Автор предупреждает!

Данное произведение не является ни научной монографией, ни документальным трудом, ни даже историческим романом. Это беллетристика, игра ума, говоря проще — сказка, написанная для отдохновения души. Улицы располагаются так, как автору удобно, люди появляются и исчезают согласно замысла повествования, а не реальной истории, и даже погода не обязательно совпадает с отчётами метеорологических станций.

И потому автор не рекомендует рассматривать произведение в качестве учебника географии, биологи, истории или обществоведения, хотя и не скрывает, что провёл немало часов как над книгами, так и на местности, изучая в подробностях театр предстоящего действа.

)

Солнце неторопливо брело по небу Херсонеса, освещая золотыми лучами Севастопольскую бухту. Море дышало ровно и спокойно, как корова в стойле, и под это мерное дыхание скользили корабли — кто на рейд, кто в открытое море, кто в никуда. На оконечности старого мола, среди выброшенных водорослей, пахнущих йодом и гнилью, сидели двое мальчишек.

С виду они были неотличимы от остальных мальчишек, что бродили по набережной в эти смутные и тревожные дни. Одинаково белобрысые, с выгоревшими на южном солнце вихрами, одинаково худощавые — не изможденные голодом, но словно выточенные ветром из тонкой, гибкой кости. Лет по двенадцати, не больше. Одежда на них была бедная, но ладно пригнанная: заплаты лежали ровно, а грубые ботинки были смазаны дёгтем, чтобы меньше пропускали воду. Таких мальчишек город видел сотни, но эти двое смотрели на море не просто так. Они вглядывались в него с той напряженной зоркостью, с какой волк издали разглядывает стадо овец, пастуха и собаку.

— Флаг — американский, — сказал первый, приставив ко лбу ладонь козырьком. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, цвета морской воды, но не черноморской, а балтийской.

— Точно, — отозвался второй, и голос его прозвучал согласно, как эхо в прибрежных скалах. Он тоже был белобрысый, но вихры его вились мельче и непокорней.

— Бриг, — уверенно произнес первый, провожая взглядом трехмачтовый силуэт, входящий в бухту.

— Бригантина, — мягко, но твердо поправил второй. — На фок-матче паруса косые. Видишь, как легли? Бриг бы так не поставил.

Первый прищурился, изучая такелаж, потом коротко кивнул, признавая правоту товарища:

— Хорошо. Пиши бригантина.

Второй мальчик тотчас достал из кармана штанов маленький блокнот в коленкоровой обложке, когда-то темно-синей, а теперь выцветшей до неопределенного серого цвета. Огрызок химического карандаша был привязан к блокноту суровой ниткой. Мальчик открыл страницу, густо исписанную мелкими печатными буквами, и, высунув от усердия кончик языка, приготовился писать. Это был не просто блокнот — это был дневник наблюдений, судовой журнал тайной войны.

— Триста тонн? — спросил он, подняв голову и глядя на первого.

— Скорее четыреста. Даже четыреста пятьдесят. — Первый говорил уверенно, как лоцман. — Посадка глубокая. Нагружена доверху, не иначе.

Второй, поразмыслив, вывел в блокноте: «Триста — четыреста пятьдесят».

— Название?

— Погоди. Пусть поближе подойдет, развернётся, — отозвался первый, не сводя глаз с корабля.

И море, словно подслушав этот тихий разговор и желая помочь мальчишкам, послушно подвело бригантину ближе. Она грациозно развернулась, выбирая якорную стоянку, и корма ее с высоко задранной палубой на мгновение оказалась прямо перед наблюдателями. Золотые буквы вспыхнули, как свечи. Первый мальчик, более зоркий, вскинул руку, сложил пальцы в простейшее оптическое устройство, кулак, и, затаив дыхание, прочитал. К счастью, название было выведено по-русски, иначе пришлось бы туго — в языках иностранных они были не сильны.

— «Бегущая по волнам», — негромко, но отчётливо произнес он. Слова прозвучали странно, будто ветер донес их с самой бригантины.

Второй мальчик замер с карандашом.

— «Бегущая по волнам», — медленно, пробуя каждый слог, повторил он и старательно вывел название в блокноте. Затем спрятал блокнот в карман, и движение это было исполнено значительности — будто он убрал в тайник нечто большее, чем просто записи.

— Странное название, — сказал он, глядя, как косые паруса бригантины обвисают, теряя ветер.

— Странно то, — возразил первый, все ещё следя за кораблем, — что флаг американский, а название русское. С чего бы это американцам по-русски писать?

— Многие сейчас флаги-то меняют, — философски заметил второй, помолчав. Вчера русский, сегодня американец, а завтра и вовсе чёрный флаг поднимут. А хотел бы ты на этой бригантине пойти куда-нибудь?

Первый повернулся к нему. Вопрос был задан не просто так, и ответ требовался не простой.

— Куда? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— В дальние страны, — второй мальчик подобрал с земли плоский камешек и, размахнувшись, пустил его «блинчиком» по воде. Камешек подпрыгнул четырежды, и утонул. — В Рио-де-Жанейро, например. Или в Марсель. Или куда глаза глядят. Юнгой, а?

Он смотрел на море, и в глазах его на миг отразилась не Севастопольская бухта с ее броненосцами и транспортами, а бесконечная синяя даль, полная соленых брызг, пальм и летучих рыб.

Первый мальчик помолчал, глядя на уходящее солнце. Он думал о том же. О свободе, о ветре, о горизонте, который не заставлен дымными трубами и штыками. Но думал он и о другом.

— Годить надо, — сказал он наконец, и голос его стал тверже. — Вот станет бригантина эта народной. Понимаешь? По-настоящему народной. Тогда и пойдём. Хоть вокруг света. И юнгами, и штурманами, и капитанами. А пока — наблюдаем.

Он кивнул на корабль, и второй, вздохнув, понимающе кивнул в ответ. Задание у них было такое: наблюдать за всеми судами, входящими в бухту и выходящими из нее, замечать флаги, вооружение, тоннаж, а потом докладывать дяде Грише — невысокому молчаливому человеку в кожаном картузе, который появлялся на набережной всегда неожиданно и исчезал так же бесшумно. Дядя Гриша был из красных разведчиков, и они, эти двое белобрысых мальчишек, были его глазами и ушами в последнем осколке хрустальной белой мечты, которая ещё теплилась в Крыму.

Вечером того же дня, когда над Севастополем зажглись первые, ещё робкие звезды, а море совсем почернело и слилось с небом, к Малому Дворцу Великого Князя Алексея Александровича подкатил автомобиль. Это был «Делоне-Бельвиль», большой, лакированный, как рояль, и шины его шуршали по булыжной мостовой с тихим, почтительным шелестом. На переднем правом крыле автомобиля, рядом с медной фарой, трепетал маленький флажок Северо-Американских Соединенных Штатов. Из машины вышел сухощавый мужчина, одетый в добротный костюм из серого шевиота. В руке он держал перчатки. Оглянувшись вокруг, он направился ко входу в здание, где некогда вершились дела флота империи.

Бывший главный начальник флота и Морского ведомства давно почил в бозе, вдали от родины, в Париже, и, определенно, не знал, что его севастопольский дворец стал пристанищем Главнокомандующего Вооруженных Сил Юга России генерал-лейтенанта барона Врангеля Петра Николаевича. Впрочем, для усопшего великого князя это было, наверное, к лучшему. Большое счастье — умереть вовремя, в тёплой постели, среди скорбящих близких, а не быть заживо сброшенным в шахту, которых в России великое множество.

Часовой у дверей остановил вошедшего привычным вопросом. Но ответ прибывшего был краток, взгляд его спокоен, а автомобиль и флажок на нём говорили сами за себя. Часовой, мельком глянув на иностранный флаг, отдал честь и пропустил посетителя.

Внутри, в приемной, где под потолком на люстре горела лишь одна электрическая лампа из шести, но всё же освещая сумеречный простор комнаты, его встретил дежурный офицер, поручик Войков.

— Передайте барону Врангелю, что его желает видеть давний знакомый, барон Магель, — негромко, но с той особенной уверенностью, какая бывает у людей, привыкших, что их пропускают, сказал вошедший. Он достал из жилетного кармана визитную карточку и свинцовым карандашиком написал на ней: «с новостями от вашей матушки».

Поручик Войков, приняв карточку, слегка нахмурился, но, будучи человеком воспитанным, лишь коротко кивнул и прошел в кабинет. В этом кабинете, обставленном тяжелой дубовой мебелью, оставшейся ещё от великого князя, новый Главнокомандующий имел обыкновение перед сном подводить итоги уходящего дня и строить планы на день завтрашний.

— Барон Магель? — с удивлением переспросил Врангель, отрывая взгляд от карты Крымского перешейка, испещренной красными и синими стрелами. — Давний знакомый?

Поручик молча протянул визитную карточку.

Едва Врангель взял её в руки и прочел карандашную строчку, как высокий лоб его разгладился, а в уголках губ мелькнула усмешка — усталая, понимающая усмешки человека, который привык к тому, что судьба преподносит сюрпризы в самый неподходящий час.

— Ах, вот оно что, — сказал он тихо, и память его, цепкая и острая, услужливо нарисовала образ: старый друг его матери, барон Магель, которого он не видел много лет и который, по слухам, давно жил в Америке. — Это знакомый матушки. Конечно, просите. — Он поправил черную черкеску и встал из-за стола, готовясь встретить гостя, который явился с новостями из прошлого в тот самый момент, когда будущее рушилось на глазах.

Воспоминание было настолько приятным, что барон даже сделал несколько шагов навстречу вошедшему:

— Рад, рад вас видеть!

Они обменялись рукопожатиями.

— Не ждал вас увидеть. Какими судьбами? Как добирались? — спросил Главнокомандующий.

— Добрался я просто — морем. У меня письмо от вашей матушки, — и Магель передал конверт старых добрых времён, тех самых, когда почта работала как часы, доставляя корреспонденцию трижды в день, утром, в полдень и вечером. — От себя могу сказать, что она по-прежнему в Санкт-Петербурге, живет под именем гражданки Веронелли, вдовы итальянского журналиста-социалиста, приехавшего в Россию после октября семнадцатого, и умершего от тифа в восемнадцатом. Служит в Эрмитаже, получает паёк, и непосредственная опасность сейчас ей не угрожает.

— Непосредственная опасность?

— Голод, холод и ЧеКа. Мать генерала Врангеля чекисты не пощадят, а к вдове итальянского социалиста Веронелли ни интереса, ни претензий у них нет.

— Да… Но всё-таки для неё это суровое испытание.

— Есть возможность вывести её в Финляндию, но Мария Дмитриевна колеблется, поскольку считает, что власть большевиков долго не продержится.

— А вы как считаете? — Главнокомандующий прошел к шахматному столику в углу комнаты, предложил одно полукресло гостю, другое себе.

Сели.

Лампа под зелёным абажуром бросала мягкий свет на доску, где в ожидании застыли фигуры, Врангель вчера анализировал известную партию, прерванную на середине, анализировал ради того, чтобы отдохнуть от реальности хотя бы на десять минут.

— Считаю насчёт эмиграции, или насчёт власти большевиков? — ответил вопросом на вопрос гость.

— Если не затруднит, насчёт всего.

— Передать весточку от Марии Дмитриевны можно было бы и другим путём, — зашёл издалека барон Магель.

— Догадываюсь.

— Основная цель моего прибытия в Севастополь иная.

— Какая же?

— Позвольте совсем-совсем кратенькое вступление. Сегодня позиция Белого Движения такова, что ему, Белому Движению, грозит мат в два хода. Это очевидно. У красных огромный человеческий ресурс, они могут поставить под ружьё и сто тысяч, и миллион, воевать, не считаясь с потерями. У вас же пополнения ждать особенно не откуда. Это факт. Британия очевидно потеряло интерес к поддержке Белого Движения, Франция готова помогать, но помощь эта несопоставима с потребностями Вооруженных сил Юга России ни по объемам, ни по срокам. Это тоже факт. Миллиона штыков вам, Пётр Николаевич, ждать не приходится. У красных доска полна фигур, у белых же — сами видите, — он показал на доску, где и в самом деле белые потеряли и ферзя, и ладью без компенсации.

Врангель слушал, и лицо его бледнело. У некоторых людей бледность — признак не страха, но гнева, и барон относился именно к такому типу личности.

Магель заметил это, и, протестуя, простер руки над шахматной доской ладонями вперёд:

— Нет-нет-нет, дорогой барон, я не агент красных, и вовсе не призываю вас к капитуляции в надежде на милость победителей. Скажу откровенно — не стоит ждать милостей, их не будет.

— А к чему вы призываете?

— Я уполномочен предложить вам помощь. Вооружение, обмундирование, продовольствие, финансы. Поставить на доску если не ферзя белых, то пешку, которая может стать проходной. И ещё пару коней. При умелой игре у белых появятся шансы изменить ход борьбы.

— Какую державу вы представляете, барон Магель?

— Прежде вы называли меня «дядя Петя». Мы встречались здесь, в Крыму, в начале царствования Александра Александровича. Ваше семейство отдыхало в Ялте, и мы с вашим батюшкой часто беседовали о различных находках археологов, в частности, о скифском и греческом золоте.

У генерала что-то забрезжило в памяти: дача в Ялте, высокий сухощавый человек с добрыми глазами, который показывал ему, маленькому Пете, монеты времён Митридата и рассказывал о скифских курганах так увлекательно, что мальчик засыпал и видел во сне золотых оленей и грифонов. Человека того звали дядей Петей, и он исчез из их жизни так же внезапно, как появился.

— Я помню, — медленно произнёс Врангель, всматриваясь в лицо гостя. — Помню ваши рассказы о Херсонесе, о греческих амфорах… Но, простите, сейчас вам должно быть под семьдесят. А вы выглядите едва ли на сорок.

Магель улыбнулся — той самой улыбкой, что некогда озаряла ялтинские вечера. Улыбка была лёгкой, чуть насмешливой и бесконечно доброй.

— Мы, Магели, до глубокой старости выглядим моложаво, такова уж наша конституция. Есть вещи, Пётр Николаевич, которые не объяснишь медициной. Есть тайны, которых лучше не касаться. Вы, генерал, должны это понимать лучше других. Вон там, — он махнул рукой в сторону окна, за которым угадывалось чёрное дыхание бухты, — стоит бригантина с удивительным названием. «Бегущая по волнам». Я пришёл на ней. И поверьте, этот корабль знает о чудесах больше, чем все академии наук, вместе взятые.

Врангель поднялся, подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую портьеру. Внезапно из-за облачка выглянула луна, яркая, словно прожектор, и осветила суда, стоявшие в бухте. Одно из них, трёхмачтовое, с изящными обводами, показалось ему незнакомым.

— Ваша бригантина?

— Моя. Вернее, не моя, а того ветра, что носит её по свету. Я лишь пассажир, — Магель тоже встал и оказался рядом. — Бригантина под американским флагом, и флажок на автомобиле американский, но это лишь легенда. Для упрощения понимания. Нет, никаких инцидентов с официальными представителями Северо-Американских Соединенных Штатов не будет, моё пребывание согласованно с госсекретарём Колби. Но давайте вернёмся к делу. Время не ждёт, а его у нас, увы, меньше, чем хотелось бы.

— Итак, вы предлагаете помощь. От имени кого? — спросил Главнокомандующий, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от смешанного чувства надежды и горечи.

— От имени людей, которым небезразлична судьба России, более того, судьба Мира, как не мелодраматично это звучит. Есть на свете силы, которые не любят лишнего шума. Они предпочитают действовать в тени, но возможности их… скажем так, велики. Очень велики.

— Масоны? — прямо спросил Врангель.

Магель рассмеялся — искренне, почти по-мальчишески.

— Боже упаси! Никаких масонов, никакого всемирного правительства, никакого заговора. Просто есть те, которые за долгие годы поняли: миром правят не пушки и не золото, а мечты. Мечты о справедливости, о красоте, о том самом Эльдорадо, который всё ищут и не могут найти. Я их представитель. Скажу для простоты: я представляю Фонд.

— И много вас? — Врангель не мог отделаться от ощущения, что разговаривает не с реальным человеком, а с героем старинной легенды, которая вдруг ожила и вторглась в его кабинет.

— Достаточно, чтобы повлиять на ход событий. Фонд не ставит вам условий, Пётр Николаевич. Мы просто даём шанс. Оружие, обмундирование, продовольствие — всё это будет доставлено в любой порт, который вы укажете. В обмен мы просим лишь одного: когда вы возьмёте Москву, вспомните о мечте. Не о партиях, не о классах, не о сословиях. О тех, кто верит, что Россия может быть не только великой, но и доброй.

Врангель молчал. За окном чуть слышно плескалась вода о гранит набережной. Где-то на рейде протяжно и печально загудел пароход — точно живое существо, которому одиноко и страшно в этой чёрной, холодной ночи.

— Вы говорите о чуде, — наконец произнёс генерал. — А я, знаете ли, разучился верить в чудеса. Слишком много крови видел. Слишком много предательств.

— Чудеса случаются только с теми, кто в них верит, — мягко возразил Магель. — Помните, в детстве вы верили в золотых грифонов? Они существуют. Я видел их. Не здесь, не в этой реальности, но они есть.

Врангель на мгновение закрыл глаза. Перед внутренним взором явилось море — не севастопольское, задымлённое войной, а ялтинское, лазурное, по которому скользила белая яхта, и отец говорил: «Смотри, Петя, это „Бегущая по волнам“. Самый красивый корабль на свете». Тогда ему казалось, что так будет всегда — солнце, море, счастливое детство и впереди бесконечность…

— Хорошо, — сказал он, открывая глаза. Голос его окреп. — Допустим, я принимаю вашу помощь. Что нужно делать?

Магель наклонился над шахматной доской и быстро, уверенно переставил несколько фигур. Белые, до того стоявшие в безнадёжной позиции, вдруг обрели стройность и силу. Чёрный король оказался под ударом сразу двух слонов и коня.

— Видите? — гость поднял глаза. — Позиция изменилась. Это не мат, но это возможность играть дальше. А играть, как известно, надо до конца. В Севастополь через неделю придут три транспорта под флагом Никарагуа. Да-да, не удивляйтесь, эта маленькая страна существует не только на картах. На транспортах будет всё необходимое на первое время. Продовольствие, обмундирование, орудия и боеприпасы. Нет, это не чудо. Сейчас, когда Великая Война завершилась, в Европе скопилось неимоверное количество оружия. Особенно германского и австрийского. От которого Европа не прочь избавиться. Я уверен, что вы найдёте присланному нужное применение. Кстати, через две недели ожидается наступление красных, но об этом мы поговорим позже.

— То есть вот так, запросто, дар небес?

— Дар Фонда, — поправил барон Магель.

— Совершенно безвозмездный?

— Полагаю, что потом, когда придет время, вы не забудете тех, кто помог вам в час нужды.

— И всё? — Врангель не верил своим ушам. — Никаких контрактов, никаких гарантий?

— Никаких расписок кровью не требуется. Гарантия — ваше честное слово, — просто ответил Магель. — Для Фонда этого достаточно. Мы умеем отличать настоящих людей от подделок. А вы, Пётр Николаевич, настоящий. Я знаю вашего отца, я знаю вашу мать, я знаю вас. Этого довольно.

В кабинете повисла тишина — густая, как смола, и вязкая, как южная ночь. Врангель смотрел на шахматную доску, где резко забоевело, и думал о том, что жизнь, в сущности, удивительная штука. Только что он чувствовал себя загнанным зверем, обречённым на гибель, а теперь…

— Знаете, — заговорил он после долгой паузы, — я ведь почти поверил, что вы пришли с того света. Из какой-нибудь чудесной страны, где всегда светит солнце и сбываются мечты.

— А разве нет? — улыбнулся Магель. — Разве этот кабинет, этот город, эта бухта — не часть той страны? Просто мы привыкли не замечать чудес. Мы смотрим на море и видим воду, а надо видеть — бесконечность. Мы смотрим на корабли и видим дерево и железо, а надо видеть — души, уходящие за горизонт. Я приплыл к вам на бригантине, которая называется «Бегущая по волнам». Вы знаете, кто её построил?

— Кто? — машинально спросил Врангель.

— Капитан Гез. Тот самый, что тридцать лет назад исчез в устье Лимпопо вместе со всей командой. Никто не верил, что он вернётся. А он вернулся. И корабль его вернулся. И экипаж. Потому что настоящие корабли, как и настоящие люди, всегда возвращаются.

Сумасшедший, окончательно решил генерал. Очередной сумасшедший. В тяжёлые времена число таких «спасителей России» появляется чуть не ежедневно.

— Погодите записывать меня в сумасшедшие, — Магель словно читал мысли генерала. — Прикажите своему дежурному передать лицам, ждущим меня в автомобиле, доставить доказательство.

— Доказательство? Доказательство чего? — невольно спросил генерал, хотя знал, что бессмысленно участвовать в бреде больного.

— Доказательство не только серьёзности намерений, но и возможностей Фонда.

Но он передал письмо от матушки, подумал Врангель. Вреда не будет, если я посмотрю на доказательство.

И он отдал распоряжение.

Прошло не более трёх минут, как дверь распахнулась, и, в сопровождении поручика Войкова, вошли двое, высокий негр в европейском костюме, и смуглый турок в костюме турецком.

Не прошло вошли, а внесли сундучок, не очень большой, окованный железом, и, судя по всему, весьма тяжелый.

Внесли, поставили на пол, и посмотрели на Магеля.

— Открывайте, — сказал гость.

Турок наклонился, отпер ключом навесной замок, и откинул крышку сундучка.

Сундучок был полон золотых монет.

Магель подал знак, турок зачерпнул несколько монет, подошел к шахматному столику и осторожно, чтобы не раскатились, поместил их стопочкой на свободное поле, е четыре, машинально отметил главнокомандующий.

— Десятирублёвые монеты, чеканка девятьсот одиннадцатого года. Всего пять тысяч монет, на пятьдесят тысяч рублей, чистый вес сорок три килограмма. Это, разумеется, не вся помощь Фонда, это всего лишь доказательство серьезности намерений Фонда, — ровным, обыденным, даже скучным тоном объявил барон Магель, и поднялся, давая понять, что разговор окончен. Врангель тоже встал, чувствуя странную лёгкость во всём теле — будто с плеч свалилась гора, которую он таскал годами.

— Я провожу вас, — сказал он.

— Не стоит. Я найду дорогу, — гость направился к двери, но на пороге обернулся. — Передайте матушке, что я заеду к ней в Петербург. Непременно заеду. И скажите ей… скажите, что старый друг помнит ялтинские вечера и золотых грифонов. Она поймёт.

Он вышел. Следом за ним вышли его спутники, турок и негр.

Дверь закрылась. Врангель остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел, как сначала от Дворца отъехал чёрный автомобиль, а потом просто на бухту, на корабли, смотрел, пока луну не закрыли облака.

Генерал перевёл взгляд на шахматную доску. Фигуры стояли так, как их поставил Магель. Белые — в несомненной атаке. Врангель протянул руку и тронул белого коня. Тот был тёплым, будто хранил тепло человеческих пальцев. Или, может быть, своё собственное, тайное, лошадиное тепло — тепло сказочного существа, готового скакать хоть на край света.

Врангель смотрел на столбик золотых монет, стоявших на шахматной доске, словно новая, необычная фигура в игре, и ему казалось, что он видит сон. Очень странный, очень яркий и совершенно невозможный сон.

Десятирублевые монеты тускло поблескивали в свете лампы. На самой верхней можно было разглядеть профиль государя императора — того самого, чья держава рассыпалась в прах, чья семья убита, чьё имя теперь было знаменем для одних и проклятием для других. А золото лежало на шахматной доске, равнодушное к империям и революциям, к крови и слезам, к мечтам и разочарованиям. Оно просто лежало и тускло светилось собственным, внутренним светом.

Часы на камине пробили полночь. Где-то в бухте снова загудел пароход, и этот звук показался Врангелю голосом самой судьбы — глухим, тревожным, но в то же время обещающим что-то очень важное.

Он подошел к сундуку, тронул крышку. Здесь лежало пятьдесят тысяч рублей верной чеканки — пять тысяч монет с профилем императора, сорок три килограмма чистого золота. Лежало и ждало. Ждало, когда он решит — принять ли этот странный дар или отказаться, сочтя его дьявольским искушением.

Он вернулся к шахматному столику и долго смотрел на фигуры. Белые стояли хорошо. Очень хорошо. Магель был прав: позиция изменилась. И теперь надо было играть дальше — играть так, как умеют только настоящие игроки, до последней пешки, до последнего хода, до последнего вздоха.

Генерал протянул руку и передвинул крайнюю белую пешку на две клетки вперед. Почему бы пешке и не дойти до горизонта?

Часы пробили половину первого. В городе уже полчаса новы день — день, который мог стать первым днём новой жизни.

Врангель сел в кресло и закрыл глаза. Ему показалось, что он слышит плеск волн. Или это просто ветер шумел за окном? Или кровь стучала в висках?

Он не знал. Да и не хотел знать. Важно было другое: золото лежало в сундуке, позиция на доске стала выигрышной, а в душе, несмотря ни на что, жила вера в чудо. Та самая вера, без которой человек — всего лишь пыль на ветру истории. А с ней — все возможно. Даже то, что кажется невозможным. Даже победа. Даже жизнь. Даже мир, где корабли бегут по волнам не потому, что их гонит ветер, а потому что они хотят бежать.

Сведения оказались верными: в «Трёх пальмах» пахло кофе. Не тем пойлом из горелых жёлудей и ячменной трухи, которым последний год потчевали даже самых почётных завсегдатаев, нет, здесь стоял густой, маслянистый, сладостно-терпкий аромат кофейного зерна, прошедшего сквозь огонь, жернова и кипяток. Так пахла прежняя жизнь, та, что осталась где-то за перешейком, за холодными волнами времени, жизнь, в которой кофе был просто кофе, а не вожделенной мечтой.

В углу, у мраморного столика, двое офицеров — один в поношенном френче, другой при погонах инженерных войск — смаковали напиток с таким отрешённым видом, будто всю жизнь только и делали, что пили его. Лица их выражали нарочитую скуку: дескать, ничего особенного, в Петрограде, батенька, и не такой кофе пивали в «Норде». Но тонкие ноздри трепетали, а руки, обхватившие чашки, берегли тепло, точно живую душу.

Аверченко, войдя, остановился на пороге, втянул воздух и почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри, какая-то струна, давно уже отвыкшая звучать. Хорошо-то как, господи!

— Почём же нынче чашечка? — спросил он, подходя к стойке и стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Керим, хозяин заведения — турок с лицом лукавым и непроницаемым, с холёными усами, которые он подкрашивал сурьмой, — склонил голову к плечу. Глаза его блеснули.

— Гривенник серебром, Аркадий Тимофеевич, — сказал он с расстановкой, даже не моргнув. — Дешевле только даром.

— Давай даром, — легко согласился Аверченко, скидывая пальто на руки подскочившему мальчишке и направляясь к любимому столику у окна, за которым мутно-синело прохладное весенне море.

— Даром завтра, — привычно, как молитву, отчеканил Керим, протирая столик чистой, до скрипа накрахмаленной салфеткой. — Завтра приходите — даром дам.

— Ладно, — усмехнулся Аверченко, усаживаясь поудобнее и вытягивая уставшие ноги. — Ладно, Кэррол, понял. А в бумажках? В этих, в наших… звенящих?

Керим оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и наклонился к самому уху посетителя.

— Половинка колокольчика, — выдохнул он почти беззвучно. — И ни сотней меньше. Исключительно из уважения, Аркадий Тимофеевич. Как к столпу русской литературы.

Аверченко присвистнул сквозь зубы. Пятьсот рублей! За чашку кофе! Цена «хочешь, смейся, хочешь плачь», достойная его же собственных фельетонов. Но он уже знал, что закажет. И закажет не один кофе.

— Однако… — протянул он, пожевав губу. — Однако, Керим, ты бы ещё за рубль серебром попросил. Ладно, валяй. И круассан давай. Гулять, так гулять! Черт с ними, с колокольчиками, не в колокольчиках счастье.

Керим метнулся к стойке, и вскоре перед Аверченко уже стояла маленькая, толстостенная чашечка, до краёв полная чёрной жидкостью, увенчанной шапкой нежной, ореховой пены. Рядом на тарелке, прикрытый расшитой салфеткой, лежал круассан — золотистый, слоёный, с капелькой масла на хрустящем бочке. Откуда они здесь? Не иначе, ангелы пекут по ночам. Или черти.

Кофе оказался достоин своего аромата. Густой, горьковатый, с легкой кислинкой и бесконечным, тёплым послевкусием, он обжёг нёбо и пролился внутрь благодатным огнём. На мгновение Аверченко зажмурился. Вот оно. Прежнее. Утешительно, да. Но утешение это было с оглядкой, осторожное, словно погладить незнакомую собаку. Сейчас замечтаешься, начнёшь привыкать, расслабишься, поверишь в то, что жизнь налаживается, — а потом хлоп! И снова жёлуди, снова нехватки, снова неизвестность.

Он уже открыл рот, чтобы спросить, откуда взялось это чудо, не из трюма ли контрабандной фелюги, пришедшей ночью с турецкого берега, или, может, интенданты с армейских складов торгуют стратегическими запасами? Открыл — и закрыл. В Крыму, спрашивать, кто, где и как добывает еду, — дурной тон, граничащий с доносительством. Либо контрабанда, либо и правда интенданты. За всё плачено, за всё дана мзда великая. Отсюда и цены. Хотя, думая о контрабандистах, берущих плату «колокольчиками», этими несчастными бумажками, которые печатали чуть ли не на газетной бумаге, Аверченко усмехнулся. Вообразить трудно, но чего только в Крыму не бывает! Деньги «колокольчики» плохонькие, это верно, но другие-то не лучше. Всеобщий дележ и круговорот суррогатов в природе. И конкретно сегодня за половинку этой бумажной фефелы можно взять чашечку настоящего кофе. Не везде. Но в «Трёх Пальмах» можно.

Дверь снова звякнула, и в кофейню, сияя свежестью и довольством, вплыл Илья Эренбург. Судя по тому, что сегодня он был в голубом, чуть мешковатом, но несомненно парижского покроя костюме, настроение у поэта царило восторженно-приподнятое. Аверченко, знавший за ним эту слабость, про себя хмыкнул: у Ильи была своя шкала барометра. В дни спокойные, рабочие, он щеголял в строгом «петербургском» костюме серого сукна. Когда же на душе скребли кошки или приходили дурные вести, Эренбург облачался в простую толстовку, подпоясанную сыромятным ремешком. Богатый гардероб, что есть, то есть. Поэту положено.

Эренбург, заметив Аверченко, расплылся в улыбке и решительно направился к его столику.

— Не возражаете, Аркадий Тимофеевич? — спросил он на ходу, но вопрос этот был чистой формальностью. Он уже усаживался на стул, с наслаждением откидываясь на плетёную спинку и с шумом втягивая воздух. — Божественный запах! Буду наслаждаться хотя бы фимиамом от вашего кофия. Вы не представляете, как я соскучился по этому запаху!

Аверченко, чуть склонив голову, оглядел его с добродушной иронией. Илюша был славный малый, хоть и с тараканами в голове. Он молча подозвал пальцем Керима и, не глядя на него, бросил:

— Ещё один кофе господину поэту. И такой же круассан. За мой счёт.

— Аркадий Тимофеевич! — всплеснул руками Эренбург, но в глазах его запрыгали чертики. — Вы меня балуете. Право слово, балуете.

— Балуй, Керим, — подтвердил Аверченко, отрезая кусочек круассана. — Ешь, Илья. Пока дают.

Некоторое время они молчали, отдаваясь священнодействию. Эренбург пил мелкими глотками, и лицо его становилось всё более мечтательным. Потом он откинулся, закатил глаза и произнёс:

— Вы слышали, Аркадий Тимофеевич? Барон Врангель объявил газетчикам, что цензура теперь будет не то что строгой, а — железной. И крепнуть будет с каждым днём.

— Слышал, — спокойно ответил Аверченко. — Непосредственно от самого барона.

— Как? Когда? — Эренбург даже привстал.

— Вчера вечером, — Аверченко откусил кусочек круассан, прожевал, наслаждаясь игрой слоёного теста на языке. — Собрал он «святую троицу» нашу: «Вечернее слово», «Крымский вестник» и «Юг России». Напоил чаем. С малиновым вареньем, между прочим. Хороший чай, цейлонский. А потом, знаешь, сверкнул очами и говорит… — Аверченко сделал паузу, подражая тягучему, картавому говору Главкома. — Говорит: «Господа, время военное, Крым — крепость осаждённая. Либо вы принимаете предварительную цензуру, либо будет последующая. Третьего не дано».

— Так последующая же лучше! — горячо зашептал Эренбург, подавшись вперёд. — Написал, отдал, а там будь что будет! Напечатали — и ладно.

— Не забывайте, Илюша, — наставительно поднял палец Аверченко, — что за публикацию материалов, которые сочтут враждебными, нынче наказание может быть вплоть до… — он сделал выразительную паузу и щёлкнул себя пальцем по воротничку. — До высшей меры. Расстрел, попросту говоря. Барон прямо так и сказал: либо стеснение без расстреляния, либо расстреляние без стеснения.

Эренбург побледнел. Круассан застыл в его руке.

— Так и сказал? — переспросил он тихо.

— Так и сказал. Прямо, без обиняков. — Аверченко допил кофе и поставил чашку на блюдце с лёгким стуком. — Ну, мы, вестимо, согласились на предварительную. Всё лучше, чем в каталажку идти из-за неверно понятого словца.

— А нельзя ли, — тоскливо спросил Эренбург, откусывая наконец круассан, но жуя его уже без прежнего удовольствия, — нельзя ли сделать так, чтобы и без стеснения, и без расстреляния? Чтоб как у людей?

Аверченко вздохнул и посмотрел в окно. Там, на рейде, застыли корабли, хищные, но сонные. Угля мало, вот и сонные. По набережной прошёл патруль — люди в шинелях, с винтовками наперевес, лица усталые, злые.

— Сначала нужно победить большевиков, Илья, — сказал он устало. — Победим — тогда и цензуру отменим. И кофе будем пить без счёта. И смеяться вволю. Это опять же слова барона. А пока… пока терпим.

— Если закрыть глаза, — проговорил Эренбург мечтательно, — можно представить, будто я в Париже. Сижу на бульваре Монпарнас, ветер шуршит платанами, рядом проносятся автомобили, и весь мир открыт.

Аверченко фыркнул:

— А граф Бостром, поди, как раз и сидит сейчас в этом самом Париже, — сказал он с ехидцей. — Пьёт свой кофий, закрывает глаза и представляет, будто он здесь, в Крыму. В осаждённой крепости. Нюхает жёлуди. Каково, а?

— Граф Бостром? — Эренбург наморщил лоб, соображая, потом рассмеялся. — А, Алексей Николаевич! Ну, Толстой работник, Аркадий Тимофеевич. Его кофием не собьёшь. Его никакими жёлудями не испугаешь. Толстой знай себе, романы пишет. И не какие-нибудь, а чтобы навека. Сидит там, в Париже, под каштанами, и чеканит слово за словом. Чашка кофию — страница романа. Две чашки — глава. Он может.

Аверченко посмотрел на Эренбурга долгим, внимательным взглядом. В словах поэта слышалась не зависть, а скорее уважение к той могучей силе, какой обладает Алексей Толстой. Силе, которая позволяла ему писать густо, сочно, будто он сам и создал, и замесил глину, из которой лепил своих героев. Где бы он ни был, в Париже или в Берлине,он всё равно тащил на себе эту ношу, русскую литературу, и гнул её в свою дугу.

— Он может, — согласился Аверченко, кивая. — Такой, брат, если захочет, он и из осаждённого Крыма в Париж перенесётся силою мысли. И обратно. А мы вот здесь сидим. С кофием за полколокольчика и с бароновой цензурой.

Эренбург допил свой кофе молча. Потом вдруг оживился, глаза его загорелись прежним огнём.

— А знаете, Аркадий Тимофеевич, я, пожалуй, запишу этот разговор. И про цензуру, и про кофе, и про Толстого. Для памяти. Для будущего.

— Пиши, Илья, — махнул рукой Аверченко. — Только смотри, чтоб потом, когда всё кончится, не вышло, что мы тут с тобой сидели, кофий распивали, а отечество… того… прос… прозевали.

— Не прозеваем, — уверенно сказал Эренбург. — Мы, Аркадий Тимофеевич, материал собираем. Летопись. А летописцам, сами знаете, цензура не писана. Летописец должен быть честен. И голоден иногда. Но сегодня, благодаря вам, я сыт и бодр. Спасибо.

Они помолчали. Первая чашка кофе любит тишину, и они отдали ей дань сполна. Аверченко смотрел, как солнечный луч, пробившийся сквозь пыльное стекло, ложится косым золотым клином на скатерть, как в этом луче танцуют мириады пылинок — вечные, безымянные странники, такие же, как все, кто сейчас наполнял Севастополь. За столиком у стойки двое коммерсантов, повадками похожие на жуликов, шелестели бумагами, то и дело оглядываясь на дверь. Пахло кофе, кёльнской водой и ещё чем-то тревожным, неуловимым, чем всегда пахнет в местах, откуда люди могут исчезнуть в любую минуту.

— Вчерашние транспорты, — возобновил разговор Эренбург, понизив голос до заговорщицкого шёпота, хотя кому какое дело было до их беседы, — привезли уйму всего. И продовольствие, и обмундирование, и, говорят, даже снаряды. Но Врангель поставил вокруг складов охрану из юнкеров-константиновцев. Им приказ отдан железный: стрелять в любого расхитителя, будь тот хоть офицер, хоть сам генерал от инфантерии. Без предупреждения.

Аверченко повертел в пальцах опустевшую чашку, разглядывая кофейную гущу на донышке. Гадать бы по ней, что ли? На судьбу. На то, сколько ещё таких чашек кофе осталось в его жизни.

— Приказ отдать можно, Илья, — сказал он негромко. — Это нехитрое дело. А вот станут ли его исполнять? Вот в чём штука. Приказ приказом, а рука-то дрогнет, когда перед тобой свой офицер, может, георгиевский кавалер. Или генерал, который ещё вчера принимал присягу.

— Юнкера станут, — убеждённо возразил Эренбург, и глаза его сверкнули той странной, книжной убеждённостью, с какой люди, не нюхавшие пороха, любят рассуждать о воинской дисциплине. — Слащёвская выучка, Аркадий Тимофеевич. Сам Яков Александрович их муштровал. Они, говорят, его, как отца родного, боятся. А если боятся Слащёва, то и приказ его исполнят. Не посмотрят на погоны.

— Может быть, может быть, — Аверченко покивал, но в глазах его осталась тень сомнения. — А может быть и так, что чудесный кофе, который мы с вами только что изволили пить, доставлен как раз теми самыми транспортами. С вчерашнего парохода, так сказать, прямиком в «Три пальмы». Воруют, Илья? А где, скажите на милость, не воруют? Это как закон всемирного тяготения. Есть Россия — есть воровство. Исчезнет Россия — исчезнет и оно. Юнкера, дорогой мой, не архангелы. У архангелов, знаете ли, одни резоны, а у мальчишек, которые полгода не видели горячего и спят впроголодь, совсем другие. Тем более вне их власти господа интенданты. Это же целая вселенная, отдельное государство со своими законами. Кто, куда, какой груз отправляет интендант, юнкера не знают… Да и не должны знать. Спросишь лишнего — пошлют подальше, и правильно сделают. Не суйся, куда не просят, юнкер, стой с винтовкой и думай о высоком.

Эренбург хотел что-то возразить, но в этот момент дверь кофейни отворилась, и внутрь хлынул поток полуденных посетителей. Кофейня наполнялась говором, шорохом юбок, звоном ложечек. Посетители были преимущественно дамы. Дамы средних лет, всё еще средних лет, и средних лет в последней стадии. Они вплывали, шумно дыша, обмахиваясь кружевными платочками, щебеча о вчерашней карточной игре и о том, что у Марьи Ивановны опять пропал кухаркин паспорт, а без паспорта теперь никуда, даже на базар. Наряды, немыслимые для здешних тесных столиков, цеплялись за стулья, перья на шляпах колыхались, как султаны на параде. Керим метался между ними, ловкий, как фокусник, принимая заказы и делая вид, что всё это — обычное утро в обычной севастопольской кофейне.

— Никогда, — сказал Эренбург, оглядывая это сборище с каким-то даже научным любопытством, — никогда, ни в одном салоне Петербурга или Москвы не было такой концентрации княгинь, графинь и баронесс, как сейчас в этой жалкой кофейне. Вы только посмотрите: вон та, у окна, в лиловом, — княгиня Оболенская, я её в лицо знаю. А рядом с ней — баронесса Корф, та, что с лорнетом. А в углу, видите, старуха в наколке? Это графиня Шувалова, её ещё до войны при дворе принимали. И никогда, Аркадий Тимофеевич, меня, еврея, Илью Эренбурга, сына киевского торговца, не подпустили бы к этим дамам на пушечный выстрел. А нынче — пожалуйста, сижу с вами, пью кофий, и они на меня даже не смотрят. Или смотрят, но сквозь, как на предмет мебели. Равноправие, понимаете ли, в самом революционном виде.

Аверченко опять усмехнулся.

— Прежде эти дамы были рассеяны по всей необъятной России, — ответил он, откидываясь на спинку стула и складывая руки на животе. — Петербург, Москва, Киев, Одесса, родовые имения в Тамбовской и Орловской губерниях, летом — Баден-Баден, зимой — Ницца. Сегодня же они все здесь. В Севастополе. В этой кофейне. И мы здесь. И ещё много кто здесь. Крым, дорогой мой Илья, это Ноев ковчег. Самый что ни на есть настоящий. Потоп кругом, вода поднимается, а мы все тут, на палубе, сидим и ждём, когда же прилетит голубь с масличной ветвью. На ковчеге, между прочим, все были вместе — медведи и хомячки, шакалы и львы, чистые и нечистые. И ничего, уживались. Теснота, правда, была страшная и воняло, надо полагать, изрядно, но — плыли. Вот и здесь мы вынужденно вместе. Друг друга почти не едим, хотя… — он выразительно посмотрел на пышную даму в розовом, которая только что заказала себе целых три пирожных, — хотя, знаете, иные экземпляры так и просятся на зуб.

Эренбург тихо засмеялся, прикрывая рот салфеткой. Розовая дама, почувствовав взгляд, обернулась и окинула их обоих таким ледяным высокомерием, словно они были тараканами, выползшими из щели.

— Как вы думаете, Аркадий Тимофеевич, — спросил Эренбург, когда дама отвернулась, и голос его стал совсем тихим, почти неслышным, так что Аверченко пришлось наклониться ближе, — Врангель удержит Крым? Вы же всё слышите, вы со всеми говорите. Скажите честно, как на духу.

Аверченко долго молчал. Смотрел, как за окном по набережной проходят люди — военные с усталыми лицами, беженцы с узлами, какие-то подозрительные личности в штатском, слишком внимательно оглядывающие прохожих. Чайки кричали над морем пронзительно и тоскливо, как брошенные дети.

— Я не гадалка, Илья, — наконец выговорил он с тяжёлым вздохом. — Я только учусь. Учусь жить в мире, где вчерашние истины рассыпаются в прах. Но люди поумнее меня уже в Париже. Или в Берлине. Или, на худой конец, в Константинополе. Они голосуют ногами, и это, знаете, самый правдивое голосование.

— А почему же вы не следуете их примеру? — прямо спросил Эренбург. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неловкий.

Аверченко поморщился, словно от зубной боли.

— Потому что умные люди, как правило, имеют деньги, — сказал он жёстко. — А у меня их нет. Совсем нет, Илья. Я, видите ли, писатель. Мой капитал — это мой язык и мои читатели. Здесь, в Крыму, эти читатели пока ещё есть. Они ходят на мои выступления, они покупают мои книжки, которые печатаются на чёрт знает какой бумаге, и я худо-бедно кормлюсь при них. А кому, скажите на милость, нужен Аверченко в Париже? Там своих писателей полная Сена, и все они острые, как бритва, и все голодные, как собаки. Что я там буду делать? Извозом, что ли, промышлять? Кому, кому я нужен?

— Тем же умным людям, — мягко возразил Эренбург. — Которые уже там. Они вас знают, они вас помнят. Они будут рады.

— Может быть, может быть, — Аверченко покачал головой. — Но торопиться некуда. Есть у меня одна примета. Взгляните на ту симпатичную даму в розовом, что пожирает пирожные?

— Взглянул. И что с того?

— Это госпожа Снегирева, — с расстановкой произнёс Аверченко. — Не графиня и не княгиня, нет. Но очень, очень влиятельная женщина. У неё чутьё, как у ищейки. Если где-то пахнет жареным, она чует первой. И её супруг, почётный гражданин и владелец нескольких шхун, тоже чует. Вот когда она покинет Севастополь, это будет верный знак, что и нам пора собирать чемоданы. А пока она здесь, можно не торопиться. Сидеть, пить кофе и делать вид, что жизнь продолжается.

— А она продолжается? — спросил Эренбург с неподдельной тоской в голосе.

— А как же! — Аверченко хлопнул ладонью по столу, заставив вздрогнуть соседних дам. — Обязательно продолжается! Впереди у нас много, много интересного. И как знать, возможно, мы ещё увидим небо в алмазах. Или хотя бы приличный табак по сходной цене.

Эренбург вдруг оживился, глаза его загорелись тем особым, парижским блеском, какой появлялся у него при воспоминаниях о столице мира.

— А вы слышали, Аркадий Тимофеевич? — заговорил он быстро, захлёбываясь словами. — В Севастополе видели барона Магеля!

Аверченко наморщил лоб, перебирая в памяти знакомые фамилии. Магель? Что-то смутное, из довоенных газет.

— Барон Магель? Это что такое? Роман, что ли, какой? Или оперетта?

— Да нет же! — Эренбург даже замахал руками от нетерпения. — Барон Магель! Вы не знаете, кто это?

— Понятия не имею. Просветите, коли в силах.

Эренбург откинулся на стуле, принял позу лектора и начал вещать:

— О, это, доложу я вам, личность в высшей степени таинственная и одновременно известная всему Парижу. В сентябре четырнадцатого года, когда боши… то есть, прошу прощения, германские войска, уже подходили к Парижу и правительство в панике бежало в Бордо, этот самый барон Магель явился в городскую ратушу и сделал предложение, от которого у почтенных бургомистров волосы встали дыбом. Он выразил желание купить Эйфелеву башню! Представляете? Целиком! И предлагал очень, очень приличную сумму, с немедленной оплатой в Английском Банке. Чек на предъявителя.

Аверченко присвистнул. Даже розовая дама, кажется, прислушалась, перестав жевать.

— Подумали было, что это афера, мошенничество чистой воды, — продолжал Эренбург с наслаждением. — Но банк подтвердил: да, господа, гарантируем, деньги настоящие, сделка может быть проведена в любой момент. Ну и что вы думаете?

— И что же? Продали? — спросил Аверченко, уже начиная догадываться, что история эта будет с моралью.

— Нет! — торжествующе воскликнул Эренбург, чуть не подпрыгнув на стуле. — Парижане возмутились до глубины души. Сказали, что башня — это символ, это душа города, и что она нужна им самим, даже под германскими пушками. Многие теперь считают, что именно этот случай укрепил их решимость сражаться за Париж. Мол, если уж мы за какую-то железную рухлядь готовы стоять насмерть, то что уж говорить о родном городе. И это, знаете ли, считается одной из скрытых причин чуда на Марне.

— Массовое психологическое воздействие, — задумчиво проговорил Аверченко. — Не башня им была нужна, а вера в себя. Лихо. А теперь, значит, этот барон здесь? И что же он собирается купить в Крыму? Балаклавскую бухту? Или, может, Херсонес Таврический на вывоз?

— Говорят, Ливадийский дворец, — многозначительно шепнул Эренбург. — Летнюю резиденцию государя императора. Хочет приобрести для каких-то своих загадочных целей. То ли отель там устроить, то ли просто коллекцию пополнить.

— И много даёт? — Аверченко прищурился.

— Чего не знаю, того не знаю. Суммы не называются. Но известно, что яхта, на которой прибыл барон, называется «Бегущая по волнам», и она сейчас курсирует между Ялтой и Севастополем. Красивое название, правда? Прямо как в романе.

— Должно быть, международный спекулянт, — решил Аверченко. — Из тех, что скупают всё, что плохо лежит, по дешёвке, а потом, когда всё утрясётся, продают втридорога. Такие всегда чуют наживу за версту.

— Возможно, возможно, — Эренбург кивнул, но в глазах его горел какой-то мальчишеский восторг. — Но вы подумайте, Аркадий Тимофеевич: если человек готов купить императорский дворец, если он приплыл сюда на своей роскошной яхте и разъезжает по Крыму, значит, он считает, что Ялту и Севастополь большевики не возьмут. Иначе зачем ему вкладывать деньги в то, чем завтра завладеют большевики?

Эренбург откинулся на стуле с видом человека, который только что лично отстоял Крым от Красной Армии, выставив вперёд барона Магеля как последний, самый веский аргумент.

Аверченко посмотрел на него, на его горящие глаза, на его парижский костюм, который уже успел пообтёрхаться, на его веру в чудеса, которые приплывают на яхтах с красивыми названиями. И ему вдруг стало до слёз жаль этого умного, талантливого, но такого наивного человека.

— Дай-то бог, Илья, — сказал он тихо. — Дай-то бог, чтобы ты оказался прав.

За окном крикнула чайка, резко, пронзительно, и этот крик прозвучал как предостережение. Солнце спряталось за тучу, и кофейня сразу погрузилась в серый, тревожный полусвет. Дамы засобирались, зашуршали юбками, стали звать Керима для расчёта. Жизнь продолжалась. Но с каждой минутой она всё больше походила на сон, который вот-вот оборвётся.

Слащёв, прежде чем сделать шаг от порога, позволил себе ту короткую, цепкую паузу, с какой опытный игрок оглядывает стол перед первой сдачей. Здесь ничего не переменилось. Та же строгая, нарочитая простота штабного помещения, ставшая за последние месяцы почти привычной. Те же карты на стенах, исчерченные цветными линиями, те же тяжёлые шторы на высоких окнах, сквозь которые севастопольское утро сочилось бледным, выцветшим светом.

Но глаз, натренированный замечать мелочи, уцепился за перемену. Там, где прежде, в простенке между картами, висел портрет покойного Императора — портрет, который Антон Иванович Деникин по каким-то своим, не до конца понятным Слащёву причинам, упрямо сохранял даже здесь, в Крыму, — теперь темнел строгий овал рамы, и из неё, чуть прищурившись, глядел на Слащёва генералиссимус Суворов. Что ж, в этом был свой резон, своя, жестокая логика войны. Великий полководец, не знавший поражений, — фигура объединяющая, символ воинской доблести вне политики. В отличие от Николая Александровича Романова, чей профиль навсегда остался для одних — святыней, для других — проклятием, а для третьих, вроде сидящих сейчас под Перекопом, — просто размытым пятном из прошлой, безвозвратно ушедшей жизни. Слащёв криво усмехнулся про себя: хороший ход. Тонкий. Врангель умел играть не только стрелками на штабных картах.

— Здравствуйте, Яков Александрович.

Голос Главнокомандующего прозвучал неожиданно близко. Барон Врангель вышел из неприметной боковой двери, ведущей в комнату для отдыха. Шаги его были быстры, даже порывисты, что странно контрастировало с обычной подчеркнутой выправкой. Он словно спешил навстречу важной вести. Подойдя, Врангель протянул руку, рукопожатие его было коротко и крепко.

— Как добрались? — спросил он, вглядываясь в лицо генерала. Взгляд у барона был тяжелый, испытующий, но сейчас в нем чувствовалась некоторая приглушенная удовлетворенность, словно он уже знал нечто, что должно было изменить течение разговора.

— Благодарю вас, Петр Николаевич. Без происшествий. Дороги, слава Богу, относительно спокойны, — ответил Слащёв ровно, не позволяя себе ни жалоб на усталость, ни лишних эмоций.

— Рад слышать. Рад слышать, — повторил Врангель, жестом приглашая его к столу. Сам он, однако, садиться не спешил, прошелся вдоль карты, бросив на нее быстрый, хозяйский взгляд. — Позвольте сразу к делу, Яков Александрович. Время не терпит. Я самым внимательным образом изучил ваш рапорт. Тот, что вы прислали с нарочным третьего дня. И должен вам сказать, что нахожу его исключительно дельным. Вы затронули ряд проблем, которые я сам давно обдумываю, но которые требуют не просто обдумывания, а немедленного, решительного действия.

Слащёв стоял у стола, смотрел на Врангеля бесстрастно, лишь чуть склонив голову набок. Лицо его, всегда бледное, сейчас казалось высеченным из камня. Ну что ж, находишь, подумал он про себя с холодной усмешкой. Находишь. А дальше что? Опять будешь говорить о высоком долге и просить потерпеть еще немного? Он слишком хорошо знал цену словам за последние два года. Слова были как патроны: их тоже часто берегли для особого случая, а в бою они оказывались негодными.

— Укрепление армии, — продолжал Врангель, останавливаясь напротив Слащёва и глядя ему прямо в глаза, — это задача не просто первоочередная. Я бы сказал, жизненная. Будет крепкая армия — будет и Россия. Не будет армии — не будет ничего. Ни Крыма, ни нас с вами, ни той идеи, ради которой мы ещё держимся.

Слащёв продолжал держать лицо. Он умел это делать. Молчание его было красноречивее любых слов. Он ждал.

Барон тоже не горячился. Он говорил ровно, спокойно, чуть назидательно, как учитель, объясняющий урок классу послушных, но не слишком понятливых детей. Однако в этом спокойствии чувствовалась стальная воля.

— Некоторые шаги, — Врангель сделал паузу, словно давая Слащёву время осознать важность момента, — можно сделать прямо сейчас. Сегодня. Вопрос решен. Вашему корпусу передается тридцать шесть полевых орудий-трехдюймовок. Кроме того, двенадцать полевых гаубиц — четырехдюймовок. Сто пулеметов и соразмерное количество боеприпасов. Полный комплект.

Слащёв не выдержал. Веки его дрогнули, он моргнул, словно от яркого света, бьющего в глаза. Цифры были слишком конкретны, слишком огромны для нынешнего тощего времени.

— Но откуда? — вырвалось у него. Голос прозвучал хрипловато. — Петр Николаевич, откуда такое?

— Особая поставка, Яков Александрович, — Врангель чуть заметно улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Большего я пока не могу сказать. Политика, понимаете. — Он поднял глаза к высокому лепному потолку, словно там, под потолком, невидимо для прочих смертных и обреталась эта самая капризная и двуличная богиня Политика. — Орудия и пулеметы германские. Трофейные, или, скажем так, доставшиеся нам при посредничестве некоторых наших… контрагентов. Все проверены, все в хорошем я подчеркиваю, в очень хорошем состоянии. Готовы к бою.

Слащёв мгновенно переключился с эмоций на дело. Глаза его стали холодными, цепкими.

— Прекрасно. Когда я могу получить заявленное? Мне нужно знать сроки, чтобы организовать перевозку и распределение по полкам.

— Соответствующее распоряжение мною уже отдано, — кивнул Врангель, подходя к столу и беря в руки плотный лист бумаги с синими печатями. — Бумаги подготовлены, подписаны. Орудия находятся на Пятом артиллерийском складе, боеприпасы — на Седьмом. Можете приступать немедленно, хоть прямо сейчас. Через два дня… — он заглянул в бумагу, — да, через два дня сюда же, в Севастополь, прибудет транспорт с лошадьми. Гаубицы ведь сами не ходят. Вам предстоит получить шестьсот лошадей. Это немало, Яков Александрович. Совсем немало по нынешним временам.

— А лошади… — Слащёв прищурился, — тоже германские?

Вопрос прозвучал с едва уловимой иронией.

— Лошади турецкие, — ответил Врангель со всей возможной серьезностью, ничуть не обижаясь на подковырку. — В течение апреля-мая наша армия получит пять тысяч лошадей. С фуражом, к сожалению, сложнее. И вам, генерал, придется самому позаботиться, чтобы лошадки не голодали. Крым небогат сеном, но люди у вас, я знаю, добычливые.

— Позабочусь, — пообещал Слащёв. Голос его прозвучал зловеще, почти угрожающе. — Непременно позабочусь. У меня за прошлый месяц трех интендантов за воровство фуража под суд отдали. Я найду способ, чтобы и турецкие лошади, и русские солдаты были сыты.

— Я в этом не сомневаюсь, — спокойно парировал Врангель. — Для закупки фуража на местах вам будут выданы необходимые суммы.

Он положил на стол еще один лист. Слащёв скользнул по нему взглядом. Цифры были внушительные. Однако энтузиазма это известие у него не вызвало. «Колокольчики», как называли на фронте нынешние деньги, даже с земскими печатями, брали далеко не все крестьяне. Мужик хотел муку, соль или, на худой конец, патроны. Но спорить сейчас было не время.

— Провиант же ваш корпус получит, — продолжал Врангель, будто читая его мысли, — опять же немедленно, натурой. Три тысячи пудов муки, тысяча пудов разных круп, и двадцать тысяч двухфунтовых коробок консервированной свинины. Американская, между прочим. Добротная.

Слащёв вскинул голову. Удивление его на этот раз было совершенно искренним, непритворным.

— Откуда такая щедрость, Петр Николаевич? — спросил он прямо. — Я понимаю, орудия и пулеметы — это война. Но продовольствие? Консервы? В прошлом месяце мы считали каждый сухарь.

Врангель помедлил с ответом, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Спина у него была прямая, как шомпол.

— Нам обещана существенная помощь, Яков Александрович, — сказал он наконец, глядя в окно на серый, свинцовый горизонт моря. — Помощь от тех кругов, которые, наконец, поняли, что большевизм — это угроза не только для России.

— Обещана… — горько усмехнулся Слащёв. — Нам было много чего обещано, Петр Николаевич. Деникину обещали, Колчаку обещали. А потом брали Одессу и Киев без обещанных снарядов. Брали кровью.

— Гаубицы, пулеметы, снаряды, продовольствие, — чеканя каждое слово, произнес Врангель, останавливаясь и в упор глядя на Слащёва. — уже доставлены. Это факты, которые вы можете проверить сегодня же, выехав на Пятый склад. Это не обещание, это орудийные стволы, которые вы поставите на позиции. Это не дипломатические ноты, это консервы, которые завтра будут есть ваши солдаты.

Слащёв помолчал, переваривая услышанное. В словах Врангеля чувствовалась железная хватка. Этот барон умел не только обещать, но и доставать.

— Да, — коротко согласился Слащёв. — Побольше бы таких фактов. И почаще.

— Так вот, Яков Александрович, — Врангель, наконец, сел за стол, жестом предложив сесть и Слащёву. Тот подчинился, опустившись на жесткий стул напротив. — Я бы хотел в самое ближайшее время, буквально завтра-послезавтра, услышать ваши конкретные предложения об исправлении того самого перекоса, о котором вы писали в рапорте. Я имею в виду людей. У нас сейчас сложилось чудовищное положение: на одного офицера на фронте приходится пять — на тыловых должностях, в обозах, в штабах, в госпиталях, в комендатурах городов. И еще трое числятся ранеными. Я говорю — числятся, — голос Врангеля стал жестким, почти металлическим, — поскольку их ранения, как показывает практика, далеко не всегда являются действительным препятствием к несению воинской службы. Синяки, царапины, легкая контузия — и человек полгода болтается в списках севастопольского лазарета, пьет чай с булкой и пишет письма барышням.

Слащёв слушал внимательно, кивая. Это была и его боль. Он видел это каждый день.

— Необходимо навести строгий порядок, — продолжал Врангель. — Немедленно. Тяжелораненых, тех, кто действительно не может держать оружие, — эвакуировать в Константинополь или даже дальше, в Сербию, во Францию. Там им обеспечат уход. Легкораненых — срочно долечить здесь, в Крыму, в полевых условиях, без отрыва от частей. Тех же, кто уже сейчас способен держать оружие — а таких, я уверен, тысячи, — немедленно вернуть в строй. Сформировать из них маршевые роты и бросить на усиление Перекопа. Положение сложное, — он поднялся и подошел к карте. Взял указку, старую, деникинскую, и ткнул ею в подбрюшье Крыма. — Я ожидаю, что не позднее чем через две недели красные попытаются штурмовать наши позиции. Они стягивают силы к Каховке, к Мелитополю. Основное направление удара, по всем данным разведки, будет нацелено на Перекоп. На ваш корпус, Яков Александрович.

Он выдержал паузу, давая Слащёву осознать ответственность.

— Поэтому именно ваш корпус необходимо усилить в первую очередь, в экстренном порядке. Всем: орудиями, людьми, боеприпасами. Чем мы с вами сейчас, собственно, и занимаемся. Вы получите все, что я перечислил. Но и спрос с вас будет особый. Перекоп должен стоять. Нам нужно выиграть время. Выиграть это лето.

Слащёв медленно поднялся со стула. Он снова стоял перед Врангелем, высокий, худой, с бледным лицом и горячечными глазами.

— Перекоп будет стоять, Петр Николаевич, — сказал он негромко, но с той убежденностью, которая не требовала клятв. — Я за это отвечаю головой. А за офицеров… За офицеров я возьмусь сам. Завтра же пошлю людей в Севастополь, в Симферополь, в Феодосию, во все лазареты и тыловые части. Мы выгребем всех, способных держать оружие. До последнего.

Главнокомандующий нажал на кнопочку, и в кабинет вошел порученец.

— Вот, Яков Александрович, рекомендую: штабс-капитан Хрунов. Он проведет вас по бюрократическим лабиринтам и решит все вопросы, если такие возникнут. Война — это учёт и контроль, как гласит современная военная мысль.

Хрунова Слащёв знал, и знал хорошо. Осенью капитан потерял левую руку, но вот вернулся в строй, и служит теперь по делам бумажным. Тоже дело.

Врангель протянул руку. Прощальное рукопожатие тоже было крепким, сухим, деловым.

— Действуйте, Яков Александрович. Время не ждет. Жду ваших первых докладов о получении вооружения.

Слащёв козырнул, четко повернулся и, чеканя шаг, направился к выходу. В ушах его еще стоял звон обещанных орудий, а в голове уже лихорадочно прокручивались планы: куда поставить гаубицы, как распределить пулеметы, кого послать за лошадьми, и главное — как за эти две недели выбить из теплых тыловых гнезд всех этих «числившихся» и превратить их снова в солдат.

В коридоре Хрунов сказал:

— Господин генерал…

— Яков Александрович — со штабс- капитаном он и прежде был накоротке.

— Яков Александрович, все документы в порядке, можно сразу получить все означенное. У нас есть взвод отгрузки, но — как у вас с транспортом, есть куда отгружать?

— Я на бронепоезде, капитан. И со мной рота здоровых крепких ребят. Так что да, есть куда.

Они вышли на крыльцо, прошли к бричке Слащёва. Только забрались, как подъехал автомобиль, который хоть и покойному Государю впору: чёрный лакированный «Делоне-Бельвиль». Но нет, не государев, на переднем правом крыле — маленький флаг Северо-Американских Соединенных Штатов.

Из автомобиля вышли трое: один человек обыкновенный, чуть выше среднего роста, одетый в партикулярное платье, добротное, но и только. Второй приметнее — высоченный. негр в лиловом костюме. Несколько секунд спустя к ним присоединился и третий, самый интересный. В роскошном мундире, расшитом золотом, с саблей на боку и феской на голове. Словно из оперетты, во всяком случае Слащёв определить ни страну, ни род войск не сумел.

Минуту спустя к ним добавился и четвёртый, шофер, в чёрном шлеме, чёрной кожанке, кожаных же штанах и высоких ботинках. Он свистом подозвал пару пацанов, что стояли неподалеку под платанам, что-то сказал им, и дал каждому по конфете. Верно, попросил приглядеть за авто.

Вся четвёрка направилась к главному входу, откуда Слащёв и штабс-капитан вышли пять минут назад.

— Кто это? — спросил он Хрунова.

— О! Это барон Магель со свитой. Таинственный человек. Вооружение и продовольствие, что мы сегодня должны получить, появились при его посредстве.

— Но кто он?

— Я же говорю — таинственный человек.

— Американец?

— Возможно. Но говорит по-русски, как петербуржец. Кем бы он ни был, но возможности у него значительные.

Бричка тронулась, но Слащёв думал о таинственном бароне еще минуты полторы. Или даже две. Для себя он окрестил их тремя мушкетёрами и д’Артаньяном, вот только кто из них кто, никак не мог решить, и потому прекратил непродуктивные раздумья.

Тем временем таинственная четвёрка поднялась по лестнице, и прошла церемониальным ходом по коридору прямо к Главнокомандующему.

— Господин генерал, к вам господин барон Магель с сопровождающими, — доложил Врангелю адъютант.

— Немедленно проси!

Врангель ждал от этого визита многого. Прежде всего, определенности. Продолжатся ли нежданные, но щедрые поставки? В каких размерах? И, наконец, узнает ли он, чем придётся за это расплачиваться? В добрые намерения Магеля он верил… немножко. Часа полтора после первого визита. Скорее полчаса. Потом начал сомневаться. Нет, золото в угольки не превратилось. И три транспорта — это уже весомо, грубо, зримо. Но что дальше? Дальше-то что?

Магель учтиво поприветствовал хозяина. Хозяин учтиво поприветствовал гостя.

— Разрешите, господин барон, представить вам моих помощников. В прошлый раз было как-то не до этого, а сейчас, я думаю, самое время, — начал Магель.

— Да, разумеется.

— Профессор Антуан Сент Ив, советник по кризисному управлению.

Высокий негр сделал полшага вперед, склонил голову, и вернулся в строй.

— Очень приятно, — пробормотал Врангель, слегка удивленный, но не поражённый. Ему уже приходилось видеть учёных негров — кто-то играл на скрипке, кто-то перемножал в уме трехзначные числа, а один даже вызывал духов. Почему не быть негру-профессору?

— Полковник Мустафа Кемаль, военный эксперт Фонда.

Турок сделал полный шаг вперёд, и саблей салютовал генералу, выписав в воздухе замысловатый вензель, причем извлек он саблю из ножен и вложил её обратно настолько быстро, что Врангель едва успел заметить движение. Нет, будем честными, он вообще не заметил движения. Только услышал шипение рассекаемого воздуха. Этак он мог бы меня нашинковать в салат, подумал барон. Запретить, что ли, пускать ко мне с оружием? Но это они мне нужны, а не я им. Хотели бы убить — уже бы убили.

— Селифан Надклетный, логистик.

Селифан лихо отдал честь, по-нашему, по-русски. Ну, хоть один понятный человек. Только что такое — логистик? Логик? Но уточнять Врангель не стал, сердце запоздало отозвалось на выходку турка, забилось, застучало в висках.

— Присаживайтесь, господа, — внешне невозмутимо сказал он. Всыпать бы этому полковнику дюжину розог… нет, две дюжины, мигом бы отучился сабелькой-то размахивать.

Все, не церемонясь, расселись.

Врангель сел, положив руки на полированную поверхность стола. Ладони были сухими, как всегда в минуты внутреннего напряжения.

Магель устроился в полукресле напротив с той непринуждённой грацией, какая бывает у людей, привыкших чувствовать себя хозяевами где угодно — хоть в великосветском салоне, хоть у цыганского костра, хоть в пещере разбойников.

Профессор Сент-Ив сел чуть поодаль, сложив руки на коленях — поза внимательного слушателя, готового в любой момент включиться в разговор.

Полковник Кемаль, напротив, устроился с подчёркнутой военной прямотой: спина струной, феска чуть сдвинута на затылок, рука на эфесе сабли.

Селифан — тот просто сел, по-русски широко, положив локти на подлокотники, и с любопытством уставился на карту Крыма, развёрнутую на стене.

Врангель выдержал паузу, давая гостям освоиться, и перевёл взгляд на Магеля.

— Господин барон, я искренне признателен за ту помощь, которую вы уже оказали нашей армии. Три транспорта с вооружением и продовольствием — это не просто слова благодарности, это реальное подспорье. Но, как вы понимаете, положение наше остаётся крайне тяжёлым. Красные не дадут нам передышки. Мне нужно знать: могу ли я рассчитывать на продолжение поставок? И, если да, то в каких объёмах и на каких условиях?

Магель чуть улыбнулся.

— Господин главнокомандующий, я именно для того и пришёл сегодня, чтобы обсудить с вами перспективы нашего сотрудничества. Фонд, который я представляю, заинтересован в том, чтобы русская армия — ваша армия — удержала Крым. И потому мы готовы расширить помощь. О военной стороне расскажет полковник Кемаль.

Турок подскочил, но сабелькой махать не стал.

— Господин главнокомандующий, господа! Я имею честь сообщить, что для оказания содействия вооруженным силам Юга России Фонд готов направить Интербригаду имени Симона Боливара. — предваряя вопрос Врангеля, он поднял руку:

— В состав Интербригады входят три батальона пехоты. Танковый батальон. Артиллерийский дивизион. Авиационный отряд. Кроме того, службы обеспечения — транспортный отряд, медицинский отряд, и так далее. Общая численность Интербригады — четыре тысячи человек. Содержание Интербригады полностью обеспечивает… Фонд, — перед словом «Фонд» он сделал коротенькую паузу. Едва заметную, но Врангель уловил.

— Интербригада действует как самостоятельная боевая единица, находится в распоряжении Главнокомандующего, оперативное командование ею осуществляю я или мои заместители, — продолжил турок.

— Танковый батальон? — Врангель к танкам относился трепетно. Если бы у него год назад был танковый батальон…

— Тридцать два танка, господин главнокомандующий. Сделано в Америке. По французской лицензии. Тот же Рено FT, с некоторыми усовершенствованиями. Америка произвела тысячу танков, а война возьми, и закончись. Вот… Фонд (опять крохотная заминка) и закупил танки. На пробу, — и, упреждая вопрос, полковник продолжил:

— Авиаотряд — три эскадрильи по десять аэропланов. Германских. «Фоккеры» и «Юнкерсы». Артиллерийский дивизион — три батареи по восемь орудий, тоже германских.

— Но из кого сформирован личный состав?

— О, это опытные солдаты. Все как один добровольцы. Американцы, германцы, испанцы, турки, японцы.

— И почему же они готовы умереть за наши идеалы?

— Позвольте, генерал, с чего вы это решили? Они вовсе не собираются умирать за ваши идеалы. Они здесь для того, чтобы противник умирал за собственные идеалы. Однако пленных будем брать, не сомневайтесь. Сегодня пленник, завтра соратник, принцип Сунь Цзы

— Ну да, ну да… — пробормотал Врангель. У него вдруг закружилась голова.

— На передислокацию Интербригады на Крымский полуостров понадобится десять дней. Если вы, господин барон, согласитесь на её размещение и участие в боевых действиях.

В турке было что-то неправильное. Нет, скорее, непривычное. Он явно не учился в Николаевской академии Генерального Штаба. Он вообще производил впечатление подпоручика. Впрочем, сейчас повсюду смутные времена, времена, когда ефрейторы командуют дивизиями. И ефрейторы не те, и дивизии не те…

— Слово имеет профессор Сент-Ив, — объявил барон Магель.

Негр встал. Да, высокий, не отнимешь.

— Сегодня война идёт не за территории, как таковые, — начал профессор глубоким, бархатным баритоном. — Сегодня война идёт за ресурсы, и главный из которых — народ. За кем пойдет народ в конечном итоге, тот и победит. Именно народ — источник военного успеха, он поставляет продовольствие вооружение, и, самое главное — солдат. Россия — страна аграрная, большинство жителей — крестьяне. О чем мечтает крестьянин? О земле. Большевики своим указом о земле сразу захватили инициативу. Земля крестьянам, вся и навечно — что может быть прекраснее? Но! — профессор поднял палец. Указательный. К потолку. — Но землю-то крестьянам дали, что да, то да..Но всё, выращенное на ней, отбирают. Называется это, как вы знаете, «продразверстка». На продразверстку крестьяне ответили сокращением посевов: нет смысла трудиться, если продукт труда отбирают безвозмездно. На сокращение посевов большевики ответили увеличением размеров продразверстки. Возьмём, для примера, Тамбовскую губернию. Размер продразверстки на этот год определен в одиннадцать с половиной миллионов пудов зерна. По утверждениям британских ученых, урожай по все губернии не превысит двенадцать миллионов пудов. То есть население не только останется нищим, население обречено на голод. И это, разумеется, касается не только Тамбовской губернии. Голод неизбежен, суровый, жестокий, вплоть до людоедства. Осенью начнутся бунты, мужики возьмутся за вилы, топоры, а больше за винтовки. На это время крестьянство станет основным врагом большевиков. Но против регулярной армии не помогут и винтовки. Бунты будут топить в крови — самым жестоким образом. Это отвлечет силы с фронта. Далее. На польском фронте у большевиков дела идут с переменным успехом, но осенью их положение ухудшится. И потому осень для большевиков — критическое время. Помимо собственно военных приготовлений, крайне важно нейтрализовать, а лучше бы склонить на свою сторону крестьянство. Оно, крестьянство, консервативно, и верит не в завтрашний день, а в день вчерашний. Настоящее же для них нехорошо. «Красные придут — грабят, белые придут — грабят, куда крестьянину податься?» — последнюю фразу профессор произнес плаксивым рязанским говором.

— Мы крестьян не грабим, — не выдержал Врангель, хотя поначалу и не хотел перебивать негра. — Конечно, реквизиции неизбежны, но мы всегда расплачиваемся с населением.

— Положим, не всегда, но не в этом суть, — профессор положил на стол «колокольчик». — В февральские реквизиции этого года за пуд пшеницы крестьянин получал тысячу рублей билетами Государственного Казначейства Вооруженных сил Юга России. Но уже сейчас, в апреле, что он может купить на эти деньги?

— Мы собираемся повысить закупочные цены, — ответил Врангель.

— Да, я знаю. В Лондоне заказаны новые банкноты, не отстаёт и Феодосия, но доверие к этим деньгам небольшое. Беда общая — вот советские деньги, «совзнаки», десять тысяч рублей одной бумажкой, — и профессор положил рядом с колокольчиком бумажку в красных тонах. — И это не предел, большевики готовят выпуск купюр в миллион рублей. В Германии всё впереди, но и там будут тысячные и миллионные купюры. Да что миллионные, миллиардные, триллионные — годика этак через два-три!

Странно, но Врангель поверил Сент-Иву. Тот не убеждал, а просто информировал, как и полагается профессору. Волга впадает в Каспийское море, в Германии будет триллион одной бумажкой.

— Но и Германия, и Совдепия — это ладно. Это не ваши заботы, господин барон. Ваши заботы — это юг России. Что делать, ке фер?

— Так что? — спросил Врангель.

— Вернуться к деньгам старым, — и профессор поверх бумажек положил монеты. Одну — на «колокольчик», другую — на большевистскую купюру.

— Это — рубли. Первый отчеканен в правление Николая Павловича, второй — Николая Александровича. Их разделяет век, но и первая, и вторая монета содержит 4 золотника 21 долю чистого серебра Восемнадцать граммов в метрической системы. В отличие от денег бумажных, эти деньги не обесцениваются. Серебро есть серебро, неважно, какое тысячелетие на дворе. Потому их принимают и в Ялте, и в Москве, и во Владивостоке, и в Бухаре. В тринадцатом году пуд пшеницы стоил в Ялте рубль. Если вы сегодня при реквизиции — да, без них в военное время никак, — будете давать крестьянину за пуд пшеницы не «колокольчик», а серебряный рубль, уверен, что он, крестьянин, будет ворчать, не без того, но расстанется с пшеницей без особого сожаления. Или, например, входит отряд в село, располагается на ночевку, а утром расплачивается и за съеденное, и за выпитое серебром. Что тогда?

— И что тогда? — невольно повторил Врангель.

— Тогда будут говорить иначе. «Красные придут — грабят, белые придут — платят». И об этом быстро станет известно по всей по матушке России. — странно было слышать «матушка Россия» от негра, но что делать, что делать. — В тылу красных запылают крестьянские мятежи, в тылу белых будут молиться, чтобы не пришли красные. Дальше — больше: дезертирство в армии большевиков будет расти, недовольство в городах тоже будет расти, с соответствующими последствиями. Агитация агитацией, но нет лучшего агитатора, чем настоящие деньги.

— Всё это, конечно, чудесно. Бесспорно, что серебряный рубль лучше рубля бумажного. Вопрос лишь в одном — где взять достаточное количество серебряных рублей, чтобы не в ресторан сходить, а армию содержать?

— Деньги нужны не армию содержать, — строго ответил профессор. — Снабжение армии берёт на себя Фонд. Деньги нужны для того, чтобы привлечь на свою сторону крестьянство. Для этого совсем не обязательно засыпать поголовно всех серебром. Сто, двести, наконец, тысяча случаев выплат серебром за реквизиции — и создастся мнение, что белая армия — это хорошо. Нетерпимость к любым проявлениям грабежей и насилия над гражданским населением — и мнение это возрастет многократно. Наконец, выплата как военнослужащим, так и служащим гражданским, денежного довольствия, пусть скромного, но звонкой монетой, тоже привлечет на вашу сторону, господин Главнокомандующий, немало приверженцев.

— И сколько же, по-вашему, господин профессор, потребуется для этого средств?

— По моим расчетам, на первое время, весну и лето, достаточно будет пяти миллионов серебром. Разумеется, при твердой финансовой дисциплине. Иным тыловикам хоть миллиард дай — все исчезнет моментально, вместе с тыловиками.

— Казнокрадства я не допущу, — сказал барон, — но пяти миллионов звонкой монетой у правительства Юга России нет.

— Утром не было, господин Главнокомандующий. Сейчас есть. Вернее, будет, если вы отдадите распоряжение. Фонд берётся предоставить требуемую сумму через учрежденный им же Крымский Народный Банк. Этот банк выдаст правительству Юга кредит.

— Кредит?

— Это лучший способ легализовать поддержку, избежать кривотолков и домыслов. Будет составлен договор между Крымским Народным Банком и правительством Юга России. Кредит на льготных условиях. Возвращение начнется через пять лет, процент номинальный. Если к тому времени правительство Юга России, или даже Общероссийское правительство будет в состоянии выплачивать долг, он будет выплачен — постепенно, за время, приемлемое для обеих сторон. Допустим, за двадцать пять лет. Опять же серебром. Если же победу одержат большевики, долговые обязательства аннулируются. Такова суть договора.

— Я… Мы должны ознакомиться с положениями договора.

— Безусловно. Но двадцать тонн серебряной монеты и двести тонн монеты медной, первая часть транша, ожидают разгрузки, — и профессор с довольным видом вернулся в полукресло.

— Селифан, твоя очередь, — распорядился Магель. Как будто это я в его кабинете, а не он в моём, подумал Врангель, но недовольства выказывать не стал. Его и не было, недовольства. Двадцать тонн серебряной монеты? Сумма изрядная. И это только начало. Плюс медь. Какое может быть недовольство?

— Что я могу сказать? Я человек простой, академий не кончал, потому и говорить буду по-простому, — сказал логик. Нет, логистик. — Снабжение как армии, так и населения есть первейшая задача, не решив которую, невозможно надеяться на успех. Перемещение в пространстве и времени различных грузов, будь то продовольственные или непродовольственные товары, вооружение, боеприпасы и так далее, требует выбора оптимальных траекторий во избежание ненужных потерь и издержек. Средства, производящие эти перемещения, называются транспортом, — он победно оглядел слушателей, достаточно ли все впечатлены. — Сюда, в Крым, грузы доставляются морским транспортом. А дальше? А дальше наступает очередь транспорта гужевого, транспорта железнодорожного и транспорта автомобильного. Транспортировку носильщиками, то есть людьми, я опущу, как малоэффективную. Железнодорожный транспорт наиболее подходит для перемещения крупных грузов массой в сотни и даже тысячи пудов, но, в силу специфики, он жестко привязан к местности. Шаг влево, шаг вправо — и крушение. Гужевой транспорт является самым распространенным. Его очевидные плюсы — простота и доступность. Минусы — относительно небольшая грузоподъемность: средний вес, перемещаемый лошадью в повозке по грунтовой дороге на большие расстояния — не более пятидесяти пудов при скорости четыре версты в час.

Автомобильный транспорт позволяет перемещать значительно большие грузы, от ста до трехсот пудов, со скоростью двадцать вёрст в час и выше, что в условиях маневренной войны является несомненным преимуществом. Господин барон… то есть Фонд, намерен передать Правительству Юга России сто пятьдесят автомобилей «Нэш — Квад», грузоподъемностью сто двадцать пудов каждый, и семьдесят пять автомобилей «Мак — Бульдог» грузоподъемностью триста пудов соответственно.

Кроме того, вместе с автомобилями прибудут инструкторы, которые займутся подготовкой механиков-водителей из числа гражданских жителей Крыма или военнослужащих вооруженных сил Юга России. К обучению пригодны здоровые мужчины в возрасте от восемнадцати до тридцати лет. За месяц обучения по методе Надклетного — Смита каждый курсант отработает на практике приёмы безаварийного вождения, научится собственноручно производить ремонт ходовой части и двигателя автомобиля, сможет ориентироваться на местности с помощью карты и компаса, и освоит иные, потребные для эффективной работы, навыки. Это первое.

Второе. Лошадям необходимы овес и сено, автомобилям же — горюче-смазочные материалы. Не только автомобилям, но и аэропланам, танкам и иной технике. Поставки нефтепродуктов будут производиться морем из Батума, о чем достигнута соответствующая договоренность. Здесь, в окрестностях Севастополя, организуется склад-депо, в котором будут храниться потребные запасы. Склады меньших размеров необходимо устроить в Ялте, Феодосии, Симферополе, но это уже забота правительства Юга России, которому будет оказана методическая помощь. Доклад окончен, — и Селифан лихо отдал честь, хотя и был одет в гражданское. Или это военная форма? Неважно.

— Господин барон, — обратился к Врангелю Магель. — Не ломайте голову, не ищите подвоха. Его нет. Рассматривайте помощь фонда как данность. И вообще, — казалось, Магель что-то вспомнил, — не вижу, почему бы одному благородному барону не помочь другому благородному барону в нужде.

И Врангеля отпустило. Все тревоги и подозрения развеялись, как папиросный дымок на ветру. Какие подозрения, когда — деньги, танки, автомобили, да ещё Интербригада?

— Замечу лишь, что помощь Фонда только сокращает неравенство в ресурсах Вооруженных Сил Юга России и Красной Армии. Сокращает, но не ликвидирует. Всё зависит от вас, господин Главнокомандующий. От вас, и от вашей армии.

— У меня есть приглашение, — сказал Булгаков, протягивая лист. Голос звучал ровно, но сам-то он слышал в нём ту опаску, что приобрели люди, попутешествовавшие по неспокойной земле. Да и не путешествия это. Скитания.

— Это замечательно, — стражник, надев «плюсовые» очки, начал вчитываться в бумагу. Делал он это неторопливо, с чувством, наслаждаясь каждой минутой исполнения обязанности. Здесь и сейчас он — власть. Или считает себя таковой. Захочу — пущу, не захочу — разверну.

Стражником был мужчина лет сорока пяти, кряжистый, с обветренным лицом и усами, закрученными в два тугих кольца, будто он всю жизнь готовился к параду, да так и не дождался. Шинель на нём сидела ладно, хоть и с чужого плеча, — подбитая хлопком, она топорщилась на груди, отчего фигура казалась ещё более внушительной. Сапоги начищены до такого зеркального блеска, что в них можно было глядеться, как в тёмную воду, — это выдавало в нём человека, для которого форма была не просто одеждой, а смыслом бытия.

Печать Севастопольской Управы он рассматривал через большое увеличительное стекло в медной оправе. Водил им вдоль и поперёк, будто надеялся выудить из бумаги тайную крамолу. Но крамолы не было — печать как печать, с прежних времён: двуглавый орёл, лавры, якоря. Не найдя, к чему придраться, он со вздохом вернул приглашение Булгакову. Вздох этот был глубокий, с надрывом: эх, не судьба сегодня показать свою власть.

— Добро… Добро пожаловать в славный город Севастополь, оплот великой, единой и неделимой России, — произнёс он фразу, очевидно затверженную и заезженную, но произнёс с такой торжественностью, будто самолично основал этот город при государыне Екатерине.

Булгаков аккуратно свернул приглашение вчетверо, вложил его в бумажник, бумажник поместил во внутренний карман пиджака, а карман застегнул на пуговку и на английскую булавку. Для верности.

Стражника это обидело. Глаза его за очками сделались большими и колючими.

— У нас карманников нет, — сказал он наставительно, с укоризной. — Севастополь — не Одесса и не Ростов-папа. Здесь порядок.

— Это не от карманников.

— Да? А от кого же?

— От крокодилов, вестимо. В Севастополе нет крокодилов?

Стражник поперхнулся. Он ещё не решил, издевается над ним приезжий или просто сумасшедший. Сейчас сумасшедших вокруг преизобильно. Да и не мудрено, от такой-то жизни. Однако человека с приглашением от Управы обижать не следовало. И потому стражник только хмыкнул, поправил ремни и сделал шаг в сторону, пропуская проезжего.

— Нет, конечно, — буркнул он уже вдогонку. — Крокодилов у нас не водится. Только катраны в море.

— И не будет, — обернувшись, веско сказал Булгаков, — пока я держу бумажник под надзором. Он, бумажник, крокодиловой кожи, и запросто оборачивается натуральной рептилией. — И тут он подмигнул левым глазом. А мог бы и правым, но для правого не нашлось настроения.

На улице он огляделся. Полуденный город радовал. Не Киев, конечно, зато море! Здесь, на Екатерининской улице, моря видно не было, но оно чувствовалось везде: в воздухе, в небе, и даже лица прохожих были какие-то морские — спокойные, с прищуром, будто они привыкли смотреть вдаль, за горизонт. Дома здесь лепились друг к другу, как гнёзда на скалах, а кое-где на стенах ещё виднелись следы недавних обстрелов — шрамы от осколков, замазанные кое-как, но не зажившие. Город жил, дышал, торговал, ссорился, мирился, и во всём этом чувствовалась та особенная, приморская живость, которая так не похожа на степную неторопливую негу или на московскую деловитую спесь.

Правильно он сделал, что приехал.

На пути попалась извозчичья биржа. Кстати, кстати. Вид лошадей говорит о благосостоянии города куда лучше, чем газетные статейки, что печатаются на серой бумаге и пахнут типографской краской пополам с враньём.

Лошади стояли в ряд — низкорослые, большеголовые, с тусклой шерстью. И сами извозчики по прежней, довоенной мерке были плохонькими, но прежняя мерка приказала долго жить. По нынешним же временам очень даже прилично. Лучше, чем во Владикавказе. На самую малость, но лучше. Хоть сбруя не из рваных верёвок, а из настоящей кожи, хоть пролетки чистые, хоть в глазах у возниц есть какой-то живой интерес.

— Куда прикажете, барин? — спросил один из них, молодой парень в картузе, сдвинутом набекрень. Он держал вожжи нетвёрдо, видно, недавно сел на козлы.

— Кабаре «Гнездо» знаешь?

— Как же, как же. Двугривенный, и в момент доставлю.

— Двугривенный?

— Серебром, да. Можно и медью, — парень ухмыльнулся, показав неровные зубы. Но пока все зубы, что нынче редкость.

— Мелких, братец, нет. А бумажными сколько?

Тут к ним подошел гимназист, с повязкой на плече — белая тряпица с красной буквой «Д». Мальчишка лет семнадцати, тонкий, длинношеий, с кадыком, который ходил ходуном, когда он говорил. Фуражку держал под мышкой, волосы были светлые, зачёсанные гладко, но один упрямый вихор всё равно лез на лоб.

— Чем я могу помочь, господин приезжий?

— По мне так видно? — спросил Булгаков, вскинув бровь.

— Чемодан, и пальто деми. Здешние так не ходят. Через пару часов будет жарко, в пальто-то. Да и походка у вас не наша — широкая, киевская, что ли.

— Впечатляет. Вот нужно мне в кабаре «Гнездо», а двугривенного нет.

— С вас двугривенный запросили?

— Именно.

Гимназист повернулся к извозчику. И тут Булгаков заметил, что взгляд у паренька совсем не детский — тяжёлый, пристальный, каким смотрят люди, успевшие наглядеться всякого.

— Бляха шестнадцать? Иван Кузьмич? Опять нарушаешь?

Извозчик съёжился, будто его окатили ледяной водой.

— Да я шутейно, шутейно.

— И я шутейно. На завтра наряд на третий госпиталь. К восьми ровно. Опоздаешь — ну, сам понимаешь, что будет.

Извозчик снял картуз, прижал его к груди, и лицо его вдруг сделалось жалким, измятым, как старая тряпка.

— Эх, — выдохнул он и махнул рукой. — Вот такие, барин, у нас теперь порядки. Завтра буду весь день раненых развозить, а дома жена голодная и детки. Я ж не со зла, господин гимназист, я ж от нужды.

— А в чём, собственно, дело? — спросил Булгаков, доставая портсигар. Папиросы были контрабандные, с золотым ободком, но гимназист скользнул по ним равнодушным взглядом.

— В жадности. У нас в городе строгая такса — днём за версту пять копеек, ночью, после заката, — десять. А кабаре «Гнездо» — следующий дом, видите? Екатерининская восемь. Тут вам идти две минуты. На извозчике — пятачок. А он с вас двугривенный просит, вчетверо. За нарушение — наряд на общественные работы. Иван Кузьмич у нас уже третий раз попадается. Завтра будет при госпитале, раненых возить, или что еще велят. За двадцать копеек серебром на весь день.

Булгаков посмотрел на извозчика. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глядел в землю. Лошаденка его смотрела мирно, госпиталь, так госпиталь, нам, лошадкам, всё одно.

— Строго тут у вас.

— Без строгости нельзя, — серьёзно ответил гимназист, — время военное. Кругом шпионы, спекулянты, дезертиры. А мы — последний оплот. Вон, — он кивнул в сторону порта, — на рейде английские миноносцы стоят. Говорят, ими и держимся, но это не так. Самим нужно быть твёрдыми. Красные уже под Перекопом. Так что извините, но порядок мы держим.

— Так где, говорите, это самое «Гнездо»?

— Следующий дом, желтого цвета. Вход с улицы.

Ветер, ветер на всем божьем свете

Завивает ветер белый снежок!

Голос у шофера был громкий, но приятный. И горланил он с общего одобрения находившихся в автомобиле: полковника Кемаля, майора Хэммета, капитана Мак-Говерна, капитана Арвильяна, ну, и Булгаков тоже кивнул в знак согласия.

— Петь в дороге — это старинный обычай русских ямщиков, — объяснил полковник. — Своими песнями они распугивали волков и разбойников, и потому особенно ценились голоса противные, чтобы аж зубы ломило. И прежде мой друг Селифан вопил просто ужасно, но, благодаря неустанным упражнениям и урокам, которые он брал у лучших теноров мира, господин Надклетный заметно продвинулся в искусстве вокала. Потому, думаю, можно позволить ему спеть одну старинную песню. На пробу.

И шофёр старался. Драматический тенор, так определил голос господина Надклетного Булгаков. Мотор штабного «Кадиллака», казалось, подпевал шофёру, и результат был вполне приемлем.

До цели, лагеря для военнопленных, от Севастополя было двадцать пять верст, сорок минут, если не спешить, они же не спешат?

Не спешат. Время к полудню, майское солнышко уже греет, но ещё не печёт, ветерок ласково обдувает и веселит, а пуще веселит распитая перед поездкой бутылка бахчисарайского коньяка двадцатилетней выдержки, есть у русских такая традиция — посошок на дорожку, объяснил полковник Кемаль. Сам, впрочем, пить не стал — вера не велит. Никто не возражал, одно дело бутылка на пятерых, другое — на четверых. Люби свою веру, но уважай и чужую.

Держали они путь в лагерь для военнопленных со странным, немного загадочным названием «Шесток». То ли шестой номер, то ли отсылка к сверчкам. Дорога проходила вдоль берега моря, которое то появлялось слева по борту «Кадиллака», то исчезало, но всегда чувствовалось: оно — рядом. Поднимало настроение. И потому когда шофёр, Селифан Надклетный закончил пение, все в едином порыве попросили продолжение концерта.

Шофер ломаться не стал, и затянул:

Those evening bells! Those evening bells!

How many a tale their music tells

Весь день у Ленина болела голова, а сейчас вдруг взяла, да и успокоилась. Он даже почувствовал мятный дух между ушами, прямо как в детстве. Захотелось смеяться, бегать и скакать.

Но нельзя. Потому что — важным делом занят. Руководит Советом Народных Комиссаров.

В детстве, летом, когда они всей семьей жили в поместье Кукушкино, он пробовал пасти гусей. Даст деревенскому мальчику сушку, тот и уступит это право — пасти. На часок. Так он готовился к роли вождя — с гусей начинал.

Илья Николаевич, покойный батюшка, говаривал тогда:

— Володя у нас — римский патриций времен упадка, — за что и был прозван в семье «строгим папой». Мария Александровна, напротив, считала, что Володя переживает сейчас фазу «благородного гнева», свойственную всем великим реформаторам.

— Ты у нас будешь как граф Сперанский, — шептала она ему на ночь, укладывая в постель после очередной гусиной эпопеи. Ленин, уже тогда не терпевший сравнений с чужими авторитетами, мысленно спорил с матерью: Сперанский — чиновник, бумажный червь. А он, Ульянов, будет тем, кто перепашет землю так, что ни одной старой борозды не останется. И перепахал. Вот только голова с тех самых пор стала болеть — видно, от тяжести работы. Пахать — не болтать.

Гуси были куда смышленее нынешнего Совета. Любой гусь дал бы сто очков вперед Луначарскому, Рыкову или Ломову. Но уж какие есть, какие есть…

— Подводя итоги, скажу следующее, — слова Троцкого летели к потолку, к пухлым ангелочкам, взирающим с любопытством на происходящее внизу. — На северном фронте — ничего существенного. На Западном фронте в районе Припяти бои местного значения. Юго-Западный фронт — докладчик сверкнул пенсне, и оглядел слушателей, все ли внимают, — на крымском участке перестрелка и действие самолетов с обеих сторон, на Азовском море суда противника крейсируют вдоль северного и восточного берегов, три судна противника обстреляли Таганрог. Туркестанский фронт — ничего особенного. Восточный фронт — подписано перемирие с Японией…

— Что отдали? — спросил Ленин, зная ответ.

— Пришлось уступить северную часть Сахалина, и мелкие острова. Кавказский фронт, — тут Троцкий встрепенулся — в районе южнее Сочи нам сдались остатки армии Деникина и Кубанской Рады в количестве шестидесяти тысяч человек, во главе с генералами Букретовым и Морозовым! — он бодро окончил доклад.

Правильно излагает, трибун. Уяснил, что запоминается последнее, то есть победа. Его, Троцкого, победа. Одного не учитывает Лёва — не он дирижёр..Или учитывает, да поделать ничего не может.

— Благодарю за простое и доходчивое изложение, — Владимир Ильич жестом показал Троцкому, что тот может садиться, его роль на сегодня отыграна. — Думаю, товарищи, мы заслужили небольшой отдых. Чай, и всё такое…

Вечерний чай был традицией ещё со времен Куокаллы. Но тогда, пятнадцать лет назад они были проигравшими. Зато молодыми. Теперь они победители — во всяком случае, на данный момент. Но, увы, немолодые. Мысли о смерти преследовали Ильича с каждым годом настойчивее и настойчивее. Батюшка, Илья Николаевич прожил пятьдесят четыре года. Ему самому недавно стукнуло пятьдесят. Следовательно, осталось всего ничего? Ну, нет, он теперь может позволить себе любых докторов, хоть немецких, хоть австрийских. Врачам французским и английским Ленин доверял меньше, русским же, глядя на братца Митеньку и товарища Семашко, доверил бы только оцарапанную коленку йодом помазать, да и то с оглядкой. Немцы, да ещё за хорошие деньги, сделают всё, на что способна медицинская наука сегодня, а, пожалуй, и завтра. Он перепробовал немало снадобий в попытках избавиться от головной боли, но помогает только немецкий аспирин. Жаль, только временно.

Тем временем дежурные внесли уже кипящий ведёрный самовар (операция небезопасная, но выполненная, как всегда, чётко и слаженно), а за ним посуду и закуски, сегодня это были бутерброды с маслом, с рыбой, и с телятиной. Всё очень скромно, сплетни о пирах Валтасара не более, чем вражеская клевета.

Подождав, пока все заморили первого червячка, Ленин поднял лежавшую перед ним небольшую книжечку.

— Вот получил на днях из Симферополя. Сигнальный экземпляр, так сказать. Товарищи, наши товарищи прислали прямо из типографии. Забавная книженция, и название забавное: «Дюжина ножей в спину революции». Написал ее Аверченко, прежде небесталанный юморист, а теперь озлобленный до умопомрачения белогвардеец. Я хочу ознакомить вас с прелюбопытнейшим рассказиком, но, поскольку чтец из меня архискверный, решил попросить нашего замечательного актеру. Просим, товарищи, просим! — Ленин зааплодировал, и, вслед за ним, стали аплодировать и остальные. Авось, не отсохнут ладоши-то!

Дверь распахнулась, и охранник ввел чтеца. Им оказался старик лет шестидесяти, в помятом костюме-тройке, с недельной щетиной на лице. Помимо щетины присутствовал и кровоподтек под левым глазом, несвежий, тоже недельный.

Он встал перед круглым столом, поклонился — и произошло чудо. Вместо испуганного, голодного, утомленного старика явился артист, да не простой, а первостатейный. Барин.

— Нож номер тринадцать! — объявил он, выдержал паузу, не короткую, не длинную, а в самый раз, и начал читать.

Всякому являлся то автор, похожий на хорошего школьного учителя, то уполномоченный, вечный студент, то мужички из тех, что с виду просты, а колупни — себе на уме. Но само повествование вызывало недоумение, больше того — оторопь, и когда чтец закончил представление, никто не знал, как реагировать.

Ленин опять зааплодировал, и остальные вторили ему, но уже осторожно, словно по тонкому льду шли.

— Что ж, Константин Сергеевич, о том. что вы большой мастер, я слышал от других, а теперь убедился сам.

Чтец сдержанно поклонился.

— Вы можете считать себя совершенно свободным. Правда, уже ночь, а ночью в городе небезопасно, но утром вас непременно отпустят, распоряжение уже отдано.

— Благодарю… — чуть растерянно сказал чтец.

— Не меня благодарить нужно, а товарища Луначарского. Он поручился за вас, считает, что вы способны многое сделать для новой, пролетарской культуры, — отклонил благодарности Ленин.

— Да, конечно, обязательно, — и с каждым словом барин исчезал, а маленький испуганный человечек возвращался.

— Надеюсь, вы не подведёте товарища Луначарского, — закончил разговор Ленин, охранник взял чтеца за плечо, впрочем, вполне любезно, и вывел из зала.

Подождав, пока все успокоятся, Ленин перешел к сути:

— Чем, товарищи, примечателен этот рассказ?

— Ненавистью к советской власти! — сказал Ломов.

— Верно, но не это сейчас важно.-

— Пустыми надеждами белогвардейщины, — это Рыков.

— Тоже верно, но главное всё-таки другое. Автор со свойственным ему талантом подметил то, что многие до сих пор не видят, или не хотят видеть: мужик нас не любит, мужик, представься ему такая возможность, нас продаст, и продаст задёшево!

— Положим, деревенская беднота за нас, — возразил Рыков.

— Деревенская беднота спит и видит, как выбиться в середняки — для начала. Дай ей волю, тут же начнет жирком обрастать. Крестьянство — это среда, в которой не только возможно, но и неизбежно самозарождение мелкого, но хищного собственника, основу всякой буржуазии. Предложи ему кто-нибудь выгодные условия, открой путь к богатству — и крестьянство тут же переметнется к благодетелю, это не понимают только законченные ослы, — он оглядел соратников. Да, да, дорогие товарищи, именно вас я имею в виду, подумал Ленин, подумал, но вслух этого не сказал, а сказал другое:

— Какой же мы должны сделать практический вывод?

— Какой? — наивно спросил Ломов.

— А вывод, товарищ Ломов, такой: главная опасность для нас сейчас не Польша. Польша враг иноземный, враг государственный, Польшу не примут ни рабочие, ни буржуазия, и, что самое главное, не примут крестьяне. Да, поляки захватили Киев, но — подавятся, выблюют. Не сейчас, так через год или два. Сами украинцы поднимутся против них, самостийники, петлюровцы, махновцы, все. Ну, а потом веское слово скажет Красная Армия. Другое дело — Врангель. Это враг классовый, враг умный, враг коварный. Сейчас он принял Закон земле, где обещает мужику не только землю в вечную собственность, нет, он закрепляет этим законом неотчуждаемое право мужика на то, что даст ему земля, право распоряжаться урожаем и всем остальным по собственному усмотрению. Если мужик, разоренный продразверсткой, поверит в эту басню — будет плохо, и очень плохо. А он может поверить. Врангель за реквизиции платит!

— Колокольчиками? — Троцкий позволил толику насмешки.

— Серебром, Лев Давидович, полновесным серебром! И ему уже сейчас везут зерно из тех мест, куда пока не добрались наши продотряды. А что будет осенью? Их же цветами встречать будут, врангелевцев с сребрениками!

— Но откуда… откуда у Врангеля деньги, серебро? — задал дельный вопрос Крестинский.

— Мы это выясним, мы это обязательно выясним, но сначала — что?

— Что? — эхом отозвался Ломов.

— Сначала мы должны понять, что враг номер один для нас сейчас не Польша, враг номер один для нас Врангель! И потому наши войска, завершившие операции на Кавказе нужно направить сначала на Врангеля, которого необходимо уничтожить, выжечь огнем, железом, картечью, чем угодно. А потом, конечно, возьмемся за Польшу всерьёз. Без мужиков с ножами за спиной. Кстати, думаю, будет правильно, если товарищ Сталин возглавит ликвидацию врангелевского движения. Пусть там поймут истинную цену товарищу Сталину! Коба, ты согласен?

— Конечно, согласен, — ответил Сталин. Голос у него был тихий, даже ласковый. Но в этой ласковости чувствовалась такая уверенность, что Троцкий, услышав, чуть заметно поморщился. Ленин же, напротив, удовлетворенно кивнул. Он знал: Сталин — человек тяжелый, туповатый, но исполнительный. И, главное, беспощадный. А для войны с мужиками нужна именно беспощадность. Таланты тут не помогут. Помогут верёвки, помогут расстрельные команды.

— И что ты сделаешь с Аверченко?

— Расстрелять? — полувопросительно ответил Сталин. Он произнес это так же спокойно, как если бы его спросили, что взять к ужину, колбасу или селёдку?

— Повесить, непременно повесить, чтобы народ видел. Расстреливать — это несвоевременная роскошь, патроны нам пригодятся. А веревку можно использовать и два, и три раза, экономика должна быть экономной. Впрочем, если ты сочтешь, что Аверченко может быть нам полезным… — тут голову, до того кристально ясную и спокойную, пронзила такая нестерпимая боль, что Ленин на секунду закрыл глаза и схватился за край стола. Вернулось. Всё вернулось. Ну, ничего, сейчас он выпьет порошок аспирина… Третий, четвёртый за день?

Когда он снова открыл глаза, все в комнате смотрели на него с тревогой. Даже Троцкий. Даже Сталин.

Ленин невнятно закончил:

— Сам решишь. Только Крым возьми. Крым — твой.

Сталин кивнул. Никто не заметил, как мелькнула в его глазах короткая, почти неуловимая молния. «Твой» — это хорошо. «Твой» — значит, свой. А свое, как известно, надо брать. И держать. Даже если тот, кто отдал, уже ничего не соображает от головной боли.

Чай остыл. Пухлые ангелочки на потолке продолжали улыбаться Им не было дела ни до Врангеля, ни до Сталина, ни до Крыма. Они всё знали наперёд. Знали, но молчали. Как и положено ангелам.

— Вы принесли стихи? Рассказ? Или, быть может, вы хотите дать объявление?

Дама вздохнула. Вздох был легкий, воздушный, так вздыхают в кондитерской, выбрав вместо эклера безе, не потому, что эклер плох, нет, но жаль несъеденного безе. Она не сводила глаз с чернильницы — старой, бронзовой, с фигуркой купидона, который целился стрелой не то в сердце редактора, не то в кипу забракованных рукописей. Чернильница эта, купленная по случаю у старьевщика на базаре, была, пожалуй, единственной солидной вещью во всей редакции.

— Рассказы? Возможно, позже… — произнесла она и замолчала, сложив руки на коленях, словно институтка на экзамене.

Аверченко тоже решил помолчать. Почему нет? Рутинная работенка на сегодня завершена: передовицу о видах на снабжение Крыма продовольствием в ближайшие месяцы и, в связи с этим, о необходимости борьбы с неконтролируемым притоком беженцев, он сдал метранпажу час назад, а фельетон о рулетке с хитрым секретом, найденной при облаве в закрытом теперь заведение господина Игрек вышел таким едким, что, пожалуй, стоит зарядить свой верный «браунинг», или смягчить тон, но об этом он подумает завтра. Других посетителей, кроме сидевшей напротив дамы, не ожидается, да и откуда им взяться, посетителям?

В «Гнездо», где собирались сливки богемы, идти было ещё рано — там по-настоящему начинали пить и петь только к девяти, когда с моря тянуло сыростью и слышался лай собак в порту. В кресле же, продавленном, но хранящем ещё остатки пружинного достоинства, было удивительно уютно. Помолчим.

Молчали они, Аверченко и посетительница, в редакции «Юга России». Редакция представляла собой небольшую комнатку в бельэтаже дома Нирензее. В комнате поместились стол, три стула — один из них, качающийся на калечной ножке, предусмотрительно предлагался самым неприятным кредиторам, — шкаф, набитый пыльными подшивками за прошлые годы, и вешалка для одежды, на которой красовалась шляпа-канотье самого Аверченко. Невелики хоромы, но по нынешним временам большего и желать нельзя.

Но он желал большего. О, он мучительно желал большего! Аверченко курил папиросу и, глядя, как дым слоится в косых лучах набирающего силу майского солнца, мечтал. Мечтал превратить «Юг России» в нечто вроде суворинского «Нового времени», но без суворинской тяжеловесной назидательности. Со своей типографией, с сетью расторопных распространителей, со своим буфетом для сотрудников и посетителей, где к чаю подавали бы непременно горячие слоеные пирожки с мясом, как в петербургском «Сатириконе» в четырнадцатом году, когда жизнь казалась огромной и беспечной. Чтобы летом всей компанией ездить в Европу — и в обе Америки тоже, и в Африку смотреть на змей, и в Индию, в эту духоту и пряность, даже в Австралию, к черту на кулички. Глядя в единственное окно, выходившее на Нахимовский проспект, на недавно открытый Крымский Народный Банк в особняке бывшего Азовского банка — банка, приказавшего долго жить ещё весной девятнадцатого, когда все ринулись в бега с чемоданами, полными у кого деньгами, у кого курицей, а у кого и отчаянием, — он мечтал, как войдет в это палаццо барином. Как, не снимая перчатки, постучит набалдашником трости по столу директора, и тот, лысый и почтительный, предложит ему кредит на открытие юмористического журнала «Южный Сатирикон» под самый ничтожный процент. Мечта была глупая, но сладкая, как запах цветущей акации в городском саду.

Он перевел взгляд на даму и решил, что молчать бесцельно — скучно, а человеку свойственно искать развлечений даже в самое безвременье. Чем не повод поиграть в Шерлока Холмса? В конце концов, любая редакция — это исповедальня, куда приходят не только с рукописями, но и со своими маленькими, смешными драмами.

Возраст? От двадцати пяти до тридцати. Около глаз уже наметились те тонкие лучики, которые в России появляются не от смеха, а от долгого вглядывания в темноту или в прошлое. Одета неплохо, даже с претензией на вкус: темно-синий жакет, отделанный потертым бархатом, шляпка с птичьим пером, чуть примятым, словно его долго возили в чемодане. Но всё далеко не новое. Ну, так сейчас одеваются и графини, и княгини, где ж новое взять, когда каждый фунт масла — состояние, а за отрез сукна на толкучке просят последнее кольцо с бриллиантом? Лицо… не умное, нет, но с претензией на хитрость, ту особую женскую хитрость, которая сродни игре в шахматы с самой собой. С таким лицом стихи не пишут. С таким лицом смотрят в окно на проходящие войска, гадают на картах и пишут длинные, сбивчивые письма куда-то в Харбин или Константинополь. Обувь… Аверченко скосил глаза, стараясь сделать это незаметно, как и подобает истинному джентльмену-сыщику. Обувь говорит о человеке больше, чем одежда, обувь не обманывает. Не по одёжке встречать нужно, а по обувке.

Обувь была относительно новая, неизношенная, и на удивление хорошего качества. Но не из разряда модной, парижской, на тонком каблуке-рюмочке, а из разряда практичной. В такой обуви, помнится, ходили путешественницы-спортсменки по горам Швейцарии, куда он ездил до всей этой кутерьмы. Легкая, прочная, на низком широком каблуке, она не скользит на мокрой брусчатке и не даёт стопе подвернуться. Странно Женщина с обувью для долгой ходьбы, но с манерами барышни, ждущей, что ей помогут сесть в пролетку.

Дама по-своему расценила его изучающий взгляд. Она вдруг улыбнулась кокетливо, поправила прядь волос, выбившуюся из-под шляпки, и, наконец, сказала голосом, каким актрисы на провинциальной сцене произносят роковые тайны:

— Я — дочь Чехова!

Сказала и опустила очи долу, словно стесняясь своего величия или ожидая, что сейчас грянет гром.

— Антона Павловича? — преувеличенно удивленно воскликнул Аверченко, не удержавшись от легкой театральности. Он даже вынул папиросу изо рта и положил ее на край пепельницы, где она продолжала дымить, но уже слабее, экономнее.

— Антона Павловича!

— Но… Но разве у него были дочери? Я знаком с Ольгой Леонардовной, правда, шапочно, Но…

— Я внебрачная дочь. Моя мать — Лика Мизинова, — не поднимая глаз, выдохнула дама.

В комнате стало тихо, только муха билась о пыльное стекло, желая погулять, весна же.

Аверченко откинулся на спинку кресла, и пружины под ним жалобно скрипнули.

— Лидия Стахиевна? Как неожиданно… Я ведь и с ней тоже знаком, тоже, конечно, шапочно, однако бывал в обществе, где она пела… цыганские романсы, кажется.

— Мама скрывала это. Я родилась во Франции, в Ментоне, где воздух такой синий, что даже дышать больно, и там мама отдала меня в приют при монастыре Святой Маргариты. Не могла в Россию привести, по обстоятельствам. А Антону Павловичу написала, что я умерла, не прожив и месяца. Она гордой была, мама. Слишком гордой, чтобы связывать гения пеленками.

— Как — была? — насторожился Аверченко, и в груди у него неприятно кольнуло. — Разве Лидия Стахиевна умерла? Не может быть. От нее Колиховский письмо получил месяц назад Там всё было хорошо — насколько может быть хорошо в наше время, когда даже собаки на улицах поджимают хвосты от голода. Она писала, что купила новую шляпку и собирается разводить кур… Вы знаете Колиховского? Дмитрия Ивановича? Рыжий такой, в пенсне, всё собирает автографы великих людей?

Дама на мгновение смешалась, нервно дернула плечом, но быстро овладела собой.

— Она была гордой, мама, — повторила она с новым вздохом, — но жизнь её изменила, а время, как известно, лечит даже непробиваемую гордость. Она и назвала мне имя отца. Им оказался Антон Павлович Чехов. Вы понимаете, каково это — прожить жизнь сиротой и вдруг узнать, что твой отец — великий русский писатель?

Аверченко молчал. Он смотрел на муху, бьющуюся о стекло, и думал о том, как причудливо тасуется колода. Чехов, Лика, Крым, двадцатый год, паёк, банк на Нахимовском, газеты, кабаре… Всё это было похоже на плохой роман в журнале «Нива» за позапрошлый год.

— Да… Жизнь — она такая, выкидывает всякие коленца, — пробормотал он, чувствуя неловкость, какая бывает, когда вам рассказывают чужую семейную драму, а вы не знаете, куда деть руки. — Но что, собственно, привело вас сюда, в редакцию «Юга России»? У нас, знаете ли, больше пишут про повышение цен на керосин и открытие новой читальни.

Дама вдруг подалась вперед, и в её левой руке, как по волшебству, появился маленький кружевной платочек. Она прижала его к сухим глазам, но всхлипнула при этом очень натурально.

— Мне… Мне вас порекомендовал… Ваш друг, но он просил не называть его имени. Он сказал, что вы человек чуткий, что вы сами из артистического мира и обязательно поможете, — она всхлипнула ещё раз, глядя в потолок.

Аверченко посмотрел в окно. Мимо, грохоча по булыжникам, проехала телега с рыбой, и чайки с пронзительным криком бросились ей вдогонку.

— Неназванный друг, говорите… — медленно произнес он, разглядывая перо на ее шляпке. — Ну, хорошо, неназванный, так неназванный. И чем же я вам могу помочь?

— Я… Я оказалась в безвыходном положении, — начала она с порога, и голос ее задрожал так натурально, что дрожь эта передалась даже перу, лежавшему на столе. Она едва не разрыдалась, но с видимым — очень видимым — усилием сдержалась, прижав платочек к губам. — Я приехала в Крым вместе с мужем…

Перед словом «мужем» Аверченко уловил крохотную паузу, ту самую паузу, которую делает человек, когда ему нужно выудить из памяти давно заученную ложь. Это была пауза, длиною в одно биение сердца, но для уха, привыкшего слушать актеров на репетициях она прозвучала громче выстрела.

— Так, — подал реплику Аркадий Тимофеевич, откидываясь в кресле и приготовляясь слушать. Кресло опять жалобно скрипнуло, словно предупреждая хозяина, что не выдержит длинной истории.

— И неделю назад он исчез! — трагические интонации в ее голосе услышал бы и глухой.

— Исчез? — переспросил Аверченко ровным тоном, каким говорят с детьми, когда те утверждают, что видели в саду живого слона.

— Да! Вышел из квартиры — мы здесь квартиру снимаем, вернее, квартирку, в доме на Соборной, где раньше жил какой-то податной инспектор, — вышел утром за папиросами, и не вернулся! Вот уже седьмые сутки пошли!

Аверченко помолчал. Он посмотрел на ее руки, которые нервно теребили край платочка. Руки были холеные, с остатками маникюра, но без колец.

— Он военный? — спросил наконец Аверченко, закуривая новую папиросу.

— Кто?

— Ваш муж.

— Серж? Нет, что вы! — дама даже слегка улыбнулась, будто ее сравнили с лавочницей, муж которой ушел воевать за зеленых или красных. — Он человек совершенно мирный.

— Стало быть, служит по гражданской части? Может быть, в земской управе или в продовольственном комитете?

— Он вообще не служит! — дама гордо подняла голову, и в глазах ее зажегся вызов, какой бывает у людей, которые бравируют своим презрением к службе, не имея при этом иного источника дохода. Кому вызов? Зачем вызов? Аверченко не знал, но вызов этот его заинтересовал.

— Значит, он частное лицо? Торговля? Или, быть может, он состоит при каком-нибудь благотворительном обществе?

— Он писатель! — заявила дама таким тоном, каким говорят «он Романов» или «он граф Толстой». — Именно поэтому я и пришла к вам! Писатель писателю должен помочь в беде, это я точно знаю! У вас, у служителей муз, свои неписаные законы, разве не так?

Аверченко почувствовал, как в груди его закипает нечто среднее между смехом и досадой. Он вспомнил слова Чехова о том, что среди писателей встречаются люди всякие, и этики особой нет, а есть только совесть, да и та у каждого своя, если, конечно, её не заложили в ломбард.

— Писатель, говорите, — Аркадий Тимофеевич решил держаться тона невозмутимого, словно утес на берегу Волги, о который бьются волны житейских историй. — И какие же книги он написал? Может быть, я их читал? В наше время новые имена редки, и каждое на слуху.

Дама слегка смутилась, но быстро нашлась:

— Он ещё пишет. Первый роман. Но это будет великая книга! В ней будет всё: и любовь, и страдания, и поиски смысла жизни, и картины нашей несчастной родины. Серж говорит, что это будет как «Война и мир», только короче и глубже.

— Хорошо, хорошо. Значит, неделю назад он вышел из дома за папиросами — и не вернулся?

— Именно так! — подтвердила дама, энергично кивая.

— Значит, вы пришли дать объявление? — Аверченко взял со стола бланк для частных объявлений и демонстративно обмакнул перо в чернила.

— Объявление? Какое объявление? — в ее голосе прозвучало неподдельное изумление.

— Обыкновенное. «Пропал такой-то, Серж, писатель, вышел из дому тогда-то, одет в пальто серого сукна, шляпу, просьба знающих о его местонахождении сообщить в редакцию газеты 'Юг России». Или вы хотите дать ваш адрес? В газету надёжнее, поверьте. Народ у нас любопытный, любят читать о пропажах, иногда и помогают.

— Я вообще не хочу давать объявление! — дама даже топнула ножкой, левой, в том самом прочном башмаке для горных прогулок.

— Напрасно. Опубликованное у нас объявление прочтут тысячи, нет, десятки тысяч человек. В Севастополе, Ялте, Феодосии, по всему Крыму, и даже в Константинополе и прочих местах. В Париже! И очень часто пропавший находится, уверяю вас. Был у нас случай: купец потерялся, дали объявление, а он через три дня сам пришел в редакцию с извинениями — оказалось, загулял с цыганами. Вы бы видели его лицо, когда он читал о себе в рубрике «Происшествия»!

— Нет, мне это не подходит, — решительно заявила дама, сжимая платочек в кулаке.

— Нет? Тогда чем же вам может помочь газета?

Она набрала в грудь побольше воздуха, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и выпалила:

— Я… Я осталась без средств! Совершенно! Серж… Все деньги были у него, и он забрал их с собой. Деньги и… и мои драгоценности! Фамильные, от бабушки, между прочим! — она-таки всхлипнула, и стала вытирать глаза платочком, на котором, заметил Аверченко, не было ни слезинки, лишь пара пылинок, прилипших от стола.

— Тогда вам в полицию, — рассудительно сказал Аркадий Тимофеевич, поправляя манжету.

— Какую полицию? Какая в наше время полиция? — возмутилась дама, всплеснув руками. — Что вы мне говорите! Власть меняется каждые два дня, кто их знает, чьи они сегодня, а чьи завтра? И потом, Серж… Серж мне этого не простит!

— Тогда, право, не знаю, что я могу для вас сделать? — Аверченко развел руками, давая понять, что разговор подходит к логическому концу.

— Но я же ясно говорю — мне нужна помощь! — дама опять притопнула левой ножкой, и башмак издал глухой, солидный стук, каким стучат сапоги по мостовой, а не дамские туфельки по паркету.

— На какую именно помощь вы рассчитываете? — в голосе Аверченко прорезалась сталь. Время обеда неумолимо приближалось, а он знал, что у Лукулла к трем часам разбирают лучшую кефаль.

— Меня выселяют из квартиры за неуплату! Мне не на что жить! Я два дня не обедала! — она прижала руки к груди, изображая крайнюю степень голодного истощения.

Аверченко посмотрел на нее внимательно. На не обедавшую два дня дама не походила совершенно. Лицо ее, несмотря на драматическую бледность, имело здоровый румянец, а под жакетом угадывалась полнота, которая не тает за два дня поста. В этом Аркадий Тимофеевич разбирался досконально, ибо за годы странствий по редакциям и ресторанам научился определять сытость человека с первого взгляда.

— А что тётушка?

— Какая тётушка?

— Мария Павловна, сестра Антона Павловича. Она сейчас в Ялте. Ей принадлежит «Белая Дача», и, знаете, красные, Дмитрий Ульянов, дал ей охранную грамоту, гарантирующую неприкосновенность дома Чехова, и Антон Иванович Деникин тоже дал охранную грамоту, потому волнения последних лет обошли Марию Павловну стороной. Она устраивает музей памяти Антона Павловича, и, я слышал, ищет помощницу в этом благородном деле. Во всяком случае, крыша над головой будет, а сегодня это уже немало.

— Нет, нет, это исключено. Я не могу обратиться к ней. Она… Она боится, что я охотница за наследством, и не верит, что я дочь её брата.

— Она, значит, не верит… Странно. Вы так похожи… Я как раз собираюсь пообедать «У Лукулла», — сказал он, поднимаясь и берясь за трость. — Не разделите ли со мной трапезу? Заодно и обсудим ваши дела подробнее, на сытый желудок.

— У кого пообедать? — в её голосе прозвучало недоумение.

— «У Лукулла». Это ресторанчик такой на Екатерининской, но не итальянский, как можно подумать по названию, а греческий. Вполне достойный, поверьте. Хозяин, господин Пападаки, держит кухню в чистоте, а с подвозом припасов за последний месяц произошло чудо, у него есть всё, что может пожелать самый взыскательный вкус.

Дама согласилась. Снизошла. Но всем видом постаралась показать, что обедом от нее не отделаться, напротив, коготок увяз — всей птичке пропасть. Она поправила шляпку, взяла со стула ридикюль, и они вышли на Нахимовский проспект, где в воздухе пахло солью, рыбой и той особенной, ни с чем не сравнимой крымской весной, которая кажется обещанием рая, а на деле оказывается лишь краткой передышкой перед новыми бурями.

Шаркающей кавалерийской походкой командарм Будённый подошел к огромной, во всю стену, карте боевых действий. Карта была исчеркана синими и красными стрелами, точно лицо вождя благородных индейцев Виннету, из тех книжек, что он когда-то в далекой юности любил почитывать. Но то было давно.

Семен Михайлович кряжисто, по-медвежьи повернулся к присутствующим, взял в могучую ладонь указку, простой, обструганный прут, и обвел всех тяжелым недобрым взглядом. Тишина в зале стала такая, что слышно было, как за окном чирикают разномастные птицы, радуясь солнцу и весне.

Глядят на него тоже недобро. Напугать хотят. Свалить вину. Своих мало, да и свои ли? Сталин только завтра, говорят, приедет. Задерживается. Или задерживают, тоже может быть. Ну, ничего. Не впервой. Не с тем вы, ребята, связались.

— Вы спрашиваете, — голос его зарокотал низко, с хрипотцой, будто телега по булыжнику, — почему майское наступление Первой Конной армии, которую я кровью своею вынянчил, окончилось провалом? Ах, вам неймется? Хорошо. Я отвечу. Отвечу, почему майское наступление Первой Конной армии, окончилось провалом. Отвечу!

Да только начну я, граждане, с самого начала, иначе не понять.

Первую Конную армию перебросили спешно. Это понятно — война, обстановка дышит в затылок, ждать некогда. Но должно быть вам, умникам в тылу, ведомо и завсегда понятно, что армия — это вам не отдыхающий курортник, который подхватил чемоданчик, сел в вагон и был таков. Армия — это зверь. Зверь огромный, многоголовый, с тысячью копыт. Переброска такого зверя есть операция, требующая мозгов и времени. Тщательной подготовки требует, выделения достаточного числа железнодорожных составов — не двадцати, не пятидесяти, а ста эшелонов, продуманного и хорошо организованного маршрута, чтобы не столкнулись лбами на станциях, а также времени.

Ничего этого не было. Мы разрабатывали маршрут передвижения на польский фронт. Против белополяков удар готовили — таков был приказ Реввоенсовета. И тут, здрасьте вам — хватай мешки, вокзал отходит, срочно поворачивай оглобли, бей Врангеля! Врангеля так Врангеля. Но ты пойми: армия — это тебе не тараканья стая, щелкнул — и побежали. Ей одного вагона мало. Вон вы, у кого отдельный поезд с мягкими полками да с буфетом, думаете, что погрузился — и на всех парах тебя везут прямиком в рай? Это с вами, с начальством, так. А с армией — иначе. Армия — это сто эшелонов. Сто! А где их взять, скажите на милость? Нету их. Все пути забиты. Те туда, эти оттуда, угля мало, паровозов еще меньше, где саботаж, где паника, мало у нас порядка.

Значит, по очереди армия будет перемещаться. Туда и обратно, туда и обратно бегут эшелоны, как челноки. И не разгонишься. Расстрелять начальника станции хочется, да, но его уже три раза расстреливали. Теперь за начальника смазчик, паренек лет шестнадцати, худой и черный от недосыпа. У него всего опыта наган за поясом, да и у того в барабане два патрона осталось. Помашет он флажком — и поезд дальше идет, а куда — и сам не знает. Не учил он географию, он вообще мало что учил.

Едем дальше. Встал эшелон в степи, встречного ждет, стоит час, два. О людях молчу, люди привычны. Но лошадь не человек. Лошади едят овес и сено. И пьют воду. И пьет много, ведрами. А в степи — красота: ковыль до горизонта, жаворонки поют, а ни овса, ни сена, ни воды. Одна полынь горькая. И что прикажете делать? Я вас спрашиваю: что делать командарму, когда в степи его лошади начинают падать?

В общем, что вышло? Что вышло — то и вышло. Треть Первой Конной армии еще в Майкопе, составы дожидается. Треть — в пути, растянулась по всей линии. И только треть, самая малая толика, прибыла сюда, на подступы к Мелитополю, на борьбу с бароном Врангелем. И что это за треть? Уставшие, злые, голодные. Часть лошадей околела прямо в вагонах. Да и с людьми не сказать, чтобы благополучно.

Дали нам время на отдых? Дали на обустройство? Дали в себя прийти, подлечиться, лошадей на подножный корм выпустить? Нет, не дали нам времени! Словно мы не люди, словно мы паровые машины: нажали на рычаг — и поехали. Срочно, говорят, разбить врага! Не медля ни часу! Ибо обстановка, ибо Крым — это кинжал в сердце революции.

— А где враг? — спрашиваю я. — Какой враг? Сколько врага? Какое у него вооружение?

— Пустое, — отвечают мне. — Жалкие остатки деникинского воинства. Голодные, оборванные, ни на что не годные. Винтовка на троих, да и та без патронов. Иди, Семен Михайлович, навались — и готово дело.

Аля-улю, гони гусей! Вперед, дружным стремительным ударом разгромить живые силы врага и на плечах бегущих белогвардейцев, аки ветер, ворваться в Крым! И там — шашкой, нагайкой — и конец белому движению.

Приказ есть приказ. Вперед, так вперед. Мы люди беззаветные, все герои. Только вот провианта — что из Майкопа прихватили в торбах. На пустой живот, сказывали нам, легче воюется. И то верно: тяжелому брюху тяжело и в бою. Воды, правда, напиться дали, что было, то было. Напились конармейцы от души, и что же? У половины начался понос кровавый. Дизентерия, стало быть, дело серьезное, не шуточное.

С поносом, доложу я вам, в кавалерии не навоюешь. С поносом и в пехоте не навоюешь, а в седле — и подавно. Сидит боец на коне, винтовка на плече, шашка на боку, а сам думает не о Врангеле, а о том, где бы присесть. И конь под ним нервничает, чует хозяина немощного. Как тут в атаку ходить? Как «ура» кричать?

Подошли мы, стало быть, шагом — не рысью, упаси ковыль — к линии Сальково — Мелитополь. Там, по прежним планам товарища Егорова, нужно было держать оборону, зарыться в землю, понаставить пулеметов. А по новым, прожектерским, планам — оттуда наступать. С марша, не развертываясь.

Передовые отряды спешились в балке, в кустах татарника, ждут подхода основных частей. Ждали сутки, ждали двое. Пока ждали — всё кругом, извините за подробность, засрали. Нужников походных не отрыли — мы ж не баре какие. У нас и инструмента нет — рыть. Не ждали. А зараза от этого — знаете — разносится быстро. Может, мухами, может, ветром, я не учёный, не доктор, я командарм. И вот лежат у меня в лазарете уже полтыщи бойцов, и не от пули, а от того, что воду хлебнули. А что лазарет, название одно — лазарет. Кто в палатке, а кто и за палаткой, в тенёчке. И лекпом суетится, йодом крестики на лбу ставит тем, кто отмучался.

Напротив нас — второй армейский корпус генерала Слащева. Якова Александровича. Зверь умный, опасный, в белом кителе на крыше командирского вагона стоит, в бинокль смотрит. Зубы скалит. Имя себе уже сделал — защитник Крыма. Но сколько у него сабель, сколько штыков, сколько пушек — я не знаю. Агентуры у меня нет. Не успел создать. Послал я конную разведку — из тех, кому здоровье позволяет в седле сидеть не корячась. Уехали два десятка лучших разведчиков. Вернулись — четверо. Остальные сгинули. И что они видели? Мало. Туманы, дымы. А что слышали? Гул моторный.

А в небе — летуны слащевские. То есть не слащевские, конечно, а сволочь интернациональная. Летают высоко, нахально, никого не боятся. Тоже, стало быть, разведка. Летуну в небе всё видно как на ладони: и где наши эшелоны, и где штаб, и где всё. С земли его не достать, из винтовки не сбить, потому что высоко. Без опаски летают. Да не поодиночке, а парами, тройками, по шесть машин сразу. Богато, стало быть, живут. У нас в Первой Конной тоже есть летуны — десять аэропланов, «ньюпоры» да «вуазены». Только они еще в Майкопе, голубчики, стоят на аэродроме, потому что горючего нет. Ждут железнодорожные цистерны с горючим. Будут, будут цистерны — со временем. Человеку сказал — надо, он и пошел. Лошадь голодную хлестнешь нагайкой — тоже пошла. Аэроплан же сколько ни уговаривай, сколько ни бей — не полетит без горючего никак. И на угле они, проклятые, не летают. И на овсе — тоже. А жаль.

Стало быть, у врага воздушная разведка работает. Всё видят Могут назад слетать, за линию фронта, сбросить вымпел со схемой, где и как. А могут по радио передать, искровым телеграфом, точки-тире. Очень удобно, особенно для корректировки артиллерийского огня. Сидят ихние офицеры в небе, видят, куда снаряд лег, и командуют: «Правее, левее, доворот ноль-два». И бьют потом с точностью часовщика. В Конармии таких искровок на аэропланах нет. А у врангелевцев — не знаю, есть, поди. Мне разведка не докладывает. У меня разведки в Крыму нет, хоть ты тресни.

Значит, летают они, сволочи, и листовки разбрасывают. Психически действуют. Идите, мол, к нам, пишут, у нас и кормят, и поят, и бить не бьют. И картинки рисуют: красноармеец ложку с кашей тянет. Врут, конечно. Белые — они тоже звери, в плену у них не сахар. Но каково голодным, оборванным, завшивленным бойцам читать такое, а? Каково, когда в животе бурчит, а тут тебе кашу сулят?

И тут, на беду, артиллерия наша подоспела. Стали занимать позиции на пригорках, рыть окопчики для орудий. Без артиллерии нынче против Слащева не суйся. А Слащев, видать, только этого и ждал. Тут же начал обстрел из своих гаубиц, хорошо, четырехдюймовок. Но такой обстрел, будто у них снарядов полный Крым, как картошки в прежние года. Не жалеют. Как кувалдой — бух! Бух! Бух! Земля стонет, кони рвутся с привязи, а снаряды все точнее и точнее ложатся. Явно с воздуха корректируют. А потом летуны опустились пониже, и — из пулеметов! Пули так и секут, так и крошат. Мы, конечно, стреляем по ним из карабинов, из «максимов» пытаемся достать, но какое там… И главное, только один смельчак выстрелит — летун разворачивается и очередью по тому месту. Выбьет раз, выбьет два — больше желающих не находится. Не хотят ребята на рожон лезть, на верную смерть.

Тут я бронепоезд ждал. «Черноморец» назывался. На нем тоже две гаубицы, и пулеметов дюжина. Сила! Мне его обещали, клялись и божились, что подгонят к самому началу нашего наступления. Не прибыл бронепоезд. Где-то в десяти верстах от линии фронта пути разобрали — это уж потом сказали. То ли диверсанты, то ли кто. Стоит «Черноморец» в чистом поле, и пар выпускает. И толку от него — ноль.

Вижу я — ждать нечего, ибо время играет против нас. Тут разведчики мои, что живыми вернулись, докладывают: неприятель в трех верстах, и в атаку не торопится. Окапывается. Значит, ждет нас. Если враг не идет на Конармию — Конармия идет на врага. И мы пошли. Потому что приказ есть приказ, и потому что хуже нет, чем ждать и догонять. Лучше рискнуть и проиграть, чем не рисковать и проиграть. Может ведь так выйти, что и победим?

Перед нами — у белогвардейцев — окопы полного профиля, с козырьками, с пулеметными гнездами. Это бы еще полбеды. Мы и не такие брали. Но за окопами — танки. Две дюжины танков. По виду французские. Стоят, пышут гарью и бензином. Танк, братцы мои, это беда. Его ни пулей, ни шашкой, ни отчаянным «ура» не возьмешь. Он железный. Трехдюймовка да, из трехдюймовки можно подбить, если попасть, конечно. Только наша артиллерия позади осталась. И не до того ей, нашей артиллерии: под огнем земным, под огнем небесным. Расчеты наши геройствуют, но погибают.

И пошли мы в атаку. Кричать «ура» — не кричали, берегли голоса. Только свист да мат. Лошади чуют беду, храпят, закусывают удила. Летим лавой, широко, вольно — как в кинохронике. А танки потихонечку, шажком, ползут навстречу, и из пулеметов строчат, из пушек палят. Осколки, гарь, кровь. Кони падают, люди падают, всё падает. И сверху — летуны. До десяти аэропланов сразу. И тоже из пулеметов, и бомбы кидают небольшие, осколочные, для пехоты. И пехота белая — не дремлет, из окопов валит, залпами бьет. Машина смерти, одним словом. Не бой — бойня.

Наукой воюют, с системой. Чувствуется, что офицеры у них не дураки, и техника у них есть, и снарядов — хоть жопой жуй. А мы — с шашками наголо да с патронами 16-го года выпуска. Вот так, не торопясь, шагом, они и дошли до железной дороги Сальково — Мелитополь. Наши потери за четыре часа — триста сабель, тысяча штыков, восемь орудий, шестнадцать пулеметов.

Что я могу сказать? Могу сказать прямо, как на духу: Врангеля победить и нужно, и можно. Обязательно победим, никуда он не денется, барон. Но не наскоком, не лихой кавалерийской атакой, не так, как призывают разные тыловые «стратеги», которые от войны только по карте и знают, что красные стрелы чертить. Вперед кричат, и не считаться с потерями! Даешь Крым!

Очень даже нужно, говорю я вам, считаться с потерями. Потому что каждый потерянный боец — это мой сын. Каждая павшая лошадь — это моя кровь. А иначе — армии будут гибнуть, а Врангель будет крепнуть. Он, сукин сын, тоже учится. Он у себя в Крыму порядок навел, землю пообещал крестьянам — так, для виду, — и теперь у него не просто банда, а армия. Организм.

И второе. Есть у меня, товарищи, подозрение тяжкое, что среди вас — здесь, в этом штабе, за этим столом — есть враг. Коварный враг. Тот, кто послал Первую Конную армию на убой. Без подготовки, без разведки, без авиации, без бронепоезда, без теплых вещей, без нормального пайка, без времени на перегруппировку. Когда она вместе, армия — никому нас не одолеть. Так решили по частям бить. Давай, Семен, навались грудью, а там — как бог даст.

— Те, кто на бога уповают, — Будённый оглядел всех еще раз, и взгляд его был уже не просто недобрым — страшным, — они в Троице-Сергиевой лавре сидят. А мы — Красная армия. Мы на разум уповаем. И на железную дисциплину. И на правду.

Он резко повернулся, бросил указку на стол, так что та подскочила, и пошел к выходу. На пороге остановился, обернулся.

— Майское наступление провалилось потому, что в бой нас вела глупость, или предательство. В следующий раз — будет иначе. А кто эту глупость спланировал — тот ответит. По нашему, по-конармейски ответит.

И вышел, хлопнув дверью, прямо на пыльную улочку городка.

Прошел недалеко, шагов с десяток. Тут к нему подскочили четверо, стали руки крутить. Ну, правильно, с двоими он бы справился, а четверо — это много, это выше силы.

— Ты арестован, Будённый, — сказал один, видно, главный.

— Кем арестован? За что?

— Это тебе после объяснят. А сейчас не дергайся, не позорь звание красного командира, люди же смотрят.

Людей особенно и не было никого на этой улице. Как штаб занял дом головы, так перестали по улице ходить без дела. Да и с делом — бочком-бочком, глаза в землю, ничего не вижу, не слышу, не знаю, и вообще нет меня здесь, видимость одна, тень, движение воздуха.

— Ладно, пустите, сам пойду.

Но его не пустили, еще крепче заломили руки за лопатки, заставляя склониться.

Тут, наконец, из переулка выехала дюжина всадников — проверенных, лихих. Выехала, окружила Будённого и остальных.

— А что это вы, граждане, тут делаете? Почему нашего командира вяжете? — ласково спросил Никодим, да только от ласковости его люди седеют на глазах.

— Не твое дело, — рыпнулся главный, но Будённого отпустили. Чтобы руки освободить, отпустили. За наганы схватиться. Да только не успели они наганы вытащить.

— Кроши их! — скомандовал Семен Михайлович, и — покрошили, как не покрошить, дело известное. Одного главного только оставили, его уже сам Будённый скрутил хитрым казацким способом. Порасспрашивать, что и как.

Тут и Соколов с Петрухой подоспели, на тачанке. Главного связали и кулём забросили в повозку.

— Лучше убейте меня, — хрипел он, и Петруха успокоил

— Не торопись, всему свой час.

Будённому подвели коня, Чубарого.

Он взлетел в седло, и они поскакали в расположение Конармии. Аллюр три креста. Там его поди, возьми!

И всё же кто затеял эту историю — сначала с приказом «не считаться с потерями», а потом и с арестом?

И что делать дальше? Отбить Сталину телеграмму, измена, белогвардейский мятеж? Или поднять Конармию, да и перейти к Врангелю? Или застрелиться? Ну нет, врёшь, не дождёшься.

Думать надо. И быстро.

Уличный фонарь за окном мигнул раз, мигнул два — и погас. Не умер тихо, а словно захлебнулся, выдохнул последнюю порцию желтого света, и свет этот, иссякая, упал вниз по кирпичной стене, задержался на миг в трещине, где устроилась на ночь весенняя муха, и исчез, растворился в тяжелом, соленом воздухе майской ночи. Мгновенно, дружно, погасли все остальные фонари — и на Большой Морской, и на Нахимовском, и на Корабельной стороне, погасли до самого Херсонесского маяка. Угля мало, уголь нужно беречь, вот и прекращает электростанция отпускать свет на освещение улиц ровно в полночь. Наступила темнота, густая, осязаемая, как патока, которую его бабка в детстве варила из арбузных корок. Не ходи за ворота, дитятко, не ходи, заблудишься и пропадешь, за воротами ночь, а ночь нынче это нежить, слепленная из страха, пыли и шепота за закрытыми ставнями.

Комнату едва освещала трехлинейная лампа, фитиль ее, прикрученный ради сбережения керосина, давал света столько же, сколько милости у ростовщика.

Григорий Горынычев, он же товарищ Горыныч, член РСДРП с 1905 года, посмотрел на часы.

Светящиеся стрелки показывали — да, полночь. Они были точными, эти часы, снятые с убитого немецкого летчика и попавшие к нему через десятые руки, и когда он подносил их к уху — а он делал это часто, гораздо чаще, чем требовала необходимость, — они тикали властно и чётко, словно задавали ритм Революции, марширующей по краю бездны. Он подождал, пока минутная стрелка чуть сдвинется — на одно деление, на одну крошку вечности, — и только тогда сказал:

— Пора.

Слово упало в тишину, как камень в колодец, и угасло, остановленное стенами, обклеенными старыми газетами, где, будь света побольше, можно было бы видеть заголовки — о доблестной Добровольческой армии, о ценах на хлеб, чай и сахар, о гастролях всемирно известного прорицателя, гипнотизера и престидижитатора, индийского факира Никовского Петра Алексеевича, и прочую ерунду.

Антон и Семён молча встали. А Базилевич замешкался.

Вот что странно в людях: они могут идти на пулеметы, невзирая на свинцовый ливень, идти и даже не вспотеть, но запнуться о простой шнурок собственного ботинка. Базилевич стал теребить шнурки на штиблетах. Руки его дрожали. Это была не та дрожь, что бывает у стариков от прожитых лет, и не та, что бьет в лихорадке болотной воды. Это была дрожь человека, чьи пальцы, знающие каждую выемку любого замка, вдруг забыли, как завязать «одесский бантик». Он сопел, наклоняясь низко, и в темноте его фигура казалась большой рыбой, выброшенной на песчаный берег и пытающейся вдохнуть воздух, для которого у нее нет лёгких.

— Дрейфишь, Петро? — спросил Семён. Голос его прозвучал почти ласково, как будто он спрашивал ребенка, не боится ли тот темноты.

— Ага, — ответил Базилевич. Голос был глухим, идущим откуда-то из-под ног, от запыленных половиц. — Мандраж нужно стравить заранее, чтобы на деле не мешал.

Семён не знал, кто такой Базилевич на самом деле. Для него Петро был просто нервным евреем в поношенном пиджаке и с вечно красными, будто воспаленными, глазами, то ли портным, то ли фактором. Семён не знал, что этими руками Базилевич мог открыть любую дверь — квартиры, арсенала, сейфа. Почти любую. А товарищ Горыныч знал. Товарищ Горыныч вообще знал многое из того, о чем другим лучше было не догадываться. Потому к задержке отнесся спокойно. Он стоял у темного проема окна и смотрел, как ветер с бухты гоняет невидимую пыль по невидимой мостовой. Если Базилевичу надо — значит, надо. Базилевич — человек штучный, из тех, кто рождается раз в сто лет под грохот извергающегося вулкана, а таких семёнов можно прямо сейчас набрать дюжину на Графской пристани, среди грузчиков и безработных матросов. Но не нужна сегодня дюжина, одного Семёна вполне достаточно. Семён — это спина, широкая и надежная, на которую можно навьючить тюки. А Базилевич — это… Это Базилевич!

Когда Базилевич, наконец, справился со шнурками, они двинулись к выходу. В коридоре пахло жареным луком, старой известью и ещё чем-то аптечным, напоминавшим о близком присутствии моря, о гниющих водорослях на дне Карантинной бухты. Шедший последним Антон загасил лампу. Этой лампе никакое отключение электричества не страшно, потому что керосин — это надежно, керосин плевать хотел на все приказы военных комендантов и диктат экономии угля.

Во дворе, где воздух был гуще и слаще от цветущей акации, их ждал Ахмет. Он сидел на козлах повозки с бочкой неподвижно, как изваяние восточного божества, уставшего от людской суеты. Ахмет был золотарем, и его бочка — огромное, черное чрево на колесах — могла беспрепятственно передвигаться по городу, влекомая Карагезой, пожилой степенной лошадью. Лошадь эта не представляла интереса для армии вообще и для кавалерии в частности, о чем Ахмет имел заверенный в городской управе мандат, шуршащий за пазухой его грязного халата, как сухая листва в октябре. Казаки, правда, все мандаты привыкли отправлять ко всем чертям с матерями, но с недавних пор Верховный Главнокомандующий за порядок спрашивал строго, казак ты или не казак, а во-вторых, брать лошадь золотаря никто и не хотел. Брезговали. Будь это раскрасавица Сивка-Бурка с лебединой шеей, может быть, нашлись бы охотники. Но Карагеза раскрасавицей не была. У нее была широкая, задумчивая морда старой прачки, вены, вздувшиеся на ногах, как корни старого платана, и глаза, подернутые пленкой вековечной усталости, свойственной всему живому в этом южном городе, который пережил уже столько осад и смен властей, что и камни мостовой начинали зевать от скуки. Да и какой же ей быть, ассенизаторской лошади? Она пахла не розами, а честным, терпким потом и дегтем, и в этом запахе было больше правды, чем во всех сводках с фронтов.

На коротком шесте рядом с козлами, тускло горел масляный светильник Это была обязательная принадлежность ассенизаторской бочки. Не столько для света, сколько для предупреждения: осторожно, едет золотарь, опасайтесь столкновения! Светильник слегка качался, когда Карагеза переступала с ноги на ногу, отбрасывая на брусчатку длинные, ленивые тени, похожие на скользких рыб, уходящих в пучину.

И они пустились в путь. Золотарь с бочкой, и отряд ассенизаторов. У них тоже, как и у Карагезы, был мандат, но если у лошади он был честным, настоящим, пропахшим казенным сургучом и крымской пылью, то на них мандат выписал сочувствующий большевикам служащий управы, весь седой, выросший на Чернышевском и восхищавшийся народовольцами. На случай, если ночной патруль остановит и захочет проверить, а что это вы, голубчики, делаете на улице ночью? Что, что, качаем говно! Канализация в Севастополе ещё не в каждом доме, далеко не в каждом, горькая, пахучая истина бытия.

На улице было тихо. Даже стук колес о булыжники мостовой будто падал в вату. Горыныч подумал, что тишина эта — обман. В каждом темном окне, за каждой запертой ставней сейчас таилась жизнь, пульсирующая, как перепуганное сердце зверька. Город не спал — он притворялся мертвым, задерживал дыхание, ожидая, пока мимо пройдет ночной кошмар в образе конного разъезда или просто шальной пули, пущенной от скуки в небо. Душная ночь. Темная, облачная и душная, будто не мая конец, а зенит июля, когда камни, нагретые за день, всю ночь отдают тепло в пространство, и воздух становится комковатым, словно сукно старой шинели. Как бы грозе не быть, а впрочем, пусть и гроза. Горыныч поднял лицо к небу, пытаясь угадать там, за тяжелым куполом туч, движение звезд. Погода погодой, а работа работой. Работа же у них была серьезная. Очень важная работа. Они шли на экс — брать Крымский Народный Банк.

Юнгвардейцы, смышленые мальчишки, две недели наблюдали за банком, и преотлично наблюдали. Они торговали семечками на углу, играли в пристенок в виду парадных ступеней, и их мальчишеские зоркие глаза углядели всё: когда происходит завоз наличности, когда и кому эту наличность выдают, во сколько уходит кассир, какого цвета воротничок у помощника управляющего, и главное — что на ночь в банке остается только сторож, старик шестидесяти лет с желтым, как выцветшая газета, лицом и с усами, похожими на двух увядших пауков. Больше того, они узнали, что старик этот не дурак выпить, и берет с собой на дежурство косушку виноградной водки, той самой, что пахнет изюмом и летним солнцем, спрятанным в стекло. Спал он, или что ещё, но возвращался с косушкой уже пустой, и шаг его становился шаркающим и неуверенным, словно он шел по палубе корабля в сильный крен. Куда смотрело банковское начальство, неизвестно — возможно, начальники были заняты распитием чего-то поблагороднее в своих особняках на Екатерининской. Как бы там ни было, косушка виноградной водки облегчала задачу. Она была их невидимым союзником в этой игре теней.

Только они выехали на Екатерининский проспект, как громыхнуло. Ещё не над головой, ещё на горизонте, со стороны моря, и звук был низкий, бархатный, словно «Георгий Победоносец» выстрелил главным калибром где-то в десяти милях от города, и звук выстрела, тяжелый, сначала покатился по волнам, прежде чем ударить в каменные громады домов.

Но это стреляют не корабли — небеса. Гроза надвигалась со стороны Балаклавы, медленно, торжественно, как флот небесной империи. Где-то там, вверху, сверкнула молния, и на долю секунды Горыныч увидел отчетливо горбатую мостовую, неподвижную спину Ахмета, Карагезу, которая подняла голову с пониманием старого существа, знающего, что гром — это всего лишь голос земли, уставшей от молчания. А потом снова все рухнуло во тьму, ещё более густую, чем прежде, и пахнущую электричеством и морской солью. И в этой тьме скрип колес и дыхание лошади казались единственными доказательствами того, что мир все ещё вертится, а они — крошечные фигурки на его ночной стороне — все ещё живы и идут делать свое дело.

Люблю грозу в начале мая, а в середине не люблю,

Раскаты грома так пугают, что я кого-нибудь убью,

вполголоса забормотал Семён, и звук его голоса был слишком громким для шёпота и слишком тихим для жизни.

Он хотел показать удаль, Семён. Мол, всё ему нипочем: и эта ночь, похожая на пустоту выпотрошенного матросского сундучка, и этот город, где даже воздух пахнет не просто морем, а ржавчиной старых якорей и тленом имперских амбиций, и эта работа, от которой у нормального человека кровь стынет в жилах, превращаясь в вишневый лед. Товарищ Горыныч искоса глянул на силуэт Семёна. Недоучившийся студент. Не любил товарищ Горыныч недоучившихся студентов. Он их не просто не любил — он их не понимал. В его личной вселенной, где все вещи имели четкий вес и четкую цену — фунт хлеба, пуд угля, калибр патрона — эти юноши с вечной лихорадкой в глазах и цитатами из запрещенных книжек на устах были сродни загадочным механизмам, которые заводят ключом, а они играют музыку, непонятно зачем и кому. Но он считал их полезными идиотами. Идиотами — потому что глупо. Нет, в самом деле, царская власть дала тебе возможность стать человеком, вырваться из грязи в инженеры, врачи, в писатели — так какого же рожна ты против неё прёшь? Пролетарий-то понятно, пролетарию терять нечего, кроме своих цепей, а получить он может весь мир, начиная с этой вот бочки золотаря, в которую они скоро сложат груды звонкой наличности. А инженер, врач, писатель — им-то терять много чего есть: уютные кабинеты с бронзовыми чернильницами, гонорары, мягкие руки жен, пахнущие ландышем, и уважение сытых соседей. А что они могут получить? Шиш без масла. Местечко у общего котла, где и так тесно от чужих локтей. Но Партия учит: такими людьми грех не попользоваться. Их порыв, их бессмысленное благородство — это отличное горючее для локомотива истории, пока сам локомотив катит по рельсам, проложенным Горынычами.

В тусклом свете масляного фонаря видны были лишь части зданий, но и этого хватало, чтобы понять, где они находятся. Тьма была до того густой, что, казалось, можно протянуть руку и отщипнуть от нее кусок, как от каравая свежеиспечённого хлеба. Словно в помощь, а может, в насмешку, опять полыхнула молния. Небо треснуло, раскалываясь по шву, как перезревший арбуз, брошенный оземь. Грохот пришел почти сразу, без той ленивой паузы, что была над морем. Тут уж не в десяти милях главный небесный калибр, а над ухом. Гром ударил по каменным плитам так, что Карагеза дернулась и тихо, по-старушечьи всхрапнула.

Молния длилась мгновение, короче, чем вскрик испуганного человека, а картинка отпечаталась надолго, выжженная в глазах белым калением. Горыныч увидел всё в этом неживом, сияющем свете: фасад здания, притворяющегося античным храмом, резкие тени, бегущие по каменным каннелюрам, как струйки расплавленного свинца, и на фронтоне — статую Меркурия. Бог воров и торговцев стоял с хитрой, почти сальной улыбкой, и в поднятой руке его был зажат мешочек. В мешочке, понятно, деньги. Деньги, которые не пахнут. Деньги, которые переживут и эту ночь, и эту грозу, и всех тех, кто сейчас стоит внизу, задрав головы. Банк. Некогда Азовский, а ныне — Крымский Народный. Народный, как же. А если и народный — так народ пришел. Рабочий, трудовой народ. За своими деньгами. С револьверами, отмычками и баулами.

Вошли в банк они скромно, через боковой ход, который даже днем прятался в тени разросшегося платана. Ахмет же и вовсе проехал дальше, в тыл. Звук его повозки, ритмичный скрип и тяжелое дыхание бочки, растворились в новом раскате грома. Замок на двери был простенький, и Базилевич, присев на корточки, только цокал языком: какие пошли времена — ставить на дверь банка трехрублевые замки, которые любой гимназист может отомкнуть кусочком проволоки. Неуважение какое-то. К деньгам. К труду человеческому. К самому понятию тайны. Раньше, до войны, на таких дверях висели амбарные чудища с секретом, которые и динамитом не возьмешь без шума. А теперь — вот это, фитюлька.

Пока Базилевич работал, Семён подсвечивал ему карманным фонариком. DAIMON — немецкая штучка, надежная, как молоток. Светил исправно, выхватывая из мрака ловкие, уже не дрожащие руки Петра и блестящую, смазанную маслом скважину, похожую на глядящий в темноту глаз. Замок открылся почти сразу, издав звук, похожий на предсмертный выдох маленького зверька.

Дверь открылась со скрипом — зловещим, долгим, пугающим настолько, что Антон, шедший сзади, непроизвольно положил ладонь на рукоять нагана. Металл был прохладным, и это успокаивало. Как они в банке только терпят такое? В прежние времена, при старом режиме, управляющий вызвал бы слесаря, и тот капнул бы веретенного масла на петли, и дверь открывалась бы мягко, по-кошачьи, беззвучно. А ныне — терпят. Пренебрегают. Или просто редко пользуются этой дверью. Юнгвардия донесла точно: ходят служащие через парадный ход, а через этот, боковой, только мусор выносят ежевечерне. Ведро, а в ведре окурки, оберточная бумага от бутербродом, и прочая ерунда.

Они прошли внутрь. Сначала крохотный тамбур, где пахло мокрой штукатуркой и старыми половиками, а затем коридор. Коридор был длинным, узким, как кишка, и в нем гуляло эхо грозы. Где-то наверху, на втором этаже, хлопнула от сквозняка форточка — звук резкий, словно выстрел пробки из бутылки шампанского.

— Стоим, — тихо сказал товарищ Горыныч, и это слово было не просьбой, а приказом.

Он зажег свой фонарь. Не электрическую игрушку с непредсказуемым нравом, а надежный «бычий глаз» — медный, тяжелый, пахнущий керосином. Матрос с британского крейсера подарил.

Тот матрос, рыжий веснушчатый парень из Ливерпуля, не был социалистом, но был сочувствующим. Взамен попросил какую-нибудь икону, старенькую, которую не жалко. «Фо сувенир, мэйт», — сказал он тогда, сверкая белозубой улыбкой на фоне бронированных бортов дредноута. Горыныч отдал ему образок Георгия Победоносца, потемневший, в медной ризе, и подумал тогда, что английскому моряку святой Георгий, пожалуй, сгодится — всё-таки патрон ихний, английский.

Как только «бычий глаз» осветил пространство, разрезав тьму клином желтого света, Семён отключил свой DAIMON. И правильно сделал. С этими электрическими штучками пока ненадёжно. В их сути есть какое-то нервное, капризное электричество, готовое угаснуть в самый неподходящий момент. Бывает, два часа от батарейки работают, а бывает, на десять минут только хватает, мигнет и умрет, оставив тебя в кромешной тьме с врагами или с пустотой. Потом, в будущем, придумают вечную батарейку, как придумают летающие автомобили и города под стеклянными колпаками. Но мы живем не в «потом». Мы живем в «сейчас». В этом душном, грозовом «сейчас», где каждый шаг может стать последним, и где керосиновая лампа честнее лампочки накаливания.

Они пошли дальше, звук шагов гасил пыльный ворс коридорной дорожки. План начертил Базилевич. Он ещё до войны, в четырнадцатом году, имел виды на Азовский банк. Он готовился тщательно, как художник готовится к главной картине своей жизни: изучал толщину стен, расположение сейфов, привычки прислуги. Да не сложилось тогда — попал на каторгу по другому, совершенно глупому делу с поддельными векселями. Но на каторге он встретил настоящих людей, большевиков, и поставил свой талант медвежатника на службу Революции. И потому Базилевич шел впереди, рядом с ним, с товарищем Горынычем. Не как равный, но как особо ценный инструмент.

Чуть позади, мягко ступая, шел Антон. У каждого в этой ночной симфонии своя роль, своя функция, своя партитура. Антон прежде разъезжал по ярмаркам, от Курска до Одессы, с коронным номером: в подкинутую вверх шапку стрелял из нагана. Успевал сделать семь выстрелов, и семь же раз попасть, разрывая материю в клочья под восторженный рев толпы. Стрелял в свою, ярмарочную, дешевейшую, но зрители, подозревая подвох, подсовывали свои, и сколько шапок перепортили! Теперь другое. Теперь он не по шапкам стреляет. Его револьвер быстр, точен и беспощаден, как сама судьба, заглянувшая в темный коридор. Если из темноты выступит охрана, палец сам нажмет на спуск. Это будет продолжение ярмарочного номера, только без зрителей в тишине.

И замыкал движение Семён. Даром, что из студентов, а силища в нем была медвежья, звериная, унаследованная от дедов-бурлаков. Может перекреститься двухпудовой гирей и не запыхаться, может разогнуть подкову и согнуть рубль. Сейчас он нес на себе семь баулов, сложенных в восьмой. Пустые, они не тяжелые — грубый холст, пахнущий складами и мышами. Но скоро, очень скоро, они наполнятся монетами, и тогда Семён потащит на своем горбу целое состояние, не проронив ни стона. Они все потащат.

Они прошли коридором. Тени на стенах, отбрасываемые «бычьим глазом», плясали безумный танец. Зашли в операционный зал. Здесь воздух был другим — стоялым, пропитанным запахом чернил, старой бумаги и особой, банковской пыли, состоящей из микрочастиц человеческих надежд и отчаяния. Высокий потолок терялся во мраке, и чудилось, что там, под лепниной, висит невидимая паутина сумм и процентов. Окна были закрыты тяжелыми шторами, и гром снаружи звучал теперь глуше, как будто они спустились в подземелье.

А уж из зала путь вел к хранилищу, к тому самому месту, где спят деньги, ожидая своего часа. Базилевич остановился, переводя дыхание. В свете лампы блеснули капли пота на его лбу. Это был не мандраж новичка, это был холодный азарт мастера перед главной работой его жизни.

Где-то в каморке сторожа, старик, приложившись к пустой косушке, видел десятый сон, и ему снились зеленые сады и далекая, мирная жизнь, где не стреляют и не грабят банков. А здесь четыре тени замерли у двери, и даже сердце Горыныча, закаленное жизнью революционера, выдало лишний сладкий удар.

Здесь замок был посложнее, но не очень. Покидая город в спешке, под гудки пароходов и плач брошенных вкладчиков, прежние владельцы банка — люди с холеными руками и глазами цвета утреннего тумана над Босфором — постарались забрать с собой всё ценное, что могли унести. Они снимали со стен бронзовые бра, выламывали из дверей дорогие немецкие замки фирмы «Боде-Панцер», чьи язычки ходили мягко, как поршни в цилиндрах «Роллс-Ройса», и укладывали их в саквояжи из свиной кожи, рядом с фамильными бриллиантами и акциями пароходных обществ. А новые владельцы — кто они? Люди, пришедшие на готовое, люди, для которых банк был не храмом, а сараем для временного хранения. То ли они снебрежничали, то ли просто не смогли найти надежную замену в городе, где даже гвозди приходилось выменивать на муку. Они поставили замок попроще — «Самойловъ и сынъ», тульская работа. Для дачи годятся, запирать веранду от мальчишек, ворующих яблоки, для банка нет.

Базилевич, встав на колени перед этим недоразумением, даже вздохнул горестно. В свете «бычьего глаза» его тень на стене напоминала огромного жука-могильщика, склонившегося над трупом респектабельности.

Гроза тем временем разыгралась всерьез. Там, снаружи, за толщей камня и стекла, мир сошел с ума. Вода обрушилась на Екатерининский проспект сплошной стеной, заливая булыжник, который теперь блестел, как спина гигантского морского зверя. Здесь, за толстыми стенами банка, раскаты грома были не оглушительными, а просто громкими — им приходилось пробиваться сквозь стены, окна, крышу и потолки. Но воздух все равно вибрировал. Он был заряжен электричеством настолько, что, казалось, можно услышать, как потрескивают усы Базилевича, если поднести к ним палец.

И тут ударило, так ударило! Прямое попадание! Молния лизнула громоотвод на крыше, железный штык, обращенный в небо. Стены и пол даже дрогнули — не сильно, а так, как вздрагивает спящая собака, когда ей снится погоня за зайцем. По каменным плитам прошла судорога. Раздалось легкое шипение, словно тысяча невидимых змей высунули языки из щелей в полу. И волосы у Семёна встали дыбом. В буквальном смысле. Его рыжеватый чуб, обычно свисавший на лоб сальной сосулькой, вдруг превратился в одуванчик, ореол светящейся в полумраке пушинки. У Базилевича — то же самое, его седые виски поднялись, и он стал похож на взъерошенного филина, которого разбудили днем. Себя товарищ Горыныч не видел — он ощущал лишь холодок, пробежавший по макушке под кепкой, а Антон брился наголо, его череп был гладок и безучастен к небесным разрядам, как пушечное ядро.

— Молния в громоотвод попала, ничего страшного, — успокоил студент Семён, когда к ним вернулись слух и речь. Голос его звучал глухо, словно уши заложило ватой, пропитанной камфарным маслом. Товарищ Горыныч сглотнул, и в ушах щелкнуло, мир снова наполнился звуками: шумом дождя, стуком сердца, дыханием сотоварищей.

— Сторож, должно быть, проснулся, — заметил Базилевич, даже не оборачиваясь. Он говорил это не с тревогой, а с досадой мастера, которому мешают работать глупые обстоятельства.

Стоит чёрта помянуть… Он и появился. Не из коридора, не из темноты — он словно материализовался из самого воздуха, из пыли и запаха перегара. Просто в какой-то момент в желтом конусе света от «бычьего глаза» возник край клетчатой рубахи, а затем и весь человек.

— А чего это вы здесь делаете, господа хорошие? — спросил сторож. Ну, какой он сторож, под стать замкам, ему здравомыслящий человек доверить может разве что ведерко с мусором, да и то с оглядкой: вынесет ли, не упадет ли по дороге? Старенький, пьяненький, хлипкий — он стоял, покачиваясь, как тростинка на ветру, хотя ветра в коридоре не было. И оружия никакого при нём — даже палки. Руки его были пусты, если не считать невидимого груза прожитых лет и выпитой водки. Разило от него сивухой, впрочем, крепко, но с благородной кислинкой виноградной косточки. Домашняя виноградная водка, это не казенная «белоголовка», нет. Это напиток, в котором ещё живет дух солнца, заточенный в бутыль прошлой осенью.

— Экспроприируем экспроприаторов, — сказал товарищ Горыныч. Он долго тренировался, стараясь выговорить эти слова без запинки, заучивал, как заучивают заклинание против злых духов. Заучил, и при всякой возможности произносил, наслаждаясь их весом и солидностью.

— Чего-чего? — старик приложил ладонь к уху, похожему на сушеный абрикос.

— Грабим награбленное, старик. Забираем у буржуев то, что они украли у народа.

— А… — махнул рукой сторож. Рука описала в воздухе кривую, как падающий лист, и бессильно упала. — Суета сует. Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Родится человек, умрет человек, а деньги как лежали, так и лежать будут. Только переходят из рук в руки, как… как эта… — он не нашел слова и икнул.

Он сделал шаг вперед, и все напряглись. Но сторож просто лег на ковровую дорожку, шедшую по мраморному полу, просунул ладошку под щёку, сморщенную, как печеное яблоко.

— Не будите, утром сам проснусь, — закрыл глаза и засопел в три завёртки, словно маленький, но очень старательный кузнечный мех.

Антон вопросительно посмотрел на товарища Горыныча. В его взгляде читался простой вопрос, без философии: прибрать? Он уже представлял, как мягко шагнет к старику и как тихо хрустнут позвонки, словно сухие ветки в костре.

— Пусть спит, — ответил товарищ Горыныч. В этом решении не было милосердия, был голый расчет. Труп сторожа — это шум, это возня, это лишний след. А спящий пьяница — это просто часть интерьера, как чучело медведя в ресторане. Проснется завтра, и ничего не вспомнит. А хоть и вспомнит, что с того.

И тут Базилевич, не замечая всей этой сцены, одолел замок. Щелкнуло, и дверь в хранилище, повинуясь легкому толчку, отошла с тихим, уважительным вздохом, выпуская наружу запах старой бумаги, металла и ещё чего-то неуловимого — запах времени, законсервированного в темноте. Дверь была солидная, дубовая, со стальными накладками, но опять же — не для банка. Такую ставят в подвал винодела, чтобы хранить бутылки с урожаем 1897 года, а не в финансовое учреждение.

Хранилище не потрясало. Оно было простым, даже унылым. Никаких тебе стальных сейфов с медными ручками, блестящими, как самовары. Никаких бронированных комнат с зеркальными стенами, где отражается жадный блеск в глазах. Совсем простое хранилище. Металлические стеллажи, выкрашенные казенной шаровой краской, облупившейся на углах, и на них аккуратно, с какой-то крестьянской бережливостью, лежали холщовые мешочки красного цвета. Красные, как запекшаяся кровь. Красные, как флаг над баррикадой. Но когда свет упал на них ближе, стало видно: это не цвет революции, это цвет дешевой краски, которой метят кули с овсом.

Семён, повинуясь жесту товарища Горыныча, короткому кивку, похожему на удар топора, положил баулы на пол. Холст глухо шлепнулся о камень.

Он приподнял один мешок.

— Пуда два, чуть больше, — сказал он, словно прикидывая вес поросенка на базаре.

— Развяжи.

Семён развязал. Тесьма поддалась легко, и горловина мешка раскрылась, как пасть дракона на приеме зубного врача. Внутри — десять маленьких мешочков, уложенных тесно, как селедки в бочке. Он развязал и маленькие, и в свете лампы тускло, угрюмо, почти виновато блеснуло.

— Медь, — разочарованно произнес он, и в голосе его было столько горечи, словно он ожидал найти там звездную пыль, а нашел земной прах.

Ну да. В маленьких мешочках — по десять рублей медью. Скучные кругляши с двуглавыми орлами. В двухпудовом мешке — сто рублей. Товарищ Горыныч быстро прикинул в уме, и мысль его работала как арифмометр, щелкая костяшками разочарования. Денег здесь много, пусть и меди, но сколько они смогут унести? Если в два захода, пудов двадцать, максимум тридцать. То есть тысячу, полторы тысячи рублей. Конечно, тысяча рублей медью тоже деньги, для мужика целое состояния, но для них… Партии нужна не одна тысяча, а больше. Много больше. Стало ясно, почему и двери, и замки, и сторож — на фу-фу. Медь большего не стоит.

— Должна быть другая кладовая, — сказал Базилевич. Голос его был спокоен, даже доволен. Для него это была загадка, а он любил загадки. Он потер руки, согревая пальцы для новой работы. — Непременно должна быть. Семён, посвети!

— Здесь! — сказал он вскоре, и голос его, обычно глухой и будничный, дрогнул той особой, счастливой дрожью, какая бывает у гончей, взявшей след. Правда, гончие не говорят, но — дрожат, да.

В стене была дверь, малоприметная, если не вглядываться, то и не увидишь.

Базилевич отступил на шаг, оглядел стену с видом художника, оценивающего холст. Потом, словно фокусник, достал из своей потертой кожаной сумки «малый джентльменский набор» — свертки с инструментами, каждый на своем месте, в специальном кармашке, протертом до блеска от частого использования. Он разложил их перед собой на полу, и в свете лампы они блеснули, как хирургические скальпели, зажимы и пинцеты перед сложной операцией. И дверь оказалась блиндированной — с листами вороненой стали, с заклепками, похожими на оспины на лице ветерана. Это внушало надежды: неспроста она такая. За такими дверями не прячут медяки и не хранят старые бухгалтерские книги.

Он провозился с замком уже минут пять. Пять долгих минут, в течение которых тишина подвала наполнялась лишь металлическим поскрипыванием, шорохом дыхания и далекими, словно из другого мира, раскатами грома. Семён светил ему, затаив дыхание, и тень от его руки с фонарем дрожала на стене, как черное пламя. Наконец, замок сдался с тяжелым, утробным щелчком — звуком, похожим на вздох облегчения, испущенный самой дверью.

За дверью было второе хранилище. С виду — копия первого, словно отражение в мутном зеркале. Те же металлические стеллажи, та же шаровая краска, облупившаяся на углах, те же аккуратно сложенные полотняные мешки. Только цвет их был иным — не красным, кричащим о дешевизне, а белым, чистым, как саван, как первый снег, выпавший на грешную землю.

Семён уже без команды снял со стеллажа мешок. Мышцы его напряглись, он оценил вес опять же в два пуда, но на этот раз в его движении не было разочарованной небрежности, была почтительная осторожность. Он развязал горловину, достал мешочки поменьше, и тоже развязал.

Серебро!

В желтом конусе света оно вспыхнуло мягко, лунно, не так нагло, как золото, но с достоинством, присущим благородному металлу. Рубли, полтины, гривенники — все как новенькие, на рублях и полтинах четкий профиль свергнутого и убитого императора. Казалось, монеты отчеканены только вчера. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и, казалось, излучали собственный, холодный и чистый свет, впитывая и отражая пламя керосиновой лампы.

Горыныч быстро произвел в уме расчет. Мешок в два пуда — это три тысячи рублей. Взять двадцать пудов — это тридцать тысяч! Уже сумма! Не та унизительная мелочь, которую стыдно везти в комитет. Эти деньги можно потратить не на полезных идиотов, конечно, не на их брошюрки и бесконечные споры до хрипоты. Эти деньги пойдут на продажных офицеров — на тех, у кого в петлицах тускло блестит золото погон, а в душе — ржавчина страха перед завтрашним днем. Генерала, может, и не купишь за тридцать тысяч, генералы нынче дороги, как хорошие скакуны, а поручиков, так целый пучок. Можно купить целый взвод поручиков, с их амбициями, долгами и тайным желанием оказаться на стороне победителей.

Семён уже начал разворачивать баулы, холст шуршал, как крылья летучей мыши, но товарищ Горыныч остановил его движением руки. Рука взметнулась и застыла в воздухе, как регулировщик на перекрестке судеб.

— Ищите третье хранилище!

Логика была проста и неумолима, как всемирное тяготение. Нашли медь, мужицкие деньги. Нашли серебро — деньги людей позажиточнее. Должно быть и золото! Оно должно быть где-то здесь, в этом каменном лабиринте, спрятанное ещё глубже, ещё надежнее. Золото — это сердце банка, его последняя тайна. Если ассенизационную бочку наполнить золотом — не всю, конечно, не выдержит бочка такого веса, железные обручи лопнут, как гнилые нитки, и Карагеза не выдержит, старая скотинка просто ляжет посреди мостовой и откажется дышать, — но хотя бы сорок пудов, поднатужимся, осилим. Сорок пудов золота — много, это очень много. Во-первых, сильно ослабит врангелевцев, вырвет у них финансовый хребет. А, во-вторых, сильно укрепит Красную Армию, накормит ее, оденет, даст ей патроны. Материальное диктует духовному, базис определяет надстройку — эту истину товарищ Горыныч помнил ещё по Лонжюмо, по тем душным вечерам в маленькой аудитории, где Ленин, щурясь, чертил мелом на доске схемы мироздания, а он, тогда ещё молодой и восторженный, впитывал каждое слово, как сухая земля впитывает весенний дождь.

Искали — и нашли. Это было неизбежно. Главное — задать курс верный, почувствовать направление, в котором спрятан главный секрет. Базилевич, словно ищейка, обнюхивал стены, простукивал их костяшками пальцев, прислушиваясь к тому, как звучит пустота. И пустота отозвалась — не сразу, а после долгих поисков, в углу, за грудой пустых деревянных ящиков, пахнущих стружкой и мышами. Там обнаружилась ещё одна дверь, почти незаметная, сливающаяся со стеной.

Тут уж замок был из самых серьёзных — творение сумрачного германского гения, где каждый штифт, каждая пружинка знали свое место и держались за него с упрямством баварского крестьянина. И дверь стальная, в три дюйма толщиной, холодная на ощупь, как лоб мертвеца. Но нет преград, которых не одолеет большевик! Эта мысль, простая, как молот, придавала сил. Базилевич работал молча, сосредоточенно, а остальные стояли, едва дыша.

Одолел. Он вытер пот со лба рукавом, оставив на коже грязный след, похожий на боевую раскраску. Потянул дверь на себя — она пошла тяжело, с низким, гудящим звуком, словно открывался вход в древнюю гробницу. Из проема пахнуло странно. Жаром пахнуло. Тем самым жаром, который исходит от раскаленной докрасна чугунной плиты, когда на нее плеснешь водой и она шипит, отплевываясь паром. Пахнуло так, как пахло в детстве, когда мать, большая, теплая, вечно уставшая, готовила обед на всю огромную семью — на отца, угрюмого и молчаливого, на трех сестер, похожих на испуганных птиц, на двух братьев, вечно драчливых и голодных, и на него самого, вихрастого мальчишку, который ещё не знал, что станет товарищем Горынычем.

Показалось, конечно. Нет никакого жара. Может, следствие удара молнией? Гроза там, наверху, продолжала бушевать, но в сам банк молнии больше не били, и волосы у Базилевича и Семёна давно обрели прежний вид — улеглись смирно, как прибитая дождем трава. Но что-то в воздухе изменилось. Он стал гуще, тяжелее, словно они были не в банке, а перенеслись на несколько веков назад, в те времена, когда здесь, на этих каменистых берегах, горели жертвенные костры и древние боги принимали дары от смертных.

Товарищ Горыныч прошел в третье хранилище первым. Таков был его долг — идти первым, принимать на себя все неожиданности, будь то пуля, обвал или нечто худшее, чему нет названия в человеческом языке.

Хранилище ли?

Комната была тех же размеров, что и предыдущие, квадрат, отмеренный безжалостной рукой архитектора, но какая-то иная. Никаких стеллажей, голые стены, на которых свет «бычьего глаза» не находил ни единой полки, ни единого гвоздя. Но в самом центре, словно черное сердце этого каменного куба, располагалась чугунная оградка, высотой по пояс, с витыми прутьями, отливающими синевой. А за ней угадывался провал — винтовая лестница, уходившая вниз, в такую густую, почти осязаемую тьму, что свет лампы не проникал в нее, а словно всасывался, исчезал бесследно, как вода в водостоке.

— Подземное хранилище? — сказал Семён, и голос его прозвучал слишком громко в этой пустоте, но эхо, вместо того чтобы вернуться, упало вниз и умерло там, не родившись.

— Возможно, — с явным сомнением ответил Базилевич.

Антон же хранил молчание. Его молчание было особым видом речи — речью человека, который давно понял, что слова ничего не меняют, а меняют только пули. Он только положил руку на рукоять «нагана», и металл под пальцами был тем единственным, чему он доверял.

Все трое смотрели на товарища Горыныча. Три пары глаз — вопросительные, выжидающие, напряженные.

— Я иду первым, — сказал он, и голос его не дрогнул. — За мной Антон. Остальные ждут наверху.

Это был не приказ командира, это была констатация факта, закон природы. Он двинулся к лестнице, и каждый его шаг по каменному полу отдавался глухим стуком, словно сама земля отсчитывала удары его сердца.

Ступени, тоже чугунные, были крутыми, почти отвесными, словно их создавали не для людей, а для каких-то иных существ, привыкших карабкаться по вертикали. Но выручали перила — холодные и гладкие, отполированные, как показалось Горынычу, множеством рук, прошедших здесь до него. Рук, о которых он ничего не знал и знать не хотел. Десять ступеней. Двадцать. Тридцать. Он считал их про себя, и каждая цифра отзывалась в висках тупой болью. Не слишком ли — для хранилища? Обычно сейфы прячут в подвалах, в одном-двух этажах под землей, но это… Это напоминало спуск в преисподнюю, о которой так любили рассуждать попы в церкви его детства.

На шестьдесят четвертой ступени спуск завершился. Цифра отложилась в памяти своей громоздкой тяжестью — шестьдесят четыре, как клетки на шахматной доске, как годы жизни, отпущенные человеку. Он ступил на пол — каменный, плохо отесанный, это чувствовалось даже сквозь подошву грубых сапог. Посветил вокруг. Луч «бычьего глаза» бил прямо, как штык, но здесь, в этой подземной пустоте, он казался жалким, беспомощным. Он едва добивал до стен, но всё же добивал, выхватывая из мрака неровные, бугристые поверхности. Камень. Кажется, известняк. Или песчаник? В геологии товарищ Горыныч был слаб, университетов не кончал, он даже гимназии не закончил. Исключили в начале пятого класса. Но он умел читать другие книги — книгу человеческих лиц, книгу тишины, книгу тьмы. И сейчас эта книга говорила ему: ты в месте, которое старше банка, старше города, старше самой памяти.

Он направил луч вверх. Спустились они на шестьдесят четыре ступени, но свод здесь, внизу, нависал невысоко, метрах в трех над головой. Похоже, под банком была пещера — натуральная или искусственная, бог весть. Может быть, древние греки, основавшие Херсонес, вырубили эти залы в скале для своих тайных культов. Может быть, генуэзцы прятали здесь награбленное. А может, сама земля, устав от человеческой суеты, раскрыла свою утробу, чтобы принять то, что люди ценят превыше всего.

Наконец, он стал осматривать само хранилище. Луч света медленно двинулся по стенам, по полу, выискивая то, ради чего они проделали весь этот путь. И в глубине пещеры, там, где тени сгущались до состояния черного бархата, что-то блеснуло — не серебром, не медью, а теплым, живым, почти солнечным светом, словно там, в темноте, спал маленький дракон и его чешуя отражала пламя фонаря.

Стеллажей нет. Никаких тебе аккуратных полочек, выкрашенных казенной шаровой краской, никакой геометрии порядка. Но есть груды золотых монет. Буквально груды — осыпи, барханы, холмы, созданные не ветром пустыни, а временем и жадностью. Они лежали прямо на каменном полу, в этом низком подземном зале, и свет «бычьего глаза» скользил по ним, как рука слепого по лицу любимой. Трудно даже прикинуть, сколько. Сотни пудов? Не меньше. Может, целое состояние империи, вывезенное тайком из Петрограда ещё в семнадцатом, когда горели помещичьи усадьбы и пахло в воздухе не сиренью, а гарью.

Он наклонился — колени хрустнули, напомнив о возрасте, — взял горсть монет. Они легли в ладонь увесисто, с приятной, почти живой тяжестью. Но монета непривычная. Товарищ Горыныч поднес ее ближе к свету, так близко, что пламя лампы почти лизнуло металл. Вгляделся: на аверсе Николашка, на реверсе двуглавый орел с распростертыми крыльями, и надпись по кругу старинной вязью.

— Империал, — сказал Антон. Голос его прозвучал из темноты так неожиданно, что товарищ Горыныч вздрогнул, дрожь прошла от плеч к пояснице, как от внезапного сквозняка. Антон, если его не спрашивали, говорил крайне редко.

— Особая монета, — продолжил Антон, и в голосе его не было алчности, была лишь печаль коллекционера, вспоминающего утраченное сокровище. — Очень редкая. У меня был один. Приз за стрельбу. В Киеве, на смотру. Сам Государь и наградил. Подошел, улыбнулся, сказал: «Молодец, братец, служи верно». И пожал руку. Рука у него сухая, горячая…

Товарищу Горынычу не понравилось, как Антон назвал Николашку — Государем, с явно заглавной буквы, с той интонацией, с какой говорят о покойном отце, а не о свергнутом тиране. Но виду не подал. Запомнил. Время сейчас такое — все запоминать, ничего не забывать. Подошел к лестнице, поднял голову вверх и позвал, и голос его, отразившись от стен, вернулся к нему чужим, искаженным эхом:

— Спускайтесь! Оба! И баулы берите!

Пока Базилевич и Семён спускались, он проверил часы. Светящиеся стрелки ярко горели в темноте, как светлячки, запертые в стеклянной тюрьме. Час сорок пополуночи. Время ещё есть, но мешкать не след, ночь коротка. В этом городе, где каждый камень помнит осады и штурмы, удача переменчива, как майская погода.

— Однако! — только и сказал Семён, когда свет его электрического фонарика, пока живого, упал на золотые груды. А Базилевич ничего не сказал. Он просто опустился на корточки и стал накладывать монеты в баул, быстро, бесстрастно, как машина.

Пришлось унимать азарт — этот внутренний огонь, который способен погубить любое дело. Баулы из грубого холста больше двух пудов могли не выдержать, лопнуть по шву, рассыпав богатство по полу. Жадничать не след. Восемь баулов, шестнадцать пудов, по четыре пуда на каждого — унести можно, хоть и с натугой. Это вам не медь, не серебро, это вес самой истории.

— А это что такое?

В дальнем от лестницы углу, там, где свет лампы превращался в бессильное желтое марево, загорелись красные огоньки. Два. Четыре. Восемь. Много. Они не мигали, они просто существовали — точки раскаленного угля в кромешной тьме, и в них было что-то древнее, нечеловеческое, словно сама пещера открыла глаза.

Семён сделал несколько шагов, светя фонарем.

Крысы.

Большие, огромные крысы, величиной даже не с кошку, а с небольшую собаку. С французского бульдога, каких держат праздные дамы на Екатерининской. Шерсть их лоснилась в свете фонаря, отливая сизым, почти стальным блеском, а хвосты — голые, розоватые — лежали на камнях, как брошенные обрывки корабельных канатов. С полдюжины. Они расселись аккуратным полукругом, словно зрители в театре, и смотрели на людей с ленивым, сытым любопытством. Откуда и взялись? Ан нет, дальше, в самом углу, разгадка: отверстие в стене, черное, неправильной формы. Крысиный ход, ведущий в недра земли, туда, где, может быть, лежат кости древних греков и генуэзских купцов.

Быстро-быстро стали поднимать баулы наверх. Ноги скользили по чугунным ступеням, пот заливал глаза, дыхание сбивалось в хрип. Базилевич и сам товарищ Горыныч — по одному баулу, Семён — по два, кряхтя, как старый бурлак. Антон стоял у подножия лестницы с «бычьим глазом» в одной руке, а в другой — револьвер. На всякий случай: уж больно странные крысы, неестественной величины, словно вышли не из сточной канавы, а из какой-то древней легенды о подземных стражах сокровищ. Но крысы сидели смирно, только смотрели, и в их красных глазах, казалось, отражался не свет лампы, а собственный, внутренний огонь. Обошлось.

Когда поднялся и Антон, пятясь задом и не спуская глаз с черного провала, все быстро перетащили баулы с золотом в серебряное хранилище, прикрыли тяжелую стальную дверь, и только тогда перевели дух. Тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием и редкими громовыми раскатами, показалась райской музыкой.

— Эти крысы… Уж больно громадные, никогда и близко таких не видел, — сказал Антон, и в его голосе была трещинка беспокойства.

— Оно того стоило, — ответил Базилевич, пнув ногой баул.

— Пора на выход.

Они взялись за груз. Семёну пришлось нести три баула — взвалил на спину, как мешки с мукой, и пошел, согнувшись в три погибели. Товарищ Горыныч нес один, а в другой руке держал «бычий глаз» — ему нужно освещать путь.

Прошли в медное хранилище. Или нет? Луч фонаря метался по стенам, выхватывая из мрака лишь голый камень. Странно, но ни мешков с медью, ни самих стеллажей не видно — свети, не свети, одно. Пустая комната. Совсем пустая, будто здесь никогда ничего не было, будто медь им просто приснилась в горячечном бреду. Может, они не в ту дверь вошли? Может, здесь играет шутки сама темнота, это древнее, уставшее от людей божество?

Вернулись назад. Теперь они шли медленно, нащупывая путь ногами, как слепые. Одна дверь ведет в зал с винтовой лестницей, вторая — в медное хранилище, а третьей нет.

Тогда пройдем в медную, поищем выход в коридор, где спит на полу пьяница-сторож, этот старик, процитировавший Екклесиаста и улегшийся спать сном праведника.

Искали со всем тщанием. Водили руками по холодным, шершавым стенам, простукивали каждый подозрительный шов. В фонарике Семёна села батарейка, и он медленно угас. Светил лишь дар Британии, «бычий глаз», чье пламя начинало нервно подрагивать — керосин был на исходе. Наконец, нашли дверь — её выстукал Базилевич костяшками пальцев, по особому, глухому звуку пустоты. Обрадовались — но рано. Дверь, поддавшись с тяжелым вздохом, вывела не в коридор, а обратно в зал с винтовой лестницей. Хорошо, что хоть крысы остались внизу. Не внизу, нет, одна выглянула из-за чугунной оградки, повела усатой мордой, сверкнула алым глазом и скрылась, словно проверяя, здесь ли ещё незваные гости.

Сложили баулы в кучу — холщовый холм, набитый золотом, — и дальше искали выход налегке. Долго искали. Часы превратились в бесконечность, в дурную бесконечность замкнутого круга. Удивительно, но они не испытывали ни голода, ни жажды, ни даже страха. Только усталость — глубокая, всепроникающая, словно сама каменная толща давила на плечи, высасывая силы.

Когда погас и «бычий глаз» — фитиль вспыхнул напоследок ярче, затрещал, как сверчок, и умер, оставив их в абсолютной, первозданной тьме, — товарищ Горыныч посмотрел на часы. Единственный источник света в этом мире, потерявшем направление и смысл. Стрелки мягко светились, но их свечение не рассеивало мрак, а лишь подчеркивало его глубину.

Час сорок после полуночи.

Он моргнул, отвел взгляд, потом посмотрел снова.

И снова час сорок после полуночи.

Он поднес часы к уху — они молчали. Ни тиканья, ни шороха шестеренок. Только тишина, густая, как смола, в которой тонут все звуки мира.

Время остановилось. Оно больше не текло, не сочилось сквозь пальцы песочными струйками. Оно застыло, недвижное, как муха в янтаре, как империал с профилем императора. Где-то там ещё шумела гроза, лил дождь, дышала Карагеза, ждал Ахмет. А здесь время умерло, и они умерли вместе с ним — четверо людей, запертых в каменном мешке вечности.

Ветер был свежий, и дул прямо в лицо. Он переменился ночью, и теперь «Секрет» шел в крутой бейдевинд, зарываясь носом в волну. Хлопал парус, и снасти стонали, как живые. Он стоял на капитанском мостике, широко расставив ноги, и смотрел вперед. Брызги летели через планшир, соленые и холодные, и оседали на его лице. Он слизывал их с губ и чувствовал вкус моря. Это был хороший вкус. Вкус настоящей жизни. Он смотрел на пенящиеся буруны и ждал. Проход среди рифов должен был открыться с минуты на минуту. Он знал это так же твердо, как знал, что солнце встает на востоке. Остров Руаль лежал за этой белой стеной воды и камня, и другого пути к нему не было. Только этот проход. Проход капитана Грея. Тот, что открывается лишь тому, кто терпелив и смел, и кто не боится ждать. Он ждал. Еще мгновение, еще один удар сердца, еще один вздох океана — и он увидит эту щель между скал, эту дорогу, проложенную самой водой и ветром.

Стук в дверь раздался резко и сухо. Как выстрел. Как треск лопнувшего троса. Всегда не вовремя. Мир грёз, соленых брызг и алых парусов рухнул в один миг, сменившись затхлым воздухом комнаты, которую никогда не проветривали по-настоящему.

— Александр Степанович! — голос был звонкий, слишком звонкий для пасмурного дня Это была Адель. Она всегда говорила так, будто сообщала о невероятном счастье. — Ивановы на чай зовут! Настоящий «Высоцкий»! Не какой-нибудь морковный или шалфейный, а самый что ни на есть индийский, представляете? И конфеты будут. Карамельки!

Она сделала паузу, но он молчал. Он смотрел на дверь и видел сквозь нее. Видел ее круглое, румяное лицо, ее глаза, горящие от предвкушения скудного пира. Милая девушка. Чистая душа. Она не виновата, что пришла не ко времени. Никто не виноват, что время такое. Что вся жизнь теперь — сплошное не ко времени.

— У них гость будет, — продолжала она за дверью, и в голосе ее появились таинственные, заговорщицкие нотки. — С Юга приехал. Из самой Одессы, говорят. А может, и дальше откуда. Он много чего знает. Интересного! И о Крыме обещал рассказать. О море. О кораблях. Помните, вы же так хотели в Крым?

Помнил ли он? Он помнил каждую свою мысль о Крыме. Каждую ночь, когда лежал без сна и слушал, как ветер с Невы бьется в окно, как хлопает оторванный лист железа на крыше. Этот звук был похож на хлопанье паруса, когда судно меняет галс. Только здесь, в Петрограде, ветер не звал вдаль. Он выл, как голодный пес. Он напоминал о холоде и о том, что дрова на исходе.

— Сейчас приду, — сказал он. Голос не слушался. Он выходил из горла с каким-то скрежетом, хриплый и слабый. Это была не та хорошая хрипотца, что бывает у капитанов, которые перекричали не один шторм. Это был хрип больного человека. Хрип старика. Он откашлялся, сплюнул в жестянку, что стояла у стола, и сплюнул снова. Во рту было горько. — Сейчас приду, — повторил он громче и тверже, чтобы она поверила.

— Мы ждем! — ответила Адель. И сразу же он услышал, как затихают в коридоре шаги. Сухое, частое цоканье. Это были туфельки, подбитые железными набойками. Адель набила их сама, для прочности. Раньше такие набойки делали только лошадям, подковывали их, чтобы копыта не стирались о мостовую. Теперь подковывали обувь. Всё в этом мире перевернулось, и лошадиные подковы перекочевали на девичьи туфельки. В этом была вся суть нынешней жизни. Нелепая, горькая правда.

Он не хотел идти. Мысль о чае, даже о настоящем «Высоцком», не рождала в нём тепла. О карамельках и подавно. Сладкое липло к зубам, а сахар был теперь редкостью. Но дело было не в сахаре. Дело было в духоте. В необходимости сидеть и слушать разговоры. Смотреть на лица. Кивать. Делать вид, что ему интересно. А ему не было интересно. Гость с Юга? Это хорошо. Это даже прекрасно. Юг — это море. Юг — это солнце. Но он знал, что гость этот будет говорить о том, как трудно стало на Юге, как там голодно и неустроено. Все разговоры теперь были об одном: о том, как трудно. И о Крыме он расскажет то же самое. Не о скалах, разбивающих волну на миллион брызг. Не о можжевельнике, пахнущем так, что кружится голова. А о продразверстке. О мандатах. О тифе.

Нестерпимо захотелось в Крым. Не на этот чайный разговор, а в настоящий Крым. Туда, где море лижет горячий песок. Туда, где ветер наполняет паруса, а не рвет с крыши железные листы. Хотелось к свободе, которой здесь не было. К парусникам, что уходили за горизонт, в ту дымку, где небо смыкается с водой. Пойду. Надо идти. Потому что если не пойти сейчас, если остаться здесь, в этих четырех стенах, можно сойти с ума. Можно забыть, что мир больше Петрограда. Что существует горизонт.

