Рука привычно сжимала стальную боевую кирку, левую сторону надёжно прикрывал щит. Склеенный из слоёв, прочный, как фанера советских школьных стульев, да ещё и обитый бронзой. Богато украшенный бронзой шлем, кольчуга двойного плетения из закалённых рифлёных колец и бронзовая маска-личина, продолжающаяся кольчужным полотном до самого живота. Чтобы прикрывать бороду. Потому что борода — это одна из самых важных моих частей тела.

Потому что я дварф.

Местные называют себя «настоящие люди», потому как тут есть ненастоящие и не совсем люди. Но если не мутить себе мозги, я типичный дварф, хоть за бороду и в палату мер и весов.

И, надо сказать, весьма уважаемый дварф. На мне столько редкой бронзы и драгоценного железа, что, если всё это обменять на еду, хватит, чтобы дня три всю крепость кормить.

И оттого вдвойне страннее, что я делаю тут, за стенами.

За стенами, как правило, ходят те, кого не жалко. Например, этот отряд охотников в количестве восьми человек... Тьфу ты, дварфов! Состоял он из двух главных старых охотников, которые уже свыклись с этой ролью, четырёх недавних, которые не свыклись, и двух молодых дварфов, так называемых «попутчиков». Попутчики шли с охотниками до первой цитадели, где были нужны рабочие руки и где эти руки было чем кормить. Перераспределение населения, обмен генами, всё такое.

Отряд, придя в крепость, получил еду, пиво и пополнение. Меня и некоего Торва Белозуба. Белозубу было пятьдесят девять лет, что весьма уважаемо для дварфов. Живут они, то есть мы, дварфы, часто лет до семидесяти, если не помогать с приближением, скажем так, конца. Жизнь тут тяжёлая, медицина хромает, зато еда натуральная. Подозреваю, что это примерно как лет тридцать для людей Средневековья. Потому как в совете старейшин сидит бородачей двенадцать, а туда попадают только после того, как сто лет стукнет.

Насколько местные годы соответствуют нашим? Ну, нутром чую, что очень рядом, потому что они тут месяцы считают, а луны тут нет.

В любом случае, Белозуб был ещё довольно крепок, и первые седые пряди только появились у него в бороде. За свою долгую жизнь он так никогда и не показал себя. То есть его выгнали вообще только за то, что он не достиг высот мастерства в выбранной профессии до того, как состарился. Белозуб был портным, и хорошим портным. Но не мастером. Ещё он был смелым, много времени проводил в тренировочных залах и больше десяти раз ходил за стены. Его все любили, в цитадели у него осталось двенадцать детей, и я даже не знаю сколько внуков. На большом совете своё мнение он оглашал сто девятым, если считать после старейшин, разумеется. Но для того, чтобы занимать место в цитадели, этого оказалось мало.

Это может показаться жестоко. Да, собственно, так оно и есть. Но такова жизнь дварфов. Так что Белозуб отправился в темноту диких пещер вполне ожидаемо, и ему будет трудно винить в этом кого-либо, кроме себя.

В руках он сжимал бронзовую боевую лопату — что-то больше напоминающее двуручную секиру, — а броня его была мастерски сделанной стёганкой из сукна местного нитяного гриба, обшитой кожей гигантского слизня, усиленной бронзовыми и хитиновыми щитками. Шлем набраный из зубов того же слизня. На лучшее он себе не заработал, даже борода прикрыта только кожаной бронёй.

Короче, я-то весьмa уважаемый челове... Тьфу ты, дварф. И оттого вдвойне страннее, что я тут, снаружи. Надо сказать, я сам в этом виноват...

Идущий впереди старый охотник поднял руку и сделал жест: «остановиться и сосредоточиться». Рука была покрашена чем-то слабо фосфоресцирующим, чтобы в темноте было виднее. Мы молча сдвинулись поближе друг к другу, оставляя в кругу волокит. Волокиты нервно рыскали глазами по сторонам, держа тонкие колёса из местной грибной фанеры как щиты. Изредка показывали соседям пошлые знаки руками, и сдавленно хихикали в бороды. И вообще выглядели откровенно счастливыми. Как дети на школьной экскурсии.

Впрочем, это была уже как бы не двадцатая остановка, хотя мы отошли от цитадели от силы километра на три. Увы, ближе нигде нужного места не нашлось.

В отличие от упёртых дварфов, которые слушались каждый раз как в первый, тщательно занимая одно и то же, определённое старшим место в строю, я изрядно заскучал.

Впрочем, наша цель была уже совсем близка. Мы почуяли её сильно раньше, чем увидели.

Воздух в боковом тоннеле изменился. Каменный холод, привычный и сухой, стал влажнее и теплее, словно кто-то дышал в лицо сквозь мокрую ткань. Пошёл тот особый запах, который мы различали безошибочно: сырой камень, ржавчина, подпревшая грибница и слабая, почти сладковатая серная вонь. Не тухлятина. Не гниль. Живое место. У нас в цитадели была пара таких мест.

Проблема в том, что до половины из них вели как бы не ещё более длинные проходы. В основном подземье — это голый камень, а островки жизни в нём словно крохотные оазисы в пустыне. Даже для местной экосистемы маловато голого камня, нужно хоть немного более благоприятные условия. Минералы содержащие серу и железо, вода...

Мы сделали ещё сотню шагов, подойдя поближе к повороту... И, разумеется, шедший впереди старший охотник, Грим, остановился, поднял кулак, и отряд снова послушно замер.

Нашлемные лампы давали мало света, но теперь к их оранжевому отблеску прибавился свет, падающий из-за поворота. Кромешного мрака в местном подземье полно. Но вот в островках жизни его никогда не бывает. Там всегда люминесцентный сумрак — источников света хватает. Мягкий зеленоватый цвет от влажных толстых «матрасов», часто разбросанных по стенам и камням. Это колонии микроорганизмов. Когда совсем голодно, дварфы их собирают и едят. Главное — тщательно отделить из слоёного «пирога» второй, желтоватый слой, высушить и есть получившуюся губчатую дрянь маленькими кусками. Но всё равно опасно и не очень питательно. Есть и всяческие личинки и рачки, которые ими питаются. Эти ютятся чаще на стенах и в укромных закутках, где влажно.

Если свет бежевый, как сейчас, — скорее всего, это вуаль над стоячей водой, собранная из множества бактерий. Как её есть, дварфы тоже придумали, но тут нужны специальные сети, больше похожие на огромные ракетки с плотными кусками ткани.

Янтарный отлив — жди склизких камней, покрытых рыжей коркой или красным налётом, похожим на ржавчину. Эту дрянь жрать пока не научились, но вокруг таких выходов обычно тоже есть своя экосистема. А главное, камни, на которых такое растёт, содержат железо. Дварфы — единственные в подземье, кто может его выплавлять. И даже делать сталь. Полагаю, это и есть тот самый пресловутый адамантит. Или мифрил. На дварфийском она называется просто седой бронзой.

Грим наконец решил, что всё тихо, и махнул рукой, разрешая движение. Мы медленно и тихо, едва слышно позвякивая оружием и доспехами, перестроились обратно в походный порядок.

За поворотом тоннель резко расширялся. Почти сразу в глаза бросилось множество «пеньков». Дварфы ходили сюда за грибниной многие годы. Начали попадаться первые грибы. В основном белые и круглые. Раздувшиеся, похожие на гигантские шампиньоны. Очень ядовитые. Мох, отсвечивающий синим, лежал вокруг них пятнами. Есть его тоже можно, но это требует очень долгой и трудной обработки. В воздухе вокруг метались мелкие насекомые похожие на светлячков — многие были разнообразными светляками. Их можно было есть прямо так, и многие из охотников не упускали случая.

Стараясь не входить в слабо светящийся туман над небольшим озером, мы обошли каверну вдоль берега, ища новую поросль. Вскоре из темноты выступили первые столбы. Сперва один, потом ещё два, потом целая толпа. Они стояли тесно, будто в пещере вырос лес забытых колонн. Не древесных, конечно. Ни один человек не спутал бы их с деревом. Скорее с костью, поросшей старой шкурой, или с вытянутым гнилым куском мяса, который вдруг окаменел. Никаких ветвей и прочего — реально столб.

Прототакситы поднимались на высоту в три, в четыре, а местами и в шесть ростов дварфа. Эта дрянь медленно растёт, скорее всего, им было лет сорок, не меньше. Поэтому и приходилось при каждом удобном случае пополнять запасы: защищённые рощи в цитадели не справлялись с покрытием всех нужд. У основания прототакситы были толсты, бугристы, опоясанные вздутиями и складками, словно у них когда-то была мягкая плоть, но потом она затвердела. Поверхность их состояла из волокон, жёстких, как старый канат, и налёта, напоминавшего сухую шкуру гриба. Здесь и там в толще коры проступали бледные жилы, а из трещин свисала белёсая бахрома.

Между столбами ветвились по полу пещеры канаты корней или грибных жил. На один я поставил сапог по своей, ещё человеческой привычке. Как будто на гнилую колбасу наступил — скользко и мягко.

Грим медленно выдохнул.

— Хорошая роща, — шепнул он одобрительно волокитам. — Жирная.

Дварфы посмотрели, и согласились, выразив это короткими жестами.

Старший над волокитами, кряжистый дварф по имени Уль, одоспешенный не хуже меня, опустился на одно колено и коснулся пола рукавицей. Камень здесь был не голый. Его покрывал сероватый войлок из грибной пыли и корки. Местами белый, как плесень на сыре, местами охристый, будто кто-то разлил по камню разбавленную ржавчину. Уль потёр между пальцами налёт, поднёс к носу, кивнул и, не оглядываясь, сказал:

— Свежо. Водой тянет. Значит, сердцевина не сухая. Точно сделаем два волока только на матки, и ещё нормально для ферм останется. Если повезёт, хапнем шпата и дранки на две недели работы...

Дварфы пускали в дело практически всё, даже камень. А уж из этих странных образований они использовали каждый кусочек.

— Может, тогда три волока? — буркнул сзади молодой волокита Хедди, попавший на вылазку именно как самый молодой и бесполезный. Если выживет и не пострадает, станет мужчиной и сможет говорить на совете. Сколько там в цитадели дварфов? Две тысячи с чем-то. Разумеется, по сути это означало, что до него очередь не дойдёт никогда.

— Будешь болтать, — ровно ответил Уль, — пойдёшь впереди камнем по стенам стучать.

Эту часть я помню по вылазке из позаимствованной памяти тела. Молодых полагалось слегка напугать, чтобы не начали геройствовать. Тут ситуация сложная: в идеале всё пройдёт хорошо и спокойно. Не в идеале погибнут если не все, то многие, и, что хуже, задача не будет выполнена. Очень редко бывает что-то посередине. Поэтому Уль предпочитал сделать всё быстро и вернуться хоть с хорошей добычей, но не замахиваться уж прямо на огромную.

Что делало ему честь, обычно дварфы входили в раж и не могли остановиться. Ведь всегда хочется же еще немного больше. За это его выдающееся свойство, знать меру, Ульф и страдал. В смысле, был одарен честью выводить волокит в вылазки. Надо же над молодняком старшего поставить, а Ульф шестой десяток разменял.

Отряд волокит стал раскладываться без лишней суеты. Двое сняли с вьючника специальные крюки и клещи с раздвоенными концами-клыками. Трое вынули из кожаных чехлов короткие тяжёлые пилы, зубья которых были сделаны не из металла, а из вставленных в бронзу острых минерализованных пластин. Ещё двое раскрыли длинные плоские корзины с мокрым мхом, в котором дымились угольки. Не огонь. Тление. Сладковатый дым от особого плесневого трута отпугивал часть мелкой дряни и, по словам стариков, не нравился прыгункам.

Пока волокиты готовились, мы, повинуясь резким командным жестам Грима, углубились в «лес». Надо было зачистить территорию. К счастью, тут можно было полагаться не только на слух: видно было шагов на двадцать, не меньше. Конечно, всего этого света было маловато — неровный и коварный пол прятался в глубоких тенях. Для того чтобы видеть прямо перед собой, у каждого из дварфов на голове был укреплён крохотный фонарь с горящей внутри желеобразной субстанцией. Хитроумные шторки выпускали свет лучем только прямо вперёд и немного вниз, так что со стороны лучик был почти незаметен. Будь я всё ещё человеком, мне бы этого света не хватило даже чтобы дорогу до родного холодильника найти. Но для дварфских глаз его вполне хватало. По крайней мере, куда ногу поставить, было видно без всякого дополнительного источника. Так что сейчас я чувствовал себя уверенно.

Примерно в этот момент я в очередной раз отпил пиво из своей громадной, не меньше чем трёхлитровой, кружки и понял, что всё это вот, которое вокруг, прекрасно. Липкий, воняющий разложением мох, гадостно-блеклые насекомые, жутковатый хлюпающий звук от падающих с гигантских полуживых слизней, величиной с детскую ладошку, — всё это вдруг стало приятным, интересным, заиграло яркими, не побоюсь сказать, весёлыми красками.

Я думаю, что дварфское пиво для неподготовленного человека, скорее всего, смертельно. Мы заходили всё дальше в «лес». Жизни стало больше, как и света. Под ногами появились светящиеся волосатые черви размером с карандаш. Очень ядовитые. И очень красивые.

Охотники по-прежнему вслух молчали, света уже было достаточно, чтобы можно было видеть жесты, и, надо сказать, жестовый язык у дварфов довольно развит. Болтали почти все, не покладая рук. Видимо, нервы и опьянение. Белозуб скалился и травил байки, умудряясь при этом не выпускать из рук свою здоровенную боевую лопату. Я смотрел на его истории вполглаза, держа наготове щит и боевую кирку.

У каждого волокиты, кроме инструмента, тоже был при себе широкий нож и что-то потяжелее. За грибниной не ходят без оружия. Грим кивнул Улю, убедившись что поблизости нет ничего опасного.

Уль первым выбрал столб у края рощи. Толстый, зрелый, с тёмной бурой корой и тремя белыми наплывами на боку. Обошёл его кругом, прислушался, постучал костяшками рукояти. Звук шёл глухой, плотный. Явно с мягкой сердцевиной. Живой. Вкусный.

Уль кивнул и показал жестом:

— Этот.

Работа началась почти торжественно. Впрочем, у дварфов почти всегда так. Любят они начинать новую работу. А вот когда она кончается, им, похоже, даже немного грустно.

Сначала двое сборщиков осторожно счистили со ствола верхний сухой налёт, как снимают с хлеба пригоревшую корку. Под ним проступила тёмная волокнистая поверхность, полосатая, с тонкими белыми нитями. Затем Уль сделал пилой первый круговой надрез, медленно, с усилием, но без резких движений. Пила вошла неохотно. Столб как-то влажно скрипнул, и этот звук был неприятный. Не жалобный. Просто чужой. Будто где-то внутри лопнула тугая жила. Что хуже, довольно громко.

Хедди ожидаемо вздрогнул.

— Не оборачиваемся, смотрим за тенями, — бросил нам Грим вслух. — Когда хорошая грибнина режется, она всегда ругается.

Я некоторое время пялился в белёсую взвесь впереди, но не удержался и бросил ещё один взгляд назад.

Второй надрез пошёл выше. Между ними должны были потом вогнать клинья, отделить пласт коры, осторожно принять медленно валящийся под своей тяжестью столб. Потом отрезать волокнистую массу из среднего слоя. Сердцевину старались не вскрывать слишком широко: запах свежей внутренности разносится далеко, а на этот запах приходит всякое.

Пока шла резка, мы, которые были лучше вооружены, встали по дуге. Грим на каменной глыбе, второй опытный охотник рядом, ещё пара чуть в глубине рощи, там, где столбы стояли особенно густо и тени между ними казались живыми из-за наших фонарей.

Тишина вокруг была странная. Не мёртвая. Наоборот. Живая и занятая своими делами. Где-то капала вода. Где-то скреблось мелкое. С высоких сводов сыпалась редкая мучнистая пыль. Иногда один из столбов тихо потрескивал, словно внутри него кто-то шевелился. Впрочем, скорее всего, так и было.

Следующие пару минут я напряжённо всматривался в темноту, прислушивался и очень старался не шуметь. Получалось лучше многих. Охотники потихоньку, по очереди, прихлёбывали из своих носимых кружек, выдавая волнение. Шум за нашими спинами всё нарастал.

Белозуб нашёл дикий шляпогриб — мягко сияющий ровным светом куст со свисающей с него склизкой бахромой. Примерно в половину роста дварфа, похожий на земные лисички грибы. Он кивнул мне на него. Мой рот наполнился слюной.

Вкусная штука, но в шагах тридцати от нас, а выходить из строя нельзя. Я отхлебнул из кружки. В голове прояснилось. Вдохнул чудесный аромат грибного леса. Нежные и мягкие даже на вид, приятного белёсого цвета личинки сновали под ногами. Привлеченные светом, вокруг кружились светящиеся оттенками синего и зеленого насекомые. А уже за ними из темноты бесшумно появились покрытые едва заметно светящимися узорами бабочки. И стали ловко ловить на лету и пожирать одурманенных нашим воскурением мелочевок. Эти хищные бабочки больно кусались, и на вид бы могли сойти за вашу моль, если бы не размеры. Мне кажется, такая бабочка не поместилась бы на тетрадный листок.

И именно в этот момент первая тварь кинулась на нас.

Красоту грибного леса трудно передать тому, кто никогда в нём не был. С другой стороны, оказавшись в нём, вы будете слишком заняты воплями и болью, чтобы оценить виды. Если уж решите как следует проникнуться, советую ходить в красивых и хороших доспехах, в компании таких же ценителей. Впрочем, возможно, особую глубину этому чувству придаёт дварфское пиво. А его вы много не выпьете. Ну то есть как много. Выпить успеете, но успеть опьянеть перед смертью — не факт. Но я совсем не против экспериментов, осталось найти добровольцев.

Я вообще считаю себя человеком везучим. Даже не помер, как все нормальные. И вот очередное доказательство: кинулась тварина прямо в тот момент, когда я смотрел в её сторону. Надо сказать, что мы, дварфы, парни крепкие. Не приходя в сознание, то есть без всяких признаков мыслей в голове, тело Скёлля среагировало на чистых рефлексах. И рефлексы, годами оттачиваемые на тренировках, не подвели. Серая тень, стремительно преодолевшая двадцать метров освещённого пространства и таранившая меня, была принята на щит. С глухим звоном и хрустом тварюшка погасила о щит свою инерцию и шлёпнулась у ног не менее ошеломлённого меня. Но тут же получила от меня быстрый и ловкий удар боевой киркой.

Причём я не только успел плотно защёлкнуть крышку своей носимой кружки с дварфским пивом и выхватить с крюка на поясе кирку, но ещё и пару раз её прокрутить в руке, выжидая удобный момент для удара. Длинный и хищный стальной клюв я развернул к себе, ударив плоским молотом. Но и ими пробил тварь насквозь, легко проломив хитин. Она инстинктивно свернулась в кольцо, став размером с колесо от КамАЗа. Тут-то я её и разглядел как следует, обескуражился и запоздало испугался. Даже попятился.

— Добивай! — громко зашипели у меня за спиной.

Тварина пришла в себя и метнулась в сторону. Почти успела улизнуть, но рядом уже был Белозуб и почти танцевальным движением воткнул здоровенный клин своей боевой лопаты этой кошмарной твари в голову. Длинное сегментированное тело ещё долго билось в конвульсиях, но тварь уже была мертва.

Это была здоровенная такая сороконожка. Ну ладно, ног там было поменьше, да и это было явно не насекомое, но похоже было очень сильно.

— Матёрый скальный ползун, — порадовался Белозуб и продолжил: — Скёлль, ты что, сапоги ему свои дал нюхнуть, вон как его закочевряжело.

И широко раскрыв рот, почти бесшумно захохотал. Я тоже не удержал улыбку, как и остальные, кто услышал его замечание. Тоже традиция. Тупые шутки, и подколы вместо похвалы. Чтобы не расслабляться. Время описаний подвигов в подробностях, хвалебных слов и песен придет позже.

— Видать, это он всех прыгунков распугал, — прокомментировал Грим, оставшийся почти серьезным. Не ясно, про меня он говорил или про ползуна.

Проблема с заимствованной памятью в том, что для того, чтобы ею пользоваться, надо приложить усилие. Вбить в поисковик, так сказать. Я озадачился «прыгунками» и отчётливо увидел умирающих дварфов, страшные раны, кровь и тихие крики. Самый маленький прыгунок размером с кулак. Мой теперешний кулак. Так что, я думаю, человеку с полголовы будет. На вид прыгунок — ну не отличить от блохи. Вообще, что ползун, что прыгунок, хоть и выглядели как насекомые, точно ими не являлись. Либо были некой разновидностью. Я точно знаю, что внутри у них некое подобие скелета.

Прыгунки жрали грибнину. Разлагали своими пищеварительными соками стволы здоровенных и довольно крепких грибов и втягивали получившийся раствор. Но и перекусить органикой совсем не брезговали. Если воткнёт свой хоботок толщиной в палец в тебя и успеет пищеварительный сок выпустить, мало не покажется. Разлагает даже кость. Вообще не советую до такого доводить. Шлем, стёганая кожаная броня, панцирь — приветствуются. Прыгунки не очень опасны и даже, напротив, пугливы, но иногда могут собраться в стаю и попытаться сожрать существо крупнее себя. Например, дварфа. Как и ползуны, как и другие представители этой подземной экосистемы, прыгунки слепые и ориентируются на звук. Ну и просто, чтобы вы понимали, как же я, кого теперь все звали Скёлль, вляпался: прыгунки в местных грибных лесах занимают нишу зайчиков. Так, кору грызут.

Волокиты, повинуясь невнятному бурчанию Уля и его куда более красноречивым жестам, вернулись к работе. Они уже успели свалить два прототаксита и теперь приступили к третьему. В этот раз первый кусок коры отошёл тяжело. Его поддели крючьями, захватили клещами и медленно, с трудом, рывками оттянули на себя. Под корой открылась плотная светлая грибнина, слоистая, волокнистая, с жёлтоватыми прожилками и влажным теплом. Внутри сидели мелкие белые черви, слепо дёргались, прячась от света фонаря. Где-то глубже вспыхнули и тут же погасли бледные точки симбиотических матов.

Хедди даже присвистнул.

— Вкуснотень какая…

— Жри глазами тише, — огрызнулся Уль.

Все заметно расслабились. Пара волокит уже готовила первый волок, прилаживая к прототакситу принесённые с собой колёса. Он станет опорой для штабеля других, чем-то вроде оси двухколёсной телеги. Эти штуки тяжёлые, но прочные. Полтора десятка столбов на один такой волок, который потащит шестерка волокит. Не так уж много. Но только если не понимать, что по весу это как бы не пару тонн.

Хедди не удержался и с силой ударил кулаком по оси колеса, которое никак не хотело заходить в плотный слой грибнины. Уль молча отвернулся. Меня переполняла гордость, что именно я обезопасил окрестности. Захотелось об этом всем рассказать. Я задумался, как ловчее подвести к этому разговор.

Хедди ударил снова, загнав наконец крепление колеса на нужную глубину.

Как будто в ответ из глубины рощи донёсся сухой щелчок.

Потом ещё один.

Грим мгновенно поднял голову. Он знал этот звук. Так щёлкают прыгунки, когда трут жвалы друг о друга.

— В строй, — тихо сказал он.

Работа замерла.

Щелчки пошли слева. Не близко. Серия коротких сухих ударов, будто кто-то перебирал костяные бусины. Потом шорох по камню.

— Дым вперёд, — приказал Грим.

Двое с корзинами вышли на несколько шагов и метнули дымящийся мох в сторону зарослей. Белёсый сладкий дым пополз между столбами. Некоторое время ничего не происходило.

Потом из щели между двумя прототакситами вылетела новая тварь.

Она бы напоминала блоху, если бы блоху делал тот псих, который придумал Чужого и ненавидел всё доброе. Сжатое по бокам тело было покрыто блестящими пластинами, как у жука, только грязно-серыми и с известковыми наростами. Задние ноги, толстые и кривые, мгновенно бросили её в воздух, одним прыжком сократив расстояние примерно на четыре моих шага. Передняя часть тела прыгунка кончалась клиновидной головой с мощными тёркообразными жвалами. Не только кусает. Ещё и стругает. Долбит. Выгрызает.

Тварь ударилась о бок ближайшего столба, заскребла, будто проверяя кору, и только потом развернулась к нам.

За первой вылетели ещё три.

— Гнездо, — процедил Уль. — Вот дерьмо.

— Не гнездо, — мрачно ответил Грим с камня. — Бродячее стадо. На звук пришли.

Между стволами пошёл тот самый скачущий шорох, который ухо сперва принимает за эхо собственных шагов. Из сумрака выскакивали новые прыгунки. Мелкие, с кулак, и покрупнее, почти как кошка. Они двигались не сплошной волной, а рывками. Метались, как искры на ветру. Прыжок. Пауза. Два сразу. Снова тишина. Потом прыжок в другую сторону. Не хищники, не загонная охота. Бестолковые. Но их тянуло к нам, как голубей к куче крошек.

— В круг! — рявкнул Грим.

Сборщики мгновенно оставили инструмент. Крюки в сторону, копья и боевые лопаты вперёд. Корзины с дымом поставили перед строем. Молодой Хедди встал как велено, но слишком широко расставил ноги. Уль пнул его в щиколотку.

— Собери свои подпорки, стукнутый!

Первая тварь прыгнула прямо на дым. А говорили, он их отпугивает. Впрочем, судя по тому, как она бестолково застыла и задёргалась, прежде чем ускакать назад, ей он всё же не понравился. Мне она показалась красивой, как бывает красив опасный механизм. Дворфийское пиво продукт ферментации, и туда добавляют ядовитых жуков, я точно знаю. Но обычно оно скорее бодрит и помогает сосредоточиться, а не будит эстета. Впрочем, я и в самом деле чувствовал себя быстрым, сильным и веселым.

К нам приблизилась ещё одна. Крупнее. Жвалы блеснули, лапы прижались к панцирю, существо сжалось в один плотный снаряд — и прыгнуло прямо на строй. И промахнулось. Откровенно говоря, эта дрянь напоминала по неуклюжести котёнка. Или робота с проблемами в ориентировании на местности. Копьё Грима встретило её ещё на излёте, и от удара широким массивным остриём прыгунка располовинило. Существо рухнуло на бок, скребануло камень и всё равно поползло вперёд, волоча за собой недвижную половину тела. Из раны в полтела на брюхе брызнула белёсая каша и густая жёлтая слизь. Уль размозжил ему голову своим боевым молотом. Нет, точно не насекомое — сдохло сразу. От трупа пахнуло резким химическим запахом. Ну да, оно же растворяет чем-то грибнину.

— Не давайте им в ноги! — крикнул кто-то.

Видимо, «пройти в ноги». Правильно крикнул. Второй прыгунок метнулся низко, прошёл под копья и щиты... И бросился не на дварфа, а на вскрытый столб. Вцепился жвалами в мягкую грибнину и заскрежетал, вгрызаясь. Ещё двое сразу рванули туда же. Не мы их интересовали. Мы просто мешали добраться до еды.

— Отгонять от ствола! — с яростью рявкнул Уль. — Не крошить сердцевину, идиоты!

Он сам прыгнул вперёд с неожиданной для своего возраста лёгкостью, вогнал крюк на задней стороне молота под брюшную пластину ближайшей твари, дёрнул на себя и, пока прыгунок сучил лапами, резко врезал зажатым во второй руке ножом в сочленение жвал. Панцирь треснул. Тварь зашипела. Как будто из шины воздух выпустили.

Сзади раздался короткий вскрик. Хедди всё же промедлил. Один из мелких прыгунов ударил ему в голень и вцепился в сапог, стараясь прогрызть толстую кожу. Молодой дварф шарахнулся, потерял равновесие и сел прямо на грибной корень.

Я отметил, что это было очень смешно. Позже я обязательно всем буду показывать, как он нелепо плюхнулся на задницу. Сейчас я сделал шаг и ударом сбоку, которым меня учили убивать ползунов, атакуя ноги, насадил прыгунка на кирку.

Очень близко от моего лица пролетел крупный прыгунок с белёсыми наростами на панцире. Грим насадил его на копьё быстрым, сильным и точным ударом. Едва успел. Тварь шла не на столб и не на дым. Прямо в лицо Хедди. В моём мире Грим бы мог стать чемпионом по бильярду, полагаю.

Несколько мгновений слышно было только тяжёлое дыхание, скрежет лап по камню да шипение дыма.

Потом стая дрогнула.

Прыгунки не были храбрецами. Они были жадными. Пока казалось, что добыча лёгкая, они лезли. Когда запахло потрохами их сородичей, начали пятиться. Один за другим. Впрочем, и до этого большая часть лишь прыгала вокруг.

— Не гонитесь, — сразу сказал Грим, хотя никто и не собирался.

Впрочем, я понял, о чём он. Прыгунки ужасно раздражали. Они так и не ушли далеко. Вскоре Грим осторожно вышел за круг, делая вид, что нападает, и прыгунки отошли дальше в туман. Скоро их стрёкот затих. Хедди сидел на полу и тяжело дышал. Сапог у него был изодран, но нога цела.

Уль посмотрел на него сверху вниз.

— Это ж сапоги новые были? — спросил он.

Хедди, бледный, с испуганными глазами, кивнул. И вдруг заполошно принялся ощупывать бороду, проверяя её целостность.

— Быстро сносил.

Хедди нервно хохотнул, больше от облегчения, чем от шутки.

Грим уже снова раздавал указания. Уль достал нож и начал срезать часть волокон, куда успел брызнуть соком один из прыгунков. Сердцевина была повреждена, но не безнадёжно. На самом деле, дварфы часто использовали пищеварительные соки похожих существ в готовке. Дров же не напасёшься. И теперь сердцевина пахла сильнее. Сладко, сыро, почти хлебно. Очень вкусный запах.

Грим легонько стукнул по камню своим копьём, привлекая внимание. Приложил ладонь к сердцу, как бы подчёркивая, что уверен в своём мнении, и сказал:

— Работаем быстрее. Ползун, видать, за стадом охотился. Не может быть, чтобы ещё что-то тут было. Больших здесь ещё нет. Время есть.

Когда он говорил про больших, коснулся кончиками пальцев носа и глаза. На языке жестов у местных это назначало что-то вроде "я почти уверен". Типа не вижу, не чую. Никто не спросил, кого он назвал большими.

Потому что все дварфы, даже молодые, знали: если есть прыгунки, то где-то в глубине рощи есть и тот, кто жрёт прыгунков. Например, ползун. И всегда есть тот, кто жрёт ползунов. Возможно, роща только начала замечать гостей.

И над лесом прототакситов снова пошёл шорох зубьев пилы. Тихий, терпеливый, деловой. Как будто ничего особенного не случилось. Как будто так и надо: прийти в живой лес, отрезать от него кусок и постараться уйти раньше, чем лес решит ответить.

Волокиты перестали стараться не шуметь и дело пошло быстрее. Необходимое количество стволов грибнины повалили без происшествий. Разве что кто-то не удержался и сожрал жирную бледную сферу наполненную светящимся желтым светом жидкостью. Местный аналог цитрусовых, оно кисленькое. Какой-то вид слепых насекомых так хранил вкусные запасы, в одном из своих, спрятанных внутри прочного столба грибнины. Обжора получил подзатыльник, но все, в принципе, очень его понимали. Но это все потом, сейчас надо было максимально сократить время пребывания тут, и тем минимизировать риски.

Волоков всё же сделали три. Пришлось и нам помогать, хотя это, конечно, против правил. Назад мы шли уже не боясь шуметь, и даже вполголоса напевая. А вот свет, наоборот, притушили.

Мы на удивление сильные парни. Ножки только коротковаты, не побегаешь. Практически всё, что тут могло нам встретиться, бегает быстрее. Однако сейчас ставка была на скорость. Теперь уже смысла таиться особо не было: всё, что может прийти на звук, всё равно придёт на грохот волоков. Так что оставалось только максимально быстро вернуться под защиту стен.

Мы преодолели уже пару километров, лишь пару раз останавливаясь на непродолжительный отдых. Поэтому и нужны волокиты в сравнительно лёгкой броне. Я-то своими ножками замаялся перебирать. Хотя кольчуга и всё остальное не казались мне особо тяжёлыми.

Впрочем, весь этот поход вообще держался на трёх столпах: отваге, слабоумию и удаче. И нам везло.

Белозуб сделал предупреждающий знак. Все охотники остановились. Белозуб приоткрыл шторку лампы на шлеме, добавил света. В тусклом, очень жёлтом луче я впервые увидел Старого Врага.

Эти создания тоже были не местными, как и дварфы. Их с головой выдавали пустые и страшные глазки. Я уже говорил: вся местная живность была, как правило, слепа. Врагов вообще, и глазастых видов в Подземье, множество, самых разных видов, и при этом ни одного меньше кошки. Трудно сказать почему, я же не биолог. Поэтому и было важно прятать свет.

Эти, с белёсыми панцирями и очень развитыми, вытянутыми вперёд жвалами на очень отдаленно человеческих торсах переходящих в что-то паукообразное со многими ногами, назывались Старым Врагом. Конкретно этот вид, разведчики. Я знал, что у Старого Врага много видов. Видимо, это было что-то вроде коалиции тварей. Такие конкретно были чем-то вроде рейнджеров. Разведчики, которые сновали вдали от их основных гнёзд. Почти как проходчики у дварфов. Что хуже, Старый Враг часто претендовал на те же места, что и мы.

Все на секунду застыли. А потом сдвинулись в плотную группу, где крайние стали светить вокруг и по сторонам. Разведчики Старого Врага обычно ходят стаей. Застыл и попавший в луч света разведчик, растерянно водил перед собой железным коротким мечом. Бедняга, видимо, никогда не видел такого яркого света.

Волокиты уже сдвинули волоки поближе и заняли место между ними. А мы осторожно отступили, закрыв их спинами. Уль встал рядом с нами. Все делали молча, разве что Грим время от времени показывал кому-то посветить по сторонам. Но больше никто в лучи нашего света не попадался. Подсвеченная тварь наконец пришла в себя и стремительно попятилась, скрывшись во тьме.

Разведчики Старого Врага обычно назывались иносказательно. Чаще всего Белыми, Бледными, что, в теории, отмечало особенность их окраса. Но это мои домыслы. Что я точно знал со слов стариков в Большом зале: они охотятся стаей.

Попавший в луч света человек-паук на секунду застыл, видимо шокированный. Скорее всего, он в жизни не видел такого яркого света. В принципе, местные человеко-пауки были очень опасны, но не для дварфов. Конкретно эти твари Старого Врага были довольно умны и, как нормальные, правильные хищники, нападали только на раненую или одинокую добычу. Задача хищника — убить и съесть, а не сражаться, рискуя пораниться и умереть. Поэтому они старались бить наверняка.

В теории дварфам можно было их не опасаться. В прямом бою. Они могли устроить ловушки. Однако мы тут недавно проходили, путь безопасен. Да и отогнать Бледных от себя всё же следовало. Находившийся посередине строя старший охотник, Грим, оправдывая своё прозвище, проговорил приказ очень угрюмо. Сказал вслух и громко, вместо того чтобы показать руками. Даже мной это воспринялось как визгливый крик. Я вздрогнул от громкого звука сильнее, чем от зрелища белёсого паука, страшного, как борец полутяжёлого веса.

— Пошумим, — сказал Грим.

Белозуб жестами передал приказ дальше. Видимо, привычка. Я вот что-то занервничал, а Белозуб, наоборот, расслабился, даже заулыбался. Он упёр свою хищную лопату в землю и начал поправлять свою, состоящую из сегментов ползуна, броню. Увидел меня, бросил мне несколько жестов. Что-то вроде: «Таких я ещё не убивал». Я оскалился в очень нервной улыбке.

Но по выражению лица можно было понять: Белозуб собран и сосредоточен. Впрочем, угрюмый дварф — редкость. Они тут все большие шутники. Скёлль однажды сказал, что мысли о смерти стимулируют чувство юмора. Не уверен. Да и вообще, об этом лучше рассуждать в Пиршественном зале.

Охотники зашоркали ногами по камням, зашуршали оружием, слева от Белозуба один из дварфов тихонько ударил в землю пилой.

Но все оставались настороже. По идее, Бледные должны были понять, что нас много и мы странные. Кто же шумит тут, во тьме? И уйти с дороги. Но был небольшой шанс, что стая слишком большая или слишком голодная, и тогда они попытаются убить нескольких из нас. И ещё был не совсем уж маленький шанс, что на шум прибежит нечто крупное. Для действительно больших тварей шум — это вызов.

Дварфийская рулетка. Пошурши за стеной.

Пауки отступили, Уль и Грим прошли за ними несколько шагов. Растительность подземья не из тех, в которой можно затеряться, а в этом месте её и вовсе не было. В мечущиеся пятна света от их фонарей то и дело попадали притаившиеся многоногие твари. Досадливо пощёлкивая хелицерами, или что там у них, они стремительно убегали обратно во тьму.

Тем временем я стремительно проваливался в липкий, не дварфийский страх. Страх дварфа ясный, холодный, как скальпель. Он отсекает лишние мысли, оставляя только цель.

А вот я, похоже, малость запаниковал. В общем, присоединяясь к общему веселью, я не стал шуршать или тихонько постукивать. Я подобрал с земли острый обломок камня, увесистый и хваткий, и запустил им в наглого паука, который мелькнул на границе видимости. До моей цели было шагов двадцать, а дварф, в котором я сидел, год за годом отбрасывал в отвал испорченные заготовки и пустую руду. Я метнул свой снаряд с неожиданной для самого себя силой и точностью. Камень врезался пауку в башку с громким хрустом. Кажется, выбил глаз.

Тварина завизжала. Могут ли визжать пауки? Не знаю, как ваши, а наши могут. Было похоже скорее на свист. Очень громко. Оглушающе. Охотники аж присели.

Пауки заметались неясными тенями. Грим посмотрел на меня и жестом показал: «идиот». Жест похож на ваш, когда стучат кулаком по лбу, только у дварфов кулак размашисто заносится над головой и касается темечка. Кажется, будто он как бы падает на голову. С поправкой на язык жестов, даже скорее «стукнутый». Придурок, если по-нашему.

Судя по звукам, человеко-пауки подобрали своего раненого и скрылись. Охотники сбились в кучку, волокиты тоже, явно готовясь к отчаянной драке. Дварфы очень редко бегут, поддавшись панике, как люди. Все замерли. Но всё было тихо.

Досадная оплошность. Старый Враг был на удивление злопамятен. А эта его разновидность особенно. Я только сейчас это вспомнил. Однако в этот раз, возможно, я избавил нас от нападения. Или, наоборот, поставил всех под угрозу смерти. Во тьме подземья нет правильных решений, есть лишь пространство вероятностей, и каждый поступок лишь слегка сдвигает спектр возможных исходов. Оттого дварфы такие фаталисты.

Ух, по-умному вышло. Как будто кто-то другой в моей голове подумал.

Мы ждали недолго. Быстрый обход Уля и Грима вокруг, и мы потащили волоки дальше.

А меня тем временем настиг дварфийский стыд. Он не сильнее человеческого. Даже удивительно. Мне было стыдно за свою глупость, хотя я умом понимал, что мой камень вряд ли бы что-то изменил. Отогнал бы пауков, если бы они всерьёз планировали напасть, или, наоборот, спровоцировал на атаку. Но бородатые социальные инстинкты кривили мне губы и болезненно грызли кости, заставляя испуганно заглядывать в бородатые лица. Но, как и у людей, дварфы сравнительно быстро забывают чужие ошибки. Что мы, что дварфы, составляем свою идентичность через представления других о себе. Вернее, через свои представления о представлениях других о нас. Но единственный, о ком мы думаем действительно часто, долго и глубоко, — мы сами.

Однако следует извлечь уроки. Скёлль никогда не был особенно сообразителен, а удар по голове и моё подселение ситуацию только усложнили.

Пока я саморефлексировал, очень по-дварфийски — отхлёбывая грибное дварфийское пиво и держа наготове щит, — мы медленно двинулись дальше. Единственное, что выдало волнение Уля, который естественным образом взял на себя управление на обратном пути, так это то, что следующие метров триста мы прошли без остановок. А потом снова стали идти осторожнее. Хотя и не намного.

Я объективно чувствовал разницу. Я несомненно был куда сильнее большинства людей. И в то же время объективно куда сильнее уставал. Даже с поправкой на то, что ножки короткие и на мне кольчуга, прогулка километров в пять стала бы для меня, пожалуй, трудноватой. Раза три минимум пришлось бы сесть, посидеть, отдохнуть. А когда путь лежит по неровному полу скальных пустот, остановки на короткий отдых каждые пару сотен метров были практически необходимы. Неудивительно, что дварфы редко бегут. У них просто обычно нет такой опции.

Наконец наш отряд добрался до входа в цитадель.

Родная цитадель Скьеля была типичной цитаделью дварфов. Это было не то человеческое укрепление, которое ты, мой загадочный читатель, мог бы себе представить. Цитадель дварфов — это не монолитное укрепление, а очень большая, сильно разбросанная по площади и разветвлённая система туннелей, штолен, шахт, штреков, квершлагов и ещё десятка терминов чисто дварфийских, типа гродсал или свеппсал. Распространённый в три измерения массив пустот с довольно далеко отстоящими друг от друга мастерскими, фермами, жилыми помещениями. Это не был интуитивно близкий людскому понятию город: в отличие от людей, дварфы не очень любят располагать помещения как можно ближе друг к другу. И даже довольно дикая дичь, не знакомая ни одной разумной расе, кроме человечества в моём мире, вроде того чтобы потратить лишний час на дорогу, их не останавливала. Ведь иначе можно было от одного обвала или другой какой беды потерять разом слишком многое. Они бы могли стать хорошими инвесторами — распределять риски было у них в самой природе.

К тому же само пространство подталкивало к распределению. Подземный ручей и выточенные им гроты и каверны, которые можно легко расширить под выпас камнежоров или грибные фермы, — в одном месте. Медносодержащая порода — в другом. Карстовая пропасть, в которую можно скидывать выбранный грунт, — в третьем. Выходы в большие пещеры, к одному из которых мы приближались, — укреплённые форпосты, часто вынесенные далеко от сердца крепости с самыми важными мастерскими и Великим Холлом. Всё это, словно переборками на военном корабле, разделено на отсеки. Каждый отсек имеет солидную степень автономности.

Двери между отсеками примечательны. Обычно это примерно трёхметровые каменные круги толщиной в метр или даже больше, подпертые каменными же уступчиками. Уступчики легко выбиваются при первой же опасности. Это может сделать даже не то что один дварф, а раненый дварф или ребёнок. После чего каменная глыба прокатится по каменной колее и намертво перекроет туннель. Плотно, как винная пробка бутылку. И таких каменных дверей — десятки, возможно сотни. По сути, каждую пещеру Цитадели связывало с другими такими же пустотами в камне несколько туннелей, никогда не меньше трёх. В том числе и потайных. И на каждом — вот такое каменное отсечное устройство. Обычно не одно.

Некоторые рукотворные или доведённые до ума естественные пустоты были мастерскими, некоторые представляли собой длинные подземные фермы, где росло с десяток видов съедобных мхов и два десятка видов годящихся в пищу грибов. Сами дварфы живут большими семейными группами, родами, в апартаментах, вырубленных поблизости или в стенах таких пещер. Обычно и живут прямо по месту работы. Очень удобно, всем советую. Конечно, не сказать, что жилища очень уж шикарные, но вот даже я могу подтвердить: норки дварфов на редкость уютные. Правда, к каменным подушкам я пока так и не привык.

Цитадель Бронзового Горна довольно большая. В ней около пяти тысяч взрослого населения, из которых чуть больше двух тысяч — взрослые дварфы с профессией и правом голоса на Великом совете. Есть большая замкнутая пещера, где пасутся две тысячи разводимых на еду тварюшек, называемых камнежорами. Местные овцы. Цитадель для внутренних нужд содержит даже два десятка тягловых ящеров, которые сами по себе большая редкость. Есть сотня маленьких и два десятка боевых собак. Но основная специализация этой цитадели — добывать зелёный камень и руду, и плавить из неё медь.

Выходы из цитадели — прямо как шлюзы на космической станции. Каждый — сложное инженерное сооружение. Они всегда состоят из нескольких дверей. И наружная дверь никогда не открывается, пока не заперта внутренняя. В нескольких местах у таких выходов дежурят по очереди молодые дварфы. Пришлые дварфы тихонько подходят к укромной площадке, зажигают огонь, так чтобы пришедших было видно, но так, чтобы огонь не было видно со стороны. Долго стоит пришлый чужак перед внимательными взглядами наблюдателей, которые сами скрыты в глубине скал. Щели, из которых смотрят часовые, расположены в отвесных стенах и искусно замаскированы под естественные трещины. А внутри есть ещё и ловушки — падающие полы или потолки, катящиеся по желобу огромные камни в стиле Индианы Джонса.

Годы труда, вложенные в каждый выход, вполне оправданы. Ведь там, за ними, гигантская каверна. И это не просто целый огромный подземный мир со своей экосистемой, которая никогда не видела солнца. Это очень агрессивный и опасный мир. И среди его обитателей есть несколько вполне разумных или не очень видов, способных уничтожить цитадель, если смогут взломать периметр. А множество тех, которые сделают внутреннее пространство цитадели очень небезопасным. Это мало походило на привычную людям опасность вроде хищников поверхности — львы или волки караулят людей на незащищённых тропинках, полях и прочих открытых пространствах. В Подземье даже существа, занимавшие нишу зайчиков, склонны сбиваться в опасные стаи и нападать на всё, защищая островки жизни, потому что кормовой базы на всех не хватает, хищники же сбегаются на запах мяса не с площади окрестных лесов, а с кубического объёма. Наши человеческие предки могли столкнуться с тем, что голодные волки сожрали ребёнка или взрослого. И это было серьёзной проблемой. Дварфы сталкивались с ситуацией, аналогичной по частоте, когда огромные червеобразные твари десятками и сотнями, во время своих миграций, прогрызали скалу и расползались по коридорам цитадели, пожирая вообще всё, начиная с желе, используемого тут для освещения.

Впрочем, Скьель не сильно любил узнавать про внешний мир, поэтому, скорее всего, это была не самая большая проблема.

Итак, после того как, и если, часовые решают, что пришедшие ко входу не представляют угрозы, они открывают крохотный проход, в который «гости» заходят и оказываются запертыми в помещении, которое, по сути, подготовленная ловушка. В шлюзе, через который мы выходили и планировали возвращаться, например, над нашими головами нависал огромный камень, удерживаемый одной-единственной, каменной же подпоркой. В любой момент, одним движением рычага, эту подпорку можно было убрать. Камень бы обрушился у входа в шлюз, покатился по полукруглому помещению, которое специально было вырублено с уклоном к выходу, и намертво бы запечатал выход, размазав по пути всех встречных тонким и равномерным слоем по полу.

Я лично на него постоянно и нервно оглядывался.

Меня можно понять: многотонная каменюка на одной хлипкой подпорке, ещё и покрытой хоть и красивой, но слишком уж глубокой резьбой. Огромная и неотвратимая махина, нацеленная на тебя, — очень трогающее за душу ощущение. Я прям проникся.

Снаружи вход в цитадель было трудно найти. Площадка перед входом, а по сути скальный карниз, выдающийся из стены каверны шагов на сорок, закрывала вход от любопытного взгляда. Ниша для разведения огня была заботливо укрыта необработанными камнями так, чтобы не выпускать ни одного отблеска.

Пока волокиты подтаскивали к шлюзу первый волок, Хедди, решив, что худшее уже позади, в голос крякнул, напирая на «бревно» и буквально волоча его вверх по камням.

Второй волок застрял, и волокиты облепили его, начав раскачивать, как будто выталкивали машину из сугроба. Потому и волок — местами колёса помогали совсем мало. Я не выдержал и пошёл помогать. Уль, стоявший рядом, даже не повернулся.

— Перепив, — выдохнул Хедди вслух.

Похоже, среди волокит, почти таких же молодых, он пользовался уважением. Потому что они все дружно плюхнулись на камни и взяли в руки кружки. Да, пора бы уже и отдохнуть минут десять. Хедди начал рассказывать какую-то шутку.

— Не расслабляться, — сказал Уль ровно. — Пока дверь не заперта за нашей жопой, мы всё ещё снаружи.

Я вспомнил о своих обязанностях и отступил от волока обратно, занимая своё место в стороне от волокит. Встал поближе к Белозубу, счастливо улыбающемуся в темноту.

Уль стоял неподалёку. Он обернулся и посмотрел на Хедди. Молча. Хедди в этот момент как раз бесшумно хохотал. Как и остальные волокиты. Увидев, что на него смотрит Уль, он всё же ещё немного посидел. Десяток ударов сердца. Но потом встал, подавая пример, и нарочно громко затопал ботинками по каменной гальке обратно к волоку. Он явно хотел отдыха подольше, всё же почти конец пути, и всё-таки буркнул:

— Да кто сюда уже полезет? Мы ж почти дома.

Уль медленно нахмурился и посмотрел на него так, будто прикидывал, не выставить ли его во тьму. Ну, как нас с Белозубом.

— Вот потому ты и волокита, — наконец показал он жестами. — Кто «почти дома», тот обычно и не доходит.

Я был склонен согласиться с Улем. Пока нам везло, но мы почти постоянно двигались. Возиться слишком долго у входа не следовало. Время за стенами всегда играет против нас.

Хедди насупился, но спорить не стал. Вместо этого покосился на Грима, будто надеялся на поддержку. Грим стоял чуть в стороне, прислушиваясь к темноте за карнизом, пряча за щитом свою измазанную во флуоресцентной краске руку. Каким-то чутьём он понял, что на него смотрят. Обернулся, мазнул пятном света вокруг, задрав бороду — позади нас была стена, и фонарь, по идее, никто не сможет увидеть с этой стороны, — и сказал:

— Слушайте Уля. Мы тут, если что, только убивать.

Это прозвучало так буднично, что даже мне стало как-то спокойнее. Хотя даже Скьель знал: охотники скорее расходный материал, чем суровые убийцы. Хедди же, наоборот, заметно приуныл и молча впрягся обратно. Белозуб обернулся и показал знаками:

— Не грусти. Если доживёшь до седой бороды, тоже начнёшь орать на молодых.

Вообще, мне кажется, Уль на Хедди рычал чаще, чем на остальных.

Отряд охотников, в который теперь входили и мы с Белозубом, тихонько остался контролировать пространство вокруг, пока волокиты подтаскивали ко входу грибнину. Нас ждали и заранее начали открывать дверь — огромный круглый камень. Этот, наружный, был толщиной не меньше двух метров.

Я отхлебнул пива. Пил я совсем крохотными глоточками, но в этот раз, чувствуя, что дело идёт к завершению, не постеснялся отхлебнуть чуть больше. Обычного пива, для простого питья, у нас с собой не было, и начинала одолевать жажда. Скорее всего, наша вылазка продолжалась уже часов восемь. В принципе, дварфы легко переносят продолжительные периоды голода и жажды. Но вряд ли это врождённая особенность, скорее привычка.

Грибное пиво или что ещё — я вдруг поймал себя на мысли, какая бы никогда не пришла в голову Скьелю. Вся «цитадель» дварфов больше смахивала на огромный схрон. Дварфы не бросали вызов высокими стенами, не дремали в спокойствии, полагаясь на массивные укрепления, не бросали тень власти и претензий на окружающий ландшафт. Нет. Они прятались.

Встретили нас без особого торжества. Как и положено тем, кто в этот раз потрошил Подземье без особого размаха. Волокиты, пыхтя и ругаясь шёпотом, поволокли грибнину на склад. Там её сразу примут в обработку. Распилят: что-то на отделку и для изделий, жирненьких и вкусненьких личинок, симбионтов и паразитов — на кухню, грубые волокна — на грибные фермы, на корм съедобным грибам, нежные — на корм местному скоту.

Мы же, охотники, пошли в другое ответвление. Путь по длиннющим коридорам мог бы оказаться утомительным, если бы не вагонетки, бегающие по каменным колеям. В каждой — лебёдка с блоком шестерёнок, соединённых приводом с колёсами из клеёной грибнины. Мы со счастливым смехом забрались внутрь, набившись в две, и помчали по ярко освещённым нашими, открытыми на полную, нашлемными фонарями тоннелям.

Вагонетки, работающие на мускульной силе пары дварфов, разгонялись до весьма неплохих скоростей. А какой дварф не любит быстрой езды? Я искренне хохотал, сидя впереди и яростно вращая ворот лебёдки. Тоннели с вагонетками поворачивали, загибались спиралью, взбираясь наверх, пересекались, пути упирались в тупички с блочными кранами, где можно было перегрузить вагонетку с одного пути на другой. Нам потребовалось две пересадки.

Даже я бы заблудился, но с нами были Уль и Хедди в качестве проводников. Уль единственный, кто продолжал хмуриться и ворчать. К счастью, теперь его власть не распространялась на нас с Белозубом, и всё доставалось Хедди. Даже стало жаль его, когда мы добрались.

Великий зал — это не столько сердце, сколько лицо любой цитадели. Тут мы показывали всё самое лучшее. Даже сам вход уже был заявлением. Никаких утопленных в скалу укреплений. Расширенная и высокая естественная шахта, уходящая ввысь. На гладких стенах множество факелов. Одна стена сплошь покрыта резьбой, выступающие барельефы с ликами основателей и выдающихся жителей. Посередине, в вырезанной прямо в скале арке, массивные бронзовые створки дверей, гостеприимно распахнутые.

Но сначала — в оружейную комнату рядом. Там всегда пахло маслом, кислым потом, старой кожей, бронзой и железом.

Древняя и уважаемая старушка, отмеченная богиней Видрой, окружённая молоденькими девушками, строго следила за порядком. Её помощницы с хохотом помогли нам снять доспехи, тем, кому было нужно, дали свежую одежду. Потом банный грот. Горячая вода, выложенные солью стены, нефритовый каменный очаг, чьи руны мягко горели красным, заставляя нагреваться камни внутри. И вот, наконец, можно выдохнуть. Или выпить.

Отдавая шлем с личиной весёлой девушке с причёской, выдающей в ней послушницу Видры, я несколько занервничал. Нет, я знал, что получу всё назад. У дварфов особо не поворуешь. Всё на виду. Больше того, я был уверен, что мне вернут доспехи ещё и почищенными, и, может, даже выполнят мелкий ремонт. Просто почувствовал себя почти голым. Удивительно, как быстро прикипаешь к таким вещам, как броня и оружие. Трудно расставаться.

После бани борода распрямилась, повисла свободно. Разумеется, в таком виде идти никуда было нельзя, и мы провели довольно много времени в специальной комнате, где можно было на скорую руку, минут за двадцать, привести в порядок бороды.

И вот, наконец, Великий зал.

После Великих Храмов Потребления, то есть развлекательных торговых центров моего мира, он не поражал размерами. С первого взгляда. Не бросался в глаза, не давил. Не старался показаться больше, лучше и дороже, чем есть. Наоборот. Всё в нём было сделано так, будто дварфы старались скрыть века роскоши за выверенным минимализмом. Но не смогли.

Прямые линии. Прямые углы. Гладкие плоскости. Чёткий, тяжёлый порядок, вырезанный в упрямом камне. После бесформенного хаоса наружного мира это было роскошью впечатлявшей сильнее золота.

На полу лежали медные плиты. Не покрывали его сплошь, а соединялись в узор, так что чёрный базальт между ними выглядел фоном. Пол не сверкал, не лез в глаза, но каждая полоса меди была вычищена до тёплого, густого блеска. Где-то красноватого, где-то уже почти коричневого, с зелёными жилками старой патины в самых глубоких швах. Всё вместе складывалось в геометрию, такую приятную дварфу. Ни одного случайного изгиба. Ни одного мягкого перехода. Будто сам пол был не полом, а заклинанием порядка, наложенным на камень.

А черт, похоже, во мне проснулся эстет. Или у дварфов и правда есть врождённое чувство прекрасного? И довольно сильное. Что ж, теперь я могу понять людей, часами стоящих в музеях. Если они испытывают удовольствие, близкое к тому, что испытывал сейчас я, на это и подсесть можно. Неудивительно, что Скьель так рвался лишний раз зайти в Великий зал.

Стены тоже не пытались казаться природными. Их не оставили «красивыми, как создала природа», как любят люди, когда хотят оправдать лень. Нет. Мы, дварфы, природу уважаем, но доверять ей не собираемся. И уж точно не умиляемся. Поэтому камень был срезан, выправлен, доведён до почти неприличной ровности, а потом поверх него пустили медь и серебро.

Гравюры шли длинными полосами, одна над другой. Не просто украшения. Летопись. Вот первая жила меди, найденная под Бронзовым Горном. Вот прорыв в нижние пещеры. Вот оборона старого шлюза, где трое держали ход, пока остальные закатывали дверь, отрезая их вместе с врагом. Вот зимний, если так можно выразиться о Подземье, голодный год, когда камнежоров пустили под нож раньше срока. Вот Великий совет, вот клятва, вот казнь, вот удачная свадьба между родами, изображённая с тем же суровым достоинством, что и хорошая резня.

Дварфы вообще не любят делать вид, будто быт менее важен, чем война. Если род выжил благодаря удачному браку, правильно обработанным запасам или вовремя выкопанной грибной ферме, значит, это тоже подвиг.

В глубине, отделяя пространство для повседневных пиршеств от зала с реликвиями, стояли резные колонны. Проходы между ними хранили статуи предков на высоких прямоугольных постаментах.

Каменные, тяжёлые, даже на вид прочные фигуры. Выполненные с невероятным мастерством. В четыре раза выше рослого дварфа. И это не мудрые старцы из человеческих храмов, не божественные герои с задумчивыми лицами. Нет. Эти смотрели так, будто и после смерти не утратили права судить живых. В глазницы статуй были вставлены драгоценные камни, а у самых древних в зрачках тускло поблёскивала медь. Кто с ключом от склада. Кто с копьём. Кто с отвесом или «книгой камня», дварфийским аналогом журнала проходчика. Тут не делали большой разницы между теми, кто убивал врагов, и теми, кто вовремя укрепил свод. И это мне в дварфах нравилось.

Бороды у них были выложены серебром и золотом, каждая была произведением искусства. Лишь отмеченный богом Бурдаром мог добиться чести приложить к ним свой труд. Скьель, как я лично считал, был великолепным мастером. Но он разве что помогал в отделке Великого Зала.

Столы тянулись через весь зал. Длинные, общие, тяжёлые, так плотно пригнанные к каменному полу, будто их не поставили, а вырубили из единого пласта. Стулья такие же. Без спинок, без мягкости, без человеческих глупостей. Сел, ешь, пей, слушай, спорь. В Медном Горне не было короля, и сам зал это подчёркивал. Никакого трона. Никакого возвышения. Только один стол у дальней стороны оставался полупустым. За ним обычно сидели старейшины. Остальные туда не лвались не потому, что запрещено. Просто из вежливости. А ни разу не сказанные вслух правила приличия у дварфов нередко крепче вырезанного на серебряной плите закона.

Свет в зале был хороший. Не праздничный, а надёжный. Бронзовые чаши с горящим желе, подвешенные на бронзовых цепях. Фонари с полированным обсидианом вместо зеркал для усиления света в глубоких, отделанных медными украшениями нишах. Медь, крадущаяся рублеными геометрическими узорами, складывающаяся в руны, поблёскивала на полированных углах столов, на каменных чашах с едой, на стульях, даже на бородах, уже смазанных маслом после бани. Всё тёплое, тяжёлое, густое. Никакого уюта в человеческом смысле. И всё же уютней я места не видел.

Пахло тоже правильно. Похожим на крабовое мясом камнежора. Сыром. Острыми соленьями. Кисловатым пивом. Мокрой шерстью. И немного каменной пылью. После вони наружного мира, после химического смрада прыгунков, после пота под кольчугой это било в голову не хуже самого пива. Запах дома. Тяжёлого, шумного, сытного, но дома.

Я шумно сглотнул слюну. Кстати, поесть бы уже давно не помешало.

На столы уже выставляли еду. Огромные блюда с жареными пластами мяса. Колбасы из грибной массы, жира и чего-то такого, о чём лучше не спрашивать, пока жуёшь. Плоские лепёшки из съедобного мха и грибной муки. Миски с жирненькими, хрустящими и мягкими внутри личинками, обжаренными на рунной плите, с солью и пряностями. Таким уже не страшно угощать гостей. Куски шляпогрибов, тушённых в густом тёмном соусе.

