжает почти на каждое, контролирует оперативников. Так не положено, но спорить с Семеновым — себе дороже. К тому же, помня о том, как проявили себя Мищенко и Родионов при нашем первом знакомстве, я прихожу к выводу, то контроль за оперативниками и правда не помешает.

— Дежуришь? — догадывается Костя, но вместо того, чтобы привычно назвать его Майором Очевидность, я фыркаю, а он добавляет: — А почему ты?

— По графику, — бормочу я, с трудом удерживая волну негодования внутри.

Мне всё же удается его обогнать и первой войти в подъезд. Остальные участники осмотра тоже только приехали и поднимаются по ступенькам. Я представляюсь и киваю незнакомым криминалисту и судмедэксперту.

Судя по шагам за спиной, Семенов не собирается проигрывать в импровизированной гонке. Странно, что никого из его оперативников нет, но я слишком зла на него, чтобы интересоваться причинами такого стечения обстоятельств.

В квартире нашу процессию встречает участковый и заплаканная женщина неопределенного возраста. Глядя на тонкие, как ниточки, конечности, ей легко можно дать лет двадцать, а если приглядеться к потемневшей коже на лице, руках и шее с ожерельем тонких морщинок — от сорока до пятидесяти. Увидев нас, сожительница убитого разражается новым приступом истерики и, поняв, что разговаривать с ней сейчас бессмысленно, я иду дальше по коридору, осматриваясь вокруг.

— Она в ночном клубе работает, только со смены пришла, — негромко рассказывает участковый Косте, идущему позади. — Дверь входная открыта, а он мертвый уже.

Квартира ничем не примечательна. Стандартная двушка: маленькая прихожая, ведущий в кухню коридор с ответвлениями дверей в санузел, спальню и зал. Туда я и направляюсь. Никто еще не произнес вслух, но я отчего-то интуитивно знаю, что убийство произошло именно там.

Здесь пахнет обжитостью: пригоревшей едой, дешевым парфюмом, пылью в вентиляции, краской давно облупившихся батарей, но меня ведет другой аромат — недавней смерти. Он тонкий, едва-уловимый обонянием, но уже распознаваемый. В нем металл и кровь смешались со сладковатой нотой начинающегося разложения.

— Ничего не трогали? — спрашивает Костя у участкового.

— Нет, — гундосит тот. — Она как увидела, завизжала сразу, в подъезд выскочила. А соседи, узнав о трупе, сообщили в дежурку.

— Постой, Мальвина, — Семенов удерживает за локоть, заставив застыть в дверном проеме.

Я успела смириться с прозвищем, но меня по-прежнему раздражает, когда он использует его при посторонних. Стоит отчитать Костю, но понимаю: не время. Просто мысленно записываю этот повод в огромный талмуд других причин на него злиться.

Он обходит меня и сканирует взглядом комнату. Я делаю то же самое, насколько позволяет обзор из-за широкой Семеновской спины, которая в форменной куртке кажется совсем необъятной.

Сквозь наполовину задернутые шторы света в комнату попадает совсем немного. Он бледной полосой ложится на старомодный ковер и потертый линолеум. Человек на полу остается в области темно-серого полумрака, и я могу рассмотреть лишь то, что он лежит на животе, лицом вниз.

Костя коротко выдыхает, входит в комнату. Резким движением отдергивает в стороны обе портьеры, закружив облако пылинок в сером солнечном луче. За спиной под аккомпанемент завываний хозяйки квартиры негромко разговаривают эксперты и участковый, но я не вслушиваюсь, предпочитая вместо этого молча наблюдать за Семеновым.

Это третий наш совместный выезд на происшествие и на каждом из них Костя ведет себя иначе. Сейчас в его движениях концентрация внимания и собранности. Он садится на корточки у бурого пятна на ковре, трогает шею трупа и, не поморщившись, выворачивает карманы его спортивных штанов. Скользит настороженным взглядом по мебели и разбросанным вещам.

Когда Семенов вместе со мной осматривал последствия жестокого убийства семьи Ковылиных, он выглядел деловито и уверенно. Сейчас — напряженно и озадаченно. Как гончий пес, потерявший след. Вот только как он мог его потерять, если мы только что приехали на осмотр? Будь между нами доверие, как раньше, я даже спросила бы, нет ли в этом убийстве чего-то личного для Кости. Но на нас с Семеновым отчуждения из чемодана Гевельса высыпалось больше, чем на остальных и взаимная симпатия давно сменилась взаимной подозрительностью.

Я достаю нужный протокол из чемодана и креплю к папке-планшетке для удобства. Пропускаю экспертов, чтобы начали работу с телом и доказательствами. Кратко описываю квартиру, расположения комнат и обстоятельства обнаружения трупа. Он воспринимается, если не обыденно, то совсем не пугающе, поэтому Костина настороженность мне не передается.

Слово за словом, я аккуратно вывожу на бланке текст протокола — тоже абсолютно обычного. Криминалист щелкает камерой. Судмедэксперт в перчатках копошится у тела, монотонно комментируя для меня увиденное. Участковый ушел на поквартирный обход, а Семенов занят поисками гильзы и выдвижением версий о том, где мог стоять стрелявший. Когда каждый знает свою работу, смерть воспринимается как часть устойчивого миропорядка. Даже сожительница убитого успокаивается и уходит на кухню. Вскоре оттуда доносится шум кипящего чайника и звон посуды, добавив происходящему рутинности.

Костина сеть информаторов, как обычно, поможет раскрыть убийство. Дело расследует и направит в прокуратуру кто-нибудь из моих коллег. Князев подпишет обвинительное заключение, а суд назначит виновному наказание. Он отправится его отбывать, а конвейер восстановления социальной справедливости продолжит свою работу.

— Алина Владимировна, можно тело переворачивать? — отвлекает меня судмедэксперт от рассуждений о безысходности и прозаичности человеческого бытия.

Я поднимаю голову от планшетки с протоколом:

— А фото сделали?

— Да, — кивает криминалист. — Как раз сейчас перевернем и сфотографирую детальней. А по выходному отверстию от пули можно будет направление выстрела определить.

Преступник стрелял в убитого со спины, с небольшого расстояния, легко попав в голову. И если пуля не застряла в черепе, значит станет одним из доказательств, а выходное отверстие даст информацию о направлении выстрела. Прислушиваюсь к голосам с кухни: там Костя о чем-то спрашивает хозяйку квартиры, задает вопрос за вопросом, но слов разобрать не получается.

— Ну переворачивайте тогда, — отчужденно разрешаю я, дописывая в протоколе начатое предложение.

Тело оказывается крупным, но вдвоем эксперты справляются. Я поднимаюсь с кресла и, зажав планшетку подмышкой, подхожу ближе, чтобы его рассмотреть. Как только взгляд выхватывает на руке убитого рисунок глаза в треугольнике — будничность происходящего мгновенно развеивается. И всё же, остается шанс, что черно-синяя картинка может быть просто совпадением.

Но радужки глаз, которыми труп неподвижно уставился в потолок, разные. Один карий, второй — голубой. Бли-и-ин. Ощущение неясной угрозы пощипывает между лопатками. Так, словно за моей спиной тоже стоит человек с взведенным спусковым крючком пистолета. Я даже оглядываюсь. Но там всего лишь возвышается с мрачным видом Семенов. Приходится скрыть безотчетный страх за любопытством:

— Почему ты не торопишься звонить своим информатором, чтобы раскрыть убийство?

Костя задумчиво закусывает нижнюю губу, подбирая слова для ответа, а я стараюсь вообще на его губы не смотреть, потому что когда смотрю — все поводы ругаться на него, отчитывать и злиться, стираются из памяти, а огромный талмуд причин превращается в одну фразу: «за то, что он мне нравится». От этой фразы я злюсь уже на себя и отчитываю тоже себя. Дурацкий замкнутый круг.

— Потому что это, — Семенов кивает на труп. — Как раз один из моих информаторов.

Вот почему он приехал сюда один и не стал впутывать никого из оперов. Костя знал, кого убили еще до того, как увидел труп. Я понятливо киваю и добавляю со вздохом:

— И зовут его Григорий Кузин.

Семенов мрачнеет. Моя осведомленность ему не нравится. Особенно после того, как вчера он попросил меня не лезть в дело МИГ. Но я ведь ему ничего не обещала. Да и вообще узнала о Кузине еще до этой странной просьбы.

Какое-то время мы с Костей продолжаем смотреть друг на друга. Я различаю всю гамму сомнений и противоречий в его взгляде, словно они отражаются в темных зрачках и застыли льдом в светло-голубых радужках. Не знаю, о чем думает он, но я окончательно убеждаюсь, что отчужденность между нами ни к чему хорошему не приведет. Негромко интересуюсь:

— Скажи, Семенов, ты случайно ни о чем не хочешь мне рассказать?

— Хочу, — неожиданно отвечает он, не отводя от меня внимательного взгляда.

Но после этого короткого и многообещающего признания Костя молчит. Я подаюсь к нему и произношу угрожающим тоном:

— Если ты сейчас скажешь «в другой раз», то можешь сразу записываться в протокол осмотра вторым трупом.

Это могло бы быть шуткой, но ни смеяться, ни улыбаться я не умею, а на кривую ухмылочку нет настроения. Семенов усмехается сам, и эта усмешка развеивает витающую вокруг напряженность:

— Не скажу, Мальвина. Давай поговорим сегодня. После работы. Сама знаешь где.

Ощущение неприятной щекотки между лопатками сменяется тревожным ожиданием и осознанием, что несколько оставшихся до вечера часов растянутся на целую вечность. Но если это поможет избавиться от отчужденности между нами — даже вечность ожидания того стоит.

Awakening — Joseph Heath

На улице давно стемнело, а единственный фонарь у подъезда, не горел ни разу с тех пор, как я сюда переехала. Цвет волос неразличим в оконном отражении и легко представить в знакомых чертах лица девушку, которую мне уже никогда не суждено увидеть живой. От того, что голос Рины исчез из моей головы, желание поговорить с ней никуда не делось.

— Мне тебя не хватает, — тихо признаюсь я. — Пришлось потерять тебя окончательно, чтобы понять, как сильно мне нужны были твои советы.

Сжимаю в руке кулон сестры сквозь ткань блузки и тепло течет по телу от кончиков пальцев к груди. Моё лицо остается серьезным, но рябь за стеклом кривит губы отражения, словно в улыбке. Закрываю глаза, позволяя галлюцинации стать реальнее:

«Помнишь, игрушку с маятниками в папином кабинете[1]? — сказала бы Арина с усмешкой, если бы всё ещё была со мной. — Вы с Семеновым точно так же одновременно и тянетесь друг к другу, и отталкиваете».

В детстве мы с сестрой любили играть за большим заваленным документами столом. Я уже тогда представляла себя маститым детективом, вроде Шерлока Холмса, спасала мир от вымышленных злодеев. На оборотах папиных бумаг я рисовала тайные карты и схемы или, высунув от усердия кончик языка, писала каракули в игрушечных протоколах. А Ри любила менять роли и по настроению могла быть продавцом кондитерской, дизайнером одежды, владелицей собачьего приюта или даже злодейкой, поддерживая мою игру. Мягкий стук металлических шариков друг о друга был неизменным аккомпанементом этих развлечений.

— А ведь не оттолкни меня Костя первым, я бы сама его оттолкнула, — шепотом признаю я Аринину правоту. — Что толку в том, что мы знаем причины, если, как безвольные шарики Колыбели Ньютона не можем преодолеть законы физики?

Зажмуриваюсь сильнее, чтобы различить в сознании ответ, который Ри могла бы мне дать. Она ведь всегда была моей частью. И всё ещё рядом: в кулоне, родинке, чертах лица, памяти, мыслях.

«Люди так устроены, — сказала бы она, беспечно тряхнув розовыми локонами. — Им куда проще подменять „не хочу“ словом „не могу“. Тот, кто не может, на самом деле, просто недостаточно сильно хочет, Ли, только и всего».

Даже если это и так, то одного только моего желания недостаточно. Захотеть должны оба шарика, а Семенов пока даже с работы домой не торопится. Проторчав у кухонного окна почти час, я успеваю решить, что он передумал исполнять свое обещание, но вскоре темноту двора разрезают полосы света фар. Костя возвращается домой последним из соседей — сегодня он победил в этом негласном соревновании. Полоса у бордюра заставлена машинами, но Гелендваген припаркован так, как он просил. И, надо же — Камри каким-то непостижимым образом умудряется задним ходом протиснуться в оставленный для нее узкий просвет.

Нужно одеться, чтобы успеть перехватить Костю на лестнице, но я не тороплюсь. Стою у окна, словно кто-то разлил на полу бутылек суперклея, и смотрю: как гаснут фары, как Семенов выходит из машины и поплотнее запахивает расстегнутую куртку, защищаясь от порывов ветра. Лишь когда его силуэт у подъезда совсем исчезает из вида, накидываю на плечи пальто и выхожу навстречу.

— Надо же, сегодня тебя даже не нужно нести, — произносит Костя, заметив меня на ступеньках.

Кривлю губы в усмешке:

— Готова даже нести тебя сама, если ты не передумал все рассказать.

— Я, конечно, устал, но не настолько, — хмыкает он. — Подожди, сумку домой закину.

На этот раз мы поднимаемся по лестнице вместе. За одной из соседских дверей звучит приглушенный голос диктора новостей. За другой негромко гудит стиральная машина. У жильцов квартиры на пятом этаже, судя по запаху, пельмени на ужин. Невовремя вспоминаю о том, каким голодным Семенов обычно возвращался с работы, когда мы жили вместе, и благодарна, что несмотря на это он отдал приоритет нашему разговору. Но следом память услужливо подбрасывает один из поводов злиться и не дождавшись, пока Костя откроет дверь на крышу, я интересуюсь:

— Зачем к тебе приходила Светочка?

Правильнее было бы сказать «подбиралась», но я даю Косте шанс выдвинуть свою версию событий. Он пропускает меня вперед, в полумрак, и закрывает за нами дверь:

— Привозила документы от Крылова.

— Дважды? — я не скрываю скепсиса.

Полная луна подглядывает за нами в окно и света здесь больше, чем в прошлый раз. Теперь видно ящики и коробки, какую-то ветошь на пыльном полу, кое-где даже различим узор на деревянных перекрытиях. Мимика Кости тоже хорошо различима. Он смотрит прямо на меня, без улыбки:

— Трижды. У вас в отделе с некоторых пор стало неуютно.

Это он тоже атмосферу отчуждения почувствовал? Нет, дело не в этом. Костя забрал бы эти документы открыто, не таясь. Если бы в этих документах всё было чисто. А значит Гевельс всё же оказался прав:

— Крылов в чем-то замешан?

— Крылов кристально чист, — качает головой Костя.

— А ты?

Вопрос срывается с губ до того, как я осознаю, что не очень-то хочу знать ответ. Я ведь когда-то допускала то, что Семенов может оказаться убийцей, и даже тогда меня к нему тянуло. Так есть ли в таком случае разница?

— Не совсем, — он усмехается и клонит голову к плечу. — Хотя на самом деле это очень субъективно. Совесть, справедливость и закон иногда идут вразрез. И когда приходится делать выбор, я обычно предпочитаю руководствоваться первым или вторым. Но мы ведь не это пришли обсуждать сюда, правда?

Что бы он ни имел ввиду, не мне его судить — ведь я и сама не так давно ставила месть выше закона. Делаю осторожный шаг ближе, вдыхая аромат осени и морозной улицы, не успевший исчезнуть с его полицейской формы.

— Я хочу знать, что происходит. Про связь разбоев с МИГ. Про убийство Кузина. Про то, как ты со всем этим связан.

На крышу шум с улицы и подъезда не проникает. В густой тишине слышно лишь наше дыхание, шелест Костиной куртки, скрип старых половиц под подошвами. Если прислушаться, можно различить, как бьется мое сердце. Чаще, чем следовало бы. Так, будто сейчас проломит грудную клетку и выпрыгнет наружу, в ладонь Семенова.

— МИГ не существует, Мальвина. — Он внимательно наблюдает за моей реакцией. — Восемнадцать лет назад ее участники перестали ввести общие дела.

— Почему ты в этом так уверен? — удивляюсь я и задумчиво провожу кончиками пальцев по молнии темно-синей куртки. — И откуда взялся такой точный срок? Может еще и дату назовешь?

— Не назову. — Семенов тянет ко мне ладонь, но не для того, чтобы оттолкнуть, как я успела подумать, а чтобы коснуться упавшего на плечо бледно-голубого локона. Ткань пальто мешает ощутить прикосновение, но я всё равно зачем-то задерживаю дыхание, пока он продолжает: — Постарайся просто поверить на слово.

Поверить? Ему? Не без труда, но мне удается вернуть себе способность соображать:

— Тогда почему Богачев, Куприн и Чернышевский до сих пор общаются? Еще и непонятными шифрами?

— А что им еще делать, когда спустя столько лет неизвестные рэкетиры пытаются выдать себя за них? — отвечает Костя вопросом на вопрос. — В то время, как комитет вместо того, чтобы разобраться в том, кто на самом деле виноват, приезжает на обыски к ним самим?

Ерунда какая-то. Кому нужно выдавать себя за МИГ? Врагу, общему на троих? А зачем? Я ждала от Семенова ответов, а получила новую порцию загадок. Но, пользуясь тем, что он не отталкивает, я осторожно расстегиваю замок куртки и кладу ладонь на его грудь.

Он до сих пор носит под рубашкой мой кулон. Не снял. Оставил. В тот момент, когда вешала на шею Семенова цепочку, я почти не отдавала себе отчета в том, зачем это делаю. Сейчас понимаю, что тогда, подчинившись воле Ри, связала нас. Эта связь — такая причудливая, непонятная и неуместная, теперь тяготит обоих.

— И ты знаешь кто это? — Я откашливаюсь, чтобы голос снова стал уверенным и твердым.

Совсем рядом с моей ладонью Костино сердце стучит ровно, медленно и спокойно. Не нарушая привычного ритма и законов физики. Он продолжает накручивать локон на указательный палец, словно это единственное, что его сейчас интересует:

— Не знаю. Но обязательно разберусь.

— Позволь мне помочь, — прошу я тихо. Наощупь нахожу его теплую руку и нерешительно переплетаю наши пальцы. — Я ведь могу, ты знаешь. А ты и твой отдел отстранены от этого дела.

Большим пальцем он гладит центр моей ладони и дрожащая, трепетная нежность разливается под кожей калейдоскопом разноцветных искр. Ветер пробирается в щели, но мне тепло и непривычно пощипывает уголки губ, словно еще чуть-чуть и они приподнимутся в самой настоящей улыбке. Если Семенов поцелует меня сейчас, то я точно забуду все свои вопросы, но вместо этого он произносит с усталым вздохом:

— Прости, Мальвина, я поздно понял, во что тебя втянул.

— Ты? — приходится отстраниться, чтобы удивленно на него посмотреть.

Костя виновато усмехается:

— А кто, думаешь, надоумил Крылова поручить тебе это дело? О приезде группы из края первым узнал Ежов. Он — случайно обмолвился мне. — Костя не шутит, и говорит искренне: — А я понимал, что после поимки Тихомирова ты сбежишь следующим же утром и эгоистично не позволил этому случиться. Крылову это тоже оказалось выгодно: он напомнил управлению, что в его распоряжении уже есть один их следователь и вместо группы сюда примчался всего один Герпес.

Кажется, Семенов ждёт, что я, как обычно, стану его отчитывать. Это было бы последовательно и правильно, но куда больше хочется узнать, почему он организовал, чтобы я осталась в отделе, чтобы после этого самому меня оттолкнуть? Кажется, в своих аллегориях с шариками-маятниками Ри оказалась права как никогда. И всё же, осознание, что я нужна ему, придаёт решимости.

— А теперь? — Я обвиваю руками крепкую шею, глажу кончиками пальцев четкий срез окантовки волос на затылке. Семенов на несколько секунд прикрывает веки, дышит глубже и тяжелей, а я продолжаю: — Почему ты передумал?

Мне удалось переломить ситуацию и теперь Косте сложно сохранять концентрацию мыслей. Нас снова притянуло друг к другу, но я не знаю, сколько времени осталось до того, как один из нас снова оттолкнет другого. Взгляд Семенова становится отсутствующим:

— Всё ведь начиналось любопытно: молодые подражатели, не причиняющие никому вреда. Ни я, ни Ежов с Крыловым, понятия не имели, зачем краевое управление решило в это лезть — ради такой ерунды. На тот момент всё ограничивалось угрозами с упоминанием МИГ. — Его ладони ложатся на мою талию, заставив в очередной раз пожалеть о существовании пальто. — Я доподлинно знал, что МИГ не существует и считал, всё это глупыми шутками. Сейчас всё изменилось. Угрозы превратились в разбои. Улики указывают на коррупцию. Дошло до убийств. И я понятия не имею, кому можно доверять, а кому нет.

— Мне — можно? — Я поднимаю на него взгляд и наши лица оказываются очень близко.

Теперь, когда мои губы отделяет от его губ лишь пара ничего не значащих сантиметров, учащенное дыхание выдает обоих.

— Можно, — хрипловато выдыхает Костя. — Еще Осипову, наверное. Крылову и Ежову можно, но их я стараюсь в это не впутывать.

Я почти уверена, что о поцелуе сейчас думаем мы оба. Паузы между словами становятся длиннее и кажется, будто время замедлилось. Вязкая тишина залила крышу. Луна снова спряталась за тучами, погрузив всё вокруг в бархатистый полумрак. В нем каждое прикосновение острей и ярче, а приятное тепло внутри превращается в болезненный и почти нестерпимый жар. Я шепчу в его губы:

— После того, как уже впутал меня?

— Как впутал — так и вытащу. Просто постарайся быть осторожней… и не искать лишних неприятностей… Хотя, наверное, глупо просить о таком женщину, которая привыкла пить чай с убийцами?

Я пропускаю шпильку и оставляю без ответа. От того, что Костя так близко, колени подкашиваются. Словно почувствовав это, ладони на моей талии сжимают крепче, не позволяя упасть. Спрашиваю еле слышно:

— Вытащишь. А что потом?

Я замираю, позволив волне томительных и приятных ощущений полностью захлестнуть сознание. Не хочу думать о причинах, но все это время мне почти до боли нужно было чувствовать Семенова рядом. Аромат осени, тепло его тела, ритм учащенного жаркого дыхания опьяняет и поднимает высоко-высоко, к звездам. И от этого хорошо-хорошо. Но падать обратно больно.

И я падаю слишком быстро, потому что Костя произносит:

— А потом — отпущу. Честно.

Я почти слышу звук, с которым металлические шарики отдаляются друг от друга. Это Семенов так меня отталкивает опять? Боится? Как же сложно стало его понимать без постоянных объяснений Ри, а понять очень хочется. Но сейчас атмосфера тепла и безграничного доверия между нами рухнула, обнажив всю бессмысленность этой затеи. Объятия ослабевают одновременно с тем, как мои руки соскальзывают с Костиной шеи.

— Тогда я точно не стану выполнять твою просьбу, — произношу я холодно и резко. — Спасибо за информацию.

Делаю шаг назад. Еще один. Ухожу прочь, но у самого выхода, бросаю, не оборачиваясь:

— И раз тебе помощь не нужна, я помогу Осипову и Гевельсу. Закончу с расследованием этого дела и уеду отсюда.

Подозреваю, что последняя фраза могла его ранить, но я для этого ее и произносила. Костя позволяет мне уйти, и сам спускается лишь тогда, когда я с грохотом захлопываю за собой дверь квартиры. В голову настойчиво лезут мысли о том, как было бы здорово, если бы мы могли сейчас просто сидеть с ним на кухне и ужинать, как когда-то.

Стоило сказать Семенову про маятники Ньютона. Но вряд ли он понял бы.

Too Late — Folded Dragons, Aloma Steele

Всю ночь мне снились путанные и тяжелые сны о сестре, последние слова, похороны и замерзшие розы на кладбищенской плитке. Утро редко бывает добрым. Трезвонящий телефон я нахожу наощупь и отвечаю на звонок тоже наугад, бормоча сонное «алло».

— Разбудил? — вины в тоне Фомина не слышно, зато есть горькая и явно-различимая нотка обеспокоенности.

— Что-то случилось? — Глаза никак не желают открываться. Тру их кулаком и сажусь на кровати.

Мы с Олегом не друзья, не враги, не коллеги и вообще с некоторых пор друг другу никто. Точки над «ё» в наших отношениях давно расставлены, и Аринин жених вряд ли стал бы звонить просто так. Змейка тревоги поднимает голову и с шипением высовывает тонкий раздвоенный язык.

— Да не переживай, Аль, всё уже в порядке, — отвечает он, но спокойней от этого не становится.

Я даже не придаю значения тому, как он назвал меня. Когда-то из-за подобного обращения я могла вызвериться на него или нахамить, но это время прошло. Тогда всё было иначе. Тогда была жива Ри.

— Что значит «уже»? — Я отбрасываю одеяло. Встаю с кровати и принимаюсь с трубкой у уха мерить шагами спальню. — Олег, не темни! Что произошло? Что-то с отцом, да?

— Успокойся. Ночью его госпитализировали с болью в спине, но сейчас ему лучше…

— Куда госпитализировали? Какой диагноз? — перебиваю я, замирая у окна.

Улицу за ночь совсем замело. Ветер и сейчас швыряет облака снежинок из стороны в сторону, закручивает в вихри и завывает, словно поет какую-то, одному ему понятную песню. Он успокоится с рассветом. А я — успокоюсь тогда, когда узнаю у Олега подробности случившегося.

— В краевую клиническую. Аль, да всё правда уже нормально, — уверяет он. — Я говорил с врачами, там невралгическое что-то. Они со всем разберутся, а если понадобится сложная операция, я в Корею его отправлю…

Задерживаю дыхание и сжимаю ладонь в кулак. Разжимаю и сжимаю снова. Если верить психосоматике, боли в спине означают, что человек везет на себе слишком много обязанностей. С тех пор, как Рины не стало, отец в одиночку тащил Меркурий. Хорошая дочь сейчас сказала бы, что выезжает к нему сию же секунду, возьмет отпуск или уволится, поможет с Меркурием. Но хорошей дочери у него больше нет. Только я. Зная это, папа даже звонить не стал.

— Нужна какая-нибудь помощь? — бесцветным тоном спрашиваю я у Олега.

— Хочешь приехать?

Фомин удивлен — ещё бы, он прекрасно осведомлен о моих желаниях и возможностях. И я со вздохом оправдываю ожидания:

— Не хочу. — Поняв, как это звучит, я зачем-то приправляю ответ ворохом оправданий: — Не могу пока. На работе завал. Сложное дело. Ты же справишься, правда?

— Справлюсь, не переживай, — вздыхает он. — Просто позвонил сообщить, чтобы ты была в курсе.

— Спасибо.

Закончив разговор, остаюсь у окна. Метель всё ещё шумит и мне тоже всё ещё неспокойно. Я ведь действительно не могу уехать. Не сейчас, когда уговорила Крылова отдать мне расследование убийства Кузина, а разобраться в причастности МИГ стало для меня делом принципа.

Ситуация с папиным здоровьем пока не критичная. С ним Олег. Он сказал, что справится. Стараюсь не думать, что Фомин и до этого не справлялся. Смотрю на экран телефона, открыв контакт с номером отца, но так и не решаюсь его набрать. Мой звонок — лишний стресс, который ему и без того сейчас противопоказан.

Отвлечься от этих мыслей удается только на работе — погрязнув в протоколах и постановлениях, статистических карточках и рапортах, планах и совещаниях. После обеда напротив меня снова оказывается сожительница Кузина — Ольга Криволапова, на этот раз — не заплаканная. Просто хмурая и неприветливая. Когда она в день убийства отвечала на Костины вопросы — была куда любезней, но я ей не нравлюсь.

— Откуда мне знать, почему он не работал? — нехотя отвечает Ольга. — Деньги Гриша всегда приносил, и неплохие. А спрашивать, где он их взял — не моя забота.

Криволапова скрещивает и руки и ноги — окончательно закрывается. От соседей я успела узнать, что убитый был хитрым и изворотливым. Брался за непыльные делишки, лишь бы платили. Кузин сам открыл кому-то из этих «работодателей» дверь, а тот выстрелил ему в голову. Пуля прошла навылет, оставила аккуратную дыру в стене и исчезла с места убийства вместе с гильзой. Судмедэксперт развел руками — определить калибр патрона при таких обстоятельствах практически невозможно.

— А как давно вы с ним были знакомы? — пытаюсь я зайти с другой стороны.

Ольга пожимает плечами, не собираясь ради меня заниматься точными подсчетами:

— Полгода, может больше.

Это объясняет слезы в день убийства и равнодушие сейчас. Очевидно, тогда она поняла, что приносить деньги будет больше некому, но спустя несколько дней успела с этим смириться. Я почти не ощущаю к ней сочувствия и спрашиваю напрямую:

— Григорий рассказывал что-нибудь о тех, с кем работал? Может упоминал МИГ?

— Думаете, он был преступником? — обиженно кривится собеседница. — С тех пор, как откинулся, Гриша вообще-то с этим завязал! И говорил, что больше за решетку — ни ногой.

Все они так говорят, но чем громче, тем быстрей отчего-то возвращаются. Женщина замечает мой скепсис и ощетинивается еще больше:

— Да чтоб вы знали, он вообще с ментами сотрудничал! И дела у него законные были!

Это уже интересней. Особенно, если подразумевает бытность Кузина в списке информаторов Семенова. Может его убил кто-то из старых дружков, которому такая смена Гришкиных интересов пришлась не по вкусу? Он ведь знал убийцу и не побоялся повернуться к нему спиной, значит был в нем уверен, но ошибся.

Распрощавшись с Криволаповой, я снова рисую схему, в которую вписываю новые данные и новые вопросы. Созваниваюсь с судмедэкспертом и криминалистом и принимаюсь за осмотр изъятых на осмотре вещдоков, когда в кабинет заглядывает Максим и уважительно подмечает:

— Что-то ты, Алина, сегодня совсем без отдыха впахиваешь.

В отличие от Скворцова, покрутившего пальцем у виска, прежде чем умчаться в изолятор, Гевельса мои приступы трудоголизма радуют.

— Допишу осмотр и чаю попью, — обещаю я, не поднимая головы, всем видом демонстрируя занятость.

Тратить время на разговоры не хочется. Его и без того недостаточно. Было бы лишнее, я бы лучше к экспертам съездила. Но то ли я плохая актриса, то ли Макс не понимает намеки. Он прохаживается по кабинету, а потом устраивается на не успевшем остыть после Криволаповой стуле. Молча наблюдать за моей работой ему быстро надоедает:

— Зачем ты столько времени тратишь на это дело?

На вчерашнем селекторе Гевельса не отчитывали, а это, можно считать — почти похвала. Он снова расцвел и сияет самоуверенностью, сравнимой с радиоактивным излучением. Чернышевский задержан, дела Богачева тоже идут не очень, а значит, найдется способ подобраться и к Куприну. Связь разбоев с МИГ, по его мнению — дело решенное, а значит — Гевельс снова на коне, а окружающие снова — бестолковые придурки.

Мне всё же приходится поднять взгляд от документов:

— Не люблю незакрытые гештальты. — Я пожимаю плечами. — Раз уж съездила на осмотр, доведу до конца.

Сама не знаю, почему не рассказываю Максу всей правды. Может — не доверяю, а может — это своеобразная месть за то, что он счел мою помощь незначительной. Теперь мы расследуем дело параллельно: каждый тянет за свою ниточку, и мне будет приятно если именно моя в итоге окажется верной. Возможность ставить самолюбивых гордецов вроде Гевельса на место — одна из причин, по которым я вряд ли когда-нибудь откажусь от работы в следствии.

— Ну доводи, — любезно разрешает коллега. — Главное, чтобы это не мешало основному делу по МИГ. Осталось дожать Куприна, и можно возвращаться в управление. Когда доказательства будут собраны, расследовать дело можно будет и там.

— Угу.

Я ведь тоже тороплюсь уехать, разве нет? Там меня ждут привычный комфорт старой квартиры, отец и возможность чаще носить Ринке и маме цветы. Тогда почему от мыслей о возвращении так некомфортно? Словно в этом унылом и неуютном городишке, который я до сих пор от всей души ненавижу, есть магнит, и он все равно будет тянуть меня обратно. Решаю отложить копание в себе на потом, но Максим, как назло, начинает его вместо меня:

— Сдалось тебе это захолустье, Алина? — Он лениво покачивает ногой и неприязненно морщит нос. — Я слышал, зачем ты сюда командировалась, но разве убийца твоей сестры не пойман? Так почему ты осталась?

Он не первый, кто задает этот вопрос, и не первый, кто слышит в ответ невозмутимое:

— Крылов попросил, — произношу я не глядя на него. — Сам видел, здесь работать некому.

В глубине души понимаю: если бы причина была только в этом, не согласилась бы остаться, даже умоляй меня Федор Михалыч на коленях. Есть еще одно обстоятельство, о котором я не собираюсь рассказывать ни Гевельсу, ни кому-либо еще. Фактор, в последний момент ставший решающим.

И мне хочется чертыхнуться вслух, когда спустя секунду, не дав Максу ответить, этот фактор уверенно входит в кабинет. Загораживает проход широкими плечами в форменной куртке. Окидывает нас с Гевельсом мрачным взглядом, и, заменив приветствие сухим коротким кивком, решительно шагает к моему столу:

— Ваши рапорты по делу Кузина, Алина Владимировна.

Последние два слова звучат чуть громче и четче остальных. Кажется, это первый раз, когда Костя называет меня по имени и отчеству, вместо привычного «Мальвина». Месяц назад я бы дорого за это отдала, но сейчас от этого обращения в груди что-то неприятно сжимается и замирает. Когда Семенов кладет документы на край, стола, я пользуюсь этим, чтобы отвести взгляд.

Поручения в этот раз были напечатаны на голубых листах — розовые кончились. И то ли я была права в том, что цветные документы заметнее и исполняются первыми, то ли оказались правы тяжкие опера, говоря, что мои получения в их отделе с некоторых пор рассматривают вне очереди. Сейчас это не так уж важно.

Не будь здесь Максима, я бы ответила Семенову что-нибудь столь же ранящее. Или обсудила результаты рапортов. Или спросила о том, какой вопрос он задал Тихомирову. Но в присутствии краевого коллеги приходится пробормотать бесцветное «спасибо». Костино «обращайтесь» в ответ получается холоднее морозного ветра, который снова бьет в стекла, никак не желая утихнуть.

Посчитав разговор на этом оконченным, Семенов собирается уйти, и это было бы лучшим вариантом. Но Гевельс, с его радиационной самоуверенностью, косит взгляд на верхний рапорт и останавливает Костю насмешливым вопросом:

— Начальник тяжких теперь лично работает по поручениям следователей? Или это только убийства Кузина касается? Зачем вы лезете в это дело, даже спрашивать не берусь.

Сама я не вижу в этом ничего удивительного. Большинство грезит о руководящих должностях, желая кем-то командовать. Семенов, кажется, стал начальником, для того чтобы самому решать, по каким делам работать, а какие — поручить кому-то из оперов отдела. У него в приоритете контроль. Максу, для которого работа, прежде всего — средство реализации амбиций, невдомек, что есть люди, для которых между работой и жизнью стоит знак равенства. Такие люди редко оставляют брошенные вслед колкости о своем профессионализме без ответа.

Шаги у Кости широкие. Он уже почти у двери, и слова Гевельса заставляют его медленно обернуться. Его лицо не выражает агрессии, но мне отчего-то становится страшно. Я ведь знаю, как эти двое друг друга не любят. Только драки сейчас не хватало. Но отвечает Семенов с кривой усмешкой и нескрываемой иронией:

— И не надо. — Он делает в нашу сторону пару неторопливых шагов. Не сводит с Максима взгляда: — А то мне придется врать о том, что после того, как вы беспричинно отстранили мой отдел от дела МИГ, мне больше нечем заняться.

Я как никто другой знаю цену кривым усмешкам. Они — своего рода предостережение, обещание надвигающихся проблем. И Костина усмешка — не исключение. В ней действительно есть угроза, только пока слишком расплывчатая, не каждый поймёт. Гевельс понял бы, но он ослеплен самоуверенностью, поэтому продолжает беспечно покачивать ногой и нарываться на неприятности:

— Вы ведь и без того знаете причины, — хмыкает он. — Мне осталось только их доказать.

Это он зря. Еще пара шагов — на этот раз быстрых и четко выверенных — и Семенов оказывается над ним. Макс настороженно замирает, осознав, наконец, что все его предыдущие действия хорошо укладывались в девиз «слабоумие и отвага». Я тоже не шевелюсь в ожидании неизбежного. Уже представляю, как Костя поднимает Гевельса со стула за шиворот, но вместо этого его усмешка превращается в улыбку, больше напоминающую дерзкий оскал:

— Ну так доказывайте быстрей, — снисходительно разрешает он застывшему противнику. — А то прослушка и наружка бесят уже, знаете ли.

Когда Семенов уходит, ни я, ни Гевельс, не просто не решаемся сказать вслед хоть что-то, но, кажется, даже не дышим. А остаток дня мне не дает покоя мысль, что Костя сам пришел ко мне с рапортами, хотя легко мог передать через подчиненных. Что именно он хотел сказать и передумал из-за присутствия в кабинете Макса?

Как бы там ни было, новых попыток поговорить он больше не предпринимает.

Clubbed to Death — Maxence Cyrin

Создание праздничного настроения — новый вид прокрастинации, которому с утра предается Скворцов. Я успела допросить трех свидетелей, сшить два тома дела, смотаться туда-обратно в изолятор к Невзорову и помочь Данилу с объёмным осмотром документов. Захар, в свою очередь, успел вырезать из черновиков процессуальных документов гору кривоватых снежинок. Часть из них уже приклеена к оконным стеклам, вторая — за нитки подвешена к светильникам, а третья — всё ещё возвышается стопкой на его столе.

— Скворчонок, ты мог хотя бы фототаблицу с осмотром трупа не использовать? — ворчу я, хотя и понимаю, что переубедить Скворцова в его стремлении украшать мир — гиблое дело. — Или хотя бы не вешать ее над моим столом?

Ничуть не проникшийся моим недовольством Захар только головой качает и принимается за новую снежинку:

— Нет в тебе, Малина, чувства прекрасного. — От усердия он даже высовывает язык. — Лучше бы помогла.

— У тебя через два дня истекает срок по триста восемнадцатой, — напоминаю я. — Как бы не пришлось потом тебе помогать, как обычно, сдавать дело в последний момент.

Но Захар, как бабочка — однодневка. До сдачи дела время еще есть, и сейчас он, напевая что-то отдаленно похожее на «В лесу родилась елочка», продолжает беззаботно заниматься ерундой. А я, кажется, успела настолько свыкнуться с его ленью, что стала воспринимать ее как нечто неприятное, но естественное и непреодолимое. Как ветер, снег или лед на крыльце отдела.

Над столом лениво кружится на нитке самая неприглядная из Скворцовских снежинок, а я думаю о Семенове. Я вообще о нем в последнее время думаю подозрительно много и успела прийти к выводу, что вернуться в краевое управление, даже раскрыв дело МИГ, не смогу. Потому что Костя останется здесь — незакрытым гештальтом, магнитом, к которому меня всё равно будет тянуть. А раз так, то и этот гештальт тоже нужно закрыть. Окончательно.

— Ты куда это собралась? — заметив, что я убираю в сейф дела, Захар отвлекается от своего занятия.

— Куда надо. — Я надеваю пальто и обматываю вокруг шеи шарф.

Все знают, что такой ответ призван пресечь новые вопросы, но Скворцов не сдается:

— А куда надо?

— Меньше будешь знать — крепче будешь спать, — заявляю я, хотя и подозреваю, что спит беспечный сосед по кабинету и без того неплохо.

