Умерла старуха Иванова Юлия Семеновна.

Умерла она как раз под день своего рождения, когда принесли ей телеграмму из города Марселя.

Почтальонша позвонила, еще раз позвонила, постучала, удивилась, что старухи нет, и собралась было кинуть телеграмму в дверную прорезь. Но передумала и решила спуститься в подвал, в домоуправление: пусть хоть управдомша вручит, все-таки — поздравительная.

В домоуправлении находился только слесарь-водопроводчик Родионыч, который никак не соглашался принимать эту телеграмму:

— Управдомша еще спит, а я — затеряю…

Почтальонша посмотрела на него, поверила. Слесарь, видать, либо уже принял, не глядя на ранний час, либо еще не просох от вчерашнего и за себя, конечно, не отвечал.

— Пить надо меньше, — в сердцах сказала почтальонша, на что слесарь резонно ответил:

— Не на твои…

— Еще чего! У меня б ты — выпил…

Ей не хотелось ругаться с самого утра. Она повертела телеграмму, вздохнула и снова поднялась на шестой этаж, снова постучала в старухину дверь, и тут ей послышалось, будто в передней у старухи что-то упало…

Пенсию старуха получала всесоюзного значения. На весь участок таких пенсий было всего три штуки. Ну, те двое стариков брали положенное без слов, а эта — обязательно спрашивала про здоровье, трудная ли работа, есть ли дети, внуки, будто могла чем помочь. Видит, что пожилая женщина лазит по этажам — неужели от удовольствия? И — давала рубль, поила чаем на кухне. Почтальонша еще раз осмотрела телеграмму, нерешительно сунула ее в прорезь и пошла по участку: и так завозилась!

На почту она вернулась быстро. Скинула пустую сумку и присела на стульчик, удивляясь, что всю ходку думала об этой старухе. Все уже собрались — длинная красавица, стаж отбывала перед институтом; толстенькая — эта уже год работала; две молоденькие, только из школы, и еще пенсионерка, прирабатывала к пенсии. Складывали имущество, переговаривались с раздатчицей, торопились— кому в магазин, кому домой — детей в лагерь готовить…

— Девочки, что сегодня было…

— Убили кого? — равнодушно спросила молодая красавица.

— Как убили?! — испугалась почтальонша.

— Как убивают, так и убили, — сказала красавица и ушла за загородку покачиваясь — как она только сумку носит на такой походке?

— Понимаете, — посмотрела ей вслед почтальонша, — стучу, не открывает… Еще стучу…

Толстенькая глянула на нее:

— Чего им стучать? Каждому стучать — кулаков не хватит. На то — ящики есть.

Пришел заведующий отделением, коренастый мужчина в синем форменном костюме. Выслушал, подумал, сказал:

— Надо бы в милицию… Может, действительно — того… Старуха все-таки… А телеграммы надо вручать… Тем более — из иностранного государства… Тем более ты — передовик, на доске висишь…

Действительно, у входа в отделение на глухой стене укреплен был пространный щит с большими золотыми буквами — «Социализм без почт, телеграфов и машин — пустейшая фраза». А уже под золотыми буквами написано красной краскою — «Лучшие люди» и — один к одному— портреты работников отделения связи, в том числе и почтальонши.

Почтальонша хотела что-то сказать, но начальник присел к телефону и набрал ноль-два…

Милиция взломала старухину дверь при свидетелях.

Иванова лежала головою к двери, на спине, в новом капоте с большими яркими цветами. Она лежала, закинув голову, вытянув подбородок. Из-под капота торчала нога с перекрученными синими жилами, видная до бедра. Была она совершенно седая, неприбранная, и только брови густо чернели на желтом лице как причесанные. На плече у нее, в кружевном воротнике, зацепилась поздравительная телеграмма из города Марселя.

— Ой, мамочки! — крикнула почтальонша.

— Спокойно, — сказал участковый, — родственники у нее есть? Беда с этими пенсионерами…

— Родственники у нее есть, — закивала головою управдомша, — а куда звонить — не знаю… Она член партии…

— Б какой организации?

— Так в нашей, в жэковской…

Участковый подумал и сказал:

— В райком звони… Она что — старая большевичка?

— С двенадцатого года…

Участковый уважительно посмотрел на покойницу:

— Заслуженный товарищ…

Прибыли санитары, установили носилки, уложили старуху и покрыли ее казенной простыней.

— Двери опечатать, что ли? — засомневалась управдомша.

— Надо родичей искать, — сказал участковый.

— Не знаю телефона… Тут старик к ней ходил'—считай каждый день… Может, придет? Дочка у нее есть… Стой! Лейтенант! У нее внучка тут прописана, но пока — не живет…

— Постоянно прописана?

— Ну да! Депутатка прописывала! Она тоже к ней ездит на машине, но — не часто…

— Ну вот, видишь! — обрадовался участковый. — А говоришь — не знаешь!

Он прошел в комнату, увидел неприбранную постель, тумбочку с лекарствами, осмотрелся, не останавливая взгляда ни на чем, хотел было выйти в переднюю. Но — не вышел.

Потому что в простенке возле двери висел, покосившись, портрет. Висел так, будто хотели его сорвать, но не смогли. А на портрете была написана яркая женщина с неземным лицом, с черными бровями, с глазами не то зелеными, не то синими. Лицо это было смугловатым, чистим и ясным, со лбом, который даже светился в черных кудрях, и с такими алыми губами, что участковый вздохнул. Глаза на портрете были большими, чуть косоватыми, понятливыми, веселыми и строгими — боязно смотреть без привычки.

— Она? — тихо спросил участковый.

Управдомша глянула с некоторым испугом, кивнула:

— Она… Молодая… А сходство есть…

— Есть, — подтвердила почтальонша, глядя на портрет, как на образ.

— То-то и я вижу, — вздохнул участковый, — знакомое лицо… Какая была… Симпатичная… А портрет кто-то хотел утащить… Неясно…

— Как же? — испугалась управдомша.

— А это мы уточним.

И тут зазвонил телефон — мягко так, словно через один ударчик. Управдомша глянула на участкового — как быть? Участковый остановил ладонью — не трогать! И сам взял трубку:

— Старший лейтенант милиции Тюнин!.. Гражданочка, туда попали!.. Туда!.. Кто это говорит?.. А-а-а… Ну так давайте сюда! Плохо вашей мамаше… Вот так… Мигом! Ждем!

И положил трубку:

— Дочка сейчас прибудет.

Юлия Семеновна родилась в угрюмое царствование Александра Третьего. Император, как бы олицетворяя собою неуклюжую, тупую, полупьяную Россию, пил горькую, как простой мужик. За ним числились изобретение плоской фляжки, которую можно прятать в голенище, и мерзкие законы против инородцев.

Мать Юлии Семеновны — Наталия Александровна, урожденная княжна Щепина, окрестила свою дочь Юлией по святцам, но демонстративно называла Юдифью, намекая на библейскую легенду, в которой прекрасная Юдифь отсекла голову ужасному Олоферну.

Семен Аркадьевич Берг, в отличие от своей юной супруги, которую обожал, не придавал особого значения ни фляге, ни мерзким законам. Его больше занимало настойчивое стремление людей императора строить заводы, разрабатывать копи и прокладывать железные дороги.

Метафорическое предназначение дочери своей для метафорической гибели метафорического же Олоферна он принял весело, по-домашнему и даже поднес жене изумрудный браслет за выдумку.

Но царь — мощный гигант, не достигший еще и пятидесяти лет, умер сам через три месяца после рождения Юлии.

Когда Юлия уже ходила, а Наталия Александровна ждала прибавления в семействе, короновался новый царь. Коронование его было ужасным, кровавым и стоило почти двух тысяч жизней. Страшную Ходынку приписывали тайным замыслам нового императора, пожелавшего начать царствование свое расправою над народом.

Наталия Александровна слегла. Она не могла снести напряжения этих дней. Семен Аркадьевич не отходил от нее. (Они не ездили этот год в Ниццу — Наталия Александровна хотела родить в России.) Горячка угрожала двум жизням.

Семен Аркадьевич выхаживал жену как мог. Доктор Шлегель поселился на Васильевском.

Семен Аркадьевич разделял гнев супруги. Но, разделяя ее гнев, он понимал, что Ходынка всегда сопровождала Россию и никакому императору вовсе не нужно было замышлять расправу над народом. Расправа эта была подготовлена легковерием, легкомыслием, порывом, которые дремлют в народе до поры и возникают по той же неведомой причине, по которой и дремлют…

Дворянство княжны Наталии Александровны Щепиной было столбовым, древним, и гедиминовским, и татарским— в родне состояли и Голицыны и Юсуповы. Брак ее был чистым — по любви, хотя иные признавали его мезальянсом. Миллионы дома «Артур Берг и сыновья» притеняли брак этот, как листья столетнего дуба притеняют счастливую лужайку.

Семен Аркадьевич Берг изучал металлургию в Манчестере и в Берлине — старый Аркадий выстраивал сына, как строят завод — тщательно, дотошно, придирчиво.

Молодой Берг был принят в доме Щепиных хладно.

Но не миллионы согрели сердце юной княжны Наталии. Семен представлялся ей новым Базаровым, новым Штольцем, новым Левиным…

И не по одной любви, но и с вызовом (ибо в истинной любви всегда прячется вызов) отдала она ему руку и сердце…

Жизнь их была любовью, и от любви этой родились две дочери: одна, чтобы казнить Олоферна, а другая… Для чего же родилась другая, Мария, наделенная вечным именем?..

Заводской дом действительного статского советника Семена Аркадьевича Берга сложен был из спекшегося пунцового кирпича. Наличники белели известью. Стоял дом на степном бугре, засаженном небольшими яблонями. Конюшня и каретник — тоже кирпичные — размещены были ниже — поближе к балке, заросшей ивняком.

Берг бывал на заводе нечасто. Дело вел управляющий Михаил Яковлевич Кордин, ученый инженер. Управляющий был вдов, суров видом. Жил он в маленьком домишке— в двух верстах отсюда по дороге к заводу. Жил среди книг и чертежей одиноко, поскольку сын его Павел воспитывался в губернском городе, в гимназии.

В кабинете Берга находился гость — промышленник Евграф Лукич Коршунов. Коршунов владел хлебной ссыпкой в губернском городе, и, казалось бы, какое до него дело могущественному Бергу? Однако Коршунов был весьма знаменит на Юге. Знаменит какой-то стародавней удачливостью, смелостью, что ли, риском, от которого питерские промышленники, связанные акционерством, банками, правительственными гарантиями, были как бы ограждены.

Родитель оставил Евграфу Лукичу чистое от долгов дело, разбросанное по России. Свободный от фамильных связей, вольный, как ветер, молодой Евграф, побывавший на родительские деньги в Берлине, потрудившийся в подмастерьях на металлических заводах, уразумел суть прибыли. Суть сия состояла в том, что, откачиваемая из одного резервуара по разным прочим, она должна непременно, постоянно пополняться испытанным, стародавним способом. Новые марксические словеса, обуявшие ученых людей, заполонившие газеты, не жаловали этот способ, именуя эксплуатацией, присвоением прибавочной стоимости, но Евграф Лукич знал один резон: а как же иначе?

Первая основа богатства — мужик, хоть он землю пашет, хоть уток направляет. Евграф Лукич хозяйствовал с размахом, ссужал капиталом и под проценты, и под заклад, однако сам не одолжался ни у кого. И в своих делах должников не учитывал (мало ли как обойдется!), имея их как бы про запас, как другую линию собственной крепкости.

Коршунов был московским купцом, рискнувшим внедриться в металл, в машины, прибрать к рукам Юг России. Первым его шагом была, разумеется, нефть — даровой продукт, злато, качаемое из земли. Барыш от нефти удивил Евграфа Лукича, окрылил, укрепил в надеждах. И в девятьсот первом году, тридцатилетним малым, Евграф Коршунов купил в донецких степях землю и вбил веху, положив начало Южному заводу.

Теперь он нацеливался на криворожскую руду: а не заложить ли и здесь металлургическое дело?

…Евграф Лукич счел за благо нанести по-соседски визит и был принят противу ожидания радушно, без петербургского высокомерия, коего не то чтобы побаивался, а как-то избегал.

Семен Аркадьевич считал визит Евграфа Лукича деловым, а посему в кабинете его находился и управляющий.

Кабинет раскрыт был широкими дверями на веранду, негусто обвитую хмелем. Сквозь просвет зеленела лужайка— подстриженная шелковистая трава.

