2. Семейный календарь, или Жизнь от конца до начала <image l:href="#i

Часть вторая Сторож брату своему

Двадцать четвертый год 1

Отец Дементий потерял приход. Иногда его звали тайно крестить, и он являлся в партикулярном платье.

Комсомольцы, проходя мимо его двора, обязательно отмачивали какую-нибудь штуку — весело им было дразнить отца Дементия.

Отец Дементий постарел и все больше читал.

Числился он теперь в селе как безлошадный единоличник без земли, что, казалось бы, сближало его с бедняцким сословием. Но, конечно, никто его бедняком не почитал, поскольку был он служителем культа; много лет отравлял народ опиумом религии, что ставило его в сословие эксплуататорское. Тем более при попадье, когда она была жива, обязательно кто-нибудь жил под видом родственницы, а на самом деле — в батрачках.

Одно время отец Дементий прекратил всякие службы — то ли со страху, то ли от того, что подрастала Катенька и ей уже кричали в лицо, что она — поповна, попова дочка. В школу ее не брали, поскольку школа была трудовая — так и называлась: трудовая школа — и в ней не было места детям нетрудовых элементов.

Впрочем, в Константиновне была школа, куда принимали и детей лишенцев, но до Константиновки — восемнадцать верст.

Катенька жила в Константиновне у Горпиненок — дальних родичей отца Дементия. Взяли ее от жалости, по христианству, поскольку отец Дементий вдовел уже восемь лет.

Горпиненки в Бога не верили, но все большие христианские праздники отмечали. В красном углу у них висела икона Божьей Матери с младенцем, в медном окладе, и медная же лампадка перед нею. На всякий случай. Когда в доме кто-нибудь хворал, Мария Романовна лампадку зажигала, и хворь со временем проходила. Впрочем, Горпиненко утверждал, что тут причина не в Пречистой деве, а в крепкой казацкой породе, но жене не перечил.

Катенька за стол и угол крутилась по хозяйству, работы не избегая, за что Мария Романовна ее ценила и держала как свою. Тем более она была сироткой.

Когда Катенька поселилась в Константиновне, отец Дементий вдруг почувствовал, что страх его прошел.

Он жил одиноко, как на погосте, читал свои книжки, которых у него было немало, возился в хозяйстве и сам доил корову. По этому поводу комсомольцы придумали, запевку:

Раньше я народ дурил — Господи помилуй, А теперь дою корову — Господи помилуй!

И смеялись звонко, потому что это действительно смешно, когда поп доит корову, как баба. Даже они хотели чего-нибудь такого подсыпать корове, чтобы она брыкнула старика во время доения. Но, поговорив, так и не исполнили.

В общественное стадо поповскую корову не брали, как не принадлежащую к новой жизни. Отец Дементий нас ее сам под железнодорожной насыпью. Хлопчики, бывало, ходили смотреть, как старик сидит на камне, читает, а рядом щиплет траву его корова.

— Батюшка! — кричали они. — Ангел прилетел!

Отец Дементий не откликался, это злило их, и они кидали чем попало в корову.

Отец Дементий поднимал голову и говорил тихо:

— Зачем вы, детки, мучаете скотину?

И тогда хлопчики снимали картузы.

Он их всех знал. Всех их крестил. И заводилу крестил — конопатого Петьку с пуговичным носом. Заводила снимал картуз последним, нехотя, и кричал дерзко:

— А чего она пасется на народной земле? Земля теперь народная!

— Да, да, — печально улыбался отец Дементий.

— Теперь все народное! — злил себя Петька,

— Да, да…

Петьке уже было лет четырнадцать, глаза его горели неугасимо и злобно. Отец Дементий смотрел на него и думал, что не крещением достигается доброта человеческая, нет, не крещением. А чем же? Этого он и сам не знал.

Петька вызывал его интерес, он даже ловил себя на том, что следит за мальчиком. Мальчик был смышленый, должно быть, хорошо учился в своей трудовой школе, потому что говорил бойко, звонко, и хлопчики его слушались беспрекословно. Его как бы распирало изнутри — он либо бегал, либо командовал, а если оставался в одиночестве — рубил палкой бурьян, злобно крякая и крича не то песни, не то стихи, неведомые отцу Дементию, омрачающие душу какой-то беспощадной бессмыслицей:

— Довольно жить законом! Довольно жить законом! Довольно жить законом!

И рубил, рубил, рубил палкой бурьян, как будто отсекал головы ненавистного врага.

Когда Катенька приходила домой из Константиновки, страх возвращался к отцу Дементию — как бы ее не обидели. Он смотрел на нее виновато, как будто сам он был причиной ее беды. Однажды он попытался заговорить с ней:

— Я, Катенька, уже не служу… Бога, наверно, нет, Катенька, вот я и не служу… А раньше Он был — вот я и служил…

— И раньше не было!

— Да, да… Не было…

Он не умел выражать своих мыслей. Он умел только думать про себя. И он думал, что он — лишенец, а дочка молоденькая и вся жизнь перед нею, а жизнь эта совсем неведомая, и, может быть, прав отрок, крича свою бессмыслицу. Может быть, он, отец Дементий, действительно лишний, коему предназначено убраться — куда же убраться? В тартарары, в геенну огненную — лишь бы исчезнуть из этого видимого мира, в котором он восседает, доит корову, читает книжки и пахтает масло, чтобы продать на станции и купить хлеба. Надо слезть, чтобы не мешать дочери думать о том, что Бога и раньше не было. Он тревожно вглядывался в розовое полное личико Катеньки, стараясь понять, станет ли и она, подобно Петьке, рубить палкой репяхи, исходя ожесточением и бессмысленным криком, в котором все же был зловещий смысл.

Но отроковица была смирна. Она возражала отцу без злобы. «Пусть нет Бога и не было, — думал отец Дементий, — лишь бы не злобилась».

Она уже достигла естества, это отец Дементий заметил, однако спросить постеснялся, думая, как же будет дальше — возьмет ли кто замуж дочку лишенца, за которой ни приданого, ни рабоче-крестьянского происхождения.

Петька, увидав Катеньку, покраснел и вдруг завопил:

— Поповна — попова дочь! Поповна — попова дочь!

— Дурень! — сказала Катенька и покраснела до слез.

Мюнхенцы все еще обсуждали в пивных этот пьяный дебош на Одеонплац. Они не то чтобы поддерживали его — отнюдь, но они хвастали им, как хвастает хозяин постоялого двора тем, что разыскиваемый конокрад ночевал в последний раз именно в его заведении.

Смерть Ленина также обсуждалась в мюнхенских пивных.

Карл Краузе вникал в разговоры, заводил их, слушал, говорил, пытаясь представить себе — на что может рассчитывать в Баварии Германская коммунистическая партия.

Длинная с невысоким потолком пивная возле Байришмоторенверке была, пожалуй, наиболее выгодной для Карла Краузе. Там его знали, привечали, пожимали руку с молчаливым сочувствием — как будто у него умер близкий родственник и он теперь нуждается в соболезновании. Иногда у него спрашивали, сколько было лет Ленину, есть ли у него взрослые дети, и Карл Краузе, удивляясь их филистерским интересам, отвечал, стараясь перевести разговор на главное: на программу Ленина, на его роль в мировом рабочем движении.

— Русские стали жить лучше, это верно, — поддерживали разговор пожилые люди, и Карл Краузе, ухватившись за их поддержку, начинал говорить о причине их улучшающейся жизни, о классовой борьбе, об уничтожении главного препятствия, главной причины закабаления пролетариата — частной собственности на средства производства.

Рабочие пили пиво, курили трубки, переглядывались, но ни в возражения, ни в поддержку не ввязывались. Карл Краузе сдерживал негодование, не решаясь заявить открыто, что компания Байришмоторенверке просто купила их заработной платой, и им нет дела до братской солидарности пролетариата.

Какой-то студент в каскетке (Карл Краузе видел его уже третий раз) подсел к столу:

— Каутский соболезнует русским… Вот — «Форвертс»… Вы уже видели?

— Видел. Он сравнивает Ленина с Бисмарком. Должно быть, чтобы подольстить немцам.

Студент улыбнулся:

— К этому его вынуждает его славянская фамилия… Я думаю, он не желает, чтоб его спутали с русским комиссаром…

За столом переглянулись. Старик, сидевший напротив, даже подмигнул соседу. Карл Краузе спросил:

— Ну, а если спутают?

— Нежелательно, — пояснил студент, — все-таки немцы — это немцы.

— Немцы бывают разные. И интересы у них — разные… А вы, стало быть, из Национальной народной партии? Из «Тагесцайтунг»?

— Вообразите, из «Форвертс»…

— Тогда ответьте, пожалуйста, товарищ социал-демократ. Крупп фон Болен — немец. И этот товарищ — тоже немец. Что же у них общего?

— Германия, — тихо сказал студент.

— Но какая?! — вскричал Карл Краузе. — Германия эксплуататоров или Германия эксплуатируемых? Чья Германия?

— Наша, — сказал студент.

— Нашей Германии нет, — вставил пожилой человек напротив, — наша Германия растоптана версальским сапогом.

— А вы, сударь, националист? — вопросил его Карл Краузе.

— Я, сударь, немец… И должен вам сказать, ваша детская страсть видеть во всем классовую борьбу едва ли найдет отклик у нас, у немцев. И Крупп фон Болен унд Гальбах — немец, и я — немец, и этот человек — тоже немец. И ваш марксист, господин Каутский, вспомнил, что он тоже — немец… Я читал «Форвертс». Мне нравится, как господин Каутский подчеркивает экономическую решимость Ленина, напоминающую экономическую решимость железного канцлера Бисмарка, которым гордится Германия…

— Каутский больше не марксист! — закричал Карл Краузе. — Он отстаивает интересы буржуазии, которая погубила и продала отечество, лишь бы набить свой кошелек!

— Что поделаешь… У нас нет сильного человека… Он нам нужен, как России был нужен Ленин…

Карл Краузе был в отчаянье. Немецкие филистеры, социал-демократические перевертыши видели Ленина, говорили с Лениным и — оставили его, когда дело дошло до действительного освобождения рабочего класса. Они нашли себе респектабельный покой на теплых местечках, в газетах, в ландтагах, в рейхстаге. Они рассуждают, ковыряя в зубах после сытого фрюшгюка, а Германия корчится без классового сознания! Нет, к черту! У Германии нет большего врага, чем предательская, велеречивая, коварная социал-демократия! Ленин скрывался здесь от царской охранки, а они жили припеваючи! Он был для них эмигрант без средств существования! Они никуда никогда не эмигрировали, им нечего было опасаться! Карл Каутский жил в своем ночном колпаке, как обыкновенный Михель! А теперь им понадобился сильный человек! Кто? Где они его возьмут? Для чего? Опять и опять для своего дурацкого национализма?!

Лапидус был товарищем Иванова по несчастью. Познакомились они в Симеизе, в туберкулезной санатории. Они лежали в одной палате.

Лапидус подхватил свою чахотку еще до революции.

В юности он хотел петь на сцене. У него был голос.

Но гуляй-польские евреи еще крепко блюли закон и не хотели комедианта в своей семье. Они согласились бы на кантора, но Исаак хотел в консерваторию.

Он убежал в Одессу и жил на копейку в день. Эту копейку он зарабатывал в порту, где ему иногда удавалось таскать то, чем брезговали настоящие грузчики.

Лапидус надорвался. Ни консерватория, ни жизнь у него не получились. Он ночевал на скамейке в Пале-Рояле, и ему снилась оперная сцена, находившаяся в ста шагах от его ложа. Он ходил в этот театр на галерку, понимая, что будет голоден два дня. Но зато он слышал Тито Руфо, у которого тоже был баритон.

В еврейской общине, куда он сунулся, ему предложили место конторщика в хлебных амбарах. Там было тепло и пахло сытой пшеничной пылью. Лапидус дышал этой пылью, дожидаясь своей Рахили, как Иаков.

Но ему повезло больше, чем Иакову, потому что ждал он всего три года — всего одну войну. Рахиль пришла в виде революции и спросила, долго ли он будет считать чужой хлеб.

— Нет, — сказал Лапидус и стал комиссаром по продразверстке.

Ему дали наган, который не стрелял. Лапидус думал не о нагане, а о хлебе, который нужно было выкачивать из мужиков, не портя с ними отношений. Потому что в тех комиссаров, которые портили отношения, мужики стреляли из сохраненных на горищах винтовок.

Пока на Украине хозяйничали интервенты, махновцы и петлюровцы, Лапидус читал Маркса, стараясь понять, что происходит. Понял он самое главное: люди хотят есть, хлеб дают мужики и надо, чтобы хлеба этого хватало всем.

Однажды его застукали махновцы и повели к стенке. Постоянное счастье сопутствовало ему и здесь. Его вели мимо самого батьки.

— Нестор Иванович, — искренне сказал Лапидус, — здравствуйте!

Он смотрел в молодое, желтоватое, скуластое лицо батьки Махно, радуясь, что встретил старого знакомого.

— Вы меня не узнаете, Нестор Иванович? — спросил Лапидус так, словно не его вели к стенке и словно вообще на этой земле никто никого никогда не расстреливал.

Махно удивился:

— Ты что, знаешь меня?

— Я из Гуляй-Поля, Нестор Иванович… Вы мне когда-то подарили букварь.

Махно пожевал крепкими молодыми жабрами:

— Ну и куда ты его девал?

Лапидус молча развел руками, как всегда, когда не знал, что ответить.

— Пять шомполов, — сказал Махно, — чтоб не терял букварей… И — на все четыре стороны… И — только!

Пять шомполов Лапидус получил тут же. Били его весело и несильно. Потом дали кусок сала с краюхой и потребовали, чтобы он надкусил. Лапидус ел свиное сало торопливо и улыбался. Он был голоден.

— Чи ты жид, чи придуриваешься, — заметил ракло, который вел его расстреливать, сек шомполом и дал шмат сала, — геть з моих очей!

Так он остался жив.

С Ивановым он познакомился года через четыре, когда служил в конторе, добывающей хлеб для промышленных районов, и имел хороший двусторонний туберкулез. Они встречались с Ивановым вот уже второй раз и уже привыкли к этим печальным встречам.

В этот год Иванов был особенно плох.

Юлия Семеновна приехала с Ванечкой в Симеиз и сняла комнату со столом у дамы из бывших, которая носила пенсне, белую блузку рюмочкой, с высоким воротником и длинную дореволюционную юбку. Она называла Юлию Семеновну мадам, по-французски, и заговаривала с нею на этом дореволюционном языке, однако Юлия Семеновна не поощряла этого.

— Мадам, — говорила дама, — разве вы не учите своего мальчика французскому языку?

— Нет…

— Но… Как же так, мадам?

— Это язык, вызывающий ненависть пролетариата.

Такой довод обескуражил даму. Она не нашлась что ответить. Но назавтра, наливая чай со сливками, сказала:

— А пропо, мадам, ваша любимая песня «Линтэрнасьональ», насколько мне известно, была сочинена именно на французском языке.

Юлия Семеновна улыбнулась и спросила по-французски:

— Почему вы не бежали за границу?

— Не знаю… У меня нет склонности к авантюрам.

— Вы что же — надеетесь на то, что Советская власть падет?

— Нет, я уже ни на что не надеюсь. Я надеюсь только на свои руки.

— Вернее, на руки своей Акулины.

— Да, верные руки — это такая редкость. Разве вам плохо у нас?

— Нет, неплохо.

— Вот на это я и надеюсь. Я думаю, что честный скромный пансионат нужен будет любой власти, в том числе и Советской.

Мещанское цыплячье мировоззрение хозяйки вызвало в душе Юлии Семеновны и презрение и жалость. Ей были смешны эти куриные представления и потребности. Она посмотрела на хозяйку, подыскивая вопрос, который должен был бы ей быть понятен. И нашла его.

— Но неужели вам приятно мыть за кем-то посуду, чистить, убирать?.. — спросила Юлия Семеновна по-русски.

— Мадам, я работаю, я веду свое дело…

— Но неужели вас это не унижает?

— Нет. Я не чувствую унижения даже когда является фининспектор, которому всегда кажется, что я чего-то недоговариваю в декларации. Я думаю (она перешла на французский), этот господин вырос среди шулеров. Так, по крайней мере, выглядят его глаза… Извините, но зачем вы берете на службу таких людей?

Сказав это, дама настороженно посмотрела на Юлию Семеновну.

— Извините, может быть, мне не следовало давать вам советов… Ваш супруг — комиссар… Он, конечно, сам знает, как поступать…

Юлия Семеновна снова улыбнулась:

— Мой супруг не подбирает фининспекторов.

— Да, да, конечно… Он выше этого, я понимаю…

Иванова презирала свою хозяйку и вместе с тем почему-то тянулась к ней. Хозяйка напоминала ей гувернантку мадемуазель Невье, натуральную француженку, которую папа пригласил в дом, когда Юлии Семеновне исполнилось два года. Это было давно и в другой жизни, от которой осталось безукоризненное знание французского языка и терпкое классовое раскаянье.

Однажды она слышала, как хозяйка сказала кому-то:

— Вы знаете, кто у меня живет? Супруга комиссара Иванова. Рекомендую вам быть со мной поосторожней.

Юлия Семеновна решила немедленно поставить хозяйку на место.

— Я вам не советую трепать имя моего мужа! Не хватало еще, чтобы нэпманы устраивали свои делишки под прикрытием большевиков!

Хозяйка покраснела до слез и пробормотала по-французски:

— Извините, мадам, но я так беззащитна… У меня все время пытаются взять взятку.? — «Взятку» она произнесла по-русски — уне вьятка…

— Взятку? — с гневом воскликнула Юлия Семеновна. — Кто?

— Финагент, — сказала хозяйка, с ужасом глядя в лицо Ивановой.

Глаза Юлии Семеновны сузились:

— Если это правда — его будут судить революционным судом! Но если это неправда…

Юлия Семеновна осеклась — она видела и чувствовала, что хозяйка говорила правду.

— Негодяй! — воскликнула Иванова. — Его будут судить!

— Умоляю вас, мадам, — зашептала хозяйка, — не губите меня… Я лучше дам ему взятку… Его нельзя судить… Поверьте мне, он расправится со мною беспощадно… Я знаю, я знаю…

— Боже мой! — всплеснула руками Иванова. — Вы действительно ничтожны! Почему вы боитесь борьбы за свое элементарное право? Вы занимаетесь своим промыслом по закону, который вас охраняет!

— Да, да, мадам… Закон охраняет меня. Я очень довольна… Я хотела просить вас принять от меня это… Мне очень жаль вашего мужа… Мне бы хотелось ему помочь… Это народное средство, но опытные люди говорят, что оно очень помогает при туберкулезе… Действительно, я лично знала нескольких лиц из графских и княжеских фамилий, которые вылечились… Это собачье сало, мадам…

— Что? — не поняла Юлия Семеновна.

— Собачье сало, — сказала хозяйка по-русски.

— Да, да, — смутилась Иванова, — я слышала об этом средстве… Но я не верю в него.

— Напрасно… Сейчас ничем нельзя пренебрегать. Мне удалось добыть его, и я буду рада…

— Сколько я вам должна? — строго спросила Иванова.

— Юлия Семеновна, — сказала хозяйка, — я верю в Бога.

— Глупости, — перебила Иванова.

— Как хотите, — сухо и строго ответила хозяйка. — Вы мне ничего не должны.

И она вышла, оставив в руках Юлии Семеновны небольшой пакет.

Лапидусу было в этот год лучше.

Иванов просил его прогуливать Юлию Семеновну, чтобы она «не закисла среди чахоточных».

Они гуляли вдоль моря, постукивая палочками.

Скалы торчали из моря — каменный Монах стоял на власах вырывающейся Дивы, конфузливо прикрывшись капюшоном.

— У вас; конечно, дореволюционный стаж? — спросила Иванова.

— Какой стаж? — не понял Лапидус.

— Партийный.

— Нет. Я не состою в партии.

Иванова удивилась:

— Как же? Вы давно на советской работе?

— С первого дня.

— Почему же вы не в партии?

Лапидус молча развел руками, как всегда, когда не знал что ответить.

— Да, — сказала Иванова, дружелюбно рассматривая Лапидуса, — сколько же хлеба вы заготовили для революции?

— Для революции? — не понял Лапидус. — Ах, да! Для революции… То есть — вообще? Не знаю… Вагонов пятьдесят…

— Вы крупный организатор! — воскликнула Иванова. — Пятьдесят вагонов хлеба!

— Но их уже скушали, — тихо сказал Лапидус, — хлеб эта такая вещь, которую все время едят.

Иванова рассмеялась.

— Вы понимаете, мне пришла в голову такая мысль, — смущенно сказал Лапидус, — что этому не будет конца…

— Чему?

— Заготовкам… Я, может быть, многого не понимаю, как беспартийный, но я — уверяю вас, сочувствующий.

— Вы что же, состоите в кружке сочувствующих?

Лапидус посмотрел на Иванову с участливой улыбкой:

— Если бы я решил где-нибудь состоять, я бы состоял в ячейке…

— Тогда кому же вы сочувствуете?

— Я знаю? Людям… Детям… Мужикам, у которых я выдуриваю хлеб за золотые горы, которые им обещаю…

— Что же вы им обещаете?

— Что обещаю? То, что имею… То, что написано в газетах… Мировую революцию, манну небесную, завтрашний ситец, косилки, молотилки, гвозди…

— И они вам верят?

— Как видите — верят. Правда, гвозди я иногда достаю. Нельзя сказать, чтобы я их всегда обманывал.

— А сами вы верите в мировую революцию?

— Видите ли… Наверно, верю… Все теперь верят в мировую революцию.

— А в ситец?

— Видите ли, Ситец не нуждается в вере, когда он есть… Я думаю, что ситец в конце концов будет. Если мы не будем ждать мировой революции.

— Да, — прохладно сказала Иванова, царапая палочкой гравий, — вы типичный спец.

Лапидус приставил к своей груди указательный палец, как пистолет:

— Я — спец?! Какой же я спец, Юлия Семеновна?

— Да, да! Спец! Вы сами говорите, что обманываете мужиков, заготавливая хлеб. Вы делаете правильное дело неправильными средствами.

— Юлия Семеновна, — тихо сказал Лапидус, — могу я вам задать вопрос, как старой, опытной большевичке?

— Ну?

— Скажите, где мне взять средства, когда люди хотят кушать каждый день?

— А как они кушали до революции?

— До революции? Не знаю… По-разному. Лично я кушал один бублик и кусок селедки в день. Правда, видимо потому, что у меня была такая блажь — учиться в консерватории… Но Вайсман, например, у меня был такой знакомый, его отец держал оптовую торговлю сукном, так он каждый день обедал, и это мне доподлинно известно. Наверно, у него так вышло потому, что он не стремился учиться в консерватории.

Иванова улыбнулась:

— Вы эти шутки оставьте! Я это читала у Шолом Алейхема.

— Очень приятно, что вы еще находили время читать. Но факт остается фактом. Я теперь гуляю с вами в туберкулезной лечебнице и держу в руках палочку, а Вайсман живет в Филадельфии и держит все ту же оптовую торговлю сукном.

— Ну и вы ему завидуете?

— Кто вам сказал? Я же ничего не понимаю в сукне… Извините… Давайте присядем…

Лапидус подождал, пока Иванова сядет на скамейку, присел, шумно вздохнув, и стал необычайно серьезным. Глаза его потухли и брови сдвинулись. Он поставил палочку, уперев ее в скамейку, вздохнул и сказал, глядя на море:

— У бедноты хлеба нет, Юлия Семеновна. И никогда не будет.

— Старая песня! Слышали от товарища Бухарина!

— Я не знаю, что вы слышали от товарища Бухарина. Я знаю, что я слышал от мужиков, — упрямо проговорил Лапидус, — у бедноты хлеба нет. И никогда не будет. Мы с вами кушаем хлеб зажиточных крестьян.

— Говорите прямо, — жестко приказала Иванова, — кулака!

— Называйте его как хотите. Кулаком, дулей, как вам угодно… Но те пятьдесят вагонов, которыми вы меня заставили похвастать, я выбрал именно у него.

— Вы чудак, — примирительно сказала Иванова, — вы не видите дальше своего носа. Все это временно! Не сегодня-завтра беднота объединится в кооперативы. Мы снабдим ее неслыханной техникой. Это будут огромные хозяйства в тысячи десятин! На американский манер! С агрономами, с красными специалистами! Мы будем сеять хлеб с аэропланов! Эх вы! У нас будет сто тысяч тракторов Вообразите — сто тысяч тракторов! Красные «катерпиллеры», «фордзоны», «дженералэлектрики» распашут межи! Да ну вас! Неужели вы сами этого не понимаете? Неужели нэп так въелся в вас?

— Может быть, — развел руками Лапидус, — может быть… Но пока тоже нужен хлеб. И я хотел пока добыть всего один «фордзон»… Я хочу поговорить об этом с Егором Иннокентьевичем…

— Зачем вам «фордзон»?

— Видите ли, есть крестьянская семья… Она хочет объединиться в кооператив. Я знаю эту семью. Очень трудолюбивые крестьяне. Отец, три сына и четыре зятя…

— Сколько у них земли? — нахмурилась Юлия Семеновна.

— Если объединятся, будет тридцать шесть десятин.

— Значит, вы хотите, чтобы Советская власть снабдила «фордзоном» кулацкое хозяйство?

— Юлия Семеновна, насколько я понимаю, кулак должен обязательно эксплуатировать батрака и присваивать себе его труд. Но это — трудовая крестьянская семья, которая работает сама на себя. У них есть одна девочка лет пятнадцати, родственница, которая учится в константиновской школе.

— Вот-вот! — обрадовалась Юлия Семеновна. — Родственница! Теперь это модно — под видом родственников держать батрачек!

— Юлия Семеновна, — прижал ладони к тощей груди Лапидус, — она работает за стол. В деревне так принято. Она заканчивает семилетку…

— И они ее нещадно эксплуатируют! Поверьте, я знаю современную школу и все, что с нею связано.

— Но вы можете допустить, что ее — именно ее — не эксплуатируют?

— Дело не в эксплуатации, — жестко сказала Иванова, — дело в тенденции к эксплуатации. Неужели вы думаете, что они остановятся на своих тридцати шести десятинах? Они будут развиваться и отбирать землю у соседей. И вы хотите способствовать этому?

— Каким образом? — удивился Лапидус.

Иванова резко перечеркнула палочкой гравий:

— Вы помогаете им стать привилегированной хозяйственной единицей. Это будет фактически единоличное хозяйство, имеющее все юридические и нравственные основания требовать от Советской власти постоянного внимания! Сегодня они просят трактор, завтра потребуют земли!

— Но они не просят. Они хотят купить.

— Нэп! — закричала Иванова. — Нэп! Купить! Купить трактор, купить землю, купить право на капиталистическое развитие! А потом они начнут диктовать пролетариату свои условия?!

— А если не начнут?

— Не могут не начать! Это — классовая борьба, дорогой Исаак Израйлевич!

Лапидус помолчал, глядя на свои белые полотняные туфли, которые он утром зубной щеткой покрывал жидким зубным порошком. Туфли были отштукатурены слишком обильно — на сгибе у союзок просохший порошок отвалился, обнаружив сероватую ткань.

— Жаль, — сказал Лапидус, — они могли бы отдать гораздо больше хлеба, будь у них «фордзон»…

Иванова досадливо покачала головой:

— Жаль, что вы не понимаете, о чем просите. Вот это действительно жаль. Но, допустим, вы правы относительно этой крестьянской семьи. Допустим.

Лапидус с надеждой посмотрел на Иванову, и она, заметив его взгляд, сделалась строгой, как учительница:

— «Фордзоны» мы покупаем на золото. Каждый «фордзон» предназначен для советских хозяйств, сельскохозяйственных коммун и кооперативов. Как прикажете добывать «фордзон» вашим протеже?

— Наверно, как кооперативу…

— Ах, вот как! Значит, обманывать Совнарком? Обманывать Совет Труда и Обороны? Подсовывать им явную фикцию? Вы понимаете, на что вы толкаете нас?

— Юлия Семеновна, — сказал Лапидус, — вы меня извините, но когда вы сердитесь, вами можно залюбоваться. Черт с ними, с «фордзонами». Я еще никогда в жизни не сидел на берегу Черного моря с такой прекрасной дамой. Интересно, какая вы бываете, когда на вас накатывает гнев?

Юлия Семеновна вспыхнула, но сказала тихо:

— Оставьте…

— Нет, серьезно, — продолжал Лапидус, — всю вашу политграмоту я с наслаждением прослушал бы снова…

— Это было бы вам только на пользу, — строго сказала Иванова.

* * *

— Кто это у вас был? — насмешливо спросила Юлия Семеновна.

Хозяйка потупилась:

— Смотритель Форосского маяка, мадам…

— Я так и поняла… Его манеры не оставляют сомнения в том, что он — смотритель маяка или что-нибудь в этом роде, — сказала Юлия Семеновна неожиданно для самой себя по-французски.

— Мадам, — вздохнула хозяйка, — но он действительно смотритель маяка.

— И давно?

— Вот уже год…

— А до этого чем он занимался?

Хозяйка выпрямилась и сухо произнесла:

— Это Джунковский, мадам.

— Джунковский? Какой Джунковский?

— Тот самый… Владимир Федорович…

— Как?! Он жив?!

— Как видите.

— Но его же судили!

— Да. И приговорили к заключению вплоть до окончания гражданской войны. Война кончилась, и он выпущен… Не тревожьтесь, я полагаю, что чека знает о его местонахождении.

— Но почему он, в таком случае, не бежал?

— Этого я не знаю, мадам. Он приезжал навестить меня. Он это делает регулярно раз в месяц.

Одежда на больных была сшита из солдатского сукна. Должно быть, народный комиссар здравоохранения добыл это сукно не без помощи Цэка профсоюзов.

Куртки были плотными. Поставленные торчком на койку, они не оседали, а валились, будто из них не вынули человека.

Однако обстрочены они были ситцем, и этот ситец — красный, в горошину — как бы говорил сам за себя: вот он я — плод нэпа, красный ситец красной мануфактуры, погодите, не то еще будет, поднимается хозяйство молодой республики. Сукно же ничего такого не говорило, поскольку каждый понимал — дерюга, с довоенным не сравнить, но — не все же сразу!

Лечебница, или, как теперь стали говорить — народная санатория, — помещалась в мавританском особняке. Там, собственно, находилось мужское отделение. Женское же поместили в небольшом по сравнению с особняком помещении, под карнизом которого виднелись нечищеные медные буквы «Вилла Ксенiя». Буквы эти не чистили по разным соображениям, но главным образом потому, что надо бы содрать эту память о какой-то барыне, чьим именем названа вилла. Да и самое слово «вилла» как-то удручало своим контрреволюционным буржуазным видом.

Но заведующий санаторией, одноногий партизан Газов, не трогал буквы до времени, до ремонта. Некоторые товарищи указывали ему на несуразицу. На всех, мол, общественных зданиях давно революционные лозунги, а ты держишься за старорежимное старье. И предлагали себя — дай стремянку, сами сдерем. Он же говорил:

— Вы тут бузу не поднимайте… Прибыли вы подковать здоровье, а не по стремянкам лазить…

Когда в санаторию привезли Егора Иванова, первым делом его поставили в известность о поведении Газова. А ставил в известность от лица всей революционной массы Федор Чекунов, человек по всем статьям необычайный. Был он, Федор Чекунов, тощ необыкновенно, однако не чахоточной худобою, а какой-то иной — костистой, будто серая дерюжная кацавейка его держалась не человеческим телом, а тем, чем держатся огородные пугала. Ручищи его выдлинялись далеко из рукавов, а ноги волосатыми жердями торчали из штанин так, что при ходьбе штанины эти обнаруживали несуразные великанские колени и шишастый мосол, к которому приделана малая кость ноги.

Росту он был сказочного — без четверти три аршина.

Несуразность Федора Чекунова бросалась в глаза сразу, об одном его виде можно было подолгу толковать в лежачей тоскливой бессмыслице страшного недуга, ибо было что-то веселое в этой несуразности, что-то отвлекающее от себя, от хриплого своего дыхания, от влажной испарины, от легкого жара, от беспричинной болезненной похоти умирающего тела.

Однако веселый интерес к Федору Чекунову многократно умножался, едва он открывал рот для разговора. Голосом он был наделен сатанинским, не голосом — гласом, львиным рыком, грозовым раскатом. Кадык его на тощем протяженном горле катался вверх-вниз проглоченным остробоким камнем и удивительно было, как это он не прорвет тонкую, выбритую досиня кожицу.

— Откуда в тебе столько грому, — спрашивали палатные соседи, — не говоришь — снарядами рвешь… Здоровый оглохнет…

Спрашивали с завистливой надеждой выкарабкаться из своей чахотки, потому что — знали — у Чекунова в правом легком каверна с гусиное яйцо, да в левом — с голубиное, и палочек у него двенадцать штук в поле зрения, хоть не гляди.

Федор Чекунов отвечал скромно, однако не просто, а с фокусом, с фасоном. Подходил невзначай к открытой в сторону моря створке венецианского окна и глядя в морскую даль:

— Диалектика природы у меня такая… Кому что дано…

И стекло в раме зудело мурашками по ушной перепонке.

— Ты не фасонь, — задирали соседи, задирали восхищенно— вот мы, мол, какие, чахоточные, стекла от нас дрожат, — ты не фасонь! Там замазки нет! Оно и без тебя дребезжало…

— Фасонить не приходится, — не возражал Чекунов и делал коронный номер, которого все ждали с затаенной радостью. Подходил к прикрытой белой, захватанной у медной ручки двери и изрыгал мечтательно: — Черрное мооорррее…

И дверь вздрагивала.

— Все равно — помрешь, — пророчил Панкратов, — греми не греми, один нам конец…

Чекунов, не обращая внимания, пояснял:

— Колебания вещества… В чем сила? В соответствии…

— Прямо Шаляпин, — сказал Лапидус, почесывая от удовольствия немалый облупленный нос.

— Какой Шаляпин? — надменно спросил Чекунов. — Белогвардеец этот, что ли?

— Он самый… Не знавал его?

— Я с кем попало не знался… Знавать не знавал, а в калошу посадил… Пло-о-охонький у него голосок… Цыплячий…

— Как же ты его в калошу посадил?

— А так и посадил… Брил я его… Он задрал башку, сидит чин чинарем и вдруг — не поррееежь смооотрррии… А у меня над зеркалом канделябр… Паникадило семисвечное… Ну, язычки всколыхнулись, однако — горят… А с боков тоже канделябры. По три свечи. Я говорю — не трррееевожьтесь! И — на левой канделябре две свечи погасил… Он говорит — дурррааак! Поррреежешь в темноте! И сдул, как не было, весь правый канделябр… А семисвечник только колышется, не гаснет. Ну, меня и взяло. Я говорю — напррраасно ррругаааетесь, вааше пррревосходительство! Колебание вещества и семисвечник — весь как не горел! Он говорит — а ну, зажигай опять! Стал я зажигать — зажег. А он как рявкнет — прррроооклляатье! Четыре свечи сдул — три горят! А сам намыленный сидит — брить не дает. Как звать, спрашивает. Федор, говорю. И меня, говорит, Федор… Дам я тебе за это сто рублей! Нет, говорю! У контрреволюционеров не берррем! И догасил семисвечник…

— Да брось ты! — просипел Панкратов. — Какие тогда были контрреволюционеры…

— Они всегда были! — прогремел Чекунов. — Мы, пролетарии, чуяли их, как собаки! Нюхом!

— Да ты же — дьякон! Какой ты пролетарий! — сипел Панкратов.

— Не дьякон я, глупый ты человек! Не дьякон! Цирульник я, сказано? Парикмахер!

Действительно, Чекунов брился сам и брил желающих безвозмездно каждое утро собственной бритвой «Золинген-близнецы». Брил хорошо, умело.

— Это теперь ты цирульник, а тогда был дьякон!

— Ну, будет, — проговорил Иванов, — был да сплыл.

— Вот — слышал? Партейный товарищ что сказал? Как он сказал — так тому и быть! Я контру всегда чуял! И сейчас чую! Почему на пролетарской лечебнице — старорежимные буквы? Какие они вызывают взгляды? Я это самому товарищу Петерсу скажу!

— Ты что, — улыбнулся Иванов, — Петерса брил?

— Брил! — рявкнул не подумав Чекунов, но спохватился — Только он меня не помнит…

— Как же тебя не запомнить с такой голосиной?

— А я молчу, когда брею! — нашелся Чекунов.

— А Шаляпин?

— Что — Шаляпин? Не верите? Чахоточные вы все! Да у меня до чахотки колебания вещества на восемнадцать свечей хватало! Да не этих — тех! Старорежимных! Каждая свеча с лошадиную ногу! И фитиль в ней, как канат морской! Для меня семисвечник — тьфу!

Дверь колебнулась, скрипнула. Но Чекунов шагнул к своей койке, лег спиною, обиженно глядя в потолок.

* * *

Собачье сало Егор Иннокентьевич отдал Чекунову: сам есть не мог, брезговал. Чекунов сало принял и сказал, что потреблять его следует на морском берегу (чтобы воздух был свежий) и непременно запивая виноградным самогоном, которым его тайно снабжал татарин Ахмет.

Чекунов говорил веско и убедительно. Егор Иннокентьевич удивился: может быть, и на самом деле это народное средство помогает?..

— Юленька! Исаак прав. Кушать надо каждый день. Нам предстоит огромная работа. И если крестьянин оплатит расходы пролетариата, будет совсем неплохо. Исаак, я тебе добуду трактор! Вот вернусь и — добуду. В этой Константинова есть механики?

— Егор, мужик, когда ему нужно, все достанет! — радостно воскликнул Лапидус.

Егор Иванов немного оправился от горячей потной слабости, томившей его всю весну и все лето, как будто пришел в себя. Болезнь умяла его, притишила, что ли, а вернее просветлила: смотрел прозрачно, будто скрывал знаемое. Юлия Семеновна избегала нелепой мысли: еще одну вспышку он не переживет.

Врач разговаривал с Юлией Семеновной:

— Будем надеяться… Будем надеяться…

Юлия Семеновна чувствовала слезы, накатывающиеся сами собою.

Лапидус уехал окрепший, бодрый.

Прибыла из Гурзуфа Наташа Толкачева. В Гурзуфе, под горою Аюдаг собираются строить всесоюзный пионерский лагерь. Наташа теперь ведала пионерией.

Егор Иннокентьевич поначалу не узнал Наташу: сытая, загорелая, подстрижена с затылка, ухоженная, на висках прядки чуть-чуть завиты в кольца, по моде. Одета в Длинную кофейную, под цвет волос и глаз, блузу хорошего материала. Блуза тоже была модной: каков стан — не видно, но бедра весьма круты. И еще — короткая юбка того же материала, а из-под нее — длинные, весьма крепкие ноги. Егор Иннокентьевич и не думал, есть ли у Наташки ноги, а тут подумал: имеются. И тянуло от нее подгорченными сладкими духами.

Рассказывала веселая, мечтательная:

— Нигде в мире такого лагеря нет и не будет!

— Нигде кроме как в Моссельпроме, — сказал Егор Иннокентьевич. — Оказывается, ты, Наталья, привлекательная дамочка…

— А что вы думаете? Шевиот — наш, духи — наши! Через три года советская женщина будет законодательницей мод!

— Будет, — не возражал Егор Иннокентьевич, — прошлый приезд ты в сапогах была… Сапог подвязан веревочкой…

Два года назад Наташа Толкачева приезжала в губернский город из Питера, из Высшего педагогического института. Одетая по-боевому — в шинели, в богатырке. Рассказывала, как тянутся к учению трудящиеся массы. Пробираются в город месяцами — на лодках, пешком, их грабят, убивают, а они — все равно.

— Четыре года нечеловеческих усилий пролетариата показали, сколько внутренней силы в каждом человеке! Мы будем страной Ломоносовых!

Сейчас Наташа говорила о детях:

— Это будут землепроходцы, силачи, летчики! Загорелые спортсмэны!

— А трактористы будут?

Море вздыбливалось, вспучивалось, наваливалось само на себя. Оно нетерпеливо вспыхивало одинокими белыми барашками на темной густой воде. Но барашки, едва возникнув, уходили в волну, на которой вскипали, оставив по себе пустую пену, как будто были они преждевременными, пока еще ненужными, лишними, возникшими из ничего и ни для чего. Вода текла по воде, смешивалась с водою и только у самого берега взлетала, падая на кругляши, рассыпаясь впрах и скатываясь со звонкой гальки ослабевшими потоками.

Море маслянисто темнело, а сзади из-за спины переваливали через Ай-Петри тяжелые черные северные облака, неся в себе холодный нездешний дождь. Однако холода не хватало, чтобы справиться с роскошной теплынью. Дождик наводил уныние, моросил иногда тоскливым напоминанием о беде, с которой нет сладу.

Егор Иннокентьевич слушал и не слушал гостью. Жалел Юлю: вот, прикована к чахоточному, а Наташка эта, бодрая, свободная, трещит без умолку.

— Я решила так: рожу четверых!

— Сразу, что ли? — лениво спросил Иванов.

— Почему — сразу?! Постепенно…

— Ну — слава Богу…

— А вы не смейтесь! Непременно четверых! Четыре расы! Негра, китайца, индейца и нашего!

— Что же ты — четыре раза выходить замуж будешь?

— Зачем замуж?! Что за предрассудки! Дети должны жить общей семьей, без этих буржуазных условностей!

— Дикая ты баба, — сказал Иванов.

— Я дикая?! Это вы — дикари! Даже стыдно! Подпольщик, революционер и — становится обывателем!

— Ну ладно… Китайца ты на конгрессе Коминтерна заполучишь… Там же, скажем, и негра… А вот где ты индейца возьмешь?

— Найду! Все трудящиеся мира объединятся и будут ездить к нам набираться опыта!

— Да… К тому времени ты сможешь индейца этого кое-чему научить… Ты практикуйся, набирайся науки… Болтуны вы все-таки… Вроде жизнь для вас и не жизнь, а фокус-покус… И слушают вас, вот что опасно — слушают…

— Мы выражаем интересы трудящихся масс!

Иванов смотрел на Наташку, улыбался снисходительно:

— Ба-альшое суеверие вам понадобится…

— Не суеверие — наука!

— Вот я ж и говорю — суеверие… Наука и есть суеверие, когда к мужику на ум попадет.

— А Ломоносов? — выпалила Наташа Толкачева.

— Ломоносов? — переспросил Иванов. — А Ломоносова ты не знаешь. Тебе он — мужик, ставший барином. Чудасия он для тебя. А наука его тебе ни в грош. Тычете вы им в нос разумным людям — вот-де на что мужик способен! И мужиков подбиваете в Ломоносовы идти. Однако Ломоносов-то все один, один, где еще?

— Вот мы и хотим освободить мужика, чтобы больше Ломоносовых было!

— Зачем больше-то? Вы сперва разжуйте — чего этот настряпал. Ты-то хоть знаешь ломоносовскую науку? Ведь не знаешь… Первое дело тебе, что он — мужиком был. Это и есть — суеверие. Льстите мужику. А от чего освободить-то мужика? От сохи, что ли? Чтоб землю не пахал? А что есть будем? Мужик умен, когда на печь надо. А с печи он норовит как раз сказку рассказывать.

— А мы ему машины дадим!

— Чтобы сломал? Машины я ему и без вас дам… А вы массы эти самые — сразу на печь — сказки рассказывать. Дикость мужику оставляете, он ведь не поймет вас, нет. Четыре расы! Вот он сообразно дикости своей и пойдет в Ломоносовы. Да только застрянет на полдороге в кабаке или на митинге — все равно…

Двадцать пятый год 6

Старику Горпиненке было лет пятьдесят.

Сыновей у него родилось трое.

Когда старик выпивал с уважаемым человеком, он говорил по-русски, старательно чисто, как хохол, считающий русский язык признаком культурного обхождения.

Дочек у Горпиненки было четыре, и все теперь жили за мужьями. Были они сделаны крепко, без изъянов — круглолицые, плечистые, с полной пазухой отборного добра, которое рвалось на волю кормить младенцев нескончаемым щедрым молоком. Было при них все — и по чему похлопать, и во что вдавиться, и от чего одуреть.

Когда батюшка крестил первую, он нарек ее Верой, говоря:

— Будет у тебя еще Надежда и Любовь. Но, полагаю, на сем ты не остановишься, сыне, ибо горяч телом. Молись Богу — в Нем твое спасение.

И действительно, дочки посыпались из жинки одна за другой. И крестя последнюю, батюшка задумался:

— Превзошел ты святцы, сын мой. Bipa в тебе э, Надiя, Любов э, а ты як сказывся.

И нарек новорожденную Софией.

И Вера была, и Надежда, и Любовь, а в хате не густело.

Но все же и при бедности Горпиненко стоял на своих ногах, имея двух лошадей и собственный двухлемешный плуг. И то, надо сказать, помогал ему тесть, и помогал с охотой, поскольку видел в молодом зяте работника.

Горпиненко женился по горячей любви. Тесть при своем немалом клине земли и кузнице на дороге мог бы выдать свою единственную дочку более выгодно. Но случилось так, что Марийка не дождалась благословения, и когда братья ее били Горпиненку за самовольное распоряжение честью сестрицы — прибежала с ножом, обещая решить себя и мать родную, и отца, и братьев.

Тесть был мужик рассудительный. Он явился вовремя и увидел дочкина ухажера, лежащего без памяти, а над ним и саму дочку с ножом, как тигрицу. И еще он услышал слова, которые она кричала, не боясь ни братьев-молотобойцев, ни отца, ни Бога. Тесть унял детей и велел Горпиненке присылать сватов. При таких словах Марийка бесстыдно кинулась на своего побитого суженого и стала его обнимать-целовать, ровно не было рядом ни отца, ни братьев. Все, конечно, ушли от стыда, а она три дня откачивала его в клуне, куда его завели, чтобы проучить, и где он теперь отлеживался, мечтая поскорее встать на ноги.

Тесть был умный мужик. Он как-то сделал так, что из позора, висевшего над семейством, получилась как бы слава о такой любви, что хоть песни про нее пой. А чтобы не было у людей никаких сомнений насчет самоуправства против отцовской воли — прирезал в приданое дочке десятину земли, будто только о том и мечтал, чтобы зятем его был Горпиненков Гришка.

Но братья, Василь и Петро, не смея при живом отце противиться, все же таили против Горпиненки злобу. И особенно после той десятины. Кузню свою они мало-помалу развернули до того, что теперь не то что коней уже не ковали, а прямо брали подряды в экономиях ладить локомобили, молотилки и даже паровые мельницы. А когда статский советник Циммельгоф задумал строить в своей экономии электрическую станцию — братья были призваны в подручные к специально вызванному из самого Санкт-Петербурга инженеру.

Умирая, тесть не забыл зятя, которого полюбил за его любовь к Марийке и за то, что был работящий. Он оставил и ему долю по завещанию. То есть не ему, а лично дочке и внукам. Братья жили небедно и имели больше, чем показывали. Хотя и показывали немало. У Василия детей не было, Бог не дал, а у Петра рос сынок Микола. Кузницу свою они расширили, достроили, прибили к ней вывеску: «Механические мастерские Лановой и сыновья. Сельскохозяйственные машины и плуги» — и ходили в картузах с молоточками.

Жили они уже не в хатах, а в доме, на манер немецкого, с высокой шатровой стрехой, под черепицей, вход с двух сторон, чтобы у каждого было свое помещение. Землею братья не занимались, отдавая ее в аренду мужикам. Занимались они также скотопромышленностью — скупали у казаков завалящий скот и отпаивали его бардою с сахарного завода Терещенки. Зиму откармливали, а к весне являлись к Лановым прасолы угонять стадо крепких полубычков, которые сверкали сытостью, как намыленные.

Когда объявили японскую кампанию, братья Лановые нашли момент посчитаться с Гришкой Горпиненкой я не отдать ему положенного по наследству. Они заявили, что ни единственную сестру свою, ни племянников в обиду не дадут, прокормят и долю им выплатят, когда приспеет полнолетие.

Горпиненко поехал в Мукден бить японцев. На что ему были эти японцы, он не думал, а думал только о жене и детках, отчего быстро попал в плен. И еще он думал о братьях Лановых, в которых видел истинных врагов своих, а не в этих косоглазых бедарях, с которыми его свела судьба.

Вернулся Горпиненко почти через два года и увидел, что земля его заарендована, а жена и девчатки живут бедно, несмотря на таких родичей.

Но было это давным-давно, было да сплыло. Время как бы затуманило прошлое, и теперь, при Советской власти, жизнь старика Горпиненки протекала так, будто была это жизнь другого человека.

Восемнадцатого апреля двадцать пятого года вышел закон — «Временные правила об условиях применения подсобного наемного труда в крестьянских хозяйствах».

Должно быть, власть додумалась наконец, что справный мужик никак не обойдется без батрака. На том стояло и стоит крестьянское дело, чтобы был хозяин и был работник. И то, что аккурат к севу яровых подоспел такой закон, принесло облегчение, как подарок на пасху.

Хорошо бы, конечно, пораньше, на масленую, когда за блинами можно бы подговорить кого поработящее, принанять с миром. Но и на том спасибо. И еще облегчение пришло от того, что большевики, должно быть, отмахались наганами и маузерами и захотели кушать, как все люди. Вспоминали, будто Ленин, прежде чем затворить очи, провозгласил внятно — все слышали: нэп серьезное дело и пущай будет.

Но Гудзь, постоявший в почетном карауле у гроба товарища Ленина, твердо стоял на том, что, если бы товарища Ленина не кончили (был убежден, что кончили), куркулям пришел бы каюк, а о батраках забыли бы и думать. Но товарища Ленина нету, и бедняцкий элемент остался как бы без родного отца, и надо теперь иметь бдительность и собирать силы для последнего боя с богатеющим элементом.

И закон этот ожесточил Гудзя нешуточно.

Разумеется, слова такого — «батрак» — произносить нельзя, упаси Боже! Этим обидным старорежимным словам пришел конец от большевиков. Значились в законе слова научные, как-то: «подсобный работник», «наемный труд» — все честь по чести. Да и то правда — как ни называй, хоть горшком, абы не в печку.

Вообще-то мужики, кто поумнее, стали примечать, что новая небывалая власть обходит слова, как бы плетет вокруг да около сути, саму суть никак не называя. И это окольное словоплетение нарочито нравилось справным крестьянам, будто законы писались хитроумным мужиком (говорили — Калининым), который привык вокруг да около, а напрямик избегал, не то что городские комиссары. Нанимай, закон соблюдай, батраком не называй и крестьянствуй без выжимания соков и другой эксплуатации, как бы по-братски, по-семейному.

Время было горячее, весеннее, в чайной у Полостнова не засиживались. Однако в воскресенье самовар все же стоял посреди стола.

Поговорить было о чем.

Важное событие произошло в Константиновке: Горпиненки купили трактор-«фордзон». Сто девяносто шесть золотых червонцев! И выплатить хлебом за три года! И добыл им этот трактор жидок-заготовитель, который ездил за ним не то в губернию, не то в саму Москву.

Лановой хвалил покупку:

— Большевики задним умом крепки, когда мужик оголодал, снищал, не дал хлеба — они и спохватились — дали крестьянствовать… Нэпа, она им поперек глотки. А что делать? Исть же надо!..

Горпиненко не возражал:

— Большевики — ти же люди. Воны з мужиком… Вот так… До той нэпы так було, тепер — так…

Они сидели мирно, вроде не было за ними семейной распри — и Лановой, хозяин кузни с разными там станками, и справный хозяин Григорий Горпиненко, разжившийся за три года, как паук, на глазах. Это особенно исступляло Гудзя: значит, правильно говорят, что Советская власть переметнулась к куркулю? Незаможник как был, так и остался, а этот — сытый, радый — хвалит не нахвалится. И «фордзона» Советская власть ему доставила, Горпиненке с сынами, зятьями… Артель! Какая же это артель, если никого не пускают в нее! Семейство это, а не артель! Куркули!

Лампочка светилась под потолком полостновской чайной неровно — то сбавит света до тления, то накалится ярчайше — добела.

Лановой посмотрел на лампочку:

— Надо Миколе сказать, чтоб следил за конденсатором…

И мужики уважительно посмотрели на лампочку и на Ланового.

Гудзь тоже посмотрел и еще больше озлился: сидят, гуторят, будто для них делалась революция.

Гудзю было с чего злиться, потому что в кузне Петра Ланового установили локомобиль — точь-в-точь такой, как когда-то стоял в экономии Циммельгофа. Но циммельгофовский локомобиль, конечно, побили, как принадлежащий старому режиму, а этот был новый, свежий, вызывающий уважительное притишение всякого, кто ходил на него смотреть. А ходили все потому, что электричество, шедшее от того локомобиля, стоило денег, и Петро Лановой записывал хозяев, которые на то электричество высказывали стремление. И выходило, что электричество тянулось не к абы какой хате, а только к той, где за него соглашались платить.

Гудзь, конечно, требовал, чтобы провода тянули в беднейшие хозяйства и тянули бесплатно, на что Лановой, вынимая огрызок карандашика, писал цифры:

— Мазут я покупать должен? Кредит за машину отдавать надо? Провода денег стоят или как?

— Выходит — опять капитализм? — кричал Гудзь.

— Какой тебе капитализм?! Мы с Миколой с утра до ночи в масле вымазаны! Вон — Стецьковы парубки подсобляют— им бесплатно…

Гудзь требовал порезать провода, потому что по тем проводам куркули высасывают последние жилы с бедняцкого хозяйства. Мужики посмеивались, но все же решили — в два места электричество давать за так, на пользу обществу, а именно: в больницу и в школу.

— Ладно, — согласился Лановой, — пущай будет… Но — копейку добавлю…

— Я тебе добавлю, контра! — кричал Гудзь. — Я тебе добавлю, паук!

Однако копейку добавили. И платили ту копейку все же справные мужики, которые согласились на электричество, а беднота все равно не платила.

Гудзь требовал, чтобы в его хату, где заседает партийная ячейка, тоже дали провода бесплатно.

— При лампе побеседуете, — сказал Лановой.

Гудзь сходил в уезд и принес бумагу: согласно льготам давать партячейке электрический ток безвозмездно.

Лановой стерпел: ладно, еще копейку накину, кто заметит?..

— Отчего ты — бедняк? — говорил Горпиненко Гудзю. — Оттого, что у тебя на наделе бурьян заместо хлеба.

— Я Советскую власть добывал!

— И сынок мой Роман добывал… Ну — добыли, и как теперь быть? Опять — в злыдни?.. Ну, не выходит у тебя на земле — в город иди, заводы будуй…

— А это бачил?! — кидал в Горпиненку кукишем Гудзь. — Сперва мы тут всех буржуев перережем…

— Я на тебя работать не буду, — отворачивался от кукиша Горпиненко.

— Будешь! Будешь как миленький!

Новая экономическая политика Советской власти саднила душу Гудзя. Политика эта, как на смех курам, делала вид, будто революция была не для бедняцких слоев населения, а все для тех же недорезанных буржуев, и не видать, чтобы там в Москве кто-нибудь заступился за бедняков.

И — действительно — вскорости из Москвы — приказ:

— Обогащайтесь! Накапливайте!

А это уже была форменная контрреволюция.

Говорили, что товарища Троцкого с товарищем Зиновьевым за их преданную верность беднейшему крестьянству хотят скрутить — руки за спину — и дать волю кулацкому элементу.

Гудзь ставил вопрос на ребро: всем беднейшим слоям — в коммуну, а там и трактор у Горпиненки отберем и локомобиль — у Ланового!

* * *

Горпиненки примирились с Лановым.

Кто послабже душою, говорили, что к такому примирению привела их сама жизнь: старшего Ланового, Василя, убили махновцы, жена его куда-то пропала, как в воду канула, а супруга Петра померла родами и ребеночек помер, и теперь Петро Лановой бобылевал с сыном Миколою. И сестра с братом совместно плакали от такого семейного горя.

Но в партячейке у Гудзя объясняли все с единственно правильных классовых позиций:

— Как в эксплуататоры подались — так и снюхались. Пока Горпиненко в бедняках ходил — не глядел на Лановых, братья или не братья. А теперь как разжился на трудовом горбу, так жалостливым стал! Для коммунизма не сопли нужны, а классовая борьба! И мы обязаны выводить куркулей на чистую воду!

Микола Лановой обучал младшенького Горпиненку — Богдана — управлять трактором.

Умение Миколы ладить машины вызывало в старом Горпиненке уважение. Прежняя распря как бы уже и не царапала его сердце. Тем более во времена распри Микола еще только пробовал титьку хватать, И старый Горпиненко все чаще подумывал, что супруга его, Марья Романовна, тоже Лановая, по каковой причине собственные его дети — тоже в некоторой степени — Лановые.

Когда Микола сел на «фордзон» и проехался по улице, Горпиненко сказал сынам и зятьям:

— Видели, до чего ум доводит?

Сыны недолюбливали двоюродного брата не за ту распрю, к каковой они уже отношения не имели. Не любили его за то, что хлопец выставлялся, носил картуз с молоточками, хотя никаким ни инженером, ни техником не был, ходил по-городскому — в чистом пиджаке, заправляя сорочку в штаны.

Однако когда Микола приводил к действительности горпиненковский «фордзон», — рук не жалел, мазался и командовал — чего принести и чего сделать. И они слушались. Микола командовал без крику, железно, так как-то, что не исполнить, ослушаться было нельзя. Был в командах Миколы какой-то привлекательный интерес к работе.

Горпиненковский «фордзон» вверг Миколу Ланового в размышления нешуточные. Он ехал на тракторе по селу, и за ним бежали пацаны и мужики, и бабы смотрели, как он едет, и чувствовал Микола Лановой, что едет он на чужом тракторе по чужому селу.

— Всех учи ездить! — кричали ему комсомольцы не то для смеха, не то без шуток.

— А мы тебе столб поперек перекинем с твоего электричества — переедешь или нет?

Микола не огрызался, ехал молча и думал, думал…

Старый Лановой не понимал сына:

— Всякая власть держится людями, которые при деле. Пока шаляй-валяй, революция там, или Махно гуляет — дела нет… А как власть прибилась к берегу — так спокойствие требуется. Для того и нэпу эту сделали… Они, сынок, не дураки — кормиться народу надо или нет?..

— Нехай так, батько, — не возражал Микола, — только я все одно уеду.

Лановой пока еще не серчал:

— Это ты покидаешь родительское дело, когда я уже в преклонных годах?

Микола разглядывал свои новые чоботы:

— Я, батько, не покинул бы вас при другой власти.

Лановой даже удивился:

— Где ж я тебе другую власть возьму? Какая есть…

— То-то, что какая есть… Она вам из мастерской кузню сделала, батько… Мне доучиться не дала… И не даст…

— Ну, пока действительно не даст, — согласился Лановой, — а со временем — куда ей деваться? Большевики перебесются — на митингах далеко не уедешь… Сейчас — кузня, а там глядишь — все в гору пойдет… Торговать разрешили, хозяйствовать разрешили… Вот электричество даем крестьянскому элементу… А там и учиться разрешат…

— Может, и разрешат, батько, да не скоро… Не верю я ей…

— Какое ж твое понятие, сынок, ежели ты власти не веришь? Как же тогда быть? Мне она тоже — не по душе. А деваться куда? Власть — через людей, а мы и есть — люди… Власть народная, а мы и есть народ… А как же?

— Народ, — проговорил Микола, — народ митингами занимается и скалится на ваше добро, батько… А потом раз — и отберет!

— Отбирали уже, — усумнился Лановой, — да назад отдали… Не вышло по-ихнему…

— Зараз не вышло, после выйдет…

— Как же жить-то они будут? — усмехнулся Лановой.

Микола взял из коробки папиросу, помял, запалил.

Он не стеснялся родителя. Старик прочитал про себя на коробке «Коминтерновские» и присмотрелся к портрету — толковое, недоброе лицо, всклокоченные волосы, однако бритый.

Спросил, не узнавая:

— Троцкий?

Микола выпустил дым:

— Зиновьев. Царей своих на цигарках малюють…

— Ну и ладно, — не касаясь коробка, сказал старик. — В скорости на червонцах рисовать почнут — тут уже и кончится сумление… А кого на деньгах малюют — того и власть.

Микола задумался, потом сказал:

— Надо к власти прибиваться, батько, самому властью стать…

— Ну, — усмехнулся Лановой, — и каким же ты, сынок, хочешь быть комиссаром?

— Зачем комиссаром? Заводы строить буду…

— Вот и будуй мой завод…

— Не, батько… Надо ихние строить…

Катерина явилась к рассвету.

Отец Дементий не спал, сидел, свеся руки.

Книги, книги, а что — в книгах? Что сказано в них такого, что не было бы сказано?

Утренняя звезда — зеленая на зеленеющем небе — искрилась, радовалась. Катенька вошла тихо, не дыша. Отец Дементий не увидел — почувствовал: плачет. Сердце его заболело, но не местью, тоскою. Что же это? Пожалеть?

Вечером, еще при свече, листал Иеремию. Остановился не глазами — сердцем, духом:

— «И врачуют рану дочери народа Моего легкомысленно, говоря «мир, мир», а мира нет…»

Сердце вспыхнуло, остановилось — будто про Катеньку. Будто знал отец Дементий — возвратится дочь, но уже не та. И знал — какая, но гнал от себя ужас, сокрушение, не отцовское, нет, человеческое. Всякий вечер знал, что вернется не та, но — обходилось. Утреннею звездою, радостью успокоения пело сердце, как воскресало после тьмы. Обходилось. Но ведь — не обойдется! Глянул в следующий стих:

— «Стыдятся ли они, делая мерзости? Нет, они нисколько не стыдятся и не краснеют…»

Страшно. Страшно от злобы, возликовавшей над естеством. Страшно от злобы, вытеснившей любовь. Грешил, искал в сердце месть, не находил. Находил тоску. И в утешение Иеремия:

— «За то падут они между падшими… До конца оберу их, говорит Господь, не останется ни одной виноградины на лозе, ни смоквы на смоковнице, и лист опадет и что Я дал им, отойдет от них».

Не осталось ни виноградины, ни смоквы, опали листья, пьем воду с желчью. О, ужас! И нет в сердце мести, а только — тоска.

Катенька там, у себя за загородкой, упала на постель, тряслась в плаче. Свершилось.

О Боже, вразуми! Грехопадение ли? Не Ты ли, Господи, ожесточил сердца? Не Ты ли помрачил разум? Не Ты ли воспламенил похоть безумную, не детородную, пустую, взбодренную плотоядной яростью? Молю Тебя, Господи, за овцу сию, настигнутую, смятую, отпусти ей — ее ли вина?

Молился, сидя, в мыслях, не глядя на Спаса, боялся пронзительного взора, чувствовал в молитве кощунство— не смирение, но противоборство. О, Господи! Кого выпустил в мир, из какой неведомой преисподней? Какого необоримого искусителя, не подвластного крестному знамению? Сей ли — диавол? Сей ли — Антихрист?

Лампадка под черным ликом едва тлела в занимающемся утре, в золотистой предрассветной зелени. За окошком радовалась утренняя звезда.

Отец Дементий встал, подошел к загородке и сконфузился — ей бы — омовение, да как сказать?

Тихо вернулся к столу, подпер лоб рукою. Господи, пускай как есть — только бы уснула…

Двадцать шестой год 9

Четырнадцатый съезд партии добил Егора Иванова, добил враз, без пощады, лишив надежды подняться.

Под новый, двадцать шестой год, сразу после закрытия Егор Иннокентьевич добрался до «Националя», поднялся на второй этаж, слушая предновогодний гомон, как сквозь вату.

Ленинградцев язвили смехом, они огрызались, за ответами в карман не лезли. Шумели в коридорах «Националя» непримиримо — Иванова удивляло, что все это не занимает его.

Он вошел в комнату, кашлянул с мороза, приложил платок к губам, отнял и увидел красное.

Озноб прошелся по спине, застрял на затылке и переполз на грудь. И, холодя Егора Иннокентьевича, озноб этот вдруг согрел голову, прояснил небывало, как после помутнения. Иванов понял ясно, будто не про себя: конец…

Зиновьев потребовал содоклада. Если ближайший ленинец, член Политбюро — с содокладом, опять — свара. Отделяется верный ленинец от Ленина. А в группе — Каменев, Саркис, Сафаров, Рязанов и — Крупская. Присоединилась для верности. Ее-то от Ленина не отделишь. Не Зиновьев.

Юлия Семеновна вошла морозная, горя щеками, красивая и с порога — поняла, побелела:

— Егор!

Хотел улыбнуться — озноб даже скулы свел, губы. Не сказал — простучал зубами:

— Юля…

Нет, это — не Юля. Мама вошла…

…Состав президиума согласован сеньорен-конвентом. Сорок семь человек… Принято единогласно…

Почему сорок семь? Сорок три. Сорок три делегата требуют предоставить содоклад Зиновьеву.

И шум. Егор Иннокентьевич слышал шум. Кто же это вошел? Рыков!

…Алексей Иванович! От какой фракции?

Рыков не отвечал. Он улыбался.

Грудь Егора Иннокентьевича была пуста и голова плавилась от горячего тумана. Это что? Новая платформа? Голова уплыла, но недалеко. Егор Иннокентьевич чувствовал, что голова его здесь, в комнате.

— Юля! Мы едим хлеб крепкого мужика! Юля! Бедняк не прокормит страну! Не надо содокладов!

Егор Иннокентьевич бредил видениями.

Надежда Константиновна выходила на кафедру, извинялась:

— …Я не призывала к погрому кулаков… будто я бросила большинству обвинение в меньшевизме…

Мария Ильинична не глядела на золовку, прошла к кафедре:

— …Я взяла слово не потому что я — сестра Ленина… Монополии на лучшее понимание ленинизма у родственников Ленина не существует…

Зиновьев кричал:

— Кулак берет верх, скоро на могущественных грудях кулаков заблещут ордена Красного Знамени! Хозяин у нас кулак, он — человек завтрашнего дня!

И голоса, голоса, голоса…

— Россия голодна!.. Как голодна? А золотой червонец?.. Россия сыта!.. А безработица? А беспризорные?

Егор Иннокентьевич то ли забылся, то ли проспал изрядно, в каком-то облегчении, ленивом, не встать с постели, и снова очутился на съезде, видя ясно и спокойно, будто это был не он, а кто-то другой.

Каменев кричал в зал, держась за кафедру:

— Бухарин обвиняет нас с Зиновьевым в том, что мы ведем политику на срыв нэпа… Если лозунг «Обогащайтесь!» мог гулять в течение полугодия по нашей партии, то кто в этом виноват? Виноват товарищ Сталин!

…Почему постель? Почему не гостиничный диван? Ну да, конечно… Его же куда-то везли. Везли долго, в розвальнях, закутав тяжелым бараньим тулупом. Запах этого тулупа возник в памяти явственно, как будто Егор Иннокентьевич и сейчас еще находился в санях.

Но он лежал в комнате на кровати с высокой спинкой из белых гнутых труб. Белила были свежие, едва насохли. Упругая капелька краски застыла на сгибе, она вызывала досаду, нарушая плавный изгиб трубы.

Разумеется, принятые весною правила условий наемного труда, о которых шумит Каменев, не так совершенны, как хочется сразу. А что делать? Мы едим хлеб крепкого мужика. Дадим мы ему право эксплуатировать или не дадим — он нас не спросит. Мы должны делать то, что выгодно мужику, если не хотим голодать. Не с того конца берешь, Лев Борисович! В деревне всегда были куркули и всегда были злыдни. И всегда будут, пока мы не заведем настоящих фермерских хозяйств с машинами! Машина освободит бедняка от эксплуатации, машина, а не дискуссия!

Егор Иннокентьевич присмотрелся к спинке кровати в ногах и обнаружил еще одну застывшую каплю.

Морозный солнечный день ломился в комнату из-за головы, голубел на выкрашенных до половины стенах. Масляная краска лоснилась, клеевая же была спокойной, глубокой и холодной, как снег. Егор Иннокентьевич хотел было приподняться, поглядеть, обернувшись на снег за окном (чувствовал затылком окно), но блаженная теплая лень уводила его в забытье.

