К своим пятнадцати годам я уже была настоящей сорвиголовой: опускала голую руку в бочку с извивающимися угрями, не раз забиралась на самые высокие холмы Сан-Франциско и даже не брезговала ночными прогулками по кладбищам. А сегодня… Сегодня я пробегусь по облакам!

Воздушный шар Тома — «Летающий остров» — величественно качается над нами, похожий на облако, пойманное в сеть. Совершив множество одиночных полетов, Том наконец-то согласился с тем, что это практически безопасно. И вот сейчас он берет меня с собой! Я нежно поглаживаю бамбуковую корзину, едва не вырывающую из земли колышки, которые ее удерживают. «Летающий остров» нетерпеливо рвется в облака. И я, конечно, тоже сгораю от азарта!

Том стоит около корзины и с важным видом бывалого воздухоплавателя пытается оценить силу ветра с помощью высунутого языка. Неровный клок волос у него на голове, слава богу, начинает отрастать. Не то чтобы парень неудачно постригся… Просто, когда он в конце концов согласился украсть для меня из следующей партии растений, присылаемых его отцу из Китая, луковицу редчайшей чилийской пуйи[1], я настояла, чтобы он выстриг себе прядь волос, подкрепив таким образом свое обещание.

— Ветер сильнее, чем я ожидал, — бормочет Том, задумчиво глядя на пустынные холмы, входящие в расположение форта Пресидио.

Мы по привычке общаемся друг с другом на английском, потому что в школе нам запрещали говорить на родном кантонском[2].

— Ветерок едва уловим, как дыхание ребенка! Ты же не станешь искать вторую причину, чтобы…

— Нет! — Он обрывает меня, и его гладкий лоб прорезают морщины. Однако это не портит его: Том красив, даже когда волнуется или злится. — Я уже знаю и третью, и четвертую!

Я слегка вздрагиваю при слове «четвертую». Том стоит неподвижно и смотрит на меня в упор. Я никогда не говорила, что недолюбливаю цифру четыре, за которой тянется череда моих неудач. И ему известно, что я посмеиваюсь над суевериями моей матери, предсказательницы судеб. Он просто дразнит меня.

Но сегодня никакие цифры не возьмут надо мной верх! Я заставляю себя улыбнуться:

— Не для того мы два часа накачивали воздушный шар, чтобы продолжать топтаться на земле!

Рано утром в апреле все-таки холодно, и я еле сдерживаю дрожь, кутаясь в стеганую куртку. Да, легкий ветерок действительно есть. Но мы же договорились: просто вверх и вниз. Десять минут парения и наслаждения горными вершинами — и все!

Переносная печка с крышкой-воронкой через шланг подает горячий воздух вверх, в купол. Он раздувается и потрескивает. Я сама сейчас лопну от долгого ожидания и любопытства — летим скорее!

Том наклоняется и подбрасывает в печку угля. Делает он это особенным инструментом, который смастерил сам: с одного конца — небольшая лопатка, а с другого — гаечный ключ. Этим ключом Том плотно запирает дверцу топки.

— Перестань прыгать! Корзину сломаешь! — кидает он мне.

— Не волнуйся! Из такого бамбука делают клетки для тигров. Вряд ли я опаснее тигра.

— Ты просто сама себя не знаешь. Как бы не так!

— Ну чтобы иметь собственный бизнес, надо стать если не тигром, то хотя бы акулой.

— Только не кусайся! — Улыбка слегка касается губ Тома, и у меня екает сердце.

После того как мама сопоставила наши гороскопы и сочла, что мы — отличная пара, Том почему-то изменился и стал улыбаться мне намного реже.

Я улыбаюсь ему в ответ, но его лицо уже опять серьезно. Он неспешно поправляет кепку и надевает перчатки, снова облизывая губы, словно пробует ветер на вкус.

Пути назад нет!

Том поддевает лопаткой первые колышки.

— Отойди от каната и, ради бога, ничего не трогай! Не прикасайся ни к чему на моем «Острове»!

— Ну хоть стоять-то в нем можно?

Том недовольно рычит. Освобожденный от следующего колышка, «Летающий остров» резко дергается. Выдернув последний, мой друг с ловкостью акробата запрыгнет в корзину, и мы взмоем вверх. Меня бросает в жар при одной только мысли о том, что совсем скоро я окажусь с ним наедине в тесной корзине устремившегося ввысь шара.

Шелковое облако над головой слегка кренится. Может, я все-таки недооценила ветер? Сложив руки за спиной, смотрю на вентиль шланга, регулирующий подачу горячего воздуха в купол.

Том буравит меня своими глазами цвета тикового дерева.

— Я кое-что забыл, — заявляет он. — Сейчас вернусь. Не трогай ничего, понятно? Воздушного змея помнишь?

— Даже если забуду, ты снова напомнишь!

В августе прошлого года он смастерил для меня воздушного змея цвета алого пиона и предупредил, чтобы не отпускала того слишком далеко. Но я все разматывала и разматывала нить, пока она не оборвалась и змей не скрылся из виду где-то над Тихим океаном.

Том бежит к своей телеге, запряженной лошадью его отца — тяжеловозом Винтером, — и быстро скрывается за соснами. Что он мог забыть? Мы же загрузили все: инструменты, веревки и даже имбирь в карамели — на случай возможной тошноты.

Шелковое облако наклоняется еще больше.

— Том! «Остров» сейчас совсем сдуется!

Но ветер уносит мои слова в сторону.

Я судорожно ерошу волосы. У меня все еще болят руки от того, что я долго держала ткань купола, пока мы его надували. Если он сейчас сдуется, нам придется отложить полет. И, увы, надолго: отец ждет меня в прачечной к восьми, а отец Тома вообще очень редко дает сыну возможность отлучиться из магазина, где тот помогает торговать травами и семенами.

Том не появляется. Да, я обещала ему ничего не трогать. Но, думаю, в этой ситуации он меня поймет.

Я осторожно прикасаюсь к вентилю шланга. Тот горячий. Но я вес же медленно кручу его — и вот купол снова раздувается и трещит. Ха! Проще пареной репы!

Однако в следующий момент корзина взмывает вверх: слишком много горячего воздуха в шаре! Я отчаянно пытаюсь вернуть вентиль в исходное положение, но, не устояв, падаю — шар держится всего на четырех последних колышках, и один из них вырывается из земли!

Опять четыре!

— Ай! — только и успеваю вскрикнуть я, цепляясь за борт корзины. И тут с ужасом вижу, как из земли выскакивает еще один колышек, затем другой… В отчаянии я снова хватаюсь за вентиль, но вместо того, чтобы закрутить, попросту вырываю деталь из муфты. Из последних сил пытаюсь вставить вентиль на место, кручу, кручу… но ничего не получается. Последний колышек вылетает как пробка из бутылки шампанского — и теперь «Остров» подвластен только ветру.

Шар поднимается все выше и выше.

Я держусь за борт корзины в отчаянной борьбе за жизнь. В голове проносится: «Прыгай!» Но шар удаляется от земли слишком быстро, и вот я уже лечу над лесом и вижу с высоты телегу Тома и его рядом.

— Том!..

Он смотрит вверх, видит меня и… теперь его очередь хвататься за голову!

Том бежит, складывает руки рупором и что-то кричит мне, но ветер уносит слова в сторону. Он грозит мне кулаком. Неужели угрожает?! Его движения хаотичны, он в панике. Я никогда не видела своего друга таким.

Шар резко наклоняется набок — и сердце у меня уходит в пятки. Я смотрю вниз на живописный пейзаж с искаженным горизонтом. Но теперь, когда от земли меня отделяет более сотни футов, мне не до наслаждения красотами. С кольца, удерживающего купол в сетке, свисают концы канатов, однако я не решаюсь прикоснуться к ним — на такой высоте любая ошибка может стать роковой.

О нет! Я еще не готова отправиться в мир иной!

Прощай, мать-земля! Надеюсь, ты будешь помнить, что я всегда убирала за собой и не вырыла в тебе ни одной напрасной ямки. Прощай, милый Том! В Чайна-тауне не очень много девушек, но ты с твоим добрым сердцем и феноменальным умом легко покоришь любую из них. Только, пожалуйста, не эту миниатюрную Линг-Линг, которая вздыхает по тебе с пятого класса…

Ко мне подлетает стая громко галдящих чаек, и меня опять сковывает ужас: они сейчас продырявят купол!

— Кыш отсюда, летающие крысы!

«Остров» качается и дергается, меня вот-вот стошнит, а надоедливые чайки так и не отстают.

Я никогда всерьез не думала о религии. И сейчас, наверное, уже поздно… Отец — католик, а мать придерживается более традиционных для нашей культуры взглядов буддизма и даосизма, приправленных щедрой щепоткой конфуцианства, по правде говоря больше похожею на философское течение, чем на религию. На Востоке каждый составляет для себя собственный коктейль из религиозных догм и убеждений. И никому нет дела, кто какие ингредиенты использует. Главное — чтобы этот коктейль у тебя был. И желательно добавить побольше имбиря и…

Имбирь! Он же у меня в кармане! Пытаясь открыть проклятую коробку, я просыпаю большую часть драже, но мне все же удается достать пару штук, которые я, со всей силы замахнувшись, запускаю в чаек. Хлопанье десятков крыльев, пронзительные визги… и вот наконец они улетают.

Я чуть не плачу от радости и облегчения. Так, одной проблемой меньше. Что дальше? И вдруг я замечаю канат, который Том важно называет гайдропом. Может, он станет моим якорем? Я хватаю его и перекидываю через борт корзины.

«Остров» резко вздрагивает, когда веревка разматывается до конца.

Сначала не происходит ничего. Но примерно через минуту шар перестает вращаться и подниматься выше, но и не падает. Корзина дрейфует на высоте примерно ста пятидесяти футов над землей. Меня неспешно относит на запад. Я уже четко различаю светлые домики колледжа Святой Клары для девочек. Мысль о том, что я увидела его за несколько секунд до смерти, вызывает у меня мимолетную иронично-горькую усмешку.

Новый день окрасил небосвод всеми оттенками розового и желтого.

Мама сейчас, наверное, варит джук[3] и не сомневается в том, что я пошла с Томом по грибы. Мой брат Джек, скорее всего, протирает окна. А потом он пойдет в Восточную государственную школу.

Нет, я обязана выжить во что бы то ни стало! Луковица пуйи должна была стать нашим билетом в счастливую жизнь!

— Мы могли бы свить гнездышко как можно дальше от Чайна-тауна! Я уже все продумала! — обезумев от безнадежности, кричу я куполу «Острова».

Одни из канатов сильно бьет меня по голове, и я тут же хватаюсь за него, чтобы устоять на ногах. Канат натягивается, и купол слегка сдувается. Вот он — момент истины! И вот почему Том показывая мне кулак: надо тянуть за канаты!

Я осторожно заглядываю внутрь купола и хоть с опаской, но все же снова натягиваю канат Корзина начинает вращаться, а потом опускается на несколько футов. Я падаю как подкошенная.

Корзина дергается и подпрыгивает, но я не осмеливаюсь смотреть вниз — боюсь выпасть. Как только у меня перестает кружиться голова, снова заглядываю внутрь купола. Оттуда свисают три каната. Взяв себя в руки, я осторожно натягиваю другой канат — и вот корзина вращается уже в противоположном направлении.

— Молодец, теперь не двигайся. Ты просто умница! — доносится до меня голос Тома откуда-то из-под корзины.

Я опять чуть не плачу от радости.

— Том! — что есть силы кричу я.

Не прошло и минуты, и вот он уже стоит одной ногой в корзине и распутывает канаты, высвобождая меня. Я едва удерживаюсь, чтобы не броситься ему в ноги.

— Ты молодец! Выкинула гайдроп, и я смог поймать его. Видишь, вот так ты тянешь — и шар резко спускается.

Еще пара мгновений, и вот мы оба на земле, а вокруг нас — шелковое молочно-белое море, в которое превратился сдутый купол шара. Том помогает мне встать, и я крепко обнимаю его, дрожа всем телом. Тепло и непоколебимость, исходящие от него, вмиг прогоняют все мои страхи, снова вселив надежду. Я в состоянии, близком к эйфории. Если бы я могла только представить себе, что мой ужасный полет закончится в объятиях Тома, я бы повторила его еще тысячу раз!

— Прости меня, — бормочу я. — Надо было послушаться тебя и ничего не трогать.

— Нет, это ты меня прости! Нельзя было оставлять тебя одну.

На мгновение мне кажется, что его взгляд полон тревоги. И я искренне надеюсь, что она глубже, чем просто дружеская. Но лицо Тома очень быстро вновь принимает присущее ему бесстрастное выражение. Он осторожно отстраняет меня. И тут меня осеняет!

Стараясь, чтобы это прозвучало не как упрек, я осторожно спрашиваю:

— А что ты забыл-то? Зачем возвращался?

Он молча засовывает руку в карман и вынимает нечто бесформенное.

— Похоже на сморщенную мошонку, — говорю я, разглядывая ее — луковицу пуйи.

Том краснеет как рак, а мой смех звенит, словно рассыпавшаяся горсть золотых монет. Вот он — наш билет в счастливую жизнь!

Окна нашей двухкомнатной квартиры открыты настежь, и я слышу протяжные голоса уличных торговцев ритуальными принадлежностями: «Джосс!.. Красные конверты!.. Поминальная карамель!..»[4] Значит, сегодня в три часа опять похороны. Хотя в Чайна-тауне уличная торговля идет круглые сутки.

Я в тысячный раз мысленно благодарю христианского Бога — Иисуса, а также всех своих предков за то, что сегодня моим родителям не придется покупать ничего подобного.

Том уж точно не проболтается о наших утренних приключениях. Он вообще никогда и никому не рассказывает о моих проделках. Том молчал как рыба, и когда я застряла почти на самой верхушке электрической мачты, и когда уговорила его искупаться вместе в океане и мы едва смогли выплыть на берег… Он, конечно, каждый раз ругает меня, но, в принципе, довольно отходчив.

У меня за спиной сидит мой братишка Джек и, громко сопя, учится подшивать края полотенца.

Мама этого не одобряет, но отец все равно считает, что парню пора приобщаться к семейному бизнесу, а мелкий ремонт текстиля тоже входит в перечень услуг нашей прачечной. Джек, кряхтя, завязывает узелок и с гордостью показывает мне свое «произведение искусства».

— Отлично! Только ты пришил полотенце к своим шортам, вот здесь!

— О нет! Опять?! — В отчаянии он хлопает себя по лбу.

Я закрываю лежащую у меня на коленях «Книгу для начинающих бизнес-леди» и прошу Джека встать со старого сундука, на котором он примостился, чтобы я могла положить эту драгоценность туда, где мы храним все наши «сокровища».

На прошлое Рождество, уже после того как меня уволили (я подметала на кладбище и ухаживала за могилами), директор кладбища Лорел-Хилл, мистер Мортимер, подарил мне эту книгу. Именно ее я всегда брала в кладбищенской библиотеке.

Джек настороженно смотрит, как я достаю из сундука наше очередное «сокровище» — подробную карту Сан-Франциско, последнее издание — тысяча девятьсот шестого года. Я осторожно расстилаю ее на бетонном полу.

— Мы отправимся в путешествие в начале этого месяца.

Джек начинает рыться в сундуке. Наконец с грохотом достав жестяную коробку из-под чая, он вылавливает из нее нашу волшебную монетку. Каждый месяц отважные пираты, Грозная Мерси и ее неизменный спутник Черный Джек, бросают волшебную монетку на карту Сан-Франциско — так они выбирают следующий пункт для исследования.

Джек бережно протирает монетку краем своей рубашки.

— Теперь моя очередь кидать! — настойчиво говорю я и протягиваю руку.

Как правило, для меня это не принципиально, но сейчас мне важно совершить бросок таким образом, чтобы монетка упала на северную часть города.

— О! Смотри-ка!

— Ч-что там, Мерси? — слегка заикаясь от волнения, спрашивает Джек.

— Похоже, нам пора навестить шоколадный бутик дю Лаков.

Автор «Книги для начинающих бизнес-леди», миссис Лоури, утверждает, что залогом успеха ее ранчо — самого крупного в Техасе — стала не только настойчивость, но и образование, полученное ею в стенах Рэдклифф-колледжа. Всего лишь один здешний колледж может дать мне образование подобного уровня. И волею судьбы дорога к нему пролегает мимо шоколадного бутика.

У Джека загораются глаза: даже несмотря на мое жуткое французское произношение, он понял, куда мы отправляемся. И ему знаком этот волшебный вкус с той самой поры, как в прошлом месяце я подарила ему плитку превосходного шоколада.

— Побежали! — кричит Джек и выбегает из комнаты, даже не подумав убрать на место карту и оторвать полотенце от шорт. Я оставляю короткую записку маме, которая ушла разносить готовые заказы.

И вот уже мы с Джеком несемся по узким улочкам Чайна-тауна. Брат подгоняет меня, чуть не выпрыгивая из штанов от нетерпения. Мы минуем квартал ресторанчиков, полный развевающихся треугольных желтых флажков, и бежим дальше, иногда прямо по клумбам с нарциссами. Китайские фонарики раскачиваются под карнизами больших зданий и маленьких домиков. Именно они вдохновили Тома на создание «Летающего острова».

Отец Тома, которого я называю А-Шук (что по-китайски означает «дядя»), всегда видел в сыне травника и ботаника, но сам Том мечтает о небе и интересуется всем, что летает, — от мотыльков до парапланов. Он с детства хотел присоединиться к Армейскому воздушному корпусу. Но его мечты разбились в тот день, когда он узнал, что это подразделение давно расформировано. Как только братья Райт запустили в небо первый самолет. Том тут же написал Орвилю Райту письмо с просьбой взять его к себе в ученики. Но, увы, так и не получил ответа…

Джек оглядывается на меня:

— Фай Ди! Давай быстрее!

— Только по-английски, Джек!

Сегодня нам нужно быть американцами до мозга костей, такими же, как сам американский президент Теодор Рузвельт! Ведь как только люди чувствуют, что перед ними иностранец, они теряют к нему доверие и ни о каком бизнесе уже не может быть и речи.

— И слушай, я бегу как могу! Эти проклятые туфли…

Возможно, надеть мамины туфли было не лучшей идеей, но миссис Лоури подчеркивает, что людям приятно иметь дело с высокими собеседниками. Чем человек выше ростом, тем больше доверия он внушает. А на этих каблуках я такая высокая — почти метр шестьдесят! Эх, на ногах опять вздуются мозоли… Мимо нас по бульвару Слот с характерным дребезжанием проносится канатный трамвай. Вскочить бы в него! Но проезд стоит никель[5] с носа, а у меня в кармане только один пятак.

— Чем дольше ждешь, тем слаще шоколадка, — важно говорю я брату.

Он обиженно складывает губы бантиком и наконец перестает нервно потирать свои липкие ладошки. У меня до сих пор слезы наворачиваются на глаза, когда я вижу его кривые пальцы — так учитель начальной школы пытался выбить (в прямом смысле этого слова) из него заикание. А заикание Джека — это последствие прививки от чумы, которую насильно сделали всем нам несколько лет назад по приказу городских властей.

Так будет не всегда. По крайней мере, я сделаю все, что в моих силах. Однажды перед нами откроется карта мира, и мы станем бросать на нее монеты горстями.

Жена пекаря стоит в проеме «Пекарни номер девять». В руках у нее вентилятор. Этим нехитрым способом она пытается заманить прохожих, уловивших аппетитные запахи свежей выпечки. Вообще в культуре Китая число девять символизирует бесконечность, поэтому оно часто появляется в разных названиях как залог процветания семейного бизнеса. Завидев нас, она хмурится и бормочет вслед: — Большие щеки…

Она всегда ненавидела меня за мое вольнодумство. То ли дело ее дочка Линг-Линг, которая сидит себе целыми днями тише воды ниже травы в их пекарне и предлагает всем свежие булочки.

Я делаю над собой огромное усилие и молча пробегаю мимо, направляясь к Монтгомери-стрит — основной улице, идущей вдоль пляжа Норт-Бич.

По щекам и скулам у нас определяют характер человека. Чем больше щеки, тем более властный человек, а чем скуластее лицо, тем самоуверенней и амбициозней считается его обладатель. Сильно выраженные скулы достались мне в наследство от мамы, и я горжусь ими, хотя бытует мнение, что мужчины инстинктивно опасаются и сторонятся женщин с такими скулами.

Может, поэтому Том ведет себя так странно? Мы выросли, что называется, в одной песочнице, и то, что впереди нас ждет брак, не подлежало никаким сомнениям. По крайней мере, так думала я. Будь я не так настойчива, Том, наверное, больше верил бы в наш счастливый союз. Хорошему аптекарю-травнику нужна подобающая жена: этакая примерная девушка без особых амбиций.

Продолжая мысленно спорить с Томом и его родней, я чуть не наступаю в лужу.

Джек нетерпеливо крутит свободной рукой, изображая пропеллер, в надежде, что так мы быстрее добежим до шоколадного бутика.

Черт возьми, он же порвет свою куртку, ставшую ему тесной! Полотенце, которое Джек от излишнего усердия прихватил к своим шортам, бьет его по коленке при каждом шаге. Я одергиваю брата, чтобы он двигался медленнее. Понятно: А-Шук угостил Джека своим знаменитым тонизирующим чаем из пяти трав, но все-таки перевозбуждение нам сейчас ни к чему.

— Как ты думаешь, там шоколадки такие же вкусные, как та, что ты мне подарила? — спрашивает он.

— Такую, как я тебе подарила, ты можешь купить на любом углу. У дю Лаков шоколад особенный, просто сказочный!

Смешанный запах чеснока и морской соли слабеет — значит, мы миновали Норт-Бич. Отец рассказывал, что в детстве продавал в Латинском квартале «гвозди для гроба» — так он называл сигареты — и вынужден был выучить для этого короткие приветственные фразы на более чем двадцати языках. Теперь русские и ирландцы переселились в более солнечный район — Потреро-Хилл, немцы стали селиться в основном в Ной-Вэлли, а так называемые лягушатники рассредоточились по всему Сан-Франциско. Так что сейчас в Латинском квартале остались в основном итальянцы, и лишь в нескольких домах живут мексиканцы и выходцы из Южной Америки. И каждые со своей собственной католической церковью. Впрочем, как и китайцы.

Здесь улицы полны итальянцев, деловито переходящих из магазина в магазин. Одни просто отворачиваются, едва завидев нас, другие — корчат презрительные гримасы. Джек сильнее сжимает мою ладонь:

— Посмотри, как вылизана мостовая! Может, они боятся, что мы испачкаем тротуар нашими грязными ногами? Наверное, они поэтому смотрят на нас так нгок? — Он использует родной китайский, не в силах вспомнить, как будет по-английски «брезгливо».

— Ха, грязь на наших ботинках такая же, как и на их!

Мы ходим этой дорогой каждый раз. когда хотим запускать воздушных змеев на набережной — и всегда вынуждены лупить на себе презрительные взгляды местных жителей.

— Разве мы так же глазеем на них, когда они появляются в Чайна-тауне?

— Некоторые из нас — да, — отвечаю я.

Джек вопросительно смотрит на меня, явно ожидая объяснений. Но как объяснить ему, что для белых мы — «желтопузые животные». Именно поэтому они разрешают нам селиться только в убогих домишках Чайна-тауна. На нас приходят посмотреть, как в зоопарк. Мы для белых еще хуже, чем черные. Однажды я прочитала в брошюре одного из туристических бюро, что в «катакомбах» Чайна-тауна можно испытать самые невероятные приключения: побывать в доме, где собрано более миллиона божков и идолов; заглянуть в «пещеру китайских язычников», где смельчаки могут покурить опиум с местными; попробовать тушеные свиные копыта (будто мы — китайцы — только ими и питаемся).

Я лишь тяжело вздыхаю:

— Ну, в любом случае нам ходить по их улицам намного опаснее, чем им по нашим.

Между тем все вокруг откровенно пялятся на нас. Даже несмотря на нашу абсолютно европейскую одежду. Отец говорит, что, раз мы рождены в Окленде, мы — американцы. Поэтому он запрещает Джеку заплетать косичку, утверждая, что это было бы непатриотично с его стороны. Белые считают данную китайскую традицию чем-то варварским. Я же не понимаю: чем косичка хуже накладок из конского волоса, которые белые используют для создания модных пышных причесок?

В какой-то момент я замечаю, что слишком рьяно тяну Джека за руку, и стараюсь сдержать шаг, чтобы успокоиться.

Вот женщина в огромной шляпе выкладывает перед своим маленьким магазинчиком свежие овощи и фрукты. Я быстренько перехожу с Джеком на противоположную сторону, чтобы она, не дай бог, не вздумала обвинить нас в краже чего-нибудь.

Перейдя улицу, мы видим. как трое итальянцев разгружают какие-то ящики под красным навесом с вывеской «У Лучиано», — это лучший ресторан на этой улице. Один из мужнин с желтыми, как кукуруза, зубами стряхивает пепел с сигареты на тротуар и злобно смотрит на меня.

В первую секунду мне хочется снова перебежать на другую сторону улицы (уж лучше мы пройдем мимо магазинчика той тетки!), но Грозная Мерси не настолько глупа, чтобы не понимать: если я так сделаю, этот итальяшка сразу поймет, что я его боюсь, — и мы окажемся теми самыми беспомощными зверюшками, которыми они нас считают.

Я стараюсь идти с как можно более безразличным видом. Но когда мы проходим мимо ресторана, мужчина резко выпрямляется, отчего из карманов его комбинезона нам под моги летит водопад арахисовой скорлупы, и нависает надо мной.

— Китайский свинарник — туда! — изрыгает он своим прокуренным голосом и показывает кривым пальцем и сторону Чайна-тауна.

— Позвольте, пожалуйста, пройти, — отвечаю я как можно миролюбивее.

Ехидно ухмыляясь, этот воняющий табаком и перегаром итальяшка переглядывается с двумя другими, которые сидят позади него и чистят морковь.

— Черт возьми! Она еще и по-английски умеет!

Мне совсем не хочется демонстрировать этому типу, насколько я владею английским. Джек в страхе сжимает мою ладонь, но я спокойно поглаживаю его руку.

Если на твоей тропе камень, лучше просто обойти его.

 Мы сходим с тротуара и проходим мимо этой компании хамов по проезжей части. Но когда возвращаемся на пешеходную дорогу, кто-то резко срывает с меня соломенную шляпу. Мерзавец напяливает ее на свои жирные волосы и, прихлопнув руками, нагло заявляет:

— Дальше проход платный!

Мои щеки пылают, комок подступает к горлу, сердце вот-вот выскочит наружу. Я пытаюсь вернуть шляпу — но он поднимает ее слишком высоко.

— Доллар за обоих — и, может быть, получишь ее обратно.

— Лучше я подам милостыню у церкви, чем брошу его в твое свиное рыло!

— Смотрите-ка, да ей палец в рот не клади, а?! — присвистывает он, снова переглядываясь с теми двумя, которые теперь тоже криво ухмыляются. Через окно я вижу, как по залу ресторана ходит и раскладывает по столам фигурно сложенные салфетки девушка с каштановыми локонами.

— Н-ну-ка отдай! — заикается Джек. Он сжимает кулаки и дышит часто, как птичка. — Д-дай сюда!

— Все в порядке, Джек! — быстро говорю я по-китайски, пытаясь успокоить брата.

— Что с тобой, малыш? — продолжает издеваться итальяшка. — Язык не слушается? А может, ты просто идиот? — Мужчина гогочет и крутит пальцем у виска.

Мне стоит огромных усилий не вцепиться в эту вонючую глотку. Его похотливый взгляд скользит по мне, и я чувствую себя так, словно меня обливают помоями. Но вот глаза негодяя останавливаются на моем кармане с торчащим из него кончиком светлого платочка, очень заметным на фоне темного платья. В платок завернута луковица пуйи.

Я пытаюсь увернуться, но итальянец все-таки умудряется выхватить платочек вместе с луковицей.

— Ого! Тогда я возьму вот это!

Он отбрасывает мою соломенную шляпу на гору очистков. Джек тут же подбирает ее. Лицо у братишки белое как полотно.

Мужчина осторожно разворачивает платочек, надеясь найти в нем монетки. Он нюхает луковицу пуйи — и резко отдергивает руку. Луковица воняет потными носками.

— Фу, проклятье! Что это?

Один из его друзей пробует поскоблить луковицу:

— Похоже на мужские яйца.

Наш обидчик громко смеется, но постепенно начинает сомневаться, не верна ли догадка его приятеля, — и его гадкий смех стихает.

— Вообще-то, да…

— Это мошонка фермера, который пытался выдать цесарку за обычную курицу. — Жутковатая фраза слетает с моих губ раньше, чем я успеваю подумать. — В Китае есть много способов проучить обидчика. — Я выпрямляюсь и, глядя на итальянского подонка с презрением и отвращением, продолжаю: — Но тому фермеру еще повезло — у него уже было пять сыновей, и он не собирался заводить новых.

Итальяшка вмиг бледнеет и стоит молча, открыв рот. В следующий момент в дверях появляется та самая официантка с каштановыми локонами. Она недовольно щурится:

— Долго вы тут еще дымить будете?

Я использую момент замешательства, чтобы выбить луковицу пуйи из лапищи мерзавца. Шляпу напяливаю уже на бегу.

Надеюсь, они не погонятся за нами.

На обратном пути Джек устало дышит, и мне приходится взять его на закорки.

— Я сам, — упорствует он.

— Когда я стану старушкой, тебе придется носить меня, так что считай это авансом.

Когда Джеку было около трех лет, а мне, соответственно, двенадцать, я случайно услышала, как мать сказала отцу, что Джека ожидает короткая жизнь. Это был единственный раз, когда отец чуть не ударил мать. «Чтоб я такого больше не слышал!» — прогремел он и вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что та едва не слетела с петель.

И хотя предсказания моей матери, считавшейся провидицей, на самом деле сбывались еще реже, чем мне удавалось выиграть в фан-тан[9], те ее слова о судьбе Джека врезались мне в память, и я стала носиться с братом как с писаной торбой. И когда с течением времени выяснилось, что у него очень слабые легкие, я твердо решила сделать все, чтобы он не работал в нашей прачечной — этот адский труд мог свести его в могилу очень быстро.

Но что могла предпринять простая девушка, да еще китаянка? Ответ на этот вопрос дала мне книга миссис Лоури. В ней не только говорилось о том, как следует управлять своим бизнесом, это еще была жизненная философия. Так вот, миссис Лоури, в частности, утверждала, что внешние обстоятельства не устанавливают пределов, а только предопределяют стартовую позицию. Сама она, хотя и была почти слепа, смогла к своим шестнадцати годам полностью выплатить земельные долги своей семьи. Раз слепой женщине удалось стать богатейшей землевладелицей Техаса, то и мне уж точно под силу заработать достаточно денег, чтобы обеспечить достойную старость моим родителям.

К тому моменту как мы доходим до Монтгомери-стрит, я уже просто не чувствую ног от усталости. Разлившийся над землей туман поглощает последние солнечные лучи. Высокая башня паромного терминала на набережной Эмбаркадеро выглядит указующим перстом на фоне низко проплывающих облаков, подсвеченных закатом. Наверное, сейчас около шести. Отец, скорее всего, уже ужинает. А мы ковыляем по улочкам района Стоктон. Я очень надеюсь, что мама еще не хватилась нас. Она всегда говорит, что ночью город кишит крысами и преступниками.

Входная дверь в нашу квартиру смотрит на восток, в сторону паромного терминала, находящегося примерно в миле от нашего дома. Родители решили не красить дверь, чтобы не портить красоту натурального дерена. Над входом висит зеркальный восьмиугольник, призванный отгонять злых духов. Джек нетерпеливо дергает дверь:

— Мам, открой!

Мы слышим, как мама возится с веревкой, которой дверь привязана к железной петле в стене. На третьем паже из окна высовывается пожилой мужчина с трубкой в зубах, которую он в последний раз раскуривал году эдак в тысяча девятьсот четвертом. Мать настояла, чтобы мы жили именно в этой квартире, в основном руководствуясь законами фэншуя[10]. А еще ее привлекало то обстоятельство, что нам не нужно будет таскать воду наверх. Но нашему отцу-католику фэншуй был, естественно, до лампочки. Он считает, что квартиру на первом этаже легче ограбить. Хотя, честно говоря, за все время, что мы здесь живем, к нам не залез ни один вор. А вот туристы в надежде посмотреть на «настоящую жизнь варваров» заглядывают регулярно. И туристы хуже, чем воры. Однажды целая ватага вломилась в нашу квартиру и застала мать за педикюром. Чтобы поскорее выгнать их, она схватила первое, что попалось под руку, — небольшой топорик. Туристы в ужасе разбежались, наверняка сделав вывод, что наши обычаи действительно недалеки от пещерных.

Дверь наконец распахивается, и мать, прищелкивая языком, впускает нас. Как и у большинства гадалок, на ее лице редко отражаются какие-либо эмоции. Она выражает их звуками. И сейчас ее прищелкивания языком означают, что она рада нас видеть.

— Что-то вы припозднились, — говорит она на кантонском, отирая полотенцем пот с моего лба. Она немного говорит по-английски, но с нами — никогда. Мать не хочет, чтобы мы забыли «наш родной диалект».

За ее спиной виднеется отец, методично поглощающий свой ужин. Стол у нас в квартире единственный, квадратный. Именно за ним сидит мать во время своих сеансов предсказаний. Мы с Джеком здороваемся с отцом, и он мычит что-то невнятное в ответ. Каждый день он работает с часу до пяти, после приходит домой поесть, затем снова уходит в прачечную на двенадцатичасовую смену: с шести вечера до шести утра. Потом он возвращается домой, ест и спит до половины первого. Дело в том, что прачечным запрещено работать после шести вечера — еще один идиотский закон, усложняющий жизнь китайцам. Но мы его нарушаем: у нас нет другого способа сводить концы с концами.

— Ну как вам шоколад? — спрашивает мама, искоса глядя на нас.

— Сладкий, но немного с горчинкой, — отвечаю я по-английски.

— Дверь закрой!

Если дверь слишком долго открыта, из комнаты может улетучиться много положительной энергии.

Плотно закрыв дверь, я шлепаюсь на узенькую скамеечку, и мама снимает с меня туфли. Цитрусовый аромат нашего помело — фрукта размером с капусту и по вкусу напоминающего грейпфрут — манит и назойливо щекочет ноздри.

Увидев огромные пузыри на моих стоптанных в кровь ногах, мать снова прищелкивает языком.

— Зачем ты надела мои туфли? Надо подержать ноги в холодной воде.

Я не протестую, хотя думаю, что охладить мои ноги лучше, чем холодный бетонный пол, не сможет ничто.

— Хочу есть! — восклицает Джек, глядя голодными глазами на миски с чуком[11].

Мама тщательно осматривает его руки. Они все еще влажные: мы только что вымыли их на колонке.

— Голодный как волк? Готов слона съесть?

— И волка, и слона!

— Не выйдет, тай-тай. — Мама использует китайское обращение «маленький братец». — У нас только рис.

Через несколько минут мы — мама, Джек, отец и я — все вместе сидим за столом. Поставив ноги в таз с холодной водой, я наконец приступаю к ужину. Джек все мешает чук в своей миске, надеясь выловить хоть маленький кусочек курицы. Но там только рис и овощи. Он разочарован, но все равно молча жует. Пока я работала на кладбище, мы ели мясо чаще. Перед каждым из нас стоит чашка говяжьего бульона, который почти непрерывно варится на общей кухне. Именно бульон заполняет пустоту в наших желудках.

— Как понять — сладкий с горчинкой? — спрашивает отец на кантонском тихо и в то же время строго. И, не дожидаясь ответа, задает новый вопрос: — Ты поступила в этот колледж или нет?

Я немного съеживаюсь от его неодобрительного тона.

— Пока нет. Но у меня в понедельник встреча с председателем приемной комиссии. Не беспокойся, пап! Самым трудным было именно договориться об этой встрече. — Я пытаюсь придать своему голосу как можно больше уверенности.

— Не обольщайся! Легче поймать перо жар-птицы, чем попасть в этот колледж. — Отец прищуривается, и становится еще труднее понять, шутит он или говорит серьезно.

На окончание Восточной государственной школы он подарил мне красный конверт, в котором было двадцать пять центов, сопроводив подарок словами: «Ну вот, ты и окончила школу. Но учиться не прекращай никогда! Нам как минимум нужно быть такими же умными, как белые».

Сразу после школы я начала работать: сначала убирала на кладбище, а после того, как меня уволили, — в прачечной, в те часы, когда отсутствовал помощник отца. Работая там, я постоянно искала способы освободить от прачечной Джека, от этого бесконечного замачивания, стирки и отжима. Такая адова работа никогда не позволит скопить состояние — иначе мы бы давно жили в одном из дворцов на Ноб-Хилл[12], например, как у Леланда Стенфорда или Марка Хопкинса. Так что ключ к успеху — это не монотонный тяжкий труд, а умение правильно использовать возможности. И если они не предоставляются, то, как учит миссис Лоури, надо не ждать, а создавать их.

— Откуда мы возьмем деньги на этот дорогущий колледж?

— Вообще-то, я рассчитываю на бюджетное место со стипендией!

— Нет, я не хочу их денег! Я просто хочу, чтобы белые перестали брать деньги с нас! Каждый день новые налоги! Налог на прищепки, налог на носки, налог на дырки в носках… — Отец раздраженно смотрит на свои потрескавшиеся красные ладони.

Джек сидит тише воды ниже травы, исподлобья глядя на нас. Мама медленно перебирает фасоль в горшке, явно увлеченная очередным предсказанием. На ее лице — полное умиротворение.

Я отчаянно пытаюсь подавить в себе раздражение, застрявшее комом в горле.

— Но ты же сам сказал: никогда не переставай учиться.

— Да, но не в колледже для белых.

— Так ведь в Чайна-тауне нет колледжей и университетов!

Он криво усмехается.

— Ты что, хочешь, чтобы мы всю жизнь сидели в этой дыре? — цежу я сквозь зубы. — В презентации сказано, что женский колледж Святой Клары по уровню образования стоит в одном ряду с мужским Уилкс-колледжем. Представляешь, какое образование можно там получить!

— Сначала попади в него!

— Когда я окончу этот колледж…

— Если ты окончишь его… — стучит он по столу ладонью, похожей на паука.

— Я окончу этот колледж! А потом у меня будет свой процветающий бизнес.

В отличие от остальных моих идей, наиболее жизнеспособной Том считает идею вывода китайских трав на американский рынок. Том, имеющий в этой сфере колоссальные знания, поможет мне разработать новые, адаптированные под вкусы американцев, травяные чаи. Мы дадим каждому сорту запоминающееся название. Например, «Сила слона» или «Легкость ветра». Несмотря на то что американцы так брезгливо относятся к китайцам, им определенно нравятся отдельные товары из Китая: ткани, чай, фарфор… И у А-Шука нет отбоя от американских туристов, скупающих в его магазине различные альтернативы настойке опия, которую американские врачи считают панацеей и прописывают от всех болезней.

— А когда мои дела пойдут в гору, мы переедем в Ноб-Хилл.

Отец усмехается:

— Да кто нас туда пустит?

— Вспомни чистильщика креветок, — неожиданно встревает мама.

Этот человек частенько захаживал к ней погадать, и однажды она нагадала, что скоро ему принесет счастье металл. И мужчина нашел слиток золота размером с ножку младенца, а его семья живет теперь в престижном районе в трехэтажном особняке, выкупленном у одного голландского сноба.

Отец снова усмехается.

— Чистильщик креветок умер еще до того, как успел подписать все документы. И хорошо, иначе бы он еще нахлебался. — С этими словами отец смотрит на мать, в предсказании которой не было ничего о смерти того человека.

Мать пожимает плечами.

— Почему, — недоумевает Джек, — почему мы не можем переехать в Ноб-Хилл?

Мама молча собирает грязную посуду в деревянный ящик.

— Немедленно иди спать, тай-тай!

Несколько секунд Джек словно раздумывает, потом, взглянув на родителей, вскакивает и исчезает в спальне, которую делит с матерью. Из-за своего графика работы отец спит в той комнате только тогда, когда Джек уже просыпается. А я всегда сплю просто на матрасе около плиты.

Как только дверь за Джеком закрывается, отец снова оборачивается ко мне:

— Почему ты не можешь открыть свой процветающий бизнес без этого колледжа?

— Если я окончу один из самых престижных колледжей дли белых, передо мной откроются все двери. Мне стану! доверять. К тому же у меня появятся связи. А миссис Лоури пишет, что связи для бизнеса — это как корни для дерена.

— Миссис Лоу-ри, — медленно повторяет отец. — Имя какое то некитайское.

— А она и не китаянка

— В том-то и дело! — Отец вынимает из маминого горшочка красную фасолину и бросает ее на стол. — Если ты попадешь в этот колледж, то начнешь мечтать о том, чего у тебя никогда не будет. В один прекрасный день ты выйдешь замуж за сына аптекаря. Не подобает женам быть успешнее своих мужей. Люди будут думать, что он — подкаблучник или, что еще хуже, вообще никчемный неудачник. Жены должны быть кроткими, скромными и неприметными.

Все мои аргументы разбились как волны о скалы. Может, Том стал в последнее время так холоден ко мне, потому что он действительно хочет скромную, кроткую и тихую жену? Этакую с миниатюрными ножками, которая будет еле слышно порхать по дому, лепить дим-самы[13] и штопать ему носки?

Выражение лица мамы становится каменным.

— Ты же не считаешь, что она права и должна учиться именно там, а? — обращается к ней отец.

Вообще мужчины в Китае не интересуются мнением своих жен, но отец уважает мать за мудрость, хотя и скептически относится к ее гаданиям и предсказаниям.

Мама долго смотрит мне прямо в глаза. Мое лицо горит от негодования.

— Я думаю, что любой драгоценный камень нужно отшлифовать, прежде чем он засверкает.

Некоторое время отец молчит, напряженно размышляя.

— Да, но если переусердствовать, то камень расколется. И тогда остается только выбросить его.

Я продолжаю сидеть, хотя внутри все кипит от гнева.

— Но это же очень важно! И, кроме того, Джек заслуживает лучшей участи, чем бесконечные стирки. — Я понимаю, что отцу больно слышать от меня такое, но, думаю, это единственный способ заставить его услышать меня.

Он тяжело вздыхает. Нервно ворошит редкие волосы на затылке. Его лицо становится таким же красным, как потрескавшиеся ладони.

— Да, но не такой ценой! — Кулак отца с силой опускается на стол.

Миска с остатками супа подпрыгивает и падает на пол. Комнату наполняет звон разбитой посуды, а затем наступает оглушительная тишина. Отец выскакивает из-за стола и молча скрывается за дверью.

— Подожди, а кепку? — Мать сдергивает с крючка его старую кепку и бросается вдогонку.

После такой сцены начинает горчить во рту. Остатки теплого ужина не спасают, и моему раздражению нет предела. С глубоким вздохом я беру швабру и подметаю осколки.

Наверное, отцу тяжело со мной, такой упрямой дочерью. Но я в каком-то смысле счастливая. Из пяти девочек, оставшихся в школе к восьмому классу, у троих уже были женихи. Но мой отец никогда не склонял меня к замужеству. Наверное, потому, что он понимает, как я нужна дома. И еще, видимо, потому, что матери каким-то чудом удалось убедить его, что мое замужество потерпит.

Женщин в Чайна-тауне намного меньше, чем мужчин, поэтому востребованы все — даже с такими скулами, как у меня. Однако мой отец, как это ни странно, не хочет, чтобы я как можно скорее вышла замуж. Но он против и того, чтобы я влилась в общество белых. Ведь именно они виноваты в том, что мы как сельди в бочке ютимся и Чайна-тауне. И именно из-за них у Джека такие проблемы с легкими.

Возвращается мама, нее так же сжимая в руке кепку. Она молча вешает ее на крючок, а потом берет швабру и еще раз подметает пол.

— Мам, прости. Я отменю эту завтрашнюю встречу.

Мама, цокнув языком, тяжело опускается в кресло, берет палочку и начинает вертеть ее в руках.

— Видишь ли, отец хочет, чтобы ты поступила в колледж. Просто он очень переживает за тебя.

— Не понимаю почему. Я могу сама о себе позаботиться. — Не далее как сегодня утром я парила на смертельно опасной высоте — и все же смогла как-то приземлиться.

Ну вот, сейчас мама начнет читать мне очередную мораль. Однако, к моему удивлению, ее взгляд становится задумчивым.

— Да, я думаю, ты сможешь. Мне было видение: в этом году с тобой должно случиться что-то необыкновенное. Возможно, ты действительно добьешься успеха и повысишь статус наших предков.

В Китае принято считать, что достижения человека повышают качество загробной жизни его предков.

— Может, тебе действительно дорога в этот колледж… Я поговорю с отцом.

— Спасибо, мам, — бормочу я, хотя, по правде сказать, мы с отцом не воспринимаем ее предсказания всерьез. Однажды, когда мне было лет семь, я уронила палочки на пол. Мать строго сказала мне, что так я тревожу покой предков. Я испугалась: теперь покойники будут охотиться за мной! И в результате целый год ходила окольными путями, запутывая свои следы.

Мама улыбается:

— А вдруг ты устроишься на Государственную китайскую телефонную станцию?

Она считает самым главным — работать в крупной компании. Но мне кажется, что бесконечно нажимать на кнопку коммутатора так же тупо, как целыми днями полоть сорняки.

— Что бы ни случилось, оставайся непоколебимой. Отцу потребуется твоя твердость и сила. — Мама долго смотрит прямо в мои глаза, словно пытаясь отыскать в них ту самую твердость.

— Мам? С ним что, может что-то случиться?

Мне не нравится, как пульсируют вены у нее на шее. И она очень уж задумчиво перебирает эти фасолины в миске…

— Не с ним. Со мной. Я скоро умру.

Она чеканит эти слова, как последнюю цену на торгах.

— Мам, ты что?! — Я не верю в духов, но если бы они тут были, то могли подслушать ее ужасные слова. — Смерть же нельзя предсказать! Ты твердишь об этом всем клиентам!

— Это для того, чтобы они не сделали чего-то необдуманного… Как мистер Джипп.

Тот мистер Джипп пробежал по Юнион-сквер, завернувшись во флаг США. И случилось это после того, как моя мать сказала ему, что его конец близок. Его чуть не упекли за решетку за это. Спасла только Ассоциация китайских благотворителей, которая заплатила американским властям за освобождение мистера Джинна кругленькую сумму.

— Все-таки в этом году мне исполнилось уже сорок четыре Не очень удачная цифра… Зловещая…

— Мам, прекрати!

К цифре четыре в Китае относятся настороженно. А уж сорок четыре для китайца вообще звучит как «смерть моя пришла».

— Четыре плюс четыре будет восемь — самое счастливое число для китайцев! — пробую я успокоить маму.

Но она грустно качает головой:

— Нет, моя дорогая. Мне было видение.

На сей раз ее слова звучат как удар гонга в полной тишине.

Ясновидцы используют самые разнообразные средства для своих предсказании: всевозможные календари, бобы, различные формулы на основании даты и времени рождения человека. Но моя мать больше всего доверяет именно видениям. Ее клиенты, похоже, согласны с ней — ведь она самая востребованная гадалка во всем Чайна-тауне!

Увидев ужас в моих глазах, она пытается успокоить меня:

— Поверь мне, смерть не так уж страшна.

— Мама, я видела смерть. Я же работала на кладбище!

Она удрученно цокает языком. Маме никогда не нравилась та моя работа. Она считала, что за мной могут увязаться голодные духи умерших, которые проникнут в наш дом и нарушат его энергетический баланс. Хотя, когда я принесла первую зарплату, она стала реже сокрушаться, тем более, в последнее время интерес к предсказаниям значительно снизился.

Меня начинает слегка пошатывать, как в корзине «Летающего острова». Я инстинктивно вцепляюсь в ручки кресла, стараясь, чтобы не дрожал голос:

— Но доктор Ганн сказал, что твое сердце работает исправно, да и вообще твоя энергия просто бьет ключом! И ты же сама говоришь клиентам, что они могут управлять своей судьбой…

— Нет, дорогая, я говорю им, что они могут поменять только свое отношение к судьбе.

В этот момент Джек зовет ее. Мама вскакивает и устремляется в спальню, но в дверях оборачивается, протягивает руку и слегка прикасается своим узловатым указательным пальцем к моему носу:

— Это как с луной: если забраться на вершину горы, луна окажется ближе и будет выглядеть иначе, но достичь луны, обогнать ее, стать выше мы не в силах. С судьбой то же самое!

Рассвет понедельника я встречаю с тяжелым камнем на душе, груз которого не уменьшается с приближением встречи с мистером дю Лаком.

Мама тщательно осматривает мое единственное платье, убирая все затяжки и катышки. Сегодня я буду выглядеть так же, как в пятницу. Только обувь выберу поудобнее: на плоской подошве. И шерстяные носочки надену.

Смочив слюной пальцы, мать заправляет боковые прядки волос мне за уши. Затем обеими руками сжимает мои широкие скулы — как бы советуя мне держать себя в узде.

Я пытаюсь отстраниться, но она держит крепко.

— Да, скулы у тебя мои. Они выдают в тебе отважного рулевого. Ты справишься даже без попутного ветра.

Она щурит свои и без того узкие глаза и долго смотрит на меня. Мой живот начинает тревожно урчать. Сегодня утром я слышала, как мама опять спорила с отцом.

— Отец все еще злится на меня? Мать наконец убирает руки.

— Пет. Он считает, что это я виновата, что ты так распустилась. Мол, я вырастила из тебя маленького сверчка, этакую заносчивую выскочку, которая думает, что может делать все что хочет и не видит краев.

Отец всегда называет мать сверчком, потому что у этих букашек нет ушей, а мать никогда не слушает отца. Вообще-то, мама считает, что у сверчков есть уши, только слышат они иначе.

— Прости, мам. Мне надо еще раз поговорить с ним?

— Нет, не стоит. Я сказала ему, что он никогда не сможет заставить дерево кумквата плодоносить грушами. Но можно помочь ему приносить самые вкусные кумкваты в мире.

— Мам, я что — кумкват?

— Нет, но ты прекрасное молодое деревце! Ну теперь иди и принеси какой-нибудь полезный плод.

Я развязываю веревку, служащую нам замком.

— Подожди, нельзя идти на встречу с пустыми руками!

Мать берет помело и совершает с ним круг почета по нашей комнате. Большое круглое помело — важный символ целостности нашей семьи.

— Вот это будет твоим подарком. Я прячу руки за спину:

— Мам, они не поймут.

И вообще, отцу пришлось вкалывать дополнительно целый день, чтобы купить помело. Отец никогда не отказывается приносить что-то в дар предкам, хотя это и противоречит догмам католицизма. В плане религии дары предкам — единственная точка соприкосновения моих родителей.

— Возьми, не спорь! — уговаривает мать, от напряжения выпячивая губу.

— Может, лучше апельсин? — Этот фрукт им хотя бы знаком…

— Нет, помело принесет больше удачи. — С этими словами она вкладывает его мне в руки и закрывает дверь.

Я тяжело вздыхаю. Ну разве можно спорить со сверчком?

Ноги слегка подкашиваются от волнения, но я иду вниз по Клэй-стрит, затем по Дюпон, мимо большой доски объявлений о вакансиях, возле которой толпятся люди в поисках хоть какой-то работы. Дальше прохожу через большой открытый рыбный рынок. Вот мистер Тонг раскладывает по корзинам блестящую голубоватую, еще шевелящую плавниками макрель с выпученными глазами.

— Вонг Мей-Си, у тебя все в порядке? Ты уже месяц не заходишь ко мне за окунем! — окликает он меня, почесывая подбородок с клокастой белой бородкой. — Я уж думал, тебя все-таки переманил этот девятипалый.

За следующим прилавком его брат-близнец торгует дандженесскими крабами, вылавливая их из бочек голыми руками и распихивая по металлическим сеткам. Однажды таким образом он лишился пальца, но сильно не расстроился, потому что, по его мнению, число девять приносит больше счастья, чем десятка.

— Или она просто не может смотреть на твое уродливое лицо, братец, на которое без слез и не взглянешь, — весело парирует он шутку брата.

— Отец в последнее время что-то разлюбил дары моря, — лгу я. — Хотя он думает, что это скоро пройдет.

На самом деле отец, как и прежде, очень любит рыбу. Но мы стали заменять ее тофу — так дешевле.

У мистера Тонга редкие зубы, поэтому он изрядно шепелявит:

— Может, дело в том, что твоя мать плохо готовит рыбу?

— Вот так ты и теряешь клиентов! — взрывается девятипалый близнец. — Ты же оскорбляешь их матерей!

Я быстро киваю им обоим и тороплюсь дальше, оставляя их подсмеиваться друг над другом. Мне предстоит пройти еще около трех миль, а часы на башне часовни Святой Марии уже бьют одиннадцать.

Как только я выхожу за пределы Чайна-тауна, дорога становится ровнее. Я делаю большой крюк, обходя темный сквер, но потом возвращаюсь на привычный маршрут — вдоль Юнион-сквер.

На стене одного из кирпичных домов висит поблекшая вывеска: «Лодочная станция, 15 центов/час, Голден-Гейт-парк». Когда мне было примерно столько лет, сколько сейчас Джеку, я уговорила отца сводить меня в этот парк покататься на лодке. В тот день у отца было хорошее настроение. Мы дошли до озера Стоу, расположенного в парке. Отец протянул десять центов работнику лодочной станции. А тот лишь ухмыльнулся и съязвил: «Обезьяны не умеют грести!»

В самом центре Юнион-сквер возвышается белоснежная скульптура крылатой Ники с воинственным выражением лица. Она словно подгоняет меня своим трезубцем.

Я поворачиваю на Генри-стрит, а оттуда по прямой совсем близко до колледжа Святой Клары, находящегося в Вестерн-Аддишн — относительно новом районе, которым прирос город с запада.

Я бегу, стараясь не выронить помело. Надо было положить его в мешок. И зачем только мать навязала мне этот, с позволения сказать, подарок?!

Миновав слишком оживленную Ван-Несс-авеню, я сворачиваю в тихий квартал с маленькими домиками в викторианском стиле. Все они какие-то холодные и равнодушные. Я проходила мимо них сотни раз по пути на кладбище, но роднее они мне так и не стали.

Мама говорит, что у каждого дома есть свой характер. Мне кажется, что вот эти дома только и ждут, когда я сделаю что-нибудь не так.

Примерно милю дорога идет строго в гору — и вот я уже вся мокрая, а помело чуть не выпадает из моих скользких рук. Наконец я вижу перед собой капеллу колледжа Святой Клары с высокой колокольней, а затем и сам колледж — пятиэтажное кирпичное здание с каскадной крышей. Колледж со всеми пристройками занимает половину квартала.

У самого входа со всей очевидностью осознаю всю судьбоносность момента, и в мою душу закрадываются сомнения. Я как будто оказалась перед спящим тигром. Может, мне все-таки не будить его? Но в следующую секунду я словно ощущаю маленькую ручку Джека, тянущую меня вперед: «Идем, Мерси!»

Поправляю шляпку и уверенно поднимаюсь по лестнице. За входной дверью слышны приглушенные голоса. Берусь за бронзовое кольцо и стучу в дверь. Разговоры смолкают. На пороге появляется пожилая женщина с ввалившимися щеками и пучком седых волос. Уголки ее воротничка накрахмалены и слегка приподняты, как крылья бабочки.

— Чем могу служить?

Я улавливаю ирландский акцент. Она удивленно смотрит на помело в моих руках. У нее за спиной мелькают девочки в полосатых форменных платьицах, похожие на макрель в корзинах мистера Тонга: такие же одинаковые и с такими же выпученными глазами.

Я игнорирую их любопытные взгляды.

— Я — Мерси Вонг. У меня назначена встреча с месье дю Лаком

Некоторые издевочек прыскают со смеху.

— Смотри, да она китаянка, — перешептываются они.

— Хочет поговорить с твоим отцом, Элоди, — говорит одна издевочек.

Элоди? Точно! Это именно ее дерзкий взгляд. Разглядывает меня из-за плеча экономки. Значит, та девушка в шоколадном бутике была совсем не продавщицей, это дочь дю Лаков. Теперь я замечаю, что у нее такой же горделивый орлиный профиль, как у ее матери. А туфельки-то так и сверкают — можно смотреться в них, как в зеркало.

— Минутку, пожалуйста.

Экономка прикрывает дверь и исчезает на пару минут, которые кажутся мне целой вечностью. Наконец она снова появляется на пороге:

— Прошу за мной.

С гордо поднятой головой я перешагиваю через порог этого престижного женского учебного заведения, куда еще не ступала нога китаянки. Мне на миг кажется, что сотни белокожих духов застыли в изумлении от моей наглости, а сотни желтокожих замерли от восторга.

Звенит звонок, и девочки — какое счастье! — разбегаются по классам. Экономка ведет меня по длиннющему коридору. Здесь так много фотографий, что кажется, стены не выдержат этой нагрузки и с треском развалятся. Леланд Стенфорд, Марк Хопкинс, Джон Саттер, Чарльз Крокер… Нескончаемый ряд каменных лиц без тени улыбки. И что-то для женского колледжа тут слишком много мужчин.

Мы идем по мягкой ковровой дорожке неопределенного цвета. Я оглядываюсь в надежде, что не оставляю за собой грязных следов, — и неожиданно врезаюсь в экономку.

— Ой, простите!

Она нервно поправляет свой пепельный пучок и раздраженно отвечает:

— Смотрите лучше перед собой! За этой дверью люди, которые вам такого не простят!

Она еще раз презрительно косится на помело в моих руках и стучит в тяжелую дубовую дверь.