Хозяин сидел в кресле у небольшого и неудобного столика и потчевал гостя кофием из пустяковых японских наперстков.

— Трудность ваша, Евграф Лукич, состоит в том, — держал чашечку над блюдцем Берг, — что вы столкнетесь с поставщиками… В России никакое дело нельзя начинать без гарантий правительства…

— А я — куплю, — весело сказал Коршунов.

Берг поставил блюдечко с наперстком на столик, приподнял улыбкою уголки губ. Небольшие темные усы его при этом изогнулись птичкой:

— Что же вы, собственно, собираетесь купить?

Коршунов развел руками:

— Шахты куплю, дорогу протяну, порт построю.

Усы Берга выпрямились.

— Владельцы шахт не склонны к продаже, насколько я знаю.

— Дело житейское, ваше превосходительство. Хорошо заплатим — так как раз и отдадут.

— Может быть, вам на первых порах войти акционером? — осторожно спросил Берг.

— Зачем же-с? На первых порах надобно — как на последних. Иначе — прогоришь.

— И все это вы — сами? — все так же осторожно вглядывался в Коршунова Берг. — Без кредитов, без банков?

— А я — сам себе банк, ваше превосходительство.

Кордин взял сигару, должно быть, не чинился с хозяином:

— Евграф Лукич прав. Я не поклонник распыления средств, но существуют цели, ради которых следует поступаться. Семен Аркадьевич, мы имеем удовольствие видеть перед собою могучего конкурента.

Это была самая длинная речь сурового управляющего. Коршунов удивленно посмотрел на него. Берг сказал:

— И — присовокупите — конкурента, который не скрывает своих намерений. Этак вы, пожалуй, переманите всех наших рабочих, любезнейший Евграф Лукич! А уж инженеров и — подавно!

Берг говорил весело, дружелюбно, даже несколько снисходительно. Однако снисхождение это никак не звучало обидно.

— А мне — невыгодно, — просто сказал Коршунов.

— То есть как? — не понял Берг.

— Не выгодно-с… Выгоднее брать деревенских… Мужиков. Дешевле-с. А в инженерах — поклонимся Европе. Вот съезжу в Берлин, в Лондон…

— Позволю себе заметить, — осторожно сказал Берг, — иностранные инженеры возбуждают определенное отчуждение русских мастеровых. Вы не находите? Если вы затеваете новое дело, вам, как мне кажется, следует предусмотреть и это…

— Предусмотрел, ваше превосходительство! Брать-то буду русских, даром что Берлин, наших, учащихся (оживился, разговорился вдруг). Я ведь, грешным делом, иной раз так залетаю (махнул рукою). Московские купцы-филантропы театры строят, картины скупают. А я бы, пожалуй, училище соорудил. Академию, что ли, промышленную. Нанял бы немцев, англичан — учить нашего брата. А выучат — с почетом проводим-с и — свои профессоры как раз объявятся!..

Берг рассмеялся:

— Евграф Лукич! Энергия ваша известна, однако вы вторгаетесь в сферу деятельности правительства!

— Ну-к что ж — коли надо. Правительство правительством, а жизнь жизнью, ваше превосходительство.

— Да оставьте вы это свое ваше превосходительство, право, Евграф Лукич!

— Оно — не мое, ваше-с, — сощурился Коршунов.

На неширокой (шага три до края) веранде появилась молодая дама в просторном перевязанном на узкой талии платье. Она держала полураскрытый шелковый зонтик белой до локтя перчаткой. Широкая шляпа тенила ее темные глаза, короткий прямой нос, яркие небольшие губы.

Берг поднялся, заулыбался, даже слегка порозовел радостью. Управляющий и Евграф Лукич встали. Дама вошла смело, как бы мимоходом, привычно подставила Бергу твердую (Евграф Лукич как будто ощутил твердость) щеку, Берг поцеловал бережно, как к кресту приложился. Дама была всего на полголовы ниже его.

— Наташа, — сказал Берг, — представляю тебе и поручаю твоим попечениям одного из самых интересных людей, с кем мне приходилось встречаться… Это (широко отвел руку) — Евграф Лукич Коршунов. Наш сосед и — будущий конкурент.

Евграф Лукич не то чтобы оробел, а как-то смутился. Дама смотрела на него мягко, будто давно ждала случая протянуть ему небольшую руку в перчатке и улыбнуться. Твердые щеки приподнялись, сузили глаза:

— Надеюсь, Евграф Лукич не разорит нас окончательно?

Коршунов шагнул к руке, наклонился, едва подставив под нее свою ладонь. От перчатки пахло тревожно — неуловимой пленительной горчинкой, тайной парижского мускуса.

— Это — Наталия Александровна, — лучился радостью Берг.

Евграф Лукич выпрямился (был с хозяйкою одного роста), пробормотал несуразно:

— Почитаю за честь, ваше превосходительство…

Две девочки лет пяти-шести, должно быть, погодки, бегали по лужайке перед верандою. Обе они были в белых кисейных платьицах. Розовые панталончики с бантиками опускались из платьиц ниже коленок на розовые же чулочки. Евграф Лукич умилился. Неожиданно девочки заспорили. Старшенькая тряхнула белым бантом на черных волосах, притопнула красным башмачком:

— Вузэт фоль, ма сёр!

Младшая (была посветлее и — тоже с бантом) дразня закивала головкой в стороны, запрыгала на одной ножке:

— Мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву, мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву, мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву!..

— Юдифь, Мари, — негромко, но строго сказала девочкам Наталия Александровна и улыбнулась Коршунову: — Евграф Лукич, вы сегодня обедаете с нами, не так ли?

Евграф Лукич развел короткими руками, преодолел смущение, улыбнулся ясно:

— Так уж как прикажете, ваше превосходительство…

— Да оставьте вы это превосходительство! — повторил Берг.

— И это — как прикажете, — вовсе осмелел Коршунов.

Наталия Александровна спросила сурового управляющего:

— Надеюсь, ваш сын прибыл на вакации здоровым?

— Благодарю вас, — привстал управляющий, а Евграф Лукич поразился, как изменилось лицо старика — помолодело, повеселело, будто ожило из камня. Должно быть, сын Павел был главным, а может быть, и единственным достоянием старика Кордина…

Павел Кордин был интеллигентным юношей из провинции. Противостояние самодержавию — явное или тайное, смелое или опасливое, сладостное или желчное — но непременное — сопутствовало ему с пеленок.

Земельный закон шестого года выбил Павла Кордина из колеи. Прошение в Московское высшее техническое училище было отложено. Павлу Кордину стало не до экзаменов. Он занялся крестьянской долей. Отец смотрел на его увлечение сквозь пальцы, допуская, что один год может быть и пропущен. Старый Кордин видел пользу во всяком занятии.

Начитавшись за зиму уже знакомых Герцена, Ницше, Чернышевского, Михайловского и очень модных Бельтова, Штирнера, Маркса, раскопав даже старенькую немецкую книжицу барона Гекстхаузена — Павел Кордин вдруг увидел, что яростная схватка вокруг русского социализма сводится к простым и очевидным разговорам отца, когда он обвинял самодержавие в искусственном торможении промышленного развития России:

— Община уничтожила желание и способность интенсивного выгодного труда. Нужно отдать землю в собственность. Способные крестьяне разбогатеют, неспособные продадут им землю и придут к заводским воротам. Некоторые литераторы полагают общину основой социализма. Не думаю. Это прежде всего основы безотвественности и безразличия к своей судьбе. Тому, кто не знает своей собственности, не жалко разрушать чужую. Он работает из-под палки. Его нетрудно эксплуатировать, но еще легче вовлечь в мятеж. А между тем промышленность ждет рабочих рук…

Так говорил отец, старый русский инженер, и Павел Кордин верил ему.

В девятьсот седьмом году Павел Кордин выдержал экзамены в Московское высшее техническое училище.

Пятый год еще гремел в памяти, однако уже исподволь расползалось по умам утешающее, поначалу постыдно, но мало-помалу набирающее резон размышление: а надо ли было браться за оружие?

Училище остывало как хорошо нагретая подковка, так и не попавшая под кузнечный пресс. Павлу Кордину казалось, что он с порога, с первой аудитории очутится в политике — не в полубезопасной, гимназической — а в настоящей, освещенной циркулярами министерства внутренних дел, шашками казаков и пулями лейб-гвардии Семеновского полка. Ему казалось, что он будет пожимать руки, которые вот так же запросто, по-товарищески сжимали руки тех, кто сейчас томился за решетками, отбывал каторгу, тосковал в ссылке.

Но он опоздал.

Семеновцы расстреляли не просто Пресню. Они расстреляли веру в победу над самодержавием, надежду на самосознание рабочего класса и любовь к покладистому и социально-здоровому русскому мужику, прирожденному социалисту.

Русский интеллигент, кряхтя и отфыркиваясь, выбирался из-под обломков революционного марксизма. Он сжигал все, чему поклонялся, и искал, чему поклоняться, — тому ли, что сжигал, или чему-нибудь еще. Вчерашний день казался суетою сует. Политическая экономия со своей постылой прибавочной стоимостью провалилась в тартарары. Истина оказалась не в баррикадах, она очутилась в вине, в стихах, в Боге, в предчувствии конца света.

Самодержавие наступало, не встречая сопротивления. Противостояние таяло.

Павла Кордина ужасало сходство своих представлений об общине с представлениями самого Столыпина. Ему хотелось, чтобы Столыпин подал в отставку, сделался частным лицом, чтобы он, Павел Кордин, сходился с частным лицом, а не с премьер-министром и (тем более ужасно!) министром внутренних дел.

Первым, кому доверился Павел Кордин, был студент-технолог Вадим Бушин. Серые глаза Бушина сверкали смелым обаянием. Он был бесстрашен. Его называли Бакуниным за трубный голос и дерзкие речи. Он требовал убийства Столыпина.

— Я понимаю тебя, — сказал он Павлу Кордину, — ты принимаешь земельную программу этой скотины из конспиративных соображений. Сейчас все бросились лизать полицейские сапоги. Все читают бессмысленные стишки, все бегут к Толстому хлебать пустые щи. Все заметались. Струве, как козел, отпрыгнул от марксизма. Плеханов полез в ренегаты. Революцию продали и предали! Я тебя понимаю! Нужно быть осторожным. Отсюда Твоя мнимая солидарность с этим душегубом!

— Ты меня не понял, — сказал Павел Кордин, — я пытаюсь изучать крестьянский вопрос… Я полагаю, что община…

— На кой ляд тебе эта община?! — загремел Бушин. — Их надо стрелять! Вешать на фонарях! Как они стреляют и вешают народ!

Бушин притащил к нему на Басманную тяжелый саквояж.

— Что это? — спросил Павел Кордин.

Вместо ответа Бушин раскрыл саквояж надвое. Оттуда холодным черным блеском дали о себе знать наганы и браунинги.

— Закрой, — сказал Павел Кордин.

— Боишься?

— Я не боюсь. Я не знаю, что с этим делать.

— Один можешь взять себе. А остальные — спрячь. Они скоро понадобятся. Вот пароль, — сказал Бушин и, вынув желтый рубль девяносто восьмого года, разорвал его пополам.

Павел Кордин не взял из бушинского саквояжа ничего. Саквояж стоял под кроватью.

— Что там? — спросила хозяйка, убиравшая его комнату.

— Инструменты, приборы, — ответил Павел Кордин, удивившись своей находчивости.

— Тяжеленькие…

Павел Кордин не подумал, что хозяйка могла открыть саквояж, да она и не открывала.

Саквояж забрал молоденький — почти отрок — мастеровой. Он предъявил половину желтого рубля. Другая половина была у Павла Кордина. Разрыв приходился как раз через желтого двуглавого орла. Это был пароль, придуманный Бушиным. Они сложили рубль — разорванный двуглавый орел совпал.

Саквояж, унесенный белобрысым мастеровым, понадобился для отчаянного геройского дела: на Мясницкой была экспроприация. Белобрысый мастеровой служил на почтамте слесарем, он следил за каретами, возившими деньги. В перестрелке был убит охранник. Полиция схватила пятерых, в том числе Бушина. Подробности дела почему-то стали известны сразу. Говорили, будто Бушин сорвал с городового шнурок и закричал: «Придет время, мы вас всех повесим на этих шнурках!» Это было похоже на Бушина. Он был герой. Через три дня он бежал. Начались обыски. Вадима Бушина искали у всех, с кем он знался. Заодно искали оружие.