Ветер на улице сбивает с ног. Передвигаться по парковке приходится исключительно бегом, а лицо прятать в шарфе. Несмотря на это мороз за десяток шагов успевает искусать щеки, уши и кончики пальцев. Поскорей завожу мотор Гелендвагена и включаю кондиционер на максимум. Дышу на замерзшие ладони.

В том, что Костя каким-то образом связан с МИГ, я даже не сомневаюсь. Сам он рассказывать не спешит, а без разгадки тайны вряд ли удастся раскрыть дело. И понять причины странного поведения Семенова тоже. А без этого гештальт не закрыть.

Визит к тому, кто знает Костю куда лучше меня, назрел давно. Этот человек вряд ли горит желанием со мной разговаривать, но я не я, если не попытаюсь. Бездумно кручу руль. Адрес известен мне слишком хорошо — необходимость забивать его в навигатор давно отпала. Свиридова десять — место убийства Ри, место первого поцелуя с Семеновым и место самого неудачного из моих обысков.

Помня об этом, набираю на домофоне номер не той квартиры, в которую собираюсь попасть. Нужную дверь мне вряд ли откроют так просто, но работа в следствии научила меня искать обходные пути. Ещё она научила меня с непроницаемым лицом выслушивать людское недовольство — этот навык мне сегодня тоже, скорее всего понадобится. В ожидании ответа, стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы не дать вороху воспоминаний прорваться в голову.

— Кто там? — раздается наконец из динамика женским голосом и сопровождается собачьим лаем.

— Ираида Сигизмундовна, это следователь из комитета, — громко, стараясь перекричать кого-то из пушистых мушкетеров хозяйки, представляюсь я. — Я недавно к вам приезжала, помните?

Помнит, потому что с характерным пиликаньем открывает для меня дверь. Попасть в подъезд — первый и самый легкий из шагов моего сегодняшнего плана. Второй — объяснить Ираиде своё присутствие:

— Хотела спросить у вас адрес питомника, — легко лгу я, когда она выглядывает на лестничную клетку, придерживая собак ногой, чтобы не вырвались приветствовать меня лично.

— Ох, а чего не позвонили, Алиночка? Сейчас-сейчас, у меня где-то здесь визитка лежала.

Она суетится в коридоре, а я старательно придаю легенде правдоподобности:

— Дело другому следователю передали, номер не сохранился. А сегодня рядом была, решила сама заехать.

— Вот, возьмите, — женщина с улыбкой протягивает картонный прямоугольник и тараторит: — Позвоните, скажите, что от меня, вам скидку сделают. Но если не срочно, подождите до весны, в питомнике будет прекрасный помет!

Мне требуется время, чтобы вспомнить значение последнего слова и с воодушевлением закивать. Когда Ираида Сигизмундовна всё же прощается, я остаюсь на лестничной клетке с визиткой и уймой абсолютно ненужной информации о собаках породы корги. Ненужной — потому что вряд ли когда-нибудь смогу завести щенка. Собаки — животные социальные и необходимость целыми днями ждать меня с работы станет для питомца настоящим мучением. Иногда я даже рада, что отдала Шушу Савелию — в те моменты, когда не скучаю по ней и не превозмогаю желание взвыть на луну от одиночества.

Сунув визитку питомника в карман, медленно поднимаюсь по ступенькам — на этаж выше. Замираю перед дверью, которую не так давно по моему приказу ломали сотрудники СОБРа. Вслушиваюсь в тишину. Понимаю: никакая легенда не поможет. Единственный плюс — мне доподлинно известно, что оружия в квартире Куприна нет и он не пристрелит меня с первого взгляда. Других положительных моментов найти не получается. Не придумав ничего, что могло бы объяснить мой визит, просто стучу.

Время тянется, как густая карамель для печенья. В этот раз Василий явно не ждал гостей. Но вскоре раздается приглушенный звук шагов по ту сторону двери. Темнеет дверной глазок. А потом ключ всё же поворачивается в замке, и Куприн возникает в дверном проеме. Хмурый и явно не испытывающий при моем появлении большой радости.

Что бы я ни выдумала, без умения стойко выслушивать оскорбления, не обойтись. Надо сказать, в этот раз они будут почти заслуженными. Приготовившись, я делаю непроницаемое лицо и представляю перед собой огромную стену, о которую разобьются все упреки, которые Куприн мне выскажет. Но вместо них звучит:

— Ну входи, Мальвина.

Он не спрашивает о причинах моего появления на пороге квартиры. Просто отходит назад, в прихожую, а я еще пару секунд стою, замешкавшись. Это что, ловушка какая-то? Вряд ли. Костя ведь зачем-то ему доверяет, значит Куприн не так страшен, как я успела нафантазировать. Делаю осторожный шаг вперед, а Василий озвучивает следующую команду.

— Если у тебя хватило ума прийти без прослушки, то будь добра, отключи телефон и оставь в прихожей.

Чего еще ждать от фаната книг про разведчиков? Я послушно отключаю телефон и кладу на антикварное трюмо. Разуваюсь медленно, словно заторможенная, пытаясь найти в действиях Куприна подвох.

— Не обольщайся моим гостеприимством, Мальвина, — хмыкает хозяин квартиры. — Я бы не пустил тебя на порог после того, что ты устроила на обыске, если бы Костя меня не попросил.

Но при упоминании Семенова становится спокойней. Оказалось, что Костя знает меня лучше, чем я сама. Напряжение отпускает мышцы, а сердце, успевшее подскочить куда-то к горлу, возвращается на прежнее место.

— Попросил? — Я снимаю пальто и вешаю на крючок.

— Сказал, что ты придешь рано или поздно.

Он отворачивается и уходит в гостиную, и лишь тогда я замечаю то, чего не заметила при нашей с Куприным первой встрече: вместо левой ноги у него подвижный протез. Перед обыском у Василия было время обуться, а сейчас черная металлическая ступня ничем не скрыта. Я иду следом за ним, разглядывая эту необычную деталь, но когда Куприн оборачивается, старательно перевожу взгляд на его лицо.

— Вот я и пришла, — констатирую я правоту Семенова. — Без прослушки и без протокола.

Не тороплюсь с вопросами. Чувствую, что Василий сам еще не решил, стоит ли вообще со мной говорить. Он как раз обдумывает это сейчас, и я веду себя осторожней сапера на минном поле.

— Чай не предлагаю, — Куприн опускается в одно из мягких кресел. — Ты вряд ли рискнешь пить что-то, налитое человеком, которого подозреваешь во всех смертных грехах.

Не во всех. После того, как Костя сказал, что МИГ давно не существует, у меня осталась лишь одна причина обвинять Василия, но я не желаю ее обсуждать.

— Вы переоцениваете мою осторожность. — Я обвожу гостиную взглядом. — Не так давно я пила чай в гостях у серийного убийцы. Так что у меня есть опыт.

Я уже была в этой квартире на обыске, но сейчас она воспринимается иначе. Тогда здесь толпились люди — шумели, выворачивали содержимое шкафов и сервантов, а теперь в тишине и мягком освещении чувствуется уют. Выбираю кресло напротив Василия и сажусь, хотя он не предлагал.

— Меня ты тоже считаешь убийцей? — интересуется собеседник и клонит голову к плечу.

Куприн любопытен. Благодаря Косте он дает мне второй шанс, но окончательного решения еще не принял. Мне бы сейчас проявить мягкость, деликатность и такт. Мне бы извиниться за свое поведение на обыске, но что-то внутри изо всех сил этому противится. Поэтому я коротко выдыхаю и решаю не притворяться тем, кем не являюсь. Вместо этого честно озвучиваю то, что у меня на уме:

— Я считаю, что это вы убили старшего Богачева.

На лице мужчины застывает удивление, а в комнате на полминуты повисает тишина, во время которой я корю себя за несдержанность. Куприн же сейчас вышвырнет меня из своей квартиры, и будет прав. Но он внезапно разражается скрипучим хохотом — искренним, судя по морщинкам в уголках глаз.

— И почему же ты так решила? — Он достает из кармана халата отглаженный платок и вытирает выступившие слезы.

— Читала дело. — Я развожу руками. — Жена Евгения в допросе говорит, что за неделю до его гибели вы сильно поссорились. Что вы угрожали ему. Что она впервые видела вас настолько несдержанным. Вас спасло железное алиби на момент убийства, но я почему-то в него не верю. Костя сказал, что МИГ прекратила существовать восемнадцать лет назад. Срок совпадает с убийством Богачева. Я почти уверена, что эти события как-то связаны между собой.

— Да уж, ты действительно адски прямолинейная, — хмыкает Василий и качает головой. — Но раз уж ты всё для себя уже решила, то чего хочешь от меня? Зачем пришла?

Это похоже на согласие все рассказать, поэтому я подаюсь вперед и, пристально смотрю Куприну в глаза с холодными льдисто-голубыми радужками:

— Я хочу во всем разобраться. Хочу знать правду. Хочу понять, как и почему Семенов связан с вами и как вы связаны с МИГ.

Собеседник внимательно слушает каждый из моих вопросов. Я хочу слишком много, а он ничем мне не обязан. Но, кажется, чем-то обязан Косте. На это я и делаю ставку.

— Иногда, когда мы думаем, что хотим знать правду, она нам на самом деле не нужна, — задумчиво произносит Василий. Он достает из кармана халата золотистый портсигар и вынимает из него сигарету. Вертит в руках. — Да и я не уверен, что не пожалею, если всё тебе расскажу.

— Боитесь, что это может как-то вам навредить?

Мне ничего не стоит возобновить дело об убийстве старшего Богачева и привлечь убийцу к ответственности. Но это было бы нечестно и делать так я не стану. Тем не менее, обстоятельства нашего знакомства с Куприным сделали меня для него монстром априори.

— Не мне, — отвечает он, продолжая крутить сигарету в узловатых пальцах.

— Я не использую то, что вы мне расскажете, чтобы навредить вам или еще кому-то. — Мой голос и тон становятся уговаривающе-мягкими. Жгучее любопытство и осознание того, что я вот-вот узнаю правду, ускоряет пульс: — Чего вы хотите? Клятв? Расписок?

— Обещания будет достаточно.

Мы продолжаем сверлить друг друга взглядами, словно играем в игру: кто кого переглядит. Это слишком похоже на ловушку. Разве можно зарекаться от чего-то, в чем не уверена наверняка? Так герои сказок обещают хитрому чудовищу отдать то, о чем не знают. Только чудовище — как раз я, мы это еще с Тихомировым выяснили, да и Куприн вряд ли считает иначе. Поэтому я медленно киваю:

— Считайте, что я вам его дала.

— Ты ведь после обыска должна неплохо здесь ориентироваться, Мальвина? — Василий усмехается, но льдисто-голубые глаза остаются серьезными. — Сходи на кухню, налей нам обоим чаю. Разговор предстоит долгий и я надеюсь, что ни один из нас о нем не пожалеет.

Это всё же ловушка и только что она с характерно-металлическим лязгом захлопнулась. Куприн отчего-то почти уверен, что я пожалею. Но я не отказалась бы от обещания, даже если бы могла — желание узнать правду всегда пересиливало во мне осторожность.

Ухожу на кухню, потому что после обыска и правда знаю где найти чайный сервиз, чайник и чай. Даже, кажется, помню, где мед. Чувствую, что Василий задумчиво смотрит мне вслед и чиркает зажигалкой, всё-таки поджигая сигарету.

Compassion — Ilya Beshevli

Ненавижу запах сигарет, но терплю, не смея высказывать Куприну претензии. Не могу дать ему ни малейшего шанса передумать, но он и не собирается. Стряхнув пепел, Василий оставляет сигарету на краю блюдца и тянет из ежедневника на столе пожелтевший листок. Подает мне молча, без объяснений, предлагая самой строить догадки.

Это фото. Оно успело выгореть от времени и измяться. Края стали затертыми и полукруглыми. Но люди всё ещё хорошо узнаваемы. Темноволосый парень, щурящийся от солнца — точно Куприн. Здесь ему лет семнадцать — не больше. С нежными юношескими чертами лица контрастирует выражение заносчивой уверенности. Даже тогда, одетый в обычный спортивный костюм, а не в итальянские бренды, Василий уже смотрел на окружающих свысока.

Блондинка, запечатленная рядом с ним мне не знакома. Красивая, даже по нынешним меркам. Ладонь Куприна уверенно лежит на ее тонкой талии, и пока сам он высокомерно уставился в объектив фотографа, взгляд девушки направлен на него. С таким восхищением смотрят лишь на тех, кого по-настоящему любят. Раньше я не придавала этому значения, но сейчас понимаю — Ри так смотрела на Фомина.

— Кто эта девушка? — спрашиваю я, потому что Василий не спешит давать объяснений. — Она как-то связана с убийством Богачева?

— Можно и так сказать. — Куприн снова сжимает в пальцах сигарету и делает длинную затяжку, от которой она становится короче сразу на треть. — Её зовут Елена Доронина. Звали.

Последнее слово, сказанное неожиданно глухо, делает дальнейшие уточнения лишними. Девушки с фото, которая когда-то и за что-то любила этого высокомерного мужчину, нет в живых. Я отпиваю глоток чая с медом. Нашла на кухне мятный Твайнингс и зачем-то заварила именно его. Ри часто пила такой. Её тоже нет в живых, а Куприн не помешал ее убийце. При мыслях об этом едва-шевельнувшееся в груди желание его пожалеть, бесследно исчезает:

— Фото сделано задолго до убийства Евгения Богачева. — Я осторожно касаюсь потрепанного края. У отца тоже остался похожий снимок с мамой. Тогда цветные фотокарточки были редкостью. Он бережет свою, а Куприн — зачем-то бережет эту.

— За семнадцать лет. — Мужчина кивает и тоже отпивает глоток чая, оставив сигарету тлеть на блюдце. — Ты ведь любишь сопоставлять даты и сроки.

Люблю. Но представить, что именно могло произойти, получается с трудом. И всё же, я приняла правила игры, поэтому не сдаюсь:

— Хм… — Постукиваю по подлокотнику кончиками пальцев. — Раз уж Елена, почти как Елена Троянская, стала яблоком раздора, предположу, что в какой-то момент она выбрала не вас, а Евгения?

Это было бы логично. Иногда разгадка тайны — первое очевидное совпадение. Единственная неувязочка — у Богачева была жена, оставшаяся вдовой после его гибели. Сын Арсений — от неё же. Но, кто знает, какие отношения между ними могли быть? В деле об убийстве фамилия Дорониной не упоминалась ни разу.

— Не угадала. — Куприн с печальной улыбкой качает головой. Его взгляд становится отсутствующим и, погрузившись в воспоминания, он продолжает: — Время тогда было опасное. В некоторых вопросах приоритеты приходилось расставлять между «ты или тебя». Но был и плюс — деньги можно было заработать легко и быстро. Можно было без особого труда стать бизнесменом, правда и погибнуть тоже можно было — без особого труда.

Память Василия заполнена такими воспоминаниями, как архив какой-нибудь телестудии — пыльными кинопленками. Все они крутятся перед ним одновременно, заставив на какое-то время вообще забыть о моем присутствии.

— Тогда появилась МИГ? — негромко напоминаю я.

— Мы с Женей и Мироном дружили с детства, потом вместе вылетели из мореходного училища за прогулы и ужасное поведение, — Василий откашливается, возвращая голосу твердость. — Да и какие из нас были бы моряки? Бандиты, как оказалось, получились лучше. Вместе мы были силой, с которой остальные вынуждены были считаться. И несмотря на молодость, нам не было равных в тех сферах, которые каждый из нас выбрал для себя. Это было веселое время, несмотря на постоянный риск.

Люди легко находят оправдания любым поступкам, даже самым ужасным. Так устроена человеческая психика — она всегда возвращает нас в зону комфорта, избавляя от лишних сомнений, вины и стыда. «Не мы такие — жизнь такая». Кто бы сомневался.

— Значит Лена выбрала спокойствие и стабильность вместо риска и веселья? — выдвигаю я новую гипотезу, но скепсис из голоса убрать не удается.

Куприн молчит. Воспоминания о прошлом захватили его. Там — он молодой, сильный и безжалостный. Там на него влюбленными глазами смотрит Лена Доронина. Здесь — он просто седой и одинокий инвалид с потухшим взглядом. Приоритет очевиден.

— Лена не выбирала, — произносит он, вынырнув из водоворота воспоминаний. — Через несколько лет такого веселья я потерял ногу во время очередных разборок. Не захотев, чтобы она связала свою жизнь с инвалидом, я сделал выбор за нас обоих и расстался с Дорониной сам. Передал через общих знакомых, что не хочу больше ее видеть. И мне действительно удавалось избегать встреч до самой ее гибели.

Я замираю, внезапно осознав, что Куприн вовсе не такой черствый, каким казался на первый взгляд. Еще пару месяцев назад меня, возможно, не тронула бы эта история, но сейчас что-то сильно изменилось. Эти перемены заставляют настолько проникнуться ситуацией, что я живо представляю себе непонимание и боль, которые пришлось испытать Дорониной. Расставание — вот так, без объяснений и видимых причин — врагу не пожелаешь.

— Как вы могли решать за нее? — Я со звоном ставлю полупустую чашку на блюдце. — Лена имела право сама выбирать, с кем хочет быть, а с кем нет!

— Очень кстати, что я не спрашивал твое мнение на этот счет, — сухо отзывается Куприн и отводит взгляд.

После этого мы молчим несколько долгих минут. Я допиваю чай и ухожу на кухню за новым, а сама продолжаю кипятиться — не хуже чайника. Хочется обозвать Василия дураком и эгоистом, но тогда он вряд ли продолжит рассказ, а я еще не получила ответов на все вопросы. Как Доронина связана с гибелью Богачева? Почему МИГ прекратила существовать? Что связывает Куприна и Семенова?

За окном опускаются сумерки. Небо из серого становится бледно-лиловым. Мутный диск солнца сантиметр за сантиметром прячется в заснеженных сопках, кольцом окруживших город. Наверное, это красиво. В этот вид можно было бы влюбиться, но я могу думать лишь о том, что точно так же, как и я сейчас, Куприн год назад смотрел в окно на убийство Ри и не предпринял ни единой попытки остановить Тихомирова. Предпочел малодушно остаться здесь — в безопасности, окруженный тяжелыми фасадами мебели и золочеными рамами старинных картин. В иллюзии роскоши, элегантности и достоинства.

Приходится подавить в себе желание достать с полки какой-нибудь сервиз и с размаху швырнуть в стену. После того, как Василий снизошел до того, чтобы ответить на мои вопросы, это будет невежливо. Одновременно с тем, как чайник перестает кипеть, я тоже перестаю — прячу злость и обиду поглубже и возвращаюсь в гостиную с невозмутимым выражением на лице.

Но когда ставлю на журнальный стол чайную пару для Куприна, эмоции всё же срываются с губ ворчливым комментарием:

— Отсутствие ноги не помешало вам продолжить заниматься игорным бизнесом.

— Нисколько, — усмехается он. — Мой бизнес на тот момент был легален, а деньги на лечение и реабилитацию сами себя не заработали бы.

— И МИГ продолжала существовать. — Я снова устраиваюсь в кресле напротив.

В квартире тепло, но у меня почему-то мерзнут пальцы. Чаю больше не хочется, и я просто грею ладони о тонкий фарфор кружки. Темнеет и Куприн щелкает выключателем торшера, не дав гостиной погрузиться в пугающий полумрак.

— Само-собой. Сначала казалось, что жизнь остановилась, но вскоре это прошло. О моей травме знало не так много людей. Игорный клуб продолжал работу, а конкуренты не рисковали со мной связываться.

— А Доронина?

При упоминании о ней, Куприн снова тянется к сигарете. Фото так и осталось на столе, и я вдруг понимаю, что не видела его при обыске, хотя оно точно всегда было у Василия при себе. Кажется, во время обыска я вообще видела лишь то, что сам Куприн пожелал показать. Уточнять не решаюсь, да это теперь не так уж и важно.

— А что Доронина? Она тоже жила дальше. Вышла замуж за руководителя одного из отделов администрации, стала уважаемой леди, родила сына, всё как у всех.

Голос Василия ровный и безразличный, лишенный эмоций, но я готова поспорить: даже не встречаясь ни разу, он знал о Лене куда больше необходимого. С кем она общалась, в каком кафе ужинала с подругами, что получала в подарок на день рождения, в какой детский сад ходил ее сын и сколько зарабатывал муж.

— И всё же… — не зная точно, что случилось, я пытаюсь сформулировать вопрос тактичнее, чем он звучит в моей голове: — И всё же её не стало.

— Не стало, — Куприн кивает и подкуривает новую сигарету. — Неисправность в двигателе машины, авария, пожар, взрыв. Лена погибла вместе с мужем. На их похоронах звучала фраза про «жили долго и счастливо, и умерли в один день».

Мне ведь с самого начала было известно, что Дорониной нет в живых, но от слов Куприна печаль железными тисками сжимает горло. Мир знал немало драматичных историй, я и сама могу похвастаться такой, но Лену мне искренне жаль.

— Вы сами её бросили, вам-то что? — не могу я удержаться от язвительности. — Может, останься она с вами, её жизнь сложилась бы иначе и не оборвалась по глупой случайности…

— Это не было случайностью. — На этот раз для того, чтобы сигарета выгорела до основания и осыпалась пеплом, Куприну достаточно двух затяжек. — За неделю до аварии у Богачева сорвался крупный госконтракт. Администрация посчитала, что его должна получить другая, более экологичная компания. Решение принял Андрей — муж Лены.

Я неверяще качаю головой, осознав злую иронию судьбы. Пазл сложился. Муж Елены перешел дорогу МИГ. Женя Богачев организовал убийство, а Куприн ему отомстил. Это и стало концом для организованной-преступной группы, продержавшейся почти пятнадцать лет. Логично, но одной маленькой детали не хватает. Той самой, ради которой я сюда пришла:

— Значит Доронина погибла по вине Богачева. — Я не спрашиваю, а говорю с уверенностью.

Куприн кивает. Тушит окурок о блюдце. Ярко-оранжевый огонек гаснет, а мы молча наблюдаем струйкой серого дыма. Она тонкими нитями тянется к потолку, выделяясь в полосе света от торшера.

— К тому моменту Лена уже была не Дорониной. Она ведь взяла фамилию мужа после свадьбы. — Василий откашливается, убирая из голоса охриплость, а я озвучиваю новую догадку:

— Семенова?

Он кивает. Вот и последняя деталь. Теперь пазл сложился полностью. Кажется. А может осталось в этой печальной и удивительной истории что-то еще, что мне стоило бы знать?

— Так МИГ перестала существовать, а вы познакомились с Костей? — теперь уже мне приходится откашляться и несколько раз моргнуть, потому что защипало в глазах — это сигаретный дым всему виной.

— Не так. — Он отводит взгляд. — Я ведь не сразу об этом узнал. Слишком поздно мне передали, что Лена пыталась со мной связаться — хотела рассказать об угрозах и попросить помощи. Пришлось самому разбираться в том, чем именно Семенов не угодил Жене Богачеву.

Не перебиваю. Чай в кружке давно остыл и по ряби на его поверхности я замечаю, что пальцы подрагивают. Сам собой вспоминается разговор с Костей о голосах в голове. Именно тогда, оставшись в одиночестве, он их слышал. Хочется расплакаться, и хотя с некоторых пор я это умею, при Василии проявлять лишних эмоций не стану. Он и сам, продолжая рассказ, старается не встречаться со мной взглядом:

— С Костей, если хочешь знать, моё знакомство было еще веселее, чем с тобой. Мальчишка сбежал из детдома и жил на улице. Не поделил что-то с молодняком из МИГ, но отбился. Старшие притащили его ко мне, не дав жестоким подросткам устроить самосуд. Решили, что такой как он — крепкий и дерзкий, может пригодиться.

Невидящим взглядом уставившись в пространство перед собой, я представляю Костю Семенова таким, каким впервые увидел его Куприн: совсем отчаявшимся и ожесточившимся. Ри говорила, что нельзя его жалеть, но сейчас это слишком сложно. Особенно понимая всю безвыходность положения, в котором он тогда оказался.

— И он… согласился? — тихо спрашиваю я, когда видение растворяется в воздухе, становясь зыбким и прозрачным.

— Костя внешне — вылитый отец, но во взгляде и мимике есть её черты. Неуловимые, и еле заметные, но я узнал его тогда. Он искренне пожелал мне подавиться помощью, а на предложение денег, в которых явно тогда нуждался, ответил встречным предложением засунуть их себе в одно место.

Это тоже представляется легко. Семенов уже тогда был таким, как сейчас. Ярким, рисковым и немного безрассудным. Василий больше не курит. Сигаретный дым выветрился и в гостиной пахнет мятой. В тусклом свете бликуют стекла высоких шкафов с витражами. В тишине напольные часы медленно начинают отбивать время.

— Я сказал, что знаю и причину гибели его родителей и виновника, потому что к тому моменту действительно уже знал. Он спросил о доказательствах. Уточнил детали. Потом ушел.

— И кто всё-таки застрелил Богачева? — я щурюсь, клоню голову к плечу, а мой вопрос заглушает новое громкое «бом».

Куприн успевает понять, а его ответ сильно отличается от того, что я ожидала услышать:

— Чернышевский и младший Богачев считают, что я. И если ты возобновишь дело, Мальвина, то велика вероятность, что я даже признаю вину.

После девятого «бом», часы затихают. В комнате снова повисает тишина, вязкая и тягучая. Василий внимательно следит за моей реакцией на сказанное. Такое признание от него — настоящий карт-бланш, но я никогда им не воспользуюсь. К тому же, след ДНК, изъятый на месте осмотра по делу Богачева не совпал с ДНК Куприна. Но теперь я знаю с чьим ДНК он совпал бы.

— Вину в том, что сказали ему? — Я резко встаю. Хватаю с журнального столика обе чайные пары — чашки на блюдцах недовольно дребезжат. Бросаю холодно, направляясь в кухню: — Не волнуйтесь, в вашем запоздалом геройстве нет необходимости.

Мыслей в голове так много, что поймать хоть одну и остановиться на ней равносильно попыткам спрыгнуть с мчащегося на огромной скорости поезда. Посуду оставляю в раковине. Говорят, мыть ее в гостях — плохая примета. Я узнала всё, что хотела и причин задерживаться здесь больше нет. Занятая попытками уложить в голове всю полученную от Куприна информацию, я рассеянно надеваю пальто. Отстраненно и неубедительно благодарю Василия за разговор, а потом серьезно добавляю:

— Но не ждите, что я стану извиняться за обыск.

— Я и не жду, — на его губах снова появляется ухмылка, не коснувшаяся глаз.

Кажется, на этом нам стоило бы окончательно распрощаться. Я молча обматываю вокруг шеи шарф, застегиваю пуговицы пальто и ботинки, но когда выпрямляюсь и забираю свой телефон, слышу вслед:

— У меня нет детей, Мальвина, но Костя мне как сын. И отношусь я к нему соответственно. На тебя мы смотрим по-разному. Он видит в тебе звезду, до которой никогда не сумеет дотянуться, а я — избалованную дрянь, которая никогда не оценит его по достоинству.

В моих планах графы «нравиться Куприну» отродясь не значилось, и эти слова не должны были меня задеть. Но задели. Возможно, Василий умышленно преподнес информацию именно таким образом. Плевать.

— Очень кстати, что я не спрашивала ваше мнение на этот счет, — произношу я, прежде чем не оборачиваясь покинуть его квартиру.

Exciting Piano — Игорь Барановский

Дорога от Свиридова десять до дома пролетает слишком быстро. Я настолько глубоко погружаюсь в мрачные мысли, что почти не вижу и не слышу ничего перед собой. Паркуюсь, не забыв оставить для Семенова место. Не чувствуя холода и ветра, бреду от парковки к подъезду и поднимаюсь по ступенькам на свой этаж. МИГ не существует, потому что все считают, что Куприн застрелил Евгения Богачева. Значит к новым разбоям причастен кто-то другой. Точно не Куприн. Но что, если Арсений Богачев действует в одиночку?

На автомате раздеваюсь, мою руки и, добравшись до кухни, кажется, даже что-то ем. Жую, невидящим взглядом уставившись в одну точку. И как бы ни старалась, любые размышления в конце концов все равно скатываются к Семенову.

Я ведь считала, что когда разгадаю его, когда он перестанет быть таким непонятным — потеряю интерес и закрою гештальт. Раньше, с другими мужчинами, так часто бывало: человек, кажущийся со стороны далеким и таинственным, при ближайшем рассмотрении становился обычным. А если он еще и ухаживать за мной начинал — я бежала от такого быстрее легкоатлета, идущего на мировой рекорд. Ри считала, что всему виной моя профдеформация, любовь к детективам и желание разгадывать загадки.

С Семеновым всё наоборот: он был обычным в самом начале, а потом, чем больше я узнаю о нем, тем сильней привязываюсь. Теперь я знаю о нем слишком много. Знаю даже то, чего знать не следовало бы. Может Куприн прав в том, что эта правда была мне не нужна? Может теперь я стану относиться к Косте иначе? Может. Но это «иначе» не значит «хуже».

Всё, что он говорил до этого, было куда глубже и осмысленней. «Эта смерть навсегда изменит тебя саму. Не уподобляйся ему. Останься собой». Костя давал совет, руководствуясь личным опытом. Он уже это пережил и каким-то чудом остался таким, как есть: человечным, великодушным и честным. Сумел сохранить умение улыбаться так заразительно, что, глядя на него улыбаться хочется даже мне. Семенов не только доказал, что сломанное можно починить, но и понимал, как именно это сделать, потому что сам прошел через подобное. И рядом с ним в тот момент не было никого, способного поддержать и помочь.

«Тебе просто придется научиться жить с этим и ждать, пока на пепелище внутри, после сотен дождей расцветут одуванчики». Семенов знал о чем говорил. Но я вряд ли сумею признаться ему в том, что узнала этот секрет.

В тишине принимаю ванну и надеваю любимую ночную рубашку. За несколько часов у Куприна я совсем выпала из реальности, нырнув в бездну чужих воспоминаний и старых драм. Уснуть никак не получается. Я то верчусь с бока на бок, не в силах найти удобное положение, то сижу на подоконнике спальни, уставившись на пустое парковочное место рядом с Гелендвагеном, то наблюдаю за мерным миганием светящихся точек на табло электронного циферблата.

Во втором часу ночи сознание всё же погружается в спасительную зыбкую дремоту. Кружащие в голове мысли снижают скорость, окрашиваются в разные цвета и превращаются в пестрый калейдоскоп. Куприн. Доронина. Семенов. Богачев. Гевельс. Безобразная снежинка Скворцова, кружащаяся над моим рабочим столом.

Выныриваю из этого полусна от звука шагов по ступенькам подъезда. Каким-то образом я уже научилась определять шуршание ботинок и форменной куртки. И картинка на калейдоскопе в этот момент складывается настолько ясная и четкая, что я резко вскакиваю с постели и, отбросив одеяло, несусь в прихожую, едва не снеся плечом шкаф. На лестничную клетку вылетаю босиком, но как раз в тот момент, когда Костя поворачивает в двери ключ.

— Ты ведь приходил, потому что хотел расследовать дело вместе, но передумал из-за Гевельса, правда? — В пару шагов я оказываясь к нему так близко, что холод от куртки мгновенно пробирается сквозь атлас сорочки и рассыпает по коже мурашки. Встаю на носочки, и признаюсь тихо на случай, если подъезд тоже прослушивают: — Я давно уже веду расследование отдельно от него. Позволь помочь тебе.

Семенов пахнет осенью и энергетиком. Даже в полумраке лестничной клетки видно, насколько он ошарашен моим внезапным порывом. Помимо озадаченности в его взгляде читается немой вопрос: не пора ли звонить в дурдом. Пока он этого не сделал, продолжаю:

— Тебе когда-то понадобилось пять попыток чтобы меня убедить, Семенов, а у меня это только вторая. Я ведь не хуже тебя могу быть настойчивой!

— Я заметил, — негромко ворчит Костя, обретя, наконец, дар речи. Осторожно проходится кончиками пальцев по моей спине сверху вниз и мурашки с готовностью кочуют туда, следуя за его движением. — Ты бы еще голая в подъезд вышла, чтобы уж наверняка.

Но я не ощущаю холода плитки под босыми ногами и ветра, со свистом лезущего в щели подъездных окон. Мир снова сузился до нас двоих. Мы с Семеновым смотрим друг на друга так, как будто между нашими взглядами натянута тонкая нить, по которой в обе стороны шагает невидимая эквилибристка.

— Не нужно новых попыток, Мальвина. — Костина ладонь возвращается от моей поясницы к плечам, и я задерживаю дыхание. — Я согласен, только сейчас ужасно устал. Встретимся вечером, где обычно…

Шурша курткой, он отпускает меня, отходит назад, но ниточка между взглядами не разорвалась, лишь натянулась сильней. Мне даже немного жаль, что мы не дошли до пятой попытки, потому что пятой попыткой Семенова был поцелуй. И в отличие от прошлого раза, когда он поцеловал меня неожиданно, сейчас я очень этого жду.

Киваю, принимая обещание, но не спешу уходить. Кажется, поцелуев сегодня не предвидится, но может завтра, кто знает? То, что он согласился работать вместе — уже маленькая победа. Костя собирается уйти первым: открывает дверь своей квартиры, но прежде, чем скрыться за ней, недоверчиво хмурится:

— Это свет так падает, или ты улыбаешься?

Касаюсь пальцами губ. Кажется, правда улыбаюсь. Ощущения не как от ухмылки — другие, странные. Внутри тепло и сладко, как от чашки горячего какао. Уголки губ Семенова тоже приподнимаются, а в глазах, несмотря на усталость — озорные смешинки. Он мягко произносит: «Доброй ночи, Мальвина» и всё же исчезает за дверью своей квартиры, оборвав ниточку между нашими взглядами. Надеюсь, невидимая эквилибристка успела спастись.

Следующие полчаса провожу перед зеркалом, рассматривая отражение и неуверенную улыбку, которая никак не желает сходить с губ. Не потому, что давно не видела себя такой, а потому, что девушка по ту сторону стекла сейчас больше обычного напоминает Рину — веселую, беззаботную и уверенную в счастливом будущем.

Сестра снова снится мне, когда в начале четвертого всё же удается уснуть. Во сне она обеспокоенно что-то твердит, но к звонку будильника я успеваю забыть, что именно. Так всегда бывает, когда не выспишься — обрывки снов смешиваются с мыслями и противоречиями, оставляя наутро осадок из неприятной беспричинной тревоги.

Кофе не помогает, и на работу я приезжаю, ощущая себя медведем, которого вместо марта разбудили в декабре.

— О, Малина! — удивляется Осипов, когда я нечаянно врезаюсь в него в коридоре отдела. — Зайди к Максу, он что-то от тебя хотел.

Это не удивительно. Гевельс от всех чего-то хочет. А я сначала хочу еще один стакан кофе, или даже два. Быстро справиться с этой задачей не получается, потому что Светочка в кухне занята тем же самым. Заметив меня, она мрачнеет. Мы ведь с ней в прошлый раз не договорили, а сейчас обе одинаково сонные и одинаково недовольные — не лучшее время для драки за Семенова. Поэтому я молча насыпаю в кружку растворимые гранулы и жду, пока секретарь отойдет от чайника — держу дистанцию.

— Ты ведь все равно уедешь отсюда, Малинина, рано или поздно, — не выдерживает она, размешивая содержимое своей кружки. — А Костя все равно останется.

— А ты все равно продолжишь охоту за ним, пока не поймешь, значение выражения «насильно мил не будешь»? — Я заливаю кофе кипятком. Отворачиваюсь, не собираясь продолжать этот разговор. Но Светочка бросает вдогонку:

— Вы слишком разные. И у ваших отношений нет будущего!

Ей-то откуда знать. Скорее наоборот. Мы с Семеновым слишком похожи внутренней болью и травмами. Идентичны желанием отдавать все силы работе. Одинаковы страхом привязаться к кому-то и потерять. Но сейчас тот случай, когда та из нас, что замолчит первой, будет умней. Я запиваю миллион аргументов, которые могла бы сказать в ответ, глотком кофе. Обжигаю язык, чертыхаюсь и морщусь. Тем не менее, окончательно просыпаюсь и принимаюсь за работу.

Гевельс куда-то умчался и разговор с ним приходится отложить на потом, но мне и без этого есть чем заняться — к обеду успеваю разгрести гору документов на столе, смотаться в изолятор к Невзорову и обменяться со Светочкой парочкой новых колких реплик.

Самое обидное в том, что доля правды в них всё же есть — я действительно никогда не соглашусь здесь остаться, а Семенов никогда не бросит свой отдел — слишком много он для него значит. Опер и следователь всё ещё худшее из клише для отношений, а игра в шарики-маятники когда-нибудь обязательно надоест. Значит ли это, что будущего у нас действительно нет? Может быть. Но есть настоящее.

Поэтому, воспользовавшись тем, что Тетерин, с самого утра ковырявшийся в архиве, наконец ушел в свой кабинет, я сама беру в кухне под раковиной ключ с зеленым брелком. Снова не записываю свою фамилию в пыльный журнал на входе и ищу на длинных стеллажах дело, которое не так давно уже изучала.

Теперь я смотрю на расследование убийства по-новому. Вижу скрытый смысл в свидетельских показаниях Куприна: «мы не сошлись во мнениях по личному вопросу». Богачев не мог не знать о его отношении к Лене — слишком давно они дружили, тем не менее, на его решение расправиться с родителями Семенова это не повлияло. Куприн имел все основания для мести, и, скорее всего, довел бы ее до конца, но не успел. С другой стороны — он был бы первым подозреваемым, а так — остался свидетелем, благодаря алиби и результатам генетической экспертизы.

Долго разглядываю лабораторный отчет о результате извлечения ДНК. Любуюсь малопонятными изображениями и числами, а потом, без лишних сомнений, выдергиваю эти листы из дела, безжалостно сминаю и прячу в карман. Туда же отправляется колба с лабораторной пробой из камеры хранения вещественных доказательств.

«В прошлый раз ты украла из архива дело, а теперь — крадешь экспертизы и вещдоки», — сказала бы Рина, если бы её голос всё ещё существовал в моем сознании, но там тихо и некому читать мне нотации за несвойственно-плохое поведение. Некому пошатнуть уверенность в правильности этого опрометчивого поступка. Я никогда не признаюсь Семенову, но не могу не обезопасить его сейчас, когда Макс спит и видит привлечь его к уголовной ответственности. При тех исходных данных, что я вчера узнала от Куприна, Костя её не заслужил, а я не могу не воспользоваться возможностью. Теперь я понимаю его слова о выборе между совестью, справедливостью и законом.

— Малина, тебя искал Гевельс, — докладывает Скворцов, когда я, вернув ключи от архива и камеры вещдоков на место, снова оказываюсь в кабинете. — Минут пятнадцать назад заходил.

Он в кои то веки занят делом, но уродливые снежинки никуда не делись — так и болтаются на нитках. Вместо праздничного настроения они вызывают раздражение, желание сорвать их и швырнуть в мусорное ведро. Сдерживаю и первое и второе.

Но когда я иду к Максу, выясняется, что он куда-то уехал и мы снова разминулись. Любопытно, чего он хотел на этот раз, но не настолько, чтобы самой ему звонить. Было бы срочно — Гевельс наверняка позвонил бы сам, а так, поработав еще какое-то время, я уезжаю домой.

Вечером меня ждет встреча с Костей и в ее ожидании, нетерпение и любопытство уже расправили крылья за моей спиной. А на губах снова расплывается непрошенная и непривычная улыбка.

Ash in Your Eyes ~ Dark Romance — drunken night

Вечер — слишком растяжимое понятие для человека, работающего практически круглосуточно. Машины Семенова нет на парковке — последней из машин соседей, а его самого нет дома, хотя давно стемнело. Время в ожидании растягивается, создавая ощущение, что стрелки часов остановились на месте, и я бесцельно слоняюсь по комнатам, стараясь не выглядывать в окно ежесекундно.

Ближе к одиннадцати, нахожу наконец полезное занятие. Готовлю тесто для миндального печенья и убираю в холодильник. Ставлю в гриль несколько горячих бутербродов. К моменту, когда знакомая Камри паркуется в узкий просвет между Гелендвагеном и бордюром, в термос уже налит крепкий чай с медом, а бутерброды завернуты в фольгу, чтобы не остыли. Я накидываю на плечи вязаный кардиган и выхожу в подъезд. В руках — крафтовый пакет, в глазах — ожидание, на губах — улыбка, которая, как я успела заметить, появляется сама, когда я вижу Семенова или даже просто думаю о нем. Как ее убрать-то теперь?

— Давно ждешь? — Заметив меня на лестничной клетке, Костя тоже улыбается.

Сегодня он не идет к себе, и мы сразу поднимаемся по ступенькам. О том, что в последние пару часов я не находила себе места от нетерпения, ему знать не стоит. С легкостью вру:

— Нет. Сама недавно приехала.

Костя привычно открывает дверь на крышу, достает из кармана фонарик и освещает полумрак. Я не уловила момент, когда это место превратилось из заброшенной, продуваемой всеми ветрами комнаты, в тайное убежище, в котором мы с Семеновым можем поговорить без риска быть услышанными. Деревянные перекрытия, пыльные ящики, морозный узор на оконном стекле — всё это кажется знакомым и даже по-своему уютным. Оказывается, уют — тоже растяжимое понятие. В заставленной антиквариатом огромной квартире Куприна мне было тревожно, а здесь — спокойно и хорошо. Уют создают не вещи — люди.

— Ну что, Мальвина, — Семенов подходит к одному из продолговатых ящиков и, упершись ладонью, проверяет на прочность. — Рассказывай первая, что успела узнать?

Убедившись, что ящик выдержит его вес, Костя удобно устраивается на нем. Ставит рядом кожаный портфель и фонарь. Выжидательно смотрит. А я понимаю, что рассказывать о визите к Куприну не стану, но, кроме этого, хвастаться практически не чем. Бутербродами разве что:

— Ты голоден? — Не дожидаясь ответа, я протягиваю ему пакет с едой. Откручиваю от термоса крышку и наливаю в нее чай для себя.

Жадно втянув носом аромат бутербродов из пакета, Костя довольно хмыкает:

— Обалдеть, Мальвина. Если бы твоя первая попытка была такой, мы бы ею и ограничились.

Виновато пожимаю плечами — признаю, что в прошлый раз не отличилась догадливостью. Понимание пришло ко мне только вчера, после откровений Куприна. Сейчас мне рядом с Семеновым куда проще. Он с аппетитом ест, шурша фольгой, а я отпиваю чай, чтобы спрятать улыбку. Честно признаюсь:

— Я совсем запуталась. Верю, что Василий не причастен к новым разбоям, но понятия не имею, кто тогда их организует? Кто убил Кузина? И зачем? Судя по твоим рапортам, установить ничего не удалось, а значит у меня для тебя плохие новости.

— То есть ты допускаешь, что я тоже запутался. — Прожевав, Семенов тянется за чаем и, взяв у меня стаканчик, делает несколько больших глотков. Усмехается и с картинным закатыванием глаз добавляет: — Конечно, когда я вообще дела раскрывал? У меня же отдел ленивых придурков, а сам я — самолюбивый и тщеславный позёр!

Так и знала, что он не только не забыл эти обвинения, но и записал где-нибудь, чтобы припоминать мне до конца жизни. Я могла бы тоже закатить глаза, но не стану. Усаживаюсь вместо этого на ящик с ним рядом.

— Один из твоих ленивых придурков мне недавно очень помог, поэтому я беру свои слова о твоем отделе назад. — Шутливо поддеваю его плечом, едва не расплескав при этом остатки чая. — А ты сам хвастался, что лучший из оперов. И я с этим согласна. Поэтому возлагаю на тебя большие надежды, Семенов.

— М-м-м-м, как же приятно это звучит. — Он достает из пакета и разворачивает второй бутерброд. — Прямо музыка для моих ушей. Повторишь это еще раз, Мальвина?

— Может быть. Только после того, как ты расскажешь, что успел узнать.

Я ведь уже поняла, что в отличие от меня, Костя добился в этом деле серьезных успехов. Иначе не стал бы относиться к нему так несерьезно. Поэтому наливаю себе еще чая, пью и жду. К счастью, Семенов не планирует долго держать меня в неведении:

— С Кузиным мы должны были встретиться в день его гибели. — Он расстегивает замок куртки и поворачивается ко мне. — Григорий был важным связующим звеном с рэкетирами, но ты и сама об этом знаешь.

Киваю и протягиваю ему чай. Сижу, затаив дыхание. Мы снова так близко, еще и пьем из одного стакана. Семенов пахнет осенью и медом, а я вот-вот узнаю правду о деле. Усталость отступает, сменяясь приятной расслабленностью и осознанием, что мне просто хорошо сидеть вот так, рядом с Костей и слушать его голос. Но, кажется, от улыбки у меня вскоре заболят губы или щеки.

— После осмотра я вспомнил о твоих советах и вызвал знакомого кинолога, без протокола, — продолжает он. — Собака дошла до дороги и потеряла след — скорее всего убийца сел в машину или такси. Зато на обочине осталась гильза.

Надеть кардиган было не самой лучшей идеей — ветер продувает его насквозь, заставляя ежиться. Но я слишком увлечена рассказом, чтобы придавать этому значение. Я хмурюсь. Скрыть скепсис не получается:

— То есть убийца просто так взял и выкинул гильзу там, где ее мог найти кто угодно?

— А кто говорит про просто так? — Заметив, что я мерзну, Семенов снимает куртку и накидывает так, чтобы она прикрывала спины нам обоим. — Нюанс в том, что это гильза от патрона СП-4 — такие используют для стрельбы из бесшумных пистолетов. У этих патронов особая конструкция и гильза даже после выстрела остается травмоопасной из-за пороховых газов, запертых внутри под давлением.

Прижимаюсь к теплому Костиному боку, пытаясь уловить суть сказанного и понять к чему он клонит:

— Получается, такая гильза может взорваться?

— Шанс минимален, но возможен при сжатии, нагреве или механических повреждениях. В нашем случае выпал какой-то из этих вариантов.

Бутербродов не осталось, а чай почти выпит. Делаю мысленную заметку в следующий раз приготовить побольше. Семенов скользит ладонью по моей талии притягивая еще ближе. Теперь ветра и холода можно не бояться. Бояться приходится только одного — перестать здраво соображать от этой близости. К осени и меду добавился тонкий аромат лосьона, геля для душа и еще чего-то неопределяемого, но очень притягательного.

— Значит теперь мы знаем о том, из чего застрелен Кузин, — бормочу я, уткнувшись носом в форменную рубашку. — Но как теперь понять, кем и почему? Или ты и это разгадал?

— Патроны СП-4 очень специфические. Такие использовались в оружии спецподразделений или разведчиков, — объясняет Костя, а его дыхание щекочет макушку.

— Куприн любит книги про разведчиков, — вспоминаю я, но Семенов с усмешкой обрывает поток новых подозрений, пока они не успели оформиться в моей голове:

— Отстань ты уже от Куприна. Скорее всего здесь просто замешан кто-то из правоохранителей.

Гевельс тоже так думает, а значит, скорее всего, и он, и Костя, правы. Но что-то подсказывает, что Семенов вряд ли обрадуется новости о совпадении его догадок с Максовыми. Поэтому я просто устало произношу:

— Опять?

Мы ведь это уже проходили с Тихомировым, но мысль, что преступник снова кто-то из своих, по-прежнему вызывает внутреннее неприятие и ощущение, что мир накренился, а стабильность и уверенность в завтрашнем дне катятся с него в необъятную черную бездну. Судя по утомленному вздоху у виска, не у меня одной:

— Опять.

— И кого ты подозреваешь? — Откинув голову на Костино плечо, я поднимаю взгляд. — Ты ведь не только что к этой мысли пришел.

— Само-собой, — Семенов осторожно убирает прядь волос с моего лица. — Поэтому я и хотел спросить: кто именно из моих оперов помог тебе узнать о причастности Кузина к разбоям?

Напряженно замираю. Почему-то сама я до этого не додумалась, а теперь ошарашенно качаю головой и хватаю ртом воздух:

— Нет! Костя, он не мог бы!

— Кто это был, Мальвина? — Несерьезность исчезает из Костиного тона, словно ее и не было, а я понимаю, что он и без того уже знает или догадался. И пока я молчу, он предполагает: — Мищенко или Родионов? Мищенко, верно? В тот день, когда я застал его в твоем кабинете?

Приходится кивнуть, потому что Семенов все равно узнает так или иначе. Да и необходимость доверять ему никто не отменял. Голос дрожит, когда я добавляю:

— Макар не стал бы убивать Кузина! Ну ты же лучше меня его знаешь!

— Знаю. — Чувствую, как напрягаются Костины пальцы на моей талии. Свет фонарика очерчивает жесткую линию его подбородка, успевшего к вечеру обрасти еле-заметной светлой щетиной. — А кто еще мог слышать то, что Макар тебе рассказывал?

Бли-и-и-ин. Сознание с треском раскалывается на две части: одна понимает, что при выборе из Мищенко и Захара, сосед по кабинету проигрывает по всем фронтам, другая не верит, что главный дуралей отдела может оказаться причастен к убийству Кузина. Отрицание обоих вариантов оседает в желудке неприятной тяжестью, словно я только что огромный камень проглотила.

— Скворцов слышал, — признаюсь я и до боли закусываю нижнюю губу. — Кость, он тоже не мог. Я отказываюсь верить, что это Захар. Он придурок, но не убийца.

— Теоретически он мог, к примеру, просто передать убийце информацию, а дальше тот действовал без него, — пожимает плечами Костя, и я ерзаю на ящике, чтобы снова занять удобное положение. — Ну, или Макар мог сделать то же самое. Я выясню.

— Выясняй у Мищенко. Со своим соседом по кабинету я разберусь сама.

Еще месяц назад было бы не жаль ни его, ни Макара, но с момента своего перевода сюда я успела так измениться, что иногда сама себя не узнаю, а еще чаще узнаю в себе — сердобольную и склонную к сентиментальности Рину.

— Как скажешь, Мальвина. Только будь осторожна, ладно? — просит Семенов и почти минуту мы проводим, молча разглядывая друг друга в полумраке.

Я ведь уже столько раз смотрела на него, но сейчас вижу то, чего не замечала прежде. Дело даже не во внешности, хотя Костя и внешне довольно привлекательный. Просто есть в нем какой-то внутренний свет и спокойная уверенность, убежденность что нет ничего, с чем он не сумел бы справиться. Ри тоже была такой, поэтому я как никто другой осознаю обманчивость этого чувства. И всё же, тянусь к Семенову, неосознанно, инстинктивно. Он нужен мне. Сейчас и всегда. Ладно, хотя бы только сейчас.

Сейчас бы всего один из тех сладких и полных нежности поцелуев, которые когда-то доставались мне неожиданно и просто так. Тогда накренившийся мир снова выровнялся бы и вернулся на круги своя. Восстановились бы стабильность и уверенность.

Мне мало этих прикосновений. Я тону в потемневшем взгляде серо-голубых глаз и учащенно дышу. Кусаю губы, чтобы не попросить Костю о большем и снова не сделать первый шаг. В прошлый раз он был оправдан обстоятельствами — я ведь едва не погибла, нашла убийцу Рины и чуть было не стала убийцей сама. Сейчас мне хотелось бы, чтобы Семенов сделал первый шаг сам, и я чувствую, что он тоже этого хочет — есть признаки, которые не скрыть. Но вместо того, чтобы поцеловать меня, Костя касается кончиками пальцев моей щеки:

— Уже поздно, — произносит он бесцветным тоном и отстраняется. — Пора по домам.

Тяжело сглатываю, добавив к камню отрицания в груди тяжесть невысказанных желаний и ощущение внутренней неудовлетворенности. Без теплых ладоней Семенова и куртки, прикрывающей спину, снова становится холодно, но я стараюсь этого не показывать. Поплотнее задергиваю края кардигана. Молча плетусь по ступенькам следом за Костей и сохраняю показную невозмутимость. Он тоже не произносит ни слова, думая о чем-то своем. На лестничной клетке нашего этажа я нарушаю тишину, но задаю совсем не тот вопрос, который в последние несколько минут вертится на языке:

— О чем ты спрашивал Тихомирова?

Костя оборачивается у двери и неуверенно ведет плечом:

— Он все равно не ответил.

— Это неважно. Скажи, — настаиваю я и сверлю его взглядом.

— Я спросил о том, кто посоветовал его Арине.

Валя был прав. Костя куда умнее и опытнее меня. Он всегда задает правильные вопросы. Но проблема в том, что ответ знают только три человека: сам Тихомиров, Рина и тот, кто почему-то был заинтересован в ее убийстве. Семенов — действительно лучший из оперов. Он — не позёр, а действительно со спокойной уверенностью осознаёт свою силу и возможности. Это невольно заставляет им восхищаться.

Но вместо того, чтобы сказать Косте об этом, я сухо желаю ему доброй ночи и ухожу к себе. А сам он вместо прощания снова бросает мне вслед просьбу быть осторожней.

Gangsta’s Paradise — 2WEI

С утра узнаю, что Гевельс снова меня искал, но в который раз уехал куда-то с Барышниковым, предупредив, что вернется после обеда. Мне даже интересно становится, о чем таком важном Макс второй день пытается со мной поговорить, но ненадолго. В его отсутствие в отделе спокойней. Даже атмосфера всеобщей напряженности и отчуждения немного ослабла. Время течет медленней, словно кто-то поставил его на паузу, а необходимость нестись куда-то сломя голову исчезла. Работа никуда не делась — в ней следственный отдел никогда не испытывает недостатка, но выполнять ее прямо сейчас не хочется.

Мы с Осиповым расслабленно обсуждаем дела за утренним кофе. Бывший кабинет Серегина завален пирамидами ящиков с документами, на одной из которых я и устроилась:

— Ты так и не нашел связь Чернышевского с разбоями?

С тех пор, как Мирон Чернышевский оказался в изоляторе по подозрению в убийстве репортера местной газеты, задач у Данила прибавилось, но по крайней мере Макс теперь не поддевает его ежедневно необходимостью усерднее искать доказательства.

— Прямую — нет. — Осипов с задумчивым видом делает из кружки несколько глотков. — Но не так давно он пытался передать младшему Богачеву письмо из изолятора. Его, естественно, перехватили и прочли сотрудники службы. Мирон писал, что ситуация стала очень опасной и просил Арсения быть осторожней. А фраза «если кого-то из них выведут на чистую воду, они легко могут утащить за собой нас» наводит, знаешь ли, на определенные мысли.

Чернышевский настоятельно просит Богачева быть осторожней, а Семенов настоятельно просит об этом меня. И мотивы Чернышевского мне даже яснее Костиных. Семенов ведь готов меня отпустить, но почему-то не готов поцеловать. При этом умудряется прикасаться и смотреть настолько недвусмысленно, что я потом пол ночи не могу уснуть. Его поведение стало для меня понятным во всем, кроме одного: наших отношений. Их теоретически нет, но фактически — между нами снова искрит так, что можно жарить зефир на палочках.

— И кем, по-твоему, могут быть эти таинственные «они»? — Я флегматично размешиваю ложкой мёд, успевший осесть на дно. — Рэкетирами?

— Ну а вдруг? — Даня пожимает плечами. — Мне кажется, больше некому. Макс последние дни с утра до ночи в службе безопасности пропадает. Вернется — расскажет, что выяснил.

Настрой Гевельса был известен мне и без того — посадить всех и как можно быстрее. Его задело, что Осипов первым отправил в изолятор Чернышевского. Макс реагирует так, словно всё это — соревнование, из которого он обязательно должен выйти победителем. Как-будто ему за это приз обещали. Его приз — возвращение в управление. Мой должен быть таким же, но у меня внезапно оказалось в этом городе куда больше незакрытых гештальтов.

С отсутствующим видом бреду к себе, пытаясь представить, что предприму, если дело МИГ внезапно раскроется и необходимость здесь работать исчезнет. Уеду? Или снова найду причину остаться? Костя обещал на этот раз отпустить меня и не вмешиваться, а он всегда исполняет обещания. Неужели исполнит и вычеркнет меня из своей жизни вот так просто? Забудет? Мысли об этом заставляют мрачнеть.

Настолько глубоко погружаюсь в них, что, вернувшись в кабинет не сразу замечаю Захара у своего стола. Он тоже не сразу замечает меня — стоит, склонившись над оставленной на краю стопкой документов и, с шуршанием перебирая листы, что-то внимательно в них высматривает.Для того, чтобы сориентироваться в ситуации, мне хватает мгновения. В следующее — я оказываюсь рядом и, заламываю соседу по кабинету руки за спину.

— А-а-а-а-ай! — непривычно высоким голосом визжит он, падая грудью на стол — так мышцы тянет куда меньше. — Малина, ты совсем…

Дергаю его руку еще выше, и оскорбление обрывается новым криком боли, который я заглушаю:

— Это ты совсем сдурел, Скворцов! — Свободной ладонью я давлю Захару на шею и заставляю уткнуться носом в разворошенную стопку документов. — Какого рожна ты забыл на моем столе?

Теперь уже Захар пищит, как принтер, зажевавший листок бумаги. В этих звуках не разобрать никакой конкретики. Приходится ослабить давление на шею, но руку из захвата я все равно не выпускаю.

— Говори! — Грозно приказываю я. — Признавайся, что ты здесь искал?

— Ничего!

Времена, когда я могла испытывать только ярость и печаль бесследно прошли. Их сменили новые эмоции: незнакомые и яркие, но сейчас гнев вспыхивает в груди с такой готовностью, словно только и ждал момента снова мне понадобиться, клокочет в горле миллионом невысказанных обвинений. Еще вчера в то, что Захар может быть пособником убийц Кузина не верилось, а сейчас налицо доказательства реальности такого варианта. Что если Скворцов и правда передает информацию тем, кто в действительности стоит за разбоями?

— Не ври! Сейчас же говори правду, или пожалеешь!

Не нужно повышать голос, чтобы он звучал зловеще. Настоящие угрозы не выкрикивают — их шипят и рычат. Этим навыком я давно овладела в совершенстве. Скворцов явно воспринимает меня в серьез, у него розовеют щеки и нос морщится от боли:

— Я уже жалею! — скулит он. — Что сижу с тобой, Малина, в одном кабинете!

— Что ты искал на моем столе⁈ Отвечай!

Ярость застилает глаза. Это Захар передал убийце Кузина информацию о том, что я вышла на его след, а раз так — жалеть этого доносчика незачем. Я выпускаю руку Скворцова из захвата, но лишь для того, чтобы, резко дернуть и развернуть его. Повалив противника на стол, я локтем передавливаю ему шею и нависаю сверху:

— Кому ты рассказал о Кузине?

— Я никому… ничего…

Взгляд у него настолько затравленный и искренне-удивленный, что гнев сам собой стихает. Как шторм, который только что бушевал, а теперь отступил, оставив после себя песчаный берег с выброшенными на него рыбами. Ослабляю хватку. Захар, судорожно и часто дышит, пытаясь восстановить доступ кислорода. Сознание невольно сравнивает его с такой рыбой — бестолково открывающей и закрывающей рот. Я выпрямляюсь и, скрестив руки на груди, наблюдаю за Скворцовым. Даю понять, что если он хочет начать оправдываться — самое время.

— Малина, я вообще не понимаю, о чем ты, — боясь пошевелиться бормочет Захар. — Я искал на твоем столе черновики. У меня бумага для принтера снова закончилась, а Крылов срочно требует объяснение по жалобе на волокиту.

— Допустим, — киваю я, но продолжаю скептически щуриться. — Но ты слышал о том, как Мищенко говорил о Григории Кузине, а потом его убили!

— Мищенко⁈

Скворцов с искренним недоумением всё еще лежит спиной на моем столе. Кажется, это и правда не он. Такой идиотизм ни один актер не разыграет, а значит — это неотъемлемая часть Захаровского характера.

— Придурок! — выплевываю я. — Кыш с моего стола, и чтобы больше не смел к нему подходить!

Он нервно кивает и сползает со столешницы. Пятится назад, словно боится, что я передумаю и нападу со спины. Кажется я немного перегнула с агрессией, и Захар считает меня ненормальной. Но, во-первых, он в своих суждениях не далек от истины, во-вторых, мое мнение о нем ничуть не лучше. В-третьих, таким образом я только что исключила Скворцова из списка подозреваемых в предательстве, так что пусть еще спасибо скажет.

— Я теб-бя б-боюсь, Малина, — заикаясь признается он, оказавшись у своего стола на безопасном от меня расстоянии. — И нифига не понял.

Недостаточно боится, раз продолжает называть Малиной. Поэтому, не прекращая сверлить его взглядом, предупреждаю:

— Если я только узнаю, что ты солгал, Скворчонок…

Некоторые угрозы следует оставлять незаконченными, позволяя жертве проявить фантазию. Люди так устроены, что легко додумывают самые страшные концовки сами. Подтверждая это правило, Захар судорожно сглатывает.

Вижу, что Скворцов готов заверить меня в собственной честности, но сделать это ему не дает резко распахнувшаяся дверь кабинета:

— Алина? — убедившись, что я на месте и не занята работой с людьми, Гевельс просит: — Зайди ко мне. Есть разговор.

После этого дверь снова закрывается, а мы с Захаром все еще стоим и смотрим друг на друга. Он — опасливо. Я — зловеще. Это еще одно правило: угрозу следует закрепить. Позволить ей остаться в памяти глубоким рубцом. Стать неизгладимым отпечатком, чтобы тот, кому угрожаешь, впредь и помыслить не мог поступить неверно. Убедившись, что Скворцов усвоил урок, я ухожу.

Рассчитываю увидеть с Максом Данила — обычно мы собираемся на совещания втроем, но в кабинете Гевельс один.

— Проходи, садись, Алина. — Коллега неаккуратно бросает на спинку кресла темно-синее пальто и щелкает кнопкой чайника. — Кофе будешь?

— Не хочется.

Устраиваюсь в кресле для посетителей и стараюсь не думать о том, что невиновность Скворцова косвенно подтверждает вину Мищенко. Макар ведь сам мне помог. Какой смысл был сообщать мне о Кузине, если можно было просто солгать, что ничего не получилось? К чему так усложнять? А что, если убийство Григория не связано с тем, что я вышла на него? Может причина в другом?

— В общем так, Алина, — начинает Гевельс, расстегивая пуговицы на пиджаке, и я настораживаюсь. Старательно переключаю на него внимание, потому что с таких слов обычно начинаются манипуляции, мне ли не знать. — Доказательства вины Богачева у меня уже есть и со дня на день я отправлю его в изолятор.

Что же, это должно было когда-нибудь произойти. Все когда-нибудь подходит к концу. Я ведь и сама сегодня думала о скором отъезде, после того, как Данил рассказал о перехваченном письме Чернышевского. Но всё же осторожно уточняю у Макса:

— Доказательства причастности к разбоям?

— В том числе, — уверенно кивает он. — Есть пара исполнителей, которые на него указывают. Осталось лишь закрепиться еще немного, но Арсения так плотно пасут, что это вопрос времени. Недолгого времени. И сейчас — дело за тобой и Куприным.

Постукиваю пальцами по столу. Взвешиваю необходимость делиться с Максом информацией. Когда-нибудь в любом случае пришлось бы ему все рассказать, но я представляла это не так. Думала, что сама раскрою убийство Кузина, найду его связь с организаторами разбоев и предъявлю результат Гевельсу, поставив перед фактом. Так было бы, если бы моя ниточка оказалась верной, но выходит, я ошиблась. Возможно, Кузина вообще убил кто-то, не связанный ни с МИГ, ни с разбоями, ни с рэкетом. Другой враг или подельник по прошлым преступлениям.

— Куприн непричастен, — произношу я, смело выдерживая взгляд Макса из-под нахмуренных бровей.

— С чего такая уверенность? — Гевельс даже с кресла привстает, нависая над столом.

Ему тоже известны правила угроз, но проблема в том, что я никак не могу рассказать ему о причинах своей убежденности. Потому что знаю: Макс не станет церемониться. Он со спокойной совестью привлечет Семенова к уголовной ответственности за убийство старшего-Богачева. Или Куприна, если он не лгал и в действительности готов взять вину за произошедшее. Или меня, за то что уничтожила доказательства из дела и из архива. Бли-и-и-ин.

— Интуиция, — коротко отвечаю я, жалея, что актриса из меня никакая и Гевельсу заподозрить моё вранье ничего не стоит.

К счастью, у него звонит телефон, обеспечив мне почти минуту короткой передышки. Возможность прийти в себя и изобразить на лице непроницаемую маску. И когда Макс кладет трубку я смотрю на него с такой искренней невозмутимостью, что не поверить сложно. Но прищур у Гевельса все равно скептический:

— Интуиция, — пискляво и непохоже передразнивает он. — Знаешь, Алина, когда ты сама вызвалась ехать к нему, я ждал совершенно других результатов. А получил в итоге проваленный обыск, отсутствие связи с МИГ и теперь вообще — заявления о непричастности!

— Ну это логично предположить, если мы не нашли никаких подтверждений. — Ничуть не смутившись его раздраженным тоном я развожу руками.

Я не трусливый Скворцов и угрожающий тон Гевельса не производит на меня должного впечатления. Или он просто правил угроз не соблюдает. Это не так уж важно. Хочет предъявлять обвинения Богачеву или Чернышевскому — пожалуйста, а Куприну действительно предъявить нечего. В конце концов, если уж я с этим смирилась, то и Макс смирится. Надеюсь. Когда-нибудь.

— Не мы, — Гевельс поджимает губы и указывает на меня пальцем: — а ты, Алина!

— Хорошо, пусть будет «я». — Пожав плечами я хмурюсь. — Какая разница кто их не нашел, если их в принципе нет?

— Разница есть, — отчеканивает он и, скрестив на груди руки, хвастливо заявляет: — Потому что доказательства есть. Ты их не нашла, но нашел я.

Гевельс не соблюдал правила угроз. Почему тогда у меня только что вспотели ладони и сердце ударило в грудную клетку, как в колокол?

Paint It Black — The Rock Orchestra, Mitchel Emms, Tina Guo

— Ты? — Я ерзаю на стуле, который внезапно стал слишком колючим и неудобным.

— Ну, предположим, не совсем я, — соглашается Макс, но тут же важно добавляет: — Нашла служба, но ведь нашла же! Вот показания свидетеля, который говорит, что лично передавал Куприну деньги от разбоев.

Он протягивает через стол несколько листов печатного текста. За неимением иных вариантов, я смотрю на ровные линии, которые расплываются перед глазами, как полоски зебры. Буквы издевательски прыгают со строчки на строчку и сосредоточиться на смысле удается с трудом. Поняв прочитанное, я поднимаю на Максима удивленный взгляд:

— Он засекреченный? А я могу его допросить?

— Тебе это зачем, Алин? — недоумевает он. — Допрос есть. Указание на Куприна есть. Закрывай его и предъявляй обвинение. Завтра Влад тебе еще несколько рапортов по нему предоставит.

Я ошарашенно качаю головой. Пытаюсь сформулировать отказ так, чтобы в нем содержалось как можно меньше ругательных слов, но иные почему-то в голову не приходят. От необходимости отвечать прямо сейчас меня снова спасает звонок телефона.

— Отлично! — восклицает Гевельс в трубку, услышав от собеседника несколько отрывистых предложений. — Сейчас буду!

Что бы Максу ни сообщили, новость приводит его в небывалое возбуждение. Кажется, он от радости скоро взлетит к потолку, как надутый гелием воздушный шар. Делиться информацией он не собирается — не то от жадности, не то от необходимости снова срочно куда-то мчаться. Гевельс буквально впрыгивает в пальто и, не застегивая пуговиц, убегает, а я — остаюсь с допросом засекреченного свидетеля, приказом задерживать Куприна и мрачными мыслями. В противовес состоянию Максима, тяжесть моих раздумий по весу равносильна огромному киту и возвращаясь в кабинет я еле волочу ноги.

Наше расследование действительно было соревнованием, хоть и негласным. Каждый тянул за свои ниточки и искал разгадку связи разбоев с МИГ. То, что я не просто оказалась последней, а вообще не справилась с задачей, расстраивает не так сильно, как осознание, что Куприн или Костя могли солгать. А если врет свидетель — мне придется нарушить слово и предъявить Василию обвинение. Ощущение тотальной несправедливости настолько паршивое, что расплакаться хочется.

— Алин, всё нормально? — окликает Осипов у дверей кабинета. — Ты чем-то расстроена?

Вижу, что Даня спрашивает не для галочки. Проявляет искреннее участие. Кому-то другому я может и не ответила бы, но с ним успела сблизиться за время совместного расследования:

— Как думаешь, чем мне грозит невыполнение указаний руководителя следственной группы?

Осипов задумчиво чешет шею и входит в кабинет следом за мной. Скворцова нет и можно говорить не таясь. Я бросаю допрос засекреченного свидетеля на стол с такой брезгливостью, словно он заразный и устало опускаюсь в кресло.

— А чем тебе Гевельс не угодил? — Даня подходит к окну и с интересом разглядывает снежинки на стеклах.

Чем бы Захар их ни клеил, краска протоколов поплыла, сделав бумагу грязно-серой. Пожалуй, это даже придало украшениям натуральности — снег на обочинах дороги точно такой же. Я откидываюсь на спинку кресла и раскачиваюсь, отталкиваясь от пола ногой:

— Он хочет, чтобы я привлекла к ответственности Куприна на основании показаний засекреченного свидетеля.

— А ты разве не хочешь? Мне казалось, что ты всё это время только и думала о том, как упечь его в изолятор, — не обнаружив в снежинках ничего впечатляющего, Данил оборачивается ко мне. — Если кто-то из нас и должен был победить в этой эстафете, так это ты.

Неудивительно, что он тоже подхватил соревновательный азарт и даже делал ставки. И ведь я действительно когда-то мечтала упечь Василия за решетку хоть за что-нибудь. Сейчас, наоборот, всеми способами сопротивляюсь.

— Передумала, — вздыхаю я и нахожу еще одно логичное объяснение: — И не уверена, что этому свидетелю можно доверять. Дело по разбоям объемное. Среди составов — организованная группа. Само-собой, те, кого удалось поймать спят и видят, чтобы первыми заключить досудебку. Но не всем есть кого сдавать.

— А что значит немного лжи, когда на другой чаше весов возможность вполовину скостить срок наказания? — усмехается Осипов, легко догадавшись, к чему я клоню. — Но, знаешь, Макс скорее всего уже сам сто раз всё это проверил через службу. Сама подумай, какой нагоняй он как руководитель получит в случае ошибки? Так что я бы на твоем месте не волновался.

Может и так. Но для волнения у меня есть масса других причин. Обещание Куприну, например. Убежденность в неправильности происходящего. Необходимость смотреть в глаза Семенову после того, как вопреки его стараниям и просьбам отправлю Василия в изолятор.

— Не грузись, Алин, — Даня подходит ближе и ободряюще похлопывает меня по плечу. — Я ведь тоже сначала приуныл: ведь до появления Гевельса именно меня считали лучшим следователем отдела. Но в конце концов и я признал, что с амбициями Макса мне не тягаться, усмирил свой синдром отличника и просто работаю.

Легко могу представить, как сложно было ему конкурировать с Максом. Он ведь действительно эдакий «сын маминой подруги»: одет с иголочки, во всём первый, всё ему удаётся и всё получается. Гевельс едва успев прийти выселил Осипова из кабинета, не переживая о том, насколько по-хамски это было.

— Ты и так лучший следователь отдела, Дань. — Я неуверенно улыбаюсь, впервые демонстрируя улыбку кому-то кроме Семенова. — Максим, конечно, адски продуктивен, но ты зато куда человечнее, а он на бездушного робота похож. К тому же, Гевельс скоро вернется в управление и все станет как раньше.

— Ты уйдешь вместе с ним? — спрашивает он, проигнорировав мой неуклюжий комплимент.

— Не знаю. — Закусываю губу, понимая, что у меня до сих пор нет на его вопрос однозначного ответа.

Хочется поговорить с Костей прямо сейчас, но я никак не могу себе этого позволить. Телефон скорее всего тоже прослушивают, а мессенджеров, в которых Семенову можно было бы написать, не боясь, что о переписке узнают, у него нет. Не в отдел же мне к нему идти? Хотя, почему бы и нет?

О том, куда собралась меня, к счастью, никто не спрашивает и в выдуманных отговорках нет необходимости. Я просто молча сбегаю из отдела, быстро прыгаю в непрогретый Гелендавген и, дрожа от холода, выруливаю с парковки.

Терпеть не могу неопределенность, а сейчас она обвилась петлей вокруг шеи, и с каждым днем затягивается, становясь всё уже и уже. Тихомиров, намекающий, что на свободе остался кто-то еще, виновный в убийстве Ри. Отец, который так и не позвонил из больницы. Семенов и наши недо-отношения. Ситуация с Куприным и МИГ. Сверхпродуктивный Гевельс. Еще немного — и дышать станет нечем.

У отдела полиции парковка тоже заставлена в два ряда, но я встаю в третий и привычно подпираю своей машиной Костину Камри. Мороз на улице не располагает к долгим прогулкам. Я прячу нос в ворот пальто, потому что забыла шарф в кабинете, и спешу в отдел полиции. А оказавшись у дежурной части внезапно осознаю, что понятия не имею, где вообще кабинеты оперативников отдела по расследованию тяжких преступлений.

Действую методом исключения: цокольный этаж занимает изолятор, на первом — экспертный отдел, на третьем — следствие. Остаётся второй. Но и на втором какое-то время приходится гулять, разглядывая таблички на дверях и прислушиваясь к приглушенным голосам за ними. Знакомые фамилии на табличках появляются ближе к концу коридора: Родионов, Мищенко, Гвозденко, Кузнецов, Толоконцев и Веремеев.

Костин кабинет оказывается последним. На потертой надписи рядом с ним значится «Старший оперуполномоченный по ОВД Семенов К. А.» Начальником отдела он стал давно, но до того, чтобы сменить табличку на более актуальную руки не дошли. Это очень похоже на Костю: главное — работа, остальное — мелочи. Я усмехаюсь несмотря на то, что тревожность никуда не ушла.

За дверью кабинета Семенова тоже слышны голоса. Если судить по их количеству, там скорее всего собрался весь его отдел. Мужчины шумно обсуждают план предстоящей реализации, попутно о чем-то шутят и в голос ржут, как стадо диких коней. Совещания следователей проходят куда скучней, а это веселье легко может затянуться надолго, поэтому, коротко выдохнув для решительности, я стучу и открываю дверь.

При моем появлении веселье стихает, словно кто-то резко выключил его рубильником. Внутри воцаряется тишина, как на кладбище. Сидящие за длинным столом сотрудники уставились на меня, как на привидение, Гвозденко и Родионов даже рты приоткрыли. Но я смотрю на Костю, застывшего во главе стола над какой-то схемой. За правое ухо Семенова заправлен карандаш, рукава рубашки закатаны, а на лице застыло крайне озадаченное выражение. И всё же, первым от шока оправляется именно он:

— Родионов, ты за старшего, — бросает он, выходит из-за стола и направляется ко мне.

Несмело улыбнувшись остальным вместо приветствия, отступаю обратно в коридор. Только сейчас начинаю понимать глупость и опрометчивость своего прихода сюда. Стоило дождаться вечера, а потом найти возможность поговорить, не привлекая лишнего внимания. Костя напряжен и серьезен — наверняка думает о том же и сейчас отчитает меня за безрассудство.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он, как только дверь кабинета отделяет нас от его любопытных подчиненных.

Семенов обеспокоенно осматривает меня — тоже считает, что единственной причиной прийти сюда могла стать потеря, скажем, руки или ноги. Но мои ноги и руки на месте. А вот голову я, кажется, всё же потеряла.

— В порядке. Просто хотела поговорить. — За непонятное смущение и абсолютно несвойственную застенчивость хочется саму себя стукнуть по лбу. — Это не срочно. До вечера подождет. Ты, наверное, занят.

Убедившись, что я и правда явилась к нему в полном комплекте, не произошло никаких природных катаклизмов и зомби-апокалипсисов, Семенов мягко усмехается:

— Не настолько. Идем, Мальвина.

Он направляется к одной из дверей на противоположной стороне коридора. На ней нет таблички и вообще никаких опознавательных знаков. Замок не заперт, но, пропустив меня внутрь, Костя звякает щеколдой, закрывая нас изнутри.

— Здесь нет прослушки и можно говорить спокойно, — объясняет он, но когда я с любопытством осматриваюсь, в этом объяснении отпадает необходимость.

Кабинетом мрачную комнату, с облупившейся краской на стенах, можно назвать с большой натяжкой. На окне целых две решетки: одна больше напоминает мелкую металлическую сеть, другая — добротная, кованая. Из мебели лишь пара стульев, каждый из которых с отрывом обошел бы стулья для посетителей следственного отдела по неудобности. Они стоят в центре комнаты друг напротив друга и один зачем-то металлическими скобами прикреплен к полу. Прежде мне не приходилось бывать в подобных местах:

— Это… — пытаюсь подобрать подходящее определение. Взгляд спотыкается на брошенных на подоконнике наручниках и кроме слова «пыточная» ничего другого в голову не приходит.

— Это — место, где мы можем поговорить, — с нажимом повторяет Костя, но смягчает свои слова новой усмешкой. — Ты ведь для этого пришла.

Для этого. Но сейчас замираю напротив Семенова, понимаю, что не продумала никакой тактики и стратегии этого разговора. Просто примчалась к нему, руководствуясь чувствами, вместо путеводителя.

С чего я вообще взяла, что он станет мне помогать? Наверняка, как и в прошлый раз займет сторону Куприна и Князевой. Но если тогда я хотя бы была уверена в своей правоте, то сейчас сама себя ненавижу за эту неловкость и непонятную уязвимость перед Костей. От этого в груди всё дребезжит, словно там бесконечно трезвонит будильник. До боли закусываю губу, пытаясь собраться с мыслями. Может проще вообще трусливо сбежать? Но от спасительного побега меня теперь отделяет Семенов и закрытая на массивную щеколду дверь. Он делает шаг ближе и, осторожно касается пальцами моего подбородка, заставив поднять на него глаза:

— Ну чего ты, Мальвина? — голос у него сейчас непривычно ласковый. — Скажи, что случилось? Обещаю: я помогу.

Между нашими взглядами снова невидимая ниточка. Когда Костя так смотрит, это действует убедительней любых пыток и скрывать от него что-то становится невозможным. Сглотнув, с убитым видом признаюсь:

— Служба нашла засекреченного свидетеля, который указывает на связь Куприна с МИГ и новыми разбоями. Завтра добавятся рапорты. Гевельс дал указание задержать его и предъявлять обвинение.

— Хм-м-м. — Ему требуется время, чтобы понять всю противоречивость ситуации. — А ты?

— А я обещала Василию, что не стану этого делать… — осекаюсь, вспомнив о своем решении не рассказывать Косте о визите к Куприну. Нужно быть совсем идиоткой, чтобы вот так глупо саму себя выдать.

Семенов это понял, но не говорит ничего. Не выражает удивления или недовольства. Просто смотрит и ждет, пока я продолжу незаконченное предложение. Или ждет, что я признаюсь в своем знании тайн его прошлого? Что снова обвиню в чем-то? Обзову? Решу осуждать? Вряд ли.

Я ведь только сейчас догадалась об очевидном: Куприн не просто никогда не пустил бы меня на порог своей квартиры. Он еще и никогда не стал бы откровенничать со мной, если бы Семенов прямо его об этом не попросил. Он хотел, чтобы я знала. Просто предпочел не рассказывать сам. Это — тоже доверие. Единственный минус в отсутствии возможности сказать Косте, что я оценила этот жест. Приходится принимать правила игры и благодарить его иначе. Косвенно.