— Войдите! — слышу я мужской голос, словно специально созданный для командования как минимум полком солдат.

Месье дю Лак встает из-за дорогущего письменного стола.

С первого взгляда он кажется мне очень похожим на свою жену, хотя, возможно, это сходство усиливает неприятное, высокомерное выражение лица, свойственное людям, работающим с шоколадом. Его подбородок и нос на слегка приплюснутом лице выглядят как два крючка. Ей-богу, на них вполне можно было бы повесить пальто и шляпу! Одет он вполне опрятно, хотя рубашка обтягивает живот как барабан.

— Мисс Вонг, я полагаю?

— Да, сэр!

Он громко чихает, и я удивляюсь тому, что от его рубашки не оторвалась ни одна пуговица.

— А это еще что такое?

— Подарок для вас. Помело. Наудачу.

— Миссис Тингл, унесите это. У меня аллергия на цитрусовые.

Экономка слегка приседает и протягивает ко мне руки. Со вздохом я передаю ей помело, которое мы так долго лелеяли…

— Подать вам чаю? — спрашивает экономка.

— Нет.

Женщина снова слегка приседает и исчезает за дверью.

Месье дю Лак оборачивается ко мне. Смотрит мне прямо в глаза.

— Мне сказали, вы желаете обучаться здесь, однако я вынужден заявить вам, что это абсолютно невозможно. Сожалею

С грамматической точки зрения все верно, но какой же у него жуткий французский акцент!

— Вам следовало поверить моей жене, уже упоминавшей об этом, не пришлось бы так далеко идти сегодня.

Он говорит как человек, давно привыкший к тому, что ему никто не перечит. Но ведь он не всегда был таким самоуверенным. В интервью журналу «Экземайнер» он обмолвился, что родился и вырос в семье обыкновенного торговца углем.

— И еще жена сказала мне, что вы дали ей какую-то траву или что-то подобное от веснушек, но не сообщили, как это средство применять. Напишите рецепт вот здесь и можете отправляться в обратный путь.

— Все не так просто, месье дю Лак. Государственные образовательные учреждения обязаны принимать и китайских абитуриентов. Вспомните громкий процесс Тейп против Херли, тысяча восемьсот восемьдесят пятого года.

Он резко подается вперед, удивленный моей осведомленностью. Его ботинки громко скрипнули.

— Боюсь, вы плохо изучили это дело. Тогда комитет но образованию создал для выходцев из вашей страны образовательное учреждение. Вы можете учиться в Восточной государственной школе.

Я тяжело вздыхаю. Все китайцы прекрасно знают, что создание Восточной государственной школы было неким компромиссом, а точнее, даже очередной формальной уловкой.

— Наши учебники давно устарели. К тому же в этой школе всего восемь классов. Вы, как человек, росший в весьма стесненных условиях, наверняка понимаете всю несправедливость данной ситуации.

Он вздергивает от негодования свои тонкие брови и нервно сглатывает.

— Даже если и так, — чеканит он очень медленно, — наш колледж — частное образовательное учреждение.

— Получающее, однако, финансирование от государства. Так что с юридической точки зрения ваш колледж — это государственное образовательное учреждение.

Что, съел?! Я провела много времени в городской администрации, изучая подробные описания образовательных учреждений Сан-Франциско.

— Позвольте еще раз напомнить вам, что для вас есть отдельное и вполне респектабельное образовательной учреждение.

— Которое я уже окончила! И которое многие считают вне закона! И вообще, очередная проверка может нагрянуть в любой момент. Не думаю, что это в ваших интересах…

— Вы… угрожаете мне?! — Месье дю Лак сжимает кулаки. Он готов броситься на меня, как разъяренный тигр, и сожрать.

Я стараюсь не смотреть ему в глаза, ведь миссис Лоури пишет, что это вызывает в собеседнике еще большую агрессию. Мой взгляд сосредотачивается на его скулах.

— Нет, сэр, — произношу я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно нейтральнее, хотя мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Я просто хотела бы предложить вам очередной перспективный проект. Вы же прежде всего бизнесмен, и я уверена, что у вас есть особое чутье на перспективные проекты, даже если все начинается с помело, принесенного китаянкой.

— Перспективный проект? — повторяет он за мной как эхо. Его глаза сужаются.

— Может, вы позволите мне присесть?

Миссис Лоури утверждает, что о бизнесе лучше говорить сидя, — так собеседникам комфортнее, так как само нахождение за столом располагает к более обстоятельной беседе. И вообще, то, что он до сих пор не предложил мне присесть, очень грубо с его стороны. Вздохнув, он молча указывает мне на длинный кожаный диван. Тот слишком глубок даже для зрелой крупной женщины, не говоря уже обо мне. Я присаживаюсь на самый краешек и тут же пытаюсь прикрыть подолом свои потертые туфли. Месье дю Лак садится на стул напротив меня.

— Выкладывайте!

— В Сан-Франциско живет триста пятьдесят тысяч человек. Из них примерно шесть процентов, то есть двадцать тысяч, — китайцы. Если каждый из них купит у вас хотя бы по два орешка арахиса в шоколаде за пять центов, это принесет вам дополнительно… (я делаю паузу и смотрю в потолок, якобы считая, хотя на самом деле все уже миллион раз подсчитано) две тысячи долларов в год. А если они станут делать это ежемесячно, то цифры будут еще более впечатляющими.

Пусть сам посчитает: это будет уже двадцать четыре тысячи долларов в год. Ну не хочу я лишний раз произносить слово «четыре», испытывая судьбу!

Месье дю Лак резко подается вперед, будто принюхиваясь к запаху денем. Его взгляд становится жадным Одно из золотых правил ведения бизнеса от миссис Лоури гласит: никогда не называть свою цену прежде, чем убедишь своего собеседника, что предлагаемый тобой товар ему жизненно необходим. Поэтому я продолжаю свои выкладки:

— Вы же самый крупный производитель шоколада в штате. Возможно, даже во всей Америке. Даже крупнее, чем «Лил Бэттис».

Я не могу не заметить, как он невольно вздрагивает при одном упоминании своего злейшего конкурента.

— На данный момент, — осторожно, после некоторой паузы добавляю я.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну вы же знаете, что у «Лил Бэттис» только что открылся очередной фирменный магазин на улице Гейри — как раз на границе с Чайна-тауном. Мой брат уже забегал к ним — и теперь оставляет там почти все, что ему удается скопить. Его друзья — тоже.

Лицо месье дю Лака каменеет

— Что вы предлагаете?

— Всем известно, что в Чайна-тауне всеми делами (в том числе и торговлей) заведует Благотворительный комитет. Так ходатайствуйте о том, чтобы этот комитет провел специальное заседание, наделив вас эксклюзивным правом продавать ваш шоколад на территории Чайна-тауна.

— Вообще-то, я имею право продавать свою продукцию там, где только пожелаю!

— Если бы это было так, то ваши магазинчики давно уже открылись бы в Чайна-тауне.

Да, продавать он имеет право, но покупать без особого разрешения того самого Благотворительного комитета никто не станет — таков порядок в Чайна-тауне. Многие китайцы — включая моего прадеда — покинули свою родину из-за сложной экономической ситуации, возникшей в период так называемых опиумных войн. Англия навязала Китаю героин в качестве платы за чай, тем самым разломив нашу страну, как орех гинкго. Старые раны все еще кровоточат.

— А почему вы думаете, что мне действительно нужен сбыт в Чайна-тауне?

— Кто хоть раз держал в руках газету, знает, что «Лил Бэттис» в последнее время успешно переманивают ваших лучших сотрудников. — Я знаю это и от жителей Чайна-тауна, и из разговоров американцев, подслушанных мной, например на Юнион-сквер. — Меньше работников — меньше доход. Приходится изворачиваться. Даже привлекать к работе членов семьи владельца бизнеса.

Я на все сто уверена, что так оно и есть: иначе почему за прилавком я увидела саму мадам дю Лак да еще их дочь?

Месье дю Лак часто моргает, словно на него вылили ушат холодной воды. Похоже, я попала в точку. Теперь надо спешить:

— Так вот, я могу устроить вам заседание Благотворительного комитета. Гарантий, конечно, никаких, но на заседаниях рассматриваются только готовые бизнес-планы, особенно в тех случаях, когда речь идет не о китайцах.

Отец Тома — один из самых уважаемых бизнесменов во всем Чайна-тауне, и он входит в число шести почетных членов Благотворительного комитета.

Я делаю глубокий вдох и говорю на одном дыхании:

— За это вы убедите вашу приемную комиссию взять меня в колледж на бюджетное место с полноценной стипендией на весь период моего обучения там. — И пока месье дю Лак не успел в полной мере осознать мои аппетиты, добавляю: — У меня очень высокие баллы, я трудолюбива и усидчива. — Сказав это, я уверенно улыбаюсь: — Одним словом, вам не придется сожалеть.

Месье дю Лак долго испытующе смотрит на меня. Потом медленно качает головой:

— Родителям большинства студенток это не понравится. Они предпочтут перевести своих дочерей в другие учебные заведения.

— Здесь мы можем смело взывать к их благородству, — парирую я (богачи всегда выпячивают эту свою добродетель). — На табличке над входом в ваш колледж написано, что образование должно быть «демократией возможностей». Несомненно, предоставить девушке из бедной семьи возможность улучшить свой социальный статус — вот что такое Америка! Кто поспорит с этим?

Месье дю Лак хмурит брови, но он не злится. Скорее, глубоко сомневается.

— Ох, уж они найдут, что возразить, поверьте мне.

Я тоже придаю своему лицу задумчивое выражение, хотя в глубине души уже ликую — ведь он не взорвался, услышав от меня «мы»! Теперь чем чаще я буду говорить ему о наших совместных действиях, тем выше мои шансы на успех!

Но не успеваю я додумать эту мысль, как он снова качает головой:

— Простите. Мы — старейшее и самое престижное образовательное учреждение к западу от Миссисипи. Если бы даже мне удалось уговорить всех родителей, ни они, ни уж тем более администрация не согласятся тратить по пятьсот долларов в год на ваше содержание в период обучения. Мы же не благотворительная организация. И если вы решите идти в суд — что ж, пожалуйста. Все эти судебные разбирательства — довольно грязное дело. И окончательное решение зависит, как правило, от толщины кошелька…

Чтобы подчеркнуть весомость своих слов, он кидает презрительный взгляд на мою обувь. И, что еще ужаснее, резко встает. Я тоже вскакиваю, хотя наш разговор просто не может закончиться таким образом. Он нетерпеливо встряхивает руками. Похоже, сейчас прогонит меня поганой метлой… Я представляю себе маму, задумчиво перебирающую фасолины в мыслях о будущем, а не о настоящем; Джека, снова получающего розгами по рукам; отца с истертыми стиркой ладонями… Нет! Только не сдаваться!

— Понимаю… — Я судорожно пытаюсь подобрать слова. Слишком рано я стала сматывать удочку. Он даже не успел притронуться к наживке. — Может, мы найдем какой-то компромисс…

Соображай, голова, соображай!

— Думаю, вам следует наконец написать рецепт для моей жены. Но можете и не писать. Мне все равно.

— Возможно, я поспешила насчет трех лет… — Я больше не могу скрывать своего разочарования. Все насмарку! Я была слишком самоуверенной!

Месье дю Лак напряженно смотрит на меня.

— Может, год? — робко предлагаю я.

— Три месяца!

— Три месяца?!

— За которые вы должны будете не только добиться заседания этого Благотворительного комитета, но и обеспечить нам возможность продавать нашу продукцию в как можно большем радиусе вокруг Чайна-тауна. Если вы этого не добьетесь, мы исключим вас из нашего уважаемого колледжа.

— Ни это же невозможно! — всплескиваю я руками. Какой из меня посредник?

— Ну, вы себя недооцениваете.

Он скрещивает руки, рискуя все-таки потерять пару пуговиц на рубашке.

— Решайтесь, у меня полно дел. У вас будет три месяца обучения в лучшем колледже Сан-Франциско. Вас будут кормить лучшие повара Франции, и вы даже сможете бесплатно пользоваться услугами нашей прачечной. Чего вам еще желать?

— Я… я… — Мне трудно совладать с собой. — А если у меня все получится?

— Мы разрешим вам продолжить обучение, срок которого, однако, не сможет превысить трех лет.

Я не верю своим ушам. Три месяца — это хотя бы что-то. Немного везения, и они могут стать тремя годами! А что я ожидала — что дракон примет меня с распростертыми объятьями в своей пещере и нагрузит своими сокровищами мои мешки?

Я пытаюсь представить себя защищающей проект перед шестью почетными членами Благотворительного комитета — успешнейшими бизнесменами. Что я знаю о ведении переговоров, кроме того, что написано в книге миссис Лоури?

Месье дю Лак уже надевает шляпу. Сейчас или никогда!

— Хорошо, я сделаю это! — бросаюсь, очертя голову, в пропасть.

Морщинки под глазами месье дю Лака разглаживаются. Он улыбается.

— Мы представим вас как дочь одного из самых богатых китайских бизнесменов. Скажем, что вы просто хотите проникнуться атмосферой нашего уважаемого образовательного учреждения: так сказать, изучить его изнутри. Потрудитесь вести себя максимально корректно, потому что даже прислуга будет относиться к вам очень настороженно. — С этими словами он протягивает мне руку: — Добро пожаловать в колледж Святой Клары!

Судорожно ответив на рукопожатие, замечаю, как загораются его глаза, словно он сделал очень удачный ход в карточной игре.

Я переиграла саму себя, согласившись обеспечить ему золотой дождь в обмен на три жалких месяца обучения с вымышленной анкетой в его колледже. И как я могла только подумать, что смогу обставить эту акулу бизнеса? Он чувствовал мое отчаяние еще сильнее, чем запах проклятого помело. Какая же я дура!

Хотя теперь эта дура будет целых три месяца учиться в колледже Святой Клары…

Очередь в отцовскую прачечную выстроилась вдоль улицы. Четыре часа дня — самый наплыв посетителей в заведениях подобного рода. Отец сидит на приемке. В данный момент он, развернув пакет миссис Фицкомб, четко выверенными движениями бережно вынимает каждую вещь, рассматривает ее и выписывает квитанции. Вообще-то мой отец довольно вспыльчив и сварлив, но при этом весьма уважает старших и всегда терпеливо выслушивает их пожелания. На миг наши взгляды встречаются, но он невозмутимо продолжает работать.

Не в силах просто стоять и ждать на улице, пока у отца образуется просвет, я захожу внутрь прачечной. От резкого запаха квасцов и слишком уж цветочного мыла у меня начинает чесаться в носу, а от царящей здесь влажности платье прилипает к ногам и волосы начинают виться, как у барашка. Повсюду развешаны рубашки и платья. Они, словно духи предков, окружают меня с вечным немым укором. Помощник отца коротко кивает мне, продолжая ворошить белье в чанах. Он будто в трансе от монотонности своей тяжкой работы. Вообще все это похоже на одно из воплощений ада, коих в культуре Китая множество. Того самого, где грешники приговорены вечно задыхаться в сырых ядовитых парах мыльного дурмана.

Я подхожу к отцу и тут же начинаю помогать ему сортировать белье. Вообще это довольно рутинная работа, но питающее в воздухе недовольство отца делает мои движения не такими проворными, как  обычно.

— Пап, они приняли меня в колледж, — говорю я на кантонском, чтобы белые клиенты не подняли шум раньше времени.

Отец начинает заполнять бланк приемки следующего заказа, никак не отреагировав на мои слова. Слышит ли он меня?

— Они пообещали мне… стипендию. Ее хватит на все: обучение, проживание, питание.

Я пока не говорю, что у меня в запасе всего три месяца. Иначе отец вообще станет чернее тучи. Если я смогу за это время обеспечить месье дю Лаку разрешение на продажу шоколада в Чайна-тауне и вокруг него, то буду просто умничкой.

— Я переезжаю завтра.

На мгновение отец перестает заполнять бланк и вздергивает брови.

Я заискивающе добавляю:

— Если ты, конечно, разрешаешь.

Он ничего не отвечает. Мы просто продолжаем вместе сортировать одежду. Молча.

С каждой секундой тягостного молчания мои надежды на то, что отец даст свое согласие, тают. Я старалась выбрать для разговора максимально комфортную для отца обстановку. И это, безусловно, прачечная, где смягчается и расплывается все, — и даже постоянно запотевающие окна, кажется, готовы раствориться. Но отец продолжает молчать, автоматически сортируя одежду по цветам. Мать как-то говорила мне, что в молодости очень озадачилась, заметив у своего жениха остроконечные уши: люди с такой формой ушей, как правило, очень нетерпеливы. Однако, с другой стороны, такая форма ушей — знак податливости и внушаемости. Лучше я сконцентрируюсь сейчас на этой примете.

Дама с довольно кислой физиономией протягивает старомодное платье с многослойной юбкой:

— Оно нужно мне завтра.

Ее приказной тон мне не нравится:

— Простите, но вашему платью только сохнуть дня три.

От гнева у нее на шее вздуваются вены.

— Вам бы только цены задирать!

Эти ее слова — последняя капля. Мое терпение лопнуло. Я сжимаю безвкусный наряд так, что чуть не рву один из слоев.

Вот что я вам скажу: отправьте платье обратно в пыльный сундук вашей бабушки. До свидания!

Но тут отец осторожно накрывает мои руки своей теплой ладонью.

— Можешь собираться! — говорит он коротко по-китайски.

В первые секунды кажется, что отец просто хочет отправить меня домой. Но он смотрит мне в глаза и улыбается, а затем ободрительно кивает.

Да! Он отпускает меня в колледж Святой Клары!

— Спасибо, пап!

Вечером того же дня мама, Джек и я стоим на углу улиц Дюпон и Стоктон в ожидании автомобиля месье дю Лака. Отец не пожелал проводить меня, сославшись на то, что у него много заказов. Но я знаю, что на самом деле разрешение, которое он мне в итоге дал, — даже чуть больше того, на что он способен в данном случае. От мамы не ускользает, как я неотрывно смотрю в сторону прачечной, и она цокает языком

— Ему нужно просто свыкнуться с этой мыслью, — подбадривает она меня.

Несколько человек, остановившихся около нас, откровенно пялятся на мое новое полосатое платье. Это одно из тех четырех платьев, что прислал для меня месье дю Лак. Вместе с ними я получила кремовый платок, черные чулки, черные ботинки и кокетливую фетровую шляпку. Теперь я выгляжу как настоящая воспитанница колледжа Святой Клары. По крайней мере, моя одежда соответствует всем требованиям.

Миниатюрная Линг-Линг и ее сварливая мамаша тоже глазеют на нас из окна своей «Пекарни номер девять». Я очень стараюсь игнорировать всю эту суету вокруг моего отъезда, но пара комментариев из толпы, в которой, кстати, почти нет женщин, все же долетает до меня:

— Она едет учиться в какую-то престижную школу на Ноб-Хилл.

О господи! Ну почему китайцы из Чайна-тауна думают, что все приличное находится обязательно в районе Ноб-Хилл?!

— Должно быть, дорогущую!

— Да откуда у них деньги? Скорее всего, она заарканила там сынка какой-нибудь шишки.

— Кто, Мерси? Щечки у нее, конечно, круглые, но вот все остальное… Кому охота обнимать палку?

— Слушай, ну она уж точно красивее, чем твоя жалкая жена!

Мать оборачивается к этим мерзавцам и одергивает их:

— Не перестанете пороть такую чушь — ваши языки отсохнут, как листья зимой!

На некоторое время воцаряется тишина. Никто не смеет перечить гадалке, особенно такой уважаемой, как моя мать.

Ко мне приближается Линг-Линг с крошечным квадратным пирожным на тончайшей тарелочке. Ее точеная фигурка мгновенно приковывает к себе все взгляды. Ножки Линг-Линг никогда не бинтовали, но она подражает семенящей походке, чтобы выглядеть еще привлекательнее. За Линг-Линг, точно хвост дракона, следует ее мать.

— Дорогая, ты свежа и нежна, как первое дыхание весны. — щебечет Линг-Линг. — Я принесла тебе счастливое пирожное с пожеланием удачного путешествия.

Я беру этот квадратик в промасленной бумаге. Пирожное подгорело с одной стороны, и его все равно выбросили бы. Моя мама недовольно откашливается. Это пирожное — просто повод разнюхать, что тут происходит.

— Линг-Линг, тетя, вы так добры…

— Нам очень жаль, что ты уезжаешь. Но я уверена, что в твоей новой жизни появится много хороших друзей.

Длиннющие ресницы Линг-Линг колышутся, как крылья бабочки. Говорят, она каждый день натирает лицо специальным жемчужным порошком, чтобы придать коже особое мерцание.

Я цежу сквозь зубы:

— Вряд ли. Это женская школа.

Мать Линг-Линг отвечает, еле шевеля губами:

— Не каждому дереву дано плодоносить. В некоторых девочках слишком много ян для брака.

Этим она хочет подчеркнуть, что я слишком мужественна, как противовес женской энергии — инь.

Себя она считает непревзойденным экспертом во всех вопросах, так или иначе касающихся брака, — ведь она уже «забронировала» для своей дочечки сына торговца шелком. Правда, к сожалению, тот умер прошлой зимой, хотя ему было всего сорок два.

Подгорелое печенье быстро размокает в моей потной ладошке.

Мать пытается успокоить меня, положив мне руки на плечи: я чувствую себя так неуютно, что поневоле сутулюсь.

— Я заметила, что лучше всех плодоносят деревья у тех садовников, которые умеют терпеливо ждать! — произнося это, мама смотрит на мать Линг-Линг так, словно видит ее насквозь.

— Пойдем, Линг-Линг! — не выдерживает та. Мама забирает у меня печенье, понимая, что я все равно не стану его есть.

Позади всей толпы я различаю молодого человека в кепке, натянутой почти до самого носа. Он стоит, облокотившись о стену, испещренную китайскими иероглифами. Это Том. Внешне он ничем не выделяется — на нем такая же темная китайская куртка и такие же простенькие ботинки. Но его появление, на некотором расстоянии от назойливой толпы, очень радует меня. На душе становится теплее. Он для меня сейчас — как первый глоток горячего бульона для того, кто голодал три дня.

Джек осторожно что-то вкладывает мне в ладонь. Это же наша монетка, которую мы всегда бросали на карту!

— Возьми на удачу, — говорит он, а потом добавляет уже шепотом: — И не вздумай потратить на сладости!

К горлу подступает комок. Ах, Джек…

— Не потрачу, обещаю.

Около нас тормозит светлый кабриолет. Улицу на миг заполняют тарахтение мотора и белые клубы выхлопных газов. Из машины, с водительского места, выскакивает чернокожий мужчина. Он торопливо поднимает очки на лоб.

— Добрый вечер! Вы, я так понимаю, Мерси. А я — Уильям.

— Добрый вечер, сэр!

Толпа вмиг облепляет машину, восхищаясь ее блестящим хромированным корпусом и изысканными бархатными чехлами на сиденьях.

Джек вдруг виснет на мне:

— Ну зачем ты уезжаешь?!

К горлу опять подступает комок, и мелькает мысль, не слишком ли высока цена моего обучения в этом колледже Месье дю Лак ясно дал понять, что никто из родственников не будет иметь права туда приходить, — это вызовет слишком большой резонанс. Что же касается меня, то я не смогу быть рядом с Джеком в период его возмужания. А ведь я просто незаменима для него сейчас!

Но однажды я смогу купить ему нечто большее, чем кулек дешевых леденцов, и оно того стоит!

Я уезжаю, потому что отец уже заставляет тебя помогать ему в прачечной, а у тебя ведь еще даже первый зуб не выпал. Потому что сам он вкалывает в этой промятой прачечной по шестнадцать часов в сутки и ему давно нужен отдых. И еще потому, мой маленький брат, что наша мама верит в меня.

Я приседаю рядом с Джеком, чтобы бытье ним наравне.

— Однажды мы поплывем с тобой на шикарном корабле по Южно-Китайскому морю. И даже посмотрим на те самые горные колонны, о которых нам так часто рассказывал папа.

— А кто же тогда останется в прачечной? Я смотрю прямо в глаза брату:

— Только не мы. Теперь запомни: каждый раз, когда ты будешь сильно по мне скучать, бросай по зернышку риса в мою миску. И если к тому времени, когда я вернусь, их наберется меньше столовой ложки, я разрешу тебе бросать монетку на карту.

Джек отчаянно трет глаза своими маленькими кулачками. От напряжения на загорелых тонких пальчиках белеют костяшки…

— Ну же, Джек! — Я крепко обнимаю братишку. — Нy-ка, улыбнись сейчас же!

Он растерянно смотрит на меня и медленно качает головой.

— Вы готовы, мисс? Мне надо захватить по дорого еще кое-кого! — Водитель вежлив, но уже не так дружелюбен.

Он открывает дверцу, явно давая понять, что время на прощание истекло. Мой чемоданчик, в который я положила униформу, белье, туалетные принадлежности, теплый жакет с традиционной китайской вышивкой, подходящие к нему по фасону и цвету брюки и, конечно, книгу миссис Лоури, уже в багажнике.

— Иди ко мне, тай-тай! — Мама притягивает к себе Джека.

Я обнимаю их обоих, и мама шумно выдыхает. Вообще-то, в нашей семье не принято обниматься.

— Ты хорошая девочка, — чеканит мама. Это одна из немногих фраз, которые она говорит мне по-английски.

— Попрощайся за меня с папой! — прошу я в ответ по-китайски, давая ей понять, что не забуду свои корни.

— Не перечь там особо и постарайся подружиться с другими девочками, — говорит мама, стараясь придать голосу строгость.

Джек, не мигая, смотрит, как я сажусь в машину. Я оборачиваюсь и улыбаюсь ему. Но он чернее тучи. Уильям нажимает на клаксон, и мы наконец трогаемся

— Перед вами лежит плед. Накиньте на ноги, если холодно.

— Спасибо, сэр.

Я кутаюсь в плед. Это моя первая поездка на машине, но в данной ситуации я не могу всецело насладиться ею. Родительский дом остается позади, и на сердце наваливается тяжесть. Я не могу забыть, как Джек тер глазки своими маленькими кулачками. Эти кулачки протрут в моей душе дыру размером со всю Калифорнию.

Я оборачиваюсь в надежде в последний раз поймать взгляд Тома. Но вместо этого вижу, как он уже болтает с Линг-Линг. Меня словно кипятком ошпаривает. Она стоит перед ним слегка изогнувшись, чтобы подчеркнуть достоинства своего прекрасного тела. Мать Линг-Линг встречается со мной взглядом, и на ее лице проступает самодовольное выражение

Уильям разворачивает машину, а я все смотрю на эту старую каргу. Да уж, если она вцепилась во что-то, оторвать ее практически невозможно. Как гласит старая китайская поговорка, когда тигр уходит с горы, королем тут же провозглашает себя обезьяна. Ну что ж, пусть попробует заарканить Тома. Разве не он говорил мне, что у Линг-Линг изо рта все время воняет луком? И он подметил это еще тогда, когда нам было по десять и мы бегали с сачком за бабочками…

Я так поглощена своими мыслями, что не замечаю, как мы останавливаемся у входа в отель «Сэнт-Фрэнсис». Уильям выскакивает и открывает дверцу автомобиля.

Из дверей отеля выходит Элоди дю Лак. На ней кремовое пальто, очень подходящее к ее шелковому платью. Она на миг останавливается, увидев меня в своем автомобиле. Пару мгновений мы смотрим друг другу прямо в глаза, но я первой перевожу взгляд на отделанный деревом руль. Элоди садится рядом со мной. Она не утруждает себя приветствием. Молчу и я. Уильям заводит мотор.

— Как пообедали, мисс дю Лак? — спрашивает он.

— Так себе, — отвечает Элоди, манерно складывая ручки в перчатках па миниатюрной сумочке, расшитой бисером. — Мне подали фазана с артишоками, которые выглядели па тарелке как раздавленная лягушка. Я хотела пожаловаться, но маман скатала, что есть вещи, с которыми надо просто смириться. — Она с пренебрежительной усмешкой смотрит на меня, и я понимаю, что ее последняя фраза была вовсе не про артишоки. — Вообще все это довольно гадко, разве нет?

Уильям молчит, напряженно глядя на дорогу.

Я откашливаюсь:

— Ты об артишоках?

Она прыскает со смеху, слегка приоткрывая свой ротик, похожий на бутон розочки.

— Мой папа велел мне притвориться, что я верю в историю про твою богатую китайскую семью. Ненавижу вранье!

— Тогда давай будем просто как можно реже встречаться.

Она слегка передергивает плечами, напоминая мне питомца Тома — старого бульдога по кличке Чоп, сморщенная морда которого казалась недовольной даже при виде самой мясистой косточки.

— Идеально мне подходит!

Элоди подбирает полы пальто и устремляет взгляд вдаль. Меня охватывает легкое беспокойство: она ведь может здорово испортить мне жизнь, даже если не проболтается.

В машине воцаряется молчание. И оно кажется особенно тягостным из-за того, что мы еле двигаемся по Маркет-стрит, где проходит демонстрация. В Сан-Франциско очень любят всевозможные парады и демонстрации. Жители Чайна-тауна тоже принимают в них участие, хотя наши традиции предусматривают длинные процессии в основном на похоронах.

Когда мы наконец подъезжаем к одному из корпусов колледжа, в окнах уже горит свет, отчего они кажутся золотыми на фоне кирпичной стены. Элоди чуть ли не на ходу выскакивает из автомобиля, и дверца машины едва не защемляет мне ногу, но Уильям вовремя останавливает ее и снова открывает.

— Спасибо, сэр!

— Я ловлю дверцы автомобилей вот уже сорок лет, — отшучивается он в ответ.

Миссис Тингл уже ждет нас в дверях. Она окидывает меня строгим оценивающим взглядом, — и вот я следую за Элоди в этот роскошный особняк. Девица быстро взбегает по винтовой лестнице. Я же останавливаюсь в фойе, чувствуя себя незваным гостем.

— Подождите здесь, пожалуйста, — обращается ко мне миссис Тингл.

Мама сразу сказала бы, что пролет, заканчивающийся прямо у порога, — это не по фэншую, потому что дверь — рот дома, через который в него попадает энергия. Если напротив рта сразу начинаются ступеньки, то весь поток энергии устремляется наверх, минуя первый этаж. Добиться баланса можно цветами. Но единственная ваза, которую я здесь вижу, — огромная бело-синяя, расписанная, что придает иронии, в китайском стиле, — увы, пуста.

На ковре изображен большой павлин, голова которою повернута в сторону огромной надписи с названием колледжа, а с потолка свисает гигантская люстра от Тиффани (такая же огромная, как мы с Джеком видели в отеле «Палас»). В витражных окнах — тоже павлины. Это забавно. В культуре Китая павлин символизирует сострадание и исцеление, так как считается, что именно он был любимой птицей богини Гуаньинь, которая отказалась от бессмертия, чтобы остаться на земле и помогать людям. 

— Такие шумные, надоедливые птицы! — С этими словами на лестнице появляется женщина лет пятидесяти.

Серое с металлическим блеском платье плотно облегает ее фигуру, в профиль своими крутыми изгибами напоминающую курительную трубку. Глаза небесно-голубого цвета с черными точками зрачков. Под глазами — сильно выраженные мешки (мама говорит, что в них скрываются невыплаканные слезы). Темные с проседью волосы собраны в туг. и пучок. Женщина выглядит строгой и неприступной, отчего я теряюсь и начинаю казаться себе нелепой: все во мне не так от макушки до пяток.

— Я никогда не видела живого павлина, мэм.

Для скорейшего вживания в свою роль я намеренно приправляю речь легким китайским акцентом, растягивая некоторые гласные, стараюсь говорить по-английски так, как мой отец. И тут же понимаю, что сморозила глупость, ведь если я — богатая наследница, то павлины должны жить на заднем дворе нашего летнего замка, или где там я живу…

— Вам повезло! Они орут так, будто их режут заживо. А уж сколько от них перьев и прочего… У нас была пара, но я не выдержала и месяца и приказала зажарить их на один из торжественных приемов.

Ее рот вытянут в ровную линию. Это говорит о том, что она та еще болтушка…

— Если они так назойливы, почему именно их выбрали символом колледжа? — наивно интересуюсь я.

Лицо женщины приобретает надменное выражение

— Потому что красота этих птиц достойна восхищения, и весь пернатый мир, должно быть, завидует им.

Некоторое время я мучительно соображаю, о чем же говорить дальше. Но дама сама нарушает паузу:

— Я — директор школы, мисс Крауч. Должна признать, что по-английски вы говорите просто превосходно. Даже жители Чайна-тауна не сравнятся с вами. — Она приподнимает бровь, что меня слегка настораживает.

— Я училась в американском колледже в Китае. Отец надеется передать мне семейный бизнес. Мы занимаемся продажей чая.

Кажется, это был самый верный ход. Ведь Китай ассоциируется в первую очередь именно с чаем.

— И как же называется эта школа?

— Американская школа Гвок Джай Хок Хау. — Фу, надеюсь, она не запомнит…

— А почему у американской школы китайское название?

— Ну такие порядки сейчас в Китае.

Директор Крауч строго оглядывает меня с ног до головы:

— Вы католичка?

— Да, мисс.

— Какой приход?

— Приход Вонг Хо — вечно текущей Реки Ответственности.

— Да, звучит совеем не по-христиански.

— Простите, мисс. В Китае, повторюсь, свои порядки. — Я покорно склоняю голову и жду. как директор поводе! себя дальше.

— Конечно!

Она хватается узловатой ладонью за полированные перила, сверля меня своими недобрыми глазами. Мне кажется, что и так и останусь вечно стоять перед этой парадной лестницей Месье сказал, что мне прежде всего придется убедить администрацию и преподавателей, но не предупредил об этом цербере у входа.

Повисает долгое молчание. Потом она наконец-то говорит:

— Это неслыханно, но я, по-видимому, никак не смогу этого изменить. Вы будете жить там же, где все воспитанницы, — на третьем этаже. Пижамы вешать на крючки на стене. Тапочки и ящик для одежды — под кроватью. В половине седьмого утра вы должны быть на молитве в нашей капелле. Месье дю Лак сказал, что в пятницу вы едете с ним на какую-то встречу в качестве переводчика.

Я киваю: это то самое заседание Благотворительного комитета.

— Он уверил меня, что это понадобится всего лишь один раз, поэтому в виде исключения я дала разрешение.

— Спасибо, мэм.

— Вопросы есть?

— Когда мы… э-э-э… воспитанницы стирают?

Я прекрасно понимаю, что воспитанницы сами не стирают.

— Одежда на стирку — тщательно сложенная и вывернутая наизнанку — кладется в специальные корзины каждый вечер перед сном. Вот ваше расписание. — С этими словами мисс Крауч передает мне какую-то бумагу.

— Вы будете посещать уроки французского, этикета и вышивания.

Я невольно хмурюсь: уверена, что программа здесь намного обширнее.

— Мне не правится выражение вашего лица! Надеюсь больше никогда такого не увидеть.

— Простите, мэм, — бормочу я. — Но я так надеялась на уроки по экономике или коммерции. Как я уже говорила вам, отец хочет в будущем передать мне наш фамильный бизнес и…

— Да как вы смеете! — Ее резкий тон — как пощечина. — К вашему сведению, образование в нашем колледже — лучшее на все сорок пять штатов! По окончании колледжа Святой Клары воспитанницы получают практически безграничные возможности! Перед ними открываются двери в самые влиятельные круги общества! В прошлом году, например, одна из наших девочек вышла замуж за австрийского принца! Другая уже помолвлена с сыном самого Херста[15].

Прекрати упрямиться, командую я себе. Иначе тебя вышвырнут отсюда прямо сейчас!

— Простите меня, мэм. Честное слово, не хотела вас обидеть.

— Так что, я могу продолжить? — строго иронизирует она.

Я молча киваю. Во рту уже все пересохло от напряжения. Директор Крауч, похоже, способна высушить все живое на корню.

— Ужинают у нас в пять. После ужина сразу вечерняя молитва. Свет должен быть погашен в девять, не позже.

Откуда ни возьмись у нее в руках появляется… нет, вовсе не волшебная палочка, а длинная линейка, которой она сначала указывает на большие старинные часы, висящие в углу вестибюля (на них уже пятнадцать минут восьмого!), а в следующую секунду довольно чувствительно хлопает меня но спине и затем машет ею у меня прямо перед носом.

— Вы сутулитесь! Запомните, сутулость — признак замкнутости!

Следующий хлопок линейкой приходится по подбородку.

— И выше голову! Иначе все подумают, что вы еще и склонны к меланхолии. Рот закрыть! А если подступят слезы — прижмите кончик языка к нёбу.

Боже, надеюсь, этим советом мне не придется здесь воспользоваться.

Затем мисс Крауч прижимает линейку к моему носу горизонтально и командует:

— Глаза должны всегда смотреть на цифры пять и семь!

Ужас! Я сейчас окосею!

— Вот как следует держаться в обществе девушке благородного происхождения. — Довольная первым преподанным мне уроком, директор убирает линейку. — Нарушение любого правила будет караться жестоко и незамедлительно. Снисхождений здесь нет ни для кого — даже для богатых китаянок.

Я вспоминаю Джека и совсем расстраиваюсь. Похоже, вколачивание хороших манер в детей с помощью линеек и розг — основной метод воспитания даже в элитных колледжах для белых. Родители никогда не били нас, терпеливо объясняя проступки и оставляя моральные мучения на откуп нашей совести

— Сейчас девочки репетируют, идет подготовка к традиционному Весеннему концерту. Но скоро они вернутся и начнут готовиться ко сну. Ступайте наверх и сразу — в ванную, пока она свободна. И запомните: превыше чистоты только благочестие!

— Да, мэм. Спасибо!

Я в ужасе взбегаю по лестнице. Эта противная директриса просто мегера! Хотя прививать хорошие манеры девушкам из сорока самых элитных семей Сан-Франциско, наверное, довольно трудная работа. Может, она просто хотела с самого начала запугать меня? Но розги в наше время и для девушек нашего возраста!..

— Да, и еще одно, мисс Вонг.

Я останавливаюсь, успев взбежать на семь ступенек. С этой высоты она уже напоминает мне акулу, блестящую, серую, с кровожадной ухмылкой.

— Вы будете жить в комнате с Элоди дю Лак. Она одна из наших самых прилежных воспитанниц. Вам стоит многому поучиться у нее.

Я медленно поднимаюсь на третий этаж в полной уверенности, что основная миссия директрисы Крауч — отравить мое существование здесь. За дверью с буквой «Т» — унитаз с тишайшим сливом и самой мягкой в мире туалетной бумагой, ванна, в которой вполне можно было бы даже спать, и вазочка с миниатюрными кусочками мыла, аромат которого пьянит сильнее, чем букет из ста роз.

Мое первое желание — улечься в пенную ванну. Но могу ли я себе это позволить? Я такое видела только в кино. И все же сейчас я здесь. И девушки, с которыми мне предстоит вместе жить, ежедневно принимают ванну. Так чем я хуже?

Открываю кран и начинаю набирать воду. Боже, какая она прозрачная — ни намека на ржавчину! Ложусь в ванну и не выключаю воду до тех пор, пока она не покрывает меня до самой шеи. Вот это блаженство! Вытягиваю ноги и стараюсь не думать об этой старой перечнице, директрисе Крауч.

После того как чистильщик креветок нашел золотой слиток, отец взял меня с собой искать золото на берег Американ-Ривер[16]. Битый час мы просеивали песок, но не нашли ни одной золотой песчинки. Я в гневе бросила это занятие. Но отец бережно поднял мое ситечко, промыл его и вернул мне.

— Для того чтобы найти золото, надо просеять не одну тонну песка. Но если не просеивать, то шансов найти его вообще нет.

Так вот: директриса Крауч — это просто очередная тонна песка. За работу, Мерси!

А из-за чего действительно стоит расстраиваться, так это из-за того, что женский колледж Святой Клары по программе, как оказалось, вовсе не аналог мужского Уилкс-колледжа, как было сказано в рекламной брошюре. Конечно, девушки учатся здесь не только завязывать мужьям галстуки и правильно обращаться со всеми видами столовых приборов. Я стараюсь внушить себе, что даже если не получу тут фундаментального экономического образования, все равно — диплом колледжа Святой Клары в бизнес-кругах ценится очень высоко. И вообще, я пожертвовала слишком многим, чтобы попасть сюда.

Затем в моей голове всплывают образы Тома и стоящей рядом с ним Линг-Линг. А что, если она уже затащила его в свою булочную и всячески соблазняет свежайшими пышками? Она же просто царственна, в то время как я больше похожа на взъерошенного цыпленка. У нее длинные шелковистые волосы — у меня жиденькое каре. А еще у меня широкие скулы, тогда как округлые течки Линг-Линг придают ее личику форму почти полной луны. Отпечатки се ног похожи на цветки лотоса, мои же скорее — на следы слона.

Я вспоминаю притчу о человеке, у которого была лини, чашка воды для того, чтобы полить свой сад. Ее могло хватить только на некоторые растения, а остальные пришлось бы обречь на гибель. А еще умереть от жажды самому. Я выбрала себе растение. Теперь, я должна усердно поливать его и терпеть уколы шипов. И просто надеяться, что мои отношения с Томом не закончатся, несмотря на мое длительное отсутствие. Как-никак я научусь здесь хорошим манерам. Именно такую, хорошо воспитанную, девушку хочет видеть рядом с собой Том.

Раздается нетерпеливый стук в дверь, и кто-то довольно низким голосом спрашивает:

— Кто там? Вы скоро?

От неожиданности я вскакиваю, думая, что сейчас сюда зайдет мальчик. Вода с шумом выплескивается на пол.

Кто-то раздраженно дергает ручку двери. У меня сердце убегает в пятки от страха. Слава богу, я не забыла запереть дверь! Неуклюже, словно пингвин, пытающийся вылезти из корзины для белья, я выбираюсь из ванны. Но в спешке поскальзываюсь и падаю. Удар о холодный пол оказывается довольно чувствительным. Успеваю представить, как меня найдут мертвой, что называется, в чем мать родила и напишут на надгробии что-то вроде: «Мерси Вонг, захлебнулась, принимая первую в своей жизни ванну».

Ручку двери продолжают дергать:

— Да что там происходит?!

Сжимаю зубы от боли. Неужели в таком большом здании только одна ванная комната?! Кричу в ответ:

— Ничего особенного! Дайте мне еще минутку, пожалуйста!

Нахожу в корзине полотенца.

— В этой ванной разрешено мыться только второкурсницам, ты что, не знаешь?! — негодуют за дверью.

Так никто не объяснил мне это правило…

И тут вспоминаю: по легенде я и есть второкурсница! Кое-как вытираюсь. Платье отчаянно липнет, когда я пытаюсь натянуть его на влажное тело. Бросаю взгляд в зеркало: волосы похожи на только что откинутые спагетти. Ну и пусть! Здесь все равно нет расчесок. Опять стук — точно мне по голове:

— Поживее там! Я уже должна лежать в ванне!

Рывком открываю дверь — и в меня впиваются сразу четыре пары глаз: худенькой рыжеволосой девушки, брюнетки в очках и двух девушек, видимо сестер, так как они похожи друг на друга, — из-под довольно густых волос одинакового пшеничного цвета у обеих выглядывают большие уши. Та из сестер, что пониже, протискивается мимо, задевая меня плечом, и резко захлопывает за собой дверь.

Рыжеволосая восклицает мальчишеским голосом:

— Хэрри, смотри-ка, это и есть та самая новенькая! — Она опускает взгляд: — А ноги-то у нее вроде нормальные!

— Ноги? — Брюнетка — она и есть Хэрри — поправляет очки и тоже начинает разглядывать мои ноги.

Вся троица стоит и молча изучает меня.

— Мистер Вотерстоун сказал, что в Китае у девочек бинтуют ноги, — поясняет рыжая.

— О!

А я совсем не подумала, как буду объяснять, почему мои ноги не забинтованы… Мама говорила, что не все девушки в Китае подвергаются этой процедуре, а только представительницы высшего сословия.

Ну же, Мерси, думай как богатая наследница!

— Мой отец всегда воспитывал меня как сына, который у него так и не родился, — важно изрекаю я. — Вот почему я сейчас здесь, в Америке, и без колодок.

Рыжая слушает с открытым ртом. Ее подруга Хэрри выжидающе складывает руки на груди. Я замечаю, что у нее довольно глубоко посаженные глаза. Значит, она очень подозрительна и ее трудно в чем-то переубедить.

— Меня зовут Мерси Вонг, — представляюсь я вежливо, но уверенным тоном.

— Хэрриет Винчер, — произносит брюнетка почти по слогам, а потом резко отступает, словно боясь обжечься о меня.

Рыжая, наоборот, приближается и пожимает мне руку, причем гораздо сильнее, чем можно было ожидать от девушки ее комплекции.

— Кэти Квинли. Я из Техаса. — На ее щечках появляются ямочки — признак очарования, а также огненной натуры, что и неудивительно при ее цвете волос. — Я здесь единственная из Техаса. Также, как ты — единственная из Китая. Получается, у нас уже есть нечто общее.

Хэрри что-то шепчет Кэти на ухо, от чего та закатывает глаза.

Третья девушка тоже протягивает мне свою довольно пухлую и слегка влажную ладонь.

— Я — Руби Бьюргард из рода Бьюргардов Южной Каролины. — Ввиду своего южного акцента она глотает некоторые окончания, но в целом мне нравится такая манера говорить. — Прости за вторжение. Моей сестре-близняшке Минни Мэй срочно надо было в туалет. — Между довольно густых бровей Руби появляется складка, которую моя мать называет «висящий клинок» и считает признаком скрытой тревог и. К кофточке девушки приколота веточка розмарина.

В этот момент из ванной появляется Минни Мэй. Мы с ней оглядываем друг друг а с головы до ног. Пожалуй, пару Минни Мэй и Руби можно сравнить с драконом и фениксом. Руби — это Минни, только крупнее, с большим лицом и рыхлым телом. Глаза Минни Мэй довольно близко расположены, что свидетельствует о ее недалекости, тогда как у Руби глаза широко расставлены, что выдает в ней довольно пытливый ум.

— Она похожа на ту девчонку из цирка, что мы видели, — ухмыляется Минни Мэй. — Может, у тебя тоже есть сестра-близнец?

— Нет, но есть брат. Кстати, вы не покажете мне комнату Элоди? — В сырой одежде меня начинает пробирать дрожь.

Мы стоим примерно посередине довольно длинного коридора.

— Последняя комната в западном крыле, — отвечает Минни Мэй, указывая направление, и добавляет уже шепотом: — Ее близкая подруга очень расстроилась, что ей пришлось переехать в другую комнату.

Руби дергает сестру за рукав:

— Прекрати сплетничать!

Я гордо поднимаю голову и пытаюсь изобразить невозмутимый взгляд:

— Она может переезжать обратно. Я — не подруга мисс дю Лак.

Руби поражена моим бесстрашием, ее глаза орехового цвета округляются:

— Директрисе Крауч это не понравится!

— Не пережинай из-за этой нюни Элоди, — подбадривает меня бойкая Кэти. — Как говорит мой дед, люди бывают ворчливыми просто потому, что им кто-то насолил. Вот кого действительно надо бояться, так это приведение, которое по номам воет на чердаке!

— Тише! Вдруг оно слышит тебя, — предупреждаю Минни Мэй.

Я широко улыбаюсь:

— А зачем бояться привидений? Мы в Китае, наоборот, с радостью встречаем их, ведь они — духи наших предков.

«Висящий клинок» на лице Руби становится глубже.

— Да, но вдруг это духи не наших родственников, в кого-то чужого?

— Эти тоже не страшны. Если, конечно, не голодные… — произношу я с видом эксперта, хотя сама не верю в голодных духов.

Пожалуй, у меня хорошо получилось вжиться в новую роль. И даже быстрее, чем я ожидала.

Девушки невольно сбиваются в кучку, и даже недоверчивая Хэрри подходит поближе.

Я продолжаю:

— Голодные духи возвращаются, если их родственники забывают вовремя подносить им дары. Так что при встрече лучше поделиться с духами чем-то вкусненьким. Не то они съедят тебя или твоих домашних животных.

При этих словах все, кроме Хэрри, испуганно ахают.

Кэти нервно теребит свою косичку:

— Кошку директрисы в прошлом году нашли на чердаке мертвой.

Некоторое время все испуганно молчат. Раздается звон колокольчика, и мы дружно вздрагиваем.

— Через пятнадцать минут она начнет обход! По кроватям! Иначе… — Кэти проводит большим пальцем по своей веснушчатой шее.

Близняшки уже бегут но восточному крылу коридора. За ними — Кэти. Хэрри пока не двинулась с места. В ее глазах читается многое, но прежде всего — сомнение. Внимательно глядя на меня, она спрашивает:

— Если отец воспитывает тебя как сына, которого у него никогда не было, то как может быть, что у тебя есть брат?

— Ну… Э… Он родился намного позже меня! — выпаливаю я первое, что приходит в голову.

Хэрри разворачивается и устремляется за остальными.

Я шумно выдыхаю. Надо быть поосторожнее, особенно с этой дотошной Хэрри.

Чем ближе я подхожу к той комнате, где буду теперь жить, тем страшнее мне становится. И вот я уже чувствую, как во мне, словно тесто в квашне, начинает подниматься паника.

В комнате две кровати с белоснежными одеялами и мягкими подушками. Мама никогда не стала бы спать на белом постельном белье. Белый в Китае — цвет смерти, поэтому белые ткани используются у нас только на похоронах. Открываю окно настежь и только после этого стягиваю с себя сырое платье. Та сторона комнаты, где обитает Элоди, украшена разноцветными шарфиками, расшитыми бисером сумочками; есть там и большое зеркало в золоченой раме. Наверное, она каждое утро начинает с того, что спрашивает у него: «Свет мой, зеркальце, скажи…»

— Это просто унизительно! — доносится из-за двери возмущенный голос Элоди.

Она явно не имеет в виду резкое повышение цен на уголь или забастовку матросов в Южном порту! Сейчас Элоди войдет и увидит меня в неглиже! Быстро достаю из чемодана и надеваю белую ночную рубашку и легкие тапочки. Все из хлопка, но такое мягкое, что ощущается как шелк. Жаль, что сейчас со мной нет моей семьи и они не могут насладиться комфортом вместе со мной. Это было бы так справедливо!

Вспоминаю приказ грозной директрисы Крауч и быстро выворачиваю платье наизнанку. Если бы отец мог нот так же обязать своих клиентов сдавать одежду в стирку только вывернутой наизнанку, это сэкономило бы ему кучу времени. Кладу платье в корзину для грязного белья. Она из лозы, но не такая плотная, как корзина воздушного шара Тома. Так что не все здесь безоговорочно лучше, чем в Чайна-тауне!

Едва успеваю лечь и накрыться одеялом, как в комнату впархивает Элоди. Она уже в ночной рубашке, которая ей явно велика. Окинув меня недобрым взглядом, девица первым делом громко захлопывает окно. Потом быстро залезает под одеяло и поворачивается ко мне спиной. Через пару минут ее дыхание становится ровным и глубоким.

Помимо того, как она дышит, я различаю еще какой-то странный звук, похожий на потрескивание. Он доносится откуда-то сверху. Может, это дыхание дома, ведь любой дом живой и тоже дышит? А может, это кто-то или что-то тихо ходит на чердаке?

И вот мы собираемся на первый урок. Я стараюсь двигаться и держаться как подобает наследнице из богатой китайской семьи: руки аккуратно сложены на коленях, голова поднята, губы слегка приоткрыты. В гостиной — четыре круглых столика, вокруг каждого из них — по четыре стула. Да, не очень удачная для меня конфигурация, но я пытаюсь абстрагироваться от своих суеверий. Я и так сделала практически невозможное — попала сюда, и никакая противная цифра не сможет сбить меня с пути.

Это мой первый урок этикета, и я просто обязана произвести достойное впечатление, чтобы развеять сомнения в моем происхождении и статусе. На столе лежит стопка из четырех книг, в названии каждой из которых есть слово «этикет». Зачем людям столько правил поведения? У моего отца, например, оно только одно, зато на все случаи жизни: не позорь свою семью!

Молодой человек, одетый с иголочки, выходит к камину, грациозно берет двумя пальцами колокольчик — словно это живая красивая бабочка — и аккуратно звонит в него. После этого он начинает расхаживать по комнате взад-вперед. При этом одна его ладонь заправлена за борт жилета, а другая заложена за спину. Заметив меня, он останавливается. На его лице отображается сначала смущение, а потом удивление.

— Вы, должно быть, мисс Вонг, верно?

Я важно киваю. Руби теребит веточку розмарина на своем фартуке. Все взгляды прикованы ко мне. Я чувствую аромат розмарина даже из противоположного конца гостиной.

Учитель слегка улыбается, отчего его верхняя губа с тонкими усиками немного приподнимается.

— Я мистер Уотерстоун. По иронии судьбы, я интересуюсь культурой, обычаями и традициями народов разных стран, и прежде всего — Дальнего Востока. Я даже пишу книгу об этом. Она будет называться «Этикет без границ». Поэтому мне очень интересно пообщаться с вами, и я буду особенно внимателен к вашим манерам. Может, вы даже согласитесь на интервью?

Я приветливо улыбаюсь, хотя меня то и дело прошибает пот от волнения. Какая удача, что он интересуется культурой именно стран Дальнего Востока!

— С радостью! — отвечаю я, глядя прямо в глаза учителю.

Кто-то презрительно фыркает, и я точно знаю, что это — Элоди. Мистер Уотерстоун довольно потирает руки:

— Итак, кто же познакомит мисс Вонг с нашим девизом?

Никто не проявляет инициативу. Забыли? Или никто не хочет сказать его именно мне?

Наконец Руби перестает теребить веточку розмарина и робко поднимает руку.

Учитель одобрительно кивает:

— Прошу вас, мисс Бьюргард!

— Вести себя с достоинством, но без эгоизма, и постоянно учитывать интересы других! — Тихим голоском с грустными интонациями Руби напоминает мне моего бывшего босса — мистера Мортимера. Люди часто приносили на могилы веточки розмарина. Может, Руби пережила какую-то трагедию?

Учитель медленно проходит мимо камина.

— Да, все верно. Воспитанница колледжа Святой Клары должна проявлять бескорыстную заботу о других людях. Гостям мы прежде всего предлагаем чай — ведь это прекрасная возможность восполнить энергию. Также у нас имеются запасные зонтики — на тот случай, если гостям придется покидать нас в дождь. А какие существуют китайские традиции гостеприимства, мисс Вонг?

— Ну… э-э-э… У нас при входе всегда стоят тазики с чистой водой, чтобы гость мог совершить омовение ног. А при прощании мы всегда дарим гостям кум-кват. На удачу.

Надеюсь, он не станет упоминать об этом в своей книге…

Учитель задумчиво теребит подбородок:

— Фрукты на удачу? Как интересно! А зимой?

— Зимой вместо кумквата мы дарим тыкву.

М-да… Но это первое, что пришло мне в голову.

— Тыкву? Не слишком ли громоздкий сувенир?

— Да, вы правы. Но именно поэтому зимой в гости ходят намного реже. Ведь в это время года еще и очень скользко

— Так… То есть зимой вы гостей скорее наказываете, чем благодарите за визит? — Его усики вытянулись в ровную линию.

— Получается так. — Пот градом струится у меня по спине

Мистер Уотерстоун явно собирается задать следующий вопрос, но тут открывается дверь и появляется миссис Тингл с тележкой, сервированной для чаепития. Я еле удерживаюсь, чтобы не броситься к ней и не расцеловать в обе щеки за столь своевременное появление в гостиной.

— А вот и угощения! Чья очередь сервировать сегодня? — Учитель обводит взглядом гостиную, но ни одна из девушек не смотрит на него.

Кто-то делает вид, что разглядывает камин; кто-то уставился в потолок; некоторые задумчиво смотрят в окно или друг на друга. Неожиданно я понимаю, что сейчас сервировать чай придется мне. Волнуюсь, хотя делала это сотни раз: мистер Мортимер часто пил чай со своими клиентами. Не с покойниками, разумеется, а с их родственниками.

— Мисс Винчер!

Фу, слава богу!

Учитель кивает Хэрри, сидящей тихо, как мышь.

— Сегодня ваша очередь.

Хэрри продолжает сидеть неподвижно. Кэти осторожно толкает ее локтем и корчит гримаску.

Хэрри вскакивает со своего места и слегка приседает:

— Да, сэр!

Элоди переглядывается с девушкой, которую я для себя назвала Деревянное Лицо. По тому, как напряженно моя соседка по комнате теребит край своей юбки, понимаю, что они две задумали что-то нехорошее. Элоди похожа на кошку, играющую со своей жертвой.

Хэрри кивает каждой «гостье» по очереди, придерживая очки, словно боится, что они соскользнут у нее с носа.

— Как я рада видеть вас, мисс Квинли, мисс Фостер, мисс дю Лак!

— И мы рады видеть вас, — громко говорит Кэти, при этом на ее щеках проступают ямочки. Похожая на сорванца Кэти чем то напоминает мне Джека, который всегда с такой же готовностью и неподдельным интересом слушает предсказания мамы. В отличие от меня, он может часами внимать ее описанию десяти небесных столпов и двенадцати земных символов.

— Enchanté![17] — механически произносит Элоди с выражением откровенной скуки на лице.

Деревянное Лицо бормочет тоже одну из предписанных на этот случай фраз.

— С чем бы вы хотели выпить чаю? — обращается Хэрри к Кэти.

Мистер Уотерстоун недовольно машет рукой:

— Вы забыли сперва подать всем салфетки!

Хэрри вмиг раздает гостьям красивые салфеточки.

— Три ложечки сахара, пожалуйста! — с улыбкой просит Кэти.

Учитель качает головой, явно удивленный таким огромным количеством сахара, но не вмешивается.

Слегка высунув язык от усердия, Хэрри старательно отмеряет три ложечки сахара, поочередно кладя их в чашку своей лучшей подруги.

— Мисс Фостер, вам сахар в чай положить?

— Сначала закончите с первой гостьей, потом переходите ко второй, — строго командует мистер Уотерстоун. — Это же гостиная, а не конвейер!

Боже, оказывается, это так сложно — правильно сервировать чай! Дома мы пьем его без всяких церемоний. Если хочется пить — вскипяти воду, завари чай — и пей, сколько хочешь!

Хэрри наливает чай (крышка чайника слегка позвякивает), затем передает чашечку и ложечку Кэти, которая расплывается в широчайшей улыбке:

— Большое вам спасибо, мисс Винчер.

Хэрри переключает свое внимание на Деревянное Лицо.

— Я пью чай без сахара! — восклицает та приказным тоном и протягивает руку за своей чашкой. Но тут Элоди еле заметно качает головой — тайный знак, который я успела уловить. Деревянное Лицо отдергивает руку.

— Простите, мисс Винчер, но такой чай слишком крепкий для меня, — огорченно провозглашает она, одновременно заговорщически глядя на Элоди и явно ожидая от той одобрительного знака. Элоди довольно улыбается.

— Разбавьте кипятком, мисс Винчер! — рекомендует мистер Уотерстоун.

Тем временем миссис Тингл направляется с тележкой к выходу, и мистер Уотерстоун спешит открыть перед ней дверь.

Кэти гордо поднимает голову и восклицает:

— А мне кажется, что чай нормальный и очень вкусный!

— Может, тебе еще нравится и воду из ванны пить? Я слышала, деревенщины так и делают.

Кэти в ярости подскакивает. Ее руки сжаты в кулачки, а все лицо в багровых пятнах от гнева:

— Зато я не ем этих противных скользких улиток!

Мистер Уотерстоун уже тут как тут:

— В чем дело, леди? Простите, сэр!

— Чай не пьют стоя, мисс Квинли.

Ворча, Кэти садится на место.

Хэрри разбавляет чай Деревянного Лица кипятком, но не рассчитывает, и чай переливается из чашки на блюдце.

Дерстоноше Лицо презрительно фыркает и посылает Элоди еще один многострадальный взгляд.

— Возьмите другую чашку и приготовьте чай еще раз, — с легким раздражением инструктирует мистер Уотерстоун.

Хэрри уже чуть не плачет. Интересно, она помнит, что в этой ситуации надо поднять кончик языка к нёбу? Подав чай и малюсенькие сладости всем своим гостьям, Хэрри в изнеможении опускается на место.

Мистер Уотерстоун одобрительно кивает ей и спрашивает:

— Ну, кто следующий?

За моим столиком обе близняшки вжимаются в стулья, а Франческа нервно ерзает.

Лукаво посмотрев на меня, Элоди опускает свою чашку и поднимает руку:

— Мистер Уотерстоун?

Меня бросает то в жар, то в холод. Я уже научилась разгадывать ее коварные планы до того, как она начнет их реализовывать. Это сродни чутью птиц, по поведению которых можно предсказать приближение урагана.

— Всем известно, что чай пришел к нам из Китая. Может, наша уважаемая гостья продемонстрирует традиции своей родины? У вас же есть в шкафу красивый китайский сервиз?

От волнения у меня шумит в ушах. Она же не может знать, что на самом деле я ни разу не присутствовала на настоящей китайской чайной церемонии! Ведь они — часть только свадебных ритуалов, а в Чайна-тауне свадьбы играют очень редко и, как правило, в узком семейному кругу. За всю жизнь я была только на одной свадьбе. Интересно, все ли четверки в этой комнате сговорились против меня?

Мистер Уотерстоун потирает руки с идеальным маникюром.

— Какая прекрасная идея! Мисс Вонг, ваш выход!

— Почту за честь, — благодарю я, судорожно пытаясь придумать какое-нибудь «но».

Если я откажусь сейчас, у них могут возникнуть разные подозрения (чего эта Элоди, бесспорно, и добивается). Я представлена здесь как дочь торговца чаем, и, если я соглашусь и покажу им действительно что-то необычное, подозревать меня в обмане станет сложнее. И вообще, не было такого, чтобы Грозная Мерси не приняла вызов!

И вот передо мной керамический сервиз для китайской чайной церемонии. Он состоит из множества предметов, изготовленных из пористой пурпурной глины. Такие чайные наборы называются по-китайски и-хин. Похоже, этому сервизу еще больше лет, чем тому, который отец Тома гордо держит на самой заметной полке буфета и никогда недостает. На мозаичном подносе стоят три маленькие чашечки. Рядом с каждой — еще одна миниатюрная чашечка, предназначенная только для наслаждения ароматом чая. Еще есть пузатый чайничек в виде слона и продолговатый — в виде рыбы; и целая коллекция каких-то деревянных предметов, предназначение которых я, признаться, никак не могу вспомнить.

Все девушки с горящими глазами собрались вокруг меня.

Мистер Уотерстоун встает рядом. От него исходит тонкий аромат гвоздики. Франческа тоже с интересом смотрит на меня, слегка вздернув одну бровь.

Я начинаю с того, что показательно и долго нюхаю сам чай — цейлонский, чуть менее терпкий и крепкий, чем тот, который и привыкла пить дома. Но в целом вполне приемлемый. Я картинно складываю руки.

— Добро пожаловать на чайную церемонию «Девять фруктовых нот»! — выкрикиваю я по-китайски.

Хэрри от неожиданности резко отступает, толкая Кэти, которая, в свою очередь, врезается в Деревянное Лицо. Та вскрикивает от возмущения. Непривычный китайский явно режет всем ухо.

Перехожу снова на английский:

— Сначала надо благословить чай и всех присутствующих.

С этими словами я важно вытягиваю из стаканчика один из деревянных предметов — крученую деревянную палочку — и начинаю описывать им круги над всем сервизом. Для пущей важности опять перехожу на китайский:

— Да придаст вам всем эта чашка чая бодрости духа и да не стану я посмешищем сейчас!

Я не утруждаю себя переводом. Наливаю немного чая в один из чайников.

Прямо у меня над плечом появляется голова Кэти:

— А почему ты налила заварку в рыбу, а не в слона?

— Для того чтобы разливать чай быстрее. Нас же много, а рот рыбы шире, чем хобот слона. Чайник в форме слона имеет более узкий носик и подходит для разливания чая в меньших количествах. Зато он помогает избежать инцидентов, подобных тому, что произошел у мисс Винчер. — Боже! Я даже сама на миг поверила в эту чушь!

Хэрри опять съеживается при упоминании ее имени.

— Потрясающе! — завороженно произносит мистер Уотерстоун. — Продолжайте, пожалуйста.

Пока чай настаивается, я вынимаю из стаканчика щеточку, пытаясь вспомнить, для чего же она нужна.

— Эту щеточку мы используем, чтобы прогнать духов, которые всегда слетаются на запах чая.

Элоди громко хмыкает, но Деревянное Лицо уже с опаской оглядывает комнату, явно нервничая. Я энергично машу щеточкой над столиком. Чтобы добавить таинственности, бормочу себе под нос по-китайски детский стишок про панду, имитируя особое заклинание. Эх, жаль, что Том не видит эту комедию! Он наверняка живот надорвал бы от смеха, несмотря на то что в последнее время был как-то непривычно угрюм.

Последним движением я почти тычу щеточкой в глаз Деревянному Лицу. Она инстинктивно отшатывается, толкая Элоди так, что та едва не падает навзничь.

— Черт возьми, осторожнее, Летти! — восклицает Элоди, еле успевая ухватиться за чье-то плечо.

— Следите за своей речью, мисс дю Лак! — строго отчитывает ее мистер Уотерстоун.

— Но она несет какую-то ересь! — восклицает Элоди, молитвенно сложив руки. — Нет здесь никаких духов! Их вообще не существует! И не по-христиански даже упоминать их!

Однако Деревянное Лицо совсем не убеждена в этом…

Мистер Уотерстоун хмурится, но в дискуссию не вступает. Вероятно, потому, что сама по себе дискуссия на эту тему может быть трактована как богохульство с его стороны.

Кэти теребит свои рыжие волосы и не унимается:

— А что ты только что сказала по-китайски?

Я наливаю почти полную чашку чая.

— Я возносила хвалу богине чистоты, которая пошла на костер ради спасения своей сестры.

Это тоже, конечно, полная чепуха, но они глотают и эту версию, затаив дыхание. А я, похоже, вошла в раж.

— Мы в Китае считаем, что чай — пепел того костра. Поэтому тот, кто пьет чай, таким образом проходит обряд очищения.

Все начинают перешептываться. Я медленно встаю и протягиваю первую чашку Элоди.

Она кривится так, словно в чашке яд цикуты:

— Убери сейчас же!

Кто-то хихикает. Без сомнения, эта воображала и дальше будет строить мне козни, но тему чая, похоже, я ей пресекла раз и навсегда. Со снисходительной улыбкой медленно подношу чашку к собственным губам. Краем глаза вижу, как кто-то появляется в проеме двери. Это директриса Крауч, которая не мигая смотрит на меня. Ее брови напоминают два разряда молний. В следующий момент она исчезает так же бесшумно, как появилась.

После небольшого перекуса, слегка озадаченная, я возвращаюсь в гостиную на урок вышивания. Из головы никак не идет выражение лица директрисы. Пытаясь понять его, я никак не могу сосредоточиться. Все пальцы уже исколола! И тут нас досрочно отпускают на французский. К моей великой радости. И не только из-за исколотых пальцев, но и потому, что половина воспитанниц изучает латынь, включая Элоди, для которой язык лягушатников родной. Собственно, французский язык — это единственный из реально полезных предметов для меня, предложенных в данной программе обучения. Возможность изучать его здесь, скорее всего, и оправдывает все мои мучения. Где еще я могла бы изучить французский?

Строго в оговоренное время — в шесть часов вечера — я стою у выхода, ожидая машину, которая отвезет меня на заседание Благотворительного комитета. Еще раз мысленно проговариваю всю свою аргументацию.

Мысль о том, что я снова увижу Тома, вызывает в душе особое томление. Те несколько дней, что мы не виделись, сработали на меня или против? Может, Линг-Линг усердно протаптывает дорожку к его сердцу, если, конечно, ее мамаша уже не сбила его с ног и не утащила к себе в дом, как стреноженного козлика.

Но я стараюсь прогнать эти бесцельные переживания. Как любит повторять мама, мы не можем управлять ветром, но можем переставлять паруса.

Массивная дверь главного здания колледжа Святой Клары открывается, и на пороге появляется Элоди. На ней элегантный костюм в тонкую полоску с рюшечками на груди и по воротнику. Венчает образ кокетливая серая шляпка. Я вдруг понимаю, что на ее фоне моя коричневая форма выглядит весьма невзрачно.

Она спускается по лестнице и встает чуть поодаль, естественно игнорируя меня. Что она здесь делает?!

— Ты тоже уезжаешь? — спрашиваю я.

Она молча роется в своей очередной расшитой бисером сумочке, достает из нее зеркальце. Ручки в перчатках, на мальчике кольцо с жемчугом.

— Я поеду с тобой. Папа сделал меня своей правой рукой. Я имею право знать о нашем бизнесе все, в том числе и обо всех рискованных операциях. — Ее лицо расплывается в ехидной ухмылке. Похоже, доводить меня стало теперь ее любимым развлечением.

«Оставаться непотопляемой, как пробка», — напоминаю я себе один из советов миссис Лоури.

Наконец-то светлый кабриолет подруливает к лестнице. Но самого месье в нем нет.

— Простите, леди, но месье дю Лака срочно вызвали в Нью-Йорк. Он просит вас перенести данную встречу, — сообщает Уильям, перекрикивая рев мотора.

— В Нью-Йорк?! И как надолго он уехал?

— Трудно сказать. Только дорога в один конец занимает несколько дней. Там у него какая-то очень важная встреча.

Элоди закатывает глаза.

— Да-да, бизнес, конечно, — раздраженно ворчит она.

У меня ноги подкашиваются.

— Но у нас была назначена важная встреча, — пытаюсь возразить я, и сладкий вкус победы начинает отчаянно горчить. — Заседание должно состояться специально для нас. Я не могу не появиться на нем! — И ведь это сущая правда! Если я не приеду на это заседание, весь мой план полетит в тартарары!

Уильям только и может, что сочувственно улыбнуться. Он достает с пассажирского сиденья деревянную коробочку, перетканную роскошным бантом, и обращается к Элоди:

— Отец просил передать вам. Ему очень жаль, что он не сможет быть с нами и наш день рождении. Но он просит нас все равно пойти и театр и посмотреть «Кармен». И еще он заказал для вас эти эксклюзивные трюфели.

У нее скоро день рождения? Элоди даже ухом не ведет. Она просто разворачивается на своих высоких каблучках и спешит обратно в колледж.

Моему гневу нет предела. Том из кожи вон лез, договариваясь о том, чтобы меня хотя бы выслушали на этом заседании. Так что я все равно появлюсь там. Без месье — значит, без месье!

Я уверенно преграждаю Элоди дорогу:

— Ты же сказала, что отец сделал тебя правой рукой. Это означает, что ты уполномочена принимать серьезные решения. Или ты преувеличила свои возможности?

Элоди хватает ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба. Она переводит испуганный взгляд с меня на Уильяма, будто ждет его поддержки. Но тот молчит, лишь играют желваки на щеках. Похоже, он до сих пор переживает из-за проигнорированной Элоди коробки с трюфелями, которую по-прежнему держит в руках.

Гнетущая тишина затягивается. Я решаю подлить масла в огонь:

— Мне будет жаль, если у твоего отца сорвется очередной выгоднейший контракт. И еще мне будет жаль тебя, если ты даже не попытаешься помочь ему.

— Но я же никогда… — Элоди пытается оттолкнуть меня.

— Я уверен, что папа будет очень горд тобой, если ты сейчас сможешь заменить его, — наконец произносит Уильям.

Элоди замедляет шаг. Мне даже кажется, что она готова вернуться. Но нет: заходит в колледж, и дверь за ней громко захлопывается. В этот момент все мои мечты разбиваются на мельчайшие осколки.

Уильям смотрит на коробку с трюфелями.

— Он все время забывает, что от таких конфет у девочки на лице появляется сыпь.

Вот это новости!

— У нее что — аллергия на шоколад? А как же тогда она будет работать на шоколадной фабрике?

— Она очень сообразительная и способная. В один прекрасный день ее отец это заметит и оценит. — Уильям облокачивается на дверцу машины и кладет коробку с трюфелями на пассажирское сиденье. — Вы все еще хотите ехать в Чайна-таун?

— Да, Уильям, спасибо!

Уильям заводит машину, и тут в дверях опять появляется Элоди. Она торопливо сбегает по лестнице, бросает на меня очередной недобрый взгляд и объявляет.

— Я решила ехать с вами.

Уильям услужливо открывает дверцу. На его веснушчатом лице появляется широкая улыбка. И вот мы наконец трогаемся

В воздухе носятся привычные запахи бензина, лошадей и океана. Мы довольно быстро едем к Чайна-тауну.

Элоди поправляет красиво уложенные волосы.

— Что это за комитет и как он устроен? — спрашивает она.

Выходцы из Китая объединяются в группы, куда входят представители нескольких семей. Эти группы создаются для помощи в поиске работы и в получении образования, для решения различных организационных вопросов и так далее. Благотворительный комитет, в свою очередь, управляет этими группами — примерно как ваше федеральное правительство управляет различными штатами. Сам комитет состоит из глав шести таких групп. Мы их так и называем — Шестеро.

— Кто бы мог подумать, что у вас есть хоть какая-то организация! — презрительно фыркает Элоди. — Ну и кто там самый главный мандарин?

Вот же язва!

— Мы люди, а не цитрусовые. Председатель Благотворительного комитета — мистер Леджунг, очень справедливый, но он не имеет права голоса. Вице-председатель — мистер Нго — довольно придирчив и, скорее всего, будет против нас, но мы можем надеяться, что при голосовании он окажется в меньшинстве

Однажды мистер Нго преследовал бродягу до самой Маркет-стрит только потому, что тот пытался продать ему ошейник для собаки.

— Еще есть мистер Чоу…

Тут я делаю паузу, вспоминая, что этот человек довольно мил, но имеет сильное пристрастие к героину. В принципе, он мог бы проголосовать за нас, если не уснет до начала голосования.

Я продолжаю:

— Еще туда входят: мистер Круз — наполовину португалец; А-Шук, то есть доктор Ганн — наш главный фармацевт, и Просто Боб — мясник.

— Просто Боб, — саркастически откликается эхом Элоди.

— Его настоящее имя Мок Вай-Кеджунг. Можешь звать его так, если тебе больше нравится.

Элоди презрительно цыкает. Мне все равно. Сегодня нам предстоит бороться по одну сторону баррикад.

Впереди случилась авария, поэтому нам приходится объезжать по Маркет-стрит. Мы можем опоздать, и я начинаю нервно постукивать пятками. Члены комитета, как и все китайцы, очень ценят пунктуальность.

На этой улице полно всевозможных магазинов, лавочек, различных развлекательных и других заведений. Здесь продают еду, оружие, бреют и стригут, показывают пантомимы. Да и больших высоких зданий тут много: Взаимного Сбербанка, газет «Колл», «Кроникал», — соревнующихся в том, кто из них дотянется до звезд первым. Многие жители Сан-Франциско считают эти небоскребы, похожие на гигантских монстров, символом города — высокие и гордые, они заметны почти отовсюду.

Я тоже буду надменной и гордой. И обязательно выживу — с помощью Элоди или без нее.

Въехав на территорию Чайна-тауна, мы останавливаемся там, где я указываю. Затем выходим из машины, и мой взгляд падает на коробку с трюфелями.

— Вы не возражаете, если… — обращаюсь я к Уильяму.

Но прежде, чем успеваю договорить, Элоди судорожно хватает коробку.

— Это мой шоколад. И я сама его понесу.

Как здорово вдыхать родные запахи тушеной капусты с имбирем! Большинство магазинов закрыто вечером, но народ толпится у одного ресторанчика, но внутреннем дворе которого сеть площадка для фан-тан. Китайцы — особенно безработные — любит эту игру, если, конечно, могут позволить себе играть в нее.

Элоди крепко прижимает коробку с трюфелями и старается держаться около меня, заметив, как косится на нас толпа.

— Эти люди не похожи на наших идеальных клиентов.

— Тебя телосложение не устраивает? Или цвет кожи?

Она смотрит на меня злым взглядом. К нему совершенно не идут ее веселые кудряшки.

— Надеюсь, у тебя есть план?

— Конечно. Сначала я представлю им соотношение выгоды и рисков, а потом расскажу о динамике доходности.

Миссис Лоури посвятила этому не одну главу своей книги, приводя различные графики и схемы. Я изучила каждую по нескольку раз. И уж конечно, не надеюсь, что Элоди поняла хоть что-то из того, что я сейчас сказала.

— Динамика доходности… — пытается повторить она. — Мы можем также предложить систему различных поощрений при совпадении реальных показателей с ожидаемыми. При совместном банковском счете, разумеется.

Вот это да! Я чуть не падаю от удивления. А она спокойно идет дальше, стуча своими изящными каблучками. Я никак не ожидала, что эти коралловые губки умеют произносить что-то типа «совместный банковский счет».

— А как насчет оптовых скидок, — решаю я не ударить лицом в грязь, — и возврата продукции при низком спросе на нее?

Она неодобрительно качает головой:

— Никаких возвратов. У шоколада очень ограниченный срок годности. Это просто невозможно. Как мне следует обращаться к этим шести господам?

— Син-санг — это уважительное обращение.

— Шинг шинг, — пробует повторить Элоди.

— Ну, манерное, тебе будет проще говорить просто «сэр» Почти все понимают по-английски.

Мы останавливаемся у входа в здание Китайского благотворительного комитета. Оно выдержано в красных, желтых и зеленых тонах, которые, по китайским поверьям, приносят удачу, могущество и процветание. У входа — две большие каменные фигуры: лев, положивший массивную лапу на идеально круглый шар — символ могущества и власти над всем миром, и львица, играющая с маленьким львенком. Около двери кто-то стоит.

— Том! — Я так рада видеть его, что чуть не пускаюсь в пляс. Он надел свою лучшую куртку — шелковую с золотыми петлями и красивыми пуговицами спереди. Его волосы аккуратно причесаны, а лицо гладко выбрито. Он протягивает ко мне руки и обнимает, дружески и очень тепло.

Я оглядываюсь, ожидая увидеть где-то поблизости Линг-Линг или ее мать. Но в такое время на улице в Чайна-тауне появляются только мужчины.

Том бросает взгляд на Элоди и спрашивает меня по-китайски с легкой долей сарказма в голосе:

— У тебя уже новая подружка?

— Элоди, позволь представить тебе мистера Тома Ганна, сына доктора Ганна. Том, это мисс Элоди дю Лак. Ее отцу, к сожалению, пришлось срочно уехать по делам.

Том слегка кланяется, чего и требует при знакомстве этикет:

— Очень рад видеть вас здесь.

Элоди внимательно смотрит то на меня, то на Тома. Наверное, она пытается понять, что связывает меня с ним, поэтому я решаю сделать вид, что мы просто знакомые

Том открывает дверь, и мы заходим в здание. Стены внутри украшены деревянными резными панелями.

— Подождите здесь, пожалуйста. — С этими словами он исчезает за одной из массивных красных дверей, ведущих в главный зал для заседаний.

Знакомый до боли запах благовоний заполняет пространство вокруг. Элоди вся сжалась в комок. Она явно не в своей тарелке. Стоило ли вообще брать ее с собой? Но мои размышления прерывает Том, приглашающий нас в зал для заседаний.

Ну, была не была! Пришло время продавать шоколад в Чайна-тауне.

Шестеро, сидя за длинным столом, расположенным на небольшом подиуме, смотрят на нас во все глаза. И хотя я выросла среди этих людей, мне никогда не доводилось видеть их вместе за этим столом, да еще и с такими серьезными лицами. Я поневоле вытягиваюсь в струнку.

Четверо из них выглядят примерно одинаково — в традиционных китайских костюмах сам-фу: брюках и куртках; на головах — маленькие круглые шапочки, из-под которых свисают черные тонкие косички. А вот Просто Боб, который всегда был мне симпатичнее остальных и сейчас приветственно машущий мне, одет в обычную светлую фланелевую рубашку с плотными налокотниками. Он может позволить себе ходить в одеждах «иностранных дьяволов», потому что и так большую часть времени выглядит как дьявол, орудуя своим тесаком в фартуке, забрызганном кровью. В конце стола развалился грузный мистер Круз, вытянув в сторону свою подагрическую ногу. Он тоже может ходить в западных одеждах, потому что наполовину португалец.

— Добрый день, господа! — здороваюсь я по-китайски, слегка кланяясь. И улавливаю тонкий запах чая с лепестками хризантем, который они пьют. Я бы тоже с удовольствием сделала пару глотков, чтобы слегка успокоить нервы. — Прежде всего позвольте поблагодарить вас за то. что вы любезно согласились выслушать предложение маленькой скромной девушки.

Я представляю дочь мистера дю Лака. Она делает глубокий книксен, и членам комитета приходится наклониться вперед, чтобы разглядеть ее получше.

— Вы опоздали! — выпаливает мистер Нго по-китайски. После этого недовольно откидывается в своем кресле, отчего его голова совсем вжимается в плечи. Мама говорит, что люди с такой короткой шеей чрезвычайно вспыльчивы и агрессивны.

— Тысяча извинений, син-санг Нго. Простите мои нерасторопные ноги.

Мистер Нго недовольно откашливается. Элоди смотрит на меня в надежде, что я наконец начну переводить. Но мне не до этого, и я ее просто игнорирую. Кроме того, у нас столько культурных различий, что перевод требуется очень вдумчивый, а некоторые фразы лучше вообще не объяснять.

Мистер Леджунг шепотом пытается урезонить мистера Нго, а потом говорит нам:

— Садитесь, пожалуйста!

Мы опускаемся на двухместную скамеечку. Между нами — коробка с трюфелями. Том садится поодаль за маленький столик. Он здесь исполняет роль стенографиста. Том аккуратно обмакивает перо в чернильницу — ему одинаково виртуозно удается владеть как пером, так и лопатой.

И тут на углу стола я вижу розовую коробку с печеньями из «Пекарни Номер Девять». Внутри меня все переворачивается. Ох уж эти гадюки! Не мытьем, так катаньем! Том не тратит деньги на сладости. Значит, это подарок Линг-Линг и ее матери. Да уж, они тут зря время не теряют, это точно!

Элоди перехватывает мой взгляд.

— Я слышал, что ты учишься в новой школе, Мерси, — говорит мистер Леджунг по-английски с легким китайским акцентом. Тем временем мистер Чоу переводит для отца Тома — единственного, кто не говорит на этом «варварском крякающем» языке. — Молодец, что не останавливаешься на достигнутом!

— Благодарю вас, син-санг Леджунг!

Мистер Нго снова наклоняется вперед, опираясь локтями на стол. Ему трудно долго сидеть в одной и той же позе. Он говорит по-китайски:

— Девочкам совсем не нужно высшее образование. Найди себе приличного жениха, выходи замуж и рожай как можно больше деток. Нам в Чайна-тауне нужны дети.

Мистер Леджунг опять что-то шепчет мистеру Нго и снова обращается к нам по-английски:

— Мисс дю Лак, родители знают, что вы здесь?

— Нет. Так сложились обстоятельства.

— А почему месье дю Лак не присутствует на заседании лично? — спрашивает мистер Круз так грозно и громко, что того и гляди лопнут чашечки из тончайшего китайского фарфора. Но португальцы просто не умеют говорить тихо.

— Месье дю Лаку пришлось срочно покинуть город, но он очень доверяет своей дочери и уполномочил ее приехать на эту встречу и принимать любые решения. Она наследница его бизнеса, кроме всего прочего.

Месье Леджунг складывает ладони в замок и задумчиво смотрит на нас. Я вдруг понимаю, что само присутствие Элоди вызывает куда большее доверие к моей идее, чем если бы здесь был сам месье дю Лак. Мистеру Нго, например, показалась бы очень странной моя связь с таким немолодым и опытным бизнесменом.

Просто Боб закатывает рукава. Его правая рука, которой он ежедневно по много часов рубит туши, намного мускулистее девой.

— От тебя всегда можно было ожидать чего угодно, Ме́рси! — говорит он мне с улыбкой, а потом обращается к остальным: — Мать дала ей пять фунтов и послала за курицей. Ме́рси было семь. Она пришла ко мне и заявила, что ей нужно пять фунтов куриных ножек. Какая разница? Курица же! — Он хохочет, а я вынуждена потупить глаза.

— О, вы так добры, что до сих пор помните тот случай, Просто Боб!

— Да ладно тебе! Так о чем вы хотите сейчас поговорить? — нетерпеливо спрашивает мистер Нго.

— Как вы все прекрасно знаете, фабрика дю Лаков — самый крупный в стране производитель шоколада и всевозможных изделий из него. Теперь они хотели бы заручиться вашим разрешением продавать их продукцию на территории Чайна-тауна. Я полагаю, что это позволит нам — выходцам из Китая — убедительно доказать всем, что мы способны наладить бизнес и с квай ло. — Я не перевожу этот нелестный термин, означающий «белый дьявол». — Чем больше мы развиваем бизнес с такими именитыми американскими и европейскими квай ло, как месье дю Лак, тем выше будет рейтинг Чайна-тауна в целом как перспективной торговой площадки.

Мистер Нго недовольно ворчит:

— Этого партнерства не будет никогда. Квай ло не уважают нас. Они только и думают о том, как обхитрить и нажиться за наш счет.

— При всем моем глубочайшем почтении к вам, мистер Нго, позвольте напомнить одну мудрость: путь в тысячу миль начинается с одного шага.

Моя мать часто повторяла эту мудрость, когда никак не могла вытащить меня из кровати.

Члены комитета начинают спорить по-китайски, но мистер Леджунг поднимает руку — и снова воцаряется тишина.

Он обращается к Элоди:

— Пожалуйста, расскажите нам о компании вашего отца, чтобы мы имели представление о том, с каким бизнесом имеем дело.

Элоди встает, шурша оборками своего костюма.

— Конечно! Наша основная производственная площадка протянулась почти вдоль всей Бэй-стрит, там же мы держим очень успешный фирменный бутик. Однако основной доход мы получаем путем дистрибуции через бакалеи и сетевые продуктовые магазины класса премиум по всей стране. Объем наших продаж в денежном выражении составляет примерно полмиллиона долларов в год.

Том на несколько мгновений перестает стенографировать, прислушиваясь к одобрительному перешептыванию. Деньги к деньгам, тут уж ничего не попишешь.

После того как мистер Чоу переводит это для А-Шука, глаза отца Тома сужаются.

— Звучит солидно. Но какова реальная прибыль? — Доктор Ганн складывает свои узловатые пальцы в замок. Он самый расчетливый и самый дальновидный из всех членов комитета.

Теперь моя очередь переводить для Элоди.

Она изящно кладет на колени свои ручки в перчатках.

— Наш бизнес приносит стабильную прибыль вот уже двадцать два года.

— А я вот слышал, что значительная част ваших работников перешла к «Лил Бэггис», — замечает мистер Нго с усмешкой. — Может, в вашей компании все не так хорошо, как вы пытаетесь нам это представить, а?

Я ожидаю от Элоди очередной вспышки гнева. Но она лишь слегка почесывает подбородок, что придает ее лицу дополнительный шарм.

— Да, это правда: «Лил Бэттис» переманили три месяца назад несколько ценных сотрудников нашей компании, пообещав более высокую зарплату. Но у них нет ни утвержденных стандартов безопасности, ни медицинского страхования — тех самых социальных гарантий, которые, на наш взгляд, с лихвой перекрывают выгоду от более высокой зарплаты. В ближайшее время мы найдем новых работников и в течение нескольких месяцев вернемся к нашей прежней производительности.

Мужчины принимаются ворчать по-китайски. Мистер Нго качает указательным пальцем:

— Я бы не доверял этой девчонке! Вы же видите — у нее родинка подносом!

Все устремляют взгляды на Элоди.

— По словам моей матери, родинка под носом — признак того, что человек не любит сплетничать, — поясняю я, стараясь держаться максимально спокойно и отстранение

Да уж… Если бы еще несколько дней назад кто-то сказал мне, что я буду защищать Элоди, я бы ответила, что скорее рак на горе свистнет.

— Можете спросить у любой гадалки, — добавляю я.

Ага! Пусть вспомнят, кто моя мать! И не смеют пререкаться с ее авторитетным мнением.

Элоди почесывает нос в недоумении. Она не понимает, почему это нее вдруг стали так пристально разглядывать ее лицо.

— Что они говорят?

— Они обсуждают риски бизнеса твоего отца. — И, чтобы пресечь еще больше возражений, я заявляю: — Мы тут принесли образцы продукции. Попробуйте, пожалуйста!

Элоди берет коробку и несет ее к столу президиума. Ее длинные пальцы с идеальным маникюром ловко развязывают ленты. Она торжественно поднимает крышку. В коробке лежит дюжина шоколадных конфет. Каждая в своей ячейке и в красивой бумажке. Эти конфеты, на мой взгляд, еще красивее тех, что мы видели с Джеком в бутике.

— Лучше всего у нас продаются конфеты с карамельной начинкой и с клубничным кремом.

— Да это не конфеты, а драгоценные камни! — всплескивает руками мистер Чоу, который не только наркоман, но и гурман.

Мистер Нго нервно сглатывает.

— Да их и есть-то жалко! Кто будет их есть?

— Ну если фантики будут белыми, то они смогут стать прекрасными подношениями для предков и усопших, — как бы между прочим говорю я.

Элоди бросает на меня недовольный взгляд:

— Они станут отличным подарком для ваших жен, дочерей и подруг.

— Ну женщины в Чайна-тауне в большом дефиците, — ворчит мистер Нго. — Ваше правительство запретило нам брать их с собой из Китая. Вы пришли на переговоры, не зная истинного положения китайского народа в вашей стране?! Это просто оскорбительно!

Элоди краснеет как помидор. Мистер Леджунг опять пытается утихомирить мистера Нго и что-то говорит ему по-китайски.

— Конечно, мисс дю Лак знает все особенности жизни в Чайна-тауне, — встреваю я. — Она просто пытается сказать нам, что эти конфеты высочайшего качества достойны стать подарком для немногочисленных женщин Чайна-тауна, которым вы готовы преподнести, конечно, только пенное и лучшее.

Мистер Леджунг почесывает подбородок. Он серьезно задумался. Вдруг мистер Чоу берет самую красивую конфету из коробки Элоди и кладет ее целиком в свой огромный рот. В полной тишине мы все смотрим, как он долго жует, а затем шумно глотает.

— Мягкая, как желток утиного яйца, — выносит он свой вердикт.

Мистер Леджунг указывает пальцем на коробку:

— И сколько же это стоит?

— В бутике мы продаем такие конфеты по пятьдесят центов за штуку, — гордо произносит Элоди.

Мужчины начинают шумно возмущаться и выкрикивать на китайском:

— Это грабеж!

— Да за такие деньги целую коробку кубинских сигар купить можно!

Даже мясник присвистнул и чешет в задумчивости затылок.

Элоди опять раздраженно смотрит на меня, не понимая, о чем спорит комитет. Я вмешиваюсь и произношу по-английски:

— Да, на первый взгляд цена действительно высоковата. Но примерно столько же стоят некоторые товары класса премиум, уже давно продающиеся в Чайна-тауне: например, пачка чая улун или всего лишь одна ракушка с моллюском аваби. К тому же в данном случае компания дю Лаков готова предложить оптовые скидки. Преимуществ данного партнерства масса: начнем с того, что владельцы магазинов будут не только получать долю от прибыли, но и смогут увеличить количество своих клиентов…

— Это со все м не полезно! — громко восклицает А-Шук, держа в руках надкусанную конфету. Он медленно кладет вторую половину на блюдце, вытирает пальцы салфеткой и делает несколько глотков чая, тщательно прополаскивая им рот, словно пытается избавиться как можно скорее от вкуса чего-то омерзительною, случайно попавшего ему в рот. — От этих конфет в животе начнется брожение, да и чрезмерная нагрузка на сердце тому, кто их попробует, обеспечена.

— Давайте уже голосовать! — предлагает мистер Нго.

— Но… — робко пытаюсь я обратить на себя внимание.

Я же еще даже не начинала излагать свои основные доводы!

Одна из дверей открывается, и в нее просовывается голова какого-то мужчины

— Можно?

— Пока нет, — отвечает мистер Леджунг, бросай взгляд на большие часы, висящие на стене.

Мы уже превысили лимит отведенного нам времени на целых десять минут!

Мужчина кивает и закрывает дверь.

— Все, кто за то, чтобы поддержать этот проект, скажите хай, — командует мистер Нго.

Мистер Леджунг недовольно одергивает его:

— Кто здесь председатель?

— Если ни позволите… — раздается голос откуда-то сбоку.

Все поворачиваются в его сторону. И тут встает Том.

— Отец! — обращается он к доктору Гунну по-китайски. — Вы же говорили мне всегда, что ни один из продуктов не может быть однозначно полезным или неполезным. Влияние конкретного продукта на организм человека зависит от многих факторов: количества этого продукта, состояния здоровья человека, сезона и прочего. Разве вы не говорили мне, например, что хорошее вино в умеренных количествах улучшает циркуляцию крови? Неужели шоколад уж настолько хуже вина?

Вот такой он, мой Том! Я смотрю на него и широко улыбаюсь. Я знаю, что он чувствует мой взгляд спиной, хотя сейчас и вынужден смотреть прямо в глаза своему отцу. Тот сжал губы так сильно, что чуть не прокусил их до крови.

На несколько мгновений в зале воцаряется напряженная тишина.

— Ты молод и наивен, Том. Как и эти две школьницы, — говорит наконец А-Шук. Затем его колкий холодный взгляд перемещается на меня. — Если бы эти квай ло действительно хотели нам добра, то продавали бы товары нашего производства в своих магазинах. Но нет же! Вместо этого они хотят доить нас, а потом выкупать нашу же недвижимость прямо у нас из-под носа!

Мистер Круз теребит свои усики и одобрительно кивает. Просто Боб задумчиво изучает содержимое чашки. Мистер Чоу приветливо улыбается, находясь все еще под впечатлением от великолепного вкуса одной-единственной конфеты. Безучастным остается лишь мистер Нго, который ушел в себя, словно Будда.

Я вытираю вспотевшие ладошки о свои бока. Да, это правда: преуспевающие бизнесмены скупают в Китае недвижимость вот уже несколько лет, но фабрика дю Лаков не виновата в этом. Защищая Чайна-таун таким вот образом, Комитет на самом деле делает почти невозможным нашу нормальную интеграцию в здешние реалии. У китайцев должны быть неограниченные возможности в общении с представителями других стран. Они должны иметь свободу выбора места жительства, обучения и, в частности, времени и места покупки любого сорта шоколада, конечно.

Элоди отходит от президиума и снова садится на скамейку.

— Ну теперь мы можем проголосовать? — не унимается мистер Нго, показывая в направлении двери. — Нас уже ждет семья Джу-Пей для обсуждения гораздо более важных вопросов.

Мистер Леджунг тяжело вздыхает:

— Кто за то, чтобы разрешить семье дю Лаков продавать продукцию на территории Чайна-тауна, скажите хай.

Только один человек говорит хай. И это — Просто Боб. Даже если бы мистер Чоу бодрствовал к этому моменту, два голоса — все равно меньшинство. У меня подступает комок к горлу. На глаза наворачиваются горькие слезы поражения. Я словно слышу, как одна за другой рвутся те тонкие нити, что успели связать меня с колледжем Святой Клары.

Элоди зло смотрит на меня. И тут меня осеняет! Я крепко сжимаю монетку Джека у себя в кармане.

— Мистер Нго, безработица — одна из самых острых проблем в Чайна-тауне, верно?

Тот недовольно смотрит на меня, но кивает:

— Одна из самых острых, правильно.

— Тогда у нас есть еще одно предложение: месье дю Лаку сейчас нужны работники на фабрику. У нас есть много способных нетрудоустроенных людей. В их числе и члены Семейной ассоциации Джу-Пеев.

Элоди дергает меня за юбку и шипит мне и ухо:

— Ты что, спятила?

Мистер Леджунг задумчиво водит пальнем по краю сноси чашки и кивает. Просто Боб пихает в беж ми стера Чоу, который просыпается и сладко гопает, пытаясь понять, где он и что происходит. И йот нее снова смотрят на меня.

— Может, месье дю Лак наберет из числа наших людей недостающих работников себе на фабрику? И будет им платить по общей действующей ставке. А взамен вы предоставите ему право торговать своей продукцией на территории Чайна-тауна.

— Но отец же ни за что их не возьмет. Я не могу… — возбужденно шепчет мне на ухо Элоди.

Мистер Нго внимательно смотрит на нас. А мистер Чоу переводит для А-Шука.

Не давая Элоди возможности все разрушить, я тихонько отвечаю ей:

— Это, конечно, крайняя мера. Но я уверена, что твой отец не прогадает. Китайцы трудятся усерднее других. Вот увидишь. И они очень лояльны к компании, в которой работают.

Мистер Круз барабанит по столу своими огромными пальцами, от чего чашки так и прыгают на блюдцах.

— Если и рассматривать такой вариант, то только с гарантиями соблюдения полного равноправия для китайских работников на фабрике дю Лаков. К тому же каждый случай увольнения должен быть согласован с каким-нибудь ответственным лицом в Чайна-тауне.

Элоди начинает натягивать перчатки, будто собираясь покинуть зал заседаний. Она опять зло смотрит на меня. И мои последние надежды тают. Она никогда не хотела, чтобы я училась в колледже Святой Клары. Как я могла даже допустить мысль о том, что она будет бороться на моей стороне?!

— Мы сами выберем это ответственное лицо, — произносит она железным тоном.

Я замираю, не веря в то, что услышала.

— Хорошо, — отвечает мистер Леджунг и оглядывает всех еще раз. — Последний раз спрашиваю: кто за?

На этот раз хай говорят трое: мистер Чоу, мистер Круз и Просто Боб. Вот и большинство! Мистер Нго шумно сглатывает. А-Шук сидит тихо и неподвижно, словно палку проглотил.

— Ваш отец подпишет соглашение с такими условиями? — обращается мистер Леджунг к Элоди.

Та расправляет плечи и громко отвечает:

— Хай!

Перед отъездом обратно в колледж я хочу поговорить с Томом, но он уже занял свое место стенографиста и приготовился к следующему заседанию — на этот раз с семьей Джу-Пей.

На секунду наши взгляды пересекаются — и по его лицу пробегает тень улыбки. На сердце становится легко, а на душе так радостно, что мне хочется взлететь выше облаков, выше «Летающего острова»! Да пусть катится эта Линг-Линг со своими булочками, от которых только изжога и лишний вес! Я уже почти гарантировала себе полный курс обучения в колледже Святой Клары. И я снова видела Тома! Мое прекрасное настроение ничто не сможет омрачить!

В коридоре ждет Элоди. Она переполнена эмоциями.

— У нас получилось! Вот папа удивится, узнав, какой подарок я сделала ему на свой день рождения!

Я вдруг преисполняюсь благодарности к Элоди. Возможно, в том числе и с ее помощью мне удалось немного поднять престиж Чайна-тауна.

Уильям должен забрать нас через пятнадцать минут.

— Тебе еще надо к Кармен, да?

Элоди пару секунд растерянно смотрит на меня, а мотом заливается смехом.

— Ты что, Кармен это не моя подружка. Это опера! Папа купил билеты себе, маме и мне на мой день рождения.

— Ах, вот оно что! Тогда подожди меня здесь. Я сейчас!

— Ты куда это? Ты не можешь оставить меня здесь одну!

— О, это самое безопасное здание во всем Чайна-тауне. Здесь тебя точно никто не обидит. — С этими словами я решительно выбегаю из тяжелой парадной двери и несусь вниз по Клэй-стрит.

Тихонько стучу в нашу некрашеную дверь:

— Мама!

— Мерси? — слышу я такой родной голос за дверью.

— Да, это я!

Дверь не привязана, поэтому мама уже через пару секунд появляется на пороге.

— Девочка, ты так похожа на мою дочку, но она же сейчас на Ноб-Хилл живет!

— Западное крыло колледжа Святой Клары все-таки не очень похоже на Ноб-Хилл, мама, — говорю я вполне серьезно, хоть и осознаю, что мама просто дразнит меня.

Как-то она съежилась за это время… Мама ласково треплет меня по спине, и слезы застилают мои глаза. Я уже давно не плакала. И как воспитанницы колледжа Святой Клары не умирают с тоски, не видя своих родных по несколько месяцев?

— Что ты здесь делаешь? Есть будешь?

— Так, работаю над одним проектом, — туманно отвечаю я.

— Так поздно? Кто рано встает — тому Бог подает!

У меня нет времени рассказывать ей все в подробностях.

Мам, мне надо бежать. Машина уже ждет. Как вы тут?

— Да ничего новою. Разбудить Джека?

— Нет, пусть спит Можно мне просто взглянуть на него?

Я приоткрываю дверь в спальню. Джек сладко спит на животе, раскинув руки и нош

Он сбросил с себя покрывало, которое мама сделала из лоскутков старой одежды. Я аккуратно накрываю его. Мама стоит в дверях.

Джек спит с открытым ртом. И я вижу, что у него выпал зуб, а на его месте уже пробивается коренной. Вот это новости! Я уже пропустила столько важного!

На столике стоит моя миска, и рисинок в ней уже с чайную ложку.

О, Джек, я тоже очень скучаю по тебе. Когда-нибудь ты поймешь, что так действительно было нужно. Обещаю!

Я осторожно целую брата в щечку и тихонько выхожу из комнаты, чтобы не разбудить его. Уже на пороге оборачиваюсь и целую маму:

— Как папа?

— В последнее время, кажется, чуть получше. Его прачечная теперь будет обслуживать еще и отель «Валенсия». Ради этого он уже отказал нескольким проблемным клиентам.

Да уж, таких у отца, увы, больше половины. Так и норовят «забыть» в карманах носовые платки и прочие мелкие вещи, которые отец тоже стирает и гладит. За редким исключением, без дополнительной платы…

— О,это здорово!

— Да, твой отец постоянно печется о нас. С этими словами мама отводит от меня глаза.

Но я чувствую, что ей есть что еще сказать мне.

— Мам?

Она стоит молча и смотрит куда-то вдаль. Неужели она опять о своей близкой смерти? Но она качает головой и улыбается мне.

— В этом платье ты прямо настоящая леди!

В пасхальное воскресенье отец Гудвин читает нам долгую и проникновенную проповедь о каре Господней, которая настигает сынов, нарушающих волю Его. Меня, что называется, пробирает до глубины души, и я решаю никуда не бежать после службы — ведь кара Господня настигает и дочерей. Если меня исключат из-за этого, виновата буду только я сама. Это все равно что при сильном ветре открыть окно и сознательно подсунуть пальцы под его раму: шансы, что оно не захлопнется и не прищемит руку, равны нулю.

По потом я представляю Тома в качестве сотрудника фабрики дю Лаков — и этот образ вновь выводит меня из равновесия. К тому же мне отвратительна мысль, что, когда он станет там работать, меня не будет рядом.

Франческа с такой страстью и самоотдачей играет на органе, что у меня закладывает уши. Но вот служба завершена. Мы дружно выходим из церкви и направляемся в гостиную, где директриса Крауч обычно проводит беседы после службы. Ничто не может нарушить эту традицию — даже Воскресение Господне.

Лорел-Хилл находится всего лишь в нескольких кварталах к западу. Пока не успела передумать, я несусь к прачечной колледжа, находящейся на задах школьной территории, где высокий забор сменяется плотной живой изгородью. Именно здесь и сушатся белье и одежда, надежно скрытые от посторонних глаз. А вот в Чайна-тауне одежду вешают где угодно, лишь бы прищепка прицепилась.

Осторожно пробую ногой нижнюю рейку забора — вроде прочная. В квадратном внутреннем дворе сплошные котлы и трубы. Есть даже небольшое устройство для отжима и глажки. А вот отец гладит чугунным утюгом, который весит около пяти фунтов. В воздухе стоит запах квасцов и мыла. Наверное, все прачечные пахнут одинаково.

Я протискиваюсь в зазор, образовавшийся между краем высокого забора и началом живой изгороди.

Вообще на улице не жарко, но мне приятно ощущать прохладный тротуар под ногами. Каждый шорох пугает, и в течение нескольких минут я не могу отделаться от ощущения, что кто-то крадется следом. Я то и дело оборачиваюсь, в страхе ожидая, что сейчас меня схватит директриса Крауч. Но никого нет, и вскоре мысли возвращаются к тому, как бы поскорее добраться до Лорел-Хилл.

Вокруг кладбища нет ограждения. Да и зачем? Всем ведь известно, что здесь полно духов, вампиров и прочей нечисти, поэтому без особой надобности тут никто не появляется. Теневая сторона холма заросла сорняками. Когда я работала тут, такого не было. В поисках Тома я забираюсь на вершину, уставленную мраморными статуями, многие из которых совеем разрушились. Да уж, тут есть очень старые могилы.

Когда я умру, хотелось бы, чтобы на моей могиле была высечена какая-нибудь веселая эпитафия. Например: «Вольте никаких мёрси». Или знаменитая фраза Линкольна: «Сострадание приносит больше плодов, чем сухая буква закона. (Так что смелее бросайте огрызки прямо здесь!)»

Я, конечно, понимаю, что на этом историческом кладбище меня никогда не похоронят. Обрести здесь вечное упокоение еще труднее, чем поселиться в районе Ноб-Хилл. Официальное разрешение хоронить выходцев из Китая за пределами Чайна-тауна есть, но на практике еще не было ни одного случая захоронения китайца там, где покоятся американцы. Видимо, предрассудки бессмертны, в отличие от людей…

На вершине холма продувает, и я, присев на каменную скамеечку, кутаюсь в шаль.

Следы птичьего помета почти совсем залепили буквы «г» и «л» в имени человека, у могилы которого я сижу: «Джек Гласе». Ну сейчас он точно начнет отчаянно ворочаться в своей могиле. Ничего, ему полезно подвигаться, а то лежит тут уже пятьдесят лет.

Через несколько минут мои ноги коченеют так, что я почти перестаю их чувствовать. Поэтому я поднимаюсь и немного прыгаю на месте.

Консультант — так, кажется, Элоди назвала должность, которую хотела предложить Тому. От одного этого слова меня передергивает. Да она не имеет ни малейшего понятия о Томе! Том — мечтатель, изобретатель. Однажды он дотянется до звезд. Неужели она всерьез полагает, что работа надзирателя на фабрике ее отца — предел его мечтаний? Да это просто смешно!

А может, это я смешна? Стою и жду тут того, чьи чувства — если и были — давно и стремительно угасли. Том ведь не обещал мне прийти сегодня. Я просто думала, что он вспомнит и появится здесь по старой дружбе. Но, может, он отдалился от меня в последнее время потому, что не хочет брать в жены, хотя этот вопрос уже давно считается решенным. Может, он думает, что ему больше подходит Линг-Линг, и добивается того, чтобы я отступилась от него?

Медленно развернувшись, пускаюсь в обратный путь. Делаю пару шагов — и кто-то выходит ко мне прямо из кустов.

— А просто в парке, как обычные люди, встретиться нельзя?

— Это было бы слишком банально, — отвечаю я дрожащим голосом.

Фу! Надеюсь, он не заметил, насколько напугал меня

Том пришел! Мое сердце ликует! Он поднял воротник и надвинул кепку почти на нос.

— Да уж, простота и обыденность точно не для тебя. Ты не успокоишься, пока не взберешься на самую вершину.

— Ты говоришь почти как мой отец, Том. Но все мои мечты земные. Это ты рвешься в облака.

Мы садимся рядом, бок о бок. И я почти мгновенно таю, чувствуя его тепло.

— Кстати, о небе… — начинает Том, но тут же осекается, задумчиво глядя на огни города, переливающиеся где-то внизу, в липкой ночной темноте. Я скорее чувствую, чем слышу, как он шумно сглатывает, но продолжает молчать.

— Так что о небе, Том? — переспрашиваю я, слегка толкая его локтем.

Он сцепил пальцы в замок. Его сильные руки способны поднимать огромные мешки словно перышки, а ловкие пальцы могут оторвать лепесток, не повредив его.

— После заседания в пятницу у нас с отцом был тяжелый разговор. И я сказал ему, что не хочу быть фармацевтом. С тех пор он не разговаривает со мной. Но я никогда не хотел быть аптекарем, ты же знаешь.

— О, Том, мне правда так жаль! Как я могу тебе помочь?

— Да никак. Я разочаровал его, и он будет все время корить меня за это.

Боже, с каким восторгом и одновременно с какой болью в душе Том смотрит в это усыпанное звездами темное небо… Если бы он и на меня смотрел так или хотя бы с чуть меньшей долей страсти! Я закрываю глаза и представляю, как его тяжелая рука ложится мне на плечи и привлекает к себе. И я снова вспоминаю нас, лежащих на мокром песке, и вкус его соленых губ…

Не в силах больше противиться своим желаниям, я сильнее прижимаюсь к нему. Он удивленно поворачивает ко мне свое прекрасное лицо — и я целую его.

Я немного промахиваюсь и слегка ударяюсь зубами о его зубы, но он не отшатывается, а нежно поправляет меня. И вот он уже целует меня в ответ — и все тревоги и горести мгновенно отступают и улетучиваются. Мне хочется танцевать и смеяться от счастья.

Он думает обо мне. Конечно, думает!

Мое сердце бьется так отчаянно, что кажется, будто где-то в городе молот стучит по огромной наковальне. Его поцелуи становятся все более долгими и страстными. Он прижимает меня к себе еще сильнее — и вот уже нет в этом мире никого, кроме нас двоих, и нет никаких правил, кроме наших… Ну почему этот момент не может длиться всю жизнь?

Но вот Том резко отодвигается от меня.

— Мерси! — тяжело дыша, говорит он, словно не имя мое произносит, а просит пощады. — Тебе нельзя влюбляться в меня!

— Поздно, я уже!

Снова пододвигаюсь к нему, собираясь продолжить изучать Тома с нового для меня ракурса. Серп луны, похожий на рыбу с полным брюхом икры, уже очень высоко — у нас не так много времени осталось.

Но вместо его теплых губ вокруг меня только холодный воздух. Том выглядел так, словно раздавил черепаху: слегка выведен из себя и очень озадачен. Он снова шумно сглатывает, явно пытаясь подобрать нужные слова.

— Таких, как ты, Мерси, больше нет. Ты заслуживаешь намного большего, чем я. Молчание.

— Что?

Еще несколько секунд тишины. Сейчас он услышит, как разрывается мое сердце. Он влюбился в Линг-Линг? И пытается осторожно сказать мне об этом?

— Есть в Сиэтле один человек, который разрабатывает летательный аппарат. Алюминиевый двигатель, мощность в двадцать лошадиных сил… Это намного больше, чем у братьев Райт. Настоящий прорыв! И он ищет пилота-испытателя.

— Сиэтл… — Слава всем богам, что это все-таки не Линг-Линг! Но… — Штат Вашингтон? Это же за тысячу миль отсюда!

Том молча кивает.

— А я-то думала, что ты все еще совершенствуешь свой воздушный шар.

— Я выжал из него максимум. Вчера он у меня был в небе два часа. Но аэропланы — это как птицы. За ними будущее. И это мой единственный шанс прикоснуться к чему-то в самом деле великому.

Вокруг моей ноги вьется листочек, но я безжалостно давлю его ногой. Я всегда поддерживала Тома во всех начинаниях, восхищалась его большой мечтой, но вот сейчас, когда у него появился реальный шанс исследовать небо, от одной мысли об этом у меня внутри все переворачивается и становится безумно страшно за его жизнь.

А как же мой план насчет продажи травяных чаев? Да, я никогда не предлагала ему уйти в это поле деятельности, я просто думала, что мы поженимся и все сложится само собой…

— Но ты же вернешься!

Он молчит, и каждая следующая секунда этого тягостного молчания ранит меня сильнее предыдущей. Нет, он не любит меня. Какая же я дура! Он целовал меня просто в ответ на мой поцелуй. Или даже из жалости.

— Я уезжаю во вторник на рассвете, — наконец произносит он. — Капитан Лу сказал, что берет меня на борт своего судна. Он даже разрешил взять с собой «Летающий остров».

Тот самый зеленоглазый корабль «Благословенный»! Я тупо смотрю вперед, в пустоту. Том накидывает на меня свое пальто, но мне не становится теплее — холод идет изнутри.

Мы снова молчим. Я съеживаюсь, как раненый зверек. Мы же выросли вместе. А как часто мечтали, глядя на луну и прокладывая между звездами наш с ним путь…

Том вдруг показывает пальцем куда-то в гущу городских огней и говорит:

— Смотри, сколько же там всего интересного! И я знаю: твоя судьба именно там. И непременно счастливая судьба. Придет время, и у тебя будет самый большой дом в Ноб-Хилл, веришь? И свой бизнес. Непременно! И все эти квай ло станут почтительно здороваться с тобой.

Однако я слышу в его словах лишь жалость. Иногда се прикрывают комплиментами, словно осла шелковой попонкой. Я ничего не говорю в ответ, и Том жестко добавляет:

— Мерси, не надо меня ждать!

Мама говорит, что жизненный опыт приходит с болью: боль первых шагов и синяков, боль от потери первого зуба, боль первых скандалов с родителями и боль первых поражений. С каждой новой болью мы. делая шаг вперед, взрослеем.

Если это так, то сейчас я мгновенно превратилась в старушку: настолько сильна боль от его слов.

Мне хочется ударить Тома, сказать, что он предатель… Но почему? Только потому, что ему нужно нечто большее, чем обыденная жизнь и мечты о совместном будущем? Американцы женятся для того, чтобы любить друг друга. А мы всегда считали себя американцами. Несмотря на то, что город думает иначе. Вышла бы я за Тома, если бы не любила его? Не знаю. Я не знаю, как это — не любить Тома.

— Ты, конечно, заслужил право на небо, — говорю я: не хочу расставаться с ним на печальной ноте, от этого нам обоим будет еще тяжелее. Мне просто придется принять, что наша крепкая дружба никогда не перерастет во что-то большее. — Просто обещай, что всегда будешь находить дорогу на землю…

Он еле заметно улыбается. И от этого моя душевная рана кровоточит еще сильнее.

Сплю я очень беспокойно, и мне все время снится Том. Он летит слишком высоко и быстро — я не могу дотронуться до него. Да еще эти шорохи и завывания… Я то и дело просыпаюсь, а потом снова проваливаюсь в очередной кошмар и опять вижу Тома. Но теперь он холодный, как мертвец, и в глазах его — пустота. А вместо рта — огромная черная дыра. Да это же рот голодного духа!

Наконец наступает рассвет, и с ним прекращаются мучения. Я просыпаюсь вся в поту и с мокрыми от слез щеками. Том скоро взойдет на борт «Благословенного» и поплывет к новым горизонтам своей жизни. А я-то, дурочка, думала, что он всегда будет рядом. А может, люди как лодки: одни заходят в гавань, другие выходят из нее и очень редко возвращаются…

— Джой-джин! — шепчу я. Так я мысленно прощаюсь с Томом, говоря ему по-китайски «До новой встречи!». Наверное, он никогда не станет моим мужем или партнером по бизнесу. Но может, его лодка когда-нибудь все же вернется в мою гавань?