И, конечно, пиво. Бочонки. Кувшины. Кружки. Небольшие, большие и совсем уж правильные. Размером с меня.

Это не тягучая вязкая субстанция, которую мы налили себе в походные кружки перед выходом. Нет, это просто вкусный напиток, который можно пить много и от которого только сытнее и веселее. Вроде фанты. Только палитра цветов побогаче.

В Великом Зале всегда были люди. Кто-то приходил часто, кто-то реже. Иногда целыми родами, отмечать удачную работу или начало новой. Иногда сюда набивалась чуть ли не вся цитадель, например после сбора урожая. Но дварфы тут были всегда. Шум уже поднимался под своды. Не пение пока, а тот добрый предгрозовой гул, который бывает, когда сотни дварфов собираются в одном надёжном месте. Дварфы ели. Дварфы пили пиво. Дварфы хохотали громко и гулко, будто каменные ядра высыпались на огромный лист медной брони. Дварфы спорили.

Я почувствовал спокойную радость, разливающуюся в груди. И посмотрел на улыбающегося, похохатывающего от удовольствия Белозуба. И понял, что и сам веду себя так же.

— Хорошо! — сказал Белозуб.

— Хорошо! — сказал я.

Мы схватили кружки, уже полные пивом.

Грим, наконец сменивший лицо с угрюмого на спокойно-радостное, встал и озвучил древний дварфийский тост:

— И подняли они кубки! — крикнул он.

Сделал короткую паузу, чтобы мы успели вскочить. И одновременно сдвигая кружки вместе, хором продолжили:

— Сказали они! Скьель!

Да, вот такое у меня теперь имя. Что-то вроде «Будем». Только ближе к «Веселитесь». Ладно, вон Грим вообще Угрюмый, а некоторых зовут Копьё или Кирка. Разве что у дворянских родов, которые у дварфов тоже есть, хотя и своеобразные, имена чаще двухсложные и с претензией.

Я вливал в себя пенистый напиток, пахнущий землей и дорогим сыром, чувствуя, как будто внутри медленно распрямляется какой-то болезненно сжатый комок. А потом осторожно вытер губы, проверив, не намочил ли бороду, и расхохотался, вдруг утонув в искрящейся радости.

Вообще, пир у дварфов — штука душевная. Не заметишь, как уже сидишь, широко расставив ноги, локти на столе, кружка в руке, и орёшь вместе со всеми какой-нибудь старый, бессмысленный и очень важный припев. Кто-то уже бил ладонями по столу, выбивая ритм. Кто-то спорил о том, чей род первым дошёл до Медного Горна и кто, стало быть, имеет больше прав выбирать песню. Белозуб, успевший уже обсушить кружку наполовину, ржал гулко, как медный баррель, и рассказывал всем сразу, как Хедди героически сражался за свой сапог. Это было и смешно, но ничуть не умаляло чести Хедди. Хедди в ответ орал, что сапог был совсем новый и на его месте так бы сражался каждый. Дварфы хохотали и, посовещавшись, пришли к выводу, что если проявлена доблесть, то не важна её причина.

Потом Торв Белозуб запел. Он был одним из лучших запевал в цитадели, поэтому даже на соседних столах притихли. Только обычно он обожал боевые и грустные песни. Не знаю, как в других цитаделях, но в нашей боевую легко отличить по обращению к местному богу войны. Обычно его называли Кхар-Гхрим, Гнев Щита, но строгого канона тут не было. Просто так привычнее. Во время обязательных для всех, включая женщин, тренировок с оружием учили двигаться и действовать под вопли: «Кхар-Гхрим! Шире шаг! Кхар-Гхрим! Выше щит!» Постепенно само слово стало превращаться в аналог русского мата, только с оттенком божественности.

Может, поэтому Торв их и любил. Однако, против ожидания, сейчас он запел песню, которой начинают попойки. Весёлую, застольную, но по-дварфийски. Припев подхватили сразу с трёх столов. Половина слов — про новый проход, оказавшийся ловушкой Старого Врага, четверть — про пиво, остальное — про бороды, верность и то, что в тесном строю умирать, конечно, неприятно, но зато не один. На людской слух, наверное, просто ор и гул. Но мне, уже слегка поддатому и очень довольному, казалось, что это и есть музыка мира, если мир сделан из камня, бронзы и упрямства.

Я двинулся вдоль стены, мимо столов, где уже кто-то спорил о старых проходчиках, мимо огромной чаши с жареными личинками, мимо двух бородачей, которые обнялись и орали друг другу в лицо от избытка братской любви. В Великом Зале стоял такой шум, что никто особенно не смотрел, куда именно я иду. Да и если бы смотрел, чего тут смотреть? Молодой дварф поднялся, пошёл. Нормально. Пока не блюёт на медные плиты, всё в пределах приличия.

У стола старейшин было чуть тише. Не потому, что там было тихо. Просто там не орали песни. И не смеялись. Мир власти во всех мирах любит тишину.

Я не подошёл сразу. Остановился сперва у одной из колонн, будто пытаясь сообразить, куда дальше. Потом сделал ещё пару шагов, как будто и правда искал ход в нужник. И очень скоро шум пира перестал быть сплошным гулом, а начал распадаться на отдельные голоса.

— ...Ты лагвёрд, Уль из Фейтхол-хейма, потому ты можешь говорить нам. М мы услышали твои слова, — почти рычал один из старейшин. Впрочем, они почти всегда так разговаривали.

— Нет, если вы решили снова послать волокит в ту же рощу! — нависал над ними Уль, так и не снявший доспех. И вот Уль был в ярости. Хотя говорил он хоть и громко, но спокойным тоном, я понял это по сжавшимся кулакам. Дварфы вообще не очень умеют скрывать эмоции.

Старики сидели ко мне вполоборота. Один — Хар Белобород, с длинной белой бородой, заплетённой в три толстые косы. Второй — почти точная его копия, только с заметными залысинами, Кельд Печать. Возможно, я их перепутал. Третий, совсем древний, сидел молча, опершись пальцами о стол, и, кажется, дремал. Его я точно не с кем не перепутаю, Рун Хранящий Память. Местный летописец, но у дварфов эта должность очень важна. Одно его присутствие делало разговор не просто перебранкой за столом, а эпическим моментом который может быть однажды нанесен на каменные стены Галереи Памяти и даже иллюстрирован барельефами.

И есть не нулевой шанс, что Галерея Памяти однажды расскажет конец этой крепости. И вся её жизнь, и имена жителей, высеченные в скалах, единственной памятью о ней.

Тени от пышных, как хвост белки, бровей скрывали взгляд Летописца, сам он не двигался, опираясь на редкий для дварфа, даже старого, атрибут — каменную трость больше похожу на хищную булаву. Эта неподвижность делала Руна частью обстановки, если не знать что он значит для этой цитадели. А Уль стоял перед ними, как стоял бы перед каменной дверью, которую заперли дети по случайности, и он сейчас войдёт и всем раздаст бодрящих лещей.

— Из-за одного камня Бледные не будут мстить, — сказал лысый Кельд.

Уль фыркнул.

— Такой бросок... — тут он помолчал. — Мне кажется, ваш молодой раскроил Бледному голову.

— Это не важно, — вдруг сказал самый Рун, заставив всех остальных почтительно повернуться к нему. — Скажи, Уль из Фейтхол-хейма, поведёшь ли ты наших короткобородых во тьму за стены завтра или нет?

— Вы совсем уже спятили от жадности, — прошипел Уль, видимо не справившись с чувствами.

Ну вот это было грубо. Очень грубо. Я внутри Скьеля с удивлением наблюдал за своими физическими реакциями. Стыд был настолько сильный, что прокатился по мне волной, как горячий воздух в бане, обжигая. Я почувствовал, как моя рука сжимает кружку, а брови сходятся к переносице. Прям очень низко, аж видно плохо стало. Только моё человеческое удивление остановило меня от яростного окрика Уля. А может, и удара по его хамской физиономии.

Нельзя так со старшими!

— Он не поймёт, — сказал летописец.

Старики коротко и с издевкой хмыкнули. Они постоянно так делали.

— Надо показать, — приподнял брови летописец.

Двое старейшин встали. И пошли. В свои сто с лишним лет они ступали довольно твёрдо и уверенно.

Уль подумал немного и пошёл с ними. Я подумал немного и тоже пошёл с ними, обойдя со спины оставшегося сидеть Руна, вновь спрятавшегося за своими пушистыми бровями.

За моей спиной Торв Белозуб вдруг начал отбивать ритм своей любимой боевой песни.

Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим.

Смотри, как тьме не отдадим

Ни этот свод, ни этот ход,

Ни камень, где живёт наш род.

И грустный рёв огромного зала, сотен бород, подхватил единственную строчку припева:

Смотри, как бьётся твой народ!

Это была грустная песня, и я не любил её. Так что моё отсутствие некоторое время никого не удивит.

Думаете, что дварфы не умеют красться? Ну, со стороны так и не скажешь. Здоровенный кубический крепыш с килограммом меди в бороде и в толстенных, усиленных металлом на носках горнопроходческих ботинках — не тот образ, который встаёт перед глазами при слове «кродёться». И всё же мы умеем. Учимся с детства. Не так просто украсть пиво у взрослых. А попробуйте отпить пива у дварфов! А Скьелю, как, впрочем, и остальным маленьким дварфам, удавалось. Так что мы умеем быть тихими и незаметными. Ну и там, во тьме за стенами, это очень помогает.

Мы вышли в кухню, где шустрили дежурные под бдительным присмотром бабушек-поварих.

В цитадели логистика — вот самый страшный враг дварфа. Сразу после ступенек. Это может показаться смешным, но то, как правильно расположить мастерские, Великий Зал и общую кухню, — настоящая наука. Потому что сотня лишних метров легко может стать сотнями километров за один сезон роста толстошлемников. А это недели две, по моим прикидкам. Меня поймут только люди, которые всегда мечтали жить в большом доме и, наконец получив эту возможность, с удивлением обнаруживают, что лестница на второй этаж, и уж тем более на третий, отсекает этот этаж из их жизни почти так же успешно, как если бы спальня находилась в другом подъезде. Ты просто никогда не поднимаешься на верхнюю половину дома без веского основания.

А поскольку цитадели дварфов — это тесные сообщества с обязательными совместными трапезами и общими складами, проблемы связности помещений умножаются на количество дварфов.

К счастью, дварфы умеют ломать стены. Поэтому у нас есть лифты.

В кухне пахло как в цеху — немного химией и разогретым камнем. Огромные очаги, со множеством украшающих их резных фигурок и сплошь в сложном орнаменте, вырезанные из цельных глыб медносодержащего зелёного камня, горели рунами мастеров-резчиков, во всём походя на электрические печи, кроме того, что они были красивы, как произведения искусства. Медь и, особенно, золото накапливают манну, так же как и камни, которые их содержат, — и потому только такие носители делают руны рабочими. И окрестности Медного Горна были богаты камнем, похожим на нефрит. Теперь-то я понимал, насколько моё человеческое представление о камнях бедно и несравнимо с дварфийским. Я мог назвать десяток оттенков и видов того, что мы добываем, и различия между ними чисто внешне иногда так же едва уловимы, как между жёнами футболистов. Но я их теперь никогда не перепутаю. Камни, разумеется, а не жён футболистов — с этим, возможно, будет посложнее.

Недалеко от выхода в Великий Зал, посреди кухни, стоял лифт — надежная как дварфийская пивная кружка клеть целиком из меди, на толстенной медной цепи, пропущенной через вал лебёдки и уравновешенной противовесом. Увидев старейшин, все посторонились, уступая им место.

Я заметил по цепи, на какой ярус их опустили. Мне пришлось подождать, пока на обратном пути в клеть загрузят медные бочки с пивом из толстошлемников. Моим любимым. Я тяжело вздохнул, глядя, как их с уважением и осторожно покатили в Великий Зал, но полез в клеть.

Миновав уровень складов с едой, я вышел и через короткий винтовой спуск добрался до развязки с несколькими путями вагонеток. «Музыка» и пьяный ор из Великого Зала ещё гудели на границе слышимости сверху из лифтовой шахты, но быстро остались за двумя поворотами вместе с запахом мяса, пива и жареных личинок. Я успел заметить, куда отправились Уль и остальные, так что сесть им на хвост было не трудно. Свернуть-то они никуда не смогут, а если загонят вагонетку в тупик-отстойник, я увижу это по фонарю на ней.

Я ехал за ними, пыхтя и крутя шестерёнки движителя вагонетки в одно рыло, и мне вдруг стало очень странно — за каким хреном я это делаю? Я серьёзно преследую местных главгадов? Чтобы что?

Я задумался, не переставая, впрочем, крутить рычаг.

В принципе, удивительного было мало. Я был дварф. Я решил сделать — и буду делать это до конца. Похоже, у дварфов малость иначе работает мотивация. Главное — принять решение, а трудности... Ну, как сказать. У нас выше порог трудностей. Ну, то есть если вот я, будучи человеком, решил сходить в магазин за хлебом — я вряд ли передумаю на середине дороги. Ну, типа: ой, тут солнце, ещё и пыльно на улице. И ещё надо сто метров идти? Не, что-то я не рассчитывал на такие сложности. И возвращаюсь домой. Сомнительно? Однако, пожалуй, с точки зрения дварфов люди примерно всегда так и поступают.

Это были уже не жилые тоннели, а ходы старой выработки, с грубо выпрямленным полом. Я тихонько крался в темноте за старейшинами и Улем. Даже без фонаря, который захватил от с собой Уль, я бы их не потерял. Это были знакомые тоннели. Вырубленные вручную полости выбранной породы у дварфов обычно использовались. Закрытые и безопасные полости в камне ценны сами по себе. Например, их можно приспособить под фермы и пастбища. Дварфийские. Такие ресурсы было общее дело, со строгими правилами совместного пользования. Например, на сбор урожая или обустройство ферм призывались все дварфы крепости. Вот только Уль был лагвёрд, кто-то вроде... Скьель не знал, кто такой лагвёрд. Но на фермах он не работал.

Камни центральных проходов, разбегающихся в разные стороны, были выровнены, сведены в арки под потолком для прочности. Стены и выступающие рёбра жёсткости часто несли на себе узоры и барельефы — такие «хозяйственные» проходы часто оставляли для младших резчиков, чтобы набили руку. Я остановился у картины, которую когда-то давно сделал я. То есть Скьель. Плотная группа дварфов в боевом строю хирда. В исполнении молодого Скьеля хирд напоминал «черепаху» древних римлян. На деле это была скорее стена щитов, а не коробка. Хирд топтал смешными ножками, едва видными из-под нижнего края круглых щитов, тела врагов. У поверженных были щиты с мотивами Драгнура — бога гор и добычи. Кирки, вагонетки и всё такое прочее.

Это воины Свартскардхейма. В реальности всё случилось совсем наоборот. Свартскардхейм тогда победил, и род Скьеля двадцать лет назад, во время череды пограничных конфликтов, бежал из своей родной цитадели сюда, в Медный Горн. Надеясь, очевидно, однажды вернуться — род Скьеля был богат и занимал в родной цитадели видное место. Что-то вроде знати, но на дварфийский манер — этакие наследственные бригадиры. Так сам Скьель это видел. Не вернулись. Когда бы род ни собирался со своих работ вместе, провести некоторое время сообща и поспать в семейной галерее, старшие неизменно горевали о былых счастливых временах и наставляли младших однажды отомстить хеймарам Свартскарда.

Я встряхнулся — вообще, взять и залипнуть на полчаса из-за какой-то мелочи тоже очень по-дварфийски.

Мне повезло. Старейшины остановились, чтобы передохнуть. Я увидел, как блеснули красные и синие шпинели в украшениях кружек в их руках. Я снял с пояса и свою. Метров двести пути позади. Да, будь я человеком, я бы уже повернул назад. Еще когда они вышли из Великого Зала. Хоть мне и стало интересно узнать, что происходит. Человеческая стремительность в принятии решений компенсировалась необязательностью их исполнения. Но я был дварф, с очень не дварфийским любопытством. Серьёзно, зачем они ведут сюда Уля? Старейшины и Уль отдохнули и двинулись дальше. Вскоре появился и знакомый запах: тёплый, кислый, с привкусом соли, навоза и чего-то медицинского.

Гродсал открылся внезапно.

Не зал, не пещера даже, а огромный старый карьер, поднимающийся уступами от центра. Когда-то здесь выбрали хорошую медную жилу, потом укрепили потолок, вывели пару желобов с водой, пробили вентиляционные отверстия, вырубили из камня лестницы, лотки, и всё это превратилось в пастбище. В дварфийское, конечно.

Вокруг на каменных ярусах копошились камнежоры.

Вообще, камнежор с первого взгляда кажется тварью, которую любой разумный человек предпочёл бы убить на всякий случай. Он похож на мокрицу, но мокрицу, которую Бог придумал за грехи наши. Тяжёлый, низкий, весь в хитиновых плитах, как сундук на мерзких ножках. С пастью, которой он крошит в пыль камень. Вкусный. Мясо как у лобстера.

Этот гродсал был одним из нескольких, и самый большой. Тут были сотни камнежоров. Обычно у них внутри и между сегментами тлел мягкий желтый и зеленоватый свет. Насколько я могу судить с высоты своего понимания, внутри этих существ были колонии бактерий, которые и разлагали камень, давая камнежорам энергию. Потому что там сложная и хитрая система прикормки из разных минералов. Но вот у тех, что я увидел сейчас, со светом внутри было что-то не то.

Уль взял копьё у пастуха и прошёл вперёд. Я тихонько притаился у входа и видел, как он долго стоял. К счастью, он вернулся. Несмотря на поистине мастерскую вентиляцию, камнежоры производили сероводород и метан в немаленьких объёмах. И пахли как сгнившее яйцо. Поэтому их мясо приходилось долго вымачивать.

— Вижу, что ваши камнежоры больны, — сказал Уль. — Вы их отравили неправильной прикормкой?

— Если ты хочешь оскорбить меня, — зарычал пастух, сжимая кулаки, — то повернись и повтори мне это в лицо!

— Прости нас, — за Уля извинился один из старейшин. Я спрятался за камнем и вдруг обнаружил, что по голосам их почти не различаю.

— Мы проверили всё. Воду, прикормку, кормовой камень. Мы думаем, это синянка. Потому как некоторые другие гродсалы остались не затронутыми, а единственное, что их отличает от этих, так это то, что они не касались заболевших.

Я нервно сглотнул. Падёж скота у нас случался. Как ни странно, но в цитаделях сравнительно редко бывал голод. В основном благодаря толстошлемникам. Эти быстро растущие грибы умудрялись затянуть своей грибниной большинство каменных пород. Немного воды и хотя бы чуть-чуть органики для начала, и с сотки можно снимать урожай вкусных, слегка с кислинкой, мясистых грибов, вёдра по четыре каждые пару недель. И, благодаря им, у дварфов не было цинги.

Впрочем, это ловушка мышления моего, человеческого сознания двадцатого века. На самом деле, помимо волшебных грибов, дварфы такие весёлые и сытые потому, что просто создавали множество контуров безопасности. Потому что голод в Подземье — что-то вроде дождя для людей. Это настолько неотъемлемая от жизни проблема, что те, кто не приобрёл привычку заранее обеспечивать себе укрытие, попросту не выжили.

Тем временем старейшины успокоили пастуха. И стали переговариваться вполголоса. Я мог разобрать только некоторые отдельные фразы. Пастух вдруг рявкнул, видимо в пустоту:

— Я сорок лет слежу за камнежорами! Я ли не знаю, как их кормить! Клянусь Элгурдом, отметившим мои труды, я ещё никогда не терпел ни от кого такой наглости!

Старейшины пошли на следующий круг, уговаривая его больше не злиться. Пастух, видимо, согласился. Но не успокоился, потому что ушёл в глубь гродсала. Но, видимо, чтобы больше его не злить, Уль со старейшинами отошли ко входу.

Я отступил за круг двери и затаился.

— Так, значит, вы пришли показать мне, что камнежоры передохнут не позже, чем дважды созреет урожай толстошлемников, — Уль говорил почему-то весёлым тоном. — Что же. Я увидел. И что же это меняет?

— Не притворяйся, что ты глупее, чем выглядишь, — прорычал один из старейшин. — Нам нужна грибнина для свеппсалов, грибных залов. И всё, что только можно достать.

— Половина того, что ты видишь на столе, когда приходишь в Великий Зал, — это камнежоры! — вставил другой. Мягко пристыдил Уля за то, что тот жрёт с общака, видимо. Скьёль бы не понял. Видимо, старейшина тоже не рискнул довериться дварфу в деле понимания намёков и прояснил:

— Ты долгие сезоны ешь и пьёшь в Медном Горне. Неужели теперь, когда беда нависла над ним, ты отвернёшься от нас?

— Нет. Но я не поведу вас туда, где были Бледные. Я не хочу дразнить Старого Врага. Впрочем, кажется, совсем не так давно я слышал, что вместо меня есть другой смелый дварф, готовый повести за собой хеймаров Медного Горна. Кажется, это был один из вас.

Повисло молчание. Растерянность старейшин аж звенела в воздухе. Иначе как бы я её услышал, если не видел их лиц?

Уль хохотнул.

— Вы думаете, что я не вижу, куда вы целите киркой? Прямо в меня! Хотите, чтобы я пошёл в Фейтхолл и попросил для вас еды? Или чтобы вам в этом году простили общий взнос?

Старейшины молчали.

— Вы забыли, кто я и зачем я тут. То, что я не бросаю камни слов на общем собрании и вожу ваших короткобородых во тьму, не делает меня глупым или наивным, седобородые. И я бы мог помочь вам, если бы вы попросили об этом прямо. Вместо этого же вы решили поманить меня, как прыгунка куском грибнины! И чем же вы готовы рискнуть? Благополучием своего хейма! Ха!

Уль внезапно выскочил из двери гродсала и потопал прочь.

Я едва успел упрятаться подальше в тень.

— Постой, Уль! — за ним выбежал один из старейшин. — Прости нас! Мы знали, что ты достойный, и уважаем тебя. Ты подозреваешь нас...

Уль резко обернулся и шагнул навстречу седобородому.

— В том, что вы прознали, что скоро мне должны отдать долг в стадо камнежоров, и решили, что будет хорошо, если бы я отдал его вам?

Очередное молчание. Пока я растерянно собирал вместе слова... Нет, у родов есть, так сказать, личное пространство. В родовой галерее есть что-то вроде огородов. Но чтобы своё стадо? Кстати, сколько это?

— До Фейтхолла трудный и долгий путь. Синий Камень, в котором пасутся твои стада, всего в двух днях пути, и почти вест путь до него пролегает безопасными тоннелями, — тихо сказал второй старейшина. — А другими и вовсе нельзя провести стадо камнежоров, ведь придётся смотреть за ними, иначе они пожрут друг друга.

Да, есть у камнежоров такой грешок. Проблема с камнежорами, из-за которой они, видимо, и перезаражались, в том, что растут они неравномерно. При этом у них есть дурацкая склонность пытаться сожрать того, кто помельче. Иногда кидаются разом, как по предварительному сговору. Поэтому их постоянно и перемещают из одного гродсала в другой, чтобы они были примерно одинаковые. Плодятся они стремительно, видимо из-за того, что в дикой природе выживает один из тысячи. Собственно, это и есть основной продукт — их личинки. Ну, вот такие у нас коровки, такое молоко. Однако растут они сравнительно долго, а пока растут не нерестятся. Если заражены все взрослые, а скорее всего так и есть, то в ближайшее время у нас будут проблемы. На камнежоров в Медном Горне многое завязано. С голода не помрём, на толстошлемниках протянем, но радости мало. Может, даже придётся выдачу пива сократить.

От пришедшей в голову перспективы я так ужаснулся, что едва сдержался, чтобы не прикрыть бороду руками.

— Вы всё выведали, — процедил Уль. — Всё рассчитали. Кроме того, что я не стану, как короткобородый, слушать вас, раскрыв рот. Вы мне не нравитесь. Гребёте под себя. Окружаете себя роскошью — по-дварфийски это слово можно перевести как «набрать еды столько, что нельзя съесть и она испортится», — и вам всё мало. Хотите больше и больше. Сколько вы обещали отдавать Фейтхоллу меди? Тысячу мер? Две тысячи? Но я вижу, как хеймары Медного Горна работают не разгибая спин, а вы всё повторяете, что меди мало!

— Жилы оскудели! — вскинулся старейшина.

Они забыли взять фонарь, и света из открытой двери гродсала было слишком мало для того, чтобы я мог разглядеть их бороды и отличить одного от другого. Хм. А ещё, возможно, просто когда видишь их бороды, перестаёшь замечать, как они похожи. Если не брать бороды, то точно одного рода.

Уль резко придвинулся к сказавшему это седобороду, и мне даже показалось, что он его ударит. Но, разумеется, нет. У нас, у дварфов, тут обычно все вежливые. Закрытое помещение, деваться некуда, хуже, чем на японских островах. Поэтому и общество ещё более табуированное. По сути, по человеческим меркам, Уль сейчас снял штаны и буквально бил струёй в лица уважаемых людей. Моё дварфийское нутро слегка оправилось от первоначального шока и гнева, но удивляться я не перестал.

— Потрясите сундуки в родовой галерее, заплатите охотникам золотом, и они пригонят вам из Фейтхолла столько камнежоров, сколько вы успеете приготовить гродсаллов! — прорычал Уль.

Потом сделал пару шагов назад и только после этого развернулся и пошёл прочь.

Ага, а вот и обратная сторона очень табуированного общества. Для дварфа и в самом деле любой скандал — мучительная пытка стыдом. Поэтому часто бывает так, что легче убить, чем ругаться.

— Зачем, если мы можем заплатить тебе? — крикнул вдогонку Улю один из седобородых.

Тот остановился. Обернулся. Долго и пристально смотрел на старейшин, заставив меня не просто замереть в углу, а даже дышать перестать. Я был метрах в десяти, не больше. Хорошо, что дварфы не видят в темноте. Скьель, правда, всегда думал наоборот.

Уль вдруг улыбнулся. Обычной, дварфийской улыбкой, обнажающей почти все зубы. Кстати, похоже, у дварфов они заметно крупнее человеческих. Без гротеска, но всё же. Уль раскрыл объятия старейшинам, подошёл к ним, приобнял их за плечи и повёл в темноту, громко спрашивая и посмеиваясь:

— А не подняться ли нам в Великий Зал, чтобы насладиться его великолепием? А не пополнить ли нам наши кубки и не спеть ли пару песен?! Мне нравится та, где рассказывается о мече Кхар-Гхрима. Кстати, мой сын уже совсем взрослый. Я думаю, пора ему завести личный щит, шлем и всё остальное...

Я долго и терпеливо стоял в нише. А мысли в моей голове метались, как стая напуганных летучих мышей. Впрочем, моими эти мысли были лишь отчасти. Скьель во мне переживал смятение, сродни тому, что, наверное, испытал бы стахановец, попав на дачу грузинского секретаря обкома. Как же так? А я всю жизнь жил по негласным законам: работай не хуже других, ешь не больше остальных, пиво первым не проси. Хочешь кольчугу? Покрой искусными узорами двести здоровенных медных сосудов, работай каждый день так, чтобы аж падал и старейшины выдадут её тебе как награду. Думай, как себя ведёшь, что дварфы скажут...

И тем не менее бардак в голове так и остался заперт в голове,. Я не выдал себя ни шорохом, ни движением, когда один из старейшин вернулся, торопливо перебирая ножками и ругаясь в бороду, взял забытый ими фонарь и отправился догонять Уля и второго. И только после этого я осторожно, не торопясь, пошёл следом.

В Подземье нет времени суток. Но есть время для работы и отдыха. Как ни крути, а если уж ты занимаешься земледелием, тебе придётся отслеживать время. Не важно, чтобы знать, когда засеивать пшеницу, чтобы её снегом не замело, или когда толстошлемникам минеральную подкормку подливать. Да и работу как-то надо было планировать. Клепсидры, больше похожие на замысловатые механические часы, в Великом Зале отбили «утренние» гонги. Большинство дварфов в это время только просыпались.

А мы уже были полностью готовы и стояли у «выходного шлюза», расположенного не так далеко от Великого Зала и оттого особенно укреплённого. Тут даже была малая столовая зала. В ней пахло мокрым камнем, старым ламповым желе и горячей грибной кашей, которую спешно запихивали в себя многоопытные охотники. Чтобы сэкономить еду, что взяли с собой. Грим, впрочем, не ел. Молча стоял в полном доспехе, неподвижный, как подпорка в штольне. Не знаю, что ему пообещал Уль, но теперь охотники шли с ним. Сам Уль ходил между охотниками и волокитами, проверяя укладку бороды, укладку в заплечных мешках, обувь и оружие. Именно в таком порядке.

При этом он тихонько напевал соответствующий стих. Дварфы всё делали не торопясь и основательно. В этой культуре не прощали ошибок, потому что их не прощала природа. Потому многое в них виделось мне похожим на военные уставы, превращённые в традиции и обычаи. Вот сейчас, по сути, этакий аналог проверки перед вылетом. Только вылетаем в подземные джунгли мы, а не вертолёты.

Мы с Торвом пока были и не с охотниками, и не с теми, кого послали с Улем старейшины. Поскольку мы уходили из цитадели в этот раз навсегда, было бы правильно, чтобы родичи простились с нами ещё раз. Поэтому к нам, прямо сюда, пришли семьи.

Торв прощался долго. Не потому, что любил покрасоваться на публику, что для дварфа, вообще странно. Он любил. Но сейчас просто у него было с кем. Сначала подошла одна женщина, потом вторая, потом трое детей, потом ещё двое, потом взрослая дочь с зарёванным лицом. Она держалась, поскольку показывать эмоции на людях нельзя, но женщинам были послабления. Поэтому она всё-таки разревелась, едва успев обнять Торва, после чего убежала. Белозуб принимал это всё с достоинством. Одного мальчишку поднял, как мешок, и встряхнул в воздухе, сказав, чтобы тот учился держать щит недвижно, как скала. Вернётся, проверит. Женщине, поправлявшей ему бороду, он сказал, чтобы та хотя бы не отдавала себя совсем уж всей цитадели. Та засмеялась, но глаза у неё стали совсем нехорошие.

Я смотрел на это и завидовал. Не семье. Простоте.

У меня всё вышло короче. Пришёл отец. Протянул руку, и вблизи стало видно, что она дрожит. Видимо, он хотел меня обнять, но в последний момент сдержался и лишь коснулся шлема.

— Он принадлежал моему отцу. А до него его отцу. Береги его.

И, быстро развернувшись, зашагал прочь.

У меня остро заныло в груди, как будто кто-то внутри схватил и выкручивал. Скьель учился мастерству у своего отца. Собственно, Скьель проводил с отцом и его братом столько же времени, сколько я в интернете и школе. Даже больше. Мне же было как-то тоскливо и очень стыдно, будто я подглядываю за чужим.

Я бы догнал и обнял отца, но я был уже достаточно дварфом, чтобы знать: он убегает, чтобы спрятать слёзы.

Жена ко мне не вышла. Ждала в боковой галерее, где из узкого вентиляционного штрека шёл тёплый воздух от глубинных печей. Не плакала. Не причитала. Просто посмотрела сперва на меня, потом на щит, потом на пояс с кружкой и сказала:

— Зачем лучшую взял?

— Это ж моя любимая, — растерялся я. И тупо уточнил: — Кружка.

— Мог бы и похуже выбрать.

Она раздражённо пробежалась глазами по украшенному драгоценными камнями шлему и дорогущей кольчуге. Остановила взгляд на щите. Тоже немало стоившем.

У дварфов пары на всю жизнь не были редкостью. Но чаще женщины после пяти лет уходили от одного мужа к другому. Считалось, что при этом она могла взять из дома лучшее из личных вещей, столько, сколько унесёт. Внезапная досада на Скьеля за то, что он унёс дорогое оружие, осталась бы для самого Скьеля, бывшего дварфом добродушным и оттого не ждущим от других подлости, незамеченной. Но не для меня.

— Узнаю, что сына против меня настраиваешь, — я очень человеческим жестом поскрёб бороду. Для дварфийки это, должно быть, выглядело, как если бы человек руки облизал. — Вернусь и зарублю.

Тут до неё дошло, что она стоит в стороне от всех, в полутьме, с человеком, которого выгнали из крепости в основном из-за странного поведения. Тьфу ты. Дварфом.

К счастью, мы не задержались надолго. Из-за близости к сердцу цитадели местный «выходной шлюз» был укреплён как средненький вход в средневековый замок. Несколько резких поворотов, простреливаемых со стрелковых галерей, и ловушки, которые заставили бы удивиться даже Индиану Джонса: падающие потолки и готовые обрушиться вниз громадные каменные катки в узких наклонных тоннелях. И всё это ещё и разделено дверями-пробками.

Тяжёлая наружная круглая плита медленно ушла в сторону, влекомая намотанной на специальные выступы цепью, конец которой скрывался в узком отверстии стены. Причём вторую дверь за нами уже закрыли. Прямо как в космос выходишь, честное слово. Из щели пахнуло речной сыростью и старым холодом. Мы привычно сбились в строй с волокитами, но Грим цыкнул, и, вспомнив, что теперь мы теперь охотники, я и Торв тихонько вытекли наружу, на считавшийся безопасным ход вдоль подземной реки.

Река шла слева. Не широкая, но быстрая. Чёрная, с тёмно-зелёным отсветом там, где в воде жили светящиеся маты. Правый берег был местами обтёсан и укреплён, местами так и оставался природной стеной, с наростами известняка, потёками и узкими трещинами, за которые неприятно цеплялся взгляд. Где-то дорога шла по живому камню, где-то по высеченным в скале узким уступам, ещё при дедах. Над водой кое-где висел белёсый туман. Уль ещё перед выходом велел к воде не лезть. В реке может быть крупная рыбка.

— Отсюда, вниз по течению, до Фейтхола два дня, — показал жестами мне Торв, легко шагая впереди. Хвастался знанием географии, не иначе. — Если не торопиться и не дать Хедди упасть в воду.

Хедди, шедший с остальными волокитами, громко и возмущённо фыркнул, заслужив полный бешенства взгляд от Уля. Хоть ход и считался относительно безопасным, полностью герметичным, как цитадель, он не был, поэтому расслабляться было нельзя. Вообще расслабляться нельзя, это быстро входит в привычку.

Торв хмыкнул и хотел показать что-то ещё, но над ним навис Уль и послал его вперёд, к Гриму. Тот послал его ещё дальше, перед охотниками. Торв был заметно выше остальных, ещё и не носил тяжёлого щита, так что в какой-то степени и вправду мог сойти за разведчика. Так или иначе, он пошёл вперёд, а все остальные, по старой дварфийской привычке, сосредоточились на том, что делают. Переставляли ноги.

Надменность Торва понятна. В принципе, дварфы и в самом деле жили в довольно ограниченном мирке. Ну, вроде как не особо интересно им было, что там, в двух днях вниз по течению реки. Хотя именно так мы сплавляли медь в Фейтхолл — на плотах из губки каменной твёрдости. Это не человеческая не любопытность просто очередной мазок к картине реально другого подвида человека, которая медленно складывалась в моей голове.

Зато дварфы бы наверняка знали в подробностях, откуда в розетке ток. Причём не просто перечислили бы виды электростанций, трансформаторы и линии высоковольтных передач, но точно сказали бы, зачем конкретно этот трансформатор перед ЛЭП нужен. И чем именно сотовый телефон отличается от радио. Люди, похоже, куда более распределены в спектре интересов. У нас тоже такие задроты есть. Но всё же мы как будто куда более кочевые, и нам реально интереснее всякие там далёкие земли, чем то, как устроена жизнь вокруг нас.

Скьель жил в своём крохотном мирке, просто не замечая ничего вокруг. И был счастлив. Жаль, но, похоже, я, поселившись в его голове, так не смогу.

Торв Белозуб ошибся. Я знал про путь до Фейтхолла. И даже больше. Я бывал в сердце дварфийской цивилизации, в Священном хейме, который чаще называли Семидесятивратной Цитаделью.

Мы топали и топали. Дорога шла вниз, и, хотя была немного скользкой, идти было легко, несмотря на груз за плечами. Времени у меня сейчас много, поэтому я вдруг понял, что с самого начала моего появления тут так толком и не обдумал произошедшее.

Первые лет тридцать своей жизни Скьель был довольно обычным дварфом. Вырос, дожил до двадцати шести и женился, завёл детей и достиг заметных ступеней в иерархии своей маленькой Цитадели Медного Горна — стал уважаемым и умелым гравёром. Я специализируюсь на гравировке, руки у меня золотые. К своим годам я был красив, богат и счастлив, жизнь была относительно спокойна — я выходил за стены только шесть раз. Всегда удачно. У меня только пара шрамов и нет половины уха. Поэтому родичи меня иногда называли Везунчиком. Ну, тут надо понимать — у дварфов нет слова «везение». Есть нечто вроде «опять живой» и выражение «крайняя крепь». Это когда в шахте обвал, и так называют последнюю подпорку, которую не засыпало. Ну вот, я, короче, был «Крайней Крепью», и это было очень круто, прямо как титул.

А потом, совсем недавно, на меня упал камень. Обвал в шахте. Меня там не должно было быть, но вот был. Помогал проходчикам. Я считаю — сглазили. Камень раскроил череп, к счастью, у дварфов медицина именно на такие повреждения и заточена.

Череп зарос, а вот в себя я не пришёл. Кома. Моё тело отвезли в местный центр традиционной медицины, в Семидесятивратную Цитадель. Благо, от неё до Фейтхолла есть прямой путь по подземной реке. Фейтхолл вообще на этом специализируется — у них огромная каверна с озером, в которое стекается много рек. Они умудрились её полностью обезопасить и превратить огромный сад. А благодаря рекам, по которым можно сплавлять грузы, и менять на еду, еще и стали центром... Центром чего-то, из чего потом может вырасти государство, например. И все же, даже путешествие в относительно безопасных тоннелях, все равно долго и дорого, но я же уже говорил, что я был солидным чело... дварфом. Вернее мой отец. Вернее, отец Скьеля. Я у него младший и последний.

Так, что-то я расстроился. Где моя кружка. Итак, продолжим.

Ну вот туда меня и отволокли, а что там произошло, я не в курсе. Не успел выяснить. Дварфы, они, в общем, не особо общительные. К тому же занимался этим отец, а задавать вопросы отцу вообще как-то не принято. Стеснительно. Так что мне остаются только предположения. Лечение, конечно, помогло — я начал двигаться и разговаривать, — но помогло не в полной мере. Я окончательно пришёл в себя уже в Медном Горне, хотя дорогу урывками помню.

Я, как бы это сказать помягче... начал проявлять некоторые странности. Ох, ладно, кого я обманываю — все сошлись во мнении, что мозги мне отшибло напрочь. Я, по общему мнению, самым серьёзным образом спятил. Вывихнул себе мозг настолько сильно, что едва цепляюсь за реальность.

В конце концов, родных и близких можно понять. Я с трудом узнавал их лица, метался по цитадели, громко кричал, за что, кстати, получил в морду, утверждал, что меня зовут С-ла-ва. Но если всё вышеперечисленное ещё можно было стерпеть, то последней каплей стало моё крайне непристойное поведение — мало того, что я ложился спать, не надев специальный чехол на бороду, что бывает если ты планируешь заново её уложить с утра, так по утрам я дважды появлялся на людях с неуложенной и неукрашенной бородой.

Это было чудовищно, и, если бы я дал себе труд заглянуть в память своего тела, я бы обнаружил, что подобное поведение сродни тому, как если бы у нас гражданин вдруг выбежал на улицу голым и начал кидать в прохожих свои фекалии.

Посмотрим правде в лицо — то, что я стал выглядеть откровенным психом в глазах родной крепости, только моя вина. Я вполне могу припомнить всю мою жизнь в этих родных стенах и поэтому мог бы вполне прикинуться той же самой «Крайней Крепью». И прожить долгую счастливую жизнь. Тем более что с диагнозом я не согласен. Я, конечно, попал в сложную жизненную ситуацию, но сумасшедшим себя признавать отказываюсь.

Хотя то, что я явно не в своём уме, отрицать, прямо скажем, глупо. В конце концов, я ведь думаю это на русском.

Так как в цитаделях дварфов помещения для помешанных не предусмотрены, меня ожидаемо выгнали. Ну, не прямо вот так на мороз, но за двери выставили. Прямо во тьму диких пещер. И я вам сразу скажу — уж лучше бы на мороз. С момента моего «выздоровления» до того, как за мной захлопнулась дверь родной твердыни, прошло всего дней десять. Если говорить строго — десять периодов сна, но я по старой привычке называю это днями. Не помогло даже то, что всю последнюю неделю я вёл себя прилично и искренне старался быть как все.

Тут у нас, под землёй, с социальными связями вообще строго. Один раз потерял доверие — и всё, до свидания. Конечно, нельзя сказать, что меня с котомкой в темноту выпнули. В это время как раз в крепость пришли охотники Грима.

Я уже упоминал, что выход из обжитых и надёжно огороженных пещер чреват некоторыми осложнениями для вышедших. Обычно это различные увечья, а часто вообще смерть. Очень специфическая, знаете ли, вокруг обстановка. Поэтому что охота, что война, что экспедиция — одинаково опасные мероприятия.

Меня пронзила острая догадка. Она толком не оформилась, но поразила меня так, что я аж остановился. Остановились и все вокруг, настороженно прислушиваясь. Уль вопросительно посмотрел на меня. Я сделал вид, что прислушиваюсь к тихому журчанию реки, и едва заметно покачал головой. "Показалось".

Мы пошли дальше.

Ой, а как интересно всё получается. В старейшинах-то у нас ходят в основном из одного рода. Ну да, всем за сто лет. Вот только посмотрите, кто у нас за стенами. Я. Из уважаемого из-за мастерства и довольно зажиточного рода. Сам по себе этот род усиливает цитадель Медного Горна, но по старой традиции старейшиной в ней может стать только тот, кто в ней вырос. Как главный инженер на ТЭЦ — нужно ещё студентом прийти работать, чтобы все нюансы знать. А ещё вот у нас есть Торв. Весёлый, душа компании, все любят его голос, а женщины и ещё некоторые части тела особенно. И вот он тоже тут. А ещё у нас есть Уль... Хотя нет. Вот Уль как раз выпадает. Он не местный. Но в остальном...

Я постарался напрячь память Скьеля, но ничего в ней особо больше не нашёл. Он был просто хорошим парнем, который хорошо работал на общее благо. К тому же родился и жил в этом мире, и ему не с чем было сравнивать.

А вот мне кажется, что как-то очень уж удачно так получается, что все сколько-нибудь заметные дварфы из цитадели как-то так убираются. Дело, похоже, даже не в том, что мы в отдалённом будущем могли бы стать старейшинами. У дварфов был институт этаких кризис-менеджеров, выборных «королей», получающих всю полноту власти. В силу традиций их обычно выбирали из определённых родов в каждой крепости, но вот в Медном Горне как-то не сложилось. И я, кажется, начинаю понимать почему.

Первый привал обычно происходит минут через пятнадцать после выхода. Во-первых, примерно в этом месте расположены вынесенные вперёд укрытия. Во-вторых, это последний шанс проверить, не забыли ли чего важного. В-третьих, за это время становится ясно, если у кого-то что-то не так со снаряжением, что-то там лязгает или натирает.

Как и следовало ожидать, проблемы вскрылись у половины. У меня тоже. Ослабла лямка заплечного мешка, и разносилось отверстие пояса, поддерживающего на талии кольчугу. Пришлось чиниться. И тогда мне пришло в голову сделать странное. Но я не успел. Вернее, так и не решился.

Я едва дотерпел до первого большого привала. Отправленные вперёд Торв с двумя охотниками в качестве головного дозора нашли специальное вырубленное углубление в стене, проверили его не поселился ли там кто, и развели внутри огонь. Дров тут не найти, но спасает магия. Кучу камней в центре обложили медными табличками с рунами, которые за полчаса нагрели камни до той степени, что на них можно было вскипятить воду. Этим, разумеется, никто не стал заниматься. Все пили пиво и закусывали маринованными личинками камнежоров. В ладонь величиной, вкусные как лобстер. Я ухрямкал вместе с панцирем.

А потом, преодолевая стеснительность, которую мог бы сравнить по своей человеческой жизни разве что с попыткой первого поцелуя, сделал вещь, довольно редкую и не очень приличную в обществе дварфов.

Я начал задавать вопросы.

— Уль, а кто такой лагвёрд? — спросил я.

Вокруг повисла изумлённая тишина, а Уль воззрился на меня, как учительница, у которой туповатый ученик вдруг спросил: «А что такое пида... сексуалист?» Очень злобная учительница. С бородой и копьём в руке.

Вскоре молчание стало просто максимально некомфортным. Я с недоумением наблюдал за своим телом, которое выдавало просто жуткую степень реакции на «антисоциальное» поведение. Я прямо чувствовал, как из подмышек струйки пота текут. Я никогда об этом не задумывался, но ведь стыд — это объективное ощущение. Его или испытываешь, или нет. Ну вот и как мне сейчас, потному, кажется, слегка трясущемуся и тяжело пыхтящему, дальше себя вести?

Хотя, технически, прямого запрета на личные вопросы вроде как нет. Просто не принято. Кто-то говорил, что у японцев «культура, основанная на стыде»? Приходите к нам в Подземье, мы вам покажем, как правильно.

В какой-то момент я вдруг понял, что сейчас сорвусь и убегу с воплем во тьму. Настолько мне было не то что некомфортно, а практически физически больно. Но первым, похоже, не выдержал Уль.

— Объясни ему, — рявкнул он Хедди.

Тот смутился. Он мог бы выглядеть забавно: довольно суровый и бородатый дварф, готовый драться с жуткими тварями, сейчас мотал головой во все стороны, растерянно открыв рот. Но мне смешно не было. Я находился почти в том же состоянии. Нихрена не смешно. Хедди попытался что-то сказать, но что слова, что жесты у него не получались.

— Я объясню, — сказал Грим.

Его слова упали между нами как валун. Он вышел поближе к «огню».

— Лагвёрд — это тот, кто говорит от имени Совета Великого Хейма. Такого, как Фейтхол. Они следят, чтобы малые и средние хеймы, вроде Медного Горна, исправно исполняли свои договоры. Отряжали в Фейтхол оговорённые дары.

Обычно слишком угрюмый для дварфа, Грим внезапно ухмыльнулся.

— Для общего блага. Для чего нужна медь из Медного Горна, Уль?

— Для святилища Элгурда, — Уль ответил слишком быстро. Обычно дварфы думают куда дольше. Особенно если сравнивать с людьми. А тут прям сразу выпалил. Как по заученному. — И то принесёт нам его внимание, удвоит его силу, больше мастеров появится в наших цитаделях, больше приплода и отвратит от нас проклятья...

Уль запнулся. Грим не дал ему продолжить, всё с той же неправильной, непринятой у нас, бородачей, улыбкой договорив за него:

— И заодно присматривает, чтобы Медный Горн вдруг не захотел помогать в строительстве святилища в Свартскардхейме.

И Грим скрылся в тенях. А потом и вовсе потушил свой нашлемный фонарь.

Мне расспросов хватило. Я молча кивнул и тоже отступил в сторону. Когда не двигаешься, становится понятно, что рядом с рекой прохладно. Должно быть, из-за сырости. Но на мне была кольчуга, которая держит тепло как хороший свитер, и мне было не критично находиться не у огня. По крайней мере, сейчас. Пока я пытался доводами рассудка успокоить свои нервные реакции на безобидный вопрос, ко мне подсел Торв. Как-то так оказалось, что Грим был неподалёку. И остальные три охотника тоже. Их «попутчики» остались в толпе волокит у очага. Всё ещё надеются найти себе место в следующей цитадели и не хотят иметь с нами ничего общего.

А я уже стал понимать, почему Грима выперли из его дома. Слишком много понимает.

— А что, Свартскардхейм тоже строит святилище?

— Наверняка, — хмыкнул Грим.

— А кому? — Торв задал вопрос легко и шутливо. Было видно, что ему тоже это не совсем легко даётся. Но он умел говорить таким тоном, будто спрашивает, как тут принято хранить инструмент.

— Кому-то да строит, — начал злиться Грим.

— Смотри, — вдруг сказал один из охотников.

Он снял свой шлем, довольно простой, собранный из секций, вырезанных из наспинных пластин камнежора. И резко перевернул его. Фонарь на шлеме остался гореть, излучая тоненький лучик.

Мы с Торвом удивлённо хмыкнули. У нашлемного фонаря была такая особенность: если его резко перевернуть примерно на девяносто градусов, жижа внутри захлёстывала фитиль, и свет гас.

— Сам сделал, — похвастался охотник.

— Зачем?! — изумился Торв.

Ну, в первый момент я вполне разделил его искреннее недоумение. Да у нас тут на этом половина песен построена!

Если кто-то упал, фонарь гаснет. Обычно дварф сам не падает. И фонарь на шлем одевают чаще всего когда идут за стены, чтобы руки освободить. Еще когда рубят проходы, но там предпочитают лампы, потому что пыль эти мальенкие фонари не пробивают. Так что если дварф упал за стеной, скорее всего его, так скажем, "загасили". У дварфов на этом построена половина эвфемизмов смерти. Его свет погас, свет сменился тьмой, укрылся тьмой. Как у нас всякие фразы вроде «отбросил коньки», «проверился у патологоанатома», «стал комнатной температуры». Только по-дварфийски. С уважением.

И переделывать фонарь для меня было дико. Раз так устроено, значит, для чего-то нужно. Я лихорадочно стал подыскивать варианты использования. Например, некоторые твари в Подземье глазастые, и вот от них можно спрятаться, резко наклонившись, чтобы скрыть источник света... Примерно в этом месте я представил, как кланяюсь каждому сомнительному шороху, гася и без того узкий и малозаметный лучик света. М-да. Фигня какая-то.

— Потому что так удобнее, — ответил охотник.

— Как удобнее? — продолжал тупить Торв.

— Дай угадаю, — сказал я. — Тебя после этого за стены и выставили?

— Не сразу, — оскалился охотник. — Сначала я не смог стать мастером. Примерно через три дня.

Охотники расхохотались, не обращая внимания на грозный окрик Уля. Впрочем, мы были за стенами, поэтому хохотали всё равно шёпотом. Отсмеявшись, изобретатель протянул мне руку и представился:

— Браск.

Ладонь у него была горячая, сухая и вся в мелких шрамах и старых ожогах. Не от войны. От работы. Такие руки бывают у дварфа, который вечно лезет куда не просили, зато потом выясняется, что без него перестают работать всякие хитрые штуковины вроде шестерёнчатых лебёдок на вагонетках, клепсидр или хитроумных ловушек.

— А это Стур, — кивнул он на самого широкоплечего из охотников. — Очень уважаемый камнерез. Совершенно не из-за него в Синем Камне до сих пор старейшина Хавар держит закрытой северную штольню. Пришлось прокладывать новую.

Стур медленно поднял глаза от кружки.

— Я просто тренировал резьбу по камню, — сказал он с достоинством.

— Он вырезал на крепях... кхм... придал им сходство с женой старейшины, — пояснил Браск.

— Не жену, а сходство с красивой дварфийкой, — буркнул Стур. — И очень удачное.

— С любой? — уточнил Торв. Кажется, он начал что-то понимать. — Или с одной конкретной?

— С одной, — обиделся Стур. — Я ж не животное.

Мы опять зашипели от смеха.

— А вон тот — Орм, — Браск ткнул большим пальцем через плечо. — И он тоже совсем случайно стал охотником.

Орм поднял кружку в знак приветствия.

— Я пивовар, — сказал он коротко.

— Был, — поправил Браск.

— Пивовар, — повторил Орм ещё короче.

— Он придумал, как сделать походное пиво малость забористее, — пояснил Браск.

— И оно было, — сказал Орм. — Просто не у всех желудок достойный.

— У нас от него бороды позеленели, — с ужасом вспомнил Стур.

— Ненадолго, — отрезал Орм.

Тут вмешался Грим.

— Ну, про тебя, Скьель, мы поняли. А ты, Торв, как попал к нам?

Торв вдруг погрустнел. Тяжело вздохнул. Опустил голову. И тихо-тихо, совсем не похоже на себя, вдруг сказал:

— А я очень красивый.

Хм... М-да... А ведь верно. Вряд ли кто-то из людей сможет нас различить, кроме как по росту и одежде, ну и, может, ещё по украшениям в бороде и оттенку волос... Но ведь он прав. И в самом деле, у него и борода гуще, и рожа шире, и нос заметно больше. И он не так уж глуп, как мне всегда казалось. Распознать в себе истинные сильные стороны куда сложнее, чем заметить недостатки.

— Это он сейчас серьёзно? — спросил меня Брок.

Торв поднял на него грустный взгляд.

— Когда у дварфа слишком хороший голос, густая борода и лицо, на которое приятно смотреть за пиром, это сначала приятно. Потом начинают улыбаться чужие жёны. И трудно не улыбнуться им в ответ.

— Ты говоришь, что тебя выставили во мрак за красивый голос и густую бороду? — уточнил Грим. С явным сомнением.

— Он спел не там и не тем, — пояснил я.

— Я спел всем, — с достоинством возразил Торв. — Я дварф щедрый.

— Особенно до чужих баб, — уловил суть Стур.

Торв посмотрел на меня. Отхлебнул из своей кружки. И вдруг заговорил быстро, будто торопясь выложить то, что накопилось на душе.

— Последней каплей стало, когда одна очень уважаемая жена одного очень уважаемого дварфа сказала, что песня в моём исполнении согревает ей душу лучше семейного очага. Ну и всё. Старейшины решили, что душе её лучше остыть. А мне полезнее будет чаще бывать за стенами.

— Это кто ж такой уважаемый был? — спросил я.

Торв посмотрел на меня с таким видом, будто я спросил, где именно старейшины прячут своё золото.

— Я красивый, а не дурной.

И, помолчав, уже совсем честно добавил:

— В тесной крепости, Скьель, иногда достаточно просто слишком нравиться людям. Это тоже способ стать лишним.

Что ж. У нас, у дварфов, иногда достаточно рассказать о себе в компании постыдный факт, чтобы навсегда стать в ней изгоем. Правда, и наоборот тоже работает. Тут главное, чтобы повезло с компанией.

Следующие полтора дня прошли спокойно. И даже весело. Всё же к концу второго дня, несмотря на то что пиво уже подходило к концу и его надо было экономить, мы расслабились. Уль с волокитами остался позади, а мы шли тесной группой, обсуждая планы на будущее. Вернее, планы Грима. Он хотел основать свой хейм. Для этого надо было основательно закупиться припасами и инструментами. И найти подходящее место.

На самом деле это было сродни планам купить домик у моря. Те, кто может это сделать, просто берут и делают. Зато те, кто не может, способны обсуждать это целыми днями. Мы были из последних. И всё же мечтали по-дварфийски основательно. Настолько, что не заметили, как дошли до святилища Эйдскель.

Сравнительно грубый проход вдоль берега подземной речки продолжался. И только неприметные, похожие на какие-то случайные царапины, указывали на вход в стене, похожей на необработанный камень. Грим, следуя начертанным инструкциям, надавил на булыжник и дождался глухого скрежета и звука упавшего валуна. А потом мы упёрлись в выглядевшие очень природными, но при этом оказавшиеся достаточно удобными выступы и откатили часть тоннеля в сторону. Это была замаскированная дверь.

За ней проход резко устремлялся вверх винтовой лестницей, с обширным колодцем для спуска грузов посередине пролётов.

Честно говоря, будь у меня выбор, и знай я про эту лестницу заранее, я бы не согласился сюда идти. Ступеньки, да ещё когда ты в кольчуге... В общем, Эверест высотой километров пять, если считать с начала подъёма, а не от уровня моря. Совсем другое дело взбираться наверх. Лестница была не меньше сотни метров высотой, каждые двадцать метров находилась небольшая площадка для отдыха и с уступом для крана. Мы дождались остальных, закрыли за собой дверь, вложив обратно запорный камень, и начали подъём. Думаю, мы потратили на него не меньше часа, если считать с перерывами на отдых.

Нет, я уверен, что мы, дварфы, сильнее людей. Мы определённо быстрее набираем мышечную массу. А как мы ворочаем каменными молотами! Да и кирки у нас определённо массивнее. И выносливые. Но вот ширина шагов... Всё же малость поменьше.

Зато мы упорные. Поэтому у меня чуть ноги не отнялись.

Ступеньки, чтоб их.

Наверху нас встретила такая же неохраняемая дверь. В этот раз, правда, способа открыть её снаружи не было, кроме как особым ключом. Уль достал хитро изогнутый медно-бронзовый штырь, вставил его в неприметную щель, провернул и надавил, выдавливая из паза каменную втулку, которая держала дверь.

За ней нас ожидала крепость. Столовая, запас еды на всякий случай, небольшая кухня. И запертая изнутри дверь. Тут уже без всякой самостоятельности надлежало подёргать за шнур, убедившись, что где-то за каменной дверью раздался звук гонга, и ждать, пока откроют.

Я в последнее время начал подозревать, что у дварфов почти во всём есть второе дно. Возможно, это просто моя человеческая натура. Тот же Скьель жил спокойно и никогда ни о чём таком не думал.

Но вот, например, Эйдскель. С одной стороны, это святилище. Тут есть Великий Зал, в котором стоят высеченные из местного камня большие статуи всех семи наших богов. При них есть некоторое количество обслуги. Не жрецов, скорее тех, кто следит за сохранностью помещений. В первом приближении обычный храм. Дварфы вполне религиозны, хотя, на мой взгляд, как-то... утилитарно, что ли? Они относятся к богам попроще. И не ждут от них ничего, хотя считают, что многим им обязаны. Почитают как первопредков.

Поэтому, в принципе, было бы достаточно небольших храмов, которые есть в каждой цитадели или даже маленькой крепости. Зачем строить отдельный храм, да ещё в стороне?

А дело в том, что Эйдскель стоит в узком месте. Насколько я понимаю, дальше начинается сплошной гранит. Мне трудно судить, но похоже, если сравнивать с моими человеческими воспоминаниями. Этот камень заметно твёрже того, из которого в основном состоит Подземье. И стены из него пронизывают всё Подземье. Дварфы называют их «кости скал». С ним проблема: гранит трудно копать. Даже с хорошей каменной или бронзовой киркой дварф будет рубить ход размером с себя на два-три шага в день. Пять, если это хороший и умелый проходчик. Подозреваю, у людей цифры сильно меньше. Но для дварфов такая скорость ничтожна. А если надо пробить ход в сплошной скале толщиной в километры?

Тогда стены из таких твёрдых пород становятся естественными границами. Но и в таких стенах есть «отверстия». Проёмы. Огромное природное образование рассекает единое Подземье на трудносообщающиеся местности. По одну сторону, как я понимаю, доминирует Фейтхолл. По другую — Свартскард. Посередине, в одном из наиболее удобных проходов, — «принадлежащий богам» Эйдскель. Нейтральный форпост.

Не знаю, как сложилась такая хитрая система, но она, похоже, работала.

Возможно, просто потому, что сделать тут цитадель было трудно. Для этого нужны были неподалёку оазисы жизни. А она в Подземье была далеко не везде. Нужны были определённые минералы в породе и что-то там наверняка ещё. Эйдскель не мог прокормить сколько-нибудь заметное население. Пока.

Мы несли с собой продовольствия на два дня и пива на три. В Эйдскеле мы должны были либо оставить еды для следующих путников и сделать подношения богам. И, обязательно, сходить в туалет. Да, с навозом тут тоже очень строго. Обязательно было только последнее. Потому что это вежливо. Заплатить, то есть почтить богов, можно было и просто работой.

Эйдскель тихонько расширялся. Как только нас впустили, и мы сходили в баню, и слегка отдохнули бы в Великом Зале перед ликами здоровенных каменных статуй, нас бы отправили долбить новые полости.

Вокруг Эйдскеля мало того что было полно прожилок гранита, так ещё и не было полостей, в которых можно было бы устроить гродсал или хотя бы свеппсал, и приходилось каждый метр породы вынимать вручную.

К счастью, Уль объяснил, что мы идём по очень важному делу, и для нас сделали небольшое исключение. Кто бы сомневался. Поэтому мы планировали немного отдохнуть, отоспаться в безопасности и двинуться дальше. Ну как мы. Уль.

