С помощью специального прибора, машины, которая считывает память предков из ДНК, — послушник переживает заново события далекого прошлого. Попадая в гущу военных конфликтов, он возвращается и зарисовывает свои видения, стараясь передать как можно больше деталей и эмоций. Его цель создать галерею образов ставшую настоящим произведением искусства.
Версия 1.0: Fear375
Ben Galley — Exibition
© 2009 by Ben Galley — “Exibition”
© Константин Хотимченко, перевод с англ., 2022
Перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и без извлечения экономической выгоды. Все права на произведение принадлежат владельцам авторских прав и их представителям.
На поле боя время состоит не из минут, а из часов. Оно измеряется непрекращающейся пульсацией измазанного грязью черепа. Это еще одна капля пота, попавшая в глаз. Это количество окровавленных тел, лежащих позади вас. Нет ни сейчас, ни позже, есть только смерть или выживание. Времени нет места на поле боя. Оно дает свою мантию бойне и прячется на периферии, ожидая, чтобы снова иметь значение, когда вся кровь прольется. Земля извергла еще одну лужу солоноватой воды, когда я развернулся. Его сломанный кончик меча просвистел мимо моего уха, срывая с меня волоски. Кровь брызнула мне в лицо, когда мой клинок рассек его плохо обтянутый кожей живот. Ошеломленный, он рухнул в трясину, крича при виде своих кишок, распластанных на грязных ладонях и дымящихся на рассветном холоде. Я рассматривал его шею, но его железный ошейник поцарапал бы мой меч. Я оставил его вопить, когда копье пыталось пронзить меня насквозь. В этом сжатом мире, в кольце тумана и визжащей стали мое существование было не более сложным, чем то, кто кого может убить. Моя единственная борьба в жизни заключалась в том, чтобы быть быстрее. Лучше. Сильнее.
Это была ужасающая простота, и я цеплялась за пульсирующую боль во лбу, постоянное напоминание о том, на какой стороне существования я нахожусь. Зимние деревья отбрасывали скелетообразные тени на дымку там, где чародеи начали разводить костры. Грифельно-серый туман приобрел болезненное свечение, колеблясь между зеленым и желтым цветом желчи. Жалобный вопль прорезал грохот проклятий и смертей, когда трясина поглотила человека целиком.
Просто роковая оплошность на плохо выбранной почве. Никакого славного размаха и столкновения сверкающих рядов, это военный быт. Славы здесь было не больше, чем в кабацкой драке на болоте.
Топор метнулся к моим ногам. Шаг в сторону, и он срезал дерн с холмика позади меня, остановившись в черепе трупа. Те, кто думает, что смерть на поле войны приносит мир, глубоко ошибаются. Мой новый враг охотился за мной, подняв шипастые кулаки, туман закручивался вокруг его цепей и кожаных пластин. Рев сорвался с его иностранного языка, когда он потянулся ко мне. Я резко оборвал его, сделав умный шаг и вонзив свой меч по самую рукоять ему в грудь. Рев превратился в бульканье, но пламя в его глазах отказывалось угасать. Его кулаки опустились мне на плечи, ища шею. Железные перчатки сомкнулись, сжимая мою кожу. Я схватился за перекладины меча и дернул. Багрянец полился по каналам, смачивая мои руки. Мужчина вцепился только сильнее. Я поперхнулся. Чувствуя, как горит моя грудь, я крутил лезвие снова и снова, пока не просверлил в его груди дыру такой величины, что мог бы использовать ее как окно. Только тогда он запнулся, закатив глаза до налитых кровью белков. Он рухнул на бок, его лицо было в темной луже, а перчатки все еще были на моей шее. Я мог дышать, но рвалась на свободу. Он держал меня крепче, чем ревнивый любовник.
Изумрудный огонь расцвел за туманом. Над болотом прокатился гром, а вместе с ним и горячий ветер, от которого вздымались стены моего маленького мирка. Вместе с ним появились тела: некоторые из них были просто тенями, проносящимися высоко сквозь туман, другие врезались в массы, как стрелы баллист.
Я заметил, что одна из них все еще извивалась, когда летела, ее ноги были охвачены огнем. Ближайшая трясина спасла ее кости, и ее приземление окатило меня вонючей водой. Когда она встала на дыбы, она все еще кричала. Я видел, как вода бурлит вокруг нее, и зеленое свечение искрится между ее движениями. Она потянулась ко мне, и я увидел, что ее глаза горят тем же болезненным огнем. Когда ее одежда начала падать хлопьями вокруг ее белой кожи, прежде чем огонь сделал ее черной, я увидел клеймо на ее груди. Именно тогда я услышал смысл ее визга. Не из-за ее собственной боли, а из-за моей и цвета знамени, которое мы разделяли.