Не искали только у Павла Кордина. Он ждал обыска. Но шли дни, полиция будто нарочито не появлялась. Она не появлялась день за днем, ночь за ночью. Он ждал, а полиция не шла. Это угнетало Павла Кордина. Он не понимал причины. Он хотел обыска. Он хотел, чтобы к нему пришли и ушли, ничего не найдя. И он с облегчением рассмеется им вслед. Ему необходимо было это облегчение. Он чувствовал, что, если у него не будет обыска — жизнь превратится в кошмар. Может быть, явиться в околоток и устроить скандал? Почему у всех — обыски, а его обходят?

В аудитории Павел Кордин увидел на доске рисунок: священник, перечеркнутый крест-накрест беспощадно раскрошенным мелом.

Павел Кордин вздрогнул: его студенческое прозвище было Поп. Может быть, из-за первой буквы имени, может быть, из-за склонности увещевать в спорах, выслушивать и другую сторону. На доске был изображен призыв к бойкоту. Павла Кордина перечеркнули. Справа и слева от него на лавке пустовали места.

Павел Кордин ждал обыска как спасения. И когда хозяйка сказала ему вечером: «К вам пришли», — он обрадовался и даже засмеялся от долгожданного облегчения.

Но это была не полиция. Это пришли студенты Рыбин и Удальцов и — незнакомая курсистка. Она была в сизоватой беличьей шапочке, сдвинутой ко лбу. Волосы ее, стянутые на затылке в крендель, искрились желтизною десятилинейной керосиновой лампы. Руки она держала в сизоватой беличьей муфте.

— Мы пришли вас судить, — надменно сказала она, округлив гневом синие глаза.

— Судите, — облегченно вздохнул Павел Кордин.

Они стояли — все четверо — посреди комнаты, не зная, что делать дальше.

Павел Кордин испытывал странное чувство удовлетворения и даже благодарности — как будто они пришли объявить о прекращении бойкота. Курсистка (а почему он решил, что она — курсистка?) была небольшая, тесно помещающаяся в синем пальто все с теми же беличьим воротничком и оторочкой по длинному подолу. Удальцов был землист лицом с черными узкими бровями на тяжелых надбровьях. Такие лица Павел Кордин встречал на юге, на заводе. Ему почему-то казалось, что Удальцов, должно быть, хорошо поет высоким громким хохлацким голосом.

Рыбин был симпатичен Павлу Кордину с первого дня. Он был мягок даже на вид — с мягким детским лицом, на котором кудрявилась золотая бородка. Павел Кордин радовался приходу Рыбина.

— Судите, — дружелюбно сказал Павел Кордин. — Правда, я ждал не вас, а полицию… У меня даже была мысль наскандалить в околотке: почему они обходят меня с обыском?

— Довольно паясничать, — выдержала взгляд курсистка, — нам все известно!

— В таком случае скажите и мне…

— У вас хранилось оружие, использованное в деле, — тихо и грозно сказал Удальцов.

Павел Кордин вспыхнул.

В сознании ясно вырисовался ответ на все его мучительные недоумения! То, что у него был саквояж, известно! Значит, известно, что он знался с Бушиным! Тогда почему у него не искали Бушина? Вместо полиции пришли свои! Пришли судить. Судить за провал дела, в котором Павел Кордин не участвовал, потому что Бушин запретил.

Павел Кордин резко шагнул к Удальцову, едва не коснувшись грудью его черного пальто:

— Я говорил вам об этом?! Кто вам сказал?!

Удальцов отступил:

— Неважно.

— Нет! — снова шагнул Павел Кордин. — Это важно! Кто вам сказал?

— Вопрос, достойный агента охранки, — язвительно вставила курсистка.

— Мадемуазель, — обернулся к ней Павел Кордин, — ваша решительность обогнала разум… Если было, что обгонять… Рыбин! Я только сейчас все понял! Бушин…

— Не смейте произносить его святое имя, грязный предатель!

— Да замолчите вы! Рыбин! Об этом знали только Бушин и парень, которого он прислал! Больше никто! Идиоты! Да вы хоть понимаете, что за мной теперь следят? Сейчас вас переловят как цыплят! Если пощупают вашу муфту — вам каторга!

— И пусть! — закричала курсистка. — Но прежде чем я пойду на каторгу, я убью вас и еще какого-нибудь филера.

Рыбин присел. Он был испуган:

— Почему ты думаешь, что нас схватят?

— Потому, что Бушин сделал из меня провокатора! Я только сейчас это понял! Бежал? Странно он бежал! Из полицейской кареты! Кто вам сказал про оружие?

— Неважно, — сквозь зубы проговорил Удальцов.

— Нет! Важно! Если вам сказал Бушин — это еще туда-сюда… Но если кто-нибудь другой, оставшийся на с победе, я вас поздравляю! Кто вам сказал?

— Неважно. Я не предаю.

Ярость першила в горле Павла Кордина.

— Можете не говорить мне. Но скажите товарищам, чтоб они хотя бы знали, с кем имеют дело!

Не вынимая рук, курсистка тычком присела на край гнутого стула. Она вглядывалась то в Удальцова, то в Павла Кордина. Лобик ее под шапочкой напрягся, густые, как беличьи хвостики, брови сдвинулись. Павел Кордин заметил это, опустил глаза, сказал спокойнее:

— Я верил Бушину так же, как и вы. Но теперь я получил урок на всю жизнь. Я не желаю быть ни пищей, ни орудием министерства внутренних дел…

— Вот твой Столыпин, — тихо сказал Рыбин.

— К несчастью, он наш общий. Вы фитюк, Удальцов. Такой же фитюк, как и я…

— А вот это мы сейчас проверим, — сказала курсистка, — если нас арестуют, значит, вы — мнимый предатель. А если не арестуют — тогда берегитесь…

— Боже мой! — всплеснул руками Павел Кордин. — Почему вам так хочется непременно быть арестованной?

— Я не договорила. И в том и в другом случае никто вам не будет подавать руки…

— Как вам угодно. Рыбин, подумай, что здесь произошло. Мне кажется, ты еще не лишился рассудка. Ступайте, господа. Арестуют вас или не арестуют, я не знаю. Я не служу в охранке и не верю в Бушина. Прощайте.

Их не арестовали.

Павел Кордин уехал за границу.

Он начал понимать, что власть в России — подпольна. И противостояние власти — тоже подпольно. И власть нарочито загоняет в подполье это противостояние, создавая особенную подпольную суть взаимоотношений, в которых связующим звеном является провокатор.

Рыбин пришел проститься с ним.

— Поп, — сказал Рыбин, — ты всегда будешь виноват. Потому что ты благороден и ищешь истину.

Павел Кордин уехал во Львов — в Лемберг, в Школу Политехничну. Он не чувствовал себя жертвой опасного недоразумения. Он хотел быть инженером и не хотел — конспиратором.

Но противостояние не отпускало его. Оно находилось внутри, от него нельзя было избавиться.

Каким-то необъяснимым чутьем он брал в руки именно те книги, которые звали спорить, бороться, противостоять.

Год был трудным. Павел Кордин заставлял себя слушать лекции. Чтение политических книг оказалось непреодолимой напастью.

В Лемберге ему не с кем было делиться о прочитанном. Львовских студентов занимала только Речь Посполита от Можа до Можа. Все, что не касалось воссоединения Польши, не касалось и их.

Отец пожелал, чтобы Павел отправился в Париж посмотреть работу прессов на заводах Рено.

Но и в Париже Павел Кордин застрял в Латинском квартале все в той же политике. Он приехал ранней весною и попал на чествования семидесятилетнего Бебеля. В какой-то небольшой библиотеке возле Люксембургского сада висел плакат на русском языке: «Мир хижинам — война дворцам».

— Русские чествуют немца на французской земле, — возвышенно сказал Павлу Кордину симпатичный юноша, с которым он познакомился в кафе.

Эмигрантов можно было отличить безошибочно — мужчины носили котелки и непременные тросточки, дамы одевались в длинные до пят платья с буфами.

В кафе, в бистро, на бульварах говорили по-русски. В ресторанчике на улице Глясьер по-русски говорили даже официанты. Это была Россия, бежавшая из России. В маленьком садике Монсури Павел Кордин встретил Бушина. Бушин обрадовался:

— И ты здесь?

— Слушай, — опешил Павел Кордин, — как ты смеешь…

Бушин перебил, взмахнув тросточкой:

— Так нужно было, Поп. Приходится жертвовать своими. Но все ведь обошлось — ты здесь…

— Ты — провокатор…

— Берегись, — спокойно сказал Бушин и ушел.

Симпатичный юноша был эсдек. Ему было тридцать три года.

Павел Кордин не поверил:

— Тебе на вид лет двадцать…

— Я сохранился в сибирском морозе… Кроме того, у меня — чахотка. Она — молодит… Я скоро умру, Павел…

— Однако ты не кашляешь…

— Уже нечем… Ты знаешь Мальцева?..

— Нет…

— Но ты ведь сейчас говорил с ним.

— Я знал его как Бушина…

— Ну и что? У меня у самого восемь кличек.

Павел Кордин не понимал беспечности этого симпатичного человека, обреченного, но не знающего уныния. Юноша кашлял редко, но — кровью. Одной из восьми его кличек была Станислав. Может быть, его так звали и в самом деле.

— Что ты читал из нашей литературы? — спросил Станислав.

— Меня поразила брошюра Ильина.

— Он — здесь! Я могу тебя свести с ним.

В маленьком бистро на улице Марп-Роз он говорил с Ильиным и еще раз испытал незащищенное одиночество перед победным сплочением ради высшей цели…

Часть каникул одиннадцатого года Павел Кордин провел в Кракове со случайным своим приятелем Кшыштофом Фабианом Адамским.

Кшыштоф Фабиан когда-то пробовал учиться в Школе Политехничной, но вовремя, под влиянием Феба, которого почитал истинным своим патроном, бросил занятия и сделался актером. Он наезжал в Лемберг (во Львов), где проживали его родители, посещал Школу, где были у него приятели, и возвращался в Краков.

Они ехали в первом классе, поскольку Кшыштоф Адамский, когда в его сафьяновом кошельке шевелились хоть какие-нибудь пенензы, ощущал болезненное беспокойство.

В их отсек никто не заходил, и все шесть мест были в их распоряжении. Пить они начали с отправлением поезда.

— Погоди! — поднял стакан Адамский после третьего звонка. — Мы не можем начать раньше расписания! Дирекция колейова нам никогда этого не простит!

На «ты» они перешли уже через час. За это время выяснилось, что Кшыштоф Фабиан Адамский предпочитает белое вино, брюнеток и студентов-техников. Кроме того, выяснилось, что он не любит жидув:

— Если я тебе скажу, Павел, что пан Езус не был поляком — ты мне поверишь. Я не люблю жидув в абстракции! Я — поляк! Я обязан не любить жидув. Но я люблю Боя-Желеньского! Кто может запретить поляку любить жиду в по отдельности?

— У тебя раздвоение души, — сказал Павел Кор-дин, — это потому, что ты — славянин.

— Иди ты к дьяволу! — закричал Адамский, наваливаясь с объятиями. — Во всей Ягеллонской библиотеке, куда ты, несомненно, полезешь глотать пыль вместо того, чтобы заниматься делом, ни в одной книге, ни в одной рукописи ты не найдешь описания такой цельной души, как моя! Выпей этот стакан и выслушай меня! Брось книги, в них нет проку!

— Ас чего ты учишь свои роли?

— Павел! Все стараются играть страдания Гамлета. А мне много не нужно! Я — длинный, как Мариацкая брама! А Гамлет был коротышка! Я все время страдал, что я длинный! А слова мне подсказывал суфлер! Я их даже не помню! Но спроси — кто лучший Гамлет в Кракове? И ты услышишь, что тебе ответят! Я ношу в себе что-то такое, что разрывает меня изнутри, как яблочный сидр пана Собаньского, которого вываляли в пуху за то, что он подсыпал в свое пойло какую-то дрянь! Ты любишь балаган? Я тебя познакомлю со Збышком Цыганевичем! У пего квадратные плечи! Ты когда-нибудь видел человека с квадратными плечами? Покажи твои плечи! Слушай! (Толкнул Павла Кордина так, что он отвалился на сиденье.) Мы с тобой можем выступать борцами! Братья Цыганевичи нас научат! Мы будем по очереди ложиться на лопатки, и толпа будет млеть от обмана, потому что обман — это единственное, от чего млеет толпа!

— Разумеется, — поднялся Павел Кордин, — но в толпе непременно найдутся умники, которые схватят нас…

— И пускай! Мы сядем в тюрьму, в крепость и убежим по веревочной лестнице! Запеченной в пирог! Ты видел — рядом едет паненка? Со старым паном… Она пришлет нам такой пирог, вот увидишь!

— Если ей позволит ее отец…

— Это не отец! Я уверен — это ее старый мэнж, за которого ее выдали насильно! Когда я вижу такие браки, я становлюсь социалистом! Я — социалист! А ты — социалист?

— Разумеется!

— В таком случае, мы просто обязаны допить эту бутыль! Ты никогда не был в Кракове, Павел!

— Зато я был в Париже.

— Прекрасно! Ты убедишься, какая это яма по сравнению с Краковом! Я тебя познакомлю с краковскими социалистами!

— Что ты врешь? Откуда ты их знаешь?

И вдруг Адамский совершенно трезво сказал:

— Павел… Я кое-кого знаю… Меня, конечна, не допускают в святая святых… На Висльную или на Свентэго Филипа. Но когда на меня сваливаются с неба пенензы, я передаю, сколько не жалко, на Свента Кшижа семь… На вязней[1] политычних… Как веревочную лестницу… Жаль, что мы с тобой прикончили эту пузатую пани (посмотрел на пустую бутыль), надо бы выпить…

Неожиданный поворот разговора отрезвил Павла Кордина.

Он растянулся на трех сиденьях и, делая вид, что дремлет, размышлял. По законам бытия, в коем он вырос, Павел Кордин прежде всего должен был задуматься — не филер ли этот длинный неугомонный поляк. Но здесь, за границею Государства Российского, мысль эта почему-то показалось Павлу Кордину оскорбительной. Веселый болтун Кшыштоф Фабиан Адамский от души верил в веревочную лестницу и от души отдавал пенензы на политических узников. Он не знал, что такое конспирация. Он не мог даже подозревать о неразрываемой связи ловцов с ловимыми, о том особенном мышлении, которое одинаково свойственно русскому министру, подписывающему тайный циркуляр, и русскому студенту, прячущему тайную прокламацию.

Они прибыли в Краков к вечеру.

— Павел! — закричал Адамский. — Мы въедем в город, как въезжали польские короли после походов: с севера и немножечко с востока через Флорианскую браму! Где же еще воевать польским королям, если не на севере и немножечко на востоке? Там — немцы, вы и татары!

— В Замок! — закричал Адамский дорожкажу. — По Королевскому тракту! С вещами!

— Пять крон! — весело заявил нестарый дорожкаж.

— Чи пан сдурел? — отпрянул от него Адамский.

Дорожкаж приподнял каскетку:

— Проше паньство, мне никогда не случалось возить королей, да еще с вещами… Как же не содрать с короля? Я же не враг себе…

— Умница! — закричал Адамский. — Обойдешься кроной…

— Тремя…

Адамский возмутился:

— Но пан может понять, что мы пропились в дым?

— С этого надо было начинать, — скорбно сказал дорожкаж. — Прошу садиться…

Они въехали через Флорианские врата, как Ягеллоны.

— Бальзак не должен был жениться на этой курве! — вдруг заявил Адамский, ткнув пальцем в козырек отеля «Под Розой». — Он жил здесь!

— Совершенно верно! — обернулся дорожкаж. — Я возил пана Бальзака!

— Что ты врешь! — крикнул Адамский. — Он умер, когда еще твой дед не знал, в какую бабушку сунуть твоего отца!

Пан дорожкаж снял каскетку, перекрестился, не выпуская вожжей:

— Жаль… Такий был пенькный пан… Так элегантне платил…

— Молодец! — закричал Адамский. — Мне нравятся откровенные жулики! За Бальзака получишь еще десять халежей!

— Помоги вам Мадонна, — надел каскетку пан дорожкаж, — но я еще возил пана Мицкевича…

Адамский выпучил глаза на Павла Кордина.

— Этот бродяга нас разорит! (К извозчику.) Сколько ты хочешь за Мицкевича?

— На крону он не тянет, — не оборачивался дорожкаж, — но центувек девяносто все-таки стоит… Яма Михаликова, проше паньство… Я имею честь возить пана Жиленьского и пана…

— Вот здесь ты не получишь ни гроша! — перебил Адамский. — Они все еще живы!

— Но зато я знаю вирши пана Боя, — обернулся пан дорожкаж и снова снял каскетку:

— Павел! — закричал Адамский. — Посмотри на этого пройдоху. Он нас обчистит, думая, что мы — богачи!

— Пошли вам Мадонна богатство, пан фигляж, — начал было пан дорожкаж, но Адамский перебил:

— Откуда ты знаешь, кто я?

— Я имел счастье видеть пана на празднике Лейконика в прошлом году и надеюсь увидеть в этом.

— И на этом основании ты меня доишь?

— Что делать, ясный пан? — сказал дорожкаж. — Как же не брать, если дают? Я же — католик. Что бы мы делали без богатых?

— Павел! — закричал Адамский. — Этот пройдоха мудрее всех социалистов, вместе взятых, какие мне попадались! Они хотят истребить богатых! Они пилят сук, на котором сидят, свесив ноги в шевровых бутах! Я никогда не буду богат! Но кто-то же должен купаться в свинском золоте, чтобы я не голодал! Пан пройдоха! Прав я или нет?

— Пан фигляж прав, — поправил каскетку извозчик, — человек живет при человеке, а все остальное — от Провидения.

Они ехали по Королевскому тракту. Справа лежали Сукеницы, слева вскинулся к небесам Мариацкий собор, впереди, перед въездом на Гроздскую, зеленел медный купол костела святого Войцеха.

— Павел, — вдруг сделался серьезным Адамский, — я никогда не был в России. Но я знаю: из Варшавы в Краков бегут хорошие люди, из Кракова в Варшаву — никогда. Нас разорвали чужие двуглавые орлы, но мы держим за пазухой своего орла — белого и чистого, как голубка! Мы — поляки, Павел, и с нами Мадонна!

Это была Австрийская Польша. Краковяне жили как венцы — безопасно и домовито. Они писали в своих польских газетах — что хотели, и играли в своих театрах — что хотели, и пели песни, какие хотели. Ягеллонский университет был польским, и вывески были польскими, и даже расписания поездов печатали на польском языке.

Но была еще Русская Польша — крулевство, империя. Там находилась Варшава, где были Бельведер и Королевский замок и та же, что и в Кракове, Висла. Но в Варшаве находился также централ — всегдашний признак присутствия Российской Империи. Краков сочувствовал страданиям Варшавы, не испытывая их на себе. Сочувствия были безопасно демонстративными, яркокрасочными, может быть, даже праздничными. Двуглавый орел Франца Иосифа отличался от друглавого орла Николая Александровича европейской толеранцией.

Павел Кордин поселился у Адамского в старом доме на улице Святого Себастьяна. Улица находилась вне Плантов, по недалеко от Вавеля. Соседство это Адамский особенно подчеркивал.

На летнем празднике Лейконика Адамский изображал всадника в татарском наряде. Это была веселая, балаганная память о страшном нашествии орды Чингисхана. Орда докатилась сюда и откатилась назад, чтобы двести тридцать лет оставаться в России, Там она оставила по себе совсем другую память.

На празднике Лейконика — веселого победителя ордынцев, надевшего доспехи поверженного татарина, Павел Кордин познакомился с двумя братьями-помещиками, прибывшими из России. Им было не до веселья. Ответственность за все, что было, есть и будет, темнила их глаза. Они смотрели на веселье, как на истязание. Тяжкий попрек наполнял их речи. Отчаянье перед легкомыслием человечества угнетало их. Звали их товарищ Вольдемар и товарищ Мишель.

Павел Кордин втолковывал Адамскому, почему русские такие отчаянные революционеры. Но Адамский был темен, он не читал ни Чернышевского, пи Михайловского. Он вообще не знал, что такое тяжесть вины перед народом. Адамский всякий раз вырастал, как Вий, грозясь пробить потолок своей неначитанной башкою. Он заламывал двухаршинные руки и орал:

— Вы сумасшедшие!

Тамбовские помещики подались в революционеры внезапно. Они были выпущены в Московском высшем техническом училище. Стажировались в Германии у Симменса. Занимались они прилежно, не ввязываясь ни в какие конспирации, когда все конспирировали, и ни в какие разочарования, когда все разочаровались в революции.

Но вдруг, на пороге своей инженерной жизни, братьев будто подменили. Они вдруг увидели то, среди чего жили всю жизнь: свое поместье, окруженное жалкой крестьянской землей. Инженерии была дана отставка. Вина перед народом оказалась очевидной, и необходимо было немедленно искупать ее.

В Моршанске служил исправником благообразный густовласый и чернобровый господин, которого звали Плеханов. Вся Русь стояла на исправниках. Но кто-то сказал братьям, что у моршанского исправника будто бы есть брат, как бы не близнец, который причастен еще к убиению государя императора, царя-освободителя. Брат чудом избежал тогда виселицы, скрывшись за границей, и теперь был главным социалистом. Тамбовские помещики ринулись его искать. Они положили себе кинуться в ноги главному социалисту, раскаиваясь в провинности перед народом. И Павел понимал, что они найдут Плеханова, если им хватит денег и если они не застрянут в соблазнительных европейских кабаках.

Братья спорили, как дрались, призывая в свидетели всю околицу. Главным предметом их спора был все тот же русский социализм. Товарищ Вольдемар считал разрушение общины благом, товарищ Мишель возражал исступленно, непримиримо:

— Если бы ты не был моим братом, я ни минуты не сомневался бы в том, что ты — адепт правительственного землеустройства!

Слово «адепт» было модным. Оно было обидным и требовало сатисфакции.

— Следи за своими выражениями! — требовал товарищ Вольдемар.

— Незачем следить за своими выражениями, когда не следят за своими действиями!..

Действий за братьями не было еще никаких.

Почему два инженера вместо того, чтобы заниматься своим делом, бесятся хлопським проблематом, Адамский не понимал. Он очень удивился, когда узнал, что и Павел Кордин еще гимназистом ринулся в крестьянский вопрос и что проблемат хлопський составляет главную заботу интеллигентов российских, о чем крестьяне даже не подозревают.

— Вы — великий артист! — кричал на Адамского старший помещик, товарищ Вольдемар. — Вы должны чувствовать кожей несправедливость!

Вольдемар кричал по-немецки, однако слово «несправедливость» произносил на революционном французском языке — л’энжюстис — произносил четко, внятно, придавая этому слову особенное значение.

Младший брат, товарищ Мишель, сопел и бычился. Он глядел на старшего с кровавой ненавистью выпуклыми детскими глазами с детскими ресницами.

— Это Каин и Авель, — испуганно говорил Адамский Павлу Кордину, когда они оставались вдвоем. — Нет! Это — два Каина! Я их боюсь…

Помещики отправились в Париж, к Плеханову, оставив пять белых бумажек с зеленоватым изображением Екатерины Второй.

Павел Кордин заявил Адамскому, что пенензы нужно отдать в Спуйню на политических узников. Адамский не возражал, но — только против двух бумажек. В результате длительного спора о чести и совести Спуйне отдали четыре купюры.

Но Адамского осенила новая выдумка:

— Павел! Мы можем зашибать немалые пенензы для нужд освободительного движения и оставлять себе приличную сдачу! Ты будешь наниматься шефом к русским карбонариям! Среди них попадаются богачи! Я только сейчас понял: кто же еще может испытывать вину перед хлопсьтвом, кроме снедаемых фальшивой панской совестью богачей?!

— Кшыштоф, — вздохнул Павел Кордин, — тебе этого никогда не понять…

— Я не так прост, Павел! Брат брата может обжулить, отбить кобету, подделать первородство — это так. Но убивать из-за Плеханова брат брата не должен, поверь мне. Над вами нет Бога, Павел, того самого Бога, который проклял Каина за его политическое убийство!

— Политическое? — удивился Павел Кордин.

— А какое? Каин убил Авеля из ревности! И не к какой-нибудь курве, что было бы естественно, а — к Богу, то есть к чему-то недостижимому! А это — политика! Революция! Нет, Павел, у нас никогда не будет революции! Мы — поляки!

Деньги, нажитые на тамбовских помещиках, были первыми и последними. Павел Кордин и сам ощутил толчок совести — нужно было ехать в Россию, навестить отца, возвращаться во Львов, становиться инженером и заняться делом. И еще он думал — вдруг снова увидит старшую барышню…

Ни он, ни Адамский не подозревали, что через полтора года судьба сведет их вновь и поднесет их фирме доход от эксплуатации диковатого кутаисского курфюрста, черт знает почему оказавшегося в Кракове…

Четвертого апреля в Сибири на реке Лене, на золотых приисках отряд ротмистра Трещенкова расстрелял толпу безоружных рабочих.

Расстрел этот потряс Россию. Двести семьдесят убитых, двести семьдесят раненых — все сначала, как будто январский Петербург и декабрьская Москва пятого года были лишь началом кровавого века сего. Министр внутренних дел Макаров объявил в Думе, чтобы все знали: так было, так будет.

Но если пятый год напугал огромную страну, то этот, двенадцатый, звал к мести. И месть эта разгоралась не только на мастеровых окраинах. Она горячила сердца в респектабельных квартирах, в адвокатских конторах, даже в кабинетах европейски настроенных промышленников:

— Нельзя же так, господа, право, нельзя-с…

Но министерство объявило, что собирается тщательно расследовать всю правду и покарать виновных.

В квартирах, в конторах, в кабинетах угомонились, возрадовались.

— Брешь в стене самодержавия пробита мускулистой рукой пролетария, — сказала Лидия Николаевна. — Чем нам ответит самодержавие первого мая, когда мы выведем весь Питер на улицы? Столыпинщина не сдается? Мы ее прикончим!

Берг не мог понять, почему госпожа революционерка так настойчиво приписывает ужасную расправу на приисках деятельности покойного Столыпина, который относился к Макарову, как считал Берг, весьма предубежденно.

— На моих заводах, — пытался убедить Лидию Николаевну и во всем потакавшую ей старшую дочь Берг, — насилие невозможно…

— Дело не в тебе, папа, — поясняла Юлия, — дело в самом капитализме!

В воскресенье, пятнадцатого апреля, Берг ехал по Невскому. Невский не выглядел ни нарядным, ни фланирующим, публики на нем было не меньше, чем в обыкновенные воскресные дни, может быть, даже больше, но публика эта тревожила — студенческие фуражки, картузы, шляпки курсисток, платки и — городовые, на всех углах, посреди проспекта множество городовых. Конный полувзвод проскакал, обогнав экипаж Берга возле торговых рядов. Выглянув вслед полувзводу, Семен Аркадьевич увидел на тротуаре небольшую толпу, а в толпе — Юлию. Кучер, должно быть, тоже узнал старшую барышню, но не обернулся, а только выпрямился, причмокнув на лошадей.

Дома Семен Аркадьевич заперся у себя, приказав подать обед в кабинет. Так он поступал всегда, когда занятия ограничивали его время. Сейчас он делал вид, что занимается. Он ждал Юлию, рисуя в воображении, как поступит, если она будет схвачена. Как же услать ее из накаляющегося новыми беспорядками Петербурга? Страшная Лидия Николаевна подчинила своей воле Юлию. Бедняжка? Как бы не так…

Семен Аркадьевич не включал электричества. Может быть, включить, чтобы прислуга ничего не подумала? А что должна подумать прислуга? Что за вздор? Какое ему дело, о чем подумает прислуга? Бергу показалось, что он и сам начинает прятаться, таиться. Отчего? Ради чего? Он почувствовал, как в горле раздувается гнев. Семен Аркадьевич резко, демонстративно повернул выключатель настольной лампы и вдруг услышал звонкий смех старшей дочери. Пришла! Раздувшийся было гнев так и не лопнул, сменившись вмиг бурной радостью. Берг взял себя в руки, спустился вниз.

— Папа! — бросилась к нему Юлия. — Поздравь меня! Я сегодня сказала речь! Я говорила о Ленском расстреле, и меня слушали!

Птичка усов взмахнула крылышками, Берг был счастлив, что видит дочь невредимой:

— Я очень сожалею, что не слышал твоей речи.

— А потом набежали городовые! А Лидуша заговорила со мною по-французски, и они не знали, что делать! Какие они глупые, папа! Лидуша сказала им, что я дочь французского посла!

— Это делает мне честь.

Весь апрель Берг испытывал несвойственную ему зависимость от страшной родственницы. Разумеется, странные визитеры являлись в особняк и раньше, но в эти дни Бергу все время казалось, что они готовятся к какой-то решительной акции.

Двадцать второго апреля Лидия Николаевна и Юлия были особенно возбуждены. Старшая дочь положила на письменный стол Семена Аркадьевича двойной листок. Он назывался «Правда», ежедневная рабочая газета. Берг просмотрел листок, в котором описывались демонстрации и стачки, вызванные ужасным Ленским расстрелом, прочел сообщение о том, что по не зависящим от издателя обстоятельствам продажа газеты по повышенной цене в пользу семей убитых ленских рабочих не может состояться, подумал о тупой беспросветной глупости правительства и увидел призыв собирать пожертвования. Он решил, что Юлия ждет от него, наконец, денег капитализма, на которых пот и кровь трудящихся. Берг позвонил. Вошел лакей Анисим, молчаливый и важный, как сенатор Горемыкин. Берг говорил своим слугам «вы», такая у него была энглезированная манера.

— Анисим, отнесите-ка это Юлии Семеновне, — сказал он, показав пальцем на конверт («Артур Берг и сыновья, металлические заводы»), в котором была сложена вчетверо рабочая газета и находились три бумажки с портретом императрицы Екатерины.

На Двенадцатой линии помещалась вполне респектабельная типография господина Гаевского. Берг, пожалуй, не удивился, если бы узнал, что ночью Юлия и ее горничная Анюта в узком проходе между стеной и сараем, обтирая спинами скверную штукатурку, принимают пачки прокламаций, которые им кидают через стенку.

Одна прокламация была подложена на стол Семена Аркадьевича: «Пусть нашими лозунгами будут Учредительное собрание, восьмичасовой рабочий день, конфискация помещечьих земель… Долой царское правительство! Да здравствует демократическая республика! Да здравствует социализм!»

Из всего сказанного в листовке Семен Аркадьевич видел резон только в восьмичасовом рабочем две, который рано или поздно придется установить в интересах производства. Насчет земель, правительства и социализма — он только вздыхал от ребячливой торопливости.

В среду, первого мая, полиция как дождалась — казаки гарцевали у Казанского собора, отмахивались на-гайками, не выпуская народ на Невский, загоняли в переулки, в проходные дворы.

Было похоже, толпа стремилась слиться на Невском в единый поток, казаки налетали, разгоняли, делили на кучки. Но, перебежав проспект, люди валом валили в Апраксин двор. Апраксины ряды торговали все-таки, несмотря на неспокойный день, невзирая на предупреждение власти. В рядах толокся народ — поди разбери, покупатели или так — зеваки. Вдруг полиция кинулась выбивать народ из лавок — отчего, неясно. Говорили, будто брызнул кумачовый плат, но тотчас сник, спрятался и — вслед за полицией по Садовой пролетели казаки наметом, свистя нагайками. Несколько барышень и мастеровых раздавали в толпе листовки, звали — товарищи, теснее ряды! Мы победим!

Казак с налету взвился на коне, резанул воздух плетью, и вдруг барышня какая-то хлопнула в казака выстрелом (откуда пистолет взялся в ручке):

— Не сметь, холоп!

Казак бросил плеть, качнулся в седле, но не упал. Конь его отскочил. На выстрел обернулись городовые, и проскакавшие было казаки повернули коней, двое даже влетели в галерею, но барышня как провалилась.

— Кто стрелял?

Городовые хватали всякого, выталкивали на улицу.

Приказчик, молодой, усики-бородка, брильянтиновый блеск раздвоенной прически, учтиво-галантно указывал, как пройти:

— Сударыня, сюда-с… Однако, сударыня, весьма, весьма… Извините, подвал-с…

Юлия не отвечала. Она раздувала ноздри не то от подвального запаха, не то от не покидающего ее гнева.

— Извольте, сударыня, извольте…

Юлия приходила в себя. Бочки, ящики, связки чего-то в полутьме — все это она видела впервые. Приказчик начал ее смешить своей напуганной учтивостью. Вдруг стало светлее.

— Сударыня, я попытаюсь извозчика… Благоволите ждать…

Адамский торчал над толпою, сияя очарованными синими глазами. Учтивые краковские носильщики двигались осторожно и легко, обвешанные саквояжами, вализками, шляпными коробками.

Поезд, не привезя ничего существенного, все еще отдувался.

Адамскому нравилась толпа. О пропитании размышлял Павел. Богатые гости не баловали старый Краков. Сюда не ездили тратить деньги. И наниматься в шефы было не к кому.

И вдруг Павел Кордин увидел в толпе человека, который мог представить интерес для фирмы «Адамский и компания».

Приезжий был невелик — если бы не борода и усы, свидетельствующие о зрелом возрасте, — совсем отрок. Одет он был в черную пару и клетчатый палетот с крылаткой. Сойдя на перрон, он осмотрелся — где выход — и пошел с толпою, слегка ковыляя, но не от тяжести баульчика, который и на вид был не тяжел, а от походки, от легкой косолапости.

Приезжий не обратил бы на себя внимание Павла Кордина, если бы не явно кавказский вид. Павел Кордин не сомневался, что это перезрелый сын горского князя, прибывший в Европу проматывать отцово наследство. Павел Кордин представлял себе это наследство в виде выручки от продажи овечьей шерсти или кислого кавказского вина.

— Это какой-нибудь тифлисский курфюрст, — пояснил Павел Кордин Адамскому. — Он, наверно, заблудился и приехал не в Париж, а в Вену, которая оказалась Краковом.

Павел Кордин направился к приезжему.

— Князь, — сказал Павел Кордин, снимая котелок, — покорнейше прошу извинить… Мне кажется, ваша светлость испытывает затруднение, и я сочту за честь…

Приезжий, не дослушав, брезгливо толкнул его плечом в локоть, выше не дотягивался, и пошел к выходу. Павел Кордин увидал вблизи рыжеватую жесткую бороду и следы оспы на желтом лице, заросшем почти до глаз, до пухлых нижних век.

— Князь, — сказал Павел Кордин, — я позволю себе…

Приезжий остановился, посмотрел на него странным взглядом — сонным и пронзительным. Глаза его были нагловаты, на правом нижнем веке темнела углубленная точечка. Он проговорил глухим нерусским голосом, как в анекдоте на кавказскую тему:

— Ты кто такой?

— Я студент, ваша светлость… Я знаю три языка и мог бы…

— Много говоришь, — перебил приезжий. — Закажи мне нумер.

— Хорошо, ваша светлость. Я поселю вас в Гранд-отеле, это недалеко… Электрическое освещение, центральное отопление, ванны оборудованы комфортабельно…

Павел Кордин легко цитировал рекламку Гранд-отеля.

Приезжий посмотрел на Павла Кордина, которому доходил едва до груди, и спросил дружелюбно:

— Дураков ищеш?.. Нумер… Без шику… Тут где-нибудь поселиш…

И неожиданно сунул свернутую бумажку:

— Разменяешь…

— Да, ваша светлость… Как прикажете вас записать? Я поселю вас в «Полонии», это рядом — на Баштовой улице… У Плант…

— Гогоберидзе… Князь Гогоберидзе из Кутаиси… Знаешь Кутаис?

Не ожидая ответа, приезжий направился к выходу, не оборачиваясь, будто Павла Кордина и не было, будто не ему он сунул сейчас новенькую бумажку с портретом Александра Третьего.

На площади курфюрст подошел к извозчику, взобрался в экипаж так, словно это был его собственный экипаж, извозчик обернулся, подумал, еще раз обернулся, и коняга пошла.

Адамский становился серьезным вмиг, неожиданно, по причине, неизвестной даже ему самому.

Когда они тут же, на двожце, собрались менять русскую четвертную на пенензы старика Франца, Адамский взял новенькую бумажку, похрустел ею и, рассматривая овальный портрет Александра Третьего, сказал:

— Ты думаешь, он — курфюрст?

Новенький, только что отпечатанный государственный кредитный билет почему-то смущал Павла Кордина.

— По-моему, — продолжал Адамский, разглядывая разводы на купюре, — он контрабандист. Если власти узнают — его выдадут этому благодушному бородачу.

— Бородач умер, — улыбнулся Павел Кордин, — ты — невежда. Сейчас правит его сын. У него — тоже борода, по — короче.

— Если так пойдет дальше, — предположил Адамский, — следующий ваш правитель побреется… Павел, отдай ему деньги, не связывайся с ним. Уверяю тебя, Павел! В этой истории замешана женщина!

— У тебя во всех историях замешана женщина!

— Слушай, Павел! — вмиг вдохновился Адамский. — Они перевозят настоящие брильянты, выдавая их за фальшивые! Чтоб не платить пшивозове! Но женщина, которую он потом убьет, выдаст их! Опытный чиновник не смотрит на брильянты, он смотрит в глаза кобеты, которая их носит! В них, в глазах — истина! Единственная истина, которую женщина не в состоянии скрыть! Вот увидишь — в следующий раз цельник не ошибется! Их схватят, и твой курфюрст отомстит выстрелом в затылок!

— Кому? Цельнику?

— Болван! Этой даме! Он контрабандист! На нем же написано, как на этой бумажке!

— Ты думаешь, она — фальшивая?

Адамский сказал тихо и серьезно:

— В том-то и дело, что — нет. Но она — слишком новая. Он знает, где лежат новые пенензы.

Купюру обменяли благополучно. Получили шестьдесят две потрепанные кроны и семьдесят три геллера серебром и медью. Две кроны и шестьдесят центувок Павел Кордин уплатил в «Полонии» за два дня проживания в ней князя Гогоберидзе из Кутаиса.

Но князь не появился ни к вечеру, ни вообще…

В начале четырнадцатого года на Васильевском появился благообразный господин в хорошей шубе и бобровой шапке пирожком. Он спросил мадемуазель Юлию Семеновну.

Швейцар, похожий, как и все швейцары хороших домов, на царя Александра Второго, раздел гостя, проводил в покои. Швейцар привык к посетителям старшей барышни. Будто в доме теперь главенствовала она, а не господин советник.

Гость был вальяжен, воспитан. Бергу показалось, что это и есть главный заводила, приказавший дочери вернуться в отчий дом. Звали гостя Лев Борисович. Берг не знал, о чем говорил этот гость с Юдифью. А между тем особняку на Васильевском предназначалось отныне быть вне подозрений. Откладывалось также и замужество, к которому склонял Зиновьев.

— Вы должны отойти от движения, — сказал Юлии Лев Борисович, — так теперь нужно.

— Может быть, мне уехать в Ниццу?

— Нет, этого делать не следует. Оставайтесь под каким-нибудь предлогом. Даже лучше, если все уедут. А вы займитесь чем-нибудь. Ну, скажем, изучайте математику. Или энтомологию. Вы любите жуков или бабочек?

— Терпеть не могу.

— Ну — ботаникой. И — никаких листовок.

Берг пытался завести разговор. Гость охотно говорил о Верхарне, Сезанне и Ван Гоге. Он пророчил Ван Гогу великое будущее. Но Берг все толкал гостя на разговор о социализме, которым увлекалась дочь. Гость вздохнул, давая понять, что не желает беседовать на эту тему. Но все же сказал:

— Я не могу принять это учение, оно мне представляется утопическим. Я покуда лишь размышляю над ним… Очень хорошо говорит господин Шеффле в своем сочинении «Квинтэссенция Социализма». Социализму приписывают постоянные разделы имуществ, в то время как он имеет в виду лишь собственность, имеющую значение орудия или средства производства. Социализму приписывают вещи, которых он сам чуждается. Возможно, это — плоское невежество, но весьма возможно, что это умышленное искажение, рассчитанное на возбуждение страстей. Такое отношение к вопросу грустно и опасно. Оно передает социализм в руки тех, кого прельщает не столько производство продукта, сколько распределение его. А между тем именно производство есть наиболее привлекательный аспект социализма.

Лев Борисович говорил кругло, ровно, как профессор, у кого на лекциях не спят. Но Юлия слушала его, пряча улыбку и стараясь смотреть широкими глазами восторженной курсистки.

Кто такой этот Шеффле? Наверно, какой-то вялый филистер — сколько их теперь!

— К счастью, — продолжал гость, — пропаганда карикатурным социализмом многих антикультурных учений, как, например, установление социалистического строя разом, во всем его объеме и при любых социальных условиях, пренебрежение к искусству, отвлеченной науке — суть только бессвязные пристройки к научному социализму. Социализм не отвечает за нелепости той или другой фракции социал-демократии, и самая целесообразная борьба с этими нелепостями — это распространение доктрин научного социализма…

Берг был в восторге. Может быть, это действительно — теория. Кстати, где теперь этот юноша Кордин?

— Ты ничего не знаешь о Павле Михайловиче? — спросил Берг, когда гость ушел.

— Он служит на Южном заводе у Евграфа Лукича.

— Да-да, это я знаю… Вы переписываетесь?

— Редко. А почему ты вдруг спросил? — Юлия покраснела до слез. Она вообразила вагон. Чувство, которое испытала она, было неясным, таинственным, незавершенным, она ощутила и сейчас отдаленную тоску. Берг сделал вид, что не замечает ее состояния:

— Он мне показался серьезным молодым человеком…

— Что же ты его не взял на службу? — вмиг пришла в себя Юлия.

— Возможно, это была моя ошибка.

Сергей Суровцев выпущен был поручиком досрочно, по настойчивым своим рапортам.

Находиться в тылу, даже в Академии Главного штаба, было невыносимо, когда шла война.

Десятого января он явился на Литейный, взбежал по размашистой пологой, кругом идущей лестнице на третий этаж и, замирая сердцем, надавил кнопку электрического звонка.

Дверь открыла не горничная Мавра, а сама Сонечка, открыла враз, будто нетерпеливо ждала за дверью.

Она была в темном платье взрослой, совсем взрослой дамы, в платье с большим вырезом, в котором слегка давали о себе знать тоненькие ключицы. Пушистая песцовая горжетка накинута была широко, на плечики, не прикрывая выреза платья. Смугловатое Сонечкино лицо показалось бледным, приоткрытые ожиданием, испугом, неведеньем, радостью губы чернели на бледном лице. Черные глаза, светились все тем же испугом и неведеньем, смотрели умоляюще.

— Со-неч-ка! — простонал Суровцев и, не владея собой, холодный, с мороза в шинели, закутанный башлыком, из-под которого по плечам высовывались золотые погоны, обнял ее.

Они стояли в прихожей молча. Сонечка иногда поднимала голову, смотрела в лицо и снова прижималась щекою к сукну, к холодной пуговице, которая заметно теплела.

— К-ха, — услышали они оба и пришли в себя, ощути действительность.

Статский советник Лев Ильич Малышев стоял в открытой двери своего кабинета — сероусый, с черными бровями и досадной лысиной, никак не идущей ни к усам, ни к бровям.

— Папа! — вскрикнула Сонечка и бросилась к нему.

Лев Ильич похлопал дочку по спине (по пушистому меху горжетки) и крикнул:

— Мавра!

Мавра выскочила вмиг — костистая, длиннорукая, в куцем передничке, всплеснула руками:

— Ой, батюшки! Сергей Михайлович, красавец наш, бравый офицер, а я-то! Ай, негодница!

И — распутывать башлык, расстегивать шинель, как раздевают малышей.

— Ну, — отстранил Сонечку статский советник, — вырвался на поле брани?

Сергей Суровцев, раздетый Маврой, щелкнул шпорами, кивнул, ткнувшись подбородком в горло, объявил:

— Поручик Суровцев, к вашим услугам.

— Ну, красавец, — любовался Лев Ильич, — ну хорош! Ну, шельмец!

И развел руки — челомкаться.

— Софья! Мавра! Ах ты, Боже мой! Что же мы стоим? Мавра! Водочки нам с господином поручиком! Пожалуйте в кабинет, ваше благородие! Ну — вылитый ты Михаил! Ах, не дожил… Софья! Вылитый полковник Суровцев! А! (Махнул рукой.) Откуда тебе знать! Мавра! Где барыня?

— Барыня с утра…

— Да знаю я, знаю! Софья! Ступай к себе!

— Папа, я не хочу к себе. Я хочу — с вами.

— С нами… Что же ты — водку с нами трескать станешь? Видел, Сергей Михайлович? Молодые барышни, а? С утра — водку! Вот времена пошли! Куда же тебя назначили?

В январе шестнадцатого года Англия потребовала в свое распоряжение весь русский каботажный флот, все перевозки. Она предложила — как бы не предписала — России тратить английские кредиты только в Англии и в Америке.

Особое совещание по обороне государства проглотило обидные условия главного союзника. Генерал Лукомский и тайный советник Веселаго из министерства торговли позолотили английскую пилюлю: это-де необходимо для объединения усилий против общего врага. По обыкновению взыграла фантазия — не может быть, чтобы благородная Великобритания преследовала корыстные цели за счет верной России. Тешились, принимая желаемое за сущее. Молодой лейтенант Романов, только что явившийся из Лондона, доложил мнение пребывающей там миссии адмирала Русина: не сомневайтесь, господа, в благородстве испытанного союзника. Советник Бинтковский из министерства иностранных дел тоже отвел подозрения об узко национальных выгодах англичан.

Угрюмый мрачный Родзянко усомнился в бескорыстии англичан.

В армии ввели два рыбных дня, мясной рацион уменьшили с трех четвертей до полуфунта, обывателям запретили под страхом кары продажу телятины — пусть растет, интендантам приказано солить кожу скота, съеденного на фронте. Арестантов сделали кожемяками, велено было пришивать старые голенища к новым головкам.

Эшелоны нехотя, лениво катились по разбитым, нечиненым рельсам, замирали в тупиках, пропадали — как не было, приходили к местам назначения обворованные. Воровство обуяло Россию — крали не только пищу и обмундирование, крали не только скот, лошадей, повозки, крали снарядные ящики, ружья, пушки, кокарды, погоны, крали все, что попадется, без дели, без корысти, без разума.

Все, что становилось казенным, государственным, правительственным, подлежало расхищению. Крали поставщики, приемщики, генералы, поручики, фельдфебели, начальники станций, казначеи, повара. Крали с живых, с мертвых, с пропавших без вести…

Россия крала сама у себя — простодушно, беззаботно, без оглядки, без уныния — как жила, как дышала…

Какой уж тут каботажный флот! Может, хоть под англичанами останется цел!..

Со злодейским убийством святого старца Государственная дума, всколыхнувшаяся было радостью, вдруг притихла, съежилась в ожидании. Да как не съежиться! Ну, нет более Распутина и что же? Хлеба прибавилось? Война лучше пошла? Мир предвидится?

Думские витии покоя не знают — даешь Дарданеллы! Верность союзникам! Уничтожить тевтонов! Зачем? Мира, мира бы с братцем Вильгельмом! Ну, посерчает братец Джордж, посерчает — отойдет. Замиримся — столкуемся. Так и старец советовал — мирись, папа, мирясь, мама…

Нету старца — война до победного конца! Ненавистные высоколобые мудрецы громыхали с думского амвона, кусались, лаялись — отомстим за поруганное Отечество!

Лютый мороз навалился на русскую землю. В лазаретах обмороженных более, чем раненых. Не гнев ли Божий?

И — хвосты по студеному Петрограду, хвосты. Закутанные в старье бабы с кошелками, голодный пар изо ртов. Россия замерзла неподвижно, несдвигаемо. Говорили — в Семипалатинске гниет четыре тысячи пудов мяса, а Питер голодает — нечем привезти.

Не потворствует ли православный Бог лютеранам? Неужели допустит истребление русской земли? И — как в насмешку — кайзер объявлен кандидатом для Нобелевской премии мира! Миротворец… А может, и он замирился бы? Ведь и ему не сладко! Освирепевшая царица слышать не хотела про Государственную думу — змеиное гнездо Пуришкевичей и Милюковых! И старец завещал — разгони сей вертеп…

Князь Николай Дмитриевич Голицын сделан председателем совета министров тотчас по мученической смерти старца. И сделан царицею! Для чего? Ведь не хотела же, не хотела насмешника, ромалитика! К руке наклонялся— разогнуться силы нет! Зачем князя? Не он ли дерзостно вручил государю мерзкую записку о положении дел в Империи, сочиненную злобными мафусаилами в доме Римского-Корсакова? Предан без лести? А не столкуется ли с Родзянкой?

Тяжелый январь протянулся настороженной тишиною. Замерли на позициях генералы. Дымили, пыхтели изо всех последних сил заводы, трудясь над военным заказом. Опостылел военный заказ. Надо мириться, будет.

У князя Голицына в столе — царский указ, с подписью, готовый, только число проставить — распустить Государственную думу! А на какой срок — судите сами, Николай Дмитриевич. Государь в Могилеве, в ставке, вам здесь виднее.