Он оглядел свою комнатушку. Это была берлога. Нет, хуже. Берлогу зверь содержит в чистоте. А здесь уже нечего было убирать. Грязь въелась в пол, в стены, в занавеску, которая когда-то была белой. Наводить порядок не было смысла. Не было ни сил, ни желания. Он хотел покинуть это место навсегда. Покинуть Дом Искусств, это огромное, холодное здание с облезлой лепниной. Покинуть Петроград с его серым, низким небом. Покинуть этот мир жадности, где все делили крохи. Мир неуюта, пронизывающего до костей. Он хотел оказаться там, где люди благородны, природа щедра и дает человеку всё просто так: тепло, еду, красоту. А вместо этого — чай у Ивановых. Хороший чай, спору нет. Но это был чай в зверинце.

Он закрыл тетрадь. Она была толстая, тетрадь, в добротном коленкоровом переплете. Старого времени вещь. Новых тетрадей не было. Совсем. Их не производили. Раскрепощенный труд, о котором так много писали в газетах, не снисходил до таких пустяков. Тетрадь, карандаш, брюки, коробок спичек — это были вещи из прошлого, из того времени, которое прокляли и растоптали. Спички резали вдоль на четвертушки, чтобы хватило дольше. Тонкие, ломкие щепки, которые гасли от малейшего дуновения. А в тетради писали тесно-тесно, экономили каждый дюйм бумаги, как матросы в долгом плавании экономят пресную воду. Он посмотрел на свои руки. Пальцы в чернилах, кожа сухая, с трещинами. Он посмотрел на тетрадь. Там была его жизнь. Его новое плавание. Новые паруса, которые он выдумывал из ничего, из голода и холода. Что будет, когда сгорит последняя спичка? Когда кончится эта тетрадь и следующей взять будет негде? Он отогнал эту мысль. Моряки не думают о том, что будет, когда кончится вода. Они плывут.

Он накинул пиджак. Ткань на локтях истерлась до основы, но это был пиджак. Он провел пятерней по волосам. Слишком длинные и слишком жирные, потому что мыться было негде и нечем. Порядочного зеркала в комнате не было. Был только осколок, величиной с ладонь. Большое зеркало в холле разбили и поделили между жильцами Дома Искусств. Делили неудачно, суетились, спешили. Большая часть ушла в треск и мелкое крошево, никому не нужное. Ему достался этот осколок. Он поднес его к лицу. В стекле отразился человек, которого он не знал. Изможденный, с глубокими складками у рта. Глаза лихорадочно блестели. Он отвел осколок в сторону. Не хотел смотреть. Тетрадь он спрятал в шкафчик и запер дверцу на ржавый гвоздик. Глупо. Он не боялся, что роман украдут. Кому сейчас нужны романы? Мир хотел жрать, а не читать. Он боялся за саму тетрадь. В ней оставалось еще много чистых листов. А чистый лист — это ценность. Исписанные страницы пошли бы на растопку. И хорошо ещё, если на растопку. Слова, вымученные и дорогие, уходили дымом в небеса — это неплохо. Хуже, если в выгребные ямы.

Он вышел и запер дверь. Замок был крохотный, игрушечный. Раньше такие вешали на почтовые ящики в богатых домах. У него не было почтового ящика. Все письма, что приходили в ДИСК, почтальон клал на тумбочку у входа. Два-три письма в неделю на весь дом. Меньше. Ленц как-то подсчитал: до человека доходит от силы каждое десятое письмо. Куда девались остальные девять, не знал никто. Говорили, что их сжигают. Говорили, что из них делают папиросы. Говорили разное. Правды никто не знал. И потому все старались передавать весточки с оказией, с верным человеком. Новой почте не доверяли. Ей доверяли только в самом крайнем случае, когда выбора не было. Ему письма не приходили ни разу. За все это время. Может, те, кто хотел ему написать, писали ровно девять раз. А десятое письмо, то самое, что должно дойти, просто еще не отправили. Может быть.

Он спустился по лестнице в бельэтаж. Ступени скрипели под ногами, и сквозняк гулял по пролетам. Он прошел длинным коридором, где на обоях расплывались темные пятна сырости. Из комнаты Ивановых доносились голоса. Они были приглушенные, воркующие. И смех. Этот смех внушил надежду: не чай они пьют! Смеялись здесь редко. Настоящим смехом, а не истерическим хохотком. Что-то там происходило. Что-то, что подняло усталых людей со своих коек и заставило их смеяться. Он остановился перед дверью. Из щели пахнуло теплом, смолой «Высоцкого» и вдруг — тонким, невозможным, забытым ароматом цветов. Пахнуло ветром с далекого Юга, палубой парохода, идущего к невидимому берегу. Он толкнул дверь и вошёл.

— Проходите, проходите, — поприветствовала его хозяйка, — место вас заждалось.

Он лёгким наклоном головы поблагодарил Машу Иванову и бочком-бочком сел в углу стола. Он давно, ещё с подпольных времён, выработал привычку оценивать весёлые компании — сколько, кто и где, намечать пути быстрого отхода, и устраиваться за столом так, чтобы не застали врасплох, крепкий тыл — залог свободы. Но у Ивановых собрались люди знакомые, «свои», удара в спину от которых он не ждал. Не принято бить ножом, ли свинчаткой или просто кулаком. Другое дело — сочинить злой стишок или пустить гнусный слушок, это запросто, это с давних времён заведено, но доносов пока не пишут. Хотя есть предчувствие, что скоро начнут.

За столом сидели пятеро, он — шестой, хозяйка и Адель же не садились, а, подобно птичкам колибри, порхали вокруг гостей. Обещанного гостя пока не было, как не было и самого Иванова, но никто не волновался. Придут. Или не придут. Мы-то здесь, а это главное.

Адель поставила перед ним чашку с чаем, и отдельно — две карамельки. Прежде конфеты лежали в общей вазочке, но после того, как известный поэт ополовинил ту вазочку, набив конфетами карманы, этот обычай позабыли. Правда, поэту тоже набили, но не карманы, а физиономию, но осадок остался.

Заварочный чайничек в руки тоже не давали, как можно, особенно если заваривали чай, а не сушёную морковку. Сушёная морковка, впрочем, тоже была на учёте, в пайке — четверть фунта на месяц.

Он взял карамельку, повертел в пальцах. Фантик был бумажный, с каким-то довоенным рисунком — полевая артиллерия, колёса, дымок. Сейчас такие не печатают, да и сахар теперь не тот. Положил конфету в карман — на потом. Чай был умеренной крепости, с привкусом жасмина, действительно, подлинный Высоцкий. Но он не был поклонником чая. Грог, адмиральский грог — вот достойный напиток, да только где уж нам уж…

— А он интересный, этот гость, — щебетала Адель, поправляя на столе салфетки, — говорят, с поездом Троцкого приехал, специально посылали, книгу написать. Вы, Александр Степанович, ведь тоже пишете?

— Пишу, — ответил он и подумал: зачем я это сказал? Теперь начнутся разговоры о литературе, о том, что нынче не печатают, а если печатают, то не то, и кто кого переживёт. Устал он от этих разговоров.

Маша Иванова, интересная женщина второй молодости, подбавляла кипяток из большого медного чайника. Делала она это торжественно, с лёгким наклоном корпуса, будто служила обедню. В комнате пахло тем особым петроградским духом, который вбирает в себя обои, запах дореволюционных папирос, и почему-то герани, хотя герани у Ивановых не было.

Разговор за столом шёл о наступлении Врангеля.

— Мелитополь, Екатериновка, Каховка, Марков, Дроздов, Миронов, — названия звучали как заклинания ярмарочного гипнотизёра. Следите за карманами!

Последнее его не пугало — в карманах было пусто. Рублей четыреста или пятьсот, совзнаками. Спички вчера были по двести рублей за пучок, а в пучке — три штучки, так что шесть спичек можно было бы и купить. Шесть спичек — хорошее название для рассказа, да только кому они нужны сейчас, рассказы?

Как только он подумал о рассказах, тема за столом перешла от военной к производственной: куда, что и почём удалось пристроить за последнее время. Разговоры неутешительны — не было спроса на литературу, особенно на Литературу, ту, что с заглавной буквы. Стихи тоже не берут…

— Как же не берут, очень даже берут, — сказал Кабан (Александр Степанович привык давать знакомым клички животного мира, для конспирации). — Вот, к примеру, — он поднялся, вытянул вперёд правую руку и начал читать:

Игуан, так он определил гостя, когда тот, переступив порожек, попал в желтоватый круг света от керосиновой лампы. Определение это вызрело постепенно, пока гость, щурясь с дороги, оглядывал прокуренную комнату, пока снимал фуражку и приглаживал тёмные коротко стриженые волосы, пока Иванов, хозяин, суетился у него за спиной, отряхивая несуществующие пылинки с несуществующей шинели. Ладный, складный, оливково-смуглый, двигался он не без изящества, но изящество это было особого толка — ящеричное, по нынешним временам редкое и чуждое. Было в этом человеке что-то от красивой рептилии, греющейся на солнце, что-то от тех тварей, что пережили динозавров и переживут нас всех. Определённо дворянин, определённо офицер, чин не слишком маленький, но и не большой — из тех, что умеют держаться в тени за спинами грозных генералов, пока те рассыпаются в прах. Капитан? Возможно. Впрочем, какое это теперь имеет значение? Вся табель о рангах полетела к чертям собачьим, и бывший поручик может управлять банком, а бывший капитан — искать место сапожника в артели «Новый труд».

— Прошу любить и жаловать! — выкатился из-за гостя Иванов, держа перед собой толстый парусиновый портфель, символ грядущего пиршества. Но любить и жаловать предлагалось не портфель, который и так все любили, несмотря на его невзрачный, потёртый, видавший виды облик, а, разумеется, гостя. — Михаил Михайлович только сегодня вернулся с Юга. С са-а-амого Юга!

Иванов растягивал слова, смаковал их, и в слове «Юг» слышался не просто географический термин, а земля обетованная, Ханаан, изобильный млеком и мёдом, где нет ни продразвёрстки, ни уплотнения, ни чекистов, ни самого страшного — холода, этого безжалостного петербургского холода, забирающегося в кости, в души, в сны. Сейчас-то холода нет, лето, пусть и петроградское, но погодите, пройдет немного времени, ужо тогда…

Иванов сел на своё законное место — гамбсовское полукресло, которое никто другой занимать не смел не по какому-то писаному закону, а по закону неписаному, но оттого не менее железному — закону уважения к Хозяину, Кормильцу, Дарителю благ. Рядом, по правую руку, усадил гостя, и тот сел опять же ловко, напоминая ящерицу, устраивающуюся на камне, нагретом солнцем. Поставил на стол портфель — и началось представление, тот самый театр одного актёра, который все так любили и которого ждали с трепетом и замиранием сердца.

— Та-а-ак, — протянул Иванов, потирая ладони, — что тут у нас? Чем нас порадовал дядя Кузьма?

Слово «дядя» в устах Иванова звучало неопределённо. Был ли у него на самом деле дядя Кузьма? Или это был пароль? Или просто удобный псевдоним для того тёмного, опасного и жизненно необходимого промысла, которым он занимался? Никто не знал, и никто не спрашивал — из врождённого ли петербургского такта или из страха разрушить иллюзию. А иллюзия — вот она, материализовалась в его пухлых, но ловких пальцах.

Он медленно-медленно — ох, эта великолепная, почти садистическая медлительность! — достал нечто, завёрнутое в белую чистую тряпицу. Опять же медленно-медленно развернул, и по комнате поплыл ни с чем не сравнимый, плотный, чесночный, сводящий скулы аромат.

— Сало! Лопни мои глаза, сало! — преувеличенно-удивленно воскликнул Иванов.

И в самом деле, это было сало. Приличный такой шмат, фунта на полтора, белый, с розоватыми прожилками, с тонкой, чисто выскобленной шкуркой. Тишина в комнате стала почти осязаемой, плотной, как туман. Кто-то судорожно сглотнул. Все взгляды были прикованы к этому шмату, лежащему на тряпице, словно некий священный предмет на алтаре. Сало! В двадцатом-то году! В Петрограде! Где даже академический паёк был жалкой насмешкой, где вчерашние барышни торговали собой за четвертушку хлеба, да мало было покупателей. А тут — целый шмат, полтора фунта чистейшей энергии, чистого тепла, чистой жизни.

Он опять запустил руку в портфель, и жест этот был жестом фокусника, достающего из шляпы кролика.

— А вот и хлеб!

Хлеб пах восхитительно! Это был не тот клейкий, тяжёлый, как глина, «продукт», который нужно было есть, зажмурившись, а настоящий, ржаной, с хрустящей корочкой, подпёкшийся, живой. Он источал тот самый первобытный, библейский запах, который заставляет человека вспомнить, что он — всего лишь слабое зависимое существо, и что все великие идеи мира меркнут перед краюхой доброго хлеба.

— Лук, от семи недуг! — продолжал священнодействовать Иванов. Он писал «деревенские» рассказы, и часто говорил так же, как и писал, — как бы по-деревенски, с подвывертом, с нарочитой народностью, хотя в его речи нет-нет да и проскакивал старый питерский выговор, выдававший в нём совсем другие корни.

Две синие, блестящие, ядрёные луковицы легли между салом и хлебом, и натюрморт этот — розоватое, синее, коричневое, серое — был достоин кисти голландского мастера. Хоть сейчас пиши, хоть в Третьяковку, хоть в Эрмитаж, хоть продавай за валюту заграничным гиенам и стервятникам. Он заметил движения кадыков, присутствующие глотали слюнки помимо собственной воли, рефлекс пересиливал воспитание. Да он и сам глотал слюнки, двадцатый год не баловал разносолами никого, даже удачливых авторов и удачливых железнодорожников. Пайки оскудевали, даром что звались академическими, да и не у всех они были, эти академические пайки, а только у избранных. Большинство же сидело на пшене, да на пустых щах.

— И, наконец, — голос Иванова дрогнул, и он выдержал паузу, подобно опытному дирижёру, — венец творения!

С этими словами он извлёк на свет божий из глубин парусинового чрева полуштоф зеленоватого стекла.

Пропал день. Или, напротив, день обрел добрые очертания? Ибо что может быть реальнее, осязаемее, правильнее этого стола, этих сотоварищей, этого сала и этого самогона?

— Раз, два, три, четыре, пять, добрым молодцам — гулять! — нараспев произнёс Иванов, и голос его звучал теперь почти торжественно. — И красным девицам, разумеется, тоже, — он отвесил Крашеной Выдре шутовской поклон, способный вогнать в краску любого версальского придворного времен Короля-Солнца.

Та милостиво кивнула, то ли принимая поклон всерьёз, то ли поддерживая шутку Иванова, и кивок этот был полон того самого сложного, двусмысленного изящества, которое она так культивировала. Она не глупа, Крашеная Выдра, — и в этом-то вся её трагедия. Бездарна — да, безнадёжно, убийственно бездарна, несмотря на все уроки, все студии, всю лелеемую богемность, — но не глупа. Ума ей хватало на то, чтобы понимать собственную бездарность, и это, пожалуй, делало её почти симпатичной. Почти.

Маша тем временем — неслышная, лёгкая Маша, сама бледность и тень, но тень деятельная — уже достала из буфета всё необходимое: разнокалиберные рюмки, напоминающие дивизию, собранную с бору по сосенке, разделочную досточку, нож с костяной ручкой. Нож она положила рядом с салом и выжидательно посмотрела на собравшихся.

— Джентльмены, — спросила она ровным, спокойным голосом, разрешив тем самым мучивший всех вопрос о статусе натюрморта, демонстрация возможностей, или настоящее угощение? — Джентльмены, кто порежет сало?

Все переглядывались, и в этих взглядах читалась та особая, чисто интеллигентская неловкость — никто не решался вызваться первым, никто не хотел показаться жадным, хотя жадными были все, все до единого.

— Александр Степанович, — обратилась она, — возьмётесь?

Отказываться было неловко, да и к чему отказываться? Тем более, что руки помнили. Хотя последний раз резать сало ему доводилось… Ему доводилось четыре года назад, на Пасху, в доме у тётки в Москве, ещё до того, как мир перевернулся и встал с ног на голову. Но сноровки он не растерял — хорошая школа не пропадает даром. Пальцы сами вспомнили нужный угол наклона, нужный нажим. И нож был хороший, острый, с балансом, выверенным каким-то старым мастером, — сам лёг в руку. И сало отменное, мягкое, чуть поддаётся, режется, как масло. Сало плохим вообще не бывает — это аксиома. Либо хорошее, либо очень хорошее.

— Режьте всё, — подсказала Татьяна тихо. И он резал. Тонко-тонко, почти прозрачными ломтиками, потому что, во-первых, так больше выходит, геометрия голодного времени проста и жестока, а во-вторых, с зубами у многих было не очень. Цинга, голод, плохая вода делали своё дело, и визиты к дантисту были непозволительной роскошью даже для тех, кто носил звание профессора или писателя.

Затем Таня передала хлеб, и аромат его ударил в ноздри новой волной. Он и хлеб порезал столь же ловко, ровными, аккуратными ломтями, ничуть не сжав мякиш. Сноровку не пропьёшь.

Сам же Иванов священнодействовал в центре стола. Он разливал содержимое зелёного штофа, и поскольку посуда была разномастная, от хрупких, почти игрушечных хрустальных рюмочек-мух, до рюмок вокзальных, вместительных, когда за получасовую стоянку нужно было набраться на весь день, то требовался незаурядный талант, настоящий штурманский расчёт, чтобы никто не ушёл обиженным, чтобы объём жидкости во всех этих сосудах, столь непохожих друг на друга, был соразмерен. Иванов был наделён этим талантом в полной мере. Глаз его был зорок, рука тверда. А если и ошибётся на пару капель — кто заметит? Кто упрекнёт? Радуйся, дурак, что тебя вообще позвали, усадили за один стол с избранными, угостили от чистого сердца.

Нет, были, были неблагодарные. Случались. Приходили, ели, пили, а потом строчили доносы или распускали грязные слухи. Но повывелись. Иванов лишь с виду был добрым Колобком, уютным и домашним, но внутри у этого Колобка было стальное ядро, холодное и несокрушимое, и не одна Лиса обломала об него зубы. Служил Иванов на железной дороге, но кем, в каком качестве, никто толком не знал, а те, кто знал, помалкивали. Время от времени у него случались такие вот гостинцы от «дяди Кузьмы» — то фунт чаю, то полпуда картошки, не мёрзлой, а ровненькой, чудом уцелевшей, или вот как сегодня — сало, самогон, хлеб. Шептали разное. Шептали, что он, по примеру других железнодорожников, ведёт сложную, двойную, а то и тройную игру: то ли прикрывает мешочников, то ли, напротив, сдаёт мешочников чекистам, а скорее — и то, и другое, по обстоятельствам, по сложной, одному ему ведомой бухгалтерии жизни и смерти. Отсюда и продовольствие, небесная манна в петроградской пустыне. Но поскольку Ивановы были гостеприимны и щедры, делясь последним так, словно это не последнее, а лишь малая толика, никто им это в вину не ставил. Напротив, их любили. Любили той сложной, замешанной на зависимости, голоде и восхищении любовью, какой любят кормящую руку, даже если знаешь, что рука эта ножом режет не только сало.

— За наш прекрасный союз! — произнёс первый тост Иванов, и голос его вибрировал от неподдельного чувства. И все дружно выпили.

Нет, не водка была в рюмках, водка ныне стала мифом, воспоминанием, сном золотым, а самогон. Но самогон отменный, крепчайший, чистый, как слеза, подожги — загорится синим, потусторонним огнём, как душа, сгорающая от желания жить. Но никто такими глупостями, жечь самогон и жечь драгоценные спички, не занимался. Выпили единым духом, и дружно зажевали луком, острым, злым, прожигающим пищевод и оставляющим во рту долгую, сладкую горечь.

— Словно Иисус по душе босиком пробежал, — сказал Милый Котик тихо, выдохнув и зажмурившись от нахлынувшего тепла. Фраза была произнесена с той особенной, чуть жеманной интонацией, с какой говорят о поэзии в этой комнате — интонацией посвящённых.

— В белом венчике из роз, — подхватил Жираф своим скрипучим, высоким голосом.

— Из роз? — встрепенулся Милый Котик, и в глазах его зажёгся тот самый огонёк предвкушения литературной схватки, который был всем хорошо знаком. — Нет, тут Блок промахнулся, определённо промахнулся. Роз не было, не могло быть! Откуда в зимнем Петрограде розы, в семнадцатом году? Мистика? Мистификация?

— Чудо? — предположила Крашеная Выдра. Она отставила рюмку и посмотрела на Котика с тем превосходством женщины, которая понимает поэзию сердца, а не рассудка.

— Вот чудо, — грубовато, но точно сказал Кабан, указывая коротким, толстым пальцем на полуштоф.

Иванов намёк понял, и пошёл наливать по второй. Он наливал понемножку, буквально на донышке, но крепость самогона была такова, что и понемножку било в голову, било в ноги, било в сердце, разгоняя кровь и развязывая языки. Это в прежние, сытые времена можно было хлопнуть полную чарку, и ни в одном глазу — всё сгорало без следа в желудке среди бифштексов и расстегаев. А сейчас люди стали тонкими, чувствительными, прозрачными почти; сейчас любой глоток обжигал, как пощёчина, как поцелуй. Сейчас все идут против ветра, лавируя, как галиот «Секрет», с потрёпанными парусами, но всё ещё с верой в алые, алые, несказанные дали.

Таня достала из буфета коробочку шпрот, и попросила открыть. Настоящих шпрот, «Морис Со», не дореволюционных, а вполне свежих, этого года. Живут железнодорожники весело, живут железнодорожники кучеряво!

Открыл и шпроты, нетрудно. Каждый день открывал бы!

Таня и Адель ловко разложили шпротинки в блюдца перед гостями. Каждому по две шпротинки, а Игуану — пять! За столом Ивановых все равны, но некоторые равнее других, факт. Видно, и в самом деле непростой гость!

Игуан вел себя деликатно: на угощение не набрасывался, но должное отдавал, и самогонку вкушал с таким видом, словно то был шустовский коньяк.

Иванов взял стакан и как бы невзначай постучал по нему вилочкой. Сигнал «внимание!». Обыкновенно это означало, что наступило время расплаты, и он будет читать очередной рассказ. Но нет, сегодня другое.

— Так как, Мишенька, у нас дела на Юге? — спросил он бодро у гостя.

Тот как раз жевал бутерброд с салом, но сначала неспешно дожевал, потом неспешно проглотил, вытер салфеткой губы (да, ему и салфетку дали!) и лишь потом ответил:

— Шарик катится. В рулетке — красное и черное, в России — красное и белое. Куда ляжет шарик? Как знать. Определенно сказать можно одно: этим летом красные Крым не возьмут, а белые не возьмут Москву.

— Но в газетах писали о стремительном наступлении на Крым! — возразила Крашеная Выдра. — Будённый, Городовников, Миронов…

— Уборевич, Блюхер, и другие, — подхватил Игуан. — Каждый по отдельности — орел, спору нет, а вот вместе получается не очень. Не летают орлы стаями. Да и на самом верху… — он замолчал, явно не желая касаться олимпийских богов.

Иванов подлил Игуану самогонки:

— Промочи горлышко, Миша, и сальцем закушай, оно хорошее, сальце — ворковал он, а потом добавил для публики:

— Мы с Мишенькой в одной гимназии учились, в восьмой, старые приятели.

Игуан Мишенька внял увещеваниям Иванова. И самогону выпил, и салом не побрезговал, и луком зажевал, с хлебом, совсем как мечтал некогда Иван Яковлевич, которому давали лишь хлеб и лук, а остального не давали.

И продолжил, вытерев губы салфеткой:

— В апреле казалось, что нужно только дружно навалиться — и всё, Крым наш. Три, четыре дня бодрого наступления, максимум неделя. По приказу Троцкого в бой пустили Первую Конную — вопреки желанию и мнению самого Буденного. Армия разбилась, как разбиваются волны о скалы. Частью пала, частью откатилась, а частью оказалась в плену. Буденный добился перевода на Западный фронт, Сталин, не соглашавшийся с Троцким, тоже теперь там, против Польши воюет. Двум медведям не ужиться в берлоге. Оказалось — вовремя! Врангель начал майское наступление и в неделю захватил Северную Таврию. Освободил, как пишут врангелелевские газеты. По сути, произошел разгром, чего уж от себя-то скрывать. Одних пленных врангелевцы взяли более десяти тысяч, множество разного рода трофеев.

И тут Врангель сказал — стоп!

— Почему? — не унималась Крашеная Выдра.

— В голову к нему я заглянуть не могу, но думаю, он не хочет повторять ошибки Деникина. Москву взять, конечно, заманчиво, но шансов никаких. А вот остановиться, укрепиться и пополнить армию, это возможно.

— Как же он ее пополнит? — спросил Жираф.

— Как обычно пополняют. Мобилизация населения, вовлечение пленных. По имеющимся данным, с ними, с пленными, обращаются хорошо, дают отдохнуть, и усиленно агитируют вступить в Русскую армию — так теперь Врангель называет армию Добровольческую.

— А если не вступят — расстреляют?

— Нет. Отправят на строительство железной дороги. Трудовые батальоны.

— Они там железную дорогу строят? — удивился Жираф.

— Строят. К Бешуйским копям, где добывают уголь. Потому многие выбирают воинский путь. Тут и мундир красивый, и довольствие по первому разряду, и даже деньги выплачивают, для расчета с населением, и вообще. Немного, зато настоящие, деньги.

— Это какие такие настоящие? — заинтересовался Кабан.

— Серебро. И военнослужащие, и служащие гражданские получают не бумажки, а звонкую монету.

— Откуда же у Черного Барона звонкая монета? — задал резонный вопрос Фазан.

— Сие тайна глубокая есть. Не знаю, да и никто не знает. Кстати, его теперь зовут не Черным Бароном, а Серебряным, серебра у Врангеля много, миллионы, и это хуже всего.

— В каком смысле — хуже всего? — это опять Крашеная Выдра.

— Большевики, берите шире, марксисты, утверждают, что главное в экономических отношениях — иметь прочный фундамент. А остальное-де приложится. Базис надстройку определяет. На занятых территориях Русская Армия расплачивается с населением — серебром! В отличие от армии Красной, которая ничем не расплачивается. Ну, и крестьяне, по своей отсталости и низкой сознательности, считают, что серебро в семь раз лучше, чем ничего.

— Почему в семь? — не поняла Крашеная Выдра.

— Это они так шутят, мужички. Народный юмор.

— Ах, юмор… Смешно, — мрачно сказала Крашеная Выдра.

— Смешно, да не до смеха. Весть о добрых и щедрых врангелевцах бодрым шагом идет по России, и мужички начинают чесать затылки — может, и неплохо было бы вернуть старые времена, когда пуд пшеницы стоил рубль — но серебряный рубль? А Врангель ещё и закон принял, земельный.

— Как «Декрет о земле»? — спросила Таня.

— Вроде него, но заманчивее. В большевистском декрете земля объявляется собственностью государства, а крестьянам даётся в пользование. По Врангелю же земля объявляется собственностью крестьянина, с правом распоряжаться по своему усмотрению и самой землёй, и урожаем. Никакой продразверстки! Урожай — твой, и никак иначе. Хочешь — сам ешь, хочешь — продавай по рыночной цене. Малосознательным мужичкам сейчас это нравится, а к осени будет нравится ещё больше.

— Почему к осени? — продолжила спрашивать Таня. У её родителей прежде была усадебка, сто десятин пашни, и остального понемножку, леса, луга, даже пруд был, и она считала себя знатоком сельского хозяйства.

— Засеяли-то мужички много меньше, чем прежде. Чего, решили они, стараться, если всё отберут продразверсткой, засеем только-только, чтобы себя прокормить, да на семена. Только продразверстка никуда не делась, армию кормить нужно? Необходимо! Пролетариат кормить нужно? Нужно. Совслужащим паек нужен? По третьей категории. Остальные как хотят, а этим пропитание следует обеспечить. И постараются, не сомневайтесь. Изымут всё, и то, что на собственный прокорм, и то, что на семена. Тогда Врангеля будут встречать хлебом-солью, если хлеб-соль ещё останутся.

Потому Троцкий считает жизненно необходимым покончить с Врангелем ещё летом. А барон, как вы понимаете, с этим решительно не согласен, и старается укрепиться в Крыму, дождаться осени, или даже будущей весны, и ужо тогда ударить.

— А он сможет — укрепиться? — осторожно спросил Жираф.

— Он вернул в строй множество офицеров, сейчас их тридцать тысяч, и двадцать — в тыловых службах. Если каждый фронтовой офицер поведет в бой взвод нижних чинов, получится огромная армия. Вопрос лишь в том, найдется ли достаточное число нижних чинов.

— Но ведь их нужно вооружить, обмундировать, накормить и научить, не так ли? — это Милый Котик.

— Судя по данным разведки, у Врангеля появились неучтенные нами возможности. У него уже более сотни танков, столько же аэропланов, две или три тысячи орудий, тысяча пулеметов, о винтовках и не говорю. И пуль, и снарядов — не жалеют. Учиться, учиться и учиться — вот лозунг Русской армии. Учиться побеждать. И офицеры стараются, учат. Вот выучат по науке солдат, тогда и пойдут на Москву.

— Военлёта запросто не выучишь, — подал голос хозяин.

— Иностранцы у него в военлётах. Германия, Австрия, даже десяток турок есть. А на танках — негры! «Черные пантеры»! И ещё вот что… военлёт один, красный, взял, да и перелетел к Врангелю. Они, военлёты, народ ненадежный, а возможностей много. Троцкий, вестимо, разгневался, и пригрозил расстрелять за каждого перебежчика двух человек из отряда, — Игуан осушил уже четвертую рюмку, и теперь вытер рот тылом кисти. Захорошел Мишенька.

— И что? — спросила Крашеная Выдра трагическим, полным нехороших предчувствий, голосом.

— И на следующий день к Врангелю перелетел весь отряд! Их у Красной Армии и без того мало, аэропланов, а стало ещё на восемь меньше. Миронова — отряд был в подчинении у Миронова, — Троцкий хотел расстрелять, но ограничился неделей ареста. За эту неделю к Врангелю перебежало три эскадрона красных казаков.

— Перескакало, — поправил Фазан.

— Можно и так выразиться. Но в документах — перебежало. Как учит марксизм, если в одном месте убыло — в другом прибыло. И теперь летуны сбрасывают на головы бывшим товарищам…

— Неужели бомбы? — ахнул Милый Котик.

— Хуже. Листовки. Мол, переходите к нам, не пожалеете, что вам помирать за Троцкого? А поскольку Красная армия во многом крестьянская, и крестьяне понимают, каково ныне мужику живется, всё это… — Игуан на несколько мгновений замолчал, решая, что сказать, — всё это нужно принимать серьёзно.

Иванов тем временем разлил по рюмкам остатки самогона.

— За победу! За нашу победу! — сказал он заключительный тост.

Как не выпить за нашу победу?

Выпили.

Дальше пошел разговор бестолковый, обо всём и ни о чём, и он ушел по-английски, не прощаясь, лишь кивнул Тане.

Выпил немного, только дьявола раздразнил. Но голова соображала со слышимым скрипом.

Он решил пройтись по улицам. Погода переменилась, выглянуло солнце, и можно было, пусть с трудом, представить, что у причала его дожидается галиот «Секрет».

Он шел неспешно, постепенно избавляясь от дурного спирта, как вдруг с ним поравнялся автомобиль — большой, серый автомобиль, который под стать хоть Великому Князю, хоть наркому.

Дверца салона приоткрылась.

— Саша, забирайся, — сказал голос. Женский голос. Знакомый голос.

— Лара?

— Она самая. Не мешкай!

И он мешкать не стал.

Автомобиль был серый, хищный, опасный. Шофер сидел впереди, молодой парень с загорелой шеей и коротко стриженным затылком. Форма на нем была офицерская, новая, сукно еще топорщилось на плечах, но без погон. Похоже, парень, из балтийских, с флота, и что форму ему дали с чужого плеча.

— На дачу, — сказала Лара.

Она не спросила. Она приказала. Голос у нее был низкий, с той хрипотцой, которая появляется у женщин, когда они говорят по утрам, еще не выпив чаю, но Лара не пила чай. Она пила шампанское. Немного, один бокал. Утренний, да. И курила папиросы, длинные, с золотым ободком, которые он помнил еще по тем временам. По тем трем неделям.