— И я не стану, — собравшись с мыслями продолжаю я. — Ну влепят за это дисциплинарку, но когда меня волновали такие мелочи?

— Станешь. — Семенов спокоен, словно проблема, о которой я ему только что рассказала — и не проблема вовсе. Он задумчиво наматывает прядь моих волос на указательный палец и смотрит прямо в глаза. — Потому что, если этого не сделаешь ты, сделает кто-то другой.

Я пожимаю плечами, случайно коснувшись его ладони:

— Вот и пусть делает.

— Нет, Мальвина. — Он качает головой. — Еще не хватало, чтобы Герпес тебя в чем-то подозревать начал. Говорит задерживать, значит задерживай, только пусть письменные указания даст.

То, что он ставит мои приоритеты выше приоритетов Куприна льстит, но мне всё равно не нравится предложенный вариант. Поймав его руку, я переплетаю наши пальцы:

— Я так не могу, Кость. И не отправлю в изолятор человека, которого считаю невиновным.

Костя негромко смеется. Наверное, тоже вспоминает, как я из мести готова была привлечь Василия к ответственности за все что угодно. Сама не знаю, почему я теперь его жалею. Наверное, после того разговора я просто поняла, что Куприн тоже человек. Со своим багажом проблем и ранящих воспоминаний. Я не простила его, но поняла.

— Отправишь, — настаивает Семенов и снова становится серьезным, гладит большим пальцем тыльную сторону моей ладони. — Не спорь, пожалуйста. Просто сделай, как я говорю, хорошо?

Я всё ещё не согласна, но комбинация из поглаживаний, пронизывающего взгляда и пряного аромата осени не оставляет выбора. Киваю, хотя коктейль из противоречивых чувств никуда не делся. Дребезжание невидимого будильника в груди усиливается до такой степени, что я зажмуриваюсь. Эта слабость перед ним мне совершенно несвойственна и ощущается так, словно мой эмоциональный диапазон, сравнимый с объёмами чайной ложки, внезапно разросся до размеров целого моря. Поняв это, Костя без лишних просьб притягивает меня к своей груди:

— Все будет хорошо, Мальвина. — По спине скользит его ладонь, и я снова жалею о том, что на мне пальто. Уткнувшись носом в форменную рубашку, я дышу глубоко и часто. А Семенов веско добавляет: — Я со всем разберусь.

Оказывается, для того, чтобы отключить беспрестанно трезвонящий будильник, нужно была последняя фраза. Теперь внутри тихо, но пусто. Так лучше. Теперь я справлюсь. Приходится усилием воли взять себя в руки и нехотя отстраниться. И так Костю от работы отвлекла. Вспоминаю о еще одной детали, которую забыла ему сообщить:

— Скворцов вряд ли причастен к убийству Кузина.

— Боюсь даже представить, каким способом ты пришла к этому выводу, — смеется Костя. — Но Мищенко тоже не имеет к убийству отношения.

Фантазия живо рисует Макара привязанным к одному из стульев этой переговорной-пыточной. Несколько раз моргнув, чтобы это развидеть, я тоже не решаюсь спрашивать Семенова о том, как он установил невиновность Мищенко. Разобрались и ладно. Тем более, есть более насущные проблемы:

— А кто тогда имеет?

— Пока не знаю, — с досадой признает Костя. Но природный оптимизм не позволяет ему падать духом: — Позже обязательно выясню. А тебе просто нужно отдохнуть. Хочешь, кто-нибудь из моих ребят отвезет тебя домой?

Семенов прав. Бессонные ночи и переживания сказались на мне не лучшим образом. Неспособность контролировать эмоции — самый яркий из индикаторов усталости. Но я нахожу силы на благодарную улыбку:

— Не нужно, я на машине.

Пока дверь закрыта, я всё ещё надеюсь на поцелуй. Хотя бы короткий и целомудренный. Разве Костя стал бы просить Куприна о разговоре со мной, если бы я совсем ничего для него не значила? Но если значу, то что вообще между нами происходит? Снова долгий взгляд, тянущий невидимые нити. Снова многозначительное молчание. Снова сердце отбивает неровный ритм. Снова не поцелуй.

— Ты умница, что все рассказала мне. Береги себя, Мальвина. — Семенов проводит пальцами по моей щеке. — И сделай, пожалуйста, так как я попросил.

Он отворачивается, щелкает замком и выходит в коридор первым. Коротко и смазано попрощавшись, я тоже отворачиваюсь и покидаю отдел. Противоречивых чувств теперь еще больше, но их полярность сменилась. Я привыкла всегда и во всем полагаться только на себя. Не перекладывать свои проблемы на кого-то. Но, кажется, сейчас и правда устала настолько, что в этом возникла необходимость.

Это так странно: плачут обычно от горя или обиды. Глупо плакать от нежности и необъятной благодарности, но вернувшись в машину я с трудом сдерживаю слезы.

Black Heart — Jake Warren, Dana Kelson

Рапорты Барышникова не решили проблему. Скорее, наоборот: они окончательно развеяли мои сомнения, что не Костя и Куприн лгут, а именно этот засекреченный свидетель. Единственное, что останавливает от необходимости прямо заявить об этом Максу — просьбы Семенова быть осторожней и не вызывать подозрений.

Впервые работаю с такой неохотой. Текст обвинения, который обычно сочинялся в голове сам собой, совершенно не складывается. Я сижу перед монитором, тупо уставившись на мигающую полоску курсора. Так, наверное, чувствуют себя писатели, столкнувшиеся с отсутствием вдохновения и страхом чистого листа.

И вместо того, чтобы привычно погрузиться в канцеляритные формулировки типа «действуя умышленно» и «предвидя возможность наступления общественно-опасных последствий», я лениво размышляю о правильности выбора профессии. Мне хотелось делать что-то по-настоящему стоящее, полезное, важное. Хотелось искать истину по делам и находить ее. Хотелось быть звеном в восстановлении справедливости. Где это всё?

От непонятно откуда взявшегося сквозняка кружится над столом уродливая снежинка на нитке. Оказалось, что истина для каждого своя, справедливости нет, а процессуальная самостоятельность следователя — иллюзия. В отличие от меня, Скворцов что-то сосредоточенно печатает — у него последний день срока по делу, по которому еще конь не валялся, а я отодвигаю клавиатуру, выхожу из-за стола и иду на балкон. Набираю номер того, кому еще вчера ни за что не позвонила бы. Напряженно слушаю длинные гудки.

— Лина? — Папа так искренне удивлен, что забывает о приветствиях.

Вопреки опасениям, голос у него бодрый. Я ведь пессимист и за эти несколько дней не раз успела представить его безнадежно больным и прикованным к больничной койке. Удостоверившись, что отец в относительном порядке, я внезапно тушуюсь:

— Олег сообщил, что ты в больнице, — признаюсь я, не уточняя, сколько времени утекло с момента этого сообщения. Рина в моем случае никогда не стала бы оправдываться, но для меня такое поведение слишком нехарактерно, поэтому приходится добавить: — Просто позвонила узнать как ты.

— Жив, — отвечает он с коротким смешком, не собираясь баловать меня подробностями. Не удержавшись, он всё же бросает камешек в мой огород: — Но из больницы меня уже выписали.

Так он беззлобно намекает, что легко догадался о том, сколько времени мне понадобилось, чтобы набраться решимости позвонить. Наше общение напоминает хождение по тонкому льду: короткие, тщательно выверенные слова, уклончивые ответы, двусмысленные предложения.

— Тебе… нужна какая-нибудь… помощь?

Такой вопрос тоже был бы типичным для Ри, но совершенно не свойственен мне. Тем не менее, я только что его задала, стараясь не задумываться о причинах. Сосредотачиваю внимание на подоконнике и обвожу ногтем пятно от кофе, похожее на кривоватое сердце.

— Ты знаешь какая помощь мне нужна, — серьезно отвечает папа и лед с характерным хрустом покрывается трещинами, но все равно каким-то чудом остается целым.

Потому что я не фыркаю, не закатываю глаза, не злюсь и не бросаю трубку. Снова делаю то, что раньше никогда не делала — рассказываю о своей работе:

— У меня сейчас сложное дело, пап: клубок из старой ОПГ, странных разбоев и убийства одного из участников. Я разберусь с этим и вернусь. А потом — попробую найти способ тебе помочь.

Я не рассказывала о своих делах, потому что всегда знала: отцу это интересно и любые упоминания о моей работе вызывают в нем раздражение. Но, кажется, склонность к нетипичному поведению каким-то образом передалась ему через телефонную трубку.

— Хорошо, Лина, — спокойно отвечает он. — Я буду ждать. И… будь осторожна.

Лед остается целым до конца разговора, а когда мы прощаемся, внутри остается странный осадок. Я ведь дала обещание, исполнить которое не в силах. Снова совершила опрометчивый поступок, руководствуясь чувствами вместо здравого смысла. Просто показалось, что сказать так было единственно верным решением.

Я всё же сочиняю обвинение для Куприна. Собираю его, как гомункула Франкенштейна, из лживых показаний свидетеля и рапортов Барышникова. Оно получается кривым и несуразным. Такое даже предъявлять стыдно, и я мысленно готовлюсь выслушать гору язвительных замечаний от Василия и Анисы. Ко времени их прихода в отдел возвожу перед собой невидимую стену, о которую должны будут разбиться все обвинения в некомпетентности и незаконности моих действий. Фразу «так надо» приходится ежесекундно повторять, как мантру, но это не помогает.

Я готовлюсь к визиту Куприна и Князевой, как солдаты готовятся к битве и встречаю их с таким напряжением, что сводит мышцы на шее. Но, кажется, несвойственное поведение сегодня распространилось по отделу, как эпидемия:

— У тебя всё готово? Давай сегодня побыстрей отработаем, ладно? — произносит Аниса, тяжело опускаясь на один из стульев.

Она такая же, как всегда: в ярко-розовом пиджаке оверсайз, с идеальной прической, серьезная и сосредоточенная, но воевать со мной почему-то не собирается. А когда Куприн, вместо обвинений, просит разрешить ему взять с собой в изолятор обезболивающее и книгу, которую он не дочитал, я догадываюсь кто в очередной раз без просьб позаботился о сохранении моей психики и самооценки. Книги в изоляторе запрещены, о таблетках тоже нужно договариваться отдельно, но я обещаю решить этот вопрос. Это всё, что я сейчас могу себе позволить — хоть так противостоять решению, которое мне не нравится.

И Князева, и Куприн это понимают, поэтому документы мы оформляем быстро, без лишних эмоций и разговоров. Единственный вопрос, который меня по-настоящему волнует: кто мог ненавидеть Василия настолько, чтобы подставить. Он усмехается и говорит, что гораздо проще было бы сосчитать тех, кто его не ненавидит, потому что их можно перечесть по пальцам одной руки. Скорее всего, так и есть, а это значит, что таким способом на засекреченного свидетеля не выйти. Придется искать другой.

— Попроси суд назначить рассмотрение ходатайства о мере пресечения на завтра, — просит Аниса перед уходом. — Чем скорее, тем лучше.

Я киваю, подтвердив готовность и в этом вопросе пойти навстречу. Поэтому аппарату дежурного судьи звоню сразу же после того, как Куприна забирает конвой. Потом готовлю ходатайство, копирую материалы дела и еду в прокуратуру.

Несмотря на отсутствие противодействия от Василия и его адвоката, напряжение осталось ощущением неподъёмной тяжести на плечах, и я повсюду ношу его за собой, словно невидимый рюкзак. По ступенькам прокуратуры поднимаюсь с мрачной решимостью. Когда я задержала Деклешева, а ходатайство об избрании ему заключения под стражу было практически идеальным, прокурор отчитал меня за отсутствие оснований. Сейчас — глядя на текст ходатайства хочется плакать, а человек, которого я задержала, невиновен. Неудивительно, что Князев мне не очень-то рад.

— Я не могу это подписать, — пожимает он плечами, когда сшив документов оказывается на его столе. Заметив, как я от этого заявления воспряла духом, он объясняет: — Куприна защищает моя жена и конфликт интересов может стать основанием для отвода. Зайдите ко второму заместителю, он подпишет.

Бли-и-и-ин. А так было бы просто, если бы Елисей Викторович просто сказал, что считает мое ходатайство необоснованным и незаконным и на этом бы все закончилось. Да, это нехорошо повлияло бы на статистику отдела, но моя совесть была бы чиста, а Куприн остался на свободе. Я тянусь за документами, чтобы забрать их вместе с ощущением, что рюкзак на плечах стал еще тяжелей.

— Алина, — негромко произносит Князев, когда я, прижав к себе сшив, собираюсь уйти. — Не стоит так переживать. Второй заместитель подпишет ходатайство, но не поддержит.

От этих слов вымышленный рюкзак, как по волшебству, растворяется в воздухе. Судя по прошлому разу, Елисею тоже нехарактерно откровенничать со следователями, но я сегодня заразная и умудрилась притащить эпидемию несвойственного поведения даже в прокуратуру. Эта мысль заставляет меня несмело улыбнуться. Князев тоже улыбается, по-доброму, до ямочек на щеках.

Эпидемия всегда начинается с кого-то. В каждом случае существует так называемый «нулевой пациент», и если сперва я посчитала себя первой заразившейся, сейчас понимаю, что была неправа. Цепочка нетипичных поступков и ситуаций началась с другого человека. С Семенова.

Это я вчера, послушав его совета, выпила теплого молока с печеньем и уснула как убитая в начале девятого. А он, пока я спала, не только успел провернуть все вчерашние оперативные мероприятия, но и убедить Князевых и Куприна не жрать меня живьем за невозможность противостоять идее Гевельса.

Трепетная нежность и благодарность, которые топят грудную клетку от этих мыслей уже привычные, типичные и естественные. Хочется лично сказать Косте, что я оценила его поступок, но в отдел тяжких для этого ехать не следует. Вместо этого, пораньше закончив работу, я уезжаю домой и пеку печенье — то самое, миндальное. Знаю, он любит такое, а у меня как раз осталось в холодильнике тесто.

То, что Семенов не спешит домой до поздней ночи — тоже типично и почти шаблонно. Я успеваю смириться, что не дождусь его, облачиться в ночную сорочку и забраться под одеяло, но в этот момент различаю в подъезде шорох знакомых шагов. На то, чтобы оказаться в прихожей мне требуется пару секунд. Еще одна — схватить с банкетки пакет с еще теплым печеньем.

— Ты издеваешься, Мальвина? — усмехается Костя, когда я, снова босиком и полураздетая оказываюсь в подъезде.

В такое время соседи все равно спят, к тому же, я так уже делала, а второй раз — почти традиция. Я улыбаюсь и протягиваю ему пакет:

— Просто хотела сказать спасибо.

— Не знаю за что, но пожалуйста. — Он рассеянно заглядывает в пакет и, приняв благодарность, убирает печенье в сумку на плече. Проходится по мне взглядом сверху вниз и резюмирует: — Прекрати так делать. Тот, кто лежит в больнице с воспалением легких — такой себе напарник.

Но я не мерзну и куда-куда, а в больницу точно не собираюсь. Делаю к нему еще пару шагов, чтобы шепотом спросить:

— Узнал что-нибудь новое?

— Рассказал бы тебе, но в таком виде на крышу точно не поведу, — иронизирует он.

— Расскажи, Кость. — Я не умею делать умоляющее выражение лица, но очень стараюсь. — И мне совсем не холодно.

Полумрак подъезда компенсирует недостаток актерского таланта и Семенов уступает. Тянет к себе, заставив встать прямо на носки его ботинок. Я сцепляю ладони за его спиной, и когда Костя оборачивает меня курткой, легко вместившей нас обоих, понимаю: да, я не мерзла, но так гораздо лучше. Единственный недостаток: мое сердце теперь стучит так громко, что Семенов, скорее всего тоже слышит. Но, даже если так, он тактично не подает вида и негромко рассказывает:

— С разбоями как-то связан Степан Калмыков.

— Заместитель Ежова? — удивленным шепотом переспрашиваю я. — А как ты догадался?

Я ведь говорила об этом Гевельсу, случайно ткнув пальцем в небо, а выходит угадала? Кажется, вместо актерского таланта мне выдали двойную порцию интуиции.

— Случайно. Степа никогда не интересовался делами по разбоям на совещаниях, но каждый из них происходил, когда Калмыков был ответственным от руководства.

Не обратила бы внимания на эту закономерность, а Семенов в который раз оправдал звание лучшего из оперативников. На фоне его успехов я сама себе кажусь дилетанткой, но мне впервые не жаль уступить. И пока я, пораженная этим, молчу, Костя продолжает:

— Я пробрался к нему в кабинет и нашел обрывки копий из материалов проверок, а в ежедневнике — схемы и контакты. Это действительно ОПГ, Мальвина. Только на этот раз его участники: сотрудники полиции и следственного комитета. Поэтому они так быстро и слаженно работают. Поэтому знают где именно находятся деньги и кто в фирмах жертв слабое звено.

— Поэтому сожительница Кузина и сказала, что он сотрудничал с ментами, — выдыхаю я куда-то в шею Семенова и резюмирую: — Значит и мои и твои коллеги в этом замешаны.

В этот раз ситуация куда хуже, чем с Тихомировым. Тогда нам противостоял всего один эксперт-убийца, душивший жертв форменным галстуком, а сейчас — целая группа преступников из состава тех, кто должен стоять на страже закона. Я ведь была к этому готова. И привычный мир давно уже накренился. Но запах осени и ощущение тепла от Костиной шеи, где совсем рядом с моими губами пульсирует сонная артерия, не дает поддаться тревоге и беспокойству. Конкретно сейчас, спрятанной от проблем под курткой Семенова, мне спокойно.

— Не говори Гевельсу, — тихо просит он.

— Не буду. — Ощущение от этой странной близости такое приятное, что окутанному розовым туманом сознанию требуется время, чтобы вспомнить, кто вообще такой Гевельс. — А своих ты всех проверил?

— Да. — Ответ получается уверенным, но уже через секунду Костя с досадой качает головой: — Не знаю. Они для меня как дети и я могу быть необъективен. Так же, как с Тихомировым. Я ведь до последнего не верил, что это может быть он. Даже когда джипиэс показал, что ты у него, я допускал вариант, что приеду и выясню, что ты просто… выбрала на меня.

Мигает пыльная лампа под потолком, подавая непонятные сигналы морзянкой. Сигналы Семенова в разы противоречивей. Даже странно, что я ни разу не задумывалась, как и почему он тогда появился в квартире убийцы. Решила, что это его работа, но может не только? Кажется, где-то здесь кроется причина его странного поведения. Попытка разглядеть Костины эмоции во взгляде проваливается — из моего положения виден только покрытый еле-заметной щетиной подбородок.

— И что бы ты тогда делал? — любопытствую я, снова уткнувшись носом в его шею. Улыбаюсь от нелепости предположений: — Извинился за беспокойство, поставил на место выбитую дверь, помахал монтировкой и ушел?

Короткий смешок щекочет волосы на макушке:

— Так далеко я старался не фантазировать.

— Почему?

Семенов пожимает своими плечами, но от этого движения куртка слетает с моих. Он тут же с шуршанием возвращает ее на прежнее место:

— У меня никогда нет плана Б. Хорошие планы должны исполняться с первого раза.

Это действительно про него. Костя мастер удачных экспромтов. Если не брать в расчет его прошлое, то редко можно встретить настолько везучих людей: он всегда знает, что сказать или сделать, умеет добиться любой цели, внезапно возникает в нужное время в нужном месте. Точно так же, без видимых усилий, Семенов умудрился пробраться ко мне в душу, хотя я всегда считала, что у меня вообще ее нет.

Говоря «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравится мы ей» Пушкин определенно это имел ввиду. Я ведь теперь думать ни о чем не могу, кроме этих несостоявшихся поцелуев. И будь я прежней — требовательной, жесткой и прямолинейной — давно уже спросила бы у Семенова в лоб о том, что вообще между нами происходит. Но у меня теперь не только кулон Ри и родинка Ри. У меня теперь ее уязвимость, мечтательность и эмоциональность. Они снова не дают мне задать Косте правильный вопрос.

Смирившись, я прикрываю глаза и веду губами по горячей коже на его шее. Ловлю ритм сонной артерии и скольжу выше. Совершенно себя не контролирую. Это тоже вопрос, тоже просьба, только без слов. Семенову остается наклонить голову, чтобы мои губы финишировали на его губах. Но Костя лишь выдыхает рвано и отстраняется. Навигатор сказал бы, что маршрут перестроен. Семенов глухо произносит:

— Спокойной ночи, Мальвина.

Он распахивает куртку, выпуская меня в холод подъезда. И вот теперь, когда Костя уходит, я мерзну. Хмурюсь. Он прав. Из меня такой себе напарник, но совсем не по той причине, по которой он думает.

Release the Monster — The Y Anton Ray

Князев не солгал. Заместитель прокурора, выслушав доказательства Анисы, не находит доводов в защиту моей позиции. И даже тот факт, что все, от конвоя до судьи смотрят на меня как на идиотку, не просто не трогает, а даже радует. Куприну назначают домашний арест, но что значит домашний арест для того, кто сам себя много лет назад запер в квартире, чтобы не встречаться с женщиной, которую по-настоящему любил? Не факт, что Василий заметит существенную разницу. Сам он не выглядит недовольным, а Аниса просит меня об одолжении:

— Можешь докинуть Василия Ивановича домой? Должна была я, но у меня следующий процесс, о котором я вспомнила только что.

Даже странно, как чопорный Князев, умудряющийся даже замечания по делам располагать в алфавитном порядке, женился на этой фурии, у которой семь пятниц на неделе. Прежде чем ответить, смотрю на Куприна, а он — на меня и наши лица выражают одинаково-скептическое отношение к перспективе такой поездки. Заметив этот красноречивый обмен взглядами, Князева предлагает:

— Или мне Семенову позвонить?

— Не нужно. — Поджав губы, я убираю в папку копию судебного решения. — Мне все равно по пути.

Не хочу, чтобы Аниса звонила Косте, хотя она безусловно имеет на это право. У них общий ребенок в конце концов. Все равно мне это не нравится, и я стараюсь не думать о причинах. А когда Князева подмигивает на прощание, начинает казаться, что эта манипуляторша в розовом жакете прекрасно знала, что едва упомянет Семенова, я без раздумий соглашусь на все что угодно.

Когда-то я раскусывала такие хитрости на ходу и оборачивала против манипуляторов. Я говорила Рине, что сильные чувства делают людей уязвимыми. Любые. Дружба заставляет считаться с чужими интересами. Страх парализует реакцию. Ненависть искажает восприятие мира. Любопытство заставляет игнорировать риски. Зависть вредит самооценке. Восторг мешает критическому мышлению. То, что я чувствую к Семенову — куда сложней, сильней и опасней. Оно тоже делает меня уязвимой. В машину сажусь мрачнее тучи. Зато Куприну моя мрачность поднимает настроение:

— Не ожидал, что ты вдруг решишь встать на мою сторону. — Василий садится на заднее сиденье, словно я его штатный водитель, а может просто не привык к любопытным взглядам и хочет поскорей спрятаться за тонированными стеклами.

— Не благодарите. — Кривлю губы в привычной ухмылке. — Я всё та же избалованная дрянь, а сторона, на которую я встала — не ваша.

Это сторона Семенова, а мы оба, как выяснилось, к нему небезразличны. Куприн, без труда понял то, что я не озвучила вслух, усмехается:

— И не собирался.

Sandy — Bitch Alert

Злость всегда лучше печали — это я еще после смерти Ри поняла. Оттолкнув Семенова, я не плачу, и даже не грущу — злюсь. Гнев дает такой прилив сил, такой драйв, что я даже просыпаюсь без будильника и с небывалым рвением мчусь на работу.

Дело по МИГ должно быть раскрыто, так или иначе. Еще вчера я витала в облаках, а сейчас — достаю из закромов юридические амбиции, смахиваю с них пыль и снова готова соревноваться с Гевельсом. Хотя, почему только соревноваться? Я хочу победить, ткнуть его носом в ошибки и профессиональную некомпетентность.

Еще до совещания успеваю загуглить всю общедоступную информацию по Ресайклтеку. Костя прав — эта компания давно могла бы работать в городе, если бы не Кристалл Богачева. Может кто-то еще узнал о деталях убийства четы Семеновых и шантажирует Арсения? Но он-то в любом случае ни при чем? А может сам Сеня кого-то шантажирует, чтобы остаться монополистом и повторно не пустить в свои владения компанию-конкурента? И связано ли это с убийством Кузина? Информации слишком мало, а самый простой способ ее добыть я уже испробовала вчера.

Тридцатое января — технически рабочий день, но на самом деле им не является. Даже страшная для любого следователя фраза «конец месяца» не работает. Если не все коллеги, то Скворцов точно верит, что в новогоднюю ночь дела сдадутся сами собой, а тем, что не сдадутся, Дед Мороз продлит сроки следствия. Бесполезное шатание по отделу является такой неотъемлемой частью предпраздничных дней, словно прописано в должностной инструкции. Даже Тетерин насвистывает «Джинл беллс», а у Данила вокруг шеи шарф из золотистой мишуры. Серьезными остались только Гевельс и я, что не удивительно. У нас с ним на лбу написано что-то вроде «победа или смерть».

Между нами самая настоящая война, а на войне все средства хороши. И когда по пути из приемной я замечаю, что кабинет Макса открыт и пуст, не сомневаясь ни секунды расцениваю это как приглашение к новому обыску.

— Должно же мне хоть когда-нибудь повезти, — шепотом подбадриваю саму себя, за неимением других желающих это делать.

Теперь меня не волнуют протоколы и схемы. Ищу только упоминания Ресайклтек. Даже вбиваю название компании в строке поиска компьютера, но ничего толкового не нахожу. И как будто этого мало, в коридоре раздаются торопливые и чеканные шаги. Каблуки итальянских туфель Макса стучат быстрее, чем невидимые часы — только что они снова затикали в голове. Выскочить и удрать в приемную уже не получится.

— … нет, подождем еще, — произносит Гевельс кому-то и входит в кабинет. — После Нового года точно определимся… Да, сделаем конечно…

Он говорит по телефону и меня не замечает. Пока я, затаившись, сижу в шкафу, быть пойманной мне не угрожает. Идея спрятаться выглядела идеальной до того момента, как я поняла две вещи: первая — логически объяснить свое присутствие в кабинете было куда проще, чем присутствие в шкафу, а вторая — шкафы в отделе жутко маленькие и сидеть на сменных туфлях Гевельса жутко неудобно. Ах да, есть еще и третья: что делать, если он внезапно решит эти туфли надеть, я тоже пока не решила.

К счастью, туфли Максу не нужны. Закончив телефонный разговор, он работает. Не вижу, просто определяю по звукам — шуршанию, шагам, скрипу кресла и стуку компьютерной клавиатуры. И я ведь тоже сейчас могла бы работать, а не праздно мять пятой точкой чужую обувь. Ощущается так, словно я сейчас вынужденно даю Гевельсу фору в нашей негласной гонке.

Через час перестаю волноваться и начинаю скучать. Хоть бы Макс в туалет захотел, или его позвал кто-то, что ли. Жаль, что у меня нет в этом отделе союзников, в которых я могла бы быть абсолютно уверена. У меня и в управлении таких союзников не было. Такой человек вообще существует в единственном экземпляре, но вчера я сама приказала ему ко мне не приближаться.

Легко было не думать про Семенова, пока мысли были заняты работой и планами по делу, а в тишине шкафа воспоминания о нем лезут в голову слишком настойчиво, чтобы я могла от них отмахнуться.

«Уходя на работу по утрам я никогда не уверен, что очередное мероприятие не обернется, скажем, перестрелкой» — так он сказал, а меня обвинил в гонках по кладбищам и чаепитиях с убийцами. Вот причина всех этих его «береги себя» и «будь осторожна». Причина, по которой у наших отношений нет будущего.

В полумраке шкафа легко вспоминается полумрак крыши, запах пыли и осени, искренность Кости с его дурацкими принципами. Может не стоило быть с ним резкой? Я ведь могла солгать, что мне ничего от него не нужно и получить, как минимум, поцелуй. Какая разница кто из нас кого потеряет, если больно уже сейчас? От этих выводов по щеке ползет одинокая слезинка.

Не сразу замечаю, что Макс снова говорит по телефону, но заметив, прислушиваюсь. Даже дыхание задерживаю.

— … нет. — категорично заявляет Гевельс невидимому собеседнику. — Пусть на сегодня перестанут вести Богачева. Он и без того постоянно настороже.

Я тоже настораживаюсь. Нельзя пропустить информацию об Арсении. Она может стать ключом к разгадке причин и объекта шантажа.

— У Кристалла корпоратив сегодня в Астории, — Макс издает короткий смешок. — Пусть отдохнет…

Туфли, на которых я вынуждена сидеть, резко перестают быть неудобными, но не потому, что мы успели за это время стать с ними единым целым — просто информация о том, что на сегодняшнем корпоративе за Богачевым не будет слежки — действительно ценнее некуда. Но только в том случае, если Гевельс соизволит уже выйти из кабинета и до корпоратива я выберусь из шкафа.

— Давай завтра может? — продолжает он и встаёт из-за стола. — С утра заеду и подпишу… Ну так и у меня селектор. Краевой, между прочим… И мне на нем по делу докладывать…

Он принимается расхаживать у шкафа, а я замираю, уже представляя, как вот-вот распахнется дверца и…

— Ла-а-адно, сейчас, — нехотя тянет он и я слышу пиликанье заводимой с брелка машины. Макс шуршит чем-то у стола, а потом добавляет вместо прощания: — Будешь должен.

Когда он выходит из кабинета, я выжидаю пять минут на случай, если он что-нибудь забыл и решит вернуться. Потом, разминаю затекшие от долгого сидения в не самой удобной позе мышцы. И лишь после этого обнаруживаю, что дверь в кабинет закрыта на ключ, которого у меня, разумеется, нет. Навыков взлома замков нет тоже.

Хорошо, что весь этаж опоясан длинным балконом. Я выхожу и, ёжась, закрываю за собой щеколду линейкой. Новым препятствием оказывается запертая балконная дверь в наш кабинет и отсутствие в нем Скворцова. Приходится стучаться к Тетерину:

— Ого, вот это Снегурочка! — смеется он, когда я, дрожа, шагаю с балкона в тепло. — Малина, ты как вообще тут оказалась?

Демонстративно ворчу:

— Не спрашивай. — Дышу за окоченевшие пальцы и легко вру: — Вышла по телефону поговорить, а Скворчонок дверь закрыл и убежал.

На мое счастье, Пашка не обращает внимания, что телефона у меня с собой нет. Жалеет и говорит, что на Захара это очень похоже. Я пью чашку чая с медом, чтобы согреться и ищу на карте ресторан Астория.

Решение во что бы то ни стало попасть на корпоратив Кристалла я приняла еще в шкафу. Другой возможности поговорить с Арсением, не опасаясь слежки, может не представиться. К тому же, мы будем у всех на виду и любые риски сводятся к минимуму. Я помню об обещании Семенову, но я дала его до того, как решила, что отныне каждый из нас сам по себе.

В полседьмого в кабинете Осипова уже стихийно накрыт праздничный стол, а ароматы пиццы и салатов выбрались далеко за его пределы и плывут по коридору, лишая выбора тех, кто еще не убрал дела в сейф.

— А ты что, не с нами, Малина? — удивляется Серегин, ради такого дела явившийся в отдел из отпуска. — Нельзя отделяться от коллектива!

— Я бы с удовольствием, Кир, но голова весь день болит, — вру я в который уже раз за сегодня. — Поеду лучше домой, отлежусь.

— Отдохни, Алина, — кивает Федор Михалыч. Он как раз зашел поздравить ребят перед уходом домой. — Кажется, это дело совсем тебя измотало.

Гевельса, способного заявить, что мои успехи в расследовании оставляют желать лучшего, нет, поэтому я с готовностью киваю. Все отмечают наступающий Новый год, а у меня, кажется, свой праздник — день лжи. Кто на что учился, как говорится.

Я ведь уже звонила в Асторию и, снова солгав, выведала, что корпоратив у Кристалла в семь. Являться к началу, когда все присутствующие пожирают друг друга любопытными взглядами, запоминая кто в чем и с кем пришел — не мой случай, поэтому я не очень-то тороплюсь.

Других корпоративов не предвидится, и я не отказываю себе в удовольствии собраться на этот, хоть он и чужой. Долго выбираю между небесно-голубым и серебристым платьями, укладываю волосы в аккуратные локоны, освежаю макияж. Верчусь перед зеркалом, оценивая результат. Гелендваген приметный — его легко могут запомнить. Я оставляю его на парковке у дома, а себе вызываю такси.

Ресторан ютится на въезде в город, среди сопок и плешивой лесополосы. Когда-то он считался своеобразной визитной карточкой, но давно уступил этот титул более современным местам.

Ри однажды сказала, что Астория считает себя конкурентом Меркурия, но на самом деле ему в подметки не годится. Я тогда слушала невнимательно, не представляя, кто придет день, и я смогу удостовериться лично.

Здание ресторана возвышается среди обветшалой улицы как царственный дворец прошлого века. На фасаде лепнина и колонны, а в витражные окна видны огромные золоченые люстры, но известка и буквы вывески успели выцвести, а асфальт подъездной дорожки в выбоинах и ямах.

Помпезность и вычурность так резко контрастирует с облупившимися домишками по соседству, что я морщусь. Здание справа от ресторана вообще заброшено и подмигивает осколками стекол в разбитых окнах. Ри не ошибалась. Астория с первого взгляда создает впечатление бриллианта в облупившейся и потускневшей оправе.

— Добрый вечер, — кивает девушка на стойке-ресепшн. Она выжидательно на меня смотрит и поняв, что я не экстрасенс, объясняет: — Ваше приглашение.

Я изображаю растерянность и начинаю копаться в сумочке. В последнее время слишком часто приходится жалеть об отсутствии актерского таланта. Но в день лжи мне определенно везет: когда из сумочки с грохотом вываливаются на пол блеск для губ, связка ключей и телефон, а я принимаюсь громко извиняться, зрительница этого представления теряет терпение:

— Да ладно, проходите уже, — отмахивается она.

К стойке приближается компания новых гостей, а мне, торопливо собрав с пола вещи, удается ускользнуть в главный зал.

Внутри Астория такая же, как и снаружи: мрамор на полу, лепнина на стенах, бархат портьер на окнах и сияние золоченых люстр. Пышно, но вместо того, чтобы ахать от восхищения, я думаю о том, хорошо ли эти тяжеленные светильники прикреплены к потолку и что будет, если массивная конструкция рухнет кому-нибудь на голову. На всякий случай стараюсь держаться от них подальше.

Время для появления выбрано идеально: свет уже приглушен, а гостей больше интересует содержимое фуршетного стола, чем разглядывание новоприбывших. Следуя примеру остальных, я тоже беру бокал, чтобы чем-то занять руки и смотрю туда же, куда и все: как на невысокий постамент с баннером «Кристалл» поднимается мужчина.

Я не встречала Арсения Богачева раньше, но сейчас без труда угадываю его в представительном бизнесмене, одетом в темно-синий костюм. Черт лица издалека не разглядеть, зато хорошо видна горделивая осанка. Софиты бликуют на каштановых волосах и золотистых дужках очков, когда он с медленным поворотом головы осматривает зал, словно обращает приветствие каждому из присутствующих:

— Дорогие друзья, коллеги, рад снова видеть вас здесь! — Арсений улыбается так широко и искренне, что я начинаю сомневаться в наличии у него проблем с законом, шантажом и прочим. — Еще один год незаметно пролетел за работой, но за этот год мы…

— А вы из какого отдела, девушка? — раздается над самым ухом, и лишь тогда я понимаю, что слушала речь Богачева настолько увлеченно, что не обратила внимание на то, что пожилая женщина рядом так же увлеченно разглядывает меня.

При ближайшем рассмотрении понимаю: насчет пожилой немного погорячилась: ей лет пятьдесят, но яркий и не самый удачный макияж в желтом свете люстр сильно ее старит. Она явно из сотрудников Кристалла, раз интересуется. И кто бы мог выглядеть таким образом? Замдиректора? Бухгалтер? Экономист?

— Из юротдела, — уверенно вру я, задействуя оставшиеся крохи актерского мастерства.

В каждой уважающей себя организации должен быть юротдел, а у такой как Кристалл, он должен быть достаточно большим, чтобы дама могла гипотетически допустить существование в нём одной неучтенной сотрудницы с голубыми волосами. Но на ее нарисованном лице скепсис, поэтому я изображаю смущение и добавляю:

— Я — стажер, всего месяц работаю. — Развожу руками и даже улыбаюсь, ведь с улыбкой ложь выглядит правдоподобней, но сомнения собеседницы не исчезают. Приходится сделать страшные глаза и заговорщическим шепотом добавить: — Юротдел немного расширили из-за работы с этим делом, ну вы знаете.

Это — беспроигрышный прием. В каждой компании есть какое-нибудь «это дело»: жалобы, иски, несчастные случаи на производстве или разбирательства в арбитраже. Но даже если никакого «этого дела» нет, то после слов «ну вы знаете», женщина лишена возможности уточнять. Ведь как это она — такая внимательная и не знает? Оправдав ожидания, оппонентка многозначительно кивает и, наконец, теряет ко мне интерес.

Речь Богачева тоже закончилась. Он успел спуститься с постамента, уступив место саксофонисту и под чувственный бархатистый джаз я размышляю о том, как бы подобраться к Арсению настолько гармонично, чтобы он захотел со мной говорить. Рядом с ним беспрестанно крутится фигуристая блондинка, затмить которую у меня в любом случае не выйдет. Остается один вариант: случайное столкновение и попытка завязать светскую беседу. Хотя как вставить в светскую беседу вопрос «это вас шантажируют или вы?» придумать не получается.

Терпеть не могу импровизаций, но других вариантов нет. Улучив момент, когда блондинка хихикает о чем-то с официантом, решительно шагаю к Богачеву и оказавшись за его спиной на расстоянии шага, резко оборачиваюсь, словно на сей-то оклик. Повернуться обратно удается настолько ювелирно, что мы с Арсением сталкиваемся и оба одновременно рассыпаемся в извинениях.

Всё идет строго по плану — как я и ожидала. Единственное, чего я не ожидала, так это того, что при виде меня Богачев неожиданно побледнеет и ошарашенно заморгает, словно увидел призрак. Но он и правда его увидел. Через секунду ситуация проясняется всего одним его неуверенным вопросом:

— Арина?

Access Point — Audiomachine

Можно было бы притвориться, что я Арина. Изобразить сестру, которую Богачев, очевидно, знал, и выпытать у него то, что нужно. Но, во-первых, я сегодня успела истратить весь актерский талант, а во-вторых, это притворство скажется на мне куда больней, чем на Арсении. Не смогу.

— Алина, — глухо поправляю я. Следовало бы улыбнуться, чтобы развеять неловкость, но у меня не получается. — Вы были знакомы с моей сестрой.

Богачев напряженно кивает, а на его щеки возвращается румянец. Но вместе с ним во взгляде есть что-то еще. Бликуют в неровном освещении стекла очков, и я не могу разобрать что именно.

— Да. — Подтверждает очевидное Арсений. Ри многие знали, это не удивительно. Но угадать какие отношения их связывали не получается. Жители этого города вообще все косвенно знакомы друг с другом через пару рукопожатий. — Я знаю, что с ней случилось. Соболезную.

Теперь киваю я. Он сказал то, что должен был — так положено. Но каждое «соболезную» даже сейчас, спустя год, вколачивает в грудь невидимые, но ощутимо острые гвозди. Нужно вежливо поблагодарить, а я молчу, и светская беседа не клеится. Как ни странно, ее поддерживает сам Богачев:

— Вы пришли с кем-то из гостей, Алина? — Он улыбается. — Я уверен, что вы не работаете в моей компании.

Следует снова соврать, но упоминание о Ри сбило весь настрой. И я снова говорю не то, что нужно и мгновенно стираю улыбку с губ Богачева:

— Я работаю в следственном комитете.

