— Скажи мне, щенок, — шипит он сквозь ряд выбитых передних зубов — могильная ухмылка, которой мог бы гордиться только ребенок. — Почему ты хочешь пожертвовать своей жизнью, когда у нас уже есть подходящее подношение для праздника этого года?

Он кажется намного ниже ростом, чем я помню.

Правда, в последний раз, когда я его видел, он стоял на коленях над черепом моего бедного отца с топором, лезвие которого было аккуратно отполировано, а на рукоятке было вырезано количество ударов, потребовавшихся для чистого удаления головы: три. Странно, что я так отчетливо помню количество зарубок на деревянной рукоятке топора сейчас, когда сижу перед убийцей моего отца, тем более что с того дня прошло уже три года. Бывают моменты в жизни, когда мы осознаем, как все течет своим чередом — как прошлое и настоящее работают в тандеме, как отчаяние часто заглушает обещание радости.

Когда я смотрю на палача через маленький стол, разделяющий нас в комнате без окон, где они устроили нашу встречу, я не могу не заметить, что он похож на маленькую форель: черные глаза-бусинки, тонкий нос, грубый и шершавый цвет лица, словно покрытый чешуей. По-моему, он похож на нечто, выползшее из русла реки, когда планета была необитаема, когда наш народ и наши странные обычаи были лишь далекими предзнаменованиями, постепенно складывающимися в кружево бесконечного космоса. Так говорил мне отец: "Только Вселенная знает, что было, и что будет сделано". По своей непросвещенности я так и не понял, что он имел в виду. Теперь я с горечью понимаю, что он имел в виду свою кончину — как он знал, что его имя будет выбрано в качестве ежегодного подношения, как он знал, что покинет этот мир и оставит жену и ребенка почти без гроша в кармане и без уважаемого имени.

"Иногда выживание — это более тяжкое бремя", — сказал он мне однажды. Только когда его не стало, и мы с матерью остались сами по себе, я по-настоящему понял, что он имел в виду.

Вопреки распространенному мнению, нет никакой особой чести в том, чтобы быть выбранным в качестве ежегодного жертвоприношения деревни. На самом деле, это звание и жуткое событие, которое происходит в последний день осени, сопровождается определенным уровнем разорения и унижения. Для моего отца это было особенно унизительно: когда он поднялся на помост и поприветствовал человека, который должен был его казнить, он поскользнулся и упал. Палач — тот самый человек, напротив которого я сижу, — велел ему оставаться на месте и не подниматься. Там он и был убит — на земле, как дикий зверь, не заслуживающий ни пощады, ни даже достойного погребения.

— Не то чтобы мы жаловались на то, что ты вызвался добровольцем, — говорит мне палач. — Мы не можем не задаться вопросом, почему ты заинтересован в том, чтобы пройти через это испытание, когда твое имя еще не выпало.

Я затыкаю нос от его ядовитого запаха, заполняющего маленькую комнату, настолько сильного, что он кажется третьим гостем. Ржавый медный запах крови вплелся, въелся прямо в кожу.

Я собираюсь с силами и смотрю на него серьезными, ранимыми глазами — глазами, которые хотят сказать ему о моей искренности, а не о моем обмане, заговоре, желании покончить с ним.

— Потому что пунцовый цвет указывает путь радости, не так ли? — спрашиваю я.

В конце концов, именно этому нас учили в школе с самого раннего возраста. Еще до того, как мы научились читать, писать или решать элементарные арифметические задачи, нам внушали идею жертвования собой ради блага общества. Сама мысль о том, что мы должны принять извещение о предстоящей жертве, должна была наполнить нас радостью, восторгом и удовольствием.

Но мне это никогда не удавалось.

Я никогда не считал, что с радостью думаю о том, что однажды меня могут позвать. Я никогда не верил в то, что мои страдания, моя жертва каким-то образом послужат обществу. Возможно, когда-то так и было. Но все изменилось в тот момент, когда я наблюдал за казнью отца в присутствии сотен друзей, родственников и соседей — людей, которых я знал с тех пор, как только научился ползать. Они просто наблюдали с безучастным выражением лица, как голову моего отца отрезали от тела.

Да, возможно, когда-то я и поверил бы в то, что служу обществу, что являюсь земным сосудом для высшего блага. Но не теперь. Не после того, что я увидел в тот день три года назад, когда палач, казалось, испытывал особое удовольствие от смерти моего отца, тыкая и калеча безголовое тело, словно это было мясо убитого скота.

Существует определенный уровень уважения и вежливости, который оказывается телу во время ритуала. После того как голова отрублена, палач должен осмотреть кровь и то, как она скапливается на платформе. Палачи обучаются у старейшин деревни понимать определенные знаки и интерпретировать их послания по тому, как собирается кровь. Например, если кровь стекает с одной стороны платформы и капает с края, деревню ждет суровая и неумолимая зима. Медленная, более послушная струйка — весной деревню ожидает многообещающий урожай.

