Глава 1

– Ох, бабуля, ты могла мне домик оставить где‑нибудь в нормальном месте, а не в лесу,

среди волков, медведей и лосей? – возмущаюсь, но продолжаю пробираться по

одной‑единственной дороге, которая ведёт меня, я очень надеюсь, в правильную

сторону.

Навигатор сдох ещё километров пятьдесят назад. По его могучей электронной руке я

сейчас еду где‑то по лесу, причём ловко маневрируя между болотами и озёрами.

– Я приличная дама, вдова, материться не умею, ну разве что мысленно, и вообще… Ёб

твою ма-а-а-ать! – ору на всю машину и резко бью по тормозам, когда мне под колёса

выпрыгивает самый настоящий сохатый.

Он смотрит на меня, а я на него! Хотя, вероятно, он смотрит на фары, и если бы у меня

сейчас сердце не громыхало где‑то в горле, ушах, мозге, ещё в заднице…

Интересно, а у сердца бывает расщепление личности?

– Ох, бабуля, ты меня, конечно, прости, но это мохнатый зверь сибирской наружности, с

четырьмя лапами, косолапый, и который должен спать зимой в берлоге, но по чистой

случайности он забрёл ко мне в жизнь и решил, что пройдёт по ней! – шиплю

раздражённо на всю машину. – Брысь! – опускаю чуть стекло и ору в темноту ночи на

этого лося. – Вали с дороги, дебил! Я здесь уже сама с собой разговариваю!

Да, Таня, так Новый год ты ещё не встречала!

Перевожу взгляд на часы, что светятся в верхнем правом углу электронной панели моей

машинки, которую я честно угнала… у родственничков моего покойного мужа!

Разворачиваюсь и быстро дотягиваюсь до пакета из супермаркета, который посещала в

последнем городке.

– Водка, – вздыхаю я и рассматриваю бутылку. – Хотя какой Новый год, такой и напиток.

Пытаюсь открутить крышку, но рука соскакивает и попадает на рычажок переключения

света, и он гаснет. В один момент мир вокруг погружается в темноту, как и всё вокруг

меня, но это ровно до того момента, пока я не замечаю, что тушка лося двинулась с

места.

Я так и замерла, наблюдая за этим зверем в лунном свете ровно в двенадцать ночи уже

первого января. Лось же медленно прошёл вдоль машины, внимательно смотря на меня,

будто он может что‑то увидеть сквозь тонированное стекло.

Взглянула на то, как это чудо природы махнуло башкой раздражённо и побежало трусцой.

– Пффф! – громко выдохнула и обернулась к пакету на заднем сиденье. – Пить в

одиночестве — это приговор, но закусывать всё равно нужно.

Палка колбасы сырокопчёной хорошо легла мне в руку. Вдохнула полной грудью, стараясь

проглотить раздражение и обиду, откусила зубами хвостик и положила пробку себе между

ног.

– Ху! – резкий громкий выдох, и я опрокинула бутылку в рот.

Горючая жидкость обожгла горло, заставляя зажмуриться. Запретив себе дышать,

проглотила то, что попало в рот, нарушая всю мою микрофлору и качественно

дезинфицируя мои дыхательные пути, убрала бутылку и шумно вдохнула, прижимая к носу

палку колбасы.

Откусила кусок, который смог поместиться мне в рот, и начала тщательно пережёвывать.

Еду нужно жевать хорошо, чтобы потом не было проблем с пищеварением.

– Боже, Таня, ты о чём вообще думаешь? Стоишь посреди тайги в неизвестном месте, на

одной‑единственной дороге, которая поведёт тебя взад или вперёд, бухаешь и тщательно

пережёвываешь колбасу. Вершина блаженства!

Проглотив довольно сносный продукт мясокомбината, смотрю вперёд. Дорога освещается до

ближайшего поворота почти полной луной. И мне бы испугаться, но страшнее зверя, чем

человек, я всё равно не видела, так что:

– Ещё по одной, Танюша, и в путь!

Повторив все действия в нужном порядке, закрыла бутылку и положила её на соседнее

сидение, рядом с гордо надкушенной палкой колбасы.

Поправила волосы, что немного растрепались, достала помаду, чтобы поправить рабочую

зону, проверила, на месте ли сиськи, и снова тронулась с места. Мне бы задуматься,

зачем я это всё делаю, но нет!

– Боже, дай мне знак, что я еду в нужном направлении! – молитвенно прошептала в

пустоту салона.

Здесь же даже радио не работает, так что еду я чисто по личным воспоминаниям из

детства. Хотя указатель был правильный, когда сворачивала по нему.

Я не могу ещё и заблудиться на одной единственной дороге! Должно же быть хоть что‑то

положительное в уходящем… ой, уже в ушедшем году! Я ведь вела себя прилично!

Матом не ругалась!

Не дралась!

Слабых не обижала!

Сильным мира сего по яйцам не стучала, хотя хотелось страшно!

Бабуля с мамулей сказали, что товар, то бишь я, возврату не подлежит, так что я и

решила, что мой свадебный подарок, который честно приберегла на чёрный день, как раз

будет теперь кстати! Кто же знал, что этот день настанет так быстро!

Я уже сбилась со счёта, сколько проехала поворотов. В туалет хочется до такой

степени, что у меня скоро в ушах забулькает! Но останавливаться не буду!

Да ну нафиг! Лось — это было только начало. Я знаю, здесь не только они водятся. И я

не горю желанием, чтобы какая‑то бедная зверушка отравилась моим ядом в этом лесу.

Нервно прыскаю от собственных мыслей и подъезжаю к развилке. Одна дорога ведёт левее,

и на ней виднеются только две колеи. А вторая — прочищенная. Но, судя по тому, что

последний час езды снег начал сыпать, будто кто‑то там наверху решил, что можно

притрусить эту местность ещё немного снежком, скоро не будет видно и этой. Лучше

поехать направо!

Сворачиваю в выбранном направлении, и через десять минут свет фар выхватывает

огромный дом из сруба!

– Мать моя женщина, а отец — мужчина! Вот это бабуля мне подарок сделала! – довольно

присвистываю и паркуюсь у дома.

Домик точно в два этажа, но очень хочется, чтобы он был ещё и тёплым. Я не смогу

сейчас ещё и нагреть его. Я же девочка, и у меня лапки. Ой, зараза, пора забывать

про лапки, Таня!

– Ой, всё, Таня! Выключай девочку. Жизнь городской девочки закончилась. Пора

вспоминать корни, – вздохнула я и вышла из машины, прихватив с собой сумочку,

бутылку водки и палку колбасы, оставив включённым свет фар. Потом выключу, когда

пойму, есть ли здесь свет или нет.

Поднялась по высокому крыльцу и попыталась открыть дверь ключом, который у меня был в

сумочке.

Но спустя минут пять мне наконец‑то дошло, почему ключ не открывает, хотя

проворачивается. Дверь, оказывается, открыта.

Прошла внутрь и замерла в гостиной‑кухне. Большая печка посреди комнаты сразу

бросилась в глаза, а ещё массивный стол, который сделан из полубрёвен. И такие же

высокие, массивные деревянные стулья.

На печке стоит кастрюля. И это немного напрягает уже захмелевший мозг. Но я всё же

подхожу к печке и вожу рукой над ней. Холодная. А вот сама кастрюля ещё тёплая.

Открываю её и застываю на мгновение.

Каша?

Бабушка, что, знала, что я приеду, или сдала кому‑то дом? Хотя я же не заметила

никого при подъезде!

Придерживая волосы, опускаю голову, чтобы понюхать кашу, и слюна сама собой

выделяется во рту, ощущая этот божественный запах.

Свет, что падает в дом от моей машины, помогает сообразить, что электричество здесь

быть должно, вот только непонятно, почему не включается.

Насыпаю себе тарелку каши и, прихватив большую ложку, что лежала рядом с миской, ем и

пытаюсь понять, что же мне делать дальше.

Открываю бутылку и наливаю себе ещё порцию для согрева. Выхожу на улицу и выключаю

свет в машине, чтобы не сел аккумулятор. И, прихватив с собой фонарик, старенькую

биту, что когда‑то прикупила ради прикола и которая была честно спрятана под

сиденьем, иду проверять дом на наличие живых существ.

На часах, что ещё работали в машине, показано, что уже половина четвёртого утра. Так

что самое время ложиться спать. Новый год встретила, пора и честь знать!

Поднимаюсь на второй этаж по деревянным ступенькам и замечаю две двери. За первой —

небольшая комната с односпальной кроватью. Пытаюсь вспомнить, рассказывала мне

что‑то об этом бабуля. Но мозг уже приятно плывёт от выпитого и пережитого.

Подхожу ко второй двери, и, стоит её открыть, как я замираю на пороге.

– Мама дорогая! – буквально присвистываю я, осматривая комнату. – Да это не просто

царская кровать, это целый траходром! Здесь потеряться можно! Если бы не так холодно

было.

Зябко вздрагиваю и понимаю, что мой максимум на сегодняшнее раздевание — это шубка, в

которой я и приехала.

Подхожу к кровати, поднимаю одеяло вместе с тёмным покрывалом и, скинув шубку с

сапогами прямо на пол, ныряю в холодную постель, прихватив с собой биту.

– Ох, мне бы сюда хотя бы мишку из сказки. Я бы честно призналась, что это я ела из

его миски и сидела на его стуле. Только бы теплее стало, – прохрипела в пустоту

комнаты и спрятала голову под одеяло, чтобы быстрее нагреться, и прижала к себе

деревянную подружку.

Всё равно ничего не смогу сделать сегодня. Мне нужно просто поспать, пускай и в

холодном доме. А утром…

Но кто же знал, что вселенная так буквально воспримет моё желание и решит его

воплотить, как только утренний свет проникнет в комнату, а меня, как нашкодившего

котёнка, выдернут огромные ручищи из нагретой кроватки.

Глава 2

– Миш, да брось! – за мной идёт брат, который прекрасно знал, что я Машку готов

разорвать за то, что она сделала мне, но всё равно пригласил её на Новый год. – Ну

что, теперь праздник портить?

– Знаешь, Володь, пошёл ты нахрен, – отвечаю ровно, не повышая голоса, и открываю

дверь своей тачки. – Можешь и дальше идти отмечать праздник, только без меня.

– Брат, ну не дуйся! Это же бред какой‑то? Ну не подумала Настя… – а это он уже о

своей жене. – Решила помочь. Бабы, что с них взять!

– Вов, иди бери, что хочешь, но без меня, – говорю и захлопываю дверь перед братом.

Пускай он и старший, но вертел я такие праздники на колёсиках, как любит говорить

Варюша – младшая дочь брата и моя крестница.

– Увидимся в следующем году, – киваю брату через стекло.

Его виноватый вид говорит только о том, что Вовка прекрасно знал коварный план его

благоверной, но решил промолчать и не сообщать мне о том, что сегодня у них будет

моя бывшая.

И я бы, может, спокойно это воспринял, если бы Машка пришла сюда не одна, а со своим

«правильным парнем». Но нет! Эта дура решила, что она незаменима и может вернуться,

когда ей в голову взбредёт!

– Мишка, мать твою! – заорал мне вслед Вовка.

На автомате резко затормозил и открыл боковое стекло:

– Маму не трогай, брат! – громко сказал, перекрикивая работающий двигатель. – Потом

же сам задолбаешься от неё по шее получать.

Есть у Некрасова замечательные строки, которые я помню ещё со школы, и всегда видел в

них маму:

Есть женщины в русских селеньях

С спокойною важностью лиц,

С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц…

Вот не зря мы Царевы! Всё от мамы пошло! Пускай и батина фамилия!

Вот и Машка мне казалась когда‑то такой же. Настоящая красавица! А вышло… Обрываю

себя даже мысленно: нельзя девочек обижать! И оскорблять тоже. Можно только звёздами

называть. Хотя с некоторыми так и хочется изменить первую букву в звездатом

прозвище!

Смотрю на часы на запястье и понимаю, что Новый год встречу в дороге. Но лучше так,

чем с этой… звездой!

«Ты бы подумал, брат! Ну дура была, с кем не бывает», – заливал мне Вовка, пока я

пытался переварить короткое мини на Машке и весь её течный вид, на что получил от

меня всего один‑единственный вопрос:

– А если бы твоя Настя так сделала, что бы ты сделал?

Вовка побледнел, и мне не стыдно, что старшего брата мордой ткнул в косяк жены. Настя

прекрасно знает, как мы расстались с Машкой, и всё равно пошла на поводу у подруги.

Пытаюсь сообразить, что у меня есть дома пожрать. Хотя в кладовой есть всё, чтобы

пережить голодную зиму, так что не хрен жировать, Царёв!

Но судьба решила по‑другому, и я не доехал до своей берлоги, которую с таким усердием

восстанавливал и приводил в порядок, километров десяти, как у меня закончился

бензин.

– Сука! – прошипел в пустоту салона, сжал руль покрепче и снова застонал, когда в

руках оказался разорванный пополам чехол для руля. – Да чтоб тебе всё поперёк

встало! – гаркнул и вышел из тачки.

В эту сторону всё равно никто не ездит. Так что ничего с тачкой не случится.

Натягиваю шапку, достаю «битые» валенки из багажника, застёгиваю куртку повыше и,

прихватив ружьё, чтобы вдруг не нарваться на голодающее зверьё, двигаюсь в сторону

дома.

Дома в гараже есть и запас бензина, и снегоход, который можно будет зарядить, чтобы

доставить бензин к моей малышке. Нехорошо бросать ту, что точно не предаст!

Пока иду к дому, пытаюсь осознать, где же моя жизнь свернула не туда. А ответа так и

не приходит. Из‑за снега, что шёл ночью, шаг замедляется, а мороз помогает освежить

мозг и понять, что поступил правильно.

Уже подходя к развилке, где сворачиваю направо, замечаю волка, которого часто

подкармливал последние годы. Он замирает посреди дороги, не сводя с меня взгляда,

переводит золотистые глаза на ружьё, висящее на плече. Делает осторожный шаг в

сторону, но замирает, бросая ещё один взгляд на меня, а потом в сторону моей

избушки.

Нужно будет ему завтра мяса вынести. Что‑то отощал братец в последнее время.

Волк убегает, а я, пройдя ещё немного, понимаю, что меня начинает напрягать. Сквозь

ели виднеется моя изба, а рядом с ней стоит пикап!

И что за незваные гости пожаловали ко мне в дом?

Вероятно, у меня произошёл какой‑то сбой в подкорке, но я терпеть не могу чужих в

доме.

Проверяю патроны в стволе и, обойдя пикап, подмечаю, что тачка закрыта. Вхожу в дом и

чуть ли эмаль с зубов не стираю: мой стул сдвинут, на столе стоит пустая миска, из

которой явно ели. И это, мать вашу, моя миска!

А ещё нос с мороза точно улавливает женский запах!

– Вовка, если это ты устроил, тебе пизд*ц! – рычу себе под нос и иду наверх.

А войдя в комнату, понимаю, что под одеялом что‑то шевелится. Мелкое. По размерам на

подростка смахивает.

Тычу в самую большую выпуклость под одеялом стволом и подвисаю, когда из‑под него

выпадает бита, ёпты!

Сдёргиваю одеяло и моё состояние подвисания от вида оттопыренной попки в чёрных

обтягивающих брючках становится на новый уровень. А ещё белой копны волос, которая

разметалась по моей подушке и точно оставила на ней свои следы!

– Сгинь, мудила, – бурчит этот чёрно‑белый цветочек, хлопая ручкой вокруг себя, явно

в поисках одеяла, что зависло в моей руке, заставляя мою челюсть упасть и

шандарахнуть о пол, так же, как и бита минуту назад.

Это вот этим от меня собирались защищаться?

И мне бы схватить эту гостью, которая явно здесь не просто так, и вышвырнуть на

мороз, но что‑то заставляет замереть, рассматривая выпуклую округлость пятой точки!

Кажется, это мой подарок, который сейчас будет рассчитываться за то, что ел за моим

столом и спит в моей постели!

– Ты кто такая? – нависаю над блондиночкой, которую резко разворачиваю на кровати, но

чуть не задыхаюсь от ударной дозы перегара из прелестного ротика.

– Сгинь, дедуля, – машет на меня эта бессмертная, а я закипаю.

Это я, мать твою, дедуля?!

Глава 3

– Ты кто такая? Как сюда попала? – надо мной громыхает мужской голос, а перед глазами

мелькает белая мокрая борода.

Это что за сон? Ой, блин, пить надо меньше, Таня! Но что‑то слишком реальные

прикосновения, запах и движения воздуха вокруг.

– Нечего рычать здесь. Сгинь, дедуля! – огрызаюсь спросонья. Я терпеть не могу, когда

меня будят.

А тут ещё и холодно. Я девочка нежная… по утрам… иногда. Но!

– Снегурочка, я тебя сейчас голым задом на снег выкину, если ты не откроешь свой рот

и не скажешь, как оказалась в моём доме! – голос надо мной звучит уже чётче и явно

не похож сейчас на старческий.

А дальше меня выдёргивают из тёплой кровати и встряхивают за плечи. Мало того что я

еле согрелась, дыша себе под одеялом и нежно поглаживая плечики, так теперь меня ещё

и из кровати выдернули, которую я с таким трудом себе грела!

– Слушай, медведь‑переросток, пошёл из моего дома! – шиплю я, пытаясь проморгаться и

настроить фокус зрения. – Руки убрал, а то я…

– А то ты что? – ухмыляется этот «дедуля», слишком нагло осматривая меня, а я

теряюсь. – Давай договаривай! А потом отработаешь мне неожиданную ночлёжку,

Снегурочка!

– Пффф! – громко выдыхаю в лицо незваного гостя и только сейчас соображаю, что это

никакой не дедуля!

– Ой, бля! Не дыши на меня, лань! – кривится этот хам и резко отпускает меня из

своего захвата.

Ноги касаются пола не сразу. И только упав на пол пятой точкой, я понимаю, что висела

всё это время в воздухе!

– Ай! – вскрикиваю, когда всем своим весом прибиваю мою малышку к деревянным доскам.

– Ты совсем озверел?! И кто такой вообще? Нормальные люди сначала стучат в дом,

прежде чем войти, а не выдёргивают хозяйку из кровати!

Пытаюсь подняться с пола и жду, что вот это, стоящее надо мной в куртке, валенках и с

ружьём в руках, подаст руку, но ничего не происходит!

На меня смотрят два тёмных глаза из‑под таких же белых бровей. Вот только сейчас я

начинаю соображать, что это иней на них, а не цвет такой.

– И всё? – продолжаю нести чушь, хотя нужно воззвать к собственному инстинкту

самосохранения и умолять его на коленях явить милость моей буйной натуре. – Потыкал

в меня своей пукалкой, прервал прекрасный сон, где я отрываю голову медведю голыми

руками, и даже руку не подашь, чтобы помочь подняться?

Из рта этого громилы вырывается что‑то смутно напоминающее хрюк или кряк. Как‑нибудь

потом разберу, а потом он слишком неожиданно присаживается на корточки, опираясь

локтями в колени, склоняет голову набок, будто я представляю какое‑то забавное

существо, и растягивает губы.

– Ой, не пугай меня с утра, – отмахиваюсь от этого громилы. – Убери вот это, – обвожу

его лицо пальцем в воздухе, – с лица. А то у меня будет несварение, а это вредно для

пищеварения.

– Ты кто, смертная? – и снова хрюкает этот хам всё с тем же дебильным выражением

лица.

– Слушай, мужик, я понимаю, что на ближайшие сотню километров нет нормального жилья,

но это мой дом, моя кровать, и тебе лучше…

Договорить у меня не получается, так как комната наполняется бархатным, грудным

мужским смехом. По коже пробегают мурашки, а взгляд скользит по габаритам этого

образца сильных мира сего.

И нужно же было моему инстинкту самосохранения именно сейчас пробиться сквозь сонный

и ещё немного захмелевший нрав.

Большой. Ну вот как в былинах. Широкие плечи. Рубленые черты лица. Мощные ноги. Блин,

да меня две нужно, чтобы его штаны на мне нормально смотрелись!

А ещё большие ладони с длинными пальцами. Выпуклые вены проступают на тыльной стороне

рук этого незнакомца и убегают под резинку рукавов куртки.

А ещё… мне бы заткнуться, но что‑то явно идёт не так!

– А это у тебя вторая пукалка или так… утренний стояк? – киваю между широко

разведённых ног мужика и поднимаю невинный взгляд к его лицу.

– А тебя учили, что девочкам по лесу гулять в одиночестве нельзя? – спрашивает в

ответ мужик. – Или это чья‑то шутка, и сейчас из‑за угла выскочит какой‑то хрен,

обвинив меня в совращении малолетней?

– Вот я даже не знаю, обидеться мне сейчас и врезать тебе моей старушкой или

похвалить и дать с полки пирожок, – огрызаюсь в тон этому обледеневшему идиоту. –

Свали из моего дома, чудо!

Перекатываюсь на колени, пытаясь подняться с пола. Вот совершенно не вставляет мне

сидеть на попе перед этим, но у меня снова что‑то идёт не так. В следующий миг меня

отрывает от земли ручища и, ухватив поперёк талии, несёт из комнаты.

– А‑а‑а‑а! – кричу я, начиная брыкаться. – Пусти, идиот! Ты куда меня тащишь? Девочек

обижать нельзя!

Даже пытаюсь отпинать этого амбала ногами, но только больнее себе делаю. Но стоит ему

выйти со мной на крыльцо, как я замечаю большую зверюгу, очень уж похожую на волка,

сидящую у самой первой ступеньки и внимательно смотрящую на нас.

И оказывается, я очень ловкая, потому что в следующий миг уже обвиваю этого мужика за

талию ногами, как мартышка, и тихо шепчу:

– А теперь медленно вертай взад, болезный. Видишь, до чего зверье в лесу довёл?

Сбежались на тебя, идиота, посмотреть.

Но мне бы подумать, почему этот уникум продолжает стоять на месте и всё так же одной

рукой придерживает меня. Вот только теперь ещё и нагло сжимает мою многострадальную

попу.

– Серый, – громко произносит мужик и явно обращается не ко мне, хотя взгляд его

сейчас направлен на меня. – Я тебе здесь мяска хотел подкинуть, но, судя по

выдыханию вредных паров, ты можешь отравиться. Так что я пока её отмою, почищу, а

как все токсины выйдут, дам и тебе попробовать.

– Ты что, какой‑то больной? Тебе повылазило, что это дикий зверь? – продолжаю

огрызаться, а мне бы уловить все сказанные предложения этим варваром.

– Слушай сюда, девочка, которую обижать нельзя! – этот хрен таёжный ухватил меня за

щёки и выдохнул в лицо паром изо рта. – Я тебе даю последний шанс сказать, что ты

делаешь в моём доме. И тогда, так и быть, помогу тебе отсюда по‑быстрому слинять.

– Это мой дом! – с трудом выговариваю сквозь сжатые щёки.

Он снова хмурится. Смотрит мне в глаза слишком внимательно, крепче прижимая к мощному

телу. А потом на его лице снова появляется то самое выражение, которое в приличном

обществе принято называть улыбкой, но вот на конкретно этой морде это выглядит

пугающе.

– Если я тебе сейчас докажу, что дом мой, ты на коленях будешь вымаливать прощения за

свой дерзкий язык!

Дергаю головой и даже умудряюсь клацнуть зубами у самого носа этого мужлана.

– Давай! Неси меня обратно в дом и доказывай! – огрызаюсь я. – Но если всё выйдет,

как я говорю…

Глава 4

Спокойно, Таня! Ничего страшного не произошло! Ну подумаешь…

– Царёв, значит, – стараюсь говорить спокойно, но голос подрагивает. Да и мысли

почему‑то слишком быстро разбежались, когда я сообразила, что маленько ошиблась.

– Мг, – довольно кивает этот мужлан, восседая на своём стуле, который я, как

оказалось, осквернила своим задом. – Потапова, значит.

– Мг, – отвечаю в тон этому медведю. – Вдова Потапова, – добавляю маленькую деталь и

даже стараюсь улыбнуться.

Надеюсь, у меня это сегодня получается красивее, чем у Царёва.

– Ты когда успела, крошка‑матрёшка? – хохотнул Михаил.

Ах ты хамло царское!

Делаю глубокий вдох и замечаю, как глаза Царёва быстро перемещаются в стратегически

важный район моей грудной клетки. Закидываю ногу на ногу и хочу сказать, что я думаю

о нём, как понимаю, что начинаю заваливаться набок!

Причём даже сам Царёв двигает голову в сторону одновременно с моим телом!

Успеваю только руками ухватиться за стол, чтобы позорно не грохнуться на пол. Да что

за день такой? Вестибулярный аппарат явно пострадал из‑за долгой, почти двухсуточной

дороги и короткого сна в холодной постели.

И вишенкой на торте, а точнее звездой на ёлке, сегодня же первое января, стало то,

что я, мать вашу, перепутала название, направление или всё сразу! И промахнулась

километров на пятьсот‑семьсот!

– Всё в порядке! – не знаю, кому говорю это – себе или Царёву, но так и хочется

стереть его наглую ухмылку.

Встаю со стула, на котором сидела, как девочка в первом классе, доставая только

носочками до пола. Сдёргиваю шубку со спинки, поднимаю биту, которую успела

прихватить с собой со второго этажа, когда искала доказательства, что я облажалась,

и, расправив плечи, снова постаралась улыбнуться.

– Ну, в общем, спасибо за то, что вежливо указал на мою оплошность. Я теперь буду

более внимательно записывать данные. А теперь мне пора в путь, – иду к выходу,

чувствуя взгляд этого Царёва… Да везде я его чувствую!

Разве может нормальный мужик так смотреть, что кажется, будто он меня засунул в

кабинку флюорографии и видит сразу всё, чем я начинила себя за последний год? Нет!

Нормальный так не умеет! А этот…

Вот точно медведь и его берлога! Тьфу, зараза! Сглазила сама себя! Вот учила меня

бабуля, что рот мне нужно открывать крайне редко и только для пополнения внутренних

запасов запахов. А я же смелая, красивая!

Как та лошадь на цыганской свадьбе: голова в цветах, а жопа в мыле!

Но даже здесь, когда большая часть моего идиотского характера вытекла в занимательный

внутренний монолог, я оборачиваюсь у двери, смотрю на этого расслабленного медведя,

который широко расставил ноги, откинулся на спинку стула и внимательно смотрит в мою

сторону.

Иди, Танюша, с богом! Молча иди!

Но кто же слушает здравый смысл, который явно родился намного позже, чем я сама? И

теперь развивается с запозданием, болезный!

– Ах да, чуть не забыла! – снова растягиваю губы, надеюсь, в приветливой улыбке,

открываю сумочку и достаю кошелёк. – Ночлежку оплатить же нужно. И за кашу спасибо.

– Быстро подхожу к столу и, достав пару купюр, кладу их рядом с Царёвым. – Этого же

хватит?

Мой покойный Севка часто говорил, что если бы я ещё умела вовремя затыкаться, цены бы

мне не было. А он меня терпит только потому, что любит!

– Ночлежку решила оплатить, – вроде бы спокойно повторяет Михаил, переводя взгляд с

меня на деньги.

Но что‑то в его голосе поднимает все мои волоски дыбом. Я даже рукой провожу по

голове, чтобы проверить, не торчат ли у меня волосы в разные стороны.

– Была рада познакомиться, – нервно пискнула и рванула к двери.

Вот только стоило её открыть, как я замерла в шоке.

– Это что такое, мать вашу? – спрашиваю, смотря на то, как снег валит стеной.

– А это Сибирь, детка, – раздаётся за спиной низкий голос Царёва, а я из последних

сил пытаюсь сдержать в себе визг. – Но ты не стесняйся! Километров десять ты точно

проедешь в нужном направлении. Или можешь закрыть дверь, вернуться к столу и слёзно

просить оставить тебя заночевать в этом доме. Но что‑то мне подсказывает, что бабок

тебе не хватит!

Набираю в грудь побольше воздуха и сжимаю в руке биту, мысленно выстраивая набор слов

в предложения. Думаю, через запятую будет самое то!

И тут на всю округу разносится пронзительный свист!

Вздрагиваю и пытаюсь понять, что это такое мелькает в снежной стене. Одно тело или

там и несколько?

– Мишаня, ты здесь? Выходи, не боись! – громко кричит мужской, немного картавый

голос.

– Иди в дом, Таня! – голос Царёва становится ледяным.

Такой тон даже строгим не назовёшь! Это какая-то смесь медведя, лося и дикого кабана.

Интересно, а если их и правда скрестить, что выйдет? Ой, мать же твою, Таня! Твой

мозг ещё не включился нормально после выпитого ночью!

– А это тоже Сибирь? – спрашиваю, понимая, что к дому идут несколько мужчин и все они

явно вооружены.

– Ага, – хмуро соглашается Михаил и втаскивает меня в дом, отодвигая от окон. – Вон

там, – он кивает головой в дальний угол дома, – под лестницей есть подпол. Если что,

ты же сообразишь, как его открыть и спрятаться там?

– Эммм, – пытаюсь выдать что‑то более вразумительное, но не получается.

– Да что же вы, бабы, такие тупые! – стонет Царёв и с силой тащит меня в сторону,

куда только что показывал.

Дёргает на себя деревянную крышку с пола. И под ней – правда подпол. Стеллажи, банки,

мешки. Да здесь можно жить год и не тужить.

– Сюда залезешь. В дальней стене есть дверь. Через неё можно будет выйти, вдруг чего.

Метров сто в лесу – выход. Поняла? – дёргает за плечи и заставляет взглянуть в

глаза.

– Да поняла! – рявкнула в ответ, а на улице снова раздался свист, только уже слишком

близко.

Царёв нахмурился, пробежался по мне взглядом, поставил на пол и пошёл на выход,

прихватив с собой ружьё, что висело на спинке стула, на котором он сидел.

Прикрыла глаза, силясь понять, ну почему мне так везёт, но адекватных мыслей в голову

не пришло.

Наверное, родилась я в какой‑то невезучий год. Вот поэтому в свои двадцать восемь уже

чего только не повидала!

Открыла глаза и медленно осмотрела дом, куда достаёт взгляд.

– И ничего огнестрельного или убойного нет, – вздохнула я обречённо в очередной

вспоминая покойного мужа, как он прятал от меня всё оружие в доме, пока не заметила

за крышкой подпола торчащую биту, только приплюснутую. – Интересно, Царёв в лапту

что ли играть любит?

Нахмурилась, зависая взглядом на этой древнерусской бите, и неожиданно вздрогнула,

когда на улице раздался одиночный выстрел.

– Точно, лапта! Давай, Танюша! Вспоминай бурную школьную жизнь!