И в забытьи этом увидел толпу — черную, морозную, ворочающуюся под облаками пара. Это был пар дыхания. Егор Иннокентьевич булькающей грудью жаждал морозного воздуха. Толпа ждала чуда. Она гудела нарастающим ревом. Она требовала, домогалась, повелевала— чуда! Чуда! Чудо было вот оно — рукой достать.

Но кто-то мешал, не давал, не позволял этому чуду явиться…

Егор Иннокентьевич видел Каменева мертвым, убитым, но почему-то слышал его голос:

— Мы против того, чтобы создавать вождя!

— А кого вы предлагаете?

— Перерыв десять минут, — сказал Рыков. Коба неслышно встал и исчез…

Жизнь была не здесь — в белой палате. Здесь была смерть.

Она являлась в белом санитарном халате, в белой накидке на голове с красным крестом. Она являлась бесшумно, приносила что-то, уносила — Егор Иннокентьевич знал что — тарелки, плевательницы, термометры — знал, но ленился думать. Смерть приняла облик сестрицы милосердия. Егор Иннокентьевич знал ее личико наизусть — рыженькое в конопатинках, рыженькая челочка из-под накидки, из-под крестика. А где Юля?

— Какое число, сестричка? — тихо спросил Егор Иннокентьевич.

— Пятое, товарищ, — охотно наклонилась она к нему.

— Жене бы дать телеграмму, — против воли проговорил Егор Иннокентьевич.

— Товарищ Хольцман вчера послал, — поспешно сказала сестра.

— Зачем? — спросил Егор Иннокентьевич и прикрыл глаза.

Он не слышал, как сестра милосердия вышла.

Нет, здесь была смерть. А жизнь была там где-то. А где? В памяти. Только в памяти и больше нигде.

Видения стали более ясными. Егор Иннокентьевич понимал, что умирает. Но все, чем он жил, было еще близко и обступало его реальностью. Страх за будущую жизнь отталкивал страх перед смертью.

Крупская шла к кафедре в мятом балахоне, как в домашнем капоте, подпоясанном ремешком, как веревочкой. Спина Крупской была усталой, согбенной, спина поднималась выше затылка, касаясь седого пучка. Не-прибранные торчливые волосы тусклыми искорками вспыхивали высоко над головою, отражая желтоватый свет люстры.

Лицо ее было тяжелым, неясным, оно тянуло голову книзу, и голова свисала с узеньких старушечьих плеч на большую, бесформенную грудь, перехлынувшую через ремешок.

Крупская заговорила звонко, молодо:

— Нельзя еще не говорить об особой бухаринской теории… Между лозунгом «Обогащайтесь!» и неверием в революционный инстинкт рабочего класса существует внутренняя связь.

Надежда Константиновна! Инстинктом же не худо бы и управлять, а то он такого наворотит! Инстинкт хорош, когда надо шашкой рубать гидру. А строить социализм — одного инстинкта маловато.

Да видели ли они подлинного мужика? Егор Иннокентьевич опасался страшного дела, которое видел за словами Крупской и Каменева. Он опасался питерцев, которые уже поговаривали так, что и на съезде слышно: опять в партии буза. Он опасался рабочего в деревне, лихого матроса, оторванного от дела, завзятого, напористого, беспощадного. А ну — свистни, матрос, в два пальца, нацель на классового врага! Что будет? Даешь коммунию? Все в общий котел! Ну — сожрут, а потом? Что будет потом, Надежда Константиновна? Неужели гражданскую войну вам завещал Ильич?

И вдруг — Юля:

— Егор! Ты хочешь, чтобы крестьянин, имеющий хлеб, начал нам диктовать?

А ты что хочешь, Юля? Чтобы нехозяйственный элемент пустил петуха под крепкую стреху?

Мужик поначалу не верил во власть: разживусь — все отберут. Теперь — поверил, разжился. А вокруг него— голодранцы, лодыри, с махновской тоскою — грабить. Кулаки отстреливаются — как не отстреливаться? Как же можно жить, если к твоему добру — корми меня! За так! За прекрасные глаза, за то, что я в семнадцатом году помещика на вилы принял!

Не хочет он работать, товарищ Зиновьев! Не хочет! Хочет он задаром, потому что — свобода теперь! Дик наш бедняк, Надежда Константиновна, дик! Ленив он, завистлив и беззаботен! Горе он наше! Свистните ему— он не за соху, за вилы! А потом?

Не трогайте вы Бухарина! Не трогайте вы Кобу! Они тянут на себе всю эту колымагу, вихляющую колесами.

Лашевич! Михаил Михайлович! Ты-то куда полез? Разве ты не видишь, что они готовят питерского братишку, путиловца от станка, свистеть в два пальца, подымать голытьбу против хлеба, против самих себя…

Егора Иннокентьевича поразило ощущение, которого он поначалу не испытывал: он все чаще видел себя издали, как бы извне. Как будто отделялся он, Егор Иванов, от самого себя, от Егора Иванова, и видел ясно, покойно чье-то страждущее тело, знакомое до мелочей, но все же чужое, не вызывающее ни жалости, ни сострадания, а только одну печаль.

Но едва ощущение это вспыхивало, Егор Иннокентьевич, повлажнев от непривычного его натуре страха, поспешно как бы принимал в себя себя самого.

«Как улитка», — пытался он развеселить себя, но сокрушительная жалость к себе не допускала веселья, мешала дышать, ввергая в забытье.

Он понимал, что умирает, что это, возможно, душа его пробует крылья — отлетает, возвращается, набираясь силы для последнего взмаха.

А почему душа с крыльями? Как у ангелов, что ли?

А почему ангелы?

Егор Иннокентьевич увидел себя малышом и ясно вспомнил детский страх перед непонятным белым лицом матери.

— Сынок… Папенька ждет меня… Уйду я…

Нет, это было до белого лица. Мать держала Егора Иннокентьевича на руках, то прижимая к себе, то отпуская:

— Тяжеленький ты стал, сынок, слава Богу… Иннокентий являлся… чистый, вихорки причесаны… Как ангел… Справедливый в лице…

Кому же она это говорили? Кто был в избе?

А потом — белое лицо, похожее на мамкино.

— Нету мамки, — сказал дядя Тимофей.

Значит — не мамкино. А — похоже…

Тонкая свечка мерцала желтеньким огоньком, и лицо (не мамкино, а чье же?) желтело и будто колыхалось с подбородка.

Она сама приготовила одежду, в чем быть (это рассказывали), стояла на коленях под образами, молилась одна, без Егорки, чего никогда не делала (это он видел сам)…

Семья была большая, шумная, Егор Иннокентьевич позабыл мать скоро. Все, что знал о ней, — рассказывали, и не было слез у него от этих рассказов, знал их наизусть, как сказку. Явился к ней отец во сне — причесанный, тихий, как ангел, и — справедливый.

Отца своего Егор Иннокентьевич и вообразить не мог. Знал, что был он столяром, как все братья Ивановы — Егоркины дядья. Фабрика Родионова была — мебельное дело — и все жили при фабрике, в фабричных. Дядя Тимофей механиком был.

Речка была на краю слободы. Кто-то пошел по неверному льду, провалился, Иннокентий кинулся спасать, нырнул и — сам ударился теменем об лед, снизу.

Егору Иннокентьевичу было тогда четыре месяца от роду.

— Твой отец справедливый был, — говорил дядя Тимофей.

Сказка. И ничего в памяти, кроме белого, похожего на мамкино чужого лица.

А здесь, в белой лазаретной палате, ни с того ни с сего — мать! Живая, молодая, похожая на Юлю.

Егор Иннокентьевич удивился, даже устрашился: почему ничего не рассказывал Юле? Сынишке, может быть, и не надо было, но — Юле?! Озноб прошелся по влажной спине, холодя частыми мелкими уколами затылок: как же так — не рассказал?!

Отец был справедливый…

А какой он был, отец Егора Иванова, Иннокентий?

Прикрыв горячие глаза, Егор Иннокентьевич сладостно вминался в сыроватую неуютную простыню — забываться, видеть…

Егор Иннокентьевич как будто знал подноготную чужих действий и слов, но ничего, кроме усталости и томливой печали, знание это не вызывало в нем. Будто смотрел он на все с небывалой легкой печалью, за которой и правые и виноватые суетились за некоторой чертою, которую Егор Иннокентьевич незаметно преодолевал, сам того не желая. Он был как бы вдали от всего, в чем сам обретался, и видел это все, не вникая в суть, а лишь печалясь о происходящем…

Там, за чертою, что-то делили — непонятное, ненужное. Там ждали чуда, требовали сплоченно, направленно и — беспонятливо…

А спас ли того человека отец? Егор Иннокентьевич удивился, что не знает об этом. Не может быть, чтобы не спас. Должен был спасти! Он был справедлив. У кого спросить?

Не у кого спрашивать. Никого уже нет.

Егор Иннокентьевич возвращался из небытия, где видел все по-новому — люди тонули, люди спасали, и тот, кто кидался спасать, увлекал сердце Егора Иннокентьевича живой справедливостью. У него уже не было зла — даже не удивлялся, что не было — ни на Зиновьева, ни на Каменева, а видел он людей заблудших, не ведающих, что творят, сдуру сунувшихся на неверный лед, сделавших шаг, за которым — смерть. И надо спасать— кто тонет, потому что спасать, кто тонет — справедливо, потому что кидаться в лед надо, если тонет человек. И Егор Иннокентьевич кидался в воду кого-то спасать и бился теменем из-подо льда…

На Курском вокзале, на площади, огороженной лавками со снедью, запруженной санями, оставлено было небольшое место среди серых сугробов. Там похаживал милиционер в красной форменной шапке, отороченной смушками. Смушковый же сизоватый ворот подпирал молодое морозное лицо с ясными деревенскими глазами.

За милиционером стояли в ряд небольшие лакированные саночки. Густой иней выбелил лошадиные ресницы, крупные ноздри, расчесанные чубы, заплетенные в косички гривы. Кучера-извозчики в бараньих поддевках, в малахаях с торчащими врозь ушами ходили вокруг своих выездов важно, деловито. Иней забелил бороды.

Три длинных автомобиля с натянутыми брезентовыми верхами, с огромными желтыми фонарями с боков сетчатого передка стояли тут же, струили из-под себя плотный синий дым, лошади воротили головы беспонятливо-нервно. Шоферы в рукавицах с крагами, в хромовых до пят регланах на белом меху, в кожаных же ушанках нерусского покроя, в шнурованных толстоносых башмаках притоптывали возле машин, переговаривались, держась обособленно. Милиционер прислушивался к их непонятной русской речи, приоткрывал рот, превозмогая диковинные слова, смотрел на автомобили, на регланы без зависти — с уважительным пониманием недоступности.

Народ с поезда валил больше к розвальням, кидал в сено баулы, возчики в желтых сторожевых тулупах трогали вожжами застоявшихся, замерзших лошадей, причмокивали, шли рядом, оберегая скотину от перегруза.

На лакированные саночки с пущенными по спинке и по бортикам листочками — зелененькими по черному — садилась публика иная — в дорогих, дороже довоенных, шубах, в шапках бобрового меха. Извозчики с почтением, как бы не с радостью отстегивали полости, усаживая седоков.

Юлия Семеновна неожиданно для себя подумала, что никогда не ездила на платных авто. Маслянистый перегар вторгался в морозный воздух, пахнущий снегом, лошадиным паром. Ей показалось, что перегар этот уже здесь мешает дышать Егору.

Извозчик будто заметил ее колебание, ловко откинул меховую полость.

— Высокие Горы, — негромко сказала Юлия Семеновна.

— Золотой рупь! — провозгласил извозчик.

— Куда рупь, — высокомерно сказал шофер, — это рядом.

Но Юлия Семеновна усаживалась.

Извозчик почтительно подождал, держа ее саквояжик, накинул мех свободной рукою, пришпилил к боку саночек, сказал:

— Ладно, товарищ барыня, за полтинник отвезу…

Он был похож на Коршунова — немолодой, с твердым выдубленным лицом, с седеющей русой лопаточкой бороды. Юлия Семеновна даже вздрогнула — так он был похож.

Он сидел перед нею — небольшой, ладный, в синей новой поддевке, в сером шарфе домашней вязки, подпоясанный вязаным красноватым кушаком. Уши волчьего малахая лежали на плечах. Юлии Семеновне беспомощно захотелось, чтобы это был Коршунов, чтобы он обернулся, сказал свое «товарищ барыня», и она бросилась бы к нему:

«Евграф Лукич! Егор умирает! Егор Иннокентьевич! Мой муж… Вы же знаете его! Вы сказали ему — большой купец к вам не пойдет. Что мне делать, Евграф Лукич, научите, помогите! Я совсем не знаю что делать, когда подкрадывается болезнь… Ее нельзя расстрелять, Евграф Лукич! Что же делать?..»

Но извозчик не оборачивался. Он сидел высоко, изредка причмокивая, и сытый крупный лошадиный зад, серый в светлых круглых пятнах, танцевал перед ним то справа, то слева. Оглобли саночек были черными, в цвет, а дуга была зеленой. Под дугою звенел небольшой гремок. Конь танцевал охотно, легко, саночки неслись вниз на мост через железную дорогу.

А где Евграф Лукич? Евграф Лукич в Ницце. Или в Сорренто. Он там, куда нужно Егору. Нужно, чтобы жить. Глупо это все. И — невозвратимо, все…

Конь легко затанцевал в гору. Белый монастырь вырос на холме слева, как снежная детская крепость. Юлия Семеновна прикрыла глаза, вдыхая мороз. Радость быстрой езды охватила ее горячо, властно. Но радость была неприлична, может быть, даже кощунственна, если примерить ее к беде, из-за которой она здесь.

— Па-аберегись! — вскрикивал извозчик, влетев в какие-то узкие улицы, зажатые трактирами, лавками, санями.

«Нэп», — подумала Юлия Семеновна. И не страшная беда, а именно эта мысль согнала с сердца радость быстрой зимней езды…

* * *

Вольф Семенович Хольцман поднял большую тяжелую голову.

— Владимир Семенович, это товарищ Иванова, — сказала толстая пожилая сестра.

— Где он?! — спросила Юлия Семеновна, быстро расстегивая шубейку.

Егор Иннокентьевич лежал на трех подушках, почти сидел, дышал булькающим дыханием. Подушки подпирали спину, голова бессильно заваливалась, кадык ходил дрожливо, не находя покоя под прозрачной тоненькой — уже неживой — кожицей горла. Жесткая щетина — в чем только держалась и из чего росла — торопливо разрасталась к вечеру, как многодневная, хоть и брили его каждое утро. Хольцман считал и бритье процедурою — человек не должен сдаваться, не должен сникать!

Брил Егора Иннокентьевича небывалый человек Чекунов, тот самый, чей львиный бас заставлял зудеть стекла в Симеизе. Чекунова перетащил в Москву, в лечебницу на Высоких Горах, доктор Хольцман — доктору было интересно наблюдать для своей науки течение чекуновской чахотки: одна каверна ни с того ни с сего стала зарубцовываться. Сам Чекунов объяснял этот медицинский факт собачьим салом, потребленным под виноградный самогон. И уверял, что сало было не простое, а — породистого кобеля из царской псарни в Ливадии.

Чекунов брил Егора Иннокентьевича прилежно, мастерски, придерживая за холодный хрящик носа.

Видя себя в зеркале, Иванов сказал хрипло, устало:

— Не знал, что у человека — столько костей…

— Многое в жизни неизвестно, — рокотал Чекунов.

Это было утром…

Егор Иннокентьевич вытянул вдоль себя, вдоль одеяла, натянутого по грудь, тонкие белесые, нечеловеческой длины руки. Из закатанного полотна рубахи торчал тяжелый мосластый локоть и от локтя по всей руке, под золотящимися на солнце волосками тянулась глубокая впадина. Она упиралась в кисть, распадалась натрое, и пальцы Егора Иннокентьевича держались последним узлом, готовым развязаться.

Заросшая седоватая грудная кость приподнималась из распахнутой рубахи, поднималась осторожно, будто пробуя, может ли подняться, и оседала, не отпускаемая ребрами. В глубоких ямах под ключицами лоснилась влага.

А в круглых надбровиях — шире запавших висков, над высунувшимися подглазными костями горели уже не серые, иные — небывалого жгущего цвета глаза. Горели беспощадной понятливостью и виноватой тоскою.

— Юленька, — слабо сказал Егор Иннокентьевич, — это как палата номер шесть… Сторожа избивают врачей…

Хольцман настороженно шагнул к кровати:

— Товарищ Иванов… Кто избивает врачей?..

Егор Иннокентьевич улыбнулся:

— Это я так… Книги вспоминаю… Чехов…

— Ах, да… Ну да… Книги, конечно, — успокоился Хольцман.

— Вот уж никак не думала, что ты такой книжник, — присела Юлия Семеновна.

Егор Иннокентьевич прикрыл глаза, вздохнул хрипло:

— Пусто, как в колоколе… Язык болтается…

Хольцман посмотрел на Юлию Семеновну. Сердце ее сжалось:

— Егор… Ты бы поспал…

— Морфий уже не берет, Юля… Много надо, а чувствую — нехорошо… Чужой я сам себе от морфия…

— И все-таки, Егор… Я посижу, подержу тебя за руку… Усни…

— Юля, — не открывал глаз Егор Иннокентьевич, — на кого натравим, того и грызут… Вчера кланялись, сегодня — избиваем… Свобода…

Хольцман покивал ей головою мелко, сжато вытянул губы, подмигнул доверительно. Она поняла — надо отвлечь, уговорить уснуть.

— Егор! — веселее, чем надо, сказала Юлия Семеновна, мучительно выдумывая. — Егор! Совсем забыла! Ваничка стал очень хорошо рисовать!

— Что ж не привезла рисунки? — усмехнулся Егор Иннокентьевич. — Показала бы…

— Я так торопилась!

— С кем он там?

— С Павловной! Ты не тревожься! Ему очень хорошо с ней! Она — врожденный педагог!

Егор Иннокентьевич помолчал, подышал часто, сказал:

— Зиновьев, пока был барин — кланялись… И Троцкому кланялись… И — Каменеву… А теперь — свобода… Грызем… Доктор, не опасайтесь, это не бред… Лень рассказывать… Ступайте… Ступай, Юленька, я, может быть, посплю…

Юлия Семеновна взглянула на Хольцмана, он кивнул утвердительно. Юлия Семеновна прикоснулась ко влажному лбу мужа и покорно пошла за Хольцманом. В дверях он пропустил ее вперед.

Нет, не сон влек Егора Иннокентьевича, не сон. Странная тоска по одиночеству — без никого, даже без Юли, — как тихая река, уносила его невесомо, лениво в неясное марево мыслей.

Пустота в душе, как в колоколе. Только язык болтается. Кто за веревку дернет — тому и звонит. А кто дернет? В том-то и дело — кто?.. Тянутся руки к веревке, а колокол огромен, тяжел, неподвижен, полон страшного гула, который лишь разбуди, и — пошел набат…

* * *

Коба сидел на белом стуле в новом кителе, в начищенных мягких сапогах. Сидел наклонясь вперед, кинув правую ногу под стул и слегка выставив левую.

Он смотрел на Егора Иннокентьевича участливо. Маленький лоб его — всего в две морщины от бровей до гладко зачесанных на пробор рыжеватых жестких волос, был подвижен. Усы Кобы, подчерненные, подбритые, глядели молодцевато и даже были слегка подкручены с кончиков. Смуглые, побитые рябинками щеки помогали щуриться небольшим глазам в пухлых мешочках век.

— Здравствуй, Коба, — негромко прохрипел Иванов, пытаясь растянуть улыбкой непослушные губы.

— Это ты здравствуй, дорогой, — наклонил голову к небольшому плечу Коба, — мне что сделается? Сегодня ты выглядешь неплохо… Скоро будешь совсем молодец!

— Похоже, что не буду…

Брови Кобы подскочили через весь лоб:

— Как это не будешь? Не из таких положений выходили!

— Ну, что там? — спросил Егор Иннокентьевич.

— Где? — обернулся Коба на дверь, так и не опуская удивленных бровей.

— Будет тебе… Что в Питере?

— Товарищ Егор, — мягко придавил свое колено ладонью Коба, — Центральный Комитет запрещает вам заниматься политикой вплоть до полного выздоровления…

— Будет тебе, — повторил Егор Иннокентьевич, глядя в потолок, — рассказывай…

Коба будто не слышал:

— Ты вовремя все-таки заболел… В девятнадцатом году нам нечем было бы тебя питать… А для тебя теперь питание — все…

Иванов слабо улыбнулся:

— Это твои мандарины?

— Кавказские… Ты мушмалу любишь?

— Не пробовал…

— Напрасно… Мы ее заморозили на московском морозе… Теперь она — как масло… Питайся, Егор, питайся… И скорее вставай… Больше кушай масла, сала — все это есть, пока Каменев не ликвидировал зажиточного середняка…

— Коба, ты не шути с этим… Незаможник притаился, ждет сигнала… Я спать не могу — вижу…

— Вот это ты напрасно!. Спать тебе необходимо!

— Не шути, Коба… Авторитет оппозиции велик… На сходках уже — драки… Уже жгут крепкие избы…

— Помолчи, Егор, помолчи… Спи спокойно… Эти левацкие мечты съезд развеял… Мы пошлем своих людей на места… Послали же в Питер?! Неужели в какую-нибудь Хацапетовку труднее, чем в Питер? Вах, как ты взволнован! Неужели мы допустим измену Владимиру Ильичу?..

— Крупская…

— А! Крупская! Жена может изменить, партия — никогда! Нэп всерьез и — надолго! — припечатал колено Коба.

— Но — не навсегда, — тихо сказал Егор Иннокентьевич.

— Поживем — увидим. Во всяком случае — выздороветь ты успеешь.

— Что в Питере?

— В Питере? В Питере хорошо! Вчера снег шел, Серго рассказывает. Подметать некому — столько снега!

— Коба… Они говорят — у мужика мелкобуржуазная стихия… Нет у мужика стихии… Он работать хочет… Сеять, пахать… Надо ему дать машины… И он врастет в социализм… А напусти на него незаможника, у кого и бурьян не растет, — что будет?.,

— Кто же это допустит, дорогой Егор?

— Оппозиция…

— Ну, положим, партия не очень-то слушает оппозицию.

Егор Иннокентьевич устал от длинной речи.

Коба глянул на Иванова из-под бровей, улыбнулся:

— В Кутаиси жил такой купец Баташидзе… Он любил подавать нищим. И обязательно — чтобы все видели — такой у него был хвастливый характер… Обычно он подавал возле церкви… Но подавал он не даром. Каждый нищий должен был отработать подаяние… Одному Баташидзе говорил — спой, другому — спляши, третьему — покукарекай, и так далее — что в голову придет… И потом давал полтинник… Такой был веселый человек…

Юлия Семеновна вытирала лоб мужа ваткой, смоченной в уксусе.

Коба посмотрел на Иванова из-под бровей и снова прихлопнул колено:

— Тот, у кого есть полтинник, может заставить кукарекать того, у кого нет полтинника…

— Коба, — проговорил Иванов. — Полтинник у нас…

— Ты помолчи, Егор, помолчи, тебе трудна говорить.

— Беда, если хлеб станем отбирать без полтинника…

Коба усмехнулся:

— Кто же на это решится?

— Незаможник, Коба, незаможник… Если Каменев подкинет ему из города агитаторов поголосистее — он нам живо устроит гражданскую войну… Каменев не зря творит — у кого хлеб, тот диктует. Он пугает нас и добивается войны…

— У кого хлеб — тот диктует, — сощурился Коба. — Неглупо…

— Хлеб у нас, пока мужик с нами… Он нам поможет мы теснить незаможника в город, в пролетарии, заводы < I роить. У этих куркулей и эксплуататоров в красном углу Ленин висит вместо бога… Сами повесили…

Коба слегка прихлопнул колено, расправив небольшое лицо незлобивым щуреньем рябоватых щек:

— Я бы согласился с тобою, дорогой Егор… Но, боюсь, товарищ Юдифь пожалуется на меня товарищу Троцкому…

— Я обещаю вам этого не делать, товарищ Коба, — слабо улыбнулась Юлия Семеновна.

— Спасибо! — развел руками Коба. — Раз так — дело у нас пойдет на лад!.. Выздоравливай, товарищ Егор, поправляйся… Окрепнешь немного — мы тебя в Тифлис рекомендуем. Тифлис — это рай. Никакой чахотки, слушай… Будешь жить на берегу Куры с красавицей женой, наведешь порядок среди грузинских и армянских националистов… Им все еще снится Ной Жордания. Разбудишь их, Егор… Чистый город, слушай, хороший город.

И, сощурившись, запел, как умел, на мотив лезгинки, веселя Егора Иннокентьевича:

По тифлисской улице Не пройдет и курица. Если курица пройдет — Армянин с ума сойдет…

— Каково ваше мнение, товарищ Хольцман?

Хольцман развел руками и вздел брови, не поднимая глаз:

— Сделано все возможное…

— Возможное не имеет пределов, — сказал Коба, глядя в упор.

Хольцман почувствовал этот взгляд, поднял глаза и увидел желтоватые блики в его тяжелых припухших веках, тронутых рябинками.

— Две каверны в правом легком, — пробормотал Хольцман, не смея отвести взора… — Верхушка левого в стадии распада…

— Но лечат же это в конце концов! — ударил вдруг ладонью по столу, покрытому простыней, Коба.

Хольцман вздохнул:

— Товарищ Сталин, мы еще очень мало знаем о туберкулезе… То есть мы знаем много, но очень мало умеем… Палочка Коха находится в непробиваемом жировом панцире… Чтобы его разбить, необходимы особые препараты, которых пока еще нет…

— Вы хотите сказать — вообще нет или у нас нет? — спросил он, подойдя к окну и глядя в заснеженный двор лечебницы.

— Вообще нет… Пока, — сказал Хольцман.

Коба резко повернулся:

— А французская сыворотка?

Хольцман смутился:

— Если вы имеете в виду бациллы Герена и Кельметта…

— Да! Именно их я имею в виду!

— Товарищ Сталин, препарат бэцэжэ прививают новорожденным… Это средство профилактическое… На взрослых…

— Откуда вы знаете все наперед? — перебил Коба. — Надо пробовать! Надо пробовать все! Партия не может потерять такого большевика, как товарищ Егор!..

И снова повернулся к окну.

Хольцман виновато смотрел на него, понимая его тревогу, потому что сам Хольцман знал, что Иванову осталось жить несколько дней.

Коба, не оборачиваясь, поднял голову, глядя на ясное небо за окном, и тихо сказал:

— Я же вылечился… Кумыс он пьет?..

Хольцман вздохнул:

— Товарищ Сталин, больной Иванов получает…

— Это для вас он — больной, — перебил Коба, не оборачиваясь, — мы все еще в плену этих старомодных негуманных отношений врача к пациенту… Больной… Если человеку всегда напоминать, что он больной — он никогда не выздоровеет…

В щель форточки, затянутой кисеей, пробивался солнечный февральский морозец. В кабинете Хольцмана было бело и тихо. Большая фигурная чернильница — полфунта чернил — стояла на мраморной доске с фиолетовыми пятнышками. Толстая ручка с пером — восемьдесят шесть — лежала в ложбинке рядом с красным карандашом Фабера.

— Вы наложили пневмоторакс? — обернулся Коба.

— Разумеется, — удивился Хольцман.

— Сколько кубиков получает товарищ Егор? — пронзительно всматривался в Хольцмана Коба.

— Триста кубиков, — ответил Хольцман, чувствуя неприятное ощущение студента на экзамене.

— А когда вы наложили первое вдувание?

«Все знает», — раздраженно подумал Хольцман и сдержанно сказал:

— В июне двадцать второго года…

— В июне, — ткнул пальцем Коба, — а когда именно в июне? Какого числа?

«Какое это имеет теперь значение?» — подумал Хольцман и сказал:

— Восемнадцатого июня…

— Вы присутствовали при этом?

— Разумеется, — сдерживался Хольцман.

— У вас хорошая рука, — неожиданно мягко сказал Коба, — мы это знаем…

И, снова повернувшись к окну, несильно забарабанил пальцами по подоконнику:

— Уходят товарищи… Когда же мы наконец научимся беспощадно расправляться с болезнями?..

* * *

Юлия Семеновна сказала против воли:

— Егор, если их не раскулачить — они же приберут к рукам всю землю! Как будто революция делалась для них…

«Тебе-то что?» — хотел спросить Егор Иннокентьевич, но только вздохнул булькающей грудью. Вздохнул кратко, бессильно — нечем уже было вздыхать Егору Иннокентьевичу.

— Держитесь Кобы, — хрипло проговорил он, — Коба не допустит…

Юлия Семеновна спохватилась, хотела переменить сгоряча затеянный запретный разговор:

— Егор…

Егор Иннокентьевич молчал.

— Егор! — испугалась Юлия Семеновна.

Егор Иннокентьевич слышал ее испуг, но ощущение легкого, желанного покоя оказалось вдруг сильнее всего, чем он жил еще минуту назад.

— Егор!!!

Он не желал отвечать. Какая-то неясная лень, непривычная и чужая, наполняла голову его странным светлым блаженством, страшным ожиданием легкого взлета. Он почувствовал, что точно знает, когда остановится сердце. Грудь его уже не вздымалась, он услышал голос — но не Юлии, а сестричкин:

— Умер…

И тогда Егор Иннокентьевич слабо приподнял руку с двумя вытянутыми пальцами, чтобы сказать им всем, остающимся здесь, что пребудет с ними еще никак не меньше двух минут. Они что-то шептали, они взмахивали халатами, как чужими крыльями, тупой нечувствительный укол толкнул дряблую руку. Егор Иннокентьевич скосил глаза и из-под опущенных век спокойно, будто удостоверяясь — здесь ли, — посмотрел на жену — на последнее земное, что еще его касалось…

— Юлия Семеновна, — сказал Хольцман, — теперь нужно думать о мальчике… У него положительное Пирке… Пока мы знаем о туберкулезе только то, что это заразная болезнь… Должен вам сказать, что этого очень мало для того, чтобы с ним расправиться… Питание, питание… Это все вздор — питание… Упитанные погибают не реже, чем тощие… Нет лекарств, Юлия Семеновна, нет лекарств… Поэтому надо верить в природу. Когда нет лекарств, остается только солнце, воздух и вода…

— А вода еще зачем? — усмехнулась Иванова.

— Для гигиены, — печально покачал тяжелой головой Хольцман, — вам необходимо вывезти мальчика… Хорошо было бы в степь, на кумыс… И если бы он провел в степи несколько лет…

— Как несколько лет?

Она испугалась реально: жизнь сына была в опасности. Юлия Семеновна неосознанно, природным материнским инстинктом почувствовала беду. И — осознанно вздрогнула: надо спасать, надо защитить! Но — как?

Похороны Егора Иванова были громкими, с оркестром. Ворошилов прислал взвод красноармейцев — стрелять залпом над могилой. Коба прислал венок.

На Остоженке Юлии Семеновне дали комнату. Из губернского города прибыла Павловна, привезла Ваничку, ходила с сироткой на могилку, плакала, Юлию Семеновну все это уже раздражало.

Ко дню Ваничкиного рождения Наташа Толкачева использовала свое влияние в детском журнале: там на обложке поместили портрет мальчика, сделанный лучшим фотографом губернского города для сынишки самого председателя губисполкома. Ваничка благообразный, с ясным задумчивым личиком, в матросском костюмчике, сидел, накинув ножку на ножку, в высоких носочках и послушно смотрел в аппарат. Под фотографией напечатали стишок:

Думай не думай, а в пять лет В октябрята ходу нет. Вот будет лет восемь — Тогда милости просим!

Фотограф был специалистом по детским снимкам. Он фотографировал благообразных барчат еще до революции.

Наташка радовалась журналу, Юлию Семеновну он не радовал: в сыне не было ничего пролетарского.

Большой фотографический портрет Егора в буденовке и в шинели с галунами-разговорами висел в проеме между окон. Свет мешал смотреть, и портрет казался темным, невыразительным. Хольцман подошел, присмотрелся и увидел следы ретуши. Портрет увеличивали с маленького неясного снимка. Щеки Егора были гладенькими, неживыми, а глаза почему-то черными, без бликов.

— Единственная фотография, — пояснила Юлия Семеновна. — Все, что осталось…

— Надо спасать мальчика, — сказал Хольцман и ушел.

Надо спасать! Надо!

Она стала выискивать в памяти — кто бы это сделал, кто бы взял на себя то, что ей казалось непосильным. Два года в степи! А она? Разве она проживет два года в степи? А ей и не надо там жить. У нее кто-то возьмет Ваничку, а она останется в Москве — Жить, работать. Но кто возьмет Ваничку?

Разумеется, Павел! Это первое, что пришло в голову. Но это нехорошо — обращаться к Павлу. Он, должно быть, уже и забыл о ней (понимала, что лукавит). Нет, Павел где-то на Донбассе — едва ли там воздух так чист, как нужно Хольцману.

И вдруг — Лапидус! Ну, конечно, Лапидус! Он ведь знает крестьян!

И только она так подумала — как ей стало сразу легко и даже весело.

«Дорогой Исаак Израйлевич! Вы уже знаете о моем горе. Это большая потеря для партии. Я обращаюсь к Вам, как к товарищу Егора Иннокентьевича. Врачи говорят, что Ваничку необходимо вывезти в степь на два года, чтобы укрепить его здоровье. У мальчика положительное Пирке. Я не знаю, как это сделать, и набираюсь смелости надеяться на Вас. Помогите мне, Исаак Израйлевич. С коммунистическим приветом, искренне преданная Вам Ю. Иванова. Р. S. Надеюсь, Вы чувствуете себя хорошо: в последний раз, когда мы виделись, Вы выглядели молодцом. Ю. И.»

Павел Кордин прибыл в Москву, в ВСНХ.

Товарищ Мишель встретил его на Павелецком шумно, обнял радостно, братски и вдруг сказал конфузливо:

— Я вам снял нумер… Вам будет тесно у нас, пермете-муа?

Павел Кордин вздрогнул некоторой завистью: во взоре вспыхнула Юдифь. Вспыхнула и — исчезла.

— Я рад, Михаил Александрович… Кто же ваша избранница?

Товарищ Мишель заторопился, воскликнул не то гордясь, не то оправдываясь:

— Капитолина Степановна! Да вы знаете ее! Прекрасная женщина! Дочурка у нас — Ленина, Ниночка! Помните — она при вас родилась в те страшные дни! Она уже ходит, лепечет!

Павел Кордин вмиг вообразил брюхатую бабенку с чугуном (И-и-и! Картоха на всю артель!), потом радостные крики набитой битком квартиры и — товарища Мишеля в бекешке, накинутой на нижнее белье.

— А где ваша бекешка? — спросил Павел Кордин.

— Но ведь уже тепло! — ответил товарищ Мишель, оглядывая свою потертую кожанку.

— Вы, разумеется, счастливы?

— Конечно, Павел Михайлович! Я очень счастлив! Как будто я решил наконец важнейшую задачу своей жизни!

— Поздравляю…

— Капушка будет очень рада видеть вас! Я говорил ей о вашем приезде! Она вас помнит!

— Вы называете ее Капушка?

— Да! Вам нравится?

— Очень. Но я ведь всего на два дня, а дел много… Михаил Александрович, мы сможем наконец отказаться от поставок нам тонкого листа, если нам наконец позволят катать его на своем стане… Для своих нужд…

— А потом вы выйдете на рынок, я вас знаю!

— Пока не выйдем, Михаил Александрович… Пока своих потребностей немало… Пока — помогите нам унять административный энтузиазм ваших плановиков…

— Это — очень сложно! План, только план поможет нам справиться с этим разнузданным нэпом!

Горпиненко запряг Буланого в бедарку, посмотрел, подумал и распряг коня.

— Марья! — крикнул он. — Может быть, и ты поедешь?

Марья Романовна выглянула из хаты:

— Гриша! Як же я поеду?

— Ну да… Ну да… — согласился Горпиненко. — Ты ж дывысь, маты, шоб усе було, як треба…

Марья Романовна скрылась.

Горпиненко повел коня к бричке. Хотелось ему, конечно, прискакать за гостями в бедарочке, без дуги, на одном хомуте — как он видел картинку в журнале. Бега. Но, конечно, там шины дутые и коляска особенная. Бедарка, конечно, имела некоторое сходство, но все же была она, как бы сказать, не городская, а кругом деревенская.

Зимою можно было бы таких гостей встретить на саночках, тройкою. Буланый коренником, слева Розка, а справа Рыжий. Справный был бы выезд. И еще на саночки килым положить.

Но саночек таких у Горпиненко пока еще не было — все не доходили руки по причине теплой зимы, при которой они без надобности.

Григорий Семенович взял дугу и подумал прицепить балабончик — был у него такой гремок ясного звона, но застеснялся.

Так и явился на станцию в бричке.

Как признать гостей, Горпиненко не думал. Понимал, что не пропустит.

И действительно, едва остановился поезд, он увидел, как из вагона заторопилась молодая женщина и приняла от кого-то мальчонку.

Поезд стоял тут всего две минуты. Горпиненко кинулся к вагону, расплываясь улыбкой:

— Со счастливым прибытием…

Женщина обернулась, и улыбка пропала на Горпиненкином лице, настолько красивой она ему показалась. Тихий тощий мальчонка робко смотрел на него, держась поближе к мамаше.

Женщина протянула руку и не сказала, а скорее пропела:

— Здравствуйте, Григорий Семенович!

Горпиненко сунул кнут в голенище и двумя руками, осторожно, чтобы не раздавить, принял рукопожатие:

— Со счастливым прибытием, уважаемая Юля Семеновна.

Иванова рассмеялась:

— Вы — Семенович, а я — Семеновна!

И вспомнила Хольцмана, который тоже был Семенович.

— Бываеть, бываеть, — растерянно забормотал Горпиненко, — такие предзнаменования… В общем как бы приятное совпадение.

Он не выпускал ее руку. Иванова почувствовала смущение Горпиненки:

— Ваня! Дай ручку Григорию Семеновичу..

Горпиненко отпустил Иванову и присел на корточки перед мальчонкой:

— Наше вам с кисточкою, Иван Егорович! — сказал он и подмигнул.

Мальчонка робко улыбнулся, прислонился к Юлии Семеновне, но ручку протянул.

— Ничего! — заявил Горпиненко, осторожно помяв вялую ладошку. — Силы мы вам добавим! Будешь здоровкаться — вси руки захрустять!

Он встал, принял чемодан — сроду таких не видал — рыжий, какой-то репанной кожи, и бодро заявил:

— Прошу к нашему шалашу!

Юлия Семеновна пошла за ним по перрону, выложенному старой брусчаткой. Легкая травица пробивалась меж камней. На перроне было пусто — в Назаровке пассажиры сходили редко.

— Вы уж извините нас, — сказала Юлия Семеновна вслед Горпиненке, — свалились как снег на голову.

— Нет, — обернулся Горпиненко, — это уже вы нас извиняйте! Наша такая недогадливость дуже непростительна! И не нажить, Юля Семеновна! Это для нас как праздник на все лето и живите у нас сто лет, сколько заблагорассудится!

Буланый, привязанный к старой коновязи возле высоченного осокора, переминался на тонких ногах.

Горпиненко бережно уложил диковинный чемодан в сено.

— Лошадка! — изумленно вскрикнул мальчик. — Мы поедем на лошадке?!

Горпиненко поднял мальчонку над головою:

— Поедем, сынок!

…«Фордзон» стоял посреди двора, небольшой, с высокой выхлопной трубкой. Был он голенаст, заново крашенный бурой масляной краской. Он вытягивался по-собачьи с маленьких передних колес и по-собачьи же плотно сидел в здоровенных задних с широкими железными шпорами наискось. Земля ободрала колесное железо до светлого блеска, до металлической чистоты. А на тракторной груди, на радиаторе, в бумажных цветах, как в окладе, помещался образ товарища Ленина, мирового вождя всех трудящихся масс. Товарищ Ленин глядел не прямо на народ, а как бы в сторону, известную ему одному, в ту сторону, куда идти пролетариату всех стран к мировой победе.

Трактор с Лениным на груди стоял посреди двора, как живой, как бы стесняясь ладного своего железного естества, и только что хвостом не махал. Он стоял, окруженный всем семейством, и полсела пялилось на него через невысокий, крепкий горпиненковский тын, сложенный из самана.

При виде брички, на которой Горпиненко вез дорогих гостей, народ, конечно, расступился, Горпиненко хотел было проявить хозяйскую строгость в лице — не вышло, потянуло на доброту. И не хотел — улыбнулся:

— Это вас народ встречает.

В толпе, обступившей трактор, она увидела отдаленно знакомое лицо, бритое, с висячими усами, и мучительно вспоминала — где же она встречала этого человека.

Человек этот тоже узнал ее, шагнул к ней, расплылся широкой улыбкой, кинул шутовски ладонь к виску и гаркнул:

— Комиссару непобедимого красного полка имени смерти мировой контрреволюции — наше с кисточкою!

— Здравствуйте, товарищ, — протянула руку Юлия Семеновна, пытаясь понять — кто же это.

Он бережно и поспешно принял ее ладошку обеими ручищами, как когда-то делал это боевой комэск товарищ Кныш. Но Кныш погиб. Кто же это?

— А я думаю, — радовался этот человек, — кто же это до нас едет? Говорят — супруга губисполкома сыночка хворого везет! Нехай, думаю, везет! А оно вот как вышло! Батько! Маты! Так это же мой боевой комиссар полка товарищ Юдифа!

И наконец отпустил ее руку.

Юлия Семеновна сообразила, что это, должно быть, сын Григория Семеновича:

— Здравствуйте, товарищ Горпиненко, я очень рада. Мир тесен…

— Тесный! Как есть тесный! Не повернуться! Прошу к нашему шалашу. Батько! Нехай до нас определяются! У нову хату!

— Хата твоя еще не обжитая, сынок, — с удовольствием сказал Григорий Семенович и пояснил Ивановой: — Недавно мы его отделили… Ты давай так, Роман (ага — значит, зовут его Роман Григорьевич!), ты давай, поскольку хлопчик еще непривычный — определяй сюда Настю, чтоб бегали вместе — веселее будет… И то сказать — кавалер и барышня… Это внучечка моя… Иди сюды, внучечка!

Он взял на руки толстенькую девочку лет пяти, разглядывая ее с дедовским умилением:

— Она у деда с бабою больше привыкла, чем у отца с матерью. Правильно, внучка? Старый курень он и есть старый.

Он поставил девочку перед Иваном:

— Поздоровкайся с Иваном Егоровичем! Поздоровкайся!

Дети стояли притишенно, не решаясь здороваться, но это доставляло всем веселое удовольствие. Роман Горпиненко наклонился к мальчику:

— Бачишь трактор? Этого трактора доставил в наше семейство твой батько… Отец, значит, папа… И ты на нем посиди, на том тракторе. А вырастешь, дотянешься ручками до руля — поедешь!

Перспектива дотянуться до руля понравилась мальчику. Он посмотрел на мать. Юлия Семеновна настороженно улыбалась:

— Посиди, посиди… Не бойся…

— Я не боюсь, — тихо сказал мальчик, и все почему-то захохотали.

Роман поднял его под мышки, понес к трактору, усадил на железное разогретое солнцем сиденье. Мальчик чувствовал попкой железное тепло, и это успокаивало его: все-таки было страшновато на огромной, пахнущей чем-то грозным и всамделишным, машине с черным рулем, с железными палками. Роман, едва усадив, поднял его, и мальчик тихо сказал:

— Еще хочу…

— За него не бойтесь, Юля Семеновна, — сказал старый Горпиненко, — будет казак хоть куда!

Роман Горпиненко присел перед мальчиком:

— Матерь твоя знаешь как верхом на коне ездила? Огонь! Не угонишься!

Мальчик с удивлением посмотрел на мать, Юлия Семеновна сказала:

— Только на лошадь его не сажайте…

— Э, товарищ комиссар, — выпрямился Роман Горпиненко. — Смену нам надо готовить у конную буденную или как? Хочешь у конную буденную?

— Хочу, — тихо сказал мальчик.

Гудзь не знал, как ему быть на данном отрезке.

С одной стороны, идти пить самогон с куркулями он, как секретарь партийной ячейки, никак не мог перед лицом беднейшего крестьянства. Тем более Горпиненки расставили стол прямо на своем дворе перед клуней, чтоб вся Константиновна видела, как они выпивают-закусывают. С другой стороны, Роман с Гудзем рубали гидру контрреволюции, через каковой факт младшенький Горпиненкин Богдан прибежал звать Гудзя к столу как бы для совместных воспоминаний о невозвратном времени, когда все было ясно как божий день. С третьей же стороны Горпиненки привечали не кого-нибудь, а боевого комиссара непобедимого полка, не знающего страху перед мировой буржуазией, и привечали как супругу сгоревшего на боевом посту председателя губисполкома, каковой председатель распорядился дать «фордзона» не кому-нибудь, а именно куркулям.

Задумаешься.

Однако Гудзь твердо стоял на партийной платформе и ничего не боялся. «Выпьем, а там разберусь», — решил Гудзь и явился к Горпиненкам.

За столом находилось народу немало — все Горпиненки-сыны и зятья с бабами и еще сидели там Лановые, отец и сын Микола. Комиссаршу Гудзь узнал сразу, хоть и была она не в кожанке, а кругом, как есть, городская. И балакала она с Миколой, который никакого отношения к невозвратному времени не имел и под командой ее никак не находился. Это оскорбило Гудзя. «Покумилась партия с куркулем», — блеснуло в Гудзе, и он решил — от ворот поворот. Но Горпиненки повскакивали, приветили его душевно, ясно, вроде никакой классовой борьбы между ними нет.

— Здравия желаю, — пересилил себя грубым голосом Гудзь.

Юлия Семеновна почему-то узнала его сразу. Обрадовалась чистосердечно:

— Товарищ Гудзь! Очень рада вас видеть! Вы ничуть не изменились!

— Изменять не приходится, — важно сказал Гудзь и перешагнул лавку рядом с Романом, оттеснившем ему место.

— Он у нас теперь главный партейный на селе, — похваляющим голосом сказал старик Горпиненко.

Марья Романовна поставила перед Юлией Семеновной старинную сулею с вишневой наливкой:

— Самоспиртом сделанная… По книжке…

Юлия Семеновна попробовала. Наливка ей понравилась.

За тыном стояли зрители и внимательно смотрели, как на дворе вокруг стола, уставленного блюдами, чашками, бутылями, Горпиненки угощают комиссаршу, как они поначалу ровно, а потом, все больше разгорячаясь выпитым и съеденным, гуторят каждый о своем, перебивая один другого и тянясь чокаться гранеными стаканами. Юлия Семеновна косилась за тын, и ей было неловко от того, что на нее смотрят и никто, кроме нее, не замечает этого.

— Где в данный момент находится наш боевой командир товарищ Суровцев? — приличным пьянеющим голосом спросил Петро.

Юлия Семеновна не знала, где находится Суровцев, и не знала, как ответить, но Роман, помудревший ликом от выпитого, поднял стакан:

— За нашу Красную Армию, чтоб была она сытая, справная, как хорошая лошадь!

— И для того мы обязаны иметь бдительность от несознательного элемента, который прячет хлеб, — мрачно поддержал Гудзь.

— Прятать не приходится, — миролюбиво сказал старик Горпиненко, — вот мы все как есть душою и телом…

Гудзь скрипнул задними зубами, в драку пока не лез:

— Когда я стоял в почетном карауле при товарище Ленине, я видел военного, образом похожего на боевого ординарца товарища Петренку…

— Он теперя, должно, уже не ординарец, а сам как есть командир не менее, чем третьей группы девятой категории, — сказал Роман, глянув на Юлию Семеновну, — как она оценит его знания армейской субординации.

Юлия Семеновна ничего не знала ни про категории, ни про группы. Она слушала этих людей, которые говорили о Суровцеве и о Петренке, будто не они — Гудзь с Романом и еще с кем-то — по ее приказу арестовали командира полка. Она и сама уже не очень помнила о своем приказе. Помнила почему-то, что поругалась с Кобой в связи с этим, а подробностей не помнила.

— Когда я стоял в почетном карауле, — настойчиво повторял Гудзь, и она подумала, что он, вероятно, любит повторять это событие своей жизни, как гоголевский староста, сопровождавший в молодости царицу.

— Он теперь большой военный, — сказал Петро, умно набычившись.

Юлия Семеновна вдруг увидела в памяти, как Петренко кинулся защищать командира и как Суровцев приказал ему отставить. Это было как в другой жизни и с другими людьми. И от той жизни остались горделивые воспоминания: было времечко, когда все были заодно — не то что теперь, когда все врозь.

— Красная Армия костьми лягет за своих командиров! — сказал, как приказал, Гудзь.

Нет, нет, не они арестовывали Суровцева, не они дрались с Петренкой, не они, а кто-то другой, а кто именно — уже неважно. Вероятно, Суровцев, как теперь говорят, вырос, да и Петренко, должно быть, давно уже не ординарец, она понятия об этом не имела. А эти люди жили памятью и вспоминали подробности и одного только не вспоминали — как на хуторе Соленом валили с коня своего командира, бывшего поручика и монархиста, и как она с ходу застрелила кого-то, давя мятеж. Этого они не вспоминали не из деликатности, нет, а потому, что память об этом мешала стройной, складывающейся легенде о монолитном военно-революционном братстве, и от этой легенды отсекалось все, что разобщало в тогдашней жизни, и оставалось только то, что объединяло в вымышленный монолит.

— За память нашего боевого комэска товарища Кныша и нашего боевого эскадронного комиссара Леню Губарева, — прослезился Гудзь, и Роман тоже шмыгнул носом.

Юлия Семеновна слушала этих людей, удивлялась их приверженности к легенде, удовлетворяющей душу, и корила себя за то, что истинная быль тех недавних дней и для нее самой уже почти не существует.

Роман с Гудзем сидели привязанно и видели себя в прошлом братьями, единодушными и преданными.

Но вокруг уже было настоящее, которое разъединяло их насмерть, и это настоящее было могущественнее легенды, которую они слагали.

Микола Лановой сидел на пиру чужак чужаком и зван был не то как родич, а скорее как имеющий отношение к трактору.

— Папаша у меня в нэп ударился, — сказал Микола, настороженно глядя в глаза Юлии Семеновны. Пил мало, молчал, слушал.

Юлия Семеновна говорила всем «вы», такой у нее был порядок. Беседуя с нею, каждый человек очень себя уважал и старался держаться в рамках достоинства.

— Вы не одобряете действия своего отца, Николай? — спросила она преувеличенно серьезно.

— Не одобряю, — смело ответил он.

— Почему?

— Неохота мне ходить в нэпманских сынках… Учиться мне дальше — заказаны пути. От этого не я один страдаю.

— Кто же еще?

— Обчество… Может, я б ему пользу дал, если б выучился.

Она посмотрела на него внимательно:

— А кем бы вы хотели быть?

— Партейным.

Она удивилась:

— Ну не сразу же?

— Почему так — не сразу?

— Сначала надо вступить в кружок сочувствующих…

— Мне сочувствовать некогда, — отвернулся Микола. — Я вас просить хотел… Уехать мне надо.

— Куда же?

— А хоть куда… Все одно…

Юлии Семеновне отвели «зало» — так называлась большая комната с глинобитным полом, с двумя окошками, занавешенными промереженными льняными полотенцами как портьерами. Она лежала на бездонной перине, смотрела в невысокий, скорее ощущаемый, чем видный в ночной темноте потолок, и испытывала тяжелую тоску от того, что находится здесь, в саманной хате.

Мальчик спал на лавке, утонув в перине, спал ровно, хорошо. Юлия Семеновна почувствовала приближение плача. Ей почему-то было всего жалко — и себя, и сына, и глинобитного пола, и этих наивных промереженных полотенец на окнах. Ей показалось, что в окно кто-то заглянул, и она неосознанно глянула внутрь комнаты, в темноту, на стенку, на которой восемь лет назад, в другой хате, но тоже в саманной и тоже в «зале», на колышке, вбитом ординарцем Петренкой, висел ее комиссарский маузер.

Вокруг была тишина — удивляющая тишина деревни, изредка сбиваемая ленивым собачьим лаем. Она не знала такой деревни. Она знала деревню настороженную, разбитую, стреляющую и зовущую стрелять.

Путались мысли, вернее, обрывки мыслей — то о Ваничке, как он будет здесь жить, то о себе — как она будет жить без Ванички, то о Наташе Толкачевой, которая работала теперь в Коминтерне и звала туда работать Юлию Семеновну. «Четыре расы», — вспомнила Наташкину блажь Юлия Семеновна и даже не улыбнулась, ибо тоска ее была тяжела.

Ранний петух заголосил неподалеку, Юлия Семеновна не вздрогнула от внезапного звука, ей хотелось, чтобы петух закричал еще, чтоб закричали все петухи, потому что за петухами — утро, новый день.

С этим она все-таки уснула.

Но спала недолго. Шум тяжелых, старающихся сделаться легче людей наполнял мир. Она открыла глаза и поняла, что ей хотят дать поспать, для чего говорят громовым шепотом. Утро светлело за окошками — раннее деревенское утро, такое же, как и восемь лет назад. И как восемь лет назад:

— Спьять они… Спьять…

Юлия Семеновна узнала голос хозяйки из восемнадцатого года. Сейчас войдет Суровцев, а она не одета! Нет, не Суровцев. И не та хозяйка. Это — Марья Романовна. Надо подниматься. Наверно, нужно как-то помочь. А как? Воды принести из колодца? А что? Это интересно. Она никогда еще не носила ведер на коромысле…

Юлия Семеновна ощутила вдруг беспричинную бодрость, никак не связанную с ночной тоской, и стала одеваться.

* * *

Лапидус долго извинялся, что не успел ее встретить. Они с женою только сейчас добрались до Константиновки.

Юлия Семеновна увидела молоденькую его жену. Должно быть, Лапидус женился недавно.

* * *

Исаак Лапидус был женат не на моавитянке и не на агарянке, что еще было бы туда-сюда. Он был женат на филистимлянке, — на русской голубоглазой румяной красавице с косою желтой и толстой, как сноп. К тому же она еще была поповной.

Те, кто не знали семейной жизни Лапидуса и вдруг узнавали, бывали сражены наповал. Этот толстогубый краснокожий иудей со скулами, подкрашенными нездоровой туберкулезной краснотою, с лиловатым мясистым носом, выцветшими небольшими глазами выглядел рядом со своей женою как полная несуразица, как этническая нецелесообразность, как ничем не оправданный казус.

Лапидус это знал и чувствовал горделивую вину.

Юлия Семеновна еще больше удивилась, когда узнала, что жена Лапидуса была той самой родственницей Горпиненок, которая за хлеб и угол работала в семействе.

Звали ее Катерина, Катя.

Лапидус увел свою Катерину странно, не помышляя ни о любви, ни о женитьбе. Она хотела учиться, но для дочери служителя культа это было невозможно. Лапидусу стало жаль ее. Он сказал, что нужно поступить работать на шахту, чтобы иметь стаж, и устроил ее на шестой-бис в общежитие, чтобы она затерялась в общей массе. На шахте это было проще всего.

— Будешь писать, что отец твой — служащий.

— Как же? — испугалась Катерина.

— А будешь бояться — ничего не достигнешь…

Раз в неделю она приходила к Лапидусу убирать его холостяцкое жилье. Он доставал ей учебники и, наконец, устроил на курсы медицинских сестер.

— Почему тебя потянуло в медицину? — удивился он.

— Так у вас же — чахотка.

— Здрасьте! При чем здесь моя чахотка?

— Так вас же лечить надо!

— Во-первых, меня вылечит Советская власть, а во-вторых— тебе-то что?

На этот вопрос Катерина не отвечала.

Однажды Лапидус приехал домой из очередной командировки и сразу почувствовал неладное: дом был тепл и обжит.

— Я тут себе койку поставила, — сказала Катерина. — А то мне неудобно ездить с шестой-бис.

Лапидус обрадовался. Он всегда радовался, когда кому-нибудь становилось удобнее. Но радость была недолгой. Он спохватился:

— Ты что? Заразиться хочешь? Марш отсюда!

— Так я ж в другой комнате, — сказала Катерина.

— Во-первых, это не имеет значения — все равно контакт. А во-вторых, не будь дурой.

— Не я дура, а вы дурной, — сказала Катерина. — Я вам выварку воды нагрела. Мойтесь.

Получив дурака, Лапидус впервые посмотрел на Катерину другими глазами. И он увидел белотелую деву с ясными синими очами, как у куклы. Он увидел ее толстую косу, которая мощно текла из-за затылка через плечо но левой груди и падала вниз до живота, не касаясь его, а колыхаясь в воздухе. Лапидус увидел ее лядвеи, круглые и твердые, как пшеничные паляницы, и ее рамена, которые были нешироки, но так же мощны, ибо легко выдерживали тяжесть персей.

Когда Катерина почувствовала, что он смотрит на нее небывалым ранее взором, она уперла левую руку в бедро, а правой взялась за косу, которая едва поместилась в ее кулаке. Она держала косу, будто готовясь дернуть се, как привод бункера, как шнур гаубицы, как бечевку колокола. Что произойдет сейчас? Ударит набат, грохнет орудие или посыплется лавина хлеба?

Лапидус зажмурился.

Когда он открыл глаза — он увидел, что она стоит так же, не шевелясь, и улыбается, пересиливая горячую краску стыда.

— Не бойтесь, — сказала она тихо. — Не вы один такой… Я тоже — порченая… Не девица…

И синие очеса ее поплыли слезами.

Лапидус сел на табурет, привалив голову к горячим ладоням. По вечерам его ладони бывали всегда горячи. Он сидел долго, злясь, радуясь, замирая от счастья и содрогаясь от зла, которое должен причинить. Он старался оправдать это зло и не находил повода для оправданий. «Не девица, — думал он, — а-а-а! Не девица…» Нет, ревность у него не получалась. «Дура! Зачем она это сказала? К чему?» И тут он сообразил, что она мудра, ибо именно за этот вздор он хватается как за спасение, обманывая самого себя, и лицемерно ищет в этом вздоре оправдания тому злу, не решиться на которое он был уже не в силах.

* * *

Иван подружился с Настей быстро. Он смотрел, как Настя безбоязненно ходила среди крупных невиданных птиц и рассыпала что-то из задранного подола. Птицы были похожи на нарисованных, но живые, важные, постоянно надувающиеся и галдящие совсем не по-птичьи. Одна птица подошла к мальчику, загалдела, распустила мост, как веер. Голова ее была небольшая, красная, бородавчатая, а через небольшой клюв висела какая-то мягкая сосиска.

— Не бойся! — крикнула Настя. — То — индык!

— Индюк! — вдруг узнал мальчик.

— Ну нехай — индюк…

Птица была огромная, до груди, но мальчик не испугался:

— А что ты с ним делаешь?

— Та исты даю! Зараз погоню гусей на ставок!

Гусей Иван узнал сразу.

Когда Юлия Семеновна и Лапидус вышли из хаты, Иван с Настей выгоняли хворостинами гусей. Гуси покачивались тяжело, нехотя, выдлиняли шеи. Большой серый гусь обернулся и, по-змеиному вытянув головку с горбатым морковным клювом, зашипел на мальчика.

— Ты — шо?! — закричала на гуся Настя. — Не признав? То ж — Ваня! Иди соби! Кыш!

Гусь послушался, заковылял, мальчик рассмеялся, не успев испугаться, и запрыгал:

— Иди себе! Иди себе!

— Можете покойно уезжать, — сказал Лапидус Юлии Семеновне, — раз он не закричал «мама», значит, все будет хорошо.

Катерина вышла с плетенкой, прикрытой белым полотном, из-под которого торчал глечик — кувшин с молоком. За ней вышла Марья Романовна и крикнула детям:

— Настя! Ваничка! А ну с Катериною — сниданок в поле!

— А гуси? — спросила Настя.

— Воны сами до ставка дойдуть!

Когда Ваня поскакал на одной ножке вслед за Катериной и Настей, даже не глянув на мать, Марья Романовна сказала:

— За Ваничку не извольте беспокоиться, Юлия Семеновна… Дети они и есть дети… Пускай себе растут с курями, с гусями, с индюками… Тут недалеко до ближнего поля — версты не будет…

— Это действительно близко, — подтвердил Лапидус.

— У него туфельки тесноваты, — сказала Юлия Семеновна.

— На травку выйдут — Катерина снимет, — успокоила Марья Романовна. — Катерина — золото. И хорошему человеку досталась…

— Это мне-то?

— А хоть и вам! Вот она у нас доктором будет. Хиба не через вас?

— Через Советскую власть, — улыбнулся Лапидус.

— Я ему привезла ботиночки — но большие…

— Дорастет — наденем… Ну — снидать… Завтракать…

«Может быть, это и есть — солнце, воздух и вода», — подумала Юлия Семеновна,

Старый революционер был сед, глаза его прозрачно голубели отчужденной от человеков мудростью. Он уже собирался уходить с этого света и потому речь его воспринималась как завещание. Надо было торопиться слушать его, ибо был он очень стар.

Говорил он, светясь последним детским светом стариковских глаз:

— Русская революция принята на Западе как Надежда и Избавительница.

Чувствовалось, что оба эти слова он написал бы с прописной литеры.

— В борьбе угнетенных народов, — говорил он, — нет ничего, что по своей исторической важности сравнилось бы с Русской Революцией. Непобедимый революционный дух, благородный героизм, великая вера и мужество, пылающий идеализм, стоическое самоотречение…

Он говорил по-французски, на особенном эмигрантском языке, выученном в быту за многие годы пребывания в столице либертэ, эгалитэ и фратернитэ.

Однако уяснив, должно быть, что слушают его главным образом немцы, гость вдруг улыбнулся, как будто потеряв мысль, но нашел ее и далее заговорил по-немецки. И все облегченно вздохнули, ощутив, что немецкий язык это его муттершпрехе.

— Они проходили через муки ада, — говорил старый революционер, — они своей кровью изгоняли ад, гася, заливая его костры. Они боролись в отрепьях, чтобы одеть голых, они умирали от голода, чтобы накормить голодных, они погибали в кандалах, чтобы освободить от кандалов.

Оборот этот прозвучал как переведенный с французского — слишком велеречиво для немецкого языка. Но он уже увлекся, и старческий голос его помолодел, набираясь юношеской силы:

— Россия — впереди нас! Она исторически угрожает всем империям, династиям, тронам, королям, коронам, скипетрам капиталистического империализма, притесняющим свободу, пожирающим сущность труда, обременяющим землю.

Этот оборот был уже чисто немецким, особенно по-немецки гремела «сущность труда», извлеченная из новогегельянских философов.

Старый революционер был воодушевлен:

— Красная Российская Республика — есть монументальное произведение веков, слава нашего века, под гордым и вдохновляющим управлением сначала Ленина и Троцкого, а затем их славных сотоварищей с великой душой и львиным сердцем, смело борется против автократий всех империй империализма, за равенство всех народов на земле!

Лундберг посмотрел на Карла Краузе, на его истовую, прикованную к гостю преданную улыбку восхищения и, приблизясь к уху, шепнул, насколько может шепнуть человек с громовым голосом:

— Насчет Троцкого он несколько опоздал… Ты не находишь?.. Но — не беда… Надо будет ему посоветовать заменить… Номина сунт одиоза…

Карл Краузе не понял смысла лундберговского шепота. Он повернулся, моргнул непонимающими глазами, не находя в себе ни сил, ни желания спуститься с той духовной молитвенной высоты, на которой находился.

Карл Краузе оказался в Париже из конспиративных соображений. Он пробирался в Москву, в Коминтерн, как ему казалось, тайно, и все, в том числе и Сюрте Женераль, и ленивая германская разведка знали, что легче всего замести следы, следуя через Париж — перевалочную базу европейских конспираторов.

Так говорил Лундберг, увязавшийся с ним в Париж, потому что любил этот город больше, чем свой родной Мюнхен.

Карл Краузе постоянно испытывал двойственность своего отношения к Лундбергу. Лундберг был умен, но был он циничен. Он был образован, но образованность его была самоцельна, он избавлял ее от партийной направленности.

Сейчас, когда Карлу Краузе предстояло ехать туда, в Россию, в Советский Союз, в Коминтерн, чтобы вернуться оттуда, из России, из Советского Союза, из Коминтерна с ключами разгадки революционных тайн, Лундберг не просто настораживал его, Лундберг был опасен своим ядом сомнений в единстве исторических процессов. Сомнения — вот что висит гирями на ногах коммунистического марша. Сомнение — возлюбленное дитя интеллигенции, социал-демократии — прожорливо и ненасытно. Оно слизывает, сглатывает все, что с таким трудом накапливает рабочий класс.

Лундберг бывал насмешлив и беспощаден. Но сейчас он был тих и даже печален.

Они небыстро шли по набережной Сены, не шли — плелись, и Лундберг совершенно искренне пророкотал:

— Мне жаль, что ты уезжаешь, милый Карл, я привык к тебе.

— Любопытно, что ты скажешь, когда я вернусь.

Лундберг не ответил. Погладил теплый шершавый гранит парапета, посмотрел в черную воду, с которой поднимался пароватый запах огромного неопрятного города.

— Аберрация западного человека, — сказал Лундберг, — занятна тем, что, аберрируя, он остается сыт и защищен правом… Русский аберрирует на голодный желудок… Оба они ненавидят буржуазность и сытость, но европеец — от наличия, а русский — от отсутствия… Политические надежды европейца находятся там, в России, в пламени политических надежд русских… Но, даже попадая в Россию, европеец живет отдельно от ее подробностей… Ему не может прийти в голову, что люди, совершившие революцию, могут быть несчастливы.

— Почему ты думаешь, что они — несчастливы? — не выдержал Карл Краузе.

— Я не думаю… Может быть, они и счастливы… Даже скорее всего… Я говорю о том, что европеец мечтает о революции, находясь в безопасности, обеспеченной ненавистными, надоевшими нам законами и традициями… Русские разбили эти законы и традиции… Европеец свободен так, как хотел быть свободен король Лир… Иной свободы он не может понять… А русские лишили себя самого необходимого… Как они при этом себя чувствуют — мы не знаем… Мы восхищаемся ими на расстоянии… А они живут тем, что имеют… Вот — как они живут, Карл? Попробуй жить их жизнью и смотреть не из окна отеля… Побудь там подольше… Но не принимай искательность за дружбу, а услужливость за участие… И еще — не считай себя низшим существом от того, что ты прибыл из Европы, которая все никак не совершит революции…

Двадцать седьмой год 20

Юлия Семеновна была свободна.

Она была молодая вдова, ребенок ее находился далеко— в чужих, но надежных руках. Иногда она спохватывалась— как же будет дальше? И разумеется, в такие минуты ее воображение занимал Павел Кордин. Однако едва он появлялся в воображении, как резкое нагнетаемое сопротивление гнало его прочь. Павел Кордин не должен был вторгаться в ее жизнь. Она уговаривала себя, что он уже давно женат, что у него есть дети (двое, почему-то воображала она), что он позабыл ее. Но сильнее осознанного сопротивления было другое чувство: Павел ждет, Павел верен ей. И от того, что в ней снова и снова возникало это чувство, ей становилось гадко.

Она не пошла служить в Коминтерн, куда ее звала Наташа Толкачева. Она пошла в Главполитпросвет, где у нее оказался знакомый по прежним годам — старый большевик-подпольщик, матрос с «Потемкина», товарищ Бирюков. В Политпросвете было много отделов, и все они ведали пропагандой коммунизма среди населения. Юлия Семеновна выбрала деревенский отдел. Ей казалось, что так она будет ближе к Ваничке.

Странные люди посещали это ведомство. Одни были нарочито прибедненно одеты «под народ», другие были действительно бедны, даже нищи, и в глазах их тлел голод, несмотря на то, что голода уже не было, а на республику накатывалась дореволюционная охотнорядская сытость, третьи горели революционным энтузиазмом, который уже припоздал лет на шесть-семь, но еще бушевал, как будто время остановилось и все требовало решать философские задачи, до которых уже мало кому было дела.