Несмотря на то, что по-дварфийски это было неприемлемо, за столами в огромном пустом зале мы расселись на две компании. С одной стороны мы, то есть охотники, орущие во всё горло. В этот раз Торв для разнообразия решил не петь грустные песни. А я боялся, что он затянет свою любимую «Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим», или, учитывая его чувство юмора, «Вспоминайте меня, вспоминайте», как раз про таких, как мы, кто покидает крепость навсегда. Но нет, он опил пару кружек и заорал: «Давно не пили крови наши боевые топоры». Несмотря на кровожадное название и традиционно очень зверское исполнение, плюс явно отдающие седой древностью первые строки, эта песня была скорее просто для веселья, и мы в гравировальной часто пели её за работой.

Уль, волокиты и двое «попутчиков» довольно быстро как-то от нас отстранились. Потом Уль рявкнул:

— Спать! Завтра выходим со вторым гонгом!

И грозно посмотрел на нас. Мы посмотрели на Грима. Он спокойно отхлебнул ещё пива. И Уль... развернулся и ушёл. Охотники остались.

— Надо ценить каждую возможность поесть и выпить, — улыбнулся своему пиву Грим.

И Торв затянул следующий куплет из «Давно не пили крови наши боевые топоры».

Хорошо посидели.

Мы, похоже, иначе перевариваем алкоголь, потому что от обычного пива у нас прилив бодрости и хорошего настроения. Очень редко удаётся дварфу напиться допьяна. Скорее, он просто наедается и засыпает, потому что устал.

Мы посидели прямо хорошо. Устали все. Но я пил не по-дварфийски сдержанно, поэтому, когда последним затих Торв, я встал, взял с каменного резного столба-светильника лампу и пошёл смотреть достопримечательности.

Двое короткобородых вошли из боковой двери, через которую носили еду, взяли под мышки ближайшего охотника и потащили к выходу. Вообще, норма. У нас постоянно так уносили наработавшихся. И дело не в пиве. Ну, не только. Если уж кого и подозревать в том, что их боженька создал, так это бородачей. Им щедро отсыпали эндорфинов для работы, поэтому они без всяких шуток могли работать до упаду, пока не вырубались прямо на рабочем месте, если работа сидячая. Люди, видимо, сильнее на любознательность заточены. Соцсети для дварфов были бы не просто потоком картинок, а чем-то больше похожим на игры. Или верстаки. Кхар-Гхрим их знает.

Ладно, может, я просто пытаюсь сохранить в себе что-то человеческое. Потому что мне не было так уж прям интересно, что у них на «Глубокой половине».

Я миновал арки, охраняемые здоровенными статуями основателей. Ничего необычного. Лица одинаковые, с несколькими характерными чертами, как в плохом, или, наоборот, очень хорошем аниме.

С безликими носами и глазами под пушистыми бровями резко контрастировали детализированные бороды. Инкрустированные серебряными и золотыми кольцами с самоцветами, бороды подбирались по цвету. Наверняка привозной чёрный камень с «проседью», белыми жилками. Пепельно-седая борода. Искусно вырезанные плетения.

Высотой они были в два моих роста, плюс постамент. Ещё и в руках отлитые из бронзы реплики оружия. С детства Скьель этих штук боялся. И я прошёл мимо них осторожно, как будто боялся разбудить. Успел шмыгнуть за постамент до того, как «носильщики» вернулись, чтобы уволочь в ближайшую общую спальню глухо, сквозь сон, ворчащего Торва. Он здоровый, бедолагам пришлось помучиться.

«Глубокий зал», та часть Великого Зала, которая считалась не то чтобы священной, а просто оставалась больше для своих, запретной не была. Обычно туда гостей ведут, только если попросят. Ну или сами захотят что показать. Применительно к дварфам-охотникам, за которыми нет другой цитадели, примерно никогда. Нет, я мог бы попросить, чтобы мне провели экскурсию, но... не смог преодолеть мучительный стыд. Интересно, это врождённое или всё-таки культурное табу?

«Глубокий зал» меня слегка разочаровал. Эйдскель был явно моложе Медного Горна, да и, учитывая его специфику, дварфов тут было поменьше. Вот у нас на этой половине Великого Зала был настоящий музей. Без шуток, не стыдно показать. С отделкой тут тоже было приемлемо, хотя видно, металла они пожалели. Зато привозной... Назовём это мрамором, но на самом деле это такой тёплый камень, слегка жёлтый, как старая кость... Ладно, не будем про камни, а то это надолго. В общем, скромненько, но со вкусом. Проблема не в этом.

У нас, в Медном Горне, вдоль стен, посередине, друг на друге и на стенах висели вещи, которыми следовало гордиться. А те, что не поместились, размещались в длинных галереях. Какие именно вещи... ну, тут понимать надо.

Вот, например, как отец Скьеля получил звание мастера. Вернее, в нём признали дварфа, «замеченного» Бурдаром, богом всякого мастерства. В общем, он пришёл, сказал, что гравёр. Ему нашли место в общей мастерской по меди, только вот у верстака не было скамьи. Ну, он нашёл камень и сделал себе скамеечку. Стоя. Увлёкся. Все посмотрели и поняли, что это очень хорошо. Принесли ему попроще табуретку, а ту скамью на стену в Великом Зале повесили.

Конечно, у людей и страннее бывает. Вон на «Квадрат Малевича» люди ходят смотреть. Но на самом деле я там был, видел эту изящную резьбу, в которой отец стоял в дверях той крепости, что покинул, а у его ног лежали изрубленные воины с символами Свартскарда. Любит он этот мотив. И потом ещё сцены бегства. Как он потерял сапог. Как Скьель потерял мать. В общем, разные.

Так вот, смотреть было одно удовольствие. Ну реально, есть у дварфов чувство прекрасного.

Поэтому я ожидал тут похожего. Вот только Эйдскель оказался на это бедненьким. Так, десятка полтора «экспонатов» вдоль стен. Правда, вон тёмные провалы галерей, но сомнительно, чтобы было что-то интересное в них. Лучшее обычно тащат сюда, на самое видное место.

Правда, в отличие от нашего Великого Зала, тут у дальней стены, освещаемые роскошными бронзовыми треножниками — наверное, на полведра каждый, совсем горючего желе не жалеют, — виднелись статуи богов.

Статуи у дальней стены были маленькими. Слишком маленькими. У нас тут, знаете ли, над головой не небо, есть некоторые приличия для потолков. Высота зала, скорее всего, была под десять метров. В несколько дварфийских ростов. А статуи богов чуть больше дварфа, даже меньше статуй основателей у входных арок.

А ещё эти статуи были не ожидаемой тонкой работой для тонких ценителей. То есть дварфов. Точнее, кубических ценителей. Ладно. Нет, эти статуи, все, кроме одной, были условностью. В принципе, боги дварфов часто изображались скорее условно. Поскольку, как говорят, они часто меняли внешность. Важны были их атрибуты.

Слева, с самого края, стоял Элгурд. В ногах собака, в руках пастуший посох. Собака была из тех, которых держали во многих цитаделях: массивная, с угрюмой мордой и короткими лапами. Похожа на самих дварфов. Или на питбуля, скрещённого с мастифом. Собака была единственным, что в этой статуе было детальным. Посох скульптор, видимо, никогда не видел, поэтому загогулину просто вытесали из цельного куска красного камня, и он больше напоминал леденец. Лицо Элгурда ограничивалось десятком штрихов: едва обозначена борода, полочка носа, углубления глаз.

По другую сторону от него стоял Бурдар, бог ремесла. Всех ремёсел. Его сделали из светлого камня, почти золотистого, с мягкими искрами внутри, как будто в породе золото. Возможно, так и есть. Надо было его хоть как-то уважить, а то бедняга вообще напоминал прямоугольный столб с грубыми насечками, складывающимися в фигуру. Зато на его постаменте было столько тонкой резьбы, что я даже лампу поднял выше. Там шли узоры, инструменты, переплетения, какие-то крохотные сцены работы в мастерских и механизмы.

Дальше высился Кхар-Гхрим. Про него всё было понятно сразу, даже если бы ты до этого никогда не слышал этого имени в песнях. Бог войны, строя, боевой ярости и того самого тонкого нервного ожидания, когда шаг, и сам знаешь, что надо держать шире, а щит выше, но не получается. И вот сейчас старший на тренировке больно ударит палкой сзади по спине. Кхар-Гхрим почти целиком состоял из массивных боевых сапогов, щита и шлема.

Парадокс того, как дварфы ваяли своих богов, возможно, мог бы стать предметом горячего спора этнографов и отличной темой для пары диссертаций, но я был дварфом и знал, почему так. Потому что дварфы очень серьёзно относились к роду. Поэтому просто не могли выставить во тьму часть из своих богов. Но надо было как-то показать, кто тут главный. А Эйдскель был посвящён только одному из богов. Вернее, одной. Единственной женщине среди божеств. Она стояла в центре. И её статуя была сделана хорошо. Собственно, это был шедевр.

Видра. Богиня знания.

Её статуя была главной не по высоте. Хотя, может, и по высоте тоже, просто в глаза не бросалось. Всё в зале как бы было вокруг неё. Даже Кхар-Гхрим сбоку стоял так, будто только что отошёл в сторону, чтобы уступить ей место.

Одежда — бронза и слюда. Серебро и золото на украшения. Её руки и лицо высекли из очень светлого камня, почти белого, но с тёплым розовым отливом, делающим её руки и тело живыми. Лицо у неё было не юное и не старое. Но с хорошо знакомым и людям, и дварфам выражением. Ну, вот когда ты что-то сделал, и мама смотрит на тебя... Вот так. Или бабушка. Или жена. И ты чувствуешь себя дурак дураком. В принципе, очень удачное впечатление от богини мудрости и знания.

В одной руке она держала раскрытую книгу, огромную, как щит. В другой — стилус. Парадоксально обычный, со скромной резьбой по бронзовой рукояти и тусклым свинцовым навершием.

И, что самое неприятное, глаза у неё были вставлены не из обычного камня. Там были два куска тёмного, почти чёрного хрусталя, в глубине которых дрожал слабый тёплый отблеск пламени треножников. Из-за этого казалось, что она и правда смотрит. Прямо, мать её, в душу.

— Что привело тебя сюда в столь поздний час, охотник? — проскрипел сзади голос.

Не знаю, бывают ли у дварфов инфаркты, но, кажется, я сейчас был на волосок от него. Сердце ухнуло куда-то вниз, и я секунду не мог вдохнуть. Всё это одновременно с тем, что я умудрился слегка подпрыгнуть и развернуться. Это был испуг дварфа: я едва себе по лбу лампой не стукнул, с такой скоростью схватился за пояс, чтобы нащупать оружие. Даже кружки нет!

Передо мной стоял местный старейшина. Седая борода, одной руки нет, в другой несёт изящную штуковину с жар-желе. Умудрился же подкрасться. И лампой не пользуется, видимо, всё тут знает.

Слегка придя в себя от неожиданности, я наконец выдавил что-то про то, что не дождался, у кого спросить, и решил выразить почтение Видре... Но быстро замолк. Однорукий старик не особо слушал. Он не торопясь начал пополнять запас жар-желе в треножниках, ловко орудуя специальной ложкой на длинной витой ручке. Для этого ему приходилось удерживать контейнер культёй.

Мне и в голову не пришло помочь. В нашем мире, если ты плохо справляешься и тебе нужна помощь в простых делах, это хуже, чем опасно. Это стыдно. Странно, что однорукий не вышел «поохотиться» за стены. Впрочем, я только сейчас заметил, что его борода расплетена, чтобы не было понятно, из какого он рода, крепости и местности. Жрец.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, — вдруг сказал жрец.

Мммм... Пророчество? Так, стоп. Я слишком много выпил. Он у меня спрашивает вопрос. Какой вопрос? Я открыл рот, но на ум так ничего не пришло и я с лицом сосредоточенного хомяка, которое подсмотрел у профессиональных политиков, затянул.

— Нууу, эээээ...

В общем, даже это было лишнее. Старик просто, как обычный человеческий старик, хотел поболтать. Но он был служителем богини, поэтому и говорил заумно. И, как это часто бывает, когда люди хотят казаться умными, они часто кажутся глупыми.

Мне оставалось лишь терпеливо кивать и слушать то, что он говорит. А он повёл меня к ближайшему экспонату.

Надо сказать, что довольно часто на вот таких, особенно почётных местах у дальней стены, стояли произведения, которые... ну, в общем, дварфийские. Я объясню.

Вот, например, в Медном Горне у дальней стены стоят три скульптуры. На одной — собака поверх Бледного. У нас они там давно шастают. Но это было на заре становления цитадели. В ней было, похоже, несколько десятков дварфов. Бледный нашёл незастроенный проход и проник внутрь. Сумел обойти защиту и добраться до детинца. В котором его встретили псы.

Бледный убил трёх псов и сумел вскрыть временную дверь. И уже внутри его встретила самая старая сука по имени Молд. Молд была уже больной, слепой, и её планировали вскоре съесть. Тянули только потому, что с детьми оставить было некого, а первое время все цитадели разрастаются так, будто их безумные камнеточцы копают. А Молд с детьми сидела не хуже няньки.

В общем, эта старая псина умудрилась вцепиться Бледному в уязвимое место под шеей, и хотя он её практически на куски порвал, всё же прогрызла что-то важное. Так что он вскоре тоже издох, не сумев толком даже никого ранить из малышни.

С тех пор в Медном Горне детей принято брать на работы вне родовых пещер с собой, а в Великом Зале появилась не очень изящная статуя, где похожий на кусок пластилина Бледный распластался под ужасно выполненной кургузой собакой. Собака стоит на нём, гордо выпрямившись, и, внезапно, улыбается всей зубастой пастью. И сухие строки рун повествуют:

«Собака по имени Молд задавила разведчика Старого Врага, найдя его внутри цитадели. 29 год от основания».

А ещё рядом, на небольшой подставке из полированного лазурита, лежит большое кольцо для бороды, которое вплетают в центральную косу и которое подсказывает, из какой дварф цитадели. Красной шпинели, принятой в Медном Горне, там в отделке почти нет. Зато есть искусная гравировка, на которой дварф, скрючившись, лежит под огромным камнем.

Это связано с тем, что некий торговец Олв смог преодолеть сложный и опасный путь и со своими людьми пришёл, гружённый важными товарами, планируя выгодно выменять их в Медном Горне на, собственно, медь. Но Медный Горн преследовали неудачи, и меди они добыли недостаточно. Однако Олв попал под ловушку на входе, и его караван погиб. А его товары, впрочем, буквально спасли Медный Горн.

И вот только сейчас, несмотря на всё опьянение, я вдруг задумался, почему это кольцо лежит там.

Может, это был не совсем несчастный случай.

— Уходя, владыки нашего народа завещали нам только одно. Отвернуться от себя Труса, ибо он сеет зависть и вражду. И мы выполнили их наказ. Отвернули его прочь.

Я бросил взгляд в дальний левый угол. Трус стоял там. Вернее, его статуя. Она была меньше даже обычного дварфа и привычного вида угадывалась только по сгорбленной спине. Будто в угол поставили. Но я знал: лица в углу нет. Именно так изображался последний, восьмой бог. За какие-то свои грехи наказанный вот так. За какие? Ну, дварфы забыли. Если бы это им сказали забыть имя Герострата, я вас уверяю, никто бы этого имени не знал.

— Вот только вражда и зависть остались среди нас. Когда-то давно, найдя этот проход в костях гор, многие рода двинулись сквозь него и нашли благословенный Фейтхол, обильный и...

Бухтел впереди старик. Мы медленно приближались к здоровенной пивной бочке. Ну, как здоровенной. Примерно с дварфа, чтобы одному можно было сравнительно легко катить. Красиво украшенной. Медь здесь, конечно, экономили, поэтому она была сделана из жёстких слоёв грибнины, стянутых полосами медных обручей. А потом изготовитель её внезапно спятил и покрыл рельефной резьбой. Возможно, хотел просто слегка сделать более праздничной. Бочки часто на стол ставят. Но увлёкся. Очень понимаю.

Старик остановился перед бочкой.

— Договорились они раз в год приходить сюда, в Эйдскель. Чтобы проходили посвящение их женщины и чтобы пировать вместе, помня о том, что мы один народ. Но двадцать лет назад, не иначе Трус отравил им души, и одни подняли оружие на других, и пролилась кровь.

— Кто на кого поднял оружие? — опешил я.

Не, Медный Горн тоже тот ещё посёлок городского типа в средней полосе. Всякое бывало. Но чтобы вот так!

А как именно, было изображено на бочке. Резьба изображала дварфов, которые дрались в Великом Зале. Судя по столам. Причём одни были с кинжалами и многих уже проткнули, а другие отбивались кружками и лавками.

— Ты же из Фейтхола? — вдруг нахмурился старейшина.

— Я из Медного Горна, — осторожно уточнил я.

— Ну, лагвёрд у тебя же из Фейтхола? — старейшина дождался моего утвердительного жеста, полного уважения, и вернулся к своему солидному тону. — Вероломные свартскардцы пронесли оружие и напали на мирных фейтхольцев. Но те схватили то, что было под рукой, и дали отпор. И сражались столь доблестно, что убили короля Свартскарда, который и замыслил эту подлость.

Говоря это, он медленно шёл вдоль праздничной бочки, я шёл за ним, оценивая красоту исполнения резни. Схематичненько, живости не хватает. Тут мы дошли до большой фигуры, выполненной из серебра. Она изображала дварфа, лежащего на столе. Явно мёртвого, судя по растрёпанной бороде, но отчего именно он умер, было непонятно. Зато в одежде впервые появились мотивы Свартскарда. Я глянул на остальные фигуры. Нет, те были безлики, и кто с кем сражался, из этого барельефа понять было невозможно.

— Скажите, почтеннейший, — сказал я. — А если бы я был из Свартскарда... вы бы рассказали эту же историю?

Старейшина удивлённо поднял густые брови. Потом нахмурился. Потом посмотрел на меня внимательно.

— Скажи, а ты не думал стать жрецом? Подумай. А пока иди и найди себе гостевую кровать.

Дварфы тоже люди. Нет, вне всяких сомнений, фенотипически они явно отличаются. Похоже, судя по могучим рукам и грудным мышцам, которым позавидует любой культурист, сидящий на химии, они быстрее набирают мышечную массу. Мы. И у нас, без шуток, шире кости. Я практически уверен: один палец дварфа шириной минимум как два человеческих. Я про те, что на руках.

Может, даже шире. Сравнить надо.

Чуть другое строение лица. Впрочем, людей с таким лицом найти можно, просто у дварфов эти характерные признаки у всех поголовно: борода от самых скул, здоровенный нос и густые брови, придающие хмурый взгляд. А, ещё у них зубы явно крупнее. Зато ровные и аккуратные. Вон у англичан многих не меньше, но при этом такие англичане на лошадь похожи, а мы пропорциональные.

Единственно, ноги реально коротковаты. По отношению к могучему телу это прямо в глаза бросается. У людей минимум на треть длиннее.

Ну, ещё очевидные и яркие когнитивные отличия. Да, работоголики поголовно почти все. Вплоть до того, что часто засыпают от усталости прямо на рабочем месте, и это настолько норма, что смены отбивают гонгами, а дварфов приходится прямо отрывать от работы. Эндорфинов им там щедро отсыпают или ещё что, уж не знаю.

Ещё мы, кажись, аутисты.

Два часа, пока мы пробирались безопасными путями к выходу из Эйдскеля, я взахлёб рассказывал об особенностях резьбы по камню. Торв — о тонкостях получения хорошей ткани из паутины камнежоров, ну и все остальные охотники каждый о своём. Не то чтобы мы друг друга перебивали, просто часто говорили одновременно, не замечая, что говорит кто-то ещё.

Я это понял, когда меня из потока сознания выбила не очевидная для Скьеля мысль, что Подземье по большей части состоит из относительно «лёгкого» камня. Что-то вроде песчаника, только сформированного иначе. С вкраплениями минералов и естественным образом разделённого на огромные области-кластеры твёрдыми породами вроде гранита. Скьель это всегда самоочевидно знал. Я же озадачился, потому что мой мир совершенно точно был устроен иначе. Относительно лёгкий для выработки камень — это всегда осадочные породы, а чем ниже, тем твёрже. В Подземье логика была другая. Будто кто-то налил в огромный резервуар разогретые до одной консистенции, но разные материалы, наполнил его маленькими пузырьками и большущими пустотами и дал застыть в причудливом танце переплетающихся нитей и корней.

И как только я замолк, я понял, что мы все фанатично сфокусированы на своём деле. Нельзя сказать, что мы прямо совсем не слушали. Увлечённый человек, тьфу ты, дварф, увлечённо рассказывает о своём деле. Просто своя личная тема увлекала так, как ничто другое.

Ну, это было хорошее проявление. Плохое было в том, что мы все как один с трудом поддерживали диалог вне интересующей нас темы, практически не участвовали в социальной жизни. Скьелю было глубоко плевать, как зовут дварфа за соседним верстаком. И никому из них не пришло в голову представиться, пока через пару лет он не присмотрел одну из родственниц Скьеля для женитьбы. Та принесла Скьелю еду и понравилась ему. И он решил спросить, свободна и она. Пришлось начать ужасно неуклюжий диалог. Буквально: они работали вместе годами, но не было повода познакомиться. С другой стороны, тут борода как паспорт и соцсети вместе взятые. Всё на виду.

Но вот более тонкие детали, вроде устройства самой крепости, того, какими делами занимаются старейшины, и прочего, что буквально не дёргало Скьеля за бороду, он и не знал.

Ах да. Конечно. Намёки. Мы отлично понимали, со всей глубиной и эмоциональностью, то, что было написано. Поэтому даже статуи обычно подписывали. Записывали истории и вообще всё, что можно было записать. Не понимали намёков. С трудом понимали сарказм. Поэтому у нас был широкий спектр жестов, аналогичных человеческим "кавыкам", потому как выражение лица мы, похоже, толком не считываем. Может борода мешает. Зато легко мы легко обижаемся. И очень упрямы, до глупости. Да, надо признать, мы были чем-то вроде Шелдона из сериала «Большой взрыв». Только если Шелдон был смешным ботаником с фокусом на физике, мы были вспыльчивыми, обидчивыми, не всегда эмоционально уравновешенными, не понимающими социальный контекст работягами, запертыми под землёй в ограниченном пространстве.

К счастью, за века у нас выработалась система, чтобы мы не поубивали друг друга совсем уж. Стыд, либо привитый, либо врождённый на базовом уровне, заставлял всегда молчать, раскрываясь только в абсолютно безопасной обстановке. Долго краснеть, бледнеть и отвечать односложно и осторожно на любой вопрос от малознакомого дварфа. С другой стороны, проявлять эмоции следовало ярко и однозначно. И мы карикатурно сдвигали брови не то что к переносице, к самому носу, желая показать, что слушаем внимательно и серьёзно, запрокидывали голову и хохотали так, что можно было пересчитать зубы, в ситуациях когда людям хватило бы улыбки.

В принципе, похоже на многих человеческих детей. Да и на многих взрослых, разве что у людей борода ни о чем просто.

Пожалуй, я мог бы подметить что-то ещё, но слишком мало побыл внутри нормального дварфийского общества, чтобы заметить различия. А изнутри воспоминаний Скьеля всё было... ну, нормально.

Одно я могу сказать точно: сейчас я, именно как Скьель, был счастлив. Счастлив как никогда. Побаливали натруженные после подъёма по лестнице ноги, жглась лечебной мазью натёртая кольчугой ключица, а самое главное, остро хотелось как следует поработать. Взять какой-нибудь красивый кусок лазурита или жадеита и накидать хотя бы контур того, как мы с бородачами идём вверх по тайной спиральной лестнице, ведущей в Эйдскель. Ладно, не остро. Такое тянущее чувство, какое бывает, когда иногда хочется сладкого. Только сильнее и твёрже, осознаннее. Если сравнить, первое как будто рыболовная леска, второе как будто стальной трос.

Впрочем, это было легко перетерпеть. Мы, дварфы, умеем ценить красоту. И легко на неё отвлекаемся, как курильщик забывает курить, когда занят чем-то весёлым.

Как только нас выпустили из Эйдскеля, мы увидели Кхар-Дун. И это заставило нас всех отвлечься и застыть.

Когда-то здесь проходила внутренняя гранитная перемычка, одна из тех естественных «стен», что разделяли Подземье на области, будто каменные перегородки в теле мира. Дварфы называли их «костями мира».

В этом месте кость у мира сломалась.

Из стены вывалился чудовищный пласт гранита, не рухнув целиком, а оторвавшись и застыв наискось. Один его край остался намертво вросшим в перемычку, другой лёг на противоположный выступ из звёзднопрахового камня. Так и получился Кхар-Дун: длинный, в несколько сотен шагов шириной каменный клин, перекинутый через чёрный провал между двумя массивами.

Снизу его подпирали обломки, застывшие в хаотической груде. Сверху он казался почти ровным, но только издали. Вблизи это был опасный горный склон: трещины шириной в ладонь, острые гранитные гребни, пятна какой-то стекловидной пыли, где нога уходила по щиколотку. Камень под подошвами был не привычно приятно коричнево-серым, а светло-синим, с белыми прожилками минералов, в которых тусклыми искрами отражались нашлемные фонари. Будто вечернее небо.

Кхар-Дун — очень дварфийское словечко. В первом приближении у дварфов почти нет суффиксов. Как говорят сами дварфы, боги сначала придумали язык рун, а потом уже сами дварфы придумали к ним звуки. Но мы остроумно находим способ это обойти. Так, если бы что-то маленькое и не впечатляющее в русском назвали бы «жёрдочка», в дварфийском обозвали бы чем-то вроде «Смешной крепью» или «Детским копьём». Образность.

Кхар-Дун — дословно Гнев Скалы. Но, учитывая, что Кхар уже прижился в эпитете бога войны, это давало нужный оттенок опасности и... божественности?

По бокам Кхар-Дуна уходили вниз провалы. Не бездонные — мы такие слова не любим, слишком много неопределённости. Однозначно смертельные в случае падения.

Уль повёл нас вперёд. Нас предупредили перед выходом, что могут попасться нетопыри, и поэтому несколько волокит, а также я с Торвом, изредка светили фонарями вверх, высматривая опасность. Для этого мы добавили жар-желе и приоткрыли створки. На граните толком ничего не росло, поэтому было темно как... ну, как в пещере. Огромное пустое пространство вокруг и над нами давило так же, как, наверное, на человека с клаустрофобией давят стенки лифта.

Мы шли по отлично устроенной дороге, ограниченной, словно брустверами, откинутыми с дороги камнями. Иногда этот отвал доходил нам до роста. Примерно посередине Кхар-Дуна есть самое узкое место, где гранитная плита будто треснула сначала поперёк и потом ушла к краю. Щели нет, может, это просто такой скол скалы. Тут стояло первое на моей памяти укрепление дварфов не в скале — похожее на бункер или каменную юрту сооружение из более обычного, «мягкого» камня, сложенное в виде высокого купола с узким входом. Ко входу вёл сужающийся проход-дромос, так, чтобы атакующие толпились и мешали друг другу, а узкий проём мог защищать и один дварф. Конструкция живо напомнила мне Гробницу Агамемнона в Микенах, построенную в бронзовом веке. Очень похоже. Может, потому что строили одни и те же люди... Да блин, дварфы!

Мы устали и планировали отдохнуть. Но укрытие оказалось занято. У входа стояли чужие. Судя по некоторым деталям одежды — с нашей стороны. Судя по плетениям бород — «охотники», как и мы. Что никак нам не помогло. Они хмуро посмотрели на нас. Мы, тяжело вздохнув, под их настороженными взглядами прошли дальше. И остановились метрах в ста ниже, найдя каменный закуток, накрытый здоровенной каменной плитой.

А угрюмые выгнали из гигантской каменной юрты стадо камнежоров и погнали его дальше, в сторону Эйдскеля. Им помогала могучая короткомордая собака. У нас тоже таких в Медном Горне было много в родовых галереях, но они жили скорее как полезный симбионт — поднимая лаем тревогу, если что-то проникло в безопасные тоннели, и охотясь на всякую мелочь. Но эта была явно обучена куда лучше.

— Это странно, — сказал Уль. — Обычно из Свартскардхейма несут олово, медь или сразу бронзу, а то и седую бронзу в слитках, а из Фейтхолхейма назад гонят камнежоров и везут еду. Должно быть, проклятье коснулось не только Медного Горна...

Он замолк, настороженно покосившись на Грима. Тот стоял далеко и не слышал. Зато я услышал. И попытался сделать вид, что мне нет до этого дела. Похоже, получилось у меня не лучше, чем у пятилетки, пытающегося притвориться, что его не интересует торт.

Я начал усиленно думать про гравировку. И это очень помогло. Одна из двух стен нашего укрытия была вертикальной и ровной. Я достал из заплечного мешка «малый» набор инструментов и извлёк самое большое зубило и молоток.

На стене было много резьбы. Аккуратные рельефы, с рунами внизу. Имена, даты. Иногда даже пояснения: «Шли с грузом эля из толстошлемников, донесли восемь бочек из шестнадцати. Но выменяли удачно на двенадцать пудов олова. 982 год от Спасения». Сорок три года назад. Сейчас таких цен нет. Это даже я знаю. Мы меняем пуд меди на пять бочек эля минимум.

Я устроился поудобнее у стены и принялся выбивать надпись: «Тут были Грим и его люди». Чуть задумался. И исправился: «Хирд Грима был тут».

Руны, помимо сакральных значений, ещё могли читаться как слоги, а благодаря сложным правилам — ещё и разными способами, в зависимости от взаиморасположения. Но если обвести их вместе, то в зависимости от вида оформления это могло указывать на имя дварфа, или цитадели, или местности. Я сделал это так, что это одновременно было и имя, но всем же понятно, что тут отряд. И местность. При некоторой сообразительности можно понять, что это дварфы без цитадели.

Проведя пальцами по аккуратным, глубоким линиям, я остался доволен. Будто лазером выжгли. Красиво.

Только тут заметил, что все вокруг стоят и смотрят зачарованно. Фонари у меня и Торва стали тускнеть — должно быть, прошло около получаса. Я снял шлем, резко повернул его на бок, чтобы загасить фитиль, добавил жар-желе, зажёг снова и приступил было к разметке небольшого рельефа с нами, но меня отвлёк шум.

Хлопанье крыльев.

— Нетопыри! — рявкнул Грим. — Строй!

Наше укрытие представляло собой треугольник, ограниченный с двух сторон каменными валунами и частично укрытый сверху третьей каменной плитой. Мы выступили вперёд, машинально распределившись по правую и левую руку от Грима, перекрывая правым краем своего щита левый край щита соседа справа и будучи прикрыты слева тем, кто встал слева. Торв и Браск-механик, у которых было двуручное оружие, встали назад. Уль замкнул строй слева — самое опасное место в строю.

— Вот почему они стояли там — их загнали туда нетопыри, — сказал Уль. — Увидев, что на нас они не нападают, они поторопились пройти дальше. Не став нас предупреждать.

— Нетопыри не так опасны, — повысив голос, сказал Грим. По дварфийским меркам, учитывая, что мы во тьме, считай, орал как резаный. С другой стороны, возможно, это из-за шума крыльев.

— Это твой стук их разбудил! — повернулся ко мне Уль. — Лучше бы ты бился о камень головой!

Меня окатила волна стыда.

— Следи за своими дварфами! — внезапно рявкнул Грим.

В этот момент в луч фонаря Торва попал первый нетопырь. Бледно-жёлтый, похожий на какую-то пожухлую моль, он неприятно щёлкал. И, возможно, пищал на ультразвуке — на уши странно давило. А ещё у него, кажется, была лишняя пара лап. Почти руки. В которых он держал... острые куски камня.

Он пикировал на нас.

А потом метнул камни.

Они с гулким стуком ударили в подставленные щиты и отскочили. Сила удара была немаленькая. Мы синхронно сделали шаг назад, стараясь укрыться под козырьком. Получалось плохо — козырёк кончался прямо над нашими шлемами. Хотя бы бездоспешные волокиты были спрятаны.

— Дайте мне место! — рявкнул Браск и буквально пихнул меня в спину.

Вспышка ярости — и я едва не развернул щит ему навстречу. Едва сдержался. Но всё же обернулся, чтобы посмотреть на него. Он собирал извлечённый из заплечного мешка арбалет.

— Ты делаешь это только сейчас?! — возмущённо крикнул Уль. — Может, подождёшь, пока мы вернёмся обратно в Медный Горн?

— Почему ты решил стать умным прямо сейчас? — внезапно отозвался Торв. — Если уж ты хотел стать умным, то напомнил бы ему об этом раньше. А теперь тебе придётся подождать, пока вернёшься в Медный Горн.

И он захохотал.

Демонстративно смеяться было некогда — из непроглядной тьмы в нас полетели новые гранитные осколки, — но я счастливо ухмыльнулся, пряча улыбку за краем щита. С плеч как будто ещё одну кольчугу сняли — растерянность и давление как будто отступили.

Похоже, полегчало не только мне. Строй подровнялся, дварфы посмеивались в бороду, а Уль так и не нашёлся, что ответить.

Нетопыри быстро потеряли осторожность и подолгу зависали в свете, пытаясь получше прицелиться в нас. И поплатились за это.

Громкий хлопок за спиной — выстрел арбалета.

Короткая, полностью высеченная из чёрного камня стрела, с плавными обводами, больше похожая на ракету Фау-2, чем на привычный мне по фильмам арбалетный болт, пробила тушку одного из самых наглых насквозь. Он заверещал и упал, брызгая кровью.

Остальные тут же бросились на него, буквально разорвав на куски, и скрылись во тьме.

Мы ещё некоторое время постояли, прислушиваясь к затихающим вдали пощёлкиваниям и едва слышному скрипу в ушах. Как будто костью по стеклу.

Грим закинул щит за спину. Демонстративно. И вышел вперёд.

— Это не Старый Враг, — сказал он. — Теперь они будут нас бояться, а не думать как мстить.

Уль, словно спохватившись, тоже встал рядом. Впрочем, убирать щит он не рискнул.

— Напали с голода. Но всё же следует пройти Кхар-Дун раньше, чем они снова проголодаются!

Когда стража пропустила нас внутрь, дорога зазмеилась внутри источённого подозрительными круглыми ходами массива. Впрочем, знаки на стенах подсказывали, что тоннели относительно безопасны. Рукотворных тоннелей тоже хватало — и в основном они вели вверх. Утомительный подъём. Мы шли, видимо, часов шесть. Потому что кружки опустели на две трети. Изредка нам попадались другие путники, идущие навстречу. Эти, как и говорил Уль, все волокли одноколёсные тачки, тяжело гружённые слитками металлов. Мы молча расходились в стороны.

Наконец дошли до большой рукотворной каверны с привычными следами выработки грунта. В центре карьер был затоплен, оставляя свободный проход шириной метров десять вдоль края, к никем не охраняемой двери, которую можно было закатить наверх и заблокировать, подперев отодвигаемым снаружи каменным стопором, а потом закрыть за собой снаружи. Над дверью были вырублены стрелковые галереи, и в узкие бойницы лилось синевато-зелёное свечение, свидетельствовавшее о насыщенной жизни за дверью. Я зябко поёжился. От сырости, должно быть.

Уль уже командовал.

— Отдохнём, но спать не будем, тут уже недолго осталось. Вдоль озера — тысяч пять шагов. Но можно по прямой, на лодке, там наверняка есть.

Все испуганно замерли. Уль довольно расхохотался.

— Ладно, ладно, заставлять не буду. Только к воде близко не подходите.

Мог бы и не говорить. Мы, дварфы, народ крепкий. Очень крепкий. Крепче, чем люди. И я не шучу ни разу и не утрирую. Никакой магии. Был такой фильм с Брюсом Уиллисом, «Неуязвимый». Странная попытка переосмыслить супергероику. Суть не в этом, а в том, что я потом узнал, что есть реальная мутация у какой-то семьи в Америке, которая делает их кости сильно плотнее обычных. И прочнее. И рожу шире. И плавают они очень плохо — потому что кости тяжёлые, на дно тянут. Я серьёзно подозреваю, у дварфов такая же. Плаваем мы плохо, хотя доставлять основные грузопотоки у нас по подземным рекам. Мы даже селимся вдоль них, как древние славяне. Но сами не так, чтобы особо мореходные. Обычно стараемся обезопасить речку, благо они обычно и так внутри естественной «трубы», вырубаем там узенький карниз и тянем баржи. Наподобие того тоннеля, по которому мы добирались до Эйдскеля от Медного Горна.

Лезть в баржу целиком никому не улыбалось — мало того что не выплыть. В озёрах почти всегда водилось что-то крупное.

Вдоволь понаслаждавшись нашим смущением, Уль дёрнул Хедди и показал, где можно обустроиться. В стене была вырублена странно узкая и низкая лестница, ведущая наверх. Там были лавки и очаг. И отхожее место, что важно — без санитарии у нас тут никак.

Стена, идущая вдоль длинного каменного языка, была сплошь в нишах. А внутри ниш стояли небольшие каменные шкатулки. Паре ниш не хватило, и они стояли у стены, на невысоких, примерно мне по грудь, постаментах. Как почтовые ящики, если бы их делали дварфы. Массивные, покрытые резьбой, и в рунах с картушами. Имена. Кладбище.

Вообще, у нас было принято класть тело в каменный плотный саркофаг. А вот в Гриндмунн-хейме сжигали. Это первый хейм, откуда пошли все остальные, и единственный, у которого часть цитадели была на поверхности. Поэтому у них хватало древесины, чтобы сжигать мёртвых — а сжигать приходилось, поскольку поверхность была заражена какой-то мерзкой магией, от которой мёртвые так и норовили обратиться в какую-то гадость, ожить и попытаться сожрать живых. Или ещё могли вернуться в виде мстительных призраков и преследовать живых. Надо ли говорить, что жить на поверхности никто особо не стремился, хотя все соглашались, что там, в общем, спокойнее и сытнее.

Я подкрутил шторки фонаря, добавляя света, и осветил стену. Ровные и аккуратные ряды рун повествовали о шахтёрской колонии, выбравшей тут когда-то небольшое месторождение нефрита. Не знаю, как называется на человеческом этот камень — он зелёный, в нём много меди и, иногда, золота.

Дело происходило почти двести лет назад. Парням пришлось тяжело. Они добывали пищу в озере, то и дело кто-то тонул. И тоннели, по которым мы прошли, стали безопасны во многом их жертвами. Я молча склонил голову, признавая их заслуги.

Грим показал на отдельную группу рун над тремя нишами, две из которых были открыты.

Мы с Торвом и остальными подошли поближе.

Под довольно грубым барельефом, на котором скорее угадывалось, как несколько десятков дварфов колотят кирками какого-то толстяка, шёл сухой рассказ о том, что одного из шахтёров завалило, и хотя его тело достали, сам отвал нефрита слишком долго лежал недвижим. И, напитавшись его и другими смертями, вдруг обрёл форму и злой разум.

— Голем, — тяжело произнёс вслух жутковатое слово Торв, никогда не боявшийся говорить вслух гадости.

Воспоминание разблокировано — Скьель стоит в узком проходе. Его задача — следить, чтобы голем, вдруг самообразовавшийся на складе рядом с мясником и кожевенником, не вышел в жилые помещения. Тогда всё прошло хорошо — его выманили в тоннель-ловушку и обрушили на него камень. Тварина была тупая. Скьель видел только уже раздавленную кучу хлама — хитин, кости, грибнину.

В надписи говорилось, что тяжёлыми усилиями шахтёрам удалось столкнуть голема в воду. Двое из них сорвались вместе с ним и утонули. Дальше шла сухая просьба тем, кто уничтожит голема, достать их кости и похоронить в этих гробах.

Мы почти синхронно обернулись назад. Осторожно подошли к краю камня. До воды было метра полтора, и мы осторожно, чтобы не погасить свет, наклонились, направив лучи фонарей в воду. Вода была прозрачная — в толще плавали крохотные тонкие рыбки, мерцая светящейся полоской вдоль брюшка, мельтешила какая-то мелочь. Всё дно было подсвечено синеватыми наростами, похожими на кораллы, среди которых выделялся оплетённый дварфийский череп. Да, точно — челюсть реально шире человеческой, даже отсюда видно.

Вдруг вид затмила огромная тень. Свет фонаря выхватил из тьмы гротескно уродливую пародию на лицо. Покрытая гроздьями светящихся мхов и оранжевыми наростами кораллов и рачков, каменная фигура протянула к нам здоровенную лапищу. Это движение заставило его перевернуться, и, нелепо дёргая конечностями, голем упал на дно. Вода поглотила звук, но вибрацию мы почуяли своим дварфийским чутьём.

Сверху выглянул Уль.

— Эй, охотники, — мы посмотрели на него.

Он быстро показал пальцами, чтобы мы сохраняли тишину и не пугали волокит. А потом сказал вслух:

— Пойдёмте поедим.

Мы снова повернулись к голему. Тот уже встал и снова оттолкнулся от дна. В этот раз руки он выставил заранее, и ему даже удалось коснуться поверхности воды — но уродливый, похожий на обугленный сук палец поднялся над поверхностью воды от силы на сантиметр и тут же скрылся обратно с едва заметным «бульк».

— Пошли, чего встали! — пробурчал Грим и показал пример, двинувшись к лестнице.

Я немного замешкался. Но потом отвернул фонарь и отступил от края. Интересно, а что если однажды до каменного уродца дойдёт, что можно выдолбить себе ступени наверх? Вряд ли. Выглядит он, кстати, как куча камней, но куча камней, которые срослись вместе и стали похожи на дварфа. Даже борода угадывается. Это интересно.

Пока я ждал своей очереди подняться по лестнице, я всё время прислушивался к тихому плеску воды. Наверняка это рыбы. Или голем так и прыгает вверх, даже после того, как мы ушли?

То, что я принял за грот, оказалось лишь входной группой. За долгие годы место для ночёвки успели расширить. Уже знакомый мне сужающийся коридор с узким входом, за которым было что-то вроде гостиной с плитой из зелёного нефрита. Руны тускло отливали оранжевым: поставь на такую плиту что-то, и оно начнёт разогреваться. Магическая микроволновка. Магия, которая только и позволяла нам выжить тут, внизу. Дров же не напасёшься.

У меня и у Грима с собой были ещё медные пластинки с теми же рунами. Походный вариант. Хотя вру, не микроволновка: камни оно тоже грело. Поэтому надо было быть осторожным и не забывать оборачивать пластинки в кожаный чехол с железными вкладышами, а то пропечёт что-нибудь нужное.

Мы достали маринованное мясо, и вскоре запахло шашлыком, вместе с запахом отгоняя и мысли о ворочающемся под водой големе. Первым на стражу, глотать слюну, Уль поставил у входа Хедди. Что-то он был особенно строг к нему.

Распределив, кто и когда будет сторожить, мы разошлись по спальным гротам. Их оказалось аж четыре, с удобными лежанками, высеченными прямо в камне. И хотя каждый вполне мог вместить дварфов по двадцать, Уль с волокитами расположился отдельно, охотники с Гримом отдельно. Так уж как-то повелось.

Когда мы остались одни, я привлёк к себе внимание Грима и быстро начал показывать ему, но не успел «сказать» и пары слов, как он развернул меня к остальным. Ударил своей боевой киркой в пол, чтобы те посмотрели. А потом кивнул мне.

Я, то и дело посматривая на вход в наш спальный отсек, чтобы кто из волокит не сунулся и не подсмотрел, рассказал всем. Как и ожидалось, их ничего не интересовало. Уль, похоже, снимал доспехи, готовясь ко сну. И тогда я, помогая себе словами, объяснил, что камнежоры в Медном Горне поражены болезнью, от которой увядают. И нужны новые, на расплод. За ними-то мы и идём. И, судя по тому, что мы видели стадо на Кхар-Дуне, это беда не только Медного Горна, но и других цитаделей Фейтхола. Иначе просто нельзя объяснить, почему вдруг вечно нуждающийся в еде Свартскард отдаёт своих камнежоров.

Может, дварфы не очень хороши в эмоциональном интеллекте, но в банальном уме им не откажешь. Что значат мои слова, поняли почти все.

— Это медная жила в мягком камне. Сплошь самородки, — охнул Торв. — Нам следует обменять в Свартскарде побольше камнежоров и погнать их в Фейтхол, пока есть спрос!

— У тебя есть на что? — спросил Грим.

Все задумались. Наконец Грим сказал:

— Ладно. Сначала отгоним этих в Медный Горн. А потом... — и он замолк.

В коридоре послышались шаги. Скоро в дверном проёме появился Уль.

— О чём вы говорите? — он обвёл всех взглядом.

Ну и вот тут-то дварфы проявили себя как дварфы. Все растерянно переглядывались. Первым, преодолевая ужасное внутреннее сопротивление, среагировал я.

— Глаза. У нетопырей я видел глаза. Но зачем им глаза, ведь за стенами почти всегда тьма? Рыба в озёрах слепа, прыгунки и сетемёты слепы, засадники слепы. И все те, кто слепы, заметно отличаются от тех, кто с глазами. Почему?

— Глупые вопросы. Хотите говорить — говорите. Но после того, как сделаете работу. А сейчас спите. Нам предстоит трудный, хотя и короткий, путь.

Грим кивнул и начал снимать доспехи. Все остальные последовали его примеру.

— И приготовьте арбалеты, раз они у вас есть, — пробурчал Уль в бороду, прежде чем уйти.

— Больше никаких разговоров, — рявкнул Грим на Торва, который начал что-то говорить. — Он любит давать приказы, но редко делает это просто из любви помыкать. Обычно у него есть причины. Там может быть опасно. Надо отдохнуть.

Спать вроде как не особо хотелось, да ещё этот голем... Но набитое пузо и долгий переход сделали своё дело — вскоре я уснул. Не думаю, что мы спали дольше пары часов, но, проснувшись, я почувствовал себя бодрым, будто кружку грибного эля в себя влил. Разве что натруженные ноги гудели и с трудом разгибались. Но я быстро расходился.

Уже ставшие почти привычными сборы, короткое планирование порядка движения у двери — и потом осторожное её открывание. Долго прислушивались и присматривались. Пока не увидели, как по озеру приближаются характерные щели света.

Уль вышел, и мы оказались на чём-то, больше всего напоминающем порт, даже отгороженный от каверны массивной стеной. Каверна была очень большой. Не такая огромная, как та, что рядом с Медным Горном, зато более правильной формы. Стены, плавно закругляясь, уходили влево и вправо — их было видно из-за отливающего синим мха. А перед нами — сплошная вода, напитанная зеленоватым и фиолетовым свечением мелькающей внутри жизни.

Вот столько воды Скьель никогда не видел. Судя по удивлённым вздохам, не он один.

Вскоре обладатели фонарей, которых мы заметили раньше, приблизились. Они плыли на угловатых конструкциях из кожи и грибнины, которые мне напомнили десантные катера. Обычные баржи, которые ходили по рекам. Только эти шли не влекомые на верёвках, а их толкали вперёд дварфы широкими, как снегоуборочная лопата, вёслами.

Приблизившись, они не стали торопиться и причаливать.

Уль вышел вперёд и, пока Хедди подсвечивал его своим фонарём, поприветствовал подплывших. Он представился, назвал себя и рассказал, зачем плывёт. На баржах посовещались. На нос встал седобородый и, пока другой подсвечивал его, предложил Улю отойти в сторону, посторожить, пока они разгрузятся, а потом доплыть до цитадели, в которую он держал путь, на их баржах.

Уль с явным сомнением посмотрел на баржу. Потом на стену, за которой был путь по берегу озера. Потом на нас.

Я застыл. Лезть на эту дрянь определённо не хотелось. Торв и вовсе отрицательно замотал бородой.

«Годится», просигналил Уль.

Вот же гад бородатый.

Так и поступили. Как оказалось, баржи могли подплыть к каменному «пирсу» вплотную. Они зацепились за выступающие каменные тумбы верёвками, перекинули широкие мостки и споро разгрузились, только после этого открыв дверь и перетаскав содержимое внутрь мрачного отсека с големом.

В баржах осталось по четыре гребца, и они терпеливо ждали, когда мы подошли к ним и долго стояли, с сомнением рассматривая их корыта. По сути, это были плоты с надстроенными бортами. По-дварфийски основательно, но всё же, всё же...

Наконец Уль решительно двинулся вперёд. Но только он.

— Хедди! — рявкнул он вслух. Тихо, но решительно.

Хедди вздрогнул и осторожно ступил на трап. С явным ужасом и медленно, но всё же прошёл по нему и спрыгнул в баржу. И обернулся к нам с явным облегчением, скаля зубы в улыбке.

— Раз он прошёл, — тяжело вздохнул Торв, — то и мне придётся.

Нельзя сказать, что не без некоторых проволочек, но в конце концов мы погрузились на баржи. Молчаливые гребцы сами выбрали трап, оттолкнулись от пристани и заработали своими лопатами, направляя нас куда-то в темноту.

Откровенно говоря, я испытал настоящий ужас, когда темнота скрыла пирс и я потерял всякие ориентиры. Я понимал, что вот тут, метрах в ста максимум, место, откуда мы отплыли, но не чуять под ногами скалу и не видеть ни одной стены было так странно и дико, что я понял: меня бьёт дрожь. Спасало только то, что все остальные, похоже, испытывали не меньшее потрясение. Даже Торв молчал, вцепившись в свою лопату.

Когда мы подплыли к цели назначения, мы едва дождались, пока опустится трап, и только окрик Уля:

— А ну по одному!

спас нас от того, чтобы не броситься на сушу толпой.

Выбравшись с этого ужасного плавучего устройства, я немного отдышался и осмотрелся. И впервые увидел то, что могло сойти за привычную мне по фильмам крепость. Из стены каверны далеко в воду выступала отвесная скала, в которой был вырублен парадный вход. Две большие, в два моих роста, статуи предков и большой проём между ними, ведущий внутрь. Слишком большой для нормальной круглой каменной двери. Он был прикрыт мастерски сделанными вратами из грибнины, укреплёнными бронзовыми полосами. Потрясающая входная группа, дома так сделаю.

Нет, реально красиво. Я расправил плечи и осмотрелся: вокруг лишь слегка подсвеченная вода. Если только нетопыри. Но мы прятались не от них. Старый Враг точно не любит воду. Чуть меньше опасности, и вот уже заявление о своей значимости, высеченное в камне. Мы, дварфы, смелый народ.

Миновав завратные укрепления и лабиринт коридоров-ловушек, мы сдали оружие и доспехи, после чего нас провели в Великий Зал Озёрной крепости. От мытья Уль отказался. Ему явно не терпелось вернуться в Медный Горн, и он не хотел задерживаться.

— Отлично, — сказал Уль. — Теперь вы знаете путь. Как видите, прогнать до Медного Горна сотню камнежоров будет не так трудно.

— Не труднее, чем пригнать сюда стадо волокит, — согласился с ним Торв, и все засмеялись.

Великий чертог Озёрной крепости был роскошен, но немного по-своему. На металле здесь явно экономили. По крайней мере, на полу и отделке мебели. Его почти не использовали. Зато было очень много привозной, редкой роскоши.

Целые панели на стенах из нежно-розового камня, с роскошными вставками из разноцветного хитина. Там часто попадались изображения озера прямо в пиршественной части Великого чертога. По стенам тянулись барельефы, как я понял, ну ладно, мне подсказали руны под ними, о дальних путешествиях обитателей этой цитадели.

Говорящие изображения. Местные не особо скрывали, чем живут. Даже напротив, гордились. Торговля. В Медном Горне не самое достойное занятие. Одно из самых недостойных, если быть точнее. Похоже, эта конкретная цитадель была основана, чтобы добывать здесь медь, но очень быстро выела жилы. Однако само место оказалось очень успешным из-за озера и множества рек, которые в него впадали и вытекали. И стало чем-то вроде торгового хаба. Цивилизация, всё такое.

К тому же здесь осталось много пустот, в которых можно было пасти камнежоров. Этим, по-видимому, в своё время и воспользовался Уль.

Как всегда, в священную часть Великого чертога нас не пригласили, но поставили много сытной еды на столы. Много, похоже, мяса камнежоров и, конечно, блюда из толстошлемников в огромном ассортименте.

Я пил пиво и, слушая разговоры остальных, задумался.

Мои спутники, казалось, забыли про голема. Впрочем, по-другому, наверное, тут не выжить. Дварфы могли оставлять за спиной проблемы и никогда больше не оглядываться. Если надо. Не всегда, далеко не всегда, но часто. Или, как минимум, умели отличать те, которые можно оставить во тьме.

А я думал, что в конце концов это ведь очень логично. Ну, не конкретно этот голем, а что-то в таком роде. Ожидаемо. Если у вас в мире есть электричество, значит, будет молния. Если есть воздух, значит, есть ветер. А если есть ветер, значит, есть ураган. Если есть вода, то может быть и цунами. И если есть магия, то, чёрт подери, вот, пожалуйста: зомби или произвольно оживающие големы. Как некоторые фоновые опасности.

Да, такая же редкость, как молния. Да, есть способы её ещё больше минимизировать. Но это то, с чем приходится жить.

Другое дело, что само сознание дварфов воспринимало это как данность. А моё сознание современного человека подсказывало, что ветер можно предсказать, от цунами укрыться, разбить его волнорезами, по воде можно плавать, а на реке поставить гидроэлектростанцию. И если не захомутать саму молнию, то, по крайней мере, использовать электричество. Ну а саму бурю и молнию сделать почти безопасными с помощью громоотвода и правильного подхода к проектированию.

Но для всего этого нужна была какая-то теория. Паттерн. Разложить проблему, понять, в чём её составляющие, выявить закономерности и использовать их.

Наука, бородачи. Вам нужна наука. Вы ведь очень для неё подходите. Должно же быть что-то похожее, механика же у вас есть? Должно быть и что-то связанное с магией.

И здесь я упирался в абсолютную простоту.

Дварфы, несомненно, использовали магию. Использовали часто, подолгу, но так же бездумно, как люди в нашем мире почти всю свою историю использовали, например, огонь. Никак не озадачиваясь, что это такое и как работает. Наоборот, сначала наука допёрла до того, чтобы посмотреть на огонь внимательно и придумать что-то вроде окисления. Вернее, сначала придумать и разобраться, как работает окисление, а потом понять, что такое огонь. Логично же что кто-то должен пытаться осмыслить магию.

Но ничего такого в Подземье я пока не видел.

Да, у дварфов были руны. Руны, которые совершенно точно обладали магическими свойствами. И для этого их достаточно было просто начертить. Правда, для того чтобы они заработали, нужно было некое камлание, которым чаще всего занимались женщины, жрицы богини Знаний. И кто его знает, чем они там толком занимались.

Я с удивлением обнаружил в воспоминаниях Скьеля смутные намёки на оргии. Хотелось бы. Но, пожалуй, это были его бурные подростковые фантазии.

Также было несомненно, что некоторые дварфы обладали особыми свойствами. Так называемые "отмеченные" или даже "увиденные" богами. Причём градация этой самой отмеченности или заметности для богов была сложной и ветвистой. Ещё и помноженной на все семь богов, разумеется. Для Труса или Безымянного такой опции не было.

Насколько я понял, это появление "отмеченных богами" дварфов ещё большая редкость, чем появление големов. Причём кратно. Поэтому у дварфов уже очень давно эти божественные наделения силой заместились личными маркерами статуса и мастерства. Отталкивались, вполне логично, от качества сделанной работы: выдающееся качество сделанной работы считалось маркером избранности.

Для того, чтобы получить метку своего бога, тоже никаких внятных инструкций не было. Нет, они были. И много. Но настолько же запутанные и противоречивые, как критерии настоящего мужчины в соцсетях.

Из задумчивости меня вывел не нестройный хор голосов за столом. И даже не забытое мной пиво, так и оставшееся наполовину полным. Мой блуждающий взгляд упёрся в дальний стол у стены, где сидели местные старейшины. Там же стоял Уль, почему-то Хедди и какой-то тип со странной бородой. Я даже присмотрелся внимательнее. Вместо центральной толстой косицы у него было заплетено сразу несколько, будто он, издеваясь, подражал плетению разных цитаделей.

Впрочем, Скьель уже видел несколько раз что-то подобное. Так поступали те дварфы, которые промышляли торговлей. В иерархии дварфов они занимали место чуть выше охотников, поскольку бывали иногда очень полезны. Ибо изолированные друг от друга цитадели просто физически не могли производить всё сами, и приходилось что-то довыменивать. Но всё же не намного выше.

Позы, взгляды, напряжение — я уловил конфликт.

Ладно, кого я обманываю? Я бы не уловил конфликт, даже если бы они начали размахивать... Нет, конфликт я бы уловил только если бы они начали размахивать друг перед другом оружием. А так как оружия у них не было, Уль просто размахивал перед этим типом кулаками.

Я толкнул в плечо Торва, который, разумеется, ничего не замечал. Показал ему на Уля у дальнего стола старейшин. Тот толкнул следующего, так дело дошло до Грима.

Грим, надо отдать ему должное, принял решение довольно быстро. Он кивнул нам всем, мы встали из-за стола и все вместе подошли к столу старейшин.

Вернее, попытались.

Мы не смогли подойти ближе. По дороге из наших волокит к нам примкнули только парочка, так что нас было не очень много. А дорогу нам преградили не меньше десятка местных дварфов. И эти, как-то так получилось, были в броне, хоть и без оружия и без шлемов. Стояли они довольно угрюмо. И не то чтобы прямо стеной, но просто кто-то из них сказал, что невежливо подходить к старейшинам, пока об этом не попросят.

И этого оказалось достаточно, чтобы мы смущённо встали.

Ну как мы смущённо? Грим задумался, он смущённым не выглядел. Все остальные просто последовали его примеру.

К тому же мы подошли достаточно близко, чтобы услышать рёв Уля. Он возмущался. И возмущался в привычной грубой манере.

Похоже, второй дварф, а именно Хрейд, как называл его сам Уль, продал стадо Уля.

Хотя мы пропустили начало спора, очень похоже, что он шёл по кругу. И проговаривалось все не в первый раз. Уль требовал с Хрейда сотню камнежоров, так как в заветной скрижали рунами значилось: Уль отдал Хрейду сто камнежоров на десять лет с такими условиями: каждый год Хрейд должен отдавать Улю или его роду десять взрослых камнежоров ростом не ниже пояса Уля и тридцать молодых, не ниже колена, или меньше по размеру и числу, но взамен добирать другим способом. Уль должен принять такой способ отдачи заветного долга. После десяти лет завет исполнен, если всё сделать так.

Уль считал, что отдал сто камнежоров на десять лет, получил с них доход и теперь должен получить их обратно. Хрейд, честно говоря, вполне логично замечал, что это был бы совсем уж грабёж и он купил эти сто камнежоров. И расплатился с Улем полностью, поскольку хоть и платил не камнежорами, а вещами, Уль ни разу не отказался.

Уль скрипел зубами. Очень громкий звук, кто бы мог подумать что так можно. Повышал голос, хотя тут же притихал под взглядами седобородых старцев. Особенно если они смотрели мимо него, на «охрану» Озёрной Цитадели. То есть местных.

И жестикулировал так, словно сражался с врагом. Нельзя орать голосом? У него практически получалось орать жестами.

Хрейд был, наоборот, невозмутимо вежлив.

Седобороды хмуро переглядывались, передавая друг другу заветную скрижаль. Тонкую табличку размером с ладонь, из распространённого, сравнительно прочного камня с вкраплениями жилок других минералов. Если её разломить пополам, скол будет неповторим, как отпечатки пальцев. Аналог подписи. Только по-дварфийски основательный. Рунная запись тоже пересекалась трещиной, делая теоретически невозможным внесение правок.

Мы, дварфы, не обманываем друг друга. Но всё записываем. Вообще всё записываем.

Я видел, как седобородые старейшины Озерной Цитадели смотрели на Хрейда. Так смотрели на меня когда я чудить начал. Не с человеческим недоумением, а с раздражением. Да, формально надпись можно было трактовать и так, и так. Но суд по тому, как смотрели старейшины на Хрейда, они подозревали его в намеренном обмане.

Наконец старейшины пошептались и вынесли вердикт:

— Раз уж Хрейд взял у Уля камнежоров, то ему была эта сделка нужнее. А значит, ему следовало обговорить детали с Улем подробнее, так, чтобы потом не было разногласий.

Хрейд выслушал приговор спокойно. И тут же ответил:

— Раз уж Уль дал мне этих камнежоров, значит, ему эта сделка была нужнее. Ему следовало лучше узнать мои условия. И лучше бы вам подумать, не будут ли в Свартскарде удивлены, что вы встали на стороне чужака, — ответил Хрейд старейшинам. И, повернувшись к Улю, добавил: — Хватит стучать головой о камень. Раз уж ты так привык говорить дварфам значения их же рун в Фейтхоле, то и возвращайся туда. Тут не любят воров и лжецов.