Существуют тысячи различных исходов, в зависимости от того, как течет кровь и как палач интерпретирует кровавую расправу. Но по какой-то причине палач не стал так добросовестно следовать протоколу. Его гораздо больше увлекала идея унизить труп моего отца, размахивая отрубленной головой, словно боевым трофеем. На этом унижения и оскорбления не закончились. Казнь отца оказалась бесплодной для деревни. Палач, так увлеченный страданиями моего отца, испортил ритуал, и старейшинам деревни пришлось провести еще одну жеребьевку, чтобы выбрать другое деревенское подношение.

— Ты приверженец этой веры, щенок? — спрашивает меня палач со свистящим дыханием. — Все больше и больше наших молодых людей становятся непокорными. Все меньше желающих умереть во благо.

Я прекрасно знал, о чем он говорит — о том, как в прошлом году для жертвоприношения выбрали одного из подростков из нашей деревни, а он яростно возражал. Даже пытался убежать. Естественно, в итоге ему отрубили голову, пролили кровь, а его страдания предвещали мягкую, комфортную зиму.

— Конечно. Я приверженец этой веры, сэр, — говорю я ему. — Не знаю, почему кто-то может возражать против испытания. Это благородный поступок.

— Да, конечно, — говорит палач, поднимаясь со своего места и прохаживаясь по небольшому пространству перед единственным выходом из комнаты. — Твой отец знал, какая честь его ожидает, когда его выбрали.

У меня сворачивается желудок, когда я слышу, как он упоминает моего отца. Я чувствую, как меня колотит от ярости растущей в груди, и этот адреналин пронизывает все тело. Мне кажется, что я могу захлебнуться, что у меня начнется сильная рвота, если я услышу, как он упоминает его имя.

Мой взгляд блуждает в углу комнаты, где стены сходятся, и я не могу не заметить небольшой топор с полированной серебряной рукояткой — оружие этого года. Хотя топоры используются всегда, инструмент меняется из года в год. Мне кажется удивительным, что то самое оружие, которым будет покончено с жизнью какого-то несчастного человека, случайно прислонено к стене в личных покоях палача.

— Да. Мой отец, — тихо говорю я. — Возможно, поэтому я и вызвался. Потому что он сказал мне, какой честью для него было быть избранным. Я подумал, что, возможно, смогу отдать ему дань уважения.

— Ты мог прийти в любой из последних трех лет и стать добровольцем, — говорит палач. — Почему сейчас?

Я не могу не задаваться вопросом, поймал ли он меня. Знает ли он, почему я добивался аудиенции у него, почему я вызвался в комитет старейшин.

— Раньше я не был готов, — отвечаю я. — Но теперь я готов!

Он возвращается на свое место и прикуривает сигарету.

— Знаешь, быть ответственным за чью-то смерть — это не слишком уважительно. У деревенских палачей никогда нет возможности по-настоящему отдать себя городу. Служить обществу, я имею в виду.

Его признание удивляет меня.

— Вы об этом думаете? — спрашиваю я его.

— Как же иначе? — произносит он. — С людьми, которые поднимаются на эту платформу и упираются головой в плаху, что-то происходит. Они выходят за рамки. Они становятся чем-то действительно выдающимся. Ты понимаешь меня, щенок?

Он тяжело затягивается сигаретой, выпустив мне в лицо клубы дыма.

Интересно, может быть, это окажется проще, чем я предполагал?

— Вы хотели бы быть таким же, как они? — спрашиваю я.

Он закатывает глаза, как будто оскорблен тем, что я спросил.

— Ты думаешь, я не хочу?! Это превратило бы меня в нечто великое. В мученика. Воистину достойного всей Божьей благости и милости.

— Конечно, вы могли бы стать добровольцем, — говорю я. — Вы могли бы отказаться от своего титула и принять роль нового приношения деревни.

— Боюсь, все не так просто, — шепчет он. — Меня уже научили некоторым вещам. Вещи, которые должны быть инициированы мной и только мной.

Я думаю, может быть, именно сейчас я расскажу ему, кто я и кем был мой отец. И стоит ли мне говорить ему об этом, если уж на то пошло.

Я удивлен его ранимостью, особенно после того, как увидел, как он осквернил тело моего отца во время казни — вульгарным способом расстегнул молнию и помочился в разрез, который он открыл в разрубленных позвонках моего бедного отца.

— Я могу сделать это для вас, — говорю я ему.

Он смотрит на меня странно и в то же время почти так, как будто ожидал, что я скажу что-то, что заставит его сделать паузу.

— Что сделать?

— Я могу взять тот маленький топорик, который вы прислонили к стене, и раскроить вам голову, пока этот стол не окрасится в красный цвет, — говорю я ему.

Он смеется, но это больше похоже на то, что у него в горле что-то запершило.