Люди требовали бумаги, карандашей, керосина, дров, глобусов, теса, рукомойников, таблиц, кумача, мыла — и все бесплатно, и все по разнарядкам, как будто где-то за углом находился бездонный склад, отобранный революцией у буржуазии и находящийся в руках справедливой рабоче-крестьянской власти. И только смети бюрократов, унаследованных от проклятого прошлого, и склад этот удовлетворит с лихвою нужды пробудившегося к свету народа.

И еще осаждали это ведомство философы.

Одного такого философа Юлия Семеновна побаивалась — здоров ли. Но, побаиваясь, корила себя: может быть, она просто не понимает молодых энтузиастов?

Товарищ Илья явился откуда-то из провинции с огромной анкетой, которую требовал разослать всем пролетариям, чтобы наконец решить назревший вопрос — в чем смысл новой жизни. Товарищ Илья ночевал на вокзале, питался неизвестно чем и каждый день ожидал с утра, когда откроется Политпросвет.

Юлия Семеновна повела его к Бирюкову.

— О душевном настроении русской революционной молодежи, — не сказал, провозгласил товарищ Илья, загоревшись жгучими очами.

Бирюков не вскочил от восторга, а взял анкету спокойно, даже вяло и, скинув со лба на переносицу жестяные очки, стал читать.

Товарищ Илья был тощ и, что называется, аж светился изнутри. Он стоял над заведующим, нетерпеливо дергаясь и страдая от того, что Бирюков читает медленно и безучастно.

— Ты поди, погуляй, товарищ Илья, — пробормотал Бирюков, не поднимая головы.

Товарищ Илья удивился:

— Как — погуляй? Товарищ Иванова читала и признала все правильным! Остановка за вами, товарищ Бирюков! Молодые пролетарии ждут эту анкету!

— Подождут, — кивнул большой головою Бирюков.

Товарищ Илья вспыхнул:

— То есть как — подождут?

— Подождут, — повторил Бирюков и, глянув на товарища Илью поверх очков, пояснил: — Прочитать-то я ее должен?.. Гляди сколько! Ого! Сто вопросов…

— Да! — воскликнул товарищ Илья. — Сто вопросов! Они полностью исчерпывают все чувства, которые волнуют пролетариат! Я разделил эти вопросы на четырнадцать глав! И каждая глава содержит в себе…

— Содержит, — вяло перебил Бирюков и снова полистал анкету, — ну-ну, — и прицокнул языком.

На восьмой странице он задержал свое внимание:

— Глава девятая… Цель жизни… Прямо Шекспир ты у нас…

— Я не Шекспир! — возмутился товарищ Илья. — Выбирайте выражения! Шекспир изображал чуждые пролетариату страсти разлагающейся феодальной верхушки! Несмотря на некоторые достоинства, вызванные его врожденными литературными способностями, Шекспир не мог в силу исторических условий подняться до правильного понимания классовых процессов!

— Не мог, — вяло согласился Бирюков, — куда ему…

— Я не понимаю вашей иронии! — возмутился товарищ Илья. — Революция раскрепостила мышленье пролетариата! Никакому вашему Шекспиру и не снились те чувства, на которые способен любой пролетарий!

Бирюков будто не слышал.

— Так, — проворчал он, читая вполголоса, — значит — цель жизни… Вопрос сорок второй… Мировая цель общефилософская — жизнь как часть вселенной… Ну что же… Мудро… По Марксу и Энгельсу…

Товарищ Илья все еще дергался. Бирюковское добродушие не успокаивало его.

— Пункт сорок третий, — продолжал Бирюков, — познание, изучение жизни… Дельно… Вопрос сорок четвертый — труд… Не коротко ли?

Товарищ Илья снова вспыхнул и даже пристукнул ногою:

— Труд — это пароль трудящихся масс!

— Ну что же, — согласился Бирюков, — пойдем дальше, вопрос сорок пятый… Свое «я». Признать себя выше и ценнее всего окружающего… В скобках — ницшеанство… Ну и как это понимать?

Бирюков поднял голову, глядя сквозь очки, отчего глаза его стали большими и несколько удивленными.

Товарищ Илья впился в увеличенные глаза Бирюкова.

— Пролетариат должен отнять Ницше у буржуазии! — твердо сказал товарищ Илья. — Пролетариату не свойственно чувство индивидуализма, и в этом его особое положение в истории! «Я» может быть буржуазным и феодальным, и тогда оно возвышается над кастой рабов, то есть над трудящимися массами. Но «я» может быть пролетарским. «Я» как частица массы, которая должна понять свое превосходство над всем окружающим! И не только над поверженным классом эксплуататоров, но и над самою природой… Ницшеанский сверхчеловек есть продукт заблуждений, свойственных мелкобуржуазному мышлению. Ницше не увидел, что сверхчеловеком может быть только пролетарий!

— Ты так думаешь? — усумнился Бирюков. — А у товарища Ленина есть что-нибудь про Ницше?

— Конечно! И я вполне согласен с его мыслями за исключением тех мест, где он недоговаривает о возможности отобрать Ницше у буржуазии!

Бирюков подумал, опустил голову, но товарищ Илья продолжал:

— Посмотрите вопрос пятьдесят второй!

— Ну, — сказал Бирюков, — пятьдесят два… Психологический смысл и ценность жизни… Ну, прочел…

И снова поднял увеличенные стеклами глаза на товарища Илью.

— Как вы не понимаете! — закричал товарищ Илья. — Психологический смысл и ценность жизни! Каждый молодой пролетарий ответит на этот вопрос четко: классовая борьба!

— Допустим, — согласился Бирюков, не вникая.

— Читайте дальше! Познания жизни и сладость ее анализа! Неужели вы не понимаете, что нет ничего прекраснее и возвышеннее, чем анализировать жизнь?! Само по себе это делает пролетария выше! Ставит его над окружающим! Размах его мышления не ограничен никакими мелкобуржуазными предрассудками! Он — сверхчеловек в ряду таких же сверхлюдей, то есть революционного класса! Мышленье каждого отдельного пролетария поднимает весь класс!

— Ну хорошо, — сказал Бирюков, — что же я с середины читать начал? Надо сначала… Ты только вот что скажи мне, товарищ Илья. Поймет ли простой необразованный молодой пролетарий нашу анкету?

Товарищ Илья побелел.

— Если бы этот вопрос, — начал он горловым шепотом, — задал не старый большевик с дореволюционным партийным стажем, а какой-нибудь примазавшийся к Советской власти мелкобуржуазный спец, я бы ему ответил…

— Что же ты ему сказал бы?

— К стенке! — закричал товарищ Илья. — За недооценку умственных способностей революционного пролетариата — шлепнуть!

— Круто, — покачал головою Бирюков.

— Иначе нельзя, — твердо сказал товарищ Илья. — Иначе нас сомнут!

— А мне что ты ответишь?

— Вам я отвечу — оставьте свои колебания, товарищ Бирюков! В период ожесточенной классовой борьбы малейшее колебание в рядах победившего пролетариата льет кровавую воду на мельницу контрреволюции!

— Ну ладно, — вздохнул Бирюков, — не буду колебаться… Прочитаю анкету… Поди погуляй…

Как-то от Бирюкова вышел крепкий человек и, увидав Юлию Семеновну, поклонился. Она не обратила на него внимания. Но Бирюков, показывая короткими пальцами на букет красных и белых роз (это — зимою!), развел руками:

— Вот, товарищ Иванова, иначе, как перерожденчеством, не назовешь.

Юлия Семеновна была очарована цветами, едва вошла, но сильнее ее искреннего восхищения оказалась принципиальная партийная сдержанность. Она нахмурилась, будто розы были ей неприятны.

— Вот, — продолжал Бирюков, — как только наш брат обживется да спутается с нэпманами — так становится буржуй и буржуй… Это — тебе приказано…

— Кто же это вам приказал? — строго спросила Юлия Семеновна, вздрогнув от радости.

— Был большевик как большевик… На тачанке мотался, в чека служил… И — на тебе — ВСНХ, Главтекстиль, легкая промышленность, в Париж съездил… А розы красивые, а? Эх, товарищ Иванова!.. Отчего это мы женщинам цветы не подносим? Стесняемся, что ли? Забирай! Домой отнеси, а то здесь — в учреждении — нехорошо…

А как будет дома?

На Остоженке соседями ее по жилищу были Василий Степанович, усатый пожилой пролетарий, служащий не то в Комборьбезе, не то в Союзе металлистов, и старуха — жена его Домна Федоровна, сморщенная и тихая. Юлия Семеновна не знала, чего от нее ожидать — добра ли, зла. Была у них дочь, жившая где-то в Немчиновке, и покалеченный гражданской войной сын-буденновец. Сын был не враг бутылки, однако рыковке предпочитал самогон. Отец и сын сиживали иногда, напевая заунывные песни.

Это было все, что она знала о своих соседях.

Домна Федоровна, увидав розы, всплеснула сморщенными ручками:

— Батюшки! Красота-то какая!

Букет, подстриженный со стеблей, установленный в большой банке для варенья (в воду Домна Федоровна подсыпала аспирину), стоял на круглом, без скатерти, мосдревовском столе.

О дарителе Юлия Семеновна не вспоминала. Да он и сам не показывался.

Телефон висел на стенке в коридоре и не звонил. Соседи говорили, что прежде в этой квартире из двух комнат жил какой-то большой партиец, но съехал, и вот квартиру поделили: комнату — Василию Степановичу, комнату — Юлии Семеновне. Когда-то, в мирное время, такая квартира называлась кавалерка. Снимали такие жилища начинающие адвокаты и зажиточные студенты-белоподкладочники. А куда девать Ваничку? Не тесно ли будет в одной комнате?

Наташа Толкачева жила неподалеку — в Сивцевом Вражке. Активное тяготение ее к «Люксу» на Тверской, где жили коминтерновцы, веселило Юлию Семеновну:

— Ты все еще хочешь родить четыре расы?

— А, Юдифь! Это оказалось так просто, что я бросила об этом думать! Я сейчас изучаю немецкий язык. Германская коммунистическая партия — самая сильная после нашей! Вот увидишь — коммунизм в Европе будет установлен советским и немецким рабочим классом!

Наташа одевалась по моде, занималась гимнастикой, в комнате ее появились какие-то бронзовые и фарфоровые побрякушки и стоял плотный запах пудры, духов, кремов. И книги она читала про омоложение, про сохранение кожи, про какой-то эликсир молодости и совершенства.

— В чем ты ходишь? — возмущалась Наташа Толкачева. — Как ты одета?! Кошмар!

Москва исходила торжеством плоти.

Кондитерские Бартельса, булочные Чуева и Филиппова, молочные Чичкина и Бландова, рестораны, трактиры, кухмистерские вылезали как из-под земли, закрепляясь в первых этажах, в подвалах, в подклетях засуетившегося огромного города. Трамваи возили на себе рекламы секаровской жидкости профессора Бюхнера, кооператива Гален — Москва, остерегайтесь подделок, принимать при неврастении, бессилии и переутомлении. Доктора Преображенский, Вайнштейн, Россинский, Маркус, Пахалов и сотни иных — помельче — звали, скликали в свои интимные кабинеты унимать тайные издержки раскрепощенной любви.

На Кузнецком мосту, в обувной лавке Зеленкина, куда Наташа притащила Юлию Семеновну покупать лодочки, ногу покупательницы вставляли в рентгеновский аппарат. Не всякая нога доверялась приказчику. Зеленкин поглаживал подъем, пятку умело, знающе:

— Этому бриллианту, мадам, мы подыщем почти достойную оправу…

И выставлял дюжину пар — на выбор.

Розы давно высохли, стояли веником в банке. Юлия Семеновна никак не решалась их выбросить.

Наташа Толкачева не давала ей скучать, водила в театры, на диспуты, к Мейерхольду, в Политехнический.

Однажды в компании каких-то двух полунэпманов они попали к Арсентьичу на Лубянку. Ресторан был стар, хозяева хвастали, что в нем сто сорок лет назад бывал сам князь Потемкин Таврический.

Юлия Семеновна не могла себе простить, что поддалась Наташкиному легкомыслию. Она не высидела и часу в этой обстановке.

Дурацкая песенка, петая у Арсентьича куплетистами, которых развелось в Москве видимо-невидимо, прочно въелась в память:

Скажи-ка, Саша, Ты гордость наша, Когда уйдут большевики? Когда верблюд и рак Станцуют краковяк, Тогда уйдут большевики!..

Она решила не видеться с Наташей Толкачевой, обозвав ее перерожденкой и скрытой нэпманшей.

Юлия Семеновна, разумеется, посылала деньги в Константиновну и детские вещи навырост. Вещи были непременно в двух видах — для мальчика и для девочки. Она считала, что дети, растущие вместе, не должны ни в чем испытывать неравенства.

Катерина писала ей письма. В одном письме было сказано, что Ваничка немного простудился, но сейчас уже бегает и благодарит за костюмчик, а Настя за новое платьице. Катерина не написала ей, что дети болели скарлатиной и они с Лапидусом выхаживали их и выходили.

Как-то позвонила Наташа Толкачева и как ни в чем не бывало позвала к себе на Сивцев Вражек:

— Придет товарищ Краузе — поможешь переводить. Он только что из Берлина.

Германские коммунисты приезжали в Москву чаще других. Приезжали тайно и открыто, возникая и исчезая неожиданно.

Помогать с переводом не пришлось: товарищ Карл говорил по-русски не сбиваясь, с болезненной безошибочностью прилежного иностранца. Он был длинный, с добрыми серыми глазами. Товарищ Карл явно хотел ей понравиться. Он делал это неумело, не зная, должно быть, как произвести впечатление. Он почему-то стал рассказывать, как пробирался из Франции через Швейцарию и Австрию и виделся со стариком Бернштейном, который доживал на небольшой дачке в горах.

— Он уже очень немолодой! Ему уже не меньше восемьдесят лет. Он спросил: как в Москве с классовой борьбой? Они же достигли цели, а цель есть — ничто, нигиль…

Товарищ Карл рассмеялся над упрямым стариком, а Юлия Семеновна ощутила раздражение: если он пробирался нелегально — зачем он еще заезжал к Бернштейну. Впрочем, Бернштейн теперь, кажется, социал-фашист. Как все это неинтересно…

— Ты нездорова? — спросила Наташа.

— Голова разболелась…

Немец засуетился, извлек какие-то пилюли какого-то нового неведомого аспирина:

— Выпейте, все пройдет.

Юлия Семеновна подумала об аспирине, который Домна Федоровна сыпала в розы, и соврала, что от головной боли ей лучше всего помогает сон. Немец вызвался проводить, но она сказала, что живет недалеко, и Наташа подтвердила это, должно быть желая придержать его. Товарищ Карл все-таки уговорил Юлию Семеновну взять с собой коробочку аспирина.

Выйдя на Сивцев Вражек, Юлия Семеновна швырнула коробочку, пилюли рассыпались, и резко пошла домой.

— Кто это разбрасывается лекарствами? — услышала она веселый, неопасный, не заигрывающий, а какой-то дружеский голос. Человек этот поднял коробочку, потарахтел над ухом:

— Кое-что еще осталось… Приема на три…

Юлия Семеновна, сама себе удивившись, узнала коренастого незнакомца, который поднес ей розы через Бирюкова.

— Что вам нужно? Кто вы? Вы что — следите за мной?

— Слежу, — простодушно сознался он, держа в руке коробочку, — честное слово, слежу, товарищ Иванова, но ведь моя слежка не причинила вам зла, правда?

В другой руке его появился маленький букетик цикламенов:

— Товарищ Иванова! Не сердитесь на меня, пожалуйста… Я бываю в Москве наездами и всякий раз думаю — а вдруг встречу вас… И запасаюсь цветами.

Юлии Семеновне вдруг сделалось необыкновенно весело. Она взяла букетик, приложила к лицу и вдохнула ликующий запах чистого тающего снега:

— Вы — цветочник?

— Нет. Я — Главтекстиль, Питерское отделение, легкая промышленность. Меня зовут Николай Николаевич Мережко… А вас зовут Юлия Семеновна, но я не смею вас так называть потому, что мы с вами не знакомы…

— Считайте, что мы знакомы…

Юлия Семеновна не отнимала букетика от лица.

— Позвольте вас проводить…

— Проводите. Это — недалеко… Вы, i насколько я поняла, давно знакомы с нашим Бирюковым?

Мережко обрадовался разговору:

— Это — еще гражданская!.. Я себе даже удивляюсь! Как это я был обмотан пулеметными лентами, когда я — типический красный коммерсант.

— В чем же ваша коммерция?

— Я покупаю оборудование для нашей легкой промышленности! У нас будут прекрасные фабрики! В следующий раз, если позволите, я вам расскажу! Через три часа мой поезд, и я просто не успею похвастать…

— Хорошо, Николай Николаевич. Я буду ждать…

Он внезапно отшагнул от нее:

— Нет… Вы — правда…

Он проводил ее и простился, не посмев коснуться руки, даже когда отдавал немецкую коробочку.

И вдруг, совершенно не понимая зачем, она сказала:

— Пойдемте, я вас напою чаем в дорогу.

Сказала и — пожалела. Но он воспринял приглашение так же просто, как передавал ей букетик или коробочку.

…Зубы у него были большие и белые, узкие глаза веселились, от уголков тянулись длинные морщинки.

Он был чем-то похож на Егора — то ли белозубием, то ли бесстрашным лицом, а скорее всего, той недоступной загадочностью, которая была присуща этим новым людям — пролетариям, перешагнувшим вековую черту и явившимся во всем блеске победного веселья, бесконечной уверенности и лукавого простодушия.

Эти люди росли у нее на глазах, и никто уже даже не мог себе представить их вчерашнего мастерового, посадского вида. Когда она десять лет назад увидела Шляпникова, красивого, элегантного и даже пахнущего одеколоном, она почувствовала, что ревнует его к Коллонтаихе — к этой высокомерной барыне, которая была к тому же еще и старше его лет на пятнадцать. Коллонтай переговаривалась с ним по-французски, будто они — люди одного круга, но в произношении Шляпникова чувствовалось, что язык он осилил не при помощи бонны, а как оружие классовой борьбы. Юдифи доставляло удовольствие ощущать разницу между языком этой старой манерной рафинэ и языком молодого истинного пролетария.

В глубине души она сознавала, хотя и старалась не сознавать, что бросилась к Егору не без влияния этого заразительного примера. Она вычеркнула тонкого слабодушного Павла раз и навсегда, как отбросила старый отживший мир, в котором она выросла и который решила сокрушить. Егор смеялся, спрашивая: когда ты чувствуешь классовое раскаянье? Не тогда ли, когда я тебя топчу? У них были другие шутки, у этих людей, острые, крепкие, неприличные, беспощадные к своей привлекательности…

Мережко посмотрел в упор откровенно и бесстрашно:

— Черт возьми! Вы умопомрачительно красивы! Это — недопустимо! Нельзя быть такой красивой! Нельзя!

Он говорил искренне. Она знала, что красива. Но всякий раз, когда она слышала о своей красоте — вот так, с глазу на глаз, — Юлия Семеновна чувствовала странную неловкость, стеснение и даже беззащитность. Это чувство придавало ее заячьим глазам выражение удивленной невинности, от которой (она это тоже знала) мужчины ошалевали.

— Николай Николаевич, — с вызывающей беззаботностью начала она, — давайте говорить о легкой промышленности…

Дальнейшее произошло молниеносно. Он охватил ее железным обхватом, пытаясь закрыть губами ее рот. Они были почти одного роста. Егор был длинен и Павел тоже, она вытягивала шею, чтобы отвечать на их журавлиные поцелуи. Крепкие бритые губы находились рядом — это и занимало ее новизной. Впервые «он» был небольшого роста. Тянуться не надо было. Губы его были везде, вокруг нее. Она отворачивалась, но все равно наталкивалась на них. Она через силу старалась продолжить вопрос, но слова таяли в голове, и она уже не помнила, что хотела спросить, да и хотела ли.

Он настигал ее безучастный рот, но поцелуи его никак не соответствовали железным объятиям. Он мягко выпрашивал губами послушания, будто умолял не вертеть головою. И она — будь что будет! — остановилась. Железные руки дрогнули, но она сама прижалась к нему и взяла в ладони его голову.

Он не валил ее, он будто боялся оторваться от нее, и она сама чувствовала, что при первом же резком движении все исчезнет, а что — «все»?

Ноги ее были тяжелы.

И вдруг она вспомнила, как Егор, стаскивая с нее панталоны на тугих резинках, впивавшихся в тело, кричал весело и победно:

— Фильдеперс нам нужен! Как въелась!

И целовал следы резинок.

Она была сейчас в этих ужасных панталонах.

— Николай Николаевич, — мягко отвела она рот, — так как же у вас с легкой промышленностью?

— Идите к черту! — отпрянул он, и она узнала в его возгласе Егора.

Волосы Мережки были мягки и рассыпчаты, лицо твердым и, как ей казалось, озлившимся. Еще бы не озлиться! Может быть, надо было не про легкую промышленность, а про жену? Как поживает ваша жена, Николай Николаевич? Нет, это было бы сверх игры — пошло и даже подло. Он стоял перед нею, как нашаливший, а она улыбалась, будто ничего не было…

Призрак войны, постоянно витавший над новым невиданным государством рабочих и крестьян, стал приобретать ощутимые черты.

Сельские грамотеи читали, как запретный, старый (еще позапрошлого года) партийный журнал, где сказано было о нешуточном нашем международном положении. Полостнов в своей чайной надевал очки в железной оправе, перемотанной нитками, и читал внятно, тревожно:

— «Многое говорит за то, что передышка, которую Советские республики получили с конца одна тысяча девятьсот двадцать первого года, когда был разбит последний ставленник контрреволюции Врангель и была закончена русско-польская война, — что эта передышка близка к концу и что рабочему классу Советского Союза предстоит новый период тяжелых испытаний. В центр международных событий встают планы единого фронта капиталистических стран и их нового крестового похода на СССР…»

Зачитанный, обтрепанный, засаленный журнал шелестел, как малый предсказатель, и подтверждение предсказаниям его легко находили в газетах.

Как раз перед косовицей убит был в Варшаве полпред товарищ Войков и убит белогвардейцем Ковардой. Гудзь клялся, что видал этого Коварду, сучьего сына, и почти держал его в руках и выпустил нечаянно, и все смотрели на Гудзя с осуждением. Петр Горпиненко защищал Гудзя:

— На войне как бывает? Не знаешь, кого бьешь, кого выпускаешь…

— Как это не знаешь?! Контру бьешь! Да мало мы ее побили! И — дывысь — Варшава! Не взяли мы Варшаву, корень не уконтрапупили!

Летом консервативное правительство Англии разорвало дипломатические отношения с Советским Союзом по причине постоянной коммунистической пропаганды, а также подрывной деятельности Коминтерна и открытой помощи китайской революции. Где тот Китай, где та пропаганда, а Англия — вот она — не сегодня завтра подстрекнет румынских бояр, курляндских баронов, польских панов, снюхается с Францией и пойдет-польется большая кровь.

Одна Германия, задавленная американским планом Дауэса, находилась в некоторой тихости к Советскому Союзу, но, с другой стороны, кто их, германцев, знает — капиталисты же и всегда с Россией воевали.

Папа Римский проклял безбожное государство рабочих и крестьян, замахнулся крестом, а за тем крестом и пушки, и танки, и газы.

Что будет?

Господь Бог тоже не дремал — крымское землетрясение напомнило рабоче-крестьянскому государству, что есть сила посильнее гэпэу и комсомольцы рушат храмы божии не безнаказанно. Конечно, умные люди никак не связывали комсомольского злоумства с Божиим осерчанием — где тот Крым, а храм вот он — стоит разбитый, без купола, без креста, и норовят в нем расположить клуб и стрекотать иллюзионы. Но — связывай не связывай, а урожай все же созревает не какой ожидали — поменее. Даже у Горпиненок с их «фордзоном» только сто пудов, а у остальных разве что половина.

Как быть с хлебом? Не припрятать ли до лучших времен? Потому что в предвестии войны и мора надо позаботиться о дальнейшем пропитании, тем более и в самой Москве, наверху то есть, никак не ладилось в самой власти. Говорили, Троцкий сказал, что в случае войны сделает как Клемансо: заменит вождей и поставит своих башибузуков. А товарища Бухарина — в расход. Ясно было, что смуту налаживает Троцкий — лютый враг хозяйственного элемента, желающий опонтать крестьянство вечной данью. И поддерживают того Троцкого товарищи Каменев и Зиновьев (говорили, также и сама Крупская), что совсем уже неясно отчего.

Никогда еще простой пахарь не ходил так близко к политике, никогда еще — от отцов-праотцов — не вникал — что там, наверху, в Кремле, будто не от Божьего Промысла, а именно от Кремля зависело при Советской власти пропитание народа.

Полтора года назад отбились было от истребления крестьянствующего элемента, но — надолго ли?

Горпиненко на себе, на своем хозяйстве чувствовал: грядет беда. Он сказал Лапидусу в очередной приезд:

— За «фордзон» расплатимся, не сомневайтесь, а в остальном пообождать надо…

Лапидус уговаривал мужиков, кто покрепче, не прятать хлеб, не сомневаться, уговаривал тихо, умно, человечно:

— Что там наверху — говорить не приходится. Я сам — беспартийный… Одно скажу — ждут там не дождутся саботажа, чтоб проводить свою линию… А линия эта такая: отобрать хлеб у кулака, чтоб не диктовал рабоче-крестьянской власти…

— Да какие же мы кулаки? Да когда же мы диктовали?

— Григорий Семенович… Нэп поперек горла тем, кто никак не позабудет «военного коммунизма»… Беднейшие хозяйства себя исчерпали. Тут одно из двух: либо пускай едут в город заводы строить, либо — все в общий котел…

— Ну — потребят, скушают, а далее?

— Не знаю — что далее… Страшно далее…

Горпиненко уважал Лапидуса, ценил его доверительность. Он и сам так подумывал, но услышать от представителя власти свои тайные мысли было страшновато: это же действительно наверху нет единения, а — кто кого.

* * *

Петро Лановой с того дня, когда покинул его сын Микола, занедужил, мастерской своей не занимался, и электричество попригасло в Константиновке.

Гудзь потребовал, чтобы локомобилем занимались молодой Стецько и Богдан, как фактически умеющий на тракторе. Потому что лампочка Ильича обязана светиться в каждой хате — и хоть трава не расти. Но в страдную пору жатвы Богдан от трактора отлучаться не желал. И тогда Богдана избили комсомольцы Гудзя — избили как куркульского сынка. Хотели побить и трактор, но пока воздержались.

Богдан еле добрался до дому. Марья Романовна заголосила было, но Григорий Семенович приказал:

— Цыть, маты! Дети в доме!

Дети ходили возле побитого, заплывшего синяками дяди Богдана напуганные, повзрослевшие враз и впервые столкнувшиеся с ложью. Ни Настя, ни Ваничка не верили, что дядя Богдан упал с трактора и расшибся.

Настя спросила прямо:

— Богдане… Хто це тебе?

Богдан скрипнул зубами, не ответил.

— Давай с тобой будем ходить с палками, — сказал мальчик Насте.

— Ага, — согласилась Настя, — В клуне стоять ха-а-рошие палки… Как вдаришь — так любой отскочить!

Но ходить в клуню было не велено.

Роман Горпиненко закрылся в клуне при больших тисках на верстаке и обваливал трехлинейку. Ладил обрез на всякий случай.

* * *

Иван с Настей подружились, бегали рядышком, как братик и сестричка. Небывалые для села обновки, присылаемые Юлией Семеновной, Марья Ивановна учила беречь и зря не надевать, потому что и так Горпиненкам завидовали.

Пребывание сиротки председателя губисполкома истолковывали в Константиновне по-разному.

— Покумилась партия с куркулем…

— Он бачите — як? Сыночка бросила, а сама подалась…

— Нэхай… Они не жалеют ничего своего, абы трудящим было хорошо…

Когда Иван с Настей хворали, Катерина высидела около них всю болезнь. Лапидус привозил из города старого земского лекаря.

— Нужно все-таки дать телеграмму Юлии Семеновне…

— Не надо — выдюжит…

— А если помрет?

Но дети выдюжили и теперь бегают, как ничего не было — гладкие, веселые, и если бы не международное положение, коснувшееся и Константиновки в виде фактического избиения Богдана, — совсем бы было хорошо…

Громада храма Христа Спасителя розовела в августовском послеполуденном солнце, закрывая собою Замоскворечье.

Гуляли: Наташа Толкачева, Юлия Семеновна, Карл Краузе и Николай Бухарин из Коминтерна.

Бухарин (по локоть Карлу Краузе) шалил, прыгал по ступеням, как гимназист с бородкой. Юлия Семеновна удивлялась самой себе — как это она согласилась на эту прогулку по набережной, на которую ее спроворила Наташа Толкачева.

— Он все время спрашивает о тебе! В конце концов, это не по-товарищески.

— Ты — сваха.

— Пускай я буду сваха. А ты — ханжа!

Юлия Семеновна умела хранить тайну, если хотела. Наташа ничего не знала о Мережке. Впрочем, и сама Юлия Семеновна о нем не вспоминала. Был и сплыл.

Бухарин был неравнодушен к красивым женщинам и не умел этого скрывать. Шалил он для Юлии Семеновны, это понимали все — и Наташа, и товарищ Карл.

— Я думаю, — сказал Карл Краузе про Бухарина, — если вы ему прикажете залезть на верхушку креста — он залезет…

— А вы?

— Я буду очень смешной… Лучше прикажите мне что-нибудь иное…

— Мы это нагромождение свалим! — объявил Бухарин. — А на этом месте возведем новейшее сооружение! Никакому Корбюзье не снилось! Самое высокое в мире! И — без всяких крестов! Со звездами. Везде — звезды, звезды, звезды! Смотрите — он же всему мешает! Откуда ни глянешь — везде торчит его купол!

— А ваше сооружение не будет мешать?

— Мы его воздвигнем из стекла и алюминия! Я видел алюминиевые дома в Америке! Чудо!

Она вдруг подумала, что храм действительно мешал, но мешал не тем, что был непрозрачен, не тем, что отбрасывал холодящую тень, не тем, что купол его был виден откуда ни глянь, а чем-то иным — каким-то ощущением упрека, что ли, каким-то материализованным сопротивлением чего-то безусловно сущего. Восприятие его было раздвоенным, несогласующимся. Он был тяжел и непроницаем, но он был легок и парил невесомо прозрачно, как видение, доступное не каждому. Он был, разумеется, памятником эксплуатации трудящихся масс, но он возвещал утро раньше, чем всходило солнце, и долго светился закатными лучами, когда солнце уже ушло за край земли. Он мешал тем, что он — был, как мешало все, что было, тому, чего еще не было, но должно было быть по велению революции.

Карл Краузе осматривал храм, как дотошный иноземный путешественник, присматриваясь, пересчитывая ребра главного купола, считая окна в барабане:

— Колоссаль… Летит, как лебедь…

— Лебедь, щука и рак! — беззаботно сказал Бухарин.

— Я видел Кельнский храм, Нотр-Дам, венский Стефан…

— Зачем это все?

— Это делали люди, геноссе Николас… Неужели в Москве не найдется другого места для вашего американского алюминия?

Бухарин рассмеялся и вдруг с той же беззаботностью, с которой прыгал по ступеням, побежал к какому-то проезжающему автомобилю, махнул рукой и уехал.

Прогулка была неприятной. Юлия Семеновна слушала немца, который говорил то о крупповских заводах, то о Лувре, то о каком-то Лундберге, явном социал-демократе, который правеет и вот-вот примкнет к социал-фашистам. Они пообедали втроем в какой-то кухмистерской на Остоженке, и Юлия Семеновна отправилась домой, несмотря на знаки, которые подавала ей Наташа Толкачева. Карл Краузе ей нравился, и это почему-то отдаляло ее от него.

Зазвонил телефон.

Юлия Семеновна нехотя вышла, полагая, что звонит настойчивая Наташа!

Но это был Мережко!

— Ну, как у вас с легкой промышленностью? — с облегчением рассмеялась Юлия Семеновна.

Трубка на миг замолкла.

— Алло? — переспросила Юлия Семеновна.

— Да, я слушаю! — ответил Мережко. — Если угодно, я мог бы вам представить некоторые образцы!

И тоже засмеялся.

— О, поздравляю вас!

— И вообще, было бы неплохо, если бы вы пожаловали в Питер и занялись бы сами легкой промышленностью! Нам нужны люди, люди, люди! А ведь правда — счастливая мысль…

Он промолчал, видимо, подыскивая аргументы.

— Тем более вы сейчас свободны…

— Разумеется, — весело ответила она, — но я боюсь встретить конкуренцию на своем новом поприще!

Он, вероятно, оценил ее ответ и сказал чересчур весело:

— Партия никогда не боялась конкуренции! Во всяком случае, я не теряю надежды сагитировать вас!

— Остановитесь на полдороге, Николай Николаевич! Если у вас нет ничего лучшего — пожалуйста, ко мне пить чай.

— И мы поговорим о легкой промышленности? — глуховато спросил он.

— Разумеется! Как о назревшем вопросе.

— А этот вопрос назрел?

Она помолчала и сказала тихо, спокойно, как приказывала:

— Я жду.

Она не ждала Мережку. Но вдруг ей показалось, что ждет! Почему ей так показалось?

Надо было поставить преграду Карлу Краузе. Наташа Толкачева играла непристойную роль во всем этом, как сваха.

А может быть, действительно уехать в Питер, к этому невесть откуда взявшемуся Мережке? Но в Питере у него, должно быть, жена. Какая пошлость!

И вдруг — «А Ваничка?»

Егор умер полтора года назад. Почти полтора года. Почти. Она подумала и вспыхнула. Можно ли считать это изменой? Какое пошлое слово! Почему измена? Она ведь не монахиня!

Юлия Семеновна ходила по комнате, еще не обставленной — да и как ее обставлять? Скоро вернется Ваничка — пора и честь знать, не может же он вечно жить в деревне. Он и за этот год, должно быть, одичал.

Матрац, к которому приделали ножки, был первой и славной мебелью ее нового жилища. Новый желтоватый шифоньер, полученный по ордеру, и такой же омерзительно-желтый стол на толстых, как бревна, ногах. Стол был раздвижной, из двух полукружий. Нужно было оттащить эти полукружия одно от другого и вставить между ними складную доску. Как это делать — ей показывали на складе, но сама она и не пробовала. Это была мебель Мосдрева — первая советская мебель, ощутимая победа над нэпманскими древообрабатывающими фабриками.

Ножки к матрацу приделал сосед — Василий Степанович.

Интересно, заметит Мережко, что к матрацу приделаны ножки? Она посмотрела на матрац, подумала и скатала постель — тяжелое ватное одеяло, бязевую простыню, большую пуховую подушку — старорежимного пуха— подарок соседки, Василий Степанычевой жены, на новоселье.

Засунув постель в скрипучий шифоньер, она присела к столу и неприязненно подумала о госте: зачем он ей нужен? Все-таки это пошлость. Грязь… Он зовет ее в Питер. Глупости!

* * *

Но он не звонил.

В одиннадцатом часу он позвонил, позвонил виновато, ее даже удивил его тон, она никогда прежде не слышала в мужском голосе такую гадливую виноватость. «Наверно, так лгут женам», — подумала Юлия Семеновна и сказала:

— Не отчаивайтесь! Я даже не заметила, как прошло время. У меня была увлекательная книга.

Он будто обрадовался и заговорил с нарочитым негодованием:

— Пока пробьешь вопрос — чертовы бюрократы! Если бы не Серго… Просто не знаю! Я был у Рыкова, и он держал меня три часа!

— Счастливого пути, Николай Николаевич! — сказала Юлия Семеновна. — Надеюсь, вы звоните уже с вокзала?

— Я? Нет… Собственно… Если не поздно…

— Когда же вы успеете на поезд?

— Я успею! — твердо сказал он. — Я должен вас видеть! Я сейчас приеду!

И положил трубку.

Через полчаса он появился в дверях, держа в руке коробку. Глаза его смеялись:

— Вот, держите! Образцы легкой промышленности! К сожалению — пока французской! Но — не за горами!

Она приняла коробку, поблагодарила и с силой заставила себя не приглашать его войти.

— До свиданья, Юлия Семеновна! Из Питера я позвоню!

Когда он ушел, она открыла коробку.

В коробке находился розовый апплицированный пеньюар. Это был даже не фильдеперс, это было что-то невообразимо далекое, бесследно исчезнувшее из обихода. Юлия Семеновна приложила к плечам пеньюар, и он развернулся тихим облаком, будто из ничего, будто из одной далекой памяти. Она кинула его на пустой матрац, и пеньюар долго оседал, колыхаясь пленительной томливой невесомостью. Подол, промереженный и тканный светлыми листьями, опустился к выщербленному паркету, прикрыв ножку матраца.

Юлия Семеновна вынула из коробки короткую комбинацию и почувствовала на вес, что она тяжелее пеньюара. Комбинация легла на матрац враз, она была плотнее, и листья на ней были атласными или еще какими-то, она не знала, какими. Она посмотрела на грудь комбинации, подвязанную розовой ленточкой, и вмиг поняла, что это — ее размер. Как он точно угадал, мерзавец! Юлия Семеновна и сама порозовела. Извлечение из коробки превратилось в игру, как в детстве. Что там еще? Лиф! Прозрачный, тюлевый, что ли? Нет, это не тюль! Это какой-то газ, уплотненный на этих местах. Юлия Семеновна покраснела, но покраснела рано, потому что под лифом находились такие же штанишки, тоже газовые и тоже уплотненные, где нужно.

Она присела на стул и почувствовала какую-то странную тоску. Она держала в руках штанишки, зная, что это — ее размер, и не решаясь примерить. И то, что она не решалась их примерить — не к чему, незачем и не для чего, — утяжеляло ее тоску, и она чувствовала, что сейчас разревется, как маленькая.

Как маленькая. Что там еще в коробке? Лиф! Опять лиф, но — плотный, как будто утепленный. И штанишки такие же плотные, как лиф. Слезы так и не появились, тепленькие штанишки почему-то развеселили ее. Теперь, кажется, все! Нет, не все! Вот еще небольшой футляр.

Юлия Семеновна взяла в руки черный, мягкий, из какого-то небывалого материала, футляр и поняла, что это — духи. Она почувствовала далекий неуловимый запах, будто тек он из памяти, в которой вдруг ожил. Возле застежки она прочла два слова, вытесненные мелкими золотыми буквами: «Лориган Коти». Она надавила застежку, футляр открылся, как орех. В нем лежал мешочек, сшитый из куньего меха, — мех она узнала сразу, — а в мешочке — граненый и оберегаемый, как брильянт, флакон.

Теперь было все.

Юлия Семеновна пошла в ванную комнату разжигать калорифер. Там лежали пакеты с древесным углем.

Надорвав пакет и мгновенно вымазавшись в черное, Юлия Семеновна стала засовывать в калорифер звонкие обломки древесного угля. На пакете было написано в стихах:

Крепкий звонкий уголек Рацер вам достать помог.

Нэпман-стихотворец держал свои склады на европейский лад: уголь для самоваров продавал в крафтмешках с фирменным знаком, похожим на герб.

Теплая вода наконец появилась…

Юлия Семеновна вышла из ванной, закутавшись в махровую простыню. В квартире не было никого, можно было не стесняться. Пять лет с Ивановым приучили ее к жизни без соседей. Как-то будет дальше?

Выщербленный паркет с втертой в трещины грязью был все-так» по-своему чист. Старуха соседка терла его ежедневно.

Юлия Семеновна скинула простыню и увидела себя и зеркале шифоньера. В комнате было прохладно, но она все-таки рассматривала себя, наклоняя к плечу голову, обвязанную вафельным полотенцем, как тюрбаном. Она сдернула тюрбан, и сухие волосы рассыпались по плечам — за спину, на грудь, легко щекотнув соски. Нет, она не острижется, как теперь принято, под мальчика. Она погладила волосы — были все-таки влажны на концах — и почувствовала, что холодно.

— Проверим легкую промышленность! — сказала она зеркалу и подмигнула.

Она стала одеваться, глядя в зеркало, вглядываясь, как сгибается бедро, как просовывается нога, как эти нежданные обновки облегчают бедра. Обновок было много, ими можно было заниматься долго. Она надевала их и снимала, чувствуя неведомую ей прежде сладость раздевания. Она называла обновки про себя — летними и зимними. Все они были впору, прилегая и обтягивая талию, уютно и вызывающе. Она старалась рассмотреть себя со спины, закладывала руки за голову, чтобы увидеть, как поднимается грудь, и приседала, чтобы почувствовать ткань всеми изгибами. Она уже видела себя в зимнем, в летнем, в комбинации, без комбинации, а впереди еще был пеньюар, который тихо нежился на матраце, и сквозь сползший невесомый подол угадывалась самодельная деревянная ножка матраца.

Сняв с себя все, она надела лодочки от Зеленкина, осторожно сунула руки в пеньюар, как в теплое облако, и тихо засмеялась своей догадливости — быть нагой, на высоких каблуках. В пеньюаре было тепло и пышно, от него тревожно тянуло лориганом. «Мерзавец, — тихо смеялась Юлия Семеновна, — какой мерзавец!»

И вдруг кинулась в холодную постель, содрогаясь от плача. Под тяжелое ватное одеяло. Не сбросив лодочек.

Вторая половина двадцать седьмого года показала, что кинутый два года назад бухаринский лозунг «Обогащайтесь! Накапливайте!» выходит боком пролетарской державе.

Троцкистские демонстрации против единения центрального комитета шумели на улицах городов, и то, что сам Троцкий за свою фракционную деятельность был выслан из Москвы в Среднюю Азию, добавляло жару оппозиционерам— верните Троцкого! Надо было кончать с оппозициями. Надо было собрать расползающуюся жизнь в единый кулак пролетарской диктатуры.

Война мерещилась все явственнее. Мужик прятал хлеб. Хлебозаготовительные конторы состязались друг с другом — кто попроворнее выманит, выпросит, выберет зерно.

Но мужик своевольничал, и одно оставалось: отбирать, как в восемнадцатом году, перед лицом нависающей войны — крестового похода империализма против республики рабочих и крестьян.

Внешний враг — империализм, капитализм, буржуазия — объединялся с врагом внутренним — оппозицией.

Товарищ Сталин сказал прямо и ясно для любого пролетария:

— Вырвать у крестьян их страховые запасы!

Бедняки оживились: спохватилась все-таки Советская власть! И надо защищать ее от троцкистских и зиновьевских оппозиций! Хватит разговоров! За горло куркуля!

И снежном метельном декабре двадцать седьмого года собрался Пятнадцатый съезд партии…

* * *

С трибуны ушел незнакомый Карлу Краузе деловой человек. Он обстоятельно и неторопливо рассказывал, как у них в Сибири антисоветские элементы великолепно чувствуют, что руками Зиновьева и Троцкого в дверь партии и пролетарской диктатуры застучалась мелкобуржуазная демократия.

Карл Краузе и сам знал, что мелкобуржуазная демократия дробит усилия рабочего класса. Она не дает пролетариату сосредоточить свою волю. Она приводит к власти болтунов, которым нет дела до нужд народа. Карл Краузе знал, что парламентские говоруны — профессиональные дискуссионеры, это — первая когорта контрреволюции. Именно мелкобуржуазная демократия выгородила националистов в Мюнхене, кинув в тюрьму какого-то Гитлера. Карл Краузе осуждал свою вонючую интеллигентскую неприязнь к Эрнсту Тельману, прямодушному пролетарию, который, по крайней мере, знает, чего хочет, без всяких дискуссий.

Карл Краузе всегда чувствовал, что чем левее были лозунги, тем больше оказывалось за ними анархической безответственности. И Зиновьев и Троцкий, эти два образованных еврея, могли плавать только в той воде, в которой умели. Им нужны были дискуссии. Они не годились для будней. Успокоение страны раздражало их, Карл Краузе понял это давно.

Зал проводил оратора жидкими аплодисментами и вдруг затих. Председатель устало поднялся и назвал Каменева.

Неприятное чувство шевельнулось в душе Карла Краузе, когда сосед его сказал «послушаем» и мстительно усмехнулся.

Не дойдя до трибуны, Каменев громко и даже как-то весело воскликнул:

— Товарищи, я выхожу на эту трибуну с единственной целью — найти путь примирения оппозиции с партией!

Зал незло загудел, но сосед озлился и крикнул:

— Ложь!

«Он обречен», — подумал Карл Краузе и, оглядевшись, увидел, что прав. Какое-то досадливое недоумение посетило его, он посмотрел на Каменева без всякого участия. Каменев уже определенно не казался ему дряхлым стариком, он помолодел на глазах, щеки его над бороденкой приобрели румянец. «О, — подумал Карл Краузе, — это сильные, коварные люди!»

А Каменев заговорил о второй партии, которую могла бы создать оппозиция, если бы не считала этот путь гибельным.

— Вы понимаете?! — выпучил на него глаза сосед.

Карл Краузе понимал. Это, конечно, мимикрия! Они хотят второй партии, они ее уже имеют. Они ее создают в стране, которая наконец-то обрела единую партию, способную выразить волю пролетариата.

— Этот путь для нас заказан! — громко, как бы отрекаясь от своих истинных мыслей, воскликнул Каменев. — Заказан, запрещен, исключен всей системой наших взглядов, всем учением Ленина о диктатуре пролетариата!

Сосед крепко сжал руку Карла Краузе и посмотрел ему в глаза с мучительным страданием:

— Врет, врет…

Карл Краузе быстро закивал головою и нервно сглотнул.

— По этому пути мы своих единомышленников вести не можем и не хотим! — воскликнул Каменев, и сосед, дернув Карла Краузе за руку, вскочил:

— Но вы вели, вели! Врете!

Каменев посмотрел на него, подождал, покуда он сядет, и сказал:

— Остается, стало быть, второй путь.

— Какой? — не выдержал сосед.

— Этот путь после жестокой, упорной, резкой борьбы за свои взгляды — целиком и полностью подчиниться партии…

— Формально! — крикнули из первых рядов. — Формально подчиниться!

— Было уже! — поддержали сзади. — Никто не поверит!

Сосед застонал, взяв трепещущими ладонями большую свою лысеющую голову:

— До каких же пор мы будем терпеть этих оборотней?

Карл Краузе искоса глянул на соседа. Сосед молча страдал, держа голову руками. Зал шумел негромким досадливым шумом.

— Если, товарищи, вы мне не верите, — с какой-то странной надменностью проговорил Каменев, — я уйду с трибуны, мне ничего не остается делать…

— Ничего страшного! — засмеялись в первых рядах.

Нет, Каменев не ушел с трибуны. Он продолжал говорить:

— Если бы я пришел сюда и сказал: я отрекаюсь от того, что две недели тому назад напечатал в своих тезисах, то это было бы лицемерием…

Клим Ворошилов не выдержал, выпрямился на стуле, возвысил голову и, глядя вперед, в зал, перебил звонким молодым голосом:

— Мы требуем отказа от меньшевистских взглядов!

Карл Краузе услышал сквозь недобрый гул ясные слова, выкинутые Бухариным страстно, всей душою:

— Теперь надо на колени стать перед партией!

Конечно, думал Карл Краузе, русские, как и немцы, склонны к преувеличениям, они умеют доводить себя до театрализованного экстаза. Карл Краузе не мог себе представить Каменева, стоящего на коленях. Да и что это даст для решения спора? Но зал был прав! Он выражал стихийную, не укладывающуюся ни в какие логические формы философию масс, ту самую философию, которая в роковые моменты не подлежит никакому осмыслению и может быть воспринята единым классовым чутьем, которого так не хватает интеллигентам. Нет, Каменев не понимал масс.

Маленький рыжеватый Сталин слушал со скорбным спокойствием. Лицо его не выражало ни добра, ни зла. Люди, сидевшие вдоль длинного стола, двигались, выкрикивали гневные слова и суетились. Благообразный Рыков, сидевший рядом с председателем, был невозмутим. «Два человека чувствуют массу, — подумал Карл Краузе, — Рыков и Сталин. Двоим она отдает предпочтение. Как они не похожи друг на друга, и как вместе с тем дополняют друг друга невозмутимым спокойствием. Десять лет эти двое, находясь в постоянной кропотливой работе, знали, что надо делать. И массы, почуявшие свободу, хотели своей власти, ибо за это пролили кровь. Они хотели тех, кто знает, что надо делать от их имени. Они хотели Рыкова и Сталина, а не Каменева».

Зал поглотил Каменева, будто его и не было.

— Сначала заслужи доверие! — крикнули ему вдогонку, и крик этот оказался запоздалым — зал подобрел от несуразицы, стал утихать.

Над столом президиума выдлинился Ян Эрнестович Рудзутак, протирал пенсне, близоруко рассматривая платочек. Протер, надел на переносицу, прозрел всем своим видом, сказал негромко:

— Слово имеет товарищ Рыков.

Зал будто ожидал сигнала, взметнулся с грохотом стульев, неистово хлопая, толкаясь локтями, чтобы аплодисменты гремели как выстрелы — весело и крепко. Краузе, подхлестнутый необъяснимой силой (не ощущением ли классового чутья?), бил ладонью в ладонь, радуясь, что не ошибся в Рыкове, рассматривая президиум. Нет, он не ошибся. Президиум тоже встал, и первым поднялся Сталин — ни скучно, ни весело, с партийной уважительностью. Сталин, немного клонясь, ударял правой ладонью в невысоко подставленную левую, будто была его левая рука тяжелее, чем надо. «Нет, я не ошибся!» — радовался Карл Краузе и чувствовал, как горло его твердеет.

— Уррра! — раздалось из первых рядов и покатилось нестройно, вразнобой, назад, через Карла Краузе, который, помимо самого себя, одним нутром своим негромко выдохнул:

— Хоох!

И прослезился от счастья единения.

Алексей Иванович Рыков, смущенно поеживаясь, шел к кафедре, стараясь не глядеть в зал. Был на нем мятый пиджачок с галстуком, как на Каменеве, и бородка на ясном лице. Длинными пальцами взялся он за края трибуны и ждал, покуда зал притихнет, отстучит стульями, усаживаясь, ждал робко, стеснительно, поворачиваясь то к Яну Эрнестовичу, то вниз к стенографисткам, и зал, веселея от его смущения, утихал.

— Товарищи, — сказал Алексей Иванович непримерянным сипловатым голосом и откашлялся, приложив к бородке длинную ладонь.

Зал притих окончательно.

— Товарищ Каменев, — твердо сказал Алексей Иванович, — окончил свою речь тем, что он не отделяет себя от тех из оппозиционеров, которые сидят теперь в тюрьме.

В зале попробовали было посмеяться, но передумали. Алексей Иванович поднял голову выше и сказал железно:

— Я должен начать свою речь с того, что я не отделяю себя от тех революционеров, которые некоторых сторонников оппозиции за их антипартийные и антисоветские действия посадили в тюрьму!

Зал удивленно замер, как перед прыжком, и вдруг с неистовым радостным гулом, треща стульями, топоча ногами, заглушая сам себя, встал — не встал — вскипел, клокоча аплодисментами.

— Уррра! — покатилось над головами, над криками, над ликующим клекотом.

— Урра! Да здравствует ленинский Цэка!

Горло Карла Краузе снова затвердело. Восторг взметнул его длинные руки, и он бил ладонью о ладонь до сладостной боли…

— Не пора ли нам познакомиться? — улыбнулся сосед и протянул руку. — Евразихин, Павел Семенович.

Краузе душевно растянулся губами до ушей:

— Приятно… Краузе, Карл Яковлевич…

— Вы прекрасно говорите по-русски, — улыбнулся Евразихин, — когда вы успели так научиться?

— О! — воскликнул Карл Краузе. — Русский — это с детства…

— Я бы даже не сказал, что вы — германский коммунист. Разве что по виду…

— По виду? — удивился Карл Краузе.

— Ну да… Есть в заграничных товарищах что-то — как бы вам сказать — заграничное.

Карл Краузе оглядел себя нерешительно. Евразихин рассмеялся:

— Нам бросается в глаза любая мелочь…

— А! — махнул длиннючей рукою Карл Краузе. — Наверно, от меня пахнет буржуазной плесенью! Но я быстро проветрюсь в вашем воздухе!

— Да, — кивнул Евразихин, — в нашем воздухе проветрится хоть кто…

— Даже Каменев?

Евразихин мстительно усмехнулся:

— Троцкий проветрился, Зиновьев — тоже… Проветрится и Каменев… Пролетариат устал от постоянной говорильни, товарищ Краузе.

— Да! Это бросилось в глаза с первого же заседания. Я был просто подавлен приветствиями. Это какой-то девятый вал! Немецкие коммунисты могут только мечтать о том времени, когда вот так, как у вас, рабочие и крестьяне без всяких красивых слов…

— Это время придет, — жестко перебил Евразихин.

— Конечно, придет! Еще бы! Что вы скажете о Сталине?

— Сталин? — спросил Евразихин. — Я не знаю в партии другого человека, который был бы так справедлив… Ленин как-то указал на его грубость. При всем моем благоговении перед памятью Ильича я должен сказать, что Ленин… Как бы вам сказать… Видите ли, время показало, что это не грубость…

Он помолчал немного и вдруг вспыхнул:

— Да вы представляете, что сделал бы со Сталиным кто-нибудь из троцкистов, будь их власть?! Они бы расправились с ним беспощадно! Особенно Зиновьев! О, товарищ Краузе! Вы не знаете этого человека!

— Я знаю этого человека, — возразил Карл Краузе, — я хорошо вас понимаю.

— Ну да! — засмеялся Евразихин. — Вы — коминтерновец!

— Меня удивило, — сказал Карл Краузе, — что Каменев — делегат съезда! Это потрясает благородством.

— Это — Сталин, — мягко сказал Евразихин. — Сталин не помнит зла. Он человек дела. Каменева никто бы не выбрал на съезд. Сталин добился специального постановления Цэка… Это борьба за власть! Каменеву все равно — кто бедняк, кто кулак. Ему важно сместить Сталина! А Сталин — не держится за место. Он — работает…

Двадцать восьмой год 25

В Художественном театре давали «Дни Турбиных» — пьесу модную, вызывающую толки. Написал ее Булгаков — весьма строптивый беллетрист. Спектакль поставлен был с удовольствием, ибо ставили его Немирович со Станиславским, для которых Турбины были близки и понятны.

На пьесу валили валом — не посмотреть ее просто нельзя было. Царские офицеры выглядели благородными, что было впервые в советском искусстве.

Юлию Семеновну сопровождал Карл Краузе.

Каким образом она приняла его ухаживания, она и сама не знала. Должно быть, не без настойчивости этой свахи Наташи Толкачевой.

Короткий роман с Мережкой окончился так же внезапно, как и начался. Юлии Семеновне показалось, что Мережко обретает на нее права. Как-то он явился без звонка. Это возмутило ее.

Теперь она не вспоминала о нем, даже ощущая на себе его ладную «легкую промышленность», даже издавая подтепленный чистым телом запах его лоригана.

Эта сваха Наташа заставила ее все-таки сшить у своей портнихи малиновое платье — узкое в бедрах, блуза с квадратным декольте — напуском, широкий сафьяновый пояс. Пояс был черный с золотой пряжкой — Юлия Семеновна обнаружила его соответствие черным — на высоком каблуке — лодочкам от Зеленкина, лодочкам не гладким, а слегка подчеркнутым по подбору золотой, почти незаметной полоской.

Она увидела себя в зеркале и подумала об этой чертовке-сводне, которая в последний момент, когда должен был явиться Карл Краузе, чтобы ехать в Камергерский, принесла нитку светлых кораллов. Юлия Семеновна не носила серег, и то, что она их не носила, отражалось из зеркала каким-то замыслом: это модно, быть без серег! Она не сомневалась, что дамы вокруг завистливо отмечают про себя эту подробность ее туалета.

Карл Краузе украдкой любовался ею, делая вид, что не любуется, и это делало его милым, покладистым, надежным и вызывало в ней какое-то победное ощущение своей особенной стати.

На спектакле разыгрался скандал. В зал вкатились комсомольцы с автомобильными клаксонами и, сдавливая их в такт шагу, бодро прошли под кряканье своих инструментов перед сценой. В такт шагу они провозглашали:

— Долой белогвардейщину с советских подмостков! Долой белогвардейщину с советских подмостков!

Предводительствовал ими юный отчаянный Левка Разгон из ЦК комсомола. В партере закричали:

— Хулиганы! Вон из театра!

— Мадам! — весело огрызнулся Левка. — Вам нравятся белогвардейцы, а пролетариату они не нравятся! Зарубите себе это на носу!

Но комсомольская выходка не испортила радостного состояния Юлии Семеновны.

Карл Краузе наклонился к ней:

— Такой вид театральной критики все чаще наблюдается в Германии и вообще в Европе…

Занавес не раздвигался, ожидая, пока стихнет шум, вызванный комсомольской выходкой. Занавес не раздвигался упрямо. Белесая чайка замерла на его створе. Занавес будто наказывал ожиданием, неведеньем, откроется ли, угрызением совести, тяжким попреком. И когда наконец занавес раздвинулся — зал вздохнул…

Юлия Семеновна ощущала, что не оставлена вниманием. На нее смотрели так, будто она сошла со сцены в зал, из той жизни, на которую пришла смотреть вся театральная Москва, принарядившаяся, торжественная, ибо иначе смотреть на ту жизнь нельзя было никак.

В антракте Юлия Семеновна увидела бывшего командира полка Сергея Михайловича Суровцева, который почти не изменился за десять лет — разве что пополнел. Сергей Михайлович был не один, с мальчиком. С ними был полысевший, но все такой же бравый, как и десять лет назад, ординарец Петренко. Все трое — и отрок и двое взрослых одеты были в военные гимнастерки, на петлицах Суровцева — два ромба, на петлицах Петренки — один.

Радостная уверенность в себе (все на ней было ладно, пригнано, удобно, податливо) влекла Юлию Семеновну, и ей казалось, что публика в фойе расступается, давая дорогу ей и сопровождавшему ее Карлу Краузе, который (она чувствовала это) украдкой поглядывал вокруг — какова? Он шел за ней как верный оруженосец, и это укрепляло ее радость.

Сергей Михайлович узнал Юлию Семеновну, однако с учтивой деликатностью ждал — не угодно ли будет даме узнать его первой. Тем более Юлию Семеновну сопровождал какой-то высокий господин в черном костюме.

Юлия Семеновна остановилась перед Суровцевым, улыбнулась и протянула руку:

— Добрый вечер, Сергей Михайлович.

Сергей Суровцев тоже улыбнулся:

— Вы по-прежнему прекрасны… Позвольте вам представить моего сына, о котором я когда-то вам говорил… Миша! Это — Юлия Семеновна, комиссар нашего полка…

Отрок поклонился по-офицерски, точь-в-точь, как кланялись только что на сцене, — то есть резко ткнув подбородком в горло. Нет, нет, Юлия Семеновна могла быть совершенно спокойна: Сергей Суровцев никогда не говорил сыну, что она арестовала его в восемнадцатом году за недооценку пролетарского героизма.

Петренко улыбался до ушей простецки, добродушно и искренне. Нет, нет, он не вспомнил, как дал наган с одним патроном ротмистру, которого велела высечь комиссар полка.

То была совсем иная жизнь, уже прожитая, а потому неопасная. О ней можно было вспоминать, можно было воображать себя в ней, толковать ей подробности или не толковать их вовсе. Да, да это действительно была жизнь других людей.

— Я видела наших, — сказала Юлия Семеновна, выискивая связь с той жизнью, — товарищей Гудзя и Горпиненко…

— Как же, — все улыбался Петренко, — крестьянствуют, известно…

— А это — товарищ Краузе из Коминтерна…

— Вы на этих комсомольцев не смотрите, — сказал Петренко, — они бузотеры… Конечно, погоны рассматривать не приходится, но не в погонах суть… Были и погоны, а революция все одно получилась…

— Миша, — спросила Юлия Семеновна, — а вам нравятся погоны?

Отрок в свои тринадцать лет выглядел пятнадцатилетним. Он покраснел и посмотрел на отца. Сергей Михайлович сказал ему строго:

— Спрашивают тебя — отвечай по разумению.

— Нравятся, — сказал отрок.

«Часть, покрывшая себя позором, должна быть немедленно расформирована», — вдруг четко вспомнила Юлия Семеновна слова Суровцева из восемнадцатого года.

Разговор не получался.

Когда Юлия Семеновна шла с Карлом Краузе из театра, он спросил:

— Вы были комиссаром полка?

— Была…

— Я вами восхищаюсь!

— А я удивляюсь вашему знанию русского языка.

— Кто эти люди?

— Сергей Михайлович был поручик царской армии, а Петренко — его ординарец, денщик.

— Но теперь они оба — насколько я понял — офицеры или даже генералы…

— У нас это называется — командиры.

— А почему мальчику нравятся погоны, как вы думаете?

— Он еще ребенок… Надо думать, отец хранит Георгиевский крест, хотя и косит орден Красного Знамени…

— Да-да, жизнь очень сложна… Военные не политики… Они служат присяге… Я думал об этом… Мне нравится товарищ Суровцев и товарищ Петренко… Это пример неразработанного в теории классовой борьбы казуса: офицер и денщик теперь оба — красные командиры. Представители двух враждующих классов объединены общей присягой. Все-таки отношение к средствам производства касается только рабочего класса и класса эксплуататоров… Армия переходит на сторону одного из классов… Это — интересно… Об этом и пьеса…

Карл Краузе говорил увлеченно, Юлия Семеновна не слушала его. Праздник кончился. Она думала не о классах, а о Ваничке, о том, что пора и честь знать — забирать его домой, а дома, собственно, кет, и как она будет с сыном, Юлия Семеновна не могла вообразить…

Люди, которые плавали в полемике как рыба в воде, несомненно, вызывали в Кобе неприязнь. Эта неприязнь шла от многого. И от того, что он терялся в поисках эффектного ответа и от того, что долго думал, прежде чем подобрать нужное слово. И от того, что не каждое слово можно пустить с языка. Победу в споре нужно одерживать раз и навсегда. А для этого ее следует готовить постепенно. Все эти полемисты выдавали себя, они увлекались и даже кичились своим острословием. Они горячились. Они показывали фокусы. Обставлять их в открытом сражении он не решался. Поэтому он молчал и предпочитал присоединяться к блестящим полемистам. Но он понимал, что и самому нужно иногда показать себя хорошим бойцом.

Он это делал серьезно, без цирковой мишуры. Вопросы — уж если нельзя без них — пускай задают письменно. Потом будет перерыв, и он в них разберется, классифицирует и ответит на те, на которые считает нужным. Горячность аудитории спадет за время перерыва. Кто потребует, чтобы он отвечал на все записки?

Однако были вопросы, на которые он любил отвечать.

Он любил отвечать на вопросы, которые задавал сам себе. Потому что он лучше знал, какие вопросы нужны для дела и какие ответы ждет народ.

Он стоял на трибуне, и перед ним лежали листки доклада, который он уже начал читать.

Он смотрел на сидящих в зале, сузив пухловатые веки. Морщинки от уголков глаз ровненько тянулись над нестарыми скулами, легко побитыми оспой. Рябинки были мелкими, нечастыми.

Он налил воды из графина и долго пил, а они сидели и ждали. И он поглядывал на них вдоль граненого стакана через суженные пухловатые веки.

Потом он поставил стакан, провел по усам большой фалангою указательного перста и улыбнулся:

— Приходит на намять недавний случай… Один товарищ — уполномоченный Цэка, скажем, в Казахстане, разговаривал с крестьянами. Этот товарищ доводил до их сознания необходимость отдать Советской власти хлебные излишки. Крестьяне в основном относились вполне сочувственно к этой важнейшей задаче. Но вдруг один крестьянин выступил вперед и сказал: «А вот ты спляши передо мною, тогда я тебе дам пуда два хлеба…»

Она вспомнила притчу о каком-то кутаисском купце, которую Коба рассказывал, когда умирал Егор.

В зале загудели. В президиуме заскрипели стулья.

— Сволочь! — четко и страстно сказал Каганович и истово посмотрел на него. Глаза Лазаря округлились голодно и зло.

Зал негодующе ерзал.

Он ждал, пока они успокоятся, эти люди, которым предстоит ликвидировать кулачество как класс. Он не прерывал их справедливого гнева. Он только добавил, чуть повысив голос:

— У кого хлеб, товарищи, тот диктует.

«У кого хлеб — тот диктует», — повторила про себя Юлия Семеновна и с облегчением подумала — как это просто и ясно! Но представители пролетарской диктатуры выпрашивали хлеб там, где должны были отобрать! Что это — интеллигентская нерешительность или хуже? Пет, он не выпрашивал, это видит каждый. Потому что диктатура — это как раз и есть та самая власть, которая не просит, а приказывает и не выпрашивает, а отбирает. Диктатура сама может дать и может не дать — в зависимости от того, кто и как ее просит.

Коба ездил и сам на хлебозаготовки, но не побирался. Он знал заранее, что делать.

Коба повторил:

— У кого хлеб, товарищи, тот — диктует… Пусть это поймет наконец товарищ Бухарин, нами уважаемый, заблудившийся в трех соснах Бухарчик…

И вдруг из середины кто-то крикнул звонко и молодо:

— Вот они, плоды лозунга «Обогащайтесь!».

Он не спеша всматривался — кто кричал, но из ближних рядов раздался другой голос, еще более звонко:

— Советская власть не будет танцевать перед кулаком! Пусть он попляшет перед Советской властью!

И слабо поднял руку:

— Товарищи… Не в танцах дело… Мы устраивали революцию не для того, чтобы кто-то перед кем-то танцевал… А дело в том, что некоторые теоретики довольно далеки от жизни и они окажут большую услугу партии, если немного приблизятся к жизни…

Теперь в зале рассмеялись. Бухарин сидел сложа пальцы в пальцах. Отражение люстр слабо сверкнуло на его лбу. Сейчас из зала непременно выкрикнут его фамилию.

Юлия Семеновна вздрогнула. Знакомое чувство пред-дискуссионного азарта поползло от сердца, но она в последнее время стала избегать этого чувства. Оно казалось ей неделовым, ребяческим, гимназическим, пригодным в бурные дни революционных споров и драк, но вовсе не сейчас, когда пришла пора переходить от словесных стычек к ощутимому делу. И все же чувство не оставляло ее. Она вздохнула и посмотрела на Кобу — как он обойдется с Николаем Ивановичем — в последнее время между ними явно пробежала кошка. Впрочем, Бухарин за еловом в карман не полезет. Знакомое чувство уже горячило голову. Ей хотелось сшибки, и это было сильнее ее…

Но Коба невысоко поднял руку:

— Товарищи. Ошибки может совершать каждый. И каждый может исправлять свои ошибки. Это у нас не запрещается…

«У кого хлеб — тот диктует», — говорил Каменев. Это ей рассказывал Егор… Но слова эти уже безраздельно принадлежали Кобе! Неужели никто не вспомнит в связи с этими словами незадачливого Каменева? И вдруг из зала, ни с того ни с сего:

— Пусть оппортунисты расскажут о своих дачах в Серебряном бору!

Коба поморщился:

— Товарищи, мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать жилищные условия отдельных членов партии… Каждый устраивается как считает нужным… Лишь бы хорошо работал…

Это было иносказание — думай как знаешь. Но в нем звучало направление — как думать.

Зал снова склонился к смеху, но он строго и твердо остановил его, углубившись в свои листки:

— Товарищи! Ликвидация кулачества как класса является основной задачей Советской власти на данном этапе. Основной задачей Советской власти является переход от мелкого частного хозяйства к крупному, коллективному…

Неожиданно приехал Лапидус и привез Ваничку.

Юлия Семеновна растерялась, когда увидела их… Мальчик был собран наспех, как будто бежали они с пожара.

— Что случилось?! — схватилась она руками за щеки. — Боже мой, входите, входите! Ваничка! Как ты вырос! Исаак Израйлевич! Что случилось? Почему так неожиданно? Почему вы не сообщили?