— Я... я не могу его удержать! БЕГИ! — Скользкие руки вырвали мой меч, порезав при этом ладони.
С отчаянным усилием я рубанул по рукам трупа. Моя периферия работала на меня. Мой взгляд был прикован к чародейке, теперь поглощенной зеленым огнем. Ее глаза светились белизной сквозь огонь. Я почувствовал, как хлопнуло освобождающееся запястье, и вырвался на свободу. Спотыкаясь о мертвые ноги, я пополз на спине, с лицом, полным ужаса.
Меня душила рвота. Я сопротивлялась грубым оковам. Ледяная вода утопила меня в бодрствовании. Голос прогремел в моем сознании.
— Развяжи его.
Я был освобожден, и прежде чем мои глаза смогли осмыслить окружающее, я встал на дыбы и рухнул на холодный камень. Я почувствовал грубую одежду на своей коже. Никаких следов потной брони. Никаких мокрых сапог и рассветного холода. Никакой боли от меча в руке. Пальцы оказались у моих колен. Я чувствовал плоть, а не обугленные костяшки пальцев. Этот мир исчез, хотя пульсация все еще царила в моей голове. Я открыл глаза и увидел пыльный песчаник, потемневший от пота. Я сделал вдох, поперхнулся и некоторое время отхаркивался желчью. До меня донесся голос, тяжелый от снисходительности.
— Еще одно потраченное впустую слияние, послушник?
Я посмотрел через плечо на койку, где лежал сверток. Я вспомнил пятна черной сажи на его ткани, и на этот раз они заставили меня содрогнуться.
— Вы ничего не хотите сделать?
Проследив за путаницей трубок мимо извилистых колб и ламп, я посмотрел на балкон высоко надо мной. Теперь вдоль его края горели свечи. Должно быть, за закрытыми ставнями стояла ночь. Их мерцание никак не освещало лицо тутона. Он расхаживал по комнате, выдавая свое нетерпение.
Зарычав, я заставил свои ноги работать. Мои босые ноги шлепали по твердому полу. Я схватил кисти со стола. Краски ждали меня, снова наполненные и блестящие. Я заставил себя сфокусировать взгляд на холсте. Моя шея хрустнула, когда я осмотрел ее широкие края, каким-то образом ослабив давление в голове. Краска потекла, когда я принялся за работу. Огромные цветные дуги заслонили мои предыдущие усилия, стирая сверкающих генералов и капитанов скупыми мазками моей кисти. Я выбрал болотно-бурую и одним взмахом руки обезглавил половину армии. Сверху донесся какой-то шум.
— Еще одна попытка, послушник?
— Ты просил совершенства, тутон. Я намерен его предоставить.
Только шлепанье его босых ног ответило мне. Тяжесть дней, проведенных в этом зале, лежит между нами. Я чувствовал, как его раздражение проникает в мою вымазанную краской и рвотой яму. Это только подстегивало меня. Я воткнул кисть в грифельно-серый цвет и окутал свою сцену гнетущим туманом. Время снова потеряло смысл, пока я рисовал. Я не был художником. Это не было любовью к моему ремеслу. Это была еще одна битва. Труд для моего собственного улучшения, а не холст.
Моей единственной аудиторией были критические глаза надо мной. Моя единственная выставка была заключительным тестом, который я сейчас проваливал. Труженики приходили дважды менять свечи, пока я работал. Я не осознавал этого до тех пор, пока не оторвался от холста и не увидел обгоревшие куски воска рядом с новыми красными колоннами.
— Вот так, тутон. Со мной покончено.
Я увидел, как темные костяшки пальцев скользнули на свет и крепко вцепились в перила балкона. Его фигура в капюшоне наклонилась вперед, чтобы оценить мои усилия. Мои ноги дрожали не от нервозности, а от усталости. Мои глаза обшарили помещение в поисках воды. Он так долго принимал решение, что я начал судить вместе с ним. Художник всегда увидит то, чего не видит зритель. Не больше и не меньше, а как бы под другим углом.
Свет не показывал мне совершенства, но каждый бугорок чрезмерно рьяной краски, каждая предательская тень моих прошлых попыток. Теперь, глядя на свою сцену огня и тумана, мне хотелось схватить свечу и сжечь ее.
