После поспешного бегства из Кальяо Томас Хадсон некоторое время пробыл в Трухильо вместе с прочими представителями немногочисленного дипломатического корпуса Перу. Но довольно быстро пришло осознание, что этот портовый городок непозволительно далеко от центра событий. Здесь скорее узнавали о новостях из Эквадора, нежели из Перу.

Поскольку всё прежнее правительство оказалось в застенках мятежников, то следовало быть ближе к тому, кто является в какой-то мере его юридическим наследником. А таковым был второй вице-президент, командующий армией Юга — генерал Хуан Франсиско де Видаль. Поэтому через пару недель Хадсон с семьёй уже обживался в Арекипе.

Второй по величине город Перу был прекрасен. Его совершенно заслуженно называли «белый город»: все постройки искрились чистым белым или нежно-розовым цветом местного вулканического туфа. Климат Арекипы был чудесен. Это был город вечной весны.

Здесь никогда не бывало изнуряюще жарко или чрезмерно холодно. Даже сейчас, в августе — зимнем месяце южного полушария — температура днём редко опускалась ниже пятнадцати градусов. Хотя по ночам, когда солнышко переставало подогревать высокогорье и земля отдавала своё тепло небу, бывало значительно холоднее и даже иногда выпадал иней.

В отличие от Лимы с его туманами и нездоровым воздухом низин, Арекипа дышала свежим и чистым горным воздухом и наслаждалась чистым небом почти круглый год. Если и существовали места, которые можно назвать райскими, то Арекипа в их число несомненно входила.

Но людям, жившим в этом городе, было не до его красот. Город бурлил, как закипающий котёл. Падение Лимы, Кальяо и отложение почти всей части северных провинций произвело двоякое впечатление. С одной стороны, это был тяжёлый удар. Но с другой…

Арекипеньо вдруг осознали себя жителями новой столицы Перу. Вице-президент Хуан Франсиско де Видаль не стал украшать себя громкими титулами, а принялся деловито формировать временное правительство из местной элиты, которая исторически соперничала с Лимой. И вот их час настал. Общество бурлило и обсуждало, кому какой портфель достанется, и кто какой комитет возглавит.

На этом фоне померкла новизна происходящих в Арекипе переговоров между Видалем и представителями Боливии по поводу окончания конфликта и урегулирования взаимных претензий. Но для Хадсона как раз этот момент и был самым интересным.

По сведениям, которые он успел собрать и проанализировать, тональность переговоров изменилась. Между переговорщиками проскакивали мысли о слиянии в единое государство. Исторически такие попытки уже делались, но Боливия не желала иметь столицей Лиму — далёкую и несущую в себе флёр прежнего господства вице-королей. Оставалось сблизить позиции и оформить единую администрацию.

Разумеется, шла речь и о совместном военном походе на Лиму. Видаль очень всерьёз отнёсся к сведениям, полученным от Хадсона и прочих беглецов. Он не был склонен преуменьшать опасность ситуации. Капитаны Перуанского флота, признавшие главенство Видаля, по его распоряжению разбежались по портам соседних стран с задачей собрать как можно больше транспортов в порту Ило для последующего десанта к Лиме.

И вот посреди всей этой суеты и бесконечных разговоров консул получил очередное бесценное письмо от своего партнёра. Никакого другого источника информации из Лимы у Хадсона не было, поэтому в строки текста он вчитывался с напряжённым вниманием.

В конце июня газеты США, наконец, разнесли новость о событиях в Перу. Ранее они совершенно игнорировали какой-то очередной бунт в очередной южноамериканской стране. Это было настолько банально, что не заслуживало даже абзаца, с точки зрения редакторов. И только когда новость о захвате столицы всколыхнула реакцию прессы. Судя по дате это произошло в конце апреля. Месяц эта новость перебиралась через Панаму. И еще месяц ей понадобился что бы достигнуть Нью-Йорка. И это еще быстро. Если бы информация добиралась через мыс горн то ей потребовалось бы пол года!

Просто чудовищная медлительность!

У Солано руки зачесались сделать для своих нужд полноценную радиосвязь. Причём с технической точки зрения это было возможно. Но в полный рост вставал вопрос кадров. Начинать надо было не с техники, а с подготовки надёжных людей. Так что тему радио Солано задвинул на второй план и сосредоточился на актуальном.

По прибытии в Нью-Йорк Солано затребовал отчёт у Мордехая Розенбаха, и тот вывалил на шефа просто гору информации. Заполненные аккуратным подчерком страницы пестрели сотнями имён личных банкротов и областью их занятий. Ничего по-настоящему интересного, но встречались и потенциально перспективные кадры для вербовки.

Отдельно шли списки всевозможных прогоревших коммерческих предприятий: мельниц, пивоварен, лесопилок и т.д. Некоторые сопровождались комментариями об уже назначенной дате судебного заседания и цене на лот. Но большинство таких пометок не имели.

— Для выяснения подробностей, мне нужен человек. Разъезжать по городам, — пояснил Мордехай, — Или мне лично этим заняться?

Он вопросительно уставился на Солано.

— Я подумаю, — уклонился тот от немедленного ответа и, помахав пачкой листов, спросил: — С отчётами всё?

— С банкротами и распродажами да. Но есть ещё один момент. Вы хотели очень дёшево купить пароход или машину для парохода. К сожалению, таких предложений с дисконтом сейчас на рынке нет. Только за полную стоимость. Но есть вариант обрести машину почти бесплатно.

— Так. Так. Так. Я весь внимание, — удивился Солано.

— Вы сами говорили, что вас и невозможные варианты интересуют. Так вот. Почти год назад, в августе, загорелся и затонул пассажирский пароход Erie. Дело было громкое и трагическое. В лучший из миров отправились две с половиной сотни душ. Так вот. Я нашёл заметку в Norfolk Beacon, что недавно удалось найти корпус Erie. Он лежит не слишком глубоко, и теоретически его можно поднять. (1)

Солано потёр подбородок.

— А есть смысл?

— Ну, вообще-то, да. Пароход был довольно крупный и вполне новый. Если оценивать его машину и котлы по аналогичным пароходам, то одна машинерия стоит примерно от шести до двенадцати тысяч долларов. Вряд ли механизмы сильно пострадали от пожара и воды. В любом случае их ремонт обойдётся дешевле, чем покупка нового.

— Один момент, — перебил Мордехая Говард, который тоже присутствовал на совещании. Солано решил ввести его в свой круг сотрудников. — Несмотря на отсутствие нормативных актов, касающихся затонувших кораблей, есть система прецедентов, по которым собственником остаётся бывший владелец. В аналогичных ситуациях на Миссисипи принято выкупать права на затонувшее судно и груз. Иначе это будет квалифицироваться как кража.

Солано внимательно выслушал Говарда и отметил про себя, что парень очень полезен.

— Иеремия, найди владельца и выкупи у него все права на утопленника. Поторгуйся. Мордехай — найди ту самую заметку и узнай точное место, где лежит этот пароход. И заодно карту этого места тоже найди с указанием глубин. Я уверен, что мы его поднимем.

Юрист и аналитик переглянулись и кивнули.

— Если для вас подъём кораблей со дна не проблема, мистер Дебс, то могу напомнить о ещё одном похожем случае, — Говард вопросительно посмотрел на Солано и, дождавшись кивка, продолжил. — В октябре тридцать седьмого сел на мель и был разбит штормом пароход Home. Это произошло в ста ярдах от берега у деревни Окракок. Погибло девяносто человек. Я в курсе этого дела, ибо составлял несколько исковых заявлений для родственников погибших. Судно не было застраховано. Владельцем парохода был Джеймс П. Аллер, владелец завода Allaire Iron Works.

«А я на этом заводе как раз детали своих машин заказал, — подумал Солано. — Как интересно».

— У мистера Аллера дела после этого пошли очень плохо, и в итоге он вынужден был недавно продать часть бизнеса Вандербильту. Если хотите, я переговорю с мистером Аллером об этом пароходе.

— Нет. Давай с этим повременим немного, — немного подумав, ответил Солано. — Морского утопленника достать намного сложнее, чем речного. Да и место, скорее всего, не определено. Искать надо. Так что сосредоточься на «Эри».

Иеремия кивнул.

— Мордехай, собери интересные случаи, подобные этим двум утопленникам. Главное, чтобы неглубоко и чтобы была машина. Парусники меня не интересуют совершенно.

Идея заняться водолазными работами и судоподъёмом была в русле собственных намерений Солано по продвижению такого материала, как резина. Воспроизвести водолазный костюм «трёхболтовку» для него особого труда не составит. Причём чрезмерным прогрессорством это не будет. Солано специально искал информацию по этой теме и выяснил, что десять лет как прототипы такого костюма за авторством Огастеса Зибе вовсю используются в Британии.

Но законченный вид костюм водолаза, конечно, приобретёт только с внедрением резины, что Солано и сделает. А подъём паровых машин утопленников будет ему неплохой рекламой. И не только машин…

Путь к цели начинался с получения заказа с заводов Allaire Iron Works и Stillman Co. Солано заплатил остатки по договору и стал владельцем станков в сборе, фигурного чугунного литья, железных поковок и клёпаной железной бочки. Всё это имущество вскоре захламило первый этаж бывшего магазина Майрона Стенли.

Экструдер и вальцы сразу начали устанавливать в мастерской, прочно прикручивая их к балкам пола коваными шурупами монструозного размера. День ушёл на сопряжение станков с паровой машиной. Пришлось купить новые приводные ремни из кожи бизона. Заодно Солано закупил серу и сажу.

Сажу, кстати, найти оказалось очень трудно. Особым спросом она не пользовалась и шла только как пигмент красок. Поэтому, когда Солано назвал объём в полтонны, то местные воротилы трубочистного бизнеса даже зачесали затылки. Договорившись о цене, они пообещали отныне этот бесполезный продукт не выкидывать, а отсеивать и поставлять по мере накопления.

Купленное пришлось доводить до кондиции. Порцию серы перемолоть в пыль на импровизированной шаровой мельнице, а сажу прокалить в горне, дабы выжечь всякие возможные смолы, и отвеять.

Первый замес, как и положено, вышел буквально комом. Каучук, смешанный с сажей и серой, начал вулканизироваться прямо на валах, прилипая к металлу. Солано забыл о том, что смесь довольно сильно нагревается при перемешивании. Хотя, когда заказывал, думал об этом, и валы по проекту были полые. Вторую партию мяли уже, охлаждая станок проточной водой.

Добившись полной равномерности массы, заправили ленту каучука в экструдер и попытались выдавить заготовку для шланга. И опять неудача. Шланг слипался по выходе из фильеры. Требовалось придумать, как подать внутрь некое давление воздуха, чтобы поддержать форму шланга. А пока ограничились короткими отрезками, поддерживаемыми изнутри оструганными деревяшками.

С изготовлением обыкновенных полос и листов разной толщины проблем не было никаких. Всю продукцию загрузили в импровизированный автоклав — клёпаную железную бочку с крышкой на двадцати болтах.

Котёл паровой машины выдавал по паспорту примерно 30 psi, то есть две атмосферы. Это означало, что вода в нём закипала при 120 °C. Этим паром сначала продули автоклав, вытеснив воздух, а потом закрыли выпускной клапан, дали полное давление и принялись три часа ждать, следя за давлением по странному поршневому манометру с грузиком. Он же являлся и предохранительным клапаном у котла. Впрочем, никто не давал гарантий, что этот убогий механизм не заклинит и давление не превысит пороговое.

Но всё прошло штатно. Крышку бака разболтили и вытащили ещё горячие образцы продукта. Это была вполне себе резина. Эластичная, крепкая, не липнущая к рукам. Отдельно лежали с десяток палочек невиданного ещё материала — эбонита. Который от обычной резины отличается только высоким содержанием серы. Начало новой резиновой эры было положено.

Пока шла подготовка к процессу вулканизации, Солано встретился со своими агентами Пинкертоном и Торпом. Информация, которую они накопали за месяц, заставила призадуматься.

— Банда, которая на вас напала, своего названия не имеет. Все обычно называют её банда Халка.

— Извини, как? — удивился Солано.

— Халк. Это со староанглийского — огромный. Главарь — шотландец, как и я, и мне было не слишком сложно внедриться, — пояснял Алан.

— Тебя же могли опознать, — удивился Солано. — Ты давал показания на причале.

— Я немного поменял внешность, — пожал плечами Пинкертон. — И кроме того, все, кто видел меня в качестве свидетеля, сейчас в земле или в каталажке. Так что я не слишком рисковал. Очень, знаете ли, хочется сто долларов заработать.

— А этот Халк, он действительно здоровый?

— Не то слово. Громада, а не человек. На голову выше меня и в полтора раза шире. На кулаках с ним никто драться не выходит. Свирепый, подлый, не слишком умный, но знает, как держать в узде свою босоту. Банда специализируется на шлюхах. Поначалу Халк просто с уличных девок дань снимал и держал пару борделей, но теперь он вырос и поставляет женский товар уважаемым людям города. И не только женщин. Грязные у него дела. Противоестественные.

— По нападению на меня что-то выяснил?

— Увы, нет. Шестёрки, которые разбежались от вашей пальбы, знают только, что их всех послал на дело сам Халк. Тот, кто знал подробности, убит. Так что расспросить некого.

— Кроме этого Халка, — задумчиво протянул Солано.

— Господь вас упаси связываться с этим дьяволом, — перекрестился Пинкертон. — Скрутить его живьём невозможно. А мёртвый он уже ничего не расскажет.

— Я подумаю об этом, — неопределённо ответил Солано, у которого свербило желание докопаться до истины.

Пока Солано ждал, когда на Stillman Co переделают для него все фильеры под экструдер с каналом для подачи сжатого воздуха, он познакомился с одним замечательным человеком.

В материалах, которые собрал Мордехай, был и списочек мастеров, которые в Нью-Йорке занимались изготовлением на заказ всевозможных сложных механизмов. Был такой рынок услуг в мегаполисе.

Просматривая варианты, он после каждой фамилии делал паузу, обращаясь к своей памяти. Но откликнулась она только на одно имя: Уолтер Хант. Память хранила это имя в контексте патентных споров вокруг швейной машинки. Якобы этот Хант был признан как первый обладатель патента. Но по неизвестным для Солано причинам приоритет свой он не реализовал. Как интересный факт, память хранила и решение Зингера выплатить Ханту 50 тысяч долларов отступных за изобретение, но изобретатель умер до того, как были получены эти деньги.

Так что из всех вариантов он направился именно к этому мастеру, жившему на Amos Street в узком переулке в районе Abingdon Square, Манхэттен. На первом этаже дома располагалась мастерская по изготовлению корсетов. Управляла этим интимным производством дочь механика по имени Каролайн.

Оглядев профессиональную мастерскую, Солано посетила мысль.

— Уважаемая мисс Хант. А вы взялись бы скроить костюм для водолазных работ?

У девушки даже глаза округлились. Такие вопросы ей ещё не приходилось слышать.

— Я с трудом представляю себе, что это такое, — призналась она, мило улыбнувшись. — Вы тоже, наверно, изобретатель, как и мой отец?

— В некотором роде, — кивнул Солано и тут же у неё на рабочем столике набросал внешний вид костюма.

— Нужен только раскрой моего эластичного материала. Стыковать детали я буду на клей. Человек будет натягивать этот костюм как огромный чулок. А закрываться сверху всё будет медным горжетом и шлемом.

— Как любопытно, — раздался сзади мужской голос.

Солано обернулся и увидел весьма рослого мужчину, румяного и гладковыбритого, в чёрном костюме типичного квакера с воротником-стоечкой. Впрочем, несколько пасторский вид его одежды дисгармонировал с грязной ветошью, которой тот вытирал руки.

— Меня зовут Юджин Дебс, — протянул ладонь для рукопожатия Солано, демонстративно игнорируя тот факт, что у мастера руки не вполне чисты. — У меня к вам дело.

Хант покосился на ладонь гостя и крепко её пожал.

— Дело — это хорошо, пройдёмте ко мне в мастерскую. Если, конечно, вы с Каролайн уже всё обсудили.

— Конечно, отец. Мне всё понятно, — и уже обращаясь к Солано: — Приносите ваш материал. Я сделаю, как вы просите.

Два этажа над швейной мастерской были жилыми, откуда доносились писки, детские крики и чей-то женский голос. Мастерская отца семейства занимала неотапливаемую мансарду. Рабочее место было богато оснащено инструментом. Центральное место занимал токарный станок с ножным приводом. По сторонам стояли ручной винтовой пресс, сверлильный станок и точильный круг, последние были тоже с педальным приводом. (2)

Хозяин пригласил гостя присесть за стол, смахнув с табурета какой-то сор, а со стола убрав бумаги и детали часового механизма.

— Ну так чем я могу быть вам полезен?

Четыре часа спустя Солано и Хант расставались, крепко пожимая друг другу руки и уверяя в бесконечной радости от знакомства. И со стороны Ханта это не было лицемерием.

Солано заказал реализацию в металле своих патентов на мимеограф, калькулятор и манометр. Патентное ведомство США требовало помимо чертежей и описаний действующие модели механизмов. Но в первую очередь он попросил быстро изготовить аппарат для наматывания нитей на шланги для водолазных работ. Ничего особо сложного в этом аппарате не было, но кто-то же должен был сделать его физически.

Но не это было самым возбуждающим для механика. Солано пригласил его на место главного инженера будущей фирмы по производству всего этого заведомо успешного продукта.

Уже на пороге дома Солано вспомнил о странном казусе с патентом на швейную машинку.

— Уолтер, поправьте меня, если я ошибаюсь, но, кажется, вы изобретали механизм для сшивания ткани. Так?

— Да, — кивнул изобретатель. — Пять лет назад.

— Тогда почему о вашем изобретении не говорят из каждой газеты? Это же революционное изобретение!

Хант польщённо улыбнулся и развёл руками.

— Я пытался. Но выяснилось, что такая машинка получится очень дорогой. По оценкам моего партнёра, стоимость её будет около ста долларов! — Хант мимикой подчеркнул чудовищность суммы. — Её смогут купить только состоятельные люди, которые как правило не занимаются шитьём. А простые белошвейки никогда не накопят на такую машину. Вот и получается, что создание такого механизма бессмысленно, и бизнес будет заведомо убыточным. Да и кроме того, моя дочь была против. Такая машинка могла бы оставить без работы тысячи женщин, лишив их куска хлеба. Это бессердечно.

Солано с удивлением воспринял сентенцию о цене и вспомнил, почему именно Зингеру удалось реализовать патент и стать миллионером. Он сумел путём предельной оптимизации конструкции и технологии опустить себестоимость одного экземпляра до вменяемых десяти долларов. Но мало этого, он первым предложил рассрочку при покупке. И это стало фундаментом его успеха.

Так что добросердечный и мягкий по характеру Хант действительно не смог бы добиться такого же успеха, как хищный и беспринципный Зингер. Но почему бы самому Солано не предвосхитить успех Зингера?

В его детстве машинка с логотипом «Госшвеймашина» производства Подольской фабрики (бывший русский Зингер) была магнитом для его любопытства. Не раз он получал по попе за то, что влезал в её замысловатые внутренности. Но, в конце концов, наказания сменились поощрениями, когда он сумел устранить досаждавшие бабушке задержки в работе.

Он прекрасно знает, как её сделать удобной, и знает, как её сделать покупаемой, так зачем такой шанс упускать?(3)

* * *

Встреча с мастером, оставившим след в истории, была не единственной в первую неделю после возвращения в Нью-Йорк. На следующий день Солано лично познакомился с человеком, имя которого знает весь мир.

— Сэмюэль Кольт, — отрекомендовался прилично одетый молодой человек с короткой курчавой бородкой, вошедший в полутёмное помещение на Уотер-стрит, 244. — Могу я видеть Юджина Дебса?

Через минуту он уже сидел на втором этаже в офисе и, улыбаясь, рассказывал новому знакомому причину визита.

— Я ещё месяц назад хотел пообщаться с вами, но мне сказали, что вы уплыли в Филадельфию. Эта история с перестрелкой на пирсе очень показательна. Год назад она могла бы быть прекрасной рекламой для револьверов моей конструкции. Даже жалею, что её тогда не приключилось.

— Почему могла бы быть? Почему год? — удивился Солано. — Я готов восхвалять ваше оружие на каждом углу. Ведь только благодаря ему я жив и говорю с вами. Цена, конечно, велика, но не дороже жизни!

— Хорошо сказано, друг мой, — печально улыбнулся Кольт. — Но увы. Завод стоит уже с начала марта. Фирма банкрот.

Он развёл руками.

— Но тем не менее я был бы не против, если бы вы изложили эту историю от первого, так сказать, лица. Возможно, мне это пригодится в будущем. Я надеюсь, что конъюнктура изменится, и револьверы и барабанные карабины наконец станут востребованы.

Солано неверяще уставился на собеседника. Его память позорно молчала. Он ничего не знал о ранней истории Кольта. Ему казалось, что победное шествие этой знаменитой оружейной марки никогда не спотыкалось. И вот такое заявление от самого изобретателя. (4)

— Я обязательно напишу, но бога ради, расскажите, что случилось с вашим предприятием? Я ушам своим не верю. И где же мне купить ещё ваших револьверов, если вдруг мне понадобится вооружить большую группу людей?

Кольт слегка поморщился и провёл пальцами по воронёному боку маленького револьвера, лежащего на столе.

— Ну если вкратце, то компанию загнал в кризис новый управляющий — Джон Эблерс. Думаю, что он это сделал специально, чтобы выкупить её по бросовой цене. Какие могут быть продажи и прибыли, если он практически лишил меня бюджета на рекламу продукции? Понятно, почему у компании образовались долги, которые нечем оплачивать.

Солано аж присвистнул негромко.

— То есть ваш завод банкрот и выставлен на продажу?

— Ещё нет, — поморщился Кольт. — Только заявление сделано о несостоятельности. Оценки ещё не было.

— А в какую цену он будет выставлен, по-вашему?

Кольт потёр подбородок и ответил:

— Ну активов там на одиннадцать тысяч. Думаю, где-то в половине этой суммы будет оценка.

— Мистер Кольт, — прижал руку к сердцу Солано. — Я хочу ваше предприятие. Помогите мне его выкупить. Вы не пожалеете.

— Зачем оно вам? — удивился Кольт. — Я владею патентом. И я не хочу, чтобы кто-то кроме меня выпускал мой револьвер.

— Это в США, — кивнул Солано. — А если револьвер будут делать там, где идёт война и он будет выпускаться тысячами? Война — это лучшая реклама для оружия.

— И где же это? — удивился Кольт. — Насколько мне известно, в Европе нет сейчас войн. В Индии, что ли?

— В Парагвае, — ответил Солано и пронаблюдал всю гамму эмоций — от удивления через скепсис к искреннему смеху.

— Отличная шутка, — оттерев слезу из уголка глаза, сообщил Кольт. — Я просто вижу, как лианы опутывают мои станки, а инструмент растаскивают вороватые обезьяны. У вас же там есть обезьяны?

— Конечно, — улыбнулся в ответ Солано. — Капуцины, игрунки и широконосые. У нас очень много диких обезьян. Но у нас ещё есть народ с поголовной грамотностью и правительство, озабоченное индустриализацией. Давайте я вам расскажу, кто я такой и зачем я в Нью-Йорке. А то, вероятно, вы обо мне знаете только то, что написал New York Herald.

И Солано, который уже раз изложил свои цели и свою миссию в США:

— Собственное производство оружия для нашей республики — это вопрос выживания. Поэтому ваш завод мне нужен безусловно. И, конечно, нужны люди с вашего завода. Без них станки мертвы.

Кольт, растерявший свою весёлость за время короткой лекции, задумчиво покачал головой.

— Ну что же. Теперь мне это видится в новом свете. Ничего не имею против. И готов продать вам лицензию на моё изобретение при условии, что пределов Южной Америки оно покидать не будет.

— Великолепно! — проявил энтузиазм Солано, хотя лицензия была в принципе не так уж и нужна. Вряд ли Кольт стал бы судиться. Но не стоит портить репутацию из-за горстки долларов.

(1) «Эри» перевозил пассажиров и грузы по Великим озёрам. Он загорелся и затонул 9 августа 1841 года, в результате чего погибло около 254 человек, что сделало эту катастрофу одной из самых смертоносных в истории Великих озёр.

https://w. wiki/GRMR

Пароход SS Home был построен в 1836 году и считался крупным и быстрым прибрежным пароходом для перевозки пассажиров (около 120 человек) и груза между Нью-Йорком и Чарлстоном (Южная Каролина). 7 октября 1837 года SS Home вышел из Нью-Йорка в третий рейс, но вскоре село на мель в гавани Нью-Джерси. После неудачной инспекции, капитан решил продолжить путь. Однако у парохода началась течь в машинном отделении, и во время урагана «Рейсер» у мыса Хаттерас (Северная Каролина) двигатель сломался. Капитан посадил судно на мель примерно в 100 ярдах от берега у деревни Окракок. Пароход был разрушен волнами, при этом погибло около 90 человек из примерно 135 находившихся на борту. На корабле имелось всего три спасательных шлюпки и два спасательных пояса, что было недостаточно. Это событие стало причиной ужесточения законов и требований к безопасности плавания, в частности, введения обязательного наличия спасательных жилетов на судах в 1852 году. https://w. wiki/GRMk

(2) Краткая история ранних машин с педальным приводом https://author.today/post/505062

(3) В текст уместным образом вставить информацию не удалось, но именно Уолтер Хант изобрел швейную иглу с отверстием у острия. На это есть подтверждение патента за 1854 год. (Патенты до 1837 года сгорели в пожаре патентного ведосмтства). Вот так то уважаемый читатель.

(4) О заводе Кольта в Патерсоне рекомендую мою статью в блогах — https://author.today/post/603634 Остановка завода произошла 4 марта. 9 июля был опубликован отчета для акционеров «кольт патерсон»: долгов 18 тыс — активы 11 тыс. 29 сентября завод был продан за 6000 долларов. И это абсолютно исторический факт и мне нет необходимости «натягивать сову на глобус».

Бухгалтерия на начало июля.

Стартовый капитал (кофе, вексель и золото): $42 000 + $4600 + $9900 = $56 500.

Траты:

$8000 склад банкрота Стенли + $50 погашение мелких долгов

$1600 заказ деталей на заводах

$13 000 ружья с арсенала + $300 взятка

$2100 пушки (70 тонн по $30) + $1000 взятка

$3000 капитану + $500 взятка (в фунтах)

$150 за конфискат + $1000 взятка маршалу

$2000 аванс семье Стенли на выкуп оборудования и агитацию мастеров

$250 револьверы и сбруя к ним

$5000 расходы на патентование, включая аванс для Говарда

$700 расходы на персонал, включая премии

$100 транспорт, проживание, питание

$100 костюм

$300 всевозможные пошлины и сборы

ВСЕГО: $27500.

ОСТАТОК: 56 500−27 500=29000

Потенциальный покупатель Анне понравился и не понравился одновременно. Лицом он был пригож, но брюшко, выпирающее из сюртука, делало его фигуру нелепой, некрасивой и свидетельствовало о склонности к гедонизму. Для такого типажа она будет всего лишь дорогой игрушкой и рано или поздно надоест, как ни старайся.

А её учили стараться быть хорошей любовницей. С ранних лет. Как только она начала задавать вопросы, как все дети её возраста. Её мать была любовницей господина Виктора Вальдемара, преуспевающего судовладельца из Нового Орлеана. Она родила ему четверых детей и была довольна своим статусом. Покровитель исправно содержал вторую семью и выплачивал положенный placage матери своей пассии, то есть бабушке Анны.

Таковы были традиции в Луизиане, сложившиеся задолго до её покупки Соединёнными Штатами. Первые колонисты ехали в новые края без женщин и само собой находили себе пару среди индианок или даже темнокожих рабынь. Далеко не сразу Французская корона озаботилась проблемой. Но когда стала очевидна угроза полного замещения белой расы, был издан ряд законов, запрещавших браки с женщинами, имеющими малейшую каплю цветной крови. В Луизиану стали отправлять женщин целыми кораблями, чтобы восполнить дефицит белых жён. И разумеется, не добровольно.

Мужчины подчинились воле короля, но сердцу не прикажешь, и сложилась практика жизни на две семьи. С белой женой ради официального наследника и с цветной для удовольствия. То есть спрос сохранился.

Огромное число квартеронок стали конкурировать за внимание состоятельных месье, и это привело к тому, что в среднем квартеронки были гораздо более воспитаны, грамотны и обучены, чем их белые оппонентки. И каждая победившая в конкуренции квартеронка целенаправленно растила и воспитывала своих дочерей для того, чтобы они однажды смогли найти себе достойную пару и обеспечить матушке безбедную старость.

Именно матушке.

Совершенно настоящий, формальный, нотариально заверенный договор заключался с матерью потенциальной любовницы. Фиксировалась сумма, которую любовник выделял на содержание матери её дочери. Как правило, покупалась и недвижимость для этой незаконной семьи. А уж дочка отрабатывала эти договорённости без права на отказ. Она не могла позволить себе капризы, свойственные законным жёнам, — ни «головную боль», ни притворное непонимание мужских поползновений, ни даже тень недовольства. Её тело, её время и её внимание принадлежали покровителю целиком, и отказ мог стоить слишком дорого.

И так год за годом. Десятилетие за десятилетием. В 1803 году случилась «Луизианская покупка». США заменили собой королевскую Францию, но почти ничего не изменилось. Законы штата Луизиана по-прежнему благословляли сложившиеся традиции, и сама Анна была рождена именно в таком предосудительном с точки зрения пуританской морали сожительстве.

Неудивительно, что она была готова продолжить семейную традицию. Но не всё так просто. Круг потенциальных нанимателей с каждым годом сужался, а число претенденток, напротив, становилось всё больше. На балы квартеронок приходили считаные единицы мужчин, чтобы посмотреть на десятки прекрасных девушек. И любое проявление африканской крови или пятно на репутации было фатальным. А у Анны случились обе проблемы.

Полные чувственные губы, красивые, яркие — явно указывали на африканских предков. Но это ещё ладно, не такой уж и сильный недостаток. Однако грязные слухи…

Шесть лет назад, когда ей было одиннадцать, старший законнорождённый сын отца захотел воспользоваться её наивностью. Возраст толкал его на необдуманные поступки, и у него почти получилось развести глупую сестру на интимную близость, но вовремя вмешалась мать. Разразился скандал. Сын был наказан своим отцом, но затаил ненависть почему-то именно к Анне. Возможно, потому, что она стала символом его унижения.

Когда пришла пора Анне показать себя месье и мистерам Нового Орлеана, мстительный брат стал хвастаться, что «распечатал» её ещё в детстве. С грязными выдуманными подробностями. Это была, конечно же, клевета, но никто и не пытался искать правду. Все тут же поверили этой сплетне, и акции Анны на рынке любовниц рухнули до нуля.

Мать была в бешенстве. Анне впервые пришлось испытать на своей коже, что такое настоящая порка. Её, как чернокожую рабыню, привязали к столбу, и сама мать бичевала её, вымещая своё разочарование и утрату надежд на доходы. Удары сыпались один за другим, и Анна терпела, стиснув зубы, пока боль не превратилась в тупую, пульсирующую агонию. Неделю она болела и восстанавливалась, и за это время решила уехать из Нового Орлеана. Буквально куда глаза глядят.

Ей овладела идея стать гувернанткой в состоятельной семье в Нью-Йорке. Её собственное образование легко позволяло претендовать на такое место. Она могла музицировать на любых клавишных, знала английский и французский как родные и испанский на разговорном уровне. Танцевала, пела, могла вышивать и плести кружева. И, соответственно, всему этому могла научить нью-йоркских девочек. Вот только как туда добраться? У Анны не было своих денег.

Полгода она жила, одержимая этой мыслью, пока не решилась. Пятьдесят долларов и немного украшений она украла из шкатулки матери. Но этой суммы было совершенно недостаточно даже для оплаты дороги до Нью-Йорка. Поэтому вторым её преступлением стал подлог.

Её отец был известен и весьма уважаем среди судовладельцев и торговцев юга США. В их кругах многое делалось на основе взаимных услуг. Анна подделала почерк отца и написала от его имени письмо капитану одного из грузовых судов с просьбой «перевезти дочь в Нью-Йорк к родственникам». Анна подгадала момент, когда отца не было в городе, и её слова проверить капитан не мог. Потому тот пожал плечами и взял путешественницу на борт.

Четырнадцать дней плавания она запомнила на всю свою жизнь. Шторм у мыса Гаттерас заставил её пожалеть не только о своём решении, но и вообще о том, что она родилась на свет. Такого ужаса она себе ранее и представить не могла. Сутки она непрерывно читала молитвы, и, возможно, Господь услышал невинное дитя и уберёг неуклюжий и валкий кораблик от гибели. Обошлось только сломанной мачтой.

Нью-Йорк встретил девушку неласково. Можно сказать — жестоко. Город не испытывал нужды в рабочих руках. Кризис всё ещё душил экономику, и все сколь-нибудь хлебные места были заняты людьми, которые держались за них со страстью обречённых на голод. Никому не нужна была гувернантка, горничная или хотя бы посудомойка или прачка. Через несколько дней у неё украли невеликий багаж и деньги. Остались только мамины украшения.

Она уже жалела о своём глупом решении. Но пути назад не было. В отчаянии она стала подыскивать варианты с интимом, и здесь на неё вышла Като. Правая рука и любовница Халка. Она и сейчас стояла рядом, наслаждаясь сценой торгов за «милую орлеанскую девственницу».

А торг шёл жаркий. Ценник уже спустился с заоблачных пяти тысяч до не менее гигантских трёх. Она внимательно наблюдала за гостем и его спутниками. Что-то ей казалось странным.

Ну, во-первых, странным был французский акцент в его речи. Она слышала массу вариантов произношения английской речи природными французами и знала, как именно они искажают чужой язык. Этот юноша коверкал слова неправильно. Как будто специально.

Кроме того, его брюхо диссонировало с остальной его фигурой. У таких толстяков неизбежна общая припухлость. Жир не может скапливаться только на животе. Он будет заползать на лицо, делать черты мягче, на кисти рук. Но у потенциального клиента черты лица были резко очерченные, кисти рук — тонкие. Складывалось впечатление, что пузо накладное.

Впрочем, ей могло и казаться. Сутенёрская банда, судя по всему, никаких сомнений не испытывала. В большом гостевом холле особняка Халка сидели все его «любимчики». Каждый из них уже не раз щупал её, но «товар портить», конечно, никто не рисковал. Несообразительные любимчики у Халка нередко превращались в инвалидов. А то и в покойников, если верить пьяным рассказам, которые Анна вынуждена была слушать уже неделю.

Пятеро из них сейчас сидели по углам комнаты, насмешливо поглядывая на охрану клиента, состоящую из трёх человек. Кстати, эти трое тоже выглядели несколько неестественно. Все они были рыжими. Но при этом черты лица двоих из них скорее указывали на латиноамериканское происхождение, а третий и вовсе был похож на индейца. Рыжий цвет совершенно не вязался с такими типажами.

— Да где ты ещё найдёшь в Нью-Йорке девственницу? — уже рычал недовольный упрямством клиента Халк. — К семнадцати здешние девки уже растраханы как портовые шлюхи. Три тысячи и ни центом меньше. Это моё последнее слово.

— А кроме того, она католичка, — добавила Като мурлыкающим тоном. — Вам, канадским французам, католики же милее. Так что соглашайся, милый. Этот цветок для тебя вырос.

Клиент ещё раз задумчиво окинул Анну взглядом, в котором она не уловила ни капли интереса к ней как объекту страсти. Это было неприятно и странно.

— Хорошо. Три тысячи. По рукам?

— Ну конечно! — Щербатая улыбка исказила рожу Халка.

Он поднялся из кресла во весь свой гигантский рост и протянул руку «канадцу», но тот, улыбнувшись в ответ, сделал шаг вперёд и хлопнул хозяина дома ладонями по плечам.

У Анны округлились глаза. Огромный бугай выгнулся в каком-то припадке и, мелко дрожа, рухнул в своё кресло. В установившейся тишине прозвучали слова «канадца»:

— Господи, боже! Что с ним?

Он повернулся к Като.

— Ваш хозяин страдает эпилепсией?

— Нет, — растерянно произнесла она.

— Ему срочно нужна помощь врача, — уверенным, командным тоном с исчезнувшим куда-то акцентом заявил «канадец». — У меня карета перед парадной. Помогите мне донести туда мистера Халка, и я отвезу его к любому доктору на ваш выбор.

Говоря это, он расстегнул рубашку на груди Халка и приложил ухо.

— Жив, — уверенно произнёс он. — Но поторопитесь, возможно, каждая минута дорога.

«Любимчики» засуетились, силясь поднять тушу из кресла, но получалось у них плохо. И тут, в разгар всей этой суеты, Анна услышала утробный рык. Казалось, где-то в доме проснулось какое-то древнее чудовище. Секунду спустя она сообразила, что столь инфернальный звук издавал сам Халк. Ещё несколько секунд нарастающего рыка, и этот бессвязный звук сложился в команду:

— Убейте его!

Рука Халка схватила «канадца» за одежду. А тот щелкнул пряжкой ремня и наотмашь ударил гиганта по ушам. Халк снова обмяк в кресле.

«Любимчики» оторопело посмотрели на хозяина, потом на гостя и потянулись к своему оружию. Но «канадец» был быстрее. Прозвучала команда на испанском: «Валить всех!» — и трое его охранников единым слитным движением откинули полы своих сюртуков и выхватили маленькие револьверы.

Выстрелы заполнили грохотом и дымом гостиную. В считаные секунды все мужчины, находившиеся в комнате, были поражены и валялись, истекая кровью. Но вот про женщину стрелки забыли. А зря. Като с диким воем выхватила откуда-то из складок платья маленький пистолет с большим дулом и, удерживая его двумя руками, разрядила в живот «канадцу».

И здесь случилось невероятное. Яркая голубая вспышка полоснула по глазам и высветила облака порохового дыма. Живот «канадца» взорвался. Из него вырвалось облако сизого дыма, и полетели какие-то ошмётки. По ноздрям ударил запах горелого масла. Сам «канадец» от попадания отшатнулся на пару шагов, но, к изумлению Анны, не упал в корчах. Он удивлённо посмотрел на своё развороченное пузо, произнеся непонятную фразу: «Yob tvoyu mat»'.

— Дьявол! — завизжала Като и начала судорожно вытаскивать второй пистолет.

И тут для Анны время замедлилось. Она не понимала, что делает, но руки сами собой сдёрнули с головы голубой шёлковый бант и одним рывком растянули его. Одно неимоверно ловкое и стремительное движение — и шёлковая удавка захлёстывает горло Като. Анна рывком разводит руки и вкладывает все свои силы, чтобы затянуть петлю.

Като уронила пистолет и схватилась за ленту. Потом начала биться, вырываться. Обе упали на пол. Лёжа, Анна продолжала душить и молилась про себя:

«Господи, спаси и прости меня! Я не хочу умирать. Я слишком молода, чтобы сейчас умереть! Господи, прости это убийство. Это мой единственный шанс остаться живой. Прости и помоги! Я или стану соучастницей, или буду ненужным свидетелем».

Като уже перестала бить её локтями и пятками, а Анна всё тянула и тянула концы ленты в стороны. Как будто от этого зависела её жизнь.

— Отпусти её, — услышала она голос «канадца». — Она уже мертва.

Анна сфокусировала взгляд на склонившемся «покупателе» и невольно скользнула по его животу. Оттуда ещё исходил вонючий дым, и свисали шматки горелых тряпок вперемежку с фольгой.

— Я пойду с вами, — безапелляционно заявила она, сталкивая с себя труп Като.

Анна приняла протянутую руку и поднялась с пола.

— Если вы хотите ограбить Халка, то ключи от его несгораемого шкафа у него на поясе, — добавила она отряхиваясь.

— Огонь, девка, — услышала она невнятную фразу на испанском от одного из телохранителей. Скосив глаза, она тут же их зажмурила, чтобы не видеть, как один из них деловито суёт клинок под ребро каждому из лежащих.

— Может, возьмём? — сказал другой, похожий на индейца. — Она чиста. Её смерть будет неправильной.

«Канадец» вздохнул и буркнул на испанском.

— Пусть живёт, — и уже громче: — Пакуем Халка и валим отсюда.

Обратившись к Анне, он на английском уточнил:

— Так где, ты говоришь, у него сейф?

Кабинет Халка был на втором этаже. Шкаф без проблем открылся большим и замысловатым ключом. «Канадец» ухмыльнулся содержимому, сорвал занавеску и вывалил всё не разбирая. Там были и деньги, и драгоценности, но гораздо больше было бумаг и записей.

Анна не теряясь и не колеблясь ни секунды, выдвигала ящики стола и секретера и сыпала на занавеску всё их содержимое. Получился изрядных размеров баул. Взвалив его на плечо, «канадец» поторопился на выход. Там стояла чёрная карета, в которую четверо мужчин с трудом запихивали безвольную тушу Халка.

— Он жив там? — спросил «канадец», закидывая баул внутрь.

— Дышит, — ответили ему на испанском.

— Отлично. Но цел ли у него мозг, вот в чём загвоздка, — озабоченно произнёс себе под нос вождь налётчиков, загружаясь в карету.

— Лезь сюда, — обратился он уже к Анне, протягивая руку.

Она втиснулась в кабину и оказалась зажатой между «канадцем» и «индейцем». Напротив, безвольной куклой, сидел Халк, которого придерживал один из «испанцев». Двое устроились на месте кучера, и перегруженная карета тронулась, тяжело скрипя рессорами.

Ехали не слишком долго. Карета остановилась напротив второй, такой же по размеру, но светлой. На козлах сидело двое с любопытством рассматривающих и Халка, и Анну.

— Без имён, — сразу буркнул «канадец», опережая реплику встречающих.

— О’кей, — кивнул один из них, и оба начали помогать перетаскивать тушу Халка в новый транспорт. На козлы чёрной кареты уселся один из двойки. «Канадец» обратился к нему с инструкциями.

— Возвратишь экипаж в Бриджпорт. Вернёшь залог. Из залога купи этой девушке билет куда-нибудь подальше. Остатки отдай ей. Проследи, чтобы она уехала. Понятно?

— Конечно, шеф! — кивнул кучер.

Анна замерла. Снова в неизвестность? То, что она жива, — это, конечно, дар небес, но повезёт ли ей ещё раз? Сколько можно испытывать судьбу?

— Я никуда не поеду, — решительно заявила она. — Вы хотели любовницу, и я готова ею быть. Или я вам не нравлюсь?

Она нахмурилась, вспомнив равнодушие в глазах «канадца».

«Если он сейчас скажет что я ему не нравлюсь, то я уеду», — обречённо подумала Анна. Слёзы невольно выступили на её глазах.

«Канадец» новым взглядом оглядел её. На этот раз интереса и тепла в глазах было куда больше.

— Бери её, шеф! — рассмеялся один из «испанцев». — Смотри, какая красивая.

— A potom vsyo ravno szhech', — пробормотал «канадец» на непонятном языке и добавил громче по-испански. — Как бы не проснуться однажды с удавкой на шее.

Анну охватило пламя стыда. Она больше не могла сдержаться, заревела навзрыд и рухнула на колени. Уткнув лицо в ладони и сотрясаясь от рыданий, она исторгала из себя весь ужас от пережитого, весь позор, пережитый в этом прокля́том городе, свой смертный грех от совершённого убийства. Она рыдала и рыдала, не понимая, как ей дальше жить. К чему прислониться и где найти пристанище.

Наконец, она почувствовала ладонь, гладящую её по волосам. И услышала:

— Ну ладно, ладно, детка. Успокойся. Не буду я тебя прогонять прямо сейчас. Но если решишь уехать, я тебе помогу.

Анна снова залилась слезами. На этот раз это были слёзы облегчения. Она обхватила колени «канадца» и уткнулась в его бедро лбом.

Комментарий автора.

Традиция placage была устойчивой в Лузитании. Балы квартеронок проходили регулярно, и южная общественность благосклонно смотрела на такую систему подбора любовниц. Подробнее смотри в моей записи в блогах: https://author.today/post/751842

Для Халка заранее был приготовлен персональный транспортировочный контейнер. Проще говоря, ящик с ручками для переноски. Его безвольную тушу предусмотрительно связали, а в рот воткнули кляп. В таком виде он и ехал позади кареты на телеге, никак не привлекая внимания горожан.

Солано, как мог, подстраховывался и путал следы.

Разумеется, правоохранительные органы Нью-Йорка слова хорошего не заслуживают. Но ведь были и частные сыщики, которых нанимали страховые компании или банки. Там могли оказаться весьма проницательные Шерлоки Холмсы. И ради внесения сумятицы в их логические построения и были окрашены волосы и карета нанята вне Нью-Йорка. А ящик, который вносят в здание на Уотер-Стрит, 224 — это такая банальность, что будет забыта всеми, кто это видел, через несколько секунд.

Но не всё пошло по плану. Внезапная девушка внесла сумбур и изменила ближайшие планы. Халк остался на попечение Алана Пинкертона и троих парней, которые должны были его устроить в подвале на Уотер-Стрит. Солано планировал сразу заняться допросом, но план изменился. Избавившись от разорванного «живота» и переодевшись, он поехал на яхту с прекрасным трофеем. Надо было понять, что с ней делать дальше.

Гаучо высадил их у пирса и направил карету в конюшню, где её взяли напрокат. Такова была неудобная реальность этого мира. Нельзя было просто доехать, хлопнуть дверью транспортного средства, пикнуть сигнализацией и идти по своим делам. Кони нуждались в уходе, пище, питье, сухом стойле. Потому и кучер был человеком незаменимым, если сам не хочешь со всем этим возиться. Хорошо, что для гаучо ухаживать за лошадьми так же естественно, как дышать.

Анна доверчиво и молча следовала вместе с Солано, положив руку на сгиб его локтя. Солнце уже зашло, а пирсы не освещались, так что ступать приходилось осторожно. По скрипучим сходням поднялись на борт, прошли в каюту, где Солано запалил масляную лампу фосфорной спичкой. Наконец он смог спокойно и внимательно осмотреть свою неожиданную добычу. У Халка ему было не до её красот.

Девушка была хороша. Высокая грудь. Полные чувственные губы, выдающие некоторую долю африканской крови. Руки, не знавшие тяжёлого труда. Грива чёрных как смола, слегка вьющихся волос.

«Воистину прекрасный орлеанский цветочек. Как же его сюда занесло?»

Этот вопрос он и задал — и с нарастающим удивлением выслушал историю Анны. О её семье, её предназначении, о протесте и побеге, о горьком разочаровании и попадании в сети Халка и о готовности старательно исполнить ту роль, для которой её растили всю жизнь.

Солано, чем больше слушал, тем больше поражался: насколько он не знает мира, в который попал. Он понятия не имел о традициях Луизианы и балах квартеронок. Не мог представить себе, что сотни девушек будут считать роль содержанки смыслом жизни.

— А ты сама-то хочешь быть постельной игрушкой для богача? Разве у тебя нет желаний и амбиций?

Анна на секунду задумалась, а потом тряхнула волосами и уверенно ответила.

— Стать ему не любовницей, а законной женой. Быть принятой в обществе и чтобы мои дети наследовали и капитал, и статус. Это самое заветное моё желание. Разве можно придумать что-то лучше этого?

«Эмансипация эту девушку ещё не задела», — констатировал Солано.

— Допустим, я хочу взять тебя как содержанку. Какие условия ты считаешь приемлемыми?

Девушка нахмурилась и задумалась.

— Мой отец выплачивал две тысячи долларов моей матери и бабушке и обеспечивал жильё. Когда появились мы, то на детей он выделял отдельные суммы. Я не знаю сколько.

«Две тысячи в год на двоих — это примерно по восемьдесят долларов на человека. Зарплата юриста или инженера. Неплохие расценки на рынке интимных услуг Нового Орлеана», — подумал Солано.

— У меня много секретов, — начал он издалека. — Я очень плохо отношусь к тем, кто теряет моё доверие. Так что подумай, прежде чем соглашаться быть моей содержанкой. Хранить тайну о моих делах будет частью соглашения. Если ты не способна держать язык за зубами, лучше прими мою помощь и уезжай из города. Я могу отправить тебя во Францию, и ты там легко сделаешь себе карьеру куртизанки. Поверь, это менее рискованно, чем жить со мной.

Анна задумалась всерьёз. Минуту она молчала, а потом задала вопрос.

— Если я поклянусь хранить твои тайны, ты мне откроешь их. Ну хотя бы некоторые.

— Например? — не понял Солано.

— Что случилось с твоим животом? Там у Халка. Я понимаю, что живот был накладной, но он так необычно взорвался. И пуля тебе вреда не причинила. В Орлеане иногда запускали фейерверки, но такой голубой вспышки не бывало никогда.

«Любопытная, как котёнок», — хмыкнул Солано.

— Ну ты мне ещё не клялась, так что ответа не будет, — улыбнулся он.

— Клянусь! — тут же выкрикнула девушка. — Я никуда не хочу ехать. Защити меня, сделай мою жизнь комфортной, и я буду верна тебе и буду хранить твои тайны.

Солано колебался. Воспользоваться таким предложением очень хотелось. Девка была чудо как хороша. Но женщины — это вечные проблемы. Это уязвимость и средство воздействия на мужчину. Это дополнительные заботы и затраты времени и денег.

С другой стороны, он уже год чувствовал себя биороботом, который не знает, что такое отдых. Он жил делом и ради дела. Личной жизни у него не было в принципе. А ведь так можно и «кукушкой поехать».

Внезапно в памяти всплыло лицо Карлоса Лопеса и его слова: «Частью семьи ты сможешь стать, принеся нам с Хуаной внука. Ты, русский старик, должен нам за Франциско. Помни это».

«Ну так чем не вариант?» — решил наконец Солано.

— Хорошо. Я принимаю твои клятвы. Матери твоей я ничего не должен, а тебе готов выплачивать указанную тобой сумму. Постоянного дома у меня пока нет. Жить будем пока на яхте. Согласна?

Анна улыбнулась и кивнула.

— Согласна. Но скажи мне наконец, как тебя зовут? Ты как сказал своим людям «без имён», так я ни одного имени и не услышала. Мне тоже называть тебя шеф? Или патрон?

Солано задумался.

«Если планировать отношения с расчётом на Парагвай, то эксплуатировать маску Дебса нет смысла. Наоборот. Девочка с амбициями. Мысль захомутать „парагвайского принца“ может придать ей нужный душевный настрой. Пусть она сама меня завоёвывает и тащит под венец».

— Ну тогда вот тебе моя первая тайна, — улыбнулся своими коварными мыслями попаданец. — Меня зовут Франциско Солано Лопес. Я сын правителя Парагвая. Здесь в США меня знают под именем Юджин Дебс. Способна ты меня называть везде и всегда Юджином, зная, что я Солано?

Хорошенький ротик округлился при этом признании. Глазки заблестели.

— Юджин… Я не знаю никакого Лопеса. Я знаю только Юджина Дебса. — улыбнулась она, принимая правила игры. — И меня полностью устраивают твои условия.

Солано кивнул и задал встречный вопрос.

— А как тебя зовут, прекрасная незнакомка?

— Анна-Мария Вальдемар Акселер, — улыбнулась девушка. — Вальдемар — это фамилия моего отца, а Акселер — это фамилия деда. Оба выходцы из Нормандии.

— Ты не против, если мы твоё имя подсократим? Анна Аксель будет достаточно для местной публики.

Девушка кивнула, принимая предложение.

— Тогда завтра тебя надо будет приодеть, — Солано окинул взглядом испачканное платье. — Шляпки, туфли, перчатки и прочее. И на осень с зимой что-то надо закупить.

Она тоже взглянула на грязный подол, который она испачкала, когда ревела, стоя на коленях.

— Действительно. Всё, что у меня есть сейчас, — на мне, — констатировала она.

Встала, шустро расшнуровала корсет и в одно движение скинула с себя платье, оставшись в тонкой нижней камисе. Впрочем, и рубашка скоро была сброшена, и прекрасное тело предстало перед Солано в своём первозданном виде.

От такого настойчивого приглашения отказываться он не стал.

* * *

Утром Солано пришлось будить. Настолько он расслабился и предался отдыху, что внутренний будильник, исправно поднимающий его всё это время, не сработал.

Фелипе, пригнавший давешнюю карету, ухмыляясь смотрел, как зевает шеф, и переговаривался с Анной, которая уже успела не только одеться, но и застирать пятно на платье.

«На испанском? — прислушался Солано. — Да девочка тоже полна сюрпризов».

Через полчаса они были у дома Уолтера Ханта.

— Вы к отцу? Сейчас позову, — метнулась было Каролайн к лестнице, но Солано её остановил.

— Мисс Хант, я к вам в первую очередь. Знакомьтесь. Это Анна Аксель. Я прошу вас стать для неё спутницей на сегодня. Нужно полностью одеть барышню на все сезоны и купить необходимые мелочи для быта.

Девушки смерили друг друга оценивающими взглядами. И вежливо улыбнулись друг другу, принимая обстоятельства.

— На какую сумму? И как срочно? — спросила Каролайн.

— Пятьсот долларов. И если ты намекаешь на портных, то это не совсем хорошо. У Анны просто нечего надеть, и ей нужен комплект одежды срочно. С осенне-зимним можно и не торопиться.

— Понятно. Хорошо. Сделаем. Но я потрачу целый день на вашу пару, — Каролайн выжидательно уставилась на Солано.

— Я не против, если вы на себя какую-то часть суммы потратите, — благодушно кивнул он. — С Анной обсудите это.

Девушки занялись своими делами, а Солано проследовал на мансарду в мастерскую Уолтера.

Изобретатель там был с раннего утра и визитёру обрадовался.

— Вот, готов представить, — с гордостью продемонстрировал он машину намотки ниток. — Можно регулировать силу натяжения и угол намотки. Всё, как вы заказывали.

— Она деревянная? — удивился Солано.

— Ну да, — кивнул мастер. — У меня здесь нет возможностей для обработки таких крупных деталей из металла. Но можно заказать копию на заводе. Если желаете, то я этим займусь.

Машину спустили с мансарды через окно. По узким лестницам дома её было не пронести, а у окна мастерской уже существовал на этот случай кран с блоком.

В офисе на Уотер-Стрит, 224 Солано оставил Ханта приспосабливать своё изобретение к экструдеру, а сам отправился в подвал. Там в ящике рычал и бесновался связанный Халк.

Ещё до того как вытащить кляп из его рта, Солано разрядил в него один из пяти оставшихся рабочих конденсаторов. Разрядил по траектории, не задевающей сердце и мозг, так что в отключку клиент не ушёл, но всю гамму ощущений получил сполна.

— Будешь орать или говорить не по делу — получишь ещё, — предупредил Солано и вытащил эбонитовый шарик с отверстиями, чей дизайн был навеян фильмом Тарантино «Криминальное чтиво».

— Ублюдок, мать твою, говно собачье! Засранец вонючий…

Солано снова разрядил конденсатор в живот Халка. Спазм эффективно заткнул бандита. И пока тот молчал, Солано произнёс.

— Будешь бузить, я отрежу тебе ноги и прикажу их отварить. С голодухи ты их сожрёшь. А потом тебе отрежут руки с той же целью. И так ты сточишься, как карандаш. Ты понял меня?

— Чего тебе от меня надо? — прохрипел Халк, восстанавливая дыхание.

— Ответ на вопрос. Двадцатого мая твои люди напали на торговца кофе. Торговец отбился. Кто тебе про него сказал? Кто дал тебе информацию?

Рожа Халка исказилась в гримасе, означающей ухмылку.

— Отпусти, и я тебе скажу.

Солано молча разрядил в него два конденсатора подряд. Пахнуло палёной плотью. На лице Халка выступил пот. На губах появилась кровь. Видимо, в конвульсиях он прикусил себе язык.

— Я могу так продолжать до бесконечности, — предупредил Солано. — Ты не умрёшь, пока не ответишь на мой вопрос. И насчёт ног я не шутил. Жрать ты будешь сам себя.

— Что ты за чёрт такой? — просипел Халк. — Кто ты?

Солано снова поднял вилку разрядника и поднёс её к лицу Халка. Тот и хотел бы отпрянуть, но, лёжа связанным в ящике, ничего не мог, кроме как извиваться.

— Ответ, — с угрозой в голосе произнёс Солано. — Я не слышу.

— Слушай, парень. Я тебе заплачу выкуп. Отпусти меня. Я тебя не знаю и искать не буду. Но я жить хочу.

— Твой сейф я вскрыл. Там тысяч пять всего было, — прищурился Солано.

Халк фыркнул.

— Что я дурак, что ли — состояние в наличке держать? Отпусти, и я дам за себя сто тысяч. Клянусь.

Солано вогнал разрядник в пах Халка, и того снова выгнуло дугой.

— Мне плевать на твои деньги. Я жду ответ на мой вопрос.

— Внук ювелира Левенталя, — наконец прохрипел Халк.

Солано удивился. Он предполагал, что утечка была из еврейской общины, но не думал, что из семьи самого ювелира. Он припомнил того аккуратного юношу, что передавал ему записку от ювелира с сообщением об отсрочке сделки.

— Внук — источник или он только передавал информацию? — уточнил Солано.

— Он. Сам. Девочки приметили его год назад. Похотливый и болтливый дурак. Като подвела к нему нашу лучшую соблазнительницу. Он наболтал много интересного, и мы по его словам подняли денег. В одном случае пришлось какую-то еврейскую семейку вырезать. Потом мы этому сопляку предъявили, что он виновен в этой смерти. Он быстро сломался. Девок я ему поставлял по-прежнему, а он сливал нам интересных клиентов. Так и про торговца этого сказал. Но тут мы обожглись, конечно.

— Кто ещё знает про этого внука?

— Като подтвердит.

— Като мертва. Кто ещё?

Халк зыркнул на Солано с яростью. Его лицо исказилось, а потом обмякло. Голос его звучал теперь тише и даже как-то равнодушнее.

— «Монеточка» знает.

— Кто это?

— Та самая шлюха, что его развела на болтовню и бахвальство.

— Как её найти?

Солано записал ответ и вогнал обратно в пасть Халка эбонитовый шарик на ремешках. Больше ему ничего от Халка не было нужно. Но кое-кому стоит послушать его лично.

Пару часов спустя пленник повторил свои слова для Самуэля Айзакса. От услышанного тот окаменел лицом и после длительного молчания произнёс.

— Друг мой. Отдай мне этого человека.

— Разумеется, уважаемый хаззан. Забирайте. Присылайте телегу. Мои люди помогут погрузить ящик, — и добавил. — А ещё я вам отдам все бумаги, которые изъял в его доме. Но только с условием, что вы с их помощью не преумножите зла.

— Твёрдо вам это обещаю, — кивнул глава еврейской общины.

Неделю спустя. Айзакс приехал в офис к Солано с саквояжем. Он водрузил его на стол и открыл. В нём лежали пачки купюр разных банков.

— Это твоя часть, — произнёс Айзекс. — Мы выжали из этого негодяя всё. Даже дом его продали. Я счёл, что часть от суммы будет справедливо отдать тебе. Остальное пойдёт в пользу тех, кто пострадал из-за молодого Левенталя.

Солано невольно присвистнул. Такой эффективности от ашкеназов он не ожидал.

— Я приму, конечно, эти деньги, — придвинул он к себе саквояж. — Но надеюсь, он не выкупил себе жизнь?

— Жизнь выкупил, — улыбнулся Айзакс. — Его закопали совершенно живым.

Солано удовлетворённо кивнул.

— А что с внуком решили?

Лицо еврея исказилось.

— Его семья пока ничего не знает. Эта новость будет для них страшным ударом. Я не хочу возлагать такую тяжесть на души Левенталей. Убивать или отдавать его в руки правосудия мы тоже не можем. Это против нашего закона. Ему положено изгнание, — Айзакс внимательно посмотрел на Солано. — Ты помнишь, что ты должен мне услугу?

Солано кивнул.

— Увези его в свой Парагвай. И сделай так, чтобы он прожил там свою жизнь, никогда не покидая его границ. И мы будем полностью в расчёте.

Солано не допустил на своём лице никакого намёка на улыбку, но эта услуга звучала как предложение коту спрятать в животе сосиску.

— Я, разумеется, выполню вашу просьбу, уважаемый. А могу я поинтересоваться: этот молодой человек обучен ремеслу своего уважаемого деда? Или он годится только на роль землекопа?

— Он умеет делать простые вещи, — кивнул Айзакс с грустной, понимающей улыбкой.

— Рейс с людьми для Парагвая отправится после того, как сюда доберётся официальная делегация. Это может произойти через месяц или два.

— Ничего. Я подожду. Когда будете отправляться, этот юноша сам прибежит к вам на корабль. Для всех: он сбежит из дома в поисках приключений. Это, конечно, огорчит семью, но не убьёт её. Пусть живут с надеждой.

Солано подивился такой деликатности лидера общины.

— А могу я попросить об услуге? Пусть оставшееся до бегства время этот юноша обучается гранить камни. Я готов оплатить его обучение. И в Парагвай пусть он возьмёт всё, что надо для этого дела.

Айзакс улыбнулся и заинтересованно уточнил:

— Камни? А какие именно камни?

— Рубины, — не стал отпираться Солано.

— Оу! Как интересно. Я ничего не слышал раньше о парагвайских рубинах.

— Их пока не добывают. Но жила богатая.

— Хорошо. Он обучится. И не надо денег. Это будет моим подарком вашей стране. Надеюсь, что не все камни молодой Левенталь сможет огранить, и на нашу долю останется.

— Можете даже не сомневаться.

На этом они и расстались, а Солано пересчитал содержимое саквояжа и присвистнул. Там лежало 25 000 долларов.

«А неплохо они Халка обезжирили».

ОТ АВТОРА

Мои обновления читают примерно триста человек, а в моем телеграм-канале всего 137 подписчиков. Получается, что больше половины моей аудитории не знает о дополнительных материалах, которые я туда выкладываю. А там есть что посмотреть и почитать. Подписывайтесь:

Организация баз данных на картонных носителях Программирование признаков через краевую перфорацию.

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/105

Производство швейных машинок в Пакистане

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/133

Устройство двигателя/генератора постоянного тока

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/135

Тот самый пистолет, из которого стреляли в живот Солано

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/136

Фабрика по производству резиновых сапог

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/137

Заводик по выпуску резиновых шлангов

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/132

Видео о водолазном деле

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/131

Модель паровой машины от завода Merrick Towne Реплика устройства, запрошенного Солано у инженера из Филадельфии.

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/130

Прототип яхты Солано — шлюп «Клируотер»

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/124

Шифровальная машина Джефферсона

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/74

Шифровальный диск Альберти

Ссылка: https://t. me/paragvajskij_variant/110

В тесном салоне флагманского корвета «Реставратор» (который ранее именовался «Либертад») собрались капитаны микроскопического по меркам Европы перуанского флота. Генерал-капитаном эскадры и капитаном непосредственно «Реставратора» был Хосе Ботерин Бесерра. Рядом с ним сидели капитаны: корвета «Сокабая» Хуан Хосе Панисо-и-Таламантес; корвета «Юнгай» Игнасио Мариатеги-и-Тельерия; Хосе Мария Сальседо, командовавший барком «Лименья». Все они сосредоточенно слушали доклад капитана шхуны «Янакоча» Эстебана Сальмон де Луна.

— Таким образом, на всех местах, пригодных для высадки, видны следы активной подготовки. Особенно активно укрепляются пляжи, близкие к Лиме: Анкон, Макаа, Чилька, Мала. Далее на юг активность снижается.

— Да что они могут построить? — фыркнул капитан Сальседо. — Нагнали крестьян, нарыли бруствер и поставили что-то из арсеналов Кальяо или Лимы. Такое укрепление — это на час обстрела. Мы всё там разметём по камушку.

Разведчик покачал головой.

— Батареи расположены в полумиле от кромки прибоя и не способны работать по кораблям, зато очевидным образом они могут эффективно работать картечью по десантным средствам. В бухте Анкон батареи построены ближе к берегу, но так, что по акватории они стрелять не могут из-за массивного защитного вала, а стволы орудий направлены вдоль кромки прибоя. То есть обороняющиеся планируют расстреливать именно десант, а не корабли. А защитный вал не позволит нам их подавить. Кроме того, я совершенно уверен, что видел далеко не все позиции. А те, что я видел, скорее всего, будут замаскированы. И не откроют огня до момента высадки десанта с лодок. Вы готовы, капитан, пожертвовать сотнями хороших парней для того, чтобы узнать, где же пушки гуанерос? А?

— У страха глаза велики.

— Вы назвали меня трусом⁈ — с вызовом воскликнул капитан шхуны.

— Спокойно, — рявкнул командующий, прекращая начинающуюся ссору. — Капитан де Луна, что известно о Писко?

Горячий идальго недобро посмотрел на обидчика и, пошевелив роскошными усами, переключился на доклад.

— Около Писко мою шхуну обстреляли со старой королевской позиции. Так что, очевидно, она вполне боеготова. Близко подойти я не рискнул, но издали строительства новых батарей я не видел. Зато я внимательно осмотрел берега бухты Паракос и кромку берега южнее полуострова и нигде никакого строительства не заметил. А берег там благоприятствует высадке во множестве мест.

Эстебан замолчал, а капитан «Юнгая» проворчал:

— Три здоровенных пушки калибром в тридцать два фунта. Зачем им ещё что-то, если они могут нашпиговать наши корабли с трёх миль?

— Ты преувеличиваешь, Игнасио, — улыбнулся командующий. — Три мили — это максимум. И попасть на таком расстоянии можно только в стоячую мишень. Мы же не собираемся такой быть?

— А мы что, уже решили идти на Писко? — удивился Игнасио Мариатеги. — Нас же там наверняка ждут.

— Ну с чего ты решил? — возразил командующий. — У гуанерос не бесконечные силы, и они не могут везде на побережье иметь сильные отряды для отражения высадки. Очевидно, что они защищают берег вблизи от столицы. Это для них критически важно. На берега близ Писко и Ики им просто сил не хватит. Если наша армия высадится в Писко, то ей ещё сто пятьдесят миль идти до Лимы, и гуанерос могут рассчитывать на сухопутные сражения на подготовленных ими позициях.

— Именно этого жаждут избежать наши генералы, — развёл руками генерал-капитан Бесерра. — Я специально вас всех собрал, чтобы выработать единую позицию по этому вопросу и единым фронтом её отстаивать. Я предлагаю Писко. Наши резоны следующие. Это ближайший оборудованный пирсом порт на территории, захваченной гуанерос. От нас до него всего четыреста миль.

— Четыреста девять, — буркнул капитан Сальседо, но командующий от него отмахнулся.

— Это четыре дня хода для транспортов. И значит, за короткое время мы можем перебросить любое количество войск вместе с их лошадьми и пушками. На необорудованный берег разгружать кавалерию и пушки — это потеря времени. Чилийцы в Анконе трое суток разгружались и десятую часть лошадей утопили при этом.

Собравшиеся кивнули с пониманием. Недавнюю кампанию чилийцев против перуано-боливийской конфедерации все хорошо помнили.

— В порту мы разгрузимся за сутки, — продолжал мысль командир. — Армия быстро подчинит район Писко и Каньете. Это будет отличным тылом для войска и существенным успехом для снижения морали и воли к сопротивлению у врага. А то, что армии придётся продвигаться вдоль берега, преодолевая сопротивление гуанерос, — так это их работа. Мы с моря всегда поможем своими пушками.

— Не везде, — опять проворчал капитан барки «Лименья». — Дорога часто идёт очень высоко над водой. Мы не увидим цель и не добросим даже ядра. Я хорошо знаю эту дорогу. У меня же поместье под Каньете.

— Хорошо. Не везде, — согласился командующий. — Но мы можем угрожать высадкой десантов, и гуанерос будут вынуждены держать часть сил для отражения нашей угрозы. Этим мы существенно поможем армии. Какие у вас будут соображения?

— Писко, значит, — вздохнул Игнасио Мариатеги. — В принципе, если не жалеть пороха, то подавить старую батарею мы должны. У нас суммарно сорок пушек в бортовом залпе. Если будем маневрировать колонной и постоянно сближаться, то им по нам попасть будет сложно.

— Только разворот нужно совершать все вдруг, а не колонной, — добавил капитан корвета «Сокобайя» Хуан Таламантес. — Колонна при развороте будет проходить через одну точку, и я бы на месте артиллеристов этот момент специально бы ждал. А если все разворачиваются «вдруг», то мы им не подставляемся.

Обсуждение шло ещё больше часа, и командующий был удовлетворён итогами. Даже в случае ожесточённого сопротивления они высаживали десант в порту. Пусть и с некоторыми потерями для экипажей кораблей. Но записка, лежащая в его кармане и, о которой он не стал никому сообщать, сулила вариант ещё благоприятнее.

Рука капитана выудила листок, полученный от консула Британии.

«…Этот патриот обещает заклепать орудия ввиду приближения вашего десанта. Вы знаете, что выбить зазубренный гвоздь из запального отверстия — задача нетривиальная, хоть и возможная. И времени бездействия этой батареи вам, вероятно, хватит».

«Как так получается, что у британского дипломата больше возможностей и информации, чем у собственного перуанского правительства? — который раз уже удивился капитан Хосе Ботерин Бесерра. — Ведь и о подготовке обороны пляжей нам тоже он сказал. Я шхуну посылал лишь удостовериться».

Консул Великобритании вызывал у капитана чувство глубокого уважения. Именно его стараниями в короткий срок удалось собрать транспортный обоз из двадцати восьми кораблей. Каждому капитану которых была обещана серьёзная премия.

К сожалению, попытка мистера Хантера привлечь помощь чилийцев встретила решительный отказ. Чилийцам принципиально не нравились намеки на унию двух государств. Они недавно уже воевали против такой конфедерации и готовы были начать снова. Но консулу удалось добиться гарантии их невмешательства.

И это уже хорошо.

Патиньо чувствовал, что он вот-вот начнёт сипеть. Шутка ли — полтора часа орать с парапета стены «Форталезы Реаль Фелипе». Перед ним, во внутреннем дворе крепости, были выстроены больше пяти тысяч солдат и матросов, взятых в плен под Писко. Караван кораблей флота вторжения разгрузил свой десант непосредственно в порту Кальяо, и потенциальные захватчики угрюмой колонной проследовали в казематы крепости.

Улов был неожиданно большим, и Уачака недолго думая свалил на Патиньо заботы о пленных. И теперь все вокруг ждали от Поликарпо ценные указания. Но для начала он лично с пылом и экспрессией постарался изменить психологическое состояние пленников. Зародить в них сочувствие революции. Перевербовать их.

Больше часа он рассказывал угрюмой толпе о том, в каком мире они жили до сих пор, о том, чего добиваются «гуанерос», и в каком мире все они будут жить, если цели восстания будут достигнуты.

— Вас послали разрушить светлое будущее Перу. Истребить и растоптать ростки мира, в котором нет бедности и страданий. Вы должны были стать бездушными исполнителями злой воли и тем самым стать навечно мишенью для проклятий перуанского народа. Вас до конца дней ваших называли бы карателями и палачами свободы. Но Господь в своей мудрости и милосердии не дал случиться непоправимому. Уберёг нас. И вы сейчас здесь в этих стенах по воле Его. Живые и здоровые и не запятнавшие своих рук кровью. И я раскрываю вам, как братьям свои объятия и призываю встать рядом с нами, плечом к плечу идти в светлое будущее во имя наших потомков, которые будут о вас вспоминать как о героях. Вспоминать с благодарностью и любовью. Вам дан великий шанс. Воспользуйтесь им. Идите, думайте и выберите свою судьбу!

По отмашке оратора затрубили горны и ударили барабаны. Комендатура начала разводить пленников по казематам. Бунта не опасались. Во внутренний двор глядел десяток пушек с прислугой около них, и любые беспорядки несомненно захлебнулись бы кровью. Профессиональные, кадровые солдаты армии Перу это ясно понимали.

Здесь действительно был кадровый костяк постоянного состава. Самые дисциплинированные и обученные. И самые экипированные из всей «великой армии», которую для войны с Боливией сколачивал покойный президент Гамарра. Арекипа осталась фактически без армии.

Впрочем, у них оставалась бо́льшая часть кавалерии и артиллерии, которые должны были переправиться к Писко вторым рейсом. И какое-то количество пехоты, набранное перед войной и обученное кое-как. Можно сказать, опасность с южного направления временно растаяла. И это открывало окно возможностей.

Патиньо облокотился на противоположный парапет, выходящий на океан, и взглянул на табун купеческих судов, стоящих в гавани Кальяо. Очень скоро на них погрузится революционная армия и выбросит десанты в Трухильо, Чимботе и других городах к северу от Кальяо. Сил там мало, и только угроза с юга и правительственный флот не давали Патиньо и Уачака заняться ими вплотную.

Но время пришло.

Через несколько дней армия приготовится к выступлению, и велика вероятность, что в их рядах будут сотни тех, кто сегодня раскрыв рот слушал объяснения революционного вождя. А чтобы их было больше, нужно немного помочь процессу.

Патиньо направился в кабинет коменданта крепости, где его уже ждали профессор Хосе Фейхоа и Хосе Мария Вальверде более известный всем по прозвищу «Чото» бывший трактирщик, а ныне глава «Департаменто де Сегуридад Популяр» — тайной полиции с собственной силовой структурой.

— Силён ты речи толкать, патрон, — усмехнулся он, выпуская струйку табачного дыма и стряхивая пепел с дорогой сигары.

— Вино? Или сок? — спросил профессор, видя, как покашливает и трёт горло вождь.

— Конечно, вино, — махнул рукой Патиньо, усаживаясь за стол.

Опорожнив бокал белого вина, он поставил его на стол и обвёл соратников взглядом.

— Сначала сиюминутное. Профессор, весь поток твоих студентов срочно в камеры к солдатам. Распределите их равномерно, и пусть они там с утра до вечера объясняют нашу политику. Сейчас самый важный момент. В головах у солдатиков всё перемешалось, и то, как оно там соберётся снова, от тебя зависит.

— У меня почти нет тех, кто весь курс закончил. Вы же их у меня с руками отрываете, — поморщился профессор. — Только новички. Только-только по верхам обученные.

— Ничего. И новички сгодятся. Там невеликого ума собеседники будут, — отмахнулся Патиньо. — А вот с господами офицерами тебе самому придётся беседовать.

— Со всеми! — ужаснулся Фейхоа. — Их же больше трёхсот.

— Я их разделю по группам, — поспешил успокоить профессора Чото, в обязанности которого входила обработка заключённых и пленных. — Говорить придётся только с перспективными. Теми, у кого нет собственных поместий. Прочим надо промариноваться подольше. Сговорчивее будут.

Патиньо кивнул. Это было заранее согласовано.

— Не забудь искать грамотных, Хосе. Желательно из унтер-офицеров. Собери из них группу. Я помогу тебе с преподаванием. Надо расширять наше начинание. Первый выпуск показал, что подготовленный комиссар резко увеличивает порядок и дисциплину в подразделении.

— И кроме того мы постоянно в курсе настроений в армии, — добавил Чото, по ведомству которого проходили дополнительные выплаты этим «Комисарио Политико».

— И каковы они на сегодня? — поинтересовался Фейхоа.

— Уачаку считают величайшим национальным героем Перу и творцом этой бескровной победы. В армейской среде его авторитет непререкаем. Особенно среди кечуа. В горных районах, где признают власть Лимы, вспоминают только о Уачаке. Он для них свой, родной и понятный «Король Гор». О тебе, патрон, мало кто знает. Разве что старосты, которые вынуждены расселять сосланных креольских баб. Так что особой любви лично к тебе ни у кого нет.

Патиньо хмуро кивнул. Это положение вещей сложилось само собой, ибо горные провинции приводили к подчинению люди Уачаки из его родного края Икича. И армия старого генерала, поглотив гуанерос Патиньо, переварила их и настроила по-новому. Впрочем, не всех.

Часть гуанерос, кечуа-староверы, китайцы, полинезийцы, освобождённые негры пришлись не ко двору для Уачаки. И все они остались под рукой у Патиньо. Из негров комплектовались конвойные службы. Полинезийцы неплохо прижились в импровизированном флоте. Китайцы несли охрану порядка в захваченных городах, охраняли самих вождей, резиденции и склады.

Среди этой массы людей авторитет Патиньо был незыблем. Но серьёзной военной силой эта маленькая когорта не была.

— А сам Уачака что думает? Он то хоть помнит, чей был замысел всей этой ловушки?

— Помнит он или нет, не знаю, — пожал плечами Чото. — Как мне докладывают, величания он принимает охотно. Про тебя прилюдно не упоминает.

— В Наполеоны метит, — усмехнулся профессор. — Зря. Возраст уже не тот. Здоровья не хватит.

— Натворить глупостей и порушить начатое у него и времени, и здоровья хватит. Так что Чото, следи за ним внимательнее. Когда воевать будет не с кем, он станет проблемой.

Трактирщик кивнул.

— Завтра буду собирать всех наших моряков и осыпать их наградами, — продолжил Патиньо. — Уачака их вниманием не жалует. А мне их лояльность может пригодиться.

— Патрон, надо бы и мастера оружейника наградить. Без его светлой головы могло иначе выйти. Корабли Бесерры вполне могли бы уйти из засады и отогнать наши невеликие силы от конвоя. Так что Александр Йен за свои адские машинки вполне награды заслуживает.

— Разумеется, награжу. Но не говорить же публично за что именно! Это тайна пока. И, кстати, подбери кого-нибудь на роль вероломного предателя. Надо будет повесить его в Лиме по обвинению в порче пушек Писко. А я позабочусь, чтобы об этом подлеце появилась гневная статья в «Эль Коммерс».

Чото кивнул. Он был в курсе игр шефа с британским консулом.

— Человека на роль Фарабундо Марти нашёл?

— Нет пока, патрон, — поморщился Чото. — Внешне похожего на вас. Чтобы его в Лиме никто не знал. И чтобы при этом лоялен был. Пока нет такого.

— Ищи. У нас «чоло» мало, что ли? (1)

— Метисов много, но и территория огромная. Время надо.

— Времени мало. Очень мало. Думаю через несколько месяцев Британия на нас обратит внимание и зашлёт в Лиму этого Хадсона договариваться. А мне он здесь не нужен совершенно. Пусть и дальше думает, что Фарабундо Марти и Поликарпо Потиньо — это разные люди.

Трое мужчин переглянулись и заговорщицки улыбнулись друг другу.

(1) Чоло — перуанский термин для метисов с преобладанием индейской крови.

* * *

«Эль Коммерс» газетой был удачливой во всех смыслах. Иные издания возникали и исчезали в соответствии с перипетиями бурной политической жизни в Перу. Читали их только в столице да крупных городах. А вот «Эль Коммерс» читали везде, где обращались деньги.

Лишь на один месяц был перерыв.

Как узнал впоследствии Уильям Хадсон, весь этот месяц редколлегия газеты в полном составе с утра и до вечера копали рвы и таскали землю. Скудный рацион заметно согнал жирок у уважаемых господ редакторов и убавил их гонор в разговоре с новым хозяином Лимы. И когда он второй раз предложил сотрудничество с властью, те охотно изменили свою точку зрения.

И вот теперь консул читал газету, восхваляющую государственную мудрость Поликарпо Патиньо и немножко вскользь отмечавшую боевые заслуги старого генерала Антонио Уачаки. И было за что их обоих восхвалять. Поражение десанта под Писко обернулось катастрофой для прибрежных городов к северу от Кальяо. Все они стремительно упали в руки гуанерос, которые с особым цинизмом направляли бывших аристократов и землевладельцев на вновь заработавшие гуановые копи.

Об этом в свежем номере «Эль Коммерс» было объявление на первой странице. Дескать, старые договорённости подтверждаются новым правительством, и все желающие торговцы могут принять пахучий товар в любом объёме и даже со скидкой первым покупателям. К стыду консула уже несколько британских транспортов поспешили загрузиться ликвидным грузом. А почему нет? Их корабли как раз под эту специфическую логистику и выделяли, а события последних месяцев чуть не вогнали владельцев в банкротство. Так что политика политикой, а гуано вновь поплыло в Британию. А в карманы лимской хунты потекли золотые соверены.

В Арекипе на всё происходящее смотрели с глухой тоской. Было очевидно, что в северных регионах новая власть укрепилась при полной поддержке простого народа. Значит, скоро придёт очередь Куско и альтиплано. А финальным аккордом революционной конкисты станет Арекипа.

Армия из призванных под ружьё метисов и кечуа была ненадёжна и таяла с каждым днём. Новых рекрутов набрать не получалось. Денег в казне после эпопеи с фрахтом целого флота транспортов практически не было, и перспективы её пополнения были туманны. Весь грузопоток страны был заточен на порты Кальяо, Писко и Трухильо. Крохотные порты, ещё оставшиеся в руках законного правительства, не имели большого значения. Серебряные рудники тоже в большей части оказались в руках гуанерос. А на оставшихся работа была практически парализована волнениями среди шахтёров.

На этом фоне вице-президент Хуан Франсиско де Видаль принял решение об «добровольном слиянии» оставшихся под его контролем провинций с Боливией. Хадсон знал об этом из первых уст и ждал объявления такого решения со дня на день. Для Арикапеньо это, конечно, вариант неплохой, но для самого Хадсона? Куда ему деваться?

Ответ на этот вопрос пришёл вместе с очередной почтой. Среди газет и писем выделялся официального вида конверт с печатями государства «Тиерра Либре Перу». Казённым языком в нём было написано:

'Его превосходительству консулу Её Величества Королевы Великобритании господину Уильяму Томасу Хадсону.

Правительство Свободной Земли Перу ставит Вас в известность, что в ходе расследования обстоятельств вторжения флота и десанта низложенного правительства, выявлены факты Вашего недопустимого вмешательства в дела нашей Республики. В результате этого вмешательства погибли граждане Перу и два британских торговых корабля. Вину за эти трагедии мы возлагаем на вас.

Таким образом, Ваше присутствие на территории бывшей Республики Перу больше не желательно. Вы обязаны покинуть пределы страны в течение семидесяти двух часов с момента получения настоящего уведомления. Ваше консульское удостоверение аннулируется, и данное решение будет официально сообщено Вашему правительству в Лондоне. Просим Вас немедленно приступить к выполнению данного требования.

Подписано:

Поликарпо Патиньо

Антонио Уачака'

Консул хмуро смотрел на эту публичную пощёчину. Оплеуху. Плевок в лицо.

— Навозные вожди! Да что вы о себе возомнили⁈ — прокричал он, отшвыривая лист официальной бумаги.

— Однодневки ничтожные. Короли крестьянские. — кипел он гневом, расхаживая по кабинету из угла в угол.

Тем не менее нота была фактом, и ещё не известно, как это воспримут в Лондоне. В последней инструкции ему было велено поддерживать законное правительство и добиваться от него неукоснительного выполнения обязательств по поставке гуано и хинной коры и неприкосновенности собственности подданных Её Величества королевы. Теперь это становится совершенно невозможным. Гуанерос утвердились в Лиме и имеют достаточно сильный флот в регионе, чтобы контролировать гуановые острова и торговлю.

А судя по статьям в «Эль Коммерс» новая власть заявила о сохранении прежних договорённостей по торговле. Пусть и через новообразованную «Государственную внешнеторговую корпорацию» сокращённо «КОМЭКСПЕРУ» (Comercializadora Exterior del Perú). А следовательно для Лондона разница между Патиньо и Видалем практически исчезает. И неудачливого консула легко заменят ради торговой стабильности.

В принципе без работы его, конечно, не оставят. Но и карьерный взлёт не светит. А это очень обидно.

«Надо сделать всё, что только можно, для формирования правильного отношения Лондона к хунте, — решил Хадсон. — Я должен показать их опасность для Британии. Изобличить их двуличие и коварство».

И закипела работа над обстоятельным докладом для непосредственного начальства. Хадсон собрал все доступные агитационные материалы «гуанерос» и даже побеседовал с несколькими изобличёнными агентами, сидящими в тюрьме. Идеология нового государства в его изложении получилась столь радикальной, что должна была напугать любого консерватора в Лондоне.

Усиливая эффект, Хадсон составил довольно длинный список репрессированных «уважаемых людей Перу» и их конфискованного имущества. В основном земельных владений. Это не могло не напугать землевладельцев в палате лордов и общин.

Отдельным острым блюдом в его меню шло бесчеловечное разлучение семей. Институт заложников, который практиковала хунта. Даже согласившиеся на сотрудничество персоны из бывших землевладельцев лишались права на общение с семьями. Всех их близких принудительно отправляли в горные долины к индейцам, которые даже по-испански не говорят.

Единственное послабление для ренегатов по сравнению с осуждёнными это возможность переписываться. Но и это было обставлено с бесчеловечными издевательствами. Адрес проживания усланных в гору родных оставался тайной. Переписка адресовалась на номерной «почтовый ящик» и добиралась до адресата путями, известными лишь хунте.

Закончив многостраничный труд, Хадсон выждал пару дней и перечитал его со спокойной головой.

— Бесполезно, — вынес он вердикт.

Торговые интересы несомненно затмят опасность. Гуанерос окрепнут за это время. А когда Лондон обеспокоится, то будет слишком поздно. Но что же делать? Не писать же в Таймс. Там, разумеется, охотно напечатают его острый материал, но это будет нарушением ведомственной дисциплины. И не останется безнаказанным.

«А может, анонимно? Или под псевдонимом? — колебался Хадсон, когда ему пришла в голову другая идея. Гораздо более эффективная, безопасная и, возможно, сулящая некоторые перспективы для него лично. — Надо действовать через оппозицию кабинету Пиля».

Разумеется, Хадсон имел в виду не каких-нибудь «вигов». А оппозицию внутрипартийную, которую олицетворял молодой, но очень перспективный лидер «тори» Бенджамин Дизраэли.

Охваченный этой идеей, Хадсон сел за стол, и его рука вывела строки:

Сэру Бенджамину Дизраэли, Esq., члену парламента

Палата общин. Лондон, Англия

Уважаемый сэр,

Из моего текущего положения в Перу я с тревогой наблюдаю за развитием событий, которые, если не будут своевременно остановлены, могут иметь серьёзные последствия для всей Британии.

В последнее время местные демагоги активно распространяют идеи коллективной собственности и свержения существующего общественного порядка. Эти идеи, подобно заразной болезни, охватывают всё новые и новые земли. Они способны не только угрожать нашему влиянию в этом регионе, но и британской империи, если перекинутся на земли короны.

Я искренне прошу использовать ваше влияние и широкий круг знакомств, чтобы поднять эту тему в палате общин. Возможно, ваши выступления смогут вдохновить правительство принять правильное решение о недопустимости сделок и контактов с этим порождением якобинства на американской земле. Я очень опасаюсь, что во имя стабильности сиюминутных торговых интересов в этом регионе кабинет Пиля может закрыть глаза на радикализм хунты, захватившей власть в Перу.

Однако прошу вас делать это с максимальной осторожностью, сохраняя конфиденциальность моей персоны. Я рискую своим служебным положением, ставя вас в известность без ведома моего непосредственного начальства. Прилагаю все материалы, которые мне удалось собрать, чтобы вы сами могли оценить степень опасности той риторики, которая всё громче и громче звучит в Южной Америке.

С глубочайшим почтением,

Консул Её Величества Королевы Великобритании в республике Перу

Уильям Томас Хадсон.

Арекипа. 10 августа 1842 года.

Сумма, выделенная Солано Анне, примерно соответствовала стоимости гардероба жены преуспевающего представителя среднего класса — адвоката, инженера, врача или владельца магазина. Покрутившись в Нью-Йорке, Солано уже немного понимал такие имущественные маркеры. Но будучи чужаком в этой «викторианской» эпохе, он забыл, что представляет собой современный женский гардероб в его физическом воплощении.

Через неделю после окончательного решения вопроса с Халком и почти непрерывного сладкого постельного марафона Солано начал замечать, что свободного места становится всё меньше и меньше. В результате анабазиса Анны по магазинам и портным Нью-Йорка каюту на яхте начали захламлять элементы женского гардероба. В одном углу выросла стопка разнообразных коробок, а в другом толпились три деревянные «подставки для одежды», на которых было расправлено по платью. Когда в каюте появилась ещё одна «подставка» с пальто для осеннего сезона, Солано высказал своё неудовольствие вслух.

— Милый, я только самое необходимое купила, — удивлённо ответила Анна. — Всего две шляпки и капор, нижние юбки и рубашки, чулки, перчатки, мелочи. Три пары туфель и ботинки. Кэрол настояла, чтобы я ещё и сапожки на меху заказала. Говорит, что зимой тут очень холодно бывает и снег лежит. Их ещё делают. Два домашних платья. Одно тёмное платье для церкви я вообще на распродаже дёшево купила. Оно вон там в коробке. Мы же сходим в воскресенье в церковь? Здесь есть католический приход?

Солано пожал плечами. Он не задумывался об этом, будучи совершеннейшим атеистом. А его парагвайские спутники были очень плохими католиками, и если их не принуждало общественное мнение, то они благополучно забывали про мессу.

— Ещё через неделю сделают вечернее платье с комплектом обуви и шляпкой, — тем временем продолжала Анна. — И, конечно, три разных корсета. Кэрол мне их лично сделает. Только мне ещё сорок долларов не хватило.

Потупилась Анна и мило похлопала ресницами.

«Вот это ты влип, Ваня, — подумал про себя Долов, ещё раз обводя глазами коробки и вешалки. — Впрочем, это мне достаточно Анны в чём мать родила, а ей для комфорта все эти вещи жизненно необходимы».

— Конечно, дорогая, — вслух произнёс он. — Полтинник я тебе подкину. И, пожалуй, немного реорганизуем пространство на яхте.

На следующий день одна из двух пассажирских кают превратилась в женскую гардеробную с удобными полочками с одной стороны, и невиданным ещё в этом мире изобретением с другой. Там на деревянной штанге удобно повисли на банальных вешалках-плечиках все платья и пальто Анны.

Она даже ахнула, осознав удобство такой организации хранения.

— А почему я этого нигде не видела?

Удивлённо захлопала она в ладошки. А что мог ответить ей попаданец? Он понятия не имел, кто и когда изобрёл такую банальщину.(1) Мысль о патенте пришла ему в голову и сразу же ушла. Слишком примитивное изобретение. Копировать будут все кому не лень, а денег серьёзных на этом не заработать.

А вот отец Кэролайн с этим мнением не согласился. Анна, разумеется, похвасталась своей единственной подруге в этом городе, и экземпляр вешалки тут же оказался в доме изобретателя.

— В одном только Нью-Йорке их можно реализовать несколько тысяч за год, — убеждал Уолтер Хант Солано. — При их грошовой себестоимости покупать вешалки будут люди небедные, а так же владельцы магазинов и ателье. Маржа будет более чем заметной. Так что зря вы ленитесь.

— Я не ленюсь, — возразил Солано, вспоминая беседы с юристом. — Я не вижу смысла тратить три сотни долларов на патент, который едва ли отобьёт эти затраты. Да ещё и в производство и рекламу вкладываться. Если хотите, я вам это изобретение подарю. В качестве премии. Сами патентуйте. Согласны?

Хант задумчиво посмотрел на вешалку, на работодателя и кивнул.

— Согласен. Но надеюсь, вы потом не передумаете?

— Потом я ещё могу что-нибудь подкинуть, — усмехнулся Солано. — У меня идей как… Много, в общем.

«В принципе не одному же Иеремии номиналом быть. Уолтер Хант на эту роль подходит лучше».

А патентов действительно уже можно было оформлять десятки. Тот же аппарат по намотке нитей на шланг был однозначным изобретением. Или клапан выпуска воздуха из скафандра, который тоже «придумал» Солано, а делали умелые руки Ханта.

Кстати, за неделю, пока Анна захламляла каюту, резиновый костюм был изготовлен. Правда, не тем методом, каким изначально предполагал Солано.

Как-то раз Кэролайн, допущенная под клятву о молчании в недра секретной мастерской на Уотер-Стрит, 224, пронаблюдала работу отцовского аппарата. Нити крест-накрест намотанные на сырую резину шланга, пропускались через ванночку с каучуком, растворённым в скипидаре. Это надёжно их пропитывало и приклеивало к основе.

Оценив простоту и удобство технологии, девушка предложила сначала сшить костюм, а потом уже пропитать его каучуком. Для этого Кэролайн организовала отца, и тот сделал специальный манекен. Барышня пошила на него тканевую основу из плотной парусины, а в мастерской деревянного болвана облили и высушили. После пяти итераций, когда слой каучуковой массы был достаточно велик, болвана пропарили в автоклаве, и вуаля — герметичный резиновый костюм оказался готов.

Правда, высвободить манекен, даже заранее посыпанный тальком, было непросто. Хорошо, что он разбирался на детали. Да и расход скипидара был велик. Солано даже задумался над рециклингом паров. Но это можно было отложить на потом, а пока предстояло собрать все детали воедино и провести первое погружение.

К этому времени уже доставили заказанный на стороне горжет и шлем из красной меди, башмаки из свинца и грузы на спину и живот. Всё как Солано помнил из картинок своей первой жизни. Правда, он лично никогда не погружался, но у него хотя бы теоретическое понимание процесса есть — в отличие от окружающих. Так что первым испытателем, естественно, предстояло стать ему самому.

Испытывали прямо рядом с яхтой у пирса. На «Вакханке» нашёлся ручной насос, которым прежний владелец заправлял свой алко-танкер. Качать воздух он вполне мог, а его производительность была более чем достаточна для целей Солано. Так что как-то ранним утром в конце июля, по холодку, он экипировался в свежее хлопковое нательное бельё. Надел поверх свитер грубой вязки, толстые суконные штаны и шерстяные носки и с помощью Супно и Руми влез в просторный для его фигуры резиновый костюм.

На его плечи водрузили горжет и заправили его под «декольте» костюма. Тридцать болтов через фигурные пластины сдавили резину. Насколько герметично это получилось, покажет практика. Испытания в мастерской вроде проблем не выявили.

На ноги Солано надели и зашнуровали свинцовые боты и защитные наколенники. На грудь повесили свинцовые грузы на ремнях и зафиксировали их.

Пришло время для медного шлема с тремя круглыми окошками. Предварительно надев на голову Солано суконную шапочку, которая должна была впитывать пот, шлем водрузили на своё место. Три больших болта через резиновую прокладку соединили его и горжет. Но дышал Солано пока ещё самостоятельно через передний иллюминатор.

После проверки работы помпы и клапанов пришло время полной герметизации. Окошко из сантиметровой толщины стекла в медной оправе завинтили по резьбе в шлем. Одновременно Рамон начал крутить рукоятку насоса, нагнетая воздух по шлангу. Солано почувствовал, как слегка заложило уши, и резина костюма начала распирать, — и он стравил избыточное давление, нажав затылком на клапан.

Восторг и предвкушение чуда были на лицах всех присутствующих. А кроме его четверки, присутствовали Анна и капитан Эстебан Маркес. Помахав им всем рукой, он начал осторожно спускаться по обычной деревянной лестнице, упёртой в дно. По мере погружения костюма с плеч спадал груз. Когда вода стала плескаться в окошке шлема, на плечи уже почти не давило.

Солано хотел было посмотреть вверх, на любопытных наблюдателей, но это было технически невозможно. Он видел только ступеньки лестницы перед собой и тёмное дерево борта яхты. Но вот наконец он полностью скрылся под водой и сошёл по лестнице уже полностью во властной стихии.

Ноги его коснулись дна и подняли облако ила. Света с поверхности вполне хватало, но вода была мутной, зеленой и видимость не превышала пяти метров. Солано нажал затылком на грибообразную тарелку клапана и стравил избыток воздуха. Под шлемом послышалось успокаивающее бульканье. Он пошагал вдоль борта, осторожно переставляя ногами.

Пройдя вдоль яхты взад-вперёд, он решил податься на глубину и пошёл перпендикулярно ей под уклон дна. За ним тащился тросик и плыл шланг. Воздух исправно, но слишком обильно поступал в шлем, обдувая стекло не давая ему запотеть.

«Надо скорее сделать нормальный манометр, — подумал Солано. — Чтобы наверху могли ориентироваться, сколько качать. А то слишком уж стараются».

Отойдя на двадцать шагов от яхты, Солано увидел на дне обломки какой-то посудины размером с баркас, заросшей тиной и расплющенной от времени. Желая добыть какой-нибудь трофей, он присел на корточки и рукой поводил по остаткам обшивки в поисках сувенира. Ничего достойного внимания он так и не увидел, только взбаламутил воду — и видимость снизилась почти до нуля.

Решив вернуться, он разогнулся — и в этот момент монотонное «буль-буль-буль» стравливаемого воздуха после нажатия тарелки клапана заглохло. Солано ещё раз надавил — тишина. И ещё. А резина костюма начала потихоньку наполняться воздухом и отрываться от тела. Рукавицы стали раздуваться — и это было хорошо видно через окошко шлема. Начало закладывать уши.

«Твою мать!»

Солано ускорился, стараясь быстрее добраться до лестницы, но в спешке споткнулся и завалился на живот. Со всего маха он воткнулся в грунт лицевым иллюминатором и ударился носом о стекло. Из носа тут же закапала кровь.

Подняться на ноги ему уже не удалось. Резиновый костюм раздувался ниже горжета, и общий центр плавучести системы сместился настолько, что веса сапог уже не хватило. Он начал всплывать кверху задом, совершенно бессильный что-либо изменить. Глаза защипало от попавшей в них крови, стекавшей теперь от носа к макушке. Кровь полилась и в носоглотку, отчего Солано стал дышать ртом, а выдыхать носом, еще больше забрызгивая шлем изнутри.

Вскоре он почувствовал, как его куда-то тянут за фал, а потом как его кто-то схватил и перевернул головой кверху. Солано увидел борт яхты, а чуть позже — лестницу, за которую и вцепился. Рядом встревоженно держался за ту же лестницу мокрый Фелипе. К счастью, ему хватило ума проорать, чтобы Рамон прекратил, наконец, качать воздух и вывинтить залитое кровью стекло шлема. Можно представить, какие мысли обуревали в этот момент гаучо.

Сброс давления был болезненным. Но Солано, сжав зубы, терпел боль в ушах и карабкался вверх, нащупывая ступени тяжёлыми ботами. На палубу он просто рухнул, перевалившись через планширь. На него тут же налетел Рамон и принялся судорожно отдраивать гайки-барашки на шлеме.

Вскоре все имели возможность лицезреть испачканное кровью лицо Солано. Анна, глядя на него в ужасе, кусала губы. Но на самом деле опасности уже никакой не было.

Позже, внимательно осмотрев клапан, никаких неисправностей в его работе не обнаружили. Что за чертовщина случилась под водой, Солано понял только спустя какое-то время — и, проведя эксперимент, убедился в правильности своей версии: вероятно, что виной всему оказался отогнутый край суконной шапочки. Он ловко попал под тарелку сброса и не давал её нажать.

Ещё одной причиной происшествия была ошибка в чтении сигнала. Солано вообще не дёргал шнурком, пока шёл под водой, но наверху показалось, будто он дал команду подать больше воздуха. Вот именно поэтому Рамон так усердствовал, что даже надул костюм.

Впрочем, положительной новостью оказалась надёжность костюма, который при всём этом экстремальном приключении нигде не порвался и не лопнул. А то могло получиться очень нехорошо. Если бы в костюме оказалась вода, то, перевернувшись, Солано мог банально захлебнуться внутри собственного шлема.

— Это хорошо, что первый тамале вышел кривым, — прокомментировал кубинской поговоркой всю эту эпопею старенький капитан. — Хуже было бы, если бы сейчас всё получилось но пошло не так в серьёзном деле.

— Вы правы, сеньор, — охотно согласился Солано.

* * *

Вечером Анна высказала все свои эмоции с помощью бурного секса и, утомлённая, в темноте, задала вопрос.

— Я, конечно, обещала тебе не лезть в твои тайны, но ведь любопытно же очень. Что ты хочешь найти на дне?

— Невелика тайна, — погладил он её бедро. — Я хочу поднять из воды паровую машину парохода. Или даже не одну. Это дешевле, чем их покупать.

— Я так и подумала, — кивнула сама себе Анна. — Хотя нет. Я думала, что ты грузы собираешься поднимать. У нас на Миссисипи это обычное дело. Каждый год кто-то где-то на реке тонет. И туда сбегаются любители понырять за чужим добром. Впрочем, некоторые поступают честно и выкупают утонувший груз. У моего отца так делали.

— Хм… Надо же. И что окупается?

— Не знаю. Наверно.

Солано почувствовал, что девушка пожала плечами. Солано подумал, каково ей быть оторванным ломтем в мире, где семейные связи — величайшая ценность, и предложил:

— Напиши письмо матери. Верни ей деньги и цену за украшения. Я дам. Не стоит обрывать семейные узы.

— После того как она прилюдно порола меня как рабыню! — возмутилась Анна. — Ни за что. Пусть она сама просит прощения.

— Ну хоть перед отцом извинись. Он-то вроде ничего плохого тебе не сделал. А ты его всё-таки немного подставила своим побегом.

— Он? Да. Но что я ему скажу? Что всё равно стала содержанкой? Нечем особо гордиться.

— Ну, соври чуть-чуть. Можешь сказать, что устроилась на работу в фирму по судоподъёму в Нью-Йорке. Опиши мои подводные эксперименты для правдоподобия, — предложил Солано.

— И кем? Водолазом⁈ — фыркнула от сдерживаемого смеха Анна.

— Нет, конечно. Секретарём и переводчиком.

Последнее не было ложью. Видя, что от некоторого безделья девушка начинает страдать фигнёй, Солано решил занять её полезным делом и использовать её нативный французский. Для этого он несколько дней назад выдал ей для перевода рукопись «Принца и нищего». Пока результат был неизвестен, но процесс её явно увлёк.

— Хорошо. Я так и сделаю.

Она чмокнула его в щёку.

— Спасибо, что ты ко мне так относишься. Я даже не знаю, чем я это заслужила. Но я сейчас счастлива.

* * *

Следующее испытание водолазного костюма прошло штатно и буднично. Но на нём внезапно нарисовался незнакомый пожилой джентльмен. Как оказалось, его пригласил капитан Маркес, пользуясь своими старыми связями в портовом руководстве. И это был не кто-нибудь, а сам Эдвард Кертис — глава таможенной службы Нью-Йорка. Один из теневых боссов города. Оказалось, что в его ведении был не только сбор пошлин, но и устранение препятствий судоходству в гавани. И в этом аспекте у него была проблема, ради решения которой он и потратил личное время на визит и наблюдение за погружением.

— В январе затонул английский бриг с углём на фарватере между островами Бедлоу и Губернаторским. Судно было повреждено льдом и затонуло в считаные минуты. Оно представляет угрозу для судоходства. Мы смогли только мачты убрать, но с корпусом пока ничего не можем поделать.

Поделился чиновник своими бедами.

— Если справитесь с этим утопленником, то я не только выплачу вам положенное вознаграждение, но и предложу постоянный контракт на работы в акватории. Что скажете, мистер Дебс?

«Отличный повод заиметь хорошие знакомства, — подумал Солано».

— Мне надо обдумать ваше предложение, мистер Кертис, — ответил вслух он. — Но помочь с угольщиком я, скорее всего, соглашусь. Как только мы договоримся о цене.

После непродолжительного торга сошлись на том, что окончательную цену Солано скажет после знакомства с проблемой, но в акте выполненных работ сумма будет увеличена на 25%, которые пойдут в карман мистера Кертиса.

К месту упокоения незадачливого британского балкера отправились в этот же день на «Вакханке». Четвёрка телохранителей Солано потихоньку привыкала к роли матросов под экспрессивно-матерным руководством кубинского капитана.

На месте катастрофы покачивались высокие полосатые буи, поставленные на бревенчатые плоты. «Вакханка» пришвартовалась к одному из них, и Солано снова облачился в скафандр. Погружался он теперь немного иначе. На корме для этого был сооружён гусак, и на дно Солано опустился на тросе, продев ногу в широкую нескользящую петлю.

Осмотр корпуса многое ему подсказал, и вечером он изложил свои соображения «портовому мастеру» (Harbor Master) Элиасу Кейну, который непосредственно руководил работами. Предложение у Солано было таково.

Чтобы оттащить корабль с фарватера, его надо разгрузить. А для этого его достаточно перевернуть, ибо погрузочные порты весьма велики, и уголь высыпется из них под собственным весом. По крайней мере, его бо́льшая часть.

Чтобы перевернуть корабль, Солано предложил закрепить на одном из его бортов ближе к килю несколько канатов и соединить их с пустой баржей большого тоннажа. Баржу эту сначала притопить, а потом откачать из неё воду. Плюс использовать разницу между отливом и приливом, которая у Манхэттена составляет четыре фута. Суммарной силы плавучести должно хватить, чтобы опрокинуть утопленника.

После этого повторить погружение, закрепить тросы на второй половине корпуса и задействовать уже вторую баржу. Они должны повторить цикл затопления/осушения и оторвать корпус от дна. После чего пароходом утопленника оттащить насколько получится и снова повторить цикл. Так можно будет выволочь балкер на отмель, где он уже никому мешать не будет.

Элиас Кейн, пошевелив мозгами, план одобрил, и работа началась без проволочек. Правда, возникла проблема — как обнажить судовой набор, за который предполагалось цеплять канаты. Но тут на помощь пришёл Сэмюэль Кольт. Он уже давно носился с идеями управляемого подводного минирования. И, узнав о мероприятии, тут же предложил свою помощь.

Три дня спустя Солано гвоздями закрепил на заросшей ракушками поверхности судна семь бочонков с порохом в промежутках между шпангоутами. К каждому из бочонков с поверхности опускался провод в гуттаперчевой изоляции.

Когда он поднялся на поверхность и «Вакханка» отошла от утопленника, Кольт замкнул ключ на гальванической батарее, и под водой сверкнула красная вспышка. Вода вскипела, и запахло сгоревшим порохом, воду заволокло мутью. Когда течение унесло облако ила, Солано снова погрузился, чтобы освидетельствовать результат. Он был удовлетворительным.

Используя кривую толстую проволоку как цыганскую иглу, он пропустил сквозь дыры в обшивке тонкий линь так, чтобы он охватывал брус шпангоута. Таких линей получилось шесть, и вслед за ними, уже орудуя лебёдками с баржи, сквозь отверстия протянули нормальные канаты.

Оказалось, что дополнительных погружений уже не понадобилось. После того как утопленника перевернули, он вполне разгрузился, чтобы дальнейшие запланированные манипуляции оказались возможны с имеющимся набором канатов. Через неделю британский балкер уже лежал рядом с островом Бедлоу и никому больше не мешал.

Элиас Кейн со своей командой отлично это отметили в компании экипажа «Вакханки». Эдвард Кертис выплатил 300 долларов «мистеру Дебсу», положил сотню себе в карман и остался очень довольным новым деловым знакомством. А Солано, получив богатую практику, был готов к новым свершениям уже на пользу самому себе.

(1) Первая вешалка-плечики появилась в 1903 году в руках американца Альберта Паркхауса, работавшего на проволочном заводе. Он не нашел свободный крючок, чтобы повесить своё пальто. Поэтому взял кусок проволоки и согнул из неё знакомое нам приспособление. Идея то принадлежит Паркхаусу, но патент (US #822,981) в 1906 году получила компания Timberlake (в которой он работал) через адвоката Чарльза Паттерсона — обычная практика эпохи.

Пока делали водолазный костюм, потом его испытывали и выполняли подряд портового руководства, у Солано было достаточно времени и для параллельных проектов. В первую очередь он перебрал генератор постоянного тока и заменил на роторе обмотки. Вместо семидесяти витков на катушку теперь в ротор был запихан один виток, но сечением примерно 35 мм². Это резко изменило выходные характеристики. Теперь и напряжение у генератора упало в 70 раз, и ток (теоретически) вырос во столько же. Ибо выходное напряжение генератора пропорционально числу витков (при прочих равных).

Все эти переделки были затеяны ради получения доступа к богатому миру электрохимии: рафинирование меди, гальваника, электрохимическое окрашивание металлов. Но не только. Низкое напряжение при больших токах прекрасно подходило для получения бертолетовой соли. А это было одной из главных целей Солано. Одна такая установка покроет потребность Парагвая в инициирующем составе для капсюлей. А несколько установок — залог массового производства дешёвой взрывчатки. И делать эту установку надо здесь и сейчас, в Нью-Йорке. Делать, проверять в работе и упаковывать к отправке.

То же касалось и выщелачивания бедных руд цветных металлов. В Парагвае есть и медь, и цинк, и никель. Маленько и небогато, но есть. Классическими методами извлекать эти металлы из бедных руд — сплошная нерентабельная головная боль. А вот используя связку незамысловатой химии и электрических методов, можно наладить малотоннажную добычу, достаточную для специальных нужд — инструментальной стали, брони, гальванических покрытий. Для начала индустриализации хватит и ресурсов Парагвая.

Но всё это было только «во-первых». Вторым, и главным, направлением применения электроэнергии должна была стать электрометаллургия. Солано нацелился получить индукционные печи, в которых можно было бы получать сталь в жидком виде.

В оставленной Иваном Доловым реальности индукционные печи отлично закрывали сегмент малотоннажной металлургии. Но то, что для XXI века «малотоннажная» и «кустарная», для середины XIX века — серьёзный промышленный объём. Сейчас жидкую сталь получали в скромного размер тиглях с большой затратой топлива. Отчего стоила она дорого и шла почти исключительно на инструмент. Даже оружейные стволы в массе своей всё ещё были железные.

Для Парагвая, обладающего невероятным изобилием энергии рек и при этом нищим на углеводороды, — электрометаллургия единственный выход. Осталось только создать и растиражировать подходящий под задачу генератор. А здесь были свои специфические проблемы.

Исторически первые металлургические установки не были высокочастотными. В них использовался принцип трансформатора — где к первичной обмотке подключался ток промышленной частоты, а вторичной обмоткой служил накоротко замкнутый виток расплавленного металла. Токи, наводящиеся в этом витке, не только нагревали его, но и интенсивно перемешивали.

После недолгого поиска оптимальных схем инженеры остановились на конструкции ковша, у которого в дно был встроен замкнутый канал, взаимодействующий с электрическим полем. Большая часть ёмкости ковша выступала только резервуаром. Особенностью эксплуатации таких ковшей была необходимость оставлять часть жидкого металла — «болото», чтобы не размыкать этот виток. Запускать такой ковш на холодную было ещё тем танцем с бубном.

Для крупнотоннажного металлургического производства, которое выпускает однотипную продукцию типа рельс, этот вариант был приемлем. Проблемой был только невеликий ресурс конструкции ковша и сложности с ремонтом индукционного узла.

Гораздо меньше эксплуатационных проблем у плавильных агрегатов с внешним индуктором. Там и ресурс высокий, и тигль простой формы, и возможность выливать весь металл без остатка и тут же загружать холодную шихту уже другого состава. Ёмкости у установок совершенно разнообразные — от минимальных лабораторных до промышленных. Под любую задачу. Это в итоге и стало залогом победного шествия индукционных тигельных плавильных установок по всему миру вплоть до Пакистана. Один только важный нюанс препятствовал Солано выбрать такую установку целью прогрессорства. Они работали на частотах в несколько десятков килогерц. И чем меньше масса металла, тем выше должны быть частота. А генерировали эти частоты мощные полупроводниковые аппараты, преобразуя стандартную промышленную. Что, конечно, для попаданца было нереально.

Впрочем, от идеи получить индукционную плавку или закалку металла он не отказывался. Только выйти на повышенные частоты он рассчитывал за счёт чистой механики.

Есть такой малоизвестный тип электромашин, который в советской технической литературе называли — генератор индукторного типа, а за рубежом reluctance generator. Он уступает иным типам генераторов переменного тока по КПД, металлоёмкости, уровню шума при работе. Но есть у него невероятное преимущество, которое привлекло Солано. У этого типа генератора все обмотки расположены на статоре. Вращается только тупая железяка определённой формы, а вся магия творится на неподвижной поверхности корпуса. Что очень сильно упрощает конструкцию и до предела повышает надёжность.

В простейшем варианте, взятом Солано за образец, на валу крепился ротор в виде огромной шестерёнки. На статоре было такое же число зубцов, и вокруг каждого наматывалась обмотка. Генерация ЭДС возникала, когда во вращающейся системе появлялось постоянное магнитное поле. Его источником служила катушка, для которой система ротор/статор служили сердечником электромагнита.(1)

Зубцы вращающегося ротора то сближались с зубцами неподвижного статора, то отдалялись от них. От этого менялась напряжённость магнитного поля на зубцах. Оно пульсировало. И эти пульсации наводили ЭДС на обмотках вокруг зубцов. Эта ЭДС суммировалась и выливалась к потребителю в виде пульсирующего тока высокой частоты.

Высокая же частота проистекала из конструкции. Каждый зубец ротора за один оборот вызывал возбуждение в обмотках столько раз, сколько зубцов на статоре он встретит. Если их будет, например, сто, то за минуту при скорости вращения в 1000 оборотов он всколыхнёт электроны 100 тысяч раз. То есть выходящий ток будет иметь частоту примерно 1666 колебаний в секунду (Гц). Если раскрутить такой генератор до 3000 об/мин, то частота будет уже 5 кГц. Без всяких полупроводников.

Ещё, плывя на плоту по джунглям Амазонии, Солано начал размышлять и проектировать генераторы, которые должны стать рабочими лошадками индустриализации Парагвая. Но тогда, теоретизируя, он исходил не из возможностей, а из потребностей. Здесь же, в Нью-Йорке, ему пришлось выработать совсем скромный вариант, учитывающий именно наличествующие возможности.

Паровая машина мастерской по адресу Уотер-Стрит, 224, имела по паспорту пять лошадиных сил мощности. Но и на эту мощность нельзя было рассчитывать. От неё придётся откусить долю, причитающуюся генератору постоянного тока, а это около киловатта. Ведь иного источника для возбуждения поля. Ротор высокочастотного генератора надо было вращать на куда больших оборотах, чем выдавал паровичок. А следовательно, неизбежна повышающая ременная передача. И повышающая минимум в четыре раза! А значит, потери на проскальзывание ремня и эффективной мощности на валу будет ещё меньше.

Вот и выходил «релуктант» с ожидаемой проектной частотой 1000–1200 Гц (в зависимости от того, насколько удастся раскрутить паровую машину под нагрузкой) и мощностью всего около 1,5–2 кВт с учётом собственных потерь. А это очень смешная мощность. Сколько и с какой скоростью могла расплавить индукторная установка с такими параметрами, предстояло определить на практике.

Машина запыхтела паром и начала раскручивать вал. На слегка выпуклых шкивах, самоцентруясь, заскользили широкие приводные ремни, выделанные из шкуры бизона. Давление в котле показывали два новеньких манометра, кустарно изготовленных Уолтером Хантом.

Машина начала пыхтеть чаще и сильнее, разгоняя маховик зубчатого ротора. А тот с нарастающим гулом начал набирать обороты. Механический центробежный указатель на паровой машине постепенно двигал стрелку по отметкам. 200. 300. 400. Вой ротора стал совсем уж неприятен, и на его фоне шум от генератора постоянного тока совершенно растворился. Как и все прочие шумы.

Солано повернул рубильник, и постоянный ток хлынул в обмотку возбуждения. Никаких приборов, которые это показали бы, в конструкции не было предусмотрено. Косвенно о работе генератора можно было судить по тому, как натужно запыхтела паровая машина, восстанавливая просевшие обороты. Солано поднёс гаечный ключ к корпусу релуктанта и почувствовал, как он прилипает к металлу.

«Ну теперь самое главное».

В этом эксперименте был ещё один момент, который с трудом поддавался расчётам. Точнее, вообще не поддавался, и Солано бросил свои попытки. Дело в том, что индуктор в связке с нагрузкой порождает огромную реактивную составляющую. Объяснять, что это такое, неподготовленному человеку, очень трудно. Практически невозможно. Но вкратце — если эту реактивную мощность не компенсировать, то полезное действие оказывает только часть тока, остальная бессмысленно циркулирует по проводам, вызывая их нагрев. Контроль этого нагрева Солано предусмотрел. Для его измерения виток провода от генератора он поместил в стакан с касторкой и туда же опустил обычный градусник (с дурацкой шкалой Фаренгейта).

Для компенсации реактивной составляющей тока в промышленности служат батареи конденсаторов. Как правило, они подключаются совершенно автоматически, подчиняясь контрольной аппаратуре. Солано об этом знал и тоже собирался бороться за повышение КПД своей установки. Но заранее узнать, какую именно ёмкость включить в цепь, он не мог. Он не знал ни точное выходное напряжение, ни добротность индуктора, ни частоту. Слишком всё было сделано на глазок и на авось. Поэтому он истратил все остатки станиоли и шёлка и соорудил пяток банок конденсаторов в дополнение к имеющимся.

Одним контактом все они были припаяны к общей шине, с которой уходил толстый провод индуктора. Одна банка была подключена без коммутации, напрямую, а остальные крепились к персональным ключам — медным пластинам с эбонитовыми шарообразными ручками. Конструкция, конечно, небезопасная, но Солано никого к установке подпускать не собирался, а сам опасность учитывал и берёгся как мог. Даже очки себе сделал тёмные на случай внезапной дуги.

Опасность заключалась в том, что можно слишком хорошо «перекомпенсировать» систему и вызвать явление резонанса. А оно чревато скачкообразным ростом напряжения, которое может достичь тысяч вольт. Разумеется, изоляция такое не выдержит, и система, мягко говоря, «выйдет из строя». Где именно жахнет, сказать было трудно.

Поэтому, когда генератор загудел, выдавая энергию в катушку, Солано опустил в её фокус пруток толщиной в мизинец и запустил секундомер. Через три минуты он уже светился малиновым цветом. Через десять цвет изменился на белый, что соответствовало 1200 градусам.

Отметив время в своём журнале, Солано подключил вторую банку конденсатора. Короткая искра сообщила ему, что заряд перераспределился на две ёмкости. Впрочем второй пруток нагрелся до белого каления немножко быстрее. За ним последовало подключение третьего, четвёртого, пятого. С каждым разом скорость нагрева прутка росла, но и опасность приближалась.

Подключение шестого конденсатора уже сопровождалось яркой вспышкой дуги между ключом и медными губками. Гул у генератора стал неравномерным. Видимо, в цепи начались какие-то колебательные процессы. Поэтому Солано от греха подальше рывком разомкнул только что подключённый ключ. Дуга отключения была гораздо длиннее. Она тянулась от губок, разбрызгивая медь и страшно гудя. Её жар Солано почувствовал даже через кожаные краги. К счастью, разрыв оказался достаточным. Дуга оборвалась и погасла.

«Надо будет добавить дугогосящие камеры». Подумал Солано.

Он окинул взглядом своих испуганных помощников.

— Всё в порядке, — подбодрил он их, перекрикивая шум генератора. — Иногда так случается. Давайте первый тигель.

Говард Тинджи кивнул и несколько суетливо подцепил шамотный стакан, чуть его не уронив. Взяв себя в руки, он осторожно поместил его в центр катушки. Гул генератора сразу изменился. Паровая машина опять отреагировала на нагрузку возросшим расходом пара. Кендрик подкинул в топку угля.

Первый тигель содержал три фунта плотно утрамбованной смеси чугунного боя и железной мелочи — стружки и опилок, в соотношении один к одному. По замыслу Солано в расплаве должен был выровняться уровень углерода, и итоговый продукт по содержанию углерода соответствовать инструментальной стали. Но так это или нет, могло показать только испытание итогов плавки.

Спустя пять минут нагрев стал очевиден. Запахло обгорающими следами масла и органикой на поверхности. Из тигля начал подниматься дым. Через полчаса из тигля уже били фонтаны искр, а содержимое булькало, как суп в кастрюле.

Солано сделал запись в журнале и дал отмашку. Говард аккуратно подцепил тигель клещами и понес разливать его содержимое по песчаным формам. Второй слесарь тут же вставил холодный тигель на освободившееся место. Солано зафиксировал время. На этот раз навеска такого же состава была на фунт больше.

Через сорок минут второй тигель также ловко изъяли из индуктора и вылили в изложницу, а на его место встал третий, еще на фунт тяжелее и с другой пропорцией компонентов. Вот только испытать все заготовленные рецептуры сегодня было не суждено.

— Шеф! — перекрикивая гул генератора, проорал в ухо Алан Пинкертон. — Там люди ломятся. Ругаются. Полицию грозят вызвать.

— В чём дело? — удивился Солано.

— Их адский шум вашей машины пугает.

Солано поморщился и быстрым шагом пошёл в представительскую часть первого этажа. Захлопнув за собой дверь в мастерскую, он наполовину срезал вой генератора, но и оставшийся был довольно громким и непривычно пугающим.

Супно и Руми стояли в дверях, грудью сдерживая агрессию десятка мужчин разного возраста.

— Вон он! — заорал один из них, увидев Солано.

— Прекращай свои сатанинские эксперименты! — заорал второй, потолще и постарше первого.

— Я на вас в суд подам, — подхватил третий, — вы мне из лавки всех покупателей распугали. Кто мне упущенную прибыль скомпенсирует?

Этого человека Солано узнал. Он действительно держал лавку через стену от мастерской на Бекман-стрит. И дела у него шли неблестяще. Так что вряд ли он что-то упустил. Хотя всё может быть.

— Через сорок минут шум закончится, — прокричал Солано. — Раньше не остановить. Расходитесь.

— Что значит «расходитесь»! Мы должны посмотреть, что за сатанизмом вы тут занимаетесь? Может, вы демона вызываете! — бесновался толстяк.

— А вы что, епископ или охотник на демонов? Вы скорее на еду для демона похожи, — насмешливо произнёс Солано, глядя на толстяка. — Никто не войдёт в здание без моего разрешения или санкции суда. Идите по своим делам, джентльмены. Не тратьте своё и моё время.

С этими словами Солано развернулся и дал знак кечуа. Те воспользовались заминкой штурмующих, захлопнули дверь и задвинули засов.

— Фух… — выдохнул Алан. — Народ нервный какой. Но я могу их понять. Слишком уж вой неприятный.

В этот момент в окно влетел камень, рассыпав стекло мелкими брызгами.

Солано пожал плечами.

Этот мир ещё не привык к техногенным шумам XX века. И то, что попаданцу казалось терпимым и даже заурядным, вызывало здесь бурную реакцию. Тем не менее на планах плавить металл посреди Нью-Йорка можно ставить крест. Да и источник мощности нужен был посолиднее. Радовало только то, что в принципе установка работала. А это обещало тысячи тонн стали для Парагвая.

(1) Подробнее о генераторе в моей статье в блогах https://author.today/post/764229

Святейшая Консистория, Рим, Латеранский дворец, под сенью Апостольского Престола.

Его Превосходительству

Дону Карлосу Антонио Лопесу,

Консулу Республики Парагвай.

Мир Вам и Апостольское Благословение.

Святой Престол с особым удовлетворением взирает на перемены, последовавшие в Республике Парагвай после кончины верховного правителя доктора Гаспара Родригеса де Франсии, чьи деяния, к прискорбию нашему, не всегда служили ко благу Святой Церкви. Мы питаем надежду, что под благоразумным управлением Консулов узы между духовной и светской властью вновь укрепятся и послужат процветанию как государства, так и истинной Христовой веры.

По воле Его Святейшества Папы Григория XVI, Верховного Понтифика Римской Церкви, мне поручено обратиться к Вашему Превосходительству, равно как и к досточтимому соправителю Вашему, генералу Мариано Роке Алонсо, с посланием, касающимся одного из преданных сынов Святой Матери-Церкви — досточтимого Базилио Лопеса Инфрана, монаха ордена Святого Франциска, чьё ревностное служение на ниве Христовой засвидетельствовано как многолетними миссионерскими трудами, так и неустанной заботой о духовном наставлении паствы.

Принимая во внимание заслуги досточтимого Базилио Лопеса Инфрана перед Святой Церковью, а также благотворное влияние, оказываемое им на души верующих в землях его служения, Святой Престол счёл необходимым призвать вышеупомянутого Базилио Лопеса Инфрана ко двору Апостольскому, дабы рассмотреть вопрос о возведении его в новый церковный сан и возложении на него дальнейших обязанностей во славу Господа нашего.

Посему Святой Престол обращается к Вашему Превосходительству с просьбой оказать всяческое содействие скорейшему прибытию досточтимого Базилио Лопеса Инфрана в Рим, дабы он мог предстать перед Апостольским Престолом для получения надлежащего наречения и Апостольского благословения. Мы не сомневаемся, что Ваша мудрость и благочестие побудят Вас оказать поддержку сему делу, столь важному для Святой Церкви.

К настоящему посланию прилагается подорожная грамота, выданная на имя досточтимого Базилио Лопеса Инфрана, с тем чтобы обеспечить ему беспрепятственный и безопасный проезд через земли, находящиеся под властью различных государей и правительств, а также предоставить необходимое содействие в пути.

Да хранит Вас Господь наш Иисус Христос, и да пребудут с Вами Его благодать и покров Пресвятой Девы Марии.

Кардинал Луиджи Ламбрушини, Легат Апостольского Престола

Карлос Лопес возбуждённо ходил по кабинету Франсии и раз за разом пробегал глазами письмо. Точнее его начало, где чёрным по белому было написано «Республика Парагвай». Это означало де-факто признание Парагвая Святым Престолом.

«Жаль только, что не публично».

В подорожных о республике не упоминалось вовсе. Там речь шла только об Асунсьонской епархии. И это можно было понять. Святой Престол не хотел «дразнить гусей» из Буэнос-Айреса. А личное письмо Карлосу Лопесу — как бы личное. Это непубличный документ. Хотя намёк там жирный.

«Неужели отец Кальво сумел исполнить своё обещание, — припомнил Карлос беседы с посланцем Лимского архиепископа. — Я и не рассчитывал всерьёз на это. Да и его согласие рассматривал только как жест вежливости. А оно вот как обернулось!»

Разумеется, Базилио обязательно поедет в Рим, и есть ненулевая вероятность, что рукоположение в епископский сан будет сопровождаться и политическими заявлениями со стороны Святого Престола.

«Дары надо заслать, — дёрнулся Карлос. — Нельзя без достойного подарка ехать».

Конечно, бюджет Парагвая был стеснён блокадой и отправкой посольств, но порт Консепсьон работал, и через него экспортные грузы шли вместе с грузами союзной республики Энтре-Риос. Так что какой-то ручеёк от внешней торговли монету в казну приносил. Ну и внутренний заём продолжал аккумулировать средства. Три сотни тысяч песо уже отправились в США, но уже после отъезда делегации скопилось ещё полторы. Так что Базилио будет не стыдно в Риме.

— Доминго! — крикнул Карлос в приёмную своему секретарю. Когда тот появился в дверях, Карлос скомандовал:

— Перепиши папское послание в двух экземплярах. Одну копию отправь в Пирайю к Базилио Лопесу. Срочно. Вторую — Роке Алонсо в Мисьонес. И на сегодня я закончил. Не могу работать.

Счастливо улыбнулся он.

Всё, что Карлос планировал, пока что заканчивалось успехом. Воистину он ощущал благословение небес. И даже тёмная нотка, связанная с сыном, уже не печалила Лопеса. Он повелевал историей целого региона и испытывал счастье от этого ощущения.

«А когда Парагвай будет признан великими державами, начнётся новая игра. С еще большими ставками и призами», — закрыв глаза, думал он, расслабившись в кресле.

Дела действительно шли неплохо.

Новорожденная республика Энтре-Риос провела национальный конгресс в городе Парана, на котором депутаты приняли конституцию и выбрали Ферре президентом. Что характерно, про провинцию Мисьонес никто не вспоминал, и де-факто все признали её вхождение в состав Парагвая.

О, как бесновался Буэнос-Айрес!

Росас заочно приговорил всех участников конгресса к смертной казни через повешение, о чём было сообщено во всех газетах Аргентины. Так что конституционное собрание в Парана никто иначе не назвал, как конгресс висельников. Но, судя по докладам, это только сплотило элиту и простой народ.

Взбешённый Росас принудил армию предпринять тупой лобовой десант, атаковать город и схватить конгрессменов. Генерал Хосе Мария Пас этого ждал, и высадка превратилась в полный разгром. В бойню. Около четырёхсот человек было убито или утонуло, столько же взято в плен. При минимальных потерях у оборонявшихся. А десантная флотилия Аргентины была частично сожжена брандерами ночью после битвы.

«Но вряд ли Росас успокоится, — вздохнул Карлос. — Какое-то время он будет копить силы и непременно попробует снова. Надо усилить разведку. Напишу Хосе. Пусть не полагается на союзников, а вербует людей сам. Параллельно».

Юг был, конечно, местом тревожным и притягивал к себе всё внимание. Но не забывал Карлос и о других направлениях. Дорога на Боливию уже из проекта превращалась в реальность. Дюжина укреплённых поселений, основанных на расстоянии дневного перехода, связывала лентой грунтовая дорога с деревянными мостами через ручьи и речки. Причём мосты строились с учётом разлива и должны были позволить логистику вне зависимости от сезона.

Для защиты строителей от набегов мбарете, тоба и мокови были проведены карательные рейды силами нового кавалерийского корпуса. Поскольку дикари не способны соблюдать договорённости, Карлос решил просто очистить от них территорию. Женщин и детей, взятых в плен при акциях, толпами пригнали в Парагвай и расселили по одному в общинах гуарани, под ответственность старост.

Новые же посёлки в Чако уже заселялись и начинали приносить пользу. Расчищались поля под посевы, выпасался скот и лошади. А рядом с Эстансией Сан-Себастьян, которую заложили у переправы через Рио-Монте-Линде, нашли солёные источники, и есть отличная перспектива поставить там солеварню.

Впрочем, до цели проекта ещё далеко. Дорога не преодолела и половины запланированного пути. Но Карлос не сомневался. Ещё полгода — и она дотянется до боливийских посёлков.

А вот в прорыве к океану всё было ещё на стадии намерений.

Хуан Висенте Лопес давно уже отбыл ко двору императора Педро II, но пока что нет новостей о том, чтобы бразильские власти согласовали маршрут и выдали разрешение на работы.

«Впрочем, может и не понадобится. Тройственный союз крепок. Во главе армии опытные полководцы. Армия и флот вполне может защитить торговлю от Буэнос-Айреса, а порт Консепсьон гораздо ближе, чем Порту-Алегри».

* * *

Хоть эксперимент и длился всего пару часов, но Солано успел сделать выводы для заказа второго генератора. Так он решил отказаться от монолитного ротора. Его зубцы при работе раскалились из-за тока, наведённого высокочастотной ЭДС. Что неприемлемо. Ротор придётся делать шихтованным из сотен тонких пластин.

Разумеется, надо ставить генератор на демпферы и бороться с лишним шумом в работе. И, конечно, новая машина будет рассчитана на 100 кВт. И если она удастся, то это будет уже серийная модель.

В целом Солано был доволен результатом своего головоломного эксперимента. Из трёх тиглей в одном сталь получилась чересчур углеродистой и пригодной только к изготовлению напильников. А вот две первых плавки дали материал, идентичный лучшей пружинной стали из Англии. А она стоила в пять раз дороже железа и чугуна, из которых Солано эту сталь сварил.

Можно было бы начинать делать деньги, но как сохранить тайну технологии? Пусть даже никто и не воспроизвёл бы генератор и индуктор без знаний из будущего, но сам факт возможности процесса подстегнул бы сотни светлых умов в этом направлении. А это Солано совершенно не было нужно. Все эти высокотехнологичные сюрпризы он готовил только и исключительно для Парагвая. Остальные пусть эволюционируют привычным образом. Бессемер им в помощь.

Но каковы бы ни были соображения Солано, его помощники открыто недоумевали. Слесари были людьми неглупыми и коммерческий потенциал эксперимента поняли не хуже работодателя.

На следующий день они оба улучили момент и сделали боссу предложение:

— Мистер Дебс, а давайте мы всю установку перевезём в глухое место и там будем сталь варить? — начал Тинджи.

— У меня тесть ферму недалеко от Олбани имеет, — подхватил Пейн. — Места там глухие и есть где водяное колесо поставить. Давайте туда переберёмся.

Солано, начинавший слушать с вежливой улыбкой, чуть не дёрнулся при словах «Олбани». Цепочка стремительных ассоциаций выдернула из глубин памяти любопытный факт.

Именно в Олбани и именно сейчас преподавал Джозеф Генри. Тот самый Генри, чьим именем назвали единицу индуктивности. Именно Генри первым плотно намотал изолированную проволоку на железный сердечник, чтобы создать мощный электромагнит. Генри создал и одну из первых машин, в которой для приведения в движение использовался электромагнетизм. Самый ранний прототип современного двигателя постоянного тока.

«Вот уж кто способен из ныне живущих американцев понять происходящее — так это он. Надо, наоборот, подальше держаться от такого проницательного джентльмена».

— Нет, парни. Мы больше не будем плавить сталь, — произнёс Солано и пронаблюдал разочарование на лицах слесарей. — Этот агрегат — моя тайна, и работать он будет очень далеко отсюда. А с сегодняшнего дня мы с вами будем очищать электричеством медь.

К этому всё было давно готово. Четвёртый этаж склада, где приходилось ходить, пригнувшись, чтобы не удариться о балки чердака, был заставлен прочными ящиками, дно у которых было выстлано свинцовым листом. Стыки листов были проварены, и получились ванны для гальваники.

— Но сразу предупреждаю, парни. Мы не будем делать на этом бизнес, — нахмурившись, поднял палец Солано. — Это только эксперимент и проверка теории. И вы обещали молчать о моих делах. Помните об этом?

Слесари покивали и ушли. А озабоченный Солано вызвал в офис Алана Пинкертона.

— Алан. Мне не нравится настроение Говарда и Кендрика. Устрой провокацию. Подошли к ним человечка с деньгами. Пусть он их насчёт моих секретов попытает. Если будут болтать, то я должен знать об этом.

Алан вздёрнул бровь, но согласился.

— Хорошо, босс. Но я не слишком понимаю, что у тебя тут происходит, — он обвёл рукой всё здание склада. — О чём вообще спрашивать?

— Вот у них и узнай, что именно тут происходит, — усмехнулся Солано.

* * *

На адрес Уотер-Стрит, 224 теперь регулярно приходила почта. И в разгар работ по очистке дна акватории порта одновременно пришло два пакета из Филадельфии.

В первом содержался ответ главного инженера завода Merrick Towne Беверли Кеннона на предложение Солано поставить паровую машину на его шлюп «Вакханка». Солано выслал все нужные обмеры трюма и корпуса, а также свои пожелания и соображения. И теперь читал ответ.

Во-первых, инженер сообщал, что патентная заявка на машину уже подана. И что Эрикссон был несколько недоволен прытью Кеннона, поскольку обдумывал примерно такой же вариант. Но претензий не предъявлял. Всё было честно.

Во-вторых, инженер предложил несколько вариантов готовых паровозных котлов для ускорения работ. Они, конечно, были рассчитаны на давление поменьше, чем запросил Солано, но на такое давление готовых котлов вообще не существовало, и его разработка — это долго и дорого.

В-третьих, в указанные габариты машина влезает только если снизить мощность. При паровозных котлах это будет всего 50 л. с. Чего для маленькой яхты в 60–70 тонн, по мнению Беверли Кеннона, было более чем достаточно.

«А если вы позже замените котёл на высокопроизводительный с желаемым вами давлением, то машина без всяких переделок выдаст 75–80 сил», — добавил он.

В-четвёртых, он отказался браться за компаунд-машину. Точнее, он гарантировал сроки только при обычной машине. Саму идею компаунда он не отвергал. Но по его словам, расчёты и эксперименты займут не меньше года. Опыта в проектировании компаунд-машин ни у кого не было. А простую двухцилиндровую машинку можно спроектировать и изготовить за пять недель, максимум.

И, наконец, в-пятых. Систему конденсирования отработанного пара он считает избыточной для прогулочной яхты. В которую «Вакханка» неизбежно превращается в связи с полным исчезновением грузового отсека. Но Кеннон все равно произвел расчеты и пришел к выводу, что масса установки возрастет на 20% и потребует больших переделок по корпусу. Что может отразиться на сроках.

«Тем не менее, если вы закажете такую систему, в полезности которой для длительного плавания под парами я не могу сомневаться, то мы, несомненно, её изготовим с наивысшим качеством».

Ну и, конечно, в конце длинного письма приводились варианты сметы при разных финальных комбинациях, из которых складывалась сумма. Восемнадцать тысяч долларов стоил бы проект без конденсатора и дополнительных работ по корпусу.

«Значит, если они начнут немедленно, то к концу октября должен быть готов двигатель. Месяц на монтаж и наладку — и к декабрю „Вакханка“ станет пароходом. Но стоит ли тратить такие деньги на игрушку?»

Задумался Солано. И решил, что стоит.

Ведь именно такого типа двигатель стоял на USS Monitor в 1861 году. Мощнее в пять раз, конечно. Но тем не менее — это идеальный тип двигателя для небольшого военного судна, чья акватория — река, полная пресной воды. Будет разумным решением скопировать такую отработанную конструкцию в Парагвае. Яхта же будет служить испытательной станцией. А ценник не так уж и велик. Сумма, доставшаяся от покойного Халка, делает двигатель вообще бесплатным.

Решив для себя этот вопрос, Солано засел за ответ. Но ехать в Филадельфию всё равно придётся самому, дабы подписать договор и вручить аванс.

* * *

Второе письмо от Солано никаких особых решений не требовало. Это был отчёт Эдгара По о проделанной работе. Он вложил в конверт вырезку из местной газеты, где уже опубликовал первую из запланированной серии статей. И приложил список из двух десятков газет и журналов, которые согласились публиковать работы По без гонорара.

«Разумеется, гонорар плачу я, — подумал Солано. Ну так что же он наваял за мои деньги?»

После прочтения мысль была только одна: «Каждый доллар оправдан».

ГДЕ ВСЕ ПРАВЕДНЫ — НИКТО НЕ СВЯТ

В южноамериканской глуши, за реками, в глухих джунглях, где даже путь к ближайшему поселению требует недель, ещё можно найти следы чуда. Не чуда природы, а чуда человеческого замысла. Я говорю о так называемых редукциях, или миссиях, созданных иезуитами среди племён гуарани двести тридцать лет назад.

Эти поселения не были просто миссионерскими станциями. Они были государством внутри государства, основанным не для защиты собственности, не на принуждении и страхе, а на вере, дисциплине и разумной организации. Главным законом там был принцип: «Не делай ближнему своему ничего, чего бы ты не хотел для себя». И за сто пятьдесят лет своего существования они достигли степени порядка и гармонии, какой не знала ни одна европейская держава.

Каждый житель получал труд, пищу, образование, защиту — не как милость, а как право. Земля принадлежала общине. Детей воспитывали не семья, а общество. Работа распределялась по способностям. Искусство процветало. Музыка звучала в церквах, сделанных руками самих индейцев. Убийства, кражи, насильственные деяния — редки до такой степени, что европейские путешественники, посетившие эти места, называли их «райскими».

Но давайте спросим себя: может ли рай существовать без выбора?

В этих поселениях не было свободы — в том смысле, в каком мы, американцы, её понимаем. Человек не волен был уйти. Не волен отказаться от труда. Не волен сомневаться в слове настоятеля. Его жизнь — не его собственность, а часть механизма, цель которого — гармония. И этот механизм работал. Так хорошо, что возникает вопрос: не является ли наша свобода — источником наших бедствий? Свобода как враг гармонии?

Не стану судить. Моя задача — не одобрять и не осуждать, но показать. И сказать: вот перед вами форма общества, лишённая наших недугов. Но лишённая и нашей жизни. Там, где никто не грешит, никто и не покается. Где никто не страдает, никто и не преодолеет страдание. Где все — праведны, никто — не свят.

Ибо святость требует усилия. Требует борьбы. Требует возможности пасть. А в редукциях падать некуда — потому что падение заранее исключено из системы.

Религия там не парила над мирской жизнью, как моральный камертон, — она вплеталась в каждый её миг. Утро начиналось с молитвы, но не частной — общей, под звуки колокола, который звал не в церковь, а к труду: пастухов, плотников, живописцев. Каждое ремесло имело своё богослужение. Каждая свадьба — благословение, строже закона. Каждое рождение — акт посвящения. Даже музыка не игралась ради услаждения, но как молитва, обращённая к небу. Ребёнок учился грамоте через Евангелие. Труд — как подвиг. Отдых — как воздержание. И потому греха не было не потому, что был страх, а потому, что не было места, где он мог бы зародиться. Совесть не требовала полиции — она была повсюду. В поле. В мастерской. В сердце.

Но в 1767 году иезуитов изгнали. Миссии лишились руководства. Тех, кто видел в каждом человеке душу, подлежащую спасению, заменили те, кто видел в каждом только источник податей. И система начала рушиться. Собственность вернулась. Расслоение и неравенство вернулись. Алчность — последовала за ней. И сегодня эти места — лишь тень былого счастья среди лиан, с руинами церквей и заброшенными органами, на которых играет только ветер.

Мы можем сказать, что подобный конец естественен. Что рай был невозможен. Этот мир, построенный иезуитами, был противоестественным. Люди не созданы для такой жизни.

Но ответ нельзя стереть из человеческой памяти.

Они жили так.

Целыми поколениями.

Без войн. Без голода. Без отчаяния.

И если это уже было — значит, это всегда возможно?

И тогда возникает вопрос, болезненный и неудобный:

Не является ли наша свобода — источником наших страданий?

Мы гордимся тем, что каждый может выбирать. Но выбирает ли он мудро?

Мы хвалимся равенством перед законом. Но равны ли мы в богатстве, в шансах, в надеждах?

Мы говорим о прогрессе. Но куда мы движемся — если преступность растёт, а доверие гаснет?

Редукции не были раем. Они были испытанием. Испытанием, которое показало: человек может жить иначе. Без частной собственности. Без иерархии. Без выбора, как его понимаем мы.

Но человек там платил за это своей свободой — в нашем понимании.

И теперь, глядя на эти руины, мы должны спросить себя:

Что важнее — свобода, рождающая хаос, или порядок, убивающий выбор?

Тот, кто жил в редукциях, — знал.

А мы — нет.

Э. А. По, 1842

Иеремия Говард прислал письмо, в котором сообщал, что договорённость с владельцем утонувшего парохода «Эри» достигнута. Права собственности выкуплены за сто долларов, а документы, включая точное место упокоения судна, покоились у нотариуса Элайджи Уилсона по адресу Мэйн-стрит, 234, Буффало. Но сам Говард напал на след ещё одного варианта.

'…Мистер Дебс, судьба, истинно, благоволит вам. Редко доводится слышать о столь курьёзном случае, какой произошёл здесь, в Буффало, год назад.

Пять лет тому назад две компании, буффальская и милуокская, на паях заказали пароход «Милуоки» для совместной эксплуатации на линии между означенными городами. Однако буффальским компаньонам оказалось несравненно выгоднее использовать судно на коротких маршрутах, пренебрегая интересами своих отдалённых сотоварищей по предприятию. Сие привело к ожесточённому конфликту, в результате коего буффальцы вовсе прекратили отправление парохода далее Детройта.

Прошлым летом команда под предводительством капитана Лестера Х. Коттона тайно проникла на «Милуоки», связала сторожа, развела пары и угнала судно. Пленника освободили у причала Силвер-Крик. Набрав дров, они безостановочно следовали до самого Милуоки, где на полном ходу выбросили пароход на берег в устье реки. Там он и пребывает по сей день.

По моему разумению, случай сей весьма заслуживает внимания, и я намерен посетить Милуоки для переговоров с местными компаньонами. Юридическая сторона дела представляется чрезвычайно запутанной, однако я лелею надежду обрести возможность приобрести совершенно исправную машину парохода со значительной скидкой.

Ведая о том, что вы в начале августа намеревались отправиться к озеру Эри, буду направлять свои послания в гостиницу «Дженеси Хаус» в Буффало, расположенную на углу Мэйн-стрит и Дженеси-стрит. Ответную корреспонденцию прошу направлять в гостиницу «Ньюхолл Хаус» на Ист-Висконсин-стрит, Милуоки, территория Висконсин.

p.s. У нотариуса оставил список прочих затонувших судов, о которых не имел информации уважаемый Мордехай Розенблюм. Увы, озёра наши небезопасны для плавания, и неусыпно собирают свою жатву среди кораблей'.(1)

Солано удовлетворённо хмыкнул и свернул письмо. Иеремия ему нравился своей здоровой инициативой. Однако целая машина с парохода вряд ли обойдётся дёшево, а денег было не то чтобы много. К началу августа от прежнего капитала осталась лишь половина — двадцать девять тысяч долларов. Правда, история с «Халком» вернула сумму к исходной. Но покупка яхты и принятое решение её модернизировать изымали из бюджета сразу два десятка. А впереди маячили: налаживание производства резины и механизмов, переговоры о покупке оружейного завода, выкуп фирмы Кольта, второй транш семейству Стенли. А также подъём и ремонт механизмов с «Эри», организация верфи в Белене. В общем, тратить деньги было на что.

«Когда же наконец делегация Крессола приедет, — ловил себя на одной и той же мысли Солано. — Бюджет нужен».

Но сначала — Филадельфия. Надо было инициировать (читай: оплатить) работы по двигателю, чтобы не терять время. На водолазные работы с транспортировкой трофея мог уйти месяц.

* * *

Из порта Нью-Йорка ушли практически без задержек. «Вакханку» теперь знали все портовые и таможенные служащие, и все процедуры для Солано вылились в сплошные рукопожатия, раскланивания и распитие кофе с новыми знакомыми.

До Филадельфии путь был недолог, но теперь Солано прочувствовал каждую его солёную милю. Ведь теперь он был не пассажиром, а капитаном. Эстебан Маркес сидел в кресле, курил и неторопливо передавал опыт. Как вести себя в узостях, как читать поведение и расходиться со встречными. Как то же самое делать в тумане.

Выйдя на простор, опустили шверт. Без него яхту сильно валило крепким атлантическим ветром. В полдень Солано осваивал навигационные приборы — учился «ловить» солнце секстантом и сводить его высоту с показаниями хронометра.

Очевидно, что неопытность команды и капитана сказывалась на общей скорости хода. «Парагвай» добрался от Нью-Йорка до Филадельфии за сутки. А «Вакханке» пришлось на закате искать укрытия у Кейп-Мей. Идти в темноте Солано не рискнул, да и старый кубинец не советовал.

Переночевали, и утречком, с приливной волной, поднялись до Филадельфии. Шлюп в балласте под американским флагом с капитаном — гражданином США — таможню не заинтересовал, и Солано вскоре уже сидел в офисе «Меррик энд Таун» и обсуждал с Беверли Кенноном детали заказа. Для точности расчётов пришлось перегнать яхту на территорию верфи Уильяма Крампа — партнёра машиностроительного завода.

Эта фамилия была на слуху у Солано по событиям будущей Русско-японской войны, и потому он с любопытством осматривал и верфи, и её импозантного, ещё вполне молодого владельца — отца маленького Чарльза Крампа, который пока ходил в школу.

Специалисты верфи осмотрели шлюп, нашли множество неочевидных трудностей: например, куда деть шверт после реконструкции или как переделать рулевое управление при наличии винта. Тем более что Солано заказал винт в кольцевой насадке, мотивируя это необходимостью защиты лопастей от плавающего мусора.

После нескольких часов совещания все вопросы утрясли и утвердили смету. Она, к удовольствию Солано, не выросла. После того как ударили по рукам и поставили подписи на документах, довольный Солано предложил расслабившемуся Крампу небольшое дельце:

— А почему бы вам не основать маленькую речную верфь в Бразилии? В устье Амазонки, — отхлёбывая кофе, произнёс он. — Мне там надо построить пароход. Машину я для него приобрету и перевезу. А вот корпус судна строить надо на месте.

— Хм… Почему? Я могу построить вам любой корпус быстро и недорого прямо здесь, — возразил Крамп. — Сделаем проект с учётом перегона его через океан. Более того, я готов уступить вам вполцены уже готовый корпус парохода, который не выкупил заказчик. Отличный корпус. Из первосортной сосны. Может, чуть килеват для речного парохода, но осадка вряд ли будет больше пяти–шести футов.

— Вы даже не представляете себе, как счастливы будут черви и грибы Амазонии, покушать вкусную северную сосну, — улыбнулся Солано. — Я же не зря говорил, что строить надо там и из местного дерева. Вы знаете такое дерево — кебрачо?

Крамп отрицательно покачал головой.

— А оно замечательно тем, что содержит рекордное количество дубильных веществ. В несколько раз выше, чем в коре дуба. Из-за этого его не едят ни насекомые, ни плесень. Тот же принцип и у других пород. Например, лапачо служит в воде до пятидесяти лет. Дерево ипе — столько же. Но обрабатывать их надо там, где добыли. Перевозка и пошлины удорожают стоимость. Подумайте, мистер Крамп. Может, и впрямь имеет смысл всерьёз вложиться в верфь в устье Амазонки, в городе Белен. Там очень дешовый труд и близость сырья. Вы сможете предложить рынку корабли из уникальных материалов по конкурентным ценам. Пусть даже и без машин. Парусники ещё долго будут актуальны.

Крамп потёр гладко выбритый подбородок.

— Интересная мысль. Никогда не думал в таком аспекте. Но я вам отвечу чуть позже. Мне надо всё взвесить и проверить ваши слова.

— Само собой, мистер Крамп, — улыбнулся Солано. — Само собой. Время ещё есть. Адрес вы знаете. Надумаете: с удовольствием стану вашим компаньоном.

* * *

Солано уже готов был покинуть Филадельфию, но пришлось задержаться и уступить настойчивым просьбам католической части экипажа. Как оказалось, завтра, шестого августа, все «правильные христиане» праздновали Преображение Господне. Анна, поддерживаемая капитаном Маркесом и обоими гаучо, буквально навалилась на Солано.

— Завтра в соборе Святого Августина будет праздничная месса. Надо обязательно сходить, — заявила она. — А яхту пусть язычники посторожат.

Последнее прозвучало с лёгким пренебрежением.

С появлением Анны в дружной команде Солано кое-что изменилось. Её потрясло, что Супно и Руми — настоящие язычники. Она вспыхнула, одержимая желанием немедленно обратить их в истинную веру и окрестить, и Солано пришлось проявить жёсткость, чтобы выбить эту мысль у неё из головы.

— Они верят в единого Творца и Учителя, как и ты, — рыкнул он однажды. — Не имеет значения, что зовут его Виракочей и не чтят сказок древних евреев. Это их право.

С тех пор Анна больше не пыталась читать им Библию, но затаила неприязнь и с удвоенным дружелюбием принялась общаться с Фелипе и Рамоном, которые вскоре стали воспринимать её как сестрёнку.

Солано это не особенно напрягало. На кечуа у него были одни планы, на гаучо — другие, на Анну — третьи, и нигде они друг другу не мешали. Но с религиозным праздником он уступил: не стоило педалировать свой атеизм в глазах окружающих. Ему ещё с ними работать.

День был субботний. К собору они подошли заранее, но уже на подходе заметили какую-то нездоровую суету. Чем ближе — тем яснее слышались крики:

«Паписты!»

«Проваливайте обратно в Европу!»

«Понаехали!»

«Америка для американцев!»

Напротив собора толпилась кучка горлопанов с транспарантами. Католическая паства напряжённо шла мимо, но пока всё ограничивалось взаимной руганью.

— Что это такое? — испуганно спросила Анна, прижимаясь к Солано. — Почему они так кричат?

Тот не знал, что ответить. Выручил Маркес:

— Это нативисты. Новое движение против католиков и мормонов. В Филадельфии их особенно много.

— И давно началось?

— Относительно недавно. Чем больше приезжает ирландцев и южных немцев, тем сильнее католические общины. За последние тридцать лет католиков стало очень много, особенно в городах. Ну и само собой — эмигранты, как правило, бедны и согласны на меньшую оплату труда. Так что понемногу вытесняют местных с больших фабрик. Недавно в Нью-Йорке католики потребовали либо прекратить насильственное изучение Библии по протестантскому образцу, либо открыть отдельные общественные школы. Их требования проигнорировали. Некоторые, что подурнее, устроили сожжение школьных протестантских библий. С этого всё и началось. А кто-то очень умело всё это подогревает. Уже поговаривают о создании партии. А где партия — там и большие деньги. Так что утихать всё это не будет ещё долго. И неизвестно чем закончится.(2)

С трудом сдерживая зевоту, Солано отстоял службу, автоматически крестясь в нужные моменты. За долгие годы работы в исключительно католических странах чин богослужения он выучил назубок и трудностей в поведении не испытывал. Но, право слово, весь этот унылый религиозный спектакль ничем не отличался от заурядного партсобрания, на котором вслух читают передовицу «Правды». Чистой воды идеология — и ничего больше.

«Бог в храмах не живёт и не нуждается в служении человеческом».(3)

Всплыло в памяти Солано. Вроде бы из Библии, но увы. Его память тексты Священного Писания не хранила.

По окончании службы толпа повалила на выход. Солано и компания не спешили, и когда вышли из-под сводов собора, увидели, что на площади под транспарантами собралась куда большая толпа, чем час назад.

«Видимо, митинг не затухал, пока служба шла», — мелькнуло у него.

Первые шеренги католиков упёрлись в стену протестантов, и пока что всё сводилось к взаимной брани. Но стоило кому-то распустить руки — и понеслось. Драка как пожар разбежалась по линии соприкосновения. В ход пошли трости и палки. В толпу католиков полетели камни.

— Давайте не будем ввязываться, — предложил Солано, видя, как его спутники грозно хмурятся. — Не забывайте, что мы тут иностранцы.

Гаучо оглянулись и выдохнули, смиряясь с тем, что драка пройдёт без них.

И в этот момент охнула Анна и начала оседать. Камень прилетел аккурат в её голову. Солано едва успел подхватить девушку за талию. Быстрый осмотр не выявил серьёзного ущерба. Капор смягчил удар, и рассечений не произошло. Но удар был сильным, и шишка будет обязательно.

Солано усадил девушку на ступень храма. Красная волна ненависти начала заполнять его душу.

— Поддержи её, — кивнул он старику Рамиресу, отдал ему свою трость и цилиндр и твёрдым шагом направился в дерущуюся толпу. Следом решительно шагали гаучо.

Ближайшие полчаса жизни попаданца были заполнены чистым и незамутнённым насилием, где он вспоминал всё, чему его учили на комитетских курсах. И оказалось, что этого было даже слишком много для толпы филадельфийских обывателей.

Удар в коленную чашечку сбоку — тому, кто дрался с Фелипе. Захват руки с гарантированным вывихом. Подсечка наружу с толчком для ускорения падения о камни мостовой. Удар в кадык кулаком или коленом в пах. Всё шло в ход без попыток кого-то щадить или жалеть. Справа и слева, как ветряные мельницы, размахивали руками гаучо, часто мешая больше, чем помогая.

Прекратилось это только после того, как дерущуюся толпу стали расталкивать кавалеристы регулярных войск. Получив болезненный удар палашом в ножнах по голове, Солано несколько остыл и решил убираться с площади. К счастью, гаучо не потерялись и выбрались из толпы вместе с шефом.

Анна, увидев Солано, бросилась к нему на грудь, всхлипывая. Он обнял её и скомандовал:

— Быстро в порт и сразу отчаливаем.

По пути к яхте Солано наконец почувствовал боль там, куда ему прилетало в драке. Костяшки пальцев были содраны и уже начинали опухать. Но он не сожалел. Всё было сделано правильно. Его женщине причинили боль, и он потерял бы авторитет, если бы «проявил озабоченность». Вместо этого он причинил коллективному обидчику неэквивалентное количество боли, и его соратники всё это видели и высоко оценили. Он позже не раз слышал, как Рамон и Фелипе наперебой рассказывали Анне про шефа, который валил всех с одного удара.

«Ага. Валил. Авось никого не убил».

* * *

От Филадельфии до Олбани добрались за неделю. Солано по-прежнему выступал в роли капитана и с каждым днём делал это увереннее и чётче. Но всё равно Маркес ворчал, что нормальный экипаж добрался бы на два дня быстрее.

В Олбани они свернули паруса, уплатили пошлину и встали в очередь на вход в канал. Привычными движениями их шлюп подцепили к конной упряжке, и вот они уже неторопливо тащатся по неширокой водной глади, наслаждаясь видами. Некоторые места просто поражали воображение уроженцев южноамериканского континента. Особенно лестницы из шлюзов и акведуки, обеспечивающие проход судов по каналу над глубокими долинами и бурными речушками.

Бечёвник пролегал только с северной стороны канала, поэтому постоянно приходилось наблюдать процедуру разъезда со встречным транспортом. Тот, кто шёл по течению, всегда уступал и отходил к южному берегу. Его буксир тоже отступал, а канат притапливали так, чтобы он лёг на дно. Лошади переступали через него, а когда влекомый ими транспорт проходил, встречное судно снова бралось на буксир и медленно ползло до следующей разминки.

С яхты наблюдали, что даже пароход буксировали таким же макаром.

— Он что, сломан? — спросила Анна у Маркеса.

— Может, и нет, — пожал тот плечами. — Но в канале пароходам запрещено идти самостоятельно. Волна от их колёс размывает стенки. Владельцам канала это, разумеется, не по нраву.

Хоть и примитивна была эта логистика, но она обеспечивала мощный трафик из глубинных районов севера США к Нью-Йорку, который благодаря этому каналу стал настоящими морскими воротами страны. Но не один Нью-Йорк получил импульс к развитию. По словам Маркеса, до открытия канала в Буффало жило всего двести человек, а к 1842 году — уже более восемнадцати тысяч.

Однако быстрый рост города сопровождался строительством совершенно убогих деревянных хибар на окраинах, обилием грязных питейных заведений у порта и всеобщей неухоженностью на улицах. Лишь центр застраивался с претензией, а упомянутая Говардом новенькая гостиница как раз стояла в самом респектабельном районе Буффало.

Солано на ресепшене получил письмо от своего юриста и снял номер.

Само собой, жить можно было и на яхте, но вот нормально помыться там было негде, а уже очень хотелось. Поскольку публичных бань не было даже в Нью-Йорке, путешественники во всех городах США заказывали соответствующую услугу в номер отеля. Это было обычной практикой, и в «Дженеси Хаус» она стоила двадцать пять центов за большое оцинкованное корыто и горячую воду с кухни. Пока прислуга бегала с кувшинами, наполняя ванну, Солано погрузился в чтение письма от Иеремии Говарда.

Оно было довольно обширным и на девять десятых состояло из головоломных юридических подробностей. Дело в том, что штата Висконсин ещё не существовало, и бизнес города Милуоки руководствовался многочисленными и не всегда последовательными федеральными актами, а город Буффало был частью штата Нью-Йорк с совершенно иной юридической системой и практикой. Оттого и возникли проблемы у партнёров с Дикого Запада, и не было у них законного пути их разрешить.

Но всё это не так заинтересовало Солано, как абзац о капитане-угонщике.

Оказалось, тот сильно «попал». Оскорблённые судовладельцы из Буффало публично пообещали Лестеру Харви Коттону огромные проблемы. Это как минимум бойкот и отказ в найме, а как максимум — камень на шею и увлекательное путешествие в подводный мир. Но и в Милуоки он тоже не стал героем. Наниматели тут же обвинили его в крушении, хотя, по словам капитана, именно такова и была устная договорённость. Так что Коттон нынче не у дел и пьёт горькую в местных дешёвых кабаках.

А вот это Солано счёл настоящей удачей…

— Юджин, — позвала улыбающаяся Анна, демонстрируя своё роскошное тело. — Потри мне спинку, пожалуйста.

Анна поливала себя из кувшина, эротично изгибая свои намыленные формы.

Зрелище сбило попаданца с рабочего настроя, и мозг самопроизвольно переключился на дела молодые и приятные, успев оставить себе задание: написать Говарду, чтобы тот непременно завербовал незадачливого капитана. Очень велика была вероятность того, что Коттон согласится. Ведь лучше быть первым капитаном на Амазонке, чем последним — на Великих озёрах.

* * *

Проезжать через Буффало и не побывать на Ниагарском водопаде! Этого Солано себе не простил бы. Он и в прошлой жизни на знаменитом водопаде ни разу не был. А сейчас такой удобный случай: тёплое августовское солнце, свежий ветер с озера, свободное время, сам себе начальник, наличие денег, а впереди — туристическая легенда, о которой мечтали все путешественники в двадцатом веке.

Мысль трястись двадцать восемь миль по ухабистой Ридж-роуд в душном дилижансе, набитом туристами, вызывала у него отвращение. Он за десять долларов нанял на целый день большое открытое ландо, мысленно посетовав на конский ценник аренды.

Солано взял с собой всех. Это было частью его плана — сплотить команду общим впечатлением. Не поехал только Маркес, заявив что: «видел этот водопад сто раз и лучше проведёт денёк с местными приятелями».

Три часа езды по неплохой дороге компания развлекалась разговорами между собой и болтовнёй кучера. Попутно шёл поток дилижансов и карет набитых людьми. Солано до сих пор с некоторым изумлением констатировал факт, что в эти, казалось бы, дремучие времена, уже существовал самый настоящий, отлаженный массовый туризм. Не для титулованных бездельников или скучающих помещиков, а для среднего класса. По словам кучера — вертлявого ирландца с лицом сильно пьющего человека — к водопаду ежегодно стекалось больше двадцати тысяч человек только со стороны Штатов.

— А уж на канадском берегу, сэр, — таинственно добавлял ирландец, — их и того больше. Там и виды получше, и виски покрепче, ежели что.

Наконец, ещё до полудня они добрались до цели.

Водопад встретил их издали низким рокочущим гулом тысяч тонн воды, низвергающейся с пятидесяти метровой высоты. С наблюдательной площадки открывался вид на котловину, скрытую полупрозрачным облаком брызг, переливающихся в свете солнца дрожащей радугой.

Величественное зрелище низвергающейся воды поразило даже видавшего виды Солано. Что уже говорить о спутниках. Кечуа даже встали на колени и на кечуанском языке вежливо обратились к местному духу воды, сообщая ему о своих мирных намерениях. Анна и гаучо на этот языческий ритуал не обратили внимания, заворожённые видом.

Солано сделал некоторое усилие и мысленно ухмыльнулся, вспоминая Игуасу. Там на границе Бразилии и аргентинской провинции Мисьонес, он не раз любовался гораздо более величественным чудом природы — водопадом, который по высоте был в полтора раза, по ширине в два, а по объёму сбрасываемой воды в сезон дождей — в десять раз мощнее и грандиознее. Ниагара, конечно, впечатляла, но Игуасу подавлял всякого, кто к нему приближался. Он уступал только в одном — в известности.

«Ничего. Придёт время, и наш Игуасу станет туристической Меккой».

Целый день шестеро туристов провели на водопаде. Прогулялись на Козий остров по деревянному мосту, прошлись на маленьком пароходике по каньону к самим струям воды, и, разумеется, промокли от брызг. Потом сушились и отогревались спиртным в уютном кабачке, с трудом найдя место для всей компании. И, наконец, отправились обратно в Буффало. Впереди ждали дела, контракты, планы. Но этот день у Ниагары навсегда врезался в их души, укрепив маленький коллектив общими эмоциями.

(1) Угон парохода — это совершенно реальная история. Взята с сайта Great Lakes Maritime History. https://www.linkstothepast.com/marine/chapt36.php

(2) Подробности о нативистах и гонениях на католиков в моём блоге: https://author.today/post/766985

(3) «Бог, сотворивший мир и всё, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и всё». (Синодальный перевод Библии (Деяния Апостолов 17:24–25))

В Буффало вечером вернулись усталые, но довольные. До сих пор у команды Солано не было поездки просто так — без дела. Ради впечатлений. И это оказалось весьма новым ощущением для парней. Да и Анна высказалась в том духе, что никто из её товарок-квартеронок дальше округи Нового Орлеана не выбирался, и она сейчас чувствует своё превосходство даже над матерью.

Дабы уточнить планы на следующее утро, Солано решил разыскать капитана Маркеса и обнаружил его в одном из кабаков в центре Буффало. Старик-кубинец чинно, благородно пил пиво в компании седовласого мужчины в полувоенной форме. Возраст мужчины было определить трудно, ибо время и люди наложили множество отпечатков на его лицо.

— О! А вот и мой юный друг! — воскликнул Маркес, увидев Солано. — Знакомься, Роберт, это тот самый Юджин Дебс, о котором я тебе говорил. А это Роберт Нильсон, — указал кубинец на собутыльника, который протянул ладонь для рукопожатия. — Канадский патриот и мятежник, которого британская корона приговорила к смертной казни.

Рукопожатие было крепким, а взгляд — острым и проницательным.

— Приятно познакомиться, — на автомате сказал Солано, а сам быстро окунулся в свои бездны памяти.

К его удивлению, информация по персоне оказалась свежей. Он встречал это имя в газетах, которые читал в американском посольстве в Рио-де-Жанейро. Роберта Нильсона указывали главой восстания патриотов в Нижней Канаде в 1837–1838 годах. Он возглавил вторжение из Вермонта в ноябре 1838 года с американскими добровольцами, провозгласив независимость Республики Нижней Канады. А после провала операции скрылся в США. И судя по всему, решимости своей не утратил.

— Взаимно, — отозвался пожилой мятежник. — Нечасто можно встретить настоящего изобретателя в столь юном возрасте, да ещё и из столь экзотичной страны, как Парагвай. Если не секрет, что вы ищете столь далеко от дома? Или вы здесь планируете свить гнездо?

— Нет. Гнездо мне здесь не нужно. Я ищу источник силы для своей родины, дабы избавиться от удушающих объятий Аргентины. Можно сказать, я кую и покупаю здесь оружие.

— Очень понятная и близкая мне цель, — одобрительно кивнул канадец, отсалютовав бокалом. — Но вам проще. Ваша страна де-факто свободна, пусть и де-юре непризнана. А моя родина в рабстве у англосаксов. И я не могу ничего с этим поделать.

Он вздохнул, вылил в рот янтарное содержимое бокала.

— Вы просто слишком торопитесь, — пожал плечами Солано, присаживаясь за стол и жестом указывая гарсону принести то же самое, что и у сотрапезников. — Мятеж нужно поднимать не тогда, когда готовы вы. А тогда, когда не готова Британия. Ждите, когда она увязнет в большой европейской войне, и вот тогда действуйте. А пока обучайте людей. Ведь регулярные войска не имели трудностей в борьбе с вашим ополчением, насколько я понял из газет.

Француз недовольно зыркнул на Солано из-под своих кустистых бровей и что-то неразборчиво пробормотал себе под нос на французском. Явно что-то нелестное в адрес сопляка, взявшегося поучать ветерана.

— Не обижайтесь, — почувствовал настроение собеседника Солано. — Я вам совет хороший могу дать. Если вы ему последуете, то будете иметь под рукой армию в несколько тысяч великолепно вооружённых и сплочённых дисциплиной добровольцев, ненавидящих Британию.

Взгляд Нильсона стал заинтересованным.

— Весьма скоро вы услышите слухи о планах строительстве трансконтинентальной железной дороги до Орегона. Потом эти слухи станут реальностью, начнутся изыскания и подготовка к строительству. Потом начнётся прокладка пути по бескрайним равнинам вдоль границы с Канадой. А что будет во время строительства?

Солано хлебнул ароматного свежего пива, делая паузу и ожидая реакции собеседников. Но те выжидательно молчали.

— Во время строительства будут стычки с племенами, которые не потерпят это вторжение на их территории. У строительной компании будет два пути решения индейской проблемы. Призвать на помощь армию США или организовать свою собственную частную охранную структуру. И вот в этот момент вы можете получить именно то, о чём я говорил раньше. Выйдите на владельцев компании и на госдепартамент. Убедите их предоставить вам право набирать людей. Набирайте их из франко-канадцев и ирландцев. Оружие вам купит компания или выдаст армия. Воюйте с дикарями и сплачивайтесь как боевая единица. И когда настанет момент — пара тысяч проверенных в бою парней смогут перевернуть карточный стол и установить свои правила. Других способов нет.

Два старика смотрели на юнца с изумлением. Первым отмер Маркес.

— Ты про дорогу эту уверен? Точно знаешь? Когда строить-то будут?

— Про дорогу я уверен. Но когда её начнут строить, не знаю, — честно ответил Солано. — От правительства нужны некоторые гарантии компании-застройщику. Так что будут прения в конгрессе по этому поводу. И когда там законодатели созреют, я не берусь предсказать.

— Скажи мне, Юджин. А когда ждать эту большую войну Британии с соседями? — испытующе посмотрел Роберт.

— Я не пророк, — сразу отмёл подозрения Солано. — Но она неизбежна. Скорее всего, Францию англосаксы постараются опять низвергнуть в пучину революций. Так им гораздо дешевле душить могучего соседа, имеющего сильный флот. А открытый конфликт будет, скорее всего, с Россией. Там революции невозможны, а мощь этого государства с точки зрения Лондона надо как-то ограничивать. Так что война уже заказана, дата только не назначена. Но у вас хватит времени на подготовку. И рекомендую не только своих франкоязычных соотечественников по ту сторону границы готовить. Внушайте и канадским англосаксам выгоды свободы от власти Британской монархии. Уверен, что такие идеи найдут отклик. Кроме того, вам обязательно надо подогревать любые антибританские настроения в США. Не стесняйтесь оплачивать правильные статьи в разных газетах. Пишите сами. Британия наверняка даст вам множество поводов. К нужному часу США должны быть морально готовы к конфликту с Империей. И готовы признать вашу независимость, как только вы её провозгласите. Вот тогда всё у вас получится.

Канадец помолчал, отхлебнул пива и резюмировал.

— Хорошо быть молодым. Всё кажется простым и возможным.

* * *

К месту упокоения останков злополучного парохода «Вакханка» подошла с арендованной баржей на буксире. Несамоходная посудина должна была принять на себя поднятый груз и доставить его в Нью-Йорк. Но и в самой операции по подъёму она тоже задействовалась.

Пару дней барже пришлось постоять у пирса в Сильвер-Крик, пока «Вакханка» нарезала зигзаги в поисках утопленника. Всё-таки приметы приметами, а конкретного буйка над трупом не качалось, и искать его пришлось долго. Для этого за кормой буксировали ялик, в котором лежал Солано и смотрел в широкую жестяную трубу, опущенную в воду. Труба избавляла от бликов и колыхания воды.

Когда с местом определились, подтащили баржу и с помощью пары местных плотников соорудили серьёзные козлы, которые с одной стороны упирались в баржу, а с другой — в яхту. Посередине висел блок с канатом и крюком. Лебёдку использовали штатную с «Вакханки».

Солано на этот раз погружался не в одиночестве. Из всех его парней решимость освоить опасную профессию водолаза высказал только Фелипе. И второй экземпляр костюма был готов для него уже к концу работ в Нью-Йорке.

Для двух водолазов, по идее, нужно было бы две помпы, но, помня об избыточной производительности имеющейся, Солано поступил иначе.

Во-первых, помпу снабдили педальным приводом. Ногами крутить её было менее утомительно, чем руками. Во-вторых, воздух сначала нагнетался в железную бочку-ресивер, на котором стоял самодельный редуктор с манометром. Теперь можно было, не обращая внимания на потребности водолазов, набить ресивер воздухом до шести атмосфер. А в шланги уходил поток с фиксированными параметрами.

Ещё одним потребителем воздуха была лампа. Солано изрядно утомился работать в мутной воде Гудзона и, опасаясь того же в Эри, придумал специальный колокол-светильник. Обычная аргандова лампа крепилась под большим полутораметровым колоколом из листового железа. По его краям свисали цепи, к которым на крюках вешался груз. За рым колокол можно было опустить и поднять из воды. А горение масла обеспечивал шланг с воздухом от ресивера.

Лампу опробовали в первом же погружении, и она показала вполне удовлетворительные результаты. Днём от неё было немного толку из-за изумительной прозрачности вод Эри, ещё не загаженных продуктами человеческой деятельности. Но в сумерках становилась отличной заменой солнцу и позволяла работать дольше.

Что интересно, из-за двадцатиметровой глубины под колпак подавалось три атмосферы, и это вызвало заметный прирост интенсивности горения китового жира. Равно как и увеличение копоти, которая оседала равномерным слоем на внутренней поверхности колпака.

Солано примерно знал, что ему предстоит. Паровая машина «Эри» была серийной для завода «Allaire Works», и уважаемый клиент получил разрешение беспрепятственно обследовать её аналог прямо на заводе. И купить там же подходящий набор инструмента. Это было существенной предусмотрительностью, ибо никакой стандартизации в геометрии крепежа в США в те годы не существовало. У каждого завода могли быть свои уникальные гайки.

В первые три погружения Солано и Фелипе с помощью лебёдки с яхты отрывали горелые обломки вокруг машинного отделения. Пароходик был деревянный, и детали сами уплывали прочь, как только теряли связь с остовом. Но торчащие гвозди были большой опасностью для водолазного костюма, и приходилось действовать осторожно.

Попутно на баржу поднимали фрагменты лопнувшей качающейся балки, покорёженные детали гребных колёс и полезные железные предметы с парохода, типа якоря с цепью, инструмента, медной посуды с камбуза. Когда машинное отделение оказалось очищено, приступили к демонтажу обломков, закрывающих доступ в котельное отделение.

В разгар работ к «Вакханке» подплыла очередная парусная лодка. Экипаж яхты неодобрительно смотрел на молодого человека, который внаглую перепрыгнул на борт баржи.

— Меня зовут Джеймс Идс, — представился он. — Я к вашему боссу, мистеру Дебсу. Где я могу его увидеть? (1)

— Под водой, — буркнул Рамон с жутким акцентом, продублировав слова жестом, и позвал по-испански сеньориту Анну, чтобы она сама говорила с настырным гринго.

После короткого диалога с Анной, гость отправил восвояси своё транспортное средство и остался ждать и наблюдать за работой. Тренькнул колокольчик, и из воды начали поднимать сначала одного, потом второго водолаза. Идс во все глаза смотрел на диковинные костюмы, шланги и продуманную систему грузов. Ему скорее хотелось со всем этим познакомиться, но хозяин бизнеса лишь сухо поздоровался и переключился на управление подъёмом.

Скрипела лебёдка, капала вода с каната, выбираемого из водной толщи. На глазах у всех, между яхтой и баржей из-под воды показалась громадная туша. Это был целый, неповреждённый медный котёл парохода. Пар с него был стравлен задолго до того, как котёл ушёл на дно вместе с остатками парохода, а пламя пожара металлу котла причинить ущерба было не в состоянии.

Поднимали котёл не торопясь, давая воде вытечь из раздраенных водолазами технологических отверстий. Когда лишняя масса утекла обратно в озеро, под котёл подвели брёвна, перекинутые с борта на борт, и, ослабляя канат, аккуратно стащили на баржу.

Идс бросился было помогать, но Солано рыкнул на него, чтобы тот не мешался, и гость счёл за благо не лезть, куда не просят. Наконец, после напряжённого трудового акта был объявлен перерыв, и хозяин пригласил гостя в каюту, перекусить и поговорить.

— Откуда вы про меня узнали и как нашли? — доброжелательно улыбнулся Солано. — Я не помню, чтобы публично сообщал о своих целях.

— Мистер Дебс, я о вашем подводном костюме вычитал в газете Нового Орлеана, когда ездил договариваться к мистеру Акселеру насчёт выкупа его утонувшего груза. В разговоре, разумеется, речь зашла о вас, и он поделился со мной цитатой из письма миссис Анны о том, что вы собираетесь поднимать пароход «Эри». Место это примерно известно и я немедленно отправился в дорогу.

Анна, присутствовавшая в каюте, смутилась и бросила виноватый взгляд на Солано.

— Я никаких тайн не выдала, — принялась оправдываться она. — Ты же не скрывал цель экспедиции. О ней знали таможенники и даже сторож причала.

Солано улыбнулся ей.

— Я не обвиняю. Я, наоборот, радуюсь, что хотя бы у отца твой побег из дома гнева не вызывает.

— А что ему, — хмыкнула Анна. — Нас таких у него много…

— Ладно. Давайте вернёмся к делам. Вам надо что-то поднять?

— Нет, мистер Дебс. Я как раз сам поднимаю грузы со дна, но, конечно, с гораздо более примитивным оснащением, — улыбнулся Идс. — Я хотел бы научиться пользоваться вашим костюмом и пригласить вас в компаньоны нашего маленького товарищества по подъёму грузов со дна Миссисипи. Купить всё это у меня просто денег нет.

Он огорчённо развёл руками.

— Очень интересно, — удивился Солано, до сих пор не задумывавшийся о стоимости своих творений. — А какое у вас оборудование?

— Перевёрнутая винная бочка, — усмехнулся гость. — Я притапливаю её рядом с местом работ и получаю возможность многократно вдыхать, не всплывая на поверхность. Так я успеваю собрать значительно больше трофеев. Недавно мои партнёры усовершенствовали колокол и теперь в него тоже нагнетают воздух по кожаному рукаву. Стало проще, но всё равно до вас мне далеко.

Слова эти он произнёс с искренней завистью.

— И успешен ли бизнес? — поддержал разговор Солано, прокручивая в голове варианты.

— Когда как. Зависит от груза. По-настоящему дорогой товар мне ещё не попадался. Всё — хлопок да зерно.

— А машины с пароходов снимать пробовали?

— Мечтал об этом, но при моих методах это невозможно.

— Хорошо. Вы меня заинтересовали. Завтра начнём учиться. Вы мне поможете поднять машину этого несчастного корабля. А там уже и о вашей компании поговорим.

Машина парохода внушала уважение. Чугунная труба трёхметровой высоты и такого диаметра, что два человека, взявшись за руки, едва могут её обхватить. Крепилась она могучими шпильками к деревянным балкам корпуса и болтами к чугунному блоку, где располагался струйный конденсатор, ёмкость и насос.

Одному всё это разобрать было в принципе невозможно, хотя бы по причине того, что кто-то должен был держать головку болта, пока Солано крутил гайку. Хотя, конечно, не дело начальника гайки крутить.

Идс оказался дисциплинированным и толковым учеником. Под водой общаться можно было в основном жестами, и, в отличие от Фелипе, Идс быстрее соображал, что имел в виду напарник. За три дня они разобрали машину, подняли её по частям. На этом миссия оказалась выполнена. Оставалось только дотащить добычу до Нью-Йорка.

— Ну что же. До встречи в Кливленде, — пожал руку Идсу Солано, провожая его на рейсовый пароход до означенного города. — Привозите своих компаньонов, будем перезаключать договор уже с моим участием. А всё моё водолазное хозяйство будет взносом в уставной фонд.

— Мы будем вовремя! — поклялся Идс и уплыл, готовясь к большим переменам в своей жизни. Он уже знал, на каких условиях Солано готов присоединиться к партнёрству, и считал их приемлемыми. Это была скромная четверть дохода общества и право на выкуп по цене металлолома любых машин и механизмов, поднятых со дна.

И Солано был доволен. Успехи Идса перекроют его неожиданную славу, и про «Юджина Дебса» вскорости все забудут в тени нового героя. А чтобы новый герой не зазнался и не забыл об интересах «благодетеля», нужно будет в Кливленд обязательно взять с собой Иеремию Говарда, который как раз вернулся в Буффало с тем самым горе-капитаном.

Лестер Харви Коттон охотно согласился на предложение Солано. Более того, его не смутило предложение половинной оплаты ставки капитана до тех пор, пока он не займёт мостик своего парохода на Амазонке. Единственное, чего он хотел больше всего на свете, — это побыстрее убраться из США. И Солано охотно ему в этом пошёл навстречу. Так что буквально день спустя капитан Коттон уплыл с баржей в Нью-Йорк в качестве экспедитора, пока Солано делает свои дела в Кливленде.

(1) У меня в блогах есть заметка о Джеймсе Идсе, очень рекомендую почитать https://author.today/post/762268

В Нью-Йорке Солано ждала пачка писем и устные доклады Мордехая и капитана Коттона. Последний практически поселился на заводе Allaire Works, наблюдая за ремонтом машины. Более внимательного и придирчивого инспектора невозможно было пожелать. Ведь именно ему придётся в ближайшей перспективе остаться один на один с этой машинерией посреди амазонских джунглей. И от её надёжности может зависеть жизнь экипажа и пассажиров. Так что рабочие на заводе тихо матерились, когда Коттон совал свой нос в каждую технологическую операцию.

Мордехай, наконец, выдал Солано не просто список потенциальных рекрутов из числа банкротов, а уже письменное согласие и что-то вроде договора о намерении. Как правило, эти договоры сопровождались сметой на приобретение материалов и оборудования, необходимых рекруту для развёртывания работ на новом месте. Хоть и невелики были суммы, но они складывались в очередные тысячи долларов затрат.

Солано подумал и решил не брать на себя ещё одну финансовую нагрузку. Вопрос терпел до появления нормального посольского бюджета. Хотя на поддержание штанов некоторым банкротам деньги пришлось выделить.

Письма по большей части были рекламой услуг, приглашениями в гости и даже предложением устроить шоу-тур по городам США с демонстрацией аппарата для погружения под воду. Всё это отправилось в корзину.

Но письмо от Крампа относилось к иной категории.

Уильям, обдумав предложение Солано, решился на амазонский проект. Но не в одиночку. В качестве компаньона дал согласие на участие инженер Беверли Кеннон из «Меррик энд Таун» и приглашался сам Солано. Начальные затраты предполагаются небольшими при условии, что Солано внесёт аванс в счёт строительства первого парохода. Со стороны Крампа гарантируется опытный персонал для верфи, а Кеннон обещал изготовить малую механизацию.

Поскольку паровая машина — это дорого, инженер предложил несколько комплектов «конного привода». Того самого, чья бледная копия отлично себя зарекомендовала на мулоходе. Только не из «говна и палок», как у Солано, а с нормальными шестернями, рамой и роликами.

Оказывается, машины эти достаточно известны и существуют компании, которые ими торгуют. Например, Gleason’s Portable Horse-power предлагала их без дополнительного оборудования по $135 за штуку.

«А насчёт конного привода мысль интересная, — отметил про себя Солано. — Стоит заказать в Парагвай некоторое количество таких механизмов».

Правда, инженер сомневался, что мощности конного привода будет достаточно для эффективной распиловки твёрдых, экваториальных сортов древесины. Солано хмыкнул и засел за ответ.

Помимо технических и геометрических характеристик машины и котла, поднятых со дна озера, необходимых Крампу для проектирования судна, он написал предложение в адрес Кеннона. Новорождённая верфь вполне может начаться с того, что сначала соберёт паровую машину прямо на берегу и запитает от неё все свои механизмы. Тогда скорость работ вырастет многократно по сравнению с ручными методами или даже конным приводом. А машину можно будет перенести на положенное место потом, когда будет построен корпус парохода. Но уважаемому инженеру надо заранее подумать о сопряжении пароходной машины и станков.

Закончив письмо, он ещё немного подумал и дописал для Крампа обширный постскриптум, в котором высказал идею судна-«мулохода» для таких диких краёв, как Амазония. Денег на пароход у тамошней клиентуры, вероятно, нет, но вот на крепкую плоскодонку с конным приводом вполне найдётся. Так что можно с прибылью наладить их изготовление с нуля или установку на уже существующие посудины.

Ещё одним письмом, требующим реакции, была короткая записка от Тейлора с просьбой сообщить о своём приезде. Солано тут же заслал мальчишку-курьера с запиской и в ответ получил от Тейлора тиснёную визитку-приглашение и письмо, в котором было сказано:

«Юджин, к великой удаче, вы вернулись как раз вовремя. Увы, свидания с госсекретарём не вышло — он был в Нью-Йорке всего пару дней, которые пришлись на время вашего отсутствия. Зато сегодня у вас есть возможность не менее значимой встречи. Сенатор Генри Клей соберёт в Астор Хаус небольшую компанию деловых людей и членов партии. Речь пойдёт, в том числе, о дороге через континент к Тихому океану. Сенатор знает о вас и желает лично познакомиться. Не опаздывайте. Ваш друг, М. Тейлор»

Заинтригованный Солано, при помощи Анны оперативно привёл свой фрак-визитку в порядок и посетил цирюльника. До назначенного времени было ещё много времени, так что он решил просмотреть скопившуюся прессу. Чтобы не оказаться в нелепом положении, буде что-то случилось, а он не в курсе.

Но ничего необычного во внутренних делах США не происходило. Всё те же списки судов, цены на хлопок, споры о пошлинах. Пресса отметила заявление генерала Уильяма Уорта об официальном окончании войны с индейцами во Флориде. Конгресс США 15 августа ушёл на каникулы до начала декабря. Собственно, поэтому сенатор Клей отправился в вояж по стране.

Среди статей о внутренней кухне США он нашёл ещё пару заметок из-под пера Эдгара По и одну заметку своего собственного сочинения под названием «Парагвайский Робеспьер», которую По принял в публикацию почти без исправлений. (1)

«Жаль, что нельзя комменты почитать», — усмехнулся попаданец, припомнив мощный поток обратной связи, который стал возможным благодаря Интернету.

К сожалению, никаких новостей из Перу в газетах не было. А про Аргентину была короткая заметка о том, что в городе Парана прошёл учредительный конгресс, на котором два штата Корриентес и Энтре-Риос объединились в республику Энтре-Риос. И больше никаких подробностей.

«Увы. Даже до старинных телеграфных агентств далеко, — вздохнул Солано. — Спасибо Виракоче, что не в эпоху конкисты меня закинул. С него бы сталось».

К шести вечера он был красив, благоухающ и респектабелен. Он вышел из экипажа на Бродвее, не доезжая сотни метров до ратуши. Астор Хаус возвышался напротив городского парка своей пятиэтажной громадой из светлого камня, с центральным портиком, оформленным дорическими колоннами в греческом стиле.

Заведение соответствовало своему элитному статусу. Бронза, мрамор, ценные сорта дерева, картины в золочёных рамах. Толстый ковёр заглушал шаги. Окна были зашторены от любопытных взглядов, и желтоватый свет давали многочисленные газовые фонари в хрустальных абажурах. Вот только персонал реагировал как-то медленно.

«Для законченного образа капиталиста мне не хватает монокля и сигары», — усмехнулся про себя Солано, разглядывая себя в ростовое зеркало в фойе клуба. Там отражался молодой человек в фраке, в начищенных штиблетах, с тростью, которую небрежно держала рука, одетая в белые перчатки. Вершил весь этот эталон молодой роскоши — шёлковый цилиндр.

Наконец подскочил халдей.

— Чего изволите?

С максимально надменным выражением лица Солано сообщил, что его ждут. Кинул перчатки в цилиндр и отдал его вместе с тростью. Слуга принял из рук гостя визитку-приглашение и предложил пройти в холл.

— Почти все уже собрались, — добавил он, кланяясь.

Мозес Тейлор и его компаньон Генри Огастес Койт сидели на диванчике между кадками с карликовыми пальмами. Увидев входящего Солано, Мозес приглашающе взмахнул рукой.

— Клей оценил твою идею с дорогой и порядком её финансирования, — сходу начал сахарный магнат вводить протеже в курс дела. — Он собирается сделать этот проект гвоздём своей предвыборной кампании на следующих президентских выборах. А сейчас он прорабатывает этот вопрос с потенциально заинтересованными лицами.

— То есть здесь и сейчас будет партийное собрание? — уточнил Солано.

— Да. Видные виги и спонсоры партии. Рассказать, кто тут кто?

— Разумеется! — воскликнул Солано. — Буду благодарен.

— Ну, смотри. Вот эти двое — самые богатые люди США. Джон Астор с сыном Уильямом, — указал он на пару действительно очень похожих между собой мужчин, слушающих третьего. — Их капитал оценивают в два десятка миллионов долларов. Пол Нью-Йорка стоит на земле Асторов!

Солано всмотрелся в мультимиллионеров этого мира, запоминая лица.

— А с ними Рамси Крукс, — добавил Койт. — Это он выкупил пушной бизнес Астора. И теперь не знает, что с ним делать. Сплошные убытки из-за падения спроса на бобровые шкуры в Европе и обрыва связей с Китаем. Война очень не вовремя началась. Он не в партии, и значимых денег у него нет. Странно что его пригласили.

Тейлор пожал плечами.

Вторая группа людей, играющих в карты, состояла из Корнелиуса Вандербильта, Питера Купера и Филипа Хоуна. Первый в представлении не нуждался. Его имя стало нарицательным для агрессивных поглощений и демпинговых войн XIX века. Но сейчас этот матёрый капиталист был ещё на старте своей карьеры и владел крупным пароходным бизнесом на Великих озёрах и на атлантическом побережье США. Его железнодорожные и никарагуанские проекты были ещё впереди.

Питер Купер — олдермен Нью-Йорка из старой голландской семьи. Начинал с реализации своих успешных изобретений в области производства клея. Владелец завода Canton Iron Works и поставщик рельс для железной дороги Балтимор—Огайо и одновременно ловкий спекулянт земельными участками на её трассе. Первый в США успешно использовал антрацит для выработки пудлингового железа.

Филип Хоун — бывший мэр Нью-Йорка, влиятельный нью-йоркский аукционист, оптовый торговец и меценат. Глава партийного отделения вигов в штате. Очень информированный человек с большим числом связей по всем США.

Были и другие разнокалиберные нью-йоркские бизнесмены, все как один члены партии или её спонсоры, но Тейлор не успел о них рассказать, поскольку, наконец, прибыл ожидаемый гость, и всё закрутилось вокруг него.

Генри Клей оказался сухим, высоким стариком, чья выдающаяся залысина доедала жиденькие заросли седины. Одет он был скромнее большинства присутствующих, но это не мешало ему держаться как хозяин положения и излучать харизму.

Солано много о нём читал в этом времени и даже кое-что помнил из прошлой жизни. В частности, то, что Клей проиграл выборы 1844 года Джеймсу Полку. Камнем преткновения был Техас. Клей был в этом вопросе очень осторожен и не угадал с настроениями общества. А оно требовало войны, и Полк им её дал. Как будут развиваться события в этот раз, Солано предсказать не мог.

Тем временем Клей со всеми перездоровался, и метрдотель пригласил всех в банкетный зал. К удивлению Солано, столовый прибор был приготовлен и для него. Персонал клуба своё дело знал хорошо.

За столом беседа шла вокруг очень специфических внутренних дел. Клей рассказывал всевозможные истории из кулуаров Конгресса и Сената, попутно проясняя расклад сил и интересы противников. Подавляющее число имён Солано не знал, и контекст от него ускользал. Но собравшиеся слушали внимательно и приобщались…

Некоторое время спорили об отмене рабства. Клей занимал умеренную позицию и не соглашался педалировать этот вопрос, опасаясь сецессии южных штатов. Поднимали тему Техаса, и Клей приоткрыл собравшимся свои планы. Он планировал обменять своё согласие на аннексию Техаса на принятие многострадального закона о гомстедах, который с 30-х годов не может пройти Сенат, где большинство было у южан. И одновременно с этим вопросом протолкнуть закон о финансировании железной дороги на Орегон.

— Было бы несправедливо допустить, чтобы присоединение рабовладельческого штата нарушило равновесие, не предложив взамен столь же весомого противовеса. Пусть же новые штаты возникнут на федеральных землях — не в ущерб Югу, но во благо всей нации. Южные джентльмены увидят в этом уступку, справедливый обмен, почти победу. А мы с вами, господа, знаем истину: стоит лишь проявить ту деловитость и целеустремлённость, что вам свойственны, — и целинные равнины Северо-Запада зазеленеют пашнями, заселятся трудолюбивыми семьями и станут опорой республики. Новая земля примет избыток населения, накопившийся в тесных улицах Новой Англии, — и тем разрядит напряжение, грозящее нашим городам. Этот замысел — не просто дорога или закон о гомстедах. Это средство единства, роста и прочного будущего. И я твёрдо уверен: избиратель поймёт его ценность — стоит лишь ясно и честно до него донести.

Присутствующие поаплодировали сенатору, но тут же посыпались и вопросы.

— А как быть с индейцами Великих равнин? — спросил Рамси Крукс. — Федеральное правительство пять лет назад заключило договор с чиппева. И теперь придётся нарушать его?

— Договоры, мистер Крукс, как и дороги, прокладываются не раз и навсегда, а по мере надобности, — ответил Клей, слегка склонив голову. — Мы не отменяем обязательств — мы их интерпретируем в свете новых обстоятельств. Тридцать седьмого года соглашение гарантирует чиппева право на охоту и рыбную ловлю. Что ж, пусть ловят рыбу и охотятся — никто им не воспрепятствует. Даже под железнодорожным мостом, если там водится форель.

Собравшиеся отметили шутку сенатора одобрительными смешками.

— Неужели вы всерьёз полагаете, что интересы нашей нации должны быть принесены в жертву ради первобытной идиллии, которая сама по себе уже исчезает под натиском времени? Прогресс не спрашивает разрешения. Он лишь требует решимости. И если кто-то должен уступить — то уж точно не те, кто строят будущее.

И Клей пафосно обвёл бокалом присутствующих в зале.

Вопрос плавно перешёл к земельным грантам и федеральным премиям на каждую милю пути. Горячий диспут возник и вокруг места старта трассы. Вариант старта от некой точки на диком и неосвоенном берегу озера Верхнего был, конечно, радикально короче, но и Милуоки тоже выглядел привлекательно, поскольку уже был крупным и обжитым городом. Хотя это добавляло несколько сотен лишних миль.

В кульминацию вечера сенатор публично попросил Рамси Крукса, как признанного эксперта по Орегону в частности, и по западным окраинам США в целом, провести изыскания самой выгодной трассы. Такой, чтобы она захватила максимальное число пригодных для сельского хозяйства земель на своём пути. И, конечно, особое внимание уделить горному участку — как самому дорогому в проекте.

Поскольку Клей не мог выделить деньги от лица правительства, он попросил присутствующих толстосумов скинуться на исследовательский фонд, обещая, что всем вкладчикам фонда будут предоставлены подробные отчёты о результатах разведки.

Какое-то время состоятельные кроты трясли мошной, не особо скупясь. Все ожидали стократно навариться на этой теме. И на этой деловой ноте собрание рассыпалось на группы кружков по интересам. Застолье фактически завершилось.

Мозес улучил момент и представил сенатору Солано.

— Ах! Вот вы какой, таинственный юноша из Парагвая, — сказал Клей, пожимая руку Солано и профессионально улыбаясь, как любящий дедушка. — Вы очень своевременно появились в наших палестинах. Ваш незамутнённый взгляд смог заметить важную недостающую деталь в нашем государственном механизме.

— Что вы, мистер Клей, — делано смутился Солано. — Это было следствием тех статей, которые я читал по дороге сюда. Ваша государственная позиция вызывает огромное уважение и желание быть похожим. Я искренне рад за Соединённые Штаты, у которых есть такие мудрые государственные деятели.

Клей расхохотался.

— Ты смотри, Мозес. Настоящий дипломат. Без ранга, но с правильным инстинктом. Я теперь не удивляюсь, что его отправили вперёд официальной миссии. Парень явно на своём месте.

Сенатор хлопнул Солано по плечу и чуть тише произнёс:

— Я на стороне твоего отечества. Для признания вашей независимости всё, что от меня зависит, я сделаю. Не обещаю, что это случится быстро. Но если мне удастся занять Овальный кабинет — вы получите признание.

«Ну вот. Мне надо теперь изображать усердие в продвижении его кандидатуры», — мысленно скривился Солано, но на публику его лицо озарила благодарная улыбка, и он тут же произнёс:

— Вы вселяете в моё сердце надежду, сэр. И я с радостью приложу все усилия, чтобы ваша мудрость возобладала в следующем выборном сражении.

На этом сенатор интерес к собеседнику потерял и переключился на следующего господина, страждущего общения. А Мозес отвёл Солано в сторонку и поздравил.

— Генри считай прилюдно пообещал поддержку. Так что это хороший результат для тебя, Юджин.

— Конечно, мистер Тейлор. Осталось только лидера партии тори уговорить, и дело сделано, — улыбнулся Солано. — Кстати, у меня есть идея на миллион долларов. Как бы нам с вами и мистером Койтом келейно пообщаться.

— Я люблю твои идеи, — усмехнулся Тейлор. — Конечно, сейчас всё организуем.

* * *

Разговор состоялся уже после того, как разошлась большая часть приглашённых. В комнате можно было курить, и оба капиталиста тут же предались этому пороку.

— Ну что же, Юджин, — усмехнулся Койт. — Удиви нас ещё раз. Клянусь небом, это у тебя получается лучше всех.

— Речь пойдёт о железной дороге на Орегон? — тоже вставил комментарий Мозес, подтягивая к себе пепельницу.

— Да. О железной дороге, но не на Орегон. Я хочу поговорить о Бразилии, — улыбнулся Солано. — Ни для кого не секрет, что из порта Рио ежегодно вывозится около двух миллионов мешков кофе. Этот объём обеспечивает бразильским плантаторам примерно двенадцать–тринадцать миллионов долларов выручки. Мистер Тейлор, поправьте меня, если я ошибаюсь.

Тейлор кивнул и сделал жест, дескать, всё верно.

— Я ещё, будучи в Рио, заинтересовался организацией этого бизнеса и обратил внимание на жалобы некоторых фазендейро, что у них на руках остаётся только половина выручки. Само собой, государство отнимает свою часть. Но это всего два процента, что совершенно некритично. В чём же дело? Я стал выяснять, и мне стало очевидно, что причиной огромных потерь прибыли является примитивная логистика. На доставку кофе от плантации до корабля фазендейро теряют от двадцати до пятидесяти процентов дохода. Два миллиона мешков кофе неделями тащатся в порт на спине мулов по убогим тропам. Внезапные тропические ливни в любой момент могут намочить зерно. А сырые мешки в Рио значительно теряют в стоимости. Потери могут легко превысить половину урожая.

— К чему эта преамбула? — поторопил Койт, раздражённо взмахнув сигарой.

— К тому, что перед нами неосвоенный рынок перевозок размером около пяти миллионов долларов ежегодно. И мы способны его подмять под себя раньше, чем это сделают британцы.

— О! — в удивлении вздернул свои густые брови Койт. — А вот это уже интересно. Продолжай.

— Кофе растёт в долине реки Параиба. Это примерно по двести миль в обе стороны от Рио. Тот, кто построит там железную дорогу, на долгие годы вперёд будет обеспечен высокомаржинальными грузами. Тем более что в качестве оплаты за доставку можно принимать собственно сам кофе. Если вообразить, что мы будем монополистами на рынке перевозок, то это примерно четыреста тысяч мешков кофе в год. А мистер Тейлор прекрасно знает, что нужно с ними делать.

Мозес кивнул, плотоядно улыбаясь. Ничего нового Солано ему пока не сообщил, просто он до сего дня не думал в эту сторону.

— Хм. Спасибо за идею, Юджин. Но в чём твой интерес? — спросил Тейлор, уже прокрутивший арифмометр в своей голове. — Мы с Койтом вполне можем построить эту дорогу без тебя. Куш слишком сладкий, чтобы делиться с кем-либо без веской причины.

Оба дельца смотрели на Солано. И особого дружелюбия во взглядах не было. Всё-таки пятимиллионный кусок бразильского пирога, даже просто воображаемый, сильно давил на психику.

— Я вам нужен потому, что только я на всём земном шаре могу заставить паровоз ехать в гору, — безмятежно ответил Солано. — А гор в Бразилии, я вас уверяю, очень много.

Взгляды магнатов изменились на озадаченные.

— Ты серьёзно? — переспросил Койт.

— Разумеется. Мои технические решения будут вскоре прикрыты патентами, и я легко могу обратиться со своим предложением к другим состоятельным джентльменам. Вандербильту, например.

— Ха! — усмехнулся Койт. — И через пару лет обнаружишь себя нищим и забытым. Не советую связываться с этим беспринципным типом.

— А у вас, стало быть, есть принципы? — изобразил удивление Солано.

— Есть, — вместо Койта ответил Тейлор. — Мы никогда не нарушаем данного слова. Потому и даём его неохотно. Но ты продолжай, пожалуйста, Юджин. Какие подводные рифы в этом проекте.

— Конечно, — кивнул Солано. — Построить железную дорогу в наше время может кто угодно и где угодно. Но мало кто может сделать это с минимальными затратами и максимальной скоростью. Мы, следуя моему плану, сможем! — уверенно сказал Солано.

— Это должна быть дорога с шириной колеи в три фута шесть дюймов. Это наименьшая ширина колеи, при которой можно обеспечить одновременно и серьёзные магистральные перевозки, и локальные — гужевые — к частным фазендам. Выигрыш по капитальным затратам по сравнению со стефенсоновской колеёй — двухкратный. Подвижной состав и затраты на обслуживание также пропорционально дешевле. А это означает скорость строительства и его умеренную стоимость в эксплуатации.

Тейлор нахмурился.

— Это точно?

— Практика строительства тринадцатимильной Ffestiniog Railway в Уэльсе с двухфутовой колеёй и восьмидесятимильной дороги в Австрии с колеёй в сто десять сантиметров это убедительно доказывают.

Солано с трудом нашёл в технических журналах этого времени подходящие случаю примеры узкоколейных дорог. В Европе пока не раскусили их специфический коммерческий потенциал. Все увлекались грандиозными дорогами с широкими габаритами, порой превышавшими два метра, как у Брюнеля.

— Но два фута, господа — это слишком мало и ненадёжно. Для нашего случая оптимальна австрийская колея. И если перевести метрические меры в имперские то это примерно сорок два дюйма.

Конечно, Солано хотел бы сразу приучить южный континент к метрической системе мер, но обстоятельства были сильнее, и теперь ему придётся внедрять повсеместно Капскую колею. Впрочем, разница между капской колеёй и метровой всего 67 миллиметров, так что несущественно. (3)

— Да. Если строить быстро и дёшево, то затея выглядит привлекательно, — кивнул Мозес. — Но что там насчёт гор? Это действительно проблема? У нас в США уже строят такие дороги, если ты не в курсе. Давно уже действует дорога из Аллегейни в Портидж, которая преодолевает перевал в тысячу триста футов. (Прим. автора: около 400 метров)

— Я в курсе, — улыбнулся Солано. — И делает это она с помощью стационарных паровых канатных подъёмников. Это может и годиться для США, но совершенно неприемлемо для колониальной дороги. Наша дорога должна быть дешёвой и простой.

Тейлор развёл руками и кивнул, соглашаясь с аргументом.

— Горы — это и проблема, и, одновременно, вызов, который Америка в вашем лице может принять и посрамить Британию, — улыбнулся Солано, нажимая на скрытую кнопку квасного патриотизма, присущего даже этим циничным воротилам. — Можно не сомневаться, что наше предложение не останется без их, так сказать, экспертизы. Увы, они имеют в Рио огромное влияние. Но любая британская компания предложит свой вариант дороги, исходя из своих консервативных норм. А это — широкая колея, каменные опоры для рельс и минимальные уклоны. Всё это выливается в астрономическое количество земляных работ, на фоне которых наш проект будет выглядеть бесплатным. Но главное — это не техническое превосходство, а правильно выбранный момент для начала дела.

Солано сыграл голосом, нагнетая таинственности.

— Прямо сейчас, джентльмены, молодой император Педру Второй затеял строительство нового города в горах к северу от Рио. Эти места нравились ещё его отцу. Город будет называться Петрополис и там будет резиденция монарха. Император планирует построить Петрополис как идеально спроектированный европейский город и населить иммигрантами из Германии. Дорога к нему поднимается на плато высотой тысяча ярдов над уровнем моря. (Прим. автора: более 900 метров) Если британцы будут проектировать дорогу до этого города, то их смета легко достигнет отметки в пять миллионов долларов.

Солано это знал точно. В прошлой жизни об этой железной дороге ему рассказал в Рио тамошний гид, когда они ехали по живописным эстакадам и серпантинам трассы 040. Оказывается, это шоссе проложено вместо разобранного железнодорожного пути. Так что Долов имел личное представление о тех трудностях, которые преодолевали британские инженеры, обеспечивая уклон не больше 4% — предельный для паровозов с гладкими колёсами.

— Мы сможем сделать то же самое за значительно меньшую сумму. Это отворит нам сердце юного императора, очень падкого до инженерных чудес. А уж воспользоваться его благосклонностью и получить эксклюзивную концессию на дороги в Бразилии — это дело чести, господа.

Койт и Тейлор переглянулись. И, вероятно, обменялись мыслями, ибо оба синхронно кивнули и хором сказали:

— Что нужно сделать?

— Надо решить две задачи. Первая — кто-то из вас должен съездить в Рио и получить там добро на это строительство. Может быть, придётся брать в долю кого-то из тамошних политических тяжеловесов.

— Ну разумеется, ехать придётся мне, — хмыкнул Койт. — Мозес нужнее здесь, и кроме того, он на дух не переваривает латифундистов-рабовладельцев и не умеет с ними общаться. А я привык на Кубе. Бразилия, скорее всего, мало чем отличается.

— Конечно, мистер Койт. Прихватите с собой толкового инженера-геодезиста. Пусть он сразу снимет план пути и определится с объёмом работ.

Койт кивнул, дескать, само собой.

— Вторая задача — облечь мои идеи в металл и испытать горный паровоз. Очень не хотелось бы делать это на стороннем предприятии. Мистер Тейлор, у вас же есть какие-то доли в металлургических фирмах.

Тейлор кивнул и отложил свою трубку.

— В самой подходящей по профилю компании у меня пятая часть. Но этот завод в Пенсильвании и сейчас занимается только чугунным литьём и прокаткой рельс.

— Это хорошо. Пусть этим и занимается. Но Пенсильвания далеко. Я бы не хотел удаляться от Нью-Йорка дальше чем на сутки-двое.

— Рядом у меня нет ничего подходящего, — развёл руками Мозес.

— Да в чём проблема. Если Юджин не врёт и действительно может заставить поезд ехать в горы, то под это дело можно и новую фирму основать. В том же Патерсоне, например, — встрял Койт. — Но я тут подумал. Мне надо будет в Рио людей убеждать. Это мы тебе на слово верим, а там мне понадобятся железные аргументы. Так что сделай-ка ты пока маленькую действующую модель своего паровоза. И если удастся из бразильского королька договор выбить, то тогда мы тебе любую мастерскую профинансируем.

«Резонно, — подумал Солано. — В этом мире не покажешь красивую презентацию на экране. А вот масштабная модель для юного императора — это верный ход».

— Согласен. Вы правы. Будет вам действующая модель.

— Вот и хорошо, — подытожил Тейлор. — Но ты ещё не сказал, в какую долю оцениваешь свои знания?

— Думаю, десятая часть акций компании бразильских железных дорог будет справедливым вознаграждением.

— За одну дорогу в горку? — усмехнулся Койт.

— Она там не одна, — возразил Солано. — Например, второй по величине город Бразилии Сан-Паулу лежит на семьсот ярдов выше, чем ближайший порт. То же самое — город Куритиба в провинции Парана. Восемьсот ярдов склона до океана. Гор в Бразилии много. А по миру их ещё больше. Рынок горных дорог куда обширнее, чем кофейные плантации Бразилии. Вы ещё устанете контракты подписывать.

Солано улыбнулся, понимая, что рыба уже клюнула. Они могут сколько угодно проверять его слова, но география неумолима и на его стороне.

— И подумайте ещё вот о чём. Можно получить от Педру Второго концессию на таких же условиях, что и для дороги на Орегон — с отчуждением государственной земли в пользу компании. Тогда будет разумным проложить какой-нибудь особо длинный маршрут по красным почвам Бразилии и получить в перспективе собственные плантации кофе. Огромные плантации. Ну и заодно соединить столицу Бразилии с Асунсьоном. Должна же быть у этой концессии убедительная конечная цель.

— Ха! Я так и знал, что это каким-то образом окажется к выгоде Парагвая, — воскликнул Тейлор. — Я в тебе не ошибся.

Солано оставался безмятежен, внутренне улыбаясь. Пусть Тейлор и Койт будут уверены, что это часть его истинных мотивов. Патриот он или нет?

(1)«Парагвайский Робеспьер» написан Солано по мотивам статьи Моисея Самуиловича Альперовича. Рекомендую почитать в блогах: https://author.today/post/745138

(2) На капской колее 1067 мм функционирует вся экономика Японии. Их пример показывает, что эти узкоколейные дороги мало чем уступают большим. Разве что ограничения на максимальные скорости. Для своих «Синкансэн» японцы проложили уже стандартную колею 1435 мм.

(3) Хочу добавить про британскую дорогу к Петрополису: она, мало того что стоила сумасшедших денег, так ещё и оказалась глубоко убыточной. От порта Сантос к Сан-Паулу те же британцы построили дорогу за такой же конский ценник (23 млн долларов). При этом подъём они преодолевали лебёдками.

Переговоры в отдельном кабинете ресторана Астор-Хауса затянулись на несколько часов. Тейлор и Койт всерьёз насели на Солано, аргументируя это тем, что 10% компании нужно ещё заслужить. И потому выбивали из Солано все подробности и предполагаемого строительства нового города в Бразилии, и того пакета инноваций, на которые Солано намекал.

А привносить в эту реальность у попаданца, конечно же, было что.

По пути в США он и не представлял, насколько зачаточном состоянии находится такая передовая отрасль, как железнодорожный транспорт. Но прибыв сюда, прокатившись по филадельфийской железной дороге, почитав журналы и пообщавшись с инженерами, осознал, насколько всё плохо.

В головах у большинства инженеров ещё не устоялись чёткие представления о связи между числом ведущих осей, нагрузкой на ось и тяговой силой. Считалось логичным делать одну ведущую ось с огромными колёсами. Это, конечно, имело смысл в погоне за максимальной скоростью, но такие локомотивы проигрывали по сцепному весу, то есть не могли тянуть тяжёлые составы. Отсюда и совершенно смешные маленькие кареты в числе четыре-пять штук в качестве нагрузки. И как следствие — мало пассажирских мест и высокие цены.

Но ладно колёса… На подавляющем большинстве паровозов не было тормозных систем! Вообще. Кроме приводимых в движение рычагом, ужасно примитивных колодок, унаследованных от телег. И, разумеется, никаких тормозов не было у вагонов. За очень редким исключением. Иногда последний вагон в составе был тормозным, и там сидел кондуктор, отвечавший за этот тормоз. Но всё это было практически фиговым листком.

Чуть обмёрзнут рельсы — и тормозной путь увеличивается вдвое. Чуть горка, пусть даже минимальная в 1%, — и тормоза становятся неэффективными вообще, и состав может скользить, как безумная группа железных лыжников, навстречу трамплину. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сходы вагонов с рельсов были обыденностью, и железнодорожный транспорт заслуженно считался объектом повышенной опасности. Это было главной технической проблемой текущей эпохи железных дорог.

Путь к богатству и процветанию, пройденный в своё время Вестингаузом со своими пневматическими системами торможения, просто манил своей прямотой и простотой. Но пусть даже не сквозное торможение всеми колёсами состава. Ладно. Сцепной вес в 40-е годы XIX века ещё невелик, и можно оттормозиться локомотивом. Но даже паровых тормозов ещё никто не предложил. Хотя это само напрашивается.

С точки зрения безопасности — системы парораспределения были менее важны. Но невозможно было их недооценить с экономической точки зрения. Здесь и сейчас отсечку подачи пара в цилиндры устанавливал производитель! И, как правило, она была около 75%. То есть паровоз в любой момент работал на максимуме своей мощности, хотя для поддержания прямолинейного движения хватало и 20% наполнения цилиндров. И даже меньше. Но машинист не имел иной возможности уменьшить расход пара, кроме как прикрывать подачу из котла и уменьшать жар в топке.

По оценке Солано, у современных локомотивов без систем парораспределения типа стефенсоновской или вальсхарта перерасход угля и воды был 20–25%. Это в масштабах транспортных компаний выливалось в десятки тысяч долларов упущенной экономии. Солано своим собеседникам прямо на салфетке изобразил замысловатую кинематику кулисного парораспределения, и, судя по их остекленевшим глазам, понял, что уважение к его знаниям у них перешло на новый уровень.

«И это я им ещё принцип струйного парового инжектора не рассказал, — мысленно усмехнулся Солано. — Вот где настоящая магия».

Детство Ивана Долова было окутано клубами паровозного дыма и пара. Эти железные чудовища были привычной деталью ландшафта для таких городов, как родной довоенный Ленинград или послевоенная Москва. Любопытного подростка всегда тянуло к ним. Желание узнать их тайны было велико. И для удовлетворения жажды знаний подрастающего поколения советское государство не жалело средств. Книги и учебные фильмы всё объясняли предельно подробно.

Без всякой божественной помощи Солано мог извлечь из своей памяти сотни больших и мелких усовершенствований для железных дорог этого времени. Хотя, конечно, некоторые из них были совершенно несвоевременны. Но и того, что было уместно, хватило бы для того, чтобы завоевать сердца всех заказчиков США как минимум.

Кажется, это поняли и капиталисты. Вопрос о доле Солано в предполагаемом бизнесе больше не поднимался, и финальный расклад оказался следующим. Половину акций оставлял за собой Тейлор. Десять процентов — Солано. Тридцать процентов — Койт. И ещё десять процентов предназначалось для поощрения топ-менеджмента будущей компании. Который предстояло подбирать самому Мозесу Тейлору.

Наиболее удачным местом для организации бизнеса единогласно признали Патерсон, на реке Пасаик. Название же для будущей компании предложил Солано — General Locomotives, и оно всем понравилось. Осталось только выбить у бразильского императора контракт и успешно его выполнить. Это будет наилучшей рекламой для компании.

* * *

— Я не буду этого делать, — решительно заявил Уолтер Хант.

— В смысле? Не можешь? — удивился Солано.

Мастер скривился, будто его зуб заныл. Признать, что задача ему не по силам, было выше его гордости.

— В принципе — могу. Но не стану.

— Почему? Я хорошо заплачу.

— Дело не в деньгах. Очень опасно делать детскую игрушку с настоящим паровым котлом. Как бы я её ни собрал — всегда риск, что она рванёт. Уронят, помнут, забудут долить воды… Перегреется пайка — и бам! — Хант развёл руками, изображая взрыв. — А потом император Бразилии останется без пальцев. Или хуже. Я не хочу, чтобы на моей совести была такая глупость.

Солано нахмурился. В словах мастера был здравый смысл. Уровень материаловедения в 1840-х был удручающе низок — куда ниже, чем в конце XIX века, когда паровые игрушки стали безобидной диковинкой. Описанный сценарий был не просто возможен — он был вероятен.

— А что насчёт пневматики? — наконец предложил Солано.

Хант поджал губы, почесал затылок.

— Ну… это, конечно, безопаснее. Можно попробовать. Но я честно скажу — мои инструменты не выдают нужной точности. Клапана, поршни, уплотнения… Лучше уж пружина. Спрячу её в корпус, сделаю регулятор оборотов, зубчатую передачу — и паровозик поедет. Шатуны будут двигаться, как у настоящего.

— Хм… — Солано кивнул. — Хорошая мысль. Сможешь быстро сделать?

— Ну, если отложить все ваши прочие поручения, мистер Дебс, то да.

— Нет. Ничего откладывать не надо. Тему с паровозом раскидай по знакомым мастерам. Не делай сам ничего. Твоя задача только сборка и контроль.

Лицо у закоренелого мастера-одиночки приняло озадаченное выражение. Он вообще не слишком годился на роль главного инженера. Будучи великолепным мастером, он был отвратительным управленцем и бизнесменом.

Например он как-то подошёл к Солано с просьбой продать ему по дешёвке моток проволоки из запасов, оставшихся ещё от бизнеса Майрона Стенли. На вопрос: «Зачем?» — выяснилось, что он сам собирался строгать деревяшки, гнуть крючки, собирать вешалки-плечики и красить их. По его расчётам, он мог делать тридцать штук в день, помимо прочей работы.

Солано, услышав это, невольно исполнил классический «фейспалм». И ему пришлось самому налаживать этот нехитрый бизнес и отдать под него третий этаж своего офиса. Наняли троих немцев-иммигрантов, умеющих работать по дереву. Они кололи и стругали планки для простых вешалок. Склеивали, морили, лакировали, собирали и упаковывали. По мере создания приспособлений для работы и оптимизации процесса выработка поднялась от 140 штук в день до 500 и более. Чуть позже Хант и Солано поставили копир, который уже умел точить сложные «анатомические» плечики из более ценной древесины типа бука. Это не увеличило производительность, но зато появилась более дорогая модель, которая тоже была очень востребована.

Сбытом тоже пришлось заниматься самому.

Первые несколько сотен вешалок мальчики Мордехая просто раздарили по магазинам готовой одежды, отелям и портным. Адрес для заказа был выжжен прямо на древесине, чтобы никто не потерял обратную связь. И это сразу же сработало. Владельцы заведений сообразили, что новая метода экономит им пространство в гардеробных и на складах, при этом бережно относясь к одежде. И заказывать начали пачками. При этом объём заказов имел тенденцию к росту, благодаря «сарафанному радио». Когда Солано уплыл поднимать пароходный двигатель, выручка мануфактуры уже перешагнула порог в 10 долларов в день. Что очень даже неплохо для бизнеса, которому и месяца не исполнилось.

Но ковать железо надо было, пока оно горячо, и пока на рынке не появились конкуренты. Солано мимоходом рассказал Мордехаю Розенблюму схему многоуровневого маркетинга, в которой потребители становились дистрибьюторами, получая комиссионные не только от своих продаж, но и от продаж привлечённых ими рефералов, что стимулировало их строить свои сети. А всё вместе это обеспечивало самостоятельный рост сети продаж без затрат и усилий со стороны головного офиса. Мордехай впал в эйфорию от осознания красоты этой схемы и, замотивированный процентом, бросился строить первый уровень дистрибьюторов по всем городам восточного побережья.

А что при этом делал Хант? А ничего. Он самоустранился и занимался манометрами, редуктором, копировальным станком. В общем, чем угодно, но не бизнесом. Вот и сейчас предложение разверстать работу ввело Ханта в задумчивость.

— Уолтер, что у тебя готово из моих образцов? — вывел его из ступора Солано. — Слайд-калькулятор готов? Мимеограф? Что с вытяжкой латунных трубок?

Мастер достал из ящика узкий прямоугольный пенал, весь сплошь покрытый изящными завитушками орнамента, выполненного чёрным лаком по латуни, и вручил его Солано.

— Калькулятор готов. Но я ещё не приступал к оснастке для вырубки его деталей из листа.

— Плохо. А остальное?

— За ваш дупликатор ещё не брался. Вы сами говорили, что это не к спеху, и что главное — это манометры. Много времени на них ушло, сэр. Много пайки с учётом возможных давлений. И выдавливать трубочки из заготовок у меня ещё не получается. Рвутся. Не удаётся до нужного диаметра осадить.

— Отжигали?

— В смысле?

— В латуни при деформации скапливается усталость, — принялся пояснять Солано. — Чтобы латунь сохраняла пластичность, её нужно периодически нагревать и дать остыть. Отжечь. Тогда латунь снова станет пластичной и рваться не будет.

— Нет. Я этого не делал, — растерянно развёл руками Хант.

— Так чего ты время теряешь? Зачем ты тратишь по полдня на пайку одной трубки вместо того, чтобы сделать нормальный станок и выдавливать их сотнями в день, Уолтер? Мысли масштабно! — очередной раз призвал его Солано. — Так что работу над моделью паровоза раздели между коллегами. Пусть один занимается пружиной, второй — ходовой частью и имитацией шатунов, третьему закажи стол с рельсами.

Предполагалось запускать модель по кругу на столе, который можно было наклонять. Это должно было продемонстрировать всем заинтересованным лицам разницу между паровозами с гладкими колёсами и с зубчатым зацеплением.

— Сам только размеры контролируй. Понятно?

Мастер обречённо кивнул.

— Вот тебе пятьдесят долларов на расходы, и чтобы через неделю паровозик был готов.

* * *

Район Гринвич-Виллидж, где жил мастер, располагался далековато от Уотер-Стрит. Да и ходьба по второстепенным улицам Нью-Йорка особого удовольствия не доставляла. Как это ни удивительно, но в городе не существовало никакой централизованной службы вывоза мусора. Вместо этого по улицам бродили тысячи бездомных свиней, пожиравших отходы и добавлявших своё дерьмо к и без того неприятным ароматам.

Да бог с ним, с мусором. Все фекалии многотысячного города выливались в открытые кюветы и стоки. Где они ежесекундно напоминали о себе горожанам и гостям города. И только дожди вымывали эти нечистоты, унося их в Гудзон и Ист-Ривер, и даря Нью-Йорку недолгие дни с чистым воздухом. Неудивительно, что многие богатые семьи уезжали из города на лето.

Что делали городские власти? Ничего. Канализации не было даже в проекте. И при этом город уже подбирался к рубежу в полмиллиона жителей. Уму непостижимо.

Так что, выйдя от мастера, Солано и Супно тут же направились к Бродвею. В принципе, оживлённая Гудзон-стрит была ближе, и по ней ходили регулярные омнибусы. На них, всего и за шиллинг, можно было доехать до нижнего Манхэттена. Но лезть в душную тесную коробку ради грошовой экономии… Август был жарким, и пассажиры благоухали не меньше, чем улицы их города. Так что Солано предпочитал дойти до Бродвея, поймать кэб и отдать полдоллара здешнему таксисту. А по пути можно было подумать.

Дела двигались.

У Солано изначально было три плана. План максимум — получить доступ к большим деньгам и большому машиностроению. И этот вариант имел все возможности реализоваться усилиями Тейлора и Койта. Солано, как акционер и соучредитель, со временем получит возможность дублировать в Парагвай самое современное на сегодняшний день производство, которое он же и поможет создать на американской почве. Более того, он получит возможность стажировать парагвайцев на предприятиях в США и на строительстве железных дорог. Надо растить собственные кадры инженеров и мастеров. Иначе как избавиться от зависимости и отсталости?

Базовый план предполагал «не мудрствуя лукаво» купить нужные производства за государственное серебро. Именно в рамках этого плана формировалась команда Стенли и его металлургов, а также усилиями Мордехая Розенблюма подбирались полезные банкроты. Но это только половина дела. Нужен был оружейный завод полного цикла. И Солано через пару дней собирался отправиться в Коннектикут для решения этого вопроса. Впрочем, и револьверная фабрика Кольта тоже подходила под задачу.

И оставался третий план — план минимум. Организовать прибыльное дело, которое покроет расходы на найм специалистов для Парагвая и текущие закупки для старта индустриализации. Для этого Солано и запатентовал процесс вулканизации, механические безделушки и манометр. Все они обещали отличные прибыли без особых вложений.

Но бизнес — это не только деньги и станки. В первую очередь это люди. А с людьми пока всё не очень хорошо. Говард и Розенблюм оказались полезны, но вот Хант на роль инженера никак не тянул. Нужен был инженер с организационным опытом и деловой хваткой. И желательно открытый ко всему новому.

Но как такого найти? В этом мире основным способом найти правильного человека были личные связи в нужных кругах. У Солано таких ещё не наросло. Оставалось надеяться на удачу и божественную помощь.

В этот момент Солано отвлёк возглас Супно:

— Ух ты! Радуга! А как это? Дождя же нет!

Солано вгляделся и действительно увидел радужные переливы над шпилем городской ратуши. Но тайну этого явления он понял почти сразу. Кто-то поливал довольно высокое муниципальное здание сильной струёй воды, которая, разбрызгиваясь, и давала эффект радуги в лучах августовского солнца.

Возница тоже обратил внимание на зрелище и прокомментировал для клиентов.

— Год назад то же самое было. Это опять паровой самоходный насос показывают.

— Самоходный? — удивился Солано.

— Ну, так говорят, — поправился кучер. — Я сам не видел.

Солано стало любопытно, и он попросил высадить его у парка.

На лужайке перед мэрией собралась внушительная толпа зевак, наблюдающая за работой парового насоса. Его задний мост был приподнят на винтовом домкрате, большие колёса вращались, не касаясь земли. Видимо, с ними как-то был связан шток мощного насоса, ибо двое пожарных в характерных кожаных шлемах с налобными кокардами с трудом удерживали брандспойт, из которого вырывалась тугая струя.

Шланг забора воды змеился по земле и опускался в чашу большого городского фонтана, пока ещё бездействующего, но уже наполненного водой. Он был частью городского водопровода, открытие которого в октябре все нью-йоркцы ожидали с нетерпением.

Молодой джентльмен дал команду, и пожарные перекрыли рукоятку крана на стволе бронзового брандспойта. Струя очертила параболу и распалась каплями на крыше муниципалитета. Судя по всему, представление было окончено, поскольку механик начал крутить рукоятки, останавливая машину и стравливая лишний пар. Пожарные принялись откручивать свой шланг от аппарата.

«Муфта на резьбе? Байонетных пожарных разъёмов ещё не изобрели? Интересно», — подумал Солано, наблюдая за происходящим.

Судя по всему, инженер, командовавший устройством, делал это для группы джентльменов, которые с интересом взирали на происходящее. А когда локомобиль опустили на землю, изобретатель торжественно заявил:

— И мой аппарат не нуждается в упряжке. Он способен двигаться самостоятельно.

Механик опять поколдовал, большие задние колёса дёрнулись, и тяжёлая машина покатилась вперёд, вминая парковый газон. Впереди шёл один из пожарных и ломиком, вставленным в шкворень на передней оси, заставлял аппарат поворачивать вправо или влево. Публика при виде такого зрелища зааплодировала, а «покупатели» невольно начали чесать подбородки и лысины.

Солано испытал изумление не меньшее, чем нью-йоркцы, но по другой причине. Он почему-то в прошлой жизни ничего не слышал о первых американских самоходных телегах. Традиционно приоритет отдавался Никола-Жозефу Кюньо, а полноценное рождение пароавтомобиля считается заслугой англичанина Уолтера Хэнкока, построившего реально действовавший омнибус. Про американцев — ни слова.

Подойдя поближе, Солано услышал часть речи инженера.

— … Нуждается в небольшой доработке.

— Но семь тонн, мистер Ходж. Это немыслимый вес!

— С котлом другого типа масса установки станет меньше, и все проблемы, о которых вы говорили, исчезнут.

Но уважаемые спонсоры не спешили обнадёживать изобретателя, и вскоре презентация окончилась. Локомобиль остановили, стравили пар и затушили топку.

Улучив момент, Солано представился.

Удручённый инженер, провожая взглядом уезжающий экипаж со спонсорами, рассеянно ответил на приветствие.

— Взаимно. Пол Рэпси Ходж. Чем могу быть полезен?

— Я случайно слышал ваше высказывание о другом типе котла. У вас уже есть соображения по поводу его устройства?

Ходж недоумённо посмотрел на молодого собеседника.

— Я полагаю применить простой жаротрубный вертикальный котёл меньшего объёма. Не думаю, что можно придумать что-то более рациональное.

— Не соглашусь с вами, — возразил Солано. — Разве вы не слышали об эффекте парового пузыря у таких котлов? В центре пучка труб скапливается область пара, ибо циркуляционного усилия воды недостаточно, чтобы его продавить. И от этого возникает риск аварийного перегрева трубок.

— Я слышал, но это редкое явление.

— Редкое для котлов с небольшими давлениями и парообразованием. Чем выше параметры пара, тем выше риск. А для вашего агрегата нужен котёл, сочетающий компактность и мощь.

— Да. Да, — скептически пожал плечами Ходж. — И у вас есть такой котёл, который вы мне готовы… что? Продать? Предложить? Подарить?

— У меня нет котла, — улыбнулся Солано. — Но у меня есть рисунок котла!

Ходж невольно рассмеялся.

— Рисунков у меня самого хватает. Но вот реализовывать их негде и не на что, — он развёл руками. — Если вы готовы вложиться, то с вашим рисунком можно поработать.

— Обсуждаемо! Как с вами связаться?

Солано видел, что инженеру сейчас неудобно общаться, ибо требовалось сворачивать представление. К локомобилю уже подогнали восьмёрку рослых лошадей, подцепили агрегат и неторопливо покатили тяжёлую машинерию по улицам Нью-Йорка.

Обменявшись адресами, молодые люди раскланялись.

«Может быть, это именно тот, кто мне нужен?» — подумал Солано, убирая листочек в карман.

От автора.

Сцена с паровым насосом происходила годом раньше, но почему бы ей не повториться? Это мой маленький авторский произвол. В остальном все в тексте основано на реальности. И свиньи и цены.

Если вам интересно что за мимеограф изобретает Солано и что за калькулятор он уже получил от мастера, то добро пожаловать на мой ТГ канал, где царит атмосфера заклёпок и технических подробностей.

За последнее время туда добавились следующие заметки:

Полный гардероб светской дамы: Нью-Йорк, 1840-е

https://t. me/paragvajskij_variant/151

Как в Пакистане делают с нуля трансформаторы.

https://t. me/paragvajskij_variant/156

Иллюстрация к 9-й главе. Работа индукторных тигельных установок.

https://t. me/paragvajskij_variant/157

Реконструкции внешности персонажей при помощи ИИ

https://t. me/paragvajskij_variant/159

https://t. me/paragvajskij_variant/163

КАТЕХИЗИС МОРСКОЙ ПАРОВОЙ МАШИНЫ

ДЛЯ ИНЖЕНЕРОВ, КОЧЕГАРОВ И МЕХАНИКОВ

(Книга в эл. Виде. Для скачивания)

https://t. me/paragvajskij_variant/168

Обзор состояния ЖД США на 1840-е

https://t. me/paragvajskij_variant/178

История и ремонт танк-паровозов узкой колеи

https://t. me/paragvajskij_variant/182

Ливерпульско-Манчестерская железная дорога. Тарифы, сервис и условия в 1830−40-х годах

https://t. me/paragvajskij_variant/183

Британский мини-железнодорожный парк.

https://t. me/paragvajskij_variant/184

Подъём вагончика на гору Корковадо в Рио (710 м).

https://t. me/paragvajskij_variant/187

История железнодорожной колеи и рельс.

https://t. me/paragvajskij_variant/188

Карта с планами попаданца на ЖД развитие Бразилии

https://t. me/paragvajskij_variant/190

История альпийских горных железных дорог от Дискавери.

https://t. me/paragvajskij_variant/197

«История промышленности Патерсона с краткими биографиями выдающихся промышленников и очерками о различных отраслях производства»

https://t. me/paragvajskij_variant/198

Спальный вагон на японских ЖД (капская колея 1067 мм)

https://t. me/paragvajskij_variant/201

Горная железная дорога Фурка (1000 мм) и отдельно про раскладной мост на этой дороге

https://t. me/paragvajskij_variant/208

https://t. me/paragvajskij_variant/210

Буду раз вашим подпискам и комментариям.

В очередной раз оставив дурнопахнущий Нью-Йорк, Солано направил свою яхту в Нью-Хейвен — морские ворота южного Коннектикута. Одноимённая река и её стремительные притоки породили промышленный кластер долины Коннектикут-ривер. Здесь мастерили замки, часы, колокола, разнообразный инструмент и прочие предметы быта. Но главным продуктом региона было оружие. Ибо флагманом этого производственного кластера служил федеральный оружейный завод в Спрингфилде — главный арсенал Союза. А за флагманом следовало в кильватере немало частных оружейных предприятий, одним из которых был завод Уитни.

Располагался он удобно, практически в пригороде Нью-Хейвена, по обе стороны реки Милл-ривер, и до завода можно было доехать в экипаже за четверть часа. Визит был заранее согласован, поэтому Солано оказался гостем ожидаемым.

Элли Уитни-младший оказался очень молодым человеком, внешне практически сверстником Солано. Что сразу вызвало взаимную симпатию. Поэтому разговор начался с дружественной ноты.

— Вы писали, что желаете заказать партию винтовок образца 1841 года, — начал Уитни, опуская руку на образец, лежавший у него на столе. — Мой завод как раз готовится к крупному правительственному заказу, и мы уже перенастраиваем оборудование под него. Все договорённости есть, задержка носит бюрократический характер. Но пока контракт не подписан и аванс не переведён, мои мощности простаивают. И я с радостью загружу их. Мы сможем выполнить ваш заказ быстро и добротно. Сколько вы хотите? Сотню? Тысячу?

Солано улыбнулся.

— Вы слышали мудрость? Дай голодному человеку рыбу — и накормишь его на день. Дай удочку — и накормишь на всю жизнь. Партия даже в несколько тысяч винтовок утолит голод моего государства лишь на один условный день. Это верный путь к вечной зависимости: от доброй воли поставщиков, от штормов в океане, от капризов соседей. Моя страна не может себе этого позволить.

Уитни чуть наклонил голову, пальцы его замерли на столешнице из полированного дуба.

— Тогда чем же я могу вам помочь, сэр?

— Мне нужна копия вашего предприятия, — Солано обвёл рукой всю территорию за стенами кабинета директора. — Я предлагаю вам контракт на строительство нового завода. Вы на деньги моего правительства построите здание. Насытите его всеми станками, которые нужны для превращения древесины и металла в законченное изделие. Я нанимаю людей, вы их обучаете, и они на этом заводе выпускают пробную партию. После этого мои люди под вашим руководством аккуратно разбирают завод. Упаковывают его. Грузят на корабль и уплывают вместе с ним. На месте они разворачивают этот завод в здании, которое будет точной копией вашего. И начинают там работу.

Молодой фабрикант задумчиво посмотрел на Солано.

— А простите, куда поедет этот завод? Я как-то позабыл поинтересоваться.

— В Парагвай, — Солано достал папку с бумагами от Лопеса и Алонсо. — Этот завод никогда не будет вашим конкурентом, можете не тревожиться. А благодарность моего правительства будет простираться и далее после этого контракта.

— Парагвай? Хм… Это неожиданно, — Уитни отложил бумаги в сторону. — Но я в принципе не вижу причин отказываться. Единственное, что мне пока непонятно, — на какую производительность рассчитывать завод? Сколько мушкетов в год он должен изготавливать?

— Десять тысяч при работе в одну десятичасовую смену. Но высока вероятность двухсменной работы. И учитывайте, что в джунглях Южной Америки негде купить замену сломанным деталям. Поэтому станки надо делать с известным запасом прочности и укомплектовывать набором запчастей минимум на пять лет работы. Кроме того, через пять лет нанятые мной здесь люди вернутся в США, и за станки встанут местные жители. Я не питаю иллюзий по поводу их трудовой дисциплины и качества обучения. Поэтому надо предусмотреть все возможные меры безопасности. Все приводные ремни должны быть спрятаны в кожухах. Окраска станков должна быть контрастной и указывать на опасные зоны. Все лимбы и надписи — чёткими и хорошо читаемыми. Организация завода должна быть такова, чтобы исключать лишние перемещения рабочих по территории. Перемещаться должны только заготовки. Изготовление всех деталей нужно разбить на простые операции, и каждой операции должен соответствовать узкоспециализированный станок. Обязательно нужно предусмотреть промежуточные проверки качества.

— Очень впечатляет, — покачал головой Уитни. — У меня у самого не всё так идеально организовано, как вы запрашиваете.

— Ну для вас это и не так актуально, — пожал плечами Солано. — У вас под рукой масса профессиональных кадров. Ваши контракты часто меняются, и вам невыгодно иметь узкоспециализированные станки. А мой заказ подразумевает двадцать лет выпуска одной и той же модели без изменений. Поэтому специализация оправдана.

Солано знал, что говорил. Винтовка системы 1841 года будет известна в будущем как «Винтовка Миссисипи» и окажется вполне актуальной и в годы Гражданской войны в США в шестидесятые. Да и позже переделка её в казённозарядную не составит особого труда, что продлит её жизнь ещё как минимум на десятилетия.

— Хорошо. Мне нравится заказ, — наконец, ненадолго погрузившись в размышления, дал ответ Уитни. — Но это будет весьма недёшево. Вы готовы к таким тратам?

— Каким? — улыбнулся Солано. — Предоставьте мне предварительную смету, и мы обсудим финансовую часть.

— Это займёт время, — покачал головой Уитни. — Вы поставили сложную задачу. Мне и моим людям надо будет крепко подумать. Но точно говорю вам, что полный завод будет стоить не меньше ста тысяч долларов.

— Это ожидаемо, — кивнул Солано. — Новое и под заказ не может быть дешёвым. Но не беспокойтесь. На вопросы национальной безопасности деньги у государства всегда найдутся.

Солано взял в руки увесистую винтовку и покрутил её, рассматривая.

— В конструкцию придётся внести некоторые изменения, — он постучал пальцем по латунному пеналу на прикладе. — Всю эту красоту надо будет убрать. Красиво, но непрактично. И ещё надо предусмотреть крепление для игольчатого штыка и сам штык. Прицельная планка, по-моему, тоже неудачна. Надо будет попробовать другие варианты. Я нарисую… И, конечно, калибр надо уменьшить до пятидесятого. Вместе с этим — и число нарезов. Трёх нарезов будет достаточно.

Эти слова были отголоском осевшей в памяти Солано информации о реальном нарезном оружии под пулю Минье. Широкие нарезы в малом числе были достаточны для придания вращения пуле, и при этом они засвинцовывались меньше, а чистить их было легче.

Зашла речь и о доступных в Парагвае материалах. По умолчанию Уитни рассматривал только пудлинговое железо — стандарт для всей современной ему индустрии. На заводе Уитни стволы изготавливали, сваривая железную полосу встык и потом закручивая её вокруг оправки на несколько оборотов. Таким образом, сварочный шов становился спиралевидным и намного лучше сопротивлялся разрывающим усилиям.

Но у Солано были планы на массовое получение литой стали в электропечах и было бы разумно адаптировать формовку ствола под этот перспективный материал, пока ещё редкий для оружейников середины XIX века.

Дело в том, что углеродистая сталь очень плохо сваривается кузнечными методами. Сварной шов будет всегда слабее материала. Пудлинговое или сыродутное железо же прекрасно сваривается и служит материалом для оружия уже веками. Но расплатой за технологичность и дешевизну являются толстые стенки и, соответственно, лишний вес изделия.

Разумеется, с этим пытались бороться, и в дорогом оружии появились сначала стволы из «витого дамаска», а потом и тигельной стали, как только её научились производить. Но не массово, ибо стволы сверлили из монолитной заготовки — «бланка» — на жаргоне оружейников. Сверление длинных мушкетных стволов — процедура медленная, а станки и сверла предназначенные для этого, очень дорогие. Поэтому применялось только там, где применение стали окупалось высокой ценой. Это было актуально для охотничьего оружия или для короткого ствола, как в случае с револьверами Кольта. Массовое производство продолжало использовать железо.

— Мистер Уитни, — Солано решил подбросить очередную прогрессорскую идею. — Я хочу, чтобы вы попробовали сделать стволы из стали.

Видя удивление на лице фабриканта, Солано тут же пояснил:

— Я понимаю, что это дорогой материал и плохо поддаётся сварке. Поэтому попробуйте сделать так…

Солано не знал, кто и когда придумал метод, как обойтись без сверления длинных стволов. Но кто-то упорный придумал следующую технологию: короткую и толстую заготовку сверлили на обычном станке, раскаляли, надевали на полированную стальную оправку, предварительно покрытую смазкой на основе графита или керамики, и прогоняли через ряды валков. Прокатные валки обжимали заготовку вокруг прута до размера будущего ствола. Холодный прут без особого труда извлекался. А черновой ствол доводили до готовности. Растачивание его до точных размеров было уже существенно более простой задачей, чем сверление на всю длину.

У этого метода масса недостатков, и с появлением быстрорежущих сталей он ушёл в прошлое. Но здесь и сейчас для Солано это был единственный вариант получить стальные, а не железные стволы. Пришлось Солано нарисовать для Уитни эскиз всего этого процесса.

— Если этот метод ни кем не запатентован, то я передаю его вам в качестве аванса. Запатентуете его сами и получите конкурентное преимущество.

Уитни, слушавший доселе с некоторым скептицизмом, на этих словах взглянул на Солано немалым удивлением.

— Мы обязательно попробуем. Я полагаю, что идея рабочая, вот только цена ствола всё равно будет слишком высокой. А мне нужно уложиться в установленную федеральным заказом цену.

— Ну вдруг найдётся метод делать сталь дешевле. Тогда вы сразу окажетесь на коне, — улыбнулся Солано.

На этом предварительные переговоры были, в принципе, окончены. Уитни обязался составить коммерческое предложение, которое подпишет и оплатит глава официальной делегации. Роль Солано была технической.

* * *

Посещением завода Уитни планы Солано не исчерпывались. Получив месяц назад отказ у Дюпонов, Солано решил попытать счастья с их конкурентом — фирмой Hazard Powder Company. Эти пороховые мельницы располагались на реке Скэнтик, очередном притоке Коннектикута к северу от Хартфорда.

В отличие от Дюпонов, полковник Августус Хазард был радушен, лишон гонора и мгновенно предложил вариант как обойти юридические формальности:

— Нет никаких проблем, мистер Дебс. Я готов продать сколько угодно пороха для вашей горнодобывающей компании. Вы же скалы собираетесь взрывать. Не так ли?

С заговорщицкой улыбкой объявил своё решение полковник.

— Конечно! Мушкетный порох для скал поменьше и пушечный для скал побольше, — в тон ему ответил Солано.

Они друг друга прекрасно поняли, и дело осталось за малым — внесением аванса и последующей оплатой заказа. Но это тоже откладывалось до появления делегации. У Солано уже не было денег на такие траты.

Заглянул Солано и на завод Спрингфилд. Который в этот момент стоял из-за забастовки рабочих. Оказывается, на заводе в острую фазу вошёл конфликт между персоналом и армейским руководством.

Это был еще один отголосок той самой «системы добычи», которая раз в четыре года сотрясала США. Партия победившего на выборах президента избавлялась от чиновников предыдущей администрации и расставляла повсеместно своих протеже. И не всегда это проходило безболезненно. На заводе власть армейских чиновников привела к «укреплению дисциплины», выражавшейся в бесконечной веренице запретов и бессмысленных ограничений. Например запрет читать газеты в обед. Профессионалы, знающие себе цену, терпеть этого не стали, и арсенал встал.

Солано без труда, за пару долларов взятки, получил возможность погулять по пустующим цехам и полюбоваться на поражающие воображение «органы» из готового оружия. Но ничего для своих целей в Спрингфилде он не нашёл и продолжил путь.

* * *

Последним пунктом его путешествия по Коннектикуту стала деревенька Лисбон. К водяной мельнице там прилепился двухэтажный сарай — резиновая фабрика Натаниэля Хейворда, один из немногих уцелевших в кризис производителей товаров из каучука.

Картина была ожидаемо скромной. В бочках со скипидаром растворялись твёрдые шары бразильского каучука для нанесения на грубую ткань. Уже пропитанная ткань сушилась на улице, как обычное бельё, и позже продавалась неопытным переселенцам в виде тентов для повозок. Опытные второй раз такое не покупали.

Толстые листы Хейворд тоже делал: водяная мельница вращала массивные дубовые валы, сквозь которые пропускали «сэндвич» из двух полотнищ ткани с каучуковым слоем посередине. Этот материал шёл на формовку «макинтошей» и калош для рыбаков и моряков. Больше никто не желал пользоваться этим сомнительным материалом — трескавшимся на морозе и липнущим в жаре.

Ничего покупать или о чём-то договариваться Солано не стал. Всему своё время.

«Надо будет ещё к Гудьиру в Роксбери заглянуть, — хмыкнул про себя Солано. — Взглянуть в глаза тому, кого собираюсь жестоко ограбить».

Совесть не мучила. Во-первых, патент Гудьира всё равно был бестолковый, и его все обходили, как хотели, а во-вторых, бедолаге патент всё равно счастья не принёс, и тот умер в бедности. А Солано готов был предложить достойную материальную компенсацию. Он не был жадным человеком.

* * *

Яхта Солано аккуратно, по инерции, подошла к деревянному пирсу, выдающемуся далеко в воды залива Грин-Харбор. С берега на манёвры внимательно смотрело двое мужчин, до того занимавшихся своими делами на маленькой яхточке, ошвартованной к тому же причалу, но ближе к берегу.

Этот участок берега принадлежал обширному поместью Дэниеля Уэбстера. Одному из многих его объектов недвижимости, разбросанных по стране. Солано навёл справки о состоянии и образе жизни сенатора и госсекретаря, прежде чем к нему ехать. И узнал, что Дэниель Уэбстер жил на широкую ногу, ни в чём себе не отказывая. По всеобщему мнению, его годовые затраты колебались вокруг отметки в 20 тысяч долларов. Что не слишком-то сочеталось с его официальной зарплатой в 8000 долларов в год.

Сама собой напрашивалась мысль о нетрудовых доходах государственного мужа. Но самый ловкий и красноречивый юрист США не давал формальных поводов для обвинений. А подозрения к делу не пришьёшь.

Так или нет, но без активной помощи этого человека Парагваю не видать признания как своих ушей. Поэтому Солано и направился к семейному гнезду Уэбстера, мысленно готовясь расстаться со значительными суммами.

— Это частная территория, — хмуро поведал пришельцам один из работников.

— У меня послание для мистера Уэбстера, — ответил Солано с вежливой улыбкой. — Я должен его безотлагательно доставить.

Работники переглянулись, и тот, что начал разговор, протянул руку к пухлому конверту.

— Давайте. Я отнесу, — он кивнул куда-то в сторону берега, где, по-видимому, скрывалась усадьба хозяина.

Солано поколебался, но отдал письмо. Не стоило начинать контакт с препирательств.

Работник удалился по аккуратной гравийной дорожке и вернулся только спустя полчаса.

— Передал, — кивнул он. — Мистер Уэбстер обещал сам подъехать. Ждите.

Ждать пришлось около часа, когда на дорожке показалась двуколка, в которой восседал человек, одетый не как сенатор и государственный чиновник высокого уровня, а как зажиточный фермер. Пыльные и смятые гармошкой сапоги, свободного кроя штаны, жилетка поверх белой рубашки и соломенная шляпа, венчающая этот облик.

— Здравствуйте, джентльмены, — улыбнулся Уэбстер, окидывая взглядом яхту и группу людей у пирса.

Солано, вышедший было навстречу хозяину поместья, быстро скинул свой идеальный сюртук и цилиндр и всучил их Руми. Взамен сдернув с его головы соломенную шляпу. Видя это Уэбстер невольно заулыбался.

— Прошу прощения за беспокойство, — начал Солано. — Меня зовут Юджин Дебс. У меня к вам важное дело.

— Да. Да. Я прочитал письмо Мозеса. Он вас хорошо рекомендует. И, насколько я понял, речь пойдёт о Парагвае. Садитесь. Покатаемся по поместью и поговорим. Если вы, конечно, не возражаете против такого формата.

Солано, разумеется, не возражал и уселся рядом с Уэбстером на деревянной скамейке двуколки. Хозяин причмокнул, потянул поводья, и лошадка, развернувшись, потрусила по дорожке среди деревьев.

— Люблю это место. Отдыхаю тут душой от всех тревог и забот, — добродушно начал Уэбстер. — Здесь вокруг тысяча акров моей земли. И не только леса с болотами, молодой человек, но и четыреста акров пашни и лугов. Земля — истинная ценность. Денег становится все болье и больше. Люди их даже печатать на бумаге научились. А вот новой земли Господь уже не сделает.

Солано улыбнулся и решил подискутировать.

— Ну новая возделываемая земля постоянно отторгается из дикого состояния. А голландцы даже отвоёвывают её у моря.

— Не от хорошей жизни, молодой человек, — усмехнулся Уэбстер. — А именно потому, что её ценность для Европы ещё выше, чем здесь в Новой Англии. И разумеется, ещё выше, чем наши неосвоенные равнины на западе. Кстати, как у вас в Парагвае с пригодными к хозяйству пространствами?

— Пространство — не проблема. Любые площади можно отнять у джунглей. Но пока что это не имеет смысла. Людей в Парагвае не так уж много. А приём переселенцев затруднён враждебным отношением Буэнос-Айреса.

— Насколько у вас напряжённые отношения? — заинтересовался госсекретарь.

И Солано изложил ситуацию, несколько сгустив краски для драматизма. Он упомянул многочисленные инциденты с арестами грузов во времена Франсии, а также грабительские тарифы на таможне Буэнос-Айреса для всех зависимых от этого порта провинций.

— Мне часто говорили, что Аргентина могла бы так же процветать, как и США, объединившись в союз. Но все упускают из виду, что североамериканские штаты во всём были равны. У каждого был свой доступ к океану, каждый был самодостаточен как в товарном, так и в культурном отношении. А для Аргентины картина выглядит иначе. Буэнос-Айрес для подавляющего числа провинций — это единственная дверь в мир, и дверь эту подпирает своим сапогом самый настоящий диктатор.

Уэбстер усмехнулся и остановил лошадей около мельницы.

— Я вас оставлю на минутку.

Он спрыгнул с пролётки и пошёл внутрь, приветствуемый мельником в характерном холщовом переднике. Скучать Солано пришлось недолго. Довольный хозяин вскоре вернулся, вытирая испачканные в муке руки прямо об свои штаны.

— Ну что же, — продолжил Уэбстер разговор после того, как пролётка снова тронулась в путь. — Я ситуацию в Аргентине вижу, конечно, со своей позиции. Мне кажется, что диктатура для неё в чём-то даже целительна. И всяко лучше бесконечной гражданской войны. Но у Парагвая, как я понимаю, своя точка зрения?

— Вы правильно понимаете, — кивнул Солано. — В отличие от прочих провинций, происхождение Парагвая — заслуга отцов ордена Иисуса. Наш народ на девять десятых — это индейцы, и язык гуарани звучит куда чаще, чем испанский, даже в столице. Мы не аргентинцы.

— Мда… — хмыкнул Уэбстер. — Я тут читал несколько статей о Парагвае в нашей прессе. Признайтесь — ваших рук дело?

— Да. Я заказал эти статьи и оплатил их, — не стал отпираться Солано. — Это необходимый элемент для достижения цели — признания Парагвая суверенной и независимой страной.

— Значит, разговор со мной — это другой необходимый элемент, так?

— Совершенно верно.

— Тогда убедите меня, что для США признание Парагвая будет благом.

«Нет, чтобы просто ценник назвать, — мысленно подосадовал Солано. — Развлекай его теперь. Впрочем, ему нужны аргументы для своего политического окружения. Вот он их и хочет услышать на халяву».

— Ну что же. Начнём с того, что установление дипломатических отношений США с любой другой страной сразу же переводит все коммерческие контакты с ней из контрабандного в защищённое законами обоих государств состояние. И если США будет первым и некоторое время единственным надёжным торговым партнёром, то и весь возможный поток средств будет течь в карманы ваших граждан и наполнять пошлинами казну вашего государства.

Уэбстер согласно кивнул, подтверждая логичность сказанного.

— Ваши граждане получат эксклюзивную возможность разрабатывать природные ресурсы Парагвая, опередив прочие страны и получив наилучшие условия. Наша страна будет невольным проводником ваших интересов в соседних регионах. И, возможно, даже союзником в случае конфликтов.

Уэбстер поморщился.

— Крайне маловероятно. Какие у США могут быть конфликты в Южной Америке? Но продолжайте. Продолжайте.

— Вышесказанным исчерпываются измеримые в денежном эквиваленте выгоды. Остаются выгоды геополитические. Но здесь очень тяжело объяснить ту самую выгоду, ибо она простирается на многие десятилетия вперёд, а на такой срок в США никто не планирует. Ваш политический горизонт обычно ограничен президентским сроком, и всё, что выходит за него, становится действующему президенту неинтересным.

— Очень обидное замечание, — улыбнулся Уэбстер. — И не совсем справедливое. Помимо президентов есть и партии, и они обычно имеют долговременные интересы.

— Внутриполитические, — кивнул Солано. — В этом вы безусловно правы. Ваша внутренняя кухня — это бесконечный источник свар и умственной занятости всех активных американцев. Но со стороны это выглядит как мельничные жернова, которые вращают ослики. Они упорно трудятся, но неспособны отлучиться от своих камней ни на шаг.

— Юноша, у меня такое впечатление, что вы решили поссориться, — хмыкнул Уэбстер. — Критика наших порядков — не лучший способ вызвать расположение.

— А вы разве мой избиратель, чтобы я вам нравился? Мы с вами говорим о реальной политике, которая измеряется в конечном итоге золотом и кровью. В таких делах всегда нужно говорить правду, избегая лозунгов и называя вещи своими именами. И я прямо говорю, что у США нет вменяемой внешней политики.

Солано не слишком рисковал, провоцируя Уэбстера. Человек тот был очень трезвомыслящий и рациональный, и эмоции никогда не влияли на его решения. По крайней мере, так о нём говорили те, кто его знал лично. Но вот сопроводить эмоциональной накачкой разговор о внешнеполитических выгодах было необходимо, чтобы преодолеть меркантильную мотивацию слушателя.

— Я читал о доктрине вашего президента Монро. Ещё двадцать лет назад он заявил, что Американский континент закрыт для дальнейшей колонизации европейскими державами и что попытки вмешательства будут рассматриваться как проявление недружественных намерений против США. Однако эти слова так и остались декларацией, незамеченной никем вне США. Вы не проявили силу, чтобы эту доктрину подкрепить. Ни в тридцать третьем году, когда Британия оккупировала Фолклендские острова, ни позже, когда Франция и Британия силой оружия навязывали свою волю Мексике или Аргентине. Скажите мне, почему, если не хватает грубой силы, не проявить хотя бы хитрости и предусмотрительности?

Уэбстер промолчал.

— Вы до сих пор не установили дипломатических отношений с Боливией, Аргентиной, Эквадором, хотя Британия уже там. А в странах, которые вы всё-таки признали, она была раньше, опутывая тамошние элиты своими кредитами и выгодными торговыми договорами. На деле, а не на словах осуществляя свою собственную доктрину глобального доминирования. Сомнений нет, и для Парагвая у Британии найдётся консул и роль в мировом движении товаров и средств. Но пока что мы не обращались в Лондон. Мы предлагаем именно вам, в кои-то веки, оказаться первыми.

— Вы говорите так, будто Британия — это враг рода человеческого, — усмехнулся Уэбстер, направляя повозку к аллее, в конце которой виднелся уютный особнячок.

— А разве это не так? — удивился Солано. — Британия как минимум ваш злейший и последовательный враг. Враг, у которого горизонт планирования равен продолжительности жизни монарха, но как правило больше. И ваша политическая пассивность в мировой политике для Британии — это огромное благо. Пока вы заняты внутренними конфликтами, Британия обкладывает вас по периметру и отнимает у вас всех возможных торговых партнёров. Вы не проникаете в политические круги ваших соседей. Не продвигаете лояльные фигуры. Не лоббируете интересы своих компаний. Вы постоянно упускаете прибыль и влияние. Но при этом какого американца ни спроси, он будет бесконечно нахваливать США как самую разумно устроенную страну. Просто землю обетованную.

— А по-вашему, это не так? — уже откровенно хмурился Уэбстер. — В основании нашего государства лежит идея свободы. В том числе и свободы торговли и установления связей с внешним миром. Наша политика всегда следует за купцами. И если им неинтересен Парагвай или Боливия, то нет никакого смысла обращать на эти страны внимание.

— Это системная ошибка вашей политики. Лондон поступает ровно наоборот. Его агрессивная дипломатия, а иногда даже пушки, открывали страны для торговли. И купцы шли в бреши, пробитые дипломатами. Они приходили на новые рынки первыми из европейцев и приумножали богатство и славу британской короны.

— На это у Великобритании есть силы, — вздохнул Уэбстер. — А у Государственного департамента США штат всего в тридцать человек. Нам британские методы не по карману.

— Так вот перед вами страна, которая просит признания, — Солано хлопнул обоими руками себя по груди. — Которая готова покупать ваши машины и нанимать ваших инженеров. И ей приходится буквально уговаривать вас взять наши деньги. Где здесь затраты для вас? В чём проблема назначить консула из числа каких-нибудь купцов, что отправятся к нам с торговыми целями? Или даже из инженеров, которых мы планируем приглашать?

— Мы уклонились от темы, — прервал Уэбстер. — О материальных выгодах мы уже говорили. Чем нам может помочь Парагвай в политическом плане? Силы вашего государства ничтожны.

— Если мы будем хорошими друзьями, то и методы помощи найдутся, — усмехнулся Солано. — Рано или поздно вы будете воевать с Британией. Это неизбежно. И вот тогда вам может пригодиться контрабанда под нашим флагом, разведка и сбор информации нашими силами там, где вам неудобно или невозможно действовать. Денежные транзакции и фиктивные сделки. Много можно оказать услуг надёжному партнёру, если он ведёт себя как друг. Даже если это не страна в целом, а один из лучших её представителей.

Загнул мысль Солано точно, направив её в кошелёк собеседника. И, кажется, намёк был понят.

— Вы не представляете, какие трудности предстоит преодолеть на пути к вашему признанию, — усмехнулся Уэбстер, тоже понявший намёк. — Буэнос-Айрес — торговый партнёр, и установление дипломатических отношений с одной из провинций Рио-Платы очень осложнит жизнь для наших бизнесменов.

— Насколько мне известно, у вас нет формального торгового договора ни с Аргентинской Конфедерацией, ни даже с Буэнос-Айресом. Вы имеете лишь договор от тридцать второго года о «компенсации убытков американским купцам, пострадавшим во время гражданских войн». И всё. Ваша торговля ведётся там на основе обычного международного права. Признание независимости Парагвая не нарушит ни одного вашего обязательства. А Парагвай с одиннадцатого года — суверенное государство, и это очевидно всем его соседям. Да и прочим государствам тоже.

— И тем не менее трудности на пути признания Парагвая велики. Даже если я возьмусь лоббировать ваши интересы, это отнимет у меня массу времени и потребует затрат моего влияния.

— Любой труд должен быть оплачен. Это несомненно. Но передавать деньги из парагвайского бюджета — это пошло и небезопасно, — кивнул Солано, довольный, что разговор вырулил на финишную прямую. — Но нет никаких причин для вас не принимать средства от фирмы, зарегистрированной в США и платящей здесь налоги. Насколько мне известно, вы придерживаетесь практики ежегодных ретейнеров за право пользоваться вашими услугами. Думаю, что договор на десять лет с ежегодным взносом в размере тысячи долларов будет хорошей основой для сотрудничества.

— Хорошей, но недостаточной, — хитро улыбаясь, покачал головой Уэбстер. — Как вы знаете, ретейнер — это только плата за право обратиться за услугами. Сами услуги оплачиваются отдельно.

— Справедливо, — кивнул Солано. — Думаю, что десять тысяч долларов за подписанный торговый договор и пятьдесят тысяч за установление дипломатических отношений будет самый раз. Но при условии, что именно вы будете государственным секретарём в момент подписания.

Уэбстер пристально взглянул на собеседника. Суммы были очень значительны и заманчивы. Они разом закрывали все его финансовые проблемы, коих было очень много.

— Не слишком справедливое условие, — наконец произнёс он.

— Ничего не поделаешь, — пожал плечами Солано. — Как я уже говорил, у вас в США очень быстро меняются фигуры во власти. И надо торопиться что-то успеть сделать, пока не изменился ветер. Но тысяча долларов ежегодно на протяжении десяти лет не будет зависеть от вашей должности. Это ваш гарантированный бонус.

Политик поморщился от такой прямолинейности. В этот момент лошадка докатила повозку до крыльца дома. Уэбстер бросил вожжи конюху и слез на землю. Солано последовал его примеру.

— Ладно, — проворчал он. — Готовьте деньги. С торговым договором особых трудностей не будет. Но вот с политическим соглашением всё не так предсказуемо.

— Понимаю. К кому мне обратиться для оформления формальностей?

— Пока я занимаю государственную должность, моей частной практикой заведует мистер Чарльз Грили Лоринг. Его контору вы найдёте в Бостоне, на углу Корт-стрит и Тремонт-стрит, напротив Бостон-Коммон. Все денежные дела ведите с ним. А пока будьте моим гостем. Я познакомлю вас с семьёй. Им будет любопытно услышать о вашей экзотической стране.

Солано пришёлся по душе всему семейству Уэбстера, и хозяин дома пригласил парагвайца и его спутников погостить в имении. На что Солано охотно согласился. Анну он представил как невесту, отчего та была особенно мила и обворожительна, хотя и предупреждена была заранее, что это только легенда прикрытия. Что не мешало ей темпераментно наслаждаться статусом.

Но не Анна вызвала любопытство у старого юриста и дипломата, а два индейца кечуа. В них он вцепился со своими расспросами об истинных реалиях Перу, используя Солано и Анну как переводчиков.

За это время к Уэбстеру приезжал его партнёр, и заинтересованные стороны обсудили все формальности дальнейшего взаимодействия. Средством прикрытия должен был стать резиновый бизнес Солано. Два юриста оказались вполне эрудированными людьми, чтобы понять перспективы изобретения. Одобрили они и манёвр с первоочередным получением европейских патентов. А на жалобу Солано, что бюрократия может на годы затянуть получение патента в США, Уэбстер усмехнулся и заверил, что на этот раз не затянет. Что не могло не радовать.

Вся эта идиллия продолжалась четыре дня, после чего Солано решил, что пора и честь знать. Покинув залив Грин-Харбор, яхта отправилась в Бостон, где у Солано был запланирован ещё один визит. Но на этот раз не деловой, а чисто интеллектуальный.

В Филадельфии, в разговорах с Эдгаром По на тему иезуитских редукций, Солано услышал о ферме Брук, в пригороде Бостона. Где уже год шёл смелый и необычный для эпохи социальный эксперимент по построению идеального общества. Солано навёл справки и очень удивился.

Оказывается, этот эксперимент оставил заметный отпечаток в истории. По крайней мере Иван Долов нашёл в своей памяти упоминания о нём как о раннем примере построения протокоммунистического общества. Так что пройти мимо потенциально полезного источника идей и союзников он не мог.

В эту поездку он отправился лишь в сопровождении молчаливого Руми. Пришло время использовать бразильскую личину Жуана Карлуса Маригеллы. О чём никто из прочих спутников знать был не должен.

Ферма располагалась в восьми милях от города и ничем особо не отличалась от сотен прочих в округе Бостона. Большой дом и хозяйственные постройки образовывали внутренний двор. Необычным было только избыточное количество людей и особенно детей, нехарактерное для семейных фермерских предприятий.

Оказалось, это были ученики школы при общине, и как раз сейчас начинались занятия. Это пояснила гостю София Дана, супруга основателя фермы Джорджа Рипли.

— А вообще-то у нас часто бывают гости, — добавила она. — Мы всем рады. Каждый гость приносит нам надежду, что наши идеи обретут жизнь и сделают жизнь человечества более гармоничной и счастливой.

Солано внимательно смотрел на собеседницу и не видел фальши в её словах. Она действительно верила в то, что говорила.

«Надо же! Впервые здесь вижу химически чистого идеалиста, — удивился про себя Солано. — Ну что же. У меня есть что подбросить в топку их энтузиазма».

— Трудно, наверно, городской жительнице привыкать к быту фермера? — вежливо поинтересовался Солано.

— Да. Первый год был особенно трудный. Но нам активно помогали наши сторонники, мы его благополучно преодолели. Этот год уже проще, — улыбнулась София. — Приятно видеть урожай на своих полях. Скоро будем собирать своё зерно.

Она обвела рукой уже заметно желтеющее пшеничное поле.

Солано отметил про себя, что оно минимум втрое меньше, чем у соседей, так что не приходилось говорить о реальной эффективности городских интеллектуалов на земле. Впрочем, они только начали. Не стоит придираться.

Рассказывая о ферме, София ненавязчиво поинтересовалась занятиями гостя и его планами.

— Я писатель, — без тени смущения соврал попаданец. — Я родился в Бразилии, но сейчас не связан с какой-то конкретной страной и просто путешествую в своё удовольствие. Ищу светлых людей и светлые идеи.

Он как можно более любезно улыбнулся собеседнице, давая понять, что светлые люди и идеи находятся прямо здесь.

— Вы, наверно, католик? — настороженно уточнила хозяйка.

— В целом, да. Но я не связан догмами и вполне могу общаться с последователями Лютера и Кальвина.

— Нет. Мы не разделяем доктрину Кальвина. Мой муж долгое время был унитарианским священником. Но здесь у нас ещё больше религиозной свободы, чем даже внутри унитарианства.

Иван Долов всю жизнь проработал в католических странах, где религия была пронизана ритуалами, таинствами и коллективной ответственностью. Даже в Анголе основная масса населения исповедовала католицизм, привнесённый португальцами. Так что о ветвях протестантизма он знал только общую информацию и был немало удивлён той разнице, которая разделяла кальвинизм, доминирующий в США, и унитарианство.

Главная «несущая конструкция» кальвинизма — идея предопределения. Согласно ей, мир разделён на тех, кто спасётся, и тех, кому нет места в раю. «Избранные» отмечены божьей благодатью в виде денежных знаков. Все остальные — бедные, больные, угнетённые — считаются «проклятыми». Эти «отбросы общества» не заслуживают ни сострадания, ни помощи. Их можно эксплуатировать до полного истощения или даже смерти, ведь их судьба уже решена. Трудовая этика кальвинистов одобряет такие практики. Главное иметь веру в сердце и преумножать капитал.

Унитариане же говорили о разуме, свободе мысли, социальной справедливости и поощряли индивидуальный поиск истины. Более того, они отвергали догматизм и почитали Иисуса Христа как великого пророка, мудрого учителя и пример для подражания, но не как часть божественной триады. Даже священные тексты Заветов не были для унитарианцев авторитетом, ибо написаны человеком и могут быть подвергнуты анализу и критике.

Но Рипли пошёл ещё дальше. Он вообще отверг необходимость церкви как структуры. Он верил, что истина доступна каждому через интуицию, а природа — это зеркало божественного. Вот и отправился он в компании единомышленников на природу, погрузившись в быт фермеров и пытаясь совместить его с интеллектуальными занятиями.

«Такую бы энергию да в правильное русло», — подумал Солано, выслушав короткую лекцию Софии о религиозном фундаменте их начинания.

— Всецело разделяю ваши взгляды на религию, — поспешил согласиться Солано. — Но не считаю, что для поиска смысла жизни и бога надо удаляться в пустошь или запирать себя в рамках маленькой общины. Человек — существо социальное и проявляет себя в обществе себе подобных.

— Люди повсюду несут вместе с собой суету сиюминутного, — улыбнулась София.

Так они перекидывались глубокомысленными замечаниями, пока наконец не освободился Джордж Рипли.

Обедали все вместе, и гость с удовольствием рассказывал про Южную Америку, плавания по джунглям, про москитов, крокодилов и диких индейцев. Обитатели общины были рады внезапному развлечению.

После обеда Солано имел приватную беседу с лидером фермы. Рипли оказался более внимательным и конкретным и сразу начал выяснять, чем именно им мог бы помочь посетитель.

— Многим, — задумчиво ответил Солано. — Но пока не понимаю: зачем? Я, конечно, ценю ваш поступок. Но для меня это всего лишь форма эскапизма. Вы здесь прячетесь от реальности, а не пытаетесь её изменить.

Рипли нахмурился.

— Позвольте. Мы возделываем землю и даём знания. Что в этом недостойного?

Солано несколько помедлил, подбирая необидную аналогию.

— Представьте себе, что в море вышла рыбацкая шхуна, на борту которой три капитана, два главных инженера судоверфи, профессор медицины и скульптор. Поймают они рыбу или нет — не имеет значения. Главное, что они все заняты не своим делом.

Рипли усмехнулся и с вызовом заявил:

— Я такое слышал. И чаще всего следующая часть претензии касается количества денег, которые мы могли бы заработать, отказавшись от нашей фермы…

— Нет! Нет! Я не про деньги, — Солано жестом остановил собеседника. — Я про то, что вашего ума хватит не учить недорослей арифметике, а учить взрослых правильно доносить ваши идеи до масс. Не пахать землю, а показать всем фермерам в округе новые способы организации хозяйства. Быть маяком, а не фонарём.

— Какие новые способы? Вы о чём? — несколько опешил Рипли.

— Я говорю о кооперации. Совместном осуществлении деятельности равноправных членов в небольших группах. Возьмём, к примеру, вашу ферму. Скоро вы начнёте собирать урожай, как и ваши соседи. А следующий этап — это обмолот. И он считается самым трудоёмким во всём сельскохозяйственном цикле.

По лицу Рипли промелькнула тень воспоминания.

— Ни одному фермерскому хозяйству в округе не по карману купить качественную механическую молотилку. Это порядка трёхсот долларов с доставкой и без привода. Конный привод ещё полторы. Но группа соседей может купить её в складчину и пользоваться по очереди. Это им будет по силам и это уже первый шаг в правильном направлении. Следом появится возможность на этот коллектив фермеров купить маслобойню или мельницу. Построить общий элеватор и закладывать туда урожай в ожидании хороших цен. Каждый такой шаг будет давать членам кооператива не столько прибыль, сколько устойчивость и уверенность в себе. Кооператив может зарегистрировать свою марку и начать сбыт продукции в город без посредников, на хороших условиях. Соответственно, кооператив может закупать товары у производителя, минуя перекупщиков. В конце концов, кооперативы могут даже оказывать кредитные и страховые услуги. Без жадных банкиров и акционеров такие кредиты станут спасением для многих.

Солано невольно распалялся, а Рипли его внимательно слушал не перебивая.

— Но не фермерами едиными. Тот же формат потребительских кооперативов идеален и для рабочих на фабриках. Огромные суммы можно экономить, покупая товары оптом. Сообща они могут даже начать своё дело или построить своё жильё. Кооперативы могут объединяться, защищая свои интересы. Могут выдвигать своих депутатов и содержать своих юристов. Главное — это равенство и чувство солидарности, заложенные в основании. И сдвинуть эту лавину можете именно вы.

Воцарилось молчание. Рипли переваривал сказанное, поглаживая свою бородку. А Солано прокручивал в голове примеры успешных кооперативов в поисках яркой аргументации.

Испанский «Мондрагон» начинал с небольшой мастерской по производству керосиновых обогревателей. А к концу XX века вырос в крупнейшую кооперативную корпорацию мира и входил в топ-10 испанских компаний по объёму продаж.

Сельскохозяйственный молочный кооператив «Амул» объединил миллионы мелких фермеров в Индии. Сделал Индию крупнейшим производителем молока в мире.

Группа Дежардена — начиналась как кооперативный банк для франкоязычных католиков, исключённых из англоязычной финансовой системы. К концу XX века охватывала миллионы членов и управляла десятками миллиардов долларов активов. Стала моделью для аналогичных кредитных союзов в США и Латинской Америке.

Множество объединений трудящихся возникало по миру в двадцатом веке. Стоит эту волну запустить пораньше.

— Это очень свежая мысль, — наконец отмер Рипли. — Я пока не готов ответить. Мне надо подумать. Вы у нас останетесь?

Солано кивнул. Надо было дожать идеалиста до по-настоящему сто́ящих решений.

Вечером, когда стемнело и работы по хозяйству прекратились, вся община собралась в главном доме. И как-то само собой развлечение все ждали именно от гостя.

— А какую книгу вы сейчас пишете? — спросила его София.

— Уже закончил, — поправил её Солано. — О мальчике, который оказался точной копией принца и случайно обменялся с ним местами.

— Как интересно. А у вас рукопись с собой? Может, прочитаете нам?

Солано усмехнулся. Его память мгновенно предоставила ему текст без всякой бумаги.

— Мне не нужна рукопись. Слушайте: «В древнем городе Лондоне, в один осенний день второй половины шестнадцатого столетия, в бедной семье по фамилии Канти родился ребёнок — мальчик, которому никто не был рад. В тот же самый день в знатной семье Тюдоров родился другой английский мальчик, которому все были рады и которого давно желали и ждали. Вся Англия его ждала».

На следующий день Рипли с утра устроил Солано форменный допрос по поводу всех возможных аспектов кооперативного движения.

— Откуда вы всё это берёте, мистер Маригелла? — удивился он, выслушав очередной сценарий развития. — Я никогда не слышал о такого рода объединениях вообще, а вы говорите о них как о свершившемся факте. Как так?

— Ну я же писатель, — улыбнулся Солано. — Моя работа — выдумывать. И эту тему я просто выдумал, наблюдая за миром простого труженика. Мы с вами живём в конкурентном обществе. В нём законы поощряют только успешных. А успешность чаще всего идёт рука об руку с беспринципностью, цинизмом, обманом, подлостью и коррупцией. Честному человеку в конкурентном мире очень тяжело. Я мечтаю о мире солидарном. Где государство поощряет равенство и распределяет блага как можно более равномерно. Это такой же путь мечты, как и у вас, мистер Рипли.

— Очень достойная мечта и очень достойный путь, — кивнул хозяин фермы. — У вас, как у писателя, может получиться указать этот путь и другим.

— Книги — это долго. Книги не купит фермер или рабочий. Быстрее этот путь укажет газета. Если вы возьмётесь её издавать. Я думаю, что идеальным названием для неё было бы: «Солидарность».

— Газета? — изумился Рипли. — Бог с вами. Мы едва концы с концами сводим. Не до газеты нам, право слово. Хотя идея, конечно, правильная. Может быть, когда-нибудь потом, когда разбогатеем.

Солано улыбнулся, видя, что идея с газетой интеллектуалу-священнику определённо нравится. К этому он и подводил беседу.

— Я небогат. Но думаю, что смогу внести свой вклад. Вам понравилась история, которую я вчера рассказывал? — неожиданно поменял он тему разговора.

Рипли кивнул, всё ещё не скрывая недоумения.

— Думаю, читающей публике по обе стороны Атлантики она тоже понравится. Очень надеюсь, что книга будет переиздаваться год за годом и всё это время приносить законную долю её автору.

Рипли снова кивнул, не понимая, при чём тут эти меркантильные соображения начинающего литератора.

— Так вот, — продолжал Солано. — Я решил передать авторские права на неё вам. Вашей ферме. Вашему обществу. Не думаю, что это принесёт большие деньги, но уже лучше, чем ничего. А там, глядишь, допишу и вторую книгу — и тоже передам вам. Главное, чтобы идея газеты как рупора солидарного общества обрела плоть и кровь. А душу в неё вдохнёте вы.

— А почему не вы? Оставайтесь! Уверен, вам у нас будет вполне комфортно.

— Нет. Меня ждёт дорога. А с газетой и идеей кооперативного движения вы блестяще справитесь и без меня. И это будет куда более уверенный шаг к построению идеального общества, чем ваше бегство от реальности.

К вечеру Солано и Рипли оформили у нотариуса в Бостоне акт передачи авторских прав на книгу, и Солано дописал туда несколько строк в предисловие.

'В моих странствиях по свету довелось мне узреть росток нового общественного уложения — робкий, едва пробившийся сквозь тягость векового обычая. Сей побег ещё хрупок, лишён покрова и защиты; однако, будучи взлелеян временем и укреплён трудом благородных сердец, он способен возродить чистое начало братства между людьми и обратить во благо судьбы миллионов.

Не имея иного средства поддержать сие начинание, я с великой надеждой передаю права на сей труд Джорджу Рипли — мужу достойному, коему вверена забота о братстве на ферме Брук, что близ Бостона.

Да послужат сии скромные доходы делу всеобщего благоденствия, просвещения и истинного согласия между людьми'.

В дополнительных материалах к этой книге есть видеоролик «Брук Фарм: История утопического эксперимента в США середины XIX века» Посмотрите его. Я как обычно ничего не выдумал.

Чрезвычайный посланник Её Величества Ричард Пакенхэм с трудом сдерживал зевоту и хранил внимательное и почтительное выражение на лице. Уже четверть часа президент Санта-Анна разглагольствовал без малейших пауз на тему, какой он невероятный патриот и насколько оскорбительна для Мексики идея отдать хоть часть своей территории.

— Ни пяди! Ни одного камня! Вы думаете, я торговец? Что Мексика — лавка, где можно сдать родину в аренду, как мула за горсть серебра? Нет, сэр! Я сын этой земли! Я стоял на поле Сан-Хасинто — побеждённый, но не сломленный — и клялся перед алтарём Богородицы: никогда больше чужая нога не попрёт нашу землю!

А вы приходите ко мне с предложением аренды⁈ Как будто Калифорния — пустой склад в Веракрусе⁈ Да пусть лучше она останется безлюдной! Пусть волки воют над её долинами — но не станет она ни британской колонией, ни американской плантацией! Пока я жив — Мексика будет цела! И если придётся — я умру с горстью мексиканской земли в руке… но никогда не отдам её вам!

— Ваше Превосходительство, сеньор президент, нет речи об отторжении территории Мексики. Она останется вашей на весь срок аренды. Более того, договор с Британией будет гарантией, что никто не покусится на эти территории, — Пакенхэм сделал ещё одну попытку уговорить самовлюблённого генерала. — Северная Калифорния не то место, о котором вам стоит сожалеть. За последние десять лет она не принесла в казну ни единого песо. Более того, вы постоянно несёте затраты на неё. Никто вам слова в упрёк не скажет, если вы обменяете эти забытые богом скалы и горы на ощутимую финансовую выгоду. Это не предательство, а государственная мудрость.

Санта-Анна с силой стукнул своим костылём по полу кабинета, будто мысленно пронзая собеседника, и выкрикнул, практически не сдерживая ярости.

— Вы говорите только о деньгах, сэр! О песо!.. Вы не понимаете даже языка, на котором говорит честь. Калифорния — не статья расходов, а обет! Обет, данный Мексикой самой себе! Если бы вы хоть раз стояли на берегу залива Монтерей, вы бы не осмелились называть эти земли «забытыми богом скалами». Нет, сэр. Вы пришли не как дипломат — вы пришли как купец с весами и линейкой, готовый взвесить родину на чаше своего кошелька. Но знайте: душа нации не продаётся — она либо защищается, либо теряется навеки. А я… я скорее стану прахом на этом прахе, чем позволю вам превратить святыню в склад! Уходите! И помните: тот, кто посмеет продать хоть клочок этой земли — предатель, еретик и враг самой Пресвятой Девы!

«Ну что же, — подумал Пакенхэм откланиваясь. — Попытка изначально была обречена на провал. Так что будем работать по неофициальным каналам».

В мексиканском политикуме 1830–1840-х годов существовало два фундаментально противоположных взгляда на будущее страны.

Один, условно либеральный, исходил из того, что Мексика должна стать федеративной республикой, основанной на принципах светского государства, гражданских свобод и децентрализованной власти. Либералы стремились ограничить влияние армии и католической церкви, секуляризовать церковные земли, наделить штаты широкой автономией и построить общество, вдохновлённое идеями Просвещения и Конституцией США 1787 года. Для них единство страны должно было вырасти из добровольного союза регионов, а не из принуждения Мехико.

В противоположность им централисты верили, что только сильное централизованное государство, опирающееся на армию, церковь и традиционную элиту, способно уберечь Мексику от анархии, сепаратизма и иностранного вмешательства. Они видели в федерализме путь к распаду, как это происходило на их глазах с Техасом и Юкатаном, и настаивали на единой административной системе, где губернаторы назначаются из центра, а Церковь сохраняет роль нравственного стержня нации. Для консерваторов порядок был выше свободы, а стабильность важнее выборов.

Эти две доктрины не просто спорили — они сменяли друг друга у власти через перевороты, восстания и гражданские войны, превращая каждое десятилетие в борьбу между «Мехико» и «регионами», между алтарём и парламентом, между мечтой о демократии и страхом перед хаосом.

Сейчас у власти были «консерваторы». В 1836 году была отменена федералистская Конституция 1824 года. Вместо неё введены Централистские законы, установившие унитарное государство под контролем Мехико. Но финансовый кризис и репрессии любви к режиму не добавили. Техас и Юкатан всерьёз вознамерились отсоединиться, а прочие провинции саботировали любые начинания центра. По сути, правительство контролировало только столичный округ, Веракрус с портом и некоторые регионы с сильной церковной элитой, такие как Оахака.

Единая армия декларировалась, но по факту отсутствовала. Солдаты и офицеры группировались вокруг харизматичных генералов, способных найти финансирование. И здесь Санта-Анна был несомненным лидером. Но не он один. Был, например, генерал Мариано Паредес-и-Аррильяга со своим верным контингентом, и старый революционер Николас Браво — герой войны за независимость, чьё имя всё ещё вселяло страх в сердца мятежников и уважение в армейских казармах. Куда качнётся их лояльность, если выдернуть из конструкции неадекватного Санта-Анну — предугадать было невозможно. Если, конечно, не озаботиться заранее нужной траекторией их мыслей. И для этого у британского посла был единственный инструмент.

Дом на углу Боливар и Де-лас-Ратас выглядел как любой другой особняк города, ничем не выдавая, что за его стенами порой решаются судьбы. Это был закрытый политический клуб, который посвящённые привыкли считать масонской ложей Шотландского устава. Исторически так сложилось, что эта ложа объединяла всех сторонников централизованной и консервативной Мексики.

Либералы же входили в альтернативную ложу — «Йоркского устава», основанную двадцать лет назад послом США Джоэлом Пойнсеттом. Пакенхэм туда был не вхож.

Произнеся пароль на входе, посол прошёл коридор и оказался во внутреннем дворике, типичном для колониальной архитектуры Мексики. На мощёный чёрным вулканическим камнем дворик падал свет свечей из распахнутых дверей гостиной, куда Пакенхэм и проследовал.

Разумеется, для профанов и неофитов все положенные церемонии проводили с пафосными речами о гармонии и братстве, непременными фартуками, молотками и циркулями. Но для своих вся эта мишура отбрасывалась, и оставался типичный британский клуб, в котором Пакенхэм был дорогим гостем и чувствовал себя как дома.

Тёплым июльским вечером в ложе народа было мало, и уж точно не было неофитов. Для них ложа была открыта только днём, чтобы они не пересекались с серьёзными людьми. Как говаривается: «Форма — для профанов, содержание — для своих».

Из присутствующих взгляд посла выхватил фигуру Лукаса Аламана-и-Эскалада — одного из немногих адекватных, разумных, действующих логично и трезво людей в мексиканском паноптикуме. По его инициативе более десяти лет назад был основан «Банк Развития», который Лукас Аламан и возглавлял. И на этом посту не покладая рук старался развивать промышленность Мексики и защитить её от британского импорта. Так что, по большому счёту, для Пакенхэма это был не союзник, а принципиальный противник. Но в сложившихся обстоятельствах это отходило на второй план. Главным было то, что это был один из немногих людей, который мог помочь. (1)

— Добрый вечер, сеньор Аламан. Добрый вечер, сеньоры, — изобразил вежливый поклон Пакенхэм сидящим за столом.

Компанию банкиру составляли генерал Хосе Хоакин де Эррера и незнакомый полковник, которого представили как Хосе Мариано Сеспедеса.

— Как хорошо, что вы пришли, Ричард, — расплылся в улыбке Аламан. — Мы тут как раз собирались сыграть в карты, но для виста не хватало четвёртого. С удовольствием буду вашим противником.

— Всегда готов к здоровой борьбе в рамках заранее очерченных правил, — улыбнулся посол.

— Я слышал, что если английский джентльмен не может выиграть по правилам, то он их меняет, — ехидно улыбнулся полковник, распечатывая новую колоду.

— Гнусная клевета, — тонкие губы посла только обозначили ответную улыбку. Глаза оставались холодны. — Британия всегда и везде стоит на страже международного права и подчиняется ему. Вы, наверное, путаете моё отечество с вашей непредсказуемой страной, в которой правители готовы обречь её на смерть ради пустых амбиций.

— Сеньоры, не надо ссориться, — вклинился Аламан. — Мы же братья. К чему вспоминать о несовершенном мире в этих стенах.

— Червы — козыри, — произнёс Сеспедес, раскидывая карты.

— Прошу прощения, сеньор Аламан, — кивнул Пакенхэм, принимая раздачу. — Я всё ещё нахожусь под впечатлением недавней беседы с вашим президентом.

— А что вас так удручает? — удивился банкир. — По-моему, ничего неожиданного от Санта-Анны исходить не может. Он прост и понятен любому, имеющему разум.

— Это так. Но я имею поручение от моего правительства по поводу урегулирования вопроса о выплате огромного долга Мексики перед Британией. С постройкой для вас двух боевых пароходов он увеличился до сорока семи миллионов песо. И нет ни малейших признаков того, что средства будут возвращены.

— Эти пароходы еще не переданы в состав нашего флота, — проворчал Эррера и добавил: — Я пас. (2)

У него закончилась масть.

— И тем не менее, — упрямо кивнул Пакенхэм. — Деньги потрачены. Кто возместит расходы добросовестным кораблестроителям? — и добавил, указывая на карты полковника: — Вы отстали на одного.

— А каково было предложение? — снова поспешил поправить тему разговора банкир. — Вы видите какие-то варианты?

— Да. Правительство сэра Роберта Пиля предлагает в погашение долга передать в аренду провинцию Альта-Калифорния. Долг будет гаситься поступлениями с этой территории. Это очень выгодное для вас предложение, и я очень разочарован, что ваш лидер этого не понимает.

Сеньоры переглянулись в удивлении и даже забыли о картах.

— Ничего себе, — не сдержал удивления полковник Сеспедес.

— Не удивлён реакцией Санта-Анны, — пожал плечами Лукас Аламан. — Он не хочет даже знать, как именно зарабатываются деньги. Мой банк он трясёт, как ребёнок глиняную копилку. Боюсь, недалёк тот день, когда он её просто разобьёт, чтобы выгрести остатки. (3)

— Простите, сэр Ричард, — прищурился Эррера. — А что вас так заинтересовало в Северной Калифорнии? Сумма огромна, а провинция эта, право слово, не процветает.

— Адмиралтейство сочло залив Сан-Франциско, подходящим для организации базы флота.

Аламан тихонько рассмеялся.

— Милейший сэр Ричард. Будьте уж до конца откровенны. Зачем вам Калифорния? И не говорите, пожалуйста, про стоянку для флота. Вы же не собираетесь базировать весь свой гранд-флит. А для одиночных ваших кораблей гораздо разумнее арендовать причал в Акапулько.

Пакенхэм развёл руками.

— И тем не менее, это правда. Земли Калифорнии достаточно плодородны для того, чтобы организовать эффективные поселения, и они же будут снабжать наш флот в этом регионе.

Аламан нахмурился и внезапно спросил:

— А вы знаете, какое у меня образование?

— Увы, нет, — настороженно ответил посол.

— В 1814 году я получил учёную степень в области минералогии в Королевской горной семинарии. Затем я продолжил обучение горному делу в Испании, Германии, Швейцарии и Пруссии. Моя семья уже двести лет добывает богатства этой земли. И я прекрасно понимаю, что просто так Родерика Мерчисона, директора Королевского геологического общества, в глухой мексиканский угол не отправляют.

Пакенхэм с удивлением смотрел на того, кого он считал только торгашом и банкиром. А тот продолжал давить аргументами.

— Я поздно узнал, что именитый учёный был проездом в Акапулько. Желая с ним пообщаться, я направил своего доверенного человека к нему в Альта-Калифорнию с письмом, в котором приглашаю посетить меня в Мехико, если его обратный путь будет лежать через нашу страну. И знаете, что мне рассказал мой курьер? Что знаменитый геолог игнорирует горы и занимается только картографированием речных долин. Что его сопровождает несколько десятков солдат и офицеров и к работам местных не подпускают. И я только сейчас, после ваших слов, сеньор Пакенхэм, понял, что всё это значит.

— И что же? — произнёс ожидаемую от него фразу посол.

— Вы нашли золото. И, судя по предложению вашего правительства, — очень много золота. Что на это скажете?

Карты были забыты. Пакенхэм, дабы выиграть время, налил себе стаканчик бренди и пригубил его.

— Какая разница, что скажу я, — наконец отозвался он. — Моя профессия — говорить слова и прятать в них истину. Гораздо важнее, что скажете вы. Если там действительно, как вы сказали, много золота, то как долго оно будет мексиканским? Через сколько месяцев над Сан-Франциско будет развеваться звёздно-полосатый флаг? Ответьте мне как люди военные и понимающие реальность.

Мексиканцы смущались. Даже Аламан сморщился, будто съел лимон. Все дружно налегли на бренди по примеру посла, и над столом повисла неловкая пауза.

— Не больше года, — наконец проворчал Эррера. — Если нынешний президент решится напасть. Или два с половиной, если он оставит этот вопрос следующей администрации.

Пакенхэм качнул бокалом в сторону генерала, как бы соглашаясь с его словами.

— Это гипотетическое золото заберут или янки, или мы. Но Британия готова вести дела в правовом поле и честно, в отличие от наших агрессивных кузенов.

— Ну что же. Понятно. Но договориться с Санта-Анной вам всё равно не удастся. Так что увы. В этой партии проиграем и вы, и мы.

— Почему! — возмутился полковник словам Аламана. — Санта-Анна что, богом помазанный? Сместить его — и вся недолга!

Старшие товарищи поморщились на такую прямоту. А Пакенхэм кивнул и добавил:

— Санта-Анна — удивительная личность. Сколько его ни свергай, он всё равно всплывёт и всё испортит.

— Ладно. Оставим пока нашего генерала-примадонну, — Аламан был серьёзен и сосредоточен. — Что Британия готова дать взамен? Раскрывайте карты, сэр Пакенхэм. Здесь все свои, и дальше нашего круга ваши слова не уйдут.

И посол изложил предложения своего кабинета. Аренда на 99 лет и новый заём на 10 млн песо, выплаты процентов по которому так же будут идти с арендованной территории. То есть практически бесплатные деньги для Мексики.

Он ожидал, что предложение будет встречено с энтузиазмом. И действительно, военные были впечатлены. Но Аламан только сильнее хмурился, выслушивая сладкие посулы.

— Не годится, — наконец безапелляционно заявил он. — Это никуда не годится.

— Сеньор Аламан, позвольте, — удивился Пакенхэм, но банкир остановил его жестом.

— Сделка слишком мелкая. И не решает проблем Мексики.

— Ну как же! — изумлённо воскликнул посол. — А долг?

— А долг — это не наша проблема, а ваша.

— Но вы получите новый кредит!

— Деньги — это тактическое средство. Инструмент. А не стратегический выигрыш. Я предлагаю другой вариант. Вы берёте в аренду всю полосу земли от Тихого океана и до Мексиканского залива. Включая Северную Калифорнию, Нью-Мексико и Техас.

— Техас! — воскликнул полковник Хосе Мариано Сеспедес. Генерал Эррера молча вытаращился на старого знакомого, будто видел его впервые.

— Да. Именно Техас. Мы сдадим его в аренду Британии, — Аламан подчеркнул последнее слово голосом. — И через девяносто девять лет она нам её возвращает в соответствии с договором. А уж как урегулирует Лондонский кабинет проблему с местным населением — это их проблема.

От такой геополитической наглости Пакенхэм несколько оторопел. Он не мог представить себе реакцию своего начальства на такие условия. Но тем не менее взял себя в руки и задал вопрос:

— А если через указанный срок Техас не вернётся в состав Мексики?

— Во-первых, это будут уже не наши проблемы, — усмехнулся Аламан. — А во-вторых, к тому времени это не будет так болезненно. Все уже привыкнут, что это другая страна. Так что думаю, потомки окажутся умнее нас и как-нибудь договорятся. Но одно условие должно быть непременным: никакого вступления в состав США.

Посол кивнул соглашаясь.

— Того, кто отдаст половину Мексики, толпа распнёт на Пласа-де-Майор, — вздохнул Эррера. — Это самоубийство.

— На благо Родины можно пожертвовать и честным именем, и жизнью, — спокойно согласился Аламан. — Вот ты вместе с Хосе меня и свергнешь, когда придёт нужный момент.

— Но для начала надо убрать Санта-Анну, — напомнил посол.

— Это наша проблема, мистер Пакенхэм, — отмахнулся Аламан. — Но от вас потребуется материальная помощь. Переворот нужно смазать британским золотом. И после переворота я должен быть легитимно избран, чтобы моя подпись была юридически безупречна. Так что закладывайте в свой бюджет минимум четверть миллиона песо.

Пакенхэм поморщился от такого цинизма.

— Мы ещё не договорились.

— А других вариантов у вас не будет. Вам больше не с кем в Мексике договариваться. А мои условия вы уже слышали.

— Тогда у меня тоже будет условие, — Пакенхэм допил бренди. — Санта-Анна должен публично отказаться платить по долгам. Желательно с изданием соответствующего документа.

— Хотите обрушить котировки, — хмыкнул Аламан. — Это решаемо.

— Ну тогда решайте, сеньоры. А я, пожалуй, откланяюсь, — поднялся Пакенхэм, и вслед за ним поднялись все присутствующие. Они обменялись с британцем рукопожатиями, и тот ушёл, обдумывая, какими словами изложить сегодняшнее предложение. И не выгонят ли его с поста за такие авантюрные варианты.

1) Лукас Аламан (1792–1853) — мексиканский консерватор, экономист и промышленник. Главный идеолог протекционизма и централизованного государства в Мексике XIX века.

Обо всех персонах из этой главы читайте в блоге: https://author.today/post/791650

2) В 1842 году Британия строила для Мексики два больших парохода. Один из которых был первым в мире полностью железным паровым военным кораблем. Впоследствии он будет учавствовать в морском сражении у Кампече (30 апреля и 16 мая 1843 г.) Сцена боя была выгравирована Сэмюэлем Кольтом на барабанах револьверов Colt 1851 Navy и 1860 Army в знак благодарности техасскому капитану Муру, который ранее закупал у него оружие для флота.

3) Banco de Avío — первый индустриальный банк Мексики (1830–1842), с кредитами под 5%, профинансировал около миллиона песо в текстиль и мануфактуры, но был убит Санта‑Анной: разграблен для финансирования войн и официально закрыт «за ненадобностью и убыточностью» 23 сентября 1842 г.

Нью-Йорк встретил Солано целой горой из новостей и дел, поверх которой, как языческий истукан над древним курганом, возвышалось главное ожидаемое событие всей американской эпопеи попаданца — прибытие официальной делегации Парагвая.

Уезжая из Асунсьона, Солано не мог заранее сказать, как его можно будет найти в США, поэтому договорённость была следующая. Дипломатическая миссия, добравшись до Нью-Йорка и где-то обосновавшись в нём, будет регулярно подавать в самые крупные местные газеты, в раздел «Личные уведомления», объявления типа: «Г-н Ю. Д., родня из Асунсьона ждёт вас по адресу…» Это был единственный способ установить связь.

Мордехай Розенблюм был предупреждён отслеживать такие объявления, и ровно за день до прибытия Солано из своего вояжа по Новой Англии такие объявления появились в New York Herald, Evening Post и Commercial Advertiser. Причём, увидев адрес, Солано чуть не захохотал. Этот адрес был ему хорошо знаком. Именно на нём он брал Халка и валил наглухо его прихлебателей!

Видимо, шустрая еврейская диаспора быстро переоформила особняк на кого-то из своих членов. Но местные не торопились снимать дом, из которого всего полтора месяца назад вывезли гору трупов. А вот гости с южноамериканского континента предыстории, вероятно, не знали или проигнорировали.

Кроме долгожданного подкрепления из Парагвая, Солано ждали и другие дела. Мозес Тейлор сообщал запиской, что подобрал главного инженера для будущего паровозостроительного предприятия и желает познакомить того с «идейным вдохновителем предприятия мистером Дебсом».

Уолтер Хант сообщал, что заводной паровозик для бразильского императора готов. Задерживается только изготовление демонстрационного стола.

Эдгар По сообщал, что находится в Нью-Йорке и предлагал встретиться вечером в Астор Хаусе.

Крамп в длинном и обстоятельном письме настойчиво предлагал не мудрить и взять на Амазонку уже готовый комплект деталей для парохода, резонно указывая на сотни непредвиденных проблем, которые могут задержать постройку, и обещая, что когда понадобится, он проведёт полную замену корпуса по себестоимости.

Новый знакомый, инженер Пол Рэпси Ходж, вежливой запиской сообщал, что не против рассмотреть предложение мистера Дебса.

«Видимо, с собственными прожектами, на которые он рассчитывал, совсем плохо», — подумал Солано и наметил встречу.

Сэмюэль Кольт в письме интересовался возможностью изготовить две мили электрического кабеля для прокладки под водой и интересовался насчёт цены.

Идс прислал весьма путанное письмо, в котором было больше восторгов и эмоций, чем смысла. Но всё сводилось к тому, что он уже дважды с успехом применил водолазный комплект на Миссисипи. К сожалению, это были затонувшие несамоходные баржи с хлопком, и для Солано никаких механизмов там не было.

Капитан Лестер Харви Коттон лично явился и доложил, что машина восстановлена, проверена в работе и готова к разборке, упаковке и отправке в Филадельфию. На что Солано выделил деньги.

Иеремия Говард показал письмо от поверенного с отчётом о движении дела по оформлению патентов в Британии и Франции. Препятствий нет. Все заявки приняты в работу. По его расчётам, в середине октября тот с бумагами должен вернуться в Нью-Йорк. Можно уже подавать заявки в Вашингтон.

«Надо ещё и заявки на зубчатый рельс подать и на вертикальный котёл. Но как же всё медленно делается, — мысленно ворчал Солано, глядя на дату отправки. — Без малого месяц письмо тащилось из Лондона. Кошмар».

И это ещё был скоростной пакетбот. Торгаши тащились вдвое дольше. Солано до сих пор не привык к темпам этой реальности. По его расчётам, шхуна «Парагвай» только сейчас должна была добраться до Рио и разгрузить печи. Новости от Густава Штюбе если и придут, то не раньше чем через два месяца. И никаких других вариантов не существовало в принципе.

К удивлению Солано, фраза про родственников оказалась не шуткой. Вторым лицом в делегации был не кто иной, как Франсиско де Паула Лопес Инсфран — родной дядя. Карлос Лопес только родственнику мог доверить огромную по меркам Парагвая сумму. Таким образом, Франсиско из главы департамента по сбору матэ превратился в казначея посольства.

Впрочем, лёгкий «профессиональный» запах копчёного листа до сих пор чувствовался в его присутствии. Этот запах и активировал память подавленного попаданцем Франсиско Лопеса, ибо лично Долов этого родственника никогда не видел. (Впрочем, как и всех остальных).

А сам дядюшка совершенно никак не выдавал, что видит перед собой племянника, и без малейших запинок и пауз обращался к нему по имени Юджин.

«То ли не узнал, — подметил этот момент Солано, — то ли проинструктирован Карлосом. Непонятно».

Но это был не последний сюрприз. Охраной груза и миссии командовал бывший комендант городка Вилья-дель-Росарио сеньор Рамирес. Видимо, бывший надзиратель как-то сумел доказать свою лояльность новому вождю.

«А вот этот точно проинструктирован, — отметил Солано. — Рамирес меня видел изменившимся и знает в обеих ипостасях. Зачем Карлосу понадобилось поручать охрану именно такому человеку?»

Помимо начальства и немногочисленной личной прислуги, миссия состояла из 24 человек охраны, состоящей исключительно из индейцев гуарани, ни слова не понимающих по-испански. Таким незамысловатым образом Карлос Лопес исключил возможность сговора охраны с внешним миром и абсолютную преданность командиру, который не только ими командовал, но и обеспечивал их в этом чужом и пугающем мире.

Встреча была по-южному темпераментной, с объятиями и похлопываниями по спине. Уставшие от путешествия парагвайцы были счастливы услышать того, кто всё уже разведал, всё знает и скоро им расскажет, что надо делать.

Встречу нельзя было не отпраздновать, и вскоре во дворике особняка на решётке уже шкворчала свежая говядина в попытке изобразить классическое асадо из местных продуктов. К мясу оперативно закупили бочонок отличного свежего пива из немецкой пивной неподалёку. Даже традиционная парагвайская арфа появилась, создавая привычный уютный фон для большинства присутствующих.

Застолье сопровождалось рассказами: как там дома, в Парагвае, как доплыли. А Рамон с Фелипе напропалую хвастались, какие они теперь умелые моряки и как они славно подрались с протестантами в Филадельфии. Не забывая восхвалять ум и щедрость «мистера Дебса».

Парни уже привыкли блюсти конспирацию патрона.

После столь демократичного застолья Рамон и Фелипе остались общаться с рядовой частью делегации, а Солано уединился с послом и казначеем в бывшем кабинете Халка. Солано даже с некоторым умилением посмотрел на когда-то вскрытый им сейф. Он так и стоял распахнутым и пустым.

Разместившись, перешли к планам на будущее. Солано, без упоминания коррупционной составляющей, передал некоторые детали беседы с госсекретарём США Уэбстером.

— Сейчас Конгресс на каникулах, и официальное представление в соответствии с протоколом может затянуться на месяцы. Но президент Тайлер будет в Нью-Йорке четырнадцатого октября — на открытии Кротонского акведука. Мистер Уэбстер готов устроить встречу с ним прямо здесь. Как раз успеем приготовить уместные подарки.

— В каком смысле уместные? — удивился Крессол. — Мне говорили, что президент Тайлер пуританин и дорогие подарки не приветствует.

— А это будет не слишком дорогой, но очень символический подарок, — загадочно улыбнулся Солано. — Плюс к этому мне надо найти хорошего певца для песни в дар Соединённым Штатам от Парагвая.

Гениальная идея подарить песню возникла у Солано после общения с Уэбстером. А идеально подходящая моменту песня у попаданца была. Нужен был только хороший исполнитель и удобный момент для вброса. Представление парагвайской делегации вполне было таким моментом.

Предупреждая расспросы, Солано поднял ладони.

— Сами услышите чуть позже. А пока давайте утрясём бухгалтерию. Я очень много своих денег потратил на государственные расходы и жажду их возместить, сеньоры.

— Юджин, — поморщился дядя. — Мы пока не конвертировали наше серебро в доллары. Карлос рекомендовал не торопиться и обсудить этот вопрос с тобой.

— Отлично! — воскликнул Солано. — Очень хорошо, что вы не поспешили. У меня есть договорённость с директором банка City Bank of New York. Нам предоставят наилучшие условия по депозиту и конвертации серебра. Я организую вашу встречу с мистером Мозесом Тейлором, и вы там всё решите официально. Но давайте сразу подведём баланс моих затрат.

С этими словами Солано извлёк из кожаной папки бережно собираемые платёжные документы.

Первыми шли бумаги на покупку «артиллерийского металлолома» с филадельфийской верфи и списанного оружия из флотского арсенала, проведённые официально через флотское казначейство. Крессол и Франсиско Лопес даже прониклись уважением к предприимчивости «агента правительства», и вопрос возмещения был решён. Но вот компенсировать суммы, ушедшие на коррупцию чиновников, Франсиско Лопес отказался.

— А как я потом отчитаюсь перед казначейством? — развёл он руками. — Я всё понимаю, но без бумаги я тебе ничего выдать не могу.

Солано усмехнулся. Он не слишком надеялся, что получится выдурить из бюджета неофициально потраченные суммы. Но попробовать стоило. Вдруг сработает легендарная латиноамериканская расхлябанность.

«Впрочем, можно провести суммы по другим бумагам. Долго ли, умеючи?»

Некоторые споры возникли по поводу компенсации затрат на выкуп имущества разорившейся фирмы Стенли. По сути для Парагвая эта покупка ничего не значила. Но документы, подписанные казначейством города Нью-Йорк, были столь солидны, а Солано столь убедителен, что ему уступили. Кроме того, Солано подробно объяснил роль семейства этих самых банкротов в намечавшейся программе индустриализации. Поскольку именно за этим делегация приехала, тему закрыли.

Зато большие сомнения дядюшки вызвали договоры на покупку загадочных машин и механизмов на фабриках. Солано не стал педалировать тему и пообещал позже показать, на что пошли деньги и в чём польза для Парагвая.

В результате переговоров Солано потенциально возвращал в свой бюджет минимум $24000 из затраченного. Что, конечно, было весьма своевременно. Расходы нарастали. Уже виднелось начало производства патентованных товаров.

Закончилась беседа на троих обсуждением перспективных для Парагвая контрактов. Солано изложил расценки за порох от Hazard Powder Company и пояснил, что вариантов лучше пока нет.

— Надо будет сманить у Хаззарда или у Дюпонов толкового инженера. Нам нужно строить собственное современное пороховое производство. Но я этим пока не занимался. Зато есть договорённость насчёт оружейной фабрики. Нам её готов построить «под ключ» местный фабрикант Эли Уитни. Это будет недешево, но зато это будет отличное современное предприятие, рассчитанное на слабо обученный персонал, а не убогая кустарная мастерская, зависящая от профессионализма работников.

Цена проекта Лопеса неприятно удивила, и вопрос по этому проекту пока отложили. Решили сначала сосредоточиться на миссии Стенли, его мастерах-металлургах и их тяжёлом оборудовании. Солано настаивал на скорейшем подписании договора и отправке корабля в Парагвай.

— Надо успеть. Пока что-нибудь непредвиденное не произошло.

— Да что там может произойти! — самоуверенно заявил Крессол. — Тройственный альянс достаточно силён, чтобы отбить любые атаки портеньос. Блокады Парагвая больше не существует.

Хосе Доминго Лопес Инсфран снова смахнул кровь, сочащуюся из раны на голове. Шрапнельная пуля сорвала с его головы кивер вместе с клоком волос. Господь хранил его, а вот десяткам его людей не повезло. Их тела и бьющиеся в агонии туши лошадей усеяли берег, на который они столь неосторожно выскочили, увлёкшись погоней.

Чёртовы корабли будто ждали этого. Залп превратил их победу в несомненное поражение, и те, за кем они гнались, развернули коней и теперь сами выступали в роли охотников.

Третий день с нарастающим ожесточением длилось сражение за маленький городок Гуалегуай. Типичный колониальный городок с невзрачными землебитными домами, где четыре улицы, пересекаясь, создают центральную площадь с непременной церковью. Короткая дорога соединяла городок, расположившийся на возвышенности, с портовым посёлком Пуэрто-Руис, находившимся на берегу реки Гуалегуай.

Речка небольшая, но в сезон дождей она собирала в себя всю воду, которая не стекала в Парану или Рио-Уругвай. Так что разливы Гуалегуай в его нижнем течении превращали всю окружающую местность в болото. И сейчас, в сентябре, в начале весны, дожди шли всё чаще и чаще, грозя разрушить любую логистику.

По мнению Хосе, это было больше на руку врагу, чем войскам альянса. У Буэнос-Айреса был флот, и это уже сказалось. Росас учёл ошибки при попытке форсировать Парану напротив одноимённого города и сделал неожиданный ход. Продолжая угрожать очередной попыткой десанта, он накопил силы в самом Буэнос-Айресе и внезапно высадил войска в Гуалегуай, в тылу армии Тройственного союза.

Здесь был, конечно, небольшой гарнизон, но всё, что он сумел сделать, — это послать гонцов к армии Паса. Увы, по дорогам пехота из Параны могла добраться до Гуалегуай только за десять дней. Поэтому Пас отправил вперёд свою кавалерию с приказом сделать всё, что можно, чтобы затормозить высадку. В число кавалерийских отрядов попала и бригада парагвайцев под командованием Хосе Лопеса.

К моменту прибытия выяснилось, что на сушу уже высадилось больше тысячи пехоты с полевой артиллерией и некоторое количество иррегулярной кавалерии. На захваченный город и на пехотные позиции, обставленные рогатками и прикрытые пушками, союзники не рисковали нападать, а вот кавалерийские разъезды и фуражиров гоняли усердно. В этот раз их добыча вывела преследователей к кораблям, которых ещё вчера здесь не было.

Удирая от обстрела, Хосе обратил внимание, что с транспортов выгружаются части, у которых те же самые знамёна, что были и у отрядов, переправлявшихся через Парану.

«Росас перебрасывает все силы из Санта-Фе прямо сюда, — понял Хосе. — Это не отвлекающий удар, а основной».

Это надо было донести до командующего.

* * *

Ещё одним сюрпризом оказалась осведомлённость дяди о демоническом содержимом тушки племянника. Выяснилось это в ещё более приватной обстановке, без присутствия англичанина.

— Я помню, каким ты был безжизненным, когда вернулся от брата Базилио. Потухшим. Потом ты исчез. Карлос всем говорит, что отправил тебя лечиться в Европу. Но мне он рассказал правду.

— Чтобы ты был осторожней со мной? — усмехнулся Солано.

— Не для этого, — поморщился дядя Франсиско, не приняв тона. — Карлос с тобой заключил договор, насколько я понял. Он предпочитает верить, что ты промысел Божий. И мне предложил относиться также и прислушиваться к твоим словам.

— Я ничего во вред Парагваю и семье не сделал, дядя. Надеюсь вас не разочаровать.

Франсиско отмахнулся.

— Тоже мне племянничек. Не юродствуй. В дьявольские козни верится легче, чем в чистоту твоих замыслов.

Дядя настороженно смотрел на реакцию племянника. Но тот пожал плечами.

— Можем вместе сходить, помолиться, если сомневаешься. Здесь есть собор Святого Патрика на Mulberry Street в нижнем Манхэттене. Глава местного прихода — архиепископ Джон Джозеф Коннолли, службы в храме ведёт отец Джон МакГи.

Дядя недоумённо поднял брови.

— Вот как. Ты посещаешь церковь?

Солано сделал благочестивое выражение лица.

— Пастырь небесный зрит в сердце каждого. Надеюсь, он наделит вас, дядюшка, способностью увидеть истину.

А про себя Солано подумал:

«Стал бы я на эту фигню время тратить, если бы не подрывная деятельность Анны. Ей в этом вопросе проще уступить, чем потом её дурное настроение наблюдать».

* * *

Вечер этого дня закончился в ресторане Астор Хауса.

— Какими судьбами в Нью-Йорке? — приветствовал Солано Эдгара По, когда тот вошёл в заведение.

Поэт, улыбнувшись одними уголками губ, устало уселся за стол. К нему тут же подскочил официант и подал меню.

— Чего изволите?

По быстро пробежался взглядом по буклету, ткнул пальцем в несколько пунктов и, наконец, ответил глуховатым голосом:

— Сегодня очередная апелляция по делу Кольта. Я слежу за ним. Невероятно. Нет! Ужасающе интересный сюжет для изучения человеческой природы. Видите ли, Юджин, преступление — это не просто нарушение закона. Это зеркало, в котором душа обнажает свою истинную плоть: гнилую, трепещущую, но всё ещё способную к расчёту.

— Кольта? — с недоумением переспросил Солано.

— Ну да. Джона Колдуэлла Кольта. Вы разве не ведаете?

— Нет. Первый раз слышу.

— Газеты много писали об этом, — удивился По, приподняв бровь. — Впрочем, вы же недавно приехали. А основная шумиха была полгода назад. Представьте себе: доллар тридцать пять центов — и вот уже один человек превращается в мясника, а второй — в груз, упакованный в ящик! Это не просто преступление — это ритуал. Ритуал отчуждения, где убийца верит, что может замести следы, как будто мир — всего лишь рисунок на пыльной поверхности, который можно стереть ладонью…

— Это как-то связано с Сэмюэлем Кольтом? — уточнил Солано, с трудом продираясь сквозь пафос собеседника.

— Непосредственно. Джон — его родной брат.

— А что случилось?

— Я могу поведать… но не отобьёт ли ваш аппетит кровавые подробности этого дела?

— Не беспокойтесь. Я весь внимание.

Дело действительно оказалось громким, и во время судебного разбирательства всплыла масса подробностей, которые По скрупулёзно собирал, видимо, насыщаясь фактурой для очередного мрачного произведения в своём стиле.

Дело было так. Джон Колдуэлл Кольт перепробовал в своей жизни массу занятий: был главным инженером на строительстве канала в Пенсильвании; спекулировал землёй в Техасе; производил мыло в Нью-Йорке; торговал продуктами в Джорджии; торговал мехами во Флориде; организовывал маскарады в Новом Орлеане. Но свою золотую жилу он нашёл в преподавании бухгалтерского учёта. Джон с успехом знакомил американскую публику с принципами двойной записи и даже издал учебник «Итальянская наука двойной записи: упрощённая, упорядоченная и методичная», который многократно переиздавался и был весьма популярен. И всё шло хорошо до рокового дня 17 сентября 1841 года.

В этот день нью-йоркский печатник по имени Сэмюэл Адамс пришёл к Кольту, чтобы разобраться с долгом за тираж. Размер этого долга шокирующе мал по сравнению с последствиями для обоих спорщиков. Всего доллар и тридцать пять центов. Тем не менее спор перешёл в ссору, а затем в рукоприкладство. По словам Джона, Адамс первый набросился на него с кулаками и ухватил за шейный платок так, что Джону нечем было дышать. В панике Кольт схватил первое, до чего дотянулся. И этим оказался топорик. Один из ударов оказался смертельным. И вот Джон стоит над бездыханным телом, из пробитой головы которого потоком льётся кровь, грозя пропитать перекрытие и начать капать с потолка в квартире этажом ниже.

Мысль сознаться в преступлении и раскаяться в голову успешному бизнесмену не пришла. Он бросился затыкать рану своим шейным платком и собирать кровь в ведёрко. Попутно соображая, что делать с трупом. Сначала он задумал устроить пожар в квартире. Но мысль, что он может случайно убить ещё несколько человек, его остановила. Тогда ему пришла в голову другая идея. В его квартире, совмещённой с офисом, в этот момент находился ящик из-под последней партии книг. Ящик был невелик, и труп туда поместился только будучи раздетым и стянутым верёвками в позу эмбриона. Засыпав труп солью, Джон, используя орудие убийства по назначению, заколотил крышку ящика гвоздями и написал на досках выдуманный адрес получателя.

На следующий день, подрядив за 10 центов прохожего, Джон спустил ящик из квартиры на улицу. После чего убийца нанял извозчика по имени Барстоу, чтобы тот доставил груз на корабль под названием «Каламазу», который должен был отплыть на следующее утро. Тем временем семья Сэмюэля Адамса обеспокоилась его отсутствием и начала поиски. Были даны объявления в газеты. А Джон делал вид, что ничего не происходит. Через четыре дня после убийства он наведался в типографию поинтересоваться, как идёт работа над тиражом учебника и где это пропадает владелец типографии. Переплётчик Чарльз Уэллс сказал Кольту, что в последний раз Адамса видели, когда он направлялся в гости к самому Кольту. Джон ничего не ответил на это подразумеваемое обвинение и ушёл.

Семья покойного в своих поисках тоже вышла на Кольта и опросила соседей. Разумеется, нашёлся гражданин, который что-то слышал и что-то видел в замочную скважину. Это укрепило подозрения. Делом занялся начальник полиции Уильям Годфри. Стали опрашивать всех на улице. Выяснили, что через день после пропажи Кольт отправлял куда-то тяжёлый ящик. Сообщили имя извозчика, и тот чётко вспомнил, куда отвозил груз. Корабль «Каламазу» тем временем так и не покинул гавань Нью-Йорка из-за штормовой погоды в Атлантике. Годфри с полицейскими поднялся на корабль и потребовал показать ящик. В трюме невыносимо воняло разложением. На удивлённый вопрос полицейских, почему экипаж это не смущало, капитан ответил, что перед рейсом он оплатил услуги по травле крыс и думал, что это средство такое эффективное и что все крысы сдохли. Вот теперь они и воняют.

Ящик извлекли, вскрыли и обнаружили полуобнажённый труп мужчины, завёрнутый в брезент, перевязанный верёвкой и засыпанный солью. Шрам на ноге и золотое кольцо позволили опознать тело как тело Адамса.

— Вот так задержка из-за погоды не дала убийце уйти от правосудия, — подытожил Эдгар По. — Кольт был арестован 23 сентября. Суд начался 13 января этого года. Тогда-то вся эта история и выплеснулась в газеты. Защита у обвиняемого была сильная. Родственники ничего не жалели на адвокатов. Пытались доказать состояние аффекта, затягивали это дело.

Солано слушал с немалым удивлением и интересом. Такие подробности из жизни знаменитого оружейника он не знал.

— Между тем пришлось оправдываться и самому Сэмюэлю. Обвинение утверждало, будто убийство совершено новомодным револьвером — беззвучным, смертоносным, почти сверхъестественным. Якобы пули пробили череп одной только силой капсюля, не используя пороха.

Солано усмехнулся, и По кивнул понимающе.

— Разумеется, это ерунда. Но Сэмюэлю Кольту пришлось доказывать это присяжным. Он прямо в зале суда ловил ладонью пули, выпущенные таким образом. Это стало достаточным, чтобы отвергнуть использование револьвера. Но обвинение не успокоилось. Голову покойного — да, саму голову! — отсекли и принесли в зал суда, дабы предъявить присяжным этот ужас во плоти: череп, изуродованный обухом топорика, с трещиной, зияющей, словно пасть ада. О, если б вы видели лица тех двенадцати… Я полагаю, сие вершилось не ради доказательств — о, нет! — но единственно затем, дабы вонзить в души присяжных ледяной клин ужаса и выжать из их сердец те самые эмоции, кои требовались обвинению для торжества своего мрачного спектакля.

Солано мысленно согласился. Обычно экспертизу проводят в тиши лабораторий, а не в зале суда в качестве шоу для дюжины случайных присяжных.

— В конце концов дырки в черепе признали следом от гвоздей, которыми Джон заколачивал крышку. Но этими же гвоздями пронзены были и сердца присяжных, — продолжал рассказ По, не забывая лакомиться ужином. — Адвокаты Кольта призвали свидетельствовать хирурга Роджерса, который делал вскрытие, и тот подтвердил, что, судя по характеру ран, удары наносились в момент, когда оба фигуранта находились лицом к лицу и в вертикальном положении. То есть это подтверждало версию о драке и могло быть трактовано в пользу самообороны. Но увы. Все действия убийцы после случившегося и особенно его поведение на скамье подсудимых свидетельствовали против него. Джон казался присяжным не человеком, а механизмом — без слёз, без дрожи, без раскаяния. И двадцать четвёртого января они произнесли приговор: виновен в предумышленном убийстве. Повешение.

По выдержал паузу.

— Кольт сейчас сидит в «Томбс», ожидая эшафота. Но апелляции тянутся, как верёвка палача. Кольты — клан, где кровь важнее закона. Я не удивлюсь, если однажды он исчезнет из камеры, как исчез труп Адамса из квартиры. Только на этот раз — навсегда.

«Интересные подробности всплывают о потенциальном партнёре», — подумал Солано и заказал выпивки.

Криминал криминалом, а ему надо было обсудить стратегию вброса одной простенькой песенки в сознание всех поколений американцев без исключения. И без знания механизмов современного потребления информации эта задача не решалась.

(иллюстрация из газет того времени. без редактуры)

От автора: Обстоятельства дела Джона Колдуэлла Кольта каждый может изучить самостоятельно, забив в поиск его имя. Я лишь развожу руками. Воистину нет ни какой необходимости что то сочинять. Просто изучай историю и там уже все написано:) Впрочем история региона Рио Плата уже пошла по новому пути.

О какой песне говорится в главе вы можете узнать подписавшись на мой ТГ канал — https://t. me/paragvajskij_variant/264

На следующий день Солано познакомил глав миссии с Мозесом Тейлором, и вскоре парагвайское серебро, бочка за бочкой, потекло в хранилища банка. Триста тысяч песо — это около 12 миллионов монет. Проверить их все было физически невозможно, поэтому в расплавленные капли превратилось лишь несколько штук, выборочно изъятые из каждой бочки, чтобы показать среднее содержание серебра у этого большого монетного вклада.

Заняло это не один день, и, исходя из результата пробы, City Bank of New York назначил всего один процент комиссии. Что, конечно, было немало от 300 тысяч.

Вторым профитом банка, кроме комиссии, стало появление ликвидного серебра в закромах. После недавнего кризиса рядовые американцы очень любили новости о том, что у какого-то банка добавился значительный объём драгоценного металла в хранилищах. Это существенно сказывалось на притоке вкладчиков и заёмщиков. Так что Мозес и прочие руководители City Bank of New York были довольны, как коты, объевшиеся сметаны.

Довольны были и Крессол с Лопесом. Исчез постоянный страх перед внезапным нападением и ограблением, который они испытывали всю дорогу до Нью-Йорка. Появлялась легальная и удобная возможность вести расчёты без торга о курсе песо.

Единственный человек, загрустивший после исчезновения серебра, был сеньор Рамирес и его две дюжины вооружённых гуарани. Вместе с бочками исчез смысл их присутствия. Крессол даже завёл речь об их отправке на родину вместе с миссией Стенли, но у Солано на хроно-земляков были свои планы.

— Сеньор Рамирес, — Солано подловил момент, когда в особняке оставались только он и его подчинённые. — Какие инструкции относительно меня давал вам Карлос Лопес?

— Сеньор Лопес велел мне слушаться вас, если это не противоречит моим инструкциям по охране посольства.

Солано кивнул и мысленно поблагодарил отца за предусмотрительность.

— Очень хорошо. Я хочу предложить вам и вашим людям остаться в Нью-Йорке под моим началом. У меня есть важное для Парагвая дело, которое я могу поручить только своим.

Видя сомнение на лице офицера, Солано обозначил пряник.

— Сеньор Рамирес. Таких верных служак, как вы, довольно много. А вот стать по-настоящему бесценным доводится единицам. И вы можете стать таким под моим руководством. Вот в чём мне понадобится ваша помощь…

На следующий день в офисе Солано на втором этаже Уотер-стрит, 244, собралась примечательная компания. Примечательна она была тем, что в ней разговаривали исключительно на гуарани. Здесь были сеньор Рамирес с подчинёнными, Фелипе, Рамон и, конечно же, Солано, чьи знания этого языка были по большей части унаследованы от юного Франциско Лопеса. Сам русский посол язык парагвайских индейцев тоже знал, но не настолько бегло и чисто, как уроженец страны.

Комната с окнами на улицу временно превратилась в аудиторию, где на стульях и лавках сидели индейцы. Выглядели они весьма экзотично для Нью-Йорка: красные рубахи навыпуск, белые холщовые штаны и сандалии.

«Надо бы переодеть ребят. А то горожане смотрят на них, будто на зверей из цирка Барнума, — подумал Солано. — Хорошо хоть на этот раз без оружия. Наделали они здесь шуму своим приездом».

А парни, наконец, расселись, успокоились и приготовились слушать.

— Вы все представляете собой лучших сыновей Парагвая. Вы его гордость и опора, — начал Солано. — Наша родина окружена врагами, и поэтому для неё важна любая возможность стать сильнее. Именно поэтому дон Карлос и сеньор Алонсо направили в эту страну посольство с большими деньгами. Здесь Парагвай купит станки, заводы, наймёт людей, и они привезут свои навыки и знания, укрепляя нашу родину. Но эти люди знают и умеют далеко не всё. Некоторые знания, которые уже родились в кругах самых мудрых и умных людей Европы и США ещё мало кому известны. Но вскоре эти тайные знания станут доступны, и тогда богатые страны ещё больше ускорятся в развитии и станут богаче, а бедные ещё больше от них отстанут и станут беднее.

Солано внимательно осмотрел аудиторию. Лица слушателей выражали любопытство и интерес.

— Я говорю об «электричестве».

Слова этого в языке гуарани, разумеется, не было, поэтому Солано произнёс греческий термин и добавил:

— Я не хочу, чтобы вы засоряли свой язык чужими словами, поэтому назову это явление природы «Татаканьы».

Язык гуарани очень легко порождал составные слова. В этом он не уступал русскому с его «самогонами» и «вертолётами». И слово «Татаканьы» образовывалось из «Тата» — огонь, и «Каньы» — скрытый. По смыслу было подходяще.

— Вы видели водопады? — риторически вопросил Солано. — Большая река обрушивается с высоты, заставляя дрожать землю. Кажется, что нет силы, способной обуздать эту стихию. Но умелые люди могут отвести небольшой ручей в сторону и заставить его вращать мельничное колесо. И вот уже небольшая управляемая доля могучего потока перетирает зерно для лепёшек. Так и электричество. Его природное могучее проявление вы все видели. Это ослепительные молнии, вызывающие гром и освещающие всё вокруг. Кто может овладеть такой необузданной мощью? Бог? Нет. Обычные люди. Такие как вы. Я вам сейчас покажу как. Рамон, опусти штору.

Пока гаучо затемнял комнату, Солано установил на стол первую в этом мире лампу накаливания, которую он изготовил для этой лекции. Заморачиваться с вакуумом он не стал. Просто в колбу кинул кусочек мела и капнул соляной кислоты. Углекислый газ вытеснил воздух из сосуда, и, когда реакция стала затухать, Солано заткнул колбу резиновой пробкой, в которую уже была вставлена проволочная конструкция, удерживающая натянутой тончайшую платиновую нить.

Солано сначала собирался пойти по пути Лодыгина и карбонизировать хлопчатые нити. Но как оказалось, тонкую платиновую проволоку, вытянутую по методу Волластона, можно было просто купить. Он выяснил это у Соломона Левенталя, когда обсуждал с ним будущий подарок парагвайской делегации президенту США (1).

Платиновые нити продавались разных диаметров, и у Левенталя как раз лежал без применения самый тонкий из набора, толщиной в человеческий волос. По утверждениям британской фирмы-изготовителя, диаметр проволоки был «один поинт», то есть один «пункт» — сотая часть дюйма. В системе СИ это соответствовало 0,254 мм и было достаточно для электрической лампочки, но слишком много для желаемого Солано вакуумного триода. Впрочем путь решения проблемы был, и Левенталь клятвенно пообещал сделать проволочку в десять раз тоньше. За соответствующее вознаграждение, разумеется.

— Молния освещает всё вокруг на короткий миг. Но зачем нам такой свет? Нам нужен свет не слишком яркий и надолго. Примерно вот так…

С этими словами Солано замкнул ключ на самодельном реостате. Он был необходим, ибо генератор выдавал пять вольт — слишком большое напряжение для тонкой нити.

Кстати, нейзильбер, из которого был навит реостат, тоже свободно продавался. И узнал Солано об этом от того же Левенталя. Правда, тот с презрением заявил, что: «с такой дешёвкой не работает». Но указал лавку на Перл-стрит, в которой «немецкое серебро» и было куплено.

Нить накалилась и засияла, освещая кабинет электрическим светом, осветив лица удивлённых индейцев. Впрочем, креолы и метисы тоже сидели поражённые.

— Как видите, в этой лампе ничего не сгорает. Но она светится. Потому что это маленькая молния, пойманная в банку.

Он отсоединил одну из клемм от лампы, отчего она погасла, и коснулся второй клеммы. Разумеется, короткое замыкание вызвало вспышку.

— Молнией тоже можно освещать, но лампой удобнее, — произнёс Солано и добавил: — Рамон, открой окно.

Когда солнце опять осветило офис, Солано продолжил.

— Не только свет можно передавать по проводам, но и слова. Вас наверняка учили, как разведчики с помощью огонька свечи подают сигнал в ночи для отряда. Но если вдруг надо передать информацию, для которой не было заранее оговорённого сигнала. Как это делать?

Солано задал вопрос и выжидательно уставился на гуарани. Фелипе хотел было сказать, но Солано осадил его жестом.

— Не знаете? Я вам покажу.

Он подошёл к висящему на стене плакату, на котором была нарисована таблица азбуки Морзе для испанского языка. После объяснения, что означают значки, Солано попросил сеньора Рамиреса принять сообщение с лампочки. Работая ключом, Солано заставлял её мигать азбукой Морзе, а Рамирес зарисовывал на листке точки и тире, располагая буквы в столбик. Когда передача закончилась, он стал подставлять буквы к коду, ориентируясь по плакату, и в конце концов прочитал:

— «Парагвай». Здесь было слово «Парагвай»!

Удивлённые гуарани зашумели в восхищении.

— Именно так. Это называется телеграф. Он сейчас разрабатывается господином Морзе недалеко отсюда. Очень скоро линии передачи слов свяжут города и страны. Сообщения можно будет передавать почти мгновенно на огромные расстояния. Надо ли вам объяснять, как это важно для нашей родины — уметь делать то же самое? И именно вы будете первыми. Поэтому забываем пока о возвращении домой и начинаем усердно учиться, чтобы стать для Родины незаменимыми и ценными специалистами.

— Сеньор Дебс, — смущённо возразил один из гаучо, — но мы не знаем испанского. И писать тут никто не умеет.

— Именно с этого мы и начнём, — кивнул Солано. — Но мы не будем учить испанский. Наш родной язык точно так же можно записывать буквами и передавать по проводам. Я научу вас этому (2).

Попав в прошлое, Долов был в плену иллюзии, навеянной свидетельствами очевидцев правления Хосе Франсии. Дескать, кровавый диктатор добился поголовной грамотности в Парагвае. Отсюда у Солано не было даже мысли что-то делать с языком гуарани. И в планах для отца он ничего на этот счёт не оставлял, рассчитывая на знание всеми испанского.

Но поговорив с Рамиресом и его солдатами, выяснилось, что подавляющее число парагвайцев испанского не знают и в школах учились весьма условно. Нормальные школы с учебниками и уроками чистописания существовали в посёлках, окружавших города, а в лесных деревнях ни то что школ порой не было. Лесные гуарани даже прав гражданства не имели и в статистику, как население государства не попадали. Впрочем, и государственное тягло на них распространялось лишь косвенно.

По мнению Рамиреса, только один из десяти парагвайцев умел читать и писать. Ещё один знал испанский устно и мог на нём изъясняться. Остальные восемь из десяти говорили только на гуарани. К чему даже метисы и креолы приспособились, выучив этот язык. Казалось бы, сама судьба намекает развивать его как государственный и официальный. Но к этому пришли далеко не сразу.

Азбуку для гуарани придумали ещё отцы-иезуиты, но с разгромом редукций это знание оказалось практически утерянным. Франсия и Лопесы делали упор на испанский. Когда пришло время снова создавать азбуку гуарани, её делали практически с нуля, и это произошло в середине двадцатого века. Впрочем, далеко не сразу новая азбука и грамматика были приняты. Дебаты, споры и изменения шли до девяностых годов.

Когда Иван Долов начал изучать этот язык, канон уже был сформулирован. И теперь он с чистым сердцем обогащал язык индейцев гуарани их же письменностью.

К счастью, Уолтер Хант изготовил, наконец, несколько комплектов мимеографа, и учебные пособия, написанные от руки, стало возможным без особого труда копировать. Солано подчерпнул в своей памяти методички, по которым сам учился, творчески их переработал и теперь наблюдал старательно занятый прописями класс. Посреди здоровых парней гуарани сидела Анна и, высунув кончик языка от усердия, делала то же самое.

Девушка в Нью-Йорке маялась от безделья, когда Солано перестал уделять ей внимание, полностью погрузившись в работу и подготовку электротехнической лаборатории. Выпытав от гаучо, что именно происходит, она категорически потребовала научить её парагвайскому языку.

Солано был не против, но времени у него на это не было. (Даже ночью.) Поэтому учителями у квартеронки стали те же самые болтливые гаучо. И дело быстро пошло на лад.

Присутствие девушки, конечно, отвлекало индейцев, но и подстёгивало их рвение. Парням было обидно, что науку письменного языка какая-то не вполне человек осваивает гораздо быстрее, чем они.

Бедолаги.

Девушка, знающая нотную грамоту и три языка, имела перед ними абсолютно непреодолимое преимущество. И вскоре она стала помогать самым тугим ученикам, попутно изучая разговорную речь.

Занятия чистописанием были не единственным, чем занимались на Уотер-стрит. Они чередовались с практическими занятиями и лекциями с демонстрацией опытов. Солано укладывал в голову аудитории понятия электрического тока, омической нагрузки и напряжения, беззастенчиво пользуясь водяными аналогиями. Разумеется, он знал, что аналогия некорректна, но на предполагаемый у учеников уровень знаний её было достаточно (3).

На практических занятиях гуарани наматывали катушки индуктивности, резисторы, собирали конденсаторы из фольги и бумаги. Солано контролировал процесс и внимательно высматривал тех, у кого всё в порядке с мелкой моторикой. Таковых оказалось не больше четверти.

Перенимали гуарани и работу, которую до сих пор выполняли слесари. На четвёртом этаже стояли ряды гальванических ванн, в которых покрывалась цинком проволока для вешалочного бизнеса, очищалась электролизом грязная медь от старых корабельных обшивок, превращаясь в чистую электротехническую.

Ещё до отъезда на встречу с Уэбстером Солано составил регламент, и слесари ему следовали. Но теперь потихоньку, с помощью Рамона и Фелипе, передавали часть самых рутинных обязанностей новичкам.

Кроме того, с гуарани занимался стеклодув из числа тех мастеров, которые подписали контракт с Парагваем. До отправки время ещё было. Бо́льшая часть экспедиции всё ещё собиралась, самостоятельно добираясь до Нью-Йорка. А стеклодув, пользуясь кузнечным горном на Уотер-стрит, 244, охотно показывал базовые навыки работы.

Для целей Солано стеклодув изготовил и несколько десятков ртутных вакуумных насосов. Ничего сложного в них не было, кроме очень тонкого и длинного капилляра, по которому будет капать ртуть, захватывая с собой порции воздуха (4).

— Мистер Дебс, — Мордехай Розенблюм поймал Солано в паузу между его занятиями. — Вы как-то обещали премию, если я вам найду специалиста по производству пороха, потенциально готового к переезду в Парагвай.

— Да! Неужели нашёл? У дюпонов или у Хазарда?

Вскинулся Солано. Он действительно поставил такую задачу Розенблюму, но не особо надеялся на успех. Все пороховые предприятия, которые он посетил, процветали, и ключевые работники на них не нуждались в переменах.

— Ни там, ни там. Это маленькое семейное предприятие в Кентукки. Текущий владелец, Александр Маккой, унаследовал его от отца. Оно сейчас переживает не лучшие времена. Маккой взял заём в банке под залог недвижимости и пятерых рабов.

— Рабов? — удивился Солано.

— Ну да, — пожал плечами Розенблюм. — Так пишет мой родственник из Луисвилля. Возможно, у вас получится убедить владельца принять ваше предложение.

— Подробности?

Исписанный листок бумаги перешёл в руки Солано, и тот вчитался в мелкий текст. Чем больше он читал, тем сильнее на его лице проступала дьявольская ухмылка.

— Ну что же, Мордехай. Если дело выгорит, то премия тебе гарантирована.

— Ты как относишься к рабству? — озадачил Солано чуть позже Алана Пинкертона.

— Резко отрицательно, сэр. А к чему этот вопрос?

— Тебе придётся совершить одно доброе дело, Алан. Поедешь в Кентукки и сделаешь следующее…

Александр Маккой редко улыбался с тех пор, как умер отец. Ровно год назад заботы о семейном бизнесе упали на его плечи, и былой энтузиазм уже испарился без следа. Концы с концами едва сходились. Конкуренция пороховых заводов с побережья оставляла его почти без прибыли. Старые источники селитры за годы работы истощились. Новые находились очень далеко, и расходы на добычу и доставку тяжким бременем ложились на бюджет.

Кроме того, полноводный ручей, когда-то крутивший мельницу, пересох и уже не справлялся с тяжёлыми пестами, которыми измельчались сера и уголь. Пришлось использовать лошадей и для этого купить недешёвые приводные механизмы. И так во всём.

А на иждивении у Маккоя было два младших брата и четыре младших сестры. Старшей сестре Элис уже нетерпелось выйти замуж, но Александр практически ничего не мог выделить ей в качестве приданого, кроме старых вещей. И это его угнетало.

Единственное утешение он находил в церкви. В Лексингтоне существовал маленький католический приход для местных ирландцев, и Маккои всей семьёй каждое воскресенье отправлялись туда, дабы очистить душу и пообщаться с единоверцами.

Это воскресенье началось так же благостно, как и предыдущие, но вот после полудня Александра ждал тяжелейший удар. По возвращении он не нашёл никого из двух своих чернокожих семейных пар. Они исчезли вместе со своими вещами. К косяку двери была приколочена аболиционистская листовка: «ОТПУСТИ НАРОД МОЙ» от Американского антирабовладельческого общества.

Разгневанный Маккой тут же бросился поднимать местный патруль и оповестил мирового судью. Старик-судья посочувствовал несчастью Александра и посоветовал, если за день беглецов не поймают, подать объявления в газеты в понедельник.

— И не только у нас, парень, — добавил он. — В Огайо тоже. Но там надо награду обещать, чтобы местные почесались ловить твоих рабов.

«Какая награда! — взвыл в душе Маккой. — Откуда деньги! Опять кредитные деньги тратить. Хоть бы быстро поймали…»

Увы. День проходил за днём, а о беглецах никаких новостей не было. Только один за другим приходили охотники за рабами и предлагали свои недешёвые услуги.

Через две недели мелькнул след беглецов, и стало понятно, что их уже не вернуть. Похожую по описанию группу чернокожих видели на пароходе, уплывающем в Канаду. С ними были люди, связанные с аболиционистами, и у всех негров при себе были вполне достоверные документы.

Декабрь выдался студёным, каким он редко бывает в Кентукки. Лёд сковал не только пруд, но и всякую надежду на заработок. Пороховая мельница давно уже стояла без работы, и в этот момент последовал очередной удар, которого так боялся Александр. Банк потребовал возвращения кредита в связи с утратой залога. Те самые рабы входили в число имущества, под которое Маккой одалживал деньги на расширение дела.

Уныние опустилось на семью. Младшие перестали игриво спрашивать Элис про свадьбу, понимая, что та явно откладывается. Александр и до этого постоянно искал варианты заработка, а теперь уже начал подумывать о распродаже инвентаря. Два отличных чугунных котла, жернова, бочки, вальцы и прочее. Но на столь специфичный товар в Кентукки покупателей не было. Все его конкуренты по пороховому бизнесу закрылись ещё в панику 1837 года.

Пресса тоже не сулила ничего хорошего. Почти каждую неделю то в одной газете, то в другой стали мелькать статьи, пропитанные ненавистью к католической церкви и её пастве. Движение религиозной нетерпимости, начавшееся на побережье, добралось, наконец, и до Кентукки.

И в момент самого чёрного отчаяния, 25 декабря 1842 года, в свой день рождения, господь проявил свою милость. На пороге большого дома семейства Маккоев появился невзрачный человек иудейской внешности и передал главе семейства пакет.

Под внешней грубой обёрткой скрывался конверт из плотной кремовой бумаги с красиво написанным нью-йоркским обратным адресом. Коричневая сургучная печать была украшена красно-бело-синим шнуром.

Текст, к удивлению Александра, был оттиснут типографским способом на листе дорогой веленевой бумаги. Он гласил:

Господину Александру Маккою

Округ Фейетт, близ Лексингтона

Штат Кентукки

Сэр,

Позвольте обратиться к Вам с предложением, имеющим важное значение как для республики Парагвайской, так и, надеюсь, для Вашего благополучия.

Ваша пороховая мельница, просуществовавшая уже полвека, пользуется в Кентукки столь высокой репутацией, что сие само по себе служит лучшим свидетельством Вашего искусства в изготовлении мушкетного и прочих сортов пороха. Таковое признание со стороны Ваших сограждан не может остаться незамеченным теми, кто ищет настоящего мастера в этом деле.

Республика Парагвайская, не имея доселе собственного порохового производства, вынуждена закупать оный за границей в значительных количествах — обстоятельство, коему правительство моё справедливо придаёт характер крайней неудобности и даже угрозы для государственной безопасности. Вследствие сего мне поручено отыскать человека достойного, способного учредить в наших пределах производство пороха по всем правилам искусства и опыта.

Имея сие в виду, осмеливаюсь с величайшей почтительностью предложить Вам, сударь, принять на себя сию задачу, коей значение для моей родины невозможно переоценить.

Все издержки, связанные с переездом Вашим и Вашей семьи, закупкой необходимых машин, инструментов и материалов, равно как и наймом дополнительных работников, будут приняты на мой счёт. Если же обстоятельства Ваши отягощены какими-либо долгами или финансовыми затруднениями, то я готов оказать содействие и в их разрешении.

Контракт предлагается на срок пяти лет, с обеспечением постоянного жалованья и значительной премии по окончании срока, соразмерной успеху предприятия. Положение Ваше в Парагвае будет соответствовать важности возлагаемого на Вас поручения и сопряжено со всеми удобствами и почестями, какие только может предложить наше государство лицу столь ценного дарования.

В случае если Вы изволите последовать в Парагвай с семейством, всем Вашим домочадцам будет обеспечена полная безопасность, а детям — доступ к лучшему образованию, какое только имеется в стране нашей.

Прошу удостоить меня чести личной беседы по адресу, указанному на конверте. Для покрытия издержек на проезд при сем прилагаю пять банкнот достоинством в десять долларов, выданные Городским Банком Нью-Йорка. Если же Вы сочтёте невозможным принять сие предложение, прошу рассматривать упомянутую сумму как скромный рождественский дар от лица, искренне преклоняющегося перед Вашим мастерством.

С совершенным уважением и надеждой на благосклонное внимание,

Юджин Дебс

Специальный агент при Правительстве Республики Парагвай

Даты на письме не было, но охваченный эмоциями Александр на это даже не обратил внимания. Он вертел в руках новенькие, хрустящие, ни разу ещё не согнутые купюры уважаемого банка и тихо молился господу, поминая добрыми словами того, кто и стоял за кулисами всех его несчастий.

≡≡≡≡≡≡≡

(1) Метод Волластона — способ получения ультратонкой платиновой проволоки (диаметром в несколько микрон) путем волочения платиновой заготовки внутри серебряной оболочки с последующим растворением серебра в азотной кислоте. Разработан в 1813 году. Рекорд Волластона — платиновая нить толщиной 0,001 миллиметра для визира телескопа.

(2) Словарь электрических терминов на языке гуарани можно посмотреть в моем ТГ канале — https://t. me/paragvajskij_variant/272

(3) О методе электрогидравлических аналогий можно почитать в википедии и можно посмотреть ролик на рутубе — https://rutube.ru/video/3e351f7d37696b411b45a76d86f71ca3/

(4) Рекомендую видео ролик «Самодельный ртутный вакуумный насос» на моем канале Рутуба — https://rutube.ru/video/5645ddf179d4a0f1294ec3b7a9be5239/

Зимний месяц август в Лиме всегда отличался ясным небом без единого облачка. Лименьос, спасаясь от лютого холода в +15 градусов по шкале Цельсия, кутались, кто во что горазд, и плотно прикрывали окна, чтобы экономить тепло.

В кабинете вице-короля, который теперь занимал Поликарпо Патиньо, тоже окна были закрыты. Парагваец мёрз ещё сильнее, чем местные жители, поэтому на его рабочем столе постоянно стояла кружка крепкого кофе с бренди по-испански.

Пар, исходивший от керамического сосуда, поднимался в лучах горящей на столе «карсельской лампы» (1). Света из окна Патиньо не хватало. А работать и читать приходилось очень много. На столе громоздились бумаги: отчёты о реквизициях, списки «врагов народа», жалобы и доносы из регионов, торговые сводки КомЭксПеру. Патиньо тёр виски, пытаясь унять пульсирующую боль.

В Парагвае, при Франсии, всю информацию можно было держать в голове. Но здесь, в Лиме, Патиньо с тоской осознал, насколько же Парагвай маленький и простенький по сравнению с Перу. Древняя земля инков не просто была многолюднее. Она была пропитана бесчисленным количеством неформальных связей, родовых договорённостей и церковных интриг, которые революция разрубила, не развязав. И всё посыпалось.

Индейцы бросились делить землю, отнимая её у метисов, которые уже считали её своей по праву. Те, разумеется, взялись за оружие. Власти на местах, куда Патиньо успел поставить своих людей, принимали решения, сообразуясь с семейными или корыстными мотивами. Ни о каком равенстве или справедливости даже не думали. Тысячи конфликтов только в том куске страны, о котором ему докладывали. Что творилось дальше, в горных долинах или в сельве, он не знал вообще.

Тем не менее даже дерущиеся между собой крестьяне были скорее за новую власть, чем против. Отмена проклятого трибуто и передел земли выдали Патиньо огромный кредит доверия.

На шахтах всё оказалось сложнее. Стараясь не разрушать работающее производство, он пошёл на сохранение имущественных прав иностранцев. Это немало удивило союзников, но конфискация долей, принадлежавших местным креолам, их успокоила. Вот только кто теперь будет сидеть в правлениях шахт и рудников? У Патиньо не было кадров для этого. Не пошлёшь же бывшего крестьянина. Это не только бесполезно, но и позор для новой власти.

Поэтому Патиньо переложил проблему с своей больной головы на условно здоровые головы пролетариата: доли в предприятиях отдали на управление рабочим коллективам, которые должны были выбрать из своей среды представителей, достаточно для этого грамотных. Почти везде такая мера сработала. Конечно, местами ушлые «представители» тут же вошли в сговор с остальными акционерами и стали вести себя как новые владельцы. Но это уже проблема для «Департаменто де Сегуридад Популяр». Пусть Чото разбирается.

Проблем всё равно было больше, чем часов в сутках. Патиньо казалось, что он держит на плечах не просто завоёванную страну, а вулкан, который вот-вот вспыхнет.

Дверь скрипнула и в неё скользнул секретарь. Их теперь был целый штат, иначе было бы не успеть.

— Сеньор Патиньо, к вам китайцы, — негромко произнёс секретарь, не употребляя революционного: «камрад». Бюрократия своим коллективным и бессознательным решением от такого величания дистанцировалась, предпочитая старорежимные обращения. Патиньо на это было плевать. Главное, чтобы работали.

— Пусть войдут, — буркнул Патиньо, не поднимая головы от бумаг.

В кабинет вошли Ли Хунчжэнь и Чжан Дашэн. Китайские командиры выглядели безупречно: пошитые на заказ мундиры в смешанном китайско-европейском стиле отглажены, сапоги чищены. Они поклонились — не по-европейски, а по-своему, сложив руки у груди в жесте цзо-и.

— Камрад Патиньо, — начал Ли на ломаном, но беглом испанском, — у нас поручение от бойцов.

Патиньо отложил перо. Китайцы никогда не приходили просто так. Если они пришли — значит, вопрос серьёзный. Их отряд, баоцзю, был его личной гвардией, единственной силой, беспрекословно и дисциплинированно выполняющей любые приказы.

— Слушаю, камрад Ли. Что случилось?

Ли и Чжан переглянулись. Это был тот самый взгляд, которым они обменивались перед тем, как сообщить нечто неприятное.

— Бойцы хотят домой. В Поднебесную.

Патиньо моргнул. Ему показалось, что он ослышался.

— Домой? Вы серьёзно? — он встал из-за стола и прошёлся по ковру, лежащему на полу кабинета. — Ли, вы здесь — элита. Вы гвардия революции. Я полагаюсь на вас. Лет через пять, когда всё утрясётся, вы обнаружите себя правителями провинций. У вас здесь такие перспективы, о которых в Кантоне никто из вас и не мечтал. Зачем вам возвращаться? Женщин, что ли, мало?

Судя по тому, как замялись китайцы, в своём предположении он был близок к истине.

— Я же организовал вам отдых. По расписанию. Лучший дом терпимости Кальяо работает на ваш отряд. Чего ещё надо?

— Надо домой, — упрямо повторил Чжан. — Здесь чужая земля. Чужие боги. Те, у кого есть дети, хотят их увидеть. Те, у кого их нет, хотят найти себе жён из нашего народа и сделать детей. Здесь женщины… другие.

Патиньо вздохнул. Он за последние месяцы дал себе труд изучить своих гвардейцев и понимал их культуру. Для этих людей брак — это не просто постель. Это контракт между кланами, гарантия того, что после смерти кто-то спустя десятки поколений зажжёт благовония у твоей таблички.

— Камрады, — мягко сказал Патиньо, — я, конечно, помню своё обещание. Но подумайте! Здесь, в Перу, вы можете построить свой новый дом. Новую родину. Не такой, как там. Но свой.

— Дом без предков — это просто стены, — возразил Ли.

— Мы построим храм, — предложил Патиньо, — где вы сможете чтить своих отцов так, как считаете нужным. Мы обещали свободу веры. И я обещание сдержу.

Китайцы переглянулись. Это был аргумент. Храм — это важно.

— Но нам всё равно нужны наши женщины, — мотнул головой Ли. — Здесь женщины… они другие. Они молятся распятому. Они едят другую пищу. Они громко смеются на улицах. Наши жёны… они тихие. Они знают, как делать нашу еду. Они знают, как чтить предков.

— Так, может быть, вам женщин привезти сюда, а не бросать строй? Кто заменит мне каждого из вас? Кто лучше, чем вы?

Патиньо привычно давил на самолюбие собеседника. У него это уже вошло в привычку.

— Да Дан-Цзя, — поклонился Чжан. — Не все хотят ехать. Почти двести человек решили не возвращаться в Поднебесную. Совсем. Столько же хотят вернуться домой навсегда. Остальные хотели бы съездить и вернуться сюда, но уже с женщиной из нашего народа и прахом предков для нового дома. И с ними сюда могут приехать другие. Так что в вашем строю недолго будут прорехи.

Патиньо задумался. Открыть путь для притока китайских переселенцев показалось ему интересной идеей. Он уже оценил удобство работы с цинцами, на фоне латиноамериканцев с их вечной маньяной (2).

— Даже если я и захочу вам помочь, у меня нет для вас корабля. Военный флот пожирает все мои ресурсы. Торгового флота у нас нет. Конфисковывать я не хочу. Мне нельзя сейчас ссориться с европейскими странами. Даже если я вас отпущу — мне не на чем вас отправить. Через весь Тихий океан? На чём? Разве что фрахтовать? Но кто тогда повезёт вас обратно?

Китайцы снова переглянулись. На этот раз в их глазах мелькнуло что-то вроде уверенности.

— Корабль есть, — сказал Ли.

— Где? — Патиньо нахмурился. — Вы про трофеи? Они невелики и не пересекут океан.

— Нет. Большой британский корабль. Тот, что лежит на дне в гавани. Который взорвал камрад Чото.

Патиньо непроизвольно округлил глаза.

— Вы хотите поднять и починить затонувший корабль? — медленно переспросил Патиньо и потёр подбородок. — Ли, вы понимаете, что это очень много работы? Это месяцы.

— Мы знаем, — кивнул Чжан. — Мы уже говорили с мастерами на верфи. Мы поднимем его сами. Своими руками. И он будет наш. Мы уже считали. Отдайте нам всех полинезийцев и мы его поднимем. Нам не нужно много ресурсов. Только ваше разрешение, приказ для верфи и нужен будет опытный экипаж и капитан.

— Полинезийцы тоже уедут? — нахмурился Патиньо.

Китайцы пожали плечами.

— Нам неизвестно об их желаниях. Мы не интересовались.

«Ну конечно! — ухмыльнулся Патиньо. — Все вокруг варвары. Даже я. Какое цинцам дело до желаний людей второго сорта».

— Хорошо. Поднимайте корабль, — решил наконец он. — Пусть он будет ваш. Порт Кальяо будет вам всячески способствовать. Можете занять любую из тамошних верфей для работ.

Ли и Чжан склонили головы в глубоком, синхронном поклоне.

— Благодарим. Ваша доброта останется в наших сердцах, как высеченная в камне…

Патиньо остановил поток их благодарности, в произнесении которых они были большими умельцами.

— Вам придётся определяться с очерёдностью. Сколько ваших людей поплывёт первыми? И как вы будете выбирать?

— Мы будем тянуть жребий. Поплывут столько, сколько вместит корабль.

Патиньо покопался в памяти и не нашёл никаких точных цифр. Где-то он читал, что работорговцы набивали в свои корабли по пять сотен человек. Но цинцы так не поедут. Это свободные люди, причём воины. Значит, примерно сотня — полторы. Корабль вернётся за второй партией вряд ли раньше чем через год. Так что это было терпимо.

— Один из офицеров должен вернуться в Кальяо и привезти столько же ваших людей, сколько покинуло Перу. Вы согласны на это?

— Да, Дан-Цзя. Желающих будет больше, чем вместит судно. Ваша мудрость делает землю Перу благословенной для тех, кто ценит свободу.

Когда китайцы вышли, Патиньо опустился обратно в кресло и потёр лицо ладонями.

— Пусть копаются, — пробормотал он вслух пустому кабинету. — Пусть поднимают и ремонтируют это корыто. Мало ли что за это время случится.

Он потянулся за следующей бумагой. Вулкан ещё дымился.

— Армия будет двигаться на Куско по тому же пути, каким шёл Боливар. От Лимы на Ла Оройя по долине Римак, а оттуда уже обычным путём через Аякучо и Абанкай. Увы, камрад Патиньо, никаких альтернатив нет, — Хорхе Фернандес коротко поклонился, разводя руки и как бы извиняясь.

Патиньо, на которого ложилась обязанность по снабжению, прекрасно понимал, что как ни старайся, но все селения по пути следования будут форменным образом ограблены собственной армией. И хотел как-то размазать ущерб по площади, проведя толпу вооружённых людей разными дорогами.

Увы. Логистика в Перу была совершенно беспощадна. Она подчинялась не людям, а горным хребтам и перевалам. Так что единственный путь от Лимы до Куско был найден ещё задолго до инков, и другого не было.

Точнее, не так.

Можно было провести караван из нескольких мулов с грузом и по другим тропам. Переправляясь через пропасти по убогим канатным мостам и переправляя над бездной несчастное животное, подвязав его к верёвкам. Но для армии такой путь был немыслим.

— Мы сочли, что самым разумным будет разбить армию на десять отрядов и двигаться с интервалами в двое суток вплоть до Аякучо. Это позволит избежать проблем с местом размещения на днёвках и заторов у мостов и бродов. Первыми пойдут наши инженерные части. Причём намного раньше остальной армии. Их задача — привести в порядок переправы и обустроить места стоянок для армии. Следом пойдёт кавалерия…

— А почему? — вырвалось у Чото, который присутствовал на совещании. — Она же быстроходнее пехоты!

— Им придётся делать очень большие остановки для того, чтобы не сжечь коней, — пояснил трактирщику сам Антонио Уачака. — Лошади не люди, они жевать [Роскомнадзор] не будут. Так что их придётся беречь, чтобы не получилось как у Сукре.

Все покивали. Даже Патиньо, который историю о том, как бравый генерал остался без конницы, быстро поднявшись на альтиплано, слышал ещё в Санта-Крус.

— Совершенно верно, генерал. Запланировано по три длительных стоянки для кавалерии на пути в Ла Оройя. В Чосика, Матукана и асьенде Сан-Мигель. С мулами проще, — продолжал Фернандес. — Тех, что заболеют, мы оставим местным при реквизициях замены. Так что ваши крестьяне не будут в обиде, — снова коротко поклонился подполковник в сторону Патиньо, подчёркивая, у кого тут армия, а у кого крестьяне.

Офицерство, сплотившееся вокруг Уачаки, очень быстро осознало себя реальной силой в нарождающемся государстве. Этому ещё и способствовала идеология — «не служил, не гражданин», которую Патиньо же и провозгласил. Только он планировал сам возглавить этот процесс. К сожалению, харизма Уачаки превозмогла его заслуги на ниве революции, и военным вождём по факту стал старый генерал.

А Патиньо же остался с административным аппаратом, полицией и охранным корпусом из китайцев. Которые так не вовремя намылились уплыть на родину. Впрочем, и казна тоже была в его руках. И никто из собравшихся даже не подозревал, насколько она велика. Так что козырей у него было много. А старик не бессмертный.

— Нам надо подняться на альтиплано в первых числах ноября. То есть до начала сезона дождей. К этому времени на перевалах уже не будет так холодно. Так что выход основной армии начнётся в конце августа и начале сентября, в соответствии с графиком. Каждый отряд будет иметь старшего командира, отвечающего за порядок на маршруте движения. За снабжение армии общая ответственность лежит на уважаемом камраде Патиньо.

Не преминул напомнить собравшимся Фернандес, заранее назначая виновного во всех накладках и неразберихе, которые непременно случатся при движении такой массы людей.

«Вот ведь ты зануда, — подумал Патиньо. — Но хорош, как администратор. Ничего не скажешь. Это движение отдельными отрядами с интервалом — всё же уступка мне. Так проще подстроиться с караванами снабжения, зная про паузы в движении колонн. Впрочем, всё равно задача серьёзная. Армия в неделю пожирает сто тонн жратвы и столько же фуража. А до Куско тащиться примерно тринадцать недель».

Тем временем Фернандес излагал состав всех колонн и кто именно ими будет командовать. Уачака только кивал с важным видом, подкрепляя своим авторитетом слова своего начальника штаба. Сам старый генерал ничего, кроме партизанской войны, спланировать был не в состоянии. Поэтому и не пытался лезть в логистику. Не его стезя. Но речи толкать и воодушевлять старик оказался мастаком не хуже парагвайца. Так что в армии на Уачаку молились не только офицеры, но и солдаты. Даже те четыре тысячи пленников, которые предпочли службу новой власти сидению в застенках Кальяо.

Впрочем, гораздо большую роль в их решении сыграла выплата удвоенного жалования при принесении присяги. Храбрые правительственные воины денег на руках не видели с момента разгрома Гомарры под Ингави. Фактически они воевали за еду и статус. Но Патиньо предложил гораздо больше. И еду получше, и оплату в срок, и статус куда выше, чем раньше.

А деньги, несколько усыхая по дороге, текли к Патиньо от незатухающей волны конфискаций и реквизиций. Тысячи креольских семейств за последние месяцы принудительно отдали свои накопления новой власти. Патиньо абсолютно не считался со старой элитой. Руками тайной полиции, своих китайцев и чернокожих безжалостно выдаивал креолов досуха, выбрасывая пустую оболочку на каторжные работы на гуановых островах или в шахты. Женщинам везло больше. Они навсегда ехали в горные долины в качестве учительниц испанского языка.

Ненависть к Патиньо среди богатых перуанцев была такова, что даже Уачака несколько раз заводил разговоры о снижении уровня репрессий. На что Патиньо посылал его командовать армией и продолжал безжалостно ломать старую систему, выстраивая её уже под себя.

Экономика элитного потребления умирала вслед за репрессированными. Десятки тысяч торговцев, завязанных на обслуживание богатеев, а также всякого рода прислуга — повисли в воздухе, не находя себе применения в новом Перу, впадая от этого в панику и злость.

Но Патиньо, одной рукой отнимая, другой тут же предлагал заработать на госзаказах или в новой бюрократической структуре управления, где образовалось море вакансий. Те, кто принял новые правила игры, постепенно привыкали к новым порядкам, а кто оказался слишком упёртым и недальновидным, вскоре отправились вслед за своими бывшими клиентами. Ибо хранить тайны эти люди практически не умели, и доносы лились непрерывным потоком в ведомство Чото.

Вся эта брезгливо игнорируемая благородным генералом Уачакой деятельность привела к тому, что у Патиньо было и продовольствие для армии, и деньги на жалование, и даже новая форма на всех «гуанерос».

Разумеется, не парадная, а простые крашеные куртки и штаны из холста. Это не было шагом назад по сравнению с армиями Перу и Боливии. Большинство правительственной пехоты одевалось точно так же. И только по цвету кокард и султанов на киверах можно было отличить одну армию от другой. Впрочем, было и ещё одно отличие — боливийцы традиционно носили красные пончо, а перуанцы — синие.

«Гуанерос» тоже обрели свой отличительный знак. Из доступных дешёвых красителей под рукой было индиго, но этот цвет носили почти все армии региона — и перуанские, и чилийские, и боливийские. В качестве альтернативы Патиньо выбрал алый. Красного пигмента нашлось довольно много: на складах Лимы и Кальяо, а также в некоторых асьендах скопился груз кошенили, которую местные землевладельцы не смогли сбыть из-за политической нестабильности. Теперь эти запасы пошли на окраску мундиров новой народной армии.

Учтя прошлую неудачу, Патиньо специально удостоверился, что подрядчики не мухлюют с протравой, и цвет на ткани будет устойчивым. Так что за короткое время старые куртки получили обновление внешнего вида, а новые сразу шились ярко-алыми. А вот штаны, шляпы и пончо получили жёлтый цвет, получавшийся из местного кустарника «чилка».

Вышло весьма нарядно и пёстро. Всё как любят военные.

В общем, с задачей снабжения армии Патиньо успешно справлялся. Но авторитета в войсках ему это не добавляло. Все воспринимали происходящее как должное, и парагвайца это тихо злило.

«Ничего. Позже посчитаемся, — думал про себя Патиньо. — Семь тысяч уходят в горы, но ещё больше новичков остаётся. И они будут моими!»

Патиньо рассматривал своего двойника, а тот удивлённо и испуганно пялился в ответ. Люди Чото нашли его среди членов уничтоженной подчистую банды, действовавшей рядом с Санта-Чимботе.

С криминалом Патиньо был беспощаден, и всякий вор или разбойник в Перу вешались без суда и следствия людьми «Департаменто де Сегуридад Популяр». Может, они и злоупотребляли, но в итоге на дорогах страны впервые за несколько десятилетий стало относительно спокойно.

— И ты полагаешь, что он сможет стать Марти? — вздёрнул бровь Патиньо, глядя на Чото.

Тот пожал плечами.

— Ты просил найти двойника. Содержимое его головы при этом не обговаривалось. Если он тебе не подходит, то я его прямо сегодня в расход пущу.

Разбойник при этих словах рухнул на колени и заголосил.

— Пощадите! Я всё, что скажете, сделаю! Только оставьте жизнь! Умоляю!

Он повалился на пол и принялся целовать ботинки каудильо. Тот раздражённо отпихнул его и сам отошёл в сторону. Попытку ползти за хозяином Перу пресёк Чото, поставивший свой сапог на спину дубликату.

— Нешто не пригодится? — добавил он, улыбаясь.

— Пригодится, — подумав, улыбнулся в ответ Патиньо. — Определи-ка его в одиночку. Кормить, поить, лечить. Чтобы был красавчиком, как я. Когда понадобится.

— Сделаем, патрон! — кивнул Чото, поднимая за шкирку двойника. — Пошли, везунчик. Есть у меня для тебя удобная каморка на одного. Тебе понравится.

А Патиньо уселся в своё кресло и задумался.

Идея использовать двойника оказалась тухлой. Было уже два относительно похожих персонажа, без криминального прошлого и вполне лояльных новой власти. Но они оба не выдерживали проверки на тупость. Внешность тут не имела значения. Они просто не могли выдать себя за другого.

Этот бандит был очень похож на Патиньо, но годился только на то, чтобы подставить его под пулю, если что. Так что следовало пока убрать Фарабундо Марти из игры и подсунуть британскому консулу равноценную замену.

Поликарпо открыл крышку чернильницы, обмакнул перо и принялся писать.

В середине сентября Солано перебрался с яхты в особняк посольства. Ему выделили флигель с входом через двор. Анну это даже рассмешило.

— Я почти месяц жила в этом флигеле, — пояснила она. — Пока Халк мне партию подыскивал.

— Тебя не угнетает это? — Солано обвёл рукой и флигель, и особняк.

Девушка пожала плечами.

— Не особо. На этой истории поставлена точка. А жить в доме приятнее, чем в каюте.

Появление Анны в резиденции миссии привнесло уюта и атмосферы. По вечерам теперь оживал рояль в зале, которому вторила арфа в руках одного из гуарани. Дядюшка Лопес был сама доброжелательность и обаяние в общении с «невестой племянника», как он считал. Солано его не разубеждал и историю их отношений не озвучивал.

А дела шли своим чередом.

Покинутая всеми «Вакханка» отправилась в Филадельфию, на верфь Крампа. Эстебан Маркес нанял временный экипаж на перегон и получил полный расчёт от Солано. На этом его миссия по обучению молодого владельца заканчивалась. Впрочем, он всегда был готов к услугам интересного клиента.

В письме к Крампу и Беверли Кеннону из «Меррик энд Таун» Солано попросил не торопиться с котлом, сообщая, что предоставит котёл собственной конструкции. Это было очень смелое заявление с его стороны, ибо пока что, кроме знания того, какой именно котёл он хочет, не было ничего. Но деловая атмосфера в Нью-Йорке очень способствовала смелым начинаниям. Все старались поймать момент и приложить свои силы в выгодных начинаниях.

Пол Рэпси Ходж, автор самоходного пожарного насоса, принял-таки предложение возглавить производственную часть будущей компании «Дженерал Механикс». Патенты на мимеограф и слайд-калькулятор его, конечно, впечатлили, но истинный восторг он испытал при виде манометра.

— Это гениально! — не уставал повторять он, держа в каждой руке по манометру на разное давление. — Это же бездонный рынок. Их будут покупать тысячами. Нет! Десятками тысяч. Это ключ к безопасности и к мощности современных машин.

И понять инженера было легко. По сей день у некоторых котломашинных установок давление определялось по степени вспучивания плоских стенок котла! Чего уж тут удивляться, что инженеры боялись повышать давление. Только в паровозных котлах шли на этот чудовищный риск, ибо сделать паровоз крупнее и поставить на него огромный котёл и машину (как на пароход) было нереально.

Но с появлением точного прибора измерения давления глобальная инженерная практика получала шанс сделать шаг вперёд. И первым шагнуть собирался сам Солано. Для этого он собирался создать вариант парогенератора, который был ему известен как вертикальный огнетрубный котёл системы Блейка. Очень крепкий и компактный. Его варианты стояли на многочисленных образцах паровой самоходной техники в двадцатом веке.

Солано уже раздумывал — где бы разместить заказ на новый котёл, когда Тейлор предложил деловую поездку в Патерсон. С ним ехал Уильям Суинберн — тот самый человек, который должен был развернуть новое предприятие с нуля. К удивлению Солано, у Уильяма не было вообще никакого образования. Но Мозеса этот факт не беспокоил абсолютно, ибо он судил не по диплому, а по результатам.

Юный Уильям, начав трудовую деятельность плотником, дошёл до позиции мастера цеха и был фактическим отцом первого паровоза, произведённого в Патерсоне в 1837 году. К 1842-му Суинберн уже перерос свою роль в предприятии Jefferson Works и искал варианты создать свою фирму. В этот момент его и нашёл Тейлор.

Суинберна концепция и цель «Дженерал Локомотивс» устроила, и 10% акций он счёл разумной долей за свои практические навыки. Так что оставалось только вложиться в станки, людей и начать.

Вместе с Солано в Патерсон поехал и Пол Рэпси Ходж. Как оказалось, мир тесен, и Ходж с Суинберном хорошо знали друг друга.

Уильям как-то в дороге улучил момент для разговора тет-а-тет и посоветовал:

— Мистер Дебс, не связывайтесь вы с этим англичанином. Он известный путаник.

— В каком смысле? — не понял Солано.

— Когда мы делали паровоз «Сандаски» по его чертежам, у нас половина крепёжных отверстий не сошлась, и поршни оказались больше по диаметру, чем цилиндры. Так что его с завода фактически выперли. А не он сам ушёл, как, наверное, он вам рассказывал.

— А когда это было, Уильям? — улыбнулся Солано.

— Пять лет назад, — уверенно ответил Суинберн.

— Молодость имеет право на ошибки, — пожал плечами Солано, который видел отменные результаты деятельности своего протеже.

Суинберн хмыкнул.

— Ну так и я был ненамного старше его, когда всё переделывать пришлось.

— Честь вам и хвала, Уильям. Надеюсь, ваши таланты раскроются в нашем новом совместном предприятии. А относительно Пола я считаю, что с тех пор он многому научился и не подведёт меня.

Больше Суинберн к этой теме не возвращался, но с Ходжем дружеских отношений не поддерживал. Англичанин же отвечал ему полной взаимностью.

Патерсон своим статусом индустриальной столицы был обязан географической особенности местности. Город примыкал к скальному уступу, с которого могучим потоком, с высоты 10 метров, обрушивалась река Пасаик.

Это заметил один из отцов-основателей США Александр Гамильтон и инициировал создание здесь «Общества по созданию полезных производств» — Society for Establishing Useful Manufactures (SUM). Главной целью которого было обеспечить потенциальные текстильные фабрики удобным подключением к этому замечательному перепаду высот (2).

В данный момент каналами SUM пользовалось более трёх десятков разнокалиберных предприятий, не исчерпывая и половины потенциала системы. Можно было беспрепятственно строить новые, или использовать старые, прекратившие деятельность. К одному такому неудачнику и подвёл компаньонов Уильям Суинберн.

Кирпичные стены трёхэтажного здания несли следы большого пожара. Кровля и перекрытия провалились внутрь и из окон первого этажа обугленными пальцами торчали брёвна. Судя по растительности, укрывшей часть руин, катастрофа произошла сравнительно давно.

— Это была ткацкая фабрика Франклина, — пояснил Суинберн. — Полгода назад сгорела. Весь парк станков сгинул в огне. У владельца нет денег для восстановления, так что он легко уступит всё, что осталось. А осталось тут много. Стены толстые. Хорошие. Восстановить перекрытия, покрыть крышей и отделать можно до холодов. А под крышей уже и зимой можно оборудование монтировать и начинать дело.

Мозес Тейлор не стал торопиться с выводами и занялся изучением рынка предложений. Само собой был нанесён визит к Розуэллу Кольту — хозяину водяной системы. Все иные варианты предполагали аренду земли и возведение своего здания. Так что предложение Уильяма действительно оказалось оптимальным.

Пока Тейлор изучал коммерческую недвижимость Патерсона, а потом договаривался с владельцем-погорельцем, Солано наведался на завод Кольта.

Заводское четырёхэтажное здание из коричневого песчаника с центральной выступающей лестничной башней было отстроено со вкусом и размахом. Колокольню венчал флюгер в форме ружья, а вокруг завода был установлен забор из штакетника, каждый штакетник которого был тоже выполнен в виде деревянного ружья.

Сбоку к зданию пристроен был большой деревянный сарай, к которому от склона холма тянулась деревянная эстакада. Это был водовод для работы водяного колеса, которое в этом сарае пряталось.

Несмотря на остановку работы фабрики Кольта, на четвёртом этаже здания кипела работа. Там шумели машины и суетились люди. Оказывается, этаж был сдан в аренду, и ряд машин исправно ткал шёлковые ткани.

Солано за один доллар получил от сторожа ключи и вместе с Ходжем прогулялся по двум этажам бездействующей оружейной фабрики. Сам попаданец не слишком-то понимал, что за агрегаты представали перед его взором. Техника середины XIX века порой была вычурна. Но Ходж ходил и довольно цокал языком. Станочный парк был вполне современным и в достаточной степени универсальным, чтобы выпускать не только оружие. Впрочем, и набор узкоспециализированных станков тоже присутствовал.

Удовлетворённый осмотром Солано уходил с чувством, что всё это скоро будет его. Надо было только дождаться аукциона и перебить все ставки. Двадцать тысяч за этот завод он был готов отдать без раздумий.

* * *

Jefferson Works, с которого решил уволиться Уильям Суинберн, не выпускал паровозы на постоянной основе. Это были своего рода «халтурки на стороне». Главный профиль деятельности предприятия — выпуск ткацкого оборудования.

Как сказал Ходж — это были копии уже устаревших британских станков, ещё более упрощённых американцами. Но, по признанию того же британца, изменения конструкции сделали их гораздо более надёжными и неприхотливыми, хотя и не столь производительными. Для США, где постоянно ощущался дефицит опытных кадров, это было важно. Тем более важно это было для Парагвая, где таковых кадров вообще не было. Так что Солано взял на заметку такое интересное место.

Завод обладал всем необходимым, чтобы изготавливать не только станки, но и котлы для паровозов. Это-то Солано и было нужно. Пользуясь поддержкой Суинберна, он договорился с управляющим на изготовление «экспериментального котла» своей разработки. Именно этот котёл должен был стать сердцем горного паровозика от General Locomotives, и этот же котёл Солано прочил для своей яхты.

Прелесть его была в том, что он весь состоял из тел вращения и полусфер. В конструкции не было ни единого плоского участка. Недостатком котла были короткие дымогарные трубки. Они не позволяли газам отдать воде всё возможное тепло.

Но у Солано в рукаве был фокус, как повысить КПД. Уже после монтажа котла на яхте он планировал установить внутрь дымогарных трубок свёрнутые в спираль полосы «турбулизаторов». Эти полосы несколько замедляли поток раскалённых газов и хорошенько его перемешивали, обеспечивая контакт стенок трубки с самой горячей частью потока.

Ещё одним нововведением будет регенератор тепла. Отходящие топочные газы уносят слишком много энергии, и её можно было использовать для подогрева входящего в топку воздуха. Эта мера, по расчётам Солано, должна была значительно экономить ему уголь. Но до всего этого было ещё далеко, и пока что Уильям Суинберн получил на руки эскизы, а управляющий завода — задаток и письменный договор на выполнение работ.

По возвращении в Нью-Йорк Солано сразу же разыскал Сэмюэля Кольта и поинтересовался датой аукциона по имуществу Patent Arms Manufacturing Company.

— Дорогой друг, зачем тебе это? — удивился Кольт. — Ты зря надеялся поучаствовать в аукционе.

— Почему! — удивился Солано. — По закону любой может предложить цену за имущество банкрота. Кредиторы заинтересованы в возврате своих денег.

— По закону… — вздохнул Кольт. — Не всё у нас делается по закону. Скотина Эблерс преднамеренно вёл дело к несостоятельности. Он хочет всё загребсти в свои руки по дешёвке. Ты знаешь, какую оценку активов сделали судебные приставы?

Солано отрицательно покачал головой. Он знал только то, что убытков у завода зафиксировано на восемнадцать с небольшим тысяч долларов. На эту сумму он и нацеливался.

— Шесть тысяч!

— Сколько? — удивился Солано.

— Ты не ослышался, — криво ухмыльнулся Кольт. — Здание, станки, запас сырья и полуфабрикатов оценено в десятую часть стоимости. Так что на честный аукцион даже не рассчитывай.

— Хм… Тем не менее, когда он состоится?

Кольт улыбнулся.

— По закону, — Кольт подчеркнул голосом эти слова, — о дате надо сообщить в публичной газете. Ну так буква закона была соблюдена. А то, что у газеты тираж сто экземпляров, это уже не важно. Даже я о дате узнал чудом. В общем махинаторы и здесь подстраховались. Заседание должно состояться день в день с судебным заседанием по делу моего несчастного брата. Чтобы я гарантированно не мог присутствовать в Патерсоне.

Солано невольно присвистнул и почесал затылок.

— М-да. Я не ожидал, что всё будет так непрозрачно.

— Если хочешь, Юджин, я могу выписать тебе доверенность, и ты сможешь поучаствовать в аукционе от моего имени, — предложил Кольт. — Вдруг повезёт. С тобой я бы с удовольствием имел дело. А если победит Эблерс, револьверы больше выпускаться не будут. Это досадно.

— Почему? — удивился Солано. — Фабрика в идеальном состоянии. Что может помешать?

— Я, — коротко ответил Кольт. — Мои патенты не являются имуществом компании. Они принадлежат исключительно мне. Эблерс дурак. Он или невнимательно читал устав, или считает, что я прибегу к нему с патентами в зубах, как собачонка. Но этого не будет. Он не получит права производить моё оружие.

— Вот как! — удивился Солано. — Интересно. А если всё-таки заводом буду владеть я. Как мы решим этот юридический вопрос?

— Договоримся, — усмехнулся Кольт.

* * *

Наконец, после многочисленных проволочек, миссия Майрона Стенли была готова к отплытию. Зафрахтован быстрый и вместительный трёхмачтовый грузопассажирский бриг, на котором разместились все мастера, включая самого Майрона.

С каждым Крессол и Лопес подписали индивидуальный договор, составленный на английском и испанском, где обговаривались обязательства сторон. С момента подписания начинала начисляться заработная плата, половина которой переводилась на персональные счета в Ситибанке. Члены семей контрактников могли снимать эти деньги по мере необходимости.

На бриг уже загрузили несколько десятков тонн оборудования. Основную долю в грузе занимали кузнечные принадлежности и фурнитура доменной и двух пудлинговых печей, прокатные валы для листового железа и рельс.

Но и остальные путешественники тоже приложили руку к тоннажу. В Асунсьон ехал новенький голландер для размола бумажной массы и сетки для её вычерпывания. Уже хорошо знакомый Солано стеклодув тоже вёз трубки, тигли, формы, щипцы и прочее. Свинцовой тяжести ящики легли на самое дно трюма. В них было два комплекта типографских шрифтов на испанском и оборудование на две типографии. Два мастера-печатника всё это хозяйство сопровождали. Правда, ни один из них испанского не понимал, но Солано рассчитывал, что как-нибудь на месте Карлос Лопес разберётся в проблеме.

Не меньше весили и ящики с книгами. Солано скупил почти всё, что нашлось в Нью-Йорке и Филадельфии, напечатанного на испанском. Не только техническую литературу, но и художественную, в расчёте на пополнение библиотек родного Парагвая.

У остальных членов миссии грузы были полегче.

Коллекция семян — у разорившегося табачника из Теннесси. И не только табака, но и хлопка. Мастеру предстояло оценить возможности по улучшению этих культур в Парагвае.

Столярные инструменты у каретного мастера и у бондаря из числа немецких эмигрантов. Гончар, который знал технологии получения фарфора, ехал налегке. Солано пообщался с ним на тему его знаний и вранья не уловил. Так что у Парагвая появится своё фарфоровое производство. Где именно искать каолиновые глины в записках для отца Солано указал.

В компанию едущих налегке вошёл и грустный пожилой шорник с семьёй. Этот мистер разорился столь основательно, что решил вообще плюнуть на родные США и уехать куда подальше. За долги у него отняли вообще всё имущество, так что кроме смены белья у мастера работы по коже ничего и не осталось.

Неплохой набор для ускорения развития маленькой тропической страны, но явно недостаточный. Солано, а точнее Мордехаю, не удалось найти ни толкового химика, ни геолога, ни архитектора, ни корабела. Были, конечно, люди подходящих профессий, но при всех своих стеснённых жизненных обстоятельствах ехать в южноамериканскую глушь они не захотели. Надежда оставалась только на Европу, где подобных специалистов был избыток и идеи поехать в колонии сильнее, чем у США.

В компанию к мастерам внезапно навязался Генри Койт. Судно ему понравилось, и он безапелляционно заявил, что до Рио-Де-Жанейро доедет вместе с людьми Дебса.

— Сколько с меня за проезд? — улыбаясь спросил он.

— Цена будет высока, — ответил улыбкой Солано. — Мне нужен учитель испанского для всех этих достойных джентльменов. И вы, мистер Койт, идеально подойдёте.

Бизнесмен фыркнул и оглядел попутчиков.

— Это очень хлопотно. Я, пожалуй, другой корабль выберу.

— Да ладно вам, Генри. Зато не скучно будет. В море у пассажиров главная забота — не сойти с ума со скуки и не перессориться. Уроки испанского — лучшее, что можно придумать в этих условиях. Научите их виртуозно материться.

Койт рассмеялся.

— Ну ладно. Попробую вдолбить самые ходовые фразы. Но насчёт знания языка — за один морской переход никто не научится. Жить надо среди испаноговорящих. Тогда толк будет. А лучше уж родиться.

С таким утверждением не поспоришь и Солано переключился на будущий разговор с императором Бразилии. Койт вёз с собой модель дороги, изготовленную Хантом. Всё в ней было прекрасно, но внешний вид Койта решительно не устроил и он неделю потратил на доведение демонстрационного стенда до состояния близкого к ювелирному шедевру. На вкус Солано это была откровенная «цыганщина», но со своим мнением он не лез. Главное, чтобы клиентам понравилось.

Последним на корабль, за пять минут до отплытия, поднялся бледный как мел внук Соломона Левенталя. Его ласково поддерживали под руки два крепких парня из тех, кто забирал с Уотер-Стрит ящик с Хантом.

Самуэль Айзакс наблюдал за тем, как по сходням поднимается «позор рода» и тяжело вздохнул.

— Дорого обходится порой юношеская глупость и похоть.

— Не думаю, что вы бы так остро отреагировали на его поступок, если бы пострадали только гои, — хмыкнул Солано.

Хаззан косо посмотрел на него и промолчал. Лицемерно утверждать обратное он не стал.

— Как у юного Левенталя обстоят дела с навыками огранщика? — поинтересовался Солано, нарушая неловкую паузу.

— Хорошо, — односложно ответил Айзакс. — Не виртуоз, но работать с рубинами сможет.

— Замечательно. Готовьтесь принимать драгоценный ручеёк из Парагвая.

— Когда?

— Думаю, через год. Вряд ли раньше.

* * *

Здание суда округа Пассаик в Патерсоне находилось по соседству с ратушей и банком на улице Мэйн Стрит. Архитектурными достоинствами оно не блистало. Обычная для этой эпохи отделка зала деревянными панелями. Скрипучий пол, потёртый множеством ног, судейское место на возвышении, закуток секретаря перед ним. Сбоку скамейка для присяжных, пустующая в данный момент, и непритязательные лавки для посетителей, на которых сидело всего два человека.

Солано и Говард были встречены удивлёнными взглядами собравшихся джентльменов. Они явно не ожидали увидеть в зале посторонних. Но выяснять, кто разбавил их тесную компанию, никто не успел. Секретарь рутинно предупредил, что судья идёт, и все встали, проявив обязательное уважение.

Судья Уитли, не глядя на зал, уселся на своём возвышении.

— Дело о банкротстве Patent Arms Manufacturing Co. of Paterson, — голос у судьи был ровный, без эмоций. — Оценочная стоимость активов согласно отчёту — шесть тысяч долларов. Стартовая цена равна оценке. Есть желающие?

Эблерс поднял руку. Движение было вялым, будто он делал одолжение.

— Шесть тысяч. От имени Джона Эблерса и Томаса Друнета.

Секретарь чиркнул пером. Судья взял молоток.

— Шесть тысяч раз…

— Семь тысяч!

Голос Солано не повышался, но слышно его было хорошо. Эблерс дёрнулся. Но судья даже не покосился на говорящего.

— Шесть тысяч два. Шесть тысяч три…

— Я протестую, — возмутился Солано такой вопиющей наглостью.

— Кто вы такой? — наконец обратил на него внимание судья.

— Юджин Дебс. Действую по доверенности от соинвестора и держателя патентов, мистера Сэмюэля Кольта.

Солано отдал документ секретарю, и тот, мельком пробежав его глазами, передал судье. Но тот даже не стал его читать.

— Заверено мировым судьёй Нью-Йорка, — продолжал напирать Солано. — Я уполномочен торговаться от имени мистера Кольта и готов выкупить имущество.

Судья Уитли всё же взял доверенность и небрежно повертел её в пальцах.

— Документ несёт следы подделки, — судья положил бумагу. — Кроме того, ваше поведение расценивается как попытка сорвать процедуру. Констебли. Отправьте этого мальчишку в камеру.

— Секретарь, зафиксируйте в протоколе: судья Уитли отказался принять доверенность, — голос Солано звучал ровно, без истерики, но достаточно громко, чтобы слышали все в зале. — Вы даже не изучили документ. Это не ошибка, сэр. Это должностное преступление.

Секретарь испуганно замер с пером в руке. Он пытался одновременно смотреть в зал и на реакцию своего начальника, лицо судьи наливалось кровью.

— В камеру его! — рявкнул Уитли, указывая на Солано своим молоточком.

Приставы нависли над Солано с явной угрозой. Изумлённый происходящим Говард непроизвольно отодвинулся в сторону на лавке, стараясь не привлекать к себе внимания.

— Ваши действия обесценивают одну из основ государства, — сказал Солано, поднимаясь. — Не надейтесь, что вам это сойдёт с рук.

— Пошёл давай! — буркнул старший констебль, хватая Солано за локоть. — В тюрьме подискутируешь.

Солано не сопротивлялся, но и не позволил себя толкать, шагая к выходу ровно и спокойно. Вслед смутьяну прозвучал раздражённый голос судьи:

— Торг закрыт. Имущество продано мистеру Эблерсу за шесть тысяч долларов.

(1) Уильям Суинберн родился 13 января 1805 года в Бруклине, Нью-Йорк. Около 1833 года переехал в Патерсон, Нью-Джерси, где сначала изготавливал шаблоны для отливки оборудования хлопчатобумажных фабрик. В 1837 году Суинберн участвовал в сборке локомотива Sandusky — первого паровоза, полностью построенного в Патерсоне. (Как раз на строительстве этого паровоза облажался с чертежами Пол Рэпси Ходж так что они были хорошо знакомы). Полную справку смотри в ТГ канале — https://t. me/paragvajskij_variant/295

(2) Подробности о Патерсоне, SUM и Кольтах смотри в моей статье в блогах — https://author.today/post/603634

Камера встретила его характерным запахом немытых тел, сырости и параши. Конвоир грубо втолкнул его внутрь, и дверь с лязгом захлопнулась. Солано опёрся рукой о холодную кирпичную стену, давая глазам привыкнуть к полумраку. Единственный источник света — зарешечённое окно под потолком — выхватывал из темноты несколько фигур.

— О, гляньте-ка! Новенький! — раздался бодрый, почти весёлый голос. — И одет с иголочки.

Говоривший был мелким, вертлявым человечком с лицом хорька. Он сидел на нарах, свесив ноги в рваных штанах, и с интересом разглядывал нового сокамерника.

— Какими судьбами в наше изысканное общество?

Солано промолчал. Он осматривал владения. Голые кирпичные стены и земляной пол. По периметру помещения тянулась одна большая деревянная скамья, отполированная задницами тысяч посетителей. Это полуподвальное помещение в здании суда предназначалось для тех, чьи дела были в повестке дня. Основная тюрьма Патерсона находилась в другом месте, и там, скорее всего, было всё в соответствии с классикой жанра: антисанитария, переполненные камеры, жёсткие иерархии. Здесь же было относительно чисто и народа немного.

Кроме «Хорька», на той же лавке, лежал ничком человек в когда-то дорогом, а теперь разодранном и испачканном сюртуке. Его голова безвольно моталась, и он тихо, но выразительно постанывал. Ближе к двери, привалившись спиной к стене, сидели двое здоровых парней с явно ирландскими физиономиями, украшенными россыпью веснушек и парой свежих синяков. Они хмуро зыркнули на вошедшего и потеряли к нему интерес, продолжая разговор между собой на гэльском.

С другой стороны от двери сидел человек в очках, с тонкими губами и руками, сложенными на коленях. Одет он был скромно, но аккуратно. Типичный клерк. Он смотрел на Солано с явным интересом.

— Язык проглотил? — не унимался «Хорёк». — Ты не бойся, мы тут все свои. Я — Джимми. А эти два бугая, — он кивнул на ирландцев, — Падди и Шон. Они у нас всегда вместе: и в кабаке, и в драке, и в кутузке. И мозг у них один на двоих.

Джимми рассмеялся. Ирландцы нахмурились. Один из них сплюнул сквозь зубы на пол в сторону Джимми.

— А это наш городской святой, мистер Бенсон, — продолжал Джимми, указывая на клерка. — По доброте сердечной сидит. Оказывается, он немало необеспеченных кредитов выдал от лица банка. Верил людям на слово. Добрый самаритянин.

Джимми опять захихикал. А потом ткнул пальцем в сторону стонущего помятого господина.

— А это человек-театр. Месье Морле. Из кабаков и борделей он вылезает разве что в кутузку. То девок по городу гонять начнёт, то драться затеет. Причём странный человек: сам он никого побить не может, но в драки лезет постоянно и по морде получает регулярно. На этот раз его Падди с Шоном расписали.

Он повернулся к ирландцам.

— Эй, Падди. Неужели это француз тебе бланш поставил?

— Заткнись, Джимми, — прохрипел один из ирландцев.

Солано, наконец, подал голос:

— Меня зовут Юджин Дебс. Или просто Юджин.

— О, голос прорезался! — оживился Джимми. — Ты же не с тюрьмы. Я там всех знаю. Значит, только что повязали. За что посадили, рассказывай. Общество просит.

Общество в целом было равнодушно, но Солано подумал, что стоит побыть откровенным. Глядишь, чего интересное всплывёт. Ему сейчас нужен был материал для размышлений. Совершенно очевидно, что фабрику он упустил. Честные и легальные методы закономерно проиграли мутным коррупционным схемам. А следовательно, он больше не считал себя связанным рамками закона в отношении Эблерса и судьи.

Он уселся на лавку между Джимми и клерком.

— Да ни за что, — классически начал Солано, внутренне усмехаясь. — На аукционе по банкротству предложил ставку. Оказалось, что теперь это считается неуважением к суду. Лот ушёл по номиналу, а я здесь.

— Ты что, приезжий? — удивился мистер Бенсон, впервые раскрыв рот. Голос у него оказался неожиданно низким, практически бас, что с его субтильной конституцией никак не вязалось. — В Патерсоне цена устанавливается до торгов. Надо было, как все нормальные люди, свои предложения судье заранее сообщать. Он бы и выбрал победителя. Ты ж, наверно, про завод Кольта говоришь?

Солано кивнул.

— А! Понятно. Но здесь у тебя вообще шансов не было. Эблерс его уже давно к рукам прибирает. И с судьёй у него всё схвачено. Так что мог и не приезжать. Небось, в зале кроме Эблерса никого и не было?

— С ним был какой-то Томас Друнет.

Банковский клерк пожал плечами.

— Не знаю такого. Но заметь: никого, кроме них, не было. Все в курсе, что аукцион уже выигран ещё до его начала. Здесь у нас всё так устроено.

Солано покачал головой.

— Не думал я, что судья будет действовать так топорно. Я думал, они хотя бы для видимости закон соблюдают.

— Закон? — хмыкнул Джимми. — Ты в Америке живёшь, парень? Здесь закон — это то, что судья скажет. А судья скажет то, за что ему больше заплатят. Это не закон, это рынок. Здесь все в доле, Юджин. Рука руку моет, и обе в дерьме по локоть.

«Хорёк» рассмеялся своей остроте. Клерк тоже улыбнулся, но как-то грустно. Ему, видимо, было неловко за то, что реальные США не совпадают с декларируемым идеалом.

Солано помолчал, переваривая информацию. Он не был удивлён, но был раздражён. Всегда неприятно напороться на подводный камень, о котором слышал, но считал, что тебя не зацепит.

— Господа, а что за человек этот судья Уитли?

Джимми оживился. Рассказывать чужие секреты было для него истинным удовольствием.

— О, это легенда! Старина Уитли, чтоб ему пусто было, уже лет тридцать в судах заправляет. Он тут для многих отец родной. Но и для властей штата он лучший друг. Не зря же срок его полномочий подряд шесть раз продляли. Так что жаловаться на него совершенно бесполезно. Суд штата любые обвинения против Уитли под сукно положит. Многие уже пытались. Всё без толку.

— Тридцать лет? — удивился Солано. — Но округ Пассаик сформирован недавно вроде бы.

— Да. Пять лет назад. Он до этого окружным судьёй в Хакенсаке был, — пробасил клерк. — Когда из кусков земель Бергена и Эссекса создали округ Пассаик, то его сюда и назначили.

— Сам понимаешь, не за бескорыстие и верность закону, — захихикал Джимми. — Тут в тридцать седьмом такое творилось! Половина Патерсона разорилась. Бизнесы чередой с молотка шли. Так что старина Уитли руку давно набил на такого рода банкротствах. И погрел их тоже. Ты на его хоромы как-нибудь посмотри. Лучше дом только у Розуэлла Кольта.

— А где посмотреть? — уточнил Солано. — Я понятия не имею, где судья живёт.

— Живёт он на Гаррет-Маунтин, за чертой города, — охотно откликнулся «Хорёк». — Это по дороге на север, мимо фабрик. Как увидишь каменную ограду с красивыми чугунными решётками — это оно. Дом большой, деревянный, с верандой. Вокруг сад, деревья старые.

— Кстати, дорога от города до дома судьи — это единственный «макадам» в округе, — добавил клерк (1).

— Смекаешь? — весело кивнул Джимми, подтверждая эти слова.

Солано оценил деталь. Какая трогательная забота городских властей об удобствах судебной власти. Особенно на фоне разбитых дорог, по которым пришлось ехать сюда. Дорог, гораздо более важных для экономики, чем участок в пригородную зону с элитными коттеджами.

— Эй, богатенький, — вдруг окликнул Солано один из ирландцев. — Табака дай.

— Я не курю, — спокойно ответил Солано.

— А я не спрашивал, куришь ты или нет. Табаком поделись давай.

— Падди, — вмешался Джимми, — господин хотел тебе сказать, что если он не курит, то ему нет необходимости с собой носить табак. То есть у него его нет.

— А… Так бы и сказал. Хер ли умничать, — проворчал ирландец и потерял интерес к новичку.

Солано только головой покачал от такой непосредственности. Но продолжить разговор ему помешал месье Морле.

— Дё лё, — негромко простонал страдалец. — Жэ суа…

Обитатели камеры недоумённо переглянулись. Солано же встал и сделал шаг к бадейке с водой, стоя́щей на скамье. Деревянный ковшик был привязан к ёмкости, поэтому пришлось напрячься и переставить кадку к изголовью лежащего ничком француза.

— Месьё, ассе-ву. Синон, ло во ваву антре дан лё не, — произнёс Солано с сильным акцентом.

С протяжным стоном Морле сел и буркнув благодарность присосался к ковшику.

— Ух ты! — восхитился Джимми. — Ты по-французски можешь! Образованный, значит. А откуда ты к нам попал-то? Расскажи.

— Долгая история, — отмахнулся Солано.

— Ну так и мы никуда уже не торопимся.

Но откровенничать Солано не стал, и вскоре Джимми присоединился к игре в карты, которые нашлись у ирландцев. Клерка втянули в игру четвёртым — для счёта, для компании и, чтобы не думать о стенах. Солано остался наедине с французом.

Тот лежал, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. Вблизи увечья проступили отчётливее: под левым глазом расплывался багровый кровоподтёк, губа рассечена, сюртук разодран по шву. Но руки — длинные, гибкие пальцы с ухоженными ногтями — выдавали человека, привыкшего к иной жизни, чем та, в которую его швырнуло.

Он заговорил сам. Сбивчиво, с акцентом, превращавшим английский в нечто тягучее и невнятное. Солано слушал, не перебивая, и за обрывками фраз собирал историю.

Звали его Жан-Мари Морле, родом из Бретани. Начинал с того, что таскал декорации и выходил в массовке передвижных трупп, кочевавших по северному побережью Франции. Брест, Нант, Ренн, Гавр — вся Нормандия истоптана его башмаками. Актёр из него не вышел, но он нашёл себя в другом: ставил свет, машинерию, договаривался с хозяевами залов, вёл кассу, улаживал ссоры. Стал администратором, потом — постановщиком.

Что заставило его покинуть родину, Морле не сказал, но Солано заметил, как сжались его пальцы, как взгляд ушёл в сторону. Видимо, была в его жизни тёмная история, после которой обратной дороги не было. Итог один: три года назад он оказался в США.

Нью-Йорк встретил его равнодушно. Английский у Морле очень хромал, а в театральном деле, где слово — главный инструмент, это приговор. Перебивался случайными подработками, пока не узнал про Патерсон. Молодой город рос как на дрожжах. В нём было всё что угодно: текстильные и механические фабрики, винокурни и кабаки. Деньги текли рекой. Единственное чего не было в Патерсоне это театра.

Морле умел убеждать. Он обоял группу местных богатеев, объяснив им, что промышленная столица Нью-Джерси немыслима без храма Мельпомене. Те скинулись. Морле заказал пафосный проект у именитого архитектора. Заложили фундамент, вырыли котлован под цокольный этаж. На этом стройка и замерла.

Часть денег ушла на дело, как выразился Морле. Но бо́льшая часть — на жизнь. Год француз прожил так, как не жил никогда: рестораны, карты, женщины. Он признавался в этом без тени раскаяния — с ожесточённым вызовом.

А потом инвесторы поняли, что котлован так и останется котлованом. Чтобы Морле не сбежал, его напоили, втянули в дебош и посадили за «непристойное поведение». Теперь он сидел и ждал, когда прокурор выдвинет обвинение в мошенничестве.

— Из этих застенков я уже не выйду, — тускло сообщил француз, мешая французские и английские слова. — Непристойное поведение сменится обвинением в мошенничестве, потом суд и тюрьма. Я обречён.

Он уронил голову, обхватил лицо руками и зашептал.

— И правильно. Так мне и надо. Скорее бы сдохнуть.

Солано услышал. Но расспрашивать о причинах такого самобичевания не стал. Захочет — сам расскажет. Но почему-то у Солано возникло чувство, что этот человек может оказаться полезен.

«Потому что француз? — подумал Солано. — Нет. Языковая практика с Анной и приятнее, и естественнее. Антрепренёр? Шоумен в Парагвае? Бессмыслица. Тогда что?»

Ответ не приходил. Только смутное чувство, что этот сломленный человек, умеющий убеждать богатых и организовывать сложное, может пригодиться. Но додумать эту мысль не дали.

Скрипнула дверь. Судебный пристав настороженно осмотрел камеру, задержал взгляд на ирландцах, потом на французе, и только после этого жестом впустил Иеремию Говарда. Юрист вошёл с таким видом, будто ступал в выгребную яму, — поджатые губы, брезгливо приподнятый подбородок.

— Мистер Дебс, — поспешил к нему юрист, натягивая на лицо улыбку. — Не беспокойтесь. Я обязательно вас вытащу.

— Когда? — улыбнулся в ответ Солано.

— Не могу сказать, — развёл руками Говард. — Судья пока не хочет говорить со мной. Шериф сказал, что обвинение в подлоге лучше всего будет дезавуировать, привезя сюда самого Кольта. То есть это два дня минимум. А потом, вероятно, придётся уплатить штраф за неуважение к суду, и всё. Вы свободны.

— Хорошо. Действуй, — кивнул Солано. — Но привези ещё в город Мордехая с парочкой его ребят потолковее. Здесь надо кое-какую информацию пособирать. Как там Супно и Руми? Не бузили?

— С трудом их уговорил не штурмовать эту тюрьму, — юрист с явной брезгливостью осмотрел помещение и его обитателей. Его взгляд задержался на месье Морле.

Солано ещё раз прислушался к собственной интуиции и решил, что стоит ей довериться.

— Иеремия, а проконсультируй, пожалуйста, моего сокамерника, — он указал на француза и быстро изложил известные ему обстоятельства дела.

Юрист с удивлением посмотрел на шефа, но не стал отказываться от лишней работы и начал задавать наводящие вопросы самому Морле.

— Ну что же, — подытожил он после беседы. — Не всё так плохо. Ваше дело легко можно переквалифицировать из уголовного в гражданское. Ибо для обвинения в мошенничестве нет явных оснований. Это типичная растрата средств вследствие некомпетентности. Или, по-другому, неудачное предпринимательство. За это вам по закону Нью-Джерси грозит долговая тюрьма. Но, опять же, можно апеллировать к федеральному закону о банкротстве 1841 года и свести всё к личной несостоятельности. Тогда ваше имущество уйдёт с молотка, но вы лично будете свободны.

— У меня нет имущества, — негромко произнёс Морле.

— Не имеет значения, — отмахнулся адвокат. — Пары старых носков достаточно для формальной процедуры. Но, — он тяжело вздохнул и нахмурился. — Всё это при условии честного и справедливого суда. А мы здесь имеем дело с… э-э-э… несколько более запутанной ситуацией.

Так, осторожно Говард назвал тотальную коррупцию и произвол судьи Уитли.

Морле снова сник и закрыл лицо ладонями. Солано потрепал его по плечу — жест получился почти отеческим, хотя сам Солано был минимум вдвое младше этого разорившегося театрала.

— Тебе пора, Иеремия, — обратился он к юристу. — И закажи в камеру жратвы из какого-нибудь кабака. На всех. Не буду же я есть в одиночку.

Пояснил он, видя недоумение на лице Говарда.

Тот откланялся, и Солано остался сидеть на лавке и думать.

Умница Говард не ограничился одноразовым заказом — он оставил шерифу сумму, достаточную, чтобы кормить камеру ещё несколько дней. Рейтинг Солано среди сокамерников вырос мгновенно.

Джимми вывели на следующее утро. Клерка забрали пару часов спустя. На его место посадили пожилого чернокожего человека, который якобы сбежал от хозяина в Мэриленде двадцать лет назад. Ирландцы и француз оставались на месте. О них словно забыли.

Так прошло три дня похожие друг на друга.

Наконец, Говард снова появился в камере. На лице его застыла неизменно радушная, ничего не значащая улыбка — профессиональная маска юриста.

— Приношу извинения за задержку, — начал юрист. — Она произошла не по моей вине. Мистер Кольт не мог выехать немедленно — дела, знаете ли. Но тем не менее мы уже переговорили с судьёй, и тот обвинение в подлоге снял.

— Это хорошо, — кивнул Солано. — Но когда я отсюда выйду?

— Завтра, — развёл руками Говард. — Почему именно завтра — не знаю. Таково решение судьи. Он взыскал пятьдесят долларов в качестве штрафа, но освободить вас обещал с утра.

Солано пожал плечами. Мелочное проявление власти судьи его не удивило.

— Мордехай с тобой?

— Да.

— Дай лист бумаги, я ему напишу задание.

Получив раскрытый блокнот с аккуратным маленьким карандашом на шнурке, Солано набросал несколько коротких абзацев.

— Передашь Мордехаю, — он протянул блокнот Говарду. — И пусть не торопится. Качество важнее скорости.

Солано вырвали из сна рывком. Чьи-то руки схватили за ворот, дёрнули вверх и вбок, сбрасывая с лавки на пол. Удар ногой в живот пришёлся, когда он ещё не понимал, где находится. Воздух вышибло, и в следующее мгновение его уже подхватили под локти, вздёрнули на ноги и прижали руки к чьей-то груди. Перед глазами, сфокусировавшись сквозь пелену боли, возникло лицо Шона. Ирландец скалился, предвкушая удовольствие.

— От судьи привет, — прошипел сзади Падди на ухо, шокируя обоняние Солано вонью изо рта. — Завтра уедешь из города. И никогда больше сюда не приедешь. Иначе будет плохо. Хуже, чем сейчас.

Шон, не дожидаясь ответа, врезал кулаком в солнечное сплетение. Согнуться Солано не давали руки Падди. Шон бил неторопливо, со вкусом, только в корпус — чтобы не оставлять следов на лице. От каждого удара темнело в глазах.

— Ну, давай, — ухмылялся Шон, замахиваясь снова. — Проси пощады.

Преодолев боль и шок, Солано, наконец, вспомнил чему его давным-давно учили в школе КГБ. Он сдвинул бедро максимально в сторону, освобождая путь для ладони, и всей пятернёй вцепился в пах стоявшего вплотную Падди. Сдавил нежную плоть со всей силы, как учили: не жалеть, не рассчитывать на второй раз.

Ирландец взвыл — высоко, по-бабьи, — и руки его разжались.

От изумления Шон замер, глядя на напарника. Солано шагнул вперед и со всей силы вогнал лоб в переносицу ирландца. Хруст хряща показался ему музыкой. Шон отлетел спиной назад и завалился, зажимая лицо. Из под пальцев у него сочилась кровь. Падди катался по полу, поджав колени к животу и не находя в себе сил даже стонать.

Солано на этом не остановился. Он бил ногами — по рёбрам, по почкам, по яйцам, по лицам — бил молча, сосредоточенно, не давая ни одному из ирландцев прийти в себя и подняться.

Дверь заскрипела, и на пороге возник шериф с помощником. Оба замерли, оценивая картину: двое ирландцев скорчились на полу, а щёголь в дорогом сюртуке методично обрабатывает их ногами. Поняв, что ситуация развивается не по сценарию, они накинулись на Солано вдвоём, и тот решил с представителями власти в конфликт не вступать. Он позволил себя уложить на пол и спокойно ждал, пока на руках у него не замкнут неуклюжие и очень увесистые наручники.

— Что здесь происходит? — наконец поинтересовался шериф.

— Эти двое напали на мистера Дебса, — раздался спокойный голос Морле. — Он только защищался.

Шериф перевёл взгляд на француза, прищурился.

— Видел я, как он защищался. Он же их лежачих бил.

— Ну так и правильно бил, — голос Морле был ровен, в нём не чувствовалось ни страха, ни подобострастия. — Их двое, он один. Тут либо бьёшь так, чтобы не встали, либо бежишь. А бежать отсюда некуда.

Шериф хмыкнул и распорядился.

— Так. Дебс. Пошёл вон из моей тюрьмы, и чтобы я тебя больше никогда в городе не видел. Понял?

— Это можно устроить, — зловеще ухмыльнулся Солано в уме перебирая способы выполнить распоряжение шерифа. Метиловый спирт подходил идеально.

(1) Макадамизация (устройство дорог по технологии Мак-Адама) в США началась в 1820-х годах и получила широкое распространение к 1830–1840-м годам, в рамках системы платных шоссе.

(2) Воды. Пить.

(3) Месье, садитесь. Иначе вода попадёт вам в нос.

Встревоженные соратники встречали Солано в Нью-Йорке с присущей латиноамериканцам темпераментностью. Дядя Лопес был готов в любую минуту рвануть в Патерсон тряся дипломатическими документами. Рамирес уже прикинул, что двадцати четырёх гуарани ему вполне хватит, чтобы с боем освободить заключённого, при отступлении разнести ополчение штата Нью-Джерси и уплыть на захваченном корабле. Правда, последний пункт он проработал плохо, в чём с горечью и признался. Анна просто места себе не находила от переживаний. Остальные, включая Крессола и Тейлора, держались спокойнее: профессиональные навыки Говарда не вызывали у них сомнений, и каждый занимался своим делом.

Разумеется, в связи с возвращением «мистера Дебса» сам собой начал организовываться праздник, но для начала виновник переполоха потребовал бадью с горячей водой, чтобы смыть с себя грязь и усталость. Тут-то он и попал в заботливые руки Анны.

Стоило ему раздеться, как девушка ахнула. Прощальный привет от судьи Уитли уже успел налиться синевой и выделялся даже на смуглой от постоянного загара коже.

«И тут она омыла его раны своими слезами, — мысленно прокомментировал ситуацию Солано. — Впрочем, приятно. Э… Не надо там натирать…»

К празднику они немного опоздали, ибо Анна была тверда в намерении компенсировать тяготы и лишения, выпавшие на долю любовника. Впрочем, и без них уже начали.

В лаборатории на Уотер-Стрит всё шло своим чередом. В столярной мастерской на первом этаже вовсю работали уже шестеро немцев. Процесс был отлажен до автоматизма: заготовки, клей, морилка, крючки, лак, упаковка. Спрос, вопреки опасениям Солано, не думал насыщаться. Мода на новый способ хранения одежды, которую неустанно подогревала реклама Мордехая, привлекала всё новых клиентов. Разумеется, тут же объявились подражатели и принялись сбивать цены. Рыночек правил бал!

Мордехай ответил листовками: покупателям предлагался широкий ассортимент — на любой вкус, вплоть до вешалок для детской одежды. Цены Мордехай держал выше, чем у конкурентов, но на продажах это пока не сказывалось.

За время отсутствия «мистера Дебса» слесаря провели плановый ремонт паровой машины. Солано оставил деньги на это и на привлечение специалистов из Allaire Iron Works, чтобы правильно перезалить подшипники. С этого же завода поступил второй экземпляр деталей для двигателя постоянного тока. Солано решил иметь их два: один — на низкое напряжение и большие токи, а второй — высоковольтный. Для будущих экспериментов с лампами нужны были оба параметра.

Гуарани продолжали усердно заниматься азбукой. Солано, опираясь на огромную базу знаний в своей голове, построил обучение на принципах, по которым учили советских дошкольников. Сначала изучалась группа букв, наиболее частотных для языка. Тому, кто знаком с таким понятием из криптографии, как частотный анализ, должно быть, сразу понятно, что это за группа и насколько много слов она закрывает в переписке.

Десять символов были базой, к которой по мере усвоения материала постепенно добавлялись всё более редкие буквы. Высокий уровень внутренней мотивации творил чудеса, и половина группы уже уверенно, хоть и медленно, могла записывать полноценные тексты на своём родном языке. Причём среди наиболее преуспевающих учеников была, конечно же, Анна. Ей недоставало лишь словарного запаса. Но и с имеющимся она включилась в методическую работу и писала под диктовку Рамиреса тексты для проверки навыков работы с телеграфным аппаратом.

Азбуку Морзе индейцам приходилось учить одновременно с обычной азбукой. И здесь тоже первыми шли те же десять символов — самых коротких и простых. Именно так, к слову, азбука Морзе и была составлена в реальности.

Для обучения на практике организовали два кабинета. В одном стояло двенадцать ключей, в другом на столах лежало двенадцать головных телефонов с классическими угольными динамиками, сделанными руками самих гуарани под контролем Солано. Сменяя друг друга, группы учеников передавали телеграммы на гуарани, обучаясь и работе с ключом, и приёму текста на слух. В конце дня они сдавали зачёт сеньору Рамиресу, который с важным видом засекал начало и конец передачи по секундомеру. Правильность фиксировал первый в мире печатающий телеграфный аппарат, стоя́щий тут же, в экзаменаторской. Само собой, аппарат тоже сделали подопечные под руководством Солано и при поддержке слесарей.

Скорость передачи и количество ошибок влияли на рейтинг успеваемости ученика. Солано, не стесняясь, применил все доступные ему методы стимуляции прогресса, в том числе и эффект соревновательности. Для этого в коридоре повесили стенд, где все ученики были прописаны в таблице успеваемости, а отличившихся ждала награда.

Но не только успехи в грамматике, арифметике и телеграфии влияли на показатели. Учитывались и успехи в изготовлении базовых радиоэлементов, и уровень овладения ремеслом стеклодува. Причём последнее определялось независимыми экспертами.

Раз в неделю Рамирес давал тему поделки. Сначала это были стаканчики и бокалы, потом сосуды посложнее, а затем дошло и до фигур из стекла. Гуарани делали посильные «шедевры», а их потом оценивали немецкие мастеровые, слесаря и прочие посетители лаборатории на Уотер-Стрит.

Но всё это было лишь средством для того, чтобы Солано смог сделать осознанную выборку из двадцати четырёх человек. Единая группа в итоге расслоилась. Кто-то оказался слишком нетерпелив для работы с тонкими проволочками, у кого-то явно не хватало мелкой моторики пальцев. Так что для радиомодельного кружка осталось пятеро.

Со стеклом могли работать практически все, но трое делали это с особым вдохновением. И это тоже было отмечено.

Была и группа «борзописцев», которые почти на уровне Анны овладевали грамотой гуарани. Парочка как раз не входила в группу радиоконструкторов и не слишком любила возиться с горном и раскалённым стеклом. Так что они вскоре стали писарями при Рамиресе и Солано.

И разумеется, все без исключения тренировались в телеграфии. Тут Солано добивался автоматизма вне зависимости от склонностей. У него слишком мала была кадровая база, а планов — много.

После возвращения из Патерсона загорелись первые трубки Гейслера, изготовленные руками учеников-гуарани. Часть пути к радиолампе была уже преодолена. Они научились впаивать платиновые проволочки в стекло, откачивать воздух ртутно-капельным насосом и ловко запечатывать откачные трубки тонким пламенем ручной спиртовой горелки. Разумеется, под рукой был городской газ, но Солано готовил их к работе в условиях полной автономности. Спирт или скипидар они могли раздобыть где угодно. Ртуть и стекло — тоже. Так что, по плану Солано, будущие радисты смогут не только передавать телеграммы, но и ремонтировать собственное оборудование.

Даже если для этого придётся делать ртутно-вакуумный насос в полевых условиях, им всё равно будет проще, чем самому Солано. У них хотя бы уже будут проградуированные приборы и эталоны величин. А Солано пришлось всё это создавать на коленке, беспощадно напрягая память и периодически вознося благодарность Виракоче.

Взять хотя бы такую величину, как «ом». Мог бы обычный человек без посторонней помощи раскопать в глубинах памяти эпизод из пионерского детства, в котором он лишь по диагонали пробежал глазами заметку об истории электротехники? Даже не читал, ибо тема казалась скучной. Но именно на той странице, мимлетно мелькнувшей перед глазами юного Ивана Долова, нынешний Солано Лопес увидел то, что ему было нужно.

Первый эталон сопротивления ввёл в 1860 году Вернер фон Сименс. Подражая французской метрической системе, он принял за единицу сопротивление проводника из чистой ртути сечением в один квадратный миллиметр и длиной в один метр при нулевой температуре. Однако учёное сообщество не согласились с таким утилитарным подходом и стало вычислять, чему же должен быть равен «идеальный ом», используя для этого другие физические величины, где метрическая система уже устоялась.

Вебер вращал катушку в магнитном поле, вычисляя сопротивление через скорость вращения, размеры катушки и отклонение магнитной стрелки. Джоуль измерял, сколько тепла выделяет ток в проводнике, оценивая тепло в калориях через механический эквивалент, а ток — через магнитное действие. Кирхгоф наблюдал, как быстро затухают колебания тока в контуре.

