Zachary Barns — Good Steel

© 2018 by Zachary Barns — “Good Steel”

© Константин Хотимченко, перевод с англ., 2022

 https://vk.com/litskit

Жар отступил. Медленно — так медленно — эта агония исчезла, сменившись тишиной, в которой я существовал вяло, словно наяву, сотканном из дыма. Опустилась рука. Пожалуйста, выдохнула я. Не более того. Но я был возвращен к мучениям на раскаленных добела углях. Я выл и мечтал о теплой темноте утробы, но воспоминание уже угасало. Теперь холодный металл целовал мою спину. Движение в воздухе надо мной. Головка молотка ударила меня по лицу, но боль, которую она мне причинила, была такой внезапной, что я даже не смог закричать. Не сразу. Молот поднялся. Опустился. Поднялся и снова упал. Мое тело изгибалось, менялось, деформировалось, заставляя меня задыхаться. Затем быстро я вернулся к углям. Но теперь их жар был оцепенелой, далекой пульсацией, которая не могла сравниться с увечьем молота. Взад и вперед, взад и вперед, пока я не был избит до потери сознания. Это была долгожданная темнота.

Я проснулся от бормочущих человеческих голосов. Что-то было совсем не так, и дело было не только в этой сырой новой форме. Неужели меня пронзили насквозь? Действительно, волокнистая древесина царапала мои внутренности, но прежде чем я успел запаниковать, ее прикосновение привело чужеродное сознание вровень с моим собственным. Я не был уверен, проснешься ли ты когда-нибудь. Это был лес, который я слышал, каждая его мысль сочилась соком. Или как ты вообще выжил... Голоса над нами смолкли, и я поднялся в воздух. Воспарил над всеми. Среди следующей цепочки слов выделялось только одно. "Разящий". Наверное, нас зовут "Разящий".

— Я согласна, — подумала деревянная Рукоятка. Ее замешательство соответствовало моему собственному. Но затем новая рука коснулась меня, проверяя ногтем мою остроту и сущность. Испарина покрыли мое тело. Сначала я ощетинился, но потом потеплел к хватке.

— Это хорошая сталь. Крепкая. Уверенная в себе. Я возьму.

Это был твердый голос, и он пробудил волну эмоций во мне глубоко внутри: счастье? В сарае — нашем новом доме — пахло опилками, маслом и затхлой землей. Меня подвесили за локти, с нежной заботой прижав к древней как земля лопате.

— Привет, — проворчала лопата, как только дверь закрылась. Рукоятка пискнула. Вокруг нас бездельничали покрытые шрамами ветераны, глядя на нас с полок и крючков. Они были поношенными, но чистыми, до блеска. — Не обращайте на них внимания. — сказала лопата, словно умела читать мысли. — Эта жизнь станет более привычной. Наша работа здесь жесткая, но справедливая. Даже полезная. А фермер - хороший человек.

Я надеялся, что он был прав.

По крайней мере, какое-то время эти слова оставались правдой. В разгар лета, трудясь под неумолимыми лучами солнца, Рукоятка, фермер и я вели войну, как и последние три года. Как я и ожидал, наш враг был силен, хорошо укреплен и многочислен, в то время как мы были всего лишь одним оружием в руках одного человека. И все же каждое утро наш фермер приступал к своей работе с чем-то похожим на наслаждение, выраженное в его безмолвном рычании. Быстро, свирепо я поднимался и падал в его умелых руках. Хруст!

С опытной легкостью он погрузил мой клинок глубже в траву. Съежившись в комьях грязи, срубленный чертополох сдался, корни обнажились, кружевные лепестки затрепетали.

— Убирайся, говнюк, — проворчал фермер, хватая колючую тушу рукой в перчатке и складывая ее в ведро позади себя. Одержав победу, он поднял глаза, вытер пот с грязного лба и оглядел свое поле. Враг был в изобилии, но он был так же неутомим, как я был смел.

Мы отдыхали в полдень, когда появился незнакомец. Рукоятка хрюкнула, когда хватка фермера усилилась.

— Хм. Прошло много времени.

В ответ послышалось тяжелое дыхание незнакомца.

— Говори то, что пришел сказать, — произнес наш фермер, размахивая нами. У пота его ладоней был неприятный солоноватый привкус.

— Ты знаешь, почему я здесь?

— Да.

Теперь нашего фермера трясло.

— Но я не участвую в вашей бессмысленной войне, не тогда, когда у меня есть земля, за которой нужно ухаживать, и семья, которую нужно кормить. Это не изменилось.

Незнакомец плюнул под ноги фермеру.

— Значит, это твое последнее слово?

Не дожидаясь новых вопросов, фермер сильно ударил нас, но не с торжественной силой поля, а чем-то более острым и смертоносным. И впервые в жизни я попробовал человеческую кровь. Всхлип. Я упал, вгрызся в грязь и пожалел, что не могу смыть это липкое людское месиво. Рукоятка съежилась от рычания и ударов над нами, прежде чем нас снова подняли в воздух, но на этот раз в новые руки.

— Чертов трус, — выдохнул незнакомец, — не хватило духу!