Вот была я в школе Танька-полторашка. А всё почему? Потому что, мелкой росла.

Доска-плоска! Чего я только не наслушалась за школьные годы. Хотя и сейчас ненамного

вымахала. Метр шестьдесят всего! И правда была страшненькой и только после двадцати

во мне проявились все нужные округлости! А до этого только и могла скакать с

пацанами по крышам и доводить бабуля с мамулей до белого клаения! Но зато с самого

детства рука тяжёлая, и удар поставлен!

Боженька, я честное слово старалась стать примерной женой и приличной женщиной. Но

явно где-то произошёл сбой! Так что можно я уже немного развлекусь?

Хватаю эту приплюснутую биту и даже успеваю мысленно восторженно похвалить создателя

этой красоты. Ручка‑то резная. Спускаюсь в подпол, нагребаю в корзинку, что стоит

здесь же, картошки покрупнее и выпрыгиваю назад.

– Эх, сейчас бы пивка для рывка, а самогону для разгону. Так же вроде говорят? –

шепчу себе под нос и закатываю глаза, представляя, что сейчас бы сказала бабуля с

мамулей на мои выражения! – Ай, ладно! Потом!

Открываю дверь и наблюда занимательную картину. У Царёва по лбу и щеке течёт тёмная

кровь. Его ружьё торчит в сугробе метрах в пяти, а самого медведя прижимают к моей

машинке, окружая с четырёх сторон. Не честно, товарищи!

Эх, была не была!

– Эй, мужики! Вы в лапту играть умеете? – кричу громко, привлекая внимание всех сразу

и становлюсь в стойку, быстро оценивая, чтобы бита моя не влетела в дверь. – Ну,

слабоумие и отвага мне в помощь, – шепчу и подбрасываю первую картошку в воздух. –

Принимаем!

Глава 5

– Царё-ё-ёв, – тянет Кирсан, стоя чуть впереди двоих своих братков. Вот вроде пора бы

повзрослеть, а мы всё туда же. – Я же тебя предупреждал: не трогай Машу. Моя она!

И Валера нагло сплёвывает под ноги.

Да что же это за японский городовой? Чего эти бабы портят весь Новый год? И этот туда

же!

– Кирсан, ты сюда приехал только за этим? – вскидываю бровь и медленно спускаюсь по

ступенькам.

Вроде же их должно было быть четверо. Или мне привиделось из‑за метели? Да мать их!

Сколько бы ни было! Вот только мозг уже активно просчитывает то, что может случиться

с отбитой Танюшей, которая смотрела на меня как на сказочника, когда я быстро

объяснял порядок действий. Что нужно делать, чтобы не попасть в лапы Кирсана.

Он вроде и стал старше, но паскудой остался ещё той! И женат уже был. И жены его

сбегали с голым задом, потому что… убить его мало, но это статья!

– Если ты решил поискать пропажу здесь, то ошибся адресом, – стараюсь говорить ровно.

– Да и нечего было двести километров рулить, чтобы уточнить это!

– Конечно, нет её здесь! – скалится Кирсан и смахивает снег с плеч, который будто

взбесился и ещё сильнее начал сыпать. – Я своих баб контролирую. И она уже сидит

смирной сукой в моей тачке. А ведь поехала за тобой!

Во рту скапливается желчь от слов Кирсана. Мы с Валеркой со школы были по разные

стороны баррикад. Он — пробивной и слишком хитро… задый парниша из неблагополучной

семьи — старался выгрызть себе место под солнцем, не особо обращая внимания на то,

каким способом у него это получалось.

А я… Точнее, мы с Володькой с самого детства на отцовской пилораме. Сначала помогали

сами, как могли. А потом, когда стали старше, отучились — уже сами развили всё до

полномасштабного производства.

Но это не убрало тот факт из нашей жизни, что каждый хочет лёгких деньжат срубить.

Нас не трогают только потому, что разговор у нас с братом всегда короткий. Сломанные

рёбра, носы — и братки радуются, если уходят от нас с целыми конечностями, а не

упакованными в морозильные контейнеры.

И Кирсан честно несколько раз старался прижать нас. Даже поджоги делал, пакостил, как

гнида. Пока я не сломал ему ногу, переехав её своей тачкой. Жалею ли? Нет!

Вот после этого эта гнида и решил действовать подло. По‑бабски!

– Нехорошо девочек обижать, Кирсан, – вздыхаю и вскидываю ружьё.

– Ты слишком правильный, Царёв, – скалится Кирсан. – Из‑за этого ты до сих пор с

рогами и ходишь. А я сук воспитываю. Бабам нужна жёсткая рука, чтобы держать этих

шкур в ежовых рукавицах!

Интересный совет! Даже можно было бы его применить на деле, вот только та мелочь, что

сейчас в доме сидит, не выдержит наших суровых реалий. И наказаний — так точно!

– Валер, скажи, тебе что, так хочется мне по морде дать, что ты решил испортить себе

праздник и припереться сюда? Можно было бы просто прийти ко мне на работу — и всё

было бы по‑прежнему, – продолжаю говорить, но мысль о том, что что‑то упускаю, всё

сильнее зудит в затылке. – Ты бы, как гнида, снова что‑то поджёг, а я бы поймал тебя

— и другу ногу сломал бы. И честно дал бы себе вмазать. Ну чтобы тебе не обидно

было.

Скалюсь, замечая, как Кирсан покрывается красными пятнами от злости! Но не двигается.

Всегда был ссыклом!

– Ты думаешь, что тебя здесь кто‑то сегодня спасёт, Царёк? – со злостью спрашивает

Валерчик. – Ты здесь один. И мне насрать на все твои громкие угрозы. А Машка… Она

правильно всё сделала. Сука пошла за тобой, думая, что ты спасёшь, а помогла мне

поймать тебя, падла!

– Слишком дохера громких слов, – хмыкаю и вскидываю ружьё.

А в следующий миг мне в висок прилетает прикладом. Боль такая, что я теряюсь на

секунду — и той крысе, что напала сзади, этого достаточно, чтобы выхватить ружьё и

отбросить его в сторону.

Меня ведёт, но с ног не падаю. А вот удар по рёбрам приходится ещё неожиданнее!

Отскакиваю к тачке Танюши Снегурки и сквозь туман в глазах вижу, как эти крысы

достают стволы и ножи.

– Ну что, Царёв, где смелость твоя подевалась? – голос Кирсана звучит довольно

близко. – Давай, я жду. Что ты там грозился мне сломать? Ногу? А давай мы начнём с

твоей, – добавляет он, и я замечаю, как он кивает двоим, что всё это время стояли

возле него, в мою сторону.

Сука. Драться долго могу. И уложить тоже многих могу. Зря что ли мы с Володькой на

брёвнах тренировались. А вот сломанные конечности — это будет кабзда!

– А сам так и ссышь выйти со мной один на один, – хмыкаю, пытаясь проморгаться, чтобы

уловить движения.

– Ну что ты, – лыбится, как шакал. – Я подожду, когда ты башку свою поднять не

сможешь. На коленях будешь умолять твою хату не трогать. А потом уже и выйду с

тобой. Один на один, – начинает ржать Кирсан.

Мозг уже начинает просчитывать, что я могу сделать в той или иной ситуации и как

уберечь ту, что стала незваной, наглой, пьяной гостьей в моём доме, как с крыльца

раздаётся громкий окрик:

– Эй, мужики! Вы в лапту играть умеете?

Вот всё же хорошо в такие моменты получить по башке. Пока кровь вытекает из головы,

она не так сильно давит на другие органы и замедляет реакцию.

Кирсан сначала округляет свои глаза, а потом, повторяя действия своих шестёрок,

оборачивается на зов Снегурки.

В её руках бита для лапты, что ещё когда‑то батя нам делал с Володькой. Мы в неё

часто любили играть. Особенно когда съезжались все родственники вместе. Рядом стоит

корзинка с картошкой, что должна быть в подполе — как и эта дура!

Но сама Танюша явно против, и, судя по тому, что она быстро становится в стойку,

делает замах и, оттопырив тощий зад, громко добавляет:

– Принимаем!

– Е‑бать! – только и успеваю процедить я, как первая же подача прилетает тому, что

врезал мне по виску прикладом, прямо в морду.

– Это, бл*ть, что такое?! – орёт Кирсан, а на всю округу к завыванию ветра

добавляется отчётливый хруст сломанной кости — и ошмётки картошки разлетаются в

разные стороны.

– Убью! – воет мудила, а я уже добегаю к ружью.

Оборачиваюсь и застываю от вида, как ещё одна картоха догоняет Кирсана в затылок. Он

заваливается мордой в снег. Мат разносится на всю округу, и я замечаю, как он

достаёт ствол и быстро передёргивает затвор.

Выстрел гремит эхом — и даже зверьё затихает в округе. Возле Кирсана вздымается

облако снега, а я снова корю себя за то, что не смогу в него выстрелить, а только

рядом.

Валерчик замирает и смотрит в мою сторону бледный, как тот самый снег.

– Поднялся и съеб*лся отсюда. У тебя минута! – говорю чётко и сначала слышу, а потом

замечаю выскочившие снегоходы из тропы, по которой ходит зверьё или можно срезать,

когда летом идёшь к избе.

В башке шумит — то ли от адреналина, то ли от того, что я всё же убеждаю себя, что в

людей стрелять нельзя! О том, что одно мелкотравчатое создание стоит сейчас на

крыльце моего дома с битой в руках, стараюсь не думать.

По глазам Кирсана вижу, что только что подписал договор о военных действиях — и это

просто трындец как паршиво! Не до разборок сейчас мне!

Кирсан садится на один из снегоходов, а тот, что с разбитой рожей, продолжает выть,

запрокидывает голову и садится на второй.

Они отъезжают, а я оборачиваюсь — и первое, что замечаю, как в меня летит подача.

Увернулся только благодаря реакции — и картошка чётко прилетела в лобовое стекло

тачки Танюши.

– Моя машинка! – застонала эта…

– Ты, бл*дь, амазонка с картошкой! В дом пошла! – гаркаю на взмыленную Татьяну и

слежу за каждым её движением, понимая, что эта мелочь, у которой ни сиси, ни писи, и

жопа с кулачок, картошкой и битой может нос сломать, не задумываясь.

Вот только Танюша с места не двигается, а смотрит куда‑то мне за спину, где я снова

подмечаю силуэт Серого. И не испугался же выстрела моего!

Нужно дать пожрать волку.

– Ты оглохла? — спрашиваю у Тани, переводя на неё взгляд. — В дом пошла, а потом

вытащила из‑под пола кусок мяса и притащила сюда!

– Я сейчас из тебя мясо сделаю, скотина таёжная, — шипит мелкой зверушкой эта и

успевает только склониться к корзине, как я уже взбегаю по ступенькам и дёргаю её

вверх.

Но я совсем не ожидаю того, что мне битой прилетит по яйцам!

– Ах ты… — задыхаюсь от боли и рефлекторно отпускаю её руку.

Вот по своему достоинству я точно не планировал получать первого января!

– Это тебе за мою машинку!

Глава 6

Смотрю на это чудо природы, а в мыслях одно‑единственное сравнение: выкидыш КАМАЗа,

мать твою! Да ещё и травмоопасный!

Хотя так принято называть «акушки», которые гоняют по улицам наших посёлков и городка

— в особенности летом. Хотя зимой тоже есть те, кто умудряется проехаться на этом

прекрасном произведении отечественного автопрома. А если где застрянешь, главное —

поймать прохожего, с которым за крылья приподнимешь эту красоту и поставишь в колею.

Но «акушки» страшненькие, а вот эта… снегурка — довольно хорошенькая. Даже очень!

Главное, чтобы рот не открывала, да просто глазками хлопала.

Мама, прости, и, надеюсь, ты никогда не узнаешь, как твой сын мысленно называет

белокурое недоразумение, которое не понимает, что я могу её раздавить одной рукой!

Сейчас только подышу немного, чтобы унять колокольный звон в ушах, и вот точно

займусь… раздавлением!

Но, судя по тому, что льётся из этого прекрасного ротика, который я с каждой секундой

всё сильнее хочу заткнуть своей «пукалкой», у этой прелестницы явно с повышением

градуса отшибло инстинкт самосохранения! Хотя и «друг мой сердешный» сейчас явно в

шоке от происходящего! От такого несуразного создания ещё не отгребал никогда! Но,

может, это всё адреналин?

Я, когда подхватил эту задиру на руки — точнее, под руку — и потащил на улицу с

чётким пониманием, что выброшу её в снег, пусть протрезвеет, явно где‑то

просчитался!

Чем ниже по ступенькам спускался, тем чётче понимал, что хочу наказать эту мелочь! И

в этом контексте слово «наказать» принимало возрастную пометку «двадцать один плюс»!

Я даже позы увидел, в каких это буду делать и на каких поверхностях!

Но стоило мне открыть дверь и выйти на крыльцо, как возле него уже сидел Серый.

Волчара явно понял меня, когда мы виделись на пути домой, и пришёл за провизией. Но

это знаю я, а вот Снегурка, оказывается, довольно ловкая — и через мгновение уже

висела на мне, как мартышка. И мне бы сказать спасибо волчаре, да только Кирсан,

сука, всю малину перегадил!

В башке что‑то свернуло не туда ещё в момент, когда я, вместо того чтобы сразу идти и

пристрелить Кирсана и его братков, потащил эту Снегурку в дом и сказал спрятаться!

Вот, ей‑богу, не планировал я никаких баб себе на Новый год! Да и не люблю я тощих!

Женщина должна быть сочной, круглой во всех нужных местах, мягкой. Чтобы руки трогали

и утопали в молочной коже и женском сладком аромате!

А эта… тощее недоразумение! Ни жопы, ни сисек… Хотя, судя по тому, что я наблюдал,

когда она шумно пыхтела, глядя в документы, подтверждающие, что дом мой, сиськи там

точно есть! Но в мою руку нужно две сразу всунуть, чтобы ощутить их!

А вот удар у этого недоразумения поставлен хорошо! Расшибить стекло с одной подачи —

нужно уметь!

— Что ты смотришь на меня, гиббон траншейный? — выкрикивает вообще непонятные слова

эта пигалица и размахивает руками, в которых продолжает сжимать биту. — Тебе ружьё

для чего? Только в жопу девочкам тыкать?

— Гиббоны здесь не водятся, недоразумение, — рычу сквозь зубы и чувствую, как боль

медленно отступает.

— У тебя сейчас заведутся! Гарантирую! — шипит Танюша и снова замахивается битой.

Проверять, что она хочет сделать дальше, не позволяет мой собственный инстинкт

самосохранения рода Царёвых, так что мне приходится снова совершать быстрые, точные

движения.

— Уймись, дура! — дёргаю её на себя и только сейчас понимаю, что она дрожит. — У тебя

совсем не откладывается в башке, что девочка с мальчиком воевать не должна. Не по

весовой категории!

Танюша вздёргивает свой мелкий нос, а я подвисаю. В глазах — буря, щёки красные, и

непонятно — от стресса или от мороза. В волосах столько снега, что, как только в дом

войдём, превратится эта дикая снегурка в мокрого барсука!

Но вот взгляд! Смотрит на меня так, будто я самый главный злодей этого дня!

— Это ты дурак, Царёв! — наконец открывается её ротик. А я‑то думал, губы смёрзлись.

Наивный! — Я тебя спасала, между прочим! А ты…

— Зубы не болят? — спрашиваю совершенно не то, что хочу.

А вот на Танюшу мой вопрос действует отрезвляюще. Округляет свои глазки, смотрит на

меня уже не как богатырская полужена. До полноценной не хватает килограмм пятьдесят.

— Что? Зубы тебе мои нужны? — выдыхает с шипением.

И, ловко вывернув руку, поднимает её и тычет пальчиком в рану на голове, заставляя

меня снова материться!

— Ой, больно, что ли? А я думала помочь ещё раз, чтобы весь мозг не вытек!

Сжимаю зубы и понимаю, что болеть они начинают у меня. У этой крошки‑матрёшки явно

всё в порядке.

Снова хватаю её поперёк и теперь уже тащу в дом!

— Пусти, зараза такая! — вопит Танюша. — Я тебя сейчас бить буду!

Встряхиваю её снова, и от неожиданности Танюша роняет биту — как раз на пороге. Писк,

вой, какой‑то странный набор букв. Нужно хоть запомнить, а то вдруг она меня здесь

прокляла, а я и знать не знаю. Поинтересуюсь у бабулек знакомых.

Подношу её к столу и сажаю на него, и совсем невоспитанно вклиниваюсь между тоненьких

ножек!

Танюша замирает, но по глазам вижу — это секундная передышка.

— Сейчас благодарить меня будешь, бешеная, — говорю строго и так же стараюсь смотреть

на это недоразумение.

— Это я тебя благодарить должна?! — писк срывается из сочных, дрожащих губ. И чего

это меня потянуло в эту степь?

— А‑то! Это тебя чуть не пристрелили, дурёха! Если бы я не добежал до ружья…

— Вот именно! — её пальчик снова утыкает мне в лоб, где уже гудит от нахлынувшей

боли.

— Да мать твою!

— Маму мою нечего трогать! Тебе не понравятся последствия! — огрызается Танюша, а я

снова подвисаю. — Да и если бы у тебя мозги работали как нужно, ты бы не разговоры

разговаривать начал с этими бандюками, а аккуратненько перестрелял бы их — и никто

бы не нашёл следов!

— Ружьё — для зверья, а не для человека! — строго произношу, вспоминая слова бати, с

которыми мы росли.

Этот закон в нашем доме всегда строго соблюдался. Да и сейчас мы с Володькой не

отходим от этого правила.

— Мой дедушка тоже так говорил, — фыркает Танюша, вот только голос резко меняется,

словно обречённостью наполняется. — Сказать, что с ним случилось?

Снег в её волосах и правда растаял, хотя дом ещё не топлёный, но вот вид у Танюши

стал какой‑то… Она замолчала, опустила голову, и меня обдало запахом мёда и молока —

совсем не вяжущимся с этой мелочью, но…

— Здесь сиди! — строго сказал, сбрасывая странное наваждение, что полезло в башку. —

Сейчас принесу пластырь, перекись и бинт. Будешь лечить меня.

Танюша подняла на меня сощуренные глазки и слишком медленно растянула их в, я

надеюсь, доброжелательной улыбке.

— Хорошо, Мишенька. Неси, — ещё и головой кивнула. — Обработаю тебя… по полной.

И почему после её слов у меня даже в заднице засвербело? Не глисты же это?

Глава 7

— Ты что, спортсмен? — спрашиваю первое, что пришло на ум, лишь бы не чувствовать

себя… вот так странно!

— С чего вывод? — хриплый голос Мишани что‑то заставляет вибрировать внутри меня.

Хотя я могу ошибаться, и это просто выходит адреналин из организма.

Отрываю чистый кусочек ватки, обильно смачиваю его в перекиси и прикладываю к ране на

голове Царёва.

— Блин, ну больно же! — стонет он. — Что за женщина? Где твоя нежность, ласка,

сострадание?

— Всё пало смертью храбрых, как и моя лобовуха, — огрызаюсь в ответ, но из последних

сил сдерживаю себя, чтобы не придавить рану.

Синяк будет большой, да и шишка уже надулась. Радует только то, что кровь вышла, а не

собралась под кожей.

«Боже, Таня, о чём ты думаешь?! Тебя чуть не пристрелили. Ты решила вспомнить бурную

молодость. Волк ходит где‑то вокруг избы. Машина разбита. Снег не перестаёт, а

только усиливается, будто специально замуровывая меня с этим медведем таёжным. А я

переживаю о том, что здесь синяк не такой большой и рана перестала кровоточить?!»

Царёв снова шипит, когда я беру в руки бинт и заживляющую мазь и от души прижимаю к

ране, стараясь пальцами стянуть разорванные края. Отрываю бумажку от пластыря,

который нашла в аптечке, и приклеиваю с одной стороны. Повторяю все манипуляции с

другой, а память, как подлая подружка, сразу же подкидывает мне воспоминания, в

которых я вот так же точно обрабатывала рассечённую бровь своего покойного Севки.

Я, мелкая и невзрачная, дедушкиным ружьём в старом гараже отогнала троих уродов,

которые уже били Севку ногами. Жаль, конечно, что у него там были холостые патроны.

Но сработало!

А ещё отдача, которая выбила мне плечо! Но поняла я это только когда привела в себя

Севу и обработала его синюю морду. Он ушёл, держась за рёбра, а через неделю приехал

к нам домой, в съёмную квартиру, и предложил стать женой.

— Так с чего вывод, что я спортсмен? — голос Царёва прозвучал чуть ниже, но я чётко

уловила изменение его настроения.

— По башке получил, но сознание не потерял, — начинаю перечислять и отхожу от него на

безопасное для себя расстояние, начинаю убирать грязную вату. — Даже по яйцам

получив, на колени не встал. А я так ждала, — закатываю глаза, снова входя в образ

наглой и беспринципной стервы.

Сейчас это моё лучшее оружие, чтобы не слететь с катушек. Слишком много произошло за

последнее время — того, что вспоминать бы никогда не хотелось.

— Ну, мои яйца видали и не такое, — хмыкает Царёв и снова откидывается, садясь в

расслабленную позу и расставляя ноги — нужно сказать, мощные. «Или я уже об этом

думала?» — А спорт мой — это брёвна таскать да контролировать процесс распила доски.

— Ну, могла бы догадаться, — фыркаю я и осматриваюсь вокруг.

Сгребаю в ладони всё, что израсходовано, и иду искать мусорное ведро — ну или хоть

что‑то, отдалённо напоминающее то, куда можно всю эту гадость скинуть.

А ещё мне срочно нужно либо повысить градус в организме, либо уйти куда‑нибудь, чтобы

не видеть, не нюхать и не чувствовать этого Мишку царской наружности.

— Слушай, крошка‑матрёшка, я начинаю волноваться за себя и свой дом, — в голосе

Царёва слышится улыбка, но я стараюсь не смотреть на него. — И ты даже не спросишь,

почему?

— Зачем спрашивать, если ты сам ответишь, — фыркаю и понимаю, что здесь нет ничего,

что я ищу!

— Сначала издавала странные звуки своим дерзким ротиком, а теперь кругами пошла по

дому, да ещё и с моей кровью в руках, — уже в открытую насмехается этот идиот. — Ты,

случайно, не ведьма?

Резко оборачиваюсь на слова этого засранца и жалею, что взглядом нельзя убить! Хотя я

бы сначала его раздела. Оценила бы по достоинству каждую часть тела, а потом, так уж

и быть, казнила!

Я успеваю только рот открыть, как на улице раздаётся взрыв — довольно мощный, но по

звуку понимаю, что где‑то в отдалении!

Царёв подскакивает со своего стула, будто не у него башка пробита, и быстро бежит на

улицу.

Приходится всё стряхнуть с рук обратно на стол и идти за Мишей. Немного нервно и

страшно от того, что от этого звука по коже пробежал противный озноб.

Царёв замер на крыльце и уставился в сторону, где над лесом поднимаются клубы чёрного

дыма.

— Сука! Падла! — матерится Царёв, ловко сбегает по ступенькам, несётся вниз, а потом

сворачивает за дом.

А я смотрю на чёрные клубы дыма и обхватываю себя за плечи. Снег вроде начал стихать,

а вот мороз, наоборот, крепчать. Громкий грохот, звук запустившегося двигателя — и

над моей головой загорается лампочка.

— А вот и свет, — хмыкаю, но что‑то мне не весело.

— Генератор я запустил. Бензина хватит, пока я вернусь. Иди в дом и… сделай что‑то

бабское! — машет в мою сторону, будто я назойливая муха и рот не закрываю.

— Царёв, а ты случайно не глухой? — спрашиваю довольно спокойно, хотя очень жалею,

что этот мужлан спрятал биту, когда искал аптечку.

— Продолжай, — рычит он, а я на каком‑то уровне улавливаю, что он сейчас злится — и

очень сильно.

— Ушла! — рявкаю в ответ и возвращаюсь в дом.

Сажусь на стул, и следующие десять минут наблюдаю, как Царёв носится по дому, надевая

куртку, валенки, вторые тёплые штаны, балаклаву. Берёт лопату, ружьё и даже

огнетушители!

Всё это происходит молча и с чётко поставленными движениями. А через пятнадцать минут

я даже перестаю слышать звук работающего двигателя снегохода, на который Царёв

запрыгнул и укатил в закат — буквально!

На потолке еле слышно гудит лампочка. Вот только она не греет. А я начинаю слишком

явно ощущать холод — и голод.

— Ну что, Таня, как тебе перспектива остаться на ночь в доме, который и не твой‑то? —

спрашиваю сама у себя, обхватывая плечи и растирая их быстро. — Да нормально, чего

уж! Шовинист, неблагодарная скотина, медведь неотёсанный. Одним словом — Царёв!

Хихикаю сама над своими мыслями и жду, что из‑за угла выйдет бабуля или мама и

скажет, что это уже клиника, Танька. Разговаривать сама с собой — невоспитанно!

— А ещё я точно околею, если буду ждать этого лесного рейнджера, — добавляю и

поднимаюсь со своего места.

Снова обхожу дом и стараюсь понять, где же взять хоть что‑то, что можно положить в

печку и разжечь.

Когда‑то ж дедушка учил меня этому нехитрому делу! А я только плевалась и говорила,

что я… да я… да вообще никогда в жизни не буду жить в деревне!

Открываю дверцу печки — и тихое счастье разливается в груди. Там уже всё готово.

Нужно только спички…

— Да‑а‑а‑а, — тяну я и тяжело вздыхаю. — Чувствую, я быстрее согреюсь без огня, пока

буду в этой медвежьей берлоге искать всё.

Но через десять минут я всё же нахожу спички и даже успеваю найти, где лежат дрова. А

ещё через час в доме становится не просто тепло, а по‑настоящему… как дома.

Я даже умудряюсь пожарить картошку, которая не израсходовалась из лукошка. Но когда

за окном стемнело, а Царёв так и не вернулся, я поняла, что день испорчен

окончательно.

— И не буду я волноваться за этого медведя! — фыркаю я и иду на второй этаж.

О том, что не прочь помыться, я вспоминаю, когда забираюсь в постельку. Но сил нет ни

на что. Руки вымыты, лицо тоже. Рабочая зона утратила свою привлекательность, так

что можно не переживать, что её кто‑то захочет.

Но я совсем не ожидала того, что проснусь из‑за того, что чья‑то лапа со знанием дела

будет сжимать мои сиськи и прижимать к горячей груди.

— Не мешает? — спрашиваю я севшим ото сна голосом, когда понимаю, что эта рука нашла

себе удобную позицию и замерла — у меня под кофтой!

— Маловаты будут, но сойдёт, — слышу хриплое в затылок и тяжёлый вздох, а перед

глазами уже вижу чёрное надгробье и себя рядом с ним — в широкополой шляпке с

вуалью, а за поясом торчит бита!

Глава 8

Ага! Маловаты… у меня?!

— Ты что, охренел совсем?! — вырывается у меня, но голос звучит не грозно, а скорее

растерянно.

— Проверяю, не замёрзла ли ты, — хрипло отвечает Царёв, не торопясь убирать руку. —

Холодная, как лягушка.

Ага!

Мать твою, да мой мозг ещё никогда так не косячил — чтобы подпустить к себе мужика

так близко и продолжать давать ему щупать мои сиськи!

— Отпусти! — наконец нахожу здравый смысл — а не тот, который оценивает размер руки

этого гиббона — и стараюсь вывернуться из нежданных объятий.

Вот только Царёв явно со мной не согласен и лишь крепче прижимает меня к себе,

уткнувшись носом в волосы. А мой нос начинает улавливать запах гари, что пробрался в

комнату, и бензина.

— Не дёргайся! — спокойно и слишком самоуверено произносит Царёв и даже тяжело

вздыхает. — Я устал как собака. Дай пять минут покоя.

— Пять минут покоя?! — уже выкрикиваю, но тут же осекаюсь, потому что его пальцы

слишком нагло скользят по рёбрам, будто случайно задевая вторую сиську, которая всё

не могла спрятаться под мышку! — Царёв, зараза такая!

— Я зараза? — он чуть приподнимает голову, и я чувствую его усмешку на своей шее. —

Интересное замечание, но я спешу с ним не согласиться. И вообще‑то я просто пытаюсь

согреться. Или ты предлагаешь мне спать на полу?

— Именно! Пшёл отсюда! И быстрее! У тебя есть ещё одна комната — вот туда и вали. Это

место занято! И кто-то только что сказал, что это я холодная, как лягушка! —

вырываюсь из его захвата и резко сажусь на кровати.

Царёв тоже приподнимается, опираясь на локоть. В полумраке его глаза блестят, а на

губах играет та самая раздражающая ухмылка. В свитере и штанах. Но всё такой же

здоровый, зараза!

— Ну и злюка же ты, крошка‑матрёшка, — тянет он. — А ведь я, между прочим, рисковал

жизнью — и всё по твоей вине.

— Я сейчас твою жизнь быстренько упрощу! — я не могу сдержать сарказма.

Подскакиваю с кровати и подхожу к шкафу, который заметила ещё до того, как меня

вырубило. Но я так и не нашла в себе силы открыть его. И очень даже зря! В нём

оказалось несколько одеял, подушка и даже постельное бельё!

Выкидываю всё из шкафа на пол — и через пару минут уже готово спальное место.

— Это сейчас что будет? — спрашивает Царёв, тяжело вздыхая и уже садясь на кровати.

— Спать собираюсь, чтобы твою царскую задницу не морозить своей лягушачьей шкуркой! —

шиплю в ответ и забираюсь под холодное одеяло.

— Ну что же ты такая сложная, а вроде маленькая, — и снова этот тяжёлый вздох.

— Тебе бы заткнуться, Царёв! А то я сейчас тебя вырублю, сгребу всё твоё добро и

укачу в закат! — огрызаюсь ему из‑под своего одеяла.

— Хотела бы — давно уже укатила, — хмыкает он, а потом в одно движение поднимается на

ноги и начинает раздеваться.

Мне бы отвернуться, смутиться, не смотреть. Я же девочка! Должна быть приличной,

воспитанной! Вы мне главное не наливайте — и будет вам счастье! Но нет же!

А этот Царёв будто специально начинает демонстративно медленно стягивать свитер,

футболку, бряцает бляшкой ремня, расстёгивает пуговицу и вжикает молнией. Штаны сами

падают на пол, а я почему‑то слишком громко сглатываю, смотря на ЭТО в трусах.

Широкие плечи, рельефные мышцы, несколько белых полосок шрамов и действительно

мощные, красивые ноги!

— Нравится? — Царёв будто специально смотрит мне в глаза и довольно усмехается.

— Ага, — киваю я. — А ещё я теперь понимаю, что в штанах у тебя точно был спрятан

пистоле или что‑то подобное.

— Поподробнее, — тянет Царёв и хмурит бровки.

Ой, Таня, заткнись! Ну жизнь тебя учит‑учит, а ты всё туда же!

— Штаны снял — и пукалка сдулась, — хмыкаю я. — Или это от холода он сморщился,

бедолага?

Царёв замолкает. Смотрит на меня несколько секунд, а я уже соображаю, в какую сторону

будет быстрее дать дёру: в дверь или окно!

Но вместо ожидаемого Царёв разражается смехом. А я… снова подвисаю, смотря на то, как

этот мужик выглядит в обычных трусах!

— Крошка‑матрёшка, тебе не говорили, что твой язык до добра не доведёт? — он

спрашивает всё тем же смеющимся голосом.

— А тебе не говорили, что слишком самоуверенным быть вредно для здоровья? — вопросом

на вопрос отвечаю я.

— Забавная, — улыбается он. — Оставлю я тебя, пожалуй, себе.

— Ты рискуешь не открыть глаза утром! — снова злюсь.

Но вместо ответа Царёв ложится на кровать и закидывает руки за голову, довольно

потягиваясь.

«Не смотри на него, Таня!»

И чтобы мой мозг не спорил с моим телом, я отворачиваюсь к стене.

— Может, всё же передумаешь, крошка‑матрёшка? — довольно спрашивает Царёв, а я молчу,

даже рукой накрываю свой рот, чтобы не отвечать. — Кровать большая. А я согрею тебя.

— Царёв, спи! — бурчу я. — Утром я уеду, чтобы не раздражать твою царскую натуру. И

не нервируй меня тоже!

— Как скажешь, — его голос звучит сонно, но с какими‑то странными нотками.

Через несколько минут его дыхание становится ровным. Он уснул. А я лежу,

прислушиваясь к шуму ветра за окном, и думаю: «Вот не сказочная ты героиня, Таня!

Тебе только громко плакать или метко бить! Но как же угораздило меня из одной

задницы влипнуть в другую?»

С такими мыслями я даже не сразу понимаю, что снова засыпаю. И вроде даже согрелась.

Вот только утром я открываю глаза и понимаю, что лежу на кровати под двумя одеялами.

Резко сажусь и дышу, как загнанная лань!

— Вот же зараза такая! Когда только успел?

Вылезаю из тёплой кровати и уже готова идти и ругаться, но нос улавливает

божественный запах каши и… оладушков?!

Спускаюсь со второго этажа и застаю Царёва возле плиты. Он ловко снимает пышные

оладушки, на краю стоит кастрюлька, из которой идёт пар, а на столе уже стоят две

кружки с чаем.

— Предлагаю сначала поесть, а потом уже я буду готов послушать все твои претензии, —

довольно произносит Царёв, стоя ко мне вполоборота.

— И кто сказал, что сейчас будут претензии? — спрашиваю и сглатываю вязкую слюну, а

на весь дом разносится совсем неприличное урчание живота.

— По твоему убийственному взгляду чую, — хмыкает он. — Хотя нужно сказать, проверку

ты прошла, крошка‑матрёшка.

— Проверку? — опешившая, я окончательно замираю, так и не спустившись с последней

ступеньки.

— Ну да, — пожимает плечами Царёв и поворачивается ко мне, являя наглую улыбку. — В

трусы не полезла. Член не трогала. Даже из‑под одеяла не выбралась, когда я снова

решил проверить точно ли определил твою двоечку.

— Ах ты, медведина ненасытный! — взвизгиваю я и осматриваюсь, чтобы найти, что

запустить в эту наглую рожу. — Я тебе покажу сейчас и двоечку! И член в трусах!

— Уймись, буйная! — хохочет он снова. Весело ему, заразе! — Ты всё равно не в моём

вкусе. Слишком мелкая, тощая. Да и… вообще, — он ещё и ложкой, которой только что

тесто накладывал в сковороду, обводит меня и кривит губы, будто и правда я для него

не меньше букашки. — У тебя же даже подержаться не за что.

И так это звучит, что я не сразу соображаю, что стою и не дышу. В своей жизни я

слышала многое. И всё это было приправлено самыми разными эмоциями от самых разных

людей. Но сейчас… отчего‑то в груди всё леденеет, будто туда только что жахнули из

пушки — только вместо ядра огромный снежок прилетел в голову.

— А, — киваю я, стараясь выдавить из себя улыбку. — Тогда всё хорошо. От завтрака,

пожалуй, откажусь. Не буду больше занимать твой дом. Как говорится, спасибо вашему

дому — поехали мы к другому.

Обвожу взглядом комнату, нахожу свою шубку, сумочку и даже сапоги здесь. Хорошо, что

вещи не достала вчера. Чувствую, как воздух вокруг резко меняется, но на Царёва не

смотрю.

Я вообще не понимаю, какого хрена меня накрыло, но оставаться здесь нет желания.

Дёргаю ручку двери и понимаю, что она не поддаётся.

По спине пробегает озноб, а тело уже улавливает, что за мной выросло тело, которое

меня только что назвало мелким недоразумением. И, судя по громкому дыханию, что‑то

сейчас будет.

Эх, слабоумие и отвагу мне в помощь.

Глава 9

Вот вроде уже и четвёртый десяток разменял, а так и не понимаю я этих женщин! Я ей

только что сказал, что приставать не буду, потому что она мне не вставляет, а она

собралась уезжать! А меня спросила? Я ведь добра не давал. И вообще, чего бесится,

если приставать не буду!

Хотя вру же! Буду, сука! В мыслях пристаю с ночи!

Я чуть, как подросток, в трусы не спустил, когда переложил её ночью к себе под бок и

прижался. Хрупкая, маленькая, почти невесомая — и так пахнет, всё тем же мёдом и

молоком, что слюной капать готов на неё!

Кирсан, тварина, решил отыграться на моей же тачке, что осталась без бензина на

дороге. Там же и канистру нашёл, из которой эти твари поливали её. Позвонил

знакомому МЧСнику по спутниковой связи, пока добирался до тачки.

Пожар мог пойти куда угодно. Тем более лес вокруг! Но всё обошлось. Зато парни быстро

собрали все улики и показания.

Тоха предлагал ещё и в больничку съездить, чтобы зафиксировать побои. Но куда я

поеду, когда в доме ждёт снегурка?

Когда вернулся домой, прошёлся по дому — и охренел окончательно! Тепло. Печка

горячая, а на столе, в сковороде под крышкой, остыла жареная картошка! Это кто

сделал? Эта мелочь?!

Поднялся в комнату, а она спит. Скрутилась в клубочек и спит, поджав коленки. Залез

за спиной и даже пропустил то, что я не могу спать с кем‑то в одной кровати! Рукой

её прижал к себе и начал ждать.

А чего — хрен его знает! Но Танюша только расслабилась, а через несколько минут и

сама ближе придвинулась, упираясь своей мелкой попой мне в пах!

Я чуть не закашлялся, когда мой товарищ по несчастью, что от всей души сегодня

подвывал вместе с яйцами, быстро принял нужную стойку.

Мозг, вероятно, отключился, так как через мгновение понял, что уже забрался под кофту

Танюши и медленно повёл по худенькому телу, пробираясь к заветным холмикам.

Но стоило накрыть рукой одну грудь, как эта метательница ядер встрепенулась. Да

откуда в такой крошке столько дури? Вот скажите мне на милость, что я творю? Гнать

её нужно, а я дышу ею, как идиот, и только сильнее жму к себе!

А она, мать вашу, взбрыкнула! Да не просто выперла меня, а свалила спать на пол! Как

не сорвался и не скрутил её, чтобы уложить на кровать, — не знаю. Хотя прекрасно

понимаю, чем закончились бы такие игры: скрутил, трахнул — в тюрьму! Хотя и всё бы

сделал, чтобы по обоюдному согласию было! Но нет! Мама не так нас с Володькой

воспитывала!

Я еле дождался, когда она уснёт. Даже самому пришлось прикинуться спящим. А потом

перетащил её к себе снова и задрых до самого утра, утыкаясь в её тоненькую шейку.

Утром ушёл от греха подальше, потому что не нужна она мне! Нахрен эти проблемы!

Вот не зря говорят: утро вечера мудренее! Моё же точно стало мудрым, раз не дало

подомнуть под себя эту соломинку и хорошенько разбудить! Раз вдова, значит многое

умеет! Вот только какого хрена зубы стираются друг о друга?

И действительно же. Никогда не привлекали мелкие, несуразные девки. Да и как она

вообще рожать будет, если и жопы нет? И эта копна волос, которые так и хочется на

кулак намотать!

Рычал сам на себя и, как ужаленный, перерубил целую поленницу дров!

Но… но, чтоб меня!

Стою сейчас за её спиной и убеждаю себя, что нужно просто достать ключ из кармана и

открыть дверь! А в мысли заскакивает одна шальная и размахивая белым плакатом,

вопит, что нужно было его в трусы сунуть — ключ этот.

Обидел. Намеренно. Хотя не думал, что вот так отреагирует!

«Думал, Миша, думал! Если бы не думал, аккумулятор с тачки бы не снял».

Прикрываю глаза и опираюсь руками по обе стороны от крошки‑матрёшки. Где-то за спиной

потрескивает огонь в печке, оладушки жарятся, а я чувствую себя кобелём, который

учуял самку!

Бля‑а‑а‑а‑а, ну где холодная голова и здравый смысл, когда они так нужны? Не нужна

она мне! Так чего же не отпускаю? Баба не должна так вставлять, особенно, залётная!

— Крошка, а ты помнишь, что я тебе ночью сказал? — спрашиваю и провожу носом по белой

макушке.

Она не дышит. И не шевелится! Мне бы насторожиться, но я будто под гипнозом. Вот же

ведьма! Не зря вчера круги с моей кровью наматывала по дому!

— Забавная ты, — повторяю слова, что будто стамеской прошлись под кожей, выцарапывая

каждое слово, — оставлю тебя, пожалуй, себе.

Танюшка вздрагивает. Слишком явно. Вот только напряжение из воздуха никуда не

девается, а будто сильнее сгущается. Её спина выравнивается так, будто ей прямо

сейчас кол привязывают к позвоночнику.

Одно движение — и острый, как мне казалось, маленький локоток прилетает мне прямо по

печени!

— Пффф! — выдыхаю, совсем не готовый к такому повороту, а она уже обернулась, и наши

лица застывают друг напротив друга.

Вот понимаю, что сейчас будет, но не успеваю даже рот открыть, как её лоб прилетает

мне в переносицу!

— Ёб твою мать! — ору гнусаво, а вот Танюша поплыла! — Да что же ты творишь,

неугомонная?

Глава 10

Нужно научить себя правильно формулировать запрос во Вселенную. Ну кто же первым о

помощи просит слабоумие?

В глазах звёзды, а над глазами — в буквальном смысле — растёт рог! Единорожка Таня,

ети вашу мать!

А ещё пребывание в этом лесу действует на меня очень плохо! Я забываю культурную

речь! А это плохо. Вот что я буду делать, если мне встретится воспитанный лось или

медведь?

— Да что же ты творишь, неугомонная? — ревёт раненым гиббоном Царёв и встряхивает

своей тупой башкой, как бык, что между рогов получил.

Так, медведя с сохатым пока отодвигаем на задний план — тем более здесь где‑то волк

ходит, а передо мной стоит мужик, который уже дважды за два дня отгрёб от меня.

— Сгинь, чудище. И у тебя что‑то горит, — киваю на печку, где от сковороды начинает

подниматься уже чёрный дымок.

— Вот же… — шипит и матерится Царёв, а я снова осматриваю дверь.

Перед глазами и правда плывёт. Если отпущу ручку, в которую вцепилась, — грохнусь.

Прикрываю эти самые затуманенные глаза, а через мгновение слышу грохот железа о

железо, ещё набор самых лестных слов о том, что я вроде бы и мелкая, а бью как

заправский мужик.

А дальше происходит то, чего я точно не ожидала и даже не планировала в ближайшем

будущем. Вот вообще ни капельки!

Меня вжимают в злосчастную дверь, а руки попадают в захват лапищ Царёва. А вот вторая

рука ложится мне на шею и задирает голову так, что я готова уже звёзды увидеть. Но

вместо этого прекрасного зрелища вижу рожу лесного человека, у которого на лбу уже

синеет пятно.

— Пусти! — дёргаюсь в его руках, но ничего не получается.

А точнее, получается, но совершенно не то, чего я ждала! Глаза Царёва темнеют так

быстро, что я успеваю только заметить, как он тяжело сглатывает, а в следующий миг

его зрачки уже заволокло темнотой!

А стоит мне понять, что же мне начинает так давить в живот, как по коже пробегает

дрожь, рассыпаясь миллионом мурашек. Или, может, это у него здесь муравьи в доме

водятся?

— Танюша, ты мне скажи, что непонятного в моих словах, что ты остаёшься? — его голос

низкий, рокочущий.

И вот попой чую, что этот медведь‑переросток сейчас не играет! Не напускает на себя

брутальность, а ещё…

Так, нужно быстро вспоминать весь мой словарный запас, который ещё вертится на

кончике языка, но всё идёт нахрен, когда Царёв проводит большим пальцем по линии

лица и кладёт его на жилку, которая бешеным кроликом пульсирует на шее.

— Доски, у которых не за что подержаться, не обладают особым интеллектом, знаешь ли,

— выдаю как на духу, но так и хочется треснуть себя по пульсирующему лбу ещё раз и

уточнить: «Откуда вообще эти слова взялись у меня?»

— Вот же незадача, — Царёв растягивает губы в улыбке, а я понимаю, что у меня и

сердце сейчас выскочит из груди!

Да ну нет! Таня, очнись! Тебе не может нравиться этот деревенский мужик, который

только и знает, что ружьё для зверья беречь да сочных баб тискать! Так же?

И чтобы понравиться, нужно как минимум что‑то испытывать к этому экземпляру! А я

ничего не испытываю! Ну если не считать желание убить его довольно сильной эмоцией.

— А я как раз‑таки умею управляться с досками любой сложности, — добавляет Царёв,

вырывая меня из мечущихся в панике мыслей.

— Сомневаюсь! — огрызаюсь уже больше на автомате.

Вот только Царёв слишком резко склоняет голову к моей шее, что я не могу сдержать

визг. Мне страшно, но как‑то по‑странному. Я три дня назад уезжала из дома, который

считала своим по‑настоящему, боясь. А здесь… От этого страха у меня приятно тянет

низ живота. До щекотки!

Шумный вдох у самого уха и усмешка, которую я чувствую на губах Царёва, просто

отрубает все инстинкты, которые клятвенно обещали меня защищать, пока смерть не

разлучит нас!

— Ты пахнешь мёдом и молоком, — окончательно севшим голосом хрипит Царёв, и я

чувствую, как его губы касаются бьющейся жилки.

— Нет! — снова взвизгиваю, но только кому это сейчас прозвучало, даже представить не

могу! Вариант — пятьдесят на пятьдесят. Нас здесь только двое!

— Это ты сейчас кому сказала? — вопрос прилетает в самое ухо, а меня накрывает новой

волной страха.

Я боюсь себя!

— Царёв, я же слишком буйная, тощая и вообще не в твоём вкусе, — выдаю скороговоркой.

— И если ты сейчас не успокоишь свои проверочные инстинкты, то можешь быть

изнасилова‑а‑ан! — последнее снова визжу, потому что этот медведь одной рукой ловко

так подбрасывает меня в воздух, закидывая на плечо. — Больно! — кричу, потому что и

правда приложилась рёбрами о его кости.

— Сейчас всё исправлю, крошка‑матрёшка, — довольно произносит Царёв и с рыком шлёпает

меня по заднице.

— Поставь, где взял! — ору я и начинаю колотить его по спине и заднице — куда достаю.

— Всегда мечтал быть изнасилованным, — полностью игнорируя мои крики, отвечает Царёв.

— Надеюсь, ты сделаешь это качественно, крошка!

И я понимаю, что мы поднимаемся по ступенькам на второй этаж.

Ну нет! Я не готова! Да и…

— У меня ноги волосатые! — ору дурниной, на что получаю громкий смех Царёва.

— Теплее будет по ночам.

— Я девственница! — кричу последнее, что приходит на ум, и, не удержавшись, всё же

бью себя по лбу.

— Вдова‑девственница? Я такого ещё точно не пробовал, — всё тем же довольным тоном

отвечает Царёв и заносит меня в комнату.

Он ловко спускает меня с плеча, но не даёт даже пола коснуться. Я повисаю на одной

его руке, и правда как матрёшка какая‑то. Не знаю, что он видит в моих глазах, но в

его — только дикое, необузданное, обжигающее предвкушение. А довольная ухмылка на

губах запускает у меня бешеный приступ слюноотделения.

Мы молчим, и только наше дыхание, которое смешивается где‑то на середине пути,

разносится по комнате, будто подстёгивая каждого из нас!

— Я есть хочу, — шепчу еле слышно, так как слюна во рту не даёт говорить нормально.

Вот‑вот и закапает изо рта!

— Я тебя сейчас накормлю, Танюша, — хмыкает Царёв, и меня срывает…

Глава 11

Хотя не так! Нас срывает одновременно!

Губы встречаются где‑то на полпути. А от удара зубов в голове простреливает новой

вспышкой боли. Но я не могу остановиться.

Мои пальцы уже на затылке этого медведя — прочёсывают коготками кожу, а по телу

разливается рык Царёва. И он с такой силой пробегает под кожей у меня, что

складывается впечатление, будто это я только что рычала!

Его рука, которая только что нагло сжимала мою попу, быстро перемещается на шею, и

Царёв почти силой разлепляет наши губы.

— И правда, как мёд, — выдыхает он, каждое слово — дыша так, будто его гнала стая

волков.

Но вместо того чтобы ответить ему, я снова дёргаюсь головой ему навстречу и, захватив

нижнюю губу, всасываю в рот.

У меня, кажется, треснули рёбра! С такой силой он сжал меня. И это всего лишь одна

рука!

Как мы опустились на кровать, я не сообразила, а вот то, как ловко он начал меня

раздевать, паническим звоном отдалось в ушах.

«Останови его, Татьяна! Ну что ты смотришь, дурёха? Он сейчас не только твои

неволосатые ноги увидит, но и дорогое бельё!»

— Мне в душ нужно! — срывается с губ, когда с меня быстро исчезает свитер. На что я

получаю только хищный оскал. Это даже уже улыбкой не назовёшь.

— Только баня, крошка, — отвечает Царёв и медленно опускает взгляд по голому телу,

где только сиськи прикрыты тонким кружевом лифчика. — Но я тебе могу пообещать, что

вымою тебя качественно.

Я сглатываю, а Царёв, нависая надо мной, ловко отталкивает одной рукой — и, пока

возвращается в прежнюю позу, успевает стянуть футболку через голову.

Ну за что мне всё это? За что?! ВОТ ЭТО… вылитое из стали тело, на котором сейчас

играет каждая мышца. Широкий разворот плеч. А я думала, что мне ночью показалось.

Каждый мускул можно прощупать от края и до края.

И пока я зависла на этом Царе, он уже раздвинул мои ноги, которые даже не

сопротивлялись! Что за предательское тело? Нельзя же так!

Горячая, шершавая ладонь медленно поползла вниз по животу. Но стоило Царёву коснуться

кромки штанов, как я ухватилась за его руку и выдала то, что мой мозг посчитал самым

оптимальным вариантом:

— Только разок, Царёв. Вот прям на полшишечки, чисто попробовать! А потом каждый по

своим норкам и…

Его рука оказалась сильнее моих двух. Он ловко нырнул под пояс штанов и замер на

гладком лобке.

— Откуда ты такая строптивая? — бархатным голосом произнёс он, приближаясь к моему

лицу.

— И нам нужна защита, Царёв, — пискнула я, вспоминая о том, что у меня‑то как раз и

нет тех самых пресловутых презервативов, которые спасают от всего, чего только

можно.

— Танюша, ты же девственница, — хмыкнул Царёв. — Первый раз должен быть

по‑настоящему.

— Я в определённых местах девственни… — но договорить не успела.

Я бы и ноги сжала! Точнее, попыталась это сделать, но нога Царёва не дала даже

двинуться, а его пальцы уже добрались туда, где горячо, мокро и страшно пульсирует.

Он снова зарычал! Так дико, странно и до дрожи возбуждающе!

Его губы накрывают мою грудь, а зубами он оттягивает лиф вниз, под сиськи. И так

делает с каждой, порыкивая и облизывая каждую. Добирается до сосков и слегка

прикусывает — меня выгибает, а его палец ловко протискивается и ныряет в меня,

что‑то задевая.

— Ой, мамочки! — пищу я, но Царёв не останавливается.

А ещё я отчётливо чувствую, как через ткань его штанов пульсирует член у меня на

бедре.

— Её здесь нет, крошка, — хрипит Царёв, отрывая голову от моих сисек и привлекая

внимание.

Смотрю в его глаза и уже знаю, что пожалею! Пожалею, если не попробую. Но потом —

только бежать! Я себя знаю! Больно будет!

— Здесь только я!

Он растягивает губы в улыбке, от которой я начинаю дрожать. А может, это не от его

губ я дрожу. Но он уже поднимается, садится на колени передо мной и ловко поддевает

штаны, стягивает их по ногам.

Тело гудит, как провод под напряжением. Боже, да я даже не представляю, что сейчас

будет, но понимаю, что остановить нас сможет только…

— Мишенька, сынок! — на весь дом разносится громкий женский голос, и мы застываем,

глядя друг другу в глаза.

Боже, как дышать‑то? Или эта функция у меня получила инфаркт и теперь…

Смотрю на нас — впрочем, как и Царёв — быстро осматриваю нашу позу. Мои штаны спущены

до колен, сиськи на выкате, у него стояк — хоть дрова руби.

А снизу снова доносится:

— Сыночек, ты наверху? У тебя здесь что‑то горело? Может, тебе помочь?

Глава 12

Дышу, как загнанный лось, пытаюсь понять, что происходит. Точнее, всё точно идёт не

по плану, но я не могу запустить мозг! Слишком много крови убежало в нижнюю часть

моего тела!

А вкус и запах этой крошки‑матрёшки вообще вышибают из меня всё здравомыслие!

Таня начинает возиться подо мной, выдёргивая из моих лап штаны, которые должны были

уже оказаться на полу, а я — в ней. А вместо этого сижу на коленях и зависаю на

шикарных сиськах, которые двигаются в такт движений Танюши.

— Царёв! — шипит Таня, вскакивая, ловко натягивая штанишки на упругую попку, и

хватает меня маленькими ладошками за щёки, пытаясь поднять голову, чтобы заглянуть в

глаза.

А я, сука, как заворожённый, смотрю на два манящих полушария с торчащими пиками

тёмно‑розовых сосочков.

— Сынок, ты что, уснул? — снизу доносится взволнованный голос мамы, который, как

хлыст, ложится промеж лопаток.

— Царёв, зараза! В себя приди! Там… — Таня не договаривает, задыхаясь. А я наконец‑то

поднимаю на неё взгляд и вижу панику и страх.

— Крошка, ты мужиков не испугалась, — начинаю говорить первое, что приходит на ум.

Нехорошо спускаться к маме со стояком! Нужно сначала успокоить Царёва‑младшего! — А

здесь боишься женщины, которая дала жизнь невероятному мне?

— Ой, бля‑а‑а‑а! — тянет Таня. Я чувствую, как она подрагивает. Смотрю, как мурашки

рассыпаются бисером по её коже, и хочу слизать каждую языком!

Она меня убила? Контузила? Или, может, что‑то переключила в голове своей лобовой

атакой?

— Царёв! — умоляюще пищит Таня и опускает взгляд туда, куда я снова смотрю. — Ой!

Отскакивает от меня и, отвернувшись спиной, вероятно, начинает поправлять лифчик. А я

сижу и смотрю на её спину: тонкую талию, переходящую в довольно округлые бёдра,

сочную попу, которая просто невероятна на ощупь.

Пальцы снова начинает покалывать от желания вернуть её на место и закончить всё, что

мы начали. Но слух улавливает робкие шаги по ступенькам.

Поднимаюсь с кровати, хватаю футболку и, чмокнув Танюшу в плечико, иду на выход.

Выхожу из комнаты и натыкаюсь на маму, которая застыла на последней ступеньке,

слишком внимательно изучая меня учительским взглядом.

Ах да, чуть не забыл. Моя мамуля — учитель литературы. Так что мы с братом с детства

не только умеем работать с древесиной, но и к высокому тоже приучены!

— Приветствую тебя, о царица! — сразу перехожу в наступление, здороваясь с мамой.

Подойдя к ней, аккуратно разворачиваю за плечи и веду вниз. — А что ты здесь

делаешь?

Но это была бы не моя мама, если бы я мог её обмануть.

— Вкусно у тебя пахнет, сынок, — говорит мама и позволяет вести себя вниз. — Вот

только что‑то подгорело.

Ты даже не представляешь, мамочка, насколько всё подгорело! Но я справлюсь! Сейчас

тебя провожу и…

— Мамуль, а с кем ты приехала? — начинаю действительно соображать и понимаю, что мой

день не мог быть ещё веселее.

— Здорово, брат! — в дом вваливается Володька, весь в снегу, с огромной сумкой,

красный от мороза, но улыбается. — Живой, мам, видишь? Что с этим лосём будет!

— Вова! — строго говорит мама, а этот бугай проходит мимо меня и сразу же идёт к

ступенькам наверх.

— Ой, ма! — отмахивается Володька. — Это всё Толян сдал тебя, что тачку твою

взорвали. Мама ещё вчера собиралась ехать. Еле успокоил.

— Вов, слушай… — пытаюсь остановить брата, но мама подходит ко мне и обхватывает

щёки, заставляет посмотреть в глаза.

— Сынок, скажи, что всё хорошо? Вот эта шишка на лбу — от Кирсанова? И что это за

машина возле дома? — начинает мама заваливать вопросами.

И тут голос брата уже сверху:

— Тачка, кстати, классная! Где взя‑а‑ал?! — последнее слово он протягивает с воплем,

а я крепко закрываю глаза и стараюсь не заржать.

— Володя, что такое? Сынок, ты поранился? — мама отпускает меня и снова направляется

к ступенькам.

Мама у меня — женщина красивая. С пышными формами, но у неё всегда была талия. Как

вспомню их с батей, так в груди тоска поднимается. Дня не проходило, чтобы он молча

не подходил и не прижимал её к себе. Ничего не говорил, но всегда в этих объятиях

было столько всего, что дом наш становился теплее даже в самые сильные морозы.

Волосы, которые она редко подстригала, с яркими прядями седины, румяные щёки, карие

глаза. Ростом она на голову ниже нас всех, но и мы не низкорослые. Хотя Володька

самый мелкий вышел — всего метр девяносто.

Но мама… Она очень красивая, и вот сейчас я понимаю, что крошка моя — совершенная

противоположность маме. Хотя где‑то слышал, что сыновья ищут себе жён, похожих на

матерей! Нет, Танюша тоже красавица! Но какая-то слишком утончённая. Как будто

ненастоящая! Слишком маленькая и нежная!

— Мишка, ты дебил?! — по ступенькам уже несётся вниз злой и взъерошенный брат,

потирая затылок. — Это что за дети у тебя в комнате?

— Какие дети? Миша! — мама резко оборачивается ко мне и по новой осматривает. —

Михаил? — уже давит голосом, а я только набираю в грудь побольше воздуха, чтобы всех

самым культурным образом отправить по домам, как наверху появляется Танюша с

оторванной частью деревянной спинки кровати.

— Я не хотела, — пищит она и закашливается. — Я так… для профилактики. Думала это…

Царёв, — и эта горе‑матрёшка тычет в мою сторону куском деревяшки, но вниз не

спускается. Жмётся к перилам и не сводит с меня огромных глазищ.

Я не матерюсь при маме. Нет! Я приличный сын. Но вот смех сдержать не могу!

Глава 13

Таня, тебе нужно извиниться, быстро спуститься, собрать свои манатки и удирать из

этой лесной избушки, пока ты не превратилась… в обед?

Не знаю точно! Но, судя по тому, как на меня сейчас снизу смотрят, я веду себя не

очень по‑взрослому. Но это всё — неудовлетворённый организм, который даже

предположить не может, как же всё так получилось, что я чуть не прибила чужого

мужика вместо своего!

Ой, нет! Остановись, женщина! Этот не твой. Он тебе не нужен. Одни проблемы от него —

и никакой устойчивой психики!

От братков местных отбивала его. Дом ему топила. Кровать согревала, а он даже…

— И как же вас зовут, милое дитя? — совершенно спокойным и каким‑то завораживающим

голосом спрашивает женщина, стоящая между двумя мужчинами.

Вот её назвать мамой этих двоих переростков язык не поворачивается. Хотя я теперь

понимаю, почему фамилия — Царёв! Действительно, царица.

А вот я точно не она. Эх, кабы я была царица… не поехала б в Сибирь. А как жаркая

девица закатила б себе пир!

Зараза, я уже стихами заговорила!

— Мам, это не милое дитя, это что‑то вырвалось из преисподней! — возмущается тот,

кому досталось вместо Мишани.

А ведь я и правда думала, что снова явились эти его «дружки», когда в комнату

ввалился ещё один медведь!

— Владимир, так неприлично разговаривать с юной девой, — учительским тоном произносит

мама Царёвых.

А я сглатываю и чувствую себя будто перед доской в школе. И сейчас мне нужно будет

отвечать перед всем классом. И это я сейчас попала в разряд дев? Да за что?!

Эх, слаб… ой, тьфу, зараза! Отвагу мне в помощь! Отвагу! Слабоумие уже можно потом,

попозже подключать — когда отваги не хватит!

— Я починю, — поднимаю в руках часть от спинки кровати и машу перед лицом, даже

стараюсь улыбнуться, почти виновато.

— Не надо! — в один голос выкрикивают братья, да ещё и головами машут одинаково.

Синхронистки, бляха!

— Ну‑у‑у, ладно! — тяну я, сделав шаг к стене, прислоняю палочку к ней. Всё равно бы

ничего не делала. — Тогда я спущусь, поблагодарю за гостеприимство и поспешу

откланяться, так как меня ждут дальние дали, и…

— И куда же вы собрались, деточка? — мягко, но твёрдо прерывает меня мама Царёвых. Её

взгляд — как рентген: кажется, она видит все мои нелепые мысли и дрожащие коленки.

А ещё прекрасно понимает, что только что происходило в комнате, и от этого, мне,

вероятно, впервые за много-много лет становится стыдно! Последний раз, я так

краснела перед своей бабушкой!

Ой нет! Благо, её здесь нет, так что я переживу этот позор с достоинством и никому не

расскажу!

Я открываю рот, но слова застревают в горле. Братья переглядываются, и в их глазах —

откровенное веселье. Ну конечно, им‑то смешно! Особенно тому, что свою палатку

прикрыл футболкой. А я должна стоять здесь и… и, собственно, ничего. Можно и дальше

постоять, раз не отпускают. Но это была бы не я!

— Понимаете… — наконец выдавливаю я, на ходу сочиняя, — у меня там… дела. Важные.

Очень‑очень.

— Дела? — приподнимает бровь женщина. Вот ей богу она учительница. Причём такая, что

её должна вся школа боятся! — В такой глуши? Да ещё и в одном свитере и тоненьких

штанишках?

Я окидываю себя взглядом: штаны кое‑как натянуты, волосы — гнездо, и свитер задом на

перед! Красота!

— Это… походный наряд, — бормочу, пытаясь сохранить остатки достоинства и отваги.

Слабоумие отгоняю уже ногами от себя! Не приближайся пока в доме приличные люди! –

Мне бы добраться к своей машинке, так я сразу же сменю его на более утеплённую

версию и вжух!

Я даже головой делаю движение, повторяющее мой звук. И Царёв, зараза, начинает громко

кашлять в кулак, краснее как рак! Ржёт, зараза! А я прибить его хочу.

— Походный, значит, — кивает она, и в уголках её губ мелькает улыбка. — Ну что ж,

походники в этом доме редкость. Придётся вас накормить, обогреть и… — она делает

паузу, — и выяснить, что за «дела» уводят девушек в зимнюю тайгу.

Братья дружно фыркают, а я понимаю, что кажется что-то точно не так в моём плане.

— Да я правда не могу остаться! — пытаюсь настоять на своём, но голос звучит жалко.

А ещё, я дико, просто до трясучки хочу в туалет и куда-нибудь спрятаться от

прожигающего взгляда Царёва.

— Ну что же ты, милое создание. Конечно можешь, — спокойно говорит она, — потому что

на улице скоро стемнеет. Мы с Вовой домой уже не поедем сегодня. А я так давно не

заставала своего Мишеньку с девушками, что мне прямо интересно, с какой берлоги он

вытащил такое создание.

— Мам! — одновременно возмущаются братья.

— Что? — она оборачивается к ним с невинным лицом, продолжая держать спину ровной, а

каждое движение грациозным. — Я что‑то не так сказала?

Тишина. Только треск дров в печи и моё участившееся дыхание. А ещё стойкое понимание,

что сегодня будет ещё один забавный вечер. Надеюсь, в лапту играть не станем!

— Вы очень добры, – сдаюсь я и стараюсь улыбнуться искренне.

— Ну вот и отлично, – довольно отвечает мама Царёва. – А пока мальчики будут готовить

нам обед, всё же предлагаю тебе спуститься, красавица наша. Мы с тобой попьём чаю и

поболтаем.

Я смотрю на неё, потом на братьев, которые уже откровенно ржут, и понимаю: побег

отменяется. А вот слова мамы Царёва «наша красавица», заставляют внутренне

задрожать.

Ой, как-то мне не хорошо стало. Может ну его и через окно уйти?

– Меня зовут Серафима Савельевна. Я мама этих богатырей, – представляется Царёва. – И

ты можешь спускаться. Они будут вести себя прилично. Я тебе гарантирую.

Последнее Серафима Савельевна выделяет так, что оба брата бросают на неё

настороженный взгляд, а потом я слышу слова старшего:

– Ну почему я снова должен отдуваться с тобой? Давай ты маму завтра сам привезёшь, а

я домой!

– Нет, сынок, – твёрдо произносит Серафима Савельевна. – У Мишеньки пока нет

автомобиля. А мы с тобой приехали навестить его на праздники.

Ну что ж… кабы я знала, кабы понимала, куда заведёт этот путь — ни за что не свернула

бы с трассы. Но теперь уж поздно.

Набираю в грудь побольше воздуха и делаю несмелый шаг вниз. Эх, будто в омут с

головой ныряю. И нужно же было так встрять!

– Ой, я может нам мальчики баньку истопят? – бодро предлагает Серафима Савельевна, а

я вздрагиваю на её словах.

В памяти молнией проносятся слова, сказанные Царёвым в комнате, а по телу уже мчатся

триста белых муравьёв! А ещё взгляд Царёва будто обещает, что я эту баньку не забуду

никогда!

– Так как тебя зовут, дорогая? – спрашивает Серафима Савельевна, когда я уже почти

спустилась.

– Таня, – отвечаю хрипло и стараюсь отвести взгляд от Царёва. – Таня Потапова.

– Это судьба, Мишенька! – довольно произносит женщина и ловко подхватывает меня под

руку.

А я ловлю себя на мысли, что они все довольно высокие. И только я мелочь по сравнению

с ними!

– Потапова для Мишеньки!

Закусываю губу изнутри, чтобы не ляпнуть лишнего. Но как же хочется сказать, чтобы я

сделала с вашим Мишенькой. А точнее, как бы я его потоптала! И снова дрожь

предвкушения по телу.

– Банька, так банька, мамуль. Танюша как раз просила душ ей организовать!

Вот же… зараза!

Глава 14

Низкий потолок парной и маленькое окошко в самой бане не придают внутреннего

спокойствия. Но я уже так расслабилась, надышавшись пахучими парами, что почти

игнорирую то, что не люблю узкие и маленькие пространства.

— Танюша, так как же так вышло, что в таком юном возрасте ты стала вдовой? —

расслабленным голосом спрашивает Серафима Савельевна.

Я смотрю на неё в приглушённом свете и пытаюсь придумать, что ответить. Не люблю я

рассказывать о своих приключениях. Это довольно насыщенная приключениями дорога,

полная идиотских поступков, горячих слов, матов и драк. В общем, всё, что девочкам

делать не положено, я делала, потому что мне это запрещали!

— А когда ты в последний раз была в бане? — неожиданно она задаёт совершенно другой

вопрос, снова заставляя меня растеряться.

Замечаю, как Серафима Савельевна смотрит на меня из‑под прикрытых век, и набираю в

грудь побольше воздуха.

— Спасибо, — выдыхаю и даже пытаюсь растянуть губы в улыбке.

Благо в бане жарко, так что можно не скрывать, что мне стыдно. Хотя я прекрасно

поняла: эту женщину не проведёшь. Она уловила моё нежелание отвечать на вопрос.

— Таня, я же просто спрашиваю, — улыбается Серафима Савельевна. — Не хочешь отвечать

— не стоит. Мы не в школе.

— Да, тут такое дело, — тоже улыбаюсь в ответ и надеюсь, что это не выглядит глупо. —

Рассказывать особо нечего. Да и возраст у меня не такой уж юный.

— И сколько это — «не юный»? — спрашивает Серафима Савельевна с прищуром.

— Двадцать восемь, — отвечаю и тяжело вздыхаю, обжигая лёгкие влажным паром.

Громкий смех наполняет парную. И я даже не сразу понимаю, что так насмешило эту

невероятную женщину, которая в простыне умудряется выглядеть по‑королевски.

— Тогда я вообще отношусь к статусу древней, — продолжая смеяться, объясняет мне

Серафима Савельевна, замечая мой вопросительный взгляд.

— Я не это имела в виду, — начинаю оправдываться я, но так же быстро замолкаю.

— Ох, Таня, насмешила. Спасибо тебе, — счастливо отвечает она. — И знаешь, я рада,

что ты перепутала поворот. Я давно не видела моего мальчика настолько довольным и с

улыбкой.

— Это вы о Мише? — спрашиваю я, но так и хочется самой себе по лбу дать.

«Вот ты не дура, Таня! Ну а о ком? Вот не позорь себя ещё сильнее!»

— Я как учитель должна верить только в факты и науку. Но когда дело касается моей

семьи, я часто вижу, что судьба намного лучше решает за нас наши же проблемы, —

добродушно улыбнувшись на мой глупый вопрос, поясняет Серафима Савельевна. А я сразу

вспоминаю другого человечка.

— Моя бабушка бы с вами согласилась сейчас и попросила бы доказать это всё ещё и моей

маме, — хохотнула я, представляя этих двоих женщин рядом.

— Тогда нам нужно будет как можно быстрее познакомиться! — счастливо заключает

Серафима Савельевна и поднимается со своей полки. — Так, я пошла. Сегодня без

веника. Пойду в дом, а ты догоняй.

— Хорошо, — киваю ей. И как только дверь закрывается, я ложусь на полок животом вниз

и укладываю голову набок.

Мне есть о чём подумать, а ещё — понять, что делать дальше. Вот вроде меня сегодня

ничего особо не спрашивали, но такое чувство, будто выпытали всё, что было нужно.

А ещё этот невыносимый Царёв, который каждый раз, проходя мимо меня, старался

зацепить меня, тронуть рукой, погладить или даже умудрялся пощупать коленки, когда

мы обедали все вместе.

Прикрываю глаза, стараясь медленно дышать, и снова вспоминаю, с какой скоростью я

улепётывала из дома, который считала своим. Как отбила яйца младшему братцу и мудаку

моего покойного мужа.

А это завещание, в котором оказалось, что я чуть ли не должна осталась всем… Была бы

у меня тогда под рукой картошка и бита для лапты, а не моя старенькая крошка, я бы

сыграла с ними!

Тихо скрипит дверь, и я вздрагиваю. Дёргаюсь, чтобы подняться, но холодные ладони

ложатся на спину, придавливая назад, заставляя меня завизжать.

Но одна ладонь быстро перемещается и накрывает мне рот. Губы касаются уха, и хриплый

голос шепчет:

— Крошка‑матрёшка, не кричи. Испугаешь серого. А он под дверью уже сидит, ждёт, когда

ты выйдешь.

Я нервно мычу в руку ему и даже пытаюсь цапнуть, но не выходит. А парную наполняет

довольный смех Царёва.

— Тихо, — снова тянет он и медленно ведёт рукой по телу, стягивая простыню. А я

чувствую на плече лёгкий поцелуй, который обжигает кожу. — Хочу тебя попарить,

крошечка.

Голос Царёва становится слишком низким, а я… дрожу вместо того, чтобы начать

отбиваться от него. Особенно когда его рука опускается на внутреннюю сторону бедра и

с нажимом проглаживает её.

— Миша, — умоляюще шепчу я, поворачивая голову к нему и закидывая её так, чтобы

взглянуть ему в глаза.

— Там твоя мама и брат, а ты…

— Пришёл исполнить своё обещание, крошечка, — усмехается Царёв, становясь ровно и

демонстрируя себя во всей красе.

Я даже забываю, как дышать! Глаза сами бегут туда, куда нужно, а сердце стучит ещё

быстрее.

— Я не помню, что ты обещал, — довольно жалко пропихиваю я, когда взгляд в очередной

раз возвращается к его достоинству.

— Вымыть тебя качественно, — хмыкает Царёв и склоняется ко мне, запуская одну руку в

волосы на затылке. Сжав их, он жадно впивается в губы.

— В бане нельзя заниматься сексом, — задыхаясь, пытаюсь сказать я.

Только вот кому — пока не соображаю. «Ой, мамочки, дайте мне терпения, чтобы пережить

всё и не кончить. Только сил не давайте, а то баня не переживёт сегодняшний вечер!»

Глава 15

Я смотрю на неё — распластанную на полке, с дрожащими ресницами и губами, которые всё

ещё помнят мой поцелуй. В парной душно, но не от жара печи — от того, как туго

стягивает грудь при взгляде на неё.

Пальцы покалывает от соприкосновения с её телом, а мозг снова перестаёт работать как

надо. Эта крошка‑матрёшка, Потапова для Мишки, действует на меня так, что мне

хочется её одновременно прибить — за острый язычок — и затрахать, чтобы только моё

имя выскакивало из этого шикарного медового ротика!

— Боишься? — шепчу, проводя пальцами по внутренней стороне бедра крошечки, и ощущаю,

как она начинает дрожать. Кожа под моими руками — как шёлк, горячий и податливый, и

сама природа манит меня туда, где всё соединяется!

Танюша не отвечает. Только ресницы вздрагивают, а пальцы сжимают край полки. Смотрит

на меня снизу вверх, а в её глазах — буря и огонь, пожирающий. Страх, гнев,

любопытство — и то самое, что она так старательно прячет за резкими словами и

колючим взглядом.

Маленькая дикая кошка, которая хочет ласки.

— Не надо, — наконец выдыхает она, но голос ломается на полуслове, а я готов рычать

от удовольствия, слыша возбуждение в её словах. — Миша, твоя мама и…

Медленно склоняюсь к её лицу, удерживая её взгляд, пока моя рука поднимается к

округлой попе и проводит по ней несколько кругов. Усмехаюсь, замечаю, как она тяжело

сглатывает и переводит взгляд с моих губ на глаза и обратно!

— Мама сейчас пьёт чай с Володькой и обсуждает, как нас лучше поженить, — скалюсь и

провожу языком по щеке, где скатывается капелька пота. — Так что у нас минут

пятнадцать.

— Ты издеваешься?! — Таня пытается резко встать, но я снова возвращаю её назад и

опускаю вторую руку к тазу с водой, зачёрпываю живительного отвара.

— Нет, — качаю головой, удерживая её взгляд. — Я серьёзно. Она уже всё решила. И

Вовка, кстати, тоже. Так что… — провожу ладонью по её бедру, чувствуя, как мои

пальцы догоняют мелкие мурашки, — у нас два варианта: либо мы выходим отсюда

счастливые и вымытые, либо соглашаемся на условия.

— Царёв! — её голос дрожит, но смотрит с вызовом. — Это выбор без выбора. Отпусти

меня, — последнее она уже произносит шёпотом, да так, что я больше читаю по губам,

чем слышу.

— Я не держу, крошка, — снова скалюсь, но вот что‑то больно царапает в груди от её

просьбы. — Ты сама осталась.

— Миша, пожалуйста…

Глаза Танюши закрываются, и она закусывает нижнюю губу, медленно опуская голову на

руки, когда я слегка провожу пальцами по влажным складочкам.

Меня самого пробивает дрожь! Дикая, необузданная! Пытаюсь вспомнить, когда я так

хотел женщину…

Она замирает. В глазах — растерянность, желание, страсть и блики дикости!

— Ты сумасшедший, — шепчет она и слишком резко садится на полку.

Простыня спадает полностью, а я застываю, рассматривая её! Что там сказали про секс в

бане? Нет, не слышал.

Танюша медленно раздвигает ноги. Её руки опёрлись о полку, и вот сейчас мы с ней на

одном уровне — глаза в глаза. Высокая, аккуратная грудь быстро поднимается и

опускается. Влажные волосы чуть потемнели, отдавая медовым цветом.

Кладу ладони на колени Тани и медленно веду руками по нежной, уже реально дрожащей

коже.

— Да, Танюша, — соображаю, что не ответил на её вопрос, — и ты тоже. Тоже

сумасшедшая. Иначе не осталась бы.

Моя рука скользит выше, и её дыхание сбивается. Она пытается что‑то сказать, но я

накрываю её губы своими — на этот раз медленнее, мягче, давая ей время привыкнуть,

почувствовать, что это не просто желание. Вот сейчас я её не просто хочу трахнуть!

За дверью раздаётся неожиданный вой Серого. Таня вздрагивает, но я не даю ей

отстраниться. Снова запускаю руку в волосы и вжимаю в себя.

— Давай поиграем, маленькая вредная женщина, — предлагаю я, отрываясь от медовых губ

и толкаюсь в её живот стояком.

— Ты меня отдашь Серому на пробу? — спрашивает Танюша, а в глазах туман стоит.

— Ну не‑е‑ет, — хмыкаю я и снова целую её. — Я сам тебя попробую — и везде, Танюша.

Но сначала я тебя попарю веничком. Какой выбираешь?

— Меня нельзя, Царёв, — шепчет Танюша, а я медленно начинаю двигать задницей из

стороны в сторону и кайфую от того, как на её коже пульсирует мой член.

Таня смотрит на меня огромными глазищами и только сильнее цепляется за плечи.

— Мне можно, Танюша, — выдыхаю ей в рот. — Но для начала я тебя остужу.

Подхватываю уже визжащую Танюшу на руку и выскакиваю на улицу, радуясь тому, что

дверь из бани выходит в сторону леса, а не дома.

— Нет! Царёв! — кричит она и снова чудеса эквилибристики проявляет, повисая на мне

мартышкой.

Ну не страшно. Мне тоже нужно остыть. Так что в ближайший сугроб мы с ней

заваливаемся вместе.

Глава 16

— Царёв, верни аккумулятор! — ору, стоя возле своей машинки.

Я даже ногами топочу от злости… Ну да! У меня пошли месячные на следующий день, как

только уехали Серафима Савельевна и Владимир.

И вот уже третий день я нахожусь в режиме «найди и убей Царёва»!

В нескольких метрах мелькает тень Серого, который каждый день приходит к нам за

куском мяса. Что‑то мне подсказывает, что где‑то у него волчата. Хотя я понятия не

имею, носят ли волки своим сукам еду. Хотя они же верные! Любят один раз и на всю

жизнь!

— Серый пришёл! — ору ещё громче и даже не прячусь в машину, как это делала

позавчера.

Оборачиваюсь к волку, смотрю на то, как он меня рассматривает с любопытством. Сидит

на краю поляны, возле бани.

По коже пробегают мурашки от воспоминаний, что Царёв творил, когда мы с ним парились.

На грани… всего! Я горела. Но так хотела испытать его на прочность. А теперь на

прочность испытывает меня природа, потому что я не могу заняться с этим таёжным

медведем тем, чем очень, очень, очень хочу!

А Серый, склонив свою мохнатую морду чуть набок, смотрит на меня, и мне даже кажется,

что он хитро лыбится сейчас, прекрасно понимая, чего я бешусь!

— Царёв! — ору я что есть мочи, задирая голову к небу.

— Крошечка, ну что ты пугаешь местное зверьё? — слышу насмешливый голос этого

медведя‑переростка и сразу же готовлюсь к нападению.

— Это зверьё сидит и ржёт с меня, — огрызаюсь Царёву.

На что он только хмыкает и идёт поближе к Серому, неся в руках ногу какого‑то

животного. Кидает Серому, не подходя ближе чем на два метра. Серый смотрит на Царёва

несколько секунд, потом на кусок мяса.

Медленно, даже можно сказать горделиво, поднимается на ноги, подходит к мясу. Снова

осматривает нас, будто благодаря, и мне опять кажется, что он улыбается своей

зубастой пастью, берёт кусок в зубы и уходит.

— У него где‑то детёныши и самка, — спокойно говорит Царёв, наблюдая за волком. — А я

думал, что так и проживёт, никого не встретив.

Я замираю от его слов. Тоже смотрю вслед уходящему волку. Перевожу взгляд на Мишку,

на его дом, осматриваю местность вокруг и задаю самый идиотский вопрос, который

могла придумать:

— А почему ты до сих пор не женат? Ты больной? Или отшельник? Или, может, у тебя

какие‑то проблемы не только с этими братками, что приходили? И вообще, может…

Я не успеваю выдать ещё несколько идей, почему он не женат, как на всю округу

разносится смех Царёва. Он ржёт не как медведь! Даже кони отдыхают по сравнению с

ним сейчас.

— Крошка моя, ты просто прелесть! — не унимается он и идёт в мою сторону.

Хочу сказать ему, чтобы не подходил, потому что я его просто убью сейчас, если он не

отдаст мне аккумулятор, но я не могу открыть рот!

Смотрю на него и слюной давлюсь!

Ну нельзя же хотеть мужика, когда у тебя красные дни календаря машут транспарантами?

Но Царёв, судя по всему, понимая, что я в растерянности, быстро сгребает меня на

руки. И, нужно сказать, очень осторожно несёт в дом.

— Простудишься, Танюш, — говорит он, не переставая улыбаться. — Давай толкни дверь,

крошка, чтобы мы спокойно вошли, и я тебя успокою.

«Таня, борись! Расскажи этому мужику, что ты не продаёшься за нежность и вообще…»

— О боже! — выдыхаю я, когда понимаю, что в доме пахнет запечённым мясом с

картошечкой, а на столе стоят соленья, бутылка водки и две рюмки.

— Давай пообедаем и пообщаемся, — довольно предлагает Царёв и, подойдя к столу,

усаживает меня на свой стул, где уже лежит подушка.

— Я не буду с тобой пить, — пищат жалко, а сама еле успеваю проглотить слюну.

Миша только довольно хмыкает и присаживается, чтобы стянуть с меня сапожки.

Мой чемодан уже два дня как живёт на втором этаже в комнате Царёва. А моя тушка скоро

привыкнет находиться в руках этого медведя. А то, как Царёв проводит рукой по моей

ноге, снимая сапожок… Как по телу пробегают мурашки, а его вид снизу и эти бесящие,

горячие глаза заставляют дыхание учащаться, — раздражает!

Я же никогда так не реагировала на мужиков! И почему именно на этого так смотрю?

Почему именно он заставляет моё сердце биться так быстро и бессовестным мурашкам

бегать по спине?

Когда мой покойный муж сказал, что если встречу в своей жизни мужчину, которого

полюблю, и он его убьёт, потому что не сможет отдать меня… Интересно, что бы он

сделал сейчас?

— О чём задумалась, крошка‑матрёшка? — хрипловатым и явно возбуждённым голосом

спрашивает Царёв, всё так же сидя у моих ног и медленно поглаживая икры.

— О том, как тебя лучше убить, — отвечаю, не задумываясь.

— Слушай, а давай сыграем с тобой в игру? — предлагает он и, подняв мою ногу,

приспускает носок и целует голую кожу на изгибе ступни.

Меня будто током бьёт. Смотрю в его глаза и понимаю, что, кажется, я пропадаю. И это

пугает!

— Как… какую игру? — заикаясь, спрашиваю я.

— Мы будем с тобой есть и задавать друг другу вопросы. И если не захотим отвечать,

будем пить. Выпивать нужно строго по рюмке, — он быстро объясняет условия, а я

бросаю взгляд на стол.

— Рюмки не пятьдесят грамм, Царёв! — выделяю каждое слово.

— Тем интереснее будет, Танюша, — скалится этот бессмертный.

— Ты себе хоть представляешь, что ждёт тебя в моём пьяном лице? — задаю ещё один

вопрос, на что получаю довольную улыбку.

Нет. Он точно не представляет. Ну и тем хуже для него. Тем более, как только он

напьётся, я сразу же узнаю, куда он спрятал мой аккумулятор, и заберу его!

Он же напьётся?

Глава 17

Открываю глаза и закрываю их обратно.

Вот в чём проблема непьющих. Хотя я и не могу себя назвать трезвенником, но вчера

бутылка оказалась лишней.

Поворачиваю голову набок и вздыхаю тяжело.

— Вот же матрёшка! И где же ты прячешься, моя крошка?

Поднимаюсь с кровати и растираю лицо. Снова прикрываю глаза — и память сразу же

подкидывает всё, что говорила мне моя матрёшка, думая, что я уже в отрубе.

Моя ж ты девочка! Есть у меня одна особенность: я всегда всё помню. В каком бы

состоянии ни был, но моя память остаётся со мной до самого последнего момента.

И сейчас я очень благодарен этой способности, потому что я столько твоих тайн узнал,

моя крошка, что хватит на половину жизни. А вот ты — хитрая лиса!

Поднимаюсь с кровати и пытаюсь вспомнить, куда в последний раз девал топор. Он мне

сейчас пригодится!

Выхожу из комнаты и замираю у верхней ступеньки. Снизу доносится тихое напевание

какого‑то незамысловатого мотивчика, а ещё — невероятные запахи бульона!

Медленно спускаюсь вниз и, не дойдя до последней ступеньки, чуть ли носом не лечу —

только руки умудрились ухватиться за перила.

Танюша стоит в одной маечке: волосы собраны в мохнатую гульку на макушке, попа

обтянута светлыми штанишками, а на ногах — мои вязаные носки.

А ещё она моет полы руками, двигаясь из стороны в сторону, и явно не слышала меня. И

кто сказал, что женщина только в рубашках может быть сексуальной? Вы просто не

видели эту матрёшку.

На печке стоит кастрюля и вкусно булькает. На столе что‑то накрыто беленьким

полотенчиком, а с краю стоит кружка с чаем.

— Матрёшка, ты ведьма? — спрашиваю я громко, и Танюша вздрагивает, быстро

выравниваясь.

Оборачивается, смотрит на меня строгим взглядом, пристально осматривает с головы до

ног и обратно — и только после этого растягивает свои шикарные губки в обалденно

сладкой улыбке.

— Доброе утро, Мишенька, — нежно произносит Таня, а у меня мурашки по спине бегут от

её обращения.

Быстро перебираю в памяти всё, что вчера рассказывал ей, пытаясь вспомнить, не сказал

ли чего лишнего, но вроде всё было в рамках приличий:

– во сколько пошёл в первый класс;

– как учился в школе;

– когда первый раз поцеловался;

– влюблялся ли когда‑нибудь;

– где аккумулятор;

– когда был первый секс;

– когда был последний!

Хотя вот за последнее я бы снова выпил. Ох, как же мне понравилась вчерашняя реакция

Танюши на её же вопросы!

— Доброе, крошка, — отвечаю я и медленно двигаюсь в её сторону, всё же поглядывая на

половую тряпку в руках.

«Не прилетит ли ею?»

Но Танюша стоит на месте и не шевелится. Только глазки её хитро сощуриваются.

— И почему у меня такое чувство, что я что‑то пропустил? — спрашиваю у неё и в одно

движение умудряюсь поймать её за руку, притягиваю к себе.

Таня внимательно смотрит, задрав голову, а я держу своё лицо. Всё, что я узнал вчера,

скажем так, стало для меня слишком большим открытием.

Эта маленькая женщина — слишком хрупкая снаружи и слишком сильная внутри.

Неправильный баланс. Девочка должна быть девочкой. И вот сейчас я очень благодарен

тому, что она свернула не туда.

— Ой, не дыши на меня, Царёв, — кривится Танюша и накрывает мне рот рукой. Благо что

не тряпкой. — Пьянь, — добавляет и хихикает.

— Вполне возможно, — киваю я и целую её в ладошку.

Таня вздрагивает и резко отдёргивает руку, а в её колдовских глазках мелькает

желание.

— Но мне вот интересно, как ты можешь быть бодрячком, если тоже пила? — задаю вопрос

и поднимаю одну руку, медленно проводя ею по тонким изгибам.

Что я там говорил о мелких? Нет, не помню! А точнее, забираю все свои слова обратно!

А ещё я вспомнил очень интересную пословицу одного старого деда, который жил с нами

на одной улице. Пил он, конечно, жёстко, но его жена всегда была как с иголочки: и

одета, и в доме всё в порядке, и отлюблена. И как только у этого деда спрашивали, в

чём его секрет, он всегда отвечал:

— Мужики, помните: лучшее зелье — п*ся на похмелье. И главное — её отлюбить до

румяных щёк и звёзд перед глазами.

И вот сейчас я снова пытаюсь вспомнить, где мой топор, убеждая себя в том, что он

будет моим лучшим зельем сегодня. Танюша ещё не готова к такому увлекательному

аттракциону.

— А кто же знал, что ты такой слабенький окажешься, — фыркает Танюша и упирается

ручкой мне в грудь.

— Ну не слабенький, а выносливый, — хмыкаю я и, опустив голову, зарываюсь носом в

изгиб шеи Танюши.

Здесь всё так же пахнет мёдом и молоком. Жадно вдыхаю её запах и чувствую: если не

найду топор сейчас же, всё закончится по совету старого деда!

— А что ты готовишь, крошка? И как ты умудрилась снова разжечь печку? — задаю

вопросы, на которые, судя по хитрому прищуру глаз крошки, я ответы знать не должен.

— Ручки у меня золотые, Царёв, — улыбается Танюша и всё же умудряется ловко

выкрутиться из захвата. — А на печке варится холодец.

А вот теперь я зависаю. Хотя можно было бы догадаться, что эта хитрая лиса мухлевала

вчера, но то, что она запомнила…

— Танюша, ты же понимаешь, что после холодца я тебе не то что аккумулятор не верну —

я тебя запру в доме и людям показывать не буду! — предупреждаю Танюшу, которая

только попой своей шикарной виляет и обходит стол, останавливаясь с другой стороны,

вскидывая свою тоненькую бровь. — А мне тебя ещё везти в домик бабули — на Таёжную

улицу, дом двадцать восемь.

Таня так и замирает, не донеся до рта кружку с чаем, а я беру тёплую рубашку с крючка

у двери и накидываю на плечи.

— И что ты ещё помнишь из того, что я тебе рассказывала? — спрашивает Таня хрипло, а

я только улыбаюсь ей в ответ.

— На этот вопрос я тебе отвечать не буду. Да и водка закончилась, крошка.

— Ах ты зараза, Царёв! — выкрикивает Танюша, а я быстро выскакиваю на улицу от

праведного гнева этой красавицы.

Но, развернувшись лицом к дороге, столбенею. Ко мне едет снегоход, и тот, кто за

рулём, ой как не нравится мне.

Глава 18

Зараза! Зараза такая! Он всё запомнил! Это что за подвид такой, который после того,

как всосал бутылку водки, запомнил всё, что ему говорили?

Злость и растерянность накрывают с такой силой, что я не сразу соображаю, что же мне

делать.

— Таня, быстро вспомнила, что ты ему ещё рассказывала, кроме своего настоящего

адреса! — шиплю сама на себя.

Но странный шум за дверью напрягает быстрее, чем дверь открывается снова — и в неё

вваливается Царёв, неся на руках бабу!

— Это, бл*дь, что?! — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать!

— Крошка, всё потом, — отвечает Царёв и направляется к дивану, что стоит у стены. —

Помоги пока.

И мне бы двинуться с места, но куда там! Вот это мне сейчас напоминает лося, которого

я встретила в новогоднюю ночь на дороге, и ЭТО смотрит на меня одним целым, не

заплывшим глазом, в котором слишком отчётливо мелькает презрение.

Складываю руки на груди и наблюдаю за тем, как Царёв опускает дамочку, которую

притащил в дом, на диван и старается выглядеть сильным. Но, судя по её размерам — а

она раза в два больше меня, что в ширину, что в высоту, — ему это геройство далось

тяжело.

— Что случилось, Маш? — спрашивает Царёв, присаживаясь перед ней, и поправляет

волосы, прилипшие к разбитому лицу.

Нет, я не жестокая. И я представляю, что эта Маша сейчас чувствует. Когда‑то и я была

похожей красоткой. Но тогда я была смелой, отчаянной и просто не рассчитала, что

учиться ездить на двухколёсном мотоцикле нужно было начинать одновременно с

велосипедом. Может быть, и лицо целее было бы.

Зато на всю жизнь запомнила, что четыре колеса намного безопаснее, чем два!

Но, судя по тому, что эта Маша одета в разодранную куртку, порванные штаны и мужскую

шапку, приходит понимание: её кто‑то хорошенько отмудохал.

— Нравится, Миш? — спрашивает она охрипшим голосом и даже пытается улыбнуться, но

засохшая рана на губе лопается, и из неё начинает идти кровь.

Царёв бросает на меня быстрый взгляд, будто я должна всё бросить и начать помогать.

Злится, вот только какого хрена?

— Кирсан умеет наказывать, — шипит она и сквозь боль добавляет: — Если бы твоя дура

не сделала ничего ему, он бы меня не тронул.

В комнате повисает просто звенящая тишина. И даже то, что в кастрюле медленно млеет

холодец, а на столе стоит ароматный чай, совершенно не успокаивает.

«Ты слишком мелкая, несуразная. Меня такие не возбуждают», — так же говорил Царёв?

И почему же именно сейчас я вспомнила эти слова? Может, потому что вчера он

рассказывал, почему считает, что женщина должна быть сочной во всех местах? А может,

потому что эта Маша — его бывшая, которая ушла к небезызвестному Кирсану, поведясь

на бабки?

А может, потому что, когда он говорил о ней, в его голосе всё равно слышалась горечь.

Ну куда же без этого! Задето мужское эго!

Зато Маша смотрит на меня сейчас так, будто уже прекрасно знает, что будет дальше. Да

и я знаю, не дура!

— Тебе и правда нужно в больницу, Маш, — строго произносит Царёв и, ловко встав с

корточек, молча идёт на улицу, даже не взглянув в мою сторону.

В воздухе прямо заискрило напряжением. И мне бы просто отвернуться и не смотреть на

эту выдру, да только я их таких столько повидала за свою семейную жизнь, что

отворачиваться не привыкла.

— А ты и правда мелкая, — хрипло хмыкнула Маша. — Даже жаль тебя.

— Себя пожалей, — отвечаю с улыбкой. — Не припёрлась к бывшему, чтобы найти помощь.

— Так я её и нашла, — ответила эта Маша так, будто всё происходит так, как нужно ей.

— А вот тебя уже ищут. И как только ты исчезнешь, я утешу Мишу. Не переживай. Я

смогу ему простить интрижку с тобой.

— Смотри не захлебнись ядом, Машенька, — говорю ровно, но вот внутри всё задрожало от

её фразы, что меня уже ищут.

Дверь резко открылась, и я уже готова начать ругаться с Царёвым, что никуда он не

поедет на моей машине, как он подходит к столу и ставит картонную коробку. Достаёт

из неё эластичные широкие бинты, перекись и все принадлежности для обработки ран.

Подходит молча к шкафу, открывает его и берёт тюбики с заживляющей мазью.

Поворачивается ко мне, и я даже представить не могу, что он видит сейчас на моём

лице, но улыбается мне. А я забываю, как дышать.

— Крошка, не забудь, что я люблю побольше чесночка в холодце, — подмигивает мне и

идёт к этой Маше, которая, вероятно, тоже в растерянности.

Царёв молча начинает обрабатывать ссадины и раны на лице у этой сучки, отбрасывая в

сторону быстро пачкающиеся вату и бинты. Помогает так же молча снять ей куртку.

А я стою как пришибленная и не понимаю, что я должна сейчас сделать — или, может,

нужно кого‑то треснуть, чтобы заговорили со мной!

— И это всё?! — не выдерживаю я, когда Царёв снова подходит к столу, забирая

эластичные бинты. — Ты её даже никуда не повезёшь?

— А зачем, Танюш? — его голос спокойный, будто это не в его доме сидит избитая бывшая

и злая я.

Царёв обходит стол, подходит ко мне вплотную, заставляя задрать голову, чтобы

заглянуть ему в глаза.

— Знаешь поверье, что если кошка умывается на дверь, то жди гостей? — хрипло

спрашивает он и трогает кончик моего носа пальцем.

— У тебя нет кошки, Царёв, — отвечаю на автомате.

— Ну как же, — хмыкает он. — Теперь есть. Ласковая и кусачая. Полы сегодня мыла. Так

что теперь ждём остальных гостей, Танюш, — Царёв улыбается, вот только почему‑то от

его улыбки мне становится не по себе.

А потом он разворачивается к Маше, которая вжалась в спинку дивана и вылупила на нас

единственный видящий глаз так, что тот сейчас выскочит. А ещё дышит, будто её только

что гнала стая волков, а не раны обрабатывали.

— Да, Машунь? — спрашивает Царёв, но вот ответа не ждёт.

Глава 19

— Царёв, а тебе говорили, что у тебя не дом, а проходной двор? — задаю вопрос и

жалею, что кружку на стол поставила.

— Нет, — спокойно отвечает он и смотрит на меня, улыбаясь.

Мать твою, весь дом пропах кровью этой сучки, перекисью и вонючей мазью, а этот

медведь‑переросток улыбается? И продолжает трогать другую!

Да зараза, чего же меня так разрывает? Мне всё равно. Всё равно, я сказала!

«Ага! — внутренняя я так и машет неожиданно выросшим кошачьим хвостом, сидя на

высоком стуле в непонятной забегаловке. — Так тебе и поверили, что тебе всё равно!»

Боже, у меня с головой становится не порядок. И это всё воздух виноват. Слишком много

кислорода в нём. Клетки очищаются мои, а это чревато: сейчас из них полезет та Таня,

которую нельзя людям показывать!

Набираю в грудь побольше воздуха, прикрываю глаза, дышу и задаю ещё один вопрос

Царёву:

— А то, что женщин нельзя кошками называть, говорили?

Царёв делает ко мне шаг, но я зеркалю его движения.

— Не подходи, Царёв! — шиплю, злясь уже не на шутку. — Я сейчас голодная, злая и в

ядовитом расположении духа.

— А это какое? — хохотнул Царёв и засунул руки в карманы широких штанов.

— Кусачем, мать твою! — выкрикиваю я.

Мгновение — и я уже взлетаю в воздух, оказываясь на плече Царёва. Взвизгиваю и

действительно хочу укусить его, но Мишка шлёпает меня по попе — да так, что кожу

даже через штаны обжигает.

— Гад! Да меня мама ни разу не била! Я тебя…

— Тише, крошка, — и ещё один шлепок приходится на то же место.

— Царёв! — кричу я, но мы уже вышли на крыльцо, и он ловко спускается по ступенькам и

несёт меня… — Нет! Миша, остановись! Я никуда не поеду!

Но дверь в машину открывается, и меня усаживают в уже заведённую машину. Мою машину!

Царёв ловко вертит меня, как ребёнка, натягивает на плечи шубку и даже сумочку мою

закидывает на соседнее сидение.

— Царёв! — хочу орать, но выходит жалкий писк.

Хватаю его за руку, которой он хочет пристегнуть меня ремнём безопасности, и

удерживаю на месте. Откуда столько сил — даже не представляю. Но его кисть своей

ладошкой обхватить не могу.

Царёв замирает, смотря на наши руки. Молчит и смотрит. Хмыкает и поднимает взгляд.

— Матрёшка, — его голос хриплый, слышна улыбка, а вот глаза слишком серьёзные.

Поднимает руку и проводит пальцами по щеке, захватывает выбившиеся пряди волос и

заправляет за ухо.

А я… вот точно кошка! Прильнула щекой к его горячей ладони и зажмурилась.

— А возмущалась‑то как, — хохотнул он, — хотя самая настоящая кошка. А теперь ты

включишь передачу, развернёшься и поедешь в свой домик, Танюша.

— Кто к нам едет, Царёв? — спрашиваю строго и накрываю его руку другой своей.

Скулы напрягаются. Злится. Взглядом прямо прижимает к сидению, но он же даже не

представляет, что на меня это не действует.

— Кто едет, Миша? — давлю голосом.

— Матрёшка, ты просила аккумулятор, я его тебе отдал. Даже машину прогрел…

— У меня холодец не готов, — перебиваю Царёва.

— Таня! — рычит Царёв и ловко зарывается рукой мне в волосы на затылке, сжимает и

дёргает на себя, впиваясь в губы.

Горячо, страстно, мокро и вкусно! Так вкусно, что я даже не сразу сообразила, как

отпустила его руку и сама притянула его к себе сильнее.

Нет, так нельзя целоваться! Нельзя так хотеть человека, которого знаешь совсем

ничего. Неделю? Меньше?

Я уже не знаю… знаю только то, как хочу его. Хочу, чтобы он доводил меня — ну или я

его, — и никаких, мать вашу, гостей!

Щелчок механизма ремня — как ушат холодной воды. Отрываюсь от его губ и смотрю в

потемневшие глаза. Держу лицо Царёва в руках и задыхаюсь.

— Ты же меня даже не трахнул, Царёв. Представляешь, какого мнения я о тебе буду? —

говорю полный бред и провожу пальцем по его влажной нижней губе.

Царёв кусает кончик пальца, а у меня всё сжимается между ног.

— Крошка‑матрёшка, сделай так, как прошу тебя, — низко просит Царёв. — Просто уезжай.

Передёргивание затвора срабатывает болезненным уколом в сердце. А учитывая, что

вокруг тишина и только двигатель тихо работает, слышимость хорошая.

— Так‑так, Танюша, Танюша, — слышу голос, который не хотела бы услышать больше

никогда, но, вероятно, я слишком размечталась. — Не ожидал я. Эх, бедный Севка. Как

хорошо, что он не видит, в кого начала превращаться его любимая игрушка.

Скулы сводит от слишком сильного сжатия, но я стараюсь дышать. Царёв разворачивается

так, чтобы закрыть меня, а я…

Я пытаюсь понять, зачем приехал этот Эдик‑педик за мной за тысячи километров. Для

чего? Я, может, и матрёшка, но не дура!

— Смотрю, ты себе нового пса завела, — хмыкает младший брат Севы, а я отстёгиваю

ремень и жалею, что всё оружие осталось в доме.

— Ну что ты, Эдичка, — елейно говорю я и подталкиваю Царёва в задницу, чтобы

подвинулся. Нет уж! Если драться, то вместе! — Я же сука дикая, мне псы не по масти

будут.

Выхожу из‑за спины Царёва и смотрю на Эдика. И хочется его смазливую морду разодрать!

Но напрягает то, что с ним пришло человек пять от силы. А где же привычная свита?

— Мужик, предлагаю перетереть, и все останутся в плюсе, — Эдик похотливо обводит меня

взглядом, но обращается к Царёву.

Глава 20

Сижу в нашем участке и поглаживаю волосы Танюшки, которая уснула, уложив голову мне

на ноги и заняв весь диван в кабинете следователя.

Губа ещё побаливает, но сказали, что заживёт быстро.

«Как на собаке», — мысленно ржу над собой, хотя так и есть.

Когда этот мудак предложил перетереть, я даже предположить не мог, что так всё

обернётся. Хотя, как только приехала Машка, чуйка сработала моментально.

Благо, пока брат был у меня, сказал, что наш хороший друг, одноклассник и следователь

в нашем городке взял на прицел Кирсана и всех, кто с ним трётся в последнее время. И

то, что он ко мне заявился, Володька передал Кольке.

— Ты же Царёв? — заговорил Эдик Потапов. — Слушай, зачем тебе проблемы ещё и со мной?

У тебя и так есть проблемная баба, вот с ней и разберись, а то уведут её.

И Эдик кивнул мне за спину, где Кирсан вытаскивал за волосы Машку из дома на широкое

крыльцо. И хотя бы пискнула! Хотя я уже понимал, что она сюда приехала не просто

так.

Слышал её последние слова, что она сказала Тане, и только подтвердил собственные

догадки.

И поэтому так хотел, чтобы эта дурёха мелкая уехала! Хотя, если бы поехала, поймали

бы её точно! Но то, что она учудила дальше, повергло в шок не только меня.

— Я Царёв, — кивнул в ответ, складывая руки на груди и становясь так, чтобы эта

богатырша в прыжке не учудила ничего раньше времени. — Но моя баба не проблемная. А

эта, — кивнул на Машку, которая согнутая стояла возле Кирсана, — его баба.

— Миша! — завопила Машка, когда Кирсан скинул Машку со ступенек.

Кулаки сжались сильнее, а я понял, что сейчас готов убить его. Не потому что мне жаль

Машку, а потому что с женщиной так не ведут себя.

— Отдай мне мою, и тебя не тронут, — заговорил дерзко Эдик, напрягая скулы, сдерживая

себя. — Мне только Танюша нужна. Она поступила плохо, сбежав из дома мужа.

— Покойного, Эдичка, — крошка выныривает из‑за моей спины, бросая на меня сердитый

взгляд. — А второй раз замуж я не собираюсь.

— Но трахаля себе уже нашла, — оскалился Эдик.

— Так мои аппетиты же должен кто‑то удовлетворять, — вздёрнула голову эта ведьма. —

Ты слишком… мудачина для меня, — с паузой ответила Таня, и два бугая Эдика прыснули

за его спиной.

Тот бросил на них убийственные взгляды, а я начал искать глазами, чем бы отбиваться.

— Ой, и кстати, что же тебя толкнуло искать меня, да ещё в такие короткие сроки? Не

поделишься? Или ты решил повторить наше последнее свидание, когда твои яйца звенели

от напряжения, зажатые между моим каблуком и стулом? Так можно было не искать! Я бы

сама тебя нашла, если бы захотела повторить!

— Сука! — гаркает Эдик и делает шаг в нашу сторону.

Машинально выступаю вперёд, закрывая Таню собой.

— Ты отсюда либо уедешь на своих двоих, либо с переломанными ножками, курица! — орёт

он.

— Да без проблем! — громко отвечает Танюша, и мне на плечо ложится монтировка! —

Подержи, Царёв. Ща зажжём! Только ремонт потом с тебя, — и всё это она говорит

громко, ловко запрыгивая в машину и стартуя с места, резко разворачиваясь и

направляясь прямо на этого Эдика.

— Не убивать! — орёт Эдик, а я смотрю на то, как у его псов стволы взлетают в воздух.

Сердце пропускает удар, когда Таня сносит сразу двоих бугаёв, а Эдик срывается за ней

вслед.

— Не стрелять! Она жива нужна. Я сам её прикончу!

— В очередь, мудила! — ору я и бросаю монтировку вслед за Эдиком.

Она ловко догоняет спину Эдика ровно за секунду до того, как Эдика догоняю я. Даже

выстрел, который раздаётся слишком близко, и визг Машки не останавливает.

Замахиваюсь и бью чётко в нос. Эдик заваливается на спину, взвывая, но я совсем не

ожидаю, что мне прилетит сбоку, совершенно от другого. Губу разрывает надвое. Но

боль только добавляет адреналина.

Вой сирены, и два полицейских бобика заезжают на поляну перед домом. Как Таня не

влетела в один из них, я даже не представляю. Что там она любит повторять?

«Слабоумие и отвага нам в помощь»? Да, блядь! Вот этого ей не занимать.

Как в плохо поставленном кино, любительской съёмки. Все начинают разбегаться. Кирсан,

сука, уже дёргает за дом, но оттуда тоже выходят ребята, а из последней машины,

которая перекрывает дорогу Тане, выходит Колька и его дядька, начальник нашего

областного следственного комитета…

— Миш, холодец, не получится, наверное, — хрипло произносит Таня, поворачивая голову

на моей ноге и заглядывая в глаза.

— Да я его успел убрать с печки, — улыбаюсь этой… и как её назвать? — А ты точно о

холодце думаешь сейчас? Ничего рассказать не хочешь? Например, какого хрена тебя так

усердно искал брат твоего муженька покойного?

— Не наезжай на Севу, — строго произносит Таня и пытается сесть, но я не отпускаю.

Мне нравится, когда она лежит вот так, на ногах. Не такая кусачая, не такая дерзкая.

И действительно как кошка. Ласковая, хитрая. И моя.

Вот сегодня, когда эта Мата Хари крутила рулём так, что ни каждый спец сможет выйти

из заносов, и даже умудрилась никого не задавить, только прокатила на капоте, она

была невероятна в своей отбитости!

— Что‑то я ревновать начинаю, — нахмурился я. — А это нормально — ревновать к

покойнику?

— Судя по тому, что мне рассказал твой противный друг Николай, — скривилась Таня и

снова обвела меня обиженным взглядом, — я… как бы это помягче сказать, — вздохнула

она и выпалила обречённо: — Богатая наследница.

— Тань, я же по‑нормальному спрашиваю, — напрягся я, и почему‑то её взгляд мне не

понравился. — Ты же сказала, что у тебя только домик в деревне остался от бабушки. А

всё, что было мужа, стало его брата и сына.

— И это помнишь, — хмыкнула Таня и всё же села на диване, подтягивая ноги к груди и

укладывая на колени подбородок. — Что ещё запомнил?

— Всё, что говорила, крошка моя, — хмыкнул я, не сводя с неё взгляда.

— Эх, кабы я знала, кабы могла… — пробурчала Таня себе под нос и как‑то слишком резко

сдулась.

Я знаю эту мелкую занозу чуть меньше недели, но такое чувство, что любую перемену её

настроения могу уловить на подлёте. Жаль, перехватить не выходит.

— Танюша, если ты что‑то придумала, передумай, маленькая, — стараюсь говорить

спокойно, но её тяжёлый вздох и то, как она усиленно смотрит в одну точку, напрягает

посильнее пульсирующей боли в губе. — Я ранен. Мне нельзя нервничать. А я буду, так

как не смогу холодцом насладиться. Через несколько часов Рождество, а мы торчим

здесь, потому что кто‑то давно не отгребал! — начинаю возмущаться громче, в надежде,

что Колька услышит и придёт, так как это адресовано именно ему сейчас.

Как, блин, у мамонтёнка!

— Царёв, ты не ранен, — вздыхает Танюша и поворачивает ко мне свои невероятные глаза,

в которых я не вижу того, к чему привык. — Ты просто идиот. Вот не выперся бы ты со

мной на улицу, мы бы их всех по‑тихому перестреляли из ружья, да картошкой закидали,

и не торчали бы здесь. И не мучила бы меня совесть! — последнее она уже добавила с

такой горечью, что мне стало не по себе.

— Ружьё — для зверья, помнишь, Танюш? — задаю вопрос и, не выдержав её такого

состояния, сгребаю на руки к себе. — И кого бы ты перестреляла, буйная?

— Да всех подряд, блин! — взвилась Таня, снова пытаясь слезть с рук. — И не грызла бы

меня совесть сейчас, зараза такая! Чтобы ей пусто было!

— Ты заговорила, как моя бабка, крошка, — хохотнул я, но вот весёлости это не

добавило.

В кабинете повисло дикое напряжение. И, судя по тому, что ей поведал Колька за

закрытой дверью — а точнее, закрытым автомобилем, так как он со своим дядькой

слишком активно настоял, чтобы она ехала с ними до городка…

— Танюша, лучше по‑хорошему скажи, что случилось? — уже не выдерживаю я.

— Спасибо, Миша, за то, что ты меня приютил и за то, что не исполнил то, что обещал,

хотя мне бы хотелось, — заговорила Таня, поднимая взгляд на меня. — Но мне нужно

ехать обратно, чтобы они долго жили все! А Севка перевернулся в гробу за такую

подставу!

Я замер. Даже не так — меня будто ещё раз огрели, только теперь не губу разорвали, а

голову проломили.

Смотрю в потухшие глаза Танюши и пытаюсь подобрать нужные слова, чтобы объяснить ей

всё, но слов нет! И как такое может быть? У сына педагога!

Тело начинает действовать за меня. Поднимаюсь с Танюшей на руках и, прихватив её

шубку, иду к двери.

— Царёв! Верни на место! В прошлый раз всё плохо кончилось! — завопила Таня, начиная

ужом вертеться в руках.

— Уроню, если не угомонишься! — рыкнул на неё, и она затихла, только сильнее в шею

уцепилась.

В коридоре попался довольный Колька, но, увидев нас, сразу напрягся.

— Царёв, я вас не отпускал ещё. Ты куда?

— Долг исполнять перед родиной, — ответил и пошёл на выход.

— Тебе что, по башке сильно прилетело? — ошарашенно спросил Колька, но я только

хмыкнул.

— Завтра будем. В городе останемся сегодня, — ответил я и вышел на улицу, где уже

стемнело.

— Миш, не надо, — пискнула Таня, но руки не разжала.

— Надо, Таня, надо!

Глава 21

— Царёв, ты не понимаешь, — пискнула я, когда он меня ловко запихнул в мою же машину

и снова пристегнул.

Прям дежавю какое‑то!

— Так ты объясни, Танюша! Чётко, с расстановкой, — произносит он каждое слово так,

будто искры высекает.

Садится за руль и быстро выезжает с полупустой парковки. Смотрю на то, как он

справляется с рулём, как напряжён, как старается держать себя в руках, — и страшно

становится… что больше не увижу всего этого.

– Давай! Я жду занимательный рассказ. По-взрослому. Вот прям как ты сегодня давила

мужиков перед домом, рассказывай всё, – снова подталкивает Миша, а я смотрю с какой

силой он сжимает руль.

— Царёв, ну вот чего ты злишься? — спрашиваю я, но нет уверенности в голосе.

— Да я, бляха, само спокойствие! Не видно?! — и на меня устремляются два горящих

глаза. — Ты куда собралась, матрёшка? Какое, на хер, наследство? Ты меня спросила?

И каждое произнесённое им слово становилось всё жёстче и грубее.

— Царёв, перегибаешь, — теперь уже и я начинаю заводиться. — Ты мне кто? Что за

претензии?

— Я тот, кто не дал твоей шкурке замёрзнуть в лесу, — громыхает на всю машину Миша,

да ещё и успевает обматерить какого‑то водителя, который попытался нас обогнать. — И

теперь ты моя! — рычит он последнее.

— По какому праву, Царёв? — вообще не понимаю, что несёт этот мужлан таёжный.

— По закону Сибири, детка! — фыркает он. — Ты со мной пила? Пила! В кровати моей

спала? Спала! Из миски моей ела? Каждый день! — он даже не даёт мне рот открыть,

отвечая на каждый вопрос сам.

А мне бы начать возмущаться, но я сижу и стараюсь унять своё идиотское сердце,

которое громыхает у меня в ушах, в горле, в груди и в трусах, зараза такая! Как в

заднице ещё не запульсировало — не знаю!

— И теперь ты моя, Танюша Потапова! Вот сейчас как раз и будем это доказывать тебе!

По всем правилам! Чтобы мнение обо мне, у тебя было самое разносторонее! — добавил

он и ловко свернул на улицу частного сектора. Проехал до конца и остановился у

высоких деревянных ворот.

— Миша, остановись! — начала говорить я, и, как только он выскочил из машины,

заблокировала двери.

Этот бугай упёрся о капот, понимая мой манёвр. Хотя что я смогу сделать — он‑то ключи

забрал. Но хотя бы поговорить!..

Вот, Татьяна! Ещё одно доказательство того, что сначала нужно говорить правильные

речи, а не то, что твой пришибленный женский мозг выдаёт. Иначе потом приходится вот

такие выкрутасы разгребать!

— Крошка, открой дверь, иначе я разобью стекло, — таким спокойным голосом сказал Миша

подходя к моей двери, что у меня пальцы на ногах скрутились в бублик от страха и

предвкушения.

— Царёв! — закричала я на весь салон, смотря на него сквозь стекло умоляюще. Ну, по

крайней мере, я очень надеюсь, что у меня так получилось. — Пожалуйста, пойми… Да и

что ты собрался делать? Трахнуть меня? Так месячные!

— Три дня! — он даже три пальца ткнул в окно, да так, что я отшатнулась от испуга. —

Ты сама сказала, что боженька тебя благословил, и ты страдаешь этими днями три дня.

Вчера был третий! Открой, блядь, дверь! — громыхнул он и дёрнул за ручку.

— Царёв, мне нужно вернуться! Там же люди! Они не виноваты, что так всё произошло! —

снова закричала я, будто криками можно переубедить этого медведя.

Резкий удар — и по салону разлетаются осколки от разбитого заднего стекла заднего

стекла. Я даже визгнуть не успеваю, как Царёв ловко открывает мою дверь и

вытаскивает меня на улицу.

— Ты мою машину разбил, — шепчу, даже не ругаюсь уже.

— Ты первая начала, — отвечает совершенно спокойно и подбросив на руки, несёт меня во

двор.

В тишине он заносит меня на крыльцо, открывает дверь ключом и проходит внутрь. Сажает

на длинный широкий диван и идёт на улицу.

В доме темно, только свет фонарей из больших окон, но я вообще ничего не понимаю.

Здесь всё по‑другому. Не так, как в лесу. И это только ещё больше напрягает.

Не тот запах, не тот цвет, не та мебель. Вот сейчас я готова превратиться в

капризного ребёнка и затребовать вернуть меня обратно, только в домик, что в лесу!

Но дикость, которой накрывает Царёва, мне совершенно не понятна! Эдик сейчас в сизо,

вместе с этим уродом Кирсаном. Перемотанный, с разбитой мордой и пробитой спиной, но

живой, скотина! И даже если его сейчас вытащит адвокат, мне разрешили позвонить

старому другу Севы, пока я была в кабинете одна с Николаем, и попросить, чтобы он

всем сказал их товарищам, что произошло.

Да и Никита подтвердил, что действительно теперь я наследница. Но мне же это не надо!

За что, Сева? Зачем ты меня так подставил? Только вот Никита спросил, где я и не

нашёл ли меня Эдик. Не хочу ничего, но и бросить, совесть не позволяет!

Я пытаюсь осмотреться, но слух улавливает, как с улицы доносится грохот ворот, потом

звук работающего двигателя, и снова ворота.

Царёв входит в дом молча через несколько минут. Раздевается, включает приглушённый

свет и идёт на кухню. Её хорошо видно через широкий арочный проход. Он открывает

холодильник, довольно хмыкает и начинает доставать судочки с чем‑то.

Царёв подходит ко мне и присаживается на корточки, просто смотрит. А я… я, кажется,

перестала понимать, что происходит. Даже находясь замужем, я всегда знала, что и

кому сказать. Куда кого послать, сколько раз и с какой скоростью двигаться

посылаемому, чтобы он достиг цели, когда нужно.

А сейчас не могу рот открыть. Смотрю на его разбитую губу, которую шили пока я была

на допросе, так сказать, и мне становится больно. Он ведёт себя как последний идиот

и дикарь, а мне больно!

Таня, борись! Нельзя сдаваться таким мужикам! А с виду таким приличным казался!

— Предлагаю поесть, потом в душ, а потом я тебе доступно и с оргазмами объясню,

почему ты никуда без меня не поедешь, — спокойно сказал Царёв, будто это не он

разбил стекло в машине несколько минут назад!

— Царёв, ты идиот? — сипло спрашиваю я. — Да ты хоть… — но тут мне доходит, что он

сказал, и я перестаю соображать.

Мысли разбежались в стороны, уступая место белой полосе, которая начала накрывать

мозг.

— Что ты сказал? — прошептала я. – Без кого не поеду?

Глава 22

В семье Царёвых на стороне отбитости всегда был Володька. Он сначала бил, потом уже

разговаривал, хотя и старший. Должен показывать пример. Но часто выходило наоборот.

Мама пыталась с нами бороться, а потом просто смирилась. Батя всё же нашёл доступный

язык, чтобы объяснить ей, что с нами всё это бесполезно.

Но сейчас, а точнее сегодня… Хотя кому я вру? С момента, как эта белобрысая матрёшка

нагло влезла в мой дом, всё изменилось. Сначала думал — просто показалось.

Ни хрена не показалось!

Она говорит, что вдова, а я испытываю несказанное удовольствие. Я же не злой человек

— так какого хрена?

На неё смотрят сальным взглядом, а я готов выколоть глаза каждому!

И тут эта мелочь выдаёт, что ей нужно ехать наследство принимать! Да китовый член вам

в глотку! Никуда не поедет! Моя! И это не обсуждается! Я теперь понимаю, почему

мужики своих красивых жён всегда держали за высокими заборами!

И вот смотрю в её невероятно огромные глаза, в которых поблёскивают слёзы, и хочу сам

себя удавить, но не отворачиваюсь.

— Без кого не поеду? — спрашивает она севшим голосом.

— Танюша, ну ты опять пропустила первые мои слова, — вздыхаю и пытаюсь убедить, что

никуда она не денется из этого дома.

Я, конечно, аккумулятор в этот раз оставил на месте, но машина не поедет. Да и стекла

сзади нет.

— Царёв, ты идиот? — тихо спрашивает Таня и поддаётся вперёд, будто сомневается,

слышу я её или нет. — Я тебе говорю о том… Что ты делаешь?

Танюша замирает, а я аккуратно приподнимаю её за попку и перетягиваю к себе на

колени, усаживаясь прямо на пол.

— А на что это похоже? — спрашиваю в ответ и притягиваю сопротивляющееся тело ближе.

Вот сейчас мне очень важно чувствовать её рядом. Хочу, чтобы она была рядом. Хочу

быть в ней. Хочу, чтобы орала и материлась только на меня!

— Царёв, ты не понимаешь, — пытается не дать прижать себя сильнее и борется со мной.

Вот только понять бы, что в её прекрасной головке сейчас творится, потому что глаза

уже затянуты поволокой.

— Согласен, крошка, — киваю и удерживаю её голову за шею сзади, чтобы не сдвинулась

никуда. Чтобы в глаза мне смотрела! — Я ничего не понимаю с того самого момента, как

ты своей попкой вылезла из‑под моего одеяла. Как махала битой во все стороны и как

материлась. И не понимаю, как можно было меня привязать к себе твоим идиотским

характером. Но вот же незадача, — придвигаю её лицо ещё ближе и облизываю дрожащие

губы. — С каждым днём, что ты рядом, хочу тебя только себе. И никуда ты теперь не

денешься от меня.

— Самый тупой подкат, который я когда‑либо слышала, — всхлипывает Танюша, и я

чувствую, как по её телу пробегает дрожь.

— Крошка‑матрёшка, твои глазки орут благим матом, что ты смотаешься, как только я

тебя трахну. Так что будет сейчас по‑моему, — скалюсь я и ловко поднимаюсь с ней на

руках.

Таня обхватывает меня за шею и ножками повисает. А я понимаю, что это одна из причин,

почему я прусь от неё. Она идеально висит на мне!

— Царёв, мы же взрослые люди, давай поговорим, — просит она, а я улыбаюсь от

предвкушения.

— Конечно, поговорим. Ты мне объяснишь, что тебе так нужно, а я тебе покажу.

Согласна?

Прохожу по коридору до последней двери и, толкнув её, заношу Таню внутрь.

— Это ванная, — то ли с облегчением, то ли с разочарованием говорит Танюша.

— Ну да! Начнём, как и положено, — уверенно киваю я и, подойдя к тумбочке у раковины,

усаживаю её сверху. — Не всегда же мне быть медведем‑переростком да дикарём. Будем

налаживать контакт.

— Миш, ну пожалуйста, — Таня взмолилась уже, укладывая руки мне на плечи и пытаясь

заглянуть в глаза. — Не надо. Плохо же будет.

Поднимаю на неё глаза и снова зависаю.

Ну не умею я говорить красиво! Не моё это! Слов знаю много, книг читаю не меньше, а

говорить… Смотрю в её огромные глаза, в которых желание смешалось со страхом, и…

Делаю шаг назад и ловко скидываю с себя вещи. Всё перекочёвывает к корзине с грязным

бельём, а я смотрю на реакцию Танюши.

То, с какой силой она сжимает края тумбы и как пытается не дрожать.

Замираю и даю ей посмотреть на себя. Мать же твою, её взгляд стоит этого!

Шаг и прижав Таню к себе, приподнимаю, а её штанишки поползли по попе вместе с

трусиками. Сажаю на тумбочку обратно и наслаждаюсь приглушённым стоном. Спускаю

штаны по ногам и не отказываю себе в бешеном желании поцеловать каждую коленочку.

Поднимаюсь и, поддев кофту пальцами, тяну вверх, наблюдая бурю в её глазах. Таня

замирает. Не поднимает руки, чтобы снять кофту, но и не отводит взгляд. Молчим. Но

вот только сейчас я понимаю, что такое громкая тишина. Каждый из нас решает сейчас

своё будущее. Хотя, если честно, я уже решил. Осталось только Танюше сделать мой

выбор.

Секунда, две, и на третьей она медленно поднимает руки. Мне нужно несколько движений,

чтобы она оказалась полностью голой: маленькой, ладной, с дрожащим животом, сладкими

губами и пахнущей мёдом и молоком.

Подхватываю её на руки и подхожу к ванной, залезаю в неё и включаю душ, что висит над

нами.

— Холодно! — визжит Таня и сильнее прижимается ко мне.

Кожа к коже, дрожим оба, пока вода не становится комфортной. И мне бы отпустить

крошку свою, помочь искупаться и нести в комнату, но я не могу даже руки разжать.

Она будто специально рождена для меня, чётко прилегая к каждой мускуле всеми своими

изгибами.

Таня медленно поднимает голову, а я чуть отступаю от душевой лейки, чтобы на неё не

лилось сверху. Она смотрит мне в глаза и начинает поглаживать волосы на затылке.

— Миш, ты в меня упираешься, — шепчет севшим, хриплым голосом.

— Это только пока, крошка, — улыбаюсь я и понимаю, что я сейчас позорно кончу, если

она ещё раз потрётся своими губками о мой живот. — Я не умею говорить красиво,

Танюша, — выдыхаю ей в губы, но целую в уголок рта. — Но я тебя не отпущу больше.

Тебе это лучше принять и согласиться.

— Слишком просто, Миш, — дерзко хмыкает Таня, а я только зубы покрепче сжимаю.

Обхватываю её одной рукой поудобнее за талию и, приподняв, насаживаю на себя одним

движением, замираю.

— А‑а‑а‑а! — её полустон‑полукрик наполняет ванную, а я сдавленно матерюсь. — Ца…

Царёв! — задыхаясь, шепчет Таня.

— Это моё клеймо, Танюша, — рычу на выдохе. — Теперь ты моя!

И делаю первый толчок!

Глава 23

Мир исчезает. Опять! Мне кажется, что губы Миши везде, не только на моих губах. Он

вылизывает каждый кусочек тела, жадно посасывает грудь, сжимает талию, гладит ноги…

— Пожалуйста… — задыхаясь, молю я, вот только сама уже не знаю, о чём прошу: чтобы он

остановился или одарил ещё одним оргазмом.

Оказывается, всё, что я испытывала до него, было детским лепетом!

Да, было приятно, но такое… когда мир меркнет, а в следующий миг превращается в

разорвавшуюся фабрику по изготовлению фейерверков! Когда каждый его толчок запускает

движение электричества в теле!

Я задыхаюсь рядом с ним, а ещё… что‑то упускаю, но мозг превратился в кисель, а тело

— в его глину!

— Что ты хочешь, Танюша? — спрашивает Миша, поднимаясь к моему лицу, и нависает

сверху.

Я уже не помню, сколько раз мы занимались сексом. Сколько раз кончал именно он, но

то, что его снова возбуждённый член упирается мне в промежность, заставляет дрожать,

отрицать не могу.

— Ты моя медовая девочка, — хрипит Миша, облизывая мою шею. — Сладкая, — довольно

тянет он и целует мочку уха.

И медленно, очень медленно начинает входить в меня, по сантиметру, растягивая снова,

но будто дразня: то толкаясь чуть вперёд, то выходя.

Проходится головкой по распухшим и мокрым от его спермы губкам. Да, я вся в нём! Вся

липкая, и мне это нравится! Позорище, Таня! Но об этом никто не узнает, кроме нас

двоих!

— Миша! — вскрикиваю я, когда он снова еле входит и снова выходит.

Запускаю ногти в его плечи, на что получаю только довольный, бархатный смех. Глаза

Царёва горят так, что я тону в них. Хочу, чтобы он смотрел на меня так всегда!

Ой, нет! Таня, приди в себя!

— Хочу ещё один твой оргазм, моя крошка‑матрёшка, — довольно хрипит Миша и жадно

целует.

Его губы поглощают, не дают даже шанса на то, чтобы я отказала. Он не только снаружи

везде, но и внутри уже везде. Я всегда считала себя той, кто сама управляет своей

судьбой. Даже когда вышла замуж, всегда знала, что могу постоять за себя, а сейчас…

я хочу быть крошкой для этого таёжного дикаря.

Миша же, оторвавшись от моих губ, когда у меня почти закончился кислород, ловко

разворачивает меня, укладывая на живот. Его горячие губы начинают покрывать спину,

опускаясь к попе, а я вздрагиваю от каждого его прикосновения.

Кажется, я стала оголённым нервом! А заряженная частичка — это сам Царёв, который

только пускает импульсы по мне.

Дойдя до попы, он с рыком сжимает оба полушария, громко чмокая каждую булочку и

прикусывая их до моего визга, подтягивает попу вверх, прижимая меня одной рукой

между лопаток, чтобы не отрывалась от кровати.

— Это самое прекрасное зрелище во всём мире, — я услышала восторженный голос Миши и

задрожала, когда его пальцы прошлись по влажным, перевозбуждённым складочкам. — Я

готов смотреть на тебя вечно, Танюша! — И почему его слова прозвучали сейчас не как

просьба, а как обещание?

Ещё один обжигающий поцелуй на попе, и горячая головка, что начинает медленно

проталкиваться внутрь. Тело выгибается ещё сильнее. Тело, как и природа, знает, что

нужно сделать, чтобы стать ближе друг к другу.

— Да‑а‑а‑а! — рык Миши разносится по всей комнате, когда он входит полностью и

замирает.

Я задыхаюсь. Мне сложно вдохнуть от удовольствия на грани боли! Он везде. И то, что

его пальцы поползли по телу, опускаясь между ног, начинают нежно ласкать клитор,

выбивая из меня скулёж.

— Миша, — хнычу я и дёргаю попкой в разные стороны.

Миша только довольно хохочет и делает первый толчок такой, что я взвизгиваю от новых

ощущений. Его так много, что мне страшно и больно. Его так много, что я боюсь

потерять хотя бы грамм этих движений.

С каждым толчком он ускоряется, а я уже даже не могу стонать. Просто задыхаюсь от

нашего смешавшегося запаха и его дикого желания и нрава!

— Давай, моя крошка, кончи для меня ещё раз, — Миша резко склоняется, меняя угол

проникновения, и кусает за лопатку.

— Миша! — пищу я, а со следующим его толчком кончаю и снова улетаю.

Меня трясёт так, что если бы не Царёв, я бы просто упала с кровати! Он не отпускает,

продолжая вколачиваться в меня, продлевая всё до помутнения.

Но когда он кончает, я чувствую, как меня накрывает снова!

Кричу. Я больше ничего не могу! Только дышу, только смотрю мерцающие огоньки под

закрытыми веками и лежу.

Я, кажется, теряю связь с реальностью, потому что, когда открываю глаза, в комнате

полностью темно, а грудь Миши спокойно вздымается под моей головой. Я слышу стук его

сердца и пытаюсь понять, сколько времени прошло.

Начинаю ощущать то, что мы просто‑напросто прилипли друг к другу, и это одновременно

раздражает и запускает какое‑то странное понимание, что так и должно быть.

Боже, да он же кончал в меня, как всё время! Наконец‑то осознаю я всю степень

опасности ситуации. А я спираль убрала, когда не стало Севы. Ни с кем же больше не

собиралась спать.

— Если я забеременею… — еле слышно шепчу угрозу, но договорить не успеваю, как

чувствую лёгкий поцелуй в макушку.

— Я очень на это надеюсь, — сонно отвечает Миша и разворачивается на бок,

переворачивая и меня заодно, притягивает к своей спине, шумно вдыхает запах волос. —

Хочу, чтобы ты всегда так пахла.

И почему от его слов мне хочется плакать и смеяться?

Глава 24

Просыпаюсь от того, что мне жарко. Очень жарко. И тесно. И вообще — ну что такое?

Почему на мне лежит… А что, собственно, на мне лежит?

Медленно приоткрываю один глаз. Потом второй. Другими конечностями шевелить боюсь:

понимаю, что это может повлечь за собой клич фазана в лесу в брачный период. Вот

только что‑то мне подсказывает — у людей это не очень возбуждающе!

Медленно опускаю взгляд и замираю.

Царёв.

Он спит, уткнувшись носом мне в плечо; одной рукой обхватил поперёк туловища, вторую

подсунул под мою подушку. Ноги наши переплелись так, что непонятно, где чьи. А его

«третья нога» — та самая, что лежит сейчас на моём бедре и подёргивается в такт

дыхания Царёва, — будто манит меня, зараза такая! Он что, всю ночь стоял? Или это

просто желание в туалет?

Боже, я же даже в душ вчера не доползла. Меня просто выключило, даже когда этот

медведь‑переросток сжал меня и сказал, что очень надеется… Ой, мамочки!

— Миш, — шепчу, пытаясь скинуть с себя этого громилу. — Ты… Ты вообще в курсе, что

занимаешь восемьдесят процентов кровати?

И о чудо: Царёв только хмыкает, не открывая глаз, и ещё сильнее прижимает меня к

себе.

— Царёв! — уже громче. — Я сейчас задохнусь!

Он наконец‑то размыкает глаза, смотрит на меня хитрым взглядом, потом переводит его

вниз — на нашу спутавшуюся анатомию — и довольно выдаёт:

— А что не так?

— Всё не так! — пытаюсь высвободить руку, но тщетно; а Миша только шире улыбается от

моих телодвижений. — Ты как медведь в берлоге: растянулся, прижал, обслюнявил…

— Обслюнявил? — он приподнимает бровь, перебивая меня. — Это ты про то, что я, типа,

слюной на тебя накапал во сне?

— Именно! — фыркаю я. — И не «типа», а факт! У меня плечо мокрое!

Он смотрит на моё плечо, потом на меня, потом снова на плечо — и вдруг начинает

ржать. Громко, от души, так, что кровать под нами подрагивает. А я смотрю на него и

пытаюсь унять разгоняющееся сердце, которое готово проломить мне рёбра.

— Танюша, ты просто невероятна, крошка моя! — вытирает слезу от смеха. А потом

склоняется к моему плечу и облизывает его.

И мне бы возмутиться, накричать на Царёва, а я чувствую, как у меня между ног

запульсировало всё!

Миша поднимает взгляд — и его глаза уже затуманены желанием. Смотрит так, что хочется

визжать и скакать от странного детского восторга. Я такое последний раз испытывала…

когда мне в детстве дарили подарки под ёлкой!

— Я в туалет хочу, — дёргаю головой, сбрасывая этот морок, и начинаю быстро возиться

под Царёвым, сцепив покрепче зубы, чтобы не взвыть от боли во всех мышцах.

— Эй, крошка, ты чего? — Миша, будто чувствуя, что меня кроет, прижимает ещё крепче и

захватывает моё лицо рукой. — Что с глазками?

— Если ты меня сейчас не выпустишь, я обмочу кровать — и тебе будет стыдно! — шиплю

на Царёва; а он только вопросительно вскидывает бровь и не двигается.

— Ты голодная, да, моя девочка? — вроде и спрашивает, но его ласковые движения на

щеке рассыпают мурашки по всему телу. — Чем ты хочешь, чтобы я тебя накормил?

— Миш, ты дурак? — уже реально злюсь, вот только понять бы — на себя или на него. — Я

в туалет хочу! И вообще…

Его губы накрывают мои слишком быстро. Я даже не успеваю вдохнуть. Смотрю в его

прикрытые веки ровно до того момента, пока он не углубляет поцелуй. Он будто съедает

меня, не давая мне возможности даже на малейшее сопротивление.

Он ничего особо не делает — просто находится везде. Его так много, что я снова

начинаю задыхаться, потому что просто не могу дышать спокойно. Мне не хватает

лёгких, чтобы полноценно вдохнуть.

Миша отрывается от моих губ так же резко, как и заткнул меня. Заглядывает в глаза и

довольно кивает каким‑то своим мыслям. Ловко встаёт с кровати и протягивает мне

руку.

— Давай, крошка, я тебя не только видел всю — я ещё и на вкус могу тебя узнать из

миллиона, — подмигивает он. — Так что можно не стесняться.

— Царёв, комплименты — это не твоё, — фыркаю я и, скинув одеяло, встаю с кровати,

отталкивая его руку.

— Вот же, — рычит Миша и снова прижимает меня к себе спиной к мощной груди — только

теперь стоя. — Женщина, ты когда‑нибудь бываешь послушной? — шепчет он мне на ухо и

прикусывает мочку.

— Это неинтересно, Царёв, — отвечаю я и вздрагиваю от каждого его движения. — И, Миш,

я правда хочу в туалет. Пусти ты уже.

— И почему у меня чувство, что если я тебя отпущу, то не поймаю больше? — снова

вопрос от Царёва; а я только губу закусываю.

Потому что в моих планах всё же — явиться туда, где я жила последние годы, и решить

все вопросы с наследством. Но только одной!

— Ты меня накормить обещал, — говорю совершенно другое — не то, что ждёт Царёв; и он

это понимает.

— Всё, что захочешь, крошка, — отвечает Миша и отпускает. — Беги в туалет, а то я

сейчас продолжу твоё полное удовлетворение.

Фыркаю, но сбегаю.

Мне нужно пространство! И без Царёва! Мне нужно…

Я не знаю, что мне нужно, но точно — чтобы моё сердце перестало так бешено стучать! Я

ведь обычная женщина, которая отбивалась от ухаживаний дебилов. Вышла замуж за

приличного бандюка, которого спасла, — а ведь могла бы и просто бросить. Чуть не

отбила яйца его злопамятному мудаку‑братцу. Даже умудрилась сделать так, что меня

уважали в приличном обществе. Но сейчас…

Быстро сделав все свои дела, перебежала в ванную. Закрыла дверь, влезла под душ — и

сегодня обрадовалась, что сначала полилась холодная вода. Мне нужно прийти в себя!

Нужно понять, что делать. И как заставить себя уехать отсюда.

А ещё — что мне делать с тем, что этот идиот кончал в меня всю ночь? Хотя… У меня же

только закончились месячные. Не беременеют в такой период, правда же?

Вымылась, заставила себя успокоиться. Вышла из душа и застыла у зеркала, рассматривая

себя. Волосы мокрые, по лицу стекают капельки воды, а глаза горят. На шее, ключице,

руках, груди — везде, где видно, следы от поцелуев и пальцев Царёва.

— Вот же идиот! — шиплю сама себе. — Всю пометил!

Смотрю на стакан с зубной пастой и щёткой, фыркаю своим мыслям о гигиене и, взяв

одну‑единственную щётку, выдавливаю на неё пасту.

Он у меня во рту оставил всех своих тараканов — так что зубная щётка это самое

меньшее, что у меня может побывать внутри.

Выхожу из ванной, замотанная в полотенце, — и мой нос сразу улавливает божественный

запах еды. Нужно бы одеться, но я иду туда, где пахнет!

Захожу на кухню и смотрю на то, как Царёв — в одних спортивных штанах и босой — стоит

у плиты и жарит яичницу. В кастрюле что‑то кипит. Подхожу чуть ближе и замечаю на

столе пельмени.

— Яйца и пельмени на завтрак, серьёзно? — хмыкаю я; и тут мой живот издаёт самый

душераздирающий звук.

Миша довольно хмыкает и смотрит на меня из‑за плеча.

— Садись за стол, крошка. И я жду подробный рассказ, — добавляет он и снова

разворачивается к плите.

— Миша, — начинаю говорить, чувствуя, как вся лёгкость снова улетучивается. — Слушай,

ну переспали. Спустили пар. Давай теперь каждый сам решит…

Но договорить не получается. Поднимаю взгляд на Царёва, который разворачивается ко

мне с тарелкой в руках и подходит к столу.

Вот только каждое движение, взгляд, да даже дыхание… Всё напрягает. Он рот не открыл,

а по нему видно, что этот таёжный дикарь хрен меня отпустит!

И что мне с ним делать?

Глава 25

Терпеть не могу города, но сейчас смотрю на бледную Таню и улыбаюсь.

— Ой, всё! Не смотри на меня своей довольной рожей! — как кошка разъярённая, шипит и

пытается отойти от меня.

Быстро сгребаю её руку, перехватываю ручную кладь и веду её на выход из зоны прилёта.

Неделю мы решали вопросы с Кирсаном и мудаком Эдиком. Но вышло всё так, что через три

дня его забрал адвокат под довольно жирный залог — с требованием перевода всех дел в

их город. В общем, не удивлён. Радует хотя бы то, что Кирсану теперь не

поздоровится.

Машка, кстати, пошла слишком по кривой дорожке — так как и её притянули к

ответственности. Дура‑баба, и даже немного жаль её. Но только немного.

Колька мне рассказал, что эта дура вопила в допросной. И что это Кирсан сдал Таню

неизвестным мужикам, которые искали блондинку на тачку. Даже номера, падла,

запомнил.

Как оказалось, на поиски Танюши выдвинулась целая свора псов этого Эдика Потапова. И

всё из‑за того, что её муженёк оставил всё ей.

Мне недели хватило для того, чтобы узнать самому всё, что нужно. И вот — ни хрена не

вдохновило то, что маленькой и одновременно такой сильной девочке осталось всё, что

ей и на хрен не нужно.

— Миш, нас должен встречать Никита, — тихо заговорила Таня, нервно сжимая мою руку. —

Он был один из друзей Севы и… нормальный. Давай сразу решим: я говорю, а ты…

Дёргаю Таню к себе, сжимаю одной рукой и накрываю губы жёстким коротким поцелуем.

Ну что за невыносимая женщина?

Таня смотрит на меня огромными глазищами, а я набираю в грудь побольше воздуха и

говорю, что нужно просто перетерпеть. Сейчас она повозмущается, а я потом её

залюблю.

— Женщина, просто выдохни, — начал говорить я, понимая, что Таня молчит, а по глазам

вижу — ещё и растерянность. — Я хоть и дикарь таёжный в твоём понимании, но это моя

маскировка. Не волнуйся, крошка, ты же помнишь: ружьё — только для зверья, а…

— Только никого не бей, Царёв, — взмолилась Таня.

— Тут обещать ничего не могу, — хмыкнул и подтолкнул её дальше. — Пошли знакомиться с

твоим нормальным Никитой.

— Царёв, он не мой, — зашипела Таня. — У него супруга мне в мамы годится. И не обижай

его.

— Да когда я кого обижал! — хмыкнул, и мы прошли через турникет в зал к встречающим.

Мы прошли несколько метров, когда я понял, что Таня замедляет шаг и пытается

выдернуть свою руку у меня. Обернулся и наткнулся на бледное лицо моей

крошки‑матрёшки, которая, кажется, сейчас впадёт в панику.

Это что за дикие перемены? Где Танюша, которая битой махала налево и направо, бухала

со мной и материла на чём свет стоит?

— Татьяна! — слышу громкий, немного хрипловатый женский голос и оборачиваюсь.

К нам навстречу быстрым шагом идёт довольно милая, стройная блондинка — и уж очень

она похожа на Танюшу, только лет так на двадцать старше.

— Мама! — слишком визгливо и нервно вскрикивает Танюша и даже делает шаг вперёд,

запихивая наши сцепленные руки себе за спину. — А что ты тут делаешь?

— Нормальный вопрос, — фыркает мама Танюши, а я понимаю, в кого моя крошка‑матрёшка.

— И можешь уже отцепиться от этого медведя. Воспитывать тебя поздно. Не помогло

сразу — сейчас так и по давнему.

— Я и не держусь за него! — шипит Таня и снова пытается выдернуть руку из моего

захвата.

— Так это я вцепился в Танюшу, — отвечаю и делаю шаг ближе. — Боюсь, потеряюсь в

таком большом городе. Что потом делать буду?

Мама Танюши замерла буквально на секунду, рассматривая меня, вскинув бровь в таком

знакомом жесте, что я еле сдержался, чтобы не заржать.

— Хм, он ещё и говорящий. Ну и хорошенький, чего уж скрывать, — добавила эта

невероятная женщина.

— Царёв Михаил, почти муж вашей дочери, — протянул руку маме Танюши.

— О боже, — простонала Таня, опуская голову.

— А я мама, Надежда Викторовна, но вот тёщей второй раз не планировала становиться, —

ответила эта интересная женщина, но руку протянула.

Я честно думал сначала поцеловать ручку, как в классических книгах, моей мамули, но в

итоге просто притянул эту женщину к себе и обнял.

— Мать моя женщина! Точно медведь! — пискнула Надежда Викторовна.

— Приятно познакомиться, мама, — ответил довольно и разжал объятия.

— Царёв, ты идиот, — тяжело вздохнула Таня.

— Да ладно, — подбодрила нервную Танюшу её мама. — Мы его бабуле сдадим. Пусть

развлекается.

— Дамы, предлагаю сначала решить вопрос, по которому мы приехали, а потом сдавайте

куда хотите — только у меня дома, — выделил каждое слово и наткнулся на колючий

взгляд подошедшего к нам седого мужика.

Он чуть ниже меня ростом, да и в размерах уступает, но взгляд — как у Серого, что

приходит к моей избе. Волчара, только каменных джунглей.

— Никита Волков, — этот мужик протянул руку, всю в старых синих наколках.

— Михаил Царёв, — ответил я.

— Наслышан, — хмыкнул мужик и перевёл взгляд на Таню. — Татьяна, тебе нужно было

предупредить, что ты не одна приедешь.

— Я собиралась одна, Никита, — Таня на глазах поменялась.

Будто надела дебильную броню. Просканировала взглядом всё вокруг. Дерзко хмыкнула и

снова вернула взгляд к Никите.

— А охраны чего же так много?

— Так Эдик‑то злой вернулся, — вроде и усмехнулся этот Никита, но взгляд остался

серьёзным.

— Нам нужно несколько дней, чтобы решить вопрос с нотариусом, и мы возвращаемся, — не

дал даже рта открыть Тане.

— Предлагаю вопросы решать уже дома, — ответил этот Никита.

— Не, мужик, ты не понял, — теперь я сделал шаг вперёд и встал так, чтобы Таня с её

мамой оказались за моей спиной. — Мы здесь на несколько дней. Все ваши «важные»

вопросы на полгода — решаться быстро. И мы едем к себе. Номер продиктуй — я скину

адрес, где встретимся.

— Михаил, ты немного не понял, куда приехал, — этот Никита не спасовал, за что ему

отдельная галочка в графу уважения, но это всё, что он заслужил. — Так дела не

делаются.

— Так мы их делать и не будем, — подмигнул ему. — Танюша отдохнёт с дороги, и только

после этого всё будем решать.

— Таня, берём! Бабуле он точно понравится, — за спиной довольно сказала Надежда

Викторовна, а я только хмыкнул.

Но вот, судя по выражению лица да и по всей позе, Никита не собирается нас отпускать

просто так. Вот точно волчара.

Как раз за вот эти понты, пускай и достаточно дорогие, я и не люблю город. Многие мои

одноклассники в своё время уехали в большие города. И даже смогли устроиться. И я

считаю, что они сделали себе так, как считали нужным. Но для меня большой город —

слишком тесное место. Отвратно пахнущее, со всем искусственным.

— Хорошо, — кивнул спустя, наверное, минуту, Волков. — Буду ждать от вас звонка. Вот

мой номер, — и он протягивает мне прямоугольную карточку.

Этот Волков развернулся и пошёл на выход из здания аэропорта, а я обернулся к Тане,

которая стоит на месте — злая и молчаливая.

— Вот сейчас я даже боюсь спрашивать, что у тебя в твоей головушке происходит, моя

крошка, — хохотнул я.

— Ты почему такой упёртый, Царёв? Вот зачем полез? Я и сама… — начинает пыхтеть

Танюша, не сводя с меня взгляд, а вот её мама слишком выразительно сжимает губы и

повернулась к нам спиной.

— Сама ты уже была. Мне не понравилось, — подхожу к Тане вплотную, нависая над ней. —

Теперь есть я. И мы едем отдыхать.

— Пф‑ф‑ф‑ф! — пыхтит Танюша, а я уже веду её на улицу.

Глава 26

Мама ушла полчаса как, а я всё никак не могу собраться. Оказывается, Эдик, тварина

такая, был не только у мамы, но и к бабуле ездил. Она на него, конечно, спустила

своего любимого пса, но этот мудак жизнь всем испортил.

А ещё он прекрасно знал, что всё, что оставил Севка, моё, но его алчная душонка так

не хотела терять бабло и тёплое место, что он подкупил и прислугу, которая была в

доме, где мы жили с Севой, чтобы те рассказали браткам, что я трахалась с ним, а не

с братом.

Да ещё и пасынка приплёл, урод! Увижу, я ему не только спину продырявлю, яйца

отстрелю! Всё равно он ими не пользуется!

Но Севка и здесь просчитал всё. Он, как оказалось, делал два завещания — у разных

нотариусов. Одного его братец купил, а второго — не смог! Вот второй и пришёл к

«коллегам» Севы с условием, что только после того, как я вступлю в права, он озвучит

все остальные условия.

Вроде же взрослый мужик был, а такую комбинацию провернул. Мама сказала, что таким

способом Севка обезопасил всех: не только меня, но и всех, кого мог начать рубить

Эдик. Потому что первое завещание — просто бумажка без второго. И Эдик это понял,

когда перед Новым годом я сидела в нотариальной конторе и слушала завещание, в

котором было сказано, что я и всё, что было записано на меня, переходит под полное

управление Эдика. Что теперь он будет распоряжаться всеми расходами, доходами, моей

жизнью, ну и так далее по списку.

Я уезжала разбитая отсюда. Разбила о голову Эдика бутылку, от души сходила по яйцам,

но ни на секунду не сомневалась, что мне нужно уехать.

Так почему же вот сейчас, когда я вернулась обратно, чтобы наказать эту сволочь,

снова чувствую себя разбитой?

— Когда ты молчишь, мне становится страшно, Танюш, — рядом появляется Царёв, пугая

тем, что я даже не слышала его передвижений по квартире.

— А ты меня бесишь, но я же не бурчу, — отвечаю на его слова, осматривая его.

Стоит здесь в одном полотенце, зараза такая. Был таким приличным, когда мама у нас

сидела — до оскомины сладеньким!

— А по взгляду и не скажешь, — нагло улыбается Царёв и ловко сгребает меня в объятия.

Я уже на автомате обвиваю его ногами и повисаю, как мартышка. Окладываю голову ему на

плечо, а в груди разливается странное и такое правильное тепло. Да меня на руках не

таскали так с детства! А Царёв просто подсадил меня на себя, в прямом и переносном

смысле!

Он отходит к дивану и садится так, что я оказываюсь на нём сверху. Поднимаю голову и

смотрю на Царёва, пытаясь рассмотреть в нём что‑то, что скажет: «Перестань себя

накручивать и просто доверься». Но куда там!

Царёв медленно поглаживает меня по попе и пояснице и смотрит так, будто…

— Миша, вот скажи, зачем ты сюда приехал? Тебе же здесь не нравится, — спрашиваю

совершенно не то, что хочу, но мне нужно отвлечь себя от дурацких мыслей, от которых

начинают внутри летать эти идиотские бабочки — щекочут и раздражают.

— Танюша, вот ты взрослая девочка, вдова уже, а со слухом у тебя явно проблемы, —

отвечает довольно Царёв. — Как я мог отпустить мою женщину на непонятные разборки с

непонятными мужиками? Я потом кем себя считать буду? Ты подумала?

— А зачем ты Никите сказал, что мой муж? Ты вообще представляешь, что эти идиоты

могут устроить? — снова спрашиваю, но руки Царёва поднимаются выше, пробегаются по

позвоночнику, зарываются в волосы и придвигают меня ближе к горячему телу.

— Мне вот абсолютно насрать на их мнения. Мне важно, чтобы моя женщина была довольна

и счастлива. А здесь ты не счастлива, Танюша, — слишком уверенно и глубоко отвечает

Царёв. — А если ты не счастлива, то я начинаю злиться. И поверь, твоим дружкам не

понравится то, как я злюсь на самом деле.

— Ты же у меня слишком правильный, Царёв, — язвлю я. — У тебя ружьё только для

зверья, а кулаками здесь…

— Тихо, женщина! — накрывает мои губы пальцем и лыбится слишком довольно. — Кто

сказал, что я буду кулаками махать?

— Терпеть не могу, когда за меня всё решают! — злюсь я и хочу соскочить с рук Миши,

но он удерживает на месте, не давая даже сдвинуться.

— А я хочу получить ещё один твой оргазм, моя крошка, — совершенно не то, что я хочу,

отвечает Царёв и накрывает меня жадным, требовательным поцелуем.

Он снова поглощает. Царёв будто специально делает так, что я становлюсь зависимой от

него. У меня тело реагирует быстрее мозга на его прикосновения и взгляд.

— Миша, — задыхаясь, пытаюсь оторваться от его губ, но он — как медведь, который

получил доступ к неограниченным запасам еды. — Миша, тормози! Давай поговорим. Миша!

Пищу я, но через мгновение уже лежу под Царёвым — распластанная и без штанов.

— Да когда ты успел? — хочу возмутиться, но не получается.