— Они режут вас, как скот, — говорит он. — Ты никогда не смог бы стать добровольцем для ежегодного пожертвования. Ты — ничтожество.

— Может быть, именно этого я и хочу, — сказал я ему. — Может быть, поэтому я и пришел сюда.

Палач смотрит на меня слишком долго. Я съеживаюсь, немного обескураженный его пристальным взглядом. Впервые мне кажется, что мы действительно видим друг друга насквозь.

— Ты пришел сюда не для того, чтобы стать добровольцем, щенок, — говорит он. — Ты пришел сюда, чтобы убить меня.

Я тяжело сглатываю. Такое ощущение, что горло заполнили мокрым цементом.

— Я просто... не ожидал, что это то, чего вы жаждете, — говорю я ему. — Я никогда не думал, что это то, чего вы хотите.

Палач снова поднимается со стула и идет в угол комнаты, где берет небольшой топор. Он бросает его на стол и направляет рукоятку ко мне.

— Возьми его, тварь, — говорит он.

Затем, без всяких фанфар и пышных изысков, характерных для публичных казней в нашей деревне, палач садится и прижимает свою голову к дереву стола, заведя обе его руки за спину, как будто он там связан.

Какое-то время я смотрю на него с открытым ртом, словно отчаянно пытаясь осмыслить открывшееся передо мной зрелище. Странно видеть его таким беззащитным, таким готовым и желающим стать моей жертвой. То ли он всегда был склонен к подношениям, то ли это новообретенная форма уверенности, я не могу сказать точно.

Несмотря ни на что, вот он. Передо мной. Голова прислонена к столу, шея обнажена из-под воротника камзола. Готов к расправе. Готов к тому, чтобы выйти за пределы и стать чем-то поистине чудесным, поистине необыкновенным.

Я беру топор в руки и на мгновение ощущаю его вес. Серебряная рукоять кажется гладкой и чистой. Ни разу не использовалась. Лезвие острое, сверкающее.

Я обхожу вокруг стола и смотрю на него, гадая, о чем он, должно быть, думает. Он не вздрагивает и не съеживается, когда я стучу острием лезвия по столу, пытаясь напугать его, чтобы уничтожить ту твердость и стойкость, которую я в нем вижу. Вместо этого он принимает все со спокойным достоинством.

По какой-то причине это больно.

Я хотел, чтобы он страдал. Я хотел видеть, как он плачет, как падает на колени. Я хотел услышать его мольбы, услышать, как он умоляет меня пощадить его, прежде чем я обрушу на него топор. Я надеялся, что это не будет так просто. Я надеялся, что он будет страдать, захлебываясь кровью и дрожа от страха так сильно, что может испачкать себя. Я надеялся, что для того, чтобы отделить его голову от жалкого тела, потребуется столько же раз — возможно, даже больше, — как и для моего отца.

Я снова и снова представлял себе реку его крови — как она потечет из него, когда ему наконец отрубят голову, когда порвется последняя нить сухожилий и багровый источник внутри него вырвется наружу, как гейзер. Его кровь — его багровый цвет — укажет мне путь к радости — той самой радости, которой он лишил меня три года назад. Я представлял себе, как меня уносит прилив его крови, уносит далеко от всего — от мыслей об отце и его унижениях, от мучений, которые мы с матерью терпели изо дня в день, будучи жертвами отцовского невезения.

И тут до меня наконец доходит. Я вспомнил слова своего отца: "Иногда выжить — это самое тяжелое бремя". Он был прав. Он всегда был прав. Чем мучительнее приговор, тем невыносимее осуждение, которое иногда приходится выносить. Очень часто гораздо более мучительное решение — просто выжить.

Я решил, что именно так с ним и поступлю.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь опустить топор, я замечаю, как он вздрагивает, готовясь к удару острием лезвия. Я роняю топор, и он с вульгарным стуком падает на пол.

Палач выпрямляется и смотрит на меня с беззвучным вопросом.

— Нет, — говорю я ему.

— Нет?! — кричит он.

Возможно, это первый раз, когда кто-то говорит ему такое. Как бы то ни было, я рад, что удостоился такой чести.

— Почему нет? — спрашивает он.

— Потому что вы этого хотите, — говорю я ему. — Я хочу дать вам то, чего вы не хотите. Жизнь.

Он смотрит на меня. Если бы он мог задушить меня во сне, он бы это сделал. Если бы он мог обхватить мое горло руками и сжать, он бы так и сделал.

Я больше не смотрю на него. Я собираю свои вещи и направляюсь к двери, прекрасно понимая, что он следит за каждым моим движением с презрением и яростной ненавистью.

Пусть он меня ненавидит. Пусть.

На самом деле, я хочу, чтобы он меня ненавидел. Я хочу, чтобы он проклинал меня каждый раз, когда просыпается. Я хочу, чтобы он знал. Я хочу, чтобы он помнил, что это я оставил его в живых.

А большего мне и не надо.