Мальчик смотрел на мать равнодушно, не понимая, где он. Она присела перед ним и стала распутывать серый пуховый платок, которым он был закутан. Глаза мальчика слипались.

— Он хочет спать, — сказал Лапидус, — мы ехали почтовым поездом.

— А как вы добрались до Назаровки?

Вопрос был нелеп. Какая разница, как они добрались до Назаровки. Лапидус подернул плечом и стал расстегивать поддевку.

Мальчик добрался до матраца с самодельными ножками, упал на него и тотчас уснул.

— Не трогайте его, — сказал Лапидус, — он устал… Он еще очень маленький… Он даже не может плакать, так он устал…

— Разве Григорий Семенович не захотел, чтобы Ваничка жил у них?

— Юлия Семеновна… Там — война! Там опасно…

— Ничего не понимаю! Какая война? Вы хотите есть?

— Я ничего не хочу… Я сегодня же уеду, не волнуйтесь, спасибо… Мальчику там больше нельзя… Там никому больше нельзя…

Лапидус не умел рассказывать.

В Константиновку прибыли трое молодых пролетариев помогать беднейшему крестьянству объединяться в коллективное хозяйство. И ликвидировать кулачество как класс. Надо было дать этим приезжим коней с повозками, чтобы не месили чернозем, а ездили, как полагается власти. Надо было их разместить в селе, чтобы жили не на тычке, а прочно. Мальчик, не причастный к сельскому хозяйству, подлежал высылке из села, а на его место Гудзь определил одного из пролетариев.

Горпиненко сказал:

— Ты меня знаешь, Гудзь… Жить у батьки твои люди не будут… Батько старый, да я еще при силах… Ты меня знаешь, Гудзь… Мы с тобою вместе рушили контру…

— Ты — монархист! — кричал Гудзь. — И теперь через твой монархизм записался в троцкисты и ставишь палки в колеса Советской власти! И щенка этого уберите от греха! Монархисты берут верх у партии! И трактора вам дали! И сыночка подкинули для верности! Мы у всем разобрались!

— Иди, пока живой, Гудзь, — сказал Роман, — не будут твои пролетарии жить у батьки, и точка!

Лапидус не умел рассказывать. Он сидел молча, нахохлившись, так и не сняв поддевки.

Юлия Семеновна осторожно стаскивала со спящего мальчика валенки. Два месяца назад она послала две пары в Константиновку.

— Валенки, конечно, пригодились, — угрюмо усмехнулся Лапидус. — Товарный кризис… Называется битва за хлеб… Во всех газетах — битва за хлеб, битва за хлеб… Это какой-то кошмар… За хлеб я теперь выдаю кофейники, воротнички, балалайки… Зачем русскому мужику пристежные крахмальные воротнички? Это же не хомуты, все-таки…

Юлия Семеновна почувствовала, как в ней вмиг начался гнев.

— Вы ничего не понимаете! Это — нэп! Перепроизводство! Кризис! Бесплановое хозяйство! Каждый во что горазд!

— Я действительно не понимаю, почему у нас такое перепроизводство балалаек.

Юлия Семеновна сдержалась и спросила запоздало:

— Исаак Израйлевич! А где же Катя?

— Катя дома… На шахте…

— А где этот молодой человек? Николай… Николай…

— Лановой, — сказал Лапидус. — Он строит электростанцию в Александровске…

— Видите, как хорошо!..

Юлия Семеновна оберегала себя от разговора.

Лапидус не умел рассказывать. Когда он приехал за мальчиком, Горпиненко открыл ларец и взял сложенную в восемь раз газету. Взял, развернул с великим бережением и разгладил ладонью на столе:

— Вот. Оце воны на Днепре, под Александровском, бачите? Даешь темпы.

С фотографии глядели не дыша четверо парней в строченых ватных телогрейках. Они выстроились в ряд, как на смотру, держа на плечах лопаты-грабарки, а перед ними стояла тачка, наполненная землей. Родич — Микола Лановой — находился с краю.

— Тепер, — сказал Горпиненко, — вин, мабуть, у партию записався.

— Почему вы так думаете? — спросил Лапидус.

— А як же? У газети його намалювалы…

— Едва ли, — усумнился Лапидус, — в партию нужны поручители, а кто за него там поручится?

Горпиненко подумал, посмотрел на газетку:

— Вин такий, шо сам за себя поручится…

Вошла Мария Романовна, посмотрела бочком на племянника и сказала со вздохом:

— Схудав як…

Горпиненко пояснил:

— Там нагулюваты не приходится.

— При чем здесь Катя, при чем здесь Микола… — оказал Лапидус. — Там — война! У Горпиненки отобрали хлеб всего урожая и раздавали его — это называется — беднейшему крестьянству… Понимаете? Пьянки! Драки!

— А почему у них отобрали хлеб? Что за вздор?

— Потому что они — кулаки!

— Как это — кулаки? Это трудовая семья, которая на законном основании…

— Юлия Семеновна! Мне трудно с вами говорить. Какие основания? Есть хозяйства, в которых хлеб растет, и есть хозяйства, в которых ничего не растет… Вот вам все основания… Я никогда не думал, что подсолнечник так горит. Ну конечно — это же масляничная культура!.. Когда Горпиненко сократил ради подсолнечника десятину пшеницы — партийная ячейка увидела в этом прямое пособничество империалистам, которые готовят войну и ждут не дождутся, когда в Советском Союзе сократятся запасы хлеба! Вы понимаете что-нибудь? Это же — идиоты, вооруженные наганами! Они подожгли подсолнечник… Они избили Богдана… Дети это видели…

Мальчик спал мертвым сном и даже будто не дышал. Юлия Семеновна вскочила, бросилась к нему.

— Нет, нет, — сказал Лапидус, — это было еще осенью… Богдан уже поправился… Если это будет продолжаться — наступит голод…

— Так не будет продолжаться, Исаак Израйлевич! Это — типичные перегибы на местах! Партия берет курс на коллективизацию, на плановое ведение сельского хозяйства! Мы должны превратить отсталую аграрную Россию в индустриальную страну!

— Да-да… Должны… Мы — должны… Я пойду, Юлия Семеновна… У меня здесь — приятель (усмехнулся) по Симеизу…

— Да, Исаак Израйлевич! Как ваше здоровье?

— Здоровье? Ничего — здоровье…

— Я очень огорчена, что вы меня так быстро покидаете… Кланяйтесь вашей милой Кате. Я ей непременно напишу…

Реальное появление сына столкнуло Юлию Семеновну с реальными заботами. Там, в губернском городе, была Павловна, которая вынянчила его. Здесь не было никого. Юлия Семеновна подумала прежде всего о Наташе Толкачевой, которая должна была решить — как быть с ребенком, куда его девать, как за ним ухаживать.

Но все решилось само собою. Появление ребенка в доме почему-то весьма заняло соседей. Старики оживились, и уже на следующий день Ваня отправился к деду Васе смотреть инструменты и рассказывать, как он сидел на тракторе и как за трактором летают птички и садятся на распаханную землю:

— Там же червячки! Они их — раз, раз — и уклюют!

И показывал, как именно птички клюют червячков, не боясь, что трактор рычит (рррррр) и из трубки вылетает дым (пах-пах-пах).

— Мы его в артель приняли, — сказал Юлии Семеновне старик, — вырастет — слесарем будет…

Юлия Семеновна обрадовалась и сказала:

— Поскольку вы его приняли в артель, он должен внести свой пай.

Старик снисходительно принял деньги, пересчитал, сказал — много, столько не съест, но сдачу не отдал.

Возле храма Христа Спасителя всегда гуляли дети с няньками.

Через некоторое время после того, как все решилось само собою, Юлия Семеновна увидела сына, сидевшего за столом и внимательно что-то рисовавшего. Она подошла, чмокнула его в макушку, мальчик даже не обернулся. Юлия Семеновна всматривалась — что нарисовано — не могла понять. Ей показалось, что мальчик просто пробует цветные карандаши (презентованные Наташей) — исчерчивал без смысла бумагу.

— Что ты рисуешь?

— Уют…

— Какой уют?

— Ну, там очень уютно…

Слово, весьма странное для семилетнего мальчика, насмешило Юлию Семеновну:

— Как это — уютно?

Мальчик поднял голову:

— Ну, понимаешь — ни темно, ни светло, ни громко, ни тихо и вокруг — огоньки. Желтенькие, зелененькие, красненькие…

— Почему — огоньки?

— Ну, мама, как ты не понимаешь? Свечки такие! И мы тоже зажгли свечку!

Юлия Семеновна вмиг поняла, что старуха водила мальчика в церковь. Поняла, возмутилась и тотчас решила выйти к старухе. Но не вышла. Со старухой нельзя ссориться. Умиротворение исходило от мальчика: соседи как бы освободили Юлию Семеновну от забот. Он был тих, не шалил и как бы освобождал от себя мать. Юлия Семеновна снова поцеловала его в макушку, пахнущую перьями. Ей нравился этот запах. Она где-то прочла, что дети пахнут, как воробьи, и почему-то сейчас вспомнила об этом.

— Сегодня к нам в гости придет один замечательный человек. Германский коммунист. Он к нам бежал из Германии.

— Он обдурил буржуев?

Юлия Семеновна улыбнулась.

Вечером пришел Карл Краузе с Наташей Толкачевой.

— Расскажи, как ты обдурил буржуев, — сказал Ваня.

Карл Краузе рассмеялся искренне и счастливо, подхватил мальчика под мышки и поднял.

— Кто тебе сказал, что я обдурил буржуев?

— Мама.

— Ну, раз мама сказала, значит, так оно и было! Обдурил!

— Как же они тебя не заметили? Ты же очень высокий!

— А я притворился столбом! Буржуи идут, а я стою как столб. Они думают, что я — столб, и не замечают!

— Они дураки?

— Если бы ты был буржуем, ты бы меня тоже не заметил.

— Хорошо, что я не буржуй.

Наташа Толкачева впивалась глазами в глаза Юлии Семеновны, будто хотела внушить: они подружатся, вот увидишь!

— Ты — сводня, — тихо сказала ей Юлия Семеновна.

— Он не так обдурил буржуев, — сказал мальчик. — Я знаю, как он обдурил.

Когда Краузе явился в следующий раз, Ваня показал ему свой рисунок. Фигура в фуражке, которую он перерисовал в буденовку, держала в протянутой руке не то наган, не то маузер. Фигура стреляла в лоб другой фигуре — почему-то лысой с нарисованным поверх лысины цилиндром. От дула до лба тянулся пунктир, и на конце пунктира изображена была пуля, упирающаяся в лоб. Под стреляющей фигурой было написано «пралитар», под целью — «баржуи».

В семь лет Ваня плохо писал и читал. В будущем году ему — в школу. Как он проживет этот год, Юлия Семеновна старалась не думать.

В середине апреля на собрании московского партактива Коба сказал:

— Нет в мире таких крепостей, которых не смогли бы взять трудящиеся, большевики.

Слова эти год назад сказаны были статистиком Струмилиным, сказаны, чтобы подольстить большевикам. Некоторые коллеги пошучивали над Струмилиным: не чересчур ли предан без лести? Но оказалось — не чересчур, а ровно в меру. Ибо повторенные генеральным секретарем слова сии вмиг засияли как лозунг широких масс.

Троцкого выслали в Алма-Ату (бывший город Верный), Раковского, Пятакова, Преображенского — в Сибирь. Они мешали объединению Центрального Комитета.

Коминтерновцы считали не без резона Всесоюзную Коммунистическую партию большевиков — кормящей матерью мировой революции. Борьба за влияние в Центральном Комитете, освобождение его от оппозиционеров пронизала и секции Коминтерна. На VI конгрессе Коминтерна иностранные товарищи громили своих политических конкурентов, не заботясь перед лицом дефензив, сигуранц, сюрте женералей о сохранении конспирации, не тая в запальчивости имен подпольщиков. В Германской коммунистической партии фракции ориентировались на враждующих московских вождей.

Карл Краузе доказывал Юлии Семеновне:

— Нам нужна сильная рука! Мы не хотим мелкобуржуазной болтовни! Социал-демократы — это социал-фашисты! Они потопили в крови прошлогоднее венское восстание!

Юлия Семеновна слушала его и думала — не слишком ли легкомысленно поступила она, принимая частые посещения Карла Краузе. Лет десять назад его политическая принципиальность была бы ей ближе. Но странная привязанность мальчика к этому нескладному длинному дяде-революционеру, бежавшему от буржуев и здорово обманувшему их, располагала Юлию Семеновну. Посещения Карла Краузе не тяготили ее.

Летом в Москве слушалось «шахтинское дело».

На Донбассе была раскрыта вредительская организация бывших спецов.

Сказано было, что вредительская работа не только велась по планам, выработанным находящимися в эмиграции бывшими собственниками, но и руководилась из-за границы враждебными СССР иностранными кругами, организациями капиталистов и даже некоторыми правительственными органами, например польской контрразведкой и французским генеральным штабом. Сказано было также, что вредительство направляли бежавшие в Париж капиталисты Денисов, Коновалов, Третьяков, Лианозов, Гукасов, Нобель, Рябушинский. И еще — монархист кадет Маклаков.

Юлия Семеновна не нашла в списке Евграфа Лукича Коршунова. Значит, он не направлял вредительскую деятельность бывших спецов? Но Коршунов был за рубежом. А Павел Кордин был, кажется, здесь! И кажется, тоже на Донбассе. Он не попал в «шахтинское дело». Значит, он не вредитель? Это было счастье, что Павел Кордин не вредитель. Юлия Семеновна заплакала от резкой, никогда не испытываемой боли в сердце. Павел Кордин прежде являлся всегда, когда она не знала как быть. Сейчас он не явится.

— Мама, у тебя что-нибудь болит?

Это — мальчик, Ваня, сын.

Карл Краузе сделал ей предложение. Ваничка очень привязан к нему. Они гуляют вместе. Карл Краузе добивается ее руки.

Осенью в Германской компартии победила группа Тельмана, поддерживаемая Кобой. Карл Краузе не любит своего Эверта Брандлера и швейцарского Эмбер-Дрю. Они слишком держались за старую социал-демократию. Победа Тельмана была его победой:

— Юлия Семеновна! Тельман обещает быть истинным пролетарским вождем, каких еще не знала ни одна рабочая партия!

«Зачем мне Тельман, — думала Юлия Семеновна, — зачем мне Тельман?»

А Карл Краузе ликовал своей победой.

Версальский договор запрещал Германии авиацию и подводный флот. Запрещал он и обзаводиться генеральным штабом (как это — немцы без генерального штаба?!). Вместо него в Берлине существовал Альгемайнес Верамт — Всеобщее военное бюро. Немцы обходили договор как могли. Вместо запрещенной договором военной академии (как это немцы — без военной академии?!) устроено было скромное училище. Там учились вместе с немцами и некоторые наши красные герои. Тухачевский координировал обмен слушателями. У нас, в Монино, в Липецке, в Вольске, в невидимых тайных военных школах изучали авиацию, танки и субмарины германские офицеры. Версальский договор отодвигал Германию на восток в старинные русские объятия. Советский Союз дал Германии кредит — триста миллионов марок.

— Советская Россия и поверженная Германия, — говорил Краузе, — соединят свои усилия для сокрушения капитализма в Европе! Здесь хозяева Великобритания и Франция! Англия может надавить на любую точку мира! Через Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву, Польшу, Румынию! В этих странах идет фашизация.

«Зачем мне это все, — думала Юлия Семеновна, — как быть с Ваничкой?»

— Мама, у тебя что-нибудь болит?

Карл Краузе получил квартиру в только что отстроенном доме на Молчановке. Он хочет, чтобы Юлия Семеновна вошла туда хозяйкой. В его предложении нет, по крайней мере, пошлости ухаживания.

Надвигалось что-то опасное, неотвратимое. Не будет, не будет, не будет единства в партии.

Принять предложение?

Его зовут Карл Яковлевич. Ваничка вскакивает и бежит к нему навстречу, когда он приходит. Старуха соседка знающе поджимает губы, кивая головою:

— Слава Богу… Слава Богу… Безотцовщина — беда… Вон сколько беспризорников в котлах живет…

— Да какой же он беспризорник?

— А все же с отцом — надежнее… А этот — чем не отец? Даром что немец. И немцы — люди… И сыночек к нему тянется… Это ему отца Бог посылает…

Нет, нужно съезжать. Старуха водит мальчика в церковь. Юлия Семеновна при всей своей категоричности не смела запрещать старухе водить сына в церковь. Она сказала об этом Карлу Краузе.

— Русские богомольны, — сказал он, и это почему-то успокоило ее.

Квартира на Молчановке была маленькая, однако из трех комнат, и еще был крошечный чуланчик за кухней, с черного хода. Чуланчик (с узеньким окошком), должно быть, предназначался как комната для прислуги.

Карл Краузе показывал квартиру. Самую большую комнату в два окна он объявил детской:

— Мальчик будет рисовать. Здесь много света. Эр мусст цайхнен!

Юлия Семеновна реально вообразила, как ляжет с Карлом Краузе в постель. Она не испытала волнения. Но и отвращения тоже не испытала. Она почему-то подумала, что это произойдет в первой от входа комнате.

— Я думаю, здесь нужно устроить ваш кабинет, — сказала она деловито. Карл Краузе покраснел.

Мебели не было. Квартиру обставляли долго. Карл Краузе оказался весьма деятельным — должно быть, это была первая собственная квартира в его жизни. Когда привозили мебель, он вместе с грузчиками расставлял тяжелые предметы: буфет, шкаф, кровать для Ванички. Он думал о большой двуспальной кровати, но тоже без волнения, однако деловито, как о вещи необходимой в семейной жизни.

Жили они пока врозь.

В сентябре Карл Краузе сказал:

— Я в отчаянье… Мне необходимо ехать в Швейцарию… Недели на две…

Юлия Семеновна почему-то почувствовала удовлетворение:

— Я думаю, когда вы вернетесь — квартира примет жилой вид…

— О, вам будет тяжело одной…

Мебель была новой, мосдревовской, однако попадались вещи старые, реквизированные, должно быть, застрявшие на складах, откуда, собственно, и меблировали товарища Краузе. Привезли палисандровый стол с пантерами на тумбах и клеенчатый (в прошлом кожаный) широкий диван, от которого пахло свежей клеевой краской. Привезли старинное кресло и гнутые новые стулья. И еще привезли узенький топчанчик. Юлия Семеновна подумала и сказала, чтобы несли его в комнатку за кухней. Топчанчик легко вместился. Юлия Семеновна вспомнила Ваничкино слово «уют», и ей стало весело. Детская (киндерциммер) была обставлена как столовая. Юлия Семеновна понимала, что здесь и будет столовая, а Ваничка переберется в третью комнату. Сама же она будет жить в чуланчике. Ей понравилась эта мысль.

Спать на узком топчане было очень удобно, в чуланчике было тихо. Юлия Семеновна взяла (на время) из кабинета настольную лампу с плоским абажуром, украшенным по ободу штампованными серпами и молотами.

Ваничку удалось устроить (с помощью Наташи Толкачевой) в подмосковный интернат для особо одаренных детей. Там учили рисовать, петь и играть спектакли. К одному из спектаклей Юлия Семеновна имела косвенное отношение: пьесу сочинил один из вождей Главреперткома, входящего в Политпросвет.

В Главрепертком был назначен Константин Дмитриевич Гандурин — человек неброский, тихий, лет сорока пяти. Бирюков помнил его еще по агитпропу Госиздата: Гандурин писал пьесы, которые шли в народных театрах и не шли в настоящих.

Говорили, что, бросив драматургию и обидевшись на непризнание, Гандурин ушел в хозяйственную работу, в механику, в слесарство. Одно время он служил даже шофером у Бубнова.

Луначарский не сдержался, позвонил Бубнову в Политуправление:

— Калигула! Твой конь в сенате!..

Конь оказался злопамятным.

Не меняя выражения лица, с постоянной робкой улыбкой, он принимал бывших своих обидчиков, должно быть, удовлетворяясь тем, что стали они из обидчиков просителями.

Дети, впрочем, как и взрослые самодеятельные артисты, играли пьесы, которые рассказывали о жизни революционеров и пролетариев, как поучительные жития мучимых праведников, спасшихся единою верою. Всех истязали, всех эксплуатировали, изо всех пили кровь. Как в житиях и деяниях. Как при Нероне. Это были сказы о собственном героизме. Сказы причитали, слезно жалея своих авторов.

Пьесы были пусты и безвкусны. Юлия Семеновна полагала, что время для истинной пролетарской культуры еще не пришло, но оно — в пути.

Она жила одна, ходила по квартире в Мережкином пеньюаре, а сидя на работе, думала, как придет домой, примет ванну и наденет этот пеньюар. Наташа Толкачева называла ее «соломенная вдова». Юлия Семеновна не возражала: соломенное вдовство было для нее наиболее приемлемым состоянием.

От Карла Краузе не было вестей и не могло быть: конспирация. Он отсутствовал уже почти месяц. Он прибыл ночью, когда Юлия Семеновна крепко спала на топчанчике. Она спала так крепко, что не услышала, как он пошел, поставил большой тяжелый чемодан, походил по квартире, щелкая выключателями. На его диване было постелено. Он оценил это и умилился. Карл Краузе открыл чемодан и стал извлекать пахнущие хорошей галантерейной лавкой мыльницы, щетки, кремы. Он достал лазоревую пижаму, отороченную соблазнительными кружевами. Потом разделся, накинул новый синий махровый халат и понес пижаму в ванную. Пижаму с прилагающейся распялкой он повесил на трубе, идущей вдоль стены, — чтобы завтра Юлия увидела презент, как войдет. Он поджег газовую колонку специально привезенной зажигалкой — длинной, как пистолет, и стал плескаться под душем.

Хотелось есть, есть было нечего, он это знал, но все-таки пошел на кухню. Из-под двери чуланчика пробивался неяркий свет. Карл Краузе потянул дверь (открывалась внутрь) и увидел спящую Юлию.

Она не погасила настольную лампу, а только завесила ее. Юлия Семеновна спала, подложив под щеку левую ладонь и вытянув вдоль себя правую руку. Пеньюар, в котором она уснула, читая роман «Жизнь начинается завтра», все скрывал, не скрывая ничего. На бедре правой ноги сквозь прозрачную ткань выделялся темноватой полосою шрам — след искусства профессора Тринклера. Левая нога чуть-чуть опережала правую, будто Юлия Семеновна куда-то шла во сне. Она проснулась вмиг, но не испугалась и даже не открыла глаз. Спросонья она почувствовала, что ее целуют, целуют робко в плечо, в локоть, не решаясь ни обнять, ни обнажить. Юлия Семеновна освободила из-под щеки руку, не открывая глаз нащупала затылок Карла Краузе, повернулась на спину и медленно отвела ногу к краю топчанчика.

…Утро было счастливым, веселым, бездумным. Карл Краузе хвастал галантерейной мишурою, которой привез полчемодана. Юлия Семеновна радовалась напильничкам, ножичкам, тюбикам, флаконам. Она хлопала в ладошки и веселилась, радуясь, что переступила черту, за которой — новая жизнь. Карл Краузе потребовал, чтобы она надела новую пижаму. Она надела. Пижама была впору и нравилась ей. Он стал на колени, обул ее в какие-то парчовые с опушкой туфли, поднялся и посмотрел на нее, как художник на удавшуюся, по его мнению, картину. Юлия Семеновна, привстав на носки, чмокнула его в щеку. Это был ее первый поцелуй, предназначенный Карлу Краузе.

Усевшись в кресле за стол с пантерами, Юлия Семеновна написала письмо:

«Милая Катя, я очень огорчена, что тогда Исаак Израйлевич так быстро ушел и мы не успели даже поговорить. Я искренне благодарна Вам за Ваничку и все время думаю о Вас. Если Вам понадобится лекарство для Исаака Израйлевича — непременно напишите по моему новому адресу, который указан на конверте. Если Вам понадобится в Москву — милости просим к нам, у нас теперь большая квартира. Пишите мне, пожалуйста, милая Катя, я буду рада Вашим письмам. Ваничка в этом году пойдет в школу. Он уже совсем взрослый. Я написала Григорию Семеновичу, но ответа не получила. Как там у них? Ваша Ю. Иванова».

Союзный закон об общих началах землепользования и землеустройства подоспел как раз к Рождеству.

Закон этот, в отличие от того, временного, где батрак и батраком не назывался, писан был яснее, хотя с привычными уже окольностями. Власть благословляла нанимать не то что подсобных, а прямых работников, батраков и только одного требовала от хозяина: блюди трудовой кодекс со всей строгостью.

Аренда земли по-прежнему не позволялась. Однако и при сем запрете все же находился окольный ход.

Полостнов водил пальцем по строчкам:

— «В случае какого-либо несчастья, например болезни, пожара, смерти (перекрестился машинально) или ухода на заработки или на военную службу работника хозяйства, разрешается сдать землю в трудовую аренду на краткий срок до шести лет…»

Шесть лет — срок немалый! Скажем, ежели уговорить — на заработки — Гудзя, то шесть его десятин можно прирезать вплоть до тридцать четвертого года! Это дети станут на ноги! Да и Гудзя — из села подальше! Нехай заводы строит…

— Сперва мы вам петуха пустим! — кричал Гудзь.

— Не имеешь полного права, — урезонивал Полостнов, — власть дает крестьянствовать желающим. А у тебя все одно — бурьян.

— Что же ты делаешь, Гудзь, — увещевал Роман Горпиненко, — что же ты идешь против Советской власти? Закон кому писан? И комиссар наша приезжала, говорила, чтоб крестьянствовать…

— Поперек глотки мне ваше угощение! — кричал Гудзь. — Покумилася партия с куркулем — да не вышло! Троцкистка она теперя — наша комиссарша! И дитенка вам подкинула для верности.

— Глупый ты человек, Гудзь… Есть приказ крестьянствовать — будем сполнять!

Но Гудзь после Пятнадцатого съезда партии ждал иных указаний, как поступать с куркулями. И закон этот, который в кабаке Полостнова читают, писанный контрой, он никак не признавал. Почитай — год ждал. Однако указания все не шли, и Гудзь от непонимания, что делается, пил самогон, грозясь спалить Горпиненку.

Закон принимали по всякому понятию. Справные мужики никак не могли уразуметь, отчего трудовыми крестьянами считаются незаможники, у которых не ладится хозяйство. Тех же, у кого дело ладится, газеты пишут в буржуи — то есть в куркули, по крайности — в середняки. Справные, которые поглупее, ввязывались в рассуждения:

— С чего я разжился, как не с труда?

— С крови нашей ты разжился!

Справные, кто поумнее, — помалкивали, выискивая резон, ибо, несмотря на злоумство активистов, власть вроде бы думала о пропитании народа, то есть о работящем хозяине.

В партии, конечно, сатанились, сживали один другого, но толковые головы (говорили, Калинин и Рыков) пеклись все же о натуральной жизни, в которой отродясь должно быть простое дело: что посеешь, то пожнешь.

Может быть, спился бы Гудзь с отчаянья, однако находящиеся в Константиновне три молодых пролетария разъяснили Гудзю суть дела и что на текущий момент ввиду международного положения надо кончать с самогоном. И что закон о земле писан никаким не Калининым, который стоит за бедноту, а писан он Рыковым да Бухариным, каковых Рыкова и Бухарина не сегодня-завтра выметут из партии сраной метелкой. И будет Центральный Комитет, который как скажет, так и будет. А скажет Центральный Комитет — рушить куркулей, не иначе. Для того они, то есть три молодых пролетария, и прибыли в беднейшие слои крестьянства по линии организации классовой борьбы.

В коллективное хозяйство под названием «Смерть мировой контрреволюции» записалось несколько хозяев, сдали было живность, но передумали:

— Боязно с непривычки…

И тогда Гудзь решил показать всему несознательному элементу, что будущее, как учит нас товарищ Карл Маркс, — за пролетариатом. Трое эти имели приказ от укома — отбирать хлеб в богатейших хозяйствах, отбирать добром, а если добром не выйдет — тогда по всей революционной справедливости.

Дело было зимнее. Гудзь постановил реквизировать хлеб в четырех семействах для начала. И начал с Горпиненок.

К горпиненковской клуне прибыли четыре фуры, и, не спросись хозяев, люди Гудзя стали ломать ворота.

Они ломали ворота, как бы не понимая, что делают, а лошади, запряженные в повозки (было холодно, но бесснежно), стояли понурясь, и видно было, что — некормленые.

Роман был у родителя, услыхал, выбежал:

— Стойте! Сам открою!

В клуне у него находился обрез.

И так получилось, что заспорили Роман с Гудзем матерно, яростно, замахали оружием, и Роман выстрелил, желая над головою, но попал в плечо Гудзя. И тогда Гудзь, прежде чем повалиться, ухнул из нагана.

Роман был убит наповал.

Люди эти, ломавшие ворота, как бы позабыли, зачем явились, смотрели на аккуратно сложенные мешки, смотрели пусто, как бы не соображая, чего видят и зачем видят. А лошади, как стояли понурясь, так и стояли после минутного этого страшного дела…

Двадцать девятый год 31

Павлу Кордину доставляло немало труда выправлять, организовывать, осмысливать какое-то ордынское пустодействие, происходившее под длинными кумачовыми лозунгами, призывающими выполнить пятилетку в четыре года. Митинги мешали работе. На завод хлынула толпа крестьян, напуганных непониманием того, что происходит в их вчера еще спокойных деревнях и что еще будет завтра. Деревенские люди заполонили Евдокимовну, рыли землянки, сколачивали бараки, запружали завод.

Шестнадцатая партконференция в апреле и Пятый всесоюзный съезд в мае двадцать девятого года утвердили пятилетний план народнохозяйственного строительства на период с двадцать восьмого по тридцать второй год. План назван был тотчас пятилеткой, и всюду рабочий класс потребовал, чтобы пятилетку эту завершить в четыре года, чтобы поскорее прийти к коммунизму.

Плана, собственно, не было ни в прошлом году, ни в текущем.

Коршуновский завод в основном сохранился. Нужно было выстроить бессемеровский цех и заменить нагревательные колодцы в прокатном. Но делали все это так, как будто нарочито хватались за все, что ни попадет под руку.

Павел Кордин с удивлением слушал Баранова, который странно объявлял строителями социализма хлынувшую на завод толпу неквалифицированных рабочих, которым надо было дать работу, и дать им работу было важнее, чем получить от их работы толк. Баранов митинговал даже с глазу на глаз со своим главным инженером:

— Пора кончать с аграрной Россией, понимаешь? Самый раз строить индустриальную! Жизнь подтверждает!

Павел Кордин слушал Баранова, не возражая против его теоретизирований. Красный директор был человеком ученым, начитанным, как только может быть начитан и учен посадский паренек, узнавший грамоту лет в пятнадцать и пораженный на всю жизнь тем, сколь она полезна.

Марксизм стал для Баранова верою, религией, и Павел Кордин отмечал про себя, что Баранов сторожится не полемики, а богохульства. Да и к чему полемизировать, когда нужно просто строить завод. И восстанавливать не по Марксу, а скорее по Некрасову. «С разных кондов государства российского — все это братья твои мужики», — всякий раз вспоминал Павел Кордин, видя, как Баранов до ночи распоряжается голодными мужиками, прибывшими невесть откуда катать тяжелые тачки по доскам, наспех брошенным в липкую, непроходимую черноземную грязь. Баранов приказывал, дрался, бесился — мужики эти были его братья, они понимали его, они видели в нем не хозяина, а своего же старшого, десятского, артельщика, красного директора, от коего что ни получить — благо: и кусок кислого хлеба, и матерный лай, и тяжелую руку взашей…

А Павел Кордин был для них — барин, спец, бывшая контра, недорезанный буржуй. Он показывал бумажки, чертежи, в которых они не разбирались и потому робели их, избегали, не доверяли. Он пытался учить их читать линии, поражаясь не тупоумию — нет! — упрямству, с которым они не хотели ничего знать.

— Не так! — сердился Баранов. — Не так, Павел Михалыч…

И, приняв замызганный чертеж, командовал, поглядывая на кальку:

— Хлопцы! Вот до той вехи довезете двести сорок тачек! Довезете к полудню — всех премируем новыми лаптями, а бригадиру — сапоги!

— Зачем так много, Николай Степанович? — вполголоса спрашивал Павел Кордин. — Нужно всего тридцать пять кубометров…

— Разбросают по дороге половину, — объяснял Баранов, — так будет вернее.

И они бежали по доскам, торопясь к полудню и веря Баранову, а не этому спецу.

— Нам нельзя распылять рабочую силу, — увещевал Павел Кордин, — это непроизводительно…

— Зато — верняк! — обрывал Баранов. — Производительно, непроизводительно… Прибавочная стоимость — знаю я все это, Павел Михалыч! Пойми — некогда!

Он доверял Пазлу искренне, говорил ему «ты», ценил его, считался с ним.

— Но они ведь не знают, что делают! — не унимался Павел Кордин.

— Социализм они делают! — весело обрывал Баранов.

— Николай Степанович, ну будет тебе… Хоть меня ты не дурачь… Тачки они таскают за лапти, а не за социализм! Даже бригадиры не понимают…

— Брось бузу! — морщился Баранов. — Это ты, брат, не понимаешь! И когда-нибудь я тебя пристрелю за эту агитацию.

— Спасибо. А пока не пристрелил — нужно устроить хотя бы для бригадиров курсы…

— Нужно, Павел Михалыч, нужно… А когда? Они ударным трудом натаскаются и — спать в барак. Да они тебя и слушать не станут… Не понимают? Не беда! Мы с тобой понимаем — и благо…

На базаре возле Благовещенского собора, в гостинице Югостали, всего-то гостиничного и было — чучело медведя. Огромный, пыльный, траченный молью медведь стоял, разинув белозубую пасть и протянув вперед лапы. Должно быть, в давние времена на лапах этих помещался поднос. Теперь же они тянулись нелепо, пусто, на правой лапе сохранился один коготь, да и тот надели на высунутую из чучела проволоку. Глазная пуговица у медведя была одна — на месте второй осталась петля суровой нитки, которой когда-то пришит был глаз. И странно было, что клыки медведя целы.

А больше ничего гостиничного здесь не было. Да и называлось заведение — общежитие для инженерно-технических работников.

Юлия Семеновна оказалась в гостинице Югостали неожиданно. Еще две недели назад она не помышляла ни о каком путешествии.

Она была брюхата. Появление в недалеком будущем младенца угрожало ее общественной деятельности. Юлия Семеновна полагала, что предназначена для общественной деятельности. Очередной неожиданный отъезд Карла Краузе и пребывание Ванички в интернате вдруг освободили ее от домашних забот. Она, пока еще было возможно, хотела принять участие в важнейшем деле партии — коллективизации сельского хозяйства. Бирюков выслушал ее, посмотрел печально на ее раздавшуюся талию и развел руками: ладно, что делать, поезжай ненадолго, ежели партии нужно…

Юлии Семеновне дали ордер в гостиницу на второй этаж, в комнату, где стояло восемь кроватей, одинаковых, с никелированными шишками на высоких решетчатых спинках. Кровати были расположены по стенкам немалой комнаты с лепным потолком, закрашенным густой известью. Посреди находился желтый фанерный стол, покрытый простынею, а посреди простыни, на мельхиоровой подставке с тусклыми ножками-копытцами стоял начищенный чайник красной меди. Носик большой, как у лейки, припаян был щедро: темный припой растекся вокруг и начищению не поддавался.

В конце длинного коридора грелся электрический титан — новенький, заграничный, стало быть, купленный на валюту.

Юлия Семеновна вышла с красным чайником в коридор, к титану, и остановилась, не дойдя. Наклонясь к крану, кипяток брал Павел Кордин. Сердце Юлии Семеновны заколотилось радостью, подпирая горло.

— Павел! — крикнула она задыхаясь и, опустив чайник на толстую коридорную дорожку, бросилась к Кордину.

Кордин обернулся, оставил кран и засмеялся:

— Юля!

Он взял ее голову, посмотрел в глаза и стал целовать. Лицо ее было мокрым от слез.

— Павел, — бормотала она, — Павел… Это ты? Павел…

И плакала странным плачем, который не напрягает лицо, не корежит, а, наоборот, отпускает, смягчает и даже смешит веселым счастливым смехом.

А он смотрел ей в лицо и прижимал к себе и снова смотрел, как будто обрел потерянное навеки.

Она прижалась к нему, ухватив за плечи, и вдруг почувствовала свой живот.

Слезы вмиг просохли, лицо напряглось, она ощутила горловой спазм, предшествующий рыданию.

— Юленька, — сказал Кордин ласково и отступил, — я слышал — ты вышла замуж?..

Он заметил ее полноту, но ни печаль, ни острая ревность не сбили его. Он улыбался все так же открыто.

Юлия Семеновна зарыдала.

— Ну-ну-ну, — положил ей на плечо длинную руку Кордин, — это уже никуда не годится… Давай пить чай, давай разговаривать, мы же с тобою не виделись целых четыре года! Вечность! Как Ваничка?.. Как он воспринял?.. Ну, Юля! Юленька! У твоего сына будет сестра!

— Почему — сестра? — шмыгнула она.

— Брат и сестра! — раскинул руками Кордин. — Непременно! Будет очень красиво!

* * *

— Это будет новый этап, Павел, — объявила Юлия Семеновна, загоревшись глазами, — товарищ Сталин сказал четко и ясно: только коллективное хозяйство обеспечит крестьянина от нищеты, от капризов природы, от случайностей!

— Значит, снова — община, — сказал Павел.

Он был далек от словесного обрамления и предпочитал видеть суть.

Давным-давно, лет двадцать назад, когда Павел был социал-демократом и глаз его был меток на слово «пролетариат», попалась ему старинная немецкая книжица барона Гакстхаузена «О внутреннем состоянии России и в особенности о ея сельских распорядках». Книжица была издана в Ляйпциге еще до революции тысяча восемьсот сорок восьмого года! Немец очень хвалил русскую общину, видя в ней столь крепкую общественную силу, что, пока-де она существует, не будет и не может быть пролетариата.

В те времена в горячих огнедышащих спорах, опасных спорах, за которыми наблюдала полиция, Павел и сам увлекался предсказаниями.

Ах, как давно это было и как это все было ненужно и нелепо! Шипели в спорах, злобились глазами, оберегались жандармерии.

«Только коллективное хозяйство обеспечит крестьянина от нищеты, от капризов природы, от случайностей», — сказал Коба.

Едва ли Коба читал барона Гакстхаузена. Да и по-немецки он, кажется, не силен. Но поразительно, как он чувствует основу основ рабства. Интересно — сам он придумал или списал у Победоносцева, которым народники шпыняли в газетах Столыпина: «Только общинное хозяйство может обеспечить крестьянина от нищеты и бездомовности».

— Значит, снова община? — сказал Павел.

— Почему ты это называешь общиной? — возразила Юлия Семеновна. — У тебя всегда какие-то старорежимные понятия! Это — качественно новое социалистическое образование!

— Чем же оно новое, Юдифь? Новым была нэп, а это — старое…

— Ты меня возмущаешь! Мы кладем конец переделам!

— Чем же они тебе мешают? — усмехнулся Павел.

— А тем, — загорелась Юлия Семеновна, — что они происходили вследствие голосования безразличных к данному переделу людей! Две трети голосов и — все! И надел, политый потом труженика, отчуждается! Здесь исключен и задавлен личный интерес! Сама основа мелкой собственности колеблется по неумолимым законам диалектики!

Павел вздохнул:

— Кто тебя научил этой абракадабре? Кто тебя так подковал, Юдифь? И почему ты считаешь возможным учить крестьян, как им действовать? Я когда-то, по молодости, занимался общиной. Это было смешно и горько… Мы спорили о судьбах миллионов мужиков, не имея об их жизни ни малейшего понятия! Неужели ты думаешь, что твоему Кобе есть дело до этих мужиков? Вздор, Юля! Ему нужна круговая порука — так легче управлять! Государство всегда оберегало полицейское значение общины! Землевладелец свободен от власти, а общинный мужик ее раб!

— Я это слышала от меньшевиков и эсеров, — спокойно сказала Юдифь, — а где они теперь, меньшевики и эсеры?

— Не знаю, где они… Тебе лучше знать… Вы хотели равенства перед нищетой и бесправием, а это — безнравственно. Для чего вы это все делаете? Для всеобщего блага? Это же ложь, Юдифь! Ложь! Вам нужна адская власть, и чтобы никто не пикнул! Вы устали от нэпа — он приостановил расстрелы! А вам надо стрелять, стрелять! И теперь вы ринулись расстреливать мужиков, поверивших в вас!

— Уходи, — сжав зубы, сказала Юлия Семеновна.

Павел Кордин посмотрел на нее без удивления:

— Вот так вы спорите… Ты бы сейчас с большим удовлетворением выстрелила в меня, чтобы кончить дело… Бог с тобою, Юдифь. Ты поедешь сейчас уничтожать людей, которые не сделали тебе никакого зла… Ты — чудовище… Прощай…

Он ушел ни быстро, ни медленно, как уходят с могилы.

«Павел!» — хотела было крикнуть она, но не крикнула.

Да и зачем было его звать? Зачем он здесь? Что ему тут делать? Почему он не убрался вместе со своим хозяином Коршуновым? Новое словечко «подкулачник» как нельзя лучше подходило к Павлу. Он ведь никогда не был собственником, капиталистом. Он всегда состоял при чужом капитале, оберегая его как цепной пес и приращивая как раб. Папа хотел его в зятья! Боже мой, как это жалко выглядело бы — муж богатой жены! И он шел на это! Неужели в нем нет достоинства? Нет! Он простил Егора и простил Карла, он прощал все! Как он жалок со своими старомодными представлениями! Ему незачем жить и не для чего, потому что он пуст! Он говорит, что не принимает марксизма, а на самом деле ему нечем принять! Нечем! Он — никто. Он скользок, его ни за что не ухватишь! Человек без убеждений. Ушел? Прекрасно! В конце концов, при Карле его даже просто неприлично принимать. И не потому, что он когда-то был чем-то вроде мужа, нет… А потому, что он чужд, чужд но самому существу, потому что он — политический враг, потому что он враг самый опасный — мещанин, филистер без убеждений…

Вернувшись из Харькова (добывал для социалистического городка санитарную технику), Павел Кордин убеждал себя, что Юдифь — это его юношеское увлечение, которое надо забыть или помнить снисходительно.

Это у него не получалось.

В Евдокимовке он жил в старом кирпичном доме управляющего. Дом был двухэтажный, да еще с мансардой. Павел Кордин занимал комнату в первом этаже.

Неожиданно (совершенно неожиданно!) к нему явился товарищ Мишель.

Товарищ Мишель был пьян.

— Павел Михайлович… Я — как на исповеди… Я ищу причины…

Лоб его — в надбровьях — мудро хмурился, он превозмогал мучительные мысли, выбирая из них главную, теряя ее в хаосе, загромоздившем его бедную голову. И тогда он всхлипывал растерянным, бессмысленным смешком.

— Павел Михайлович… Я не могу понять — за что?..

«За то, что она хамка, а вы дурак», — хотел сказать Павел Кордин.

— Вам, только вам, — вдруг приложил палец к губам товарищ Мишель, — компрене-муа… Когда я ласкал ее — вы понимаете? — она хихикала… В ней не было страсти… Нет-нет! (Он отшатнулся от Павла Кордина, как от ужаса.) Как будто… Как будто… О! Наконец я нашел? Как будто ее щекочут!

Павел Кордин не сдержался:

— А может быть, вы и в самом деле ее щекотали? Может быть, ей нужен был жеребец, кобель, а не ваши неклюдовские искания!

Михаил Александрович не обиделся на грубые слова. Он печально закивал, выпучив болезненно пустые глаза:

— Может быть… Может быть…

И вдруг — встрепенулся:

— Но я старался! Право же! Я был крепок — вы понимаете? Я был силен!

Он даже встал, хотя и закачался.

— Сядьте, — сказал Павел Кордин, — вашей пассии лучше знать, каким вы были… Сядьте! Что за страсть размазывать свою грязь по чужим ушам?

Михаил Александрович рухнул на табурет, стукнул локтями стол, подхватил падающую тяжкую свою голову. Он сидел так, покачиваясь, и — показалось Павлу Кордину — плакал.

Павел Кордин смотрел на него, ощущая раздражение. Товарищ Мишель был жалок и несчастен. Грубость вспыхнула в Павле Кордине непрошенно. Собственно, он понимал почему: нужно было сорваться. Встреча с Юдифью, от которой он, как ему казалось, уже давно отвык, хлестнула его — неожиданно — болезненной, унижающей пощечиной. И вот он сорвался. На ком? На бездомном несчастном, одиноком, не защищенном ничем, поверженном товарище Мишеле. Старая бекешка, когда-то развлекавшая Павла Кордина, не была сношена и жалко свисала с гвоздя, насаженная стертым воротником (надо ему хоть петлю пришить). Должно быть, все достояние бедняги… Чем его утешить, что ему разъяснить, как выбраться из раздражения, в котором он вовсе не виноват?.

— Михаил Александрович, — коснулся его локтя Павел Кордин, — причина не в том…

— А в чем же?! — воспрял товарищ Мишель. Пьяные глаза его действительно были не сухими.

— А в том, дорогой мой друг, что вы — барин, а она холопка…

— Неправда! — по-детски вскрикнул товарищ Мишель.

— Правда, друг мой, правда… Вы ведь не любили ее и не могли любить! Вы ее тащили из тьмы к свету, поднимали до себя, правда? Или опускались до нее. А это — неестественно. Естественно во всей этой пакости был только — пардон — тот самый предмет, которым ее прочищали и до вас, да еще сделали ребенка… А ребенка надо кормить. И жить лучше в двух комнатах, чем в одной. Это тоже естественно.

Павел Кордин был неуправляем. Мерзкие слова сами собою лезли с языка, они казались убедительными.

— Неправда! Неправда! Зачем вы ее унижаете! Я вам не позволю ее унижать!

Михаил Александрович разрыдался и упал головою на руки. Он всхлипывал бурно, как ребенок, беспощадный и слабый.

Этот беспомощный, отчаянный вскрик вернул Павлу Кордину самообладание. Он вдруг сжался от омерзения к самому себе: не баба эта, растоптавшая несчастного Михаила Александровича, а Юдифь тянула его за язык. Она была чужая, как чужды все женщины, но никогда он не думал, а тем более не говорил о женщинах так невесело и угрюмо.

Павел Кордин вздохнул, погладил товарища Мишеля по вздрагивающей спине:

— Михаил Александрович, дорогой мой… Я никогда еще не встречал такого чистого человека, как вы… Право же, не встречал… Мы с вами знакомы уже — боже мой! — шестнадцать лет!..

Павлу Кордину хотелось развеселить товарища Мишеля. Он обрадовался, что вспомнил о беспечных краковских днях, когда все они были молоды и ни о чем, что произошло потом, даже не подозревали.

— Мы с Адамским обчистили вас — и знаете, все-таки ради революции! Почти все деньги мы отдали в какую-то революционную кассу… А остаток, разумеется, пропили! Я всю жизнь чувствую перед вами неловкость… Вы оказались лучше, благороднее, достойнее, чем мы с Адамским…

— Глупости! — вскочил Михаил Александрович, брызгаясь слезами. — Глупости! Я запрещаю вам так думать! Я верю вам, только вам! У меня больше никого нет на свете… Я приехал к вам, как домой… Как к брату, которого нет… Не судите меня, Павел Михайлович… Пожалейте…

И уткнулся в плечо Павла Кордина, сотрясаясь плачем.

Речь его, отчаянная, сквозь рыдания, брызгающие слезы сдавили горло Павла Кордина. Он пробормотал:

— Вам надо жениться, Михаил Александрович… На даме вашего круга, ваших понятий…

«Какой вздор!» — хлестнуло изнутри Павла Кордина, нет, не то он говорит, не то, Дама своего круга! Какая пошлость. Одних с вами понятий! Что такое — понятия? Павел Кордин отбивался от вновь накатывающегося на него раздражения. Жертва благородства! Кто? Разумеется, товарищ Мишель. Он подобрал с панели несчастную брошенную… Какой вздор…

— Михаил Александрович, — как можно мягче сказал Павел Кордин, — у вас нет вины перед народом, поймите это наконец! Почему вы верите всем этим бездельникам вроде Толстого или Чернышевского больше, чем своим глазам? У вас нету вины, потому что вины перед народом — ин корпоре — не существует и не может существовать! (И неожиданно для самого себя — веселее.) Хотите, я отпущу все ваши грехи и выдам индульгенцию с подписью и печатью?

Михаил Александрович вдруг выпрямился и ясно улыбнулся мокрым лицом:

— Милый, чудный Павел Михайлович! Вы совсем не изменились с той поры! Вы облегчаете мою душу! Как был бы сейчас счастлив наш бедный Вольдемар!.. Боже мой… Господи…

Он вытирал глаза тылом ладони, вздыхал, Павел Кордин как будто и сам ощущал облегчение товарища Мишеля.

Павел Кордин никак не хотел, избегал даже говорить о том, что было после Кракова.

— Михаил Александрович! Фирма Адамский и компания приносит извинения за грабеж, который над вами учинила…

— Чудный! — радостно закричал товарищ, Мишель. — Чудный! Меня всю жизнь грабили, и — поверьте — это пустяки!.. А где этот Адамский, вы не знаете? Как вы нас надули тогда! Боже мой, какие вы молодцы! А вы знали, что в Кракове — Ленин?

Павел Кордин улыбнулся:

— Я не знал, что это — Ленин в сегодняшнем смысле…

— Да-да-да… Плеханов был знаменит! (И вдруг подскочил.) — Боже мой! А пятнадцатый год! Помните, была дама, из-за которой вы чуть было не попали под суд? Это было прекрасно, я помню! Где эта дама?

Павел Кордин взял папиросу, сказал разминая:

— Эта дама вышла замуж…

— Да-да… Конечно, — сострадающе покивал товарищ Мишель, — разумеется… Столько лет…

— Нет, — высоко оценивал свое спокойствие Павел Кордин, — она снова вышла замуж… Вторым браком… Она овдовела в первом…

— Бедняжка, — округлил глаза Михаил Александрович, — бедняжка… Она долго вдовела?

— Два года.

— И вы…

— Михаил Александрович, — закурил Павел Кордин, — на Юзовском — простите, теперь уже на Сталинском — заводе есть место технолога. Поедете?

Юлия Семеновна взобралась на дровни и увидела весь сход. Мужики стояли понурясь, как лошади, стояли плотно, отчего весь сход шевелился как-то враз, будто единое существо.

Она сунула руки в карманы кожанки. Солома под ее сапогами поддалась мало — была прелой, слежавшейся.

Мужики поднимали виноватые заросшие лица на кожанку, выше смотреть не решались — уж больно гневен был лик представительши, бледный, с черными бровями, сдвинутыми к переносью, глаза горели, как пытали огнем, — расстреляет, не сморгнет.

Однако на кожанку глядеть было неловко: топырилась, но не сытым брюхом, а по-бабьи — уж не брюхата ли представительша? Стало быть, и они не святые, а как все. Конечно, кака барыня не будь… — передние смущались кожанки. Как все то, как все, а вот поди ж ты — вместо того, чтобы дома сидеть при муже, имея интересное положение, — ездит по волостям, и муж пускает. А может, у них и энто дело коллективное, и не поймешь, кто и муж? Всякое говорят — сперва, мол, скотину скучат, а там, гляди, и баб. Стыдно все же баб-то скучивать, небывало — мужики не очень верили в такое злоумство. Кто перил, а кто и нет. Пообойдется небось. Десять лет назад при продразверстке тоже так-то в кучу мужиков сгоняли, в коллективные коммуны, не согнали — Ленин не дал. И про баб разговоры были — остались бабы в семействах без коллективности. Обойдется и теперь. Но Ленина-то нету, кто заступится? Троцкого спровадили… Тот бы — конечно! В девятнадцатом не управился — сейчас бы как пить дать, без Ленина-то! А кто теперь правит — неизвестно. Сказывают, Рыков, так будто он пьяный постоянно, не просыхает. Из толпы хотели было спросить — кто правит-то нами, товарищ барыня? Не решились.

А представительша стояла на крепких ногах перед сходом, впивалась горячими глазами и вдруг начала.

— Товарищи крестьяне! — зычно кинула в ход представительша, и глас ее, трубный, отчаянный и повелительный, ознобил мужиков. — Товарищи, сознательные крестьяне! Классовый враг целится в спину первой в мире республики рабочих и крестьян! Он надевает личину Советской власти и устраивает террор как будто от ее имени!.. Советская власть взяла курс на коллективизацию, опираясь на волю сознательных крестьян, на вашу волю, товарищи!

Представительша вырывалась из кожанки, наклонясь к сходу, однако рук из карманов не вынимала. Слова ее били по темени непонятной тревогой, лик порозовел, голос дорастал до предельного крика, и мужики виновато топтались, слушая слова про республику и про международное положение, и про сто тысяч тракторов, которые ждут крестьянина, чтобы пахать свободную землю и ломать старый уклад. И про мировую буржуазию, с которой классовый враг заодно. И еще кричала представительша про перегибы на местах, а мужики вслушивались — не крикнет ли про закон, чтобы кончать злоумие, бесчинство, чтоб курей не отнимали, чтоб скотину поослобонили — коровы не доятся, мычат, и уже начался падеж.

— Товарищи сознательные крестьяне! В то время, когда республика задыхается…

Поскрикнула и сорвалась в хрип. Тишина навалилась враз на сход, голос представительши кончился, она заперхала, вынула руку, прижав к горлу, набрала воздуха, чтобы снова, но в настороженной тишине вдруг пронесся свежий не то испуганный, не то бесстрашный голосок:

— А вы поослобоните удавку… Авось продышится…

Возник и исчез, будто не было. Голосок был дерзкий, сход поджался, не оглядываясь, мужики спрятали лица, косясь боязливо. Глаза представительши сверкнули остро, беспощадно, брови взлетели, она кинула руку вперед пальцем и гласом не своим, надорванным, хриплым:

— Вот он, голос классового врага!

Мужики затоптались, загудели — молчать бы ему надо, Мишке, весь мир озорством своим в омут толкает…

Мишка выпучил белые глаза — попутал же леший кричать — залопотал:

— Граждане… Я так… Я шутки ради… Мужики, я к слову… Граждане…

Но сход уже гудел неприязнью:

— В гэпэу его, в гэпэу… Нехай там шуткуеть…

— Товарищи крестьяне! — вовсе очищенным голосом вскрикнула представительша. — Классовый враг орудует всюду, он выпускает свою ядовитую змеиную агитацию, и она вползает в любую щель, в любое ухо, которое закрыто для большевистской правды! Только сознательность трудящихся масс, учил нас товарищ Ленин, только сознательность трудящихся масс приведет к социализму!

Услыхав про Ленина, мужики притаили дыхание. Гжели сказала про Ленина, должна бы сказать и про закон, который он оставил в смертный час, закон писанный личной его рукою, запечатанный личной печаткой. И велено тот закон вскрыть через пять годочков после смерти товарища Ленина, потому что в том законе сказано ясно — пущай мужик хозяйствует! Да вскрыли ли они закон, а может, вскрыли да припрятали? Или — сожгли? Не могли сжечь — писал он на меди железным копьем для верности! И как будто выглянул тот закон этой же зимою! Выглянул — да спрятался…

Другие мужики подумали: ежели сказала про Ленина, про нашего первейшего вождя всех бедняцких элементов, должна сказать и про закон, не тот, что выглянул зимою на радость куркулям, а истинный, писанный товарищем Лениным в смертельный час, и велено вскрыть его через пять годочков, когда созреет контрреволюционная гидра, когда отрастит свои двенадцать ядовитых голов и придет времечко рубить те головы — нэпманские, кулацкие, всякие богатейшие головы, пьющие кровь трудового народа! А пора пришла потому, что снова на земле ходят богатые и бедные и снова — у кого бублик, у кого дыра, у кого хата, у кого — ветра свист. И снова батраки гнут трудовую спину, и одна осталась дорога — отобрать у богатеньких да отдать голытьбе, да поставить справедливость— всем одинаково и никому больше! Всем общее и никому отдельно! Вот что написано в том всемирном письме крестьянской беднейшею кровью!

— Про закон давай! — смелели мужики. — Про закон!

— Этот закон, товарищи, — вы сами! — возгласила представительша и кинула пальцем в сход. — Вам самим решать, как жить дальше! Вам самим решать — распахивать межи или не распахивать!

— Про закон давай!

Кто-то полез на дровни — глаза красные, борода в клочьях:

— Наш закон такой! Распахивать!

— У тебе там бурьян — не распашешь, — вскрикнул балагур Мишка.

Некоторые и вовсе осмелели:

— Как же распахивать? Нет такого закону… Нехай кто хочет бурьян разводит, а у меня в поле — хлеб…

— Твой хлеб политый потом и кровью…

— Чем политый — тем политый… Ты его поливал?.. Товарищ гражданочка! Глянь-ка сама — у меня стерня к стерне, колосок к колоску! По какой причине рушить? Вели отпустить скотину, дохнет же! Некормленая! Жалко же!

— Ему скотина дороже революции! — крикнул кто-то в лицо Юлии Семеновне. — Ему шкура своя и кровопийство дороже! Кто в меня стрелял с обреза?!

Плотный перегарный пар вырывался изо рта.

— Тебя мало стрелять! Тебя закопать надо! Товарищ гражданочка! Они же косами — коня! Конь-то, конь при чем?

— Про закон давай!

— Про закон!

Юлия Семеновна избегала Константиновна. Она понимала, что Горпиненко и есть, вероятно, тот самый кулак, которого нужно ликвидировать как класс. Она настраивала себя в воображении против Григория Семеновича, против Марьи Романовны, но у нее это не получалось.

В укоме, в Павловке, ей сказали, что Роман Горпиненко стрелял из обреза в партячейку, и это как-то укрепило ее воображение: вот он, классовый враг! Но тут же, в укоме, сказали ей, что Романа убили, сказали решительно — так ему и надо, контре. Так кто же начал первый стрельбу? Значит, у кулаков есть обрезы?

Григория Семеновича она увидела возле у кома, когда ждала повозку — ехать на станцию.

Горпиненко узнал ее, будто они и не расставались.

— Юлия Семеновна, — тихо сказал Горпиненко, — положение тут у нас вот какое: трактор хотели сломать как кулацкий элемент… А какой он кулацкий, вы сами известии… Полученный за кровные деньги от Советской власти… Расписка есть — плочено сто восемьдесят червонцев и еще тридцать за мною… Что делают, Юлия Семеновна?

— Погодите, Григорий Семенович… В укоме говорили, что вы сами не хотите никого принимать в ваше хозяйство…

— А зачем они нужны в хозяйстве, Юлия Семеновна? Они же злыдни! (Горпиненко искал политического разговора, полагая, что такой разговор — убедительнее.) Нехай в город идут! Не будет с них толку! Им Ленин землю дал, как и мне! А у меня — хлеб, а у них — сами видели…

— Погодите, Григорий Семенович… Я знаю — вы трудолюбивый крестьянин… Но надо быть сознательным… Надо воспитывать… Нельзя изменять идеалам революции, которая дала вам землю…

Горпиненко низко опустил голову — даже шея выдлинилась — и помотал тяжело, по-лошадиному:

— Романа уже воспитали…

— Но они — арестованы! Мне сказали, будет показательный процесс…

— Будет, — прослезился Горпиненко, — а Настя — без отца… Однолетка вашему Ваничке… Так родитель его в борьбе с царизмом чахотку получил, а Роман — с пролетарского нагана…

— Григорий Семенович, их непременно будут судить. Но вы должны понять: начинается классовая борьба! Беднейшие слои деревни сопротивляются наступлению кулаков! Конечно, лес рубят — щепки летят, и ваш зять погиб нелепо, несправедливо. Но разве вам не известны случаи, когда кулаки стреляют из обрезов? Видите — они не только нанимают батраков. Они даже вооружены лучше!

— Так то ж — хлеб! — в отчаянье закричал Горпиненко. — Как же не стрелять?!

«А у вас есть обрез?» — чуть было не спросила Юлия Семеновна и сказала:

— Ваше хозяйство могло бы стать центром будущего колхоза… Вы могли бы стать старостой — вас все уважают…

— Кто ж меня уважает? — в отчаянье перебил Горпиненко. — Я ж тут главная гидра! Куркуль! А какой же я куркуль? Земли у нас на душу — две десятины…

Он не договорил, смотрел на нее, как на последнее спасение. И вдруг лицо его помрачнело:

— Измена, говорите? Может, и измена… Мы никого не изменяли… Ни Советскую власть, ни ежели муж помер — дите вслед заводить…

Она встала немедленно — кожанка тускло блеснула на немалом животе:

— А вот это вас не касается!

— Нас теперь все касается, — тоже встал Горпиненко. — Нас теперь всякий обман касается!

Он вскочил в бричку по-молодому решительно, свистнул лошади, будто торопился куда-то, где ждут его не дождутся.

Юлия Семеновна узнала бричку: та самая, в которой вез Семен Григорьевич ее и Ваничку совсем недавно — в двадцать шестом году…

Гудзь попал под суд за Романа, однако ненадолго. Вернулся он в Константиновну с тремя этими приезжими пролетариями, получив в укоме порицание: рукам волю не давать без надобности. Ранение от кулацкого обреза в момент классовой борьбы снискало снисхождение пролетарского суда.

Привезли эти трое не только Гудзя, но и телефон — фигурный ящик со звонками (звякал в соломе, пока везли). Ящик прибили в сельсовете к стенке.

Гудзь вызывал в сельсовет мужиков и при них крутил ручку ящика:

— Давай Москву! Москва? Кремль давай! Товарища Сталина! Здравия желаю! Гудзь говорит! С Константиновки! Вот решайте вопрос — расстрелять мне куркулей или как? Покудова погодить? Добро…

И цеплял трубку на крючок:

— Жалеют… Ладно, идите на время… Контры…

Когда мужики уходили, пролетарии посмеивались:

— Темный народ! Проводов еще нету, и электролит не залит, а они верят…

— От того верят, что — Советская власть, — пояснил Гудзь.

Что такое электролит, Гудзь не знал — должно, что-то нужное, без чего телефон не действует. Да и мужики не верили Гудзю. А верили они наганам, при которых находились эти приезжие.

Постановили собрать коллективное хозяйство к осени, хоть кровь из носу. Горпиненковский двор сделался как бы бельмом в глазу партячейки. Как будто в нем, в горемычном дворе этом, и была вся суть коллективизации.

Горпиненки со двора не выходили, жили, как в осаде. Провода им отрезали, а и не отрезали бы — один толк: локомобиль заглох, электричества в селе не было. И то, что Горпиненки могли себе позволить отсиживаться, имея хлебный запас, горячило партячейку на справедливость. Решено было все же клуню очистить. Не вышло при той перестрелке — сейчас должно выйти. Решено было трактор отобрать, написать лозунг, и под тем лозунгом один из пролетариев, умеющих управлять трактором, должен был проехать по улицам для наглядной агитации.

В конце сентября сделалось вдруг холодно, повалил ветер принес редкую в такое время снежную крупу.

Люди Гудзя явились на горпиненковский двор, как будто был он уже бесхозяйным. А он уже и был без хозяина, потому что ночью Григорий Семенович умер, свалившись с ног в заснеженную грязь. Вышел, оглядел свое добро, поднял голову к небу и — умер.

Люди Гудзя по такой причине решили пообождать один день, покуда похоронят Григория Семеновича. Но ждали три,

Домовину Григорию Семеновичу делали из ворот клуни: другого леса не было.

На похороны стеклось народу немало. Гудзь кинулся было разъяснять — куркулей нельзя хоронить, нехай их собаки едят!

И тут толпа, молчаливая, напуганная, как бы вышла из берегов понятия, разжилась вмиг слегами, ломами и, безумная, без команды, сама по себе, как прорвавшая плотину вода, хлынула на Гудзя и его компанию — мять, ломать, убивать.

Молоденький из приезжих стрельнул, кто-то в толпе ойкнул, и тут их всех троих — по головам, по ногам — ломами.

Константиновка дралась при гробе Григория Семеновича, дралась насмерть.

Гудзь чудом выскочил на лошади без седла, полетел наметом, вдогонку ему треснули пули.

А гроб стоял открытый, и снежок не таял на лице Григория Семеновича.

Марья Романовна голосила над гробом, защищая его собою от драки, от сигающих один на другого обезумевших людей, чтоб не ступили ногами в гроб.

Трое эти с проломанными головами лежали на протаявшем снежном черноземе, и кровь чернела на снегу.

— Браты! Шо ж мы робымо?! Браты!

Кровью обошлись похороны старого Горпиненки.

К вечеру в Константиновку пришли войска.

Гудзь указывал, кого выбивать из хат прямо на мороз.

Портрет Ленина, которым Марья Романовна пыталась загородить гроб от Гудзевых людей, лежал втоптанный в примерзающую к ночи землю.

Кто был ничем, тот становился всем. Становился прочно, бесповоротно, горделиво и осмысленно.

Грамота — великое таинство буквиц, чудом складывающихся в слова, разлилась по всей стране. Недавнее достояние эксплуататоров сделалось достоянием эксплуатируемых, и необъятное, невиданное ни в каком воображении море этих буквиц — малых, больших, огромных, черных, белых, красных, выплеснуло из нетей, из ничего на бумагу, на заборы, на стены, на кумач, на фанеру, на железо, — складываясь в горячащие слова, призывы, заклинания.

Кто был ничем — становился всем по своему понятию, но своему разумению, по своим просветленным грамотою мыслям.

И тем, кто был ничем, но становился всем, понадобился вождь. Он понадобился потому, что долгие века ждали они — кто был ничем — исступленно и набожно, своего истинного, простого, справедливого и строгого, вожака. Кто был ничем долгие века, ждали сладостного ранжира, по которому каждому полагалось только то, что полагалось, и ничего более. Они долгие века чаяли вертограда, в коем пища есть причастие, в коем одежда есть покров, они ждали вертограда, из коего был бы изгнан наконец-то диавол соблазна. Они жаждали жития понятного, ясного, без лукавых господских причуд.

Веками виноватые во всех мирских бедах, кто был ничем, просветленные грамотой, ободренные новым незнаемым бытием, благословленные на него новой неслыханной проповедью — увидели вдруг ясно: не виноваты ни в чем — ни в голодах, ни в холодах, ни в кровях, ни в смраде, как не виноваты в слепой своей темноте. А виновата но всем старая проклятая жизнь, непролазная, подневольная, злая. Виноват во всем народный враг — столикий, злоумный, корыстный, лукавый. Поп и купец, барин и спец, кулак и грамотей, иноземец и валютчик. Враг сей проник в каждый заулок нового бытия, сторожил за каждым поворотом, и все, что не ладилось — не ладилось по его вине. По его вине не шла справедливость, мерли голодом дети, нищали села, кишели лишним людом города. Но его вине не вставали, как надо, заводы, не ладилась смычка, не горело, как надо, электричество. Вина его пыла явной, ибо чем, как не этой виною, можно было объяснить преграду народному хотению построить справедливое бытие, сиречь новый мир? Власть расправлялась с врагом без пощады — уничтожала кулачество как класс, разоряла вздохнувших было купцов, рушила купола храмов, ставила к стенке спецов, заперла железом границы, но враг был, был и был, и — кто был ничем — понимали: до конца неблизко, до вертограда еще — идти. Ибо враг завелся и в самой власти.

И понадобился ватажный на всю державу, чтобы был он не велик и не мал, скорый на расправу и тароватый на ласку, чтобы был он родом посадский, прямодушный без лукавства, ученый в меру, без господской завиральности, чтобы не задирался гордостью, чтобы ел от небогатой хлеб-соли и чтобы охранял народ от скверны. Понадобился вождь невзрачный, как пехотный солдат, без барского витийства, без заумного блудословия, без сокрытой кривды. Понадобился старшой на всю ватагу — свой в доску от корней до листьев, правильный по самому своему естеству, чтобы казнить — казнил, а миловать — миловал, чтобы разобрался, что к чему в державе, чтобы сказал заветное слово, как быть.