Он хмурится, даже морщится. Такое заявление ещё ни разу и ни у кого не вызывало радости. У меня в том числе. Раз уж солгать не получилось, приходится и дальше быть честной:

— Но в отличие от Гевельса я хочу докопаться до правды.

— Потанцуйте со мной, Алина, — предлагает Богачев вместо ответа.

Вряд ли мое заявление вызвало в нем желание танцевать. Дело в той самой любопытной блондинке, что уже направляется в нашу сторону. Терпеть не могу чужих прикосновений, но иначе поговорить наедине не получится. Киваю и первой кладу ладонь на его плечо.

— С чего вы взяли, что есть какая-то иная правда? — Рука Арсения ложится на мою талию, а вторая — неожиданно прохладная — касается пальцев.

Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз танцевала. Кажется, никогда, но покачиваться в такт медленному джазу легко. Желание узнать разгадку тайны заставляет забыть о дискомфорте, вызванном близостью постороннего человека:

— Ну, я же следователь. — Я не собираюсь углубляться в детали. Особенно те, что касаются запертого в туалете Макса и пряток в шкафу. — И мне известно о шантаже.

О том, что я понятия не имею, шантажирует ли кто-то Арсения или он сам — шантажист, не уточняю. Пусть он расскажет. Богачева отсутствие дистанции не беспокоит, и я не сразу понимаю причину. Просто с Ариной у него дистанции не было. Дорого бы я отдала, чтобы узнать, что за отношения их связывали. Арсений ведь достаточно взрослый — старше Семенова. Сколько ему, интересно? Лет тридцать семь-сорок? Выглядит он ухоженно и современно, но от тонких морщинок и легкой седины на висках не убежишь.

— Даже так? — усмехается руководитель Кристалла. То, как умело он избегает манипуляции тоже по-своему указывает на опыт и возраст: — И что именно?

— Не так много, как хотелось бы, — признаюсь я с вымученной улыбкой. — Для этого я и пришла сюда.

Арсений держится со мной, прикасается, смотрит так, словно наши отношения куда ближе, чем есть. Так до сих пор смотрит на меня Олег Фомин — жених Арины. Это подтверждает догадки о том, что отношения Арсения и Ри были как минимум дружескими и доверительными. Насколько? Вряд ли он станет говорить. Да и информация о шантаже куда важней.

— Хотел бы я рассказать вам, Алина, но не могу.

— Значит, вы просто недостаточно хотите. — Пристальный взгляд — единственный аргумент, которым я могу его переубедить — оказывается достаточно веским. Арсений проигрывает в переглядки. Капитулируя без боя, опускает глаза.

— Вы правы. Рина тоже так говорила.

Я перестаю улавливать музыкальный ритм из-за резкого шума в ушах. Хорошо, что партнер ведет в танце и я двигаюсь на автопилоте. Потому что действительно говорила. Оптимистка Ри считала, что нет в этом мире ничего невозможного, любая цель может быть достигнута при достаточном количестве усилий, а мечтатели не умирают.

— В том, что меня шантажируют вы правы тоже, — Арсений склоняет голову и говорит так тихо, что стой мы на расстоянии шага — я бы не расслышала. — Дело в Ресайклтек. Они в два счета вытеснят Кристалл, если город заключит с ними контракт.

От Богачева пахнет шампанским и дорогим парфюмом. Приятно, но сознание тщетно пытается вычленить в аромате привычные осенние ноты. Я только что получила подтверждение своих догадок, но этого мало:

— Значит вы все же причастны к разбоям? — Я тоже говорю еле-слышно и вынужденно тянусь к его уху.

По залу теплой рекой льется джаз. Мы — не единственные танцующие, но я кожей ощущаю любопытные взгляды. Наверняка любопытная блондинка и бдительная тетка с ярким макияжем уже записали нас с Арсением в любовники. Он уклончиво отвечает:

— Не только я.

— А кто? Я обещаю, что не побегу докладывать Гевельсу и составлять обвинение. Просто хочу знать правду.

Лицо мужчины становится серьезным, а мимика выдает сомнения. Морщинка между бровей выделяется ярче, хотя в умении хмуриться Семенов легко дал бы ему фору. Закончив с внутренней борьбой, Богачев произносит:

— Это опасная правда, Алина. Уверены, что сумеете с ней справиться?

Танец заканчивается, стихает музыка. Арсений отпускает мою ладонь и делает назад полушаг. Он сомневается во мне, но я дерзко приподнимаю подбородок:

— Уверена.

Я ведь уже справилась с правдой Куприна, а значит — справлюсь как-нибудь и с правдой Богачева. Ради нее я пришла сюда и не могу позволить себе уйти с пустыми руками. Арсений смотрит на часы:

— Через двадцать минут у меня с этими людьми встреча на крыше ресторана. Вы же следователь. Думаю, разберетесь.

Он не ждет ответа. Отходит назад к блондинке, которая все это время прожигала нас ревнивым взглядом. Кусаю губы, чтобы не спросить у Арсения об Арине — хочется получить лишнее напоминание, что моя сестра все ещё где-то здесь, совсем рядом, не только в моих воспоминаниях, но и в его. Но этот вопрос приходится отложить на потом.

Танец с Богачевым сослужил мне дурную службу — оставшееся до встречи время приходится проявлять чудеса изобретательности, чтобы избегать нездорового интереса к своей персоне. Уговариваю себя терпеть и обещаю сбежать отсюда, как только получу то, за чем пришла. Но двадцать минут тянутся так долго, словно стрелка часов прилипла к циферблату. Я даже выпиваю бокал шампанского, чтобы напряжение ожидания ослабило тиски, но это почти не помогает.

На самом деле, мне сегодня с самого утра несказанно везло. Начиная с открытого кабинета Макса, заканчивая внезапным желанием Богачева излить душу. Он не был обязан, но вспомнил Ри и внезапно разоткровенничался. Когда я раскрою дело, прежде чем навсегда покинуть этот город, я поговорю с ним еще раз. Выспрошу про Арину. После танца с Арсением никак не могу избавиться от ощущения, что моя сестра когда-то была для него важна. Задумавшись о ней, я даже чуть было не упускаю Богачева из виду.

Он ускользает из зала так профессионально, словно всю жизнь был не руководителем крупной компании, а первоклассным шпионом. Только что Арсений был в центре внимания, а спустя минуту — исчез. Но я была бы не я, если бы все эти двадцать минут не оценивала пути отступления. Украшающая коридор схема пожарной безопасности в золоченой раме отпечаталась в сознании так четко, словно я ее всю жизнь зубрила.

Поэтому спустя минуту я тоже будто бы растворяюсь в воздухе: делаю шаг за одну из портьер и оказываюсь в настоящем тайном ходе для официантов. Здесь нет вычурности и позолоты — обычный кафель и ровная краска на стенах. После пестроты зала ненавязчиво-бежевая гамма — настоящий подарок для глаз.

Звук четких уверенных шагов удаляется в сторону пожарной лестницы — здесь их несколько. Вместо того, чтобы двинуться следом, я прохожу чуть дальше и выбираю другую. Нет нужды появляться из одного выхода с Арсением. Я и издалека сумею увидеть того, кто явится с ним на встречу. Богачев посчитал, что для понимания этого будет достаточно. Главное, чтобы выход на крышу оказался не заперт.

О том, что следовало бы взять с собой пальто, я вспоминаю слишком поздно. На это нет времени. Я уже поднялась на третий этаж и лишь одна дверь отделяет меня от правды. Ручку приходится опускать аккуратно, чтобы не создавать лишнего шума и мне снова везет — дверь поддается и открывается без скрипа.

Она ведет на крышу — плоскую, обдуваемую вечерним ветром. Луна залила ее голубым светом, словно большую тарелку и всё вокруг видно, как днем, а серебристые пайетки на моем платье сверкают и переливаются. Внутри тамбура приглушенно грохочет лифт. И когда я осторожно выглядываю из-за угла, вижу фигуру Арсения у соседнего выхода.

Нас разделяет метров двадцать, не больше. Ветер треплет пиджак и волосы мужчины, и он встает к нему лицом, засунув руки в карманы брюк. Спустя минуту я начинаю мерзнуть и обнимаю руками плечи. Собираюсь в который раз отругать себя за непредусмотрительность, но тут же забываю о холоде, потому что на крыше появляются те, кто назначил Богачеву встречу.

Они выходят из третьего тамбура и направляются к Арсению, а я прячусь и врастаю спиной в холодный кирпич. Все они в черной спецодежде и масках, с прикрепленным к портупеям оружием. Эдакие абсолютно идентичные вестники апокалипсиса. Я успеваю насчитать пятерых, когда дыхание замирает в груди, а невидимые часы снова начинают тикать.

Определенно, это те, кого Богачев ждал. Он без страха встречает их и говорит о чем-то. Ветер доносит до меня лишь клочки интонации и лоскутки слов, не дав разобрать ни единого предложения. Но разговор обрывается слишком быстро — одним ударом Арсения сбивают с ног, а когда он валится на спину, гости, обступив его, начинают бить ногами.

Удары глухие, четкие, слаженные. Я не смотрю и не дышу, но слышу. Даже моргнуть не получается, а ветер сдувает застывшие в глазах слезы. В стрессовой ситуации есть три реакции: бить, бежать или замереть. Я всегда била, а сейчас не могу пошевелиться, словно мышцы сковало льдом. Судя по силе ударов, долго Богачеву не продержаться.

Под аккомпанемент стонов боли и соприкосновения с человеческим телом грубых ботинок, апокалипсис действительно разворачивается, но локально — внутри меня. Нужно вмешаться, но я не могу. Просто стою, стараясь не думать о Куприне, который когда-то смотрел, как убивают мою сестру. У нас разные ситуации. Разные. Но он не вмешался тогда, а я, мысленно проклиная себя за трусость, не вмешиваюсь сейчас.

Я ведь видела вещи и пострашней, выезжала на не самые приятные осмотры, но никогда еще трагедия не происходила вот так: прямо на моих глазах. Богачев больше не сопротивляется и, кажется, вообще мертв, но вестники апокалипсиса продолжают наносить удар за ударом. Я нахожу в себе силы бесшумно выскользнуть за дверь. Ноги сами несут меня вниз по лестнице, двигаясь, словно на шарнирах. Мысли спутались, а пальцы дрожат и бездумно набирают знакомый номер. Я удалила его из списка контактов, но без запинки назову наизусть, даже если меня для этой цели разбудят ночью.

У него же сегодня важная реализация. Наркодиллер. Досудебщик. Контрольная закупка. Наверное, телефон отключен. Да и вообще после всего, что я наговорила вчера, было бы логично добавить мое имя в черный список…

— Мальвина? — раздается из трубки знакомое прозвище и слезы, внезапно оттаяв, текут по щекам одна за одной.

Дыхание дрожит и сбивается, а сердце подскочило к горлу и бьется там быстро-быстро, не давая сказать ни слова.

— Они убили Богачева, — с трудом выговариваю я каким-то осипшим, не своим голосом.

Мое заявление подразумевает вопрос «кто они»? Но Костя отрывисто и обеспокоенно задает другой:

— Где ты?

Access Point — Audiomachine

Мой путь от города до Астории на такси занял полчаса. Семенов обещал быть через семь минут. Он просил ждать в фойе и не сметь выходить на улицу. Я подчиняюсь. На этот раз. Стираю слезы. Получаю пальто в гардеробе и жду, не сводя взгляд с циферблата часов.

Сомнения разлились в груди кислотой и с шипением разъедают внутренности. Нужно было сделать хоть что-то. Вмешаться. Помочь. Я впервые чувствую себя настолько виновной и все претензии, которые до этого адресовала Косте и Куприну, теперь адресую сама себе. Может хотя бы скорую помощь вызвать? Но тогда я должна буду представиться и рассказать об обстоятельствах произошедшего. Дождаться Семенова? Или сообщить о случившемся Гевельсу? Богачев ведь — его обвиняемый. Имеет ли смысл держать данное Арсению обещание, когда сам он, возможно, уже мертв?

Долго смотрю на номер Макса в списке контактов телефона. Решаюсь. Но послушав интуицию звоню не ему, а Осипову:

— Дань, на Богачева напали в Астории. — Прикрываю трубку рукой, из страха, что мои слова услышит кто-то еще. — Можешь вызвать скорую? Он на крыше. И сам тоже приезжай.

— Откуда ты знаешь? — удивляется Данил.

На фоне звучит чей-то смех и разговоры, негромко играет какая-то попсовая музыка — корпоратив в отделе в самом разгаре.

— Видела. — При упоминании об этом в голосе снова проскальзывает незнакомая хрипловатая нота.

Осипов понимает. Он сразу становится серьезным и обещает приехать в ближайшее время. Уже после того, как он кладет трубку, меня посещает запоздалая мысль: нужно было попросить Даню никому не рассказывать о нашем разговоре. Я звоню снова, но на этот раз Осипов не отвечает. Остается надеяться, что о сохранении тайны он догадается сам.

Костя не сдерживает обещание быть через семь минут и появляется в фойе Астории через шесть. Он быстро находит меня взглядом и решительно шагает в мою сторону. Снежинки тают на его волосах и плечах расстегнутой форменной куртки, когда Семенов вместо того, чтобы отругать меня за нарушенное слово, берет за руку.

— Он на крыше, — сразу сообщаю я, рассчитывая вернуться туда вместе с Костей.

Когда Семенов рядом и его ладонь с силой сжимает пальцы, я становлюсь спокойной и уверенной настолько, что готова снова пойти на крышу. Вестники апокалипсиса наверняка уже уехали, покинув Асторию через один из запасных ходов. Возможно Богачева еще можно спасти, своевременно оказав медицинскую помощь. Но Семенов качает головой.

— Ему помогут. А мы уезжаем, Мальвина. Прямо сейчас.

Костя говорит таким непререкаемым тоном, что спорить бесполезно. Сейчас вообще для споров не время и не место. Едва успеваю за широкими шагами Семенова и точно отстала бы, не сжимай он мою руку.

— Как твоя реализация? — рассеянно любопытствую я, пока мы идем к припаркованной на противоположной стороне Камри так быстро, словно за нами кто-то гонится.

— Никак. — Он напряжено следит за улицей — ожидаемо пустой. Вокруг тихо-тихо, а в луче света от фонаря ветер кружит снежинки. — Я ее отменил.

— Из-за меня?

— Садись. — Пиликает сигнализация и Костя открывает передо мной пассажирскую дверь.

В машине тепло. Пахнет осенью, автомобильным ароматизатором и кожей салона. Прикрываю веки. Дышу глубоко-глубоко, словно только что вынырнула со дна. Негромко урчит гибридный мотор и Камри срывается с места, так резко, что на старте колеса шлифуют заснеженный асфальт.

Нужно поблагодарить Костю за то, что бросил все дела и приехал так быстро. Или спросить, почему увез меня из Астории. Или узнать, кто теперь поможет Арсению.

— Я почувствовала себя на месте Куприна, — признаюсь я вместо этого, не открывая глаз. Тепло от сиденья проникает через пальто, расслабляет мышцы. Хочется растечься как желе и забыть об увиденном как о ночном кошмаре. — Не стоило его винить.

Семенов с усмешкой включает радио, но сопки вокруг глушат сигнал — волна прерывается шипением.

— А меня, значит стоило?

— И тебя не стоило.

Даже не открывая глаз, ощущаю, что едем мы достаточно быстро. От комбинации стресса, шампанского и тепла кондиционера начинает клонить в сон. Чтобы не уснуть, устало бормочу:

— Арсения и правда шантажировали из-за Ресайклтек. Он сказал, что…

— Кто знал о том, что ты там была? — напряженно обрывает Костя.

Тон у него такой, что я резко открываю глаза. Сонливость слетает, словно ее сдуло порывом ветра.

— Никто… — За окном пролетают красные огоньки лееров. Летят в лобовое стекло снежинки. Я отвечаю на автомате, а потом, нервно сглотнув, добавляю: — Даня Осипов…

Уточнять у Кости смысл заданного вопроса незачем. В боковое зеркало ярко светят фары машины, следующей за нами по пятам. Случайный водитель не стал бы игнорировать дистанцию на обледенелой дороге. На его «неслучайность» указывает и слишком дерзкая манера езды, и скорость, не уступающая разогнавшейся выше сотни километров в час Камри.

В темноте ни марку, ни модель не рассмотреть. Вокруг сопки, лес и темная трасса. Семенов внешне спокоен и никак не комментирует ответ, но в полутьме салона я вижу, как напряжены пальцы, сжимающие руль и как четко лунный свет очертил его настороженный профиль, когда он задает следующий вопрос:

— Что ты видела?

— Пять человек. — Расслабленное забвение, в котором только что хотелось утонуть, исчезло бесследно. В горле пересохло, а мышцы, как струны, снова натянулись до предела. — В черной спецодежде и масках. С оружием. Разговора я не слышала.

— Ясно. — Коротко резюмирует Семенов, ни на секунду не отводя взгляда от дороги.

Мы спускаемся с перевала, но какую бы скорость ни развивала Камри, слепяще-яркий свет фар заливает боковые зеркала. А когда глаза немного привыкают, выясняется, что нас преследует не одна машина, а две. Я не решаюсь отвлекать Костю вопросами. Вжимаюсь в кресло, оставив невысказанным комментарий о том, что к такому жизнь меня не готовила. И всё же ахаю, когда что-то коротко и звонко скребет обшивку машины.

Камри увеличивает скорость, но я не смотрю на спидометр. Только вперед, в темноту, где усилившийся снег хлопьями засыпает дорогу и узкую обочину. Мое сегодняшнее везение оказалось сомнительным. Оно было обманчиво-утоптанной тропинкой, что заводит глупых путников в трясину. И я не просто влезла в самую топь, но и втянула Семенова. Он не выглядит взволнованным, просто сосредоточен сильней обычного.

Хочется съязвить, что вчера, заявляя, что один из нас может глупо и безрассудно погибнуть, он не учел еще один вариант: погибнуть можно вместе. Одновременно. Тогда больно не будет ни одному из нас. Но отчего-то этот вариант тоже не кажется привлекательным.

Зато именно он в следующую секунду становится наиболее реальным. Машину внезапно разворачивает и крутит по дороге, словно на карусели, так быстро, что изображение перед глазами плывет, а к горлу подкатывает тошнота. Я зажмуриваюсь, наощупь нахожу бедро Семенова и впиваюсь в него ногтями. Умирать не хочется. Не сейчас.

Но не то полоса моего везения не закончилась, не то обманчиво-утоптанная тропка еще не оборвалась — Камри резко останавливается, уткнувшись передним бампером в заснеженный леер. Меня с силой швыряет вперед, но ремень безопасности спасает от удара. В машине повисает оглушительная тишина. На мгновение, длящееся меньше секунды, ладонь Кости накрывает мою руку, но тут же отпускает, оставив ощущение, что теперь на этом месте чего-то не хватает.

— Выходим. Быстро, — сухо командует Семенов и щелкнув ремнем безопасности, распахивает водительскую дверцу.

Открываю глаза. Пытаюсь прийти в чувство, и заставить мир перестать вертеться. Всё вокруг кажется нереальным: темнота, писк датчика открытой двери, снежные хлопья, кружащие в свете фар. И я застываю, совершенно потеряв концентрацию.

— Быстрей, Мальвина, — торопит Костя.

Он уже обошел Камри, успев открыть дверь и мне. Щелкаю ремнем и выскакиваю на улицу ошарашенная и потерянная. Снег, падая, щекочет нос и щеки. Машины преследователей сдают назад — пока нас вертело вокруг своей оси, они не рискнули соваться ближе, но теперь, оценив степень нашей с Семеновым уязвимости, торопятся восполнить упущенное.

— Давай руку! — Костя помогает перебраться через помятый леер, потому что делать это в узком платье — то еще удовольствие. Он машет головой в сторону леса: — Туда!

Укрыться в лесу выглядело хорошей идеей до тех пор, пока было теорией. На практике мои каблуки дают о себе знать на второй минуте погони, увязая в сугробах. Высокая трава хватает засохшими стеблями подол и пальто, царапает колючками через капрон колготок. А преследователи, дав нам немного форы, успевают объехать леера и уже мчатся по полю, не потрудившись ради этого даже покинуть салоны машин. Деревья растут слишком редко, а поле, сугробы и сухая трава джипам не помеха.

— Кто еще мог знать, что мы здесь? — задыхаясь, кричу я, с трудом догоняя Семенова.

Холод жжет легкие. Третий вариант все еще возможен, но я не желаю умирать, не узнав причину. Движения Семенова не стеснены одеждой, а высокий рост позволяет ему не только бежать быстрей меня, но и язвить, не оборачиваясь:

— Осипов. Ну, и парни из моего отдела. Ты, конечно, считаешь их лентяями и придурками, но я им доверяю. А Осипову — что-то не очень.

Еще бы. Но если выбирать из двух вариантов, то именно Даня — ответственный, эмпатичный и всегда готов помочь. Поэтому я спорю, наплевав на необходимость беречь дыхание:

— А вот я — наоборот!

— Проверим, кто окажется прав. — Заметив, что я отстала, Костя снова хватает меня за руку. Кажется, он совсем не устал и вообще готов бежать еще километров тридцать. Но мои силы на исходе:

— Если выживем, — добавляю я, не скрывая пессимизм.

— Когда выживем, — поправляет Семенов.

Он — оптимист во всём, что не касается наших отношений. Не зря Рина захотела, чтобы именно он носил кулон. Они очень похожи. Арина была упрямой и жизнерадостной. Тоже всегда поправляла «если» на «когда» и для каждой дурацкой ситуации находила положительные «зато».

У того, что происходит сейчас, нет «зато». Я обессилела, задыхаюсь и скоро выплюну легкие. В ботинках неприятно чавкает растаявший снег, ноги под мокрыми колготками щиплет от царапин. Узкий подол платья треснул по шву. Не могу больше. Жалобно скулю:

— Я устала, Кость.

— Потерпи немного, ладно? — просит он, не останавливаясь и продолжает тянуть меня за руку. — Лес впереди гуще, а дальше — кладбище. Мы можем сбежать.

Это он может, с его длинными ногами, подходящими для бега ботинками и неиссякаемым запасом энергии. Семенов оглядывается, оценивая вероятность бежать вместе со мной на руках, но в темноте и по лесу это почти невозможно. Я качаю головой:

— Не могу больше, правда. — На опушке леса я останавливаюсь.

В груди печет и булькает. Здесь теплее и снега меньше, а из-под ковра из снега и мягких иголок торчат корни деревьев. Ветер затих. Костя тоже останавливается. Свет фар обоих джипов почти дотянулся до опушки. Он длинными полосами шарит по полю, и мы вот-вот попадем в яркие лучи.

— Бегаешь ты еще хуже, чем разбираешься в людях, — хмыкает Семенов, не сводя с меня взгляда.

Это он одновременно язвит по поводу моих прошлых обвинений и намекает на Осипова. Я всё ещё не верю, что это именно Даня натравил на нас погоню. Или просто не хочу верить. Грань тонкая — сразу не разобрать. Но Данил — объективно самый нормальный следователь отдела. Не могла же я так обмануться на его счет? Он не такой, как Тихомиров. Или… такой?

— Я устала, — повторяю я, не собираясь оправдываться. И озвучиваю еще одну причину остаться: — И хочу узнать, кто же все-таки за этим стоит.

Желтые лучи фар добираются до нас. Теперь мы снова как актеры театра, застывшие под софитами. В Костином взгляде мелькает заинтересованность — последняя из причин нравится ему гораздо больше предыдущих:

— Тогда план меняется. Держись за моей спиной и постарайся молчать.

— У тебя в кои то веки есть план Б? — удивленно переспрашиваю я, а Семенов нервно усмехается:

— Нет, конечно. — Его показная беззаботность не дает относиться к ситуации с должной серьезностью. Страх, собравшийся уже растечься по венам, замирает где-то в груди, свернувшись в клубок. А Костя добавляет: — Это импровизация.

Смотрю на него — такого бесшабашного и почти невозмутимого. С этой заразительной улыбкой, которую я вчера ему запретила. Даже если всё это показное — я благодарна Семенову. Мне ведь и правда сейчас почти не страшно.

Машины уже резко тормозят в нескольких метрах от нас, когда я понимаю, что у этой ситуации всё же есть «зато».

Зато он рядом со мной.

Lacrimosa — Trailerized Wall of Noise

Преступник преступнику рознь. Вестники апокалипсиса — теперь их не пять, а целых семь — совершенно не чета Тихомирову. Валя, несмотря на явную склонность к социопатии, был вежливым и предлагал чай. Не будь он виновен в гибели Ри и не реши сделать меня своей третьей жертвой, его можно было бы вешать на доску почета с табличкой «образцовый убийца».

Эти семеро не церемонятся, не вступают в долгие беседы, не смотрят в глаза и не объясняют причин происходящего. Не прикажи Семенов молчать, я бы даже возмутилась и отругала их за полное несоответствие детективным канонам. Все ведь знают, что в самом финале, при эпической встрече с сыщиком (в нашем случае — с двумя) злодей (в нашем случае — семеро) обязательно должен раскрыть мотивы своих поступков. Потом уже, кровожадно хохоча — предпринять попытку убийства. Дальше все зависит от того, кому в детективе положен хэппиэнд. Но мы ведь с Костей уже знаем, что хорошего конца у наших отношений априори не предусмотрено?

— Копай, — произносит один из вестников и вручает Семенову лопату, которую только что достал из багажника.

Не трудно догадаться о причине и последствиях этого распоряжения. Я думала, так только в кино бывает. Там еще обязательно должно звучать слово «могила», но его никто не произносит. Я уже была в могиле не так давно. Не понравилось, никому не рекомендую.

Всё как-то неправильно. Мы, оказывается, вовсе не главные герои. Мы — те самые ненужные свидетели, которых положено «убрать», чтобы о преступлениях никто не узнал. Проблема в том, что мы и сами толком ничего не знаем. Но обязательно докопались бы до правды. Вместе. Позже. Только позже у нас не будет. Есть сейчас, а вероятность развития ситуации по третьему варианту становится реальней с каждой секундой.

Наши противники отличаются только ростом и телосложением. Всё остальное: форма, ботинки, маски и оружие делает их абсолютно одинаковыми и похожими на человечков из конструктора Лего. Из-за этого сложно сказать, кто из них главный, да и вообще понять, кто за что ответственен. Вестники действуют слаженно и четко, как единый организм. Это наводит на определенные мысли, озвучивать которые не хочется. Кажется: произнесу, значит смирюсь с неприятной и пугающей правдой.

— Ребят, может не надо? — Костя с явным скепсисом вертит лопату в руках.

Она небольшая, складная, походная. Точно такая же, кажется, есть у него самого в багажнике Камри, но вестникам об этом лучше не сообщать — решат еще, что с двумя лопатами можно будет ускорить процесс, а это не в наших интересах. Не похоже, что Семенов напуган. Скорее, тянет время. Прикидывает реально ли отбиться лопатой от семерых противников с пистолетами. Или умело разыгрывает невозмутимость. Его актерский талант куда выше моего.

— Это не обсуждается. — Обрывает один из вестников Костины сомнения, и чтобы отбить у него желание вступать в полемику, щелкает затвором пистолета. Лениво направляет его в нашу сторону. Бросает отрывисто: — Резче давай!

Костя молча и осторожно обходит меня сбоку, а копать начинает так, чтобы самому всегда находиться между мной и предположительной траекторией полета пули. Я разгадала этот маневр слишком легко, а значит вестники тоже поняли. Но Семенов не собирается скрывать своих намерений меня защитить:

— Мальвину-то за что? Может ее хотя бы отпустите?

Казалось, что земля мерзлая и выкопать в ней яму будет невозможно, но здесь, под елями, грунт отчего-то рыхлый и мягкий. Просто припорошенный снегом. Разве что сеть корней Косте то и дело приходится рубить краем лопаты. Один из вестников скрещивает руки на груди и кивает на меня:

— Видели мы Мальвину в работе. И скорее отпустим тебя, чем ее.

Для того, чтобы понять смысл дополнительные уточнения не нужны. Нам противостоят не просто сотрудники СОБР, а те самые сотрудники, с которыми я уже работала. Мир оказался до обидного тесен.

— Обыск? — без труда угадываю я.

— И мы, представь себе, теперь знаем благодаря кому он был таким бессмысленным. — Этот вестник отличается от других сигаретой, которую с начала разговора вертит в обтянутых перчатками пальцах. Он закуривает и добавляет, обращаясь к Косте: — Так что тебя тоже никто не отпустит, не рассчитывай. Копай быстрей.

Лес тихий. Шумят моторы машин и негромко переговариваются вестники. Снег продолжает сыпать с темного неба. Деревья стеной защищают от ветра и мне почти не холодно. Семенов продолжает копать, а я — смотреть на него так, словно вижу в последний раз. Хотя, почему словно? Вполне возможно, что и правда, в последний.

Только сейчас окончательно осознаю, что нас вот-вот убьют — глупо и обидно. И ведь не сбежишь уже — тотчас догонит пуля в спину. Может попробовать? Все равно ведь ничего не теряем? Только вряд ли я смогу — в неудобной обуви. Семенов прекрасно это понимает и точно не станет бежать один. У него, как обычно, нет плана Б, а план А закончится для нас строкой «жили они недолго, несчастливо, но умерли в один день».

— Страшно, — шепчу я Косте, чтобы вестники не слышали, а изо рта в холодный воздух устремляется облачко пара.

Признаваться ему в слабости впервые не стыдно. Все познается в сравнении и в сравнении с сегодняшним наша вчерашняя ссора выглядит ерундой. Стоило наплевать и на гордость, и на принципы, и на тараканов в голове Семенова. Вчера мы еще могли быть счастливы, но по собственной глупости не захотели. Хочется произнести это вслух, но не при посторонних.

— Мы выберемся отсюда, Мальвина, я тебе обещаю. — Костя выпрямляется, чтобы вытереть выступивший на лбу пот. Усмешка трогает его губы всего на секунду — только для меня. — А ты пообещай, что снова позволишь мне себя успокоить.

От этих слов теплеет в солнечном сплетении, и я неосознанно касаюсь ладонью места, где спрятан под пальто и платьем парный кулон. Сейчас и всегда. Семенов понимает меня. Слова не нужны. Достаточно коротких взглядов, которые мы украдкой бросаем друг на друга.

Пахнет хвоей, землей и морозной свежестью. Снег оседает на ветках белой шубой. Голубой лунный свет смешался с желтым светом фар. Изредка нарушает ночную тишину посвистывание какой-то птицы. Звук чистый-чистый, чем-то похожий на автомобильную сигнализацию: тью-тью-тью. Вестники общаются негромко, почти не обращая на нас внимания. Лишь тот, что с пистолетом, следит, чтобы Семенов ни на минуту не прекращал работу.

Проходит еще несколько минут, и Костя выпрямляется. Потягивается, разминая затекшую от работы спину. Всматривается в темноту леса. А я опускаю взгляд в глубокую яму, которой вскоре предстоит стать нашей могилой. Не могу не признать стараний Семенова — мы действительно в нее поместимся, может даже место останется. Обнимаю себя за плечи. Стараюсь не представлять, кто когда и как нас обнаружит и что подумает. Мне, скорее всего, будет уже всё равно.

Костя снимает куртку и с шуршанием накидывает на меня. Мороз почти перестал ощущаться. Ладони, пожалуй, замерзли и пальцы ног, но этот дискомфорт почти несущественен. Словно мозг уже отдал телу команду остывать, не дожидаясь смерти.

— Мне не холодно. — Пытаюсь вернуть куртку Косте, но он закатывает рукава рубашки и качает головой.

— Накинь, пожалуйста, Мальвина. Я настаиваю.

Решаю не спорить. Если Семенову важно, чтобы меня убили именно в его куртке — пусть будет так. В конце концов, от нее пахнет осенью. Именно этот аромат заглушит запах крови и смерти, когда придет время. Пусть. Он прав. Так гораздо лучше.

К сожалению, то, что яма стала достаточно глубокой замечаю не только я. Вестник с пистолетом подходит ближе, заглядывает внутрь и резюмирует:

— Хватит.

Это слово само по себе короткое, как выстрел. От него оживляются остальные шестеро в черном и синхронным до мурашек движением достают пистолеты. От него хмурится Семенов, а меня, осознание скорой смерти захлестывает внезапной волной неконтролируемой паники.

Что, вот прямо сейчас уже? Кто из нас будет первым? Сколько выстрелов понадобится для каждого? Я умру сразу или буду перед этим истекать кровью? Папе придется пережить опознание второй дочери или служебного удостоверения и кулона будет достаточно? Бли-и-и-ин. Я не готова. Семенов, кажется, тоже.

— А последнее желание? — Он резким движением втыкает лопату кромкой в гору земли рядом с ямой.

Оказалось, не одну меня терзает несоответствие процедуры нашей смерти правилам и традициям. Но про желание я как-то не подумала. А что я могла бы загадать? Короткий звонок отцу с извинениями? Или Данилу? Я не хочу умереть, так и не узнав, виновен Осипов или нет.

— Какое еще желание? — злобно переспрашивает тот из вестников, что первым передернул затвор пистолета и стремится закончить с нами поскорее.

Но остальные отчего-то замерли, а Семенову, оказывается, не нужно долго раздумывать над своим желанием:

— Пусть Мальвина меня поцелует! — нахально заявляет он.

У его несерьезности должен быть какой-нибудь предел. Нас же убьют сейчас! Паника мгновенно сменяется возмущением и холодный воздух с резким вдохом врывается в легкие. Выказать ему хочется настолько много, что слова, торопясь наружу, сталкиваются в горле и врезавшись друг в друга, как машины в дорожной пробке, не пропускают ни одного. Получается только прошипеть:

— Семенов, ты в своем уме⁈

Почему эта во всех отношениях замечательная мысль не могла посетить его, скажем, вчера? Позавчера? Неделю назад? Когда он вел себя так, словно целовать меня не согласится даже под пытками! Лучше бы снова накатила паника, потому что, если Костя не перестанет вызывающе на меня смотреть и улыбаться, клянусь, я сейчас сама его придушу, наплевав на детективные каноны и планы вестников!

— Конечно нет, — усмехается он так беспечно, словно на фоне происходящей несправедливости и правда сошел с ума.

— Хватит! — рявкает вестник, который до этого не произнес ни слова, и я не могу избавиться от ощущения, что где-то уже слышала его голос.

И ведь правда слышала. А рост и длинна ног, обтянутых черной униформой, вызывают ассоциации с циркулем. Барышников. Это же было до глупости очевидно. Я должна была догадаться еще тогда, когда он принес лживые показания свидетеля. Что же, хоть что-то стало понятнее в последний момент. Можно было бы патетично воскликнуть «и ты, Влад?[1]», но для этого слишком поздно.

За мгновение до того, как он нажимает на спусковой крючок пистолета, совсем рядом снова весело насвистывает ночная птичка: тью-тью-тью, как напоминание о том, что через секунду мир продолжит существовать, но уже без нас с Семеновым. А потом всё смешивается: удар; короткий полет; свист первой пули; крики и мат.

Лежа на спине, я даже ловлю ощущение дежавю. Не так давно я уже падала в могилу и лежала точно так же. Из прошлой Семенов вытащил меня, а в эту толкнул. К счастью, эта — не настолько глубокая и мягкая форменная куртка сделала падение почти безболезненным. Да и в прошлый раз надо мной шумели осенние деревья, а сейчас сыпет снегом беззвездное ночное небо. Недолго, правда.

Спустя секунду на меня, едва успев выставить вперед руки, обрушивается Семенов, оказавшийся страшно тяжелым. Он осторожно переносит вес на локти, устраиваясь поудобнее. Ощущая кожей его теплое дыхание, я улыбаюсь: мы живы. Оба. По крайней мере, пока. Теперь не видно ни неба, ни снежинок, зато виден блеск Костиных глаз в полумраке.

Наверху всё ещё кричат и стреляют. Там творится полноценный апокалипсис, причины и смысл которого пока не совсем ясны. Костя своей широкой спиной полностью отгораживает меня от него. Я быстро привыкаю к тяжести его тела, она даже кажется приятной — как вес теплого, пахнущего осенью, одеяла. И пока губы Семенова снова в нескольких сантиметрах от моих, на всё остальное становится плевать.

— А сейчас? — горячо выдыхает он. Не дожидаясь, пока Костя снова вспомнит о страхах и принципах, я закрываю глаза, и сама за плечи притягиваю его к себе.

Через мгновение крики и грохот перестрелки заглушает шумное дыхание и биение сердца. Мы ждали этого поцелуя целую вечность. Не имеет значения ни время, ни место, ни то, что минуту назад мы оба могли погибнуть. А возможно всё-таки погибнем еще через минуту. Костя слишком нужен сейчас, чтобы меня волновали такие мелочи, а я слишком нужна ему. Мы тонем в этом поцелуе, как в море, захлебываемся им и какое-то время кажется, что пройдет вечность, прежде чем я снова смогу мыслить трезво, и сумею от него оторваться.

Еще никого и никогда мне не хотелось целовать так жадно, неистово и отчаянно. Впиваться зубами в губы. Проникать языком в полураскрытый рот. Судорожно стискивать его плечи, словно если я отпущу, Костя способен раствориться в воздухе. Меня пугает сила этих незнакомых эмоций, но не настолько, чтобы заставить отказаться от него. И все же, ощутив, что ткань рубашки под пальцами влажная и горячая, моментально трезвею:

— Семенов, ты ранен?

Не отрываясь от поцелуя, он отвечает что-то явно-отрицательное, но совершенно нечленораздельное.

— У тебя кровь! — дрожащим голосом настаиваю я.

— Царапина, — нехотя отмахивается он и снова тянется к моим губам.

Все супергерои так отвечают. Так положено и даже, наверное, в каком-нибудь супергеройском кодексе написано, что к категории «царапина» относятся случаи, когда оторвало ногу, руку, голову (нужное подчеркнуть). Поэтому спокойнее не становится.

Он всё же ранен. Но если бы ранение было серьезным, Семенов не целовал бы меня так горячо и сладко, поэтому я быстро сдаюсь. Еще немного. Хотя бы минутку, а потом…

Мы не сразу замечаем, как стихает шум перестрелки. А отвлекаемся друг от друга лишь после четырехкратного тактичного покашливания и ироничного вопроса:

— Мы все тут вам не мешаем?

Осипов. Значит, это всё-таки устроил он.

Seven Nation Army — Power-Haus, Duomo

Семенов поднимается первым и несмотря на разорванную ткань рубашки и темное пятно, расплывшееся на левом плече, помогает выбраться мне. Он и правда ранен, но, кажется, не смертельно. Удостоверившись в этом, я тут же накидываюсь на Осипова.

— Это всё время был ты⁈

Как он мог столько времени притворяться? Вместо того, чтобы завидовать его актерскому таланту, воскрешаю в памяти навыки угроз, потому что готова прямо сейчас ими воспользоваться.

— Что? — Данил удивленно округляет глаза и на всякий случай пятится назад.

— Я ведь только тебе рассказала!

Семенова в расчет не беру. Времена, когда я автоматически подозревала его во всех смертных грехах, остались в прошлом. Наши отношения за последние несколько недель сильно эволюционировали, а прошедший час изменил их до неузнаваемости. Их пока сложно охарактеризовать одним словом, но теперь я считаю, что Костя априори на моей стороне. Он осторожно касается моего плеча, и огонь ярости, готовый разгореться, затихает с шипением и дымом:

— Тш-ш-ш-ш, Мальвина. Давай сначала во всем разберемся.

Он спокоен. Мышцы еще помнят напряжение, от которого натягивались и звенели, но сейчас ощущение опасности отступило — Семенов понял это первым. Я замираю. Прижимаюсь спиной к его груди и тоже немного успокаиваюсь. Адреналин перестает стучать в висках, замедляется сердцебиение.