Как трус, он предложил мне вынести вердикт.
— Почему ты считаешь, что это подходящее подношение?
Я был благодарен, что отвернулся от него. Моим оскаленным зубам потребовалось некоторое время, чтобы спрятаться.
— Оно изображает доблесть, тутон. Дух товарищества.
Теперь я понимаю, что искусство войны — это не тактика и не хорошо обученная армия, а доблесть каждого солдата. Я поспешно исправился.
— Вернее, сердце каждого солдата.
— Хм.
— Даже по такому короткому ответу я понял, что снова потерпел неудачу.
— Еще раз. Покажи настоящую храбрость!
Его многоголосый рев эхом разнесся по залу. Я уставился на него, когда рабочие вылезли из люков, чтобы утащить койку и ее обгоревшие кости. Он отвернулся от меня и исчез из виду. Мне не нравилось задерживаться на великих картинах за его спиной. Даже тогда, когда я осматривал их множество, призрачно освещенное их собственными свечами, я видел, что они двигаются. Я оторвал взгляд и снова повернулся к устройству. Вместо костей сгорбленные старые гоблины вкатили тело, обесцвеченное смертью. Гниль уже завладела им. Его зловоние смешалось с вонью красок, и я задыхался, пока они готовили провода и кожистые вены. За решеткой в стене начали вращаться шестеренки. Я почувствовал, как пот выступил у меня на ладонях, и услышал хруст их зубов.
Мимо сгрудившихся передо мной фигур я увидел фигуры, рассеивающиеся в щелях дневного света. Воздух наполнился криками. Снизу раздался грохот, и мой новый мир сильно затрясся. Солнечный свет ослепил меня. Если бы не дикий толчок сзади, я бы сжался в комок, забыв все свои тренировки. Я винил во всем усталость. Я нашел камень под сапогами, и крики войны подтолкнули меня вниз по узкой дамбе. Далеко внизу бушевала битва. Ряды растянулись по заросшей кустарником равнине, усеянной могилами водных путей.
— Смерть! — послышалось пение, исходящее от солдат вокруг меня. Я искал врага, но видел только вспышки разноцветного шелка и слышал пронзительные крики. Я смотрел, как мимо меня пробирается человек с высоко поднятым ятаганом. Она сверкнула на жарком солнце, когда он взмахнул ею. За его дугой последовал всплеск крови.
Из толпы выскочила женщина и бросилась на меня, растопырив острые ногти, как когти. Она оторвала кусок от моей щеки, прежде чем мои рефлексы отбросили ее в сторону. Прежде чем я успел пригвоздить ее, топор нашел ее позвоночник, и она с тонким криком споткнулась о край дамбы.
— Смерть! — прорычал солдат, прежде чем ринуться дальше.
Я молча последовал за ним. Пара дверей уже была проломлена, и я прошел через их остатки в комнату с шелковыми занавесками и полированной мебелью. Два десятка женщин были прижаты к стенам, отгоняя солдат огненными кочергами. Рядом с ними трудилась горстка стражников. Солдаты искали их с копьями, вонзая их в мрамор. Несмотря на мое отвращение, я боролся с ними, находя удобное оправдание в тщетности борьбы со слиянием и возможности урока.
Я вяло взмахнул копьем, сбив с ног стражника, прежде чем повернуться, чтобы пронзить убегающую женщину. Я считал ее еще одним охранником. Она взяла мое копье из моей ослабевшей хватки, рисуя кровавую полосу на ковре, прежде чем умереть.
Взрыв разорвал ближайшую дверь надвое, и я увидел солдат в серебряных доспехах, хлынувших в комнату. Прилив развернулся немедленно и яростно, выбросив нас на дамбу. Мое тело показало себя трусом, уклоняясь от копий и колотя по камню, чтобы опередить поток.
Интересно, все ли мы такие, когда смерть близка, а шансы высоки? Если доблесть не может спасти человека, то, может быть, это может сделать трусость. Поездка убила меня. Задрапированный шелком труп с копьем в животе отомстил за свою смерть, отправив меня в полет по краю дамбы.
Я увидел, как передо мной разверзлись пустынные равнины, и почувствовал, как мое сердце пытается вырваться изо рта. Земля была голодным зверем, поднимающимся ко мне с наслаждением. Потребовалась целая вечность, чтобы упасть, и пока я ревел от бесполезной ярости, я увидел, как другие падают вокруг меня. Мы встретили землю огромными облаками пыли.