В результате Конгресс 1884 года пришёл к выводу, что «идеальный теоретический ом» соответствует ртутному столбу длиной не в один метр, а на шесть сантиметров больше. В 1893 году внесли ещё небольшую поправку и уточнили массу ртути. С тех пор «Международный ом» был принят как сопротивление столба ртути массой 14,4521 г, сечением 1 мм², длиной 106,3 см при температуре тающего льда.

Пионеру Ване вся эта история была даром не нужна. Он намеревался собственноручно спаять радиоприёмник и, не задумываясь, пользовался готовыми наборами элементов. А Солано вынужден был воспроизводить этот самый эталон. Ибо только так вся база знаний в его голове становилась актуальной.

Но получилось слегка «колхозно». Тарированной трубочки сечением в миллиметр он получить не мог, поэтому выдавил в бруске парафина канавку с помощью проволоки и залил её эталонным объемом чистой ртути (очистку пришлось отдельно оплачивать). К ртути подводились платиновые контакты на нужном расстоянии. Вся эта конструкция герметично закрывалась вторым куском парафина и погружалась в ванну с колотым льдом. Через час термостатирования Солано имел эталонный ом. И уже на его основе наделал кучу других — из материалов более привычных, неточных и некапризных (1).

С эквивалентом вольта оказалось проще. Гальванический элемент Даниэля, где отрицательный электрод — это цинк в растворе сульфата цинка, а положительный — медь в растворе сульфата меди, всегда выдавал 1,1 вольта. И это не зависело ни от чего, кроме химической чистоты исходных материалов. Так что вольтметр проградуировать оказалось проще всего.

Теперь индейцы пользовались этими величинами, ни на секунду не задумываясь, почему они такие. «Так сказал Куаахара!» То есть Мудрец. Именно такой титул получил он от своих немного диковатых учеников.

(1) На самом деле в электро-метрологии все гораздо сложнее. Но если я начну еще больше душнить в книге то вы ее точно бросите. А это нехорошо.

Нью-Йорк торжественно готовился к празднику. Город украшали полотнищами в цветах государственного флага. Главные улицы впервые на памяти Солано тщательно подмели и вымыли, вынуждая бродячих свиней искать привычный корм в переулках и на задворках. Из-за наплыва гостей взлетели цены на съёмное жильё, но половина «Астор-Хауса» стояла пустой в ожидании высоких гостей из Вашингтона. Их ждали 13 октября. У парагвайской делегации оставалась ещё неделя, чтобы завершить приготовления. Старшие коллеги уже успели получить новые костюмы от местных портных, но вовремя вспомнили о необходимости заказать традиционный атрибут любой представительной делегации — ленту в цветах национального флага через всё пузо.

Солано статусом не вышел, и ему такого украшения не полагалось. Зато он отвечал за подарки, и пришла пора забирать заказ у серебряных дел мастера, которого порекомендовал Левенталь. Что интересно, Джон Вуд евреем не был, а стало быть объективно превосходил возможных конкурентов из соломонова племени.

И результат не разочаровал Солано. Серебряный кувшин был прекрасен. На нём с одной стороны, гравировкой и чернением была нанесена карта южно-американского континента. Линии границ между государствами вполне соответствовали реалиям текущего момента. Чеканкой имитировался горный рельеф. Тонкие волнистые линии обозначали океаны. Но среди общей серебристо-чёрной гаммы выделялось яркое пятно. Парагвай был выполнен в технике перегородчатой эмали и на общем фоне страна светилась рубиновым цветом.

Обратную сторону кувшина занимала карта североамериканского континента от Канады до Панамы. Такое же чернение, рельеф и чеканка. Но здесь акцентом на карте выступали США в границах ХХ века. Даже сетка штатов примерно соответствовала. И весь этот географический анахронизм сиял позолотой.

— Великолепно! — от души восхитился Солано.

Мастер улыбнулся реакции заказчика, но очередной раз уточнил.

— Я всё-таки не понимаю, почему вы границы Соединённых Штатов потребовали нарисовать именно такими. Это ведь неверно! Это мексиканские территории. И Техас не вошёл пока в состав США.

— Вот именно, — подчеркнул Солано. — Пока! Кувшин этот украсит кабинет президента США. Обидно будет, если его засунут в чулан после того, как границы изменятся. Он должен стоять там при любых президентах. Вечно!

— А они точно изменятся? — с удивлением и даже некоторой опаской переспросил мастер.

— Неизбежно! Сам Господь предначертал американцам владеть этой землёй, — с пафосом произнёс Солано и ткнул перстом в золотую карту.

Пока ювелир приходил в себя от такого накала патриотизма, довольный заказчик принялся отсчитывать остаток суммы за вычетом задатка.

— Мистер Вуд, вы не против если в акте выполненных работ мы укажем сумму на пару сотен больше?

Утро 11 октября, началось с завтрака в компании Анны. Это был для Солано непривычный семейный уют. В каюте «Вакханки» такого ощущения не было. А во флигеле посольства заботами Анны всё стало напоминать семейное гнёздышко. Посуда, убранство, ритм жизни. Ей само́й всё это явно нравилось. Даже необходимость ездить на работу на Уотер-Стрит.

Закончив с трапезой и добравшись до кофе, Солано, как типичный джентльмен, сделал глоток и развернул свежий номер «Tribune». Забытый кофе так и остыл в чашке, поскольку текст на передовице газеты был совершенно неожиданным для коммуниста из двадцатого века. Озаглавлен он был длинно, в духе времени:

«ВАЖНАЯ ИСТИНА, которую следует иметь в виду Производящим Классам»(2).

Если отбросить в сторону наивность выводов автора, то статья была пронизана совершенно настоящим марксистским духом. Чего, например, стоил такой пассаж:

«Машины в руках Капиталистов, которые работают ПРОТИВ, а не НА Массу. Не только Рабочие Классы ведут конкурентную войну друг против друга, но и Машины также выводятся на поле боя, чтобы сражаться против них. При этой двойной силе, действующей на них, совершенно очевидно, что они должны быть сведены к жалкой финансовой зависимости и нищете и превращены в рабов Капитала».

Или:

«Рабочие Классы должны ассоциироваться и объединиться между собой: они могут легко получить почву, на которой расположиться, и машины, с которыми работать. Тогда они будут получать плоды своего труда».

Солано поискал глазами автора статьи. В заголовке значилось

«Содержание этой колонки не связано с редакцией The Tribune. Письма по данной теме направлять, с оплаченной пересылкой, А. БРИЗБЕЙНУ, 75, Леонард-стрит, Нью-Йорк».

«Надо будет пообщаться, — отметил про себя Солано. — Кадров мало. Разбрасываться ими нельзя».

* * *

13 октября 1842 года. Нью-Йорк. Астор-Хаус

В просторном салоне на втором этаже, выходившем окнами на Сити-Холл-парк, царила торжественная атмосфера. С самого утра, с небольшими перерывами, здесь проходили встречи всевозможных делегаций с первыми лицами государства. Деловая общественность и прочие озабоченные лица пользовались редким случаем, когда федеральная власть высунулась из своей глухой дыры под названием Вашингтон (3). В этом потоке делегаций для Парагвая зарезервировали 30 минут во второй половине дня. И почти все сидели как на иголках. Даже музыканты.

Эдгар По свёл Солано с Джорджем Фредериком Рутом — молодым музыкальным педагогом и композитором, который как раз готовил к открытию водопровода исполнение своей «Оды». Но, несмотря на занятость, Рут, услышав слова новой песни, тут же безапелляционно заявил, что сам подберёт и исполнителя, и аккомпанемент для встречи с президентом. В ответ он попросил разрешения исполнить её на празднике. Солано охотно это разрешение дал. Он, наоборот, был готов платить деньги, лишь бы эта песня прозвучала на мероприятии, и был предельно доволен оказией.

Вот теперь вместе с парагвайской делегацией назначенного времени ждал и сам Рут вместе со скрипачом из своего оркестра и лучшим в Нью-Йорке оперным басом — англичанином Эдвардом Сегином. По крайней мере, общественное мнение было едино в этом мнении относительно этого исполнителя баллад и арий.

Наконец, распорядитель протокола выпустил из актового зала делегацию от союза китобоев, выдержал паузу в пятнадцать минут и пригласил «парагвайцев».

Первыми вошли два официальных лица миссии: Люк Крессол и Франсиско де Паула Лопес Инсфран. Выглядели они одинаково безупречно: тёмные фраки, белые жилеты, лента цветов парагвайского флага через плечо. Следом прошёл Солано, неся на сгибе локтя задрапированный кувшин. Последними вошли музыканты и быстро заняли места. Рут уселся за рояль, скрипач и певец встали рядом.

Распорядитель громко объявил имена и статусы вошедших. Разумеется, проигнорировав и музыкантов, и Солано. Для протокола они были «прочие сопровождающие лица».

Президент Джон Тайлер — высокий, худощавый, с резкими чертами лица — стоял в центре, окружённый немногочисленной свитой. Солано в лицо знал только государственного секретаря Дэниеля Уэбстера.

Крессол сделал шаг вперёд.

— Господа, — начал он на чистом английском. Голос звучал уверенно. — Имею честь приветствовать от имени Республики Парагвай его превосходительство президента Соединённых Штатов Джона Тайлера и всех собравшихся здесь достойных джентльменов.

Он сделал паузу, обводя взглядом зал.

— Моя страна, маленькая жемчужина Южной Америки, долгие годы оставалась в тени. Диктатура доктора Франсии изолировала нас от мира. Но теперь, под руководством новых консулов — дона Карлоса Антонио Лопеса и генерала Мариано Роке Алонсо — Парагвай открывает двери для дружбы и торговли.

Уэбстер едва заметно улыбнулся. Крессол продолжал:

— Парагвай желает установить с Соединёнными Штатами отношения, основанные на взаимном уважении и взаимной выгоде. Мы надеемся не только на политическое признание и торговые договоры, но и на дружбу между народами, которые ценят свободу и независимость превыше всего.

В зале послышалось одобрительное покашливание. Солано отметил, что Тайлер слушает внимательно, слегка наклонив голову. Когда Крессол замолчал, президент кивнул и произнёс:

— Господин посол, я наслышан о вашей стране. Судя по газетам, о Парагвае сейчас говорят больше, чем о Техасе, — по лицу его пробежала понимающая улыбка.

Скорее всего, он понимал, что компания в прессе носит искусственный характер.

Солано переводил слова президента, стоя за спиной дяди.

— Надеюсь, говорят хорошее, — вежливо улыбнулся Крессол, который на самом деле был в курсе всех этих статей. Солано подробно отчитался о проделанной работе.

— Разное. У вас очень необычная история.

— Это так. И историческая судьба тоже необычна, — кивнул Крессол. — Мы не ждём милостей ни от соседей, ни от великих держав. Но всегда готовы к дружеским контактам и торговле.

— Мы обязательно обсудим этот вопрос, — кивнул президент. — Думаю, что мистер Уэбстер не откажется взять это в свои руки.

Уэбстер довольно улыбнулся и велеречиво подтвердил свою абсолютную готовность к любым контактам между странами, открывающими пути для торговли и процветания, и бла-бла-бла…

Солано следил за знаками распорядителя и уловил момент, когда тот сделал жест, что прошли уже два десятка минут. Оставалось правильно закруглиться и откланяться.

— Пора переходить к дарам, — шепнул он за спиной у Крессола.

Тот едва заметно кивнул.

— В заключение нашей встречи позвольте мне поднести два скромных дара в память об этой встрече. Это ваза…

При этих словах Солано вышел вперёд и протянул президенту серебряный кувшин североамериканской половиной вперёд. На лице у президента появилось выражение крайнего изумления, но прокомментировать он не успел.

— … и песня, — продолжал Крессол. — Она написана специально для этой встречи, но является родной сестрой песни, которую издревле поют простые парагвайцы. Надеюсь, что каждый раз, когда вы услышите её, вы будете вспоминать о нашей маленькой, но гордой стране.

Сразу после этих слов пальцы Рута ударили по клавишам, зазвенела скрипка и начался проигрыш.

После нескольких вступительных тактов зал заполнил сильный, торжественный и почти осязаемый голос Сегина:

This land is mine, God gave this land to me

This new and promised land to me

And when the morning sun reveals her hills and plain

Then I see a land where children can run free

Солано слушал вместе со всеми и наслаждался эффектом. Сейчас, в этом времени, так не пели. Но отторжения гимн не вызывал. Наоборот, судя по тому, как изменились протокольно-скучные лица свиты президента, — песня пробрала их до печёнок.

So take my hand and walk this land with me

And walk this lovely land with me

Though I am just a man, when you are by my side

With the help of God, I know I can be strong

Произведение и в двадцатом веке впечатляло. Недаром оно считалось неофициальным гимном Израиля. Его высшей поэтической формой оправдания любых злодеяний в Палестине. А здесь и сейчас, в середине XIX века, оно как влитое ложилось на мессианское самосознание американского общества. А что бы легло лучше, Солано изменил вторую строчку оригинала. Вместо «древней и героической» земля дарованная богом стала «новой и обетованной».

Though I am just a man, when you are by my side

With the help of God, I know I can be strong

Исполнение этой песни Солано ставил вместе с Рутом и добился именно такого звучания каковым он его запомнил в двадцатом веке. Финал звучал особенно торжественно. На минуту зал гостиницы превратился в древний храм ветхозаветного бога.

To make this land our home

If I must fight, I’ll fight to make this land our own

Until I die, this land is mine

Прозвучал последний куплет-обещание, и установилась тишина. Никто не понимал, как реагировать на такой подарок.

Наконец, Джон Тайлер отмер и, кашлянув, попросил, глядя только на музыкантов:

— Исполните ещё раз. Прошу.

Рядом как китайский болванчик кивал ошеломленный распорядитель. В приоткрытых дверях виднелись любопытные лица. Музыка зазвучала снова. А Солано мысленно потирал руки. Троянский конь с весёлым ржанием вырвался из загона и начал свой забег по умам и сердцам американцев.

2) Полностью статья Бризбейна доступна здесь https://author.today/post/813307

3) Статья о Вашингтоне глазами современников https://author.today/post/815039

4) Мелодия песни «This land is mine» была написана в 1960 году для киноэпопеи «Исход». Английский текст был написан позже американским певцом Пэтом Буном. Он же её и исполнил. Все последующие исполнения — каверы. Если не слышали, очень рекомендую послушать.

Перевод песни с измененной Солано второй строкой.

Эта земля — моя, Бог дал мне эту землю,

Эту новую и обетованную землю для меня.

И когда утреннее солнце открывает её холмы и равнины,

Я вижу край, где дети могут резвиться на свободе.

Возьми меня за руку и пройди по этой земле со мной,

Пройди по этой прекрасной земле со мной.

Хотя я всего лишь человек, когда ты рядом со мной,

С Божьей помощью, я знаю, я могу быть сильным.

Хотя я всего лишь человек, когда ты рядом со мной,

С Божьей помощью, я знаю, я могу быть сильным.

Чтобы сделать этот край нашим домом,

Если я должен сражаться, я буду сражаться, чтобы сделать эту землю нашей.

Пока я жив, эта земля — моя.

Город праздновал. Пять лет строительства, сорок одна миля водовода, пронзающего холмы, прочерчивающего каналами долины и пересекающего овраги виадуками. Миллионы долларов, собранных с налогоплательщиков, — и вот наконец чистая вода из округа Вестчестер пошла в Манхэттен. Никто сегодня не считал, сколько ушло на подряды, сколько — на политические услуги, а сколько просто исчезло без следа. Сегодня об этом не думали. Сегодня был праздник.

На площади перед мэрией, где ударил фонтан с кротонской водой, собрались тысячи людей. Политики произносили речи, оркестры играли, а над толпой, над морем цилиндров, чепцов и флагов, стоял шум, который не признавал ни протокола, ни режиссуры.

Джордж Фредерик Рут дирижировал хором Нью-Йоркского общества духовной музыки. Они уже исполнили специально написанную для этого праздника оду. Длинную, переполненную аллегориями и цитатами из классиков и библии (1). В общем, типичную для эпохи, но незапоминающуюся. Ей похлопали, но на бис не заказали. А вот «Парагвайская песня» исполнялась уже который раз.

Солано подошёл к центру мероприятий с опозданием. Его задержал довольный Иеремия Говард, который, наконец, получил на руки весь пакет документов по европейским патентам. Солано тоже ждал этого момента с нетерпением и сразу привёл в действие давно обдуманный план.

Уже сегодня к каждому производителю каучуковых изделий отправятся посылки, приготовленные давным-давно. Внутри — образцы: ленты, полосы, трубки, а также одна калоша или маленький сапог. Но главное — письмо. Уважаемые производители, — сообщалось в нём, — ваш бизнес под угрозой уничтожения, ибо появился держатель патента на новый материал. Для урегулирования отношений и всеобщего процветания всем надлежит быть в Нью-Йорке к 10 ноября. Проигнорировавшие второго шанса не получат.

Солано планировал создать первый в истории трест. По аналогии с керосиновым трестом Рокфеллера — тот тоже был вынужден преодолевать ограничения корпоративного права США XIX века, запрещавшие компаниям владеть активами за пределами своего штата.

В принципе, Солано мог сосредоточить всё производство в одном месте и соорудить что-то наподобие «Красного треугольника». Но у него был лютый дефицит кадров и не хватало времени всё контролировать. Он решил, что рациональнее использовать уже имеющиеся бизнесы, объединив их в единую компанию — с общим планом, финансами, закупками и системой рекламы. Практика покажет, сработает ли такой подход. Сам Солано был в этом не до конца уверен.

Юрист отправился рассылать письма, а Солано с Анной поехал к ратуше на церемонию. Город бурлил. Проехать можно было только по второстепенным улицам, ибо Бродвей был забит шествиями и митингами. Впрочем, приближаясь к ратуше, Солано впервые в этом мире попал в настоящую пробку. Дороги сузились из-за экипажей, брошенных на обочинах у парка. Пришлось вылезать из пролётки и идти. У фонтана он заметил Эдгара По и поспешил к нему, вежливо, но решительно проталкиваясь сквозь толпу. Дамы в своих широких юбках, накрахмаленных до состояния абажуров, занимали неадекватно много места.

Увидев Солано со спутницей, По сделал приятное лицо и сказал несколько галантных фраз. Но от внимания Солано не ускользнула его некоторая неуместная мрачность. В это время снова заиграли такты вступления «Парагвайской песни», и По посмурнел ещё больше.

— Что с тобой, Эдгар? — не выдержал Солано.

— Мною овладевает тягостное предчувствие, — наконец произнёс он негромко. — Эта песнь… она ввергнет мою страну в беду. В этом я не сомневаюсь.

Он повернулся к Солано, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль.

— Она лишает народ осторожности. Она заставляет рукоплескать авантюристам и милитаристам. Скажите мне, Дебс… вы этого добивались?

Солано владел лицом безупречно — и потому изобразил искреннее изумление.

— Друг мой, о чём вы? Песни не развязывают войны. Их развязывают люди. Даже не толпа, а считаная горстка тех, кто принимает решения. И эти люди — поверьте мне — находятся не под воздействием поэзии. Ими владеет магия золота, не более того.

По досадливо поморщился.

— Всё это, конечно, так, — сказал он сухо. — Однако у нас принято считаться с настроением народа. Вы, должно быть, заметили, что я не принадлежу к числу людей, склонных к преувеличенному оптимизму в отношении человеческой природы. Но нынешнее настроение изменится до такой степени, что я предвижу: последствия окажутся самыми плачевными. И никакие доводы рассудка не смогут… — он запнулся, подыскивая слово, — не смогут умерить то, что вы разожгли.

Солано пожал плечами, уклоняясь от дискуссии. Он именно этого и добивался. И был даже рад, что гениальный поэт тоже это видел. Лишь бы не попытался всё «исправить».

— Вам знакомо имя автора текста и музыки? — перевёл тему Солано.

— Ни малейшего представления.

— Я хочу вас немного озаботить, Эдгар. У этого Маригеллы есть повесть. Великолепная, на мой взгляд, вещь. И она прекрасно продастся — особенно после успеха песни. Не желаете издать?

По поднял бровь.

— Издать? Вы имеете в виду — в журнале или отдельным изданием?

— Лучше всего отдельной книгой. У меня есть права на заключение договора от имени автора.

— И где же сам автор?

— Путешествует.

— О чём рукопись?

Солано начал пересказывать сюжет и уже через минуту По, забыв о фонтане, о толпе, о недавней тревоге, подался вперёд. Его лицо, ещё недавно такое мрачное, переменилось: в нём появилось то особенное, почти хищное оживление. Это было лицо редактора, учуявшего рукопись, критика, приготовившегося судить, и читателя, захваченного историей.

— Так, стоп, — перебил он на середине. — Дальше не рассказывай. Стало быть, мальчик-нищий и принц… меняются местами? И никто не замечает подмены? Ни при дворе, ни в трущобах?

— Никто.

— Это сильно, — сказал По медленно. — Это очень сильно. Двойники, внешнее сходство, пропасть между состояниями, которую люди не видят, потому что не хотят видеть… В этом есть нечто от моих собственных опытов с двойничеством. Но у меня это всегда было историей ужаса. А здесь? (2)

— Здесь — приключение, — ответил Солано. — Почти без мистики.

— Жаль, — усмехнулся По. В усмешке его не было обиды, скорее профессиональное сожаление. — Но рынок любит приключения. Вы правы. Особенно после того успеха автора как поэта.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Я могу взять рукопись, — сказал он наконец. — Однако я ставлю условие.

— Какое?

— Я хочу видеть текст до того, как назову цену. И я буду править, если сочту нужным.

Солано улыбнулся.

«Вот это поворот! Эдгар По будет править Марка Твена. С удовольствием посмотрю на результат».

— Договорились, — он протянул ладонь.

По пожал её и сказал:

— Присылайте рукопись. Посмотрим.

В этот момент за их спинами снова заиграла «Парагвайская песня». По досадливо поморщился.

— И всё же, — бросил он, не глядя на Солано, — эта песнь… она опаснее, чем вы думаете.

Но голос его звучал уже не как голос пророка, а как голос человека, который знает, что его не услышат, и смирился с этим.

Ночная кукушка действительно имеет большие возможности для изменения хода мыслей того, кому она кукует. Солано в этом убедился лично. После памятного совещания, на котором был приговорён судья Уитли, Анна ласково, ненавязчиво, но последовательно добилась от любовника обещания никого больше там не убивать. Ограничиться масками, как это делают все разбойники в книжках, которые она с детства читала.

Идея масок запала Солано в душу, но трансформировалась совершенно неожиданным для Анны образом. Через три дня он изрядно напугал её красно-чёрной рожей, которую по памяти скопировал с персонажа первого эпизода «Звёздных войн» — Дарта Мола.

Технология была незамысловата. Он сначала сделал гипсовый слепок с собственного лица. Потом с гипсовой матрицы получил болванку из папье-маше. И уже на ней собирал на клею резиновые листы, формируя нечеловеческую форму головы персонажа. После вулканизации получился резиновый мешок с жуткой мордой. Которая стала ещё более жуткой после того, как Солано её раскрасил и прикрутил изнутри шурупами «корону» из кабаньих клыков.

Клыки Солано купил на той же ферме, где когда-то убивал свиней электричеством. И немного подумав, закупил там голову кабана целиком. Она послужила прототипом для масок бойцов сопровождения.

Озаботился Солано и фонариками. Гуарани уже научились делать лампочки накаливания. А источником питания стали простые свинцово-кислотные аккумуляторы в прямоугольном эбонитовом корпусе (1).

Пока готовился реквизит, Анна съездила в Патерсон с разведывательной миссией. Легенду ей сочинил Говард, а сопровождали её в пути Фелипе и Рамон. Вернулась она злая и довольная одновременно. Она, как и планировала, разыграла приступ дурноты во время разговора с судьёй в его кабинете. И пока тот ходил за помощью, успела снять оттиск с ключей, которые судья оставил на столе. К сожалению, до бумаг она не добралась. Времени не хватило.

Но дальше было ещё интереснее. Анна решила поиграть подольше и на тормошение не реагировала. Садовник отнёс её в спальню к хозяину, что дало ей возможность запомнить планировку коттеджа. Но вот пока ждали доктора, старик к глубокому негодованию девушки не отказал себе в удовольствии потискать её роскошные молочные железы. Только железная воля и самоконтроль не позволили Анне с визгом подпрыгнуть с кровати. Нюхательная соль «привела её в чувство», и она на этом завершила визит, обещая заехать ещё раз «попозже».

Что же. На Хэллоуин она сдержала обещание и с некоторым скрытым удовольствием пронаблюдала казнь похотливого старого козла.

Но не только подготовкой к акции был занят октябрь. Запущенные Солано процессы также отнимали внимание.

Заработала мануфактура по производству манометров. Уолтер Хант после подсказок Солано освоил-таки вытяжку на ручных винтовых прессах трубок из толстых круглых латунных «пятаков». Трубки теперь получались совершенно одинаковыми, и это очень упростило настройку конечного прибора.

Но глядя, как толстые латунные диски продавливаются сквозь матрицы, Солано видел не заготовку под чувствительный элемент манометра, а миллионы ружейных гильз.

«Надеюсь, инерция мышления не даст родиться такой новации раньше, чем в реальности, — утешал он себя. — Если гильзовая эпоха наступит раньше — будет туго для экономических аутсайдеров».

По поводу манометров удалось обстоятельно поговорить с Уэбстером. Тот пронаблюдал демонстрацию и оценил удобство и практичность инновации. Проблема взрывов паровых установок уже становилась общенациональной. И любой чиновник был бы рад заслужить славу радетеля за безопасность. Это вполне могло стать бонусом для будущего кандидата в президенты, кем Уэбстер себя втайне мнил. Так что, уяснив ситуацию, он пообещал пролоббировать тему на федеральном уровне и ускорить процесс патентования.

— Но не рассчитывайте на многое, молодой человек, — заранее охладил ожидания госсекретарь. — Федеральные законы распространяются только на те виды транспорта, что пересекают границы штатов. То есть пароходы и паровозы. Стационарные установки вне нашей юрисдикции, и их безопасность — это личное дело владельца или прерогатива законов конкретного штата.

— Установка нового манометра даже только на подвижный транспорт — это уже тысячи штук в год. Особенно если вам удастся провести закон об обязательной установке двух манометров. Это минимальное достаточное требование по надёжности. Любой инженер вам это подтвердит.

— Я запомнил то, что вы говорили, — кивнул Уэбстер. — Но напишите мне развёрнутый меморандум на эту тему. Это будет полезно.

— Разумеется.

Можно было ожидать, что поданные заявки в патентное ведомство с пинка госсекретаря преодолеют бюрократические барьеры со скоростью истребителя. Возможно, что не только манометр, но и всё остальное. Свою тысячу баксов в год Уэбстер однозначно стоил.

От Джеймса Идза пришло очередное письмо, в котором водолаз-энтузиаст сообщал о большой удаче для их компании. 28 сентября у острова Девилс-Айленд на реке Огайо налетел на топляк и практически мгновенно затонул пароход «Форт-Питт». Немудрено, что мгновенно. Он был загружен тремя с половиной тысячами свинцовых слитков. Поскольку груз и пароход были застрахованы, владельцы не слишком торгуясь продали утонувшие активы (2).

На момент написания письма Идз уже поднял половину груза со дна. Но прекрасно зная, что по-настоящему интересно адресату, он не слишком подробно на этом останавливался. Гораздо больше внимания уделено было машине утопленника.

По паспортным данным её мощность составляла триста лошадиных сил, и она была типичной машиной для американских рек и озёр — с высокой А-образной стойкой, на которой качался ромбообразный балансир.

Машина при осмотре оказалась в отличном состоянии, и даже котёл не взорвался, оказавшись в воде. Подъём их на поверхность будет проще, чем у злосчастного «Эри». Благо и опыт уже есть.

Идз письменно подтвердил, что помнит об уговоре, что все механизмы Солано как компаньон покупает у фирмы по цене металлолома. И эту цену компаньоны просто вычтут из дивидендов от подъёма свинца, так что машина достанется «мистеру Дебсу» бесплатно и очень скоро. Торопить заставляет заметное похолодание. Работать в сентябрьской воде уже не так комфортно, как летом. Но если «Господу будет угодно», то поднятая из воды машина прибудет в Нью-Йорк до ледостава на канале Эри. То есть до начала ноября.

В конце письма Идз просил сделать ещё четыре водолазных костюма на следующий сезон, ибо планировал резко расширить деятельность. От Великих озёр и до Нового Орлеана обнаружилось множество мест для приложения его бурной энергии.

Почти в один день газеты принесли две новости с латиноамериканской части Нового Света. В Мексике, в Веракрусе, убили президента Санта-Анну. Судя по статье, сделали это сепаратисты Юкатана, которым Санта-Анна уже изрядно попил крови и обещал допить остатки. Кто там окажется у власти на этот раз, автор статьи не знал и в общем-то не особо интересовался. За последние двадцать лет в Мексике не случилось ни одного акта законной передачи власти. Так что строить прогнозы было делом заведомо неблагодарным.

Вторая новость вызвала у Солано куда больше эмоций. Хунта Патиньо умудрилась разгромить наголову десант проправительственных войск под Писко. В статье скорбели о массе пленных офицеров, попавших в лапы радикального режима в Лиме. Автор явно симпатизировал сеньорам и не жалел чёрных красок, описывая ужасы, творившиеся в Перу под диктатурой восставшего быдла.

Солано же, сквозь строки увидел другое. Патиньо вполне контролирует ситуацию и закрепился достаточно крепко на вершине власти. Следовало признать, что попаданец своего неофита явно недооценивал.

«Ну что же. Тем интереснее будет посмотреть, что из этого вырастет, — усмехнулся про себя Солано. — Но связистов туда надо послать. Если межконтинентальное радио заработает».

А пока что до этого было далеко.

С катушками индуктивности, резисторами и конденсаторами проблем не было, но лампы пока либо не получались вообще, либо имели совершенно неудовлетворительные характеристики, особенно по длительности работы.

Солано уже соорудил муфель для того, чтобы откачивать воздух из ламп при нагреве их до высокой температуры. Это должно было повысить качество вакуума. Ну и конечно, фосфорный геттер, единственный доступный в его условиях, делавший колбы розовыми.

Вернулся из Патерсона Пол Ходж. На Jefferson Works успешно изготовили и не менее успешно взорвали на испытаниях котёл по эскизу Солано. Благодаря новым манометрам удалось определить предельное значение перед разрушением. Восемнадцать атмосфер, что было невероятно много в эти времена.

— Десять атмосфер котёл держал уверенно на протяжении трёх суток испытаний. Осмотр не выявил никаких изменений геометрии. Что просто удивительно для конструкции без стягивающих болтов, — рассказывал впечатления Ходж. — Определили и расход топлива на единицу паропроизводительности. Очень скромный по сравнению с обычными паровозными котлами.

— Ну так и по мощности он им уступает, — возразил Солано.

— Отнюдь! На дорогах полно старых паровозов, у которых котёл слабее вашего. Так что перспективы великолепные, — не согласился Ходж. — На заводе Джефферсона их уже запустили в серию. Суинберн там остался управлять процессом, а я счёл, что моя роль исчерпана, и решил вернуться.

На самом деле вернулся Ходж за деньгами, но это проза жизни. Не говорить о ней в такой радостный момент.

— Первый же котёл, как и обещано, отправится в Филадельфию. Думаю, что уже на этой неделе закончат.

— А вот это прекрасно, — улыбнулся Солано.

«Вот сюрприз Кеннону будет. Не исключено, что ему придётся свою машину под новый котёл переделывать».

Мэр Нью-Йорка, мистер Моррис, не забыл об обещании подумать насчёт участка для парагвайской делегации. Солано получил записку, в которой предлагалось встретиться на следующий день в ресторане Сатор-Хауса.

Само собой, за стол платил Солано, и он постарался не ударить в грязь лицом. Так что мэр и его секретарь остались весьма довольны.

— К сожалению, ни одного свободного участка, напрямую принадлежащего городу, сейчас южнее четырнадцатой улицы нет, — перешёл к деловой части, секретарь мэра. — Город вообще не считает нужным оставлять за собой таковые. Фактически городу принадлежат только парки, скверы и земли, скрытые водой. Но севернее четырнадцатой улицы картина меняется. Подавляющая часть этой бывшей общинной территории до самого Гарлема принадлежит городу.

— Но пока что нет механизма реализации этого земельного массива, — вступил в разговор мэр. — Речь о распродажах давно идёт. Думаю, что новая администрация, которую будут выбирать в следующем году, решится на это наконец. Но сразу предупреждаю. Никаких скидок для своих людей не будет. Все лоты пойдут через публичные аукционы, и цена будет формироваться стихийно.

Мэр развёл руками, как бы извиняясь за эти издержки демократии. Солано нахмурился. Получалось, что он напрасно заигрывал с мэром.

— Но есть один вариантик, — усмехнулся секретарь мэра, увидев реакцию собеседника. — Город может сдать в длительную аренду уголок в одном из общественных парков.

— Разумеется, не центральном, — тут же оговорил мэр. — Общественность это воспримет негативно. Но вот на слабо заселённых территориях до этого никому не будет дела.

— А в качестве арендной платы, — подхватил эстафету секретарь, — вы возьмёте на себя уход за парком. Это очень выгодное предложение и благородное, как ни посмотри.

Солано по глазам видел подвох. Оставалось понять, в чём он.

— О каком парке идёт речь?

— Томпкинс-сквер, — кивнул секретарь. — Это в нижнем Ист-Сайде. Между авеню А и Б и седьмой и десятой улицами.

— Это десять акров чудесного сада, — снова заговорил мэр, с таким тоном, будто призывал голосовать за него на ближайших выборах. — Можно сказать, культурное сердце района. Ваше представительство может отстроить офис на любом углу этого квадрата. Размер участка мы вполне можем обсудить отдельно, если вы в принципе согласны.

— Я должен сначала посмотреть, о чём идёт речь, — уклонился от ответа Солано. — Я очень плохо представляю себе этот район. Кажется, он не слишком-то плотно населён.

— О! Это пустяки. Город растёт стремительно. Скоро там будет так же тесно, как на Бродвее, — воскликнул мэр с таким пылом, как будто он сам заставляет город расширяться.

— И всё-таки я посмотрю.

— Конечно-конечно. Через Джеймса сообщите о своём решении, — кивнул мэр, давая понять, что разговор подошёл к концу.

Осмотреть этот парк Солано решил не откладывая. Коляской управлял Фелипе, а Солано как настоящий джентльмен восседал в кузове, блестя лакированным цилиндром и лацканами фрака.

«Пора уже пальто надевать, — подумал Солано, ёжась от прохлады. — Только соплей мне для полного счастья не хватает накануне акции».

Дату мероприятия навеяла тематика масок. В какой же ещё день в году не орудовать чертям, как не в Хэллоуин. Так что к концу октября всё будет готово.

Коляска бодро понеслась по Бродвею и повернула на Хаустоун-стрит. Несколько кварталов дорога была вполне удовлетворительной, а потом пошёл откровенный просёлок. Вид большого города как-то резко сменился совершенно сельскими пейзажами.

По сторонам стояли крохотные домики и желтели фруктовые сады, разбитые на незанятых участках. Какие-то участки просто заросли кустарником, нагло выпиравшим на дорогу.

Ни единого указателя видно не было, и пришлось останавливаться и просить о помощи стайку местной ребятни, которые куда-то шли с удочками.

— Томпкинс-сквер? Конечно знаем, — загомонили они.

А один из этой стайки, видимо вожак, нагло заявил:

— Довезёте нас в коляске до сквера, тогда покажем.

Солано усмехнулся такой борзости подрастающего поколения, но не стал изображать из себя чопорного аристократа и усадил всех этих Томов Сойеров и Гекльберри Финнов в свою бричку.

С посвистом и гиканьем они довольно быстро проехали по относительно приличному просёлку, проложенному посреди совершенно диких мест, и внезапно оказались перед чугунной оградой.

— Вот парк, — сказал вожак, спрыгивая с коляски. — Мы мимо него ходим рыбу ловить. Тут к нему единственная дорога сделана посреди болота.

И это была истинная правда. Вокруг, насколько хватало глаз, колыхался сухой камыш и прочие ивы с осокой.

— Твою мать, — тихо выругался Солано.

— Шеф. А чего тут ограду поставили? — спросил Фелипе. — Кладбище, что ли?

Солано усмехнулся. Сходство и впрямь было изумительным.

Парк нёс следы попыток его облагородить. Его пересекали прямые, по ниточке проложенные дорожки, посыпанные битым кирпичом. Вокруг центра парка проложено было столь же мощёное аккуратное кольцо. И ни души вокруг. Солано обошёл весь периметр и ни единого следа застройки не увидел. Только местами видны были столбики, вбитые городской землемерной службой, означавшие границы участков.

«Мэра, конечно, понять можно, — размышлял Солано. — Уход за парком в такой жопе города — это бессмысленные затраты, которые не оценит избиратель. Так что переложить их на какого-нибудь доверчивого лоха — идея отличная. Но вот мне-то оно надо?»

Он ещё раз осмотрел солёные болота нижнего Ист-Сайда и отправился в обратный путь. Как ни странно, но тут было над чем подумать. Более того, посреди никому не нужного парка родилась очередная мысль на миллион долларов. (3)

Стало уже хорошей традицией обсуждать такие мысли в компании Мозеса Тейлора. Так что на следующий день он обедал в его доме в компании очаровательной миссис Тейлор.

— Я в нетерпении послушать твои новые идеи, — прямо во время трапезы начал деловой разговор банкир. Кэтрин посмотрела на него неодобрительно, но промолчала. — Они пахнут долларами.

Мозес довольно засмеялся.

— Совершенно верно. И меньше чем на миллион я не соглашусь, — поддержал смех Солано.

— Куда на этот раз придётся поехать? В Китай? — продолжал веселиться хозяин дома.

— Нет. В нижний Ист-Сайд.

— Оу! Так близко? И где же там деньги зарыты?

— В том-то и дело, что они пока не зарыты. А вот как только удастся их зарыть, тут-то они и появятся, — ответил Солано, усмехаясь и наблюдая, как зависли сотрапезники, пытаясь разгадать шараду.

— Не понял, — признал поражение Тейлор.

— Я поясню, — кивнул Солано. — Вчера я посетил Томпкинс-сквер. Очаровательное место. Вокруг первозданная природа. Шумит камыш. Шуршит осока. А главное — ни единой души вокруг. Как вы считаете, почему?

— Здесь нет тайны, — хмыкнул Тейлор. — Это солёное болото. Часть затапливается в каждый прилив, а оставшуюся затапливает при штормовых ветрах с Атлантики. Там невозможно строить.

— Но тем не менее участки проданы.

— Естественно. В Нью-Йорке нет ни единого бесхозного клочка земли. Не так давно практически весь Ист-Сайд принадлежал Стайвесантам. Но свою землю они активно продавали, и у болот теперь новые владельцы. Их купили те, кто может себе позволить подождать десяток лет. Город постепенно засыпает низины своим мусором, и то, что раньше было болотом, становится вполне приличным основанием для домов.

— Я тоже так подумал. Но что, если появится человек, который сможет поднять уровень грунта быстро и недорого?

Мозес уставился на Солано без капли веселья во взгляде.

— И как?

Солано не стал запираться и изложил:

— Я могу сделать машину, которая будет всасывать песок и ил со дна Ист-Ривер и по трубе подавать его на сотни ярдов вглубь суши. Никаких рабочих с тачками. Никаких телег. Только баржа с паровой машиной, трубы и пяток человек ухаживать за этим хозяйством. Я вчера прикинул на салфетке. Мой земснаряд сможет подавать примерно сто пятьдесят кубических ярдов в час. Что позволит за две-три недели приподнять стандартный городской квартал на один ярд.

(Ярд — это 0,9144 метра. Можно грубо считать, что ярд равен метру, чтобы не ломать себе мозг.)

Солано действительно просидел весь вечер над расчётами, выуживая из памяти случайно затесавшиеся туда характеристики похожих механизмов из его прошлой жизни. Были в его практике и такие переговоры, когда СССР поставлял оборудование дружественным режимам.

— Я осмотрел местность. Местами сыпать придётся много. Но в среднем задача несложная. Так что ждать десятки лет не придётся. Можно засыпать все низменности за два-три сезона. Сами понимаете, как взлетит цена у таких участков.

Мозес и Кэтрин переглянулись.

— Кто ещё в курсе твоего проекта? — уточнил банкир.

— Никто.

— И не говори пока никому.

— Хотите прикупить земли на минимуме цены?

— Увы, — нахмурился Мозес. — Минимум был пять лет назад. Во время паники тридцать седьмого. Но я тогда все деньги влил в спасение банка. И этот праздник жизни прошёл мимо меня. Но ты мне снова даришь надежду.

— Надеюсь, о моих интересах вы не забудете?

— А в чём твой интерес?

— Я хочу землю. Чем больше, тем лучше. Минимум один городской квартал целиком. Но желательно несколько десятков.

Мозес и Кэтрин весело рассмеялись.

— Отменный аппетит, — прокомментировала женщина.

— Правильно. Так и надо. Но не всё так просто. Те, кто сейчас владеет значительными территориями, не будут их продавать. Астор в принципе не продаёт землю. Только покупает. Остальные тоже ждут чуда, которое повысит капитализацию их актива. Ведь годы идут. Налоги они платят. И продать землю в убыток себе им алчность не позволит. Ну разве что мелкие холдеры, разочарованные в перспективах района, — размышлял вслух Тейлор. — Но есть один лендлорд, который стремительно избавляется от земли. Это старик Стайвесант. У него как раз остались самые бросовые участки. Если память мне не изменяет, что-то около тридцати акров прибрежной полосы. И вот она-то воистину бесценна, если ты действительно можешь дёшево создавать новую землю.

Солано уверенно кивнул. По его прикидкам, затраты на работу земснаряда были сравнительно невелики — не больше, чем у обычного парохода на линии.

— По закону земли, скрытые под водой, принадлежат городу. Тот, кто осушит их, может претендовать на владение. Так что дно Ист-Ривер воистину золотое, если сделать всё грамотно.

— О! — удивился Солано. Он как-то забыл о намывных территориях. А ведь это действительно огромный ресурс. — Идея великолепная, но быстро осушить мелководье не получится. Тут не один год потребуется.

— Или не одна машина, — усмехнулся Тейлор. — Но цель того стоит. Подожди минутку.

Он поднялся из-за стола и ушёл в свой кабинет.

Кэтрин дала сигнал слугам, чтобы убрали, ибо трапеза явно закончилась, даже не дойдя до напитков.

— Ты пробудил его давнюю мечту, — шепнула супруга банкира. — Как он терзался, что средств на покупку участков банкротов не хватало. Астор перебивал любые цены и скупал всё вплоть до отдельных лотов на окраине. У Стайвесанта он выкупил большие куски его болот по смехотворной цене — шестьдесят долларов за акр.

Банкир вернулся и расстелил на столе карту.

— Вот видишь, — он ткнул пальцем севернее Томпкинс-сквера. — Эти участки по городскому плану уже размечены как улицы, но они всё ещё под водой. Вот эта линия указывает на реальную береговую черту. Всё это богатство может быть нашим.

Он сжал кулак, будто уже держал все эти гектары.

— Только давайте заранее доли определим, — улыбнулся Солано. — Договариваться надо на берегу.

— Треть? — вопросительно приподнял бровь банкир.

— Вам треть? — улыбнулся Солано. — Да. Меня это устроит.

Тейлор хмыкнул и задумался.

— Пополам, — наконец произнёс он. — Я понимаю, что ты и без меня под такое дело инвестора найдёшь. Тот же Астор расцелует тебя вместе с твоим аппаратом по намыванию земли. Но на меньшее я не соглашусь.

— Это очень разумное предложение. Я тоже считаю, что уважающие друг друга партнёры вполне могут поделить шкуру неубитого медведя поровну.

Солано улыбнулся, кивая на карту. Мозес тряхнул головой, как бы прогоняя наваждение.

— Когда будет готова машина?

— Если мой двигатель прибудет до ледостава, то к марту, думаю, закончим.

— Подавай заявку на патент. Надо получить защиту от конкурентов.

— Хорошо бы и в Европе защитить.

— Некогда. Да и плевать на эту Европу. Нам там не дадут нормально заработать. Американского патента достаточно.

Солано кивал, соглашаясь с аргументами.

— Когда машина будет готова и опробована, я получу от городского совета водный грант, и мы начнём главное дело жизни.

Мозес совершенно непроизвольно потирал руки. Невооружённым взглядом было видно, как его захватила эта идея.

— Можно пока составить карту глубин, чтобы понимать, сколько понадобится песка на акваторию. От этого станут понятны сроки.

— А как же болота вокруг Томпкинс-сквер? — удивился Солано.

— Наплевать на них, — отмахнулся банкир. — Пусть мусором засыпаются.

Он водил пальцем по карте, подсчитывая в уме будущие кварталы и измеряя несуществующую пока причальную стенку с её пирсами, складами, доками и тем потоком денег, который приносит Нью-Йорку статус главного порта США.

Она же на современной карте

1) Производство аккумуляторов в Пакистане — https://t. me/paragvajskij_variant/334 Там все еще XIX век

2) Это реальная катастрофа. Заметку о ней я вычитал в газете https://goo.su/UQgnWl

3) О парке и болотах — смотри заметку в блогах https://author.today/post/826207

Когда всё слишком долго идёт хорошо — жди беды. Эту истину Николас ван Любберс за свою бурную жизнь усвоил накрепко. И к своему глубокому сожалению, опять оказался прав. Его одиссея, начавшаяся со сделки в Кальяо, шла гладко и прибыльно. Угнанная военная шхуна сменилась привычной неторопливой рабочей лошадкой. Новый судовладелец был адекватен и платил хорошо. Ван Любберс мог бы привезти домой почти тысячу песо. Отличный заработок за один сезон. Но видимо, не судьба.

Он наблюдал, как на горизонте из дымки появляются один за одним многочисленные паруса. Это не могло быть ничем иным, кроме аргентинского флота под командованием адмирала Брауна. Три корабля Гарибальди им были, конечно, не ровня.

С головной шхуны итальянца просигналили: «Идти к Монтевидео, прижимаясь к берегу». Сами кораблики начали нагло сближаться с аргентинцами в попытке отвлечь их от конвоя.

«Парагвай» шёл не один. Ещё четыре одномачтовых рыбацких посудины так же, как и он, везли беженцев из Энтре-Риос в столицу Уругвая.

Пока судно разгружалось в порту Консепсьон-дель-Уругвай, старый капитан узнал много нового о ходе этой гражданской войны. Высадка аргентинской армии в Галегуай привела к неудачному сражению и отступлению Союзной армии от города Парана. Тысячи испуганных горожан заполонили дороги на север, убегая от кровавых репрессий «Масорки», карательного органа диктатора Росаса. Да и обычные солдаты Буэнос-Айреса совершенно не ограничивали себя никакими нормами закона или морали. Росас обещал им эти земли, и они старательно очищали междуречье от прежних хозяев.

Новое генеральное сражение союзная армия Энтре-Риос, Уругвая и Парагвая дала уже на подступах к порту Консепсьон. В этот раз успех был на стороне союзников, и росистам пришлось отступить, но они не были разбиты и рассеяны. Боевые действия превратились в бесконечные кавалерийские манёвры и наскоки. Периодически в бой вступала пехота и артиллерия на цепочке земляных редутов, окруживших город.

Любберс иногда слышал отдалённую канонаду, пока из трюмов выгружали пушки и бочки с оружием. Кстати, из-за этого груза чуть не произошла ссора между командиром Парагвайского корпуса Хосе Доминго Лопесом и командующим армией Хосе Марией Пасом. Последний приказал весь груз конфисковать на нужды обороны города.

Парагваец, смирившись с тем, что ручное оружие пойдёт на срочное вооружение новых отрядов кавалерии и ополчения, тем не менее пошёл на принцип, и артиллерию отдавать отказывался наотрез. Пушки имели морские станки, и использовать их в полевых сражениях было нерационально. Кроме того, для новых пушек не было ни канониров, ни избытка пороха.

Генерал Пас настаивал, что при установке в редутах корабельные станки не будут недостатком, а могущество морских карронад на короткой дистанции во много раз превосходит полевые четырёхфунтовки.

Но компромисс был всё-таки найден. Из всего груза только десяток отправлялся на батареи, а остальное должно было проследовать в Парагвай. И дабы избежать риска перехвата, часть пути груз должен был проделать вверх по реке Уругвай.

Как там дальше сложилась судьба города и его защитников, Ван Любберс не знал. Его щедро загрузили экспортным товаром и уговорили принять на борт большую группу беженцев до Монтевидео.

Пятнадцатого октября вышли в обратный рейс небольшим караваном в сопровождении трёх боевых кораблей Уругвая — корвета «Конститусьон» под командованием Луиджи Де Агостини, шхуны «Прочида» и старой знакомой шхуны «Инти», на которой держал вымпел сам Гарибальди.

Вот на следующий день везение и покинуло старого капитана.

Флотилия адмирала Брауна вполне увлеклась погоней за уругвайцами, но у неё было достаточно кораблей, чтобы выделить парочку на захват конвоя. Теперь они нагоняли «Парагвай».

Тяжёлая грузовая шхуна не могла по-настоящему прижаться к берегу, как остальные рыбацкие кораблики. Капитан этот район не знал и мог ориентироваться только на лоцию. Так что ничего удивительного, что настигли в итоге его одного.

Выстрел из пушки и лёгшее впереди по курсу ядро заставили Любберса отдать команду опустить паруса.

«Авось обойдётся, — тяжело вздохнул он, мысленно расставаясь с деньгами. — Если что, у Штюбе одолжусь. Что-то же он за свои печки в Рио выручит».

Трёхлапые крючья впились в планширь корабля. Борта столкнулись через вывешенные кранцы. На борт шхуны поднялся офицер с обнажённой шпагой в руке в сопровождении солдат.

— Ба! Какая знакомая посудина, — было первым, что произнёс командир абордажников, оглядев надстройки и палубу. — Так. Так. Так. И кто же теперь ходит под парусами моего свояка?

Взгляд его упёрся в Николаса.

— Корабль конфискован! Груз тоже, — безапелляционно заявил офицер. — Что везли к мятежникам? Признавайтесь.

Офицер наставил шпагу на онемевшего от происходящего капитана.

— Э… Пассажиров и печки. Вы можете посмотреть наши судовые документы и коносаменты, — уклончиво ответил он, протягивая заранее приготовленный кожаный бювар. В документах об оружии не было ни слова. Так что он почти не врал.

— Печки? — Офицер расхохотался. — Вы меня за дурака держите, синьор? Вы наверняка провозили арсенал для предателей. А теперь помогаете этой сволочи уклониться от неминуемого возмездия.

Кончик шпаги описал полукруг, указывая на замершую у грот-мачты толпу беженцев. Люди сбились в кучу, как загнанные овцы. Кто-то тихо всхлипывал, закрывая лицо руками. Один старик опустился на колени и начал бормотать молитву. К нему начали присоединяться остальные.

— Офицер, — нахмурился Николас, чувствуя, как гнев начинает вытеснять страх. — Это мирные жители. Женщины, дети. Они просто плывут в другой порт. В чём их предательство?

— Молчать! — взревел офицер. Лицо его налилось багровой краснотой, жилы на шее вздулись. — Это отродье человеческое, готовое отдать нашу родину на разграбление европейским стервятникам! Это твари, мечтающие о рабской доле для всех свободных жителей Рио-де-ла-Платы! На них всех лежит коллективная печать мятежа!

Он размахивал шпагой, рассекая воздух со свистом.

— Наш Верховный Правитель повелел очистить землю от этой скверны! И я, вернейший его слуга, исполню этот священный долг! За борт! Всех за борт!

Команда прозвучала как выстрел. Солдаты, оскалившись в хищных ухмылках, ринулись на толпу. Послышался треск рвущейся ткани, женские визги, детский плач. Грубые руки хватали людей за волосы, за одежду, таща к борту.

— Вы что творите⁈ — Ван Любберс бросился вперёд, схватив офицера за плечо. — Прекратите немедленно! Это преступление против Бога и закона!

Офицер вырвал руку и нанёс хлёсткий удар плоскостью клинка. Удар пришёлся точно по виску. Ноги Любберса подкосились, и он рухнул на палубу, ударившись коленями. Кровь из рассечённой кожи каплями упала на палубные доски.

Капитан смотрел на алую лужицу и мысленно прощался со всеми, кого любил.

«Это в любом случае конец», — подумал капитан.

Он засунул руку за пазуху сюртука, туда, где оттягивал плечо в хитрой кобуре небольшой револьвер. Подарок от мистера Дебса. Рукоятка легла в ладонь. Большой палец взвёл курок, и спусковая скоба выдвинулась в готовности к выстрелу.

Пошатываясь, капитан поднялся с колен, сделал шаг, поднял руку и в упор выпалил в затылок размахивающего шпагой офицера. Брызги крови и мозгов полетели на абордажников из развороченной головы их командира. Безжизненное тело рухнуло на палубу лицом вперед, а голландец с непонятной, почти безумной улыбкой остался стоять с револьвером в руке.

В барабане было ещё четыре патрона, и капитан успел все их всадить в солдат, прежде чем абордажные тесаки обрушились на него, отправив в последний рейс.

— Вот зачем он начал стрелять… — всхлипывал Матео, единственный выживший с шхуны «Парагвай».

Его только что подняли из воды. Зубы моряка всё ещё отбивали мелкую дрожь, несмотря на укутывавшее его одеяло.

— Они там все обезумели. Солдаты начали убивать всех подряд. Я схватил первый попавшийся тюк и выбросился за борт. Я же плавать не умею совсем! А вокруг… люди кричали, молили о пощаде. И их тела летели в воду рядом со мной, как мешки с мукой. Я нырял, прятался под этим тюком, боялся, что по мне начнут палить с палубы. Но выстрелов не было. Потом на шхуне подняли паруса, и она ушла куда-то на юг. Видимо, в сторону Байреса.

Дрожащему от страха и холода морячку всучили в руку кружку, и он с благодарностью присосался к рому, разбавленному водой и соком апельсина.

Гарибальди хмуро осматривал воды, где недавно разыгралась трагедия, но следы её уже давно исчезли. Он слышал о зверствах «Масорки» — тайной полиции Росаса — на захваченных территориях. Но не ожидал, что это безумие уже заразило флот, превратив обычных матросов в палачей.

Морячок отдышался и продолжил рассказ.

— А потом… потом появились акулы. Они рвали тела тех, кто ещё барахтался на поверхности. Боже, какие были крики… Наверно, именно так кричат грешники в аду. Я молился, не переставая ни на секунду. И Господу было угодно отвести от меня этих ужасных тварей. Они плавали совсем рядом, я видел их плавники, но они не трогали меня. Воистину, это чудо господне! Я поклялся тогда: если останусь жить, то посвящу себя служению Всевышнему.

Гарибальди кивал, слушая сбивчивую речь, но в чудо он не верил. Просто мешок, который спас жизнь моряку, был набит корой кебрачо, и в воде она выделяла дубильные вещества, замаскировавшие запах человека и отпугнувшие акул.

«Инти» развернулся в сторону Монтевидео.

Гарибальди привычно следил за полосками на парусах, постоянно корректируя положение гафеля и кливеров. Эта уловка уже не раз спасала жизнь, позволяя выжать из ветра всё до последней крохи энергии.

«Надо будет написать этому Дебсу о случившемся», — подумал Гарибальди.

В какой-то степени он чувствовал себя виноватым, что так вышло. Шхуна действительно была конфискована у аргентинского владельца, и её захват закономерно привёл к потере судна и груза. Могло конечно при этом обойтись и без кровавых жертв среди экипажа и пассажиров, но судьбе было угодно иное.

Сразу после акции на Хэллоуин Солано начал увлечённо и со вкусом кошмарить Эблерса через газеты. Это было настолько просто, что голова кружилась от возможностей. Редакторы размещали практически любые статьи за не слишком высокий прайс. Никто никаким факт-чекингом не занимался. Даже документов не спрашивали. Анархия!

Параллельно он, наконец, познакомился с Альбертом Брисбейном, автором удивившей Солано протокоммунистической статьи. Проживал Брисбейн по адресу 75 Leonard Street — полчаса пешком по Бродвею от городской мэрии. Двухэтажный домик в этом приличном районе для среднего класса оказался настоящим «салоном» для всей передовой общественности Нью-Йорка (1).

Сам хозяин заведения был типичным кабинетным революционером. Высокий, подтянутый человек средних лет, с чуть взъерошенной бородой, живыми, умными глазами. Говорил он уверенно, и его речь всегда была переполнена отсылками к классической литературе, религиозным текстам и прочими цитатами безусловных авторитетов для нынешнего времени. Такой напор интеллектуального превосходства сбивал с толку, даже видавшего виды старого советского дипломата. Что уж говорить о простодушной молодёжи, собиравшейся у него в салоне.

Брисбейн видел смысл своей жизни в популяризации идей Франсуа Шарля Фурье — французского философа и главного представителя утопического социализма, о котором Солано практически ничего не знал, кроме факта, что такой действительно был.

Центральная идея этого философа состояла в том, что люди могут организовываться в небольшие производственные общины, фаланстеры, живущие по определённым «научным» правилам сочетания характеров, труда и удовольствий, где труд становится радостью, а жизнь — гармоничной и счастливой. Первые такие общины должны были стать примером, заставить других последовать их пути и постепенно превратить мир в сеть малых гармоничных коммун, заменивших хаотичный рынок и бездушные каменные джунгли городов.

Наивность этой идеи вызывала физическую боль у Солано, но он крепился и не пытался переубедить воодушевлённую общественность. У него за спиной не было авторитетного мёртвого философа, а у Брисбейна был. Солано просто вслушивался в разговоры и искал людей.

И однажды на одном собрании он такого человека нашёл.

В тот вечер зашла речь о техническом прогрессе. Хозяин салона сокрушался, что машины лишают вещи той части души, которую всегда передаёт ей мастер. И что фаланстеры могут и должны ограничивать использование машин как помеху гармоничной жизни общины. Публика вздыхала, кивала и поддакивала, кроме одного человека, даже по виду которого можно было сказать, что он имеет дело с техникой. Его выдавали руки со следами порезов и мозолей, — нехарактерная деталь для салонных посетителей.

Когда он заговорил, отрывистые фразы и очень твёрдое произношение окончаний слов сразу выдали его немецкое происхождение. Звали оратора Джон Адольфус Этцлер (2).

— Труд — не добродетель, господа, а ярмо! Это тяжкое бремя, которое Провидение возложило на человека, дабы изгнать его из Эдема и обречь на страдания. Истинный Рай — не в умеренности и не в ручном ремесле, как утверждаете вы, мистер Брисбейн, а в полном освобождении от унизительной необходимости проливать пот ради куска хлеба.

Заявление прозвучало весьма революционно и даже с вызовом к воле божьей. Это все в салоне мгновенно почувствовали. Воцарилась напряжённая тишина. А немец тем временем продолжал:

— Вы боитесь машину, будто она крадёт душу. Но смотреть надо иначе: паровой котёл, водяное колесо — это слуги. Мы должны заставить этих слуг работать. Когда плуг сам бороздит землю, когда жатва без труда собирается за считанные часы, когда вода поднимается в наш дом сама — что останется человеку?

Этцлер замер, поднял палец и обвёл глазами аудиторию.

— Время. Свобода. И именно они подлинное назначение рода человеческого. Не согбенная спина, не мозоли, а разум, стремящийся к звёздам, к искусству, к науке, к прекрасному. Машина не отнимает у нас человеческое — она возвращает его. Она снимает с нас ярмо необходимости и оставляет нам простор для творчества. Прогресс — вот единственный путь, способный вырвать человечество из вековой каторги и открыть ему врата к одухотворённой жизни.

В зале поднимается ропот. Кто-то откашливается, кто-то в сердцах стучит тростью о паркет.

— Свободное время? — фыркнул самый пожилой в компании господин, непроизвольно поправляя тесный накрахмаленный воротничок. — Простой человек без работы не станет поэтом, мистер Этцлер. Он напьётся до беспамятства, пустится в разгул или устроит смуту. Труд — вот что держит нравственность на плаву! Только труд. И вы сами признаёте, что он угоден Господу. Вы что, атеист?

Этот вопрос прозвучал так, что стало ясно: признание в атеизме здесь воспримут острее, чем признание в гомосексуализме.

— А вы, сударь, Мальтуза читали? — вступил другой, помоложе. — Почитайте, не пожалеете. Обилие хлеба и досуг — прямая дорога к перенаселению. Рты будут плодиться быстрее, чем колосья. Через поколение голод вновь постучится в двери, только ещё страшнее. Ваша «машина изобилия» обернётся голодными смертями.

Этцлер проигнорировал вопрос с религиозным подвохом и уцепился за тему голода.

— Вы мыслите пределами старых городов и истощённых полей, господа. Но мир огромен. Он способен прокормить десятки миллиардов людей. Пространства неосвоенных земель, лесов и равнин многократно превышают то, что мы уже отняли у природы под плуг и пастбище. Кроме того, прогресс способен вернуть плодородие полям за счёт удобрений и правильной агрокультуры. Так что страдания от голода — это жестокий инструмент власти, а не естественное состояние человечества. Как писал Роберт Оуэн в ответ вашему Мальтусу: среда формирует человека. Правящие классы сознательно держат рабочих в нужде и темноте, чтобы те не задавали вопросов. Измените среду — создадите достойного гражданина.

Слова Этцлера повисли в воздухе. Никому не хотелось полемизировать и ассоциировать себя с гнусными угнетателями. Брисбейн, до сих пор наблюдавший за дискуссией с лёгкой, почти отеческой улыбкой, сделал шаг и жестом сфокусировал внимание на себе.

— Господа, прошу умерить страсти. Мистер Этцлер прав в одном: человечество не обязано вечно кланяться земле, чтобы выжить. Но Фурье напоминал нам иное: машина не заменит характер, а лишь усилит его. Если в основе общины лежит жадность, паровой двигатель лишь ускорит порабощение. Если же в основе — согласие и взаимное притяжение талантов, то и самая простая лопата станет инструментом гармонии. Прогресс и нравственность должны идти в ногу, иначе одно превратится в оружие, а другое — в пустую молитву.

В зале послышался одобрительный шум. Брисбейн умел гасить конфликт, не подавляя его, а растворяя в более широкой формуле. Для салона этого было достаточно. Для Солано — нет. Он не сводил глаз с Этцлера и, улучив момент, вовлёк его в диалог.

— Я собираю группу единомышленников, — признался инженер. — Не кабинетных мечтателей, а людей дела. Мы отправимся туда, где много солнца, ветра и силы волн, и покажем на практике: как мои механизмы способны за один сезон превратить дикий тропический остров в цветущий уголок рая. Мы выбрали Тринидад. Если желаете присоединиться, буду рад.

Солано покачал головой.

— Если бы я верил в успех вашего начинания, то непременно бы присоединился. Но увы. Я предвижу неудачу.

Этцлер нахмурился, но Солано продолжал.

— Вы вообще бывали в тропиках? Вы знаете, как в них трудно выжить европейцу? Знаете ли вы, как воздействует нестерпимая жара? Известно ли вам, как ведёт себя даже простая механика под непрерывными атаками насекомых, растительности и влаги?

— Мы подготовимся к этому. Наша цель благородна, и трудности только возвысят нашу победу. Бессмысленно нас отговаривать!

— Я не отговариваю. Благородство ваших целей не подлежит сомнению. Но вот точку приложения сил я бы рекомендовал поменять. Что вы знаете о Парагвае?

«И вознёс он его на весьма высокую гору и показал все царства мира и славу их…»

Через несколько встреч и дискуссий Этцлер действительно согласился поменять локацию и вместе со своими единомышленниками основать колонию в Парагвае, при условии, что ему мешать не будут. Солано позаботился о формальностях, и официальный посланник республики Парагвай мистер Люк Крессол официально пообещал новой колонии невмешательство и поддержку. Ему это не стоило ровным счётом ничего. А республика могла заполучить несколько десятков светлых голов.

Ноябрь 1842 года в Нью-Йорке выдался очень холодным. Даже старожилы не помнили, чтобы в первых числах уже падал снег. Разумеется, он немедленно растаял, добавив грязи городским улицам, но белые кружевные льдинки однозначно предупредили южан, что: «Зима близко».

Анна тут же напомнила Солано об условиях их сделки и получила ещё один денежный транш, который вскоре превратился в сапожки, шапочки, пелерины и шубку. Постепенно обросли тёплыми вещами и все парагвайцы. Кто-то побогаче, как мистер Крессол и сеньор Лопес, а кто-то попроще, как гуарани.

Для индейцев Солано закупил совершенно одинаковые пальто из серого некрашеного сукна длиной почти до пят, с покроем, напоминавшим классическую русскую шинель. Что, в общем-то, и неудивительно. Эта форма была продиктована экономией ткани и простотой пошива.

Глядя на кутающихся в зимние вещи нью-йоркцев, Солано совсем уж было смирился с тем, что обещанная машина до ледостава не успеет, но к его огромной радости дурные предчувствия в кои-то веки не оправдались. Баржа прибыла пятого ноября и сразу же была отогнана к причальной стенке уже традиционного подрядчика — Allaire Works.

На этот раз заказ обсуждался намного дольше. Солано хотел получить несамоходный и непотопляемый понтон из железа. Но США пока ещё были слабы в железном кораблестроении. По крайней мере на Allaire Works опыта таких работ не было. Да и материалы пришлось бы заказывать в Англии. Собственная промышленность США листового металла производила мало и в основном для котлов или кровельной жести. На корпус судна пришлось бы заказывать листы специально.

В итоге, увидев предварительную калькуляцию расходов, Солано пришёл в ужас и решил ограничиться крепкой деревянной баржей. К счастью, с другими элементами системы трудностей не возникло. Всю конструкцию обещали изготовить к концу зимы.

Время за рутинными хлопотами летело быстро и вот наступило десятое ноября.

В назначенный час в одной из гостиных Астор-Хауса группа конкурирующих между собой каучуковых фабрикантов встретилась с двумя молодыми джентльменами. Почтенные господа с недоумением и некоторым недоверием взирали на двух лощёных молокососов. Но держали своё мнение при себе. Молодые люди выглядели достаточно состоятельными, чтобы их послушать.

Солано так и подмывало начать мероприятие классической фразой: «Господа, я собрал вас здесь, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие…» Но юмор был бы не понят. К тому же открывал собрание Говард.

— Джентльмены, рад вас видеть, — начал он вполне заурядно. — Это говорит о том, что вы люди вдумчивые и открытые для перемен и перспектив. А они таковы. Патент на вулканизацию делает ваши предприятия банкротами, если вы не войдёте в альянс с держателем патента. Эта перемена в вашем деле приведёт вас к небывалому финансовому успеху ценой потери самостоятельности.

Промышленники недовольно загудели. Но Говард поднял ладонь и повысил голос.

— Вас никто не грабит. Ваши предприятия останутся юридически самостоятельными, и вы будете по-прежнему управлять ими. Внешне для вашего окружения не изменится ровным счётом ничего.

Заводчики замолкли.

— Так в чём подвох-то? — не выдержал один из них.

— В том, что вы передаёте нам права на доверительное управление вашими предприятиями. В обмен вы получите долю в обществе, эквивалентную стоимости вашего завода, и будете получать долю прибыли пропорционально к общему капиталу общества. А как управляющие — ещё и оклад.

— И какова будет наша доля? — подал голос Чарльз Гудьир, хмуро молчавший до этого.

Его коллеги вопросительно уставились на Говарда.

— Совокупно все ваши предприятия мы оцениваем в двадцать пять процентов капитализации общества.

— Что⁈ — взорвался Гудьир. — Вы украли моё изобретение и теперь хотите всех заставить работать на вас даром? Вы обезумели. Я отказываюсь иметь с вами дело.

Говард покосился на Солано. Тот кивнул и встал.

— Мистер Гудьир, если вы изобретатель процесса вулканизации, ответьте мне на вопрос: при каком соотношении каучука и серы получается вот такой материал?

Он протянул Гудьиру чёрный полированный шар размером с бильярдный.

— Что это? — недоумённо всмотрелся в предмет неудачливый изобретатель. Он попытался его сжать. Потом постучал ногтем по твёрдой поверхности.

— Это эбонит, — ответил Солано. — В нашем патенте указано, как его получить, используя те же ингредиенты — каучук и серу. Если я украл у вас изобретение, то не могу знать больше вас. Расскажите обществу, как получить такой материал.

Гудьир растерянно обвёл глазами любопытствующих конкурентов. Кто-то аккуратно изъял шар из его пальцев и принялся рассматривать через пенсне.

— Вы слишком высокого о себе мнения, мистер Гудьир. Вы не допускаете мысли, что секрет, над которым вы так долго бились, мог быть открыт другими людьми. Примите поражение с достоинством. Ваша мануфактура и вы сами вполне впишетесь в распределённое производство резиновых изделий, которое мы планируем развернуть для всех участников. В нашем тресте не будет конкуренции. Мы будем монополистами. Каждый будет осваивать свою долю рынка: кто-то займётся резиновой обувью, кто-то станет делать шланги, кто-то — прорезиненные ткани и так далее. Трест обеспечит всех юридической защитой, рекламой, дешёвым сырьём и финансами на развитие. Вместе мы получим неизмеримо больше выгод, чем конкурируя и судясь.