Сознание, успевшее на какое-то время сузиться до узкой ямы в земле, меня и Семенова, жадно впитывает новые детали — черно-белые. Снег закончился и на его рыхлом белом покрывале теперь лежат черные силуэты. Черные деревья. Черные пистолеты. Кровь в лунном свете тоже кажется черной. Вокруг деловито снуют люди, в большинстве своем незнакомые, но среди них я замечаю Мищенко и Родионова. Начинаю сомневаться в обвинениях, которые уже сформулировала для Осипова.

Поняв, что драка и угрозы отменяются, Данил снова подходит ближе — не хочет, чтобы наш разговор слышали посторонние:

— Твой телефон прослушивали. Впрочем, как и мой. Я тоже вел расследование параллельно с тобой и Гевельсом.

— И к чему пришел? — интересуется Семенов.

— Расскажу, только не здесь, — обещает Даня, окидывая взглядом царящую вокруг суматоху. — Краевой отдел собственной безопасности уже создал межведомственную группу. Расследованием будут заниматься они. Так что мы можем ехать.

Пока Данил разговаривает с Костей, рассеянно оглядываюсь. Ни тела на снегу, ни кровь, ни слова Осипова не производят того впечатления, которое должны. Во мне нет ни жалости, ни эмпатии — лишь усталость и апатия, как на очередном осмотре места происшествия, причем чужом. У всех есть эмоциональный и физический предел, когда чувства переливаются через край и испытать больше уже нельзя. Я, кажется, своего достигла.

Сейчас бы принять теплую ванну, завернуться с головой в одеяло и спать долго-долго. Тридцать первое декабря уже наступило — день теоретически нерабочий, но в следственном комитете нет нерабочих дней. Я уже планирую отпроситься у Крылова сразу после селекторного совещания и как медведь, впасть в спячку до следующего года.

Приходится дать короткие объяснения нашим спасителям, но проблема в том, что мы и сами почти ничего не знаем, кроме того, что от нас хотели избавиться как от ненужных свидетелей нападения на Богачева. Оставшиеся в живых вестники расскажут им куда больше, если захотят. Взгляд лениво ищет среди черных тел на снегу Влада Барышникова, но не находит.

— Что с Богачевым? — шепотом спрашиваю я у Данила, пока один из безопасников записывает мои показания в протокол опроса. — Я думала ты поедешь к нему.

Осипов склоняется к моему уху.

— К нему выехал Пашка. Скорую тоже он вызвал. Арсений госпитализирован в тяжелом состоянии. Повреждений много. Сотрясение, переломы. Сейчас решают вопрос о том, чтобы доставить его в краевую больницу.

Хорошо, что есть надежда. В чём бы ни был виноват Богачев, с ним поступили несправедливо и смерти он не заслужил. А я всё ещё хочу спросить у него об Арине. Он — еще одна ниточка, связывающая меня с ней и лишний упрек в том, как сильно мы отдалились друг от друга перед ее гибелью. С Арсением ее связывало не просто шапочное знакомство — нечто большее.

Мне ничего не стоило спросить сестру об этом, пока она была жива, а ей — рассказать. Но ни одна из нас этого не сделала. Кажется дурацкой иронией судьбы, что тогда меня больше волновали сроки по делам, допросы и происшествия, а сейчас я вынуждена собирать прошлое из осколков. Так Кай из Снежной Королевы собирал слово «вечность». Так я собираю наше «сейчас и всегда».

Хорошо, что мой эмоциональный предел достигнут, иначе я бы расплакалась. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, я возвращаюсь к разговору:

— Почему Пашка, а не ты?

— Давай я тебе потом расскажу? — отвечает Даня вопросом на вопрос, и я киваю.

Семенов уже дал объяснения, рассказал обо всем, что нам удалось выяснить и освободился, но ждет меня. Наблюдаю издалека, как он говорит с Родионовым и Мищенко. Оказывается, это они отследили наше местоположение и вовремя сообщили в отдел собственной безопасности. После того, как мы узнали, что к преступлениям причастны правоохранители, Костя предусмотрел такое развитие событий. У него не было плана Б, но был в рукаве козырь.

Он снова накинул куртку на плечи, и рану не рассмотреть. Запоздало сопоставляя факты, я понимаю, когда именно он схватил эту пулю. В момент, когда толкал меня в яму. И если бы он этого не сделал, пуля наверняка была бы моей.

Я за последние часы многое переосмыслила и сейчас осторожно укладываю новые умозаключения в голове. О том, что так, как Косте я доверяла когда-то только Ри. О том, что этот человек, оказывается, мог не задумываясь не только убить меня и ради меня, но и умереть за меня мог. О том, что ни первый, ни второй, ни третий вариант меня не устраивает. Интересно, о чем думал сам Семенов, когда копал могилу для нас обоих? Кажется, ни о чем. Сейчас он выглядит усталым и привычно-несерьезным.

— Можете ехать, — сухо разрешает безопасник, когда я ставлю под текстом объяснения подпись.

Просто ехать? И жить, как ни в чем ни бывало, понятия не имея, кто на самом деле мой враг, а кто — друг? Подозревать каждого, как Гевельс? Так с ума сойти можно. Я спрашиваю:

— А дальше?

Только что мир вертелся с бешеной скоростью: убийства, угрозы, перестрелки, а теперь остановился так внезапно, что сознание отказывается в это верить. Искать правоохранителей-отступников теперь будет новая следственная группа. Они же осмотрят место происшествия и допросят оставшихся вестников. Выйдут на организаторов. Скорее всего, дела по разбоям они тоже заберут, а мне, получается, незачем здесь оставаться?

У безопасника нет ответа на мой вопрос, и он пожимает плечами и бросает короткое:

— Работайте.

К главной дороге меня, Даню и Семенова отвозят, но Камри оказывается не на ходу — помяты капот и передний бампер, на крыше царапина от пули — глубокая и длинная. Вторая попала в правое заднее колесо и теперь оно полностью спущено. Искать эвакуатор ночью — гиблое дело, и Костя вызывает такси.

Откладывать разговор о произошедшем не хочется, несмотря на усталость. Нужно понять, к каким выводам пришел Осипов в своем расследовании.

— В отдел? — предлагаю я, но Даня хмурится:

— Лучше не стоит. Нет у меня уверенности, что о нашем разговоре не узнают.

Как же мне надоела эта необходимость постоянно прятаться! Словно это мы на самом деле — преступники. Семенова последняя фраза тоже не приводит в восторг:

— Возле нашего дома не только прослушка, но и наружка, — с усмешкой сообщает он. — Да и вообще велика вероятность, что за нами теперь станут наблюдать и правоохранители, и безопасники.

Этого тоже нельзя исключать, а поговорить хочется без лишних ушей. Догадка возникает в голове внезапно и, не успев толком ее обдумать, я говорю водителю такси нужный адрес. Объясняю спутникам:

— Там точно не будут.

Даже странно, как эта гениальная идея раньше в голову не пришла. Ведь есть в этом городе место, в безопасности которого я изначально была уверена. От поездки туда меня останавливали внутренние блоки, словно на входе кто-то поставил для меня одной знак «не влезай — убьет». Но раз уж эмоциональный предел достигнут, я не расплачусь от боли, при виде места, в которое Ри вложила частичку своей души. К тому же, я сегодня переосмыслила кое-что. Теперь мне нужны эти частички, чтобы собрать из них верные слова и снять с души тяжеленный груз.

Даня садится рядом с водителем, а мы с Костей устраиваемся сзади. До города минут двадцать, и я откидываю голову назад, чтобы шею и плечи перестало ломить от усталости. Закрываю глаза. Наши руки лежат на сиденье совсем рядом, я чувствую кожей тепло от пальцев Семенова, но не решаюсь тянуться к нему. Когда опасность миновала и смерть никому из нас больше не грозит, мы снова держим дистанцию. Пусть так.

Мне удается погрузиться в полудрему, когда такси останавливается на большой ярко-освещенной парковке, но выбравшись из теплого салона на ночной мороз быстро прихожу в себя. Ни Семенов, ни Даня не торопят, когда я почти минуту стою, уставившись на светящуюся вывеску над крыльцом Меркурия. Слишком долго я предпочитала обходить это место стороной.

У стойки ресепшн тоже на какое-то время застываю. Боюсь, что администратор станет смотреть на меня, как на приведение, но она, кажется новенькая, или не была знакома с Ариной. Пока девушка изображает вежливый интерес, я изображаю невозмутимость:

— Доброй ночи. Я Алина Малинина. Для меня должен быть забронирован номер.

Интересно, правду ли сказал Олег. Но даже если номер не забронирован, для меня в любом случае найдется свободный. Девушка только что едва сдерживала сонные зевки, но услышав и фамилию, оживляется:

— Для вас забронирован президентский люкс. Я сейчас провожу.

Значит, Фомин не солгал. Он и правда надеялся, что я перееду сюда из квартиры. Это был очень трогательный жест. Хотя, теперь ему наверняка доложат о том, что я приезжала не одна, а привела с собой мужчину. Двух. Но на фоне остального произошедшего, меня перестает волновать, что Олег обо мне подумает.

Мы молча поднимаемся на верхний этаж, входим в номер прямо напротив лифта. Щуримся от яркого света после полутьмы коридора.

— Могу я еще что-то предложить? — Улыбается администратор.

Мужчины отказываются, а я обвожу взглядом просторное помещение гостиной с диваном, журнальным столом, баром, огромным телевизором на одной стене и витражным окном на другой. В спальню, ванную и кабинет ведут одинаковые двери. Стиль очень минималистичный, но уютный, в серых и бледно-голубых тонах — я узнаю в нем Ри. Прошу у администратора, пока она не ушла:

— Можете заказать что-нибудь перекусить?

— В ресторане отеля новогодние корпоративы и кухня еще работает, а в номере есть меню. Желаете выбрать сейчас?

— Выберите на свое усмотрение, — просит Семенов, желая поскорей от нее отделаться.

Он не единственный, кого терзает любопытство, но мое несколько притупилось. Кажется, что бы я ни узнала — вряд ли сумею удивиться по-настоящему. Эмоциональный предел переполнен доверху.

Сложно определить, чем является еда после полуночи — поздним ужином или ранним завтраком. Не дожидаясь официанта из ресторана, Семенов снимает куртку и собирается усесться на диване в гостиной, но я останавливаю. Звоню администратору, надеясь, что она успела вернуться за стойку и прошу принести аптечку. Подхожу к Косте, пытаясь повторно оценить серьезность раны, но кровь полностью пропитала ткань, вспоротую пулей вместе с кожей. Хмурясь, бормочу:

— Снимай рубашку.

— Вот так сразу? Без прелюдий? — смеется он и Осипов разделяет веселье.

Сама тянусь к пуговицам и беззлобно бросаю:

— Дураки.

Костя не сопротивляется, но и помогать не спешит. А когда я принимаюсь расстегивать его рубашку, смех прекращается. О нас и без того достаточно сплетничают в отделе. Тороплю с интересом наблюдающего за нами Осипова:

— Дань, ты со своим рассказом решил ждать до утра?

— Не решил, — он задумчиво жуёт губу. — Но рассказывать-то особо нечего, кроме того, что почти одновременно с твоим звонком мне, Гевельсу тоже кто-то позвонил. Он ушел разговаривать в кабинет, и конец беседы случайно услышал Тетерин. Макс сказал «нельзя позволить ей понять кто они» и «лучше устраните обоих».

— Гевельс? — переспрашиваю я, но удивление быстро сменяется пониманием.

Это и есть недостающая ниточка. Когда она вплетена в узор из остальных доказательств, он становится четким и правильным. Макс настаивал на виновности МИГ с самого начала, даже не имея доказательств. Макс всегда был заодно с Барышниковым. Макс единственный верил показаниям засекреченного свидетеля о причастности Куприна. Теперь я начинаю сомневаться, что этот свидетель вообще существовал, а от новой догадки по позвоночнику пробегает неприятный холодок. Макс знал о том, что я вышла на след Кузина. Бли-и-и-ин. Эмоциональный предел переполнен, но место для негодования в нем находится.

— Гевельс, — эхом повторяет Семенов, впервые правильно выговорив его фамилию.

И судя по мрачной, не затронувшей глаз усмешке, Костя тоже совсем не удивлен.

Love and War — Fleurie

Окровавленную белую майку под рубашкой тоже приходится снять. В аптечке нашлись перекись, бинты и мазь. И пока я обрабатываю рану, стараясь не думать об упругой коже и выпуклых мышцах под моими пальцами, Костя умудряется невозмутимо есть.

Семенов всё ещё носит мой кулон. Не снял, даже после того, как я высказала ему свой план никогда больше не видеть его улыбающуюся физиономию. Забыл? Или он что-то для него значит? Даня, успевший поужинать на корпоративе отдела, пьет уже вторую чашку американо:

— Может Крылов об этом доложит? — предлагает он, когда мы приходим к выводу, что организаторскую роль Гевельса нужно придать огласке на селекторном совещании.

Это будет оригинальным способом вывести его на чистую воду. Макс и без того должен занервничать после того, как нас с Семеновым не убили, а исполнители так и не вышли на связь.

— Не нужно втягивать Крылова, — вступается Костя за руководителя комитета. — У него и так контракт кончается и продление под вопросом.

Никто из нас не произносит вслух, но то, что дальнейшая работа для рассекретившего Гевельса человека будет под вопросом, ясно без слов. Разумеется, об открытом увольнении никто не говорит, но система любит лишь тех, кто беспрекословно подчиняется ее воле, а тех, кто создает проблемы — перемалывает и выбрасывает за ненадобностью. Было бы желание, а предлог для недовольства начальства всегда найдется. Данил неуверенно предлагает:

— Могу я.

Это вряд ли. Осипов лучший следователь отдела — теперь уж точно. К тому же Даня недавно женился, а его сыну меньше года. Что будет, если основной кормилец семьи потеряет источник дохода?

— Не нужно. — Приложив к Костиной ране пропитанный мазью тампон, я принимаюсь ее перебинтовывать. Резкий травяной запах перебивает аромат осени, но мое обоняние научилось вычленять его отовсюду. Предлагаю: — Его имя назову я. Все знают, что я немного ненормальная. И вообще я дочь Малинина. Мне никто ничего не скажет. Что смотришь?

Чтобы смерить меня многозначительно-скептическим взглядом, Семенов даже есть перестает:

— Ты забыла добавить «последняя», — без улыбки объясняет он свое поведение. — Лучше я. К тому же, наше совещание раньше.

Может и так, но на завтрашнем селекторе полицейских все разговоры будут о Калмыкове, которого безопасники скорее всего тоже задержат ночью. Гевельс из комитета и назвать его имя на совещании должна я. К тому же Костя без работы и дня не проживет.

— Брось. Я всё равно подумываю об увольнении, а для тебя твой отдел слишком много значит.

Семенов мрачнеет, но молчит, не споря с очевидным. Даня ставит на журнальный столик пустую чашку и качает головой:

— Офигеть ты бесстрашная, конечно.

— Безрассудная, — хмуро поправляет Костя, но не переубеждает, и моё решение остается последним из высказанных.

Это лучший из вариантов. Я ведь уже сталкивалась с ситуацией, когда всё управление обсуждало меня и шепталось за спиной. Уже была «той самой, которая говорит сама с собой» и «которой место в психушке». Это интересный опыт, прививший мне определенную степень социопатии. Зато теперь мне не привыкать, и я не боюсь.

Допив следующую чашку кофе до половины, Даня всё же вызывает такси и уезжает. Жду, что Семенов последует его примеру, но Костя домой не торопится. Опустошает добрую половину принесенных официантом тарелок, расслабленно откидывается на диван и, закинув ногу на колено, наблюдает за моими перемещениями по гостиной.

Я планировала уехать, как только разговор закончится, но чем больше нахожусь в номере, тем сильнее сомневаюсь. Касаюсь тонкой ткани тюля, провожу ладонью по выпуклому узору обоев, оцениваю вид из окон на засыпающий город. Если останусь здесь в тишине и одиночестве, сумею собрать осколки, которые искала:

— Ты тоже уедешь? — не оборачиваясь, прямо спрашиваю я у Семенова.

Все равно выяснять отношения сил нет. Мы обсудим сегодняшние события как-нибудь в другой раз, когда я перестану ощущать себя настолько опустошенной. Но Костя отвечает вопросом на вопрос:

— Ты бы этого хотела?

— Я хочу просто принять горячую ванну с лавандовой солью, — признаюсь я, а голос предает, когда я добавляю: — Ри говорила, что здесь такая есть.

Когда-то сестра обсуждала со мной за завтраком наполненность номеров. Воодушевлённая очередной учебой Арина мечтала создать в Меркурии такой уровень комфорта, чтобы переплюнуть зарубежных конкурентов. Я слушала вполуха, не придавая ее щебетанию большого значения. Ри считала, что ей достаточно, чтобы я просто сидела рядом, а она генерировала идеи. Поэтому я привычно думала о своём, а сейчас, все попытки воскресить тот разговор оказываются тщетными. Соль с лавандой — единственная запомнившаяся деталь, остальное сознание погрузило в зыбкий туман забвения.

— Лавандовая? — капризно кривится Семенов. — А другой нет?

Когда дело не касается работы, он снова максимально несерьезен. Но у меня нет настроения шутить:

— Не помню, чтобы я приглашала тебя присоединиться.

— Не приглашала? — Он с лукавой полуулыбкой поднимает бровь. — Ну так приглашай уже.

Но от мыслей о Ри мне отчего-то так больно, что я ухожу в ванную, оставив Семенова без ответа. Представить себе не могла, что присутствие сестры в Меркурии будет ощущаться так явно и сильно. Так, словно она только что была здесь, вышла всего на минуту и сейчас обязательно вернется.

Этот номер оформлен и наполнен так, словно она приготовила его лично для меня, учла мой вкус и пожелания. Дело не только в стиле, комфорте и цветовой гамме. В необъятной ванной есть куда больше того, что может понадобиться, начиная с той самой лавандовой соли, заканчивая мини-версиями косметики, к которой я привыкла.

В ящике под раковиной я нахожу аккуратно упакованные заколки, чтобы собрать волосы, но после традиционного уже падения в могилу хочется вымыть голову. Тем более шампунь и кондиционер здесь — те самые, которые мне подходят. Это кажется сумасшествием. Свиданием с той, кого больше года нет в живых.

— Откуда ты знала, что я приду? — шепчу я, глядя на отражение в зеркале, но шум льющейся воды заглушает слова.

Зажигаю пару свечей на бортике ванной и выключаю свет. Осторожно проверяю температуру воды — фиолетовой от соли. Скидываю на пол порванное платье, колготки, белье и погружаюсь в облако пены. Вода обнимает теплом. Пахнет лавандой. Белый пар поднимается к потолку и закрыв глаза, я представляю, как он уносит мои боль и тоску с собой. Глубоко дышу, вдыхая влажный горячий воздух. Успокаивающе щелкают, лопаясь, шарики мыльной пены.

Не знаю, сколько проходит времени, когда их тихое щелканье заглушает щелчок открываемой двери.

— Ладно, я согласен на лавандовую, — тихо произносит Семенов, появляясь на пороге ванной.

Свет от свечей неяркий, обманчивый, пена скрывает тело почти полностью, да и Костя уже видел меня без одежды. Все равно съеживаюсь, обнимая руками колени. Мне хотелось побыть одной, а не слушать очередные саркастические выпады:

— Зачем ты пришел?

— Я вообще-то с тобой сегодня в одной могиле лежал, — Семенов закрывает за собой дверь, чтобы не выпускать тепло. — И помыться хочу ничуть не меньше.

— У тебя плечо перевязано. Рану будет щипать от соли. — Я не свожу с Кости настороженного взгляда и готова найти миллион причин, чтобы отправить его обратно в гостиную.

Но именно сейчас, когда у меня есть миллион причин, чтобы его выгнать, у Семенова в запасе миллион причин остаться:

— Ты же перевяжешь еще раз? — Ответ ему не важен и поскольку окровавленная майка отправилась в мусорное ведро еще полчаса назад, Костя расстегивает ремень брюк. — Оказывается, ты очень приятно умеешь перевязывать раны, Мальвина.

Мне нечего возразить, и я молча смотрю, как брюки пополняют бесформенную гору одежды на полу. Когда туда же отправляются темные боксеры, на Семенове остается только бинт и идентичный моему кулон, а я так и не заставила себя отвернуться. Я ведь тоже уже видела его без одежды, но, наверное, успела забыть, какой он красивый, сильный и правильно сложенный. Знаю, что это не игра воображения от свечных огоньков. Костя правда такой, что я до боли закусываю губу, пока он, закрепляя произведенный эффект, нарочито медленно погружается в воду за моей спиной и ее уровень в ванной сразу поднимается больше, чем наполовину.

— Ты знал, что столкнешь меня в яму? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Ванна большая и места даже с учетом Костиных габаритов достаточно для обоих. — Поэтому накинул куртку?

— Скажем так: я допускал этот вариант. — Он вытягивает ноги по обе стороны от меня. — Не хотел, чтобы ты получила перелом или сотрясение и потом всю жизнь, как ты любишь, ставила мне это в вину.

Я-то считала, что Семенов, как и я, был занят переосмыслением приоритетов, а он просто старался избежать новой порции обвинений.

— То, что мы оба до сих пор живы, вообще ничем кроме везения, не объяснить, — ворчу я.

— Я вообще страшно везучий, — смеется Костя и пальцами массирует мне голову, с которой еще не смыт шампунь.

От нежных и приятных до мурашек движений мягкая пена стекает по шее и плечам. Я постепенно расслабляюсь и осоловело откидываюсь спиной на грудь Семенова. Выгонять его из ванной больше не хочется, и когда его ладони, вслед за пеной, перемещаются ниже и ласкают плечи и грудь, не протестую. Сама тянусь навстречу его движениям и мне нравится, как одновременно тяжелеет дыхание у нас обоих. В груди требовательно ноет. Тело вспоминает его прикосновения, привыкает снова. Закрываю глаза и подставляю голову под струю воды, чтобы позволить Семенову смыть шампунь.

— У тебя не было этой родинки. — Он осторожно обводит пальцами место на шее, которое еще месяц назад было клочком чистой кожи.

— Я знаю. Это Ринкина. — Тру пальцами глаза, не зная, щиплет их от пены или от слез. Никогда не сказала бы ему этого раньше, но сейчас настолько открыта и уязвима, что тихо произношу: — Я должна тебе кое в чём признаться, Семенов. Знаешь, что Ри сказала, прежде, чем уйти насовсем? Что ты обычный. Среднестатистический. И что нет в тебе ничего особенного…

Костя не воспринимает слова всерьез и явно не понимает, к чему я клоню. Может даже ждет очередных обвинений:

— Спасибо пожалуйста, Мальвина. Твои признания ещё хуже благодарностей, ты знала?

Его грудь под моей спиной ходит ходуном от смеха, но я не сдаюсь в своем желании донести до него смысл:

— Подожди. Это не всё. Она сказала, что один обычный человек может быть особенным для другого. — Ловлю его ладонь и сжимаю пальцы. Голос дрожит, когда я добавляю: — Ты — особенный для меня.

Семенов больше не смеется, отвечает тихо и веско:

— Ты тоже особенная для меня, Мальвина.

Огоньки свечей потрескивают от влажности, свет от них — дрожащий и мягкий. Хочется раствориться в этом ощущении. Совсем недавно казалось, что мой эмоциональный предел заполнен, но в нем внезапно находится место для желания, нежности и блаженства. Я поворачиваюсь к Семенову и устраиваюсь на его бедрах. Приближаюсь губами к его приоткрытым губам. Закрываю глаза. Выдыхаю:

— Только представь себе, что мы оба могли погибнуть, и того, что происходит сейчас не случилось бы.

Не жду ответа. Целую его глубоко и жадно, сминая оставшиеся между нами преграды. Скольжу по его бедрам, кожей ощущая, что наши желания сейчас совпадают. Я всё-таки сделала первый шаг, но Костя быстро перехватывает инициативу. Делая поцелуй еще более напористым, он проникает языком в мой рот, забивает все рецепторы своим вкусом.

Семенов отрывается от меня всего на секунду с коротким полушепотом-полустоном:

— Я не позволил бы этому случиться.

Его ладони с силой сжимают ягодицы, приподнимая меня и через мгновение я уже выгибаюсь и жадно хватаю ртом воздух, ощущая невероятно острое вторжение, где-то на грани боли и удовольствия. Резко открываю глаза, встречаясь с затуманенным взглядом голубых глаз. Плавлюсь от будоражащих и ярких эмоций. Приятная расслабленность исчезла, а нервные окончания устремились вниз, где он пульсирует во мне, твердый и обжигающе-горячий.

— Не отталкивай меня больше… — умоляю я шепотом, ощущая, что от переизбытка чувств готова расплакаться. — Не отталкивай, пожалуйста.

Костя крепко обхватывает ладонями мою талию — сам задает темп движений медленный, длинный, размеренный.

— Не буду… не смогу, — выдыхает он в мои губы, ласково проводит по ним языком, и снова целует.

Я бессильно хватаюсь за его плечи, и лишь когда левое непроизвольно дергается, а пальцы нащупывают размокший бинт, вспоминаю о Костиной ране. Уже через секунду мы оба забываем о ней снова, теряясь в ритме движений, который становится все быстрее и жестче. Я подстраиваюсь, поддаюсь, ловлю его. Все тело так мучительно и сладко напряжено, что сводит мышцы. Наши запахи смешались с ароматами лаванды и расплавленного воска, а в голове шумит, словно внутри плещутся морские волны.

Удовольствие тоже накатывает постепенно, волнами. Я теряю контроль, но Костя держит меня крепко и тяжело дышит. Воздуха недостаточно, и он слишком горячий. Лавандовая вода смешивается с потом, блестит на коже — у поцелуев снова соленый вкус. Костя хрипловато шепчет что-то жесткое, но я вообще перестаю соображать, отдавшись ритму его размашистых, ритмичных и сильных движений.

Воздух превратился в раскаленный свинец. В ванной настоящий шторм и вода переливается через край, заливая пол. Я кричу, выгибаюсь, ощущая, как дрожит позвоночник. Бессильно закидываю назад подбородок, закрываю глаза и полностью теряю себя. Тихомиров был неправ. Я чувствую себя по-настоящему живой — сейчас.

Все тело дрожит, сокращаются и пульсируют мышцы, а под закрытыми веками беспорядочно мелькают цветные огоньки. Я взрываюсь, рассыпаюсь на атомы, чтобы через мгновение собраться снова. Видеть концентрацию удовольствия в Костиной взгляде, когда он с коротким стоном догоняет меня парой резких движений.

Пока мир возвращается на круги своя, я ложусь на его часто вздымающуюся грудь. Воды в ванной почти не осталось. Бинт, которым я так старательно перевязывала Костину рану, размок и съехал — нужно будет перевязать заново, но чуть позже. Сейчас мышцы сладко ноют, и я расслабленно вожу кончиками пальцев по гладкой коже на его груди. Веду наощупь невидимые дорожки к шее и губам.

— Знаешь, лаванда очень даже ничего. Еще пара таких ванн, и я даже начну ее любить, — Произносит Костя, медленно, тягуче, целуя меня в висок.

Это всё Ри приготовила для меня. Дизайн. Лаванду. Косметику. Теперь я ощущаю ее необъяснимо-причастной к этому моменту. Сестры нет со мной уже год, но она всё равно рядом. Внезапно из тумана забвения появляется еще один маленький кусочек того забытого разговора, и я бормочу, не заботясь о том, поймет ли меня Семенов:

— Ри говорила, что мы должны сами создавать свое счастье и была права. Но она умудрялась создавать его и для меня. До сих пор. Мне так жаль, что я не могу сказать, как сильно за это ей благодарна… И как благодарна ей за тебя.

Костя какое-то время молчит, наверняка думая о чем-то своем. Его сердце, замедляя темп, бьется совсем близко от моего. У Семенова ведь достаточно своих собственных травм, чтобы еще и разбираться в моих. Но он понимает, а его ладонь ласково скользит по моей спине к пояснице.

— Мне до сих пор кажется, что те, кого мы теряем, приглядывают за нами сверху, помогают. Только так можно это пережить. Я не устаю благодарить их за помощь, а своё везение объясняю не иначе, как их покровительством.

Я тяжело вздыхаю. Везение. Как же всё-таки они с Ариной похожи. Ри тоже любила говорить, что страшно везучая.

Так и было. Пока однажды полоса ее везения не оборвалась слишком резко.

Compassion Ilya — Beshevli

Просыпаюсь не от будильника. От того, что щупая ладонью кровать рядом с собой, осознаю: Семенова на ней нет. Несколько часов назад мы уснули вместе, как когда-то, и он во сне крепко прижимал меня к себе. Но сейчас пусто не только в постели, но и в залитом серым рассветом номере. Костя уехал без обещаний, прощаний и объяснений. На прикроватной тумбочке нет записок, а в телефоне — сообщений. О том, что Семенов вообще мне не приснился теперь напоминают лишь слабый аромат осени и окровавленная рубашка в мусорном ведре.

Мне тоже не помешает перед работой заехать домой, чтобы переодеться, тем более — день предстоит непростой. Не в порванном же платье мне на селекторном совещании Гевельса обличать. В том, что утро вечера мудренее, есть логика: после нескольких часов сна, мысль о том, что Макс — не амбициозный следователь, а хитрый злодей, плотно осела в сознании. Теперь я запоздало понимаю, что в его поведении изначально были тревожные звоночки. Вместе с кулоном и родинкой Ри я, кажется, впитала ее веру в людей. Гевельс был тем, кому изначально верить не стоило, не зря я интуитивно сомневалась на его счет.

Прежде, чем покинуть номер, еще раз обхожу комнаты. Оставшись одна, в тишине, снова ощущаю рядом незримое присутствие сестры. Даже такая — невидимая и неосязаемая, Рина дает мне поддержку, без которой сегодня не обойтись. Впитываю ее кожей, вдыхаю, чтобы подольше сохранить внутри, пока не осознаю, что до начала рабочего дня осталась пара часов.

Я облачаюсь во вчерашнее платье, вызываю такси и еду домой. Наскоро завтракаю и застываю перед зеркалом. Сегодня от меня требуется решительность и смелость, которых я в себе не ощущаю. Прошлая версия Алины Малининой была валькирией, которая всегда рада рваться в бой и восстанавливать справедливость. У нее был заткнут за пояс воображаемый меч, а найти повод для сражений было легко и просто. Новая я — другая, и после этой ночи изменения стали заметнее. Теперь даже в чертах лица читается мягкость и уступчивость — правильные и гармоничные, но пока незнакомые и непривычные.

Камри Семенова уже на парковке. Кажется, ее привезли на эвакуаторе — колесо всё ещё спущено, а край капота и изящная линия бампера смяты. Мне ее жаль, она пострадала ни за что и сейчас служит лишним напоминанием о том, что ни я, ни Семенов домой могли уже не вернуться.

До последнего жду, что Костя напишет или позвонит — за еще один поцелуй я с удовольствием докинула бы его до отдела полиции по пути в комитет, но этого не происходит. По тишине за стеной кажется, что хозяин квартиры по соседству вообще дома не появлялся.

На работу я всё-таки еду не одна. Меня сопровождает ощущение странной тревоги — такое явственное, словно оно сидит на пассажирском сиденье, пристегнутое ремнем безопасности. Сложно понять с чем именно оно связано. Может это неуверенность в своих силах? Или сомнения в правильности задуманного? Просто плохое предчувствие?

Невидимые часы снова тикают в голове и не дают сформулировать речь для селектора, но до одиннадцать еще есть время — успею. К тому же, Даня обещал помочь и незаметно предупредить Крылова. Мало ли, что может выкинуть Макс в подобной ситуации. Но если я не боюсь его, то кого тогда боюсь? Или чего?

За этими размышлениями совсем не смотрю на время. Машин на дороге почти нет — утром тридцать первого января нормальным людям на работу не нужно, но я каким-то образом умудряюсь опоздать. Судя по заставленной парковке у отдела — все коллеги уже на месте… хотя нет, не все — машины Гевельса как раз еще нет. Поднимаясь по ступенькам, я даже предполагаю вариант, в котором Макс, узнав от кого-то о вчерашней перестрелке, сбежал и вообще в отделе не появится. Но ситуация оказывается куда прозаичней.

— Малина! Ты сейчас офигеешь! — заявляет Скворцов, едва я ступаю на порог кабинета.

Он как всегда — помятый и в обнимку с кружкой. А количество дел на его столе со вчерашнего дня ничуть не уменьшилось — значит то, которое должно было уйти в прокуратуру тоже никто туда не направлял. Дела у Захара уходят в суд только тогда, когда лежат на столе так долго, что у них вырастают ножки, чтобы добраться туда самостоятельно — на Скворчонка, как на следователя, надежды никакой.

— Уже офигела, потому что ты впервые пришел на работу раньше меня, — ворчу я, расстегивая пальто. Но судя по ошалелому взгляду соседа по кабинету, произошло что-то из ряда вон выходящее. А может он просто всю ночь гулял корпоратив? На всякий случай уточняю: — Или ты просто домой вчера не уезжал?

— Да ну тебя! — обиженно отмахивается он и с громким причмокиванием прихлебывает содержимое кружки. — Вот вообще теперь тебе ничего не расскажу!

После этих слов становится по-настоящему интересно. А вдруг Скворцов знает что-то важное? Он же главный разносчик сплетен в отделе. Но если выдам любопытство сейчас — точно будет молчать, как партизан. Поэтому я перекидываю пальто через спинку кресла и снисходительно разрешаю:

— Ну и не рассказывай.

Ставлю что угодно на то, что он не выдержит и десяти секунд. Мысленно считаю: десять, девять, восемь, семь…

— Гевельса по пути на работу задержали безопасники!

— Что⁈ — переспрашиваю я, хотя все прекрасно расслышала, но вопреки ожиданиям Захара меня шокирует вовсе не факт задержания. И следующем вопросе удивления почти нет. Потому что я уже знаю ответ, просто уточняю на всякий случай: — После селектора в полиции, да?

— А ты откуда узнала? Кто рассказал?

Никто. Запоздало понимаю, что Семенов вчера подозрительно легко согласился. Он просто решил не спорить и сделать по-своему. В очередной раз защитил меня, хотя на этот раз жертва была бесполезной. Ему не было смысла рисковать работой и должностью, но он пожертвовал. Кто еще из нас двоих безрассудный?

Из-за новостей о задержании Макса работа в отделе встала. Я делаю вид, что ни о чем не знала и Даня остается единственным, кто готов беспрестанно отвечать на дурацкие вопросы, развеивать или подтверждать подозрения и выслушивать чужие догадки. Селекторное совещание тоже отменяют, а я, как и собиралась, отпрашиваюсь у Крылова домой — все-равно дело по МИГ заберут, а убийство Кузина имеет к нему непосредственное отношение. После праздников будет ясно, а сейчас получается, мне в отделе и делать-то нечего.

Кажется, я заразилась от Скворцова и надеюсь, что после Нового года всё в моей жизни само-собой разрешится. Но праздник не ощущается. Ощущается только усталость и обида на Костю. Он правильно сделал, что не звонил — знал, что если расскажет о своем плане, я собственноручно его придушу. Чего выкопанной могиле зря пропадать? Сейчас он, очевидно, не звонит из тех же соображений.

По пути домой заезжаю в супермаркет. Мы с Ариной никогда не любили праздничных столов, но обязательно покупали несколько упаковок мороженого, я пекла печение, а Ри выбирала фильмы, которые мы до утра смотрели, укутавшись в пледы. Еще одним атрибутом Нового года всегда была новогодняя гирлянда — у кассы как раз выстроена из таких целая пирамида. Рука сама тянется, чтобы положить бесполезное украшение в корзину, но разбирая дома пакет с покупками, я долго смотрю на нее, а потом оставляю коробку в прихожей. Прошлого не вернуть мороженым, гирляндой или печением.

Поэтому, пока соседи готовятся к празднику, я облачаюсь в пижаму и ложусь спать. Засыпаю практически мгновенно с без сновидений — уставшему организму достаточно просто лечь и закрыть глаза, чтобы полностью отключить сознание. К сожалению, просыпаюсь я так же быстро. За окном на город опускаются сумерки, а в небе загораются первые звезды.

Сначала кажется, что я проспала почти сутки, но судя по дате на телефонном дисплее — прошло всего несколько часов и план провести новый новый год в постели позорно провален. Спать больше не хочется, поэтому я пеку печенье. Пусть хоть что-то будет как раньше, хотя я не уверена, что сумею, как Арина, выбрать правильный ромком или мелодраму.

Иногда нужно просто действовать по наитию и жизнь продолжится. Даже если Ри больше нет, Шуша сменила место жительства, а Семенов так и не позвонил — я то и дело проверяю телефон, но он молчит, подтверждая, что этот Новый год, как и прошлый, мне предстоит встретить в одиночестве. Но в начале десятого Костя, вместо того, чтобы позвонить по телефону, звонит в дверь и, открыв, я застываю на пороге.

Весь день продумывая и репетируя гневную тираду, которую выскажу ему, я не предполагала, что при этом придется смотреть в глаза — ругаться по телефону значительно проще. А когда он стоит напротив, слова заготовленной речи разлетаются от меня, как пушинки одуванчика на ветру — ни одной не поймаешь. Оказалось, что вместо привычной игры в прятки у нас была игра в салки, но меня никто не уведомил об изменении правил. Семенов победил, но победил нечестно. И вместо ярости в голосе обида и печаль:

— Зачем ты так поступил? Тебе всегда нужно сделать всё по-своему?

— Просто решил, что так будет лучше, — спокойно отвечает Семенов.

Он непривычно одет — в темно-синие джинсы и ту самую куртку-пилот, которую я когда-то носила. Из-под куртки выглядывает ворот бледно-голубого свитера, такого же цвета, как его глаза. Та форменная рубашка, которую пришлось выкинуть из-за дыры от пули и кровавого пятна, точно не была единственной в его гардеробе, а значит для того, чтобы одеться во что-то помимо формы у Кости есть другой повод.

— Ты ведь знал, что мне это не понравится, Семенов. — Я скрещиваю руки на груди и хмурюсь так, как обычно хмурится он сам. — Зачем тогда пришел?

Костя пожимает плечами:

— Новый год положено встречать с семьей.

Слово «семья» он обычно применяет к парням из своего отдела. Мне после гибели Ри тоже сложно понять, кто входит в эту категорию:

— Знаю, но к отцу я не поеду, а кладбище закрывают на ночь.

— Я так и подумал, — усмехается Семенов, показывая, что мой черный юмор давно его не смущает. — Поэтому решил позвать тебя с собой.

— С собой?

Только что мне казалось, что разговор вел к тому, чтобы Костя остался. Я уже решила для себя повредничать немного, но позволить себя уговорить, а сейчас удивленно моргаю.

— Со мной. — Костя кивает. — И ты, конечно, не обижайся, Мальвина, ночнушка шикарная и очень тебе идет, но будет лучше, если ты все же наденешь платье.

— Платье? — снова по-дурацки переспрашиваю я, потому что это подразумевает появление этим вечером в цивилизованном обществе, а я ничего подобного не планировала.

— Ага. Но если ты будешь переспрашивать каждое слово, мы опоздаем, а мне бы этого не хотелось — меня ведь и самого в первый раз пригласили.

— В первый раз, — задумчиво повторяю я, но чтобы это не выглядело переспрашиванием, добавляю: — И ты без предупреждения тащишь с собой меня?

Место, в котором Семенов собрался встречать Новый год теперь выглядит еще загадочней и любопытней. Когда он сказал про семью, я сначала подумала про тяжких оперов, потом про Куприна, но теперь теряюсь в догадках.

Впускаю Костю в коридор, а сама послушно ухожу в спальню переодеваться. Вчерашний наряд достоин украшать только мусорное ведро и платье у меня осталось всего одно, голубое — собирая вещи, я не планировала частых культурных выходов. Зато и выбирать долго не приходится. Остается лишь махнуть кисточкой туши у ресниц и коснуться губ розовым бальзамом.