Милосердная смерть, слишком милосердная для таких убийц, как мы. Потому что мы не были солдатами.
Я снова выполз из-за стола, забрызганный желчью, и потянулся за щетками. Я доковылял до холста, украшая его блевотиной, прежде чем какая-либо краска нашла мою кисть. Я растянулась на своем искусстве, не проявляя к нему милосердия, рисуя свирепые ухмылки и бледные лица с малиновым макияжем. Я рисовал шелка, натянутые поверх острых, целенаправленных линий копий. Я позволил синеве перетечь в желтизну песчаника.
Я позволил алым краскам распространиться. Ненависть — это цвет, который я часто использую. Великолепие использовалось экономно, за исключением только сверкающих доспехов в ядре моего холста.
Я не знаю, сколько времени я потратил на этих сверкающих персонажей, но я знаю, что я согнул всю сцену вокруг них. Все остальные фигуры на моей картине бежали от них, включая мародера с темной кустистой бородой. У них не было лиц в шлемах, в отличие от разинувших рты, ухмыляющихся злодеев у их ног, трусов, пытающихся освободиться. Границы тумана от моей последней попытки все еще держались в той комнате из песчаника, как будто у меня не было желудка, чтобы нарисовать остальную часть презрительной сцены.
У тутона едва хватило терпения на еще одну неудачу. Его глаза начали светиться.
— Еще раз!
— Дайте мне закончить!
Труженики вышли, чтобы связать меня жесткой кожей и холодными пряжками. Я отбил их чешуйчатые руки.
— Иногда требуется огонь, чтобы написать шедевр, послушник. Еще раз, говорю! Появилось еще одно тело, такое же маленькое, как я, и покрытое тканью. Голос тутона отражался от стен, осуждение накатывало волнами.
— Ты потратишь впустую десятилетие тренировок? Жесточайшая наглость!
Дерево было скользким от многодневного пота.
— Нет! Дай мне еще порисовать!
— Ты упадешь на последнем испытании?
— Нет, тутон. Не впутывайте меня...
Лязг шестеренок заглушил меня.
— Это была простая просьба! Нарисуй искусство войны!
Мои глаза выпучились, когда они прижали меня к дыре.
— А я пытался!
— Проваливается!
— Я не знаю, чего ты хочешь от меня!
— Все, что мы когда-либо хотели, послушник. Успех.
Я ревел всю дорогу в миску с серыми помоями. В вышине гудели насекомые. Бесстыдный ветер завывал в траве. Где-то наверху я услышал треск сражающихся безлистных ветвей. Время от времени раздавался отдаленный стон или сдавленное дыхание, а затем снова тишина. Мои глаза были заляпаны грязью. Я разлепил веки и поднял голову, которая снова пульсировала, но на этот раз болью, а не жизнью.
Я смотрел, как кровавая вода поднимается вокруг моей ладони, потом вокруг другой. Сама грязь кровоточила красновато-коричневым цветом: частично земля, частично армия. Когда я оттолкнулся локтями, боль обожгла мой бок. Я понял, что вношу свой вклад в эту взбаламученную ботинками трясину.
Снова подул ветер, желая охладить меня. Я ощутил его северное наследие на своей бритой голове, ничем не отличающееся от моих собственных волос за пределами слияния. Мне было интересно, что я чувствую больше: свою усталость или усталость этого тела. Теперь я дрожал, наполовину обескровленный и прижатый к хлюпающей грязи. Я толкнул еще раз и почувствовал, как что-то уперлось мне в ноги.
Повернув голову, я встретил косой взгляд мертвеца без нижней челюсти. В другой стороне лежал неизвестный, лицом так глубоко в грязи, что я сначала подумал, что они обезглавлены. Ерзание на ногах подсказало мне, что позади меня лежат еще тела. Мягкая кожа прилипла к твердой кости. Это было безошибочно. Я пополз. Это было все, что я мог предложить жизни: два локтя и немного сил, чтобы ими воспользоваться. Я возблагодарил бога за свой укушенный холодом нос и за то, что он отгонял вонь от окружающих меня людей. Маленькие милости имеют большое значение, когда милосердие — это все, от чего вы зависите. Я проклинал тутона с каждым усилием, иностранный язык выплевывал плохо сформированные слова. Моя ненормативная лексика напугала чайку, прилетевшую поковырять тела. Он попятился, хрипло каркая. В следующий раз, когда я уперся локтем, земля застонала. Сильная хватка — сила, которой обладает только умирающий человек — обхватила мое запястье. Я стоял неподвижно, наблюдая, как пятно грязи врезается в белок глаза, кровавое пятно рта, розовое горло.