Директриса быстро тащит меня через сад в гулкую тишину капеллы. У самого входа она вдруг резко останавливается:

— Меня уверяли, что с вами, мисс Вонг, не будет никаких проблем, что вы хотите повысить свои шансы занять свое место под американским солнцем. И что? За то короткое время, что вы здесь, с вами одни проблемы! — Она тычет в меня обломком линейки. — Сначала этот фарс с чайной церемонией… Я видела настоящую чайную церемонию! Так вот, там никто не отгонял духов специальной щеточкой. Да и заварка не была такой крепкой.

У меня опять голова идет кругом. Недооценила я эту директрису. Она, похоже, готова раскусить меня.

— А теперь еще и эта выходка! Я шумно вздыхаю.

— Я не знаю, кто вы на самом деле и зачем здесь, но я глаз с вас не спущу! Я уже послала запрос в ту самую школу Гвок Джай Хок Хау, в которой вы якобы учились… И что-то они пока молчат насчет вас…

Ужас, просто сердце в пятки! Она запомнила и эту белиберду?! Да еще так старательно произнесла выдуманное мной название! А что будет, когда она получит свое письмо обратно с пометкой «адресат отсутствует»? Это, конечно, случится еще через пару месяцев, но тогда мне уж точно не сносить головы. Я почти выполнила то, о чем договорилась с месье дю Лаком, но, похоже, теперь каждый день моего пребывания в этом колледже может оказаться последним.

— Вы не посмеете посрамить наш колледж, понятно?!

— Да, мэм.

Фыркнув, она удаляется, гневно дыша и гордо подняв голову.

В церкви тихо и прохладно, и постепенно мои щеки перестают гореть. Но все равно от стыда мне хочется забиться в какую-нибудь щель. Медленно иду к скамейке для исповеди и почти падаю на нее.

За деревянной перегородкой вижу гладко выбритое лицо отца Гудвина. Зачем эта ширма? Я больше чем уверена: он слышал отповедь директрисы, слово в слово.

Медленно крещусь:

— Прости меня, Господи, ибо я согрешила!

— Когда вы в последний раз были на исповеди? — раздается ровный и спокойный голос отца Гудвина.

— Кажется, год назад… Может, два… — Буду говорить правду и только правду.

— И в чем вы хотите покаяться теперь?

— Прошлой ночью я выходила за территорию колледжа, — бормочу я сдавленным голосом. — Я знаю, что это запрещено, но в Чайна-тауне… в Китае… Мы часто называем Китай Чайна-тауном… я все!да ходила туда, куда хочу. Я привыкла быть свободной.

— Понимаю, дитя. Тебе здесь нелегко.

— Да, святой отец!

Я прислоняюсь лбом к деревянной перегородке, чувствуя, что за ней меня действительно пытаются понять

— Ты знаешь десять заповедей? Они помогают Господу вести нас по пути истинному. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, но… — Я прикусываю язык. Надо бы мне покорно помолчать. Не стоит возражать святому отцу. У него же такие связи! И не только в этом мире.

— Но? — переспрашивает он.

С другой стороны, если бы я никогда не пробовала сойти с проторенной дорожки, меня не было бы сейчас здесь.

— Я не хочу, чтобы вы посчитали меня заносчивой и упрямой, но иногда мне стоит больших усилий идти в ногу со всеми. — Слезы опять подступают, и я больно щиплю себя за коленки.

— О чем вы, дитя мое?

— В те моменты, когда мне заявляют, что я чего-то не могу, мне больше всего на свете хочется тут же доказать обратное. Мама говорит, что в этом виноваты мои широкие скулы.

Даже укус терпуга ничему не научил меня. Мать много раз просила держать рыбин только за хвост. Но кто же знал, что он прокусит даже мешковину?

— Это хорошо, что вы признаете свою слабость. Я шумно всхлипываю и вытираю нос рукавом своей униформы.

— Иногда я не считаю это слабостью. Мне кажется, что это и есть одно из моих главных достоинств.

Когда я устраивалась на работу на кладбище, мистер Мортимер предупредил, что люди не хотят никого видеть, когда навещают могилы предков. И уж тем более — желтолицых! И я сразу ринулась доказывать ему обратное: многих успокаивает просто живое человеческое участие и неважно, какого цвета — желтое, коричневое, черное или цвета индиго — лицо у оказавшегося рядом. Главное — с этим человеком можно поговорить, что называется, облегчить душу.

Святой отец издает звук, похожий на смешок.

— Американский поэт, Ральф Уолдо Эмерсон, говорил: «Не иди туда, куда ведет дорога. Иди туда, где дороги нет, и оставь свой след».

— Какие прекрасные слова!

— Да, но не думаю, что Эмерсон призывал к непослушанию. Правила придуманы для того, чтобы оградить нас от опасностей. Подумайте о том, дитя мое, что мисс Крауч прежде всего защищает всех вас. А теперь скажите мне, я правильно понимаю: вы раскаиваетесь в своем поступке?

Я безвольно обнимаю свои колени:

— Да, святой отец!

— Рад слышать. Вы еще хотели бы в чем-то покаяться?

— Нет.

— Хорошо, дитя мое. В качестве наказания вы прополете сад перед часовней.

— Благодарю вас, святой отец.

О, пропалывать я могу часами!

И вот вечером я взбираюсь по лестнице на чердак. Около двери в нерешительности останавливаюсь. Сердце стучит где-то в горле.

Голодных привидений не существует! Голодных привидений не существует!..

Осторожно открываю дверь, держа под мышкой свою ночную рубашку. Чердак огромен и практически пуст. Напротив одного из окон стоит деревянный стул, а в углу брошен обыкновенный матрас. Все это принесено сюда специально для меня? Или до этого здесь спал кто-то другой, чье шарканье и завывание и заставляло нас ночами трястись от страха?

Иду мимо деревянных стропил, поднимающихся к самому потолку. Зажигаю лампочку над постелью. На одной из балок висит ярко-желтый зонтик. Забавно. Разве привидениям нужны зонты?

И вообще, на чердаке теплее, чем внизу. Снимаю шаль, вешаю ее аккуратно на стул и открываю окно. Свежий воздух мне сейчас не помешает. Пожалуй, здесь довольно уютно. И мне не придется засыпать под храп этой мисс Модные Туфельки.

Небо сегодня сапфирно-голубое, а у самого горизонта к этому великолепию примешиваются охристые тона. Оно приветствует меня, как старый друг, тоску по которому ты не осознаешь, пока не встретишь его случайно после долгой разлуки.

Как бы мне хотелось, чтобы ты стоял сейчас рядом. Черный Джек! С этой высоты открывается такой завораживающий вид: подсвеченные закатным солнцем дома переливаются как жемчужины, а в небе проносятся стаи чаек…

Моя следующая мысль, конечно, о Томе. Может, он уже превратился в настоящего морского волка. Может, однажды мы станем одной командой на корабле и он влюбится в море больше, чем в небо. А может, я когда-нибудь стану птицей и поднимусь высоко-высоко…

— Мерси?

Я оглядываюсь и с удивлением обнаруживаю, что в дверях стоит Кэти.

— Как тут — очень страшно?

— Да отлично здесь! Входи.

Она смотрит назад, на лестницу, потом делает несколько боязливых шагов вперед. Из-под шали у нее торчит какой-то сверток.

— Ты точно знаешь, что здесь нет… Сама понимаешь кого.

Я уверенно качаю головой:

— Мне кажется, что твое привидение — это просто кто-то очень романтичный, приходящий иногда сюда, чтобы полюбоваться видом из окна. — Я, конечно, не на все сто уверена в этом, но делаю вид, что так оно и есть. — Садись вот сюда! — Я пододвигаю Кэти единственный стул.

Она закусывает губу, нервно передергивается, а потом садится на матрас.

— Вот, я принесла тебе кое-что перекусить. — С этими словами она протягивает мне сверток.

— Спасибо, ты так добра!

Мама говорит, что заботливый человек станет хорошим другом, в отличие от того, у кого полно забот.

От свертка пахнет сыром. Вообще в Китае сыр не очень-то едят. Но из уважения к Кэти начинаю жевать, изображая зверский аппетит.

Я хотела поблагодарить тебя и… извиниться, — бормочет Кэти.

— Я сделала то, что должна была сделать. Но вот зачем ты пошла за мной ночью?

— Ну, Хэрри думала… — Кэти опять закусывает губу. — Она думала, что ты шпионка.

Я — шпионка? Обхохотаться можно! Да уж, если бы я была шпионкой, то точно выбрала бы себе объект изучения поинтереснее, чем девицы, совершенствующие навыки хорошего поведения.

— Угу. И ты решила проверить…

Кэти пристыженно кивает:

— Я хотела доказать Хэрри, что она неправа. Сама я никогда не думала, что ты шпионка.

— А знаешь, ты могла бы стать отличной владелицей ритуального агентства: ты тиха и неприметна, как ночной туман. И ты что, кралась за мной до самого кладбища?

— Нет. Мне было очень страшно. Ты что… ходила к кому-то на могилу?

Я улыбаюсь. Нет, про Тома я ей лучше рассказывать не буду.

— Понимаешь, я люблю наслаждаться видами с холмов и гор. Когда смотришь на мир сверху, он кажется не таким уж и страшным.

— Да ты вообще не из боязливых. Ни Элоди не боишься, ни привидений…

— Я? Что ты! Я та еще трусиха. А еще я все время переживаю за братишку. Ему всего шесть, и у него очень слабые легкие.

— Печально… Но у него есть ты! Если о человеке кто-то беспокоится, значит, у него все хорошо. У меня вот есть бабушка. — С этими словами Кэти подтягивает к себе колени и обнимает их. — А вот у Хэрри, кроме меня, никого нет. Отец никогда не любил ее, потому что всегда хотел сына. Когда Хэрри исполнилось четыре, он вынудил ее мать отказаться от нее.

Жуть… Интересно, Хэрри тоже ненавидит теперь цифру четыре? Остаться без родителей в миллион раз хуже, чем получить на день рождения в четыре года четыре удара Или даже уронить в канализационный люк четыре доллара, которые дала мама.

— Ужас какой! Семья никогда не должна предавать человека!

— Ну не были они толком никакой семьей… — Кэти украдкой бросает на меня взгляд. — Хэрри сама хотела извиниться, но не смогла: уж очень она боится этого привидения.

— Извиниться за что?

— За то, что считала тебя темной лошадкой.

— Кем?

— Ну шпионкой. Не тем, за кого ты себя выдаешь.

Я смотрю на Кэти сквозь дырочку в куске сыра и чувствую себя виноватой. Что они подумают, когда узнают, что Хэрри была права?

Кэти от волнения грызет нотой.

— В прошлом году директриса Крауч чуть не высекла меня за то, что я громко повздорила с одной девочкой, которая назвала Хэрри истеричкой. Но Хэрри не истеричка. Она просто иногда очень сильно нервничает. В итоге вместо порки директриса перевела меня на обучение в другую группу — к тем, кто здесь уже второй год.

Ах вот почему она выглядит еще совсем ребенком по сравнению с нами!

— Но вообще я ей за это очень благодарна. Она каким то образом поняла, что здесь мне будет комфортнее Так что она сделала мне одолжение.

Снизу раздается сигнал отхода ко сну, и Кэти вскакивает.

— Ой, побегу, — торопливо произносит она. — Если привидение все же придет, спускайся к нам.

Какая же она все-таки милая!

— Хорошо, буду знать куда бежать. Спасибо! Если привидение все-таки придет, я просто угощу его сыром.

Для меня утренняя стирка — почти не наказание. Но остальные ворчат так, будто их отправляют в тюрьму. Недовольство высказывают все, кроме Франчески.

И вот ровно в три утра мы с фонариками направляемся в прачечную. В отличие от остальных воспитанниц, я не надела форму колледжа — предпочла стирать в более удобной для меня одежде: стеганых штанах и куртке.

Не слышно ни единого звука. Кэти марширует, словно отправляется прямиком на войну. Хэрри крадется на цыпочках, а Руби то и дело подталкивает спящую на ходу и чуть не падающую Минни Мэй, которая подвязала волосы широкой желтой лентой, чтобы те не лезли в глаза. И никто не надел шляпок.

И вот мы все забиваемся в прачечную. В дальнем углу — печь, а рядом с ней — дверь, ведущая, надо думать, на тот самый задний двор, по которому я кралась ночью. Кто-то уже развел в печи огонь. Гора одинаковых синих платьев возвышается на бетонном полу с дренажным люком в центре, таким же, как в прачечной отца. Здесь одно-единственное окно, и оно не спасает от постоянной сырости, а также стойкого запаха квасцов и мыла. Эти запахи, наверное, уже пропитали стены насквозь.

Деревянное Лицо выглядит так, будто ее притащили сюда голой. Она нервно почесывает шею и все ходит вокруг четырех огромных корыт, в каждом из которых лежит по стиральной доске. Да уж, эта проклятая цифра не оставит меня в покое никогда…

— Я не могу ничего делать, пока не съем хоть что-нибудь! Я сейчас в обморок упаду! — Деревянное Лицо заглядывает поочередно в каждое корыто, словно надеется найти там еду.

Воспитанницы молча глазеют на горы белья и маленькие корытца, в которых с трудом уместится одно платье. Ой, я сейчас лопну от смеха: они думают, что в них им и придется стирать! Хотя что я удивляюсь? Они же не знают про задний двор.

Элоди смотрит на меня с ненавистью и укором. Она открывает было рот, чтобы произнести очередную гадость, но не смеет. Я отвечаю спокойным взглядом прямо ей в глаза. Ну же, атакуй! Это по твоей вине нас загнали посреди ночи в душную прачечную.

— Так, давайте не будем тупо стоять здесь как коровы, — говорит она наконец. — У нас по четыре комплекта формы. Пусть каждая постирает свои платья — и дело с концом. — Она бросает на меня еще один злобный взгляд и запускает руки в гору одежды. — Так…

Мы молча разбираем свою форму. Элоди швыряет по одному своему платью в каждое из четырех маленьких корыт:

— Летти, ты будешь стирать вот здесь! Индиа, Виолетта и Мэри — вот ваши корыта. А я буду присматривать за вами

Забавно смотреть, как Элоди, ничего не зная про стирку, заставляет своих подружек стирать свои платья. Я же, вспомнив слова миссис Лоури о том, что молчание — самый мудрый ответ, решаю просто понаблюдать за происходящим.

Деревянное Лицо хнычет и вытирает нос рукавом:

— Мама тут же заберет меня отсюда, узнав, что нас заставили стирать. И теперь я не смогу подарить свой платочек парню из Уилкс-колледжа!

— Соберись! — командует Элоди. — Твоя мама ничего не узнает, если ты сама не распустишь нюни и не расскажешь ей!

Пара чайников начинает кипеть. Мэри Стэнфорд нервно пожевывает кончик своей косички:

— Ну вот, хоть чаю сможем попить!

— Не глупи! — продолжает командовать Элоди. — Этот кипяток для стирки! Минни Мэй, Руби, разлейте кипяток по корытам. Остальные пусть ждут воду в порядке очереди.

Руби переглядывается с сестрой, но потом обе молча делают то, что приказала им Элоди. Чтобы перенести горячие чайники, они берут толстые прихватки.

Как вообще представляла себе стирку директриса Крауч? С таким же успехом она могла бы заставить этих белоручек подковать лошадей!

Кэти упирает руки в бока:

— Это нечестно! Мы так никогда не закончим вовремя!

— Слушай, ну тут только четыре корыта, а нас одиннадцать! — констатирует Элоди. — Поэтому логично, что мы, как представители самых знатных семей, будем стирать первыми.

Франческа недовольно цокает языком и смотрит на дверь, ведущую на задний двор. Может, она тоже там бывала?

Минин Мэй недовольно складывает руки на груди:

— Руби имеет такие же права, как и вы.

Элоди и ее подружки прыскают со смеху.

— Как говорит мои мама, осел останется ослом, хоть ты осыпь его звездами, — язвит Элоди, поправляя свои локоны. — Так что на свои вечно воняющие вялые сорняки ты вряд ли поймаешь принца…

На лбу Руби проступает «висящий клинок». Она непроизвольно хватается за приколотую к груди свежую веточку розмарина, и на ее лице отображается такая боль, что мне хочется немедленно подскочить к Элоди и треснуть ее по башке.

Бант на голове Минни Мэй начинает отчаянно дрожать, когда она резко поворачивается к Элоди, крепко сжимая кулаки. Я никогда не видела такого злобного выражения на ее почти детском лице. Ой, сейчас что-то будет…

Я откашливаюсь:

— Ну, чем быстрее Элоди и эти четверо постирают, тем быстрее сможем постирать мы. Давайте пока вынесем наши платья на задний двор. Проветрим их, пока все равно приходится ждать!

Франческа переглядывается со мной и одобрительно кивает:

— Отлично! Как сказал Шекспир, «в ложной ссоре нет истинной доблести». — С этими словами Франческа кладет свое белье в корзину и направляется к двери.

Я делаю то же самое.

Элоди победно улыбается:

— Я рада, что все со мной согласны! Не волнуйтесь, пара молодых людей и для вас останется!

А я рада, что Кэти, Хэрри и близняшки идут за нами. Оказавшись во внутреннем дворе, мы зажигаем фонарики.

Все, кто пошел за нами, с удивлением оглядываются вокруг

— Что это? — недоумевает Кэти.

— Это как раз то, что нужно для правильной и быстрой стирки, — тихо поясняю я.

Минни Мэй радостно смеется, а Кэти от удивления роняет корзину:

— Боже правый! А я думала, что здесь плошали для крокета или что-то в этом роде!

— А зачем тогда эти маленькие корыта внутри? — не унимается Руби.

— Наверное, для ручной стирки нижнего белья и мелких вещей. — По крайней мере, мой отец всегда стирал такие вещи отдельно в похожих емкостях.

— И ты знаешь, как работают все эти штуки? — спрашивает Минни Мэй, заглядывая в один из медных котлов.

— Мы не будем стирать в них, — твердо отвечаю я. — Наши шерстяные платья сядут от горячей воды.

У Минни Мэй, что называется, отваливается челюсть:

— То есть Элоди и ее подружки испортят платья?

Я улыбаюсь:

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Пару мгновений все пытаются прийти в себя от услышанного. Но потом мы дружно хохочем. Элоди и ее свита явно заслужили гораздо большего разочарования за свои гадости.

— Я много раз видела, как стирают наши слуги. Каждый выполняет только одну операцию — так получается быстрее всего. — С этими словами я бросаю все платья в большое алюминиевое корыто и при помощи насоса наполняю его водой. — Кэти, наполни второе! В нем будем полоскать.

Кэти сразу принимается за работу.

Франческа засыпает в мое корыто мыльную стружку из коробки, а затем берет два валька. Мы начинаем активно работать ими, взбивая мыльную пену. Остальные смотрят разинув рты, словно мы все находимся не и прачечной, а как минимум и опере. Я же отдаюсь стирке со всем усердием. Хорошенько отдраив все платья, мы отжимаем их и перебрасываем во второе корыто — для полоскания. Я беру большую деревянную палку и аккуратно отбиваю платья, чтобы из них вышло все мыло.

— А можно я попробую? — Хэрри перехватывает у меня палку.

И тут я замечаю, что, когда она улыбается, на ее щечках появляются ямочки, такие же, как у Кэти. Ух, я даже проснулась и взбодрилась!

— Спасибо, Хэрри! Кэти, когда Хэрри закончит полоскать, прокрути платья через пресс для отжима! — С этими словами я киваю в сторону устройства, представляющего собой валики, через которые необходимо пропускать белье, крутя рукоятку. — Только смотри, береги пальцы! Минни Мэй и Руби будут развешивать выжатые платья. Как одолеем пару-тройку партий, можем поменяться, чтобы всем было интересно. Да и быстрее так!

Мы с энтузиазмом принимаемся каждая за свою работу. Кэти так понравилось крутить рукоятку пресса и у нее так хорошо получается, что мы решаем оставить эту работу полностью за ней.

— А я ведь раньше играла в бейсбол с мальчишками, — хохочет она, показывая свои бицепсы. — Видите, какие у меня сильные руки?

С лучами первого солнца, пробивающимися сквозь ночную тьму, где-то в начале пятого, мы с Франческой уже развешиваем последние платья, а Хэрри и Руби ополаскивают корыта. Минни Мэй падает как подкошенная. Она вся в поту. Кэти ложится на траву рядом с ней.

— Ура! Мы справились! И у нас даже есть время привести себя в порядок, — радуется Минни Мэй. Она придирчиво разглядывает свои руки, красные и сморщенные от долгой работы в воде. — Мама упала бы в обморок, если бы увидела сейчас мои руки. Надеюсь, это не навсегда?

— Конечно, нет, — успокаивает ее Кэти. — Но если ты хочешь, чтобы твои ручки поскорее снова стали красивыми, смажь их свиным жиром. Моя бабушка так делает.

Минни Мэй обмахивается подолом юбки:

— Ты все время твердишь про бабушку. А что, мамы у тебя нет?

— Мои родители погибли в результате несчастного случая, когда я была еще совсем маленькой. Меня вырастила бабушка.

Франческа вынимает изо рта последнюю прищепку и закрепляет ею платье.

— А как вообще живут в Техасе?

Вот это да! Первый раз слышу, чтобы Франческа разговаривала с Кэти. Кэти постукивает ботиночками.

— Ну, уйма прекрасных видов, если, конечно, вы любите земляные отвалы, — у нас повсюду карьеры и рудники. А летом воздух становится таким влажным, что его можно скорее пить, чем дышать им. Моя бабушка так устала от жары, что однажды отрезала свою длинную косу и продала ее за пять долларов, на которые купила себе красивую шляпу с широкими полями.

Руби вытирает руки о подол и подсаживается к сестре:

— А мне бы хотелось узнать, как живут в Китае… На мгновение я забываю, что я-то для них — из Китая. Но быстро выхожу из ступора.

— Ну, там много гор и рек.

Руби вопросительно смотрит на меня, явно ожидая более Подробного описания.

— Например, в Китае есть горная цепь, состоящая из так называемых колонн естественного происхождения. Они выглядят как огромные пальцы высотой примерно сто футов каждый. И на них растут деревья. А в пору цветения ветер разносит волшебный аромат на сотни километров. И вокруг много разной живности: от ящериц до забавных обезьянок.

Каждый раз, когда отец рассказывал нам о своей волшебной стране, где он провел юность, его голос менялся, становясь таким мелодичным, словно с его шеи сняли невидимую давящую цепь. Однажды я спросила отца, не хочет ли он вернуться в Китай. Он постучал пальцем по моему лбу и ответил: «Мужчина не может вернуться к матери, если женился, но это не значит, что он должен забыть свою мать».

Девочки завороженно смотрят на меня, будто я только что поделилась с ними вселенской мудростью.

— Звучит просто потрясающе, — мечтательно произносит Минни Мэй.

Руби кивает:

— Вот возьму и уеду в Китай. А ты будешь моим гидом.

Она хочет отправиться в путешествие со мной? Вот это да!

— Договорились! — отзываюсь я. Хотя но правде сказать, эта страна для меня такая же загадка, как и для нее.

Хэрри встряхивает руки — и брызги попадают на Кэти.

Та произносит с деланий строгостью, блестяще пародируя директрису Крауч:

— Любой проступок будет караться незамедлительно и без всяких снисхождений!

Мы все дружно смеемся.

— Вот же калоша старая, — вздыхает Минни Мэй, снова придирчиво разглядывая свои красные руки. — И что она именно к нам пристала?

Франческа отирает пот со лба.

— Вообще директриса Крауч не такая уж и злыдня. И не всегда она была старой калошей. У нее даже был поклонник.

— У директрисы Крауч?! Откуда ты знаешь? — недоумевает Минни Мэй.

Франческа убирает затяжку на одном из платьев.

— На столе в ее кабинете стоит фото. Оно подписано: «Моей дорогой Аннабель».

Как странно, у директрисы Крауч, оказывается, тоже есть имя… Да и представить ее молодой я не могу. Может, в ее синих глазах было тогда теплое море, а не колючий лед?

Небо распускает свой павлиний хвост, хотя солнце еще и не взошло толком. Где-то лает собака, — и вскоре то тут, то там раздается ответный лай.

Задняя дверь прачечной распахивается, и из нее торжественно выступает процессия под предводительством царственной Элоди. Но увидев на веревках всю выстиранную нами одежду, она чуть не падает. Остальные все еще щурятся от первых солнечных лучей.

— О, bonjour[18]! — щебечу я. — On as très beau temps, n'est pas?[19] — He зря я все-таки учу здесь французский!

Элоди сопит, как огнедышащий дракон.

— Ты, змеюка мелкая! — шипит Элоди. — Ты с самого начала знала обо всем этом!

Я спокойно потираю подбородок.

— Если бы у меня было время, я показала бы тебе, как правильно отжимать белье, но мне нужно успеть привести себя в порядок перед завтраком. Так что au revoir[20]! И не волнуйтесь, мы, так и быть, оставим для вас парочку джентльменов из Уилкс-колледжа. — Фу, как от Элоди воняет квасцами и сыростью!

Но не успеваю я ступить и шага, как кто-то больно хватает меня за волосы. В следующую секунду я уже лежу на бетонной дорожке. Надо мной нависает обезображенное гневом лицо Элоди. Она сейчас задушит меня!

— Ты, вонючая крыса подвальная!

Я пытаюсь стряхнуть ее с себя, пробую ударить ногой в спину, но она довольно сильная и прямо-таки пригвоздила меня к земле. Сейчас это чудовище сожрет меня заживо! Мне удается высвободить одну руку — и я тут же хватаю эту гордячку за ее аристократический нос. Она все еще пытается душить меня, но я не ослабляю хватки, уже представляя себе, как раздуется теперь ее лицо. Вокруг нас писк и визг.

— Вали ее, бей ее! — подбадривает меня Кэти.

— Боже, да они с ума сошли!

— Зовите директрису Крауч!

— Но тогда нам веем несдобровать!

И вдруг я слышу сильнейший треск, словно трещит сам воздух вокруг меня. Я что — провалюсь в ад за все мои греховные мысли и дела? Но рыбки-то золотые за что?!

Земля и правда начинает уходить у меня из-под ног. Но трясется все вокруг! И все сильнее! И вот уже и я, и фонтан, и сад — словно на гребне гигантской волны. Я падаю на землю вниз лицом и как будто бы перестаю дышать. Но краем уха слышу, как разбиваются стекла и все начинают кричать.

Что это — конец света?! Война началась?! Метеорит упал?!

Рядом со мной с шумом и треском валится вековое дерево. Меня обдает грязью с головы до ног. Вскрикнув, начинаю отчаянно тереть глаза. Пытаюсь встать — но я словно не на земле, а на галопирующей лошади! Деревья качаются и падают, кирпичи летят градом. Мать-земля гневно дышит.

Это землетрясение!

Меня хватает только на то, чтобы закрыть руками голову и надеяться, что сверху не упадет что-нибудь тяжелое. Запах влажной земли смешивается с запахом моего собственного страха. Я съеживаюсь, стараясь стать как можно меньше.

Мы уже и раньше ощущали легкие толчки в Чайна-тауне, но таких сильных — никогда! Самым страшным тогда было падение распятия в алтаре. Все говорили, что так предки сердятся на нас, но это можно было исправить очередным торжественным подношением в виде дорогого вина и хорошей еды.

Мама считает, что землетрясения случаются, когда тигр, символизирующий энергию инь и управляющий миром людей, вызывает на бой дракона, который является символом энергии ян и управляет императорами — наместниками богов на земле. Тигр и дракон постоянно контролируют друг друга, и если один из них начинает злоупотреблять своей властью, другой вызывает его на бой, и они сражаются, пока баланс и гармония не восстановятся. Сейчас, похоже, на небесах случилось что-то невиданное, раз битва такая жестокая и нас так трясет.

Примерно секунд через шестьдесят — которые кажутся мне шестьюдесятью годами — земля перестает дрожать. Я лежу, не в силах пошевелиться. Кажется, все мои внутренности тоже разрушились.

Постепенно распрямляюсь и начинаю молиться христианскому Богу, чтобы с моими родителями и братом все было хорошо. Мне не приходилось видеть землетрясения, которые распространялись бы дальше, чем на три квартала. А до Чайна-тауна отсюда целых три мили.

Еще минуту назад все было наполнено звоном стекла и душераздирающими криками, а теперь наступила гнетущая тишина. Я пытаюсь встать, но следует новый толчок — и опять треск деревьев и звон стекла.

Через пару секунд из двери, ведущей на задний двор, выбегают Кэти, Хэрри и Франческа. Они видят меня и сразу подбегают.

— Дверь главного входа заклинило! — кричит Кэти, помогая мне встать на ноги.

Хэрри видит у фонтана мертвую рыбку — и ее лицо становится белее подушки, что у нее в руках. Бо́льшая часть поды из фонтана уже утекла в образовавшуюся трещину. А в небе я вижу только несколько черных птиц… То тут, то там все еще падают кирпичи. Мы с девочками бежим вглубь сада.

— Смотрите! — в ужасе кричит Франческа.

То, что еще сегодня утром было аккуратными ровными грядками, перепахано так, будто здесь поработали гигантские кроты. Апельсиновое дерево, оберегавшее грядки с пахучими травами от пересыхания, отчаянно скрипит, а потом с шумом и треском валится.

Надо бежать отсюда! К забору! Вон туда! — Я показываю на проем в заборе, который образовался от упавшего дерева.

Пригнув ветку, даю девочкам возможность одной за другой пролезть через забор. Следую за ними, хотя ветка больно царапает ногу. Не успеваю толком вылезти, как Франческа с криком повисает на мне. Все вокруг опять начинает сотрясаться, и ее крик звучит будто бы издалека.

Ради всего святого! Мир рушится прямо у нас на глазах!

Парадная дверь главного корпуса колледжа Святой Клары с грохотом падает на землю. Через нее я больше никогда не войду в это здание. Мой золотой прииск разрушен до основания, и здесь я уже никакими стараниями ничего не намою.

Огромная уродливая расщелина тянется от ступеней в сторону улицы. Да и все стены здания пошли трещинами. Не осталось ни одного целого окна. Я оглядываю дома вокруг: некоторые просели, на других нет дымоходов. Лапы огромного тигра и чешуйчатый хвост дракона превратили улицу в руины.

Мамино предсказание ее собственной смерти вдруг всплывает у меня в голове. Меня словно обдает кипятком. Я передергиваюсь, пытаясь отогнать от себя ужасную мысль. До сих пор я не верила во всякие китайские предсказания, и сейчас не хочу никаких доказательств их достоверности. Пытаюсь представить себе маму: вот она спит, из-под одеяла торчат ее ступни… Сейчас она встанет и пойдет разогревать рис на завтрак.

Нащупываю в кармане монетку, что дал мне на счастье Джек. Она на месте. Значит, с братом все в порядке, убеждаю я себя.

Почти все девочки выбежали на улицу: некоторые еще и пижамах, другие успели завернуться в шали или одеяла. Выбежали и люди из соседних домов. Одни прости молча стоят, другие успокаивают плачущих детей. У всех на лицах следы шока и неподдельный ужас.

Вдруг раздается пронзительный крик, перекрывающий гул голосов. Он такой кошмарный, что у меня сводит зубы. Оборачиваюсь и вижу Минни Мэй. Она рвется в главное здание, но несколько девочек удерживают ее.

— Руби! — отчаянно кричит она. Я бегу к Минни Мэй:

— Что случилось? Где Руби?

— Стена упала прямо на ее кровать, — сдавленным шепотом говорит одна из девочек. — Ей переломило шею… Думаю, она умерла мгновенно… — Девочка захлебывается слезами.

У меня внутри мгновенно всплывает целый айсберг. Я закрываю рот рукой. Не могу поверить, что Руби мертва. Всего час назад мы все от души смеялись. И тут я вспоминаю короткую линию судьбы у нее на руке… Если бы я была опытным хиромантом, смогла бы предсказать ее преждевременную смерть. Но даже моя всесильная мама не сумела бы предотвратить это землетрясение.

Бедная Руби! Теперь она никогда не сможет отправиться в путешествие — ни с мужем, ни одна. Наверное, надо было больше общаться с ней. Я часто слышала, как люди говорят подобные слова на похоронах. Но только теперь я понимаю, что они при этом чувствуют.

Минни Мэй перестает сопротивляться и кричать. Ома безвольно опускается на землю, сотрясаемая безутешными рыданиями. Девочки стараются хоть как-то успокоить ее. Элоди стоит в стороне, держа в руках расшитую жемчугом сумочку.

Боже, помилуй нас всех!

В воздухе все еще много пыли. Я продираюсь сквозь толпу, то и дело протирая глаза. Где же директриса Крауч? Сейчас не до эмоций. Нам нужен ее командный голос.

Рядом со мной вдруг оказывается Франческа.

— Ты директрису не видела? — спрашиваю я. Мы ищем ее везде, но нигде не можем найти. Наверное, она осталась в здании.

Девочки сбились в группы по несколько человек. Все дрожат и плачут. Я злобно рычу, понимая, что никто даже не думает о том, чтобы найти директрису. Почему именно я? Она же хотела меня вышвырнуть!

— Я пойду поищу ее в здании, — говорит Франческа.

Я вздыхаю:

— Нет уж, давай туда пойду я. А ты пока присмотри за остальными.

Франческа знает всех девочек, и ей доверяют. По крайней мере, больше, чем мне.

— Я сейчас вернусь.

— Хорошо, — отзывается Франческа.

Я направляюсь в сторону пролома в заборе, но тут меня хватает за руку запыхавшаяся Кэти.

— Ты куда?

— Искать директрису Крауч.

— Думаешь, она в главном корпусе?

— Нет. Я не видела, чтобы она проходила мимо меня. Мы вышли из прачечной вместе. Думаю, потом она пошла и церковь.

В эту же самую секунду осознаю, что и отца Гудвина не было видно в толпе

— Тогда войдем со стороны улицы. Отец Гудвин всегда оставлял ту дверь часовни открытой. С тех пор, как именно у этой двери оставили корзину с младенцем.

Мы молча идем вдоль забора.

— Ты говоришь уже без акцента… Совсем как мы.

— Я родилась здесь.

— Да, но я думала… — Она осекается и краснеет. — Жаль, что тебе пришлось лгать.

— И мне жаль, но пришлось.

Она молча улыбается, и у меня на душе становится чуть легче.

Вот уже и дверь в часовню. На ней — маленький колокольчик. Рама этой двери, похоже, не пострадала. По крайней мере, с внешней стороны.

— Лучше отойди немного, — прошу я Кэти.

Осторожно отрываю дверь, молясь, чтобы стена не развалилась.

Слава богу, она на месте. Мы заходим внутрь. На первый взгляд здесь тоже нет огромных разрушений, хотя от этого только страшнее. Все это время мы думали, что под нами твердая земля, но оказалось, что под нами были очень подвижные слои.

— Отец Гудвин! — зову я.

Кэти стучит в единственную в коридоре дверь. За ней — ни звука. Кэти пытается открыть ее, но дверь не поддается. Мы вместе наваливаемся на нее, напираем все сильнее… Я уже думаю, что ее перекосило и она никогда не откроется, но тут дверь поддается под нашим натиском.

— Отец Гудвин?

В следующий момент я вижу отца Гудвина, прижавшегося к женщине, лицо которой скрыто под россыпью густых седеющих волос.

Боже! Так у отца Гудвина все-таки есть — о, ужас! была! — та самая кокотка! На них свалилась плита с потолка. Кровать проломилась и перекосилась. Уцелела только одна ножка…

Кэти вскрикивает и в ужасе зажимает себе рот. Она стоит за мной, дрожа всем телом.

— Они… Они…

— Да, Кэти, их больше нет…

Кэти замирает как вкопанная, а я подхожу ближе к изголовью кровати.

— О нет! — Ужас охватывает меня с головы до ног.

Это же аристократичный нос и высокие дуги бровей… мадам дю Лак! Ее лицо застыло с выражением полного умиротворения. Я вспоминаю, как в ту ночь видела ее в шляпе с вуалью, выбегающей из церкви. Так вот для чего она так страстно желала луковицу пуйи — чтобы выглядеть под стать своему молодому любовнику!

У меня, конечно, не было причин проникнуться особой симпатией к этой женщине, но такой смерти даже злейшему врагу не пожелаешь. Она была матерью девушки, которая издевалась надо мной, но все же мне безмерно жаль Элоди: боль такой утраты никогда не пройдет.

Я снова думаю о своих родителях. Кто бы ни слышал меня сейчас — Святая Марин, Иосиф или сам Иисус, — будьте милостивы к ним, сохраните им жизнь! Пусть эта улица будет единственной в Сан-Франциско, где не осталось камня на камне. Пусть тигр и дракон помирятся или перенесут поле битвы туда, где нет людей…

Мне кажется, что ли стены с выбитыми окнами вот-вот раздавят меня. И в воздухе пахнет смертью — как от цветов, давно стоящих в воде.

— Господи, спаси нас, грешных, — шепчу я слова, не раз слышанные мной от мистера Мортимера.

Мы осматриваем часовню. Крыша покосилась, и скамьи для молитвы завалены осыпавшейся кровлей. Кажется, внутри больше никого нет. Хотя… Мне послышалось?

Кто-то тяжело вздохнул!

Я бросаюсь к одной из скамеек:

— Мисс Крауч!

Она лежит на скамье, одной рукой держась за обломок стены, а другую прижав к сердцу. У нее очень красное лицо и пот льется со лба градом. Что с ней? Сердечный приступ?

Помогаю ей встать на ноги.

— Что с вами? Вы можете идти? Она с трудом кивает:

— Это все давление. Приступы все чаще. Скоро я умру. — С этими словами она поднимает глаза к провисшему потолку.

Надо выбираться отсюда, иначе мы все погибнем.

— Дайте мне трость!

Та лежит под скамьей вместе с серой фетровой шляпой.

Директриса молча надевает шляпу и тяжело идет вперед, опираясь на трость. Дойдя до двери в комнату отца Гудвина, она поворачивается к нам:

— Девочки, мне плохо! Принесите воды!

— Но нам надо спешить! — пытаюсь протестовать я, осознавая, кого (точнее, что) она может увидеть, открыв дверь. — Здесь очень опасно!

— Если мне и суждено отправиться на небеса прямо сейчас, то дайте хотя бы воды перед смертью!

Кэти смотрит на меня с раздражением.

— Сейчас принесу. А ты постой здесь, — говорю я.

Мне, конечно, очень страшно снова заходить в спальню отца Гудвина, но легче сдвинуть гору, чем заставить директрису передумать. Я быстро влетаю в комнату и хватаю чашку, в которой еще осталось немного воды, смешанной с пылью… Быстро разворачиваюсь и… натыкаюсь на директрису Крауч. Она не мигая смотрит на кровать. Из-за ее плеча с выражением растерянности на лице выглядывает Кэти.

Я подаю мисс Крауч чашку с водой. Она делает несколько глотков и кривит рот — скорее от увиденного, чем от вкуса воды. Но вода возвращает ей силы. Оттолкнув нас, она стремительно направляется к выходу.

— Помилуй Господи отца Гудвина и ту женщину, кем бы она ни была… Мы больше никогда не будем говорить с вами об этом!

Кэти удивленно смотрит на меня своими зелеными глазами. Директриса что — действительно не узнала мать Элоди? Ее лицо, правда, наполовину скрыто подушкой…

Мы оставляем отца Гудвина и его тайную возлюбленную покоиться с миром и возвращаемся к остальным.

Я даже не замечаю хаоса, царящего вокруг, — так сильно затронуло меня все увиденное в часовне. Работая на кладбище, я, конечно, много раз видела покойников, но их тела были аккуратно уложены в гробы. И я не знала никого из них лично. Но отец Гудвин… Несмотря на его сомнительный выбор, он казался мне добрым человеком, из того сорта людей, кого Господь непременно должен был защитить.

Увидев нас, Франческа подбегает к директрисе:

— Мисс Крауч, вы в порядке?

— Ну ты же видишь, я иду, — грубовато отзывается та.

Франческа растерянно кивает в ответ:

— Руби Бьюргард погибла. Стена рухнула на ее кровать.

Директриса тяжело вздыхает и качает головой:

— Покойся с миром, Руби!

Мы все смотрим на Минни Мэй. Она все так же безутешно рыдает. Одна из старших девочек, симпатичная и статная Джорджина, набрасывает на ее плечи одеяло.

Франческа осторожно продолжает:

— Все остальные здесь. Кроме отца Гудвина.

— Он мертв, — твердо и спокойно отвечает директриса Крауч.

Франческа белеет от ужаса и беспомощно всплескивает руками. Я буквально слышу, как раскалывается ее сердце. Наверное, я никогда не смогу рассказать ей, как все было на самом деле. Пусть лучше она помнит его живым.

Директриса Крауч просит Кэти принести еще воды. Сделав мару глотков, она объявляет:

— Чрезвычайная ситуация! Всем собраться в парке Голден Гейт! Поживее, девочки!

Железной поступью она сразу направляется в этот парк, представляющий собой скорее бульвар, что тянется от самого центра города на запад. Кэти шагает рядом с ней, Хэрри не отстает. Франческа и я замыкаем процессию.

Мы идем вдоль Хейс-стрит, ужасаясь разрушениям и стараясь не споткнуться об упавшие деревья и не пораниться об осколки. Под трамвайными рельсами то тут, то там видны большие трещины и провалы.

Перед отъездом я подробно разъяснила маме все правила обучения в колледже Снятой Клары, в том числе показала ей план экстренной эвакуации. По мере продвижения к парку Голден Гейт, я понимаю, что землетрясение уничтожило, увы, не только тот квартал, где был расположен колледж. А что, если в Чайна-тауне трясло так же? Или еще сильнее?

Я снова возношу молитву о здоровье моих родных. Сегодня среда, поэтому землетрясение, должно быть, застало отца на обратном пути из Окленда. А Том? Надеюсь, он уже очень далеко отсюда…

До меня долетают обрывки фраз, которыми обмениваются девочки:

— Это ужасно, ужасно…

— Мама рассказывала, что землетрясение было в девяносто втором. Но тогда пострадала только Тассок-лэйн.

— Наверное, нам вызовут кэб и отвезут на вокзал…

— Скорее всего, кэбы теперь долго ходить не будут. Да и денег у нас нет…

— Ну во всем этом есть и хорошее: никаких уроков этикета!

— Тебя родители обязательно заберут. А наши живут в Бостоне…

Землетрясение, похоже, еще тот злой фокусник: если слегка наклонить голову и прищуриться, то некоторые дома покажутся совсем целыми, но стоит присмотреться, и сразу становятся заметными покосившиеся оконные рамы, провалившиеся ступеньки и трещины, змеящиеся вдоль стен. Вот два соседних домика в викторианском стиле: они прислонились друг к другу и словно перешептываются. А вот другой дом: его словно разрубили пополам гигантским топором! Обломки мебели, арматуры и проводов свисают, будто внутренности огромного тела. Вот старик, прижимая окровавленный платок к носу, в исступлении выкрикивает чье-то имя…

Каждая подобная картина заставляет меня все сильнее волноваться за моих родных. Постройки в Чайна-тауне совсем не такие крепкие и надежные, как те, руины которых мы видим вокруг. Стены там чуть ли не картонные, без всякой звукоизоляции. А окна дребезжат, даже если кто-то просто громко чихает.

Что, если мама и Джек сейчас под завалами? Кто их спасет? Начинаю часто дышать от волнения. Кажется, у меня паника.

Я оглядываюсь на Франческу: она медленно бредет, старательно обходя все препятствия на пути. Смотрит прямо перед собой и, на первый взгляд, совсем ничем не обеспокоена.

— Ты не переживаешь за своих?

— Мои родители с Рождества живут в Сан-Хосе. Мама уже в возрасте, и ей тяжело переносить жару. Брат наверняка закрыл ресторан на пару недель и уехал к ним на Пасху. Он никогда особо не перетруждался.

— Мне так жаль отца Гудвина.

Франческа кивает:

— Он был одним из самых достойных слуг Господа.

Перед одним из домов стоит женщина, на которой виснут трое детей. Крыша здания съехала и заблокировала вход в дом, как гигантская открытая книга. Выглядит это так странно…

— Вот ужас-то! — восклицает Франческа.

Я замедляю шаг.

— Мне нужно убедиться, что с моими все хорошо!

— Но это очень опасно! Давай лучше пойдем в парк со всеми и дождемся подробностей от полиции.

Я пытаюсь успокоиться, но руки дрожат. Мимо нас проезжает пара конных полицейских. Директриса Крауч окликает одного из них:

— Какие новости?

— Боюсь, наихудшие, мэм! Телефонные кабели оборваны по всему городу. Только что к нам в участок прибегал мужчина и сообщил, что рухнул Сити-холл.

— Боже правый! — только и может сказать директриса Крауч.

— Мы объезжаем район и пытаемся понять, можно ли кого-то еще спасти.

Услышав это, некоторые девочки снова начинают плакать. Нет, это выше моих сил!

Директриса двигается дальше по направлению к парку, а меня словно пригвоздило к месту. Рядом замерла Франческа.

— Нет, я все-таки побегу к своим! — кричу я.

Она пытается что-то сказать. Наверное, хочет удержать. Потом бросает взгляд на удаляющихся девочек и поворачивается ко мне.

— Я с тобой! — И, не обращая внимания на мои попытки возразить, уверенно берет меня за руку.

Чем дальше мы идем, тем чаще меняется мое настроение: есть кварталы, почти не пострадавшие, при виде которых я начинаю верить, что эпицентром землетрясения был как раз колледж Святой Клары. Но на соседней улице вижу ряд деревянных домиков, сложившихся как костяшки домино, — и снова начинаю бояться худшего.

Вот женщина аккуратно вытаскивает из-под обломков шляпную коробку, а ее муж — ящик с каким-то хламом (свечами в форме цветов, металлическим портсигаром и прочей дребеденью). Вообще, очень странно, что в чрезвычайной ситуации люди спасают в первую очередь именно это. Слава богу, что все мое имущество на мне: китайский традиционный костюм с монеткой Джека в кармане. Чем меньше имущества, тем меньше хлопот. Книга миссис Лоури пропала, но я уже успела выучить ее наизусть.

К нам бежит женщина в пестром халате. Она кричит Франческе:

— Пожалуйста! Помоги мне найти мою Лулу!

Франческа вопросительно смотрит на меня

— Сколько лет вашей дочери?

— Лула — мой попугай!

Я качаю головой:

— Простите. Но птицы сумеют сами о себе позаботиться.

И тяну Франческу дальше.

В воздухе держится облако пыли. Мы то и дело кашляем и чихаем. Франческа прикрывает лицо носовым платком, а я — просто ладонью. Во рту постоянный привкус песка и извести. Я снимаю куртку. Эх, надо было попить перед выходом из колледжа.

На главной торговой улице разбиты все витрины, а кое-где фасады зданий полностью разрушены. Из магазина с зеленой вывеской до меня доносится запах свежих сосисок. В витрине сосиски и сардельки свисают, как новогодние гирлянды, на стенах нарисованы тарелки с квашеной капустой и картофельным салатом. Стекло витрины лопнуло, и крыша здания просела, но дверь, как ни странно, осталась целой. Повсюду вперемешку с обломками валяются разбитые бутылки из-под соков.

Я вижу целую бутылку. Франческа тоже останавливается.

— Как думаешь, будет кражей, если я возьму этот сок? А когда-нибудь потом обязательно вернусь и заплачу.

— Ну, в данных обстоятельствах… Я думаю, можно.

Наверное, миссис Лоури тоже бы так сказала. В данных условиях надо выживать, а для этого все способы хороши. Я беру бутылку.

— Но нам нечем открыть ее… — сожалеет Франческа

— Сейчас что-нибудь придумаем.

«Простое решение всегда есть, надо только очень хотеть его найти», — говорил в таких ситуациях Том. Вот, например, прочная металлическая ручка шкафа. С третьей попытки я открываю бутылку и протягиваю ее Франческе. Она делает несколько глотков и возвращает ее мне. Так мы по очереди допиваем все до последней капли. И тут же двигаемся дальше, не говоря ни слова, чтобы снова раньше времени не захотеть пить. Постепенно движение на улице становится заметнее, и к запаху пыли и извести примешивается до боли знакомый запах горелой древесины. Вокруг опять руины, между которыми нам приходится сильно петлять. С каждым шагом я все отчетливее осознаю, что землетрясение было слишком масштабным и, к сожалению, не пощадило Чайна-таун. Я опять тереблю монетку Джека, надеясь, что она поможет и Джек с родителями окажутся живы.

— Тебе лучше вернуться, — пробую я уговорить Франческу.

— Только вместе с тобой.

Мы заворачиваем на Маркет-стрит и ненадолго останавливаемся.

— О боже! — вскрикивает Франческа, хватая меня за руку.

Улица выглядит так, словно ее взяли и встряхнули, как ковровую дорожку. Многие здания разрушены до основания, а мостовая стала похожа на шкуру дракона. Вокруг хаотично передвигаются люди и животные. Я даже замечаю пару коров.

Дальше по улице горит вся правая сторона, и клубы дыма не позволяют туда пройти. Даже за сотню ярдов жар лижет мое лицо. Однако медный знак с указанием Четвертой улицы остается невредимым, точно в издевку надо мной.

Я вздрагиваю: сейчас четвертый день недели, да еще и четвертый месяц года — апрель.

— Сюда, — тащу я Франческу.

Она молча следует за мной, хотя по ее лицу пот льется градом. Мы перебегаем на соседнюю улицу и несемся дальше, в сторону Чайна-тауна. Сердце бешено колотится из-за бега и из-за того, что предстает перед нами.

Вокруг столько людей, и все они лихорадочно бегут куда-то, расталкивая друг друга. И так квартал за кварталом.

— И редакция «Колл» тоже горит… — доносится до меня обрывок разговора.

Здание газеты? Это же самое высокое здание в городе! Пятнадцать этажей! Если оно рухнет, погребет под собой и своих знаменитых соседей — Взаимный Сбербанк и редакцию «Кроникала». Что же тогда делается в Чайна-тауне, и есть ли надежда на то, что там уцелела хоть одна хибара?!

— Франческа, подожди! — кричу я ей и бету за тем мужчиной, что говорил о пожарах. Может, он знает что-то еще?

— …до них пожарные еще не добрались. А ведь у нас лучшие пожарные во всех Штатах!

— Да? Тогда где их черти носят? Пока они приедут, уже нечего будет спасать!

— Они наверняка уже подъезжают.

— Простите! — кричу я им так громко, что они резко оборачиваются. — А про Чайна-таун вы что-нибудь знаете?

Один из мужчин отвечает мне, по сначала я только вижу, как ритмично двигаются его усы. Потом до меня доносятся слова:

— Точно не знаю. Но надежды мало, я думаю…

Тем временем Франческа догоняет меня. Она стоит за моей спиной и тяжело дышит. Внезапно раздается душераздирающий детский плач. И резко отскакиваю, пропуская вперед женщину с младенцем на руках, а когда снова оборачиваюсь, этих мужчин уже нигде не видно

Мы пробираемся дальше, в сторону Чайна-тауна, и перед нами предстает еще одна ужасная картина: на одной из улиц вся дорога заполнена не только людьми, но и жирными крысами. Их так много! Просто море! И все они в панике несутся куда-то. Мы с Франческой на миг замираем от ужаса и молча взираем, как эти жуткие твари бегут прямо по нашим ногам. При этом они так сильно пищат! Я никогда не думала, что крысы могут так жалобно кричать, как люди!

— Боже правый! — только и может прошептать Франческа.

Улицы становятся все уже. В какой-то момент я останавливаюсь и говорю Франческе твердым тоном

— Возвращайся в парк!

Она все равно сейчас никак не сможет мне помочь. А со мной она или покалечится, или заразится какой-нибудь опасной инфекцией.

Я перехожу на бег, петляя по разрушенным улицам. Каждый раз сердце уходит в пятки, когда я вижу ребенка возраста Джека, но это оказывается не он…

Начинается следующая волна землетрясения. Люди падают и хватаются за то, что попадается им под руку. Я тоже падаю. Похоже, я порезала руку о стекло.

Толчки быстро прекращаются. Я на Юнион-сквер. Вокруг одни руины и перевернутые баки для мусора. Крылатая Виктория все еще стоит, гордо подняв голову. Ее каменная улыбка словно призывает меня встать и двигаться дальше. Я поднимаюсь, не обращая внимания на боль. Моя жажда застать хоть кого-то из родных живым гораздо сильнее.

И вот я наконец на Калифорния-стрит — одной из главных улиц, ведущих прямо в Чайна-таун. Все вокруг пропитано густым едким дымом. Замечаю все больше китайских лиц. В основном люди бегут мне навстречу

Я пытаюсь расспросить человека с рамой для картины под мышкой:

— Что? Что в Чайна-тауне?

Он даже не притормаживает, и мне приходится бежать с ним рядом.

— Пожар! Горит все! — рявкает он.

На меня накатывает паника:

— Горит?

— Да! — кричит он по-китайски.

Я в каком-то исступлении бегу прямо в стену дыма. Слезы текут по лицу рекой. Мои наверняка где-то спрятались. Они просто обязаны выжить!

— Мерси! — вдруг слышу я и оборачиваюсь. Тощий мужчина в темных рваных штанах и жилетке машет мне.

— А-Шук! — кричу я, падая ему в руки и чуть не сбивая с ног.

Он обнимает меня одной рукой. В другой руке у него чемоданчик.

Я наконец произношу только одно:

— Мама?

Он медленно качает головой.

— А тай-тай? — шепчу я, не решаясь назвать брата по имени.

Он горестно закрывает глаза и стоит молча. Когда он их все же открывает, они полны слез:

— Их дом рухнул одним из первых. Мне так жаль, Мереи…

Он пытается сказать мне еще что-то по-китайски, но и уже вырываюсь из его объятий и бегу к нашему дому. Нет! Это не может быть правдой!

— Не ходи туда, Мерси! Огонь все еще подыхает! Ты погибнешь!

Пробежав полквартала, я вдруг останавливаюсь. Меня обдает таким жаром, что я понимаю: впереди огонь, дальше хода нет! До Чайна-тауна еще квартал. Точнее, до того пожарища, что он сейчас собой представляет: куда ни глянь — всюду оранжево-красные языки пламени.

В следующую секунду я безвольно опускаюсь на колени. А потом сворачиваюсь в клубок, желая только одного: исчезнуть из этого мира сейчас же, раствориться в самой себе.

О, мой маленький братишка! Зачем я покинула тебя? Если бы я знала, что твой путь на этой земле будет так короток, я бы не сомкнула глаз рядом с тобой, чтобы не пропустить ни секунды твоей драгоценной жизни. А ты, мама? Ты предсказала свою смерть, но почему должно было сбыться именно это твое пророчество?

Я рыдаю и бьюсь в отчаянии. Мое сердце сейчас разорвется на куски. Перед взором всплывают ужасные картины. Вот Джек лежит в своей кроватке. Огонь лижет его маленькие ножки, и он зовет в агонии: «Мерси!»

Кто-то поднимает меня с земли.

Но ноги не держат меня, и я еле стою, не видя вокруг ничего: ни бегущих в панике людей, ни пожарных, подстегивающих мечущихся от страха лошадей, ни вереницы машин скорой помощи, без конца вывозящих погибших. Я не слышу ни сирен, ни детского плача. Я словно в непроницаемом стеклянном куполе горя и боли.

Единственный звук, который доносится до меня, идет изнутри: это похожий на завывание ветра вой отчаяния, тоски и одиночества.

Когда отец первый раз дал мне подержать Джека, я решила, что мой маленький братик — это часть меня. Если что-то в этом мире и заслуживает того, чтобы называться идеальным, то это тот теплый сверточек с круглой жемчужной головкой и ладошками, похожими на две морские звездочки. Он почти никогда не плакал, а когда спал — иногда по четырнадцать часов подряд, — я все не могла дождаться, когда он проснется, чтобы поскорее снова поиграть с ним и пощекотать его маленькие ножки. Рождение Джека убедило меня в том, что Бог есть.

Но люди как лодки: приходят и уходят. Иногда они больше не возвращаются. И теперь, когда его лодка уплыла, море для меня опустело.

Директриса Крауч разбирает содержимое ящиков с вещами первой необходимости. Колючая ветка сосны падает ей прямо на голову. Она с раздражением откидывает ее:

— Идиоты! Зачем нам чайник? Ни спичек, ни электричества нет!

Мне хочется как можно быстрее пройти мимо нее и скорее дойти до А-Шука, но из вежливости я останавливаюсь и говорю:

— Можно использовать чайник не для кипячения воды.

Она пожимает плечами, а затем склоняется над следующим ящиком, в котором много деревянных палок и большой кусок грубой ткани.

— Разве можно согреться под таким одеялом? — продолжает негодовать директриса.

— Наверное, это натяжной тент, мэм.

Она настороженно смотрит на меня, а потом еще раз ощупывать ткань.

— Да, похоже, ты права, это, видимо, тент.

У меня больше нет настроения общаться с ней, поэтому и иду дальше. Прохожу мимо сдвинутых металлических лавок, которые теперь стали импровизированной кроватью для целой семьи.

А-Шук сидит на доставшемся ему ящике с вещами первой необходимости и пытается открыть свой чемоданчик. В отличие от Тома, который унаследовал плотное телосложение матери, доктор — высокий и долговязый, с длиной шеей и длинными жилистыми руками — всегда напоминал мне подъемный кран.

— А-Шук, спасибо, что привели меня сюда, — говорю я ему по-китайски, но слезы душат меня, как я ни пытаюсь их остановить.