Миша замирает надо мной, уперевшись одной рукой в спинку дивана, а второй поправляет

волосы, что растрепались. Смотрит на меня, будто хочет проникнуть в голову, а я…

— Танюша, повторяю последний раз, моя крошка: всё, что касается тебя, теперь напрямую

касается и меня. Никаких «а может», «давай подождём», «я сама». Есть я, а ты за

мной, — и каждое слово он говорит, как будто читает приговор. — И ты знаешь, хорошо,

что ты вдова уже. Я бы твоего Сева самолично грохнул и отобрал бы тебя. Но о мёртвых

либо хорошо, либо ничего. Так что спасибо ему за его многоходовку, но за то, что ты

за годы брака с ним так и осталась «Танюша‑я‑сама», — не спасибо. Мне теперь тебя

лечить и воспитывать.

— Воспиталку сломаешь, — фыркаю, пытаясь скрыть слёзы, что начинают душить меня, но,

кажется, у меня ничего не получилось.

— Ты моя, крошка‑матрёшка, так что готовься: твоя жизнь будет насыщенной, богатой на

приключения в сибирских лесах и маленьких городках, — улыбается слишком довольно

Царёв и склоняется, чтобы накрыть мои губы своими, а его дружок уже пристраивается

там, где всё пульсирует и ждёт.

Миг — и Царёв входит в меня, обхватывая одной рукой за шею, прижимая к себе.

Фиксирует так, что я не могу даже двинуться, чтобы ослабить его бешеный напор. Его

так много, что я начинаю задыхаться!

— Миша, — на выдохе стону его имя, а он сразу же начинает вколачиваться в меня, будто

это не он занимался со мной сексом вчера.

Его губы, руки они будто живут отдельно от него. Ни одна часть моего тела не остаётся

без его внимания. А когда он подхватывает меня на руки и усаживает на себя, я

начинаю реально задыхаться.

Он замирает во мне, смотрит потемневшим взглядом, в котором нет ни грамма сомнения,

только жёсткое, подавляющее обещание.

— Тебе не нравятся мелки, — шепчу я, чувствуя, как его член пульсирует во мне.

— Мне вообще больше никто не нравится, — возбуждённым, хриплым голосом отвечает Миша

и сам поднимает меня за попу и опускает обратно. — Кроме одной крошки, которая

пробралась ко мне в дом, пометила территорию своим медово‑молочным запахом и

отогрела моё сибирское сердце.

Его пальцы опускаются на мой клитор, а второй рукой он подталкивает меня к движениям.

— Ты уже согласилась со всем, Танюша. И я до ужаса хочу, чтобы ты уже была

беременной, — выдыхает мне в губы Миша и накрывает мои губы.

Властно, жадно, дико, так, как умеет только он.

Глава 27

Открываю глаза и понимаю, что что‑то не так. Нет пыхтящего и пускающего слюни Царёва.

Нет его тяжести, а ещё я замёрзла!

Опираюсь на локти и приподнимаюсь. Осматриваю комнату, в которой вчера Миша продолжил

то, что начал в гостиной. Но здесь пусто. Ни следа Царёва! А ещё его место рядом уже

остыло.

— Ах ты… — злюсь и сама пока не понимаю почему.

Опускаю ноги с кровати и замечаю на тумбочке записку:

«Моя крошка‑матрёшка, сильно не злись. Я ушёл решать важные дела. На кухне тебя ждёт

завтрак, надеюсь, горячий. Жди меня дома и выходить не пробуй. Я приеду — и все твои

нервы отработаю».

Красивые, ровные буквы, без лишних завитков или расхождения. И вот зачем мне его

почерк?

Но зато теперь злюсь по‑настоящему! И причина этому — наглый Царёв, который всё решил

сделать по‑своему!

Встаю с кровати и замираю: где‑то что‑то упало! Хватаю халат Царёва, что остался в

комнате, и быстро выхожу из комнаты. Блин, и нет ничего тяжёлого под рукой! Прохожу

всего несколько шагов, как слышу слишком знакомый бубнёж:

— Да зараза такая! Не везёт мне на белые чашки. Нужно было с собой приносить.

Вхожу на кухню и смотрю на расстроенную маму. Она тоже замирает, рассматривая меня,

ставит руки в бока и вопросительно приподнимает одну бровь.

Она всё такая же красивая. И только с возрастом все видят в её красоте опасность.

Россыпь мелких морщинок у глаз только делает её красивее. Она всё такая же стройная,

но с сочными формами. Как мама сказала, у нашей породы задница вырастает только

тогда, когда мы перестаём искать на неё приключения. Вероятно, моя не вырастет!

— Это у тебя что в руках, дочь? Средство защиты от… кого? — и мама кивает на мои

руки.

Смотрю на свои руки и понимаю, что я прихватила с собой дезодорант Царёва. Мне нужно

несколько секунд, чтобы вспомнить, когда я успела ухватить это в руки. Но мозг

усиленно отказывается думать в этом направлении, продолжая выдавать мне картинки,

как я буду казнить этого идиота из леса! Вот куда попёрся? Неужели не доходит, что

здесь другой мир?

— У тебя онемение случилось с новым мужиком? Или он так сильно тебя любил вчера, что

сегодня ты растеряла весь свой словарный запас? — новые вопросы от мамы приводят в

себя получше любого холодного душа.

— Мама, тебе нужно научиться разговаривать прилично, — фыркаю на неё и замечаю

тарелку на столе под прозрачной, вспотевшей крышкой.

— Сказала та, у которой во рту живут отдельные человечки, что разговаривают за неё и

выдают весь матерный словарь мира, — мама закатила глаза и снова опустила взгляд на

осколки белой чашки на полу. — Вот не везёт мне на белую посуду. Придётся идти

покупать сюда чашку.

— Мама‑а‑а‑а! — тяну я, чуть ли не воя. — Что ты здесь делаешь?

— Твой царский медведь прислал за мной машину и попросил приехать, чтобы тебе не было

скучно, — отмахнулась от меня мама и пошла искать веник с совком.

— Мой кто? — замерла и проследила за этой элегантной женщиной, но элегантная она

ровно до того момента, пока не открывает рот.

— Ой, не делай такие большие глаза, ты похожа на котёнка, который хочет в туалет, —

снова фыркает мама и принимается убирать осколки.

— Мам, я сейчас злиться буду, — начинаю заводиться ещё сильнее. — Где Царёв?

— Уехал на встречу с Никитой. И кстати, — мама оживлённо смотрит на меня, довольно

подмигивает, — мне его фамилия нравится больше. Не то что какая‑то Потапова.

— Я его убью! — кричу на всю квартиру и начинаю осматриваться.

Что ищу глазами — понятия не имею. Через несколько секунд моих метаний меня дёргают к

столу и тыкают на стул.

— Сядь, убивательница! И не сотрясай воздух понапрасну! Не гневи Бога, дочь! — и

каждая мамина фраза — это как бабушку слушать, только чуть моложе. — Тебе мужик

достался такой, что страшно даже мне. И это не преувеличение, Таня! Твой Потапов

тоже был хорош. Но его боялись только его братки, а ты лепила из мужика то, что тебе

было нужно. Этот уже слепленный! Целый! Таких… ну не знаю, в инкубаторах что ли

выращивают на закрытых фермах.

— Мама, что ты несёшь? — рычу я, но мама заставляет меня сесть на стул, открывает

крышку с завтраком и кладёт передо мной вилку. – Ты вообще за кого? Вообще-то я твоя

дочь!

– Вот поэтому я за Мишу! Я-то точно знаю, что ему достаётся, бедненький, – закатила

глаза мама.

Пытаюсь дышать и думать о медвежатах! Вот зараза, и тут Царёв!

Опускаю взгляд на тарелку, где лежит румяный омлет, который уже немного осел, но всё

ещё тёплый, овощи, оладьи и мёд. От умопомрачительного запаха во рту скопилось

слишком много слюны, а живот предательски заурчал.

Мама же нашла другую чашку — с какими‑то дурацкими розовыми цветочками — и, довольно

кивнув, стала делать нам чай.

— Я вот вчера с ним общалась, а потом сегодня утром — и даже честно позавидовала, —

сказала мама, а я вздрогнула от её слов. Что‑то странное пробежало по спине, будто

боль или жалость. Только к кому?

— По‑хорошему, дочь! — мама развернулась и подмигнула мне. — И ещё я очень рада, что

ты встретила такого… мужика!

— Мама, я сейчас вообще ничего не понимаю, и вот честное слово, мои человечки, что

живут во рту, начинают вспоминать весь матерный словарный запас мира! — постаралась

говорить зло, но голос предательски задрожал.

Я наколола кусочек омлета на вилку, засунула в рот и скривилась. Нет того вкуса, что

был в доме Миши в лесу! Он будто… никакой! Отодвинула тарелку, взяла оладушки и

начала макать их в мёд.

— Чаем запивай, а то попа слипнется, — хмыкает мама и ставит передо мной чашку.

— Мам, ты к чему этот разговор завела? Давай так: ты мне прямо скажешь, что хочешь, а

я прямо пошлю Царёва в его Сибирь.

— Ты знаешь, я думала, что на тебе природа всё же сделала исключение, когда ты вышла

замуж, — заговорила мама, а я напряглась ещё сильнее.

— Мам, я не люблю эти погружения в психологию. Вот давай…

— Да помолчи ты, господи! Ну что у тебя за привычка? Как вообще тебя Миша выдержал

все эти дни?! — начала возмущаться мама, бросая на меня предупреждающий взгляд.

— Молча! — огрызаюсь уже больше на автомате.

— Таня, дай мужчине самому решать проблемы, где вопросы решаются жёстко, — продолжила

мама, смотря на меня с мольбой.

— А ты сильно давала? — задала встречный вопрос.

— А у меня выхода не было, — горько усмехнулась мама. — Либо решай сама, либо тебя

сожрёт этот мир и не подавится. Согласна, не лучший пример для воспитания дочери, но

уж что есть. Я вот не смогла найти такого же, как мой отец. Благо твой папа имел

смелость убежать от меня, а не продолжать нервы трепать.

Ну да, отца‑то своего я и не знала толком. Да и никогда не стремилась. О нём просто

никто не разговаривал в нашем доме.

Мы с мамой снова замолчали, каждая погружённая в свои мысли. Сложно нам разговаривать

на такие щепетильные темы. Особенно когда привыкли метать колючки вокруг, тренируя

меткость.

Оладушки закончились слишком быстро, и я пошла мыть тарелку, как в дверь позвонили. Я

даже не сразу поняла, почему замерла и напряглась. Но здравые мысли пришли быстрее,

чем тело начало действовать. Царёв звонить не будет.

— Что‑то он быстро, — хмуро заметила мама, а я начала быстро открывать кухонные

шкафчики в поисках чего‑то… чего‑нибудь!

— А это и не он, — сказала маме, доставая блинную скалку из нижнего шкафчика.

Нужно будет сказать спасибо владельцам квартиры!

Подхожу к двери и смотрю в глазок. Темнота. Сволочи! Набираю в грудь побольше воздуха

и пытаюсь рассчитать, чего же ждать. Но точно не тёплого приветствия! Если там и

Эдик, то он сначала действует грязно, а потом начинает продавливать и разговаривать

так, как ему хочется. А я ведь знаю, что ему со мной хочется!

— Таня, не открывай, — шипит мама, выходя в коридор, а у неё в руках дезодорант,

который я так и не унесла в комнату.

— Да я только одним глазком взгляну, мам, — скалюсь, подмигивая родительнице, которая

только глаза закатывает, но не уходит.

Глава 28

Один вдох и я открываю дверь так, чтобы остаться с одной стороны от неё. И вот сейчас

так охота оказаться не правой, но куда там! Здесь природа меня не обидела!

— Ну привет, Танюша, — скалится Эдик и кивает двоим браткам, что стоят по бокам от

двери.

Первый только успевает морду свою просунуть в дверь, как скалка от души проходится по

его носу.

В руку прилетает отдача, и я стискиваю зубы посильнее, чтобы не взвыть от боли в

кисти. Вот в чём минус скалок!

— Сука! — воет первый, и его сразу же оттаскивают в сторону, а меня со всей силы

толкают дверью к стене.

Шиплю от боли в плече, но скалку не выпускаю. И очень радуюсь тому, что со мной

сейчас ещё и мама оказалась, так как умопомрачительный запах дезика Царёва

распыляется прямо в глаза второму.

— Да бл*дь! — орёт и этот, когда меня резко хватают за волосы и дёргают на себя.

— Вот что ты за сука такая, Таня! И мать ещё подговорила, — глухо рычит Эдик,

стараясь держать себя в руках, но меня уже пробивает противная дрожь от того, что

мне в задницу упирается его стояк!

— Эдичка, отпусти мою дочь, — мама говорит ровно, даже не дрожит, но и руки с дезиком

не опускает.

Скалка, зажатая в моей руке, прижата мне к горлу. Отвратительное ощущение

беспомощности. Но мне бы чуток больше свободы…

— Я же тебе по‑хорошему говорил: примешь мои условия — и будешь как сыр в масле, —

мерзко произносит Эдик мне на ухо и чмокает в него, оглушая меня до боли. —

Неприятно? — звучит с другой стороны, пока я сдавленно матерюсь. — А представь, как

мне сейчас паршиво, когда ты притащила с собой какого‑то мужика… И не жалко тебе

бедолагу. Хотя я дам тебе поплакать на его могиле, а потом на ней же трахну тебя,

сука! — последнее он уже добавляет с таким превосходством, что у меня холод

пробегает по спине, а к горлу подкатывает тошнота.

— Эдик, ты меня столько лет знаешь — и так до сих пор ничего и не понял, — стараюсь

говорить уверенно и дышать, но эта мразь только сильнее поднимает мне голову

скалкой, а другой рукой натягивает волосы на затылке так, будто хочет скальп снять.

— И что же я должен был узнать о тебе, Танюша? Как ты стонешь, когда тебя трахают? —

задаёт вопрос Эдик, толкаясь мне в задницу своим вонючим членом.

Но ответить я не успеваю. За спиной всё резко исчезает, оставляя только неприятное

ощущение беспомощности и пустоты.

Оборачиваюсь и смотрю на то, как Царёв прижимает уже красного, как камчатский краб,

Эдика к стене, чуть приподняв.

— Ты должен был узнать то, что даже если бы ты её и трахнул, тебя бы закопали

рядышком с той самой могилой, Эдик! — и вот Царёв произносит каждое слово сейчас

так, что даже воздух вокруг замерзает.

А перед квартирой несколько мужиков во главе с бородатым тёмно‑русым мужиком в

смешной кожаной жилетке, будто с приветом из девяностых, скрутили двоих, кто первый

попал под раздачу.

— А у тебя здесь и правда весело, Царёв, — хохотнул тот самый в чудной жилетке и

прошёл в квартиру. — Глеб, — он протянул мне руку, а я только бровь вздёрнула,

осматривая ещё одного почти такого же габаритного, как и Царёв. — Можно просто

Коршун.

— Мг, — спокойно кивнула я и чуть отступила поближе к Царёву. — Миш, пусти его. Он

уже сознание потерял.

Царёв быстро взглянул на меня, будто убеждаясь, что со мной всё в порядке. А в

следующий миг отпустил Эдика, который бессознательной тушей упал на пол вдоль стены,

а сам сгрёб меня в объятия, приподнимая над полом и заглядывая в глаза.

— Женщина, ты когда научишься, что дверь неизвестным открывать нельзя? — его голос

глухой, угрожающий, пробирающий до костей, совершенно бессовестно пробежался по мне

распаляющим огнём.

— А нечего было меня здесь оставлять! — фыркнула я.

Царёв перевёл взгляд с меня на стоящую здесь же маму и приподнял обе брови, когда

понял, что у неё в руках.

— Ароматный у тебя дезодорант, Мишенька. Все запахи убивает, ну и заодно бактерий

двуногих, — довольно кивнула мама на тот самый дезик, что до сих пор держит в руках.

— Нужно записать бренд. Подарю тебе на двадцать третье февраля.

— Я тогда пошёл, Царёв, — слышу голос этого неожиданного гостя Глеба и громко кричу:

— Стоять!

Замирают все, даже те, что уже собрались уводить дружков Эдика.

— Миша, поставь меня на пол, от греха подальше, — смотрю в глаза Царёву и пытаюсь

придумать хотя бы несколько поводов, чтобы не прибить его. Двух мало! — А товарища

своего попроси задержать. Уж больно занятный персонаж.

— Танюша, я сам тебе всё расскажу! — глухо и предупреждающе произносит Миша, на что я

только мило (очень надеюсь, что это так) улыбаюсь.

— Ты‑то расскажешь, выхода у тебя особо нет, — киваю на слова Миши. — Но ты слишком

тяжёлый, и мне не получится тебя упаковать в мешки, чтобы потом вывести куда‑нибудь

и прикопать. Он сильный, быстро справится. А то вдруг я беременна уже! Мне нельзя

тяжёлое поднимать.

— Вот это прелесть! — хохот этого Коршуна заполнил всю квартиру, заставляя меня ещё

шире улыбнуться.

Но когда я поняла, что и Миша улыбается слишком довольно, мне почему‑то стало обидно.

А за спиной слишком демонстративно цокнула языком мама.

— Ох, Михаил. Ну можно же было хотя бы ради приличия испугаться! Так ладно, уберите

мусор, мальчики, и пошли пить чай!

Глава 29

Пока еду по заданному адресу, мысленно пытаюсь просчитать, сколько раз меня Танюша

казнит и помилует. Ну то, что меня будут наказывать, даже спорить нет смысла. А вот

над помилованием придётся потрудиться!

Специально организовал сегодня доставку Надежды Викторовны к нам в квартиру, чтобы

хотя бы какой‑то стоп‑кран был рядом с этой маленькой женщиной, пока я по‑быстрому

решу вопросы с этим грёбаным завещанием.

И снова ловлю себя на мысли, что меня никогда так не торкало от женщины, что я готов

мир перевернуть, лишь бы снова увезти её в тайгу и спрятать ото всех. Только моя эта

крошка‑матрёшка. Только моя!

Нотариальная контора — место, где обычно пахнет старыми бумагами, неуверенностью и

жадностью. Но это пафосное здание кричит о том, что жадности здесь столько, что ни

одним бульдозером не разгребёшь.

Подъезжаю к ней и сразу же замечаю того, кто стал моим осведомителем, а ещё тем, кто

оперативно собрал всю информацию.

Глеб Коршунов. Он же — Коршун. Он же — мой одноклассник, который отлично устроил свою

жизнь в столице, да так, что с ним не особо любят связываться, так как всё, что он

находит, обязательно кого‑то приводит в места не столь отдалённые.

— Тебе идёт столичная жизнь, Царёв. И фамилия соответствует, — хохотнул друг и

протянул руку для пожатия. — Точно не хочешь сюда перебраться? Ты смотри, сколько

шороху навёл. И всего‑то за какую‑то неделю.

— Коршун, не гони лошадей. Мы вчера только прилетели, — хмыкнул я и осмотрелся.

— Прилетел вчера, а вот Потапова‑младшего отмудохал раньше, — уже ржёт Коршун. — Так

что на тебя теперь хотят здесь даже некоторые посмотреть как на диковинку.

— Боюсь, им не понравится вид, — хмыкнул я.

Коршун довольно кивнул и протянул мне папку, в которой уже собраны и разложены всё,

что мне сейчас пригодится. Я быстро пробежался глазами, оценил работу и понял, что

здесь даже больше, чем должок за спасение.

— С меня причитается, Глеб, — довольно сказал и пошёл к конторе.

— Я тебя здесь подожду, — громко крикнул в спину. — Хочу всё же познакомиться с

Татьяной лично. Уж больно наслышан я об этой фурии.

— Тебе не понравится, — отрезаю я, но не останавливаюсь.

И снова смех Коршуна — слишком довольный и наглый. Ладно, я как‑нибудь натравлю на

него Танюшу. Нужно будет пригласить его в гости, когда моя крошка снова захочет в

лапту сыграть!

Я сейчас вхожу в кабинет нотариуса, не стучась. Там уже сидит Никита Волков — тот

самый «нормальный» друг Севы. Хотя он и правда быстренько всё предоставил, когда

парни Коршуна приехали к нему за дополнительной информацией. Пара типов в дорогих

костюмах, смахивающие на адвокатов, только слишком задохлики, и сам нотариус — седой

мужик с глазами, привыкшими видеть, как люди теряют лица.

А вот самого Эдика нет, и это напрягает, подстёгивает к тому, что нужно ускорять

процесс.

— Михаил Царёв, — говорю я, кивая в приветствие. — Время — деньги, так же у вас

принято. Так что давайте начинать.

Волков только хмыкнул на моё приветствие, а вот два задохлика нервно заёрзали на

диванчике. Нотариус кашлянул, поправил очки и заговорил гнусавым голосом:

— Мы ждали представителя…

— Я и есть представитель, — перебил я. — Интересов Татьяны Потаповой. Всё, что сейчас

здесь будет озвучено, её по праву наследования. Так что давайте зачитывайте уже.

— Михаил, мы же все цивилизованные люди, и ждали… — Волков поднял на меня

заинтересованный взгляд.

— Никита, Танюша сказала, что ты нормальный мужик. Так давай тогда подключайся и

ускоряй процесс, — холодно оборвал я.

Адвокаты Эдика заёрзали ещё сильнее.

— У нас есть заверенное завещание, где… — один из них открыл рот, начиная нервно

шуршать в портфеле.

— А у меня есть второе, — я выложил на стол папку. — Подлинное. С подписями,

печатями, экспертизами. Всё как положено. А ваше — филькина грамота, ничего не стоит

без этого. Уж поверьте, ребятки. Всё, что нужно, я уже знаю.

Тишина. Только тиканье часов на стене. А меня внутренне передёрнуло от этих морд, в

которых начали рассыпаться денежные значки.

Нотариус взял папку, бегло просмотрел документы и уверенно кивнул мне и Никите.

— Тогда приступаем к оглашению, — твёрдо сказал нотариус. — Это действительное

завещание.

Через полчаса уже всё было прочитано, а мне стало немного не по себе. Нет уж! Танюша

здесь не останется с этой сворой! Этот её муженёк, конечно, смелый парень, но так

подставлять девочку под раздачу и делёжку — это ещё постараться нужно! Не женское

это дело — заниматься всей этой тряхомудией!

А вот оба задохлика начали что‑то нервно записывать и доставать телефоны, чтобы

звонить.

— Не забудьте передать вашему нанимателю, что я не обладаю терпением, как многие в

этой комнате, — решаю добавить, когда нотариус выходит на несколько минут из

кабинета.

Волков тихо хмыкнул, как только оба адвоката выскочили за дверь:

— Царёв, ты откуда такой взялся?

— Из Сибири, — отрезал я. — Где знают, что такое «честь» и что такое «слово». Здесь,

в вашем городе, это, видимо, редкость. Ну а я решил напомнить.

— Мне вот только интересно, когда ты успел всё это провернуть? Да и откуда ты знаешь

Коршуна?

— Столько вопросов, — хмыкнул я, поднимаясь с кресла. — Когда рядом появляется твоя

женщина, насрать, что нужно сделать. Мужик берёт и делает. Таня — моя женщина. И

никто не смеет её трогать. А Коршун… мой хороший товарищ и должник.

— Это сейчас шутка? — Никита хмурится, и я даже понимаю, что ему не так интересна

Таня, как мои взаимоотношения с Коршуном, которого стараются обходить здесь

стороной.

— А похоже, что я шучу? — задаю встречный вопрос и добавляю сразу: — Завтра

встретимся с Таней вместе. Она хочет, чтобы кто‑то управлял всей этой хернёй. Ей

ничего не нужно.

— Откуда ты знаешь? — вздыхает Никита. — Ты же даже…

— Вот сейчас я начну сомневаться в словах Танюши, что ты нормальный, — перебил

Никиту.

Мы замерли, уставившись друг на друга. Либо у этого Волкова какая‑то странная

привычка — выводить людей из себя, либо это он так проверяет меня.

— Ладно. Я понял, — Никита кивнул мне спустя, наверное, полминуты и протянул руку для

пожатия.

Из конторы выскочил быстро, кивнул Коршуну и запрыгнул в тачку, что подогнал мне

Глеб. Что‑то внутри подсказывало: нельзя оставлять её одну. Даже на минуту.

Поднялся на этаж и, увидев приоткрытую дверь, на глаза упала пелена. Глеб молча шёл

за мной, как оказалось, не один. И очень даже хорошо, так как слишком шумно и грязно

сейчас будет. Парни Глеба сразу оглушили и начали скручивать уже потрёпанных дружков

Эдика.

Шагнул внутрь — и сразу увидел: Таня прижата к этой падали, скалкой за шею. Мама Тани

стоит в стороне, сжимая в руке дезодорант — смешно, но в этой ситуации даже смешное

может стать оружием.

Я не стал говорить. Не стал предупреждать. Просто схватил Эдика за шкирку, рванул на

себя, прижал к стене. Поднял так, что его ноги болтались в воздухе.

— Ты, — прошептал я ему в морду, — даже не представляешь, насколько близко к смерти

сейчас.

Он захрипел, попытался вырваться, но я держу крепко.

— Ну и ну… А у тебя здесь и правда весело, Царёв, — рядом раздался голос Коршуна, а я

бросил взгляд на Таню, которая только что была в самом невыгодном положении, а уже

метает молнии в мою сторону!

— Миш, пусти его. Он уже сознание потерял, — Таня всё же сделала шаг ко мне и

внимательно заглянула в глаза.

Я отпустил, и Эдик рухнул на пол, как мешок с дерьмом.

Повернулся к Тане, а она стоит рядом — бледная, но с огнём в глазах, и скалка в руке.

— Женщина, — сказал я, сгребая её в объятия, — ты когда научишься, что дверь

неизвестным открывать нельзя?

— А нечего было меня здесь оставлять! — фыркнула зло моя крошка, а я… улыбнулся, как

дурак.

Моя девочка! Упрямая, дерзкая, моя! Царица сибирская!

Глава 30

Я вообще не понимаю, что со мной происходит. По правилам поведения прекрасных дам, в

ситуации, когда меня должны были украсть, а потом — всё по списку, я должна рыдать и

благодарить Царёва как моего спасителя!

Я сейчас тихонечко опущу, что ещё буквально пару недель назад я сама его шикарную

накачанную задницу, которую обожаю сминать пальцами, спасла от лиц странной

бандитской наружности.

И вот сейчас этот Царёв сжимает меня в руках и смотрит так, будто я его не просто за

попу пожамкала, а ещё и укусила! А за его спиной стоит странный тип точно сибирской

наружности (в городе такие экземпляры водятся редко) и лыбится, зараза такая!

Наглые губы Царёва слишком быстро атакуют мои в жёстком поцелуе, а потом он проносит

меня, всё так же держа на весу, в сторону кухни, усаживает за стол и, снова

поцеловав, уходит.

Смотрю ему вслед и пытаюсь придумать оправдание моим дальнейшим действиям. Я же

всё‑таки в городе, не в тайге. Здесь нужно сдерживать рвущуюся из меня ведьму, как

любил говорить Севка.

Но вот очень приятные звуки, доносящиеся до моих ушей из коридора, совершенно не

способствуют спокойствию моей второй личности!

— Татьяна, я тебя умоляю, — простонала мама, смотря на меня в упор, ставя новые чашки

на стол. — Перестань так улыбаться. Если Михаил уже привык к твоей истинной

ипостаси, то пожалей незнакомого человека.

— Мама, я тебе ещё раз напоминаю: ты женщина, которая родила меня, а не этих

медведей, — фыркаю в ответ на мамины слова и придвигаю к себе чашку с горячим чаем.

— И ради приличия побудь хотя бы часик на моей стороне.

— Пятнадцать минут, дочь! — строго произносит мама и ставит ещё и сладости в

тарелочках. — Больше на твоей стороне опасно быть. Можно стать соучастником чего‑то…

занимательного. А у меня возраст. Мне нельзя увлекаться занимательными действиями.

Слишком длинный потом тормозной путь.

Сжимаю губы поплотнее и стараюсь не заржать. Но фразу мамули нужно запомнить. Я потом

буду так точно говорить Царёву, когда он меня достанет. А он достанет, я даже не

сомневаюсь.

Мы с мамой замолкаем — и нужно сказать, очень вовремя. На кухню входят Миша с его

другом Глебом, он же Коршун. Смотрю на этих двоих и ещё раз убеждаюсь, что знакомы

они давно.

— Как прошла встреча? — спрашиваю у Царёва и даже стараюсь улыбнуться. — Хотя, судя

по тому, что твоя голова целая, а на морде наглая улыбка, — хорошо.

— Моя ж ты наблюдательная крошка, — довольно скалится Царёв и садится рядом со мной.

— Глеб, присаживайтесь рядом. Я не кусаюсь, — мама кивает на стул рядом с собой. — Да

и как можно кусать таких хорошеньких мальчиков. И мой возраст уже не соответствует

данным действиям.

Мужики замирают, а я только глаза закатываю.

— Вчера ты видел приличную сторону мамули, сегодня — добро пожаловать в… ну, точнее

сказать, на тёмную сторону, — поясняю я и громко фыркаю, когда мужики переводят

взгляд с мамы на меня.

— Царёв, а ты где нашёл такую прелесть? — спрашивает вроде и серьёзно этот Глеб, но в

его глазах так отчётливо пляшут черти, что я совершенно точно не хотела бы иметь

такого родственника.

— Она сама меня нашла, — спокойно отвечает Миша и смотрит в этот момент на меня. — В

дом мой вломилась, на стуле моём сидела, из миски моей ела, а потом ещё и спать

завалилась в мою же кровать.

— Прямо Маша и медведь! — громко и от души заржал Глеб, а я нахмурилась и попыталась

вспомнить, куда скалку свою дела.

— Я сейчас за Машу быстренько проведу профилактическую беседу, — постаралась сказать

спокойно, но то, как быстро стих смех, показало: Глеб свою оплошность осознал.

Поднял обе руки вверх ладонями вперёд и быстро заговорил:

— Прошу прощения, милое создание Татьяна. Больше такой оплошности не будет. Но ведь и

правда же. А Серафима Савельевна уже знакома с будущей Царёвой? — а вот этот вопрос

прилетел Мише.

— Конечно! — кивнул Миша. — И Володька тоже. Он вообще ближе всех познакомился.

Дубинкой по башке.

— Я сейчас пойду скалку искать! — уже в открытую зашипела я, пока эти два дебила

ржали. — Ты почему поехал на встречу один? Тебе жить надоело, Царёв? И вообще…

— Моя крошка, перестань нервничать, — Миша захватил моё лицо своими ручищами и

заглянул в глаза. — Я всё решил. Так, как и было нужно. Завтра встретимся с твоим

нормальным мужиком Никитой, ты подпишешь на него всё, и мы возвращаемся домой.