Понадобился вождь ликом рябоватый, ходом угловатый, десницей суховатый, словами небогатый, чуток убогий для верности, однако без юродства. Долгожданный набольший всех, кто был ничем. Понадобился великодержавный муж во многоязычной державе, но чтобы не иудей, не дай Бог, ибо продаст за тридцать сребреников, да и не русак, ибо пропьет государство…

В Евдокимовке, в бараке, где скучились прибывающие на завод мужики — беглые, голодные, напуганные, — находились грамотеи, которые не то мутили народ, не то пытались дойти своим умом до происходящего и разъяснить прежде всего самим себе — что же творится в государстве.

— Царь нужен, царь… Чтоб конец злоумству…

— Чаво — царь? Царь был да сплыл…

— Как «чаво»? Как же Россия и — без царя? Пущай бы поскорее…

— Какой же он русский царь? Он же — армяшка…

— Ну и чего? Армяшки — православные…

— Армяшки — мусульмане…

— Да нет, не армяшка он. Сказывают — грузинец… Грузинцы — православные…

— Одно — не из иудеев…

— Грузинец, сказывают. Из поповичей…

— Ну вот… Слава богу — православный…

— Не будет царя!

— Стало быть, и России не будет!

— Как же так — красный царь, что ли?

— А хоть и красный… Хоть какой… Перекрашивать не приходится…

— Царь нужен… Чтобы конец злоумству…

Тридцатый год 38

Павел Кордин вырывал из сердца Юдифь.

Немец Фогель, прибывший по контракту налаживать химическую лабораторию, привез слово «эрзац». Кордин знал это слово и вообще и как технический термин, но Фогель произносил его брезгливо, придавая слову новый смысл — расширенный и пренебрежительный.

Павел Кордин называл активистку из заводского профсоюза Елизавету эрзац-Джокондой и ревдамой победившего класса. Елизавета носила запоздалую кожанку, но клетчатая кепи с огромным козырьком напоминала о том, что дело происходит все-таки в период преодоления нэп, или, как стали теперь говорить — нэпа, произведя нэп в мужской род. Мужеподобие вдруг обуяло неугомонных дам-активисток. Стриженные «под мальчика», с папиросами, закушенными в углу рта, в непременных кепи, и широких кожаных ремнях, режущих поперек, они ходили размашисто, не ходили — шагали, преувеличивая шаг. Они говорили зычно, кратко, а некоторые даже научились сплевывать метко и изящно. Уложить в постель такую даму толкало еще и воображение.

Елизавета вертелась перед Павлом Кординым, будоража его любопытство. Когда это любопытство созрело, Павел Кордин сказал:

— Вы знаете, товарищ Лиза, когда была гильотинирована королева Антуанетта, дамы из хороших семейств стали носить коралловые бусы вокруг шеи… Вот так!

Павел Кордин охватил ладонью свое горло. Елизавета обрадовалась тому, что главный инженер наконец заговорил с ней не по делу. Однако, ликвидируя на корню свою радость, она топнула небольшим сапогом:

— Зачем вы мне рассказываете о какой-то королеве!

— Разумеется, не для того, чтобы расширить ваш общеобразовательный кругозор, — защитился двумя руками Павел Кордин, — королеву вы должны помнить еще из гимназии…

— Я не запоминаю королев! — нашлась Елизавета.

— Эту бы могли запомнить, товарищ Лиза. Это была первая королева, на которой упражнялась революция,

— Ну и что?

— Ничего. Я — о кораллах. Появилась мода — носить на нетронутой прекрасной шее след смертоносного ножа: и голова на месте, и сходство с казненной королевой…

— Зачем вы мне это рассказываете? Я не ношу буржуазных украшений!

— Правильно, товарищ Лиза! — кивнул Павел Кор-дин. — Вы носите пролетарские! И они вам очень к лицу! Вы очень привлекательны! Не спуститесь ли вы ко мне для этой цели?

Последние слова Кордин сказал, строго вглядываясь в ее понятливые глаза. Елизавета выдержала взгляд:

— Для этой цели поднимитесь к нам. Мои соседки будут очень рады вашему визиту!

— Прекрасная мысль! — обрадовался Кордин. — Я непременно нанесу вам визит!

Елизавета сощурилась, пытаясь понять его.

— Итак? — сказал Кордин. — Сегодня я дома, дверь не заперта, можно войти и выйти когда угодно.

Часов в десять вечера Кордин услышал слабый скрип и осторожный щелчок английского замка. Он не обернулся, продолжая чертить острым хаммером. Хаммеры — целую пачку, двенадцать штук — презентовал ему Фогель.

— Рад вас видеть, — сказал Кордин, не оборачиваясь, — присядьте, пожалуйста, на диван.

— Это я, — тихо сказала Елизавета.

Кордин встал:

— Ах, боже мой! Товарищ Лиза! Как раз — к чаю! Мы будем пить чай из электрического чайника.

Чайник он купил в Торгсине на боны. Спецам давали часть жалованья этими бонами.

— Оставьте ваши мелкобуржуазные замашки! Я шла к вам по делу.

— Я не сомневался, — отступил Павел Кордин.

— Сядьте! — приказала Елизавета. — И слушайте… Мы должны использовать знания спецов! Эти знания принадлежат народу!

Она снова надела кепку и, вынув из ридикюля пачку «Дюшеса», закурила, держа папиросу в углу рта.

— Я готовлю доклад, — небрежно сказала Елизавета. — Проверьте мои выкладки… Вот: если грунт, вынутый из котлованов только двух строительств, уложить вокруг земного шара дорожкой в метр ширины — будет кольцо высотою в двадцать четыре сантиметра.

— Какой эквивалент плотности вы брали за основу? — чрезвычайно серьезно спросил Павел Кордин.

— При чем здесь эквивалент?

— Видите ли, товарищ Лиза, это очень важно. От этого зависит истинная высота вашего сооружения… И потом, мой вам совет: кладите полуметровую дорожку. Высота ее будет около полуметра — все-таки выше.

— Да, — строго сказала Елизавета, — вы, пожалуй, правы.

— Но если вы подбавите бутовой породы, плотного песчаника, ваше сооружение можно будет сузить в два раза, от чего оно получит почти метровую высоту! Дайте-ка руку…

Елизавета протянула руку.

— Идите по этой доске — ширина ее десять дюймов… И мы с вами пройдем вокруг планеты по этому собачьему бреду…

Елизавета отдернула было руку, но Кордин не выпускал:

— Осторожно! Упадете прямо в Тихий океан!

— Оставьте ваши остроты!

— Товарищ Лиза! Вы хотите кофе с коньяком?

— Вы хотите меня напоить?

— Ни Боже мой!

Он пошел к двери, защелкнул замок, потом деловито взял Елизавету за плечи, подтолкнул к кровати и, не встречая сопротивления, уложил поверх покрывала.

— Не смейте меня раздевать! — яростно прошептала Елизавета.

Кордин просунул руку под ее шевиот и обнаружил, что раздевать не придется. Лежа на ней, он ощущал грудью ее твердые накладные карманы. Карманы казались каменными. Эквивалент их плотности был велик, Кордин стал расстегивать ремень.

— Какой предрассудок, — цокала зубами как от холода Елизавета. — Зачем все это?.. Что вы хотите этим доказать?..

И вдруг, ощутив доказательство, резко разняла колени, зарычала, тряся на себе Кордина:

— Это — мерзко… Это — предрассудок… Вы хотите, чтобы я вам отдалась?..

Рычание это забавляло Павла Кордина. Елизавета стонала, кусала губу, отталкивала, хватала за плечи, кованый каблук ее звякал о спинку кровати, она оказалась ненасытна.

— Вы хотите удовлетворить свою потребность? — неистовствовала Елизавета. — Удовлетворяйте! Удовлетворяйте!.. Я иного от вас и не ждала!.. Только скорее! И пусть нам будет стыдно!

Павел Кордин веселился на разъяренной от похоти Елизавете. Тяжелый шевиот, толстая гимнастерка, не снятые сапоги не позволяли ему проверить на ощупь свое воображение. Не снятая кепка торчала козырьком перед носом, карманы, набитые карандашами, должно быть, причиняли неудобство и ей. Но веселье, подбадриваемое рычанием, оказалось неуемным.

— В следующий раз, — пыхтел Кордин, — я вас все-таки раздену… Раздену…

— Никогда! — гортанно вскрикнула Елизавета, вздрогнула и обмякла, как подстреленная.

Павел Кордин все еще возился. Она ждала неподвижно, молча, безучастно повернув кепку к стене…

Юлия Семеновна родила первого декабря двадцать девятого года девочку.

Родила она на Арбате, в клинике профессора Грауэрмана.

Карл Краузе назвал дочь Лаурой. Потому что Лаура была любимая дочь Карла Маркса.

Девочка родилась здоровой, весила почти семь фунтов.

Но молока у Юлии Семеновны не хватало. Почему так получилось, врачи сказать не могли. Девочку поместили в специальной палате, где прикармливали искусственными смесями. Юлия Семеновна ходила в клинику (благо — недалеко) и чувствовала себя если не свободной, то, по крайней мере, не обремененной заботами.

Девочка кричала, и крик ее стал постепенно привычным.

Карл Краузе умудрялся работать, привязав к ноге веревку, чтобы качать люльку. Когда девочка утихала, Карл Краузе стирал пеленки.

Что происходило в деревне?

Коминтерновцы старались объяснить доходившие до них слухи неизведанностью пути, по которому большевики повели аграрную отсталую страну к коммунизму.

Калинин писал в «Правде»: нас сочли бы бесчеловечными, если бы мы не понимали, сколько бед приносит раскулачивание раскулачиваемым. Но это необходимо для будущего, для того, чтобы в будущем не было жертв.

Да, да, большевики вынуждены думать о будущем. Конечно, русские горят энтузиазмом, они торопятся. Вот статья Сталина «Головокружение от успехов». Конечно, у неопытных энтузиастов может закружиться голова от успешной коллективизации. Сталин сдерживает их. Он, пожалуй, сейчас наиболее осторожный политик среди всех кремлевских вождей.

Нет, нет, энтузиазм непременно войдет в управляемые берега.

А Лаура кричала, кричала до хрипа, уставая от крика, и было ужасно от слабеющих всхлипываний, как будто вся жизнь девочки выходила криком.

Десятого марта в «Правде» — Максим Горький: враг существо низшего типа, дегенерат. Ненависть к нему нужно воспитывать, как ненависть к ублюдку.

Карл Краузе прижимал к себе девочку. На руках Лаура утихала. Она всхлипывала, устав кричать.

«Зачем это Горькому?» — думал Карл Краузе.

— Юленька… Ее надо кормить…

Юлия Семеновна плакала. Ребенка прикармливали из бутылочки, которую Карл Краузе каждый день в шесть часов утра приносил от Грауэрмана. И всякий раз, когда Лаура утихала, посасывая из бутылочки, Юлия Семеновна ощущала радость избавления. Карл Краузе тоже веселел: ребенок успокаивался, и это было счастьем.

— Юля… Юленька… Она успокаивается… Вот увидишь— все будет хорошо… Вот увидишь…

И укладывал заснувшую девочку в люльку:

— Юля, я иду стирать! Отдохни…

Послышался дверной звонок.

Юлия Семеновна открыла дверь.

На пороге стоял Лапидус.

— Исаак Израйлевич! — растерялась Юлия Семеновна. — Входите! Карл! Это Исаак Израйлевич Лапидус! Наш старый друг.

Краузе вышел в туфлях на босу ногу и в старой куртке с бранденбурами.

— Здравствуйте, — сказал Лапидус печально, — я не один…

Лапидус понял, кто такой Краузе. В комнате пахло ребенком. Лапидус ощутил тоску, он не знал о переменах в жизни Юлии Семеновны.

Краузе выглянул на площадку.

Возле двери, присев на маленький деревянный сундучок, обитый крест-накрест тонкими полосками жести, сидела маленькая девочка, закутанная в старый платок, как старушка. Сидела она, стараясь держаться прямо и положив маленькие темные ладошки на колени. Лицо девочки было тоже темным, как руки, даже синеватым, с темными пятнами вокруг больших глаз. Это лицо ничего не выражало — ни испуга, ни интереса, ни даже безразличия.

Карл Краузе испугался, он никогда не видел таких детских лиц.

Юля! — шепотом позвал он.

Девочка не пошевельнулась. Она дышала мелко, поверхностно, как будто отбивалась от дыхания, которое ей мешало.

Юлия Семеновна выглянула на площадку,

— Боже мой! Кто это?

И присела на корточки перед девочкой.

— Это — Настя, — сказал Лапидус.

— Настя? Какая Настя?

Девочка, еле шевеля губами, сказала тихо, почти шепотом, но в голосе ее все же слышался далекий детский отзвук:

— Горпиненкова Настя, титочко…

— Это внучка Горпиненки, — сказал Лапидус.

Юлия Семеновна подняла девочку, которая оказалась легкой как пух:

— Исаак Израйлевич! Боже мой, что с ней?

Лапидус пожал плечом, как пожимал всегда, когда не знал, что сказать.

— Коллективизация, — сказал он.

— Да-да, — засуетилась Юлия Семеновна, — да-да, мы слышали… Карл! Ванну! Это их коснулось? Боже мой!

Она внесла Настю в квартиру:

— Исаак Израйлевич! Карл! Займись Исааком Израйлевичем! Приготовь чай! Они же хотят есть! Карл! Делай что-нибудь.

— Прежде всего, — улыбнулся Краузе, — раздевайтесь, входите…

— Да-да, — сказала Юлия Семеновна, ставя девочку на паркет. — Настенька! Как ты выросла! Сколько тебе лет?

Настя была действительно длинненькой. Она сказала:

— Девьять, титочко…

Юлия Семеновна не слушала:

— Исаак Израйлевич! Где же Катя? Входите, рассказывайте…

Лапидус вышел на площадку, внес Настин сундучок и закрыл дверь.

— Я ненадолго, Юлия Семеновна…

Из ванной неслось шипение воды, Краузе вышел, подошел к Насте и стал развязывать ее платок.

— Ты меня узнаешь, Настенька? — запоздало спросила Юлия Семеновна и побежала на кухню.

Настя молчала.

— Я ненадолго, — повторил Лапидус Карлу Краузе.

Краузе снимал с девочки платок:

— Что это, товарищ Лапидус?

— Вы же видите… Ликвидация кулачества… Я знаю? Я прошу вас помочь ребенку… Она не может жить с нами… У меня — туберкулез… Извините… Может быть, это некстати… Но они все погибли…

Юлия Семеновна выбежала из кухни:

— Карл! Какой ты неловкий! Пойдем, Настенька! Сейчас мы выкупаемся, поедим, да? И ляжем спать, да? Пойдем, золотко.

И увела Настю из передней.

Краузе помрачнел.

Он печально смотрел на Лапидуса, который медленно раздевался, снимал калоши, вешал на крюк пальто, приглаживал реденькие волосы.

— Пойдемте, — сказал Краузе, подталкивая его в свой кабинет, — рассказывайте.

Лапидус вошел, не осматриваясь, сел на дубовый стул с подлокотниками:

— Нечего рассказывать…

— Но до вас дошла статья «Головокружение от успехов»?

Липидус молчал.

Исаак Израйлевич! — подбодрил Краузе.

— Статья? — пожал плечом Лапидус. — Какая статья?

— Товарища Сталина,

— Товарища Сталина?.. Ах да, товарища Сталина…

Он встал, прошелся по маленькому кабинету, на этот раз осматривая полки с книгами и даже трогая медные папки на письменном столе. Он подошел к окну, бессмысленно посмотрел на заваленную всяким хламом крышу церквенки, не понимая — что перед ним, обернулся к письменному столу, на котором стояла в медной рамке фотография Сталина.

— Статья, — повторил он тихо и вдруг закричал: — Какая статья? Детские трупы! На бричках!! Баграми в общую яму!!!

И снова сказал тихо, будто не хватало сил:

— Статья…

* * *

— Титчко, — сказала Настя, — вы мени не давайте богато исты, бо я вмру…

— Глупенькая, — погладила ее по голове Юлия Семеновна, — почему ты умрешь?

— Бо я з голодухи, титочко… 3 голодухи не можно богато исты.

— Не бойся, Настенька, много я тебе не дам.

— То добре… А я вам буду працюваты, бо хлиб треба зароблять.

Юлия Семеновна улыбнулась:

— Откуда ты все знаешь, глупышка?

— А меня Катерина наказала, колы забирала мэнэ… А вы, як я богато почну исты — быйтэ мэнэ… Бо я хочу житы.

Юлия Семеновна села, привлекла ее к себе, поставила коленками в колени и долго смотрела на ее лицо. Настя была причесана на пробор, как мальчик, волосы ее были сострижены и сейчас только отрастали.

— Кто тебя постриг?

— Так в менэ воши булы, — ответила Настя, ясно глядя в печальные глаза Юлии Семеновны. — От таки здорови! Катерина менэ й оголыла…

Юлия Семеновна, скрывая брезгливость, снова погладила Настю.

За полтора года Иван ни разу не вспомнил о Насте, хотя жизнь в Константиновне время от времени возни-кила в его памяти.

И вдруг сейчас, увидав девочку, он густо покраснел, смутился и едва не заплакал, пораженный ее видом. Он ярко вообразил, как они купались в пруду (у ставку), и Настя, выскакивая из воды, сверкала толстыми ногами. Они тогда кричали, брызгались, гонялись друг за другом — этого Иван не вспомнил. А толстые ноги вспомнил и, рассматривая изможденное, серое, виноватое Настино личико, испытывал тяжкую жалость.

— Ты вся такая худая? — спросил он тихо.

— Уся, — кивнула Настя.

Иван вздохнул. Он очень хотел посмотреть на Настины ноги и понимал, что это уже никогда не удастся, потому что в Москве нет ставка, куда бы они загоняли ленивых шипящих гусей.

— Помнишь, как мы с тобой в пруду купались? — глухо спросил Иван.

Настя неожиданно вспыхнула:

— Иди соби!

И хлопнула Ивана ладошкой по лбу.

— Купались, — упрямо сказал Иван.

— Ванька! — строго прикрикнула Настя, и мальчик почувствовал странную, приятную зависимость от этой неожиданно появившейся в доме измученной девочки.

Маленькая Лаура кричала по ночам, никому не давая спать. Но на Настиных коленках она успокаивалась. Настю никто не просил возиться с Лаурой. Она сама, в первую ночь пребывания на новом месте, подошла к Юлии Семеновне, которая пыталась успокоить Лауру пустоватой своей грудью:

— Титочко… Вона йисты хоче… Молока у вас нема… Кишку ей треба…

— Она же еще очень маленькая, — сказала Юлия (Семеновна Насте, как взрослой опытной женщине.

— Треба кашку, — настаивала Настя, — щоб не вмерла… Идить кашку варыты, а я погойдую…

И — странно — Лаура успокаивалась на слабеньких Настиных коленках.

Еда, о которой никто никогда не говорил в доме, вдруг, с появлением Насти, сделалась важным предметом действий. Иван почему-то стал доедать хлеб до крошки и вылизывать тарелку. Карл Краузе хвалил его за это и говорил, что действовать надо не языком, а ложкой. Но языком было вкуснее.

Настю поселили в крошечной комнатке при кухне.

— Неприлично помещать ребенка в помещении для прислуги, — полушепотом говорил Карл Краузе жене.

— Но у нас ведь нет прислуги, — оправдывалась Юлия Семеновна.

Настя была довольна. Она забирала к себе Лауру, кормила ее из бутылочки, борясь с исступляющим желанием попробовать — чем кормит.

Выяснилось, что Настя так и не ходила в школу, хотя умела читать по-печатному. Читала Настя хорошо, бойко, и Юлия Семеновна сказала, что в будущем году определит Настю сразу во вторую группу, и они будут учиться с Ваничкой вместе.

…Иван прочел в «Пионерской правде»: «Моя мама за всю работу на производстве не сделала ни одного прогула. Вино она не пьет».

Иван подумал, что Юлия Семеновна тоже не пьет вина, и стал вспоминать других мам — пьют ли они вино.

— Чего задумался? — сказала Настя. — Читай…

«А твоя мама пьет вино?» — хотел спросить Иван и вдруг ощутил ужас: у Насти нет мамы! Что это такое, он не мог вообразить, но чувствовал, что это что-то страшное, о чем нельзя говорить.

— А ты пьешь вино? — спросил исподлобья Иван.

— Ты — дурной? — хихикнула Настя. — Давай газетку!

И — с листа: «Я ее сагитировал, чтоб она подписывала газеты. Все слухи, которые она приносит домой, я опровергаю и подробно разъясняю значение пятилетки». Во як, Ваничка! Хороший мальчик пишет…

— А что такое слухи?

— То — куркульские слова против Совецькой власти…

— А это слухи — смотри написано: «Пятилетка под угрозой срыва». Видишь — «Требуйте от своих отцов выполнения плана».

— Тю, дурной! То не слухи! То — треба налякаты!

— Как это налякаты?

— Ну — напугать! Щоб лучше робылы! Ось дывысь написано: «Пионеры должны знать, что делают их родители на производстве!» Бачишь? «Будем проверять работу каждого отца по выполнению пятилетнего плана».

Иван смотрел на Настю, как на учительницу. Настя увлеклась читаемым:

— «Все должны стать ударниками! Мы должны у них потребовать! Они должны почувствовать, что за выполнение пятилетки несут ответственность перед своими детьми!» Вот как написано! «Пионеры! Не отец тот, кто срывает выполнение пятилетнего плана! Поднимайтесь против отцов, срывающих производственные планы!»

Настя раскраснелась:

— А ты — пионер?

— Нет еще…

— Ну — будешь! И тогда соревнование у тебя будет с тетей Юлей и Карлом Яковичем!

— Какое соревнование?

— Обнаковенное! Вот написано: договоры по социалистическому соревнованию между родителями и детьми!

Иван ничего не понял:

— Умная ты очень! А у тебя будет соревнование?

— А у меня отца-матери нету…

Настя вдруг заплакала.

— Не плачь, Настя, — засопел Иван, чувствуя, что и сам сейчас разревется неизвестно почему.

— Иди соби, — сказала Настя и отложила газету.

Иван сквозь накатывающиеся слезы прочел: «Я, пионер базы им. Рудзутака, заключаю договор по соревнованию со своей матерью…»

Теперь он сам заплакал от жалости к Насте. Слезы вмиг высохли на Настиных глазах:

— Ваничка… Може, ты йисты хочешь? Не надо плакать… Зараз я тебе картоплю сварю…

* * *

Карл Краузе сказал Юлии Семеновне:

— Может быть, им рано еще читать «Пионерскую правду»?..

— Но ведь когда-нибудь они должны будут все это знать…

— Что — «все», Юля? У девочки нет родителей… Они убиты…

— Она еще маленькая, Карл… Ей легче это пережить…

— Она еще маленькая, но она уже плачет… И мальчик тоже плачет вслед за ней…

— Так, может быть, отдать ее в детский дом?

Карл Краузе встал, подбородок его дрожал, он смотрел с ужасом на жену:

— Если ты это сделаешь, я наложу на себя руки.

— Ты с ума сошел! Ни в какой детский дом мы ее не отдадим!

— Зачем же ты так сказала?!

— Не знаю, Карл, не знаю…

В конце марта Юлия Семеновна впервые вышла на службу.

У Бирюкова находился Маяковский.

Расставив циркулем огромные ноги, уперев руки в бока под коротким темным пальто и держа в кулаке палку так, что она торчала вбок, Маяковский гневно нависал над мягким, грузным Бирюковым, сидевшим за небольшим письменным столом. Нарочито гремливым испытанным голосом Маяковский доканчивал слова, услышанные Юлией Семеновной еще в коридоре:

— Ваша невозмутимость на руку классовому врагу! Мне плевать на вашу невозмутимость! Пока вы занимаете этот стул, вы обязаны быть с теми, кто строит социализм, а не сюсюкает и психоложествует!

Бирюков сидел неподвижно, опустив большую одутловатую голову, седую и лысую. Он сидел так, будто ничего не было. Но, увидав Юлию Семеновну, Бирюков посмотрел на нее по-доброму, пожевал губами:

— Девочка, стало быть… Известно уже, известно… Ну, стало быть, приступай… Вот товарищ Маяковский пришел с предложением… Чтоб всем рот заткнуть… Кроме него…

— Что вы врете! — загремел Маяковский.

Юлия Семеновна посмотрела на Маяковского бесстрашно:

— Вы не пробовали снимать головной убор, входя в помещение? Кажется, у вас есть стишки, призывающие к этому?

Неожиданно Маяковский рассмеялся и, сняв мохнатую шапку, поклонился Юлии Семеновне шапкой до дола:

— Мерси за напоминание!

— Силь ву пле, — спокойно сказала Юлия Семеновна.

— Садитесь, товарищ, — пошевелил губами Бирюков, — стихи у вас попадаются хорошие… А как дискуссии начинаете — так беда… Стихи ваши мы уважаем, а уж лозунги — увольте…

— Значит, — вдруг заревел Маяковский, — вы сами утверждаете, что стоите на страже халтуры! Так и запишем! Так и скажем где следует! Значит, вы объявляете но всеуслышанье, что лозунги, призывающие делать новую культуру, устарели? И пускай молодой пролетариат глотает старорежимную жвачку под соусом пролетарского искусства? Повторите это все!

— Повторяю, — тихо сказал Бирюков, — садитесь, товарищ.

Неожиданно Маяковский сел.

— Культура, — пожевал губами Бирюков, — все это — стенка на стенку… Деревенская дикость… кулачки… Чья улица возьмет…

— Кулачки? — зарычал Маяковский. — Не кулачки, а кулаки! И не эти (показал кулак), а похуже! Кулаки, стреляющие из обрезов! Стенка на стенку, чья улица возьмет?! Наша возьмет! Революционная улица.

Бирюков поднял голову:

— Чья — ваша? Чья? Вы пришли меня бюрократизмом шпынять? Да вы и есть бюрократ…

Маяковский открыл было рот, но Бирюков хлопнул пухлой ладонью по столику и взвизгнул:

— Молчите, вы! Я ведь тоже могу! Вам волю дай, вы же всех запретите! Вы же жить людям не дадите, которые ваших стихов не читают! Вы меня всю жизнь пугаете! То Лениным пугали, то Троцким, то Бухариным, то Марксом, а теперь Сталиным пришли пугать? Вы пугаете, а я все на месте сижу…

— Ничего, — исподлобья пообещал Маяковский, — при Сталине не засидитесь!

Бирюков пропустил мимо себя угрозу, сказал, будто не слышал:

— У нас на деревне сперва пацаны дрались и все — старшими пугали… Своей силы нет — так на дядину расчет… Вот, я вижу, и вам —: дядя нужен…

— Дядя?! — вскочил Маяковский, — Дядя? Значит, вы называете дядей Центральный Комитет? Политбюро?

Бирюков вздохнул, отходя, и, не поднимая головы, тихо сказал, махнув рукою:

— Идите, товарищ… Всякий раз, будто пьесу играете… Не верю я вам…

Но Маяковский снова навис над ним, отставив вбок палку:

— Если вы еще один раз помашете у меня перед носом лапой, я отломаю ваши пальчики, вложу их в портбукет и пошлю вашей жене!

И — рванулся прочь, хлопнув дверью.

— Беда, — пожевал губами Бирюков, — портбукет… Должно быть, пролетарское слово… Стало быть, девочка у тебя, товарищ Иванова?

Юлия Семеновна села, сдвинув брови:

— Чего он кричал?

Бирюков отвернулся к окну, погладил рукою столик (непонятно как умещался, работая), вздохнул:

— Глупые они, должно быть… Сами себя слушают, а что творится — не видят… Требовал, чтобы я на дискуссию явился… А что тут дискуссировать?.. Каждый норовит к себе партию приспособить. А ведь партии это надоест… Ой, надоест… И — скоро…

— Мне кажется, он нездоров, — сказала Юлия Семеновна.

— Жалко мне его, — вздохнул Бирюков. — В политику, в политику… На выставку его никто не ходит, пришел у власти поддержку требовать… А власти он уже не нужен, ой не нужен… Власть не таких выковыривает и — на свалку… Писали б стишки, пахали б землю… А мы все — дискуссии, дискуссии…

Бирюков махнул рукою, задержался усталым взором на коротких своих пальцах:

— Портбукет…

Когда товарищ Лиза пришла с приятельницей своей Ольгой Петровной, Павел Кордин вмиг сообразил, что попался не на шутку. Это были смотрины. Товарищ Лиза дала понять своей приятельнице, что хорошо знает, где у Павла Михайловича стоят чашки, как включается еще никому не ведомая электрическая плитка, где помещаются чай и печенье, купленные в особом распределителе для спецов.

Она возилась на кухне вызывающе и, чтобы никто не сомневался в ее присутствии, пела:

Зачем тебе, сестра моя. Одежда иностранная? Ужель у нас в республике Что надо не найти?

Павел Кордин сидел на деревянном стуле с подлокотниками, как нашкодивший, и поглядывал на Ольгу Петровну, Ольга Петровна улыбалась виновато, стеснительно.

Голос у товарища Лизы был смелый, металлический, она пыталась петь заливисто, широко.

Ольга Петровна сидела напротив Павла Кордина и, не стараясь, случайно попадала взглядом в его глаза. Они молчали.

— Вы, насколько я знаю, недавно на заводе? — спросил Павел Кордин, томясь молчанием и пением Елизаветы.

Голос Ольги Петровны был резковат вначале, но как-то нежно выравнивался вмиг, на следующем слове:

— Недавно. Я приехала из Юзовки.

Павел Кордин обрадовался и голосу, и разговору, и возможности отвлечься от Елизаветиного пения:

— Вы, сколько я знаю, чертежница?

— Да, — Ольга Петровна почему-то покраснела, — меня научил муж…

— А кто ваш муж?

— Инженер Трубицын… Может быть, слышали…

— Позвольте, — осекся Павел Кордин, — это…

Ольга Петровна кивнула, подняла глаза и посмотрела — в зрачки Павла Кордина, как бы выпрашивая, может быть, даже вымаливая снисхождение.

— Я не знал, что вы… — пробормотал Павел Кордин.

— Нет! — тряхнула головой Ольга Петровна. — Я сохранила девичью фамилию… Я — Бутович…

— Как? — удивился Павел Кордин.

Ольга Петровна снова кивнула, сглотнув.

— Я хорошо помню Петра Константиновича.

— Благодарю вас…

— А он… Инженер Трубицын?.. Он ведь…

— Да… Он застрелился. — (Ольга Петровна вдруг покраснела.) — Гражданский брак… Даже не гражданский… Мы были — никто…

В глазах ее появился испуг, мольба, страх, и Павел Кордин вмиг, как от хлыста, понял причину этого испуга: в Москве шел процесс «Промпартии», судили старых инженеров, и все старые инженеры в стране и все женщины в стране, имеющие отношение к старым инженерам, были насторожены реальной бедой, которая могла коснуться каждого из них.

Судили инженеров знаменитых — как будто именно знаменитые инженеры были самыми злостными вредителями — агентами Пуанкаре и Детердинга. Они пробрались в Госплан по заданию их истинных хозяев, которые окопались за границей. Говорили, многие из них не признавали свою вину. Говорили, инженер Пальчинский был убит на следствии. Говорили, сынишка инженера Ситнина, пионер, требовал расстрелять отца за то, что он вредитель…

Думать об этом было страшно. Но мысли об этом не оставляли.

На заводе инженеры не говорили о «Промпартии», как будто все они были к ней причастны и все боялись обнаружения этой страшной причастности.

Директор Баранов тоже делал вид, что в Москве ничего не происходит. Но несколько дней назад, когда заговорили о котельном хозяйстве завода, Баранов сказал тихо:

— Погоди, Павел Михайлович, не время сейчас…

Он как будто чувствовал, что, говоря о котлах, главный инженер может назвать имя профессора Рамзина, а слышать это имя директор завода опасался. И в глазах его Павел Кордин увидит страх, который сейчас увидел в глазах маленькой чертежницы, дочери умершего давно электромеханика Бутовича и вдовы застрелившегося недавно инженера Трубицына.

Павел Кордин не знал, как успокоить Ольгу Петровну.

Но она сама посмотрела ясно, чисто, как будто избавившись вдруг от навалившегося на всех страха.

А товарищ Лиза пела с кухни:

Зачем с улыбкой ангельской Твердишь о юбке английской. О туфельках торгсиновских И о духах Коти?

Пение уже раздражало Павла Кордина.

— Зачем вам это? — спросила Ольга Петровна, и Павел Кордин не удивился вопросу. Зеленоватые круглые глаза Ольги Петровны смотрели ясно, четко.

Это была дочь Бутовича — честного спеца, перешедшего на службу пролетариата, как писали одиннадцать лет назад в некрологе. О Трубицыне не писали ничего. Его будто не было. Минута разговора соединила Павла Кордина с Ольгой Петровной. «Зачем вам это?» — относилось к пению Елизаветы, но вопрос можно было отнести к любопытству Павла Кордина. Ольга Петровна смотрела все так же ясно.

Павел Кордин отвернулся:

— Я хорошо помню Петра Константиновича… Это был редкий электромеханик…

— А вы знаете, — вдруг оживилась Ольга Петровна, — мне всегда казалось, что папа шалит! Нажимает кнопку и — фокус! Может быть — детское восприятие, не знаю. Помните — реклама… Мой первый шаг — за печеньем Эйнем! И — лампочки, лампочки… Маленькие-маленькие! Потом — галоши Богатырь… У-а-а… (показала руками раззевающуюся пасть) и — красный свет — подкладка! И еще рекламы какие-то.

Смех ее был легкий, искренний, Павел Кордин тоже рассмеялся с облегчением:

— Нет, Ольга Петровна! Меня больше занимали его изыскания в области магнитного электричества… Он все грозился научить электричество писать и читать! Я, собственно, металлист, но нас это очень увлекало! И вообще он нам нравился! Он был ругатель и ворчун.

— Да-да! Когда мне ставили три из логики — он то-нал ногами и кричал, что съест меня. И тогда ты поймешь, что такое логика! А я говорила — если ты меня съешь — я уже ничего никогда не пойму! И тогда он обижался. Он сопел, когда обижался, помните?

— Этого я не помню, Ольга Петровна, я не так коротко знал его… Но дурака однажды я от него получил.

— За что?!

— Я уж не помню за что, но, наверно, за дело. Что-то касалось электрической плавки… Вроде — три из логики… Ах, Ольга Петровна, это было время, когда все хотели всего сразу — полной электрификации, чтобы все делало) электричество… Фокус-покус… А он не был фокусником и даже не любил фокусников.

А Елизавета накрывала на стол молча, обиженно. Павел Кордин спохватился, что позабыл о ее существовании.

Карлу Краузе удалось получить гостевой билет на Красную площадь, чтобы показать Ивану и Насте парад Красной Армии и первомайскую демонстрацию.

Иван называл отчима — Карл. Он сначала назвал его дядя Карл, но отчим сказал:

— Революционеры называют друг друга по именам или кличкам. Никакие они не дяди и не тети. А мы с тобой — революционеры, правильно?

— Правильно, — неуверенно ответил мальчик, — а какая у тебя кличка?

— И Советском Союзе у меня клички нет. Она бывает в подполье.

Ивану казалось, что революционеры непременно носят при себе наганы, чтобы стрелять в буржуев. В Советском Союзе буржуев не было. По отчим время от времени куда-то уезжал. Как-то Иван спросил — куда уехал Карл. Юлия Семеновна погладила его по голове: об этом не спрашивают. Мальчик почувствовал приобщение к революционной тайне: конечно же отчим уехал за границу, где буржуев очень много. Там — подполье. Там у отчима есть кличка, о которой никто не должен знать, чтоб не проболтаться буржуям. Отчим вызывал особенное почтение мальчика, когда возвращался веселый, нарядный и непременно привозил что-нибудь Юлии Семеновне, ему и Насте.

— Ты стрелял в буржуев?

— Конечно! А ты научился ставить запятую перед словами «что» и «который»?

— Я даже таблицу умножения знаю с любого места… Можешь спросить.

— Верю. Революционеры должны доверять друг другу, правильно?

Ивану понравилось, что революционеры должны доверять друг другу: он не был уверен, что ответит с любого места таблицу умножения.

— Я буду стрелять в буржуев! — похвастал Иван Насте.

— Ты — дурной, — тихо сказала Настя.

— Ты сама — дура!

Когда Карл Краузе показал гостевой билет, Иван подпрыгнул от радости:

— А мы увидим танки?

— Мы все увидим!

Настя сказала:

— Ты ногти подстрыги! Там люди будуть…

— А ты хоть знаешь, что такое танк? — высокомерно спросил Иван.

— Знаю… То такий «фордзон»… И все время бабахает…

— Сама ты бабахаешь! «Фордзон»! Танк, если захочет — сто твоих «фордзонов» расколошматит!

Настя ничего не ответила. Она взяла привезенное ей Карлом Яковлевичем пальтишко и примерила к себе, не надевая. Она понимала, что такое богатое пальтишко нужно надевать только на Пасху. Но теперь Пасхи не было, а было заместо ее Первое мая — все одно праздник — и она покажется людям в обнове.

Сначала они торопились, думая, что опаздывают, хотя времени до начала парада было еще достаточно.

Арбатская площадь была переполнена людьми, песнями, знаменами, оркестрами, которые трубили каждый спою музыку, и от этого становилось еще веселее. На платформе амовского грузового автомобиля обнимались ряженые — толстый, как бочка, человек в цилиндре и с надписью поперек брюха «Буржуй», толстый-претолстый человек в рясе — тут надпись не требовалась: непомерный крест, отягчавший шею, говорил о том, что это нон, священник, и — толстенный бородач в широченной жилетке, на которой все же было написано «Кулак». Они обнимались, и всех это веселило, и все вокруг кричали нм что-то веселое, и сквозь веселье уже пробивалась новая песня:

Долой, долой буржуев! Долой, долой попов! Мы на небо залезем, Разгоним всех богов!

На другом грузовике высилась огромная тюремная решетка, из которой трепетал красный платок. Над решеткой горел лозунг — «Все в МОПР! Поможем узникам капитала!».

Прыгали клоуны в дурацких колпаках, а на колпаках написано: «Лодырь», «Летун», «Пьяница». Веселые люди размахивали над ними полотнищем «Позор срывающим пятилетку!».

— А где танки? — спросил Иван.

Карл Краузе обнял его и Настю, рассмеялся:

— Сейчас будут танки!

Они шли, пробираясь сквозь толпу, и Насте казалось, что им дают дорогу, как бы догадываясь, что у Карла Яковлевича имеется особенный мандат, позволяющий им не смешиваться с толпой.

На Манежной цокали нетерпеливыми копытами кони, впряженные в тачанки с настоящими пулеметами. Кони были впряжены в небольшие зеленые фуры, за которыми задом наперед стояли настоящие зеленые пушки. Пушки показались Ивану маленькими, меньшими, чем он ожидал.

Кони, пушки и красноармейцы, тачанки были сейчас для Ивана главнее всего.

У Александровского сада Карл Краузе показал красноармейцу мандат, пропуск и сказал, как объявил:

— Это мои дети.

Красноармеец отдал ему честь.

— А где танки? — не выдержал Иван.

Красноармеец отдал ему честь.

— Так что, товарищ юный пионер, танки находятся в месте дислокации!

— А где место дислокации?

— Много будешь знать — борода вырастет!

— Танки пройдут последними, — сказал Карл Краузе, — их отсюда не видно… Мы их увидим с трибуны…

Они шли к Красной площади. Всем было — нельзя. Им было — можно. Ощущение своей исключительности, своей значимости перед всеми остальными, чувство приобщения к невиданному торжеству притишило Настю, замедлило ее шаги, и она уже ощущала себя вне всеобщего веселья, а выше его, главнее его, потому что веселье предназначалось для того, чтобы она разглядывала его с места, доступного не всем, а только тем, у кого мандат и кому красноармеец отдал честь…

И это чувство уже не покинет ее…

Степные ветра несли на дома ковыльный запах, закручивались, восходили над крышами и струились дальше — к заводу, к трубам, унося доменный дым, отгоняя ого, пс пуская к новым невиданным жилищам.

Шесть домов стояли буквою «п», упираясь в ветер.

На широком квадратном дворе торчали вдоль стен молодые тополя — приживались, зеленели листьями — штук сто деревьев, и только три засохли, не прижились. А посередке волейбольная площадка, и городошная, и для крокета.

Социалистический городок был делом нешуточным — сто четырнадцать квартир! Двести два семейства враз покинули Нахаловку. Из хибарок, из курятников, прямо сюда, к водопроводу, к чистоте.

Селили, конечно, густо. По две, а то и по три фамилии на квартиру. Но — в тесноте не в обиде. Можно ли сравнить, как жили и как дальше пойдет? Селили по-честному, разбираясь, обсуждая, кому давать, кому погодить.

Сам Баранов (жил в бараке с женою, был бездетен) поставил вопрос ребром: дадите, мол, красному директору квартиру из двух комнат, несмотря на малосемейность— спасибо, не дадите — пошли дальше, не в Баранове суть. Старики шевелили бровями по-умному, решали подумав, не с кондачка. Многовато, конечно, но Баранову нужно все же кабинет иметь и на дому. В одной пускай спит с женою, в другой — думает…

Нашлись, разумеется, которые заупрямились. Кабинет у него и на заводе есть, сходить подумать — недалеко, тем более пускай товарищ Баранов спеца из себя не строит, будучи пролетарской костью. От спецов этих, итээров, не отмахнешься, они — беспартийные, у них буржуйские замашки пока еще не изжиты. А Баранов — свой.

Против таких левацких загибов был выдвинут резон: а вдруг товарищу Баранову ночью звонок из Москвы? К примеру, из вэсээнха? Как быть? Погодите, мол, товарищ Куйбышев, пока я до завода добегу — оттуда мне творить с вами способнее, а то тут у меня жена спит.

Посмеялись, конечно. Постановили: дать товарищу Баранову полную квартиру из двух комнат, как работающему фактически круглосуточно по причине ударного темпа завода. Кто-то хотел было вякнуть насчет барановской жены — как бы она при муже не сделалась барыней в отдельной спальне — но осеклись. Большинство потребовало — кончать бузу.

Хуже было с итээрами. У них с сознательностью пока еще обстояло дело неважно. Пришлось им отдать шестнадцать квартир, одна к одной, фактически весь дом. Так и назвали его — итээровский.

Зато в прочих домах расположился рабочий класс.

В шестом доме две нижние квартиры отвели под детский сад и ясли. Семь комнат — не шутка. Не много ли?

Но тут Баранов загорелся, не то что за свои две комнаты! Тут он до такого крика дошел, что у многих зазнобило робостью затылки. Тут Баранов ругал не только недооценкой момента, но даже троцкизмом. Ругал обидно, но с перспективой. Поскрипели, поворчали, дали детишкам семь комнат, как будущей здоровой смене.

И еще одну квартиру — в третьем доме — отдали рабоче-крестьянской милиции. Тут разговоров не было. Все-таки — власть. Пускай поглядывает за предрассудками— мало ли как бывает в жизни? Кто подерется, кто вином злоупотребит — мало ли как бывает…

И была еще одна задача, поставленная текущим моментом: сарайчики. Беда, конечно, наследие проклятого прошлого, но как без них, если, к примеру, заводить живность? Можно бы, конечно, потерпеть, но при карточках хорошо бы все же иметь перспективы на собственный харч. В Нахаловке держали и птицу, и кабанчиков, у иных и коровенки имелись. А здесь при всем таком новом социалистическом быте — сам живи — не хочу, а курицу выпустить некуда. Тем паче — поросеночка. А о корове даже и разговора пег.

Если с умом, по справедливости — на одной волейбольной площадке можно было бы разместить свободно десять сараев — небольших, разумеется, но — по потребностям семьи. Так же и крокетная площадка тоже легла бы сараев под восемь. Но — двести два семейства! Это надо весь двор застроить! И получается — вокруг новый быт, а посередке старый.

И тогда решили ставить сараи в степи, в балочке. С тем чтобы при наступлении социализма и полной отмене карточек — порушить их и сжечь, вроде не было! А пока, в рассуждении посягательств на личное добро — ввиду отдаленности балочки, — пускай милиция не спит. Не зря же ей — целую квартиру!

По мало кто знал, что соцгородок этот — кругом незаконный. Баранов строил его самовольно, на свой риск, тщательно обдумывая по ночам, как оправдаться в своем своеволии. Потому что разбазаривать материалы и рабочую силу черт знает на что в острый момент, когда партия взяла курс на индустриализацию — это было похуже уклона. Это был прямой саботаж, подкрашенный демагогией. А то, что Баранов сам своей директорской персоной поселился в новом доме, — пахло уже не демагогией, а перерожденчеством.

Баранов медлил с переездом, квартира его пустовала. Он ждал.

Секретарь обкома — маленький толстеющий армянин с щеточными седоватыми усиками под висячим носом ждал, должно быть, когда Баранов закончит строительство. У секретаря были свои расчеты. Замешанный в профсоюзной дискуссии и в рабочей оппозиции, в левацких загибах и в ленинградской сваре, он попал в тот печальный разряд малых вождей, которых держали теперь подальше от Центрального Комитета. Эти малые вожди, еще совсем недавно упоминавшиеся в одном ряду с Лениным, сохранили разве что свои яркие имена, но имена эти слиняли, как кумачовые флаги, которые не выдерживают первого дождя, превращаясь в тряпье.

Смерть Ленина унесла с собою силу, славу и непререкаемое влияние этих малых вождей. Они остались без защиты, без опоры, и молодежь, выраставшая вокруг них буйным подлеском, — стремительно, от съезда к съезду, от конференции к конференции, от пленума к пленуму, от разгрома одной оппозиции до разгрома другой, — уже шумела над ними зелеными недосягаемыми кронами, прикрывая их густой тенью, как лес прикрывает сваленный замшелый бурелом.

Маленький, горячий, бесстрашный и хитроумный армянин, еще десять лет назад всыпавший марксистского ума-разума многим нынешним большим партийцам, очутился секретарем обкома.

У секретаря были свои расчеты. Нет, он уже не надеялся возродить себя на сложнейшем участке, на который его поставила партия. Он уже не обосновывал ни Марксом, ни даже Лениным своих действий. Он понимал, что индустриализация в том неслыханном, непредвиденном размахе, который ей стремились придать в Москве, — это новая форма гражданской войны, а на войне не щадят никого — ни бойцов, ни командиров. Он знал, что на войне некогда объяснять, и некому объяснять, и не на что ссылаться, а надо выполнять приказ, если не хочешь трибунала. И еще он знал, что приказы давали люди, не знавшие снисхождения.

Он знал этих людей. Он сам учил их беспощадной решимости, и теперь сам пожинал плоды своего наставничества, потому что не сумел стать таким, каким сделал других.

Секретарь обкома презирал Кобу, как только образованный армянский купец может презирать расторопного грузинского перекупщика. Это презрение обессилило секретаря обкома, как неизлечимая рана. Оно превратилось в гадливый страх. Секретарь обкома знал, что Коба хочет индустриализации, хочет, плохо понимая, что это такое, не вдаваясь в подробности, потому что индустриализация для этого проклятого грузина — только поприще, на котором он сталкивает одних людей с другими, сталкивает в смертельной схватке честолюбий, пламенной слепоты и бешеного недоверия друг к другу.

Секретарь обкома ждал приезда Орджоникидзе, которого считал глуповатым, как только ученый армянин умеет считать глуповатым грузинского кинто. Он знал, что кинто этот опасен, но не настолько, чтобы его бояться, потому что, в отличие от Кобы, Орджоникидзе вдавался в подробности, занимался именно индустриализацией, полагая себя красным спецом.

Барановский соцгородок, выстроенный вопреки четкому указанию — не сметь строить дома, пока не выстроены заводы, — мог произвести на вспыльчивое сердце новоявленного покровителя тяжелой промышленности неожиданное впечатление. А то, что у неуравновешенного иверийца есть сердце, секретарь обкома знал. Баба с ребенком на руках в чистой комнате — то есть пролетарка, вытащенная из тьмы невежества к свету социализма, — могла произвести на него впечатление. Это могло бы возбудить его для очередного хвастовства на очередном пленуме. И нужно помочь простодушно-хвастливому честолюбию. Нужно наказать Баранова, но не за выстроенный соцгородок, а за нарушение указания — не строить соцгородки.

Через неделю после переезда — Павла Кордина и еще двух старых инженеров Ивановского и Зобина взяли в ГПУ. Пошел слух, что взяли их по процессу «Промпартии», будто выяснился недобор, поскольку щупальцы «Промпартии» пронизали и Евдокимовский (бывший Коршуновский) завод.

Но вскорости обнаружилось, что взяли их для того, чтобы отдали они государству имеющееся у них золото. Отдадут — выпустят. Слух пошел, что инженер Кордин — скрытый сын шоколадного короля Эйнема и золота у него — прорва.

Держали их в старой казарме, которую Баранов хотел переделать на трудовую школу первой ступени. Но пока казарма была временно взята под острог.

— Ну, так и будем волынить? — спросил уполномоченный.

— Слушайте, — вздохнул Павел Кордин, — ваша лень меня поражает. Ведь так просто — навести справку и убедиться, что я никакого отношения к Эйнему не имею.

— А вы меня не учите, — вполне миролюбиво сказал уполномоченный.

— То есть как это вас не учить, если вы — безграмотны? Вы же безграмотны, товарищ!

Уполномоченный нахмурился:

— Не товарищ, а гражданин…

Павел Кордин, поморщась, коротко махнул рукою:

— Как гражданин вы еще более безграмотны, чем как товарищ…

— Ничего, — мрачно пообещал уполномоченный, — записать вас в «Промпартию» — у нас грамоты хватит…

— А вы что — записываете в «Промпартию»?

— Мы всюду записываем, куда надо, — тихо начал уполномоченный и вдруг не выдержал и стукнул ладонью по столу: — Золота!

— Сколько вам нужно золота? — спокойно спросил Павел Кордин.

— Павел Михайлович, — быстро заговорил уполномоченный, — оплошка бывает со всяким… Мы знаем, что вы — не Эйнем, проверили…

Уполномоченный улыбался добродушно, даже облегченно, ему самому уже надоел этот Эйнем. Он смотрел на Павла Кордина дружелюбно:

— Да ну его!

Павел Кордин тоже улыбнулся:

— С каким Эйнемом вы меня спутали? Не с шоколадным ли королем?

Уполномоченный вздрогнул, добродушие вмиг исчезло с окостеневшего лица. Он впивался серыми глазами в Кордина:

— Вот видите! Знаете!

— Да кто ж его не знает! — не отводил взгляда Кордин.

— Золото! — впиваясь глазами, стукнул уполномоченный по столу.

— Сколько? — Кордин тоже стукнул ладонью.

— Фунт! — теперь уже кулаком ударил в стол уполномоченный.

— Два! — крикнул Павел Кордин.

Уполномоченный вздохнул, глаза его налились злобой:

— Твое счастье… Ты б у меня тут поиздевался… Клизму ведерную!..

— Вы хотите на «ты»? — спокойно сказал Павел Кордин. — Извольте… Ты когда-нибудь видел фунт золота? Сколько весит кольцо, ты знаешь? Из-за тебя остановился цех, за который заплатили полмиллиона! Ты когда-нибудь видел сразу полмиллиона? Эйнем! Ты можешь понять, пролетарий всех стран, что я не люблю золота! Не люблю! У меня его никогда не было! Я покупал книги! Книги! Ты можешь понять, что такое книги? Марксист! У тебя — план? Зубные коронки? Обручальные кольца? А там — завод стоит! Завод! Ты знаешь, что такое завод?

Уполномоченный опешил. Он слушал и не понимал, что делать. Ему было приказано во что бы то ни стало выжать золото, но при этом не давать волю рукам. А как? Как заставить его отдать припрятанные от народа ценности? Как же выдавить из него это золото?

— Ладно, — сказал уполномоченный, — последний раз с вами по-хорошему…

И — кликнул конвоира.

Павел Кордин не знал, что уполномоченный подражает своему начальнику, который пустил словечко «рыжикодержатели» и вытрясал из этих рыжикодержателей золото и камушки. Рыжикодержатели бывали разные. И обращались с ними по-разному. Нэпманов набивали как сельдей в бочку, кормили селедкой и не давали пить. Священнослужителей содержали с уголовниками последней пробы. Дантистов, венерологов вообще забывали кормить. Со старыми инженерами возились: их знания нужны были государству трудящихся в период индустриализации.

Павел Кордин вернулся с допроса и лег на свою койку, пытаясь остыть. Ивановский повернул к нему благообразное холеное лицо, на котором странно топорщилась щетина. Она была лишней, как наклеенная. Остальные постояльцы тоже смотрели на Павла Кордина, не решаясь произнести призывное: «Ну что?»

Лицо Павла Кордина стыло гневом. Он покосился на соседей и вдруг увидел в дальнем углу, на свободной доселе койке, нового арестанта. Это был заросший до глаз мужичонка в стоптанных сапогах, рыжих от сухой нечищенности, в заводском ватничке, под которым виднелась выцветшая сатиновая косоворотка. Кордин приподнялся на локте, улыбнулся, отходя:

— Вы сюда как попали?

Мужичонка встал, расправил ремешок под ватником, кашлянул и сказал сипловато:

— Я, барин, трактист… Однако на тракторе не умею… За что взяли?

Павел Кордин сел, рассмеялся:

— Вы, братец, не трактист, а троцкист… А это теперь все умеют!..

Сладколицый Ивановский говорил так, будто не обращался к Павлу Кордину, но Павел Кордин понимал, что говорит он для него:

— Стране нужна валюта, господа… Разумеется, способ ее добывания оригинален… Но она — нужна… Мы, инженеры, понимаем это лучше других… В конце концов, вас же не взяли по «Промпартии»…

Павел Кордин рассмеялся:

— Еще не поздно! Меня сейчас туда хотели записать!.. Николай Георгиевич! Подите скажите спасибо, что вас не взяли по «Промпартии»! Они любят, когда им говорят спасибо…

Ивановский посмотрел на Павла Кордина с испугом:

— Павел Михайлович, но ведь это даже… не по-товарищески… Так нельзя… Ведь надо сообща… Ведь нельзя же так… Врозь…

И вдруг — резко к самому уху:

— Отдайте! Ну зачем оно вам? Ведь из-за вас мы все… Здесь… Ведь мы же все отдали (и зашептал озираясь), пусть они подавятся… Они же — бандиты… Они же…

— Николай Георгиевич, — спросил Павел Кордин, — вы не бреетесь по обету?

Ивановский отшатнулся:

— По какому обету?

— Должно быть, вы дали обет — не бриться, пока не добьетесь свободы… Напрасно! Вам нейдет щетина!

— Оставьте это! — обиделся Ивановский, погладив себя по лицу. — Мы здесь из-за вас! Неужели вас не терзает совесть? Ведь это же… Ведь это же… Может быть, и бойкот…

— Товарищи, товарищи, — вмешался Зобин, — никто не угрожает нашему коллеге бойкотом. Павел Михайлович достаточно разумен, чтобы рассудить наше положение…

Павел Кордин веселился:

— А вы ведь не все отдали!

— То есть как это? — вскочил Зобин.

— А так! Припрятали колечко-другое! Вспомните, куда оно закатилось, и отдайте мою долю! И тогда нас всех выпустят. Но, боюсь, мы растревожим аппетит наших золотоискателей. Боюсь, что у них имеется встречный промфинплан, как и у нас.

— Нет, товарищ Кордин, — звонко заявил Ивановский, — скажите сами, как вы аттестуете свои слова!

— Скажу, Николай Георгиевич! Вы не верите, что у меня нет драгоценностей, потому что у вас они всю жизнь были! Вы их скупали! Вы на них работали! Вы их дарили женщинам! Вы не представляли без них благополучия! А у этого уполномоченного их никогда в жизни не было! Однако и он тоже не представляет себе без них благополучия! И тоже не верит мне! Поразительное единомыслие, господа!

Он лег и отвернулся к стенке.

Орджоникидзе заканчивал речь.

Двери зала были открыты, все коридоры забиты народом. В душной тишине долетал из глубины гортанный голос.

— Только что закончился Шестнадцатий съезд, который вывел страну на дорогу индустриализации, — Орджоникидзе был весел.

Зал был, конечно, маловат — всего на сто пятьдесят мест. Набилось все триста. Говорили, Серго распекал Баранова, белея гневом:

— Для кого строил клуб?! Для какой перспективы строил, крохобор?! Тебе на паперти стоять, а не служить рабочему классу!

Баранов отбивался как умел — заговаривал зубы соцгородком — Серго остывал, но не унимался. На заводе, конечно, поутих. Ходил по будущему бессемеру, стукал сапогом в бетон.

На блюминге, конечно, помирились. У нагревательных колодцев — новеньких, американских, Серго приобнял Баранова (были одного роста и оба — в кожаных пальто), хлопнул ладонью по хромовому плечу, засиял от удовольствия:

— Сволочь ты все-таки!.. А клуб перестроишь! На свой счет перестроишь, нищенская твоя душа!

Баранов душу сглотнул и — вроде ничего не было — сказал:

— Обедать будем в цеховой столовой…

— В какой цеховой столовой? — оттолкнул его Орджоникидзе.

Баранов пояснил:

— Мы — столовые устроили, в цехах..

— Обманщик! — радостно закричал Орджоникидзе. — Зачем молчал? Зачем сразу не сказал? Я бы тебя ругал меньше!

— Ругали бы вы меня все равно, — тихо сказал Баранов, — а столовки я про запас держал. Последним рискнул. Пан или пропал. Мне за них выговор воткнули… За использование материалов не по назначению…

Орджоникидзе обнял Баранова обхватом, уставился и лицо:

— Значит, ты обком обдурил?!

— Не успел, — осторожно отвел голову назад Баранов, глядя в горячие глаза, — свалились раньше, чем ждал…

Орджоникидзе отпустил его:

— Кто?

— Больше ничего не скажу, — отвернулся Баранов, — пойдемте обедать…

— Пойдем! — добродушно согласился Орджоникидзе. — У тебя сегодня шашлык по-карски? Сациви? Очки втереть хочешь?

Баранов побелел и сказал твердо:

— А это вы зря, Георгий Константинович, этого я у вас не заслужил.

— Верю, — улыбнулся Орджоникидзе, — извини, дорогой.

— Выбирайте столовую сами, — сухо сказал Баранов, не тая обиды.

Орджоникидзе насупился:

— Ну ладно! Целку строишь! Веди куда хочешь!

И давай выкладывай, что у тебя еще?

Вот тут, собственно, проходя по будущему бессемеровскому пролету, Баранов и решился сказать про Кордина:

— У меня три инженера в ГПУ сидят.

Орджоникидзе шел, опустив голову, будто сказанное его не касалось. Баранов покосился на него, помолчал, но возле бетонной платформы остановился, обронив невзначай:

— По плану — монтаж конвертора через двенадцать дней… А все готово… Можем начинать.

— Дело говори, — шмыгнул носом Орджоникидзе.

— Уже сказал…

Орджоникидзе двинулся дальше:

— Идем… Чего остановился?.. Говори, за что сидят?

— Золотуха.

— Богатые?

— Кольца у жен, серьги… А один и вовсе гол как сокол… Баба донесла…

— Жена? — оживился Орджоникидзе.

— Да нет…

— Ну и правильно! Пускай посидит — будет знать…

И снова замолчал. Баранов тоже шел молча.

У выхода Орджоникидзе сказал:

— Почему молчишь? Рассказывай дальше!

Баранов улыбнулся:

— Товарищ Серго! Ну — донос, понимаете? Написала, что он — Эйнем, а он — Кордин.

— А почему написала?

— Стерва, потому и написала! Шоколад, должно быть, вспомнила!

— А он ее — что? — любопытно округлил глаза Орджоникидзе.

— Не знаю. За ноги не держал.

— Надо держать! Ты — директор завода!

И рассмеялся.

— Мне бы хоть его, — попросил Баранов.

Орджоникидзе сбил смех:

— Что значит — хоть его? А остальные что — за дело сидят?

— Дело им лепят! — отчаянно воскликнул Баранов. — Пришивают! Жены уже кольца сдали, монограммы, а там — давай еще! А у меня — завод стоит!

Орджоникидзе неожиданно топнул сапогом, глаза побелели и выкатились:

— Не пойдем обедать! В ГПУ поедем!

Ольга Петровна стояла перед ним бледная, испуганная. Зеленые глаза ее потемнели. Руки она завела за спину, как маленькая девочка, нашалившая не в меру и ожидающая справедливого наказания.

— Какое счастье, — бормотала она, — какое счастье…

Слова эти никак не соответствовали ее виду.

— Ольга Петровна, — сказал Павел Кордин, — выходите за меня замуж…

— Да-да-да, — быстро закивала она лицом, и глаза ее еще больше потемнели испугом.

— Ольга Петровна, — повторил Павел Кордин, — вы понимаете меня?

— Да-да-да… Понимаю-понимаю… Но мы уедем, да? Мы уедем!

— Плевать!

— Нет-нет… Павел Михайлович… Они не прощают, они не прощают…

— Чего не прощают? Ольга Петровна, милая, что с вами?..

— Они не прощают счастья, Павел Михайлович… Счастья они не прощают… Господи!

И наконец отвела руки из-за спины и сложила ладони под подбородком.

Он взял ее кисти, обе сразу, пригнулся сколько мог и поднял их к губам. Он целовал ее руки молча, припрыгни глаза и прижимаясь к ним небритой щекою.

Они стояли так посреди волейбольной площадки, посреди соцгородка — длинный главный инженер и маленькая чертежница — он с тюрьмы явился, а она к нему — вот так-то, бесстыдно, лизаться, как непорядочная или, сказать, еще хуже…

Павел Кордин почувствовал, что на них смотрят:

— Пойдемте, Ольга Петровна! Плевать!

Едва они вошли в квартиру — к Павлу Кордину явился Баранов:

— Серго благодари, контра недорезанная!

И — по-медвежьи обниматься.

Ольга Петровна появилась из комнаты несмело, стесняясь своего появления.

— Это еще кто? — загремел Баранов.

— Это моя жена, — сказал Павел Кордин.

Баранов сделался необыкновенно серьезным:

— Тогда погоди… Погодите… Я за своей схожу… Свадьбу ладить будем… Чтоб крепко! Чтобы больше мне глупостей — ни-ни!

И замахал выставленным указательным пальцем перед носом Павла Кордина.

— Вы знаете, Павел Михайлович, я как будто живу в прозрачной клетке: всем до меня дело… И ничего нельзя сказать… Все воспринимается, как классовая борьба… Николай Степанович — искренен, но… Зачем ему эта свадьба?..

— Ольга Петровна, я так счастлив, что вы здесь, что готов перетерпеть и эту свадьбу…

Баранов принес две бутылки с красными сургучными головками. Столовое белое вино.

— Не пей! — провозгласил он с порога, подняв бутылки. — С пьяных глаз ты можешь обнять классового врага!

И рассмеялся зычно.

Вслед за Барановым появилась его жена Клавдия Ивановна — приземистая, ширококостная, молодая, стриженная по моде.

— Кланя, — сказал Баранов, — неси харчи на кухню… Идите, товарищи женщины, приготовьте закуску, а у нас тут разговор будет.

Ольга Петровна послушно пошла за директоршей.

— Ты хоть знаешь, как тебя Серго выручил? — спросил Баранов.

— Откуда же мне знать…

— Ну вот — видишь, не знаешь… А дело было так. Вбегает он к начальнику и без разговоров: «Ты почему моих людей держишь?» А тот: «Вы на меня не кричите!» — «Я на тебя не кричать, я тебя топтать буду! Мало тебе нэпманов? Мало тебе попов и венерологов? За инженеров взялся, сукин сын? Я тебя самого посажу!» Ну, и общем, так было дело…

— Да, — сказал Павел Кордин, — теперь Орджоникидзе поссорится с Менжинским…

— Почему это?!

— Потому что залез не в свое ведомство… А худо от этой ссоры будет тем, кого выпустили…

— Брось ты, Павел Михайлович, тебя не поймешь. Вытурят этого гэпэушника — и все!

— Не вытурят… Он нужнее инженеров…

— Нет, Павел Михайлович — либо ты дурной, либо я дурной. Чем он нужнее? Просвещаешь ты меня, просвещаешь, а голова моя все одно темная…

— Николай Степанович… Люди завистливы и мстительны…

— Брось ты эту агитацию! Это буржуазия завистливая и мстительная! Когда вас с Ивановским и Зобиным взяли — я подумал: не дай Бог, неужели недобор по «Промпартии»? А тебя — не по «Промпартии», а по бабьему доносу! А я ее выгнал сраной метлой, заразу! Не взяли же тебя по «Промпартии»?

— Мелкая сошка — потому и не взяли…

— Ну-ну! Мелкая сошка! Ты у Коршунова служил!

— Коршунов политикой не занимался. Имя его негромкое. Не Манташев и не Рябушинский. А Рябушинского в России всякий знает. И всякий поверит, что он через бывших своих инженеров вредительствует. Из Парижа…

Посуды у Павла Кордина не было — всего сковородка, тарелка и три граненых стакана. Клавдия Степановна как бы предвидела такое положение — принесла в своей кошелке четыре эмалированных мисочки и четыре кружки ростовского завода:

— Это вам на обзаведение… Ничего, обживетесь… Вы, Ольга Петровна, о муже заботьтесь… Они у нас как проклятые — ни дня ни ночи… Тут у вас все под рукою — квартира все же, не барак… Серго велел моему перебираться в дом, а Степа упирается… И опять же — рожу я, как с дитем быть? Я уже на третьем месяце — чисто…

Ольга Петровна слушала директоршу и думала, как хочется этой простой женщине перебраться в новую квартиру, в такую, в которой она никогда прежде не жила и само пребывание в которой возвышает в собственных глазах. И еще она думала, как Клавдия Степановна, Кланя, обставит эту квартиру по своему вкусу и повесит занавески, почему-то непременно клетчатые, которые она видела в каком-то доме.

Клавдия Степановна принесла в своей кошелке не только посуду на обзаведение. Она еще принесла кусок старого сала и высокий эмалированный жбан с солеными огурцами.

Они внесли пищу в тот момент, когда Баранов ругал профсоюз:

— Барские замашки! Постановление, слышишь? Ввиду недостатка сознательности профсоюз постановляет выстроить сортиры по двенадцать очков — мужские и женские! Это при соцгородке! Да я им голову оторву! Рабочий класс не умеет пользоваться канализацией! А ты учи! Учи! Что же выходит — в итээровском доме — социализм, а рабочий класс орлом сиди, как при царском режиме?

— Степа! — строго сказала Клавдия Степановна, — Не выражайся… Тут — женщины…

Баранов не обратил внимания:

— Не умеют? Научим! Я сам буду ходить по квартирам — учить воду сливать!

Когда Барановы ушли, Ольга Петровна и Павел Кор-дин остались сидеть за столом.

— Вы устали? — спросил Павел Кордин.

— Я?! — встрепенулась она. — Нет…

Вопрос был ненужный, это они чувствовали оба, но оба чувствовали, что нужно, необходимо говорить о чем-нибудь, потому что ни он, ни она не смеют коснуться друг друга.

— Оленька, — сказал Павел Кордин.

— Что?!

Она переспрашивала, как вздрагивала.

— Ничего… Я подумал — у меня дурацкое, глупое имя…

Она неожиданно рассмеялась:

— Вы знаете, я — тоже! Я очень хочу назвать вас как-нибудь так… Но — совестно… Правда! Даже выговорим. не могу.

Павел Кордин почувствовал странное облегчение:

— Ужасно глупо! Пава, Павлуша, Паша…

Ольга Петровна всплеснула ладошками, смеясь:

— А как вас называли (вдруг осеклась) в детстве?

Он понял, почему она осеклась, сказал улыбаясь:

— Меня называли всегда — Павел… (Посмотрел в зеленые посветлевшие глаза.) А в детстве — Поп!

Она не отвела глаз:

— Поп?! Почему?

— Не знаю. В гимназии. И — вообразите (он оживился, радуясь, что говорит необходимый сейчас им обоим вздор) — в высшем техническом тоже — Поп!

Ольга Петровна смеялась, как будто он рассказывает что-то смешное, очень смешное, как будто предвкушала, что дальше будет еще смешнее.

— А в Лемберге, — счастливо болтал Павел Кордин, — вообще вздор! Кто-то назвал меня Ксендз!

Он ждал, что она расхохочется и захлопает в ладоши, но Ольга Петровна вдруг погрустнела, поднялась, подошла к нему, положила руки на его плечи и печально, так печально, что он уже ощутил, как сжалось сердце, сказала:

— Бедненький…

Он нерешительно, как бы опасаясь спугнуть ее руки, прикрыл их ладонями. Вздор, которым он защищался сам не зная от чего, уже не лез в голову.

Они так и остались — на вы — до конца их недолгой жизни.

Тридцать первый год 47

Деревенские все прибывали и прибывали в Евдокимовку.

Нужно было кормить прорву бывших крестьян, которые вчера еще кормились сами.

Неумелые, ничем не связанные с заводом, они то запружали приворотную площадку, то исчезали. То толкись в в цехах, принятые на временную работу, то исчезали, даже не беря расчета. Новая толпа напуганных, бес-понятливых людей, согнанных с земли, снова скучивалась у ворот.

За прокатным цехом, за железнодорожной веткой лепились одна к другой землянки, один к другому бараки. Они лепились не как соты в правильном улье, а как осиные гнезда, слепленные невесть как и невесть из чего. Дымили ворованным коксом буржуйки, склепанные из обрезков, вырезанные из труб, сложенные из футировочного огнеупора.

Соцгородок, вымечтанный Барановым и выстроенный незаконно, стоял одиноко, чуждо, как непричемный.

Старые, еще Коршуновские мастера ходили обособленно, ни с кем из новеньких не знаясь, брезгливо присматриваясь — что же будет на заводе, если обком приказал — делить пропитание всем трудящимся поровну, по едокам, ибо все трудящиеся массы с энтузиазмом строят социализм в отсталой аграрной стране.

Голод подкатывался к заводу.

Но страна не дремала. Весь мир должен был увидеть, что только коллективизация дает народу пропитание. В ставропольской степи выстроили совхоз «Гигант», чтобы показать всему миру — что такое коллективизация и высшая ее форма — государственное сельское хозяйство. Совхозу положили давать неслыханный урожай и для такой причины свозили под его вывеску хлеб, отобранный в прочих местах. Слухи об этом бродили по заводу, и Баранов бесился, когда ему докладывали, о чем говорят в землянках. Но бесись не бесись, сам Баранов слышал в Москве от зернотрестовских людей, будто Герчиков сказал товарищу Сталину:

— Наши люди ломают иностранную технику!

Товарищ Сталин слушал, кивнул:

— Наши люди ломают иностранную технику? Пусть ломают. Новую купим.

Как было понимать такой разговор, Баранов не знал.

В конце июня на совещании хозяйственников товарищ Сталин объявил шесть условий построения социализма. Условия эти окрылили Баранова. Вернувшись из Москвы, он ликовал:

— Смотри, Павел Михайлович! Первое: организованно набирать рабочую силу в порядке договоров с колхозами! Ну, это обкому просто поддых! Факт! Гонят сюда всякую шпану! Они молотка живого не видели! Вот сказано: механизировать труд! С кем я его буду механизировать? Вот смотри — второе: ликвидировать текучесть рабочей силы, уничтожить уравниловку, правильно организовать зарплату, улучшить бытовые условия работы! Ну?! Да я теперь обком по стене размажу, сволочи! Дальше слушан, третье: ликвидировать обезличку, улучшить организацию труда, правильно расставить силы на предприятии…

Павел Кордин слушал, пытаясь вникнуть в причину барановского восторга. Он не мог понять — почему эти поверхностные, пустые лозунги так воодушевляют Баранова — неглупого парня, который не желает видеть, а страждет верить.

Баранов шелестел своими записями:

— Смотри, Павел Михайлович! Вот прямо про тебя сказано: использовать старых опытных инженеров! Я теперь спецеедам печенки отобью! Гэпэушникам — амба! Пусть попробуют у меня хоть одного старого инженера взять!

Процесс «Промпартии», закончившийся в конце прошлого года, не давал покоя красному директору — а ну снова обнаружатся враги социализма среди спецов? Баранов, конечно, понимал, что никаких врагов у него не имеется, но, с другой стороны, чувствовал он, что тут все дело в ГПУ, что ребята там постоянно перебирают, нагоняя страха на спецов.

— Да, — сказал Павел Кордин, — для производства было бы полезно, чтобы не придумали новой «Промпартии»…

— Так что же, по-твоему, «Промпартия» выдумка?

— Не знаю, Николай Степанович, я ничего не знаю… Знаю только, что заменили расстрел десятью годами — и обрадовался… Хорошие инженеры… Рамзин — котельщик выдающийся… А котельное хозяйство у нас, сам знаешь, какое… Возможно, Орджоникидзе или Куйбышев уговорили Сталина…

— Вот! Видишь? Значит, Сталин понимает! Факт — понимает!

В пятом пункте своих условий товарищ Сталин требовал изменить отношение к инженерно-техническим силам старой школы, проявлять к ним побольше внимания и заботы.

— Видал?! — тыкал Баранов в свои записи. — Не боись, Павел Михайлович! Партия не даст в обиду честных людей! Видал? Соединим четвертое условие с пятым, чтобы у рабочего класса была собственная интеллигенция!.,

— Ну, что же… Давай соединим…

— Насмехаешься?

— Нет, Николай Степанович…

— А не насмехаешься, так — слушай! С соцгородком мы проскочили? Факт! Серго еще на декабрьском пленуме прямо сказал: не строить соцгородков! А мы уже — накося! Серго меня в угол прижал, взял за воротник и говорит: «До каких пор ты будешь действовать против партии?» — «Так уже, — говорю, — построили», — «Твое счастье, что построили! Пойдем, расскажи товарищу Сталину, как ты обком обдурил!» Товарищ Сталин говорит: «Наказать мы его всегда успеем. А пока надо ему дать автомобиль… Может быть, придется в обком съездить, когда его будут исключать из партии… Работайте, товарищ Баранов, и поменьше своевольничайте… Партия этого не любит».

Баранов счастливо смеялся, рассказывая.

Павел Кордин все никак не мог уяснить тождество товарища Сталина с кутаисским курфюрстом Гогоберидзе, которому он до сих пор должен двадцать пять рублей царскими деньгами.

— Был у меня приятель студенческих лет, — начал было Павел Кордин и вдруг ощутил страх — ознобление. Нет! Нельзя об этом рассказывать! Никому. Никогда.

— Приятель — ладно! — отмахнулся Баранов. — Мы с тобой думали-думали, а он раз — и в точку!

Энтузиазм Баранова расплескался по страницам газет, на полотнищах кумача, в речах на митингах:

— Реализовать шесть условий товарища Сталина!

— Перестроить работу на основе шести условий товарища Сталина!

— Проверять выполнение шести условий!

— Шесть условий — знамя победы!

В ста верстах от Евдокимовки появился колхоз имени Шести условий товарища Сталина…

Говорили, Кобе принесли достоверный макет центра — Красную площадь с ювелирно сделанными объектами — Василием Блаженным величиною с торт, Историческим музеем, Лобным местом.

Должно быть, Кобе нравился макет. И еще нравилось ему, что объекты были съемными, как шахматные фигуры, можно было двигать их по площади куда угодно, и эта возможность соответствовала Кобиному представлению о бытии, его весьма конкретному воображению. Он расхаживал вокруг макета, как вокруг бильярдного стола, а члены комиссии смотрели на работу макетчиков, любуясь этой замечательной игрушкой.

Коба дымил, поглядывая, думал. Все томились.

Член комиссии Клим одернул суконную гимнастерку, сказал высоким голосом:

— Трудно будет с проходом демонстраций. Церковь эта делит поток надвое. Если мы решили проводить демонстрации отсюда сюда (показал от Тверской на Замоскворечье), будет мешать…

И, как кеглю, за голову поднял Василия Блаженного.

Члены комиссии из архитекторов опустили глаза, сглотнув ужас, давясь им, пытаясь не показать, что проглотили. А Клим держал на весу игрушку, рассматривая, что получится.

И вдруг Коба, расхаживая, не глядя на самовольна, сказал тихо, сквозь зубы, цокнув в зубах черенком трубки:

— Постав на мэсто…

Пыль взорванного храма Христа Спасителя еще не осела за эти дни, миражила, желтила небо.

Лапидус приехал в Москву, в Наркомтяжпром. Надо было добывать вентиляционные рукава.

Заведующий шахтой договорился в тресте, что пошлет своего человека наудачу.

Лапидус приехал с Катей.

Настя бросилась к Кате и заплакала.

— Ну чего ты, чего ты? — гладила ее по голове Катя.

— Ой, Катечка, — причитала Настя, — ой, Катечка…

— Тебе что, плохо здесь? — спросила Катя.

Настя быстро замотала головою, разбрызгивая слезы.

— Ну, а чего плачешь? Смотри, как ты выросла, поправилась — совсем барышня…

Теперь Настя замотала головою вверх-вниз и тоже быстро. И вдруг слезы у нее просохли, и она улыбнулась:

— Катечка! Я уже в третью группу хожу!

— Вот видишь, как хорошо! Дома кто-нибудь есть?

— Никого! Лаурочка спыть, Ваничка побижав гуляты, дядя поихалы куды-сь, а тетя зараз придуть.

Настя действительно училась в третьей группе. Случилось это странно. Юлия Семеновна условилась с директором школы о том, что девочку проэкзаменуют, и она с Ваней будет учиться вместе. Но учительница, которой было поручено выяснить Настины знания, сочла, что девочка вполне подготовлена для третьей группы. Она хорошо читала и считала.

Так Настя обогнала Ивана, который, впрочем, воспринял это весьма равнодушно.

— Юлия Семеновна, — сказал Лапидус, — я не знаю, как сказать Насте. Богдан жив… Он — в Магнитогорске.

— Боже мой! А остальные?

— О них ничего не известно…

— А как вы узнали о Богдане?

Лапидус пожал плечом:

— По фотографии в газете. Он — ударник Магнитостроя. Я узнал его.

— Но может быть, вы ошиблись? Какая у него фамилия?

— Обыкновенная. Горпиненко.

Лапидус не сказал, что кроме Богдана Горпиненки он узнал на фотографии Миколу Ланового. Микола Лановой был прораб. Как он сделал карьеру, Лапидус не знал, а потому предпочитал вообще не говорить о нем.

Лапидус не знал, что Лановой писал в своей анкете — сын придорожного кузнеца (это роднило Ланового с рабочим классом). Не знал также Лапидус, что в Магнитогорске Ланового называли зверем за его жестокость к прибывающим на стройку крестьянам. Но именно эта жестокость рисовала Ланового в глазах начальства твердым руководителем, у которого всегда в порядке выполнение и перевыполнение плана. Лапидус догадывался, что Лановой пригрел Богдана, как двоюродного брата, но не знал, что Лановой сказал Богдану: будешь слушаться — будешь жить, будешь умничать — сгною…

— Так, может быть, ему написать? — неуверенно спросила Юлия Семеновна.

— Что вы ему напишете? Не нужно… Может быть, ему повезло, никто не знает, что он — из раскулаченных.

— Не думаю… Мне кажется, на этих стройках для раскулаченных, которые осознали свою вину и хорошо работают, — делают льготу…

— Возможно… Может быть, он осознал свою вину… Но лучше — не пишите… И Насте, по-моему, ничего говорить не надо…

— Насте — конечно!

— Ну, как она? — усмехнулся Лапидус. — Вы ею довольны?

— Очень! — четко сказала Юлия Семеновна. — Превосходная девочка! Я думаю, из нее будет толк! Конечно, ей необходимо избрать какую-нибудь специальность… Ну, рассказывайте, как ваши дела?

Лапидус пожал плечом:

— Катя хочет быть врачом.

— Ну, конечно! — воскликнула Юлия Семеновна, — Вы уже учитесь?

— Я пока в поликлинике на шахте семнадцать-бис, медсестрой… Мне Исаак говорит, нетрудно будет поступить как рабочей молодежи.

— Несомненно! — сказала Юлия Семеновна. — И не теряйте времени! Стране нужны врачи. Сколько вам лет, Катя?

— Так уже двадцать три…

— Пустяки! Вы окончите институт через пять лет! А если ударными темпами, то и через четыре! Это очень хорошо, что вы решили стать врачом! Исаак Израйлевич, ваша жена будет специалистом, вы должны радоваться! Как ваше здоровье? Кашляете?

— Как придется, — сказал Лапидус.

— Где вы теперь служите?

— Теперь? — переспросил Лапидус. — Теперь — в Снежнянантраците…

Он глянул исподлобья и добавил:

— У меня были неприятности… Но все обошлось…

— Какие неприятности?

— Я знаю? За этот «фордзон»… За пособничество классовому врагу…

— Трактор вы получили на законном основании, — опустила глаза Юлия Семеновна.

— Да, да… Но мне его вспоминают уже третий год.

— Исачок, — сказала Катя, — уже не вспоминают. Как мы на семнадцатую переехали — так не вспоминают.

— Позвольте! — воскликнула Юлия Семеновна. — Вы живете на шахте?

— А что? — спросил Лапидус.

— У вас же туберкулез!

— Туберкулез у меня всегда с собой, где бы я ни жил… Забыть его при переездах мне еще никогда не удавалось… Дело не в туберкулезе, Юлия Семеновна… То, что я сейчас делаю, — смешно… Я же все-таки хлебник, а мне приходится заниматься техническим снабжением…

— Вы хотите перейти в систему Наркомпрода?

— А что делать в системе Наркомпрода? Мне кажется, вернулся «военный коммунизм», и снова действуют продотряды… Не хватает только батьки Махно…

— Ну, Махно нам уже не угрожает!

— Махно? Махно, конечно, уже не угрожает… Крестьянин сам всех кормил, теперь пухнет с голода… Его надо самого кормить, а чем? Никакой хлебник не придумает…

Проходя но Серебряному переулку, Юлия Семеновна увидела двух милиционеров, укладывающих на повозку мертвеца. Вышел из подворотни высокий исхудавший мужчина, который когда-то был плотным: одежда висела на нем, как на палке.

— Ты управдом? — спросил милиционер.

— Я…

— Ваш? — кивнул на повозку.

Исхудавший человек подошел, посмотрел:

— Нет…

— А почему здесь оказался? Почему на твоем участке кулацкий труп?

Исхудавший человек не ответил.

Юлия Семеновна узнала его: это был Шляпников.

— Исаак Израйлевич! Вы все время смотрите на отдельные случаи, не видя главного.

— У нас там хорошее снабжение, — вставила Катя. — Угольное. Рабочая категория и у Исаака, и у меня…

— Но это же прекрасно! Значит, вы имеете возможность хорошо питаться? Для вас это — самое главное.

— Да, — неопределенно ответил Лапидус, — это для меня сейчас самое главное…

— Мы и вам привезли гостинец, — сказала Катя. Она раскрыла свой чемоданчик и вытащила завернутое в промасленную газету большое красное кольцо колбасы.

— Краковская! — победно подняла гостинец Катерина.

Юлия Семеновна всплеснула руками. Лапидус добавил:

— Не исключено, что конская. Слишком красивая на вид.

— Это царский подарок! — воскликнула Юлия Семеновна.

Лапидус поправил:

— Не царский, а пролетарский! Больше, к сожалению, ничего привезти не смогли… Хлеба буханку еще…

— Но это же прекрасно! — воскликнула Юлия Семеновна. — Если мы уже в состоянии так снабжать промышленные районы, значит, не напрасны все эти трудности! Дети! Смотрите, какой подарок!

Колбаса не была редкостью в доме, но Юлия Семеновна умела и любила радоваться.

Тридцать второй год 50

Ваня вошел, размахивая новым клеенчатым ранцем, который он уже успел протереть на углах и залить чернилами.

Настя кормила Лауру. Она сидела перед нею и совала ей ложку. Лаура отфыркивалась. Настя смотрела на отвергнутую ложку и — велик был соблазн — отправляла ее себе в рот.

Лаура в кудряшках, в большом голубом банте восседала на своем складном стульчике, болтая толстыми ногами в новеньких туфлях с пуговками. Ручки она положила на перекладину, как на столик.

Настя занималась Лаурой, как большой куклой. Ей нравилось ее одевать и причесывать. С тех пор как она поселилась в доме, прошло уже около трех лет. Настя постепенно забывала Константиновну и мать. Иногда она начинала было о ней думать, по как-то вся поджималась, пугалась чего-то и тихо, чтобы никто не видел, плакала.

Юлия Семеновна не отличала Настю от своих детей — так, по крайней мере, ей казалось. Карл же Краузе называл девочку не иначе как «прекрасная дама» и все обещал «подсыпать ей феферу», если она будет плохо учиться. Она чувствовала к нему какую-то стеснительную привязанность.

Но училась Настя хорошо. То, что она обогнала Ивана, вызывало в Юлии Семеновне странную ревность.

Настя кормила Лауру.

— Горе ты мое! — причитала она. — Йиж, Лаурочка!

Лаура надменно отворачивала толстенькую рожицу, вымазанную кашей.

Ваня отпер дверь своим ключом и, войдя, принялся шагать по комнатам, напевая в такт:

Товарищ Ворошилов, Война уж на носу, А конница Буденного Пошла на колбасу!

Настя прыснула:

— Кто тебэ навчив?

— Витька Дунаев! — сказал Ваня.

— Ты не спивай, — сказала Настя, — за таку писню тебе посадять у тюрьму!

— Ты дура, да? — спросил Ваня.

— То ты — дурак. Это — кулацкая песня.

— Почему?

— Потому что ее куркули выдумали… Тетя Юля ка-залы, чтоб ты взял карточки и пишов в распред. А потом чтоб покушал и делал уроки.

Ваня бросил ранец, открыл ящик тумбочки, взял карточки и новенькую пятерку, на которой был нарисован парашютист, и выбежал на площадку:

— Товарищ Ворошилов…

— Ванька! — закричала ему Настя, испуганно округлив глаза. — Кому я сказала?

— Ладно! — откликнулся Ваня, соскакивая по лестнице на одной ноге.

— Волошин умер, — сказал Павел Кордин.

Баранов, не слушая, кивнул головой, буркнул — угу — и листнул проект снова. Подумал, еще раз листнул — и вдруг поднял голову:

— Какой Волошин?

— Помнишь Крым?

Баранов оживился:

— Христос этот? Диковинный был человек…

Баранов отодвинул толстую папку, откинулся на спинку, уперся руками в край стола:

— Диковинный был человек… Чудная у нас с тобой жизнь была, Павел Михалыч… Право, чудная… Не по науке…

— А как— по науке?

— По науке полагалось пришить тебя, а замели меня… Ну ладно… Живы — и слава Богу… Чудно, говорю… А где этот китаец, не знаешь?

— Не знаю… В Китае, должно быть…

Баранов (все упирался руками в край стола) подумал, осветился воспоминанием:

— А как они шпаги глотают? Складная, наверно? Я в Краматорске видел…

Покрутил головою и, отняв руки от стола, вытянулся, выдлинив шею к потолку, задрав лицо, будто и сам глотал шпагу:

— А может — не складная?

— Может быть, и не складная…

— А Мишка Гришин погиб, — сказал Баранов.

— Какой Мишка Гришин?

— Да так… Знакомый… Ты, Павел Михалыч, поколдуй (хлопнул по папке). Колодцы эти мы, пожалуй, и без немцев, а? Валюта…

— Контракт, Николай Степаныч… Все равно — платить…

— То-то, что все равно… А хочется без них, а? Тебе хочется без них?

Павел Кордин вздохнул. Баранов снова прихлопнул папку:

— А где похоронили, не знаешь?

— В Крыму, наверно… Николай Степанович, был у меня однокашник еще до революции… Рыбин… А что, если это тот самый Рыбин — академик? Он бы нам сейчас очень пригодился…

— Ну-ну-ну, — заинтересовался Баранов, — за спрос денег не берут! Дай-ка ему телеграмму! Так и так, если вы тот самый Рыбин — скажите, а если нет — прощения просим… Нам такой человек в Москве позарез нужен! А вдруг — тот? Ты как с ним — ладил?

— Будто бы ладил…

— Бей телеграмму!

— Ну, в телеграмме многого не скажешь…

— А ты скажи, скажи, Павел Михайлович… Он же знает, что план дают, а обеспечение — сам доставай…

— Да погоди… Может быть, это — не тот Рыбин…

— Как это не тот, — осерчал Баранов, — как это может быть не тот на четвертом году пятилетки?!

Через три дня из Москвы пришла странная, на правительственном бланке депеша: «Поп восклицательный приезжай жду Рыбин»,

Павел Кордин ехал в Москву с Ольгой Петровной. Он вдруг почувствовал, что с женою нельзя расставаться — ни на день, ни на минуту. Потому что жена — это часть души, часть его самого и, может быть, та самая часть разума, которая притуплена и постоянно требует просветления.

Страшные законы обрушились на страну за эти полгода. Десять лет высылки полагались теперь за горсть зерна, похищенного у государства.

Баранов, отправляя своего главного инженера, доставив ему в дорогу паек (колбаса, хлеб, сахар), сказал мрачно:

— Теперь за жменю овса к стенке ставят… Трудности надо пережить…

То ли Баранов шутил, то ли осуждал законы, по которым за прогул человека выкидывали за ворота, в голодную жизнь, толкая тибрить эту самую жменю, чтобы выжить, — Павел Кордин не понимал. Страшно было жить на оголодавшей земле.

Вагон катился, подпрыгивая на стыках, дорога требовала подсыпки балласта, перекладки рельсов — мало ли чего требовала разбитая старая железная дорога.

Пассажиры вагона (международного, в каждом купе два места, а между купе — умывальный чуланчик с зеркалом в раме красного дерева), пассажиры вагона не общались, как бы скрываясь друг от друга и жуя втайне друг от друга свои пайки — у кого побогаче, у кого победнее— в зависимости от значения перед лицом государства.

Окна были затянуты шторами, и если в купе штору можно было поднять, то в коридоре проводник вразумлял:

— Не надо… Солнце напечет… Да и сломана она — заедает…

Вагон был похож на тот, в котором двадцать лет назад Павел Кордин увозил Юдифь из Кракова в Санкт-Петербург. Но вагон не вызывал воспоминаний. Это был другой вагон — притихший, напуганный вагон, за шторами которого находилось что-то такое, на что нельзя смотреть.

На маленькой станции поезд остановился, должно быть, без расписания, и вдруг под окном купе вытянулись страшные длинные руки в рваных рукавах. Ольга Петровна приподнялась и закричала:

— Павел!..

Там, под окном, стояли страшные люди с дырами вместо ртов, с неразличимыми лицами, закутанные ветошью, и тянули, тянули руки к окну, которое не открывалось.

Ольга Петровна схватила кусок колбасы и кинулась было в дверь, но старый усатый проводник перегородил ей дорогу в коридоре:

— Следуйте в Москву, товарищ… Следуйте в Москву…

— Как вы можете?! — закричала на него Ольга Петровна и осеклась: в старых глазах проводника тлели слезы.

— Следуйте в Москву, — опустил он голову, — нельзя-с… Сейчас тронемся…

Вагон качнуло, поезд поплелся дальше.

— Павел! — рыдала Ольга Петровна, — Что же это, Боже праведный! Я видела там детей! Павел! Я брошу хлеб через уборную! Они найдут! Хоть кто-нибудь его съест!

На станциях, предусмотренных расписанием, по перрону похаживали красноармейцы. В Скуратове из поезда не выпускали:

— Поднимитесь назад… Здесь вам делать нечего…

От красноармейцев несло запахом казарменных щей.

Они были сыты.

— Павел… Мы едем уже сутки… И никого, кроме красноармейцев и нищих, мы не видели…

Павел Кордин молчал. Он не хотел говорить Ольге Петровне, что вечером, на Иловайской, под брезентами

у пакгауза, где скопились тощие лошадки, запряженные в воза, лежали штабелями окоченевшие трупы. Их укладывали, прикрывали рогожами и везли куда-то — зарывать…

* * *

За четверть века разлуки ни Рыбин, ни Павел Кордин, видимо, не изменились настолько, чтобы не узнать друг друга.

— Поп! — закричал Рыбин с порога. Он полысел, сбрил младенческую бородку, однако был все тем же студентом с несуразно подстаренным лицом. На нем была синяя бархатная куртка с шалевым воротником, а под курткой — белая сорочка с бабочкой. Павел Кор-дин никогда не думал о Рыбине, никогда не вспоминал о нем, но сейчас почему-то подумал, что Рыбин всегда был франтоват. Рыбин кинулся было с объятьями, но, увидев Ольгу Петровну, светски поклонился, дожидаясь глазами, когда она протянет руку, и наклонился к руке.

— Моя жена, Ольга Петровна, — сказал Павел Кордин.

Павел Кордин почему-то подумал, что Рыбин всегда был женолюб, хотя не мог (да и не пытался) наскрести в памяти ни одного случая в подтверждение.

— Прошу вас, — радовался Рыбин, обращаясь к одной Ольге Петровне, как будто Павла Кордина вовсе не существовало, — ваш приезд для меня подарок… Я живу в этом огромном сарае один, под присмотром моей сестрицы — старой террористки, которая меня не сегодня завтра пристрелит… Поп! (Спохватился наконец.) Тебя она чуть было не застрелила! Входите, господа, вы будете жить в этой комнате (распахнул широкую дверь из коридора).

— Погоди, Рыбин… Мы ведь по делу…

— Дело? Дело твое мы сделаем в полчаса… Приехал что-нибудь просить, правда? Ну, считай — выпросил! А что именно — скажешь…

— Неужели ты так всесилен, что дашь все, что ни попрошу?

— Какой вздор! Милая Ольга Петровна сейчас уснет от тоски! Прибирайтесь — и завтракать!

Завтрак был со спектаклем. Когда они втроем сели за стол, покрытый крахмальной скатертью и, уставленный графинами и бутылками, появилась, как из прошлого, как из памяти, та самая «курсистка». На ней была старая, потертая, с беличьей оторочкой шубка, и руки она держала в потертой муфте.

— Мы пришли вас судить, — сказала она, сдвинув брови над постаревшими глазами.

— Боже мой, это вы? — вскочил Павел Кордин. — Я так бы и не узнал своего очаровательного палача! Оленька! Я вам расскажу!

Рыбин хохотал, шутка удалась.

Ольга Петровна удивлялась резким переменам в поведении Рыбина. Он много пил, смеялся и вдруг по непонятной причине преображался в сухого, опасного чиновника.

И снова — есть, пить, смеяться.

Вечером на следующий день Ольга Петровна спросила:

— Павел… Вам никого не нужно посетить в Москве?

— Нет, Оленька, никого…

И добавил:

— По крайней мере, не в этот приезд…,

Тридцать третий год 53

Электрический чайник радовал Карла Краузе самим фактом своего существования.

Чайник был кругл, как подрезанный шар, из которого победно задирался толстый носик. Черная эбонитовая ручка торчала скошенно, придавая чайнику стремительность. Из широкой втулки волочился черный шнур, как хвост живого существа.

Всякий раз, когда Юлия Семеновна поднимала чайник, чтобы налить из него, Карл Краузе видел в нем свое уменьшенное отражение. Дмитрий Захарович сидел напротив и тоже поглядывал в сверкающую поверхность не без удовольствия.

— Серго поставил у себя рядом этот и «дженерал электрик», — улыбнулся Мануильский и вдруг, загоревшись глазами, наморщил прямой нос, превратив его в орлиный, и сказал гортанно, страстно: «Па-ачему у американцев кипит на четыре минуты раньше, чем у нас? Что у нас — времени больше, чем у них?!»

Юлия Семеновна рассмеялась, держа чайник на весу: Мануильский показывал Орджоникидзе очень похоже. Краузе тоже рассмеялся:

— Кому это он?

— Как кому, слушай, — отмахнулся Мануильский, продолжая представление, — конверторы научились с грехом пополам — чайника сделать не могут!

И вдруг, переменившись лицом так, что нос сделался пуговичным, Мануильский прижал растопыренную ладонь к сердцу:

— «Георгий Константинович… Мы стараемся… Но конверторы требуют футировки… Чего не требуют чайники… Наш опыт невелик…»

Мануильский изображал какого-то красного директора.

Нос Мануильского снова наморщился, рука нетерпеливо метнулась:

— «У пролетариата тоже не было опыта! Это — саботаж! Советский рабочий спешит строить социализм! А вы его держите лишних четыре минуты!»

Испуганное лицо:

— «Георгий Константинович… Мы доведем… Мы сделаем лучше, чем «дженерал электрик»…»

— «Не надо лучше, слушай! Не надо! Покамест такой сделай! Я к тебе сегодня вечером чай приеду пить! Из советского чайника! На часах проверю!»

Кто был с пуговичным носом — ни Краузе, ни Юлия Семеновна не знали, но видели его. Орджоникидзе они узнали точно. И смеялись от радости узнавания. Мануильский был великий лицедей.

В этот вечер он был в ударе.

Чай пили в подстаканниках. Дмитрий Захарович придерживал ложечку указательным пальцем — черенок упирался в бритую смуглую щеку.

— А Кобу можете? — слезясь от смеха, спросила Юлия Семеновна.

Мануильский поставил подстаканник на клеенку и сказал серьезно, даже мрачновато:

— У него особенный юмор… Я бы сказал — народный, смекалистый… Это человек удивительный. Конечно, чтобы передать его характер, нужен артист, не дилетант… Зиновьев весь внешне… Да и Калинин… А Сталин — это…

Мануильский поджал губы.

Смех пропал. Ни Краузе, ни Юлии Семеновне почему-то больше не хотелось лицедейства.

Вдруг Мануильский невесело хохотнул:

— Да… Юмор у него — смекалистый… В прошлом ищу мы с ним ехали в одном литере… В Сочи… Он вот так же заставлял меня кривляться всю ночь — и смеялся от души. Особенно ему нравился Калинин (Мануильский затряс воображаемой бородкой). А потом вдруг говорит — меня изобрази. И смотрит — как он умеет — с хитрецой… Я не помню — сказал несколько слов… Он пришел в восторг и стал хлопать меня по спине.

— И что вы думаете? — отхлебнул чаю Дмитрий Захарович. — Он отшутился весьма оригинально!..

Дмитрий Захарович рассмеялся, предвкушая удовольствие слушателей.

— Просыпаюсь утром, представьте — тишина… Колеса не стучат… Неужели приехали? Который час? Смотрю на часы и ничего не понимаю! Поднял штору — за окном какой-то пустырь, склады и возле ржавых рельсов привязана коза… Я — в дверь — проводнику: что это за коза такая?

Дмитрий Захарович далее показывал в лицах, как было дело. Себя никак не представлял, зато проводника предъявил со всем артистизмом — умного, толстого и усатого (усы вмиг изобразил, проведя тылом ладони под носом).

— Это, должно быть, стрелочникова коза…

Юлия Семеновна рассмеялась — проводник получился смешной.

Мануильский продолжал:

— А почему мы не едем?

— Потому что стоим.

— Где?

— В тупике поставлены, на станции Батайск.

— И надолго?

— Неизвестно. Литерный ушел по назначению, а наш вагон — в тупик! Вы крепко спали, не слышали!

Дмитрий Захарович изобразил страшный испуг, выкатив глаза. Карл Яковлевич улыбчиво кашлянул:

— Значит, вас поставили в тупик?

— Да! — воскликнул Мануильский. — И в прямом и и переносном смысле! Проводник подает мне пакет — от товарища Сталина, говорит. А в пакете — записка: «Я тоже пошутил» — и подпись. Записка у меня хранится!

— Прекрасная шутка, — засмеялся Краузе.

— Разумеется! Я послал проводника к начальнику станции, и нас прицепили к проходящему поезду! Но шутка не кончилась! В Сочи Сталин спросил меня совершенно серьезно: «Где это я вас видел? А! Вспомнил! Мы с вами ехали в одном поезде!»

Дмитрий Захарович сказал это четко, без всякого акцента, даже нелогично правильно. И засмеялся.

— Да, — улыбнулся Краузе, переглянувшись с женою, — он деловой человек…

Лундберг оказался бесстрашен. Он ездил нелегально из Германии в СССР, и было совершенно непонятно, кто за ним стоит и чьи тайные задания он выполняет.

А Лундберг не выполнял ничьих заданий. Он присматривался к происходящему открытыми глазами, лишенными идеологических окуляров.

Карл Краузе понимал его все меньше и меньше.

Адольф Шикльгрубер вытеснил Карла Краузе из Германии. Шесть лет назад, когда заграничные паспорта выдавали сонные, глуповатые чиновники, не интересуясь политическими убеждениями господ путешественников, Германия была понятной и ясной. Карл Краузе, функционер Коминтерна, член Центрального Комитета Германской компартии — самой мощной и влиятельной компартии капиталистических стран — уезжал в Москву и увозил с собою твердую уверенность. Социализм витал над доками Гамбурга, над рабочими кварталами Веддинга — Красного Веддинга, — способного в два часа поднять забастовку, остановить заводы, застопорить транспорт. Шахтеры Рура готовы были сбросить со своих плеч ненавистный груз эксплуатации…

В прошлом году Лундберг тоже приезжал, и они с Карлом Краузе ходили в театр Мейерхольда.

У Мейерхольда тогда ставили пьесу о немецком инженере, который страдает от того, что не может найти работу. Спектакль как бы объяснял зрителям: пока Германией правит буржуазия, трудящимся нечего ждать перемен к лучшему. Поэтому пролетариат должен свергнуть власть капиталистов.

Германский посол демонстративно покинул театр,

Но Лундберг, когда посол поднялся, отдуваясь от дипломатического негодования, наклонился к Карлу Краузе:

— Напрасно он уходит… Через полгода бедняга инженер получит в Германии работу… Я думаю, эту пьесу будут ставить в немецких театрах — как плохо было при социал-демократах и как хорошо стало при наци…

— При каких наци?

— Карл, через полгода немецкий народ проведет к власти нацистов… Это видят все, кроме коммунистической партии… Она слушает только Москву, закрывая глаза на то, что делается в Берлине.

Это было в конце тридцать второго года, когда Лундберг с Карлом Краузе были у Мейерхольда (Юлия Семеновна не пошла). Мейерхольд, яркая достопримечательность Москвы, не мог быть пропущен театралом Лундбергом.

Карл Краузе расстался с гостем хладно: многие, очень многие немецкие коммунисты, которые на самом деле являются скрытыми социал-демократами, капитулируют перед нацистами, отводя рабочий класс от борьбы.

Но вот, в конце тридцать третьего года, когда Гитлер уже был у власти, Лундберг появился снова.

События, прошедшие за это время, ошеломили Карла Краузе: девяносто процентов немцев избрали Шикльгрубера! Именно — избрали! Сколько же среди них было вчерашних коммунистов? Что же произошло?

Но Лундберг не хвастал тем, что предсказания его сбылись. Он печалился.

Говорили по-немецки.

— Разумнее сделать Круппа национал-социалистом, чем отнимать у него заводы и сажать в управляющие какого-нибудь безграмотного фанатика…

— Тем более, — с горькой иронией кивнул Карл Краузе, — нацисты пришли к власти на деньги этого Круппа…

— Ах, милый Карл, — печально улыбнулся Лундберг, — что значит — на деньги Круппа? И как вообще можно прийти к власти на чьи-нибудь деньги? Нацистов выбрал народ… Мы обещали экспроприацию, и Гитлер обещал экспроприацию. Но мы — по русскому образцу, а Гитлер — по немецкому… Мы обещали ликвидировать классового врага, а Гитлер — еврейский капитал… Кстати, это и способствовало национал-социализации Круппа…

— Но в этом-то и заключается обман! — вспылил Краузе.

— Какой обман? Никакого обмана нет! Наше несчастье — евреи! Это так просто и так понятно любому Михелю! У евреев банки? Ведь так просто посадить в бывший еврейский банк ученого крупповского адвоката с гаккенкройцем[1] в петлице, даже если этот адвокат — вот с таким кривым носом!

— А заводы? — уцепился Краузе.

— А заводы они продадут! И причем тем покупателям, которые давно уже знают, что с этими заводами делать!

— А если не продадут?

— Милый Карл! Вот тогда-то и вступит в силу обещанная экспроприация! Интернационал всем уже надоел! Иногда меня занимает загадка: как из него будут выпутываться большевики…

— По-моему, ты сошел с ума!

— Наоборот! Я только прихожу к нему… Нет, милый Карл! Немецкая арбайтспартай учитывает ошибки русской арбайтспартай! Гитлер хочет обойтись в промышленности без идеалистов. И если это у него получится — через десть лет, если не раньше, у него окажется достаточно пушек, чтобы ликвидировать версальский позор! И не исключено, что все мы будем ему помогать в этом.

— Кто — все?

— Большевики, милый Карл, большевики! И совместно мы раздавим парламентарные системы Запада!

— Но Гитлер не накормит народ!

— Сталин его уже не накормил… Он умирает от голода…

— Лундберг! Но ты сам понимаешь, что это — издержки…

— А ты считал трупы, Карл?..

Карл Краузе отпрянул, возмутился:

— Это издержки! Почему вы ничего не видите, кроме издержек! Товарищ Мануильский от имени фракции Вэкапэбэ доложил всему Коминтерну, всему миру: «Мы работаем сейчас над разведением свиней, вкладывая в это дело всю нашу революционную страсть!»

Да! Страна социализма разводит свиней! И мы все, если потребует партия, пойдем в сельское хозяйство, потому что такова историческая задача! Да, любезный Лундберг, тысячи молотов стучат в советской стране, разбивая оболочку фашизма! Так говорят на пленуме. И на смену фашизму придет наконец диктатура пролетариата!

Тридцать четвертый год 55

Еще не бесклассовая, но уже деклассированная, еще не выровненная, но уже перемешанная, перелопаченная всеобщей справедливостью и военным коммунизмом, всеобщей свободой и коллективизацией, всеобщим недоеданием и индустриализацией, всеобщей грамотностью и беспощадными чистками умов, всеобщей свободой и двоемыслием — Россия остывала, как долго варившийся студень, в коем всплывает некрепкий жирок.

В испокон веку сословной стране вновь образовывались сословия, вновь разделялись два народа — верхний и нижний. Разделение это шло неудержимо, как будто одна задача была у Истории: собрать к середине тридцатых годов верхний народ воедино и сделать его мишенью, целью в беспощадной классовой борьбе за дальнейшую справедливость.

Справедливость была так реальна и очевидна, что не видеть ее могли только упрямые слепцы или — того хуже — враги народа, желающие повернуть историю вспять.

Карл Краузе не понимал, что Лундберг был последним звеном, связывающим его с Германией. Карл Краузе был уже советский человек, лишенный западных привычек взвешивать обстоятельства перед лицом великих задач мирового коммунистического движения. Задачи эти четко и ясно формулировались московскими вождями, и оставалось только поднять массы на решение этих задач.

Лундберг был в конце года на XIII конгрессе Коминтерна, на котором товарищ Мануильский призвал разводить свиней, чтобы скорее преодолеть временные трудности, вызванные грандиозным размахом коллективизации и индустриализации. Оставался он на новый, тридцать четвертый год, чтобы быть и на Семнадцатом съезде ВКП(б), не напрасно названном съездом Победителей.

Но Лундберг так ничего и не понял в происходящем, упрямо останавливая внимание Карла Краузе на мелочах, будто он был какой-то профсоюзный бухгалтер, а не революционер.

— Смотри, Карл… Бюджет Коминтерна составляет миллион триста тысяч долларов. Из них — половина идет на содержание аппарата. Это цифры официальные. Как обстоит все это на самом деле — мы не знаем…

— А почему ты допускаешь, что официальные цифры не соответствуют реальным доходам и расходам?

— Карл! Общая тенденция коммунистического движения — содержание растущего аппарата.

— Я устал от твоих парадоксов!

— Но парадоксы возникают на каждом шагу! Смотри, как эти несчастные полуголодные люди аплодируют своим вождям! То есть именно — аппарату! И у нас, и здесь…

— Слушай, Лундберг! Ты — троцкист и всегда был троцкистом!

— Неужели тебе легче от того, что ты меня зачислил в троцкисты? Мне кажется, распределение людей по параграфам — это тоже адская затея аппаратчиков. Они не хотят дискуссий. Ни у нас, ни здесь. Они не хотят социал-демократии. Ни у нас, ни здесь. Потому что демократия— препятствие для диктатуры. Большевики ввели термин социал-фашизм, а нацисты называют демократов еврейскими коммунистическими свиньями. Демократия мешает тоталитаризму возвышаться над законом!

— Ты троцкист!

— Как жаль, Карл, что слепая, жестокая и беспощадная идея шаг за шагом изымает из обращения совесть… Как они похожи, Карл, — и наш и этот… Наш обещал немецкой нации отнять у нее молодежь, чтобы отцы боялись детей… Тут у них — пионеры, комсомольцы, а там у нас — гитлерюгенд… Какая разница… Я уезжаю, Карл… Если меня, разумеется, выпустят… Я ухожу из политики… Я не хочу, не могу участвовать в бойне, которая накатывается на эти две несчастные страны, народы которых поражены слепой ненавистью ко всему, на что указывают мл вожди…

Карл Краузе расстался с Лундбергом холодно. Что значит — ненависть ко всему, на что указывают вожди? И почему — ненависть?

Страна встречает челюскинцев.

Подвиг челюскинцев всколыхнул весь мир. Листовка, брошенная с аэроплана, приветствующая героев, застряла в раме окна. Карл Краузе не снимал ее.

— Почему ненависть?.

Умер Владимир Иванович Ковалевский — заслуженный деятель науки и техники. Было ему, оказывается, восемьдесят шесть лет! Юлия Семеновна смутно помнила его: он и тогда, в ее детстве, казался стариком. Владимир Иванович был приятелем отца.

Последний раз она видела старика (который, естественно, даже не узнал ее) в двадцатом году, в Наркомземе, — Владимир Иванович был председателем ученого совета. Советская власть оказалась желанным пристанищем бурной, неугомонной натуры. Отец говорил (давно, Боже, как давно!): «Если бы Владимир Иванович присутствовал при постройке Вавилонской башни, то, несмотря на смешение языков, башня была бы достроена!» Должно быть, Вавилонская башня социализма и оказалась последним желанным поприщем старика…

Юлия Семеновна прочитала некролог, ощутив странную тоску, странную тем, что тоска эта уводила из действительности в память, но память не содержала ничего такого, что могло бы утешить или утолить эту тоску. Память оказалась пустой, пустота огорчала еще больше. «Ты ничего не знаешь и не желаешь знать», — звучали в памяти слова отца, которого она, конечно, любила, но о котором должна была говорить только то, что он был капиталист и эксплуататор. Неужели она действительно ничего не знала и не желала знать?

Берги всегда тяготели дружбою к чиновникам крамольных ведомств — финансов, имуществ, земледелия, торговли, промышленности… Эти ведомства несли крамолу в самом своем естестве: они касались истины жизни, они ведали подлинную Россию, они пытались обрамить огромную страну правопорядком, который исключил бы наконец державный произвол. Капитализм, столь чуждый российскому управлению, проникал в это управление через эти ведомства.

Среди чиновников именно этих ведомств находили укрытие и поддержку польские повстанцы шестидесятых годов.

Старый Аркадий Берг находился в близкой дружбе с вице-директором департамента сборов Огрызкой, попавшим на каторгу за поляков. Сам Берг (дед Юлии Семеновны) избежал Сибири лишь потому, что не служил.

Ведомства эти почитались красными. Красным был также директор департамента окладных сборов Рихтер и вице-директор его Ковалевский.

Владимир Иванович Ковалевский перешел от Аркадия Берга к Семену как бы в наследство фамильной дружбы. В юности он укрывал террориста Нечаева, за что два года ждал з Петропавловской крепости суда, впрочем, оправдавшего его. Министерство внутренних дел воевало с Владимиром Ивановичем всю его карьеру. Знаменитый Витте, мало кого признававший, почитал Ковалевского одним из тех немногих, кто мог бы принести великую пользу России, кабы не мешала власть.

Прошлое, в котором жили отец, мама, сестра, Коршунов, Павел, приятели отца, — погибло, умерло уже давно. Но в последние годы, особенно почему-то после рождения Лауры, прошлое это вдруг стало оживать заново и умирать заново в который раз.

Прошлое вспыхивало и умирало, как Павел, который появлялся и исчезал отторгнутый, но — живой.

Это было одиночество. Одиночество звало, вопило о помощи. Юлия Семеновна не понимала этого. Смерть Ковалевского неожиданно оказалась очередной гибелью прошлого.

Юлия Семеновна ухватилась памятью за свое детство, но ничего не могла наскрести.

Спасительная пустота оберегала ее от деталей. Она ничего не знала, потому что не желала знать. Детали — цепкие корни роковых сомнений — не питали ее воображения. Удалось ли Владимиру Ивановичу увидеть в досягаемом будущем осуществление своих надежд?

Об этом она не думала. Она думала о том, что никаких сомнений в истинности своей собственной жизни не может быть, потому что даже такие верные слуги капитализма, как этот перешедший на сторону народа старик, порвали с тем самым прошлым, с которым порвала и она. Отец не порвал, Коршунов не порвал, а Ковалевский порвал.

Так она думала, так хотела думать, так заставляла себя думать, гася в себе опасный вопрос, который тлел в ней уже давно, неожиданно вспыхивая: правильно ли? Вопрос этот теплился прочно, она чувствовала: не избавиться, не погасить.

Она гнала от себя этот страшный вопрос, о котором никто не должен был даже подозревать, как гнала Павла, опасаясь, трепеща от ощущения сладостной надежды: не отгонит!

И радуясь этому в глубокой глубине своей души.

Вечером двадцать девятого ноября тысяча девятьсот тридцать четвертого года в Москве мела поземка, закручивая сугробы.

Трамвай шел по Мясницкой, шел небыстро, сквозь налетающие на него из ниоткуда крупные снежинки.

Приближалась полночь. В трамвае было пусто, деревянный настил был мокр и мерзко холоден на вид. Вожатый позванивал, хотя никто не перебегал улицу.

Впрочем, возле бывшего магазина Высоцкого сцепились колесами два лихача на дутиках — можно было уже ездить на санях.

Трамвай лениво остановился. Вожатый незло давил на педаль звонка.

Ночь навалилась на Москву. В свете трамвайных огней клубились снежинки. Лихачи лаялись, растаскивая свои мокрые заснеженные экипажи.

В остановившийся трамвай вскочил невысокий человек с портфелем и в заснеженной шапке. Он потопал ногами, стряхивая снег, глянул на ручные часы и недовольно сказал вожатому:

— Чего стоим?

— Не видишь, что ли? — сказал вожатый, кивнув подбородком на лихачей. — Это они до утра не расцепятся…

Человек сунул вожатому портфель:

— Держи! Отвечаешь головой.

И, соскочив с трамвая, кинулся к сцепленным экипажам.

— Ну! — закричал он седокам, прятавшимся под мокрыми навесами. — Так и будете сидеть?! Ну-ка, вылезайте!

Седоки, видимо, возражали. Человек крикнула

— Я вам потом скажу, кто я такой!

Когда он вернулся в вагон, Юлия Семеновна узнала его:

— Здравствуйте, товарищ Мережко…

Он резко глянул на нее, подумал и расплылся в улыбке:

— Юлия Семеновна! Вот уж действительно неожиданно!

— Вы — домой?

— В Питер! Если не опоздаю на поезд.

— Что же вам машину не дали?

— Дали! Серго дал! И представьте себе — испортилась! Если у самого наркома тяжелой промышленности портится автомобиль — грош нам всем цена!

И он весело расхохотался.

— И как с легкой промышленностью? — улыбнулась она вызывающе.

Мережко вспыхнул, азиатские щелки его глаз сверкнули. Глаза эти показались Юлии Семеновне более узкими, чем были. Потолстел он, что ли?

Мережко спросил глухо и даже ревниво:

— Куда вы, глядя на ночь? Домой?

— Нет. Заболела подруга. Еду дежурить.

— Ну… И Краузе отпустил вас?

Она смотрела на него, куражась:

— Разумеется!

Мережко вздохнул и отвернулся.

Вожатый обернулся в вагон:

— Трамвай на Басманную.

— Тьфу ты, черт! — воскликнул Мережко. — Теперь уж точно опоздал!

И,соскочив, крикнул:

— Приезжайте в Питер, Юлия Семеновна! Увидите кое-что!

Он исчез, но из метели донесся дружелюбный смех:

— Лег-ку-ю про-мыш-лен-ность!

Юлия Семеновна вспыхнула и глянула на часы. Было без пятнадцати двенадцать. Стрела уходила через десять минут. «Не успеет», — подумала она и усмехнулась досадливо — ей не хотелось, чтобы он ночевал не в поезде…

Больше они не увидятся…

Тридцать пятый год 58

Смерть Кирова всколыхнула государство. Выяснилось вдруг, что был он любимец партии и враги народа расправились с ним именно за это.

Коба немедленно, даже как-то поспешно приехал в Ленинград, и сразу стало известно, будто сказал он рыдающим путиловским рабочим, которые собирались хоронить своего вождя на Марсовом поле:

— Уберечь не смогли и хоронить не будете!

И поцеловал в губы Кирова, лежащего в гробу.

В школах, на заводах, в конторах, на улицах, на вокзалах сразу появились наскоро писанные сухой кистью полупрофильные портреты улыбающегося Кирова.

Ленинградского вождя застрелил какой-то Николаев — то ли сумасшедший, то ли проходимец. Пошли слухи, будто стрелял он из ревности. Слухи эти удручали: какая может быть ревность к секретарю обкома? Тут не ревность, тут кто-то явно отводит в сторону от сути. Ревность — мелкобуржуазное чувство, раз и навсегда исключенное из жизни размахом революции, строительством социализма, классовой борьбою, — была приплетена не случайно. Не для того ли, чтобы опорочить кристально чистого большевика? Убили и еще издеваются! Но — кто?

Выяснилось, что с этим подонком Николаевым дружил Иван Котолынов — бывший член ЦК ВЛКСМ, бывший секретарь обкома комсомола. А когда он был секретарем? А был он секретарем при Зиновьеве! Вот куда ведет дорожка! Зверское убийство любимца партии, оказывается, было сигналом для контрреволюции.

Но чекисты не дремали, недаром ОГПУ было преобразовано в Народный комиссариат внутренних дел, недаром весь народ с ликованием встретил эту своевременную меру партии. Партию нельзя было застать врасплох.

Партия была всегда великодушна. Ведь еще года не прошло, как на XVII съезде, на съезде Победителей, Центральный Комитет, а точнее сказать, сам товарищ Сталин разрешил выступить Зиновьеву и Каменеву, которые всегда явно и тайно противопоставляли себя генеральной линии ВКП(б). И они выступали и провозглашали здравицы товарищу Сталину, который терпел их лживые слова.

Но вот все открылось. Ревность? Какая же тут ревность, когда готовился организованный кровавый контрреволюционный переворот! И Сергей Миронович Киров, любимец партии, — первая его жертва.

И действительно — через три дня после злодейского убийства в Ленинграде судья товарищ Матулевич приговорил к смертной казни тридцать семь белогвардейцев, подготавливавших переворот. А еще через девять дней товарищ Ульрих в Киеве приговорил к справедливой смертной казни двадцать восемь контрреволюционеров.

Митинги гремели гневом, требованием беспощадной мести врагам народа. И враги назывались громко, поименно. Народный комиссар внутренних дел товарищ Ягода получал тысячи резолюций, в которых народ требовал казни предателей и называл имена Зиновьева и Каменева, Но законность есть законность. Товарищ Ягода сообщил всенародно:

— НКВД, не имея достаточных оснований для предания суду Зиновьева, Каменева, Залуцкого и Сафарова, передает их дело в особое совещание на предмет административной высылки.

Опять — высылка? Троцкого тоже высылали. До каких пор с ними нянчиться? А если и высылать, так всех в одно место — в «могилевскую губернию»!

Новый тысяча девятьсот тридцать пятый год встречен был жаркой надеждой: это будет год полного истребления врагов народа! Народ чувствовал это, и чувства его сбылись. Пятнадцатого января состоялся наконец процесс Зиновьева, Каменева, Бакаева, Евдокимова, которые оказывали поддержку котолыновскому ленинградскому центру. Котолынова на процессе не было, да он никого уже и не занимал. Зато Зиновьеву дали десять лет, Каменеву — пять (мало!), Евдокимову и Бакаеву — по восемь. Это было справедливо.

Шестнадцатого января, в день приговора, товарищ Енукидзе почему-то раскаивался в «Правде». Он признавал свои ошибки: искажал в энциклопедии историю грузинского большевистского движения. Значит, и он? А ведь тоже — грузин. Как же он посмел искажать историю грузинского большевистского движения, давшего миру Сталина?

Двадцать шестого января партию постигла новая тяжелая утрата: умер на боевом посту председатель Госплана товарищ Куйбышев. Смерть эта, конечно, не шла вровень со смертью незабвенного Сергея Мироновича Кирова, да и разговоры о ней утихли как-то враз, едва возникнув. Надо было переходить к очередным задачам.

Выяснилось постепенно, что партия не дремала. В прошлом году, оказывается, уже вышел закон о расстреле за попытку бегства за границу и о тюрьме всем членам семьи такого преступника. Это была мера справедливая: кто, кроме врагов народа, вздумает бежать из Советской страны?

Седьмого марта явилось новое справедливое указание: изъять из библиотек книжки Троцкого, Зиновьева и Каменева. Книжки эти увозили на бумажные фабрики — переплавлять. Имена предателей необходимо было заматывать, вырезать — так объясняли учителя в школах. Дети становились борцами за чистоту идей. Партия доверяла им. Она давно считала их взрослыми и сознательными. Седьмого апреля вышел закон о распространении смертной казни на граждан, которым к моменту преступления исполнилось двенадцать лет. Дети становились полноправными борцами классовых битв.

Девятнадцатого мая Центральный Комитет в закрытом письме, содержание которого стало известным всем, указывал первичным партийным организациям беспощадно выявлять врагов партии и рабочего класса.

Враги народа окопались всюду. Они прикрывались фальшивыми фразами, загораживались своими старыми заслугами, открещивались, врали, кощунственно заявляли о знакомстве с Лениным и Сталиным. Но народ им не перил. И партия, как всегда, облегчала задачу народа в его борьбе. Двадцать шестого мая было распущено Общество старых большевиков.

Народ выдержал бой с врагами народа. Победы социализма были очевидны. Планировался богатый колхозный урожай…

Почему смертная казнь с двенадцати? Юлия Семеновна пыталась объяснить необъяснимое. Надо спросить Карла. Но мысль эта — спросить Карла — ужаснула ее. Она сказала Карлу, что Кирова убил Коба. Она сказала это как брякнула, прозрев или легкомысленно ослабив над собою контроль. Но она сказала то, что подумала. И это было страшно.

Карл на митинге требовал жестокой революционной кары врагам советского народа. Она глянула ему в глаза, он понял и сказал:

— Юля, даже если это так — это нужно, это необходимо для победы социализма!

Он говорил убежденно, округлив глаза, и она знала, что он говорит искренне, так же искренне, как разносил Гитлера за «ночь длинных ножей», когда Гитлер зарезал своего ближайшего соратника Рема. Но почему она сама подумала сейчас о кровавой оргии немецких фашистов? Она не хотела знать, почему так подумала. Подумала — и все. Ее как-то странно успокаивало то, что Карл так не подумал. Карл не связывал событий. Она связала. Ей не было страшно от того, что она их связала. Да они — события эти — и не связывались! Шикльгрубер был нацист, бандит, он и не скрывал этого, пытаясь вовлечь в свою банду как можно больше немецких олухов. Он резал таких же бандитов, как он сам. Что было общего между этой резней и борьбой за построение истинного социализма в единственной стране, истинном государстве рабочих и крестьян? Что может быть общего между уголовщиной, изложенной в «Майн Кампф» и научным марксизмом? Она не читала «Майн Кампф», ей рассказывал об этой книжонке Карл. Он сказал, что Шикльгрубер — уголовник, хам, невежда, да еще и психически ненормальный. И цитировал, задыхаясь гневом. Нет, «ночь длинных ножей» возникла в ее воображении по все тому же неизжитому, враждебному рабочим и крестьянам интеллигентскому свойству сопоставлять несопоставимое.

Но — почему с двенадцати лег? Этот вопрос казался ей уместным: она ведь была мать. Почему — с двенадцати? Кому из детей — двенадцать? Светлане или Васе? Ужас вспыхнул в ней: почему она подумала о его детях? Глупости! Он, разумеется, выше личных соображений. Как можно было подумать, что он устанавливал этот закон, имея в виду своих детей?

И вдруг — Ваничке уже исполнилось двенадцать! Но почему двенадцать? Ах, вот что! Двенадцать лет было, кажется, этому мальчику, знаменитому пионеру Павлику Морозову. Двенадцать лет ему было, когда его убили кулаки. Он был в двенадцать лет борцом за колхозное строительство. Следовательно, в двенадцать лет можно быть и против колхозов. Конечно, можно!

Настя! О чем она думает, эта девочка, которой уже исполнилось двенадцать и даже тринадцать лет? Она пришла из очереди и рассказала, о чем там шептались:

— Кирова убили — разрешили торговлю коммерческим хлебом. Сталина убьют — распустят колхозы.

— Не болтай! — приказала Юлия Семеновна, и Настя хихикнула. Она хихикнула, когда ей уже исполнилось двенадцать лет. Да, исполнилось.

Настя испугалась, когда у нее началось обыкновенное женское. Нет, не плакала — смеялась, а большие слезы текли по личику. Ей было тогда как раз двенадцать лет. Юлия Семеновна догадалась вмиг, обозвала дурочкой, сказала, что надо делать.

— Это будет всегда? — заревела Настя, уткнувшись в кулачки.

Когда Сталина убьют — распустят колхозы. И хихикнула. Нет, она просто повторила ворчание какого-то врага. Повторила? Но ведь она уже взрослая!

Юлия Семеновна услышала, как щелкнула дверь. Она ждала чего-то. Ей хотелось выйти к Насте, но она удерживала себя. И все-таки надо выйти. Настя вошла непривычно, без обычного громогласного «Юличка Семеновна» с порога.

Настя, не раздеваясь, сидела на кухне и плакала, положив голову в меховом своем капоре на стол. Сумка с пайком опрокинулась набок около ее головы. Из сумки выглядывал желто-золотой веселый каравай коммерческого хлеба. Настя сотрясалась в сером драповом пальтишке, переделанном из старого еще заграничного пальто Карла. Она услышала, как вошла Юлия Семеновна, и сказала через плач, не поднимая головы:

— Никого там уже нема… И котлов нема…

— Настя! Ты можешь сказать, что случилось?

Настя подняла мокрое лицо:

— Беспризорникив нема…

— Каких беспризорников?

Настя втягивала воздух через нос:

— Там один був… Малый… Я ему хлiба носыла… И — с испугом: — Со своей карточки! Ковбасы колысь… Четверть фунта…

— Сколько ему было лет? — неожиданно для себя самой спросила Юлия Семеновна. Но Настя заплакала снова, упав головою на стол:

— Никого нема… И котлов нема… Милиционер стоить…

— Их, наверно, отвезли в колонию для беспризорных… Им там будет хорошо, — пробормотала Юлия Семеновна, ощущая тяжелую чугунную боль в затылке. И вдруг болезненно расслышала в памяти голос Карла:

— Беспризорных в Москве все меньше и меньше. Пятницкий говорит, что вскорости Москва будет полностью от них очищена. Это огромная победа социализма.

«Сколько ему было лет?» — хотела снова спросить Юлия Семеновна, но сказала:

— Накорми Ваню… И за Лаурой сходи…

И ушла к себе пить валерьянку.

Настя поднялась, закивала головой, бодро, как ни в чем не бывало, стала снимать капор и пальто.

«Двенадцать лет, — стучало в голове Юлии Семеновне, — почему двенадцать лет?»

Она не знала, что когда-то, восемьдесят восемь лет назад, Третье отделение собственной его величества канцелярии запретило употреблять в ночных работах детей, не достигших двенадцати лет. Это был издавна заколдованный возраст взрослого человека в России…

— Юля! — закричал Краузе, выбегая в прихожую с немецкой газетой. — Смотри, что он делает, эта грязная свинья!

— Здравствуй, Карл, — улыбнулась Юлия Семеновна.

— Что? — выпучился Краузе и сообразил. — Да, да, конечно… Смотри! Он кривлялся в Темпельхофе! Первого мая!

Юлия Семеновна прошла на кухню:

— Настя отоварила карточки?

— Что? — семенил за нею Краузе. — Карточки? Нет, она еще не пришла… Слушай!

— Дай мне вымыть руки, Карл…

— Слушай! — кричал Краузе. — Вы сами увидите, как неправильно утверждают, как будто немецкая революция против рабочих направлена… Направлена против рабочих!

Юлия Семеновна вымыла руки, повесила полотенце, вышла снова в прихожую, а Краузе семенил за нею мелкими шажками, что было ему очень трудно при его росте. Он читал ей «Фолькешер Беобахтер», переводя с листа.

— Как лживо утверждают! Вот! Юля, слушай! «Ин ганцен…» Вот! Совсем наоборот! Слушай! «Труд в Германии будет делом почета и чести».

— Как? — обернулась Юлия Семеновна.

Краузе ткнул длиннючим пальцем в строчку:

— Смотри!

Она прочла, подумала и улыбнулась:

— Ну что же… Он цитирует Сталина.

— Но как он смеет! — закричал на жену Краузе так, будто она была виновата в этом кощунстве.

— Слушай! — задыхался Карл Краузе, потрясая свернутой в трубку газетой, как жезлом. — Слушай!

Он развернул трясущимися руками «Фолькешер Беобахтер». Дешевая лощеная бумага шуршала, потрескивая.

— Очередной спектакль для идиотов… Первое мая — день немецкого труда! Митинг в Темпельхофе! Представляю себе, какое стадо можно было загнать на этот Темпельхоф! Вот — Шикльгрубер. «Вы сами увидите, как несправедливо и лживо утверждение, будто наша революция направлена против рабочих. Совсем наоборот!» Юля! Какой неслыханный обман! Кто это утверждал? Коммунисты! Чей праздник Первое мая? Коммунистов!

— Ну, это я знаю, — сказала Юлия Семеновна.

— Как это ты знаешь? — отпрянул от газеты Карл Краузе.

— Знаю, слыхала как-то, — улыбнулась она.

Краузе тоже улыбнулся:

— Да, действительно… Я схожу с ума от ненависти… Я хочу сказать об этом детям! Пусть они знают, что такое фашизм, пусть они не спят ночами от гнева!

— Пусть они лучше спят по ночам, — ласково посмотрела на него Юлия Семеновна.

Карл Краузе бросил газету на ковер и стал набивать трубку:

— Конечно, пусть они спят…

И вдруг, присев на корточки, ткнул трубкой в мятый газетный лист:

— Нет, ты все-таки послушай: «Труд в обновленной Германии станет делом почета и чести!» Ты понимаешь, какой цинизм? Люмпен Шикльгрубер говорит о чести! Крупповский клиент говорит о труде! Слушай дальше! «Рабочий человек — это самый почетный гражданин империи!» Ну? Он разогнал профсоюзы, он арестовал функционеров! Он придумал какой-то свинячий трудовой фронт! Роберт Лей может выпить двадцать две кружки пива! Это я тебе говорю без преувеличения!

Он бесился, сидя на корточках и тыкая трубкой в газету. Маленькая Лаура вошла тихо и удивленно смотрела на отца, сидящего в странной позе. На Лауре был голубой бант, завязанный Настей. Настя играла с Лаурой как с куклой.

— Вот! — ткнул трубкой Карл Краузе. — Арбайтенфронт — важнейший канал для связи националсоциалистише дойче арбайтпартай с массами. Это — школа национал-социалистической идеологии. Школа национал-социализма! Ну? Юля!

Лаура, несмело поглядывая на отца, подошла к Юлии Семеновне и прижалась ушком к бедру.

Карл увидел девочку, бросил трубку, вскочил и поднял ее на руки.

— Папа, — спросила Лаура, слегка откинувшись и внимательно рассматривая лицо Карла Краузе, — а почему ты так сидел? У тебя животик болит?

Карл Краузе прижал к себе дитя и рассмеялся:

— Дочь! Давай мы будем топтать эту грязную газету!

И, наступив на «Фолькешер Беобахтер», он стал топтаться на месте, раскачиваясь.

Игра понравилась Лауре, она хохотнула, посмотрела на отца, неудобно наклонилась сверху и, увидав, как он топчется, стала смеяться, закидывая головку.

— Вот вам! — топтался Карл Краузе. — Вот вам дело чести! Вот вам школа национал-социализма! Вот! Вот! Вот!

Юлия Семеновна улыбнулась:

— Довольно, Карл. Мне кажется, ты уже одержал победу.

— Не-е-ет! — протянула Лаура. — Не одержал! Одержай! Одержай!

— Вот вам! Вот вам! — веселился Карл Краузе. — Фу! Довольно!

— Папа, — просительно посмотрела на него Лаура, — газета еще не грязная… Она еще немножко чистая… Ну, папа… Вот вам! Вот вам!

И стала подпрыгивать у него на руках.

— Что ты куришь? — спросил комкор Суровцев сына.

Михаил встал. Он всегда вставал, когда входили старшие по званию. Это началось давно, еще с детства. Это давалось ему легко и даже приносило какое-то удовлетворение.

Они стояли друг перед другом — слегка отяжелевший, но все еще молодой, сорокапятилетний, четкий отец и двадцатилетний сын, узкий, перетянутый командирским ремнем, рюмочкой. Старшему Суровцеву доставляло удовольствие видеть сына.

— Я курю папиросы «Наша марка». Это ростовские папиросы.

— Садись, Миша… Извини, что я тебе помешал… Чем ты занят? — спросил комкор, присаживаясь на диван, стоящий у глухой стены возле заложенного кирпичами и забеленного камина старого особнячка, в котором они квартировали на Трубниковском.

— Топография, папа.

Комкор усмехнулся:

— Это у нас семейное… Мне почему-то тоже было трудно ее преодолевать… А ведь дело простое…

Он взял со стола папиросную коробку:

— Что же, тебе эти папиросы присылают?

— Нет. Их можно купить на Арбате.

Старшему Суровцеву понравилось, что сын курит папиросы необыденные и что он выработал привычку покупать их в одном месте.

— Для военного человека привычка многое значит, — сказал он, — это дисциплинирует… Позволь мне попробовать…

Младший зажег спичку, поднес отцу, комкор закурил, сказал:

— Сладковаты… Садись, Миша… Мне необходимо узнать твое мнение…

Михаил Суровцев сел.

— Что ты думаешь о Нине Васильевне? — спросил комкор.

— Я привык к ней и меня удивляет, что она до сих пор не живет с нами. Ты ведь любишь ее…

— Не знаю, сын… То есть, разумеется, люблю… Но как бы тебе сказать… Я не решаюсь взять на себя ответственность за нее.

— Этого я не понимаю, папа… Объясни, если можно…

— Видишь ли, через пять лет начнется война. Это я знаю точно. Но что будет через пять месяцев или даже через пять недель — я сказать не могу… Я не знаю… Топография… На высших курсах в двадцать втором или в двадцать третьем году топографию преподавал Дмитрий Савельевич Шуваев, бывший царский военный министр, свитский генерал… Его спрашивали курсанты — как это, мол, вы, военный министр, перешли на сторону красных… Он неизменно отвечал, что наше счастье в том, что в Чека председательствует такой чистый и справедливый, прозорливый человек, как Дзержинский… Не дай Бог, если бы там сидел глупец или краснобай, все получили бы по пуле, а такой, как я, — по две… Да… Шуваев… Топография… У него была полированная голова… Как бильярдный шар… И — бородка… Видишь ли, Миша, мы, Суровцевы, всегда служили России по мере своих сил…

Сын удивленно посмотрел на отца. Куртка с бранденбурами делала его старше и печальнее — не хватало воротника с тремя ромбами. Комкор почувствовал взгляд, посмотрел пристально, зрачок в зрачок:

— Мы всегда служили России…

Младший не отвел глаз:

— Отец, я хотел бы, чтобы ты мне объяснил…

Комкор улыбнулся вяло, печально:

— Значит, ты считаешь, что Нине Васильевне пора жить в этом доме?