Уль кинулся с места без всякой паузы. Одновременно занося руку для удара. Удар был «деревенский», из-за уха. Хрейд успел броситься прочь. Уль погнался за ним, Хедди тоже, на них бросились местные, и вот тут-то Уль и заехал одному в ухо. Ловким таким крюком сбоку, кстати, почти по-боксёрски. Пострадавший охнул и выпустил Уля. Но воспользоваться этим наш лагвёрд не успел: на него налетели ещё двое местных. И дружно заработали кулаками.

Я потрясённо открыл рот и чуть не поплатился. Меня кто-то развернул за плечо, и я едва успел пригнуться, пропуская над головой чужой кулак.

Вообще, на кулаках сойтись в Великом Зале дело обычное. Выпускали дварфы пар после выпивки, когда социальные нормы спадали. Обычно пьяные драки были скорее смешными, чем опасными. А сейчас все были относительно трезвыми. И хоть бокса дварфы не знали, зато лупили со страшной силой благодаря врождённой дури. Отчасти спасало только то, что почти все дварфы на тренировках учились сбивать противника с ног подсечками и даже бросками. Оружием лучше всего бить лежачего. Поэтому многие сцепились и стали пытаться друг друга повалить.

Впрочем, у нас не было шансов. Мы были в меньшинстве.

Однако после пары десятков секунд я с удивлением обнаружил, что успешно противостою натиску местных. Не то чтобы я особо умел драться, но кто же не ходил на секции или не смотрел кучу фильмов про драки, чемпионаты боёв без правил? А сейчас в моём распоряжении оказалось сильное и ловкое тело, с хорошей, развитой моторикой. Вбитые рефлексы, помноженные на мою изобретательность, сумели удивить пару особо рьяных местных: один отлетел от удара локтем в нос, второй уковылял после пинка в коленку, а третий практически улетел после броска через бедро.

Похожий приём в арсенале Скьеля был, но там предполагалось скорее уронить противника себе под ноги, придерживая руку с оружием, чтобы потом добить. Намеренно никто не учился драться безоружным. Это вообще была дурацкая выходка, на людскую мерку что-то вроде соревнования по тому, кто больше раз пробежит под качающейся качелью. Захватывающе и травмоопасно, но обычно обходилось.

Поймав удар в челюсть, я с удивлением отметил, что борода неплохо помогает. Почти как ьренировочный боксерский шлем. К тому же я успел прижать подбородок к груди. Мой оппонент занёс руку для повторного молодецкого замаха, полностью раскрывшись. И получил прямой в нос.

В отличие от фильмов, тут никто не собирался подходить по очереди, и в этот же момент мне врезали сзади по голове. Я развернулся и повторил незамысловатый приём. Прямой удар в нос, пока противник заносит свой кулак себе за ухо. Они, кажется, там даже немного его задерживали. Чтобы лучше прицелиться?

Нос дварфа может выдержать многое. Но не кулак другого дварфа.

Парни не удержали вскриков, схватились за лица, на бороды потекла кровь. Я кровожадно развернулся, ища следующую жертву. Кроме меня из наших на ногах оставался только Торв. Вокруг него тоже лежали или стояли согнувшись местные.

— Остановитесь! — заорал кто-то за спиной.

Вообще-то, честно говоря, орал он не в первый раз. Я оглянулся. Старейшина. Вот забавно: старейшина орёт им, а местные не останавливались, пока каждый от нас с Торвом не получил. Впрочем, остальные наши тоже поднимались. Явно намечался второй раунд. Но тут лязгнула бронза.

В дверях появился десяток дварфов с щитами. И один из них ударил киркой по ободу щита.

— Не подходите ближе! — рявкнул один из седобородых.

Вооружённые местные послушались.

Те, что кинулись на нас, теперь, понукаемые своими старейшинами, встали и выстроились позади. Получив кулаком в нос становишься заметно послушнее к словам старших, как я посмотрю. Некоторые из них и из наших постанывали и утирали кровь, но, похоже, серьёзно пострадал только тот, которого я пнул в колено. Он прямо откровенно подвывал и его увели в госпиталь. Да, у дварфов есть специальный медицинский отсек.

Хрейд благоразумно спрятался за старейшин Озёрной цитадели. А мы стояли прямо перед ними. Теперь нас ничто не разделяло, но было понятно, что шутки кончились. Уль вышел перед нами и угрюмо молчал.

— Если мы вынесем решение в твою пользу, Уль, то Хрейд никогда не согласится. И он будет жаловаться в Свартскард, с которым у нас союзный договор, — проговорил седобородый с метками Резчика Памяти на лице. — И хотя мы думаем, что так будет правильно, Свартскард может рассудить иначе. По своим причинам. Потому мы считаем, что тебе, Уль из Фейтхола, следует взять скрижаль и идти сразу в Свартскард.

— Вот только Уль лагвёрд Фейтхола, — вмешался Хрейд. Мне показалось, что гнусненько так растягивает слова, издеваясь. Под глазом у него расплывался солидный фингал. Значит, Уль его всё же догнал. — А Свартскард не забыл старые обиды. Как вы убили короля...

— Это вы напали на нас, как жалкие трусы, переодевшись женщинами! — вспыхнул Уль. — Даже состригли бороды!

Не, вот в это я уже не поверю.

Резчик Памяти вдруг метнул кружку в стену. Она пролетела рядом с Хрейдом, прежде чем тот успел ответить Улю. Он явно сбился с мысли и остался стоять с открытым ртом. Потом старик ткнул пальцем в Уля и процедил неожиданно сильным голосом:

— Молчи и слушай нашу волю. Ты или сделаешь, как хочет Хрейд, и боги свидетели, это не кажется хорошим делом никому из нас. Или ищешь справедливости в Свартскарде. Свартскард нельзя назвать местом, куда не впускают правду. Вот только хеймар Фейтхола не сможет пройти к их стенам и остаться в живых. Так постановил их Совет.

Даже так? Запретить появляться у себя дварфам из соперничающего или обидевшего города — нормально. Бывает. Постановить, что при обнаружении таких их следует убивать, — по сути развязать бесконечную войну. И всё же это тоже вполне могло быть. Сказанные в сердцах слова записывались и становились законами. Бывало и наоборот: законы казались принятыми в состоянии бешенства или помутнения, но несли в себе рациональное зерно. В этом конкретном я его не увидел.

Хрейд самодовольно лыбился в бороду за спинами озёрных старейшин.

Уль шагнул вперёд, вызвав нервные подёргивания у охраны за спиной старейшин. А потом вытянул руку, показывая на Хедди.

— Он пойдёт представлять мой род перед Советом в Свартскарде. Он хеймар Медного Горна, ибо родился в его тоннелях. И он мой сын.

Не пробило и трёх гонгов, как мы уже были за стенами. И то большую часть времени мы плыли по каналам внутри Озёрной цитадели, в которой, похоже, водяные коллекторы были вместо обычных, нормальных, сухих вагонеток.

Ладно, вагонетки случалось переворачивались или сталкивались, кургузые плавающие кирпичи Озёрной цитадели выглядели надёжнее, усилий для их движения нужно было меньше, везли они в десятки раз больше. Но чтоб у меня борода на жопе выросла — ненавижу ощущение того, что под ногами не прочная скала. Прямо чую, как там снизу вода плещется. И меня это... беспокоило.

Впрочем, не меня одного. Вышли мы все явно малость нервными. Хрейд это понял и затих. Он вообще подозрительно хорошо понимал настроение дварфов. Почти как человек. Скользкий тип, не нравится он мне.

Мы вышли из привычно замаскированного укреплённого прохода, который был непривычно оживлён. Как и на озере, мы столкнулись с группой торговцев, разгружающих круглые лодки. Мы осторожно поприветствовали друг друга и двинулись вверх по течению подземной речки.

Тут скала была помягче или речка подревнее, но так или иначе, это мало напоминало мне тот уютный тоннель, по которому мы шли из Медного Горна в Эйдскель.

Череда сложных перепадов высот и естественных вымоин, со склонами, карнизами и трещинами, заставляла вести себя осторожно. Иногда дикое Подземье сменялось уютными, почти родными квадратными проходами, выбитыми руками дварфов. Несмотря на все наши опасения и медленное продвижение из-за предосторожности, а может быть, как раз благодаря им, в конце концов это привело нас к Свартскарду.

Хрейд всю дорогу держался скромно. Хотя нет, даже самоуничижительно. Он то и дело извинялся перед Хедди за всю эту некрасивую ситуацию. То вдруг взрывался короткими вспышками бешенства и шипел себе под нос что-то о том, что он дварф честный. Похоже, разбирательство в Совете Свартскарда его не радовало. Впрочем, к концу путешествия он, кажется, смирился с тем, что ему придётся отдать сотню камнежоров, и даже начал уговаривать Хедди не требовать ничего сверх того. Он стал веселее и спокойнее, будто принятое внутри решение изменило его отношение ко всему снаружи.

Несмотря на то, что Хрейд был у нас вместо проводника, Грим и все остальные довольно долго беседовали с одним из старейшин Озёрного поселения, выверяя путь. И старейшины нам очень основательно отвечали. Мне кажется, Хрейду в Озёрной цитадели никто не доверял и терпели только потому, что он был хеймаром Свартскарда.

Впрочем, эти предосторожности оказались лишними. Хрейд показывал лёгкий путь, удобные места для отдыха, исправно предупреждал обо всех возможных опасностях. Несмотря на то, что это был, по сути, довольно дикий кусок Подземья, шли мы хорошо.

Хорошо, так как нам не встретилось ничего достаточно опасного. Хотя живности было довольно много. Иногда прямо попадались настоящие оазисы среди пустот, заросли грибов, водорослей, мхов. Красиво. Хотя, возможно, это во мне пиво говорило.

Нам, кстати, пришлось пополнить кружки дважды. Ну и, естественно, сделать один большой привал на сон. По сути, мы добирались до Свартскарда, по моим прикидкам, что-то около двадцати часов. Может быть, даже больше.

Что любопытно, по реке, мимо которой мы шли, достаточно извилистой, полной перепадов, небольших водопадов и кучи порогов, то и дело проносились вниз круглые лодки с похохатывающими от удовольствия дварфами, набитые всякими товарами. Набитые товарами лодки, не дварфы.

Доплыть из Свартскарда до Озёрной цитадели занимало всего, как уверяли Хрейд-торговец и старейшины самого Озёрного города, около получаса. Ну, у них это измеряется, разумеется, в малых гонгах или кружках пива. Типа: не успеешь и первую кружку в Великом Зале осушить. Ну ладно, успеешь.

Весьма расплывчатое объяснение времени. Но в общем и целом было очевидно, почему дварфы старались селиться рядом с рекой. Как и древние славяне. Это была не просто артерия жизни, это был чёртов портал без всякой магии. Вполне ожидаемо, что Свартскард стоял недалеко от реки. Точнее, прямо на ней.

Свартскард меня удивил. Меня уже удивили выступающие укрепления Озёрной крепости, но тогда я хотя бы объяснил это тем, что вокруг была вода и им было особо нечего бояться. Однако Свартскард выставлял свои стены напоказ в тоннелях, как содержанка грудь в декольте на фото в соцсетях, явно не стесняясь их рукотворности.

Насколько я знал, Свартскард это пять цитаделей, которые в какой-то момент объединились в одну. Пусть и не без сложностей. И они перекрыли множество тоннелей внутри скалы вместе с рудниками, грибными полями и рощами.

И мы подошли к одной из таких стен.

Посередине был арочный проём из крупных каменных глыб, через который вытекала река. Я сразу понял, что стены делали не против людей... тьфу, дварфов. От поверхности воды до замкового камня арки было не меньше трёх метров пустого пространства, чтобы там могли проплывать лодки. А ещё в стене были самые настоящие ворота. Выполнены они были из камня, но были здоровые, почти в полтора моих роста высотой и не меньше пяти шагов шириной каждая створка.

Впрочем, они оставались закрытыми.

Рядом с ними была неприметная узкая дверка ниже дварфа, в которую едва можно было протиснуться одному. После того как нас внимательно осмотрели с выступающих по бокам и нависающих над проходом стрелковых галерей, а торговец назвал своё имя, нам открыли именно эту маленькую дверцу.

Внутри оказался не коридор, а внутренний двор крепости. Не тот шлюз, к которым привык я. Низкое вытянутое помещение между внешней дверью и вторыми вратами. Выровненный пол, заставленный аккуратными кипами товаров, запах грибнины и мокрого камня. Много металла в слитках. Справа, в прямом канале закованной в строгие каменные плиты реки, в нишах стояли лодки. Пустые, готовые к сплаву вниз по реке. Я раньше видел их лишь мельком, сейчас поглазел, проходя мимо: не те угловатые, тяжёлые, похожие на плавающие ящики на озере или внутри Озёрной цитадели, а хоть и массивные, но круглые, чтобы отскакивать, как надувной баллон, от берегов и камней. Интересно, как они их доставляют обратно?

Стойки с шестами, каменные тумбы, сложенные канаты, несколько закрытых ниш. Почти порт. Над нами, за щелями бойниц, шевелились тени. Стража Свартскарда смотрела внимательно. Не враждебно. Спокойно. Так, как смотрят дварфы, у которых под рукой есть рычаг, способный обрушить потолок.

Нас пропустили дальше не сразу.

Хрейд стоял впереди, маленький, вежливый, почти жалкий.

— Хедди из Медного Горна, — сказал он тихо. — Дай мне слово перед входом. Не требуй сверх скрижали.

Хедди растерянно оглянулся на нас. Он явно хотел посмотреть на Уля, но Уля здесь не было. И это вдруг сразу сделало его взрослее. Его обычно добродушное лицо сейчас было скорее испуганным. Но потом стало хмурым и сосредоточенным. Будто он повзрослел за секунду.

— Я буду говорить то, что велел мне отец, — сказал он.

Это был хороший ответ. Так он оставлял за собой право принимать любые решения. Я был с Хедди почти всё время и не слышал, чтобы Уль говорил Хедди что-то про виру за попытку обмана. Но вот Хрейд... Хрейд думал только об этом. А может, его терзал стыд, что в родной цитадели узнают про его мутные дела? Кто знает. Они с Хедди сейчас стояли сильно впереди, и его прикрывали с боков и от стражи Свартскарда какие-то тюки и снасти. Но я увидел, как Хрейд кивнул. Сам себе. И его плечи распрямились, как будто Хедди ответил так, как он и хотел.

А потом он шагнул ближе к Хедди, который прошёл чуть вперёд.

Я увидел движение. Слишком человеческое, чтобы Скьель сразу понял. Бронзовая полоска мелькнула в свете фонаря.

Я даже рот открыть не успел.

Хрейд ударил Хедди сзади. У Хедди не было кольчуги, как у меня, Уля или Грима. Не было и хорошей брони, как у Торва или охотников. Он был волокита, и на нём была добротная одежда из хорошей ткани, а сверху кожаная куртка. Это почти могло сойти за броню. И если бы Хрейд бил в драке, думаю, Хедди бы с ним справился. Вместо этого Хрейд воткнул широкий бронзовый кинжал Хедди сзади, под край шлема, прямо в основание черепа. Как режут камнежоров — одним точным ударом между хитиновых пластин, вгоняя лезвие в мозг.

Хедди удивлённо выдохнул.

И всё.

Не упал сразу. Он успел развернуться и удивлённо посмотреть на Хрейда. Потом осел на колено. Потом на бок. Фонарь на его шлеме резко дёрнулся, свет полоснул по мокрому полу, захлебнулся и погас.

Вот так и погас его свет.

А Хрейд перепрыгнул тело и побежал.

Он метнулся к стражникам, держась за окровавленную руку. Когда успел порезать себя, я не понял. Похоже, он тщательно обдумал свои доводы, пока мы шли сюда. И они оказались для нас большой неожиданностью.

— Воры! — завизжал Хрейд. Именно завизжал. Не по-дварфийски. Тонко, страшно, с надрывом. — Они убили его! Они пришли убить меня! Закрывайте шлюз! К оружию! К оружию!

Грим застыл. Торв застыл. Я тоже.

Несколько ударов сердца мы просто смотрели на Хедди. На тёмное пятно под ним. На погасший фонарь. На его бороду, ещё недавно аккуратно уложенную, а теперь безобразно испорченную кровью.

А потом случилось то, что случается с дварфами, когда рядом опасность.

Мы сомкнулись.

Без сигнала, без мыслей, чисто на инстинктах шагнули друг к другу, щиты вперёд, плечо к плечу. Торв поднял свою лопату. Браск дёрнул из мешка арбалет. Грим машинально ударил своей боевой киркой по ободу щита.

Со стороны это выглядело так, будто мы готовимся напасть.

Стража Свартскарда наконец пришла в себя и начала реагировать. Будто лязг от удара Грима послужил сигналом.

Сверху заскрипели натягиваемые арбалеты. Ну, в общем, тетива слабеет, поэтому натянутыми их никто не держит. Это дало нам некоторое время. У двери двое подняли щиты. Где-то за стеной тяжело лязгнул и шаркнул сталью какой-то механизм. Очень плохой звук. Я, конечно, не механик, но это не было похоже на весёлый перестук шестерёнок механизма для разлива эля по кружкам.

Хрейд, судя по звуку, бегал уже по стрелковым галереям, тыча в нас пальцем, и продолжал вопить, захлёбываясь словами:

— Вот! Вот! Видите?! Они уже встали строем! Они пришли с оружием! Убейте их, пока не поздно! Свартскардцы, вы что, ждёте, пока они и вас зарежут?!

Но никто не стрелял.

Пока.

Будь Грим человеком, он бы рявкнул что-то вроде: «Не двигайтесь! Спрячьте оружие!» И потом поднял руки и заговорил со стражей, пытаясь объясниться. Мы бы дали себя обезоружить и связать. Свартскард бы послал в Озёрную цитадель, чтобы сравнить показания... Возможно. Потом.

Но мы были дварфами, и мы вцепились в оружие, приготовившись биться. Потому что дварфы не могут ни от кого убежать — и потому всегда бьются. Свартскардцы тоже были дварфами, поэтому приготовились нас убить, а потом спокойно во всём разобраться.

Все были дварфами. Все кроме этой подлой твари Хрейда. Даже я. И даже понимая, что вот сейчас нужно выйти вперёд, отбросить оружие и начать уговаривать их не стрелять...

М-да. Уговорить дварфа, уже понявшего, что делать, и сосредоточенного на своей задаче?

Мои мысли метались, как кобольд, застигнутый в тупике, ища щель для бегства. И я её нашёл.

— Лодка! — крикнул я.

А потом схватил Торва и потащил его к реке.

— Все в лодку!

Удивительно, но охотники меня услышали. Мы пробежали по мостку и повалились в круглую посудину, как картошка из мешка. Последним в лодку запрыгнул Грим, успев прикрыться щитом от арбалетного болта. Болт громко лязгнул, ударив в щит и с подвыванием ушёл в сторону.

Прыгунка мне в бороду, они что, делают арбалетные болты из железа?

Я барахтался в самом низу под остальными, поэтому не видел, как Грим умудрился копьём перерубить верёвки, державшие лодку у пирса, и оттолкнуть её на середину реки. Зато успел заметить, с какой скоростью над нами пронёсся свод стены. Его было видно из-за нашлемного фонаря Браска. Он единственный который горел, кроме Грима, у остальных погасли при падении. А это удобно.

Течение подхватило нас и понесло прочь.

— Хватайте шесты и тормозите лодку! — заорал Торв.

Точно. Старейшина из Озёрной упоминал, что можно добраться и быстрее, но приходится тормозить лодки шестами, иначе их разбивает о камни.

Мы наконец смогли подняться на ноги.

— Мы очень торопились, — грустно сказал Орм. — И потому забыли убить Хрейда. И взять шесты.

Мы неслись вниз с такой скоростью, что изредка мелькавшие в свете нашлемного фонаря Браска камни на берегах заставляли меня вспомнить людей на улицах городов, мимо которых я проезжал на машине.

— Светите! — закричал Грим и попытался встать впереди с копьём.

Мы судорожно зачиркали кресалами, зажигая фитили в фонарях. В лодке была приступка с упором, видимо именно для таких, как он. Это была довольно остроумная находка — вот только лодку вращало течением. Приступков было пять — чтобы отталкиваться от берегов и камней со всех сторон. На другой вскочил Торв, но его лопатой хорошо если можно было достать до воды.

И тут мы налетели на первый камень.

Мы повалились на дно лодки. Я едва не выронил шлем в реку. В первый раз нас просто сбило с ног. Второй и третий удары встряхнули нас, перемешивая. К счастью, внутри вдоль всего борта был прикреплён трос — если бы не он, я бы уже после третьего удара спятил. Брыкающийся, как крышка на кипящем чайнике, пол под ногами лишал меня всякой способности осмысленно мыслить. Я изо всех сил схватился за трос и сжал зубы, чтобы позорно не заорать.

— Кирку мне в задницу! — дико заорал Торв.

Это послужило сигналом — тут же начали орать все остальные. Орали в основном бессвязно, только изредка затихая, пока куражащуюся, как юла, лодку река не разгоняла, чтобы шваркнуть об очередную скалу. Пару раз нам будто отвесили могучего пинка в днище — кажется, мы подлетели на несколько метров. Несколько раз мы ухнули резко вниз — и...

В какой-то момент, осознав, что лодка держится, хоть на дне и начала собираться вода, я поймал себя на том, что хохочу. Я даже не заметил перехода от поглощающего разум ужаса к такому же слепящему восторгу.

— Ещё! Ещё! Это всё, на что ты способна?! — орал Торв.

И тут нас наконец вынесло в озеро.

Лодка перестала получать пинки от камней, перестала вращаться и дёргаться во все стороны, как короткобород, впервые попавший в Великий Чертог, и вдруг пошла ровнее. Я бы хотел выдохнуть и успокоиться, но не получилось. Под нами всё ещё была вода. Ничего надёжного и твёрдого, только предательство. Жидкое. Ощущение опасности не исчезло, но теперь хотя бы не било по мозгам каменными валунами. Держалось на уровне: «вероятность скорой смерти весьма вероятна». К такому Скьель был привычен.

Некоторое время мы лежали на дне, цепляясь за трос, тяжело дыша и не до конца понимая, что всё ещё живы.

— Все целы? — прохрипел Грим.

— Нет, — сказал Торв.

Последний удар лодки подбросил его кверху, и он замер в странной позе, где зад был выше головы. Видимо, устав бороться за соблюдение приличий, он так и застыл. И провёл в такой позе уже довольно продолжительное время.

— Я потерял всё своё достоинство.

— То есть ничего не изменилось, — отрезал Грим.

Мы начали подниматься. Медленно, осторожно, как слизни по стволу грибнины.

Первым делом зажгли фонари. Проверили бороды. Потом руки, ноги и всё остальное. В таком порядке, потому что без света ты не найдёшь бороду, а без бороды остальное уже не так важно. Ладно, на самом деле первым делом мы похватали своё оружие.

Наше плавание ещё не окончилось.

У Браска рассекло бровь, и кровь заливала глаз. Орм ушиб локоть, и, судя по тому, как громко он шипел, это было похоже на перелом. Но нет, обошлось: рукой он шевелил и даже сгибал. Торв потерял одну кожаную пластину на броне. Копьё Грима в какой-то момент упёрлось ему в поясницу и выдрало крепление. Ему повезло больше всех, поскольку каким-то чудом лезвие копья только порвало поддоспешник и лишь слегка поцарапало кожу. Торв начал рассуждать, что такой способ атаки копьём, несомненно, весьма неожиданный и эффективный.

Я ощупал себя. Голова на месте. Ноги тоже, только побаливало колено: кто-то с размаху на него плюхнулся. На ладонях содрана кожа. Всё же нас здорово мотало в лодке, даже хватка дварфа не помогла, и трос скользил в руках. Борода мокрая. Вот это было уже неприятно. Прямо оскорбительно. Кстати. Почему она такая мокрая?

На дне лодки плескалась вода. Мы все одновременно посмотрели на неё.

— Это нормально? — спросил я.

— Я не сильно понимаю в лодках, — ответил Браск. — Но мне кажется, вода должна находиться снаружи лодки, а не внутри.

— Мне кажется, это предположение разумным, — буркнул Орм.

Грим на четвереньках добрался до середины лодки, ощупал дно. Довольно быстро нашёл проблему. Провёл рукой по швам, потом ткнул пальцем, указывая на щель между двумя пластами грибнины.

— Не пробило. Разошлось. Надо вычерпывать.

— Чем? — спросил Торв.

Все посмотрели на кружки. Наступила тяжёлая, давящая тишина.

Потом Грим сказал:

— Шлемами. По очереди.

Я впервые почувствовал облегчение с того момента, как мы подошли к стенам Свартскард-хейма. Но перед этим успел пережить долгие секунды паники из-за неизбежного осквернения наших кружек. Наши пивные кружки, которые положено держать у пояса, и, беря их в руку, мы встречаем всё, что только может бросить нам в лицо судьба, не сгибаясь и не отступая.

Это как человеку... Эх, человеку не понять.

Мы начали вычерпывать воду из этой проклятой круглой посудины. Сначала снимали шлемы по очереди, но это было неэффективно, поэтому остановились на двух: мой и Грима были самые удобные и вместительные. Остальными подсвечивали. Вода прибывала сильно медленнее, чем мы её вычерпывали, что, несомненно, лучше, чем могло бы быть. Но могло бы быть и вовсе без воды. И в лодке, и вокруг.

— Мне кажется, — мрачно сказал Торв, — мы оказались втянуты в политику.

Это была забавная игра слов. На дварфийском взаимоотношения между цитаделями назывались словом, дословно переводящимся как «блуждающий водоносный горизонт».

— Молчи и черпай, — сказал Грим.

Мы черпали.

Когда вода на дне перестала угрожающе плескаться у края сапог, мы попытались понять, где находимся. Озеро вокруг было огромным и тёмным. Не чёрным совсем. В толще воды местами шевелилось зеленоватое и фиолетовое свечение, будто кто-то рассыпал под нами живые угли, но далеко, глубоко, не для нас. Стены каверны угадывались по слабому свечению мхов. Где-то очень высоко, наверное, был свод, но наши фонари до него не доставали. Берег виднелся: чётко обозначенный во тьме россыпью слабеньких огней жизни и роями светлячков, похожий на Млечный Путь на небе. Потому что казался таким же далёким.

— Озёрная цитадель может быть там, — сказал Браск, указывая куда-то влево.

— Почему там? — спросил я.

Браск задумался.

— Потому что это направление ничем не хуже остальных, — подсказал ему Торв.

— Хороший способ определить путь, — сказал Орм. — Я так варил пиво. И теперь я тут. Может, есть другие способы?

Мы посмотрели на Грима. Вождём становятся не самые сильные, иначе им бы быстро стал Торв. И не самые умные, иначе это был бы Браск. И не самые хитрые. Вождями среди тесных мужских братств быстро становятся те, кто умеет выслушать всех и принять правильное решение. Но главное — все знают, что он примет решение лучшее для всех.

Грим молчал. Он смотрел назад, туда, где должна была быть река. Но реки уже не было видно. Нас вынесло слишком далеко или развернуло. Течение на озере оказалось не таким заметным, как в узкой трубе реки, но оно было. Лодку медленно, упрямо тянуло куда-то в сторону, в середину большой воды.

Мы пронеслись через выход из реки, где была пристань Озёрной цитадели, как камень из пращи. А теперь нас несло дальше. Разумеется, ни один из нас не запомнил рисунок береговых «созвездий», чтобы найти вход в Озёрную цитадель.

— Нужно грести, — сказал Стур.

Все посмотрели на него. Потом на озеро. Потом друг на друга.

— Чем? — спросил Орм.

Хороший вопрос. Шестов у нас не было. Вёсел тоже. Оружие было. Щиты были. Лопата Торва была. Арбалет был. Но ни одного нормального предмета, которым можно уверенно управлять лодкой на воде, у нас не оказалось. Потому что мы, как уже было сказано, очень торопились и забыли убить Хрейда. И взять шесты.

— Щитами, — сказал Грим.

— Щитами? — переспросил Торв.

— Щитами.

Дварфы не любят воду. Но ещё больше дварфы не любят, когда им говорят очевидно правильные вещи.

Мы принялись грести щитами. Для этого пришлось вползти на борт лодки, уцепиться за ремень щита одной рукой, другой держась за трос внутри лодки. Это выглядело, наверное, как попытка шестерых очень злых черепах выбраться из тарелки. Лодку разворачивало, щиты вспенивали воду. Слишком громкий плеск, вёсла местных были намного тише. Браск ругался на конструкцию лодки, Орм ругался на конструкцию мира, Стур молча грёб. Причём он быстро приспособился. Видимо, это занятие было похоже на то, как врубать штольню в камне. Просто камень малость жидковат.

Лодка почти не слушалась.

Она медленно вращалась и упрямо плыла туда, куда хотела вода. Наконец мы, не сговариваясь, перестали грести. И пока Стур снова черпал накопившуюся в лодке воду моим шлемом, Грим сказал:

— Нам нужен берег.

Все молчали. Это было приглашение к высказыванию предложений. Предложений ни у кого не было. Зато нашлись просьбы и пожелания.

— Нам нужна пивоварня, — сказал Торв.

И вот тут мы вспомнили. Пива почти не осталось. Не «надо бы экономить». Не «потом пополним». Не «у кого-то ещё есть полкружки». Нет. Мы рассчитывали пополнить запасы в Свартскарде. Потому что дварфы, придя в цитадель, обычно получают еду, пиво, новости, баню, место для сна. Иногда пытку ступеньками. Но главное — запасы на обратный путь. У нас в этот раз всё вышло как-то через... нетрадиционно.

Я снял с пояса кружку. Осторожно потряс. В ней плеснулось... Как бы сказать... Жалкий звук. Очень жалкий.

Торв потряс своей кружкой у уха и медленно повернул голову к остальным. На лице его было выражение дварфа, который только что увидел, как кто-то роняет хорошую бронзовую кирку в бездонную шахту.

Все ответили тяжёлыми взглядами. Только Стур, прервавшись ненадолго и потрясши кружкой, буднично ответил:

— Если пить по-человечески, — сказал он, — хватит надолго.

— То есть почти нет, — уточнил Грим.

— То есть совсем нет.

— Я пивовар. Я не должен умирать так, — сказал Орм. Его голос дрогнул.

Как бы Орм не начал впадать в тёмную скорбь. Такое случалось с дварфами, и ничем хорошим это не заканчивалось.

— Никто не должен, — сказал Браск. — Но, согласен, тебе особенно обидно.

Грим молча повесил обратно на пояс свою кружку. Очень аккуратно. С уважением.

Я с удивлением заметил, что источник моего беспокойства сместился с бездонной тёмной мокрой бездны под ногами в пустую темноту кружки. Отсутствие пива было страшнее озера.

Без пива мы могли идти. Могли драться. Могли терпеть. Но пиво было не просто напитком. Это была еда, вода, настроение, ритуал, способ не думать о том, что ты находишься в круглой лодке посреди тёмного озера, где под тобой мерцает какая-то живая глубина.

Торв встал и сказал голосом, по которому было понятно: он перестал шутить.

— Надо найти берег.

Грим кивнул.

— Светить по очереди. Грести тоже. Не тратить силы сразу. Если увидите огни, стену, причал, любой камень выше воды — говорите.

Лодка тихо скрипела. Вода мягко билась о борта. Где-то далеко, очень далеко, будто внутри самой каверны, капала вода или щёлкало что-то живое.

Я сидел, сжимая почти пустую кружку, и смотрел в темноту.

И впервые за всё это время мне по-настоящему захотелось обратно в Медный Горн. Даже к старейшинам. Даже к жене. Даже к ступенькам.

Лишь бы под ногами снова был камень.

Если говорить прямо, мы находились в пропускающей воду лодке, в озере и без пива. Учитывая то, что мы были дварфами, это могло бы повергнуть нас в отчаяние, будь мы людьми. Но мы были дварфами, и следующие мучительные два-три гонга лишь молчали. Это тяжёлый знак: шутить не хотелось.

Грим старался занять всех делом, но кто-то же должен был отдыхать, пока кто-то пытается грести щитом, а кто-то вычерпывает воду. Ситуация осложнилась, когда Браск залип, наблюдая за несколькими зелёными огнями в глубине. Ему казалось, что они плывут к лодке. Паранойя от недостатка грибного эля. Скоро мы все будем пугаться каждого очередного всплеска.

— Берег близко, — провозгласил Грим.

Недоверие в жестах и глазах. Хочет поднять нам настроение.

— Смотрите сами. Мы плывём, и видно, как вот те огни движутся. Значит, они рядом.

Все стали смотреть. Действительно, молочная пелена с яркими вкраплениями фиолетовых и зелёных светлых пятен медленно проплывала мимо, как огни деревни мимо очень медленно движущегося поезда.

— Мы плывём мимо! — дошло до меня.

Все разобрали щиты и бросились грести. Нельзя сказать, что получилось хорошо. Но, в общем, получилось.

Нас вынесло к отлогому берегу. От силы через тридцать шагов стало ясно, что огни приближаются. Все знали, что такая иллюминация может быть только поблизости от воды. Трудно объяснить. Просто понятно, что это не отдельно стоящая роща грибнины или оазис вокруг выхода минералов. Скорее всего, там штуки, похожие на кораллы, штуки, напоминающие жирные матрасы из водорослей, немного живности. Но главное, там есть твёрдый каменный пол. Может, слегка скользкий.

Мы не удвоили усилия, а постарались выработать правильный подход. Теперь Стур грёб с одной стороны, двое с другой, периодически сменяясь, потому что быстро выбивались из сил, а один занимался тем, что пытался своим щитом не дать лодке развернуться. Держал курс, так сказать.

Не сказать, что получалось хорошо. Но получалось. Может, нам помогло течение.

Когда днище лодки заскрипело грибниной по камню, мы раскрыли рты в почти беззвучном крике радости. Мы снова у твёрдой земли.

Да. Но мы в Подземье. Следует вести себя тихо.

Грим первым осторожно спрыгнул в воду. Все оценили его мужество, хотя видели, как побледнело его лицо, когда он медленно сползал с борта, вцепившись в руку Торва. Воды ему оказалось до пояса. Он принял от меня свой щит и копьё и побрёл к берегу.

— Эти огни уже совсем близко, — напряжённо сказал Браск.

— Тем более пора идти на берег, — рявкнул я вслух и спрыгнул с лодки в воду.

Как с тарзанки сиганул. Пережив чудовищный ужас с момента вхождения в воду и до того момента, пока ноги не встретили дно, я почувствовал себя живым как никогда. И медленно побрёл за Гримом. Впервые, возможно, за всё время, не обращая внимания на остальных: так мне хотелось добраться до берега. Впрочем, судя по всплескам и сдавленной ругани, остальные нашли в себе силы последовать моему примеру и попросту попрыгали за борт.

Мы брели сначала медленно, пока нас не привлёк громкий всплеск. Оглянувшись, Торв раскрыл створки нашлемного фонаря, рискуя выдать нас преследователям из Свартскарда и приманить кучу тварей из тьмы. Но оно того стоило. В том, что для человеческого глаза наверняка осталось бы непроглядной теменью, мы различили здоровенную рыбину, которая оплывала кругом лодку. Похоже, она просто не помещалась целиком под воду, оставляя здоровенный горб над поверхностью.

Дварфы, по своему обыкновению, застыли, хватаясь за щиты.

— Быстрее, к берегу!— заорал я. — Тут мелко, она не сможет доплыть.

И, показывая пример, побежал к берегу. Ну, как может побежать человек по пояс в воде. Побрёл. Остальные последовали моему примеру. Все, кроме Грима. Он, наоборот, даже сделал несколько шагов назад и нацелил копьё в сторону рыбины. Только дождавшись, когда мимо пройдут остальные, он тоже заторопился к берегу.

Мы потеряли всякую осторожность и шумели, должно быть, как стая бегемотов. Что хуже, я совсем забыл, как трудно бывает бегать в воде. Берег встретил нас множеством светящихся рачков, прыскающих от нас во все стороны, как голуби от чихуахуашки, и естественной ступенькой. Забравшись на неё, я едва добрёл до первого относительно сухого камня, чтобы обессиленно на него рухнуть.

Вскоре рядом со мной попадали выбившиеся из сил остальные охотники. Последним на берег выполз из воды Грим. Он встал, тяжело опираясь на копьё, и внимательно осмотрел берег в поисках опасности.

Смотреть ему следовало в другую сторону.

С тихими шлепками рыбина приближалась сзади к Гриму, буквально скача по мелководью на длинных хреновинах, которые у неё были вместо передних плавников. А потом эта странная тварь ударила мордой ему в спину с такой силой, что у него слетел с головы шлем. Шлем и копьё тоже разлетелись в разные стороны, а он пролетел не меньше пяти шагов, прежде чем зарыться бородой в гальку.

Рыбина, почти не сбавляя темпа, выбросилась на берег и, шустро подтягиваясь на своих... плавниках? Лапах? приблизилась к Гриму, разинула здоровенную, как чемодан, пасть и с какой-то гастрономической аккуратностью зачерпнула Грима, разом поглотив до самого пояса. Дальше он, видимо, не влез.

Мы вскочили и... встали, прикрывшись щитами. Я впал в абсолютную растерянность, не понимая, что предпринять, настолько дико выглядело происходящее.

Рыбина судорожно начала отталкиваться... лапами? Плавниками? Короче, потащила ошарашенного Грима в озеро. Довольно шустро.

Только тут я понял, что что-то надо делать, и побежал на помощь. К счастью, тупили не все — рядом с рыбиной уже был Торв. Он рубанул боевой лопатой так, как будто это огромная секира. И по сути это так и было, просто с заточенной сверху кромкой. Лезвие вонзилось твари в череп.

Рыбина дёрнулась в сторону, вырвав рукоять боевой лопаты из рук Торва, но уже никуда не уползала. Её конечности бессмысленно били по воде, скользя по камням, длинный хвост извивался позади, толкая её вперёд, пасть раскрылась, выталкивая Грима. А потом тварь застыла.

Грим сдавленно крикнул. Я не уверен, от того ли, что он понял: его сейчас чуть не сожрали. Или от того, что замочил бороду.

Как выяснилось через секунду из возмущённого бурчания, Грим обнаружил, что у его кольчуги лопнуло несколько колец.

— Не такая большая плата за ноги, — возмутился Торв возмущению Грима.

— Кольчуга мне нужна, чтобы избегать расплаты вовсе! — не согласился Грим.

Скорее всего, он просто прятал за хмурой рожей радость от того, что остался жив. К тому же так он мог сделать вид, что ему не надо благодарить Торва. По крайней мере, пока он не «успокоится» и не соберётся с силами.

Грима подняли, вернули оружие, оттащили от берега. Мы нашли большой, удобный для обороны камень. Оттащили его туда, поставили перед ним его шлем с зажжённым фонарём. Помогли снять кольчугу, чтобы осмотреть раны. Встали вокруг, давая ему время.

Грим некоторое время сидел на камне, мокрый, злой, с бородой, похожей на утонувшую метёлку, и долго ощупывал бок. Крови не было, хотя поддоспешник был порван. Синяк будет такой, что его, наверное, можно будет показывать в Великом Зале как отдельный экспонат. Но кости целы. Мы, дварфы, вообще крепкие. Но, видимо, вкусные.

Кстати...

Рыбина лежала рядом, огромная, нелепая и уже совершенно не страшная. Когда существо пытается утащить старшего в озеро, оно ужасно. Когда умирает с боевой лопатой Торва в черепе, оно постепенно начинает выглядеть как ужин.

— Надо найти место для отдыха, — сказал Грим. Раз начал давать команды, значит, пришёл в себя. — Сухое. Защищённое.

— Требования разумные, — сказал Орм. — Особенно последнее.

Мы с Торвом пошли вдоль берега, соблюдая привычные меры осторожности. Точнее, я пытался, а Торв шагал рядом спокойно и уверенно, как я в прошлой жизни в магазин за хлебушком. И посматривал во тьму с лёгким интересом: ну, давай, покажись, что там прячется. А то я только-только во вкус вошёл.

Надо отдать ему должное, впрочем: бить он умел. Даже свою боевую лопату из головы твари он вытащил не сразу. Пришлось упереться ногой в рыбью морду и дёргать вдвоём.

Укрытие нашлось неожиданно быстро.

Сначала я увидел стенку. Низкая грубая кладка из почти необработанных плоских камней, почерневших от старости и заросших местной травой, похожей на пушок. Потом узкий проход за ней. Неподалёку был вырублен второй, почти скрытый за наростами светящегося мха. Два выхода. Небольшая камера внутри. Очаг, аккуратно сложенный из подходящих камней. Даже отхожее место в боковой щели, с кучкой галечного песка, чтобы засыпать.

— Скард, — сказал я.

На человеческий это означало что-то вроде вынесенного далеко от стен форпоста.

— Нет, скорее стоянка на пути, — сказал Торв. — Но тут давно никто не останавливался.

Мы переглянулись. В Подземье разница между «ходит» и «ходил» часто лежала где-нибудь рядом, белея сквозь проросший на костях розовый пушок.

Но выбирать было не из чего.

Рыбу мы тащили все вместе. Точнее, тащили не всю рыбу, потому что вся рыба весила как три дварфа. Отрубили несколько кусков, которые показались повкуснее. И поторопились прочь: на запах крови уже слеталась и сползалась мелкая живность. Незачем ждать крупной.

Укрепились в стоянке, завалив до половины оба выхода, нашли место для часового: под потолком широкая щель давала обзор подходов. Грим отправил туда Браска, посоветовав ему собрать арбалет и натянуть тетиву.

Очаг разошёлся быстро. Дров тут, разумеется, не было. Зато у меня с Гримом сохранились рунные пластины. Мы приложили к камням медные таблички, подождали, пока руны нальются тусклым оранжевым светом, и вскоре камни стали такими горячими, что над ними задрожал воздух. Рыбу положили сверху, прижали найденными рядом плоскими каменными плитами и стали ждать.

Запах пошёл почти сразу.

Сначала сырой, озёрный, слегка болотный. Но почти сразу потянуло вкусным. Ооо, мы отвыкли от мяса. В принципе, я отвык, местные и не привыкали особо, хотя у нас было с собой маринованное мясо в кожаных мешках, наполненных, как я подозреваю, вместо уксуса чьим-то пищеварительным соком. Это было уже готовое блюдо, его не жарили. Вкусно, в принципе. Как хорошо промаринованный шашлык, только малость прянее и со странным привкусом. Камнежоры давали свежее мясо, но напоминали скорее лобстеров или креветок. А вот рыба... Оооо... Запах заполнил крохотное помещение едва ли не быстрее, чем слюни рты.

— А, кажется, я понял, почему вас называют охотниками, — сказал Торв и оскалил свои и в самом деле удивительно белые зубы в беззвучном хохоте.

Остальные охотники последовали его примеру. Даже Грим начал ухмыляться. Похоже, они впервые реально ели добычу за стенами.

Стало чуть легче. Но тут Грим снял с пояса кружку, открыл крышку и медленно, растягивая удовольствие, отпил из неё. Вдобавок к слюням у меня аж скулы зачесались, так захотелось пива. Я не смог удержаться. Никто не смог. Я сделал осторожный глоток драгоценной жидкости и почувствовал, будто мне кто-то лобовое стекло тряпочкой протёр. Ясность такая. И спина распрямилась, словно тяжесть кольчуги разом исчезла. Я сделал второй глоток.

Не все смогли последовать моему примеру. Торв решительно потряс кружкой над ртом, выдавливая последние капли. Потом осмотрел нас по очереди. Будь тут люди, это бы заметили. Сейчас всем было насрать. Потому что у остальных тоже было на донышке. А после последних приключений, ну что такое жалкий стакан пивка?

Внезапно Орм завозился и достал из своего мешка аккуратно упакованную в кусок чистой ткани кружку.

— Моя старая, запасная.

Он открыл её. Разумеется, она была полна. Очень странно, если у тебя есть кружка и в ней нет пива. Это даже как-то противоестественно.

— Ты спас нас всех так же, как я спас Грима! — радостно провозгласил Торв, протягивая ему кружку.

Грим недовольно нахмурился.

— Нет, — ответил Орм ровным голосом. — Вам следовало самим таскать с собой запас. Как это делал я.

Стур рядом с ним тяжело вздохнул.

— У меня кончилось ещё в лодке. Грим, пусть кто-то сходит со мной, мне надо набрать... — его голос дрогнул, — воды.

Я ужаснулся так, что аж бороду прикрыл. Вода. Кто в своём уме пьёт воду? Нет, ладно, воду пили, это я перегибаю, особенно с утра. Но вот так, после работы? И потом? И дальше! И как долго! У меня пересохли губы, и я почувствовал, что спокойная радость, которую я чувствовал ещё несколько секунд назад, уступила место ужасу. Остро захотелось выпить пива, чтобы вернуть себе спокойствие и уверенность, но нельзя, ведь пиво надо экономить. И от этого стало ещё хуже.

— Пусть с тобой сходит Орм, — ядовито процедил Грим.

Орм немного подумал, забрал у Стура кружку и отлил ему половину.

Никто ничего не сказал. Торв вздохнул и достал из-за сапога широкий бронзовый нож. А потом потянулся к рыбе. Мы засуетились, разбирая плоские камни: будут вместо тарелок.

А потом Браск тихо зашипел, привлекая наше внимание. Когда мы обернулись к нему, он показал жестом: «Свет».

Мы похватали оружие и прильнули к выходам и щелям. Далеко в темноте, за одним из проходов, дрожал узкий жёлтый луч. Луч приближался. Потом появился второй.

Потом послышался голос:

— Кхар-Гхрим нассы мне в кружку, да тут жарят мясо!

Мы переглянулись. Говорили громко, явно злобно, и так, чтобы услышали.

Грим кивнул. Торв выглянул из входа и ответил:

— Это так, идущий во тьме. Сегодня была удачная охота, хватит на многих. Выйди на наш свет.

Торв открыл шторку, давая больше света. Из темноты вышли дварфы. Пятеро. С мешками, с маленькими лёгкими щитами, куда как более удобными для похода, чем мой канализационный люк, с простыми кружками у поясов. Дорого ли они одеты? Нет. Хотел бы я так же? Да. Но я уже понимал: мы как бомжи таскали всё своё на себе. Часто это было лучшее. Эти явно вышли во тьму, чтобы вскоре вернуться за родные стены. Они выглядели как волокиты, чей род слишком богат, но стесняется этого.

Бороды уложены по-фейтхолльски. Один достал фонарь и держал высоко, освещая себя. Спокойные позы, но щиты словно невзначай закрывают большую часть тела.

— Мир проходящим, — сказал Грим.

— Мир тем, кто не жрёт один, — ответил старший из торговцев и осторожно опустил руку с фонарём.

А потом поставил его на камень, направив свет на нас.

Но я успел увидеть у него на спине бочонок.

Небольшой. Дорожный. Из кожуры грибнины, обтянутый медными полосами.

Пиво.

Я вышел из-за укрытия, прислонил к кладке щит и боевую кирку и двинулся к ворчуну у фонаря, щурясь от света в глаза. Прежде чем кто-то успел что-то понять, я дошёл и обнял его, как старого знакомого.

Этот жест дварфы узнали.

Никогда ещё дипломатия не начиналась так успешно.

Вскоре торговцы рассказали, что ждут лодки у выхода из грота с големом. Но учуяли запах и не смогли устоять. И тогда мы поняли, насколько близко были к спасению всё это время. Выход из безопасных тоннелей, через который мы сюда пришли, находился буквально в сотне шагов. Просто прятался за валуном. Впрочем, дварфы специально устраивали свои выходы так, чтобы их было трудно заметить.

Они рассказали нам, откуда они, и что в их цитадели захворали камнежоры, поэтому они торопятся купить здоровых на расплод.

А мы рассказали им свои новости.

Они ответили молчанием. Технически, они жевали мясо. Да и что тут скажешь.

А вот мы вдруг задумались. Только пересказав произошедшее, мы поняли, что находимся в сложной ситуации. Нам надо было вернуться в Озёрную цитадель. И найти Уля.

Объяснить, что его сын мёртв. Что Хрейд убийца. Что Свартскард теперь, возможно, уже выслал против нас отряд хеймаров.

Именно тут я сказал то, что никто не хотел говорить первым:

— Мы не должны возвращаться за Улем.

Торв медленно перестал жевать.

Грим угрюмо посмотрел на меня.

— Почему ты так говоришь?

— Мы ничего ему не должны. Мы шли с Хедди. Хедди погиб. Если вернёмся и расскажем как, Уль сильно расстроится. Он может решить, что мы бросили Хедди. Или убили. Или сбежали. Или всё сразу. Нам надо идти в земли Фейтхолла и рассказать там. Потому что ты должен прийти и рассказать первым. Хоть я недолго знаю Хрейда, но я уверен: он уже снаряжает дварфов, чтобы отправить их в Фейтхолл, где они расскажут его историю.

Тишина стала тяжелее камня.

Стур тихо сказал:

— Он потерял сына.

— Да, — сказал я. — И поэтому он может сделать что угодно.

Грим долго молчал. Потом кивнул.

— Фейтхолл, — сказал он. — Мы идём в Фейтхолл.

— Мы передадим ваш разговор Улю, — сказал главный над торговцами.

Так мы и поступили. Нет нужды подробно рассказывать наш путь назад. Из Эйдскеля мы прошли ещё через несколько цитаделей, больших и малых, и все, услышав наш рассказ, торопились снабдить нас припасами и выпроводить вон. Перекинуть следующим, как горячую картошку.

Мы решили рассказывать свою историю после того, как поедим и поспим. А после этого я предложил, и остальные быстро подхватили: не торопиться уходить, пока не будем готовы. И спрашивать работу.

Нам давали всё, что было необходимо, и выставляли прочь.

Так у Стура появился хороший, обитый медью щит взамен старого, который нуждался просто в починке, но и близко не был так хорош. У Браска — новые тетивы. Кто-то обновил шлем и оружие, почти все обросли бронёй, а одежду и ботинки обновили все.

И новые кружки. Это важно.

Теперь у всех была запасная. У Орма даже две.

Теперь наш отряд вполне мог сойти за зажиточных хеймаров небедной цитадели, отправившихся на зачистку гнезда камнеточильщиков, если бы не заплетённые в нейтральный узор бороды. И все же, дела шли хорошо. Даже Грим стал улыбаться.

Однажды мы вышли на высокий уступ, и я сперва не понял, что вижу.

Нет, я, конечно, сразу понял, что это Фейтхолл. Перепутать такое с чем-то ещё было нельзя. Но мой разум ещё некоторое время отказывался согласиться с глазами. Слишком уж многое тут было не так, как должно быть в правильном дварфийском мире.

Подземье не любит простора. Простор внизу — это всегда риск. В просторных кавернах есть где кормиться всякой крупной дряни. Есть где прятаться мелкой. Опасность может исходить из воды, с воздуха, из тьмы, но чаще всего она появляется из оазисов жизни. И самые большие такие оазисы — в больших кавернах. Поэтому нормальный, порядочный дварф, если ему дать волю, постарается жить в хорошей, крепкой скале, с толстыми дверями, с перегородками, с поворотами, с ловушками, с уютом, наконец.

А тут…

Тут была целая страна.

Каверна Фейтхолла раскинулась перед нами так широко, что я не сразу нашёл взглядом противоположную стену. И даже когда нашёл — не поверил, что это она. Слишком далеко. Слишком размыто в голубоватом сиянии мхов, светящихся рощ, зелёных и фиолетовых естественных огней и жёлтом свете жар-желе. Должно быть, в плане она была похожа на кляксу. Неровная, с отнорками, боковыми карманами, природными гигантскими залами и выступами. В самом длинном месте... Мой дварфийский глазомер, столь легко считывающий десятые доли миллиметра гравировки и замечающий даже сантиметр уклона на сто шагов в тоннеле, сейчас просто сдался. Громадная. Не пещера даже. Мир.

И этот мир был обжит.

Посреди каверны, вбирая в себя ручьи, каналы и речки из боковых ходов, бежала полноводная река. Не тот наш скромный, деловитый ручей, вдоль которого мы шли, ругаясь на сырость, а настоящая река. Широкая, тяжёлая, уверенная в себе. Она пересекала весь Фейтхолл, поблёскивая в свете фонарей и грибных рощ, и вела взгляд дальше, к той части каверны, где в стене зиял колоссальный пролом.

Туда когда-то вошло море.

Даже отсюда было видно, как в той стороне лежит огромная чёрная вода, запертая толстыми стенами и длинными причалами. Порт. Самый настоящий, дварфийский порт. От воды Фейтхолл отделяли такие массивные укрепления, что их не постыдился бы и хороший наземный город-крепость. Прямые линии, башни, боевые галереи, зубчатые стены. Только всё без крыш, разумеется. Зачем крыши там, где дождь бывает только если у тебя треснул водовод над головой.

Но сильнее всего меня поразили не порт и не вода.

А стены.

В отнорках и боковых ответвлениях каверны поднимались цитадели. Не спрятанные, не замаскированные, не утопленные в камень так, чтобы враг и понять не смог, где вход. Нет. Эти стояли открыто. Высокие, прямые, с тяжёлыми башнями, с выступающими стрелковыми укреплениями, с воротами, которые видны издалека. Они не прятались. Им не нужно было прятаться.

Вся каверна Фейтхолла была безопасна.

Я не сразу это осознал, но, осознав, чуть не остановился прямо на месте.

Безопасна.

Настолько, что дварфы позволили себе роскошь строить не только внутри камня, но и поверх него. Настолько, что между крепостями тянулись мосты. Настолько, что вдоль стен шли канатные дороги — тонкие, как нити, сновали в вышине от башни к башне, от уступа к уступу, от рощ к складам, от мастерских к полям. На них висели грузовые люльки, клети, связки тюков, корзины, а где-то и сами дварфы ехали, болтая ногами над пустотой с таким спокойствием, будто сидели у себя дома на лавке.

Я бы, наверное, предпочёл умереть.

Нет, правда. Я бы лучше ещё раз поплыл в круглой лодке. Хотя нет, это я, пожалуй, уже хватил лишнего. Но канатные дороги мне всё равно не понравились. Они были слишком высоко, слишком открыто и слишком далеко от камня под ногами.

А вот смотреть на них было красиво.

Вообще, Фейтхолл весь был красив той особенной красотой, которую дварфы любят больше прочих. Не кривой и живой, как любят люди. Не «естественной». Никакой жалкой, ленивой естественности. Нет. Здесь всюду чувствовалась воля, направленная против природы. Мягкий камень стен был выправлен, срезан, приведён к порядку. Повсюду шли прямые уступы, террасы, лестницы, арки, ровные стены, прямоугольные проёмы. Даже там, где скала оставалась природной, дварфы, казалось, оскорблённо старались поскорее исправить её неправильность.

И почти вся эта великая пещера была занята работой.

Нижние ровные пространства и выровненные площадки тонули в полях толстошлемников. Издали они казались мягкими серо-зелёными матами, но присмотревшись, можно было различить аккуратные ряды, оросительные канавы, ограждения, мостки и людей между ними. Дальше поднимались рощи грибнины — целые заросли тяжёлых мясистых стволов и пластов, местами похожие на лес, если бы лес придумал тот же тип, который придумал Чужого. В стенах были вырублены террасы, и на этих уступах, как овцы у людей, паслись камнежоры. Сотни. Может, тысячи. Я сперва не поверил, что их может быть так много в одном месте. Одни копошились у кормовых лотков, другие грызли камень, третьих перегоняли с одного уступа на другой пастухи и собаки.

Всё это кормило Фейтхолл. И, похоже, не только его. Становилось понятно, почему о Фейтхолле говорят с тем же выражением лица, с каким люди, наверное, говорили бы о столе, на котором никогда не кончается еда. Тут не просто было много еды. Тут еда стала частью архитектуры. Частью порядка. Частью власти.

А ещё здесь работала вода. На одном из боковых уступов я увидел нечто, сперва показавшееся мне странным каскадом построек. А потом понял: мельницы. Целый их ряд. Одна под другой, уступами. Вода по желобам и сбросам шла сверху вниз, крутя колёса, и каждое колесо уже работало на что-то своё. Где-то били тяжёлые молоты. Где-то вращались жернова. Где-то двигались длинные рычаги. Где-то качались меха. Где-то, похоже, дробили минеральную подкормку для камнежоров. Где-то мололи толстошлемники в муку. Где-то пилили мягкий камень или грибнину. Отсюда даже не всё было видно, но самое главное было ясно: река у Фейтхолла не просто текла. Она служила дварфам.

Я стоял и смотрел на всё это с чувством, которое было мне не слишком приятно признавать, как хеймару Медного Горна. С восхищением. Нет, я и раньше знал, что Фейтхолл велик. Любой дварф знает это с детства. Но одно дело знать. И совсем другое — увидеть самому. Увидеть, что где-то под каменным небом, в подземной тьме, дварфы не просто выжили. Не просто отбились. А устроились так основательно, словно собирались... Собирались быть счастливыми?

Справа, за дальними отрогами, громоздилась Чёрная Скала. Её было видно сразу. Даже если не знать названия. Огромная, глухая, почти матовая масса породы, такой тёмной, что на её фоне обычный камень казался светлым. Она ограничивала Фейтхолл с одной стороны, как поставленный богами заслон. Эту породу не любили проходчики. Слишком твёрдая. Слишком упрямая. Слишком мало в ней жил и слабостей. Но за века дварфы всё-таки нашли трещины, слабые места, старые разломы, вцепились в них кирками, зубилами, терпением и злобой — и пробили узкий ход. К Раудмаль-хейму. И теперь, как я знал, по этому проходу тянулась торговля. Медленная, трудная, но очень выгодная.

Дварфы вообще не любят признавать, что в мире существует что-то важное за пределами их привычного радиуса жизни. Но если уж пробили путь сквозь такую скалу, значит выгода там была нешуточная. Я поймал себя на том, что стою, задрав голову и чуть приоткрыв рот. Торв хмыкнул рядом.

— Ну что, — сказал он, — похоже, тут можно жить.

Я не нашёлся, что ответить. Потому что, если говорить честно, в этот момент мне показалось, что всё, что я прежде называл большой жизнью, было просто хорошо устроенной норой. Каждый дварф называет свою родную цитадель хейм. Но в разговоре с другими опускают это из скромности. Но вот сейчас я увидел, почему когда говорят Фейнхолл, так часто добавляют — хейм.

Путь в Фейтхолл и чудеса его залов оставили в моей памяти больше следов, чем всё, что случилось со мной в этом мире с того времени, как я очнулся в голове Скьеля.

Возможно, будь я человеком, смертельная опасность, чудовища, убийство Хедди, бегство из Свартскарда и плавание в долбанном протекающем мегатазике остались бы куда более яркими воспоминаниями. Но я был дварфом. И тот топящий разум почти до безумия восторг, который вызывали во мне прекрасно сработанные механизмы, стены, мосты, водяные колёса с хитрыми передаточными механизмами из камня и бронзы, идеально прямые террасы, стены и колонны, строгие арки и шедевры Великого Чертога, надолго вытеснил всё остальное.

У людей, наверное, так бывает в больших музеях. Или в соборах. Или когда программист видит код, где всё работает. Или, возможно, под веществами. У дварфов это чувство было натуральное, и потому сильнее. Глубже. Почти телесное. Хотелось остановиться, потрогать камень, рассмотреть шов, проверить угол, понять, как они подвели воду, зачем здесь такой уклон, почему эта балка держит, хотя на первый взгляд не должна. А потом найти резчика, который это сделал, и молча подарить ему свою кружку.

Другие цитадели на пути в Фейтхолл старались избавиться от нас как можно быстрее. Услышат рассказ, мрачно переглянутся, накормят, дадут пива, припасов, иногда что-нибудь нужное из снаряжения, а потом почти с облегчением передадут дальше. Как богатые мужчины красивую, но скандальную девочку.

В самом Фейтхолле всё вышло наоборот.

Мы оказались никому не нужны.

Не то чтобы нас бросили. Нет. Нас поселили в отдельных покоях, что само по себе было почти неприличной роскошью. К нам приставили специального распорядителя. Подумать только, у них тут были и такие дварфы: не мастер, не пастух, не страж, не проходчик, а дварф, чья работа состояла в том, чтобы знать, куда кого провести, кому что выдать, кто где должен сидеть, когда мыться и сколько раз можно попросить долива пива, не нарушая достоинства собственного и не испытывая терпения принимающей стороны.

Очень полезная профессия.

В еде нам не отказывали. В пиве тоже. Хотя после последних событий я бы счёл отказ отличным поводом к впадению в боевую ярость. Нам дали помыться, починиться, выспаться, привести бороды в порядок и два дня не трогали.

Два дня.

Для дварфа, которого только что долг гнал по Подземью как медоед гиену по саванне, это почти вечность.

За эти два дня я успел увидеть столько, что нормальный Скьель, наверное, просто спятил бы от счастья. Великий Чертог Фейтхолла был не похож на залы малых цитаделей. Там не пытались показать всё лучшее сразу, потому что лучшего было слишком много. Там роскошь не кричала. Она работала. Прямые ряды столов из полудрагоценных камней с серебром и золотом в отделке. Стены, выправленные так ровно, что хотелось плакать от восторга. Медные линии в полу, уводящие взгляд к дальним аркам. Памятные плиты. Водяные механизмы, считающие время, клепсидры, выполненные в виде разреза цитадели с движущимися фигурками работающих дварфов. Подъёмники. Галереи.

И где-то там, за внешней красотой, уже шевелилось что-то нехорошее.

Мы видели это по мелочам. По тому, как распорядитель умел отвечать, не отвечая. По тому, как за соседними столами замолкали, когда слышали слова «Свартскард» или «Уль». По тому, как одни дварфы смотрели на нас с жадным интересом, а другие с раздражением, будто мы принесли в дом на сапогах зеленую гниль, опасную для ферм толстошлемников. По тому, как жрецы проходили мимо нас слишком тихо, а стражи у врат слишком громко били копьями о камень.

Фейтхолл был сыт. Велик. Прекрасно устроен.

И очень напряжён.

На третий день нас наконец вызвали.

Не в Великий Чертог. Не туда, где едят, поют, спорят о ремесле, заключают сделки и показывают гостям величие хейма. Нас повели глубже, боковыми галереями, мимо архивных ниш, мимо каменных дверей с печатями, мимо двух стражей с заправленными под кольчугу бородами, чтобы нельзя было ухватить. Дикость, сродни тому чтобы отрезать себе руку и вставить в культю клинок. И все же, вот. В ответ на наши потрясенные взгляды они ответили своими. Смотрели так, будто знали, кого сегодня придётся им бить. Просто ждали, когда им скажут как сильно.

Чертог Советов оказался меньше Великого. Намного меньше.

Большие залы созданы, чтобы дварф чувствовал себя частью рода, хейма и чего-то прочного. Такие залы созданы, чтобы дварф понимал: здесь его будут измерять, считать, взвешивать и, если понадобится, раздавят.

Пол был тёмный, почти чёрный. Стены ровные, без лишних украшений. Только плиты с законами, старые заветные скрижали в нишах и длинный стол из серого камня, за которым уже сидели те, кто решал судьбы других дварфов.

А потом я увидел Уля. Он стоял отдельно. Без шлема. Без обычной злой собранности. Лицо у него было такое, будто внутри всё него уже всё обрушилось. Остались только стены.

Нас поставили у боковой стены.

Не посадили. Не вывели в центр. Не связали, что я счёл хорошим знаком. Просто поставили там, где обычно ставят вещи, которые пока не знают, куда деть: ближе к двери, под присмотром двух стражей и одного очень важного распорядителя, который посмотрел на нас так, будто мы нарушали симметрию помещения.

Мы подравнялись.

В Чертоге Советов было тихо.

Не так, как бывает тихо в пустом тоннеле. Там тишина просто отсутствие звука. Здесь тишина была сделана. Высечена. Отполирована. И висела на бронзовых цепях над головой. Даже за шорох одежды хотелось попросить прощения.

За длинным каменным столом сидели старейшины Фейтхолла. Не все, наверное. Тут вообще трудно было понять, сколько в Фейтхолле тех, кто имеет право решать. В малой цитадели старейшина виден сразу: седая борода, тяжёлый взгляд, право ворчать на всех. Здесь же старейшины были похожи не на людей, тьфу, дварфов, а на части механизма. Один отвечал за склады. Другой за воду. Третий за ворота. Четвёртый, судя по его роже, за то, чтобы всем было не слишком весело.

Конечно же, я уже не прежний Скьель. Я знал некоторые имена.

У дальней стороны стоял Аургрим Пепельный. Жрец. Худой, сухой, с бородой такого серого цвета, будто он то ли ел пепел, то ли долго им дышал. Он не садился. И от этого казался выше сидящих. Хороший приём. Надо запомнить, если когда-нибудь мне понадобится выглядеть значительнее без всяких на то оснований.

— Элгурд уже говорил с нами знаками, — произнёс Аургрим тихо.

И, что странно, все услышали.

— Болезнь в гродсалах. Синий свет в телах камнежоров. Падение долга. Кровь у чужих ворот. Мы слишком долго называли предупреждение случайностью.

Я покосился на Грима. Тот стоял неподвижно. Похоже, он тоже не любил, когда обычные беды ловко складывают в священный узор. Браск, наоборот, смотрел на жреца с опасным интересом, будто пытался понять, как эта странная штука работает.

— Мы здесь не для гаданий, — сказал Рагн Стожар.

Я сразу понял, кто это. Его и представлять было не надо. Такой дварф сам себя представляет одни видом. Широкий, тяжёлый, с аккуратной но без пышности бородой, он сидел так, как будто каменный стол перед ним был рубежом стены, которую он обязан удержать. На шлеме, лежавшем рядом, темнел старый след удара. Не заделанный. Нарочно оставленный.

— Свартскард укрыл Хрейда, — сказал Рагн. — Хрейд убил сына Уля. Убил у ворот Свартскарда. Убил, чтобы скрыть свою ложь и кражу. После этого Свартскард требует Уля? Пусть сначала вернёт убийцу.

— И что потом? — спросил другой дварф.

Дорн Меднорук. Нам его описывали случайные собутыльники. Я узнал его по медным кольцам в бороде и рукам. Не воин. Мастер. Но его руки не обязательно слабее.

— Потом мы закроем пути? — продолжил Дорн. — Остановим баржи? Оставим седую бронзу за Чёрной Скалой, бронзу в чужих складах, больные гродсалы без замены? Рагн, ты предлагаешь не суд. Ты предлагаешь засунуть копьё себе в зад и проталкивать, пока оно не выйдет изо рта. Показать, какой ты несгибаемый.

Рагн медленно повернул голову. Несомненно, Рагн был из тех дварфов, которые легко приходили в боевую ярость. И в обычную, должно быть, тоже. Легко вывести из себя. Несомненно, Рагн видел свои и чужие слабости. Несомненно, умел ими пользоваться.

— А ты предлагаешь отдать Уля, — спросил Рагн голосом в два раза спокойнее, чем прежде, хотя руки его сжались в кулаки.

— Я предлагаю остановить то, что прольёт кровь, — ответил Дорн.

— Однако трудно не заметить, что кровь уже пролита, — сказал Рагн.

— И именно поэтому надо думать над тем, чтобы это прекратилось! — повысил голос Дорн.

Впрочем, он уже смотрел не на Рагна, а на других.

Несколько старейшин глухо загудели. Не поддержка. Не возмущение. Совсем не похоже, на мне пришел на ум звук с которым руда усаживается в тачке, когда ты её встряхиваешь.

Аургрим поднял руку.

— Элгурд смотрит с улыбкой на тех, кто работает вместе. И отвергает взгляд от тех, кто раздорами портит дело!

Очень удобно сказано. Никого вроде не упрекнул, зато пристыдил сразу всех.

— Элгурд любит прямую меру, — продолжил жрец. — Я предупреждал...

— Ты много о чём предупреждал, Пепельный, — буркнул кто-то из старейшин. — После того как оно случалось.

Жрец даже не посмотрел в его сторону. Я удивился. Дварф ловит чужие слова ушами, но попадают они ему всегда прямо в сердце. Особенно если это хотя бы намёк на его некомпетентность, а значит, бесполезность. Аургрим же был настолько уверен в своей непогрешимости, что даже не замечал прямых упрёков.

Наконец один из старейшин ударил каменным молотком по столу.

— Уль из Фейтхолла.

Уль вышел.

И все разговоры стали хуже. Потому что Уль выглядел красноречивее любых слов.

Я привык видеть его злым. Собранным. Жёстким. Таким, который может одновременно ругаться, проверять ремень у волокиты, замечать опасность и успевать приглядывать за сыном. Сейчас он был другим. Без шлема. Без привычной наглой силы. Борода расплетена небрежно, будто он начал приводить её в порядок и на половине пути забыл, зачем. Лицо серое. Глаза сухие.

Сухие глаза у дварфа, потерявшего сына, страшнее слёз.

Его одежда была грязной. На ней была засохшая кровь. Не вся его.

— Ты слышал сказанное? — спросил старейшина.

Уль кивнул.

— Ты хочешь говорить?

Уль молчал.

— Ты пролил кровь свартскардцев после смерти Хедди?

Уль молчал.

Дорн Меднорук вдруг встал. Медленно. Просто поднялся, опершись ладонями о стол. Но все притихли.

— Ты виновен, Уль, лагвёрд Медного Горна. Ты обезумел и напал на невиновных, убил их и...

Рагн вскочил, лязгнув бронзовой кирасой о каменный стол. Он опустил тяжёлую руку на свой шлем, и тот ответил не хуже гонга. Я ожидал, что Рагн сейчас закричит. Но его голос прозвучал в тишине зала совета совсем не громко.

— Посмотрите на него, — сказал он.

И в голосе его не было ни сочувствия, ни мягкости.

— Посмотрите хорошо. Этот дварф пришёл к нам не за войной. Он пришёл за долгом. Его обманули. Его сына убили. Его самого хотят выдать тем, кто укрывает убийцу. Мы можем много говорить о путях, складах, бронзе, олове, гродсалах, торговле и будущем. Я сам скажу больше всех, если надо. Но если ради мира мы сейчас предадим его, то что именно мы сохраним?

В зале стало совсем тихо. Рагн наконец повысил голос:

— Камень? Бронзу? Камнежоров? Канаты? Это вы боитесь потерять, потеряв торговлю со Свартскардом? Всё это есть и у нас, и у других, стоит лишь приложить усилия! Или вы просто боитесь войны? Мир, купленный чужим сыном, не станет миром. Он станет ценой, которую завтра потребуют снова.

Аургрим тихо сказал:

— Элгурд учит, что хейм держится не жалостью.

— Хейм держится тем, что своих не отдают тьме из-за стены, — ответил Рагн.

— Рано судить, — сказал Дорн. — Мы ещё не выслушали всех.

Он сел обратно и указал на нас. Проиграл битву и отступил. И теперь готовился к новому сражению.

Один из старейшин повернулся к Гриму.

— Хирд Грима Охотника.

Грим вышел на шаг. Мы шагнули за ним. Вообще, было трудно. Дварфы привыкли скорее врастать в камень при опасности. Я оценил, как же Гриму бывает трудно сделать шаг вперёд.

— Вы были у ворот Свартскарда, — сказал старейшина. — Вы видели смерть Хедди.

— Это так, — сказал Грим.

— Чья рука погасила его свет?

Я почувствовал, как у меня внутри всё стянулось в узел. Фраза была правильная. Обычная. Но перед глазами сразу вспыхнул шлем Хедди, полоснувший светом по мокрому полу. И этот свет, захлебнувшийся в жиже фонаря.

Грим ответил:

— Хрейда.

— Вы бежали.

— Да.

— Вы не вернулись к Улю.

— Нет.

— Почему?

Грим молчал. Не потому что не знал. Потому что ответ был некрасивый.

Я вдруг понял, что сейчас он скажет что-нибудь слишком прямое. Или не скажет ничего. А молчание в таком зале быстро становится чужим инструментом.

Тогда я шагнул вперёд из строя.

Грим чуть повернул голову. Не остановил.

— Потому что Хрейд уже кричал, что мы убийцы, — сказал я. — Стража Свартскарда уже подняла щиты и натягивала арбалеты. Если бы мы остались, нас бы убили. Если бы вернулись позже, нас бы схватили. Если бы пошли к Улю первыми, он мог решить, что мы бросили его сына. Или убили. Или бежали с виной. Мы пошли туда, где наш рассказ могли услышать раньше, чем рассказ Хрейда.

— Это разумно, — сказал кто-то из старейшин.

— Нет, — ответил я. — Единственно правильно.

Меня самого удивило, как резко это вышло на дварфийском.

Уль поднял на меня глаза.

Лучше бы не поднимал.

В них не было благодарности. Не было злости. Там вообще почти ничего не было.

Рагн Стожар ударил кулаком по столу.

— Свидетели сказали. Хрейд убил. Свартскард укрыл. Требование выдать Уля — это оскорбление.

— Свидетели признали, что бежали, — устало сказал Меднорук. — Признали, что не вернулись. Признали, что оставили лагвёрда одного. Свартскард скажет, что они были в сговоре с Улем. Или что они убили Хедди сами, а теперь прикрываются именем Хрейда.

— Свартскард может сказать, что у скалы выросли ноги и она переплыла озеро, — прорычал Рагн. — Нам теперь всякую ложь на весах мерить?

— Мы обязаны мерить всё, если мы хотим добра своему хейму, — сказал Дорн. — Даже ложь. Особенно ложь.

— Элгурд видит сердце лжеца, — тихо вставил Аургрим.

Я почти услышал, как Браск рядом со мной беззвучно скрипнул зубами. Потому что фраза была красивой и бесполезной. Если Элгурд видит сердце лжеца, пусть даст нам знак.

Вообще, дварфы считали, что боги могут дать знаки через сны или даже явить чудо на яву. А ещё, что боги ушли в лучший мир, где ждут всех дварфов. Которые туда попадают после смерти. Но я не заметил, чтобы кто-то особенно туда торопился.

Спор начал распадаться на несколько голосов.

Одни говорили, что Уля нельзя выдавать, пока Хрейд не предстанет перед общим судом. Другие говорили, что нельзя из-за одного убийцы закрывать путь между хеймами. Третьи предлагали послать в Свартскард требование о выдаче Хрейда. Четвёртые уже спорили кого поставить в проходах. Пятые напоминали о больных камнежорах. Шестые — о старой резне в Эйдскеле. Седьмые — о том, что старые раны не лечат новыми.

Аургрим время от времени произносил что-нибудь негромкое, значимое и бессмысленное, как далёкий верхний свод в каверне.

— Элгурд не благословляет поспешный суд.

Или:

— Я говорил, что болезнь гродсалов не одна придёт в наши дома.

После каждой такой фразы спор как будто менял направление. Незаметно. Чуть-чуть. Как вода, которой подправили течение брошенным в русло валуном.

Потом распорядитель подошёл к нам.

— Хирд Грима, — сказал он тихо. — Вас отведут в боковую палату. Совет продолжит без вас.

— Мы ещё нужны? — спросил Грим.

— Если понадобитесь, вас позовут.

Нас повели к боковой двери.

Я успел оглянуться.

Уль всё ещё стоял перед Советом. Один. Рагн смотрел на него, как на знамя, которое нельзя уронить. Дорн смотрел как на раненого, которого надо бросить, чтобы спасти остальных. Аургрим не смотрел вовсе.

И тут дальние двери Чертога открылись.

Не те, через которые вошли мы. Другие. Большие. Гостевые. Стражи у дверей разом выпрямились. В зал вошли свартскардцы. Я успел увидеть только их бороды, уложенные чужим узором. Чёрные брони с бронзовой окантовкой. Каменные лица. И знаки Свартскарда в орнаментах одежд.

Потом дверь боковой палаты закрылась передо мной.

Совет остался за камнем.

К следующему застолью к нам подсел Хальд Ключник.

Вернее, сначала он не подсел. Сначала он подошёл, как подходят тётушки, у которых в малых цитаделях есть власть над едой, водой, ламповым желе, запасными одеялами, местами для сна, временем бани и, возможно, над самим понятием «достаточно». Я про себя называл его главным распорядителем. А Медный Горн только что назвал «малой цитаделью».

Не думаю, что такая должность официально существовала именно в таком виде. Но Хальд выглядел именно так. Особое выражение человека, который просто сидит на входе и уверен, что всё зависит от него.

Мы сидели за боковым столом. Не самым дальним. Не самым почётным. Но кормили нас так, будто Фейтхолл видел в нас посольство от равных. На столе стояли толстошлемники в трёх видах, мясо камнежора в густом соусе, солёные личинки, лепёшки из некоторым образом муки, «сыр», про который не следует говорить ничего, потому что на вкус он вовсе не так уж ужасен, острые маринованные штуки, которые я не стал опознавать, и пиво.

Хорошее пиво. Очень хорошее. Такое пиво, после которого мир больше не хочется чинить.

Хальд остановился у нашего стола и оглядел блюда. Грим поднял взгляд.

— Не спрашивая, можно догадаться, — сказал Хальд, — что у нас вам всё по вкусу. Держите стол дольше, чем стояли за Хедди. Возможно, ему стоило вас лучше кормить?

Мы перестали жевать.

Торв медленно начал вставать. Очень медленно.

Так поднимается каменный молот перед тем, как обрушиться огромным весом и раздробить руду.

Грим тоже поднял глаза. У него лицо вообще не любило меняться, но сейчас стало ещё неподвижнее. Браск чуть наклонил голову, будто прислушался к подозрительному шороху. Стур положил кусок мяса обратно на каменную тарелку. Орм кусок мяса не положил. Просто жевать не перестал.

— Почтенный Хальд, — сказал я быстро. — Если вы следите, чтобы всего было достаточно, то садитесь с нами. Так вам будет проще убедиться.

Он посмотрел на меня. Я встал и широким жестом указал на лавку. Он согласился не сразу. Сначала опустил взгляд на кружку у моего пояса. Потом на бороду. Потом уже на лицо.

— Скьель из Медного Горна, — сказал он.

— Теперь хирд Грима, — уточнил я.

Раз уж нас так назвали. Звучит солидно, хотя, конечно, хирд — это ополчение цитадели. И каким боком мы вшестером хирд — загадка.

Хальд едва заметно улыбнулся.

— Вот как.

Он повернулся к столу, и я показал руками за его спиной: молчать, слушать. Простые боевые знаки, столь привычные во тьме, подействовали на остальных как грубый окрик Грима.

Хальд сел. И тут стало ясно, что он уже давно пьёт.

Не обычное застольное. От него пахло тёмным. Тем самым густым, крепким, почти едой и почти лекарством напитком, который берут в короткие вылазки, когда нужно идти быстро, думать мало и не падать духом, если кто-то умер. Дварфа трудно напоить до человеческого состояния. Но можно сделать его прямее, громче и увереннее в собственной важности.

Хальд был именно таким.

— Мой род издавна следит за порядком вокруг Великого Чертога, — сказал он, принимая кружку. — Не все понимают, что порядок начинается не с клятв и не с песен. Порядок начинается с меры. Кто где сидит. Кто когда ест. Сколько лампового желе ушло. Сколько вернулось. Кто получил доступ на склады. Кто не получил, потому что не должен.

— Трудная работа, — сказал я.

— Не трудная, — ответил Хальд.

И посуровел.

— Неблагодарная.

Он отпил. Слишком много даже для дварфа.

— Мой дед держал ключи от верхних кладовых. Прадед следил за... — он осёкся, будто вспоминая, — за сушёными запасами. Его отец вёл приход и расход по камнежорам у восточных террас. Мы издавна! Издавна... Надо знать, чего не хватает, чтобы сделать так, чтобы хватало!

Он снова приложился к кружке. Всё, выдул в два приёма. Я осторожно забрал её и наполнил заново из стоящего на столе бочонка.

— Спокойствия, — сказал Хальд. — Вот чего не хватает, как я вижу! Уважения. А такие, как Рагн, хотят тыкать копьём в каждый камень, который упал на голову какому-нибудь... Олово. Хорошая бронза. Часть красителей. Каменная соль. Верёвки. Кое-что для рунных работ. Да и камнежоры, чтоб им всем светиться ровно... Камнежоры теперь тоже.

— Значит, вы за Дорна Меднорука, — сказал Орм.

Только после этого я понял, что Хальд перечислял товары из Свартскарда. Возможно, Орм лучше понимал в торговле. Или пьяных.

Хальд нахмурился.

— Я за Фейтхолл.

— Разумеется, — сказал я. — Но Фейтхолл сейчас говорит двумя голосами.

— Фейтхолл должен... Мы говорим одним, — сказал Хальд.

Он постучал толстым пальцем по столу. Тук. Тук. Тук. Так проверяют пустоты в стене.

— Дорн понимает цену войны. Рагн понимает цену войны. Они просто считают её по-разному. Один в том, что не будет сделано, построено и выращено. Другой — в смертях. Но ведь мёртвый дварф не кормит камнежоров. Не возвращает долг. Не варит пиво.

Последний довод был сильным. Все невольно стали серьёзнее.

— А живой дварф, которого заставили проглотить позор? — спросил Торв.

Хальд посмотрел на него устало.

— Мой род издавна кормит дварфов. И ещё ни разу не случалось, чтобы из них не вышло то, что они проглотили.

Торв открыл рот. Я снова показал пальцами: слушать. Он сжал челюсти так, что борода чуть дрогнула.

Грим вдруг сказал:

— Нам можно тренироваться?

Хальд моргнул.

— Что?

— Тренироваться, — повторил Грим. — С оружием.

Хальд сразу стал важнее. Прямо на глазах. Будто ему только что выдали ещё одну связку ключей.

— Прямого запрета нет, — пробормотал он. — Но гости Фейтхолла не должны...

— Потому мы обратились за вашим решением, — ввернул я.

Хальд подумал.

— Во второй юго-нижней опоясывающей галерее есть пустующий тренировочный зал. Я распоряжусь. От второго до восьмого гонга. Потом там смена стражи Малых нижне-южных ворот.

— Благодарим, — сказал Грим.

Браск тут же поднял палец.

— А можно осмотреть подъёмник у западной галереи? Тот, где цепь идёт через двойной барабан и почему-то не рвёт крепления, хотя должна.

Хальд посмотрел на него уже с подозрением.

— Зачем?

— Потому что она не рвёт крепления.

— Это механизм Фейтхолла.

— И я проникся его великолепием.

Хальд поморщился. Но теперь уже сам загнал себя в положение разрешающего.

— Снаружи. Без инструментов. Под присмотром.

Браск просиял так, как другие дварфы сияют при виде полного бочонка.

Я решил, что момент подходящий.

— А чужак? — спросил я.

Хальд повернулся ко мне.

— Какой чужак?

— Тот, в ярких одеждах.

Исчерпывающее описание. Ярче него никого не было.

Хальд выпил ещё. Не надо было ему пить ещё.

— Эмиссар Карсувара, — сказал он. — Не чужак, а гость по договору.

— Орясина? — спросил я.

Ну, технически это слово означало слишком тонкий, хоть и высокий столб грибнины. Почти бесполезный. Так что тут был оттенок пренебрежения. Как в моём мире назвать очень высокого и тощего человека сибирским сухостоем. Дварфы так называли людей. Орясиной, не сухостоем.

Хальд ответил не сразу, задумчиво глядя в кружку:

— Если бы корабли Карсувара приходили чаще, проблем было бы меньше. Они везут олово. Медь. Ткани. Редкие камни. Масла. Лекарства. Прикормки от которых камнежоры растут в два раза быстрее. Соль. Вещи, которых нет у Свартскарда. Или на которые свартскардцы ставят такую цену, как будто сами их рожают.

— А что он покупает? — спросил Орм.

— Оружие, — ответил Хальд. — Бронзовое. Стальное. Хорошую броню. Иногда готовые механизмы. Ещё золото. Золото они любят. Хотя делают вид, будто любят красоту.

— И поэтому он сидит в Совете? — спросил я.

Хальд растерялся. Не замолчал как дварф, который не хочет отвечать. А обескураженно вылупился на меня, как дварф, который жил внутри своей идеально ровной и надёжной стены смыслов, но тут ему показали её со стороны, и он обнаружил, что она сложена из необтёсанных камней и вот-вот рухнет.

Я продолжил осторожно:

— В Гриндмунн-хейме бывают орясины. Это понятно. Там поверхность. Старые пути. Торговля. Иногда кто-то из орясин добирается до Свартскарда или Раудмаля. Раз в сто лет, если повезёт или если боги слишком долго смотрели в другую сторону. Но Фейтхолл глубоко. Очень глубоко. И всё равно чужак не просто в Великом Чертоге. Не просто за столом. Он рядом с решениями.

Хальд нахмурился. Наконец нашёлся.

— Он эмиссар.

Когда нет хорошего ответа, начинаются красивые слова.

— Я понял. Почему его пустили так далеко?

— Потому что... — начал Хальд.

И остановился. Потом сердито стукнул кружкой о стол.

— Потому что Фейтхоллу нужен мир! — сказал он слишком громко. — Нужны пути. Нужны товары. Нужны новые договоры. Нельзя всё время жить так, будто за каждой дверью враг. Нельзя. Вы понимаете? Нельзя! Мы не твой Медный Горн с тремя воротами и двумя караванами в год! И нам не нужна война! И вы можете помочь её не начать!

— Как? — спросил Грим.

Хальд открыл рот. И снова не нашёл ответа.

Потому что он сам не знал. Ему очень хотелось, чтобы мы стали каким-нибудь идеально подходящим камнем, которым можно заложить опасную щель. Свидетелями, которые скажут не слишком много. Охотниками, которые подтвердят правду, но не разозлят Рагна. Изгоями, которых можно подвинуть так, чтобы Дорну стало легче. Но сказать это прямо он не мог. И, кажется, даже себе до конца не сказал.

— Говорите осторожно, — наконец произнёс он. — Не давайте Рагну сделать из вас... Не давайте Улю... — он запнулся. — Не давайте горю вести Фейтхолл. Дорн хочет мира. И чтобы...

Грим встал.

Просто встал из-за стола. И пошёл прочь.

В дварфийском застолье это было невежливо. Особенно если гость встаёт, пока хозяин ещё говорит. Если оценить по шкале от снисходительного тона до вытереть жирные пальцы о бороду, будет примерно посередине. На ступень меньше, чем удар кружкой в лицо.

Торв поднялся следом. Без всяких шуток, молча. Стур тоже. Браск помедлил, явно переживая по поводу подъёмника, но встал. Орм вздохнул, посмотрел на недоеденный кусок, всё-таки сунул его в рот и тоже поднялся.

Мне ничего не оставалось, как присоединиться к своим.

Хальд остался сидеть за столом. Он всю жизнь знал, как распределять, куда и что распределять. И никак не мог смириться с тем, что страх заполняет собой всё сразу.

— Что значит «издавна»? — спросил Стур по дороге в наши покои.

Разумеется, ответил ему Торв.

— Ну вот смотри. Положим, ты взял у Скьеля кружку, чтобы налить ему пива. И не хочешь отдавать. И ты знаешь, что можешь не отдать. К примеру, мы все тебя в этом поддержим. По каким-то причинам. Но ведь будет как-то неправильно сказать: «Теперь это моя кружка». Верно?

Стур всерьёз задумался.

— Я бы так не сделал. Какие для таких вещей могут быть причины?! — наконец сказал он.

— Представь, что ты Хальд, — пришёл я на помощь Торву.

Стур снова подумал.

— Теперь я, кажется, понимаю. Тогда я скажу, что это кружка издавна моя. Верно?

— Как издавна у нас заведено, — рявкнул Грим. — Пора вооружаться и пойдём играть!

Не было слова «тренировка». Были игры. В случае дварфов не ногомячи всякие, а игры с щитами и оружием. Впрочем, тренировочный, то есть «игровой», зал в переводе на процент от ВВП в любой цитадели обычно был обустроен не хуже спортзала для олимпийской сборной.

Мы нашли указанную игровую залу без подсказок. Хотя времени оставалось немного, Грим успел немного погонять нас, то и дело лупя взятым из стойки тренировочным копьём, сделанным из гибкой грибнины, чтобы мы научились двигаться медленным шагом, держа подобие круговой обороны. Получалось хорошо, но недостаточно.

За часок мы пришли к тому, что если в центр поставить Торва и Браска с арбалетом, а остальных заключить вокруг них в квадрат, получалось лучше всего. Плотности строя не хватало, зато появлялась относительная подвижность. Постаравшись, чтобы каждый привык к своему месту и запомнил команду, мы счастливые пошли спать, не забыв заглянуть в Великий Чертог, чтобы пополнить кружки.

На следующий день произошло странное.

В тренировочном зале, в который мы, разумеется, пришли сразу, как только проснулись, переплели бороды, помылись и поели, нас встретило пятеро.

Я плохо понимал ситуацию, чувствуя себя так, будто пьяным пытаюсь смотреть иностранный фильм. Пришедшие говорили односложно, супились, хмурились, смотрели в пол, а потом вдруг гордо дёргали бородами и дерзили. Впрочем, Грим, как оказалось, был к такому привычен.

Эти дварфы из Фейтхолла просились к нам в попутчики.

Это повергло меня в ступор. Зачем искать другой жизни, если у тебя есть Фейтхолл? Это в малой цитадели трудно бывает найти жену, или твои руки не окупают твоё брюхо. Но как такое может быть в Фейтхолле?!

Вскоре они переехали к нам. К моему удивлению, ни у одного не оказалось с собой ни оружия, ни щита. И даже шлема, который, как я всегда считал, практически неотъемлемая часть каждого дварфа.

Поболтав с ними, когда мы трапезничали перед периодом сна, я задал этот вопрос. И получил ответ, заставивший не только меня, но и всех остальных задуматься.

Это были не попутчики.

Молодые дварфы Фейтхолла искали место в отряде охотников. Чтобы заниматься тем, чем занимались мы. А именно: ходить на опасные вылазки, если вдруг в какой цитадели есть в том нужда, охранять торговцев в опасных тоннелях и самим возить товары.

Обсудив в своих покоях такое странное желание, все сошлись на том, что фейтхольцы желают странного оттого, что никогда не видели вблизи опасные тоннели, не бывали в цитаделях, где всё так плохо, что даже риск смерти волокит из короткобородых окупает кучку ресурсов, и никогда не проходили своими ногами по три гонга подряд без передышки.

— И никогда не бывали в дырявой лодке посреди озера, — добавил Торв.

Грим встал, пошёл в соседние покои, где расположились молодые попутчики, и постарался им всё разъяснить. Я и Торв скоро начали ему в этом помогать. Короткобородые фейтхольцы молчали. Грим отправил их домой, чтобы они подумали.

На следующий день они вернулись.

Может, не все. Я же дварф, я не особо всматриваюсь в лица и плохо запоминаю имена. Но я неплох в цифрах.

Теперь их было пятнадцать.

Грим хмуро велел им взять тренировочные щиты.

Ну что же сказать. Уже после первой схватки стало ясно: Фейтхолл и в самом деле благословенный хейм, словно часть счастливого мира богов, каким-то образом попавшая в наш. Потому что иначе объяснить то, как они смогли выжить, совершенно не владея ни боевой киркой, ни щитом, было просто невозможно.

Грим орал, потеряв всякие приличия. Торв перестал отпускать шутки. Даже всегда спокойный Стур недовольно морщился, глядя на то, как новобранцы выполняют приказы и упражнения.

В какой-то момент Грим остановился. Сел. Снял с пояса кружку и отпил как следует. Потом долго сидел на лавке, смотрел на свои ладони и, кажется, пытался понять, можно ли убить пятнадцать короткобородых тренировочным щитом так, чтобы это считалось обучением.

— Придётся начинать их учить с самого начала, — повторил он уже тише.

— В этом есть и хорошая часть, — сказал Торв. — Хуже они стать не могут.

Изрядно подкрепившись вместе с пополнением в Великом Чертоге, и вернувшись в гостевые покои, мы некоторое время наслаждались лицом Хальда Кючника, когда он выделял нам еще две дополнительные палаты. Тут было полно пустых, его корежило от дварфов, которые вдруг не работают. Короткобородые жались к нам, словно боясь что Хальд сейчас упрет руки в бока и каааак рявкнет "А ну марш по местам!". Однако, Хальд, как это иногда бывает с похожими на него людьми в моем мире, столкнувшись с действительно наглым и дерзким нарушением, растерялся и жаждал только переложить проблему на других. Как охранник подземного паркинга в многоэтажном жилом комплексе, который яростно воюет с оставленными велосипедами и колясками, но оказывается как-то не на месте, если вдруг кто-то поджег машину.

Мы уже успели повалиться на свои каменные уютные кроватки застеленные толстыми минеральными экофрендли ковриками из сушенных бактериальных матов, как в дверях появился молодой дварф. Короткобородым его назвать у меня не получилось при всем желании. Он вежливо подождал, пока мы все сядем. Почему-то не сомневаясь, что именно так и нужно его встречать. Со всем уважением. Странно но мы все сели. Не из уважение. Просто за стенами быстро начинаешь чуять опасность.

Он не вошёл сразу. Сначала остановился у порога, дождался, пока мы его заметим и покажем знаками готовность к гостеприимству, и только потом шагнул внутрь. Хорошая манера. Не как Хальд.

Молодой был крепкий. С хорошим оружием. Золотым поясом. С бородой, уложенной аккуратно, но не показно. И с лицом дварфа, который слишком часто слышал, что должен быть похож на отца, и пока не решил, хочет ли этого.

— Бьёрн Рагнсон, — представился он.

Сказал «Рагнсон» таким тоном, что сразу понятно, какого Рагна он сын. Знаете, как мажор мог бы сказать: «Да, меня зовут Артём. Как этот бизнес-центр. Папа в мою честь назвал». Немного устало и лишь слегка улыбаясь.

Я сразу поймал себя на том, что мне он не понравился. Потом поймал себя ещё раз: не понравился он мне, кажется, заранее. За отца, за имя, за хороший пояс, за уверенность. Очень человеческая мысль. Очень мелкая. Скьель, наверное, просто увидел бы в нём молодого воина хорошего рода и начал бы стесняться.

Грим поднял взгляд.

— Говори, Бьёрн Рагнсон.

Бьёрн посмотрел на нас. На Торва. На Стура. На Браска. На Орма, который сразу придал лицу выражение честного дварфа, не прячущего запасную кружку пива в мешке. Потом на меня. На мне взгляд задержался чуть дольше.

— Я пришёл просить вас, — сказал он осторожно, — больше не принимать попутчиков.

Грим нахмурился.

Искренне.

— Почему?

Бьёрн, кажется, ожидал чего угодно. Возражений. Может, даже гневного рычания. Но не настоящего недоумения. Бьёрн медленно моргнул.

Грим пожал плечами. Он уже привык говорить с короткобородыми, которые стеснялись лишний раз в бороду собеседнику взглянуть, поэтому продолжил разъяснять свою позицию:

— Охотники пришли в хейм. Получили отдых, еду и пиво. В обмен делают то, о чём просят старейшины. Даже если дело опасное. Уходя, берут тех, кто просится с ними в путь. В попутчики, в охотники, как получится.

— Издавна так заведено, — хмыкнул Торв.

Грим бросил на него такой взгляд, что Торв мгновенно захлопнул рот. Даже зубы спрятал. Хотя ехидная улыбка осталась. Удивительное зрелище на дварфийской роже.

Бьёрн некоторое время молчал, разглядывая Грима. Не высокомерно. Скорее так, будто перед ним была незнакомая лебёдка. Не сразу понятно, как её крутить.

— Редко бывает, чтобы охотников было больше шести, — наконец сказал он. — С попутчиками — больше двенадцати. И это, должно быть, не только потому, что двенадцать удобнее поставить в хирд.

— А почему? — спросил Грим.

Бьёрн сел. Не дожидаясь приглашения, но и не нагло. Просто понял, что разговор будет не на одну фразу.

— Потому что большее число трудно вести. Трудно кормить. Трудно следить, чтобы у них была обувь, ремни, оружие, лампы, щиты, доспехи. Если в малой цитадели мало мастеров, они за пару периодов сна не починят снаряжение для такой толпы. Если путь узкий, вы растянетесь. Если придётся плыть, вы не поместитесь в одну лодку.

При слове «лодку» мы все поморщились. Все. Даже Грим.

Бьёрн заметил, но не улыбнулся. Хороший человек. Или умный. Забавно, но часто это одно и то же.

— Если нападут, — продолжил он, — короткобородые без опыта будут мешать строю. Если нужно идти быстро, они отстанут. Если нужно молчать, кто-нибудь уронит щит. Если нужно прятаться, кто-нибудь встанет под свет. Если нужно решать, кого вытаскивать, а кого бросать...

Он не договорил. И правильно сделал. Я вдруг понял, что он нащупал в Гриме то, что Грим сам, должно быть, не хотел видеть. Грим не хотел больше терять тех, кого ведёт. В моём мозгу проскочила вся цепь его решений — и всегда он выбирал не как надо, по-простому, по-дварфийски. А как лучше. И безопаснее. И пока Бьёрн методом перебора не дёрнул за эту струну, и Грим не среагировал, резко вскинув бороду, я этого не замечал.

Грим долго смотрел на Бьёрна.

— Доводы разумны, — сказал он наконец. — И тех, кто уже пришёл, много.

Бьёрн чуть выдохнул.

— Тогда вы откажете им?

— Нет.

Бьёрн снова застыл.

Грим сказал спокойно:

— Они пришли. Их приняли. Гнать не будем. Но новых брать не станем. Новым придётся ждать других охотников.

Повисла пауза.

Не то чтобы прямо неловкая. Скорее такая, где все всё поняли. До Фейтхолла охотники вряд ли добирались часто. Может, почти никогда. Благословенный хейм был слишком благословенным. Из него обычно не выходили во тьму, чтобы искать себе новую жизнь. Да и вряд ли тут часто случался недостаток в грибнине настолько, чтобы посылать за ней молодых во тьму.

Тут всё уже настолько упорядочено, что работает по-другому. Так, стоп.

Я кашлянул.

Грим покосился на меня. Разрешил.

— Мы говорили с Хальдом Ключником, — сказал я.

Бьёрн чуть напрягся.

— Вот как?

— Удивительно хороший дварф, — сказал я.

Орм подавился пивом.

Торв посмотрел на меня с таким уважением, будто я только что голыми руками погладил прыгунку по брюху. А у неё там куча мелких таких конечностей, как у мечехвоста.

— И мне кажется, — продолжил я, — было бы правильно, если бы вы, уважаемый Бьёрн Рагнсон, или ваш отец помогли ему подобрать для этих молодых дварфов оружие, щиты, обувь, одежду, скатки, фонари, запасные ремни, кружки, запасные кружки...

— Зачем? — спросил Бьёрн.

— Чтобы собрать охотников в путь за стены, — сказал я. — Как следует. Боюсь, Хальду понадобится помощь с этим.

Бьёрн смотрел на меня. Смотрел долго.

— Вы хотите, чтобы Фейтхолл полностью снарядил тех, кто просится с вами?

Я замешкался с ответом. Что за манера вот так в лоб спрашивать? Пока я пытался подобрать более мягкую формулировку, Торв сурово каркнул:

— Издавна так заведено.

Торв не улыбался. В этот раз Грим его не одёрнул.

Бьёрн Рагнсон был обескуражен. Это было видно. Полностью обмундировать далеко не маленький по местным меркам отряд в его планы явно не входило. В планах, наверное, было прийти, вежливо попросить нас не собирать вокруг себя молодых дураков, получить согласие и уйти. Пришёл, сделал дело, ушёл. А тут ему сделки начали устраивать.

Я решил подсластить пилюлю.

— Зато если ещё кто-то придёт к нам присоединиться, мы сможем объяснить, как много всего для этого надо. Желание ходить во тьму надо подкреплять готовностью к такому делу.

Бьёрн опустил взгляд на стол. Думал он долго и тщательно. Хороший знак. Дурак ответил бы сразу. Наконец он кивнул.

— Я поговорю с Хальдом, чтобы он открыл склады оружия и склады брони второй ступени. Сможете подобрать всё нужное. Остальное, обувь, одежду, скатки и прочее, даст мой род.

— Подарит? — уточнил Орм.

Бьёрн посмотрел на него.

— Даст.

— Это слово иногда значит разные вещи, — осторожно заметил Орм.

— Подарит, — сказал Бьёрн.

Орм удовлетворённо кивнул. Вот теперь порядок.

Грим вдруг спросил:

— Когда мы сможем уйти?

Бьёрн повернулся к нему.

— Нам сказали, что нас могут вызвать на Совет, — продолжил Грим. — Может, надобность в нас уже отпала?

И тут я... Скорее, все мы с удивлением поняли, что хотим покинуть благословенный Фейтхолл.

Бьёрн опять долго думал.

Потом сказал:

— Если бы в этом хейме хоть немного больше происходило так, как желаю я или мой отец, вы могли бы покинуть его хоть сейчас.

Он чуть улыбнулся. Устало.

— Жаль, но даже богам приходилось рубить камень, чтобы пройти. Терпите.

— Долго? — спросил Торв.

— Пока Совет не решит, что вы больше не нужны.

— А когда Совет это решит?

Бьёрн посмотрел на нас почти с сочувствием.

— Когда поймёт, для чего вы ему нужны.

Следующим утром к нам за стол сел Вавеллит.

Вернее, сначала он вошёл в Великий Чертог. Со стороны могло показаться, что разгуливающий по залу чужак не привлёк ничьего внимания, но это только если ты не дварф. Песни за столами были допеты и не начаты новые, мягкий гул голосов перестал взрываться хохотом, а дварфы перестали вскакивать со своих мест.

Он прошествовал через весь зал и плюхнулся своим тощим задом на свободное место рядом с Гримом. Без всякой паузы. Будто всегда там сидел.

Без уважения.

— Меня зовут Вэлиши кхар-Велаши тха-Шал Карсувар, — сказал он.

И если первые два слова лишь слегка исказились его странным акцентом, то последующий поток звуков слился в шипящий шум.

— Но вы не сможете это выговорить, поэтому я разрешаю вам называть меня Вавеллит. В знак дружбы. Ведь я друг Фейтхолла.

Разрешаю?

Вспышка раздражения тут же была погашена словами о дружбе. И сидит, лыбится, падла эльфийская.

В принципе, для меня он не выглядел настолько потусторонне, как, должно быть, выглядел для остальных дварфов. Сильно смахивал на корейскую поп-звезду из мальчиковой группы после хорошего мейкапа. Уши, грива продуманно небрежных чёрных волос, такие же чёрные глаза. Мы все были куда разноцветнее. Ни у кого не было настолько чёрных волос и глаз.

А, ну ещё он был в платье. Ярком. Из чего-то очень похожего на шёлк и совершенно непрактичного, даже если закрыть глаза на декольте до самого паха. Из оружия — пара смешных узких железных кинжальчиков. Впрочем, смешных для дварфа. Несмотря на вычурную форму, вполне хищные ножи.

— Я заметил, как ты, мой друг, смотришь на ту прекрасную дварфийку, — сказал Вавеллит.

Он успел уже кинуть по одной фразе чуть ли не каждому. Я просто не поспевал за его словесным потоком. Без привычных пауз на раздумье я чувствовал себя как человек, перед которым слишком быстро прокручивают текст, и он успевает выхватить только отдельные слова.

Однако Торв, похоже, ориентировался лучше меня.

— Я не смотрю! — прорычал он.

— И то правильно, ведь это Сигрун Дорндоттир. Слишком хороший род для простого охотника. К тому же Бьёрн Рагнсон, как говорят, уже давно занял её мысли. Как и она его. Но это секрет, тссс...

Он зашипел почти по-человечески, одновременно делая жест, призывающий к тишине. Жест получился... Не неуклюжий. Напротив. Слишком вычурный. Он сплёл пальцы, как кружево там, где должны быть звенья кольчуги.

Я всё ещё пытался глазами найти, о ком они говорят, а Вавеллит уже говорил Гриму, положив ему на руку свою тоненькую беленькую лапку. Как червяк, вылезший из грибнины.

— Уважаемый Грим, я искренне восхищён тем, что вы смогли спасти всех своих людей, вытащив их прямо из-за стен Свартскарда. Как я слышал, свартскардцы суровые воины.

Тут он обернулся к Браску.

— Кстати, я слышал, вы интересуетесь механизмами. Были на привратной башне? Одной из тех, что самые высокие? Там отличный вид. А какие там метательные машины!

И он переключился на меня.

— О, я оценил ваше мужество, когда вы выступили вперёд и сказали правду на Совете. Вы ведь, уважаемый мастер Скьель, не так ли? Надеюсь, однажды смогу оценить и вашу работу...

Пока я размышлял над тем, что он сказал, и запоздало хотел возразить, что я не мастер, этот безбородый пида... эльф сорвался с места и ускакал в боковой проход.

Не попрощавшись.

Мы застыли, ошарашенные всем этим... этим...

— Эльф, — выдавил Торв.

И мы расхохотались, поражаясь абсурдности этого существа.

Встав из-за стола, Браск объявил:

— Я схожу на привратную башню. Скьель?

Он постоянно успевал обнюхать очередной механизм, пока остальные спокойно переваривали еду или даже спали. Один раз ему разрешили, и больше не запрещали. А местные стеснялись спрашивать или считали, что раз ходит, значит можно. Дварфы.

Я однажды составил ему компанию, чтобы удовлетворить своё любопытство, и не пожалел. Фейтхолл прекрасен. Но идти никуда не хотелось.

— Башня высокая, — сказал я.

Браск посмотрел на меня с раздражением.

— Так вот как это называется. А я, когда увидел её у входа, думал: что же это такое, длинное и на сто шагов вверх...

— Нас на лифт не пустят, — напомнил я.

Увы, всё же некоторые ограничения на передвижение были.

Ступеньки... Страшное слово.

— Пойдёмте в священную половину Великого Чертога? — предложил Торв. — Там тоже есть механизмы.

Помимо всех других шедевров.

— К тому же пиво рядом, можно потом ещё немного выпить, когда устанем.

Это был хороший довод.

Так мы и поступили.

Как я и ожидал, за серебряными и золотыми статуями предков, на сакральной половине Великого Чертога, было не так чтобы много всего. Скорее это напоминало вокзал: огромное помещение со статуями семи богов, разумеется, с Элгурдом в центре и крохотным, незаметным восьмым Трусом в углу. И расходящимися во все стороны галереями. Как вокзал или аэропорт.

Пока мы в немом восхищении застыли перед статуями богов, потрясённые отделкой зала и искусной работой скульпторов, нас окликнули.

Обернувшись, я увидел очень красивую дварфийку.

У них нет бород и бакенбард. Зато есть сводящая с ума линия бедра. И вообще, половой диморфизм, похоже, у дварфов выражен сильнее, чем у орясин. Наши девочки обворожительные.

Она оставила тележку для пива у входа и приблизилась к нам.

Видимо, одна из тех, кто сегодня дежурил по столам. В Фейтхолле это часто были молодые девушки. Впрочем, как и в других цитаделях. Как иначе им знакомиться с парнями, если обычно они сидят в родовых галереях, под присмотром тётушек, бабушек, старших сестёр и всего остального вооружённого до зубов общественного мнения?

— Меня зовут Сигрун Дорндоттир, — смущённо представилась она.

Торв шагнул вперёд и шумно сглотнул.

— Меня Торв.

И густо покраснел.

Даже я это заметил. А я, между прочим, дварф. Для нас заметить перемену цвета лица под бородой примерно то же самое, что человеку разглядеть деградацию кирпичной стены под штукатуркой.

— Мне нужен Грим, — сказала Сигрун и заглянула Торву за плечо.

— Зачем?! — поразился Торв.

Сигрун моргнула.

— Я хочу попросить вас о... — она запнулась, подбирая слово. — О том, чтобы сделать правильно.

Грим потянулся к поясу, и взял в руку кружку, одновременно снимая защелку с крышки. В общении с женщинами были определенные вольности. А может он просто привык что постоянно пьет пиво когда их видит.

— Правильно для кого? — спросил Грим. Тоже грубовато. Даже грубо. Но мы часто грубим девушкам, особенно красивым. Это помогает преодолеть смущение.

Сигрун замолчала.

А ведь хороший вопрос.

— Для Фейтхолла, — наконец сказала она.

— Это плохой ответ, — сказал Грим.

Сигрун кивнула.

— Знаю. Но и вам это может помочь в жизни.

Вот тут я удивился. Обычно все говорят "для Фейтхолла" или "для Медного Горна" - заканчивают на этом. Как последний удар киркой, который раскалывает кусок руды на подходящие по размеру камни. Все, забирайте. Это точка в обсуждении. А эта знала, что ответ плохой. И тут же предложила сделку. Скьель,будучи внутри общества не видел того, насколько женщины дварфов живут в иной реальности, чем мужччины. Дфарфийкам нужны были сделки, чтобы выжить, они владели ограниченными ресурсами. Дварфам нужна была каменная стойкость и отчаянная несгибаемость, бескомпромиссность к себе и другим, чтобы вырвать у скал новые.

— Тогда говори дальше, — сказал Грим.

Сигрун посмотрела на нас. Похлопала глазами. Потом на меня. Я растаял. Но не достаточно сильно, чтобы не понять — это женский способ доказать правоту. Вот это миленькое личико. Сильный ход, я готов согласиться почти со всем, что она предложит.

— Когда вас снова позовут на Совет, — сказала она, — вас будут спрашивать не только о Хрейде. Вам достаточно просто вспомнить, что было темно, что все произошло слишком быстро...

Грим молчал. Орм тяжело вздохнул.

— Вот теперь началось.

— Что именно? — спросила Сигрун.

— То, ради чего такие красивые девушки подходят простым дварфам, — сказал Орм. — А потом говорят что было темно, и что все произошло слишком быстро.

Сигрун покраснела, но не ушла. И это было важно. Дварфийки не редко бывали не хуже дварфов в ремесле, куда реже им приходилось сражаться, но несомненно, в мужестве они не превосходили человеческих женщин. Ей можно было простить многое, если она стояла на месте, когда ей хотелось сбежать. Или я просто все еще в плену её наивного взгляда больших круглых глазок?

— Я не прошу вас лгать, — наконец сказала она.

— Это было бы хорошее начало, — пробурчал Грим. — Скажи ты это в начале.

— Я прошу вас сказать правду так, чтобы она... Чтобы она не стала стеной щитов на чью-то сторону.

Грим повесил кружку на пояс. И сказал, не поднимая взгляда.

— Правда не выбирает сторону. Дварфы выбирают.

— Можно выбрать, как её сказать, — ответила Сигрун.

— Ну раз вы так не любите Хрейда, — начала Сигрун...

— Не любите Хрейда, — тихо повторил Торв.

Блаженно-глуповатое выражение с его лица будто содрали, как наружный слой грибнины.

Но Сигрун не слушала. Она шагнула вперёд, схватила Грима за руку и заторопилась:

— Расскажите про Уля. Он ведь бросился на Хрейда. Напугал его. Даже ударил перед всеми. Ведь так?

Грим остановился, и Сигрун продолжила, не давая ему обдумать её слова:

— Ведь могло быть так, что Хрейд испугался? Да, он глупый и жадный дварф, ещё и трусливый. Но ведь и Уль...

Грим грубо вырвал руку и пошёл прочь.

— Скажи ты! — Сигрун распахнула глаза и кинулась к Стуру, положив ладони ему на грудь.

Тот осторожно отстранил её, развернулся и ушёл. Поймать Браска она не успела.

Не переставая говорить, она переключилась на меня.

И я застыл.

Смотрит умоляющим взглядом.

Я так давно не видел рядом дварфийку. Честно говоря, я не особо слышал, что она там говорит. Засмотрелся на её лицо. Она не отводила глаз.

Тут меня развернули и подтолкнули.

Торв.

Я зашагал прямо.

Нам было где от неё спрятаться. Перед статуями богов, на полу, перед стоящим у их ног треножником, была выделена узорами зона. Там считалось неприлично разговаривать. Надо было подойти и помолчать.

Дварфы не молились в нашем понимании этого слова. Они точно знали, что их боги уже помогли чем могли, дальше сами. В их песне прощания, в которой обращались к богу войны, так и пелось: «Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим».

Так что постоять перед богами было своеобразной формой медитации. И личного экзамена. Есть что тебе показать или как?

Стур отправился к Драгнуру, остальные, неожиданно, к суровому Кхар-Гхриму. Понятно, почему они выбрали бога битв и оружия. Странно, что Стур не изменил своему горнопроходческому богу.

Торв увязался за мной. Возможно, он бы тоже пошёл к Кхар-Гхриму, как и я, но в этот момент Сигрун рухнула на колени и разревелась. Не так чтобы очень уж сильно. Жалобно, надрывно, но шум, доносящийся из пиршественной «половины» Великого Чертога, надёжно глушил её плач, не привлекая к нашей беседе лишнего внимания.

Плачущая дварфийка — одно из редких явлений, которые могут заставить дварфа ускорить шаг. Вот и мы с Торвом машинально заторопились подальше.

Сигрун, несмотря на рыдания, успевала выдавать внятные реплики:

— Как вы, мужчины, можете быть такими упрямыми? — всхлипнула Сигрун. — Из-за вашей правды матери будут рыдать над телами сыновей, жёны — расплетать бороды мёртвых, а дети — никогда не дождутся, когда отцы вернутся.

Она всхлипнула, но тут же продолжила:

— И это только начало. Не будет караванов — не будет чем красить ткань на платья. Не будет золота на украшения. Придётся самим прясть грубую ткань, перешивать старое...

Она всхлипнула ещё раз, но уже почти сердито:

— Вы задираете бороды друг перед другом, а страдают из-за этого другие!

— Ей следовало остановиться на детях, матерях и жёнах, — сказал Торв. — Дальше уже было лишнее, а так я бы пустил трещину. Почему мы здесь?!

И в самом деле, мы дошли почти до самого угла Великого Чертога. Он был не слишком широк. Всё же потолки не железные, свод нельзя было делать слишком уж большим. Только если это уже естественный свод.

В углу, по левую руку от всех остальных, стоял восьмой. Лицом в угол, показывая не по-дварфийски грубо высеченную каменную спину. Треножника перед ним, разумеется, не было.

Я оглянулся. Остальные тем временем по очереди снимали шлемы, резким движением переворачивали их, гася пламя. Браск, правда, сделал это просто дунув в открытые створки. Потом осторожно поджигали фитили от светильников. Фонари редко гасли, и знать, что ты зажёг огонь в нём от треножника перед статуей любимого бога, было чем-то средним вроде монетки, кинутой в фонтан на удачу, и автографа от любимого учёного. Который ещё и путь освещает.

Для восьмого бога всё было иначе.

И тем не менее я снял шлем.

В ответ на недоумевающий взгляд Торва объяснил:

— Чешется!

Чесался мой здоровенный рубец на башке. Тот самый, от травмы, после которой у Скьеля всё кончилось. А у меня началось.

И тут я вспомнил свои первые часы. Мне было не очень хорошо, и я приходил в себя время от времени. Меня поили особым пивом, помогающим восстановлению и успокаивающим, а потом я вырубался снова. Я плохо понимал, что происходит и что говорит отец Скьеля. Он тогда был рядом.

Только сейчас я понял, сколько сил и средств он потратил, чтобы доставить своего сына сначала сюда, в Фейтхолл, потом сквозь Черную Скалу до священной для дварфов Семидесятидвухвратной цитадели, к оракулу богов, а потом обратно домой.

А я с ним даже не попрощался толком.

Стало очень стыдно. Невыносимо.

Ещё Сигрун на заднем фоне рыдания давила.

— Знаешь, когда мне раскроило череп, и я лежал без движения, отец отвёз меня в Семидесятидвухвратную цитадель...

— То есть ты тут уже бывал, — перебил Торв.

Видать, ему тоже было неловко, и он тут же подхватил разговор.

— Я мало что помню. Но отец говорил, что оракул велел положить меня в храм Труса на одну ночь...

Только сказав это вслух, я понял, что этого делать не стоило.

Да, в Семидесятидвухвратной были отдельные храмы для всех богов. Даже для восьмого. Хоть и стоял он отдельно.

— И... — Торв повернулся ко мне.

— И на следующий день я пришёл в себя, — тихо закончил я.

— Уж не думаешь ли ты, что он помог тебе?! — Торв мгновенно взъярился.

Ну, в общем, я его вполне понимал. Неприятная какая подробность про близкого товарища.

— Нет, — я на секунду растерялся, но быстро нашёлся с ответом. Ещё и шрам на голове зудел, отвлекал. — Мне помог оракул.

— Ужасный период, — Торв покачал головой. — Сначала красивая дварфийка приходит и просит не о встрече, а о подлости, потом ты...

Он не подобрал слов. Просто зло развернулся и пошёл к остальным. Но через пару шагов остановился, обернулся и сказал:

— Не говори больше никому. Я умею смотреть шире. Но остальные не поймут. Пойдём.

Я заторопился за ним, ещё раз почесав шрам на голове, который до этого меня никогда не беспокоил, и надел шлем.

— Что за период. Надеюсь, он уже кончится, и я дождусь последнего гонга без новых странных новостей, — бурчал Торв.

Его желанию не суждено было сбыться.

По залам Фейтхолла раскатился глубокий, гулкий звук колокола.

Звук гонга резко отличается от того, что больше всего напоминает наш человеческий колокол. Гонг глуше и как-то спокойнее, зато не даёт вибрацию, которую слышно костями. Короче, гонг с тревожным колоколом не перепутать.

В любом случае звук колокола — это звук тревоги.

Небольшие колокола часто держат на тревожных башнях. И если ты начинаешь со всей дури лупить по колоколу размером с кулак, убегая прочь от какой-нибудь опасной твари, — это всегда один и тот же звук. Колокольчик большой или маленький, не важно. Он всегда бьёт по нервам не хуже пинка по яйцам.

Мы с Торвом переглянулись и машинально схватились за пояса. В поисках оружия.

Ну и разумеется, там висели только кружки.

Что ж, это было не так уж и плохо.

Мы синхронно выхватили кружки, открыли крышки и отпили. И только после этого начали решительно действовать, направившись к первостепенной задаче: найти остальных и оружие.

По дороге Торв подхватил растерянную Сигрун, которая глупо озиралась по сторонам и явно не понимала, что делать. Очень может быть, что в Фейтхолле вообще никогда раньше не было общей тревоги. Торв вздёрнул её на ноги, подтолкнул к выходу и сказал:

— Беги домой, дурочка!

И шлёпнул по заднице.

Возможно, последнее он сделал зря.

Сигрун ойкнула, оглянулась на Торва и быстренько засеменила куда-то вбок, видимо, к одной из боковых дверей.

Но так как мы не знали другого маршрута, кроме того, которым нас привели, то пошли к пиршественной зале. А по дороге из-за угла вышел Бьёрн Рагнсон.

И у него, в отличие от нас, на поясе висел меч.

Довольно редкая штука среди дварфов. Трудно сказать, насколько меч хорош в бою, у нас в цитадели не было даже тренировочных. Их очень трудно сделать хорошо. Выглядел Бьёрн спокойно, но это спокойствие тем не менее опять заставило меня остро пожалеть, что у меня даже щита под рукой нет.

Бьёрн подошёл поближе к Торву и сказал:

— Ещё раз так сделаешь с ней, и я отрублю тебе руки.

— Торв! — заорал Грим. — Быстрее! Не отставай!

И Торв — задира, любитель подраться и просто очень здоровенный дварф — молча отступил от Бьёрна и заторопился за остальными.

Хм-м...

Что ж, в какой-то степени Сигрун права.

Иногда дварфы могут выбирать. По крайней мере, когда драться.

Мы довольно быстро добрались до своих палат, вооружились и дисциплинированно приготовились ждать команды.

Пришёл Хальд Ключник. Грим спросил у него, что случилось и куда нам следует направляться. Хальд не смог ответить ничего внятного, но в конце концов мы поняли, что нам следует оставаться на месте.

Он прошёл мимо нас и о чём-то пошептался с нашими попутчиками, которые жили в соседних палатах, и с остальными гостями. Они все собрались и ушли.

Со свойственной дварфам сдержанностью мы лишь молча наблюдали за этим, не пытаясь спросить, что происходит. Пока наконец не обнаружили себя единственными обитателями целой галереи с жилыми палатами.

В какой-то степени это было даже круто. Теперь все дварфийские сухие бани были в нашем распоряжении.

Однако по-настоящему подозревать что-то мы начали только после того, как нам в палаты принесли еду и пиво. И велели не выходить в Великий Чертог Фейтхолла. А ещё выяснилось, что теперь у входа толпится не меньше двенадцати хеймаров.

Тут даже дварфу понятно: случилось что-то, что касается и нас.

Взяв с собой пиво, я отправился к стражам. А то, что это наша стража, я уже практически не сомневался.

Впрочем, когда в ответ на вопрос Грима, куда я собрался, я объяснил, что хочу пойти и выяснить, что происходит, сначала угостить стражей пивом, потом разговориться, а потом уже внезапно задать вопрос, Торв встал, забрал у меня пиво и сказал, что, пожалуй, с этим он справится лучше.