Хотя я напрягся против движения каждой унцией своего существа, мое острое лезвие, так тщательно отточенное, вонзилось в грудь фермера, сквозь его ребра, и я почувствовал, как его внутренности омывают меня, артериальная кровь горячая, когда она брызнула в воздух. Незнакомец вырвал меня, оставив истекать потом, пока он раскачивался, дрожал и ругался.

— Он не вымыл нас, — была единственная мысль, которую я смог сформировать, когда незнакомец унес нас прочь. Подальше от фермы, подальше от этих жестких, но заботливых рук, теперь холодных от смерти.

К тому времени, как незнакомец опустил нас на землю, кровь фермера затвердела и покрыла мое лицо коркой. Все чесалось, и из-за этого зуда кошмар с выворачивающимися кишками крепко засел в моем сознании. Шли дни, и зуд становился все сильнее. Другие инструменты шептались об этом, но так долго ржавчина была для меня лишь отдаленной угрозой. Я никогда не знал ее гложущей гнили, но тогда я встретил ее и с ужасающей окончательностью понял, что она здесь, чтобы остаться. Все мой путь окончен, теперь мое время медленно умирать. В этом не было чести и доблести. Жалкий конец мой и фермера.

Но все изменилось — война пришла за нами... Или мы пошли на нее. Не какая-то борьба с сорняками на поле, в которую мы играли в детстве, а настоящая война. О людях, рубящих людей, о стали, кусающей сталь и искрящейся от гнева и боли. Незнакомец не был трусом, как он иногда бормотал себе под нос по ночам. Я снова почувствовал вкус крови, крови нескольких человек, и притупился о броню — чувство похуже, чем проскальзывание по любому полевому камню, — но эти моменты превратились в размытое пятно ненависти, крови и насилия.

Это было незадолго до того, как Рукоятка сломалась. Когда булава разнесла ее вдребезги, она завыла громче, чем когда-либо прежде, а затем замолчала. Вот тогда-то мы и упали, я и труп Рукоятки, моей верной спутницы. В залитую кровью грязь, зарытую с краю. Мое покрытое ржавыми оспинами лицо погрузилось в месиво земли. Сапог раздавил нас, загнал еще глубже вниз. Там, погребенный в грязи, ужас наверху стал приглушенным и казался нереальным.

Мое рождение, боль разоблачения, кузницы нахлынули на меня, а затем восхитительное воспоминание о вкусе земли на моем клинке. Но грязь была горькой и холодной.

— Жаль, что мы не можем остаться здесь навсегда, — пробормотал я Рукоятке. — Я бы хотел, чтобы мы могли умереть здесь. Вдвоем.

Ответа не последовало. Постепенно сердитые шаги стихли, кровь высохла под поцелуем солнца, и пожиратели падали наелись плоти, оставив кости белеть и погружаться в грязь.

И незнакомец больше не вернулся.

Каждое мгновение вдали от его мрачного, алчущего присутствия оставляло пустоту в какой-то части меня. Он должен был ответить за то, что сделал с фермером.

За то, что он заставил меня сделать.

Вместо этого он исчез. Просто канул в небытие. Проходили месяцы, возможно, годы. Я не мог сказать, не в темноте и грязи. Моим единственным мерилом времени была медленная боль от ржавчины, пожирающей мой затылок, плечо, пятку, заползающей в глазницу и царапающей мое тело. Тело моей прекрасной Рукоятки сгнило от грызущих червей и корней, но я мог только радоваться ее расставанию, потому что знал, что она наконец-то избежал этого ада и обрела покой.

Возможно, так было лучше.

Итак, я лежу наедине со своими мыслями и терплю своеобразную пытку быть съеденным понемногу. Царапаются. Сапоги? Давление надо мной. Когда земля двигалась, корни трав дрожали на ветру. Солнечный луч коснулся моего тела. Затем мягкое прикосновение руки, потирающей ржавчину в сверкающей броне. Я с хлюпаньем вынырнул на восхитительный солнечный свет. Большим пальцем кто-то смахнул снопы коррозии. И я покину это место. Трепет охватил меня, когда я подпрыгивал в седельной сумке.

Больше никакой крови. Больше нет, я не могу попробовать это снова.

Меня поместили в жидкость. Не кровь, а масло. Успокаивающий трепет. Проволочная щетина царапала мой бок, массировала ржавчину, которая отпадала, как струпья перхоти. Мое беспокойство тоже исчезло. Затем в воду и на верстак. Я поморщился от укуса точильного камня. Это была давно забытая, но желанная жесткость, желанная боль. Любая боль была бы лучше, чем чахнуть в темной могиле из земли и травы. Но самой странной вещью на сегодняшний день была свежая Рукоятка, помещенная в мои объятия. Молодое, новое существо, все еще сильное и крепкое. И хотя я хранил память о своей старой Рукоятке, эта показалась мне до боли знакомой и где-то даже лучше. Мы прижались к друг другу, как родные. Мы тронулись в путь, благоухая запахом масла, дерева и грязи. Новая Рукоятка задрожала, съежилась.

— Успокойся, подруга, — пробормотал я Рукоятке, когда мое недавно заточенное лезвие со свистом рассекло воздух и с восхитительным хрустом вонзилось в знакомое тепло человеческой плоти. — Нас ждут великие дела.