В походном шатре было темно.

Свет лагерных костров, что потрескивали снаружи, лишь слегка проникал сюда через робкую щель приоткрытого полога, бросая на утоптанную землю и шкуры узкую желтоватую полоску. Порой оттуда доносились приглушенные звуки разговоров прислуги, стук посуды и ржание коней. Боевой привал постепенно готовился к ночлегу.

Главный Судья Гуго отложил перо и откинулся на спинку резного, богато украшенного узорами и самоцветами стула. Прикрыв глаза, он долго и внимательно вслушивался в неверный гомон снаружи. Сейчас Брат Вечного меньше всего напоминал шутовского вихлявого старикашку. Его угловатое лицо было спокойным, сосредоточенным, а непослушные букли волос за ушами больше походили на шипы или рога. Узкий рот плотно сжат, а под набрякшими веками нет-нет да и можно было различить быстрые метания глаз. Словно Гуго метал по сторонам иглы-взгляды.

Окажись в шатре кто-то посторонний, он непременно отметил бы, что главный Судья напряжен. Щуплое тело его было чуть скованным, а узкие жилистые пальцы нервно поглаживали потертые подлокотники. Да, случайный свидетель обязательно бы отметил это в позе сидящего, но кто в здравом уме решился бы сейчас потревожить покой Судьи? Даже самые приближенные Братья знали, что без крайней надобности не следует дергать Гуго по вечерам. Всякое может быть. Глянет коротко старичок на дерзкого, осмелившегося нарушить уединение без особой нужды, улыбнется по-отечески, и…

И пропадал потом человечек. Как не было. И никто даже не спрашивал, куда увозили несчастного.

Нет уж, господари мои, своя шкура дорога. Так что пусть сидит себе старый Гуго в одиночестве, скребет пером по пергаменту.

А мы своими заботами заниматься будем. Благо в походе на варварские земли всегда есть что делать.

Судья с силой потер пальцами виски, покряхтел и открыл глаза. Хитро глянул по темным углам шатра, будто пересчитывал походные сундуки и личные вещи, не пропало ли чего. Долго вглядывался под балдахин разъемной кровати. Шевельнулось там что? Нет, показалось. Да и кто осмелится лезть не то что в шатер главного Судьи, но и на любимое его ложе? Каждый кмет от Шпании до Хорсы знал главную странность Гуго: везде, в любой поход возить личную кровать. Чудную, неуклюжую, громоздкую, под которую всегда было отряжено две телеги. Говорили, что, даже приезжая с визитами в родовые замки герцогов или владык Домов, старик тащил койку с собой.

Говорили, само собой, шепотком, тайком, оглядываясь через плечо. А после ворочались от бессонницы, перебирая в головах: а не сказали ли чего лишнего, не сболтнули ли крамолы? И тек холодный пот по спинам.

Потому что любой кмет знал не только про странности Судьи, но и про его жестокость. И тем не менее…

Гуго медленно положил руки на походный столик. Дробно простучал пальцами, прислушиваясь к гулкому звуку дерева, после чего вновь внимательно перечитал написанное.

Нет, это не были доносы или указания, не вести о продвижении похода или отчеты. Подобными мелочами пусть занимается сопляк Дюк и его писари. О нет! Главный Судья по вечерам позволял себе маленькую слабость: он составлял бестиарий. Безделица, пустяк, блажь старика, но нравилось Гуго записывать и отмечать повадки встреченных и уничтоженных тварей. Само собой, от этого они не становились для него менее омерзительными, противными Воле Вечного порождениями диких земель, но было в этих заметках для Судьи что-то… Наверное, это можно было сравнить с охотничьими чучелами на стене у лорда Экзика, которыми как-то имел удовольствие любоваться Гуго на приеме. Подтверждение подвига, трофей.

Мертвая красота победы.

Твоей победы!

Гуго слегка, лишь уголками рта, улыбнулся и спрыснул песком по подсыхающим чернилам. Сдул лишнее. И вдруг так и замер в неудобной позе, с застывшей на лице гримасой выдоха.

Метнулся вновь взгляд по сумраку шатра.

Побежали по углам глаз частые трещинки-морщинки.

Медленно растянулась широкая усмешка. Страшная, хищная.

– Я мог бы позвать Братьев, – бросил Судья в темноту и меленько захихикал. – Но не буду. Пока не буду. Я ждал кого-то…

Он на миг задумался, подбирая слова.

– …кого-то из ваших, – чуть погодя добавил он.

Тишина.

Старик довольно прищурился, притворно небрежно откинулся на спинку стула. Теперь он был похож на сытого кота, решившего поиграть со своей жертвой.

– В этот чудный вечер я в благом расположении духа, а потому не изгоню тебя прямо сейчас. – Гуго говорил не спеша, почти мурлыкая. – Но и ждать долго не буду. Коль явился, говори!

И замолчал, давая понять неведомому гостю, что сказал все.

Спустя мгновение во мраке за любимой кроватью Гуго почудилось какое-то шевеление. Там кто-то завозился, заелозил, и вот в еле различимый сумрак шагнул маленький, не более двух локтей росточком, человечек.

Нет, не человечек.

Деревяшка.

Только с ручками-ножками.

Оттого и показалось сначала Судье, что появился перед ним худенький коротыш. Впрочем, не верховному Брату Вечного было удивляться диковинному виду гостя. Страшные земли, дикие, полные всякой дряни. Но Гуго, разглядывая поленце, поймал себя на том, что в нем пробудился интерес. Раньше подобные существа ему не попадались. Хороший вечер, занятный.

А потом можно будет не спеша, обстоятельно описать эту гадинку на пергаменте. Сложить к остальным листам в кованый сундук. Пополнить коллекцию.

Видимо, на миг Судья потерял самообладание и все это стало читаться на его лице, потому как бревнышко с опаской юркнуло за стойку кровати и, высунув оттуда нос-веточку, запричитало:

– Ой-ёй, добрый дядечка, чую, обидеть хочешь маленького меня! Негоже гостя дорогого с порога стращать да запугивать. Уж ты уважил бы лучше да медку поднес, пряничка сладкого аль сдобу какую. Уж гость бы тогда ай как растаял, стал бы приветливым за такую любезность, да, глядишь, сговорились бы о чем…

Судья спокойно внимал потоку речи бревнышка, и видно было, что в нем постепенно копилось раздражение. Впрочем, Гуго умел держать себя в руках.

– Был у лорда Экзика шут, – холодно заговорил старик, не озаботясь даже дослушать болтовню гостя. Произносил он это скучно, негромко, но таилось в этом голосе что-то страшное. – Забавный был. Тоже коротышка. Юркий, резвый. Балаболил без умолку, всё шутки да забавы. Любил его очень лорд. Во всем потакал. Как-то гостил я у старого Экзика, да и довелось мне познакомиться с веселым паяцем. Одного взгляда хватило, чтобы понять, какие темные тайны прячутся за ширмой веселья, как далеко проникли черные корни властолюбия, как крепко держит лорда придворный карлик, под плащом шутовства пряча кинжал коварства. Серой силой был тот прислужник. Снаружи безобидное фиглярство, а копнешь… Много тайн рассказал нам любимчик Экзика, пока корчился на дыбе. Много ниточек заговоров распутали Братья Вечного. Щуплый, конечно, был, долго не сдюжил дознания. Но веселый, спору нет.

Гуго медленно, почти нежно погладил край столика. Добавил:

– На тебя очень похож.

Поленце, до того с испугом слушавшее старика, вдруг перестало мелко трястись. Шагнуло из своего укрытия.

Все поменялось в нем молниеносно и разительно, а от прежнего юродствования не осталось и следа.

– Значит, так будем общаться, – скрипнуло бревно, и голос этот был теперь сух и колюч, как мертвый кустарник. – Что ж, прав ты, чужеземец. И байка твоя метко попала, и намек я понял. А еще я понял, что не ошибся с тем, к кому надобно в гости наведываться, кто на самом деле тут заправляет.

Гуго поморщился.

– Не подхалимничай.

Деревяшка прошелся по грязной шкуре, заложив лапки-веточки за спину. Будто думал-прикидывал, с чего начать.

Старик не торопил.

– Не буду скрывать, – наконец начал Алчба, – что я понимал всю опасность визита сюда. И все же я здесь! Вы со своим вторжением наделали немало шуму в наших землях. Вестовые соколы уже долетели до ближайших княжеств, а оттуда вглубь, до самого Большого камня. Несутся гонцы, бьют тревогу. И пока ваша ватага пробивается все дальше, почти не встречая отпора, у некоторых, не будем тыкать в них веточкой, могла создаться обманчивая уверенность в собственных силах. Но я не привык недооценивать, хм-м, собеседников, а потому вряд ли ваша затея не учитывала обилие земель Руси и ратной силы, которую могут собрать князья, верно?

Гуго молчал, с легким интересом глядя на расхаживающую туда-сюда полешку.

– Верно, – не ожидая ответа, продолжило полено. – Значит, задумка ваша гораздо более обширная, а нападение идет со многих сторон. Но вот что мне непонятно было, так это с чего всполошилась Небыль. Казалось бы, ну пришли иноземцы жечь да грабить города людские. Не раз бывало, не раз давали отпор. Да и дела человечьи мало волновать должны того же водяного или лешего. Так, честно сказать, оно и было поначалу. Ой, да вам то и неинтересно, дело долгое. А вот теперь спохватились… И ладно бы, что хозяйка, та уж на всю рогатую свою башку блаженная, а все же явно испугалась, в Обряд полезла…

Алчба оборвал себя, понимая, что сболтнул лишнего. Он бросил быстрый взгляд на Судью, не усмотрел ли тот что, и бегло затараторил другое, стараясь под ворохом пустых слов погрести заветное.

Гуго молчал.

Бревно все же перестало нести околесицу, глубоко вдохнуло, хрустнув корой, и, решив переходить к сути, продолжило:

– Так, о чем я? Да, не надо быть очень умненьким, чтобы понять, что ваша затея не простой набег, что нынче кроется за ним что-то большее. Оттого и всполошились от Небыли, оттого и трясутся да прячутся духи по лесам и болотам, дрожат за свою суть. Потому как теперь поменялся расклад и вместе с ордами с запада пришли к нам вы. – Сучок пальцем нагло указал на Судью. – Братья, или как вас там. Не столь важно лично мне, как себя очередные дурачки называют. Не первый год землю топчем, видели и почитателей Древних, и безумцев, взывающих к истокам пранародов, и открывателей кургана Вия… Немало таких. Да только сила есть у вас. Сила! Прознал я про то, да вы и не таились особо. Можете вы навсегда Небыль уничтожать… уж не знаю как, кем дадена та власть, но можете.

Алчба понурил голову, но вдруг весело подпрыгнул и ловко заскочил на спинку кровати. И в этот момент от единственного глаза деревяшки не ускользнуло, как вздрогнул, подался вперед Судья. Приметил это хитрый небыльник, в котомку знаний положил, припас. А сам продолжил как ни в чем не бывало:

– Да и чуры с ней, с Небылью. Верно говорю, старик? – Гуго вновь поморщился, явно отвыкнув от такого с собой обращения. Но опять сдержался. Интерес к происходящему пока перевешивал желание запустить «Длань Вечного» в болтливую тварь. Полено меж тем уже вовсю разгулялось. – Я за вами наблюдал. Долго. Все слушал, поглядывал. Как я понимаю, хотите вы извести нашего брата под корень, людей же подчинить, земли захватить, а память людскую стереть, навязав почитание ваших… чуров? Нет. Не очень понятно мне это, но что-то вроде очень сильных Древних. Вы зовете его Вечным – хороший, наверное, малый…

И все же Гуго сорвался.

Он вскочил, опрокинув стул. Все его щуплое тело тряслось от гнева, а хищная тварь внутри готова была рвать и метать. Жилистые пальцы, еле выглядывающие из-под нависающих рукавов рясы, светились белесым нестерпимым огнем.

– Как смеешь ты, нечистая дрянь, – зашипел Судья, шагая вперед, – своим грязным дуплом порочить имя Вечного?

Гуго шел, надвигаясь на сжавшегося от притворного ужаса Алчбу. Казалось, весь шатер стала опутывать еле различимая паутина. Сияющие нити тянулись от самого свода во все концы, к кольям креплений, к столбам перекрытий, дальше, под землю. Ловушка, не вырваться. Громадный силок для обреченных. Руки старика уже полыхали так, словно он в них держал по лучу солнца.

Судья мог быть похож на огнеглазого Ховалу, если бы не хищный холодный голод, что можно было распознать в темных зрачках. Тварь внутри жаждала расправы.

– Вас, нечисть, мы, Братья Вечного, искореним, сожжем всю до единой! Как сделали это в родных землях, так будет и здесь! Потому как истинна лишь одна власть! Власть Вечного! – Гуго уже кричал, брызжа слюной и воздевая над головой руки.

– И ваша, – спокойно сказал Алчба, чем порядком сбил впадающего в раж Судью. – Власть-то – она штука такая. Всем хочется. Ты ручками не маши, дед, вижу, что силен. Да только и я тебе не кикимора зачуханная. Меня так просто не возьмешь.

Гуго, ненадолго ошарашенный, вновь завыл:

– Да как ты смеешь?! Низвергнут будешь…

И он необычайно ловко для своих лет прыгнул вперед, норовя вонзить, утопить свои руки в тело полена. Впрочем, Алчба оказался шустрее. Юрко нырнув вбок и кувыркнувшись, он появился позади Судьи. Поплясав то ли от негодования, то ли от азарта на своих тонких ножках, полено крикнуло:

– То, что вы фанатики, я уразумел сразу, старик. Ты когда подостынешь, ручонки свои протушишь, то ты подумай. Крепко подумай. Нам есть о чем поговорить за кружкой меда. А от нужных союзников, как и от власти, отказываться глупо. А власти, дед, хотят многие. Ну, ты понимаешь? Захочешь обсудить – позови ночью на перекрестке маленького Алчбу.

С этими словами он крутанулся волчком, скакнул, будто в раздрае, взад-вперед и исчез. Как не было.

Подвели силки сияющие, дали сбой.

Часто дыша, стараясь успокоить полыхающий внутри гнев, Гуго озирался, стоя посреди шатра. Тварь умудрилась улизнуть. А вот как – то был большой вопрос.

Старик с силой сжал челюсти, стараясь не зарычать от злобы и упущенной добычи. Впервые за много лет он дал волю чувствам. Мелкая дрянь умудрилась уж неведомо как, но вывести его из себя. Может, оттого и дала слабину паутина?

Терзаясь этими вопросами, Судья подошел к кровати. Поганое бревно посмело осквернить ложе своим нечистым касанием. Посмело…

Гуго вгляделся, стараясь в сумраке шатра различить спинку кровати…

От дикого, яростного крика, раздавшегося из шатра главного Судьи, вздрогнул, казалось, весь лес вокруг. А уже через миг Братья Вечного из приближенной охраны, до того топтавшиеся возле входа в нерешительности, разом ввалились внутрь, полыхая светом удавок. И обнаружили Гуго в таком безмолвном бешенстве, что всерьез стали опасаться за рассудок своего предводителя.

Влетевший в шатер чуть позже Дюк Миндовг, наспех одетый и в сопровождении растревоженного служки, мигом оценил ситуацию. А одного взгляда на спинку кровати хватило, чтобы понять причину ярости Судьи.

На богатой древесине любимой кровати верховного Брата Вечного было накарябано изображение того, что обычно не требует толмачей и не подвластно ни времени, ни границам.

Предельно доступно и доходчиво.

Как будто ножом или острой палочкой процарапали.

Дюк не смог отказать себе в улыбке, глядя на бледное, искаженное яростью лицо Гуго.

Лес вокруг пел.

Девица-весна уже вступила в свои права, и погожие деньки теперь радовали теплом. Лучи светила, еще бледного, словно неумытого, все чаще пригревали по-настоящему, ласкали. Вот и сейчас, бодро шагая по небольшой заросшей тропке, я любовался чехардой солнечных копий, пронзающих дробные ряды листвы и хвои. В зарослях голосили птицы-невидимки, на разные лады радуясь теплу. И лес, обычно тихий, даже немой в зимние дни, нынче напоминал шумное городское торжище, и казалось мне, будто вон там, в зарослях дикой ягоды, спорят о цене хамоватые купцы-пузачи. А чуть поодаль, за темной палой березой, переругиваются бабы-товарки, норовя переманить покупателя. Или совсем рядом, почти под ногами, переливами дудки и треньками гуслей резвятся неунывающие плуты-скоморохи. И чудилось, что иду я не по лесной чаще, а по рынку, что ноги мои бьют не молодую траву, а бревенчатые настилы.

– Хорошо! – щурясь от блеснувшего прямо в глаза лучика, шепнул я и набрал глубоко в грудь свежего воздуха.

– Это да, – согласился Горын отрешенно. Мне показалось, что он сейчас не здесь, а где-то в своих думах. И я решил не донимать лишний раз спутника.

Путь был долгим, и за то время, что покинули мы капище, довелось нам попетлять немало. Да и дело ведунское никто не отменял: с неделю провозился я на одном погосте близ Кваса, шумного городища на берегу рукава Россы. Порядком попотел я, выясняя, отчего мирное до того пристанище усопших вдруг стало потревоженным, пугая всю округу мертвецами, костомахами и упырями. Поначалу, везде уже видя порой тень чернокнижников и Пагубы, грешил я на какого умруна или даже ератника, но все оказалось гораздо рутиннее. Гордые ремесленники с окраин Кваса на празднике проводов зимы оскорбили дочку местного знахаря. И подозревал я, что не только оскорбили и дело дошло до поругания, потому как дочка та быстро сгорела, бедняжка. Кто говорил – от горя, а кто – что и руки на себя наложила, тем самым отмеренный век свой укоротив. А это уже было что-то, поскольку больше укладывалось в суть дел, нежели некие таинственные мертвые колдуны. Скорее всего, девка в посмертии зло-обиду запомнила, покоя не нашла, а потому ненавистью своей бессознательной и тревожила мертвецов. Оттого и была нежить вся блудящая, без цели, без толку слоняющаяся да путников пугающая. Ну а как это ясно стало, то уж там дело было мое, ведунское. Наплел я три помела: дубовое, еловое и осиновое – да и пошел гнать-упокаивать несчастную. И самым сложным было дознаться у убитого горем знахаря, где он дочь схоронил. Но выведал и дело свое сделал. Да только, уходя, видел, что не простил обиду лютую старец и хлебнут еще горя местные молодчики. В ближайший посев и хлебнут.

Тогда еще я поймал себя на мысли, что было мне на то все равно. Мало ли как люди между собой разбираться будут, долги-обиды выплачивать. Не мое то дело, не про мое ремесло. Горын, конечно, пытался что-то возразить, мол, надо бы местным витязям дать совет глаз со знахаря не спускать, да я лишь отмахнулся. Молодчикам тем, конечно, суд надобен, а каким он будет – местные пусть и думают. И если от старика, то меня вполне устраивало.

На том и порешил.

– До Лады путь неблизкий, – чуть погодя все же завел я разговор – то ли от скуки, то ли ради праздной болтовни. – Хорошо бы нам обойти Юза-острог по северу. Крюк, конечно, зато гору обойдем. Как думаешь?

– Может, и так, – хмыкнул череп.

Я вздохнул:

– Ты опять за свое?

Горын долго молчал, но внезапно его прорвало:

– Я вот не пойму, ведун, – затараторил он с жаром. – Вот говорил ты, мол, негоже нам Лихо вызывать, потому как беду можно накликать, людям вокруг аукнется. Радетель за мир этакий. А близ Кваса куда растерял свои устои, а? Уж кто-кто, а ты-то понимаешь, каких бед может натворить старик с его знаниями. Подвяжет по полям колоски аль над молоком шепотки дрянные наговорит, так мало не покажется. Мора, конечно, не будет лютого, городище крупное, но и немало семей может впроголодь год провести. И ты с такой вдруг легкостью на себя такую ношу взвалил… Отчего?

– Не пойдет на это старик, – вздохнул я, понимая, что дотошный череп теперь будет долго нудить. – От силы нестоячку наведет на тех молодчиков…

– Ты его видел! – перебил Горын. – Себя-то не обманывай. Чего-чего, а решимости тому было не занимать. Да и терять ему теперь нечего: дорогого самого лишился. А человек, у которого нет больше в мире смысла иного, кроме как мстить… тот страшных дел может наделать.

– То его выбор, – озлился я. – Не мое дело за каждым носиться, нос утирать. Его выбор! А коль Лихо вызову, то уже мое решение будет и последствия от сего на мои плечи лягут!

– Но хоть витязей предупредить мог… – еле слышно выдохнул мой спутник.

– Мог, – согласился я. – Но не предупредил. А потому…

Краем уха я успел услышать странный протяжный свист, невпопад вклинившийся в птичьи трели. А через миг мир вокруг меня поплыл и стал гаснуть.

Только на границе затухающего сознания казалось, что слышал я встревоженный зов Горына:

– Ведун! Веду-у-ун!

Да еще знакомый смех.

– Ну ты, Залазя, мастак! Голова!

Голоса.

Приглушенные, плывущие.

Я не сразу сообразил, где нахожусь. В висках глухо и противно ухало, а перед глазами было темно, и лишь теперь понял я, что натянули на меня мешок. Пытаясь прийти в себя, справиться с тупой болью, я все же догадался, что меня схватили и в данный момент куда-то тащат. Судя по всему, на волокушах или перетяжке из плаща, раз не набилось еще за пазуху полный шиворот травы, камней и земли.

– Ты уж сначала б смотрел, куда кистень мечешь, а? – Тот же голос, нудный и слегка писклявый, что поносил какого-то Залазю, все не унимался. – Наше счастье, что дорожник двужильный оказался, сразу к яге не отправился на поклон. Да еще и ведун! Двинул бы он концы, так нас если бы не гриди[1] княжьи со свету сжили, так местная погань взъелась!

– Да пошто он нам? – раздался угрюмый бас. В голосе говорившего за напускной грубостью таилось смущение и даже испуг. – Бросили б на дороге. Взять все одно с него нечего. И ведун опять же… Вот очухается, озлится, пакостей на нас нашлет.

– Ой, дурень, – вздохнул первый голос. – Да что ж он тебе, чаклун-злодей какой? Всяк знает, что ведуны во вред таинства свои не чинят!

То ли сказал говоривший это не так уверенно, то ли Залазя шибко верил в свою правоту, да только басовитый тут же пошел в атаку:

– Ага, не чинят! То ты не знаешь. Может, они хуже чаклунов! Опять же, всякий разумеет, что лихих людей ведуны не жалуют и завсегда сдадут витязям, коль случай будет такой!

– Тут твоя правда, – замялся нудный, но тут же осекся. – Но ты сам слышал Другавку. Сказала взять с собой, и точка! Догони ее, докажи, что неправа. Сунет тебе нож в брюхо – будешь скисать под сосенкой, размышлять о всяком. Она на это дело шустрая!

И оба замолчали, видимо, придя к единству мнений касательно некой Другавки, бабы, по всему видать, жестокой.

Раскачиваясь и болтаясь на невидимых сносях, я боролся с тошнотой и старался не забыться вновь. Почти сразу я обнаружил, что руки и ноги мои туго связаны, но, к счастью, посох обнаружился рядом. Уважили разбойнички, прихватили.

В том, что я попал именно к ватажникам, сомнений не было. И по повадкам, и по говору.

И по ноющей голове.

– Тьфу, глупость, – заговорил немного погодя Залазя, переходя отчего-то на гулкий шепот. – Комар, а Комар! Ты его вообще видел? Странный он. Вроде и очелье ремесленное, ведунское, а на палку череп насажен. Да и бороды почти нет. Хотя мужик уже. Уж не оборотень какой?

– Может, степняк? – с сомнением пробормотал первый разбойник. – Говорят, у них борода не растет.

– Мозга у тебя не растет, – не удержался, хохотнул басовитый. – Откуда ж в наших краях степняк-то? Да еще и пеший. Всякий знает, что степняки без лошади даже гадить не ходят.

– Разведчик?

– Ох и богатые у нас края, чтоб лазутчика слать! – Залазя проявлял немалую смекалку, и я стал тревожиться, понимая, куда могут завести подобные размышления. Тать народ простой, скорый на решения. Самые легкие. – Завидные места! Такие, что князь Плеглав в хлеву живет, что хоромами называет. Да и мы в лесах последних белок доедаем.

Затаив дыхание, я ждал, понимая, что для себя Залазя все уже решил. И не ошибся.

– Надо было его там оставить, – как бы между делом бросил он. – Или тут придушим. А Другавке скажем, что сдох ведун, не сдюжил. Что думаешь, Комар?

И мои носилки остановились.

Однако узнать, что по этому поводу думает писклявый Комар, никому не было суждено, потому что откуда-то издали раздался вкрадчивый женский голос:

– За моей спиной мои же наказы оспариваешь, Залазя? – В речи этой, тихой и спокойной, крылась властность и… беспощадность. Такая, что сейчас я, находясь и без того в незавидном положении, меньше всего хотел бы оказаться на месте басовитого Залази. – Так ты что ж оторопел? Коль не согласен, ты скажи. Можем раз на раз потягаться. Посмотрим, чья правда.

Я, лежа с мешком на голове, связанный и беспомощный, ощущал себя в большей безопасности, чем разбойник. Это, кажется, понял и прозорливый Залазя. Он замямлил торопливо:

– Другавка, барыня. Что ж ты, да как же я? Это мы шуткуем просто с Комаром. Пискля, скажи ты ей. – Сейчас басовитый очень спешил, понимая, что на кону его жизнь. – А как ты сказала, так и будет! Все сделаем, ведунчика доставим в ватагу. Комар, ну, скажи, да!

Тишина.

Только слышно, как голосят птицы. Поет лес.

Да еще ухает в висках. Плохо.

– Головой за это отвечаешь, – наконец бросила Другавка – по всему видать, атаманша. – Коль живым его на постой не притащишь… Неважно мне будет, как он дух испустил. Я тебя на копьях растяну и всю кожу с ляжек срежу. Ты меня знаешь.

Судя по тому, как шумно сглотнул Залазя, он знал.

Дернулись, поднимаясь, мои носилки. Вновь совсем близко зашуршала приминаемая трава, застучали камушки. Я еще пытался собраться с мыслями, но перед глазами все плыло. Меня медленно обволакивало гулкое марево, будто нырнул я с головой в глубокую реку.

Ухает в висках.

И я вновь проваливаюсь в беспамятство.

Смех.

Когда я пришел в себя, мешка на голове уже не было.

Я осмотрелся и обнаружил, что оказался в какой-то древней, срубленной чуть ли не век назад хижине. Громадной и темной. Кажется, располагалась она возле корней старого дуба – по крайней мере, часть одной стены и крыша были выстроены вокруг могучих, толстых корней. Лачуга была столь же дикая, сколь и запущенная. Кругом было не прибрано, по углам внавал громоздились груды самого разного хлама – судя по всему, награбленного. Можно было приметить и когда-то снесенную от непогоды да так и забытую здесь утварь. Диковинная, невиданной кладки печь в углу глухо гудела, прикрыв жерло закопченным щитком. Окон в хижине не было, а потому света внутри было чуть – лишь проникал солнечный лучик из приоткрытой кривой и тяжелой двери да коптило несколько лучин. На полу, заваленном явно нанесенной специально хвоей, были также разбросаны самые разнообразные пожитки. Угла предков в хижине не было.

«Куда смотрит домовой?» – подумал я, озираясь по сторонам. Хотя, если честно, я очень сомневался в присутствии в подобном нагромождении корней, бревен и хлама хозяина домашнего очага. Тут, может, и лешачки бы лучше сгодились, как знать.

Отметив, что голова теперь ноет гораздо меньше, а тошноты как не бывало, я с опаской тронул большую шишку за левым ухом. И тут же пожалел об этом, зашипев от боли. Да, Залазя знал свое дело. И только теперь я сообразил, что не связан. Пут на руках и ногах больше не было.

Тихо выругавшись от разнывшейся шишки, я стал искать свой посох. Все же потерять верного Горына, к которому я уже порядком привык, не хотелось. Озираясь по сторонам, я только теперь приметил в темном углу громадную кровать. Да такую, что могла бы быть волоту впору. Была она такая же грубая и кривая, как и вся хижина, собранная из обрубленных стволов так небрежно, что по бокам и у изголовья торчали кривые рога корней. Кажется, ножки ее, массивные бруски, утопали во мху. Сверху же было навалено немерено меховых выделок, а под ними… под ними кто-то лежал.

А еще на самом краю кровати сидела женщина.

На меня она не смотрела, а, чуть согнувшись, не отрывала глаз от шкур, бережно поглаживала их рукой.

Я смог разглядеть, что была она крупной, плечистой и даже в недвижной ее позе разом угадывалась сила. То, что это Другавка, я понял сразу.

– Ты прости, ведун. – Она даже не повернулась, не шелохнулась. Так и заговорила, будто почувствовав мой взгляд. – Не со зла. Ненароком вышло. Залазя, дурень, не разглядел из чащи, думал, какой купчишка топает. Вот и метнул кистень. Мы так-то вашего брата не трогаем. Ни к чему нам ссоры с Небылью.

Она немного помолчала.

– Но раз уж так вышло, то не стали бросать тебя, выходили мальца. Благо лишь оглушило слегка. Видно, судьба тебе была тут оказаться. – Она вздохнула и повторила: – Видно, судьба.

Атаманша только теперь обернулась, легко и быстро для своей комплекции поднялась с кровати и пошла ко мне, и я мог рассмотреть ее лучше. Плечистая, дикая, высокая, статная. Такими, наверное, были в давние времена воительницы-поляницы, необузданные богатырши, что силой и отвагой спорили с самыми удалыми волотовичами. И этого не портили ни драная сорочка, кое-как подпоясанная вервью, ни мужицкие, заправленные в короткие сапоги порты, ни изрядно битая местами кольчужка поверх рубахи. Светлые волосы и голубые в туман глаза, не очень свойственные местным, выдавали в ней северянку. Если не из края Чуди, то из близких мест. Скорее всего, была атаманша уроженкой или Ладослава, или Буявы.

Невольно я засмотрелся на Другавку. По стати и повадкам могла бы она быть если не княжной, то из знатного рода. Бежала от воли отца и подалась в ватажники?

Между тем женщина приблизилась ко мне и, присев на корточки, заглянула прямо в глаза.

– Просить я тебя не буду о помощи: не в моих правилах, – заговорила она с нажимом. – Я дам тебе выбор. Или ты поможешь. Или мы тебя убьем. А уж там будь что будет. Подержим как-нибудь ответ перед Небылью, не впервой гузно из огня доставать.

Короткие, резкие фразы, будто взмах засапожного ножа, чертили передо мной мою участь. Но, с другой стороны, тут хотя бы был выбор. А потому я лишь коротко кивнул: мол, понял. И стал ждать, что же нужно от меня атаманше.

– Поможешь моему сыну, – чуть помедлив, бросила она и едва заметно скосила взгляд через плечо. На кровать. И только теперь я догадался, кто был спрятан там, под ворохом шкур. И что за напускной жестокостью Другавки прятался простой страх матери за свое чадо. Страх и надежда, суматошный крик о помощи. Потому атаманша и угрожала, потому что просить не умела. Не те нравы у лесных бродяг.

– Хорошо, – сказал я хрипло. Во рту пересохло. – Мне нужно посмотреть на ребенка. И расскажи мне все без утайки. Только тогда я смогу понять, можно ли что-то сделать.

Другавка кивнула, не выдержала, отвела взгляд и сказала:

– Если тебе нужны твои пожитки, палка твоя с черепушкой, коробок, то они у входа. Молодчики мои в котомке у тебя мальца пошурудили, ты уж не обессудь. А так все на месте.

Я лишь отмахнулся, потому как вся моя поклажа сейчас была без надобности. Даже Горын. Главное – я знал, что с костяной башкой все в порядке, а остальное потом. Сейчас надо было осмотреть дитя.

Попытавшись подняться, я обнаружил, что переоценил свои силы, и качнулся вбок. Ноги моментально стали мягкими и непослушными, и лежать бы мне на земле, если бы не атаманша. Быстрым движением она подхватила меня под руку, мощно дернула и подставила плечо, давая опору. И я смог по достоинству оценить хватку Другавки. Даже вздумай я попытаться удрать, то шансы мои против нее были бы никчемными. Свернула бы шею, как куренку.

Подведя меня к кровати, атаманша помогла сесть на ложе, а сама застыла рядом. Откинув меха, я потребовал лучину и теперь только смог оглядеть ребенка. Это был мальчик от силы лет десяти. Худой и бледный. Он застыл на разметанных тряпках, служивших подстилкой, недвижный и мокрый. Вид у него явно был нездоровый, но одного касания до руки малыша мне хватило, чтобы понять, что это не горячка и не лихорадка. Ребенок не был в жару, но не был он и холоден, как в смертном ознобе. Обычный мальчик. Спит.

– Спит, – эхом раздался голос Другавки, и я не сразу понял, к чему это она. – Вот так и спит. Не могу разбудить. Чего только не делала. Уж и водой обливала, и по щекам хлестала, и трясла. А он спит.

Мне почему-то показалось, что сейчас атаманша всхлипнет. Просто, по-бабьи. Но нет. Голос ее не дрогнул. Кремень.

– У меня-то в ватаге одни молодчики, не с кем и покумекать, что делать. Дикие они совсем. А он все спит.

– Звать как ребенка? – коротко бросил я, вслушиваясь в свое чутье. Голова вновь загудела от малейшего усилия.

– Ярец, – тут же отозвалась женщина. И добавила чуть мягче, дала все же трещину в голосе: – Ярчик.

Что-то было вокруг мальца, несло какой-то Небылью, но я никак не мог ухватить, распознать это. Будто след на утоптанной тропке, был он почти не виден, исчезал.

– Сколько спит?

– Пять дней уж, – раздался голос атаманши. Качнулся. – Иногда мечется он. Будто страхи снятся или мороки одолевают.

Я покивал, давая понять, что услышал атаманшу.

По всему выходило, что вариантов было немало. Любит нечисть злонравная охотиться на детей, манит ребятня их прямо-таки. И пока что не очень ясно мне было, кто же мучает мальчика. То, что я не чувствовал присутствия нечисти, давало понять, что тварь эта приходящая и сейчас она не в ребенке. Но и выйти ему из сна не дает. Но пока под такие пакости подходить могла и стрига-душежорка, и крикса… Хотя не очень сходится. Те все же помладше детей любят. В любом случае, пока не увидишь нечисть, не узнаешь.

Я повернулся к застывшей неподвижно Другавке:

– В засаду мне надо будет сесть в эту ночь. Поглядеть, что происходит.

И, глянув в глаза женщине, я понял, что передо мной нет больше хозяйки ватажников, лютой атаманши, от одного взгляда которой головорез Залазя лебезит, как нашкодивший отрок.

На меня смотрела мать.

– Поможешь? – одними губами шепнула она.

– Пока не могу сказать, – честно признался я. – Ночь покажет.

Она очень быстро взяла себя в руки. Губы сжались в узкую полоску, заиграли желваки. Кивнула.

– Хорошо. Но коль надумаешь сбежать или, хуже, сыну моему вред причинишь… Так пытать буду страшно, что все твои дружки с самых дальних капищ услышат. Так и знай, ведун!

С этими словами она резко развернулась и быстрым шагом вышла из хижины. Только тяжело ухнула массивная кривая дверь.

– Милая девица, – раздался знакомый голос Горына от входа. – Прямо-таки само обаяние.

Услышав верного спутника, я хмыкнул. Хотя поводов для веселья пока что особо не было.

Снаружи слышалось, как Другавка отдает приказания своим разбойникам, строго наказывает внутрь хижины не соваться, но и с меня глаз не спускать. Я устало сполз на землю и откинулся спиной на кровать, прикрыв веки. Голова гудела.

– Неждан, – услышал я заговорщический шепот Горына. – Тебя когда тащили сюда, я дорогу примечал. Ежели что, то можем стрекотнуть отсюда. Я мигом выведу.

– Нет уж, – собравшись с силами, чуть погодя ответил я. – Надобно посмотреть, что за нечисть такая повадилась мальца изводить. Да и рисковать, пытаясь улизнуть от разбойников, что эти леса знают как свои пять пальцев, такая себе затея.

Горын язвительно гаркнул:

– Ой, а выходить супротив неведомой твари ночью – это куда как безопасно, да?

– Да, – спокойно ответил я. – Дело-то привычное. От нечисти знаешь, чего ожидать. А вот от людей…

Череп не нашелся, что ответить, и умолк.

И я, наказав спутнику разбудить меня после сумерек, свалился спать прямо где сидел, у подножья кровати. Надо было набраться сил.

Ночь преобразила и без того мрачную хижину, превратив ее в страшную пещеру из сказок, в логово жуткого кошмара. Наверное, в подобном месте по описанию словоблудливых сказителей должен был быть заточен древний Вий. Погасшая печь еще долго отдавала тепло, но теперь в холодных тонах лачуги она выглядела застывшей черной махиной. Почему-то напоминала она мне сейчас памятную голову с Бранного Поля, забытый осколок былого ужаса. Бледные лучи лунного света, каким-то чудом пробившись сквозь кроны леса и бревна крыши, нашли свои лазейки и теперь застыли призрачными лентами. В этом блеклом сиянии медленно плыли пылинки, завораживая, чаруя.

Лучины давно погасли, да они и не нужны были. Только мрак и тишина, нет-нет да и прерываемая низким уханьем далекого филина. Неугомонный сыч все не успокаивался где-то в ночи леса, но для меня сейчас это был совершенно другой, чуждый мир, который остался за дверью хижины.

А здесь была только мрачная лачуга, я и маленький мальчик, забывшийся среди шкур на гигантском ложе.

Я ждал.

Еще с вечера, когда добрый Горын самыми непристойными выражениями все же умудрился вырвать меня из забытья, я стал готовиться.

Выглянув из хижины и обнаружив неподалеку пару молодчиков самого угрожающего вида, я наказал им натащить как можно больше еловых иголок. Те сухие, что устилали пол лачуги, не подходили: дух весь вышел. Мужики хмыкнули, переглянулись, но все же один из них прихватил мешок (уж не тот ли, который не так давно был у меня на голове?) и двинулся прочь из лагеря. По возвращении же он вновь был отправлен на поиски можжевельника, да не просто, а чтобы нарезал ветви аккурат по северу. Надо отдать должное Другавке: своих она держала в строгости, потому как ватажник не стал спорить и вновь двинулся в лес. Надо – значит, надо. Мало ли что атаманша и ведун-приблуда задумали. Меньше знаешь – целее будешь.

Получив все необходимое, я начал приготовления. Обустроив себе засадный схрон в виде низкого корявого пня, служившего в хижине троном, на котором собирался коротать ночь, я тщательно обсыпал вокруг него круг из еловых иголок, приговорив те нужным шепотком. Я очень надеялся, что на ту нечисть, которая может явиться сегодня, этот покров подействует и тварь не учует меня до поры. Ну а после я разложил ветки можжевельника и принялся с тщанием и усердием плести некое подобие кнута.

И вот теперь, сидя в ночи на пне в кругу еловых иголок и вооружившись своей поделкой, я ждал.

Минуты текли медленной вереницей, слипаясь в один тягучий комок бесконечности, и казалось, что время застыло, уснуло, разморенное бездействием. Но к такому мне было не привыкать: не раз доводилось коротать время в утайке в надежде выхватить какую хитрую нечисть из кружения. Да и учили сызмальства ведунов усидчивости.

Это только у богатырей все шустро. Ух, ах, вжух мечом-кладенцом – и готово. У нашего брата поскучнее дело.

Погрузившись в размышления, я коротал часы, и в какой-то момент мне стало уже казаться, что никто не явится, как вдруг…

Что-то привлекло мое внимание. Будто нечто сдвинулось в замершей хижине. Показалось?

Нет, вот еще раз! Едва уловимое, почти неприметное глазу.

Я втянул воздух, силясь учуять присутствие нечисти, и точно!

Теперь в лачуге был кто-то еще. Пока скрытый, спрятанный в своем кружении, но был!

Я до рези под веками всматривался в потемки, пытаясь уловить, ухватить движение, и вдруг остановил взгляд на кровати.

Точнее, под кроватью.

Замерев, затаив дыхание, я глядел туда, во мрак под кривой деревянной перекладиной.

Вот оно! В угольной черноте что-то шевельнулось!

И через миг из-под ложа поползла наружу страшная длинная рука с черными кривыми пальцами. Поискала по полу, пошарила, будто нащупывая неведомое. Уцепилась, вонзила в утоптанную землю обломанные ногти и напряглась, словно тянула своего хозяина оттуда, из мрака под кроватью.

Вот уже появилась страшная всклокоченная голова, маленький нос крючком, холодные, ничего не выражающие глазки, синюшная кожа и громадный зубастый рот, из которого стал появляться черный длинный язык. Он полз и полз, словно змея. Прощупывая себе дорогу.

Чудище довольно зажмурилось, и живой, будто отдельно существующий язык твари спешно стал перебираться наверх, на ложе, все выше и выше. Еще мгновение – и черный влажный конец его захлестнулся вокруг руки мальчика, и ребенок в тот же миг заметался, заворочался среди шкур. Он слабо постанывал, мотал головой, не в силах проснуться, вырваться из кошмара, в котором его держал бука.

Не так часто доводилось мне встречать бук, но узнать повадки, а особенно громадный приметный язык, не составило труда. Эти подлые небыльники питались детскими страхами, но чаще всего ограничивались запугиваниями или же кошмарами. Но порой, увы, случалось и так, что бука вгонял свою жертву в сон, и тогда уж, теряя над собой контроль, он «выпивал» несчастное дитя до дна. И это, по всему, был именно тот случай.

Не дожидаясь, пока небыльник продолжит мучать Ярчика, я рванул из своей засады.

Бука, до того меня не чуявший, а потому всецело поглощенный процессом терзаний мальца, был застигнут врасплох. В два прыжка оказавшись возле него, я с силой стал хлестать самодельным хлыстом, силясь попасть по языку. Но, к моему сожалению, тварь очень быстро очухалась, мигом отпустив свою жертву и ловко уворачиваясь от моих ударов.

Ночной мучитель оказался очень ловок и проворен. Его черный язык метался из стороны в сторону, норовя ужалить меня, схватить, и в какой-то момент он все же хлестнул в грудь с такой силой, что я отлетел к дальней стене, кубарем покатившись по полу и врезавшись в одну из груд награбленного.

Пока я, бранясь от боли и злости, выбирался из-под заваливших меня тюков, палок и кувшинов, я успел увидеть, что бука, шипя, медленно скрывается обратно под кроватью. Вот уже его и нет, лишь черный язык щелкнул в негодовании в воздухе пару раз. И улизнул следом во мрак.

Я поднялся, проклиная все на свете, подобрал бесполезный уже хлыст и подошел к ложу, где медленно затихал после кошмаров мальчишка.

Лучину получилось зажечь не сразу, руки немного дрожали, но все же когда мне удалось запалить огонек, то я поднес его к ребенку, чтобы осмотреть.

Все то же бледное лицо, тот же измученный вид.

Мельком я бросил взгляд на руку Ярчика. Ту самую, что еще недавно захлестывал черный язык буки.

Там, чуть выше запястья, еле угадывались пять красноватых пятнышек. Как от крапивы. А, нет, уже не пять. Я стоял над малышом и смотрел, как постепенно проявляется шестое пятно. Красная точка.

– Немного времени у нас осталось, Горын, – пробормотал я, зная, что мой спутник, притаившийся на посохе у входа, меня прекрасно слышит. – Точнее, совсем не осталось. Последняя ночь.

Я пожевал губами в раздумьях и добавил:

– Ты веришь в судьбу, друже?

Лучина начала коптить.

Когда на рассвете в хижину чуть ли не ворвалась Другавка, всклокоченная и явно не сомкнувшая глаз, я ждал ее, сидя на кровати подле сына.

Одного взгляда хватило атаманше, чтобы понять, что не все прошло гладко. Она приблизилась ко мне, сложила крепкие руки на груди и замерла в ожидании.

– Это бука, – сказал я негромко, бездумно поглаживая руку спящего мальчишки. Там, где виднелись алые пятна.

Женщина кивнула. Ждала.

– Из недобрых вестей, – продолжил я, понимая, что сейчас мне надо крепко держать ответ. От этого зависит моя жизнь. – Осталась последняя ночь. Потом…

Я помолчал.

– Потом всё.

Мельком глянув в лицо женщине, я понял, что все сказанное мной не имеет особого значения, что ждут от меня лишь одного: решения.

– Из очень недобрых вестей, – вздохнул я. – Бука потерял себя, вошел в раж, напитался донельзя, а потому очень силен. Здесь простые ведунские дела не помогут: не с простым ночным кошмаром уже дело имеем. Теперь только на тебя надежда… мать!

Другавка вздернула бровь так, что глубокая складка, залегшая над переносицей, разгладилась, разом смахнув маску суровой разбойницы.

– Как это – на меня? – хрипло шепнула она. – Да я эту тварь… изрублю! Только как? Ты научи, ведун! Голыми руками разорву… за Ярчика.

Ее ладони легли на боевые топорики, заправленные за поясную веревку. Замерли.

Я чуть подался вперед, к ребенку, поправил растрепанные волосы. И сам удивился этому ненужному, глупому жесту.

– Бука теперь силен, атаманша. Очень силен, – заговорил я не спеша, стараясь как можно лучше донести смысл сказанного. – Но нет силы крепче, чем материнская любовь. На все пойдет женщина ради своего чада. И тебе, Другавка, надо будет… увидеть буку, поверить в него!

– Я верю! – Жар ее дыхания обдал мне щеку. Атаманша резко склонилась, приблизилась почти вплотную. Крепкая рука ее больно сжала мое плечо. – Верю! Слышишь, ведун?

Я ждал именно этого. Не понимая сути сказанного мной, Другавка пошла самым понятным путем. Ведь кажется, что может быть проще: просто поверить во что-то на словах. Увы, но этого будет недостаточно. Потому как мы чаще всего верим по-настоящему лишь после того, как увидим это.

Вздохнув, я мягко отстранил распаленную разбойницу, примирительно поднял руку.

– Не все так просто. Я вряд ли могу объяснить тебе про кружение и про переход нечисти из Небыли, но это труднее, чем просто сказать «верую». Тебе надо будет поверить настолько истово, чтобы вырвать буку из его охоты, вытащить наружу. Лишь тогда он станет уязвим! – И, прочитав непонимание в голубых глазах Другавки, я вздохнул еще раз и добавил сурово: – Я не смогу тебя научить чуять нечисть, поэтому и сказал, что теперь все зависит от тебя.

И, обойдя женщину, я прошел к своим пожиткам. Начал копаться в котомке.

– В эту ночь ты будешь здесь, со мной! – бросил я. – Подумай, крепко подумай над моими словами. Все в твоих руках!

Честно говоря, я ожидал криков, брани или же банального удара топора мне по темечку, но спустя минуту за моей спиной лишь скрипнула тяжелая дверь.

Весь день я провел в стойбище разбойников. Меня больше никто не сторожил, и я мог позволить себе погреться под лучами робкого весеннего солнца. Леса вокруг еще не до конца оделись в зеленые сарафаны, но обилие елей служило хорошим частоколом для становища ватаги, скрывая их от лишних глаз.

Сам лагерь ничем не отличался бытом от других, виденных мной. Скудный скарб татей, призванный лишь удовлетворять самые крайние нужды, старенькие, явно натасканные из окрестных деревень котлы, чаны, утварь. Обустроились разбойники, видимо, на месте заброшенной давным-давно древней охотничьей заимки. Из крупных построек была лишь изба атаманши, которая снаружи, как я и ожидал, оказалась выстроена среди корней гигантского прямо-таки дуба. Уходила она длинным скатом крыши до самой земли, приземистая, почти вся покрытая мхом. Остальные же ватажники ютились в крохотных хижинах-землянках, низеньких, почти неприметных. Многие из них были так же выкопаны или под пнями старых елей, или же как часть бурелома. Хорошие схроны, и в сумерках можно было б и не приметить это поселение, если бы не вытоптанная в центре площадка – место сходок и дележа добычи. Да и то даже здесь, уж не чаяниями ли прозорливой атаманши, костровище было обустроено в глубокой яме, сбоку прикрытой обугленными бревнами. Издали огня и не увидать.

Почти весь день я провел именно там, на площади, развалившись на древнющем, наверное, помнящем еще времена богатырей полене. Разбойники, которых я насчитал в лагере не менее десятка, сновали по своим делам, приходили откуда-то из чащи и вновь уходили в леса, косились на меня, но в разговор не вступали. То ли по указке Другавки, то ли просто опасаясь странного ведуна, с которым атаманша затевала какие-то тайны в избе.

А может быть, всему виной был живой череп, грозно расположившийся на навершии моего посоха и посверкивающий глазищами. Ватажники – народ хоть и суровый, но все же нечистую сторонятся, лишний раз через плечо плюнуть не поленятся. Впрочем, до суеверий разбойников мне не было решительно никакого дела. Не мешают, и ладно.

А что косятся волками – так то загривок не грузит. Мне с ними в один набег не идти.

– Глянь-ка, Горын, как ты лихих людишек стращаешь, – хмыкнул я, провожая взглядом очередного разбойника, бородатого коротышку в неимоверно длинной рубахе и повязке на глазу, необычайно засаленной и грязной.

Мой спутник только презрительно фыркнул.

И я продолжил разглядывать разбойничье становище, дабы скоротать время до ночи.

– Как мальца спасать будешь? – вдруг спросил негромко Горын.

Я пожал плечами.

– На мать вся надежда. По-другому никак.

Череп долго смотрел на меня, прежде чем сказать:

– Тебе совсем нет дела до мальчишки?

– Вся надежда на мать, – с нажимом повторил я, чувствуя, как внутри начинает копиться злое раздражение.

Кажется, череп уловил это, а потому умолк до самого вечера.

* * *

Ночь, сестра-близняшка своей предшественницы, властно гуляла по хижине. Все было как и раньше: мрак по углам, серебряные лучи лунного света, безмолвие и недвижность. Разве что молчал в этот раз филин. Да еще помимо меня в еловом обережном кругу притаилась атаманша. Замерла в напряженном ожидании, готовая в любой момент рвануть в бой.

Иначе не умела.

Я ждал, понимая, что в этот раз бука будет предельно осторожен. Он запомнил мое нападение, наверняка запомнил и в любой другой ситуации плюнул бы на свою жертву да поплелся бы искать по миру другого дитятю. Но не в этот раз. Последняя ночь, тварь была одержима уже своей целью, она перешагнула грань дозволенного, из простого ночного кошмара став опасным чудовищем. А чудовища жаждут жертв, теряют любые остатки рассудка. В этом плане, наверное, подобная нечисть была сродни нежити или порождениям Пагубы. С ними больше нельзя было сладить, договориться, жить в гармонии. И вы оба перешагивали через ту черту, за которой начиналось простое и древнее, исконное как мир «или ты, или тебя». А потому я был уверен, что бука явится.

И не ошибся.

Вновь, как и в прошлый раз, во мраке под кроватью началось какое-то шевеление, поползла черная рука, скрежеща ногтями по полу, хлестнул в воздухе влажный длинный язык.

Бука пришел за своей добычей.

– Смотри! – шепнул я, дернув атаманшу за рукав рубахи. – Там, под кроватью!

Я видел, как Другавка напряженно всматривается в темноту, щурится, играет желваками, сжимает кулаки, изо всех сил стараясь углядеть хоть что-то. Но я понимал, что она не может рассмотреть ничего, абсолютно ничего. И значит, не может поверить.

Бука между тем вновь хлестнул черным языком и провел им по руке ребенка, не спеша, впрочем, начать свою трапезу. Наслаждался последней ночью? Опасался нового нападения и потому медлил?

Ребенок от этого касания дернулся, стал постанывать, метаться в кровати.

– Смотри! – захрипел я. – Смотри! Эта тварь терзает твоего сына! Только ты можешь ему помочь! Увидь! Поверь!

Атаманша скрежетала зубами и кусала губы. Она забывала моргать, боясь упустить нужное мгновение, и потому из глаз ее текли слезы, катились по щекам, падали крупными каплями на пол. Она очень старалась, видя, как ее ребенка терзают кошмары, как он медленно уходит из этого мира, не в силах ничего сделать. Беззвучно рыдая, она продолжала всматриваться во мрак под кроватью. А я, с отстраненным, чужеродным спокойствием наблюдая за мучениями несчастной женщины, вдруг понял, отчего не бросится лютая атаманша к малышу, отчего не начнет рубить в бессильной ярости воздух, стараясь наугад попасть по невидимому врагу.

Другавка верила мне. Верила случайно встреченному ведуну, чьего имени даже не знала. И именно эта вера в чудо моего ремесла держала ее в хвойном кругу, эта вера заставляла ее стараться увидеть невидимое.

Потому что так сказал ведун!

Да что же стало со мной, что я теперешний мог без щемящего сердца следить за страданиями ребенка, за терзаниями матери, будто смотря со стороны? Как безучастный наблюдатель.

Ты внутри этой беды, Неждан! Ты – внутри!

Я зарычал и, с силой оттолкнув задыхающуюся от слез Другавку, шагнул из круга. Шагнул, проявляясь перед злобно зашипевшим букой.

– Да неужто я совсем людское в себе растерял? – прошептал я и без раздумий, без сомнений бросил в оскаленную пасть чудища первые слова.

Работай, дар Лиха. Хоть на какое благо!

Теплится счастьем матери сердце,Месяца серп притаился на днеВ черном колодце. Тайному греться,Что приходилоВ сладостном сне…

Я бил нещадно, раз за разом, наотмашь. С каким-то упоением наблюдая, как корежит нечисть, как она раз за разом пытается спрятаться, уползти в спасительный мрак под кроватью. Норовит сбежать, но не может, выбиваемая такими простыми словами, таящими в себе невиданную древнюю силу. Лихую власть!

Стук под рубахой жизнью пылает.Вера чужая, чужая слеза.Так невозможно! Так не бывает!Смотри-ка, бывает!Открой же глаза…

Накручивая чудище на веретено своих слов, своего наговора, я буквально ломал буку, вырывал из его кружения, через силу, через саму суть мира вытаскивал из-под спасительной кровати. Тварь страшно выла, извивалась, совсем забыв про мальчишку, теперь она жаждала достать меня языком. Ударить, схватить, удушить.

Но силы были неравны. Каждое слово дара буквально втаптывало буку в пол, вколачивало в землю.

Теплится счастьем матери сердце.Алые капли. Малиновый сок?…

– Вижу!

Я, увлеченный наговором, не сразу понял, откуда пришел голос, как пробился в клетку, отгороженную от всего мира, клетку, в которой были только я и бука. А поняв, что это кричала Другавка, я резко обернулся и увидел.

Атаманша все так же продолжала стоять в бесполезном уже кругу из еловых иголок, испуганная, сжавшаяся, потрясенная, она с неподдельным ужасом глядела на искореженную тварь, что извивалась на полу, придавленная моим словом. Извивалась здесь, в Были, вырванная из кружения. И женщина видела!

– Теперь ты веришь! – не спросил, а скорее приказал я и громко засмеялся чужим, страшным смехом. – Теперь ты веришь!

Лишь этого мне недоставало, чтобы покончить с обезумевшим от детских страданий чудищем раз и навсегда.

Я повернулся к кровати и повторил:

Теплится счастьем матери сердце.Алые капли. Малиновый сок?Дрогнули ставни, скрипнула дверца.Спи, моя радость,Спи, мой сынок.

Щелкнули пальцы.

Страшно взвыл в последний раз бука. По его сухому телу прошли бешеные судороги, ломая, коверкая плоть, что-то хрустнуло, дрогнуло, прокатилось эхом по всей хижине. И все.

От твари не осталось и следа.

И вновь в ночной разбойничьей лачуге тишина и темень. Замерли мы с Другавкой, замер целый мир. Спал среди шкур маленький мальчик лет десяти со странным то ли именем, то ли прозвищем Ярец.

Хорошо спал, спокойно.

Или нет?

– Мама? – донесся слабый заспанный голосок.

Ребенок сел на кровати, с усилием протирая глаза кулачками.

И тут атаманшу прорвало. С рыданиями кинулась она к любимому чаду, стала прижимать, обнимать, стараясь чуть ли не вобрать в себя, защитить, уберечь ничего не понимающего сына. Тот лишь растерянно улыбался и ласкался к матери, не зная, в чем причина такой внезапной нежности. А Другавка все баюкала малыша, шептала что-то неразборчиво.

Я повернулся, прошел к выходу, прихватив котомку и посох с потрясенно молчащим черепом. Только коротко кинул через плечо:

– Был уговор, атаманша. Я ухожу.

И распахнул массивную корявую дверь.

Я чувствовал, как в спину мне упирался испуганный, полный ужаса взгляд женщины. Я знал, что в тот момент, когда я повернулся к ней во время наговора, она страшилась не буку – мало ли какая нечисть порой шастает среди людей…

Она страшилась меня.

А снаружи ночь уже бледнела, грозя миру скорым рассветом.

* * *

Мы шли, выбираясь от становища разбойников наугад, каким-то тайным чутьем понимая, что это нужное, единственно верное направление.

Нас никто не останавливал, за нами никто не гнался.

Шли молча.

Шагая между стволов в предрассветном тумане, плотнее кутаясь от утренней росы в свою распашню, я думал… Теперь стало совершенно ясно, что отмерло во мне что-то живое, человечье. И хоть верить я в это отказывался до последнего, но надо было иметь силы признать, что мало что стало трогать меня. Чужое горе, чужая радость обходили стороной. Будто проваливалось это все в ту самую гулкую утробу где-то в груди. Все же, что испытывал я, казалось мне теперь привычкой, эхом старых укладов, вещами, которые делаешь из раза в раз, потому что делал так всегда.

Как поклон углу предков в любой избе.

Но самое жуткое, что понимал я: не вызывает это знание во мне ни страха, ни печали.

Запели, просыпаясь, первые птахи, постепенно наполняя тишину леса переливами трелей.

– Ты вот говорил, ведун, – вдруг как бы между делом бросил Горын, – что сила Лиха завсегда отзовется. И не угадать как. Потому и боролся с подсовываемым тебе даром каждый раз, старался без надобности не применять матушкин подарок. Так?

– Так, – кивнул я, не совсем понимая, к чему клонит мой спутник.

Горын помолчал.

– Сейчас, как я понимаю, надо было? – спросил он погодя.

Я лишь кивнул. Отчего-то стало зябко, неуютно.

– Как думаешь, чем отзовется?

Я остановился. Воткнул посох в податливый мох, повернул костяную голову к себе.

– Не знаю, Горын. И, честно говоря, знать особо не хочу. Но… – я спокойно выдержал внимательный взгляд призрачных огней, – обязательно узнаю. Всегда приходится узнавать.

И, не дожидаясь ответа спутника, вырвал посох и спешно двинулся дальше.

Уже совсем рассвело, когда мы выбрались на разъездную дорогу.

Широкая, в простор для телеги, не поросшая высокой травой, а значит, езженая, обещала она вывести нас к обжитым местам. И я оттого приободрился. Очень уж утомило меня в последнее время шататься бирюком по лесам и болотам. Тело требовало пару крынок браги и хорошего ночлега.

Взволнованный такими думами, я бодро припустил вдоль колеи, но не успели мы дойти до ближайшего поворота, как впереди раздалось конское ржание. А уже через мгновение нам навстречу выехал ратный разъезд. С десяток хорошо вооруженных всадников. Судя по богатой броне, одинаковым вострым шлемам и щитам-каплям с улыбающимся солнцем, то были витязи местного князя. Как там его Залазя называл? А, запамятовал.

Приметив меня, конные встали. Старший, крупный детина с легкой сединой в бороде, повернул круп лошади боком, чуть припустив удила, и громко гаркнул, распугав окрестных пичуг:

– Добра тебе, ведун! Встреча такая – добрый знак! Значит, дело наше благое. – Он говорил ладно, спокойно, но от меня не утаилось, как косится он на мой посох. Трусишь, воевода? – Ты бы не ходил без надобности в этих краях, странник. Орудуют тут лихие люди. Не знают жалости ни к кому. Ну да предки благоволят княжьим воинам: обложили мы их гнездо. Скоро быть сече. Не пожалеем супостатов! Долго их выискивали-выслеживали, да вот ночью пришли от дозоров вести, что сыскали тайное становище душегубов.

Слушая, как гонорится крепыш, я слегка улыбался. Сочтя это за благосклонность, ратник поклонился.

– Вижу, знаешь ты, что нужное дело делаем. Но все же поостерегись! Хоть человек ты и мирской, а все же не искушай судьбу! Ну, здрав будь!

С этими словами он махнул широкой мозолистой рукой, перехватил поудобнее копье и дал команду разъезду.

Глядя, как всадники кивают и объезжают меня с разных сторон, я лишь качал головой в ответ.

Вот минута-другая – и доблестная дружина под предводительством болтливого воеводы скрылась из виду.

А мы пошли своей дорогой.

Уже удалившись порядком от давешнего поворота, Горын приметил, что я что-то нашептываю себе под нос, и встрепенулся:

– Ты это что удумал, Неждан?

Я криво усмехнулся:

– Да думаю, пущай пару дней поплутают по лесам богатыри. Места здесь красивые. Дадим матери чуток побыть с ребенком.

И я еле слышно прищелкнул пальцами.

Горын долго, очень долго молчал, не сводя с меня призрачных глаз-огоньков, но потом сказал негромко:

– И это тоже отзовется.

– И это тоже, – кивнул я.

Я повернулся и, стоя посреди дороги, смотрел в лес.

Чудились мне звуки боя, лязг оружия, свист стрел и детский плач. Будто наяву видел я, как над изрубленным телом крепкой женщины рыдает хрупкий мальчик, стараясь невеликим своим тельцем закрыть мать. Что стоит над ним, занося для удара копье, крупный детина с проседью в бороде. И смеется с алого щита золотое солнце.

Нет!

Не будет такого. Пока не будет…

– Пойдем к Ладе, друже, – шепнул я. – Много чего надо у любавы спросить. Любимое сердце лучше подскажет.

Я помолчал и спросил:

– Ты веришь в судьбу, Горын?

Череп ничего не ответил.

Шум в деревне мы услышали загодя.

Еще не появились из-за пригорка крыши первых изб, а разноголосый гомон и нестройный хор дудок, гуслей и трещоток уже наполнил округу.

Не надо было долго размышлять, чтобы догадаться, что в селении было великое празднество. Уж никак не меньше свадьбы. И впрямь: стоило мне только пересечь шаткие мостки над неглубоким рвом и ступить за черту ворот, как меня буквально подхватил хоровод ряженых, задорных и изрядно хмельных людей. Передо мной мелькали веселые лица, мне что-то горланили на ухо, куда-то тянули за рукав или же просто хлопали по плечу, так и норовя сунуть в ладонь чарку. Я вежливо кивал, осторожно отстранял очередную залитую брагой плошку и аккуратно протискивался через толпу.

Честно говоря, будь моя воля, я бы обошел эту деревню десятой дорогой, опетляв ее оврагами, но после долгого пути припасы мои иссякли, а потому уже пару дней в животе моем противно урчало и ныло. Ранние лесные ягоды или прошлогодние беличьи схроны спасали мало. Лес, увы, еще не народился дарами. А потому скрепя сердце я решил идти к людям.

Хорошо хоть, уговорил Горына отсидеться до поры в котомке, потому как ведун не ведун, а на доброе празднование прийти с черепом… то дурной знак. Могут и кольями отходить по спине, разомнут гостинцы обдерихи. Мой спутник, конечно, поворчал, но больше для порядку. Сам он все прекрасно понимал костяной своей головой.

Между тем я все же смог пробиться через пестрый человеческий поток и увидал наконец саму причину переполоха.

Так и есть: свадьба.

Богатая.

И, судя по тому, что родичи жениха уже степенно шли к громадному дубу, вокруг которого между могучих кривых корней возвышались истуканы пращуров, шел второй день празднества. Позади остались выкупы, ратные подвиги, уговоры родни и прочие бесчисленные ухищрения, на которые шли близкие невесты, чтобы наставить как можно больше силков. Отмели вениками тропинки до дома молодой, отплакали первую поминальную сестрицы-подружки, пришла пора идти кланяться предкам.

Сколько раз я бывал на свадьбах, от самых местечковых, полудиких и до роскошных княжьих, каждый раз умилялся я этой незримой связи женитьбы с поминками. Оно и понятно: невеста, покидая родной дом, словно умирала для близких, переставала быть частью семьи, уходила под чужую крышу. Чудно, но все же насколько многогранно и плотно вплетены были эти обряды друг в друга. А потому всегда любил я наблюдать за этим, видя двойное дно.

Меня больно толкнул локтем в бок какой-то рыжеватый детина, дыхнул мне в лицо густым смрадом браги и заорал прямо в ухо:

– Экую красоту отдают, а! И кому! Сыночку старосты!

– А кому должны? – невинно спросил я.

Детина только махнул рукой, шумно вздохнул и шатнулся в сторону, мигом растворившись в бурлящей толпе. А я, пожав плечами, принялся разглядывать шествие.

Невеста в белой траурной сорочке шла чинно и степенно, понурив голову. Вел ее под руку отец, кряжистый, загорелый дочерна мужик. Сурово хмурил брови, хорохорился, но, по всему видать, было ему лестно так выгодно выдавать дочу. По лицу его можно было прочитать, как подсчитывает он новые барыши да прибыли. Желательно в мешках зерна.

Следом за ними двигалась родня, мрачная и пасмурная. Первыми, как водится, шли братья, словно живой стеной прикрывая тихую и потемневшую от горя мать. А вокруг роем бешеных дрекаваков носились сестрицы, подруги или же просто наемные плакальщицы. Выли, вскидывали руки к небу. Особо рьяные даже порой падали на колени прямо в пыль, норовя ухватить белые полы рубахи невесты.

А впереди, у древнего дуба, окруженный деревянными идолами и такими же недвижными родичами, стоял жених. Был он хорош собой, белокур, статен и горяч. Даже отсюда я видел, как ему трудно было устоять на месте, не выдать своего волнения. Сразу было ясно, что любит, что не по указке тяти женится.

В неистовом буйстве толпы (по такому случаю съехались все окрестные деревни) это тихое течение невесты к неподвижному жениху смотрелось еще более мрачно и траурно. Как гадальный венок, утекающий меж стремнин по буйной реке. Тоже мертвым укорот.

Наконец молодые воссоединились и встали возле алтаря, низкого широкого камня, грубо отесанного и глубоко вросшего в землю. Родичи замерли по обе стороны, образуя широкий полукруг, и к жениху с невестой вышел старик в богатых одеждах. Скорее всего, уважаемый знахарь или другой ведающий человек. А может, по такому случаю затребовали у князя из ближайшего града мастеровитого гадателя или мудреца. Серебра потратили небось тьму.

Не поскупился староста.

Мне не было слышно отсюда, что бубнил старый щеголь, да в том и не было нужды. Обычные заверения, клятвы пред ликом предков и друг другу. Вот уже старик подпоясал молодых, плотно перехватив обоих одной лентой. Повернулся к идолам, что-то выкрикивая, а после одним умелым движением сорвал алую ленту и повязал на одну из ветвей дуба. Мол, теперь их доля связана воедино и пращуры тому порука.

Чуть погодя невеста склонилась и медленно сняла с жениха один из сапог.

Левый, если от меня смотреть.

Перевернула и вытащила из обувки несколько монет.

И в тот же миг вся округа взорвалась таким радостным ревом, что, казалось, сама земля заходила ходуном. Родичи с обеих сторон кинулись обниматься да целоваться. Хлопнули, открываясь, новые бочки с медом и брагой, и понеслись над деревней веселые песни.

Смотря, как зардевшиеся и слегка смущенные молодые в сопровождении бабок и устланиц брачного ложа идут в одну из изб, я невольно споткнулся взглядом об одного мужичка. Низенький, неказистый, даже кривой. И почти сразу в голову ударила знакомая чуйка.

Нечисть.

Хотя здесь и было полно всяких небыльников, как и в любом другом селении, и наверняка те же дворовые да домовые сейчас гуляли не меньше людей, но все же один из следов ощущался особо остро.

Я стал искать давешнего мужичка в толпе, но того уже и след простыл. Щуплый, низкорослый и узкоплечий, ничем он не выделялся из толпы. Такой же хмельной, такой же покачивающийся и голосящий. Если бы не хитрый цепкий взгляд, на мгновение встретившийся со мной.

Шагнув было вперед в желании отыскать подозрительного коротышку, я вдруг налетел на скалу. Точнее, сначала мне так показалось. И лишь подняв взор, я понял, что передо мной был тот самый хмурый загорелый мужик. Отец невесты. Он долго смотрел на меня мутным уже взглядом, а после, приметив очелье, растянул усищи в широкой улыбке и забасил так, что у меня заложило уши:

– Ба! Ведун! Вот уж хороший знак! Люди добрые! – Он схватил меня за руку и стал кружить вправо-влево, видимо показывая упомянутым добрым людям. При этом я телепался, как тряпица на ветру, чудом не выронив котомку и посох. – Предки благоволят союзу моей… ик… моей Срединки и… В такой день к нам пожаловал ведун, благой человек! Это знак…

Он голосил, размахивал руками и мной, а после под одобрительный гомон толпы потащил меня в большой богатый дом, как я подозревал, хоромы старосты. Там, скорее всего, сейчас начинался пир для родичей, близких и почетных гостей. И меня, кажется, только что заимели в качестве такого гостя.

Что ж, живот мой радостно заныл в предвкушении яств, и я мигом забыл про странного коротышку. Даже если нечисть, то явно не зловредная, а уж тем более не мертвяк какой. Подобные твари не таятся, сразу в своем кружении плетут беду. И потому я не стал особо спорить, дав затащить себя на гуляния.

Внутри хором было, кажется, еще больше людей. По крайней мере, чтобы протиснуться нам вглубь, даже здоровенному мужику из моего сопровождения пришлось изрядно попотеть и поработать локтями. Я лишь просачивался в освобождающийся небольшой коридорчик, увлекаемый бдительным отцом невесты.

Вскоре я был усажен на одну из скамей, втиснут чуть ли не насильно между каким-то купчишкой и веселым курчавым молодчиком – судя по обожженным крупным ручищам, кузнецом или молотобойцем. Оба также были изрядно хмельные и шумные. Загорелый усач стал что-то громко вопить, безуспешно силясь перекричать гул собравшихся, но вскоре отвлекся на что-то и совершенно забыл про меня. Я был этому искренне рад, не желая привлекать лишнего внимания, а потому, сгрудив котомку и посох к стене за скамьями, я с вожделением воззрился на столы, ломившиеся от снеди.

Здесь были и печеные гуси, и рубленые потроха, и самого разного рода пироги. Немерено котлов, от которых валил пар, манили завораживающими запахами, и стоило только догадываться, какие чудеса местных кухарок таят они под глиняными крышечками. Приметил я тут и длинные деревянные доски с томящимися на них щуками, карпами и мелкой рыбехой. Плошки поменьше были завалены кашами. А у главных столов распластался печеный кабан, попавший в окружение мореных яблок, солений и пряностей. Точнее, от самого кабана уже оставалось нещадно мало былого величия, потому как срезались с него пласты сочного мяса с завидной регулярностью. Ну а все это великолепие разбавлялось кувшинами, ладьями и ведрами терпких напитков.

Решив не упускать момент, я шустро пододвинул к себе блюда, что были поближе, и стал набивать рот. Я даже особо не разбирал, что запихиваю в себя, столь велик оказался мой голод. В моей утробе довольно быстро пропадали яства, да так, что купчишка по соседству отвлекся от очередной здравицы, одобрительно покосился на меня и хохотнул по-отечески:

– Ишь оголодал, ведунчик. Кушай, кушай, вон какой тощий, щуплый, что твоя осинка.

Я покосился на добряка и коротко кивнул, не отвлекаясь ни на миг от поглощения еды.

Между тем вокруг меня гудел народ. Пир уже вовсю разгулялся, быстро перейдя от чинных поздравлений в почти непрерывные возлияния, шумные пожелания обильного потомства молодым и прочие поводы наполнить и осушить чарку. Самих молодых, как и водится, здесь не было: им нынче уготовано до самого завтрашнего дня выполнять свои новые брачные обязанности. Ну а мы тут все всячески этому способствовали, раз за разом поднимая здравицу. Чтобы предки услышали и помогли жениху и невесте.

Я уже изрядно набил живот, а потому теперь вяло жевал длинный кусок соленого мяса, вполуха слушая размышления курчавого кузнеца по поводу правильного распаления горнила. Тот заплетающимся языком что-то втолковывал непонятно кому. Я на всякий случай поддакивал и подливал себе меда. В пузе уже порядком поубавилось пустого места, а в голове немного шумело от выпитого. Гул пира убаюкивал, обволакивал, а потому меня стало клонить в сон, и я уже подумывал, как бы улизнуть из хором старосты, найти какой-нибудь сеновал и порядком отоспаться, когда…

Знакомое чутье ударило резко и внезапно, давая понять, что неподалеку не просто нечисть, а нечисть, которая самым наглым образом использует свое кружение. И, судя по тому, что я мог это ощутить, была она совсем рядом. Разом сбросив с себя дрему, я стал водить взглядом по соседним лавкам. И совсем скоро вновь наткнулся на давешнего щуплого коротышку. Тот сидел напротив какого-то уже изрядно подвыпившего толстяка и с азартом подливал тому из кувшина. До краев. Я был готов поклясться пращурами капища, что еще минуту назад никакого мужичка тут и в помине не было.

Почувствовав на себе мой взгляд, мужичок приветливо улыбнулся, обнажив ряд мелких зубов, и приподнял лихо сбитый набок валёнок[2], под которым внезапно обнаружились небольшие рожки, торчащие по сторонам широкого, с залысинами лба.

Мужичок шмыгнул носом, так сильно задрав его, что на миг мне показалось, что у него поросячий пятачок, подмигнул мне и продолжил спаивать несчастного толстяка.

Я настолько опешил от наглости нечисти, что пару минут просто наблюдал за ним, открыв рот. Но, очень быстро вернув себе самообладание, кое-как выбрался из-за стола и двинулся прямиком к щуплому и его упитанному знакомцу.

Пока я проталкивался через гурьбу народа, стараясь не упустить из виду эту парочку, коротышка успел влить в свою жертву уже несколько чарок. И к тому моменту, как я все же добрался до нужной мне скамьи, состояние толстяка было плачевным. Он клевал носом, что-то бессвязно бормотал и пускал слюнявые пузыри.

Вот уж кого не ожидал я повстречать на свадьбе, так это опивня. Обычно эта нечисть промышляет по корчмам да питейным – в силу более постоянного потока жертв. Эти шустряки по большей части небыльники незлобные, более озорные, да и, честно говоря, никогда не понимал я целей их кружения. Спаивали выпивох, предлагая пить на спор, да и всех делов. Хотя бывали случаи, что доводили они тем самым кое-кого до смерти. Со злого ли умыслу или попросту от неразумности, то не знаю. Но случалось.

В любом случае бедолагу-толстяка надо было спасать.

Нагло присев прямиком рядом с коротышкой, я мимоходом отобрал у него чарку, которую он вновь намеревался сунуть несчастному, и негромко сказал:

– Ты чего озоровать удумал, рогатый? Чего тут забыл, а? Аль не знаешь, что перепивший на празднике всю радость попортить может? Хочешь перед домовыми ответ держать, чертяка?

Я как бы невзначай поправил ведунское очелье. Намекнул, мол, не только перед местной нечистью можно ответить.

И вновь удивило меня поведение опивня. Коротышка нимало не смутился, лишь снова усмехнулся и очень ловко выхватил у меня чарку обратно.

– Да я что? Я ж свары не чиню. – Он пригубил из кружки, не сводя с меня глаз. – Без злого умысла все, ведун! Вот с дружком моим новым выпиваем, только губы обмочить. А чтобы веселее было, так об заклад бьемся, кто больше браги одолеет.

– Очень занятно такие споры затевать, когда тебя хмель не берет, да? – прищурился я. То, что сии небыльники были невосприимчивы к выпивке, знал каждый. И вряд ли бы связывались с ними даже самые заядлые выпивохи, коль могли бы различить за случайным собутыльником эту нечисть. – Спаиваешь просто дурней, вот и весь сказ.

Я нахмурился и надвинулся на коротышку.

– Коль не захочет, – легкомысленно махнул рукой мужичок, как бы случайно чуть не съездив мне по лицу чаркой, – не станет пить. Я силой не заставляю, ведун.

Меня лишь хватило на то, чтобы прошипеть:

– От людей отстань, остолбень!

– А с кем же я тогда пить буду? – притворно накуксился небыльник, выпятив нижнюю губу. – Одному никак нельзя!

– Я с тобой выпью, – вздохнул я. – Только без закладов! И…

Я посмотрел на совсем уже скисшего толстяка и добавил:

– И мужика отпусти.

Опивень с хитрецой глянул на меня, поразмыслил с минуту и кивнул.

Как по чаровству передо мной образовалась полная чарка.

* * *

До рассвета оставалось никак не более часа. Еще чуть, и первые неугомонные петухи заголосят на всю округу, в это утро рискуя попасть в ощип, потому как только недавно затихли последние нестройные песни, угомонились самые стойкие гулены. И лишь теперь тишина мягким саваном легла на деревню.

Мы сидели с опивнем за краем деревни, привалившись спинами к частоколу и свесив ноги в то, что кто-то гордо называл рвом. На деле же это больше походило на канаву с вечно стоячей после дождей водой, убежище местных свиней. Сидели по-простому, прямо на траве, лишь чудом не соскальзывая в яму. Я и не заметил, как пролетели все эти часы, день сменился вечером, тот – ночью, и вот нынче темная красавица должна была уступить место умытой заре. Очень быстро в голове моей все события смешались в чехарду из здравиц, криков, обниманий и братаний. Чарка сменялась чаркой, кувшин – кувшином, а я все пил и пил. И, порядком уже хмельной, я о чем-то много рассказывал опивню, размахивая руками и то и дело хватая его за куцую душегрейку. Потом грустил, пел песни, вплетая свой голос в нестройный вой людей, а после смеялся какой-то совсем уж дурацкой шутке, услышанной краем уха. И, наверное, впервые за долгое время цепи, что стягивали мое нутро, лопнули, отпустили до поры. И, забывшись в бражном дурмане, я смог отринуть все. И плыл мир вокруг, унося меня в хмельное забытье.

Помню лишь, как я бессвязно посылал на уд Лихо, отчего люди вокруг боязливо плевали через плечо и норовили отсесть подальше. И их можно было понять: ведун-то, может, и найдет укорот на безумную нечисть, а вдруг зацепит? Нет, мы люд простой, нам эти свары между Былью и Небылью ни к чему. Отсидимся в сторонке. Их можно было понять, но я не понимал. А потому чуть пару раз не полез в драку, и тут надо отдать должное опивню: он удержал, отшутил, уберег.

И мы снова пили.

Много.

Мой сображник не отставал, отправляя в себя чарку за чаркой. Тоже буянил, веселился, подзуживал и горланил песни, но теперь я, даже будучи весьма хмельным, видел, как все это притворно. И не укрывалось от меня то, что это было делано, шуткуя. Так порой дети прикидывались излишне перебравшими меда, подражая или передразнивая кого из старших. Не зная, не понимая это состояние, они лишь повторяли внешнее поведение. Как вода в корыте лишь отражает лицо человека, не становясь им. Да и то хлопни ладонью по глади, взболтай – и пошли круги, ломая образ. Вот так и опивень лишь гримасничал, примерял на себя хмельную личину.

И мы пили.

Уж не помню, как мы добрались до частокола.

Но вот теперь с предрассветной свежести и ночного воздуха меня немного попускало, и мы просто разговаривали с этим забавным небыльником – пьяницей, неспособным опьянеть. Толковали обо всем на свете, баяли шутейки, веселые и грустные былички, вспоминали каждый свое. Точнее, больше говорил я, но казалось мне, что ведем мы с опивнем душевную беседу, что мы с ним старые и добрые знакомцы. Наверное, в этом и был дурман коротышки – расположить к себе.

Или это попросту действие браги.

Я уже почти сполз по бревнам частокола, мутным взглядом смотря на робкую розовую полоску вдали. Опивень же уже продолжительное время ковырялся с мехами, норовя откупить деревяшку-пробку. Откуда он выудил свою заначку, судя по бульканью, полную до краев, я не успел заметить. Да и чему удивляться: чтобы у опивня – и не было выпивки? Глупости говорите, дорогие мои! Я порой косился на него, но помогать не спешил. Чувствовал, что мне на сегодня хватит.

Вдруг где-то за полем послышался женский плач. И только теперь я понял, что повторялся он уже не в первый раз. Тихий, далекий, едва различимый. Неужто в беду кто попал? Или нечисть какая лютует?

Я резко вскочил…

Точнее, мне показалось так, а на деле я завалился набок, икнул и сполз-таки в ров, измазавшись липкой грязной жижей. Пока я выкарабкивался, опивень не сводил с меня насмешливого взгляда.

– Чего зубоскалишь? – заплетающимся языком сказал я. – Слышишь? Плачет кто-то. Может, беда! Надо поспешать!

И я принялся подниматься на ноги, опираясь о частокол. Тело слушалось необычайно плохо.

– Ой, не дергайся, ведун! – Небыльник наконец-то одолел закупорку мехов и теперь с нескрываемым удовольствием втягивал носом-пятачком бражные ароматы. – Нет никакой беды.

– Как нет? – возопил я и махнул рукой в ту сторону, откуда, по моему разумению, доносился плач. – Оглох?

– Это улишица, негораздок[3] ты этакий. – Он отхлебнул, смачно почавкал губами и довольно кивнул. – На дальнем погосте воет.

– Кто? – ошарашенно спросил я и не удержался, сполз обратно в траву.

Про улишиц я, само собой, слыхивал, но все думал, что это выдумки. Уж больно странной казалась мне такая нечисть, что описывалась у Ведающих. Да и заметки те были обрывочные и разные, больше походившие на слухи да сплетни селян.

– Красноглазая, – между тем продолжал наставительно опивень. – Плакальщица из лесных. Душевная баба… хоть и с башкой коровы. И с хвостом. В шерсти вся. Это получается, ведун, что она корова. Хах!

Коротышка захохотал и протянул мне выпивку. Я лишь скривился и отстранил подношение.

– Только на двух ногах ходит, – продолжил мой собеседник. – Как я. Как ты… нет, не как ты сейчас.

Он снова хохотнул и теперь сам приложился к мехам. Пил опивень долго и шумно, глотая и жмурясь. Продолжая корчить из себя пьянчугу. Наконец, оставив в покое свое пойло и аккуратно закупорив чурочкой горлышко, он бросил с ленцой:

– Как человек ходит, говорю. И глаза красные, знамо дело. Чтобы, значит, прозвищу соответствовать. Или наоборот. – Опивень громко пустил ветры. – Давно она тут. Я как в эту деревню перебрался, так и она поселилась спустя весну. Устал я, знаешь ли, от скитаний по корчмам, решил осесть в одном месте. А тут селение большое, веселое. Праздники опять же…

– А улишица что? – прервал я болтуна.

– А чего? – пожал плечами коротышка. – Как обустроилась, так и давай выть. А чего воет – чуры ее разберут. Поначалу местные-то боялись. В ночное ходили с дубьем да кольями, искали зловредную нечисть. Да им потом местный знахарь быстро растолковал, что к чему. Умный старикашка оказался. Он и меня приметил, между прочим. Хорошо, гнать не стал.

Теперь я понял причину наглости опивня. Хамоватый небыльник принял добро знахаря за покровительство, а потому считал теперь, что ему никакие ведуны не указ. Вот уж точно как дитя малое.

– А там и пообвыкли селяне, – хихикнул коротышка. – Ну, плачет и плачет. Есть, как говорится, не просит.

– А чего плачет? – тихо спросил я, вслушиваясь в далекие рыдания. Было в них столько тоски и безнадежности, что у меня защемило сердце.

– Кто ж ее разберет! – Опивень вновь потянулся к мехам. Видимо, он не мог долго быть без дела. – Может, о недоле своей печальной, может, о былом. Знаю только, рассказывали луговички, что каждую ночь ходит она на погост и ждет, пока какой-нибудь мертвяк из земли не вылезет.

– И что? – Я подался вперед. Уж коли нежить при деле, то явно недоброе чинить собирались.

– Да ничего! – передразнил меня мужичок, еще раз с надеждой протянув выпивку. Но я вновь отказался. – Вылезает к ней мертвяк, садятся они вместе на холм погребальный, обнимутся и давай вот так плакать. До первых петухов.

– И все?

– И все. А как зорюшка забрезжит, так мертвяк к себе в упокой забирается, а улишица на заброшенную мельницу спешит. Там она вроде обитается.

Я молчал и долго смотрел вдаль, в поле. Туда, где рыдала красноглазая демоница. Плакала, обнявшись с мертвецом.

– Ты это, – чуть погодя прервал тишину опивень, – не трогай ее, ведун. Она безобидная совсем.

Я повернулся к коротышке.

– Как ты, что ли?

– Как я, – с гордостью подбоченился тот, при этом чуть не выронив заветные меха. Но вовремя подхватил и заискивающе кивнул. – Может, все же по глоточку?

Я вздохнул:

– Давай уж. По последней.

Очнулся я только днем.

С трудом понял, что нахожусь я нынче в каком-то амбаре, на стогу прелого сена. Голова гудела, а во рту было так погано, словно ел я три дня лишь похлебку лембоев, знаменитую тем, что кидали они туда все подряд: от кореньев до улиток и червей. Тело напоминало о вчерашних гуляниях, и я понимал, что это не пройдет даром. Однако ж на душе мне стало легко. То ли выговориться надо было, то ли пар спустить, почудить.

Куда делся коротышка-опивень, я тоже не мог вспомнить. Да оно и к лучшему.

Вещи мои обнаружились здесь же, хотя я готов был поклясться, что оставил их вчера в хоромах старосты и более не трогал. Но ладно вышло, не пришлось тащиться через всю деревню на их поиски.

Я быстро собрался, ополоснул лицо у ближайшего колодца и, стараясь ни с кем не заговаривать, покинул деревню. Страшился я лишь одного: что заставят меня остаться на третий день празднества. Этого я, боюсь, не выдержал бы.

Уже порядком отойдя от селения, я остановился у придорожного пня, достал Горына и бережно насадил на навершие посоха. Черепу хватило одного взгляда на мою помятую морду, чтобы все понять, хихикнуть и не вдаваться в подробности.

Путь мой лежал прочь, но почему-то не уходил из головы далекий плач несчастной красноглазой демоницы.

О чем она рыдала из ночи в ночь, от какой тоски страдала? Как много еще неизведанного все же было на дорогах нашей Руси Сказочной, как много черных углов, в которых… что?

Да и стоит ли лезть? Мало ли что таится в темноте.

Деревня почти догорела.

Черная копоть хлопьями носилась вокруг, то и дело подхватываемая ветром. От остовов немногочисленных строений, которые здесь называли избами, еще тянуло жаром. Пламя пожрало почти все, оставив лишь головешки от бревен да тлеющие еще брусья сводов крыши. Одни лишь печные трубы, высокие и печальные, сплошь в саже, торчали пиками к вечернему небу. Казалось, что даже земля вокруг выгорела, отдавшись огню без остатка. Каким-то чудом не полыхнули ближайшие поля: то ли жухлая с весны трава еще не просохла, то ли ветер пощадил и не разнес головешки.

Удушливый смрад пожарища.

И смерти.

Дюк Миндовг, восседая на своем породистом, помилованном до поры жеребце, замер на вершине холма. Вокруг суетилась прислуга, готовя небольшой победный пир, расставляя раскладные столики, накрывая их цветастыми полотнищами, доставая невесть как припасенные изысканные яства. Длинный как жердь и стареющий уже походный бард водил в воздухе породистым носом и в думах помахивал пером, сочиняя, как повычурнее описать очередной подвиг Дюка. Высосать из паленой деревеньки что-то великое получалось плохо. Бард сопел, хрипел и с опаской косился на всадника.

Дюк со скучающим видом наблюдал, как там, внизу, его люди стаскивали мертвецов в центр деревни, сваливали их на площади, окруженной несколькими деревянными столбами, на которых были грубо вырезаны какие-то лица. Местные божки? Это мало интересовало Миндовга. К чему забивать себе голову чужими, уже отжившими свое устоями? Само собой, занималась такой черной работой, как свал мертвецов, только чернь. Пехотинцы-копейщики, связав в развалы свое оружие, теперь таскали местных жителей. Его верные бойцы дворянского рода и Братья, подчиненные Гуго, подобным себя не оскверняли, а потому лишь наблюдали со стороны.

Еще немного – и запылает очистительный костер, пожирая тела тех, кто не сгорел в собственных домах.

Дюк прислушался к себе. Он так и не мог понять, доволен ли он сегодняшней битвой, которую скорее можно было назвать бойней. Сражения почти не было. Те несколько мужиков с топорами да с десяток молодняка с кривыми то ли рогатинами, то ли копьями, что встали на защиту селения, не в счет. Хоть дрались они с отвагой обреченных, но умирали нелепо и быстро. Нечего и говорить: не ровня какой-то селянин родовому всаднику, проведшему жизнь в сражениях. А потому все кончилось, даже не начавшись. Да и на деревню передовой отряд Дюка налетел быстро и внезапно, выскочив из леса, не дожидаясь ни своих обозов, ни того, пока почти вся деревня разбежится по окрестным болотам и оврагам. Ищи их потом, выковыривай из-под каждого пня. А так почти никто не ушел. Миндовг еще видел, как самые шустрые пытались бежать, но конные рыцари быстро настигли их, так и оставив лежать среди прелого разнотравья.

В этот день Дюк не потерял ни одного воина.

И все же что-то грызло нутро всадника, не давало в полной мере насладиться очередной победой. Но он не признался бы себе даже под страхом ступенчатой казни, что знает причину той кислинки, что портит весь вкус. Хотя она, эта причина, вот – маячит рядом на своей куцей лошаденке, трясет смешными волосенками за ушами.

– Это могли быть хорошие рабы, – неожиданно для самого себя негромко сказал Дюк.

И покосился на Судью.

Впрочем, одного мимолетного взгляда на старика хватило, чтобы настроение Миндовга заметно улучшилось. Потому что теперь, каждый раз взирая на Гуго, он вспоминал ту ночь на постое пару недель назад. И перед глазами мигом вставало искаженное гневом и болью лицо Брата Вечного, полное ярости и… беспомощности. А еще вспоминал он вырезанный на спинке похабный знак. Дюк так и не добился ни тогда, ни позже внятного ответа, что же произошло в шатре Судьи, но этого ему, по правде сказать, и не требовалось. Ему вполне было достаточно, каждый раз глядя на старика, лелеять в памяти ту самую ночь. И мир в этот момент становился светлее, что ли.

Дюк не удержался, хмыкнул, что не укрылось от цепкого взгляда Судьи. Но Гуго, даже если и понимал, что так забавляет всадника, не показывал того.

– Нет, мой Дюк. – Старик покивал головой с таким сокрушенным видом, что впору было и впрямь поверить, что ему жаль тех несчастных внизу. – Это язычники! Они недостойны принять истину Вечного. Даже если мы силой склонили бы их в лоно Его, то яд старых обрядов, яд старых помыслов никогда не вытравился бы из них. И те твари, с которыми живут они в мире, вместо того чтобы выкорчевать эту погань, лишнее тому подтверждение.

Гуго воздел вверх сухонький старческий палец и завопил:

– Как змеи станут таиться они по ночам, в темноте, будто мыши почитать будут свои устои. Но самое страшное, что проникнут исподволь, подло и коварно омрачая чистоту веры в Вечного. Испоганят, исказят все, что им будет дадено!

Дюк, который не любил фанатичных речей Судьи, поморщился.

– Здесь много земли. Чтобы работать на ней, нужно немало людей, а местные дикари все же лишние руки. Руки, которые знают свои поля…

– Сюда придут наши кметы! – резко перебил его Гуго. Кажется, старик вошел в раж, совершенно забыв, кто перед ним. – Кметы, рожденные и взращенные под дланью Вечного! С чистыми помыслами и под нашей чуткой заботой!

Судья, немного придя в себя, осекся, принял прежний безобидный и даже растерянный вид и добавил тише:

– Не стоит пытаться приручить волка, мой Дюк, когда во двор можно привести послушных псов. Волка же надо убить!

– Когда-то все псы были волками, – задумчиво пробормотал Миндовг, но старик сделал вид, что не расслышал.

Тем временем внизу, у столбов, из груды тел образовался уже добротный курган. Гуго привстал в седле и махнул рукой, смешно взметнув широкий рукав рясы. Пара Братьев кинулась к горе покойников, и каждый швырнул несколько факелов. Пламя занималось медленно, нехотя, словно оно уже устало, пожирая деревню, и теперь, изрядно переевшее, лишь облизывало трупы, лениво тлея на окровавленных одеждах. Дюк вновь поморщился, заранее чувствуя запах паленой плоти. Нет, он не был брезгливым, годы суровых походов вымели почти всю дворянскую мишуру, но этот приторный запах каждый раз вызывал у всадника легкую тошноту.

– Что с тварями? – спросил Миндовг, чтобы отвлечься от неприятных ощущений.

– В округе уже извели, – коротко бросил Гуго, с плохо скрываемым наслаждением наблюдавший за разгорающимся погребальным костром. – Пока ваши бравые вояки тут сражались с пахарями, Братья тоже времени даром не теряли.

Дюк пропустил мимо ушей явно намеренную колкость и про себя лишь отметил, что раньше Гуго себе такого не позволял. Чувствует себя ущемленным после позора в шатре? Или же, наоборот, решил показать, кто держит печать Дома в этом походе? В любом случае пока что всадник решил оставить этот выпад без внимания.

– Всякую дрянь уничтожили на корню по всей округе, – продолжил Гуго. Если он и был раздосадован тем, что его стрела не достигла цели, то виду не подал. – Кое-какая сельская нечисть норовила скрыться в болотах, но мои люди дело свое знают. Не упустили. Заодно и диких духов пожгли в той дубраве.

Судья коротко мотнул ушастой головой, указывая на ближайший лесок. Дюк проследил взглядом, куда указал старик, и долго рассматривал скрюченную, будто высохшую, умершую чащу. И теперь он осознал остро и ясно, что сидело в нем занозой, непонятным и неприятным глубинным чутьем.

Тишина.

Лишь легкий гул костра, ржание лошадей да шум возни прислуги за спиной. Да еще скрип пера барда, поймавшего наконец вдохновение.

Ни трели птиц, ни шелеста листвы, ни стонов ветра в поле. Будто природа вокруг онемела.

– Вы, дорогой мой Судья, такими методами все земли загубите, – поморщился в третий раз Дюк, брезгливо поджав губы. – Вот изведем мы дикарей, приедут принимать наш подвиг король Витлоф, лорд Бранх и другие семьи Дома. Приедут смотреть – и увидят вот это. И спросят: а где те богатые наделы, щедрые земли да недра, золотом полные? С кого, интересно, спросят? А если с визитом надумает приехать сам Судья Судей Вечного, преподобный Пшеш?

Последнее Дюк бросил как бы невзначай. И попал. Лопоухий Гуго разом посерел, лицо его осунулось, и весь он, показалось, сжался, будто улитка, стараясь втиснуться в свою черную рясу. Недаром ходили слухи, что лишь святой Пшеш, кроткий милый старичок, может нагнать страху на любого из Судей. Видать, даже на такого зверя, как Гуго, управа есть.

«Вот тебе, старый дурень!» – не без злорадства подумал всадник.

Однако Судья очень быстро взял себя в руки, покряхтел и, заглядывая снизу вверх в лицо Миндовгу, лелейно промурлыкал:

– Мы же уговаривались, мой Дюк, зовите меня Гуго. Матушка звала меня… Ах да, я вам уже говорил. – Он хихикнул притворно и вдруг разом вцепился холодным взглядом в опешившего всадника. Не отвести глаз, не убежать, не скрыться.

Добавил медленно и жестко:

– Это пока что так. Когда исчезнут все твари, сгниют их пристанища, чтобы не было у нечисти даже маленькой лазейки спрятаться, искоркой улизнуть, тогда и очистится природа от этой пагубной связи. Оживет земля, вырастут новые леса, вернутся свежие воды. Только уже без порождений диких этих земель, а такие, какими задумывал их Вечный. Правильная природа. Чистая!

Дюк слушал Гуго, пытаясь унять в себе раздражение и презрение к этому фанатичному кровожадному старикашке. Больше всего сейчас хотелось ему выхватить шестопер и размозжить эту плешивую лопоухую голову, словно перезрелую тыкву. Но он смотрел в холодные глаза Судьи, стиснув зубы до скрежета, и не двигался.

В конце концов, впереди еще много дел. Дел, в которых мерзкий Гуго и его верные псы более чем необходимы. Как бы ни относился к ним всадник, Братья Вечного были надежным щитом от любой нечисти. Необходимое зло. Все же тебе не обязательно любить свой боевой молот, чтобы крушить им врагов. Это просто орудие.

Впереди еще много земель. До их цели – места встречи с другими дозорными воинствами – никак не меньше пары месяцев пути. И это если двигаться теперешним хорошим темпом, не увязая по верхушки колес повозок в грязи, как было в первые недели вторжения. Местные вожди небось уже собирают ополчения. Варвары любят решать все в главной битве. Что ж, им доставят такое удовольствие.

Когда Гуго наконец решил, что его присутствие рядом с досточтимым всадником не нужно, и, пришпорив свою клячу, потрусил вниз, к костру, Дюк посмотрел ему вслед и процедил сквозь зубы:

– Когда-нибудь ты мне будешь не нужен, Гуго, которого матушка ласково звала Гугеш.

И рявкнул через плечо одному из личных стражников:

– Труби сигнал. Выступаем!

Слуги, которые только закончили все приготовления к пиру, начали вздыхать, но одного хмурого взгляда хватило, чтобы вся челядь тут же принялась за сборы.

«Достопочтенный Мстивой и сиятельный Шмра будут ждать меня у развилки большой реки, неподалеку от града русов со странным названием Вьялище. Там и порешим!» – думал Дюк, наблюдая, как в деревне спешно собираются его воины, заслышав трубный глас.

Где-то рядом восторженно вздыхал походный бард, довольный своей новой балладой о славном Дюке, светлоликом Гуго и коварных ордах дикарей.

Судья, уже порядком отъехавший, вдруг обернулся, с неприязнью покосился на стихоплета, и в его глазках на миг показался голодный зверь.

– Ведун! Стой, ведун! Да веду-у-ун же! Погоди ты!

Я обернулся на крик.

От чахлого перелеска, что раскинулся по правую руку от поля, ко мне спешил какой-то мужик. Издалека трудно было его разглядеть, да и солнце, не по-весеннему яркое, било прямо в глаза, но голосил он так, что распугал всех птиц в округе. И теперь вспорхнувшие из трав потревоженные стаи воронья с недовольным граем носились над моей головой.

Остановившись, я с тоской смотрел на бегущего. Небось какой-нибудь бедолага из ближайшей деревни со своей кручиной. Прознал от вездесущих мальцов о бредущем мимо ведуне и теперь спешит за помощью. Брату молотило на ногу упало? Приструнить овинника. Доча-дуреха на заигрывания местных молодчиков отвечает излишне открыто? Происки босорки. Кумушка почем зря языком мелет? Так то никак иначе, что кикимора шалит. А кому с этим разбираться? Так ведуну! Вон как раз один такой и идет.

Покосившись на Горына, я проворчал:

– Как думаешь, какую беду несет?

– Какую бы ни нес, – наставительно заскрипел череп, вглядываясь в фигуру вдалеке, – вся наша. Ведун ты или не ведун?

– Ведун, – вздохнул я, стараясь подавить в себе липкое и холодное раздражение.

Тем временем торопыга успел уже достаточно приблизиться, и теперь я мог рассмотреть несчастного. А по-другому его назвать никак не выходило. На его сухом теле болтались рваные обноски, перемазанные засохшей грязью так, что с большим трудом различались в них некогда очень богатые одежды. Расшитая узорами алая когда-то рубаха теперь представляла из себя сплошной пласт бурой корки, из которой торчали пучки жухлой травы и веток. Рванина штанов, которые в былые славные времена могли стоить никак не меньше трех отщипов серебра, теперь имела самый жалкий вид. А на ногах был лишь один сапог. Зато богатый, из мягкой кожи, с щегольски загнутым носком, обитым медью. Кушак мужик где-то потерял, как и шапку с кожушком, если такие когда-то имелись при нем. Все же весна, свежо еще. Лицо бедняги, обветренное и осунувшееся, также было порядком измазано грязью и налипшей землей. Задыхаясь, он добежал до меня и буквально рухнул в дорожную пыль.

– Ограбили его, что ли? – шепнул череп без особой уверенности. – Ватажники?

– Тогда он точно не у того защиты искать вздумал, – так же шепотом вторил я спутнику.

Между тем мужик, жадно хватая ртом воздух, все же набрался сил и выплюнул несколько слов:

– Баба… Белая баба!

Он поднял на меня голубые глаза, полные неподдельного дикого ужаса.

– П-помоги!

И я лишь застыл с открытым ртом, понимая, что передо мной уже мертвец.

Он плелся за мной битый час. И все бубнил, бубнил.

Сначала были мольбы, потом посулы, потом угрозы, и вот теперь лишь монотонное и почти отрешенное «помоги!». За это время я узнал, какой я великий и достославный, после же мне были обещаны злато, серебро и каменья драгоценные, надел земельный под Ишем-градом и пять – нет, шесть – коней. Породистых! Чуть погодя выяснилось, что я тварь бездушная, черное племя и сын полоза. А там уже дошло и до того, что как минимум меня надо высечь батогами до кровавой каши на спине, а еще лучше сдать славным ратникам да некоему воеводе Печоге, который, кстати, старый знакомец мужичка и не откажет тому в удовольствии лично запытать гнусного ведуна до лютой смерти. Но вскоре я вновь становился хорошим… и так по кругу. Но мужик все же выдохся и теперь плелся за мной по пыльной дороге.

Я пытался отогнать надоедливого спутника, но тот ни в какую не шел прочь, видимо, надеясь хоть как-то охраниться рядом с очельником. Можно было бы назвать меня бесчувственным, но нет. Точнее, не совсем так. Пусть меня и мало трогало горе встречного, но коль была б вероятность помочь, то не отказал бы, потому как крепко помнил ведунские наказы старших да и доброго дела не чурался.

Но я был бессилен.

Как, впрочем, и любой ведун, чаклун, чаровник или даже сам царь-колдун из детской сказки про Жар-птицу.

О чем я, само собой, мужичку доходчиво объяснил.

Но ужас приближающейся расправы и скорой гибели совсем лишил несчастного разума. Он искал спасения и хватался за любую, даже самую призрачную, надежду.

Мне трудно было винить его в том.

– Я тебе повторяю, – повернулся я в очередной раз, устав слушать бубнеж. – Не могу я тебе подсобить. И никто не может. Одно твое дело теперь, коль ты и впрямь видел Белую бабу… Злые дела свои вспомнить, у ближайшего круга пращуров повиниться в них да надеяться, что услышали чуры тебя, а потому участь твоя будет не шибко страшной.

Сказал я и понял: не слышит. Ничего не слышит.

Махнув рукой, я развернулся и зашагал дальше, в гневе вбивая посох в сухую землю. Горын от этого клацал челюстью, но молчал.

Пересекая поле, думал я, как мне отделаться от обреченного человека. Очень уж не хотелось быть очевидцем того, как заберет бедолагу предвестница. Помню, что меня, еще мальца, до ужаса пугали поучения наставников про Белую бабу. Мол, иногда явиться могла она к несчастному, и значило то, что уготована тому смерть скорая. Забирала его баба через три дня и три ночи. Говорили, что являлась она только к тем, кто тяжкое зло совершил и раскаянья не чувствовал, но приходила лишь тогда, когда тому срок был скорый в Лес идти. Перехватывала она свою жертву у яги и с собой забирала. А куда? То никому не ведомо. Позже, много позже, копаясь в записях Ведающих, находил я заметки, что выглядит Белая баба так: станом как девица, в платье белом, погребальном, а ликом же черна и страшна, как старуха мертвая, волосы ее сухие, словно живые, вьются над головой… Домыслы то были или побасенки, потому как одно знал я крепко: никто не может более увидеть предвестницу, кроме того, за кем она явилась. И ни изгнать, ни спровадить ее нельзя. Оно и понятно: мыслимо ли отворотить судьбу?

Потому и старался я отвадить мужичка.

* * *

Вечерело.

Над полями постепенно угомонились птицы, чуя скорую ночь. Тени становились длиннее, а в синие краски небосвода стали добавляться розоватые и густые желтые тона.

Близился закат.

– До ночи, видать, постой не найдем, – прикинул я, щурясь на медленно заваливающееся за край полей солнце. – Свернем в лес, там схоронимся. Не хватало еще в полях ырку повстречать.

– И то верно, – скрипнул Горын. – Дело баешь.

Как ни странно, говорящий череп не производил на несчастного мужика никакого впечатления. Он, казалось, вообще впал в бредовое состояние, что-то бормоча себе под нос и поводя по сторонам безумными глазами.

Еще раз глянув на мужика и плюнув в сердцах, я свернул с дороги и стал пробираться через высокую траву к возвышающейся неподалеку чащобе.

Не прошло и часа, как мы вошли под своды первых ветвей. Лесок был не сильно густой, не поросший ивняком и кустарником, а потому пробираться через него можно было достаточно легко. Походив меж деревьями, я быстро нашел несколько неглубоких засечек на коре. То был хороший знак – значит, где-то поблизости или домовина, или закуток охотничий. А любой странник или же заплутавший знал, что по негласному укладу всегда там можно и припасов найти, и огнивом разжиться. Да и крыша над головой никогда не бывает лишней, от дикого зверя уберечься. Все лучше, чем на прелой хвое ночь коротать.

Особо не обращая внимания на притихшего приживалку, я двинулся вглубь чащи, туда, где, как я полагал, была заимка. И верно: не успело стемнеть, как мы вышли к древней землянке.

Скаты крыши, уходящие под дерн, давно уже поросли мхом и травой. Темные доски, которые еще кое-где виднелись, были порядком подгнившие и трухлявые. Схрон этот, выкопанный и срубленный, наверное, еще во времена царя Гороха, все же выглядел достаточно добротно и не норовил вот-вот обрушиться на головы случайных гостей.

Кое-как протиснувшись внутрь через узкий покосившийся проем, я огляделся. Неверного вечернего света еще вполне доставало, чтобы увидеть, что к чему. Было тут все скупо, но ладно. Пара скамей, грубо срубленных из толстых стволов, небольшая колода, служившая столом, да под невысоким потолком навесной кладник для припасов. Чтоб мыши да мелкая живность не погрызли. Медведь – тот, конечно, бы достал, но, чтоб не было ему сюда ходу, проход в землянку перегораживала крепкая на вид дверь. Да и лаз был, надо сказать, такой, что косолапый даже с зимовья не пробрался бы.

Мне с моим ростом пришлось пробираться в три погибели. Заглянув в припасник, я с удовольствием обнаружил внутри пучок прелой расщепы, пару лучин и весьма увесистый шматок мяса, сушенного по методам степняков. На ощупь хоть и было оно таким твердым, что впору клинья в ладью вбивать, но я знал, что стоит только немного помучиться, срезав пласт, да кинуть его в бурлящую воду, как станет оно мягче пуха.

Поблагодарив вслух прежнего постояльца и поклонившись в дальний угол темным идолкам пращуров, непременному атрибуту каждой охотничьей заимки, я стал обустраиваться. Уж где-где, а на лесном постое про такое забывать не стоило: коль не угодишь чурам, то обязательно беда какая будет. На яму с кольями не вывели бы, конечно, но вот дым в срубе застить так, что ночевать невозможно, вполне учинить могли. Так что лучше лишний раз спину погнуть да в ладу быть.

Совсем затихший мужичок, про которого я даже немного подзабыл, пристроился на дальний край лавки и теперь лишь с опаской поглядывал на дверной проем. Кажется, сейчас он, укрывшись под какой-никакой крышей, почувствовал себя в меньшей опасности.

Я лишь покачал головой и, примостив посох с Горыном на лавку, принялся разводить огонь в маленькой печурке.

Ночь уже вовсю властвовала снаружи махонькой лесной хижины, залив мраком все окрест. В печи тлели угли, играя под низкими сводами багряными бликами и пуская на бревенчатый потолок землянки страшные тени от свисающих жухлых трав, корней и сушеных грибов. Я, плотно перекусив оставленными гостинцами (еще раз благодарность неведомому предшественнику), блаженно развалился на лавке.

Мужик, не двинувшись с места и даже не удосужившись хоть попытаться очистить бедовые свои одежды, так и сидел на краю скамьи встревоженным щеглом. Пару раз я окликал его, предлагал поесть, но он лишь мотал головой и все норовил отодвинуться подальше от двери. И потому в конце концов я оставил эти попытки.

– Сколько с той поры минуло? – после долгого молчания все же спросил я.

Мой сосед недоуменно воззрился на меня. Я вздохнул.

– Когда видел ты ее?

Я намеренно не стал упоминать имя Белой бабы, чтобы вновь не вогнать в ступор хоть немного оклемавшегося бедолагу. Тот долго шевелил губами, возводил глаза к грязному потолку и наконец выдавил:

– Третьего дня. Да, аккурат третьего дня. Я ехал по торговой дороге с Верес… проведать родню ездил. У жены там мать… была. Я обратно конный ехал, один. И вдруг… она!

Он шумно сглотнул, и я заметил, как тряслись мелкой дрожью его руки.

– Прямо передо мной, – продолжил мужик чуть погодя, собравшись с духом. – Парит в воздухе, ведун! Будто дух! Сама статная, платье белое колышется, до земли не достает, а лицо… черная маска мертвой старухи, ведун! И глаза… Потянула она ко мне руку… Со страху я с коняки рухнул и кубарем в овраг. А дальше плохо помню. По лесам метался, в норах хоронился, а потом глядь: ты через поле идешь. Я к тебе и рванул…

Он помолчал и тихо добавил:

– А ты…

И мужик махнул рукой с такой горечью, что мне невольно стало совестно.

– Значит, последняя ночь, – просипел с лавки Горын, стараясь, чтобы его не услышал мужик. – По рассвету предвестница явится за ним.

Я кивнул.

Вдруг дверь в землянку с грохотом распахнулась, выбитая мощным порывом ветра. Холодный, леденящий поток заметался под сводами, дунул в печь, расплескав сноп искр и унося с собой хрупкие остатки света. И почти сразу мир вокруг нас погрузился во тьму. Утонули во мраке, сливаясь в единый слипшийся ком, коренья, бревна, скамьи и кладник. И лишь в дверном проеме блестел холодный свет луны, разрываемый тенями качающихся ветвей.

И в тот же миг раздался душераздирающий крик.

Мужик, очертания которого я еле мог различить, забился, вдавился в самый дальний угол и, судорожно отмахиваясь руками, бился в истерике.

– Уйди! – орал он, переходя на истошный визг. – Прочь!

Я переводил взгляд с корчащегося от ужаса тела на дверь.

На пустой дверной проем.

И понимал, что сейчас, невидимая для меня, там замерла Белая баба.

Ждала.

Раньше срока она бы не забрала этого несчастного, но и довести перед гибелью свою жертву до седых волос ей было, видать, в радость.

Мужичок уже лишь скулил, пуская слюни и находясь в полуобморочном состоянии. Он дергал ногой, мелко сотрясаясь всем телом, и, кажется, напрудил под себя.

Даже представить себе я не мог, какой ужас он испытывал, что видел там, в проеме, буквально глядя в лицо своей скорой гибели.

Разом шагнув вперед, я захлопнул дверь и накинул тяжелый засов-корягу. Запалил лучину – спешно, торопясь. Вот робкий желтый огонек заплясал на кончике, весело затрещав и разбрасывая искры от щепы.

– Ветер, – хрипло сказал я, стараясь хоть как-то подбодрить содрогающегося в рыданиях человека. – Просто ветер.

Притулив палочку с трепещущим огоньком на ржавый подвесок, я отошел к двери, якобы проверить засов. Не забыл при этом прихватить с лавки и Горына.

– Может, если бы он ума лишился, оно и к лучшему, – шепнул я черепу, дергая корягу за сук. – Себя потеряет, забудет, оно легче будет…

– Ты почем знаешь? – злобно прошипел Горын. – Может быть, хоть постараемся ему подсобить?

Я озлился:

– Лично я не припомню ни одного укорота супротив Белой бабы. Это ж как против яги или Мары с голым гузном выступать! – выругался я и ехидно добавил: – Может, ты чем подсобишь, что подскажешь? Сам баял: мол, много веков помню, всякое видел. Давай, выручай, древний ты наш!

Череп надолго умолк. Он скрипел зубами, вращал глазами-огоньками и что-то бормотал. Я же от пустой злобы бесцельно раз за разом дергал запор.

За моей спиной тихо поскуливал побитым псом мужичок.

– Мало, конечно, толку, но вспомнилось мне такое! – внезапно забормотал Горын так, что я невольно вздрогнул.

И на мой вопросительный взгляд он затараторил:

– Совсем забыл я. Да и, по правде, думал, что не пригодится никогда. Давнее дело было. Когда-то, много веков назад, еще до богатырей, говорят, ходила по земле дочь Мары. То ли неприкаянная была, то ли упустила ее Владычица, а может, искала, как вернуться, заблудилась, да только тот дом, куда она входила, мертвым становился, потому как несла она саму смерть. И не было от нее спасения, и не было ей разбору, в чей дом прийти. Долго жили в страхе люди, иссякал род человеческий, а потому взмолились они чурам да пращурам. Услышали рыдания наследков своих предки, собрали силы могучие и отправили в мир коня златогривого. Чтобы уберег он род людской. И тот дом, перед чьим порогом ударил он копытом, становился недоступен для дочери Мары. Потому как был тот конь противоположность гибели. Так с тех пор и повелось, что вешать стали люди подкову над дверьми, дабы отпугнуть смерть.

Я нахмурился, пытаясь понять сказанное Горыном.

– Но то лишь старая былина, Неждан! – добавил с сомнением череп.

– Но подковы люди и по сей день вешают, – задумчиво сказал я. – Истоки этого обряда давно выветрились из памяти, но привычка осталась. И водружают люди вновь и вновь заветную дугу лошадиную над проемом, сами не ведая того, что творят.

Я глянул на верхнюю перекладину входа, а после кинулся на пол, копошась в прелой листве и хвое, заглядывая под лавки.

– Хижина ветхая, древняя, но промысловые люди – народ суеверный, – бормотал я, ползая на коленях. – А потому когда-то случайный охотник или бродяга обязательно бы подвесил подкову. Да только бревна сгнили давно, обветшало все. Но была, была! Вон и щель от клинышка есть.

С этими словами я кивнул на дверной проем. Горын, грубо брошенный мной на одну из скамей, только присвистнул.

Я шарил по земле, обдирая пальцы, пока вдруг не нащупал прохладный влажный металл. С победным видом я выудил из грязи и воздел над головой старую, изрядно проржавевшую подкову.

– Неждан, – с опаской пробормотал череп, – это всего лишь былина, сказание. Мало ли что люди делают по старым устоям. Да и Белая баба не дочь Мары, кто знает, возымеет ли на нее такой укорот действо?

Я долго смотрел на Горына и после спросил холодно:

– А какой у нас выбор?

И тот ничего не ответил.

– Из избы ни ногой! – Я говорил медленно, раздельно, после каждой фразы долго вглядываясь в грязное лицо мужика. Понял ли? Услышал ли? – К двери не подходи. Подкову заветную не трогай, то твой единственный оберег! Я укорот поставил, внутрь теперь Белой бабе ход заказан!

Бедолага часто-часто затряс головой, давая понять, что уяснил, а после попытался бухнуться мне в ноги. Он что-то бормотал, и из глаз его катились крупные слезы, оставляя на грязных щеках размазанные борозды.

– Полно! – отведя взгляд, бросил я. – Наружу тебе хода нет. Я сделал что мог. Что сделал ты, чтобы нагнать на себя бабу… то я не знаю. Да и не мое дело.

Я отстранился и, взяв вещи, быстро вышел из землянки.

Меня встретил серый лесной рассвет и плывущий туман.

В кронах деревьев защебетали первые птицы.

– Ты оставил его медленно умирать.

Мы шли сквозь чащу, стараясь выйти на дорогу. Деревья, словно морочая нас, водили по кругу, а дымка, нависшая повсюду, не давала распознать дорогу.

Я ничего не ответил.

– Рано или поздно у него закончатся припасы. Дождевая вода в сточной бочке. – Горын говорил спокойно, отрешенно, будто подводил черту. – И он… В лесной землянке будет лежать мертвец, умерший в страхе…

Я больно ударился плечом о невесть откуда выскользнувшую из тумана ветвь и зашипел.

Куда смотрит леший? Добрый человек блуждает почем зря.

Я прислушался к своим ощущениям. Нет, проказ нечисти не чувствовалось. Просто проклятая дымка морочила и водила за нос.

– Лучше бы ты прирезал несчастного… – сухо добавил Горын.

Я остановился, внимательно посмотрел на своего спутника и сказал:

– Он просил помочь укрыться от Белой бабы.

Тут я приметил впереди небольшой просвет и, улыбнувшись, вновь глянул в блеклые огоньки черепушки и добавил:

– Я помог.

Горын не стал больше спорить, доказывать или браниться, а просто продолжал смотреть мне прямо в глаза.

Я отвел взгляд первым.

– Возьми еще, смотри, как исхудал в дороге!

Лада пододвинула ко мне поближе горшок с варевом. Пахло оно так здорово, что я, умявший уже пару блюд, не удержался и вновь подложил себе добавку. Орудуя внутри деревянным черпаком, я украдкой поглядывал на ведунку. Любовался.

Оставалась она все той же, какой помнил я ее в самую первую нашу встречу: резвая, даже буйная, с непременно криво рубленными волосами и той неуловимой искрой в зеленых глазах. Хотя нет, я понимал, что обманывал себя, рисуя прошлый образ поверх нового. Стала она теперь… рассудительней, что ли. В движениях появилась выверенность, даже стать. Так ведут себя уже степенные люди, повидавшие жизнь и хлебнувшие от той самой жизни сполна. Может, было в ней теперь что-то извечное, женское, и я мог бы назвать это материнским, коли довелось бы мне в детстве познать это чувство. Но мне не с чем было сравнивать, а потому оставалось лишь выдумывать, на что это могло бы быть похоже.

За то долгое время, что я не навещал Ладу, она весьма привела в порядок новое свое жилище. Теперь хижина, некогда больше всего походившая на дивную избу из страшных сказок, обрела опрятный и даже приветливый вид. Не появилось, конечно, на окошках резных узоров да цветастой росписи над крышей, но все же исчезли страшные коряги вкруг избы, бревна стен перестали походить на лишайные стволы бурелома, поваленные внахлест, и даже длинная печная труба будто стала белее. Каким чудом хрупкая девушка умудрилась справиться с тем, что не всегда под силу нескольким крепким мужикам, было загадкой. Небось волшбой промышляла, с нее станется.

Я улыбнулся своим мыслям, набивая рот очередной порцией горячей еще похлебки. Обжигающий жар разливался по телу, грозя скорой дремой. Давно не харчевавшись вот так, по-домашнему, я наслаждался каждым мигом. И не столько едой, сколько уютом теплой избы, чадящей лучиной, гулом печки и девицей, что сидела напротив. Сидела, уперев ладонь в щеку, водрузив локоть на стол и не сводя с меня глаз. Будто любовалась.

Вот уже почти день прошел, как я вернулся сюда. Почему-то я боялся назвать это домом, но знал, что теперь меня всегда здесь ждет та, с кем мы связаны неотрывно. Место, где мне всегда будут рады. А вернувшись, выяснил и то, что многое за время моих странствий тут приключилось. Так, рассказала мне Лада, что новый помощник ее, пузатый коловертыш, оказался весьма расторопен в делах и как раз он-то многое помог наладить в быту. Помимо этого неугомонный небыльник постоянно где-то пропадал, после принося в зобу самые разные диковины. Ведунка даже пошутила, что так он когда-нибудь принесет, чего доброго, или меч-кладенец, или скатерть-самобранку, или какой еще из древних предметов былин. С него, воришки, станется. Но бранить небыльника она не стала, понимая, что подобное в природе коловертышей, да и не со зла он таскал всякое. Также выяснилось, что в таинственной хижине помимо заветного пояска сыскалось в закромах еще много чего полезного да странного.

– Знаешь, Неждан, – так и заявила мне ведунка после того, как мы вдоволь наобнимались, намиловались с разлуки и обогрели-приютили меня с дороги. – Не знаю, какая доля вывела нас к этой избе, да только неспроста. И сдается мне, что жила тут ох непростая знахарка. Баба обиталась такая, чьей силе позавидовать мог бы могучий колдун. И гостинцев от нее осталось немало.

Я тогда не очень понял, о чем толковала Лада, а она не унималась:

– Ты не кивай, как жердь на ветру. Говорю тебе: хата непростая! Давно никто тут не жил, а все целое. Неужто ты думаешь, что никто бы не позарился, никакие лихие людишки не обшарили бы все, наткнувшись на покинутое жилище? Вот то-то же. Если и были обереги, то мы их не видим или же…

Она понизила голос, будто боялась, что изба за нашими спинами подслушает:

– …или же нас она впустила сама, к себе вывела.

Я тогда думал посмеяться, успокоить встревоженную Ладу, но вдруг прикинул, сколько всего случалось с нами, сколько выплутало да вымело дивных тропинок, а потому не удивился бы я, коль попалась бы нам хижина заговоренная, от чужих глаз скрытая. И я лишь пробормотал что-то про «поразуметь бы надобно», а после разговор и сошел на нет.

Вечер за окнами начинал копить в лесу густые тени. Я наконец-то расправился с трапезой, благодарно кивнул и, чуть откинувшись на лавке, привалился спиной к теплым бревнам стены. В нос ударил сочный запах сруба и ветоши, будто бы избу только вчера сложили. Но удивляться мне было недосуг, потому как Лада вновь продолжила свой рассказ, отложенный на харчи.

– А вскоре прознали про меня люди из соседних деревень. – Она легко поднялась и стала прибирать со стола. Я было рванул на помощь, но то ли рвение было сильно деланым, то ли не указ я гордой ведунке, но она остановила меня коротким властным жестом. Сиди, мол, гость дорогой. И я не стал спорить. – Не волнуйся, ишь кочетом вскинулся. Прознали, значит. Я сама-то думала, как бы беды не случилось. И понять местных было бы можно: поселилась в лесу дикая баба – кто такая, чем живет? А вдруг невпопад с кем встречусь в лесах да как обернусь ягой… Вот тогда бы был пир на весь мир. Но обошлось. Конечно, селяне сами не ходили – гостинцы носили, задабривали. Знакомились, значит. Так и я в долгу не осталась. Руки же помнят, да и голова на плечах не только чтобы в нее есть. Стала я им варить зелья да примочки разные. От лихорадки, от пустодоя, от залома. На бересте приписочку оставляла да вместо гостинцев на пень клала. Благо всегда в деревне кто грамотный есть, резы прочесть сможет.

Она споро убрала посуду, не забыв сунуть котелок обратно в теплые недра печи, чтоб простоялся, не застыл. Вытерла руки длинным, вычурно вышитым полотном (гостинец селян аль проказник-коловертыш приволок?) и продолжила:

– Так и стали жить-поживать. Со временем осмелели люди, стали ближе к избе ходить. Да только я хоронилась от чужих взглядов. Яга внутри незнамо когда показаться может, а потому не дергала долю за усы. Походили они да и отстали, поняли, что добрый лад уединение любит. Потому гостинцами и обменивались, как раньше. Но как-то раз случилась у них беда…

Лада вдруг громко рассмеялась, всплеснув руками.

Она звонко хохотала, не в силах успокоиться, утирала проступившие слезы, а я сидел на лавке напротив нее и любовался ведункой. И только теперь понял, что как только переступил невидимый порог леса, выйдя на полянку перед избой, так будто бы ожил, стал прежним. Не тянула в груди неведомая пустота, не гложило что-то потаенное, не стояла за плечом тень матушки, не давило безразличие. И было мне с Ладой легко и дивно, как в ту ночь, когда рассказывала она мне про свои странствия, про маупуна, про лобасту, а я тогда слушал вполуха и все смотрел на нее, смотрел. Будто желал запомнить тот миг навечно. Вот так и сейчас погружался я в ее бытие, и то, что рядом моя любава, служило мне будто стеной, опорой и щитом.

От всех бед на свете.

Девица все же смогла успокоиться и заговорила, отдышавшись:

– Как-то поутру слышу я голоса у избы. Думаю, неужто пришли бить местные? Может, прознали что? Я дверь на запор, обереги вкруг пояса, поверх поясок Зраки.

Лада хихикнула, указывая на коловертыша, мирно сопящего у самой печи, чем изрядно, скорее всего, доводил домовую кикимору. Небось востроносая бабка в бешенстве.

Вот в этом и была вся Лада. Кому бы еще взбрело в голову имя речь нечисти?

Пока я пытался поразмышлять на эту тему, что было тяжело на сытый желудок, ведунка продолжила:

– Так вот, поясок Бяки одела, шепнула ему: мол, коль что – выручай. И сама из затворенного окна как можно грознее давай голосить: «Зачем пожаловали, люди добрые? Пошто покой мой тревожите?»

Я не удержался, прыснул в кулак, глядя, как Лада изображает себя же, пытаясь басить и надувая щеки. Она же лишь махнула рукой в притворной обиде и продолжила:

– А мужички, я-то потом разглядела в оконце, что пришло их с пяток, шапки посрывали, кланяются и наперебой голосят: «Матушка»… Это я, значит, матушка, представь! «Матушка! На тебя одна надежда. Много добра ты нам сделала, как тут обжилась, много хворей спровадила. Пришли за советом и помощью мы, потому как не к кому нам больше обратиться. Нет у нас ни знахаря, ни чаровника сельского, ни тем более ведуна, что с Небылью слад любой найдет. Завелся под мостом, что по тропе от Малых Пяшек до корчмы хромого Берчика, черт. Страшный, лютый. Проходу никому не дает! Людей губит! Помоги, матушка!»

– А ты? – Я, невольно увлекшись повестью, подался вперед.

– Так а я спрашиваю: мол, как это – народ губит? Сколько сгубил? Сам понимаешь, что коль нечисть завелась да еще и людей смертным боем бьет, то дело серьезное и надо все вызнать. А они мне знаешь что говорят?

– Ну?

– Замялись и бубнят, потупившись: «Вообще-то, пока никого особливо не сгубил тот черт, но дважды Мякитку, сына кузнеца, под мост кидал, водой грязной забрызгивал да мочиться под себя заставлял!» – Лада вновь хихикнула. – Тут уж я смекнула сразу, что за пакость обзавелась. Говорю: «А Мякитка ваш небось не дурак выпить?» И мужики так закивали, что я уж боялась, их головы прям там и повалятся. Надела бы их на колья, заставила бы глаза светиться, а? Яга я или не яга все же?

Ведунка, пребывая в самом хорошем расположении духа, видать, истосковалась одна-одинешенька, уже изрядно веселилась. И так она резвилась, что, похоже, не заметила, как пару раз за рассказ свой оборачивалась той самой ягой, оплывая сажей и меняясь. Не замечала, а я и не подавал виду.

Коль научилась уживаться с собой такой, то и слава чурам.

– Тут мне все ясно и стало. Небось пропойца Мякитка в одно из своих хождений из корчмы чем-то прогневил ичетика, водяного чертика, живущего под мостом. Нечисть та мелкая, безобидная, живет себе тихо в тине под досками, попивает бражку да иногда бегает русалок за зады щипать. Коль не трогать его, конечно. Но если насолил, то злопамятный он донельзя и каждый раз, как приметит поблизости обидчика, напакостит как может. Вот, видать, Мякитке-дурню и досталось. – Ведунка мельком глянула за окно, будто высматривала кого-то. – Но мужикам-то не растолкуешь. Да и как укорот небыльнику дать? Тут ведун нужен. Со злым ичетиком даже знахарь не столкуется.

– И ты пошла? – угадал я сразу.

– А что ж я, в беде их оставлю? – развела руками Лада. – Рано или поздно Мякитка и утопнуть может. Знамо дело, не ичетик его убьет, но спьяну лицом бултых в воду – и все. Сам знаешь, бражный и в луже утонуть сможет. А потому наказала я мужикам идти до хат и не беспокоиться. И Мякитке наказать в эту ночь через мосток не ходить. А сама, как стемнело, пошла…

Лада с хитрецой прищурилась, блеснула изумрудами глаз.

– Места мне эти мало знакомы, да и в потемках проблуждать можно было долго, но благо сообразила я у тех мужичков путь выведать. И по наказу уж ту тропку и мостик нужный нашла. На всякий случай я и оберегов взяла, и осины нарезала. Лишним никогда не будет. Ичетик хоть чертик и мелкий, но мало ли. Неведомо, насколько его дурень тот деревенский обидел. – Ведунка глянула на меня лукаво, улыбнулась. – Морозно было еще в ночь, хоть и весна уже, а потому продрогла я изрядно, помню. Стала кликать я ичетика, да все без толку. Не хотел водный чертик перед первой встречной являться. Тут я и смекнула да и говорю: «Привет тебе от дружка твоего, Мякитки, с которым вы тут каждую ночь веселитесь». Ох, Неждан, что тут началось! Выскочил из-под бревен ичетик, все свое дело позабыл. Сам махонький, мне по пояс едва, а злющий. Жуть! Стал он хвостом крутить, воду с тины нагонять, рычать на меня, кидаться. Еле успела я наговор кинуть да укоротить буяна, иначе с ног до головы облил бы меня жижей вонючей. А как он присмирел, так я и сказала ему, что слукавила, что ведунка я и помочь хочу. Чтобы лад был. Чертик, знамо, перепугался, но запираться и удирать не стал. И поведал он мне, отчего свара случилась. Сидел он, ичетик, значит, у себя под мостом. Погода – мерзость, вечер не задался: и соседушка-хухлик, что под камышами у стоячего ручья живет, в гости не зашел, и русалки местные, дуры вертлявые, разбежались. В общем, грусть-тоска, выпить не с кем. Совсем было приуныл чертик, а тут слышит: идет кто. Дай, думает, предложу доброму человеку разделить чарочку. Вот и выскочил навстречу. С самыми добрыми намерениями. А Мякитка то ли спьяну, то ли в потемках струхнул порядком, подумал, видать, что допился. И давай гонять бедного ичетика первой попавшейся дубиной. И все бы ничего, да только разошелся не на шутку молодчик да и хватанул своим орудием прямо по крынке чертика. По той самой заветной, в которой брага нескончаемая. И вдребезги! Тут-то коротышку и прорвало. Он, выходит, с добром к людям, а ему и по загривку дубьем наваляли, и заветную посудину разбили. Уж он и накинулся на выпивоху. И с тех пор затаил обиду и поджидал того каждую ночь. Не на шутку разозлился подмостник.

Лада хихикнула еще раз, развела руками.

– А дальше, сам понимаешь, молва людская понеслась, обросла небылицами да отрастила рога. Не те рожки, что у ичетика на сизой морде, а прямо рожищи! Так и стала свара двух выпивох страхом всей округи. Хорошо, сообразили мужички ко мне прийти, а то быстро бы мостик тот, которому все величие-то – три дощечки да ступенька, стал для всех страшным местом, гиблым местом. А ты лучше меня знаешь, что́ страхи людские могут породить.

Я улыбнулся и придвинул к себе кувшин, который ведунка предусмотрительно оставила на столе. И покосился на притаившегося возле двери Горына: мол, мне ли не знать, как страх в чужих глазах велик.

– И чем порешили-то? Уж не прогнала ли ты чертика? – спросил я, подливая из кувшина в чарку густого, резко пахнущего травами настоя.

– Что ты, – замахала руками Лада, приняв мою шутку за чистую монету. – Поболтали-покумекали мы с рогатым, обиду его я разделила и поняла. И впрямь вышло недобро. Но сошлись на том, что придет Мякитка повиниться да проставится брагой. Чтобы смыть ссору. С тем и разошлись. Я то местным и передала в следующее утро, как они заявились. Наказала все сделать по уму, тогда и перестанет озоровать ичетик. Покивали ходоки, согласились…

Лада вдруг выхватила у меня чарку, глотнула и вновь рассмеялась:

– Решили они, Неждан, идти всей оравой к мостку. – Девица подлила себе еще. – Мол, чтобы черт точно не обидел молодчика, да и убедиться, что вражда закончена. Набрали крынки браги в откупную… Сам понимаешь, что случилось, да?

Я захохотал:

– Небось перепились все. Нашли что удумать. К ичетику, известному любителю залиться до красных глаз, толпой да с бражкой идти.

– Три дня без просыху, – тоже засмеялась Лада. – А потом еще неделю мне бабы местные на пенек заветный дохлых мышей подкидывали. Услужила, мол. Но ничего, обошлось. Быстро все улеглось, в русло прежнее вернулось.

Мы еще долго сидели за столом, говорили о разном.

Поделился я тем, как сходил проведать Баяна, что узнал, что уразумел. Говорил я без утайки, спокойно, но чувствовал, как тревожится ведунка, как хмурится красивое ее лицо. Поведал я и про Обряд, что задумывали Ведающие, и про уговор с Лихо, и про мое не к месту рождение. Не скрыл я, что оказался лишь пустышкой, чаркой без дна, потому и не таили от меня ничего: нечего было таить. Иногда Горын что-то поддакивал со своего насеста, и Лада слушала его. Я, зная, что они шушукались между собой сразу после моего прихода, хотел было разобидеться, но не смог. Было мне рядом с ведункой так спокойно, что ни перебранки с черепом, ни прошлые свары меня нынче не трогали.

– Думаю, Лада, что лишним я был, лишним и остался, – сказал я, помолчав. – Не стоит мне вылезать, лишний раз долю бередить. Коль дадено было в Обряде дюжину защитников земли русской, столько пусть и делают свое дело. Сама знаешь, что каждый раз дар матушки, чтоб ей пусто было, незнамо чем оборачивается. А какая сила у братьев да сестер моих? И если отмерено встать на страже двенадцати, то коль я рядом встану, то… не перебьет ли это хребет мирозданию? Не порушится ли все то, за что стоим?

Девушка пересела рядом со мной на лавку. Взяв мою руку в свои ладони, она крепко сжала их, заглянула мне в глаза и твердо, как могла только опытная ведунка, сказала:

– Не нам про такое думать, Нежданчик! Да и пустые это все мысли, от них не будет ни толку, ни покоя. Но вижу я, что раз так сложилось, значит, нужно такое. Надобно было, чтобы больше вас в Обряде было на одного. На тебя, Неждан. И значит, должен ты помочь своим братьям и сестрам! – Она придвинулась почти вплотную, почти коснулась моего лба своим очельем и шепнула: – Время ли сомнениям поддаваться, когда земля родная в беде?

– А в беде ли она, Русь наша? – с сомнением пробормотал я. И впрямь, убедили мы себя все, что грядет беда, что вот она – уже на пороге. Ведающие-отступники во главе со старым Баяном понарассказывали баек, и мы приняли это за истину. – Шел я деревнями да острогами, не слышал я про зло грядущее. Живут люди в мире, бед не знают.

Лада потемнела лицом, отвела глаза. Где-то в чаще завыл ночной ветер, зашелестел листвой, заскрипел ветвями. И оттого стало вдруг в избе нашей втройне теплее, роднее и уютнее.

Я вопросительно воззрился на девушку.

– Зря говоришь так, – негромко пробормотала она. – Веют злые ветра, чую я это ясно. Идет гибель с северных окраин, погань лютая. И то, что во мне осело от Пограничья, от яжьего знания, то ведает про беду. Чую зло, а что – то растолковать не могу. И не мор это, не лихорадка… Те по-другому пахнут, что ли. Враги.

– Да что ж наши люди, ворога не били, что ли? – искренне удивился я. – Не тот повод, чтобы обряды вершить да десятки лет к тому готовиться…

– Не зубоскаль, – резко оборвала меня Лада, и я, если честно, оторопел, потому как не замечал ранее за ней такого. Видать, серьезная была беда. – Не подводили тебя ранее Ведающие, нет повода и теперь им не верить! Так отчего ведешь ты себя как мальчишка?

Я не нашелся, что ответить.

Ведунка вздохнула:

– Спать пора. Утро вечера мудренее. Завтра в блюдечко смотреть будем, что в мире творится, прознавать. А сейчас – покой!

И она одним ловким движением погасила лучину.

За окном выл бродяга-ветер, раз за разом заводя тоскливую песню.

Следующий день прошел в трудах да быту.

Мы долго чинили покосившиеся плетни, нет-нет да и грозясь насадить Горына на одну из жердей и оставить там дозорным. Череп притворно обижался, но долго молчать не мог, а потому вновь и вновь начинал болтать без устали. Коловертыш, крутясь под ногами, больше мешался, однако я сам не замечал, как дело при нем ладилось. Видать, то и имела в виду Лада, говоря о помощи мелкого небыльника.

После мы топили баню (точнее, ту куцую пристройку за главной избой, которую я сначала принял за нужник), и я долго и с удовольствием отмывался от дорожной пыли, въевшейся за время странствий аж под кожу. И Лада, вновь увидев мои шрамы на спине, долго причитала и сокрушалась, охая ничуть не хуже сварливой женушки. Горын и в этот раз не преминул подлить масла в огонь, в красках расписав давнишнее уже мое злоключение в заброшенной бане. При этом он показательно не замечал, как я грожу ему кулаком из-за спины ведунки. Пообещав себе отомстить вредной черепушке, я отбрехался, что это все пустяки, и каждый сделал вид, что поверил другому.

Так незаметно свечерело, и мы вновь расположились в избе за столом. Зная любовь Лады к обрядам да мастерство ее, помноженное на таинства яги, я готов был к самым неожиданным поворотам, а потому, когда ведунка выставила передо мной громадное глиняное блюдо, лишь спокойно спросил:

– Что делать будем? На воду глядеть?

Лада снисходительно покачала головой.

– И как ты дожил до своих лет, такой непутевый? На воду – то гадания бабские. Ты бы еще суженого сел выглядывать с лучиной перед медным зеркальцем. А еще ведун!

И я, пристыженный, счел за благо помолчать до поры.

Лада меж тем принялась шарить в своей котомке, приговаривая:

– Я за то время, Неждан, что здесь обитала, прислушивалась к себе, вспоминала. Бытность свою в Пограничье, страхи свои и боль. И вот что выходит, что не все умения из меня повымело, кое-что я могу. Мало, конечно, очень мало. Горын не даст соврать, какими силами обладает яга, но все же остались крупицы. Наскребем.

С этими словами она выудила и с гордостью водрузила рядом с блюдом… яблочко. Обычное, мелкое, слегка жухлое.

Поймав мой недоуменный взгляд, ведунка медленно, как маленькому, стала втолковывать:

– Яга в мир живых смотрит, чтобы все знать, все ведать. В том ей подмогой черепа волшебные, но не всегда и не каждой яге удается заполучить такого помощника. Дело-то трудное. Да небось наш болтун тебе рассказывал. – Девушка кивнула в сторону снятого с посоха и теперь лежавшего на столе Горына. – И тогда, чтоб в мир смотреть, пользуют пограничницы заговоренное блюдо. Покатится по нему яблочко, откроет видения нужные. Покажет все, что хочешь!

Она осторожно, словно с опаской, коснулась края блюда кончиками пальцев.

– Я не удержалась, – негромко продолжила она. – Попробовала!

Надо ли говорить, что я был в ужасе? В этом вся Лада, ведунка, которая ради любопытства и знания готова на любую необдуманную глупость. Только вырвали ее из лап Кощея и Мары, силой обрубив связь с Пограничьем, а она тут же добровольно ринулась с головой обратно.

И я готов уже был разразиться гневной речью, когда девушка жестом остановила меня.

– Все знаю. Не гневись, Неждан. Коль захочешь, потом обругаешь. А сейчас давай дело делать. Я попробовала и… – Она взяла в руку яблочко. – Труднее, гораздо труднее, нежели все силы яги были бы при мне, но… Смотри в блюдо, ведун. Смотри – и увидишь то, что тебе надобно будет увидеть!

С этими словами она бросила желтый кругляш на глиняный блин.

Невольно я проследил взглядом за ним, не в силах оторваться от кружения. Яблочко раз за разом кувыркалось по самой кромке блюда, но не останавливалось, не скатывалось на дно, а продолжало свой бег.

Дальше, дальше… Открывая потаенное.

Сосны трепетали от порывов налетающего ветра, холодного и беспощадного. Они, несчастные, стояли здесь уже много лет, выдерживая удары стихий. Верные стражи Леса на самой границе, на самом краю.

Чуть дальше, буквально в нескольких саженях от молчаливых великанов, начинался обрыв. Сейчас в зимнем буране трудно было различить, что там, за заснеженной границей. Казалось, что за покатым скосом начинается бездонная пропасть, подобная тем, что описывали в старых былинах. И не разобрать, что в белесой пелене вьюги.

Лишь белая рябь снега.

У самого края стоял человек. Был он не по погоде, легко одет. Изорванная рубаха хлопала на ветру неряшливыми лентами, то и дело обнажая израненное тело. Грязные, задубевшие от мороза портки покрылись ледяной коркой. Ноги его уходили в сугробы по колено, отчего человек казался несуразным, будто обрезанным снизу.

Удары ветра раз за разом били незнакомца в грудь, в спину, норовя опрокинуть, ткнуть лицом в снег. Беги, беги, жалкий человечек, ищи тепла, ищи кров, трясись в страхе перед беспощадной зимой. Но все потуги были тщетны: казалось, что тот не замечал нападок вьюги. Стоял он спокойно и прямо. Словно и не ощущал колючих плетей мороза.

Было в этом щуплом, узкоплечем человеке что-то смутно знакомое. Такое бывает, когда мельком встретишься взглядом со случайным прохожим на шумном торжище, пройдешь мимо, а все думаешь, перебираешь в памяти крупицы прошлого. Где видел? Когда? Кто таков?

Нет, не вспомнить.

Да и надо ли?

Незнакомец склонил голову и что-то долго перебирал в руках. Пальцы его явно плохо слушались, но человек не сдавался. Его мало заботило непослушание бренной плоти.

Его вообще мало что заботило.

Вдруг он, словно почувствовав на себе посторонний взгляд, резко обернулся через плечо. Хлестнул наотмашь взглядом…

Я узнал его сразу.

Как узнают старого врага, безошибочно и мгновенно.

Узкое лицо, искалеченное длинным кривым шрамом. Заиндевевшие патлы волос, некогда перехваченных черной тряпицей. Правда, сейчас он был лишь отдаленно похож на того надменного и самоуверенного гостя, что нагло подсаживался ко мне в придорожной корчме. Он исхудал, был неряшлив и ободран, но больше всего меня поразили его глаза.

Они были полны торжествующего безумия.

И они смотрели прямо на меня.

В меня.

Чернокнижник широко улыбнулся, отчего замерзшие потресканные губы его лопнули, брызнув в нескольких местах кровью. Он повернулся всем телом и махнул рукой. Будто приветствовал друга.

Смотрю, не в силах оторваться.

Я не успеваю увидеть, что у него во второй руке, когда он роняет свою ношу. Просто выпускает из ладони. Кусок грязной, засаленной тряпицы летит вниз, подхватывается порывом ветра, вот-вот готовый вспорхнуть, унестись. Из него выскальзывает маленький кругляшок, бухается в снег, наполовину уйдя в белую крупу. И прежде чем порывы метели заметают его, я успеваю разглядеть… Медяшка. Зеркальце?

Старое, изрядно закопченное зеркальце.

Глупая безделушка.

Чернокнижник смотрит мне прямо в глаза и одними губами шепчет:

– Осталось только умереть…

Я понимаю, что не могу слышать этих слов из-за воющей вьюги, из-за того, что колдун далеко, из-за того, что меня не было там в то время, в том месте.

Но я слышу их. Четко и ясно.

Миг – и чернокнижник, продолжая улыбаться, делает шаг назад. И обрыв, бездонная пропасть, полная ледяной мечущейся крошки, поглощает его.

Я смотрю на край провала, туда, где только что был человек.

И вот теперь его нет.

Сосны хлещут кривыми ветвями по налетающему ветру, силясь отбиться, выстоять. И нет им дела до того, что где-то внизу лежит на камнях, заметаемое снегом, исковерканное тело.

Лишь белая рябь кружит над краем…

Видение выпустило меня разом. Легко и быстро.

Я отшатнулся от стола, часто дыша и не сразу совладав с собой. Когда я перевел взгляд на Ладу, то с ужасом заметил, как черты ее плавно и будто нехотя возвращаются к человеческим. Яга уступала место ведунке.

– Но как же? – с хрипом прошипел я. В пересохшее горло будто набили пыли. – Это же чернокнижник… Зачем?

Девушка, уже приняв свой обычный облик, только пожала плечами.

– Мне то неведомо, любый мой. Блюдце посчитало это важным для тебя, вот и показало. Я лишь помогаю протягивать нить, но не знаю, куда ведет клубок. У Мары всегда должен быть Кощей, Неждан…

Лада замялась и добавила чуть погодя:

– А прошлого ты изгнал.

Она замолчала.

Молчал и я. Понимал, зачем показаны мне были вьюга, обрыв и одинокий человек на самом краю. Чернокнижник шел к своей цели и, кажется, моими, глупого ведуна, руками он достиг ее. Прежний Кощей низвергнут, трон у ног Мары пустует, и самое время было занять его. Что ж, водят меня все как хотят. Чернокнижник, Лихо, Ведающие. И я как кукла-плетенка на веревочке: тащат меня по пыли, куда рука дернет. Только вот веревочек много, каждая на себя тянет… Много ли?

Я замотал головой, гоня дурные мысли. Даже если и так, пошел бы я другой дорогой? Оставил бы любимую на вечную участь сопроводительницы мертвых в Лес? Безликой закопченной тварью в домовине серой бесконечность коротать? Вот и нечего размышлять! Ладу вызволили, а чьими заслугами – то дело заднее.

Постаравшись улыбнуться, я глянул на ведунку. Та, видимо тоже истратив немало волшбы, нашла в себе силы ответить мне взаимностью, и только теперь я приметил бледность ее губ и сошедший с щек обычный румянец.

Непросто давалась яжья наука.

Лада неуверенно поднялась, качнулась. Я было кинулся ей на помощь, но она лишь помотала головой.

– Не тревожься, любый. Устала. Завтра будем снова смотреть.

И, прочитав в моих глазах тревогу, добавила:

– Так надо, ведун!

* * *

И снова был день, полный дел насущных.

Мы с Ладой общались как ни в чем не бывало, ни разу не вспоминая о том, что показало блюдце нам прошлым вечером. Ни разу не упомянув, что оно может показать сегодня.

Горын, заимев на правах прошлого приспешника Лады уважение коловертыша Бяки, возлежал на пне с видом, достойным князя, и раздавал неуклюжему небыльнику поручения. По большей части они были совершенно бесполезные и дурацкие, но имели одну замечательную особенность: они занимали Горына. А это позволяло мне побыть вместе с Ладой в относительном уединении.

День шел своим чередом, но вечер близился неумолимо.

И вот уже мы вновь собрались за столом.

Позади остался ужин, приготовления, и сейчас мы замерли над блюдом, не решаясь начать.

– Что будет в этот раз? – почему-то шепотом спросил я и поднял глаза на Ладу.

Ведунка промолчала. Лицо ее было вновь сосредоточенно и серьезно. Она готовилась.

Выдохнув, я кивнул.

И покатилось яблочко по глиняной кромке, побежало, наворачивая круг за кругом.

Круг за кругом.

Дым.

Черные клубы лениво тянутся к серому небу. Будто тяжело им, густым, подниматься, покидать бренную землю. Хотя ничего больше там их не должно держать: нет больше радости, нет веселья. Жизни нет. Покидай, горький дым, те места, где ты родился. Совсем скоро догорят избы, истлеют остовы амбаров, остынут сиротливые ребра порушенных частоколов.

Нет, не хочет. Ползет низко над лесами, пока не приметит там, вдали, свою родню.

И так дальше, дальше, до самого горизонта, кажется, что до самого Хладного океяна клубятся над землей русской черные крылья пожарищ.

Идет ворог в родные края?

Нет! Он уже здесь.

Уже попирают сапоги иноземцев поля и дороги отеческих мест, роют землю копыта завоевателей, несется в воздухе речь незнакомая.

Я видел.

Они шли со многих сторон. Малыми ручейками просочившись через дозоры границ, сливались они сначала в реки, а после в бурные потоки. Множились, полнились. Вот-вот хлынет безудержное половодье врагов, захлестнет, поглотит все. До самой Невидали.

Нет, пока рано. Не время.

Ждут чего-то недруги, копят силы.

Они шли.

Я видел странных людей в черных длинных платьях. Людей с пустыми глазами и притворно добрыми лицами. И я чувствовал в них силу, незнакомую, чужую, чуждую. И кричала, извиваясь от боли, стрыга, и неслись в панике сквозь трясины дикие мавки, и издавал последний предсмертный треск пущевик, становясь просто трухлявой корягой.

Летят, тихо посвистывая, длинные удавки, блестят странным светом. Не вырваться нечисти, не сбежать. И выходят вперед маленькие люди, прячущие руки в широких рукавах… А в глазах их таятся страшные твари.

Я видел, как погружаются сияющие руки в сущность небыльников, превращая живое в мертвое, а мертвое в ничто. Не распадалась сущность Небыли, уходя искрой в природу, чтобы потом вновь явиться чем-то или же раствориться и напитать мир. Нет, просто часть Небыли пропадала.

Была – и нет.

И каждый раз мир становился чуть серее, бесцветнее.

И трусили неказистые лошадки людей в черных платьях рядом с закованными в сталь реками вражьих воинов.

Горели деревни, пылали остроги, впитывалась в землю человечья кровь.

Чахли леса, сохли болота, трескались, выветриваясь, камни, исчезали духи.

Я видел, как летели вестовые соколы, как спешили, не щадя коней, гонцы, разнося дурные вести. И стоял над землями русскими вой десятков, сотен боевых рогов, призывающих, голосящих: «Враг здесь!»

Собирались ополчения, шли из деревень юноши, снаряженные дедовскими копьями да топорами, стекались бойцы в княжьи уделы. Ехали конные дружины девиц-варяжек, неистовых воительниц, что считали себя наследницами былинных богатырш-поляниц. Шли по дорогам и тропам, кто по одному, а кто и толпой, хмурые мужики-ветераны, кто давно покинул службу ратную, решив доживать старость в мире да покое. Знать, не судьба.

Идут люди Руси Сказочной по зову князей вставать за себя да за родичей на защиту.

Виделись мне небольшие битвы передовых отрядов или же просто отчаянных сорвиголов, что решали сами выступить против иноземцев, виделись поля печальные, полные мертвецов. И парило, галдело воронье, чуя поживу. То-то пополнится Поле Бранное новыми мертвецами для бесконечных битв.

Быть беде.

Хотя отчего же «быть» – вот она, уже не то что в сенях – в горнице развалилась, ноги, в грязи измазанные, на лавку закинула. Не прогнать.

А еще виделось мне, будто в небе длань указующая шестипалая. Ткнет вниз пальцем сухим. То в одно место раз, то в другое. И там, где показала она, видел я людей в очельях приметных. Шли они, спешили, чувствовали: пора!

Ведуны.

Нет, не просто ведуны.

Братья и сестры.

Дюжина.

Летят вороны, быть беде…

Я отстранился от блюда и долго глядел, как яблочко, замедляя свое кружение, приближается к центру, кувыркается нелепо, замирает.

Проспал ты, ведун, горе великое. Пока в царство Кощея бегал туда-сюда, пока над долей своей слезы лил да себя искал, горе незаметно подкралось. За спиной встало, улыбается.

Мы долго сидели, не произнося ни слова. Каждый думал об увиденном.

– Ты права, – наконец сказал я, – выбора нет. И неважно, был ли я в Обряде задуман или нет. Коль есть во мне силы даденой, то пустить ее надо на доброе дело. Искать надобно остальных, говорит что-то во мне, что вместе нам быть потребно.

Лада коротко кивнула.

– Чую я, любый мой, что зло то изничтожить хочет все, что нам дорого, и Быль и Небыль. Видится мне, что созывают князья да старейшины силы со всех городов и острогов, что будет великая битва. И будет много крови. И там будет решаться, кому править в наших землях, а кому в забытье уйти, стать прахом. – Девушка тронула меня за руку. – Ищи дюжину ведунов, Неждан, ищи! Коль такова твоя доля, так тому и быть. Если правы были Ведающие, то на ваши плечи ляжет бремя, каким исход будет.

Лада поднялась, прошла к печке и долго шептала что-то, глядя на огонь. Заговаривала? Чары плела?

– Чтобы родичей найти, тебе Горын сгодится, – негромко сказала она вдруг, не поворачиваясь ко мне. – Пусть хоть раз силы свои применит, а то зря я его, что ли, с такими трудами выкапывала по старым курганам, да, головешка?

Череп только клацнул челюстью, соглашаясь.

* * *

Я гостил у Лады уже три дня, все не решаясь оставить ее, не в силах заставить себя собираться.

Оттягивал я миг расставания то ли оттого, что страшился шагнуть за черту Леса и вновь потерять в себе что-то людское, доброе, что оживало во мне в присутствии Лады, то ли оттого, что где-то в глубине понимал, что разлука эта может быть долгой, бесконечно долгой. Вечной?

А потому я из раза в раз перебирал поклажу в котомке, правил перевязь оберегов, перелистывал записки Ведающих, копаясь в ворохе бересты. Но как-то утром, поймав на себе взгляд ведунки, я ясно и спокойно понял: пора!

Мы прощались на окраине поляны, у самой кромки чащи. Казалось, что еловые лапы тянутся ко мне, норовят утащить, поглотить, растворить в огромном мрачном мире, ставшем вдруг таким чужим и враждебным. И только Лада, хрупкая девушка с зелеными глазами, уберегает меня, держит.

Мы молчали.

Казалось нам, что любые слова будут неправильными, лживыми, лишними. А потому наши глаза говорили все за нас.

Я коснулся ее лба, как касался много раз. Наши очелья соприкоснулись, едва слышно зашуршав истертой тканью.

Ведунка погладила меня по щеке и ласково улыбнулась.

– Я буду ждать тебя, любый мой. Всегда!

«Я вернусь», – промолчал я.

– Вот. – Девушка достала из-за пояска небольшой оберег-самовязку. – Это частичка меня, прядь моих волос. Пусть она всегда будет с тобой…

Она замялась на миг, сглотнула, будто подавляя в себе всхлип.

– Я буду с тобой, – твердо добавила она. – Я же сразу увидела, как ты пришел, что с тобой неладно. А после и Горын многое рассказал. И потому… держи при себе этот оберег, чтобы я всегда была с тобой. Ты сам видишь, что, лишь когда мы вместе, ты становишься прежним.

Я не сказал ни слова. Стоял, катая во рту привкус горькой правды.

«Да, любава, – молчал я, – я меняюсь».

Ведунка резко подалась вперед и вжалась в меня, крепко обхватила руками. Я ласково и бережно обнял ее. Так мы и стояли, больше не произнеся ничего.

– Как родной ты мне стал… – одними губами прошептала она такие знакомые, такие далекие слова и ласково улыбнулась.

Лес быстро сомкнулся за моей спиной, разом скрыв из виду поляну, диковинную избу и ту единственную, ради которой я готов был сделать все.

Я вернусь.

Топи начались как-то сразу, внезапно.

Вот еще час назад я шел хожими тропами сквозь перелески и чащи, как вдруг все вокруг сменилось на трясины и липкую грязь. Последняя приклеивалась на поршни крупными комьями, тянула назад, не давала двигаться и лишь погодя отпускала свою жертву с разочарованным чавканьем. Пушистые ели и уже нарядившиеся зеленью березки да осины разом уступили место сухим корягам и чахлой мелкой поросли. По кривым веткам и скрюченным, будто больным листьям даже было не распознать, что могло прижиться в сих ядовитых местах. Лужи, казавшиеся обманчиво неглубокими, таили в себе опасность, а дурной смрад, паривший над округой, не сулил ничего хорошего.

И ведь появись заранее какие приметы, то можно было б обогнуть, свернуть. Да только шли те самые хоженые тропы прямиком сюда. И странно было подобное.

– Неужто через такие места люди добрые ходят? – хмыкнул я, щупая концом посоха ближайшую кочку, дабы убедиться, что она выдержит мой вес.

– А то как же, – хихикнул Горын. – Вот так выходят из… Как та деревня звалась, которую мы второго дня покинули?

– Сивляты, – подсказал я.

– Да! Из Сивлят этих, чурами забытых, выходят – и прямиком в болота. Бултых!

Я перескочил через очередную лужу, покрытую ряской, и стал оглядываться в поисках тропки.

– Не голоси, – сказал я, озираясь. – Не хватало еще кикимору или мавок приманить на твое кудахтанье… или кого похуже.

И я, приметив нечто похожее на путь, заспешил туда. Очень уж мне не хотелось дотемна пролазать по этим гиблым местам.

Горын, находясь последние дни в чудесном расположении духа, лишь гоготнул и стал с интересом любоваться мрачными пейзажами. Я заметил, что, после того как он был назначен Ладой путевым черепом, мой спутник изрядно приободрился. Или, может, у него отлегло с того, что нынче при мне был гостинец ведунки, а это должно было помочь мне оставаться дольше… человечным? Я и сам на это надеялся, если честно, и каждый раз вновь и вновь прислушивался к своему нутру, с замиранием сердца ожидая ощутить ту страшную пустоту. Но нет! Чуры пока что были милостивы ко мне. А потому со временем я даже расслабился и тоже, поддавшись настроениям Горына, повеселел.

И даже топи эти, хоть и мерзкие на вид, не казались такими уж лютыми. Нутром я чуял, что шли мы по кромкам, минуя сердце болот. Да и пока нечего было опасаться, окромя как угодить по колено в жижу или загрести полную обувку смачной грязюки. А коль сам ухнул в трясину, так нечего на нечисть пенять. Под ноги смотреть надобно.

Хоть воздух вокруг и полнился дымкой, а все же ясно было, что до сумерек никак не меньше часов трех. Этого было более чем достаточно, чтобы выбраться на привычные тропы.

И впрямь, не минуло и получаса, как мы уже шагнули в сухую желтую пыль дороги. Выйдя из топи так же внезапно, как и угодили туда.

Остановившись у деревянного столбика-подорожника, я выругался.

– Диво какое-то, – хмыкнул я, оборачиваясь и долго глядя назад. – Проволокла нас тропинка, словно показать что хотела.

– Не знаю, Неждан, что там нам хотели показать, но, как говорил старый князь Евлей, сидючи в кустах после обильных пиров, «вышли, и ладно!».

Посмеявшись над недалекой шуткой Горына, мы двинулись дальше.

Путь наш лежал на полуночь. Под Вящеград.

Именно по тем краям, как уверял мой спутник, брел сейчас один из ведунов-лиходеев. Не решаясь говорить про то Горыну, про себя я именно так договорился называть дюжину своих братьев и сестер, детей Обряда. Все же была в этом доля истины: каждый из нас был дитем Лиха, каждый нес в себе частицу ее дара.

Вот и шли мы уже долгие долга. Как любят говорить сказители, стоптав три пары лаптей, загнав лучшего жеребца. Правда, лаптей я не носил, а с лошадьми у меня дружба не ладилась. Потому и бродил по миру пешком. Да и кто бродяжке-ведуну за просто так жеребца задарит? Особенно которого загнать можно. Нет, люди добрые, топайте-ка вы ножками.

Поначалу я не совсем понимал, как Горын сможет отыскать тех самых ведунов, а если выйдет такое, то отчего молчал про свои умения диковинные? И, не зная, как применить навыки черепа, я все думал, как сие сотворить. Даже попробовал кинуть его на дорогу, чтобы, мол, катился как клубок, путь показывал. В итоге Горын с криком «Я тебе что, колобок?» обозвал меня охальником и затребовал водрузить его обратно на посох. Что я послушно и выполнил. Череп дулся недолго. Совсем скоро он уже с важным видом зыркал по сторонам, что-то бормотал и потом сказал:

– Туда!

Да так уверенно, что я ни на миг не усомнился.

С тех пор мы так и блудили по миру. Порой Горын приказывал останавливаться и вновь повторял свои бормотания, принюхивания и страшные взгляды, после чего указывал нужную тропу. Я, больше веря слову Лады, нежели черепу, пожимал плечами и следовал вперед.

Мы должны были найти лиходеев.

Холмы сменялись полями, овраги – бурными реками. Мимо мелькали ветхие деревушки, шумные торжища, ощетинившиеся зубьями частоколов остроги, важные городища. И везде теперь мы ощущали повисшую в воздухе тревогу, немое напряжение. Близость беды. И вроде жили люди как до того, делами занимались, ремесло творили, рожали, умирали, ссорились да мирились, но теперь будто простерлась над всей Русью тень. Нависла, преградила путь солнцу ясному.

Я и сам порой поддавался этим чувствам, особенно в поселениях, но все же, имея цель, не позволял себе нынче кручиниться. Уверенный в том, что́ надобно делать.

Это будто бы давало мне сил, бодрило. Когда же мы миновали упомянутые недавно Горыном захолустные Сивляты, то я словно и сам почувствовал близость родной крови. Или же мне лишь казалось и я больше хотел поверить в такое. Ощущение было смутным, сродни тому, когда ты только «высматриваешь» скрытую нечисть, на самой кромке начинаешь видеть кружение Небыли. Но чувство силилось, росло, а потому, когда мы подходили к топям, что теперь оставили за спиной, я был твердо убежден: кто-то из лиходеев рядом.

И вот теперь, миновав столбик-подорожник и вновь поднимая под ногами клубы пыли, я бодро шел дальше. В задумке моей было добраться до следующего после Сивлят селения. Судя по вспаханным полям, и там и тут попадавшимся путевым меткам, недалече должна была показаться какая-нибудь деревушка. Мысленно предвкушая скорый отдых и, возможно, теплые харчи, я невольно припустил и даже стал мурлыкать под нос подслушанную когда-то припевку.

В моем деле добраться засветло да без приключений до обжитого места было редкой удачей. Вот и сейчас, когда дорога вильнула поворотом, ныряя за холм, я последовал по ней и остановился в растерянности.

Передо мной начинались топи…

– Так, – хмуро проворчал я. Настроение мое быстро портилось вместе с тем, как улетучивались грезы о доброй похлебке и относительно сухом сеновале. – Это как вообще?

– Еще одно болото, ведун. Так бывает, – подначил меня мой спутник, но, напоровшись на злой взгляд, счел за благо умолкнуть.

– Так бывает, – раздраженно вторил я, – если бы мы с тобой оказались где-то в землях волотов, под Ладославом или же в предместьях Хытрого острога. Вот где через шаг то озерцо, то болото, то трясина. Но никак не близ Вящеграда. Здесь не степи, конечно, но и не северные окраины.

Горын решил отмолчаться, а потому я не нашел ничего лучше, как витиевато выругаться, и, со злобой обстучав только обсохшие поршни о землю, двинулся через трясины…

Сумерки уже свалились с неба густым мутным покрывалом, когда мы все же вновь выбрались из трясин на дорогу. Порядком умаявшись, я, как только шагнул на более-менее сухую почву, скинул с себя котомку и долго дышал, втягивая прохладный вечерний воздух. Посох с притихшим Горыном я аккуратно примостил к столбику-дорожнику.

– Понатыкали, – злился я, отдышавшись. – Лучше бы указатели поставили или путевые камни.

– Не скажи, – подал голос задумчивый Горын, внимательно разглядывая деревянный истукан. – То сейчас эти столбики лишь мерой служат, а раньше, говорят, хранили они крупицы Небыли, служили, чтобы…

– Если и была в них когда-то сила нечистая, то вся повыветрилась! – оборвал я спутника. – По крайней мере, я не чую ничего. А себе я верю.

С этими словами я перекинул котомку через плечо, показавшуюся вдруг неимоверно тяжелой, схватил посох и двинулся прочь. Внутри меня все еще теплилась надежда добраться до деревни хотя бы к ночи.

Горын, клацая на навершии челюстью, задумчиво провожал взглядом скрывающийся позади столбик.

– Сам понимаешь, дело нечисто! – пробормотал Горын.

Я ничего не ответил, лишь смотрел вперед. Туда, где в ночи искрилось в мутной воде отражение звезд. Нарывы кочек, поросших травой, будто с издевкой услужливо освещала Луна, а коряги, выглядевшие в потемках как лапы чудищ, покачивались, зазывали: иди, ведун, иди! Что тебе еще одни топи? Пустяк.

Я скинул котомку и сел прямо на землю.

Еще несколько мгновений назад казалось, что вот уже вынырнет из-за поворота деревушка. Я будто даже слышал аромат каши, лай собак, вечерние перебранки девиц, запирающих скот, видел белесые клубы дымков, валивших из печных труб, ощущал…

Но вот дорога вильнула, и я вновь стоял перед чехардой кочек, трясины и луж, упершись в топь.

Спорить с Горыном, что дело было нечисто, даже и не стоило. То, что что-то морочит нас и водит за нос, я уже понял. Но я, сколько ни прислушивался к чутью, не улавливал ни крохи кружения нечисти. Нет, где-то там, в ночной булькающей топи болот, я смутно ощущал присутствие мелких небыльников. Копошились в своих камышах шишиги, возился под гнилым пнем коряжник, где-то вдали едва различимо ощущалось присутствие стайки мавок, но это было лишь эхо, призрачное веянье, а никак не то, что могло бы закружить, заблудить. Такое я бы почувствовал остро и ясно, чай не первый год исходил родные земли из края в край.

А значит…

А чуры его знают, что это значит, кроме того, что кто-то дурит мне голову.

– Что думаешь? – спросил я у Горына, покосившись на верхушку посоха. – Кто водит?

– Кто бы ни водил, – уклончиво ответил череп, – а пока круг не разорвем, не выйдем, сдается мне.

– Или будем ходить здесь до последнего браслета, – пробормотал я. И, почувствовав на себе вопросительный взгляд спутника, пояснил: – Да так, сказка одна была… В детстве, помню, Стоян рассказывал нам, соплякам, на ночь.

Я хлопнул себя по коленям и выразительно вздохнул.

– Одно ясно, мой костяной друг. – Я постарался придать голосу бодрости. Получилось плохо. – Что мы не в кружении времени. Потому как в первые топи мы входили еще днем. А дальше к вечеру, а теперь вот… В том, что таскает нас через одну и ту же трясину, я почти уверен. Уж больно все похоже. Да и начинаются болота внезапно.

– И кончаются, – брякнул Горын.

– И кончаются, – согласился я с очевидным.

– Делать-то что будем, родное сердце? – с ехидцей спросил череп.

– Понятно, что чего-то от нас неведомый кто-то или что-то хочет. Или же на что-то указывает, – развел я руками. И чуть погодя добавил: – Или же просто озорничает…

Мой спутник хмыкнул и блеснул огоньками глаз.

– Очень сузил ты круг размышлений, ведун! Вот прям до зернышка!

– Цыть, болтун, – шикнул я на язвительного Горына. – В любом случае идем вновь топями. Только смотри в оба. Теперь наша цель не пройти через, а поглядеть, что внутри приметного…

С этими словами я подобрал пожитки, перехватил поудобнее посох и шагнул вперед.

Луна, повиснув в черном небе, с безразличием освещала топи.

Нет ничего хуже, чем оказаться ночью на болотах.

Совершенно непонятно, куда идти, куда ступать. Места эти, даже днем блудные, в потемках превращаются в непроходимый ведьмин круг, таящий в себе во сто крат больше смертельных опасностей. С замиранием сердца я делал каждый шаг. Осторожно, на ощупь проверяя почву сначала посохом, а после уже ногой, перенося вес постепенно, не спеша. Любая кочка могла уплыть в нетвердой жиже трясины или, того хуже, оказаться домиком шишиги или хребтом кикиморы. И тогда уж проблем не оберешься! В лучшем случае обдадут склизкой грязью и порядком истаскают в вонючем перегное, а в худшем…

Бороться с нечистью не хотелось, но коль встал бы вопрос выживания…

Я запретил себе отвлекаться и продолжил пробираться через топи.

Горын, чьей задачей было среди коряг, осоки и камышей высматривать дорогу, полыхал огоньками глаз. И мне казалось, что они сейчас выглядят ничуть не хуже болотных огоньков.

– А чудно было б, если бы на твои зенки приманился бы какой селянин заплутавший, – шепнул я и тихо усмехнулся.

– Схарчили б его, и всех делов, – скупо ответил Горын, продолжая с вниманием выглядывать путь. И я не сразу сообразил, шутит ли мой спутник.

Уж больно обыденно и деловито это было сказано.

Так мы прошатались по трясинам несколько часов, прежде чем глазастый череп вскрикнул. Кажется, он приметил конец высокой травы, и вскоре мы действительно из последних сил выползли на дорогу. Я буквально валился с ног, но понимал, что в поле, хоть и окраинном, лучше не оставаться.

Подперев спиной столбик-дорожник, я тяжело съехал вниз по гладкому деревянному колышку. Даже через рубаху и плотный кафтан я ощущал тепло идолка, нагретого солнцем за день.

– Сейчас отдышусь, и двинем к овражку какому-нибудь, – устало бормотал я. – Утро вечера мудренее, а коль опять морок заведет, то уж лучше днем по трясинам ползать, чем так.

Я неопределенно указал в сторону шелестящих поодаль болотных трав и собрался было вставать, когда Горын шикнул на меня с посоха.

– Не спеши, родное сердце! – загадочно сказал он. – Есть у меня одна мыслишка. Ну-ка, поди, что шепну. Да не елозь ты!

С этими словами он заставил меня прислониться ухом к своей челюсти и забубнил еле слышно.

Я долго слушал спутника и кивал. После же, ничего не говоря, размахнулся и влепил ладонью со всей силы по дорожному столбу, да так, что рука моя враз онемела. Почти тут же я плюнул на ладонь и от души врезал второй раз по несчастной деревяшке. И вот тогда случилось диво!

Из столбика прямо на дорогу выпал… анчутка.

Мелкий чертик, лысый как коленка, отчего рожки на его лбу смотрелись одиноко и жалко. Он кубарем покатился по земле, поднимая клубы пыли и пачкая на спине и загривке густую шерсть. Забавные его портки моментально изорвались о мелкие дорожные камушки, но анчутка тут же вскочил, злобно семеня копытцами и от негодования крутя хвостом петли.

– Ты чего бьешься? А? – пропищал чертик, грозя мне кулачком. – Вот я тебе! Думаешь, раз ведун, то можно биться? Маленьких обижать?

Я спокойно наблюдал за гневом небыльника, после чего негромко ответил:

– А ты думаешь, что можно за просто так добрых людей морочить? – Я угрожающе подался вперед. – Ты почто на меня дурман наводишь, а?

Прав оказался Горын. Не чуял я небыльника, потому как спрятался он в предмете. А коль схоронилась нечисть в чем, то и прознать про нее трудно. Как заберется, бывало, кикимора домовая или злыдни где в хате, и ходи размахивай можжевельником, чтобы напугать да выгнать. А так даже и искать без толку. Вот и анчутка наш до поры прятался в столбике-дорожнике. Вот только как я морок не почуял? Уж для такого надобно было бы чертику нос высунуть, чтобы ворожбу навести.

– Какой морок, дядька? – в свою очередь удивился анчутка. – Мы таким хитростям не обучены. Да и мигом ты б меня унюхал! Вон какой большущий, злющий, ведунющий. Сразу б ух, бах, словом жечься б стал! А так я тебя чик прыг-скоком к столбику, чтоб перед топями. А сам сюда, ждать-поджидать, когда глупый человек из трясин выберется.

И чертик гнусно захихикал, прихватывая себя за мохнатый живот. Очень, видать, веселило его «прыг-скок, и поджидать». Припомнил я, ходили промеж ведунов слухи, что анчутки, мелкая нечисть, что в изобилии водилась чуть ли не везде в диких местах, имели потаенное умение: будто могли они вмиг обернуться из одного места в другое. Судачили меж собой ведуны, да на том и заканчивались споры, потому как никто ни разу не имел твердых доводов в пользу оных рассуждений. А мне верилось мало, потому как анчутки издавна были небыльниками из самых низших – озорники и простаки.

– Это как же ты меня прыг-скок-то смог? – с недоверием спросил я.

– Как-как, – утирая проступившие от смеха слезы, аж присел на корточки чертик. – Мне ж, чтоб тебя обернуть куда, лишь коснуться надо. Я из деревяшки выглянул, пальчиком тронул, и вот мы там. А я шасть обратно уже в тот столбик-дорожник, и глупый ведун меня не чует. Так-то! Смешно, весело. Ведун в грязи по болотам лазает. Хи-хи!

Он вдруг разом осекся, огладил виновато лысину и пискнул:

– Ты ж меня больше лупить не будешь, дядька ведун?

– Не буду, – пообещал я. Почему-то у меня не получалось злиться на этого забавного небыльника, даже несмотря на проведенные в топях часы. – Только можешь со мной сделать еще раз прыг-скок? Очень уже хочется глянуть.

Анчутка нахохлился, важно выпятил впалую грудь:

– Ладно, так и быть. Все же потешил ты меня знатно. Только смотри, слово давал не драться более!

Оставалось серьезно кивнуть, чтобы окончательно успокоить малыша.

Я ожидал, что чертик будет готовиться, проводить обряд или выстраивать свое кружение, но вместо этого малыш подскочил ко мне на своих копытцах, протянул лапку и…

Моргнув, я сначала подумал, что ничего не произошло, и вопросительно уставился на довольно скалящего зубы анчутку, пока не глянул вперед – и обомлел.

Прямо передо мной в ночи начиналась топь.

Точно! Те же проклятущие трясины!

Я даже сразу приметил памятный трухлявый пень, по виду напоминавший развалившегося на стуле жирного купца. Долго я так и стоял, только хлопая глазами и разевая в немом удивлении рот. Вот так просто! Миг – и мы за несколько верст от далекого столба-деревяшки.

В восхищении я повернулся к анчтуке:

– Вот это да! Меня, взрослого мужика, да со всей поклажей… Скажи, малек, а ты вот так куда угодно можешь… прыг-скок?

Явно польщенный, чертик даже засмущался и совсем перестал опасаться. Он выпятил нижнюю губу и не спеша протянул:

– Ну-у, не куда угодно. Я там побывать должен прежде. Ножками топ-топ. А когда глазки увидели, тогда уже и прыг-скок. Но я свои места люблю, далеко не хаживал.

И тут мне пришла в голову шальная мысль. Подмигнув Горыну, я спросил:

– Раз ты такой знаток здешних мест, авось подскажешь, а не попадался ли тебе недавно еще какой ведун? Может, шел мимо?

Анчутка при моих словах разом помрачнел. Глаза его потемнели, а на мордочке появилось выражение крайнего недовольства и обиды. Он сложил ручки на груди и отвернулся.

Я не торопил.

– Как же! – чуть погодя все же соизволил заговорить он. – Развелось вас, ведунищ, тут. Будто намазано! Пару дней назад тоже шла тут одна, спешила куда-то… с очельем. А я лишь хотел подшутить, в костер ей грибов-вонючек подкинуть… А эта пыня[4]…

Он вновь сердито засопел, да так громко, что я стал опасаться, как бы чертик не лопнул.

– Она… – Анчутка лишь махнул ручкой с такой досадой, что мне и впрямь стало жаль малыша. – С тех пор и прячусь по столбам, от беды да от вас подальше. И тебя я решил поплутать, чтобы отыграться.

Я присел рядом с насупленным чертиком и слегка тронул того за крохотное плечико.

– Не держи зла, – мягко сказал я. – Не разобралась, может, ведунка та или испугалась. Со страху-то можно много глупостей наделать. А ты вон какой… Вот и наделала бед сгоряча.

Анчутка, которому явно понравилась мысль, что он напугал аж целую очельницу, развернулся и важно кивнул.

– Может, ты и прав, дядька! Я такой! Я как-то целого кабана застращал!

Я всплеснул руками в притворном восхищении, желая поддержать хвастунишку. И, решив, что пора, задал самый важный вопрос:

– А может быть, ты, малыш, покажешь мне, где ты видел ту ведунку? А уж я-то ей все выскажу, как порядочных чертиков обижать! А? Прыг-скок?

Анчутка с мгновение размышлял, но все же зазнайство взяло верх, и он гордо пискнул:

– А чего нет-то! И покажу. Даже наведу, где она сейчас сидит. У-у-у, дылда! – Он слегка осекся и добавил уже тоном ниже: – Только я с тобой к ней не пойду. Мало ли…

Я согласно кивнул. Разберемся, мол.

Анчутка подскочил ко мне, смешно перестукнув копытцами, протянул лапку – и мир моргнул.

* * *

– Значит, пришло время.

Костер потрескивал, увлеченно пожирая подкинутые недавно сухие ветви. Я сидел прямо на земле, подстелив под себя дорожный плащ, а напротив, освещаемая в ночи оранжевыми бликами огня, сидела… моя сестра.

Я не знаю, можно ли было сказать, что я представлял ее себе совсем другой, потому как даже и не задумывался никогда, как бы выглядели остальные лиходеи. А посему была она… какой была. Обычная ведунка, коих немало бродит по дорогам Руси Сказочной. Походные одежды, пыльные и порядком потрепанные, всенепременная котомка с записями, оберегами и прочим полезным в нашем деле припасом. Вместо посоха – небольшая, не длиннее трех локтей, коряга. И, конечно же, очелье, окольцовывающее голову. Была она крепка телом, выше и плечистее той же Лады, но не массивна. Ее еще нельзя было записать в мужи́чки, но и в хрупкие девицы она тоже не годилась. Черные волосы были сплетены в тугую длинную, по пояс, косу. На узком скуластом лице, несшем наследие жителей степных окраин, горели холодным огнем черные как ночь глаза. А тонкий нос и узкие, плотно поджатые губы лишь добавляли ощущение постоянного напряжения. Была она сдержана в движениях и жестах. Даже когда я, перенесенный анчуткой за соседние деревья, вышел к костру девушки из ночного мрака, лишь дернула рукой.

Впрочем, этого вполне хватило, чтобы возле моего лица вспыхнула маленькая раскаленная игла, целившая мне прямо в глаз. Укорот для незваных гостей, значит. Особенно для тех, кто появляется внезапно и при помощи всякой мелкой нечисти.

Об этом мне и было сказано скупо и сухо.

И лишь увидев мое очелье, девушка дозволила подсесть к костру.

Игла, впрочем, пока что следовала за мной.

И я стал говорить. То, что знал.

Про Обряд, про нашу долю, про беду, что на Русь пришла, про то, что решил я отыскать всех детей Ведающих, дабы вместе нам сойтись да дать отпор врагам. Умолчал я лишь про себя, что лишним я был наследком. Не надобно было про такое пока знать сестрице.

Девушка слушала, и на лице ее не выражалось ничего. А я нет-нет да украдкой и поглядывал в черные глаза, все старался усмотреть, что же такого в ней, какой была она, та, что с детства знала свое назначение, в которую вкладывались все силы и умения Ведающих, чтобы развивать дар. Одна из дюжины выкованных вострых копий.

Я смотрел, я хотел увидеть, и я признавался себе, что завидую. Искренне и неистово.

– Значит, пришло, – еще раз повторила она. – Гнездарь постоянно толковал, что когда-нибудь наступит тот миг, когда надобно нам будет сойтись всем, встретиться, взяться за руки да дать бой последний. Я и сама уж поняла, что близок час. Знаки кругом, братец!

Признаться, я никаких знамений не видывал, а может, просто не был обучен тому. И я счел за благо только кивнуть.

– Что ж, будем кликать остальных. – Она легко поднялась с земли, прошла вокруг костра и, склонившись, подбросила еще пару веток в радостно запевший огонь. И, не поворачиваясь ко мне, добавила: – Айса.

Назвалась, значит.

– Неждан, – ответил я, раздумывая, как плавно ложилось степное кочевое имя на эту скуластую девушку. По лику Ведающие детей, что ли, разобрали? Кого в северные земли к Бусе, кого в болота южные, а кого и в жаркие степи.

Ведунка кивнула каким-то своим мыслям и вернулась на место.

Ночь замерла вокруг костра и двух молчаливых людей, двух порождений Обряда.

Я чувствовал, что мы были разные, что не было у нас с Айсой того общего, скрепляющего единства. Кажется, то же ощущала и она.

Чуть погодя я, все еще косясь на блестящую иглу, про которую ведунка, кажется, забыла, осторожно начал:

– Скажи, сестрица, а часто ли ты силы пользуешь, что от рождения дадены? – Вопрос был глупый, наугад. Уж больно хотелось мне понять, что же такого воспитали старцы в каждом из правильных, нужных лиходеев.

Ведунка удивленно вздернула бровь.

– Как учили, так и делаю, – сказала она и все же махнула рукой, чтобы убрать свою волшбу от меня. – В нашем ремесле пользую до кромки, чтобы не перешагнуть за край, не поддаться Зову. То, сам знаешь, сызмальства с нас требовали наставники: как только шепоток услышал – руби связь непременно.

– А иначе что? – подался я вперед, забывшись.

– Как «что»? – хмыкнула Айса. – Знамо что. Закрутит мать, заведет, и пропадешь. Это главный наказ.

Я покивал задумчиво и решил все же еще допытаться:

– А скажи-ка, сестра, как дар у тебя проявляется, как пользуешь его?

Спросил и замер. А вот сейчас как озлится, как погонит. Или же заподозрит чего, потому как и мне положено б такое знать, коль верно исполнял наказы Ведающих. Но нет, Айса спокойно ответила:

– Да как все мы, Неждан. В добром деле подмога, от опасности защита. Дело привычное, сам смотри.

С этими словами она протянула руку в сторону, куда-то во мрак. Я, проследив за ее движением, долго вглядывался в темноту, смотрел. Смотрел, пока не увидел…

Застывший мрачный лес с виду оставался таким, как был, но что-то в нем неуловимо стало меняться. Дрогнула листва на ветвях, треснул еле слышно внутри ствол подгнившей березы, медленно пополз из земли корень, один, другой. Часть мира ломалась, коверкая свою суть, переиначивая то, что было ей предначертано. И вот уже лопнула кора у пня, брызнув щепой, и несколько из них щелкнули так криво, так неудачно, что угодили прямо в… взвывшую вдруг тьму. Притаившаяся в ночи молодая стрига-людоедка страшно закричала и, не разбирая дороги, ломанулась мимо нас сквозь чащу. При этом она зажимала жирную морду ладонями, из-под которых текла густая черная кровь.

Я лишь успел разглядеть толстое неуклюжее голое тело, обмотанное местами грязными тряпками, да перевязь человечьих черепов на бедре. Трофеи. Небось гадина таилась в отдалении, чтобы дождаться нашего сна и напасть. С одной стороны, видать, сильно оголодала по весне нечисть, но и не настолько, что понимала: кидаться в честный бой против двоих ведунов себе дороже. И надо сказать, что я ее совершенно не чуял.

А вот Айса – поди ж ты.

Я смотрел на ведунку с долей восхищения и… сочувствия.

Потому что видел, как тяжело далась девушке эта волшба. Она хрипло дышала, на лбу и кончике носа проступил мелкий бисер пота, руки ее тряслись. И все это лишь для того, чтобы запустить щепками в глаз людоедке?

И голос в моей голове, голос, явившийся незаметно и тихо, сказал насмешливо:

«Это так они используют мой дар? В страхе не поддаться на Зов, не наломать дров лишь водят ладонью по воде? – Голос сокрушенно вздохнул. – Надсаживаясь уберечься от беды, Ведающие не взрастили силу. С этим? С этим, Неждан, вы собираетесь остановить половодье врага? Щепочками? Ты посмотри на эту девчонку, ведун, она почти без сил. А теперь представь, что сделал бы ты всего парой слов наговора, когда ты открываешься моему Зову, когда в упоении купаешься в нем? Что бы сделал ты? Один лихой выпад, один щелчок пальцев, и эта жалкая нечисть расплескалась бы комьями грязи по округе, даже не обернувшись бесплотным духом! Ты бы…»

Глядя на пытавшуюся собраться с силами ведунку, я понимал, что голос кругом прав. А тот меж тем продолжал нашептывать, баюкать:

«Ты, мой мальчик, должен повести их, показать, как надо. Как надо крушить врага. Без оглядки, отдаваясь этому без конца. Нельзя нанести смертельный удар наполовину! О да! Ты научишь их».

Как ни странно, но в этот раз я не пытался гнать шепот Лиха из своей головы. Пусть ненавистная тварь и была мне врагом и обид былых я не забыл, но сейчас, когда пришел наш черед, черед лиходеев, выбирать союзников и оружие не приходилось.

Я кашлянул, стараясь не усмехнуться, и сказал:

– Добро, сестра. Хорошая сила. А уж когда мы вместе все соберемся, тогда-то она и разгорится в полный рост.

Ведунка уже пришла в себя, вновь поджала губы и молча кивнула. И в этот момент я осознал просто и ясно: соберем всю дюжину и направим дар как одно целое. Где-то внутри меня теперь было понимание, как это сделать. А может, оно было там всегда.

– Помоги мне, – с нажимом заговорил я, стараясь придать своему голосу властные нотки. И Айса, эта гордая дочь степей, стала внимать. – Найдем всех братьев и сестер. Ты…

Ненадолго я прислушался к забормотавшему что-то Горыну, на которого ведунка не обращала никакого внимания, будто и не видела. Кивнул – уяснил, мол, – и продолжил:

– Ты пойди к острогу Лесному, что под Большим камнем. Как мне тут верно подсказали, там должен обитаться еще один из детей Обряда. После же ступай в Яри Персть – там кто-то из братьев. Далее…

Я говорил, передавая указания черепа, а Айса слушала и кивала. Вдруг почему-то я стал для нее тем, кто мог ответить на самый страшный и главный вопрос: что делать?

– Накажи всем идти до осени к Глуму, – закончил я. – Там встретимся все. Я же пойду на север других из братьев да сестер искать.

И откуда только взялась во мне эта уверенность, эта непоколебимая правота? Такая, что заставляет слушать, внимать, располагает к себе. Уж не дареная ли с чужого плеча?

Впрочем, сейчас это меня интересовало мало.

– А теперича давай на покой, – добавил я. – Поутру в путь.

И улыбнулся Айсе.

Где-то вдали, уже еле слышная, завывала от боли стрига-людоедка.

Долго ли, коротко, но выбрался я к берегам бурной реки Вервь, что несет свои воды от самого Хладного океяна через все северные земли Руси Сказочной и устремляется дальше, дальше, в неведомую глушь, туда, где испокон веков обитали могучие волоты.

Довелось мне за то время выпутаться из пары весьма неприятных встреч. Уходил я полями да оврагами от будто взбесившихся луговичков. Боролся не на жизнь, а на смерть с дубравным пущевиком, злющим с зимовья, как голодный медведь заброда. Даже приключилось дело укорот искать против разворошенного кургана – кто-то явно там пошуровал, и, судя по следам Пагубы, из умрунов. Покуролесил и ушел, не найдя то, что нужно. А вот то, что за собой он оставил землю порченую, из которой полезла нежить, словно грибы после дождя… До того ему-то, конечно, никакого дела не было. И тут хорошо уж, что я близехонько проходил, подсобил селянам местным. Иначе быть беде рано или поздно. Но удалось справиться с напастью, чуры миловали.

Теперь же путь мой лежал вдоль берега реки, дабы мог я добраться до какой деревни или острожка небольшого, а там выспросить попутную ладью до крайних границ или, на худой конец, лодочку-долбленку заиметь. Лежала мне дорога за рубеж северный, в те места, где, по словам Горына, обиталась пара ведунов-лиходеев.

И очень хотелось верить, что более не остановят меня случайные напасти.

– Рассуди, Горын, – сказал я, замерев у одного из путевых камней и силясь прочитать на темной поверхности черточки указания путей. – Кажется мне или и впрямь взбесилось все вокруг? Раньше, бывало, протопать можно было пол-Руси, и хоть бы одна погибельность, а сейчас… Будто беда за бедой прямо под ноги бросается.

– Мир меняется, – наставительно затянул череп, – я чувствую это в…

– Да, – прервал я спутника, по всей видимости, собиравшегося удариться в мудрствования. – И я тоже. Чуешь, в воздухе чем-то запахло?

С этими словами я стал жадно втягивать носом, силясь понять, что за запах доносится. Аль почудилось? Но нет, слабый, едва различимый, он снова робко повеял, будто играл, лукавил.

Разом позабыв про камень-указатель, я двинулся по одной из тропинок. Поле, через которое мы шли, было широко, и до самого края я не видел ничего подозрительного.

Запах меж тем то становился сильнее, то слабел, угоняемый шальными ветрами. А я все никак не мог уловить его, отдаленно знакомый, но слишком робкий.

Так я и шел по тропе, вертя головой, аки пес, пока глазастый Горын не свистнул и не крикнул:

– Впереди, ведун! Саженях в двадцати что-то!

Я ускорил шаг и действительно почти сразу в высокой колосящейся траве заметил нечто, а уже через миг вдруг покатился кубарем, больно споткнувшись о какой-то валун.

После непродолжительной борьбы с надоедливой растительностью я все же смог подняться и оглядеться кругом. Здесь запах уже бил в ноздри, шибал так, что в голове мутилось. Сладковатый смрад гниения.

Среди колосьев лежала мертвая собака. Издохла она давно, никак не меньше недели, а потому уже изрядно разложилась на жаре. Да к тому же воронье попировало, и теперь нашему взору предстали лишь догнивающие останки, которыми брезговали даже мухи.

Но не труп псины заставил меня замереть в недоумении, а то, что находилось рядом. То, обо что я так неудачно запнулся.

Человек.

В простой льняной рубахе, подобранной пояском, без порток и босой. Замер в испуганной позе. Да так и застыл навеки.

Потому как был он из камня.

Будто какой-то озорник решил нарядить истукана в одежи людские, позабавиться.

– Видать, псина хозяина нашла, – сказал негромко Горын. Голос его показался мне глухим и отрешенным, что было не похоже на буйного и скорого на перемену норова черепа. – Да так и издохла, не покинула.

Я не обратил внимания на слова спутника. Меня тревожил странный каменный истукан. Уж больно искусно он был слажен, до мелочей, до махонькой морщинки на ладони, закрывающей застывшее лицо. Какому великому мастеру взбрело в голову резать из глыбы такую работу, да еще и посреди поля?

Наклонившись и почти вплотную разглядывая гладкие переходы лица и узоры проступающих каменных вен на шее, я прицокнул:

– Какая тонкая работа! Будто… будто живой.

Эта мысль вдруг показалась мне пугающей настолько, что я почувствовал холодок даже посреди жаркого дня. Поежившись, выпрямился и быстро зашагал прочь, стараясь выйти на тропу.

Я не оглядывался, но ощущал, как в спину мне смотрят каменные, широко распахнутые от ужаса глаза.

Подобные изваяния попадались нам еще дважды.

Молодую женщину на поляне близ тропки я приметил загодя. Была она повалена на землю, да так неудачно, что одна рука у нее отломилась и теперь лежала кривой культей, держась лишь в длинном рукаве платья. Лицо ее застыло в легком недоумении, будто кто окликнул бабу, а шустрый зодчий успел запечатлеть этот миг.

Мальца же я еле заметил в высокой траве. Ребенок оцепенел, упав на колени и стараясь охватить ладошками широкое круглое личико, на котором застыла маска растерянности.

У меня почти не оставалось сомнений, что встреченные мной истуканы не простые лишь забавы чудо-камнетеса. Уж больно казались они настоящими, всамделишными… живыми. Но что же могло стрястись, чтобы человека обратить в мертвый камень?

Совсем подавленный от увиденного, обуреваемый вопросами, я двинулся прочь и вскоре уже высмотрел вдали темные крыши деревушки. Хоть я понимал, что порядком ушел от так нужной мне реки, но все же ремесло ведунское и простое любопытство толкали меня сейчас вперед.

Деревенька оказалась заброшена.

Нет, она не была одним из тех селений, что покинуты были давно и теперь напоминали больше могильник, ощетинившийся на мир сколами гнилых остовов изб. И не походила она на разоренный набегом южный хутор, каких много вдоль рубежа Ржавой Степи, что черными молчаливыми пепелищами напоминают о неспокойных соседях. Обычная на вид деревня. Без следов давнишнего запустения. Не поросли еще травой утоптанные дорожки, не просели плетни, не съехали крыши. А значит, дворовая да домовая нечисть все еще держала хозяйство в порядке, не одичала без присмотра людей.

Коих как раз и не было.

Я медленно обходил двор за двором, каких насчиталось не больше полудюжины. Заглядывал в темные даже днем утробы хат и тихо, будто опасаясь нарушить недвижный покой, звал хозяев.

Нет. Тишина.

– И куда все запропастились? – негромко сказал я, выбираясь из сеней очередной избы. Было это диковинно и… страшно.

Занырнув в один из амбаров, я убедился, что никакой скотины также не осталось. Коль уходили люди, то все с собой брали.

Хоть и в спешке.

О том говорили брошенные то здесь, то там вещи. Где платок, зацепившийся за прут изгороди, где битый кувшин, а где извалянная в земле детская кукла-соломка.

Вдруг показалось мне, что послышался чей-то стон.

Я замер, навострившись. Вроде ничего, кроме щебета неугомонных полевых пичуг да жужжания вездесущей мошкары и мух. Уже думая, что мне лишь причудилось, я собрался было дальше, как вдруг вновь застыл.

Стон.

Теперь точно.

Кажется, шел он из небольшого сарая-землячка, что притулился к древнему покореженному забору, за которым начинался чахлый яблоневый садик.

На всякий случай проверив обереги на груди да нащупав охлад-траву на дне котомки, я не спеша двинулся вперед. Мало ли какая нелегкая таится внутри, манит, обманывает. Поберечься никогда не лишнее.

И тут же я себя укорил: а давно ли ты, ведун, стал таким обстоятельным да осмотрительным? А кто не раз и не два ломился раненым вепрем куда глаза глядят навстречу неизвестной опасности? А кто порой поступал так глупо, что впору было бить себя по лбу да корить? Так с чего вдруг такая осторожность-то…

Ох, как всегда, не вовремя полезли шальные мысли в буйную голову, и я погнал их прочь. Чуть замерев у дубовой двери сарайчика, я выдохнул и резко дернул ручку на себя.

Внутри было так же темно и… покинуто, что ли. Так же как и в прочих избах, овинах и пристройках. Затхлый стоячий воздух в разогретой солнцем хибаре вызывал легкую тошноту. Шагнув через порог, я остановился и негромко позвал:

– Люди добрые! Есть кто живой?

И замолк, вновь вслушиваясь.

Стон.

Вполне себе человеческий.

Теперь я различил его четко и безошибочно. Шел тот слабый звук от дальнего угла. Не медля, я быстро пересек небольшой сарай, разбрасывая из-под ног остатки прелой соломы и хлама, и склонился над чем-то темным, еле ворочавшимся на сваленном тряпье. Глаза очень быстро привыкли к сумраку, а потому скоро я распознал в груде ветоши старика. Был он настолько стар и дряхл, что казалось, будто застал он не то что богатырей, а поход первых князей на Ургурлай-становище. Хотя, может, добавляло годов ему изможденное, болезненное лицо, да и видно было, что он уже несколько дней не держал во рту ни крохи хлеба.

– Что ж ты, отец! – Я осторожно коснулся костлявого плеча старика и ощутил пальцами сухую, почти пергаментную кожу. Я прислонил посох к стене, сорвал с пояса бурдюк с водой, откупорил и поднес деревянное горлышко к потрескавшимся губам несчастного.

Дед с трудом открыл глаза и долго всматривался в меня непонимающим, мутным взором, но когда первые капли окропили его уста, то стал жадно пить, дергая выпирающим кадыком и шумно глотая. И с каждым мигом взгляд его становился все осмысленнее, все разумнее. Когда же старик напился вдосталь и смог меня разглядеть, то внезапно шарахнулся прочь, вжался в самый угол сарая. И откуда силы взялись?

– Ты чего, старый? – как можно ласковее заговорил я. – Не бойся! Я ведун. Нежданом звать. Шел через эти земли да и забрел в деревеньку вашу. Тебя вот услышал, стон тихий. Совсем ты плох был, отец.

Дед долго смотрел на меня, не сводя внезапно ясных глаз, и в какой-то момент мне вдруг показалось, что там, на дне зрачков, мелькнула злоба. Нет, почудилось. Блеснул небось лучик света, пробравшись в щель меж бревен.

– Д-да, – много позже заговорил старик, долго собираясь с силами. – Блага тебе, Неждан-ведун. Выручил дряхлого да немощного, напоил водицей…

– Где люди, отец? – прервал я его, понимая, что если не остановить беднягу сейчас, то можно после долго выслушивать старческие причитания. Пусть непочтительно, но что ж. Не до ночи же в душном сарае торчать. – Куда все ушли?

Старец вновь надолго затих, жуя губами и бессмысленно поводя глаза. Будто вспоминал что.

– Все… – негромко зашептал он. – Все сбежали. Все, кто мог, дали деру, Неждан-ведун. А я, выходит, остался. Стар я, не осилил бы дороги. Потому и схоронился здесь, от зверя дикого подальше. Хотя… какое там зверье. Тварь эта всю округу пораспугала…

Я навострил уши. Выходит, неспроста веяло здесь недобрым, гиблым. Ушли люди от беды, от опасности. Протянув все еще вжимавшемуся в угол деду бурдюк, я мягко спросил:

– Что за тварь, отец? Кто такой страшный да лихой заставил людей с мест насиженных бежать, родной дом оставлять?

– Того я не ведаю, – грустно развел руками старик, неожиданно ловко при этом выхватив у меня сосуд с водой. – А кто, может, и знал, тех уже нет. Сам-то я неместный, уж на исходе жизни прибился в сии края, люди добрые приютили. Так и осел. И вот по весне пошли от соседних сел, что дальше по дороге от реки, слухи тревожные. Будто поселилась в Угар-ущелье тварь страшная, чудище невиданное. Никому пощады не давало. Стращали, мол, что могло оно человека живого в камень обратить!

Я с ужасом теперь уразумел окончательно, что за истуканы повстречались мне в полях близ деревеньки, и по спине моей вновь пробежал холодный пот.

Живые, значит… были.

Старик меж тем глотнул еще раз, закашлялся, и я долго хлопал его по узкой бугристой спине. Осторожно, боясь навредить хрупкой изможденной плоти. Когда же дед смог снова говорить, то продолжил хрипло:

– Мы сами поначалу быличкам тем не верили. Тоже удумали диво какое. Врут соседи, сочиняют небылицы! Но потом потянулись беглецы… – Старик глянул на меня. Быстро, остро. Как ножом полоснул. Опустил взор. – Мало их было. Да и говорили немного, потому как в ужасе бежали они от беды. Почти без пожитков, куда глаза глядят. Толком ничего и не выяснили, кроме что уже извела тварь ближайшие два селения. Всех без разбора в камень обращала. А когда и у наших окраин стали нет-нет да и находить истуканов застывших, в коих узнавали кто соседа, кто родню, тогда уж… Ушли люди…

Замолчал старик. Я тоже не проронил ни слова, погруженный в свои мысли после такого рассказа. Память-подруга в этот раз не могла подсказать мне ни знаний заветных, ни науки, и я лишь терялся в догадках, что за нечисть такая удумала округу разорять да людей губить.

Но по всему выходило, что мне выпало разобраться с напастью.

– Ты не ходи туда, Неждан-ведун, – словно прочитав мои мысли, прохрипел дед. – Сгинешь ни за отщип серебра.

– Ничего, отец, – успокаивающе сказал я. – Поглядим. Но сначала тебя надобно пристроить.

И, глянув в щель двери, которая отбрасывала уже длинную тень, я добавил:

– Сейчас перекусим, что найдется в котомке, и на покой. Утро вечера мудренее.

С этими словами я поднялся, подхватил посох и вышел наружу.

С дровишками и водой проблем посреди деревни не возникло, а потому уже скоро в найденном ржавом, но еще сносном котелке булькала похлебка. Та, что я гордо звал «по сусекам» – в бурлящее варево бросалось все, что сыскивалось в походной котомке. Иногда получалось очень даже годно.

И уже к вечеру мы со стариком уплетали вкусно пахнущую жижу. Я, порядком оголодавший, жадно запихивал в себя ложку за ложкой. Старик же ел помаленьку, каждый раз шумно и смачно присёрбывая.

Мимоходом я украдкой с благодарностью кивнул Горыну, который за все время не произнес ни слова, прикидываясь простой черепушкой. Понимал мой спутник, что, заговори он да напугай деда, того может и удар хватить. А потому и помалкивал.

Расположиться на ночлег я решил прямо тут, в сарае. И уютно, и за стариком какой-никакой пригляд. Вдруг чего затребует. Натаскав себе из соседних овинов побольше соломы да мха из-за теневой стороны избы, я устроился напротив двери.

Старик ворочался в своем углу.

– Покойной ночи тебе, отец, – уже зевая с устатку, пробормотал я. – А поутру порешим, как быть.

Дед лишь что-то пробубнил себе под нос.

Заснул я почти сразу.

Утро застало меня непривычной тишиной. Ни криков петухов, ни гомона. И очень быстро припомнил, где я, потянулся и стал подниматься.

– Умер, – раздался глухой голос Горына.

Не понимая, что имеет в виду мой спутник, я растерянно моргал, протирая заспанные глаза, пока вдруг не осознал сказанное черепом. И сразу рванул к старику.

Горын был прав.

Дед лежал на своей груде тряпья тихо и покойно. В широко распахнутых глазах его, уже подернувшихся мутной поволокой, не теплилось больше жизненного блеска. Впалая костлявая грудь не вздымалась.

Он был мертв.

– Даже имя его не вызнали, – зачем-то сказал негромко я. И ведь правда, за всеми этими хлопотами да разговорами не удосужился я спросить у старика, как того величать. А сам он и не назвался, да так и забылось.

– Значит, пришел его срок, – так же глухо, как и прежде, сказал череп. – Хорошо ушел. Прямиком в Лес пойдет, как ягу-спутницу дождется.

Я кивнул и стал подниматься.

Собирались мы молча, и я, проверяя поклажу и прилаживая удобнее бурдюк к поясу, старался отчего-то не смотреть в дальний угол, туда, где замерло щуплое тело. Странно это было мне, будто стыдно, что ли, перед покойником стало? Что ж я, мертвецов не видел, что ли, гибели случайной не знавал? А все одно будто сердце было не на месте.

Погребать деда не стали. Мирно ушел старик, в свой час.

Когда мы уже порядком отошли от сарая, перемахнули плетень и ступили на главную деревенскую дорогу, то будто почудился мне слабый стон.

Долго стоял я, вслушиваясь. Но нет.

Тишина. Показалось.

Покидали деревню в мрачной немоте, не проронив ни слова.

Пока Горын не заговорил…

– Видимо, Неждан, беда, что на Русь идет, сильно мир наш корежит, – начал мой спутник издалека.

Мы порядком уже удалились от покинутой деревеньки и теперь все больше шли перелесками да дубравами. Полей с этого края почти не встречалось: не раскорчевали еще люди леса здесь под пашни. Хоть птицы и голосили где-то в зеленой листве, а все же чувствовал я теперь запустение в природе: не примечал глаз ни зайчишки шустрого, дающего стрекача, ни мышки-малютки, снующей меж травинок по своим делам, ни лисьего хвоста, будто мимоходом мелькающего в зарослях. Неужто настолько тварь из Угар-ущелья так всех распугала, что и живность бежать вздумала?

Перескакивая через темные корни, то и дело норовившие поставить подножку прям посреди тропинки, я не сразу вслушался в бубнеж спутника. И немудрено, потому как опосля визита нашего в деревню говорил он глухо, отрешенно. Словно сам с собой беседу вел.

– …что на своем веку доведется услышать вновь про древних, – продолжал бормотать Горын. И только теперь я стал внимательнее следить за словами черепа.

– Каких древних? – растерянно спросил я. Перед глазами все еще стояли образы каменных истуканов в поле и тело странного старика в сарае. И внутри меня зрело нехорошее предчувствие беды. – Это которые в сказках? Змей трехголовый? Идолище Поганое? Соловей и прочие мрачные злодеи, сказаниями про которых детей малых скоморохи развлекают?

Горын как-то странно посмотрел на меня, пожевал по-стариковски челюстью, неприятно напомнив давешнего покойного деда, и сказал:

– Верно говоришь, ведун. Именно их. Много веков должно пройти, чтобы ужас и горе рода человеческого из яви стали сначала сказаниями, потом легендами, а после и…

– И баек насочиняли, – не утерпел я, вспомнив старую прибаутку, но Горын не поддержал моего натужного веселья.

– Именно, – скрипнул он недовольно. – Что-то неладное творится с приходом иноземцев в наши края. Ох неладное! Кажется мне, а я редко когда ошибаюсь, что не простой это набег, что несут они на Русь что-то… Все больше верю я, родное сердце, что правы были Ведающие-отступники, решившиеся на Обряд. И если верно, что захватчики лишь верхушка холма, что раздергали они что-то глубинное… то страшно мне.

– Тебе? – в который раз удивился я внезапной человечности мертвой головы.

– Мне, – спокойно ответил Горын, без тени стыда. – Потому как если то, что сказал несчастный старик, правда и если те каменные люди дело рук того, о ком я думаю… То… мир сильно меняется, Неждан. И многим это очень не по нраву придется.

– Да что ты загадками-то говоришь, костяная твоя башка? – прикрикнул я на спутника, больше чтобы скрыть свою оторопь, нежели от злобы. Очень уж не понравились мне слова Горына. – Можешь прямо сказать, чего ты там уразумел?

И я зло толкнул ближайшую ветку.

Та не замедлила с ответом, больно хлестнув меня по щеке.

– Слушай же, – тяжело вздохнул череп. – В давние времена, про которые ты сказал, что нынче сказками стали, мрачно было на Руси, тяжело да страшно. Дикий был мир, опасный. Мал был род человеческий. Небыль правила всецело, а потому за долгие времена наплодилось среди нее сущностей диковинных, страшных. Про то как – то я тебе говорить не стану, не твоего ума дело. Да только твари те были дики и беспощадны. Немало боролось с ними витязей, немало полегло в тех боях. Но шли годы, и постепенно уничтожались те сущности древние, а кого не в силах были извести, тех заточали в недра глубокие. Так и изгнали всех, очистили земли русские. По крайней мере, среди людей так принято считать. Победителей не судят! Лет много с тех пор прошло, потому и кличут тех тварей древними, поскольку чуть ли не с основ сотворения мира они обитали среди Небыли. И была меж них одна…

Горын замолчал, смотрел на меня, будто размышляя, рассказывать дальше или нет. А я, давно остановившись, глядел на своего спутника. Ждал.

Так и замерли мы прямо посреди залитой солнцем редкой лесной тропки.

– Одна тварь среди них была, Неждан, что могла все живое в камень навечно обращать. – Горын вновь вздохнул, и казалось, что повесть его дается бедняге тяжело. Будто трогает он каждым словом что-то давнее, почти зажившее, но все еще дергающее. Неужто у костяного моего друга чувства былые проснулись? Череп же продолжал негромко: – Василиском величали ту нечисть древнюю. Из змеев. И если это он, Неждан, то у меня для тебя два пирога с коровьими лепешками, и оба черствые. Во-первых, коль древним тварям вновь дорога в мир наш открыта становится, то большая беда грядет. И надобно нам поторопиться собрать всех, дабы одолеть иноземцев. Чует мое сердце, что они разбередили раны старые…

– А во-вторых? – хмуро спросил я, словно всем телом ощущая внезапную тяжесть грядущих злосчастий.

– А во-вторых, – запнулся череп. – Вертать нам надо назад. Не сладишь ты с древней тварью. Никак не сладишь без нужного укорота. Не по тебе такая ноша, да и вряд ли кому-то она под силу. Своей дорогой нам идти надобно.

Я взвился не на шутку, всплеснул руками:

– Что ж ты предлагаешь, всю округу на откуп дать чудищу, что людей в камень оборачивает? Коль не уберегли мы тех, кто уже стал истуканами, так остановить надо зло, пока дальше не пошло. Сам же видишь, что все дальше забирается василиск твой, жаждет новых жертв!

Горын смотрел, как я распаляюсь, не перебивал и молчал, как мне показалось, с одобрением. Когда же я иссяк, он с легкой грустью хмыкнул:

– Молодец Ладушка. Какой оберег-гостинец тебе сотворила. Вон как вызверился, по-человечески. Как раньше, готов за весь мир горой стоять.

Он повозился на навершии посоха и, поразмыслив немного, добавил:

– Ладно уж. Видать, доля такая. Попробуем одолеть чудище, что-то придумаем… – И едва различимо шепнул: – Родня все же, авось сладим…

Но я этого уже не слышал, потому как вдали, где-то еще очень далеко, раздался душераздирающий то ли клекот, то ли вопль. И не похож он был ни на звериный, ни на птичий, ни на человечий. Несло от него страшной опасностью и лютой гибелью.

Где-то там, впереди, кричал василиск.

В поселок мы вошли уже в сумерках.

Эта деревенька была похожа на ту, где мы повстречали старика, как родная сестрица. Те же кривые пыльные дорожки, те же тропинки, прятавшиеся в траве, те же широкие подворья, обустроенные на северный лад. Даже хиленькие яблоньки-дички, казалось, были те же.

И точно такие же тишина и безлюдье. Хотя нет, не такие…

Нас встретила более жуткая картина, нежели запустение и покинутое жилье. Там и здесь по всему селу застыли в вечной не-жизни каменные изваяния. Они были везде: распластанные на дорогах, спрятавшиеся за плетнями и завалинками, упавшие в кусты, повалившиеся прямо посреди двора, замершие в последнем ужасе. Я шел, аккуратно минуя каждого из селян. Женщины, дети, старики, мужчины… все они остались здесь навечно.

Заглянул я в первую попавшуюся избу и долго стоял на пороге, глядя на группку детишек. Они, спрятавшись близ печки, прижимались друг к другу, крепко обнимались и смотрели на меня широко распахнутыми от ужаса глазами. Каменными.

По всему видать, от твари не было спасения даже в домах.

Не в силах более взирать на застывшую детвору, я вернулся на улицу и долго глядел на сиреневое небо, глубоко вдыхая воздух и душа в себе подпирающий крик. Нет, я не был изнеженным отроком, незнакомым с гибелью: доводилось мне повидать немало и разоренных хуторов у южных окраин, и сожженные обозы, и разрушенные остроги, душные и зловонные от трупов, – но сейчас что-то кольнуло меня, раздергало.

С трудом я взял себя в руки. Не время, ведун, раскисать. Коль прав Горын хоть немного, то чудище это надо остановить во что бы то ни стало!

– Видать, это одно из сел, про которые говорил старик, – глухо сказал я. Голос мой дал трещину, и я тут же замолк.

Череп, который то ли тоже был подавлен увиденным, то ли окончательно ушел в свои думы, не отозвался.

Я еще немного побродил по селу, не зная зачем. Вряд ли я искал спасшихся от гибели, скорее просто бесцельно шатался между домов. И сам себе бы не смог ответить почему.

– Тут заночуем, – все же заговорил я, остановившись у широкого амбара. – Ночь уж близко, переждем.

Горын не сдержался, подал голос:

– А не боязно среди каменных мертвяков-то?

Я пожал плечами.

– А чего бояться? Они уже свое отстрадали. Разве что… – Я задумался. – Могут ли они стать нежитью какой? Игошей, к примеру? Вон сколько детишек погублено, явно раньше срока ушли…

Я одернул себя и погнал прочь дурные мысли. С приближением темноты подобные думы казались еще мрачнее.

– Устроимся в амбаре. В дом ломиться на постой не хочу: мало ли что домовые с горя учинят, в какое безумие впадут. Не хватало еще полночи с печным хозяином тягаться, – ворчал я, бродя по широкому постою и собирая стога разметанной соломы в кучу. – Хлевнику-малышу уж точно до нас дела не будет. Ему только крыс подавай для сражения знатного, а там…

Так, бормоча себе под нос и устраиваясь, я потихоньку соорудил себе ночлег меж двух старых саней, подвалил под голову котомку с записями, накинул сверху прелого, крепко пахнущего сена и, накрывшись походной накидкой, провалился в сон.

Снились мне бесконечные молчаливые ряды каменных людей…

– Живой?

– А чур его разберет! Проверь!

– Экий ты хитрец, нашел мордофилю. Сам и лезь!

Сон изо всех сил не хотел отпускать меня. Крепко держал в своих объятьях, не давая не то что подняться, а даже открыть глаза. А потому я так и продолжал лежать среди соломы, барахтаясь в полудреме, вяло вспоминая события прошлых дней и слушая странную ругань незнакомых голосов. Хоть и спросонья, но я прекрасно осознавал, что здесь, в этих покинутых краях, не может быть людей, никакая заброда, кроме меня, наверное, не решилась бы сунуться сюда. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что страшная молва, разносимая беглецами, гнала подальше любых, даже самых смелых, зевак. А потому необычный спор, которым я наслаждался уже какое-то время, мог принадлежать каким-нибудь дворовым небыльникам. Либо матушкины козни окончательно лишили меня рассудка и я очнулся остолбнем.

Катая под плотно смеженными веками мягкую темноту, я пришел к выводу, что в целом мне подходят оба варианта. Так я и решил остаться и послушать, чем же закончится свара, но, увы, моим затеям не суждено было сбыться, потому как я быстро и очень неожиданно покинул бренную землю…

И почти сразу меня закрутило, разметало, подбросило и вновь мотнуло. В ужасе я распахнул глаза, но единственное, что смог разглядеть, – так это чехарду из обрывков амбарных опор, стогов сена, крыши, земли, вновь столбов, вновь земли. Живот мой предательски заныл, а рот наполнился кислой слюной, и быть бы беде, если бы эта безумная ярмарочная карусель не остановилась так же внезапно, как началась. И я хотел было обрадоваться, но почти сразу меня оглушило так, что показалось, будто внутри головы что-то треснуло.

«Умираю», – как-то отрешенно подумал я, зажмурившись, и готов был уже начать прощаться с близкими, перечисляя их, как вдруг грохот повторился. Но на этот раз я смог разобрать хоть что-то.

– Неждан! – Громовой раскат показался мне сначала смутно знакомым, а там уж услужливая память ехидно подкинула, кто мог так голосить.

Я приоткрыл глаза и чуть не испугался до мокрых портков в третий раз за это беспокойное утро, потому как почти в упор на меня налетела небритая, всклокоченная морда.

– Ведун! Ба! – взревела она и вновь вознамерилась схватить за плечи, видимо, с целью устроить повторение карусели. Но в этот раз я сообразил быстрее и, шустро отпрыгнув на шаг, замахал руками.

– Охолонись, друже! Этак ты меня зашибешь, сдёргоумка! – Я выставил ладони, словно защищаясь, и медленно попятился от и не думавшего успокаиваться Молчана.

Вот уж кого не ждал я встретить… А хотя кого вообще можно ожидать здесь повстречать? Передо мной возвышалась крепкая фигура старого знакомца, веселого балагура и забияки. Не раз доводилось случайно встречаться нам на дорогах Руси Сказочной, не раз делили мы с ним невзгоды (по правде сказать, по большей части искали мы их сами на свою голову, дабы потом богатырски преодолеть). Вот и сейчас, что ли, свела судьба меня с буйным молодцем?

Мельком прислушавшись к себе, уж не морокует ли кто меня, я пришел к выводу, что ни волшбы, ни небыльной силы тут не было. Но вопросов от этого только прибавилось.

Краем глаза я заметил чуть поодаль от шумного моего друга несколько крепко сбитых хмурых мужиков. Все они были оружные, но на ватажников-разбойничков не походили. Не было в них той типичной вертлявости и лихой развязности, так свойственной ремесленникам кистеня с большой дороги. Но и не ратники-витязи – стать не та. А одного взгляда на темные обветренные, будто вытесанные из старого дуба лица хватило, чтобы распознать в них речных воинов. Или набежники, или ушкуйники. Только… что тут забыли, вдали от воды? Ладью потеряли?

Творившееся все больше походило на насмешки безумия, и я, продолжая прятаться от докучливого Молчана, крикнул:

– Гой еси, люди добрые! Сей сняголовь[5] ваших будет? – Я решил обратиться к мрачным мужикам, здраво измыслив, что коль одно видение ответит про другое складно, то не такое уж оно и видение.

Мысль была дурацкой, но иных мне в голову не пришло.

– Слышь, Керя, это ведун тебя добрым людем назвал, – усмехнулся один из мужиков. В его голосе я узнал говорившего ранее. Кажется, как раз он предлагал проверить наличие жизни в теле. Во мне то бишь.

– А что, – мигом отозвался второй, – не похож?

И набежники громко захохотали, хлопая друг друга по плечам и звеня кольчугами.

А я так и не получил ответа на вопрос.

Но на выручку пришел Молчан:

– Будет тебе скакать, маленок! Не признал? Ох, богатым стану! Да что ты как неродной, Неждан? Иди сюда, дай обниму! Не видел тебя сколько лет. – И, чуя мою опаску, он добавил примирительно: – Подбрасывать больше не буду.

Я осторожно подошел к старому другу, косясь на гогочущих мужиков и все еще не до конца понимая, что здесь, чур возьми, происходит.

Рука Молчана оказалась по-прежнему крепкой и вполне реальной, и я расслабился, а потому уже было собрался напасть на старого знакомца с расспросами, но тут от самого входа раздался голос. Голос, от которого мигом притихли и веселые вояки неподалеку, и – о чудо – даже Молчан:

– Не сочти за грубость, очельник, но что забыл в этих краях ведун?

Я высунулся из-за массивного плеча друга и посмотрел на незнакомца. Нелегко было разглядеть его из сумрака амбара в слепящем солнечным светом проеме, но все же удалось кое-что различить. Был он кряжист и крепок, как и его подельники. Невысок, чуть ли не на две головы ниже Молчана, но это не делало его жалким или куцым. Явно из той породы людей, в коих сразу чувствовалась сила и власть. А еще опасность.

Вожак.

Незнакомец с ленцой крутил длинный вислый ус цвета жухлого сена и уставился на меня, ожидая ответа.

– И тебе здравия. – Я обошел друга, слегка поклонился, приложив руку к груди, и с вызовом посмотрел на собеседника, поймав себя на мысли, что мне был неприятен этот человек. – Как и всегда, наш брат идет по миру, а коль чует беду, то норовит помочь. А ты мог видеть снаружи, что уж здесь-то горя да гибели вдосталь. Как раз по моей части.

Я и сам не ожидал от себя таких дерзких слов и не понимал, с чего я вдруг решил дразнить этого опасного человека, но остановиться не мог:

– А вот что в вымершей деревне забыли ушкуйники, то вопрос занятный. Неужто так мало купчишек по рекам ходить стало, что приходится пустые избы разорять?

Мужики неподалеку нахмурились, загудели. Кто-то словно невзначай положил руку на топорик за поясом. Даже Молчан, до того стоявший со мной рядом, глянул недобро. Вожак же, не меняясь в лице, медленно пошел ко мне, и я тут же понял, что так идут только убивать.

Сам не понимая, кто дергал меня за язык, я судорожно искал взглядом посох, дабы попробовать хоть как-то отбиться. Потому как очельем было уж не прикрыться, это я уразумел мигом. Прирежут, и всех делов, мрачным речным братьям ли бояться гнева Небыли?

– Оставь его, Ивар. – Негромкий окрик заставил главаря остановиться как вкопанного. Впрочем, он не обернулся и намерений своих не поменял. Так, лишь обождать решил.

У входа возник худой мужчина с длинной, седеющей уже бородой. Был одет он в самую разную рванину и тряпье, увешанный многочисленными обережками, бусами из костей, бисера, чудных камушков с непонятными узорами и пучками трав. Низ лохмотьев телепался в пыли, делая его еще более неряшливым.

Волшбарь.

Небось при ладье в набеги ходит, пророчит долю аль недолю. Говаривали, что речные набежники частенько возили с собой колдунов, стараясь ухватить удачу за когтистую лапу.

– Оставь, – повторил мужчина. – Ведун в таком деле хорошая подмога. Оставь!

С этими словами он развернулся и пошел прочь.

Главарь, которого назвали Иваром, глянул недобро, сплюнул мне прямо под ноги и, легко развернувшись, быстро вышел следом за волшбарем.

За ним поспешили и остальные ушкуйники, а со мной в амбаре остался лишь Молчан.

– С нами пойдешь, – не то спросил, не то подытожил друг. – На большое дело идем. Видел небось каменных мертвяков. Вот за тварью, что это сотворила, мы и выступаем.

Я еле удержался, чтобы не съязвить, а когда это речные разбойники вдруг подались в богатыри, но вовремя прикусил не в меру длинный сегодня язык.

– Пойду, – кивнул я и стал собирать вещички. – С оружными молодцами всегда сподручней. Особенно когда и цель одна.

Это было чистой правдой, потому как если верить россказням Горына, то василиск был чудищем крайне опасным, и умелые топоры да копья казались нелишними.

Подхватив свой посох и украдкой шикнув потаиться собравшемуся было заговорить черепу, я проследовал за Молчаном.

Снаружи, как я и предполагал, обнаружилась немалая команда набежников.

Ушкуйников было добрых полторы дюжины. Все крепкие, суровые, повидавшие порядком на своем веку воины. В отличие от своих дорожных собратьев по ремеслу, они не выглядели разномастным сбродом, разодетым кто во что горазд, а носили почти все схожие по крою промасленные штаны, резаные рубахи и короткие кольчужки. За поясами у каждого пристроилось по топорику, а за спиной болтались легкие круглые щиты. Все в них служило лишь одной цели: удобству как управляться со снастями ладьи, так и при надобности быстро спрыгнуть на мелководье при набеге. Видно сразу, что не молодняк безусый явился за головой василиска. Да только зачем суровым речным головорезам была небыльная тварь, я не мог приложить ума. Награду местные князья назначили, может? Так ушкуйники вряд ли бы взялись: и навар невелик, и от воды далеко не любили уходить обычно те, кого кормили реки. Ох, Молчан, в какую очередную передрягу ты ввязался, буйная твоя голова?

Из всей лихой братии сильно выделялись лишь два уже знакомых мне человека. Вожак Ивар да безвестный волшбарь. И я прекрасно понимал, что как раз эта парочка всем верховодит.

Не успел я вдоволь поглазеть на свежеобретенных спутников, как главарь коротко что-то гаркнул, и вся братия резво засобиралась, да так, что уже через четверть часа мы выдвинулись прочь из деревни.

Провожали нас каменные истуканы.

Смотрели вслед.

Топая рядом с Молчаном и стараясь не отставать от привычно широкой поступи рослого друга, я спросил как бы невзначай:

– Слушай, друже, а как вас занесло-то в эту глушь? Барыш какой? Да и как ты вообще стал, эм-м…

– Да говори уж, – хохотнул Молчан и приложил меня с размаху по плечу. – Наш брат необидчивый, чай не девицы из теремов. Ушкуйники мы. А как попал… то, брат, долгая история. Мы с тобой не видались, поди, с…

Я постарался припомнить, и оказалось, что это не так просто. Столько за то время произошло событий, столько выпало доли и недоли, что наши встречи со старым другом вдруг показались мне чем-то нереальным, зыбким. Словно из прошлой жизни. Но память недолго ломалась игривой свербигузкой[6], и я подсказал:

– В остроге Пущем, коль не ошибаюсь. Тогда еще шли мы к Красимирке вроде, зазнобе твоей, а потом…

Перед глазами живо всплыл тот зимний вечер, когда мы, хмельные и веселые, брели знакомиться к будущей невесте Молчана. Как шарахались по темным заснеженным проулкам, как мчала нас дикая погоня в мороке нежити, битва с покойницей, блестящий медный подносик, что спас тогда от… И только теперь я припомнил, что та самая безделушка, выручившая от мертвой девицы, все эти годы так и валялась на самом дне котомки. Порой попадалась мне на глаза, но почти тут же я забывал о ней.

Вспомнив мертвячку, я сбился и замолк. Недобрыми были те воспоминания, тяжелыми. Хотя, казалось бы, сколько минуло. Молчан посмурнел, нахмурился, поджал губы. Тоже, видать, не по сердцу были думы про то.

– Да. Пущий, – глухо буркнул он, но почти сразу вернулся в доброе расположение духа и, как всегда шумный, заорал: – Не сладилось у меня с Красимиркой тогда, дура-баба. Да и потом много где поносило с тех пор мою буйную голову. Довелось мне побывать охранцом при торговых обозах у границ Ржавой Степи. После побаловал я при сваре меж князьями восточных земель, не поделили они, на чьей земле растет дубрава чахлая. И из-за этих жалких трех кустов немало славных воинов полегло, но добрая была драка, ох добрая. А чуть погодя занесла меня доля в Ладослав, где я сначала при корчме одной рубакой пристроился, а там уже и с ребятами Ивара дружбу свел. После и позвали они меня занять место за веслом на ладье. С тех пор и промышляем.

Под говор Молчана всплыли вдруг перед глазами мороки-видения давнишние, что Кощей раз за разом насылал на меня, норовя утопить в бурных водах Небыли. Как в одном из них вбивал кулаки в мое лицо добрый друг, щедро разбрызгивая кровь по полу несуществующей корчмы. Вот тогда-то мы и виделись со здоровяком в последний раз, выходит?

И еще отчего-то вспомнился давешний мертвец-старик в хлипкой хибаре…

Тьфу ты, наваждение.

Мы шли бойко, не отставая от остального отряда, продвигавшегося через редкий лесок. Вокруг нас бушевала сочная зелень, словно природа старалась в полной мере насладиться тем кратким мигом теплоты, что так недолог в северных землях Руси. Травы шелестели вдоль тропы, а в чаще нет-нет да и потрескивали стволами деревья. И разрастающийся день казался добрым и светлым, если бы не незримое давящее чувство беды, что тенью легло на эти края.

Молчан поправил свой щит за спиной и удали ради подбросил и поймал копье. Бахвалился, значит. А после продолжил:

– Времена-то сейчас диковинные настали, Нежданчик. Неспокойные. Слухами земли полнятся, да один другого мрачней. А это что значит? – Он подмигнул мне и слегка ткнул локтем в бок, да так, что я скривился от боли и согнулся в три погибели. Нет, не умел никогда рассчитывать силушку неугомонный мой знакомец. Отчего я частенько страдал. – А значит это, что хорошее нынче подспорье, чтобы прославиться. Да и разжиться лишним мешочком звонкого злата-серебра. Вот и пошли мы внаем к князю града Ладослава. Мы, значица, его речные пути от других лихих людей охраняем, а заодно уму-разуму учим излишне дерзких купцов, что не хотят хорошую долю в казну платить. И конечно, свой навар имеем.

– Что-то не вижу я здесь славы великой, – хмыкнул было я, но Молчан прервал меня, воздел палец вверх и проорал явно подслушанную где-то фразу:

– Время покажет, кто останется в веках и песнях гусляров, а кто гнить будет на дне!

И я счел за благо не спорить, потому как ребра все еще поднывали.

Так за дружеской болтовней миновали мы перелески, и теперь путь наш лежал через дикие поля. А там уж виднелись впереди, не больше двух дней пути, первые приземистые горы. Не горы даже – так, холмы.

За то время словоохотливый Молчан поведал мне, что в очередном речном дозоре услыхали они в одной из прибрежных деревушек о напасти, что одолевает местные края. О страшном неведомом чудище, о каменных людях, о гибели жуткой. Воины-то, понятно, слушали те байки, пряча ухмылки в длинных усах, но вот волшбарь Шинора (я так и прознал, как зовут колдуна) как выведал про ту тварь, так весь аж и затрясся от волнения. Рассказал мой друг, что тогда утащил Шинора вожака подальше, и долго о чем-то они толковали, долго шушукались. И неведомо, что напел Ивару чаклун, да только по возвращении заявил главарь, что выступают они немедля к тем деревням, что под гнетом нечисти страдают. В помощь, так сказать, посильную.

– Сам понимаешь, Неждан, – говорил Молчан, – у нашего брата уклад другой, нежели у витязей или ратников. Нам слово вожака не указ, коль сомнения есть. Ну, мы истребовали ответа с Ивара, на кой ляд бродить нам по полям да весям в поисках незнамо чего, какой с этого навар? Тут-то волшбарь нам и растолковал, что читал он в древних писаниях о лютом чудище, что способно в камень живое существо обратить. И что по всему выходит, что это оно самое и злодействует неподалеку, а за голову той твари можно получить столько злата, что ладья не увезет! Потому как башка та силу свою даже после гибели нечисти не теряет. Много кто из владык за такое готов будет мошной потрясти. Загорелись глаза у братков, почуяли они далекий звон, а потому вызнали мы подробности, куда нам путь держать, оставили с ладьей дозор надежный да и двинулись в путь-дорогу.

Я слушал рассказы своего друга, и не покидали меня странные сомнения. Уж больно сведущ был волшбарь Шинора для простого колдуна при набежниках, уж больно большую власть имел он над вожаком. Много, ох много было вопросов про то всего лишь за один день. Который, между прочим, только начинал клониться к закату.

Я слушал да мотал на ус.

Лишь на землю опустились лиловые сумерки, а солнце стало наливаться дурным тяжелым золотом, заваливаясь за край мира, Ивар отдал приказ раскладываться на постой. Лагерь разбили прямо там, где шли, облюбовав небольшую опушку у самой кромки темного уже леса. Дикие поля остались позади, и завтра дорога наша пролегала через неприветливого вида дубравы. Или же это просто мне вдруг показались они таковыми в наваливающихся потемках.

Весело запылали костры, расстелились по земле походные плащи-роспахни, забулькала вода в походных котелках-виселках, и вскоре в нее уже ныряли самого разного рода припасы. По традиции уважили и лешего да лесовичков, водрузив немного ягод и хлебца на ближайший, будто для той нужды и торчащий тут пенек. Хоть, как я слыхал, речные братья не особо почитали любую нечисть, кроме водной, а все же уклад соблюдали. Оно и понятно: коль завтра путь твой через владения чащобного хозяина, то лучше лишний раз поклониться, нежели три дня блудить да шарахаться от березы до березы. Не отвалится спина, поди.

А когда ночь уже опрокинула ушат черной смолы на мир, вся ватага развалилась вокруг тлеющих кострищ, сытые и уставшие с дневного перехода. Вяло текли разговоры, перемежаемые грубыми разбойничьими шутками и незлобивыми перебранками.

Ушкуйники делили будущую добычу.

– Вот зарубим гадину, сдадим за барыш какому-нибудь князьку-фуфлыге, так на свою долю я отстрою хоромы. Прямо посреди Ишем-града! – мечтательно басил один из воинов, ласково поглаживая древко боевого топора.

– А я себе ладью срублю. Да соберу самых буйных да лихих молодцов. И пойдем мы до самого Хладного океяна! – зажмурился довольно другой детина, рыжебородый и рябой, но тут же осекся и добавил быстро: – Коль ты, Ивар, добро дашь на такое дело, конечно!

Вожак, сидевший чуть поодаль и привалившийся к широкому стволу старой сосны, лишь снисходительно кивнул. Решим, мол.

– То ладно, а вот я… – начал было третий, но его прервал седовласый дядька в летах:

– Эй, кочеты, а прежде чем бахвалиться, кто каким богатеем станет, не хотите ли для начала одолеть чудище?

Это была явная подначка, и она сработала как нельзя лучше.

Удальцы принялись голосить наперебой, как быстро и как шустро они заборют тварь дикую. В красках описывали способы подвигов, и враг уже был изрублен, сожжен, исколот копьями, истыкан стрелами, забит каменьями и даже один раз одолен врукопашную раз на раз. Последнего, впрочем, быстро подняли на смех за излишнее завирательство. И я, лишь невесело наблюдая за спором, в этом шуме и гаме не сразу распознал вклинившийся и все нарастающий голос. Очень уж знакомый голос.

Горын.

Череп говорил сначала тихо, но потом все громче, сильнее. Голос его нарастал, срывался на хриплый крик. Мой спутник уже почти вопил, выплевывая слова скороговоркой, и будь у него слюна, он брызгал бы ей.

– Дубины! Олухи! Угланы обгаженные! Делить они собрались, богатыри подкроватные, побеждать да обарывать. Спорят, кто красивше да более споро одолеет зло, развалившись с полными пузами у костра. Судачите, будто бабы! Да вы и в толк взять не можете, что то, что ждет вас впереди, схарчит всех разом, обратит в каменья и глазом не моргнет! Такие вояки чудищу на один зубок…

Тишина.

Горын, задохнувшись-таки от гнева, запоздало сообразил, что выдал себя, а я сидел напротив молчаливой оравы оторопевших людей и понимал, что нынче одно неосторожное слово или движение может быть последним. Суровые лица набежников, на которых читалось недоумение вперемешку с опаской, все как один таращились на навершие моего посоха.

На череп непутевый они таращились.

И опять грубые, мозолистые руки медленно потянулись к топорам. Привыкшие решать дела одним манером, сейчас речные братья искали самый знакомый выход.

Украдкой я покосился на Молчана и убедился, что на моего друга говорящая костяная башка произвела не меньшее впечатление, чем на его подельников. Даже сидящий поодаль Ивар как-то подобрался, вжался спиной в шершавый ствол сосны.

А еще я успел приметить, что единственным, кто почти никак не удивился, не испугался, не стал нашептывать обережные наговоры, был волшбарь. Будто каждый день видел самозваный знаток василисков яжьи черепа говорящие. Экая невидаль, подумать только.

Но сейчас мне было не до него, потому как мгновения текли тугой смолой и судьба могла в любой момент качнуться в любую сторону.

Набрав полную грудь воздуха, я как можно непринужденнее брякнул:

– Совсем забыл вас поручкать. Это вещий череп, мой верный друг и спутник в странствиях. Горын, это добрые люди, добрые люди, это Горын. Он очень любит закаты, милых девиц и гулять вдоль берега…

Я понимал, что несу несусветную чушь, но в некоторых случаях именно глупости могут стать тем самым зернышком, что перевалит чашу весов в нужную сторону, и ножам уступает место улыбка. Так случилось и в этот раз.

– А как это он гуляет без ножек? – с сомнением спросил кто-то.

– Тебе ж сказали: на девицу прыгает и гуляет, – ответили недотепе. Кто-то хихикнул, и я понял, что расправа над незадачливым ведуном и его не в меру болтливым спутником откладывается.

– Сейчас бы с девкой какой да погулять бы…

И постепенно речные браться углубились в обсуждение милых сердцам девиц, как-то и не припомнив о пламенной речи Горына и его устрашениях. Или же не хотелось им перед завтрашним нелегким днем терзать себя сомнениями.

Я же, убедившись, что про нас мигом все забыли, накинулся на своего спутника:

– Ты чего, белены объелся, так врываться, да еще и со страшилками? – зашипел я черепу прямо в то место, где при жизни у него должно было быть ухо. – Да что с тобой, Горын? Ведешь себя в последнее время будто чурами бахнутый!

Череп лишь виновато молчал и поблескивал бледными огоньками глаз, которые впервые за прошедший день теперь зажег. Еще бы, можно было теперь не таиться.

Не добившись ничего путного от спутника, я плюнул на это дело и стал готовиться ко сну, но не успел я расстелить плащ и притулить котомку, как рядом со мной образовался волшбарь. И как подобрался, я даже не приметил.

– Пойдем, – коротко, но мягко сказал он. И, видя, что я не особо кинулся исполнять, уточнил: – Ивар зовет.

Вздохнув, я стал подниматься.

Вдали от костров было зябко и темно.

Или же я уже пригрелся и разомлел, но теперь меня била мелкая дрожь, и я всеми силами старался сладить с ней, пока следовал за Шинорой.

Идти пришлось недолго, и уже шагов через двадцать я смог разглядеть в темноте знакомый приземистый силуэт Ивара. Судя по всему, разговор не терпел внимания чужих ушей, но и удаляться от постоя было ни к чему.

Остановившись возле небольшого валуна, у которого замер вожак, я стал переводить взгляд с него на волшбаря в немом ожидании. Однако же они не спешили начинать задушевную беседу. Решали, можно ли толковать со встречным ведуном, которого толком и не знали? Хотели выведать что-то? В то, что такие матерые головорезы просто не знали, с чего начать, я не верил ни мгновения. Таким горло топориком раскрыть что чихнуть, не в их норове смущаться. Я же не спешил, ждал.

– Братья, – все же заговорил негромко главарь, посмотрев мне прямо в глаза, – часто живут мгновением. Доля у нас такая, что на заре ты кашеваришь да песни поешь, а к вечеру уж можешь на дне речном остывать, на радость рыбкам да утоплякам. Вот и любят они горланить почем зря. Оно так легче.

Он быстро зыркнул на Шинору, и я едва успел углядеть еле различимый ответный кивок.

– Ты ведун, – продолжил Ивар. – Ты многое знаешь, многие тайны хранишь. Может, и нам что присоветуешь…

Главарь медленно, словно нехотя потянулся, на миг распахнув плотный плащ, дабы я мог в полной мере насладиться тусклым блеском топора и кривого кинжала на бесерменский манер. Стращать удумал?

– Скажу честно, ведун, я был против этой затеи, – вдруг по-простецки, почти с дружескими нотками заговорил вожак, и была эта смена настолько резкой, настолько внезапной, что ошеломила меня похлеще удара обухом из-за угла. – Не понравился ты мне, с первого мига не понравился. И если бы не Шинора, то никакие старые шашни с Молчанчиком не спасли бы твою шкуру… Вот и сейчас колдун присоветовал тебя звать. Потому как явно ты больше таишь, нежели хочешь показать.

Он как бы невзначай кивнул на навершие моего посоха, и я мигом понял истинную причину такого внимания. Ну конечно, пока простые вояки набалтывали обережные наговоры, плевались через плечо и крутили за спиной шиш, прозорливые главарь и волшбарь уже прикидывали, что можно извлечь из нового знания. Хитры, ох хитры верховодцы ушкуйников. Таким палец в рот не клади!

– Нужно твое разумение, ведун, – осторожно вмешался колдун, склонив набок голову, отчего все его многочисленные цацки меленько забренькали, зазвенели. – Спор у нас вышел с дорогим Иваром. Он, как муж ратный, склоняется в борении с чудищем к засаде. Вызнать берлогу твари, устроить схрон да и в нужный момент напасть боем лютым. Изрубить гадину в куски.

Вожак кивнул, подтверждая слова волшбаря, но тот, не обратив на это никакого внимания, продолжил:

– Я же хоть и несведущ в древних таинствах, однако ж где-то читывал, что подобных созданий простой сталью не одолеть. Все же не мертвяк какой или нечисть озерная, что от булата да серебра шарахается в испуге. А еще попадались мне, уже не упомню где и когда, заметки занятные: мол, поражает своих жертв дрянь сия взглядом смертельным. Он и является гибельным для всего живого. Да в этом-то и гибель чудища. Коль вовремя выскочить с зеркалом начищенным, то глянет нечисть лютая в отражение – и саму себя в камень обратит навеки. Вот и спорим с Иваром, какой ход лучше: силой аль смекалкой, как думаешь, ведун?

Я только открыл было рот, чтобы честно признаться, что понятия не имею ни про засады набежные, ни про древние тайны, да и про тварь эту страшную узнал лишь пару дней назад, но меня прервали самым наглым образом.

Кажется, Горын совсем перестал таиться и хоть как-то сдерживать себя.

– Зеркальце, – ядовито процедил он, передразнивая колдуна, – тоже мне девицу-красавицу нашли, чтоб она на отражение свое любовалась. Горе-борцуны! Такие, кто с зеркальцем на это чудище ходили, уже ни вам, ни кому другому ничего не расскажут. Так и стоят небось где-то дурнями каменными. Зато с зеркальцем в руках. Меньше тебе, ворожей бородатый, надо читать сказки заморские про баб змееголовых – глядишь, доживешь до седин. Тебе вроде недолго осталось.

Не надо было иметь мудрость старика Баяна и смекалку наставника Стояна, чтобы догадаться: в этом разговоре я принимал участие лишь как носильщик. И, судя по плохо скрываемому удовольствию на лицах главаря и колдуна, нужный им собеседник начал болтать. Как там недавно смеялся один из бородачей у костра? На девицу прыгает и гуляет…

Что ж, Неждан, по всему выходит, что ты именно та девица из шутейки.

А между тем Шинора, моментально позабыв про меня, уже наговаривал Горыну елейным голосом:

– Твоя правда, Горын-батюшка, не имеем мы глубоких познаний в таких делах. Потому не подсобишь ли ты нам советом каким?

И друг мой дорогой, костяной верный спутник, кого Лада-яга наставила помогать мне во всем да оберегать, вдруг легко и наивно согласился.

– Отчего ж не подсобить? – довольно заскрипел он. – Подсоблю. Я человек…

На миг он запнулся, но почти сразу продолжил:

– Человек… да, человек старый. Мудрый. Всякого повидал, много знаю. Да только мало кто слушает. – Он с нескрываемым вызовом посмотрел на меня. – Так что помогу советом. Есть борение одно, только… Как дойдем до места-логова чудища клятого, тогда и сядем крепко думать-решать, как применить. А пока на покой пора, все ж с первыми лучами солнца в путь-дорогу.

И он фальшиво зевнул, широко распахнув зубастую челюсть.

Я тоже стоял с разинутым ртом, совершенно ничего не понимая и не в силах поверить, чтобы хитрый, коварный Горын вдруг так легко и запросто подпал под неуклюжую лесть да переметнулся в помощники разбойников. Однако ж уши меня не подводили.

– Добро, – хмыкнул довольный главарь, едва усмехнувшись колдуну. Шинора же часто и взволнованно закивал и добавил:

– Да, да, уже поверьте, как дело сладится, мы вас не забудем.

И по мимолетному кровожадному проблеску на самом дне его глаз я убедился сполна: уж точно не забудут.

Не в силах больше сдерживать внутри клокочущий гнев, я резко развернулся и, даже не кивнув, заспешил обратно к кострам.

Стоило больших сил мне не швырнуть проклятый посох с коварной башкой подальше в кусты, а лишь воткнуть в землю подальше, за деревьями. В ярости я пнул так и оставленную свою накидку и плюхнулся на нее. Вид у меня, по всему, был такой грозный, что сунувшийся с расспросами Молчан только глянул мне в глаза и тут же отвалил подальше к остальным братушкам.

Чтобы быть целее.

Постой ватажников постепенно засыпал.

Я долго ворочался и все не мог никак забыться сном. То ли донельзя странное и диковинное поведение Горына, то ли загадочная череда событий последних дней терзали меня, но никак не удавалось даже сомкнуть глаз. А потому после множества бесплодных попыток я поднялся и стал бродить вокруг лагеря без цели. Дозорные, выставленные для порядку, на меня не обратили особого внимания: мало ли пошел ведун до ветру в кусты, всякое бывает, все мы люди, – и я не заметил, как убрел уже на порядочное расстояние от привала. А как опомнился да повернулся, то тлеющие и поддерживаемые дозорщиками костерки лишь смутно угадывались в смоляном мраке. Порешив, что уже достаточно нагулялся, я собрался было вертаться назад, когда в кустах неподалеку раздался едва различимый хруст.

Мигом хлопнув себя по связке оберегов и нашептав пару наговоров и от зверя лютого, и от беды случайной, я протянул руку за пояс и только теперь понял, что оставил в лагере и короб с ведунскими гостинцами, и посох. Вот растяпа! Однако ж верный спутник каждого уважающего себя человека, ножик, всегда был при мне и уже через миг впорхнул в руку, уютно примостившись шершавой рукоятью в ладони.

Но не успел я бросить в темноту ни одного нашептывания-клятья, как оттуда раздался знакомый лелейный голос:

– Тише, тише, ведун! Не ровен час, пришибешь бедного волшбаря каким колдунством. – На тропу из зарослей спокойно вышел Шинора. Пробормотал что-то быстро, и тут же между пальцами чаклуна вспыхнул огонек. Невольно оценив умелость своего непрошеного спутника в бормотании на духа огня, я все же зло проворчал, глядя в улыбающееся лицо:

– Ведуны не колдуют. Следил за мной?

– Да, – как ни в чем не бывало ответил Шинора и растянул рот в еще большей улыбке, топорща усы. – Тоже не спится в такую ночь, очельник. Вот и решил прогуляться. Смотрю: бредет по кромке леса хороший человек. Дай, думаю, составлю компанию. Авось вместе дорога веселей пойдет.

Впервые за долгое время я ощутил холодную злобу. Она нарастала где-то внутри, ширилась. Словно та губительная пустота, что до поры таилась от оберега Лады, теперь вновь стала набирать силу. И там, в черном бездонном провале в груди, она клокотала, бурлила, но пока еще не могла найти выхода. Держал еще гостинец Лады двери темницы, но я чувствовал теперь, что захоти я – враз смету все преграды. И тогда ничего не будет сложного в том, чтобы сделать один мягкий шаг, отвлечь дурня-колдуна болтовней и ткнуть ножичком в открытую шею. Вон виднеется жилка сбоку от бородищи, дергается, будто зовет.

Мысль эта была спокойной и… рассудительной, что ли. Хорошей она была, правильной. Но тут вдруг случилось то, от чего у меня чуть не подкосились ноги. В голове моей раздался насмешливый голос Лиха:

«Не время, мальчик мой, железяками размахивать. Ишь какой вояка нашелся! А теперь прислушайся к себе нехорошему и хоть раз внемли матери. Мама дурного не посоветует!»

В последнем я очень сильно сомневался, но от этого голоса, от этих веселых, искрящихся безумием ноток дрогнула пустота. И я отступил на шаг от непоправимого. А меж тем Лихо продолжала:

«Нет, я-то не против, чтобы прирезать колдуна, какой-то он… неправильный. Ты головой думай, сынок. Заколешь его и… деру? Найдут. Это ребята матерые, а чаклун явно не из последних в шайке, за него люто спрашивать станут. Просто порешишь и прикопаешь тут, мол, мало ли что случилось? Так дозорные первые же укажут, что ты шлялся незнамо где. А ушкуйники люди суровые: прижгут тебе пятки огоньком – ты мигом все и поведаешь. Потому что ты никак не крепкий до пыток, мой мальчик. Так что уймись. До поры…»

Я стиснул зубы, подавляя в себе гнев. Как это ни противно, но Лихо была права кругом. Да и с чего вдруг такое закипело во мне, что готов я был лишить жизни ни за что человека, лишь от неприязни? Хуже самого последнего головореза!

Кажется, я долго молчал и вид мой был не самым располагающим, потому как Шинора перестал улыбаться и с тревогой спросил:

– Нездоровится тебе, очельник? – Кажется, он говорил искренне.

– Живот скрутило, – соврал я наугад. – Не юли, чаклун, не для бесед праздных ты за мной шел. Говори как есть.

Колдун притворился, что поверил мне, лишь коротко кивнул. Хорошо, мол, поговорим начистоту. Он дернул укрытой под грязными лохмотьями рукой, и только теперь я увидел, что он прятал там длинный кривой нож. Тоже не промах был, выходит. Побрякивая своими ожерельями и бусами, он уселся прямо на землю, разметав бесформенные края тряпья, и приглашающим жестом указал мне на место подле себя.

Я нехотя сел.

– Не буду ходить кругами у колодца, ведун. – Голос Шиноры разительно изменился: пропал мед, остался только уксус. Стылый и горький. – Не знаю я, где ты взял ту голову, что на посохе твоем обитается, да как она тебе досталась, но прими мой совет. Будь с ней очень осторожен. Коль верно я мыслю, кто это, то большие беды могут случиться. Очень большие.

Чуть подавшись вперед и чувствуя вновь подкатывающую волну злобы, я прошипел прямо в лицо колдуну:

– А с чего я должен слушать какого-то заброду, что отирается при разбойниках-ушкуйниках да гадает им на удачу по птичьему помету? Не с того ли, что этот заброда явно знает гораздо больше, чем полагается завалящему волшбарю при набежниках? Да так много, что не каждый седой мудрец при князьях разумеет. Какого ляда мне слушать тебя, когда ты чинишь распрю между мной и моим другом Горыном, когда знаю я тебя меньше двух дней?

Колдун не обиделся, даже не изменился в лице. Он вновь широко улыбнулся и легко поднялся.

– Мое дело – предупредить, ведун. А там уж поступай как знаешь. – Шинора развел руками, всплеснув огоньком, отчего по тропе заплясали наши тени. – А что про знания… Так, записей умных много читал. Очень много.

Колдун усмехнулся и не спеша зашагал обратно к постою, едва слышно позвякивая многочисленными безделушками. А я так и сидел на теплой еще со дня земле и смотрел вслед удаляющемуся волшбарю.

Бывший ведун, отрекшийся от ремесла и снявший очелье? Прогневавший какого-нибудь владыку и бежавший мудрец?

Загадки ночными нетопырями носились в воздухе, трепетали мелкими крылышками, раздражали.

Солнце едва успело перевалить за середину небосвода, когда отряд вышел к границам заветного ущелья. Здесь, если верить молве, и обитало чудище невиданное, зверь страшный.

И вроде не было в этих краях ничего диковинного, и не похоже это место было на те, что описывают в былинах. Ничем не походило оно на логово жуткой твари: ни страшных, искореженных деревьев, ни черной тины под ногами, ни груд костей человечьих аль тумана ядовитого. Ничего. Обычные предгорья да разлом в скалах, каких немало встречается в северных землях, полных рудами. Солнышко красное опять же придавало всему вокруг светлой золотистой легкомысленности, и никак не укладывалось в голове, что среди такого чудного, погожего дня здесь может таиться погибель лютая. Так, помнится, в детстве, когда ведал нам Баян про славные битвы минувших лет, что происходили в лета давние, упоминал старик, мол, была сеча кровавая в день весенний, солнечный – все никак я не мог себе того представить. Пред взором сразу всплывали страшные зимние или ночные поля, полные трупов и кружащего в сером небе воронья. А вот так, чтобы под небом лазурным да под лучами светила ласкового какая гибель случалась… Нет, не мог я того в толк взять. И сколько уж повидал, и сколько лет минуло, а все одно вяжется смерть с чем-то зимним, темным. Вот и сейчас озирался я вокруг и не мог убедить себя в близкой опасности.

Разве что одно выдавало в природе неладное: теперь не то что зверья – птиц не было слышно. Даже ветер-озорник, кажется, покинул эти места, не играл он теперь листвой, не гулял меж скрипучих стволов. Повисла кругом тишина погостная, в которой слышны были отчетливо лишь шаги набежников да хруст травы под тяжелыми сапогами. Невольно мы все перешли на шепот, да и переговаривались теперь редко. Постепенно давящее чувство неизведанного овладело всей ватагой, и один волшбарь был по-прежнему непринужден и даже весел.

По указке Ивара вскоре мы встали на привал – подготовиться да прикинуть хитрости какие. И только позже, наблюдая за приготовлениями ушкуйников, я разумел, как опытен был главарь, потому как встали мы с заветренной стороны да под прикрытием нескольких валунов, что скрадывали б наш шум и самих из виду прятали, а пологий скос да извилина пред ущельем утаили бы наш запах. Хитро, ничего не скажешь. Неведомо никому, какой зверь впереди, чем живет, как дышит, так что лучше поберечься.

Не прошло и получаса, как меня жестом поманил Шинора, приглашая на беседу к вожаку. Понимая, что нужен им только Горын со своими безумными задумками, я лишь вздохнул и, взяв посох, побрел к месту. С черепом мы с тех пор так и не обмолвились ни словом, а потому я даже не представлял, что на уме у моего спутника.

Увязавшегося было следом Молчана остановил один взгляд Ивара, брошенный вскользь. Мигом остыл шумный мой друг, сник и принялся помогать разбивать постой.

– Говори, – негромко сказал главарь, когда убедился, что лишних ушей поблизости не осталось и в небольшой березовой рощице были только мы втроем. Вчетвером, если считать Горына. Именно к нему и обращался теперь Ивар.

Череп скрипнул челюстью, блеснул бледными огоньками глаз и загудел таинственно:

– Давняя память во мне говорит. Много веков уж не было чудищ подобных на землях русских, но когда-то полнились тварями такими края сии. Нелегко было обороть их, но возможно. Не сладит с гадом ни булат, ни стрела, ни слово волшебное. Ни зеркальце. – Он зыркнул на Шинору, и во мне поселилась уверенность, что череп попросту глумится. – Как и многое былинное да древнее, заключено все в силе тройственности, а потому прознали витязи, что трижды по три надо идти на чудище. Только тогда заветная связка сработает, обернется чудище трижды вокруг себя, хвост свой укусит да и издохнет.

– Ничего не понял, – раздраженно проворчал вожак, теребя длинный ус. – Говори толком!

Череп вздохнул и медленно, будто дитю малому, стал втолковывать:

– Отбери лучших воинов три раза. По три. И каждые три часа отправляй их в логово чудища.

– Так не лучше ль ватагой навалиться? – поразился слушавший до того волшбарь. – Вместе и сподручнее, и каждый другого щитом прикроет, удар отведет.

Горын горестно закатил глаза-огоньки.

– Не в силе дело, умишки! Коль можно было б такую гадину силой одолеть, то любые мужики из деревни лупцевали б чудищ за каждым забором, а не камнями стояли аль драпали с пожитками куда подальше! Говорю же: тайна тут заветная в тройственности! В этом вся волшба и заключена, что способна тварь обороть.

– Это что ж выходит, – не унимался подозрительный Шинора, – те самые первые на убой пойдут, чтобы последних силой чародейской напитать?

Судя по лицам вожака и колдуна, губить просто так людей, лишь опираясь на слова случайно встреченного черепа, было им не по нраву.

– Да нет же, – сокрушенно вздохнул Горын. – Схоронятся они до времени. Первые по правую руку в засаду сядут, вторые по левую, а уж как третьи подойдут, так и соединятся силы, что за то время будут копиться. Вот тогда-то чудищу и конец! Что ж вы, сказок не слыхивали?

Ивар с Шинорой переглянулись, и на их лицах явно читались большие сомнения. И я прекрасно их понимал, потому как то, что предлагал Горын, шло вразрез со всеми ратными хитростями или хотя бы житейской мудростью. Слать в неизвестность, в пасть чудища, малыми горстями людей сродни тому, что тушить огонь не полной кадкой, а брызгами. Пшик!

Но все же, видать, главарь принял решение. Шагнув вперед, он глянул почему-то мне прямо в глаза и процедил сквозь зубы:

– Будь по-твоему, голова мертвая. Но смотри у меня, коль не сладится дело, то я тебя и ведуна твоего самих отправлю нечисти этой в подношение…

Я промолчал и взгляда не отвел. Кивнул вожак да и пошел прочь, обратно к становищу, а следом поспешил и волшбарь. Я же еще некоторое время стоял недвижно среди молодых березок и думал. И лишь чуть позже негромко спросил у черепа:

– Ты знаешь, что делаешь?

Горын не ответил.

Прошло уже почти три часа с тех пор, как первая троица спустилась в узкую каменистую щель. Ушли храбрецы, стихли последние перекаты осыпающихся камней под ногами, и вновь на мир опустилось безмолвие. Поначалу все мы напряженно вслушивались в гулкую тишину, и легче б нам было, коль послышались бы отголоски битвы или даже просто вопли обреченных, тогда стало б ясно, что там что-то творится. Но нет. Ни звука.

Меня не покидало чувство, что Горын задумал какую-то каверзу, но я все не мог понять, какую именно, а сам череп вел себя странно и отрешенно, то разражаясь безумными длинными былинами про древности, то внезапно замолкая. Мой спутник явно был не в себе, и что творилось с ним, было мне неведомо.

Мы ждали.

Молчан, который вызвался было идти в первой троице, но неприметно остановлен мной, обиженно сопел в отдалении, в гневе правя заточку топора. Бедное лезвие ныло под взмахами точила и готово было сломаться. Меня это вполне устраивало, потому как, когда мой друг только собирался шагнуть вперед при выборе добровольцев, я прихватил его за рукав и отвлек на миг. И этого хватило, чтобы он припоздал – вызвавшихся было хоть отбавляй. Каждый хотел сыскать себе славу. А после уж я постарался растолковать украдкой Молчану, что, дескать, лезть не надо, что вся слава будет позже, а это все хитрость да уловка, чтобы зверя обмануть.

– Да что ж мы, друзей верных, с кем за одно весло держались, на гибель посылаем? – завопил было неспособный таиться детина, но я быстро успокоил его, что задумка тем и хороша, что никто не пострадает.

Друг мой вроде бы успокоился, но дуться не перестал. Поверил ли мне он? Не знаю. Потому как сам себе я не верил, равно как и затее Горына. Но выбора не было.

Во вторую троицу желающих было гораздо меньше, но все же собрались и вновь ушли в неизвестность ущелья.

И опять тишина.

Когда на землю опустились стылые сумерки, пришел черед третьей троицы и совсем не нашлось отважных, а потому Ивар собирался было назначить сам воинов, как его остановил волшбарь. Хитро прищурившись, он что-то зашептал на ухо вожаку, то и дело косясь на меня. И я уже понимал, к чему идет дело.

Разбойники.

Не хватило выдержки выполнить тройственный уговор. Да оно и понятно, потому как людей терять ни за медяху – нехорошее дело. Пошли на поводу у ведуна и черепа его клятого? Так пора бы опомниться, пока всю ватагу не сгубили. Да и очельник пущай свое дело покажет. А не вернется? Так чужая кровь на чужих руках не наша забота.

Вожак качал головой, слушая Шинору. А после указал на меня и бесцветным голосом сказал:

– Поиграли, и хватит. Ты пойдешь!

Волшбарь вдруг вновь припал к уху Ивара и жарко что-то зашептал. Тот нахмурился, но кивнул и добавил:

– А чтобы не удумал ты уйти тропками дальними, мало ли… – Короткое движение руки – и три крепких мужика, приближенные обережники главаря, мигом схватили не успевшего даже ничего сообразить Молчана. Дернулся раз-другой буйный молодец, да понял, что не сладить. Лишь зарычал глухо.

Ивар холодно зыркнул на него и, не глядя на меня, продолжил:

– Друг твой порукой будет, что и вернешься ты, и дело постараешься сладить!

– Вот как ты, Ивар, с верными своими набежниками поступаешь? – прорычал Молчан, рванувшись еще раз, но крепкий удар в висок от одного из пленителей заставил его обмякнуть и повиснуть на руках обережников.

Среди ватажников прошел робкий гул недовольства. Пронесся легкой рябью да и стих. Сильна, видать, была власть вожака.

Я, не говоря ни слова, подхватил поудобнее посох и быстрым шагом пошел к спуску в ущелье.

На навершии мерцал огнями глазищ череп и тоже молчал. Хотя он, казалось бы, как раз таки и должен был голосить громче всех про нарушение обряда тройственности, про древние уклады и прочее. Но нет…

Молчал. Лишь клацал челюстью при каждом моем скачке с уступа на уступ.

Я чувствовал, как в спину упирается множество взглядов, а передо мной медленно, словно нехотя, распахивался каменный зев провала.

Запах влажного камня и прелости властвовал здесь безраздельно. Солнце, лишь робко пробивавшееся сюда днем сквозь переплетение чахлых деревцев, каким-то чудом проросших на крутых скалистых скосах, не способно было выжечь эту вечную затхлость. Под ногами противно скрежетали мелкие камушки, и, чтобы не съехать с оползнем, я то и дело хватался за стены ущелья, ощущая под ладонью склизкий холод мертвых валунов.

Теперь, в сумерках, граничащих с ночью, эти своды вполне соответствовали логову чудовища, мрачные, молчаливые, таящие неизвестную опасность. Я, привыкший за годы странствий к черноте ночных лесов и призрачной дымке лунных степей, все же каждый раз ощущал оторопь и страх, оказываясь среди горных махин. Было в камне что-то настолько древнее, настолько давнее, что не помнилось ни деревьям, ни полям. Словно берегли холодные глыбы такое, о чем знать и не нужно. Берегли и молчали.

Пробираясь вглубь расселины, я больше думал не о том, как сладить с василиском, да и вообще можно ли было обороть его, а о том, чтобы не случилось беды с Молчаном. И чем больше одолевали меня сии думы, тем больше закипало во мне зло. Холодное, страшное, то, что плескалось во мне прошлой ночью. И в этот раз молчала Лихо.

Чуть не поскользнувшись на влажном зеленом от мха корне, я тихо выругался и решил прервать молчание, дабы и себя отвлечь, и что вызнать.

– Скажи, Горын, что будет с первыми двумя троицами, коль мы нарушили обряд и пошли в одиночку? – спросил я, пытаясь в потемках разглядеть путь.

Череп долго молчал, и мне показалось, что он не хотел говорить, выныривать из своих дум. Но мой спутник все же ответил:

– Брехня все это, – буркнул он нехотя. – Нет никаких «три по трое» и прочее. Это только в сказках три дня шагал, три пары стоптал, три года на печи и остальные байки. А те, что вперед пошли, сгинули, ясное дело.

В ужасе я застыл как вкопанный и уставился на Горына. Лишь с трудом выдавил:

– Так… так зачем тогда?

– Так надо, – коротко ответил череп и замолк, но, видя, что я не собираюсь сдвинуться с места, не получив ответов, проворчал: – Эх, ладно. Чтоб тебя! Смекнул я еще на привале, что раз в окрестных, далеко-о-о окрестных деревнях никого не осталось на поживу чудищу, то он голодный. Аль ты думаешь, что василиск все далече и далече летает от злонравства простого? Нет! Ему очи кормить надобно. Те, которыми он в камень и обращает. «Выглядывает» он из жертвы своей жизнь саму, до донышка, оставляя лишь гранит мертвый. То, что умереть уже не может. Догадывался я, что набежники рано или поздно тебя пошлют, потому как и ведун, и чужой. Тебя не жалко. Да ты и сам в том уверился. А посему схитрить решил, дабы дурень Ивар послал вперед своих головорезов. Потому как василиска с голодными очами нам нипочем не одолеть.

– Ты просто послал людей на смерть? – прошептал я, не веря своим ушам. И впервые глянул я на Горына совсем иначе, будто что-то надломилось во мне.

– Да, – спокойно ответил череп. – Или так, или сами каменной красотой стояли б. Понимаешь ли, родное сердце, василиск потому и насыщает очи, что только сытым может он забыться сном. Оттого и лютует. В этом его кружение. Эх, жаль, конечно, что подлец Шинора раньше времени удумал нас в ущелье спровадить, все же надеялся я, что насытим вдосталь тваринку.

– Жаль? Жаль, что не всех? – потрясенно качая головой, шептал я и все никак не мог поверить, что Горын, мой верный спутник, разделивший со мной столько дорог, помогавший добрым словом и делом, просто так взял и погнал людей на убой. Пусть набежников, но все же. Не в честную битву, а обманом отдал в лапы зверю. Да, много странного было в старом черепе, много непонятного, но чтобы так…

– Увы, Нежданчик, – как ни в чем не бывало вздохнул череп. – С десяток человек в три присеста вполне могли бы убаюкать василиска. А теперь… уж придется разбираться по-свойски.

– А… а отчего ты не сказал правду Ивару? – отрешенно спросил я. – Сам видел, что ему своих людей истратить как чихнуть в кулак.

Горын помедлил и мрачно сказал:

– А открой я правду, то добрый тятя Ивар тебя бы да Молчана в первой тройке и отправил. А так – нагнали таинств древних, обряд, давно забытый. Глядишь, и выгадали б всё. Но и так недурно, если покумекать. Не на пустое брюхо идем.

И, глядя, что я все больше тону в сумбуре собственных терзаний и мыслей, череп сурово добавил:

– Те ушкуйники, что вперед нас пошли, – то моя тяжесть, я ее понесу, не споткнусь. И не такое сдюживал. А вот коль ты сейчас раскиснешь, родное сердце, то горло Молчана, закадыки твоего разлюбезного, будет уже на твоей шее камнем. Крепко думай… Ох, Лада, удружила, конечно. С тобой пустым так-то слад полегче был…

Я зло глянул на Горына, но сейчас тот был прав. Никак нельзя было отступать, потому что там, в лапах безумного волшбаря и жестокого вожака, томился друг Молчан, спасенный мной от мертвячки, казалось, вечность назад.

Дабы спустить пар, я прорычал что-то про «закопать башку на ближайшем погосте» и двинулся дальше.

В черные объятья молчаливых камней.

На первого истукана я налетел чуть ли не с размаху, больно ударившись о каменный локоть грудью. И ведь хотел я запалить огонек, чтобы не соскользнуть в потемках в какую пропасть или провал, так нет, Горын запротестовал: мол, сразу теплом себя выдадим. Обещал дорогу указывать, а вот поди ж ты, не предупредил.

В почти кромешном уже мраке я все же смог разглядеть изваяние и с ужасом узнал одного из ушкуйников. Один из тех мрачных мужичков в амбаре. Кажется, Керя?

Набежник застыл в позе удивления, смотря широко распахнутыми глазами куда-то вперед и вверх. Руки его были пусты: застигнутый врасплох, он даже не успел выхватить оружия.

А чуть поодаль я обнаружил и двух остальных спутников несчастного разбойника. Вся вторая троица была тут и, судя по всему, обращенная в камень почти мгновенно.

Сказать, что я растерялся, было все равно что ничего не сказать. Как одолеть то, что способно обратить тебя в хладную глыбу в мгновение ока, увидев тебя раньше, чем ты его? Как сладить с такой напастью? Ни наговор не сотворить, ни подготовиться, ни обряд нужный да травы не собрать, не скрутить. Даже обереги, спрятанные под рубахой, впервые показались мне совершенно бесполезными безделушками. С птичьими костями да клыком черной собаки на веревке супротив древнего зла? И очень хотелось бежать, нестись прочь, пусть пропадет пропадом этот василиск, пусть князья присылают сюда витязей да охотников, пусть хоть богатырей разыскивают, не ведунская это забава – с чудищами невиданными раз на раз сходиться.

Очень хотелось бежать, но я знал, что пойду вперед. Потому что на дне котомки бряцал тихонько старый медный подносик-памятка.

– А теперь, ведунец, – злословный Горын, кажется, нарочно назвал меня исковерканно, подобно злыдням, – пора тебе завязать глазки.

Я вопросительно уставился на навершие посоха. И так темень, так еще и посложнее сделать путь-дорогу? Не натешился еще, спутничек?

– Охолонись, туесъ[7], – верно истолковав мой взгляд, вздохнул Горын. – Глаза тебе повязать, чтобы из-за случайного поворота птичка наша тебе в очи не посмотрела да в камень не обратила. Неохота мне тут с истуканом обитаться. Сам видишь по ребятушкам вокруг, что недалече тваринка. Вяжи тряпицу, говорю!

И я послушно перевязал голову срезанным куском рубахи. Затянул плотнее, чтобы ненароком что не углядеть, и аккуратно шагнул вперед, прощупывая мыском каждый камушек.

Я пробирался наугад куда-то вглубь ущелья, вслепую идя навстречу неведомому зверю. Пальцы нервно трогали стены, и я боялся упустить их, боялся остаться посреди неизвестности. Ни звука, ни шороха, ни эха в сводах, ни такой привычной капели. Только скрежет каменной крошки под подошвами и мое хриплое дыхание.

Ах да, и порой Горын шепотом, на самом пределе слышимости, подсказывал мне, куда держать путь. Честно признаться, делал это он из рук вон плохо. Да и рук-то у него не было. Ну вот, как всегда, нелепые размышления настигли меня в самый тревожный момент. Неисправим ты, ведун. Хоть кровь Лиха в тебя заливай, хоть ведогонь заветный наружу выворачивай, а все одно. Как говаривал наставник Стоян в моменты раздражения: «Дурнем был – дурнем и помрешь!» Прав был, выходит, Ведающий.

Шаги давались тяжело, каждое движение я тщательно вымерял, норовя прощупать дорогу хоть ногой, хоть посохом, и никакие негромкие негодования Горына не переменили бы моих действий. Потому что загреметь в глубокий провал, изломавшись всем телом, для меня было сейчас ничуть не лучше, чем обратиться в камень. Так что пусть ворчит костяшка кровожадная, а мы аккуратно топ-топ.

Медленно. Шаг за шагом.

Не знаю, долго ли мы проплутали по ущелью, оттого что очень быстро я потерял как счет времени, так и ощущение реальности и лишь брел вперед.

Наугад. Пока…

Острый запах ударил в нос резко, внезапно. Он не нарастал, не полнился, как обычно бывает при приближении к источнику смрада, а появился словно из ниоткуда, разом. Я остановился, осторожно втягивая носом вонь, и все не мог понять, то ли какой дурман опутал меня, то ли уставший рассудок все больше терял связь с явью, но…

Пахло курятником.

А если точнее, то пахло мокрой курицей. Пряный, густой дух свалявшихся перьев и помета. Такой ни с чем не спутать. И я уже хотел ехидно было спросить у Горына, что вообще происходит и не выбрели ли мы ненароком на окраины какой-то деревни, когда прямо перед собой я ощутил что-то.

Нет. Кого-то.

Не ведунским нюхом, не умениями заветными, а простым человеческим страхом. Такое бывает, когда вдруг чувствуешь на себе чей-то пристальный взгляд.

Взгляд.

Я в ужасе замер, где-то внутри уже догадываясь, кто может находиться передо мной. И в тот же миг прямо возле моего лица раздалось негромкое раздраженное кудахтанье. С перепугу мне даже показалось, будто слышались в нем вопросительные нотки: мол, почему этот странный человек еще дышит, почему бьется его сердце?

А я стоял, не в силах пошевелиться, вздохнуть, дрогнуть. Застыл, на всякий случай даже зажмурив глаза под плотной повязкой.

Тварь ждала.

Я слышал, как иногда она клацает чем-то, по звуку похожим на клюв, как скрежещут по каменной гальке ее когти. Иногда нечисть, хотя я не ощущал ее как нечисть, хлопала крыльями, вновь обдавая меня смрадом курятника. А я не двигался.

Клекот сменился на вызывающе гневный, и я ждал, что неведомое чудище вот-вот начнет рвать меня, но тут вдруг заговорил Горын:

– Ай люли, какая встреча! – Я не мог поверить услышанному, но череп бормотал ласково, нежно, да так искренне, что на какое-то мгновение я поверил, что он встретил старого доброго друга или родича. – Сколько ж лет мы не видались, родной. Как посмотрю, не поменялся ты нисколько: все так же пригож да хорош собой. Наделал ты немало шуму, как в старые добрые времена. Помнишь? Конечно помнишь.

Короткий кудах в ответ.

Я слушал бормотание Горына, мягкое, ласкающее, и ужас мой стал отступать, в голове все поплыло.

– Ох и вернулся ты в недобрый час, петушок. Не к сроку, да, видать, к знаку. Скажи мне, кочет ты мой родный, много ль выбралось детей былого?

Клекот в ответ.

Длинный, протяжный.

Плывут мысли, качаются на волнах памяти. Вспомнился мне вдруг тайник мой заветный в землянке, где ребенком в капище проживал я годы младые. Часто прятал я там найденки лесные, что таскал из ельника…

Я одернул себя, силясь вынырнуть из дремы. Да что ж это такое!

А Горын между тем продолжал баять:

– Это хорошо, это славно. Значит, так тому и быть. Но не ко времени, ох не ко времени, малыш. – И сквозь вновь наваливающийся туман мне показалась в голосе черепа какая-то дикая тоска. – Ты прости меня, петушок. Еще раз. А пока давай я спою тебе песню. Ты всегда любил песни.

И тут случилось то, чего я не мог себе представить даже в самом ужасном мороке Кощея. Горын запел.

Низким, слегка надломленным голосом, что нет-нет да и давал скрипучую трещину. И от этого слова становились еще жальче, еще печальнее.

– Ливни. Бьются оземь, хлещут словно плети.Это там. А здесь уют и теплый хлеб.Здесь ваш кров. Не бойтесь, спите, дети.Мир жесток. Он нем… оглох, ослеп.

Череп пел, и неслась во мраке пещеры, под тьмой повязки давнишняя тоска, потаенная, глубокая, и веяло от нее чем-то сокровенным, тем, что никому не откроешь, не поведаешь. Болью давней веяло.

– Грозы. Льются слезы, блестки в лунном свете.Здесь ваш дом. Который стал чужим.Закрывайте глазки, спите, дети.Будет мир как прежде… нелюдим…

Горын давно молчал, а мне все чудились отголоски дивных, непонятных слов, несших в себе давно забытый всеми смысл. Будто эхо далекого, невозможно далекого прошлого только что коснулось мимолетно, унеслось вдаль, тронув вечностью, и я там и остался стоять, жалкий человечек, крупичка мира.

– Можешь снять повязку, – раздался тихий голос Горына. – Теперь он спит.

Я сорвал с головы тряпицу и долго смотрел на большой валун посреди просторной ямы, которая образовалась здесь, наверное, много веков назад, вымытая трудягами-дождями. Сверху сюда все же проникал робкий свет звезд, и я мог разглядеть существо, что тихо сопело прямо на камне.

Поначалу я подумал было, что зрение подводит меня, но нет, ошибиться я не мог. Передо мной спал громадный, с добрую свинью, петух. Разве что свернулся он по-змеиному, клубком, обернув себя длинным чешуйчатым хвостом и сложив на спине куцые перепончатые, словно у нетопыря, крылышки. А в остальном обычный кочет с шикарным алым гребнем. Сопит вот, и даже слышно, как во сне тревожно клекочет. Снятся ему его петушиные сны.

Я с недоверием глянул на своего спутника: мол, это и есть ужасный василиск? Хотел спросить, да осекся. Не узнал я Горына. Не было на нем лица, если можно так вообще сказать про костяную голову, а все одно не было. Словно вновь закопали его, вынули нутро да и убили. Никогда не спрашивал я, как закончил свою жизнь череп, и понял, что никогда не спрошу. Много, видать, там было такого, что не стоило трогать.

И я так и стоял, не зная, что делать. Как будто лишним я здесь был сейчас, чужим.

– Пока спит, – вдруг глухо и безучастно заговорил Горын, – возьми две ветки потолще, заостри. Проткни глаза василиску. Лишь они у него уязвимые, все остальное не берет ни огонь, ни булат, ни волшба. Потому и не добраться до Очей, пока он бодрствует.

На миг он замолчал, несколько раз рвано вздохнул и продолжил, собравшись с духом:

– Выколи глаза твари, она и издохнет… А заодно и… этим не достанется. Нельзя, чтобы такая сила вновь по миру гуляла.

Повинуясь, будто еще не окончательно отойдя от диковинной дремы, я воткнул посох в густой мох, устилающий дно ямы, и стал озираться в поисках подходящих веток, когда взгляд мой упал на тусклую стальную полоску, еле проглядывавшую из-под завала каменной крошки, истлевших костей и свалянных перьев. Наклонился и подобрал железяку.

И долго вертел ее в руках, грустно улыбаясь.

– Что, Тютеха, нашел ты своих змеев? – прошептал я, глядя на старый, изрядно уже сточенный меч. Меч, когда-то давно уже виденный мной в маленькой деревушке в руках у местного дурачка. У грозного борца с полозами.

Эвона как, получается.

Пора было вершить дело, потому как тварь передо мной сгубила уже немало люда доброго, и заканчивать это надо было без промедления и сожаления.

Достав свой нож и взяв обломок меча в другую руку, я приблизился к спящему чудищу и приметился для удара…

* * *

Тело василиска Горын наотрез отказался оставлять так, заставив меня сначала тащить оказавшуюся непомерно тяжелой тушу в дальний конец ущелья. А после обломком меча долго копать в твердой каменистой земле схрон-могилу, куда я и сгрудил тушу чудища, засыпав яму булыжниками и ветками. И хоть череп сам подсказал борение супротив твари, но теперь меня не покидало чувство, будто совершил я на глазах у Горына что-то страшное, что-то жестокое. По отношению к нему.

Немного постояли над курганом и пошли прочь.

Меч Тютехи я вонзил в могилу. Все же помог одолеть ворога безобидный дурачок…

Возвращались молча.

То, что на постое разбойников что-то случилось, я понял, еще только выбираясь по каменистому скосу наверх. Не встречали нас дозорные, обычные для каждого ратного похода, не слышно было приглушенного гомона ватажников, не ощущалось присутствия людей. Когда же я смог вскарабкаться на тропу и обошел скрывавшие лагерь валуны, то взору моему предстала страшная картина.

Лагерь был покинут.

А если сказать вернее, то брошен. Кругом валялись кое-какие пожитки. Уходившие не забрали с собой вещи тех собратьев по ремеслу, кто не вернулся из ущелья, что само по себе было странно, потому как лихому народу любая вещица на пользу. Если не в обиход, то на продажу. Перевернутые котелки и деревянные треноги говорили о недавней сваре. И в этом я убедился окончательно, когда в высокой траве увидал первого покойника. А рядом и второго. И третьего.

Все это были люди Ивара.

Я бродил среди запустения и тишины, вдыхая аромат смерти, разглядывая тела. Что произошло здесь, что заставило набежников сняться с постоя и уйти, я не знал. Так и бродил по лагерю кругами без особой цели, пока не расслышал тихий зов:

– Н-Неждан!

Узнав голос друга, я кинулся к ближайшим кустам, туда, откуда он доносился. Одним махом отодвинул колючие ветви и замер.

В темном пятне крови, измазавшей траву вокруг и уже напитавшей землю, лежал Молчан. Был он весь изранен так, что льняная рубаха его теперь представляла собой сплошную багряную коросту. И одного взгляда на бледное, почти синюшное лицо друга мне хватило, чтобы понять: ватажник не жилец. И что, скорее всего, где-то в Пограничье одна из яг уже слышит тихий зов, подхватывает свою ступу и не спеша покидает домовину, выходя на промысел.

– Н-Неждан! – Губы друга с трудом разлепились, разорвав кровавую запекшуюся корку в углах рта. – Я знал… Знал, что придешь. Я хотел… помочь… Они ж тебя одного, а потом…

Говорить ему было трудно, но я не перебивал. Понимал, что хочет сказать он мне что-то для него важное.

На какое-то время Молчан замолк, собираясь с силами, но чуть погодя продолжил:

– Они ж… Ивар, гад, и Шинора… Я услышал… Говорили, что коль вернешься ты, то порешить тебя надобно… концы в воду. – Молчан надолго закашлялся, надсадно и страшно, пуская кровавые пузыри и давясь. – А нельзя ж так. Я путы ослабил… Хласт… он плохо узлы вяжет… вязал… Вырвался я, верное копьецо схватил и давай направо-налево…

Я слушал друга и чувствовал, как с каждым словом Молчана во мне что-то выгорает, умирает окончательно. Будто сейчас тот незадачливый наивный ведун, верящий в мир и добро, тот ведун, что вместе с другом отбивался на зимнем пустыре в Пущем, уходил безвозвратно. Уходил вместе с ведогонем веселого шумного детины. Не оглядывался.

– Я почти, Неждан, п-почти дотянулся до проклятого Ивара… – просипел из последних сил Молчан. – Но волшбарь сзади… н-ножиком. Гад… А там уж все навалились, истыкали… Б-больно…

Ватажник глубоко вздохнул, на миг взгляд его, подернутый пеленой, прояснился, он глянул на меня и, улыбнувшись, сказал:

– А помнишь, как мы с тобой от аспидов у Рубежа…

И замолк.

Замер с улыбкой на окровавленных губах. И в глазах его, разом вдруг помутневших, застыло радостное воспоминание о далеком приключении.

Я долго, до самого позднего вечера сидел у тела друга, перебирая в голове мысли, словно пересыпая из ладони в ладонь крупицы зерна. Могло ли обернуться все иначе? Что я мог сделать? Что сделал не так? Вечные вопросы – спутники непоправимого.

А когда краснеющее солнце начало прятаться среди еловых лап, валясь за горизонт, я встал. Достал нож и принялся ковырять теплую землю, пахнущую кровью…

Второй раз за эту проклятую ночь.

Светать только начало, когда я присыпал последний навал земли на свежий курган. Тело мое нещадно ныло после долгого труда, а руки, грязные и изодранные, мелко дрожали, но я не замечал этого.

Немного постояв над могилой друга, я положил несколько срезанных еловых ветвей поверх, дабы путь Молчана в Лес был покойнее, и, подумав, полез в котомку. Рылся я долго, нервно, пока не выудил с самого дна старый, изрядно позеленевший от патины гнутый подносик.

Повертел в руках.

Положил на курган.

– Там, в ущелье… – вдруг тихо заговорил Горын. – Тварь. Это был один из моих детей.

Я ничего не ответил. Смотрел на холм земли, катая напряженные желваки, и что-то больно жгло кожу на груди под рубахой в перевязи оберегов.

А когда ночь ухнула вниз, погребая под собой все вокруг, я перекинул котомку через плечо, выдернул из земли посох и пошел прочь.

Быстро, не оборачиваясь.

* * *

Мышка, лесная юркая обитательница, вынырнула из норки, с опаской повертела мохнатой головкой, часто и тревожно дергая носиком. Смешно пожевала и опрометью ринулась сквозь высокую траву. Остановилась возле большой горы, которой, мышка знала это точно, еще вчера здесь не было, и замерла. Принюхалась. Полевке было очень интересно, что громкие и страшные большие люди творили здесь, почему шумели так, что даже в своей глубокой норке она дрожала от страха и только теперь накопила смелости выбраться наружу.

Оглядываясь, мышка приметила что-то прямо возле земляной горы, подскочила и, склонив головку набок, стала с любопытством разглядывать свою находку. Тронула лапкой – отпрянула, обжегшись о еще горячую обугленную веревку. Фыркнула обиженно.

Не могла, глупая, знать, что такое оберег-самовязка, да и не похож теперь истлевший дотла пучок сплетенных волос на такую поделку. Так, жженый клок в хитром узле, не больше.

Мышка собралась было утащить странную находку к себе в норку, но лишь легкий взмах крыльев позади стал последним, что услышала любопытная полевка.

Ночь. В черное небо уносился филин со своей добычей.

* * *

Мы шли давно. Очень давно. Я не замечал, сменялись ли дни ночами, поля лесами, холмы реками. Помню дорогу и дождь. И одно желание: нагнать скрывающихся где-то впереди набежников.

В холодном моем рассудке не было и доли сомнения, что никто из них не уйдет обделенным. Мерно и спокойно ухала кровь в висках при каждом шаге. Кровь лиходея.

И безумно смеялась за спиной матушка, сверкая единственным глазом.

Гарью уже не пахло.

Да и жар от пожарищ давно сошел на нет. Отпылали, остыли избы, подернулись сединой угли, перестали гудеть в горниле пламени остатки чужого быта, чужих жизней.

Чужого прошлого.

Прохладная северная ночь быстро впитала в себя тепло сгоревшей деревни, а ветер разметал смрад обугленных бревен. Лишь приторный, еле ощутимый запах паленой плоти нет-нет да и бил в нос, норовил забраться в першащее горло, вызывая легкую тошноту.

Сколько прошло с тех пор, как на смену простому сельскому укладу здесь пришли боль, смерть и опустение? Неделя? Две? Кто скажет. Потому как мало что меняется в том месте, которое покинула жизнь. И порой кажется, что застывает оно в своей последней печали навечно, постепенно уходя в безвременье Пограничья.

– О-хо-хо, ягам тут работушки было достаточно-предостаточно! – с притворной тревогой пробормотал Алчба. – А вот небыльчиков не народилось, даже упырьца завалящего не поднялось. Как так? Ой, ай!

Деревяшка смешно притопнула ножкой по земле, взметнув клубы тяжелой черной копоти, долго пыталась отряхнуть с коры сажу – измазалась еще больше, бросила это дело, выпрямилась и стала оглядываться. Окажись кто неподалеку, трижды бы поплевал через левое плечо и скрутил в кармане шиш от нечистой, потому как еще миг назад посреди деревни никого не было и в помине. Но здесь уже давно некому было стать случайным соглядатаем. Разве что какая дурная животина сунется к окраинам селения. Да и то вряд ли.

Алчба еще немного покривлялся по обыкновению, но, уразумев, что не перед кем тут юродствовать, быстро сбросил личину. Теперь полено было сосредоточенно и задумчиво, а привычный, ставший почти родным прибауточный говорок-бормоталка куда-то делся.

– Да, не уродилось! – продолжил он свои размышления вслух, не спеша двигаясь вкруг капища предков.

Точнее, того, что от него осталось, поскольку нынче вместо громадных деревянных столбов с высеченными на них хмурыми лицами пращуров в вечернее небо торчали лишь обугленные черные огрызки, жалкие и хрупкие. Да и та сожженная груда под ними мало уже чем напоминала навал тел, бывших когда-то жителями деревни. Так, темное месиво из копоти, горелого тряпья, костей и закопченной земли. Толком и не разобрать.

Алчба прошелся еще немного и вдруг, приметив что-то, показавшееся ему занимательным, проскакал вперед. Вприпрыжку приблизился, поглядел на свою находку, вращая единственным глазом, а после плюхнулся, довольный, на землю.

Хихикнул.

Прямо перед деревяшкой лежал мертвец. Уже порядком порченный и временем, и вороньем. Валялся он тут, по всему видать, тоже прилично, хотя и был поодаль. Не сгрудили неведомые злодеи его в общую кучу, не пожгли, как остальных. Так и бросили тут, в пыли. Своего прирезали?

Весьма заинтересованный своей находкой и нашедший себе собеседника, Алчба лихо, по-дружески хлопнул лапкой-веточкой по плечу мертвеца и заговорил:

– Вот с тобой хоть побалакаю, иноземец. Ты теперь тихий, хороший. Не то что ваш старик плешивый. Тот ух на бедного меня с криком налетел, волшбу свою бросать начал. Нет, ты представь, а? – Деревяшка на миг замолк, вопросительно глядя в черное осунувшееся лицо покойника. Впрочем, тот никак не откликнулся и даже не дернулся. С минуту небыльник помолчал, словно всерьез ожидая получить ответ, но после продолжил как ни в чем не бывало: – Я, знамо, тоже не крынка меду, тоже ложе его любимое порядком попортил. Но, скажу я тебе, паря, дед у вас с ба-а-альшими странностями. Даже по моим меркам. А я, между нами, однажды забавы ради одному мужику так голову задурил, что поверил тот, будто он летал аки змий по небосводу в челне самодвижимом и попал в земли далекие, где мир наизнанку вывернутый настолько, что край между небом и землей не вниз, а вверх загибается, а там железные телеги… Ох, заболтал я тебя не тем. Так вот, старик ваш, Судья который, очень неприятный, как по мне. Да и вы все, давай откровенно, раз ты мне уже как брат стал, не шибко милые. Пришли к нам… людишек опять же жжете.

Алчба замолк и поглядел на черные останки идолов. В неверном рыжеватом вечернем свете казались они еще более пустыми и покинутыми. Но почти сразу деревяшка опомнился и повернулся к мертвецу.

– Ладно людей, но вы почто, злодеи маракушные, Небыль изводить надумали?

С этими словами бревно зло, но несильно пнуло ножкой покойника, однако ж этого хватило, чтобы истлевшее тело дернулось, а голова завалилась вбок, уставившись на Алчбу двумя провалами глазниц. Породистый нос, еще больше выделявшийся меж ввалившихся щек, словно обличающе уткнулся в деревяшку. И только теперь небыльник приметил на темно-серой коже шеи след от удавки. Прямо немного выше вычурного заморского ворота когда-то яркого камзола, какие любят носить в дальних землях барды и придворные менестрели.

– Эко тебя, мил человек, приголубили, – хихикнул Алчба и шустро пробарабанил сухими пальчиками по земле. – Свои же и приголубили, да! А вот скажи мне, друже, почему ты нежитью не встал? Огню тебя не предали, по порядку не упокоили, прибили насильно, опять-таки… Тебе ыркой бы уже быть, по полям гасать, дурачье зазевавшееся ловить, а ты… тут!

И Алчба вновь надолго уставился на груду сгоревших мертвецов.

– Сильная волшба у вашего старика в руках, – наконец пробормотал он. – Раз не дали ни одной нежити, ни одной небыли обернуться. Всё заговорили, запечатали!

Но все же деревяшка не мог долго быть серьезным даже наедине с собой, а потому, вновь прикинувшись блаженным, он хихикнул, заговорщически подмигнул покойнику и скрипнул весело:

– Ладно, старая ты оглобля, не могу я на вас долго злиться. А потому расскажу я тебе то, что разузнал за последнее времечко, по землям Руси прыгая. Где подглядел, где подслушал, а где и выпытал что. Я тебе говорить буду, а ты внимай. Авось вдвоем что и скумекаем. Потому как никак не возьму я многого в толк. И больше всего тревожат меня не ваши скаредники-волшбари, не ваш Вечный и даже не диковинное ваше чаровство, способное Небыль навеки изничтожать.

Алчба быстро огляделся, словно опасаясь, не подслушивает ли кто, и, понизив голосок до скрипучего шепотка, пробормотал быстро-быстро:

– Знать бы, что задумала эта одноглазая дылда! Чую, ох чую, что замыслила она нечто. И вроде наверху подсказка, как нитка на воде, а все одно не уцепить.

И уже чуть громче добавил:

– Одна голова хорошо, а две лучше, да, друже? Вот что я вызнал…

Покойник, стареющий бард, так и не написавший свою лучшую балладу, глядел выклеванными глазами на говорившего Алчбу и молчал.

Полнится слухами земля русская.

И ни для кого уже не секрет, что вторглись с нескольких рубежей полчища вражеские. Поначалу воспринималось сие князьями как невеликая угроза, укорот которой найдется от ближайшего острога. Оно и понятно: мало ли сил недобрых, соседей алчных да злобных норовят отхватить добычи богатой? Ведь и сами правители земель не без греха, нет-нет да и снарядят быстрые ладьи, пустятся по рекам в заморские набеги. А коль на такое удали недостанет, так в южные аль восточные края можно податься. Всегда есть что у ближнего урвать. Так и здесь не усмотрели попервой никакой напасти лютой. А когда смекнули, что к чему, так уже и пора было тревоги бить. Стали князья свои дружины снаряжать да ополчения готовить. Да только каждый сам норовил победу урвать да славой покрыть себя…

Паре таких удальцов это стоило и венца княжьего, и жизни. Не по зверю стрелу снарядили, буйны головы.

А враг меж тем клиньями острыми с нескольких путей шел, приближался к большим городам уже, один за одним сжирая, словно змий ненасытный, деревни да остроги. Нет-нет, а глядишь, и встанут под стены стольных градов. По всему выходило, что такой и замысел. Коль соберутся ручейки ворогов в единую реку, то не остановить их.

Кое-кто из мудрых, правда, говорил: мол, оставить надо на волю природе да Небыли, потому как испокон веков порядок такой пошел, что сама земля супостатов гонит да губит. Вот и сейчас стоит лишь погодить, так болота топкие и леса дремучие заведут, заморочат орды вражьи. Да так те и сгинут.

Не сгинули.

И пошла молва, что идут с вражьими воинами черные колдуны, что слова заветные знают супротив любой нечисти, могут саму природу изничтожать.

Вот тогда-то и затревожились всерьез люди добрые. Немало крикливых вече было созвано, немало было воздето копий да выкрикнуто призывов воинственных.

И все шло к тому, что быть битве великой.

Тут-то и заиграли шепотки да былички будто из ниоткуда, а так, между делом, за амбаром да за кружкой меда, что не сладить простым булатом с силой злой, никак не сладить. Но есть, мол, ведуны заветные, что ходят среди людей. Дюжина их. Вот лишь в них спасение Руси, тайными обрядами были они рождены, дабы встать на защиту родных земель.

Ты прекрасно понимаешь, усопший мой друг, кто распускал те байки да прибаутки, с чьей легкой шестипалой руки летели сказания о ведунах-спасителях, летели, словно всполошенные воробьи, разносились по округам, заполняли воздух шумным щебетанием.

Понимал это и я. Выискивал, высматривал.

И уразумел я вот что. Тот странный ведун, с которым Лихо носилась аки с дитем… Я поначалу-то его отбросил. Кровь в нем была та, нужная, да только сам он… Скажу тебе как родному, коль не присматривала бы за ним матушка, сгинул бы уже сорок раз. Но все же смекнул я, что зачем-то нужен он был одноглазой. Один из дюжины? Возможно. Да только…

Да, о чем это я? Так вот.

А меж тем щебетание слухов силилось, ширились сплетни.

Вот уже молва идет, что где-то под Упольем таинственный ведун одолел появившегося невесть откуда аспида. Да не одного, а целый выводок. И вроде думаешь, так давно змии не показывались в землях русских, а с другой стороны… а как удачно все сложилось. Не для аспидов, само собой. И пусть даже привирает да преувеличивает молва, а все же не на пустом месте то…

А тут, глядь, уже и новый слух, будто некая ведунка… Ты, мой безмолвный друг, хочешь спросить, тоже ли она таинственная и загадочная? Само собой. Чуть ли не в тумане движется, посохом звезды зажигает. Так вот, некая ведунка под Силяжем походя разорила несколько гнезд вурдалаков. Даже рукава не засучивала. Да-да, это тех, что любят твоего брата-мертвяка обглодать. И поверь старому Алчбе, что даже я трижды бы подумал, прежде чем соваться на несколько стай этих тварей, а ведь я однажды… Впрочем, ты это уже слышал.

Дальше – больше. То там, то тут подвиг за подвигом. И все ведуны. И силы у них небывалые, и волшбой они владеют, и укорота супротив них нет. Богатыри прямо!

Видел я, видел, как разгоняет одноглазая молву, как наполняет людей верой в чудо-ведунов, в дюжину заветную. И ведь работало. Уже не с понурой головой стекались ополченцы в города, уже не так хмурились воеводы, не так обреченно точили топоры ратники. Будто появилась за спиной людей сила могучая, своего часа ждущая. Спасение.

Надежда!

Но, мой уже изрядно истлевший побратим, меня на мякине не проведешь. Алчба не одну каверзу придумывал, не в одном заговоре участвовал, а потому никак не мог поверить я, что хозяйка, да-да, та самая, что от скуки праздной или из безумных своих прихотей могла порой целые народы изводить, что семейство княжее забавы ради под корень рвала аль судьбу человечью топтала, смеясь, что вот эта милая… как бы ее назвать, не поминая лишний раз… девица вдруг прониклась к роду людскому расположением и заботой. Да и поверить трудно в то, что Ведающие сумасброды, что Обряд с ней вершили, такой укорот нашли, что власть над недолей заимели.

Все это, мой востроносый чужеземный друг, пахнет очень большим замыслом. А вот в чем его суть, я пока не ухвачу. И надо, надо копать.

Я ж почему к вашим сунулся? Посмотреть на силушку, пощупать. Рисково, скажешь ты встревоженно? Не скажешь, хи-хи, но да, рисково. Но ведь посмотрел. И, мало того, ушел. Цел и невредим. Значит, не так велика опасность, как ее описывали. Уж явно не настолько, как в преданиях, ради которых четверть века надо было готовиться. Сам посуди, я далеко не самая могучая нечисть в наших землях, о чем прекрасно разумею. И коль мне довелось и волшбу вашего Судьи отразить, и уйти еще, а он среди этих самых любителей Вечного не последний дядька, как я понимаю… То та же одноглазая от всей этой братии и перьев с гузки бы не оставила. А таких по силе у нас не один и не два найдутся. Богата земля русская всякой нечистью. Да только раздули ишь как!

Прямо великая беда, растите богатырей, иначе несдобровать Руси. Былые беды за счастье покажутся…

Нет!

Все ложь, мой незадачливый покойник. Все ложь!

А вот в чем истинный смысл всего, я не угляжу…

Но про то я тоже уже говорил.

А он должен быть. Должен быть, смысл-то! Столько сил потрачено хозяйкой, столько ниточек подергано.

Что говоришь, иссохший ты мой? К тому ведуну вновь приглядеться, которого шестипалая от своей титьки не отпускает? А ты прав, прав, мой недоклеванный друг. Так и сделаю!

Впрочем, мне пора. Ты здесь не скучай!

Маленькое поленце шустро подскочило с земли. Оглядело себя и, будто вновь только заметив сажу, опять попыталось отряхнуться. И так же безуспешно. Глубоко и разочарованно вздохнув, оно развело руками, как бы жалуясь покойнику: «Такая вот незадача!» – подпрыгнуло и… исчезло.

Вновь безмолвная тишь над сожженной деревней. Ни шелеста ветра, ни гомона птиц. Среди черных пожарищ хижин, обугленных кольев идолов и свалки истлевших тел замер, запекся, словно недвижный рыжий закат.

И глядел на него провалами глазниц стареющий бард, так и не написавший свою лучшую балладу.

Коль попросит кто меня на старости лет припомнить самое дурное место, в котором мне доводилось побывать за все годы странствий (а кто знает, сколько их мне еще отмерено), то я без раздумий назову топи в северных землях, что раскинулись меж острогами Калкой и Бусой. Да и топями их назвать нельзя: не было тут духа трясинного, не было тягучих стоячих вод, да и ни кикиморы не шастало, ни болотника, – а все же не покидало ощущение, будто оказался я в самом сердце трясин. Какой день плутал я меж лесов, которые словно состояли из множества островков, разделенных озерцами большими и малыми, и не проходило и часа, чтобы не случилось перебираться мне через какой ручеек или хотя бы широкую лужу. И от такой чехарды путь то и дело норовил сбиться, потеряться, затянуть путника в неведомые чащи. Со злобы не один раз я взывал к лесовикам, просил перестать морочить, да все без толку. То ли местные лешачки не особо были привычные к людям, то ли не хотели лишний раз встречаться с ведуном. И от такого во мне все больше закипал гнев.

И все бы ничего, во всяких местах приходилось бывать, но угораздило меня оказаться в сих краях на излете лета. И влажный, разогретый за день стоячий воздух буквально весь кишел самой разной мошкарой да слепнями. Было их такое множество, что, казалось, лес гудел. И никакие, даже самые крепкие, наговоры от гнуса, что не раз раньше избавляли от назойливых гадов на вечерних привалах, здесь не помогали ни на грош. Потому, закутавшись как можно плотнее в накидку, чуть не по самые глаза, я брел и брел, изнывая от духоты.

Горын, которому докучливые твари были нипочем, не разделял моего раздражения, а потому с мрачной решимостью вел вперед, стараясь не упустить след. Потому что где-то тут, в этом бесконечном хороводе озер и лесов, были мои братья.

Одним пращурам было ведомо, что потащило их в такую дикую даль, и, если честно, во мне уже давно пылало острое желание отходить обоих при встрече дубьем.

У нас родные земли в опасности, а они, понимаешь, полезли поганки собирать в глушь! Вот окажется, что полезли за какой брехун-травой для настоев…

Однако ж делать было нечего. Коль решил я отыскать да собрать всех детей Обряда, так и быть тому. И нечего на долю пенять.

Провалившись в очередную выемку между кочками и чуть было не подвернув ногу, я негромко выругался и, решив перевести дух, остановился. Вокруг меня царило все то же однообразие: прямые, уходящие в небо стволы сосен, на добрых три сажени ввысь покрытые густым белесым лишайником, такие частые, что порой рябило в глазах; то тут, то там поблескивали на солнце прогалины, заполненные стоячей водой; коричнево-зеленое разнотравье жухлыми свалянными пучками плотно покрывало всю землю, куда хватало глаз; из-под него то и дело торчали павшие гнилые стволы, покрытые янтарем и охрой странного, невиданного мха. И не сказал бы я, что было это мрачно, – нет, была здесь своя красота севера, такая, которую не встретить более нигде у нас: ни у Большого камня, ни в жарких степях, ни в темных ельниках или березовых рощицах. Целые холмы мелких проскурняковых[8] цветов уносились волнами вглубь лесов среди топей. Завораживающе, особенно в желтоватых лучах солнца. Всем хорошо, если бы не надо было любоваться этим сквозь сито мошкары.

И этот гул. Будто стоячий, вечный.

– Сколько еще идти? – проворчал я, часто моргая, чтобы хоть как-то отогнать надоедливый гнус.

– Почем знаю? – ответил череп сухо. – Я ж урывками вижу, местами. Тут они были дня три назад, а куда дальше пошли – то неведомо. Я тебе не волшебный клубок, родное сердце!

Я лишь кивнул и не стал донимать своего спутника.

Что-то сломалось в нас обоих после злоключений с василиском, после гибели Молчана. Перестал сокрушаться да тревожиться обо мне Горын, больше не приставал с расспросами о пустоте в груди, о шепоте Лиха. Будто стало ему все равно.

Молчал он и тогда, когда настигли мы остатки ушкуйников.

Немного не дошли до своих побратимов ватажники, одного перевала дневного не хватило, когда к их вечернему постою из темноты шагнул я.

Их осталось не больше десяти вместе с Иваром и Шинорой. Да и не столь важно было мне, сколько негодяев смогло сбежать с постоя близ Угар-ущелья. Потому как, не смыкая очей, следуя по пятам за ними днем и ночью, дал я себе слово верное, что не уйдет никто. И впервые за все последнее время я был в ладу с собой. Пустота в груди довольно вторила шепоту матушки, подстегиваемая гневом и жаждой мести. Холодными и бесстрастными.

Расплатиться должны были все.

Не сказал ни слова мне Горын, когда я прямо от кромки леса игриво притопнул, будто пускаясь в пляс, хлопнул себя по бедру и с улыбкой страшной и дикой стал читать наговор. Молчал он, когда недоумение на лицах ватажников сменялось злобой, а после и ужасом, когда кричал что-то трусливый Шинора, тыча в меня пальцем. Я не слышал, что именно, да оно было и неважно. Небось требовал остановить чернокнижника. Не спорил со мной мой спутник, пока хмурый Ивар быстрой лаской стелился по земле, норовя ткнуть меня топориком в лицо. Не успел…

Щелкнули пальцы, с силой, с хрустом. До боли в суставах.

Взвился в ночное небо веселый наговор дара Лиха.

Не ушел никто.

И умирали ватажники долго и страшно. Уж я об этом позаботился. Но с особым наслаждением измывался я над вожаком-вымеском[9], оттягивал его последний вздох, загнав бедолагу до кровавой рвоты. Уж как ни пытался достать меня умелый воин, как ни силился вонзить железо в клятого ведуна, да все мимо. И хохотала вокруг него ночь, смеялась моим голосом. Не обделил я и колдуна-гадателя, не обидел вниманием… А уже в конце, когда я, натешившись, склонился над изломанным и исходящим кровью Шинорой, поймал себя на мысли, что мне доставляют спокойное удовольствие предсмертные муки это хитрого и гнусного человека. И неважно мне было в тот момент, какие тайны он знал, в какие игры играл. Важнее всего было в тот момент мое удовлетворение.

И довольно ворочалась внутри меня пустота, и одобрительно молчало Лихо.

Плевать мне было, чего хотели от меня сильные мира сего, что уготовано мне, чем все кончится. В тот миг я хотел лишь отомстить.

И я отомстил.

Ни слова укора не проронил Горын. И я догадывался почему.

Уж и не скажу, сколько мы еще проблуждали среди топей, потому как слилось все в однообразное бесцельное плутание. Утро уступало дню, день – вечеру, а там уж и ночь поспевала. И эти перемены были единственным, что хоть как-то давало понять, что я не застрял где-то в далеком безвременье без конца и края.

И плутать бы нам еще незнамо сколько, если бы в одно утро не приметил я нечто похожее на шалаш или землянку. Хотя язык не повернулся бы назвать так ту неопрятную груду из веток, палок и полусгнивших кусков бревен, которая замаячила вдали. Больше походила она на громадную плотину бобров-водунцов или берлогу какого дикого зверя, возвышаясь ощерившейся сучьями свальней посреди небольшого островка.

– Конечно же, по воде идти, – проворчал я. – Вроде неглубоко. Как думаешь, Горын, что там?

Говорил я на всякий случай негромко. Кто знает, кто себе в такой глуши жилище соорудил, пусть и времянку? Может, и братья-ведуны, а может, и какой каторжник беглый или душегуб затаившийся. Порой и не угадаешь, кого хуже в таких краях повстречать: нечисть неразумную, дикую или же злого человека.

– А я почем знаю! – огрызнулся череп. – Или лиходеи твои, или заброда какой. Одно скажу: вряд ли чернокнижник какой. Те хоть и в глуши, а все же достаток любят. А умруна ты и сам учуял бы за версту.

Я кивнул и, поняв, что чего-то путного от Горына больше не добиться, стал пробираться ближе к шалашу.

Все же озерцо вокруг заросшей жухлой травой кочки (островом это назвать было нельзя) оказалось глубже и топче, нежели я предполагал, а потому пришлось порядком извозиться и промокнуть по пояс, прежде чем я смог выбраться на сушу. При этом пару раз чуть не оскользнулся на гнилых сорняках и иле и лишь чудом не окунулся полностью в стоячую, пахнущую прелым воду.

Наконец я выбрался окончательно, поднялся на ноги и, шумно отдышавшись, спросил в темную немоту схрона:

– Эй, люди добрые! Есть кто?

Тишина была мне ответом.

Немного постояв недвижно, я еще пару раз окликнул невидимых хозяев и решил, что никого нет. Таиться я не собирался и понимал, что изнутри виден был отлично. Хоть разглядывай, хоть стрелу пусти.

Последняя шальная мысль мне не очень понравилась, и я невольно подобрался.

Еще чуть погодя я совсем собрался было идти дальше, подумав, что обитальцы хижины или ушли по своим делам, или же вообще покинули ее, когда вдруг из душной темноты раздался негромкий заспанный голос:

– Кого там носят чуры? Не места дикие, а торжище ладославское. Ходють тут всякие, ходють!

Внутри послышалось копошение, возня, а после провал шалаша стал выталкивать из себя нечто темное и громадное. Я невольно отступил на шаг и вновь едва не съехал в воду. Тем временем на белый свет являлось нечто. Поначалу я даже принял это за сказочного медведя или же берендея, настолько существо было громадным, лохматым и нечесаным, но очень быстро убедился, что это человек. Просто чересчур плечистый, высокий и могучий. По виду больше кулачный боец, нежели… Одного взгляда на лоб незнакомца хватило, чтобы понять, что поиски мои окончены. Ведунское очелье, правда, порядком потрепанное и измазанное грязью, окаймляло голову, безнадежно силясь прижать копну спутанных грязных волос. Здоровяк долго моргал слипшимися, заспанными глазами, потом тер их такой же перемазанной, как и он сам, ладонью, больше похожей на лопату, а после непонимающе разглядывал меня.

– О, – наконец пробасил он, явно придя к каким-то умозаключениям. – Ведун. И я ведун! Гы, глянь-ка, братец, кого к нам занесло.

Обращался он явно не ко мне, не удосужившись даже поприветствовать гостя. Но через миг уже было не до обид, потому как из шалаша стало выбираться второе чудище. Было оно ничуть не меньше первого, такое же лохматое, заспанное и взъерошенное. И с точно таким же очельем на грязной башке. И опять повторился обряд моргания, потирания глаз, недоуменного воззрения и кряхтения. Поняв, что так можно простоять невыносимо долго, переглядываясь с тугодумами, я решил брать дело в свои руки.

Тем более что промокшие одежды требовали сушки.

– Гой еси, братья! – с нажимом сказал я, стараясь казаться как можно дружелюбнее. Невесть чего ждать от таких дуболомов. Еще кинутся с кулаками на подозрительного заброду. Вон как косятся на череп, опять же. Эх, Неждан, каждый раз забываешь ты хоть попервой приберегать Горына за пазуху.

Здоровяки смотрели на меня и угрюмо молчали, не спеша отвечать на приветственную речь. Поначалу показались они мне близнецами, но нынче видел я, что схожи были они лишь статью. В остальном же, хоть и оба грузные, отличались порядком. Один был голубоглазый, круглолицый и, кажется, русоволосый, насколько можно было разобрать под налипшей грязью. Второй же был волосом черен, горбонос и скуласт, а темные глаза смотрели вепрем. Однако ж повадками были схожи, по всему видать, сызмальства вместе, вот и подражают друг дружке невольно. А еще приметил я, что не только изваляны были порядком братья, но и ранены. Несильно, однако ж не без этого. Вон нет-нет да тронет бок и тяжело, с опаской вдохнет чернявый, а голубоглазый незаметно старается не тревожить безвольно болтающуюся руку. Потрепало где-то крепышей.

Не дождавшись ответа, я чуть поклонился, как того требует обычай, и стал стягивать с себя поклажу. А после и промокшие штаны, и плащ, и неприятно липнущую к телу рубаху.

– Ты это чего удумал? – с неуверенностью пробасил чернявый. И в его голосе была изрядная доля угрозы.

– Обсохнуть, – спокойно ответил я, продолжая раскладывать вещи на траве. – И хорошо бы поторопиться костерок запалить да продымить округу. А то у вас тут мошкара лютая, и меня мокрого вмиг облепят да схарчат. Ну, дылда, подсоби, набери сушняка!

И чернявый, невольно подчинившись властному тону, собрался было двигать на поиски, но второй брат остановил его, ухватив за рукав здоровой рукой.

– Погоди, Урюпа, – буркнул он, и вот его голос точно не сулил мне ничего хорошего. – Давай-ка вызнаем, что это за кочет тут шляется? Явился невесть откуда, посреди бескрайних земель вышел прямиком к нашей хижинке да давай командовать. Ты кто таков будешь? Говори, а то!..

И он с хрустом сжал громадный пудовый кулачище, сунув мне его чуть не под нос. Этот брат был явно сообразительней. Примирительно подняв руки, дабы показать, что дурного не держу, я сказал:

– Хорошие ты вопросы задаешь. Правильные. Хоть я вас так же не знаю, как и вы меня, но все же, поскольку вы здесь хозяева, – я указал на неказистый шалаш, в который, честно говоря, не мог понять, как умещались эти двое, – то отвечу как гость. Звать меня Неждан, ведун я, как и вы, одно ремесло ведем. А еще я тоже дитя Обряда. Как и… вы!

Это я сказал не спеша, с нажимом. Чтобы дошло. Вдаваться в подробности того, что я на самом деле был лишним последышем, я опять посчитал ненужным. Иначе мы тут могли засесть в растолковывании не на один день, а голодная мошкара уже начинала меня изрядно доставать, и я то и дело хлопал себя по разным местам.

И, не дав опомниться братьям, добавил:

– Сушняка-то нанесите, а? Сожрут ведь меня, окаянные!

Здоровяки переглянулись, пожали могучими плечами и двинулись на поиски веток.

Кривые палочки, похожие на растопыренные куриные лапки, бодро потрескивали, облизываемые пламенем. Густой дым, валивший из-под щедро наваленных на костерок трав и сухих иголок, казалось, заволок всю округу, и даже солнечные лучи не в силах были пробиться сквозь этот плотный туман. Рассекали порой белесую пелену желтоватыми копьями да так и растекались в клубах. От мошкары не осталось и следа, а потому впервые за много дней я вздохнул с небольшим облегчением. Нечасто до того доводилось мне делать привалы, а уж чтобы каждый раз палить труху… Да и с собой дым не унесешь. Не бегать же по лесам с чадящей палкой, словно полоумный воскуриватель урожайных полей. Не ровен час, щелкнет где искорка, упадет в траву – уноси потом ноги от лесных пожарищ.

Я с удовольствием наслаждался обволакивающими меня клубами едкого дыма и морщился, когда тот попадал в нос и горло. Глаза немного слезились, но дух был мягкий, хвойный. Иногда я поправлял свои вещи, аккуратно развешанные на прутиках неподалеку от костерка, и нет-нет да и трогал края плаща: не подкоптился ли?

Напротив меня расселись братья. Замерли двумя понурыми глыбами. Оно и понятно, ведь рассказ об их приключениях не был из веселых. По крайней мере, для них. Я-то иногда не сдерживался, хмыкал, прятал улыбку в кулаке. И немудрено, потому как братья оказались не шибко смышлеными, но зато легкими на подъем. Про таких говорят, что сначала делают, а потом думают. Вот так и эти два дуболома наворотили суеты и теперь сидят посреди северных топей, зализывают раны.

Как я понял из их рассказа, как и Айса, сызмальства знали они о своем предназначении, о будущем подвиге, им уготованном. Тренировались рьяно, порой даже излишне рьяно. Я тут же припомнил, как обмолвился Баян при нашей встрече о двух молодых ведунах, что чуть капище не пожгли, и почему-то сразу уверился, что передо мной именно они. Да так и росли, друг за другом присматривая. А как срок настал на дорогу идти, в мир, так решили и там не расставаться. Вместе и сподручнее, и веселее. И пошли бродить, лад меж Былью и Небылью чинить.

Как поползли слухи, что недруг на землю русскую пришел, так они и значения не придали. Мало ли кто лютует. Для того князья есть с дружинами да витязями. Их дело – народ защищать. Но вскоре было им видение.

И вот тут я стал слушать внимательнее…

– Так говорю ж, – басил Урюпа, взволнованно размахивая лапами. – Сон был этот, как его, вещий! Ага! Явилась ко мне девка. Величавая, что твоя княжна. Щеки румяные, уста наливные, шея лебяжья…

Поймав мой взгляд, юноша засмущался, покраснел, но продолжил:

– А, да! Так вот, явилась и молвит голосом нежным: «Поднимайся, богатырь, пришло время! От беды да несчастья Русь спасать! Поднимайся!» Так я посреди ночи и вскочил. Глядь, а Насупа тоже не спит.

Голубоглазый часто закивал, подтверждая: мол, да, так все и было. И чернявый продолжил:

– Вот, значит, ему она тоже явилась! Во сне. Ага! Мы покумекали, что неспроста оно было, это видение. Значит, действительно пробил час!

Я задумался. Складно как выходило. Поначалу видения много лет назад погнали перепуганных Ведающих искать спасения от будущей туманной угрозы, а теперь вот так. Кто не сообразил, что делать надо, того девами во снах вещих подгоняют. Впрочем, мало ли как пращуры зовут сынов земли родной на подвиг. Может, и впрямь сами предки кличут.

Мельком я глянул на здоровяков. Урюпа и Насупа шумно сопели, потупившись. Уж не знаю, кто дал им эти прозвища, но меньше всего походили они на плаксу и обиженку. Хотя кто знает, может, до того, как стать двумя великанами, были рохлями, но все ж чудно.

Пошурудив веткой траву в костре, чтобы начадить побольше дыма, я закашлялся. Глотнул пыхнувшую из огня струю гари. Долго перхал, утирая брызнувшие слезы, и наконец выдавил:

– А вы чего?

– Так это! – подбоченился Урюпа и толкнул локтем брата в больную руку, отчего тот зашипел. – Мы поднялись и пошли! Точнее, как, ты не думай, что мы дурни какие, просто пошли куда глаза глядят…

– Стали мы вызнавать, – перебил чернявого Насупа, не забыв двинуть брата ногой в бедро. – Где беда, откуда идет. Откуда люд честной бежит, спасается. Вызнавали, выискивали, слухам да молве внимали. И выходило, что идет войско черное с северных земель, по левую руку от краев волотов. Так мы и решили выдвинуться навстречу недругу!

– Вдвоем? – опешил я, даже забыв утереть остатки слез. – Не позвали остальных братьев?

– Вдвоем! – с бахвальством кивнул Насупа. – Что ж мы, кое-как деланные, что ли? Мы ж науку постигали сызмальства. Как кручину причинять, как вершить недольство. Вот и выступили навстречу беде!

Невольно я подумал, а что случилось бы, если б эти два остолопа по дурости своей погибли. Выходит так, что от шальной превратности судьбы пошла бы прахом вся затея Ведающих о спасительной дюжине? Осилили бы в десяток лиходеев врага? А если нашлись еще такие же спесивые самодуры из последышей Лиха, кто сам, без помощников всех одолеть готов? Много, много в этой затее, казалось, топких мест, уж больно узкой выходила тропинка к успеху. Однако ж я отложил пока раздумья и продолжил слушать рассказ братьев.

– И что было дальше?

– А дальше… – Братья разом как-то поникли, забубнили невпопад. – Нашли мы их. Недругов этих. Аккурат за Буявой-острогом и нашли. Видать, как раз пожгли они местные деревни, ехали разными отрядами. Вот один из них мы и выследили…

Отряд иноземцев братья нагнали у опушки. Дорога, старая и разбитая, с развезенной еще по весне колеей, петляла вдоль леса, то ненадолго пропадая в чаще, то вновь выныривая к чахлому дикому полю. Цепочка захватчиков двигалась размеренно, никуда не торопясь, будто и не шли сейчас они по чужой земле, вольготно чувствовали себя. Даже дозорных вперед не высылали. Первыми ехали всадники, не менее дюжины тяжелых, закованных в диковинные доспехи. Они вели своих коней медленным шагом в два ряда. Следом нестройно топали пешие копейщики, позвякивая кольчугами. Около сорока воинов. А уже в конце отряда, запряженные крепкими тяжеловозами, тащилось несколько обозов, вокруг которых сновала юркая челядь, служки и самого разного рода помощники.

Ведуны, схоронившись на дальнем холме в высокой траве, могли прекрасно видеть иноземцев, но не на колонну ворогов глядели братья. Взоры их не отрывались от дальней кромки леса. Там, откуда шел отряд, поднимались в синее небо клубы дыма пожарищ. Один, два, пять? Все небо по краю заволакивало тяжелой чернотой.

– Буява? – спустя некоторое время хрипло выдавил Насупа, от злости крепко сжимая кулаки.

Его брат кивнул, помолчал немного и ответил:

– Не только. Во-о-он там ельники. Малые Копни горят, Большие Копни тоже. И, кажись, Хмаринки. Бывали мы там лета три назад, помнишь? Волкодлаков-колдунов изводили.

Насупа нахмурился и тоже кивнул:

– Негоже супостатам по земле русской так вольно ездить. Давай-ка, брат Урюпа, покажем им наше радушие!

И с холма, поднявшись во весь свой немалый рост, резво побежали два здоровяка, больше похожих на разъяренных медведей. Не умели братья долго строить планы да хитрости военные, а потому решили на силу вражью силой ответить.

И как не приметили их? Ведь через все поле с холма неслись братья, шумели, будто вепри дикие. Но то ли солнце вечернее било в глаза иноземцам, то ли шум да гам челяди не дозволили расслышать топота приближающейся напасти, то ли… Да и так ли важно было теперь?

Первым рухнул с лошади самый расторопный всадник, что приметил ведунов, когда те уже почти выскочили на дорогу. Выхватил из петлицы боевой шестопер, зарычал воинственно и хотел было дать кобылу в галоп, но, как назло, седельные ремни вдруг лопнули, звякнули замки, разлетаясь железной трухой, да и повалился доблестный рыцарь в пыльную землю. Неудачно рухнул, прямиком попав шлемом в кривую колею. Заворочался, словно гигантский жук, глухо вереща из-под забрала, пока дурная от страха лошадь нещадно топтала своего бывшего наездника.

Раздался первый крик, заскрипели, натягиваясь, арбалетные жилы, страшно усмехнулись братья Урюпа и Насупа, понимая, что вот он, тот самый миг, для которого их готовила сама судьба.

Утер со лба проступивший пот Урюпа – видать, нелегко далась ему выходка с седлом, ох нелегко. Усмехнулся через силу:

– Береги себя, братец! Главное – Зову дорогу не открой. Помни, что говорили наставники!

Кивнул Насупа, засучивая рукава рубахи.

Взметнулись вверх могучие ручищи-лапы.

Первый болт просвистел рядом с ухом чернявого с низким утробным гулом, потом еще…

– Мы уж их били как могли, – хмуро закончил Насупа. – Немало покорежили да поломали ворогов.

– Ты про черных скажи! – то ли шепнул, то ли пробасил Урюпа, вновь засадив брату локтем под ребра. – Про черных!

– Да знаю я! – зло отмахнулся голубоглазый. – Не пыли! Да это… были с ними несколько мужичков. В длинных лохмотьях черных все. Мы на них поначалу даже внимания-то и не обратили. Думали, что из челяди обычной, отирались где-то у обозов. А как битва пошла, так глядь, а эти хмарники подбежали чуть ли не поперед всадников, встали цепочкой редкой и давай чаровничать. Ну, мы-то не пальцем деланы, сразу смекнули, что то колдуны вражьи, чернокнижники небось. У-у-у, морды! Так мы на них и направили уменьице свое!

Насупа хохотнул и даже повеселел. Верно, и впрямь забавно вышло с черными. Прыснул от смеха и Урюпа, поддакивая:

– Видел бы ты, Неждан, их морды бритые, когда слова их чаклунские да руками размахивания оборачивались против них самих. Один в рукавах длиннющих запутался, второй так нескладно рукой махнул, что третьему глаз выбил, а четвертый… Хах, умора, хоть на площадях показывай народу на потеху, только вот…

Они вновь разом притихли.

– Не хватило нам сил. Чтобы и с воинами, и с чаклунами сладить, – с досадой махнул рукой чернявый. – Никак не хватило. Возня страшная началась. И мне в бок булавой прилетело, и братик болт самострельный в руку поймал. Уж мы в общем гаме да неразберихе кое-как да ушли. Хорошо, прикрыться успели: кому глаз отвели, кому морок-траву рассыпали – уж и ведунская наука помогла. Да и сразу от дара-то не отделаться, пока недоля свое возьмет. Вот и бежали чащами. Лес опять же укрыл, спасибо батюшке-хозяину.

Я слушал рассказ братьев, про себя отметив, что не так уж просты два дуболома. И силушки в них немало. Коль не отгораживались бы, как и Айса, да во всю руку использовали то, что с рожденья дадено… глядишь, и иначе сложилась бы судьба на лесной дороге под Буява-острогом. И вдруг увидел я будто в мороке, как падает с седла первый всадник, да только теперь хрустит под плотной бармицей что-то и топчет уже лошадь бездыханное тело. Как летят болты арбалетные не куда-то в чащу, мимо голов ведунских, а точно в неприкрытые спины передних воинов. Как спотыкается замешкавшийся служка и напарывается на выхваченный в панике ножик запутавшийся в длинных полах черной рясы странный чародей… и дальше, дальше.

Все могло быть совсем по-другому.

С силой помотав головой, я отогнал наваждение.

Между тем вокруг нашего костерка и небольшого схрона на островке уже вовсю властвовали сумерки. Дым, до того белесый и мягкий, теперь приобрел зловещие фиолетово-багровые оттенки, перетекая в отблесках почти спрятавшегося за лесом солнца. Из-за этого стоячий воздух, густой и недвижный, походил на жуткий кисель, странное, потустороннее марево.

Я подкинул в огонь еще сухих иголок и натянул на тело подсохшую рубаху, и перевязь оберегов глухо звякнула друг о дружку.

В липком дымном кумаре я уже не особо различал братьев. Оба они теперь выглядели смазанными силуэтами, темными махинами по ту сторону костра. Будто мрачные духи меж жизнью и смертью.

Странные мысли лезут в голову, ведун. То ли изрядно наглотался ты угара, то ли сказывается измождение последних дней и недель.

Взяв себя в руки, я потянулся к посоху, на котором пребывал до того молчавший Горын. Покосился на своего спутника, все это время прикидывавшегося простой черепушкой.

– Что думаешь? – как бы между делом поинтересовался я. Черные провалы глазниц на костяной маске мигом заискрились призрачным огнем, будто только и ждали вопроса. Череп скрежетнул челюстью, разминая затекшую пасть, и ворчливо проскрипел:

– Занятная побасенка. Дураки, конечно, но хоть что-то.

Братья спокойно смотрели на Горына, полыхающего очами, – все же ведунское ремесло приучало ко многим странностям. Лишь Урюпа тихо шепнул Насупе:

– Я говорил, что башка волшебная! С тебя срубчик серебра.

Голубоглазый лишь закатил глаза и пробормотал что-то неразборчивое. И явно неблагозвучное. Горын же, по всему видать, раздосадованный таким безразличием к себе, недовольно спросил:

– Ладно, дубинушки, ушли вы, положим, от Буявы, а тут-то что делаете? Оттуда до этих мест путь неблизкий да опасный. Отчего не подались в ближайший град или деревню? Там бы и раны подлечили по уму у какой знахарки, и местным воеводам каких мыслишек на подумать бы подкинули. Почему в дебри непролазные ломанулись, а?

Ведуны долго молчали и лишь кивали друг другу: говори, мол. Но после моего укоризненного взгляда Насупа все же пробасил:

– Чудь искали.

– Кого?!

От нашего с Горыном вскрика, кажется, даже немой лес вокруг встрепенулся и сумрачные духи в испуге забились под кочки.

– Чудь! – повторил вслед за братом Урюпа. – Мы, пока продирались по лесам, все кумекали, как быть, что делать. Как сказал твой череп, Неждан, думали и к людям податься, да только какой толк? Коль наша помощь понадобилась, то знамо, что не будет большой пользы от рода человечьего. А потому прикинули мы, что стоит податься к древнему народу. Помнится, говаривали наставники, что с тех пор, как ушли белоглазые под землю подальше от света солнечного, унесли они с собой чудо-камень. Сильное оружие из старых сказаний. Вот и решили мы пойти на поклон к чуди, испросить у них помощи в борьбе с иноземцами аль, на худой конец, затребовать тот булыжник, дабы врагов обороть.

Я еле сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Да уж, с прозорливостью братьев я явно поспешил. Слушали, видать, былички молодые ведуны, да только по верхам и запомнили.

Немало было в землях наших древних народов, что жили до прихода людей. Разные они были, каждый со своим укладом, со своей правдой. В мире между собой были, не пересекались их дорожки. Да только после объединило их всех одно: каждый был изгнан со своих мест, каждый огнем и мечом выдворен восвояси. Кто куда разбрелись по дальним краям. Дивьи люди ушли за Большой камень постигать горные таинства; псоглавцы в Ржавые Степи подались – в набеге да разбое жить; волоты аж за самый Хладный океян направились, где камни вечные; полканы за южными морями свой оплот выстроили, силе поклоняются. Разве что берендеи, колдуны-оборотни, так и остались в своих лесах, да только начаровали себе отдельный мир, куда вход был чужому закрыт-заказан. Да еще чудь белоглазая… Страшную охоту когда-то люди устроили на сей народец, такую, что загнали их глубоко под землю. И там, в недрах мрачных, теперь обитали они много веков. Крепкую обиду затаила чудь на род человечий, и каждый знал, что ждут-выжидают мелкие подземники, чтобы вернуть себе свое! Так что коль сунуться решили братья к ним, то хорошо, что ноги унесли. Так-то чудики неопасны, да и бойцы невеликие, но и помощи от них ждать не следует. А вот задурить голову могут изрядно. Правда, все то лишь побасенки да сказания, потому как редко кто дерзнул похвалиться, что воочию видел кого из белоглазых коротышек. А кто говорил, тот, скорее всего, врал. Знал я, что осели они где-то в северных краях, но и подумать не мог, что кому-то взбредет в голову обратиться за подмогой к чуди. Больше них людей не жаловали лишь полканы да псоглавцы. Те так вообще живыми бы не выпустили.

А вот про заветный чудо-камень я и не слыхивал вовсе. Хотя много ли чего ты еще не знаешь, глупый ведун.

– Что мыслишь, Горын? – негромко спросил я, повернувшись к посоху.

Череп пожевал несуществующими губами, противно лязгнув зубами.

– Что скажу, Неждан? Скажу, что у нас с тобой что ни день, то повод диву даваться. Не раз и не два говорил я тебе, что меняется что-то под серым небом Руси Сказочной, да только не думал, что так резво понесут кобылы судьбы. – Мой спутник вскинул два огонька чуть ли не ко лбу, видать закатив глаза, и забубнил: – Коль верно я уразумел, о чем говорят сии отроки, то в руках у чуди находится не что иное, как Алатырь-камень. Чудо дивное из времен древних. Из тех, когда духи великие…

– Не юродствуй! – раздраженно оборвал его я. – Толком говори.

Горын недовольно посмотрел на меня, но препираться не стал.

– Лишь бы заткнуть, – буркнул он и продолжил: – Если без гуслярства да красного слова, то Алатырь-камень есть мощное орудие, сила которого неведома даже мне.

Я почувствовал, что череп или юлит, или сам не разумеет всей сути, а потому обратился к братьям:

– Вы откуда про чудо такое прознали?

– Как «откуда»? – хором ответили ведуны. – Во всех корчмах поют былины про племя подземное, что стережет заветный камень. Коль найдет его богатырь да отнимет у лютых белоглазых тварей, то дадена ему будет сила великая, чтобы сокрушить любое зло…

И тут я все же не удержался и с силой треснул себя по лбу. Ну конечно! На что ты надеялся, ведун? Невеликого ума братушки-то. Любую скоморошинку за чистую правду примут. Тьфу ты! И этот еще костяной дурень завел читать старинные сказания.

– Так, ладно! – Я заговорил медленно, словно с детьми. – Что было после того, как вы добрались до этих мест? Только не говорите, что шалаш соорудили.

По лицам Урюпы и Насупы я понял, что именно с этого они и хотели начать.

Помявшись, чернявый забасил:

– Нашли мы чудь. Ну, как нашли… Долго колобродили среди этих топей, будь они неладны. Всю науку припомнили. И взывали, и запоры заветные чудские ломали, и манки-привереды на тропинках тайных ставили. В конце концов, видать, сильно мы им надоели. На одном из поворотов тропки болотной, что петляют тут и там, встретился нам мужичонка. Будто из ниоткуда взялся. Знамо, не ягодник заплутавший и не за хворостиной пришел, потому как до ближайшей, самой захудалой деревеньки отсюда верст двадцать, не меньше. Так и виду он странного. Коротышка. Тебе, Неждан, по грудь едва будет, а нам с Насупой так вообще в пуп дышит. Из одежи лишь штаны из рванины сотканные, а так бос и телом гол. И ведь кого другого мошкара б уже схарчила, а ему хоть бы что. Даже не обмахивался. На голове еще, помнится, шапка дивная то ли из кореньев старых, то ли из веток. И навешано на нем побрякушек да безделушек разных видимо-невидимо. Смекнули мы, кто перед нами. – Я чуть было не брякнул, мол, «так прямо и смекнули», но вовремя прикусил язык, а Урюпа продолжал, старательно подбирая слова. Такие долгие и связные речи явно были у него не в чести. – Поклонились мы древнему, стали просить-умолять…

В то, что братья-дуболомы могли хоть кого-то просить, а тем более умолять, мне верилось с трудом. Небось с угроз и начали. Но то ладно. Чернявый немного отдышался, набрал побольше воздуха и выпалил:

– Уж и так просили и этак: дай ты, чудь, камень заветный, что таится у вашего народа. Нужен он, чтобы зло иноземное забороть. – С досады Урюпа хватанул себя кулаком по колену, да так, что земля под его ногами загудела. И сокрушенно, с детской обидой в голосе закончил: – Не дал!

Насупа с неуклюжей лаской потрепал брата здоровой рукой по плечу и глянул на меня:

– Сказал этот белоглазый, что не для нас то чудо росло, в недрах вызревало. Что не любит их народ людей. Зла чинить не будут, но и добра не сотворят. Потому как помнят они всё: и как с земель родных вытравили, как под землю загнали. В общем, послал он нас, Неждан, в такие дали, откуда ни пешему, ни конному не вернуться.

– Вот и сидим уже который день на болотах, раны зализываем да и не знаем, что поделать, – кивнул Урюпа, и оба брата замолкли, вновь обратившись в недвижные сумрачные изваяния.

Я сызнова покосился на Горына.

– Выходит, камень не враки? – с легким недоумением спросил я. – Раз сам белоглазый про него баял. Аль дурил голову?

– А я тебе чего говорил? Существует он! – с наставительным укором заскрипел череп. – Никогда ты мне не веришь, родное сердце!

Я задумчиво ворошил веткой в остатках умирающего костра. Дым уже порядком рассеялся, да он уже был и не нужен, поскольку в глубокую ночь мошкара донимала гораздо меньше. Черный мир вокруг нашего островка ждал в безмолвии.

– Что ж, – наконец негромко начал я, – коль камень есть и так с ним носятся белоглазые, то польза от него большая, а значит, попытаю и я счастья. Пойду потолкую с чудью.

Братья удивленно воззрились на меня.

– Да как же? Как сладить-то?

– Уж что-нибудь соображу, – подмигнул я детинам. – Скажите только, на какой тропке повстречали того коротышку, да научите, что перед тем делали, какие обряды вершили.

Урюпа и Насупа затараторили, перебивая друг друга и стараясь поведать все без утайки. То ли прониклись они ко мне так, то ли чуяли во мне нечто такое, заставляющее присмиреть даже этих гигантов.

Выслушав их, я поднялся, накинул на плечи плащ, перекинул через плечо котомку, взял в руки посох и сказал строго:

– Меня ждите. Наказ вам будет потом. Потому как всех детей Обряда надо собрать. Врага вы сами видели. Только вместе наша сила. Уразумели?

Братья часто закивали, глядя на меня снизу вверх.

Я слегка улыбнулся этим большим детям и шагнул во тьму.

* * *

Обряд давался нелегко.

Не знаю, напутали ли что братья-ведуны, но действия и слова наговоров хоть отдаленно и напоминали обычные «манки-притяжки» да «поискунчики», однако ж были сильно исковерканы. Нарочно или же по недоразумению – то неведомо. И, по всему видать, именно эти искривления и были действенны. Или же, как сказали Урюпа и Насупа, они просто вконец доконали своими брожениями да глупостями подземный народец и сейчас я занимался бесполезным делом. В последнее верилось больше всего, потому как не было ни в каких знакомых мне заметках Ведающих ничего про призывы к чуди белоглазой. Да и не отнес бы я пралюдские народы к небыльникам навроде домового или злыдней: другими они были. Ну никак не поворачивался язык сравнить псоглавца с пущевиком или волота с блудом. Разные они, хоть и вписаны в Небыль.

Серое утро едва занималось за лесом, робкими лучами света пробиваясь сквозь промозглый ночной туман. Легкая дымка плыла меж стволов, плескалась в безветрии, оседала росой на путаное разнотравье. Я поежился от озноба – все же в раннюю пору было в этих краях зябко – и поплотнее закутался в плащ. Руки мои слегка подрагивали то ли с недосыпа, то ли с усталости, а потому хитрый шалашик из веток, с заговором переплетенный тряпичками, в очередной раз развалился, превратившись в бесформенную и совершенно не волшебную горку. Выругавшись, я тряхнул головой и вновь принялся за дело.

– Этак у тебя совсем ничего не сладится, человече, – раздалось у меня над головой.

Разом бросив свои потуги, я воззрился на говорившего.

На большом вале земли, что торчал основанием бурелома давно рухнувшей старой сосны, сидел мужичок. Как он забрался туда, было совершенно неясно, однако ж по всему его виду можно было сказать, что чувствует себя на такой верхотуре он вполне вольготно и совершенно не боится скатиться вниз и расшибиться. А тревожиться ему стоило, ибо росточку он был невеликого.

Выпрямившись и встав точно посреди тропки, на которой я и совершал завещанные братьями дурацкие обряды (но ведь сработало же, кольнула злая мысль), стал внимательно разглядывать мужичка. В том, что передо мной чудь, я не усомнился ни на миг. И даже не потому, что леса северные не базарный помост в торговый день, чтобы шляться кому попало, и не оттого, что дуболомы-ведуны весьма точно расписали мне вид белоглазого, нет. Просто каким-то внутренним пониманием, тайным и древним, я чувствовал в говорившем что-то нелюдское, иное. Хотя вроде смотришь – и лицо обычное, морщинами резанное, лапки утиные от уголков глаз к ушам разбегаются, нос крупный, картошкой, хитрые глазки. Бородища опять же всклокоченная, в которую вплетены то тут, то там ленточки цветные да золотые побрякушки. Не борода, а украшение праздничное. Знатный щеголь. А что по одежде странный, какой-то корой обвязанный местами да барахла навешано пестрого? Так любого скомороха глянуть, и того хлеще будет. Разве что кожей бледен, будто мукой присыпан? Так чай тут не южные степи, чтобы палиться до черноты, не избалован северный люд солнышком. А все ж нет-нет да и мелькнет в дымчатых, почти белых зрачках что-то такое… Не объяснить словами.

– Что не злата пришел клянчить, вижу, – хихикнул мужичок, задорно болтая босыми ногами в воздухе, продолжая только чудом не катиться вниз, в провал от поднятой корнями земли. – И спрашивать, зачем пожаловал, не буду, потому как не так давно знакомство уже водил с такими же.

Он ткнул бледным пухлым пальчиком себе в лоб, видимо имея в виду очелье, и вновь хихикнул. Как мне показалось, притворно.

Я немного помолчал, не совсем зная, с чего начать, но все же собрался с духом и заговорил:

– Гой еси…

– Губой тряси, – нагло оборвал меня мигом посерьезневший мужичок, с которого тут же слетело напускное благодушие. – Коль за камнем пришел, то сразу говорю, что не получишь его. То и бугаям этим сказал, и тебе повторю! Так что забирай-ка… этих… и бегом отсюда. Ишь расположились как у себя дома. Проваливай, говорю, а не то!..

Он погрозил мне кулаком и, по всему видать, хотел было выдать бранную длинную речь, но наткнулся на мой взгляд, осекся.

А я глядел на древнего странного мужичка и улыбался. Некогда мне было нынче препираться со взбалмошным небыльником, уговаривать, посулы сулить. Да и желания не было. Старый хрыч не хочет потолковать добром? Что ж, всякое бывает.

Стал блекнуть мир, осыпаться струпьями красок.

– Как в лесу далекомПалая березаНизко поклонилась,Ткнулась в землю лбом…

Чудь дернулся, судорожно вцепился руками в бурелом, на котором сидел. Оно и немудрено, потому как дрогнули корни палой сосны, пробежала мелкая дрожь по сухим комьям.

– Ты это чего удумал, а? Удумал чего? – в злом испуге заверещал белоглазый.

– А под той березойЧудное таилось.Говорю о мертвомБудто о живом…

Мужичок хотел было что-то еще закричать, но я лишь слегка щелкнул пальцами, и в тот же миг крупный ком земли под его седалищем просел и съехал вниз, в провал корневища, когда-то поднятого упавшим деревом. Просел, увлекая за собой истошно вопящего небыльника. И почти сразу загудел ствол палой сосны, треснула гнилая сердцевина, высвобождая корни от древесной тяжести. И с силой схлопнулся обратно бурелом, будто капкан громадный, погребая под собой пропавшего в яме мужичка.

Ухнул эхом грохот, разбежался вдаль по лесу.

Затих.

Вновь немота раннего утра.

– Ты совсем дурень, что ли, человече? – завопил небыльник. Теперь он сидел уже на самом верху обломанной сосны, громадным пнем торчащей к небу. Был он изрядно перемазан, помят и напуган. Хоть и старался не подавать виду.

– Вот ты древний, мудрый, небось не один век живешь, – издевательско-наставительным тоном заговорил я. Дар нелегко отпускал меня, норовил увлечь в кураж лихого веселья. – А не знаешь, что ни на, ни под буреломом располагаться не след. Никогда не ведаешь, когда сгниет дерево да и прихлопнет незадачливого путника, погребя под землей и корнями, станет домовиной. Говорить начнем сначала, по-хорошему?

Мужичок шумно засопел и, чтобы скрыть страх, принялся деловито отряхивать от пыли широченные, самого невнятного вида штаны.

– Камень не отдадим, – буркнул он, стараясь не глядеть на меня. – Хоть что делай. А будешь буянить, уйду под землю – и ищи-свищи. Никакая одноглазая тебе не подсобит нас отыскать! Мы, чтобы от вашего рода, человече, схорониться, века потратили. Нипочем не сыскать, коль понадобится. Хоть всю землю перелопать, так и знай!

– Чего ты с ним балаболишь, родное сердце? – вдруг подал голос череп. Говорил он скучно и безразлично, отчего даже мне стало не по себе. – Давай спеленаем его недолей да и будем требовать Алатырь заветный.

Чудь затрясся мелкой дрожью и завизжал:

– Не отдадим! Хоть запытай меня, хоть изведи, а все не получишь. В том наша последняя сила, наша последняя надежда и… жизнь!

Белоглазый разом поник, как-то еще уменьшился, и вдруг мне стало его жалко.

Уходил из головы шальной дурман.

Что ж, ведун, совсем сердце потерял, чтобы муками несчастному небыльнику грозить? Выходит, правы белоглазые: со свету изжили, под землю во тьму сырую загнали, так и этого мало, последнее отнять пришли. Не тому тебя, Неждан, учили, не про то в мир отправляли. А коль благой целью прикрыться, то тогда для любого зла оправдание найдется. Так, выходит?

Я плотно сжал губы и покачал головой.

– Нет, – чуть погодя просипел я треснувшим голосом. – Не стану я камень заветный требовать. И племя твое терзать не буду, потому как не все люди зло творят, хоть вы зло только и помните от нас. Да спрятались вы подобно ракам-норникам и головы не показываете да новому не открываетесь. А за много веков и немало изменилось. Коль вернулись бы вы да на лад с человеком пошли, то, глядишь, и смогли бы в мире жить.

– Много с кем в мире живете, человече? – ехидно спросил белоглазый, слегка осмелев. – Меж собой-то не можете ужиться, а туда же.

Я покачал головой.

– Твоя правда. Часто случаются распри, но есть много и мира меж Былью и Небылью. Да только пришла беда в земли родные. И вот с чем я тогда к тебе обращусь. – Я шагнул вперед, отчего мужичок невольно поджал ноги под себя и повыше забрался на верхушку пня. – Коль камень ваш жизненно для вас необходим, то, может, вы для Руси службу сослужите? Выходите из нор да пещер, подсобите одолеть иноземцев. Все же не нечистики вы, а народ древний, могучие в вас силы! А добра мы не забудем, в том тебе мое слово. Жизнь положу, чтобы по справедливости было.

Белоглазый невесело усмехнулся, поправил съехавшую на ухо странную шапку-корягу и ответил:

– Красиво поешь, человече! Впору согласиться да вместе гнать супостатов до самых берегов безбрежных морей. Только одного ты в толк не возьмешь… – Он хищно оскалился, и теперь я понял, что же так выдавало в нем нелюдское, тенью прятавшееся за личиной. Страшный, искореженный образ твари, веками обитавшей там, в недрах самой земли, среди червей и тьмы. Твари, бесконечно долго лелеявшей ненависть, передававшей ее из поколения в поколение, от отца к сыну. Твари, неспособной на прощение и никогда не смирившейся с обидой. – Не уразумеешь то, что нам лишь на руку будет, что вас изведут. Мы вечность во мраке коротаем. И что наверху творится, не наше давно дело. Но мы знаем, что когда-нибудь мы вернемся, выйдем на свет белый! Нескоро это будет, ох нескоро, но мы терпеливые, привыкшие. Вы пришли, нас прогнали. Теперь другие люди вас прогонят да изведут. А их – уж другие. Это в вашей натуре, в самой сути вашей. И когда-нибудь люди кончатся, некому будет приходить. И вот тогда-то и наступит наш час! А помощи у нас не проси, человече. Давно эта земля не наша и тревоги не наши. Пока что…

Последние слова небыльник почти прокричал, а после подскочил на пне шустрым поскакунчиком и исчез в один миг.

Я стоял на тропинке, озадаченный и слегка растерянный.

– Душевно прошло, – брякнул череп.

И я не нашелся, что ответить.

Братьев я нашел там же, на чахлом островке, больше похожем на кочку.

По всему видать, ведуны тоже не сомкнули глаз в ожидании и теперь налетели на меня с расспросами. Я отделался скупыми ответами, не желая особо вдаваться в подробности свары с чудью. Был я в дурном расположении духа, потому как шальная моя затея обзавестись верными соратниками провалилась полностью. Но, с другой стороны, я нашел тех, кого искал, живыми и относительно здоровыми. А потому, как и прежде, надежда на спасение была в нас, лиходеях. Так я и сказал Горыну, пока мы пробирались обратно к становищу братьев:

– На себя лишь надеяться надо, так думаю!

– И на долю, – загадочно ответил череп, и я не стал уточнять, что он имеет в виду.

После того как братьям все было растолковано, усталость все же взяла свое, и, как только мы потрапезничали скудными нашими припасами, я буквально рухнул спать и очнулся лишь на следующее утро.

Просиживать без дела долго не стали. Да и чего лишний раз мошкару да гнуса кормить? А то, как однажды в пути позубоскалил Горын, насосутся кровушки лихой да начнут судьбу комариную коверкать. Шутка показалась мне совсем не веселой тогда. Не была она такой и сейчас.

Немного времени ушло у меня на то, чтобы втолковать двум дуболомам про дело наше общее, про остальных последышей Обряда да про то, что будет теперь. Оба они внимали мне, не перечили, и чувствовал я себя непривычно, словно старший брат, втолковывающий молодым, как жизнь жить. А ведь были мы погодки.

Рассказав Урюпе и Насупе про то, что надобно нам всем собираться, дабы врагу отпор дать, наказал я братьям идти, как сил наберутся, к месту встречи назначенной, к Глуму. И чтобы не позднее начала осени там были.

– Сам же пойду я тех искать, кого еще не нашел, – добавил я на прощание, уже готовясь в поход. – Коль сыщете других в условленном месте, то как с родными ведите себя. Хотя… так оно и есть. И тем мы сильны, что родичей чтим и на помощь приходим. Уяснили?

Ведуны закивали и без лишних споров поручились явиться. Кажется, что они весьма преисполнились важности грядущей битвы и готовы были на все.

И вот, собрав поклажу и распрощавшись с братьями, я двинулся дальше, прочь с островка, больше похожего на кочку, прочь от проклятой мошкары, прочь с северных топей.

Путь мой лежал к восходу солнца.

А до осени оставалось всего ничего.

Я смотрел на низкое небо, сидя на завалинке. Точнее, на том, что от нее осталось: старое дерево без ухода людского давно прогнило, пошло кривыми трещинами, а по краям забахромилось влажной темной трухой. Мох и лишайник ползучей напастью уже погребли под собой добрую долю бедной коряги, да и сама она изрядно просела в землю.

«Как и все в этом мире… – подумал я отрешенно, тронув пальцами сырую поверхность древесины. – Все поглотит земля. Высокие горы, буйные леса, быстрые реки, шумные города, дикое зверье… людей. Но на их месте взмоют к небу новые горы, отстроятся новые города, придут новые люди… А нечисть?»

Почему-то вспомнилось поле, где я был, казалось, целую вечность назад. И перед глазами встала гигантская голова, превратившаяся в камень, почти ушедшая под землю, постепенно ставшая частью ее. Я пытался и не мог вспомнить, что я тогда чувствовал. Нет, я помнил слова своих ощущений: грусть, тоска, трепет, – но не мог теперь понять, как это.

Такое бывало со мной все чаще и чаще. То ли та боль от утраты старого друга Молчана, то ли сожженный гневом оберег ведунки разогнали во мне смерч, безумную пляску пустоты и крови Лиха. И с каждым днем я забывал все больше. Я не превратился в безвольного, пускающего слюни блаженного и не стал бессердечной тварью. Я так же мог смеяться над глупостями Горына или же браниться, угодив в свежую медвежью лепешку, и это даже казалось мне правдивым, но нет-нет да и ловил я себя на мысли, что делаю все это скорее по привычке сродни дыханию или умению ходить. Не было больше во мне чего-то такого простого и… человечного. И последние крупицы заветного уносились в воронку пустоты в груди.

Но самое страшное, наверное, что мне уже было все равно.

Как-то мы подняли разговор об этом с моим спутником, и костяная голова долго втолковывала, что как только мы возвратимся к Ладе, то все вернется на круги своя, что связаны мы с ней крепко, потому как именно за нее я расплескал часть ведогоня, тем самым связав навеки нас…

Я не спорил, я кивал. При воспоминании о любимой провал внутри меня сжимался, схлопывался, но все неохотнее. И хоть сердце мое тянулось к зеленоглазой ведунке, а все же отчего-то я не торопился обратно к старому домику на полянке, десятой дорогой обходя тропы туда.

Однажды я поймал себя на мысли, что когда-то мне совсем не захочется возвращаться и я просто забуду дорогу к Ладе. Наверное, тогда мне впервые за долгое время стало по-настоящему страшно. И в панике я метался по лесам, рыскал, не разбирая дороги, но все же… все же не шел туда, куда, казалось бы, было пойти легче всего.

С серого низкого неба сорвались первые капли. Робкие еще, несмелые. Словно смущаясь, шлепались они то здесь, то там, но все же вскоре осмелели, и тучи разродились. Нудный дождь глухо забарабанил по провалившимся останкам крыш, без преград проникал в темное нутро изб, плясал по потемневшим камням печей и нырял в высокую жухлую траву, заполонившую все, что когда-то было дворами, дорогами, площадью. Даже колодец зарос так, что едва было видно кривой остров ворота. Монотонный звук ливня среди мертвой деревни.

Я не знаю, что привело меня сюда, в это страшное место. Может, чья-то злая воля, нашептывающая путь, а может, старые раны памяти. И вот я уже не первый час сидел на гнилой завалинке посреди давно вымершей деревни.

Ночевьи Заводи.

Вечное напоминание моей вины.

Сколько лет прошло с той страшной поры? Сколько сменилось зим? А здесь время будто застыло, побоявшись тронуть хоть что-то среди гнилых руин. И помнил я все, будто только вчера палил ведунский огонь, силясь отогнать лихоманок, стоял у дальнего плетня, чуть ли не собираясь вступить в смертный бой с чудной деревяшкой Алчбой, впервые увидел… ее.

Сколького я тогда еще не знал, как прост был мир и мое место в нем.

Я тяжелым взглядом медленно обвел то, что осталось от поселения. Черные перекошенные скелеты развалившихся домов будто скалились мне в ответ. На дождь я совсем не обращал внимания, лишь посильнее накинув на голову промасленный походный плащ.

Череп, которому было совершенно все равно, ливень ли вокруг, снежный буран или степная жара, молча восседал на навершии посоха. В нем тоже многое поменялось с тех самых пор, как он лично подсказал, как уничтожить свое дитя. И как-то так получилось, что мы никогда не возвращались к этому вопросу. Хотя если посудить, то их-то, этих самых вопросов, должна была бы быть уйма. Начиная с того, как это у старой костяной башки могли быть древние чада, да еще и такие, которых только былины помнят. А все же как-то улетучился интерес, полыхнул робкой искоркой да и угас. Надо будет – сам расскажет. А так – пусть его.

Так и забылось со временем.

Я потер руки. Последние летние дни еще дышали теплом, но то ли от места этого веяло холодом, то ли дождь нагнал прохлады, а все же стало зябко. Потер и долго еще глядел на ладони, по которым били частые капли. Были они шершавые, потемневшие, с неестественно густой сеткой морщинок. Некоторые знахарки утверждали, что эти ложбинки рисуют долю и недолю человека и у каждого на руке, мол, свой путь отражен. Глупость то была, конечно, несусветная, но сейчас, не сводя глаз с этой паутины на руках, я вдруг подумал, что в такой чехарде и не разобрать дороги, не узнать, чем она кончится.

Вздохнув от сих мыслей, я собрался было спрятать подмерзшие руки под плащ, однако застыл недвижно. В носу засвербило, а в голове заухала кровь, частыми толчками бахая в ушах.

Чутье.

Рядом была нечисть, причем такая, что завела кружение, вполную пошла Небылью. Не таясь.

Плохая нечисть.

Я по привычке тронул перевязь оберегов под рубахой и стал оглядываться по сторонам, еле слышно бормоча наговоры-прихранки. Рука уже лезла в стоящую рядом котомку – нащупать заветные ножик и плакун-траву. А заодно я отругал себя в очередной раз, что поленился, не запасся пучком-другим нужного сорняка и имел теперь лишь две чахлых, изрядно подсохших связки, которые неизвестно, сработают ли. Права была Лада, обозвав меня как-то давно растяпой, ох права.

Пообещав себе впредь быть обстоятельнее, мудрее и запасливее (такой зарок я давал себе каждый раз в трудную минуту, не обнаруживая в котомке нужных ведунских припасов), я спешно добормотал последний наговор, припечатал его бранным словом и стал ждать.

Раз уж нечистая проявила себя, да еще и так нагло, то было неспроста. Я перебирал, кому из небыльников может взбрести в голову забраться в истерзанную мором мертвую деревню, и ничего хоть как-то мирного мне не приходило на ум. Самым безобидным из всего был, наверное, оголодавший до бешенства вурдалак или бродячий упырь. Все остальное представлялось совсем уж мрачным.

Взгляд мой плыл сквозь пелену дождя от избы к избе, от плетня к плетню, нигде надолго не останавливаясь, но и не упуская из виду ни малейшего движения. Так, наверное, охотник выслеживает добычу, притаившись с копьем или луком в руках. Вот только это сейчас именно я сидел на самом открытом месте, жадно поводя головой в надежде учуять что-то, как молодой олень. Сравнение себя с добычей мне не понравилось, пахло от него какой-то… обреченностью.

Хотя я давно свыкся с тем, что меня больше не особо тревожила опасность применения дара, я все легче откликался на Зов Лиха и прекрасно понимал, что в случае чего не буду сомневаться ни мгновения.

Плохо ли это? Меня это мало волновало.

Мои размышления разом оборвались, когда я краем глаза уловил что-то. Едва различимое, такое, что поначалу я думал, что показалось, но нет: у тех развалин, что когда-то, видимо, были домом старосты, вновь дернулась высокая трава. Раз, другой.

Я впился взглядом в то место, стараясь хоть что-то рассмотреть сквозь пелену участившегося дождя и неверный тусклый свет. Но через миг этого уже и не требовалось. Нечисть, видимо поняв, что ее обнаружили, резво выскочила из своего укрытия, схватилась за склизкие бревна хаты и шустро вскарабкалась под самый свод, где и замерла, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

Теперь я увидел, кого принесла нелегкая в Ночевьи Заводи, и мне даже показалось, будто я шагнул сквозь года и события, сквозь само время и вновь очутился там – в ночи объятой мором деревни, все еще собираясь остановить погибель. Я мотнул головой, стараясь отогнать морок, но нет, тварь никуда не делась – она продолжала болтаться под притолокой, как гигантский паук.

Я не удержался, сплюнул. Хуже пакости и не придумать.

Потому что сейчас через соборную площадь, поросшую болезненной травой, через разделяющий нас пустырь, когда-то бывший идольником пращуров, сквозь лета на меня смотрела лихоманка.

Что забыла здесь приспешница Лиха, я не знал, да и гадать не особо хотел. Неужто все это время эти старухи так и обитали здесь, по погребам и схронам, тщательно сторожа минувший триумф своей хозяйки? Так толку в том никакого: поживы болезным бабам давно не было, да и еще много лет никто не сунулся бы в выметенную мором деревню – ни люди, ни нечисть…

Не успел я доразмыслить, как меня отвлекло еще одно движение в кустах. Уже по левую руку. Часто затрепетала трава, волной двигаясь вперед, словно несся там мечущийся кабан, но вскоре и оттуда выскочила уродливая баба, забралась на край колодца. Застыла.

Была она так же безобразна, как и ее сестрица. Мерзкое старушечье лицо, болезненное, гнойного молочно-желтого цвета, застыло в искаженной гримасе, походя больше на маску-долбленку. Недвижное, страшное. Лишь безвольно болтающаяся челюсть, обнажая гнилые зубы и синюшный вздутый язык, подрагивала, как от судороги. Седые патлы, заплетенные в растрепанные косы, были перехвачены вкруг узкой тряпицей, чем-то напоминающей ведунское очелье. И от этого сравнения у меня к горлу подкатил ком. Щуплые тела лихоманок, кое-как прикрытые обрывками черных сарафанов, сочились язвами, по рукам и ногам их струились вздутые синюшные вены. Крепкие скрюченные пальцы легко впивались в древесину. И я все моргал, будто стараясь сбить двоение в глазах, оттого что у каждой из тварей было по три руки. Лишняя торчала где-то в районе лопатки, топорщась вверх, будто хвост сторожевого пса. Противно перебирала пальцами.

Я понимал, что там, где появилась одна, ищи вторую, а там и всех остальных сестриц. И они не заставили себя ждать. Вот скрипнула покосившаяся калитка амбара, болтавшаяся на одной петле, выпуская наружу еще одну старуху. Выкарабкалась из длинной печной трубы кривая сухонькая фигурка, взгромоздилась на верхотуре. И дальше – больше.

Они появлялись и замирали, каждая на облюбованном месте.

Полукругом передо мной, словно напоказ. Любуйся, мол, ведун. Когда-то ты отдал нам на откуп эту деревню и всю округу, захотев поверить слову Лиха, вот и довелось снова свидеться.

Я сглотнул.

Внутри начинал распаляться знакомый уже задор.

Ах, как занятно. Вот и поглядим, сладит ли дар матушки с ее верными помощницами.

– Что, бабоньки, выходит, сочтемся сейчас? – усмехнулся я, собираясь подняться, но мир вокруг вдруг утомился, решил отдохнуть, остановить бег, и я, не в силах двинуться, смотрел, как ливень сначала замедляется, превращаясь в тягучий кисель, а там и вовсе замирает. И капли передо мной парили в сером воздухе, забыв рухнуть в грязь.

– Экий ты прыткий, малыш! – раздался звонкий насмешливый голос. Лился он будто отовсюду, но я знал, что матушка не откажет себе в удовольствии явиться лично. Еще с появления первой лихоманки я подозревал, кто вскоре придет в загубленную деревню.

Хозяйка вернулась.

Она шла медленно, словно нехотя, даже, как мне показалось, чуть пританцовывая. Такая, какой я помнил ее в первую встречу, такая, какой являлась мне в мороках блужданий Кощея. Трава, которая мне была чуть ли не по грудь, ей едва доставала до пояса, увешанного странными колокольцами. Со стороны могло показаться, что ко мне сквозь застывший бисер дождя шел огромный стог сена, и лишь болтающиеся по бокам длиннющие руки да венчавшая его рогатая голова разбивали это нелепое ощущение.

– Как занятно, мальчик, что мы встретились в этом чудном месте, – почти пропела Лихо, дойдя до меня.

Она, недолго думая, расселась прямо на земле перед завалинкой, где замер я. При этом лицо ее, широко и даже радостно улыбающееся, теперь оказалось на уровне моего. Лихо немного склонила голову набок, тряхнув белесыми, такими же, как у ее прислужниц, волосами, и какое-то время разглядывала меня. То ли любовалась, то ли размышляла о чем.

– Да ты порядком возмужал, Нежданчик, – промурлыкала она. Впрочем, вечные нотки насмешки в голосе заставляли думать, что любое сказанное хозяйкой – просто издевка. – Мужчина! Сил набрался, смелый стал, больше не хнычешь о том, что можно, а что нет. Как ты себя верно прозвал? Лиходей! Мне нравится!

Я мог лишь разглядывать матушку, все еще не в силах шелохнуться. Но при всей моей беспомощности не было во мне ни тревоги, ни страха. Понимал я холодно и ясно, что коль явилась Лихо, коль решила притащить меня сюда, значит, есть разговор.

В том, что какими-то своими чарами именно она заманила-заблудила своего глупенького ведуна, я теперь не сомневался.

– А я вот соскучилась, представь, – горько вздохнула она, прикрыв единственный глаз. – Дай, думаю, проведаю своего любимчика. Скучал?

И она воззрилась на меня в ожидании. Не в силах даже пошевелить губами, я продолжал безразлично смотреть на одноглазую, не совсем понимая, просто ли она издевается или на самом деле ждет ответа. И Лихо, словно сообразив это, хлопнула себя по лбу громадной шестипалой ладонью и возопила:

– Ох, я дуреха скудоумная! Да что ж это я!

Она слегка, едва заметно махнула пальцами, и я тут же почувствовал, что могу и говорить, и шевелиться. Однако ж дождь вокруг нас все так же оставался недвижим, не шелестела трава, не поскрипывали разболтанные ставни, и можно было подумать, что все вокруг лишь мазня, поделка блаженного худоги, если бы край глаза не улавливал редкие нервные движения лихоманок. Ждали, служки, терпеливо ждали решения хозяйки.

– Коль явилась, говори. Нечего воду в ступе толочь, – нагло проворчал я, не двинувшись. Хотя мне очень хотелось почесать нос, который начал зудеть чуть ли не с самого появления Лиха. Вот бывает такое, что как только выйдет так, что нет возможности сделать что-то, так обязательно захочется именно это и сотворить. Вот так и сейчас, однако ж я сдержался и лишь слегка шмыгнул.

Лихо одобрительно кивнула.

– Молодец! Всегда надо в самую суть. Это пусть бояре языками чешут почем зря, а мы тут все знаем цену слову. Да? – И, не дожидаясь ответа, она продолжила: – Проведать я тебя пришла, справиться, все ли ладно? Сам понимаешь, времена нынче неспокойные, лихие времена.

Хозяйка несла какую-то пустую чушь, а я смотрел в это вечно довольное лицо и все не мог понять, чего хочет могучая нечисть. Ведь если разобраться, то была она со мной каждый миг, каждое мгновение, зная о любом моем шаге, всегда незримо стоя за спиной. И я не мог взять в толк, к чему все эти игрища, встречи, пустословие.

– …Все же кровиночка моя, – закончила меж тем Лихо и улыбнулась еще шире и… ласково, что ли? Насколько это могла позволить ее чудовищная морда.

Я с трудом сглотнул и сипло забормотал:

– У тебя таких кровиночек дюжина да один. Не говоря уже об этих… – Я зло кивнул в сторону притихших лихоманок. – Много шумишь, а толком ничего и не говоришь. Все ведь по задуманному идет, как вы с Ведающими-отступниками и затевали, не тревожься, мать.

Последнее слово прозвучало резко, грубо, будто ругательство, но одноглазая словно и не заметила этого. Она продолжала улыбаться, слушая меня.

– И все мы, дети Обряда, идем уготованной дорогой. – Я говорил и чувствовал, как во мне поднимается, подступает к горлу ледяной гнев. – Я собрал их, мать, собрал их всех, и нам осталось лишь явиться в нужный час в нужное место, так? Свершить то, что вырезано на наших судьбах. А дальше что? Ты мудрая, ты древняя, ты знаешь. Так ответь мне, что дальше?

Я уже почти рычал, подавшись вперед, при каждом слове брызжа слюной, которая летела между замерших струй дождя и растворялась в них. Я без страха смотрел в лицо той, что, наверное, могла бы одним махом смести меня, не оставив даже праха, даже памяти. И говорил ей все, что думаю, потому что чувствовал, что сейчас могу.

Лихо немного отстранилась. На миг мне показалось, что такой напор, такая прямота ошарашили ее, но почти сразу я понял четко и ясно: притворяется. Играет.

Одноглазая поводила глазом туда-сюда, будто ища чьей-то поддержки.

– Что дальше, что дальше… – задумчиво пропела она. – Так все, дальше сказочке конец, а кто выжил – молодец. Или не слыхивал ты сказок да быличек? Там всегда потом конец сказочке. Стали жить-поживать да добра наживать.

– И ты, – теперь была моя очередь удивляться, – просто так отпустишь? А что будет с нашей кровью, с даром?

– А я почем знаю? – пожала плечами хозяйка. – Останется. Или пропадет. Ходите себе дальше, Быль с Небылью мирите. Или чем там ведуны занимаются в свободное от спасения родных земель время? То уж не моя забота, Нежданчик.

Она говорила так легко, так искренне, что мне очень хотелось ей поверить. Каждому слову. Что закончится битва, что изгоним прочь иноземцев и стану я прежним. Что уйдет из груди злая пустота, не будет больше то и дело разгораться лихой кураж и привычный уже шепоток не будет подталкивать к запретному. Стану вновь таким, каким был, каким себя уже плохо помнил, но знал, что было тогда тепло и хорошо. Как с Ладой… Да, вернулся бы к ведунке, что ждет у старой хижины. Жили бы с ней долго и счастливо…

Я так хотел верить в это. И не мог.

Потому что, наверное, я слишком хорошо знал Лихо, слишком многое впитывал я с каждым произнесенным словом дара. Да и я сам не был уже тем наивным юнцом, чтобы в одном и том же месте дважды попасться на одни и те же обещания.

Не в этом ли была вся прибаутка одноглазой?

И от этих лживых увещеваний мне хотелось кинуться на матушку, вцепиться голыми руками в ухмыляющуюся харю, рвать ее, царапать, бить.

Еле сдерживаясь, я тем не менее отстранился, спиной опершись о мокрый покосившийся забор. С силой провел рукой по лицу, гоня прочь злые мысли.

Ладонь была грубой и шершавой.

– Скажи мне правду… – одними губами прошептал я. – Хоть раз, не юля, скажи мне правду.

Лихо долго смотрела на меня, размышляя о чем-то своем. И вдруг легко поднялась на ноги, заложила руки за спину и перекатилась с пятки на носок, шлепая босиком по раскисшей земле.

– Правду, – словно пробуя слово на вкус, причмокнула она. – Правду. Что ж, можно и ее. Ты заслужил, лиходей. Я ставила на тебя многое, и ты сделал все или почти все, ладно. И еще сделаешь. Все же ты мой любимчик, маленький пустой ведун. А правда – она такая, что выбора у тебя нет. Да и ни у кого нет. Коль не выстоите вы или вздумаете не сотворить предначертанное, то не будет больше ни Руси Сказочной, ни людей добрых, ни нечисти. Больше скажу: Были и Небыли не будет, да и сама память о том, что когда-то были, будет стерта, подменена новыми правдами. Правда – она ж такая, ее каждый какую хочет, такую и рисует, ведун. Тебе про то твой верный друже может мно-о-ого рассказать.

С этими словами она кивнула на посох, на навершии которого замер недвижный, словно мертвый, Горын. Но тот даже не блеснул огоньками глаз. Таился от хозяйки?

– Он знает, – усмехнулась чуть погодя Лихо, погрозив черепу длинным пальцем. – А что же касается тебя, тут, видишь ли, что… много в тебе уже меня, так много, что не вычерпать. Да и сам чуешь это, сам внутри понимаешь, что ждет впереди. Могла бы я сказать, что незавидная твоя судьба, но… Тут как посмотреть. Потому что, с одной стороны, коверкать ты будешь все вокруг, ломать, мешать долю с недолей, коль где долго задержишься, и не будет покоя нигде. А с другой стороны…

Я с обмиранием сердца слушал страшные слова одноглазой, и перед глазами все плыло. Чуть ли не проваливаясь в беспамятство, я просипел:

– А с другой стороны?

– А с другой, – весело хохотнула Лихо, – ты обретешь то, чего хотел с детства. Ведь дорога – вот удел ведуна. Вечная дорога!

И хозяйка разразилась долгим звонким смехом. Она задирала голову, мотая рогами, утирала выступившие слезы и била себя по голому колену. Ей было донельзя весело, этой страшной нечисти, способной ради забавы коверкать сотни чужих жизней.

Я медленно поднялся. Не сразу. Схватился сначала за забор позади, а там и нащупал посох. Шагнул вперед.

Хозяйка мигом перестала веселиться и внимательно посмотрела на меня.

– Да, зачем я привела тебя сюда, – очень серьезно проговорила она. – Сказать то, о чем ты и сам уже думал не раз. Вы все должны открыться моему Зову в судьбоносный час. Иначе не сладить со злом. Иначе никак. Ты видел, на что способны остальные дети Обряда, тщательно оберегаемые от меня глупцами-наставниками. Крохи от силы. Научишь их, ты сам все знаешь! Ты сумеешь подтолкнуть.

И одноглазая развернулась ко мне спиной, зашагав обратно в высокую траву.

– Ах да, – бросила она вдруг через плечо. – Развейся, отведи душеньку.

С этими словами она растворилась в серой дымке, и время, напуганное время сначала робко, а потом все бодрее побежало вперед. Капнули, срываясь, застывшие дождинки. Одна, другая.

Ливанули.

Я медленно обводил тяжелым взглядом начавших подбираться ко мне лихоманок. Осознавая страшные неотвратимые слова матушки, принимая свою долю, понимая, что не способен ни убежать, ни изменить заложенного, я сейчас жаждал лишь одного…

Расправы!

Тот, кем был когда-то я, хрипло и страшно расхохотался, даже сам не заметив, как поддался Зову, и, когда первая из старух бросилась на замершего лиходея, выплескивая из вонючей пасти моровую жижу, с его губ уже слетали первые слова наговора.

И звонко щелкали пальцы, раз за разом ставя точку в незавидной судьбе очередной лихоманки, вбивая, вколачивая ее бытие в пустоту…

А дождь все норовил сбежать от вида ужасного побоища.

И не мог.

Славен град Ладослав.

Славен да могуч.

Раскинулся среди северных озер, служащих надежной защитой от любого недруга. Богаты купцы ладославские, по буйным рекам сплавляющие товары аж до самых южных морей. Свирепы ватажники-ушкуйники, что в услужении у князя, не раз ходили они набегами на западные и северные земли, неся на острие копья почитание да уважение к роду ладославичей. Обильны зверем да птицей леса вокруг, снабжая шкурой и мясом великий город; полны реки рыбы, а земля урожайна. Все в достатке в славном граде Ладославе. И год от года ширится он, обрастает новыми пристройками, кварталами да округами, что давно уж выплеснулись за крепкие высокие стены кремля. Горд и смел северный оплот, да настолько, что не раз вслух похвалялись местные торговцы, будто вровень стоит их родной город с самим Гавран-градом или Сартополем. Да похвалялись не где-то, а прямо в корчмах оных. И вроде как чесались кулаки у местных намять бока приезжим зазнайкам, а только не решались. Знали где-то глубоко в душе, что не так уж и далеки от истины те слова.

Много люда доброго и не очень приютил у себя под стенами славный Ладослав. Стекались сюда со всей округи и разжившиеся деньгой селюки, чтобы отведать городской жизни, и зеваки, охочие до приключений, и лихие людишки, потому как где, как не в богатом городе, можно работенку сомнительную найти, а где и кистенем в темном закоулке поорудовать. Разный народ стекался в Ладослав да там и оставался.

И не только от богатств земель окрестных да щедрых на злато и каменья руд северных ширился и рос город. Немало положил на то сил князь молодой, лишь пару лет назад вступивший в свои права. А до того всю жизнь посвятил тому старый князь Веспир, лично ходивший в походы военные да подчинявший воле Ладослава излишне гордые, строптивые деревни и остроги окрест. Да и о красоте не забывал дом княжий. Много зодчих выписывали из соседних городов, дабы строили они чудеса да красоты, возводили великие дома и хоромы. Старались приезжие мастера не только за мзду немалую, но и потому как каждый хотел оставить о себе память в веках. А где то сделать, как не в могучем северном княжестве? Вот и росли дома ввысь да вширь, облеплялись дивными узорами да росписью цветастой, резными ставнями, украшениями таких тонких работ, будто и не из дерева слажены были, а из тончайшего заморского шелка. Каждый хоть немного уважающий себя купец норовил не упасть в грязь лицом перед соседями и нанимал зодчих по своему достатку. Кто забором дивным красовался, расписанным былинными сюжетами, кто аляповатой, но яркой пристройкой на крыше щеголял, а кто и крыльцом изразцовым со ступенями певучими. А те, что совсем побогаче, так заказывали себе на подворье прокапывать воды сточные, дабы не в яму отхожую нужду справлять, а чтобы уносили протоки все то, что каждый человек живой делать должен каждодневно. Порой на такое сходились дивиться всеми соседями. Цокали языками, качали головами, чесали в затылках. Завидовали. Бахвалились да кичились кто чем мог друг перед другом люди.

Полны и шумны были верфи, что обильно раскинулись по берегам озер. Теснились, чуть не толкаясь низкими дутыми боками, ладьи, трепетали на ветрах паруса разноцветные, уводящие в дальние странствия очередных торговцев, набежников или искателей поживы. Ломились от добычи портовые склады, запертые на тройные замки, да сбивались с ног княжьи податники, силясь вести учет богатству навезенному.

И на все земли, от ветреной Юзы и до топких Керстов, гуляла молва об отважных и смелых ратниках, дружине княжьей, об умелых воеводах. Верой и правдой служили они и старому Веспиру, а когда ушел тот в Лес, то и молодому Яславу. И дрожали разбойнички лесные, лишь заслышав на дороге залихватскую песню ратников; хоронились по оврагам, по норам остатки диких племен, почитающих пить кровь человечью, дабы силу обрести; бежали прочь чужестранцы-наймиты, желающие поживиться богатствами земли ладославской. Только зверь дикий, дурной страху не ведал. Так на то он и зверь.

Много лет в мире да процветании стоял Ладослав, в согласии с соседями, наперекор недругам, однако ж все когда-нибудь проходит. Так и теперь настали темные времена, и град сей нынче встал первым оплотом перед собравшимися силами ворога. И понимал молодой князь Яслав, что именно здесь, под стенами родными, решиться должна судьба всех земель русских, потому как коль не остановить врага на подступах, то дурной кровью просочатся они во внутренние пределы, заразят собой всю Русь от края до края.

Как вызналось, что напасть иноземная страшна да многочисленна, что идут с воинами-чужеземцами колдуны неведомые, как пошли вести о первых пылающих деревнях да острогах приграничных, то немало советчиков тихих зашептали ему на ухо: дескать, коль сами одолеем мы ворога, то представь, какая молва пойдет о тебе, князь, да о Ладославе. Всех за пояс заткнем. Первыми станем. Однако ж мудр был Яслав не по годам. Нахмурил он брови крутые и молвил слово. Не поддался гордыне, не стал похваляться перед соседними княжествами, а разослал гонцов по всем землям с призывом о помощи, дабы плечом к плечу родину отстоять, а уж потом вместе и победу праздновать. И стали стекаться в славный Ладослав ополченцы да витязи, что властителями были присланы… из тех, кто откликнулся.

Осень уже толкала рыжим плечом засидевшуюся летнюю сестрицу, норовя занять ее место, когда запыхавшиеся гонцы сообщили, что орда ворогов встала стойбищем за дальней излучиной реки Еси, что от Верви на запад течет.

И вот тогда пошла гулять по городу дурная молва: мол, иноземцев тьма. Да такая, что шатры до самого горизонта. Что великие с ними чернокнижники, способные саму твердь земную встряхнуть, что не страшны им ни стрелы каленые, ни волшба, ни нечисть самая лютая. Нет на их пути преград. А там, где шальные воробьи слухов разносят огонь страха, начинаются пожары ужаса. Да и не заткнуть рот люду честному. И вот уже стали по вечерам робко растекаться воины, еще недавно перекрикивавшие друг друга в корчмах о том, кто больше ворогов на копьеце подымет, потянулись обозы с пожитками слабых духом купчишек, якобы на торговые дела, но все ж всё понимали. Редеть стал еще недавно переполненный богатырями Ладослав. Пустеть. И только почти никто из старожилов местных родных домов не бросил. Даже богатые купцы-пошляки[10], которые, казалось бы, имели столько злата, что хватило бы им в новых землях другой город состроить, посовещались меж собой да и порешили: остаемся. Наше здесь все. А коль кто удумает деру дать, то пусть знает, что речные братья – они по всей Руси ходят, не укрыться трусу будет. Кистень всех найдет.

И вот теперь, в десятый день осени, затрубили с княжьего холма горны призывные, закричали по площадям да рынкам глашатаи, что быть сходу мировому.

Князь зовет всех на вече.

На памяти даже глубоких стариков не бывало такого. Ох, люди добрые, что ж творится!

Нависли над Ладославом черные тучи близкой битвы.

– Ярось! Да Ярось же, поспешай!

Звонкий детский голос, в котором плескалась дивная смесь нетерпения и обиды, вновь раздался из-за высокого забора, и почти сразу же ему вторил другой, более низкий, уже начавший ломаться басок:

– Ну его, соню, Хмань, пропустим все из-за этого захухри!

Последнее слово было произнесено нарочито важно и значимо. По всему видать, было оно подслушано мальчишкой у кого-то из старших. Небось ошивался у реки, отираясь возле ушкуйников, вот и нахватался.

Первый мальчонка, зовущий до того медлительного Ярося, все же не унимался и отказывался идти куда-то без друга. Пусть хоть даже надо было трижды опоздать к важному событию.

А судя по всему, оно самое, это важное, намечалось превеликое. Со всего Ладослава тянулся люд к соборной площади, над которой возвышался холм с княжьим теремом. Спешили по деревянным настилам грузные бабы, несмотря на жаркую не по осени погоду, закутанные в плотные платки и шуршащие юбками. Важно шествовали в окружении служек, младшей родни и огромной толпы вездесущих попрошаек купцы-пошляки, бряцали золотыми поясами, похвалялись тяжелыми дорогими печатями на шеях. Грузными колобками катились к месту схода зажиточные торговцы, держатели лавок да амбаров. Хмуро и молчаливо топали сбитыми лаптями мужики-ремесленники, негромко переговариваясь меж собой да иногда хмыкая в густые бороды при виде какого разодетого как петух купеческого сынка. Маслом в воде текли редкой струйкой ушкуйники-разбойнички, что на хлебах у князя обитались да не гнушались и купцам оказывать тайные услуги за звонкую монету. Высовывались из резных окон высоких теремов девки-молодухи, с любопытством разглядывали суровых речных ватажников, вздыхали тайком, да только быстро прятались в темноту хором, ухваченные за косу бдительными няньками. И носилась, сновала потревоженными мухами многочисленная детвора, буквально бросаясь под ноги прохожим.

И как раз два таких пострела топтались сейчас возле высокого забора у дома мелкого купца-калачника в ожидании некого Ярося, чтоб ему провалиться в нужник и лягушкой подавиться!

Тот, что постарше, тучный крепыш, по всему видать, обладатель ломающегося баска, в очередной раз с тревогой озирался, стараясь хоть как-то разглядеть княжий холм сквозь кривые улочки. Не началось ли? Он переминался с ноги на ногу, порядком косолапя, и уже протоптал босыми ногами в грязи изрядную яму. Иногда он подтягивал не по возрасту, явно даренные с брата штаны и бубнил:

– Да где его кикимора носит?!

После чего каждый раз сплевывал через плечо. На всякий случай.

Второй же мальчишка, помладше своего спутника на пару лет, белобрысый и не по годам рассудительный, спокойно стоял, заложив большие пальцы за ветхую веревку, опоясывающую длинную рубаху. Штанов малец не носил в силу возраста, но поза и повадки были такими взрослыми и размеренными, что даже голоштанность его выглядела достойно.

– Обождем еще, – ответил он на очередной вопрос крепыша и сам уже невольно покосился на холм, когда за забором послышалась возня, и через миг на них сверху чуть ли не свалился еще один отрок.

Видать, тот самый Ярось.

Был он неимоверно всклокочен и перемазан сажей, на щеке расцветала алым свежая ссадина, однако ж в глазах плескались гордость и озорство.

– Ты чего так долго, остолоп? – накинулся на него крепыш. – Вот если из-за тебя что пропустим, то я тебе!

И он показал весьма грозного вида кулак, сунув его буквально под нос чумазому Яросю. Но тот то ли был очень смел, то ли знал, что от тучного друга опасности ждать не стоит, а потому спокойно ответил:

– Не ерепенься, Чиж! Тятя запер в темной, мол, это я вчера всю сметану вылакал. А то не я, то кошак этот дворовый, что от соседа-бондаря к нам шастает. Чтоб его хлевник порубал! Да тятю разве проймешь. Нет, говорит, не пойдешь тогда на собор, сиди и штопай мешки. – Ярось хихикнул и хитро огляделся вокруг. – А я, как тятя из дому, так сразу в печь и по трубе. А там уж по крыше и…

– По дороге добрешешь, – перебил словоохотливого мальчишку Хмань, которого все же стало обуревать волнение. – Айда к холму. А то небось все места на верхах уже заняли сыночки Выдиры.

При упоминании этих самых сыночков мальчишки разом помрачнели, явно имея давний и крепкий зуб на них. Но тут же спохватились, и вот уже вся троица припустила по деревянным мосткам, грохоча по доскам босыми ногами, вливаясь в спешащее к княжьему дому людское половодье.

На широкой соборной площади, что раскинулась прямо у подножия центрального холма, было не протолкнуться. Разношерстный люд – от пестрых купчих до вечно измазанных сажей дегтекуров – толпился, образуя огромный круг. Народ негромко и монотонно гудел, как улей. Шептались, сплетничали, делились домыслами. Новоприбывшим и запоздавшим втолковывали о происходящем, изрядно привирая и приукрашивая. Те качали головами, охали и приговаривали: «Ой, ой, да неужто!» Но уже спустя миг они с видом знатоков баяли следующим запозданцам о том, что же тут творится, само собой, добавляя что-то от себя.

Крыши домов и палат, от оружейной и до ратных конюшен, буквально ломились от распластавшейся на них детворы. Любопытные мальцы не меньше пяти-шести дюжин восседали на перекладинах, карабкались по чешуйчатым, окрашенным в голубой скатам, толкались и боролись за места на трубах, кое-как балансировали на резных лебедях, украшавших бока зданий, лишь чудом не падая, не катясь кубарем вниз, в толпу.

Посреди площади теснились в ожидании знатные жители Ладослава, вхожие в круг совета, а также воеводы и главари братии ушкуйников. Замерли нестройными рядами под хмурыми взглядами истуканов пращуров, к которым не так давно добавили нового, еще свежего и не потемневшего от времени идола, весьма похожего ликом на покойного владыку Веспира.

Все ждали князя.

Ярось, Хмань и тучный Чиж тоже были здесь. Все трое восседали теперь на крутом откосе ближайшей крыши, покрывающей хоромы воеводы Свяна, заняв, наверное, самое удобное место. Отсюда было и хорошо видно всю площадь, и слышно, о чем будет говорить князь и кружные люди, даже несмотря на гомон толпы. За право восседать здесь они крепко сцепились с ненавистными сынками Выдиры и, несмотря на то что уступали числом, вышли из схватки победителями. О том ратном подвиге теперь напоминала распухшая губа Хманя и быстро заплывающий сизым, видный даже на чумазом лице синяк Ярося. И только Чиж отделался лишь ободранными кулаками, да и если так посудить, то именно он и стал залогом победы над противными сынками. Хорошо иметь старшого, крепкого друга.

Мальчишки, коротая ожидание, о чем-то переговаривались между собой, активно жестикулируя, когда вдруг Хмань ткнул пальцем в сторону княжьих хором и звонко закричал:

– Идет, идет!

Толпа загудела, подалась вперед. Люди становились на цыпочки, вытягивали шеи, норовили первыми увидеть, усмотреть Яслава. Среди бессвязного гомона стали различимы отдельные фразы:

– Ну что там?

– Как он лицом? Светел аль хмур?

– Я тебе что, сокол, с такой дали разглядеть?

– Слезь с ноги, дурень, пока бока не намяли!

– Украли, кошель украли!

– Вот твой кошель, дура, с другой стороны висит!

– А я думаю, что…

Взволновался народ, стал выплескивать накопившуюся за время ожидания тревогу, зароптал. Напряглись, насупились стражники, что вкруг соборной площади стояли, перехватили поудобнее копья. Понятно, что железом бы никто в людей тыкать не стал, чай не бунт, не погромы, однако ж отходить излишне рьяных да зарвавшихся по хребту древком – то, как говорится, для порядку всегда можно.

А главное – доходчиво.

Меж тем молодой князь в окружении верных родичей-дружинников не спеша шествовал к площади. От самого порога и распахнутых настежь широких резных дверей до капища предков было никак не меньше сорока саженей, однако спускался Яслав легко, в охотку. Дробно топали тяжелые ратные сапоги по деревянным настилам, втоптанным в землю, бряцали пряжки и застежки на наручах витязей, шелестели металлическими змеями кольчуги, обтираясь кольцами, полыхали бликами в свете осеннего яркого еще солнца шишаки, колыхались походные плащи за спинами родичей. Любо-дорого смотреть. И чем ближе подходил князь к соборной площади, тем тише становилось вокруг. Даже груднички-молокососы, принесенные бабами, перестали голосить. Казалось, что птицы, многочисленные обиталицы любого города, и те замолкли.

Выжидательная тишина.

Что скажет князь, что молвит?

Молодой Яслав шагнул в круг и, коротко кивнув кружьим людям, поклонился в пояс всем, кто собрался на площади, чтя старую, заведенную чуть ли не основателем Ладослава традицию. Потому как завещали предки уважать народ, над которым ты поставлен был, и держать перед ним ответ по всей строгости. После чего владыка проследовал прямиком под круг истуканов и опустился на своевременно поставленный походный трон. Огладил рукой светлую бородку и тронул зачем-то княжий венец, против обыкновения небогатый, но передававшийся от отца к сыну в роду ладославичей, отчего дороже был любого злата во всех сундуках купцов. Голубые глаза князя поглядели на небо, где плыли тяжелые облака, в которые то и дело ныряло светило. Яслав глубоко вдохнул и кивнул: начинайте, мол.

И только тогда толпа вновь загудела.

Первыми речь держали представители воинства. Согласно обычаю именно им, людям топора и булавы, давалось начинать любой собор. Вперед вышел один из воевод, нет, не тот, кому принадлежали хоромы, на крыше которых притаились, замерев, мальчишки, а другой – седой уже дядька, давно разжившийся немалым пузом, по которому явно не раз добавлялась в боках богато украшенная золотыми бляхами кольчуга. Хмыкнул в белесые вислые усы, откашлялся:

– Собрались мы здесь, люд честной, потому как время темное настало. Под самыми воротами у нас враг, враг могучий, страшный! Не удержали его ни остроги приграничные, ни разъезды. Как прознали мы про напасть сию, то дал наш светлый князь Яслав Веспирович весточку братьям своим, что на тронах в соседних землях восседают. Полетели соколы, поскакали гонцы, понесли слова князя ладославского. Немало явилось воинов на зов. – Язык у словоохотливого воеводы был хорошо подвешен, и видно было, что горазд он был умение свое использовать. Говоря, дядька медленно шел по кругу лицом к народу. – Однако ж одно дело – на словах победами хвастаться, а другое – когда ворог, считай, у тебя на пороге. Припустили жидким недавние богатыри, спешно под покровом ночи разбежались прочь из Ладослава, оставив нас наедине с иноземцами…

– Кое-кто и остался, – выкрикнул кто-то из толпы.

– Остался! – согласившись, кивнул пузатый воевода. – И за то вам низкий поклон. Однако ж мое слово такое, что нет у нас сил, чтобы сходиться раз на раз с супостатами в чистом поле. Тем более что не знаем мы ворога, не видели в деле их колдунов черных. А потому…

От группы кружных старцев, княжьих хранителей знаний и мудрости, шагнул высокий тощий старик. Колыхнулись длинные темные одежды. Блеклая, почти до самой земли борода чуть ли не возилась в пыли. Дернул кустистыми совиными бровями, блеснул на воеводу черными заплывшими глазками:

– Неужто храбрый Песятя, про ратные подвиги которого знает и стар и млад, а чей поход на Ихтополь всего с двумя дюжинами молодцов пересказывают все без перечету сказители, испугался каких-то волшбарей? Немало по землям Руси таится еще черных колдунов, но так и наши доблестные ратники давно знают, какой укорот на сию пакость находить! Не мне тебе рассказывать, славный Песятя, что у страха глаза велики. Набрешут с три короба, да еще и приукрасит каждый от себя. Да разве ж напугают какие-то чаклуны заезжие отважных витязей великого Ладослава?

Толпа одобрительно загудела. То там, то здесь раздались хлопки. Знал старик, на что давить.

Воевода, спокойно слушавший мудреца и не обративший ни малейшего внимания на ропот, повернулся к говорившему. Усмехнулся.

– Правда твоя, Вещий Яр, негоже на слухи да пересуды опираться. Потому и сказал я, что вызнать бы надо силу вражью. И в том не трусость, а наука есть военная да сметка ратная. Ты небось читал про то в своих свитках.

Народ взорвался хохотом.

– Как уел старого, а?

– А Песятя-то еще ого-го, за словом за пазуху не лезет!

– Так его, дядька!

На крышах, раззадориваемые смехом толпы, начали оглушительно свистеть мальчишки. Но стоило воеводе поднять руку, как разом все стихло. Видать, немалым почетом пользовался старый ратник у местного люда.

– Говорю я, что ратных сил у нас меньше, чем у ворога, и неизвестно, чего ждать… – вновь заговорил Песятя, но его оборвал негромкий голос князя.

– Что ты предлагаешь, дядька? – спросил Яслав.

– Запереться! – быстро ответил воевода, будто только и ждал этого вопроса. – Люд окрестный схороним за стенами городскими, заколотим все ворота, порубим мосты надо рвом. Припасов да оружия хватит надолго. Опять же, не взять им нас в круг: добрая вода да озера рядом. Годами можем сидеть, пока…

– Есть толк в твоих словах. – Князь поднял руку, останавливая дядьку. – Но слухи про колдунов черных могут и против нас сработать. Потому как не знаем их силу. Да и сам знаешь, спалить город – дело нехитрое, и людей своих коптить заживо я не дам.

Притих воевода, не найдя, что ответить светлому князю. Подавленно молчала толпа.

– Да что ж, молодцев наших на пустой убой отправлять? – громко вскрикнула в тишине какая-то баба, и народ вновь зашумел, забурлил.

Князь поднялся с трона. Медленно, с достоинством. Бряцнул богатыми доспехами, ослепил ближний люд бликом с золотого зерцала на груди в виде лика солнечного, выкованного.

– Не пойдет так. А потому и собрались мы здесь с кружными людьми, чтобы при вас, честной народ, решать все. Без утайки, без недомыслия. – Говорил князь спокойно, но чувствовалась в его голосе властность, пела сила. Не по годам был крепок духом молодой Яслав.

Согласно загомонили в толпе:

– Молодец, княже!

– Чтит традиции!

– Весь в отца, Лес духу его!

– А что скажет купечество?

Последний выкрик заставил князя легко обернуться. Взвился алым крылом богатый плащ, расшитый каменьями. Глянул Яслав на группу кружных людей от торговых рядов.

– Да? Что? – Голубые глаза владыки буквально вонзились в присмиревших купцов, прищурились хитро. Держите, мол, ответ перед людом простым, толстосумы.

Представители торговых артелей при княжьем дворе некоторое время шушукались, словно дети, выбирая того, кому выпадет отвечать. Но под пристальным взглядом князя вопрос очень быстро решился, и вперед шагнул грузный, но крепкий еще мужчина средних лет. На нем был роскошный кафтан алого бархата, расшитый золотыми нитями и отороченный мехами в самых неожиданных местах, отчего купец невольно напоминал зайца на линьке. Он важно прошествовал к князю и заговорил высоким голосом:

– От имени торговой братии мы предлагаем решить вопрос золотом.

– Откупиться? – помрачнел Яслав, и каждый, кто хоть немного знал князя, уже несся бы наутек, стремясь покинуть город.

– Нет-нет, – поспешил оправдаться купец, мигом поняв свою оплошность. – Я говорю о том, что мы можем заплатить наймитам. На свете немало людей, любящих и умеющих сражаться за злато. Мы сами, чего уж таиться, пользуемся подобными… кхм… услугами.

Он уважительно кивнул в сторону главарей ушкуйников и продолжил:

– Так почему бы нам не нанять армию матерых головорезов? Думаю, что за хорошую долю или северные набежники со стылых островов, что за Хладным океяном, или степняки-лошадники с южных окраин, или дикари-сыроядцы с пэшских краев с радостью примут такое предложение. Пусть вместо наших сынов погибают другие… за щедрую плату, конечно.

Князь прошелся вдоль трона, заложив руки за спину.

– Хорошо твое предложение, да только запоздалое, как целебный отвар мертвецу. Нипочем не поспеть наймитам к нашим стенам ни с севера, ни с юга. Небыстрое это дело – о цене уговориться. – Он остановился, нахмурился. – Да и сам знаешь, Брада-купец, какого сорта такие люди. Кто знает, не заплатят ли им больше иноземцы, и тогда под стенами Ладослава может оказаться в два раза большее войско. А что скажут наши речные братья?

С этими словами он обернулся к разбойникам, от которых тут же выступил невысокий узкоплечий мужичок с изрезанным шрамами обветренным лицом. Повадки его сразу выдавали в нем опасного и жестокого бойца. Он с силой протер ладонью бритую наголо голову и хрипло просипел:

– Мы не шибко умелые до хитростей военных да планов сложных, но знай, что наши ладьи и наши топоры всегда с тобой, князь. В том наше слово крепко, потому как лишь в Ладославе наш промысел держится, а значит, и будущее. За него и будем воевать, коль надо.

– Благодарю, Ингбра, – кивнул Яслав и замолчал.

Притихла и толпа.

Лишь легкая рябь шепотков нет-нет да и пробегала по людскому морю.

Чем отзовется?

– А ведуны? – вдруг раздался чей-то визгливый голос. – Где те, про кого молва идет по всей Руси? Те, кому предначертано остановить зло непотребское?

– И где они? – вскинулся Вещий Яр, спешно подойдя к краю толпы и стараясь взглядом найти горлопана. – Скажи, где они, спасители? Что-то ни здесь, ни со стен городских их не видно. Может, под подолом у бабы твоей поискать?

Кто-то в гуще людей засмеялся, кто-то хихикнул, но все это быстро смолкло, потому как тягостные думы носились сейчас в головах народа. И ведь действительно, где? Получается, пустышкой оказались все сказания. Яйца выеденного не стоили, лишь раззадорили люд, вселили надежду.

Старик гордо подбоченился, победно озирая притихшую толпу.

– Выходит, нет решения… – начал было кто-то со вздохом, но вдруг людская стена дрогнула, пошла сперва рябью, а там и разлилась в стороны, пропуская вперед пришлых. И вновь потянулись головы любопытных из задних рядов, свисли с крыш мальчишки, рискуя точно свернуть себе шеи, зароптали, заволновались горожане.

По мосткам шли незнакомцы.

Было их не больше дюжины. Хотя вот коль не полениться да пересчитать, то дюжина и будет. Или больше? Да, точно! Как есть больше.

На одного.

По виду были они совершенно разные, будто случайные люди в толпе. Мужчины и женщины. Вот идут два громадных бугая, держась поближе друг к дружке и даже двигаясь одинаково. Резкими тягучими шагами ступает крепкая по виду девушка-смуглянка, бьет по толпе наотмашь диким взглядом. Семенит, забавно покачиваясь из стороны в сторону, пухляш, напоминающий спешащего по поручению сына пекаря, и дальше, дальше. Разные, непохожие.

Случайные.

Но толпу не обманешь! Побежал шепот, стал расти, силиться:

– Смотри, очелья!

– У всех?

– Глаза протри. Ведуны!

– А впереди-то, впереди, смотри какой, глазищи страшные.

– И на палку череп насадил, словно чернокнижник какой!

– Ой, люди, что будет!

– Цыть, баба!

Волнуется народ, жмется ближе к стенам домов да заборам, давая дорогу пришлым. Веет от незнакомцев чем-то чужим, пустым… страшным. Хотя ведуны же – помощь и опора в мире. Те, кого в дом впустить да приютить – значит блага от Были и Небыли себе притянуть. Да только…

Таких впускать не то что в дом, а даже за городские ворота не хотелось.

А на́ тебе, добрались, и не задержал никто, слова не сказал.

Вышли в круг ведуны, остановились.

Замерли.

Смотрит князь на чужаков, смотрит народ ладославский. И как бы невзначай кладут ратные люди руки кто на рукоять меча, а кто и на обмотку кистеня. Мало ли.

– Отчего ж нет решения? – заговорил передний из чужаков, тот, что был с черепом. Высокий, худощавый, закутанный в промасленный старый плащ, напоминал он облезлого грача. Да и выглядел совсем юнцом. Безбородый. Лишь легкий пушок все силился пробиться над верхней губой да редкая щетка волос на подбородке.

Однако молодой князь сразу уловил, кто именно из всех пришлых держит главное слово, глянул внимательнее, поджал губы. Не так и молод был говоривший: уже изрезали первые морщины обветренное лицо, проложили глубокие канавы между черных густых бровей, а глаза приобрели ту спокойную колючесть, ту уверенность, что приходит только лишь с большими годами или с большими невзгодами. Обманчив был вид у грача.

– Есть. Всегда есть, – продолжил он. Голос его был тусклым, бесцветным. Будто и неживым. Или же обладателю его было неимоверно, ужасающе скучно, и лишь какая-то нелепая необходимость заставляла его говорить. А так бы прилег во-о-он там, у завалинки, да прикорнул. – Надо только на него решиться.

И внезапно грач поклонился в пояс сначала идолам пращуров, а после и князю.

– Гой еси, Яслав. Пришли мы тебе в помощь. Встречай.

Его примеру последовали остальные ведуны, приложив руки к груди и отвесив земной поклон.

Молча.

Молодой князь смотрел на чужаков, а в голове его билась пойманной птахой только одна мысль: «Вот так выглядят те, кого описывают в сказаниях да пророчествах? Надо бы приказать всыпать всем гуслярам в городе плетей от души. Привирают!»

Обладатель черепа на посохе словно прочитал его мысли и, криво усмехнувшись, сказал:

– Какие уж есть, князь!

За спиной, вновь слившись в единый рой, озадаченно гудела толпа.

– Говорю тебе, князь, не торопись губить людей. Сначала мы пойдем. – Ведун, который назвался Нежданом, повторил сказанное не раз. Вот уже битый час он втолковывал собравшимся на площади людям, кружным боярам и самому Яславу одну простую истину: больше не надо ничего решать.

Но князь хмурился, роптали приближенные и недоуменно бубнил народ за спинами пришлых.

– Посиди отдохни, меда испей с родичами-витязями. Вон у тебя их сколько, – терпеливо продолжил странный безбородый то ли юноша, то ли уже мужчина в летах. Нет, не определить. Тряхнул головой, разметав длинные, забранные очельем темные волосы. – Заприте засовы и ждите. А мы сходим первые.

– А потом? – недоверчиво прищурился молодой князь. Что-то пугало его в этих странных людях, заставляло холодеть, судорожно сглатывать, а сердце будто сковали ледяными оковами.

Неждан вздохнул, как показалось на миг Яславу, с затаенной горечью и болью, но лишь на миг, и почти сразу к тому вернулось бесстрастие.

– Потом, – слово это далось ему с некоторым трудом, – потом ничего не будет. Будете жить-поживать да добра наживать…

И он внезапно замолк, крепко стиснув губы. От князя не укрылось, с какой силой он при этом сжал чуть ли не хрустнувшее древко посоха, аж побелели костяшки. Темнишь, чужак, ох темнишь!

И тут как нельзя кстати вмешался позабытый до поры Вещий Яр, мудрец верный. Накинулся бешеным коршуном на щуплого грача, заплясал вокруг, вскидывая крылья-рукава, заклекотал грозно:

– А почем нам знать, что вы те, кем назвались? Что вы та самая дюжина спасителей, что Русь от иноземцев избавят? Что не соглядатаи вы ворожьи, что явились сюда вызнавать да вынюхивать? Чем докажете, что вы могучие колдуны, кому предначертано зло обороть?

Князь успел увидеть, как дернулся было один из ведунов позади Неждана, хотел выйти вперед, но еле заметного движения грача хватило, чтобы низкорослый пришлый тут же отступил назад. Лишь дернул щекой гневно, поправляя что-то под криво заштопанной, когда-то белой рубахой. Нож? Нет, не похоже.

– Соглядатаи, – медленно и протяжно повторил Неждан. Смотрел он на старика холодно и чуть насмешливо. Даже уголки губ дернулись в легкой улыбке. – Нет, дедуля, мы не соглядатаи. Не с руки нам такое. Да и сам подумай, как остынешь: коль были б мы вызнаватели, то шли бы так открыто, да еще и назвавшись оборителями, чтобы внимание к себе привлечь? Нет, просочились бы мы в город, как вода сквозь сито, прятались бы в толпе, высматривали, да так, что ты, зоркий такой, и не приметил бы.

Он чуть повернулся к яростно сопевшему Вещему Яру.

– Что ведуны мы, доказывать нет смысла. Коль очельям нашим не веришь, то дело твое. Тебе потом перед Былью и Небылью ответ держать, не нам. – Неждан повернулся к Яславу и легко, даже весело добавил: – А коль не те мы, кем назвались, то изрубят нас иноземцы в куски, и всех делов. Ты-то что теряешь, князь? Дай нам счастья попытать.

Молодой владыка долго думал, теребя рукой бородку, и все же спросил:

– А коль такие вы могучие, то зачем сюда явились, зачем дозволения испрашиваете? Шли бы сразу на ворога, и вся недолга!

Кружные бояре одобрительно загудели: мол, ох князь, ой голова, как уличил пришлых. Однако ж Неждан и остальные ведуны остались невозмутимы.

– Как «для чего»? – искренне удивился грач. – Чтобы ваши по незнанию в спину нам не ударили…

И, обведя всю соборную площадь режущим, пронизывающим взглядом, добавил:

– И чтобы мы с незнанки их не перебили под горячую руку.

Над площадью повисла густая тишина.

Но уже через миг раздался тяжелый грохот и плач. То один из детворы, что гроздьями сидела по крышам, все же не удержался и сорвался с чешуйчатого настила, рухнув прямо на людей внизу.

Народ загомонил, заголосил нервно. Послышались бабьи крики.

– Убили!

– Что? Где?

– Живой?

– Да это ж младшой Ярось, калачников сын.

– Расшибся?

– Не-е-е, лишь спину ободрал!

– Ох, люди, что творится!

И как-то за общей суетой и не заметили, куда с соборной площади подевались пришлые ведуны. Отвлеклись стражники, бояре, простой люд, не уследил даже князь. Казалось, вот только сейчас стояли напротив, не больше пяти шагов, а уже глядь – лишь видна дюжина фигур, удаляющихся вниз по улице к восточным воротам. Нет, не дюжина, больше.

На одного.

– Предупредили, значит, – хмыкнул князь и, дав своим родичам указ, спешно двинулся вверх по холму в палаты, даже забыв объявить о конце вече и поклониться народу.

* * *

Ночлег в Ладославе ведунам удалось найти далеко не сразу.

Любой корчмарь, если не бывший на площади, то уже наслышанный про страшных пришлых, начинал плести околесицу и всячески отнекиваться, да так, что сразу было видно: спорить бесполезно.

Они и не спорили.

Разворачивались и шли дальше.

А жизнь города вокруг них постепенно входила в обычное русло. Если можно назвать обычным положение почти осажденного града, когда в нескольких верстах встала лагерем вражья сила, лютая и беспощадная. Но хоть тревога и витала над Ладославом, однако повседневные заботы никто не отменял: товар сам себя не продаст, зерно само себя в амбар не свезет.

Поначалу ведунов сторонились, если не шарахались, однако ж очень быстро люди пообвыкли, стали все меньше обращать внимания, а там, глядишь, и толкнет в плечо какой спешащий по делам плотник. Еще и обернется, чтобы обложить бранью, но нет, приметит очелье, осечется и пустится дальше. И часа не понадобилось жителям, чтобы принять в себя пришлых.

И тем не менее корчмари наотрез отказывали в ночлеге. Даже в сарае койку не сдавали.

Лишь когда чужаки совсем было отчаялись и собирались ночевать в поле, все же подвернулась небольшая забегаловка на самом отшибе, у пустыря с помоями. Хозяин без лишних расспросов и подозрений пристроил всех разом. То ли блаженный был, то ли дела ему не было до того, что творилось за стенами его покосившейся древней едальни.

Лиходеев это вполне устраивало. Да и, к слову, много ли надо было, коль с первой зарницей уже пора выдвигаться в путь?

Чего тянуть-то? Не ратники ж они, чтобы доспехи править, оружие точить да коней выхаживать. Все, что надо было, при них. С тем и шли.

Темный двор позади корчмы выходил прямиком на пустырь. Да и подворьем назвать это было затруднительно. Так, месиво никогда не подсыхающей грязи, неряшливая свалка подгнивающих и порядком плесневелых дров, груда ломаного хлама, в котором еле угадывались остатки не то коромысла, не то ухвата и треснувших крынок, кадок и прочей утвари да пару покосившихся плетней, таких же неряшливых и древних, как и весь двор. Ночь, безветренная и безлунная, пожирала тьмой почти все вокруг, и лишь отсветы факелов на дозорных башнях, пара из которых видны были отсюда, да еще запаленная над входом лучина позволяли хоть что-то разглядеть. А то пойдешь так до ветру и свернешь себе шею. Не самая славная гибель… если смерть вообще может быть славной.

Неждан медленно затворил за собой дверь и застыл на пороге. Теплый огонек лучины нервно подрагивал, потрескивая щепой, дрожал и плясал на лице ведуна, отчего оно казалось вылепленным из воска, ненастоящим. Чуть постояв, словно в нерешительности, мужчина, похожий на грача, неспешно прошел к покосившейся гнилой колоде, видимо служившей постояльцам местом отдохновения, и осторожно присел. Сон бежал Неждана, да и, к слову сказать, он и забыл, когда толком с наслаждением забывался надолго. Так, лишь урывки, дрема, когда тело и разум уже отказывались служить окончательно. Вот и теперь, пока остальные лиходеи спокойно спали, уставшие и выбившиеся из сил после долгой дороги, ведун не мог заставить себя даже закрыть глаза.

Последнее время Неждан почти не выкидывал из головы слова Лиха, услышанные в мертвой деревне несколько недель назад. С тех пор успело произойти столько всего. Встреча с остальными детьми Обряда под Глумом, недоверчивое знакомство, споры, убеждения. Чуть не дошло до того, что все решили разбегаться – каждый искать своей правды, и лишь тогда Неждан показал, что такое настоящий Зов и что таится за ним. Добавив, что только так, рубя в полную руку, можно одолеть тех, кто вторгся в родные земли. Показал немного, всего щепотку той мощи, что могла открыться остальным. И они увидели, они задумались.

Они остались.

Нельзя сказать, что такая наука давалась лиходеям легко – слишком уж глубоко сидели в них правда и опаски, взращенные Ведающими, – но они старались. Неждан понимал, что им еще очень и очень далеко до нужной поры, но это было уже хоть что-то. Да и времени толком не оставалось. Слишком многое приходилось делать в спешке, наобум, на бегу.

Вот и делали. Как умели.

А после была дорога.

Вечная подруга любого ведуна. Только в этот раз одна на всех. Каждый из лиходеев, привычный к одиночеству, чувствовал себя неуютно, старался держаться обособленно. Так и шли они редкой цепочкой, будто незнакомые друг с другом люди. Кроме разве что бугаев Урюпы и Насупы – этих двух разлучить могла разве что срочная необходимость отбежать в кусты.

Странное дело, но на пути им почти не попадалось нечисти. Даже мелкие небыльники вроде луговичков или моховиков куда-то подевались, попрятались. Что уж говорить о каком-нибудь блуде или полуднице – тех и след простыл. И чутье ведунское молчало, будто и не было его. То ли решила Небыль обходить стороной странное сборище обладателей заветных очелий, то ли бежала прочь в страхе перед грядущей бедой. Недаром же шли слухи по Руси, будто черные колдуны при иноземцах губят небыльников почем зря. Вот небось и хоронились.

А как вошли в Ладослав, тут чутье у всех лиходеев и взбунтовалось. Плотный город, много подворий, много дел, да и нечисти, что в быту обитается, валом. Вся юркая, хваткая, не таится, кружение свое чуть ли не напоказ выставляет. Легко уловить, углядеть. И не раз, не два по пути до соборной площади на опустевших улочках замечали ведуны то деловитого домового, сидящего на завалинке, то спешащего куда-то красноглазого овинника, то прыгающих по крышам прокудов. Последние, мелкие пакостники, резвились вовсю, пока дома остались без хозяев, малюя углем на стенах похабные каляки и пиная верещавших от такого обращения кур. Поначалу слегка ошалели ведуны с непривычки-то. Но быстро попустились.

Стольный град севера, большая суета.

Да и не до того им было…

Неждан вновь замер надолго, уставившись невидящим взглядом куда-то себе под ноги. Который день он старался найти в себе хоть что-то, искорку чувств, даже боли, ведь понимал он рассудком, что слова, сказанные Лихом, обрекали его на вечные скитания, на одиночество. Решишься ли войти во встречную деревню или остановиться на ночлег у гостеприимных хозяев, зная, что за спиной твоей кружится, ждет своего часа вихрь недоли? И никогда не угадаешь, когда вырвется, пойдет крушить чужие судьбы, чужие жизни, как бурелом. Искал в себе ведун страх, печаль, отчаяние, наконец. Искал – и не мог найти. Лишь холодный разум и уверенность в собственной правоте.

Не это ли плата для Лиха за дар?

Может, оттого и наказывали остальным детям Обряда не поддаваться Зову, не слушать манки одноглазой…

Ой, не все ли равно теперь?

Неждан будто между делом поднял из грязи сухую веточку, покрутил в руках. Сучок как сучок, из вязанки хвороста небось выпала. Однако ж ведун продолжал пристально разглядывать палочку, вертел между пальцев. И после произнес негромко:

– Выходи уж, чего таиться. От тебя несет как от развороченного погоста за версту!

Против обыкновения, Неждану не пришлось долго ждать, пока нечисть соизволит объявиться. Почти сразу тьма у дальней кучи хлама дрогнула, и от нее отделился хрупкий силуэт. Маленький и кривой.

Миг – и в небольшой круг, который очерчивал робкий свет лучины, безнадежно борющейся с ночью, шагнул Алчба.

Вид у полена был удручающий. От былой залихватской и задорной нечисти не осталось и следа. Все деревянное тельце было покрыто какой-то вонючей жижей, кора местами подпалилась, а кое-где и висела струпьями, обнажая светлое нутро. Руки-веточки безвольно болтались, чуть ли не шаркая по земле. Даже зрачки в единственном глазу плавали как-то отрешенно и потерянно.

Подойдя, деревяшка плюхнулся напротив ведуна. Прямо в липкую грязь.

Вздохнул тяжело, с хрипотцой:

– Гой еси, ведун.

– И тебе, – с ноткой удивления ответил Неждан. Было странно видеть небыльника таким. И куда только подевалась личина и кривляния юродивого, ужимки да прибаутки? Сейчас перед ведуном сидел измотанный донельзя, изможденный Алчба.

Отчего-то вспомнилось ведуну, каким могло стать страшное полено, как обернулось оно в громадный пень, чуть не погубивший Неждана в той самой деревне. И будто вновь все возвращалось к той ночи. Вот и Алчба пожаловал… Случайно ли?

– Надо чего? – недружелюбно бросил ведун, отведя взгляд от гостя и вновь покручивая в пальцах сухую ветку. Бревно невольно тоже стало следить за ритмичными движениями руки собеседника, поводя зрачками за кончиком сучка, но тут же встряхнуло головой, заморгало. Будто сбивало морок.

– Просить я тебя пришел, Неждан, – без обиняков начал Алчба, и вид его при этом был таким жалким, что ведун сразу и безоговорочно поверил: не лукавит. И немалой гордости стоило деревяшке прийти на поклон. – Отступись!

Лиходей в удивлении даже приподнял брови. Видимо, ночь для неожиданностей еще только начиналась. И Алчба, собрав последние силы, затараторил:

– Отступись, ведун! Или кем ты уже стал, я не знаю. – Полено говорило спешно, нервно, то и дело боязливо озираясь. – Уходи! Я… я еле ушел. Все не вызнал, но скажу тебе одно: то, что задумала хозяйка, пострашнее любого нашествия иноземцев будет. Толком я не прознал лютого, хитра одноглазая, но чего накопал, того хватит, чтобы понять: грядет ужасное! Неждан! Бросай все и беги! Девку свою зеленоглазую забирай, и хоронитесь куда подальше, хоть за тридевять земель, хоть за южные моря аль Большой камень. Там своя нечисть, свои уклады. Хозяйка туда не сунется. Только отступись…

Лиходей молчал. Крутил веточку. И не то что не было ему что сказать или спросить у ночного гостя, просто… ему не было до того никакого дела. Ни малого ни большого.

И Алчба это понял, замолк. Потупил взор, рыская глазом под ногами-прутиками. Поднялся тяжело, чуть ли не скрипя корой.

– Грозить я тебе не буду, – добавил он погодя. – И пугать. Вижу, что не по плечу ты мне уже, не остановить тебя. Много в тебе хозяйского, плещется до краев.

Он надолго замолчал, часто дыша и слегка похрипывая. Смотрел на темную грязь под ногами ведуна.

И вдруг сорвался, заскакал, замахал деревянными тонкими ручонками почти перед лицом Неждана, завизжал:

– Ну и Пагуба с вами со всеми! Вершители хреновы! – Он впал в истерику, чуть ли не бился в падучей, глаз его налился дурным цветом, и внутри плескалось подступающее безумие вперемешку с ужасом. – Ломайте! Крушите всё. Тащат вас, будто куклу-плетенку за веревку по земле, куда хотят швыряют! А вам хоть бы хны! Дурень ты, да, ты! Но меня вы не втянете, нет! Нет! Что будет… да что будет – и неважно. Оставьте себе свои земли вонючие, Быль и Небыль вашу поганую. А я прочь, прочь, пока одноглазая не достала! А она пытается, о, пытается! Не мое это – до конца вечности по болотам прятаться, палкой гнилой прикидываться, от каждого скрипа вздрагивать. Нет, нет! Прочь, подальше, куда глаз глядит. А вы тут пляшите, но уже как-нибудь без меня.

Алчба угас так же внезапно, как и вспыхнул. Утер лапкой проступившую у широкого рта пену, вновь всхлипнул.

– Уйди, – тихо и скучно бросил Неждан, даже не удосужившись отвлечься от своей веточки. И небыльник понял, что больше он ничего не добьется от странного человека, который, казалось, давно уже был не здесь.

Бревно с досадой махнуло рукой и побрело обратно во тьму, тяжело волоча уставшие ножки-прутики. Шагнуло за границу света и тьмы.

Пропало.

– Неважно, – чуть погодя пробормотал бесстрастно Неждан. – Ничего не важно. Сделаем дело, а дальше… жить-поживать да добра наживать.

И он улыбнулся так страшно, что огонек испуганной лучины дрогнул, метнулся прочь.

Погас.

Вдали за городской стеной начинало заниматься робкое зарево.

– Пора, – спокойно и сухо сказал Неждан и легко поднялся.

Где-то заголосил всполошившийся петух. Не спалось кукарекычу.

Тяжелые тучи заволокли темное небо, грозя пасмурным утром.

Город еще спал, и в предрассветных сумерках дома выглядели черными махинами, однако ж уже легко, не поджигая факел или сушняк, можно было угадать очертания улиц, заборы и даже деревянные помосты, устилавшие дороги.

Собирались легко, без лишней суеты. Перекусили походно, незатейливыми припасами, кто что имел, да и покинули старенькую покосившуюся корчму. Хозяин, дядька странный, наотрез отказался взять хоть отщип серебра за постой, замахал руками, запричитал:

– Что? Куда? Да чтоб с ведунов мзду взять? Что ж я, дурной? Мне ж потом или домовой в молоко напрудит, или кикимора дверью пальцы отдавит! Идите с миром уж!

Неждан пожал плечами и, махнув братьям и сестрам, толкнул тяжелую дверь едальни. В самом деле, не силой же вкладывать плату взбалмошному хозяину.

Лиходеи неспешно шли к восточным воротам, сворачивая по кривым закоулкам, выныривая на дороги, обходя колодезные сборища. До дозорных башен-сторожек, топорщащихся по обе стороны массивных и широких ворот, оставалось не меньше десяти дюжин шагов, когда ведуны разглядели в предрассветных потемках толпу, перегородившую проход.

– Бить собрались? – с сомнением спросил один из странников, покосившись на Неждана. Точнее было сказать, что склонившись, потому как ростом он был сильно выше, даже выше «близнецов», не обделенных в размерах. Однако ж при этом был он тощ и сухопар, как оглобля, да и двигался из-за этого неестественно, широко размахивая длинными ручищами при ходьбе, и со стороны могло показаться, будто это небыльник-жердяй нацепил на себя длинную рубаху да штаны темного сукна и щеголяет по дороге.

Неждан лишь покачал головой.

– Не похоже. Идем.

И они двинулись дальше, как и раньше, цепью.

Подойдя ближе, лиходеи с немалым для себя удивлением обнаружили, что собравшиеся в столь ранний час люди пришли их… провожать. Народу было сильно меньше, чем на соборной площади, однако и сейчас набралось около двух-трех сотен. Кто-то был даже с детьми, заспанными и медленно моргающими.

При приближении ведунов толпа расступилась, дала дорогу, образовала широкий проход, и, двигаясь через образовавшийся живой коридор, потрясенные дети Обряда видели, что многие из ладославцев чертят в воздухе обережные знаки на удачу, на добрый путь, какие обычно шлют в спину уходящим в бой ратникам или отплывающим в набег ушкуйникам. Утирали слезы бабы, не таясь. Мужики постарше смотрели одобрительно хмуро, как смотрит на витязя сына старик-отец, скупо обнимаясь перед расставанием. Молодые же девки да парни переглядывались кто испуганно, а кто с надеждой.

Уже почти дойдя до заблаговременно распахнутых непривычно услужливыми стражниками ворот, Неждан приметил на одной из крыш троицу детей, притаившихся перепуганными воробьями. Крепыш покрупнее и два совсем еще малыша. Один из них, растрепанный и, кажется, перемазанный сажей, отсюда и не разглядеть в потемках, баюкал в лубке поврежденную руку.

Увидав, что кто-то из ведунов приметил их, ребятня радостно замахала руками, да так яро, неистово, что на миг Неждан испугался, что кто-то из пострелов вновь скатится вниз. И сам вздрогнул от того, каким живым оказался этот испуг.

И забытым.

Лиходеи шли по разъезженной дороге, все дальше уходя от Ладослава.

За спиной смолкли, в последний раз гулко ухнув, закрывшиеся ворота.

* * *

Воинства Дома Цветка решили встать лагерем на холме по правую руку от какого-то озерца, больше похожего на лужу. Ниже оставалось широкое поле, за которым начинались леса, перелески и, по доносам разведчиков, далее шли предместья одного из крупных городов местных земель. Кажется, Ладослав или Ладлоствар… Это было не так важно.

Несмотря на раннее время, а рассвет вошел в силу лишь с час назад, Дюк Миндовг Ливский уже был на ногах. Покинув свой шатер в одной лишь белой как снег сорочке и узких хлопчатых панталонах, он всматривался вдаль, туда, где замер в испуге, ждал град Лидлс… Тьфу, напасть с этими названиями дикарей.

«Не столь важно, – подумал всадник, поежившись от внезапно налетевшего осеннего ветра. – После победы назовем его как подобает… Если не спалим дотла, конечно».

Лагерь еще спал, сонмом разноцветных широких шатров распластавшись в разные стороны, будто развалившееся на земле чудище. Лишь дозорные, выставленные в обязательном порядке, иногда покрикивали друг другу для проверки, но больше чтобы не задремать, согнать зевоту. Знали вояки, что стоит сомкнуть глаза, как сразу откуда ни возьмись появится старик Гуго, и тогда от батогов не отвертеться. Чуял, что ли, мерзкий плешивец дрему? Впрочем, все те мысли если и звучали, то даже не между собой, а так, в голове, и те шепотом. Мало ли что умеют эти Братья Вечного.

Дюк поднял глаза к серому, затянутому свинцовыми тучами небу и втянул утренний воздух породистым носом. Что-то тревожило всадника, соринкой в глазу, камушком в дорогом сапоге мешая насладиться предчувствием первой крупной победы. А ведь он ждал этого так долго. Трясясь в опостылевшем седле, приказывая жечь очередную деревушку, подвернувшуюся по дороге, или же с налету захватывая и вырезая приграничный острог. И то сказать, не крепости, а одно название. Но вот теперь прямо перед ним раскинулось поле, на котором вскоре должна была состояться битва, великое сражение, покроющее их, благородных предводителей похода, вечной славой и сулящее несметные богатства, земли. И впору было б мечтательно прищуриться, улыбнувшись сытым котом, однако… проклятая соринка смутного предчувствия беды.

Это началось вчера после вечерней трапезы. Вдруг все вокруг стало раздражать достойного Миндовга, тревожить. Имея за плечами немалый военный опыт, он привык доверять своему чутью, а потому трижды гонял в разные стороны отряды дозорных, проверяя, не таится ли где в засаде враг, не задумали ли варвары какую хитрость. И трижды верные воины возвращались ни с чем, разводили руками. Но тревога не покидала Дюка.

Оттого и замер он теперь перед своим шатром, встав ни свет ни заря после недолгого забытья. Всматривался вдаль, надеясь хоть там увидеть причину своего раздрая.

В очередной раз отогнав верного пажа, робко пытавшегося накинуть на господина теплый плащ, Дюк хотел было дать отмашку нести завтрак, как вдруг будто бы что-то померещилось ему возле леска, там, на дальнем краю куцего поля. Он прищурился, силясь разглядеть хоть что-то в неверной рассветной дымке…

– Хорошее утро, мой Дюк, – раздался внезапно чуть не у самого уха слащавый елейный голос Судьи, и всаднику стоило больших усилий не вздрогнуть и не выругаться грязно, а потому он лишь крепко стиснул зубы и процедил:

– Судья Гуго. Что ж в столь ранний час?

И Миндовг с неприязнью покосился на щуплого старикашку.

– Да как же, господин, всё заботы, заботы. Да и время ли спать, пока на земле под сенью Вечного остаются дикари да варвары! – залепетал Судья, возводя очи к серому небу и скорчив на морщинистом личике гримасу такой скорби и сострадания, что увидь его сам Вечный, то непременно бы тоже зарыдал и преисполнился.

Постаравшись избавить себя от хульных мыслей, Дюк лишь кивнул и тронул свое лицо, почти сразу неприязненно отдернув руку. Колючая щетина неприятной щеткой уже обрамляла подбородок.

«Надо бы позвать цирюльника!» – подумал Дюк, но тут вновь что-то будто трепыхнулось в далеком перелеске. Олень или кабан шарит. Или же?..

Не это ли твой камушек в сапоге, Миндовг Ливский, почетный всадник Дома Сокола?

Лагерь уже бурлил.

Визгливо трубили тревогу походные горны, грохотали железом надеваемые доспехи, бряцало оружие, ржали лошади, сновала взволнованная челядь. Движение словно в разворошенном муравейнике. Но не базарная суета, больше похожая на панику или сумбур, нет – деловитая срочная подготовка. Выучка верных воинов, подчиненных лордам, от личной охраны и до самого последнего кмета-лучника, не вызывала сомнений. А что нет-нет да кому-то шлем на ногу упадет или взбрыкнувший конь под зад копытом саданет? Так то везде случается.

А среди всего этого водоворота застыли неподвижными статуями три человека. Дюк Миндовг, Судья Гуго и лорд Мстивой. Последний, впрочем, не особо-то и стоял, а похаживал туда-сюда, грузно переваливаясь на жирных ногах и не забывая при этом то и дело откусывать от немалых размеров оленьего окорока. Струпья холодного застывшего жира падали и марали его замечательную, тонкого шелка и дивной вышивки рубаху, но достопочтенный лорд совершенно не обращал на это внимания. В мелких свинячьих глазках, заплывших и недвусмысленно намекавших на излишнее пристрастие владельца к крепкому вину, плескался гнев.

– Что это такое? Почему меня, великого лорда земель Усстийских, главу ордена Кошачьей Длани и особо отмеченного Домом Цветка, будят в такую рань? – От негодования редкие рыжие усики Мстивоя топорщились и трепетали, а синюшная бритая лысина пошла бисером пота. – Да еще и трубами! Трубами! Словно какого вшивого стражника-простолюдина! Я вас спрашиваю!

И он несколько раз взмахнул оленьим окороком, едва не угодив по лбу Судье. Старик лишь чудом уклонился и слегка улыбнулся разом осекшемуся и побледневшему лорду.

– Мы искренне сожалеем о таких неудобствах, – замурлыкал Гуго, но в каждой мелодичной нотке, в каждом слове можно было различить холодное шипение змеи. – А заодно благодарим досточтимого Мстивоя, что напомнил нам о своих регалиях и званиях. Такое внимание к деталям обязательно будет отмечено мной в подробном докладе главе Дома Цветка. Однако ж у нас с Дюком появились подозрения в скором начале битвы. И вам, дорогой лорд, вряд ли хотелось пропустить столь славное зрелище, не так ли?

Мстивой закашлялся, долго силился продышаться и лишь после того, как один из служек поднес увесистый бурдюк вина, дав лорду промочить горло, ответил хрипло:

– Д-да, Судья Гуго. Вы, несомненно, правы. – И, решив как можно скорее перевести разговор в другое русло, развернулся всей тушей к полю. – Так и где наши враги?

Дюк, до того с легкой неприязнью наблюдавший за выходками лорда, коротким жестом махнул рукой, указывая на дальний лес. Мстивой долго, очень долго вглядывался, после неопределенно хмыкнул и, покосившись через плечо на Миндовга, вздернул бровь и спросил:

– Вы, верно, шутите, всадник? Я вижу там только копошащуюся кучку каких-то бродяг. Хотя, может, то страшное войско, что напугало вас, Дюк, спряталось за ними?

Он хохотнул, но тут же умолк, напоровшись на ласковый взгляд Гуго.

– Не вам ли знать, лорд, что нельзя недооценивать врага, – кротко бросил Судья и попал точно в цель. Жирное лицо Мстивоя посерело. Он что-то невнятно пробормотал и, совсем поникнув, насколько могло позволить его грузное тело, встал подле Дюка. На Судью он старался больше не смотреть и вообще норовил слиться с пейзажем.

Миндовг про себя усмехнулся. Да, умело мог бить старик. Одним словом приструнил шумного и склочного жирдяя. Он мог себе это позволить. Хотя мало кому прощал буйный Мстивой, лорд земель Усстийских, лишнее напоминание его позорного поражения в битве при Йашке, когда разношерстный сброд взбунтовавшейся черни наголо разбил всю его элитную конницу, а сам лорд вынужден был спасаться постыдным бегством, переодевшись в ближайшем хлеву в селянку. Ох, больших трудов стоило тогда отмыться от дурнины досточтимому лорду. В прямом и переносном смысле.

А тут проглотил обиду. Оно и понятно. Кто решился бы вступить в открытую свару с Судьей Братьев Вечного? А потому Дюку на мгновение немного стало жалко толстого Мстивоя. Стоит теперь понурый, даже окорок перестал жевать.

– Э-э-э, какое замечательно хмурое утро, чтобы проломить десяток-другой варварских голов, а, всадники? – К троице на окраине лагеря быстрым шагом шел крепкий рослый мужчина. Ловко просачиваясь сквозь канитель снующих туда-сюда воинов и прислуги, он приветственно махал ручищами, в одной из которых уже был зажат самого чудовищного вида клевец. Сам же идущий был абсолютно гол, и бежавший за ним следом паж все охал, семенил, то и дело врезался в других людей и не поспевал, не поспевал прикрыть срамные места господина.

Впрочем, сиятельного Шмру, победителя трех турниров короны Скадов и героя сражения при Касалии, где он один самолично удерживал мост от наседающих толп приспешников Рагдара Конногривого, да будет имя его проклято в веках… так вот, сиятельного Шмру его нагота совершенно не тревожила.

Был он, как всегда, в прекрасном расположении духа, и никто из ныне живущих не мог припомнить, чтобы вечно бодрый Шмра хоть раз хмурился или тем паче грустил.

– И вам, досточтимый лорд, утречка доброго, – слегка поклонился Судья, тряхнув топорщащимися за ушами буклями волос. – Рад видеть вас в добром настроении.

И, повернувшись к остальным, Гуго вкрадчиво спросил:

– Что думаете, славные всадники?

Дюк, которого ни на миг не покидало дурное предчувствие, лишь оглядел собравшихся и промолчал. Крепко стиснув зубы, он все всматривался в кромку леса, где копошилось с десяток человеческих фигурок. Казалось, им дела не было ни до грозного войска на холме, ни до суеты в стане лордов, ни до вообще чего-либо на свете. Маленькие, словно муравьи, силуэты возились вдалеке. И было во всем этом что-то непонятное, такое, что очень не нравилось сиятельному Миндовгу.

«Совсем измотался, вояка? – обругал себя всадник. – Погоди, вот покончим с отребьем здешних земель, дарует Дом Цветка надел богатый, вот и заживешь. А пока нечего раскисать, будто слякоть на вонючих улицах Бруго!»

Тем временем Мстивой, немного оправившийся от поражения, вновь вернул себе былое самообладание и заголосил:

– Сдается мне, дорогие мои, что к нам выслали переговорщиков. Откупиться думают или сразу в ножки пасть. – Он зычно хрюкнул, топорща рыжие усики, и куснул стылый окорок, тем самым показав, что полностью вернулся в доброе расположение духа.

– Ох, господа, – весело заголосил голый Шмра, все же отогнавший пинками надоедливого служку. – Давайте только без этого. Обсуждения, переговоры, торги… Это ужасно скучно. Если вы спросите мое мнение, то я всегда предпочитаю болтовне хорошую рубку!

С этими словами сиятельный всадник лихо махнул клевцом, изображая карающий смертельный удар по невидимому врагу. После чего оба лорда вопросительно воззрились на Дюка, но тот, погруженный в свои думы, лишь неопределенно пожал плечами: мол, коль удастся взять город без боя, то хорошо. Сберечь людей опять же, а казнить и наводить свой порядок легче, уже войдя за крепостные стены.

– Коль великие господари всадники позволят вставить слово скромному Брату Вечного, – негромко заговорил Судья, и по тону его, по излишне обходительной манере знающему человеку было сразу понятно, что ничего хорошего ждать не стоит. И вновь Дюку почудилось, будто зашевелилась в маленьких глазках Гуго страшная голодная тварь. – То скажу я так…

Старик мигом перестал ласково улыбаться, выпрямился и достал из широких рукавов рясы сухонькие ручки. Теперь он был именно тем, кем и являлся, – беспощадным и опасным человеком, готовым на все, на любые поступки ради достижения своих целей. Спа́ла личина, обнажив истинное нутро Судьи.

Брат Вечного оглядел невольно попятившихся лордов холодным взглядом и сухо процедил:

– Нет места под оком Вечного всем тем тварям и людям, кто неугоден Ему. Нет и не будет! – Судья приподнял кустистую бровь и, моментально возвращая на сморщенное лицо маску безобидности, лелейно добавил: – Я надеюсь, что досточтимые господа услышали мои слова.

Про себя Миндовг мельком подумал: «А занятно, кто именно взвешивает „угоду“ Вечного, кто именно решает о праве на существование…» Но почти сразу всадник откинул дурные мысли, обругав себя за уже не первую крамолу за это утро. И все мысли остались глубоко внутри Дюка.

– Как не понять, дорогой Брат, – решивший вернуть расположение Судьи, Мстивой уже махал одному из своих пажей. – Отправлю с десяток самых резвых конных. И то большая честь для черни, кхе-кхе! То-то будет потеха.

И уже через четверть часа от лагеря, продолжавшего гудеть, будто рой диких пчел, отделилась группа наездников, гремя доспехами и оружием.

– То-то будет потеха… – одними губами прошептал Дюк, все больше чувствуя, как над ним самим, над всем войском нависает что-то страшное, неотвратимое.

– Легкие привилегии, мой друг, вот что это! – Старший рыцарь-ланс[11] по прозвищу Пихарь слегка развернулся в седле, улыбаясь. Был он уже немолод и прошел не через один поход, заслужив почетное право навесить на копье треугольный стяг и командовать конным десятком. А это было чуть ли не верхом мечтаний для мелкого дворянина из давно разорившегося рода, в чьих сундуках можно было найти разве что дедов шестопер да ржавую кольчугу. И этим рыцарь был несказанно горд. Даже свое, на первый взгляд, похабное прозвище он получил не из-за страсти до падших девок, а от большой любви в схватке продавливать, пропихивать копье в нутро врага чуть ли не до самой своей ладони. И эта забава, хоть и безрассудная, надо сказать, сыскала ему некоторую славу среди братьев по ремеслу.

Пока лошади шли легким шагом, Пихарь, развернувшись вполоборота, болтал с молодым Густавом. Парнишку только в этом походе приставили к их лансу, а потому сопляк все еще дергался перед каждой вылазкой. Хотя, надо сказать, нынешний рейд в восточные земли выглядел просто прогулкой на фоне старых ратных кампаний. С кем доводилось биться-то? Кметы местные да дикари в деревянных то ли крепостях, то ли хлевах. Кому рассказать – засмеют. Хотя тут опять же смотря как приукрасить. Эту науку Пихарь усвоил давно, уяснив, что подвиг – он только наполовину дело, а вот как подать его, от того зависит многое. За иной рассказ и в трактире нальют лишнего герою, и какая-нибудь служаночка не будет сильно ломаться да докрикиваться братьев с кольями. Вспоминая последнее, рыцарь-ланс довольно улыбнулся, обнажив кривые зубы. Из тех, что остались.

– Да не трясись ты, малой! – весело бросил он, поправляя натирающий щеку кольчужный койф. – Дело плевое. Туда-обратно, считай. Изрубим крестьян, что во-о-он у того лесочка, да и назад. Лорд Мстивой обязательно отметит, может, даже перстень пожалует, смекаешь? Говорю ж: легкие привилегии!

Молодой Густав улыбнулся через силу, однако весь его скованный вид, бледное юношеское лицо и нет-нет да и шумное сглатывание показывали, что сам младший рыцарь ни капли не разделяет легкомыслия старшего по лансу. Стараясь взять себя в руки, он теребил попону и то и дело проверял притороченное к седлу копье.

Поняв, что увещевания никак не помогают, Пихарь сплюнул в высокую траву и, ловко развернувшись, пришпорил коня. Остальные рыцари, следуя за командиром, пустились в легкую рысь. Гул копыт, ухающих по сухой еще, не сильно размытой дождями земле, эхом разносился по полю. Несмотря на хмурое утро, не было ни ветерка, а потому высокий, чуть не в круп лошади, сухостой словно замер, недвижный. Пихарь, обычно чуждый глубоких дум, поймал себя на мысли, что мир вокруг выглядит завораживающе, чарующе. Свинцовое фиолетовое небо, желтоватый монолит поля и далекая полоска рыжего уже местами леса, жалкого и куцего, как и те людишки, что копошились впереди. Но рыцарь-ланс не любил подобной поэзии, справедливо считая такие развлечения уделом утонченных натур, которым не место на войне, а потому, когда до незнакомцев оставалось не больше четверти версты, Пихарь хрипло рыкнул, давая команду в галоп.

И мир вокруг затрясся под грохот копыт.

Рыцарь-ланс по прозвищу Пихарь, распаленный скорой кровью, уже опускал копье для атаки, уже кричал что-то в приступе боевого ража, зная, нутром чуя своих верных спутников, их ярость, их уверенность, когда вперед от группки людей напротив вышел один человек. И в те короткие мгновения, за то неимоверно малое расстояние, что отделяло наездников от несчастных варваров, опытный боец успел удивиться совершенному спокойствию будущих жертв. Не так, ох не так себя должны вести были те, на кого несется гордость и слава земель Усстийских, закованная в железо и ощетинившаяся жалами копий. А поди ж ты… Вышел вон вперед, шагов на пять, не больше. Щуплый, низенький. И ведь никто не остановил, не потащил в лес, не побежали кметы, стараясь спасти свои жалкие жизни.

«На Густава нашего похож!» – еще успел подумать Пихарь, лучший наездник досточтимого лорда Мстивоя, любивший вонзать копье в нутро врага, когда юноша впереди приветственно развел руки, будто обнять хотел.

И это была последняя мысль лихого ветерана, командующего рыцарским лансом…

– Да что там происходит? – Лорд Мстивой ревел раненым медведем, колыхаясь всем своим жирным телом. Мотая бритой головой, он вращал мелкими, налитыми дурной кровью глазками, ища ответов у соратников. Однако ж никто не торопился с этим.

Миндовг и Шмра застыли, молча вглядываясь вдаль, а Гуго уже спешно отдавал какие-то приказы невесть откуда взявшимся двум обладателям черных ряс.

А над лагерем, над беспощадным кулаком силы и славы Дома Цветка и всех западных земель постепенно от шатра к шатру расплывалась тишина. Переставали ржать лошади, громыхать походной утварью кашевары, браниться служки… Крики сменялись недоуменными разговорами, те – шепотом, за которым приходила немота. Дурная весть, подобно отраве в воде, расползалась, проникала на самое дно… И теперь мрачное безмолвие царило вокруг в ожидании приказа.

Еще мгновение назад, кажущееся теперь немыслимо далеким, ничего не предвещало беды. Ехали по полю высланные толстым Мстивоем конные рыцари, ехали спокойно, зная свое дело, ехали, чтобы выполнить приказ, покарать дерзких местных кметов. И лорды, наблюдая с холма, ожидали короткой и быстрой расправы. Смеялся Мстивой, азартно и взбудораженно топтался на месте Шмра, раздосадованный, что его не пустили вместе с разъездом, сосредоточенно молчал Дюк, и в каком-то диком, болезненном предвкушении потирал старческие ручки жадно улыбающийся Гуго, и все было как надо, все шло хорошо. Но когда расстояние между рыцарями и жалкой горсткой людей не превышало и пятидесяти шагов…

Кажется, никто толком не понял, что произошло.

Просто внезапно стройный, отточенный в десятках боев клин ланса вдруг смешался, превратившись в неразборчивую свару. Кажется, даже отсюда Дюк слышал истошное ржание лошадей и крики людей, или же это лишь казалось потрясенному всаднику. Издали трудно было разобрать, что вдруг случилось там, у кромки леса, но уже через пару минут все было кончено – в высоком ковыле, не добравшись до первой фигурки незнакомца добрых трех десятков шагов, застыли все до единого рыцари ланса. Недвижные, исковерканные. Полегли разом вместе с лошадьми.

Первой же мыслью бывалого предводителя Миндовга было: засада. Небось гнусные дикари спрятали в лесу лучников, самострельщиков или копейщиков, да кого угодно, и те напали на рыцарей, однако ж почти сразу Дюк отринул эту догадку. Не новички зеленые поехали в поле, не беззащитные кметы, у кого из доспехов были лишь стеганки, нет! Мстивой послал один из лучших разъездов, явно желая показать Гуго удаль своих бойцов, послал тех, кто смело шел против десятков кривых луков иноверцев в южных пустынях, кто давал отпор пращникам северных островов и принимал на щит странные изогнутые стрелы пещерных племен. Не те ехали через поле люди, кто дал бы себя расстрелять, словно молодых косуль… Впрочем, за те короткие мгновения возни возле леса Дюку вдруг показалось, будто славные рыцари стали атаковать друг друга, криво, неумело, как бы… случайно?

Тишина, выжидающая тишина над лагерем. И лишь истошный визг Мстивоя разлетается над холмом:

– Что там творится? Что? Как?

Но Миндовгу Ливскому сейчас было совсем не до крикливого лорда. Дюк не сводил глаз с кромки леса, с недавнего побоища, короткого и страшного. И теперь оттуда, чуть ли не по грудь утопая в высоких травах, через поле шли люди.

Мало. Не больше десятка.

Шли сюда.

Неспешно, спокойно.

– Труби атаку! – хрипло то ли крикнул, то ли просипел он, неизвестно к кому обращаясь, однако почти сразу за спиной раздались надсадные завывания множества боевых горнов, словно только и ждали того. Замершее в ожидании чудище, именуемое войском Дома Цветка, зашевелилось.

* * *

Утреннее небо клубилось тяжелыми тучами, ворчало далекими раскатами, но все никак не могло разродиться дождем. Медлило, копилось. Казалось, еще чуть-чуть – и блеснут первые всполохи молний, предвестниц грозы, и тугая пелена ливня обрушится с небес, встанет непроницаемой стеной, превращая сухую землю в вязкое месиво – ни пройти ни проехать. Но нет. И напрасно алкали ломкие травы хотя бы капли живительной влаги, тянулись вверх желтоватыми стрелами. Небо было глухо к их мольбам.

Лиходеи шли сквозь замершее дикое поле. Чуть колыхались от касания потревоженные колосья, чтобы тут же застыть за спинами людей. Хрустела под ногами паль, нещадно давимая простой походной обувкой, как совсем недавно была растоптана тяжелыми конскими копытами. Нет, нет покоя природе, пока люди вновь и вновь решают свои неурядицы. Хоть бы какой полевичок подсобил, поднял шустрыми ручками подавленную мураву, но куда там… Поди, на сто верст окрест не осталось ни одного небыльника.

Лиходеи шли.

А впереди с крутого холма, где лагерем встал ненавистный ворог, уже текли стальные реки, людские реки. И казалось, что не было им числа, будто тьма войска сейчас собиралась по ту сторону поля, плескалась человеческим, конским, бурлила подобно кипящей воде, глухо гудела и бряцала. Короткие выкрики команд, похожие на лай псов, метались под небом, растворялись в душном воздухе.

Чудище готовилось нанести удар.

Без спешки, без суеты.

Неждан не глядел на своих спутников, шедших по обе стороны от него редкой цепью. В том не было нужды. Каждый из них, из детей Обряда, теперь знал, понимал, что вся их жизнь, все бытие смыкалось сейчас в один решающий бой. Все было ради этого мига. И все остальное ни для кого из людей, бредущих через поле, сейчас не было важно. Кем были они, кем росли, какие далекие пути истоптали, сколько добра и лада несли по земле… Все осталось за спиной, за закрывшимися воротами Ладослава. Возможно, каждый из этих мужчин и женщин думал о чем-то своем, но то, наверное, не суждено было узнать никому. Ведь не будет никакого дела ни гуслярам-крикунам, ни сказителям-балаболам до того, что думал перед смертным боем тот или иной новоиспеченный невольник, заточенный в свежей былине. Нет, им подавай ратных подвигов, чтобы палицей оземь и вороги врассыпную. Ух – и в Лес… или куда там попадают иноземцы? Может, и к лучшему, что никогда не узнают дум лиходеев терзатели гуслей и площадные горлопаны. Не для чужих ушей то.

Щуплый человек, похожий на грача – Неждан так и не удосужился, несмотря на духоту, скинуть походный плащ, – мерно ступал вперед, и мысли его были холодны. Все то время, что шли они от славного северного града до мест, осажденных врагом, силился он уцепить, раздуть ту робкую лучину чувств, что искрой полыхнули там, у самых ворот. Терзал он себя воспоминаниями о Ладе, непутевой ведунке, по его вине навсегда оставшейся ягой-оборотнем, о далеком детстве, о редких моментах счастья и покоя, что порой выпадали в дороге, о старом и мудром Баяне… Каждую из этих веточек памяти он пытался подсунуть в чахлый костерок чувства, распалить, но тот лишь чадил, чадил, пока не погас.

И тогда вернулось безразличие.

И гулко запели, заскрипели ставни запоров в груди, раскрывая колодец пустоты, и чуть ли не всем телом ощутил он незримое присутствие матушки. Чуяли ли то остальные братья и сестры? То Неждану-ведуну было неведомо да и безразлично.

Шаг за шагом брела редкая цепочка странных людей, брела навстречу несметному войску. Жалкие, беспомощные.

Обреченные.

Так ли?

Неждан улыбнулся одними уголками губ, представив на миг, какими страшными колдунами представляли их иноземцы. Это хорошо, это правильно. Страх врага поможет лиходеям, а остальное? Остальное неважно.

Все неважно.

Когда у подножья холма заиграли надсадно хриплые горны, ведуны, не сбавляя шага, стали что-то бормотать. Невнятно, распевно.

– Что бы ни случилось, – негромко сказал Неждан, ни на миг не сомневаясь, что каждый из детей Обряда его слышит, – хорошей доли! Мы пришли!

Шаг, еще шаг – и вся вереница лиходеев остановилась, замерла.

Жалкая дюжина глупцов против сотен и сотен беспощадных опытных воинов.

Нет, не дюжина. Больше.

На одного.

Первой пошла конница.

* * *ОмойХолодною росойЛицо. Гонимые в скитаньях,Мы знали много о страданьях.Я шел вперед, ты шел за мной…

Как нелепо порой может повернуться жизнь. Кажется, что все идет как надо, впереди хорошее или хотя бы не совсем дурное будущее, но вот судьба, проклятая изворотливая стерва, вдруг обернется, усмехнется через плечо, подмигнет издевательски: давай, мол, не скучай, – и все в один миг летит кубарем под откос. И ведь думается, что так просто – взять, ухватить дуру под уздцы, усмирить укладом да обрядами, и вот уже веришь, что строптивая покорилась, сдалась, а ты восседаешь на ней королем, но… взбрыкнет ведь, в самый неожиданный момент взбрыкнет.

Дюк Миндовг Ливский, с младых ногтей взращенный в уверенности в собственной избранности, не привык надеяться на судьбу, не раз на деле убеждаясь, что только поступки – и еще раз поступки – прокладывают дорогу в жизни. Да, случалось не без ошибок, но это тоже был поступок, просто за него надо было платить. Иногда кровью. Чаще всего чужой. Вот и сейчас, отдавая последние приказы, сиятельный всадник и не думал о таких несуразных вещах. Хоть утро и не отпускало дурным предчувствием, но это можно было списать как на военное чутье, так и на не прожаренные вчера кабаньи потроха.

Конечно, неприятность с разъездом толстяка Мстивоя, который уже гарцевал неподалеку на несчастной коняке, облаченный в неимоверного размера доспехи, подпортила и без того дурное настроение, но коль так разобраться, то ничего особого не произошло. То, что дурак-лорд не озаботился дать верные указания лансу, а сами рыцари то ли сплоховали, то ли растерялись, так бывает. Мы тут, знаете ли, не в куклы-погремушки играем. Война, всякое случается. А уж кто сгубил несчастных наездников, засада лучников или же эта горстка ворожеев, в том нет особой разницы… Особенно для несчастных рыцарей, оставшихся там, у леска.

Дюк слегка приподнялся в седле и сквозь выстраивающиеся ряды пехоты, сквозь копошащихся в приготовлениях арбалетчиков и нестройно топчущуюся перед налетом конницу посмотрел на поле.

Туда, где через желтую пелену шли редкой цепочкой люди.

Шли на них, на его, Дюка, войско!

Распаляющий гнев ожег всадника, поднялся откуда-то с низа живота, яростной кипучей волной плеснул в голову, затуманил разум.

«Да что эти варвары о себе возомнили?!» – сквозь алую пелену зло подумал Миндовг. Сейчас он мечтал только об одном: посмотреть, как доблестные рыцари сомнут, растопчут наглецов в поле. О, как кони будут сминать искореженные тела, как их будут рвать в кровавые лохмотья пиками и клевцами. А потом, потом он отдаст приказ насадить каждую из голов на копья и развесить на главной площади того самого города вдалеке. О да! А еще лучше – они спалят проклятое обиталище иноверцев, развеют по ветру прах и гарь, не щадя никого, и на теплом еще пепелище он рассмеется неистово…

– Вперед! – дико захохотал Дюк, махнув своим верным рыцарям, и на миг успел даже испугаться себя такого.

Чужого.

* * *В рукеВоздев отцовский меч,Ты бил наотмашь правды ради,Сметая города и рати.А правдой мог и пренебречь.

Сиятельный Шмра, неистовый и непобедимый в своем безумии, не любил думать. Да и не умел. Всю жизнь он предпочитал размышлениям жаркую битву, поединок, за что порой страдал, неспособный вовремя одернуть себя. Впрочем, и такой удали вельможные особы из Дома Цветка быстро нашли применение, и там, где любой другой командир спасовал бы, стал терзаться сомнениями или советоваться с военачальниками, буйный Шмра просто брал в руки любимый клевец и, заскочив на первого попавшегося жеребца, несся в атаку. И верным слугам не оставалось ничего другого, кроме как спешить следом, дабы прикрыть безумца. Очень быстро сиятельный Шмра собрал вокруг себя самых отъявленных головорезов и таких же отчаянных искателей сражений, которым были чужды вопросы жалости и морали. Или же просто любителей золота, которое щедрый лорд мог раздавать мешками без малейших сожалений за воинскую удаль. Так от похода к походу постепенно вокруг буйного военачальника образовывались отряды рутьеров[12], готовых почти на все. Стальной наконечник воли Дома Цветка, способный пробить любую защиту, перед которой пасовали остальные.

Лорд Шмра не любил задавать себе вопросов, забивать голову военными хитростями и ловушками, понимая лишь одно: вот шип верного клевца, и он должен вонзиться в голову врага. Все остальное – для жалких трусов и дам, падающих в обмороки. Вот и сейчас всадник не стал утруждать себя долгими размышлениями и, не намереваясь более ждать, пока остальные лорды соизволят наконец выстроить свои ряды, с силой пнул жеребца пятками в бока и рванул вперед.

В лицо, на этот раз закрытое плотным забралом (все же Шмра не был самоубийцей и прекрасно понимал, что жизнь на поле боя без хорошего доспеха и щита не продлится и мига), ударил свист ветра. Сквозь многочисленные «кресты» шлема в тряске галопа лорд уже видел стремительно приближающиеся ряды врага. Хотя… какие ряды – так, жалкая кучка людишек. По сравнению с ними драка с вонючими кметами, вооруженными цепами и вилами, выглядела бы битвой, достойной легенд.

Он слышал, как там, за спиной, глухо грохотали сотни копыт верных, проверенных во многих боях рутьеров.

«Дюк, сопляк, весь лагерь взбаламутил! – подумал Шмра, чуть приподнимаясь в стременах, нависая над крупом лошади. – Неумех Мстивоя даже селяне бы в лохмотья искромсали. Да и искромсали. Ха-ха!»

Впадая в боевой запал, сиятельный Шмра занес клевец, приметил для первого удара безусого юнца по центру. Тот стоял, даже не думая бежать или защищаться, без брони и оружия. Даже завалящего деревянного дрына не держал. Дурак? Безумец? Безумнее Шмры? Ну уж нет!

С диким криком лорд уже пустил руку вперед, по широкой дуге норовя вонзить шип прямо в темечко своей жертве, когда напоролся на взгляд юнца, словно на пику.

Холодный, пустой.

И мир замедлился, потянулся липкой патокой.

Странный юноша не спеша поднял руку и, вдруг искренне и живо улыбнувшись прямо в лицо пытавшемуся прорваться сквозь кисель воздуха лорду, щелкнул пальцами.

Этот звук оглушительным громом влетел под железное забрало, под подшлемник, под кожу, в самое нутро всадника, разрывая мясо, жилы, ломая кости.

И лишь запоздало, ощущая острую боль, угасая сознанием, сиятельный Шмра понял с какой-то отрешенностью, что нет, это был не звук щелчка пальцев, не он разворотил дорогой топхельм[13], проламывая голову. Это был его собственный клевец.

Заваливаясь набок, оседая с коня в траву, наверное, впервые за свою кровавую жизнь лорд Шмра был тих и спокоен.

Где-то там, сверху, слышался звук битвы. Верные рутьеры доскакали.

«Отомстят!» – успел подумать Шмра и провалился во тьму.

* * *Тугой,Натянут тетивой,Твой дух метался по дорогам,Избиты многие пороги.Кровь на ступенях. Ночь. Покой.

Мстивой в ужасе уставился на поле боя, не в силах отвести взгляд. Лорд, несмотря на свой вид изнеженного и падкого до утех лентяя, был человеком, закаленным в походах и не привыкшим пугаться вида крови, однако то, что сейчас творилось там, в грязно-желтом море трав, заставляло все нутро содрогаться, и, наверное, впервые за всю долгую жизнь всадника утренний окорок неистово просился наружу.

И ведь должно начаться было все как надо. Дюк Ливский хоть и был молод, а все же ратное дело разумел отлично и почти выстроил порядки пехоты, за которой готовились тяжелые арбалетчики, когда бешеный Шмра не утерпел и рванул со своими безумными всадниками вперед.

Ему никто не мешал, да и не могли бы помешать. Что ж, такое бывает, когда несколько разрозненных армий встречаются и выступают единым кулаком. Каждый командир своему войску. И почти сразу же раздался страшный смех обычно сдержанного Дюка.

Затрубили горны.

«Так даже будет лучше, быстрее!» – злорадно подумал толстый лорд, глядя, как волной несется кавалерия Шмры на остановившихся дикарей. Острая жажда мести за утренний позор, за погубленных рыцарей разливалась по жирному нутру всадника. Сейчас, уже через миг ярость конницы рутьеров обрушится на десяток крестьян, раздавит, сомнет…

За удаляющимся топотом сотен копыт, за одобрительным гулом войска Мстивою вдруг послышалось странное щелканье, будто стрекотнул прямо над ухом сверчок. Один раз, другой.

Мотнув головой, сиятельный лорд не сразу сообразил, что происходит, но когда увидел…

Это было страшно, это было дико.

Это было…

Невозможно.

Не веря своим глазам, лорд смотрел, как ряды кавалерии вдруг потеряли скорость, смешались, стали кружить в сумбуре, быстро из боевого порядка превращаясь в свалку. Подобное он уже видел сегодня на рассвете, когда погибал его ланс. Только теперь Мстивой мог разглядеть это в красках, с точностью до деталей. Будто кто-то силой притянул лорда в самую гущу свары. Смотри, смотри!

Вот яростно скачущий, вставший в полный рост в стременах Шмра, громыхая доспехами, заносит свой замечательный клевец. И уже до одного из дикарей остается лишь добрый скачок лошади – и конец жалкому человечку, но вдруг щелкает знакомый сверчок, и опытный воин, сиятельный лорд, прошедший не одну битву, совершенно по-глупому закидывает на замахе руку за голову, да так, что тяжелый шип клевца по широкой дуге впивается прямо в область виска, аккурат под стык забрала. Неудачно настолько, что и нарочно захочешь, а не сделаешь. Да и откуда силе взяться такой, чтобы самому себе умудриться прорубить тяжелый кованый топхельм? А все же… клюв клевца почти до основания входит туда, в темноту шлема, брызжет густая темная кровь. И валится с коня тело, еще миг назад бывшее неистовым лордом Шмрой, а теперь лишь мертвая плоть в груде доспехов.

Злая ворожба?

Кажется, что вот-вот доскачут бешеные наемники, которые в запале еще не увидели гибели своего лорда, погребут под ударом копий и конскими крупами колдунов, но раз за разом щелкает сверчок, и боевые кони, привычные к любой рубке, вдруг становятся как вкопанные, пятятся, валятся под натиском следующей волны лошадей. Их топчут, топчут, давят кричащих от ужаса всадников, вбивая в суматохе в землю. Мстивой видит, как машет шестопером один из рутьеров, посылая тяжелый снаряд вперед, силясь достать проклятых ворожеев на расстоянии, и летит, летит вперед страшное оружие, но… в последний момент откуда ни возьмись выскакивает прямо на пути замешкавшийся рыцарь, пытающийся усмирить танцующего в испуге коня, и тяжелый шипастый наконечник входит тому прямо под ухо, сминая кольчугу, ломая череп. Тычут наездники Шмры копьями наугад, длинными древками норовя садануть в спокойные, безмятежные лица врагов, которые вот же, рядом, лишь мах руки – и достал… И вонзаются каленые наконечники в соседа по строю, в соратника, в друга.

Узкая кромка пустого поля, будто невидимая стена, призрачный ров, разделяет редкую цепочку странных людей от наседающей конницы, и ни одна булава, ни один кинжал не могут преодолеть это короткое расстояние. И земля перед этой стеной, уже вытоптанная и помятая, превращается в грязное бурое месиво.

Щелкает сверчок, щелкает. И все меньше остается в живых славных воинов покойного Шмры, и все больше из них следует в чертоги Вечного за своим лордом. Мстивой с тихим беспомощным ужасом понимает, что еще минута-другая – и от нескольких сотен тяжеловооруженных всадников не останется никого. Кажется, он кричал, чтобы трубили отход, но куда там…

Сзади на конную свалку уже напирала пехота Дюка Ливского.

Они не видели того, что происходит там, за десятками лошадей, а потому вполне справедливо полагали, будто идет уже яростная битва, в которой конница пытается выкружить невидимого врага, добить, смять. А там уже разойдутся разом в стороны наездники, освобождая место длинным пикам пехотинцев. И пойдет тогда привычная потеха. Но копейщики шли вперед, а рыцари все никак не могли разойтись, не давали простора для колючего строя. И вот уже первые острия длинных трехметровых копий, опущенных в боевой порядок, все ближе и ближе… Шарахнулся назад гнедой перепуганный конь, налетел на острый частокол, заржал жалобно, забился в агонии. Вот еще одна кобыла ломанулась в безумной скачке прочь от страшного побоища, вломилась в ряды копейщиков, начала беспорядочно лупить копытами. И еще, еще, будто кто рвал за стремена бедных животных, направляя их раз за разом на стальные жала своих же собратьев, и неслись кони назад, круша все на своем пути, не замечая вонзающихся в них наконечников.

Свалка разрасталась, в нее уже затянуло часть пехоты, а дальние ряды все напирали, толпились в непонимании, в испуге. Крики умирающих и раненых множились, наполняли всю округу. Затрубили горны, но не к отходу, как надеялся Мстивой, а к… залпу. И лишь сейчас толстый лорд осознал, что все это время не переставал хохотать молодой Дюк Ливский. Именно он с упоением отдавал приказ арбалетчикам разрядить свои страшные орудия туда, в редкую цепочку колдунов, нимало не заботясь о том, что изрядная доля болтов попадет в своих же. Раздались выкрики командиров, глухо щелкнули спусковые крюки, низко запели шмелями спускаемые жилы, и на миг воздух наполнился смертоносными снарядами. Казалось, что все отряды Миндовга тоже обезумели и лишь выполняли приказы.

И каждый нашел свою цель.

Те жалкие остатки конницы, что еще возились в первых рядах, силясь удержаться в седлах, смело разом. Тяжелые стрелы били нещадно, сбивая с коней, проламывая броню, шлемы, кольчуги и щиты. Но хуже было то, что залп ударил прямо в спины задним рядам пехоты, и те, кому посчастливилось выжить, в ужасе непонимания стали ломиться кто куда. А когда пикинеры поняли, что произошло, что их братьев по оружию расстреливают свои же, то часть из них в ярости кинулась назад, на уже пытавшихся зарядиться арбалетчиков.

Колдуны же, до которых каким-то чудом не достал ни один из болтов, все так же стояли редким рядком, и их, казалось, нимало не заботил тот ужас, что творился перед ними. Сотни и сотни мертвецов густым ковром уже покрывали поле буквально в нескольких шагах от них, но они лишь застыли в спокойствии.

На миг Мстивою послышалось, будто плывет над полем брани, над истошными криками и безумным хохотом Дюка тихий шепот, похожий то ли на заклятие, то ли на стих, какими любят услаждать слух господ барды. Слов было не разобрать, но вкрадчивые слова дурманили, наговаривали отдаться судьбе, покорно идти вперед.

Все-таки он был весьма волевым человеком, неказистый с виду лорд Мстивой, и через силу, почти теряя сознание, он прохрипел трубить отбой.

«Хорошо, что я не успел отправить своих рыцарей в этот ужас!» – отрешенно подумал он и, чувствуя, что не в силах больше сопротивляться шепоту, выхватил из ножен короткий кинжал и вонзил его себе в ладонь.

Боль была отрезвляющей.

Постепенно приходя в себя, не обращая внимания на суетящегося с перевязкой слугу, лорд Мстивой с ужасом глядел на кровавую кашу впереди и шептал уже произнесенные за сегодня слова:

– Что там творится? Что?!

Небо в ответ тихо рассмеялось.

* * *Домой,Назад, через годаЯ брел, тщету узрев в деяньях,В простых бродяжьих одеяньях…Текла сквозь пальцы жизнь-вода.

Неждан был спокоен. Внутри разливалась уверенность и… удовольствие. Пустота внутри с каждым рухнувшим на землю ворогом, с каждым криком боли и ужаса иноземцев все больше заполнялась, будто насыщаясь чужим страданием, чужой болью.

Душа его пела.

Точнее, тот куцый ее огрызок, что остался от острова Буяна, но и этого было достаточно, чтобы насладиться тем лихим куражом, той бесшабашной удалью, что наполняла до краев. Он знал, он был уверен, что остальные дети Обряда, открывшись Зову, ощущают то же самое. И он видел, что у каждого из них получалось. Да, далеко не так легко, как это давалось ему, но с каждой жертвой они открывались все больше, все неистовее. И все же не мог он понять, как просто они доверились ему, как согласились сломать все те барьеры, что годами возводили Ведающие, пытаясь отгородить от чуждой силы? Ведь стоило ему сказать, убедить – и поверили… доверились. Сразу и безоговорочно. Тогда в чем же был смысл любых запоров, в чем был укорот ведунов? Или же одноглазая знала, что так будет?

Впрочем, размышлять о таком не хотелось. Душа требовала куража, неистовства. И щелкали раз за разом пальцы, срывались с губ нужные слова, такие простые, такие подходящие, единственно верные.

И падали вновь и вновь под ноги воины с чужих земель.

С каждой смертью Неждан нутром ощущал, как ломалась, коверкалась очередная чужая судьба, как менялись местами, скручиваясь в мешанину, в грязный клубок, доля и недоля, разрывая нити предначертанного и подменяя куцыми узелками несбыточного. И умирали, умирали те, кому предстояло еще жить и жить, отправляясь нестройными рядами в Лес… или куда там иноземцы предпочитали уходить. Отправлялись не в срок, а все потому, что их доля была взята, скомкана и насильно переправлена так, как было угодно лиходеям.

Летели болты самострелов в спины своим же соратникам, копья и топоры находили головы и плечи не врага, а друга, неудача за неудачей, цепочки мелких случайных недоразумений, сливающиеся в единый смертельный танец невезения. Ошибки, оплошности, которые не являлись таковыми.

И пела душа Неждана, внимая шепоту Лиха.

Поглощенный Зовом, ведун не сразу заметил, что в какой-то момент в единой свалке искореженных тел и еще живых иноземцев образовался просвет, быстро сменившийся затишьем. Нет, все еще разносились стенания умирающих, конское ржание и беспорядочная возня, но теперь стало ясно, что те, кому посчастливилось выбраться из кружения лиходеев, бежали обратно к подножью холма. Бежали беспорядочно, испуганно, растаптывая своих же. О да, их было немного, тех, кто ушел, но Неждан видел, что часть войска вторженцев, что остались в тылу, все еще многочисленна и легкой победы можно не ждать. Враг не отступится. Но это было и не важно, подобное мало теперь заботило ведуна.

А уже через миг стало и не до войска, потому как с другой стороны поля к лиходеям двинулась цепочка людей в черных рясах.

Братья Вечного, как называли они сами себя.

Немало довелось прослышать Неждану за последнее время об их бесчинствах и страшных деяниях. Сколько небыльников пожгли без разбору, сколько людей сгубили! Вот она, та темная власть, пришедшая на Русь, ведущая за собой железный кулак войска.

– Что ж, посмотрим, какая у вас сила, что даже Небыль сломить может, – холодно прошептал ведун и коротко переглянулся с лиходеями. Те лишь кивнули: поглядим, мол.

Черные рясы шли не спеша, совсем не замечая под ногами тел своих сородичей, легко переступая через трупы, обходя людские навалы и не откликаясь на крики о помощи. Их пытались хватать за полы черных мантий, но они лишь резко одергивали свои одежды, не удостаивая умирающих даже мимолетным взглядом.

Их было больше, чем лиходеев. Никак не меньше сорока.

Мрачные, спокойные, слаженные. Разило от них какой-то чуждой и непривычной опасностью. Почти сразу Неждан распознал среди идущих главного – невысокий куцый старикашка со смешными буклями волос, торчащими по обе стороны оттопыренных ушей. Отсюда ведун не мог видеть лица старика, но почему-то был уверен, чувствовал, что за безобидным личиком прячется нечто зловещее.

Когда до цепи лиходеев оставалось не более двух десятков шагов, Братья Вечного остановились. И вперед вышел тот самый щуплый. Вытащил из широких рукавов таящиеся до того внутри ручки, воздел к небу и вдруг заголосил неприятным режущим голоском:

– Проклятые колдуны, порождения сих поганых земель! – блажил старик, брызжа слюной и мелко содрогаясь. И только теперь, сумев заглянуть тому в глаза, Неждан понял моментально: перед ним был одержимый безумец, человек, давно потерявший ради какой-то цели самого себя. Пустая оболочка, сосуд для того, кто ведет вперед бренное тело. Плохая сила роилась там, на самом дне горящих глазок, дурная сила. И вдруг ведуна кольнула нехорошая мысль: а сам ли ты не похож на этого блаженного, сам ты не стал лишь куклой для чаяний одноглазой? Не ты ли сейчас был пуст, наполняясь куражом Зова и холодной жаждой убийства? Неждан стиснул кулаки, силясь отогнать мешающие мысли. Хоть что-то в тебе осталось от прежнего непутевого ведуна: все так же в самый опасный момент ударяешься в размышления праздные.

А старик напротив все продолжал голосить:

– …мы же сметем вас, нечисть поганую! Во славу Вечного!

С последними словами узкие ладони его стали наливаться тусклым сначала, но все разгорающимся светом, и вот спустя миг над плешивой головой Брата полыхали два нестерпимо ярких огня. Невольно лиходеи прищурились, отступили на шаг, прикрывая глаза ладонями, и в этот момент Гуго, верховный Судья, ударил. Ударил из всех своих немалых сил…

Когда к остальным Братьям Вечного, также вынужденным отвернуться от жара и сияния, вернулась способность видеть, то в чадящем дыму паленой травы они не смогли разглядеть ничего. Неужто не осталось от иноверцев ни лаптей, ни костей? Первые крики ликования только начали срываться с уст, чтобы почти сразу смолкнуть, потому что из клубящегося марева выходили один за одним лиходеи.

И не было на них ни царапины.

– Как? Как? – опешил Гуго, невольно отшатнувшись. Наверное, впервые в своей жизни, полной коварства, злобы и предательства, он усомнился в себе, в своих силах, в своем… Вечном.

Неждан, который стоял теперь напротив Судьи, долго и с легким интересом разглядывал Гуго. Хмыкнул и сказал скупо:

– Тут какая заковыка, старик. Сила ваша, твоя и братьев твоих черных, супротив нечисти идет, а железо копий злодеев, что вы с собой притащили, – против люда честного. А мы… – Ведун потер ладони, крепко сжал кулаки, хрустнув костяшками. – А мы и не нечисть, и не люди.

Неждан окинул недобрым взглядом дрогнувший ряд черных ряс и закончил:

– Мы лиходеи.

И лишь теперь под яростно-испуганный визг Гуго из рукавов Братьев Вечного метнулись вперед сияющие арканы, разбрасывая слепящие искры…

Они умирали легко и быстро, без сожаления и страха, как и подобает неистово верящим во что-то. Но ничем Братья Вечного не отличались сейчас для ведунов от любого самого завалящего солдата-иноземца, потому как так же дар Лиха легко нащупывал нити чужих судеб, все так же щелчок пальцев коверкал отведенную долю, ломая предначертанное. И падали, задыхаясь от своих же удавок, обладатели черных ряс, хрипели в предсмертной агонии, случайно поскользнувшись на влажной от крови земле и напоровшись на обломок случайного копья, лежали темным мешком, поперхнувшись случайно пролетевшей пчелой… и дальше, дальше.

Судья Гуго, исковерканный и жалкий, с обожженным почти до кости лицом так, что от его забавных волос не осталось даже обугленных ломких огарков, скрючился в горелой траве. Он был смелым человеком, а потому собрал в себе все силы и вновь ударил мощью Вечного по ненавистным дикарям, но разве мог он угадать, что внезапная судорога сведет верно служившие годами руки, в последний момент обернув жар пламени на своего хозяина? Старость, видать, что поделать…

Если бы Неждан или кто из лиходеев вдруг заглянул в тускнеющие, чудом уцелевшие глаза Судьи, то на долю мгновения можно было б увидеть, как уходит, исчезает из глубины блеклых зрачков тень голодного зверя, но никому не было до того дела.

Лиходеи шли вперед.

И только теперь Неждана захватила настоящая невиданная лихость!

Кажется, он смеялся.

И бежали в ужасе отряды иноземцев, стараясь спастись, спрятаться в лагере, в лесах, в оврагах. Тщетно. Земля, родная, послушная земля Руси разверзалась под ногами воинов, тащила их вниз, принимала в себя. Коренья и сучья появлялись будто из ниоткуда, впивались в ноги, обматывали щиколотки, ломали суставы. Чудовищно гудя, дрожала сама твердь, вбирая навсегда пришедших с мечом врагов.

Лиходеи шли.

Арбалетчики бросали свои бесполезные орудия, неслись толпой испуганных мальчишек прочь, но получали в спины свои собственные болты, срывающиеся при падении самострелов. И поле до самого подножия холма все дальше и дальше превращалось в сплошное кровавое месиво из покореженного железа и искалеченной плоти.

Кажется, в какой-то момент к Неждану бросился толстый всадник на низкой лошадке, с отчаянным визгом норовя ткнуть ведуна мечом в живот. Бесполезная красивая игрушка, украшенная золотыми узорами, предательски вильнув, распорола жирное брюхо почти от паха до грудины. Всадник на всем скаку слетел громадным кулем под ноги перепуганной лошади, повалился и затих среди других тел.

И смеялся Неждан, уже переставший быть просто человеком.

Он был дланью судьбы, даром Лихо, долей и недолей, и не было для него ничего невозможного.

И страшно умирали те, кому не повезло остаться в живых.

Не ушел никто. Ни один иноземец не покинул гиблого поля.

Купаясь в охватившей их силе, лиходеи не сразу ощутили, как по миру, будто через всю плоть Руси Сказочной, прошла тяжелая судорога, и, лишь когда грохот стал нестерпимым, они замерли в ужасе, медленно приходя в себя.

Будто небо и земля трещали, ломались. Далекий гром ухал от горизонта до горизонта, бил страшными раскатами, пока не смолк.

Дюжина людей замерла посреди побоища, прислушиваясь к нарастающему низкому гудению.

А через миг всех, и живых и мертвых, обдало волной мертвенного ледяного ужаса, будто сам Лес тяжело вздохнул, вспомнив о несметной тьме принятых в себя душ.

Мир встряхнулся мокрой собакой.

И все стихло.

В потрясенной тишине замерли лиходеи, и лишь одному человеку было несказанно весело посреди пира смерти.

Застывшей навсегда улыбкой безумца скалился в траве сиятельный Дюк Миндовг Ливский, глядя в серое небо мертвыми глазами.

* * *

Я застыл, в недоумении озираясь по сторонам.

Лихой дурман улетучивался, растворялся, оставляя лишь накипь от былого куража. А внутри… я больше не ощущал той пустоты, ставшей уже привычной, родной, второй натурой. Она исчезла. Вдоволь насытилась чужой смертью? Или?..

Приходя в себя, я чувствовал всем своим нутром, всеми знаниями, что что-то в мире, по всей Руси изменилось навсегда, страшно изменилось. Но я пока не мог понять что. Бездумно озираясь и пытаясь собрать воедино мысли, я глядел на остальных детей Обряда, на тех, с кем только что учинял беспощадную бойню, всецело отдавшись Зову. И, ныряя в их пустые, полные ужаса глаза, я видел, что и они начинали чувствовать, начинали понимать…

Исковеркав долю и недолю…

Мы сломали судьбу мира.

– Что же мы наделали… – одними губами прошептал я и сел, не разбирая куда, в кровавую грязь.

Низкое хмурое небо разродилось дождем.

Долго ждало.

* * *

Ливень шел второй день, зарядив без остановки. Казалось, что тучи, затянувшие все небо единой пасмурной пеленой, решили выплакать все, что копилось в них веками. Частые капли с дробным перестуком били по чешуйчатым крышам, узорчатой резьбе, застеленной жухлой соломой кровле или тканым парусам, растянутым поверх широких туш ладей. Подворья и скотники давно превратились в непроходимое месиво, и вся скотина давно ютилась по амбарам или же пристройкам, и лишь свиньям, тучным и неповоротливым, было раздолье. Хряки с удовольствием валялись посреди черной жижи, подставляя бока дождю.

Но до веселья пятачков было мало кому дела, потому как весь город, северный град Ладослав, опустел. Вот уже который день никто не решался показать носу из своих домов. Плотно были захлопнуты ставни, закрыты оконца, и даже на дымовые щели приставили небольшие плетни. Никто не гасал по влажным доскам мостков, не спешил к торговым рядам, не прятался с кистенем в мрачной подворотне. Люд схоронился, ждал, даже сам не особо понимая чего, но каждый – от самого седого старика до несмышленого голоштанного малыша – каким-то внутренним чутьем, человеческим нюхом понимал: больше ничего не будет как прежде.

Дело было даже не в страшном грохоте, который сотряс мир в то утро, как ушли ведуны навстречу собственной гибели, одни против несметного войска вражьего, когда земля затряслась так, что некоторые из особо ветхих домов поехали основаниями, покосились, а два склада на верфях так и вообще обвалились, погребя под собой жирный барыш, нет… Сердцем, нутром, ведогонем чуял каждый житель града недоброе, неотвратимое. Так бывает, когда за миг перед гибелью ясно и спокойно осознаешь, что конец, ровно перед тем, как острый кривой ножик входит под ребро.

Обреченность.

Князь Яслав стоял на самой верхотуре одной из дозорных башен и вглядывался вдаль. Те немногие из родичей-витязей, что решились выйти вместе с ним, с тревогой переминались за спиной владыки, то и дело проверяли петли с топорами, оглядывались, будто затравленные звери. Лишь сам князь да верный советник Вещий Яр, казалось, не выдавали никакого волнения.

– Давно нет, – хмыкнул молодой Яслав, прикладывая сложенную горстью ладонь ко лбу. Нужды в этом не было никакой: все небо было обложено серым маревом. Глупый жест, странный. Как и пытаться разглядеть хоть что-то сквозь пелену ливня. Вон даже соседнюю башенку не видно, а она, поди, шагах в пятидесяти, не более. Где уж тут рассмотреть дозорных.

– Давно, – согласно кивнул старик Яр и еще больше насупил кустистые совиные брови. Длиннющую бороду мудрец предусмотрительно заправил за широкий тяжелый кушак, украшенный деревянными табличками с наставлениями. Нечего такому достоянию по грязи волочиться.

И оба вновь надолго замолкли.

Монотонный гул дождя прерывался лишь поскрипыванием половиц под ногами топчущихся родичей да шелестом широкого богатого плаща князя.

– Пора бы им вернуться, – вновь бросил Яслав и сжал губы в узкую бледную нить.

Яр не ответил.

Он сам понимал, что гонцы, посланные на разведку еще вчера, должны были давно приехать назад, но успокаивал себя тем, что в такую непогоду не то что задержаться, а и заплутать можно. Тут и ориентира-то не разглядеть в такую ливняку, не то что путевого камня или нужную тропку. А коль еще добавить, что идти надо крадучись, неприметно, дабы врагу на глаза не попасться, то и того дольше выйти может. Понимал умом старый Яр, а все одно сердце было не на месте. Кто знает, чем решилось дело. Не выдвинулся к стенам города враг, не осадил, даже не прислал требование сдачи или откупа, но… но и ведуны тоже не вернулись. Ни один.

Впору, подобно бабам с соборной площади, причитать да вздыхать.

Ох, что же будет, что будет?

– Едут. – Робкий голос одного из родичей, младшего в дружине, вырвал князя и старика из дремотных раздумий, а там уже и совсем зашелся криком: – Едут!

Все подались вперед, чуть не столкнув Яслава через перила башни. Стали всматриваться в мутную пелену.

Не ошибся глазастый юнец: и вправду поначалу в стене дождя показалось робкое движение, а после постепенно проступило несколько темных силуэтов. Закутанные с ног до головы в походные плащи, они неспешно ехали на лошадях, измотанные и уставшие.

Дозорные.

– Открывай ворота! Всех в хоромы! – выдохнул князь и чуть ли не скатился вниз по бревенчатым ступеням, спеша в палаты.

Зал шумел.

Сюда набились все, кто только мог. Казалось, что весь Ладослав попытался втиснуться в княжьи покои. Места было так мало, что как-то даже позабылось о чиновании, и кружный торговец без обиняков стоял рядом с простым кузнецом, да и в коридорах, судя по приглушенному гулу, было не продохнуть. Не гнали никого.

Когда гомон поутих, а промерзшие, промокшие до нитки гонцы были отпоены брагой да усажены на скамьи прямо посередке, князь, застывший изваянием в своем троне, махнул рукой.

Говорите, мол.

И дозорные поведали.

Нелегко было добраться до лагеря ворожьего, три раза с пути сбивались да еще и по лесам хоронились, чтобы на разъезд не напороться, но все ж добрались отважные посланцы до места. Хоть и не из робкого десятка были они, каждый сам вызвался, лично был князем обнят и в путь наставлен, а все ж боязно было до жути. Веяло впереди чем-то лютым, лихим.

А как выбрались они из перелеска, что к полю вел, за которым аккурат стояли лагерем супостаты, тут-то и стало понятно, отчего такая оторопь брала.

Поле то сплошь было завалено мертвецами. Вповалку, грудами. Да все вражины. Не сразу, ох не сразу решились идти ближе дозорные, ну а как собрались с духом да прокрались, тут-то все и стало как на ладони. Все войско недругов, вся рать их черная полегла. Там, значит, в сырой земле, и осталась.

– Откуда прознали, что никто не ушел? – нахмурился князь.

– Так ведь, – крякнул старший из дозора, кряжистый дядька с рыжей бородой, отхлебнув крепкого из плошки, – мы по полю идем, дивимся на ужасы этакие, глядь, а на холме-то лагерь так и стоит. Не снялись вороги. Мы поначалу-то струхнули: а вдруг они поизрубали ведунчиков да раны зализывают… Схоронились мы прямо в поле среди падали иноземной, лежим, значится. Смотрим.

Дядька шумно хлебнул еще раз, утер тыльной стороной мозолистой ладони усищи. Продолжил:

– Час смотрим, два. А ливняка все идет и идет. Так вот, все гляделки, в общем, проглядели, а в становище ворожьем ни движения, ни звука. Даже дозоры не выставлены. А где ж то видано, чтобы на чужой земле, в военном деле – да не поставить ни одного дозора? Не разбойники чай шальные, обученные, поди. – Рыжебородый хлебнул еще раз, но, поймав строгий взгляд князя, заспешил: – Я что говорю. Решились мы ближе подобраться, не до конца ж дней среди покойников под дождем валяться. Ну, значит, подкрались. А лагерь… пуст оказался. Все, видать, на поле том страшном полегли. Я ж так полагаю, что коль понесли бы серьезный урон, то остатки войска поспешили бы убраться, потому как легкая добыча они теперь для наших ратников были б, ан нет. Стоит лагерь, в нем ни души, а по быту видно, что всё на месте, от коней тележных до грязных котлов. А никого… ни вояки раненого, ни служки.

– Может, бежали в страхе? – с сомнением пробормотал Вещий Яр.

– Может, и бежали, – пожал плечами дядька. – Да только ж разве убежишь далеко в чужих краях без ничего?

Все в зале надолго замолкли. Странный рассказ рыжего дозорного вызывал много вопросов. И вроде как радоваться надо было б, потому как напасть миновала, нет больше ворога под стенами родными, однако ж…

Радоваться не получалось.

– А ведуны? – подал голос кто-то из родичей дружины.

И вновь пожал плечами дядька.

– Не видали. Мы, конечно, покружили по полю, повысматривали среди мертвецов, но не нашли очельников средь павших. Да и разберешь ли там: такой навал был, тела сотнями друг на дружке, и под ливнем все развезло. Нет, не видали. Ушли, может.

– Может, и ушли… – задумчиво протянул князь, глядя куда-то мимо гонцов.

Расходились из хором молча. Каждый с тяжелыми мыслями. Разве что дозорные, которым Яслав велел щедро отсыпать серебра полные ладони, были довольны жизнью. Оно и понятно: и награду получили, и живыми вернулись, такого страху натерпевшись.

Князь прошелся взад-вперед по опустевшей зале. Он отпустил всех служивых, оставив при себе лишь старика Яра. Вещий мудрец молчал, пристроившись в дальнем углу, ждал, что молвит князь.

Дождался.

– Не покидает меня тревога, – задумчиво заговорил князь, остановившись у резного окна, – что накликали мы беду небывалую. Беду такую, по сравнению с которой все вражьи войска, все иноземные чаклуны покажутся нам лишь веселой забавой…

Ничего не ответил мудрый Яр, прекрасно понимая, что от него не ждут голоса. Князь просто размышляет вслух.

– Я слушал рассказ дозорных и думал: а не послать ли мне вослед ведунам разъезд? – продолжал Яслав, заложив руки за спину и неспешно перекатываясь с пятки на носок. Скрипели дорогие алые сапоги тонкой кожи, пеняли на долю свою. – Почести воздать, наградить. Все же как-никак, а выполнили они свое обещание, уберегли Ладослав да и всю Русь от вторжения иноземного. Думал я, думал да и решил: ну его…

Он глянул через плечо на старика и закончил:

– Нечего судьбу за хвост дергать.

Вещий Яр лишь согласно кивнул.

Где-то наверху, под сводами залы, грохотал по крышам неугомонный ливень.

– Ты снова такой, как прежде…

– Нет. Не совсем.

Темнота. Уютная, добрая. Родная. Какая бывает только в безлунную ночь, когда ты забираешься под теплую шкуру, или набитую соломой мешковину, или на печь, пышущую жаром. Устраиваешься, долго возишься… не ради удобства, а просто потому, что приятно копошиться. Словно обустраиваешь свой маленький мирок, ладный и тихий. Хорошая темнота.

Домашняя.

Мне трудно было вспомнить это ощущение дома. Так, лишь призраки далекого детства, осколки воспоминаний.

– Не спорь, любый. Такой. Я чувствую.

Женский голос, тихий и ласковый, течет в темноте. Баюкает.

Почему-то вспомнилось видение, давний морок, где я, находясь на грани гибели, спасая ту единственную, говорил во мраке с Лихом.

Тогда все было иначе, и все же…

– Пустота ушла, Лада. Я вновь способен чувствовать. И… я чувствую неизмеримую горечь. Я ошибся, ошибся страшно и необратимо. Во всем, родная, во всем, в чем только можно!

Кажется, я кричу, но темнота не пугается, темнота гладит меня нежной маленькой ладонью, безошибочно найдя во мраке щеку. Она шепчет, успокаивает:

– Все ошибаются, милый. Да и как было знать наперед, как обмануть недолю…

Я замолкаю надолго, пытаюсь справиться с тяжестью, сковавшей грудь. Я совсем не помню последних… дней? Лет? Будто в дурмане, в тумане я брел наугад и вернулся туда, где меня ждут. Но… ничего больше не будет прежним.

Мне тяжело, но мне надо знать.

– Расскажи мне. Расскажи мне все.

Темнота глубоко вздохнула, будто собираясь с духом, и, помедлив, заговорила.

Ведуны победили, одолели ворога, изничтожили темную рать, да только… Видать, у Лиха были свои задумки, всех она переиграла, всех объегорила. Кто знает, может, и тогда, много лет назад, именно одноглазая видениями да предзнаменованиями указала Ведающим, что делать, куда путь держать, но то мои домыслы, не более. А может, и просто усмотрела свою выгоду в Обряде…

Как бы то ни было, то, что творилось как оборонение супротив врага, сыграло против самого мира. Перекрутила Лихо предначертанное, исковеркала.

Ты, Неждан, был лишним. Но необходимым. Изначально на тебя все и завязала одноглазая, потому как не сладили бы сами дети Обряда, как было задумано, но и… Ты, ведун мой милый, стал той самой хворостинкой, сломавшей хребет мирозданию: слишком много стало лихой силы в одно время в одном месте, слишком сильно выкрутили вы руки самой судьбе, заставив плясать под вашу дудку долю и недолю, Быль и Небыль, и… мир не выдержал. Мир треснул.

Теперь, Неждан, живое и мертвое порознь встали. Царство Мары, Лес, оказался закрыт, отрезан. Некуда идти теперь усопшим, не забирают души-ведогони яги, не сводят через Пограничье на ту сторону…

Идут по земле слухи, ведун, плохие слухи, будто не упокаиваются более мертвецы, не находят вечный покой, а поднимаются нежитью злой, душегубами. И неважно теперь, верно ли погребли, все ли обряды соблюли, все едино… Оно и понятно: когда некуда ведогоню податься, то мечется он безумным духом, возвращается в пристанище былое.

Лес закрыт.

Говорят, уж не знаю кто, что даже самого Кощея, мужа Мары, прочь выбило назад, в мир живых. Да я, любый, и сама чую, что нет больше во мне связи с той стороной и что та безлицая, чья крупица во мне еще осталась, воет от горя, словно дитя, от матери оторванное.

И больно, и страшно.

Сколько прошло с той поры? Я и сама не знаю, Неждан. Мой домик, мой маленький островок… Здесь все дни сливаются в один. Просто однажды вернулся ты.

И остался.

А кругом – кругом теперь мертвяки вернувшиеся да нежить лютая. Ей нынче раздолье. Но беда – она, как водится, одна не ходит. Открывается сильнее дорога в мир Пагубе, повылазили злые люди. Все чаще на дорогах видят чернокнижников да ведьм: перестали таиться по темным оврагам да схронам лесным…

Князья русские меж собой ссоры разводят да свары, у каждого теперь своя правда, каждый думает, что лучше других знает, лучше ведает, как родные земли защитить от напасти. Пока лишь бранятся, да чует мое сердце: дай срок – и за топоры возьмутся.

Пустеют села, деревни, тянутся люди под защиту стен городских, крепостных да острожных, но толку чуть. Не остановят тяжелые засовы да частоколы дубовые ни смерть, ни черную волшбу.

Злые, древние чудища поднимаются…

Последние слова отозвались смутной тревогой. Мало что осталось в памяти с того поля, с битвы, а когда способность мыслить вновь вернулась ко мне, то пусто было навершие моего посоха. Пропал верный спутник, вечный укор на палке, друг костяной, Горын.

Потерял? Выбросил в беспамятстве?

И вспомнились отчего-то слова черепа далекие, случайно оброненные, про детей любимых…

Я слушал темноту, и внутри меня с каждым словом все холодело, но не тем льдом безразличия, что сковывал мою душу последнее время, а той изморозью ужаса от содеянного. Когда понимаешь в полной мере, что натворил, но назад не поворотить ничего, не вернуть.

Не исправить.

Все, все тварь одноглазая предусмотрела, все просчитала.

Права темнота небось: и Ведающим она угляд нужный подсунула, и под Обряд именно к себе навела. И тащила меня, дурака, по белу свету, потихоньку, исподволь прогибая под себя, подменяя мои мысли своими, нужными. И никогда не узнаю я ответа, мог бы я противиться… мог бы? Хозяйка вела меня под руку от чащи к чаще, от горы к полю, окуная, словно слепого щенка, в опасности. Расти, лиходей, развивай дар. А так удачно подвернувшаяся Лада лишь помогла в задумках. Ведь куда, как не спасать любимую, в первую голову кинется глупец-ведун? Все для того сделает, все исполнит.

В одном лишь просчиталась Лихо, что я готов был всего себя отдать ради свободы любимой, еле успела одернуть, выволочь за волосы, не дать влить весь ведогонь в изгнание Кощея…

Вытащила меня, опустошенного, без части души заветной, единственной.

Но и то в итоге обратила себе в пользу.

Перестал я, пустой, заботиться думами да терзаниями о правоте своей, открыт был теперь чаяниям одноглазой, будто пустая береста. Черкай, пиши что хочешь.

Она и писала.

И я послушно выполнял все, что шептала мне матушка, не спрашивая себя более, верно ли оно аль нет, добром ли отзовется или бедой. Я просто шел от цели к цели, по указке переставляя ноги.

Прав был Алчба, деревяшка гнусная, ох прав. Хоть и не было у нас с ним дружбы да лада, а все ж явился, силился предупредить… Да разве можно ж было докричаться до меня того? Все равно что в колодец орать – даже кругов по воде не пойдет, лишь эхо…

А теперь…

Теперь я лишь выброшенная кукла, навечно обреченная скитаться по дорогам мира. Я сыграл свою роль.

– Не кори себя, милый! – шепчет нежно мгла, и я чувствую прикосновение теплой руки к моей. – Не надо! Нет в том твоей вины, не перехитрить, не найти укорот на хозяйку.

Я не спеша, но твердо высвободил свою ладонь.

– Не сидеть же тут вечно, даже не попытавшись что-то выправить… – Я надолго замолчал, вспоминая последние слова одноглазой. Открыться ли темноте? А чего таить-то? – Да и не выйдет. Сказала мне мать при нашей последней встрече, что «награда» моя теперь – вечно скитаться без устали, потому как следовать за мной неотступно будет тень судьбы исковерканной, бить наотмашь будет. И не сыскать отныне покоя нигде, потому как, что бы ни делал я, с кем бы ни остался под одной крышей, неизвестно, как недоля ударит… А уж коли я силу применю… Есть она еще во мне, чую, не ушла никуда…

Я в злой досаде лишь махнул рукой. Глупый жест в кромешной тьме, ненужный, пустой.

– Одноглазая хотела исковеркать мир… – пробормотал я потрясенно. – То-то ей теперь будет великая потеха, великий разброд.

Темнота молчала.

– Пойду я, – много позже тихо сказал я. – Нынче передо мной бесконечная дорога. Насколько сил хватит, буду миру помогать, хоть как-то во благо применять знания да умения… Может, где и отыщу, как содеянное исправить. Потому как не будет мне отныне покоя.

– Я с тобой… – спешно заговорила тьма, но я тут же остановил ее.

– Нет! Никак тебе нельзя рядом быть, потому что… – Я нежно улыбнулся, и сейчас меня мало заботило, видит ли это мгла. – Потому что ты – все, ради чего я еще живу, любава. А коли рядом будешь, то никак я тебя не уберегу от себя самого, от недоли, по пятам идущей. И тебя изломать может… А второй раз любимую потерять, упустить я не могу.

Темнота молчит. Она все прекрасно понимает, но боится она не за себя, а за меня. Так было, наверное, всегда, с самой первой нашей встречи у ворот княжьего дома много лет назад. Целую вечность назад.

Темнота гладит меня, нежно целует.

Шепчет тихо:

– Ты всегда знаешь, где тебя ждут.

– Я всегда буду возвращаться, любимая… Всегда.

Я уходил.

В другой, чужой, незнакомый мне мир.

Иди, ведун, лиходей, вот она…

Дорога.

Много ходит сказаний средь люда простого и княжьего в сии темные времена. Про разное, про худое и доброе. Да только худого в разы больше стало на Руси, не продохнуть от бед, от напастей. И кажется порой, что отвернулись от детей своих пращуры, закрыли лики ладонями, дабы не смотреть на горе-беду.

Немало слухов гуляет по свету про умрунов, что погосты разоряют, про силы пагубные, про нечисть лютую, дикую, что развелась нынче по лесам да болотам, про напасти…

Но запомнилась одна сказка, что довелось слышать от погранцов у ночного костра, ее и поведаю. Уж больно странная сия быличка, даже для нашего темного мира странная.

Правда то аль кривда – неведомо, да только бают, будто в далеком лесу, мрачном и пустом, таком, что даже зверя да птицы не водится, коль смелый аль глупый человек забредет далеко и не сгинет, то… можно выйти на заветную поляну.

Стоит на той поляне в круг дюжина истуканов каменных, валунов, грубо отесанных. И коль долго, очень долго вглядываться в шершавую поверхность монолитов, то начнет казаться путнику, будто и не камни это вовсе, а люди.

Собрались в круг мужчины, женщины.

Замерли.

Ждут.

Знающие люди поговаривают, что это и есть те самые двенадцать ведунов-лиходеев, что мир на части изорвали. Ушли они добровольно в глубину камня, дабы не чинить больше бед случайных, не нести горя.

И не берет их ни время, ни мать – сыра земля, пока не придет к ним брат последний, единственный. Пока не войдет он в круг к остальным, не встанет рядом.

Так и застыли они вечными изваяниями, мхом поросшие.

Ждут.

Дождутся ли…