При некотором размышлении все с этим согласились, и мы отправили Торва.

Он отсутствовал не очень долго. Вернувшись, он был без привычной улыбки. В ответ на наши молчаливые знаки вопроса он хмуро сказал, что они даже не стали пробовать пиво.

Это говорило о многом.

То есть с ним не то чтобы не общались. В переводе на человеческий даже не знаю, с чем сравнить. Отворачивались и давали подходить только на расстояние вытянутой руки? Они нас подозревали в чём-то? Кто знает.

Всё это давило.

Несмотря на то, что Грим старался нас развлечь, а именно устраивал дурацкие тренировки и чуть ли не ежедневное мытьё в бане, следующие два долгих периода бодрствования и один период сна прошли достаточно нервно.

Но, по большому счёту, мы, дварфы, привыкли к нервному ожиданию и переносили его, пожалуй, лучше большинства людей. Поэтому со стороны нельзя было сказать, что на нас давит эта странная ситуация и неопределённость. Мы смеялись и, в общем, отлично проводили время.

К тому же, учитывая, что нас по-прежнему снабжали по высшему разряду или ступени, как тут это называлось, для гостей у нас были не только толстошлемники, но и регулярно маринованное мясо и прочие деликатесы, не говоря уже об отличном пиве.

И всё же, когда через, если говорить по-человечески, два дня к нам в палату вошёл Бьёрн Рагнсон в сопровождении вооружённых хеймаров, мы, конечно, почувствовали некоторое беспокойство, но всё же восприняли его приход даже с облегчением.

Наконец-то ситуация прояснится.

— Вы даже не представляете, как близко вы были, — сказал Бьёрн. — К тому...

Он не продолжил. И он не рассказывал и не объяснял. Скорее сам пытался разобрать в голове случившееся.

— Если бы я сам не видел, как вы яростно отстаивали сторону моего отца там, в Великом Чертоге... Если бы я сам не видел, где вы находились в то время, когда это произошло...

Бьёрн замолчал, потерявшись в собственных мыслях.

Мне было ужасно любопытно, что же именно «это» произошло, но я, разумеется, промолчал.

— Я видел, как Сигрун уговаривала вас, — продолжил он. — Отец послал её не просто так. Она... так... перед такими, как вы...

Он обвёл нас взглядом, задержавшись на Торве.

Торв опустил взгляд в пол.

Бьёрн проронил ещё несколько обрывков собственных мыслей, пока наконец не сказал:

— Вы переводитесь вниз, к остальным хеймарам. Хватит жрать лучшую еду нашей цитадели. Пришло время отработать ваши пиво и толстошлемники.

С этими словами он развернулся и ушёл. Вместе с ним ушли и хеймары, с которыми он пришёл, и стража.

Остался только Хальд Ключник.

Разумеется, именно он получил порцию всех наших накопившихся вопросов. Но мы едва начали наперебой задавать ему вопросы, как Хальд показал руками: «Создайте тишину».

Вдоволь насладившись наступившей тишиной и нашей исполнительностью, он резко бросил:

— Рагн Стожар был убит. Убит и сброшен с привратной башни. К счастью для вас, в это время его сын сам видел, где вы находились. Хотя в первый момент подозрение и пало на вас.

Все задумались.

— А во второй момент? — осторожно спросил Орм.

Хальд остро взглянул на него.

— Свартскардцы тоже были под присмотром. Мы всё ещё не нашли виновного. Но Меднорук уже объявил общий сбор войск. Мы выступаем на войну. И я думаю, с вашей стороны будет естественно присоединиться к нашим хеймарам, чтобы показать, что вы не трусливо убежали, когда убили Хедди, а лишь отступили для того, чтобы донести весть. Ведь так?

Отдав несколько распоряжений и объяснив, как и куда нам идти, Хальд удалился.

Мы не торопились собираться. Рассевшись по своим ложам, мы задумались.

Наконец Грим сказал:

— Меднорук.

— Не думаю, — сказал Орм. — Это видно по тому, что он делает.

— А что же ему ещё делать? Рагн хотел войны, и его убили. Понятно, что теперь все жаждут мести. Я удивлюсь, если свартскардцев выпустят из цитадели.

Мы некоторое время обсуждали это. Убить послов было бы очень неприлично. Все сошлись на том, что их отпустят, но не сразу.

Когда разговор вернулся к Медноруку, Орм объяснил:

— Если бы он сделал это, он был бы готов. И тогда воспользовался бы случаем и заключил мир, которого хотел. А сейчас он делает то, что хотел Рагн, не понимая, что это глупо. Ведь это всё равно не снимает с него подозрений.

— Об этом я бы поспорил, — не согласился Торв. — Ты ведь, например, думаешь, что он непричастен.

— Я пивовар. Мы много думаем о последствиях, и нужно учитывать много факторов. Остальные не так в этом хороши, — мягко назвал большинство дварфов тупыми Орм. — К тому же, полагаю, теперь место в Совете займёт сын Рагна. А он жаждет мести хоть кому-нибудь. Меднорук не мог договориться с Рагном. Думаешь, он сможет договориться с его сыном? Который молод и должен доказать, что его борода уже достаточно длинна, чтобы занять место отца? И род которого жаждет возмездия за смерть их главы?

— Сигрун, — сказал я.

Встретив непонимающие взгляды, я объяснил:

— Понятно, что Бьёрн неравнодушен к Сигрун. Мы не знаем всего, но она красива. Я сам потерял все мысли, когда увидел её прямо перед своим фонарём. Должно быть, Меднорук был уверен, что мы ей не откажем, раз послал её к нам. Не думаете же вы, что она сама решилась на разговор?

Некоторое время все обдумывали это, но никто не стал возражать.

— А раз он так уверен, значит, у него есть основания. Я думаю, Бьёрн уже давно открыл ей все двери и готов бросить к её ногам ключи от всех складов, лишь бы она вышла за него. Пожалуй, только Рагн мешал этому союзу.

— Постой, — встрепенулся Торв. — Ты что, думаешь, что это Бьёрн убил своего отца?

***

Мой обожаемый читатель.

Раз уж этот роман сетевой и пишется почти на ходу, будет глупо не воспользоваться случаем и не устроить маленький интераквтичик.

Да, у меня есть сюжет, и я даже пытаюсь его придерживаться. Но сейчас мне действительно интересно, что мог бы подумать Скьель, зная только то, что знает он.

Кто убил Рагна Стожара?

Следующая глава выйдет примерно в это же время через сутки. Если в комментариях сложится достаточно крепкая версия, именно её и выскажет Скьель.

Это может поменять сюжет.

Только по-дварфийски честно: сначала пишем своё предположение, потом читаем чужие. Без людишкиных уловок.

— Бьёрн? С чего бы! Да это ж пучинистый эльф, — сказал я.

Ладно, в дварфийском языке нет слова «блядский». Зато есть «пучинистый». Пучинистый грунт. А хуже грунта нет.

Самая подлая штука, какая только есть в Подземье. Когда туда попадает немного воды или просто изменяется нагрузка, эта дрянь плывёт, пучится. Ещё ничего, если просто идут трещины по штольням и шахтам. Гораздо хуже, если она обрушает всё разом. И самое подлое в том, что это происходит далеко не сразу, а спустя годы, иногда даже десятки лет после того, как дварфы уже обустроились и построились. Иногда разом делая огромную часть цитадели непригодной для жилья. Ну или как минимум опасной.

Так что подлее этого ничего и не придумать.

Хорошее слово. Ёмкое.

Все задумались.

Я это ляпнул скорее по-человечески. Не по-дварфийски. Не обоснованно. Не точно зная основания, выводы и не имея готовых доказательств. Просто нутром чую.

Но со мной беседовали дварфы.

Внимательно рассмотрев проблему с разных сторон, Грим выдал:

— Подкормка.

Все посмотрели на него.

— Хальд Ключник сказал, что эльфы возят подкормки, от которых камнежоры растут гораздо быстрее.

— И камнежоры в последнее время болеют, — подхватил Торв. — Думаешь, это связано?

— Но они бы наверняка проверили, — сказал Орм.

— Наверняка, — согласился Браск. — Если бы знали, что проверять.

— Но что, если это пучинистая подкормка? — сказал Грим.

Все задумались.

Ну, вполне вероятно. Конечно, если бы он пытался просто отравить камнежоров, это стало бы понятно сразу. Но что, если можно подсыпать яд или наложить проклятие не на всё, а только на некоторые порции? И тогда заболевшие камнежоры понесут проклятие дальше сами. К тому же, если сделать это не сразу, а спустя годы, когда все уже привыкнут что с подкормкой все хорошо.

Дварфы не понимали природу болезней. Они предполагали, что это проклятие. Но при этом сам механизм вполне себе представляли: как болезнь распространяется, почему надо держать пришедших в предбанниках, почему нужно долго рассматривать путников, почему больного лучше просто не пустить внутрь.

Не то чтобы здесь были действительно страшные болезни. Возможно, как раз благодаря хитрым карантинным шлюзам. Как минимум нас всегда осматривали на входе. Небрежно, будто просто смотрели, не отвалилась ли у нас борода по дороге. Потом ещё и в бане. Насколько я знал, в цитаделях случались вспышки чего-то похожего на простуду или, может быть, даже грипп. Это редко было прямо смертельным, разве что для детей, но повалить с ног заметную часть населения цитадели, лишив её рабочих рук, такая зараза вполне могла. А в Подземье это уже грозит серьёзными проблемами.

Что довольно любопытно, потому что люди долго не могли понять природу распространения болезней, обвиняя во всём плохие запахи из болот, загадочные миазмы и неправильный баланс желчи с кровью в организме. И оттого ещё в девятнадцатом веке было нормой провести вскрытие, а потом пойти принимать роды, не помыв рук.

Ну, впрочем, может быть, дварфы тоже так делали бы. Просто у нас не принято проводить вскрытия.

И тем не менее суть они ухватили сразу.

Нормальный человек, пожалуй, этого бы не вспомнил. У нас чуть-чуть по-другому устроена соображалка. Два длинных списка, которые Хальд называл подряд: сначала то, чем с ними торгует Свартскард, потом то, что возят эльфы, для человека звучат скучно. Мозг просто автоматически выключается, чтобы не запоминать всякую херню. Это может быть интересно только если ты пытаешься вывести из этого прибыль. Ну или если играешь в увлекательную компьютерную игру.

А вот у дварфов такого разделения, похоже, нет.

Они внимательно слушают всё.

Я подумал, что в следующий раз не стоит ляпать обвинения именно вот так, с потолка. И вообще стоит быть осторожнее со словами, шутками и особенно сарказмом. Хоть у нам и образное мышление, иногда мы понимаем все слишком прямолинейно.

— Когда пучинистый эльф подсел к нам в Великом Чертоге Фейтхолла, — задумчиво сказал Орм, — он похвалил каждого из нас. Я тогда очень удивился, ведь у нас так не принято. Мне никто и никогда не говорил, что моё пиво хорошо. А тут я впервые вижу его, и он говорит, что я хорошо варю пиво. А ведь он даже не пробовал.

— Не меня, — сказал Торв. — Меня он предупредил насчёт Сигрун и Бьёрна.

— А мне рассказал о метательных машинах на привратных башнях, — припомнил Браск.

— Ставлю свой щит, там и убили Рагна, — вставил я в наступившую паузу.

— Никто не примет твою ставку, — фыркнул Орм. — Это слишком очевидно.

— Мне понравилось твоё пиво, Орм. Ведь это было оно в той кружке? Необычный и хороший вкус, — сказал Стур, ужасно смущаясь.

— Э-э-э... Да, это... Гы... — сказал Орм.

— Он говорит спасибо, и что для него это очень важно, — подсказал Торв.

Грим встал и направился к выходу.

— Стой! — рявкнул я.

Грим обернулся и посмотрел на меня, грозно сдвинув брови. Но я его уже давно не боялся.

— Уж не думаешь ли ты пойти и рассказать все наши догадки Бьёрну?

Судя по тому, что Грим растерянно поднял брови, именно это он и планировал.

— Не получится, — вздохнул я.

Я готов был поставить не только щит, но и кольчугу, что даже если бы мы застали блядского эльфа прямо над трупом Рагна Стожара с окровавленными кинжалами в руках, он и тогда сумел бы отпетлять. Как только донести это до Грима?

Впрочем, мне и не пришлось. Все подумали, взвесили всё за и против и решили, что я прав. Доказательств недостаточно, а эльф вхож в круг старейшин. Что стоит слово, скажем прямо, не самых уважаемых в цитадели дварфов против того, у кого много друзей среди старейшин?

Грим уселся обратно.

— Этого нельзя оставить так, как оно есть, — ударил кулаком по камню «подушки» Стур.

Похоже, его эта несправедливость злила сильнее остальных.

— Тут нам следует думать не о том, чтобы выправить чужие тоннели, — осторожно сказал я, — а о том, как самим не оказаться под обвалом.

В этот раз Стур ответил не раздумывая:

— Я не согласен. Фейтхоллу следует знать, что у них затаился враг внутри стен.

— Скьель прав в том, — веско сказал Грим, — что сначала нам следует подумать о своей безопасности.

— Если не скажете вы, то скажу я, — упёрся Стур.

— Я встану с тобой рядом, — заявил Браск.

— Мы все встанем, — Грим снова поднялся.

— Подождите! — взмолился я. — Давайте подумаем, как сделать это лучше! Будет глупо, если мы погибнем и ничего не добьёмся!

— Погибнем? — удивился Грим.

— Конечно. Странно думать, что если уж в Фейтхолле дело дошло до того, что убивают старейшин, то мы в безопасности. К тому же с чего бы нам думать, что Меднорук не в сговоре с эльфом? — сказал Орм. Он тоже не горел желанием искать справедливость.

— Но ведь ты сам говорил, что Меднорук ведёт себя так, словно это не он убил Рагна! — изумился Грим.

— Да. Но это не скрижаль зарока, это лишь список со склада. Кто знает, вдруг если всё пересчитать ещё раз, то всё изменится? — ответил Орм.

— К тому же Бьёрн говорит, что Сигрун говорила с нами по поручению своего отца. И делала всё, что только могла, чтобы перетащить нас на свою сторону, — вмешался Браск. — И из этого следует...

— Бьёрн влюблён в Сигрун, — перебил его Торв. — И он может увидеть очень многое, только чтобы не посмотреть на неё прямо.

— От этих разговоров у меня начинает болеть голова, — простонал Стур.

Он и в самом деле обхватил голову руками и начал её массировать.

После долгой паузы Грим ткнул в меня пальцем, словно в Подземье, когда назначал часового или распределял место в строю.

— Ладно, Скьель. Давай, покажи нам, где лодки.

Я не сразу понял, о чём говорит Грим. Но думать долго мне не пришлось: судя по тому, как остальные беззвучно захохотали, запрокинув головы, это была шутка для своих.

Это навело меня на след, и я догадался: Грим имеет в виду неочевидный выход.

Хрейд-торговец явно хорошо продумал свой несомненно подлый, но отчаянно храбрый план по убийству Хедди. Он точно знал, как и что размещено в «предбаннике» Свартскарда. По крайней мере достаточно, чтобы довести Хедди до места, где его убийство не увидит стража. И уж наверняка он помнил про лодки.

Но ему просто не пришло в голову, что лодки — это отличный способ побега.

Это очевидная, в общем-то, вещь. До тех пор, пока тебя не ткнут носом в эту очевидность. Это как с Аристотелем, который посмотрел на месяц и заявил: «Парни, ёпта, да это же тень от Земли. И Земля-то, выходит, круглая!» До него миллионы людей смотрели, как растёт и убывает месяц, и придумывали куда менее очевидные истории. Например, что его жрёт страшный небесный волк.

Потому что у них в голове как-то не туда проворачивались шестерёнки.

Вот и с лодками та же история. Дварфы просто не видели в них способ побега.

Как только я понял, что имел в виду Грим, на меня каменной дверью накатилась ответственность. Я всерьёз задумался, но, разумеется, ничего путного на ум не шло. Впрочем, никто меня и не торопил. К тому, что дварф может всерьёз задуматься на пару часов, им было не привыкать. Поэтому они тут же вполголоса завели беседу между собой.

Пока мои мысли метались загнанным в тупиковую галерею кобольдом, всюду натыкаясь на стены, разговор зашёл о том, у кого и как в цитаделях записывают содержимое складов. В большинстве случаев это были просто выровненные стены и подходящий «мелок» — кусок породы, которым можно было писать как мелом. Но такое можно было найти не во всех цитаделях. Например, у Стура использовали кусок кожи, на котором писали стилусами, наподобие того, что был в руках богини Видры в Эйдскеле.

И тут меня осенило.

— Прежде чем высекать обвинения, нам следует подпереть свод доказательствами, — сказал я. — Давайте напишем послания своим родам. Расскажем о себе, а потом упомянем, что есть мнение: подкормка, которая так хорошо заставляет расти камнежоров, может быть проклята.

И, учитывая внимание дварфов к деталям, даже простое упоминание об этом не останется без внимания. Как минимум внутри родовых галерей молодняк камнежоров, которого хоть понемногу, но держит для себя каждый род, попробуют не кормить эльфийской подкормкой. И если наши подозрения верны, они не будут болеть.

И это уже серьёзное обвинение.

Камнежоры стали настолько заметной частью продовольственной безопасности Фейтхолла, что их массовый падёж в самом деле грозит голодом. Одно только это сделает эльфа не то чтобы априори виноватым...

Но очень близко к тому.

Поправила:

В таком деле достаточно и подозрения, чтобы выставить дварфа во тьму. Я почти уверен, что эльф сможет отпетлять, но хотя бы мы не вляпаемся в противостояние с ним на его территории и тогда, когда у него все тузы в рукаве.

Или где он там их прячет.

— Послание? — переспросил Грим.

— Точно. Я сказал «послание», — потому что тут нет слова «письмо».

Пришлось развернуть свою мысль.

Передать с торговцами или охотниками сравнительно небольшой предмет было распространённой практикой. Грим рассказывал, что раньше охотники таскали с собой пару особенно удачных инструментов, которые лежат без дела, но выкинуть жалко. Реже — рулон красивой ткани или кусок минерала с интересными свойствами. Этакие пробники для торговли.

Куда чаще это были статуэтки дварфов с кратким описанием их жизни. Такие делали, когда кто-то умирал. И предков иногда отправляли в залог, чтобы получить товар авансом, а расплатиться позже. Как не выкупить предка? Это позволяло иметь достаточный зарок и без составления зарочной скрижали. Но, конечно, это работало только между теми, кто хорошо друг друга знал.

Чаще всего сразу после этого охотники отправлялись в обратный путь с грузом.

Но эти времена давно прошли. Все уже давно знали, что и где можно купить. И достаточно было просто отправить короткобородых волокит, потому что пути обычно были уже достаточно безопасны. А по отношению к волокитам традиции не требовали давать лучшей жратвы, ремонта и подарков в виде обуви или даже оружия.

Теоретически сама возможность такая была. Но всё же тащить здоровенную каменную плиту с рунами никто не станет.

Тогда я и предложил:

— Давайте попросим кожу. Напишем послание стилусом, как список на складах. Кожу можно свернуть в рулон, и весит она совсем немного по сравнению с той же скрижалью зарока, например. Никто не сможет отказать без веских оснований. Это будет невежливо. И наши послания, скорее всего, дойдут до адресата, пусть и далеко не сразу.

Но за скоростью я и не гнался.

Все после некоторого размышления решили, что это пусть и не самая лучшая мысль, но попробовать можно. Грим поговорил со стражей, и вскоре нам принесли требуемое. Стилус, правда, оказался всего один. Видимо, они не совсем поняли, для чего нам это.

Кожа, к моему удивлению, оказалась искусственной, на тканевой основе. Мы тут делаем отличный клей из хитина. Им, только со слегка лучше приспособленным составом, и пропитали грубую ткань. В общем, писать было можно. Буквы можно было разглядеть, если прибавить света. Благо руны дварфов состояли в основном из прямых чёрточек, сходящихся под острыми и тупыми углами.

Стур писать отказался. Он сказал, что его цитадель находится вне Фейтхолла. И в самом деле: если все мы, кроме начинающего седеть Грима, были скорее в широкой палитре рыжих, то Стур был скорее русоволос, хоть и с рыжиной.

Я предложил ему просто написать родным. Он отказался. Мы не стали ничего спрашивать. Это его дело.

В общем, писал под диктовку я. У меня лучше всех получалось выводить руны. А вот слова подбирал для всех Торв.

Письма были нечеловечески конкретные.

Жив, здоров, в Фейтхолле. Вчера взял на складах новые штаны из кожи, со вставками на заднице и коленях, прочные, трижды прошитые и с завязками снизу штанин. Бывал много где.

Но потом добавлялось трогательное.

Вышла ли замуж дочь. Торв спрашивал, справили ли обновку всем детям, перечисляя, кто и у кого одежду полуизносил, а кто, должно быть, из неё вырос.

Грим спрашивал, жива ли ещё его мать, и если да, есть ли кому зажигать свет перед её посмертной фигуркой.

И в конце небрежное:

Есть мнение, что камнежоры болеют из-за эльфийской подкормки. Вдруг она проклята особенно пучинистым проклятьем, так что сразу и не понятно. Есть ли способ это проверить?

Последний лист и стилус забрал себе Браск, справедливо рассудив, что это входит в подарки цитадели охотникам.

Теперь осталось дождаться удобного момента, чтобы передать наши послания. И такой момент наступил очень скоро.

Едва мы закончили, пришёл Хальд Ключник и объявил, что раз уж мы охотники, раз уж Бьёрн перевёл нас вниз и раз уж у нас не было никаких возражений, то теперь мы становимся на вторую ступень снабжения. А значит, нам следует переехать в общие палаты для собираемых хеймаров и быть готовыми выступить по первому требованию.

Мы так и сделали.

Первое требование случилось уже на следующий день.

Через один долгий период сна нас покормили заметно хуже, чем мы успели привыкнуть даже в маленьких цитаделях. А потом построили и отправили в Эйдскель.

Бьёрн или Меднорук боялись, что Свартскард может напасть, и торопились усилить самый удобный из проходов между Фейтхоллом и Свартскардом.

Утром нам принесли еду прямо в палаты. Мы с тоской разглядывали каменный хлеб. Он был скорее каменный, чем хлеб: молотая сердцевина подшлемника, потом обожжённая в формах в виде кирпичей. По прочности он кирпичам уступал, но не намного. Его надлежало разбить и насыпать в пиво. Сгрызть его не могли даже дварфы.

Именно в пиво. В воде он не растворялся.

Мы его с собой даже в поход никогда не брали. Ведь любому здравомыслящему дварфу было понятно, что пиво кончится раньше, чем дело дойдёт до этого... хлеба.

Тут мы впервые преодолели врождённую стеснительность, хотя до этого беспрекословно всё выполняли, и возмутились. Но принесший еду короткобород отослал нас к Хальду. А Хальд Ключник оказался слишком ловок, чтобы попасться нам на глаза.

Честно говоря, наша стеснительность сослужила нам плохую службу. Мы оказались буквально на передовой начинающейся войны. А ведь стоило хотя бы мне преодолеть тяжёлый моральный барьер и сказать, что мы формально даже не давали Бьёрну своего согласия на то, чтобы он распоряжался нами как короткобородыми волокитами, и кто знает, может, теперь уже все остальные постеснялись бы нас заставлять.

Но я не смог.

Ну как же. Общее дело. Я внутри себя чувствовал так, будто меня цепями к камню приковали. За каждую мышцу. Рта не раскрыть.

Было видно, что ни один из нас не доволен. Но молчали все.

После сомнительного завтрака мы выступили.

К счастью, не одни. С нами шло три сотни хеймаров Фейтхолла. И, судя по их виду, это были вовсе не те хеймары, что встают от своих верстаков в хирд цитадели, когда нужно защитить её от врагов. Вооружённые, все со щитами, в бронзовых шлемах, все в броне как минимум не хуже, чем у Торва. А многие в кольчугах, как мы с Гримом. У каждого десятого на шлеме сверху люминесцентный гребешок, у каждого сотника он в два раза больше, и строевой фонарь на шесте.

Это была профессиональная армия.

И таких, как мы, в том числе и те «попутчики», что хотели прибиться к нам, было ещё столько же. Эти были вооружены простыми щитами и кирками. Кирки, которые я бы не назвал боевыми. С точки зрения человека, они вообще смахивали на топоры с огромным шипом позади. В Подземье большая часть стен была сложена из сравнительно мягкой породы, должно быть похожей на наш песчаник, и иногда её можно было прямо рубить.

Те триста заправляли бороды под броню, называли себя «друзьями», несли на себе символы Элгурда и вели себя так, словно мы при них были волокитами. Впрочем, по сути так и было. Нас навьючили, как волокит, вручив по одноколёсной тачке на каждые две пары рук.

Попутчики, что были с нами знакомы раньше, прибились к нам и рассказали, что Меднорук послал посольства ко всем соседям, поскольку свартскардцы имеют дурную репутацию. И потому он ждёт, что соберёт большую армию, и потому мы обязательно победим.

И даже хорошо, что мы пошли первыми. Может так случиться, что на долю остальных и не хватит битв, и они останутся без всякой славы. Да и к тому же, вон посмотрите, какие славные воины есть у Фейтхолла. И как их много. И как они вооружены. И как они славны.

И дальше шло перечисление имён и подвигов.

Опасная работа с живыми трудностями, которая в Медном Горне распределялась на всех в зависимости от везучести, в Фейтхолле доставалась этим трём сотням. Они зачищали тоннели, ходили в вылазки и выполняли всё прочее, для чего в малых цитаделях приходилось либо призывать жителей, либо ждать охотников.

Короче, это был, по сути, регулярный отряд. И весьма немаленький.

Пожалуй, Медный Горн при своём населении в пять тысяч человек вряд ли смог бы быстро выставить больше пятисот взрослых дварфов мужского пола. Много женщин, детей, старух, мастеров, которых нельзя просто оторвать от работы, и тех, кто нужен у ворот, складов, гродсалов и водоводов. Из этих пятисот хорошо вооружены были бы, может, две-три сотни. А собрать три сотни бронных, обученных, привычных к походам хеймаров, да ещё не оголяя саму цитадель, — это уже совсем другой уровень.

Пока нас переправляли к выходу из каверны Фейтхолла, я вдоволь насмотрелся на дварфов с оружием. Но даже после этого меня не переставало поражать, насколько же это была огромная, непредставимо огромная, просто затопляющая всякое сознание сила.

Торв всем этим ужасно воодушевился.

Но больше из наших войне не обрадовался никто.

Но вот добрались мы почти без приключений.

Несмотря на то, что Грим очевидно пытался не отсвечивать, всё же как-то так случилось, что мы неизменно оказывались в центре внимания.

Для начала к нам прибыли те попутчики, что были с нами ещё в Фейтхолле. Ну а кроме них — кто-то ещё. Это послужило предметом небольшого, очень дварфийского скандала.

Назначенный сотником над волокитами Двар пришёл и попытался погнать одного из своих волокит обратно.

Грим встал.

Молча постоял и посмотрел на него.

Тот посмотрел на Грима.

Мы все посмотрели друг на друга.

И Двар молча развернулся и ушёл.

Похоже, это осталось почти без последствий.

Разве что Бьёрн теперь, отдавая приказы или собирая руководителей, звал ещё и Грима. Чем больше я узнавал Бьёрна, тем больше мне казалось, что он дварф разумный.

Однажды, правда, он решился срезать путь напрямую через каверну. Это была та самая каверна, в одну из частей которой выходил и Медный Горн. Грим тогда возмутился. Единственный из всех.

Тогда Двар, который тоже был рядом, сказал:

– Раз ты так боишься, мы поставим тебя в середину строя.

Это вызвало у всех смех. Но Грим, к моему удивлению, остался спокоен. Просто насупился, посмотрел угрюмо, как он умеет, и сказал:

– Это разумная предосторожность. Я согласен на твоё предложение.

А вот теперь смеяться было уже пора нам.

Бьёрн кивнул, насмешливо посмотрев на своего начальника.

Так мы и поступили.

Впрочем, Бьёрн выкрутил это как разумную предосторожность. Его воины, которые шли налегке, то есть несли на себе только личные вещи, оружие и броню, расположились впереди и по бокам, охраняя всех остальных, будто охотники волокит.

Мы обдумали это, и решили что, наверное, в их глазах такими мы и были.

Мы преодолели каверну по открытой местности по моей оценке часа за четыре, лишь с двумя короткими остановками на отдых, тут же нырнув в следующий ход соседней цитадели. И это сэкономило нам не меньше полутора дней, по моим прикидкам.

Больше того, всем даже понравилось. Всякая живность разбегалась лишь издали сквозь грохот тачек и топот сотен пар ног доносились тихие постукивания и поскрипывания. Подземные жители бежали от нас, как, наверное, бегут прочь животные от потока африканских муравьев кочевников. На нас был не только хитин, но железо и бронза. Да и мандибулы у нас железные. Мы были страшнее каких-то там муравьев. Но неуязвимы.

Грим не боялся ползунов или прыгунков. Было понятно, что он боялся больших. Их мы тоже не встретили. Вот это для Грима это не осталось без последствий.

Смешки, отстранённость, наглые взгляды, рассуждения о разумности и предосторожностях поблизости от него. Нам тоже досталось. Но это не продлилось долго. Уже на следующий день мы вышли на каменный мост. Мы подходили к Эйдскелю с другой стороны и раньше не ходили этим путём.

Местечко было занимательное. Мост вырубили прямо в стене каверны. И буквально метрах в сорока от нас виднелись остатки крепости.

Кому-то когда-то показалось хорошей идеей оседлать переправу до Эйдскеля. И что бы это ни было, этот умник построил крепость на самом виду. Прямые стены. Башни. Стрелковые галереи. В общем, он не прятался.

Крепость располагалась на гребне прочного скального выхода, гранита или чего-то здешнего, такого, что обычная кирка его почти не берёт. В принципе, при здравом рассуждении, это напоминало крепость у людей и выглядело надёжно.

Но, видимо, это был как раз тот случай, когда хорошая идея оказывается побита плохим опытом.

Крепость была заброшена.

И прямо на ней сидел один из больших.

Большие.

Большие, большие, большие.

Мы постоянно говорим «большие». Не потому, что не можем точнее. Можем. Просто не любим.

Во-первых, они бывают разные. Во-вторых, не хочется называть ужас в лицо. В-третьих, зачастую мы даже не знаем, от чего именно спаслись. Темно тут, знаете ли, бывает. Увидел что-то огромное, услышал, как рядом кого-то утащило, добежал до двери, захлопнул, выжил. Всё. Большой.

Но этого мы знали.

Проглот.

Хорошо, что он сидел там.

Чёрт его знает, возвращался ли он регулярно в надежде поймать ещё парочку дварфов, или просто помнил, как знатно здесь поел. Но это была не единственная крепость, которую он превратил в кормушку. И не единственная, которую он критически уничтожил.

Оказалось, что при всей своей защищённости куда важнее иметь возможность сбежать.

Крепость стояла правильно. На гребне. На прочном камне. С толстыми непреступными стенами, башнями и стрелковыми галереями. Человеку бы понравилось. Дварфу тоже, если бы этот дварф вырос не в Подземье. и мне понравилось. Такие крепости по традиции назывались с приставкой Дун в начале и второе слово. Скала Такая-то. Заявление. Красивое заявление.

Проблема была в том, что Проглоту не надо было штурмовать ворота, медленно пробуривать породу и протскиваться по узким длинным ходам.

Он сидел на остатках стены, низкий, длинный, похожий на огромного каменного муравьеда, которому кто-то вместо шерсти прилепил мокрый мох, минеральные корки, обломки панцирей и старые кости. Размером не с гору. Даже не с башню. С хороший, большой, человеческий дом.

Голова у него была вытянутая, клиновидная. Пасть толком не видно. Зато бросаются в глаза растущие из неё щупальца.

Их было много.

Длинные, белёсые, мокро блестящие, они шевелились вокруг морды, как живые корни. Один, самый длинный, лениво ощупывал пролом в стене бывшей крепости. Другой исчезал в тёмной бойнице. Третий медленно полз по камню, оставляя за собой влажный след.

Поэтому у нас были особые требования к бойницам. К водостокам. К вентиляционным ходам. К трещинам. К тем слабым местам, которые любой строитель оставляет, потому что без них крепость не может быть желой.

Он просовывал внутрь свою длинную морду, взламывая стены, если они были слишком тонкие. Старался сделать это неожиданно и быстро. Кого-то хватал за ногу. Кого-то за руку. Кого-то за бороду, что особенно мерзко. Иногда вытаскивал сразу. Иногда держал и бил о камень, пока тот не переставал цепляться. Иногда просто просто караулил у выхода. И ждал, пока откроют дверь. Поэтому мы никогда не делаем одну дверь на выходе. И выход слишком близко к жилым галереям. Стараемся, как минимум.

Мы смотрели на него через провал. Он тоже смотрел на нас. Маленькими мутными глазами, почти незаметными на каменной морде. Не злобно. Без ярости. Даже без особого интереса.

Скорее так старая дварфийка смотрит на толстошлемник, который вырос в грибной галерее там, где до него никак не дотянутся. Обдумывая план, как до него все же добраться.

Между нами был провал, каменный мост и достаточно расстояния, чтобы мы считали себя в безопасности. Проглот, кажется, считал так же. Но не проверить он не мог. Одно из щупалец медленно поднялось, вытянулось в нашу сторону, повисло в пустоте и пошевелилось, будто пробуя воздух.

Не дотянулся.

Я вдруг очень хорошо понял, почему крепость забросили.

Не потому, что её нельзя было удержать. Удержать можно почти всё, если положить достаточно дварфов и камня. А потому что однажды выяснилось: жить там значит каждую ночь слушать, как что-то скребётся в бойницах. Каждое дежурство боятся подойти щели. Каждый ремонт понимать, что ты не развиваешь свой дом, а заделываешь в нем дыры.

Проглот опустил щупальце.

Потом медленно развернул голову к полуразрушенной башне и снова запустил жгуты внутрь.

Будто проверял, не осталось ли там чего-нибудь вкусного.

Грим поднял руку, приказывая идти дальше.

И мы пошли. Бьерн, Грим и остальные сотники стояли посередине моста, внимательно наблюдая за Проглотом. А мы жались к противоположной стороне вырубленного в скале прохода. Все многие сотни. Вся огромная, невиданная мной прежде, армия.

Тихо. Быстро. Очень аккуратно. Без лишнего шума. И без попыток воспользоваться тем, что Проглот далеко, и показать свою дерзость и силу. Без вызовов и оскорблений. Это тоже было традицией.

Ведь победа над большим, почти всегда состоит в том, что оно тебя не заметило.

Или сделало вид, что не заметило.

До Эйдскеля мы добрались быстро.

И, к нашему удивлению, застали там полно свартскардцев. К счастью, это были просто торговцы. Они, конечно, были вооружены, но их и близко не было столько, сколько нас. И вооружены они были далеко не так хорошо.

Бьёрн долго не думал. Он отправил их всех домой.

Ну, то есть развернул и отправил обратно. У тех, у кого были товары, он даже оставил товары. Странное, в общем, решение, если ты идёшь на войну. Очень дварфийское.

Я вдруг понял, что даже не знаю, когда тут в последний раз была большая война.

Нет, на самом деле между цитаделями случались довольно серьёзные зарубы. За что-то действительно ценное. За что-то действительно важное. За проход, за жилу, за воду, за старую обиду, которую кто-то слишком хорошо записал и слишком долго помнил.

Но всё же грызть друг друга просто так или богатеть за счёт друг друга, похоже, для дварфов было в новинку.

Они всё ещё пытались вести себя прилично.

И дальше потянулось то, что обычно и бывает, когда начинается война: скука, плохая жратва и тупые командиры.

Длинные периоды ожидания скрашивались и перемежались только работой в шахтах Эйдскеля. Мы пробивали новые галереи и всё пытались пройти тяжёлую породу. В какой-то момент это уже начало восприниматься как развлечение, потому что хеймаров в Эйдскеле было настолько много, что даже работы на всех не хватало.

Подумать только. Я и не думал, что такое бывает.

Удивительно, но Стур выбивал в граните сантиметров пять прохода в день, что примерно в два раза больше, чем лучшие проходчики Эйдскеля. И это сделало его по-настоящему знаменитым.

Мы, дварфы, умеем ценить хорошую работу.

В какой-то момент начали прибывать подкрепления из ближайших цитаделей. Жалкие двадцать-тридцать человек.

Мда.

Ещё недавно, совсем немного времени назад, отряд из двадцати человек казался мне огромным войском. А сейчас я воспринимал их как жалкие группки. Немножко забавно. Но только немножко.

Потом пошли дальние. Некоторые объединялись по дороге и приходили уже более крупными группами. Вперемешку с ними тянулись целые караваны с едой и пивом.

Вооружены все были очень по-разному. У одних хорошие щиты, бронзовые шлемы, крепкие копья и настоящие боевые кирки. У других — панцири старых камнежоров лишь немного переделанных под тело, плохо выделанные ремни, обычные кирки или инструменты для работы по грибнине и такое выражение лица, будто им забыли объяснить, что происходит.

В общем, Фейтхолл собирал армию.

Потом к нам подошло основное ополчение Фейтхолла. Видимо, их собирали со всей каверны.

Их было много. Очень много.

Я понятия не имею сколько. Просто какая-то река из дварфов.

Эйдскель не был приспособлен для такого количества людей. Тьфу ты, дварфов. Не хватало бань, не хватало гостевых палат, не хватало даже Великого Чертога.

Дварфы спали где придётся: в боковых галереях, в пустых складах, у стен, в любых свободных нишах, прямо рядом с инструментами. Кто-то устраивался на своих скатках, кто-то спал на щитах, кто-то просто садился спиной к камню и отключался, как погашенный фонарь.

Пиво начали выдавать по мере. Еду тоже. Причем теперь это был только каменный хлеб. Без исключений. И вот это, пожалуй, напугало всех сильнее, чем будущая битва.

Потому что если в хейме начинают считать пиво, значит, дело серьёзное.

Дварфы начинали мрачнеть и гудели как растревоженный улей. Это могло бы вырасти и стать проблемой, если бы не разведчики, которых Бьёрн регулярно посылал за Кхар Дун. Однажды они вернулись с новостью, что свартскардцы идут.

Мы выстроились на каменном мосту.

С одной стороны нас подпирало то самое убежище в форме гигантского купола, в котором у нас так и не получилось побывать. С другой стороны войско укрепилось над выступом, используя его как естественную стену.

Несмотря на всю любовь дварфов к порядку и, в общем-то, почти врождённую дисциплину, творился ужасный бардак.

Все метались туда-сюда. Все бегали за Бьёрном, чтобы спросить, куда им встать. А он сам бегал так, что его не могли догнать: носился вдоль всего строя туда и обратно, рассказывая кому и как вставать, не забывая при этом периодически останавливаться и орать что-нибудь воодушевляющее.

Очень воодушевляющее. Но по-дварфийски.

Я оказался рядом, потому что Грим пытался протолкнуться к Бьёрну, чтобы спросить, где нам стоять и как построить его людей. И услышал, как Бьёрн орал в пустоту зычным голосом:

— Три тысячи! Три тысячи! Нас три тысячи! Фейтхолл ещё никогда не рождал такую силу!

Нам потребовалось, думаю, не меньше четырёх часов, чтобы встать более-менее упорядоченно.

И я повторюсь: мы были очень дисциплинированны, и у нас было врождённое чувство порядка. Просто войско из трёх тысяч дварфов, собранное из разных хеймов, отрядов, родов, волокит, хеймаров и случайно примкнувших бородачей, всё равно оставалось войском из трёх тысяч дварфов. А три тысячи дварфов, каждый из которых точно знает, как правильно стоять, — это уже почти отдельная природная катастрофа.

К счастью, в тот день больше ничего не случилось.

По всей видимости, к нам вышел авангард Свартскарда. Они мелькнули вдалеке, но мы увидели только огни их фонарей. Посмотрели на нас, выстроенных на мосту, и ушли.

Мы не прятались. Орали, пели песни, раскрыв фонари. Как будто мы внутри цитадели. Как будто мы забыли про Проглота и других больших. А может, в принципе, мы чувствовали себя в безопасности.

Сзади был надёжный Эйдскель. Впереди — узкий язык камня. Любую опасность можно было встретить лицом.

И опасность избегала нас.

То ли дикие твари не любили тысячи огней, то ли три тысячи дварфов звучали для них слишком громко, но даже нетопыри не то что напасть — приблизиться побоялись. Мы их вовсе не видели.

Следующий день прошёл тяжело. По-настоящему тяжело.

Спали вповалку, друг на друге, иногда просто прислонившись к стенам. Многим пришлось уходить далеко в тоннели. Не хватало места.

И хотя еды хватало, потому что мы притащили довольно много, да и ещё приходили караваны, уследить за тем, чтобы доставалось каждому, оказалось трудно. Из-за этого начинались сложности.

Ещё хуже было с отхожими местами.

Эйдскель быстро понял, что с этим нужно что-то делать, и начал устраивать отхожие места буквально на каждом углу. Переносные. В принципе, в какой-то степени это даже хорошо, потому что полезное удобрение для грибных ферм теперь у них будет в избытке. Что редкость. Это большая радость. Но только если оно не на полу.

В общем, Эйдскель быстро потерял атмосферу святости.

В основном из-за запаха.

Бьёрн каждый день выводил нас на Язык, и мы строились. Подолгу потом стояли, вглядываясь в противоположный край моста. Надо сказать, что на третий день мы построились примерно за полчаса.

Потом прошёл слух: к нам подошёл Меднорук. Он привёл с собой союзников. Слухи полнились, и считалось, что их едва ли не столько же, сколько нас. Другие говорили, что всего несколько десятков.

Я пытался обернуться и посмотреть назад, чтоы составить свое мнение. Ни черта не видно из-за толпы дварфов. Свет слепит. Да и вообще, разве что залезть на что-нибудь повыше.

Я уже задумался, не попросить ли Стура, чтобы он меня приподнял, но в этот момент услышал крики.

Снова посмотрел вперёд и увидел ровную линию фонарей, зажёгшихся прямо на противоположном конце моста. Они построились в темноте ужасно быстро. И теперь шли на нас.

Очень скоро мы услышали топот. Равномерный, спокойный. А потом увидели блеск тёмной бронзы.

— Они идут! Идут! — подхваченный многими крик пронесся по нашим рядам.

Да, так и было.

Вот теперь свартскардцы действительно пришли. И ровными рядами двигались на нас.

Определённо у свартскардцев были строевые занятия, где они ходили строем огромной толпой. По-другому неприятно ровные ряды я объяснить не мог.

Я услышал растерянное бурчание вокруг. Если уж они своим маршем впечатлили меня, что говорить о других дварфах. Бурчание раздавалось в основном из-за спины.

И только тут я понял, что стою впереди.

Как-то до этого ума не хватило подумать, что если я тут впереди, то буду ещё и первым на очереди для резни. Но вот просто Грим сказал: встань прямо вот тут. Потому что я самый одоспешенный. А остальные из охотников — самые одоспешенные из всех, кто к нам прибился.

Так мы впереди и выстроились. Разве что Торв встал за мной. И Браск залез с арбалетом на валун чуть позади. Грим, Стур, я, Орм — а за нами все остальные, которые прибились к нам, штук по пять позади каждого из нас. Так и стояли.

Немного радовало разве только то, что то ли скол, то ли трещина, выступавшая на поверхности Кхар-Дуна, начиналась чуть правее нас. Хоть какое-то прикрытие. Всё-таки самое уязвимое место Бьёрн прикрыл своими тремя сотнями. Нам досталось место посередине. Не самое слабое, но и не самое сильное.

Так что прямо перед нами была какая-никакая уступочка высотой по колено. По дварфийское колено. Влево дальше уходило выше. Вправо — ниже.

Я всмотрелся в свартскардцев, медленно приближавшихся плотными шеренгами, почти скрываясь за своими здоровенными круглыми щитами.

Копий у нас было мало.

А вот у свартскардцев — у всех. И у первого ряда, и у второго. И дальше торчал целый лес наконечников.

Нет, ну до чего же топали они слаженно. Жар-желе им в бороду.

Страшно стало.

Я утвердился получше. Уступочка шла неровно. Ну, как трещина: туда-сюда, зубьями. Так что мы подстроились под неё по возможности. Но как-то так оказалось, что слева Стур надёжно прикрывает меня щитом, а вот Орм, который стоял по правую руку, оказался чуть позади.

Я поглядел влево-вправо. Строй ломаный какой-то. Все какие-то насупленные.

И тут донёсся крик.

Свартскардцы пели.

Я не сразу разобрал слова. Только мотив. Хотя нет, припев услышал:

— Давно не пили крови наши боевые топоры...

Древняя песенка. Там много слов вообще непонятных было. Вот, например, «топоры». Я почти уверен, многие и не знают, что это такое сейчас. Скьель знал только потому, что ему по работе надо было. Как-то он древние барельефы обновлял. Вот и пришлось выяснить, как оно выглядит. Ему Резчик Памяти рассказывал тогда.

И вообще сама песенка была такая... с претензией. Лихая, что ли. Не по-дварфийски. С самолюбованием, с вызовом. Как-то мы отвыкли от этого. Вызов смерти случалось бросать, а вот так, с игривым нахальством и уверенностью в победе...

Торв знал эту песню. Нет-нет да пытался запевать, но редко кто подпевал.

Свартскардцы шли.

Не торопясь. Совсем не торопясь. Но становились всё ближе и ближе.

А потом разом встали метрах в ста. Примерно когда за нашей спиной начали хлопать арбалеты. Полетели первые болты, с глухим стуком вонзаясь в щиты. У свартскардцев тоже были арбалеты.

Я сказал «остановились»? Нет. Они ускорились.

Они на секунду притормозили, чтобы подровнять и без того на удивление неприятно прямые ряды, а потом двинулись на нас.

Я скользил глазами по их строю. По ногам. По рукам. У всех поножи и наручи. Все в бронзовых панцирях. По крайней мере, первый ряд. Расплетись моя борода, и ещё копья. Копья у всех.

Долго и дорого делать копья. А применять их можно ситуационно. По большому счёту, так и стоит в углу. Ну кто в своём уме копья-то делает?

Хотя у фейтхолльских трёх сотен тоже у всех были копья. И у офицеров. И у сотников. Но для остальных маловато.

Ох.

Что-то я нервничаю.

— Давно не пили крови наши боевые топоры! — нёсся нам в лицо рык, и бил он не хуже ветра.

Я пригнулся, будто прячась от этого крика за щитом. Мимо мелькнул тёмный росчерк, и за спиной кто-то закричал.

Арбалетный болт нашёл прореху в строю и доспехе.

Я не выдержал, обернулся и увидел, как оседает один из попутчиков, схватившись за грудь. Броня у него была легонькая: поверх одежды нашиты полоски хитина. Но если уж не везёт, так во всём. Болт вошёл прямо между щитками, где-то под ключицей, пригвоздив его и запутавшись оперением в бороде. Раненый стоял, упрямясь, и не желая уходить. Если это были такие же каменные болты, как у Браска, ничем хорошим это не кончится.

Кто-то подхватил раненого подмышки и потащил назад. Строй сомкнулся.

Я почувствовал удар в щит, и мне стало не до того. Я снова повернулся к свартскардцам.

Они шли и стреляли.

Хлопки арбалетов слаженно сливались в ритм, будто отсчитывая шаги. Арбалетчики были где-то позади них и стреляли через головы своих. Ловко стреляли, раз попадали.

Тренировались, похоже.

Я видел рожи свартскардцев — точь-в-точь наши, разве бороды чуть ярче. А так такие же рыжие. Вон у Стура скорее русые, сразу видно — не местный. А этих с фейтхолльцами спутать легче, чем жадеит с нефритом. Оттенок другой, но видно, только если рядом поставить.

И эти, такие похожие на нас дварфы, грозно рычали, сурово сведя брови под своими массивными бронзовыми шлемами:

— Давно не пили крови наши боевые топоры!

И следом за этим — опять серия хлопков, свист арбалетных болтов, через несколько мгновений крики и вопли с нашей стороны.

А где наши? Где наши арбалеты?

Я слышал только жёсткий сухой стук арбалета Браска где-то неподалёку.

И только его.

Они остановились, не дойдя до нашего строя двадцати шагов. Совсем рядом. Фонари горят на полную, аж смотреть больно. Из-за их строя продолжали лететь болты, правда, уже перестали бить в щиты, падая позади. И, судя по неприятным сдавленным вскрикам, продолжая находить жертв. Теперь хлопки рассыпались, перестали бить залпами. Зато стали как будто чаще.

Передние ряды свартскардцев продолжали повторять только одну строку припева:

— Давно не пили крови наши боевые топоры!

Потом орали, били древками копий о края щитов, не отрывая глаз от нашего строя. Топали. Всё это в ритме. Раз за разом.

— Давно не пили крови наши боевые топоры!

Первый раз.

Второй.

Рядом завопил Орм. Возможно, он хотел ответить таким же грозным криком, но вместо этого у него получилось только что-то очень испуганное:

— А-а-а!

И я не смог сдержаться, присоединившись к нему в этом вопле. Голос неестественно высокий. Зато я хотя бы слышал только себя, а не этот жуткий, страшный речитатив, разбавленный лязгом металла и глухим стуком болтов по твёрдой грибнине.

Наконец они проревели припев в третий раз.

— Давно не пили крови наши боевые топоры!

И бросились на нас.

Будь я тогда чуть менее сосредоточен на собственных впечатлениях... Ладно, если говорить по правде, пребывай я не на границе между паникой и обмороком, я бы заметил, что последний рывок был вовсе не так уж хорош, как мог показаться со стороны.

Кто-то из свартскардцев кинулся ещё до того, как они доорали припев до конца. Кто-то рванул сразу после. Кто-то задержался на месте, пока его не протолкнула вперёд масса дварфов позади. В любом случае последний рывок, хоть и казался массовым, уже не был теми стройными рядами, которыми они маршировали к нам.

И врезались они в нас неравномерно.

Что забавно, я пропустил момент, когда мы как-то умудрились сделать пару шагов назад. Я точно не шагал назад. Ладно, скорее всего, именно это я и делал. Иначе как объяснить, что я чувствовал, как мне в спину упирается локоть Торва? Может, я даже ножками перебирал, пытаясь попятиться.

Так или иначе, в тот момент, когда они на нас кинулись, я вдруг обнаружил, что до уступочки ещё шага два точно будет.

То есть им было куда вскочить. А наше преимущество по высоте мы сами же и сдали.

Но что теперь делать?

Назад же не вернёшься. Оторваться от подпирающей сзади «стены» было просто невозможно. Или всё же выйти вперёд, перед строем, и за мной подтянутся?

Через секунду стало не до того.

Первыми они врезались в наш строй где-то справа. Потом ещё где-то. Потом слева. Я отмечал это краем сознания, полностью сосредоточившись на каком-то хмуром свартскардце в полном доспехе из блестящей бронзы, с красной киркой на чёрном щите, с хищным жалом здоровенного копья, направленным, как мне казалось, прямо в меня.

Он разбежался, подпрыгнул, но не смог перепрыгнуть уступ. Споткнулся и упал лицом вниз прямо под ноги почему-то Орму.

А я готов был поставить кружку и шлем на то, что он бежал прямо на меня.

Орм не ожидал такой подляны, споткнулся и упал на него сверху. Свартскардец его просто сбил, как кеглю. Впрочем, в считаные секунды, ещё до того, как нас нахлестнуло волной остальных, Торв успел выйти из-за моей спины, наклониться, вздёрнуть Орма обратно на ноги и скрыться обратно в строй за моей спиной.

И тут я почувствовал удар в щит.

Меня протащило назад. Шаг, ещё шаг. Справа, со стороны Орма, в меня вонзилось копьё. По-дварфийски основательное, с лезвием шириной в человеческую ладонь, оно скользнуло по ключице к шее, но тут кольцо не выдержало, и острие увязло в кольчуге, продолжая ломать кольца. Я смотрел на это, скосив взгляд, и ничего не мог сделать: руку с киркой я держал на уровне груди, и сейчас её прижало к телу.

Я приложил нечеловеческие усилия, чтобы её высвободить, но ничего не вышло. Я бы, наверное, две сотни килограмм отжал, будь у меня вместо щита штанга. Но вместо этого добился только того, что смог вздохнуть.

На щит брызнуло снопом огня. И я понял, что это и периодический стук связаны. Какой-то гад лупил меня по шлему и разбил фонарь вдребезги.

Море тел швыряло туда и сюда, меня волочило по земле. В какой-то момент я перестал чувствовать опору и начал перебирать ногами. Меня, видимо, приподняло над землёй.

— Стоим! Стоим! Стоим! — орали за моей спиной.

Кажется, сначала это орал Торв, но сейчас его крик подхватили. Свартскардцы тоже что-то орали, но их длинные строки никак не складывались в ладный ритм.

С каждым «стоим» меня будто что-то било в спину. Давило, вернее, но с силой и неотвратимостью сорвавшейся и набравшей скорость бочки с пивом. А ещё было ужасно жарко. Спину аж пекло, как будто я в свитере к батарее прислонился.

Меня слегка развернуло, щит съехал вниз, и я столкнулся лицом к лицу со свартскардцем, тоже вплотную притиснутым к своему щиту. Наши лица разделяли всего пара сантиметров окантовки.

Первое, что я отметил, — добротная дороговизна его доспеха и одновременно скромность отделки. Шлем до самых плеч, с развитыми нащёчниками, но со сдержанным узором линий. И совсем без драгоценных камней.

Только потом я увидел, что шлем прорублен наискось почти до глазницы. Наверняка работа лопаты Торва.

Потом я отметил, что вся его борода безобразно испачкана в крови. Глаза какие-то пустые, лицо безразличное. Кровь из носа и рта, безвольно болтающаяся голова с погасшим фонарём.

Да он же мёртв!

— Дави! — раздался сзади чудовищный рёв, в котором я с трудом узнал голос Торва.

И меня начали давить.

— Дави! Дави! Дави!

И с каждым рёвом Торва к нему присоединялись ещё и ещё. И меня проталкивали вперёд на ладонь. Или две.

И вдруг сопротивление впереди ослабло. Тело передо мной упало вниз. Я вырвал руку снизу, из-за щита, и засеменил вперёд, чтобы не упасть.

Двигался я недолго.

Приступочка всё же сыграла свою роль. Наше давление сказалось тут, на неровной поверхности. Они подпирали щитами своих передних не в спину, а ниже. До куда достали. И вот кто-то из них упал, навернувшись через щит заднего, кто-то оступился, а за ним другой.

И как велосипедист, упавший на гонке перед группой, становится причиной падения многих других, это вызвало цепную реакцию. Об упавших спотыкались, падали вместе с ними. И сейчас их строй сломался, а в ужасной толчее они не могли быстро вскочить на ноги, множа груду перепутавшихся тел.

Я попытался ударить киркой, но обнаружил, что от неё остался только ремень на запястье. Оторвало в давке.

Впрочем, рядом появился Торв и начал крушить и упавших, и стоявших со страшной силой. Бронза доспехов издавала жалобный, хрустящий звук и проминалась под тяжёлым лезвием боевой лопаты.

Торв показался мне огромным.

Свартскардцы прикрылись щитами и медленно отошли, утаскивая с собой раненых. Торв кидался на них.

Я ужаснулся. Вокруг лежало множество тел.

— Назад! Назад! — орал Грим.

Я оглянулся и обнаружил, что рядом, кроме него и Торва, никого нет. Воспользовавшись моментом, наши отступили.

Я бросился к Торву, схватил его за ремень, отбил щитом чудовищной силы удар пятой боевой лопаты, нацеленный мне в лицо, и крикнул:

— Назад!

Торв оглянулся. Узнал меня. А потом бросился назад, не забыв буквально подхватить меня за ремень. А я думал, это я его буду тащить.

За нами торопился Грим. Он по своей привычке оставался последним.

Свартскардцы оправились, снова сплотились и пошли в атаку.

Но мы уже были готовы. Мы отошли всего шагов на пятьдесят. И снова встали.

Только теперь тут была стена.

Несмотря на то что в Подземье полно своих, естественных стен, строить мы тоже умеем. Хорошие, основательные. Но не быстро.

Есть у нас хитрые способы превратить хитин с помощью кислоты, ферментации и толстошлемника в полимерный клей. Но это долго. А другого раствора, чтобы скрепить камни, нет.

Говорят, Меднорук ещё до того, как довёл своих людей до Кхар-Дуна, велел разобрать плиты, которыми были покрыты полы в Эйдскеле вокруг Великого Чертога, и тащить их к Кхар-Дуну. И он начал собирать стену ещё до того, как мы впервые столкнулись щитами со свартскардцами.

Я думаю, это правда. Слишком уж быстро он её возвёл.

Невысокая, чуть ниже моего плеча. Только в основании были довольно большие валуны, зато почти не обработанные. Те, что нашлись тут, просто стащили вместе и нарастили отделочными плитами. Сама стена не широкая. Плиты были шириной не больше половины шага. Плохо скреплённая. Меднорук велел рубить в плитах отверстия, в которые загонялись валявшиеся вокруг в изобилии обломки гранита. Это лишь слегка помогало прочности, и её бы можно было развалить или повалить, если бы позади стены не была навалена куча камней, на которую она опиралась. И эта засыпка была глубиной шагов пять, что делало невозможным для свартскардцев просто проломить её.

А они пытались.

О, как они пытались.

И как бы тяжело мне ни пришлось впереди строя в первом столкновении, кольчуга меня хранила. Вытащили из бороды обломок копья и снова поставили в строй. Правда, теперь уже на стену. Которую лихорадочно достраивали прямо под нами и подпирали беспорядочно наваливая камни.

Свартскардцы пытались разбить её кирками, и я метал в них камни, сминая шлемы. Они карабкались вверх, и мы гвоздили их кирками и сбрасывали назад щитами. Они пытались подвести к нашей постоянно достраиваемой стене насыпи, и я, Торв и такие же безумцы, как он, спустились, чтобы разметать тачки и укрепления, за которыми они прятались.

После одной такой вылазки, когда меня уже выдернули на стену, я вдруг упал и никак не мог подняться. Я думал, что просто устал. И хотел попить пива, но выронил кружку и заснул.

Очнулся в Эйдскеле, среди криков и стонов.

Тот самый жрец, что когда-то рассказывал мне в этих залах о прошлом наших народов, сейчас полосовал бритвенно острым обсидиановым ножом мою рубашку на ленты, а какой-то короткобородый обматывал меня этими лентами.

Левая сторона груди болела, всё было липко от крови, и я испугался за бороду.

– Мы держим стену?! – прохрипел я, схватив жреца за подол одежды.

– Побеждаете, побеждаете, – устало огрызнулся жрец, между делом давая кому-то, кого я не видел, поручения.

Мне не понравился его ответ.

– Что со свартскардцами?! – прорычал я.

И дёрнул его как следует. Захотелось встряхнуть.

И тут я понял, что лишь едва заметно дёргаю его за одежду. Должно быть, и голос у меня был не слышен. Слишком громко кричали и стонали вокруг.

– Побеждаете, побеждаете, – похлопал меня по руке жрец, легко разжал мои пальцы и прошёл дальше.

Он наверняка не слышал меня.

Но он знал, о чём я спрашивал.

О чём все его спрашивали.

Но он не врал. Не до конца. Мы не победили. Но мы удержались.

Когда прошло времени не меньше, чем между двумя длинными периодами сна, свартскардцы отступили. Сначала они встали лагерем в самом начале Кхар-Дуна. И оставались там долго.

Меня нашёл Торв.

Его броня висела на нём лохмотьями, одно плечо было оголено, на спине — дыры, и даже там, где броня уцелела, часть щитков была выдрана, а все остальные порублены. Он напоминал старое кресло, о которое годами точила когти стая кошек.

И, несмотря на множество страшных синяков, мелких порезов и глубоких, наскоро перевязанных ран, он мог стоять сам.

Грим потерял два пальца, но кольчуга хранила его лучше, чем меня. Возможно, мне имело смысл лучше смотреть вокруг и не поворачиваться боком к арбалетчикам. Стур получил копьём в грудь и боевой киркой во внутреннюю часть бедра. Орм — то же самое, только вместо раны в груди у него было рассечено лицо.

Свартскардцы ловко орудовали в строю, умело отклоняя щиты и поражая противников либо под ними, в ноги, либо над ними, в голову. Нас спасла броня. Ни одна из ран не была слишком глубокой.