Последний раз я видела Джека спящим. Надо было разбудить его. Просто чтобы еще раз сказать, как сильно я его люблю.

— Не стоит благодарности, — отвечает он, жестом приглашая меня присесть на ящик. — Твоя мать жила хорошей, правильной жизнью, и смерть она заслужила достойную, как на пятой поре расцвета.

Я киваю, хотя от такого выражения у меня опять мороз бежит по коже. В Китае верят в правильный путь женщины к смерти. Она должна пережить пять периодов расцвета: вступить в брак, родить сына, стать уважаемой в обществе, обзавестись любящим внуком и умереть во сне после долгой жизни. Но для меня смерть моей матери была не менее достойной, чем у того, кто имеет пятьсот любящих внуков.

Сидя рядом с А-Шуком, я вижу, как воспитанницы колледжа Святой Клары стараются поставить палатки и натянуть тенты. Хэрри и Кэти расправляют брезент, а Франческа собирает каркас.

— Тебе надо обязательно сжечь погребальные письма. И в честь матери, и в честь брата, — советует мне А-Шук и сочувственно качает головой: — Дети всегда хоронят родителей — так устроен свет.

Он пытается утешить меня, но только бередит рану в моем сердце.

— Я обязательно сделаю это, А-Шук.

— А твой отец как раз ездил развозить заказы, да?

— Да. Наверное, он как раз возвращался из Окленда

А-Шук снимает кепку и взъерошивает свои волосы. Боже, Том делает так же! Я все смеялась над ним, говоря, что если он будет так часто ерошить волосы, их станет еще меньше, чем у его отца.

— Тогда он должен остаться в живых. Тебе просто надо дождаться его.

Несмотря на слова А-Шука, вместо привычного образа отца, теребящего в руках кепку, в моем воображении возникает другая, более страшная картина: я вижу, как отец тонет. Я делаю глубокий вдох, пытаясь прогнать ужасные мысли.

— А Том? Вы думаете, он в порядке?

А-Шук шумно сглатывает и почесывает подбородок.

— Судно капитана Лу может достигать скорости в двадцать два узла. Они должны быть сейчас за несколько сотен миль отсюда. — С этими словами он снова пытается открыть чемоданчик. — Не беспокойся о нем, Мерси! Он не вернется. Мы оба с тобой потеряли семьи.

Он, наверное, очень стыдится того, что единственный сын покинул его. Хотя А-Шук, конечно, как и все гордые китайцы, никогда не признается в этом. Я не стану ему говорить, что именно эта жажда свободы и непослушание, скорее всего, спасли Тома от того ада, что произошел у нас. Я, конечно, сожалею, что сейчас Тома нет рядом с А-Шуком, но все-таки его сын жив, а вот я потеряла мать и брата навсегда. А-Шук же в любой момент может отправиться вслед за сыном. Или хотя бы написать ему письмо.

Замок чемоданчика наконец-то поддается. Внутри аккуратно сложены парадный чайный сервиз и несколько пакетиков с травами.

— Я собрал это дли Тома. В дорогу. У него же иногда бессонница… — А-Шук снова шумно сглатывает. При этом его кадык ныряет очень глубоко, и я в первый раз замечаю печать неподдельного горя на его всегда спокойном лице. — Я не думал, что он уедет так внезапно… — продолжает он. Затем вынимает из своего кармана маленькую записочку и нервно хлопает ею по коленке. — Вот все, что я заслужил за то, что восемнадцать лет был его отцом. Одну коротенькую записку!

Мне всегда очень нравился сын, но сейчас мне очень жаль его отца — этого доброго и уже немолодого доктора. Мне так хочется обнять его и заверить, что мы еще обязательно увидим Тома. Но разница в возрасте не позволяет мне утешать этого мудрого человека. Он растерянно качает головой и закрывает чемоданчик.

— Я отослал Винтера к мистеру Крузу. Сколько раз говорил этому дурню, что нужно отказаться от куриной печени, но он предпочитает свою подагру, — резко переводит А-Шук разговор на другую тему. Когда у мистера Круза начинала болеть нога, А-Шуку приходилось отправлять свою лошадь к дому португальца на Потреро-Хилл.

Винтер был самым умным конем из всех, что я встречала. И он всегда слушался А-Шука.

— Пусть он доберется в целости и сохранности! А что с Линг-Линг и ее матерью?

— Не знаю. Не представляю даже. Весь квартал сгорел дотла…

И вот сознание уже рисует мне следующую ужасную картину: мать Линг-Линг семенит на своих миниатюрных ножках, спасаясь от огня, который безжалостно пожирает ее следы в форме цветков лотоса. Как мне стыдно за все нехорошие слова, что я мысленно адресовала ей!

Я поражена тем, как быстро и бесповоротно все может измениться. Есть то, что кажется вечным и непоколебимым, например булочная за углом или верный друг, которого знаешь с пеленок. Но если сама земля может внезапно разверзнуться и поглотить человека — как можно быть уверенным в том, что, например, не высохнет океан? Или что звезды не упадут однажды на землю колючим ледяным дождем? Ничто, оказывается, не вечно.

— Можно я помогу вам поставить палатку? — спрашиваю я А-Шука.

— Не женское это дело! — отрезает он. — Здесь полно мужчин, они помогут. — А-Шук кивает в сторону реки, где много китайцев. Большая часть из них носит воду. — Возвращайся к своим белым подружкам. Им, похоже, твоя помощь нужна больше, чем мне. — Он смотрит на Хэрри и Кэти, которые разворачивают тент с такой опаской, словно он живой и готов укусить.

Не лучше ли мне остаться с А-Шуком и другими уцелевшими жителями Чайна-тауна? Куда мне стоит прибиться? Может, именно так и чувствует себя голодный дух, чужой в обоих мирах и обреченный на вечные скитания? Здесь всего несколько десятков китайцев. Остальные, наверное, встали лагерем где-то ближе к Чайна-тауну. Но я знаю здесь всех. Вот попрошайки, всегда стоящие у входа на кладбище. А вот парикмахер с Клэй-стрит. Группа крутильщиков сигар, примерно одного возраста с Томом, разматывает огромное брезентовое полотно. Я смотрю на их лица. Как жаль, что среди них нет Тома! Он бы понял и разделил со мной душевную боль.

Закусив дрожащую губу, медленно бреду обратно к девочкам. Им моя помощь сейчас нужнее, как сказал А-Шук.

Помимо палаток и котелков — которые, судя по их размерам, больше подшили бы для лошадей — в каждом ящике есть еще спички и свечи, мыло и салфетки, а также щетка с короткой ручкой (то ли для волос, то ли для мытья посуды). Почему нет туалетной бумаги? Мне бы она сейчас очень пригодилась! И тут я вижу чей-то конспект по этикету, лежащий на траве. Альтернатив нет. Хватаю его, вырываю и тут же сминаю одну из страничек. Жестковато, конечно, но лучше, чем жухлые листья с деревьев.

По возвращении из ближайшего куста вижу, что девочки уже поставили четыре палатки, ориентированные по четырем сторонам света: на север, юг, восток и запад. В центре оставили место, по-видимому, для костра. По иронии судьбы, цифра, приносящая смерть, стала здесь числом выживания. Я чувствую, как во рту разливается горечь. Что еще уготовила мне эта злосчастная цифра? Она уже забрала у меня самое дорогое, и мне теперь ничего не страшно.

Всего в нашем лагере десять девочек из колледжа Святой Клары. И одиннадцатая — директриса Крауч. Она выбрала для себя палатку, смотрящую на север. Элоди, Минни Мэй и Джорджину директриса отправила в южную палатку. В западную заселяются три сестрички из Бостона. Они нежны и ранимы, как чашки из тончайшего китайского фарфора. Мне, соответственно, жить с Хэрри, Франческой и Кэти в восточной палатке.

Мама говорит, что дверь, обращенная на восток, накапливает энергию восходящего солнца. Комок опять подступает к горлу при мысли, что я больше никогда не услышу ее мудрых слов.

Джорджина пытается уговорить Минни Мэй зайти в ее новый дом, но та сидит молча, обхватив колени, и не трогается с места.

— Я не хочу жить в этой ужасной палатке! Я хочу есть! Мне холодно! И вообще домой хочу! Домой!

Джорджина гладит ее по спине:

— Ну-ну, не плачь! Это же не навсегда. Родители скоро приедут за тобой.

Я очень беспокоюсь за Минни Мэй: как она — та из близняшек, что явно слабее — будет теперь жить без Руби?

— Ты когда-нибудь ходила в поход? — продолжает утешать ее Джорджина. — Представь себе, что ты в походе.

— Да отстань ты! — отбивается Минни Мэй. У нее какой-то полудикий взгляд, а сальные волосы свисают спутанными прядями до плеч. — Ты все врешь! Скажи как есть: мы все умрем!

— Да, ты права, мы все умрем, — спокойно говорит Джорджина.

Минни Мэй от неожиданности открывает рот, а Джорджина делает паузу, а потом добавляет:

— Но не сейчас.

С такими крепкими руками и находчивостью из нее может получиться отличная акушерка.

— Надо развести костер, — громко говорю я.

Директриса Крауч смотрит на меня, одновременно проверяя жесткость ворсинок щетки.

— Как? Это немыслимо! В каждом ящике должна была быть плитка! Мы же не в пещерах живем!

Кто бы мог подумать, что она такая брюзга?

— Давайте просто разведем костер, — предлагаю я.

— Как? — удивляется Франческа.

Кэти сидит на перевернутом ящике и потирает нос, пытаясь очистить его от сажи

— Соберем хворост и подожжем его. Вы что, никогда не запекали яблоки на палочке над костром?

— И спалим весь парк, и котором нам предстоит жить? Нет уж! И так в городе полно пожаров, — негодует Джорджина и устремляет взгляд на восток, где горизонт затянут пеленой дыма.

А что бы сделал Том? Он бы просто обошелся тем, что есть под рукой. Например, можно развести огонь в паре котелков, но тогда у нас будет на два котелка для еды меньше.

Я вспоминаю, что по пути в парк видела множество разрушенных домов. Большинство из них кирпичные. Кирпич — отличная преграда для огня. В Чайна-тауне во дворе было большое кострище, обложенное кирпичом. На нем в большом котле мы варили на всех суп.

— Я буду отвечать за костер! — громко говорю я.

Все вопросительно смотрят на меня.

В главе, посвященной производительности, миссис Лоури пишет, что активная деятельность может помочь пережить даже самые трудные времена. Просто мне надо делать что-то полезное до тех пор, пока отец не найдет и не заберет меня. Делать что угодно, только не сидеть сложа руки под бесконечный плач Минни Мэй.

Чем ближе я к чьему-то горю, тем острее чувствую горе личной утраты. А это тупик, путь в никуда. Так я совсем пропаду.

— Нам нужно в чем-то носить кирпичи.

Кэти оглядывает наш лагерь.

— Есть вот эти ящики.

Я киваю. Но их будет не поднять. В Чайна-тауне мужчины носили тяжести только на там тхиу. Значит, надо соорудить носилки из подручных средств. Осматриваю нашу палатку.

— Давайте вынем стойки из палатки.

Кэти удивленно открывает рот.

— Но мы же так долго ставили ее!

— Делай что сказано, — приказным тоном одергивает ее Франческа.

— Хорошо, — отзывается Кэти.

Сняв тент, мы разбираем стойки и просовываем их под края ящика, чтобы получились ручки для переноски. Кэти и Хэрри делают то же самое с другим ящиком. Я подкладываю тряпки там, где ящик соприкасается с палками, как мы поступали с там тхиу, чтобы вес распределялся равномерно и палки не сломались. Затем показываю девочкам, как подложить шали на плечи, чтобы было не так жестко нести. Сестры из Бостона внимательно смотрят на нас. На их лицах читается явное уважение. А Элоди все это время не двигается с места — так и сидит подсосной. Я говорю достаточно громки:

— Если кто-то наберет хвороста, пока мы ходим за кирпичами, мы сможем развести огонь быстрее.

Директриса Крауч наблюдает за нами с выражением явного неодобрения на лице.

— А что, если к вам пристанут какие-нибудь бандиты? В городе царит хаос! А тут девушки, одни, без сопровождения…

— Да что у нас красть-то? Разве что волосы… — пытается пошутить Кэти, поигрывая своими рыжими косичками.

Хэрри переминается с ноги на ногу. Ей явно не по себе.

Директриса стучит тростью, из-под которой тут же поднимается облачко пыли.

— Я беспокоюсь не за ваши волосы, — цедит она сквозь зубы. Сегодня у нее особенно заметны круги под глазами. — В городе полно обезумевших мужчин. Бог знает что может произойти…

— Все равно нам не выжить без огня долго. Необходимо обогреться и хоть воды вскипятить. Возьму еще вот это, — говорю я, забирая одну из щеток.

— Ага, если они захотят отрезать наши волосы, мы хоть сможем перед этим расчесать их, — зубоскалит Кэти.

Я думала, что никогда больше не смогу улыбаться, но устоять перед оптимизмом Кэти невозможно. Все еще слегка улыбаясь, я веду девочек по траве к выложенной камнем дорожке. Судя по тени, сейчас примерно три-четыре часа. Не так поздно, как может показаться при виде затянутого серой дымкой неба.

Вот группа ирландских беженцев роет ямы. Кого они собираются хоронить? Или они хотят что-то спрятать? А вот молится коленопреклоненная группа испанцев. В сотне метров от них несколько чернокожих мастерят топчаны из ящиков. Вот так здесь соседствуют представители разных народов.

Дорожка приводит нас в восточную часть парка. Здесь у большого стола столпилось около десяти человек Чем они заняты?

Франческа — самая высокая из нас — встает на цыпочки.

— Они заглядывают в какую-то книгу.

Опускаю свои носилки на землю.

— Хэрри и Кэти, ждите нас здесь.

Мы с Франческой направляемся к этой толпе. У стола стоит женщина в высокой шляпе. Она тут же спрашивает меня:

— Вы пришли заявить о ком-то?

— Заявить?

— Вы кого-то ищете? Знаете точно имя погибшего? Или вы кого-то, наоборот, нашли?

— О да, конечно!

Она протягивает мне большой блокнот и остро заточенный карандаш.

— Имена указываются в алфавитном порядке. Около каждого имени пишите «и» — ищу, «п» — погиб или «н» — найден. И не забудьте указать, где вы встали лагерем.

Я просматриваю весь блокнот в поисках мамы, отца, Джека или Тома — но не вижу в списке никого из них

Мы с Франческой записываем всех, кто был с нами в колледже Святой Клары. Я вношу в список всех знакомых своей семьи, а также знакомых и родственников А-Шука и Тома. Тщательно выписываю китайские имена. Вдруг кто-то откликнется? Возвращаю блокнот женщине в шляпе и уже собираюсь вернуться к девочкам. Но вдруг вспоминаю, что забыла внести еще одно имя.

— Можно внести еще одно имя, пожалуйста?

Женщина возвращает мне блокнот, и я пишу «мадам дю Лак — „и“». Затем снова возвращаю ей блокнот.

— Многие встали лагерем у озера Алворд. Они наверняка смогут дополнить эти списки.

— Я схожу к ним, спасибо.

Пусть новость о смерти матери дойдет до Элоди именно так: упадет так же тихо, как падает снег.

Мы возвращаемся к Хэрри и Кэти и идем дальше. По пути Франческа рассказывает девочкам о списке, который мы только что дополнили.

В нескольких сотнях метров от входа в парк начинается Хай-стрит. Канатная дорога ведет прямо к главному рынку, а затем выше — к зданию портовой биржи. Но кабины, скорее всего, будут теперь долго пустовать, поскрипывая на ветру. Мы идем прямо под канатной дорогой. Кругом хаос и разруха. Еще недавно, чтобы купить в этом престижном районе особняк в стиле королевы Анны, нужно было выложить семь тысяч долларов. И чего они будут стоить теперь? Что вообще будет с городом дальше?

Может, люди вообще не захотят больше жить здесь, как на пороховой бочке? Может, даже дома в Ноб-Хилл будут заброшены? Как горько: возможно, я смогу купить такой дом, который раньше был недосягаем для меня, — но ни маме, ни Джеку никогда не жить в нем… Джеку уже не придется работать в прачечной отца, так зачем мне развивать какой-то бизнес? У меня нет больше смысла в жизни. Я — как воздушный змей без ниточки.

Чтобы не разреветься снова, начинаю осматриваться в поисках кирпичей. Большинство викторианских домов выглядят относительно неплохо: многие отделались лопнувшими стеклами в окнах и мелкими трещинами. Сейчас эта улица напоминает бельевой леер, на который после бурной вечеринки развесили потрепанные платья. Несмотря на то что эти дома не сильно пострадали, их жители предпочли ночлег в палисадниках перед ними. Одни обустраиваются, другие просто разговаривают, третьи сидят молча. Теперь каждый житель нашего города будет с опаской входить в любое здание. Пожилая женщина наблюдает, как мужчины выносят из разбитого окна ее дома роскошный диван, обитый дорогим бархатом. Что ж, даже если конец света уже наступил, еще остались места, где можно с комфортом посидеть на диване.

Продолжают завывать сирены, и дым все еще виден на горизонте: где-то он уже рассеивается, а где-то остается густым и черным, точно уголь.

Сколько отцу может понадобиться времени, чтобы найти меня? Если предположить, что его паром прибыл, он еще долго будет пробираться через весь город: кругом пожары, руины, транспорт не ходит. Он наверняка очень устал и хочет пить. И вообще, помнит ли он, где именно предписано собираться жителям нашего города в случае экстренной ситуации? Так что может пройти несколько дней, а то и несколько недель, прежде чем мы увидим друг друга.

Мы останавливаемся. Хэрри протирает свои огромные очки.

— Так жаль всех этих людей. Что теперь будет с нами? — размышляет она вслух.

— Я же тебе сказала, Хэрри: ты можешь жить со мной и с моей бабушкой. В нашем доме столько спален, что можно менять комнаты не повторяясь целую неделю!

Хэрри молча берется за носилки, и мы двигаемся дальше

— Сначала мы все плаваем в одном пруду, а потом нас смывает в океан…

— В Техасе жить гораздо лучше, чем в океане.

— А я буду скучать по Сан-Франциско, — продолжает Хэрри. — Здесь я чувствую себя как дома.

Обычно в это время в городе уже довольно прохладно, но сейчас из-за пожаров температура, похоже, поднялась, и воздух вокруг жаркий, как зимнее ватное одеяло. Я уже начинаю привыкать к резкому запаху горелой древесины, но все еще кашляю от пыли, висящей в воздухе.

— Ну сейчас это скорее пожарище, — с грустью отвечает Кэти.

— Не говори так! — негодует Франческа. — Они потушат все пожары!

В этот самый момент мимо нас, громыхая по разбитой дороге, проезжает пожарная бочка, которую тащат несколько лошадей.

— О господи! — вскрикивает Франческа. — Я думала, нас опять начинает трясти! Я теперь долго буду бояться любого резкого звука.

Кэти обходит очередной провал.

— Пока вы заполняли список, мы слышали, как кто-то обсуждал новости. Говорят, пожарные водоемы пересохли и пожарным приходится заправлять гидранты пресной водой с кораблей и лодок.

Мы проходим мимо магазина с вывеской «Бакалея Джила» — большие зеленые буквы на белом фоне. Перекрытие между первым и вторым этажами так просело, что вот-вот рухнет. Однако мы не можем не заглянуть внутрь через разбитые окна. При виде консервов и копченостей в животе снова начинает урчать. Я осознаю, что голодна, и комок опять подступает к горлу: почему я должна жить дальше, когда мама и Джек погибли? Первый раз в жизни мне хочется верить в то, что покойники действительно нон вращаются к нам в виде духов и привидений. Ведь это значило бы, что и еще увижу маму и брата.

— Это очень опасно, — говорит Франческа, словно читая наши мысли. — Тут потолок еле держится!

— Да уж, одного чиха достаточно, чтобы превратить этот двухэтажный особняк в простую квартиру, — снова шутит Кэти.

Мы идем дальше — и видим полностью разрушенный дом, превратившийся в огромную груду кирпичей

— Вот эти подойдут! — с облегчением восклицаю я. — И не похоже, чтобы хозяева были дома…

Кэти опасливо озирается:

— Надеюсь, они не будут против, если мы займем у них немного кирпичей?

Я сажусь на вывернутое с корнем дерево, чтобы вынуть из ботинка застрявший в нем камушек:

— А я надеюсь, что они не лежат погребенными под своими кирпичами.

Хэрри ежится:

— О, это было бы так ужасно! Франческа пинает тяжелый камень:

— Ты уверена, что нам стоит это делать? Я не хочу лишних проблем.

— Давай рассуждать так: им все равно разбирать эти завалы, чтобы построить новый дом. Так что мы еще и одолжение делаем.

Кэти поднимает целый кирпич:

— Мне нравится эта идея!

Дальше мы молча грузим кирпичи на носилки. Мимо проходят люди, иногда слышен стук копыт и грохот колес. Но никто нас не окликает. Да и зачем?

На обратном пути мы опять проходим мимо той бакалеи. Я останавливаюсь. Остальные девочки тоже.

— Я не могу допустить, чтобы вся эта гора еды пропала!

— А у меня сейчас кишки слипнутся! — стонет Кэти.

Франческа пробует снова поднять наши носилки, но я не бросаюсь ей помогать.

— Неужели мы будем рисковать жизнью из-за еды?

Я задумываюсь. Не могу объяснить почему, но мне хочется пойти на этот риск, испытать свою судьбу. Хотя это так же рискованно, как бегать босиком по углям или битому стеклу.

— Но ведь потолок еще не обрушился!

Хэрри переминается с ноги на ногу. Я опять заглядываю в бакалею через разбитое окно. Дверь сорвало с петель. Весь пол усеян банками с различными консервами. Стеклянные банки, разумеется, разбились, и на полу месиво из их содержимого. С потолочной балки, опасно просевшей под тяжестью перекрытия, свисают различные кухонные принадлежности.

— Не надо! — просит меня Франческа. — Это же самое настоящее воровство!

— Да? А эти блоки и кирпичи, значит, не воровство? У нас сейчас чрезвычайная ситуация. Мы ни за что на свете не пошли бы на такое. Но сейчас это вопрос жизни и смерти! Однажды мы вернемся сюда и расплатимся за все, что взяли.

Франческа закусывает губу, понимая, что ей все равно не остановить меня.

— Я быстро, обещаю!

Может, сказать ей на всякий случай, что написать на моем могильном камне? Ладно, не буду ее еще больше пугать. Храбро подхожу к двери. Сейчас я войду туда…

Внутри очень пыльно, и в горле начинает отчаянно першить. Я стараюсь сдержаться, но не могу и громко кашляю. Прокашлявшись, пару секунд стою как вкопанная, прислушиваясь, не готов ли рухнуть потолок. Но все вроде тихо. Начинаю судорожно хватать разные продукты: макароны, оливковое масло, бекон. Беру еще пакет риса и банку кукурузного супа (всегда хотела его попробовать!). В последний момент хватаю еще пачку соли и огромную ложку.

Доставая ложку сверху, слышу звук, похожий на потрескивание. Меня охватывает паника.

Беги, глупышка, уноси ноги!

Я пулей вылетаю из двери и слышу, как кричат девочки. Падаю на землю и качусь кубарем, словно я последний во всем свете кусок колбасы, за которым гонится свора бродячих собак.

Кто-то останавливает меня и поднимает на ноги. С меня стряхивают пыль. Я делаю глубокий вдох. Меня бросает то в жар, то в холод. И тут с глухим стоном, словно жалуясь: «У меня больше нет сил это держать!», перекрытие бакалеи все-таки обрушивается. Из окон и всех щелей вылетают клубы пыли.

Потом наступает тишина. То, что еще минуту назад хоть отдаленно напоминало магазин, теперь выглядит просто грудой обломков. Я вдруг начинаю испытывать какую-то окрыляющую радость. Я обманула саму смерть! На миг чувствую себя непобедимой, и мне кажется, что, если я спрыгну с крыши, у меня тут же вырастут крылья.

Не жадничай, смерть! Сегодня у тебя и так очень богатый урожай. Пока ты меня не заполучишь!

Все четвери мы выглядим сейчас как щедро припудренные пончики: на нас густым слоем лежат пыль и известка.

Хэрри опять протирает очки. След от них четко виден на ее перепачканном лице.

Мне каким-то чудом удалось удержать банку с кукурузой. Стряхиваю с нее пыль:

— Ну, будем считать, что оно того стоило…

Франческа криво улыбается. Ее улыбка не оставляет равнодушным никого, и вот уже мы все покатываемся со смеху.

Рис просыпался, но мы соберем, что сможем. Кэти набирает рис в ладошку, стараясь отделить его от грязи.

— Моя бабушка готовит лучший кукурузный суп во всем Техасе. А может, и во всех Штатах. Она как-то сказала мне, что, если только узнает, что я попробовала консервированный суп, она так расстроится, что расплачутся ангелы.

— А мы делаем в нашем ресторане из кукурузы поленту, которая в тысячу раз вкуснее, чем эта консервированная гадость.

Франческа жертвует одну заколку для волос, чтобы защепить ею пакет с рисом. Я притворно обижаюсь:

— Какие вы все неблагодарные! Тогда я съем всю банку сама!

Кэти опять улыбается:

— Ага! Только сначала открой ее!

Мы кладем продукты в носилки, поднимаем их и пускаемся в обратный путь. Носилки очень тяжелые, и нам приходится часто останавливаться, чтобы перевести дух. Я разминаю плечи, особенно там, где шаль отчаянно натирает.

Где-то позади нас раздается взрыв. Он такой сильный, что его полна чуть не сбивает нас с ног. К небесам поднимаются клубы едкого черного дыма, застилая то, что осталось от солнца. Мы с ужасом наблюдаем эту картину. Все веселье вмиг улетучивается.

— Господи, помилуй! — шепчет в страхе Франческа. — Просто ад на земле!

Кэти ласково привлекает к себе снова начавшую ныть Хэрри.

— А что, если это не кончится никогда? — дрожащим голосом спрашивает та.

— Мистер Мортимер говорил: «Свет можно увидеть только в темноте».

Эта его банальная истина почему-то очень успокаивала родственников покойного.

Мы снова движемся вперед. А я все оглядываюсь в поисках отца, словно он должен появиться из-за угла с минуты на минуту. Но его нет, зато я вижу очень много мужчин, внешне на него похожих: опущенные плечи, слегка шаркающая походка. Все вокруг в пыли и грязи. Цвет кожи теперь у всех одинаковый, и на его фоне белки глаз выглядят особенно устрашающе.

— А кто такой мистер Мортимер?

— Он — директор кладбища на Лорел-Хилл, где я когда-то работала.

— Лорел-Хилл? Ты что, работала гробовщиком? — удивленно спрашивает Кэти.

— Боже правый, нет, конечно! К нам покойников привозили уже в гробах. Мы опускали гробы в ямы и потом ухаживали за могилами.

— Мой дяди Пауль похоронен там, — откликается Франческа — Тетя выбрала могилу с видом на Тихий океан, потому что он был моряком.

Капитан Пауль Беллини? «В синюю даль ухожу я сегодня…»

— Да, да! — отвечает Франческа с ноткой тоски голосе.

— Я помню все необычные эпитафии.

— Как ты получила работу на кладбище? — недоумевает Кэти.

— Мистер Мортимер взял меня сразу, в день обращения. Желающих работать на кладбище было не очень много

Хэрри снова смеется, — но тут раздается еще один взрыв.

Он дальше, но такой же сильный. Сколько же людей уже погибло…

Лучше я продолжу разговор, иначе все опять начнут представлять себе эти ужасные картины.

— Мне нравилось там работать. Там было очень спокойно и много зелени. Никогда не встречала никаких духов, но видела много других интересных вещей. Например, могилку маленькой девочки Мэри Хеллен, рядом с которой вырыли отдельную маленькую могилку и положили туда ее любимую куколку. А еще могилу одного повесы по имени Гай Пеппер, на могильном камне которого было написано: «Я всегда думал, что умру от рук ревнивого мужа какой-нибудь красотки».

Франческа молчит. Она, скорее всего, считает такую надпись неприличной. Но Кэти смеется до колик:

— Да ты что! Правда?!

— Честное слово! Вообще кладбище — это довольно забавное место. Вот все думают, что там только слезы и страдание. Но на самом деле люди там много смеются. Это тот самый смех, который помогает переживать боль. Иногда смех — это вообще единственный способ справиться с душевной болью.

Я чувствую на себе их взгляды.

Лучше я не буду оборачиваться, иначе они поймут. что я говорю прежде всего о сноси боли, которую стараюсь спрягать как можно глубже.

Мы делаем круговую загородку для кострища из трех слоев кирпича. И у нас даже остается достаточно кирпичей для того, чтобы соорудить еще одно кострище, поменьше. Я натерла плечи, и они сильно ноют. Слава богу, что Джорджина и сестры из Бостона все-таки набрали хвороста, да еще столько, что нам точно хватит на всю ночь. Они также заполнили оба котелка водой из близлежащей колонки, отстояв к ней очередь из двадцати-тридцати человек.

Надеюсь, мы не выкачаем из скважины всю воду, прежде чем наши родные найдут нас.

На растопку мы взяли сухие листья, и вот у нас уже есть два костра: большой и маленький.

Минни Мэй так и не сдвинулась с места. Хотя теперь она не сидит, а стоит за южной палаткой. Джорджина снова подходит к ней. А я спрашиваю у них обеих:

— Где Элоди?

Джорджина почти шепотом отвечает мне:

— Тут одна женщина приходила со списком тех, кто пропал, погиб или найден. Элоди увидела в списке погибших имя своей матери. Она скрылась в палатке и никого к себе не пускает.

Подхожу к палатке Элоди и прислушиваюсь. Бели бы она спала, я бы услышала, но из палатки не доносится ни звука Вход наглухо закрыт. Значит, она сидит там в полной темноте.

— Элоди! — окликаю я ее.

— Уходи!

У нее какой-то надтреснутый голос. Но я не спешу уходить. Я знаю, что она видит тень моего силуэта на брезенте палатки. Из всех присутствующих здесь я как никто другой могу понять ее душевную боль, но, по иронии судьбы, именно со мной она не хочет говорить.

В конце концов возвращаюсь к остальным. Пока мы ждем, когда вскипит вода, я отношу мыло и щетки к озеру. Такое впечатление, что за наше отсутствие народу в парке стало как минимум вдвое больше. Не меньше двухсот человек я насчитала только у озера. Они гудят, как пчелиный рой. Китаец средних лет стоит по колено в воде с закатанными штанами и бьет по ней палкой. Многие удивленно наблюдают за ним. Некоторые крутят пальцем у виска.

— Что он делает? — спрашивает меня Кэти.

— Ловит рыбу, — говорю я с некоторым смущением. С одной стороны, понятно, почему китайцев считают немного странными, но с другой — мне очень хочется сказать всем этим насмешникам, чтобы они попридержали язык за зубами. Интересно бы посмотреть, как они сами станут ловить рыбу без удочек. — Это требует определенной сноровки, — добавляю я.

— Он пытается накормить свою семью, — защищает китайца Франческа. — И не над чем тут смеяться.

Мы находим укромное место, отгороженное густым кустарником. Хэрри несколько раз озирается, потом поднимает юбку до колена и осторожно заходит в воду. Никогда не любила ханжества! Я раздеваюсь догола и с разбега кидаюсь в воду. После целого вечера таскания кирпичей я все отдам за холодную воду и за горячую еду.

— Давай, Хэрри! — зовет ее Кэти. — Нам же спать в одной палатке, так что мойся хорошенько! Ты же пропотела так же, как и мы все!

— Но это же так стыдно! — мнется Хэрри, в сотый раз оглядываясь. — А вдруг кто-то пройдет мимо и увидит меня голой?

Кэти кивает в сторону Франчески, которая, прикрываясь сверху щеткой, намыливает нижнюю часть своего тела:

— У нее вон прелестей больше, чем у нас троих, вместе взятых, так что смотреть будут в первую очередь уж точно не на нас.

— Вообще-то, я не глухая, — обиженно откликается Франческа.

Хэрри раздевается только после того, как мы встаем рядом и беремся за руки, образуя для нее живую и ширму.

И вот мы четверо наконец выходим из воды, мокрые и голые, словно русалки, у которых вместо хвостов вдруг выросли ноги.

Кэти брезгливо снимает что-то со своей руки.

— А мы вовремя вылезли из воды. Смотрите, тут пиявки живут! — С этими словами она отрывает пиявку от своей руки и бросает ее в близлежащий куст.

И тут Хэрри излает душераздирающий вопль. Кто бы мог подумать, что она умеет так громко орать!

— Да тише ты! — одергивает ее Франческа. — Сейчас весь парк сбежится на нас глазеть.

Хэри мечется вдоль берега, стараясь сдерживаться и не закричать снова, но страх и омерзение сильнее нее. И только в этот момент я понимаю, что и к ней присосались пиявки. Я вижу несколько штук на ее руках и ногах.

— Уберите это! Снимите с меня это! — надрывается Хэрри.

Я подхожу к ней, чтобы помочь избавиться от пиявок, но тут же понимаю, что у меня та же проблема. Вскрикиваю, хотя и не так громко, как Хэрри, и пускаюсь в пляс, отрывая от себя пиявок.

Я сворачивала головы курицам, высасывала глаза рыб и даже засовывала руку в чан с угрями. Но несмотря на все это, ничто не вызывало во мне такого желания буквально вылезти из своей кожи, как вид этих омерзительных желеобразных тварей, присосавшихся ко мне и напоминающих огромные бородавки. Я отрываю их и швыряю в кусты быстрее, чем Том собирает орехи пекан. На моей коже остаются красные пятна и кровоподтеки.

Франческа занята тем же. На ее лице застыла гримаса омерзения. Кэти помогает Хэрри (та пострадала больше всех), а потом мы босиком несемся к нашим палаткам, так что только пятки сверкают. Франческа на ходу вырывает какое-то растение с большими листьями, чуть не вытаскивая его с корнем, и я улавливаю аромат мяты.

Мы пробегаем мимо директрисы Крауч, которая неторопливо спускается к озеру. У нее на голове уже нет шляпы, под мышками видны явные следы пота, а волосы свисают сальными прядями.

— Будьте осторожны, в озере пиявки! — кричит Кэти

— Пиявки? Боже правый! Может, тут еще и саранча?

Минни Мэй и Джорджина удивленно смотрят на нас, украшенных кровоподтеками и синяками. Наверное, мы выглядим сейчас как сбежавшие из плена или лагеря. Хэрри ныряет в палатку первой, мы — за ней. Укусы пиявок отвратительны, но совсем не вредны. И все же мы прячемся в палатке и дрожим так, словно за нами гонится огромная горилла.

Франческа приходит в себя первой:

— Сейчас!

Сквозь полы палатки я вижу, как она обмакивает мяту в один из котелков, где уже кипит вода, затем стряхивает веточку и возвращается обратно.

По одному она обрывает все листочки:

— Протрите ими укусы. Мята обеззараживает и снимает отеки

Мы делаем как велит Франческа. Хэрри уже не может бороться с усталостью. Она безвольно падает, занимая почти полпалатки. Кэти тут же подкладывает ей под голову подушку и обклеивает все укусы на теле Хэрри листочками мяты. Эта маленькая девочка из Техаса и есть настоящая верная подруга: она сначала обрабатывает раны Хэрри, и уж только потом протирает свои.

— У нас в Техасе полно пиявок, Хэрри. Они постоянно начеку и вмиг облепляют почти все живое, оказавшееся в воде.

Хэрри ничего не отвечает, уставив взгляд в потолок.

— А в Китае пиявок очень ценят врачи, — подхватываю я. — Они утверждают, что укусы пиявок стимулируют кровообращение и нормализуют давление. В отличие от укусов, например, москитов, которые ничего хорошего не приносят.

Ресницы Хэрри подрагивают. Это единственное движение, на которое она еще способна. В палатке становится душно.

Одевшись и приведя себя в порядок, мы с Франческой выбираемся наружу, снимаем с огня один котелок с водой и на его место ставим другой. В него Франческа бросает бекон. Его замах заставляет мой живот снова урчать. Я мешаю в котелке палочкой, а Франческа осторожно опускает спагетти в еще булькающую воду.

— Жаль, что у нас нет ни мяса, ни яиц. Может, хоть петрушка или укроп растут здесь? — говорит Франческа. — Мерси, присмотришь за котелками? Я сейчас вернусь!

Она бежит в сторону озера, а я кручусь между кострищами, мешая спагетти и бекон.

Со стороны улицы Хайт-стрит к нам приближается чернокожий мужчина в шортах и футболке. Он ведет за собой корову. Что ему нужно? Он уверенно подходит к Минни Мэй, которая так и сидит около своей палатки. Джорджины я нигде не вижу.

В руках чернокожий держит моток веревки. Он бормочет что-то невнятное и все время тычет в свою корову. Та же с удовольствием пощипывает сочную траву на поляне. Похоже, этот чернокожий глухонемой.

Минни Мэй в страхе вскакивает и смотрит на мужчину с коровой.

— Не трогай меня! Уйди отсюда! — кричит она. Мужчина потирает живот и снова показывает мотком веревки на свою корову.

Минни Мэй в испуге трясет головой: — Не трогай меня! Уходи! Слышишь?

У этого мужчины нет дурных намерений, я в этом уверена. Я уже собираюсь вмешаться, но замечаю, что вода в котелке с макаронами кипит особенно бурно. Если я не сниму их с огня, мы будем вылавливать драгоценную еду из костра. А бекон в это время уже начинает подгорать.

— Кэти! — зову я. — Кэти! Мне нужна твоя помощь!

Кэти высовывается из палатки и хмурится, увидев корову:

— О! Бедняжка! У нее сейчас вымя разорвется от молока!

Я чувствую резкий запах горелого.

— Быстрее! Сними бекон с огня! — командую я Кэти.

Минни Мэй снова вскрикивает. Чернокожий пытается взять ее за руку и подвести к корове. К черту спагетти! Бросаю все и бегу к Минни Мэй, но долговязый парень с соломенными волосами опережает меня

— Этот обижает тебя? — спрашивает он у Минни Мэй

— Да! Убери его от меня! — вскрикивает Минни Мэй, хотя чернокожий уже оставил свои попытки взять ее за руку.

Парень хватает чернокожего и скручивает ему руки за спиной. В следующий момент другой мужчина — в расстегнутой рубашке — бьет чернокожего прямо в лицо.

— Стойте! — кричу я. — Не бейте его! Он глухонемой, вы не видите?! Он просто… — Я вспоминаю, что только что сказала Кэти, и до меня доходит, чего именно хочет чернокожий. — Он просто хотел угостить нас молоком.

Я смотрю чернокожему прямо в лицо, показываю на вымя коровы, из которого уже непрерывно капает молоко, и громко и четко спрашиваю, чтобы он мог прочесть по моим губам:

— Mo-ло-ко?

— Мко… — радостно пытается повторить он.

Из обеих ноздрей у него хлещет кровь.

Мужчина и расстегнутой рубашке, похоже, не слышит меня и замахивается для очередного удара.

— Оставьте его в покое, не смейте его бить! — негодую я, готовая биться за справедливость до конца.

Минни Мэй наконец-то перестает визжать и смотрит на нас широко раскрытыми глазами.

Парень с соломенными волосами наконец отпускает чернокожего. Тот со стоном падает на траву, потом встает. В его глазах — неподдельный ужас. И тут вместо того, чтобы схватить веревку и увести свою корову, он просто убегает сам.

Парень потирает руки:

— Ну теперь, как я понимаю, эта скотинка ваша. У девочек теперь есть коровка. Мы с Биллом можем подоить ее для вас, если хотите.

— Нет, — отрезаю я сквозь зубы. — Это не наша корова, и доить ее мы не будем. Мы просто станем заботиться о ней, пока не вернется хозяин. Если Господу это будет угодно.

Кэти уже подошла ко мне, а Франческа снова хлопочет у костра.

Мужчина в расстегнутой рубашке смачно сплевывает, и его плевок шмякается как раз мне на ногу.

— Наслаждайтесь! — И оба уходят.

Кровь стучит у меня в ушах так гулко, словно я стою рядом с Ниагарским водопадом. Вокруг нас уже собралась толпа зевак, обсуждающая увиденное. Я беру наш последний свободный котелок и молча иду прямо к корове.

Минин Мэй все еще не может успокоиться.

— М-мерси! — заикается она. — Я не… Я думала… О боже! Я думала, он хочет… Я не знаю! — Всхлипывая, она бежит в свою палатку.

Я воздерживаюсь от каких-либо комментариев. Мне есть что ей сказать, но она только что потеряла сестру… Бедный чернокожий! Его благие намерения были измазаны в цвет его кожи. Мне очень жаль его. Может, из-за подобной несправедливости я так настойчиво пробивалась в колледж Снятой Клары? Но даже если бы я покорила этот Эверест, люди все равно сначала замечали бы цвет моей кожи, а потом не хотели бы замечать ничего больше. Да, но сейчас-то какое это имеет значение? Половина моей семьи погибла, а вторая половина числится пропавшей без вести…

Корова поднимает голову и смотрит на нас с Кэти.

Кэти осторожно забирает у меня котелок:

— Можно я ее подою? Я делаю это с пеленок.

Я глажу корову по голове, отвернувшись от Кэти, чтобы она не видела слез в моих глазах. Корова подергивает ушами. Потом понимает, что я не представляю для нее ни интереса, ни опасности, и снова принимается за одуванчики. Кэти ставит котелок под переполненное вымя коровы и начинает ее доить. Струи молока со звоном ударяют в стенки пустого котелка.

— Как ты думаешь, он вернется? — спрашивает она

— Надеюсь, — отвечаю я. Так было бы лучше для всех нас

И вот девять воспитанниц колледжа Святой Клары собрались у костра и передают друг другу котелок с молоком. Корову мы привязали к дереву. Элоди так и не выходила с обеда из своей палатки — сидит там уже больше пяти часов.

Сделав всего один глоток, директриса Крауч передает котелок мне. У нее какое-то слишком уж красное лицо. Похоже, ей намного хуже, чем она пытается это представить. Она встает с ящика. Ей явно тяжело.

— Я, пожалуй, откланяюсь. Не хочу есть. И уж если недрам будет угодно поглотить нас, я хочу уйти в преисподнюю выспавшейся. — С этими слонами она ковыляет в сторону своей палатки. Кэти относит ей нашу единственную подушку и одно из наших двух одеял.

Я пью молоко, когда подходит моя очередь. Оно сладковатое, но у меня во рту остается какой-то горький привкус. Это молоко мы получили в результате очередной несправедливости: чернокожий из страха за собственную жизнь вынужден был бросить здесь корову — снос сокровище.

Рядом со мной сидит Хэрри. Она расчесала места укусов до крови, но это ее, кажется, не беспокоит. Она смотрит, как Франческа помешивает спагетти, но в глазах Хэрри какая-то пугающая пустота. Возможно, это из-за смерти Руби или из-за того, что весь наш город теперь лежит в руинах. А может, так повлияли на нее пиявки — к ней их присосалось больше всего. Но, возможно, есть и другая причина. Мне всегда было трудно что-то прочитать в глубоко посаженных глазах Хэрри.

Минни Мэй вместе с Джорджиной раздают заточенные палочки, которыми мы сможем есть как вилками. Находчивость Джорджины снова напоминает мне о Томе. Такие люди не сидят и не ждут, когда их попросят что-то сделать — они просто берут и делают.

У Минни Мэй от усталости появились синяки под глазами, ее плечи поникли от того, что она чувствует себя виноватой и перед коровой, и перед ее хозяином.

— Жаль, что здесь нет коровника, — сетует она. — Вдруг кто-нибудь украдет ее, пока мы спим? Если ее хозяин вернется, он скажет, что я плохо за ней следила, и я опять окажусь виноватой.

— Все будет хорошо, Минни Мэй, — успокаивает ее Джорджина. — Коровы могут сами прекрасно позаботиться о себе.

— Может, написать ему записку или что-то в этом роде? — спрашивает Минин Мэй, устремляя свой взгляд на меня.

Я в задумчивости сковыриваю грязь со своих ботинок Нельзя сердиться на маленькую девочку, которая при таких трагических обстоятельствах потеряла свою сестру. Да я и не могу сказать, что злюсь на нее. Я просто завидую ее свободе. Ома может свободно выражать свои эмоции. Даже кричать вот так в гневе на совершенно безобидного человека. Если бы я вела себя так же, это только уверило бы окружающих, что все китайцы неотесанные чурбаны, не умеющие держать себя в руках. Да и вообще, вокруг сейчас просто океан боли, ужаса и грусти. Стоит ли добавлять еще. И тут Франческа говорит слова, звучащие словно музыка на любом языке.

— Ужин готов!

Хэрри раздает всем плотные листья магнолии. Их тщательно промыли, и они еще влажные. Мы выстраиваемся в очередь. Франческа раскладывает спагетти по нашим импровизированным тарелкам. Все по очереди благодарят ее. Вообще девочки стали относиться к Франческе намного уважительнее. Возможно, потому что она умеет вкусно готовить. Или из-за того, что землетрясение стерло с лица земли не только здания, но и некоторые предрассудки. А может, и то и другое. Не знаю точно.

Я несу немного спагетти А-Шуку, который поставил свою палатку поближе к лагерю китайцев. Чуть раньше я приглашала его в наш лагерь, но он предпочел быть поближе к своим.

Около его палатки пахнет жареной рыбой. Какой-то мужчина жарит рыбу на сковороде над костром, который они разожгли в перевернутой бочке из-под масла. Потрясающе! Как говорится, все гениальное просто. Нашли жестяную бочку, перевернули ее и вырезали ножом пару вентиляционных отверстий — вот и все! Повар поднимает голову — и я узнаю в нем того самого человека, который палкой ловил рыбу.

Я протягиваю А-Шуку лист со спагетти, и он берет его с легким поклоном.

— Спасибо! — И, уже обращала, к людям вокруг, представляет меня: — Это Мерси Вонг. Ее отец Вонг Вай Квок, а мать — Лей Ха. — Он поворачивается ко мне: — А это мистер и миссис Панг и их отец, мистер Панг-старший.

— Надеюсь, вы все в добром здравии, — говорю я, слегка кланяясь в знак уважения.

— Твою маму мы хорошо знали, — произносит миссис Панг, чье лицо похоже на луну с ее темными пятнами. — Это она предсказала, что у нас будут сыновья. Именно так и вышло. Соболезнуем тебе.

Я киваю. Мне снова тяжело говорить. От костра вздымается облако пепла, и я прикрываю лицо рукой.

Мистер Панг с добродушным выражением лица показывает мне содержимое сковородки:

— Не желаешь отведать жареного окуня с одуванчиками? Я назвал это блюдо «Улов после землетрясения».

— Спасибо, но я уже сыта.

Я знаю, что отказываться от еды невежливо, но у них такая маленькая сковородка, и в ней так мало рыбы. Так что лучше я довольствуюсь спагетти. При одной мысли о порции, которая меня дожидается, у меня снова урчит в животе. Молоком я, конечно, заморила червячка, но долго на одном молоке не протянешь.

Я обещаю своим новым знакомым заглянуть к ним еще и возвращаюсь к девочкам.

Франческа как раз приготовилась к вечерней молитве. Встаю за ней и молитвенно складываю руки. Но я по-прежнему очень зла на этого христианского Бога, поэтому глаза закрывать не буду.

— Отец наш небесный, благодарим Тебя за трапезу и молим: спаси и помилуй нас в эти нелегкие времена. Пошли утешение тем, кто потерял своих близких, и помоги нам поверить в то, что такими испытаниями. Ты готовишь нас к невероятным свершениям.

А я снова думаю о своем родном, земном отце. Пытаюсь представить, где он может быть и что сейчас делает. Его паром, возможно, вернулся в Окленд, вместо того, чтобы продолжить путь в Сан Франциско. Тогда он, наверное, ходит взад вперед по набережной со своем красной тележкой в поисках возможности добраться домой.

Франческа крестится:

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь!

Я беру по одной макаронине и не спешу жевать и глотать: хочу насладиться вкусом этой великолепной и такой долгожданной еды и продлить удовольствие, насколько это возможно. Я никогда в жизни не ела таких вкусных макарон: в меру соленых, с маслом и мелко нарезанным беконом. Еще и при таком зверском голоде! Это просто пища богов! Все чуть ли не в один присест заглатывают свои порции, урча от удовольствия и тщательно вылизывая импровизированные тарелки.

Девочка лет восьми-девяти подходит к нашему лагерю: наверное, ее привлек запах еды. Она смотрит на нас с такой тоской в глазах! А потом на них наворачиваются слезы. Тут появляется мать девочки, и они уходят.

Я смотрю на Франческу и молча киваю в сторону матери с ребенком. Франческа проглатывает то, что уже положила себе в рот, и кладет палочку. Мы еще раз переглядываемся и понимаем друг друга без слов. Молча встаем и устремляемся за девочкой с женщиной.

Мы идем по мокрой траве, неся наши листья с макаронами на вытянутых руках, чтобы, не дай бог, не уронить их. Мои спагетти так вкусно пахнут! Они словно хотят сказать: «Съешь нас! Не надо думать об этих людях! Кто-нибудь другой накормит их!» — Но я понимаю, что это неправда. Ни на кого другого надежды нет. Даже на Бога, как выяснилось сегодня.

Наконец мы поравнялись, с ними. Вот их лагерь: десяток палаток и куча людей, снующих туда-сюда.

— Простите! — говорю я так, чтобы женщина меня услышала.

Они оборачиваются и удивленно смотрят на нас.

— Я — Мерси Вонг. А это — Франческа Беллини. У нас остались лишние порции. — С этими словами я протягиваю женщине свою тарелку.

К ней подходит молодой человек примерно нашего возраста. Девочка теребит волосы, и я вижу, как у нее дрожит подбородок. Мать берет еду из моих рук.

— Благослови вас Господь! Мы хотели набрать картошки в разрушенном кафе, но там уже выставили охрану, — говорит она с явным ирландским акцентом, который звучит так, словно у нее во рту горячая слива. — Они сказали, что будут стрелять на поражение во всех, кто попытается хоть что-то взять с кухни. Мэр Шмиц издал такое распоряжение. — Ее голос дрожит. Давясь слезами, она добавляет: — А я просто хотела накормить своих детей.

— Это ужасно! — сочувственно восклицает Франческа.

— Они наверняка сделают исключение для детей, — отвечаю я. — Виноват огонь, а не его жертвы.

Но женщина качает головой:

— Они ввели военное положение

Франческа протягивает свою порцию молодому человеку, у которого такие же кучерявые каштановые волосы и закругленный подбородок, как у его сестры и матери.

— Вот, возьмите, пожалуйста. Мы не хотим, чтобы эта пища пропала.

Видно, что ему приходится сделать над собой усилие, чтобы взять у Франчески еду, и, несмотря на то что уже томно, и вижу, как сильно он покраснел

Что тяжелее — отдать свою порцию или принять эту, в общем-то, милостыню? Если бы меня мучил такой адский голод, я бы тут же проглотила все, что мне дают. Но для него — наверное, потому, что он мальчик — ответ на этот вопрос не так очевиден.

Франческа торопится обратно в наш лагерь.

— Когда войдет армия? Люди так страдают!

Я оглядываюсь: все заняты только одним делом — ищут еду или готовят ее.

— Я понимаю. Но не думаю, что мы можем хоть что-то изменить.

А что делала бы мама, будь она здесь? Она из кожи вон вылезла бы, но придумала бы, как накормить нас. Мы всегда жили довольно бедно, но никогда наши миски не были совсем пустыми. Если бы мама увидела, сколько здесь голодных людей, она кашеварила бы всю ночь и накормила каждого.

Вернувшись в лагерь, мы застаем Хэрри и Кэти за мытьем наших импровизированных вилок. Джорджина и Минни Мэй в это время сворачивают прочные листья в конусы, чтобы из них можно было пить. Это отличная идея: у нас только одна баночка на одиннадцать человек. Сестры из Бостона лежат тюленями. Одна из них зачитывает что-то из учебника по этикету. Страницы из первой главы их учебника уже выдраны. Осталось еще пятьдесят девять глав — так что по части туалета мы тут пару месяцев продержаться сможем.

Заходящее солнце окрасило небо в какой-то странный желто-пурпурный цвет, словно на западе уже день, а на востоке еще ночь. Удивительно, но даже в то время, когда все катится в тартарары, все еще есть место для первозданной красоты!

Франческа взбалтывает остывающую в котелке воду, в которой парились макароны:

— Бабушка Лучиана говорит, что в воде, в которой варились макароны, очень много питательных веществ.

Мы усаживаемся у большого костра и по очереди пьем эту воду, заполняя наши пустые желудки. Мимо проходят люди. Они заглядывают в наши котелки в поисках остатков еды. Мы предлагаем им воду из-под макарон, и все, кроме одного человека, с удовольствием отпивают пару глотков.

К нам подходят Хэрри и Кэти.

— То, что вы сделали, так благородно! — восхищается Кэти. — Так поступают только те, кого моя бабушка называет «аристократами духа».

— Им еда была еще нужнее, чем нам, — отвечаю я, хотя мой желудок тут же протестует.

Франческа передает мне полную ложку воды из-под макарон.

— Можно замочить рис. Он разбухнет за ночь, и утром у нас будет завтрак. Лучше, конечно, вымачивать его в молоке, но раз мы уже подоили корову и все выпили, то замочим просто в воде.

Я расплываюсь в улыбке:

— В Китае так делают блюдо под названием джук. Мы всегда ели его на завтрак, а иногда на обед или на ужин. Джек очень любил рис. Он опустошал свою миску со скоростью света. Мама часто называла его «моя бездонная миска». — Эти воспоминания снова вызывают во мне боль. Зато есть мне уже совсем не хочется

Возвращаю ложку Франческе, она берет ее и смотрит на меня. Глаза остальных девочек тоже устремлены в мою сторону. Только не сейчас…

— Мерси! — ласково говорит Франческа. — Ты, надеюсь, не станешь винить себя в том, что произошло? Ты уже ничем не могла помочь, это точно.

Она искренне сочувствует мне, но от этого только больнее. Она говорит правду, но ту самую правду, которую я не готова принять сейчас. И, возможно, не буду готова принять еще очень долго.

Когда умерла мать Тома, он готов был вцепиться в волосы каждому, кто начинал вздыхать по этому поводу. Он убивался по ней примерно год. И до сих пор ему тяжело говорить о матери. Я думаю, это оттого, что она действительно много значила для него. И еще я думаю, что это же случится и со мной: мне всегда будет тяжело говорить о матери и брате.

В небе загораются и начинают мерцать звезды. Они светят как ни в чем не бывало, словно все произошедшее было кошмарным сном или плохой шуткой и я вот-вот проснусь в нашей гостиной на улице Клэй-стрит и почувствую тонкий аромат помело. Но Вселенная никогда не шутит и вряд ли понимает шутки. Она всегда ужасно серьезна.

Сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони — пусть физическая боль прогонит или хотя бы уменьшит душевную. Но это не помогает. Моя жизнь круто изменилась, окончательно и бесповоротно. Мне остается только жить сегодняшним днем, ибо день завтрашний покрыт густым дымом и туманом.

Вспоминаю последнюю главу книги миссис Лоури, в которой она рассуждает о том, от чего может страдать хороший бизнес. Успех зависит не от внешних обстоятельств, а от того, как мы на них реагируем. А мама? Разве она не говорила своим горемыкам-клиентам, что человек не может запретить птицам летать над его головой, но может помешать им свить гнездо у него в волосах?

Если я хочу выжить — не только после землетрясения, — я должна идти, плыть, работать веслами и копать, но не стоять на месте!

Кэти осторожно трогает меня за колено:

— О чем ты задумалась. Мерси?

— О голоде. В парке полно голодных люден. Первую ночь они, конечно, как-то переживут. А что будет завтра, послезавтра? А через неделю?

— Думаешь, мы здесь так надолго? — с опаской спрашивает Хэрри (она впервые открыла рот после нападения пиявок).

— Надеюсь, нет. Но надо быть готовыми ко всему.

Белки глаз Франчески почти светятся на фоне бледной кожи.

— Так что ты предлагаешь? — спрашивает она.

— Сегодня мы накормили десять человек. Но завтра — я в этом уверена — мы сможем накормить вдвое, нет, втрое больше или даже… — Я стараюсь подобрать верную цифру, но в голове одни четверки — ведь эта цифра, похоже, будет сопровождать меня до самой могилы. Надо сказать — сорок четыре! Если я смогу накормить сорок четыре человека, то смогу превратить эту злосчастную цифру во что-то хорошее, как для себя, так и для мамы.

Сорок четыре человека самых разных национальностей и культур — это будет прекрасное соседство! Джек всегда хотел оказаться в таком обществе, хотя бы на одну ночь. Так я смогу почтить память обоих, а возможно, даже улучшить их загробное существование.

— Решено, завтра устраиваем пир на сорок четыре человека!

Почему именно сорок четыре? — недоумевает Кэти.

— Ну цифра хорошая, мне нравится.

Не буду я им рассказывать о нашем семейном отношении к цифре четыре. Еще подумают, что китайцы глупые и верят во всякую чушь, хотя я не знаю никого мудрее моей мамы. Подбрасываю полено в костер и смотрю, как пламя медленно пожирает его.

— Но как? — недоумевает Франческа. — Ты же слышала, что сказала та женщина: они будут стрелять на поражение!

Хэрри в испуге зажимает рот рукой, а Кэти молитвенно складывает руки:

— Стрелять? Но люди — это же сейчас вымирающий вид!

— Вот поэтому мы и должны это сделать. Кто их еще накормит, если не мы? К тому же умереть от выстрела быстрее и проще, чем от голода.