В гости не принято идти с пустыми руками, поэтому беру с собой печенье. Обуваясь, отворачиваюсь от Семенова — когда он так улыбается, скрыть ответную улыбку слишком сложно. Я ведь еще не простила его за дурацкое самоуправство. Основная проблема в том, что в отличие от вчерашней пули, сегодняшняя жертва была ненужной. И что будет, если Костя всё же потеряет работу?

Я не решаюсь говорить об этом вслух, но сидя рядом с ним за заднем сиденье такси, не выдерживаю, и интересуюсь:

— И всё-таки, кто для тебя теперь «семья»?

Хочется понимать, с кем именно сегодня предстоит встретиться, и готова ли я вообще к этой встрече. Семенов легко раскрывает интригу:

— С некоторых пор, моя семья — Аниса, Савка и Князев. Странная, но какая есть. Я ведь год назад и о такой даже не мечтал, а они появились в моей жизни сами по себе, и теперь нужны мне, а я нужен им. Мне этого достаточно.

Странно, что я не вспомнила о них. У каждого из нас есть определенное количество ячеек, которые могут занять те, кому мы по-настоящему доверяем. Семенов только что признался, что это количество для него — предел. А найдется ли мне рядом с ним место?

За окном такси пролетают пустые улицы. В преддверии праздника город похож на постапокалиптический, но вся жизнь сейчас сконцентрирована в светящихся квадратиках окон. За ними мигают гирлянды и сияют верхушки елок. За ними те, для для кого семья — нечто классически правильное, готовятся встречать Новый год. Раньше всё это казалось иллюзией. Я ведь не понаслышке знаю, что такие застолья иногда заканчиваются трагедиями и осмотрами места происшествия. Теперь понимаю: всё может закончиться трагедией. И меня впервые так манит чужой уют — эта идеально красивая картинка, как в соцсетях или на открытках.

Князевы живут в новой части города, на верхнем этаже сияющей высотки. Дверь открывает Аниса и при виде меня на её лице за несколько секунд сменяется десяток разных эмоций. Пожалуй, приехать стоило только ради этого. Но перестав смотреть на ее лицо, я замечаю то, на что каким-то непонятным образом не обратила внимания раньше. Облегающее платье цвета фуксии слишком явно подчеркивает немалый срок беременности, который Князева до этого умело скрывала жакетами оверсайз.

Но даже это не так неожиданно, как те чувства, которые я сама испытываю от этой новости. Ребра сжимаются, словно их сдавило узким корсетом. Я опускаю взгляд и до боли кусаю щеку изнутри. Аниса ведь — Костина бывшая. В отличие от меня, она часть его семьи и всегда ею останется. Как он относится к новости о ее беременности?

Have Yourself a Merry Little Christmas — Chase Holfelder

Семенов первым нарушает затянувшееся молчание:

— Я надеюсь, теперь ты перестанешь обижаться на шутки про Колобка! — с ухмылочкой заявляет он Князевой. — Потому что реально же Колобок!

Аниса упирает руку в талию, каким-то чудом умудрившуюся даже при беременности остаться тонкой. Теперь эмоция на ее лице одна — ярость:

— Еще хоть раз это повторишь, Семенов, и я… — она зла настолько, что вариантов мести слишком много.

Но правило о додумывании угроз работает только с трусами вроде Скворцова. Костя же, не только не пугается должным образом, но еще и хохочет:

— Расскажешь, когда придумаешь. И вообще, долго мы будем стоять в проходе, пока твой муж и мой сын нас ждут? — Костя осторожно за плечи отодвигает Анису и торопит меня: — Пойдем, Мальвина.

Князева негромко и почти беззлобно шипит вслед «чудовище», дополнив его еще какими-то ругательствами, но их заглушает радостный вопль Савки:

— Папа! Мальвина!

Савелий несется навстречу по длинному коридору и с разбега виснет на Семенове, как мартышка на дереве. Получив в подарок коробку с конструктором, мальчик довольно улыбается, но тут же переключается на меня:

— Пойдем, покажу тебе дом для Шуши!

— Сав, дай Алине хотя бы снять пальто, — смеется Елисей.

Видеть его не в прокурорской форме, а в белом свитере и джинсах — так же непривычно, как и Костю не в полицейской. Он с улыбкой жмет Семенову руку, и я понимаю, кто из Князевых решил нас пригласить. Елисей необычный не только из-за имени. Он из тех людей, с появлением которых в комнате сразу становится светлей. Под его взглядом Аниса мгновенно теряет боевой настрой и спустя секунду выглядит не заносчивой фурией, а почти радушной хозяйкой.

— Всё в порядке, я и сама по ней соскучилась, — улыбаюсь я в ответ, пока Семенов помогает снять пальто. — Показывай, Сав.

Всё ещё чувствую неловкость, случайно оказавшись на чужом празднике и спрятаться в детской — лучший выход. Здесь несколько микроскопов и каких-то пробирок для опытов, книги и макеты из конструктора, но крысиная клетка теперь стоит на полу. Её-то и клеткой в общепринятом смысле сложно назвать — это настоящие трехэтажные крысиные хоромы с удобствами: несколькими колесиками для бега, игрушками, дорожками и лабиринтами.

— Ого, — резюмирую я, пытаясь обнаружить в этом дворце белую крысу, но нахожу лишь огромного белого кота на крыше клетки.

— Это Артик, — объясняет хозяин комнаты.

Уменьшительно-ласкательное прозвище звучит странно по отношению к зверю, вдвое превышающему размеры обычных кошек. Торчащий из-под длинных усов надломанный желтый клык делает его похожим на уличного бродягу. Услышав свое имя, спящий кот лениво приоткрывает один глаз, но не увидев во мне ничего интересного закрывает снова. Шуша тоже просыпается — шуршит в одном из домиков, высовывает наружу нос. Шевелит усами и подходит ближе к краю клетки, обхватывает прутья тонкими лапками, и я приветственно подставляю для обнюхивания указательный палец. Тихо признаюсь:

— Я скучала, Шу. Но вижу, что тебе здесь живется намного лучше.

— Иногда я спрашиваю у папы, как у тебя дела и потом рассказываю ей, — с гордостью заявляет Савелий, а я невольно представляю, что именно Семенов отвечает сыну на такие вопросы.

«Вчера Мальвина заявилась на чаепитие к убийце и по глупости позволила ему вколоть себе миорелаксант. Пришлось ломать и дверь, и убийцу, чтобы ее оттуда вытащить». Или «на днях она поцарапала мне машину на парковке, а потом заявилась на обыск, который я слил». Или вот еще: «вчера она сорвала важную реализацию, а потом мне снова пришлось ее спасать и копать нам обоим могилу на опушке леса». Бли-и-и-ин. Пока я не пыталась дать произошедшему определений, оно не выглядело так по-дурацки. Кажется, мне всё же придётся простить Семенова.

Когда мы с Савелием возвращаемся в необъятную гостиную с ёлкой до самого потолка, ощущение неловкости успевает сменить оттенок. Хочу поговорить с Костей, нормально обсудить не только вчерашнее, но и будущее. Что произойдет с моим обещанием уехать и его обещанием отпустить? Но такие беседы лучше вести наедине, а Семенов уселся за столом рядом с Елисеем и увлеченно рассказывает ему о нашем вчерашнем приключении.

Говоря, что их отношения странные, Костя ничуточки не преувеличил. Князев по-настоящему любит Нису, но при этом не испытывает к отцу ее первого ребенка никакого негатива. Глядя на Елисея вообще сложно представить, что он способен его испытывать. Но как же ревность или сомнения? При этом, их нет и в Семенове. Может дело в самой Анисе, которая ворчит на Костю и смотрит на мужа, как на лучшего мужчину во Вселенной? Или в каком-то запредельном уровне доверия, который для меня недоступен?

Вскоре их компания начинает казаться мне уютной. Савка таскает со стола миндальное печенье, а Аниса требует от него съесть что-нибудь посущественней. Семенов и Князев смеются, вспоминая о каких-то общих делах, а я просто сижу за столом рядом с Костей, ковыряю вилкой салат, завороженно глядя на ёлочные огни. Мне удалось попасть в ту самую иллюзию с открытки и, если не думать о том, что после праздника всё закончится — это почти счастье.

В ожидании полуночи Савелий рассыпает на полу детали конструктора. Первым он зовет на помощь поглаживающую живот Анису, а затем — Семенова. Втроем, они смеются, пытаясь определить начало и конец мудреной схемы сборки. Сообразительный Елисей, которого жена ласково называет «Ели», разобрался бы со схемой куда быстрее, но им и так неплохо. И всё же, глядя на эту картину, невозможно не представлять, что они могли бы быть семьей втроем, сами. А все остальные были бы лишними. Мы с Князевым, например. И где гарантия, что этого не случится когда-нибудь?

— Извини, если я вмешиваюсь не в свое дело, Алина, — задумчиво произносит Елисей, не сводя с них взгляда. — Но сомнения в отношениях — худший советчик.

Это не первый раз, когда Князев угадывает мысли, поэтому я не удивляюсь. Отпиваю глоток шампанского, взвешивая необходимость откровенничать, но в последнее время мне кроме Семенова поговорить не с кем, и вопрос о том, с кем обсуждать самого Семенова остается неразрешенным. Приходится признаться:

— Мы с ним просто слишком похожи, а из-за старых страхов сами то и дело отталкиваем друг друга.

— Вы теряете время. — Елисей не смотрит на меня — только на Анису, а говорит негромко и вдумчиво, словно каждое из сказанных слов касается для него чего-то глубоко личного. — Время — самый ценный ресурс. Дни, часы, минуты, секунды. Не тратьте их попусту.

Понимаю о чём он. И Семенов понимает, даже слишком хорошо. Он только подошел к столу и не слышал того, что сказала я, но ответа Князева ему достаточно, чтобы закатить глаза:

— Не занудствуй. Новый год через несколько минут, а у вас шампанское не налито.

Он быстро исправляет этот недочет. Под бой курантов мы со звоном соприкасаемся краями бокалов и загадываем желания. Я не верю в эту чушь, но глядя, как Семенов сосредоточенно хмурит брови, поддаюсь моменту. Мое желание настолько глупое, что я даже рассмеялась бы, если бы умела. Ограничиваюсь загадочной улыбкой.

За окном начинают греметь фейерверки, разрывая грохотом тишину новогодней ночи. Когда мы встречали Новый год с Ариной, обычно просто делали звук телевизора погромче, но Савка первым выбегает на балкон, волоча за собой упирающегося кота. Следом уходят Князев и Аниса. Мы с Семеновым остаемся в гостиной вдвоем. Можно было бы поговорить именно сейчас, но Костя за руку тянет меня к остальным:

— Ну же, идем, Мальвина. — От него пахнет осенью, шампанским и печеньем, а в глазах смешинки. — Или ты всё-ещё дуешься?

Руку я подаю, но и промолчать не получается:

— Не дуюсь. Просто зачем ты это сделал? — Иду на балкон следом за ним. Остальные застыли у витражных стекол и не обращают на нас внимания, поэтому тихо продолжаю: — Что будет с тобой, если ты потеряешь работу?

— Ты о деньгах? — удивляется Костя. — То, что я не живу на широкую ногу, не значит, что я в них нуждаюсь.

От вибрации фейерверковых залпов дрожат стекла. Темно-синее небо раскрашивают разноцветные вспышки. Савелий визжит от восторга, а его огромный кот прижимает уши к голове. Князев с нежностью обнимает Анису, а я отвечаю Семенову, не скрывая возмущения:

— Сам знаешь, что не о деньгах. Просто это твое геройство было ненужным. Допусти хоть на секунду вариант, что в твоей жизни больше нет отдела по тяжким, Мищенко с Родионовым, постоянных выездов на происшествия и ночных телефонных звонков?

Жду, что он осознает масштаб трагедии и поймет степень глупости своего поступка, но Костя обнимает меня за талию. Наклоняется так, чтобы губы оказались прямо у моего уха и ответ щекочет мурашками от виска до шеи:

— Я допускаю другой вариант: безопасники, конечно, ведут свое расследование, но всегда есть вероятность, что они поймают не всех. А тот, кто останется, может решить отомстить исподтишка. Даже не сейчас, а лет через десять, кто знает? — Ладонь Семенова ласково гладя по спине, перемещается выше, прижимает сильней и останавливается между лопаток. Он качает головой шепотом признается: — Это не геройство, это трусость, Мальвина. Я не захотел жить с этим страхом.

Он это серьезно? Вот о чем Костя думал тогда, когда копал для нас обоих могилу. Упираюсь ладонями в его грудь, сжимая пальцами мягкую шерсть свитера. Поднимаю взгляд. На его губах нет улыбки, они непривычно прямые. И во взгляде что-то беззащитное, уязвимое, совсем незнакомое. Тихо спрашиваю:

— Предпочел сделать так, чтобы с ним жила я?

— Прости. — Костя неопределенно ведет плечом и снова прижимает меня к себе.

Соединяю ладони за его спиной и бездумно смотрю на разноцветные всполохи за окном. Приглушенно грохочут взрывы, но сердце Семенова под свитером стучит сильнее и громче. И вместе с тем, как фейерверки постепенно затихают, ритм Костиного сердцебиения тоже замедляется. Я не сказала вслух, но он понял — я больше не злюсь на него.

Я ведь в глубине души руководствовалась теми же соображениями, но только сейчас готова это признать. Семенов просто успел первым, и я не вправе его за это винить. Он притягивает меня к себе так крепко, словно боится, что сбегу. Но я лучше поцеловала бы его, если бы прилюдные поцелуи на нашей стадии недооотношений были уместны.

— Поехали, — глухо просит Костя — сегодня окружающие слишком легко читают мои мысли.

Предлагаю:

— Снова в Меркурий?

Я была бы не прочь повторить события вчерашней ночи. Не те, что произошли на лесной опушке, а другие — в ванной и спальне, но Семенов отказывается, решительно мотнув головой:

— Нет, давай домой.

— Тебе не понравился президентский люкс? — с улыбкой изумляюсь я.

Там ведь огромная ванная и кровать, на которой потеряться можно. И готовить не нужно. А Семенов вчера даже с лавандовой солью легко смирился. Мне казалось, нам было там очень хорошо.

— Там слишком стерильно, — кривится он. — И еда бездушная.

Странно, что это вчера не помешало ему всю ее съесть. Но осталась еще одна причина, по которой я продолжаю сомневаться:

— А прослушка?

— Впереди целых пять выходных и у меня на тебя большие планы, Мальвина. — От его многозначительной улыбки, у меня к лицу приливает жар. — Хотят слушать — пусть слушают. И завидуют.

Если Князевы и удивляются скорости нашего прощания и сборов, то не подают вида. Хотя, мне почему-то кажется, что они и сами не прочь побыть вдвоем, когда Савка отправится спать. Впервые увидев Анису и Елисея вместе в домашней, неформальной атмосфере, я поняла суть их отношений. Князевы — тот случай, когда противоположности притягиваются, а мы с Костей — когда притягиваются абсолютные идентичности.

На заднем сиденье такси мы держимся за руки, позволяя нетерпеливому предвкушению трепетать в груди. Мурашки поднимаются от тепла ладоней к плечам, а оттуда устремляются к сердцу. Впереди несколько выходных, когда ни одному из нас не нужно на работу. Разве что на осмотры придется выезжать, потому что было бы несправедливо назначать дежурить на праздники кого-то одного. И у меня нет на эти дни никаких планов, но, оказывается, планы на меня есть у Кости. Большие. Думая об этом, я снова улыбаюсь новой, совершенно глупой, но очень счастливой улыбкой.

Впервые за последний год чувствую, что внутри не пепелище, а что-то другое. Пустырь и маленькие зеленые ростки, с трудом пробивающиеся из земли. Одуванчики или нет? Пока не разобрать.

Окна дома светятся — соседи вовсю отмечают новый год, но на нашем этаже тихо. Несмотря на то, что обе квартиры расположены рядом, вопроса о том, куда идти не возникает — в полумраке подъезда звякают ключи, когда Костя открывает дверь. Мы снова оказываемся в коридоре, как когда-то, когда это было обыденностью, а не волшебством. Семенов тянется к выключателю, но я ловлю его ладонь, не позволив включить свет.

— Подожди, у меня есть кое-что… — не хочу говорить напрямую, решив сделать из внезапно возникшей идеи сюрприз.

— Для меня? — переспрашивает Костя.

Переплетая наши пальцы в темноте, он прижимает меня к стене, жадно втягивает воздух у виска, наклоняется и целует, не дожидаясь ответа. Все во мне тянется к нему, моментально тонет в этом пьянящем поцелуе с запахом осени и вкусом шампанского. Но тонуть рано. Сначала — идея, которую я только что придумала. Выгадав удобный момент, с улыбкой шепчу:

— Вообще-то, для меня, но… в общем, как обычно.

Семенов заинтригован. Даже отстраняется немного и пытается угадать:

— Лавандовая соль? Печенье? Нет?

Начинаю переживать, что задуманный сюрприз — слишком простой и ребяческий. За всё, что Костя успел сделать для меня за короткий срок нашего знакомства, он заслужил что-то более ценное, важное. Но велика вероятность, что от дорогого и статусного подарка он отказался бы — слишком цепляет его разница в количестве нулей на наших счетах. А то, что я придумала — совершенно безобидно. Прошу:

— Дай мне минутку.

— Ну давай, удиви меня, Мальвина. — Семенов нехотя выпускает из объятий, позволив выбежать в подъезд, но вслед я слышу: — Только не больше. Возвращайся скорей.

Минуты вполне достаточно, чтобы открыть дверь квартиры и взять в прихожей коробку. Снова оказавшись рядом с Костей, я советую ему закрыть глаза, а сама, скинув пальто останавливаюсь в коридоре, раздумывая: спальня или кухня?

Первый вариант оказывается предпочтительней. Я торопливо рву картон коробки, высвобождая содержимое. Осторожно отклеиваю липкую ленту от четырех пластиковых крючков и вешаю на окно гирлянду. Сетка с лампочками полностью занавесила стекло. Разноцветные огоньки отражаются в стеклах и перед тем, как позвать Семенова, я замираю.

«Мы сами должны создавать свое счастье» — говорила Ри. Эта гирлянда не только для меня или для Кости. Она и для нее тоже. Знаю там, на этой своей другой стороне, Арина оценила бы то, что я поняла её, пусть и поздно.

В спальню веду Семенова за руку, хотя и подозреваю, что он подглядывает. Но его замешательство при виде гирлянды кажется искренним. Костя замирает, глядя как свет разбегается в разные стороны множеством мерцающих огоньков. Они отражаются в его завороженном взгляде. Он точно ожидал чего-то совсем другого. Угадать бы, чего ему по-настоящему хочется.

— У меня получилось тебя удивить? — интересуюсь я, обнимая Семенова за талию.

Он улыбается в полумраке. Цветные отблески играют на свитере, перекрашивая его из бледно-голубого в синий, зеленый и красный.

— Совсем немного, — усмехается он и обнимает меня в ответ. В его голос возвращается хрипловатые нотки и мгновенно резонируют жаром в солнечном сплетении. — Но ты можешь еще постараться. Хочешь?

Тяну вверх его свитер, осторожно снимая через голову, чтобы не потревожить новую повязку на его ране. Горячие жесткие пальцы скользят по моим плечам, скидывая бретельки платья. Костя легко находит молнию на спине и ведет ее вниз, к талии.

— Хочу, — шепчу я, но он, кажется, успел забыть последний вопрос.

Костя мягко толкает меня на кровать. Ощущения острые, сильные, искрят под кожей. Спина касается прохладного белья. Я знаю, что он не спал здесь с тех пор, как я ушла. Никто не спал. Семенов накрывает меня сверху, чтобы наши лица снова оказались на одном уровне. Как вчера, когда мы чуть было не погибли. Сейчас я тоже умираю в моменте. Тону в его руках, в его запахе, ощущении силы его желания и новом поцелуе — глубоком и до безумия сладком.

Время — действительно самый ценный ресурс. Насколько ценный — я понимаю только сейчас, с ним рядом. И я не намерена терять ни секунды.

Good Things Come to Those Who Wait — Isak Danielson

Иногда создается ощущение, что жизнь сама знает, чего мы заслуживаем. За четыре праздничных дня в городе не происходит ничего сверхъестественного. Словно все криминальные элементы тоже решили отдохнуть и выспаться. Мне выпадает всего один выезд на происшествие, да и то настолько незначительное, что я управляюсь часа за полтора. Костя участвует в осмотре вместе со мной, и следственные действия даже работой не воспринимаются. Самому Семенову приходится уезжать чаще, но он установил негласное правило: он со мной ездит, а я с ним — нет.

В его отсутствие я скучаю, стираю, глажу или готовлю — занимаюсь настолько непривычными вещами, что они, будучи в новинку, кажутся увлекательными. Неожиданно погрузившись в жизнь обычных людей, для которых свободное время — не роскошь, я искренне наслаждаюсь каждой минутой. Готовить мне особенно нравится. Ри была права — есть особая прелесть в том, чтобы делать это для кого-то.

— Не знаю, что это, но аромат умопомрачительный. — Костя заглядывает в кухню будто бы всего на минутку, но задерживается.

— Спагетти и сердечки в сливочном соусе. — Я и прячу улыбку, отвернувшись к плите под предлогом проверки содержимого сотейника.

Вчера мы почти час гуляли по супермаркету, смеясь, споря и рассказывая друг другу о любимых и нелюбимых блюдах. Так я узнала, что Семенов не любит борщ, обожает любую выпечку, а в салатах предпочитает огурцы помидорам. О том, что у куриц есть сердца, Костя вообще до вчерашнего вечера не задумывался, и мне пришлось долго доказывать ему, что они съедобные.

— Мы на что-то спорили, из-за них, да? — Костя обнимает меня за талию и ведет дорожку поцелуев от плеча к шее.

Когда он останавливается за ухом, колени подкашиваются, как по нажатию невидимой кнопки. Мне умопомрачительно хорошо в моменте. Это похоже на сон, приятный и сладкий, от которого не хочется просыпаться. Словно я незаслуженно получила новогодний подарок, на который не смела даже надеяться. Я ведь даже представить не могла, что так бывает. Что можно растворяться в другом человеке, как мед в чае. Что нежность может быть настолько всеобъемлющей и не вмещаться в груди. Я круглосуточно пьяна от незнакомых эмоций, веду себя глупо и странно, но мне это нравится.

— Нет. — С улыбкой кладу свои ладони поверх его. — Мы так и не придумали на что спорить, когда на кассе подошла наша очередь.

— Это хорошо, потому что я, кажется, проспорил, Мальвина. Какой приз ты за это хочешь?

— Звучит заманчиво, но я уже получила всё, что хотела.

Костя смеется, щекоча дыханием шею. Спагетти уже готовы, и он сам сливает воду, добавляет масло. Я быстро режу овощи для салата, и мы садимся за стол. Не так, как раньше, когда чуть не подрались над сковородой жареной картошки. За четыре дня мы привыкли сидеть не напротив, а рядом, чтобы ни на секунду не разрывать физический контакт.

Но едва я удобно устраиваюсь на стуле так, чтобы касаться Семенова предплечьем, у него звонит телефон. Что же, нельзя было ждать, что затишье в городе продлится вечно. Костя хмурится еще до того, как ответить, но терпеливо выслушивает долгий отчет Мищенко о происшествии, на которое тот только что приехал. Очередной труп, какие-то сложности с экспертами, а из комитета приехал Скворцов, который на пятый день празднования Нового года едва стоит на ногах.

Надеюсь, Семенов хотя бы пообедать со мной успеет. Кто знает, когда осмотр закончится. Я поднимаю голову и внимательно наблюдаю за выражением лица начальника тяжких оперативников. Он закусывает губу и задумчиво трет короткую светлую щетину на подбородке, а потом переводит на меня взгляд — долгий, задумчивый.

— Знаешь, Макар… — Семенов говорит с Мищенко, но продолжает смотреть мне в глаза. — Давай сегодня как-нибудь сам. А мне потом позвонишь, расскажешь.

Не знаю даже, кто больше опешивает от этой фразы: я, Макар или сам Костя. Из трубки до меня приглушенно долетает удивленное «хорошо», раздаются гудки, и мы какое-то время молчим. Внутри трепещет невидимая бабочка, бьется о ребра, ища выхода, щекочет крыльями. Потом я всё же не удерживаюсь от комментария:

— Кажется, ты только что Мищенко пуповину перерезал.

Семенов разражается хохотом, который обрывается внезапно, всего через пару раскатов:

— Ты что, только что смеялась? — Он подается ко мне, словно так может удостовериться в выводе.

Недоверчиво прислушиваюсь к ощущениям. Смеялась? Я? Вообще-то я не умею! Но бабочка под ребрами не одна — их уже пять или шесть и крылья щекочут так сильно, что странная дрожь в груди становится неконтролируемой.

— Ты смеешься, Мальвина, по-настоящему! — восхищенно улыбается Костя и, притянув меня за подбородок, целует в кончик носа.

Мой смех — не такой звонкий, как был у Ри, и не похож на Костин — заразительный. Жизнерадостно-кокетливому хихиканью Светочки он тоже в подметки не годится. Он как шелест осенних листьев, тихий и мягкий, как прохладный ветер, вызывающий рябь на голых ветках деревьев. Он вырывается на свободу и кажется, что внутри искрит счастье — чистое и незамутненное. Дело не в шутке — она вообще не смешная вышла — дело в радостном осознании, что Семенов предпочел меня работе.

Он, кажется, и сам этим шокирован. Отдел и оперативники, которых я когда-то назвала «лентяями и придурками» всегда стояли для Кости на первом месте. Но не только я изменилась, Семенов изменился тоже. За четыре дня он почти не хмурился, особенно после того, как я всё же использовала предложенный Ри способ разгладить тонкие заломы у него на лбу. У этого способа нашелся побочный эффект — морщинки мгновенно смещаются к губам и уголкам глаз. Поцелуи вообще творят чудеса, заменяя сон, косметику и психолога, они делают мир ярче, наполняют его волшебством, в которое я еще совсем недавно не верила.

После обеда, сидя на столешнице кухонного гарнитура, я наблюдаю за тем, как Семенов моет посуду. Не замечая моего взгляда, он рассказывает очередную историю из жизни отдела, но у меня с некоторых пор проблемы с концентрацией внимания. Слишком много в голове мыслей, а под ребрами — бабочек.

— … Веремеев, недолго думая, оставил задержанного в дежурке, решив, что там за ним проследят…

Костя говорит с воодушевлением, как всегда, когда дело касается работы. Мне нравится его увлеченность. Вообще все в нем нравится: от черт лица, до растрепанных волос и уверенных движений. Как он поправляет рукой волосы, когда сосредоточен. Как во время чистки зубов мурлычет что-то себе под нос. Как закусывает нижнюю губу, когда сомневается.

— … застрял в окне дежурной части так, что вытащить его ни в одну, ни в другую сторону не получалось. Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — отвечаю я, но исключительно потому, что на последнем слове Костя изменил интонацию.

— Не слушаешь. — Он смеется, легко раскусив ложь и, покончив с посудой, поворачивается ко мне, встает напротив.

Достаточно взгляда, чтобы понять: конец этой истории не так уж важен. Слишком этот взгляд голодный и явно транслирует то, что нам обоим снова друг от друга нужно. Я ждала, что получив Семенова в свое полное распоряжение, потеряю к нему интерес, но в этом плане что-то пошло не так. Интерес к нему с каждым днем растет в геометрической прогрессии.

— У тебя руки мокрые, — шепчу я, когда широкие ладони крепко сжимают талию, а воздух в кухне снова мгновенно густеет.

Шире развожу бедра, чтобы Костя мог подойти ближе и устроиться между ними. Хочется ощущать его кожей сквозь ткань сорочки. Сцепляю ноги за спиной Семенова, запуская пальцы в волосы на затылке. Прогибаюсь в пояснице от желания прижаться теснее. Запрокидываю голову и податливо раскрываю губы для поцелуя, но Семенов медлит, царапая щетиной щеки, шею, виски — растягивает удовольствие. Это безумие такое притягательное и горячее, плохо поддается контролю. Я прикрываю веки и стараюсь выровнять дыхание. Знаю, себя Костя мучает ничуть не меньше — не пройдет и минуты, как он сдастся. Но прежде, чем это происходит, снова звонит телефон.

— Да, Тимофей. — Голос у Семенова настолько невозмутимый, что мне даже обидно становится.

Поэтому пока он выслушивает доклад Родионова о новом происшествии, я запускаю пальцы под его футболку, ласкаю мгновенно напрягшийся плоский живот, вывожу языком влажную дорожку на шее. Костино дыхание остается ровным, но концентрация внимания теперь сравнима с моей.

— М-м-м-м… — Вижу, как тяжело ему уловить нить разговора. — Кто, говоришь, сообщил?

Родионов повторяет еще раз и продолжает делиться деталями очередного криминала. Когда мои пальцы спускаются ниже по дорожке светлых волос и проникают под резинку спортивных штанов, Костя сдается и обреченно выдыхает. Перехватив мою руку за запястье, он возвращает ее на живот, чтобы всё-таки дослушать собеседника.

— Тим, ты же справишься сам? — Кажется он надеется сегодня перерезать еще одну пуповину, но Родионов в ответ тараторит нечто явно отрицательное.

— Я съезжу, посмотрю что там, — резюмирует Семенов, когда Тимофей кладет трубку. — Ненадолго. Честно.

— А кто там из следователей? Давай заменю его и поеду с тобой?

Но Костя отказывается и через полчаса (двадцать минут из которого мы тратим на прощальные поцелуи в прихожей) уезжает. В квартире снова становится пусто и тихо. Слишком яркий контраст получается между «с ним» и «без него».

В ожидании я готовлю ужин и пеку печенье. Приношу из своей квартиры одежду, чтобы утренние сборы заняли меньше времени. Пятидневные выходные подходят к концу. Завтра предстоит вернуться к прежней жизни и рабочей рутине. Меня ждут утренние совещания у Крылова, новые дела и Скворцов с его ленью. Всё будет как раньше, но как долго мы с Семеновым сумеем держать втайне наши отношения, к которым я только-только перестала добавлять приставку «недо»?

С тем, что мне хорошо рядом с «худшим из клише» я почти смирилась, но позволить Светочке высказывать новые претензии, а Захару — разносить по отделу сплетни не смогу. Нас с Костей ведь обсуждали даже тогда, когда между нами толком не было ничего, а что будет теперь, когда есть? Тому, что именно есть, до сих пор трудно подобрать определение и я не хочу пока его давать. Наши чувства слишком хрупкие, похожие на крылья мечущихся под ребрами бабочек. Они не поддаются рациональным и логическим объяснениям и могут сломаться от неосторожного вмешательства.

Стараюсь отгонять от себя эти мысли, как назойливых комаров, но на их место мгновенно прилетают новые: что делать с моим обещанием уехать и его обещанием отпустить? Мы ведь все эти дни старательно избегаем темы будущего и живем, словно жизнь поставлена на паузу. Завтра пауза кончится.

Но обещание вернуться побыстрее, Костя не исполняет: поужинав в одиночестве, я засыпаю на диване под монотонное бурчание диктора новостей. Мне снится Ри. Словно она сидит рядом и осторожно гладит меня по волосам. Шепчет что-то успокаивающее, но я не могу разобрать слов и не улавливаю момент, когда Рина из сновидений превращается в Семенова.

— Извини, что задержался, Мальвина. — В отличие от сестры, Костя реален.

Он тоже касается моих волос, убирая со лба спутанные пряди, целует в уголок губ, висок, щеку. От Семенова пахнет осенью и гелем для душа.

— Ты поужинал? — бормочу я, сонно щурясь.

Никак не могу решить, спать дальше, или проснуться.

— Я нашел ужин на столе. Спи, я перенесу тебя на кровать.

Поймав ощущение полета, я закрываю глаза и обнимаю Костю за плечи. Спать в спальне — еще одно негласное правило, к которому легко добавляется слово «вместе». Поэтому простыни круглосуточно смяты, а мы — круглосуточно счастливы.

— Печенье тоже нашел, — с осоловелой усмешкой констатирую я, принюхавшись к его губам.

Он смеётся мягко, негромко:

— Если бы какая-нибудь девушка постоянно пекла для меня такое печенье, я бы на ней женился.

Разноцветные огни гирлянды мигают так, что просвечивают под закрытыми веками. Шутки о женитьбе имеют особый контекст для того, чья последняя невеста сбежала со свадьбы. Улыбаюсь в полудреме:

— Я и так для тебя его пеку, не нужно идти на такие кровопролитные жертвы.

— Для меня? Ты же говорила, что для себя?

Молчу. Если Семенов продолжит допрос, в полусонном состоянии я признаюсь в чем-нибудь еще более секретном. Поэтому устраиваюсь у Кости под боком и слушаю, как он рассказывает о сегодняшнем происшествии и о завтрашней реализации по поимке наркодилера. О чем-то еще важном для него, но сознание уже замерло на грани сна и яви и с утра я наверняка не вспомню ни слова.

Слышу только, как он называет меня по имени. Не «Мальвина», а «Лина», ласково-ласково, и привычно накручивает на указательный палец один из голубых локонов.

Мне умопомрачительно хорошо. Бабочки порхают в груди. Зеленые ростки под ними успели вытянуться и дали первые бутоны, крупные и тяжелые. Это не одуванчики. Другие цветы, но какие — пока не ясно. И под Костин шепот я снова погружаюсь в крепкий и спокойный сон. На этот раз — без сновидений.

Bring Me Down — Nick Pres

Шторы вчера остались незадернутыми, и в начале седьмого в спальню пробираются солнечные лучи — серые и ломанные. Утро первого рабочего дня существенно отличается от пяти предыдущих. Те пять были сонными и ласковыми. Их можно было проводить в постели до самого обеда, пить кофе с бутербродами, путаясь в простынях, и снова засыпать.

После такого просыпаться одной слишком контрастно. Костина половина кровати пустует, но из кухни доносится шум, а аромат чего-то явно аппетитного уже добрался до спальни. Кажется, он меня и разбудил. Выбираюсь из-под теплого одеяла и на носочках подкрадываюсь к застывшему у гриля Семенову. Взгляд у Кости невидящий, отрешенный, направленный в одну точку. Собираюсь шутя закрыть ему глаза ладонями, но застываю в паре шагов. О чем он думает? Тоже сомневается?

С утра в воздухе слишком явно витает ощущение, что сказка закончилась. Нам вот-вот предстоит окунуться в реальную жизнь. С работой, усталостью, раздражением и недосыпом. Со спорами о делах. С чужими шепотками, обсуждающими наши отношения за спиной. Писк гриля вырывает Семенова из раздумий. Он вздрагивает и замечает меня:

— Доброе утро, Мальвина. — Сейчас на его лице улыбка, усталая и теплая, и вряд ли он признается в том, что только что заставило его хмуриться.

Поэтому я не спрашиваю, не лезу в душу. Обнимаю, предоставив Косте право рассказать самому, если захочет. Но он не хочет. Ласково целуя меня в макушку, произносит:

— Умывайся и будем завтракать. Хочу выехать пораньше. Проверю, всё ли готово к реализации.

— Могу докинуть тебя по пути в отдел, — предлагаю я, зная, что Камри получится отогнать в мастерскую только через неделю. — Мне собраться — десять минут.

— Не нужно, я уже Тима попросил. — Костя достает из гриля поджаренный хлеб с сыром. — И он через пятнадцать уже заедет. Хорошо, что ты уже проснулась — успеем позавтракать вместе.

То есть, если бы не проснулась, он и не разбудил бы? Умывание занимает пару минут, а когда я возвращаюсь за стол, там уже ждет яичница-глазунья, которую Семенова научила готовить я, хлеб с сыром и кофе — Костя знает, какой именно я люблю.

С улыбкой благодарю и сажусь рядом, касаясь его одновременно локтем и голенью под столом. Начинаю понимать людей, которые живут от выходных до выходных. Кажется, я теперь тоже такая. На работу совершенно не хочется. Осипов не умеет хранить секреты — о нас с Семеновым, наверняка, уже весь отдел знает. Ладно еще Скворцов и Светочка, но есть же ещё опера, которые в шутках ни о такте, ни об этике не задумываются. Я хмурюсь и раздумываю над тем, как бы поделикатней намекнуть Косте о том, что мне хотелось бы какое-то время не афишировать наши отношения.

Он тоже хмурится, яичница на его тарелке уже искромсана и отправляя в рот кусок за куском, Семенов тоже думает о чем-то своем, пока, наконец, не произносит два слова, которые никак не согласуются с тем, что я сама только что собиралась ему сказать:

— Переезжай насовсем.

Застываю от этой просьбы, трехкратно усугубившей мои сомнения. Это говорит мне человек, который не так давно философствовал про несерьезность отношений? Переезд — это более чем серьезно. Такие отношения не скроешь от остальных. Мы уже жили вместе раньше и предыдущие пять дней тоже, но пока формально я жила в своей квартире, это воспринималось иначе.

— Ради печенья? — рассеянно произношу я, отпивая кофе, чтобы подсластить медом странную горечь на языке.

— Нет. Просто так. — Доев, он встает и отворачивается к раковине, чтобы вымыть тарелку — хороший повод не смотреть в глаза. — Нам ведь хорошо вместе. Я вообще считал, что могу жить только один. Когда здесь оказывались женщины, меня уже через несколько часов раздражало их присутствие. Следы. Волосы. Запахи. И я боялся, что одна из них останется навсегда.

Я молчу, забыв о завтраке, а вилка в руках подрагивает. В тишине Костя убирает посуду сушиться на полотенце. Не получив никаких комментариев, он оборачивается, упирается ладонями в стол напротив меня и смело встречается взглядом:

— С тобой иначе, Мальвина. Мысли о том, что это закончится и ты когда-нибудь уйдешь вызывают во мне настоящую панику. Не уходи, ладно?

Он серьезен сейчас. И думает совсем не о работе, хотя о ней следовало бы думать, с учетом сегодняшней сложной реализации. Сознание делится на две части: одна рисует рядом с Семеновым этих гипотетических других женщин, которые тут же прибегут толпами и будут виться вокруг него, если я откажусь, а другая боится сплетен, дурацких шуток и разговоров за спиной.

— Давай не будем торопиться, — неуверенно произношу я, так и не решив, какую из сторон слушать.

Есть еще третья: она очень не хочет обидеть Костю, и просто мечтает быть с ним рядом, но ее голос тихий и робкий. К счастью, Семенов не обижается. Даже улыбается, хотя в глазах на секунду мелькнуло разочарование.

— Лучше отложим этот вопрос до вечера. — Он наклоняется ко мне через стол и целует в кончик носа, потом многообещающе подмигивает: — Уверен, я найду способ тебя переубедить.

Пока Семенов одевается, так и сижу над яичницей и взвешиваю правильность своих слов. Голос той, третьей стороны стал смелее и громче. Он требует встать из-за стола, подойти к Семенову и сказать, что я передумала. Что так хорошо, как с ним, мне не было еще ни с кем и никогда. Что я тоже больше всего на свете боюсь момента, когда то, что происходит между нами, закончится. Что я никуда не хочу уходить от него. Никогда. Но я сижу и молчу.

— Проводишь? — Костя заглядывает в кухню, уже одетый.

Он снова в форме. Небрежно расстегнуты верхние пуговицы рубашки, блестят звездочки на погонах куртки, светлые волосы в стильном беспорядке. Офицерам положена короткая стрижка, но вряд ли Семенова это волнует. Прическа отражает его бесшабашную и мальчишески-легкомысленную суть, а непослушную прядь челки постоянно хочется убрать со лба. Я убираю, но она тут же возвращается на место как доказательство того, что Костю не исправить.

Мы прощаемся всего на несколько часов, но Семенов крепко-крепко прижимает меня к стене прихожей. Ограничиться коротким и целомудренным поцелуем не получается, и мы нехотя отстраняемся друг от друга лишь когда телефон в кармане куртки начинает настойчиво трезвонить.

— Возьми. — Семенов протягивает мне ключи.