Настя вошла в комнату и увидела, как Лаура на четвереньках, выставив попку, прикрытую узкой полоской кружевных трусиков, внимательно раскладывает на полу большую развернутую газету.

— Ты шо робыш? — спросила Настя.

Лаура, не вставая с коленок, повернула голову.

— У тебя бантик развязався, — присела к ней Настя.

— Настя, — сказала Лаура, — возьми меня на ручки.

— Ты дывы! Ты вже здорова така! На ручки!

— А ты все равно возьми…

Настя внимательно посмотрела на нее:

— В тебе шось болыть?

И, не дожидаясь ответа, приложилась губами к Лауриному лобику, как это делала Юлия Семеновна, проверяя, нет ли температуры.

Лаура вскочила:

— Настя! Ну возьми меня на ручки!

Настя послушно подняла ее — девочка была тяжеленькой.

— А теперь прыгай! — приказала Лаура.

— Ты шо, сказылась, чи шо? Ты ж тяжка як каминь!

— А ты прыгай! Стань на газету и прыгай!

— Ох, лыхо мое! Та то ж свижа газета! Карл Яковыч ще не читалы ее!

Лаура стала дергаться на Настиных руках:

— Вот вам! Вот вам! Ну, На-а-астя! Прыгай!

— Та Лаурочка! Ну чекай! Ну як можно на газету ставаты? Ды дывысь — он якись люды намалёваны… Он — бачишь — товарищ Сталин, а он — товарищ ще якыйсь… Хиба можно на облыччя? А як бы тоби? Ось була б ты у газети намалёвана, а на тебе хтось ногами… Дывы яки вуса в товарища Сталина. Чорни, чорни… Та закручени-закручени… Ному на вуса не можна наступаты, бо вин — гам! И нема ноги…

Лаура внимательно слушала Настю, трогая пальчиком ее лицо, провела под носом, по губам. Настя куснула пальчик — гам! Лаура не испугалась, она заскучала, сползла на пол и посмотрела на нарисованного в газете дядю.

Потом осторожно подвела по газете туфельку с желтой кожаной пуговкой на застежке к фотографии, доставая носком усы, и, повернув к Насте личико, хитро сощурилась, поскольку дядя не кусался.

— Гам! — вскрикнула Настя.

Лаура в ужасе отдернула ножку, бросилась к Насте, глянула ей в лицо и вдруг рассмеялась.

Настя тоже засмеялась, прижав ее к себе. Но Лаура вырвалась, отчаянно прыгнула на газету и, подскакивая, закричала сквозь нервный смех:

— Вот! Вам! Вот! Вам! Вот! Вам!

Настя не понимала игры. Она выглянула в дверь и позвала Юлию Семеновну:

— Юля Семенивна, Лаурочка здурила!

Юлия Семеновна вошла и, увидав скачущую на газете Лауру, всплеснула руками:

— Карл!

И рассмеялась.

Смех поддержал Лауру в ее игре. Она заскакала быстрее:

— Вот! Вам! Вот! Вам!

Карл Краузе появился в комнате с пером в руке, глядя поверх неснятых очков.

— Карл! — хохотала Юлия Семеновна. — Вот плоды твоей политграмоты!

Теперь рассмеялся и Карл Краузе.

Подбодренная Лаура неистовствовала на газете. Это уже была не игра. Это была истерика. Волосы ее повлажнели, на лобике появились капельки пота, бант развязался, и лента упала на газету.

— Вот! Вам! Вот! Вам! — кричала Лаура.

Настя изумленно таращилась на них, хмыкнула, стараясь засмеяться, но вдруг испуганно метнулась к девочке, подхватила ее, прижала к себе и закричала на Юлию Семеновну и Карла Яковлевича:

— Та вы шо? Сказылысь? Идить соби! Лаурочка… Серденько мое… Хиба можно так смеяться?..

Лаура всхлипывала, прижимаясь к Насте.

Юлия Семеновна и Карл Яковлевич сникли и, сконфуженные, вышли из комнаты.

— Павел, — сказала Ольга Петровна, — вы должны нанести визит.

Они снова приехали в Москву, к Рыбину. Дружба академика, обласканного властью, с Павлом Кординым казалась Ольге Петровне несколько натянутой, но не оттого, что в дружбе этой присутствовала фальшь, а оттого, что, оставаясь наедине, Павел мог бы сказать о Рыбине что-нибудь въедливое (это она чувствовала), однако не говорил. Сейчас Рыбин собирался жениться. На старости лет, как он кокетничал. Избранницей его была молодая аспирантка — суховатая особа, от которой веяло опасливым хладом.

Приезд Кординых не был в тягость академику. Наоборот, он искал, кому показать свою Галину Николаевну. Как понимала Ольга Петровна — друзей у академика не было, должно быть, на том уровне бытия, где оказался Рыбин, друзья, которым можно было бы показать невесту, годящуюся в дочери, не полагались. Галина Николаевна входила в дом деловито, как на новую службу, и Ольга Петровна понимала, что в следующий раз они с Павлом, если приедут, будут стоять в гостинице. А пока ей нравилось в академике то, что он не устраивал пошлых спектаклей из своей влюбленности, а главное, то, что с Кордиными Рыбин был как бы среди своих, перед которыми не нужно ломаться или оправдываться. И еще понимала Ольга Петровна, что сестра Рыбина, террористка и старая дева, посвятившая брату жизнь, чувствует, что вот-вот придет и ее черед уступить женское главенство в доме.

Павел Кордин знал, что Юдифь замужем за каким-то крупным коминтерновцем, знал, что у них — дочь, все знал и не испытывал желания (как ему казалось) видеть Юдифь. Но Ольга Петровна сказала о визите удивительно вовремя, в тот самый миг, когда он подумал об Ивановой (или — какая у нее фамилия теперь?).

Но как же ее найти? Это оказалось непросто. Помог Рыбин. Рыбин вмиг сообразил, что дама, которую разыскивает Поп, была в прошлом не просто его знакомой и вышла замуж за другого и теперь, надо полагать, пришла пора посчитаться и показать свою прелестную молодую жену. Рыбин, сам того не понимая, был не чужд драматическим ситуациям.

— Оленька настаивает на визите, — сказал Павел Кордин Рыбину, — но я не знаю, как ее найти. Помню — она служила в Политпросвете…

— Как зовут? — спросил Рыбин. — Мои люди найдут.

И действительно, вечером Павел Кордин звонил по доставленному Рыбиным номеру.

Трубку подняла Юдифь. Он чуть было не сказал «Ю, это я», но невероятным усилием сдержался:

— Юля… Это — Павел Кордин…

— Павел! — закричала трубка отчаянно. — Павел, где ты?

Он хотел сказать «Ю, я — здесь», но все то же усилие удержало его:

— Я приехал по делу… В Наркомтяжпром…

— Ты — один? — четко, как будто вызволяясь от отчаянья, спросила трубка.

— Я приехал с женой…

— Прекрасно! — так же четко сказала трубка. — Мы с Карлом ждем вас завтра к обеду! Должна же я наконец познакомиться с твоей женой!

— А я с твоим мужем…

— Конечно, Павел! Мы ждем вас!

Юлия Семеновна не объяснила мужу, кто такой Павел Кордин. Сказала — мой старинный друг, еще дореволюционный. Сейчас он инженер на каком-то южном заводе.

Но объяснять ничего и не надо было. Карл Краузе понял все — и степень их дружбы, и даже то, что жена хорошо знает, на каком именно заводе служит ее старинный друг. Он не отдавал себе отчета в том, что во вторых, а тем более, в третьих браках существуют неприкасаемые острова тайн, не разделенных, не разделяемых и сокрытых от супругов навсегда. Любовь, разумеется, притеняет эти тайны, делает их как бы несуществующими, но они есть, и время от времени дают о себе знать ревностью к прошлому, избавиться от которой еще не удавалось никому.

— Я очень рад, — сказал Карл Краузе, протягивая руку Павлу Кордину.

Ольга Петровна видела перед собою красивую, ослепительно красивую женщину, которую не мог не полюбить Павел. Ольга Петровна смотрела на свою предшественницу с какой-то странной признательностью, с каким-то удовлетворяющим пониманием ее давнишней привязанности к Павлу.

Юлия Семеновна почувствовала, что покровительственный тон, которым она чуть было не одарила гостью, будет неуместен, даже нечестен — так проста и открыта была перед нею Ольга Петровна.

— У вас много детей, — сказала Ольга Петровна, — это чувствуется, едва войдешь…

Появилась Лаура в розовом банте на темной головке, Ольга Петровна немедленно присела, чтобы быть с ней вровень:

— Как тебя зовут, девочка?

Лаура стеснительно, но дружелюбно завела руки за спину и назвалась.

Ольга Петровна привлекла ее к себе, Лаура нос к носу рассматривала ее лицо и даже потрогала щеку. Ольга Петровна рассмеялась и чмокнула Лаурину руку.

— Пойдем, я покажу тебе мои книжки. Я уже умею читать… Но только про крокодила… А про Петю — толстого ребенка, я еще не умею.

Это было признание…

— Карл Яковлевич, — улыбнулся Павел Кордин, — меня не нужно агитировать… Я за любой договор, хоть с чертом… Несуразица не в этом.

— В чем? — не утерпел Карл Краузе.

Павел Кордин развел руками:

— Как вам сказать… Дело не в коммунизме и не в фашизме, а в России и Германии… Сначала они дружат, а потом — дерутся…

— Вы опоздали! — весело закричал Карл Краузе. — Тех держав уже нет! Появились другие!

— Возможно… Фашист Гитлер заключил дипломатический договор с коммунистом Сталиным. И буржуй Думер заключил договор с обоими. Они не могут поступить иначе, потому что они — у власти, и сейчас нет, слава Богу, войны. Сейчас — пора договоров. А Коминтерн, то есть его секции, подчиняясь Москве, воюют и с Гитлером, и с французскими буржуями. Получается путаница, при которой Коминтерн…

— О Боже мой! — перебил Карл Краузе. — Коммунистический интернационал объединяет пролетариат всего мира в его борьбе с буржуазией всего мира!..

— Я это читал, — мягко произнес Павел Кордин, — мне просто кажется, что во время мира его деятельность, направленная против правительств других стран, направлена также и против Советского правительства, если оно заключает с этими правительствами дружественные пакты…

— Нет, Павел Михайлович! — вздохнул Карл Краузе. — Это непостижимо! Это социал-демократические бредни! Вы живете в первой стране, где победил коммунизм! Эту страну надо беречь! И пролетарии всех стран берегут ее, как свое будущее! Что же вы хотите? Не заключать договоров?

— Нет, — забормотал Павел Кордин, — я этого не хочу.

— Вы же сами сказали — хоть с чертом, хоть с дьяволом! Это и есть — черти и дьяволы! Могут быть черти друзьями? Разве Мефистофель был другом Фауста? А у них был договор!

— Был договор, — согласился Павел Кордин. — Фауст дал ему свою душу, сколько я помню…

— Вот! — выкинул палец Карл Краузе. — А мы души не дали! И эти черти прекрасно знают, что мы им душу не дали и не дадим!

— Ну что же, — сказал Павел Кордин, — значит, будет война…

— Разумеется! Будет! И поэтому нужно сделать так, чтобы это была последняя война! Нужно подготовить к ней пролетариат всего мира.

— Значит, сначала мир, а потом — война.

— Разница в том, — сощурился Краузе, — какой мир и какая война!

— Война — это когда убивают живых людей…

— Но люди бывают разные! Люди принадлежат своим классам! А поражение класса буржуазии — неизбежно! Это — закон истории!

— Карл Яковлевич, — сказал Павел Кордин, — я лишен чувства зависти, но, если бы я не был лишен этого чувства, первое, чему бы я завидовал, это вашей вере…

Вошла Юлия Семеновна с Ольгой Петровной.

Павел Кордин повеселел. Разговор с Карлом Краузе утомлял Павла Кордина, и он старался понять, почему коминтерновец так убежден в том, что говорит. Но появление Юдифи, само по себе, будто освобождало его от рассуждений. И не потому, что он нашел ответ, а потому, что перестал искать, чувствуя, что все это — вздор. Он засмеялся:

— Юля! Карл Яковлевич победил! Я — сдаюсь!

Он взглянул на Иванову. Беспощадная ревность коротко обожгла горло и отлетела…

Лаура, заложив руки за узенькую спину, внимательно наблюдала дядю Павла и тетю Олю, которых видела впервые.

Отец сказал, когда они ушли:

— Какая у него милая жена…

Лаура, разумеется, не знала, что слова эти останутся в ее памяти на всю жизнь.

Ночью Лаура пробудилась от первого ужаса, о котором она забудет довольно скоро. Ей пригрезился сон. Огромная крыса догоняла небольшую кошку, а за ними бежал пожарный и швырял в крысу камни. Это не был сон. Это была явь, вспыхнувшая во сне. На днях Лаура гуляла с Настей и видела и крысу, и кошку, и пожарного, но не обратила на них детского внимания. И вдруг, во сне, увиденное обернулось кошмаром…

Тридцать шестой год 64

Младший Суровцев наблюдал за отцом, и ему казалось, что Сергей Михайлович съеживается, избегает разговоров и только иногда, чего с ним прежде не бывало, ласково треплет сына, как будто Миша еще маленький и отец словно не доиграл с ним в детстве.

Нина Васильевна переехала было в дом, потом снова исчезла на некоторое время и вновь появилась. Радости у них не было — это младший Суровцев чувствовал, хотя чувствовал и то, что мачеха так же насторожена и пытается утешить отца.

К Суровцевым перестали ходить гости. Гости эти были знаменитые военные, но жизнь складывалась как-то опасно: друзей и знакомых то переводили служить в дальние гарнизоны, то они исчезали, оказываясь изменниками, или исчезали просто так, без объяснений, почему исчезли.

В апреле был арестован человек заметный — герой Муралов, в прошлом отец-командир Московского военного округа, а потом служивший невесть где в каких учреждениях — лишь бы жить.

Арест Муралова напугал старшего Суровцева.

Младший молчаливо, единым взором выпрашивал ответа: что происходит? Старший опускал глаза, будто сам был в чем-то виноват.

Как-то он сказал:

— Фашизм окружает нас, сын… Предстоят тяжелые бои… Надо быть готовым…

Что означает быть готовыми, Михаил Суровцев старался понять, но — не мог. Военные казались ему окаменевшими. Однажды он видел Нину Васильевну плачущей.

Михаил Суровцев вдруг почувствовал странную нежность к мачехе.

— Что с вами, Нина Васильевна?..

— Горький умер, Мишенька, — сказала она, и Михаил Суровцев почувствовал, что плачет она не по Горькому, потому что Горький умер еще в июне, а сейчас — июль и в Испании вспыхнул фашистский мятеж. Но почувствовал он также, что плакала не от того, что в республиканской Испании фашисты начали войну, которой все ждали, а от чего-то другого.

— Ты едешь в Испанию? — спросил сын отца.

— Пока не имею предписания, — сказал отец и потрепал его, как маленького.

В августе арестовали комдива Шмидта, дядю Митю, старого рубаку, который, приходя, вносил в дом веселье.

Он не говорил — гремел. Михаил Суровцев с детства помнил частушки, которые пел Шмидт, тыкая его в живот, где пряжка:

Наш товарищ командир От сохи и плуга, Слушать мы его должны, Как старшо́го друга! Наша главная задача — Ленина заветы: Красну Армию крепить И наши Советы!

— Какая наша главная задача? — спрашивал он младшего Суровцева с порога. Михаилу доставляло удовольствие отвечать на пустой вопрос. Он вспыхивал, краснел и рапортовал:

— Красную Армию крепить и наши Советы!

— Молодец! С тобой не пропадем.

Почему арестовали веселого Шмидта?

— Поезжай в Испанию, — сказал сын отцу, — и меня возьми…

Отец не отвечал, согласно кивая и стараясь не говорить.

В конце лета на Пироговке недалеко от пединститута открылась Академия Генерального штаба. Для пожилых военных, объяснял отец. Комкора назначили преподавать в академии. Там преподавали Шиловский, Карбышев, Иссерсон, Свечин — Михаил Суровцев знал их. Но они уже давно не появлялись у отца. Михаилу Суровцеву казалось, что они обречены, а с ними обречен и его отец…

Карл Краузе был длиннее Ежова настолько, что это было даже неприлично при официальных отношениях. Ежов дотягивался ему едва до половины локтя.

Коба посмотрел на них мельком, исподлобья и спрятал улыбку, опуская глаза.

Краузе почувствовал неловкость.

Коба вышел из-за стола и, отведя правую руку в сторону, сказал, наклоня вправо же голову:

— Какой вы, однако, богатырь… Прежде я не замечал этого… Как говорится, все познается в сравнении…

Небольшое темное пергаментное личико Ежова не выражало никаких чувств. Он смотрел прямо, но во взоре его не было ни твердости, ни испуга, он смотрел неживым взглядом.

— Вы уже познакомились, я надеюсь? — спросил Коба.

Краузе по-журавлиному глянул на темя Ежова и увидел легкую плешину на макушке.

— Мы познакомились, — ответил Ежов высоким, но тихим голосом.

Коба еще раз оглядел их, будто забавляясь такой несуразицей, повернулся и побрел к столу.

— Товарищ Краузе, — спросил он неожиданно, — вы работали с Зиновьевым?

Вопрос был неуместным. Теперь, когда Зиновьев сидел в тюрьме, вопрос этот звучал странно.

Карл Краузе посмотрел в спину френча, под которым слабо двигались острые детские лопатки, и сухо ответил:

— Товарищ Сталин, я работал с Лениным…

Коба повернул назад голову легко, будто она у него крутилась на короткой шее:

— Это очень важный факт в биографии товарища Ленина…

Ежов стоял безучастно, держа под рукой зеленую сафьяновую папку.

Коба повернулся и дружелюбно сказал, приподнимая правую ладонь:

— Но вы работали с Зиновьевым… А это — важный факт в вашей биографии…

«Вы тоже работали с Зиновьевым», — подумал Краузе, и Коба вздел бровь, как бы размышляя вслух:

— С кем только нам не приходилось работать… Даже с Троцким…

— С Троцким я не работал, товарищ Сталин, — облегченно вздохнул Карл Краузе.

— Вы хотите сказать, что я работал с Троцким? — спросил Коба. — Увы, был такой грех… Садитесь, товарищи… Когда люди сидят, они выглядят демократичнее, не правда ли? Итак, что вы скажете о программе нацистского трудового фронта?

— Программа нацистского трудового фронта это просто повторение задов Троцкого! — сказал Карл Краузе.

— Как вы сказали? — сощурился Коба. — Повторение задов? А именно что вы имеете в виду?

— Я имею в виду профсоюзные тезисы Троцкого, разгромленные партией еще в двадцать первом году. Основные положения их целиком вошли в программу Роберта Лея…

— Да, — задумчиво сказал Коба, — вы хорошо помните тезисы Троцкого… А как вы полагаете — откуда этот фашистский теоретик Роберт Лей взял тезисы Троцкого? Почему он их снова вытащил?

Краузе удивленно округлил глаза:

— Теоретик? Какой же он теоретик? Он — люмпен из бройхаузе, из пивной… А в этих тезисах отражена идеология именно люмпена, дорвавшегося до неограниченной власти… Что думал Троцкий, то сделал Лей.

Коба подумал, посмотрел на чистый лист бумаги, лежащий на столе, постучал затылочком синего карандаша и сказал, глядя в сторону на дубовую панель:

— Так вы думаете, Роберт Лей не теоретик?

— Я думаю, что и Троцкий — не теоретик, — разгорячился Карл Краузе, — он утверждает, что наступила эра пацифизма и демократии. Он всегда был воинствующим оппортунистом! Троцкий говорит влево, а действует вправо.

Карл Краузе отрекался от Троцкого искренне.

Коба тяжело посмотрел на Краузе:

— Напрасно… Это очень опасный теоретик… И вы сами сейчас это подтвердили… Его теории закабаления рабочего класса опасны своей левацкой привлекательностью… И напрасно вы недооцениваете этого люмпен-пролетария из пивнушки… Для несознательной части пролетариата пивнушка не такое уж безобидное место… Некоторые наши революционеры, даже старые революционеры, ослепленные ненавистью к фашизму, склонны недооценивать врага… А между тем именно пивнушка сыграла роковую роль в истории германского рабочего класса…

— Да, товарищ Сталин, — смутился Карл Краузе, — что верно…

— Ну а если верно, — надо поступать по-марксистски, — как бы повеселел Коба. — Перед нами налицо открытое единение троцкизма и фашизма… И единение в важнейшем вопросе — в отношении к рабочему классу. Истинная цель троцкизма — закрепощение рабочего класса военно-бюрократической машиной… Наша партия разбила троцкизм наголову. А гитлеровцы взяли его на вооружение.

Карл Краузе почему-то подумал о Лундберге. Лундберг говорил о растущем бюрократическом аппарате Коминтерна. Коба пристально посмотрел, и Карл Краузе ощутил омерзительное предчувствие опасности.

— Вы хотели что-то сказать, товарищ Краузе?..

— Я подумал о некоторых германских коммунистах, которые, сами того не замечая, переходят на троцкистские позиции…

Карл Краузе говорил не то, что хотел сказать. Он вообще не хотел говорить о Лундберге. Но он уже о нем говорил.

— Кто? — остро спросил Коба.

Карлу Краузе казалось, что Коба вытягивает из него донос.

— Лундберг, — покорно сказал Карл Краузе.

— Какой Лундберг? Который был с Брандлером, а потом с этой любовной парочкой Фишер — Маслов?

Нет, это, разумеется, не донос. Но почему не проходит омерзительное ощущение?

— Не стесняйтесь, товарищ Краузе, — подбодрил Коба, — троцкизм привлекает и не таких наивных болтунов, как ваш друг Лундберг…

— Но он вовсе не мой друг, товарищ Сталин!..

— Конечно… Не сомневаюсь… Скажите лучше, что вы думаете о наглости фашистов, постепенно завоевывающих Европу?..

Карл Краузе сглотнул от облегчения:

— Наглость фашистов поддерживается трусостью парламентарных правительств… Примером тому служит захват фашистами Рейнской демилитаризованной зоны.

Коба усмехнулся:

— Была демилитаризованная, стала милитаризованная. Это случается в истории.

Карл Краузе оживился, выбираясь из омерзительного ощущения:

— Могло не случиться! Французы смотрели на фашистов и не смели дать им отпор. А в планшете у каждого немецкого командира роты лежал секретный пакет — вскрыть при малейшем сопротивлении! Но вскрывать не пришлось! Фашисты наткнулись на трусов!

— Что же было в пакете? — спросил Коба, и Краузе не понял — знает он или не знает.

— Немедленно отступить!

Коба рассмеялся:

— Откуда вам это известно? Я думаю, это — анекдот… Это — удачный пропагандистский трюк после драки… Впрочем, подобный трюк мог сыграть немалую роль в Саарском плебесците… Как легенда о растущей немецкой военной машине… Но вернемся к троцкизму… Троцкий, по существу, добивался военизации профсоюзов… Допустим, в военный период эта военизация сделает из членов профсоюзов дисциплинированных бойцов, в чем я очень сомневаюсь… Допустим, эти бойцы победят, в чем я тоже сомневаюсь… Что же мы получим после победы? После победы мы получим закрепленные этой победой военизированные отряды рабочих, и профсоюз из школы коммунизма превратится в кадетское училище! (Рассердился, махнул рукою, прошелся по мягкой дорожке.) А мы строим социализм, нам нужна сознательность масс, нам нужно стремление каждого рабочего отдать свои силы на общее дело! Не слепое, бессловесное подчинение профсоюзным вождям, а подлинная пролетарская демократия! Вожди приходят и уходят, а производство остается!.. Бюрократические методы и приказы сверху не достигают сознательности и не могут достичь… Бюрократизм в производстве, это — от лукавого…

В тридцать первом году Карл Краузе тайно ездил в Германию. И сейчас он в памяти увидел стройный отряд молодежи в хаковых юнгштурмовках, в таких, какие носили молодые докеры Гамбурга, в таких, какие, наверно, надели сейчас бойцы интернациональной бригады.

— Вероятно, мы допустили серьезную ошибку, не разоблачив эту идиотскую программу, как она только появилась, — сказал Карл Краузе.

— Да, — кивнул Коба, — в те годы руководство Коминтерна допустило немало ошибок… Вероятно, по инерции…

— Я полагаю, товарищ Сталин, опасность фашизма казалась в те времена не такой существенной…

Коба перебил:

— Те времена, как вы их называете, были всего три года назад… Не так уж давно…

— Да, конечно… Но мы избегали прямого разоблачения…

— Почему же это вы избегали прямого разоблачения? Кто вам мешал не избегать прямого разоблачения?

Краузе печально покачал головою:

— Никто, конечно.

— Вот видите.

— Но все-таки прямое цитирование фашистской программы мы считали неприемлемым, — смутился Краузе. — Мне эта программа представляется прямым обезьяничаньем… Прямой карикатурой… Например, германский рабочий фронт является одной из организаций национал-социалистической партии… Или — Трудовой фронт — это школа национал-социалистской идеологии…

Коба усмехнулся:

— Вы это цитируете или утверждаете?

— Разумеется, цитирую! — вспыхнул Краузе.

— Ну и что же здесь опасного? — пожал плечами Коба. — Первое положение повторяет Троцкого, второе пытается приспособить лозунг «Профсоюзы это школа коммунизма»… Каждому ребенку ясно, что перед нами — политические жулики… Что же здесь неприемлемого для нашей агитации против фашизма?

— И вы полагаете, — насторожился Карл Краузе, — что все это нужно было публиковать?

— После драки кулаками не машут, — сказал Коба, — кроме того, мне непонятно, почему вы считаете это карикатурами? Это не карикатуры. Это тщательно переписанные тезисы Троцкого, которые наша партия отвергла раз и навсегда. Это потуги Томского увязать Троцкого с Лениным…

Ежов сидел неподвижно, как восковой.

Коба прохаживался:

— У нас есть поговорка: немец выдумал обезьяну. Фашисты ничего не выдумали, хоть они и немцы… Они сами стали обезьянами господина Троцкого… Не печальтесь, товарищ Краузе. В Испании у вас будет немалое поприще исправить ошибку и втолковать некоторым чересчур доверчивым западным социалистам — типа вашего Лундберга, что перед ними вооруженный крупповской техникой троцкизм. У вас будет немалая возможность доказать, что пора теорий и дискуссий миновала… Теперь решают пули, а не перья… Вы хорошо понимаете, что сейчас в Испанию ринулись многие буржуазные интеллигенты. Одни хотят проверить свое мужество под снарядами, пощекотать свои нервы, другие искренне стремиться помочь испанскому народу, третьи желают посчитаться с Гитлером или Муссолини… В Испании сейчас Вавилон… Как известно, при возведении вавилонской башни Бог перепутал языки и строители разбрелись, не понимая друг друга. Мы — не боги. Мы имеем дело не с языками, а с идеологиями. И наша задача — взять перепутанные идеологии и соединить их в одну, нашу, марксистскую, ленинскую… Интеллигенция неоднородна. Она склонна к шатаниям. Она не умеет объединяться. Наша задача — научить ее… Наша задача заполучить международную интеллигенцию. Но заполучить ее по-большевистски, то есть честным открытым способом… Не так, как пытается Гитлер, устраивая в Берлине Всемирную Олимпиаду, будто какой-нибудь Перикл… Ему нужна реклама… Нам реклама не нужна… Нужно показать, что мы являемся сегодня единственным оплотом гуманизма… Насколько я помню, фашистские профсоюзы ставят своей задачей не защиту отдельной индивидуальности, а муштру всего народа…

— Главная задача Германского трудового фронта — не защита индивидуума, — со злорадной четкостью процитировал Карл Краузе, выдлиннившись на стуле, — а воспитание всего народа в нацистском духе!

— Вы прекрасно подкованы в философии Гитлера, — незло улыбнулся Коба и сразу посерьезнел. — Какому мыслящему интеллигенту не ясно, что это — возврат к крепостному праву? Но это — программа Троцкого, что хорошо бы знать мыслящим интеллигентам…

Слова его, ясные и точные сами по себе, укладывались в сознании Карла Краузе. Он почему-то не думал, что Коба приписывает Троцкому именно то, против чего Троцкий яростно воевал в последние годы своего влияния. Он слушал, ощущая знакомое томление, предшествующее деятельности. «Надо это все передать Юле, она должна знать. Надо немедленно ехать — разобраться во всем. Конечно, троцкизм будет искать способа посчитаться, не стесняясь объединения с фашистами. Это так ясно».

Ежов сидел не шевелясь. Коба присел к столу и, взяв в руки карандаш, задумался. Было тихо, но Карл Краузе чувствовал, что разговор еще не кончен.

— Максим Горький, — проговорил Коба, глядя в окно, — спрашивал — с кем вы, мастера культуры? Парижский конгресс не дал ясного ответа на этот вопрос, несмотря на горячие призывы спасать Испанию… (Коба досадливо поднял руку с карандашом, разжал ее, карандаш щелкнул, упав на стол, и три раза перекатился гранями.) На испанских фронтах возникнут дискуссии… И в них примут участие немалое количество скрытых и открытых троцкистов, стало быть, по существу, фашистов… Нужно их беспощадно разоблачать. Нужно применять к ним меры, вытекающие из военного положения…

Он снова встал и подошел из-за большого стола:

— Конечно, на конгрессе не хватало товарища Горького. Такой авторитетный работник партии ушел от нас не вовремя…

Карл Краузе вздохнул:

— Он умер за месяц до испанского мятежа… Это меня поразило, товарищ Сталин.

Коба поморщился:

— Не надо быть таким сентиментальным, товарищ Краузе… От сентиментальности недалеко до мистики… Мы не звездочеты и не спириты. Мы — практики… Наша задача поднять оружие, выроненное павшим бойцом… Если враг не сдается — его уничтожают… Это оружие нам оставил великий гуманист… Прихватите его, когда поедете в Испанию… И еще одно — держитесь подальше от огня… Вы нужны партии…

— Что же он тебе сказал? — спросила Юлия Семеновна.

— Не знаю, — округлил глаза Карл Краузе, — что-то большое, неохватимое, что-то тяжелое и могучее… Я больше чувствую, что мне делать, чем знаю. Это как у Гегеля…

— Но ведь едет не Гегель, а ты…

— Да, я…

— Так что же он тебе сказал?

— Юля, главная опасность в Испании — троцкизм!..

И подумал о Лундберге. Как хорошо, что он ушел из политики…

Настя оставила школу, поступила на рабфак текстильного института и получила койку в общежитии. Она сказала Юлии Семеновне, что так ей будет удобнее учиться и ходить с девочками на практику, а на Молчановку она будет приходить и делать что нужно.

Юлия Семеновна почувствовала странное облегчение. За Настей остался ключ и маленькая комнатка за кухней.

Заметив Настино отсутствие (дня через три), Иван спросил, где она.

— Она на практике, — сказала Юлия Семеновна, — теперь у нее много дел, и ей удобнее иметь место в общежитии.

— Ты выгнала ее? — напрямик спросил Иван.

— Ты глуп, — сказала Юлия Семеновна. — Настя — член нашей семьи.

Настя продолжала бывать на Молчановке.

Карл Краузе открыл дверь, удивился и даже отступил. На пороге стоял Радек. Гость улыбался, задрав на высоченного хозяина толстогубое лицо, обрамленное бородкой. Бородка была жесткая, пегая, клочковатая. От того, что Радек обривал щеки и усы, бородка казалась наспех приклеенной.

— Я на минуту! — насмешливо шевельнул плотными губами Радек. — Я слышал, вы собираетесь в дорогу…

Радек всегда торопился, небольшие глаза его сверкали сквозь толстые круглые очки постоянным беспокойством. Говорил он со странным акцентом, не то польским, не то немецким, что придавало его речи оттенок все той же спешливости.

Карл Краузе остерегался Радека. Беспокойные стекла в металлической оправе таили какое-то странное сочетание презрения и искательности. В нем сидела постоянная тайна, загадочное свойство всплывать на поверхность и даже выходить сухим из воды. Когда Коба сказал о Карле Радеке — Карл с Карлом договорятся — Краузе ощутил неловкость: что у них может быть общего, кроме имени?

Но у Кобы была своя, особенная манера шутить. Должно быть теперь, когда Зиновьев сидел в тюрьме («Вы работали с Зиновьевым?»), Радек оказался единственным, оставшимся на свободе зиновьевцем неспроста, надо полагать, за ним были какие-то заслуги. Какие именно — Краузе не хотел думать.

Они познакомились в конце восемнадцатого года. Карл Радек нелегально (он так говорил) появился в Германии накануне первого съезда немецких коммунистов. А через девять лет, когда Карл Краузе оказался в Москве на XV съезде Вэкапэбэ, Карла Радека исключали из партии за троцкистские увлечения. Теперь это был только — всего навсего — публицист из «Известий». Зачем же Кобе надо было, чтобы они переговорили?

— А вы не собираетесь в дорогу? — через силу улыбнулся Краузе.

Радек хохотнул несколько раз невесело, но бодро:

— Куда мне! Я уже не гожусь ни для чего! Проходил мимо — вспомнил старого геноссе… Вы выглядите молодцом, Карл Яковлевич!

Карлу Краузе показалось, что Радек нарочито не хочет говорить по-немецки.

В кабинетике Радек достал из кармана толстого пиджака длинную английскую трубку:

— Вы, кажется, курите?

— Да-да, пожалуйста… Садитесь, Карл Бернгардович…

Сунув трубку в пухлый рот, Радек взял со стола фотографию Кобы:

— Все курят из трубок… Интересный мыслитель… Вы не находите?

Хотите кофе? — спросил Карл Краузе.

— Хочу. У вас мокка?

Краузе сказал в дверь негромко:

— Настенька! Сделай нам, детка, кофе!

— Итак — Испания? — спросил Радек, вынув трубку. — Война-война-война… Никогда не был на войне… Полагаю, что там стреляют…

— Я тоже так полагаю, — сказал Краузе, стараясь понять, зачем он пришел.

— Один еврей, — хохотнул Радек, — выскочил из окопа и закричал: куда вы стреляете? Здесь же живые люди!

Он сказал это с подчеркнутым местечковым проговором. Краузе вежливо улыбнулся.

Настя внесла мельхиоровый подносик с кофейничком, сахарницей и двумя чашечками, поставила на край письменного стола. Радек посмотрел на Настю безучастно, будто не видел.

— Вам с сахаром? — спросил Краузе, наливая из тонкого мельхиорового носика коричневую, почти черную жидкость.

Радек потянулся к сахарнице, взял щипцами колотый обломок, опустил в дымящуюся чашечку.

— Карл Бернгардович, — не выдержал Краузе, — недавно мы с женою читали фельетон о Лозинском…

— А что? — сверкнул стеклами Радек. — Ловко? Он эту Радлову прикрывает как баран ярочку! По Шекспиру? Дрянь перевод! А впрочем — ничего! Но — забавно, вы не находите?

И — хлебнул из чашечки.

— Я не читал перевода, но фельетон ваш, как всегда…

— Как всегда, как всегда, как всегда… Значит, Испания?

Радек поставил чашечку.

Краузе скрыл усмешку:

— Я польщен вашим визитом…

— Какая от меня польза? — вдруг по-немецки спросил Радек. — Может быть, дать вам несколько литературных советов, если вы собираетесь писать дневники… Но, я надеюсь, литературная муха никогда вас не кусала…

— Я думаю, — улыбнулся Краузе, — мне больше пригодятся ваши советы, касающиеся троцкизма. Ведь вы — специалист по троцкизму?

— Эта девочка знает немецкий язык? — кивнул на дверь Радек.

— Во всяком случае, значительно слабее нас с вами… Кроме того, она не имеет привычки подслушивать.

Радек хохотнул:

— Политические разговоры на всех языках одинаковы, ибо состоят из одних и тех же слов — нацизмус, социализмус, троцкизмус… Ребенок поймет… — И по-немецки: — Как вы полагаете, любезный Карл, кто победит в Испании?

— Республиканцы!

— А зачем?

Краузе отшатнулся в кресле:

— Я не понимаю вас…

— Видите ли, мне пришла в голову смешная мысль… Если за Пиринеями утвердится демократия — задница Франции окажется в полной безопасности…

— Я все еще не понимаю вас…

— Я и сам себя пока еще плохо понимаю! Но — вообразите!

Радек придвинулся к подносику:

— Вот Франция! — подвинул сахарницу. — Это — Германия! — направил в сахарницу носик кофейника. — А это — Испания! — поставил свою чашечку за сахарницу. — Занятно?

— Какая Испания? — смотрел на подносик Краузе.

— Вот как раз это меня — и занимает! С двух сторон эта прекрасная дама напора не выдержит! И одним демократическим очагом в Европе меньше!

— По-моему, — вы сошли с ума, — тихо сказал Краузе.

— Вы знаете — мне и самому иногда это кажется! А вдруг — не сошел?

— Что же вы думаете — с Шикльгрубером можно о чем-нибудь договориться?

— А почему нет? Он говорит на немецком языке, как мы с вами…

— Он говорит на фашистском языке!

— Ах, мой милый Карл! Оставьте эту риторику! Неужели вы не видите, что мир тяготеет к жестким режимам?! И за ними — будущее! Массы, как слепые котята, тычутся в поисках сосков! Массам нужна сила! Им надоели говорильни! В Германии нет безработицы, а во Франции — есть! И в Испании не будет, если не будет говорильни!

Карлу Краузе казалось, что Радек выведывает у него какие-то тайные мысли. Это заставляло напрягаться и даже отвечать невпопад, на что Радек снисходительно посмеивался:

— Вы волнуетесь, геноссе Карл! Вас можно понять! О! Испания! Это сейчас очень важно!

Расстались они холодно. Карл Краузе ощутил какую-то неосмысляемую связь между этим разговором и тем, который происходил позавчера в Кремле.

Карл Краузе уехал в Испанию.

Юлия Семеновна странно обрадовалась, что его нет в Москве.

Пятнадцатого августа прогремело обвинительное заключение против Зиновьева и Каменева. Они находились в тюрьме, отбывая заключение по приговору прошлогоднего суда. И вот снова — дело об их злодеяниях. Среди обвиняемых значились Евдокимов (тоже судили его в прошлом году), Мрачковский, эмиссар Троцкого Больцман, а также Смирнов, которого, как выяснилось, враги народа именовали «сибирским Лениным»…

Кобе нужен был заговор. Кобе нужно было, чтобы заговорщики хотели убить Орджоникидзе, Ворошилова, Кагановича, Косиора, Постышева, Жданова. В списке их жертв почему-то отсутствовал Молотов, председатель Совета Народных Комиссаров. Почему они не хотели его убить?

Мало кто заметил такое отсутствие, но Павел Кордин заметил и простодушно показал Баранову. Баранов рассвирепел:

— Сволочь белогвардейская! Тебя еще забыли туда записать!

Павел Кордин не опасался Баранова, давал выкричаться. Баранов в этот год был как наэлектризован. Он постоянно гнал страх. Это был страх не за себя (так ему, по крайней мере, казалось), за дело: сунешься в наркомат, а там нужное лицо оказалось врагом народа, а кто сел на его место — ну не кумекает, и баста! Директора заводов и заведующие шахтами тоже вдруг оказывались разоблаченными врагами народа. Баранов верил и не верил. Иных он знал хорошо и давно — как же они скрывали свое истинное нутро? А этот — бывший спец, красавец, сволочь, которому на роду написано быть врагом народа? Молотова не записали в список?! И заметил, гад! А может быть, знал? Может быть, и он? Глаза Баранова налились красным. Кордин спокойно ждал, пока отойдет.

— Слушай, — спокойно сказал Павел Кордин, — я тебе скажу, почему мы верим во врагов народа.

— Верим? Как это верим? — ошалел Баранов. — Что же их — нету?!

— Не знаю… Но ты не бесись, выслушай…

— Выслушай?! Да я вот сейчас — в ГПУ…

— В НКВД, — поправил Павел Кордин.

— В НКВД!

— И тебе сразу станет легче, когда завод лишится главного инженера?

— Обойдемся! — уже тише крикнул Баранов.

Павел Кордин вздохнул:

— Понимаешь, Николай Степанович, как не верить в то, что враги народа не дремлют…

Баранов удивился такому повороту разговора. Не хотел думать, что Павел Кордин хитрит. Но — само подумалось.

— Не верить, — проворчал Баранов. — Как это — не верить?..

— В том-то и дело… Рассуди сам… Приходят же иногда и нам в голову несознательные мысли? Про колхозы, про голодных, про очереди.

— Как это приходят?! — вскрикнул Баранов и отвернулся к окну: действительно приходят!

— Но мы, — будто догадался до его мыслей Павел Кордин, — сознательные, мы можем себе пояснить, что все это временно…

— Правильно! — обрадовался Баранов, почувствовав облегчение: зря он орал на него… Молотов… А почему они его действительно не того! Ладно, объяснят, когда надо будет…

Павел Кордин закурил:

— А другой — несознательный…

— Правильно! И мысли его разъедают! И он становится врагом…

— Нуда, — кивнул Павел Кордин, — ты подумаешь так о нем и разоблачишь его. Но он может также подумать о тебе и разоблачить тебя…

— Меня?! — ошалел Баранов.

— Николай Степанович, — пустил дым Павел Кордин, — я не хочу, чтобы тебя, я не хочу, чтобы никого…

— Так что же — Зиновьев не враг народа?

«Они все враги народа», — хотел сказать Павел Кор-дин. Баранов кричал:

— Он изменил Ленину! Может быть, он не изменил? Да? Ты думаешь, я — в НКВД? Не бойся! Я хочу понять! Смотри: мы впервые строим социализм! Факт? Факт! Так почему ж у нас плохо выходит? Понял ты? А я понял! Мешают! Факт? Вредят! Факт?

— Кто? — крикнул Павел Кордин. — Домну закозлили — враги народа? Трубу не смогли разобрать — враги народа? Работать не умеют! И не хотят!

— Ты эти барские замашки брось! — вскочил Баранов. — Не умеют — учить надо! А ты…

— Николай Степанович, — поднялся Кордин, — пять лет я уговариваю тебя — школу бригадиров. А ты? Некогда? Так кто их не хочет учить — я или ты?

Баранов подскочил к Павлу Кордину:

— Ты что мне шьешь? Ты что мне шьешь, гад? Контра недорезанная! Дружков своих жалко?

— Дурак, — сказал Павел Кордин.

Баранов стиснул голову ладонями, сел за стол:

— Все кругом идет, Павел Михайлович.

Павел Кордин тоже сел.

Страсть к бесцельной непроизводительной деятельности взбодрилась нешуточно, страшно. Игра дикого воображения подогревалась решительными мерами государства. Классовое чувство несчастных убогих голов распалялось ненавистью, жаждой мести, лютой радостью, которая пересилила страх. Не я, не я, не я! Он, он, он! Доносы, митинги, ликование. Несчастные убогие головы исходили из своих нищенских представлений о добре и зле. Представления были пещерными, дремучими. Убогие люди приписывали, припаивали, как теперь стали говорить, свои понятия своим жертвам. Жертвы, враги народа то есть, были жадны, завистливы, двуличны, трусливы и коварны. Каждый всякий мог найти в себе эти черты. И, как бы освобождаясь от них, сваливал свою мелочную незадачливость на другого, требуя его смерти, будто чужая смерть облегчит собственную жизнь…

Юлия Семеновна связывала с Зиновьевым забавную песенку.

Зиновьев всегда казался ей надутым честолюбцем, знающим назубок Маркса, как талмуд.

Но вот он сидит среди своих однодельцев, его сторожат чекисты, как будто Зиновьев или Каменев могут убежать. Она узнала их, как будто не было никаких лет. Ей даже показалось, что они выглядят так, будто никакой тюрьмы не было и нет. Ей показалось, что они принимают участие в процессе, как действующие лица в пьесе, что все это несерьезно, что Ульрих слишком спокоен, что Вышинский слишком разгневан и что ничем скверним ни для Зиновьева, ни для Каменева все это не кончится.

Они уже признались, что хотели убить Сталина (это трусоватый Зиновьев?), они признались, что готовили Смирнова в заместители Троцкого. Евдокимов признался, что обманул прошлогодний суд. Не признавались только Смирнов («сибирский Ленин») и Гольцман, но именно это упрямое непризнание подчеркивало их тяжкую вину.

В небольшом Октябрьском зале Дома союзов на подмостках стоял стол, покрытый зеленым сукном, а за столом, в центре, толстоватый, вислощекий, будто без шеи, товарищ Ульрих сидел неподвижно и смотрел прямо перед собою маленькими, спрятанными в мякоти лица глазами. Голова его, бритая наголо, была похожа на поливной глечик. (Глечик — это кувшинчик. Почему-то она вспомнила о Горпиненках и подумала о Насте.) Справа от него находился товарищ Матулевич, слева — товарищ Никитченко. Это была тройка, которой вся страна доверила скорый и правый суд над своими врагами.

Юлия Семеновна получила пропуск в Октябрьский зал странно: пропуск принесли домой. И то, что она получила этот пропуск, то, что она пройдет через контроль и будет слушать (пусть даже всего одно заседание) процесс над ненавистными всей стране Зиновьевым и Каменевым, — возродило в ней начавшее было опасно угасать чувство причастности к жизни государства. Пропуск обрадовал ее, подбодрил — ее не забывают и в самые тяжелые дни. Впрочем, почему же самые тяжелые? Страна выявила своих врагов и радуется и ликует. Партия совершает еще одно усилие, очищая свои ряды.

Она не знала ни Евдокимова, ни Смирнова, ни Мрачковского. Но она знала и не любила Каменева, а Зиновьев всегда был ей неприятен, еще с краковских времен, когда она познакомилась с ним на Любомирской улице.

Кажется, тогда товарищ Лидия, компаньонка, еще не бросила ее. Они ходили по краковским кофейням, где заезжие и местные актеры давали представления. Почему-то она связывала с Зиновьевым забавную песенку…

А то паньска камизелька, А то паньска парасолька…

* * *

Летчик Валерий Чкалов вместе с летчиком Байдуковым и штурманом Беляковым на самолете НО-25 в труднейших метеорологических условиях совершил беспосадочный перелет по указанному товарищем Сталиным маршруту: Москва — Баренцево море — Земля Франца Иосифа — мыс Челюскин — Петропавловск-на-Камчатке — остров Удд. Самолет пробыл в воздухе пятьдесят шесть часов двадцать минут, покрыв расстояние в девять тысяч триста семьдесят четыре километра. Это была победа советской авиации, справедливо именуемой сталинской.

Летчик Владимир Коккинаки побил еще в прошлом году мировой рекорд, поднявшись на высоту в четырнадцать километров пятьсот семьдесят пять метров. Но и этот рекорд отважный сталинский сокол преодолел, достигнув с грузом в полтонны высоты одиннадцать километров двести девяносто пять метров — выше рекорда итальянского летчика Оливари.

А изверги рода человеческого — Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Смирнов — отягощали радостное ликование советского народа. Их ждала кара.

Митинги на заводах, фабриках, в колхозах, на Сталинградском тракторном, на Киевском «Красное знамя» требовали расстрела. Демьян Бедный написал стихи «Пощады нет!», Раковский и Рыков требовали смерти Зиновьева и Каменева. Когда их судили, Пятаков писал: «Их надо уничтожить, как падаль, заражающую чистый бодрый воздух Советской страны, падаль опасную, могущую причинить смерть нашим вождям и уже причинившую смерть одному из лучших людей нашей страны — такому чудесному товарищу и руководителю, как Киров. Многие из нас, в том числе и я, своим ротозейством, благодушием, невнимательным отношением облегчали этим бандитам делать свое черное дело. Честь и Слава работникам НКВД!»

Двадцать второго августа товарищ Ульрих сделал заявление:

— Я считаю необходимым сообщить суду, что вчера я распорядился начать следствие по заявлениям подсудимых в отношении Томского, Рыкова, Бухарина, Угланова, Радека и Пятакова…

Рабочие «Динамо» немедленно потребовали, чтобы обвинения были безжалостно расследованы.

Томский застрелился. Центральный Комитет осудил эту мелкобуржуазную выходку старого большевика.

Вышинский закончил речь:

— Я требую, чтобы эти бешеные псы были расстреляны все до одного!

Юлия Семеновна слушала последние слова подсудимых.

Мрачковский сказал (и это резко ожгло ее), что не только князь или дворянин может стать контрреволюционером. Рабочие или люди рабочего происхождения тоже могут становиться контрреволюционерами.

Она вдруг подумала о Егоре и испугалась. Егор ведь умер десять лет назад, но все равно, когда говорили, что рабочие тоже могут сделаться контрреволюционерами, она думала о Егоре и ощущала страх.

А Каменев кончил свое последнее слово:

— Каков бы ни был мой приговор — идите за Сталиным!

Да, да, Егор тогда, после XIV съезда, умирая, хрипел:

— Держитесь Кобы… Коба не отдаст им революции…

— Троцкизм, — услышала она звонкий, совсем не тюремный голос Зиновьева, — троцкизм это разновидность фашизма! А зиновьевизм — разновидность троцкизма!

Что это за зиновьевизм такой? Должно быть, слово это, сказанное, чтобы придать себе значение, удовлетворяло честолюбие товарища Григория.

Приговор был объявлен в половине третьего ночи. Всем расстрел.

Наступила тишина. Казалось бы, зал, в котором не было никого лишнего, а все — по спискам, зал, наэлектризованный митингами, резолюциями, проклятьями, жаждой мести и — что самое главное — тем, что каждого в этом небольшом зале обошла ужасная судьба, — должен был бы закричать ура приговору. И каждый должен был бы кричать громче другого, чтобы подчеркнуть свою, только свою и больше ничью непричастность к тому, что происходило на подмостках.

И вдруг в тишине, оттуда, где были смертники, раздалось громко, ясно:

— Да здравствует дело Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина!

То, что полагалось крикнуть всякому, кто был в этом небольшом зале, первым крикнул враг народа, приговоренный к расстрелу. Ужас пронесся над головами. Юлия

Семеновна ощутила боль в затылке — будто в затылок выстрелили. Стало темно, люстры как закоптились вмиг.

— Уведите! — закричал Ульрих резаным криком, и все закричали, как будто в крике было спасение:

— Уведите! Фашистские лакеи! Смерть врагам народа!

Их выводили, выталкивали, словно пытаясь вытолкать из памяти только что раздавшийся крик смертника.

А Ульрих стоял, стараясь вытянуть невытягиваемую шею и расширив нерасширяемые глаза, тянулся куда-то в дальний угол, под потолок, где было окошечко, прикрытое занавеской. И все вмиг догадались, куда он смотрит, и, не смея обернуться, перекрикивая друг друга, не слыша никого кроме себя, выдохнули неистово:

— Да здравствует товарищ Сталин!

Юлия Семеновна не понимала, что с ней происходит. И не пыталась понять. Сладость непонимания была спасительной.

Она не понимала и не пыталась понять, что подполье, выпестовавшее всех — и ее, и Кобу, и Зиновьева, и Ульянова, и Каменева, подполье, загадочное, романтизированное, опасное, увлекательное, подполье, причастность к которому возвышала в собственных глазах, — подполье это обрушилось на своих созидателей. Они ведь сами, во имя высшей благородной, как им казалось, цели подтасовывали, провоцировали, кооптировали, противостояли естеству жизни. Они хотели управлять бытием тайно, и тайна поглотила их самих. Они творили свою истину, не зная, не желая знать ничего, кроме нее, убивая всех, кто им противостоял. И их истина обрушилась на них. Истиною их была их партия.

Поэтому партия была права и здесь, где часть ее находилась в зале, часть за загородкой, часть вне помещения — все в той же непроницаемой тайне, которую все создавали множество лет.

— Да здравствует товарищ Сталин! — кричала Юлия Семеновна. Слезы катились сами по себе. Она не испытывала ни радости, ни горя. Она чувствовала, что кричать нужно громче всех, не для того, чтобы ее услышали (это было бы тоже опасно), кричать нужно громче всех потому, что все кричали громче всех, и, только крича громче всех, можно было отмежеваться от врагов народа и спасти душу от чего-то такого, от чего спасти уже было нельзя…

* * *

Десятого сентября «Правда» сообщила: «Следствие ми обвинению Рыкова и Бухарина прекращено за отсутствием каких-либо свидетельств об их преступной деятельности».

В пятнадцатом году штабс-капитан Красовицкий познакомился с сестрой милосердия смолянкой Шурочкой Вольгемут. В конце шестнадцатого года они венчались в Петрограде, в Измайловском полку, в соборе. Штабс-капитану было тогда тридцать девять лет, Шурочке — девятнадцать. Их первый сын умер в двадцатом году от тифа. Через год родилась Варя.

Это было давно.

Ладный, суховатый, жилистый Варин папа редко показывался на глаза. Он, если находился дома, постоянно пребывал в своем кабинете, куда Александра Михайловна носила подносик с серебряным кофейником. Его появления смущали. Старик стучал согнутым пальцем в Варину дверь, стучал нарочито, будто подчеркивал, что в дверь, прежде чем войти, нужно постучать.

— Входи, папа! — позволяла Варя.

И тогда он входил, высокий, с густыми голубоватыми полосами, с белой же бородкой и совершенно черными бровями на узком розовом лице. Он входил в толстой, как из одеяла, шоколадной куртке, обшитой зелеными шелковыми шнурками по краям, по карманам, по обшлагам. Шнурки эти, скрученные узелками и петлями, нашиты были на грудь, как «разговоры» буденновской шинели. Под курткой непременно сияла крахмальной свежестью белейшая подсиненная сорочка с непременной темной бабочкой в твердом воротничке.

— Здравствуйте, молодые люди, — негромко рокотал профессор, — почту за честь принять участие в вашей беседе…

Девчонки почему-то вспыхивали при его появлении — Иван это заметил давно, еще в шестом или седьмом классе. Профессор скользил легким взглядом по лицам мальчишек, как по вещам. Когда к компании пристал, вернувшись из армии, учитель литературы Виктор Васильевич, профессор стал замечать лишь его. Он почтительно наклонял голову, протягивая ему руку. Виктор Васильевич столь же почтительно кланялся, ответствуя рукопожатием. Это было похоже на игру. Мальчишкам профессор руки не подавал, девчонок же отечески гладил по головкам, как бы мимоходом.

— Ну-с, — усаживался в кресло профессор, — на чем я вас перебил?

— Мы читали стихи Маяковского, — отвечала Варя за всех.

Стихи читал Иван. У него это получалось хорошо и звучно. Недавно определившийся голос оказался баритоном (по мнению Виктора Васильевича).

— Так продолжайте, — улыбался профессор, — удостойте и меня.

Собственно, Виктор Васильевич и устроил эти чтения и охотно приходил на них сам. Компания любила Виктора Васильевича, доверяла ему, считала своим. И разумеется, никто не подозревал, что Виктору Васильевичу нравится Варя. Никто, кроме профессора, который догадывался и пытался уразуметь намерения учителя литературы.

Иван робел старика. Но, читая стихи, он превозмогал робость и даже не чувствовал ее. Однако сейчас, читая вступление в поэму о пятилетке, которое он приготовил и декламировал впервые, Иван думал, как ему быть с той строфою, где «блядь с хулиганом и сифилис».

О бляди не могло быть и речи, сифилис же он намеревался произнести, предвкушая эффект, который вызовет это слово. Но сейчас, при профессоре он мучительно думал, как перескочить это место. И перескочил все четыре строчки, не сбившись.

— И мне агитпроп в зубах навяз! — обрадованно возгласил Иван. — И мне бы строчить романсы на вас! Доходней оно и прелестней!

Он досадовал, что эффекта не получилось:

— Но я смирял себя, становясь на горло собственной песне!

Иван схватился за горло, но — не сильно, а чтобы можно было говорить.

— Слушайте, товарищи потомки! — набирался голоса Иван и вдруг увидел в памяти, неподалеку, другой эффект, другого рода, эффект, на который тоже никто, кроме лучшего талантливейшего поэта эпохи, не решался. Иван декламировал с подъемом, добираясь до приближающихся строчек, и наконец добрался:

— «Мой стих дойдет через хребты веков и через головы поэтов и пра-ви-тельств!»

Последнее слово он провозгласил, оглядывая всю компанию и ударяя по головам разделенными слогами.

Но понял его один Виктор Васильевич: Иван определил это по его едва шевельнувшимся узеньким губам. Девчонки слушали завороженно. Натка даже ротик приоткрыла. Мальчишки — важно нахмурясь и не глядя на чтеца.

Это было непросто: Виктор Васильевич объяснил Ивану, что означают эти строчки. Они были написаны великим поэтом тогда, когда троцкистско-зиновьевские оппозиционеры хотели захватить власть и образовать свое правительство без товарища Сталина. Но партия не дала торжествовать врагам народа.

— Прекрасно, — сказал профессор, когда Иван выкликнул «все сто томов моих партийных книжек» и все вздохнули, восхищенно глядя на порозовевшего от победного счастья Ивана, — превосходно! А вы не пробовали читать стихотворения Лермонтова?

«Начинается, — подумал Иван, — Лермонтова, Пушкина, Некрасова… Эти старики ничего не понимают! Мать тоже ничего не понимает, она только скрывает это. Один Краузе понимает. Тоже старый, тоже седой, но — настоящий революционер никогда не стареет…»

— Лермонтова я не читаю, — покраснел Иван, — мы его проходим в школе… И Пушкина…

Профессор спокойно улыбался:

— Насколько я понимаю, этого, как он сам себя называет, горлана, вы тоже проходите?

— Папа! — возмутилась Варя. — Но это же — Маяковский! Это лучший, талантливейший поэт нашей эпохи! Ты знаешь, что сказал о нем товарищ Сталин?

Профессор выпрямился в кресле и слегка развел руками, давая понять, что не знает. Варя уперлась кулачками в узкую талию и подступила к отцу:

— Безразличие к его памяти и произведениям — пре-сту-пле-ни-е!

— Сдаюсь! — приподнял ладони профессор. — Это меня убеждает… Я имел удовольствие слушать его давно, еще до революции… Тогда он сочинял не так хорошо, как потом…

— Вот видишь! — обрадовалась Варя. — Революция сделала его великим поэтом!

— Ну почему же, — вполголоса возразил Виктор Васильевич, — он всегда был певцом революции… В поэме «Облако в штанах» Маяковский предсказал революцию… Он ошибся всего лишь на год…

— Неужели? — серьезно посмотрел на учителя профессор. — Как прискорбно, что я этого не знал…

— Па-поч-ка! — бросилась к нему Варя. — Ты многого еще не знаешь!

И, смеясь, стала обнимать сидящего отца. Это было неудобно, Варя согнулась, юбка приподнялась, показав крупные сжатые подколенки.

— Вы видели Маяковского? — хрипло спросил Володя Каблуков. — Какой он был?

Варя выпрямилась, профессор обнял ее за талию:

— Он был… Как вам сказать?.. Молодой!

— Он был высокий? — тихо спросила Натка.

— Да-да! — спохватился профессор. — Очень! Ну-с, молодые люди, благодарю вас! Оч-чень… Оч-чень… Рад…

Комкор Суровцев цеплялся умом за свои домашние дела.

Нина Васильевна хочет стать комкоршей. Уместно ли жениться на старости лет (уже сорок шесть!).

Часов в пять явился комкор Ковтюх.

Бывают люди, которым мороз доставляет удовольствие.

Комкор Епифан Иович Ковтюх все-таки чем-то отличался от описанного Серафимовичем в «Железном потоке» Кожуха. Серафимовичский герой был молчалив и многозначителен, живой же Епифан Иович был весел и, что совсем сбивало с толку молодого Суровцева, подмигивал и даже показал язык, считая его все еще мальчишкой, несмотря на то, что Михаилу Суровцеву был уже двадцать один год и он поступил в академию.

Комкор Суровцев относился к Епифану Иовичу с некоторой снисходительностью, как, например, к комдиву Петренке, будто и Ковтюх был когда-то его ординарцем.

Но Епифан Иович, как казалось молодому Суровцеву, настолько упивался своей значительностью, что снисхождение старшего Суровцева было просто неуместно.

Михаил Суровцев, по молодости, не замечал, что отцовы гости, военные люди, в последнее время не говорили о делах, будто старались скрыться от самих себя.

В кабинете отца разговаривали о литературе, может быть, потому, что недавно умер Горький и культурных людей занимал нешуточный вопрос — кто теперь заменит великого пролетарского писателя. Некоторые высказывали предположение, что Шолохов, однако брало сомнение: тематика Шолохова узкоказачья, хватит ли ему горьковской широты?

Ковтюх считал, что Горького заменят Фадеев и Серафимович. Комкор Суровцев не возражал.

Оба комкора разговаривали шумно, весело, Ковтюх чуть громче, Суровцев чуть тише.

— Ну, чего ты там прячешься? — крикнул в открытую дверь Ковтюх. — Входи! Твой старик с глузду съехал!

Сергей Михайлович рассмеялся:

— Миша! Епифану Иовичу необходим собеседник помоложе.

— Да! — крикнул Ковтюх. — Помоложе. — И молодому Суровцеву: — Ты картину «Чапаев» видел?

— Да… Так точно…

— А мы сейчас готовим киносценарий по «Железному потоку». Пойдешь смотреть?

— Да…

— Ну вот! Ты человек военный и должен понимать что подвиги, какие совершил Чапаев, совершали и другие! Что, не так?

— Допустим, — улыбнулся старший Суровцев.

— Да не допустим, а факт! А почему у него такая слава? А? Что ж он был один, Чапаев? Нет! Потому что картина — о нем была! Вот и понимай!

Молодой Суровцев осмелел:

— Артист Бабочкин будет играть Кожуха?

— Какой Бабочкин? Зачем Бабочкин? Я буду играть! Что же сенсация! Герой гражданской войны Кожух не какой-нибудь персонале, а комкор Ковтюх, Епифан Иович! И он — живой-здоровый и снимается в кинокартине одноименного названия!

— Билетик нам пришлешь? — спросил старший Суровцев. — Контрамарку?

— Эх, ты! Старый ты человек, Сергей Михайлович! Нету в тебе мечты! А без мечты жить нельзя! Правильно, Миша?

Младший Суровцев смотрел на Ковтюха, на усики (столбиком от носа до губы) и пытался вообразить на их месте чапаевские усы, без которых герой не получался в его воображении.

Младший Суровцев был молод, он еще не понимал, что и отец и гость избегают говорить о делах. Он даже собрался выйти, чтобы оставить их наедине, но отец попросил как-то странно, печально:

— Посиди с нами, Миша… Епифан Иович еще не все рассказал, как он будет киноартистом…

— Да, да! — обрадовался Ковтюх. — Я еще не все рассказал! Оказывается, снимают по десять раз одно и то же! И выбирают какая съемка лучше! Во работка!

Они как будто откладывали до следующей встречи какой-то главный разговор, от которого зависит жизнь. Они расстались шумно — до следующего раза.

Но больше они не виделись никогда…

Иван громогласно хлопнул дверью, входя:

— Мама!

Иван был нереальный, и крик его был нереальный:

— Мама, ты спишь?

— Нет… Что такое?

— Как это — что? Вот!

Он поставил на стол красную сетку. Наполненное стекло плотно цокнуло. Бутылки ударились доньями о стол. Да, да! У них же сегодня — вечеринка.

— Киндзмараули! — провозгласил Иван. — Любимое вино товарища Сталина!

«Да, да! Киндзмараули! Он тогда назвал именно это вино! Полный рог именно этого вина!»

— Откуда ты знаешь, что это любимое вино товарища Сталина? — спросила Юлия Семеновна с ревнивым раздражением.

— Знаю! — гордо заявил Иван.

— Глупости! Не смей говорить глупостей! У товарища Сталина на плечах — весь мир! Станет он пить вино! Глупости!

— Как! Ты не знаешь, что это его любимое вино?!

— Этого никто не знает! — вскричала она. — И не должен знать!

Может быть, киндзмараули и появилось для того, чтобы весь народ выпил полный рог красного вина?..

Тридцать седьмой год 71

Юлия Семеновна прервала всякую связь с Люксом. Там было нехорошо. Каждую ночь там брали и брали коминтерновских.

Сведения оттуда пугали ее. Она боялась за Карла. Иногда ей хотелось, чтобы Карл не возвращался, но это внезапное желание наводило на ужас. Что же будет?

В начале года норвежский танкер высадил в Мексике Троцкого. Зачем ей об этом знать? Зачем ей знать, что Диего да Ривера просил мексиканского президента пустить к себе Троцкого?

Как много такого, чего ей не надо знать, чего она не должна знать, вползало в ее раскаленную голову.

Двадцать третьего января, в том же Октябрьском зале, куда в прошлом году ей присылали билет, начался процесс антисоветского троцкистского центра. На этот процесс билета ей не прислали. Забыли? Или было что-нибудь другое, из-за чего не прислали билета? Что-нибудь такое, о чем страшно думать. А может быть, еще пришлют? Ведь тогда, в прошлом году, прислали билет на последнее заседание. На приговор.

Но билета не присылали.

Пятакова, Радека, Муралова судили без Юлии Семеновны.

Пятаков, оказывается, летал к Троцкому в Осло. Радек сказал, что военный атташе Витовт Путна передавал ему какую-то просьбу маршала Тухачевского.

Имя это громом взорвалось в ушах, Москва загудела, затревожилась, но не это ошеломило Юлию Семеновну. Не это. Ее ошеломило то, что Радек приходил к Карлу Краузе перед Испанией и уговаривал (теперь она была убеждена, что уговаривал!) сделать все, чтобы победил Франко, а не республиканцы! Она гнала от себя — как будто этого не было и не могло быть — недоумение Карла: Радека прислал тогда Коба! Карл с Карлом всегда договорятся, пошутил Коба. Нет! Этого не было! Этого не должно было быть! Радек пришел сам! Вербовать Карла Краузе! Давать ему задание! Радек — враг народа, это так ясно! А Карл? Завербовал он Карла или нет? Почему ей не прислали билета, если Карл Радек не завербовал Карла Краузе?

Двадцать восьмого января Ежов (тот самый, который присутствовал на прощальном, перед Испанией, разговоре Кобы с Карлом Краузе) сделан был генеральным комиссаром государственной безопасности. Он-то знает точно — завербовал Карл Радек Карла Краузе или не завербовал.

Но почему ей не прислали билета?

Вечером у Мавзолея собралась невиданная со времен Семнадцатого съезда манифестация. Четверть миллиона человек кричали, ревели, требовали — немедленной смерти Пятакова. С Мавзолея их горячили речами Шверник, Хрущев — еще кто-то. Она не знала. Все, что она знала, доползало до нее само собою, она даже не понимала как.

В начале февраля до нее дошло, что отозван из Испании Клебер. Отозван и арестован.

Что же будет с Карлом?

Восемнадцатого февраля внезапно умер от паралича сердца Серго Орджоникидзе. Газеты назвали его «безупречный ленинец». Говорили, Коба очень страдал от этой неожиданной смерти. Юлия Семеновна попыталась вообразить, как ему трудно, когда одни соратники оказались врагами народа, а другие умирают на посту. Но вдруг, непрошенно, совершенно не в лад ее мыслям, которые она так логично выстраивала, как обухом из ниоткуда: Орджоникидзе — это тяжелая промышленность! А тяжелая промышленность — это Павел Кордин! Где он? Что с ним? Здорово ли его сердце?

Она не смела ничего узнавать, ни о чем расспрашивать. Она молчала и даже пыталась не думать. Но все само катилось ей в уши, в голову, в мозг.

Двадцать седьмого февраля на пленуме были арестованы Бухарин и Рыков. Говорили, будто народный комиссар связи Ягода (которого тоже арестовали на этом пленуме) крикнул, что полгода назад он сам мог бы посадить в тюрьму любой пленум. Юлии Семеновне почему-то стало легче, что Ягода этого не успел. Она искала облегчения во всем, даже в том, что ей не прислали билета на процесс Пятакова. Зачем ей было слушать Радека, который хотел завербовать Карла? Он не завербовал Карла! Не завербовал! Карл воюет в Испании.