— Бабушка всегда говорила: «Считается, что для счастья нужна чистая совесть, но сытый желудок делает любого счастливым гораздо быстрее».

Франческа вешает над огнем очередной котелок с водой:

— Еда и есть комфорт и утешение. Нет ничего лучше, когда клиент приходит мрачным, а уходит с улыбкой. — С этими словами она засыпает в кипящую воду половину пачки риса, добавляет хорошую щепотку соли и начинает мешать. — Вот почему я так хотела, чтобы родители оставили ресторан мне, а не брату. — Она снова смотрит на меня: — «Милосердие благословляет и того, кто дает, и того, кто получает».

— Это из Библии?

— Нет, это Шекспир. Если ты считаешь, что мы сможем сделать это, Мерси, я обеими руками за. — Она вытирает руку о подол своего платья, а потом протягивает мне. Я пожимаю ее в знак согласия.

Кэти кладет свою руку сверху.

— Ну вот, теперь наши руки похожи на стопку блинчиков. Давай и свою руку, Хэрри! Полей блинчики сиропом! — шутит Кэти.

Хэрри, похоже, не очень нравится такое предложение. Она медленно надевает очки и растерянно смотрит на нас. Потом с выражением судьи, приносящего клятву, кладет свою руку сверху.

Где-то вдалеке раздается еще один взрыв, и тут же тишину разрывает вой сирены. Но мы не расцепляем рук.

В палатке Хэрри и Франческа ложатся в середине, а мы с Кэти — по краям. Будем их греть — мы же самые теплые. Я вообще не мерзлячка. А-Шук говорит, что это оттого, что у меня хорошая энергетика, которая передалась мне от мамы.

Франческа переворачивается на живот:

— Не стоит ли нам пригласить остальных поучаствовать в приготовлении завтрашнего ужина?

— Они могут не согласиться из-за военного положения, — почти шепчет Хэрри.

Я почесываю подбородок:

— Ну тогда пусть выбирают. Предоставьте это мне.

— Найдем какой-нибудь другой продуктовый магазин. Но только не такой опасный, как тот! — говорит Франческа, косясь на меня.

— Носилки мы с собой не возьмем. — Я уже начинаю планировать вылазку. — Так будет слишком очевидно, чего мы хотим. — Трава щекочет мне теку сквозь брезент палатки. — Помните гастроном на улице Хейс? Тот, где мы брали лавровый лист. Он выглядел вполне сохранным. Только окна выбило.

Франческа кивает.

— Может, мы найдем там подсохший старый хлеб? Тогда я сделаю курицу с пармезаном в кляре. — Она так близко от меня, что я чувствую ее дыхание. — Для этого, конечно, нужны хорошая курица и хороший нож Одной курицы обычно хватает на четверых. Но если мы еще макароны сварим и будем делать маленькие порции, получится накормить многолюден.

Джек очень любил курицу. Особенно куриный суп с финиками, обильно приправленный имбирем.

Я пытаюсь слушать гастрономические рассуждения Франчески, чтобы не думать о брате. Но не могу. Это как долго удерживать ящик, полный кирпичей. Воспоминания льются на меня невидимым дождем. Вот мы аккуратно складываем его единственную праздничную рубашку. А однажды в поисках меня он пробежал семь кварталов с мороженым в руке. Оно таяло и стекало по его ладони, но он все равно искал меня, чтобы разделить это лакомство. Если бы я не уехала в колледж, я была бы рядом с ними в момент землетрясения. Я бы спасла их.

Или погибла, пытаясь спасти.

Девочки в ужасе взвизгивают и обступают директрису.

— Врача! — кричит кто-то.

— Расстегните ей пуговицы!

— Отойдите от меня! — строго командует мисс Крауч, пошевелившись. — У меня просто закружилась голова! — Она удивительно быстро — хотя это абсолютно в ее стиле — приходит в себя.

Я уверена: даже когда эту женщину положат в гроб, ей никто не сможет закрыть глаза и она будет вечно неодобрительно взирать на этот мир.

Джорджина приподняла директрисе голову, а Минни Мэй обмахивает ее. Хэрри уже бежит с водой, а Кэти готова положить на лоб мисс Крауч компресс. Бостонские сестры разбежались в разные стороны в поисках доктора, бросив своих котят в опасной близости от костра.

Я молча смотрю сверху вниз на директрису. Гнев все еще бурлит во мне, и лицо пылает. С одной стороны, мне хочется, чтобы она страдала за все те гадости, что наговорила мне, но с другой — я знаю, что потом буду сожалеть о таких мыслях.

Я спрыгиваю с ящика и бегу к палатке А-Шука. Конечно, директриса Крауч явно не привыкла к тем методам, которыми он лечит. Может, она даже не подпустит его к себе. Но, как известно, на безрыбье и рак рыба.

А-Шук стоит у озера, делая выпады ногами и выбрасывая вперед то одну, то другую руку. Он называет это упражнение «стук в дверь». Оно стимулирует потоки энергии.

— А-Шук! Похоже, у нашей директрисы удар! Она упала, тяжело дышит и лицо все красное! — кричу я по-китайски.

Вместе мы бежим к нашему лагерю. Девочки расступаются и растерянно наблюдают за нами.

— Это доктор Ганн, — сообщаю я. — Он не говорит по-английски, так что я буду переводить.

А-Шук деловито берет руку директрисы своими узловатыми пальцами. На тыльной стороне его ладоней проступают извилистые вены. Директриса вжимается в Джорджину и пытается вырвать руку, но у нее не хватает сил. А-Шук замеряет пульс, приложив к ее запястью три пальца. Потом точно так же замеряет пульс на другой ее руке. Потом громко прокашливается. Да, задачка перед ним стоит не из легких.

— Пульс ровный и четкий. Но слишком сильный.

Я пока не буду переводить. Иначе мне придется долго объяснять его метод диагностики по пульсу. А это так же трудно, как объяснить способы предсказания будущего, которыми пользовалась моя мама. К тому же чем меньше А-Шук будет говорить по-китайски, тем меньше будет противиться его действиям директриса.

Наконец он просит директрису (разумеется, на китайском) показать язык. Я перевожу. Она поворачивает ко мне голову: — Что за шарлатана ты мне притащила? Убери его от меня! И этот комок шерсти тоже!

Только сейчас я замечаю котенка, штурмующего ее ботинок. Одна из бостонских сестер берет малыша и возвращает к остальным котятам.

А-Шук вздергивает бровь, явно ожидая, что я переведу слова директрисы.

— Она стесняется высунуть язык, — лгу я.

— Почему?! — недоумевает он (А-Шук иногда бывает таким же брюзгой, как директриса). — Она же не стесняется открывать рот, когда ест? Или когда зевает? Это то же самое. Скажи ей!

Директриса злобно щурится и бормочет:

— Точно дикари! Язык высунуть, а? Это же неприлично! Я его вижу впервые в жизни!

Опять нас называют дикарями!

— Ему необходимо взглянуть на налет на вашем языке. Это важно для диагностики. — Вот тебе, павлин надутый, за все твои обвинения в мой адрес!

— У меня?! Налет на языке?! Нет у меня никакого налета! — Она таращится на меня с такой яростью, что ее глаза вот-вот вылезут из орбит, подобно горошинам, выстреливающим из стручка.

А-Шук высовывает язык и долго тянет «а-а-а!», показывая директрисе, что он от нее хочет. Та в ужасе снова вжимается в Джорджину.

— Прекратите! Прекратите это немедленно! — визжит директриса.

— А-а-а! — повторяет А-Шук.

Она противится еще пару секунд, но потом все-таки высовывает язык на несколько мгновений, словно ребенок, решивший кого-то подразнить. И тут же закрывает рот, но мы успеваем рассмотреть, что язык у нее покрыт толстым слоем желтого налета.

А-Шук деловито кивает:

— Высокое давление, и из-за этого повышенная раздражительность.

Я перевожу.

— Без него знаю! — огрызается директриса. — Чтобы это диагностировать, не нужно было устраивать такой омерзительный спектакль. Боже, как кружится голова!

— Она поблагодарила вас, — перевожу я, — Что нам делать с ней дальше?

— Поставьте ей пиявки! Если вы этого не сделаете, у нее, скорее всего, будет сердечный приступ. Вероятность очень велика.

— Не думаю, что ей понравится эта идея. Может, лучше использовать какие-нибудь травы?

— Пиявки — лучший способ снизить давление. Она их и не почувствует. А у меня с собой только сонный сбор — больше ничего.

Девочки смотрят, как мы общаемся на китайском, они переводят взгляды то на меня, то на А-Шука, будто наблюдают игру в настольный теннис. Кэти слегка шевелит губами, словно стараясь повторять за мной.

— Что он говорит? — спрашивает директриса. Одна из бостонских сестер пытается положить ей на голову компресс, но директриса окидывает ее таким взглядом, что та быстро ретируется.

Я шумно выдыхаю. Директриса, конечно, никогда не согласится на пиявок. Да еще и чтобы их поставил доктор Ганн. Она будет ждать своего, американского доктора, хотя и его предписания выполнять, скорее всего, не будет. До ближайшей больницы отсюда несколько миль (если та, конечно, не в руинах и если они возьмут ворчливую старуху — ведь сейчас там наверняка полно жертв землетрясения в состоянии разной степени тяжести).

А-Шук крутит одной рукой, а потом другой. Он ждет ответа.

— Вы сказали, у вас есть сонный сбор? А во сне ставить пиявки можно?

— Конечно!

Директриса явно хочет пить. И она все еще злобно на меня.

— Доктор Ганн говорит, что принесет вам целебного чая. Вы его выпьете?

Директриса хмурится и молчит. Девочки начинают перешептываться.

Я думаю, от чашки чая в сложившихся условиях не откажется никто.

— Она сказала, что будет пить чай, — говорю я А-Шуку.

А-Шук удивленно смотрит на меня. Ой, я же сказала ему это еще до того, как директриса ответила хоть что-то!

Но А-Шук понимающе кивает мне:

— Хорошо! Тогда принеси мой чемоданчик. А я пока пойду ловить пиявок.

Он тут же встает и идет по направлению к озеру.

— Доктор Ганн просил меня принести его чемоданчик, — говорю я всем. А еще я слегка киваю Франческе, прося ее последовать за мной. Хэрри и Кэти тоже идут с нами.

Как только мы отходим на безопасное расстояние, Франческа спрашивает меня:

— Что происходит?

— Доктор Ганн даст ей сонный сбор. А когда она заснет, поставит ей пиявок. — Хэрри затыкает уши, словно я сказала какую-то гадость. — Только так она сможет избежать сердечного приступа. Моя бабушка рассказывала, что пиявками всех часто лечили, когда она была маленькой. Иногда их ставили тем, кто много капризничал. Вообще бабушка всегда говорила, что чем больше человек брюзжит, тем больше пиявок ему надо поставить.

— Ну тут не только в капризах дело, — криво улыбается Франческа. — Мерси, мне жаль, что она наговорила тебе столько обидного. Никто из нас не думает так же.

Кэти и Хэрри одобрительно кивают.

— Но… Можно ли ставить пиявки против ее воли?

— Не идеальное решение, конечно. Но доктор Ганн — самый уважаемый и опытный доктор Чайна-тауна. И вообще очень умный человек. Даже мать Элоди обращалась к нему за помощью. — Может, не следовало этого говорить? Ладно, что уж теперь… — Он вылечил тысячи людей своими руками. Даже моего брата, у которого были слабые легкие — результат осложнения от прививки. — Джек умер бы без его помощи. А сейчас у директрисы Крауч, похоже, все серьезно.

Франческа останавливается и внимательно смотрит на меня.

— Если ты думаешь, что без пиявок она может умереть, мы, конечно, должны сделать все, чтобы предотвратить это.

— Спасибо!

Я иду дальше. И девочки идут за мной. Подходим к палатке А-Шука. Мистер и миссис Панг снова жарят рыбу.

— Доброе утро, дядя! Доброе утро, тетя!

Я представляю им девочек. Мистер и миссис Панг здороваются с легким поклоном. Девочки тоже кланяются им в ответ

— Доктор Ганн попросил меня принести его чемоданчик, — поясняю я.

Я ныряю к его палатку, а когда выхожу, вижу, что мистер Панг предлагает девочкам попробовать рыбу, изъясняясь с помощью жестов.

— Мы уже завтракали, дядя, — говорю я мистеру Пангу.

Он, явно расстроенный, снопа опускает сковороду на огонь.

— Но мы будем очень рады видеть вас сегодня вечером у нас в лагере, где мы устраиваем ужин на сорок четыре персоны. Бесплатно! Приходите и приводите друзей.

Мистер Панг вздрагивает, услышав эту цифру. М-да… Не стоило ее упоминать. Он слегка улыбается и кивает. Было бы очень неприлично с его стороны прилюдно отказаться. Но вполне возможно, они посоветуются и решат не приходить.

Чайный сервиз А-Шука, конечно, не такой старинный, как сервиз мистера Уотерстоуна (и тот был действительно из Китая), но тоже очень миленький, с мелкими цветочками по краю. И состоит из тех же предметов, что и сервиз мистера Уотерстоуна: в нем есть деревянные щеточка, лопаточка и тонкая палочка. А-Шук заливает воду в чайник, предварительно отмерив в него некоторое количество сонного травяного сбора.

Директриса Крауч сидит, прислонившись к ящику. Под спину ей положили подушку. Ей стало чуть легче дышать.

Минни Мэй берет кисточку:

— Можно я изгоню злых духов?

А-Шук удивленно смотрит на нее.

— После землетрясения мы все немного не в себе, — говорю я ему по-китайски, стараясь скрыть смущение.

А-Шук понимающе улыбается. Он наливает настоявшуюся заварку в одну из чашек, потом ставит чайник на место и начинает переливать напиток из одной чашки в другую и обратно. Девочки наблюдают за его манипуляциями, доедая рисовую кашу. Зрелище действительно завораживает. Надо будет включить этот этап в мою чайную церемонию. Наконец А-Шук подходит к директрисе, опускается перед ней на корточки и протягивает чашку с чаем. У нее дрожат руки, и поэтому, пока она пьет, он помогает: придерживает дорогую чашку.

Вдалеке шумно слетает на землю стая гусей. Немного передохнув, они вновь взмывают в воздух и летят дальше. Их длинные черные шеи похожи на элегантные женские перчатки. Кажется, что с небес машут несколько десятков женских рук. За пару секунд до того, как гуси улетают, я поражаюсь красоте этого момента: гуси с длинными шеями; наши девочки, наблюдающие в лучах восходящего солнца за А-Шуком, который заваривает чай, соблюдая все утонченные ритуалы; небо, все еще подернутое легкой серой дымкой; то и дело раздающийся звук сирены, пронзающий утреннюю тишину.

Я понятия не имею, что будет со мной дальше. Весь мир перевернулся. Но одно я знаю точно: сейчас мое место именно здесь, рядом с А-Шуком.

Директриса Крауч морщится, отхлебнув заваренный А-Шуком чай. Его вкус наверняка отличается от цейлонского, к которому она привыкла. По запаху я понимаю, что в этом чае точно есть одуванчики. Но в нем есть и еще что-то, запах чего я ощущаю впервые. Похоже на обжаренные грибы. Но вот директриса допила чашку и берет вторую, и за ней и третью.

— М-да… Какой необычный чай, — бормочет она.

Вскоре ее глаза закрываются, и она сладко засыпает.

Одна из бостонских сестер заглядывает в заварочный чайник.

— О, а можно нам тоже попробовать? Может, нам лучше чайную вечеринку устроить?

А-Шук отвечает по-китайски:

— Давайте-ка лучше перенесем эту женщину в ее палатку.

Директриса оказывается легче, чем я ожидала. Мы с Кэти и Франческой без труда справляемся с этой задачей. Как только мы укладываем директрису в палатке, А-Шук тут же присаживается на корточки у входа. Девочки так и норовят подглядеть, что будет происходить дальше.

— Я не должен находиться в палатке наедине со спящей женщиной. Ты поставишь ей пиявки. — С этими словами он передает мне одну из сумочек, в которой хранит свои травы.

— Я?! — Меня охватывает ужас.

— Поставь их ей на спину. Там она вряд ли увидит следы. — А-Шук говорит во весь голос, все равно по-китайски здесь, кроме меня, никто не понимает.

— Пиявки перед укусом выделяют своего рода анестетик. Так что она ничего не почувствует. Когда они насосутся, отпадут сами собой. Не надо их отрывать. Иначе на теле останутся ранки, а вот через них может попасть инфекция.

Вот это да! А мы вчера оторвали от себя всех пиявок! Что-то у меня все тело чешется… Может, мы уже заразились какой-нибудь страшной инфекцией и скоро умрем?

— Мерси, ты меня слушаешь?

— Да, А-Шук.

— Оставшийся чай используй для того, чтобы остановить кровотечение. Иначе будет кровить еще довольно долго и сильно.

— Хорошо! — отвечаю я дрожащим голосом. А вдруг директриса проснется посреди процедуры в луже собственной крови? — А где мне вас искать, если что?

— Я никуда не уйду. Буду официантом на чайной вечеринке, — шутит он все так же на китайском, а затем громко откашливается и прикрывает вход в палатку.

Я с удивлением смотрю на него. Оказывается, этот хитрый доктор Ганн понимает английский!

Нам с Франческой и Кэти удается расстегнуть пуговицы на блузке директрисы Крауч так, чтобы не разбудить ее. Слава богу, хоть корсета на ней нет! Хэрри куда-то запропастилась. Может, она уже в Канаде? Показываю девочкам пакетик с шевелящимися пиявками. Лицо Франчески вмиг бледнеет.

— Может, ты пойдешь и принесешь нам каши, пока ее не съели за нас? — Хотя после этой процедуры я, наверное, не смогу есть минимум месяц.

Франческа качает головой:

— Нет, я останусь и помогу тебе. Кэти, пойди найди Хэрри.

— Хорошо! Приятного аппетита, кровососы, — говорит она пиявкам и уходит.

Вытаскиваю одну пиявку. Она похожа на желчный пузырь, который мама удаляла из куриной тушки. Кстати, желчный пузырь относился к тем немногим внутренностям курицы, которые она сразу выбрасывала. Но вот пиявка начинает двигаться. Ой, меня сейчас стошнит! Стараюсь сконцентрироваться на лопатках директрисы Крауч, которые похожи на акульи плавники, и осторожно подношу пиявку к ее испещренной сосудами спине.

С застывшим выражением ужаса на лице Франческа помогает мне прикреплять пиявок, так ловко и быстро, как будто выкладывает пепперони на пиццу.

Я думала, нет ничего отвратительней, чем присосавшаяся к тебе пиявка. Но я ошибалась: смотреть, как пиявки высасывают кровь из кого-то другого даже того, кому ты не очень симпатизируешь, — вот это действительно ужасно!

Теперь понятно, почему Том предпочел семейному бизнесу небо.

— Я присмотрю за ними. Иди поешь, — говорю я Франческе. — Нечего нам тут вдвоем страдать. Хватит меня одной.

— Ладно. Как ты думаешь, сколько времени им понадобится?

— Полчаса или час. — Сеансы лечения у А-Шука никогда не длились больше часа.

— Хорошо, что недолго. Нам еще ужин распланировать надо. Я скоро вернусь, — обещает Франческа.

Время идет медленно… Каждый раз, когда взвывает сирена, я в ужасе вздрагиваю: вдруг директриса сейчас проснется и увидит, что я с ней делаю?

Я снова думаю об отце. Может, я как-то могу сообщить ему, где я? Ему надо просто добраться до парка. Он увидит список и сразу поймет, где меня искать. А если нет, то искать его начну я сама.

Вскоре в палатку снова забирается Франческа: — Я принесла твою кашу. Вылезай и поешь. Мы осторожно меняемся местами. Выйдя из палатки, я прежде всею жадно вдыхаю свежий воздух. Киши еще теплая. И несмотря на все отвращение к пиявкам, я понимаю, что голод сильнее, и съедаю кашу чуть ли не в одни присест.

— Мерси! — зовет меня Франчески из палатки.

Я ныряю обратно. Первая пиявки начинает отваливаться. Давайте, отваливайтесь быстрее!

Если директриса Крауч проснется прямо сейчас, придется просто сказать ей правду. Любая ложь будет еще хуже. Интересно, а нас могут арестовать за незаконную постановку пиявок? Даже если такого правонарушения и нет, его срочно впишут, и я стану первой, кто будет за это наказан по всей строгости.

Пиявка скатывается со спины директрисы. Я ловлю ее и быстро кидаю в мешочек. А Франческа сразу кладет на место укуса примочку из остатков чая. Одна за другой пиявки отваливаются. Мы насухо протираем спину директрисы, вздрагивая при каждом ее движении. И вот наконец процедура окончена, и мы застегиваем последнюю пуговицу на блузке. И тут директриса начинает храпеть. Мы с Франческой переглядываемся. Да, похоже, три порции сонного чая А-Шука усыпили бы даже слона. Когда мы покидаем палатку, солнце уже стоит в зените.

А-Шук показывает девочкам, как играть с камушками, изъясняясь на очень приличном английском. Элоди по-прежнему пишет что-то в своем блокноте. Интересно, что случится быстрее: у нее устанет рука, испишется карандаш или закончится блокнот? Джорджина попадает камнем в лунку. Остальные по очереди пытаются повторить ее успех.

Заметив нас, А-Шук, Кэти и Хэрри оставляют игру и направляются в нашу сторону. А-Шук заглядывает в палатку директрисы, а потом говорит снова по-китайски:

— Теперь лучший доктор — это время.

— Спасибо, А-Шук.

Он кивает, а потом уходит к себе в лагерь.

— Как все прошло? Она спит? — спрашивает Кэти.

— Да, пока все хорошо.

Мешочек с насосавшимися пиявками я держу у себя за спиной.

Мысль о том, что все эти пиявки полны крови директрисы Крауч, заставляет содрогнуться. Осталось только принести в жертву свинью и привязать голову врага к своей ноге — тогда я точно буду той самой дикаркой, которой она меня считает.

— Мы готовы пойти «одалживать» продукты, — сообщает мне Кэти.

Хэрри вздрагивает и сцепляет пальцы в замок. У нее оторвались пуговицы на рукавах, поэтому от запястья и выше видны следы укусов пиявок. А очки как-то кривовато сидят на носу. Может, ее с собой не брать? Хэрри кажется еще совсем маленькой, и мне все время хочется защитить ее, как птенчика или маленькую черепашку, у которой пока мягковатый панцирь. Но Хэрри всегда следует за Кэти.

— Вы вдвоем останетесь здесь, — распоряжаюсь я. — Будете отвечать за порядок в лагере, собирать хворост для костра, приглашать гостей и заниматься уборкой.

Кэти недовольно морщит нос:

— Пусть Джорджина займется всем этим!

Я ловлю взгляд Франчески и делаю знак, чтобы она во всем соглашалась со мной. Франческа еле заметно кивает

— Но Джорджина не умеет доить корову! — подхватывает она. — А нашей коровке, похоже, скоро очень захочется, чтобы ее подоили.

Кэти смотрит в направлении кипарисового дерева. Там Минни Мэй пытается накормить корову какой-то сочной травой.

— Ой! Я чуть не забыла про корову! Чем чаще ее длить, тем больше молока она будет давать. С коровами просто в этом смысле. Ты, наверное, права. Мы останемся. Но ты уверена, что так будет лучше?

— Мы с Франческой справимся, — уверяю я всех. — И чем малочисленнее мы будем, тем меньше подозрений вызовем.

— Хорошо! Тогда удачи вам! — С этими словами они возвращаются к кострищам.

— Мне надо выбросить этих мерзких пиявок обратно в реку! — говорю я Франческе.

— А я пойду одолжу шляпу у директрисы. И еще: куда мы будем складывать продукты?

Пес сначала оседает, а потом падает замертво к моим ногам. Я хватаюсь за уши, в которых звенит до боли. Франческа тянет меня и что-то кричит, но я не могу разобрать что именно.

— Он не кусал меня. Он вцепился в колбасу! — глотая слезы, говорю я ей.

Собака, бездыханно лежащая у моих ног, не кажется мне такой уж огромной. Большие уши прикрывают ей глаза, а подушечки лап напоминают розовый клевер.

Два солдата говорят мне что-то, но я по-прежнему ничего не слышу.

— Зачем вы застрелили бедного пса? — кричу я им, не в силах сдержать слезы. Мой собственный голос доносится до меня словно из-за океана. — Он просто был очень голодный. Он ведь не хотел мне зла!

Солдат, застреливший собаку, слегка хмурится. Мне надо успокоиться и просто идти дальше. Если они поймут, что мы тащим краденую еду, следующие пули будут выпущены в нас. Но как же хладнокровно он нажал на курок! Мне так страшно, что тяжело дышать.

Как быстро недопонимание может привести к смерти! И как хрупка жизнь — словно паутинка на ветке терна.

Вытираю слезы рукавом. Салями все еще надежно спрятаны. Удивительно, но шляпа и «малыш» Франчески по прежнему на месте.

Она что-то говорит солдатам. До меня с трудом долетают ее слова:

— А теперь мы пойдем. У нас сегодня очень тяжелый день.

— О, мисс Беллини, это вы? — спрашивает загорелый солдат. — Вы не узнаете меня? Я рядовой Смоллз. — Он слегка приподнимает шляпу, потом показывает на второго солдата, постарше, со странными, как будто оплывшими, ушами. Но я не разбираю его имени.

Франческа удивленно поднимает бровь. Она все еще не узнает его.

— Я друг Маркуса. То есть лейтенанта Макговерна, — уточняет он, облизывая губы.

— Лейтенанта Макговерна?

— Да, его повысили как раз сегодня утром, нужны офицеры. Он очень беспокоился о вас.

— Как видите, я в полном порядке.

— Какой спокойный ребенок! Спит, что ни случилось!

Рядовой Смоллз склоняется к Франческе, пытаясь взглянуть на «малыша», но Франческа не позволяет ему, плотнее прижав сверток к себе.

— Да. Когда он хочет спать, он спит очень крепко.

— Это же не ваш ребенок, правда?

— Конечно, нет, рядовой Смоллз.

Она вытягивается во весь рост. Ее ноздри раздуты, как у мангуста, чующего рядом змею.

— Понятно. А где вы встали лагерем? Я обязательно расскажу лейтенанту Макговерну.

— В парке. Вместе с моими одноклассницами.

— А как ваши родители? — спрашивает он, почесывая висок отросшим ногтем большого пальца.

— Они были в Сан-Хосе с моим братом. Слава богу! Надеюсь, они скоро приедут за мной. Передайте Маркусу, пусть не беспокоится. У него наверняка много других, более важных дел. У меня все хорошо.

— Вам опасно ходить по городу вот так: с ребенком и без сопровождения.

— А разве я без сопровождения?

Рядовой мельком смотрит на меня, словно сомневается, человек ли я вообще. Второй солдат молча пинает труп собаки.

— И все же. Вокруг полно мародеров! — не унимается рядовой Смоллз. — Нам вот приказано патрулировать и следить за порядком.

— Когда уже армия сделает что-нибудь действительно полезное? Например, накормит голодающих в парке? — не могу не спросить я, хотя Франческа и бросает на меня предостерегающие взгляды.

Смоллз вздрагивает.

— Мы делаем все возможное, — бросает он. Франческа берет меня под руку:

— Нас очень ждет наша директриса. Ей надо покормить малышку.

— Мне показалось, вы говорили, что это «он». — Второй солдат подозрительно смотрит на сверток.

Я белею от ужаса. Ему стоит только протянуть руку и потрогать — он сразу поймет, что это не ребенок. Франческа перекладывает сверток на другую руку.

— Ребенок скоро проснется. Нам надо спешить. — Каждое ее слово — как удар ножа. Странно, что у него на коже не остается никаких следов. — Нам пора.

Рядовой Смоллз опять слегка касается своей шляпы:

— Мы обязательно расскажем лейтенанту, где вас найти.

Франческа, похоже, не очень рада слышать это.

— Я не буду мародерствовать! — заявляет Элоди, сжав кулаки.

Она взяла с собой свою расшитую бисером сумочку — конечно, куда ж без сумочки!

— Мы не мародерствуем. Мы одалживаем. И вообще, мясник собрался раздавать свой товар бесплатно.

— Подачек мне тоже не надо!

— Ну тогда не видать тебе больше молока от нашей коровы!

Она шумно сглатывает. Я иду довольно быстро. Под кипарисами много людей. На их лицах — тревога и голод. Дети так и норовят забраться на сломанные аттракционы, но родители не разрешают. Белый тигр, фламинго и медведь опрокинулись друг на друга, точно кости домино. А бетонная стена, на которой был скалодром, покосилась так, что готова рассыпаться от одного громкого чиха. Осталось только несколько маленьких качалок. Все остальные аттракционы превратились в груду металла и деревянных обломков.

Джек с удовольствием качался бы на этих качелях. И карусель ему тоже понравилась бы. Но я никогда не водила его сюда. Прошло уже десять лет с того дня, как меня не пустили на лодочную станцию озера Стоу, через которое можно было попасть в парк аттракционов на Стробэрри-Хилл, но боль от того случая до сих пор не притупилась. Лодку, на которой я хотела покататься, отдали девочке с мягкими шелковистыми кудряшками, заправленными в аккуратный чепец с приколотой к нему маргариткой. Мы тогда с девочкой обменивались взглядами: она смотрела смущенно, а я — обиженно. А потом мама увела ее. И этой девочкой вполне могла быть Элоди.

— Ты каталась когда-нибудь на лодке по озеру Стоу? — спрашиваю я ее.

— Каждый катался, разве нет?

На дороге я вижу разбитую бутылку вина, а рядом какой-то мешок. В нем, похоже, шелуха от лука и другие очистки. Да уж, чистоплотность сейчас, когда в парке полно отчаявшихся людей, кажется настоящей роскошью. Останавливаюсь, беру мешок с отходами и кладу в него осколки от бутылки.

— Это, должно быть, весьма утомительно, когда из твоего рта должны постоянно вылетать колкости, — роняю я.

Элоди брезгливо следит за моими действиями:

— Что ты собираешься с этим делать?

— Донести до ближайшего мусорного бака — что же еще?

— Да весь город сейчас — одна большая куча мусора! Ты просто переносишь его с одного места на другое.

— Я убираю мусор, чтобы осколки не вонзились кому-нибудь в ногу. Так что делаю гораздо больше, чем ты считаешь…

— И вечно тебе надо всех спасать, да, Мерси? Мир, директрису Крауч и даже пиявок! Я знаю, что вы сделали с директрисой! Ты и эти три овцы, которые смотрят тебе в рот и выполняют все, что ты скажешь. Я видела, как ты выбрасывала обратно в реку этих… — она запинается, — этих тварей.

У меня опять пылают щеки от гнева:

— Слушай, следи за собой, ладно?

— Я обязательно скажу мисс Крауч, что вы с ней сделали. И это будет правильно!

Нет, ну вы посмотрите на нее, а?!

— Ты убьешь ее этим. Она умрет от шока!

— Не думаю. Директриса толстокожая как слон.

Нет, Элоди не скажет ей, она блефует.

— Ну и пожалуйста! Хоть сейчас беги и рассказывай! Мне-то что? Она теперь не сможет исключить меня из колледжа. Я хотела просто помочь. Может, я спасла ее от смерти. Хотя тебе этого не понять… — Придаю своему лицу безразличное выражение и спокойно иду дальше.

Дорожка, петляя, ведет нас к Линкольн-стрит — южной границе парка. Мы поворачиваем в квартал Сансет. Здесь в основном песчаные дюны с редкими строениями. Эта часть города обычно самая холодная и безлюдная, но сейчас даже тут очень жарко. Мама говорила, что частая смена погоды ухудшает энергетическое поле человека, заставляя тело постоянно приспосабливаться к меняющимся внешним условиям.

У подножия холма я вижу переполненный мусорный бак. Ставлю мешок с очистками и осколками рядом.

Элоди цокает языком, как будто чиркает спичкой.

— Представляешь, если бы каждый из оставшихся в живых взял по несколько кирпичей и положил их туда, откуда они выпали… Мы бы заново отстроили город в считанные дни, — говорю я.

— Этого не будет никогда. Все сейчас не в себе от горя, даже те, на кого ты действительно рассчитываешь. Ты думаешь, что я бессердечная? На самом деле я просто говорю правду.

— Я никогда не считала, что у тебя нет сердца. Просто было бы неплохо, если бы ты почаще о нем вспоминала.

Наконец мы доходим до небольшого здания из красного кирпича. На нем написано: «Мясная лавка Буркхарда». За ней видны холмы, поросшие клевером и прочим разнотравьем. Посередине здания образовалась огромная трещина. Окна, разумеется, выбиты, но, кроме этого, других видимых повреждений не заметно. А вот близлежащие магазинчики — где продавали электрические лампы и матрасы за пять долларов — разрушены полностью.

На улице довольно много людей. За ними наблюдает несколько солдат, которым дана команда следить за порядком. Понятно, мясная лавка может соблазнить голодных. Но кому сейчас нужны матрасы? И куда вкручивать лампочки, если во всем городе нет электричества?

Если бы я могла руководить в этой ситуации, то прежде всего организовала бы передвижные медицинские центры и палатки бесплатного ночлега. Люди сейчас одержимы одной мыслью — выжить!

Перед магазином мужчина сметает осколки в кучу, ритмично работая метлой.

Мы переходим на другую сторону улицы, огибая погибшего мула. Элоди старательно обходит все препятствия.

К мужчине с метлой подходит супружеская пара.

— Может, у вас осталось вяленое мясо? У нас большая семья

— Все вяленое мясо раздали еще вчера.

— А что же вы будете делать с остальным товаром? Все же протухнет!

— Сделаем еще вяленого мяса и раздадим его.

— Разговаривать буду я, — обращаюсь я к Элоди, делающей вид, что ей очень скучно.

Мужчина заметил нас и отставил метлу.

Я заглядываю в магазин и вижу, как мясник разделывает на большом белом столе довольно крупный кусок мяса. Над ним на крюках висят цельные туши: говядина, свинина, баранина. А вот птицы домашней нет. Наверное, всю птицу они уже раздали. Птица тухнет так же быстро, как рыба.

— Добрый день! Можно поговорить с вашим хозяином? — обращаюсь я к мужчине с метлой.

Тот приподнимает кепку, но не в знак приветствия, а чтобы получше рассмотреть нас.

— Дайте-ка я угадаю: вы пришли попросить мяса, да?

Я смотрю на Элоди, которая очень занята изучением кончиков своих волос.

— Понимаете, люди тут умирают с голоду. И разве не благородно помочь им?

Мужчина вскидывает руку — ладонь у него вся в мозолях:

— Вот только не надо меня стыдить! Я уже слышал это много раз. Мой ответ — нет.

— Может, мы все-таки можем поговорить с владельцем?

— Я и есть владелец!

— Но… — Я снова бросаю взгляд на мисс Бесполезность. Теперь она закладывает грязный локон за ухо. — Той супружеской паре вы же сказали…

— Я сказал им ровно то, что освободило меня от их присутствия. Я очень занят. И благотворительностью не занимаюсь. Я не собираюсь ничего выбрасывать. Завялю все мясо и уеду из этого проклятого города Так что уходите! Я не позволю каким-то соплячкам мешать мне работать! — С этими словами он снова берет метлу и начинает энергично мести.

Нам приходится посторониться, чтобы в нас не летели осколки. Да, надо в буквальном смысле выметаться отсюда. А то хозяин, чего доброго, солдат позовет.

Но мои щеки опять пылают. Наверное, они и убьют меня однажды. Может, даже сегодня.

Он заканчивает мести и, видя, что мы не уходим, злится и громко откашливается.

Я быстро говорю ему:

— Это не будет благотворительностью. Дайте нам взаймы. Можно даже с процентами. Мы заплатим. И вообще, посудите сами: это же будет отличная реклама для вас. Мы расскажем всем, где взяли мясо и какой Буркхард щедрый хозяин.

Надо же! Мне удалось произнести это, не дрогнув. Да уж, щедрый! У него и снега зимой не выпросишь.

— Когда город отстроят заново, все будут помнить доброго мясника.

Он вскидывает брови:

— Я не буду раздавать мясо бесплатно. Я все сказал!

— Как же это утомительно… — раздается скучающий голосок Элоди. — Мы заплатим вам! Сколько? — Она открывает свою расшитую жемчугом сумочку.

Так у нее с собой деньги?!

— Ну… — расплывается в улыбке мясник. — Ну… — Он пытается заглянуть в сумочку Элоди, но та торопливо закрывает ее. — Зависит от того, сколько мяса вам нужно.

— Чтобы накормить пятьдесят человек, — вмешиваюсь я.

— Пятьдесят? Тогда возьмите целую боковину — точно на всех хватит.

— Сколько? — деловито спрашиваю я.

— Пятьдесят долларов! — широко улыбается он.

— Пятьдесят долларов?! Да мы за эти деньги корову купим со свиньей в придачу!

— Как хотите. У меня хорошее, свежее мясо. Другого такого точно нигде не найдете.

— Свежее? Хорошее? Мне вот так не кажется… Вот здесь полно жил и костей. А вон та туша как давно тут висит? Она уже вся зеленая!

Элоди делает мне знак рукой:

— Мы возьмем ваше мясо. — Она вертит в руках что-то, но не деньги. Да ведь это же кольцо с настоящим жемчугом! — Вот, возьмите! — протягивает она его мяснику.

— Кольцо? И что мне с ним делать?

— Нельзя отдавать кольцо! — строго одергиваю я Элоди. — Оно, похоже, тебе от матери досталось. Мясо не стоит того.

В Китае очень бережно относятся к фамильным ювелирным изделиям. Считается, что они помогают сохранять связь с предками.

— Это мое кольцо! — вздернув нос, отвечает Элоди. — Что хочу, то и делаю с ним. — Со вздохом она протягивает кольцо мяснику. — Зато мы сможем накормить столько людей! Я охотно пожертвую кольцо ради этого.

— Нет! Я тебе запрещаю! Пошли отсюда! — С этими словами я хватаю Элоди за руку и буквально тащу на улицу.

Не успеваем мы дойти до порога, как мясник окликает нас.

— Ну раз это для вас так важно… Хорошо, я возьму кольцо. А вы забирайте мясо.

Элоди быстро возвращается и отдает мяснику кольцо. Слишком поспешно, на мой взгляд. Надо было еще хоть вяленой свинины у него выторговать.

Мясник кладет кольцо в карман халата.

— Идите за мной!

Элоди шепчет мне на ухо:

— Кольцо — обычная бижутерия, дурочка ты!

Я чуть не расплываюсь в улыбке, но вовремя одергиваю себя.

В магазине сильно пахнет мясом (у него особый, какой-то металлический запах). Вентиляторы не работают, и вокруг туш жужжат мухи. Мясник Буркхард говорит что-то тому, кто рубил мясо, на незнакомом языке, звучащем довольно грубо. Немецком? Работник кивает и идет к крюкам с тушами. Там, среди прочего, висят две боковины, и одна явно больше другой.

Разумеется, я указываю на ту, что крупнее:

— Мы возьмем вот эту!

Буркхард медленно открывает рот. Я ожидаю, что он сейчас опять начнет спорить, но, к моему удивлению, немец кивает и делает знак своему помощнику. Тот снимает указанную боковину и бросает ее на разделочный стол.

— И чек нам дайте, пожалуйста! — строго говорит Элоди.

С недовольным вздохом он выписывает чек, а помощник начинает натягивать мешок на нашу боковину.

— А разве вы не разделаете ее? — с невинным видом спрашиваю я.

— Можно. Но не бесплатно

Буркхард отдает Элоди чек, который та прячет в своем расшитом бисером кошельке.

— В нашем районе мясник никогда не берет денег за разделку! — протестую я.

— Сегодня я ничего не буду делать бесплатно! Видите этих мух? Мне нужно как можно скорее переработать все, что есть, иначе они отложат личинки, и мясо придется выбросить.

— Сколько за разделку? — интересуюсь я.

— Доллар!

Вот где настоящее мародерство!

— Но мы только что отдали вам ценное кольцо! — Я даже слегка топаю ногой.

Кольцо не мое (да и недорогое, по словам Элоди), но мне обидно так, словно оно — моя фамильная ценность. Теперь это дело принципа.

— Вообще-то я не принимаю к оплате ювелирные изделия. Считайте, что я сделал вам одолжение.

Элоди бросает на меня предупреждающий взгляд, а затем говорит мяснику:

— Хорошо! Доставьте наш товар к озеру Алворд, пожалуйста.

— Можно. За это — еще доллар. Но, похоже, у вас его нет, поэтому несите мясо сами.

— Нести самим?! — взрывается Элоди. — Мы так недоговаривались! И вообще я передумала, верните мне мое кольцо!

Немец поднимает мешок с нашей боковиной и выносит его из-за прилавка:

— Простите! Но продукты питания по закону возврату не подлежат.

Теперь моя очередь бросать злобный взгляд на Элоди. Нам же необходимо это мясо! Но прежде, чем я успеваю сказать хоть что-то, мясник шныряет мешок к нашим ногам. Мы с трудом ловим ого. Похоже, он весит больше, чем каждая из нас.

Буркхард снова берется за метлу:

— Хорошего вам дня, леди!

Элоди кидает на него испепеляющий взгляд:

— Ноги моей больше не будет в вашем магазине!

— И моей тоже! — поддакиваю я.

С этими словами мы покидаем мясную лавку Буркхарда. Похоже мы с Элоди впервые в жизни сошлись во мнении.

Мы тащим нашу добычу в лагерь. Вес распределяется неравномерно, и нам приходится то и дело перехватывать тушу. И в довершение всего, мои ботинки начинают натирать ноги.

Люди удивленно смотрят на нас. И пусть! У нас есть с собой чек, за что большое спасибо сообразительной Элоди. Вообще, надо признать: если бы не она, у нас не было бы мяса для основного блюда нашего ужина. Теперь главное — не уронить тот край, который я тащу. Мешковина уже начинает подмокать, а в тех местах, за которые я держу, проступают кровавые пятна.

— Вот надо тебе было самую тяжелую выбрать! — упрекает меня Элоди.

— А ты вообще хотела отдать мясо обратно!

Элоди останавливается и вытирает о платье ладонь, которая уже вся в крови от мяса.

— То есть я еще и виновата! Да я такой мерзости никогда в жизни не делала! — Она сдувает прядь со лба и добавляет: — Я к этому мясу не притронусь. Учти!

— Припомню тебе эти слова через несколько часов.

Останавливаемся у входа в парк Голден Гейт, чтобы перевести дух. Да, так мы еще долго будем добираться до лагеря…

— Может, не станем огибать холм? — спрашиваю я. — По нему путь короче. Или тебе тяжело?

— Вот что мне действительно тяжело — так это видеть, как ты уже второй день тут командуешь. И ведь никуда от тебя не денешься!

Видать, короткое перемирие окончено…

И вот мы карабкаемся на холм. Каждый шаг дается с большим трудом. Похоже, зря мы решили срезать путь. Но Элоди решительно тащит тушу вверх, а я скорее прыгну в бочку с пиявками, чем сдамся первая.

Солнце безжалостно печет, на холме нет ни деревца, в тени которого можно было бы передохнуть. Воздух весь пропитан гарью. Душно и жарко как в печи. Я бы что угодно отдала сейчас за глоток воды. Но мы молча движемся вперед, волоча тушу, словно это последний кусок мяса на земле и мы его верные хранители.

У меня над головой начинает жужжать муха. Я пытаюсь отогнать ее и так увлекаюсь этим занятием, что не замечаю шатающийся камень и наступаю на него. Чтобы не упасть, стараюсь схватиться за что-нибудь — но схватиться не за что. Вскрикнув, я падаю, утягивая за собой и Элоди, и тушу.

Не успеваю опомниться, как уже качусь по склону, натыкаясь на острые камни и колючки. Элоди тоже приходится несладко: я слышу, как она с криками катится за мной. Наконец я останавливаюсь. Но голова продолжает кружиться. Наверное, именно так чувствует себя тесто, когда его тщательно вымешивают.

Что-то падает прямо на меня, а потом еще что-то шмякается сверху, громко визжа прямо мне в ухо.

Мы с Элоди лежим у подножия холма, оборванные, все в ссадинах, и шумно сопим. Небо похоже на кашу «восемь сокровищ», которую я однажды готовила из пшена с тмином. Я слишком долго варила ее, и она стала похожа скорее на «восемь кошмаров»: маленькие кусочки пригоревшего тмина в неаппетитной массе цвета вчерашней золы.

Сажусь и начинаю вытаскивать сухую траву из своих волос. Линкольн-стрит всего в двадцати шагах от меня. Элоди тоже садится. Все ее форменное платье в траве, да еще и рукав наполовину оторван. К уху прилип комок грязи, а на щеке наливается красным ссадина.

Она громко чихает, прижимая к себе сумочку, которая каким-то чудом не вывалилась из ее рук. Достав из нее платок с павлином, который вышивала для молодого человека из Уилкс-колледжа, она протирает глаза и лицо, потом громко сморкается, а уже после таращится на меня и произносит:

— Скажи мне, что я не выгляжу как ты!

— Нет, ты намного хуже. — Туша лежит между нами. Я добавляю: — Хуже всех выглядит, конечно, туша. Как думаешь, мы ей все ребра переломали?

Элоди саркастически улыбается, а потом начинает смеяться. Она хохочет все сильнее, сотрясаясь всем телом. Ее смех заразителен так же, как громкие аплодисменты. И вот мы уже вместе хохочем чуть ли не до колик.

— Так вот как… — начинает она, но снова трясется, не в силах подавить очередной приступ смеха. — Так вот как… — Хрюк! — Вот как, оказывается, делается отбивная!

И мы снова хохочем, отирая слезы.

Ох и посмеялся бы Джек, увидев меня у подножия этого холма, всю в пыли и транс под огромной тушей — эдакий «мерсибургер»!

При одной мысли о Джеке комок снова подступает к горлу, и слезы радости мгновенно сменяются потоками слез горя и безысходности. Я так мечтала, что однажды смогу купить для братишки не только кости, но и мясо. И теперь этот день не настанет никогда. Его миска отныне всегда будет пуста…

О боже! Элоди тоже начинает хныкать.

Как все-таки тонка граница между бурным весельем и отчаянием. Я нередко видела такое на кладбище. Посреди похоронной церемонии кто-нибудь вспоминает что-то очень забавное — и вот уже вся процессия хохочет, и от неуместности шуток в данной ситуации смех становится только громче.

Может, горе и счастье — это как свет и тень, которые не могут существовать друг без друга? А такие моменты, когда они встречаются, похожи на то время суток, когда на небе можно одновременно увидеть и солнце и луну?

Рядом с нами останавливается супружеская пара средних лет и смотрит на нас. Женщина прикрывает рот рукой в черной перчатке и оборачивается к своему мужу. Тот направляется к нам. Элоди тут же прекращает плакать и начинает тихонько икать.

Мужчина в ужасе смотрит на окровавленный мешок, а затем на нас:

— Мы так сожалеем о вашей потере! Вот, возьмите, и да благословит вас Господь!

С этими словами он сует нам по пять долларов каждой и быстро возвращается к своей жене. Он подумал, что мы оплакиваем того, чье тело у нас в мешке… Пока они удаляются, женщина несколько раз оборачивается.

Элоди долго разглядывает купюру в своей грязной руке, а потом переводит взгляд на меня. Я улыбаюсь — и она улыбается мне в ответ. Забавно: один момент истины может стереть многочасовую вражду.

— Ну вот, теперь у нас есть деньги на то, чтобы нам эту тушу разделали и доставили до лагеря, — говорю я.

— Смеешься, что ли? Да я этому негодяю больше ни цента платить не стану! Мы сами донесем этого Живчика. Просто на холм больше не полезем.

Она сердито смотрит на меня, но мне довольно трудно воспринимать упреки от той, которая называет тушу Живчиком.

Мы встаем и идем по обходному пути. Почему-то Живчик сейчас кажется легче, чем до нашего падения.

Мы проходим мимо небольшого соснового бора, где мужчины вешают гамаки.

— А кто такая миссис Лоури? — спрашивает Элоди после недолгого молчания.

Я смотрю на ее затылок и чуть не падаю от удивления:

— А ты о ней откуда знаешь?

— Ты болтаешь во сне. Ты говорила что-то вроде: «Миссис Лоури утверждает: если тебе не нравится правило — измени его!»

Вот это новости! Я еще и разговариваю во сне? Неожиданно и очень неприятно. Уж лучше бы я храпела. Хотя особых секретов у меня нет.

— Она написала «Книгу для начинающих бизнес-леди». Из нее я узнала много полезного о бизнесе и о жизни вообще. Например, она говорит: «Неприятности — лучший учитель». Я часто в своей жизни вспоминаю эту фразу.

Элоди останавливается в тени высокого кустарника:

— Живчику пора отдохнуть.

Мы сидим бок о бок и смотрим, как люди разводят костры и расчищают землю вокруг палаток самодельными метлами и граблями. Это сродни рефлексу — создавать уют и домашнюю обстановку даже там, где самого дома и в помине нет. Мама всегда говорила, что чистая совесть начинается с чистоты в доме.

У большинства сейчас уже есть палатки. И каждый старается по-своему их украсить: кто цветочком, кто ленточкой, а кто даже веточками вербы.

Несколько мексиканок в ярких пончо обмахиваются листьями магнолии, пока их дети играют в прятки. К одной из девочек лет пяти подходит белая женщина и предлагает печенье.

Не успевает девчушка запустить руку в коробку, как мать ласково кладет руку ей на плечо. Женщины смотрят друг на друга. Они не проронили ни слова, но тем не менее в их позах, жестах и мимике — целая палитра эмоций: соболезнование, смущение, гордость, привязанность и благодарность.

И вот мать девочки тихонько кивает — и дочь берет печенье. Возможно, так начинает рушиться еще одна невидимая стена.

— Это не я вывернула тогда твою форму. Просто, чтобы ты знала, — говорит мне Элоди, глядя на ребенка, ковыряющегося в грязи. — Может это сделала Летти. Я точно не знаю. она всегда злилась на тебя из-за того, что ей пришлось переехать в другую комнату.

Это удивительно, но я совсем не сержусь на эту Летти, которую я продолжаю называть Деревянное Лицо. Какая теперь разница, кто именно это сделал?

— Как ты думаешь, почему директриса Крауч подселила меня именно к тебе?

— Мой отец настоял на этом. Он думал, что так будет легче сохранить твою тайну. А мне он сказал, что я могу многому научиться у тебя.

— Приятно слышать, — честно говорю я.

Малыш, играющий в грязи, начинает размахивать кулачками.

— Прежде всего, мне нужно было научиться у тебя самостоятельности. А отец, как я понимаю, был в курсе всех твоих секретов.

— А почему ты так ненавидела машу договоренность? Если бы твой отец заработал больше денег, то вы с матерью могли бы не работать.

Я делаю наклоны вправо и влево. Разминаю обе руки, которые, как мне кажется, стали чуть длиннее, пока мы несем нашего Живчика.

— Мама работала не потому, что нам не хватало денег, — говорит Элоди со злобой в голосе, но эта злоба — в кои-то веки! — явно предназначена не мне. — Она хотела держать руку на пульсе семейного бизнеса. Пыталась таким образом защитить себя.

— От чего?

— От него! — говорит она, слегка покачивая головой. — Когда маме стало хуже из-за артрита, отец начал все чаще уезжать в Нью-Йорк. Иногда по возвращении его одежда пахла женскими духами. Мама скандалила с ним и все спрашивала, не завел ли он интрижку на стороне. И однажды отец сказал, что если ей это не нравится, то она может катиться ко всем чертям.

Малыш подползает все ближе и наконец замечает нас — двух грязнуль. Он начинает плакать. К нему подбегает мать, подхватывает его на руки и смотрит на нас со слегка смущенной, даже виноватой улыбкой.

— Естественно, в наших кругах тут же заклевали бы разведенную женщину. Впрочем, и серьезно больную тоже. Так что для нее лучшим выходом было не разрывать супружеские отношения и копить, что называется, на черный день. — Элоди смотрит прямо мне в глаза

Мать Элоди, наверное, пыталась хоть на время забыть о своих проблемах. Наварное, на ее месте я вела бы себя так же. Интересно, если я расскажу Элоди, что ее мать находила своего рода утешение в церкви, девчонка расстроится или, наоборот, обрадуется?

— Мне правда очень жаль, Элоди…

Она срывает травинку и тут же бросает ее.

— Я надеялась, что папа однажды передаст мне свою долю в бизнесе и я смогу помогать маме… Но отец никогда не прислушивался ко мне.

Теперь понятно, почему она ненавидела меня: ее отец, рискуя репутацией всего семейного бизнеса, доверился мне — иностранке, да еще и китаянке.

— То есть ты никогда не была его правой рукой?

— Только на словах.

Тогда получается, что все наши старания на заседании Комитета в Чайна-тауне все равно ни к чему не привели бы. Мне следовало очень разозлиться, но я только разочарованно вздыхаю.

Элоди снова смотрит мне прямо в глаза:

— Я бы приложила все усилия к тому, чтобы отец нанял новых рабочих из Чайна-тауна. Это действительно был очень хороший проект.

Я киваю в ответ. Из ее расшитой сумочки торчит уголок блокнотика.

— Что ты писала все это время?

Элоди заталкивает блокнот поглубже в сумочку и закрывает ее.

— Я писала письмо маме. Хотела, чтобы она знала: мне очень горько оттого, что меня не было рядом, когда ее настигла смерть. Если бы я только знала, как это произошло…

Нет, я никогда не смогу Элоди это рассказать! Но мне так хочется дать ей хоть какое-то утешение, которое и мне самой нужно.

— А моя мама была гадалкой. Она верила, что о характере человека можно многое сказать по чертам его лица. У твоей мамы было миниатюрное личико. Это означает, что она была очень дисциплинированной и практичной. Я уверена: она была человеком дела и уж точно не стала бы просто сидеть, оплакивая свою судьбу. Если на ее пути встречались неприятности, она наверняка стремилась побыстрее решить проблему и идти дальше.

Элоди молча кивает, отрешенно глядя куда-то вдаль.

— У нее глаза были большие и ясные, что является признаком ума и сообразительности. И в них отсутствовали темные крапинки. Это значит, что она действительно очень любила свою дочь, наверное, даже жила ради тебя.

Элоди на миг отворачивается. Я слышу, как она всхлипывает.

И у меня глаза на мокром месте, ведь у моей мамы этих крапинок тоже не было… О чем она успела подумать перед смертью? Знала ли, как сильно я ее люблю?

— Живчик уже воняет, — резко прерывает наши страдания Элоди. — Надо его скорее отварить.

Я тут же встаю и поднимаю свой конец туши.

— В Китае принято писать покойным родственникам короткие сообщения и сжигать их, тем самым как бы отправляя в мир иной. Ты тоже можешь сжечь свое письмо.

Элоди смотрит в небо. Она пытается разглядеть на проплывающих облаках свою мать? Что греха таить: я тоже иногда смотрю туда же в поисках моей.

Проходя мимо мексиканок, мы приглашаем их к нам на ужин. Они из вежливости кивают, но ничего не обещают. Может, их отпугивает наш внешний вид? Или окровавленный мешок, который мы тащим? Но у них же столько ртов — и всех надо кормить!

Вот уже карусель, полянка, а за ней и наш лагерь показался. Мы проходим мимо палатки семьи Панг, на которой сушится разноцветная одежда. Интересно, они придут к нам сегодня вечером? А может, к нам вообще никто не придет?

Ход моих мыслей неожиданно прерывает премилая картинка: у костра, попивая чаек, беседуют А-Шук и директриса Крауч. Я от неожиданности чуть Живчика себе на ногу не уронила! Увидев меня, А-Шук слегка поднимает свою чашку в знак приветствия и кивает. Директриса же ставит чашку на блюдце, и выражение ее лица мгновенно скисает, как сливки, политые сверху лимонным соком. Она что — узнала про пиявок? А если и так — почему тогда так мирно беседуете А-Шуком?

Может, любовь к чаю перевесила неприятие «дикарей»? А у А-Шука, в свою очередь, одиночество оказалось сильнее недоверия к иностранцам? Как бы там ни было, сейчас они выглядят как две половины шахматной доски, скрепленные посередине.

Минни Мэй направляется к нам, ведя на веревке корову. Девочка, похоже, высвободилась из-под опеки Джорджины и теперь нее свое время с удовольствием тратит на уход за нашей кормилицей. Живое мясо двигается намного быстрее, чем наш Живчик. Хотя корова то и дело останавливается, выщипывая одуванчики.

Когда они подходят ближе, Минни Мэй с ужасом смотрит на наш окровавленный мешок, почти не замечая нас самих, грязных и изодранных.

— Надеюсь, это не один из собратьев нашей коровки, — тихо говорит она, словно боясь испугать животное

Элоди чуть ли не рычит:

— Лучше не язви — не то отведаешь моих тумаков!

Я улыбаюсь: мне-то известно, что кулаки у Элоди достаточно крепкие, так что лучше поскорее сменить тему:

— Солдаты не приходили, не приносили еду?

— Нет, но приходили из Красного Креста. Принесли одеяла, свечи, одежду и корыто для стирки. — Перечисляя все это, Минни Мэй загибает пальцы.

— А что насчет еды?

— Они сказали, что еду принесут завтра.

Корова протяжно мычит. Минни Мэй деловито осматривает ее соски.

— Надо бы подоить! — Она ласково треплет корову за ухо. — Хорошая девочка! Даешь нам молоко весь день! Мы будем называть тебя Святой Коровкой.

Наш лагерь сильно изменился. Границы его очерчены но кругу лапником и шишками. На тележке, заменяющей нам кухонный стол, стоит ведро с ирисами — странный, но все же милый акцент.