А всех виднее генералу Хабалову. Дума его не касалась, тревожили его дезертиры. Кишит Петроградский военный округ дезертирами. В гарнизоне прокламации — долой войну! В прокламациях — долой самодержавие, в Думе же требуют ответственного министерства. Стало быть, и там — долой самодержавие? Но как же тогда — Дума за войну, прокламации — против?

Генерал-лейтенант Хабалов не хотел крови. Он хотел увещевать, пока было терпение. Прокламации вызывали в нем уважение — не сутью, разумеется, Боже упаси! А самим своим существованием. Ведь читают! Ведь если толково сочинить, можно навести порядок в расколыхавшемся Питере! Сергей Семенович Хабалов диктовал адьютанту сам, не доверяя штабным писарям. И, диктуя, сам себя распалял, не сдерживался, угрожал решительными мерами, сулил применить оружие против беспорядков и скоплений.

Адъютант записывал, пряча усмешку. Сергей Семенович будто не видел, отворачивался. Откуда им, молодым, знать, что власть если не устрашит, ее и слушать не станут?

Что же с державою, вразуми, Господи…

Ульянов ходил по небольшой комнате, натыкаясь на кушетку, на столик, на кресло, на стул, где сидела Юдифь, ожидая, что он скажет, и готовая стучать на ремингтоне.

Четыре дня назад, на мосту, когда он ехал с митинга, в него стреляли. Товарищ Фриц Платтен пригнул его голову, получив пулю в палец. В Смольном Ульянов весело рассказывал:

— Нас признали хотя бы тем, что в нас уже стреляют!..

Сейчас он не был похож на себя. Юдифь пыталась поймать его взгляд, ждала, хоть слова.

Но Ульянов молчал. Лицо его выражало неясное настороженное отсутствие. Предметы, на которые он натыкался, не вызывали его раздражения, а, должно быть, лишь удивляли его. Наткнувшись в который раз на столик, он бессмысленно осмотрел, на что наткнулся, замер, пнул круглоносым башмаком гнутую ножку, вынул руки из брюк, сунул под пиджак и резко повернулся. Юдифь встретилась с ним взглядом и опустила глаза: Ульянов ничего не видел.

Он метался так уже целый час, приехав на автомобиле из Таврического. Почему он уехал оттуда, Юдифь не понимала и не решалась спросить.

Возле двери на скрипучем венском стуле сидел пожилой усатый красногвардеец — в черном поношенном пальто, перевязанном, как кушаком, пулеметной лентой. Он сидел сгорбившись, поставив между колен поблескивающую маслянистой желтизною винтовку с длинным синим штыком, и внимательно рассматривал незажженную козью ножку, свернутую из газетного клочка.

Дверь открывалась, красногвардеец поднимал голому, смотрел — кто открыл, махал несильно рукою. Потом встал и вышел.

Ульянов не видел ничего. Почему же он уехал из Таврического? Кого он оставил в Учредительном собрании?

Было уже пять часов утра.

Юдифь различала шаги за дверью и приглушенные голоса. Коридор шумел не так, как прежде, — тише и настороженнее.

И вдруг Ульянов замер, подняв голову, прислушиваясь к потолку.

— Идут, — сказал он, и лицо его осмыслялось, он увидел Юдифь. — Ну, библейская барышня, что скажете?

Спросил он странно, без веселья, все с той же настороженностью. Юдифь не ответила. В коридоре загремели шаги многих ног, загудели голоса. Ульянов метнулся было к двери, но, когда дверь вмиг открылась, от ступил, медленно заводя руки за спину. Юдифь вскочила,

В дверь, толкаясь и торопясь, ввалилось человек десять в бушлатах, в кожаных куртках, в пальто — сразу стало тесно. Подвойский снял военный картуз:

— Владимир Ильич!

Ульянов не ответил. Он стоял, поджавшись, и смотрел настороженно, будто пытался без слов понять — с чем пришли, что скажут. Его настороженность вмиг передалась всем.

— Владимир Ильич, — неуверенно повторил Подвойский, как бы пытаясь успокоить, — все как по писаному…

Ульянов метнулся к нему, схватил за оба рукава:

— Ну?!

Подвойский растерянно оглянулся на открытую дверь, негромко позвал:

— Яков Михайлович!

Небольшой Свердлов, сверкая очками и новой черной скрипящей кожей, бросился через всех к Ульянову, расставив руки, объявляя хрипло, басовито, беззаботно:

— Учредительное собрание приказало долго жить!

И — обнял Ульянова. Ульянов оттолкнул его:

— Ну?! Рассказывайте!

— Вот! — радостно крикнул Свердлов и выхватил из толпы здоровенного матроса, обвязанного крест-накрест пулеметными лентами, — Товарищ Железняков! Поставьте в известность о случившемся товарища Председателя Совета Народных Комиссаров!

Матрос неуверенно шагнул поближе, посмотрел на Ульянова по-журавлиному, сказал густым, простуженным голосом:

— Ставлю в известность… Товарищ Раскольников приказал терпеть, пока выговорятся… Надоело нам их слушать, товарищ Ленин… Караул устал… Ну, вышли мы, винта показали… Ну, они и драла…

Свердлов подбодрил матроса, хлопнул по бушлату, пробасил:

— Уступили силе! Парламентарный вздор!

Ульянов улыбнулся как-то странно — не на смех, не на плач. Он не хохотнул, а всхлипнул, налившись вдруг кирпичной напряженностью.

— Так и разошлись? — переспросил он Железнякова.

— Так и разошлись, — повторил матрос, вздохнув и молодцевато выставив ногу в тяжелом флотском башмаке.

— Непостижимо, — всхлипнул Ульянов, улыбаясь странной улыбкой, — значит, вот так — взяли и разошлись?

Железняков молчал, переменив ногу.

— Разбежались, — неожиданно вскрикнул Ульянов так высоко и пронзительно, что Железняков вытянул шею.

— Разбежались! Разбежались! — повторил Ульянов и вдруг, поспешно схватившись руками за голову, захохотал. Он хохотал не стреляющим своим смехом, а неведомым доселе всхлипыванием, кашляя, заливаясь, лишая себя дыхания и все время держась за голову, будто опасаясь, что она оторвется от хохота, внезапно сотрясшего его изнутри.

Басовито загромыхал смехом Свердлов. Он смеялся не от веселья, а как бы в поддержку. Невеселый смех этот отпускал напряженность, в комнате задвигались, задышали, стали пробовать — кто звонко, кто покашливая, — пробовать развеселиться, подбодрить себя, глядя, как хохочет Ульянов.

Ощущение того, что — надо смеяться, надо, взвинтило всех.

Теперь уже все кричали, стараясь достичь веселья:

— Уступили!

— Караул устал!

— Чернов было драться полез!

— Вся власть Учредительному собранию!

— Царствие небесное во веки веков!

Смеялись дружно, закидывая бородки, маша руками, хлопая Железнякова по широченным плечам, крутясь на каблуках, не находя себе места от веселого счастья, толкаясь локтями, пихаясь ладонями.

Над головами из открытой двери плыл из коридора смелый густой махорочный дым.

— Нет больше Учредительного!

— И не будет!

Железнякова лупили, как именинника. Матрос стоил, молчал, переминаясь с ноги на ногу, и ухмылялся, веселясь про себя.

А Ульянов закатывался хохотом. Не опуская голому, он наклонялся вперед, заваливался назад, чудом сохраняя равновесие. Смех его не был заразительным, он не веселил, а пугал. Подвойский, должно быть, опасаясь, что он упадет, бросился к нему, но Ульянов, исходя всхлипывающим кашлем, оттолкнул Подвойского локтем, сжимая голову в ладошках.

— Раз-бе… Ох!.. Раз-бе… Ох!..

Он не мог выговорить слова, ему не хватало воздуха, кирпичный налив потемнел удушливой синевой, растопыренные пальцы белели на висках. Он уже не закидывался, не наклонялся, он шатался — вот-вот свалится, и то, что он сжимал руками свою голову, придавало всем страху: в таком положении нельзя уравновеситься. Голова Юдифи закружилась, она безотчетно схватилась за чей-то черный рукав, чтоб не упасть. Матрос стоял каменно, недоуменно.

— Воды! — закричал Подвойский. — Врача!

Ульянов всхлипнул гортанно, давясь и отняв руки, рухнул на кушетку.

— Раз-бе… Ох!.. — обессиленно выдыхал Ульянов, корчась, хватая воздух ртом, руками, ворочаясь головой. Слезы катились по его налитому красным лицу, на котором светлела еще короткая, похожая пока на длинную щетинку, новая, обритая со щек бородка.

К нему проталкивался высокий человек в глухом френче. Ульянов вдруг вскочил, сел на кушетку и закричал с детской испуганной радостью:

— Теперь держитесь! Теперь нас всех непременно повесят на фонарях!..

И снова завалил голову, хохоча.

Человек в земгусарском френче опасливо схватил его руку — щупать пульс…

Ходоков было пятеро.

Юдифь подняла голову, встала:

— Входите, товарищи, садитесь… Что у вас?

Трое были в тужурках, перешитых из шинелей, один в меховом черном пальто со стершимся выдровым воротником. Пятый, робко вошедший последним, — в комсоставской шинели с разговорами. Шапки они держали в руках.

— Мы к товарищу Ленину, — глухо сказал тот, кто в пальто, — вот, извольте…

Он осмотрелся, увидел стул, положил на него старую — ведерком — потертую шапку и осторожно извлек из бокового кармана синий конверт.

Юдифь взяла конверт, подняла клапан, сверкнувший сухим клеем, вынула бумагу, развернула, стала читать разборчивый склоненный вправо уважительный почерк. Прочла, сказала:

— Хорошо. Подождите, товарищи. Я скажу Владимиру Ильичу.

И шагнула к черной кожаной двери.

Ходоки удовлетворенно переглянулись, опустились на гнутые стулья, стараясь не скрипнуть.

Ульянов сидел за столом и бойко писал, прикрыв лоб небольшой растопыренной ладонью. Бювар, на котором он писал, был слегка сдвинут, свет из-под зеленого абажура ярко желтил пишущую руку, бросал на бювар беспокойную тень.

Юдифь остановилась, тихо затворив дверь.

— Что? — спросил Ульянов, не поднимая головы.

— Прошение.

— О чем?

— О повышении жалованья.

Ульянов выпустил ручку (капнула чернилами на бювар), отмял ото лба левую кисть и стал быстро осматривать стол, будто что-то искал. И вдруг поднял голову:

— Кто их прислал? Кто им дал пропуск?

— Не знаю.

— Хороша, нечего сказать! — дернул головой Ульянов. — Выясните и доложите… Оставьте бумагу… Я сам к ним выйду. Пусть ждут!

Ходоки сидели рядышком вдоль стены, молчаливо, стараясь не смотреть друг на друга. Шапки они держали на коленях. Они сидели как-то по-детски. Школярские позы их показались Юдифи смешными. Она насупила брови:

— Товарищ Ленин выйдет к вам, товарищи.

Ходоки вздохнули и снова выпрямились, пряча на лицах удовлетворение.

Дверь открылась.

Ульянов вышел резко, зло. Правый кулак он упер в бок, в жилетку, откинув полу пиджачка. В левой руке держал бумагу. Ходоки поднялись, сжимая шапки.

— Кто это писал? — приподнял бумагу Ленин.

Они замялись, удовлетворение сползало с их лиц. Тот, что в пальто, сказал негромко:

— По поручению товарищей — я.

Ульянов сощурился, не отнимая кулака, не опуская бумаги, осмотрел его бегло от лица до старых ботинок с латкой на левом. Новыми на этом человеке были только синие диагоналевые брюки, видневшиеся из-под длинного пальто.

— Я так и думал, — сказал Ульянов, резко протянув ему бумагу, — возьмите! Сколько паровозов вы сделали за месяц?

— Один, — угрюмо ответил человек, принимая бумагу и не зная, что с ней делать. Бритое лицо его покраснело, как у подростка, застигнутого врасплох.

— Один! — вскрикнул Ульянов. — Прекрасно! А прежде сколько вы их делали? До революции?

— Семь, — бормотал человек в пальто, опустив седоватую с висков голову.

— Семь! — кинул в него левым указательным пальцем Ульянов и сунул правую руку в брючный карман, — Семь! Капиталистам — семь, советской власти — один!

— Так ведь, Владимир Ильич, — начал было человек в пальто, но Ульянов перебил его:

— Так пролетариату не служат!

И, сунув в карман брюк левую руку, добавил, отвернувшись:

— Уходите…

Ходоки стояли, опустив головы, и, только когда затворилась черная дверь, тот, кто в шинели, сказал:

— Наша власть, а мы — торгуемся…

— Не заработали, стало быть, — сказал усатый в тужурке, — зря вы нас подбивали…

— Да поймите! — очнулся тот, кто в пальто. — Это наше право!..

— Чего тут понимать… Республика у него — вона какая… А мы… Э-эх… Меньшевик вы были и есть.

Они вышли, толпясь в двери, как бы торопясь освободить от себя комнату. Юдифь посмотрела на их послушные спины, потянула было руку к телефону, чтобы спросить в комендатуре, кто им выписал пропуск. Но вдруг отдернула руку, насмешливо глянув на черную дверь. «Обойдется», — подумала она.

Ни одна кампания Наполеона не была столь стремительна, как походы Польской войны.

Маленькие городки, державшиеся в пятнадцатом году по нескольку месяцев против Гинденбурга и Людендорфа, теперь переходили из рук в руки по три раза на дню. Наблюдательная лондонская газета «Таймс» отмечала при этом крайне малый коэффициент кровопролития.

Пять лет назад русские чудо-богатыри на плечах неприятеля врывались в польские деревни и отпаивали молочком младенцев, коим вылощенные прусские лейтенанты в моноклях и коварные немецкие сестры милосердия выкалывали голубые славянские глаза. Пять лет назад поляков спасали от тевтона. Так писали тогдашние газеты.

Однако новая словесность, классовая, марксистская, прояснила сознание, и, подобно тому, как газеты пятнадцатого года считали, что вся германская армия состоит сплошь из улан и гусар смерти, — теперь, когда никакой германской армии уже не было, газеты объявили польских жолнежей и хлопов сплошь белополяками и буржуями, переводя стародавнюю славянскую распрю и справедливую освободительную войну.

Поляков теперь били как поляков, как принято было веками — делить, покорять, сибирить змеиное логово на краю Руси.

«Довлеет дневи злоба его».

Новая словесность гремела со страниц, и музы перекрикивали орудия. Радек с Дзержинским клялись новыми, справедливыми интернациональными словами отстоять святую Русь от ляхов и присовокупить заблудших хохлов.

Музы не молчали, музы трубили в фанфары — даешь Варшаву, дай Берлин, мы врезались в Крым!

Но генерал Слащов высадил из Крыма на север десант, взял Родионовку, Новоалексеевку, Чаплинку. Генерал воевал с музыкой. Его трубачи гремели марш лейб-гвардии Измайловского полка. Тринадцатая армия красного командира Геккера, сорок шестой стрелковый полк, восьмая кавалерийская дивизия отошли на Каховку. Слащов захватил три бронепоезда и взял Мелитополь. На мариупольском направлении плясали донцы, к Пологам рвался Второй Крымский корпус белых, Первый Добровольческий корпус шел на Херсон.

Товарищ Жлоба ринулся было отбивать Таврию, но вернулся побитый, потеряв пять тысяч коней и оставив в плену свое войско.

Крестьянские восстания загорались на правом берегу Днепра — против москалей, против ляхов, против гайдамаков, против кого попало, только — дайте дыхать мужику!

Врангель нашел момент показаться сильным: он желал мира, черт с ней, с Россией. Да владеет каждый тем, чем владеет, и — шабаш!

Врангель висел камнем на быстрых ногах большевиков.

Испытанный выход из неразрешимой свары — каждый да владеет, чем владеет, — мерещился не одному Врангелю. Поляки, нежданно-негаданно приблизившиеся к своей государственности и почти что — од Можа до Можа, тоже надеялись на этот выход. Двенадцатого июня Керзон не выдержал нейтралитета, стукнул по столу великобританским ультиматумом: прекратить русско-польскую войну, установить рубеж по естественной этнической границе! А иначе — плохо будет! Поляки взбодрились, предложили переговоры в надежде отодвинуть эту неясную этническую границу подальше на восток. Но большевиков стук из Лондона не напугал.

Двадцать второго августа, в Минске, товарищ Данишевский на заседании мирных делегаций предъявил польской стороне свой ультиматум, изложенный товарищем Каменевым: польская буржуазия разоружается, польская буржуазия гарантирует, польская буржуазия обязуется…

Ультиматум был учтиво выслушан в прохладном помещении и запит настоящим виши, доставленным из Франции через уже не существующую, поверженную Версальским договором Германскую империю. А назавтра поляки за тем же виши хладно заговорили с москалями о границах тысяча семьсот семьдесят второго года…

Поляки тянули. За ними лежала побежденная Германия. Западные границы Речи Посполитой были обеспечены. Немецкие офицеры — возможно, лейтенанты в моноклях, может быть, даже уланы и гусары смерти, — горя бесплодной жаждой мщения к французам и англичанам, рванулись кто куда — к Троцкому в большевики, к эмиру Фейсалю в младосирийцы, к Мустафе Кемаль-паше в турецкие националисты.

Богатая правящая Россия бежала из России в хохлы, в ляхи, к черту на рога, грозясь кулаками. Кулаки были как бы голые — без перстней, спрятанных от дурного глаза.

Полякам было с чего тянуть. Французские пушки ехали к Варшаве на немецких платформах. Врангель висел на большевиках. Добровольческая армия еще стреляла.

Но причины, спасшие Добровольческую армию в восемнадцатом году, теперь губили ее. Возмутившееся два года назад мерами совдепов против кулацкого элемента, против мелкобуржуазной стихии, справное казачество ринулось было к Деникину защищать свою землю. Разбогатев под его началом, перегнав на Дон, на Кубань реквизированные табуны, стада, вагоны с добром, Добровольческая армия желала — по домам. Надежда господ офицеров на Учредительное собрание, избранное по желанной четыреххвостке, — прямые, всеобщие, равные, тайные выборы — выгорела в пожарах, в экзекуциях, в самогоне. Приблизительная общность политических взглядов армии Деникина — Врангеля столкнулась с монолитом красного единомыслия.

Свиты его величества генерал-адъютант Брусилов, по стерпев обид, наносимых белогвардейцами коммунистическому идеалу, призвал еще не прозревших господ офицеров под красное знамя — сбивать польский гонор Красные, растоптавшие православие, самодержавие в народность, оказались более русскими, чем белые. Красные, сами того не ведая, простодушно осуществляли православную, самодержавную, народную мечту Каткова о политически единой Руси — без буржуев, без партий, без наций, без ничего, кроме справедливости.

Четверть века высокоумной тяжбы с самодержавием достигли результата.

Русские интеллигенты — преемники вечной неизъяснимой вины перед народом, — наголодавшись, набегавшись, намучившись, нахлебавшись страстей, наконец, прозрели, приняли муки свои сладостно, по-православному, как расплату за долги. Они со слезами раскаянья признали простецкий резон меньшого брата — забитого веками, запоротого до усмерти и воспрявшего духом: бей буржуев! Политическое настроение изумленной, развороченной, устрашенной и устрашающей, запуганной и озлившейся России было едино: расправа добра со злом, державный самосуд.

Максим Горький, еще два года назад казнивший большевиков на огненных страницах своей «Новой жизни», наконец, объявил Ленина, Дзержинского и Лациса мучениками террора. Он сочувствовал им, он склонялся перед ними, он поклялся, что совесть никогда не позволит ему судить их.

Беспощадным неистовством сколачивала новая власть расползающуюся Россию, загоняла в разряды, отсекала лишнее.

Смертельно уставшая от войны Европа прибиралась в своих маленьких странах. Жечь Посполита од Можа до Можа складывалась не победой — усталостью. Французы утешали себя тем, что Ленин, как Наполеон, угадал, чего хочет народ. Им льстило, что московский диктатор не чужд фантазиям Робеспьера. Англичане самодовольно вспоминали Утопию. Немцы гордились проницательностью Маркса.

Дело уже было не в профессионализме генерала Вегана, отбившего большевиков от Варшавы, и не в том, что советским экспертом состоял бывший царский военный министр генерал от инфантерии Поливанов. Дело было уже не во Врангеле и не в Слащове.

Дело было в том, что Европа хотела спать, а чека только начинала бодрствовать.

Шахматная партия, предлагаемая людьми в довоенных фраках, была обречена: красные играли бильярдным кием. Красный монолит был несокрушим.

В Колонном зале Дворянского собрания, в открытом гробу, на высокой черной подушке, подпиравшей главу так, что борода вминалась в грудь, лежал князь Кропоткин.

Лежал он в похоронном полумраке, и у ног его к покрытому черным сукном постаменту прислонился круглый хвойный венок, обернутый шелковой лентой. От Ленина.

Венков было много, но именно этот бросался в глаза, должно быть тем, что был он прислан вождем пролетарской революции главному анархисту.

Люди шли мимо гроба, смотрели на венок, на угрюмых чекистов, на холеный, будто уснувший, никак не покойницкий лик красивого старика. Веки князя не были затянуты смертью, а как бы смежены в отдохновении. Он лежал вальяжно, барственно, словно даже и не в гробу, и длинные пальцы его, сложенные на животе последним сложением, как будто готовы были разняться.

Но князь лежал крепко, навеки, и венок у постамента был при нем, как печать.

Разный народ тянулся с Дмитровки, с Охотного ряда — кто знал, кого хоронят, кто и не слыхивал, а кто и удивлялся — к чему бы это большевикам хоронить князя под кумачовыми своими хоругвями.

Вечером с Садовой на Долгоруковскую обособленно поворачивала толпа небритых, зеленолицых людей — все больше мужчин. Толпа шла по заледеневшей мостовой тяжело, угрюмо, плотно и несла перед собою черный флаг. Флаг висел печально, как неживой, по безветренному морозцу.

Пар изо ртов клубился над шествием. Не поднимая голов в картузах, в малахаях, в инженерских фуражках, в пуховых платках, толпа хрипловато гудела не по-походному, не в ногу, а как придется:

Песня звучала неровно, нестройно, но упрямо и не-перебиваемо. Ноги скользили, хрустели обтаявшим за день и подмерзшим ледком возле черных бревенчатых домов, осевших на каменных подклетях.

Мало кто замечал, что все флаги в этот день были красные с черными бантами, флаг же перед толпою был черный с бантом красным.

Это возвращались с Новодевичьего назад в Бутырки анархисты, выпущенные чекою под честное слово на день, с утра до вечера, ради последнего прощания с великим своим вождем…

Евграф Лукич добрался с сильной бумагой до губернского города — посмотреть, что к чему, как обещался, в Москве.

Остановился он в гостинице «Версаль». Так она называлась в мирное время, так же и сейчас.

При гостинице имелся трактир. Евграф Лукич вошел в помещение надымленное, разящее жареным, гремящее музыкой и пением артистов. Состояние едоков было такое, будто назавтра намечался конец света и надо было доесть-допить поскорее.

Среди едоков он узнал подрядчика своего, сапожного торговца Гурьянова, который был пьян вдребезги в по-пьяному подпевал артистам.

Прикормленные, подрумяненные, повеселевшие после голодухи лицедеи разили контру, распаляя безумство, будоража ярость. Дурачились, измывались над Россией, ликовали от того, что топчут повергнутый старый режим. Все взяла на службу новая власть — и кривляние, и чечетку, и злорадство скоморохов.

Гурьянов — красный от выпитого и съеденного, подпевал артисту истово, как диакону на обедне:

«Неужто и ему — мировая революция позарез? — думал Евграф Лукич. — Очень может быть».

И так понимал Евграф Лукич, что не будет уж покоя бедняге: заставят-таки его записаться в партийные.

В трактире, где казалось бы — ешь, пей, на девок смотри, цыганок слушай, все одно — митинг. Все одно — агитация. Да ведь какая — въедливая, в рифму, с припевом. Испокон веку тянулся русский грамотей учить уму-разуму, а гут как дорвался. И все у него недотепы, и все у него — дураки, и все у него — злодеи, а буржуи всех хуже.

«Символам молимся, символам ужасаемся, — думал Евграф Лукич, — было, есть и будет».

Неужто ничего не было в России? Бог был — дурачили его, но ведь был!

А на подмостках дива уже задирала пышную черную кружевную юбку ногою — белой и жирной, как вареный индюшачий полоток:

— Джон Грей всегда таков! — подтвердил Гурьянов. — Человек! Зеленую ленту!