Это тоже серьезно. А я ведь еще ни на что не соглашалась. Поэтому не спешу брать связку из его ладони:

— А вдруг ты вернешься раньше? Это же твои? Как тебе их отдать?

— Это запасные, — объясняет он, и ждет, застыв с ключами на раскрытой ладони.

— У тебя не было запасных.

Он ведь сам не так давно говорил, что второй комплект ключей ему не нужен. Подтверждая мысль о том, что за короткий срок многое изменилось не только для меня, но и для него, Костя тихо произносит:

— Теперь есть.

Его телефон снова звонит и спустя пару секунд Семенов исчезает за дверью, а я остаюсь в прихожей, сжимая ключи в руке. Это просто ключи. И всё. Но собираясь на работу я не могу не думать о том, что этим жестом Костя хотел сказать мне. Он хочет знать, что я жду его возвращения. Дома. Что это, если не способ манипуляции?

Шестого января работают не все — исключительно избранные, поэтому на дорогах снова пусто и до отдела я добираюсь быстро. Так же быстро я вливаюсь в прежнюю, привычную жизнь: совещание у Крылова, перебранка с Захаром, звонок Князевой, чтобы вызвать их с Куприным на допрос. Федор Михалыч дал указания прекратить уголовное преследование Василия и чем раньше это будет сделано, тем лучше.

Светочка в приемной сверлит меня мрачным взглядом, но она и до Нового года так делала. Остальные ведут себя обычно, зря я переживала. Скорее всего, у Данила нашлись другие темы для разговоров. Да и вообще, когда я перестаю циклиться на этих мыслях, понимаю: большинству окружающих до других нет дела, и сегодня я как никогда этому рада.

После задержания Гевельса жизнь коллег возвращается на круги своя. Даня переезжает в свой кабинет. Крылов снова ощущает себя полноправным хозяином отдела, рабочие чаты беспрестанно тренькают сообщениями, а атмосфера отчужденности, которую Макс распространял по кабинетам, как инфекцию, постепенно выветривается. Как много, оказывается, зависит от одного человека. Особенно, если этот человек неправильный и вредный, способный своим присутствием отравлять микроклимат в коллективе.

Теперь же, даже Князева и Куприн не воспринимаются врагами. Да, между нами всё ещё есть напряженность. Да, Ниса всё ещё Костина бывшая, а Василий вряд ли переменил мнение обо мне и продолжает считать неподходящей Семенову избалованной дрянью. Но во время допроса мы легко общаемся с ними на отвлеченные темы, смеемся даже. Я с чистым сердцем вручаю им постановление об отмене уголовного преследования.

— Сделаешь мне копии из материалов, пока они в архив не ушли? — просит Князева. — А то вдруг мы решим подать на реабилитацию.

Она снова дерзкая и амбициозная. Беременность снова скрыта безразмерным жакетом, красиво стянутым поясом чуть ниже груди. Но в случае с Куприным она права — он действительно был привлечен незаконно, я об этом прекрасно знала, и несправедливо нарушать его право возместить причиненный ущерб.

— Мое присутствие больше не требуется? — уточняет он, и я киваю.

— Подождите, Василий Иванович, — просит Аниса. — Сейчас мы закончим, и я вас отвезу.

— Не нужно, милая, меня ждет водитель.

То, как Куприн с ней добродушен, цепляет за живое. Значит, когда она должна была выйти за Семенова замуж, он считал ее кандидатуру более подходящей? Или до сих пор считает? Я отчего-то злюсь несмотря на то, что его отношение ко мне и Князевой вообще не должно меня волновать.

— Тогда не задерживаю, Василий Иванович. — Для прощания с ним пригождается кривая ухмылочка, о существовании которой я почти успела забыть. Не удержавшись, добавляю: — Надеюсь, мы больше не встретимся, особенно, при таких обстоятельствах.

Я могла бы извиниться за причиненные задержанием и содержанием в изоляторе неудобства, но не стану.

— Взаимно, — хмыкает Куприн и покидает кабинет.

Когда он идет к выходу из кабинета, мы с Анисой смотрим ему вслед. По походке Василия снова не скажешь, что одна из ступней у него отсутствует. Теперь, зная его историю, я понимаю, что Куприн просто из тех людей, что привыкли демонстрировать окружающим силу и прятать уязвимость. По этой же причине Аниса не афиширует беременность, а я — не хочу, чтобы посторонние знали о наших с Костей отношениях. Дело даже не в стеснении или слухах. Просто то, что между нами — слишком личное, важное, тайное, поэтому мне так хочется сохранить приватность.

— За что ты так на него взъелась? — интересуется Князева, пока принтер шумно копирует документы.

Клиент ушел, и она не видит необходимости в сохранении делового тона. Нога закинута на ногу, в тоне задорные нотки. Когда Аниса еще и выдувает пузырь из розовой жвачки, которую жевала все это время, я понимаю — наши отношения тоже перешли на какой-то новый уровень. Не дружеских, нет. Но достаточно близких.

— Сложно объяснить, — отмахиваюсь я, не собираясь с ней откровенничать.

Над столом кружится жуткая снежинка и я лениво раздумываю: нужно ли ждать, пока она свалится сама, или сорвать ее, пока никто не видит, и сказать Захару, что так и было.

— Ты недальновидна, Мальвина. — Второй пузырь из розовой жвачки Князева звонко лопает зубами. — Хорошие отношения с Куприным могли бы обеспечить в твоей игре значительный материальный перевес. Такие ошибки могут потом аукнуться, но ничего уже не исправишь.

Она говорит, как какой-нибудь шахматист. Мыслит ходами, связками и гамбитами. Но для меня отношения — это нечто более сложное и непонятное, чем игра. Их не просчитать и не разгадать игровыми маневрами. Нужно уметь чувствовать, а я пока только учусь. Хочу поспорить с Анисой, но не успеваю, потому что откуда-то из коридора раздается непонятный подвывающий вопль.

В отделе, конечно, случается всякое, и до криков тоже нередко доходит, но этот какой-то нетипичный. Я прислушиваюсь, а когда за воплем следуют громкие, воющие рыдания, хмурюсь и поднимаюсь из-за стола. Бросаю Князевой:

— Я сейчас.

Но она, заинтересовавшись, идет следом. В коридор высыпали вообще все коллеги. Лица у большинства одинаково-мрачные. Источником рыданий оказывается Светочка, и открытая дверь приемной позволяет ей беспрепятственно транслировать истерику по отделу. Она, кажется, даже говорит что-то, но в том состоянии, в котором секретарша сейчас находится, слова разбирать сложно.

Данил и Пашка почему-то не спешат ее успокаивать и вообще смотрят не на Светочку, а на меня.

— Что случилось? — спрашиваю у Осипова, потому что вопли секретарши наверняка не разобрал бы и увлекающийся шифрами Куприн.

— А ты не знаешь? — вместо него отвечает Тетерин, и по отсутствию на его лице привычной жизнерадостности понятно: произошло что-то действительно нехорошее.

— Конечно не знает, раз спрашивает, — заявляет Захар. — Ты что, Малина, рабочие чаты не читаешь?

Вообще-то нет. Тем, кто в них сидит просто нечем заняться, а сообщить о чем-то важном лучше по телефону. Но даже Скворцов выглядит подавленным. Злюсь и беспокоюсь одновременно:

— Да что случилось? Может кто-нибудь сказать, или нет?

— Взрыв СВУ на Заречной, половина здания обрушилась. — Тетерин отводит взгляд. — Трупы один за другим выносят.

— Целый автобус краевиков выехал работать, — добавляет Захар и смотреть тоже предпочитает не на меня, а на верхнюю пуговицу Пашкиной рубашки. — Крылов сказал освободить им несколько мест в кабинетах.

Ситуация страшная, конечно, но тому, что работать по ней придется не нам. Скворцов должен радоваться в первых рядах. Странно, что он не бежит освобождать краевикам собственный стол.

Осипов тяжело вздыхает. Еще бы, он ведь только что в свой кабинет вернулся, а теперь, кажется, придется переезжать обратно. В отличие от остальных, он не боится смотреть мне в глаза, но лицо у него при этом такое бледное, а взгляд такой затравленный, что холодные когти тревоги уже царапают в груди, а сердце подскочило к горлу и бьет там тяжелым набатом. Я дрожащим голосом задаю вопрос, не до конца уверенная в том, хочу ли услышать ответ:

— Что было в этом здании, Дань?

— Реализация у наших тяжких. Гвозденко, Веремеев, Мищенко и Семенов. В рабочей группе есть видео, но… лучше не смотри.

Сердце выдает серию быстрых, как барабанная дробь, ударов и замирает. Дыхание застревает в горле. Я теперь хорошо понимаю Светочку и даже знаю, по кому она так убивается. По тому же, по кому должна убиваться я, но я просто стою, словно подошвами ботинок вросла в ламинат. Даже моргать не получается. Я вообще ничего не чувствую, только огромную пустоту, как будто шла, шла, и внезапно шагнула в открытый космос.

А ещё, как Князева крепко вцепилась в мою руку.

I Will Always Love You — Chase Holfelder

— Это неправда, — бормочет Аниса, но у нее дрожит голос. Пальцы, порхающие над телефоном, тоже дрожат. — Ошибка какая-то, слышишь?

Я не сопротивлялась, когда Князева утащила меня обратно в кабинет и с грохотом захлопнула за нами дверь. Благодаря ей, я теперь могу спокойно плакать, сидя на столе Скворцова, потому что именно там у меня окончательно подкосились колени и дальше просто дойти не получилось. Хорошо, что Костя научил меня плакать. Теперь понятно для чего. Иначе меня сейчас просто разорвало бы от отчаяния.

Плевать на приметы. Если бы они работали, мир был бы устроен гораздо проще: никто не сидел бы на столах, и не умирал. Все были бы счастливы, если бы черные кошки не переходили дорогу, а для того, чтобы разбогатеть было бы достаточно в новолуние помахать крупной купюрой. Но мир хаотичен, жесток и несправедлив. Чудовищно, кошмарно, отчаянно несправедлив.

Мы обе вздрагиваем, когда Аниса включает на телефоне одно из тех самых видео. Я не смотрю, но слышу: крики, мат, чей-то испуганный визг. Она сразу делает звук потише, но я запомнила и теперь сознание любезно воспроизводит мне эту разноголосицу на повторе.

— Блин-малин, тебе и правда лучше не смотреть. И мне не стоило, — глухо комментирует увиденное Князева и, нахмурившись, кладет ладонь на живот. — Но конкретно Семенова я там не видела. Значит есть шанс.

В отличие от Анисы, мне очень легко верится именно в плохое. Костино везение закончилось так же внезапно, как и везение Ри: выдохлось, иссякло, оборвалось, как тонкая ниточка. И всё, что у меня осталось, это прощальный поцелуй, связка ключей и просьба, на которую я теперь уже никогда не смогу ответить согласием. Всё в этом мире заканчивается трагедией. Всегда. Не бывает иначе.

Аниса оживает и снова хватается за телефон:

— Позвоню папе. Он разберется.

Говорить она уходит на балкон, а мы с разрывающей душу тоской и отчаянием остаемся наедине. Слезы текут по лицу так быстро, что догоняют друг друга. Они собираются крупными тяжелыми каплями и обрушиваются на плечи.

Должна же я была почувствовать хоть что-то? Хотя бы крохотное плохое предчувствие? Тиканье невидимых часов? Необъяснимую вязкую тревогу? Но день казался прекрасным до Светочкиного крика и ничего не предвещало приближения момента, когда привычный мир, пошатнувшись, с оглушительным грохотом рухнет в пропасть. Второй раз. Так это и случается. Когда погибла Ри, я тоже ничего необычного не ощутила.

Прав был Князев — счастье слишком хрупко и скоротечно. Прав был Куприн — я не заслуживала Семенова. Следовало любить его, пылинки с него сдувать, а не винить во всём подряд и взваливать на него ответственность за свои неудачи. Права была Аниса — собственные ошибки становятся заметны потом, когда ничего уже не исправить. Я была неправа. Снова. Но что в этом теперь толку?

После гибели Ри горе было совсем другим — тихим, и печальным. Я быстро спаслась от него в безумии, в разговорах с невидимой сестрой и каком-то собственном уютном мирке, в котором Арина существовала, а значит, и я могла продолжать жить.

Сейчас всё иначе. Дверь на балкон закрыта не до конца. От легкого сквозняка уродливые снежинки синхронно покачиваются на нитках. От несправедливости происходящего хочется закричать в голос, так громко, чтобы стекла с пронзительным звоном вылетели из окон. Это ожидание страшной правды настолько мучительно, что тело прошибает холодным потом и мощным вбросом адреналина.

Неожиданно, в первую очередь для самой себя, я вскакиваю со стола и принимаюсь срывать снежинки, словно это они во всем виноваты. Одна, вторая, третья. Вместе с четвертой на пол с хрустом летит кусок пластикового светильника. Я рву снежинки на клочки и швыряю на пол. Хочется всё вокруг разрушить, разбить, разорвать, чтобы хоть кому-то отплатить за несправедливость. Здравый смысл полностью отключается, когда я одним ударом сшибаю со стола стопку дел и они, порхая страницами, тоже устремляются на пол. В кабинет вбегает Скворцов и с ужасом смотрит на происходящее безумие:

— Хватит, Малина! — жалобно просит он, когда я срываю предпоследнюю снежинку. — Хватит!

Всегда считала Захара трусом, но сейчас, когда я сама себя боюсь, он бесстрашно подбегает ближе, обхватывает меня за плечи и резко, с силой прижимает к себе.

— Хватит, хватит, успокойся, все будет хорошо, — раз за разом повторяет Скворцов, как мантру. — Но, сам себе не веря, обреченно добавляет: — Наверное. Когда-нибудь.

Я дышу судорожно, с хрипами. Зажмуриваюсь до пятен перед глазами и снова плачу. Не будет. Никогда-никогда хорошо уже не будет. Скворцов гладит меня по спине и заезженной пластинкой повторяет слово «хватит» десятки раз.

Открываю глаза, когда с тихим скрипом балконной двери возвращается Князева. Обводит кабинет обескураженным взглядом и качает головой.

— Гвозденко и Веремеев действительно погибли, — подтверждает она, но тут же уверенно добавляет: — Семенов и Мищенко в больнице. Оба в реанимации. Состояние не самое лучшее, но стабильное. Вы бы, блин-малин, хотя бы как-то информацию проверяли, что ли. Тоже мне, следователи.

Последнее она адресует Захару и тот тушуется, но тут же находит себе оправдание:

— Вот если бы у меня был отец — отставной судья…

— Поверь, такого врагу не пожелаешь, — хмыкает она и снова обращается ко мне. — Ну, чего ты стоишь? Поехали.

О том, куда именно ехать, вопроса не возникает. Костя жив. Жив! Большего, для того чтобы выйти из ступора, мне пока не требуется. Пальто остается в кабинете. С собой я беру только сумочку, мало ли, вдруг понадобятся деньги или документы. Аниса вместе со мной бежит по ступенькам, несмотря на беременность и ботинки на каблуке.

— Моя машина быстрее, — заявляю я, оказавшись на крыльце отдела.

Аниса кивает, но выставляет условие:

— Тогда давай ключи. После всего, что только что было в кабинете, я тебя за руль не пущу.

Не трачу время на споры. Я ведь в этом городе только по навигатору ориентируюсь и понятия не имею, где вообще больница. Открываю машину и сажусь на пассажирское сиденье. Князевой уступаю водительское. Меньше минуты спустя, Гелендваген с ревом срывается с места.

— Тебе сказали, как это случилось? — спрашиваю я, обняв себя руками за плечи.

Она привит губы:

— Это всё ещё утром произошло, просто мы с тобой были заняты с Куприным. У оперов же секретно всё. Но в общих чертах: тот, кого собирались задерживать, активировал взрывное устройство. Планировал сам скрыться, но рухнула часть здания и всех завалило. В итоге погибшие с обеих сторон, в том числе сам наркодилер и досудебщик, а Костя жив. По крайней мере пока. Но он под присмотром врачей и даже в сознании.

— Ясно, — коротко отвечаю я и отворачиваюсь к окну.

Мне действительно ясно. Эту реализацию Семенов планировал на тридцатое января, но в последний момент отказался. Из-за меня. Потом информацию о планах оперативников кто-то слил. Так бывает — система, в которой информаторы докладываю полиции о планах преступников работает в обе стороны. И за время, успевшее пройти с того дня до сегодняшнего, наркодилер подготовился слишком хорошо. Я ощущаю в случившемся свою вину. Она мчится за нами следом и догоняет, как бы быстро Аниса ни ехала.

Ребра всё ещё сдавлены стальными тисками и дышать тяжело. Бабочки внутри затихли, затаились и не шевелятся. Мне бы просто увидеть Костю. Просто удостовериться, что он действительно жив. Просто сказать ему несколько важных слов. Я же люблю его, сильно-сильно, по-настоящему. Мне теперь всё равно, кто и что обо мне подумает. Я хочу быть с ним рядом и не отходить ни на шаг. Пусть краевики работают в моем кабинете сколько пожелают, потому что пока Семенов в больнице, я буду с ним рядом.

— К нему можно будет зайти? — взволнованно спрашиваю я у Анисы, пока она криво паркует Гелендваген у самого входа.

— Вообще нет. — Она резким движением глушит мотор и первой выходит из машины на улицу. — Но я попросила папу договориться, чтобы пропустили хотя бы одну из нас.

Плевать. Я готова умолять врачей или сидеть в коридоре, пока не получу хоть какой-то определенности. Мы снова бежим по ступенькам, только теперь — вверх. Я перестаю удивляться тому, что Князевой вообще всё ни по чём и она не только не отстает, но и обогнала бы меня, если бы хотела.

На нужном этаже мы останавливаемся, и медсестра подтверждает, что о нашем приходе её предупредили.

— Иди, — торопит Ниса, а я вручаю ей сумочку.

Одним движением накидываю на плечи чей-то белый халат, но у дверей реанимации отчего-то медлю. Я так бежала и так рвалась, а теперь никак не могу решиться. Приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть запах антисептиков и лекарств, прежде чем осторожно открыть дверь в помещение.

Свет ламп приглушен, но кровать и аппаратура белые. Простыни, которыми единственный пациент укрыт по самые плечи, тоже белые, поэтому кажется, что в реанимационной палате светло. Негромко и мерно пищат датчики. Костя лежит на кровати не шевелясь, оплетенный какими-то проводами и трубками — путями к капельницам и мониторам.

Вхожу тихо, на цыпочках. Боюсь разбудить или потревожить — глаза у Семенова закрыты, он может спать или быть, например, под наркозом. В груди болезненно щемит от этого вида. Обескровленные губы почти слились с пепельно-серым цветом лица. На бледной шее яркой линией бьется вена, а лекарствами пахнет так сильно и резко, что щиплет в носу. Они полностью глушат запах осени и сейчас он неощутим. А мужчина на больничной кровати так не похож на того, с кем я прощалась в прихожей несколько часов назад. И всё же — это он.

Непослушная прядь челки прилипла к мокрому лбу. Не удержавшись, осторожно убираю ее наверх и впервые она не возвращается. Я еле сдерживаю всхлип, отворачиваюсь, но картинка передо мной все равно плывет от слез.

Не сразу замечаю, что Семенов открывает глаза, но почувствовав его взгляд, быстро вытираю слезы рукавом. Наклоняюсь к нему, осторожно касаясь плеча под белой тканью.

— Костя, — сдавленно шепчу я, и все слова, которые так хотелось ему сказать, рассыпаются в разные стороны, как бусины из разорвавшихся бус.

Всё, что я скажу сейчас про любовь, про желание быть с ним — он расценит как жалость. Жалости Семенов не терпит, это ещё Ри заметила. Поэтому молчу, впитывая его досаду, тоску и боль. Они такие сильные, острые, что я снова тихо плачу.

— Костя, — повторяю я и веду кончиками пальцев по его прохладной щеке.

В его глазах тоже пелена, словно он не совсем понимает происходящее. Семенов несколько раз моргает. Дышит рвано — грудь под простыней поднимается быстрее и выше. Он тяжело сглатывает, но голос все равно получается сухим и хриплым, скребущим, как наждачная бумага.

— Уходи, Мальвина, — с усилием произносит он, и мое сердце в который раз за сегодня обрушивается куда-то вниз.

Слезы снова устремляются по щекам с огромной скоростью.

— Не отталкивай меня, — прошу я, и Семенов передо мной тоже расплывается, как будто мы разделены стеклом, по которому беспрестанно льется дождь. — Не отталкивай, ты же обещал.

— Уходи, — повторяет Костя, и его лицо мучительно искажается. Он глухо добавляет: — Паршиво… ты не представляешь как.

Пячусь к дверям тихо и осторожно, почти наощупь, по памяти, ничего не видя перед собой. Сейчас даже кажется, что гримаса на лице Семенова чем-то напоминает вымученную улыбку. Изображение успевает отпечататься перед глазами четкой фотокарточкой, которую память бережно кладет на видное место. Не забуду этот момент. Никогда. Что бы с нами ни было дальше.

Тихо закрываю за собой дверь реанимационной палаты. Едва на ногах стою. Ощущение, будто из меня только что всю энергию вытянули через трубочку. Аниса в несколько шагов оказывается рядом:

— Как он?

Не могу выговорить слово «ужасно» и где-то в глубине души даже понимаю, почему Костя только что прогнал меня. Сдержав новый всхлип, отвечаю:

— Я… пойду.

Не хочу ничего объяснять. Слишком сложно. Семенову нужно дать время. Ему сейчас плохо, больно, и он просто не хочет, чтобы я видела его таким. Всё что я могу — это сделать так, как Костя попросил и ждать, что он передумает, когда почувствует себя лучше.

— Стой, подожди! — останавливает Аниса. — Сейчас Ели приедет и со всем разберется, а Костю отправят на операцию…

Здорово иметь рядом мужчину, который всегда может приехать и со всем разобраться. Снять с плеч любые проблемы. У меня тоже такой был. Правда, очень недолго.

— Пусть приедет. Без меня. — Я шагаю по коридору, вытирая слезы насквозь мокрыми рукавами блузки. Аниса идет рядом, не теряя надежды понять, что произошло, и я прошу ее: — Но если от меня что-то будет нужно, позвони, пожалуйста — я сделаю всё, что от меня зависит, примчусь в ту же секунду, хорошо?

Князева останавливает меня, резко развернув к себе за плечи:

— Что Семенов тебе сказал? — требовательно спрашивает она.

Поняв, что она отстанет, слово в слово повторяю сказанное. Аниса с досадой качает головой:

— Он не хотел, чтобы ты уходила…

Князева хмурится, словно подбирает слова, которыми сможет всё объяснить. Но она так не умеет — это способность Елисея. Может с его приездом и правда что-то изменится? Вряд ли. Голос становится надтреснутым и приглушенным:

— Он выразился недвусмысленно.

И я всё же ухожу, а спускаясь по ступенькам вспоминаю об обещании Семенова меня отпустить. Он отнесся к нему серьезно и исполнил чересчур старательно. Вместо того, чтобы отпустить — прогнал.

Someone Like You — Minor Key Version Chase Holfelder

До похорон проходит неделя. Это достаточно долгий срок, но именно столько требуется следствию для дополнительных экспертиз. Все понимают, что так положено и не спорят.

Я за эту неделю успеваю совершенно извести себя ожиданием. Чем больше проходит времени, тем меньше я верю в то, что Костя снова захочет меня видеть. Он ведь уже пришел в себя? Я слышала, как Светочка рассказывала кому-то по телефону, что ему сделали какую-то операцию в краевой больнице и сейчас дело идет к выписке. Но если об этом знает фанатично преследующая Костю секретарша руковода, то почему не знаю я?

Не могу есть и спать. Коэффициент полезности моей работы тоже сводится к нулю из-за полного отсутствия концентрации. Скворцов теперь на моем фоне — отличный следователь, но меня это не беспокоит. Единственное, что беспокоит — почему Семенов до сих пор ни разу мне не позвонил.

Первоначально казалось, что он винит себя и не хочет, чтобы я видела его уязвимым, чтобы жалела. Что ему просто нужно было дать время. И я дала. Но сколько еще времени ему нужно? Я ведь от беспокойства с ума схожу, а спросить напрямую у Князевых или Куприна — гордость мешает. Ведь если он остальным звонит, а мне нет, значит дело не в отсутствии возможности, а в отсутствии желания.

Несмотря на самый разгар зимних морозов, людей на кладбище видимо-невидимо. Я тоже не могла не поехать. Не только из-за крохотной надежды увидеть Костю, а из желания попрощаться с Гвозденко и Веремеевым. Мы пересекались на осмотрах, они писали мне рапорты, помогали в расследовании дел. Ни один из них не заслужил такой глупой и внезапной гибели.

Так считаю не только я. Здесь весь следственный отдел и большая часть отдела полиции. Здесь родственники, друзья и знакомые. Здесь оркестр и почетный караул с автоматами. Это для Кости все его подчиненные — мальчишки, а для остальных — офицеры полиции. Они — противоположность тем, кого не так давно задержали безопасники. Все давали присягу, но одни ради личных интересов преступают закон, другие — отдают жизнь при исполнении служебного долга. Это странный баланс, неправильный. Еще одна несправедливость системы, частью которой я тоже являюсь.

Похороны — лучшее место, чтобы узнать чужие секреты. В толпе шепчутся о разном: вспоминают погибших, расстроено сетуют на ситуацию, злятся на судьбу. Несколько раз проскальзывает фраза «отдел тяжких не справился», но я не успеваю понять, кто именно так считает. Я ведь сейчас снова ненормальная. Кто знает, что бы я сделала, если бы такое сказали во всеуслышанье.

Но про Костю никто ничего не говорит и в конце концов я всё же подхожу к отделу тяжких — к тому, что от него осталось: Родионову, Кузнецову и Толоконцеву. Мне больше других известно о том, как бесят соболезнования, поэтому я просто здороваюсь и встаю рядом с Тимом:

— Как вы? — букет из шестнадцати роз колет пальцы шипами, но эта отрезвляющая боль мне даже нравится.

— Как видишь. — Родионов с мрачным видом прячет в воротник куртки подбородок. — Макара выписали, через пару недель обещает появиться на работе.

— А Костя?

— Его тоже выписывают сегодня. На меня взвалили обязанности руководителя отдела, и я пока вообще не понимаю, что и как. Константин Андреевич обещал помочь.

Выписывают. И об этом тоже знают все, кроме меня. Хмурюсь от мысли, что мне Константин Андреевич тоже много чего обещал, но внезапно замираю от пугающей догадки:

— Подожди, Тим. Тебя что назначили… насовсем?

— Нет, пока иокаю[1]. Но вроде как собрались назначить…

— А Костя?

— Он… — Тимофей хмурится, потом тяжело вздыхает и добавляет: — он больше работать не будет.

Ветер задувает так сильно, что кончики пальцев вообще не ощущаются, а подаренные Костей варежки остались дома. Значит, вот в чем причина. Он всё-таки потерял работу. Мы боялись одного, а произошло другое. Ничего в этой жизни нельзя предугадать наперед. Когда человек предполагает развитие событий, судьба, смеясь, выворачивает ситуацию наизнанку. Судьба. Любовь Везение. Я стала мыслить категориями Ри. Тихо спрашиваю у Родионова:

— Почему?

— Давай ты лучше сама у него спросишь? — Тим морщится, словно от боли или холода, и отводит взгляд.

Я бы обязательно спросила, если бы Семенов сам не прогнал меня. Если бы позвонил или ответил хотя бы на одно из моих сообщений. Если бы я имела хоть какое-то представление о том, что сейчас происходит в его жизни. Но Костя так старательно меня отодвинул, что до всего приходится догадываться самой.

Но в том, что касается работы, хотя бы догадаться легко. Ошибка с отложенной реализацией стоила жизни двум его подчиненным. Все эти камешки в огород Семенова вроде «отдел тяжких не справился». Со стороны судить легко, но я-то знаю, что Костя сделал всё, что было в его силах. И Тим знает, что его новая должность — больше наказание, чем повышение. Но руководство, очевидно, решило иначе.

Стреляю недовольным взглядом в сторону этого самого руководства. Ежов застыл рядом с Крыловым недалеко от выставленных для прощания гробов и почетного караула. Оба руковода о чем-то негромко переговариваются с мрачно-серьезными лицами.

Замерзшие пальцы сжимают стебли роз с такой силой, что они вот-вот сломаются. Забыв попрощаться с оперативниками, я шагаю к Ежову сквозь толпу, ничего не видя перед собой. Внутри кипит ярость, как тогда, когда я неделю назад чуть не разгромила кабинет. Здесь слишком много людей, чтобы я могла позволить себе подобное, но сдержаться стоит мне колоссальных усилий и вместо голоса с губ слетает что-то похожее на змеиное шипение:

— Как вы посмели уволить Семенова⁈

Плевать на вежливость, субординацию и их с Крыловым прерванный разговор. Ежов смотрит на меня, как старшеклассник смотрит на дерзкого первоклашку, вздумавшего учить его жизни. Вижу, что он раздумывает, стоит ли вообще отвечать, и всё же, недовольно бросает сквозь зубы:

— Я сделал то, что должен был.

— Неправда! — горячо возражаю я. — Он был лучшим! Вы должны были защитить его так же, как он всегда защищал вас! А вы вместо этого позволили системе, которой Костя столько лет преданно служил, сожрать его и выплюнуть за ненадобностью!

И я ведь не только про Семенова говорю. Это явление слишком распространенное. Те правоохранители, для которых присяга — не пустой звук, те кто служит системе слишком верно, обычно в конце концов остаются ни с чем. Эта структура слишком коварна.

Взгляд начальника полиции темнеет. На секунду в нем даже мелькает что-то жуткое, почти нечеловеческое. Как если бы я заглянула в макет Вселенной, черный-чёрный, с далекими галактиками внутри. Но первым меня возмущенно одергивает Крылов:

— Алина!

А в следующее мгновение в глазах начальника отдела полиции снова холодное безразличие:

— Так случается.

И я понимаю: Ежову всё равно. Люди для него — всего лишь расходный материал. Глаза снова заволакивает слезами, и я отворачиваюсь, собираясь уйти. Федор Михалыч негромко просит:

— Алина, зайди ко мне в кабинет после похорон.

В этой фразе я слышу сочувствие и киваю. По крайней мере у него можно будет спросить о том, как Костя себя чувствует. Они с Семеновым дружат, он должен знать. Но есть у меня для разговора с Крыловым еще одна причина. Решение о ней пришло только что, но даже не осмысленное толком, уже кажется правильным. Чтобы окончательно его принять, я в очередной раз набираю номер Кости окоченевшими пальцами и звонок остается без ответа. Тоже в очередной раз.

С похорон ухожу первой. За спиной еще грохочут автоматные залпы, но погруженная в свои мысли я почти их не слышу. Вернувшись в отдел, сажусь за стол и какое-то время сижу, отрешенно уставившись на белый лист перед собой. Потом всё же вывожу на нем нужные буквы.

Кабинеты теперь переполнены краевиками и отдел снова сам на себя не похож. Оживление, шум, разговоры лишний раз убеждают, что мне здесь больше не место. И едва приезжает Федор Михалыч, я направляюсь к нему со своим рапортом и без слов кладу его руководу на стол.

— Хочешь вернуться в управление? — Он постукивает пальцами по столу и несколько раз кивает головой, соглашаясь с какими-то собственными мыслями.

Знаю, что уговаривать меня на этот раз Крылов не станет. Ему ведь известно больше других. Именно здесь, в его кабинете и на его глазах мы с Костей впервые встретились. И именно здесь Семенов позже просил Федора Михалыча убедить меня остаться. Я осталась бы и сейчас, если бы он снова попросил, но ему это больше не нужно.

Руковод прекрасно знает об основной причине моего рапорта и ставит на нем размашистую подпись. Не спорит с датой и не просит закончить дела в производстве.

— Жаль, что так вышло. — Он смотрит участливо, по-отечески, но так же как и я, не в силах ничего изменить. — Ребята захотят с тобой попрощаться.

Это — одна из причин, по которым я решила уйти быстро, без длительных проводов. Я ведь, оказывается тоже к ним привыкла. К Крылову, Серегину, Скворцову, Тетерину и Осипову. А Светочку я теперь хорошо понимаю и даже в некотором роде разделяю ее чувства. Семенов нас обеих оттолкнул, только мне для начала показал демо-версию того, как хорошо мне могло бы быть с ним рядом.

— Как он себя чувствует? — тихо спрашиваю я, прежде чем уйти.

Крылов не нуждается в уточнениях. Кажется, он даже ждал этого вопроса:

— Говорит, что нормально. Справится.

Прекрасно. Передо мной еще один человек, с которым Семенов говорит. А со мной — нет. И раз уж у него всё нормально, то мне должно быть не о чем переживать. Поэтому я киваю и сухо попрощавшись с руководом ухожу.

Собираюсь сбежать незаметно. Быстро подшиваю дела, печатаю по нескольким справки и планы, убираю в сейф. Но когда я уже в пальто, завожу машину, в кабинет врываются Захар, Данил и Пашка:

— Что, правда, так и уехала бы, ничего не сказав? — негодует Осипов. — Серьезно?

Жаль, что мой план побега не удался. Отворачиваюсь, убирая в сумку ключи от машины.

— А что я вам говорить должна?

— А что, нечего? — удивляется Скворцов.

Он ждет, что я стану извиняться за снежинки? Или за угрозы. Не стану. Парни не заслужили безразличия, но так будет лучше. Боюсь, что если кто-нибудь из них скажет хоть слово про Семенова, я расплачусь и уже не смогу остановиться. Поэтому надеюсь закончить разговор одним словом, пробурчав:

— Нечего.

Эти трое до сих пор загораживают путь к выходу, приходится пройтись по ним грозным взглядом. Но кажется я растеряла свое умение угрожать. Пашка усмехается:

— Тогда мы скажем, Алина. С тобой в отделе было не скучно.

— И несмотря ни на что, ты лучшая из всех, кто сидел со мной в одном кабинете, — с добродушной улыбкой добавляет Захар.

Даня скрещивает руки на груди:

— Мы понимаем, почему ты уезжаешь, но обещай хотя бы заходить в гости, когда будешь в городе, ладно?

Никто из них не упоминает Семенова, но меня цепляют слова «мы понимаем». Они всё о нас знали, чуть ли не раньше нас самих. И если бы мы с Костей перестали скрывать наши отношения, никто не сказал бы ни слова против. От этого из горла вырывается короткий всхлип, а слезы всё же катятся по щекам. Осипов тут же заключает меня в крепкие дружеские объятия.

— Всё обязательно будет хорошо, Алина, вот увидишь. — Пашка подает мне со стола упаковку бумажных салфеток.

Я никак не могу успокоиться, пока одновременно не заканчиваются и салфетки, и слезы. Всё это время мне некому было выплакаться так, чтобы ничего не объяснять. Когда я всё же покидаю отдел, на душе становится немного теплей и легче.

Хозяйке квартиры звоню по пути домой, говорю, что съезжаю, несмотря на предоплаченный месяц. Много времени на сборы не требуется. Мои вещи занимают несколько сумок и вешалок с одеждой. Я собираюсь тихо, всё время прислушиваясь к звукам за стеной. За последнюю неделю это успело войти в привычку.

От звенящей тишины было так плохо, что выть хотелось, и чтобы успокоиться я пекла печенье. Для него. Каждый вечер. Это было глупо. Глупо и правильно. Пакет с предыдущими порциями я успела отнести на работу, где коллеги смели его за пару часов, но вчерашнее печенье еще осталось. Собираю его в красивую коробку. Оставляю в прихожей.

Сейчас за стеной слышны негромкие шорохи, иногда — шаги. Но выть хочется по-прежнему. Оттого, что Костя вернулся, но так и не позвонил. И если у него все нормально, то почему он не хочет меня видеть? Кого из нас и за что наказывает своим молчанием?

Гружу вещи в машину, оставляя квартиру пустой. Те же серые вены проводов по стенам. Та же мебель. Слишком много болезненных воспоминаний и мне не хочется оставаться здесь больше ни минуты. Когда хозяйка квартиры приезжает, я без сожалений отдаю ей ключи.

Но у меня есть еще одни. От места, в котором болезненных воспоминаний еще больше. Это мой повод для встречи, последний шанс, и я не могу его не использовать. Ведь Костя сейчас дома. Если он только попросит, я останусь, наплевав на то, что завтра должна выйти на работу в краевом управлении. Моё желание быть с ним рядом ничуть не угасло, даже наоборот. Ради него я готова сейчас наплевать не только на работу, но и вообще на всё — сама не заметила, как Семенов стал для меня высшим из приоритетов.

Поэтому соседнюю дверь тоже открываю своим ключом. Можно было бы сделать это гораздо тише, но хочу, чтобы Костя слышал, что я пришла. В квартире царит полумрак. Здесь я научилась смеяться. Здесь весь мой мир перевернулся с ног на голову, став другим: ярким и удивительным. Здесь я целых пять дней была по-настоящему счастлива.

Не прохожу дальше прихожей — стою у дверей, до боли кусая губы. Запах лекарств приехал вместе с Семеновым из больничной палаты и обосновался так плотно, что полностью заглушил аромат осени — его больше нет. Хорошо, что все слезы я успела выплакать в следственном отделе и плакать больше не хочется. Оставляю на полке коробку с печеньем, жалея, что не догадалась написать записку. Но вряд ли даже таким способом можно было бы что-то изменить.

«Позови меня, пожалуйста, — мысленно умоляю я, прижавшись спиной к двери. — Просто позови. Одного слова будет достаточно».

Тишина тоже может быть ответом. Она даже может заменить тысячу ненужных слов. Неужели он всё же винит меня в том, что перенес дату оперативных мероприятий? И наказывает за это нас обоих?

Задерживаю руку с ключами над полкой в прихожей и до боли сжимаю кулак, позволив металлическим бороздкам оставить на коже глубокие следы. Грохот, с которым связка валится на полку, когда я резко разжимаю пальцы, в тишине кажется оглушительным, как одиночный залп из автоматов почетного караула на похоронах. Убедившись, что даже за этим не следует никакой реакции, я ухожу. Знаю, что закрывшаяся после щелчка дверь уже для меня не откроется, а моё счастливое прошлое осталось за ней. Крыша. Пахнущая осенью смятая постель. Гирлянда. Ничего этого больше не будет.

Я ведь переживала вещи и пострашнее. Почему тогда сейчас ощущаю себя, словно сижу в руинах и только что проиграла войну не на жизнь, а на смерть? Мы оба проиграли. Срок жизни порхающих под ребрами бабочек очень короток. Срок жизни хрупких, так и не раскрывшихся, бутонов, оказался еще короче. Сейчас на душе словно трактором перепахано. Печально, обидно и больно. Но Семенов научил меня плакать. Для этого.

Гелендваген стоит на парковке у дома рядом с Костиной Камри — пыльной, помятой, с простреленным колесом и глубокой царапиной от пули на крыше. С ней я тоже по-своему прощаюсь — рисую по слою пыли сердце на лобовом стекле. Машина — часть моих воспоминаний и ее мне тоже будет не хватать, но Семенова будет не хватать больше. Как много, оказывается, зависит от одного человека. Особенно, если человек правильный, нужный, незаменимый, единственный. Способный перевернуть весь мир одним взглядом или словом. Но именно этот человек с легкостью может перевернуть мир обратно.

Любовь — не всегда счастье. Чаще — страдание. И мы с Костей тянулись друг к другу не симпатией, не контрастами, а одинаковыми травмами и схожестью боли. Теперь наша боль разная. Мою мне причинил он. Мотор машины давно прогрелся и медлить больше нет смысла. Я выезжаю с парковки, стараясь не плакать и не оглядываться.

Как ни странно, всё действительно разрешилось после Нового года. Семенов выполнил свое обещание отпустить меня, когда все закончится. Всё закончилось. Больше меня ничего здесь не держит. А значит, пришло время и мне выполнить свое обещание уйти и больше никогда сюда не вернуться.