Франческа что-то жарит на одном из костров, а Хэрри и Кэти мастерят ширму из простыни и колеса от телеги. Они привязали один конец простыни к колесу, а само колесо закрепили веревкой на дереве. Получилась ширма, и теперь там будет туалет — нам больше не придется бегать по кустам! Наверное, Тому понравилось бы такое оригинальное решение.

Я пытаюсь представить себе на борту корабля «Благословенный» Тома. Вот он стоит — надежный, как корабельная мачта, — и смотрит в бинокль куда-то на север. А может, он уже узнал о том, что у нас здесь произошло землетрясение, и умоляет капитана Лу вернуться. Я так скучаю по Тому! Как пламя по своей тени!

У нас все хорошо, Том. Твой отец — настоящий герой. И он в хорошем настроении. Где бы ты ни был, не волнуйся. Просто береги себя.

Джорджина и сестры из Бостона разбирают корзины из-под фруктов, полные различной посуды. Теперь и она у нас есть. Котята лежат в большой форме для торта — этакий шар из черного и рыжего меха. Они держатся за жизнь всеми четырьмя лапками. Одна из девочек начинает щекотать котенка мокрым лоскуточком. Тот переваливается на спину и пытается сосать тряпочку. Девочки мило улыбаются.

Когда у человека есть о чем или о ком заботиться — это прекрасно! Вот Минни Мэй нашла утешение в трогательной заботе о корове. В моей памяти снова всплывают воспоминания о Джеке. Нет, Джек, не сейчас — у нас много дел до вечера.

Франческа наконец замечает нас, с трудом волочащих тушу.

— Ну, охотники, что добыли?

— Его зовут Живчик, — отвечаю я.

Франческа указывает ложкой на малярную тележку:

— Кладите вашего дружка вон туда.

И вот мы с Элоди уже на финишной прямой. У меня так болят плечи! А руки отвисли, наверное, до самой земли. Кажется, Живчику самому было бы легче нести нас, чем наоборот.

— На счет три. Готова? Раз, два, три!

Мы сделали это! Мы донесли Живчика до лагеря, Тележка трещит под его весом, но не ломается. Хэрри и Кэти заканчивают сооружение туалета и присоединяются к нам. Хэрри поправляет свои огромные очки:

— Виду вас обеих, конечно…

— А ты что, собралась наши портреты писать? — огрызается Элоди.

— Как вы его добыли? — удивляется Кэти, показывая пальцем на Живчика. — Украли с корриды?

— Ну нам действительно пришлось побороться за него, — отвечаю я.

— Вам? Бороться?

Элоди улыбается и смотрит на меня:

— Как только в воздухе запахло деньгами, противник тут же сдался.

Да, Элоди, конечно, та еще помесь напыщенного павлина с ядовитой змеей, но иногда она бывает чертовски права,

Вдалеке я вижу, как двое мужчин тащат в нашу сторону большое поваленное дерево.

Франческа, держа сковородку за ручку, мастерски встряхивает ее — и помидоры, дружно подскочив, делают синхронное сальто и плюхаются обратно.

— Девочки, ну вы же не можете появиться на званом ужине в таком виде. Я попрошу мистера Фордхэма натаскать воды в наше новое корыто. Мы бросим в него горячий кирпич, чтобы вода нагрелась. А потом вы первыми опробуете наш новый туалет класса люкс.

Я спрашиваю ее, кто такой мистер Фордхэм, — но в этот момент те двое с бревном перешагивают через границу нашего лагеря, выложенную лапником, и кладут бревно между двумя палатками.

— Мистер Фордхэм! — окликает Франческа. Тот убирает упавшие на глаза волосы и улыбается девушке. Его улыбка напоминает гримаску, какая появляется палице младенца, собирающегося пукнуть.

Я узнаю в нем того молодого человека, которому мы вчера вечером отдали спагетти. За ним стоит еще один юноша. Он хорошо одет: на нем светлый костюм и шляпа с красно-синей лентой.

— Это — мисс Мерси Вонг. Мы с ней приходили к вам вчера вечером. А это — мисс Элоди дю Лак, — представляет нас Франческа. — Девочки, мистер Нейт Фордхэм и его друг, мистер Оливер Ченс, любезно согласились принести нам бревно, на котором сегодня вечером будут сидеть гости.

— Здравствуйте! — слегка растерявшись, произношу я.

За короткое время, проведенное в колледже, я успела выучить на уроках этикета, как правильно представляться молодым людям. Я быстро вытираю о штаны свои липкие руки для рукопожатия. Но никто мне руки не протягивает. Вместо этого молодые люди слегка кланяются и отвечают почти хором:

— Приятно познакомиться!

При этом мистер Ченс приподнимает шляпу, и я замечаю, что у него очень аккуратная стрижка. Его взгляд задерживается на мне, но, встретившись с моим, он быстро отводит глаза.

Элоди, которая до этого осматривала свои красные и грязные ладони, слегка (как требует этикет) склоняет голову и делает реверанс:

— Enchanté![21]

Даже с оторванным рукавом, слипшимися грязными волосами и следом крови на щеке она заигрывает с молодыми людьми. И они так вежливо ей отвечают, буквально расшаркиваются, словно их представляют самой королеве Англии.

Но мистеру Фордхэму явно милее всех Франческа: он так и сверлит ее взглядом и все переминается с ноги на ногу, будто стоит на раскаленной земле. Он, что называется, в самом расцвете сил, кровь с молоком. Или как сказала бы мама: его весна еще только началась.

— Вы не могли бы натаскать нам воды из озера? Вон там у нас корыто! — просит их Франческа.

— Сию секунду, мисс Беллини! — откликается мистер Фордхэм и тут же вскакивает.

— Только без пиявок, пожалуйста! — кричит им вслед Кэти.

Превыше чистоты только благочестие, как говорит директриса Крауч. Но я бы скорее предпочла быть чистой каждый день, чем благочестивой. Мы с Элоди вымылись, забрались в палатку и перебираем принесенную нам одежду.

К нам заглядывают Кэти и Хэрри и протягивают каждой по кружке молока. Свою я выпиваю залпом.

— Изодранную и грязную одежду, в которой ты сегодня так отважно сражалась, поручи моим заботам, — говорит мне Кэти с улыбкой. Она бросает взгляд на Элоди, которая прикладывает к себе одну из голубых армейских рубашек. — Твою я постираю тоже, — коротко добавляет Кэти.

— Не надо! Спасибо, — смущаюсь я. — Мы сами справимся.

Но уже поздно: Кэти подхватила нашу грязную одежду, а Хэрри — пустые кружки.

Я хоть и не смогла пройти полный курс в колледже Святой Клары, но чему-то научиться успела. Друзья познаются в беде — это факт. Может, Бог осознал, что очень жестоко было забрать у меня в один момент и мать и Джека, и сейчас пытается хоть как-то возместить утрату? Если это так, то я, может быть, когда-нибудь снова начну верить в Него. Но только если отец найдет меня.

Элоди морщится, рассматривая пятна на очередной рубашке.

— Они думают, что только мужчины и мальчики нуждаются в одежде. Ну ничего женского! Вот это, кажется, твой размер.

Она передает мне рубашку и штаны. Рубашка явно мужская, но мне действительно как раз. А вот в штанах поместились бы две меня.

Элоди надевает точно такой же наряд, а потом аккуратно расчесывает волосы и заплетает косу. Даже вплетает в нее цветочек из букетика, который кто-то приладил над входом в палатку. Я просто расчесываюсь и убираю пряди за уши. Не очень красиво, зато практично.

— Твой отец, кажется, уехал в пятницу, значит, он вряд ли успел добраться до Нью-Йорка. Новость наверняка застала его где-то в пути. Если он решил вернуться на первом поезде, он должен скоро приехать.

— Наверное, — рассеянно отвечает Элоди. Она вздыхает и качает головой. Цветочек выпадает из ее косы. — Он ее не заслуживал!

— Возможно. Но ты ему все равно очень нужна. Ты — единственное, что у него осталось.

— Нет. Есть еще «бизнес» в Нью-Йорке, — возражает Элоди с горькой усмешкой, снова вплетая цветочек в косу. — Ты помнишь, что я попросила отца сходить с мамой и со мной на «Кармен» в мой день рождения?

Я киваю.

— Я надеялась, что семейные выходы заставят его забыть про ту особу из Нью-Йорка. Как видишь, у него уже были на тот вечер другие планы…

— Мне так жаль, — бормочу я. — Есть родители, которые помогают своим детям карабкаться вверх, а есть такие, из-за которых дети летят в тартарары. Хорошо хоть, что друзей мы можем выбирать сами.

Теперь кивает Элоди.

— А ты беспокоишься о своем отце? — без особых церемоний спрашивает она.

Не очень-то она заботится о моих чувствах…

— Да, — отвечаю я, спокойно складывая одежду в аккуратные стопки.

Пока Элоди мылась, я проверила списки исчезнувших и погибших. Там количество записей как минимум утроилось. В списке погибших я увидела еще несколько китайских имен, но моего отца среди них не было.

— Если он не появится завтра к утру, я сама пойду искать его.

Элоди садится и обхватывает колени.

— Нельзя этого делать. Говорят, весь город к востоку от квартала Ван Несс горит.

— Но я не могу сидеть здесь сложа руки.

— А что, если он появится тут и вы с ним разминетесь?

— Здесь останется доктор Ганн, — невозмутимо отвечаю я, складывая рукава рубашки параллельно друг другу, как учил меня отец.

Элоди берет одну из своих туфелек и начинает протирать ее армейской рубашкой, даже не подумав о том, что кто-то из нас вполне мог бы ее надеть.

— И все же я не думаю, что тебе следует идти искать его. На улицах полно мародеров и прочего сброда.

Я вздрагиваю: именно сбродом назвала тогда нас с Джеком ее мать.

— Некоторые считают сбродом таких, как я. А по поводу хулиганов, я думаю, что их на улицах столько же, сколько было и до землетрясения. А может, даже меньше, учитывая все обстоятельства…

Элоди прекращает чистить свои туфельки и смотрит на меня:

— А почему тебя назвали Мерси?

— Это было первое слово, которое отец увидел на фасаде больницы, куда он приехал забирать маму и меня. Больница называлась Ме́рси Дженерал Хоспитал. Он посчитал, что слово «ме́рси» очень созвучно китайскому «мей-си», что значит «прекрасная мысль».

— Если бы он взял и второе слово — «дженерал»[22], — тебе бы это, пожалуй, подошло бы даже больше.

— Ну как посмотреть…

В приглушенном свете палатки ее фиалковые глаза приобрели цвет неба, на котором вот-вот покажутся звезды. Почему-то именно в ее глазах я черпаю некое утешение для себя. Это ощущение сродни теплу чужого пальто, накинутого на продрогшие плечи.

Может, мы с Элоди дю Лак никогда не станем близкими подругами, но здорово, что между нами больше нет вражды.

Мы выходим из палатки. Франческа за это время уже мастерски разделала нашего Живчика, и от костра исходят запахи, от которых я чуть не захлебываюсь слюной. Хэрри и Кэти нанизывают на свежие ветки нарезанное большими кубиками мясо для блюда, которое Франческа называет «кебаб». Около своей палатки сестры из Бостона делают что-то вроде мини-сэндвичей, укладывая ломтики сыра и салями между крекерами. Все это они раскладывают на подносе, которым служит сиденье от качелей.

Рядом с ведром, исполняющим роль вазы с цветами, я замечаю вывеску. На ней красиво выведено: «Кухня Мерси». Мама наверняка цокнула бы языком, прочитав это. Китайцы по природе своей очень скромны и никогда не пишут на вывесках своих имен. Но девочки так старались, поэтому не стоит ругать их за незнание китайских традиций.

Я смотрю на Франческу, которая, улыбаясь, ждет моей реакции.

— Отлично! Спасибо! — хвалю я.

— Хэрри с Кэти все никак не могли придумать название нашего лагеря, а написала его в итоге Элоди, пока ты мылась.

К нам приходят первые гости. Ой, я так волнуюсь! Мы же еще не все приготовили! Хорошо, что военные пока недошли до нас. Пусть уж сегодня они ужинают где-нибудь подальше от этого парка!

К костру возвращается укрощенная директриса Крауч под руку с А-Шуком. Ей действительно так тяжело идти без его помощи или это нечто большее?

Она почти не замечает меня. Оно и к лучшему. Трагедии переворачивают все с ног на голову. И в таких ситуациях люди не всегда показывают себя с лучшей стороны. Так что все плохое, что она успела наговорить, надо постараться просто забыть.

Франческа посылает Хэрри и Кэти за мятой и петрушкой для украшения наших блюд, а потом вытирает руки, подходит ко мне и встает рядом, чтобы имеете встречать наших гостей.

Сначала мы приветствуем мать Нейта, миссис Фордхэм, а также его младшую сестру Бэсс; затем какого-то пожилого человека с собакой; а потом симпатичную чернокожую пару по фамилии Гулливер и их младенца.

Мистер Гулливер особенно тепло приветствует меня и тут же оглядывается вокруг в надежде увидеть других чернокожих. Миссис Гулливер с ямочками на щеках держит на руках малютку и слегка покачивает, как обычно делает любая мать.

— Как зовут вашу крошку?

Она нежно целует лобик ребенка.

— Мы называем ее Милагро, но она не наша. Девочка лежала и плакала на втором этаже полуразрушенного дома. Рядом никого не было. Мы не смогли пройти мимо и взяли ее с собой.

Сиротка… Я даю девчушке свой палец, и она сразу крепко хватается за него.

— У нас для тебя есть много молока, малышка Милагро.

Мистер Гулливер потирает руки:

— То, что вы так быстро смогли приготовить столько еды, — просто чудо! Всего за день! Откуда вы взяли все эти продукты?

— Господь милостив, — отвечает Франческа, возведя взор к небесам.

Затем приходит семья итальянцев: мать, отец и трое их сыновей примерно возраста Джека. Отцу явно мала его шляпа, которая двигается у него на голове, как второй рот, когда он говорит:

— Я — Серджо Вито. А это моя жена Адрианна. А вот и наши мальчики: Дэви, Дэнни и Донни.

При этом Адрианна — довольно дородная женщина с квадратным лицом, говорящим о том, что она главная в этой семье, — протягивает Франческе что-то, завернутое в полотенце:

— Вот! Это мой последний фруктовый пирог.

— Спасибо вам огромное, — от души благодарит Франческа.

В ответ на это мистер Вито укоризненно качает головой:

— Я схватил нашу одежду, а она — вот этот пирог!

— Да я для его начинки использовала остатки виски. Как я могла его оставить? — Адрианна всплескивает своими полными руками: — Как вы все здесь красиво оформили!

— Спасибо! Это была идея мисс Вонг, — скромничает Франческа.

— Как интересно! — Миссис Вито изучающе и несколько недоверчиво осматривает меня, останавливая взгляд на дырке в моих штанах.

Франческа слегка откашливается.

— Вы с Норт-Бич?

— Нет, мы живем около здания биржи.

Около биржи? Там же паромная переправа! Я вся дрожу от нетерпения и одновременно страха:

— Вы не знаете, паромы ходят?

Мистер Вито почесывает голову прямо через шляпу.

— Понятия не имею. Там все было похоже на разворошенный улей. Только не говорите мне, что вам надо на паром!

Я качаю головой:

— Нет-нет, но мой отец был на пароме, когда случилось землетрясение.

— Всех приезжающих в город направляют сюда, в парк, деловито отвечает всезнающая миссис Вито. Так что вам лучше оставаться здесь и ждать

Дух противоречия подсказывает мне, что к паромной переправе надо бежать прямо сию минуту. Но Франческа тут же подходит ко мне как можно ближе и шепчет на ухо:

— Потерпи! Самое главное, что ты должна сделать для своего отца, — оставаться в безопасности! — Она сжимает мою руку.

Я киваю и заставляю свой дух противоречия замолчать. Франческа права. Отец и так уже потерял жену и сына. Да и как я уйду сейчас, пригласив столько людей?

К нам подходят все новые гости.

Вот семья шведов — все как на подбор в сабо и с дынно-желтыми волосами; за ними — пожилая супружеская пара (думаю, каждому из них точно за шестьдесят); а вот и одинокий рыбак в комбинезоне, пропахшем морем и рыбой.

Я не вижу среди гостей семью Панг и вообще ни одного китайца. Сама я стараюсь быть приветливой и не обращаю внимания на косые взгляды. Наверное, со стороны многим кажется странным видеть девочку с китайской внешностью среди воспитанниц колледжа Святой Клары. Гости столпились позади меня: стоят и переминаются с ноги на ногу, никто ни с кем не разговаривает.

К костру приближаются двое мексиканцев. На них широкополые соломенные шляпы и тканые пончо, под которыми скрывается что-то довольно громоздкое и с острым концом. Что это может быть? Неужели оружие?

— Спасибо, что пришли к нам сегодня, — говорю я, но голос предательски дрожит.

Они бормочут в ответ что-то невнятное. Наступает зловещая тишина. Все расступаются перед ними, и они идут прямо к столу, около которого нее еще суетятся сестры из Бостона. Одна за другой девушки отбегают от греха подальше.

Мистер Гулливер, сидевший на бревне рядом с женой, встает. Он сжимает руки в кулаки, готовый броситься в драку. Малышка Милагро начинает плакать. Шведы притягивают к себе своих детей. Их голубые глаза прикованы к мексиканцам. Пожилой мужчина быстро хватает за руку свою жену и поспешно уводит из нашего лагеря.

Я нащупываю в кармане монетку и сжимаю ее так сильно, что почти слышу хрип индейца, отчеканенного на ней. И о чем я только думала?! Нельзя бросать в котел что попало и надеяться, что получится вкусное рагу. Наверное, я опять затеяла то, что мне не под силу.

Мистер Гулливер скрещивает руки на груди и суровым голосом спрашивает:

— Что это вы там прячете, под пончо?

Он выглядит словно тигр перед прыжком.

Мексиканцы не отвечают — просто обводят взглядом нас всех. Может, они не понимают по-английски? Я семеню в их сторону. И что теперь? На столе стоит поднос, наполовину заполненный канапе с крекерами и сыром. Беру парочку и предлагаю им:

— Может, для начала канапе?

Если они собираются есть, им все равно придется отложить в сторону то, что они принесли.

Франческа, не успевшая до конца разрезать фруктовый пирог Адрианны, подходит ближе, не выпуская из руки большой нож. Мистер Гулливер тоже приближается к столу. Один из мексиканцев внимательно рассматривает крекеры, а потом резко сбрасывает свое пончо. Я вздрагиваю и на миг закрываю глаза от страха. Когда я открываю их, вижу, что у него в руке бутылка вина. Я невольно улыбаюсь. Все вокруг облегченно вздыхают. Мексиканец поворачивает бутылку ко мне так, чтобы я могла прочитать этикетку, а потом улыбается. Боже, какие у него огромные зубы! Я киваю, хотя, если честно, ничего не понимаю в сортах вин и их качестве.

— Какой роскошный подарок, спасибо! — бормочу я.

Мексиканец ставит бутылку на стол, а затем начинает громко хрустеть крекером. Его спутник достает вторую бутылку вина. Кто-то спрашивает, есть ли у нас штопор.

В этот момент я чувствую, как кто-то тянет меня сзади за штаны. Оборачиваюсь и вижу мексиканок с детьми — они тоже пришли к нам. Ко мне подбегает один из их мальчишек, короткостриженый, с темными глазами, и сразу спрашивает:

— А конфеты у тебя есть?

За ним подходит его мать, одетая в разноцветное пончо. На руках она держит двоих детишек, которых явно недавно искупали. Она хватает старшего за руку и пытается отвести в сторону.

— Ничего страшного! — уверяю я ее. — Мы очень рады вас видеть!

— Gracias![23] — отвечает она. — Спасибо, что позвали нас! — У нее ломаный, но вполне понятный английский.

Я сажусь на корточки рядом с тем мальчиком, что спрашивал у меня про конфеты:

— Прости, но сегодня у меня конфет нет.

Он корчит недовольную гримасу — и мое сердце больно сжимается. Боже, как он похож на Джека!

— Как тебя зовут?

— Хосе.

Пришедшие стоят в легком замешательстве, переминаясь с ноги на ногу

Надо как-то разрядить обстановку.

— Ты игры любишь? — спрашиваю я Хосе.

Тот заводит руки та спину, отчего его рубашка расстегивается.

— Смотря какие…

Тут ко мне подбегает одна из его сестер.

— Я люблю все игры! С какой начнем?

Как и в Чайна-тауне, молодежь и дети свободно говорят по-английски.

— Тогда давайте все встанем в большой круг! — громко предлагаю я.

Я зову прежде всего детей: мальчишек Вито, маленьких шведов, маленькую сестру мистера Фордхэма. Миссис Вито смотрит на меня несколько настороженно, но ее мальчишки уже бегут ко мне.

— Все вставайте за Хосе. Будем играть в «Две лягушки — разойдись!».

Дети быстро встают друг за другом. Выглядят они забавно — словно клавиши пианино.

— Встретились две лягушки, — начинаю я. — Им обеим надо пройти по узкому мосту: первой на один берег, второй — на другой. Но они не хотят пропускать друг друга. Поэтому они решили так: кто первый рассмешит противника, тот и выиграл, а рассмеявшийся уступит дорогу. Итак, правила игры: никого не трогать, не закрывать глаза. Тот, кто рассмешит соперника первым, победил. Победитель играет со следующим по очереди.

Взрослые с любопытством смотрят на нас: одни с полуулыбкой, другие обнявшись, третьи — как, например, мистер Вито — пожевывая фруктовый пирог. Краем глаза я вижу, как Оливер Чэнс так и сверлит меня глазами, отхлебывая из кружки теплое парное молоко. Он заправил большой палец свободной руки за свой промасленный ремень на штанах, у которых, в отличие от брюк Тома, нет стрелок.

Я опять сажусь на корточки перед Хосе.

— Ты готов?

Хосе плотно сжимает губы и смотрит своими шоколадными глазами прямо на меня. Я с ним легко справлюсь. Он еще очень маленький и даже не умеет корчить смешные рожицы. Если ты хочешь править королевством, начни с малого: научись владеть собой, малыш! Остальные дети собираются вокруг нас.

Я начинаю энергично двигать бровями. Джек никогда не мог удержаться от смеха, видя, как я это делаю. Хосе как по команде приоткрывает рот. Остальные дети начинают скакать, как лошадки, кудахтать и махать руками, изображая куриц.

Перед тем как расхохотаться самой, я исполняю следующий трюк: шевелю ноздрями. Хосе изо всех сил хмурит брови, чтобы не рассмеяться. А теперь коронный номер: рожа мертвой рыбы. Я выворачиваю губы, таращу глаза и шевелю ушами.

Хохочут все дети. За ними и взрослые — детский смех так заразителен! На лбу Хосе выступает пот. Он кривит рот так, что тот становится похож на хоботок.

Я ничего не могу с собой поделать: мои губы больше не слушаются меня, и я смеюсь, попав в свою же ловушку.

Хосе тычет в меня пальцем и голосом триумфатора заявляет.

— Я победил!

Притворившись расстроенной, я встаю и говорю:

— Сдаюсь!

Это хорошая игра, потому что в итоге смеются все.

Франческа делает мне знак, что рагу готово, и начинает раскладывать его по тарелкам. А у детей самый разгар игры. Они шумят и громко смеются Их смех — как вода на мельницу, и вот уже все взрослые дружески беседуют.

Я подсчитываю гостей тридцать четыре человека. Не хватает еще десяти. Наконец-то Элоди выходит из палатки — и тут же приковывает к себе взгляды. Ее быстро окружают, а она ведет себя как истинная хозяйка и распорядительница, мгновенно и точно запоминая имена и выдавая нужные реплики. И все это у нее выходит так ловко и непринужденно, как у священника, раздающего просфоры для причастия. На бревне сидит директриса Крауч. Она оценивающе смотрит на собравшихся вокруг Элоди гостей: именно так, как она всегда смотрела на нас в колледже.

— Мисс Вонг? — окликает меня Оливер Чэнс.

У него квадратное лицо (признак амбициозности) и гладкие, словно только что выбритые, щеки.

— Какую хорошую игру вы предложили детям! Они так счастливы! — Он старательно выговаривает по-английски каждое слово.

— Спасибо!

— Вы из Чайна-тауна?

Улыбка вмиг сползает с моего лица. Когда мужчина спрашивает девушку, не из Чайна-тауна ли она, потом, как правило, он делает ей непристойные предложения.

— Я не из таких! — резко отвечаю я.

Оливер вмиг краснеет, а потом откашливается:

— Ой, простите, я не имел в виду… Я просто хотел сказать, что вам, наверное, было очень страшно узнать обо всех этих пожарах…

Я киваю.

— Мы всегда относили наши вещи стирать в Чайна-таун и… Э-э… Простите, я, кажется, опять невпопад. — Он морщит лоб и тяжело дышит. — Простите меня. Бабушка говорит, что я иногда резок, как имбирный пряник.

— Я никогда не пробовала таких пряников.

— В Германии их принято есть и дарить на Рождество.

Между нами проносится маленькая Бэсс Формам. Она подбегает к А-Шуку, который вопросительно смотрит на меня, плотно сжав губы.

— Давайте играть с нами! — просит его Бэсс.

А-Шук переводит взгляде меня на Оливера и только потом позволяет Бэсс увести себя в толпу детей.

Оливер пристал как банный лист. Я шумно вдыхаю и выдыхаю носом: так мама учила меня втягивать положительную энергию и избавляться от отрицательной. Этот молодой человек не причинит мне вреда. Он просто плохо говорит по-английски. И он здесь тоже не от хорошей жизни: возможно, у него нет больше дома или он потерял кого-то из родственников.

— Ваши родные сильно пострадали? — спрашиваю я.

— Почти нет. У дедушки перелом лодыжки. Но он держится. Он говорит, что в его возрасте надо радоваться, что еще можешь что-то чувствовать.

— Юморист ваш дедушка.

Мы наблюдаем, как сестры из Бостона развешивают на ближайшем дереве банки со свечами. На ветвях начинают плясать тени

— То, что вы здесь сделали, на голову выше, — говорит Оливер, не отводя от меня своего изучающего взгляда. — Так что считайте, что я ваш поклонник.

Раздается характерный звук — и все разговоры замирают: это мистер Фордхэм стучит ложкой о котелок с ароматным рагу.

— Слушайте! Слушайте все! Наша многоуважаемая леди приглашает всех к столу!

Стоящая рядом с ним Франческа смущенно краснеет.

— Но сначала… Не произнесете ли вы приветственную речь? — просит мистер Фордхэм Франческу, достаточно громко, чтобы все это слышали.

Франческа качает головой, а потом, отыскав меня глазами, показывает ложкой в мою сторону:

— Этот ужин — идея Мерси. Именно она собрала нас всех здесь сегодня вечером.

Все взгляды устремляются на меня. А я вдруг совсем теряюсь. Я, конечно, не подаю вида, но мне очень страшно. Да и вообще — могу ли я быть хозяйкой сегодняшнего вечера?

Делаю пару глубоких вдохов-выдохов. Джек был бы в восторге, увидев столько обращенных ко мне лиц: черных, смуглых, желтых, белых, всех возрастов и поколений, собравшихся в одном месте, где все рады друг другу.

Хоть мы и очень разные, нас объединяет пережитый ужас и надежда на то, что мы выживем. Такое неизгладимо, словно заставший в цементе след.

Элоди смотрит на меня так презрительно, словно снова хочет назвать меня выскочкой. Как ни странно, именно этот ее взгляд придает мне сил, и я наконец начинаю говорить. Мой голос дрожит.

— Возможно, идея этого ужина и была моя. Но то, что он состоялся, заслуга всех воспитанниц колледжа Святой Клары.

Кэти и Хэрри, только что появившиеся с пучками мяты и петрушки в руках, начинают радостно хлопать. И вот уже мне аплодируют все.

Ожидая, когда шум стихнет, я перевожу взгляд на деревья, словно ища у них подсказки, что говорить дальше. Но они лишь покачивают ветвями. Вдруг вдалеке появляются трое китайцев. Я чуть не падаю с лестницы, на которую забралась, чтобы меня было лучше видно. Хорошо, что меня подхватил мистер Чэнс. Приглядевшись, я понимаю, что это семья Панг. За ними следуют еще две семьи из Чайна-тауна, которых я не знаю. Они все же пришли! И они несут целую сковороду «Улова после землетрясения». Теперь здесь даже больше сорока четырех человек!

Мама, я сделала это! Может, теперь цифра четыре не будет такой зловещей для нас!

Китайцы легкими поклонами приветствуют всех и присоединяются к остальным гостям. Вот теперь я знаю, что должна сказать.

— Мы все такие разные, но эта трагедия свела нас и объединила навсегда. У каждого своя невосполнимая потеря: у кого-то это друзья или даже родственники…

Хосе смотрит на меня так доверчиво и с такой почти родной улыбкой, что на пару секунд мне кажется, что это Джек — смысл моей жизни, моя невосполнимая потеря. Я уже почти захлебываюсь слезами и не могу больше смотреть в его глаза.

— Мы устраиваем ужин сегодня во имя всех этих людей. Их безвременная кончина пробила брешь в душе каждого из нас, и брешь эта бездонна, как океан. Но это потому, что душа каждого из нас бесконечно глубока, а любовь каждого — выше неба. Землетрясение отняло у нас очень много. Но что-то мы можем взять и от него

Этот момент кажется мне сейчас таким совершенным, словно наполненный до краев стакан: тронешь его, и польется через край. Поэтому я обрываю свою речь и спускаюсь с лестницы. Кэти и Хэрри тепло обнимают меня. Франческа складывает руки и начинает молитву.

Пока все молятся, склонив головы, я смотрю в небо. Между облаками есть просвет, в который виднеется заходящее солнце. И вот сейчас, в первый раз с начала землетрясения, я чувствую, что маленький кусочек моего разбитого вдребезги сердца — словно деталь пазла — встает на свое место. Значит, все наши старания были не напрасны.

Наконец все сыты и с удовольствием общаются, рассказывая друг другу разные истории из жизни. У нас много мяса, приготовленного на гриле или на шпажках, вкусное рагу с кукурузным супом, спагетти с белыми грибами и тушеные листья одуванчиков с корицей и апельсиновой цедрой.

Я опекаю гостей, как курочка своих цыплят, и чувство глубокого удовлетворения заглушает голод. Как пишет миссис Лоури об успешном бизнесе: «Работа в команде — это и есть работа мечты».

Мама, где бы ты с Джеком ни находилась сейчас, пусть ваши миски будут всегда полны до краев, а стулья пусть будут удобными.

Даже отец был бы впечатлен, если бы увидел, как совершенно чужие люди (и даже из разных стран) едят из общего котелка, и более того — свободно общаются друг с другом. Вероятно, он даже гордился бы мной

Отец, приходи поскорее, если хочешь посмотреть на все это своими глазами!

Кто-то трогает меня за плечо. Это Джорджина. На ней армейская рубашка, надетая прямо поверх униформы.

— Я тут подсчитала гостей, — встревоженно говорит она, — так вот, у нас уже восемьдесят два человека, и люди продолжают подходить. Что будем делать?

— Отдадим все до последней крошки.

К нам присоединяются Хэрри и Кэти, а потом — Франческа, оставившая ради нас своего обожателя, мистера Фордхэма.

— Дело в том, — продолжает Джорджина, — что мы отдали последнюю крошку полчаса назад. Люди уже буквально обгладывают кости.

И я действительно вижу, как одна супружеская пара вынимает из котелка косточки и дает детям, чтобы те их обсосали.

На подносе из-под крекеров осталась только пара веточек петрушки, а котелки из-под рагу и лапши уже вымыты в озере.

Франческа задумывается, постукивая по подбородку пальцем с обкусанным под корень ногтем.

— Может, предложим гостям молоко?

Кэти разочарованно качает головой:

— Корова куда-то ушла. Минни Мэй отправилась на ее поиски.

Я озадаченно вздыхаю. Молоко нашей коровы — это единственное, что не позволило бы моим кишкам слипнуться. Во время этого ужина я успела съесть только маленький кусочек мяса, который запила глотком вина.

— Но вечеринка — это не только еда. Есть ведь еще компания и горячий костер.

— Это правда, но от нее никому не легче.

— Жаль, что ни у кого нет с собой музыкального инструмента… — задумчиво и разочарованно говорю я.

Франческа смотрит на молодого человека с прямыми волосами до плеч. Тот, в свою очередь, наблюдает, как Оливер Чэнс увлеченно складывает башню из сосновых шишек. Последний поднимает на меня глаза, и… башня рассыпается. Все смеются.

Мистер Фордхэм умеет играть даже на расческе! — достаточно громко говорит Франческа.

— А у Хэрри ангельский голосок! — добавляет Кэти, подталкивая Хэрри локтем.

Та вскрикивает, будто на нее с ветки упал паук:

— О нет! Я ни за что не буду сейчас петь!

— Почему?

— Но что петь? — довольно резко отвечает она.

— Ну спой, например, ту песенку, про девушку с Аттерли-роу.

Щеки Хэрри вспыхивают:

— Вы что? В ней же насмехаются над женщинами!

— Может, «Когда вернется Джон домой?» — предлагает Джорджина.

— Там про войну!

— Слушай, ну ведь каждая песня про что-то! — ворчит Кэти.

Гости всё подходят и подходят. Да, новости и слухи распространяются довольно быстро… Вновь прибывшие прежде всего ищут хоть какую-нибудь еду. Но, не найдя ничего, кроме горячей воды и мочалок из травы, все равно остаются. Плохо быть голодным, но еще хуже быть голодным и одиноким.

Придется мне опять проявить инициативу. Делаю глубокий вдох и затягиваю:

Нам с Франческой приходится пробираться через толпу: гостей уже не меньше сотни! Я все еще в замешательстве после недавней стычки и не могу понять, почему директриса Крауч так решительно защищала меня. Может, ее презрение ко мне не так сильно, как мне казалось? В голове вновь звучат слова Франчески: «У нее благие намерения, несмотря на колкости».

Хэрри продолжает петь. На этот раз звучит песня «Передай привет Бродвею» под сопровождение неизвестно откуда взявшегося саксофона. Мужчина в подтяжках, протискиваясь сквозь скопления людей, предлагает всем вяленые яблоки. Другой раздает жареный арахис. Откуда-то взялась и другая еда.

Внутри палатки Кэти помогает Минни Мэй надеть армейскую рубашку. С растрепанными волосами и пахнущая кислым молоком, та совсем не похожа на ту девочку в отутюженной форме колледжа, какой я увидела ее впервые. Сейчас у нее какой-то дикий взгляд, и она подозрительно тиха.

Кэти накрывает ее пледом:

— Она промерзла до костей.

— Что случилось, Минни Мэй?

Девушка начинает рассказывать, подрагивая от холода:

— Я пошла по тому пути, которым шла наша корова. Меня вели ее характерные следы. Я дошла до озера Стоу. Там я увидела нашу корову. Она стояла на мосту. А он стоял на другом конце моста — на Стробэрри-Хилл.

— Кто он? — спрашивает Кэти, опускаясь рядом с ней на корточки.

— Тот глухонемой, что привел ее сюда, — отвечает Минни Мэй, глядя на меня глазами, полными слез.

В этот момент в палатку ныряет Элоди, жующая яблоко.

— Ой, популярность — это так утомительно! — произносит она, закатывая глаза, и тут же растягивается, занимая больше трети палатки. — Минни Мэй, что-то ты не очень хорошо выглядишь.

Минни Мэй не отвечает и продолжает свой рассказ:

— Я видела того глухого. Он стоял в самом конце моста с веревкой в руке. Он звал к себе корову. И та пошла по мосту. Она дошла до него, и потом… Потом они просто исчезли в тумане. — Минни Мэй вытирает слезы одеялом.

— Они исчезли, или просто стемнело и ты не могла их больше видеть? — осторожно спрашивает Франческа.

— Да нет же! Было еще светло! Они словно растворились в воздухе.

— Ты пошла за ними? — спрашиваю я.

— Нет! Там очень страшно! Я ждала до самого заката. Они так и не появились.

— Может быть, они переплыли на другую сторону, — предполагает Кэти.

Минни Мэй медленно качает головой. За эти два дня она, кажется, повзрослела на год.

— Зачем бы им это делать? Коровы не любят плавать.

Элоди опять недовольно морщит носик:

— А зачем им было подниматься на Стробэрри? Им там нечего делать! Да и крутоватый подъем для коровы.

— Говорят, оттуда очень красивый вид, — отвечаю я. Точно я не знаю, так как сама там никогда не была

Минни Мэй вытирает слезы:

— Мне кажется, наша корова была чем-то похожа на Руби, такая же добрая. Тот глухой был ангелом, который привел мне корову. Может, им велел идти на этот холм сам Господь? Чтобы Ему было легче забрать их обоих к себе на небеса?

Хорошо, что в палатке только один тусклый фонарик и никто сейчас не видит наших лиц. Не припомню, чтобы ангелов когда-нибудь били простые смертные…

— Я не думаю, что он был ангелом, Минни Мэй. Но он очень помог нам, и да благословит его Господь!

— Мерси, ты поищешь их? Мне очень хочется сказать ему, как мне жаль, что его побили. — С этими словами она опять разражается плачем, вся дрожа и причитая: — Почему ты, Руби? Лучше бы умерла я!

Ее рыдания поражают меня в самое сердце, пробивая стену, которую я возвела вокруг своего горя.

Франческа ласково гладит ее по ноге. Элоди встает, а Кэти помогает Минни Мэй прилечь. Наша палатка вдруг кажется мне мрачной и душной, как гроб. Я выбегаю и жадно вдыхаю свежий вечерний воздух. Хэрри уже не поет, но кто-то играет на гитаре.

Следом за мной выходит Элоди, а затем — Франческа и Кэти. Заметив это, Джорджина, стоящая в кругу молодых людей, направляется к нам.

— Как Минни Мэй? — спрашивает она.

— Отдыхает, — отвечает Кэти. — Но неплохо бы присмотреть за ней.

Джорджина кивает.

Я иду через толпу к нашей палатке. Все равно не получится заснуть, пока не разойдутся гости. К тому же мне кажется, что, хоть немного облегчив боль Минни Мэй, я смогу заглушить и часть свой боли. Переживая горе, люди зачастую перестают здраво мыслить: видят ангелов в обычных людях и сестер — в коровах. Но, возможно, иногда именно здравое мышление не дает нам постичь истину.

Мне потребуется фонарь. Я ищу его в ящике, стоящем за нашей палаткой.

— Ты же не пойдешь в такую темень на Стробэрри-Хилл? — спрашивает меня Элоди.

Подходит Кэти.

— Я пойду с тобой, — говорит она. — Если мы, конечно, не станем заходить на какое-нибудь кладбище.

Франческа выносит фонарь из нашей палатки:

— Ты это ищешь? Я тоже с вами пойду.

Откуда-то из темноты появляется Хэрри. Я никогда не видела ее такой оживленной.

— Что случилось? Вы все вдруг куда-то исчезли…

— Мы идем на Стробэрри-Хилл искать корову и того глухого, — коротко отвечает Кэти.

— Стробэрри-Хилл? — эхом отзывается Хэрри.

— Зачем вам всем идти со мной? А как же наши гости? — спрашиваю я.

Франческа обводит взглядом толпу, напоминающую роящийся улей. Все оживленно беседуют друг с другом.

— Они даже не заметят, что мы ушли.

— Вы нее с ума посходили, — заявляет появившаяся откуда то из темноты Элоди, у нее нее штаны в сухой траве. — Это место проклятое. Там бродит призрак женщины, чей ребенок пятьдесят лет назад утонул в озере Стоу. Если позовешь ее по имени три раза, она появится и спросит, не видела ли ты ее дитя. Если ответишь «да», она проклянет тебя на всю оставшуюся жизнь.

— А если ответишь «нет»? — интересуется Кэти.

— Она тут же убьет тебя!

Я улыбаюсь:

— Ну тогда мы просто не будем три раза звать ее!

Нет, все-таки Элоди иногда бывает весьма забавной и вовсе не такой надменной.

Франческа зажигает фонарь, а Кэти берет с собой запасную свечу и спички. Элоди даже рот открыла от удивления:

— Вы что — все равно пойдете?

Я постукиваю одним ботинком о другой.

— Да, а ты можешь ложиться спать.

Землетрясение перетряхнуло не только город, но и наше сознание. Нет больше никаких социальных иерархий и прочих предрассудков подобного рода. В колледже девочки держались в стороне от Элоди, защищаясь от нее сообща, как мелкая рыбка всей стаей защищается от акулы. А теперь у нее больше нет короны на голове — и вот уже появляются сомнения: а так ли зубаста и опасна эта акула? И девочки все чаще попросту игнорируют ее.

Элоди снова сердится, и в глазах у нее вспыхивают знакомые злобные огоньки. Наконец она изрекает в своем духе.

— Да не боюсь я никаких привидений! И вообще, здесь, на этой вашей вечеринке, все равно скучно и делать нечего. — С этими слонами она берет у Франчески фонарь и шагает в темноту.

Элоди с ужасом таращится на эту страшную рожу и начинает визжать так сильно, что, наверное, сейчас разбудит всех покойников на близлежащих кладбищах. Она резко оборачивается и поскальзывается. Но мне удается подхватить ее.

— Отпусти меня! — в ужасе кричит она.

Я продолжаю крепко держать.

— Ну что ты тут встала как вкопанная?! — визжит Элоди вне себя от страха.

И тут рожа начинает громко хохотать.

— Видела бы ты свое лицо! — покатывается со смеху Кэти.

Рядом с ней смеется до колик Хэрри, только что говорившая голосом Белой Дамы. Франческа тоже улыбается, тщетно прикрывая рот.

Лицо Элоди на миг становится отрешенно-надменным, словно у каменных львов, охраняющих вход в какое-то важное заведение. Но смех — равно как и страх — сильнее любой надменности. И вот мы уже стоим на самой вершине Стобэрри-Хилл и дружно хохочем. Девочки явно решили отплатить «акуле» той же монетой, перед тем как разрешить ей плавать рядом.

На вершине холма когда-то располагался амфитеатр для наблюдения за планетами и звездами. Но каменная кладка сильно разрушилась, а колонны совсем покосились. Мое веселье быстро улетучивается.

Вокруг темно — хоть глаз выколи. Единственные источники света — звезды и наши маленькие фонарики, но и этого достаточно, чтобы стало ясно: здесь нет ни мужчины, ни его коровы.

Девочки разбредаются по вершине холма. Я же сажусь на большой кусок стены, отколовшийся от амфитеатра. Франческа подсаживается ко мне.

— Наверное, они действительно взлетели на небеса

Я смотрю на серп молодой луны. Вдруг я увижу на ней корову? Глупо было с моей стороны отправляться на поиски того глухонемого и надеяться вымолить у него прощение для Минни Мэй и всех нас. Может, он действительно был ангелом… А может, горе сродни тюрьме: кто оказался в его плену, видит выход в самых невероятных вещах и обстоятельствах, будь то положение планет или поведение животного. Кто знает? Вполне вероятно, что мы обречены пребывать в этой тюрьме до конца своих дней и все, что остается, — продолжать жить с этим тяжким бременем.

Я откидываюсь назад, опираясь на локти, и, раз видеть в этой темноте нельзя, начинаю впитывать запахи и звуки. Слышен стрекот ночных кузнечиков, кваканье лягушек, журчанье воды. Пахнет клубникой и какими-то травами.

Хэрри, Кэти и Элоди садятся рядом. Мы все ежимся от холода и тесно прижимаемся друг к другу. Холодный ветер остужает мои щеки. Пусть он унесет хоть немного моей печали!

Я вздыхаю и цитирую одну из моих самых любимых эпитафий:

— «Однажды я отправлюсь в путешествие по Тихому океану и отдамся воле ветра».

— Ты хочешь отправиться в путешествие на корабле? — спрашивает Кэти.

— Что-то вроде того. Я хотела купить целую флотилию. Я собиралась увидеть весь мир. — Звучит пафосно, но это правда.

Может, во вновь отстроенном городе будут жить по новым правилам? Например, китайцам можно будет селиться там, где они хотят. В конце концов, больше сотни людей посетили сегодня «Кухню Мерси». И всех их объединяла только трагедия. Цена этой вечеринки слишком высока. Я мысленно прошу высшие силы сделать так, чтобы эти жертвы не были напрасны.

Хэрри ковыряет траву.

— Я восхищаюсь тобой, — говорит она. — Ты всегда знаешь, чего хочешь.

— Скорее, точно знаю, чего не хочу.

И тут вступает Элоди:

— А вот я тоже точно знаю, чего не хочу. Я не хочу больше иметь ничего общего с шоколадом.

Мы все недоуменно смотрим на нее.

— У меня на него аллергия.

— А я всегда хочу готовить еду и кормить людей, — мечтательно подхватывает Франческа. — Мне нравится видеть их довольные лица после того, как они отведают мою стряпню. — Франческа вытягивает ноги. — А чего хочешь ты, Кэти?

— Я? — растерянно переспрашивает Кэти. — Ну, мне нравится помогать людям. И я точно знаю, чего не хочу: я не хочу перестать быть нужной людям.

Вот почему Хэрри и Кэти неразлейвода: Хэрри не хватает бесстрашия Кэти, а Кэти очень хочет быть нужной.

— Если кому-то перестали быть необходимы его друзья, он может смело заказывать себе гроб, — говорю я.

— Аминь, — тут же добавляет Франческа.

— А я не хочу быть одна, — робко шепчет Хэрри. — Когда меня бросили родители, я чуть не умерла от одиночества.

Я ласково обнимаю ее:

— Они поступили с тобой очень плохо, в этом нет сомнения. Но родители, которым ты не нужна, — это родители, которые тебя не заслуживают.

— Мерси права, — заключает Франческа. — Но зато тебе родители не будут диктовать, за кого выходить замуж.

— А еще бывают родители, которые очень разочаровывают своих детей, — задумчиво продолжает Элоди. — Или разочаровываются в своих детях.

— Но твой отец совсем не разочарован в тебе, — уверяю я ее.

— Он будет разочарован, как только я скажу ему, что собираюсь продать мамину долю бизнеса. Она призналась, что завещает свою долю мне.

— Подожди с этим немного. Сан-Франциско сейчас не лучшее место для продажи доли бизнеса.

Элоди бросает на меня взгляд, полный презрения:

— Я не такая глупая, как тебе кажется, Мерси. А деньги я хочу потратить на что-то, чем гордилась бы моя мать

Франческа перебирает пальцами и следит за их тенью.

— Жаль, что маша кухня работает только сегодня — Ома оглядывает всех по очереди. — Среди нас есть бизнес-леди, певица, хостес, первоклассная помощница и мастерица на нее руки, ну и, конечно, повар. Кто еще требуется для ресторана?

— Официанты, например, — хмыкает Элоди.

Мы все смеемся.

Кэти вздыхает:

— Сегодня вечером мне было так весело, как давно уже не было. А ведь кто-то даже попросил у Хэрри автограф, — сообщает она, подмигивая нам.

Хэрри тут же заливается краской.

— Хэрри, когда ты станешь богатой и знаменитой и мисс дю Лак в бриллиантах пойдет слушать тебя в лучшем оперном театре Земли, не забудь о том мясном рагу, с которого все началось.

Элоди картинно закатывает глаза. Хэрри смущенно смеется, а потом говорит с энтузиазмом:

— Знаете что? Наша кухня была сегодня как Стробэрри-Хилл — маленький островок, не подвластный никаким трагедиям.

— И без привидений, — добавляет Элоди.

Я подаюсь вперед, чтобы видеть их лица.

— Такое впечатление, что у нас все было как в обычной жизни: люди пили, ели и веселились.

Хэрри кивает:

— Мы с Кэти слышали, что мистер Фолсом планирует раздать товар из своего магазина, если в ближайшее время ситуация не нормализуется.

Франческа смотрит на меня:

— Может, мистер Фордхэм и мистер Чэнс помогут нам «взять взаймы» портативную плитку, вроде той, что была у женщины, которую мы спрашивали про корову?

— Нам не обязательно брать ее взаймы, — гордо потряхивая своей расшитой сумочкой сообщает Элоди. — Мы можем просто купить ее. У меня и у Мерси есть по пять долларов!

— Но вы же, возможно, скоро уедете на поезде, — говорю я Кэти.

Та отмахивается от какого-то мотылька.

— Вполне возможно, что бабушка уже едет за нами, и директриса Крауч считает, что нам надо покупать билеты. Но, возможно, мы переубедим ее. А ты что думаешь? — спрашивает Кэти Франческу.

— Мои родители считают, что заботиться обо мне должен мой брат, а тот, в свою очередь, хочет возложить эту обязанность на Маркуса, как я поняла. Если честно, я не хочу сейчас домой.

Теперь все смотрят на Элоди.

— Те люди, к которым я могла бы пойти, не ждут меня, — говорит она.

— Отлично! — радуется Франческа. — Тогда давайте устроим еще одну вечеринку!

Я сразу поднимаю руку:

— Только давайте честно: мы не ели нормально со вторника, мы все пропахли дымом от костра, и вид у нас, что и говорить, не парадный.

— Говори за себя, — язвит в своем духе Элоди. — Я даже в этих условиях слежу за собой.

И правда: в армейской одежде я больше похожа на мальчика, тогда как Элоди умудряется выглядеть в ней довольно женственно. Она даже не забыла про маленькое колье в тон рубашке.

Я смотрю на свой порез на ладони, который получила вчера, пока бежала через объятый пожарами город. Рана красная, но уже начинает затягиваться. Заботы по организации вечеринки смогли хоть немного заполнить тот вакуум, который образовался в моей душе со смертью мамы и Джека. Это, конечно, капля в море, но все же лучше, чем ничего. И это была только одна вечеринка.

Может, именно организация таких праздников и есть тот бизнес, которым мне следует заняться? Бесплатные угощения и развлечения, где двери открыты всем: чванливым красоткам и щеголям, простым парням и девушкам, привередам и менее разборчивым веде.

Город сейчас весь в руинах, но выжившим все равно нужна еда, а их сердцам — утешение.

Но для этого бизнеса необходим серьезный капитал и продуманный план. К тому же, когда девочки разъедутся по домам, я останусь со всем этим один на один. Правда, мама часто повторяла, что путь длиной в тысячу миль начинается с одного шага. А с моими широкими скулами, выдающими во мне задатки лидера, и быстрыми ногами я преодолею этот долгий путь за один день.

— Давайте устроим еще одну вечеринку! — уверенно киваю я.

Кэти протягивает свою ладонь в знак согласия. И мы все кладем наши ладони сверху.

— Как говорит моя бабушка, коллективный труд помогает воплощать мечты, — заявляет Кэти.

Вот это да! Миссис Лоури говорила то же самое! И живет она в Техасе

— Кэти, а твоя бабушка никогда не читала книгу «Руководство для начинающих бизнес-леди», которую написала Эвелин Лоури?

— Читала? Да моя бабушка и есть Эвелин Лоури! Она написала эту книгу!

— Не может быть! Бог ты мой, я же эту книгу наизусть выучила, — бормочу я.

Мы с Кэти широко улыбаемся друг другу. Все это время я была бок о бок с внучкой такой замечательной женщины! Эта девочка — моя палочка-выручалочка! Мой лучик света в кромешной темноте! Нет, Вселенная определенно хочет хоть как-то возместить мои утраты…

В ту ночь, пока остальные крепко спали, я не сомкнула глаз. Получается, все это время я шла по какому-то заранее предначертанному пути. Словно загарпуненный кит, кожа которого такая толстая, что он продолжает плыть некоторое время, думая, что сам выбирает направление. Отец сказал бы, что на все воля Божья. И сейчас я склонна согласиться с ним. А мама бы сказала, что сюда меня привела цепочка обстоятельств, — в этом тоже есть доля истины. Ведь если бы я не пошла работать на кладбище, я никогда не прочитала бы книгу миссис Лоури. А не прочитав ее, я никогда не решилась бы штурмовать колледж Святой Клары. И если бы я не пробыла там хоть немного, не было бы у меня сейчас таких подруг — ив том числе Кэти.

Я, конечно, не отправлюсь в Техас прямо сейчас, но обязательно встречусь с миссис Лоури. Я точно это знаю. И еще: я уверена, что только она поможет мне наладить бизнес на благотворительной основе.

Это будут ежедневные вечеринки, на которых взрослые смогут общаться, а дети играть. Дети, похожие на Джека…

Мой дорогой маленький бравый солдатик, наша первая вечеринка состоялась благодаря тебе! Тебе и маме. Все краски мира померкли, когда тебя не стало, но я до конца жизни буду пытаться снова раскрасить этот мир. Во имя тебя и мамы!

К моему носу прикоснулось что-то холодное и мокрое. Это носик черного котенка. Франческа уже куда-то ушла. Рядом со мной спят Кэти и Хэрри. Приподнимаюсь на локте и беру котенка на руки. Ты заблудился, малыш… Нежно чешу его за ушком. Мы все сейчас в каком-то смысле потерялись. Но мы живы — разве не это главное?

Мама и миссис Лоури правы: не важно, сколько раз человек свернул не туда. Главное, не останавливаться. Мы все рано или поздно снова обретем себя. Нужно только время.

Отпускаю котенка и переворачиваюсь на другой бок. Подо мной что-то жесткое. Это блокнот Элоди. Несколько секунд сомнения — и вот я уже открываю его. Она выдернула добрую половину страниц. Оставшиеся страницы пусты. На первой из них заголовок: «Для ваших писем мертвым».

Я слышу какой-то приглушенный разговор. Осторожно выглядываю: это А-Шук и директриса Крауч. Они сидят на ящиках у костра и завтракают. Директриса очень непринужденно смеется. Какая неожиданная пара! Никогда бы не подумала, что между ними может быть хоть что-то общее. Когда умерла мать Тома (ему тогда было десять), мы все думали, что А-Шук уже никогда не женится, ведь есть закон о запрете иммиграции женщин из Китая. А уж директриса, как мне всегда казалось, точно никогда не найдет себе мужчину: из-за своих завышенных требований или из-за того, что она просто съест любого с потрохами.

Боже, как вкусно запахло омлетом! И в животе урчит… Быстро одеваюсь, хватаю котенка и выползаю из палатки.

Франческа что-то помешивает в котелке, напевая себе под нос. На малярной тележке стоит ваза с нежными ирисами. За ней лежат два новых ящика. На них — мешки. Каждый подписан: «Овсяные хлопья», «Курага», «Вяленое мясо». Еще есть несколько бутылок молока и пива. Американская армия! Наконец-то они добрались и до нас!

Франческа широко улыбается мне. Я иду к ней, но меня перехватывает директриса Крауч.

— Доброе утро, мисс Вонг, — говорит она своим привычным командным голосом. — Я хочу поговорить с вами.

А-Шук приветственно кивает мне.

— Да, мэм.

Я закидываю котенка в палатку к бостонским сестрам и возвращаюсь к кострищу, где А-Шук помогает директрисе подняться. Может, Франческа рассказала ей о наших планах, и сейчас будет очередная показательная порка?

Директриса хватает меня за руку своими цепкими пальцами:

— Давайте пройдемся.

С этими словами она тащит меня к выходу из лагеря. Из нашей палатки на миг показываются две головы — Кэти и Хэрри. Они сочувственно смотрят в мою сторону, словно сейчас меня четвертуют. Директриса бросает на них гневный взгляд — и головы девочек исчезают.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я.

Дыхание у нее ровное, и взгляд ясный.

— Не прикидывайтесь невинной овечкой, мисс Вонг. Я в курсе того, что вы со мной сделали.

Я оглядываюсь на А-Шука, который задумчиво смотрит на огонь. Это он рассказал ей про пиявок? Я шумно сглатываю.

— Мы с доктором Ганном довольно обстоятельно поговорили о состоянии моего здоровья.

— Да?

— Да! То, что вы сделали, бесцеремонно, и у меня есть полное право сердиться на вас.

Я пытаюсь понять ход мысли директрисы по выражению ее лица. На фоне ее бледноватой кожи четко выделяются брови, форма которых выражает вечное несогласие, а также квадратные скулы. Зрачки сужены до маленьких точек, что беспокоит меня больше всего — это первый признак негодования. Она словно постоянно мечет молнии во все стороны. Директриса молчит, поэтому я спрашиваю:

— И вы сердитесь на меня?

— Вообще-то… — Она делает долгую паузу. От напряжения у меня на лбу выступает пот. — Вообще-то нет. Я чувствую себя сейчас так хорошо, как никогда раньше. Не могу не признать: от одной мысли о том, что я пила чай с толчеными морскими коньками, меня все еще мутит, и хорошо, что вы мне не сказали о составе чая — иначе я просто вылила бы его. Закройте рот, мисс Вонг! Вы же не рыба!

Я закрываю рот. Никогда не знаешь, чего ожидать от А-Шука.

Все это время мы наматываем круги вокруг нашего лагеря. Тут нельзя и шагу ступить, чтобы не наткнуться на палатку или дерево.

На одной из скамеек сидит мужчина и щелкает семечки. Директриса смотрит на него, приподняв бровь. Тот вскакивает как ошпаренный, смахивает шелуху своей кепкой и убегает.

Директриса осторожно присаживается на скамейку и вопросительно смотрит на меня:

— Вам что, особое приглашение нужно? Садитесь!

Я делаю как мне велено.

— Я хочу поговорить с вами о ваших перспективах, — начинает она, сложив руки на коленях. — У других девочек есть семьи, куда они могут вернуться. У вас же…

— Отец приедет за мной, или я найду его сама.

Директриса явно злится, что я перебила ее, но слушает.

— В любом случае со мной все будет хорошо.