— С-спаси меня. — Я почувствовала, что потребность спасти себя пересилила меня, и освободился, пнув мужчину в голень.
Он охнул, обмякнув, и я почувствовал, как меня охватывает стыд. Хотя он все еще моргал, я продолжал ползти, содрогаясь не только от ругани и потери крови. Выжженный кратер манил меня внутрь, и я свернулся в клубок в его колыбели. Черная земля пахла уксусом, гнилью. В центре его в каком-то поклонении небу застыл обгорелый скелет.
— Еще один!
Грубые руки схватили меня за одежду и поволокли обратно в грязь. Боль в боку вызвала фейерверк в моих глазах.
— Гребаное щитовое отродье!
Холодная сталь нашла мое горло прежде, чем я успел проблеять хоть слово. Я не чувствовал боли, только тепло, покидавшее меня. Я отказывалась дышать, тонуть в собственной крови. Я цеплялся за глаза, лягался, как мул, но это ничего не меняло. — Умри, еретик!
Прежде чем тьма поглотила меня, я почувствовал, как их грубые руки начали обыскивать и ощупывать мое тело. Кожа была снята с моего запястья. Я почувствовал, как мои конечности упали на пол, безболезненные из-за отсутствия ощущений.
Я моргнул, увидев огромный холст, опрокинутый на край. Краска игнорировала гравитацию, падая вбок, как будто ее сдуло штормом. Я почувствовал холод камня на висках и вернул мир в нормальное положение. Я осталась там, мои колени дрожали, пока я смотрел из-под нависших бровей на ненавистное существо, в которое превратилась картина. Это не было похоже ни на одного врага, с которым я когда-либо сражался. Чем больше я проводил кистью, тем больше кожи она носила, тем больше брони я наклеивал на нее. Я задумался, сколько мне придется потратить, чтобы выяснить, почему я начал бороться с этим в первую очередь.
— Покажи мне. Последний шанс.
Я приклонил колено. Моя рука нашла разбросанную кисть, и я стащила ее с камня. Один шаг. Я задержался на мгновение, чтобы собрать немного слюны. Два шага — и я уже нацелил кисть на холст, как копье. Три шага. Мои колени снова нашли камень, содрав кожу. Я все еще был слишком онемевшим от усталости, чтобы заметить это. Я поднял кисть, чтобы нарисовать воздух, и пока он танцевал, я протянул руку и свернул ему шею. Зеленая краска испачкала мою ладонь. Я размазал жидкость по лицу. Пауза была настолько напряженной, что я ожидал, что ее нарушит негодующий рев.
— Вы не хотите рисовать? — последовал вопрос.
Мне захотелось рассмеяться. Я только поперхнулся и выплюнул на камень что-то красное.
— В этом нет смысла, тутон.
— Потому что ты не можешь этого сделать?
Я обрел чувство юмора, издав хихиканье, острое, как задремавший кремень.
— Нет. Не потому, что не могу.
Собравшись с силами, я, спотыкаясь, подошел к своему холсту и положил руки на самые темные краски, какие только смог найти. Размахивая руками, как ветряная мельница, я утопил свою картину. Когда контейнеры опустели, я взялся за нее руками, размазывая ее по всем частям тела, до которых мог дотянуться. Когда я закончил и задыхался, как гончая, мой зад снова коснулся пола. Я не хотел смотреть на него. Его скрытое лицо не выказало бы того неудовольствия, которое я хотел бы увидеть.
Я потерпел неудачу и хотел сгореть, а не зачахнуть. И кроме того, с таким же успехом я мог бы танцевать на пути вниз, навстречу смерти. Это был последний шанс сделать это.
— Объяснись, послушник.
— Потому что, тутон, это невозможно, — выдохнул я, снова рассмеявшись. — Потому что в войне нет искусства.
Целую вечность он оставлял меня лежать на холодном полу, разглядывая картины, на которых не было ничего, кроме покачивания головами и разочарованного пожатия плечами. Если бы у меня была слюна, я бы плюнул в них.
Ответом тутона, когда он пришел, был медленный хлопок. Я услышал шарканье ног и почувствовал, что меня волокут по полу.
— Молодец, послушник.