Шофер тронул машину плавно, никакого рывка, никакой суеты. Он знал свое дело. Может быть, он водил адмиральский мотор, пока не случилось то, что случилось. Теперь он возил Лару. Многие теперь возили Лару.

Машина пошла по набережной, и он смотрел в окно на воду. Вода была серая, как машина, как дома, как небо. Все было серое, кроме Лары. Лара была в черном. Черное платье, черные волосы, черные глаза. И красные губы. Это была единственная краска, и она была как выстрел.

В салоне пахло табаком, коньяком и духами. Духи были французские, он узнал запах. Раньше он знал такие вещи. Раньше, до всего, он знал, какой коньяк пьют в хороших домах и какие духи выбирают женщины, которые не спрашивают, сколько стоит. Потом он забыл. Вернее, он заставил себя забыть, потому что помнить было больно, а боль отвлекала. А когда у тебя пустой желудок и сапоги просят каши, отвлекаться нельзя. Нужно думать о том, как добыть еду. Или о том, как прожить еще один день.

Они ехали в машине, и его слегка мутило — не от поездки, а от сытости. От той странной тяжести в желудке, которую он почти забыл. Он помнил чувство голода гораздо лучше. Голод был острым и чистым. Сытость была мутной и немного стыдной. Как будто ты что-то украл, сам не зная что.

— Лара, — сказал он.

Она приложила палец к его губам, указав глазами на шофера. Шофер не оборачивался. Он смотрел на дорогу, но у шоферов есть уши, а у этого парня, наверное, было еще и желание выслужиться. Или просто любопытство.

Он замолчал.

Они выехали с набережной и покатили по проспектам, которые он знал, а потом по каким-то улицам, которых он не знал. Город менялся. Он менялся быстро, быстрее, чем он успевал запоминать. Дома стояли те же, но вывески были другие, и люди шли по тротуарам другие, и даже воздух пах иначе. Раньше пахло дымом из труб и конским навозом, иногда — свежим хлебом из булочной на углу. Теперь пахло сыростью, креозотом и тоской. Тоска господствовала, её чувствуешь кожей, как приближение грозы.

Мотор заработал громче, и его вдавило в спинку сиденья. От скорости стали сливаться дома, сначала в отдельные пятна, потом в сплошную серо-желтую полосу. Это было похоже на синематограф, когда ленту пускают слишком быстро и лица превращаются в серые маски без глаз. Ему вдруг захотелось, чтобы и вся его жизнь промелькнула так же — быстро и без подробностей. Но подробности оставались. Они всегда остаются.

Он закрыл глаза.

В сытости, тепле и мягком покачивании рессор, его неудержимо потянуло в сон. Это было опасно. Спать нельзя. Когда он спал в последний раз, ему приснился старый дом, и он проснулся с мокрым лицом. Никто не видел, но он сам знал, и это было хуже. Это было как предательство — оплакивать во сне то, что днем научился не замечать. Он сжал зубы и попытался думать о чем-нибудь простом. О том, сколько шагов прошел Раскольников от своего угла до квартиры процентщицы. О чем угодно, только не о ней. И не о том, куда они едут.

Но сон оказался сильнее. Сон всегда сильнее, когда ты сыт и согрет. Это честный обмен: когда ты голоден, ты не спишь; когда ты сыт, ты теряешь бдительность.

Тудух-тудум, тудух-тудум, тудух-тудум…

Он слышал перестук колес не обычным слухом, не ушами, а всем телом. Нет, звук был не так и силен, напротив, скорее, слаб, просто давненько он не ездил по железной дороге, особенно не ездил так: в спальном вагоне первого класса, в тишине и покое, без махорочного дыма, портяночно-лукового духа и народного устного творчества.

Даже просыпаться не хотелось.

Но он проснулся. Открыл глаза.

Двухместное купе, отделанное красным полированным деревом на медных винтах, стены, обтянутые зеленым бархатом, медный абажур настольной электрической лампочки, тяжелая пепельница, толстый хрустальный графин, зеркало…

Это был не сон. Он действительно куда-то ехал по железной дороге, и действительно в спальном вагоне первого класса.

Или всё-таки сон?

Напротив сидел человек лет тридцати, по виду — типичный земгусар, в форме, но без погон. Лицо приятное.

— Позвольте отрекомендоваться, — земгусар на секунду привстал с дивана. — Петр Архангельский, в прошлом — зауряд-врач, ныне же представляю Международный Красный Крест.

— Э-э-э… — он хотел ответить, но голос не слушался.

Пить надо меньше!

Пить надо!

Пить!

Последнее слово он, кажется, произнес вслух.

— Пить? Это можно, — голос бодрый, здоровый, звучный, чёткая артикуляция, спокойная интонация. Явно не пролетарская, нет. — Можно вызвать проводника, с чаем, можно сельтерскую, можно пива, а можно и шустовского коньяку. Что предпочтете, товарищ? — последнее слово было взято в кавычки, но кавычки особенные, не сразу и сообразишь, к чему поставлены, что означают.

Он задумался. Подобное — подобным, как учил Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Хохенхайм — имя, когда-то попавшееся ему в журнальной статье, понравилось своей звучностью, и он запомнил его.

— К-коньяку, — сказал он, слегка заикаясь. С чего бы это, он никогда не заикался прежде.

— Отличный выбор, — одобрил земгусар, встал теперь уже во весь рост (весьма невеликий), достал из шкафчика две стопки мальцевского стекла, а из баульчика — объемистую кавалерийскую флягу. Стопочки он поставил на столик, открыл флягу и ловко, выверенным движением, наполнил обе коньяком, не пролив ни капли. Практика!

Стопочки стояли на столе, подрагивая на стыках рельс, и мелкие круговые волны шли по поверхности жидкости то ли от центра к краям, то ли от краев к центру. Нет, не шли — стояли. Если это сон, то удивительно подробный.

Он, откинув одеяло, сел, опустил ноги на ковер, что лежал на полу. Первый класс, как в старые добрые времена.

Земгусар усмехнулся, поднял стопочку:

— Ваше здоровье, Александр Степанович! — и выпил коньяк как водку, залпом.

Он невольно последовал примеру, хотя обыкновенно пил коньяк неспешно.

Коньяк оказал обыкновенное действие. Как там сказал давеча Милый Котик? «Словно Иисус по душе босиком пробежал»? Только уж больно быстро пробежал.

— Откуда вы меня знаете? — спросил он запоздало.

— Кто же из читающих людей России не знает автора «Капитана Дюка»? А я очень даже читающий!

— Вот как… — он не любил, чтобы его узнавали, особенно вот так, случайно, совершенно неизвестные ему лица. Не раз и не два это бывало причиной провала. Правда, узнавали его не читатели, а шпики охранки, но разве есть закон, запрещающий шпику быть читателем?

— И ещё — мне вас назвали, — продолжил, улыбаясь, земгусар. — Читать ваши рассказы я, разумеется, читал, но в лицо не знал.

— Кто же такой добрый назвал меня? — спросил он.

— Перед отходом поезда четверо моряков доставили вас прямо сюда, в купе. На руках внесли. Сказали, что товарищ, то есть вы («товарища» земгусар опят взял в кавычки) немножко не рассчитал, но к утру будет как огурчик.

— Как огурчик… — только тут до него дошло, что сидит он в нижнем белье, впрочем, отличном белье — шелковые чистенькие полукальсоны и нижняя сорочка, тоже шелковая. Откуда?

— Значит, моряки… — протянул он, не зная, что еще сказать.

— Они! Очень, знаете ли, серьезные моряки, из флотского отряда самого Троцкого. Внесли, уложили, и поручили мне приглядывать за вами до самого до Севастополя.

— До Севастополя?

— Именно. Наш поезд идет прямиком в Севастополь, город русской славы!

— Но… Но как? В Крыму — Врангель!

— Совершенно верно, Врангель. Но мы, в смысле поезд и его пассажиры, — это международная миссия! Лига Наций и Красный Крест! Экстерриториальность! Как знаменитый запломбированный вагон семнадцатого года, — лицо земгусара покраснело, коньяк попал в то самое горло.

Однако! В Севастополь в одних кальсонах?

За окном — обычная российская чушь и дичь.

— Мы — между Петроградом и Москвой, — сказал земгусар. — Идём без остановок, только водой заправляемся.

Он попытался вспомнить вчерашнее. Лара… Вчера была Лара! В сером автомобиле они приехали во дворец… Во дворец Зубова, фаворита Екатерины! Потом… Потом Лара налила бокал вина, какого-то особенного, из царских подвалов, он выпил, и…

И больше ничего.

Совсем-совсем ничего?

Не помнит. Только сон городничего — две крысы неестественной величины, пришли, понюхали — и ушли.

По-своему истолковав его молчание, земгусар взялся за флягу:

— Желаете ещё?

Он желал, о, как он желал!

— Нет, благодарю. Меня так в белье и принесли?

— В белье. Но — ваша одежда в шкафу, ваш чемодан в рундуке, а ваш портфель — вот он, — попутчик жестом фокусника достал портфель откуда-то из-за спины. — Велено вручить под расписку.

— Расписку?

Попутчик опять же из-за спины достал старый номер «Нивы», раскрытый на его давнишнем рассказе:

— Напишите что-нибудь, пожалуйста. Как писатель читателю.

Это он может, к этому он привык. Только чем писать?

— А вот карандашик!

Действительно, на столике лежал карандаш. Острозаточенный жёлтый восьмигранник, «кохинор».

Он написал стандартное «От автора на добрую память», поставил дату и расписался.

— Теперь — раздача слонов, — земгусар раскрыл портфель. — Смотрите, что передала вам фея.

— Какая фея?

— Не знаю. Моряки поручили сказать именно так, слово в слово: передала вам фея. Итак, первое — он достал из портфеля кожаный мешочек, и опустил на столик у окна. Мешочек звякнул.

— Сто пистолей, сто пистолей! Сто пистолей — и я владею тайной, за которую Ришелье заплатил бы двадцать тысяч экю! — проговорил земгусар, театрально потирая руки.

— «Три мушкетера», — вспомнил он.

— Точнее, «Двадцать лет спустя». В этом мешочке сто рублей серебром, в Крыму в ходу серебро, и ценится оно весьма высоко. На первое время вам должно хватить. Номер два — он положил на стол конверт. — Пятьсот британских фунтов. На эти деньги можно купить приличный домик в Ялте или Феодосии, еще и останется — недвижимость сильно упала в цене, домик с собой не увезешь.

— Пятьсот фунтов? — он не мог поверить. Сумма внушительная даже в прежние времена, а сейчас…

— Дар феи, — ответил гусар, и продолжил:

— На третье — это штучка.

«Штучкой» был маленький пистолет, из серии «мал, да удал».

— В Крыму гражданские могут владеть оружием невозбранно, — добавил земгусар. — Вы человек небедный, и потому вполне естественно, что приняли меры по защите и себя, и своей собственности.

— Тоже дар феи?

— Тоже, — согласился земгусар. — По прибытии в Севастополь вы можете объявить себя невозвращенцем, и остаться в Крыму. Можете, конечно, и вернуться обратно в Петроград, — добавил он с кривой усмешкой. — Решать вам.

Помолчали.

— Вы, верно, хотите переодеться. Не буду вам мешать, — и земгусар покинул купе.

Переодеться…

Он достал из шкафа пиджачную пару. Костюм был хорош, но не нов, новые костюмы пахнут иначе.

Обувь — опять же хорошая, но — ношеная. Откуда всё это? Не хотелось знать. Ах, Лара, Лара, она подарила ему то, о чем он мечтал — Крым, море, возможность писать. Конечно, он примет этот дар.

А потом — это будет потом.

Он вошел решительно, как и полагается победителю.

В кабинете после солнечной улицы показалось темно: на окнах жалюзи, какие-то особенные, говорят — американские, зеркальные, отражающие солнечный свет, отчего снаружи казалось, что окна Дворца сияют серебром. Ну как же, Серебряный Барон, должен соответствовать.

— А вот и вы, генерал. Проходите, проходите!

Слащев сначала услышал Врангеля, и лишь потом, привыкнув к полумраку, увидел: барон сидел не за столом, как обычно, а в стороне, у большого глобуса, что стоял в углу, словно рассматривая возможность всемирной операции с захватом Дарданелл, Гибралтара и пролива Дрейка.

Вместе с бароном в помещёнии были ещё двое — начштаба Шатилов и полковник Кемаль, оба стояли у карты Крыма, видно, стоили планы. С Шатиловым он обменялся кивками, с полковником же пришлось обняться, так, видно, принято у турок. Нет, полковник бравый вояка, проявил себя выше всяких похвал, но турок полковник, а он — генерал-лейтенант, где же дистанция?

— Я пригласил вас, генерал, чтобы сообщить о важном решении: наступления на Москву не будет. Во всяком случае, этим летом, — сказал Главнокомандующий. Шатилов в знак согласия со сказанным наклонил голову, турок же встретил заявление совершенно равнодушно, словно объявлено было, что в связи с утратой декорации перенесены гастроли Художественного театра.

— Почему? Именно сейчас, когда красные терпят поражение за поражением, самое время развить успех!

— Вы командуете корпусом, генерал. Верно?

— Корпусом, — Слащев нервно дернул щекой. — Но на серебро мой корпус — дивизия. В лучшем случае.

«На серебро» — крымское выражение, вошедшее в обиход в последние месяцы, и означало оно «точно, трезво, по довоенному счёту».

— Дивизия, — согласился Врангель. — Так скажите мне, Яков Александрович, можно ли силами одной дивизии взять Москву?

— Одной дивизией нельзя, а тремя — можно, — упрямо ответил Слащев. — Дайте мне две новые дивизии, и Москва будет наша!

Новые дивизии… Из военнопленных, мобилизованных и добровольцев, действительно, сформированы две дивизии. Кто на них только не облизывался, не просил: пусть не целиком дивизию, ну, хоть полк дайте! Батальон! Согласны на роту!

И в самом деле, потрепанные дивизии и полки нуждались в пополнении отчаянно. Впрочем, не так отчаянно, как три месяца назад: красные после майской операции притихли, зализывают раны, а пуще — перенесли все внимание на Польский Фронт, куда передислоцировали наиболее боеспособные силы. И потому войска Русской Армии получили передышку, возможность отдохнуть и восстановиться.

— Дивизии эти, Яков Александрович, покамест… — Врангель пошевелил пальцами в воздухе, — покамест соломенные тигры. Одно название, что дивизии. Не чета вашим.

— Ничего, в бою закалятся.

— Знаете, — Врангель взглянул на портрет Суворова, висевший в кабинете, и Слащев невольно последовал его примеру, — наш гениальный генералиссимус учил: если к ведру мёда добавить ведро говна, получится два ведра говна.

Суворов с портрета подмигнул. Глазами не видно, но искусство портретиста проникает в душу.

— Это он о союзниках говорил, об австрийцах, — Слащев показал знание предмета.

— Гении потому и гении, что их высказывания и универсальны, и вечны. Мобилизованные, что красные, что наши, в массе своей крестьяне, которым винтовку дали, а стрелять толком не научили. У красных крестьян — миллионы и миллионы, они могут себе позволить большие потери, а мы нет. Три месяца интенсивной учёбы — и мужик превратится в солдата, пойдёт в бой, а не на убой.

— Но есть ли у нас три месяца?

— У нас есть Слащев-Крымский! — выложил Врангель козырного туза. — Приказ подписан мною сегодня.

Слащев-Крымский — это как Суворов-Рымникский. Даже лучше: Рымник — речушка у чёрта на куличках, а Крым — это Крым! Что же до графского титула — ну, царя-то нет, но, быть может, как-нибудь и без царя утрясётся со временем.

— Я, конечно… — начал Слащев, с трудом сдерживая внезапные слёзы то ли благодарности, то ли истерики, а, может, это от цветения амброзии глаза слезятся, — я, конечно, за Крым готов умереть, и, очень может быть, умру, но хочется взять Москву!

— России вовсе не нужно, чтобы вы умирали за Крым, Яков Александрович. России нужно, чтобы за Крым умирали красные, мечтающие превратить Крым в царство крови, пота и слёз, — и Врангель достал спрятанную за портьерой шпагу в ножнах.

— Эта шпага Суворова, полученная им за Рымникское сражение от государыни Екатерины Великой. По праву она принадлежит вам, — и барон передал Слащеву раритет.

Шатилов выпрямился во фронт, отдавая честь, а полковник Кемаль отсалютовал саблей, которую неуловимым движением выхватил из ножен.

И шпагу, и красивые выражения Врангель получил от профессора Сент-Ива, с которым виделся две недели назад. Советник таинственного барона Магеля предостерег его от конфронтации с боевыми генералами, а Слащев — изо всех боевых наибоевитейший. Шпага — та самая, уверял профессор. И очень может быть — одних бриллиантов на ней тысяч на двадцать, не стразов, а самых настоящих бриллиантов, в бриллиантах Врангель разбирался. Не хотел отдавать шпагу Слащеву, не потому, что жалко, хотя и жалко, конечно, тоже, а больше потому, что зазнается генерал Яша. В марте стал генерал-лейтенантом, а сейчас и Крымского к фамилии получил, и суворовскую шпагу. Не хотел отдавать, но понимал — нужно. Слащев — фигура штучная, он и в самом деле мог бы взять Москву, будь у него полноценный корпус. Интересно, почему ни у Суворова, ни у Кутузова не было политических амбиций? Или были?

Слащев извлек из ножен шпагу и поцеловал — прямо как в спектакле из жизни рыцарей и мушкетеров. Затем вернул шпагу в ножны.

Работаем дальше.

— Что же до Москвы, Яков Александрович, всему свое время. У нас не будет другой попытки, потому брать Москву следует тогда, когда она созреет. Иначе взять-то её, положим, можно, ну, а что дальше? Ждут нас в Москве, соскучились по нам в Москве? Не уверен. Вспомним Наполеона. Как вошел в Москву, так и вышел, и до самой до Франции бежал без остановки, а армия ковыляла за ним, тая по пути. А нам бежать некуда. Да и незачем. Сейчас Павел Николаевич доложит сведения… секретные сведения, только для вас.

Шатилов нацепил очки, с круглыми совиными стеклами, раскрыл записную книжку:

— Сейчас в нашем распоряжении, помимо того, что уже передано войскам, имеется следующее: обмундирование и снаряжение на сорок тысяч человек, столько же винтовок с достаточным количеством патронов. Орудий трехдюймовых девятьсот, боезапас восемьсот выстрелов на ствол, орудий шестидюймовых триста, боезапас пятьсот выстрелов на ствол. Пулеметов две тысячи двести, с достаточным количеством боеприпасов. Танков сто шестьдесят, аэропланов восемьдесят, — он победно оглядел присутствующих.

— Орудия, танки, аэропланы! — Слащев возликовал. — Да если такую силищу добавить к тому, что уже есть…

— Орудия сами не стреляют, мой генерал, — сказал полковник Кемаль лениво. — Аэропланы сами не летают, танки сами не атакуют. Дать технику неподготовленным людям — потерять и технику, и людей.

— Мои офицеры справятся, — начал Слащев, но полковник словно и не слышал:

— Открыты четыре школы — танковая, лётная, артиллерийская и пехотная. Отличные преподаватели, так, танковую школу возглавил большой специалист, Гу де Риан, лётную…

— Знаете, полковник, у русских есть поговорка — дорога ложка к обеду. Ударить сейчас — одно, ударить через три месяца — совсем другое. Красные соберут новую армию, или две, или три…

— Тем более нужно учиться, учиться и учиться. Как говорил великий полководец, — турок посмотрел на портрет генералиссимуса, — воюют не числом, а умением, что он и доказал в битве при Рымнике.

Врангель поспешил сгладить ситуацию:

— Наступление мы готовим, оно начнется буквально на днях. Но это не военное наступление, Яков Александрович, а экономическое.

— Да? — без особого интереса сказал Слащев. Знаем мы эти экономические наступления, денег нет, но вы держитесь.

— Да. Сейчас начинается уборка зерновых. И собственно на полуострове, и в освобожденных от красных землях Правительство Крыма организует у крестьян закупку пшеницы по цене рубль за пуд. Рубль серебром! А красные забирают даром, по продразверстке.

И уже сейчас с территорий, занятых красными, к нам идут обозы с зерном, в обход заградительных кордонов. И морем шаланды, полные пшеницей — к нам, в Крым. Это значит, что?

— Что? — вынужденно спросил Слащев.

— Это значит, что русскую армию будут встречать как освободителей не только состоятельные люди, которые привыкли только брать, это значит, что русскую армию будет встречать как освободителей народ. И, видя хорошо вооруженных, прекрасно обмундированных, сытых, умелых и смелых солдат, сами пойдут служить, добровольцами, безо всякой мобилизации.

— Так уж добровольно?

— Наука, — Врангель посмотрел в сторону полковника Кемаля, — наука утверждает, что треть молодых парней просто рвутся в армию. А из этой трети мы будем отбирать лучших.

И ещё, Яков Александрович, насчет вашей идеи обложить налогом крупное имущество…

— Конечно, обложить! Хотят и красных извести, и капиталы приобрести, и всё даром, и чтобы никто не был обиженным — Слащев явно считал себя политиком.

— И пусть хотят. Хотеть не вредно. Но налогом крымчан мы облагать не будем. А вот на освобожденных территориях, где собственность была национализирована — другое дело. Крупные землевладельцы, торговцы и промышленники за возвращение собственности должны будут заплатить, и очень хорошо заплатить. За исключением тех, кто служит или служил в Русской Армии или иных противоборствующих большевикам силах. Такой вариант выполнения вашего предложения представляется мне наиболее рациональным. Впрочем, мы ещё обсудим с вами это, когда придет время.

Тут в комнату зашел адъютант, штабс-капитан Хрунов.

— Ваше превосходительство, вы назначили встречу господам литераторам. Сказать им, чтобы ждали?

— Нет, как можно. Литераторы делают историю, кто бы знал кардинала Ришелье, если бы не Дюма? Проси, пусть видят, что мы тут не баклуши бьем и не в бирюльки играем, — распорядился барон.

Шатилов же закрыл карту шторкой. На всякий случай.

Господ литераторов было четверо. Слащев знал лишь одного, Аверченко, и то случайно, когда-то читал его потешные рассказики. ещё до войны.

Видно, и здесь господин Аверченко был за главного.

Он единственный из четверки поклонился, сделал шаг вперед, отделившись от группы, раскрыл адресную папку и начал читать:

— Ваше превосходительство! Позвольте от имени…

Тут другой литератор, высокий усач в отличном костюме, вдруг вытащил откуда-то пистолет, небольшой, почти дамский, и начал поднимать его в сторону Врангеля. Слащев даже подосадовал — неужели нет более важной цели, — и попытался перехватить руку долговязого, но какое, до писателя было целых четыре шага.

Но тут сверкнул металл, и кисть с зажатым в ней пистолетом, упала на пол. Это турок взмахнул сабелькой, да так быстро, что никто и глазом моргуть не успел.

Кровь из обрубка хлестала струёй тонкой, но мощной, заливая стены и пол. Долговязый литератор побледнел, здоровой рукой обхватил покалеченную, но пока стоял на ногах.

Турок, почему-то уже без сабли, подскочил к писателю и ловким движением в три оборота обвязал культяпку шёлковым шнуром, выдернутым из собственного мундира, останавливая кровотечение. Потом поднял отрубленную кисть, и, сделав из платка узелок, спрятал в него.

— Прощайте, господа, — сказал турок, ни к кому не обращаясь. — Мы пожалуй, пойдём. Вы уж без нас как-нибудь, — он, поддерживая раненого за здоровую руку, повёл того прочь.

— Погодите, — запоздало воскликнул Шатилов, — вы куда? Нам нужно его допросить!

— Допросите лучше адъютанта его превосходительства, — сказал полковник Кемаль, и вывел долговязого из кабинета.

— Адъютанта? А где Хрунов?

Хрунова нигде не было. Доложив о приходе литераторов, он удалился, и теперь ищи его, свищи…

— Вот так мы и живём, господа литераторы, — сказал Врангель. Достал из шкафа бутылку коньяка и шесть бокалов.

— Яков Александрович, не пособите?

Слащев пособил. Разлил ровненько, бутылка на шестерых — офицерская норма.

— За победу, господа, — сказал барон. — За нашу победу!

— Пей! — Селифан протянул ему стакан с прозрачной жидкостью.

С Селифаном они сошлись быстро, быстро же перешли на «ты», и теперь проводили время в малозначащих, но занимательных беседах на тему «кто где бывал и что видел», причём говорил в основном Селифан, а он слушал враньё и восхищался — есть же в народе таланты! Конечно, враньё, потому что Селифан рассказывал и о том, что спасал Пушкина, и о встрече с д’Артаньяном, и даже о путешествии в Орду, где выбирали преемника хана Чингиса. Но он руководствовался золотым правилом литератора: не любо — не слушай, а врать не мешай!

И не мешал.

— Что это такое? — спросил он, не торопясь пить. Как-то не тянуло. Уйти в запой — потерять плавание, которое, быть может, на его долю никогда и не выпадет более. Бригантина «Бегущая по волнам» шла по Средиземному морю, где и он когда-то ходил, но впереди ждала Атлантика, где он никогда не был. И сейчас он был не матросом, сейчас он был… собственно, он и не понял до сих пор, кем он был сейчас. Почетным пленником? Почетным гостем?

— Нет, Александр Степанович, это не граппа, не водка, не шнапс. Это морская вода. Но не обычная, а глубинная.

— Что значит — глубинная?

— Взята со дна Тускароры, с глубины пяти миль. Там знаешь, какое давление? Там такое давление, что вода обыкновенная становится живой водой! Те самые легендарные капли «Выпьюс-окрепнус» Иеронима Макропулоса. Пей, Александр, пей. Я вот уже двести лет пью, и доволен — как кот перед сметаной.

Делать нечего, нужно выпить, иначе не услышать новую сказку.

Он понюхал воду в стакане. Чуть-чуть пахнуло йодом, а так — вода как вода. Чего он только не пил за сорок лет, авось, и здесь не промахнется.

Выпил.

Обыкновенная морская вода.

Он поставил стакан на столик, оглянулся.

«Бегущая по волнам» была бригантиной непростой, по отделке — яхта, игрушка богачей. Но в трюмах перевозили настоящие грузы, и грузы ценные: пряности, кофе, табак, шёлк, чёрное дерево, красное дерево, железное дерево, сандал, а то и вовсе фарфор или стекло, и потому легкий запах сопровождал её, запах далёких и прекрасных стран.

— Знаешь, Селифан, — сказал он глядя на руку, которой только что держал стакан, — последние дни, вернее, последние ночи, мне снится странный сон: будто я хочу кого-то убить, застрелить из пистолета, вернее, не хочу, желания нет, тело двигается без моего участия, словно я — механическая кукла, автомат. И только я собираюсь выстрелить, как — раз! И кто-то руку мне отрубил. На этом сон прерывается, я просыпаюсь, вижу — и рука не месте, и я здесь. Но как я попал на «Бегущую по волнам» — совершенно не помню. Неужели я болен? Или это все сон?

— Сон по-гречески гипноз, — сказал Селифан.

— Ты хочешь сказать, что я под гипнозом? Что всё это — он показал рукой вокруг — лишь внушение? А на самом деле я в Феодосии, в тифозном бреду? Или зачарован гипностистом?

— Ты, Александр Степанович, человек взрослый, человек бывалый, потому скрывать правду я не стану, — ответил Селифан. — Сейчас-то ты как раз не под гипнозом. А вот в Крым приехал загипнотизированным. С задачей убить Врангеля. Задачу эту заложили глубоко, ты о ней ничего не знал до той минуты, пока не увидел барона. А как увидел — так и попытался застрелить.

— Попытался? Но не застрелил?

— И застрелил бы, да Мустафа отрубил тебе руку. Это он запросто — что-нибудь отрубить.

— Не складывается! Вот она, рука, на месте, — он помахал рукой перед носом Селифана. Ври, да знай меру, враньё должно быть складным и непротиворечивым.

— На месте, потому что пришили обратно. Наука, она много чего достигла, а достигнет ещё большего.

— Да? — он с сомнением посмотрел на свою руку. На секунду показалось, будто он видит шрам между предплечьем и кистью, но — только показалось. — Хорошо, пусть. Фантастическое допущение. Но кто же тот гипнотист, что меня заколдовал?

— А ты ещё что-нибудь видишь — во снах? — вопросом на вопрос ответил Селифан.

— Ничего особенного. Разве…

— Разве… — доброжелательно продолжил Селифан.

— Сон городничего, раза три уже видел. Или четыре? Пять? Две крысы неестественной величины у моей постели. Пришли, понюхали, и ушли.

— Значит, крысы, — вздохнул Селифан. — С них станет.

— Что — станет?

— Крысы тебя и загипнотизировали, Александр. Больше некому.

— Какие крысы? Наяву я их не очень-то и видел, в ДИСКе у нас крысы повывелись. Голодные люди — сущие коты иногда. Поймают — и на сковородку.

— Крысы разные бывают. Могут оборачиваться людьми. Думаешь — верный друг, а это крыса. Любишь прекрасную даму — а это тоже крыса. Крамскому однажды попалась такая…

— Какому Крамскому?

— Художнику. Помню, случилось у нас дело в восемьдесят первом, — начал было Селифан новую байку, но он отмахнулся. Зачем ему чужие истории, когда вот она, своя. Лара… Лара — вовсе не Лара, а мерзкий оборотень! Откуда бы у настоящей Лары взялся роскошный автомобиль с шофёром, дворец? Да и были ли она, настоящая Лара? И ведь верно — она похожа на «Незнакомку» Крамского, как он раньше этого не видел? Или видел? Всё, это, конечно, навеяно враками Селифана, но ведь может, может получиться недурной рассказ! Или даже повесть!

— О чём задумался, детина? — спросил Селифан, выводя его из задумчивости. — Нам ли печалиться? Ветер попутный, бежим мы резво, команда прекрасная, а впереди… — он взял паузу.

— Что — впереди? Куда мы идем? Зачем я здесь? Что вообще будет?

— Начну с последнего, — Селифан внезапно стал серьезным. — Что будет — не ведаю. Никто не ведает. Русская армия получила материальный базис, позволяющий переломить ход борьбы за власть. Но сможет ли — это зависит от многих причин, и ясных, и скрытых. Сумеет привлечь на свою сторону народ — то, не исключено, победит. Наше дело — поставить на доску недостающие фигуры, дать шанс на победу, а уж играть Врангель сотоварищи должен сам. Продержится осень — полдела сделано. На будущий год будет легче. Это первое.

Зачем ты здесь? А где ж тебе быть? В Крыму ты преступник, покушение на Главнокомандующего — это очень и очень серьёзно. Там тебя и белые не прочь допросить с большим пристрастием, и красные ликвидировать за провал порученного, да и с крысами всё неясно. Нет, друг мой, пережди год-другой-пятый на прекрасном острове.

— На каком?

— На Кубе. Там барон Магель устраивает деревеньку для тонких писательских душ. Карантин. Пусть переждут лихолетье — те, кто хочет переждать.

— Это вроде ДИСКа? — усмехнулся он.

— А что, разве плохая идея — ДИСК? Исполнение немножко подкачало, ну, так иначе и быть не могло, Петроград не вне событий, Петроград — само событие. На Кубе поспокойнее. Можно обдумать, что и как.

— Но… Кому я, русский писатель, нужен на Кубе?

— Себе, — наставительно сказал Селифан. — А если себе не нужен, так не всё ли равно, на Кубе ты, или в Воркуте?

И, утешая, добавил:

— Тебе понравится. Тебе обязательно понравится.

И запел, нельзя сказать, что неожиданно: Селифан любил петь, и даже немножко умел.

Песня была бодрая, воодушевляющая, и спустя десять минут они пели уже вдвоём:

Куба, любовь моя!

Остров зари багровой

Песня летит, над планетой звеня:

Куба, любовь моя!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.