Кроме Торва.

Торва, похоже, хранил сам Кхар-Гхрим.

Грим нашёл нас, тех из попутчиков, кого узнал, и заставил кого-то отволочь нас в сторону. Прямо под свод. Прочь из тесного, пропахшего нечистотами и кровью Эйдскеля. Так, чтобы мы были на виду и за нами легче было смотреть.

Прикатили бочонок пива.

Я потерял свою кружку, но горечь утраты ещё не до конца была мной осознана, поэтому я пил из запасной кружки Орма, и даже казалось, что всё не так уж плохо.

К нам подошёл Бьёрн.

Удар вражеского копья проник ему сквозь глазницу шлема, оставив глубокие зарубки на бронзе, и хотя не шлем не дал острию пронзить череп насквозь, этот удар лишил Бьёрна глаза. Рядом с ним был лишь один из его сотников, Двар. Только и тот не смог сохранить себя в целости: правой руки у него больше не было, и копьё он держал левой.

— Слышите? — сказал Бьёрн.

Он посмотрел в сторону свартскардцев. До них было слишком далеко, чтобы что-то услышать.

— Нет, — угрюмо ответил Грим.

— Именно.

Бьёрн повернул к нам свой единственный глаз, от боли и боевого бешенства посветлевший до цвета белой взвеси над водой.

— Они молчат. Они не стонут. Умирают молча. Вы ведь тоже это заметили?

И он пошёл дальше.

Искать, кого ещё можно вернуть в строй. Проверять, что никто не спрятался и уснул. Готовиться к следующему дню.

Но Бьёрн старался зря.

Скоро свартскардцы снялись с лагеря и ушли.

Так что жрец не врал. Мы победили. Мы поняли это, когда нетопыри стали спускаться из тьмы и рвать на куски тела павших.

Битва за Кхар-Дун стала Великой Победой.

Тысячи Резчиков Памяти по всем цитаделям выбивали руны, подробно рассказывающие о ней. Не один, не два, десятки барельефов, имена и подвиги. Не успели в цитаделях и трижды собрать урожай толстошлемников, как уже можно было спросить любого дварфа, который ещё вчера пил детское пиво, а его бороды едва хватало, чтобы заплести три витка, обозначающих хейм Фейтхолла, и он в подробностях рассказал бы, кто, где и как сражался.

Свартскардцы, скажет он, разделились на три больших хирда. Между ними расположили множество арбалетчиков.

Первый натиск свартскардцев, скажет он, был самым тяжёлым. Погибло много хеймаров Фейтхолла. Левое крыло войска Фейтхолла почти не пострадало. Там была естественная стена, и свартскардцы с самого начала поставили туда слабейших, чтобы только обозначить атаку.

По центру они поставили союзников, где было лишь немного хорошо одоспешенных в первых рядах. И там пришлось трудно, но хирд Грима смог устоять, хотя вначале его и продавили назад почти до самой строящейся стены.

И тут он взахлёб расскажет про Торва Красного, который тогда и был отмечен Кхар-Гхримом: он стал больше в два раза и начал испускать жар, обжигая врагов. И сокрушил их огромное множество, отбросив назад, удерживая их с несколькими друзьями и Гримом Хирдоводом, пока остальные отходили за стену.

Но самое страшное сражение шло на нашем правом фланге. Из трёх сотен аристов Бьёрна убиты были пятьдесят, а все остальные ранены в разной степени. Если бы не две сотни аристов Раудмаль-хейма, пришедших на помощь из-за Чёрной Скалы, все в железных бронях, которые подперли Бьёрна в самый последний момент и смогли удержать натиск свартскардцев, всё бы рухнуло.

Арист — лучший.

На самом деле это слишком прямолинейно для дварфов. Изначально это мера длины. Если вытянуть руку над головой как можно выше, то расстояние от пола до кончиков поднятой вверх руки и будет «арист». Такой высоты тоннели были удобны и для работы, и для вентиляции, и для перемещения грузов.

Но обычно потолки сначала делали куда ниже. Потому что даже пара лишних квадратных метров сечения тоннеля — это сотни, если не тысячи тонн камня, который надо вырубить, вывезти и вывалить либо в пропасть, если нашли, либо избавиться ещё каким-то сложным способом.

Но когда приходило время, центральные и обжитые тоннели надо было улучшать. И говорили коротко: аристо.

Со временем это перекинулось и на остальное. Если тебе не понравилась твоя работа, можно было не отдавать её цитадели, а сказать: сделаю аристо.

Кхар-Дун стал местом, где всем стало очевидно: есть хеймары. По сути, ополченцы. И есть аристо. С лучшей бронёй и оружием. Язык отметил очевидные изменения. Среди нас появились те, чья профессия — война.

Бьёрн Одноглазый упоминался именно как хирдовод, стоявший над аристо Фейтхолла. Всем же войском, если слушать рассказы, будто всегда командовал Дорн Меднорук. Пока шла отчаянная битва, Меднорук хитроумно возвёл стену. И отвёл войска за неё после того, как свартскардцы выдохлись и отступили.

Ну и дальше дварфы рассказывали уже скучно.

Не имея с собой ничего, кроме кирок, свартскардцы растерялись и не знали, как штурмовать стену. Они ещё немного постояли перед ней и отступили. Так и не сумев прорваться в Фейтхолл.

Великая победа.

Я был там.

И при слове Кхар-Дун мне подкатывает тошнота, потому что я помню запах крови внутри тоннелей Эйдскеля. Железом било в нос, вытесняя острую сладкую вонь разложения и тяжёлую, как удар в лицо, вонь нечистот.

И я бы не сказал, что свартскардцы особо растерялись, увидев стену. В конце концов, дварфам не нужны осадные приспособления, ведь у нас всегда есть пара кирок. Так и планировали взять Эйдскель: просто прорубить в него несколько новых проходов.

Нам просто повезло. Нижняя часть стены была из гранитных валунов.

Повезло не только в этом. Меднорук привёл с собой несколько сотен хеймаров из цитаделей, расположенных в местах, где много летающих тварей, и они ловко метали тяжёлые, толстые дроты. Это сильно облегчало нам жизнь, пока мы стояли на этой щербатой стене и пытались не дать свартскардцам на неё взобраться.

Я никогда ничего не говорил про битву на Кхар-Дун. Разве что Гриму и остальным. Потому что всегда, когда речь заходит о той битве, я вижу лицо мёртвого свартскардца, притиснутого ко мне так близко, что наши бороды бы запутались, если бы нас не разделяли щиты.

К тому же я многого не видел. И многое не помню.

Лучше всех битву запомнил Браск. Он стоял на валуне и видел лучше остальных. Когда он расстрелял свои болты для арбалета, то послал кого-то из тех, кто был рядом, собирать болты, выпущенные свартскардцами, и стрелял потом уже ими. Успевая подолгу стоять и смотреть на то, что происходит.

Когда мы пили пиво у входа в Эйдскель, начали собирать тела павших.

Четверо дварфов принесли одетого в бронзу свартскардца. Мёртвого. И сбросили у ног Торва.

— Это твоя добыча, Торв Красный.

Охотники имели приоритет на всё, что они убьют за стенами и приволокут внутрь. Обычно это ограничивалось львиной порцией после приготовления на кухне. Потому слово «добыча». В этом конкретном случае добычей были доспехи и оружие.

— Я рад, — сказал Торв, после того как дварфы посмотрели на него.

Потом они молча, поблагодарив, ушли.

— Если бы дварфы в цитаделях делали так каждый раз, когда мы выходим за стены по их делам, — пробурчал Грим, — я бы, может, был веселее.

— Это не кажется мне возможным, — сказал Браск.

— Что? Что дварфы будут благодарить охотников или что Грим может улыбаться? — уточнил Торв.

— Обе возможности кажутся маловероятными, — ответил Браск и расхохотался.

Такая себе, незатейливая шутка, но мы вдруг все начали смеяться. Выпуская нервное напряжение.

Смех затих, когда к нам приволокли ещё одно тело.

Торв поблагодарил принесших в ответ, и они, под нашими удивлёнными взглядами, по очереди коснулись груди Торва ладонью, после чего прижали ладони к своей груди.

Жест сердечной преданности или братской любви. Хрейд Торговец так часто делал.

— Что они... — растерянно оглянулся на Грима Торв, когда они ушли.

— Кхар-Гхрим отметил тебя, — сказал всегда молчаливый Стур.

Мы воззрились на него.

— Почему я должен говорить очевидные вещи? Смотрите: это борода, там свод, а Торва отметил Кхар-Гхрим. Он становится в бою больше, его трудно ранить, и от него исходит жар. Что это ещё может быть?

— Просто это... большая редкость, — сказал Орм. — Трудно поверить, что такое случилось с тем, кого ты знаешь.

Насчёт «большая редкость» Орм сильно преуменьшил.

Все знали, что раньше, когда Владыки ходили среди дварфов, отмеченным становился чуть ли не каждый. Если не одним богом, так другим. С тех пор как Владыки ушли, это стало редкостью. Последний раз это случилось с дварфийкой, которую отметила Видра. Примерно сорок лет назад. Она всё ещё жива и живёт в Семидесятидвухвратной цитадели.

То, что Скьель знает о ней, многое говорит о важности таких событий. И об их редкости.

Понятно, что теперь сами дварфы решали, достоин ли дварф внимания Владыки. Так случилось, потому что так уж всё было устроено, и от того, как ты умеешь делать своё дело, зависит твоё место в цитадели. Потому «отмеченными» были вроде как все.

Ну, кроме нас, охотников.

И вот Торв...

— В молодости я как-то проверял, не обветшали ли древние записи в Медном Горне, — сказал я, чтобы заполнить тяжёлую паузу и спасти Торва, нервно оглядывающегося вокруг, от смущения. — И видел там, что для отмеченных богами раньше было больше эпитетов, чем один. Кажется, целых двенадцать.

— Какие, и в чём разница? — тут же поддержал разговор Орм.

— Я не помню, — тяжело вздохнул я.

Я был дварф и любил точность. И не стану врать и придумывать. Поэтому «большие» у нас часто так и оставались весьма условной опасностью. Мы знали Проглота, потому что не раз его видели. Но вот Шовники, например, оставались загадкой. Это, скорее всего, было несколько существ, но даже толком что они делают, было не ясно. И вместо того чтобы обрасти домыслами и легендами, как это случилось бы у людей, они так и остались Шовниками. Выжившие лишь упоминали, что следует следить за тёмными углами и щелями, но на этом описание и кончалось.

И хотя мы врезали свои дела, имена и историю в вечный камень, редко случалось так, чтобы кто-то знал что-то, что не относилось к его делам напрямую. Если только ему самому не было это интересно.

Принесли ещё одно тело.

К нам начали подходить дварфы. По одному, по двое.

Они смотрели уважительно. Потом делали знак и склоняли головы, будто благодарили нас. Нет, не нас. Смотрели они скорее на Торва.

Подойти просто так было бы неприлично, поэтому они приносили что-то в руках. Нашли предлог.

Так нашлась моя кружка.

Торву принесли его расколотую лопату. Орму его кирку. И как только поняли, что это именно его.

Отдавая нам наши вещи или принося добычу Торва, они касались его рукой. Торв неожиданно быстро освоился и стал отвечать им тем же.

— Повезло, что их немного, — пробурчал Грим. — Представляю, что бы началось, если бы все захотели коснуться отмеченного Владыкой.

И в самом деле, почитателей Торва, решившихся подойти, было едва ли пара десятков. Но смотрели на него все кто проходил мимо.

— Ха. Этот твой, Скьель! — Торв указал на одно из тел. — Смотри, как смят шлем. Мои следы другие. Ух и ловок ты в метании камней!

Отличный способ переключить внимание.

Я приподнялся, охнув от боли в боку. Крови было немного, но из-под повязки расплывался огромный синяк. Увидев смятый шлем свартскардца, кровь и, кажется, мозги на броне, я поморщился и отвернулся, торопясь запить подступившую к горлу горечь пивом.

— Думаю, можно поменяться шлемом, — сказал Торв.

Неужто заметил мою реакцию? Вряд ли. Скорее просто хочет подарить мне шлем.

Я машинально посмотрел на свой, стоявший рядом. Зажечь свет я даже не пытался: нашлемный фонарь срубило, а сам шлем выглядел так, будто его рубили топорами. Половины самоцветных камней не хватало.

Да, пожалуй, имело смысл поискать другой.

Браск появился рядом и вручил мне шлем свартскардца. Внимательно его осмотрев, я удивился бедности отделки.

Я взял шлем и обнаружил, что тот разительно отличается от того, что принято у нас.

Никаких камней. Хотя, разумеется, это же гномфийский шлем, поэтому он не был лишён изящества: сдержанная высота, выверенные линии усиления спереди, похожи на математически точные кривые функций.

Я не поленился, полез в свой мешок и достал один из инструментов гравёра. Такие щипчики, которыми проверяют толщину металлической пластины. Замерил толщину шлема, как мне показалось, в самом тонком месте.

С ноготь.

Ну, это был дворфийский ноготь, а дворфийский ноготь — как минимум миллиметр.

Я удивился. Но спереди выходило все два миллиметра бронзы.

Я на секунду замер, разглядывая сплетённый узор. У нас было принято делать немного по-другому. Здесь из рун делали скорее декоративный элемент, чем надпись.

Я не понял, что написано.

— Ну что там? — заинтересовался Браск.

— Два ногтя, — отозвался я. — В самом толстом месте.

— Ну как странно, — удивился Браск.

— Что странного? — спросил Орм. Вот ведь дварф связал с тобой жизнь, делил пиво, опасность и дорогу, а потом ты понимаешь, что он может не знать очевидных для тебя вещей.

— В наших шлемах, как минимум, спереди ногтя три, а то и три с половиной, — отозвался я.

— Тогда понятно, почему ты их так легко сминал, а я прорубал, — хмыкнул Торв. — Хоть они и одеты почти целиком в бронзу, это лишь для видимости. Сама броня ещё тоньше чем шлем, я почти уверен. Уж наверняка не толще.

Он не ошибался.

Я тут же померил кирасу, и на груди толщина бронзы была два ногтя.

— Это потому, — сказал Грим. — Что они не делали её такой, чтобы она выдержала удар. Они предполагали, что хороший удар сможет прорубить броню. Но ожидали, что на это уйдёт вся сила удара и лезвие завязнет. Посмотрите, какие у них толстые поддоспешники.

И он оказался прав.

Одинаковые стёганки с усиленными валиками на пояснице, плечах и груди. Мы уже довольно споро раздели одного из принесённых свартскардцев, но я в этом не участвовал.

Я занимался доспехами.

Было чем. Перенимал секреты мастерства.

Нет ничего прекраснее, чем заниматься любимым делом в окружении близких людей, особенно под пиво.

— Это глупо. Зачем делать броню, которую пробьют? — возмутился Торв очевидной неправильностью происходящего.

— Чтобы её можно было нести! — устало рявкнул Грим. — Смотри: у них закрыты и руки, и ноги, и даже сапоги прикрыты бронзой. С этим очень трудно двигаться в бою. Вспомни, они выдохлись, пока дошли до нас.

Мы все удивлённо воззрились на него.

— Когда до нас оставалось метров сто, они остановились. Вспомните: они долго поднимались вверх по склону и полностью измотались. Их начальники велели им остановиться и отдохнуть. Ну же, вспоминайте!

— Я думал, они остановились, чтобы как следует обстрелять нас из арбалетов, — изумился Браск. — У них было полно арбалетчиков. Сотни две.

Браск задумался, и добавил:

— Мне кажется, у нас было от силы полсотни дварфов с арбалетами. И то половина вместе с Бьёрном.

Грим расхохотался. выдавив сквозь смех.

— Они не поняли, что ну нас так мало арбалетов в беспорядке боя. Им и в голову не могло прийти, что мы окажемся настолько тупы, чтобы не взять с собой арбалетчиков, заранее заняв возвышенность, с которой так удобно стрелять. Но мы, разумеется, оказались!

Смех Грима никто не поддержал и он резко его оборвал. А потом продолжил:

— Их сотники не смогли удержать своих. Поэтому они просто постояли немного, начали терять людей от твоих арбалетных болтов в том числе. Я видел, как ты выбил одного прямо из переднего ряда. Попал ему в шею.

Браск смущённо отмахнулся.

— Повезло.

Грим продолжил:

— Поэтому они добрались до нас уставшими как камнеруб после двойной смены.

Я вспомнил, того свартскардца, который с разбегу попытался запрыгнуть на естественную каменную ступеньку перед нами, но не смог, споткнулся и упал под ноги Орму. Не рассчитал силы, и ноги подвели его. Грим продолжал:

— Для них все происходящее тоже было в новинку. Я понял это, когда они остановились и никак не могли решиться на последний бросок прямо перед нашим строем, вспомните, они раза три пытались, но никак не получалось пойти вместе.

Этого я уже не помнил. Но, возможно, Гриму со стороны было виднее. К тому же Браск не оспаривал.

— Это неудивительно, — сказал Браск. — Я бы на их месте тоже с трудом решился. Вам, возможно, снизу было не так хорошо видно, но я-то стоял выше. Как по мне, так их было если не вполовину, то точно на треть меньше, чем нас. И это ещё до того, как подошли те, кто пришёл с Дорном Медноруком.

— Вполовину меньше? — удивился Торв. — Их было полторы тысячи?

— Полторы тысячи? — вскинулся Грим. — Наслушался Бьёрна? Вспомни: на всём Кхар-Дуне не уместится больше трёхсот дворфов в ряд. Даже если за каждым стояло по пять, а я видел, что слева стояло всего по трое друг за другом…

— Справа рядов было больше, — вставил Браск.

— Неважно. Даже если считать по пять за каждым. Так проще. Это всего тысячи полторы. Может быть, две, если посчитать тех, кто носился туда-сюда или не встал в строй. Бьёрн всем врал, что нас вдвое больше.

Никто не спросил "зачем". Понятно зачем. Чтобы поднять настроение и готовность к драке, потому как пиво с этим, кажется, уже не справлялось. А еще, это было тяжёлое обвинение во лжи. И хотя никто его не стал оспаривать, понятно было, что и поддерживать его никто не хотел. В маленькой цитадели, дварф, который слишком часто лгал, имел самые серьёзные шансы оказаться за стенами, во тьме. Может, в больших иначе.

К тому же к нам подволокли ещё нескольких свартскардцев.

Торв уже освоился. Он встретил их почти радостно, улыбаясь, и уже сам первым похлопывал по груди подходивших к нему дварфов.

Я тем временем замерял трофейную броню в разных местах.

Я видел усиленные месте похожие на рёбра жёсткости, а кое-где, может быть, только намёк на такие усиления. Всё это было вплетено в общий "узор" брони, было частью внешного стиля и выглядело как украшение. Сзади же броня и вовсе истончалась до одного ногтя.

— Это всё ещё очень ценный доспех, — сказал Орм, выслушав меня, когда я рассказал обо всех этих нюансах. Ведь надо знать слабые места своих врагов. — Я бы не пожалел за него и сотни камнежоров.

Все вспомнили, с чего всё началось, и на секунду замолчали.

— Ха, — хмыкнул Торв, положив руку на сердце, и а потом положив ладонь грудь на стоявшего рядом с ним дварфа. — Я бы всё же предпочёл кирасу потолще.

— Согласен, — кивнул Грим. — Я думаю, им следовало попросту избавиться от лишнего. Я бы оставил только поножь. Одну. Левую, которая выступает из-под щита. И, может быть, ещё наручи. Всё остальное лишнее. Главное — кираса, чтобы защитить тело.

— И шлем, — вставил Стур.

Все почему-то засмеялись.

— Кстати, о щитах, — сказал я. — Пожалуй, нам бы следовало сделать щиты побольше. Наши удобнее в походе, но рассчитаны только на то, чтобы защищать себя. А в бою с другими дварфами следует защищать и соседей. Так наш строй будет устойчивее.

Все обдумали это со всех сторон и решили, что я прав.

— Пятьсот камнежоров, — вдруг рявкнул Торв. — Я бы не пожалел за такие доспехи и пятьсот камнежоров, если бы они у меня были.

— Если бы они у меня были, — хмыкнул Грим, — и я бы знал, что отправляюсь на такое дело, я бы не пожалел и тысячи.

Все обдумали это со всех сторон.

Тысяча камнежоров — это очень много. Допустим, в том же Медном Горне их всего две тысячи. Этого хватает, чтобы поставлять достаточно паутины для ткани и разнообразить стол мясом столу на пять тысяч ртов.

Нет, понятно, что, возможно, есть небольшие хозяйства в родовых галереях. Но я, правда, считал, что у них это что-то вроде наших садов. Что-нибудь вкусненькое. Ну и так, на всякий случай, пара десятков проходов с толстошлемниками. Однако, как мы недавно выяснили во время путешествия с Улем, есть дварфы, у которых в дальних галереях могут пастись целые сотни камнежоров.

— У родов Медноруков или Стожаров их наверняка тысячи, - неосторожно подумал я вслух. Это была логичная мысль.

Все очень заинтересовались этой мыслью и долго обдумывали, что из этого может следовать. А я молчал, сдерживаясь чтобы не ляпнуть что-то еще.

Во-первых, потому что я сам только предполагал, что из этого может следовать для людей. А во-вторых, потому что так и не смог толком сформулировать свою мысль.

Остановились на том, что у Дорна Меднорука или у рода Стожаров наверняка есть тысячи камнежоров, рассованных где-то по малым цитаделям, случайным выработкам и дальним кавернам. Я видел, как сама эта мысль глубоко потрясла моих товарищей по оружию. Без выводов и последствий. Просто сам факт.

Всё же мы были обычными дварфами. Сама идея, что можно вести крупное хозяйство мимо цитадели, казалась... странной. Нелогичной.

Мы, по сути, практически всегда работали, и все плоды нашего труда были в какой-то степени общими. Разве что кроме личных вещей. Для обычного дварфа его богатство было видимым. И встроенным в цитадель: общий зал, общие склады, общие стада, общая защита. Мастерство и вклад в это, общее богатство, было социальным капиталом. Который воплощался и в реальный: Одежда, оружие, личные вещи, отделка личных палат и даже галереи рода. Дварфы, к счастью, не были настолько подлыми чтобы придумать "почетную грамоту", но регулярные подарки за достижения в общественно полезном труде были нормой. Это называлось не так, и происходило весело и не официально, но не было сбора в Великом Чертоге, чтобы дварфу не подарили новую богатую украшенную кружку за то, что он успешно закончил пробивать новый ход, или красивую ткань окрашенную редким покупным красителем на платье дварфийкам, которые собрали лучший урожай толстошлемников. Однако это было помимо того, что каждый мог пойти и вязть столько ткани, сколько ему надо. Или прийти и попросить изготовить ему кружку, если его пострадала. И хотя в тот момент, когда он получал со склада кирку или шлем, этот шлем становился его, и никто не мог его брать без разрешения, все это оставалось внутри крепости и было её частью, как и сам дварф в этой одежде, кирке, и шлеме.

У людей бы так не получилось. Если чем-то пользуются все, то это обязательно испортят.

Тут все было иначе. Есть пастбище. Каждый гонит туда своих камнежоров. Один думает: добавлю ещё двух, мне польза, а вред разделится на всех. Второй думает то же самое. Третий тоже не дурак. В итоге пастбища не хватает, камнежорам не хватает камня, камнежоры дохнут, все стоят вокруг и говорят: кто же мог подумать.

Дварфы так не сделают. Не потому, даже, что мы лучше. Нет. Если оставить дварфа без присмотра рядом с хорошей жилой, он тоже может начать думать киркой, а не головой. И будет копать не боясь прорубить выход во тьму, или рисковать обвалом, не ставя крепи. Просто у нас под землёй слишком быстро выясняется, что “общее” не значит “ничьё”.

Общий водовод - не ничей. Он общий, потому что если его испортить, жаждать будут все.

Общая вентиляция - не ничья. Она общая, потому что если закрыть не тот ход, задохнутся даже те, кто не участвовал в споре.

Общее пастбище камнежоров - не ничьё. Оно общее, потому что один пастух не всегда может держать его, а если что случится, потеряют его сразу все.

И потому нормальный хейм делает не так: “берите сколько хотите, потом разберёмся”. Нормальный хейм сначала вырубает границы в камне. Вот это пастбище восточных родов. Это только для Великого Чертога. Вот тут разводят молодняк. Вот сюда пока нельзя, потому что мох должен восстановиться. Вот столько воды берёт мастерская. Незнаешь что можно, впервые в этой части цитадели? Вот метки. Тебе нужно больше того, что есть на складе? Вон сидит старый ворчун с длинной седой бородой. Если он решит, что тебе действительно нужно больше, он даст тебе табличку со спискам и ты отправишься по мастерским, чтобы они вписали нужное в свои планы.

Самое важное даже не в правилах. Правила можно выбить хоть на золотой таблице, и всё равно найдётся умник, который скажет, что руна “десять” в древнем начертании похожа на “двенадцать”.

Важнее, чтобы все знали: правила для всех.

Мы их меняем, когда меняется вода. Мы их ужесточаем, если мох болеет. Мы спорим, ругаемся, краснеем, стучим кружками по столу, но в конце концов признаём: лучше плохое общее правило, чем хорошая личная жадность.

И ещё нужен тот, кто смотрит.

Не властитель. Не хозяин. Смотрящий. Не всегда даже всеми уважаемый старейшина. Иногда сойдет и девка с табличкой у грибных рядов. Пастух, который знает всех камнежоров по панцирю и сразу видит лишнего. Потому что если никто не смотрит, правило превращается в бессмысленное украшение. Барельеф в тоннеле, по которому никто не ходит.

Наказывать тоже надо правильно. Не сразу отрубать руку за лишний глоток воды. Обычно работает стыд. Потом долг, часто чтобы помочь дварфу избавиться от стыда за промашку. Иногда работа сверх меры. Для тупых запрет. Для умных путь во тьму за стены. Пусть найдет цитадель поменьше, где все на виду.

Каждый знает: если ты вырвешь из общей кладки камень себе под задницу, сидеть тебе, может, станет удобнее. Только потом свод упадёт на всех.

И на тебя тоже.

Вот только я со стороны видел то, что мои товарищи по оружию не могли увидеть находясь внутри ситуации. Этот старый и надежный мир перестал работать. Во тьму выставляют неудобных. Богатые дома могут иметь «невидимое мясо» за пределами общего учёта. Не просто пару садиков в родовой галерее, а полноценную теневую экономику из камнежоров. Не думаю, что это всё. Скорее, это лишь два первых столба ставших вдруг видимыми в свете фонаря, за которыми стоит целая роща грибнины.

Разговоры о камнежорах совершенно не занимали Браска. Он возился с бронзой. А потом встал, погремел кирасой, привлекая к себе внимание и заявил:

— Они все похожие, — сказал он и обвёл рукой груду бронзовых вещей, которые мы сняли с тел.

Их, кстати, нам уже натаскали с десятка полтора мертвецов.

— Как старые столы в Великом Чертоге, — хмыкнул Стур.

Да, он угадал точно.

Нет, на самом деле каждый стол был различен, даже если их делал один мастер. Но стилистика… Стилистика была общей. Где-то мастер увлекался украшением. Или наоборот, конкретный камень столешницы не давался и она получалась не такой ровной. Могли отличаться детали, отделка, материал. Но всё это вместе должно было вписываться в общий план, общую задумку.

И, пожалуй, общая отделка Великих Чертогов была самым близким, что в этом мире знали к серийному производству.

— Полагаю, — осторожно сказал я, — у них есть цитадели, которые занимаются только тем, что изготавливают броню.

— Почему? — Браск первый понял, насколько это грандиозно. — Зачем?

— Чтобы держать вместе лучших мастеров, сделать большие мастерские в которых легче следить за тем, насколько хорошо выходит, — ответил я.

— И после сегодняшнего дня, — хмыкнул Торв, — Им придется все переделать.

Мы расхохотались и выпили пива. Настроение становилось все лучше, и мы уже привыкли, что рядом к Торву постоянно подходят незнакомые дварфы чтобы его пощупать. Они бы зажигали от него свой свет, но его фонарь тоже был разбит. Вот только все эти похлопывания по плечам и груди не прошли незамеченными и для Дорна Меднорука. Видимо кто-то ему рассказал.

Мы вдруг увидели, что к нам направляется Меднорук, а вокруг него целая стая его людей. Меднорук был в ярости. Ещё до того, как он толком подошёл к нам, он начал орать так, будто мы с ним стояли посреди безопасности цитадели, а не сидели рядом с кучей мёртвых свартскардцев за стенами. Так было не принято вообще, не говоря уже о том, что это было очень грубо. Насколько я помню, обычно даже люди вроде не позволяли себе такого поведения.

— Что вы тут делаете? Почему лежите? Почему отдыхаете? Что это за…

Меднорук орал, но споткнулся на полуслове, увидев целую груду доспехов.

Он подошёл ближе, потеряв мысль.

— Мы все ранены, — рявкнул Грим.

Он не привык к такому обращению.

Торв оглянулся и вдруг понял, что оказался впереди всех, кто ещё мог стоять.

А мы смотрим на него.

Мы — это, конечно, в основном Грим и Браск, но даже я начал подниматься.

— Мы все ранены, потому что мы бились! — тоже вдруг заорал Грим.

Возможно, из него наконец-то выплеснулась то ли сдерживаемая ярость, то ли напряжение битвы. Но он буквально провалился в злость. Кричал, брызжа слюной:

— Дрались! Бились! Бились с ними до тех пор, пока могли! И поэтому каждый из нас ранен. Потому что мы не ушли, пока нас не ранили! Нас вынесли из боя! А ты, Дорн Меднорук… почему ты не ранен?

Дорн смутился.

Очень по-дварфийски смутился.

Разом его богатая одежда и доспехи стали какими-то нелепыми. Он потупил глаза, развернулся и молча удалился быстрым шагом. Я хмыкнул ему вслед и посмотрел на Грима одобрительно.

И вдруг понял, что Грим удивлён.

Он и в самом деле удивился тому, почему Дорн Меднорук не ранен.

Грим искренне не понимал, как можно послать дварфов в бой, а самому остаться позади, а не встать в первых рядах.

— Он нам этого не простит, — сказал я.

Никто не понял, что я имею в виду. Сначала.

К счастью, Дорн со свойственной ему предусмотрительностью решил не мстить сразу же. Для начала он велел нам, раз уж мы ранены, вернуться в Фейтхолл. Там нас якобы ждала награда и помощь до тех пор, пока мы не выздоровеем.

Грим, разумеется, согласился.

Я, разумеется, подсказал Торву познакомиться с кем-нибудь из аристов-союзников. А остальным сказал, что нам не стоит идти в Фейтхол. Я пытался сказать, что уже оказались за стенами за то, что оказались неправильными камнями в кладке. А теперь все стало еще хуже, ведь теперь нас узнают. Они не поняли. Они просто не верили, что в Фейтхоле может быть что-то неправильно. Признаюсь, я и сам в это верил с трудом. Высокие потолки, отделанные светлым камнем стены, изящно и без пошлости украшенные, текущие по главным залам и галереям одетые в резной камень ручьи... Это было похоже на рай, а не на место где нам может угрожать опасность за нашу доблесть.

И все же, поскольку Грим и остальные после случая с лодками прислушивались к моему мнению, они просто доверились моему чутью. И как-то так само собой получилось, что мы не вернулись в Фейтхол. Миновали его, поднялись по сложной и запутанной паутине лифтов и подъёмников на Чёрную Скалу, прошли сквозь щель в ней и оказались по ту сторону Чёрной Скалы.

После Фейтхолла я, наверное, ожидал чего-то ещё более величественного. Больше света, больше статуй, больше наглых стен, больше всего. Но Раудмаль-хейм оказался другим. Он не пытался производить впечатление.

И от этого впечатлял сильнее.

Фейтхолл был роскошен, и это была роскошь драгоценного украшения. Раудмаль-хейм был дорог, как дорог хороший инструмент: без лишних самоцветов, без крикливой отделки, без попытки завысить о себе мнение. Просто берёшь в руку и понимаешь — это делали долго, правильно и для дела.

Тоннели здесь были старые. Очень старые. Не кривые, не обрушенные, не запущенные. Просто в них чувствовалось столько поколений работы, что даже камень казался родным. Полы ровные. Водоводы закрыты плитами. Вентиляционные шахты идеальны. Уступы под грузы продуманы. Двери легко открываются системами рычагов, и ими снабжены все без исключений. Освещение. Скамьи.

И много железа.

Не как украшение. Не как редкая диковина, которую показывают гостям, пока те стараются не капнуть слюной в бороду. Железо здесь было частью жизни. Скобы. Рельсы для тяжёлых тележек. Оковки дверей. Инструменты. Решётки. Цепи. Тяжёлые крепления подъёмников. Даже звук был другой: не бронзовый, не певучий, а резкий, жесткий.

Раудмаль-хейм не сиял.

Он работал.

До этого я знал о нем только слушая споры о том, кто был первым — Гриндмунн или Раудмаль. Сейчас я уверен что это был Раудмаль. Меня убедила спокойная его уверенность: мы здесь были до ваших дедов, будем после ваших внуков.

Я поймал себя на странной мысли: побывав в Фейтхолле, этим можно было гордиться. Побывав в Раудмаль-хейм, можно его и полюбить.

В Фейтхолле нас встречали радостными приветственными жестами, смехом и даже, иногда, веселыми криками. Раудмаль-хейм был слишком стар и слишком дварфийски приличен для такой ерунды.

Когда мы вошли в широкие магистральные тоннели цитадели, вдоль стен рядами хеймары с приглушенными фонарями. Над ними, на галереях, молча стояли женщины, старики, короткобороды, мастера в рабочих передниках. Когда первые из нас вошли под свод врат ведущих в Великий Чертог, ударили не гонги тревоги, а тяжёлые железные плиты. Низко. Ровно. Так, что звук не звенел, а проходил через кости.

Как объяснили нам: В память о павших.

К счастью, несмотря на всю торжественность встречи, сначала нас повели не прямо в Великий Чертог. Сначала к воде, к сухим баням, к лекарям, к столам. У дварфов торжество начинается не с речей, а с того, что раненому дают сесть, грязному — смыть кровь, голодному — поесть, а живому — убедиться, что его кружка снова полна.

Только потом, когда у каждого снова горел фонарь, нас вывели в зал железных сводов. А там уже ждали Резчики Памяти.

Они ждали наших слов, чтобы запечатлеть их в камне.

И мы рассказали.

Основательно. Ругаясь с местными аристо, запивая вкусную еду пивом и ловя восхищённые взгляды дварфиек. Иногда нам, в основном Торву, но иногда и нам, приносили подарки. Мы отсыпались. Мне пришло два предложения о свадьбе...

Слишком много всего произошло.

Достаточно сказать, что, пожалуй, эти две недели и для меня, и для Скьеля были лучшими в жизни.

Вспоминая об этом, я всегда вижу одну и ту же картину.

Торв встаёт, возносит свою кружку и кричит, перекрывая весёлый гомон за столами:

— Так поднимем же свои кружки!

И все отвечают радостным воплем.

— И скажем вместе: выпьем!

То есть по-дварфийски — Скьель! И подмигивает мне, радуясь этой своей шутке.

А огромный зал орёт моё имя.

Через две недели Резчики Памяти наконец удовлетворились и отпустили нас. Теперь пришло время посетить центр души этой цивилизации — Семидесятидвухвратную Цитадель, расположенную во владениях... Думаю, я уже начинал понимать местное устройство, и было очевидно, что меньшие цитадели зависимы от центральных хеймов. Так вот, расположенную во владениях Раудмаль-хейма.

Я тогда больше думал о том, кого выбрать в жёны, чем об этом «паломничестве». И не ожидал, что оно сильно изменит мои впервые начавшие обретать не только очертания, но и вкусные подробности планы на жизнь.

Как оказалось, зря.

До Семидесятидвухвратной цитадели мы шли вместе с аристо Раудмаль-хейма.

Я уже мог сказать «вместе» без того, чтобы немного подправить это слово зубилом, потому что иначе оно не вставало в мозг как надо. После Кхар-Дуна между нами появилось далеко не братство, а скорее общий неприятный опыт. Мы видели друг друга в крови, в пыли, в страхе и в усталости. Может, даже с лохматой бородой. Но стали «вместе» мы только после сотен общих пивных кег и еще большего количества песен.

У раудмальцев осталось два сотника. Третий погиб в битве со свартскардцами, и теперь они шли к оракулу спросить, кого выбрать на его место. Главного у них, как такового, не было. Обычно окончательное решение всё же принималось старшим по возрасту. Не потому, что он мог приказать, а потому, что если дварф прожил достаточно долго, значит, в нём есть что-то, что в этом помогает. Удобная система, на самом деле. Снимает многие проблемы вроде тех, что, как я нутром чую, сейчас есть в Фейтхолле.

Заодно все остальные решили воспользоваться случаем и привилегией поспать в храмах. Говорили, что в Семидесятидвухвратной цитадели приходят вещие сны.

Я к снам относился осторожно. В прошлой жизни мои вещие сны обычно означали, что я ел на ночь что-то купленное в неправильном месте. В этой жизни иногда плохое на ночь было почти всё, кроме пива, так что пока выводы делать было трудно.

Дорога шла через владения Раудмаль-хейма. И ещё по дороге я понял неприятную вещь: меня стало трудно удивить.

После Фейтхолла, после его огромных залов из светлого камня, после жилых галерей, которые вроде бы были просто местом, где дварфы спят, а выглядели как дворцы, я стал избалован. Это было мерзкое ощущение. Как если бы тебе каждый день подавали хорошее пиво, и ты вдруг начал морщиться, потому что пена чуть не та.

Дело было даже не только в роскоши. Фейтхолл был безумно богат. Но я уже успел увидеть достаточно цитаделей, чтобы понять: каждая устроена вокруг своей жилы, своей беды и своего упрямства.

В Фейтхолле лифты и подъёмники в основном ходили на канатах, пропитанных хитиновым клеем. Надёжно, удобно, красиво. В Медном Горне многие подъёмники, особенно те, которыми пользовались часто, висели на бронзовых цепях. Потому что в Медном Горне было много меди. Там, где у одного хейма традиция, у другого просто склад рядом.

Я не потерял чувство красоты. Нет. Я всё ещё мог остановиться у развилки и получить почти физическое удовольствие от того, как мастерски сделан угол, как ровно снят лишний камень, как правильно поставлена ниша под фонарь.

Но удивления больше не было.

Осталось любопытство.

Глупое, человеческое, цепляющееся не за величие, а за странности.

Например, дороги Раудмаль-хейма.

Вокруг Фейтхолла и Медного Горна безопасные пути обычно прятались в скале. Или шли высоко по стене, где до тебя не допрыгнет ничего опаснее собственной дурной мысли. А здесь дороги иногда проходили прямо через большие каверны.

Некоторые были обжиты. Не так богато, как Фейтхолл, но заметно: террасы, водоводы, грибные поля, сторожевые ниши, старые стены. Раудмаль-хейм вообще был таким. Не бросающаяся в глаза роскошь, а древняя основательность. Всё сделано не чтобы восхитить, а чтобы работало века после того как тот, кто делал, уже давно станет строкой в росписи стен родовой галереи.

Но одно место меня всё-таки удивило.

Мы шли по широкой дороге, высеченной прямо в стене каверны. Видно было, что её изредка подмывает и осыпает. В нескольких местах край был достроен, подпёрт каменными валунами и даже грубо высеченными на скорую руку столбами. А потом дорога вдруг проходила по насыпи. Даже не особенно крутой. По ней можно было спуститься на дно каверны, находившееся всего метрах в десяти ниже.

То есть дыра в защите. Прямо открытая дыра.

А внизу начинался лес грибнины.

И, судя по россыпи бесконечных огней, будто десять тысяч Млечных Путей сняли с неба, раскрасили в оттенки синего и зелёного и поместили во тьму каверны, лес был очень большой. Наверняка там полно ползунов, прыгунков, сетемётов и ещё десятка тварей, о которых лучше знать только из чужих рассказов.

Сотники аристо остановились у этого места, выкрутили фонари на полную и внимательно всмотрелись в тени стволов грибнины.

Но остальной отряд даже не замедлил шаг.

Вот это действительно удивило.

Неужели в этих старых ходах настолько безопасно? Ну или Раудмаль-хейм был настолько стар, что даже опасность здесь научилась соблюдать традиции.

Семидесятидвухвратная цитадель не отличалась высокими сводами, богатой отделкой или размерами.

Сначала я даже испытал разочарование.

Передо мной был не великий центр души дварфийского мира, а довольно строгая, низкая, хоть и большая цитадель, вросшая в камень множеством ходов так основательно, будто её не строили, а нашли внутри горы готовый лабиринт и просто долго отмывали от лишнего. Ворота, правда, были. Много ворот. Почти все были древними проходами, некоторые давно заложенными, но оставленными как память. Некоторые, кажется, вообще никуда не вели.

Можно не пересчитывать. Тут наверняка действительно семьдесят два входа. Дварфы любят точность. Но иногда точность у нас становится священной, и тогда лучше не спрашивать, почему именно столько.

Здесь не было роскоши Фейтхолла. Не было железной уверенности Раудмаль-хейма. Не было родной тесной деловитости Медного Горна.

Зато здесь было чувство старого. Непривычного.

Не было Великого Чертога. Были несколько больших приёмных залов, из которых можно было пройти в до сих пор сохранившую естественные очертания большую каверну с выровненным и покрытым плитами полом. В её стенах были высечены входы в восемь храмов.

Да, тут не только был отдельный храм для каждого бога, но даже храм восьмого. И его вход был не меньше, чем у остальных.

Храмы не давили величием. Входы высотой в два дварфийских роста, довольно широкие, но не намного больше любого из транзитных тоннелей Медного Горна. Внутри аккуратно выправленный зал со статуей бога. В том же Эйдскеле статуи богов были сделаны намного искуснее. А здесь они были угловатые, во многом условные.

Оракул располагался ниже, среди множества гостевых жилых палат.

Вот такой центр религиозности.

Если это можно назвать религиозностью, то дварфы были религиозны странно. Мы не просили богов о помощи так, как просили бы люди. Мы знали: Владыки уже помогли чем могли. Они дали нам камень, руки, бороды, упрямство, пиво и плохой характер. Дальше сами.

А после смерти, если всё сделано не совсем позорно, мы снова встретимся с ними.

И там, хотелось верить, не будет ни тьмы за стенами, ни дырявых лодок, ни ступеней.

У ворот нас встретили жрецы, Резчики Памяти и ещё несколько молчаливых дварфов, все с такими лицами, будто они точно знают, кто из нас зачем пришёл, и это их ужасно разочаровывает.

Сотники начали договариваться, когда их пропустят к оракулу, и заодно делали пожертвования на храм. Мы приволокли с собой немного железа и ткани.

Ну, как мы.

У аристо были «попутчики». Хотя их надо было бы назвать носильщиками. У каждого по одному. Нам тоже дали. Они были одеты в совсем лёгкую броню, зато несли наши щиты и пиво на двоих. Это, на самом деле, сильно облегчало жизнь.

Пока сотники говорили со жрецами, остальные начали спорить, в каком храме лучше спать.

Торв, разумеется, хотел к Кхар-Гхриму. Стур к Драгнуру. Браск сначала сказал, что ему всё равно, но потом вспомнил устройство замка на одной из внутренних дверей Фейтхолла и внезапно решил, что Видра, богиня знаний, тоже достойна уважения. Орм долго выбирал между Элгурдом и Бурдаром, потому что один отвечал за стада, а второй за ремесло, а пивоварение, как он объяснил, стоит на обеих ногах сразу.

Память Скьеля никак не подсказала, как Элгурд, бог стад, пастбищ и вообще всякой живности, может быть связан с пивоварением. Но я удавил своё любопытство, отхлебнув пива.

Отличный вкус.

Приятное послевкусие.

Я не хочу знать подробностей изготовления этого напитка.

Грим помолчал. А потом развернулся и двинулся в один из храмов. Многие сделали так же. Некоторое время постоять молча в храме выбранного бога, потом перезажечь свой свет от треножника и отправляться в гостевые палаты. Мыться, есть и спать.

Кроме нас тут было полно народу, поэтому толкучка почти как в час пик в людском городе. Было видно, что для большинства дварфов это сложно психологически. Поэтому ходили все довольно медленно и осторожно. Не так, как за стенами во тьме, но всё же.

Помогали «регулировщики» и расчерченные линиями полы, обозначающие, как лучше идти. То есть тут были правила движения.

Я двинулся с потоком. Потерял Торва, после того как не захотел идти с ним к богу войны и полчаса вспоминать битву. Заглянул из любопытства вместе с Браском к Видре. Но остался совершенно разочарован её грубой статуей: даже руки были высечены почти условно, вытянутыми вдоль тела. И никаких стилусов. Да и народу как в маршрутке. то есть в основном какие-то тетки.

Не стал искать места и двинулся дальше.

Заметил пустое пространство, шагнул туда, чтобы немного отдохнуть от толпы, и обнаружил пустой храм.

У меня опять зачесался старый шрам на голове. Я заглянул внутрь, уже зная, что увижу. Никакого треножника внутри не было. Однако в тусклом свете синих кристаллов, которые мы часто использовали для освещения, угадывались очертания статуи. Она стояла посередине дальней стены и, без всяких сомнений, была развёрнута лицом ко входу.

Внутри шевельнулось любопытство. Неужели у этой статуи есть лицо?

Меня будто в спину толкнули.

Я вошёл в полумрак, выкрутил фонарь на максимум и подошёл к статуе.

Мда.

Как и следовало ожидать, лицо Труса было максимально ужасным.

Ну, человек бы ничего особенного не увидел. Статуя напоминала сидящего Будду. Довольно тепло и по-доброму улыбающегося. Лицо было вырезано не без тщательности, даже заметно лучше, чем у той же Видры, например.

Но дело было именно в том, что он был похож на Будду.

А именно: без бороды и лысый.

Я аж передёрнулся. Будто по спине камнегрызы поползли. Это такие дождевые черви с пастью-тёркой, толщиной в руку и длиной метра в три. Ну, это самые большие, обычно они меньше. Да и не такие страшные, как в первый момент может показаться. Толщиной-то они всего лишь в человеческую руку. И не кусаются почти. И слепые.

В общем, не опасные.

Вот интересно. Прыгунки, ползуны, камнегрызы — они ведь слепые. И вот против таких надо таиться. Отсюда наш тихий и неторопливый шаг за стенами. Но свет они не видят, это наше преимущество.

А вот разведчики Старого Врага, нетопыри или Проглот — глазастые. Услышать могут, но не сильно издалека, если ты только грибнину не валишь. А вот свет видят издалека, потому выходы из цитаделей и таятся. Но это же прямо принципиально разные существа.

Вон, кстати, та рыба, что Грима чуть не сожрала. Она же с галазами, и очевидно наши фонари с глубины увидела? А зачем ей глаза в подземном озере? На Земле, насколько я знаю, ящерицы всякие в пещерах довольно быстро слепыми становятся.

Размышляя так, я приблизился к статуе Труса.

И вдруг мой шрам на голове взорвался острым зудом.

Буквально взорвался. Я аж взвыл, сорвал шлем и схватился за голову, начав бешено её тереть. Шлем перевернулся в полёте, и мой свет погас ещё до того, как шлем упал.

Статую бога передо мной поглотила тьма, оставив только обозначенный синими контурами силуэт.

И я готов был за бороду себя дёрнуть: в тёмном круге лица виднелась подсвеченная серебристым светом улыбка.

Но мне было не до того, чтобы присматриваться.

У меня было ощущение, будто Проглот воткнул щупальце мне в голову и через старый шрам проталкивает внутрь. Больно, по сути, не было. Но очень неприятно. Прямо вот очень сильно неприятно.

В какой-то момент я вдруг понял, что упал на бок и тихо поскуливаю, схватившись за голову.

А потом резко полегчало.

Я почувствовал себя таким уставшим, что устроился поудобнее, подложив под голову руки, несмотря на каменный пол, и уснул.

Говорят, если ты понял, что находишься во сне, то можешь на него влиять. И советы всякие есть: во сне не работают механизмы. Мозг интуитивно не понимает, как можно зажечь свет переключателем на стене. Если выключатели не работают, ты во сне. И можешь хоть летать.

Я точно знал, что оказался во сне.

Потому что на меня смотрел лысый безбородый дварф глубоко чёрного цвета, будто сделанный из нефти. И тепло, по-доброму улыбался.

Я слегка подпрыгнул, попытавшись улететь.

Он озадаченно склонил голову набок.

— Ты что делаешь?

Я ущипнул себя.

Было больно.

— Странно, — поделился я. — Я же во сне. А всё как по-настоящему.

— А... — он махнул рукой. — Это потому, что ты в моём сне. Хочешь знать, почему ты здесь?

— Да не особо, — ответил я.

Вопреки своим словам, я с любопытством оглянулся. Вокруг было столько всего удивительного... Но я забывал, что именно увидел, едва переводил взгляд на другое. Бессмысленно потакать любопытству, если узнать ничего не можешь.

Я снова посмотрел на чёрного дварфа.

Тот сидел за уютным столиком, на котором стоял бочонок и две кружки. Он сделал руками знак вроде «мы не ищем боя», как делали торговцы в тоннелях при встрече, и тут же приглашающий жест.

Я подошёл ближе и сел.

Он налил мне пива. Я попробовал.

Пиво было странное. Вкусное, но... как будто энергетик со вкусом винограда. С виноградным соком не перепутать, но похоже.

— Человеческое, с поверхности, — сказал он и отпил из своей кружки.

Самое странное во всём происходящем было то, что я воспринимал все эти странности без внутреннего сопротивления. Как будто так и должно быть. И даже не был шокирован его лысой во всех местах головой. Что для меня, как дварфа, должно было быть очень впечатляюще.

Кстати, лицо у него было знакомое.

Вдруг до меня дошло.

— Ты ведь... — я едва не ляпнул «Трус», но вовремя сдержался и после секундной паузы выкрутился: — Восьмой.

— А ты Вячеслав. Будем знакомы, — он протянул мне руку в дварфийском жесте уважительного приветсвия.

Я протянул свою. Получилось неуклюже. Никогда не делал так дварфом. Обычно ты так не здоровался потому что слишком плохо знал дварфа, или не здоровался так, потому вы уже были друзья

— Должен сразу сказать, — произнёс Восьмой, тепло улыбаясь и всё ещё держа мою руку. — Я стал жертвой досадного недоразумения.

Я присосался к кружке, чтобы занять чем-то лицо. Потому что дварф внутри просочился наружу выражением презрительного негодования.

— Это очень дварфийская история. Когда наши... — он махнул рукой в сторону, и в мутных размытых очертаниях за его спиной я разглядел семёрку богов. — Решили валить, я был малость занят. Ну, увлёкся работой. Сам понимаешь.

Я кивнул.

Да, бывает.

У нас в мастерских гравировщиков была специальная девушка, которая напоминала о еде и сне. Гонги не слышали, если увлекались. И всё равно иногда приходилось от верстака оттаскивать, если кто заснёт. У нас и места для сна рядом были на такой случай.

— Ну вот, — кивнул Восьмой в ответ. — Ну я и... В общем, грубо им ответил, не разобравшись. А Бурдар, он обидчивый же. Хуже Воина. Ну и ляпнул при дварфах. Дескать, а Лофт струсил с нами дыру в другой мир пробить. Забудьте о нём. Он сказал просто в сердцах. А потом, когда у них всё пошло не по плану и их засосало, я всё пропустил. Поэтому я там, то есть тут, а они нет. Ну и дварфы же существа простые. Обозвали меня трусом и всё забыли.

— А что делал? — спросил я.

На автомате. Не знаешь, как поддержать разговор с дварфом, спроси о работе. Впрочем, с людьми это тоже часто работает.

— Толстошлемник! — и Восьмой, или как он сам себя назвал, Лофт, расплылся в улыбке. — Согласись, отличная штука вышла.

Я уважительно кивнул.

Да, пожалуй, вокруг толстошлемника вращалось выживание всей крепости. Из него делали пиво, его обрабатывали разными способами, и толстошлемник был источником основной еды. А если даже его не ели напрямую, именно им кормили личинок для еды и подкармливали камнежоров.

— И в самом деле, великое дело, — сказал я уважительно.

Лофт признательно улыбнулся, потом очень по-дварфийски смутился и спрятался за кружку. Впрочем, сделав пару шумных глотков, снова вернулся к разговору.

— Слушай, ты тут ненадолго. Давай к делу?

— Какому делу? — удивился я.

— Ну, зачем ты здесь, — попытался пояснить Лофт.

Я задумался.

Лофт начал было что-то говорить, но я поднял руку, показывая знак «тишина». Грубовато, но я привык думать над словами.

По лицу Лофта пробежала тень раздражения. Скьель бы ничего не заметил. Но у меня был человеческий опыт интуитивного считывания чужого настроения и некоторая практика в теле дварфа. Это как глухой читает слова по губам: требовало сосредоточенного внимания и практики.

Я отметил это внутри себя, но вслух сказал то, что меня на самом деле давно интересавало:

— Почему я здесь?

Лофт отвечал легко и не задумываясь. По-человечески. Это заставило меня внутренне уже насторожиться.

— Я тебя поймал в океане душ. Ты же атеист? Ну вот, после смерти там и застрял, между мирами. Я закинул алмазную сеть, выловил тебя, а тут как раз принесли дварфа, из которого душу выбили. Я и вставил тебя в его тело. Нелегко было, сразу скажу. Потрудиться пришлось.

— Я не помню, чтобы я умер, — сказал я.

Имея в виду себя человеком.

— И очень хорошо. Но это нормально. А знаешь, почему я именно тебя вытраллил? Потому что есть у тебя удивительный талант, — Лофт хлопнул себя по груди напротив сердца, а потом похлопал по груди меня. Очень душевно у него вышло, хотя мысленно я отметил, что сидя напротив меня за достаточно широким столом, физически он до меня по идее не дотягивается. — Ты... это... Ну отпей из кружки, я там растворил своё знание.

Я отпил.

Подумал.

Сказал:

— Катализатор.

— Не знаю такого слова, но мы оба знаем, о чём говорим, — хохотнул Лофт.

Мда.

Забавно.

Оказывается, если обладаешь глубоким пониманием, то слов становится недостаточно.

Я мог запускать физический процесс. Однако магическим способом. Родись я на триста лет раньше, стал бы знаменитым алхимиком. Может, даже реально бы свинец в золото превратил, пару лет медитируя над склянкой на огне.

Понимание, однако, быстро ускользало от меня.

Секунду назад яркое, чистое и кристальное, оно темнело, размывалось. Будто окно, через которое я смотрел на что-то за ним, быстро закрашивали. Оставляя лишь воспоминание об этом.

Задуматься об этом Лофт не давал.

— Вспомни, ты ж однажды написал на стене: «Хирд Грима». Помнишь? Ну. Толстошлемники только раз успели собрать, как вас так и стали называть, "Хирд Грима". И самой силой вещей всё к этому складывается.

— Просто... Просто нас, когда в Фейтхолл вызывали, надо же было как-то представить, — в первый момент я попытался сопротивляться.

Из скромности. Ну и не очень поверил, если честно.

— И объявитель мог назвать вас охотниками, или хеймарами, да хоть бродягами и попрошайками. Но назвал именно хирдом. Ну, теперь веришь?

Он терпеливо ждал не меньше пяти глотков пива, пока я смог смириться с этой мыслью.

– Теперь смотри.

Он указал налево.

Посмотрев туда, я увидел грубо выделанную плиту из зелёного нефрита, на которой горели руны.

Основы. Все шестьдесят четыре.

Лофт склонился ко мне.

– Понимаешь, наши же не планировали, что их вынесет навсегда. Они думали проход между мирами пробить, а не в штольню прыгнуть. Поэтому как-то не успели нормально всё растолковать. А я в этих закорючках вообще ничего не понимаю. Ну вот просто не вижу их. Не читаю.

Бог с дисграфией.

Забавно.

Я понимающе кивнул.

– Такое случается.

Среди дварфов тоже. Но в основном потому, что руны и в самом деле сложная система. Основы вообще известны только Резчикам Памяти, как одно из многих бессмысленных знаний. Потому что в письме пользуются ими лишь отчасти, обозначая слоги. Знаки на стенах, обозначающие тоннели, вообще сильно упрощены, оставляя только черты, иногда сходящиеся под углом, чтобы можно было легко и быстро выбить в камне предупреждение об опасности или трудностях пути.

А руна жара, единственная магическая, которую знает Скьель, вообще состоит из нескольких знаков Основы, и каждый мастер делает её как считает правильным. Даже у одного мастера она часто выглядит по-разному. А работают плюс-минус все одинаково.

– Вообще они же не просто так, – продолжил Лофт. – Мы туда часть себя заложили. По идее, если правильно написать, то можно многое сделать. Просто разобраться надо.

– Так ведь есть же мастера рун, – сказал я. – И руны магии есть...

– Это просто то, что Видра написала по надобности. Да и то вы уже половину забыли, – отмахнулся Лофт.

Я запнулся.

Я никогда не думал об этом, но с магическими рунами всё было сложно. Все знали руну жара, потому что её использовали очень широко: и в приготовлении еды, и в горнах. И её, как все знают, однажды украл человеческий волшебник. Никто не думал её прятать, потому что никто не думал, что человек сможет её повторить.

Но он смог.

Её и руну ветра, которую используют для устройства вентиляции, и руну воды, заставляющую воду некоторое время течь вопреки всему вверх. Обычно делали просто здоровенные медные трубы, покрывали их этими рунами, и они работали как насосы. Но в Медном Горне мы ещё делали очень изящные фонтанчики. Дварфы обожают смотреть на текущую воду. Если она мелкая.

В Фейтхолле во всех центральных тоннелях, которые иногда были больше похожи на Великие Чертоги, чем Великие Чертоги в малых цитаделях, часто посередине был сооружён одетый в жёлто-белый камень неглубокий канал. Чисто для красоты.

Скьель видел только три этих, широко распространённых руны. Но было ещё девять тайных, которые дварфы теперь хранили от чужих глаз.

И тут я с ужасом понял: если их не знает даже гравировщик, то кто же их вообще знает?

– А написать ими можно другие. Новые, – сказал Лофт. – Вот ты и напишешь. Начинай уже, хватит по Подземью шариться. Если тебя опять убьют, я злой стану.

Лофт добродушно умыльнулся.

– И тебе это не понравится.

Я отхлебнул пива и задумался.

Что-то странно, что на мне весь свет клином сошёлся. Не сходится что-то. Я слишком долго жил среди людей, а потом слишком долго был дварфом и знал: бывают везунчики. Бывают умельцы. Но не бывает незаменимых.

– Что, других дварфов мало?

Лофт вздохнул. Посмотрел на меня будто с некоторым сомнением. А потом достал из-под стола весы.

– Смотри.

Он поставил на одну чашу весов две пузатые бородатые фигурки.

– Вот столько сейчас живёт дварфов в Фейтхолле.

Он поставил рядом мерный инструмент, который с натяжкой можно было назвать линейкой. На ней была бусинка, отмечающая расстояние.

– А это время.

Он сдвинул бусинку к началу линейки.

– И столько же вас всего было, когда остальные семеро ушли. А вот столько было людей.

Он протянул руку над второй чашей весов, и из ладони на неё посыпался поток человечков. Не таких бородатых, тощих и длинноногих.

Штук десять.

Я присмотрелся.

Кажется, один был эльф.

– Теперь смотри. Родился и умер один дварф, доживший до полной седины. Потом другой.

Лофт передвинул бусинку на два деления.

– И стало так.

Забавно, но он не называл цифр, вдруг дошло до меня. Только если в устоявшихся выражениях.

Он досыпал несколько человечков и одного дварфика.

– А потом Жадная Сука, – я почему-то понял, что он произнёс это как имя, – развела своих людишек, и они сделали то же, что наши семеро. Только без ведома своих Владык. У них получилось ещё хуже, и они дырки в нижние миры пробили. Так людишки попёрли почти всех своих Владык. И стало так.

Дварфов по-прежнему было четыре. Зато людей осталось пять. Точно, один явно эльф.

– Теперь смотри дальше.

Лофт начал двигать бусинку по одному делению и досыпать человечков. Обе чаши росли примерно равномерно: по одной-две мечущихся по чаше людских фигурки или стоящих с достоинством фигурок дварфов на другой.

Так он передвинул бусинку на пять делений и задержался, давая мне время посчитать.

Девять дварфов и двенадцать человечков.

Среди них эльф по-прежнему один.

– Теперь смотри, что происходит.

Следующие движения бусинки ознаменовали резкое увеличение числа человечков. Теперь с каждым делением к ним добавлялось всё больше. Даже эльфов стало трое. Они обособились на краю чаши и отталкивали бегающих вокруг человечков.

А дварфы росли по-прежнему на одного. И то один раз они свой ход пропустили.

Людей стало много. Штук сорок или даже больше.

На линейке осталось три деления.

Лофт посмотрел на меня внимательно и передвинул бусинку ещё на одно деление. А потом перевернул над чашей с людьми кружку. И туда высыпалось едва ли не столько же, сколько уже было на чаше. Теперь места им не хватало, и они стояли довольно тесно.

Я потерял из виду эльфов. Они смешались с остальными.

Драматично занеся руку, Лофт потянулся к бусинке.

– Подожди! – сказал я.

И показал на дварфов.

– А их добавить?

– Вот, ты начинаешь понимать. А они не добавились.

Он сдвинул бусинку.

Добавил дварфика.

И снова высыпал из кружки человечков. По моим ощущениям, примерно столько же, сколько уже было на чаше весов. Места там больше не было, поэтому человечки уже валялись копошащейся кучкой.

Предпоследнее движение бусинки повторило ситуацию.

И третье.

В этот раз Лофт протянул руку к дварфам... и забрал одного.

И дварфов стало двенадцать.

А вот количество человечков снова как минимум удвоилось. Их груда стала такой большой, что они перестали помещаться на чаше весов и посыпались на стол.

Лофт с брезгливостью смахнул и их, и весы со стола. Весы пропали в размытой мгле, едва вылетев за край. Грохота я не услышал.

– Понял? – спросил Лофт.

– Знакомо, – сказал я. – У нас вот...

– Это не важно. Важно то, что мои дварфы не множатся! – вдруг рявкнул Лофт.

Его лицо исказилось от бешенства. Но всего на секунду.

Заметив, как я с интересом вглядываюсь в его глаза, вдруг ставшие похожими на две чёрные дыры, он смущённо улыбнулся, вернул себе зрачки и отпил из кружки, явно стыдясь вспышки.

– Вот я и подумал. Вы, люди, же умеете. Надо взять одного, сделать дварфом и посмотреть, что будет.

Я подумал, взвесил все за и против и решил, что не стоит говорить вспыльчивому богу: для исправления демографической ситуации он выбрал человека из мира, где с этим всё очень плохо.

Вместо этого я осторожно уточнил:

– А что не одного из местных людей взять?

Лофт отмахнулся.

– Так они же кастрированные. В смысле, огонь души у них погашен, только на исцеление способны. Других бы в изгнание с собой взять не разрешили. Вы же... А мы вот дварфов для себя делали. То есть такими как мы. Мудрыми, работящими, сильными. Вас почти ничего не берёт. Грустно будет, если вымрете.

– А что я могу сделать?

Ну не нравятся мне проекты без ясного техзадания.

– Я же говорю, придумай, как рунами правильно воспользоваться, и моих дварфов обучи, – терпеливо повторил Лофт.

– Как рунами размножаться? – уточнил я.

Лофт тяжело вздохнул.

– Кружку подними, – сказал он.

Когда я поднял кружку, он показал на стол.

– Смотри. Видишь? Это поверхность.

Поверхность стола стала напоминать карту. Но не нарисованную, а как из компьютерной игры. Анимированную. Ползли облака, под которыми были горы, реки, моря. Зелёные равнины, красновато-коричневые горы, снег в центре горных массивов. Странные чёрные кляксы.

– Сначала все люди только тут жили! – он ткнул в угол карты.

Я едва успел ухватить взглядом здоровенный полуостров, отсечённый от большого материка массивом гор. Лофт начал тыкать в остальную карту.

– А теперь и тут, и тут, даже тут, где вообще бывает так, что выпадает снег! Снег это такая замерзшая вода, только пушистая. А, ты не поймешь, это видеть надо. И все равно там люди живут! И много! И становится се больше! они даже сюда добрались! Он ожесточенно постучал в самый ближний ко мне угол. Жёлтые пески на краю карты, упирающиеся в отвесную стену. Кажется, вдоль стены что-то похожее на вулканы и лавовые поля.

– А вот Подземье, – сказал Лофт.

Он схватил стол, будто собрался перевернуть его на меня, и рванул вверх.

Вместо того чтобы перевернуться, стол вырос, выдвинулся вверх, и теперь мы сидели друг напротив друга, а между нами был полупрозрачный куб. Параллелепипед.

И он был похож на муравейник. Такой, за стеклом, который для красоты дома держат. Настолько он был изрыт пустотами. Моря на поверхности по сравнению с пузырями, наполовину заполненными водой внутри стола, были как тарелки рядом с кастрюлей.

– Вот тут Раудмаль-хейм, вот тут Гриндмунн-хейм, – начал тыкать пальцем Лофт.

Рука его свободно проходила сквозь стол.

Гриндмунн-хейм, похоже, находился аккурат под полуостровом.

– Смотри, с этой стороны кости гор. Вон они, даже горами по поверхности пучатся. Никак не пробиться. С этой стороны вода. Вот тут ниже проход есть, но там сплошной камень. Свартскард уже сотню лет копает, но это слишком долго. Всего вот настолько прошли. Мало совсем...

Лофт увлечённо делился оперативной ситуацией, и мне было искренне интересно, поэтому я не удержался.

– А можно увеличить? – перебил я его.

– Увеличить? – растерялся он. – Кого, дварфов? Да вы же и так не помещаетесь! Моим дварфам расти некуда, ты совсем...

Он сдержался. Ему явно и очевидно становилось все труднее держаться образа добродушного божества. но я был дварф. И я этого не замечал. Вместо этого я полностью вовлекся в ситуацию.

– Нет, я не об этом... Подожди, как некуда? А вниз?

– Там же Старый Враг, – на его лице явственно читалось разочарование в моих умственных способностях. С оттенком печали. Как у человека, пытающегося отдать важное дело на аутсорс, но уже в процессе обсуждения понимающего, что, похоже, всё равно придётся всё переделывать самому.

А вот это я понял. Я же дварф. Меня зло взяло. Я постарался реабилитироваться.

– Грим сказал, что со Старым Врагом перемирие, – сказал я. – Поэтому вниз нельзя?

– Нет никакого перемирия! Надо этих тварей многоруких всех истребить. Но только как? Когда нас восемь было, да ещё Владыки людей дали нам своих Громовых Гигантов, мы их поприжали. Вычистили вон как шлубоко. Но вы не справитесь. Стоит на один рой напасть, остальные своих солдат на помощь пришлют, а в камень их всех обратить...

Он отмахнулся.

– Не справитесь.

– Так почему же они не нападают? – спросил я.

– Вот ты видел, как личинок камнежоров разводят? В каменных нишах. Как подрастут, в другую переносят. Видел? Смотри, первая ниша такой высоты, чтобы они выпрыгнуть не могли. А вторая разве чуть глубже. Но они-то уже здоровые. И всё равно не вылезают. А в третьей вообще выпрыгнуть легко, однако же не выпрыгивают.

Я кивнул. Вспомнилось, что в родном мире что-то такое я слышал про блох в банке.

– Привыкают к ограничениям, – сказал я.

– Вот. Хорошо сказал. Они просто привыкли, что тут их убьют, вот и не суются. Только детей для мозгов воруют, – сказал Лофт.

– Они мозги жрать любят? – ужаснулся я.

– Нет, – снова тяжело вздохнул Лофт. – Они ими думают.

И он задумался о чём-то своём. Я не рискнул переспрашивать. Он и без того был какой-то расстроенный.

– Хорошо, – сказал я. – А если по поверхности расселиться?

Даже если бы я не знал, что он бог, то чувство разочарования, с которым он вздохнул, навело бы меня на эту мысль. Просто божественное разочарование.

– Там же люди, – сказал Лофт. Медленно. Как для тупого. – Как ты там расселишься?

В каком-то смысле он был прав. С этим могли возникнуть сложности. Но уж явно не настолько непреодолимые, как с теми белёсыми тварями, что подпирают хеймы снизу. Однако я оставил свои сомнения при себе.

– Поэтому ты. Изучи руны. Придумай новые. Научи других, – Лофт перешёл на короткие простые предложения. – Повтори.

Я послушно повторил. Одновременно с этим рассматривая карту.

Кажется, я начинал понимать.

Дно морей и основания гор были чуть темнее. Видимо, твёрдые породы. И там они были прямо толстенные. Сравнительно тонкие перемычки были в толще под материком, среди пупырчатого и более светлого материала.

Основания материка напоминали столбы, окружённые со всех сторон заполненными почти до верха здоровенными пузырями с водой. Только в нескольких местах можно было пробиться, но там даже в более светлых слоях «пузырчатости» не было. Сплошная порода. Видимо, на сотни километров. Если пузырки и попадались, все были заполнены водой.

Наверное, где-то вот тут, под полуостровом, Фейтхолл.

Я машинально протянул руку и двумя пальцами увеличил это место, будто экран картинку на экране смартфона. Секунду ничего не происходило, кроме того, что я вдруг почувствовал: «стол» не совсем бестелесный. Странное ощущение в руке было.

А потом карта увеличилась.

Лофт замолчал.

– Вот же, теперь виднее, – сказал я. – Надо ещё цвета разные. Так понятнее будет. Зелёным дварфы. Синим люди. Красным Старый Враг.

Карта расцвела разноцветными точками.

Да, картинка стала яснее.

Зелёные точки густо усеивали только небольшой участок под поверхностью, под тем самым полуостровом. И, к моему потрясению, совсем неглубоко, от силы на пару пальцев. Зато размещение прояснилось.

Я уже смелее развернул карту поудобнее.

– Как ты... – пробормотал Лофт.

– Так, а можно Фейтхолл жёлтым выделить? А, вот он. Прикольно. Да, точно, смотри, вот его каверна.

Я увеличил до масштаба, где уже начали проглядываться отдельные ходы в толще, а сама каверна заняла всё внутреннее пространство стола. Я повертел её в разные стороны. Забавно, изнутри она воспринимается совсем по-другому. но я узнавал места.

Ага, вот Чёрная Скала. Капец она толстая. Сверху целый горный хребет поместился. А нет, вон пустоты с россыпью зелёных точек. Видимо, это Раудмаль-хейм. А можно приблизить?

– Вынь. Грабли. Из...

И он назвал слово на незнакомом языке. Но я понял его как состоящее из двух. Первое несло понятие силы, могущества, а второе означало обречённость или гибель. Непонятно, то ли могущественная гибель, то ли обречённый на силу.

Я посмотрел на Лофта и понял, что он злится.

Потому что мне не понравилось.

Он стал ещё чернее. Настолько, что от него будто исходил ореол тьмы, как от лютой вспышки белого света, только наоборот. Черты лица уже было не разобрать, но похоже, он как-то весь хищно заострился.

Я выдернул руки из его игрушки и сел по стойке смирно.

Поздно.

Чёрная мрачная тень за прозрачной картой встала, протянула руку, не сквозь стол, а наверх, и резко опустила её.

Стол «задвинулся» в пол.

Я знал, что у дварфов случается тёмный тантрум, и разговаривать с ними в таких случаях бесполезно.

И я сбежал.

Просто изо всех сил пожелал проснуться.

И очнулся на каменном полу в храме Лофта, у его статуи.

Всё затекло, но, пожалуй, это было уже не так страшно. Я с кряхтением поднялся, а потом взмыл вверх.

Увы, это были не вновь приобретённые способности. Просто меня схватила за шею и подняла вверх каменная длань.

Разглядев перед собой перекошенные от бешенства черты каменного изваяния, я попытался разжать каменные пальцы. Получалось ожидаемо плохо. Меня спасала только толстая борода и чуть менее толстый, чем борода, ворот поддоспешника.

– Я знаю, как спасти твой народ, – прохрипел я.

Давление ослабло.

Каменная статуя некоторое время меня разглядывала. А потом раскрыла рот и проскрежетала звуками, которые совершенно точно были шуршанием камня, но всё же складывались в слова:

– Я дам тебе времени столько, сколько нужно только вылупившемуся из икры камнежору, чтобы вырасти в полную величину. И приду спросить. Бойся не справиться.

А потом он опустил меня вниз.

Резко.

Но не выпустил из рук. Оказалось, он размахнулся и бросил меня вдаль.

Каким-то чудом у меня не оторвалась голова. Зато приземлился удачно и покатился, гася скорость. Вскочил на ноги и понял, что вылетел из храма.

Хороший бросок. Мог бы промахнуться и в стену попасть, а так выкинул через вход. Спасибо.

Я посмотрел, как статуя усаживается на место.

Кажется, рожа у неё была по-прежнему недовольная.

Я растерянно осмотрелся. Вокруг никого не было, вход в храм был освещён плохо. Похоже, никто ничего не увидел.

Кроме жреца-регулировщика, стоявшего рядом.

Он равнодушно посмотрел на меня. Видимо, мой экстравагантный выход из храма все же остался незамеченным. Повезло.

– Уважаемый, – обратился я к нему после нескольких пробных звуков.

Шея болела, но вращалась нормально. Кажется, ничего важного не сломано. Только мышцы пережал, псих каменный.

– Я там у статуи шлем оставил. Можно вас попросить принести? Я сам... В общем, принесите, а?

Жрец обернулся, посмотрел в проём. Отвернулся.

Сказал:

– Теперь это подношение.

При некотором размышлении я с ним согласился. Хотя так вроде не принято, но жрецу виднее.

Отпив из кружки и охнув от боли в шее, я двинулся к выходу, по дороге массируя мышцы.

Хватит с меня божественных откровений на сегодня.

Конец первой книги.

Отдельное спасибо за множественные донаты — вы сами знаете кому. И особенно Шарпёнок. Это, оказывается, действительно очень мотивирует.

Завтра я ещё напишу послесловие, где немного расскажу о том, как мне пришла идея этой книги и с какими трудностями миростроения я столкнулся. Просто люблю порассуждать, простите.

Вторую книгу начну послепослезавтра. Возьму один день выходной, чтобы немного обдумать сюжет.

Спасибо, что читали. Дальше будет глубже. Буквально.

Дварфы

Послесловие от автора.

Всё началось с того, что мне кинули донат и попросили написать продолжение «Саги о Хродвальде».

Я честно засел за исландские саги, чтобы поймать настроение. Нетрудно догадаться, что дело кончилось тем, что по итогу в новой сгенерированной книге от этого остались в основном имена.

Ну вот такая я хреновая языковая модель.

Не то чтобы я совсем не могу писать по техзаданию. Просто иногда есть чувство, что история ещё не созрела. Ты вроде бы понимаешь, что хочешь сделать, даже видишь отдельные сцены, но внутри не хрустнуло, не встало на место, никак не сгибается в правильном месте.

Кстати, насчёт языковой модели я почти серьёзно. В конце концов, я тоже выдаю текст, просто генерируя его из доступных мне знаний, фактов, обрывков прочитанного, странных ассоциаций и некоторого практического опыта. Иногда это работает. Иногда получается эльф в декольте до паха.

Так, руки на стол и думаем о дварфах.

Меня давно очаровывала идея общества, где все относятся друг к другу хорошо.

Не в том смысле, что все добрые, мягкие и ходят по кругу, обнимая друг друга за плечи. Нет. Скорее что-то вроде очень старых, очень небольших человеческих обществ, где люди живут настолько рядом и настолько зависят друг от друга, что им приходится быть вменяемыми. Никаких сложных дворцовых интриг, никаких многоходовых заговоров на три поколения. Поссорились, наорали, может, даже отравленной стрелой стрельнули, а потом снова сидят, едят и смеются.

Есть, правда, проблема.

Такие общества обычно слишком простые.

А мне нравятся механизмы.

Я люблю, когда у общества есть устройство. Не просто «они живут в пещерах и любят золото», а почему они так живут. Как они едят. Где спят. Как делят воду. Почему не убивают друг друга за лучший грибной огород. Почему вообще не вышли наружу, не захватили всё вокруг и не построили империю пива, бронзы и очень сердитых бород.

И тут у меня уже был прекрасный народ: дварфы.

Полагаю, те, кто меня давно читает, уже догадались, что Подземье это мир «Наследника Огня и Пепла». Просто несколько ниже. В «Наследнике» дварфы у меня не отдельная сказочная раса в привычном смысле, а фенотипически отличные люди.

У людей в мышцах есть разные типы волокон. Одни больше отвечают за долгую работу, другие за короткое, мощное усилие. Очень грубо: одни нужны, чтобы долго идти, другие чтобы поднять, ударить, рвануть, удержать. У дварфов перекос как раз во вторую сторону. Они сильнее человека, быстрее набирают мышечную массу, лучше держат взрывное усилие, но хуже приспособлены к долгой равномерной нагрузке. Поэтому они так путешествуют: идут недолго, останавливаются, снова идут, снова останавливаются. Не потому, что ленивые. Просто их тело работает иначе. Условно говоря, дварф это не марафонец, а штангист.

При этом в работе и бою это не так заметно. Тело вообще умеет хитро приспосабливаться к повторяющемуся напряжению. Человек, который начинает стоять в планке, довольно быстро может стоять всё дольше и дольше, но не потому, что у него за неделю выросла особенная героическая мышца, а потому что тело научилось правильно распределять усилие, включать нужные мышцы и перераспределять нагрузку. У дварфов похожая история. Они могут работать долго, если работа привычная: рубить, тащить, держать щит, может, даже идти строем. Но если заставить их просто долго маршировать по-человечески, ровно и без остановок, они начнут волочить ноги одновременно с человеком с ипотекой и кредитами, работающим в офисе. Но они-то потом отдохнут...

С костями тоже без магии. У людей в реальности встречаются мутации, которые резко повышают плотность костей. Например, у одной семьи из Коннектикута нашли мутацию LRP5: у носителей были чрезвычайно плотные кости, не было истории переломов, но им было трудно держаться на воде при плавании. Вот дварфы примерно из этой области. Их сложнее сломать. Они выдерживают удары и падения. Но за это они платят массой, расходом сил и тем, что глубокий бассейн для них ощущается как для нас открытая шахта лифта.

Не буду грешить против истины: во мне есть немного от Достоевского. А именно буква «Д» в фамилии.

Жаль, что только это. Потому что отобразить дварфов только с этими особенностями я посчитал слишком мелким ходом. Коротконогие, мускулистые люди с бородами, тяжёлыми лицевыми костями, высокой плотностью костей и отвратительной плавучестью. Прекрасно. И скучно.

Настоящий интерес начался там, где я попытался представить себе не тело дварфа (руки на стол), а образ мыслей дварфа.

Если посмотреть на архетипичных фэнтезийных дварфов, у них есть целый набор узнаваемых черт: зацикленность, обидчивость, вспышки гнева, прямолинейность, болезненное отношение к правилам, трудность с полутонами общения, невероятная концентрация на ремесле, память на долги и обиды. И всё это подозрительно напоминает черты, которые некоторые врачи легко считывают как аутический спектр.

Сразу оговорюсь: я не пишу медицинский трактат и не пытаюсь ставить диагноз целому народу с бородами. Это художественная модель. Но модель удобная.

В массовой культуре такие персонажи вполне работают. Тот же Шелдон из «Теории большого взрыва» построен именно на наборе узнаваемых особенностей: буквальное понимание слов, неспособность нормально считывать социальный контекст, болезненная привязанность к правилам, резкая реакция на нарушение привычного порядка. Он может сказать судье гадость, потому что «я учёный и всегда говорю правду», а потом, увидев перспективу провести сутки в общей камере, всё-таки извиниться. То есть это не святой правдоруб. Не герой принципов. Просто у него иначе работает механизм оценки ситуации.

С историческими людьми всё сложнее. Очень легко задним числом раздавать диагнозы мёртвым, которые уже не могут возразить. Но некоторые фигуры прямо соблазняют такими объяснениями. Например, Монтгомери, знаменитый британский военачальник Второй мировой. У него была чудовищная зацикленность на своём деле, болезненная уверенность в собственной правоте, проблемы с критикой и выходки, которые даже весьма ментально эластичные англичане с трудом называли «экстравагантными». Он делал предложение о свадьбе девушке, и как-то так получилось, что разговор плавно перешёл в длинную лекцию о действиях танков в общевойсковом бою.

И вот здесь для дварфов появляется важная развилка.

В человеческом обществе человек с такими чертами может существовать. Его комфорт во многом зависит от того, насколько окружающие вынуждены его терпеть.

А в дварфийской цитадели терпеть не будут.

Потому что там нет роскоши бесконечной социальной дистанции. Нет большого города, где можно быть мудаком и просто сменить круг общения. Нет государства с миллионом чиновников, судей, полицейских и бумажек, которое удержит всё от развала. Есть хейм. Есть общий водовод. Общие грибные фермы. Общие камнежоры. Общие ворота. Общая тьма за стенами.

Если ты слишком долго ведёшь себя так, будто весь хейм должен подстраиваться под твою гениальность, однажды тебе очень вежливо, очень традиционно и очень окончательно укажут направление во тьму.

Вот тут мне и стало интересно.

Дварфы ментально предрасположены к зацикленности, прямоте, вспышкам гнева и болезненному отношению к правилам. Но их культура веками училась удерживать это в рамках. Ритуалы, жесты, точные формулы, порядок спора, порядок благодарности, порядок просьбы, порядок молчания перед богами: всё это не украшения. Это социальные направляющие. Рельсы для народа, которому без рельсов трудно.

И поэтому дварфийское общество может быть одновременно очень доброжелательным внутри себя и очень жёстким. Не мягким. А именно доброжелательным в смысле: мы все тут под одним сводом ходим. И это буквально. Если потолок рухнет, то на всех сразу. Это сближает, как я думаю. Но и повышает личную ответственность каждого. Кроме того, иногда лучше подстраховаться и устранить даже не проблему, а потенциал этой проблемы.

Отсюда охотники.

Это не просто приключенцы. Это люди, которых система выплюнула. Не обязательно потому, что они плохие. Часто наоборот: слишком яркие, слишком самостоятельные, слишком выделяющиеся. В маленьком человеческом коллективе такой человек может стать вождём, мастером, пророком, скандалистом или любимым дурачком. В дварфийском хейме он становится камнем, который не получается обтесать. Камень может и хороший, но в кладку его не вставить.

И тогда его выбрасывают.

Так появилось братство изгоев.

Вот у меня и получилось то самое конусообразное седло, на котором я теперь пытаюсь скакать по сюжету. Дварфы предрасположены к чертам, которые у людей часто стали бы проблемой. Но именно вокруг этих черт они построили свою культуру, своё ремесло, свою дисциплину, свои ритуалы и свою цивилизацию.

И потому я слабо влияю на сюжет.

В какой-то момент мои дварфы стали жить в придуманном мире сами. И эти гады, как оказалось, неплохо и основательно устроились.

Они не просто сидели в пещерах, хмуро поглаживая бороды. Они строили пробивали тоннели между своими крепостями, строили водоводы и воздуховоды, разводили толстошлемники, пасли камнежоров, делали запасы, придумывали подъёмники, вели торговлю, копили бронзу, железо, еду, знания и обиды.

Короче, стали производить излишки продукции.

А что происходит в таком случае?

Правильно. Выделение знати.

Если у тебя есть не только то, что нужно съесть сегодня, но и то, что можно запереть на складе прям на долго, то очень быстро появляется дварф который следит за складом. Потом дварф, который объясняет, почему именно его род издавна хранит ключ. Потом дварф, который записывает, кому и сколько выдать. А то сами же не знаете наберете лишнего. Потом дварф, который решает, кто достоин получить больше, потому что «так будет лучше для хейма».

И всё. Старое равенство начинает трещать.

Я не пытаюсь тут выставить на стол злодеев. Нет, это логичная необходимость. Излишки требуют учёта. Учёт требует доверия. Доверие быстро превращается в должность. Должность — в обычай. Обычай — это определенные врожденные права и обязанности. Одни для всех, и другие для некоторых. Обычаи, они как советский бетон — твердеют со временем.

Скьель вляпался в этот процесс с разгона.

Я думал, что закинул его в историю про бородатых изгоев, опасные тоннели, пиво, монстров и спорную идею дварфийских лодок. А он попал в момент, когда дварфийское общество начинает меняться. Когда хеймы уже достаточно богаты, чтобы в них появилась знать, но ещё достаточно стары, чтобы все продолжали делать вид, будто ничего такого не происходит.

Я хотел вставить сцену, когда в Фейтхоле охотники проходят мимо одного из Галереи Памяти и видят довольно обношенного дварфа. И один из "попутчиков" объясняет им ,что это — Резчик Памяти. Херовая работа. Обычно туда идут только дварфы которые немощны, потому что учиться долго, а снабжение по первой ступени.

Это должно было дать контраст между величественным Фейтхолом, где Совет Старейшин уже давно не совет, и не Старейшин, зато есть жрец легитимизирующий происходящее, формирующий идеалогический фундамент на основе веры и тянущий одеяло на себя, а Резчика Памяти вообще упразднили за ненадобностью. Но она получилась какой-то грустной, и я ей убрал.

В общем, остаётся только пожелать удачи Скьелю.

Она ему понадобится.

Итак, у нас есть дварфы.

И это цивилизация поздней античности.

Почему? Потому что именно так они явились в моё больное воображение, а потом я с дварфийским упрямством отказался что-то менять.

Цивилизация поздней античности, на минуточку, это не «люди в простынях, которые философствуют у колонн». Это ещё и Антикитерский механизм. Сложные зубчатые передачи, точная механика, расчёт, мастера, традиция работы с металлом и камнем.

Дварфы нормально так волокут в механизмах.

Они делают подъёмники, клепсидры (водяные часы), счётные устройства, хитрые замки, фонари со шторками, вагонетки, ловушки, подъёмники с противовесами, цепные передачи и всякое такое влажно-постукивающее, от чего мне тепло внутри.

Но у них нет нормальной современной стали.

Точнее, они умеют работать с железом. Умеют его науглероживать, делать твёрдым, проковывать, закаливать. Но это не дешёвая, однородная, предсказуемая сталь промышленной эпохи. Получить очень твёрдый металл можно, но за твёрдость приходится платить хрупкостью. Поэтому дварфы делают то, что вполне логично: твёрдые рабочие части наваривают, вставляют или насаживают на более мягкую и вязкую основу. Острия кирок, боевых и обычных. Лезвия топоров. Наконечники. Всё, что должно ломать камень, пробивать броню и вонзаться в плоть.

С кольчугами у них тоже всё основательно.

Они делают прочные кованые кольца, соединяя несколько штук одним разъёмным и заклёпывая его клёпкой. Такие кольца проковываются и, если позволяют металл и назначение, закаливаются. На хороших кольцах часто есть знак мастера, хейма или просто мелкая надпись, потому что дварф не может сделать важную железку и не объяснить миру, кто именно сделал её правильно.

В реальном мире похожие крупнокольчатые доспехи назывались байданами. Вот фоточка реальной: Да, там строки из Корана каждом колечке.

У дварфов это не совсем байдана, но родство чувствуется. Твёрдые кованые кольца прочны, хорошо держат удар, но если уж не выдерживают, то не могут просто согнуться, а только лопнуть. Поэтому между ними идут дополнительные кольца из тянутой проволоки или более мягкого металла. И вот она, "кольчуга двойного плетения" из фентези. Получается тяжеленная штука. Кольчуга с рукавами и длиной до колен, на мускулистого дварфа с бочкообразной грудью и шириной плеч как у двухметрового качка, вполне может весить не меньше тридцати килограммов.

В принципе, с учётом того, что современные солдаты иногда таскают выкладку в сорок-пятьдесят килограммов, а им ещё желательно бегать, падать, переползать, жаться по укрытиям, дварфы могут нести на себе и больше. Скажем, килограммов шестьдесят. Но медленно. С частыми остановками. С ворчанием. С тяжёлым дыханием. И с очень уверенным мнением о родственниках тех, кто придумал что надо идти.

В эту массу спокойно умещается здоровенный щит весом килограммов под десять, кольчуга, шлем, оружие, трёхлитровая кружка пива и массивные украшения в бороде. Но для переноски трёхдневного запаса пива уже нужен оруженосец. Который в походе, разумеется, будет нести ещё и хотя бы щит. Потому что цивилизация начинается там, где есть иерархия, организация и властные институты. То есть как, и есть кого заставить таскать твой щит и пиво.

Тем не менее, самоочевидно, что такие тяжеловооружённые дварфы не смогут быть особенно мобильными на поле боя. Скорее всего, даже спокойным шагом они смогут пройти несколько сотен метров, а потом им придётся останавливаться, чтобы отдохнуть. Если вы помните записи уличных беспорядков, то люди в современной полицейской защитной экипировке, причём не самой тяжёлой, быстро выдыхаются после пары забегов на двести-триста метров. А у них нет бород, амуниция обычно легче дварфийской в два раза, да и ноги в два раза длиннее.

Чтобы облегчить доспех, можно вставлять в него стальные или железные пластины.

Они будут не очень большие. Трудно ввыковать сложную пластину из хорошей стали и закалить её. До штамповки не доросли, до миланского доспеха тоже. В принципе, верхняя граница подобных технологий для этого уровня развития — пресловутая лорика сегментата Римской Империи, в которой любят изображать легионеров. Но по отношению к среднему уровню ремесла это почти современный истребитель: сложная, дорогая, требующая хороших мастеров система, где важны форма пластин, крепления, ремни, ремонт, подгонка и качество металла.

Там тоже логика составного материала: твёрдый слой железа или стали работает против острия, а более мягкая и вязкая основа принимает удар и не даёт всей пластине сразу разлететься. Толщина в один-два миллиметра сама по себе не гарантирует уверенной защиты от сильного прямого удара копьём или тяжёлым дротиком. Но даже если удар пробьёт пластину, часть энергии рассеется, наконечник может потерять направление, завязнуть в поддоспешнике или хотя бы войти в тело уже не так глубоко, как бы голозадому галлу хотелось.

Простите, я просто обожаю доспехи.

Я бы продолжил свой увлекательный рассказ, но это не предложение свадьбы, поэтому вернёмся к дварфам.

Суть в том, что у них есть развитая механика, хорошая работа с бронзой, камнем, железом, водой, противовесами и зубчатыми передачами. Но у них нет дешёвой промышленной стали, нет массовых точных стальных пружин, нет паровых машин и всей той машинной культуры, которая вырастает из металлургии Нового времени. Поэтому их цивилизация может быть очень мощной, очень сложной, очень инженерной, но всё ещё не современной.

Она ближе к миру, где Римская Империя встретила Антикитерский механизм, застряла под землёй, научилась разговаривать с рунами и начала украшать каждую ручку инструмента для уборки отхожих мест так, будто это фамильный меч.

И вот возникает вопрос: что должно случиться с такой цивилизацией, чтобы она была вынуждена жить не в открытых городах, не на равнинах и не у рек под солнцем, а в укреплённых хеймах, вырубленных в скалах?

Изначально я предполагал, что под камень их загонит Старый Враг.

Этот концепт со мной из глубины веков. А конкретно — с рассказа «Герой». Потом это сообщество общественных пауков стало основным противником в «Восьмом королевстве». В общем, я не задумываясь выложил эту карту на стол уже в самой первой главе.

Поскольку особенность Автор.Тудей в том, что главы пишутся почти каждый день, у меня была ночь на подумать.

И я понял, что эта карта не сыграет.

Одно дело — некоторая постоянная опасность вроде рейдерских отрядов. Но это всё ещё позволяет дварфам просто обносить поселения стенами, выставлять часовых, держать гарнизоны, строить дозорные башни, укреплять ворота и жить примерно как люди в опасном приграничье. Неприятно, да. Но не настолько, чтобы вся цивилизация превратилась в систему подземных крепостей.

Чтобы дварфы действительно ушли под камень, одной армии чудовищ мало.

Нужен мир, в котором открытое пространство не просто опасно, а стратегически невыгодна.

Нужен биом.

И я с удовольствием принялся плодить чудовищ. Кто меня давно читает, знает: фантазия у меня отсутствует напрочь. Поэтому я обратился за советом к матушке-земле. Лучше всего кракозябры у нас рождались в великолепные времена кембрийского взрыва, когда, в версии моего мироустройства, Землю затопило сырой магией.

Но тут есть, увы, приземлённая и немагическая сложность. Opabinia regalis. Вот эта очаровашка, картинку прилагаю. Пушистенькая, с хоботком, оканчивающимся пастью, и пятью глазками на макушке. Но смогли бы вы это представить без картинки? А представив, не подумали бы, что автор там окончательно сторчался?

В общем, это животное слишком странное.

Из-за излишней странности мне пришлось отбросить и фауну Австралии. Ну серьёзно: животные, у которых есть встроенные сумки для потомства? Допустим. Пауки размером с тарелку? Привыкли. Трёхметровые дождевые черви? Странно, но окей. Ядовитое животное с клювом, которое потеет молоком и откладывает яйца? Так, автор, понятно, что тут параллельный мир, но подумай о рехабе.

Хотя трёхметрового дождевого червя я всё же однажды введу. В кого-нибудь. Они называются Megascolides australis, если кому интересно.

Тут я не смог удержать в узде своё идиотское чувство юмора. «Рыба», чуть не сожравшая Грима, — это ископаемое из поздней Перми, с милым русскому слуху названием Затрахис. Только на магических стероидах.

Только сложность описания остановила меня от того, чтобы натравить на дварфов увеличенную в сто раз Страшилу невероятную (лат. Strashila incredibilis).

А вот Попозавр был мной отложен из-за того, что он показался мне неплохим вариантом для вьючного и, может, даже верхового дварфийского животного. Но там свои сложности, расскажу позже.

В какой-то степени мы все немного дварфы. Раз вы уж дочитали до этого момента. Сам по себе аутистический спектр — это не чёткий диагноз. Это как если бы всех людей, кто не может пробежать сто метров с заданной скоростью, просто объявляли больными. Однако причины могут быть разные. Один может быть слепой, другой — безногий. Но мы пока не понимаем толком, как работает мозг, и у нас очень условная классификация.

Человек может всю жизнь считаться нормальным, просто увлекаться военной историей, потом начать писать книжки, пересказывая свои знания, потом дойти до фэнтези, где начнёт применять свои накопленные бессмысленные знания... Так, стоп. В любом расследовании главное — не выйти на самого себя.

Короче, несмотря на мою хулиганскую выходку, к созданию биома я подошёл по-дварфийски основательно.

Я отталкивался от существующих экосистем нашего мира. Так, «камнежор», несмотря на идиотское название, — продукт моей могучей интеллектуальной мысли, которым я горжусь. Он не случайно похож на мокрицу. Дело в том, что мокрица — это рак. Ближе к омару. Почему это важно? Потому что в пещерных экосистемах существует крохотная бледная креветка Typhlatya pearsei. Поскольку там нет фотосинтеза, она питается растворёнными в воде метаном и серой. Сама она их переваривать не может, поэтому внутри неё есть бактерии, которые их переваривают, а уже их она жрёт.

По сути, мои «камнежоры» — гигантские раки, внутри которых живут колонии микроорганизмов, способных переваривать минералы. И я к ним еще вернусь, когда буду рассказывать о экономике дварфов.

А чтобы было ещё красивее, я посадил в подземелье травку. Розовую. И тут тоже никакой магии: всё честно спиж... подсмотрено у нашего Создателя. Вот, ей хребет кита порос. Видите, розовенькая. Милота же.

Травка эта называется оседакс (лат. Osedax, дословно: «поедающий кости»), и технически это черви. Не стоит Скьелю об этом знать, лишние это печали. У червей этих есть корни, внутри симбиотические бактерии, и оно разлагает минералы. Так что в первую очередь они зарастают кости, но дайте им огромное Подземье и миллион лет, думаю, они бы приспособились и минералы из породы тянуть. Тем более что моя космогония подразумевает несколько иное строение основного камня в Подземье. Но про это в другой раз.

Итак, увлекшись своим миростроением, я не сразу понял, что это всё не то.

В реальном мире, если даже оставить за скобками сомнительных рекордсменов вроде Жеводанского зверя, хищники не так чтобы сильно угрожали нашим предкам. Рекордсмены в этом отношении леопарды, но и они свои десятки фрагов набили в засадах у воды, нападая обычно на детей и женщин. Серьёзные проблемы были с волками, последний раз в России после войны. Да, это была серьёзная опасность. Но всё же даже не настолько большая, чтобы, например, не работать на полях. А мне нужна была угроза именно уровня «нельзя работать на поле, если вокруг него нет стены».

С определённого момента, конечно, для семейной группы охотников-собирателей человек в пятнадцать неожиданная атака льва могла закончиться трагедией. Но для крупной деревни... Скорее всего, это они будут охотиться на него. Да и охотники-собиратели тоже не лыком шиты. Мы самый опасный хищник. "Простое" каменное копьё уже дало нам бесконечное преимущество перед клыками и когтями, которые эволюция отращивала миллионы лет.

Косвенно это подтверждает исчезновение мегафауны. Лично я особенно скорблю по гигантскому бобру. Может, верну его хотя бы на страницах своих книг.

Однако мегафауна исчезла не везде. Она сохранилась в Северной Африке, именно там, где почти наверняка долгое время обитал наш вид. То есть она эволюционировала вместе с нами. И потому умеет за себя постоять.

Те же бегемоты до сих пор убивают людей больше, чем все крокодилы и львы вместе взятые.

Я предусмотрительно упомянул «больших» в начале своей книги, предполагая, что это будет мегахищник, способный расшвырять десятка два дварфов в броне. Но правда состоит в том, что я сомневаюсь, будто при некотором усилии они бы его не убили и не съели. В конце концов, в каменном веке даже китов умудрялись убить и схарчить, а тут могучая цивилизация.

В общем, я серьёзно усложнил своим дварфам жизнь. Но обосновать их ужас перед наружным миром убедительно не смог.

Это меня серьёзно беспокоит.

Потому что нет внутренней логики. Читатель и так сделал мне одолжение, приняв немало допущений о магии и существовании Подземья. Было бы элементарно вежливо не заставлять его принимать на веру ещё и просто тупые допущения, призванные заткнуть дыры.

На данный момент дварфы у меня сидят внутри скал, если не считать проё..мах автора, в основном по трём причинам.

Первое: традиции. Дварфы так привыкли. И им трудно что-то менять даже на рабочем столе. У большинства это вплоть до истерики, если кто-то резец для камня номер шесть перепутает местами с номером семь. Но такие не все.

Второе: логистика и подвижность. Проглот, при всей своей опасности, без магических костылей не сдюжит против пары десятков решительно настроенных дварфов в железе, ещё и вооружённых арбалетами, а может, даже баллистой. Но вполне может сбежать. А собрать двести-триста дварфов для загонной охоты ещё до сравнительно недавнего времени было невозможно. Трудно было оторвать такое количество народу от дела.

Третье: культура.

У культур, основанных на стыде и общности, есть интересный лаг. Там трудно стать героем, все стыдятся. Поэтому, например, в Японии своих выдающихся асов на государственном и социальном уровне практически не замечали. Это разительно отличается от нашей культуры с культом личных достижений. Поэтому, даже если отчаянные парни-охотники во время рутинного сопровождения короткобородых в походе за грибниной вдруг ценой потери почти всего отряда пристукнут Ползуна, это, вполне возможно, будет отражено в хрониках, выжившие заслужат глубокую признательность в крепости... но и только.

Да и сами герои будут скромничать: боги помогли, или погибшие ценой своей жизни дали возможность для удачного удара.

Самый последний довод в первом приближении кажется убедительным, но становится действительно действенным только если как следует повыкручивать настройки мира вплоть до неправильности. Потому что дварфы реализуются через личные достижения как минимум в ремесле. Так что на самом деле в их культуре с почитанием первопредков, основателей крепости, и почти обязательным созданием шедеврального экспоната для Великого Чертога дварфы, убившие большого, априори становятся легендами.

Поэтому я пока беру в работу такую концепцию: изначально дварфы строили максимально укреплённые поселения из расчёта на массированный штурм Старого Врага. Это стало привычной традицией, обязательность которой поддерживалась довольно агрессивной флорой, в том числе периодическими опасными атаками «больших», разнообразных и трудноуничтожимых существ, приходящих из бесконечной бездны Подземья. Так по инерции продолжалось, но все стало менять лет триста назад, когда внутренние ресурсы даже средних по величине крепостей, таких как Медный Горн, уже в теории позволяли дать открытый бой. Но это ещё воспринимается как катастрофа: потеря пятидесяти-ста дварфов из мужского взрослого населения в четыреста человек (из двух тысяч полного) таковой и является. Сама вероятность такого исхода пока не то что не оспаривается, а предполагается как наиболее вероятный исход. И дварфам, в силу лёгких когнитивных искажений, не вполне понятно, зачем так рисковать.

Отбить сравнительно замкнутую каверну, заделать выходы из неё и зачистить: они уже это делают. Охотиться на больших? Какая-то блажь.

Я бы, конечно, об этом как минимум задумался. Может, поэтому я и не родился дварфом. Как, кстати, и Скьель.

Что, ребятушки, выкатывать вам экономику дварфов? Или хватит уже душнить?

Что они жрут?

Один из самых важных, может, даже основополагающих вопросов, но в то же время стыдливо обходимый во всех вселенных, где есть подземные существа. Как бы ни была прекрасна ваша дварфийская крепость, она, как и всякая крепость, даже если это огромный лес, как правило, не в состоянии прокормить свой гарнизон.

Дварфийская крепость моего мира может быть механически похожа на подводную лодку с возможностью автономного существования после потери части отсеков, и это прекрасно. Вот только один основополагающий вопрос тормозил меня раньше, мешая создать блестящую бронзой, сталью и гордо темнеющими бородами цивилизацию.

Как только я понял, что они жрут, так всё и завертелось.

Толстошлемник!

Вот то, что создало цивилизацию.

Я упоминал, что он созревает за две недели?

И вот тут, как ни странно, я почти не жульничаю. Почти. У обычного шампиньона коммерческий сбор начинается примерно через 15–21 день после нанесения покровного слоя, хотя весь цикл от подготовки компоста до урожая занимает куда дольше, обычно около 7–8 недель. То есть «две недели до съедобного тела» для гриба не звучит как совсем уж авторская наркомания. Скорее как селекция, магия и по-дварфийски основательный подход.

Понятно, толстошлемник — гриб особенный. Волшебный. Советую к микродозингу.

Но если даже честно, без магии, он почти укладывается в ту степень отличия, на которую способны наши культурные растения по сравнению со своими дикими предками. Пшеница, которую мы знаем, очень далеко ушла от древних форм.

Поскольку пшеница обычно основа для древних сообществ, допустим, наш слегка волшебный, толстый и красивый толстошлемник не уступает в урожайности жалкой людской траве с колосками.

Для римского мира часто обсуждают не тонны с гектара, а соотношение посеянного и собранного зерна. У Колумеллы фигурирует примерно 4:1 для значительной части Италии; при норме посева около 135 кг/га это даёт порядка 540 кг/га. Примерно 5–6 килограммов зерна с сотки. Не так уж и впечатляет. Бывает урожайный год, и это число может утроиться, но нам скачки не нужны, у нас бороду ветром не развевает. И не бывает дождливого неба. Разве что подземная река размоет и обвалит потолок. Так что у нас есть или довольно предсказуемый результат, или происходит что-то непредсказуемое, и тогда результата вообще нет. Все умерли, например.

Так что если толстошлемник даёт урожайность «примерно на уровне хороших римских полей», это довольно правдоподобное допущение. Даже магии не надо, разве что селекцию подстегнуть. Это, наоборот, довольно скромно для волшебного подземного гриба, который дварфы веками культивировали с той дотошностью, с какой другие народы записывают родословные царей.

Понятно, он не идентичен диким грибам.

Например, в нём однозначно не 80–90 процентов воды, как у многих привычных съедобных грибов. Обычный шампиньон — штука прекрасная, но как основа цивилизации он жидковат.

Толстошлемник плотнее.

В какой-то степени он скорее не гриб в нашем бытовом понимании, а грибной корнеплод. Тяжёлый, мучнистый, питательный, с меньшим содержанием воды, с дополнительными веществами в мякоти, с волокнистой структурой. Как и у нормального гриба, у него толстые стенки клеток, и он плохо усваивается. Поэтому его приходится сушить, молоть, варить, квасить, жарить, прессовать, мариновать и превращать в то, что дварфы называют хлебом.

Толстошлемник — не только еда. Он ещё и химическая основа дварфийской цивилизации.

В нём должны быть ферменты, которые расщепляют хитин. В реальном мире это не взято совсем с потолка: хитиназы существуют у бактерий, грибов, растений, насекомых и животных; у грибов они участвуют в росте, перестройке клеточных стенок, питании и разложении хитина. То есть гриб, который умеет работать с хитином, вполне правдоподобен. Особенно если вокруг целая подземная экосистема, набитая насекомыми и ракообразными.

Дварфы мелко рубят хитиновый панцирь камнежоров, насекомых и всякой подземной дряни, какую поймают, смешивают его с мякотью толстошлемника, добавляют закваску, минеральные соли, кислоты, иногда золу грибнины или мочевину, может, в некоторых технологических процессах используют рунное тепло, иногда то, о чём лучше не спрашивать за обедом, и получают клейкую стекловидную массу.

Это дварфийский клей.

Немного другой рецепт — и уже строительный раствор.

Тут мне тоже можно не прятать глаза. Современные исследования действительно активно смотрят в сторону хитина и хитозана как основы биоклеев. Хитозан получают из хитина, а хитозановые клеи рассматривают как перспективную биооснову для древесных композитов.

И вот это уже очень дварфийская штука.

У людей дерево даёт доски, балки, уголь, смолу, бумагу, ручки инструментов, мебель и тысячу мелочей.

У дварфов толстошлемник и грибнина делают примерно то же самое, только с дварфийским колоритом. Всё из очень малого: еда, брага, закваска, клей, раствор, кислоты, дубители, пропитки, корм, сырьё для ремесла, лекарственная основа, бытовая химия и, надо думать, специфический запах.

Теоретически, с помощью особых добавок из толстошлемника можно получать кислоты для обработки грибнины. Один рецепт делает её эластичной, почти резиновой. Другой — твёрдой и прочной, как дерево хороших пород. Разварить, смешать, дать грибнине прорасти внутрь и высушить — практически пластик. Довести до состояния однородной массы и добавить закрепитель — и аналог каучука для ремней, уплотнителей, подошв.

По-хорошему, надо всё же разные грибы делать, но я не настолько дварф, чтобы продумать технологические цепочки. Я оставлю технологию за границами книги, оставив только толстошлемник как то, вокруг чего выросла дварфийская цивилизация, как наша вокруг зерновых.

С помощью кислот и реакций дварфы делают толстые коврики из собранных бактериальных матов. Из них же получают мягкие прокладки, одеяла, набивку для поддоспешников, спальные подстилки и всё то, о чём героическое фэнтези обычно не думает, ведь у героя обычно не натирает ноги.

Отдельная вершина — жар-желе.

Тут одной мякоти толстошлемника или другого особого гриба мало. Реакция горения, столь привычная нам, довольно требовательна к ресурсам. Мы это не вполне понимаем, поскольку обычно сжигаем растения.

Короче, в XVII веке учёный по имени Ян Баптист ван Гельмонт, по недоразумению родившийся человеком, а не дварфом, сделал очень дварфийскую вещь. А именно: он решил узнать, сколько земли жрёт дерево за время роста. Он посадил иву весом 2,3 кг в кадку с 90,7 кг сухой земли и... пять лет ждал. Ну, ещё поливал. Но только водой.

Результат: ива выросла до 76,7 кг, а вес земли уменьшился всего на 57 граммов.

Суть в том, что привычные нам растения вообще-то то ещё волшебное допущение: они создают себя из воды и воздуха. Ну, технически из углекислого газа, но тем не менее. Это ли не удивительно?

В Подземье я пока не нашёл чего-то настолько ненужного, что можно было бы сжечь. А сжечь что-то было нужно. Дварфам пришлось делать это самим, и так оно стало нужным. Подозреваю, добытые породы, содержащие серу или другие соли, добавляют, возможно, немного переработанного хитина и какую-нибудь мерзкую дварфийскую закваску, которую нельзя давать нюхать людям. Кто знает, может, у них есть каменные цистерны с колониями микроорганизмов, которые всё это едят, а жар-желе — продукт их жизнедеятельности. Кто знает. Я нет. Но для функционирования цивилизации мне необходимо плотное эффективное горючее для ламп. И, опционально, для печей, бытовых нагревательных плит, треножников перед богами и всего, что ещё может понадобиться.

Ах да.

Почти всё, что я перечислил, после небольшой корректировки рецепта может сойти за пиво. Ибо пиво тоже делается в основном из толстошлемников.

И это строго выверенная внутренняя логика мира, ведь если у народа есть продукт, который можно есть, сушить, клеить, жечь, квасить, дубить, превращать в строительный раствор и в поддоспешник, то этот народ неизбежно попробует сделать из него пиво.

Отлично, сажаем толстошлемники во все поля... Ага. А вот полей то у нас, как раз и нет. Есть Свеппсал - грибной зал И тут из название уже видно, что пространство ограниченно.

В римское время, если верить осторожным реконструкциям, крестьянской семье требовались поля в 3-6 гектаров. Давайте сразу переведём в наши любимые сотки, поскольку многие видели дачи в шесть соток, и это даёт хоть какое-то представление.

Соток надо от двухсот до пятисот, в зависимости от земли, урожайности, климата, состава семьи, доли зерна в питании и того, насколько милостивы боги.

Давайте примем прямо по максимуму: семью в пять человек и пятьсот соток.

Это очень дохрена. Фактически, если взять мегаполисы древнего мира, в которых строили чудеса света, вроде Афин или Фароса, или которые были центрами империй, вроде Генуи или Лондона, мы говорим о числе жителей в переделах 20 000 человек. Скорее меньше. У них начинается взрывной рост, когда еду привозят. Если город обеспечивает себя сам, речь идёт примерно о радиусе не менее десяти километров полей вокруг города с населением тысяч от 10 человек. С поправкой на реки, рощи и огороженные усадьбы. Но десять километров каждый день не находишься, поэтому большая часть народу живёт в пригородах, то есть, по сути, в деревнях вокруг. Это всегда некое единое пространство. И это, в общем, примерно верхний потолок, до тех пор пока не изыскивается способ начать регулярно возить не телегами еду с соседних полей, а зерно по реке баржами.

Для дварфов это просто закрывает любую возможность существования: они не найдут столько свободного пространства. Разве что у нас мир в глубине похож на пемзу. С кучей полостей. Он похож, но всё равно: таскаться по паре километров вперёд-назад по полям толстошлемников дварфы не осилят. В любом случае нам нужна компактность.

Тут и приходит на помощь быстрое созревание толстошлемника. Чтобы не множить сущности, примем, что за год толстошлемник успеет дать урожай двадцать четыре раза. При схожей урожайности это значит, что на семью в пять человек достаточно примерно двадцати одной сотки. Три с половиной дачи.

С этим уже реально можно работать. Кроме того, у нас тут есть третье измерение. В грибной галерее можно сделать несколько ниш, одну над другой. Если на метр прохода приходится хотя бы четыре квадратных метра подземных ферм, то нам достаточно около пятисот метров тоннеля превращенного в грибную ферму . Это больше, чем длина стандартной четырёхподъездной пятиэтажки, но всё ещё вполне реальные для дварфов расстояния.

Больше того, и эти галереи можно расположить друг над другом. С учётом прочности породы, в ту же пятиэтажку можно запихнуть десять-пятнадцать таких галерей.

Короче, для населения хейма в двадцать тысяч рыл нам понадобится немаленький такой куб пространства только под еду. Примерно сто шестьдесят на сто шестьдесят метров. Или около половины объёма пирамиды Хеопса.

И это невероятно компактно для такой орды народа.

В той же условной Римской империи на земле работало 80–90 процентов населения. Учитывая, что возделывать толстошлемники не надо, главное — вырастить грибнину, полагаю, это число можно сократить процентов до 50–70. Основная нагрузка ложится на женщин и детей, плюс вся крепость регулярно помогает с уборкой. И у нас высвобождается место не только под ремесленников для каждой крепости, но и под шахтёров, без которых крепость перестанет расширяться. А расширяться нужно, готовя место под прибывающее население. Ну и под пивоваров, конечно.

Хорошо, у нас есть очень полезный толстошлемник с витамином D. Хватит ли этого? Нет. Нам нужны калории и белок. Лучше больше. Как бы ни был питателен толстошлемник, то есть пиво из него, элементарно хочется разнообразия.

Тут и приходят на помощь камнежоры. Я уже упоминал, что это раки с колонией микроорганизмов внутри. И это, по сути, гигантские мокрицы. Я не упоминал, что мокрицы откладывают яйца в мешок, который носят с собой, в зависимости от вида и размера — до двухсот штук. А ещё они вылупляются сразу готовыми, только очень маленькими. И линяют.

Так что мокрицы, тьфу ты, камнежоры, — это не только ценный хитин, но и куча маленьких вкуснючих раков. Ещё и яйца несут.

Должно быть, есть ещё что-то, но, думаю, именно камнежоры пусть будут основой дополнения к рациону из пива. То есть толстошлемника.

Куда интереснее другое: это всё прекрасно, камнежоры, видимо, эндемики, у них есть прекрасный хитин, из которого можно фигачить композиты, только вот... Что делать со столь привычной на иллюстрациях кожей? Все эти кожаные сумочки, ремни. Откуда они берут кожу? Возможно ли, что на картинках, где мои дварфы в стильных кожаных вещах, нет другой кожи, кроме дварфийской?

Нет, для меня это чересчур мрачно. Полагаю, они делают кожзаменитель из хитинового клея и тканевой основы.

Я, кстати, думаю, что ткать им влом. Они штампуют из бактериальных матов похожие на каучук листы, армированные проросшей грибниной толстошлемника, особым образом высушенные и обработанные. Но я не уверен. И пока я не буду уверен, Скьель об этом даже не подумает.

Будет логично, что всё же камень разный, раз уж у нас, как минимум, есть месторождения металлов. Поэтому я предположил, по аналогии с реальными геотермальными оазисами жизни, где есть метан и сера, или пещерными экосистемами, которые тоже строятся вокруг конкретной воды с опорой на подходящие минералы в ней, что жизнь в Подземье весьма распространена, но это скорее трёхмерная пустыня с оазисами.

Очевидно, что дварфы приспосабливаются. Толстошлемние растёт на грунте, который они сами создают с помощью компоста, в который личинки мегамокриц превращают отходы, в том числе отходы жизнедеятельности, и с добавлением нужных камней. Мокрицы в реальности, кстати, занимаются примерно тем же: они подъедают опавшие листья и прочую мёртвую органику.

Это решает проблему расширения грибных полей в перспективе, но для резкого наращивания грибных площадей в почти замкнутую систему крепости нужно вбросить ресурсы. Отсюда вылазки за грибниной. Даже если у вас есть огороженная каверна, в которой вы посадили грибнину с расчётом на будущее, но у вас случился чёрный лебедь, расчёты пошли прахом. Кризисы, я полагаю, перманентны.

Поскольку внешний мир опасен, это проблема. Мне пришла на ум аналогия с рейдами американских бомбардировщиков на Германию. Бывали удачные, а бывали неудачные, с потерей до половины машин в отдельной эскадрилье, и даже больше.

Вначале надо было слетать на 25 миссий до отправки в тыл или на отдых. Потом цифра менялась в большую сторону из-за появления истребителей сопровождения, ну и общего усиления ВВС союзников по отношению к ВВС Германии. То есть там прямая зависимость.

Выживаемость экипажей, кажется, была что-то в районе 25%.

Поскольку я изначально предполагал крайнюю степень опасности за стенами, я отталкивался примерно от этой цифры.

Отсюда институт охотников. Они прикрывают молодых дварфов, потеря которых не нанесёт урон экономике крепости, словно истребители сопровождения. Кочуя от крепости к крепости, они во многом своим появлением провоцируют вылазки. Всегда есть то, чего не хватает. Или мало. Или можно было бы больше. А давайте за бактериальными матами сходим, пледов себе наделаем.

На самом деле это довольно мрачный мир. Это не просто некая опасность, которую предполагает дикая природа в нашем мире. Типа пошёл за грибами и столкнулся с волком или медведем. Поскольку фауна крайне агрессивна, это каждый раз охота на крокодила или льва. А у людей за такое мероприятие участники всегда получали общественное признание, как минимум.

И поэтому охотники окружены максимальным почётом, на дварфийский манер. Их никто не почитает прямо, но им всегда лучшая еда, приоритет в починке снаряжения и так далее.

Очевидно, что дварфы слегка обросли бронёй и оружием. Полагаю, ещё лет сто назад налёт прыгунков на группу короткобородов, пришедших за грибниной, мог кончиться для последних как минимум потерей нескольких дварфов. Сейчас дварфы за стенами уже похожи на армады союзных бомбардировщиков в последние месяцы войны над Германией. Опасность есть, потери почти неизбежны, но ожидать сокрушительного урона благодаря сопровождению и наработанной тактике не приходится.

Да и живность вокруг они малость поистребили.

Тем не менее, находясь внутри ситуации, дварфы этого ещё не осознают. Они по-прежнему ведут себя как вор, вдруг понявший, что пробрался не в музей, а в дом сицилийского крёстного отца. Очень стараются остаться незамеченными.

Поскольку Подземье неоднородно, неизбежно нужна кооперация. Где-то есть один вид камня, нужный камнежорам, где-то есть камень, который надо подсыпать в грибнину толстошлемника, и так далее. Короче, не говоря уже о готовых изделиях.

Тут есть интересный момент. Я заложил основу для связности, выдав различным крупным хеймам специализации. Очевидно, что Фейтхол-хейм, Сытая полость, специализируется на еде, грибнине и всём сопутствующем. И оттого безобразно богат. Раудмаль-хейм - железо, Свартскард-хейм - олово, медь, серебро и золото, но у них проблемы с пустотами. Дело, как вы понимаете, даже не только в еде. Из-за специфики дварфийской экономики, если у тебя мало пива, у тебя мало вообще всего.

Это не строгая специализация. Медный Горн, расположенный на границе со Свартскард-хеймом, добывает именно медь.

Основные торговые маршруты, как и в нашем мире, тяготеют к рекам, по которым проще сплавлять грузы. Или тащить их против течения.

Я недолго думал о масштабах расстояний. Да, мы, конечно, избалованы великими свершениями, когда шёлк в Европу везут аж из Китая, благовония из Индии и тому подобное. Но цивилизация дварфов, несмотря на высокий начальный технологический уровень, находится на старте.

Первый город, который завоевали римляне, это Вейи, в семнадцати километрах от Рима. Как они сами уверяют, для этого потребовалось десять лет войны.

Но вообще, вполне себе норма, что полисы Древней Греции понатыканы были каждые три-пять километров, и изначально между такими полисами шла борьба за региональное доминирование. В которой, как правило, проигравший полис уничтожался.

Я этот момент опустил: дварфы изначально были общностью, да и по культуре склонны скорее к кооперации, поэтому у них быстро выделились лидеры, чьё доминирование основано не столько на военной силе, сколько на возможностях, ресурсах и расположении. Основной объединяющей идеей являются общие проекты, а не простое доминирование. Аристои, специализирующиеся на войне, выделяются в отдельный класс вот прямо сейчас.

Поэтому дворфийские крепости находятся в давно заселенных местах на расстоянии километров. И, логично думать, постепенно сливаются вместе. Выдвинутые форпосты за особо ценными ресурсами, вроде Медного Горна, это пара десятков километров до ближайшей крепости не более.

Получается, что у нас расселение дварфов весьма компактно. Мы говорим о паре-тройке сотен километров в диаметре и о более чем полусотне километров вниз. Дварфы прямо вот на самой заре своего расселения.

Но этот небольшой, сравнительно с миром, кусочек пространства довольно плотно ими заселён.

Вроде, теперь у нас есть всё необходимое для жизни. В смысле, для книги. В первом приближении. Но главное — это всё работает без света и с поправкой на бородатые обстоятельства.

Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим.

Смотри, как тьме не отдадим

Ни этот свод, ни этот ход,

Ни камень, где живёт наш род.

Смотри, как бьётся твой народ!

Свет друга вдруг сменился тьмой.

А мы стоим, смыкая строй.

И мы не с просьбой, не с мольбой,

Смотри, как хирд стоит скалой!

Смотри, как бьётся твой народ!

Смотри, что щит мой не дрожит.

Смотри, как враг в пыли лежит.

Пока ещё горит мой свет,

Врагу сюда прохода нет!

Пока ещё горит мой свет, враг не пройдет!

Пока ещё горит мой свет...

Смотри как бьется твой народ!