Чарльз Гудьир упрямо тряхнул головой и гордо выпалил:

— Именно я изобретатель процесса. И я это докажу. До встречи в суде!

С этими словами он вышел из зала, хлопнув дверью.

Общество, проводив взглядом упрямого изобретателя, перевело внимание на Иеремию Говарда и «мистера Дебса».

— Каждый волен сам выбирать своё будущее, — пожал плечами Солано. — Мистер Гудьир предпочёл нищету и прозябание для себя и своей семьи. Есть желающие последовать за ним?

Желающих не нашлось.

Ещё когда первые парагвайские монеты начали исчезать в хранилищах Городского Банка Нью-Йорка, Солано написал Элли Уитни письмо с предложением приехать на встречу с уполномоченными лицами Парагвая и решить вопрос с заказом завода. Уитни явно не спешил, но тем не менее в середине ноября появился в гостиной особняка Халка с нужными бумагами.

Крессол и Лопес были заранее предупреждены Солано о предварительных договорённостях с оружейником и поэтому были готовы к такому коммерческому предложению. Но тем не менее масштабу проекта удивились.

— Не понимаю, зачем тратиться на целый завод по производству винтовок. Их в армию Парагвая нужно относительно небольшое количество, которое проще купить. Производить следует нормальные пехотные мушкеты с гладким стволом. Именно их надо много, и для этого строительство завода было бы оправданно.

Прокомментировал Крессол, разглядывая винтовку образца 1841 года, которую ещё никто не назвал «Миссисипи». Вместо Уитни ответил Солано.

— Переход всех армий мира на винтовки неизбежен. Миллионы старых мушкетов станут обузой для европейских и североамериканских арсеналов. Зачем нам идти этим путём. Скупой платит дважды. А предлагаемая модель оружия очень удачна. У неё отличный экспортный потенциал.

Крессол фыркнул.

— Экспортный! Да я сомневаюсь, что такое производство в принципе возможно развернуть в наших краях. Даже если железо появится своё, — сделал он оговорку, видя, как вскинулся Солано. — Но кто будет работать на всех этих сложных станках? Вчерашние земледельцы или сборщики матэ?

— Нет, разумеется, — усмехнулся Солано. — Мы с мистером Уитни предварительно договорились о следующем условии. Он собирает фабрику у себя в Коннектикуте. Но персонал нанимаем мы. Я предлагаю сделать упор на молодых неженатых ирландцах-католиках. Они по договору осваивают оборудование под руководством мастеров уважаемого мистера Уитни и потом отправляются в Парагвай вместе с заводом. Таким образом мы получим и предприятие, и сразу весь штат рабочих для него. А потом уже с течением времени начнём добавлять парагвайцев.

Крессол погладил свою бороду и согласился.

— Может сработать.

— А почему тут два этажа? — удивлённо ткнул пальцем в чертёж Лопес. — Одноэтажное здание проще же и дешевле. Разве не так?

Он уставился на Уитни, ожидая, пока Солано переведёт с испанского.

— Разумеется, дешевле, — согласился Элли. — Но проигрыш происходит в другом. Завод снабжается механической энергией от водяного колеса. И чем дальше придётся передавать её, тем больше потерь и тем дороже кинематическая схема. Два этажа завода с этой точки зрения оптимальны. На втором разместятся линии по изготовлению замков, а на первом — стволов и лож.

И таких вопросов и сомнений у глав делегации было много. Но дядюшка Лопес помнил тайну племянника и относился с серьёзностью к доводам о том, что: «в будущем так будут делать все развитые страны». Возможно это, а может и другие соображения убедили и Крессола.

В итоге разговор перешёл к конкретике. С помощью Иеремии Говарда составили договор с указанием ответственности и обязанности сторон, указанием сроков и порядка оплаты.

Уитни обязывался приступать к работе по созданию завода со дня получения транша в пятьдесят тысяч долларов. Срок на строительство завода был определён в один год, в течение которого должны были поступать ещё несколько выплат. Потом несколько месяцев на обучение персонала, деконструкцию и отправку. После чего Уитни получает остаток суммы и остаётся с деньгами, пустым зданием и богатым опытом.

Осталось только оплатить первый транш. И здесь казначей посольства, сеньор Франсиско де Паула Лопес умудрился простудиться и заболеть. Он лежал в своей спальне и страдал от высокой температуры. Солано напрягал свою память, но с удивлением выяснил, что в своей прошлой жизни предосудительно мало интересовался фармакопеей в частности и медициной вообще. Всегда рядом с ним были профессионалы, которые знали, что делать, и ему оставалось только следовать их указаниям. И вот теперь он не мог вспомнить ничего полезного. Даже того, как фирма Байер получала свой знаменитый аспирин.

Городской врач, бегло осмотрев больного, тут же прописал кровопускание и рвотные порошки, дабы изгнать болезнь из тела. Услышав эту ересь Солано тут же выпроводил уважаемого доктора и запретил домочадцам вспоминать о его визите. Такие методы скорее загнали бы пациента в гроб, нежели вылечили бы.

Выручили, как обычно, самые ранние — детские воспоминания. И основой процедуры стало обильное питьё с лимоном, мёдом и ромашкой. Позже, когда жар сменился удушающим кашлем в ход пошли и дыхание над картошкой, и растирания гусиным жиром, и даже самодельные горчичники.

Все обитатели особняка сочувствовали страдающему парагвайцу и пытались как-то ему помочь. Даже сдержанный англичанин неоднократно навещал Лопеса в течение дня.

Оставляя дядю в надёжных руках, Солано продолжал заниматься делами. Двадцатого ноября состоялась долгожданная встреча с Эблерсом всё в том же Астор-Хаусе. Бизнесмен явно был загнан в угол. Его язвительность и некоторая грубость проистекала из страха и понимания слабости своей позиции.

В пуританском Нью-Йорке репутация была изрядной ценностью. Перспектива замараться в газетном скандале вместе с покойным судьёй Уитли Эблерса пугала. Так что итог был предсказуем. Солано получил от него согласие на продажу актива. Домой Солано возвращался в приподнятом настроении.

Обладание собственной револьверной фабрикой открывало восхитительные перспективы. Он уже точно знал, что нужно улучшить в базовой модели, чтобы подтянуть сыроватые изделия мистера Кольта до уровня Кольт-Нэви. А может быть, плюнуть на Кольта и воспроизвести дизайн Ремингтона. Что куда прочнее и надёжнее.

Сладкие мечты попаданца развеялись от фразы Анны.

— Мистер Крессол пропал.

— Что? Как пропал?

— Я думаю, он сбежал, — нервно поджала она губы. — Вот читай. Я это нашла на его столе.

Листок бумаги содержал всего несколько строк:

'Господа,

Моё пребывание на службе Парагвая подошло к концу. Десятилетие, проведённое в вынужденном соседстве с вами, было достаточной жертвой с моей стороны. Полагаю, наши счёты закрыты. Будь проклят ваш Парагвай. И вы вместе с ним.

Люк Крессол'

Короткое расследование, предпринятое Солано, тут же выявило причину столь резкого исчезновения посла: банковский драфт на пятьдесят тысяч долларов, подписанный Лопесом, чьи клочки обнаружились в мусорной корзине.

— Я точно помню, что Люк приносил этот документ на подпись, — обложенный подушками Франциско Лопес вертел в руках обрывки хорошей бумаги с текстом платёжного поручения в банк Нью‑Хэйвена. — Я, конечно, плохо себя чувствовал, но вроде память не терял.

Солано хмыкнул, складывая обрывки: они сошлись как пазл, однако место для подписи на получившемся документе отсутствовало.

— Сдаётся мне, что Крессол чем‑то зафиксировал этот текст поверх нужного ему листа, и ты поставил подпись под поручением, которого не видел из‑за этой бутафории.

Солано снова смял обрывки и, пожелав дяде скорейшего выздоровления, отправился в City Bank of New York.

Увы, визит в банк ничего не дал, ибо тайну операций клиентов кому попало банк не разглашал. Зато через Мозеса Тейлора удалось установить, что Люку Крессолу был выдан банковский драфт на пятьдесят тысяч долларов, но не в банк Нью‑Хэйвена, а в британский Baring Brothers Co.

— Подпись казначея на документе подлинная, — подтвердил Тейлор. — Комиссия в размере 250 долларов за операцию взята из остатков на счёте. Так что ваш беглец украл чуть больше, если для вас это существенно.

— Да. Существенно, — кивнул Солано. — Спасибо, мистер Тейлор.

— И что вы планируете делать, мой юный друг?

— Искать вора, разумеется.

— Нелегко будет найти одного человека в Империи, особенно если он будет начеку и тем более если изменит имя, — Тейлор задумчиво потёр переносицу. — Вы сами поедете, мой друг?

— Нет, разумеется. Отправлю надёжного человека.

Таковым человеком разумеется был Алан Пинкертон, недавно вернувшийся из своего турне по Кентукки, Огайо и Канаде. И как раз вовремя — к первым родам своей молодой супруги.

Неделю назад с местными нью‑йоркскими шотландцами Солано хорошо посидел, «обмывая ножки» маленькой Изабеллы, и задарил роженицу заранее купленными вещами. Для него это был пустяк, а простым работягам такое отношение очень понравилось. И вот теперь предстояло уговорить счастливого отца предпринять путешествие туда, откуда он с такой поспешностью бежал, спасаясь от властей.

— Кроме тебя просто некому, — убеждал Пинкертона Солано. — Ты лучший!

— Я в розыске, если ты помнишь. Чартистов по всей Британии ищут.

— Ну так сделай себе документы. Ты же для рабов бумаги делал через аболиционистов. Сделай и себе. Я всё оплачу.

Пинкертон с сомнением почесал подбородок и искоса посмотрел на работодателя.

— Поиски могут затянуться. В Британии нет такой свободы, как здесь, в США. Мне нужна надёжная легенда, которая объясняет мои разъезды по стране. Документов недостаточно, тем более американских.

— Не проблема, — усмехнулся Солано. — Видел, как делают вешалки? Это очень простое производство, но прибыль отменная. Так что поедешь в Англию и станешь там уважаемым фабрикантом таких же вешалок. Можешь их даже запатентовать. Это даст тебе легальную возможность разъезжать по стране, устраивая продажи. На организацию производства деньги я выделю.

— Заманчиво, — улыбнулся Пинкертон. — Это неплохие деньги могут быть.

— Меня они не волнуют. Вернёшь стартовый капитал и считай это своим законным бизнесом. Разве что не забывай, что сам из низов и не выдавливай пот из своих рабочих.

— Хорошо. А что делать, когда я найду Крессола?

— Ничего. Сообщишь мне и установишь наблюдение. Если получится — внедри кого‑нибудь в его окружение. Или завербуй какую‑нибудь горничную. Но сам ему на глаза никогда не показывайся. А то вспугнёшь. Он же тебя видел и знает.

— Само собой. Хорошо. Я возьмусь за это дело.

Через две недели подготовки Пинкертон отправился сначала в Канаду, а потом через океан под личиной канадца Джона Карфрей. Это была девичья фамилия его жены, которая оставалась в Нью‑Йорке на попечении шотландской общины и парагвайской миссии.

С собой у новоявленного бизнесмена были не только солидно выглядевшие рекомендательные письма, векселя и визитные карточки на новое имя, но и несколько тысяч вешалок, которые ему быстро организовал Солано. Дабы портрет мелкого бизнесмена был цельным и непротиворечивым.

Оставалось ждать вестей.

Получив на руки пакет документов о собственности на револьверную фабрику, Солано пошёл договариваться с Кольтом, ведь патент по‑прежнему был у него.

Кольт был немного рассеян и задумчив. Солано списал это на недавнюю смерть его приговорённого брата. Восемнадцатого ноября тот покончил с собой в камере после скоротечной свадьбы на некой Кэролайн Хеншоу. Впрочем, бродили слухи, что не всё так просто с этой смертью: якобы там был какой‑то пожар, да и тело похоронили подозрительно быстро. Поэтому Солано не особо удивился, когда в разговоре Кольт вдруг предложил:

— Я охотно предоставлю лицензию, но попрошу взамен небольшую услугу. Мне надо, чтобы вы со всем возможным комфортом приютили в Парагвае одного человека. Но так, чтобы о нём не оставалось документальных следов.

Солано мгновенно сложил «два плюс два» и понимающе усмехнулся.

— Вполне возможно. Парагвай не интересуется прошлым людей, которые могут принести ему пользу. Но у меня есть сомнение, что этот человек сам желает туда поехать?

— Ему всё равно. Главное — подальше от США.

Солано задумался на мгновение, перебирая в памяти всё, что он узнал о Джоне Колдуэлле Кольте от Эдгара По и из прессы, освещавшей процесс. К тридцати годам Джон уже успел сменить семнадцать сфер деятельности: от морского пехотинца до учителя математики в женской семинарии, от мыловара до организатора маскарадов в Новом Орлеане. Он физически метался между Техасом, Джорджией, Флоридой, Новым Орлеаном и Нью‑Йорком. Дольше всего он занимался своим издательским бизнесом с книгой по бухгалтерии, но, вероятно, душа требовала перемен, новых впечатлений и отказывалась признавать тиски обязательств. Вылился этот душевный раздрай в убийство с отягчающими.

Портрет получался странный и очень непохожий на обычного человека, готового долго и монотонно трудиться на одном месте ради банальной заработной платы или прибыли. Но что именно скрывалось под маской, узнать можно было только при личном общении.

— Семюэль, устройте, пожалуйста, мне встречу с этим человеком. Мне очень нужно поговорить с ним лично. Я отвечу на любые его вопросы о Парагвае, но, возможно, найду для него вариант лучше.

— Ладно, — буркнул Кольт. — Я вас познакомлю.

Джон Кольт прятался в особнячке на берегу пролива Артур‑Килл в местечке Элизабеттаун в штате Нью‑Джерси. В будущем на этом месте встанут корпуса огромного завода компании «Зингер»… Или уже не встанут. Рабочий прототип практичной швейной машинки уже делал первые стежки в мастерской Уолтера Ханта.

До места добрались на небольшой арендованной яхте за три часа. Местечко было довольно малолюдное: типичная фермерская окраина, контрастирующая с мегаполисом своими полями и садами, угнетёнными наступающими холодами.

Беглец выглядел апатичным и вялым. Новое лицо рядом с собой он воспринял без особого любопытства или опаски.

— Сэм, — обратился Солано к Кольту младшему. — Позвольте мне поговорить с Джоном наедине.

Тот удивился, но не стал возражать.

Оставшись в комнате тет‑а‑тет, Солано поставил стул спинкой вперёд напротив дивана, на котором полулежал Джон, и уселся, сложив руки на спинке. Некоторое время оба мужчины молча разглядывали друг друга.

— Ну? — наконец не выдержал Джон. — Что вам угодно узнать? Раскаиваюсь ли я? Или ещё какую‑нибудь чушь? Или будете нахваливать свою родину?

— Нет, — мотнул головой Солано. — Мне плевать на ваше раскаяние и хвалить Парагвай я не буду. Если честно, то это глухая южноамериканская дыра, в которой абсолютно нечего делать, кроме монотонной тяжелой работы. А насколько я понимаю, от такой перспективы вы всегда бежали?

— Бежал. И прибежал, — Джон развёл руками, как бы показывая своё нынешнее состояние. — У меня теперь нет выбора. Надо уезжать куда‑то.

— От себя не уедешь, — усмехнулся Солано. — Где бы вы пристанище себе ни обрели, ящик с трупом всегда будет рядом.

Джон нахмурился.

— А что вы предлагаете? — голос его стал чуть глуше, будто он что‑то сдерживал в себе. — Повеситься, чтобы не мучиться? Или в монахи податься и каяться до конца дней?

— Я предлагаю вам взглянуть правде в глаза, — Солано встал и прошёлся по комнате. — Джон Кольт умер восемнадцатого ноября. В камере тюрьмы. Официально.

Солано сделал паузу, давая словам повиснуть в тишине.

— А передо мной сидит призрак, — продолжил Солано. — Человек без имени, без прошлого, без будущего в этом мире. И это ваше невероятное преимущество. Мёртвые не подчиняются законам живых. У них нет репутации, которую можно испортить. Нет связей, которые можно использовать против них. Нет страха потерять то, чего у них нет.

Речь вызвала явное удивление у насупившегося Джона. Но он по‑прежнему старался держать на лице маску невозмутимости. А Солано продолжал:

— Артур Шопенгауэр как‑то сказал: «Как только ты родишься, тебе дают имя, религию, национальность и расу. И ты проводишь остаток жизни, защищая то, чего не выбирал осознанно». Вы, Джон, находитесь в уникальной ситуации. Вы можете родиться заново и выбрать самому и имя, и национальность. И самое главное — религию.

Джон усмехнулся невесело.

— Бога не обманешь. Это для общества я мертвец, а в реальности просто обманщик. Ваш Шопенгауэр сказал, конечно, красиво, но к моему случаю его слова неприменимы.

— Отнюдь, — возразил Солано. — Хотите, я вам расскажу одну историю, которая может случиться с человеком, подобному вам?

Джон кивнул, не тратя слов.

— Хорошо. Человек этот тоже искал, где бы ему скрыться. Но не безопасности искал, а наоборот, риска и возможностей стать кем‑то, кем не был до своей смерти. И вот по совету одного человека отправился он на Юкатан. Но не просто так, а с чёткой и понятной целью — стать монополистом в торговле загустевшим соком «чикле». Это латекс дерева сапотилла, из которого там, на Юкатане, тысячелетиями делают жвачку. Человек, что посоветовал покойнику уехать на Юкатан, собирался начать выпуск жевательных конфет и заработать на этих конфетах миллион долларов.

Кольт невольно хмыкнул и покачал головой от таких амбиций. Намерение звучало фантастически, хотя Солано знал, что цель вполне достижима. Надо только что бы бабл‑гам стал обязательным товаром в каждой американской торговой точке.

— Так вот. Отправился мертвец в джунгли во главе хорошо подготовленной экспедиции. В джунглях он познакомился с народом майя и изумительными древними памятниками. Свидетелями их позабытой истории. И стал он жить среди майя, выучил их сложный язык. Приобрёл множество знакомств и даже женился на женщине майя из уважаемого рода. И тут началась война.

Солано сделал паузу и посмотрел на Джона. Тот жестом попросил продолжить.

— Майя восстали против давления и произвола юкатеков с побережья. Конфликт копился уже давно, и он был неизбежен. Очень скоро наш мертвец становится одним из немногих, кто может организовать не только доставку оружия и пороха, но и научить майя правильной войне. Он почувствовал жажду власти. Он впервые сам стал источником закона. И ему это понравилось. Но шло время. Война шла, не затухая, без каких‑либо явных успехов с обеих сторон. Майя объединяться под рукой нашего мертвеца не торопились, ибо материальных возможностей оказалось недостаточно. Майя — заложники своих маленьких лесных миров. Их может объединить только чудо. И наш мертвец совершает его. Он приносит им их собственную историю, национальную гордость и возрождает древнюю религию, провозглашая себя жрецом бога Кукулькана.

— Что? — изумился Джон. — Вы спятили? Что за бред!

— Это ни в коем случае не бред. Но понять мою правоту сможет только критически мыслящий человек. Не паршивая овца из стада господня, а волк.

Солано ловко надавил на гордость слушателя и перешёл к самой сложной и спорной части вербовки. Он сделал несколько шагов, взял с полки давно уже примеченную пухлую Библию, уселся обратно на стул и, постукивая пальцем по картону обложки, продолжил:

— Ветхий Завет совершенно не скрывает многобожия. Наравне с Яхве, Библия постоянно упоминает Ваала, Молоха, Астарту, Дагона и других богов. Всемогущий и единственный Господь народа Израилева постоянно к ним ревнует свою паству. Он всё время на равных враждует с другими богами и никогда не отрицает их существования. Замечали?

Джон нахмурился и не ответил. А Солано, совершенно не затрудняясь, черпал из своей памяти антирелигиозные материалы, которых прочитал за свою жизнь множество. Начиная с «Занимательной Библии» Лео Таксиля и кончая методичками 4‑го отдела 5‑го управления КГБ СССР, который между собой называли «церковным отделом».

Подходящих к случаю цитат в Ветхом Завете полным-полно (1). Солано воспроизвел несколько самых сочных из них и протянул Библию Джону.

— Проверь меня, если хочешь. Там везде прямым текстом признаётся наличие других богов. И сейчас, в наше время, ничего не изменилось. Богов по‑прежнему много, хотя древний божок кочевников заметно вырос и стал одним из главных на земле. Этого отрицать невозможно. Но он не единый, не всеведущий и не всемогущий. Что бы по этому поводу ни говорили его земные дистрибьютеры и коммивояжёры в рясах.

— Никогда такой ереси не слышал, — прокомментировал Джон. — Но причём тут Кукулькан?

— Да при том, что в джунглях до сих пор полно язычников майя, которых испанцы когда‑то огнём и мечом обратили в свою веру. Научили католическим ритуалам, заставили платить церковную долю и всё. А под пеплом сожжённых идолов и священных книг по‑прежнему тлеет вера в старых богов. И один из них точно жив. Я говорю о Кукулькане. Которого в Мексике знают как Кецалькоатля. В Южной Америке он известен под именем Виракоча, и я служу ему.

Солано замолчал и сложил руки на груди, наблюдая реакцию собеседника.

— Ушам своим не верю, — после долгой паузы произнёс Джон. — Ты язычник?

— Это бессмысленный ярлык, — отмахнулся Солано. — Я служу Виракоче, ибо точно знаю о его существовании и имею с ним договор. И тебе я предлагаю то же самое. Воскреси его культ на Юкатане. Возьми себе новое имя. Стань первожрецом и получи от старого бога защиту и покровительство. Твоё посмертье будет в руках Кукулькана, и бог еврейских пастухов не дотянется до тебя.

Джон начал смеяться. Сначала тихо, но потом всё громче и громче. В комнату вошёл встревоженный Сэмюэль и недоумённо уставился на брата.

— Что случилось? — вполголоса спросил он Солано, поскольку Джон хохотал, не реагируя на вторжение.

— Я рассказал ему очень смешную историю, — улыбнулся Солано.

Сэмюэль недоверчиво посмотрел на брата и хмыкнул.

— Я не слышал его смеха уже давно. Хотел бы я знать, что за история так его развеселила.

— Сэм, дорогой, — отдышавшись, попросил Джон. — Дай нам с мистером Дебсом договорить. Право слово, он прекрасный собеседник.

Сэм пожал плечами и, сказав, что обед будет готов через полчаса, удалился.

— Мистер Дебс…

— Можешь называть меня Юджин, — перебил его Солано.

— Хорошо. Юджин. Это самое безумное предложение, какое я только слышал в своей жизни. Ты предлагаешь мне поехать в джунгли Мексики и возобновить там кровавые культы на древних пирамидах? Это абсурд!

— Никаких кровавых жертв, — спокойно ответил Солано. — Кецалькоатль‑Кукулькан — единственный из богов доколумбовой Америки, который отрицал человеческие жертвы, по крайней мере — в свой адрес.

Солано снова встал и начал ходить по комнате из угла в угол, подкрепляя свои слова энергичными жестами.

— У каждого бога есть свой аспект, который пронизывает и его учение, и его паству. Яхве — бог пастухов, и, став центральным божеством христианства, он так и не изменился: люди для него по‑прежнему стадо овец. Он может лишь стричь паству и забивать её на мясо; больше он ничего сделать не в состоянии. Кецалькоатль‑Кукулькан — бог другого аспекта. Это Бог‑учитель. Его главный атрибут — знание, которым он делится с человечеством. Люди для него не стадо, а ученики, пусть и ужасно глупые, но всё‑таки ученики. И ты легко станешь аватаром этого бога, если будешь учителем для майя. Строгим. Властным. Требовательным учителем. Отталкивайся от этого.

Джон вздохнул и потёр лицо ладонями.

— Это самое невероятное предложение за всю мою жизнь. Но извини, Юджин. Я не верю в реальность других богов. Ну или конкретно этого. Ты можешь мне как‑то доказать его существование?

Солано задумался. Момент был переломный. Если удастся сейчас представить доказательства, то это будет решающим камушком на весах.

— Чудес я творить не умею, — решил наконец Солано. — Воду в вино превратить не смогу. Да и мёртвых воскрешаю весьма условно, — он усмехнулся, глядя в глаза Джона Кольта. — Но поскольку Виракоча бог аспекта знаний, то вот знаниями я поделиться могу. Такими знаниями, которых нет ни у одного человека на планете. Такое доказательство ты примешь?

Солано специально задал этот вопрос. Это была психологическая уловка. Но Джон этого не осознавал и согласно кивнул.

— Я единственный человек в мире, который может прочитать древние надписи на стенах майянских храмов. Этот навык уничтожен в процессе испанской колонизации. Никто из ныне живущих не в состоянии это сделать. А я могу научить тебя, и ты лично заработаешь этим авторитет среди старейшин народа Юкатана. Да и среди научного сообщества Европы тоже.

Солано мысленно попросил прощения у Юрия Валентиновича Кнорозова и прочих майянистов, чьими трудами была расшифрована письменность майя. Работая в Мексике, Долов неоднократно участвовал в мероприятиях, посвящённых научному и культурному сотрудничеству. Хотя Кнорозова за границу не выпускали, работы учёного активно использовались как доказательство превосходства советской научной школы. Наравне с космосом и мирным атомом.

Однажды Долову пришлось даже выступать в качестве основного докладчика на подобной конференции. И, готовясь к выступлению, он изучил много материалов как советских майянистов, так и зарубежных. Так что сейчас он был готов на память воспроизвести весьма подробный справочник по древнему языку.

— У тебя будет время убедиться в реальности этого знания и в его уникальности. Потрать часть своих возможностей от торговли на расчистку великой пирамиды Кукулькана в Чичен‑Ице. Сейчас она выглядит как холм, заросший деревьями. Лишь на его вершине ты увидишь каменное сооружение. Но, расчистив эту пирамиду, ты увидишь девять больших ступеней и длинные лестницы со всех сторон. Дважды в год — в дни весеннего и осеннего равноденствия — на северной стороне пирамиды ты сможешь увидеть удивительную иллюзию. Будто гигантская змея ползёт по пирамиде. В марте она ползёт вверх по ступеням к небу, а в сентябре — спускается вниз, к священному сеноту, в мир мёртвых. Вот такое я могу дать тебе пророчество.

Джон подумал и потребовал.

— Этого мало. Какие‑то тени. Теней вокруг много. Мы живём среди них. Это не убедительно.

Солано хмыкнул. Подумал несколько секунд и выдал второе «пророчество»:

— Найди рядом с местечком Паленке в провинции Чьяпас пирамиду, изнутри богато украшенную пиктограммами древнего языка майя. Расчисти её и увидишь на некоторых плитах пола круглые отметки. Эти плиты скрывают проход в погребальную камеру. Вскрой их. Ты найдёшь длинную каменную лестницу, уходящую круто вниз. Она забита камнями и землёй, и тебе придётся постараться, чтобы её раскопать. Спустившись и отворив треугольную каменную дверь, ты увидишь саркофаг правителя Пакаля. Когда коснёшься этой гробницы собственными пальцами, то вспомни о своём вопросе и ответь себе сам — откуда я мог это знать? Кто, кроме древнего бога‑учителя, мог указать тебе этот путь через меня, как посредника? И если ответишь правильно, то у тебя появится реальная возможность родиться заново.

Джон с силой потёр лицо и произнёс.

— А если не найду?

Солано улыбнулся.

— Найдёшь. Я тебе схему нарисую и укажу место, где искать.

— Мне надо подумать. Давайте пока закончим этот разговор.

* * *

Следующая встреча состоялась только через неделю. За это время Солано купил за пять долларов и передал Джону Кольту двухтомник «Путешествие по Центральной Америке, Чьяпасу и Юкатану». Точнее, он купил два экземпляра, но один оставил для себя. Ведь именно с этого бестселлера началась майянистика. В двадцатом веке это был бы раритет, а здесь свежая новинка, изданная в конце июня 1841 года.

Во‑вторых, Солано снова напряг память и извлёк из неё сборник притч, в своё время так поразивший Кураку Акулек. На этот раз текст был на английском, и вместо Виракочи везде фигурировал Кукулькан. Это было что‑то вроде идеологического камертона между возможным будущим культом Кукулькана и культом Виракочи.

Быстро закончив свой нарратив, он принялся извлекать из памяти словарь майянской письменности. И это отняло у него непропорционально много времени, из-за замысловатых пиктограмм.

«В такие моменты начинаешь ценить алфавитную азбуку», — мысленно чертыхался Солано, вырисовывая очередной замысловатый значок.

Попутно, отдыхая от этой интенсивной интеллектуальной деятельности, Солано решил сделать партию настоящей жевательной резинки. Нужен был реальный продукт для предметного разговора с семейством Кольтов. Люди там, как оказалось, очень непростые.

История жевательной резинки в США началась с сосновой смолы. Но заниматься такой ерундой Солано не собирался. Пока нет чикле, его заменит сок бразильской гевеи. Идеальная формула жевательной резинки отложилась в памяти Солано из полурекламного документального фильма компании Wrigley. Найдена она была в 1928 году, и с тех пор все производители придерживались одной и той же пропорции: 20 % каучука, 60 % сахара, 19 % кукурузного сиропа. И только один оставшийся процент, приходился на ароматизаторы.

Но Нью‑Йорк 1842 года не знал кукурузного сиропа. Никто даже не слышал о нём (2). Солано пожал плечами и решил использовать то, что было под рукой. На водяной бане он добавил в обыкновенный сахарный сироп тщательно отсортированный и промытый каучук и после долгого вымешивания получил однородную густую массу. Затем внёс аптечную мятную настойку и снова месил, пока масса остывала.

На листе пергамента, щедро присыпанном сахарной пудрой, он раскатал эту массу деревянной скалкой в тонкий пласт и нарезал его на привычные пластинки. За этим процессом с любопытством наблюдали Анна, но не вмешивалась.

Продукт получился молочно‑белым, с лёгким кремовым оттенком, напоминающий плотный мармелад или старую пастилу. Взяв пластинку в рот, Солано начал жевать и сразу получил мощный сахарный удар по рецепторам. На зубах похрустывали крупные кристаллы. Спустя какое‑то время проступила мята из спиртовой настойки, а по мере того как сахарный шквал стихал, подтягивалось тяжёлое ощущение чистой резины.

— Можно попробовать? — спросила Анна и, увидев утвердительный кивок, тоже положила пластинку в рот.

Через пару минут Солано начало казаться, что он жуёт сладкий резиновый шланг или медицинскую перчатку. Масса постепенно становилась всё более липкой и вязкой, а затем начала крошиться на мелкие комки. На этом моменте он выплюнул плоды своих экспериментов и задумался.

«Попаданческие книжные знания не гарантия успеха. Увы, — подумал он. — Но это не повод опускать руки».

Анна жевала гораздо дольше и сосредоточеннее.

— Сначала, конечно, очень вкусно. Но потом — сильно «не очень», — резюмировала она, выплюнула жвачку и принялась ногтем отскабливать с зубов остатки каучука.

— Если хочешь, чтобы эта конфета не налипала на зубы, — проворчала она, — добавь воска.

Решив прислушаться к совету, Солано прикупил пчелиного воска и приступил ко второй попытке. Теперь он работал вместе с Анной, доверяя её интуиции. Именно она посоветовала растопленные на водяной бане воск и каучук подержать вместе подольше: «Чтобы дать им пропитаться друг другом».

Далее всё шло по отработанной схеме.

На этот раз результат получился куда лучше. Пластинки не слипались, не крошились и, главное, перестали липнуть к зубам. Анна взяла кусочек, положила в рот и жевала минут десять.

— Теперь не прилипает. Но… — она поморщилась, — сахар быстро тает. Остаётся просто восковая резина с привкусом мяты. И через несколько минут начинает сушить рот.

Солано кивнул. Он ощутил то же самое. Воск решил проблему липкости, но не остановил кристаллизацию сахара и не удерживал влагу внутри массы. Жвачка работала, но жила слишком мало — две минуты максимум, после чего становилась неприятной. В сравнении с современными жвачками это было ничто. В двадцатом веке качественные пластинки держали вкус до получаса.

«Ну что же, — подумал он. — Впереди большое поле для экспериментов. Нужно как‑то добыть этот чёртов кукурузный сироп и сварить жвачку с ним. Не зря же он фигурирует как обязательный ингредиент».

* * *

Второй визит в гости к беглому убийце привёл к знакомству с юристом и даже бывшим конгрессменом Дадли Селденом. Он приходился родственником Кольтов по женской линии. А на суде был главным защитником Джона.

Весьма представительный пятидесятилетний мужчина с огромным сомнением выслушал официальную версию, по которой гадкому утёнку семейства Кольт следует ехать в близкую Мексику, а не в далёкий Парагвай. Но реальная жевательная резинка и красноречивые прогнозы Солано о непременном успехе этого дешёвого лакомства произвели на Селдона некоторое впечатление. Попробовав «экспериментальный вариант», он признал, что: «беднякам должно понравиться».

Приняв для себя какое‑то решение, ушлый юрист тут же начал выкручивать Солано руки и оформлять партнёрство официально. После долгого торга и споров будущая компания по производству жевательной резинки на четверть стала принадлежать Кэролайн Хеншоу, официальной вдове Джона. И, судя по блестящим глазам Сэмюэля Кольта, его такое решение очень забавляло и радовало (3).

Разговор закономерно перешёл и на подготовку к экспедиции в джунгли. От Солано тут же потребовали нести пропорциональные затраты, ибо предприятие перестало быть благотворительностью, а стало частью коммерческого проекта.

«Какая ушлая семейка! — удивлялся про себя Солано. — Этак я ещё и должен им останусь!»

Когда с планами и обязательствами было покончено, Солано снова остался наедине с Джоном. На этот раз от апатии и депрессии у беглого убийцы не осталось и следа. Он был оживлён и можно даже сказать возбуждён.

— Я долго думал над своей жизнью, сидя в тюрьме. Всю жизнь я искал, как заработать. Чем заняться. И все мои начинания меня разочаровывали. Это была жизнь лошади, которая выбирает, какую повозку тащить.

— Можно быть ещё и цирковой лошадью, — усмехнулся Солано, но Джон шутку не поддержал.

— В принципе смертный приговор, вынесенный мне судом, я считаю справедливым. Но я согласился на побег только для того, чтобы попробовать переродиться в другого человека. Перестать быть лошадью. И твоё странное предложение — это знак. Я возьмусь за это дело. Не знаю, чем всё кончится. Но это точно будет другая жизнь. Не жизнь в стаде.

— Ну что же. Я рад, что не ошибся в тебе. Да пребудет с тобой милость Кукулькана.

≡=

(1) К вопросу о многобожии в Ветхом Завете написано много. Можно почитать здесь например https://timurglazkov.livejournal.com/38356.html

(2) В 1842 году Томас Кингсфорд разработал метод получения кукурузного крахмала; первая фабрика по его производству открылась в 1844 году. Кукурузный сироп начал поступать в продажу в США примерно в 1860–1870-х годах.

Кукурузный сироп в формуле 1928 года — не просто подсластитель. Он выполняет три технологические функции. Глюкозные цепи сиропа мешают сахарозе собираться в крупные кристаллы. Удерживает влагу внутри массы, не давая ей сохнуть и ломаться. И делает каучук тягучим, а не упруго-ломким.

(3) Есть веские основания считать, что Кэролайн Хеншоу вышла замуж за Сэмюэля Кольта в Шотландии, когда Кольт встретил её в Европе, и что сын, которого она родила, был сыном Сэмюэля Кольта, а не Джона Кольта. Брак Джона с Кэролайн был способом узаконить её сына Сэмми.

— Оказалось, что в Рио-де-Жанейро в сентябре уже невозможно найти ни единого свободного склада, — улыбался довольный и загорелый Густав Штюбе, сидя в офисе Солано на Уотер-стрит. — Буквально всё уже было арендовано. А из-за огромного числа кораблей к берегу просто не протолкнуться. Мне пришлось разгружать печи на противоположном берегу бухты, в районе Нитерой. Под обычный навес из пальмовых листьев — и платить за него так, будто это кирпичный склад на Манхэттене.

Солано понимающе покачал головой. «Парагвай» прибыл в Рио как раз в первых числах сентября — в самый пик вывоза нового урожая кофе. А порт бразильской столицы действительно был крайне скверно обустроен, и большая часть операций с океанскими судами велась при помощи лодок.

— Но навес — это временная мера. Нужен был полноценный склад, в котором можно работать. Что делать? Пришлось нанять бригаду оборванцев и делать стены из глины, соломы и палок. Зато быстро и дёшево получилось. И очень своевременно, надо отметить. К огромному горю кофеторговцев, по ночам зарядили сильные дожди. Да и днём сырость донимала. Духота стояла неимоверная. Даже печи начали ржаветь. И тогда я распорядился первые два десятка собранных печей установить так, чтобы топка находилась снаружи, а вся горячая часть — внутри склада. Так мне удалось поддерживать там сухость. И, глядя на всё это, я вдруг понял, как можно обратить ситуацию себе на пользу.

Штюбе поднял палец и улыбнулся.

— Положа руку на сердце, я полагал, что застряну в Рио с этими печами на полгода. Продать триста семьдесят печей за месяц в розницу — нереально. Британцы давно уже сидят на этом рынке, и авторитет у них серьёзный. А мы там оказались чуть ли не первыми. Поэтому с помощью мистера Хантера я сразу начал искать перекупщика. Но одновременно принялся торговать и частным образом. Много общался с торговцами и быстро понял, что главный бич кофейной торговли — отсыревание груза. Сырой кофе резко теряет в цене, а на просушку — огромные очереди. Причём сушат его совершенно примитивным способом: под навесами, полагаясь на жару и солнце. Вот тут-то я и понял, как использовать ситуацию к своей выгоде. Точнее к нашей выгоде, — поправился Штюбе.

— Я снял на окраине Рио три длинных навеса и точно так же сделал им примитивные стенки, в которые вмонтировал печи. Внутри устроил стеллажи. Вы только представьте, — воскликнул Штюбе. — Оказывается, доски в Рио стоят безумных денег! Пришлось использовать самый дешёвый горбыль и плетни из веток и камыша, застилать всё это мешковиной. Но зато за один раз я мог загрузить сто восемьдесят мешков кофе. И это только в одном складе. А их у меня сразу три было.

Штюбе буквально сиял от самодовольства и жадно ловил эмоции на лице Солано. Тот и не думал их скрывать. Менеджер действительно проявил недюжинную смекалку.

— Ещё до того, как работы были окончены, господин посол организовал мне первых клиентов. Первую партию я сушил по цене двадцать пять центов за мешок — и высушил её всего за сутки. Это минимум втрое быстрее, чем просто на воздухе. Клиент остался очень доволен. Правда, живых денег я тогда так и не увидел. Пришлось брать оплату натурой. Так потом и пошло. Клиенты буквально выстроились в очередь. Я поднял цену до пятидесяти центов за сутки, потому что некоторые партии приходилось сушить по трое суток. За неделю, в долларовом выражении, я заработал больше полутора тысяч долларов. Правда, наличности было немного. В основном оплата шла кофе.

Солано с недоумением переспросил:

— Удивляюсь, как вы вообще вернулись в Нью-Йорк при таких оборотах. Это же золотое дно!

— В том-то и дело, что золотое, — уже без прежнего веселья ответил Штюбе. — Господин посол предупреждал меня, что сушка кофе — это тема очень уважаемых семей. И где-то через неделю мне пришлось иметь весьма неприятную беседу с их представителями. Но при поддержке мистера Хантера ситуацию удалось решить к обоюдному согласию. Я отказался от бизнеса по сушке, а взамен у меня оптом выкупили все печи и сушильные сараи — по сто долларов за печь, практически по розничной цене. При условии, что сумму я беру кофейной натурой.

Штюбе развёл руками, а Солано даже присвистнул от такой новости. Ведь это был максимум, на который он даже не рассчитывал.

— Контракт моих слесарей покупатели тоже перекупили, и все они остались в Рио. Я с ними расплатился, как вы и велели. Теперь надо было как-то доставить восемь тысяч мешков кофе в Нью-Йорк, а «Парагвая» всё нет и нет. Уже сентябрь прошёл, октябрь заканчивался. Я начал всерьёз волноваться. И мои опасения, к сожалению, оправдались. Некий сеньор Гарибальди привёз печальные известия: судно захвачено аргентинцами, а мистер Любберс убит.

Штюбе пересказывал историю, рассказанную единственным выжившим с «Парагвая», а Солано мрачнел с каждым словом. То, что офицер-живодёр получил пулю в затылок, конечно, Солано порадовало, но обстоятельства отдавали какой-то немыслимой жестокостью. Так жестоко убивать гражданских и нейтралов в конфликтах на южном континенте было не принято. Что-то сдвинулось в мозгах противоборствующих сторон после вмешательства Асунсьона. То есть его, Солано, вмешательства.

— Так что теперь в Монтевидео всем заправляют «Бланкос», — дошёл Штюбе в своём рассказе до государственного переворота. — Гарибальди несколько дней организовывал побег семей своих людей из города и окрестностей, а потом перевёз их в Рио. Но в Бразилии ему оставаться тоже было нельзя. У него лично плохие отношения с властями империи.

— Так куда он направился? — спросил Солано только для того, чтобы поддержать разговор. Мысли его были заняты другим.

— Мне он сказал, что поплывёт со всей своей эскадрой в Перу. Там якобы установилась народная власть, и этот итальянец хочет предложить свои услуги.

Солано встрепенулся. Новость оказалась интригующей.

— Для вас лично он передал письмо, — Штюбе выудил из саквояжа конверт, вручил его собеседнику и улыбнулся. — У меня тут много писем. Я за пару месяцев в Рио со всей американской общиной познакомился, так что придётся поработать почтальоном. И в адрес парагвайского посольства тоже письма есть. И от мистера Койта…

— Что? Койта? — встрепенулся Солано.

— Да. Я просто не успел договорить. В общем, я был в некотором отчаянии, когда наконец пришло судно из Нью-Йорка с мистером Генри Койтом и мистером Стенли Майроном. Последний со своими людьми тоже намеревался плыть в Парагвай, но свежие новости поставили крест на планах. Увы. Парагвай сейчас в жесточайшей блокаде. Более того, аргентинский президент Росас пообещал привести Парагвай к покорности. Сеньор Лопес, посол Парагвая в Бразилии, считает, что после выпадения Уругвая из войны у Буэнос-Айреса есть все возможности для интервенции.

— Так что стало с мастерами Стенли? — встревожился Солано.

Крушение проекта по металлургической базе в Парагвае откидывало план индустриализации на исходный и пришлось бы начинать сначала.

— Они долго пререкались и спорили, ехать ли им дальше. А тут от императора Педру внезапно поступило официальное предложение перекупить их контракты. И на это согласилась примерно половина.

— А Педру-то зачем какие-то ремесленники? — удивился Солано. — Где император Бразилии и где какой-то разорившийся плантатор из Виргинии.

— Насколько я понял, — подумав, ответил Штюбе, — Его Величество озабочен тем, чтобы будущую столицу населить ремесленниками из Европы и сделать этаким городом мастеров. Для этого будут их приглашать по мере роста города. А здесь мастера сами приплыли. Деньги, на которые вы их наняли, для бразильской казны просто мелочь. Так что молодой император возжелал себе игрушку. А его придворные рады стараться.

— Мда… О загребущих лапах молодого императора я не подумал, — признался Солано. — И чем же всё кончилось?

— Скандал был знатный. Мистер Майрон очень ругался. Но тем не менее отказ оформили официально в присутствии послов США и Парагвая. Здесь в саквояже среди писем есть копия официальной бумаги об этом. Парагвай получил в Рио неустойку и компенсацию за уже потраченные деньги. Вы должны будете сообщить об этом членам их семей.

— А что насчёт второй половины? Кто остался верен договору?

— Все, кто ехал в Парагвай вместе с мистером Майроном. Его люди. И ещё некоторая часть мастеров. Они решили добираться в Парагвай по суше. Его Величество Педру, видимо, в качестве извинений за такой грабёж, разрешил Парагваю свободный транзит через территорию империи до города Куритиба и порта Паранагуа. Так что, по словам сеньора Лопеса, в этот город скоро должны будут пойти караваны с парагвайским чаем. Вот в обратный рейс они и заберут грузы мистера Майрона и его самого с людьми.

Солано немного выдохнул. Хотя бы главная часть проекта имела шанс на благополучное завершение. Но радоваться раньше времени не стоило. Путь от океана до Парагвая был долгим и тяжёлым. Он мог закончиться очень печально.

— Я так понимаю, вы вернулись на «Улиссе»?

— Да, — кивнул Штюбе. — Бриг был в фрахте до Консепсьон-дель-Уругвай, но мистер Майрон мне его уступил, ибо задержка в Рио предполагалась длительной, а до Паранагуа можно добраться местными судами и значительно дешевле. Так что «Улисс» принял кофе сколько мог, и я отправился домой.

— И сколько он смог?

— Увы. Только треть всех мешков. Триста тонн так и остались в Рио. Господин посол обещал отправить их при первой же возможности. Документы на этот груз и письменные гарантии у меня с собой.

Солано кивнул. Бриг действительно был быстрым, но не слишком грузоподъёмным.

«Как раз то, что нужно для путешествия в Перу, — подумал Солано. — Надо будет с судовладельцем на этот счёт переговорить».

Среди писем, которыми был набит саквояж Штюбе, нашлось ещё два письма в адрес Солано. Одно было очень лаконичным, от Койта, в котором тот сообщал, что имел беседу с самим императором. Макет показан, и к проекту дороги отношение очень положительное. Инженер, который приехал вместе с Койтом, уже приступил к оценке трассы и объёма работ. Вопрос финансирования и концессии пока не обсуждался.

Второе, зашифрованное письмо было от Карлоса Лопеса. Хоть написано оно было ещё до дезертирства Уругвая с поля боя, но прогнозы на удержание Энтре-Риос у Карлоса уже тогда были весьма пессимистичными. Тем не менее за безопасность Парагвая отец просил не беспокоиться. Крепость Умаита была готова к бою и непрерывно продолжала совершенствоваться. Как всегда не хватало оружия и боеприпасов, но это было перманентное состояние.

С сентября должен был начать работу университет. И с формированием педагогического коллектива отчасти помогла война. Многие образованные, но не воинственные сеньоры из Энтре-Риос вынуждены были бежать в Парагвай, и часть из них заняла вакансии.

Карлос упомянул и об итогах общенационального тестирования школьников по методичкам Солано. Первый набор в университет будет среди лидеров тестирования без единого постороннего. Этот вопрос Лопес контролирует сам.

Особо привлёк внимание Солано абзац, в котором сообщалось о письме из Ватикана и том, что в июне Базилио Лопес отправился в Рим за саном епископа.

«Хм… — подумал Солано. — В реальной истории его рукоположили в Бразилии. И гораздо позже. С чего это вдруг такая спешка и такой почёт? Это жжж неспроста».

Но мысли о церковных интригах ненадолго заняли ум попаданца. Проблема нетипичной агрессивности Росаса тревожила его куда больше. В реальной истории Парагвай вёл себя нейтрально. Если и помогал инсургентам, то делал это тайно. Война же в аргентинском междуречье тянулась годами, никогда не перерастая в тотальную. Сейчас же, после вмешательства Асунсьона, сепаратисты дошли до провозглашения республики Энтре-Риос на плебисците. И следовательно зашли намного дальше, чем в реальной истории.

Видимо, это и стало спусковым моментом для ужесточения политики со стороны Росаса. Какой консенсус он нашёл среди региональных элит других провинций, можно будет выяснить потом, но, судя по всему, удара в спину он не опасался и действовал куда решительнее и хитрее.

Солано не знал, были ли в Уругвае в реальной истории попытки переворота. Про неудавшиеся заговоры редко пишут. Но в этой реальности переворот состоялся, и итоги его разом перевернули все расклады в регионе.

«Понятно, почему Бразилия тут же выдала беспрецедентное разрешение на транзит грузов. Падение Парагвая будет для империи утратой последнего союзника, — подумал Солано. — Но что же делать с Росасом?»

Именно с Росасом, ибо он фактически был политическим стержнем Аргентины. Единство страны держалось на его личных договорённостях с провинциальными каудильо и контроле над Буэнос-Айресом. Публично он без устали твердил о федерализме, проклинал «унитариев», клялся в верности автономиям, но на деле выковал не союз равных, а единый организм — с одним центром, законом и волей. И в этом главная историческая ирония: после него страна так и не вернулась к лоскутной независимости. Она осталась унитарной. То есть именно такой, какой её и хотели видеть его извечные враги.

Да, он был жесток. Да, его «масорка» не знала пощады. Да, он правил страхом. Но для своего времени он был адекватен. Аргентина двадцатых–тридцатых годов просто не подчинилась бы прекраснодушному миротворцу. Собрать Аргентину воедино мог только самый безжалостный из всех пауков в этой банке.

«Авторитетный вождь во главе Аргентины — это непреходящая угроза для Парагвая, — размышлял Солано. — Выдернуть этот стержень из конструкции — и Аргентинская конфедерация тут же начнёт разваливаться. А с отдельными провинциями договориться будет уже легче. Следовательно, надо плыть в Буэнос-Айрес и устранять фигуру с поля».

Однако не так-то просто это сделать.

Обратной стороной политики Росаса, её побочным эффектом, стала паранойя. Тысячи людей мечтали о его смерти. А десятки из них готовы были воплотить эту мечту даже ценой своей жизни. Атмосфера непрерывной угрозы стала одной из характерных черт его режима. Потому-то вокруг Росаса очень рано возникла и постоянно развивалась сложная система надзора и охраны.

Центр управления государством фактически переместился в его личное поместье в Палермо, пригороде Буэнос-Айреса, которое охранялось как крепость. Любые его перемещения вне поместья всегда были масштабной операцией для его службы охраны. Сотни людей проверяли дороги, обочины и дома вдоль пути следования диктатора. Путь расчищали на всём протяжении, и кареты неслись с максимальной скоростью. Лично с Росасом общался крайне узкий круг лиц, и новому человеку попасть в окружение диктатора было практически невозможно.

И так десятилетиями.

Поэтому единственным надёжным средством для решения проблемы была пуля снайпера. Надо было только решить две задачи — найти возможность для уверенного выстрела и остаться после этого живым. Так что в рождественские праздники Солано погрузился с фоновыми мыслями о грубом нарушении шестой заповеди.

Басилио Лопес Инсфран стоял у правой стороны хора, ближе к колоннам трансепта в Соборе Святого Петра. На пальце поблескивал новый аметистовый епископский перстень; непривычно тяжёлый наперсный крест покоился поверх фиолетовой моццетты.

Новогодняя месса — Торжество Пресвятой Богородицы — уже подходила к освящению Даров, когда он впервые ощутил не восторг, не религиозный трепет, а острое чувство собственного ничтожества. Огромный храм, озарённый сотнями свечей, подавлял своим величием: кардиналы в тяжёлых золотых облачениях казались его частью — столь же древней и естественной, как мраморные колонны. А под куполом, исчезающим во тьме, звучал ровный латинский хор.

Он вдруг ясно понял, насколько далёк был его прежний мир. Парагвай, его маленькие церкви, провинциальные распри, разговоры о «своём пути» — всё это здесь выглядело почти смешным. Рим указал ему на его истинное место — такое же, как у каждого человека внутри собора: от старого понтифика до последнего прислужника. Все были частью порядка, переживавшего государства и династии.

Когда Папа Григорий XVI поднял гостию над алтарём, Басилио смотрел не на Святые Дары, а на людей вокруг. Тысячи одновременно опустились на колени — словно единое тело. Первый день нового года, а ничего не изменилось — и именно это было главным. В этот момент он впервые осознал Церковь как всемирную силу и неожиданно для себя почувствовал облегчение.

Ему больше не нужно было принимать решения или примирять совесть с долгом. Рим уже сделал это за него много веков назад. От него требовалось только одно: стать достойным проводником этой силы.

Он склонил голову. Теперь его жизнь приобретала смысл лишь постольку, поскольку служила интересам Церкви. Не Парагвая, не своей семьи, не самого себя. Только Церкви, чей центр находился здесь, у могилы апостола Петра.

В своём поместье в Маршфилде Даниэль Уэбстер с удовлетворением наблюдал, как за длинным праздничным столом шумят съехавшиеся сыновья, их жёны и дети. Они собрались на Рождество и задержались до Нового года — эти несколько дней между праздниками, когда поместье наполнялось голосами и топотом, всегда казались ему лучшим временем года. Скоро разъедутся — у каждого своя жизнь, свои дела, свои города — и дом снова опустеет. Но пока они здесь.

Уходящий год окончился очень удачно. Торговый договор с Парагваем удалось быстро протолкнуть через аппаратные препоны, а мистер Дебс честно выполнил свои обязательства, и денежный транш поспел аккурат к праздникам — чем невероятно выручил. Поэтому нынешнее Рождество он встречал со спокойным чувством человека, который вовремя заключил нужную сделку и вовремя получил за неё плату.

Получив на Рождество отпущение грехов и благословение армейских капелланов, солдаты аргентинской армии в последний день года вступали в бой с уверенностью людей, которым уже обещана победа. Один решительный штурм — и дорога на Асунсьон будет открыта. Офицеров не пугал ни вид земляных редутов, ни рвы, зигзагом перекрывавшие узкий проход между болотами и Рио-Парагвай. Великий Наполеон всем показал, как можно решительным натиском брать полевые укрепления.

Поэтому, построившись в батальонные колонны и неся в руках фашины, аргентинцы под звуки флейты и барабана бодро двинулись в атаку. Неприятности начались за триста шагов до укреплений, когда пушки парагвайцев открыли огонь. Но это были неприятности ожидаемые. Первые жертвы картечи пали на землю — остальные лишь ускорили шаг. Строй нарушился, но порыв к атаке сохранился.

Вот уже сотня шагов по густой траве до рвов — и здесь колонны начали спотыкаться и валиться, превращаясь в кучи тел и брошенных фашин. Оказывается парагвайцы натянули в траве бесчисленное множество шнуров, связанных в сетку и приподнятых над землёй на колышках. Невидимая ловушка валила людей с ног, прежде чем те успевали понять, что происходит.

По замешкавшемуся противнику парагвайские артиллеристы успели дать дополнительные залпы. Но атака не захлебнулась. Храбрые аргентинские офицеры вышли вперёд, рубя саблями по траве, возглавили колонны. Солдаты снова двинулись — спотыкаясь, падая, поднимаясь — и добежали до рвов, куда и скатились прямо в глубокую грязную воду.

Казалось бы — можно передохнуть, накопиться перед последним броском. Но парагвайцы не зря выкопали рвы зигзагом. Каждый участок простреливался с какого-либо редута, и проклятые артиллеристы тут же начали садить по сгрудившимся аргентинцам на пределе скорострельности. Били не только картечью, но и книппелями. В узком пространстве рва каждый выстрел морской карронады находил цель, превращая ее в фарш.

Этого солдаты уже не вынесли. Часть карабкалась обратно, часть рвалась вперёд — но быстро выбраться из ловушки не получалось. Глиняные откосы, политые водой, были скользкими как лёд. Рвы заполнились умирающими, истекающими кровью людьми. Парагвайская сторона отвергла предложения о перемирии — и помощь к ним не пришла ни в этот день, ни в следующий. А потом она уже стала никому не нужна. Во рвах затих последний стон.

За один день армия Росаса уменьшилась почти на три тысячи человек.

Кальяо уже несколько месяцев жил разговорами об этом корабле. Ещё весной британское судно лежало на дне у пирсов, утопленное подводным взрывом; многие считали, что дешевле пустить его на древесину, чем пытаться поднять. Но китайцы и полинезийцы, вместе с рабочими доков всё же вытянули корпус из воды в октябре, а потом почти без отдыха латали корпус, меняли раноут, перебирали такелаж и к декабрю сумели вернуть судно в мореходное состояние. Теперь корабль больше не принадлежал англичанам. Его хозяевами стали сами китайцы.

Поликарпо Патиньо смотрел, как две сотни человек поднимаются на борт, и не испытывал никакой радости от этого события. За прошедший год эти люди стали незаменимыми солдатами его армии. Их стойкость в бою сочеталась в с исполнительностью в карательных акциях. Терять сразу двести таких бойцов было тяжело — особенно теперь, когда вся страна формально принадлежала ему, но фактически ещё только училась подчиняться новой власти.

Рядом молча стоял Чжан Дашэн. Жребий решал, кому оставаться в Перу, а кому идти через океан, и судьба оставила его здесь. Зато Ли Хунчжэнь сейчас находился среди отплывающих, возглавляя их. На нем лежит обязательство, что корабль вернётся — уже не с оборванными кули для гуановых островов Чинча, а с людьми, которые приедут нести службу за землю, долю в торговле и возможность подняться так высоко, как хватит способностей. Перу нужны были люди, голодные до будущего.

Джон Колдуэлл Кольт уже две недели томился в жаркой захолустной Пенсаколе во Флориде. Несмотря на то что это был порт, жизнь здесь текла лениво и сонно. Война с семинолами окончилась, и казалось, будто все погрузились в бесконечный выходной.

Тем не менее именно сюда отправился Джон искать спутников для своей экспедиции — семинолов. Ту небольшую лояльную армии США прослойку, которая выполняла роль скаутов в войне со своими соплеменниками.

После победы на них не распространялась процедура депортации, но и гражданских прав они тоже не получили. Неприкаянная и неудобная частичка индейского мира в окружении белых пришельцев — союзники американцев, оставшиеся на месте без земли, без прав и без надежды. Для экспедиции на Юкатан они были находкой. Но их самих сначала надо было найти.

За первую неделю Джон встретил только двоих таких бойцов, согласившихся поплыть за море и потом неизвестное количество времени шататься по влажным джунглям с оружием в руках. Они только это и умели делать.

Снаряжение обеспечивал наниматель, и Джону было чем удивить наёмников. Брат со своей фабрики прислал чудо современной техники — капсюльные револьверные карабины. Они вызвало у воинов такой восторг, что стали причиной роста отряда до дюжины за следующую неделю. Джону оставалось закончить закупки и купить место на корабле. Юкатан становился близок как никогда.

Дон Симон полулежал в плетёном кресле, потягивал охлаждённое в глубоком подвале португальское вино и смотрел на суету у верфи. Американцы обрушились на его голову как снег посреди вечного амазонского лета. Письмо от Солано всё тут же объяснило — кто это и зачем. Заодно Солано потребовал отправить обратным рейсом все запасы каучука, что можно будет купить.

Американцы первое время лежали пластом, привыкая к жаре. Кроме того их организмы довольно резко отреагировали на местную кухню. Симону даже пришлось специально для них готовить как можно более простые европейские блюда. Впрочем, со временем все они адаптировались — и овсянка снова исчезла из меню трактира.

С выбором места для верфи Симон тоже помог. Рукав Амазонки, на берегу которого стоял Белен, назывался Пара, и он тоже периодически разливался и рушил береговые постройки, поэтому относительно безопасный затон стал правильным выбором.

Вскоре рядом с верфью американские механики и несколько местных рабочих собрали пыхающего паром и дымом железного монстра. От него во все стороны протянулись ленты ремней — и завизжали пилы первой механической лесопилки в городе.

На такое чудо приходили посмотреть решительно все — от губернатора до рабов. И даже местный падре всерьёз молился около машины и кропил её святой водой по требованию некоторых особо истеричных прихожанок.

Дело спорилось. И вскоре около лесопилки стал вырастать контур здоровенного корабля — куда большего, чем любая лодка на Амазонке. Это судно не зависело ни от мускульной силы, ни от ветра. Ему предстояло ходить под машиной.

Дон Симон снова зажмурился от удовольствия, вспоминая строчки из письма шефа: «Думаю, что лучшим названием для него будет твоё имя».

В тот день его авторитет в Белене взлетит в небеса.

Рождество Солано встречал в особняке парагвайской миссии, где звучал исключительно язык гуарани. Переводить приходилось только для Анны, которая пока не могла свободно общаться на этом довольно сложном языке.

В организацию празднования Солано не вмешивался, и всё шло в строгом соответствии с традициями: поход в церковь, застолье, символические подарки с религиозной символикой. Но без ёлки — у католиков такой традиции тогда ещё не было.

А вот Новый год Солано решил встретить по-своему — в чисто мужском коллективе. В офисе на Уотер-стрит, 224, установили ёлку. Украсили её многочисленными бракованными лампочками, мишурой и бумажным серпантином. На макушку водрузили алую пятиконечную звезду. Заказали обильный стол с разнообразным и недешёвым алкоголем в полюбившемся Солано немецком трактирчике.

Собралась совсем другая компания. Глядя на неё, Солано всё время вспоминал термин «корпоратив». Юридически фирм было несколько, но фактически все присутствовавшие в зале люди объединяли эти фирмы своими личностями. Во всех компаниях ключевые доли принадлежали Юджину Дебсу, а суммы, внесённые им в уставной капитал, были заимствованы у парагвайской миссии под высокий процент.

Изначально Солано хотел сделать дольщиком саму миссию, но после выходки Крессола передумал и оставил полный контроль за собой. Максимум — выписал доверенность дядюшке Лопесу на время своего отсутствия. Впрочем, если радиосвязь будет надёжной, то и доверенность будет лишь ширмой для постоянного контроля происходящего.

Слесари Пейн и Тинджи уже перешли в разряд мастеров и командовали персоналом, собиравшим вешалки, манометры, мимеографы и калькуляторы. Они же обучали людей, которых присылали боссы подразделений резинового треста. Новый материал требовал понимания процессов, а у бывших слесарей оно, благодаря Солано, уже появилось.

Мордехай выделился в отдельную фирму-дистрибьютор и занимался исключительно торговлей. Сеть коммивояжёров росла, и вместе с ней росла номенклатура товаров, которые Мордехай брал на реализацию. Чтобы облегчить себе жизнь, с нового года Розенбах вкладывался в печать почтовых каталогов, способных добраться туда, где ещё не было торговых агентов.

Ходж тоже отпочковался в отдельную компанию по намыву грунта. Мозес Тейлор одобрил кандидатуру, и теперь Пол с энтузиазмом погрузился в реализацию небывалого проекта.

Компанию «Дженерал Механикс» возглавил Штюбе. Инженером он, конечно, не был, но управленческих талантов у него оказалось больше, чем у остальных претендентов. Для новой компании это было куда важнее технического гения. В качестве такого гения в фирме числился Хант.

Солано убедил Ханта продолжить работу над швейной машинкой и, опираясь на собственный опыт, существенно ему помог. Первый прототип уже стрекотал в мастерской изобретателя периодически ломаясь. Ценник предполагался совершенно негуманный, и Солано с Розенбахом обдумывали стратегию продажи столь дорогого товара в рассрочку.

Ну и, конечно, Иеремия Говард. Молодой юрист энергично впрягся в работу треста по освоению патента на вулканизацию. Солано обрисовал ему перспективу стать миллионером, и Говард упускать такой шанс не собирался.

С самого начала сотрудничества Говард видел варианты, как в рамках закона можно отжать бизнес у неискушённого южанина, но теперь, после акции на Хэллоуин, решил с Солано не ссориться. Его сдерживало понимание, что рано или поздно и к нему могут прийти люди с резиновыми рожами и устроить ему «самоубийство». Солано о мыслях Говарда не знал, но именно на такой эффект и рассчитывал, замазывая и его, и Розенбаха в откровенном криминале.

Застолье, разумеется, сразу же приняло формат подведения итогов за прошедший год и составления планов на год грядущий. А они были очень солидные. «Дженерал Механикс» должна быть готова к шквальному росту заявок на манометры.

Общенациональный конкурс по приборам безопасности намечен. Уэбстер намекнул на сумму, за которую пролоббирует нужные условия победы — под которые подпадёт только и исключительно их манометр. А это не просто общенациональная слава, но и норматив, который потребует наличия таких манометров на всех пароходах и паровозах. А там и остальные подтянутся. Так что Уолтеру Ханту Солано поручил продумать приспособления и шаблоны, облегчающие и ускоряющие работу.

Звездой застолья стал Ходж и его новенькая компания, о которой никто из присутствующих пока не знал. Новость о том, что скоро под руководством британца у Нью-Йорка появится дополнительная земля, всех очень заинтриговала. И прямо за столом разгорелся спор о том, насколько это экономически выгодно и где еще можно намыть акр-другой.

Под этот спор минутная стрелка незаметно приблизилась к полуночи — и Солано также незаметно исчез. Чтобы появиться в совершенно каноничном советском костюме Деда Мороза с классическим мешком через плечо. Все несколько опешили, наблюдая, как в пятно света под газовой потолочной лампой входит босс с фальшивой белой бородой на завязках. Ещё большим шоком стало то, что он заговорил стихами, стараясь говорить басом и почему то О-кая как уроженец поволжья:

Скоро полночь, джентльмены,

Инженеры, бизнесмены!

И на смену мне придёт

Долгожданный Новый год.

А пока в моей вы власти —

Приступлю к приятной части:

За работу вашу честную

Награду дам известную.

Солано поэтическим даром не обладал, поэтому вирши были откровенно третьесортными. Но новизна ситуации и эффект неожиданности полностью компенсировали недостатки стиля. Развязывая мешок, Солано неторопливо обошёл стол и направился к Штюбе.

Знают все, что Густав Штюбе

Торговать печами убыл —

И теперь в Бразилии

Печное изобилие!

Все добродушно засмеялись, а Солано выудил из большого мешка мешочек поменьше и вручил менеджеру. Тот, улыбаясь, вытряхнул содержимое на скатерть. Среди россыпи конфет на стол выпал белый узкий конверт и тяжёлый стеклянный шар. В нём закружились хлопья снега, медленно оседая на маленькую кухонную печь, стоявшую под тремя пальмочками. Пока все с любопытством наблюдали за манипуляциями немца, Солано подошёл к бывшим слесарям:

Кто в работе с первых дней?

Говард Тинджи, Кендрик Пейн.

Не только работать умеют руками —

Но и держать язык за зубами.

Каждый из них тоже получил по мешочку, и среди конфет каждый обнаружил шар со слесарными инструментами, прислонёнными к тисочкам и наковаленке. Взрослые люди трясли свои шары, наслаждаясь видом того, как снег покрывает игрушечные атрибуты их ремесла.

Искушён во всех делах

Мордехай наш Розенбах —

Про любого мистера

Он откопает истину.

Мордехай с поклоном принял мешочек и неторопливо заглянул внутрь. Там лежал снежный шар — снежинки медленно оседали на крошечный зелёный почтовый ящик с латунной ручкой. Розенбах погладил свой шар, потом бережно поставил на стол и выудил из мешка конверт

Солано усмехнулся. В конверте у каждого лежал банковский чек с солидным денежным бонусом. Когда старый почтовый служащий увидел сумму, он издал непроизвольное «О-го» Остальные немедленно принялись вскрывать свои конверты. А Солано продолжил:

Воплотит любой чертёж

Инженер Пол Рэпси Ходж —

Родом из Британии,

Мастер созидания.

Ходж оказался не меркантилен и чек смотреть не стал. Он вцепился в шар где стоял его паровой самоходный пожарный насос. Инженер даже выудил из кармана лупу, чтобы рассмотреть детали — миниатюра была весьма подробной.

Проявляет Уолтер Хант

Изобретателя талант —

Станет сердцем сей упрямец

Фирмы «Дженерал Механикс»!

Нью-йоркский изобретатель тоже выудил из мешка свой шар и принялся рассматривать крошечную швейную машинку. А Солано, под начавшийся звон курантов, повернулся к последнему оставшемуся без подарка:

Наш знаток законов Говард

Восхищаться дал нам повод —

Всем задачи он раздал,

Трест резиновый создал!

Довольно улыбаясь, молодой юрист принял мешочек и лишь краем глаза заглянул внутрь, не доставая. Он считал это неприличным и детским — хотя пальцы сами нащупали стеклянный шар на дне. Так никто и не увидел, что снег в его шаре покрывал стопку книг, перемежавшихся настоящими золотыми монетками.

Солано тем временем уже заканчивал, стараясь чётко попасть в такт часам:

Мне теперь пришла пора

Убираться со двора —

Как пробьют часы двенадцать,

Стану прошлым я считаться.

С вами будет Новый год,

Он сейчас сюда войдёт —

В девятнадцатом столетье

По порядку — сорок третий!

Бой часов затих. Солано сорвал бороду и закричал: — С Новым годом!

Коллектив капиталистов ответил вразнобой, громко и совершенно искренне. Штюбе добавил что-то по-немецки. Что именно — никто не разобрал, но по интонации было ясно: хорошее.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.