Директриса склоняет голову набок — и ее лицо в этом ракурсе напоминает мне полную луну. Как интересно: в зависимости от ракурса можно разглядеть те или иные детали, которые раньше не были так очевидны. Например, родинку на ее мочке или то, что она на самом деле очень хрупкая.

— Жертвы уже исчисляются тысячами. Мы должны придумать что-то на тот случай, если ваш отец не придет за вами.

Я закусываю губу. Бог не может быть таким жестоким. Или… Но мама же не предсказывала смерть отца!

— Нет! — отрезаю я. — Он обязательно найдет меня!

— Вполне возможно. Но мы не можем знать этого наверняка. Мы можем надеяться на лучшее, но готовиться надо всегда к худшему. Вы же довольно практичная. Очень упрямая, но практичная. Вы должны просчитать все варианты. — Ее голос дрожит. И я уже представляю себе отца под руинами здания или растоптанного паникующей толпой. Картины одна ужаснее другой. Мне становится не но себе.

Директриса снова что то говорит. Собираюсь с силами и вслушиваюсь.

— …определенные незаурядные способности, поэтому и хочу предложить вам вот что: мать оставила мне дом в Сан-Матео. Если он устоял, вы могли бы жить там со мной до тех пор, пока колледж Святой Клары не будет отстроен заново. Я говорю это со всей серьезностью и ответственностью. Я же не такая злыдня, какой иногда кажусь. — Она искоса смотрит на меня. — А уж колледж будет восстановлен, чего бы мне это ни стоило.

— Вы так добры, мэм, — медленно произношу я. — Но я не нуждаюсь в благотворительности. — У меня в ушах все еще звенят те гадости, что она наговорила мне вчера, перед тем как ее чуть не хватил удар.

Она вздыхает:

— Не в моих правилах извиняться — я редко ошибаюсь. — Она смотрит в небо, как бы ожидая возражений от Всевышнего. Но их нет. — Однако я полагаю, что сейчас должна сделать исключение. За то, что я так порицала вас, простите меня! — Уж очень тихо она это говорит, еле слышно. И она тут же продолжает: — В свое оправдание могу сказать, что у вас действительно есть склонность отрицать все правила. Склонность, граничащая с нездоровым пристрастием. И это в совокупности с… — она подбирает слова, смотря мне прямо в лицо, — …полным отсутствием чувства самосохранения. Я и действительно считала, что вчерашняя вечеринка погубит нас всех: и вас, и тех, кто, на горе себе, хочет с вами дружить. Я говорила грубо, но с добрыми намерениями.

Это извинение, конечно, далеко от того, каким я его себе представляла, но так как я понимаю, что оно, скорее всего, не повторится никогда, я принимаю его, как принимают неожиданно попавшийся кусок мяса в рисовой каше. Человек не спрашивает, откуда оно, а просто съедает его.

— В любом случае это не будет благотворительностью с моей стороны. Я уже не так проворна из-за этого давления. Но у меня еще очень много дел в этой жизни, и вы как никто другой подходите на роль помощницы.

— Да, мэм…

Я пытаюсь понять, что конкретно она мне предлагает. Она хочет предоставить мне кров в своем доме. Она хочет, чтобы я помогала ей организовать восстановление колледжа. Она не шутит? Но по ее лицу не видно. И это говорит мне та самая женщина, которая лупила меня так сильно, что обломала линейку?! Которая прогнала меня на чердак? Смогу ли я ужиться с тем, для кого правила и порядок подобны религии? Кто даже садится и встает по определенным правилам.

Я вспоминаю слова отца Гудвина: «Правила придуманы для нашей же безопасности. Так что директриса Крауч — это ваша защитница».

Директриса встает и, опираясь на свою трость, направляется обратно в лагерь. Я семеню за ней. Мы проходим мимо семьи, возносящей молитву за обеденным столом. Это самый настоящий стол с шестью стульями и даже канделябрами. Директриса совсем не удивлена увиденным или просто не подает вида.

— У тебя будет комфортная комната и здоровое питание. И, что еще важнее, находясь рядом с тобой, я стану учить тебя хорошим манерам. У нас, конечно, будут правила. Например, нельзя шаркать при ходьбе. Это удел только очень пожилых женщин. — Она поджимает губы и вдруг спрашивает: — Надеюсь, на чердаке тебе было комфортно?

— Так это вы были тем самым привидением? — удивляюсь я.

Она пожимает плечами:

— Ну, я иногда ходила туда, когда у меня начинало болеть колено. Там можно спокойно заниматься гимнастикой.

— Значит, это был ваш зонтик?

— Конечно, мой.

— А зачем вы его там хранили?

— Затем же, зачем люди носят на шее ладанки с локонами. Романтические воспоминания… Просто у Карла уже не так много оставалось волос на голове.

А, наверное, это она о том самом молодом человеке, о котором говорила Франческа. Это он подписал для нее свое фото: «Для моей драгоценной Аннабель».

— А что с ним произошло?

— Я в итоге рассталась с ним. И это все, что тебе следует знать об этом. — На миг она, кажется, уходит глубоко в себя. Потом вжимает голову в плечи, но почти сразу распрямляется. — Мы не были бы идеальной парой. Да и вообще жизнь — это как хороший обед: должно быть немного горчинки и совсем немного сладкого. Подумайте над моим предложением, мисс Вонг!

Вернувшись в наш лагерь, я первым делом вижу А-Шука, который вынимает листики из заварочного чайника. Так вот для чего нужна была та лопаточка! Рядом с ним сидят Элоди, Кэти и Хэрри и уминают

Элоди смотрит на меня. Я говорю ей спасибо. Я очень благодарна ей за блокнот, который она оставила для писем нашим безвременно ушедшим родственникам. Она кивает, продолжая жевать.

Франческа протягивает мне мою порцию омлета.

— С военного грузовика раздавали еду на Станиан-стрит. Нейт… э-э… мистер Фордхэм… — она вмиг заливается краской и тут же косится на директрису Крауч, — и мистер Чэнс добыли для нас эти ящики, что очень мило с их стороны.

— А вот эти имбирные пряники от мистера Чэнса для тебя, — улыбаясь говорит Кэти. Она протягивает мне перевязанный ленточкой пакет с ароматными пряниками.

Обеденный стол с канделябрами не удивил директрису Крауч, но при виде пряников ее брови взлетают чуть ли не под облака.

Теперь моя очередь заливаться краской от смущения. Я изо всех сил стараюсь оставаться невозмутимой и молча ем омлет. Сейчас самое время поговорить о нашей затее со второй вечеринкой.

— Мисс Крауч, вчера у нас получилась такая хорошая вечеринка! И мы хотели бы повторить наш успех сегодня.

— Сегодня? Но девочкам пора ехать домой!

Франческа снимает котелок с огня:

— Мы можем приготовить что-нибудь другое. Здесь же еще полно голодных людей.

— Конечно, приготовим из того, что есть в этих ящиках.

— Готовить для людей здесь — это не то же самое, что готовить для солдат или гостей ресторана, — пытается убедить директрису Франческа. — Вы же видели вчера, мисс Крауч, как бережно люди брали еду. Вечеринка объединила их — таких разных. Это было для них сродни причастию.

Директриса пожимает плечами, и ее зрачки снова сужаются. Я отставляю тарелку с омлетом.

— Люди были убиты горем, а мы помогли им начать снова улыбнуться. И даже танцевать.

— Да-да! И петь! — Кэти подмигивает Хэрри.

— А что ваши родители, мисс Беллини?

— Мой брат поручил меня заботам лейтенанта Макговерна, и тот знает, где меня найти, — саркастически улыбаясь, говорит Франческа.

— Не пренебрегайте отношениями с лейтенантом Маркусом Макговерном, — строго говорит директриса. — Он, конечно, по-юношески горяч, но пытался проявить заботу о вас, хотя и очень неуклюже.

Франческа опускает глаза:

— Да, мэм.

Кэти молитвенно складывает руки:

— Я точно знаю, что бабушка уже выехала за нами, и я уверена, что она доберется сюда быстрее, чем мы с Хэрри до Техаса.

— Мне жаль, мисс Киннли, но я хочу, чтобы вы и мисс Винчер проводили мисс Бьюргард домой. Сестры из Бостона едут в северо-восточном направлении, а вам троим надо на юг, и я не хочу, чтобы мисс Бьюргард добиралась домой одна, особенно в ее подавленном состоянии. Я забронировала вам всем билеты на поезд сегодня вечером.

— Да, мисс Крауч.

Кэти и Хэрри разочарованно переглядываются.

Воцаряется гнетущая тишина. Использованная заварка отправляется в костер. Листья шипят, а потом начинают издавать очень приятный аромат.

Элоди берет себе еще омлета.

— Мы все же могли бы организовать вторую вечеринку. Меня не ждет семья. Там только папины коллеги, которые понятия не имеют, что я здесь. Лично я свободна и могу делать что пожелаю. Итого нас будет здесь трое.

— Четверо, — уточняет Джорджина, вылезая из палатки. Ее толстая коса похожа на корабельный канат.

— Что скажете, мисс Крауч? — заискивает Франческа.

Директриса оглядывает нас всех по очереди. Переведя взгляд на А-Шука, она тяжело вздыхает и садится.

А-Шук расставляет чашечки для чая на подносе, сделанном из обложки учебника по этикету.

— Дайте девочкам сделать то, что они хотят. У них столько потерь. Оставьте им это утешение.

Уголки рта директрисы опущены. Она еще раз тяжело вздыхает.

— Ну, я думаю… Если у нас, конечно, хватит еды.

Мимолетная улыбка пробегает по лицу Элоди. Франческа передает Джорджине ее порцию омлета и идет к ящикам.

— Тогда я начинаю составлять меню.

Кэти издыхает. Хэрри скребет ложкой по дну своей тарелки.

Я подсаживаюсь к ним:

— Одна китайская мудрость гласит: друзья никогда не говорят «прощай», только «до скорой встречи».

— Хорошо сказано! А вот бабушка в таком случае говорит: «А теперь кыш!»

— И все равно у нас еще есть время на последнюю прогулку вместе. Пойдемте приглашать всех на нашу вечеринку.

Сегодня мы постараемся оповестить о ней как можно больше людей. Может, отец услышит о «Кухне Мерси», воспитанницы колледжа Святой Клары. Тогда он сразу поймет, где меня искать.

А-Шук закатывает рукава и обращается ко мне:

— Перед тем как вы уйдете, не могла бы ты мне помочь? Принеси, пожалуйста, еще немного чайных листьев.

Его просьба — честь для меня. Хотя звучит довольно загадочно.

— Конечно, А-Шук.

Он медленно и грустно опускает веки, а морщины под его глазами то и дело увлажняются… Чувствуется, что у него на душе тяжело, хоть он и не подает виду. В Китае вообще не принято говорить о своих проблемах, ведь у собеседника и так забот хватает — зачем ему думать еще и о чужом горе? Что касается А-Шука, он всегда переносил все невзгоды стоически.

Кэти встает и протягивает руку Хэрри.

— Мы пойдем по плиточной дорожке, Мерси! До-гоняй, когда освободишься.

Я направляюсь к палатке А-Шука. Он, конечно, тоскует прежде всего о Томе. И он наверняка уже простил его. Иначе и быть не может. Особенно учитывая все обстоятельства. Нет смысла цепляться за ветку, если спиливают все дерево. Иногда для того, чтобы проявить свою любовь, нужно отпустить человека.

Здороваюсь с семейством Панг и ныряю в палатку А-Шука. Тент натянут туго, словно парус. Рядом с чемоданчиком лежит скатанное одеяло. Больше внутри ничего нет.

С трудом открываю чемоданчик. В нем лежат свертки в вощеной бумаге. От них пахнет землей. А-Шук собрал эти травы для Тома. И даже лучший чайный сервиз упаковал.

— Он скучает по тебе даже гораздо больше, чем ты думаешь… — шепчу я.

Из внутреннего кармана чемоданчика торчит какой-то сложенный листок бумаги. Узнаю каллиграфический почерк Тома. Видимо, это та самая записка, которую он оставил отцу на прощание. От одного вида почерка Тома у меня перехватывает дыхание. Эмоции льются через край: сожаление, любовь, злость, страх и осознание того, насколько я по нему скучаю… Хотя вот за последнее я и корю себя. Он же сказал: не жди меня. Так и сказал: не жди! Нельзя читать чужие письма. И все же… Может, А-Шук хотел, чтобы я нашла и прочитала эту записку? Он поэтому послал меня сюда? Хватаю листок и разворачиваю его.

Я только пробегу глазами — вдруг там сказано, где найти Тома?

Листок издает звук, до боли похожий на тот, что я слышала, когда мама цокала языком.

Я пропускаю те абзацы, где Том извиняется перед своим отцом и вспоминает мать. Я начинаю внимательно читать с того места, где вижу свое имя. И еще в этих строчках есть слово «сердце»:

Мы покидаем лагерь. Франческа сидит за мной. Она — в мужских армейских штанах. Винтер надежен, хоть и очень нетороплив, но в любом случае на нем будет быстрее, чем пешком. Мы едем мимо разрушенных домов. Из развалин торчат дымоходы. Кабели свисают как виноградные лозы. Я никак не могу привыкнуть к этой разрухе. Нам все время приходится петлять, чтобы конь не запнулся. Это действует мне на нервы.

— А как выглядит твой отец? — спрашивает меня Франческа.

— Рост пять футов шесть дюймов, кожа смуглая, как кожура картофеля; волосы похожи на проволоку, но редкие, поэтому он все время прикрывает лысину серой кепкой. У него должна быть с собой красная тележка, на которой он развозит постиранное белье. Отец разрешил мне выбрать для нее цвет. Он даже позволил нам с Джеком оставить на дне отпечатки ладоней, которые мы предварительно обмакнули в желтую краску.

Похоже, за ночь солдат в городе стало больше. От этого мне еще тревожнее. Франческе, кажется, тоже не по себе, и она теснее прижимается ко мне каждый раз, когда видит человека в военной форме.

— У тебя с Маркусом все в порядке? — спрашиваю я.

— Он очень настойчив. Если не найдет меня в лагере, станет искать. Но я не хочу, чтобы он меня нашел.

— Почему тебе нужно выходить замуж за того, кто тебе не нравится?

Я чувствую, как она вздрагивает. А спустя мгновения отвечает:

— Многие женщины выходят замуж за тех, кого не любят.

— Не любить и испытывать неприязнь — это совсем не одно и то же! Например, я не люблю кошек. Хотя при всей своей самоуверенности иногда они бывают довольно-таки милы. А вот к тараканам я испытываю неприязнь: они противные и не приносят никакой пользы.

— Я уже говорила: другой кандидатуры у меня нет, — раздраженно произносит Франческа. — Ресторан все равно достанется моему брату. Как прикажешь мне выбиваться в люди?

— В чем я абсолютно уверена, так это в том, что ты знаешь огромное количество рецептов для приготовления макарон!

Тут мы видим, как прямо на дороге, покрытой пылью и копотью, двое военных копаются в кожаном чемодане. Видимо — обыск. Рядом стоит пожилой мужчина — очевидно, владелец чемодана. Один из вояк вынимает плюшевого медведя. У того нет ни глаз, ни носа, однако он выглядит почти новым. Не найдя ничего подозрительного, они оставляют разбросанные вещи и идут дальше. Пожилой мужчина бережно заворачивает медведя и снова укладывает его в чемодан. Задать бы трепку этим, с позволения сказать, патрульным!

Я пришпориваю Винтера, и мы едем дальше. Умом понимаю, что в городе действительно надо поддерживаю хоть какой-то порядок. По в то же время ясно, что нас (вставляют бояться совсем не того, что реально страшно. Это как в Чайна-тауне, где действовали многочисленные дурацкие запреты для выходцев из Китая. Мы никогда не были врагами. Врагом был страх той страны, что приютила нас.

— Как, должно быть, неловко владельцам этого дома — теперь все видят, что было скрыто за стенами, — говорит Франческа, показывая на дом, у которого обрушился только фасад. В комнатах все сохранилось, не считая пары разбитых ламп и упавших с полок книг. На первом этаже в центре гостиной стоит пианино. Над ним висит, слегка покачиваясь, огромная люстра. Большие настенные часы застыли на пяти часах двенадцати минутах утра. На верхнем этаже не застеленные кровати и раскрытые платяные шкафы — словно моментальное фото, запечатлевшее царившую здесь панику.

— Да. Но я думаю, что хозяев дома сейчас вряд ли это волнует. Трагедия заставила всех переосмыслить ценности.

Мы проходим мимо магазина музыкальных инструментов. Как и в большинстве других магазинов на этой улице, стекла в нем выбиты, и любой желающий может выбрать себе что душа пожелает. Но кому сейчас нужна, например, труба, кларнет или даже горн — красивый, блестящий, достойный самого архангела Гавриила?

Мы подъезжаем к Маркет-стрит. Она стремительно затягивается дымом. Мимо нас, но в противоположном направлении, бегут паникующие люди и проносятся несколько машин. Что-то неладное произошло впереди.

Я нащупываю монетку Джека, которая все еще в моем кармане. Возможно, не такая уж она и счастливая, но ее присутствие дает мне хоть какое-то ощущение уверенности и напоминает, что удача — не то, на что можно рассчитывать. Наоборот, чтобы избежать неудачи, надо очень сильно потрудиться. Навстречу нам несется женщина, она кричит:

— Ее больше нет! Ее нет!

Рядом с ней маленький сынишка.

— Голубой! Возду са! — хнычет он и показывает на небо, затянутое пеленой дыма и гари.

Мать мальчика стремится как можно скорее увести его из этого опасного района.

— Нет, не голубое. Оно черное, малыш! Пойдем скорее, пойдем! — уговаривает она.

— Нет, голубой! — настаивает мальчонка, плюхаясь на тротуар.

Винтер везет нас дальше, и мне теперь никогда не узнать, что станет с этим малышом, которого предали небеса.

Мы пересекаем Маркет-стрит и спускаемся по улице Валенсия в южную часть района Слот. Такое впечатление, что именно здесь состоялась финальная битва тигра и дракона. Огненное дыхание последнего пожрало крыши домов, лапы тигра оставили глубокие следы и провалы в земле. Все здесь выглядит как разбросанный пазл: покосившиеся и разрушенные дома, оголенные провода подслоем копоти и грязи.

От некоторых зданий остались только дымоходы, больше похожие в этом хаосе па перископы. Множество людей, среди которых пожарные, суетятся около тех домов, куда огонь еще не дошел. В попытке спасти их они обкладывают здания мешками с мокрым песком. Огненное дыхание дракона ощущается повсюду. Это настоящий ад на земле!

Я нигде не вижу отца с его тележкой. Винтер спотыкается, но идет дальше. И вот вдалеке показывается отель «Валенсия». Сейчас он напоминает черную глыбу посреди серой пустыми. Темные силуэты суетятся перед его входом. Раньше отель казался намного выше. Это было четырехэтажное здание.

Опять эта зловещая четверка!

Не веря своим глазам, я снова пришпориваю Винтера. Верхний этаж отеля опасно нависает над тротуаром, будто здание что-то высматривает на земле.

— Вряд ли мы здесь кого-то найдем… — шепчет мне в ухо Франческа.

Дом рядом с отелем все-таки загорелся. Люди отчаянно пытаются потушить пожар. Они заливают мешки с песком вином, а затем бросают их в огонь.

— А разве вино не горючее?

— Дешевое — нет.

Нам приходится объезжать и этот дом. Вокруг такая жуткая разруха — просто уму непостижимо! При каждом резком звуке Винтер вздрагивает и мотает головой. Хоть бы он опять не споткнулся!

— Смотри! — вскрикивает Франческа, показывая мне на здание напротив «Валенсии». По крайней мере зданием оно было раньше… Сейчас это только фундамент с редкими остатками стен и груда кирпичей. Франческа приглядывается и в ужасе прикрывает рот рукой.

— О, Мерси! — стонет она.

Что-то красное виднеется из-под кирпичей. Это же тележка!

Вскрикнув, я спрыгиваю с Винтера и бегу к развалинам. Каждый вдох дается мне с трудом. Меня бросает в жар. Я тут же начинаю разгребать завал, кирпич за кирпичом. Руки уже в крови, но я не чувствую этого.

И вот я вижу серую кепку.

— Отец! — вне себя от ужаса кричу я. — Нет!

Он завален большими цементными блоками — но я смогу, я вытащу его! Мне бы вот только… Он должен жить!

— Я спасу тебя, отец! Держись! Я здесь! — В полном отчаянии я пытаясь сдвинуть глыбы с места.

Ко мне подбегает какой-то мужчина. В руке у него ведро.

— Уходи отсюда! Отель скоро рухнет! Ты же не хочешь, чтобы он стал твоей могилой!

— Под кирпичами мой отец! — захлебываясь слезами, кричу я.

— Это здание вчера рухнуло первым. Если твоего отца завалило, то он уже давно мертв. Сейчас же беги отсюда, а не то присоединишься к нему!

Но я не слушаю, а как исступленная бегаю вокруг злосчастной груды кирпичей, пытаясь хоть как-то раскидать ее и дотронуться до отца. Он почувствует меня! Он сразу поймет, что это я! От едкого дыма слезятся глаза, люди вокруг в панике кричат, а пронизывающий ветер чуть не сбивает меня с ног. Только бы дотронуться до него!

О отец!

Все началось, когда мне не разрешили покататься на той лодке. Чтобы успокоить меня, ты купил мне кулек арахиса в карамели. Я тут же все съела. И пока облизывала липкие пальцы, ты поведал мне, что однажды у меня будет свой собственный корабль. И я поверила тебе!

Отовсюду доносятся тревожные звуки сирен, но я не слышу их.

— Уходите! — громко кричит кто-то. — Отель сейчас рухнет'

Но мне уже все равно. Главное — вытащить оттуда mm

Франческа хватает меня за руку.

— Мерси, не надо! — Она резко оттаскивает меня в сторону. — Его уже не спасешь!

— Нет!

Мы смотрим друг на друга. Я почти обезумела. Она странно спокойна.

— Теперь у тебя есть мы, — говорит она просто, но именно эти слова выводят меня из ступора.

Франческа тянет меня за собой, и я следую за ней. Слезы ручьем текут по лицу, я часто и тяжело дышу.

И тут ужасный грохот, будто от выстрела гигантской пушки, оглушает меня. Зажав руками уши, я с трудом удерживаюсь на ногах, чувствуя, как в спину бьет волна раскаленного воздуха вместе с мелкими осколками.

Оглянувшись, вижу, что там, где я стояла минуту назад, поднимается столб пыли и гари. Отель «Валенсия» обрушился окончательно. Если отец и был еще жив, то сейчас он точно мертв. От ужаса я едва дышу. Франческа крепко обнимает меня.

— Я опоздала… — Мне хочется кричать и плакать, но у меня нет сил. В моей душе пустота. И очень холодно. Наверное, так ощущает себя рыба, которую после вылова кладут на лед.

Все планы, выстраиваемые еще час назад, рухнули вместе с отелем. Без моей семьи я — никто. Землетрясение поступило со мной подло: сначала показало, что действительно важно, а потом отняло у меня именно это

— Он был уже мертв, — говорит Франческа, с трудом переводя дыхание. — Ты же слышала, что сказал тот мужчина. Это здание рухнуло два дня назад. Думаю, смерть твоего отца была мгновенной. Мерси. Он, скорее всего, даже ничего не почувствовал.

И он так и не узнал о смерти мамы и Джека. Это единственное, чем я мшу себя утешать. Я вернусь к отелю «Валенсия» как только смогу и постараюсь забрать тело отца или то, что от него осталось.

Франческа снова обнимает меня:

— Пойдем, давай вернемся в парк!

Она берет под уздцы Винтера, который, как это ни странно, не ускакал в панике. Я медленно бреду, почти не замечая Франческу, следующую за мной. Я хочу ощущать хоть что-то твердое под ногами и, пиная камня, сбиваю о них ноги, но эта боль не способна заглушить нестерпимую боль от потери. Согнувшись под тяжестью горя, я молча иду вперед. Общая беда ведет нас.

Отец был очень мягким, легко внушаемым человеком. Этакий рыцарь, вооруженный корытом и стиральной доской. Он боролся за наше светлое будущее. Это была бесконечная, изнуряющая битва за более достойную жизнь. Он работал по шестнадцать часов не покладая рук. Он почти не спал.

Что ж, спи, отец, теперь у тебя есть на это время.

Мы снова проходим мимо магазина музыкальных инструментов. Горн по-прежнему на месте. Он так призывно блестит, словно просит сыграть на нем.

Мне нужен этот горн не только ради памяти отца, но и во имя мамы и Джека. У меня, скорее всего, не будет их останков.

Но я все равно пойду на кладбище Лорел-Хилл и сожгу там свои письма, обращенные к ним. И после этого я сыграю в их честь прощальный гимн на этом самом горне. Я справлюсь. На горне может играть кто угодно. На нем нет ни клавиш, ни струн. Надо просто дуть.

Вынимаю из кармана пять долларов. На ценнике написано, что горн стоит один доллар. Но мне не нужна сдача.

— Что ты делаешь? — удивляется Франческа.

— Покупаю горн.

Я оглядываюсь в поисках кассового аппарата. Но его нет. Видимо, уже унесли.

— Не ходи туда. Это как в том магазине, помнишь? Потолок может обвалиться в любую секунду!

Франческа права. Я стою в дверях и вижу, как с потолка, словно снег, осыпается побелка. Когда здание обрушится, а потом сгорит, с ним сгорят и мои деньги. И это будет еще одна жертва во имя моих безвременно ушедших родных. Я подхожу к витрине и подсовываю купюру под тубу, но Франческа забирает ее.

— Давай не так. Мы просто потом найдем владельца магазина и отдадим ему деньги. — С этими словами Франческа тянет меня дальше.

Я снимаю горн с витрины и зажимаю его под мышкой. Мне кажется, от него исходит тепло. Франческа уже вся дрожит.

— Садись на Винтера, — говорю ей я.

— Только вместе с тобой!

Я вздыхаю. Да, судя по ее скулам, она тоже горазда командовать.

— Тогда ты садись вперед!

Мы забираемся на коня и едем по искореженным улицам дальше.

Смог становится меньше после того, как мы пересекаем Маркет-стрит и направляемся на запад.

Здесь тоже повсюду царит суета: люди стараются вытащить из домов все, что считают важным. Но все же тут не так ужасно — по сравнению с тем кошмаром, что творится в южной части района Слот. Прямо над нашими головами светит солнце, которое то и дело заслоняют серые облака.

Скорее всего, уже далеко за полдень. А-Шук, наверное, беспокоится. Минни Мэй, Кэти и Хэрри наверняка уехали. Мы так и не пошли вместе на нашу последнюю прогулку.

В этом квартале все как-то особенно взволнованы. Может, люди опасаются, что пожар доберется и сюда, и пытаются спасти свое имущество? Слышны обрывки разговоров:

— …там, за углом, такое не каждый день увидишь…

— …наверное, ищут кого-то…

— …может, это значит…

— …Джордж, оставь лампу. Я всегда хотела избавиться от нее…

— Чесси?!

Винтер спотыкается, когда перед нами будто из-под земли вырастают трое военных с оружием наизготовку. Прохожие бросаются врассыпную.

— Маркус! — в ужасе восклицает Франческа

— Я все утро ищу тебя.

Он кивает одному из солдат, тому самому, что застрелил пса. Тот сразу же перехватывает удила Винтера. В третьем военном я узнаю рядового Смоллза.

Бросив взгляд на меня, Маркус прищуривается и кривит нос:

— Опять эта с тобой! Разве ты не знаешь, Чесси, что если валяться вместе с собаками, то можно набраться блох?

Гнев мгновенно вскипает во мне, и я, всеми силами стараясь сдержать его, парирую:

— Ты знаешь, Чесси, что если переборщить с одеколоном, то даже блохи не выдержат и сбегут?

Франческа тычет меня локтем в бок.

— Мы устали и очень хотим пить. Пропустите нас, пожалуйста, — просит она.

Рядовой Смоллз подъезжает к нам на своей лошади и окидывает меня взглядом.

— Лейтенант, а вот у этой — горн.

— Горн?

Маркус криво ухмыляется. Его промасленные усы висят, как руки у пугала.

— А ну, давай его сюда!

— Нет! — Я предостерегающе приподнимаю подбородок, чтобы они увидели мои скулы и не захотели связываться со мной.

Но тот, что застрелил пса, резким движением выдергивает горн у меня из-под мышки. От неожиданности я чуть не падаю с Винтера и еле успеваю ухватиться за Франческу.

Тем временем Маркус уже вертит в руках горн.

— Совсем новенький. Вчера у вас его, по-моему, не было. Или он был надежно спрятан среди прочего тряпья?

— Похоже, только что где-то украли… — говорит рядовой Смоллз, почесывая шею.

— Маркус, это совсем не так, — пытается оправдаться Франческа. Умоляющие нотки в ее голосе заставляют меня все больше ненавидеть этого наглеца.

— Я говорил, что тебе не пристало общаться с голодранцами, Чесси. Они не признают никаких правил. — Камни летят явно в мой огород. — Вот интересно: а почему не туба?

Он и Смоллз гнусно смеются. Не могу удержаться, чтобы не сказать ему в ответ какую-нибудь гадость:

— Я думаю, такого как ты, можно смело назвать напыщенным индюком!

Маркус гневно сдвигает брови. Между ними у него небольшая родинка. Мама сказала бы, что такой знак означает одно: жизнь этого человека будет короткой. Она говорила, что с такими людьми надо быть предельно вежливыми. Но с Маркусом даже она вряд ли смогла бы быть особо обходительной.

— Нам приказано расстреливать воров на месте, — говорит он, поглядывая на остальных. Тот, что застрелил пса, кажется, готов без разговоров выпустить в меня пулю. А вот рядовой Смоллз держит свою винтовку скорее неохотно и даже опасливо, как ядовитую змею. Наверное, он еще помнит слова директрисы Крауч и беспокоится за свое будущее в Уилкс-колледже

Франческа слишком сильно натягивает поводья, и Винтер трясет гривой.

— Это правда, она взяла его из витрины, но хотела оставить там деньги. И я не дала ей сделать это. Какой смысл? Чтобы следующий прохожий забрал их? Вот эти деньги, — Франческа показывает им купюру. — Так что оставьте Мерси в покое Она не сделала ничего плохого.

— В таком случае она просто одурачила тебя, Чесси. Она из тех насекомых, о которых я тебе говорил. Эдакий жучок-паразит, портящий наше общество. — Маркус не спускает с меня глаз. Винтер стоит как вкопанный, хотя с ним бок о бок уже целых три лошади, которые то и дело толкают его. — А таких жучков надо ногтем давить!

— Давай! Что ж ты медлишь?! — восклицаю я. Франческа строго смотрит на меня, призывая не играть с огнем, но мне уже все равно. Да и не боюсь я этого засранца!

— Убийство человека чревато последствиями. Если ты не докажешь, что я воровка, то сядешь за убийство гражданки США.

Маркус фыркает:

— Гражданки? Ты такая же гражданка США. как вот этот конь!

Мы смотрим друг на друга, точно те самые две лягушки, которым надо пройти по одной и той же палке. Вдруг он в мгновение ока нацеливает пистолет прямо мне в голову.

Мне все равно, выстрелит он или нет. Почему-то меня это вообще не пугает. Главное — выиграть битву. Пусть и последнюю в моей жизни.

— Маркус! Нет! — кричит Франческа, чуть не падая с Винтера в порыве защитить меня. — Оставь ее в покое! Я… Я выйду за тебя. Только не трогай ее. — Она берет его за руку с пистолетом и опускает ее.

— Ты что делаешь?! — в ужасе спрашиваю я.

Теперь ей придется всю жизнь страдать из-за меня.

— Тише, Мерси, — шикает она и качает головой.

Маркус расплывается в улыбке:

— Чесси, вот это обидно! Я думал, ты согласишься выйти за меня по собственной воле, а не под влиянием обстоятельств. Я же не мужлан какой-то, в конце концов!

— Конечно, нет, — мило улыбаясь, говорит Франческа, но я чувствую, как она вся дрожит. — Я просто надеялась, что мой будущий муж проявит благородство, коим он, несомненно, обладает.

— Франческа, не дури! — кричу я. — Не смей выходить за него!

Маркус снова лыбится, будто охотник, нашедший лису и кролика в одной норе:

— Что ж, дорогая, я так люблю тебя, что, пожалуй, принимаю и такое твое согласие. — Он подкручивает усы, и меня удивляет, что у него чистые руки и аккуратно подстриженные ногти. — И по твоей просьбе, дорогая, я, так и быть, оставлю в живых эту… букашку. Снимите ее с лошади! — командует он своим друзьям, тыча в меня горном.

Меня бесцеремонно сталкивают с Винтера. Все трое опять гадливо хихикают.

— А теперь погнали! Мои родители уже ждут нас. Мы все сгораем от нетерпения попробовать твою пиццу и макароны!

Мое сердце сжимается, и я не в силах отвести взгляда от четырех удаляющихся от меня всадников. А Франческа все оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на меня.

Желаю тебе удачи, мой друг! Может быть, однажды я снова тебя унижу…

Прилив энергии, который я ощущала во время перебранки с Маркусом, сменился упадком сил. Теперь я чувствую только боль, в том числе и физическую: мои ладони содраны в кровь, и я счищаю с них крошки гравия.

Миссис Лоури пишет, что беда не в том, что ты упал, а в том, что не делаешь попыток подняться. Мама, я смогла встать, и я обязательно пойду дальше.

Но движение вперед тоже доставляет мне боль: болят и ноги, и руки. И еще на меня вновь нахлынули воспоминания — одно горестнее другого.

Вот Джек обнимает меня своими тонкими ручками. Ладошки сжаты в кулачки. «Почему тебе надо уезжать?!»

Осознание смерти больно ранит.

Мой дорогой отец, наш благородный рыцарь, прости, что меня не было с тобой в твой смертный час!

Но сильнее всего ранит то, что я выжила.

Я тащусь вперед, не в силах понять причину вероломства и предательства взбунтовавшейся земли. Я почти не замечаю прохожих, до меня лишь долетают обрывки их фраз:

— …пролетел мимо. Никогда такого не видел.

— …видела такое только в Вирджинии.

— …в нем столько горячего воздуха, что он может лететь часами…

Горячего воздуха? Несколько секунд стою в ступоре, пытаясь осознать, что я сейчас услышала. Оглядываюсь по сторонам. Вижу только все те же разрушенные дома и все так же суетящихся людей. Небо по-прежнему затянуто пеленой гари. Вспоминаю того маленького мальчика, который показывал пальцем на небо и кричал: «Голубое»! Он еще говорил что-то странное, вроде «возду са»… Да это же воздушный шар!

Я хватаю за руку первого попавшегося прохожего:

— Вы видели воздушный шар?

Он в испуге отдергивает руку.

— С ума сошли!

— Вы видели его? — настаиваю я.

— Там его больше нет. Но да, я его видел. Полетел вон туда… — Он показывает пальцем направление. — Надеюсь, он все еще летит.

Я как угорелая несусь в ту сторону. Боже, не смею даже надеяться… Мимо разрушенной церкви, перепрыгивая через оголенные кабели, мимо домов, которые искалечены так, будто злой великан побил их бейсбольной битой.

Люди удивленно оглядываются на меня.

— Вы не видели воздушный шар? — выпаливаю я, останавливаясь около женщины, ведущей куда-то двоих детей.

— Понятия не имею, о чем вы.

Спрашиваю еще одного мужчину. Тот лишь пожимает плечами. Продолжаю бежать вперед. Что я увижу? И увижу ли вообще хоть что-то?

Миную еще один квартал и без сил падаю на колени В воздухе только пыль. В небе никакого шара.

Том, ты здесь?

Какая-то женщина, в спешке собирающая чемодан, подносит мне чашку с водой:

— Вот, выпей, девочка!

— Спасибо!

Выпиваю воду залпом.

И тут примерно в ста метрах от меня вижу… Нет, не может быть! Я поспешно возвращаю женщине чашку, не веря своим глазам. Просто невероятно! Ведь это же та самая корзина, которая унесла меня в облака целую жизнь назад!

«Летающий остров»! А около него — два человека. Они складывают шелковый купол, словно простыню.

Том поднимает глаза. Он весь в пыли и грязи, как и все мы сейчас. Рукава закатаны, и видны сильные, мускулистые руки. Он на мгновение застывает, потом что-то говорит второму человеку. Тот поворачивается в мою сторону, и шелк выскальзывает у него из рук.

Мой отец! Потрясенный, он медленно идет ко мне навстречу. Он совсем лысый, и на лице появилось много новых морщин.

Я бегу к нему и бросаюсь в его объятия. Боже, этот родной запах прачечной и старых сигар!

— Но… я же видела тебя… Как ты уцелел?

Он часто моргает, стараясь скрыть слезы. Его искривленные пальцы беспрестанно ощупывают меня, словно он боится, что я сейчас исчезну.

— В то утро залаяли сразу все собаки. И птицы испуганно носились в воздухе. Я понял, что происходит что-то неладное. Поэтому бросил тележку и поспешил домой. Но все же я опоздал… — Он осекается и сжимает рот, не в силах говорить. Потом продолжает: — Прости, что не искал тебя в парке. Надо было помогать пожарным. Столько людей в Чайна-тауне пострадало! — Он осторожно гладит меня по щекам. — Сейчас я как раз шел в парк, но тут чуть ли не на голову мне упал вот этот воздушный шар.

Только теперь я перевожу взгляд на Тома, который молча стоит рядом. Его удивительно ясные глаза смотрят на меня одновременно с тревогой и нежностью. Я расцепляю руки, но только для того, чтобы обнять ими уже Тома. Вообще в Китае не принято открыто демонстрировать свои чувства, да еще при отце. Но на каждое правило рано или поздно находится свое исключение

Том сжимает меня так, что я задерживаю дыхание, — и пустота в моей душе вмиг заполняется.

— Как же ты… — только и успеваю проговорить я.

— Капитан Лу решил все-таки навестить твою маму. Она сказала ему, что понедельник — не самый удачный день для начала путешествия. Посоветовала дождаться среды. Так что мы переночевали на корабле.

Мама… Я снова плачу и смотрю в глаза Тома. Они тоже полны слез. Она специально так ему сказала? Это ее прощальный подарок мне? Как и отец, я всегда довольно скептически относилась к ее предсказаниям. Но они в итоге всегда сбывались.

Я представляю, как мама сейчас смотрит с небес на нас с отцом и на ее лице, похожем на полную луну, появляется знакомая ироничная улыбка.

— С А-Шуком все в порядке, — спешу я успокоить Тома. — И он очень скучает по тебе.

Том шумно вздыхает. Потом быстро складывает шелковый купол шара. Он очень старательно скрывает свои эмоции, которые на самом деле переполняют его. Затем он подставляет под корзину тележку — и вот мы уже катим «Остров» в сторону парка. Я следую за отцом и Томом. Мне кажется, что мои ног и даже не касаются земли.

Люди с удивлением смотрят на конструкцию, которую мы везем. Дойдя до лагеря, я чуть не падаю от удивления: там стоит Винтер, а около него целая толпа.

А-Шук обходит своего коня, проверяя, все ли с ним в порядке, а потом собирается оседлать его. Но тут к нему бросается Том:

— Отец!

А-Шук не может скрыть радости и удивления. Все смотрят на нас.

— Мерси! — окликает меня Франческа.

И вот мы уже крепко обнимаемся.

— Слава богу, что с тобой все в порядке! — Она вся раскраснелась и дрожит от радости.

— А где же Маркус?

Я не слышу ответа, потому что в следующий миг ко мне подбегают Элоди, Хэрри, Кэти, Минни Мэй и Джорджина.

— Твой отец… Мы так тебе сочувствуем…

— Нет-нет! Вон он — жив и здоров!

— Вот это да!

— А вы разве не в поезде должны быть?

— Она запыхалась! Принесите ей кто-нибудь воды!

— Если ты мне сказала бы, что придешь с ним, я бы надела свое шелковое голубое платье, — говорит Элоди, суетливо поправляя волосы и кокетливо поглядывая на Тома.

А-Шук и Том застыли в объятьях друг у друга. Глаза А-Шука плотно закрыты. Они не говорят ни слова, но это молчание красноречивее любых фраз.

Отец смотрит на меня и улыбается. Я так редко видела улыбку на его лице! И вот здесь, в парке, среди руин и осколков, жизнь, кажется, начинает налаживаться. Она становится лучше с каждым ударом сердца.

Хэрри теребит рукава своей слишком длинной рубашки.

— Мы так рады, что с тобой все хорошо!

Франческа протягивает мне чашку с водой. Я залпом выпиваю, а потом рассказываю, что произошло.

— А теперь ты выкладывай, — толкаю я локтем Франческу. — Где же твой благороднейший жених?

Франческа усмехается:

— Он попытался вести Винтера за собой, но этот умнейший конь фыркнул и поскакал прямо к доктору Ганну.

Молодец, Винтер! Ты знаешь, кто твой хозяин!

— Маркус погнался за нами, но тут меня осенило: если конь может идти своей дорогой, то почему я не могу? И я крикнула Маркусу, что передумала. А потом доктор Ганн пригрозил ему, что если он не оставит меня в покое, на него будет заявлено как на конокрада.

Со стороны озера к лагерю подходит директриса Крауч в сопровождении незнакомой мне женщины и мопса с перепачканной мордочкой. Женщина примерно одного со мной роста, с короткими седыми волосами. Атласная лента и перо придают женственности ее ковбойской шляпе, а с пояса брюк свисает пара кожаных перчаток.

Незнакомка направляется прямо к нам и протягивает мне руку. Она смотрит на меня своими большими зелеными глазами:

— Привет, Мерси! Я — миссис Лоури. Кэти сказала, что ты здесь за главную. Очень приятно познакомиться.

Три дня спустя

За нашей кухней, которую мы переместили на другое место, собралась целая толпа. Том потихоньку ослабляет стропы, которые удерживают корзину «Летающего острова». Он улучшил подачу горячего воздуха, и теперь купол шара надувается еще быстрее.

Элоди, Джорджина, Франческа, Кэти и Хэрри сбились в кучку. Нам привезли еще больше одежды, и теперь на них армейские рубашки и брюки. Все девочки решили пока не покидать наш лагерь в парке.

Том пообещал прокатить всех на воздушном шаре. Но меня он удостоил чести быть первой.

Минни Мэй уже, наверное, дома, у своих родителей. Миссис Лоури всего за пятнадцать минут нашла ей надежных попутчиков до Южной Каролины: семью с двумя девочками. Перед тем как попрощаться с ней, я отдала ей монетку Джека — пусть та поможет ей найти свой путь.

И вот ослаблена последняя стропа. В этот раз корзина надежно прикреплена к большому раскидистому дубу, так что мое тогдашнее приключение не должно повториться.

Элоди с восхищением смотрит, как Том ловко перепрыгивает через борт корзины. И тут ничего не скажешь: перед Томом действительно невозможно устоять.

Кэти хлопает в ладоши. Хэрри просто улыбается. Она стала часто улыбаться в последнее время. Когда мы поднимаемся еще выше, Франческа зажмуривает глаза.

Наконец-то мы одни. Том проверяет крепления и балласт. Мы поднимаемся в нашем бамбуковом лифте с шелковыми крыльями. Но я всецело доверяю Тому, к тому же ветра на этот раз почти нет, и мне совсем не страшно. Я вижу наши новенькие маленькие столики, за которыми А-Шук и отец учат директрису Крауч и миссис Лоури играть в маджонг.

А-Шук и директриса так увлечены игрой (или друг другом?), что не замечают, как мы пролетаем над ними, но отец поднимает голову и смотрит на меня. Я показываю ему коробочку, в которой хранится зола, оставшаяся от сожженных писем маме и Джеку. Отец одобрительно кивает.

— Теперь я понимаю, почему тебе так нравится гулять по облакам. Сверху все так хорошо видно. — Я поднимаю глаза на Тома. — Наверное, отсюда ты видел даже меня.

— А зачем, ты думаешь, я сделал этот шар? — отвечает Том, проводя рукой по своим густым волосам.

Я вкладываю свою ладонь в его. В последнее время нашим рукам пришлось делать многое: чинить воздушный шар, ставить палатки, передвигать мебель и еще много всего

Я вижу бесконечное количество палаток в парке. Словно какое-то божество опрокинуло над ним корзину с белыми лилиями и те усыпали все вокруг. Люди запрокидывают головы, глядя на нас. Кто-то машет нам, кто-то показывает на нас пальцем, а некоторые что-то кричат.

Если бы Франческа не сказала мне тогда, возле «Валенсии», что я нужна им, то сейчас я лежала бы под грудой кирпичей, а не парила высоко в небе в объятиях Тома.

— Иногда для того, чтобы двигаться вперед, нужно, чтобы тебя толкал кто-то, кому ты небезразличен, — говорю я.

— Это миссис Лоури написала?

— Нет, — отвечаю я с улыбкой. — Это я сказала! Обнявшись, мы смотрим на мир почти с небес. Дракон и тигр наконец заключили перемирие, и больше не видно пожарищ. За эти четыре дня в Сан-Франциско, как сообщали в новостях, пожар охватил больше четырех квадратных миль. Но четверка перестала быть зловещей для меня: несмотря на все ее козни, я каждый раз встаю и снова иду с гордо поднятой головой. Наверное, все дело в моих плавучих ботинках.

Конечно, не один год уйдет на восстановление города, но он будет восстановлен. И мы примем в этом участие. Будем кормить нуждающихся. За эти дни мы накормили уже больше тысячи человек — Джорджина ведет подсчет.

— Ты тут, похоже, горы своротила, — тихо говорит Том.

— Я делала все это не одна…

— Да, но именно тебе пришла в голову такая прекрасная мысль!

Когда легкий ветерок касается моих щек, я вспоминаю предсказание мамы: «В этом году с тобой произойдет что-то особенное». Она говорила про колледж? Или про наши вечеринки? А может, это еще не произошло?

Город наконец перестал рушиться, и мне пора приступать к осуществлению своих планов. Нужно помогать директрисе восстанавливать колледж. Мы учредим ежегодную стипендию в честь Руби Бьюргард. И когда-нибудь я помогу Франческе, Джорджине и Элоди открыть ресторан. Лучше всего — на вершине холма. В этом ресторане мы будем бесплатно кормить всех нуждающихся.

Меня никогда не пугали масштабные проекты. Не отступлю я и теперь.

— Мне жаль, что ты так и не попал в Сиэтл.

Том решил не ехать туда. Он останется здесь и будет помогать восстанавливать Чайна-таун. На это точно уйдет много времени. Так что принять участие в конструировании летательного аппарата в Сиэтле он не сможет.

Том пожимает плечами:

— Сначала земные дела, а небеса подождут. Может, я построю свой летательный аппарат. И мы полетим туда, куда захочешь ты.

— Давай сначала — в Техас. Навестим Кэти и миссис Лоури на их ранчо. А потом, наверное, в Нью-Йорк. Сходим на концерт Хэрри. Ну а потом — на луну!

— Да, простых задач ты мне никогда не ставила!

— Мама говорила, что нельзя обогнать луну, но она не говорила, что этого нельзя сделать на воздушном шаре!

Мы уже очень высоко. Под нами расстилается нефритовый океан, любовно глядящий в небесную синь.

Том целует меня в макушку, а потом осторожно касается губами моих губ.

— Нам уже пора спускаться, так что сейчас очень удобный момент.

Я нехотя высвобождаюсь из его объятий и открываю крышку моей коробочки. Смотрю на Запад и представляю себе Джека и маму. Она — в темной куртке и таких же темных брюках, он — в длинных штанишках. У него топорщатся волосы, и он улыбается так широко, что видны просветы между зубами. Их лица умиротворенные, даже радостные.

Ветер подхватывает все что осталось от моих сожженных писем: обрывки бумаги и такой же пепел, каким сейчас покрыт весь город. Я чувствую запах соленой океанской воды, и моя душа взлетает, как большая голубая цапля[26].

«Идем, Мерси!» — слышу я веселый голос Джека.

Идем!

После Великого землетрясения и пожара 1906 года в Сан-Франциско возникло множество общественных и благотворительных столовых, подобно «Кухне Мерси». Ужас катастрофы растворил все социальные границы, и по городу прокатилась волна альтруизма. Совсем незнакомые люди объединялись во имя помощи нуждающимся, не делая различий по цвету кожи, происхождению или социальному положению. Это был расцвет благородства при максимальной сплоченности людей.

Но это не могло длиться вечно. Постепенно стены выросли вновь, во всех смыслах. И все вернулось на круги своя. Но все же тот период — очередное доказательство того, что социальные иерархии — ничто перед лицом общего горя. И тысячу раз был прав Томас Джефферсон, сказавший: «Хочешь знать, каков ты? Не спрашивай — действуй! Именно поступки характеризуют человека».

Я пишу художественную прозу, основанную на реальных исторических событиях. То есть персонажи, придуманные мной, живут в обстоятельствах, продиктованных той или иной эпохой. Я выбираю конкретное время и конкретное место (в данном случае — апрель 1906 года, Сан-Франциско) и привязываю действие именно к этим реалиям. Моя главная цель — донести до читателя в максимально интересной и доступной форме дух именно этого времени и места.

Иногда для достижения поставленной цели приходится немного поступиться исторической правдой. Так, например, Чайна-таун в действительности сгорел чуть позже — 18 апреля 1906 года. Но я решила, что в моем произведении этот район должен сгореть в день землетрясения, чтобы сюжет был еще драматичнее. К тому же в реальности у девушки из Чайна-тауна (даже очень сообразительной) в то время — что и говорить — было мало шансов поступить в колледж для белых. (Хотя не могу не упомянуть о мадам Чан Кайши, предприимчивой жене президента КНР с 1928 по 1975 годы, которая в 1907 году прибыла в США для обучения в частной школе в Нью-Джерси, а затем — в Уэслиане.) К тому же тот самый комитет Чайна-тауна не стал бы уделять внимание докладу двух совсем юных девушек. Да и молодой человек вряд ли смог бы отыскать свою любимую при помощи воздушного шара.

И тем не менее данное произведение — это демонстрация возможностей каждого персонажа, проявившихся в определенное время в определенном месте. Если строго придерживаться исторической правды, не стоит даже попытаться раскрыть потенциал того или иного события, то есть того, что могло бы быть. То есть мы не смогли бы создавать свои собственные истории. А ведь в этом и есть некая магия, не так ли?

И как грустна была бы наша жизнь без этой магии…

Я благодарна всем, кто продолжает вдохновлять и поддерживать меня: Кристин Нельсон и ее команде литературного агентства «Нельсон», которые всегда с радостью содействуют изданию моих произведений. Моим непревзойденным редакторам — Шауне Россано и Джену Бессеру, за то, что они помогли мне, что называется, отполировать книгу до блеска. Замечательной компании Putnam, а именно Кейт Мельтцер, Аманде Мустафик, Кармеле Иариа и Алексису Уортсу, за всю подготовительную работу, без которой книги никогда бы не было, а также художнице Терезе Евангелиста. Я счастлива, что работаю именно с вами!

Спасибо моей неизменной вдохновительнице Стефани Гарбер, которая сразу влюбилась в Мерси. Ты никогда не сомневалась ни в ней, ни во мне! Спасибо за то, что настойчиво ведешь меня к успеху. Благодарю Монику Бустаманте Вагнер, которая всегда находит время для моих рукописей и снабжает их ценными комментариями типа «Может, не надо?». И Джоанну Шриел: «Слова легки как ветер; верных друзей трудно найти» (Уильям Шекспир). Спасибо Абигаль Вен, сказавшей мне, что она искала такую книгу все детство. Также благодарю Эвелин Эрлих за ценный сонет и своевременную поддержку.

Спасибо Сабае Тахире и Калли Лой Гилберт, которые всегда правильно напутствуют и оберегают меня. Спасибо Аише Саайд, Элене ван Грегори о и всем из команды ассоциации We Need Diverse Books[27] за поддержку в издании моих книг.

Спасибо Анне Шинода за все наши споры и даже за глупые размолвки. Благодарю Хизер Макей и Мэрилин Хилтон за то, что всегда были неизменным оазисом спокойствия для меня. Спасибо Дахлии Адлер и прочим блогерам, яро отстаивающим право писателя на свободу выражения своих мыслей. Вы так расхваливали мою книгу… Премного благодарна вам! Спасибо Эрику Эльфману за толковые советы и моральную поддержку. Я всегда прислушиваюсь к тебе.

Благодарю Сьюзан Репо, Анджелу Хьюм, Дженнифер Фэн, Биджаль Вакил, Адэлай Коронел и Алису Чей. Старые друзья — на вес золота. И когда-нибудь мы будем просто золотыми старушенциями. Огромное спасибо Ариэль Валдвинд за то, что ночевала со мной в лесу в одном шалаше. Ты прекрасна, дорогая! Спасибо Юки Ромеро и замечательным дамам книжного клуба «Мамочки Ривермарка» (теперь я знаю, какую книгу под какое вино читать).

От всей души благодарю Эйми Леджунг, Ксао Джун Вамга и Фан-Чой/Джона Чена за помощь с кантонским диалектом и за Джека Ли — внука и сына владельца прачечной в Чайна-тауне Сан-Франциско. Именно он первым прочитал и одобрил рукопись этой книги. Спасибо Китайскому историческому сообществу в Америке (Сан-Франциско) и Музею развития китайской культуры в Америке (Нью-Йорк) за все, что вы делаете для защиты равноправии китайцев в США. Спасибо родственникам моего мужа — Долорес и Вай Ли за то, что помогли мне сделать образ Мерси более реалистичным, и за то, что вы неизменно помогаете в том числе и тем, кто живет на северных приграничных территориях.

Спасибо моим сестрам — Лауре и Алисе — за всестороннюю поддержку. В частности, за то, что не запрещали мне иногда падать на пол. Сестры — моя опора. Спасибо моей маме — коренной жительнице Сан-Франциско. Спасибо, что ходила со мной по магазинам, что сидела с моими детьми, что дарила мои книги своим попутчикам, когда была в Ирландии, и за все твои прочие проявления любви. Спасибо моему отцу, который, несмотря на все ограничительные нормы для китайцев, переехал в Сан-Франциско в 1947 году. Мама, отец! Вы всегда вдохновляете меня! И на эту книгу вдохновили меня тоже вы.

Благодарю Авалона и Бенетт за то, что, хоть и не всегда терпеливо, сидят за одним столом со мной, пока я работаю. Если бы они не отвлекали меня, то я написала бы эту книгу в два раза быстрее. Спасибо Джонатану за то, что не ограничивает меня в творчестве. Я люблю вас.

И, конечно, спасибо Господу Богу за то, что наделил меня способностью сочинять подобные истории, позволил мне купить удобный ноутбук и подарил много родственников, которых я с благодарностью обнимаю.

Стейси Ли — жительница Калифорнии в четвертом поколении, родственники которой по отцовской линии как раз и жили в Чайна-тауне Сан-Франциско. Она родилась в Южной Калифорнии, окончила Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, а затем школу права Дэвис Кинг Холл. Она не понаслышке знает, что такое землетрясение: уж слишком часто ей приходилось самой ощущать, что мир рушится, прячась под столом и молясь всем богам. Она мечтает однажды купить гипоаллергенную лошадь и жить в домике с видом на море.

Сайт Стейси: www.staceyhlee.com

Или следите за ней в Твиттере: @staceyleeauthor

Чилийская пуйя — редчайшее растение, произрастает в Андах и достигает гигантских размеров, имеет острые шипы. — Примеч. пер.

Один из диалектов китайского языка. — Примеч. пер.

Традиционная рисовая каша на бульоне с добавлением зелени и ягод годжи, часто подаваемая на завтрак о Китае. Примеч. пер.

В Китае существует множество самобытных похоронных ритуалов. Например, перед могилой покойного сжигают так называемый джосс — муляж денег. Считается, что это поможет покойному быть богаче в ином мире. По окончании поминок семья усопшего раздает всем присутствующим красные конверты с монетой, что символизирует переход от траура к дальнейшей счастливой жизни. Примерно тот же смысл несет разноцветная карамель, которой вместе с красными конвертами одаривают всех присутствующих. — Примеч. пер.

Обиходное название для монетки в пять центов (англ. — nickel) — Примеч. peд.

Арахис (фр.).

Пожалуйста (фр.) — Прим. ред.

Подождите (фр.) — Примеч. peд.

Популярная китайская игра, в которой почти все зависит от воли случая. — Примеч. пер.

Китайский практика гармонизации пространства. Примеч. ред.

Блюдо китайской кухни, представляет собой нечто среднее между рисовой кашей и супом. — Примеч. ред.

Один из самых престижных районов Сан-Франциско. — Примеч. пер.

Китайские паровые пельмени. — Прим. ред.

Китайские галлюциногенные грибы. — Примеч. пер.

Уильям Рэндольф Херст — американский медиамагнат, основатель холдинга «Херст корпорейшн». — Примеч. пер.

Река в Калифорнии, приток реки Сакраменто. — Примеч. пер.

Очень приятно (фр.). — Примеч. ред.

Привет (фр.). — Примеч. ред.

Прекрасная погода, не правда ли? (фр.) — Примеч. ред.

До свидания (фр.) — Примеч. ред.

Приятно познакомиться (фр.). — Примеч. ред.

Главный (англ.). — Примеч. ред.

Спасибо (исп.). — Примеч. ред.

Популярная американская песня времен Гражданской войны. — Примеч. пер.

Традиционное уважительное обращение. — Примеч. ред.

Цапли в китайской культуре символизирует путь и способ его прохождения, а также является классическим пожеланием доброго пути, хорошей дороги. — Примеч. ред.

буквально: «Нам нужны разные книги». — Примеч. пер.