Дорога отклонилась на несколько градусов, когда он выехал на окраину города, — как раз настолько, чтобы в зеркало заднего вида попало заходящее солнце. Солнце уже почти закатилось, его нижний край уже касался горизонта, и, если бы он повернулся, чтобы посмотреть на него, оно светилось где-то между золотым и оранжевым. В зеркале же по причудливому оптическому обману оно приобрело цвет крови.

Будет кровь, подумал он. Он смотрел фильм с таким названием, и его привлекли в кинотеатр эти два бескомпромиссных слова. Он не помнил города, не помнил, было ли это несколько недель или месяцев назад, но он мог вспомнить запах кинотеатра, поп корна, затхлых обивок и лака для волос, мог вспомнить, как ощущалось его кресло и на каком расстоянии от экрана оно находилось. Память у него была избирательная, но какая, в сущности, разница, когда и где он смотрел этот фильм? И вообще имеет значение, видел ли он его или нет?

Будет кровь! В этой ленте были и жадность, и горечь, и сырые эмоции. В фильме была игра, которая ни на минуту не позволяла забыть, что перед вами гениальный актер. И кровь была, но не так уж много.

Солнце горело кроваво-красным пламенем, и он оскалил зубы и ухмыльнулся. Он чувствовал энергию в своем теле, покалывание в руках и ногах, ощутимый электрический ток, бьющий внутри него. Солнце садилось, наступала ночь, и скоро появится луна, и это будет луна охотника.

Его луна.

Будет женщина. О да, точно будет женщина. И будет наслаждение — его — и боль — ее. Обе эти вещи, становясь все более интенсивными, мчались бок о бок к финалу.

Будет смерть, подумал он и вновь почувствовал, как кровь бурлит в жилах, как пульсирует в чреслах. О да, во что бы то ни стало, будет смерть.

Возможно, даже будет кровь. Обычно так и было.

* * *

Да. Это было то самое место.

Это был уже третий бар, в который он зашел, и, подойдя к стойке, заказал третью за вечер двойную порцию водки "Абсолют".

Насколько он мог судить, вся водка была одинаковой. Он заказывал "Абсолют", потому что ему нравилось, как это звучит. Однажды в витрине винного магазина он увидел водку, которая называлась "Черная смерть", и некоторое время пытался заказать ее, но ни у кого ее не было. Он надеялся, что вкус водки все же может отличаться.

Барменша была коротко стриженной блондинкой с жесткими голубыми глазами, которые оценивали его, пока она наливала напиток. Ей не нравилось то, что она видела, это было очевидно, и при подходящих обстоятельствах он бы с удовольствием занялся бы этой женщиной. У нее был шрам длиной в дюйм на остром подбородке, и он позволил себе представить, как нанесет ей несколько новых порезов. Сломать несколько костей, было бы милым делом. Вбить ребро своей ладони в ее висок, прямо рядом с глазницей. Если сделать все правильно, и совершить точный удар, то глаз вылетит. А если неправильно, то ничто не мешает попробовать еще раз, не так ли?

Она ему не нравилась, не казалась красивой, его не тянуло к ней. Но он уже был тверд, думая о том, что он может с ней совершить.

Но все, что он делал, — это поднимал бокал и осушал его. В такие вечера алкоголь действовал на него только как энергетик. Вместо того чтобы снять напряжение, он его усиливал. Предвкушение, повышенное возбуждение заставляли его организм по-другому метаболизировать алкоголь. Он течет по венам, как амфетамин, но без перегрузки и нервного напряжения. Он поднимал его и выпрямлял, все сразу, и жаль, что никто не использует это эффект в своей рекламе.

Барменша ушла готовить напиток для кого-то другого. Он снова вспомнил тяжелый взгляд ее глаз и представил, как выкалывает женщине глаз. Он сунул руку в карман и нащупал там нож. Пусть она сохранит глаза, хотя бы на время. Можно будет отрезать ей веки, поставить ее перед зеркалом, пусть смотрит, что с ней происходит. Отрезать ей губы, уши, большие сиськи. Научить ее смотреть на него и оценивать его, научите ее уважению и почитанию. Научить ее добрым манерам.

Он не мог подкараулить ее здесь, на это не было никаких шансов, но он мог легко поджидать ее рядом. Затаиться в засаде и быть в тени, когда она закроет бар и пойдет к своей машине. Четкий удар по голове. Темнота. В следующее мгновение она окажется голой, со связанными запястьями и лодыжками, с заклеенным ртом, наблюдающей за собой в зеркало. Нравится, сучка? Довольна теперь?

Полный возбуждения он отвернулся, увидел девушку и в следующий миг навсегда забыл о барменше.

* * *

Он полагал, что другие мужчины видят то же что и он — красивую девушку. Не супермодельную внешность, не душераздирающую красоту, но исключительно привлекательный овал лица, обрамленный роскошными темно-каштановыми волосами, спадающими до плеч. Конечно, он и сам все это видел, но больше всего ему бросилась в глаза ее абсолютная уязвимость.

Она была здесь для того, чтобы ее взяли, и это было почти слишком легко, как стрелять в прирученных животных на ферме. Не то чтобы он думал о том, что это может отбить у него охоту брать ее. Ее уязвимость оказывала на него мощное эротическое воздействие. Он был тверд как камень и знал, что останется таким до рассвета. Он мог бы трахать ее всю ночь напролет и остановился бы, лишь тогда когда она умрет. А может, и не остановится. Может быть, он возьмет ее еще один раз, просто на удачу. В конце концов, что такое смерть, как не высшая степень покорности?

Он наблюдал за ней, ощущая прилив энергии, и заставлял ее смотреть в его сторону. Он знал, что она не сможет устоять, и, конечно же, она повернула голову и встретила его взгляд. Он вложил все силы в свою улыбку и знал, какой эффект она произведет. В такие моменты его лицо становилось совершенно сияющим, словно освещенным изнутри.

Она ответила неуверенной улыбкой. Он подошел к ней, и разве она не была похожа на птицу, загипнотизированную змеей? Одной рукой она держала свой бокал, а другой опиралась на барную стойку, как на опору.

— Привет, — сказал он и положил свою руку на ее свободную руку. Ее рука была маленькой под его, мощной и натруженной. Если бы он сильно надавил, то мог бы сломать все косточки в ее милой маленькой ручке, и он представлял себе выражение ее глаз, когда он это сделает, но сейчас его рука лежала на ее руке очень легко, невесомо.

— Меня зовут Джерри, — произнес он. — Вообще-то это Гаральд, с буквой Г, но люди зовут меня Джерри, с буквой Дж.

Все это было неправдой.

Так лучше, не правда ли? Единственное, что теперь плохо, - это предсказуемость. Кусака, которого ловят на его собственный крючок? Рано или поздно это должно было произойти. Он охотится, он находит маленькую мисс Уязвимость, он с ней расправляется, и в итоге уязвимым оказывается он, даже если она оказывается Дианой, богиней охоты. Возможно, эта конкретная Диана делает историю чуть более интересной, чем большинство других, но все равно, вы предвидели, что так будет. Правда? Неожиданная концовка более приятна, когда врасплох застает и читателя, и главного героя.

Как это?

Допустим, вот так: