Если подходить к вопросу строго формально, то война еще не началась. Германия и Австрия выставили России ультиматум, в котором потребовали мобилизацию отменить, а в противном случае они пообещали войну все же начать, но на исполнение условий ультиматума они дали России четверо суток. А четыре дня — это все же довольно большой период, за это время можно сделать довольно много. Однако проблема заключалась в том, что никто в руководстве Империи ничего делать просто не желал — во-первых, чтобы «не выглядеть трусами, поддавшимися на угрозы каких-то немцев», а во-вторых, почему-то все в руководстве страны были уверены что русская армия легко немцев с австрияками — если те все же войну объявят — разгромит. Последнее убеждение базировалось на том, что в самом начале лета был принят «План Российской Империи в случае войны с державами Тройственного союза», в котором такая победа была прописана как не подлежащая сомнению — а почему-то большинство военачальников искренне считали, что войны всегда идут именно в соответствии с заранее разработанными планами. И никого даже не смущало то, что при «запланированной» численности армии в пять миллионов триста тысяч человек оружия в «закромах Родины» едва хватало на четыре миллиона солдат…

Точнее, все же имелись и «сомневающиеся», и Саша некоторых их них знал лично — вот только повлиять на императора у них серьезных возможностей не было. В частности, таким «сомневающимся» был Николай Николаевич (младший) — внук Николая I, генерал-адъютант и начальник Петербургского военного округа. Который искренне считал, что разработанный план — это просто филькина грамота, в котором не учтены несколько важных факторов. Очень важных, например то, что русская пехотная дивизия, включающая в себя шестнадцать пехотных батальонов, по огневой мощи была в полтора раза слабее, чем даже австрийская, в которой насчитывалось лишь двенадцать батальонов. И вдвое слабее дивизии германской — ну, это он так считал. А вот Саша считал совершенно иначе, и по его прикидкам русская пехотная дивизия уступала немцам минимум втрое, а то и больше — и дело заключалось даже не в количестве пушек, а в том, что даже в регулярной армии больше половины солдат были просто неграмотными, а среди мобилизуемых мужиков число неграмотных достигало трех четвертей.

И дело заключалось даже не в том, что солдаты читать не умели, а в том, что школа, кроме формальной грамотности, дает и навык обучения чему-то ранее неизвестному — в эти мужики просто не умели учиться. Так что даже обслуживать свою винтовку они научиться быстро не могли. Совсем не могли: Валерий Кимович помнил (из пройденных когда-то курсом истории), что к зиме четырнадцатого года «в прошлой истории» половина мобилизованных солдатиков не умели даже «Мосинку» свою заряжать!

Впрочем, и у австрийцев дело обстояло немногим лучше. То есть там винтовки заряжать все же солдаты умели, но вот с более «сложной» техникой они справлялись весьма хреново, да и «психологический настрой» у них был не особо для войны подходящий. Собственно, поэтому в начале «той» войны генерал Иванов и провел настолько успешно для России «Галицийскую битву», захватив ценных трофеев немеряно: австрийские солдаты, если в бою у них заклинивал пулемет, его просто бросали, не умея его быстро привести в норму — а клинили они из-за отвратительного обслуживания очень часто. И пушки бросали по той же причине, причем бросали их исправными: артиллеристы в большинстве своем просто не знали, как орудие из строя вывести (то есть часто даже снять затвор и прицел оказывались неспособными). Но ведь нельзя вести войну, считая противника рукожопыми дебилами, тем более что таких у врага было все же меньшинство, а не подавляющее большинство, как в армии России.

И, что Саше особенно не нравилось, рукожопых дебилов и среди русских военачальников было тоже «большинство» — просто потому, что генералов Николай (который император) назначал на должности исходя из «личной преданности» их самому Николаю, а не вовсе не по профессиональным качествам. Так, например, начальником Генштаба царь назначил генерала Янушкевича, которые не только никакого боевого опыта не имел, но и опыта командования чем-либо: с окончания Михайловского училища он работал только на канцелярских должностях, дослужившись аж до помощника начальника канцелярии Военного министерства…

И подобных «уникумов» на командных должностях в русской армии было куда как больше половины, так что перспективы войны выглядели довольно плачевно, хотя и несколько лучше, чем «в прошлой истории». Просто потому, что кое-что компания Розанова все же успела подготовить. Правда, «кое-что» успели и страны того самого «Тройственного союза» сделать — и это вызывало у Саши серьезные опасения. Впрочем, не у него одного: Андрей тоже считал ситуацию крайне нерадостной, так что когда Саша утром восьмого июня примчался в Богородицк, у друзей состоялся серьезный такой разговор:

— Саш, я перевел все наши заводы и фабрики на режим военного времени, но мне кажется, что пользы от этого будет немного: оружия мы можем произвести достаточно, но кто им сможет воспользоваться-то? На вооружении твои карабины только в дивизии Оловцева стоят…

— Ну да, а еще в наших отрядах охраны. И тысяч двадцать из бывшего нашего дальневосточного ополчения с ними знакомы не понаслышке, так что если собрать всех, кто уже с ними обращаться умеет, то тысяч пятьдесят человек найти мы сумеем. И тысяч десять тех, кто знает, как из минометов стрелять — немного, конечно, но хоть что-то.

— Но я другого боюсь: мне уже с заводов телеграфируют и телефонируют, что на заводы и фабрики пришли мобилизационные предписания, по которым хотят очень много рабочих наших в армию забрать — а если их заберут, то кто работать-то будет?

— И много хотят мобилизовать?

— На карьерах и шахтах до двадцати процентов рабочих, а так — в среднем процентов десять.

— И чем столь дикие желания военные объясняют?

— Чем-чем… они хотят забрать почти всех водителей автомобилей, и тех, кто умеет мотоциклы водить. В армию-то техники накупили очень много, но водителей теперь у них меньше, чем автомобилей, а по уставу на автомобиль положено иметь по два с половиной шофера и одного механика на два автомобиля. Это на грузовые автомобили, а на легковые почему-то по три водителя и одному механику на автомобиль.

— Ну да, на легковых-то начальство ездит, негоже начальству пешком или в пролетке перемещаться. Значит так, все эти предписания распорядись повесить на гвоздик в сортирах, а я полечу в столицу с этой… с этим предательством разбираться. Думаю, вопрос к воскресенью решим…

Вечером (уже практически ночью) Саша нанес визит Вячеславу Константиновичу — и застал у него Николая Николаевича Романова. И Вячеслав Константинович визиту Волкова очень обрадовался, когда адъютант министра пригласил Сашу в кабинет, фон Плеве воскликнул:

— На ловца и зверь бежит! Александр, как хорошо, что вы зашли! А мы тут обсуждаем вопрос по мобилизации в царстве Польском, и мне кажется, что ваше мнение нам поможет выяснить, кто из нас прав.

— Мое мнение? Ну что же: лично я считаю, что проще будет подарить германцу винтовки, которыми вы поляков вооружать хотите: они все равно при первой же возможности перебегут к немцам, причем с оружием, но хотя бы при этом по нашим солдатам стрелять не будут.

— Вы так в этом уверены? Ну, в том, что перебегут?

— Не то, чтобы абсолютно уверен, но я точно знаю, что в германской армии, которая сейчас сосредотачивается на русской границе, поляков служит около сотни тысяч.

— А откуда вам это известно? — с недоумением поинтересовался Николай Николаевич.

— Ну, у меня же довольно тесные деловые связи с германскими компаниями, и подобную информацию получить не особо трудно. Если вас интересуют подробности, то я могу где-то через пару дней предоставить вам список офицеров-поляков, которые там служат. А вот списки солдат — тут уж извините, такими мелочами мои, скажем, коллеги там просто не интересовались.

Валерий Кимович очень хорошо помнил «мелкие детали», которые в постреволюционной России и особенно в СССР… не то, чтобы специально держались в тайне, но о которых просто «не распространялись». Например, такие, что австро-венгерская армия была на четверть укомплектована чехами и на треть — венграми, и что в ней и поляков насчитывалось чуть меньше шестидесяти тысяч. И что более ста тысяч поляков служили в армии Германии, из которых двадцать две тысячи служили в «национальном польском легионе» рейхсвера (а позже, уже во время Великой Отечественной, в вермахте поляков служило под сотню тысяч — больше, чем в Советской армии и в Войске Польском вместе взятых). Но сейчас это было не очень-то и важно, важно было то, что в этой войне в Царстве польском местное население в изрядной части, а «польская интеллигенция» в абсолютном большинстве всячески русской армии гадили. Причем гадили «бескорыстно», просто в надежде потом получить от немцев какие-то плюшки…

А ведь если бы Пилсудский вовремя не помер, то в Отечественной войне польская армия воевала бы на стороне Гитлера, но, по счастью, после смерти маршала польский гонор взыграл не по-детски, и получилось то, что получилось. А теперь Саша думал над тем, как не дать полякам в очередной раз нагадить России. И думал все же не один:

— То есть вы считаете, что в Царстве Польском мобилизацию проводить не нужно? — решил уточнить позицию собеседника Николай Николаевич.

— Напротив, а считаю, что там мобилизация должна быть вообще поголовной. Но мобилизованных поляков следует немедленно отправлять в тыл на обучение… куда-нибудь за Урал отправлять. Чтобы там некому было нашим войскам гадить.

— Интересное предложение, но во что оно обойдется…

— Господин Рухлов, мне кажется, сможет всех мобилизованных поляков за Урал перевезти где-то за месяц, ведь теперь МПС будет очень много всякого возить к границе, а обратно эшелоны практически пустые пойдут.

— Вы вроде были им не особо довольны, — вставил свой комментарий главжанджарм.

— Ну, после господина Хилкова, царствие ему небесное, у компании Розанова с МПС некоторые трения все же возникли, я тут спорить не стану. Однако Сергей Васильевич серьезно увеличил пропускную способность дорог, так что все наши… скажем, недопонимания мы урегулировали. К тому же тут речь пойдет не о работе с частной компанией, а с государством — а уж для страны господин Рухлов даже невозможное — и то сделает.

— Если ему сие поручит император… — я некоторой досадой в голосе ответил Николай Николаевич.

— Или главнокомандующий. Я слышал, что сейчас в военном министерстве возобладал голос разума и там уговаривают императора сложить с себя главнокомандование и возложить его на вас.

— Интересно, у нас в России хоть что-то можно сохранить в тайне? У меня только сегодня утром состоялась аудиенция у императора, но он, предложив мне сей пост, запретил менять даже руководство Генштабом! Правда, меня он назначит, скорее всего, если Германия и Австро-Венгрия войну нам все же объявят…

— Это, конечно, плохо. То есть что Генштаб останется недееспособным. Но вы же получите право объявить, скажем, о наборе ополчения?

— Объявить о наборе ополчения я и сейчас могу, в Петербургском военном округе. А, вот вы о чем! Тогда я бы посоветовал вам поговорить об этом с Сергеем Александровичем: у него все же прав поболее моего будет, он ополчение и отправить сможет по своему усмотрению.

— Спасибо за совет, я тогда постараюсь с Сергеем Александровичем завтра же утром обо всем договориться.

— А знаете что? Вы же на своем самолете в Москву убудете? Если мы с вами вместе к нему заедем… я думаю, что мы сможем его уговорить все проделать быстрее. Но если вы меня завтра же обратно в Петербург вернете.

— Буду весьма благодарен. А если вы уже закончили, то можем немедля и вылететь.

— Александр, — остановил поднявшегося уже с кресла Сашу Вячеслав Константинович, — мне было поручено у вас еще кое-что вызнать. В компании Розанова, насколько мне известно, на складах хранится изрядное количество оружия…

— Это верно. Но проблема в том, что оружие это в армии никому практически незнакомо, сейчас оно на вооружении только в Инженерно-саперной дивизии генерала Оловцева числится. Сейчас один взвод саперов уже отправлен из Дальнего в Москву, думаю, завтра к ночи они уже прибудут и смогут начать обучение других солдат, но на практике для того, чтобы умелый уже солдат научился с ним обращаться, потребуется минимум месяц…

— Завтра в Москву прибудут?

— Да. То есть один взвод отправлен самолетами, а вся дивизия, точнее, три полка дивизии прибудут в Москву двадцать второго июня. К сожалению, поезда все еще довольно медленно движутся…

— Это верно. Значит, до двадцать второго все ваши запасы орудия будут бесполезны… жаль, очень жаль.

— Ну, если мы договоримся об ополчении… за месяц, я думаю, компания Розанова сможет три-четыре дивизии ополченцев набрать из числе тех, кто с этим оружием уже неплохо знаком.

— Я и говорю: не раньше двадцать второго.

— А полк ополчения из числа охранников заводов компании я могу и завтра выставить.

— Александр, — сообразил Николай Николаевич, — я, как командующий Петербургским военным округом, постановляю: организовать в округе отряды ополчения, руководство формированием отрядов возложить на Александра Волкова. Вячеслав Константинович, вы не соблаговолите приказ сей написать и передать в штаб округа? Я вам подпись на бумаге оставлю…

Валерий Кимович был прежде всего военным переводчиком. И был профессиональным переговорщиком — но переводчиком он был в первую очередь, и довольно неплохо знал языки, с которыми ему приходилось работать. Но сейчас знание нескольких по крайней мере европейских языков было «квалификационным минимумом» любого образованного человека в России, и он не понял, почему люди, от которых в принципе зависела политика государства, не обратили внимания на маленькую германскую «хитрость», которая и заключалась в том, что немы ультиматум на немецком прислали. Ладно Николай, он англофил и у него второй язык как раз английский, но вот то, что и Штюрмер, и фон Плеве не увидели разницу между «Wir werden euch den Krieg erklären» и «Wir erklären euch den Krieg» Саша нормально объяснить для себя не сумел и решил, что этим двоим уже перевод все же дали на прочтение. А если так, то обязательно нужно Вячеслава Константиновича попросить переводчиком специально заняться, ведь разница между «мы объявим вам войну» и «мы объявляем вам войну» огромная. И критическая…

По счастью (и счастье было все же относительным) командующие русскими армиями немецкий язык знали неплохо, и директиву Генштаба (ага, за подписью того самого Янушкевича) о отмене полной боевой готовности исполнил только командующий Первой армией (Висленской) генерал Жилинский. И собственно «счастье» заключалось в том что на аэродром неподалеку от Плоцка расположенный в довольно густом лесу, офицеры «воздушных войск» успели перегнать с берега Каспия два отряда «Шмелей». Восемнадцать штук из имеющихся двадцати семи, а на девяти оставшихся «Шмелях» как раз сейчас менялись моторы. Но не «изношенные на новенькие», а на самолеты ставились моторы новой конструкции — а это требовало существенных доработок и было делом очень не быстрым. Зато с новыми моторами «Шмели» могли подниматься до семи километров, летать со скоростью около трехсот пятидесяти километров в час и с грузом больше тонны бомб достигли «боевого радиуса» в шестьсот пятьдесят километров.

А переделывать «старые» самолеты требовалось потому, что изготовление нового планера было делом весьма непростым и тоже очень долгим: ведь из делали из «прессованной карболитовой фанеры», и каждая деталь фюзеляжа изготавливалась отдельно. А нужный для их изготовления термопресс на пару тысяч тонн имелся в единственном экземпляре и на нем все делали одной «серии» (то есть как раз на девять самолетов) делались в течение полутора месяцев. Долго, и самолеты получались очень дорогими — но Саша считал, что тут «качество важнее количества», ну а Андрей его в этом полностью поддерживал. Правда, по заказу Андрея уже и второй необходимый для производства самолетов пресс делался, но его завершение намечалось только к концу года.

С «Шершнями» дело обстояло полегче, для него просто детали более мелкие производились и им хватало пресса на семьсот тонн — но и истребителей пока насчитывалось чуть больше семидесяти штук. «Современных» истребителей, а палкотряпочных бипланов по заказу армии компания Андрея успела изготовить уже заметно больше тысячи штук. И, что Сашу очень радовало, на все эти самолеты были подготовлены летчики, причем летчиков было втрое больше, чем машин. А вот что его не радовало совершенно, так это то, что большинство русских военачальников вообще не представляли себе, как можно самолеты эффективно использовать. То есть для разведки их много где использовать научились, тем более, что и радиостанции на самолеты уже ставились — поэтому их чаще всего применяли для корректировки артиллерийского огня. Но даже такое применение было, конечно, лучше, чем никакое — однако Саша оставался в растерянности, на зная, с чем лучше его сравнить: то ли со стрельбой их пушек по воробьям, то ли с забиванием гвоздей микроскопом. Впрочем, Андрей уже давно над другом по этому поводу посмеивался:

— Саш, я тебе по своему опыту скажу: объяснять словами многие вещи просто бесполезно, так как люди — как раз из-за отсутствия опыта — просто не могут себе представить то, о чем ты говоришь. Но если ты этим людям один раз просто покажешь… Один раз ты японцам уже показал, но там только наши инженеры и летали. Но уже тогда офицеры, аэродромы обслуживающие, многое поняли. А теперь у нас самолетов много, и мы в случае чего сможем показать, как их правильно использовать, сразу толпе военных. Нужно только случая подходящего дождаться…

«Случай» случился на рассвете двенадцатого июня: немцы взяли на субботу паузу — «чтобы русские расслабились» — и, едва только ночная мгла начала спадать, перешли в наступление. И австрийцы тоже точно так же сделали — но напротив австрийских войска располагалась граница, которую прикрывали войска Киевского военного округа, а там никто расслабляться и не думал. К тому же у генерала Иванова (который был артиллеристом по образованию и много лет по службе) «пехотные мортирки» вызвали огромный интерес еще во время войны с Японией — и у него в частях практически в каждой роде было минимум по два отделения, такими (маленькими, сорокапятимиллиметровыми) минометами вооруженные. Так что наступление австрийцев он пресек довольно эффективно — благо мин ему было поставлено «от пуза».

А вот там, где у границы стояли части Первой армии, ситуация оказалась довольно хреновой, ведь «никто не ожидал», что немцы, войну объявив, сразу и воевать начнут. Причем настолько хреновой, что император (сообразив, что провалы в обороне спишут на главнокомандующего) уже вечером в воскресенье подписал указ, причем «задним числом» его подписал, которым обязанности главнокомандующего возлагались на Николая Николаевича…

К исполнению обязанностей главнокомандующего Николай Николаевич приступил утром в понедельник, и первым делом все же выгнал с поста генерала Янушкевича (причем с разжалованием и запретом ношения формы: Николаю он успел объяснить, кто лично виноват в провале обороны в Царстве Польском). А заодно и почти всех генералов Варшавского военного округа выгнал, правда, отправив большинство их них в тыл для проведения той самой мобилизации, поскольку грамотных руководителей в стране всяко катастрофически не хватало, а эти хотя бы «мирные дела» организовать в состоянии весьма неплохо.

Но в целом принимать армию ему пришлось в ситуации, которую сам он считал «плачевной», причем даже не из-за поражения, понесенного в Польше. А потому, что русскую армию вся европейская пресса (включая газеты так называемых «союзников») буквально с говном мешала, обвиняя ее в разных «военных преступлениях». И вообще не упоминая о том, что и немцы, и австрияки в первые же минуты войны обстреляли их тяжелой артиллерии несколько десятков приграничных городов, где поубивали сотни совершенно гражданских людей и тысячи были ранены. Впрочем… главнокомандующего посетил господин Волков и в ходе буквально пятиминутной беседы уверил его в том, что завтра же все эти зарубежные газеты напечатают опровержения и принесут глубочайшие извинения на непреднамеренную публикацию непроверенной информации. И что больше подобных пасквилей на страницах европейской прессы не появится, да и на страницах американской тоже.

А в пасквилях очень живописно расписывалось, как «русские воздушные орды с наслаждение сжигали культурные европейские города». И сразу было понятно, что это — откровенная, наглая и неприкрытая ложь: русские летчики ни малейшего наслаждения от своей непростой работы не испытывали. Они просто выполняли свою работу…

А другие люди выполняли свою. Саша примерно представлял, чем занимается эта самая «союзническая» пресса, и за пять дней до начала войны он успел разослать в несколько стран инструкции людям, которые в свое время выполняли непростую работу по «взаимодействию с русскими эмигрантами-социалистами». А в воскресенье — послал по нескольким адресам телеграммы, и утром в понедельник руководители довольно многих газет получили забавные письма. Простые письма, и в тех, которые поступили в ведущие газеты, начало было практически одинаковым:

«Уважаемый господин редактор… проживающий по адресу… с семьей в составе… прежде всего позвольте выразить сочувствие в связи с бесследной пропажей вашего ведущего журналиста… Так же хочу выразить обеспокоенность тем, что ваша газета публикует непроверенную информацию о начавшейся войне и надеюсь на скорое ее опровержение, а так же на то, что газета впредь будет информацию публиковать после тщательной проверки, не допуская злобной клеветы на армию нашего союзника».

И насчет «бесследной пропажи» в письме не было ни малейшего преувеличения: специалисты очень хорошо знали, что полиция всех стран исходит из простого принципа: нет тела — нет дела. И умели жизнь полиции всемерно упрощать…

А клеветали иностранцы исключительно однообразно: первым вылетом второго бомбардировочного авиаотряда на Берлин были высыпаны две тысячи небольших зажигательных бомбочек, ведь когда есть много алюминия, то термин получается довольно дешевым — а если к килограммовой термитной бомбочке добавить еще и пару литров смести битума и солярки с селитрой, то фейерверк получается довольно красивым и неугасимым. Вторым — уже после обеда — поджарили Вену, а в воскресенье зажигать стали и Прага с Кракау. А первый отряд уже тяжелыми (стокилограммовыми) бомбами объемного взрыва уничтожил железнодорожные узлы в Торне и Бреслау, а так же порты в Данциге и Кенигсберге. Цели-то сугубо военные, просто с высоты в три километра бомбой трудно сразу попасть, куда хотелось…

И все это было мило и хорошо, но Саша твердо знал, что в войне побеждает тот, у кого промышленность мощнее — а вот с ней в России было не так весело, как ему хотелось. То есть совсем невесело: в России промышленных рабочих пока что — несмотря на все старания — было меньше миллиона, а у Германии таких рабочих было заметно больше четырех миллионов. И почти столько же — в Австро-Венгрии, а еще не стоило со счетов сбрасывать Италию с ее двумя с половиной миллионами работяг. Да, из итальянцев вояки получаются практически никакие, но вот работать они умеют, не зря же именно в Италии научились производить лучшие в Европе авиамоторы.

И у итальянцев уже было больше шести сотен довольно неплохих двухмоторных самолетов, которые свободно перетаскивали тонну «полезного груза» на восемьсот километров. Да, летали они пока что не особо быстро, у них скорость была в районе ста восьмидесяти, даже чуть поменьше — но достать их русские «Гаички» и «Лазоревки» даже с обновленными моторами не могли. А если итальянцы еще и за аэродинамику всерьез возьмутся, то они года через полтора смогут построить самолеты, с которыми и «Шершням» будет справиться непросто. Но хуже всего получится, если они лицензии на свои моторы передадут тем же немцам: вот моторостроение в Германии было поставлено крайне неплохо, и про аэродинамику немцы уже многое поняли. А еще, что было самым противным, они раньше большинства русских генералов сообразили, как лучше самолеты применять — а самолетов у них оказалось, к Сашиному удивлению, гораздо больше ожидаемого. По примерным прикидкам, даже больше двух тысяч штук, и это если считать только те, что по характеристикам приближались к русским «Лазоревкам». А Николай Николаевич, крайне желая резко производство самолетов нарастить (а их в России пока что только заводы Розанова изготавливали), сообщил Саше, что «германец каждый божий день делает по пять новых самолетов». Да, из этого самого и палок, но немцы решили, видимо, «взять количеством» — а подготовить «одноразовых пилотов» у них точно было из кого: все же образованной молодежи у них для такого дела хватало.

Да, из тряпичные самолетики те же «Шершни» сбивали без особого труда, но немцы придерживались простого принципа: «Ordnung muss sein». А Саша данный тезис интерпретировал все же немного иначе: не «порядок бьет класс», а «количество». Потому что в России к этим «Шершням» моторов пока выпускалось по десятку в месяц, и еще столько же могли отремонтировать капитально (причем мотор капремонту поддавался раза два от силы). А при рабочей нагрузке по пять, а то и по десять часов в сутки мотор «заканчивался» уже через неделю — и вот как раз через неделю войны в строю осталось всего два десятка этих очень нужных машин. И ситуация выглядела более чем печально, но тут очень удачно сработала давняя Сашина «заготовка» — и «мировое моторостроение» внезапно практически остановилось. По одной, и выглядящей на первых взгляд незначительной, причине.

В США работали две американских компании, которые выпускали свечи зажигания, а еще были три компании, которые принадлежали как раз Андрею. Но Андреевы — они там только свечи собирали из поставляемых из России деталей, а американские — они свечи производили с изоляторами из слюды — а такие для моторов авиационных не годились совершенно. В Европе «сборочных свечных заводиков» было штук семь (из которых три располагались в Германии), но и они занимались лишь сборкой этих незамысловатых изделий, а основной поток свечей шел как раз из России, и цены не свечи были совершенно демпинговыми, так что никто там даже не помышлял собственное производство налаживать. И тут, причем «совершенно внезапно», поток столь нужных для того, чтобы моторы работали, изделий мгновенно прекратился. Совсем прекратился — а по оценкам инженеров компании Розанова для того, чтобы просто воспроизвести не самые простые технологии изготовления керамических изоляторов из глинозема потребуется не менее полугода, причем при более чем изрядном финансировании. Понятно, что немецкое или австрийское правительство денег на это не пожалеют — но эти деньги придется изъять из других статей и без того очень напряженного бюджета. И прежде всего их придется изъять из бюджета военного…

Относительно источника денег у Саши все же состоялся спор с Андреем, которые решил, что «на свечи» немцы все же деньги извлекут из статей «мирных», и в первую очередь сократят расходы на гражданскую медицину и образование. Но Саша его доводы оспорил:

— Андрюш, бумажки они могут из любого кармана доставать, это как раз вообще неважно, откуда они формально считаться будут. Тут все проще: для изготовления необходимого оборудования немцам или австриякам придется дополнительными заказами загрузить заводы, которые сейчас клепают пушки и снаряды, а следовательно пушек и снарядов они приведут меньше. И меньше за них от правительства денег получат — и вот как раз в этом месте именно военные бюджеты и просядут.

— А ты частный капитал вообще не рассматриваешь? Он же может заказать нужное оборудование где-то за границей.

— За какой границей? В Европе все заняты производством оружия и боеприпасов, так что единственная свободная заграница — это США. Но тамошние компании, которые слюдяные свечи делают, и так неплохо живут: цены поднялись, расходы на производство не выросли, зачем им-то стараться? Автомобилям нынешним и такие свечи подходят. Европейский частник в США ничего заказать уже не может: их бумажки янки не принимают, понимают, что по результата войны они именно в бумагу превратятся, а все золото Тройственный Союз сейчас тратит на закупку нефти, своей-то у них нет. И частнику правительства этих стран золота просто не дадут. Так что остается только госзаказ — но тут тоже ситуация не самая простая, ведь разобраться в том, кто заказ может выполнить, а кто нет, очень непросто. Так что денежки пойдут из бюджета и пойдут в местные компании, но исключительно из бюджета военного. Другое дело, что правительства могут под шумок и социальные бюджеты сократить, но нам на это вообще плевать.

— Как бы нам не пришлось бюджеты такие сокращать…

— А мы их сокращать как раз не будем. По той простой причине, что нам их просто некуда сокращать: если мы, скажем. сократим финансирование строе или школ, то производить на эти деньги что-то другое все равно не получится. Учительницы наши, спасибо твоей Оле — девчонки с образованием прогимназии или простых школ плюс полугодовые учительские курсы, их к станку не поставить. А даже если бы и можно было поставить — зачем? Мы сейчас технически можем производить по сто пятьдесят тысяч карабинов в месяц, а делаем пятнадцать — и те на склады пока отправляются. Потому что нет солдат, которые из них стрелять умеют, нет! Их еще минимум полгода учить надо, но больше сотни тысяч умелых мы через полгода не получим — а поэтому нам и патронов хватает, и вообще все, что мы делаем, мы делаем с запасом. Не потому что мы ненужные вещи делаем, а потому что ими пока пользоваться людей не научили…

— Ну, тут ты, пожалуй, прав. И учительницы нам к следующему лету тысяч сто умелых рабочих подготовят.

— Опять нет: они подготовят тех, кого можно будет учить, чтобы они рабочими еще через год-другой стали, и это осознавать весьма грустно. Но выше головы нам не прыгнуть…

— Грустно. Но я вот что хоте тебе сказать: ты с ребятами из ИМТУ не поговоришь? Они вроде что-то интересное про самолеты придумали…

— У нас таких придумщиков знаешь сколько? Со всеми говорить…

— А это не придумщики. Там профессор Жуковский воздухоплавательный кружок организовал, и они под его руководством всякие разработки ведут. Я им денег на такое выделил, вот они ко мне и пришли, сказали, что вроде что-то интересное придумали. То есть самолет новый придумали — но я-то в них вообще ничего не понимаю! Посмотри, а? А то они говорят, что за довольно небольшие деньги они могут организовать массовое производство машины, а она — по их словам — куда как лучше твоей «Лазоревки». Ну, для применения в военных целях лучше…

Со стрелковым оружием (а конкретно — с карабинами «Мондрагона-Волкова») получилось довольно забавно. Валерий Кимович все же специалистом (и тем более конструктором) оружия не был, поэтому он передал своим инженерам-оружейникам для воплощения эскизы обычного автомата Калашникова. Но калаш — это не только конструкция, в нем используемые материалы играли решающую роль (и поэтому все зарубежные копии, как лицензионные, так и «пиратские») качеством сильно уступали изделиям советской промышленности. А вот с нужными сталями ко времени войны с Японией было вообще никак, и именно по этой причине в производство пошел именно «самозарядный карабин» — то есть калаш, у которого переводчик огня на автоматическую стрельбу просто не мог поставиться. Потому что несколько «опытных экземпляров» показали, что при стрельбе очередями ствол перегревается так быстр, что после полусотни выстрелов подряд он просто из строя выходит — и при стрельбе «одиночными» все же карабин выдерживал до тысячи выстрелов, и даже больше — при надлежащем уходе. Но даже при этих условиях (и после долгих испытаний) было решено снабжать карабины магазинами на двенадцать всего патронов (а «увеличенные» на шестнадцать могли получить только особо отличившиеся солдаты, доказавшие, что они оружие освоили очень хорошо).

А вот пулемет на базе калаша — с ним тоже все было не особо сладко, для защиты от перегрева на него надевалось алюминиевое оребрение (что, впрочем, помогало не особо сильно), и в наставлении по использованию пулемета особо оговаривалось, что запрещается выстреливать одну ленту без перерывов (длительность перерывов в наставлении тоже регламентировалась, хотя было и понятно, что в бою мало кто рекомендации будет выполнять), а ленты, поставляемые к пулемету, вмещали от тридцати до пятидесяти патронов (а не самая удобная процедура зарядки ленты все же давала стволу немножко подостыть). Но в любом случае этот пулемет по боевым характеристикам сильно уступал тому же «максиму» — и специалисты-материаловеды все время старались как-то улучшить используемые материалы.

Старались — и к началу десятого года все же определенных успехов в этом деле достигли. По крайней мере пулеметы с новым стволом могли и сто патронов одной очередью выпустить. Правда, от замены стали ствол подорожал уже вчетверо, к тому же такой стали просто не хватало — и заводы продолжали выпуск все тех же карабинов — правда, магазин на шестнадцать патронов стал уже «штатным». Однако, как ни крути, этот карабин был посложнее мосинки и в конструкции, и в обслуживании, так что подавляющее большинство солдат (особенно из числа мобилизованных) его «освоить» вообще не могли.

Саша постарался изучить «феномен», о котором он еще во время учебы читал — а именно то, что больше половины солдат русской армии в первую мировую даже перезарядить винтовку не умели ведь процедура-то очень простая. И изучил — но не на примере винтовки, а на примере «моторизованной техники», а точнее, «мототелег». Все объяснялось просто: крестьяне до ужаса боялись любой техники посложнее топора и мотыги, а существующая в армии система «обучения» просто не давала мужикам времени на преодоление этого страха.

Система была проста и «надежна, как швейцарские часы» — с учетом поголовной неграмотности новобранцев: их учили по принципу «делай, как я». И мужики делали, просто повторяя за унтером то, что он им показывал. Но унтер, как только видел, что мужики успешно за ним повторили, на этом обучение заканчивал — а мужик уже на следующий день все, чему его «научили», намертво забывал. Ему ведь и не нужно это было: в армии для обучения солдат стрельбе на год выделялось по четыре патрона к винтовке, а все остальное время мужик винтовку с собой таскал как «бесполезный груз». И прекрасно знал, что он из нее даже толком стрелять не умеет, так что когда началась война («в прошлой истории»), на марше большая часть солдат просто выкидывала взятые с собой патроны в придорожные канавы: зачем бесполезный груз-то тащить?

Но сейчас ситуация выглядела достаточно кисло, и в учебных отрядах, созданных по распоряжению Николая Николаевича, бойцы «охранных отрядов», назначенные инструкторами, солдат учили совершенно иначе. Сначала словами объясняли каждую отдельную операцию, а затем уже, пользуясь тем же способом «делай, как я», каждую операцию по-отдельности доводили у обучаемых мужиков до полного автоматизма. Невзирая на время доводили: так, например, выполнение команд «снять крышку ствольной коробки» и «поставить крышку ствольной коробки» солдаты изучали в среднем около недели. А на следующей неделе изучали, как снять и поставить боевую пружину…

Причем такой «слишком уж растянутый график учебы» не с потолка был взят, а на основании опыта, полученного еще в Японскую войну — зато через полтора месяца именно такого обучения солдат можно было начинать обучать стрельбе, и тогда уже они самостоятельно чистить карабины могли, что само по себе в армейских условиях было очень важно. А через три месяца учебы солдат начинали обучать «работе в поле» с использованием «передовой техники». И когда солдаты уже орудие осваивали, им и та самая «передовая техника» уже была не страшна. Очень передовая: Сашу больше всего удивляло то, что мужики, всю жизнь, можно сказать, провозившиеся с землей, сразу «освоить» простую складную киркомотыгу оказывались не в состоянии. А вот после карабина этот нехитрый «агрегат» у них ни малейших затруднений уже не вызывал: раскладывать и складывать сей нехитрый агрегат «обученные» новобранцы учились за полчаса, а не за пару дней, как необученные…

Ну а после «начального курса» солдат начинали учить уже «работать с настоящей техникой», то есть показывали, как не искалечиться, выталкивая грузовик из грязи, как ездить на мотоцикле (не управлять, а просто на нем ехать), и прочие премудрости людям давали — и по Сашиному мнению где-то к весне солдаты будут готовы выполнять ту работу, для которой их и мобилизовали. Работать обычными солдатами, но работать так, чтобы на войне остаться все же в живых.И новобранцы, попавшие на учебные курсы в компанию Андрея, уже через месяц начинали догадываться, как же им повезло: на фронтах обстановка была все же очень непростая и слухи о потерях среди народа распространялись очень быстро. Об «огромных потерях», хотя Валерий Кимович считал их довольно скромными, а генералитет — и вовсе «ничтожными».

С ноября Саша все свободное время (то есть вообще все свое время) проводил в Подлипках: именно там делалось то, с помощью чего он собирался «защищать Родину» в Европе. То есть разные полезные в этом деле вещи делались очень много где, но именно на «тракторно-артиллерийском» заводе инженеры компании «ковали оружие победы». Простое оружие: танки, только Валерий Кимович еще в школе где-то прочитал, что появление танков на Западном фронте Германии вызвало у солдат рейхсвера неконтролируемую панику — и, если и «в этой истории» получится что-то подобное провернуть, то — по мнению Саши — можно будет вывести Россию из войны с минимальными потерями и максимальными приобретениями. Причем размер как раз приобретений он определил заранее.

И не только «сам определил и сам стал приобретать», он все же смог уговорить Николая согласиться с выработанными им целями войны. И, соответственно, война продолжалась в рамках разработанного Валерием Кимовичем плана. Ну, в целом «в рамках», потому что случались и различные «тактические отклонения» от плана, как в силу действий германской армии (а австро-венгерская, казалось, вообще под этим планом просто подписалась и старалась все сделать, как было ей предписано), так и в силу действий армии русской. А точнее, в силу того, что Николай Николаевич довольно быстро, пользуясь допущенными в самом начале войны провалами некоторых генералов, армию от «назначенцев» прилично так зачистил и оставил в ней командующими разных уровней все же людей, свою работу знающих. Но небольшой проблемой неожиданно стало то, что теперь генералы действительно работу свою выполняли очень хорошо, и всегда с большим успехом пользовались ошибками, допускаемыми противником — а в результате фронт продвинулся гораздо дальше, чем ожидал Саша. В частности, на севере русская армия, просто отражая наступление рейхсвера, в контратаке взяла не только Торн, но и Бромберг, перерезав важнейшую линию снабжения германский частей, дислоцированных в Пруссии, а это создало сразу две локальных проблемы. И первая заключалась в том, что для защиты Бромберга туда требовалось доставлять огромное количество боеприпасов (главным образом мин для минометов и артиллерийских снарядов) — а железнодорожного сообщения с занятой русскими войсками территорией там просто не существовало. А вторая причина была известна одному лишь Саше: он, составляя свои планы, имел в виду, что через Бромберг германские войска будут отступать — ну, когда время придет, а теперь у немцев такого удобного пути для отступления не было, и Саша подозревал, что из-за этого весной они и сопротивляться будут куда как сильнее.

Впрочем, пока что его текущее положение на фронтах волновало довольно мало: русская армия свои проблемы пока что решала. Через задницу, но все же как-то решала: главная неприятность (для русской армии) заключалась в том, что сам Бромберг располагался «на другом берегу Вислы», а моста для автомобилей в городе не имелось. И вообще в городе никакого моста через Вислу не было, а сухопутная дорога к городу проходила буквально вдоль фронта, и чтобы эту дорогу не оставить противнику, этот относительно небольшой участок фронта с русской стороны защищали две пехотных дивизии (которым, между прочим, тоже всякого доставлять нужно было в огромных количествах), так что сюда пришлось чуть ли не треть имеющегося в армии автотранспорта перевести. Что обеспечило уже проблему с поставками бензина, который тоже доставлялся автотранспортом — а чтобы уже этот транспорт защитить (от бомбардировок с воздуха главным образом), пришлось в этом районе держать шесть десятков «Шершней», при том, что к декабрю количество этих истребителей едва удалось довести до сотни.

Однако забрать эти очень недешевые и малодоступные машины было невозможно: сбылись самые худшие ожидания Валерия Кимовича и итальянцы передали немцам лицензию на производство авиамоторов. Да, пока что со свечами зажигания в Тройственном Союзе было очень грустно, но к итальянскому мотору вполне годились свечи автомобильные, так что у германских авиастроителей было где нужные свечи для самолетов взять. И, кроме изъятия их из автомобилей, они и свое «производство» наладили. Точнее, две небольших германских компании наладили то, что можно было назвать «ремонтом свечей», ведь, по сути, у них была единственная проблема с изготовлением керамических изоляторов, а вот в металлургии немцы проблем особых не имели, так что они вышедшие из строя свечи просто разбирали и в старую керамику втыкали новое «железо». Конечно, такие свечи они использовали не в авиамоторах, но вот заменить свечи в моторах автомобильных (откуда для самолетов их вытаскивали) стало уже возможно…

Но в любом случае эта «небольшая деталь» сильно сдерживала германскую автопромышленность, что, естественно, сказывалось и на обеспечении армии всем прочим, так что все же русским войскам воевать становилось немного проще. Но именно что немного: все же отечественная промышленность по большинству позиций все еще сильно отставала и он немецкой, и от австрийской. Просто потому отставала, что рабочих было крайне мало — и Саша все же смог продавить (главным образом через фон Плеве и Сергея Александровича) царский указ об изменении политики образования «кухаркиных детей». Поздновато указ появился, только в декабре (а учебный год в России давно уже начинался в конце августа), но по крайней мере в нескольких центральных губерниях России были в срочном порядке открыты «подготовительные школы» для детей рабочих, куда этих детей отправляли уже в обязательном порядке, вообще не обращая внимания на желания самих рабочих.

Причем Сергей Александрович в Московской губернии (учитывая пожелания Андрея Розанова в большей степени) еще и выделил довольно приличные деньги из бюджета губернии на выплату жалования учителям таких школ, а так же выпустил «губернский закон», по которому люди, получившие образование по крайней мере в объеме шести классов гимназии, исключались из мобилизационных списков до тех пор, пока они в «народных школах» работают. Понятно, что «закон» этот касался только мужчин — но благодаря ему в школах, даже самых в бытовом плане убогих, недостатка в учителях не стало.

И вот Валерия Кимовича именно это следствие указа удивило очень сильно. Потому что когда Николай мобилизацию только объявил, количество добровольцев, желающих срочно встать на защиту Родины, буквально зашкаливало: на пункты призыва народе приходило на четверть больше, чем рассылалось повесток. Не везде, в основном это произошло в губерниях русских и белорусских, а так же много добровольцев было в левобережной части Малороссии, но к зиме, как видно, «патриотизм» слегка подугас и желающих от мобилизации отвертеться стало довольно много. Хотя, как показалось Саше после разговора с учителями, которые «завербовались» в новенькую школу в Подлипках, и довольно много бывших гимназистов сочли такую работу как раз «проявлением патриотизма»: люди, здраво оценивающие свои «физические кондиции», всего лишь считали, что таким образом они просто больше пользы стране принесут. И в целом это было верно, просто подобных патриотов все же в процентном отношении от общего количества «новых учителей» оказалось не особо много. Но сам факт того, что теперь в школах учителей стало много и даже крестьянские дети получили возможность получить приличное образование, Сашу радовал. А так же его радовало то, что теперь довольно многочисленные «ремесленные училища», организованные компанией Андрея, получили и «официальный статус», и все же довольно приличное финансирование из госбюджета. По большому счету, это были копейки, но копейка, как известно, рубль бережет — а рублей корпорации Андрея теперь требовалось очень много, ведь поток доходов из-за границы просел очень сильно…

Вообще друзья занимались главным образом «экономикой», и Саша искренне считал, что компания в политику практически и не лезет. То есть все же тезис Карла Филиппа Готлиба фон Клаузевица (а не Ленина, как почему-то думали большинство современников Валерия Кимовича) о том, что «политика — это концентрированное выражение экономики» товарищи сомнению не подвергали, но они старались в собственно политику влезать только для того, чтобы в «своей экономике» что-то получше и побыстрее сделать. И даже в Персию Саша полез не ради политики, а чтобы решить некоторые совершенно «экономические» свои проблемы. Но, как говорил еще Перикл, если вы не интересуетесь политикой, то это не значит, что политика не интересуется вами — так что внешне много выглядело именно как вмешательство друзей в политику. Но, как считал Саша, это только так выглядело: он ведь даже в Персии не «свою политику проводил», а всего лишь продолжил ту, которую начали там вести два предыдущих Александра, занимавших Российский трон…

И в Подлипках он продолжал, по собственному убеждению, выполнять всю ту же работу: защищал свою страну «экономическими методами». И здесь, в этом крошечном подмосковном городке, как раз «экономика» предстала в наиболее концентрированном виде. Точнее, тут наиболее ярко проявились все экономические проблемы страны — просто потому, что сейчас здесь сконцентрировались самые передовые технологические ее достижения.

В качестве «прототипа» производимого в Подлипках танка Саша взял советский танк Т-50. То есть он просто нарисовал его на картинке, а всем остальным при разработке готового изделия занимались все же инженеры — и у них получилось сделать что-то вполне достойное. И даже к зиме поставить на тане автоматическую пушку: заводские «артиллеристы» автоматику все же довели до рабочего состояния, а выяснив, что пушка именно для танка предназначается, ее и немного «усовершенствовали». То есть вместо совершенно ручной лебедки, поднимавшее двухпудовую ленту в зарядному устройству, поставили лебедку электрическую — и теперь с пушкой мог управляться один человек.

И это было очень хорошо — ну, то, что танк научились делать «настоящий», но всех проблем с производством это решить не могло. Даже после того, как на завод было переведено полтора десятка профессиональных сварщиков, выпуск машин все еще не достиг пяти штук в неделю: корпусов-то столько теперь могли за сутки сварить, но превращение корпуса в действующую машину занимало очень много времени и сил, а рабочих, чтобы работу одновременно на нескольких машинах проводить, просто не хватало. А еще больше не хватало для укомплектования танков башен: привезенный на завод германский паровой молот, на котором предполагалось гнуть броневые листы, оказался «некомплектным», там какие-то клапана должны были ставить немецкие наладчики и их они, вероятно, с собой собрались привезти — но не привезли, а отечественные инженеры пока что не сумели разработать «отечественный аналог». Вроде бы и изделие простое, но то, что сумели сделать на заводах компании Андрея, почему-то разваливалось после примерно пятнадцати минут работы.

Саша уже в ИМТУ проблему перекинул, и Николай Егорович вроде даже сказал, что «суть проблемы понятна» — но Жуковский был по уши занят с доведением своего истребителя и просто не мог отвлечься на решение дополнительной задачки, так что пока башни изготавливались «по обходной технологии» (то есть просто сваривались из двух дюжин отдельных сегментов) — и на это все свое время тратило больше половины имеющихся на заводе сварщиков.

Но и это было лишь малой частью проблем. С моторами для танков тоже было напряженно. На танки было решено ставить списанные моторы от самолетов (после третьего капремонта сильно дефорсированные двигатели могли нормально использоваться «на земле») — но пока моторов списывалось очень немного, а ставить на танки моторы новые никто вообще не собирался. Потому что их и на самолеты не хватало, а увеличить производство… лишь «профессиональная выдержка переговорщика» удерживала Сашу от впадения в бешенство. Он ведь очень хорошо знал, что как тут не бесись, больше умелых рабочих просто не появится — а если все же сохранять спокойствие и действовать планомерно, но, глядишь, к лету с рабочими и полегче станет.

А еще он решил (после обстоятельного разговора с Николаем Николаевичем Романовым) задействовать и еще один «неочевидный» источник рабсилы. Просто в разговоре главнокомандующий как-то мимоходом заметил, что в том же Бромберге военная полиция работает — несмотря на то, что фронт местами находится менее чем в трех километрах от города — в очень комфортных условиях. Потому что полиция германская (а в городе осталось около двух сотен немецких полицейских, главным образом пожилых, которые не попадали под мобилизацию и вернувшихся на службу отставников по возрасту), сама прекрасно за порядком следит. А после дополнительных Сашиных расспросов сказал, что «немцы — народ дисциплинированный, и им неважно, какая тут власть, им главное — чтобы порядок был», а так как русская армия снабжение города продуктами и прочими предметами первой необходимости обеспечивает, они как раз порядком и занимаются. И немцы (не полиция, в простые горожане) с удовольствием нанимаются на разные «вспомогательные работы», ведь за них русская армия платит русскими деньгами, на которые те же продукты купить получается гораздо дешевле, чем за марки.

Так что Саша подумал, что можно попробовать и немецких рабочих на некоторые (именно «вспомогательные») работы нанимать, но главное — он внес существенные правки в собственные «планы на будущее». В уме внес, потому что эти планы он никому еще не озвучивал. Точнее, он озвучил часть этих планов, и сказанное им понравилось и Николаю Николаевичу, и — особенно — Николаю Иудовичу, так что война с австрияками пошла по несколько неожиданному (для австрийцев) пути.

Николай Николаевич отдал приказ «австрийцев в пен не брать» — правда, смысл приказа сильно отличался от того, который в свое время отдал товарищ Ватутин. И всех солдат и офицеров австро-венгерской армии, которые сдавались в плен, просто выгоняли обратно в Австро-Венгрию. Причем выгоняли не только солдат, но и гражданское население, которое на отвоеванных территориях находилось, но гражданских депортировали не поголовно, а я некоторыми исключениями. Словаков просто отпускали домой — если те в качестве дома называли ту часть, которая теперь стала называться Словакией, а словаков на этих землях вообще не трогали. Еще не выселяли русинов (и даже помогали им свое гражданское правление какое-то организовывать) — а вот всех прочих под гребенку выметали.

И такая «политика» неожиданно для многих дала очень интересные — и с военной точки зрения полезные — результаты: части австрийской армии с преобладающим числом русинов просто переходили на русскую сторону, причем вместе с оружием, словаки тоже массово сдаваться стали, а прифронтовая территория (со стороны противника) очень быстро становилась безлюдной. Потому что «русские только людей выгоняли, разрешая с собой взять лишь кошек, собак и то, что можно в руках унести» — и народ предпочитал уйти «заранее, но с вещами». А уходя, они еще и сжигали за собой дома и все прочее, так что австрийской армии трудностей сильно прибавилось.

Но еще больше трудностей возникло у австрийского правительства: бегущие от русских (и депортированные) люди сильно накалили «межнациональую рознь» в Двуединой Империи, и Саша (а так же довольно многие в руководстве Российской Империи) считали, что развал Австро-Венгрии уже не за горами. И это, по мнению Валерия Кимовича, было неплохо, но все же развал тут можно было считать лишь «дополнительным бонусом». А основная работа предстояла в Германией — но вот там все было весьма напряженно. Потому что рейхсвер оставался очень профессиональной и прекрасно подготовленной армией, а некоторые «экономические проблемы» Вильгельм решил, причем сугубо «политическим способом»: воспользовавшись тем. что у Британии возникли серьезные проблемы в колониях, он заключил с англичанами сепаратный мир — и теперь поставки всякого очень немцам для войны необходимого пошли из США практически без проблем. А так как русские армии в ожидаемое наступление не пошли, немецкие генералы приличную часть своих войск перебросили на Западный фронт — и в декабре Дюнкерк и Кале уже начали обслуживать германскую морскую торговлю. А французские докеры тоже оказались «дисциплинированными», так что в портах у немцев особых проблем не возникало…

По этому поводу у Саши с Вячеславом Константиновичем произошел серьезный такой спор: агенты фон Плеве «добыли» планы Германии на текущую войну, в которых намечалось после разгрома Франции начать всерьез уже воевать с Россией, и он всерьез опасался, что в одиночку Россия против Германии не выстоит. Но тут уже Сашу поддержал Николай Николаевич, который был предварительно ознакомлен с тем, как компания Андрея Розанова готовится разобраться с этой проблемой — так что спорщики разошлись, каждый при своем единственно верном мнении, однако относительно хорошие их межличностные отношения не испортились. Почти не испортились, хотя «на прощание» Вячеслав Константинович и заметил:

— Я не знаю, по какой причине Николай Николаевич вас тут поддержал, но я остаюсь в убеждении, что даже ваша компания победить всю прусскую промышленность не сможет и России придется себя защищать большой кровью. Так что если вы готовы эту кровь пролить, то на меня в поддержке ваших начинаний можете далее не рассчитывать.

— Вячеслав Константинович, мы уже лет пятнадцать как знакомы, и вы прекрасно знаете: я кровь проливать не боюсь, но кровь эта должна быть все же врагов России, а не русской. И все же я предпочитаю решить все вопросы бескровно — так что если мы сможем показать немцам, что нападая на Россию, они своей кровью умоются… А мы им это точно покажем.

И «показуха» началась третьего марта: русская армия перешла в наступление в Пруссии. Сашины ожидания частично оправдались: появление на поле боя танков (которые оказались в текущей истории «несокрушимыми крепостями», так как даже германские полевые пушки калибра семьдесят пять миллиметров оказались против них бессильны, нагоняли на немецких солдат дикий ужас, а идущая следом за танками русская пехота тоже немцев радовала не особенно сильно. Просто потому, что за прошедшие полгода в «солдатских школах» удалось выучить почти двести тысяч человек, владеющих не только карабинами Мондрагона-Волкова, но и «одноименными пулеметами», а то, что буквально в каждом взводе у русских пулеметов было по четыре штуки, а патроны для них казались неисчерпаемыми, немецких солдат полностью деморализовало. И за два месяца в плен было взято больше двухсот тысяч немцев, а к середине мая во всей Пруссии у немцев остались только два плацдарма — около двухсот тысяч солдат были заперты возле Данцига и чуть больше сотни тысяч оказались в окружении вокруг Кенигсберга.

И именно тогда Николай предложил Вильгельму заключить мир. На очень простых условиях: вся Пруссия остается за Россией, немцы получают возможность вывести свои окруженные войска (хоть морем, хоть по суше), а Россию вообще не волнует, что Германия творит у себя на Западном фронте. Ну а в качестве альтернативы Николай предложил просто уничтожить и Данциг, и Кенигсберг артиллерией и воздушными бомбардировками, заодно превратив в груды щебня и Берлин, и Гамбург, и Лейпциг с Ганновером — и для демонстрации того, что это особых проблем для русской армии не составит, эскадра «Шмелей» уже в количестве почти полусотни самолетов пролетела над перечисленными городами.

И немцы этот мирный договор подписали. Конечно, Валерий Кимович ни на секунду не усомнился в том, что этот «мир» будет лишь относительно краткой передышкой перед следующей войной — но вот к «следующей войне» он панировал подготовиться куда как лучше. Просто потому, что лет за десять — а по его оценке немцы быстрее просто не успеют подготовиться — в России можно будет вырастить несколько миллионов по-настоящему умелых рабочих. И сельское хозяйство наконец организовать так. чтобы всякие природные катаклизмы вроде регулярных засух не вгоняли страну в голод.

Еще получившийся результат войны «примирил» его с фон Плеве, Вячеслав Константинович лично приехал в Богородицк, чтобы — как он сам сказал — извиниться на недоверие:

— Должен сказать, что я по-настоящему сильно ошибся. Я ведь знал, что вы на всякие выдумки куда как горазды, и знал, что вы многое стараетесь в тайне держать. Но я же знал, что вы в Подлипках строите, но никак не ожидал, что довольно незатейливая машина может дать русской армии настолько большие преимущества…

— Временные преимущества, Вячеслав Константинович, временные. Просто германец-то никак не ожидал, что его шрапнельные снаряды окажутся против этим машин совершенно бесполезными — однако у них имеются и снаряды бронебойные, для флота разработанные. И если бы не возникла у немца такая паника в войсках, то они бы могли быстро флотские снаряды в пехоту передать, и вот тогда бы нам пришлось туго.

— Но они просто не успели…

— Они немного не успели, а теперь они этими вопросами займутся очень серьезно и через несколько лет проблемы к нам вернутся. Так что расслабляться нем ни в коем случае нельзя…

— Судя по вашим запросам на усиление охраны ваших заводов, оружием занимающихся, вы уж точно расслабляться, как вы говорите, не собираетесь…

Но обсудить все эти вопросы поподробнее собеседникам не дал Андрей:

— Извините, Вячеслав Константинович, но я просто обязан Александра проинформировать немедленно. Саша, вышел императорский указ от обмене в связи с прекращением войны всех привилегий и льгот нашим заводам. И в указе прямо не говорится, но мне знакомые из канцелярии позвонили и сказали, что так как мы якобы на войне прилично нажились, с нас потребуют выплату в казну просто невероятных сумм. А некоторые заводы вообще собираются у нас забрать и передать…

— В казну?

— В казну бы не жалко, но вроде на них некоторые приближенные императора зарятся. А что нам теперь делать, я просто не знаю!

— Андрей Николаевич, вы рано паниковать собираетесь, я немедленно вернусь в Петербург и постараюсь то, о чем вы говорите, максимально быстро пресечь.

— Не получится, Вячеслав Константинович, — тихо проговорил Александр Алексеевич, — вам даже пытаться такое проделать не стоит. Потому что даже если вы и преуспеете в этом начинании, надолго вам все это задержать не получится.

— И что вы предлагаете сделать? Ведь сейчас ваши заводы как бы не половину военной мощи страны обеспечивают! А если их растащат разные дельцы…

— Вы, Вячеслав Константинович, не поверите… сразу не поверите, но решение таких вопросов уже было найдено очень давно, и даже на практике решение это было применено. Но там эффект масштаба сыграл, так что нам нужно вопрос решать с учетов ранее выявленных проблем.

— И как именно?

— А давайте мы сначала пойдем пообедаем, и за обедом обсуждение и начнем. На сытое брюхо их обсуждать все же надежнее. Просто потому, что обсуждение это сильно затянется, а будучи сытыми мы не будес спешить и все обсудим спокойно. И, я уверен, примем верное решение…

В Зимнем дворце в Петербурге состоялось совещание, посвященное результатам только что закончившейся войны. Как раз в середине июля состоялось, потому что мирный договор с остатками Османской империи десятого июля был подписан. Причем подписан он был уже с новым, чисто военным правительством: османские генералы пришли к выводу, что султанат во главе с абсолютно недееспособным правителем уже устарел как форма правления, и ликвидировали султанат не только фактически, но и юридически. Правда, так называемые «младотурки» страной правили еще хуже — тем более, что в прошедшей войне они явно поставили не на ту сторону и Османскую империю били уже сразу с четырех сторон, так что когда Россия предложила им подписать «мирный договор» (а по факту — просто капитуляцию), выбора у них уже не оставалось.

Собственно, именно по этой причине за столом на совещании появился генерал Николай Юденич, сегодня утром пожалованный — за взятие Константинополя — чином генерала от инфантерии. И за столом расположились еще четыре военных чина: генерал от артиллерии Николай Иванов, адмирал Евгений Алексеев, генерал-лейтенант Николай Рузский и утром же пожалованный полковником Михаил Матиясевич. И, хотя официально совещание касалось исключительно военных вопросов, на нем присутствовали господин Коковцов (как министр финансов) и господин фон Штюрмер (как министр иностранных дел). А фон Плеве, так же на совещание приглашенный, отсутствовал: из МВД сообщили, что «господин министр убыл из столицы для решения вопросов по поддержанию порядка в новых губерниях». Причина выглядела уважительной, но Николаю не понравилось, что в МВД просто не ответили на вопрос, куда именно министр убыл.

Впрочем, императора это волновало в самую последнюю очередь: он уже пребывал в состоянии тщательно скрываемого бешенства с той самой минуты, когда собравшиеся его буквально вынудили подписать указы об учреждении новых губерний. И ведь сам он понимал, что выдвинутый Николаем Иудовичем тезис о том, что «что с бою взято, то свято» поддерживается буквально всем российским обществом от высших дворян до последнего мужика — однако все это настолько не соответствовало подписанным ранее союзническим договорам…

Но тут уже он не смог возразить дяде, который (уже в очередной раз) напомнил племяннику о том, что первыми все обязательства по этим договорам нарушили французы, а затем и британцы, причем нарушили бессовестно и, по выражению Сергея Александровича, «нагло» — так что теперь на их мнение можно и даже нужно наплевать. Но тем не менее…

Тем не менее указы о новых губерниях он подписал, а теперь на совещании обсуждался вопрос уже о перевооружении русской армии — и тут уже Николай решил, что в этом вопросе он точно не пойдет на поводу у военных. Но при этом заранее с ними ругаться он не собирался и все же довольно спокойно выслушивал, что военный чины предлагают: отклонить их предложения никогда поздно не будет, но сначала нужно просто успокоиться — чтобы и отказать им именно спокойно и аргументировано. Так что царь изобразил на лице максимум внимания и действительно стал слушать, что тут обсуждается.

И обсуждение начал младший по чину:

— Лично я вижу одно серьезное преимущество так называемого облегченного патрона Волкова: он легкий, а посему солдат в походе при себе несет уже не пятьдесят патронов, а минимум сто. И я употребил слово «минимум» потому, что в монгольском походе солдаты, как правило, с собой брали по двести пятьдесят патронов, а монгольские ополченцы одной вьючной лошадью перевозили по две тысячи патронов и даже больше. Кроме того, так как у нас и монголов солдаты пользовались так называемой винтовкой Волкова, в магазин которой помещается по двенадцать патронов, в бою бойцы союзнических отрядов получали подавляющее преимущество перед китайскими солдатами. Проще говоря, рота монгольского ополчения за менее чем полчаса могла уничтожить китайский батальон даже не используя более тяжелого оружия.

— Довод так себе, — лениво заметил Николай, — в монгольских степях эта винтовка, возможно, и хороша, но у нас, в русской армии винтовки используются калибром в три линии, а не в семь миллиметров, и нам использовать такой патрон, чтобы не мучиться с обеспечением солдат боеприпасами, не след. К тому же, как я слышал, винтовка сия крайне недолговечна…

— Вам, ваше величество, устаревшую информацию сообщили, — басом ответил на невысказанный вопрос Евгений Иванович, — недолговечными сии винтовки были благовещенской выделки, из тех, что в армию Коджона в Японскую войну поставлялись. Но и стоили они копейки, а нынче, когда их в Корее на заводах Розанова выделывают по верной технологии… подорожали они не сильно, а вот по надежности… патрон-то вроде как более слабый, чем на нашей трехлинейке, и ствол из той же стали легко до десяти тысяч выстрелов выдерживает без заметного износа. Ну, при должном, конечно, уходе за винтовкой — но и у Коджона, и в наших частях в Порт-Артуре, где винтовки сии армия использует, уход должный обеспечивается усердно.

— Ну, допустим. Но вы же предлагаете не винтовку Волкова в армию основной взять, а карабин Мондрагона-Волкова — а это дело совсем иное. Даже трехлинейка в армию поставляется по двадцать семь рублей, а за его карабин компания Розанова запрашивает куда как больше ста рублей! У нас что, в армии деньги девать более некуда?

— У нас избытка денег точно нет, — флегматично заметил Владимир Николаевич, — однако не могу не указать, что в конечном итоге переход на карабин Мондрагона-Волкова армии выйдет куда как дешевле, чем если бы мы продолжили использовать нынешние трехлинейные винтовки.

— Вы, господин Коковцов, в школе арифметику плохо учили? По-моему, сто с лишним рублей все же больше двадцати семи.

— Я, ваше величество, — столь же флегматично ответил министр финансов, — деньги считать по должности обязан хорошо. И, позвольте обратить ваше внимание, в словах своих специально указал, что дешевле карабин получится «в конечном итоге». Да, с завода он в армию поступит по сто семнадцать рублей, а еще к нему десяток магазинов ценой по два рубя за штуку докупить будет нужным. Вот только карабин сей поступает с гарантией на пять тысяч выстрелов, а проведенные артуправлением испытания показали, что для него и десять тысяч — далеко не предел. Но пусть будет только пять — и что же мы увидим как раз в конечном итоге? Патрон к трехлинейке казне обходится в пять копеек, самую малость побольше, но малость мы тут опустим. А патрон к карабину Волкова пойдет уже по цене семнадцать копеек за десяток, а круглым числом менее двух копеек. С тысячи патронов разница уже составит более тридцати рублей, с пяти тысяч — более ста шестидесяти. И вот если считать подобным образом, то можно даже решить, будто карабины сии армии вообще бесплатно поставляться будут. К тому же заводы Розанова могут карабинов сих в год поставлять более чем по миллиону штук…

— Но, насколько мне известно, обучение солдат владению сим карабином обходится весьма дорого, да и времени занимает от полугода и более.

— А вот это, Ваше величество, –произнес Сергей Александрович тихо, но так, что его все прекрасно услышали — уже будет проблемой не армии. В ремесленных училищах, организованных Андреем Розановым при своих заводах, все мальчики еще и стрельбой и обслуживанию карабина этого особо обучаются, и при выходе из училища они оружием владеют не хуже солдата, такое обучение прошедшего в течение года. То же сейчас и в народных школах в губернии моей проводить начали: солдат, прошедших войну в Пруссии и в отставку отправленных, там за весьма скромную сумму учителями военного дела нанимают. И выгода выходит даже не двойная: мальчишки по природе своей к оружию тянутся, а к учебе военной их допускают разве что они прочие науки хорошо осваивают, так что и мастеровые из них куда как лучше выходят, и для возможной мобилизации они уже подготовлены получаются.

— Но в тысячи школ дополнительных учителей набирать — это ведь тоже расход немалый!

— Ну, у Розанова, может, и расход, я не знаю, как он с отставными солдатами рассчитывается. А в народных школах военное обучение идет за плату, невеликую, чтобы каждому она была по карману, но за выплату жалования отставникам сего хватает. И на обучение девиц делу фельдшерскому, тоже за особую плату проводимое, казна опять же ни копейки не тратит…

— Хорошо, закончим с этим… с карабинами. А вот по прочим видам оружия…

— Я, Ваше величество, — по следующему вопросу отвечать начал Николай Николаевич Юденич, — считаю, что поставляемые компанией Розанова мортирки полевые четырехдюймо… стомилиметровые в нынешних условиях, то есть при обеспечении частей автомобилями в достатке, будут орудием крайне полезным. Не везде, тут я, пожалуй, соглашусь с Николаем Иудовичем, но в боевых условиях в горной местности они оказались исключительно полезными. Без лукавства скажу: большей частью их применение на Черноморском побережье и даже в походе на Багдад и позволило нашей армии столь просто победить… а по сути дела просто разогнать османские войска. Ведь граната такой мортирки, у Розанова миной именуемая, взрывается не слабее снаряда шестидюймовки, а умелый расчет за минуту до шести таких мин по врагу выпустить может. А оттого один взвод пехотный, мортирками этими обеспеченный, стреляет так, что врагу кажется, будто по нему пяток батарей тяжелых гаубиц лупит. И мы, почитай, почти нигде после проведения обстрелов вражеских позиций перед нашей атакой сопротивления и не встречали: османы просто с позиций убегали в панике, оружие бросая.

— А цена, что самого миномета, что мины для него, вообще ничтожна. Так что хотя расход боеприпасов получается весьма велик, все равно в итоге в бою выгода выходит крайне заметная, — добавил Владимир Николаевич. — оттого, что и наши потери в людях, можно сказать, полностью убираются, и оттого, что иных боеприпасов далее уже тратить нужды нет.

— С этим понятно, а по артиллерии и этим, как их…

— Позвольте мне сей вопрос первым осветить, — тут же поднялся Николай Иудович. — Поскольку я был первым противником применения этих пушечек, первым же я и ошибку свою признаю. Орудие это вышло у господина Розанова весьма легким, расчет из четырех человек на руках его куда пожелает переставить может. А в боях с врагом, что по уставам германским и австрийским воюет, оно оказалось исключительно полезным.

— Хм… а почему по германским уставам, что, против иных оно не годится?

— Так у германца-то при подготовке окопа положено землю на бруствер перед окопом выкладывать, а снарядик из пушчонки этой, хоть и невелик он, при попадании в такой бруствер прекращает землю в… как в инструкции, господином Волковым составленной сказано, в поражающий элемент. Если грунт каменистый, то камнями с бруствера солдат вражеских изрядно покалечит, а даже если там и песок сплошной, то тоже выходит замечательно: песком да землей солдатам так глаза запорошит, что они уж и не видят ничего. А уж супротив пулеметных позиций, что германец из дерева и земли обустраивает… как солдаты шутят, вражеский пулеметчик против пушки этой — смертник-доброволец. Да и пушка настолько мала, что ее за любым кустом замаскировать не труд великий, а ежели при стрельбе из нее еще и солдатики ружейный огонь ведут, то враг и не увидит, отель по нему стреляют. Конечно, она куда как подороже минометов будет, но она-то стреляет весьма метко, так что пользы от нее немало.

— Позвольте мне дополнить Николая Иудовича, — к обсуждению подключился генерал Рузский. — Пушка сия сама по себе оказалась еще и весьма удобной для уничтожения вражеских автомобилей, и особенно броневиков.

— Но зачем нам нужны пушки снова непонятного калибра? На флоте давно имеются орудия Гочкиса калибром самую малость больше, и зарядов к ним запасено… Опять же, на казенных заводах производство их налажено.

— Вы правы, Ваше величество, в калибре разница невелика. Однако патрон к пушке Розанова уже в полтора раза легче, значит возить их проще. Кроме того, он и короче на треть — а значит, в тот же танк Волкова их можно погрузить куда как больше. А вот в танке такая пушка, да еще автоматическая — это орудие уже совсем иное получается. Против броневиков германских лучше, мне кажется, и придумать ничего невозможно: танки наши более тысячи броневиков сожгли за два месяца. Их, как Николай Иудович говорил, и простой такой пушкой сжечь не особо сложно, но вот автомат в танке жизни германскому броневику оставляет минуту от силы. То есть германец по нашим солдатам стрелять сразу прекращает. А уж против бронепоездов… Два танка у нас бронепоезд расстреливали как раз за минуту где-то, делая из них, по словам танкистов Розанова, мобильный крематорий. Что без автоматической пушки получить невозможно, а с автоматом один снаряд броню проламывает, второй уже внутрь броневагона влетает и там все поджигает… Мы же вообще все германские бронепоезда сжечь успели! Опять же, танк Волкова, в рейд выходя, и простые паровозы за две версты сжечь способен: мы этими танками как раз все перевозки в Пруссии и прервали.

— Это что у нас получается: винтовка Волкова, карабин Волкова, пушка Волкова, танк Волкова… у нас что, в России других оружейников уже и нет?

— Напротив, Ваше величество, как раз оружейников у нас, слава богу, достаточно. А все это именем Волкова названо лишь потому, что он на разработку такого оружия компанией Розанова средства выделял, а сам он… Он же только и успел, что гимназию закончить, а посему хорошо если деньги умеет считать. И с кем-то договариваться научился, чтобы ему деньги на все это давали.

— И с кем?

— А вот это никому неизвестно. Мы думаем, — ответил на вопрос царя Владимир Николаевич, — что средства он из Америки от кого-то получает, но точно узнать никто пока так и не смог.

— Понятно, откуда-то он добывает ничьи деньги и на пользу Державе Российской их и тратит… ну и хорошо. Я думаю, что на сегодня мы все вопросы обсудили. Господа, вы свободны…

Валерий Кимович переговоры с разными иностранными гражданами умел вести довольно эффективно — ну, с точки зрения руководства умел. А умение его основывалось в том числе и на том, что он научился быстро представлять себе, к чему могут привести те или иные договоренности и мог очень доступно объяснять последствия принятия тех или иных договоренностей своим собеседникам. Понятно, что результаты разных действий сторон обычно от «планов» отличались — но если договора правильно составить, то различия были все же не настолько значительными, чтобы их принимать во внимание, а если все же они становились значимыми и мешали достижению поставленных целей, то заранее предусматривались и меры по устранению недостатков.

Но такое умение помогало не только в переговорах, Саша умел неплохо прогнозировать и иные события — и вот один из таких его «прогнозов» состоял в том, что в случае, когда Россия будет непосредственно граничить с сильным и суверенным Китаем, это может доставить множество мелких и даже крупных неприятностей. Когда-нибудь в будущем доставит, но доставит обязательно (Валерий Кимович все же историю знал довольно неплохо и «грядущие неприятности» представлял вообще «визуально»). Но пока что суверенитетом в Китае даже и не пахло — а это тоже было, мягко говоря, не очень хорошо: гораздо лучше, когда рядом находятся именно суверенные страны, которые не пойдут на поводу у откровенных врагов России, так что одной из своих задач Саша видел как раз обеспечение Китаю нужного суверенитета.

Забавная картинка складывалась: нужно обеспечить соседям суверенитет, а суверенный Китай на границе — это в перспективе грозит крупными неприятностями — и решения как бы и не проглядывалось, ведь, как говорил кто-то в жизни Валерия Кимовича, «география — это приговор». Однако данный тезис, хотя и выглядит «неоспоримым», к реальности отношения не имеет, просто потому. что географию (особенно политическую) можно и поменять. Вот была еще очень недавно «география» не самая приятная — и вот уже у России общая граница с Австро-Венгрией исчезла. И именно для того, чтобы подобным же образом решить «китайскую головоломку», Саша и вылетел в Пекин…

В начале ноября вышел очередной императорский указ, который касался, если так можно было выразиться, некоторого изменения границ Российской империи. Точнее, собственно границы особо и не изменились, но теперь с карты империи исчезло Великое княжество Финляндское, а на его месте появились три новых губернии. Впрочем, в мире все сочли, что такое изменение — сугубо внутреннее дело России и ни одна страна на это даже внимания особо не обратила, за исключением, разве что, Швеции, да и то лишь потому, что на территории бывшего Великого княжества было довольно много предприятий, принадлежащих этническим шведам, которые были этим сильно недовольны. Но на них вообще никто в России внимания не обращал — за исключением руководства компании Андрея Розанова: в компании было решено этот бизнес тоже прибрать к рукам. Не конфисковать, боже упаси, а просто «чисто рыночными методами» шведов в Финляндии разорить и предприятия эти за копейки выкупить. И это было, в принципе, не особо трудно проделать: большая часть этих предприятий занималась деревопереработкой, а на внутреннем рынке России финская деревянная промышленность оказалась неконкурентоспособной — а вот свободный экспорт готовой продукции за границы был теперь прекращен. А ничего другого бывшая финская промышленность никому предложить просто не могла, так что поглощение всех этих заводиков было лишь делом времени, и времени очень небольшого. Да и Швеция ничего серьезного сделать не могла, а на их «дипломатические ноты» русский император просто внимания не обращал: ему-то точно было плевать на то, что у соседа дерево подорожало. Причем подорожало с пользой для бюджета уже российского…

А Сашу сильно напрягло то, что царь только о наполнении бюджета и думал. То есть в принципе это должно было считаться делом хорошим и для страны полезным, однако Николай «думал» как-то слишком уж прямолинейно: пошлины на вывод леса из Финляндии казну пополняют — и замечательно, а вот о том, к чему приведет его торговая политика в будущем, он даже, похоже, и не задумывался. То есть с лесом-то было понятно, и Саша сам считал, что введение в Финляндии русских таможенных тарифов было совершенно необходимым делом, но царь ведь и в других местах решил столь же прямолинейно (и тупо, по Сашиному мнению) пополнять казну. В частности, в Кенигсбергской и Данцигской губерниях — а там ситуация от Финляндии отличалась очень сильно. Потому что у фиников промыгленность было примитивной и ориентировалась на вывоз «природных богатств», а в Пруссии промышленность было все же довольно развитой и могла много пользы стране принести — однако царь решил, что «финский опыт» можно и на новые губернии распространить.

То, что в «новых губерниях» законодательство (в том числе и трудовое) было установлен такое же, как и на остальной территории России, было в чем-то правильно, но вот назначенные царем чиновники проигнорировали некоторые «местные особенности» — и результат получился довольно плачевным. И прежде всего, не был принят во внимание такой факт, что практически вся прусская промышленность была завязана на германию, как в плане сырья, так и в плане сбыта продукции. А в результате перехода территории в юрисдикцию России все эти связи были прерваны, причем не только «экономически», но и «физически». Потому что министр путей сообщения при огромной помощи армии всего лишь за неделю «полностью интегрировал» железные дороги Пруссии в систему русского МПС — а проще говоря, все пути были перешиты на русскую колею. Однако существующие железные дороги, ведущие именно в Россию, просто не могли обеспечить перевозку того же сырья в требуемых количествах, да и изрядная часть готовой продукции в России никому не была нужна — а на перестройку производств требовалось и время, и очень заметные средства, которых у прежних владельцев заводов просто не было. К тому же на пути «старых торговых связей» еще встали и новые таможенные пошлины, так что трудностей у промышленников возникло ну очень много.

Но и это было лишь малой частью возникших у промышленников проблем. Так как новое руководство губерний не учло еще и некоторые «мелкие особенности», проявившиеся из-за различий в законодательствах Германии и России. Например такие, что очень часто владельцы заводов своим рабочим и жилье предоставляли. Не шикарное, конечно, по большому счету условия жизни рабочих в германской Пруссии мало чем отличались и российских, однако все же капельку отличались, например в том, что рабочий у владельца завода арендовал, как правило «квартиру». Точнее, «квартиру» арендовали обычно несколько рабочих, даже, скорее, несколько семей рабочих — но в России промышленник за рабочие казармы никаких налогов не платил, а за «квартиры» взимался поквартирный налог — и сумма этого налога, как оказалось, превышала «арендную плату» в разы. Понятно, что такое увеличенное налогообложение немецких заводовладельцев сильно не порадовало, и довольно многие предприятия (большие, на которых рабочих было много) резко производство притормозило: вычитать этот налог из зарплаты было попросту невозможно (в таком случае рабочие бы с голову померли), да и вообще зарплаты платить стало невозможно из-за отсутствия рынков сбыта — так что на большинстве предприятий очень много рабочих просто уволили и объемы производства резко сократили.

Эффект получился более чем заметный: в городах появилось множество безработных, а объемы промышленной продукции упали в разы. И Николай (точнее, его чиновники) не придумали ничего лучшего, как «временно национализировать» предприятия, которые произвели массовые увольнения. Тоже процедура было отработана (подобную во время войны много где применяли), и теоретически она могла ситуацию исправить. Если бы среди промышленников была проведена соответствующая разъяснительная работа и им бы объяснили, что «национализация» это временная. Да и вообще, по мнению Саши, правильнее было бы процедуру назвать (как и во время войны было сделано) чем-то вроде «временного государственного управления на период преодоления кризиса». Но слово — не воробей…

И вот это «слово» привело в довольно печальным последствиям. Просто потому, что по совершенно естественным причинам почти все предприятия Пруссии принадлежали немцам, которые восприняли постановление как попытку отнять у них собственность в пользу русских. Им, конечно, местные власти быстро объяснили, что предприятия забираются под госуправление временно, пока не будут налажены новые торговые связи и местное законодательство не будет «утрясено» с учетом как раз «местных особенностей» — но это слово было услышано в берлине — и Гиденбург издал указ о национализации в Германии всех предприятий, принадлежащих русским подданным. Вообще всех, включая и те, которые находились не только в Германии, но и в Бельгии и во Франции. Там, конечно, «русских заводов» избытка не было, немцы с трудом выискали несколько чисто торговых компаний и ущерб России получился и вовсе копеечным (а Саша счел, что Державе от этой конфискации даже лучше будет, поскольку эти компании занимались больше отмыванием денег, нежели нормальной «коммерцией»), но тут уже Николай возбудился — и в ноябре одиннадцатого года вышел указ о полной национализации в России всех предприятий, принадлежащих немцам…

Хороший указ, местами даже полезный. Точнее, одним местом полезный: паровозный завод в Сормово перешел в собственность России. Правда, теперь производство паровозов на заводе пришлось прекратить, так как немецкие инженеры с него сразу же и уехали (а ведь всю войну они продолжали там работать), и к тому же выяснилось, что кое-какие для изготовления паровозов комплектующие тоже привозились из-за границы. Ну да, война — это, конечно же, война, но бизнес есть бизнес и всю войну некоторые критические детали в Сормово поставлялись, скажем, из Швеции, а теперь внезапно шведы их поставлять перестали. Однако паровозы оказались лишь пустяком, особого внимания не заслуживающим, а вот то, что в течение менее чем одного месяца в России закрылись три четверти аптек, внимания уже заслуживало.

Однако и это оказалось лишь «мелкой неприятностью» по сравнению с другими последствиями царского указа, и Андрей примчался в Богородицк буквально сам не свой:

— Саша, похоже, что у нас крупные неприятности, и неприятности у нас возникли из-за того, что ты больно уж хитро собственность всех наших заводов обустроил. Император в приложении к указу, в сегодняшнем приложении, перечислил как германскую собственность все наши заводы…

— Вот это действительно неприятно, однако все же не смертельно.

— Как это? На всех заводах в течение недели будут назначены новые управляющие!

— Ты, Андрюш, главное, не переживай. Ну, приедут эти управляющие на заводы, посмотрят, что там и как… и уедут, не солоно хлебавши. Причем приедут они за казенный счет, нам им дорожные расходы не оплачивать.

— Но ведь производство… у меня намечено было строительство еще двух новых заводов по выпуску удобрений, а теперь откуда на это деньги-то брать? Они же уже все счета в банках заблокировали!

— В каких банках? В наших?

— В банках тоже новых управляющих назначили…

— Понятно… значит так: ты сейчас беги домой, собирай семью, вещи всякие собери, ну из того, что с собой унести можно. А что нельзя… я тебе направлю команду сотрудников охраны, они все тяжелое аккуратно упакуют, а мы — мы сегодня же отсюда уедем, в тихое и безопасное место уедем. И там некоторое время все эти безобразия пересилим, а когда все успокоится, спокойно вернемся и продолжим делать то, что и раньше делали.

— А… а куда мы уедем?

— Я тут поместье прикупил, довольно приличное, и климат там неплохой. Специально, чтобы в случае, если у императора нашего вдруг крыша поедет, там пересидеть.

— Какая крыша? Куда поедет?

— Ну, если он спятит. А он как раз сейчас и спятил, счел себя наместником бога на Земле. Но эт скоро все же пройдет…

— Думаешь, что он догадается, что указы его неверные?

— Ему объяснят. И я даже знаю, кто конкретно ему это объяснит. А ты просто делай, что тебе говорят…

Откровенно говоря, Саша уже немного жалел о выборе места под «временный городок-убежище». Хотя особого выбора у него и не было — если иметь в виду его желание такое «убежище» построить именно в Корее: климат тут везде был для русского человека весьма непривычный. То есть в конце лета окрестности дожди просто заливали — а вот уже с апреля часто и настоящие засухи случались, так что для жизни (крестьянской) местность была явно не самой удачной. Но ведь именно по этой причине Коджон с легкостью ему и поместье продал, так что грех было жаловаться.

Но все же ему хотелось сделать жизнь тутошнюю несколько поприятнее. И не только ему хотелось, Андрей, решивший и здесь обустроить «небольшое химическое производство», тоже этого очень хотел. Но как химик он теперь строил всего лишь небольшой заводик по изготовлению карбамида из угля (благо, денег на закупку всего нужного оборудования у Саши хватало), вот только с полями вокруг было, мягко говоря, не особо густо. Само поместье расположилось у подножья невысоких гор (совсем невысоких, в паре километров от него эти горы поднимались метров на сто всего, может, самую малость повыше), а в трех сотнях метров от подножья этих гор уже начиналось мелководье большого (шириной километров побольше десяти) залива, причем и залив этот почти ни для чего годен не был: в отлив вода из него уходила почти полностью, а на илистом дне даже обилия морской живности не наблюдалось. И вода ведь уходила больше чем на пару километров — но местные крестьяне (их все же некоторое количество тут проживало) считали, что «это еще немного»: на противоположном берегу залива береговая линия в прилив и отлив менялась уже почти на пять километров. И вот там жизни, можно сказать, вообще не было! Точнее, там парочка маленьких поселков примостилась, где крестьяне на небольших, обустроенный в крошечных «долинах» между отрогами гор, что-то у себя на огородах выращивали для собственного прокорма. Но выращивали столько, что даже местные власти чаще всего там даже налоги не собирали: ну нечего было у крестьян этих брать…

Однако Валерий Кимович в свое время и в Корее (в Северной) побывать успел, и кое-что о местном сельском хозяйстве знал. Причем знал он это еще до того, как решил здесь «убежище» выстроить, так что успел кое-что для «улучшения жизни в этих краях» заготовить. Всерьез так заготовить: Валерий Кимович искренне считал, что «в случае чего» тут придется провести довольно много времени. Потому что кое-что и о нынешнем императоре выяснил, в основном из бесед с фон Плеве, с Борисом Штюрмером, с тем же Коковцовым и некоторыми сугубо военными гражданами. То есть подданными, конечно же — но среди русской военной элиты (по-настоящему элиты) концепция подданства трактовалась довольно широко. Еще кое-что интересное он выяснил из разговоров со старым другом — Андрей ему в деталях пересказывал определенные моменты своего общения с Сергеем Александровичем. И, собственно, поэтому Саша с такой скоростью и строил «заграничные убежища». Здесь, в Корее — маленькое, а в Маньчжурии — уже больше, буквально на миллионы человек рассчитанное — но в Маньчжурии возможность такое строить лишь совсем недавно появилась, поэтому там мало что успели сделать. А вот здесь…

Само поместье формально занимало около трех километров берега, а по факту инженеры и рабочие компании строили всякое на побережье длиной километров в пятнадцать и использовали более десятка мелких островков в заливе, из которых только три можно было считать «обитаемыми». И уж вообще никто не беспокоился о том, что рабочие компании делали в окрестных горах, так что несколько «каменных карьеров» там уже очень успешно функционировали. То есть карьерами они, конечно, не были: там взрывами (а взрывчатку как раз химики Андрея делали) просто дробили скалы и полученные камни и щебень перетаскивали в поместью. В море, точнее, высыпали их ровными грядами в ту самую «литораль», огораживая изрядные куски территории. А потом огороженные участки заполняли выкопанным (с помощью земснарядов) грунтом, поднятым с середины залива: для этого Саша перетащил (аж из Петербурга) два довольно мощных земснаряда, привез из Бельгии три тоже не маленьких морских землечерпалки — а уже на выстроенной в соседнем городке неком подобии верфи было выстроено с дюжину небольших самоходных барж (с тракторными моторами).

Собственно, с Сашиной подачи тут начали строить виденные им ранее в Корее польдеры, пока что довольно по размерам скромные — но первый (гектаров в десять) был уже «поднят» — и местное население приняло такое строительство с бешеным восторгом, ведь теперь «земли для риса» стало заметно больше. И в результате на работу очень много корейцев стали наниматься, ведь им и какую-то зарплату за это давали, а за деньги в городке можно было довольно недорого и рис купить, да и прочие продукты. Однако главным поводом роста энтузиазма стало то, что люди сами увидели, как можно жизнь свою сделать более сытой (хотя бы и в перспективе, но уже не самой отдаленной).

И увидели это не только крестьяне, Коджон, посетив по Сашиному приглашению поместье как раз когда первый польдер «пускался в эксплуатацию», отправил на это строительство и парочку полков своей армии. Вот только чтобы польдеры строить, нужно было предварительно их территорию отгородить от собственно моря, так как в противном случае приливами весь нанесенный грунт просто бы обратно в море смывало — и компания Андрея Розанова получила «неограниченную лицензию» на постройку цементных заводов (и, соответственно, карьеров для добычи сырья для цемента). Конечно, лицензия — это неплохо, но для постройки заводов еще и деньги требовались немалые, так что пока там было выстроено лишь два относительно современных завода. Очень относительно современных, с шахтными печами — но они все же давали примерно двести тысяч тонн цемента…

И стройки шли, хотя по сравнению с тем, как заводы строились компанией в России, шли они неторопливо — но опять, ни Саша, ни Андрей не ставили своей задачей «построить в Корее рай земной». Оба искренне считали, что им будет вполне достаточно приложить ровно столько усилий, сколько необходимо для обеспечения собственной приличной жизни (имея в виду и всех приехавших из России «беженцев»), а потому на медленность строек особо внимания и не обращали. Более того, Андрей как-то поинтересовался у Саши:

— Как ты думаешь, мы тут надолго застрянем? Потому что если на несколько лет, хотя бы лет на пять, то было бы неплохо поуютнее все обустроить. То есть мне-то, допустим, и так в принципе неплохо, но у меня же дети растут…

— Опасаюсь я, что лет на пять мы тут застрянем, однако… что ты имеешь в виду, говоря «поуютнее»? Жилье мы вроде неплохое вытроили, электростанция есть, с водой тоже вроде перебоев не наблюдается. Да и денег у нас на покупку всего недостающего за границей точно хватит.

— Да я не об этом. Просто наших тут в городке от силы пара тысяч человек… Раньше я думал, что на то, что за люди рядом живут, вообще плевать, но теперь понял: детей нужно растить там, где вокруг все люди такие же как мы. Русские люди… А почему ты думаешь, что за пять лет дома ничего всерьез не поменяется?

— А я так не думаю, я опасаюсь, что дома оставшиеся просто побоятся что-то всерьез менять. И ведь понимают они, что Николай Россию ведет к развалу, а все равно…

— Хочешь сказать, что у них своя шкура ближе к телу? Если ты так думаешь, то ты точно не прав. Взять тех же генералов, которые войну выиграли: они за свою шкуру точно не опасались, сами слышал, в молодости и в атаки ходили, и раны получали, и друзей теряли — но все равно возвращались на службу.

— Я так не считаю, просто… Знаешь, мне кажется, что они опасаются не за шкуру свою, а боятся что-то неправильно сделать. А как сделать правильно, им просто никто не сказал.

— Ну так скажи им!

— А я тоже не знаю, как правильно все сделать. Я только знаю, что мы в результате получить обязаны — но путей-то к этому много можно наметить, и на каком из них Россия меньше шишек набьет, никто заранее сказать не может. А что шишки обязательно будут — в этом ни у кого сомнений нет. Так что…

— Что?

— Людей умных у нас в России, слава богу, хватает. Но и дураков запасено с избытком, а еще просто сволочей, готовых мать родную продать, немало. И я знаю только как со сволочами разбираться, а вот что с дураками делать… эх, собрать бы людей умных, да обсудить с ними все проблемы — глядишь, до чего-то умного мы бы и додумались. Но как их собрать-то?

Разговор тот так и остался «незаконченным», но спустя всего лишь неделю в поместье (на двух самолетах) прибыла «русская делегация», возглавляемая… Саша даже разбираться не стал, кто из генералов — Алексеев или Рузский — тут считается «начальником», он обоих рассматривал как очень хороших профессионалов. В военном деле — но для выполнения задач, которые Саша перед собой поставил, именно военные и требовались. Точнее, для выполнения задач, которые сумел сформулировать для себя Валерий Кимович, но ведь нужны были не только военные, а из «гражданских» в Корею прилетели только два человека, которые пока еще оставались в Сеуле: Борис Владимирович Штюрмер как министр иностранных дел какие-то переговоры с Коджоном вел, а Сергей Васильевич Рухлов, как сообщили Саше, должен был договориться с корейцами о «возврате рельсового должка»: в свое время Хилков, будучи министром, у корейцев рельсы, переданные им «взаймы» просто не забирал за ненадобностью, а теперь «надобность» возникла. А в Корее заработал уже второй рельсовый завод и появился шанс и дополнительные рельсы на дальневосточные стройки из Кореи получить в обмен на что-то Коджону очень нужное. То есть, как сказал Саше Михаил Васильевич Алексеев, это было «официальной легендой» причин поездки нескольких высокопоставленных чиновников в Корею, а уж о том, что и ряд генералов туда же отправился, даже в Генштабе и в военном министерстве никто не знал…

То есть Михаил Васильевич это и сказал, чтобы и дальше никто о поездке самых известных генералов России на край света не знал — но их этого вытекало, что надолго приехавшие тут задержаться не смогут, а потому все переговоры и обсуждения нужно провести очень быстро. И провести их сначала с представителями армии, а затем — когда Штюрмер и Рухлов смогут из Сеула выбраться (максимум на сутки) — все предварительные договоренности закрепить (или, что не исключалось изначально, и отвергнуть). Но так как Валерий Кимович уже довольно долго все подлежащие обсуждению вопросы продумал, а имеющийся у него опыт ведения переговоров мог существенно время на пустые разговоры сократить, после обеда Саша, собрав приехавших генералов (и Андрея) в своем кабинете, для начала «огласил повестку дня». Довольно простую: как завоевать мировое господство не привлекая внимания санитаров. То есть тема разговоров могла и таким образом интерпретироваться…

Юань Шикай стал командующим императорской армии потому, что он был очень хорошим военачальником. Именно военачальников, а не полководцем. Полководцем он был, конечно, тоже неплохим — однако военачальником он был лучшим в Китае. А лучший военачальник от просто хорошего полководца отличается тем, что не проигрывает ни одной битвы. Но не потому, что он и полководец лучший, а потому, что умеет прекрасно оценивать возможности своей армии и просто не вступает в битвы, которые почти наверняка проиграет. И вот в управлении китайской армией он преуспел, а армия — в большинстве своем — уважает военачальника, который не проигрывает битвы. Правда, после революции и свержения императора некоторые полководцы возомнили себя военачальниками…

Из таких Юань Шикай больше всего ненавидел трех генералов из рода Ма. Мало того, что они решили на себя примерить императорские одеяния, так еще все они были даже не ханьцами, а хуйцу. Причем эти генералы считали себя наследниками Тимуа и, по многим донесениям, хотели восстановить империю Тамерлана под своей властью (то есть завоевать все территории и покорить тамошние народы). Но командующий Юань считал, что относительно грамотным полководцем среди всех хуйцу, служивших в армии, можно считать лишь Ма Фусяна, который ему тоже не очень нравился, но который, по крайней мере, об императорских одеяниях не мечтал и приказы командующего исполнял. И быстро произвел, даже не обсуждая верность такого приказа, перевод своей армии из Маньчжурии в Нанкин, что заметно усилило войска самого Юань Шикая. А вывести армию из Маньчжурии он решил после долгого разговора с русским… нет, не посланником, он выступа лишь от своего имени — но сам Шикай посчитал, что этот русский мог бы стать очень полезным советником в его правительстве. Русских он, как и всех не ханьцев, тоже презирал, однако советы этого русского оказались более чем полезны: благодаря им Юань Шикаю удалось очень сильно укрепить уже свою власть и теперь его уже стали посещать мысли об объявлении себя императором. Просто потому, что серьезных противников на этом пути уже почти и не стало.

Те же хуйцу: как этот русский и предсказал, они в провинции Ганьсу принялись «воплощать свою мечту о воссоздании империи Тамерлана» — и прежде всего решили «вернуть себе Монголию». И не будь Шикай именно отличным военачальником, он бы решил, что проделать такое будет нетрудно: во всей Монголии и народу-то жило чуть больше трех с половиной миллионов человек, а у Ма Тинсяна и Ма Чжунъина только в армии насчитывалось почти триста тысяч солдат. Но эти генералы войну начали с захвата Хэчжоу, где их войска просто вырезали почти сорок тысяч человек (и половина из которых были, между прочим, ханьцами — ну, почти половина). А испуганные нашествием монголы позвали для своей защиты русских — и русская дивизия под командованием простого полковника Матиясевича армию этих болванов просто уничтожила. Полностью уничтожила: тех солдат, которые сдавались, русские просто передали местному населению, которое очень хорошо помнило, что эти солдаты творили с ними и их родней. К тому же монголы забрали себе и северную часть Ганьсу, объявив, что делают это «для защиты гражданского населения» — а возразить на это китайской армии стало просто нечем. Да и незачем: конечно, Тинсяну и Чжунъину из рода Ма просто отрубили головы (в полном соответствии с их верованиями, чтобы у них даже шансов когда-либо в рай попасть не осталось), но стало окончательно понятно, что монголы теперь под власть китайского правительства без большой войны уже не вернутся, а армия (да и страна вообще) была к войне абсолютно не готова.

А предвидя, что аналогичным образом (то есть обращением за помощью к русским) поступят и в Маньчжурии, и в Синьцзяне, президент Китайской республики и туда войска посылать не стал. Как русский и предупредил, битвы за их подчинение можно заранее считать проигранными до тех пор, пока своя промышленность не обеспечит тотального превосходства китайской армии, так что лучше было потратить средства на развитие этой промышленности. И на то, чтобы всех противников правительства просто уничтожить: страна должна для таких дел быть единой, сильной и богатой — а пока у правительства Китая не было даже денег, чтобы хоть немного помочь ханьцам, которых было намечено переселить в Синьцзянь и Маньчжурию. А вот когда некоторых генералов, все еще не понявших, кто в стране главный, удастся как минимум подчинить, средства уже появятся…

Энтузиазм Андрея относительно возможности вернуться в Россию был понятен: у него вновь появлялся доступ к многочисленным химическим заводам компании, где он планировал внедрить многие из сделанных им самим и его химиками открытий. Он ведь и уезжать не хотел — но Саша в Корее успел выстроить три не самых захудалых химических завода, а вот в России у Андрея возможность хоть что-то делать на своих прежних предприятиях была отнята. Но несмотря на весь энтузиазм домой он выехал (и именно выехал, на не вылетел: Саша ему просто запретил пользоваться самолетом) не в понедельник, а лишь в пятницу: все же собрать семью оказалось делом не самым быстрым.

А Саша задержался в своем корейском поместье еще дней на десять: приехавшие с ним специалисты компании успели начать несколько довольно серьезных проектов и бросать недоделанные дела никто не захотел. Валерий Кимович уже давно обратил внимание на особенности менталитета нынешних инженеров: они всегда старались порученную им работу сделать до конца. Но ведь дома для них дел возникло просто невероятно много: нужно было, по сути, довольно многие производства просто перезапускать. Да и у Саши забот появилось выше крыши, ведь просто восстановить разрушенные за полгода связи между многочисленными предприятиями было занятием не самым простым — однако сначала требовалось как-то организовать передачу дел от тех, кто в Россию возвращался тем, кто пока (до завершения начатых работ) решил остаться. А осложнялось то тем, что «оставлять» было решено все же «молодежь», из числа тех, кто семьями пока не обзавелся — но это и были люди именно молодые, у которых опыта серьезного еще не набралось. Так что просто на согласование всех вопросов ушло полторы недели — и только после этого Саша Корею покинул.

Но и домой он все же полетел не сразу, сначала завернул на пару недель в Маньчжурию: туда ведь народу из России выехало гораздо больше и вопросы «завершения начатых работ» потребовали для решения и времени больше. Хотя бы потому, что возвращаться предстояло и инженерам, и обычным рабочим — но даже на паровозном заводе в Харбине бросать незавершенными почти дюжину недоделанных паровозов было бы просто глупо — а тех, кто там работал еще со времен паровозоремонтного, на ряд работ ставить пока было нельзя, их еще дополнительно серьезно подучить требовалось. Да и другие проекты, которые сам Саша считал очень важными, бросать крайне не хотелось…

И в Богородицк господин Волков вернулся лишь в начале октября. И только там он смог все же разобраться, как в России поменялась власть — и, откровенно говоря, причины (а так же поводы) отстранения царственного дома от власти его довольно сильно удивили. Царя свергли (а иначе это отстранение и назвать было нельзя) вовсе не потому, что его указ попросту развалил слаженную работу компании Розанова. То есть «национализация» все же было одним из поводов, однако «революционеры» все же считали, что со временем вопросы восстановления деятельности компании как-то уладятся. Но Николай сделал одну крупную ошибку, после которой ранее стоящий на безусловно монархических позициях фон Плеве мнение свое резко поменял и буквально «сам предложил» устроить государственный переворот. И ошибка эта касалась всего лишь «русских мужиков» (причем исключительно русских). Не потому что Николай какие-то особые чувства именно к русским мужикам испытывал, а просто так получилось: Саша-то колхозы создавал именно на русских территориях — и царь «ошибся» именно в отношении мужиков колхозных.

Когда был организован массовый выезд переселенцев с Дальнего Востока в Маньчжурию, Саша перевез туда же и около двадцати пяти тысяч тракторов: распахивать-то предстояло земли совершенно целинные, а целину на лошадке не очень-то и вспашешь. И это «обездолило» уже организованные колхозы, причем не только дальневосточные: для успешного освоения «новых земель» в Маньчжурию и довольно много трактористов и слесарей с МТС по всей стране забрали. Просто потому, что трактора на «тяжелой пахоте» ломаются чаще, а нужно было сразу же всю запланированную землю превратить в поля. К тому же пришлось и серьезный запас запчастей туда же отправить, так что в «старых» колхозах' весенний сев выглядел не лучшим образом. И Саша просто «поменял колхозникам пропорции», причем «за свой счет»: крестьяне за услуги МТС должны было отдать не треть урожая, а лишь десять процентов — и увеличить «свою долю» до более чем половины валового сбора. Сам Саша (и особенно его плановики) посчитали, что именно такая «дележка» будет справедливой, ведь в колхозах полей вроде бы получалось распахать и засеять почти на треть меньше, так что даже в этом случае мужики бы остались «при своих».

Ну а Николай издал указ о том, что колхозникам по-прежнему останется только треть собранного урожая, а остальное заберет казна (причем он даже на расплату с МТС ничего из будущего урожая не выделил). То есть в указе прямо говорилось, что с МТС уже казна потом расплатится — но мужики (и работники МТС) словам указа не поверили, и весной в колхозах было засеяно полей вдвое меньше, чем годом ранее. Ну и урожай получился соответственный — так что крестьяне снова оказались на грани голода и были готовы бунтовать.

Но и это было не основной причиной «дворцового переворота»: зерно Николай повелел у мужиков изъять чтобы резко увеличить продажи его за границу с целью увеличения, сколь ни странно, не только доходов казны, но и доходов собственных: отдельным указом существенный процент от выручки, поступающей от «казенной зерновой монополии», прямиком отправлялся на нужды двора. И информация об этом в народ просочилась — при том, что резкое сокращение урожая должно было привести и к острому дефициту хлеба в городах — а тут уже не только мужики взбунтоваться могли. И дело осложнялось тем, что «зерновая казенная монополия» по прямому указанию императора уже подписала множество контрактов о поставках «будущего зерна» иностранцам. А Вячеслав Константинович, как упертый законник, нашел лишь один способ все эти контракты отменить: ведь смена государственного устройства везде принимается как форс-мажор — и он со своими выводами сам пришел к «заговорщикам». Потому что в качестве руководителя одной из самых мощных «силовых структур» в государстве он их поименно знал…

В понедельник пришел — а в субботу власть в стране и «поменялась». На самом деле отменилось лишь самодержавие, а все правительство (почти все) осталось прежним, разве что должность военного министра перешла к Великому Князю Николаю Николаевичу. А отречение царя обеспечил, как Валерий Кимович и предполагал, генерал Рузский: именно он и «прошлой истории» вынудил царя подписать исторический манифест. Ходила даже легенда, что Николай сделал это под дулом пистолета, которым ему угрожал Николай Владимирович — но это было просто сказкой. Хотя — по свидетельству участников — Николай Владимирович очень прозрачно царю намекнул, что в случае отказа от подписания манифеста тот живым их комнаты не выйдет, а сам Николай (по словам близко знавших его людей) говорил, что был уверен: Рузский в случае его отказа просто пистолет достанет и выстрелит ему в голову.

И основания для такой уверенности у царя были: Рузский чуть ли не единственный из генералитета практически открыто считал царя ничтожеством, страной управлять не способным, да и личные его качества вызывали у генерала что-то близкое к омерзению. Ну и решительности ему было не занимать. Так что теперь страной официально управлял «диктаторский триумвират»: от армии был назначен «военный диктатор» Рузский, от МВД — фон Плеве, а третьим, «финансовым диктатором» стал премьер-министр Коковцов. И он, сразу после того, как Саша вернулся в Россию, предложил господину Волкову присоединиться к компании в качестве «экономического диктатора», но Саша вежливо отказался:

— Вы, Владимир Николаевич, сами-то подумайте: триумвират — это всем ясно и понятно, а вот четыреумвират — такое слово и произнести, язык не сломав, невозможно. И опять же: я-то вообще ни в какой области не специалист, компании Андрея просто помогал в координации работы разных предприятий, причем и помогал-то больше советами, а всю работу проделывали люди, образование приличное получившие. Если вам потребуется, я советами и нынешней диктатуре помогу — но пока я все же займусь восстановлением целостности компании Андрея.

— Ну, раз вы обещаете советами помочь, посоветуйте, что нам делать с миллиардными долгами, кои по итогам войны образовались перед компанией господина Розанова. Суммы-то, сами знаете, для бюджета Российского получаются неподъемные. Мы, собственно, и отложили решение вопроса до вашего возвращения…

— Ну. советы-то давать — дело не особо утомительное, а вот насколько вы пожелаете к советам моим прислушаться… Сейчас — и только сейчас, времени остается разве что до Рождества — есть удобная возможность кое-что в сфере финансов Российских изрядно поменять — и если вы все же решите, что совет мой не окажется глупым, то, мне кажется, финансовое положение России станет заметно более устойчивым. В текущем году, насколько я в курсе, вы планировали погасить зарубежные кредиты на сумму в районе двухсот миллионов рублей…

— Верно, планировали — но раз мы существенно сокращаем продажи за границу зерна…

— А я не про зерно говорю. Русские люди — и это, прошу заметить, не мужики и не рабочие фабричные — в карманах в год вывозят за границу суммы, приближающиеся уже в полумиллиарду рублей, а вся зерновая торговля дает Державе не более трехсот миллионов. Остатки, конечно, добираются и иным экспортом, но даже при этом я вообще не очень понимаю, как получается хоть такую часть долгов гасить. По идее, при таком положении долги государственные лишь нарастать должны — а чтобы они не нарастали, а все же сокращались, собственно диктатура, о которой я говорил господам генералам, и нужна. И диктатура эта должна быть жесткой — а жесткость как раз армия и полиция должна будет гарантировать. Однако для этого и армию, и особенно полицию требуется очень хорошо кормить, для чего нужны весьма заметные финансовые средства…

— Которых, как я уже отметил, у России просто нет.

— Есть, вы их всего лишь не там изыскиваете. И я вам как раз с подскажу, где их все же взять возможно — но для реализации моих предложений необходимо, чтобы все три ветви диктатуры действовали сообща для достижения общей цели.

— И какой же вы видите эту цель?

— Вы, возможно, и удивитесь, но мне кажется, что цель еще недавний наш император довольно четко обрисовал. Другое дело, что сам он пальцем о палец не ударил, чтобы к ней хоть малость приблизиться, а назначая на хлебные должности различных лизоблюдов напротив от цели Россию удалял. Так что его объявленная цель так и оставалась пустой декларацией — но сейчас Россия может все же выйти на прямую дорогу развития и ее достичь.

— Ну, с лизоблюдами нынче Вячеслав Константинович… он, кстати, нынче против тех лизоблюдов, что некоторые предприятия господина Розанова успели скупить, а теперь требуют возврата уплаченных за них денег, причем с изрядными процентами, готовит судебные дела по статьям за скупку краденого: по законам-то император не имел права такую конфискацию проводить, так что выходит, что заводы сии были просто у господина Розанова украдены… Извините, что прервал вас: так как вы предлагаете Россию на путь развития повернуть?

— Легко и непринужденно, но сначала нужно будет разобраться с финансами. Точнее, иначе всю финансовую систему организовать. Я вам сейчас очень кратко картину обрисую, а вот с деталями, боюсь, нам придется долго разбираться — но лучше сделать лучше, чем быстрее. Итак, обсуждение начнем с самого начала: что из себя представляют деньги… точнее, прежде чем мы начнем, решим еще один важный вопрос. Относительно торговли с Кореей и Маньчжурией…

— Вы считаете, что вопросы такой торговли важнее, чем финансовая стабильность России?

— Честно говоря, я считаю, что этот вопрос сейчас окажется самым важным. Хотя бы потому, что в маньчжурских колхозах сейчас на складах зерновых лежит полтораста миллионов пудов пшеницы и почти двести пятьдесят миллионов пудов гаоляна с чумизой. И это — остаток после полного расчета с тамошними мужиками…

Двадцать третьего декабря были опубликованы два очень важных для страны закона, и первый гласил, что Россия с понедельника переходит на григорианский календарь и отныне в России календарь будет совпадать с европейским. В законе особо указывалось, что все христианские праздники исчисляться будут «по-старому», просто у них теперь даты новые будут указываться. И отдельным пунктом в законе устанавливался новый, отдельный от прочих стран праздник под названием «Старый Новый год» — и тут, конечно, сказалось влияние Александра Алексеевича Волкова, к мнению которого триумвират все же прислушивался.

Настолько прислушивался, что второй закон вообще был им почти полностью и написан — и по этому закону в России проводилась денежная реформа. Старые, царские деньги отменялись и вводились новые. Но «старые деньги» отменялись не сразу, они еще ровно год (точнее, до тридцать первого декабря тринадцатого года) принимались во все платежи, хотя и некоторыми ограничениями: за границей из просто меняли «во всех отделениях Бранденбургского коммерческого банка», причем обмен производился только на национальные валюты и по курсу на первое июня десятого года (то есть уже в три, а то и в пять раз дешевле нынешнего курса).

Впрочем, Владимир Николаевич, лично объяснявший двум другим участникам триумвирата суть закона, привел свои соратникам «неотразимый довод господина Волкова»: войну начали немцы, австрийцы и французы, так что они сами виноваты в том, что «русские деньги у них так обесценились» — хотя по факту обесценились именно марки, кроны и франки, но Россия за это платить была не обязана. А вот новые деньги — они выпускались «двух видов»: «внутренние», предназначающиеся для расчетов с населением (официально они именовались «казначейскими билетами», а в народе они тут же получи название «розановки», так как и по цвету, и по размеру, и даже по рисунку они почти не отличались от «расчетных чеков» компании), и «торговые», именуемые «казначейскими сертификатами» — и на них было даже написано, что они «обеспечиваются золотом и иными активами Российского казначейства». Вот только «население» эти деньги получить в руки возможности почти не имело, а одновременно введенная «государственная монополия внешней торговли» предусматривала, что в качестве платежей за русские товары принимается золото, иностранная валюта (не вся, а лишь «гарантированная золотом» по золотому курсу на дату платежа, причем и валюта определялась особым списком, выпускаемым казначейством ежемесячно) и, безусловно, русскими казначейскими сертификатами. И в этих же «сертификатах» проводились платежи между промышленными компаниями — но тут они выполнялись исключительно «в безналичной форме». Платежи эти производились через «уполномоченные банки», каковыми тут же стали все бывшие банки компании Андрея Розанова, где подобную форму взаиморасчетов Саша еще несколько лет назад ввел, так что строго формально закон никого не притеснил. Ну, разве что банки, которые «уполномоченными» стать не смогли…

Население поначалу встретило «новые деньги» с большой опаской — но так как в магазинах, которые тоже были возвращены компании Андрея, все товары стали продаваться за новые деньги «по ценам компании», то есть в основном на треть, а иногда и вдвое дешевле, чем за «старые», опасения людей довольно быстро рассеялись. Правда, вой со стороны тех, кто привык по заграницам мотаться и приобретать там всякие «предметы роскоши», поднялся буквально до небес, но в правительстве на этот вой вообще внимания не обращали. То есть кроме как в МВД не обращали — а ведомство Вячеслава Константиновича очень четко следило, чтобы кроме неприятных звуков этот вой никаких иных неприятностей России не доставлял. А чтобы те, кто в заграницы никогда и не ездил, неприятностей не доставляли, их — по мнению господина Волкова — прежде всего требовалось кормить досыта и обеспечивать всем, для жизни необходимым. И вот с последним стало гораздо проще: все заводы, производящие ТНП в Корее и Маньчжурии, теперь почти всю продукция как раз в Россию и отправляли (и эти две страны взамен получали продукцию уже промышленную), а насчет «досыта» Саша предпринял свои меры.

В частности, по его поручению заводы компании должны были до следующей посевной умудриться изготовить не менее семидесяти пяти тысяч тракторов (чтобы и вывезенное прошлой весной компенсировать, и обеспечить машинами новые, только еще создаваемые МТС), а заводы, которыми управлял уже Андрей, должно было быть произведено очень много удобрений. Главным образом азотных, еще более главным — мочевины, так как именно азотные удобрения давали максимальный прирост урожаев зерновых, а мочевину был делать проще, чем хотя бы селитру. Но и о прочих удобрениях Андрей не забывал, а Саша не забывал и об иных средствах «механизации сельского труда». Потому в Харькове и в Уральске уже в середине января заработали еще два завода, именно на такую механизацию и нацеленные: заводы начали выпускать уже ставшие популярными в деревнях и селах «мототелеги». Причем и телеги эти стали заметно более совершенными, чем «ранние модели»: моторы на них теперь ставились мощностью в пять (в Уральске) и в семь (в Харькове) лошадиных сил, ходовая часть была уже подрессоренной, телеги получили коробку переключения передач и имели две скорости вперед и одну заднюю, а грузоподъемность была увеличена до одной тонны. Ну и колеса с пневматическими шинами на них теперь ставились, благо резины в стране теперь производилось уже достаточно.

Но Сашу радовало больше всего то, что не только компания Андрея стала активно промышленность развивать. Известный русский банкир и промышленник Николай Второв, очень быстро сообразив, что в новых условиях его банки обречены, продал их «в казну», а на всю выручку от этой (не самой все же выгодной для него) сделки очень быстро выстроил завод во Владимире, где на базе как раз харьковского «мототележного» мотора начал выпускать небольшие трактора. Ведь все трактора, производимые компанией Андрея, прямиком с заводов отправлялись в принадлежащие компании же МТС — а в стране было немало крестьян, перейти в колхозы желания не имеющие. Или просто возможности такой не получившие: Саша-то все колхозы свои в России организовывал исключительно «на русских территориях», а вот в Средней Азии и на Кавказе их просто не было — а вот там желающие тракторами обзавестись все же водились, причем в достаточно большое количестве. Да и мелкие помещичьи хозяйства, которых в России насчитывалось несколько десятков тысяч, в подобной технике явно были заинтересованы. И не только мелкие: первые полсотни произведенных во Владимире тракторов купила известная сахарозаводчица Зинаида Юсупова. То есть она-то была известна не как сахарозаводчица, но трактора приобрела именно для своего поместья, где как раз сахарная свекла и выращивалась…

Впрочем, пока что большинство крупных помещиков вкладываться в развитие сельского хозяйства на принадлежащей им земле не спешило: госмонополия на экспорт зерна не позволяла им получать большие доходы в валюте, а внутренние цены на зерно стали быстро снижаться, так как уже колхозы составляли им серьезную конкуренцию. И некоторые даже начали землю потихоньку распродавать — а выкупала эти земли главным образом казна, имея в виду на них новые колхозы обустроить. Просто потому, что иных покупателей почти и не находилось: «рентабельность» занятия сельским хозяйством стремительно приближалась к нулю. ПО расчетам господина Коковцова в течение ближайших лет пяти она вообще станет отрицательной, то есть кроме убытков сельское хозяйство землевладельцу вообще ничего не даст — но такую «экономическую политику» он вел с полным осознанием того, что он делает. Правда, осознал он это вовсе не самостоятельно, ему Саша несколько месяцев объяснял, почему именно такой путь развития сельского хозяйства будет для страны максимально выгодным:

— Вам, конечно, все детали лучше Иван Иванович Янжул объяснит, но он все же болен и сам к вам не приедет, а к нему вы вряд ли вскорости в Москву поедете: работы у вас и без этого столько, что времени на нее не хватает. Так что я попробую основы изложить, а они-то как раз просты и понятны. Как я вам уже неоднократно расписывал, себестоимость любого товара складывается из затрат на приобретение необходимого сырья и размера выплачиваемой заработной платы работникам, товар производящим. А так же из затрат, которые необходимо государству понести, чтобы обеспечить защиту производства от внешних посягательств — то есть на армию и полицию, затрат, обеспечивающих жизнь работников — то есть на жилье и медицину, затрат на воспроизводство рабочей силы — то есть на воспитание и обучение детей работников. Сюда же и затраты на культурное развитие страны должно включить — и вот если все вместе подсчитать, то выходит, что в конечном итоге себестоимость любого товара определяется суммой зарплат и иных выплат всем людям, принимающим участие в работе, для производства товара необходимой, начиная, скажем, от выкапывания руд из земли и заканчивая продажей этого товара потребителю.

— Вы мне ничего особо нового и не сказали.

— Ну да, но это было лишь предисловием. А теперь в развитие рассматриваемых тезисов посмотрим, на что эти выплаты люди тратят. И если все очень детально подсчитать, то окажется, что люди полученные деньги в конечном итоге тратят в основном на еду. Частью прямо на нее тратят, частью опосредованно — вы же ту же мебель или одежду не едите, однако те, кто ее производит, сами еду потребляют. И в конечном итоге, за три, максимум за четыре оборота все наличные деньги, то есть выплаты, произведенные казначейскими билетами, именно на еду и тратятся.

— Ну, допустим, вы правы, я сейчас ваши расчеты проверить ни времени, ни желания не имею, но вы обычно все очень подробно учитываете. Но что из ваших расчетов следует?

— А следует простая вещь: если продукты сделать, скажем. вдвое дешевле, то расходы на любую продукцию сразу же сократятся раза в полтора, все же об итерациях тут тоже забывать не стоит. Однако для того, чтобы сделать продукты дешевле, у государства есть два варианта действия, и первый — сократить выплаты мужикам.

— Но мужики при этом просто работать перестанут!

— Вот именно. Но есть и второй вариант: мужикам просто доплачивать из казны за то, что они работу не прекратят. Так доплачивать, чтобы у них заработки были не меньше, чем у рабочих на заводах — но при этом цены на продукты все же уменьшить. При дешевых продуктах можно рабочему зарплату не поднимать, рабочий и без того будет жить сытнее и лучше, будет больше производить иной продукции, в том числе и тракторов, прочих сельскохозяйственных машин. Которые, будучи более дешевыми, помогут в сельском хозяйстве больше продуктов и иных очень нужных стране вещей выращивать…

— То есть, учитывая, что мужиков куда как больше, чем рабочих, вы желаете…

— А я не закончил. А теперь, что называется, следите за руками: мужик в колхозе с трактором, ну еще с сеялкой, косилкой, прочими машинами, может прокормить десяток рабочих. Уже может, а семья этого мужика, держа пару коров и полсотни кур, и работая на своем огороде, может прокормить уже десяток семей рабочих. И уже сейчас нынешние колхозы в состоянии прокормить все наши города. То есть России просто не нужны будут все нынешние мужики, вполне хватит и четверти от нынешнего их числа. Но эта четверть уже прокормит всю страну — а мужиков высвободившихся, в деревне уже не нужных, мы постепенно сделаем рабочими на заводах и фабриках. У нас сейчас, даже если в Пруссией считать, рабочих-то чуть менее полутора миллионов, а через пять-десять лет Россия сможет на работу поставить уже миллионов десять человек. На работу на новых заводах и фабриках, то есть попросту раз в пять-семь увеличить производство любой промышленной продукции.

— Я даже готов вам поверить…

— Отлично, но все же дослушайте. Для этого Державе все же надо, чтобы мужик в колхозе оставался и там трудился упорно, а значит, ему самого обеспечивать различной продукцией нужно так, чтобы он в город не убегал. Поэтому, хотя он и работает всерьез куда как меньше шести месяцев в году, платить ему нужно много. А цены на продукты все равно держать дешевыми, чтобы те, кто в деревне не пригодился, все же в город на работу шли без боязни остаться голодными, сирыми и убогими. То есть мужикам в колхозах нужно платить много, а цены не продукты держать низкими, даже ниже, чем государство мужикам за урожаи платить будет. Это чтобы мужик с излишком своей продукции не на рынок шел, а государству ее продавал. То есть если производство продукции сельского хозяйства из казны дотировать, то уже через пять лет — при верных, тщательно все же ценах рассчитанных, промышленность расцветет. Это как раз и называется «планово-убыточная продукция»: если рассматривать производство само по себе, то от него сплошной убыток, а если все хозяйство государства в целом посмотреть, то от такой убыточности стране сплошная выгода получается. Ведь избыток промышленной продукции можно будет и за границу продавать, на вырученные деньги приобретая то, что у нас в России произвести или слишком дорого, или долго, или вообще невозможно. Те же бананы-то у нас не растут!

— Ну да, конечно. Как же России без бананов-то прожить!

— Без бананов, конечно, Россия проживет, а вот без чая, без кофе, без перца горошком… без меди, без цинка, без флюорита…

— Вот умеете же вы, Александр Алексеевич, все так доступно растолковать! Но вы правы и в том, что все это подсчитать нужно очень тщательно.

— А я вас когда еще предупреждал: я могу только советы давать, а вот воплощать рекомендованное, да и решать, следует ли советам моим вообще следовать, должны люди знающие, образование нужное получившие. Но у вас-то специалисты, подсчитать все способные, наверняка на примете имеются. А если нет, то, думаю, смогу парочку порекомендовать. В планово-экономическом департаменте к Андрея… у господина Розанова такие кудесники работают, по из расчетам можно верность арифмометров проверять…

Пауль фон Гинденбург был довольно умелым руководителем как в военной, так и в гражданской области, и рейхспрезидент из него получился очень даже неплохой. Конечно, эта должность все же было более «декоративной», чем властной — но вот международные договора подписывал именно он. И по окончании войны (то есть после того, как Германия забрала у Франции довольно приличные территории) он подписал один довольно важный многосторонний договор, согласно которому все ранее воюющие друг с другом странами «признают права собственности граждан и подданных этих стран в том числе и на территориях, перешедших другим сторонам Договора». То есть война — войной, что с бою взято, то свято — но право частной собственности незыблемо.

И этот договор в том числе и Россия подписала, но как раз России он особого ущерба не нанес, так как в России германские предприятия всю войны работали как ни в чем не бывало. Собственно, поэтому-то и действия бывшего царя оказались незаконными: он, конечно, мог любые законы устанавливать (ну, с некоторыми ограничениями, в основном накладываемые договорами международными) — но вот исполнять эти законы должна была уже власть судебная, а «национализация» предприятий Андрея была проведена по прямому указу Николая, что существенно нарушало кучу прочих законов России, которые царь (судя по всему, исключительно по глупости) поменять «забыл». Но вот почти все предприятия, находившееся в Пруссии, согласно этому Договору, возвращались прежним владельцам… ну как «возвращались», из вообще-то никто у них и не отбирал, просто владельцы сами их бросили.

Но вот именно «брошенных» предприятий в Пруссии насчитывалось несколько тысяч, большей частью довольно мелкие, однако было и несколько довольно крупных заводов. И, в частности, в Данциге располагались две огромные верфи: «казенная» Kaiserliche Werft Danzig (которая, как собственность побежденного государства, просто так отошла к России, и совершенно частная Schichau-Werft Danzig, которая теперь просто простаивала: поскольку владельцы с радостным визгом убежали из-под «оккупации» в Германию, рабочим просто никто зарплату там платить не собирался. И Саша знал, что эти самые владельцы были бы даже рады от верфи избавиться (ведь просто по факту ее существования они какие-то не самые маленькие налоги в Германии платить были должны), но до подписания договора об «уважении прав собственности» желающих приобрести ее не было, а вот после подписания такого договора желающих вообще не стало. То есть иностранных желающих не стало: по новым российским законам любые иностранные инвестиции в русскую промышленность должны были отдельно утверждаться особой «промышленной комиссией», которая даже по регламенту могла рассматривать предложения «потенциального инвестора» годами, причем этот инвестор должен был еще и оплачивать всю процедуру рассмотрения — а плата взималась в размере приличного процента от предполагаемой суммы инвестиций (или от «расчетной» стоимости предприятия, в которое инвестор желал вложиться). И никто не гарантировал, что решение окажется положительным…

А вот для «инвесторов» отечественных таких труднопреодолимых препятствие не существовало, так что компания Андрея довольно легко «приобрела» имперскую верфь Данцига, причем вообще «бесплатно» ее получила (гарантируя, что верфь в течение максимум полугода заработает в полную силу, что все же приличных затрат требовало), а вот со второй — со второй были определенные трудности. Очень даже определенные: владельцы все же продавать ее за бесценок категорически не желали. Однако и то, что они постоянно за нее налоги в свою казну выплачивали, им тоже очень не нравилось. Так что Саша был уверен, что с владельцем этой (и кенигсбергской) верфи он все же договорится на взаимоприемлемых условиях, тем более что Карл Цизе и русский язык знал неплохо: он вообще в Москве родился и там до десяти лет жил. Это, конечно, вовсе не сделало его каким-то русофилом — но он по крайней мере кое-что о русском менталитете знал. И знал все же неплохо: под его руководством верфи компании довольно много кораблей для Российского флота построили.

Вот только для того, чтобы даже приступать к «торговле», нужно было выяснить, как после войны поменялись в Германии законы, регулирующие банковскую деятельность — а заодно уточнить, сколько денег осталось (точнее, накопилась) на «секретных» счетах в банке Бранденбурга. На счетах, куда отравлялись лицензионные платежи как от германских компаний, так и от компаний датских, шведских, итальянских, австрийских и даже французских с английскими. То есть понятно, что во время войны никакие платежи от противников Германии в банк не поступали — но вот после ее окончания все компании в соответствии с международными законами были просто обязаны долги по таким платежам погасить –а там суммы могли набежать просто астрономические…

Оказалось, что денег на эти счета поступило очень немного — просто потому, что, допустим, французские компании из числа тех, кто в свое время лицензии разные приобрел, большей частью просто прекрати существование, британцы приняли закон, по которому в Германию любые лицензионные платежи просто запрещались (эти деньги казна забирала себе «в покрытие военных убытков), а в Бельгии во время войны все лицензионные производства просто прекратились — но все же кое-какие деньги там накопились. И их хватило: Саша выдал Карлу Цизе 'веский аргумент». Очень веский: ведь руководство компании не закрыло верфь и не уволило с нее всех рабочих (то есть официально это не проделало, так как это нужно было все оформить в Пруссии, а Пруссия, став русской территорией, подобные бумаги уже не оформляла так как просто чиновников прусских там не осталось), а поэтому — в соответствии с германскими законами — компания была обязана всем неуволенным рабочим выплачивать зарплату «за время простоя», в среднем по полторы сотни марок в месяц. То есть была обязана это проделать чтобы предприятия стаи «свободными от обременений при продаже новым владельцам» — а за год с лишним после окончания войны с Россией суммы таких выплат на более чем двенадцать тысяч человек оказывались более чем заметными. Но Саша договорился, что «покупатель не станет предъявлять претензии по выплате задолженностей по зарплатам», и купил три завода (две верфи и завод в Эльбинге, на котором в основном производились паровые двигатели для судов и кораблей, а так же локомотивы и вагоны) при общей «балансовой стоимости» предприятий свыше пятидесяти миллионов золотых марок всего за двадцать миллионов марок нынешних, которые ща время войны почти втрое «подешевели».

Понятно, что какие-то там долги по зарплатам немецким рабочим (которые почти все из Данцига выехали в Германию и неплохо устроились уже на заводах в Дюнкерке, Кале и Гавре, ставшими теперь германскими городами, которые правительство Гиденбурга усиленно «онемечивало») Саша выплачивать даже не собирался. А вот судостроением он решил заняться всерьез, причем судостроением довольно специфическим: в Кенигсберге и Данциге (и на небольшой верфи в Эльбинге) почти сразу после перехода верфей в компанию Андрея началось строительство рыболовецких траулеров. Обе верфи в Данциге были объединены в одно предприятие, так что на них теперь одинаковые суденышки строились (что стоимость их прилично сокращало). Но пока что эти траулеры получались примерно вдвое более дорогими, чем те, что для своих нужд строили в других странах Европы. Но причина была не в том, что «понаехавшие русские рабочие» не умели суда дешево троить, а в том, что траулеры эти делались гораздо более «современными». Ведь бывшая Императорская верфь при немцах специализировалась на постройке подводных лодок и там уже делались очень неплохие дизельные моторы — а теперь эти моторы и на «рыбаков» стали устанавливаться. То есть моторы при немцах производись компанией MAN, но на верфи была захвачена и вся документация по двигателям — а русские инженеры уже неплохо и сами умели моторы изготавливать, так что к моменту приобретения Сашей верфей таки двигатели уже на заводах компании начали выпускаться, причем даже мощность их смогли повысить с восьмисот пятидесяти до девятисот пятидесяти сил. А кроме «современных моторов» нам е ставились и «современные холодильные установки», которых вообще ни на каких судах в мире еще не ставилось — и «очень дорогие траулеры» теперь могли рыбу ловить даже там, куда другие «рыбаки» и не совались, так как улов до берега свежим довести не имели возможности.

А чтобы им все же по-настоящему можно было выйти на океанские просторы, на верфи, которой раньше владел Цизе, началось строительство уже вообще каких-то «монструозных» судов: там заложили сразу шесть «рыболовецких плавбвз» и дюжину средних размеров судов-рефрижераторов. То есть средних для нынешних времен: плавучие морозильники для перевозки на берег рыбы строились грузоподъемностью по три тысячи тонн. Однако по сравнению с «плавбазами» они все же выглядели и не особо большими: те только топлива для траулеров должны были в море перетаскивать по восемь тысяч тонн (и собственные морозилки, позволяющие накопить рыбу для двух полных рефрижераторов там тоже имелись).

А еще крупный заказ новое предприятие получило уже от военного министерства: Николай Николаевич не «забыл», что именно в Данциге у немцев было налажено крупное производство подводных лодок (а для десятых годов — вообще крупнейшее в мире), поэтому тут же оформил заказ на постройку (и хорошо, что не сразу, а в течение десяти лет) полусотни подводных лодок «по германским проектам». На Императорской верфи были захвачены в разной степени готовности шесть подводных лодок, и Саша «заказ принял» — правда имея в виду уже начатые лодки достроить, а затем уже приступить к постройке лодок «собственной конструкции». Но вовсе не тех, которые уже были русскими корабелами спроектированы — и по его предложению Андрей у себя в компании организовал новый «кораблестроительный институт». Не учебный (точнее, и учебный тоже, но как раз «учебная часть» там была организована небольшая), а конструкторский. А организацией этого института занялся именно Андрей прост потому, чт у него было очень много знакомых среди студентов и выпускников московских инженерных учебных заведений, и он как раз молодежь и этот институт и набрал. Ну и несколько уже профессиональных кораблестроителей тоже — ну а Саша тут поучаствовал лишь в плане финансирования этого института. Потому что в любом случае из Валерия Кимовича судостроитель всяко получиться бы не мог…

Впрочем, Саша и не стремился стать хоть в чем-то (то есть в каких-то науках инженерных) специалистом, он в основном занимался «организационной работой». Хотя бы потому, что именно такая работа стала исключительно важной, ведь любой, даже самый современный завод не может работать сам по себе, для его работы нужны и рабочие, и разное сырье с материалами, и энергия, и очень много всякого другого — а вот с этим все же в России было не очень-то и хорошо. Те же верфи в бывшей Пруссии раньше обеспечивались металлом из Рура, а теперь металл туда нужно было возить с российских заводов. Но даже считая, что нужной стали Россия производит «сколько угодно», проблема оставалась: железные дороги в тот же Данциг были перегружены до предела. Вариант вощить сталь морем рассматривался, но чтобы ее вощить на судах, ее требовалось где-то на суда эти погрузить — а порты Петербурга и Риги тоже от простоев не страдали. Но эту проблему все же как-то решить было можно, а вот с рабочими дело обстояло хуже.

Во-первых, рабочих в России пока что просто не хватало — если говорить о профессионалах. А во-вторых, их особенно не хватало как раз в Данцигской и Кенигсбергской губерниях. Потому что много рабочих-немцев выехали в Германию, а не немцы… Что удивило Сашу больше всего, когда он только начал изучать ситуацию в Данциге и Кенигсберге, так это то, что немцев оттуда уехало почти половина из тех, кто на верфях работал, а вот рабочие-поляки покинули город (и вообще Россию) почти поголовно. При том, что в Германии поляков чаще всего даже за людей не считали. Но это, как решил Валерий Кимович, их собственный выбор — и Саша на очередной встрече с Вячеславом Константиновичем «продавил» постановление триумвирата о то, что «бывшие жители новых российских территорий, выехавшие с этих территорий и не принявшие перед выездом российское подданство или гражданство, могут возвратиться на прежнее место жительства только имея на руках подписанный срочный — не менее чем на три года — контракт с промышленными предприятиями, принадлежащим гражданам России или Российскому государству».

То есть в постановлении много и о других вещах говорилось, в частности, там подробно расписывались и имущественные отношения, касающиеся «брошенной недвижимости» и сельхозземель, но для Саши главным было именно отношения с «убежавшими работягами». Потому что рабочих на полученных там предприятиях (а компания Андрея и немало других заводов и фабрик сумела заполучить в собственность) не хватало исключительно сильно, однако «набирать на работу кого попало» у Валерия Кимовича желания не было ни малейшего.

Впрочем, что Сашу радовало, и у МВД желания «пускать в Россию кого попало» не было, так что в этом у Саши и МВД бы достигнут определенный консенсус — а точнее, «стороны разошлись мирно, сильно друг другом недовольные». Просто потому что фон Плеве считал, что некоторые положения принятого постановления чреваты «народным недовольством», а Саша думал, что ограничения были приняты слишком уж мягкие. И с Вячеславом Константиновичем его примирило лишь то, что главжандарм все еще считал, что «господин Волков исполняет указ последнего настоящего императора России», а потому особо пообещал, что МВД в работу «охранных отрядом» по-прежнему вмешиваться не будет. В определенных пределах не будет…

Валерий Кимович никогда не считал статистику сколь-нибудь серьезной наукой. А говоря откровенно, он вообще ее за науку не принимал: посчитать, сколько коров имеется в какой-то губернии, сколько из них было забито на мясо и сколько новых телят там народилось — это ведь задачка для школьника младших классов. Ну, для человека, четыре класса школы все же окончившего — а вот чтобы высчитать, сколько в среднем по уезду свинья принесла поросят, нудно уже и дроби изучить — а их вроде уже в пятом классе проходить начинали, но в любом случае для него статистика была всего лишь частным применением арифметики.

Конечно, статистические данные позволяют и какие-то прогнозы на ближайшее (или даже отдаленное) будущее делать: например, если известно, что в среднем свиноматка в год приносит пять и три четверти поросенка, то зная число свиней можно примерно прикинуть, сколько поросят появится в следующем году. Но ведь от таких подсчетов количество поросят-то не изменится! Разве что такое сакральное знание позволит прикинуть потребность в следующем году в кормах — но с такой задачей и руководитель колхоза прекрасно справится, поэтому особой необходимости в статуправлении России он не видел. То есть штука-то полезная, но тратить на «развитие статистической науки» довольно приличные деньги он считал делом совершенно напрасным.

И считал он так до тех пор, пока Зоя Гаврюшина не принесла ему составленное ей «статистическое исследование». Он, конечно, переданные девушкой ему бумаги просмотрел (за обедом, как и обещал), но обсуждение после обеда он с ней не продолжил, а Зое сказал, что ему потребуется для изучения бумаг гораздо больше времени и отправил ее обратно в Москву — причем из уважения и к проделанной работе, и больше из уважения к ее настойчивости (а ведь она, чтобы ему отчет свой показать, из Москвы приехала в Богородицк, для чего, как он смог у нее уточнить, она выехала первым утренним поездом, отправлявшимся из Москвы в пять утра) в Москву распорядился ее доставить на своем самолете. А затем четыре дня очень внимательно изучал написанное Зоей — и потихоньку до него стало доходить, что статистика — это вообще не арифметика. Тоесть арифметические методы в ней применяются, но именно как «вспомогательный аппарат». А еще до него дошел, как было принято в более поздние времена говорить, «весь ужас положения».

Очень наглядно он это понял, ведь наука статистика — это не вычисление средней плодовитости свиноматок, а четкий математический аппарат, позволяющий исключительно точно прогнозировать будущее. Не все, но вот будущее, ожидающее страну, проведенный Зоей аналих показал более чем наглядно.

Саша вспомнил, как еще довольно недавно Оля придумала быстрое решение проблемы с сельскими учителями — но тогда речь-то шла всего лишь о нескольких сотнях создаваемых колхозов, и проблему получилось решить быстро и «абсолютно бескровными способами», хотя и пришлось пойти на довольно серьезные (по меркам возможностей компании в то время) затраты. И тогда же — именно в силу малости масштаба проблемы — было очень просто подсчитать «период окупаемости» принятых решений — а вот теперь масштаб проблемы изменился на порядки, и на порядки же выросли сложности в ее решении. На несколько порядков, даже если рассматривать не всю Россию, а только те ее незначительные части, где работали или только строились предприятия компании. Потому что все эти заводы (за редчайшим исключением) существовали не в вакууме, они строились в городах или поселках, где в любом случае жили не одни лишь рабочие действующих там заводов и фабрик. И рабочие в любом случае взаимодействовали с теми людьми, которые вообще никакого отношения к их предприятиям не имели.

До того, как царь произвел «национализацию» предприятий компании, это «взаимодействие» было ограниченным (по крайней мере по части обеспечения людей всем необходимым) введение «внутренней валюты компании». А теперь «внутренняя валюта компании» превратилась во внутреннюю валюту всей страны, причем по совету как раз самого Саши и превратилась — и воздействие такого превращения на ведущуюся в магазинах компании торговлю стало бы разрушительным, не учреди уже правительство свою, полностью аналогичную сети компании, торговую сеть. Так что Саша даже с определенным удовольствием довольно быстро «свои» магазины передавал как раз государству, так что в целом вроде как ситуация даже стала получше. Но получше-то она стала только в части розничной торговли, а вот во всем прочем…

И как раз это «прочее» заставило его очень серьезно изучить Зоин отчет. Потому что согласно ему «избавляться» компании следовало и от прочих «непрофильных активов», так как уравнивание в «покупательских правах» собственных работников предприятий и всех остальных граждан приводило к тому, что материальная заинтересованность работников оставаться на заводах компании сильно сокращалась. Правда, оставалась заинтересованность «нематериальная»: детские сады, собственные школы, собственные больницы — вот только для сохранения «повышенной притягательности» работы на компанию эти стимулы требовалось существенно нарастить, а компания теперь просто была не в состоянии такое проделать за счет своих средств: ведь ранее используемые на это финансы как раз и «извлекались» из «экономии на заработной плате», а теперь уже «экономить» стало невозможно: на других предприятиях чаще всего уровень заработной платы остался прежним и даже несколько вырос — и компания теперь была просто вынуждена повысить зарплаты своим работникам. При сохранении, в общем случае, цен на производимую продукцию…

Определенный «запас прочности» все же у компании имелся: в ней применялись самые передовые технологии и себестоимость продукции чаще всего оказывалась ниже, чем у внутренних конкурентов. Но, как понял Саша, статистика — это не подсчет коров, а выявление факторов, влияющих на их поголовье. И отделение факторов ничего не значащих от по-настоящему существенных. И Зоя «вычислила» несколько факторов, влияющих на работу компании, внешне вроде как с деятельностью предприятий вообще не связанных. Например, оказалось, что снижение закупочных цен на сельхозпродукцию привело к тому, что м=дов=ольно многие землевладельцы поспешили свою собственность продать. Тому же государству, но это как раз было фактором ничего не значащим. А значащим фактором стало то, что у довольно большого числа людей появилось много свободных денег, которые даже на предметы роскоши потрать стало невозможно — и люди стали эти деньги вкладывать в промышленные предприятия. Тот же господин Второв выстроил тракторный завод на выручку от продажи своих банков — и при том он очень хорошо подсчитал, что закупки моторов в компании Розанова позволят ему начать производство с минимальными затратами, но самому моторы делать будет гораздо выгоднее. И выручку с продаж готовых тракторов он вложил в строительство на своем заводе нового моторного производства. В принципе, дело хорошее и правильное, даже с точки зрения государства в целом, но когда его моторный цех заработает, выручка харьковского завода мототелег заметно сократится. Вдобавок, изрядные суммы Второв направил в разработку более совершенных (и более дешевых) моторов — и это в целом выглядело очень хорошо для страны, но утрата «тракторной монополии» почти наверняка приведет к ценовой войне и рентабельность тракторных заводов компании сократится. И у заводов станет гораздо меньше средств на содержание «непрофильной инфраструктуры». А ведь бывшие землевладельцы стаи вкладываться в самые различные отрасли, и наверняка ни один из них не будет учитывать расходы Розанова на «социалку», так что предстоящие ценовые войны эту социалку с неизбежностью убьют. Корпоративную социалку — однако почти везде местные власти (на уровне не только губерний, но и отдельных уездов) уже были готовы у Андрея всю эту социальную инфраструктуру забрать и «освободить» предприятия от ставшей неподъемной ноши. И это была даже хорошо — но ведь местные власти обязаны заботиться не только о работниках заводов компании, они в те же школы будут набирать и детей тех жителей, которые к компании вообще отношения не имеют. И тут даже то, что «дополнительная привлекательность» предприятий компании исчезнет было не самым неприятным моментом, тут не просто плохим, а совершенно ужасным должно было стать то, что созданной (уже созданной) «социалки» на всех просто не хватит. Ее и раньше не хватало, но компания хотя бы с ее помощью не просто рабочих на своих заводах удерживала, но и готовила новых, причем готовила довольно неплохо. А если те же школы и фабричные училища окажутся переполненными, то качество обучения резко снизится — и на планах развития уже всей промышленности страны можно будет ставить крест. Ведь, по расчетам Зои, в случае передачи хотя бы школ в распоряжение местных властей минимум половина нынешних учителей школ, принадлежащих сейчас компании, уволится из-за того, что в «казенных» зарплаты было более чем вдвое меньшими, а треть уволится чуть позже не вынесся перегрузок на работе — а заменить их будет просто некем. Потому что сейчас из менее чем трехсот тысяч учителей, работающих во всех школах и гимназиях страны, более тридцати — то есть больше десяти процентов — работали именно в школах компании (включая школы сельские). А педагогические ВУЗы и училища в год могли подготовить порядка четырнадцати тысяч новых учителей — и далеко не факт, что все они пойдут после выпуска «работать по специальности»: статистика-то, оказывается, наука очень точная и она сообщала, что из четырнадцати тысяч выпускников в школы шло работать меньше десяти тысяч. Но и это было бы «приукрашиванием обшей картины»: сейчас в школах компании почти все учителя имели как минимум гимназическое образование, а почти половина их них — и дополнительное «специальное педагогическое», полученное в собственных педучилищах и уже трех пединститутах компании. А государственные заведения в основном были так называемыми «учительскими семинариями», выпускающими учителей разве что для начальных школ, а государственных педвузов вообще было лишь четыре штуки на всю страну! И они выпускали вдвое меньше педагогов с высшим образованием, чем три «честных» института компании!

Валерий Кимович прекрасно знал, как в свое время большевики занимались «ликвидацией неграмотности», и очень хорошо знал, что занимались они этим буквально «через жопу». В том числе и потому, что у них как раз с учителями была та самая «полная жопа», и в результате в период руководства народным просвещением «товарищем» Луначарским уровень даже формальной грамотности в России упал процентов на двадцать, а ведь большевики такой «формальной грамотностью» считали умение всего лишь читать по слогам и написать свою фамилию. И только после того, как Сталин смог заняться этой проблемой, народ начал действительно чему-то учиться. Но «в той истории» в стране действительно была во всем полная жопа, а сейчас ситуация вроде как выглядела получше — но только если к ней внимательно не присмотреться. А как раз Зоя и присмотрелась, и увиденное до господина Волкова донесла…

То есть с «фактурой» Саша — благодаря тому, что Зоя в документах все очень подробно расписала — ознакомился, но вот предложения по исправлению столь неприглядной картины он не очень понял и помчался за дополнительными разъяснениями в Москву. И вот уже там, проведя почти неделю в плановом департаменте компании, он наконец понял, что предлагает девушка. А неделя ему все же понадобилась вовсе не потому, что он был для понимания каких-то предложений слишком уж тупым, а просто потому, что госпожа Гаврюшина-то техникам ведения переговоров не обучалась и будучи неплохим, как уже понял Саша, статистиком, четко сформулировать пути решения проблемы просто не сумела. Достаточно четко, чтобы уже Саша смог объяснить предлагаемые пути ее решения тому же Владимиру Николаевичу или Вячеславу Константиновичу.

А со всем разобравшись окончательно, Саша полетел в Петербург, чтобы «обсудить вопрос» уже с членами триумвирата. И там его удивило то, что Николай Владимирович Рузский, которому он перед началом очередного заседания правительства довольно кратко изложил проблему, мало что ей почти сразу же и проникся, но и тут же высказал свое мнение относительно возможных путей ее решения, правда с «военной прямотой»:

— Александр Алексеевич, вы же уже подсчитали наверное, что ваше решение будет самым для страны выгодным? А я уж всяко не смогу все пересчитать лучше человека, который заранее высчитал с точностью до недели, сколько времени России потребуется для разгрома врагов и создавших запасы оружия и боеприпасов, которые закончились буквально в день нашей окончательной победы. Так что в любом случае я проголосую за ваши предложения, мне их и читать нужны нет.

— Но это не я считал, это предложения работника планово-экономического департамента компании Розанова. Я точно их огласить в столицу приехал.

— Но вы-то, насколько мне известно, откровенную чушь никогда не оглашаете. И я точно знаю, что именно вы буквально за несколько месяцев восстановили полную работу всех заводов вашей компании. Я уже не говорю, сколь ловко вы — и я доподлинно знаю, что то именно вы проделали — в новых прибалтийских губерниях на пользу России поставили три немаленьких верфи. А знаю я сие от господина Рухлова, который мне на вас жаловался по поводу ваших перевозок металла на эти верфи железной дорогой. И должен отметить, что вы его — по его же собственным словам — изрядно оконфузили: он сам признался, что предложенный вами способ составления расписаний движения поездов оказался куда как проще и лучше того, что самые опытные работники МПС придумать смогли. Я, конечно, понимаю, что решение это не вы сами придумали, поскольку у вас за плечами лишь гимназия, а тут нужна минимум университетская подготовка — но вам Господь наш всемогущий дал редчайший дар для решения любых задач выискивать того человека, который ее способен решить лучше кого бы то ни было. И я уверен, что и в этом деле вы такого человека выискали, а если вы выбрали решение уже лучшее, то его и обсуждать нечего. То есть нудно будет особо решить, из каких иных статей обеспечить финансирование сего проекта — но как раз на это у Владимира Николаевича специалисты готовые имеются…

На самом деле методику расчетов оптимальных расписаний для железной дороги Саша «разработал» полностью самостоятельно. То есть сама-то задача легко решается методами линейного программирования, которое Валерий Кимович все же немного изучал в своей школе, и он предложил использовать упрошенный (для ручных расчетов, так как и сложность задачи получилась невелика) симплекс-метод. И ему повезло, что в Ковно и в Варшаве у местных управлениях железных дорог работали два математика с университетским образованием, которые все же поняли, как этот метод применять — а теперь МПС модернизировало всего две станции и три разъезда на Прибалтийской дороге, благодаря чему пропускная способность железных дорог тут должна была вырасти почти что вдвое. Но Саша, понятное дело, объяснять, как он «дошел до таких вершин математической мысли», никому не стал, а сослался на неких «специалистов из планового департамента» — зато авторитет компании Розанова у МПС сильно вырос и с перевозками грузов именно для заводов Андрея стало гораздо легче.

Вообще-то таким же образом Саша «оптимизировал перевозки» еще давно, когда министром был Хилков, на участке от Кузнецка до Омска и Челябинска, но тогда он просто уже готовое расписание железнодорожникам передал — а теперь и методике расчета такого он нескольких человек обучил. Валерий Кимович на самом деле пока что ее никому передавать не собирался — но необходимость все же верфи запустить на полную мощность это сделать его заставила…

И единственное, что его несколько успокаивало, так это то, что вычислительная сложность алгоритмов расчета росла как куб числа линейных ограничений, поэтому просчитать что-то посложнее простой «транспортной задачи» вручную было практически невозможно — а это означало, что использование подобного метода (если дополнительно не передать расчетчикам всю «теория подхода к решению задач линейного программирования») в других областях экономики становится уже делом практически невозможным. И враги не сумеют «оптимизировать» свою промышленность, в настоящее время очень сильно направленную на «достижение военного превосходства над Россией». А специалисты-математики, работающие в плановом отделе компании «теорию» уже знали (хотя и не понимали некоторых деталей) — и заводы компании все же в основном работали как раз «в оптимальном режиме».

Причина же, по которой Валерий Кимович не желал «делиться научными знаниями», была несколько странной, но вполне объяснимой: расчеты Зои Гаврюшиной приводили к интересному «экономическому выводу»: монополия (и даже просто подавляющее преобладание) одной компании в любом, но изолированном секторе рынка неминуемо приводила к усилению конкуренции и «ценовым войнам» в других, часто несмежных, секторах, и в конечном итоге это должно было привести к общей стагнации экономики страны. А избежать такого сценария было возможно лишь в одном случае: такой монополией должна обладать единственная компания одновременно на всех секторах государственной экономики. Проще говоря, основа всей экономики страны должна управляться из единого центра, а такое достижимо лишь в одной из двух экономических моделей. Или в олигократии — но в такой системе олигархи как раз заинтересованы не в развитии страны, а в стагнации ее экономики, или же при государственной собственности на подавляющую часть «стратегических» предприятий и организаций. Причем из Зоиных расчетов вытекало, что абсолютная монополия государства и в «стратегических» отраслях будет только лишней и мешать развитию экономики, но пропорции «государства и частника» нужно было еще очень тщательно просчитать. Теми же методами линейного программирования — но на это пока что просто времени не было. И даже особой нужды не было — в силу слабости и малого размера российской экономики, так что пока Саша решил заняться наиболее важной задачей. Задачей «дать народу образование», но для ее решения требовалось очень много средств (чисто финансовых), и поэтому он за неделю, проведенную с Зоей, не только составил план по строительству кучи новых школ, но и предварительно наметил источники средств для такого строительства. И вот со всем этим Саша на заседание правительства и приехал…

Александр Николаевич Шварц до Рождества, и даже до Нового года («нового Нового года») успел в своем министерстве проделать очень большую работу. В том числе и перевести это министерство из Петербурга в Москву: на это он пошел под огромным давлением господина Коковцова — однако сам он прекрасно знал, что на самом деле Владимир Николаевич принял такое решение потому, что его как-то уговорил господин Волков. И переезд создал множество проблем, в том числе и кадровых, все же довольно многие чиновники переезжать в «первую столицу» не пожелали. Однако Александр Николаевич был вынужден признать: переезд помог многие вопросы решать и быстрее, и проще. И из-за того, что из Москвы в большинство губернских городов добираться было невпример удобнее, и потому, что в Москве оказалась жизнь организована заметно лучше, чем в столице, а оттого и новых чиновников к работе привлечь стало нетрудно. Причем чиновников по тем работам, которые ранее министерством вообще не велись.

Например, по вопросам строительным: ранее-то министерство подобными вопросами и вовсе не занималось, а теперь именно министерство просвещение должно было отвечать за строительство и оборудование огромного числа новых школ. А тут работы (причем именно для чиновников) было ой как много: требовалось по каждой такой стройке и за финансами следить, и согласовывать множество задач, которые господин Волков назвал словом «инфраструктурные»: почти все новые проекты школ предполагали, что в зданиях будет и отопление центральное от отдельной котельной как минимум, и освещение электрическое, и — что тоже было крайне важно — канализация. Но это только по самим школьным зданиям забот поднавалилось, однако сами здания теперь представляли лишь малую часть того, чем министерству дополнительно заниматься пришлось. Потому что еще в каждой новой школе теперь проектировалось и помещение, именуемое в проектах «школьным буфетом», где ученики могли (должны были) и завтракать, а так же по возможности и обедать — и вот чтобы учеников (да и учителей) питанием обеспечивать, отдельно нужно было выстроить и оборудовать то, что именовалось «фабриками-кухнями». И если в городе новых школ строилось много (или хотя бы в будущем их планировалось много выстроить), то такая фабрика должна была все школы в городе одна обеспечивать, а если школ было немного, да и сами школы невелики строились, то и заведения для приготовления еды можно было не в новых специальных зданиях размещать, а в уже существующих место правильно подготовить — а при этом для каждого такого заведения и свой техник-проектировщик требовался, так как места под такие небольшие кухни все были разными и проекты тут нужно было индивидуальные составлять. И за всеми этими людьми требовалось следить, расплачиваться с ними, проверять их работу — а это дополнительные люди, за которыми тоже требовался присмотр — и которыми теперь было необходимо верно руководить. Так что даже «центральный аппарат» министерства теперь насчитывал (должен был насчитывать) работников до сотни, и только на его работу из бюджета были выделены средства весьма заметные. А уж на все прочее…

На давешнем совещании предложение господина Волкова насчет «временного налога на всех работников не прошло, точнее, его приняли в сильно ограниченном виде. И налог решили взимать в размере одного рубля, а не трех, да и вводили его (опять с Нового года) лишь в нескольких губерниях. То есть 'в качестве эксперимента» его вводили в губерниях столичной, Московской и Харьковской — и все полученные таким манером деньги предназначались исключительно для заработной платы учителям (коих тоже еще изыскать требовалось), а на нужные министерству стройки в этих же губерниях средства выделялись из бюджета государства. По прочим губерниям пока что новые стройки «разрешались», из местных бюджетов финансируемые или за счет частных пожертвований — но при этом новые школы дозволялось строить исключительно по утвержденным Министерством просвещения проектам — что было для господина Шварца отдельной головной болью, ведь в штате министерства архитекторы даже не предполагались. То есть предполагалось, что вопросами разработки и утверждения таких проектов будет заниматься новое, еще только создаваемое министерство капитального строительства — но пока оно не было создано, Александр Николаевич просто «утвердил» шесть проектов, которые в компании господина Розанова для себя в свое время разработали и уже много где с успехом применили. Вот только «самые хорошие проекты», горячо рекомендованные уже Александром Алексеевичем, применить было мало где возможно: конечно, одно «место для учащегося» в школах на тысячу двести учеников и на восемьсот восемьдесят получалось в постройке гораздо дешевле, чем в зданиях меньших размеров, да и содержание школ в таких зданиях получалось менее накладным — но везде, за исключением разве что нескольких городов с населением за три с половиной сотни жителей выходило, что школьникам путь от дома до школы получался в две и более версты, и тут было заранее понятно, что дети при таких условиях просто в школу и ходить не станут. А постройка школ поменьше требовала, сколь ни странно, куда как более заметных расходов — и тут вся надежда была как раз на местные власти, с которыми тоже требовалось какие-то переговоры провести для выбора возможных решений — а это время, время и время. И очень немало сил — и Александр Николаевич бы просто счастлив, что господин Волков изрядную часть таких встреч и переговоров на себя взял…

Валерий Кимович в молодости однажды уже собирался создать семью. Он тогда даже наметил день и место для того, чтобы сделать предложение руки и сердца самой замечательной девушке — но за несколько дней до намеченного события она погибла в автокатастрофе: опаздывала на работу, взяла такси — и в машину врезался грузовик. Собственно, из-за того давнего события он и оказался здесь: прекрасно помня события того дня, Валерий Кимович неоднократно их прокручивал в голове и понял, что от летящего навстречу колеса он не увернулся лишь потому, что осознал, что едущие в двух машинах за ним девчонки-эксперты из оперативной группы от него увернуться уже не успеют, так как они этого колеса могли и не увидеть. А девушкам (или молодым женщинам) попадать в аварию просто недопустимо.

А девушки «современные» его вообще не интересовали, все же «интеллектуальный уровень» их был, мягко говоря, низковат. Не у всех — но вот у тех, кто пытался его захомутать, он явно был сравним с уровнем какого-нибудь провинциального ПТУ (и в прошлой жизни такие Валерию Кимовичу встречались достаточно часто). А вот Зоя из этого «коллектива» явно выбивалась — и интеллектом, и образованием, и отношением к жизни. И в какой-то момент Валерий Кимович понял, что она — именно та, кого ему так в жизни не хватает. Но все же он свое «признание в любви» представлял несколько иначе, и поэтому, услышав от Зои согласие, не придумал ничего более умного, как спросить:

— А почему?

Зоя рассмеялась:

— Просто невозможно отказать человеку, не сумевшему придумать более умный повод сделать предложение. А если всерьез… вы мне нравитесь, не буду этого скрывать. И я вижу, что вам тоже очень нравлюсь. А еще… Мне Оля рассказывала, что вас Андрей много лет уговаривал жениться, а вы ему всегда отвечали, что женитесь, когда завоюете мировое господство или встретите ту, с которой захотите прожить всю оставшуюся жизнь. А так как я что-то не вижу на вашей голове короны мирового властелина… Я же по работе должна делать выводы из разных статистических данных, и тут вывод получается совершенно очевидным и однозначным. А еще… я же вижу, как вы любите детей: после моего отчета относительно школ вы только обустройством школ и занимаетесь, причем придумываете очень много всего для того, чтобы детям в школе и вне школы жилось лучше. Так что вы наверное станете просто замечательным отцом… ну, если у нас свои дети будут. То есть когда у нас свои дети будут… — Зоя сильно покраснела, но продолжила:

— Вы же и о детях Оли и Андрея очень сильно заботитесь, хотя и стараетесь свою заботу спрятать. Но я-то вижу… и всем работникам компании… вы же для всех, кто семьей обзаведется, ввели правила по улучшению жизни, а значит, вы все время думали о том, как людям семейным лучше жизнь обустроить — а на это способен лишь тот, кто и сам о семье все время думает. А раз вы свою семью раньше не создали, значит, раньше вам просто не встретилась та…

Саша подумал, что сорок лет — это все же немного поздновато для создания семьи, однако сорок — это еще «допустимо», можно и внуков дождаться. И когда он осознал, что уже о внуках задумался, он широко улыбнулся:

— Да, раньше такая, как вы, мне не встречалась. Но все же раньше-то я думал только о том, чтобы в компании собрать лучших работников и чтобы они из компании не ушли. И чтобы дети их тоже у нас работать стали, когда вырастут.

— И я вам верю. То есть сделаю вид, что верю. И постараюсь сделать так, чтобы и вы поверили, что я вам верю.

— Вот и отлично. Как вы смотрите на то, чтобы завтра же обвенчаться?

— Лучше в субботу, мне же надо подготовиться, родственников позвать… и самой все же окончательно поверить, что стану вашей женой.

— Тогда… Тогда мы на сегодня работу закончим и пойдем в ателье, чтобы вам венчальное платье заказать.

— Не надо в ателье. Мне Оля еще в конце лета говорила, что при встрече со мной вы весь светиться начинаете. И она мне не сказала, но я наверное знаю, что она для меня уже венчальное платье приготовила. Поэтому, мне кажется, надо зайти в ним в гости и объявить о нашей помолвке.

Иногда люди запоминают довольно странные вещи, которые им вообще в жизни вроде как и пригодиться не могут. И Валерий Кимович таким образом запомнил то, что он считал в принципе «абсолютно бесполезной информацией»: размеры школы в которой он учился. Просто когда он учился еще в пятом классе, у школы намечался «юбилей»: двадцать лет с ее открытия, и учителя предложили школьникам изготовить какие-то экспонаты для посвященной этому событию выставке. И Валера с двумя приятелями решили изготовить макет школьного здания, а для этого они просто взяли рулетку и все основные размеры и измерили. Правда в конечном итоге они макет здания так и не сделали, уж больно форма здания оказалась непростой — но почему-то основные цифры запомнились, и когда впервые поднялся вопрос о необходимости постройки школьных зданий для детей работников компании, Саша просто воспроизвел эти цифры в задании, переданном нанятым архитекторам.

И тогда он впервые столкнулся с тем, что просто «перенести имеющиеся знания» в новую (то есть все же «старую») действительность невозможно, просто потому невозможно, что стандарты были совершенно иными. Даже такая простая вещь как кирпич — и тот в России выпускался размеров совершенно отличных от тех, к которым Валерий Кимович привык, а потому и школьное здание воспроизвести «один в один» не вышло. Впрочем, отличия получились все же невелики: «базовый размер» русского кирпича от размера «советского» отличался немного, однако и пропорции тоже были хоть капельку, но иными. В длину кирпич сейчас делался в десять с половиной дюймов, ширина была пять с четвертью, а толщина меньше длины ровно вчетверо. И из-за этого некоторые размеры уже в здании пришлось немного «подвинуть» — впрочем то, что размер класса на полметра в длину увеличился и на четверть в ширину, особой роли не играло.

Но Сашу при строительстве первой выстроенной по этому проекту школы заинтересовало другое: в конце пятидесятых его школу строили больше двух лет, а сейчас такое же здание поднимали и отделывали всего за четыре месяца. И это при том, что все перекрытия в четырехэтажном здании с большим подвалом делались монолитными. Отливаемыми из бетона на специально возводимых опалубках — а только на установку каждой опалубки рабочие тратили почти неделю. Да и кирпичи (и даже раствор и бетон для заливки перекрытий) сейчас в основном рабочие на себе по лестницам таскали — а вот поди ж ты! Правда, на последующих стройках всякие тяжести наверх стали поднимать уже механическими подъемниками — сначала с ручным приводом, а затем и электрические моторы под такое дело приспособили — но это привело лишь к незначительному снижению количества рабочих на стройке, а вот время строительства всех таких зданий практически и не изменилось. Все же сократилось примерно дней на десять, но лишь потому, что теперь рабочие всего лишь не делали новые опалубки для перекрытий, а пользовались уже готовыми. Однако понять, что «потом пошло не так», Саша не смог, но ведь он никогда строительными вопросами и не занимался (если не считать времени, когда нанятая им бригада из пяти мужиков ему за два месяца построила двухэтажный загородный дом, а он на стройке просто «присутствовал»).

И уже школ по этому проекту было выстроено почти два десятка, а две выстроили по проекту уже «увеличенному», их для институтов строили: там «крылья» здания просто удлинили и на этаже в каждом крыле уже не по три класса поместилось, а по четыре. То есть по четыре аудитории, раз это считалось институтом. Но это «уже построили», а в марте началось строительство одновременно сорока двух таких именно «школ» и восьми «институтов», в которых намечалось разместить педучилища и все же пединституты. И вот тут — а точнее, когда первое училище было «досрочно» открыто в Туле в здании, выстроенном все же для новой школы — Саша выяснил, что даже «лишних» тридцать сантиметров ширины класса играют огромную роль: оказалось, что в таком классе удобно разместить одновременно тридцать шесть человек учащихся довольно просто. Тридцать шесть все же уже взрослых людей: в этом училище приступили к «дообучению» как раз «добровольцев» из числа «безработных дворян». А взрослый все же отличается даже от пятнадцатилетнего ребенка, ему хоть немного, но больше места надо для того, чтобы хотя бы сесть удобно. Это Саша сам увидел, когда пришел помогать расставлять мебель в классах — не потому пришел, что больше некому было, а потому, что это было первое училище, открываемое по «новой программе обучения». И расставляя новые парты, как раз «под взрослых» и изготовленные, он понял, что будь класс даже самую малость поменьше, требуемое их количество там просто ставить было бы негде. То есть все же впихнули бы, но людям там было бы уже слишком тесно и неудобно.

А еще ему очень понравилось и то, что архитекторы, сделавшие проект именно этого здания, учли некоторые неудобства первого выстроенного и увеличили размеры располагавшихся в конце каждого крыла туалетов. Потому что в «исходном варианте», который был «воспроизведен» по Сашиным воспоминаниям, в одном туалете размещалось по четыре унитаза. И Саша тут тоже удивился «фантазии» советских архитекторов, ведь столько их ставилось при том, что в одном крыле на каждом этаже школьников размещалось даже «по проекту» по сто двадцать человек (и в «оригинале» унитазов вообще по три всего было). А в обновленном проекте их теперь ставилось по восемь — и хотя даже по армейским суровым нормам этого было недостаточно (особенно с учетом того, что вообще-то в училищах предполагалось обучать в большинстве своем девушек), но в принципе уже становилось терпимо.

Сашу именно теперь стала удивлять несколько странная «табуированность» туалетной темы в СССР и впоследствии даже в России, а ведь туалет — это «жизненная необходимость». Да и сейчас вопросы «туалетизации» как-то всерьез не обсуждались, то есть не обсуждались пока Саша не приказал этим всерьез заниматься. Но ведь именно в СССР по теме' были проведены самые серьезные исследования и по части туалетов страна была на самом деле «впереди планеты всей». Даже если про космические туалеты не вспоминать: Валерий Кимович случайно знал, что «Боинг» в своих самолетах с семидесятых годов ставил туалеты по советским лицензиям, а до конца восьмидесятых — вообще большей частью «made in USSR». Но все это проделывалось как-то «кулуарно», а общественные туалеты даже в зданиях весьма серьезных и очень не бедных предприятий представляли большей частью просто кошмар — а уж уличные и вокзальные туалеты просто стали символом антисанитарии. Ну а теперь — по крайней мере в школах — этим вопросом отдельно озаботились и Саша уже видел заметные подвижки в положительную сторону. Однако «туалетный вопрос», хотя и был довольно важным, в общей программе изменения всей структуры народного образования занимал лишь крошечную часть — если рассматривать цены каждого отдельного элемента. А вот множество «мелочей» в «цене вопроса» составляли часть гораздо большую.

Та же школьная мебель: она просто по цене составляла очень заметную часть оборудования школы. Взять хотя бы парты… В России в школы еще по указу Александра II стал ставить парты (чаще ошибочно именуемые «партой Эрисманна»). Конечно, врач и гигиенист Фридрих Хулдрейх Эрисманн (в России обычно упоминаемый по «крестильному» имени Федор Федорович) придумал, как школьникам в классе сидеть и удобно, и без лишних нагрузок на растущий организм — но в школах ставились вовсе не его «изобретения». Петр Коротков, внимательно присмотревшись к разработке швейцара, ее «существенно доработал», и создал ту самую парту, которую Валерий Кимович еще в своей школе застать успел. Во-первых, он сделал ее двухместной (у швейцара она для одного седока делалась), во-вторых, крышку парты сделал откидной — и за нее школьнику усаживаться стало проще и удобнее. Добавил полку для портфеля, выемку для ручек и карандашей, придумал делать в горизонтальной части крышки выемки для чернильниц — в общем, по «готовым гигиеническим нормам» просто разработал принципиально новую конструкцию, максимально ориентированную на использование в школах (хотя из часто и в разных конторах ставили для удобства канцелярской работы). Но эта парта теперь делалась исключительно из массива дуба (другое дерево просто нагрузок не выдерживало), а даже конструкция петель откидной крышки требовала довольно непростой фрезерной обработки деталей — и парта получалась довольно дорогой, по цене она превышала хороший дубовый обеденный стол с декоративной резьбой. А в каждый класс их нужно было ставить по паре десятков — так что только эта в целом незатейливая мебель влетала в крутую копеечку. Но в школе не одни лишь парты из мебели использовались — и просто «мебелировка» обходилась всего раза в два дешевле, чем постройка самого школьного здания.

Когда в стране за год строилось не больше сотни школ, это был в принципе терпимо — но когда счет пошел уже на десятки тысяч, Александр Николаевич Шварц проблемой отдельно озаботился: все же бюджет его министерства был ограниченным. И на совместном «мозговом штурме» было принято «соломоново решение»: в рамках министерства просвещения был учрежден новый институт, получивший официальное название «Институт школьной гигиены». В ведомство которого было передано и решение «туалетных» вопросов, и «мебельных», и вообще всех, касающихся оборудования школ. И лишь один вопрос остался вне ведения этого заведения: вопрос о пишущих принадлежностях. Просто потому, что все сочли данный вопрос «уже решенным».

И он — с Сашиной точки зрения — действительно был уже «закрыт». Когда компания Андрея «отъела» Кыштымский горный округ, Саша попросил нескольких инженеров компании организовать (с использованием кыштымского графита) производство простых карандашей, и инженеры это проделали, выстроив в Кыштыме довольно большую карандашную фабрику. А Андрей «начинание развил», как химик развил — и вскоре появилась уже вторая большая карандашная фабрика, на которой стали изготавливаться карандаши уже цветные. А еще Саша — опять-таки для создаваемых компанией школ — поручил и простенькую (и недорогую) авторучку для школьников разработать — а теперь эти ручки (по цене-то всего в тридцать копеек) продавались почти в любом «казенном» магазине. И ручки с карандашами, а так же школьные тетради теперь продавались даже в магазинах продуктовых (в небольших городах, и там отдельные маленькие прилавки для такой торговли обычно обустраивались). Конечно, в гастрономах школьно-письменными, причем в минимальном ассортименте (к перечисленному еще чернила в набор товаров входили, главным образом в сухом виде) продавались только потому, что в небольших населенных пунктах ставить отдельные магазины для этого было слишком уж накладно — но зато теперь школьнику купить все для учебы нужное особого труда не составляло.

И не составляло особого труда и получить (просто получить, не за деньги) кое-что нужное. Правда, по этой статье расходов Саше пришлось выдержать эпическую битву как с Александром Николаевичем, так и с триумвиратом в полном составе — но Валерий Кимович был по-настоящему талантливым переговорщиком и он сумел продавить решение о том, что «новые школьники» форму будут от государства получать бесплатно. Воплей от руководителей на тему «у нас в бюджете средств на такое не хватит» Саша наслушался достаточно, однако у него теперь были вообще «неубиваемые аргументы»: Хотя по просьбе супруга подсчитала, сколько детей в школу может не пойти из-за отсутствия в семье денег на закупку школьной формы, к этому подсчету приложила расчет грядущей потребности в образованных рабочих, сроки окупаемости требуемых на обеспечение формой вложениях — и нужный закон триумвират принял. Как и закон об обязательном уже четырехлетнем школьном образовании.

А в полный пакет законов об образовании вошел и закон о бесплатном питании школьников, и о дополнительных льготах учителям (и родителям школьников), и еще довольно много очень нужных для повышения качества образования законов. Но главным сам Саша считал закон о правах Министерства просвещения, которое теперь могло издавать «ведомственные инструкции», приобретающие силу законов, направленные на повышение качества школьного образования. А уже с Александром Николаевичем он разработал одну такую инструкцию, вызвавшую острое жжение пониже спины у очень многих российских граждан. По которой пропуск учащимися по любой причине, кроме болезни, некоторых занятий приводил к немедленному и безоговорочному отчислению учащегося из школы (правда, с правом повторного в нее поступления в следующем году). В инструкции, конечно, предусматривалось несколько «уважительных причин», но, по мнению господина Шварца, довольно много детей по ней будут просто от школьного образования «полностью отстранены». А в законе уже о высшем образовании появился пункт, согласно которому в институты и университеты страны отныне принимались лишь люди, закончившие полный курс гимназии, реального училища или получившие дипломы об окончании десяти классов общеобразовательных «народных» школ (включая обучение «вечернее»). А вот документы школ частных (если они не были аттестованы министерством) или любых заграничных вообще в качестве основания для поступления в ВУЗы не рассматривались.

В отдельной инструкции указывались требования к частным школам, выполнение которых позволяло им получить соответствующую аттестацию, однако требовании эти были довольно жесткими и далеко не все школы им соответствовали. В том числе и потому, что даже программа школ прилично так поменялась. Саша напряг память в постарался воспроизвести ту программу, по которой Валерий Кимович учился — а она-то от «дореволюционной» все же заметно отличалась. В основном, конечно, в старших классах отличалась, обучение грамоте и основам арифметики все же изменилось незначительно (если не учитывать того, что пока Саше не удалось «продавить» реформу правописания), но всех, конечно, как раз программа старших классов и волновала. А еще Саша все же сумел внедрить в школьную программу и то, что потом именовалось «внеклассной деятельностью» — и в школах (во всех именно «народных школах) появились пионерские отряды. При том, что 'закон божий» как предмет в программе школ остался в практически неизменном виде, разве что теперь вся работа по этому предметы была переложена на церковь.

И теперь все работники минпроса с нетерпением ждали начала нового учебного года — но до этого еще целое лето оставалось, за которое нужно было очень дофига чего еще сделать. Так что ждали все, буквально спин не разгибая…

Во что немцы умели делать очень хорошо, так это пушки, и к прошедшей войне они они неплохо так в плане артиллерии подготовились. Им это, конечно, помогло не особо сильно, так как серьезно изменился сам принцип «механизированной войны» — но все равно пушки у них были отличными. И особенно хороши у них были пушки тяжелые — которые в некотором количестве и России в качестве трофеев достались. Но так как из досталось немного, а как их применять, русским военачальникам было не совсем понято, то захваченные орудия просто передали в компанию Андрея Розанова «для изучения» — а Саша решил, что «что тут думать, трясти надо». Только «трясти» он изначально предполагал не в России, и по окончанию войны компания эти пушки просто продала. Причем «за границу» продала, а точнее, пушки переехали в Персию.

Персам две пушки калибром двадцать восемь сантиметров и шесть калибром семнадцать сантиметров могли оказаться крайне полезными (если их разместить в нужных местах) — а Саша про места персидским генералам очень подробно рассказал. Впрочем, и сами эти генералы отнюдь не болванчиками были, прекрасно в сути Сашиных советов разобрались и все по уму обустроили. Но когда британцы выставили Персии ультиматум, Саша решил, что нынешние генералы все же кое-что могут сделать неправильно и поэтому, буквально все бросив, полетел в Тегеран. Впрочем, время-то у него точно было, британскому флоту на то, чтобы доплыть до берегов Персии, требовалось недели две, не меньше, так что персидская армия успела подготовиться даже после того, как Саша на споры с генералами (и лично с шахом) потратил полных четыре дня.

А реальную опасность для них представлял только британский флот: в той же Индии у англичан на всю страну было меньше сотни тысяч солдат (из которых тысяч семьдесят — местные «ополченцы», которых те же персы совершенно заслуженно считали исключительно тупым мясом. А в Афганистане британцы сейчас с трудом всеми наличными силами «удерживали позиции» и оттуда нападать на Персию возможности не имели. То есть все же была такая возможность, если они сначала перевезут в Индию какое-то приличное количество войск (а это опять-таки именно флот) и эти войска затем через Афганистан пройдут к персидской границе, но любителей сказок в персидских штабах было немного — а вот разведка «в сопредельных странах» у них была поставлена великолепно. Так что все они готовились именно к атаке со стороны моря непосредственно на арабское побережье — а Саша прост уговорил персов не препятствовать проходу британских кораблей через пролив в Персидский залив.

Предложенная им тактика все же предполагала, что персы понесут заметные потери, причем в самых «дорогих» и самых высокотехнологичным войсках. Однако эти потери выглядели все же незначительными по сравнению с предполагаемыми потерями Британии (и в людях, и в технике и — что сами персы сочли делом важнейшим — лица). То есть на самом деле «потерю лица» британцами там как раз и посчитали «будущей победой», и ради такого Мохаммад Али Шах был готов до половины собственной армии похоронить с почестями, но все же прорисовывался вариант более бескровный (точнее, менее кровавый), а затраты финансовые… лично шах пообещал Саше в случае победы персов поставляемое из России орудие и технику оплатить по двойной цене. И если бы Валерий Кимович не изучал фарси в очень специальной школе, Саша бы на это предложение скорее всего и повелся.

Но Валерий Кимович фарси изучал «углубленно» — а его преподаватели постоянно твердили, что невозможно по-настоящему освоить язык без углубленного изучения культуры носителей языка. И Саша прекрасно знал, что когда перс, или афганец, или даже житель тех территорий, которые впоследствии стали Пакистаном, за что-то предлагает «двойную цену», это вовсе не означает, что он готов потратить больше денег. То есть если в момент расплаты ему об этом напомнить, то он обещанное выплатит (у них сдержать слово — важнейший элемент национальной гордости) — но потом продавцам оставалось лишь удивляться тому, что «покупатели» после этого с ним стараются дел все же больше не иметь. Потому что такое обещание — это всего лишь поэтическая метафора, означающее, что покупатель в душе сохранит огромную благодарность к продавцу и готов в случае необходимости оказать ему любую возможную помощь. То есть, по сути, перс этот обещает ему свою крепкую дружбу почти на уровне «братства» — а это, особенно в делах международных и при общении с руководителями страны — означает очень немало. Так что Саша ответил персидскому шаху тоже «поэтически»:

— Вы меня лучше в раю угостите нектаром повкуснее, — и занялся работой, которой последние уже много лет занимался, то есть «управлением перевозками». И успел почти все, что хотел, куда надо доставить — правда, чтобы это проделать, он с телеграфа буквально сутками не вылезал. Так что когда британский флот из почти полусотни кораблей и двух дюжин транспортных судов вошел в Ормузский пролив, из встретили выстрелы береговых пушек. Так себе пушки были, переданные персам трофейные японские корабельные восьмидюймовые пушки, стреляющие едва на двенадцать километров. Но и они могли все же определенные неудобства британцам доставить, так что парочка дредноутов притормозили и береговые батареи просто перемешали с землей — на что им часов пять потребовалось, ну а затем флотилия отправилась дальше. Спокойно отправилась, особо не спеша — и на третьи сутки весь этот флот подошел к берегу Кувейта. И в тридцати милях от Кувейта британский флот встретился с персидскими самолетами…

Саша успел перевезти в Персию всех уже получивших хотя бы минимальный летный опыт персидских курсантов, обучавшихся в русских летных школах, все сто двадцать человек из Баку, Ленкорани и Карса были перевезены самолетами в Эль-Кувейт. И они даже перегнали все имевшиеся в школах учебные машины — девяносто шесть «Гаичек». Да и для собственных летных школ персы приобрели чуть больше сотни таких самолетиков — и почти все они приняли участие в празднике. Да, самолетик был маленький и вообще сейчас считался исключительно учебным — но он мог тащить на подвеске две бомби по пятьдесят килограмм, да и летал все же довольно шустро — так что на то, чтобы слетать к британцам «в гости», отбомбиться и вернуться обратно на аэродром, летчикам требовалось потратить не больше часа.

Конечно, на английских кораблях уже были установлены различные зенитные установки, и пулеметы многочисленные, и специальная зенитная малокалиберная артиллерия, так что уже к вечеру персы потеряли чуть меньше сорока машин (и пилотов), зато им удалось потопить один миноносец и серьезно повредить три, а так жен потопить один транспорт. И на этом «работа» «Гаичек» закончилась: темно стало — но в работу вступили уже «собственные» персидские самолеты, которые компания Андрея по отдельному заказу персов делала. Их все же поменьше было, в персидских военно-воздушных силах насчитывалось чуть больше семидесяти самолетов под названием «Бадбадак» (что в переводе на русский означало «Коршун»). Самолетик был посовременнее, помощнее и мог на себе притащить уже четверть тонны разных бомб — но персам важнее была не «подъемная сила», а то, что летчики на этих самолетах были обучены и ночью летать. Так что с наступлением темноты у британцев веселье отнюдь не закончилось: сначала парочка самолетов совершенно не военных подлетала к их кораблям и вещала «люстры» — разработанные химиками Андрея осветительными ракетами. А затем на свет люстр, подобно мотылькам, слетались «Бадбадаки» и делали уже свою работу — а британцы-то ночью самолеты даже разглядеть не могли! Конечно, даже в таких условиях у персов потери случались, домой не вернулась дюжина эти самолетов — зато за ночь британцы потеряли еще два транспорта и две миноноски. И вроде бы два или три транспорта были серьезно повреждены, а по утверждениям летчиков им удалось и на один дредноут положить парочку пятидесятикилограммовых гостинцев.

Но персы тут серьезно выиграли вовсе не потому, что им удалось кое-что потопить, а потому, что британский флот почти полностью истратил боеприпасы ко всем своим зениткам. Валерий Кимович в прошлом неоднократно слышал, что Черчилль проиграл все возглавляемые им битвы — и теперь Первый лорд Адмиралтейства соей славы не посрамил. Судя по всему, он даже подумать не мог, что флот может просто истратить все захваченные боеприпасы…

Впрочем, боеприпасы у англичан еще не закончились, и второй день авианалетов привел к потере персами еще почти полусотни самолетов. Но вот уже вечером второго дня им действительно стало нечем отстреливаться — в к работе приступи сорок восемь «Шмелей», несущих уже по полторы тонны бомб. И сбрасывающих эти бомбы британцам на головы вообще не встречая ни малейшего противодействия…

Конечно, флотоводцы все же сообразили, что «что-то пошло не так» и уже утром третьего дня весь флот (остатки флота) рванул обратно — но полевые аэродромы с запасами бомб у персов вдоль всего берега Залива были понастроены, так что бегство даже не повлияло на частоту и интенсивность налетов. А когда первые корабли (решившие бросить транспорты на произвол судьбы) приблизились к Ормузскому проливу, их экипажи узнали, что на берегах стояли не только старые восьмидюймовки. А семнадцатисантиметровые германские пушки, управляемые немецкими же артиллеристами (и две пушки уже двадцативосьмисантиметровые) объяснили англичанам, где плавать категорически нельзя. И в результате в Оманский залив сумели выйти из Персидского только десяток миноносцев и один легкий крейсер…

Плевок в рожу Британии получился знатный, и главным последствием проигрыша в этой очень короткой войне стало то, что в колониях очень много людей задумалось, а так ли им хочется в роли колоний Британии оставаться. И первой всерьез об этом задумалась Австралия — после чего поток золота их Западной Австралии потек уже не полностью в далекую Британию, а в основном в США. И в Россию: Роберт Торнтон очень наглядно продемонстрировал соплеменникам, что русская карьерная техника позволяет гораздо дешевле добывать всякие очень полезные ископаемые и получать от продажи их за границу гораздо больше прибыли. Он успел в «родном» Квинсленде прибрести довольно много земли (в нужных местах) и теперь его компания добывала почти восемьдесят процентов австралийского угля, пользующего огромным спросом в Азии. А два его племянника, приехавших к дяде откуда-то из США, приобрели несколько неплохих участков в Австралии уже Западной и там занялись добычей железной руды. Ну и местные золтопромышленники решили «не отставать» — а ведь именно Западная Австралия теперь была второй по объемам добычи золота «державой» во всем мире. И теперь все богатства пятого континента британцы могли получать на общих со всеми остальными странами условиях. А воевать с Австралией чтобы восстановить статус-кво, у них возможности уже не было: сейчас в бывшей колонии с населением даже чуть меньше пяти миллионов человек только в «военном резерве» насчитывалось более четырехсот тысяч очень неплохо вооруженных мужчин…

Так как «народные школы» просто не вписывались в уже существующую систему образования, то удалось и программу обучения в них, и график обучения установить иной, нежели в «старых» школах и гимназиях. И в этих школах теперь учебный год начинался строго первого сентября, и учеба продолжалась строго до тридцать первого мая, а летом объявлялись «большие» каникулы. Обоснование такого графика получилось у Саши «совершенно железным»: летом дети помогают родителям в поле и на огороде — так пусть помогают, от учебы не отлынивая. Еще каникулы (правда, только недельные) устраивались осенью и весной, а зимой («Рождественские») на две недели. А так как подразумевалось, что таких «народных» школ в стране будет подавляющее большинство, то первое сентября было объявлено особым школьным праздником под названием «День знаний».

Но главным отличием этих школ от ранее существующих стало то, что в них обучение детей начиналось с возраста в семь лет и для поступления в школу уже не требовалось где-то еще хотя бы грамоте научиться. И обучение стало уже обязательным — то есть предполагалось, что оно обязательным станет только через два года, так как пока не хватало ни учителей, ни самих школ. Однако народ в целом нововведение принял резко положительно, желающих записать детей в школы оказалось заметно больше, чем предполагалось даже по самым оптимистичным прогнозам — и график введения «обязательного четырехлетнего образования» пришлось корректировать на ходу. А то, что учителей просто физически не хватало — то и эту проблему удалось частично решить, правда, как картину охарактеризовал Саша в беседе с Зоей, решили ее «через задницу». Что, впрочем, вообще никого не удивило, в России очень многие проблемы подобным образом решались и все равно результаты чаще всего получались по крайней мере удовлетворительными.

А решение было на первый взгляд исключительно простым: в школах для первых четырех классов было введено обучение в две смены и уже нанятые на работу учителя в большинстве своем в обе смены детей и обучали. Понятно, что нагрузка на преподавателей получалась невероятно большой, но за это и зарплату платили «в двойном размере» — и подавляющее большинство учителей решили, что уж годик так поработать можно. Именно «годик» — педучилища, созданные во всех губернских и областных центрах и вообще во всех городах с населением свыше полусотни тысяч человек, вроде бы к следующему году могли подготовить почти что достаточное количество учителей для начальных школ. А еще ожидалось набрать дополнительное число учителей из выпускниц гимназий — и в этом уже почти ни у кого сомнений не оставалось: инженеры компании Андрея смогли не только разработать, но и начать производство изделия, которое должно было сделать работу учителя максимально привлекательной. То есть как раз первого сентября в провинциальном Ставрополе начался выпуск маленьких автомобильчиков с «доработанным двигателем от мототелеги». Моторчик теперь работал на «нормальном» бензине (то есть минимум на семьдесят шестом, но и на восемьдесят восьмом тоже прекрасно крутился), машинка могла разгоняться до скорости в районе шестидесяти километров в час (по ровной дороге, конечно), в ней было четыре места в закрытом кузове и небольшой багажник — то есть она было годной и для поездок по городу, и даже для длительных путешествий. Правда, пока их было обещано предоставлять только тем, у кого минимум два члена семьи работали в школе (обычно муж и жена, и таких «учительских» семей насчитывалось около трех тысяч) — но это было лишь началом, и ограничение обуславливалось лишь малостью производства: на заводе кузовной цех в сутки пока делал всего по паре десятков кузовов (деревянных, но не потому что «металла не хватало», а потому что рабочих, с металлом работать умеющих, было слишком мало). Однако кузов на машину ставился отдельно, а вот шасси завод к началу следующего года заводчане предполагали выпускать по паре сотен в сутки или даже больше — и для «покрытия спроса» еще несколько чисто «кузовных» заводов быстро строилось. А через год-полтора таких машин (с разными кузовами) намечалось выпускать уже больше сотни тысяч в год. И у Саши имелось подозрение, что инженеры-автомобилисты на одной такой машине не остановятся: Андрей ему сказал, что он приступает к строительству еще одного (и довольно большого) шинного завода — а пока в стране производство автомобилей ограничивалось именно объемами выпуска автошин.

Что же до школ — то «большими» с подачи Оли стали называть школьные здания, в которых при односменной работе должны были учиться не менее пятисот учеников. Впрочем, само название объяснялось не размерами здания, а тем, что на участке, отведенном для постройки школы — но не ближе двух сотен метров к собственно школе — ставилась и «мини-ТЭЦ», и в обязательном порядке отдельная насосная станция канализации, а если в городе еще не имелось водопровода, то и собственная станция очистки воды: наличие таких «удобств» в школе Саша считал безусловно необходимым делом. А в результате под «большую» школу нужно было и земельный участок отводить размером не менее трех гектаров — а для нынешних городов это был на самом деле участок очень большой. А так как при выполнении всех указанных условий большая часть участка оставалась свободной, то на незастроенной территории обустраивался небольшой школьный стадион и — чаще всего — высаживался садик какой-то.

Все эти «дополнительные удобства» влетали в изрядную копеечку — но копеечек на это у министерства просвещения уже хватало, да и многие объекты в школах рабочие самостоятельно строили в свободное время и бесплатно. Те же стадионы обустраивали (и тут от властей только обеспечение стройматериалами требовалось) и садики тоже разбивали. Потому что люди понимали, что это для их же детей делается, и старались именно своим детям все обустроить лучшим образом.

Впрочем, старались не только рабочие, и старались не только своим детям все обустроить. В министерстве, а точнее в «Институте школьной гигиены» разработали «облегченную» (а по факту — сильно удешевленную) школьную парту, в которой из дуба делалась только крышка, а большая часть деревянных деталей теперь делалась из дешевой березы и не очень дорогого бука — и вот для производства таких парт сразу несколько совершенно частных промышленников запустили свои заводы. И запустили они их не выгода ради, а исключительно для «быстрого повышения уровня грамотности в стране». То есть все же определенную выгоду они от этих заводов получали, но выгоду больше «моральную»: все же цена закупки парты казной была установлена очень невысокая. Однако эти промышленники теперь учитывали и «общественное мнение» — а «положительный образ» помогал им проще решать и некоторые проблемы с другими своими предприятиями. Хотя… Тот же Сергей Александрович выстроил и запусти в селе Пушкино (располагавшееся рядом с Ярославской железной дорогой) небольшую фабрику по изготовлению школьных парт и другой мебели для школ исключительно из «благотворительности». Впрочем, как Андрей «по секрету» сказал Саше, еще одной причины строительства этой фабрики стало то, что его репутация в правительстве стала изрядно страдать: все же большинство членов правительства знало, что в производстве электроэнергии Великий Князь вообще не разбирается…

Но самой серьезной проблемой при подготовке открытия всех этих школ оказалась острая нехватка учебников. И это при том, что и сами учебники были подготовлены специалистами-педагогами, и типографий в стране более чем хватало, да и с бумагой особых проблем не было. Но, к удивлении. Саши, выяснилось, что подавляющее число типографий учебники напечатать-то могли, а вот изготовить из напечатанного книги — уже нет. Валерий Кимович ведь и раньше вроде как знал, что в России очень много книг печаталось (и продавалось) без переплетов, часто просто отдельными тетрадями, и переплетными работами занимались уже сами читатели — ну, если у них желание такое появлялось. А теперь Саша узнал, что в таком виде почти восемьдесят процентов печатной продукции издавалось — потому, что сейчас переплетные работы были исключительно ручными и книга в переплете выходила четь ли не втрое дороже, чем в виде пачки «тетрадок».

И самым неприятным в этом «открытии» для Саши стало то, что проблему решить было невозможно даже вливанием в печатное дело огромного количества денег. Просто потому, что в России некоторые нужные для переплетных работ материалы вообще не производились, да и те, что делались, делались в крайне малых количествах и быстро нарастить их выпуск оказалось технически невозможным делом. И даже купить все отсутствующее за границей не получалось: иностранцы тоже «в запас» эти материалы не выпускали и их фабрики все производили ровно столько, сколько местные типографии и потребляли. Казалось бы, что может быть проще каптала (это та лента с чаще всего цветным «бортиком», которой корешки книг укреплялись) — но оказывается, каптальная лента в России вообще не производилась. Поэтому в типографии Сытина, например, для книг с переплетом (дорогих) каптал делался нитяной, непосредственно на уже собранном блоке книги, а в издательстве Маркса использовался покупной иностранный — но там контракты на поставку этой ленты на несколько лет вперед расписаны были и увеличить закупки не получилось. Да что там каптал — а стране простой прочной марли, необходимой для сшивания книжных тетрадей практически не было! И Саша у грустной усмешкой вспоминал троки из изданного несколько лет назад в какой-то московской типографии «Пособия по изготовлению книжных переплетов дома», где вместо такой марли предлагалось «взять кусок обыкновенного холста и аккуратно выдернуть по две нити из каждых трех и вдоль, и поперек заготовки для корешка». Ну да, таким образом переплести несколько миллионов книг — дело вообще плевое…

Впрочем, с нужной прочной марлей проблему удалось решить довольно просто: несколько небольших фабрик, которые раньше делали марлю «медицинскую», их хлопчатобумажных ниток, перевели на производство такой же, но используя нитки льняные или конопляные (что все же было не лучшим решением из-за нехватки в стране марли вообще), но вот все прочие проблемы решить не получилось. Не хватало коленкора для изготовления хотя бы корешков для обложек, и с переплетным картоном дела обстояли отвратительно — так что большую часть учебников в школы так и отправили «в разобранном виде». Но хоть так удалось все запланированные школы первого сентября открыть, хотя все это влетело в очень большую копеечку госбюджету. Даже на зарплату учителям теперь нужно было денег тратить более чем вдвое больше, чем в прошедшем году, а уж все прочие расходы выглядели и вовсе страшно.

Зоя подсчитала — и пришла к простому выводу: больше половины новых учеников в школы пошли лишь потому, что детям выдавалась бесплатно школьная форма, а еще в школах детей до четвертого класса кормили бесплатно. Кормежка была просто и все же недорогой: в день на одного школьника на продукты тратилось чуть более гривенника — но все равно суммы получались заметными. К тому же работники из Института школьной гигиены начали разрабатывать «сбалансированное школьное меню» и питание к следующему году по их предварительным оценкам должно было почти вдвое подорожать но пока оставалось такое, какое изначально было составлено, и не из-за цены завтраков и обедов, а просто потому, что запаса предлагаемых «гигиенистами» продуктов в стране не было. И даже посуды столовой в достатке не было — однако эту проблемы решали самым примитивным способом, разделяя время кормежки в разных классах и наняв в каждую школу посудомоек. Вообще-то посудомойки в школьных буфетах и по начальному штатному расписанию полагались, просто для того, чтобы успеть всю посуду перемыть, пришлось во многих школах и вторую нанимать — а это все же приличные дополнительные расходы на зарплату — и Саша, в проблеме узнав, попросил инженеров заняться разработкой посудомоечной машины. Такие уже в Америке производились — но американские стоили довольно дорого, а Саша попросил разработать такую, «которая в школе окупится не более чем за год». То есть вместо американских трех с половиной сотен долларов «своя» машина должна будет стоить не более сотни рублей — и взявшиеся за решение задачи инженеры были уверены, что цели они достигнут… не позже, чем через год. Но это Саша еще до открытия школы успел сделать, а теперь просто порадовался тому, что новая тульская школа оказалась переполненной: и работать она должна была в две смены, и в каждом классе насчитывалось не по тридцать шесть учеников, а по сорок два (больше просто в класс не помещалось).

На торжественное ее открытие приехали и Андрей с Ольгой: ведь эта школа была последней, выстроенной «за счет компании». И за счет же компании и оборудованная, да и содержание ее тоже — по крайней мере на весь нынешний учебный год — оставалось за компанией Андрея. Правда, сам Андрей даже не знал, во что содержание этой школе компании обойдется (и во что обходилось содержание всех «корпоративных» и «колхозных» школ раньше, тоже не знал, ведь этими вопросами его друг занимался, причем весьма успешно) — но пропустить такое торжество не смог. И даже выступил перед учениками: по его инициативе именно в этой школе («в порядке эксперимента») химию должны были начинать изучать дети уже начиная с шестого класса. А здесь, в Туле, получилось уже и шестые классы укомплектовать (все три), и седьмой (правда, пока только на один класс тут достаточно грамотных школьников набрать получилось). И ради этого Андрей с Олей (без детей) из Москвы примчались — а когда торжества закончились, старые друзья собрались в их «первом собственном доме» и событие еще раз отметили. И это произошло во вторник, а в пятницу Саша уже был в столице, на торжественных проводах Вячеслава Константиновича в отставку.

В «полуотставку», как он сам с усмешкой мероприятие назвал — потому что прекратив занимать должность министра внутренних дел, он из триумвирата не вышел. Впрочем, это был всего лишь «процедурный вопрос»: на заседании правительства было принято решение в замене фон Плеве в триумвирате фон Штюрмером, но Борис Владимирович «был в отъезде» и формально не мог «вступить в должность». Борис Владимирович посетил с официальным визитом короля Коджона, а его личное присутствие в далекой стране потребовалось не только для подписания нескольких договоров между Кореей и Россией, но и для встречи с одним из новых владельцев предприятий Торнтона: один из «племянников» Роберта Торнтона (владелец железных рудников в Западной Австралии) был «его человеком» и вообще родным племянником, а так как парень был избран в парламент Западной Австралии и даже занял там должность председателя одного из комитетов, ему потребовалась срочная консультация дяди. Так что 'полная отставка фон Плеве намечалась вообще на октябрь — и Саша поинтересовался к него:

— Вячеслав Константинович, а чем вы собираетесь в отставке-то заниматься?

— Ну куда нынче отставники-то уезжают? Поеду к себе в поместье, буду выращивать что-то. Говорят, в Калужской губернии нынче овсы большие урожаи дают.

— Боюсь, вам там будет очень скучно. Да и такие деятельные люди, как вы, без работы настоящей чахнут больно быстро. Так что я хочу вам иное предложить: вместо наблюдения за ростом овсов в поле возглавить пионерскую организацию. То есть если вы всяко нацелены в поместье своем поселиться, я вам в том препятствовать не стану, а напротив, дом вам достойный выстрою, со всеми нынешними удобствами городскими, и вот в доме сем вы сможете обустроить что-то вроде пионерского всероссийского штаба и воспитанием всех детей в Державе нашей и управлять.

— Вы, Александр Алексеевич, на насмешки-то мастер. Ну куда мне, старику, детишек воспитывать?

— Так воспитывать-то не вы станете, на то я людей нужных подберу. А вашей заботой будет управление воспитателями, создание и отладка всей структурой организации, которая как раз детей в духе патриотизма и воспитывать станет. Нам, я имею в виду России, нужна такая организация, которая сделает патриотизм делом крайне уважаемым, и организация управляемая, чтобы в руководстве страны во-первых знали, какие идеи детям прививаются, а во-вторых имели преставления о нуждах детей и о том, как их проще всего удовлетворить.

— Интересные у вас всегда затеи… но ведь на такое и средств потребуется ох как немало!

— Средства… средства, надеюсь, Держава найдет: на школы-то деньги нашлись…

— Вашими заботами нашлись.

— Ну так я и еще позабочусь. Есть у меня определенные планы на то, что Борис Владимирович от Коджона привезет. Но для начала нужно очень хорошо и весьма быстро придумать и воплотить управляющую структуру такой детской организации, штатное расписание для взрослых ее работников составить, опять же людей верных подыскать для руководства губернскими и областными ее отделами — а я просто не вижу никого, кроме вас, кто мог бы все то быстро и качественно проделать.

— И вот сказал бы я, что вы льстецом заделаться возжелали, но уж больно давно я с вами знаком. Тогда так давайте договоримся: я поначалу в поместье свое не поеду, к вам переберусь: надеюсь, что жилье вы для меня в Богородицке своем подышите. Посмотрю, что за работу вы мне предлагаете, попробую ей заняться. Не обещаю, что сделаю, как вам угодно будет, но все же постараюсь сделать ее изрядно. А вот уж по весне — там посмотрим, как ваше дело пойдет.

— Наше дело, дело всей нашей Державы Российской…

Электроэнергетика в начале двадцатого века развивалась просто с бешеной скоростью — и особенно быстро развивалось производство электричества на тепловых станциях. Если десять лет назад самый мощный турбогенератор выдавал около девяти мегаватт (и это тогда казалось чудом), то теперь и генераторы по двадцать четыре мегаватта считались «рядовыми». Однако мощные турбины делались долго и стоили очень дорого, так что основу мировой «паровой электроэнергетики» составляли агрегаты в районе шестнадцати мегаватт. Производство электричества на них было дороже, чем на установках даже в двадцать четыре мегаватта, но такие сейчас за границей производили семь компаний (две в США, две в Германии, по одной во Франции, Австрии и одна даже в Италии — но там завод тоже австрийцам принадлежал) — и все эти компании яростно друг с другом конкурировали, так что агрегаты такие и продавались по весьма умеренной цене, и приобрести их было просто — а от подписания контракта до доставки готового агрегата на электростанцию вообще проходило менее полугода. Конечно, это вовсе не означало, что их за полгода успевали изготовить, просто все производители таких машин всегда имели «производственный задел» и новый заказ для них чаще всего означал, что уже почти готовый агрегат нашел своего покупателя.

Но иногда даже готовые агрегаты сразу покупателя не находили — и в том случае при определенном везении их можно было заполучить с приличной скидкой от каталожной цены. Так что когда служащие Бранденбургской управляющей компании узнали, что в AEG «зависли» два готовых турбогенератора, они из приобрели — заплатив за обе всего в полтора раза больше, чем обычно покупателям обходилась одна. Как смеялся по этому поводу Саша (а причину его смеха не понимали ни Андрей, ни Зоя), «нам очень повезло, что немцы не догадались цену вдвое поднять до того, как о скидках объявлять» — но два полностью готовых агрегата были закуплены… и почти полтора года просто провалялись на складе в Гамбурге: оказалось, что две турбины (каждая со своим электрическим генератором) сами по себе вообще никому не нужны. И провалялись бы они и дальше — но немецкие товарищи, изрядно раздосадованные тем, что их «выгодную покупку» никто не оценил, договорились со шведами из ASEA, испытывающей серьезные трудности со сбытом, о приобретении практически по себестоимости всего «внешнего оборудования» электростанции (включающее трансформаторы, распределители и даже системы управления электростанцией) — и турбогенераторы отправились в Большой Камень, где по начальному плану намечалось выстроить электростанцию с двумя девятимегаваттными установками. Ну а котлы для электростанций были заказаны тоже в Германии, у паровозостроительной компании «Борзиг» — и на то, что на каждый турбогенератор потребовалось ставить по три «паровозных» котла, Саша решил уже внимания не обращать: сейчас достаточно мощных котлов, способных в одно лицо обеспечить паром турбогенератор, в мире вообще никто не выпускал. То есть такие в одной стране делались (и как раз в России) — но «свои» котлы производились тоже не особенно быстро…

Так в Большом Камне появилась «германская электростанция» — а в Энергетическом институте появился новый ученый: Саша все же сумел уговорить на возвращение в Россию Михаила Осиповича. В том числе и потому ему это удалось проделать, что сейчас этот институт стал самым передовым (и в Европе, и, скорее всего, в мире) учреждением, занимающимся вопросами развития энергетики. Самым-самым передовым: весной четырнадцатого года в выпускающемся в Москве «Вестнике энергетического института» появилась статья о завершении изготовления электрического генератора мощностью в сто двадцать мегаватт.

Но, как говорили сами сотрудники института, «спроектировать и даже изготовить генератор практически любой мощности было несложно — а вот сделать необходимую для вращения этого генератора турбину — практически невозможно». Точнее, в «турбинном отделении» института такую турбину уже спроектировали — но от «бумажного» проекта до готового изделия обычно пролегает дистанция очень большая, и разработчики столкнулись на этом пути с кучей проблем. Одной из которой было физическое отсутствие (в мире, а не только в России) необходимых для изготовления турбины станков, а второй проблемой стало то, что и рабочих, способных изготовить критические части такой турбины, не было.

Не то, чтобы рабочих нужных в стране вообще не было, но все, кто такую работу сделать мог, героически трудились на двух уже турбинных заводах — но и там их катастрофически не хватало. И поэтому в России пока что потихоньку производились турбоагрегаты мощностью до тридцати шести мегаватт (очень потихоньку), а массовой продукцией были как раз агрегаты по девять мегаватт. Зато девятимегаваттников выпускалось уже много, так что «типовая ТЭЦ», стоящаяся в России, обычно включала в свой состав от четырех до шести таких установок. И это были именно ТЭЦ: как ни крути, зимой в России довольно холодно, так что отопление тут было не вопросом обеспечения комфорта, а вопросом выживания — а как раз теплоэлектростанция позволяла крупно сэкономить на топливе именно для обеспечения тех самых комфортных условий на работе и в жилых помещениях. А уж как это тепло с электростанции в жилье передать — это уже было полностью отработано в городках, которые возле своих заводов строила компания Андрея.

И тепло это не только на заводы с фабриками и в дома рабочих подавалось: Синод даже выпустил специальную инструкцию, определяющую правила установки батарей центрального отопления в церквях. И очень много где небольшие (и совершенно «частные») чугунолитейные заводики перешли на массовый выпуск чугунных батарей. Причем «частники» между собой тоже яростно конкурировали, стараясь сделать свою продукцию более привлекательной для покупателей — и Саша «с чувством глубокого удовлетворения» заметил, что в результате такой конкуренции эти незамысловатые «отопительные приборы» стали и более дешевыми, и весьма красивыми: у себя в доме он поставил изделия небольшой тульской мастерской, производящей секции батарей довольно удобной формы и изукрашенных разными барельефами.

И Сашу удивляло лишь то, что «раньше» — то есть в СССР — о такой мелочи вообще никто не задумывался, а ведь отлить что простую секцию батареи, что изукрашенную узорами стоило одинаково, просто один раз нужно было подходящий шаблон изготовить. Ну и немного поаккуратнее делать с этим шаблоном литьевые формы, но владелец этого заводика (сам там литейщиков работавший) Саше сказал, что на производительность это требование не влияет и даже пояснил почему, показав все делали процесса изготовления батареи. А показал он потому, что уже много лет именно через Сашу он для своего заводика чугун и приобретал…

Конечно, все такие мини-заводики выпускали лишь малую долю всей продукции, но из все еще оставалось в стране довольно много. В том числе и потому, что Саша их постоянно поддерживал на плаву, размещая «в тяжелые времена» на них небольшие — и «несрочные» заказы. В основном от лица заводов Андрея, а причину такой поддержки он другу объяснил очень просто:

— Нашим большим заводам производить всякую мелочевку просто невыгодно, но эта мелочевка все же людям нужна. Так пусть ее такие мелкие заводики делают, а вот чтобы они при этом не загнулись, им стоит подкидывать именно такие заказы: прибыли с них владельцы почти не получают, но заводик продолжает работать и при необходимости он легко переключится на другие заказы, как раз чтобы народ не остался без нужных вещей. Опять же, продукцию они делают для местного рынка — а это означает, что не приходится тратить деньги на переводку изделий издалека.

— Но мы же чугун им привозим!

— Ну да, однако, если внимательно посмотреть, мы им чугуна того же поставляем куда как меньше, чем они готового литься продают. Они для себя металл не только от нас получают, а стараются и всякий лом на месте изыскать. А это и, скажем, политический эффект дает положительный…

— Какой-такой политический эффект?

— Положительный. Про Тулу не скажу, там весь лом железный большие заводы потребляют, а вот, скажем, в Вологде заводик на четверть обеспечивается ломом, которые там школьники из нашей школы собирают. И заводик обеспечивает всю Вологду литьем — но там все же потребности невелики, без нашей поддержки заводик давно бы загнулся и нам пришлось бы в Вологду все то же самое возить. А так и нам определенная выгода получается, и в Вологде все свое имеется. Сейчас там новая школа строится — и мы только на перевозке батарей чугунный туда довольно много сэкономим.

— Но школу-то там казна уже строит!

— А я, говоря «нам», имею в виду все государство российское. Кстати, заводик в Вологде нам нужно будет через пару лет себе прибрать: его придется заметно расширить, а у хозяина на расширение просто средств нет и не будет.

— А почему только через пару лет?

— Это форма речи была, на самом деле нужно будет этим заняться все же лет через пять: у нас раньше просто рабочих не будет, да и инженеров тоже. А вот когда тамошняя школа выпустит первых учеников, четыре года в школе все же отучившихся, можно будет там всерьез развитием промышленности заняться.

— А ты думаешь, что парни десяти лет от роду уже смогут на заводах и фабриках работать?

— Я же сказал: заняться. То есть можно будет начинать там что-то строить. И вот когда там то что-то будет выстроено, этим парням уже будет лет по четырнадцать и они уже смогут на заводы хотя бы учениками работать поступить. И вот только после этого…

— Вот что меня в тебе всегда восхищало, так это то, что ты даже не на годы — на десятилетия вперед думаешь! А от что мне не нравится, так это то, что думаешь ты слишком уж поверхностно. Еще раз подумай, вот выпустит эта школа через четыре года… там какая школа-то строится, большая?

— Да, на тысячу человек.

— И вот выпустит она меньше полутора сотен парней и девиц — и какую ты там с ними промышленность развивать станешь? Телегоремонтную мастерскую запустишь? Чтобы где-то всерьез что-то троить, нужно народу раз в пять больше, чем нынче в Вологде живет. А чтобы народ тужа жить поехал, нужно этому народу рабочие места подготовить, жилье выстроить, опять же школы и сады детские, магазины. А для этого там и кирпичное производство выстроить нужно, и все прочее — а это опять же люди. И вот потихоньку все это выстроить и запустить можно, но делать-то это нужно заранее, а не ждать, пока школа учеников выпустит!

— А в тебе мне очень нравится то, что ты всех считаешь дураками. А еще все, что с химией не связано, ты в качестве промышленности не рассматриваешь. Ты бы с женой поговорил, Оля, по крайней мере, в вашей науке с планированием работ неплохо разбирается…

— Да не считаю я всех дураками!

— Ага, просто делаешь вид, что считаешь, причем очень успешно это делаешь. Андрюш, я тебе постараюсь создать на этом пути трудности, чтобы другие тебя всерьез все же не принимали. Сейчас у нас в России городов уже чуть меньше тысячи, и во всех этих городах, за малым исключением — четыре города скорее всего придется снова селами сделать — строятся школы.

— Ну да, а через четыре-пять лет…

— А каждая школа — это в обязательном порядке и дома для учителей, и водопровод с канализация, и — на что следует особое внимание обратить — электростанция. То есть электростанции не везде ставятся, в больших городах электричество и так уже есть, а вот во всех малых, от двадцати тысяч жителей и меньше — такая станция строится. Для большой школы — на семьсот сорок киловатт, для маленькой — не меньше трехсот шестидесяти.

— Да знаю я, что ты сказать собираешься: появится лишнее электричество — кто-то захочет завод выстроить… А если не захочет?

— Нет, до хотелок мы еще не добрались. Потому что пока избытка электричества не возникает: да школа столько не потребуется, но вот окружающему городу… Сейчас в той же Вологде, например, есть старая городская электростанция на сотню киловатт — а для школы была выстроена станция вдвое мощнее — и даже на половину города электричества только для освещения не хватает. Для новой школы строится уже большая электростанция, сразу на полтора мегаватта — но этой мощности едва городу в темное время суток хватит. А в светлое все электричество нынешние молочные заводы заберут и все равно им маловато будет, я пока вообще не о том.

— А о чем?

— Сам смотри: чтобы выстроить школу и все только школе необходимые дома и сооружения, требуется минимум человек триста строителей, а если учесть и водопровод с канализацией, которые просто глупо а одной лишь школе ставить, то уже сотен пять. А еще, чтобы электростанция все же город вонючим дымом не накрывала, нужен газовый заводик, для постройки которого снова пара сотен строителей потребуется. Да, там мужики годятся большей частью, они будут всякие канавы копать и кирпичи с бревнами носить — но кирпичи и бревна должны откуда-то взяться, и как-то очень незаметно выясняется, что для создания школы нужен поблизости кирпичный заводик. И, желательно, мастерская, где будут делать всякие деревянные изделия — а это, как ни крути, еще человек тридцать рабочих, которые там трудиться станут. Еше появятся рабочие газового заводика, другие, которые обслуживать будут водопровод, канализацию и сети электрические — а это дополнительно пара сотен человек, если город тысяч на двадцать народу рассматривать. Рабочим дома потребуются, строителей распускать, выходит, уже нельзя — а если из в городе оставить, то и им жилье выстроить придется.

— Ну, дощатые бараки поставить…

— Тоже вариант, но это не вариант. Потому что школы выстроили, все сети проложили — и у нас остается вполне годный завод кирпичный, мастерские деревяшечные — а школьники на дорогу в школу каждый день до часу тратят. Если мы о городе говорим, а не о деревне, то имея стройматериалы под рукой будет выгоднее для новых рабочих дома поблизости от школы выстроить, и уж совсем хорошо там же и для прежних жителей города дома ставить, в которых уде и вода, и электричество, и канализация есть. На переезд многие согласятся…

— А покороче нельзя?

— Можно. Если в городе — особо подчеркну, именно в городе, не в селе — строится новая народная школа, то там автоматически появляетсяминимум две сотни новых рабочих мест, и население вырастает опять же минимум на тысячу человек. Которых нужно кормить-одевать — поэтому и магазины для них потребуются — и в результате там именно попутно возникнет что-то вроде довольно немаленькой строительной конторы. То есть в программе правительства указана постройка школ, но под этим прикрытием и, фактически, за счет министерства просвещения, образуется структура, которая в дальнейшем позволит легко и быстро заняться в городе созданием разной новой промышленности.

— Ну да, конечно…

— Конечно, а кто в Чухломе начал лесохимический заводик строить? А ведь там школа-то всего на двести учеников выстроена в этом году была!

— Ну, если так смотреть… Извини, ты, как всегда, оказался прав, а я — дурак.

— Ты не дурак, ты — химик, и все эти вопросы просто находятся вне сферы твоих интересов. А вот я — вообще чушка необразованная, поэтому мне все интересно: вдруг и я смогу где-то пригодиться?

— Трепло. Но спасибо за интересный рассказ. Значит, говоришь, тысяча городов, в которых через пять лет…

Чем хороша абсолютная диктатура, так это тем, что диктатор может устанавливать практически любые законы, не обращая внимания на мнение окружающих. А чем она плоха, так это тем, что мнение народа относительно принимаемых законно вообще никак не учитывается. Точнее, диктатор (а в данном случае триумвират) учитывал только мнение очень небольшой группы «приближенных лиц», а эти лица собственно о народе вообще не заботились. Но России повезло с тем, что члены триумвирата по крайней мере неплохо понимали интересы страны в целом, а еще каждый в своей области все же был профессионалом. Поэтому Коковцов, хорошо разбирающийся в экономике, свою работу делал исключительно с целью получения максимального эффекта для экономического развития, Рузский — с целью укрепления обороноспособности. А вот фон Плече работал для того, чтобы первым двум просто никто выполнять работу не мешал. Но с уходов Вячеслава Константиновича в отставку работа в этом направлении несколько ослабла: все же Штюрмер, в свое время проработавший немало в МВД и про защиту страны от внутренних врагов многое понимающий, теперь в этом направлении олицетворял лишь «законодательную власть», а исполнением этих законов занимался уже князь Щербатов, который некоторые их новых (да и старых) законов трактовал несколько… по-своему. В смысле, он не считал, что законы эти необходимо выполнять «со всей строгостью», соблюдая в малейших деталях именно «букву закона» — и из-за этого «давление диктатуры на народные массы» заметно ослабло. И народ «начал себе позволять»…

Строго формально к работе Николая Борисовича ни у кого ни малейших претензий вроде и не возникало, законодательство уголовное полиция и переданная под управление МВД народная милиция соблюдала строго и за малейшее преступление нарушители получали очень быстро и по максимуму, законами определяемому. Вот только это касалось далеко не всех именно преступлений, уголовным законодательством таковыми признаваемыми, некоторые вещи, которые при фон Плеве трактовались как подлежащие уголовному наказанию, начали сейчас полицией подводиться под совершенно иные статьи того же Уголовного кодекса или вообще переводились в разряд «гражданских правонарушений». И это как раз «буквой закона» дозволялось, в уголовном кодексе даже предусматривалось освобождение от наказания при «отказе от преступления на этапе покушения» — вот только, с точки зрения Вячеслава Константиновича, сейчас полиция (в соответствии с выпущенными Николаем Борисовичем постановлением) этот «отказ» трактовала довольно широко.

— Он просто слишком уж православный, — заметил в разговоре с Сашей Вячеслав Константинович, который всю жизнь исповедовал лютеранство, хотя и «без фанатизма», — слишком уж хорошо думает о людях. А понять, что люди некоторые его доброту трактуют как слабость, он просто не хочет. И, боюсь, к добру это не приведет.

— А вы что предлагаете? — поинтересовался Саша. — Не отставьтесь вы из триумвирата, могли бы нужные законы принять, а теперь-то уж кулаками размахивать вам поздновато, мне кажется.

— А вы, Александр Алексеевич, свои кулаки все же сумели оставить в сохранности, просто прикрыли их перчатками бархатными. Однако силушка в них все еще прежняя имеется, и, думаю, ежели вы в отношении подобных господ и граждан организуете меры, как вы называете, общественного порицания… Но я, собственно, именно об этом и поговорить с вами хотел.

Валерий Кимович в прежней жизни о фон Плеве кое-что знал, и больше всего удивлялся тому, как он — будучи министром внутренних дел — буквально за два года совершенно «бескровными методами» сумел почти вчетверо сократить в стране число так называемых «крестьянских бунтов». А уже в этой жизни Сашу сильно удивляло то, что Вячеслав Константинович, будучи человеком совершенно городским и как раз лютеранином, очень глубоко понимал психологию русских (и православных) мужиков. И именно используя некоторые особенности русского менталитета он большую часть бунтов и предотвратил, причем так, что даже те мужики, которые были весьма строго наказаны, считали эти наказания в общем-то заслуженными. Не все, конечно, так считали, но мнение как раз уголовников вообще при фон Плеве не интересовало, а вот обычные мужики в массе своей хотя и оставались недовольными тем, что «и им прилетело», думали, что прилетело-то правильно, это просто они сами вовремя увернуться не успели и, что называется, зла на полицию и государство за это в целом не таили…

И Вячеслав Константинович именно эту особенность «мужицкого менталитета» теперь и старался Саше объяснить:

У русского мужика, Александр Алексеевич, довольно своеобразные понятия о собственности. То есть вполне христианские, и я бы даже сказал, исконно православные, правильные: мужик твердо знает, что чужого брать нельзя. Вот только понятие о чужом у них совершенно мужицкие. То есть то, что принадлежит лично мужику — оно есть собственность этого мужика и другие на него претендовать не могут. То, что принадлежит общине, можно использовать с дозволения общины — и если община не дозволяет, то мужик это и не берет. То, что считается «общим» — то есть, скажем, дары лесные — брать можно, никого особо не спрашивая, но и вреда там, где взято это, причинять нельзя. А вот если что-то казне принадлежит, то тут уже отношение совершенно иное. Выборочное, я бы сказал: предметы общего пользования, для дела необходимые, брать все же нельзя — но их не воруют лишь в случае, если мужик сам понимает, зачем это нужно. Те же рельсы с дороги ни один мужик не украдет, потому как понимает: поезда по этим рельсам ездят, а без рельсов они ездить не могут. А вот уже уголь с угольной кучи на станции они своруют без сомнений: угля-то много, если малость его и убудет, то — с точки зрения мужика — ни малейшего ущерба сие дороге не нанесет. Опять же, если вдоль дороги для ремонта предстоящего новые рельсы разложат, то на них мужик не позарится, а вот после замены если старые там же сложить, то их украдут всенепременно: они же уже испорченные и выкинутые.

— А зачем мужику старые рельсы-то?

— Ну как же: металл-то хороший, его и на кузницу снести можно чтобы что-то мужику нужное сделать, опять же как столб для ограды рельс использовать можно. То есть это я, как человек грамотный, рассуждаю, а мужик вообще иначе думает. Точнее, как раз даже не думает, зачем он берет что-то: видит — вещь бесхозная, значит ее сперва себе забрать нужно, а зачем — это и потом обдумать можно. Но тут опять все зависит, где и кем вещь положена: если, скажем, община для каких-то своих нужд старые рельсы с дороги выкупит и сложит их у околицы деревенской, ни один мужик их этой кучи уже ничего не возьмет. А если кто чужой взять попробует, то защищать добро он будет как свое, и вору тут точно уж не поздоровится.

— Ну, это в принципе понятно…

— Однако тут есть еще одна особенность: такое отношение к собственности распространяется только на тех, кого мужик считает «своими». То есть по отношению к собственности инородца какого у мужика уже почти никаких ограничений нет, разве что кроме страха наказания за покражу. Однако если мужик такому инородцу что-то продал, то вот на проданное право собственности уже распространяется. Но если не продал или поменял на что-то, а просто отдал, пусть даже по закону, то мужик перехода права собственности скорее всего не признает.

— Но ведь в тех же колхозах мужики треть урожая просто так отдают в МТС!

— Вы неверно это рассматриваете. Для мужика это не отдача, а платеж на ранее оказанную услугу — а для русского мужика уговор дороже денег. Причем даже если уговор сей несправедлив, дороже — а с МТС вашими мужик договоренности считает, напротив, крайне справедливыми и для себя выгодными. И, сразу уж оговорю, именно в колхозах мужик и сладу трети урожая в казну считает справедливым, ведь урождай-то он выращивает не на своей земле, а на казенной, ему в аренду как бы за треть урожая и сданной. Но вы даже не пробуйте в виде оплаты за землю у мужика забрать хоть толику малую молока от его коровы или яиц от его кур: скотину мужик выращивает «на свои», для мужика земля-то казенная, а трава на ней растет общая, ровно как грибы в лесу. Потому как и трава, и грибы — это, для мужика, дар божий, всем людям даденный…

— Ну, не знаю. Я слыхал, что немало бунтов мужицких поднялось потому, что помещики им траву на своей земле косить запрещали…

— А тут иное: для мужика еще важно, какая польза от чего-то другому человеку возможна. И если помещик сам скотину разводит, то мужику понятно: он траву для своей скотины бережет. А вот если в поместье скотины нет, то запрет такой мужик воспринимает как кражу у него богом даденного. И, обратите внимание, ни один помещик в России мужикам в своих лесах грибы собрать не запрещал — потому как понимал: это будет причиной бунта. Мужик-то знает, что помещик грибов всех сам съесть не сможет… так я все это к чему говорю: у своих наш русский мужик ничего без спросу не берет. И, чтобы воровство пресечь, ему достаточно объяснить, кто для него свой — и так объяснить, чтобы мужик это понял и в том уверился.

— А от меня вы что хотите по этой части получить?

— Вы, Александр Алексеевич, большой мастак людям разные вещи весьма понятно объяснять, и уговаривать народ вы умеете как никто. И ваш я замысел разгадал: вы его очень понятно в предложенном Уставе пионерской организации написали. Все пионеры — друг для друга свои, причем неважно какую религию они исповедуют. И когда они вырастут, все уже бывшие пионеры друг другу своими вроде как и останутся — но все равно последуют правилу этому не очень и многие. Просто потому, что из пионеров они выйдут в возрасте, когда правила житейские еще в помыслах их не тверды, и иные обстоятельства ваши заповеди и порушить могут. А посему я считаю, что молодежь нашу следует и далее, после вырастания их из пионерского возраста, в подобную же организацию собрать — но там уже и устав построже по части дисциплины утвердить, но и возможностей таким недорослям больше предоставить. Я тут кое-что в этом отношении написал, то есть как мне видится организация подобная. И если вы писания мои прочтете и замечания свои выскажете, буду весьма признателен. Хотя, опять предупредить хочу, расходы на подобную организацию представляются мне немалыми — но вот пользы от нее я вижу много. А еще… вы для детишек-то название организации придумали замечательное, книжки-то господина Купера, в том числе и вашими стараниями, детям известны. И мне представляется, что и для недорослей будет правильным столь же яркое и привлекательное название сочинить — но вы-то в этом мастер, а я уже старик — так что данную часть я на вас возложить собираюсь. Если вы, конечно, с моими предложениями согласитесь. Тут немного, и половины тетради не будет. Когда вы сможете предложения мои прочесть и свое мнение об том сообщить? Особо вас торопить не стану, знаю я ваши заботы нынешние, но если мы сможем к вопросу вернуться хотя бы через неделю…

— Вы, Вякеслав Константинович, проблему подняли весьма важную, так что я постараюсь завтра же все уже окончательно перечитать и свои предложения тоже подготовить. Как вы думаете насчет того, чтобы собраться снова уже в четверг утром? Часиков в одиннадцать?

Так как самолет «СВ» делался в основном из дерева и тряпок, то и первый завод для производства этих машин был выстроен в городе, где ни с тем, ни с другим дефицита не наблюдалось: в Кологриве. Но выбор места все же не наличием приличного дерева и «своего» льняного холста был обусловлен, а тем, что в этом крошечном (менее трех тысяч жителей) городе дела с образованием были поставлены на недосягаемую высоту. Хотя бы формально так дела были поставлены: в городе, где и детей-то школьного возраста насчитывалось меньше пяти сотен человек, работали мужская и женская гимназии, реальное училище, еще приходское (четырехлетнее) училище, а при каждой из четырех городских церквей еще и церковно-приходские школы были организованы. И именно в городе детей училось даже больше, чем в нем жило (из всего уезда довольно много детей в гимназии и в реальное училище записывались, и для них даже какие-то прообразы общежитий имелись), а в селе в паре километрах от города еще работало сельскохозяйственное училище, в котором в последнее время стали и механизаторов готовить. Но главное заключалось не в количестве учебных заведений, а в том, что во всем уезде отношение людей к обучению своих детей было совершенно иным, чем в большинстве мест России, да и быстро увеличить количество школьников особого труда не представляло: место для них точно уже было, то есть школьные здания имелись.

И имелись учителя, а еще в городе проживал «контингент, пригодный для дообучения в педучилищах»: хотя подавляющее большинство выпускников местных школ старались как можно быстрее из города куда-то выехать в поисках лучшей жизни, все же некоторая часть даже выпускников гимназий здесь на некоторое время «застревала» — и вот их оказалось нетрудно привлечь к «экономическому развитию родного города». Правда, чтобы такое «развитие» все же шло относительно успешно, пришлось изрядно постараться: транспортная доступность Кологрива была весьма относительной, да и городская инфраструктура все еще сохранялась где-то на уровне конца века так восемнадцатого. Практически все сколь-нибудь массовые грузоперевозки тут шли по реке Унже, которая по-настоящему судоходной была с конца апреля и максимум до середины июля, а чаще до конца июня, а в городе своего производства стройматериалов не было, так что даже кирпич для строек приходилось завозить по воде, причем в расчете на все стройки предстоящего года.

Однако так паршиво дела с транспортом обстояли лишь до прошлого года, а после того, как летом четырнадцатого в город дотянулась узкоколейка от станции Нея, с доступностью города стало куда как лучше, и там началась постройка новой школы: все же четыре церковно-приходских, детишек лишь грамотности обучавших, новой программе образования не соответствовали и вместо них было решено выстроить одну «четырехлетку». И школу планировалось достроить лишь к следующему учебному году — но вот «необходимую» школе электростанцию закончили оборудовать еще зимой, и теперь для строящегося авиазаводика энергии должно было хватить. «Дровяной» энергии: все же раньше Кологрив «жил» именно лесом, и это обеспечивало новенькую электростанцию топливом (котлы как раз на отходах деревообработки там работали), а весь город — электричеством и даже теплом. То есть пока что тепло должно было пойти только в новую школу и в два дома, которые строились для будущих учителей, но ведь это были лишь началом…

Причем началом это было не только в этом несколько необычном городе, а было это началом реализации «Программы развития малых городов», принятой триумвиратом. Причем программу эту руководители России приняли практически «вынужденно»: взрывной рост производства сельхозпродукции в колхозах быстро навел руководство страны на мысль, что как минимум две трети мужиков именно в сельском хозяйстве уже нужны не будут, и единственный способ не оставить их умирать с голода — это сделать из них рабочих, которые на заводах и фабриках будут делать разные нужные товары. Да, это было дорого — но иного выхода просто не просматривалось, но все же переселять миллионы крестьян в города большие было просто невозможно, а вот а малых городах обустройство бывших мужиков должно было и обходиться в разы дешевле, и работой из там обеспечить получалось вроде как проще. Да и сама программа эта позволила сразу дать работу огромному количеству «ненужных мужиков»: они и строительством в городах занимались, и — даже в большем количестве — работали на постройке многочисленных дорог в эти «малые города». Ведь и узкоколейка к Кологриву именно в рамках этой программы была выстроена.

А всего подобных дорог более двух сотен за прошлый только год было проложено. Правда, Сергей Васильевич Рухлов при встречах с Сашей с изрядным ехидством говорил, что дороги эти строятся лишь потому. что «никому не нужные ваши рельсы просто выкидывать жалко» — однако, если разговор уже всерьез велся, он признавал, что и дороги все эти выстроить получилось лишь потому, что «рельсы были» и их наличие и позволило все же с «Программой» справиться. Понятно, что не рельсами едиными… но вот с финансированием всей «Программы» справиться получилось, в основном за счет «государственной монополизации торговли». Не принудительной, тут, как Саша периодически на совещаниях по экономике сообщал другим «совещателям», «рыночек порешал» — но всем было понятно, что конкурировать с государственной машиной, поставившей себе четкую цель, просто невозможно.

Вот только на подобных совещаниях Саша появлялся редко, у него других забот более чем хватало. И одной из важнейших забот стало (по его мнению) удержание жены от занятий статистическими расчетами. Понятно, что молодой женщине просто так дома сидеть было скучно — но куда-то пойти, например в гости или в театр, или даже в кино Зоя опасалась: ее теперь что-то слишком часто стало тошнить. А вот отвлечься от неприятного самочувствия углубившись в расчеты — это, по ее мнению, было крайне полезно. Однако Саша, хотя опыта «выращивания беременной жены» и не имел, какое-то представление о том, что в таких случаях женщинам полезно, а что вредно, имел, и мнение его в корне отличалось от Зоиного. И — к его большой радости — Зоя всегда соглашалась на совместные прогулки по городу. Но только совместные — и Саша чуть ли не половину времени проводил с женой, в основном ее «выгуливая» в соседнем парке или сопровождая в походах по окрестным магазинам. И по магазинам он тоже с удовольствием с женой ходил, хотя его сильно не радовало то, что Зоя там практически ничего не покупала: она «изучала ассортимент», а потом уже дома высчитывала, как улучшить торговлю и — дополнительно обсудив этот ассортимент с Сашей — придумывала, как его расширить. Причем исключительно исходя из соображений «укрепления государственного бюджета»…

А сам по себе ассортимент очень радовал: например, уже второй год в магазинах практически всегда имелись сушеные финики (и основным поставщиком их в Россию была, естественно, Персия). Так же из Персии в больших количествах импортировался инжир (хотя он и в России тоже выращивался) но этот импорт был, в сущности, «вынужденным»: пока что в Персии просто не хватало иной продукции для расчетов с «северным соседом», и импортировали персы очень много всякого. И основой персидского импорта были автомобили и трактора (причем персы почти половину производства тракторных заводов Николая Второва закупали), но — что Сашу отдельно радовало — они просто не желали приобретать технику, произведенную в других странах. И причина этого не в цене заключалась, а в том, что Валерий Кимович другим даже не знал, как объяснить. Но если очень примерное объяснение подобрать, так это было связано с «благодарностью» персов России за ранее оказанную помощь. Специфика персидского менталитета…

И эта же «специфика помогала Персии быстро и просто 'ассимилировать» «новое арабское население» страны. Потому что на самом деле никакой именно ассимиляции не происходило страна давно уже была «мультинациональной» и там сложилась специфическая традиция «уважения соседей независимо от национальности и религии». Но традиция именно «специфическая»: персы с уважение относились и к христианам, и к иудеям, и к индуистам — но вот мусульман-суннитов они все же «совсем не уважали». Что, впрочем, в самой Персии никого не напрягало: подавляющее число именно мусульман там были шиитами. А сунниты — он довольно быстро «догадывались», что там им не рады — и просто эмигрировали, благо было куда.

А в России теперь руководство старалось вести «примерно такую же национальную политику». Да, тут и Валерий Кимович своими знаниями сумел в руководством поделиться, причем Саша упирал на «потенциальные ошибки в национальной политике», которые в его прежней жизни были воплощены и в конечном итоге привели к развалу страны. И Саша о том. чтобы такие ошибки не повторились, заботился особенно сильно: развитые промышленность с сельским хозяйством — это, безусловно, вещи необходимые, но далеко не достаточные для процветания страны. Стране для того, чтобы она вообще могла существовать, необходимо «единство народа» — а вот его добиться было куда как труднее, чем выстроить кучу заводов и организовать множество колхозов. Просто потому, что очень много было людей, которым такое «единство» было категорически не нужно, они как раз на розни людей в стране свой бизнес основывали — и пока что у таких людей все еще было достаточно средств и сил, чтобы единству противостоять.

А как раз у государства средств для противостояния этим силам было недостаточно, и именно по этой причине Вячеслав Константинович, обсуждая с Сашей вопросы создания молодежной организации, неоднократно упоминал (вроде как вскользь) «меры общественного порицания». Которые уже были отработаны (в смысле «технологии принятия» таких мер) в охранных отрядах компании Андрея Розанова — но все же «охранники» эти меры предпринимали редко и очень выборочно, а теперь вопрос стоял о более широком их использовании на благо страны. И сам Саша понимал, что это на самом деле будет делом неизбежным (если все же именно о благе всей страны думать), однако тут возникало множество проблем как идеологического, так и просто морального восприятия таких мер и народом, и — особенно — исполнителями. Поэтому большую часть свободного времени Саша тратил на то, что придумывал такую систему «морального воздействия» на «деструктивные элементы», которые бы не превращали «воздействователей» в кровавых монстров. И кое-что даже придумал — а затем, с помощью Вячеслава Константиновича, который пользовался огромным авторитетом в обновленном триумвирате, провел свои предложения через руководство страны, которое даже выпустило по этому поводу особое постановление. Постановление «О народных дружинах», и теперь народ (именно народ) получил некоторые права, позволяющие ему самостоятельно следить за порядком. А вот всю «карательную» часть это постановление возлагало на полицию и народную милицию — и Саша, хотя и понимал, что на нынешнем этапе «придуманной» им системы будет недостаточно, на этом пока и остановился. Просто потому, что понимал: сейчас руководители страны еще не в состоянии верно оценить опасность отмеченной им «деструктивной деятельности». Но это пока было и не особенно важно: вскоре и до триумвирата проблема дойдет — но к тому времени систему уже будет готова по-настоящему защищаться…

Воплощение Сашиных предложений было возложено на фон Плеве: все же «народные дружины» предполагалось организовывать в рамках главным образом «обновленной ДОСААФ», но Сашины предположения о скорости создания действительно массовой молодежной организации оказались абсолютно неверными. Он-то считал, что хоть какая –то массовость возникнет уже после того, как школьник из седьмого класса будет в больших количествах выпускаться — а народ в ДОСААФ просто косяком попер. Ну да, научится управлять автомобилем или тем более самолетом было крайне престижно, но «содействие»-то даже в уставе вовсе не предполагало, что весь народ сядет за руль или штурвал. Наоборот, даже в уставе было открытым текстом написано, что члены ДОСААФ будут именно «содействовать» появлению большого количества автомобилей и самолетов с кораблями, то есть скорее их изготавливать (и заводы, все это выпускающие, тоже строить) — однако и на стройки всех таких предприятий молодежь рванула с огромным энтузиазмом. И на строительство заводов, которые будут обеспечивать постройку авто-, авиа- и судостроительных заводов, тоже.

А Зоя, все же за занятиями мужа внимательно следящая, дала довольно простое объяснение «феномену», причем все пояснила, когда они с Сашей по парку гуляли:

— Саш, тут же все понятно получается. Если бы ты сам сводки статуправления почитал, то и удивляться бы тебе не пришлось, но поскольку времени у тебя на такое чтение просто нет, я попробую тебе кратенько пояснить.

— Арифметические выкладки можешь пропустить.

— Могу, но не все, так что потерпи уж. Вот смотри: у нас в России, только в центральной России и в Сибири с Дальним Востоком, десять лет назад проживало двадцать миллионов мужиков с семьями, которые хлеб и прочую продукцию выращивали, и из них — если обобщить — шестнадцать миллионов в полях и на сенокосах работали только на собственный прокорм, а даже на то, чтобы голыми не ходить, он дополнительно зарабатывали что-то отхожими промыслами. А теперь у нас хлеб растят и скотину на молоко, мясо и яйца выращивают мужики в примерно двадцати тысячах колхозах, и они всего этого производят даже больше, чем двадцать миллионов делали десять лет назад. И получается, что цены на все продукты сильно упали, мужик-одиночка со своего надела теперь себя-то прокормить как-то может, а вот на ту же одежду и прочее он со своей земли заработать уже не в состоянии, а еще новая промышленность большую част отхожих промыслов сделала ненужной. И теперь выходит, что почти восемнадцать миллионов мужицких семей изо всех сил пытаются найти себе иной источник заработка, но ведь они толком и делать-то ничего не умеют.

— Вот ты мне все так понятно объяснила…

— А я просто не закончила. И тут появляется ДОСААФ, в которой участники организации сразу и на работу берутся… да, малооплачиваемую и тяжелую, но работу. Но главное — ДОСААФ обещает тех, кто в стройках поучаствует, причем только тех, кто в организацию записан, обучить, пока заводы эти строятся, так, чтобы когда завод достроен будет, они на заводе уже на нормальную работу пойти смогут, с приличными зарплатами. И ДОСААФовцев на работу в первую очередь нанимать. А ведь мужики-то видят, что рабочим и жилье хорошее дается, и в городах этих вообще жизнь куда как лучше и приятнее. Так что отпрысков своих, кто по возрасту и умениям для ДОСААФ годится, они пинками в организацию готовы заталкивать. Но и сами молодые люди в основном не дураки, они все т и без родителей своих прекрасно понимают…

— Ну, я согласен: мужицким детям в ДОСААФ вступать просто выгодно…

— Не выгодно, а у них вообще выбора не остается: или в ДОСААФ вступить, или с голоду помереть.

— Но меня другое удивляет: отчего в организацию записываться просто бегом побежали студенты институтов и университетов, ведь для них-то угрозы голода грядущего вовсе нет. Там ведь вообще и дети людей очень не бедных вступать побежали, и даже князья чуть ли не все.

— А тут уже иные приоритеты. Вот для них возможность быстро научиться автомобилем управлять крайне интересна, а уж если они вождению самолетов обучатся, то это вообще для многих предел мечтаний. Но ты все же, чтобы лучше про богатеев в ДОСААФ понять, внимательно посмотри… не на тех, кто записывается, а на тех, кто в ДОСААФ вступать не желает. И все вопросы у тебя сразу и закончатся…

— Я так понимаю, что ты уже посмотрела. А у меня, как сама только что сказала, на это просто времени нет, так что давай, поделись сделанными тобой выводами.

— А выводы простые: даже детям тех, кто не бедствует, участие в ДОСААФ сулит много выгод в ближайшем будущем. Но далеко не всем, а лишь тем, кто далее служить России собирается. И поэтому дети даже самых богатых торговцев в организацию записываться ни малейшего делания не испытывают, да и дети тех, кто не служит, в организацию записываться не спешит. Я по врачам специально смотрела: у кого родитель в казенных больницах работают, записались, а у кого частной практикой живут — нет таких. А еще очень по учебным заведениям разница заметна: в казенных гимназиях, по крайней мере в нашей губернии и в Московской, во всех уже первичные организации созданы, в вот в частных — там никто в Общество записываться не стал…

— Не обращал на это внимания.

— А где бы ты его обратил? Из дому же почти не выходишь, а в Богородицке, да и в Туле, и вообще во всей губернии частных гимназий просто нет.

— Ты тоже не выходишь…

— Но для работы я информацию-то собираю, мне ее из планового департамента по запросам моим дают.

— Но ты, по крайней мере, знаешь, что запрашивать.

— Но ведь это моя работа…

— А я думаю, что пора тебе уже с работой прерваться, у тебя сейчас дело совсем другое появляется.

— Так еще через пару месяцев только появится!

— Спасибо, ты мне это вовремя напомнила…

Рождение сына полностью изменило поведение Александра Алексеевича: он превратился в «самого заботливого отца в мире». И, как заметил Андрей, он просто лучился гордостью от того, что теперь он стал наконец, отцом — а вот Зоя заметила и другую перемену в поведении мужа: Саша еще постоянно находился в состоянии «тихой паники». Он по несколько раз в час проверял, не дует ли из окна в комнате, где находился маленький Андрюша, суетился, когда в окно светило солнце, освещая своими лучами кроватку с младенцем, при каждом издаваемом мальчиком звуке сломя голову бежал в комнату посмотреть, что случилось с сыном — и Зоя прямо ему сказала, что он становится уже совершенно невыносимым. Потому что любая забота хороша в меру, а когда она превращается в навязчивую идею, то всем окружающим становится от такой заботы плохо. И в доме единственным, кому на его неуемную заботу было совершенно плевать, был сам малыш…

У Оли семья была большая, даже родных братьев и сестер у нее было четверо, а уж двоюродных — по «предварительным» подсчетам Андрея их было всяко не меньше двух десятков. И семья эта была довольно дружная, так что все закончилось довольно предсказуемо: к Зое переехала (временно, конечно) старшая Олина сестра, которая своих четверых детей уже вырастила, а Сашу Зоя просто из дому выгнала (тоже временно) чтобы он «успокоился». В Тулу выгнала — и спустя еще неделю он действительно «успокоился». То есть за сына и жену переживал по-прежнему, но все же «дистанционно», разговаривая с Зоей по телефону несколько раз в день, а остальное время снова стал посвящать работе. И теперь направления его работы немного все же изменились, причем скорее всего под воздействием информации, которую ему Ольга Розанова сообщила: управляемый ей (исключительно в научном плане управляемый) химический институт разработал, наконец, «промышленную» технологию' синтеза изопренового каучука и Саша срочно занялся координацией постройки соответствующего завода. Очень важного для страны завода: из бутадиенстирольного получались очень неплохие шины для автомобилей и всего прочего, на колесах передвигающегося — но такой каучук все же хоть и немного, но воздух пропускал и камеры для шин приходилось делать из импортного (и довольно дорогого) каучука природного, и синтетический изопреновый в этом плане оказался даже лучше натурального, причем и по «техническим» параметрам, и — согласно предварительным расчетам — по цене. И, по расчетам химиков их института Ольги, объемы производства такого каучука будут лимитированы исключительно мощностью газоразделительных станций бакинских нефтеперерабатывающих заводов: этот продукт получался, как понял Саша, из какой-то фракции попутных нефтяных газов и отходов крекинг-установок, производящих бензин. Но раньше все эти отходы просто сжигались на двух местных электростанциях, а теперь они превратились в ценнейшее сырье. Ну а чтобы это сырье использовать, нужно было и попутный газ на фракции разделять, и «выхлопы» бензиновых установок — а для этого нужно было срочно изготовить довольно мощные холодильные установки с турбодетандерами, причем прилично отличающиеся от тех, на которых из воздуха выделялся кислород для металлургии. То есть пока в Баку поставили именно «металлургический» турбодетандер, но уже инженеры-машиностроители Саше объяснили, что в таком применении он и вполовину мощности работать не будет, но вот если устройства агрегата немного поменять…

А чтобы его поменять (причем не в чертежах — это-то инженеры буквально за пару дней сделали), а «в металле», потребовалась напряженная работа сразу пяти разных заводов — и Саша как раз координацией совместной работы этих заводов и занялся. А учитывая то, что один из заводов вообще в компанию Андрея не входил, работенка эта оказалась очень непростой — и Саша, в работу с головой нырнувший, вскоре на самом деле психовать совершенно перестал. Причем и окружающие это заметили — и в середине июля Зоя «разрешила ему вернуться домой». И она решила, что разрешила мужу «вернуться» не напрасно: Саша, внимательно (и спокойно) оглядевшись вокруг (в доме оглядевшись) в течение недели выдал инженерам и техникам компании несколько новых заданий. В общем-то, довольно несложных и быстрореализуемых, а Зоя, которой он все же рассказал о своих затеях, быстренько подсчитала, насколько все его затеи облегчат людям жизнь. Причем всем людям, у кого дети растут, в том числе и ей лично — но ей-то, которой с домашними делами помогали справиться четыре приглашенных домработницы и две няньки, жизнь Сашины идеи облегчат незначительно, а вот людям, которые кучу прислуги нанять будут не в состоянии, не заметить облегчения быта не смогут.

А еще (так как считала она, исходя из «экономических установок правительства Коковцова», она не смогла не подсчитать общий экономический эффект от Сашиных предложений,юи даже в шутку мужу сказала:

— Если бы я раньше знала, что ты сделаешь для того, чтобы твоему ребенку лучше жилось, я бы тебя еще будучи гимназисткой соблазнила.

— Это вряд ли, такие, как я, не на внешнюю красоту ведутся, а на ум — а гимназистки еще довольно глупые. Не потому что дуры от природы, а потому, что еще многого выучить не смогли.

— Даже жалко, что мне провести такой эксперимент не получится. Впрочем, я думаю, что и сейчас у нас все идет прекрасно, и мы и без экспериментов глупых вполне обойдемся. Да, я там просчитала прогноз на нынешние урожаи, и выглядят они вроде и неплохо, но кое-что мне не понравилось. Ты не посмотришь? А то мне очень хочется узнать, напрасно я волноваться начинаю или это мне только кажется?

Когда господин Волков ушел, Владимир Николаевич задумался — и ему было над чем подумать. То, что предлагал этот очень уверенный в себе господин, было настоящей революцией в экономике — но ведь он действительно такое уже «один раз проделал», и результаты были видны невооруженным взглядом. А еще — он как раз и подчеркивал постоянно, что «категорически нельзя допустить никаких революционных изменений», и все предлагал делать постепенно… как раз и пользуясь тем, что действия триумвирата в целом получили поддержку простого народа. Да, а вот промышленники и особенно купечество действиями нового правительства остались сильно недовольными, но опять же, основное недовольство было направлено как раз на компанию господина Розанова, и довольно большая прослойка промышленников напротив считала, что триумвират и прилагает большие усилия по сдерживанию этой компании. И даже демонстрирует на этом пути определенные успехи — но сам то премьер-министр и министр финансов прекрасно знал, что все, что эти промышленники рассматривают как победы правительства, инициировано как раз самим господином Волковым.

А еще… с каждым днем становится все более очевидно (и на это как раз обратил особое внимание Борис Владимирович), что довольно заметные успехи Коджона и Мохаммад Али Шаха в значительной степени обусловлены тем, что они очень внимательно к советам этого господина прислушиваются и стараются — причем при огромном содействии Андрея Розанова — воплотить некоторые его предложения. И особенно в этом преуспел как раз Коджон, причем преуспел именно потому, что как правитель он (по словам того же Бориса Владимировича) откровенно слаб и чаще всего предложения Волкова исполняет, вообще особо не задумываясь о последствиях. То есть все же он о последствиях думает… довольно специфическим образом: тот же господин Павлов, который вот уже двенадцать лет исполняет обязанности русского посла в Корее, говорил, что король просто верит всему, что ему обещает Волков. Потому верит, что все обещания этого господина всегда полностью сбывались…

Правда, в силу совершенно независимых от людей причин — ну, просто природа там такая, а против природы особо и не попрешь — реализация предложений Волкова в Корее идет не особо и быстро, но всего спустя пять лет после начала очень непростой, тяжелой и рассчитанной на долгие годы работы сотни тысяч простых корейских мужиков совершенно добровольно и, что очень важно, бесплатно стараются в реализации этой программы принять участие. А ведь они заранее знают, что эта работа лично им новых богатств скорее всего и не принесет… они просто верят в то, что дети их уже никогда не останутся голодными. А то, что Волков решил фактически в подарок отравить в Корею триста миллионов пудов зерна, лишь доказывает этим мужикам, что русские плохого не предлагают и что даже если что-то кажется им непонятным в программах русских в Корее, их все равно нужно поддержать и по возможности в них и самим поучаствовать. Волков всего неделю как Сеул покинул, а Александр Иванович Павлов телеграфировал, что канцелярия Коджона ему передала просьбу дополнительно в следующем учебном году взять на обучение во Владивостоке и Хабаровске дополнительно до двух сотен человек на инженерные профессии, чуть меньше — на медицинские и рассмотреть возможность принятия на русские заводы учениками пару тысяч парней, чтобы подготовить из них профессиональных рабочих. И ведь всем этим ученикам даже платить за работу не нужно будет, напротив, Коджон за их обучение сам готов платить, причем довольно немало…

Кстати, об оплате, — усмехнулся своим мыслям Владимир Николаевич, — денег у Коджона очень мало, и платить он предлагает тоже работой своих подданных. Хочет направить их в Россию, чтобы те побыстрее выстроили всякое — а это как раз будет довольно выгодно, ведь строить предстоит очень много всякого. И не только, кстати, в России: генерал-протектор Маньчжурии Оловцев тоже ведь прислал просьбу изыскать возможность прислать ему несколько десятков тысяч человек для постройки и новых поселков колхозных, и заводов разных. И тоже готов из маньчжурского бюджета оплату проводить за такие работы — а ведь каждый знает, что Оловцев и сам в основном руководствуется советами Волкова. Но ему-то все его советы использовать несложно, Маньчжурия — это ведь практически совершенно новая страна, и там законы народ принимает как должное, включая и промышленников, что туда подались, и купцов. Купцов, конечно, туда все же решило переехать немного, маньчжурские законы им возможности разбогатеть быстро не предоставляют, а вот промышленники — многие, кто в России не особо преуспел, туда направились: им там точно раздолье. Ну, тем кто изначально на производство нацелился, а не на то, чтобы из казны воровать…

Владимир Николаевич встряхнул головой, отгоняя от себя «пустые мечтания» и принялся за работу: он решил, что для следующего заседания триумвирата с Советом министров все же следует предложения господина Волкова оформить как предложения для детального обсуждения: Александр Алексеевич и тут особо подчеркивал, что молча принимать его советы не стоит, их следует тщательно «со специалистами обсудить и детально проработать» — а в министерствах и сидели именно специалисты, в своем деле не одну собаку съевшие. А так как до весны, когда работу предстоит начинать всерьез, времени осталось не так уж и много, обсуждать все следовало быстро — чтобы принимаемые решения успели и экономисты в министерствах просчитать. Но главное — и с этим предложением Волкова господин Коковцов был согласен безоговорочно — нужно было решить вопрос о расширении состава триумвирата, и первым делом решить, кого в состав будущего «Совета диктаторов» взять на должность руководителя нового, безусловно нужного Комитета…

В России уже минимум сотню лет кирпичи (глиняные) делались трех принципиально разных видов. Не по размеру (по размеру они двух типов делались, строительные и небольшие «трубные», из которых печи в домах клались только печи, стены домов из таких делать просто запрещалось), а «по составу». И самым простым был кирпич «стеновой»: когда его лепили, в глину еще добавляли немного мелко рубленой соломы. Но ее добавляли не для того, чтобы кирпич легче стал: он в результате получался просто довольно пористый и «теплый» — однако такой воду в дождливую погоду быстро впитывал, и для наружной части стен изготавливался еще кирпич, который можно было назвать «облицовочным»: он так же, как и стеновой делался, только без соломы. И оба эти типа кирпичей делались примерно одинаково: сначала месилось «глиняное тесто» (и критерием качества тут считалось, чтобы глиняная колбаска толщиной с палец при сгибании вдвое на сгибе не трескалась), а затем лепился собственно кирпич, который отправлялся уже на сушку, а затем и в печь для обжига. А вот третий тип кирпича, именуемый «фундаментным» или «прессованным», даже лепился иначе: глину месили очень густую, и месили до тех пор (добавляя в «тесто» сухой глины), пока «тесто» уже в мешалке на начинало на куски рассыпаться. И вот уже такую, почти сухую глина запихивали в форму, а затем ее в этой форме прессовали сильно (не прессом, а просто долго колотушками трамбовали). И готовый кирпич, таким образом сделанный, и весил почти в полтора раза больше «стенового», и становился практически «водонепроницаемым» — а еще он становился ну очень прочным, его даже пополам расколоть было почти невозможно (и для строительства тех же фундаментов поэтому такие кирпичи изготавливались и обычного размера, и «половинного»). Правда, такой кирпич тепло держал гораздо хуже «лепленного», но при постройке фундаментов на это было всем плевать.

Кстати, стены Кремля были облицованы именно таким «прессованным» кирпичом: все же крепость, стены и удары ядер выдерживать должны. И, как впоследствии показала практика, они выдерживали и удары уже настоящих снарядов из трехдюймовки — но главным тут было то, что из них можно было выстроить фундамент хоть для десятиэтажного дома. И, как подсчитали инженеры-строители, даже гораздо более высокого — а в качестве «образца» в прошлом году они построили с кирпичным фундаментом силос элеватора диаметром в девять и высотой в сорок пять метров. И в него уже успели засыпать пару тысяч тонн зерна — то есть еще в прошлом году успели, а теперь на этом элеваторе строилось еще семь таких же башен. Правда, пока тот элеватор все считали в некотором роде «экстримом», в массы пошли элеваторы с силосами на тысячу тонн, высотой всего в тридцать метров — но и в них фундаменты ставились именно из прессованного (уже как раз гидропрессами) кирпича. А фундаменты ставились кирпичные потому, что у кирпичный вопрос «термоусадки» и обустройства температурных швов не возникал: кирпичная кладка на морозе не трескалась. И если для жилых домов (и любых отапливаемых зданий) это было не особо критичным, то для сооружений, в которых отопление отсутствовало как класс, это становилось очень важным.

И по планам к следующей уборочной таких элеваторов на двадцать пять тысяч тонн нужно было сто штук выстроить — а для этого и «прессованного» кирпича, который пока что выпускался только на десятке заводов, нужно было очень много. А вдобавок, там, где новые элеваторы были запланированы, кирпич этот вообще не производился — так что и новые кирпичные завода нужно было еще построить. И обеспечить эти заводы теми же гидравлическими прессами — но в новом, специально учрежденном Государственном Комитете по планированию специалисты сидели, все же считать умеющие неплохо — и два завода компании Андрея, ранее занимавшиеся изготовлением стрелкового оружия, переключились на производство гидропрессов для кирпичных заводов. Все же Саша очень четко Владимиру Николаевичу обрисовал ситуацию, и в том числе особо указал, что компания его друга к перепрофилированию производств под государственные нужды готова — так что этот пункт программы особых трудностей не составил. Но с другими «пунктами» оказалось не так просто: те же электростанции, необходимые для подобных сооружений, делать, просто «поменяв назначение завода», не получалось: у рабочих не было необходимой квалификации и опыта в совершенно новом деле. И не было в достатке грамотных инженеров, которые могли бы новые «турбогенераторные» заводы возглавить…

Но за решение последней проблемы взялся Николай Владимирович Рузский: он, как руководитель всех военных ведомств, знал, где «нужные специалисты водятся». И в течение буквально пары недель русский военно-морской флот «откомандировал» в распоряжение министерства энергетики почти полтысячи офицеров, ранее командовавших «электрическими службами» кораблей. Эти по крайней мере понимали, как сделана динамо-машина, и к тому же их не сразу отправили по заводам страны, а сначала послали «на курсы переподготовки», которые были немедленно созданы в Петербургском и Московском университетах, в ИМТУ и в Энергетическом институте компании Андрея. То есть в результате из них все же сделать инженеров-энергетиков все равно не вышло бы, но они уже (хотя бы чисто теоретически) могли производством электрических машин управлять, все же понимая, что они делают — а так как и сам Николай Владимирович понимал прекрасно, что они все же могут и кучу ошибок в работе своей совершить, предполагалось, что на каждый новый завод не по одному «недоинженеру» отправят, а сразу по десятку. Причем по десятку тех, кто — по мнению уже преподавателей «курсов» — к работе будет пригоден…

Сами заводы предполагалось выстроить совершенно новые, «с нуля», причем — как уже это было заведено — в «малых городах». И тут уже Саша сильно удивился тому, что наступление зимы на новое строительство, похоже, вообще никак не повлияло. Оказывается, русские «техники»-строители прекрасно знали, как каменные дома даже в лютые морозы строить. А один из таких «техников» — как сейчас называли окончивших высшие учебные заведения строителей, пока еще не «сдавших экзамен на звание архитектора» — Саше пояснил, что вообще за исключением столиц все строительные работы «по кирпичу» подрядчики как раз зимой и предпочитали выполнять: при постройке кирпичных сооружений требовалось очень много сугубо вспомогательной «неквалифицированной рабочей силы» — чтобы тот же кирпич перетаскивать, и на такую работу они предпочитали нанимать окрестных мужиков, которые зимой с удовольствием на такие работы нанимались за самую минимальную плату. Так что все процессы «зимнего строительства» были уже многими десятилетиями отработаны. Правда, пока не были запущены заводы по выпуску прессованного кирпича, те же элеваторы строиться даже и начинали, но вот всю прочую «инфраструктуру» — включая постройку цехов и зданий электростанций — как раз зимой оказалось строить и нетрудно, и недорого.

Но даже и «недорогое» строительство одновременно в куче мест денег требовало много. Очень много, поэтому «госплановцы» снова и снова пересчитывали предложенные Сашей схемы такого строительства. И снова и снова удивлялись тому, что несмотря на действительно «грандиозные затраты» по факту денег-то требовалось крайне немного. А Саша время от времени наезжавшим к нему «за консультациями» госплановцам снова и снова объяснял вроде бы очевидные вещи:

— Вы опять потребные расходы считаете неверно. Ну сами смотрите: мужик у нас на стройке получает рубль в день, на стройке того же жилого дома работает мужиков меньше сотни, но для простоты расчетов будем считать, что сто ровно. И в месяц мужик этот получает, если в среднем считать, двадцать пять рублей…

— Все верно, а дом строится четыре месяца и только на зарплату всем мужикам уйдет десять тысяч. Не говоря уже о цене всех потребных материалов…

— Про материалы мы потом поговорим, и то, если вы сами не догадаетесь. А пока только про строителей давайте считать: сто мужиков за две недели работы получили тысячу двести рублей. Половину они потратили на еду себе и семье, другую половину — на все прочее: одежду, обувь, что-то для дома купили. Но купили они все в казенных же магазинах, и, как показывает наука статистика, в среднем мужик тратит за две недели ровно столько денег, сколько и зарабатывает. То есть на стройках у нас оборот денег как раз в две недели укладывается, а что это значит?

— А что это значит по-вашему?

— А это значит, что для финансирования стройки денег нужно ровно столько, сколько мужики зарабатывают всего за две недели.

— Но ведь чтобы так получалось, нужно в магазины и товары разные поставить!

— Совершенно верно, но товары производят другие мужики и рабочие, которые точно так же заработанное тратят. И выходит, что только ускоряя денежный оборот — а как раз на строительных работах он у нас получается самым быстрым — нам денег будет требоваться все меньше и меньше. В среднем по стране деньги полный оборот делают за месяц, так что берите ваши подсчеты стоимости всех строительств и смело делите полученные числа на двенадцать: это у нас будет как раз объем необходимых наличных денег. Так как у нас почти вся розничная торговля теперь идет через государственные магазины, то картина получается просто сказочной: чем больше казна платит мужику за работу, тем больше растут доходы казны — если товаров для мужиков в достатке производится. А чтобы больше производить товаров, надо больше мужиков на работу нанимать — но на новых-то мужиков деньги в казне уже появились! Не на всех пока, потому что новых мужиков еще работать научить требуется, на что определенное время все же потрачено будет — но сейчас как раз, когда очень много мужиков себе дела найти не могут, у нас есть прекрасная возможность быстро увеличить производство всего просто создавая новые рабочие места. И вы, кстати, именно этим и занимаетесь, но занимаетесь пока не очень качественно. Но не потому, что вы плохо работаете, а потому, что по существующим нормам вам обсчитывать приходится все самое малое поквартально — а чтобы результат с расчетом все же сошелся, итоги считать нужно минимум дважды в месяц.

— Да у нас и квартальные результаты мы едва подсчитывать успеваем…

— Тоже верно, у вас быстрее их считать и не выйдет, пока не изобретут… каких-нибудь машин счетных хитрых. Но есть и обходной вариант: вы заранее подсчитайте, сколько в среднем на каждую подобную стройку денег потребно, и какие товары нужно в магазины поставить, чтобы они и раскупались сразу — а затем, переведя в губернию средств, на месяц работы строек потребные, все дальнейшие расчеты на них и переложите. Сейчас — и снова повторю, только сейчас, пока народ в целом голоден, бос и раздет, когда рабочий половину зарплаты только на еду тратит — оборот денег будет крайне быстрым, за месяц все выплаты точно обернутся. И сейчас мы можем примерно считать, что потратить казна может раз в десять больше, чем в бюджеты строительные она выделить в состоянии. Позже, когда народ будет сыт, одет и обут, оборот замедлится, ведь люди покупать станут вещи, которые уже в изготовлении и дороже, и времени в производстве больше потребляют — и в идеале скорость денежного оборота упадет до четырехкратного за год. Но, думаю, такого счастья Россия не скоро достигнет, а пока нужно пользоваться имеющимися возможностями. А чтобы их и в губерниях все осознали, и даже в уездах, так как и в губернии за каждой стройкой следить будет очень непросто, давайте-ка сядем и составим подробные руководства по финансовому сопровождению строительств государственных. И, особо заметить хочу, руководства именно вы составлять будете, так как я как раз общие руководства никогда и не составлял, каждый раз в конкретном случае отдельно способы финансирования пересчитывал…

И после четвертой итерации разговоров и обсуждений всех подобных вопросов с госплановцами все необходимые инструкции были составлены, люди, ответственные за управление стройками, назначены. И к Рождеству все именно «хлебозаготовительные стройки» оказались почти что завершенными: в России здания зимой строить умели очень неплохо, а вот установку крыш все же предпочитали проводить уже в теплое время года. Но такое (в строительстве) и начинается уже в апреле, так что господин Коковцов считал, что кирпичные заводы на полную мощность заработают уже в начале мая, и, следовательно, к началу уборочной все намеченные зернохранилища будут уже выстроены. Да и не только они…

Просто потому, что из-за того, что подавляющая часть торговли на самом деле стала проводиться в «казенных магазинах», размер государственного бюджета вырос (по сравнению с «царскими временами») более чем в четыре раза и теперь только на строительство казна смогла из него выделить почти миллиард рублей. При том, что стоимость любого строительства (по сравнению с теми же временами) упала минимум вдвое из-за того, что и почти вся «стройиндустрия» была казенной. И не «строй» — тоже, так что теперь кирпич для строек отпускался не по двенадцать рублей за тысячу, а менее чем по четыре. Тут, конечно, большую роль сыграло и то, что глину для кирпичных заводов теперь не мужики лопатами копали, а экскаваторы — но важнее было и то, что уголь на кирпичные заводы поставлялся с казенных же карьеров и шахт. Не совсем «казенных». Точнее, не только с казенных — однако у правительства к компании Андрея вопросов по цене отгружаемого угля вообще не было.

И так же по всем товарным позициям, которые поступали с казенных предприятий или с заводов и фабрик компании Андрея: вроде в правительстве просто стали использовать всего лишь «другую методику расчета цены товара» — а цена из-за этого упала вдвое. И Зоя, снова занявшаяся работой после того как маленький Андрюша сделал свои первые шаги и произнес первые слова, на вопрос Оли о причинах столь резкого сокращения цен ответила просто:

— Вот у тебя-то цена любой продукции вообще раза в четыре сократиться должна была, просто твои химики никаких товаров не производят и поэтому причины сокращения цен не понимают.

— Это как? Ты, наверное, что-то напутала, все же химические заводы очень много товаров производят, мы как-то с Андреем считали, так там какие-то миллиарды получаются!

— Эх, жалко, что Саша уехал, он бы тебе все быстро объяснил, но раз его нет, то я попробую объяснить, как смогу, конечно. Все ваши химические заводы как раз не товары производят, а продукцию — а продукция людям не продается, она только на предприятия идет как сырье или материалы. И как раз себестоимость продукции считается лишь по расходам на заработки рабочим и инженерам — а у вас-то таких очень мало. Еще в себестоимость включаются уже химикаты и все прочее, что на заводы идет, на энергию — но для ваших заводов это тоже считается как стоимость продукции, а так как цепочки производств всего у химии не особенно трудоемкие, то и ваша конечная себестоимость оказывается просто крошечной. А вот когда эта продукция используется, то уже на этапе производства товаров эффект от нее оказывается огромный: того же карбамида на гектар сыпят рублей на пять-десять, а урожая получается уже рублей на двадцать больше. Но ведь и зерно — это не товар, товар — это хлеб, который потом из муки испекут — а так как вся продукция, для выпечки хлеба, стала дешевле, то и цена хлеба уменьшилась.

— Но не вдвое все же…

— Это верно, но в цену товара не одна стоимость продукции включается, в нее и все прочие расходы добавляются — в том числе и расходы на новые стройки. И на зарплаты новым рабочим: если я верно поняла, что у нас в плановом отделе насчитать успели, то сейчас на стройки набрали еще больше трех миллионов мужиков, так как там одних зернохранилищ на двадцать пять миллионов тонн за лето выстроить намечено. Их, конечно, все равно не хватит…

— Это почему?

— Да из-за тебя не хватит! Вы же еще уже целых четыре карбамидовых завода запустить успели, и по моим расчетам выходит, что если какого-то катаклизма вроде страшной засухи не случится, то урожай будет за сто миллионов тонн.

— Ну да… мы в прошлом году не знали, куда урожай девать…

— Знали, просто готовы не были, а теперь точно готовы будем. Министерство земледелия заказало уже несколько больших заводов для приготовления комбмикорма, а сейчас чуть ли не в половине колхозов строятся откормочные фермы для коров или для свиней. И мужики в колхозах еще и птичники у себя дома стараются выстроить, ведь если корм такой будет в достатке, то за лето мужик сможет у себя дома до сотни кур на продажу вырастить.

— Я, наверное, давно в деревне не была, но вроде как под Одоевым в деревнях уже у каждого мужика курятник имеется…

— А это про другие птичники я говорю: сейчас мужики кур держат больше на яйца, а новые строят отдельно, и именно для того, чтобы цыплят на мясо выращивать. Дело-то выгодное: получает корм на полсотни цыплят, двадцать пять отдает потом за корм колхозу, то есть, считай, в казну как плату за корм, а остальных продает, за деньги. Причем мужику даже кур цыплят высиживать сажать не надо, ему цыпленка проще и дешевле у инкубатора купить, они там по две копейки всего идут. И выходит, что отдал мужик два рубля за цыплят — а продав кур на мясо он уже полсотни рублей получит. То есть заработает, конечно, за курами все же уход требуется непростой… но даже если у него один птичник от болезней сгинет, то все равно выгоду он какую-то получит. И поэтому сейчас у нас в уезде мужики в колхозах себе по два птичника в огороде ставят, чтобы зараза, если на кур нападет, не всех их сгубила: мужик нынче грамотный пошел, внимательно журнал сельхозакадемии читает. То есть чаще, конечно, дети мужику его читают, но знания мужик хоть так впитывает. А иные и три птичника ставят — но это у кого уже детей подросших несколько, которые за курами следить тоже матери помогут. А теперь сама посчитай: два с половиной миллиона мужиков заведут двести пятьдесят миллионов кур на откорм. Цыпленку, чтобы вырасти по трех с половиной фунтов веса, нужно пятнадцать фунтов комбикорма… но, скорее, тут все же гаолян мужики использовать будут, он даже дешевле комбикорма получится, но это неважно, все одно корм из хранилищ пойдет, и на каждую курицу пойдет по шесть килограммов.

— Да, в килограммах оно мне понятнее.

— Значит, только на кур уйдет полтора миллиона тонн зерна — это за четыре месяца откорма. Угадай, будет мужик потом еще восемь месяцев в носу ковырять или новых кур выращивать будет? У него-то в птичнике и освещение будет, и отопление там несложно обеспечить. Так что четыре миллиона тонн зерна уже пристроено. А с бычками и свиньями даже интереснее получится, им на кило привеса нужно уже не четыре кило комбикорма, а примерно десять — и всего в следующем году скотина сожрет уже миллионов двадцать тонн разного зерна, а основном ячменя и овса, конечно.

— То есть у нас через год будет два миллиона тонн мяса?

— Добавится два миллиона тонн у нынешним полутора, и птицы почти миллион тонн добавится — но надо-то минимум семь миллионов тонн мяса и пару миллионов тонн птицы, так что нам еще урожаи увеличивать и увеличивать. И твое отделение в этой работе, считай, главным будет: удобрения ведь не только для зерна полезны, они и количество сена могут заметно увеличить. А Саша говорил, что зерном и рыбу подкармливать очень неплохо, если из него специальные корма сделать. Но о рыбе я пока ничего сказать не могу, всего же неделю как работать стала, все просмотреть не успела просто…

— Да, а Саша-то где? Я вообще-то на самом деле хотела у него кое-что спросить.

— А он в Тегеран улетел, там дела вроде очень интересные намечаются. Говорил, что если все нормально пойдет, то уже через неделю вернуться сможет, так что если к нему вопросы — ты мне просто позвони, чтобы напрасно к нам не ездить…

Мохаммад Али Шах — шахиншах Персии — человеком был весьма образованным, а еще был он очень «пророссийски настроенным». В «прошлой жизни», как хорошо помнил Валерий Кимович, он поддерживал очень хорошие отношения с Россией и сильно выступал против британцев (из-за чего, собственно, его и свергли), а после свержения и до того, как большевики окончательно в стране власть захватили, именно в России и проживал — а вот в этой жизни он — и снова благодаря помощи России — переворота избежал, а потому очень положительно относился ко всем Сашиным предложениям. А еще он все же был человеком религиозным, и ему очень понравилось то, что Саша в своих предложениях очень хорошо учитывал важные особенности ислама — и договора он с Сашей подписал, так же этим особенностям соответствующие. В частности, нефтеперерабатывающий завод с само начала теперь строился как «совместное предприятие», на треть принадлежащее именно господину Волкову, и довольно много прочих предприятий по его указанию (или совету — но в Персии к советам шахиншаха прислушивались очень внимательно) создавались «в равных долях с господином Волковым». И та часть прибыли, которую такие предприятия отдавали Саше, внутри Персии даже налогами не облагалась, но только в первые десять лет после получения первой такой прибыли. Потому что даже по самым оптимистичным прогнозам эта прибыль и возникнуть-то могла лишь через несколько лет после создания предприятия.

В основном (если не считать нефтегазоперерабатывающие мощности) предприятия создавались «сельскохозяйственные», и создавались они большей частью там, где раньше о сельском хозяйстве и думать было страшно. То есть вдоль совершено пустынных берегов Персидского залива — однако с появлением опреснительных заводов ситуация резко менялась. Кончено, пока эти заводы оросить были в состоянии участки довольно скромные по размерам, но и с них все же можно было получить заметные урожаи. Но не пшеницы, а хотя бы тех же фиников — однако финиковая пальма плодоносить начинает лет через пять после посадки и ускорить этот процесс невозможно, так что эти пять лет в плантации только вкладывать средства )хотя бы на орошение) в любом случае требовалось. И окупались эти вложения в лучшем случае лет через десять– ну, если плантации «в чистом поле» закладывать, а здесь и сейчас именно такое обустройство плантаций и предполагалось. Причем — уже по советам местных финиководов и биологов из московской сельхозакадемии — даже плантации следовало оборудовать исключительно «технологично», а потому и довольно дорого: так как деревья собрались выращивать практически в пустыне, там требовалось и ямы для посадки правильно оборудовать, и выстроить систему капельного полива: такая все же позволяла воду напрасно не тратить. А это — и трубы, и шланги, и насосы, то есть система выглядела очень недешево. Но при этом она и окупалась очень быстро: по расчетам тез же биологов при подобной системе воды (в данном случае опресненной, то есть все же достаточно дорогой и в объемах ограниченной) на одну пальму должно было тратиться минимум втрое меньше. Или, что тоже самое, втрое больше пальм на плантации с одного опреснительного завода вырастить. Но это лишь казалось, что «то же самое»: для местного населения количество выращиваемых пальм оказалось фактором наиважнейшим.

Впрочем, был создано (то есть начали создаваться) и другие, более «быстрые» в плане окупаемости предприятия: с бешеной скоростью стали строиться в огромном количестве консервные фабрики и фабрики попроще, задачей которых было приготовление разных сухофруктов. А чтобы сады и огороды давали больше фруктов и овощей, из нужно было неплохо удобрять — и Саша (по совету биолога Кольцова из Московского университета) предложил персам довольно простой способ добычи именно садово-огородных удобрений. Причем именно в Персии он обещал дать максимальный эффект — потому что удобрения предлагалось делать из морских водорослей, а как раз Персидский залив выл по части водорослей самым «плодородным» местом на Земле. Ну а то, что для такого производства требовалось и немало электричества, проблемой уже не стало.

Просто потому не стало (не просто все же, но это было весьма значимым фактором), что шииты — в отличие, скажем, от суннитов — любые достижения науки и техники, в том числе и достижения «христианской науки», не принимали в штыки, а напротив, старались их и у себя применить с пользой для людей. А из-за этого персы очень позитивно оценили строящиеся по берегам Залива «ветроопреснительные заводы» и изо всех сил постарались и самостоятельно наладить их производство. Полностью повторить все технологические цепочки они пока не сумели, но вот ветрогенераторы (пока еще с «фанерными» лопастями) в Персии два завода начали успешно выпускать, а для превращений водорослей в удобрения требовалась всего лишь соляная кислота. Которую — с помощью как раз электричества — можно было довольно легко получить из соли, а более конкретно — из «отработанной» на опреснительных станциях морской воды. Все же пустыня — это место, где вообще любая вода сама по себе очень быстро испаряется, так что «добывать» практически насыщенный раствор морской соли было несложно. Ну а на то, что в ней соль была не только поваренная, всем (в смысле химикам) было плевать: хлор из любой компоненты морской соли получается одинаковый. То есть там не только все же хлор получается, однако для переработки водорослей на удобрения и «грязный хлор» годился.

Ну а дальше «технология» была отработана прекрасно: водоросли неделю в кислоте «переваривались», а затем полуготовый продукт «гасили» небольшой добавкой извести, высушивали на солнце и отправляли «потребителю», то есть в сады и огороды, которые арендовались у персидских крестьян новыми «российско-персидскими предприятиями». И вот с крестьянами договора заключались уже полностью «на российских условиях»: треть готовой продукции крестьянин просто отдавал компании-арендатору его земли, треть — отдавал в казну в виде налогов (и «казна» тут же все полученное продавала как раз консервной компании), а треть забирал себе и был волен с урожаем делать что хочет. Вроде и не особо выгодная системы для крестьянина — но ведь земля при этом обрабатывалась машинами, за что крестьянин отдельно ничего не платил, а урожаи на удобренной земле более чем вдвое увеличивались. Да и в поле (то есть в саду или огороде) крестьянину работать становилось гораздо легче: в огороду сразу же и водопровод для полива растений подводили, и даже шланги крестьянину выдавали! А еще агрономы компании-арендатора «подсказывали» крестьянину, что когда и как лучше выращивать — и в результате он получал даже больше, чем если бы самостоятельно на своей земле ковырялся. Или не больше, а столько же — но тратя на это куда как меньше усилий, так что когда такие компании стали массово появляться, желающих «передать свою землю в аренду» оказалось даже больше, чем новые компании переварить могли. Пока их больше было, однако тут уже шахиншах решил в такую же игру поиграть, причем полностью уже «за персидский счет». Но это всяко требовало приличных дополнительных «инвестиций», так что в шестнадцатом году тут у Саши практически «монополия» образовалась…

Но даже самая монопольная монополия на ранке консервированных помидор и сушеных груш больших выгод (в том числе и в политическом плане) не дает, а вот с нефтепереработкой картину тут выглядит куда как более перспективной. Однако для того, чтобы нефтеперерабатывающие заводы стали серьезной частью экономики, очень многого не хватало ни в Персии, ни в России. Например, не хватало простых стальных труб для нефтепроводов (и будущих газопроводов тоже): пока что российская промышленность могла (да и то в ограниченных количествах) выпускать максимум семнадцатидюймовые трубы. Так как самый «широкий» прокатный стан в стране катал стальную ленту шириной «в два аршина», точнее, в сто сорок сантиметров. Если уж совсем сильно придираться, то делалась там лента шириной в шестьдесят дюймов, но для изготовления именно труб высокого давления нужно было кромку, в которой металл получался «низкого качества», обрезать…

А «на Западе», то есть в Британии и особенно в США, уже «отраслевым стандартом» считались трубы диаметром в двадцать пять дюймов. Так что первым делом Саша, вернувшись домой, собрал «своих» металлургов и поставил перед ними «новую задачу» — и узнал, что вообще-то в России ( на Ижорском заводе) могут катать лист и шириной в сажень (чуть больше двух метров), но там нагревательная печь не позволяет греть заготовки большой длины и поэтому максимальная длина катаного листа составляет всего три таких же сажени. И это для изготовления броневых корабельных листов вполне достаточно, но трубы из такого листа получаются… хреновенькими (слишком уж короткими), и проще новый завод выстроить чем на Ижорском заводе печи перестроить: в Питере для этого просто места на заводе нет. А новый завод — это все же штука очень не дешевая…

Ну а раз в любом случае придется новый трубопрокатный завод строить, то уж лучше сразу строить его «на перспективу», тем более что и Николай Егорович к решению задачи подключился. То есть господин Жуковский не стал, конечно, трубный завод изобретать, он просто подсчитал «оптимальный диаметр труб» для перекачки вязких жидкостей и газов' — и товарищи металлурги с совещания ушли в глубоких раздумьях. То есть в расчетах Николая Егоровича никто даже на секунду не усомнился, однако теперь им предстояло не просто «к известному стану новые нагреватели добавить», а разработать прокатный стан такой, каких вообще нигде еще не существовало. И они тихо радовались тому, что Саша все же их доводы принял и первым им нужно было изготовить и запустить в работу (в Кулебаках) стан, выдающий прокат шириной всего в два с половиной метра…

Зоя, с которой Саша «ценой информацией» поделился, что-то там у себя посчитала и за ужином у мужа спросила:

— У меня получилось, что теперь для работы завода к Кулебаках потребуется еще не меньше тридцати мегаватт электричества, но в плановом отделе вообще ничего не слышали о том, что где-то поблизости такую станцию строить будут. Ты откуда завод электричеством кормить собираешься?

— Я, радость моя, его вообще кормить ничем не собираюсь, для этого есть специальные люди… вроде тебя, которые все необходимое как раз должны просчитать и сказать, где, что и с какой скоростью нужно дополнительно выстроить.

— Хорошо, я тогда сама этими подсчетами и займусь… но уже сейчас могу сказать, что в России мы просто своими силами потребную электростанцию сделать не сможем.

— Значит, ее за границей купить придется.

— Не придется. То есть… Нам просто не у кого ее покупать. Немцы из AEG нам турбогенераторы паровые готовы продавать максимум по шестнадцать мегаватт, да и их с поставкой через два года после заказа: у них сейчас и прочих заказов больше, чем они удовлетворить способны: по немцам Госкомитет по планированию нам такие данные сообщил, а там, сам же говорил, люди исключительно знающие, врать не станут. Шведы готовы генераторы поставлять в шесть и в девять мегаватт — но только генераторы, без турбин, да и цены у них не генераторы безбожные. Французы — тут уже я не уверена, что они с таким заказом справятся, у них репутация сложилась такая, что даже французские компании стараются оборудование в Германии и в Бельгии заказывать. Прочие европейцы — тут и говорить смешно, там разве что австрийцы могут комплектное оборудование поставить — но у них самые мощные собственные агрегаты до четырех мегаватт.

— А американцы…

— Эти как раз могут поставить все, что мы оплатить готовы, но с ними уже потом проблемы возникнут: они же все в имперской системе делают, так что если даже мелочь какая-то сломается, запасные части ждать придется очень долго. А в Англии их не заказать… впрочем, англичане нам вообще ничего их энергетического оборудования продавать не станут.

— То есть выхода нет и завод трубный в Кулебаках или где-то еще строить пока нельзя?

— Надо же, сам догадался! Но на самом деле не все так плохо: завод трубный инженеры только проектировать будут не меньше года, а затем еще и оборудование для него года два делать — а за это время все же проблему с электричеством решить можно. Причем сразу двумя путями, и первый — это все же кучу денег потратить, но выстроить новую ЛЭП на двести киловольт от Ижевска до Нижнего, а оттуда и до Кулебак линию на сто десять провести. По нынешним возможностям это за два года выстроить можно, так что завод трубный без электричества не останется.

— На Урале и так избытка электричества нет.

— Днем — действительно нет, а вот ночами мегаватт сто избыточной мощности набирается. Так что если в довесок к этой ЛЭП поставит на Оке аккумулирующую ГЭС, которую предлагает господин Графтио, то как раз всю такую избыточную энергию мы запасем и трубный завод без электричества не останется. А туда генераторы как раз можно будет шведские поставить, для ГЭС они их вместе с турбинами нам продать готовы.

— Дороговато получается, боюсь, мы такое сейчас просто не потянем.

— Но все это в любом случае выстроить стоит — однако есть вариант поинтереснее, хотя тоже не самый дешевый.

— А у нас вообще что-то дешевое бывает?

— Бывает, вон, например, хлеб снова подешевел, и яйца в магазинах тоже. Но я сейчас о другом: за два года мы вполне успеем выстроить парочку новых заводов, которые будут и турбины изготавливать, и генераторы, и котлы… по парочке таких заводов. Насколько я помню, турбинный завод в Калуге компания выстроила вообще месяцев за девять…

— А поподробнее можно?

— Понятно, я завтра же начальнику нашего отдела скажу, что мой благоверный рекомендует заняться строительством новых энергетических заводов.

— А я не рекомендовал… потому что пока еще не знаю, насколько это будет выгодным и полезным для России.

— Зато я знаю, и уже тебе это один раз объяснила. Но сейчас надо Андрюше накормить и спать положить, так что если ты еще не понял, насколько это выгодно, я тебе завтра еще раз объясню. Ну а если ты опять не поймешь, то я могу тебе объяснять столько, сколько потребуется: времени у нас на это много. Но из-за того, что ты что-то там не понял, работа стоять не должна, так что тебе стоит жене пока просто поверить на слово и что нужно рекомендовать. Но так как я знаю, что ты жену сильно любишь и с ней спорить все же не будешь… — Зоя рассмеялась: — Да не волнуйся ты так, это не я одна придумала, а весь наш отдел предварительные планы разработал. А сейчас мы этот план уже всерьез обсчитывать начнем, и вроде получается, что мы и по финансам можем себе оба проекта позволить. Я, правда, не совсем поняла, откуда у нас возьмется столько электрических проводов, но об этом как раз другие люди думают, которые уже понимают.

Владимир Кудряшов был, наверное, единственным человеком в компании Андрея Розанова — кроме Александра Волкова, конечно — который больше всех прочих знал о том, как движутся финансы в компании. Потому что он работал начальником планово-экономического департамента, и его Саша посвятил во многие детали технологии «укрывательства доходов и сокрытия реальных расходов». Не взял вот и посвятил: Володя был его приятелем еще с гимназии, учился классом младше и, пожалуй, был единственным человеком во всей гимназии (за исключением Андрея), кто искренне за Сашу тогда переживал. А еще он был единственным гимназистом «из рабочих»: отец его работал мастером в тульском ремонтном депо — но в своем выпуске он был единственным, кто гимназию закончил с отличием. И поэтому Саша сразу его пригласил на работу в компанию, и поначалу Володя был назначен фактическим руководителем «моторного завода» — но после того, как он принес Саше свое сочинение, в котором подробно расписывал, как можно доходы с завода сильно увеличить (довольно интересным и совершенно не противозаконным способом), Саша ему предложил образование продолжить и направил парня в московский университет, где Володя выучился на экономиста. Вообще-то «парню из народа» поступить на юридический факультет университета было практически невозможно, но «деньги решают очень многие проблемы» — и к тысяча девятисотому году в компании Андрея появился «свой» профессиональный экономист. Причем экономист, учившийся у профессора Янжула, у которого он перенял многие «социалистические» идеи, и «социализм» Янжула наложился на полученный еще во время работы на моторном заводе базис, в результате чего он стал считать «внутрикорпоративный социализм» компании идеалом взаимодействия владельцев и рабочих — и, как следствие, считал отношения капиталистов со своими рабочими «безусловным злом». А став начальником планово-экономического отдела (тогда еще отдела, а не департамента) он не смог не обратить внимания на то, что при переходе какого-то завода в собственность компании все эти принципы очень быстро вводятся и на новых предприятиях, причем вообще независимо от того, чем поглощенные компании занимались.

А тогда он предложил Александру Алексеевичу заняться «поглощением» всех крупных заводов и фабрик, и даже составил планы нескольких таких поглощений — и после этого, преобразовав отдел в департамент, Саша и посвятил Володю в «некоторые тонкости корпоративного бухучета», поставив перед Володей задачу именно поглощением и заниматься. Причем дополнив задачи департамента одним «мелким условием», которое Володе очень понравилось — так что он работой занимался с огромным энтузиазмом. И очень профессионально возложенные на него задачи выполнял…

А четырнадцатого марта шестнадцатого года он — с чувством глубочайшего удовлетворения — приехал в Богородицк и сообщил Саша о последнем своем достижении:

— Александр Алексеевич, я рад вам сообщить о том, что компании удалось выполнить поставленную вами задачу: вчера мы окончательно поглотили последнюю фабрику Кнопов.

— Ну что же, поздравляю, — в голосе Александра Алексеевича Володя особой радости не заметил, а потому информацию тут же дополнил:

— Как вы и просили, мы еще и полностью Кнопов разорили. Федор, правда, бежал в Германию, но мы уже связались с тамошними властями и немцы его, скорее всего, в Россию вернут, поскольку нищий русский барон и вдобавок обвиняемый в крупном мошенничестве там никому и не нужен. А Андрей сейчас находится уже под арестом по обвинению в мошенничестве, и князь Щербатов говорит, что улик на него достаточно, чтобы Аней Кноп из-под ареста сразу на каторгу и отправится.

— А вот это действительно радостная новость!

— И рал это вам первому сообщить, теперь и Измайловская мануфактура будет в собственности господина Розанова. Можно сказать, что уже она в собственности, однако решение суда о признании банкротства ложным мы все же должны сначала получить… что, впрочем, уже пустой формальностью будет. И у меня остается единственный по этой части вопрос: в вашем списке еще был Сергей Александрович, но вы прочили, пока он в должности министра числится, его не трогать. А теперь он в отставку вышел… мы его можем по миру пустить менее чем за полгода. Мне начинать процедуру?

— Нет, пожалуй, его мы трогать все же не будем.

— Но он же с московских электрических сетей…

— Володя, членство его в Английском клубе было-то, если внимательно поглядеть, пустой формальностью и, скажем, данью моде, а сам он к Британии относился, да и относится так, как британцы заслуживают. А что касается тех поборов… я тут посчитал на досуге, и получается, что он на музейное дело и театры потратил как бы не больше, чем брал. И из всего я могу чистой взяткой ему считать только три автомобиля, что компания ему подарила — но и то лучше считать платой за то, что при Николае он нужные нам — то есть компании, да и всей России — законы из царя вытребовал. Так что пусть доживает в покое и почете. Да, министр из него был никакой — но он и сам это прекрасно знал, а потому не только не мешал профессионалам работу делать, но и всячески им помогал. Поэтому его мы уже трогать не станем, а наоборот, в деле попечительства музеям ему будем помощь оказывать: дело-то нужное, а денег у него теперь на него уже не будет.

— Ну… хорошо.

— Володя. я, вижу, недовольны моим решением, но поверьте: так будет лучше. И не только компании Андрея, но и всей России: ведь такое наше к нему отношение всему миру покажет, что самодержавие было свергнуто не из ненависти к семье Романовых, а исключительно из-за дурости последнего императора.

— И какое нам дело до того, что во всем мире о нас думать будут?

— Большое: пока в мире считают, что Россия против самодержавия как такового ничего не имеет, у нас отношения и с Персией, и с Кореей останутся самыми хорошими — а это уже важно. Но еще это уже нашим, русским людям будет знаком того, что Россия ценит тех, кто для ее блага работает, причем независимо от происхождения такого человека. И если человек поработал хорошо, то он будет окружен почетом и уважением — и как вы думаете, сколько других людей… скажем, достаточно богатых, но работы на благо страны не чурающихся, работу не бросит, а наоборот, постараются еще лучше свое дело делать?

— Извините, Александр Алексеевич, я просто об этом не подумал.

— Извиняю, тем более что вы и сами работали… очень хорошо. Я вас постараюсь представить на орден, все же вы с вашим отделом избавили страну от мироедов — а это очень большое и важное дело. А если вы и наделали каких-то ошибок, то… важен полученный результат, а не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Конесно, гарантповать я вам орден не могу, его все же только триумвират присваивает…

— Спасибо, Александр Алексеевич. Но у меня тогда вопрос: а дальше-то чем наш департамент заниматься должен? Если мы с этой работой закончили…

— А тем же, чем и раньше занимались: планирование развития промышленности и сельского хозяйства. И работы вам на многие десятилетия хватит. И вам, и детям вашим, и внукам…

Вообще-то все, что делал Саша, базировалось не нескольких постулатах, которые Валерий Кимович сомнению не подвергал. Так что Сашино кредо выглядело просто: во-первых, единственно пригодной для развития страны экономической системы был социализм. Но не «социализм» того де профессора Янжула, а, скорее, «социализм» в интерпретация парагвайского диктатора Карлоса Лопеса, с некоторыми «поправками», реализованными уже в СССР при Сталине. Не со всеми такими «поправками» Валерий Кимович был согласен, но вот тезис о том, что вся розничная торговля должна находиться в руках государства, он сомнению не подвергал, ведь именно эта торговля средства государству и предоставляла. Еще он считал, что и все основные производственные отрасли тоже должны быть «государственными», причем совершенно вне зависимости от формы собственности на предприятия таких отраслей.

Второй постулат был покороче: для противодействия «гадящей англичанке» не существует недопустимых методов. Правда, тут «англичанка» интерпретировалась достаточно широко, абсолютно с национальностью гадящих не коррелируя, а еще при этом подразумевалось, что методы нужно применять именно к гадящим персонажам.

Третий постулат Валерия Кимовича гласил, что для обретения подлинного суверенитета страна должна полностью обеспечивать себя основными видами продукции и иметь закрытую от иностранного вмешательства финансовую систему. Ну а последний постулат Сашиного кредо выглядел… скажем, не совсем для большинства нынешнего населения России понятным и «естественным»: Валерий Кимович буквально с молоком матери впитал тезис о том, что столицей нашей родины является Москва. В принципе, Москва статус столицы и не утрачивала никогда, просто об этом статусе и вспоминали лишь когда очередного царя короновали — но для Валерия Кимовича Петербург все же именно столицей так и не стал, а был всего лишь «городом, в котором разместились некоторые министерства».

А двенадцатого января все газеты сообщили о том, что Россия смогла воплотить в реальность большинство Сашиных постулатов: вечером одиннадцатого в Большом Кремлевском Дворце состоялась церемония подписания Союзного Договора меду несколькими (и очень разными) странами, а все переговоры о том, что такой Договор будет подписан, как раз Саша и провел. Очень непростые переговоры, и одного «искусства уболтать оппонента» Валерия Кимовича тут было совершенно недостаточно. Однако у него для таких переговоров появились очень веские аргументы, и одним из наиболее «веских» (для короля Коджона и шахиншаха Мохаммад Али-шаха) стало то, что в шестнадцатом году в России собрали урожай зерновых общим объемом в девяносто шесть миллионов тонн. Несколько меньше, чем насчитала в своих прогнозах Зоя, но все равно урожай получился огромным — и некоторые самодержцы не заметить этого не смогли.

Да, рост урожаев в полтора раза за каких-то четыре года произвел сильное впечатление, хотя на самом деле причины такого «впечатления» в Корее и в Персии были различными. Мохаммад Али-шах хорошо помнил, как его пытались свергнуть из-за «подорожания продуктов» и повторения подобных волнений категорически не желал (хотя Саша вообще смеялся над тем, что бунт — хотя бы «официально» — начался из-за «нехватки сахара в торговле», и истинную причину тогдашних волнений постарался до шахиншаха все же донести). А вот у Коджона интерес оказался вообще другой: у него было мечта (скорее, идефикс) добиться того, чтобы Корея по численности населения обогнала Японию. А для этого, как он думал (в, если мелочи во внимание не принимать, думал правильно) нужно народ кормить досыта. Ну а Сашины подробные объяснения того, как «у себя достичь подобного результата» из натолкнули «на определенные мысли», причем подкрепленные «живыми примерами на местности» — и в целом оба самодержца с Сашиными концепциями согласились, хотя каждый «с поправками на местности», однако поправки — по мнению Валерия Кимовича — в данном случае оказывались «декоративными».

Сложнее всего переговоры у Саши прошли в Монголмм: Богдо-гэгэну — который был «духовным лидером» монголов и считался и «руководителем государства» — на экономическое развитие Монголии было в принципе плевать, а «духовное развитие» он вел так, что — по мнению Валерия Кимовича — при нем монголы как нация вымрут полностью через полвека. Однако Саша отдельно провел переговоры с шестнадцатью нойонами крупнейших племен халха, и те все же решили, что предложения русских принять все же стоит. Поэтому и документы подписывать все шестнадцать и приехали, но так как относительно грамотных (то есть способных хотя бы свое имя написать) их них было всего трое, то Договор эти трое и подписывали, а остальные «устно подтвердили легитимность их подписей». Так же документ подписали оба Уряхайских нойона — но они все же оба свое имя написать умели.

А в отношении Маньчжурии и Восточного Туркестана все получилось совсем просто: обе эти республики пока что даже своих правительств не создали, и от них Договор подписали генерал-протекторы. И когда генерал от инфантерии Оловцев последним поставил подпись под Договором, в мире появилось новая страна: Федерация социалистических государств. Очень странная федерация: в нее вошли две монархии, одна теократия и три республики. Причем в Федерации даже единой валюты не было: в Персии так и остался риал, а в Корее по-прежнему использовались воны.

Впрочем, в Договоре разрешалось (именно разрешалось) использовать в территории всей Федерации и деньги всех входящих в нее стран, но Саша был убежден, что очень скоро основной валютой торговли внутри федерации станет российский рубль: он ведь считался официальной валютой и в Урянхае, и в Монголии, и в Маньчжурии, и в Восточном Туркестане. Впрочем, какая будет использоваться валюта, он считал делом совершенно вторичным, главным стало то, что внутри Федерации полностью отменялись любые таможенные тарифы и торговые ограничения. В экономической части договора главным, а в политической — все страны, входящие в Федерацию, объединяли (хотя довольно извилистым способом) свои вооруженные силы…

А Валерию Кимовичу особое удовлетворение доставил пункт Договора о том, что столицей Федерации будет уже Москва. И удовольствие это было отнюдь не «эстетическим» или «ностальгическим»: когда Зоя, после его рассказа о том, благодаря чему удалось заключить Договор, спросила, почему же Саша теперь выглядит настолько довольным тем, что именно Москву выбрали столицей, он ответил очень подробно:

— Золотко мое, есть такая штука, которая называется географией, и из-за этой географии Москва просто обречена стать столицей. Ведь они всегда была и остается промышленным, да и вообще экономическим центром России.

— Ты ошибаешься, в Петербурге и заводов больше, и продукции там выпускается больше.

— Нет, тут именно ты ошибаешься. Я уже не говорю, что на каждого жителя в Москве как раз продукции делается больше, чем в Петербурге, да и вообще в любом крупном городе России. А если ты посмотришь на Петербургскую губернию, то увидишь вокруг города просто промышленную пустыню, а вокруг Москвы разных заводов и фабрик выстроено многие сотни. Просто потому, что транспортная доступность Москвы — самая высокая в России.

— Потому что все железные дороги сюда ведут? Можно же и в других местах дорого понастроить…

— Можно, но никто этого делать специально не станет, потому что здесь дороги строить проще и дешевле всего. Я же говорю: география. А теперь… ты Лизу покормила уже? Тога теперь мы начнем этой географией пользоваться. Россию Федерация уже прикрыла от врагов с Юга и с Востока, нам осталось ее прикрыть с Запада. А для этого нужно еще очень много сделать — но делать все это мы уже будем в уверенности, что враги нам все задуманное сделать не помешают.

— И чем мы займемся?

— А займемся мы тем, что на нашу замечательную географию наложим не менее замечательную энергетику. Ты, мне помниться, уже планы постройки новых электростанций готовила? Вот давай, мы и подумаем, как планы воплотить. Чтобы Андрей и Лиза жили в стране сытой и счастливой. Да, придется потрудиться — но мы же уже точно знаем, ради чего…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.