— А кто тебе сказал, что я подпишу? — фыркнула больше ему назло. — Может, я хочу

поруководить?

— Конечно, ты будешь руководить, — уверенно, и даже глазом не моргнув, ответил Миша.

— Мной, нашим домом, детьми. Да чем душа пожелает. Но не здесь! — а вот последнее он

добавил так, что я даже немного… ну самую малость занервничала.

Миша аккуратно отпустил моё лицо, и стоило мне повернуться к маме и Глебу, как я

наткнулась на одно довольное и одно умилительное лицо. Мама разве что не вздыхала и

ручки к груди не прикладывала…

— Боже, какой мужчина! — а нет! Мама всё же это сделала.

А я… А как себя можно перестроить, когда в твоей жизни всегда было только твоё

собственное решение на первом месте? Как можно снять собственные яйца, которые

отращивались с таким трудом, и стать девочкой? Люди, может, есть какое‑то пособие,

ну или инструкция по эксплуатации?

Хотя… вероятно, такая инструкция есть. Яйца снимаются сами, когда рядом вырастает вот

такой вот… царский медведь. А ещё я только что действительно осознала одну вещь:

если бы не мои яйца, я бы не отбивалась от Эдика. Да если бы я была царица, не

поехала бы в Сибирь!

— Слушай, а когда вы возвращаетесь, Мих? — спрашивает Глеб у Царёва, не переставая

скалиться.

— А ты что же, решил этот город оставить без своего зоркого глаза? — сразу же задал

встречный вопрос Царёв.

— А что здесь делать? Неинтересно. Все одинаковые. А на родине ты глянь — какие

экземпляры попадаются, — и на меня кивает этот смертник.

— Мне кажется, Глебушка, вы явно что‑то путаете, — отвечаю этому жилеточному монстру

с самой «милой» улыбкой. — Опасно так выражаться при даме, которая и в лапту играть

умеет, и пить так, что не перепьёшь.

— Царёв, если ты на ней не женишься, я её украду! — открыто и довольно заржал Глеб,

откидываясь на спинку стула.

А вот мама только глаза закатила и покачала головой. И вот вроде она молчит сейчас,

но по её движениям отчётливо видно, что она думает, насколько наивный этот птиц

Коршун.

Аккуратно опускаю одну руку под стол и… впервые, наверное, настолько несмело нахожу и

переплетаю наши пальцы с Царёвым. Вот хрен он от меня сейчас дождётся «спасибо», но…

мысленно‑то можно.

Глава 31

— Миша, что ты делаешь?! — сонным, севшим голосом стону я — и тут же уплываю в мир

острого, пронзительного удовольствия.

Царёв не просто поглощает — он завоёвывает. Не церемонится, не спрашивает, не

оставляет ни единого шанса на сопротивление. Пользуется тем, что намного больше,

сильнее меня — и просто присваивает. Каждое утро последних дней начинается

одинаково: с его рук, губ, тела, вжимающего меня в постель. Даже когда мы улетали из

столицы, он не отпустил меня, пока я не взорвалась от крышесносного оргазма прямо

под струями душа. Мы чуть не опоздали на рейс, но Царёву было всё равно.

— Доброе утро, крошка моя, — хрипло, порочно шепчет Миша мне на ухо — и по коже

мгновенно рассыпаются мурашки. Они гонят кровь по сосудам, накачивают тело бешеной

дозой удовольствия, от которого сводит пальцы на ногах.

— Миша… — выдыхаю умоляюще, почти жалобно.

А он лишь усмехается и начинает покрывать поцелуями моё лицо, шею, грудь. Губы

горячие, жадные, неумолимые. Каждый поцелуй — как клеймо. Как обещание. Как угроза.

Какие тут разговоры… Когда перед глазами этот его довольный, хищно‑торжествующий

оскал. Когда в глазах — радужка, затянутая туманной тёмной пеленой, от которой

внутри всё сжимается, горит, рвётся навстречу. Он заводит меня не меньше, чем всё,

что делает с моим телом. И не только с телом.

Его руки — большие, сильные, уверенные — плавно очерчивают изгибы, скользят по талии,

бёдрам. Контраст между его мощью и моей хрупкостью бьёт по сознанию, как удар тока.

Я тону в этом противоречии и в то же время принимаю его целиком. Принимаю эти

громкие, резкие, почти болезненные волны удовольствия, которые он в меня

вколачивает. Потому что он делает это с такой страстью, с таким голодом, что я…

— Миша!!! — вскрикиваю, когда он входит слишком глубоко, слишком резко, слишком

правильно.

— Танюша… — рычит он мне в ответ и одним движением подхватывает, усаживает сверху.

Мы сидим на кровати — глаза в глаза. Дышим в унисон. Пытаемся осознать, что

происходит между нами. Но это не осмысление — это погружение. Я чувствую, как наши

сердца бьются в одном ритме: бешено, на пределе, будто готовы вырваться из груди.

В этой позе сложно задать большую амплитуду, но нам и не нужно. Потому что каждое

движение, каждый угол, под которым он проникает в меня, каждый толчок — это новый

разряд, новый всплеск, новое сумасшествие. Я чувствую, как внизу живота скручивается

тугая пружина удовольствия и вот‑вот лопнет, разорвёт меня изнутри.

Царёв держит мою голову жёстко, уверенно, не позволяя отвести взгляд. Его пылающие

глаза приковывают меня, держат, владеют, трахают! И я… я не могу сопротивляться. Не

хочу. Потому что в этот момент я принадлежу ему целиком — телом, душой, мыслями.

— Не отводи глаз, — шепчет он, и голос его звучит как приказ, а я… подчиняюсь! —

Смотри на меня. Только на меня.

И я смотрю. Тону. И взрываюсь!

Мир просто исчезает! Раньше я была уверена, что это только для красного словца

придумывают романтичные дуры, которые верят, что где‑то есть их принцы!

Нихрена!

Нет ничего нужнее, ничего важнее, ничего желаннее в этот момент, чем почувствовать

внутри себя его оргазм! И пускай это называют идиотским словом «романтика» — я хочу,

чтобы у нас она была всегда!

Миша догоняет меня за несколько толчков, но то, что мы сейчас творим… это невозможно

вместить в себя! Тело дрожит от пережитого удовольствия! В голове шум, будто я

стояла рядом с салютными пушками или нырнула в глубь океана и сейчас смотрю на мир

сквозь толщу воды. Но здесь не холодно! Здесь так прекрасно и…

Миша укладывает нас обратно на кровать, не выпуская меня из объятий. Точнее, он

ложится так, что я оказываюсь сверху. Я лежу и слушаю, как стучит его сердце, как

кровь мчится по его венам, как он дышит. Его шершавые пальцы пробегают по голой

спине, заставляя вздрогнуть. Кожа до того чувствительная сейчас, что я даже

пошевелиться боюсь, а этот медведь царский пользуется моментом!

Мы молчим, вдыхая запах утреннего секса и… счастья? Оказывается, мне даже самой себе

страшно признаться, что я наконец‑то узнала, что такое счастье! И что оно есть!

— Предлагаю подать заявление в ЗАГС, — совершенно спокойно, спустя несколько минут

такого спокойного молчания, говорит Царёв, сдувая весь флёр удовольствия!

— У тебя переизбыток секса, Царёв? — спрашиваю хрипло и нервно, пытаясь оторваться от

его груди, но он не даёт мне подняться. — Лучше дай мне посмотреть тебе в глаза, и

мы вместе поржём! — шиплю я и сама не могу себе ответить, почему я завелась.

Но вместо сиюминутного исполнения моей просьбы Миша тянется к тумбочке с моей стороны

кровати и открывает верхний ящик. Я всё это вижу, так как моя дурная голова

повёрнута в нужную сторону.

Миша достаёт маленький мешочек, перетянутый сверху блестящей верёвочкой. Одной рукой

сдёргивает эту завязку и, перевернув, вытряхивает на кровать кольцо. Широкое. Без

привычных нашему современному миру камушков, завитушек и так далее.

Самое обычное обручальное кольцо!

— Давай пальчик, крошка, — самым спокойным и довольным голосом говорит Миша, а я

начинаю выкручиваться из его хватки.

Да только куда там! Этот медведь только начинает хохотать, но не отпускает!

— Царёв! Это не смешно! — кричу я.

— А кто смеётся?

Миша ловко переворачивается вместе со мной, и теперь я придавлена им. Смотрю в его

горящие глаза и… вижу то, что меня пугает.

— Ты чего всполошилась, крошка? — улыбается Миша и ласково касается пальцами

подбородка. — Значит, сексом заниматься со мной тебе не страшно, а замуж за меня ты

не собираешься?

— Миша, это не так делается! — хочу сказать грозно, а выходит жалко.

— А как? — вскидывает одну бровь Царёв и смотрит на меня так, будто я ему что‑то

странное сейчас говорю. — Я твои проблемы решил? Решил! Попу твою согреваю каждую

ночь? С удовольствием! Кормлю тебя, лелею и люблю! Так что теперь ты обязана стать

моей женой!

Нужно что‑то ответить, но язык прирос, или отвис, или прилип — я даже не могу

сообразить, что произошло! Это когда такое было, чтобы я не могла послать этого

мужика?!

Но я не могу! А в голове будто на повторе звучат его слова: «кормлю, лелею и люблю»!

— Давай пальчик, моя крошка‑матрёшка, — Миша улыбнулся, и сердце болезненно ударилось

в рёбра. — Я с тобой буду жить всю жизнь, любить и прятать тебя в лесу, а ты будешь

мне рожать наше продолжение и готовить вкусный холодец.

— Миша, ты дурак! — выдыхаю я и чувствую, как безымянный палец на правой руке

обхватывает широкий обод холодного металла.

— Да, и даже спорить не буду! — довольно кивнул Царёв и поднял мою руку,

рассматривая, вероятно, как село кольцо.

— У меня генетика паршивая, — уже пищу я севшим голосом, чувствуя, что сейчас

заплачу.

— Самая идеальная для меня, — отвечает Миша и накрывает мои губы своими.

Глава 32

— Миш, давай просто отправим бабушке открытку, — предлагаю Царёву, но кто меня

слушать будет!

Он бесит меня! Просто невыносимый, ужасно упёртый и вечно голодный мужик! Я… Да на

него даже моё умение с битой не действует!

— Ну так мы ей эту открытку и отвезём, Танюш, — довольно скалится Царёв. — Нужно же

доставить твою бабушку к нам на свадьбу.

— Царёв! Ты мне только кольцо на палец надел! Никакой свадьбы ещё и в помине нет! —

возмущаюсь я и чуть ли не топаю ногами от досады.

А Миша спокойно себе грузит все пакеты с продуктами в машину, плед туда тащит,

подушку, проверяет инструменты…

А я стою посреди двора и вообще не понимаю, почему он меня не слушается! Может,

заплакать? Или… может, сказать, что я беременная и мне никуда нельзя?

Сейчас начало февраля, и всё, что между нами происходит весь прошедший месяц, будто

кричит во всю глотку, что так и должно быть.

И я вообще не хочу ехать к бабушке! Семьсот километров, блин! Да и, учитывая, что

характер у неё такой же, как и у меня, только усиленный возрастом, это будет ещё тот

увлекательный аттракцион!

Мама звонила на этой неделе и сказала, что тоже едет к бабуле. И вот Царёв как с цепи

сорвался! Он решил, что нужно срочно знакомиться.

— Миша, у тебя работа, — стараюсь говорить спокойно, но глазами уже ищу что

потяжелее.

— Володька сам справится несколько дней, — отвечает этот непробиваемый.

— Я тоже хочу начать своё дело, и мне нужно…

Миша замирает, а потом в несколько шагов преодолевает расстояние между нами и

нависает надо мной скалой!

— Что ты там хочешь? — хмурится он. — Дело своё? Крошка, твоё дело на ближайшие

несколько лет будет в другом заключаться.

И да, я прекрасно понимаю, о чём говорит сейчас Царёв, но… я боюсь. А ещё я очень

хочу стать мамой! И как вот быть со мной, такой уникальной противоречивостью?

— Царёв, ты же понимаешь, что твоё утверждение, что ружьё для зверья, сейчас будет

отменено моим собственным вето, и я применю его по назначению? — пытаюсь напугать

этого вредного, невыносимого… сексуального, такого желанного и до одури

притягательного Царёва!

Я хочу его облизать! Вот прям на морозе раздеть и коснуться языком кожи! Ой,

зараза‑а‑а‑а! Это что вообще со мной происходит?

Миша дёргает меня на себя и уже в таком привычном жесте подхватывает поперёк,

прижимая к себе, и впивается в губы. Жадно, дерзко, жёстко. Так, как умеет только

он!

— Кхм‑кхм! — я слышу где‑то на периферии и замираю в руках Царёва от шока. — Я так

понимаю, мою Танюшу решили заглотить сразу в обёртке?

— Бабушка, — пищу я, отрываясь от губ Царёва, и смотрю в его глаза.

Он оборачивается со мной вместе к калитке. Только теперь он видит, что там

происходит, а я всё так же вишу на его руке.

— Поставь на землю, блин, — шепчу я Царёву, а он смотрит в сторону калитки и

растягивает губы в улыбке.

— Людмила Петровна, добро пожаловать! — громко кричит Царёв, а потом тихо добавляет

уже мне, не переставая лыбиться: — Я тебя ставлю на землю, но ты не отходишь от

меня, крошка. Мой стояк сейчас расстегнул ширинку, а при твоей бабуле заправлять

трусы со стоящим членом в штаны будет совсем пиздец.

Как я не заржала, понятия не имею. У меня просто челюсть сомкнуло в судороге!

— Ты смотри, красавчик какой! И имя моё запомнил, — хохотнула довольно бабушка. — Ну

поставь мою кровиночку в снежок, пусть остынет от твоей страсти, а сам иди, я тебя

поближе рассмотрю.

Царёв опускает меня, но стоит мне обернуться, как я понимаю, почему мы стоим на

месте. Бабушка — всё такая же миниатюрная дама, в меховой шапке, не сильно выше

меня, в валенках и чёрной куртке, где впереди большими золотыми буквами написано

«Хозяйка тайги», — смотрит на нас так… Вот прям тот самый пухнастый зверёк, которого

упоминал недавно Царёв!

— Танюша, золотко моё, ну встречай бабулю! — бабушка расставляет руки и улыбается, а

я поворачиваю голову к Царёву.

— Теперь ты понимаешь, почему с моими родственниками лучше знакомиться

подготовленным? — спрашиваю у Царёва, на что тот только довольно хмыкает и, склонив

голову, делает вид, что целует меня за ушко, но руки с плеч не убирает.

— Ты главное стой на месте, моя девочка. Иначе твоя бабуля может испугаться.

— Мишенька, ты там что, Танюшей стояк свой прикрываешь? — спрашивает бабуля, даже не

давая мне ответить Царёву ничего, а я замечаю, как во двор входит мама и только

глаза закатывает.

— Миша, не бойся эту старуху. Я тебя всегда спасу! — громко кричит мама от калитки,

пока бабушка уверенно походкой идёт в нашу сторону.

— И вам здравствуйте, Надежда Викторовна! — довольно здоровается Миша и переводит

взгляд на бабулю. — Добро пожаловать, хозяйка тайги, в нашу скромную обитель. Будем

рады потчевать вас всем, что имеется в наших чуланах.

— Ты гля какой, зараза! — довольно захохотала бабушка. — Подхалим, — пригрозила она

пальцем, но её лицо прямо засияло. — Танька, берём! Чтобы через месяц замужем за ним

была. Иначе себе заберу, — довольно говорит бабушка.

— Ба! — кричу я и тут слышу за спиной уверенный голос Миши:

— Так через неделю свадьба. Вы как раз вовремя.

Бабушка довольно присвистывает, мама хохочет, а я… А я вот думаю, что тот лось

сохатый, что в новогоднюю ночь выперся мне под колёса, всю малину мне, зараза,

перетоптал и засадил лесом! Царским, блин! Потому что по‑другому я даже не могу

объяснить, как моя жизнь смогла за такой короткий промежуток времени измениться с

полного трындеца на переполненный!

Но самый лучший, самый вкусный, самый морозный и невероятно притягательный трындец!

Такой, от которого хочется пищать, как маленькой, потом можно немного поплакать, а

потом просто укутаться в него, как в самый тёплый и мягкий плед, и остаться там.

19 лет спустя…

Я спокоен. Вот абсолютно спокоен… на тридцать процентов, мать вашу! Потому что

семьдесят процентов сейчас строят план, как угнать снегоходы!

— Ягодка, если папа узнает, он нам точно задницы надерёт, — пытается говорить грозно

Тина, но в её голосе так и слышится тот самый восторг, который не скрыть.

— Не ссы, сеструха! — совершенно невозмутимо отвечает моя старшая красавица и чем‑то

шуршит. — Мы только чуток покатаемся, и всё вернём, будто так и было.

— Ягодка, — поучительно вздыхает Тая.

Вот мой лучик солнца, сладкая булочка и пирожочек наш. Она самая рассудительная,

только немного мечтательная бывает.

— Папа всегда всё знает, — добавляет младшая. — И не забывай о маме. Так что не

получится ничего скрыть.

— Зануда, — фыркает Ядвига, а я только глаза закатываю.

Вот же характер! Это просто… гремучая смесь всех моих матрёшек!

Да, я просто охренительно счастливый отец троих дочерей! Все, кто говорят, что мужики

мечтают только о сыновьях, никогда не держали на руках маленькие комочки счастья!

Женщина – это не просто продолжение рода, это сила, в которой заключается всё живое.

А у меня их три! Три дочки, три крючочка, три мои принцессы, которые, какого-то

хрена слишком быстро растут!

Ядвига, Тина и Таисия!

И да, если младшеньких мы с Танюшей называли сами, то со старшей в бой вступили наши

мамы-бабушки-прабабушка! И под чутким руководством Ягодке было присвоено гордое имя

– Ядвига Царёва! Таня только пыхтела, пытаясь убедить, что это совсем не модное и уж

слишком странное имя для девочки, пала под натиском старшего поколения.

– Танька, у нас в роду простые девки не рождаются, – уверенно заявила Людмила

Петровна под дружный хор кивков от моей мамы и любимой тёщи. – Так что не смей мою

правнучку слеплять с общей серой массой.

Людмила Петровна покинула нас несколько лет назад. Это было… очень сложно для моих

девочек. Но у нас остались ещё и бабушки. Так что жизнь продолжается.

Я оборачиваюсь, чтобы отойти подальше от комнаты и понаблюдать, как далеко зайдёт это

трио царевн, как хватаюсь за сердце.

— Фу бля! — пытаюсь выдохнуть негромко, но сердце колотится, как сумасшедшее.

— Кто бля? — спрашивает невозмутимо моя крошка, которая стоит передо мной, сложив

руки на груди — шикарной, нужно сказать, — и смотрит на меня снизу вверх, вскинув

идеальные бровки.

— Не ты, моя крошка, — стараюсь говорить тихо, чтобы девочки не услышали, но куда

там. Моя Танюша просекла, что я подслушивал, глаза закатила, развернулась и пошла в

сторону кухни.

— Муж мой, «фу бля» — вот тебе сколько лет? А ты так и не понял, как нужно укротить

троих взбунтовавшихся девиц? Со мной же справился когда‑то? — и всё это Таня говорит

так невозмутимо, что я кайфую от неё.

Она входит на кухню, где пахнет горячим холодцом и чесночком, берёт в руки фартук с

неизменной надписью «хозяйка тайги». Да, таких фартуков у нас целая полка! И это все

пошло от невероятной Людмилы Петровны!

— Крошечка, — подхожу к жене и сгребаю её в объятия, прижимая спиной к груди,

зарываюсь носом во всё так же пахнущие мёдом и молоком волосы и дышу ею. — Ты моя

женщина! Моя половинка! Ты та, без кого я буду как без ноги и руки одновременно. А

это же мои девочки. Сладенькие булочки. Я же их…

— Обожаешь, балуешь, многое позволяешь, — перебивает меня Танюша и ловко

разворачивается в объятиях, закидывая руки на шею. — Так что я взяла на себя

смелость и всё сделала за тебя.

— Татьяна! — хмурюсь я и понимаю, что эта ведьма таёжная снова сломала снегоходы,

мать их! — Они бы просто покатались и всё!

— Миша, — вздыхает Таня и прижимается головой к моей груди. — Это не просто твои

булочки, это смесь генной инженерии в моём исполнении. И всё, что я творила в

детстве, в наших малышках увеличено в несколько крат, — снова поясняет моя любимая

женщина.

А я приподнимаю её голову за подбородок, смотрю в невероятные глаза и хочу. Мне

всегда казалось, что в семье страсть должна утихать с годами. Нет! Если она

настоящая, если в сердце горит огнём, если рядом именно твоя женщина, с ней даже

молчание — в удовольствие! А секс… с каждым годом он становится всё шикарнее!

— Ми‑и‑иш, — тянет Танюша. — Дети не спят, холодец нужно разлить, ты ещё снег не

расчистил на улице, а у тебя стояк. Или ты будешь себя стимулировать на ускоренную

работу?

— Нет, крошка‑матрёшка, — довольно оскалился я и, подхватив Таню на руки, потащил в

сторону ванной, которую сделал в нашем лесном доме, как только Таня сказала, что не

будет жить в городке, потому что ей не нравится там природа.

И почти всю первую беременность мы провели в лесу!

Мы не успели даже дверь плотно закрыть, как услышали перешёптывание детей. Ну, как

детей — одной совершеннолетней и двоих подростков. Но это не смягчит мой настрой

пересмотреть правило моего покойного отца, что ружьё только для зверья! Слишком

много парней заглядывается на моих девочек!

— Ну и где родители? — спрашивает возмущённо Тина.

— Вероятно, папа снова уволок маму в берлогу, — хихикает Ягодка, и тут же мы слышим,

как пищит Тая:

— Фу‑у‑у‑у! Не говори так!

— Тайка, а откуда, ты думаешь, мы взялись? — хохотнула Тина, на что получила шипение

от старшей и младшей.

— Боже, я очень надеюсь, что их будущие мужья умеют молиться, — прошептала обречённо

Таня, повисая на мне в такой привычной позе мартышки.

— А это здесь при чём? — совершенно не понимаю я, пытаясь понять, куда двинулись наши

девчонки.

— Ну вот ты плохо молился, Царёв, и тебе досталась я! — поясняет, как маленькому, а я

охреневаю тихонечко! — А я старалась, пускай и с опозданием. И у меня есть ты!

И что мне ответить на это, я даже представить не могу. Но то, с каким серьёзным видом

всё говорит Танюша, так и подмывает заржать в голос.

Но тут на весь дом раздаётся громкий крик девочек:

— Папа! Мама снова снегоходы сломала!

И мы не выдерживаем. Ржём вместе с Танюшей. И в этом своя соль нашей жизни, свой

стержень. Она — моя крошка‑матрёшка, которая однажды забрела в избушку медведя и

поселилась в ней на правах его покорительницы! И никто, ни одна душа не заберёт её у

меня, потому что я не отдаю своё!

— Мам, что ты снова читаешь? — ко мне подходит Тая и, сев рядышком, прижимается к

плечу.

— Да вот, — улыбаюсь младшенькой и, чмокнув её в белокурую макушку, показываю ей

книгу.

— Ма‑а‑ам, — хихикает Таюша, и я подхватываю её настроение.

У меня в руках лежит небольшая книга с красочными картинками под названием «Сказка о

царе Салтане». Вот где история на все века! Прямо о наших царицах.

А Тая продолжает улыбаться и только крепче жмётся ко мне. Ей уже четырнадцать. Даже

не верится! А ведь я недавно родила её. Будто вчера держала на руках маленький

вопящий комочек. А сейчас рядом со мной сидит угловатый подросток с невероятно

большими глазами и тёплой улыбкой.

Миша называет Таю лучиком. Вот да… Она и правда такая. Но у неё есть ещё две старшие

сестрицы — Ядвига и Тина! Ох, мать моя женщина, что за девочки растут у нас!

— Мам, а зачем ты сломала снегоходы? — спрашивает Тая, а я стараюсь сделать самое

невинное выражение лица.

— Я? Да ты что? Как я могла? — и даже похлопала ресницами.

— Не, у тебя всё равно не получается так, как у нас, — захохотала довольно дочь.

— И в кого ты такая умная? — улыбнулась в ответ.

— В тебя, — уверенно заявила дочь. — Но для справки: Ягодка один уже сама починила.

Я только глаза закатила. Вот кто бы сомневался! Эта девочка‑война иногда просто

невыносима. И чем старше она становится, тем больше хочется ей по заднице настучать.

Хотя Ягодка была довольно болезненным ребёнком. Нам было довольно сложно с ней. Те,

кто знают нас с Мишей, часто спрашивают, как мы решились ещё на двоих, учитывая,

какие качели‑карусели нам устраивала старшенькая.

Мы только молчали на такие реплики. Каждая из наших девочек — наше самое большое

сокровище. Но я честно сопротивлялась после Тины. Но куда там! С Царёвым разве

поспоришь! Он же как танк: прёт вперёд и не видит препятствий! А я… Я просто очень

сильно люблю его!

Самое удивительное, что мы особо никогда не бросаемся такими словами, но наши

отношения друг к другу — это как отдельная симфония. Мы просто живём так, чтобы наши

малышки видели пример и знали, каким должен быть настоящий мужчина!

— Мам, а у нас что, мясо закончилось? — в дом входит Тина, а за ней идёт молодая

волчица.

Когда два года назад Тина приволокла в дом щенка, мы чуть не поседели с Царёвым,

особенно после того, как узнали, где она его нашла. Но у маленькой волчицы была

сломана лапа. Тина выходила её, выкормила и отпустила. Впрочем, как и наш Серый,

который до последнего приходил к нашему дому, Воля (так дочь назвала волчицу) ушла в

лес. Но она приходит теперь не просто посидеть и понаблюдать за нашим сумасшедшим

семейством, а чтобы поиграть с Тиной.

Средней дочери уже шестнадцать. И да, она у нас любит животных, особенно диких. И нас

это немного пугает!

— В подполе должно быть, — кивнула в сторону лестницы.

Тина довольно кивнула и, посмотрев на Волю, кивнула в нужную сторону.

— Тина! Сама спускаешься! Я не буду убирать, если твоя Воля сейчас там устроит

погром, — строго предупреждаю среднюю дочь, но эта вредина только глаза закатывает.

— Я помогу, — подскакивает Тая и, как обычно, пытается погладить Волю, но та только

клацает у её пальцев зубами.

Не даёт эта волчица прикасаться к себе никому, кроме Тины. А я… Откладываю на стол

книгу, накинув куртку и засунув ноги в валенки, иду на улицу, где мой царский

медведь что‑то довольно обсуждает со старшей дочерью, сидя в гараже.

Всё‑таки дом, в который я забрела много лет назад, стал для меня не просто переломным

моментом в жизни, но и самым правильным решением за всю жизнь. Но Мише я это не

скажу — пусть сам догадывается. Я ему троих детей родила, должен понимать, что всё

это не просто так.

Иду не спеша, наслаждаясь хрустом снега под ногами, морозным воздухом и… счастьем.

Мне иногда даже страшно становится от того, что этого всего могло бы и не быть в

моей жизни!

Говорят, что счастлив только тот, у кого есть всё, что нужно! А что нужно? Слабоумие

и отвага? В избытке! Даже детям нашим досталось, но в этом и прелесть нашей семьи.

Может, нужно нескончаемые признания в любви, громкие поступки и слова? Нет! Я такого

не хочу! Я видела это всё в жизни, и мне не понравилось!

Может, чтобы денег было настолько много, что не успевали бы даже тратить? Так я могу

смело сказать, что сколько бы их ни было, их будет либо как раз впору, либо не

хватать. Так уж устроен человек! Всегда будет добавляться в список «хочу» то, что по

сути и не нужно, но почему‑то хочется!

И вот мы уже неделю как снова уехали в лес. У девочек каникулы, и мы, как и обычно,

умчались в наш лесной домик, куда так и не добралась ещё связь. Девочки

проказничают, мы отдыхаем, ходим в баню, едим то, что успеваем приготовить, и…

просто живём и любим друг друга.

— Папуля, ну пожалуйста! Ты же у меня самый лучший! — услышала я умоляющий голос

Ягодки и закатила глаза, начиная загибать пальцы на руке.

В этот раз успела загнуть все пять, как мой муж сдался под натиском счастливой

дочери!

Ягодка подскочила с места как ужаленная, надвинула шапку‑ушанку посильнее, застегнула

комбез под самое горло, варежки и вскочила на снегоход.

Замерла буквально на секунду, заметив меня, и, моргнув, крикнула:

— Папа разрешил!

И её снегоход, который она починила сама лично, стартовал с места, поднимая в воздух

целую кучу снега.

Нет, я не стала спокойнее и уж тем более не стала покладистее. Просто я повзрослела.

С появлением детей я поняла, что они и без моего примера наберутся всего, чего нужно

будет. Сама же… Я просто стала мамой.

— Я не смог ей отказать, — ко мне подошёл Миша и снова сгрёб в объятия, заглядывая в

глаза.

— Ты никогда не можешь ей отказать, — пытаюсь говорить серьёзно, но губы сами

растягиваются в улыбке.

— Они же мои мини‑матрёшки. Я их сам делал, — Миша склоняется к моим губам и целует.

— Они просто завладели моим сердцем и манипулируют, пользуясь возможностью.

— А как на работе, так мужики бедные по струнке у тебя ходят, — хмыкнула я.

— Это они тебя боятся, крошка‑матрёшка старшая, — уже в открытую заржал Миша.

Он сжал меня в объятиях, и мы замерли посреди нашего лесного двора. Вот так просто

остановились и даже задышали в унисон — в невероятной умиротворяющей тишине мира

Сибири!

— Люблю тебя, моя крошка‑матрёшка, — вроде и спокойно произнёс Миша, но так глубоко

упало каждое слово, будто угольки, которые он регулярно подбрасывает в наш общий

очаг, а я раздуваю.

— И я люблю тебя, мой царский медведь, — счастливо ответила я.

Миша шумно выдохнул и подхватил меня на руки, будто я ничего не вешу, и закружил. А

через мгновение мы грохнулись с ним в самый большой сугроб.

Эх, кабы я была царица… Кабы была, я бы не поехала в Сибирь. И хорошо, что я стала

царицей здесь! Где деревья шепчут нам песни по вечерам, а морозы укутывают холодом.

Где наша семья прошла всё, что только можно было, и ещё предстоит!

Как там у Пушкина: «Я бы для батюшки царя, родила б богатыря»! Я и родила! Только не

богатыря, и трёх цариц! Так что Пушкина я переплюнула! У меня теперь свой личный

медведь и моё царство-государство! И я благодарна судьбе за то, что она привела меня

сюда.