А Клебер? Клебер тоже воевал в Испании. Нет! Клебер не хотел победы республиканцев! Радек завербовал его! А Карла не завербовал!

Третьего апреля на место Ягоды, который мог арестовать любой пленум, но так и не арестовал, народным комиссаром связи назначен был командарм Халепский из бронетанковых войск. Теперь командарм Халепский при помощи броневиков и танков может арестовать любой пленум. Нет, это уже сумасшествие. Командарм Халепский никогда не был наркомом внутренних дел, а Ягода был. И что же? Ничего.

Но двадцать восьмого апреля арестовали Гейнца, Ноймана и еще Германа Реммеле и Фрица Шульте. Наверно, они были — троцкисты. Конечно! Коба говорил Карлу, что главная опасность в Испании — троцкизм. Карл воюет с троцкизмом в Испании!

Говорили, на демонстрации Первого мая Тухачевский не разговаривал с Егоровым. Ну и что? Тухачевский нездоров. Он должен был ехать на коронацию Георга VI в Лондон. Но не поедет, потому что болен. Он очень болен. Его даже перевели в Волжский военный округ, чтобы отдохнул. Может же быть болен Тухачевский?

И вдруг снова, ниоткуда, обухом: Тухачевский через Радека и Пятакова просил о чем-то Путну! Тухачевский — это армия. А армия — это комкор Суровцев! А она была комиссаром его полка! Юлия Семеновна подумала о мальчике Мише. Сколько лет было мальчику Мише, когда она видела его в театре на спектакле «Дни Турбиных» этого белогвардейца Булгакова? Белогвардеец воспевал благородство царских офицеров. Он сам был царский офицер. Как Тухачевский, который сейчас болен. Так сколько лет было тогда красивому мальчику Мише? Он выглядел старше своих лет. Сколько ему сейчас? Он старше Ивана, старше. Но ненамного. Она вспомнила, что в восемнадцатом году командир красного полка бывший поручик Суровцев сказал ей, комиссару того же Полка, что сыну Мишеньке — три года. Или четыре? Надо точно знать, как он сказал. Кто при этом был? Как же! Петренко! Ординарец Петренко, который потом, уже в театре, был комдивом! Ну да, он же окончил уже академию, где преподавал Тухачевский. Мишеньке было три (четыре?) года, когда Ивана еще не было на свете! Боже мой, где же Павел, если у Орджоникидзе был паралич сердца?..

Почему она вспомнила о театре? Потому что введено звание народного артиста Советского Союза. Теперь в МХАТе будут народные артисты. Теперь все уляжется. Все станет на свои места.

Все станет на свои места. Она ведь тогда, в восемнадцатом году, арестовала белогвардейца Суровцева. Конечно! Но Суровцева освободил Коба! И прогнал ее в Москву! Чтоб она не была больше комиссаром!

Ну и что? Нет, все уляжется.

Да, все уляжется! Двадцать первого мая на дрейфующую льдину около Северного полюса советские самолеты высадили Папанина, Кренкеля, Ширшова и Федорова. Мир еще не знал такого героизма! Все Амундсены и Нансены поблекли перед советскими арктическими героями!

Да, да, все уляжется.

Дмитрий Захарович Мануильский ругал Бела Куна за оскорбление Сталина. Юлия Семеновна не знала Бела Куна, а Дмитрий Захарович пивал у них чай и показывал (был пересмешник) очень похоже и очень почтительно Кобу. Он любил Кобу, а Бела Кун не любил. Это признавали все, кто был при этом — Пик, Куусинен, Тольятти, Готвальд. Они возмутились. Бела Кун был арестован тут же, в номере Люкса. Он оскорбил Сталина.

Но был арестован еще Кнорин — один из руководителей Коммунистической партии Германии! Это опять — Карл! Но Карл ведь не любил Кнорина, она это знает точно! Кажется, он не любил и Пятницкого, который тоже был арестован. Она не знает точно, любил Карл Пятницкого или не любил. Кажется, не любил. Должен был не любить! Юлия Семеновна гнала от себя подробности, которые могли бы поставить под сомнение то, что Карл Яковлевич Краузе не любил Осипа Ароновича Пятницкого. Но Кнорина он точно не любил!

Весь март, весь апрель, день за днем, ночь за ночью беда приближалась к Евдокимовке. Собственно, беда уже разгуливала по заводу: исчез куда-то начальник мартеновского цеха, и никто не решался позвонить, спросить, взят ли он, не взят.

Беда воспринималась молчаливо, безответно, понуро, как воспринимаются оводы и слепни заезженными, замученными лошадьми.

Какие-то молодые люди — незнакомые, никому не известные, страшные своим непроницаемым молчанием, как глухонемые, ходили по заводу не торопясь, не здороваясь, никого не замечая. Лениво останавливали кукушки, забирались в будку, не видя машинистов, ехали молча, прикосновением руки к плечу велели остановить, слезали не спеша. Задирали головы на мостовые краны, будто оттуда вот-вот что-то свалится, и краны как бы притихали, опасаясь собственного гудения и лязга.

И ни у кого — ни у Баранова, ни у Кордина, ни у начальников цехов — не хватало духу гнать их с завода поганой метлой, чтоб не путались под ногами.

Взят был начальник транспортного цеха, старый путейский инженер, служивший лет десять назад на КВЖД. Говорили, сын его остался в Маньчжурии. Два года назад КВЖД была продана, служащие ее рассыпались по Союзу, по железным дорогам. Ясно было всякому, что были они завербованы японцами. Они вредили, транспорт работал плохо — какое еще требовалось доказательство их враждебности к Стране Советов? Начальник транспортного цеха жил вызывающе скромно, был суров, неразговорчив, не ладил с Барановым, не посещал субботники, а старуха его (многие знали) ходила на богомолье в Святогорский монастырь, где в меловых горах спрятались тайные молельни. Это было так ясно, так просто и убедительно, что Баранов даже вздохнул облегченно, когда от него потребовали начальника транспортного цеха.

Но облегчение это как-то обессмыслило Баранова. Он перестал понимать, что делать, как работать.

В апреле мастер доменного цеха прибежал к Баранову, закричал, белея глазами:

— Воздуходувка! Кувалду кто-то кинул в лопасти!

— Переключай на вторую! — заорал Баранов и даже обрадовался, что может еще орать, что он еще живой.

— На заводе диверсия, — негромко сказал Шура Говорков.

Баранов отпихнул его:

— Сволочь!

— Ответите, — поправил свою новую суконную гимнастерку Шура Говорков и пошел к себе.

У него был теперь кабинет рядом с барановским: отгородили срочно тупик коридора.

Заводом правил Говорков, парторг ЦК, нечаянный, как упавший на голову кирпич.

Два года назад он ходил в комсомольских вожаках и в мартеновском цеху плеснул по неуменью из разливной ложки в фабзаучника. Баранов удивился — как легко было тогда выручать Шуру, которому он не хотел портить биографию.

Диверсия. Очень может быть, что и диверсия. Баранов будто ожил, будто превозмог оцепенение — надо спасать домну. Куда исчез начальник доменного цеха?

В заводском клубе — митинги. На смену велено приходить загодя, чтобы успеть до пересменки накричаться вдоволь, накачать в себе гнева против врагов народа. А на митингах — Шура Говорков:

— Выше бдительность! Враг — рядом!

Домну спасли, но цикл был потерян. Кто доложит в наркомат?

Баранов никогда не испытывал такого страха — с самим Серго, бывало, спорил. А тут, на том конце провода, в Москве опасливо дышали в трубку, и Баранов, слушая опасливое это дыхание, чувствовал, как пустеет голова. Новая телефонная связь, недавно установленная, приближала любой шорох.

Двенадцатого мая Павел Кордин похоронил Ольгу Петровну. Он хоронил ее один — никто не пришел на заводское кладбище. День был теплый, ветер лениво тек над забытыми могилами, выдувая сырость из свежей земли, торопясь превратить ее в желтый глей, нанесенный Бог весть как на бескрайние просторы чернозема. Заводские трубы дымили неподалеку в вечном мареве, и ветер волок сюда, на погост, горелую серу, высвободившуюся из шихты, из руды, из угля, из преисподней, вытащенной на поверхность.

Ольгу Петровну зарыли мужики из Собачевки. Они же сделали гроб. Незнакомые люди пришли, обмыли, одели, уложили. Явились они сами по себе, каким-то непонятным чутьем, назвали цену, сделали все, что нужно. Павел Кордин попросил только — заколотить гроб сразу. Ольга Петровна была неузнаваема. Несколько старух, незнакомых, невесть откуда взявшихся, каменно смотрели, как главный инженер сел на обломок песчаника, уткнулся лбом в ладони. Старухи хотели было заголосить, заныть, но главный инженер поднял лицо, посмотрел устало, сухо — идите, мол, добрые люди, что вам тут делать?

Он сидел, смотрел на свеженарытую горку серого влажного глея и не думал ни о чем, потому что, о чем бы он ни пытался думать, — все мысли рассыпались неохотно, тоскою, непричемностью к бытию. Могила, старухи эти (почему не уходят?), Баранов, завод, Ольга, изменившаяся за три месяца неузнаваемо, страшно. Все равно — ни идти некуда, ни оставаться…

* * *

— Павел, — шептала Ольга Петровна хрипло, болезненно, — они не прощают счастья…

Он стоял на коленях и всматривался в чужое лицо — серое, изможденное, обессиленное адской болью. Ничто уже не напоминало Ольгу Петровну. Глаза ее, несуразно большие, потемнели неясно, бесцветно, и темень эта придала им уже неземную, какую-то потустороннюю проницательность. Черное пятнышко над посиневшей верхней губой — натянутой, как край прорези, — не было больше родинкой. Оно разрослось, вспухло.

— Павел, — хрипловато говорила Ольга Петровна, и он не слышал, а скорее угадывал странную детскую звонкость вначале слова, звонкость, которая вмиг оборачивалась нежностью.

— Павел, две тысячи… Семьсот тридцать два… Дня… И каждый день — счастье… Мальчик мой… Не Поп… Не Ксендз… Мальчик мой… Я нашла слово… Помните?

— Да, Оленька…

— Оказалось — просто… Господи… Как же вы будете здесь?.. Я оставляю вас в аду… А сама? Павел, не я, вы остаетесь расплачиваться… Простите меня, у меня нет сил… Не сдерживайтесь, друг мой, поплачьте… Поплачьте, пока я жива…

Но Павел Кордин не хотел плакать. Он думал, как похоронит ее — уже не Ольгу Петровну, не Оленьку, а просто ее, потому что Ольга Петровна, Оленька уже умерла. Он не думал, что станется с ним, он и сам себе казался нечувствительным ни к чему.

Кажется, она сказала это еще в самом начале — они не прощают счастья. Он стоял на коленях, смотрел на нее и ждал еще одной смерти, еще одной из множества смертей, составляющих его нелепую и, в общем, никому не понадобившуюся жизнь.

— Павел, — через слово, сбиваясь от боли, сказала Ольга Петровна, — мальчик мой… Я — в своей постели… Сейчас никто не умирает (решилась наконец произнести это слово) в своей постели. Они этого не прощают… Если — в своей постели… Какое счастье, Павел…

* * *

Ольги Петровны не было, не было навсегда — он ощутил сразу, что навсегда. Но лицо ее светилось в памяти: жизнь могла быть радостна, проста и естественна, как радостна, проста и естественна была Ольга Петровна. Но лицо высвечивалось и исчезало, оставляя тоску, неохоту, непричемность бытия, придуманного в бреду и ставшего явью…

* * *

Павел Кордин и Баранов являлись на завод, словно скрываясь друг от друга, оставались ночевать в кабинетах, зная, что находятся рядом, и не смея открыть дверь друг к другу. Диверсия в доменном? Может быть, и диверсия. Враг не дремлет.

Затаенное ожидание нависло над заводом. Как же так? На других больших заводах директора уже разоблачены и арестованы, а на нашем? Уже оказались врагами народа Гвахария, Рухимович, Гурович, Точинский… А Баранов? Неужели наш завод имеет меньшее значение для строительства социализма, чем те, где директора уже разоблачены?

Завод ждал конца своего директора и своего главного инженера. На них смотрели с нетерпеливым детским удивлением. Подчинялись лениво, нехотя, поглядывали к глаза чисто, ясно и только что не спрашивали, почему, мол, ты еще не арестован? Понимали — первым пойдет Баранов — член партии с шестнадцатого года. Главного инженера возьмут потом, он — беспартийный, он — спец, ему всегда везло. И это везение чужеродного, беспартийного, по всем статьям не нашего человека, вызывало к Павлу Кордину отношение смешанное — и удивление, и уважение, и боязнь, и ненависть. Первыми в тюрьму идут коммунисты, первыми оказываются врагами народа коммунисты, первых разоблачают коммунистов, а беспартийные, как всегда, — на потом.

Москва осторожно дышала в трубку, ничего не решала, ничего не приказывала, будто сама чего-то ждала. Иногда оттуда, из трубки, раздавался внезапный крик, мат, будто там кого-то резали, и резаный верещал, чтоб не отбиться, нет, а хотя бы оттянуть нож от глотки хоть еще на минуту.

Баранова уже не звали к проводу. С Москвою разговаривал Шура Говорков. О чем разговаривал — Баранов не знал. Не знал и главный инженер.

Они не звонили друг другу, словно не было дела у директора к главному инженеру. Случайно столкнувшись, они расходились, запирались в кабинетах, бессмысленно перебирая бумаги, графики, технологические карты, и глядели в них пусто, без понятия, как в грамоты, исчерканные загадочными, не доходящими до ума крючками и загогулинами.

А на заводе ждали с детским любопытственным нетерпением конца, и конец этот состоял в том, что вот возьмут Баранова — и дело пойдет на лад, и все образуется.

Павел Кордин ночевал в своем кабинете, чтобы не видеть пустой, без Ольги Петровны, квартиры. Так он, по крайней мере, объяснял самому себе нелепость своего поведения. Но вдруг его потянуло домой.

Кровать, на которой умерла Ольга Петровна, была застелена безучастно, как в общежитии, когда один жилец съехал и ждали следующего. Портрет стоял на письменном столе. Желтая пыль притушила стекло, пыль пыла на книгах, зеленое сукно пожелтело от пыли.

Павел Кордин сел за стол, положил локти, подумал, поднял руку, посмотрел на рукав. Желтая пыль передалась на рукав.

Дверь была не заперта.

Павел Кордин сидел в медлительных майских сумерках, не понимая, что делать. Дверь открылась (шевельнулась ветерком старая газета), Павел Кордин почувствовал резкое облегчение: пришли! Сейчас его возьмут и наступит конец неведению.

Он встал, пошел навстречу.

В передней стоял молоденький рабочий из инструментального.

— Павел Михайлович, — шепнул он, — я боялся к вам… На заводе… Вот — пришел… Домой…

— Входите, — вздохнул Павел Кордин.

— Нет… Пойду… Павел Михайлович, я видел, кто бросил кувалду… Эти — которые по заводу ходят…

— А они вас видели?

— Видели! Один посмотрел — аж тошно стало со страху… Аж блевать захотел… Ну, хоть падай… Я никому не говорил… Страшно… Вам только…

— И не говорите…

— Как же, Павел Михайлович?!

— Ничего уже нельзя сделать, юноша… Вы молоды. Сохраните себя. Непременно сохраните. Кончится же это когда-нибудь.

— На заводе говорят — за диверсию Баранова посадят. И вас…

— Возможно.

— Павел Михайлович, вчера наши ребята смеются — замкнем ломом трансформатор — скорее дело будет!

— Что же им плохого сделал Баранов?

— Ничего! Просто так — для смеху. Чтоб, значит, скорее…

— Чаю хотите?

— Нет, нет, Павел Михайлович, что вы! Я пойду, а то увидят…

— Да, да, конечно. Идите. Идите, юноша.

Для смеху. Для смеху — и чтоб скорее. Что же делать? Бриться. Побриться и лечь спать. Вот здесь, в кабинете. Раздеться, натянуть пижаму. В последний раз выспаться в пижаме. А как заснуть? У Ольги Петровны был морфий. От болей. Сколько же нужно выпить морфию, чтобы не умереть, нет, не умереть, а заснуть? Для смеху — и чтоб скорее.

* * *

Павел Кордин сквозь тяжелый, настороженный, какой-то чужой сон услышал, что кто-то вошел в незапертую дверь. Не спрашивая кто, Павел Кордин поднялся и в раннем рассвете стал небыстро одеваться. Пришли наконец. Но почему не входят? Может быть, не видят куда? Он щелкнул выключателем настольной лампы, продолжая застегивать пуговицы, вывязывать на ощупь галстук. Хорошо, что успел побриться.

— Спишь? — услышал он голос Баранова.

Баранов был пьян тяжело, тупо.

Морфий отстранял Павла Кордина от реальности. Ему казалось, что Баранов снится.

— Ты, Николай Степанович?

— Я… А ты не меня ждал?

— Не тебя.

— Ну да… Я их тоже жду… Сил никаких нету — так жду… А ты, я вижу, раздевался?

— Я думаю, они подождали бы, пока я оденусь…

— Шутишь… Всегда шутишь…

Баранов старательно ровно прошел в кабинет, сел, вытащил из плаща бутылку, поставил на стол. Столовое белое вино поставил, не соразмерив движение, — пыль с сукна метнулась под дном бутылки. Посмотрел на фотографию Ольги Петровны и вдруг рухнул головой на руки.

Павел Кордин никогда не мог бы вообразить, что Баранов способен плакать. Может быть — водка?

— Николай Степанович, что с тобою?

Баранов поднял большое распухшее мокрое лицо:

— Ничего со мною…

И снова посмотрел на фотографию:

— Вовремя она, Павел Михайлович… Поменялся бы с нею… В своей кровати умерла… Ну, что я сделал, Павел Михайлович?! Ну что я сделал, что меня убивают? Плохо работал? Спал по ночам? Жрал в три пуза? И ждут! Все ждут! Рабочий класс, в три господа бога мать! А я какой класс, Павел Михайлович? Я тебе всю жизнь не верил и всю жизнь тебя любил! А водку буду пить напоследок с тобой!

— Почему же — напоследок?

— Не бреши! Не утешай меня! Я ж не скотина все-таки!

— Я не брешу, Николай Степанович. Я сам был в таком же состоянии. А вот вместо них ты пришел, и я, как тебе сказать, почувствовал надежду, что ли…

— Надежду?.. Брат ты мой ненавистный, сколько ж мы с тобою прожили? Сколько ж мы с тобою ругались-обнимались? Сколько раз я в тебя стрелять хотел из нагана и сколько раз душу для тебя рвал? Ты хоть считал? Паша, друг ты мой ситный… А Ольгу твою не хоронил… Разве это порядок?

— Ну что же, Николай Степанович, это можно понять…

— Нельзя, Паша, нельзя! Она не знает, конечно, что Баранов сдрейфил, да я знаю… Сдрейфил Баранов! Забздел! А через что? Ты можешь мне сказать через что? Через партийную принципиальность? Через классовую борьбу? Нет, Паша, нет! Через Шурку Говоркова, вот через чего! Он что — революцию делал? Может быть, он под царским трибуналом был? Может быть, он махновцев обдурил? Может быть, он разруху восстанавливал, сдирая кровь с ладоней? Нет, Паша, нет! Его ж соплей перешибешь! А вышло — нет его страшнее! Выпьем за покойницу, Павел Михайлович! Может, простит меня на том свете…

Павел Кордин послушно принес стаканы, выковырял ножом пробку. Закусывать было нечем, но он вдруг ощутил несвойственную ему жажду к мерзкому зелью, которое почти никогда не потреблял. И еще он подумал — неожиданно, — как обойдется водка с морфием, который все еще притишал вокруг него действительность. Черт с ним! Как обойдется, так обойдется…

— Закусывать нечем, — виновато сказал Павел Кордин. Баранов выпил полстакана, как воду:

— Моя Клавдия и не знает, что нету Ольги Петровны…

Павел Кордин выпил, не чувствуя ни крепости, ни мерзости питья.

— Теща как знала, — говорил Баранов, — приезжай, приезжай, пацана привези, скоро черешни будут… Какие там черешни, Павел Михайлович! В марте месяце? В апреле?.. Как ты думаешь, Павел Михайлович, знает он?

— Кто?

— Товарищ Сталин.

— А ты как думаешь?

— Страшно мне думать…

— А мне — не страшно?

— Скажи… Я тебе как Богу верю…

— Знает, Николай Степанович.

— Что ж он — с Шуркой Говорковым социализм будет строить? Не может быть, чтобы знал, Паша, не может быть… Смысла жизни нету тогда… А коли знает — должен спохватиться… Не сегодня завтра…

Он долил себе, посмотрел на полный стакан — пить, не пить. Поставил рядом с бутылкой, думал, мучительно морщась. И вдруг тихо, трезво:

— Дуй отседа, Павел Михайлович. Дуй прямо сейчас…

— Куда?

— Куда-нибудь… Мастером в Магнитогорск, бригадиром на разрез в Казахстан… Подальше… На Сучане у меня дружок Вася Семенов… Шахта маленькая, незаметная… Хоть начальником вентиляции…

— А ты?

— Что — я… Я это все затевал, мне и расхлебывать…

Павла Кордина поражали внезапные прозрения Баранова, прорывающиеся очень редко сквозь железную несокрушимость его убеждений.

Он помолчал и спросил:

— Николай Степанович, а ты знаешь, кто воздуходувку испортил?

— Знаю, — вздохнул Баранов, — они же и испортили… Мне Говорков сказал. Да так сказал, что я, должно, поседел от страха… А ты откуда знаешь?

— Парень один сказал… Приходил тайно…

— Ну да… Весь завод знает кто, и весь завод ждет, чтобы за это — Баранова. Что же это, Павел Михайлович, Паша… Говорков говорит — с воздуходувкой вентилируется вопрос. Партия решит, кому за нее отвечать.

— Так и сказал?

— Он не так еще сказал… Павел Михайлович! Кто будет командовать заводом?!

— Найдут… Партия решит…

— Вот оно — твое ехидство! Вот за что тебя давно кончить надо!

— Так ведь и Говорков так говорит.

— Говорков… Я как вспомню все твои ехидные слова — вроде ты это все затевал в насмешку, людей топтать, в рожи плевать… А затевал не ты — я! Что же это, Паша? Для тебя — шуточки, для меня — жизнь, а конец один…

— Погоди. Новый секретарь горкома. Мало ли…

— А, — слабо махнул Баранов, — он и подпишет ордер… Пойду я… Домну не закозлили, и на том спасибо…

Солнце уже поднималось над соцгородком, высвечивая концы труб, торчащие из заводского марева.

Лампа на столе, возле фотографии Ольги Петровны, уже не светила, тлела незаметно, никчемно.

* * *

Баранова взяли полупьяного, у заводской проходной.

Подъехала эмка, будто точно знала, когда директор добредет до завода. Вылезли из нее два одинаковых парни Один сказал тихо:

— Садитесь в машину.

— Чего?! — заорал Баранов. — У меня своя есть!

Два месяца ожиданий вдруг взорвались в нем ненавистью, отчаяньем, когда белеют глаза — и нет будущего, нет прошлого, а только сиюминутная, как в атаке, ошалевшая отвага.

Парень отступил, но другой взял Баранова под локоть.

И вдруг — за проходной — крик:

— Ба-ра-но-ва бе-рут!

Вмиг разъехались ворота, и человек двадцать (когда собрались?) вывалились плотно, отчаянно:

— Не дадим Баранова!

Парни эти не успели сообразить — откуда народ, отскочили, сунули трусовато руки за пазуху пиджачков, но вытащить ничего не успели. Их прижали к стене — не шевельнуться. Эмка зафырчала — стронулась, как испугалась. Кто-то бросился наперерез, отдернул дверцу:

— Стой, шкура! Стой, гад!..

Баранов пришел в себя. Ошалевшая отвага сгорела, оставив по себе медлительное тление благоразумия:

— Товарищи, стойте… Без глупостей… Работа у них такая… Там разберутся…

И, уже сидя в эмке, меж двух этих напуганных, но уже выдохнувших страх парней, крикнул на волю:

— Спасибо, братва! Никогда не забуду!

Павел Кордин был готов к той жизни, которая валилась навстречу. Она валилась неудержимо, как лавина, о которой написано так много красивых ужасов посторонними наблюдателями. Камни — большие и малые — увлекали друг друга, стремясь в пропасть и сшибая все, что попадалось на их пути.

Для того чтобы вызвать лавину, нужно было столкнуть первый камешек. И лавина эта катилась давно, много лет. Она застревала, нагромоздив самое себя, вновь срывалась с грохотом, увлекаемая взаимным тяготением своих камней. Всякий раз ее только подталкивали — легко, без усилий, — и она неслась, неслась, неслась.

Устоять нельзя было. Рано или поздно налетал роковой булыжник.

Павел Кордин ждал, когда в него угодит тот самый камень, который наконец подомнет и его.

Камни летели невпопад, системы в их полете не было. И всякий камень, пролетавший мимо, искареживал сердце радостным ужасом: не в меня!

И вдруг, когда был взят Баранов, Павел Кордин понял, что ждать нечего, дело стало за небольшим — за камнем, от которого не увернуться.

По поводу взятия Баранова на заводе был митинг. Нужно было выкорчевать до конца банду фашистских наемников. После загадочной смерти Орджоникидзе лавина покатилась дружнее, охотнее, сшибая старых директоров и вновь назначенных секретарей райкомов.

Павел Кордин слушал ораторов — не говоривших, а кричавших. Глаза их тлели исступленным страхом.

Митинг вел новый парторг Шура Говорков — молодой рабочий от станка. «От блюминга», — подумал Кордин, потому что Говорков работал несколько месяцев в прокатном цехе.

— Слово имеет товарищ Кордин! — крикнул Говорков беспощадно, мстительно, как будто дождался расправы.

Кордин не просил слова. Он вздрогнул и понял, что это — конец.

Он подошел к столу, вынесенному из конторки, глянул в цех и увидел лица, которые ждали отречения. Кордин видел, что, если он не отречется от врага народа Баранова — его сомнут. Сомнут нетерпеливо и мстительно, как сминали до него и будут сминать после.

— Товарищи, — негромко сказал Павел Кордин. — По плану мы должны были открыть стан восемь дней назад. Однако до сих пор стан не начал работу…

Лица, ждавшие отречения, оживились:

— Правильно!

— Расскажите — почему!

— Спокойнее, товарищи, — поправил Говорков.

«Из-за врага народа Баранова, — подумал Павел Кордин и почувствовал облегчение, — стан не пущен из-за врага народа Баранова! Если бы не враг народа Баранов — все было бы хорошо! Органы вовремя разоблачили врага народа Баранова!»

Он читал все это на нетерпеливых лицах, которые ждали от него именно этого. Это ведь так легко и просто!

— Товарищи, — сказал Павел Кордин, — нагревательные колодцы, как вам известно, пришлось перестраивать, потому что проектная документация…

— По-че-му?! — весело и раздельно крикнули из толпы.

«Из-за врага народа Баранова! — мелькнуло в Павле Кордине. — Они же подсказывают ответ!»

— Здесь не производственное совещание, — отвернулся Говорков. Он сидел один за столом.

— Расскажите, как вы с Барановым взорвали трубу! — выкрикнул из первого ряда Пантелеев.

Павел Кордин посмотрел на него и впервые улыбнулся:

— Трубу, Федор Степанович, взрывали вы и ваша бригада. И взорвали ее плохо.

— Товарищи! — отчаянно закричал Пантелеев. — Они нас заставили! Я расскажу, как они вызывали меня!

— Будет вам, Федор Степанович, — спокойно сказал Павел Кордин. — Что за охота валять дурака?

— Не надо оскорблять рабочих, — сказал Говорков, — лучше расскажите о своей связи с врагом народа Барановым.

— Нет, я расскажу! — кричал Пантелеев. — Под видом реконструкции завода! Теперь мы все знаем, какая это была реконструкция! Баранов сказал — управитесь — всем квартиры в соцгородке! Барин какой! Слыхали? Он нас привлекал на свою сторону! Учитесь взрывать! Это его слова! А Кордин сидел рядом! А чего он теперь не рядом? Где им полагается быть вместе?

Вокруг Пантелеева мстительно рассмеялись.

— А в соцгородок вы переехали? — спросил Павел Кордин, когда смех утих.

— Что?

— Я спрашиваю — переехали вы в квартиру, которую вам предоставил враг народа Баранов? Стыдитесь, Федор Степанович! Вы старый рабочий, а говорите несуразицу!

— Несуразицу говорите вы! — поднялся Говорков. — Я думаю, товарищи, все ясно. Враги народа пронизали весь завод своими кровавыми щупальцами! Баранов разоблачен, но еще не все разоблачены! Вот перед вами вертится, как на сковородке, исполняющий обязанности директора.

— Временно исполняющий! — крикнули из толпы.

— Правда, что — временно! — согласился Говорков.

— Молодой человек! — неожиданно стукнул ладонью по столу Павел Кордин, заливаясь красным. — Убирайтесь отсюда!

Говорков отшатнулся и приоткрыл небольшой рот. Павел Кордин набрал воздуха и, кинув в Говоркова длинный указательный палец, уже не крикнул, а заорал:

— Вон отсюда!

И в цех:

— Товарищи! Если у Советской страны есть враги — они должны сейчас ликовать, слушая глупости, которые мы здесь произносим! Вы что? С луны свалились? По вине этого молодого человека (пальцем — в Говоркова) обожгло насмерть фабзаучника! Было это? Было! Кто его вытащил? Баранов! Так, может быть, он и есть подручный Баранова?

— Вы ответите! — крикнул побелевший Говорков.

— Молчать! — заорал Павел Кордин. — Федор Степанович! Стыдитесь! Можно подумать — вы не знаете, зачем взорвали трубу! Вы лучше скажите, почему вы разнесли вдребезги коллектор! Почему вы его не разобрали? А он стоит семьдесят тысяч золотых рублей! Вы, что ли, их заплатите? При чем здесь Баранов? Работать надо уметь! Вы потеряли квалификацию, Федор Степанович!

— А как вы делили с Барановым квартиры?

— Вам, что ли, не дали? — огрызнулся Павел Кордин.

В толпе засмеялись.

— Ну? — двинулся вперед Павел Кордин. — Вы что? Не знаете, как делили квартиры?

Неожиданно к столу выбежала из-за кулис девчонка с почты:

— Павел Михайлович! Вам телеграмма! Правительственная «молния»!

Стало необычайно тихо. Говорков побледнел, облизывая губы. Пантелеев так и не успел сесть, стоял, пытаясь понять, что происходит.

Павел Кордин развернул бланк:

«Немедленно выезжайте Москву академик Рыбин».

Ни на кого не глядя, Павел Кордин шагнул с подмостков в зал и, провожаемый недоуменным детским молчанием, пошел к выходу из клуба. Что это? Трюк? Хотят взять в поезде? Ощущение реальной опасности сжало сердце. Поезд на Москву часа через четыре. Как пережить эти четыре часа?

Нет, надо не думать — возьмут, не возьмут. Надо ехать.

Павел Кордин шел домой через молоденький, еще не дающий тени парк — сотни две тоненьких жиденьких акаций и диких маслин, посаженных на субботниках. Парк этот назывался Барановским. Баранов был заводилой. Работал лопатой весело, размашисто, раздевался до пояса, чтоб нежарко было, прикрикивал:

— Веселее, пролетариат!

Глядя на него, пролетариат махал лопатами дружно, опускал корни в ямки бережно, пел песни, вызывал друг друга на соревнование.

Как же теперь прикажут называть Барановский парк?

Павел Кордин присел на лавочку, поставленную в итээровской аллее. Он сам посадил здесь шесть акаций. И все росли. Ольга Петровна бегала с лейкой, смеялась, вызывала на соревнование доменщиков, чья аллея шла поперек. Баранов сажал деревья вместе с доменщиками, ближе к народу.

Почему же — ни слова о диверсии? Может быть, Говоркову велели обойтись без воздуходувки?

Возле скамейки остановился парень, сложил руки лодочкой, в которой загорелась спичка и, прикуривая, сказал:

— Уезжайте, Павел Михайлович… Отец велел догнать, сказать… Сегодня… Прямо сейчас…

Павел Кордин старался вспомнить, где же он видел этого мальчика. Мальчик был очень юн. Усы едва пробивались под небольшим носиком. Неновый ватник старил его. Кто его отец?

— Спасибо, — сказал Кордин, — кланяйтесь отцу…

Парень прикурил, кивнул и ушел по кирпичной дорожке, которую в апреле укладывали на субботнике. Укладывали из битого кирпича, из трубы, взорванной Пантелеевым.

Почему же ни слова о диверсии? А может быть, по их адскому распределению, диверсию полагалось приписать главному инженеру?

Как бы то ни было — телеграмма академика Рыбина дает отсрочку. Дает ли? А может быть, это не от Рыбина? Может быть, они задумали что-то еще?

Павел Кордин встал.

Как же добраться до железной дороги? А может быть, попросить автомобиль у товарища Говоркова? Это было бы занятно. Он ведь даст! Теперь, когда правительственная телеграмма, — даст. А может быть, они так и задумали, чтобы в говорковской машине, да не на поезд, а туда… Туда, где сейчас Баранов…

Он вошел к себе и стал собираться. И вдруг он обнаружил, что все, что у него есть, — это книги, которых не увезти.

Кто же был этот мальчик? Да это же сын Пантелеева! Может быть, оставить ключ ему? Пусть читает книги? Пусть перетащит к себе?

Павел Кордин собирал небольшой кожаный чемодан, купленный лет пять назад в торгсине Ольгой Петровной: «Павел, вы должны быть элегантны».

Хорошо. Он взял маленькую сандаловую шкатулочку, от которой всегда хорошо пахло. Серьги, еще серьги, кулон на цепочке, два колечка. Кому это все теперь? А другие вещи Ольги? Живым остаются вещи умерших. Что с ними делать?.. Нет, не те вещи, которые могут быть символами памяти, а обыкновенные, которые ни к чему и никому и с которыми нужно как-то поступать.

Какой вздор. Никак поступать не надо. Его возьмут в поезде. Они позволяют себе эффекты, как в дурной пьесе. Они ведь тоже не без фантазии — эти люди, которые не прощают счастья. Они ведь — подпольщики. И фантазия их — из подполья. Что может знать он, Павел Кордин, об их наивной, детской, жадной, жестокой фантазии?

Кто-то вошел, когда он уже собрал кожаный чемодан («Павел, вы должны быть элегантны»). Он элегантен. Кто же вошел?

Это был новый секретарь горкома. Какой-то бред. Почему он? И почему он один? За две недели секретарства (после посаженного перед арестом Баранова секретаря горкома) Павел Кордин виделся с ним всего один раз.

— Павел Михайлович! Здравствуйте! Хорошо, что я успел. Вас отвезут к поезду.

Павел Кордин ничего не понимал.

— Павел Михайлович, — сказал новый секретарь, — конечно, демагогов надо ущемлять, вы правы. Завод лихорадит… Но Говоркова вы не поняли. Он горяч, но и вы — не лед… Скорее возвращайтесь! Надо работать, в конце концов…

Кордин посмотрел в синие глаза секретаря:

— Мне льстит сравнение с этим юношей… Наверно, он вам позвонил — и вы приехали.

— Мы должны беречь кадры, Павел Михайлович! — опустил глаза секретарь горкома. — Заводом нужно управлять…

— Управлять им невозможно — поверьте мне… Люди не печалятся, а ликуют, когда кто-нибудь из их же среды оказывается «врагом народа»…

Секретарь подошел к окну, глянул, будто кто-то подслушивал разговор:

— Надо организовать… Надо заставить! Классовая борьба усиливается с каждым днем… И чем ближе мы к цели — тем ожесточеннее эта борьба…

— Да, конечно… Если вы не передумали, мне пора…

— Конечно! Шофер вас отвезет… Вызов академика Рыбина дает нам основания полагать, что… вы понимаете?

«Знает, кто вызвал, — подумал Павел Кордин, — может быть, в самом деле Рыбин?»

— Мы вас ждем со щитом!

Новый секретарь горкома, должно быть, и сам ухватился за телеграмму, как за спасение. Наверно, с первого дня он чувствовал себя обреченным. При нем, кроме Баранова, успели взять только одного заведующего шахтой и троих с железной дороги.

— Счастливого пути, Павел Михайлович. Как нужно, чтобы вы возвратились… А Говоркова мы приструним…

«Нет, — подумал Павел Кордин, — уже не приструните…»

А новый секретарь горкома смотрел чистыми синими глазами, наполненными мольбой, надеждой, радостью от того, что Павел Кордин неслыханным чудом избежал того, что еще утром ему было уготовано. Новый секретарь хватался теперь сам за это чудо, как за свой собственный спасательный снаряд, потому что в глубине души, в которую он боялся смотреть, как дети боятся смотреть в колодец, он сам чувствовал себя смертником.

Восьмого июня Варя принесла в кабинет отца «Правду». Доктор Красовицкий, как всегда, не оборачиваясь, протянул руку потрепать дочку по голове и вдруг резко повернулся, сколько позволяли подлокотники. Варя протягивала газету и плакала. Слезы текли по веснушчатому лицу, губы дрожали. Она плакала молча, гордо, гневно.

— Варя! — ахнул доктор и вскочил. — Варя!

В эту минуту, пока он вскочил, отодвинул кресло, обнял ее, он быстро, как сгоняют страницы книги, торопился найти нужную страницу: кто взят? Родственник? Но родственников не было или таких не было. Родители школьных товарищей? Нет! Она вообще не плакала, когда их брали. Боже мой! Может быть, в газете о нем — о самом докторе Красовицком? Да, скорее всего, о нем самом! Добрались. Что же теперь? Взять газету, прочитать? Но что там могут написать о нем? Что, кроме адской, дикой, свирепой бессмыслицы, которой они забивают свои газеты вот уже столько лет? Взять газету — значит расстаться с Варей, может быть, навсегда. Ничто уже не изменится, он обречен. Нет. Он будет обнимать дочь до тех пор, пока она сама не оттолкнет его. Час, день, год… Что же с ними будет?

— Папа, — простонала Варя, утирая об него лицо, — у меня больше нет сил…

У нее нет сил… Боже мой, как ей еще понадобятся силы!

— Папа, — всхлипнула Варя, отстраняясь, — это звери… Прочти газету…

Звери, да, конечно, они — звери.

— Я сегодня выступаю на политпятиминутке… Помоги мне… Как врач…

Красовицкий почувствовал, что сейчас упадет. Все вокруг потемнело, он качнулся, но ухватился не за кресло, не за стол, не за Варю, нет! За мысль! Не он! Он еще побудет с дочкой! Пока это не он! Кто же? Теперь уже не важно кто, важно, что не он!

— Прочти! — сказала Варя. Лицо ее было сухим и глаза сухими (когда успели просохнуть?), она говорила, как приказывала. Красовицкого всегда смешила императивная манера дочки. Он пошучивал, предсказывая, что она будет хорошей хозяйкой, когда выйдет замуж. И вдруг: а как она поступит, если газета коснется его самого? Выступит на политпятиминутке? Он даже повеселел от ужасной мысли. Но — пока это был не он. Зачем же думать о том, чего нет? Пока…

— Прочти, — повторила Варя.

Красовицкий наконец посмотрел на газету. Она была сложена так, что заметка сразу бросилась в глаза: «Профессор насильник-садист».

— Где мама? — почему-то спросил Красовицкий.

— Мама? — удивилась вопросу Варя. — Мама ушла в магазин… Прочти, мне скоро в школу…

— Почему ты плакала?

— Не знаю… Я их ненавижу… Прочти и скажи, что это за болезнь? Он прививал болезнь…

— Ну хорошо, я прочту и скажу тебе…

— Нет, читай сразу, я посижу здесь…

— Варя…

— Папа!

Красовицкий вздохнул, уселся в кресло, стал читать.

Доктор Красовицкий знал профессора Плетнева, и ему даже показалось, что это — не тот Плетнев, потому что описываемый профессор укусил в грудь пациентку. И профессор, как указала газета, — бывший кадет. Был ли профессор Плетнев кадетом или не был, доктор Красовицкий не знал, всех ученых или просто грамотных людей можно было называть кадетами.

Что за вздор? Почему укусил? И зачем об этом писать? Неужели это — начало новой кампании? Неужели науськивают толпу на врачей? Доктор ощутил уже не страх, нет — знакомое усталое омерзение. Это омерзение он испытывал уже несколько лет, с той поры, когда понял, кто становится повелителем государства. Лет десять назад Владимир Михайлович Бехтерев, умывая руки, осмотрев его, сказал:

— Типичная паранойя!

Владимир Михайлович тотчас погиб при непонятных обстоятельствах.

Красовицкому казалось, что он один помнит слова Бехтерева. Доктор ни с кем (даже с женою) не делился. Но может быть, не он один помнит?

Варя сидит в кабинете и ждет. Почему она здесь? Никогда и никому доктор Красовицкий не позволял сидеть в его кабинете, если он работал. Никогда никому! Но Варя сидела так, будто кабинет был ее, а не его. Он хотел сказать — выйди, но почувствовал, что не посмеет! Вот именно, что не посмеет! Варя хочет выступать на политической пятиминутке. Он не смеет ее выгнать…

«Потрясающий человеческий документ», — прочитал доктор Красовицкий. Что это за документ? Это письмо несчастной пациентки: «Будьте прокляты, преступник, надругавшийся над моим телом! Будьте прокляты, садист, применивший на мне свои гнусные извращения». Что за пред? «Будьте прокляты, подлый преступник, наградивший меня неизлечимой болезнью, обезобразившей мое тело!» Боже мой, что за обороты? И эта тяжелая настойчивая беспредметность, окольность! Эти риторические повторения! Варя спрашивает — что это за болезнь? Это — паранойя! Вот что это за болезнь! Это писал параноик! Но Варя хочет услышать то, чего ждет (покосился через плечо). Люэс, гонорея, шанкр? Да, конечно, она ждет этого. Ей еще нет шестнадцати лет, но ее воображение грязно! Вот почему она плакала! Она плакала за себя, она примеряла к себе свое воображение — воображение чистого, невинного существа! Боже мой! Девочка! Красовицкий не смел обернуться к дочери. Она ждет, чтоб провозгласить на этой дьявольской пятиминутке название болезни, о которой детям еще не известно, название, которое произносить неприлично! Но заметка позволяла и это! Прилично! Все прилично в борьбе с врагами народа.

Нет, доктор Красовицкий не скажет ей того, чего она ждет. Пусть это будет проказа, бери-бери, какая разница? Это же дети! Но надо дочитать до конца болезненный Пред. Доктор Красовицкий почувствовал стыд от грязного интереса.

«Пусть позор и унижения падут на вас, пусть ужас и скорбь, плач и стенания станут вашим уделом, как они стали моим с тех пор, как вы, профессор-преступник, сделали меня жертвой вашей половой распущенности (Нет! Варя не поверит в проказу!) и преступных извращений. Я проклинаю вас. Б.»

Это «Б» вдруг хлестануло Красовицкого: это же шутка! «Б»! Кто не догадается, что такое «Б»? Шутка больного, неизлечимо больного параноика! Ведь душевно-больные тоже шутят! Неужели это писал он сам? А почему — нет? Что есть такого, чего он не мог бы себе позволить?

Но Варя ждала. Что ей сказать? Красовицкий отложил газету, удивившись, что не бросил на пол, повернулся в кресле к дочери:

— Варя… Я полагаю, если газета не указывает, какая это болезнь, следовательно, называть ее не нужно…

Варя резко поднялась, изумленно и гневно смотря на отца:

— Но мне! Мне ты можешь сказать?!

Боже мой, где же ее слезы? Красовицкий чувствовал, что должен выдержать взгляд. Он еще не понимал, что боится, именно боится дочери…

* * *

Назавтра Вышинский сообщил в «Правде», что материалы по делу Плетнева переданы в следственный отдел по особо важным делам Прокуратуры СССР.

Радостью загремели митинги в лечебных учреждениях. Профсоюз медицинских работников клеймил позором врача-злодея. Самые известные медицинские светила — М. Вовси, Б. Коган, В. Зеленин подписали резолюции митингов.

До самого суда, до семнадцатого июля, медики требовали суровой кары. Профессор Плетнев и получил ее, признавшись в своих злодеяниях, — два года тюрьмы.

И все эти дни и часы доктор Красовицкий боялся, что не назвал Варе болезни, названия которой она так непримиримо ждала. Но боялся он не этого. Он боялся, чтобы она не сказала на своей страшной политпятиминутке то, чего она не понимает и что объяснить ей невозможно, потому что она скорее отречется от отца, чем поколеблет свою несокрушимую веру в праведность расправы. Он боялся думать о жизни, которая ждет Варю за порогом родительского дома, дома, где замышлялась правда, но родилась ложь…

Измена Тухачевского, Якира, Уборевича, Эйдемана, Корка, Путны, Фельдмана, Примакова, Гамарника — свалилась на Красную Армию враз.

В понятиях военного человека — измена в мирное время есть тайная связь с вероятным противником. А вероятным противником Страны Советов была фашистская Германия. Один маршал, три командарма, четыре ком-кора, один армейский комиссар первого ранга — состояли в сговоре с германскими генералами, которые готовили нападение на СССР.

Этого не могло быть, но это было — согласно приказу наркома за номером девяносто шесть.

Сергей Михайлович Суровцев видел перед собою эти лица и заставлял себя читать на них сокрытую тайну — самую ужасную тайну военного человека — измену.

Тайна и читалась и не читалась. Почему-то Гамарник морщился в воображении, а Фельдман высокомерно улыбался.

Вероятный противник — фашистская Германия.

Они ездили в Германию — и Тухачевский, и Якир, и Уборевич. Но Сергей Михайлович тоже ездил! Ну и что? Они учили немецких офицеров здесь, в Вольске, еще до того, как Германия стала фашистской. В двадцать восьмом году сам Гинденбург подарил Якиру книгу фон Шлиффена «Канны» и надписал — лучшему полководцу современности. Разумеется, Якиру, сыну аптекаря, льстила аттестация прусского фельдмаршала. Но и Суровцеву был поднесен на память прелестный бохардлюгер образца четвертого года, редкого малинового каления!..

Они были связаны с самого начала революцией, они создавали небывалую армию, и все, что они делали, — было делом их сверхчеловеческого энтузиазма, не знающего сомнений, ибо были они большевики.

Сергей Михайлович думал о страшном приказе и окупался в память, как в холодную воду, которую надо преодолеть, сохранив боеспособность.

Конечно, там, в памяти, находились преодоленные непонятности, преодоленные непоколебимой верой в истцу, ради которой идет битва. И вдруг эти непонятности скользнули, как камни, когда переходят реку вброд.

Якир хвастал еще в девятнадцатом году: восьмая армия, в которой он был членом реввоенсовета, расстреляла восемь тысяч казаков — по номеру армии. Этакому молодцу нужно командовать пятидесятой армией, сотой! Кто так воскликнул с детской радостью в высоком голосе? Сергей Михайлович почувствовал, как шевельнулся затылок каждым волоском. Нет, лучше не думать — кто… Впрочем, они исполняли приказ — письмо Центрального Комитета. Теперь это письмо забыто, сама память о нем — преступление. Но оно было: признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Тогда, в девятнадцатом, Якир разъяснял на реввоенсовете: в тылу наших войск и впредь будут разгораться восстания, если не будут приняты меры, в корне пресекающие даже мысль об их возникновении. Расстрел на месте всех имеющих оружие, даже процентное уничтожение мужского населения…

Это было, это подлежало забвению, но это проступало из нетей. Понимание всего этого приковывало Сергея Михайловича к тем, кто объявлен предателями в приказе наркома. Кровавая порука объединяла военные головы, обиженные и взысканные, пригнутые до земли и вознесенные до неба субординацией, послушанием, рвением, дисциплиной. Темные человеческие страсти — зависть и ревность— копошились в теле армейского бытия, как мушиные личинки в язве.

То, что объединяло их когда-то, двадцать лет назад, уплывало, рассыпалось, вытеснялось иными заботами. И главная забота состояла в том, чтобы ревностно соответствовать какой-то всевластной силе, которая назначала им жизнь и смерть, почести и проклятия. Сила эта была и над Сергеем Михайловичем — в недосягаемых сферах государства — и была она рядом с ним — в бытии сослуживцев и была она под ним — в ясных, простодушных глазах красноармейцев. Сила эта была отрадой для всех вместе и опасностью для каждого в отдельности. И паролем ее был тот же отчаянный крик «Не я!».

Маршалы Блюхер и Буденный, командармы Шапошников, Алкснис, Белов, Дыбенко, Каширин, комкор Горячев провозгласили этот пароль и вошли в состав суда к Ульриху подписывать смертный приговор, чтобы остаться живыми.

Сергей Михайлович понимал это и раньше. Понимал, но гнал от себя понимание, потому что военный человек не должен знать сомнений. Живые, ослепленные удачей, не должны видеть, что смерть ходит за каждым из них след в след. За каждым — и за наркомом, подписавшим приказ, и за теми, кто поспешил скрепить его своим рвением.

Утром было объявлено всенародно:

«Вчера, 12 сего июня, приведен в исполнение приговор Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР в отношении осужденных к высшей мере уголовного наказания — расстрелу Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. И., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. Н., Путны В. К»

Гамарник успел застрелиться.

Кстати, где теперь Юлия Семеновна? Кажется, она ми, мужем за каким-то немцем из Коминтерна. Жив ли ее немец? Едва ли. После Зиновьева и после Радека — едва ли. Пришло время — расстреливать.

Наверно — постарела вдребезги. Это был грех перед Сонечкой. Грех, которого не было, но который был. Она арестовала его тогда, в восемнадцатом году, накачивая на себя революционный гнев. Ей был очень к лицу революционный гнев. Она была прекрасна.

А Нина Васильевна хочет стать комкоршей. Раньше сказали бы — генеральшей. Кстати, почему не введены знания генералов? Чтоб не говорить ваше превосходительство? Но маршалы введены. Три маршала уже приказали расстрелять четвертого. Если бы Сергей Михайлович был генералом — он назывался бы генерал-полковник? Но он не будет генералом потому, что он усумнился в том, чему служит. Сомнение списало его вчистую, без мундира.

Но почему — без мундира?

Нина Васильевна оставалась здесь — и ждала, ждала. И он радовался, когда она оставалась. Радовался, когда она просыпалась, когда стряпала вкусные блинчики, когда тщательно протирала стекло, под которым улыбалась еще гимназисткой Сонечка.

А Миша?

Сергей Михайлович стеснялся сына.

Миша — в полку. Командир Мишиной дивизии — комдив Петренко был когда-то ординарцем, денщиком поручика Суровцева. Они вместе перешли на сторону большевиков. Они дружили — поначалу так, как могут дружить нижний чин и его благородие господин офицер, потом — как красноармеец и преподаватель курсов, потом — как слушатели военной академии, потом — как равновеликие братья.

Может быть, комдив Петренко, плоть от плоти поселившего класса, не уразумел того, что уразумел бывший поручик Суровцев?

Что же будет с Мишей?

Сергей Михайлович обмакнул перо и спокойно написал:

«Товарищ Сталин! Пощадите моего сына. Он вам предан, как был предан я».

Сергей Михайлович отодвинул правый ящик и сразу увидел «бохардлюгер».

Ему показалось, что пистолет лежит ближе, чем он его положил. Парабеллум как бы сам подполз к ближнему краю ящика.

Чего они захотят? Просто смерти комкора Суровцева или еще и глумления над ним перед смертью? Может быть — пока ни того и ни другого. Но это — пока. Так смерти или глумления перед смертью? Нет, комкор Суровцев не так известен, чтобы глумление над ним доставило радость великому народу.

Сергей Михайлович вообразил вагон восемнадцатого года в Царицыне, наклоненную над бумагами рыжеватую голову и большой офицерский наган, лежащий на кипе бумаг. Сейчас рыжеватая голова поднимется, и судьба будет решена.

Но воображение схлынуло вмиг, как смылось. «Бохардлюгер» мягко цокнул металлом о металл. Ну да, там еще — наган. Там кругленькая масленка, тряпочки, маленький шомпол, отвертка. Личное оружие надо держать в порядке.

Сергей Михайлович взял в ящике аккуратно сложенную холщовую тряпицу, расстелил перед собою, поставил масленку, взял парабеллум, полюбовался редким вишневым калением, надавил большим пальцем зажим — обойма выползла из рукоятки, оттянул кверху складывающийся затвор — в стволе не было патрона — и стал медленно разбирать пистолет.

Части ложились на холст в порядке, который рисуют на учебных плакатах. Из обоймы скромно высовывался круглый кончик девятимиллиметровой желтоватой пули.

Сергей Михайлович не торопился ни чистить, ни собирать красивый пистолет, он только отвинтил зачем-то крышечку масленки. Потом взял из ящика старый, потертый, бывалый наган привычного черного воронения, взвесил в руке. Из этого нагана Петренко пристрелил в пятнадцатом году покалеченного коня, чтоб не мучился. Коня звали Бутуз. Он сломал ногу в буреломе и хохотал от боли. Конь — это ноги, учил фельдфебель еще в кадетском корпусе, на плацу.

Сергей Михайлович смотрел в наган, в ствол, в дуло. Это — самовзвод. Одним нажимом крючка поворачивается барабан, заводится боек и опускается по капсюлю патрона. Он очень просто устроен, разобрать его ничего не стоит. Может быть, собрать парабеллум, положить рядом с наганом, посмотреть, как они разнятся?

Что же будет с Мишей?

И вдруг Сергей Михайлович как будто прочел на портрете — на лице Сонечки — что делать. Он почувствовал легкость, а с легкостью теплынь, как летом на пляже у ленивой волны.

Сергей Михайлович положил наган на тряпицу, взял только что написанное письмо, перечитал и вдруг увидел на краю стола пепельницу, полную окурков. Значит, он все время курил и не замечал, что курит и курит. Пепельница была с затылочком, на который надевался спичечный коробок. Сергей Михайлович потянулся через стол над тряпицею и задел масленку. Она упала, но не потекла: масла в ней почти не было. Он чиркнул спичкой, сунул в огонек письмо, положил на окурки, сел смотреть, как скручивается бумага «…Пощадите…». Дождался, пока сгорит.

Потом взял наган, обнял большим пальцем крючок, приложил дуло к сердцу и сжал наган в кулаке. Сначала прогнул боек, потом стал как бы нехотя поворачиваться барабан, потом боек откинулся назад бодрее и вдруг, сорвавшись с предела, отчаянно, неудержимо налетел на заждавшийся капсюль патрона — с треснувшим громом…

— Демократия, — сказал Рыбин, тускло, несильно посматривая на Павла Кордина, — это господство народа, а диктатура — это господство одного человека. Но если этот человек является таким идеальным выразителем воли народа, как у нас, — разве тогда демократия и диктатура — не одно и то же? Советский Союз — государство феноменальное, необыкновенное, к нему не подходят привычные мерки…

Павел Кордин слушал, помешивал крепкий чай, чувствовал на себе взгляд Рыбина, но сам головы не поднимал.

— Вот так будем работать, Поп, — улыбнулся Рыбин.

— Да, — поднял голову Павел Кордин, — только так… Что же ты мне прикажешь делать?.. Там у меня книги остались…

Рыбин вздохнул, заговорил о деле:

— Возвращаться в Евдокимовку тебе не нужно. Второй раз я тебя уже не вытащу. Поедешь в Кузнецк, в Сталинец. Там — тише. Научный кадр. Диктатуре пролетариата нужна качественная легированная сталь. Кажется, мне удалось им это втолковать… А контейнер с книгами тебе перешлют туда… Я договорюсь… И — еще: я не уверен, что тебе нужно видеться с супругой коминтерновца… Успеешь… Если будем живы…

Закричал ребенок. Рыбин поморщился и взял папиросу.

Этап был невелик — сорок два человека.

Их остановили внутри лагеря возле длинного барака, сложенного из заледеневших бревен. За бараком тяжелели под непроницаемым снегом какие-то насыпи.

Возле барака стоял сытый коренастый человек в ватнике, в ватных штанах, в валенках, на которые были наклеены куски черной резины. Человек этот был заключенный, но теплая одежда и румяное, как бы горячо парующее на морозе лицо — говорили о том, что он пользуется особыми привилегиями.

Человек подошел к прибывшим, посмотрел, не глядя ни на кого, и спросил лениво, будто знал ответ заранее:

— Печники есть?

Они молчали.

Баранов, избитый, измордованный, постоянно ощущавший медленно уходящую из тела боль, посмотрел на человека этого ненавистно — на сытое лицо, на хорошую одежду и подумал, что он-то, человек этот, и есть враг народа, о котором не знает товарищ Сталин, как не знает, что делают эти паскуды в тюрьмах.

Чин в белом полушубке и в таких же подклеенных резиной валенках — начальничек — был паскудой, из тех, на которых у Баранова уже не хватало ненависти. Чин смотрел остро, придирчиво, будто все эти полузамерзшие, голодные, замученные люди что-то скрывали.

— Ну? — спросил чин. — Оглохли? Есть печники?

Профессор Бродский, стоявший рядом с Барановым, негромко сказал:

— Я — печник…

У Баранова закружилась голова от ненависти. Профессора он опасался, не любил, его улыбчивую участливость воспринимал как подвох и его-то, профессора, считал истинным врагом народа. Профессора не били, он подписывал все, что ему подсовывали, и рассказывал, не скрывая какой-то непостижимой, постоянно озлоблявшей Баранова усмешечки. Печник! Какой же он печник, сволочь. Баранов едва не задохнулся побитой, болевшей по всем швам грудью.

— А ну, выйди, — сказал чин, не разобрав, кто отозвался.

Профессор вышел из кривой шеренги. Чин посмотрел на него пренебрежительно:

— Ты?

— Я.

— Что-то не видать по тебе.

Баранов почувствовал бессильную радость: сейчас его — в ухо, этого печника! За его усмешечки! За его брехню!

— Я складывал доменные печи, — услышал он спокойный (с усмешечкой!) голос профессора.

— Так бы и сказали, — кашлянул чин и отвернулся к сытому, — бери его… Пускай переложит… Доменную печь…

Сытый кивнул:

— Пошли…

Профессор Бродский пошел за ним в барак, слыша, как за спиною поскрипывает снег под несильными ногами оставшегося на морозе этапа.

В бараке, темном и морозно-влажном, профессор сообразил, что попал в баню. Сытый открыл дверцу в боковой отсек:

— Входите.

Дверь была низенькой. Профессор нагнулся, шагнул и оказался в небольшой конторке с окошком, заросшим непроницаемым инеем.

— Давайте знакомиться, — сказал сытый и протянул короткую руку. — Школиков, Дмитрий Николаевич.

Лицо его было красноватым, чисто выбритым, серые глаза — понятливы. Профессор ответил на рукопожатие, ил шалея и спросил:

— Что я должен делать?

— Яков Александрович, — улыбнулся Школиков, — вы начинающий зэк… Мой вам совет, извините… Никогда ни о чем не спрашивайте… Вопросы оскорбляют начальство… Садитесь…

Профессор сел на топчан. Школиков открыл шкафчик, достал черную, подгоревшую буханку:

— Ешьте и рассказывайте…

— Спасибо, — сказал профессор, откусывая хлеб осторожно, через силу, не спеша, — я написал учебник о футеровке конверторов.

— Да будет вам, — улыбнулся Школиков, — наша задача проще: переложить печь в бане… Может быть, вам нужны помощники?

— Какие помощники? — не донес хлеба до рта профессор.

Школиков снова улыбнулся:

— Ну, это уж вам лучше знать. Вы же написали книгу о футеровке…

Профессор понял, откусил хлеба:

— В этапе есть один языковед. Он очень плох.

— Языковед? Стало быть — шпион?

— По всей вероятности…

— А вы? Вредитель?

— Представьте себе — нет. Я — сахарный король.

Школиков рассмеялся:

— Ну конечно! Бродский! Десять лет?

Профессор кивнул. Хлеб наконец заурчал в пустом желудке, стало веселее:

— Вас я не спрашиваю, поскольку вы — начальство.

— Пустяки, — махнул короткой рукой Школиков, — растрата… Восемь лет… Осталось четыреста сорок два дня… Если чего-нибудь еще не придумают… Бытовик… Социально-близкий… Кстати, с одним помощником вы не управитесь…

— Но это же — печка? Вмазной котел. Там же делать нечего…

— Ах, Яков Александрович! Вы, оказывается, не оставили своего энтузиазма за воротами.

— Извините, Дмитрий Николаевич, я действительно привык работать…

— Отвыка-а-айте, — протянул Школиков, — отвыка-а-айте… И еще — привередничайте, пожалуйста, пока вы нужны!

— В таком случае, позвольте взять еще одного помощника… Он директор металлургического завода… Избит до полусмерти…

— Идейный?

— Что поделаешь…

— Вас бы он, наверно, в помощники не взял…

— Не уверен… Он учился у меня… Помните, был такой ФОН — факультет особого назначения.

— Ну как же! Спецы отдавали свои знания победившему пролетариату… Ну что же… Возьмем вашего победившего пролетария…

Печка была длинной, с двумя вмазанными в ее неровное тело котлами. Топили печку бурым углем. Зольность была оглушительной, чудовищной. Странные, покрытые снегом холмы за бараком оказались отвалами.

Когда актер стремительно вышел на сцену, Наташа Толкачева вздрогнула, чуть не вскрикнула и посмотрела на Крупскую. Надежда Константиновна, наклонив голову, прижала ладони к лицу.

Зал замер и вдруг вскочил, поднимаемый знакомым митинговым восторгом, и, топоча, страстно зааплодировал. Актер резко затормозил, вытянув руку вперед, но, вытянув ее на мгновение, едва намекая на памятниковую позу, к которой все были приучены. И этот жест, вернувшийся с памятников к живому человеку, взбудоражил толпу, и она заревела, застонала восторгом. Это уже было больше, чем митинг. Толпа увидала то, что хотела видеть, — стремительную руку, выброшенную вперед.

Зал бесновался. Актер круто повернулся, сунул большие пальцы за проймы жилета, подкинул огромную лысую голову, стоя с задранной рыжей бородкой, резко выхватил из проймы ладонь, швырнул в зал, требуя тишины. А зал еще неистовее заревел, как будто перед ним был не лицедей, а вновь обретенный великий человек, который отныне будет ежевечерне оживать, прятать большие пальцы за жилетку, выбрасывать руку и произносить слова, написанные ему другими людьми, и метаться по сцене, согласно предписанию других людей, и играть в разговоры с тем, с кем понадобилось другим людям.

В свете софитов актер круто повернулся на каблучках и нарочитым металлическим голосом сказал другому актеру, скартавив:

— Зд’авствуйте, това’ищ…

Это был уже не спектакль с публикой, с артистами. Это было действо, мистерия, в которой участвовали и зал, и сцена, и зал содрогался от величия приобщения к этой мистерии. На сцене была заученная техника, в зале же искренно рыдали чувства и страсти…

Никто не следил — о чем пьеса, да это было и неважно. Все смотрели на человека, вернувшегося с памятников.

Вспыхнули люстры. Актер вмиг поблек, линия голого парика, которую никто не замечал в свете софитов, вдруг стала особенно заметной — вымазанная гримом тряпица с волосками, вшитыми вокруг ушей. И странное дело — чем явственнее проступали тайны гримеров, тем больше неистовствовал зал.

А актер кланялся смущенно, он был напуган успехом, предназначенным не ему, нет, не ему, а человеку, которого он только что играл. Актер был талантлив и глубок. Он хотел отделиться от роли, но зал не давал ему отделяться, благодарствуя не за талант, а за то, что он изобразил того, кого изображал.

Крупская отняла ладони от омертвевшего лица и — кто смотрел на нее — увидел слезы испуга на ее выпятившихся светлых глазах. Она одна сидела в этом зале, который не хотел садиться даже под осаживающей дланью актера.

Юлия Семеновна, вытянув вперед голову и руки, страстно била в ладоши. Рот ее был приоткрыт, а глаза округлены. Щеки ее горели. Она толкнула локтем Наташу Толкачеву. Наташа обернулась — лицо ее было вдохновенно безумием непонимания. Юлия Семеновна испугалась:

— Наташа…

— Молчи, — сквозь зубы приказала Наташа Толкачева.

Окаменевшее лицо Крупской одрябло и размягчилось какой-то беспомощной обреченностью…

* * *

Первый снежок — не снежок, крупица — робко посыпался с неба. Снежок таял на брусчатке, задерживаясь в швах, и брусчатка сверкала, как белые соты с черным медом.

Наташе Толкачевой показалось, что мостовая скользка, она взяла Юлию Семеновну под руку.

— Для нее, — сказала Юлия Семеновна, — это тяжелое зрелище… Мне кажется, она его сегодня заново хоронила… Она его часто хоронит… Человечество еще не ведало того, что выпало на ее долю.

— Нам всем выпало на долю то, что еще не ведало человечество, — твердо сказала Наташа Толкачева и, тут же, мягче: — Как ты думаешь, она любила его?

— Думаю, что очень, — оживилась Юлия Семеновна, — думаю, что очень… Она ничего не умела… Этот мешок, который она считает платьем… Но она, несомненно, его очень любила. Как умела… Ей было тогда пятьдесят четыре года, когда он умер… Почти как нам сейчас…

— Мне сорок семь, — сказала Наташа Толкачева.

Лион Фейхтвангер прибыл в Москву на новый одна тысяча девятьсот тридцать седьмой год, прибыл заметно, велено было привечать великого писателя, ни в чем не отказывая.

Знаменитый творец семьи Оппенгеймов, славный изгнанник фашизма, был принят как следует, говорили, самим Кобой.

Но что с того? Андре Жид тоже приезжал и тоже был обласкан, а вот — поди ж ты! Вылил все-таки ушат помоев, ответил на гостеприимство, как мог…

Фейхтвангера принимали радушно — вглядывались в холодное, удлиненное лицо мыслителя — черт его знает, что у него там под бледным неподвижным лбом? Конечно — антифашист, но ведь — оттуда, с Запада! Поймет ли? Разберется ли в классовой борьбе? И ведь выбрал время, когда весь народ расправляется со шпионами, вредителями, диверсантами, с врагами народа, которые причинили столько зла…

А может быть, хорошо, что именно такое время выбрал? Пусть убедится. Пусть увидит непоколебимую решимость трудящихся масс, пусть увидит народную ярость и пусть услышит своими собственными ушами жалкий лепет припертых к стенке контрреволюционеров. Неужели ж и у него совести нет, как у того француза? Что же — на нет и суда нет. Классовая борьба беспощадна. Если не с нами — значит, против нас, даром, что изгнанник!

О госте говорили выжидательно, как бы надвое. С нами — молодец, а не с нами — туда ему и дорога, не такое выдерживали.

Фейхтвангер ездил, обедал, беседовал, а за ним домашней собачонкой семенила шуточка, опасливо пущенная московскими острословами:

Стоит Фейхтвангер у дверей С внимательнейшим видом. Смотрите, чтобы сей еврей Не оказался Жидом!

Конечно, кому смотреть за ним было, да и стишок был неопасный, тоже выжидательный, мало ли как обернется — бдительность никогда не помешает.

Одно за другим обнаруживал вражеские гнезда нарком Ежов. Дом за домом, улица за улицей, ночью и днем, а особенно на раннем рассвете брали, брали, брали врагов народа и чувствовалось — в воздухе висело— взяты далеко не все.

Грозные плакаты — в два этажа не меньше — показывали народу, как славные чекисты давят ежовыми рукавицами мерзкую контрреволюционную гидру.

Конечно, было не до Фейхтвангера.

Но вот — дождались.

Как раз в конце года вышла в свет тоненькая, с тетрадку, голубенькая книжица в матерчатом переплетике, а на ней — «Лион Фейхтвангер. Москва 1937, Гослитиздат 1937».

Книжица лежала на прилавках свободно, открыто, как будто для продажи, а в общем, кто ее знает для чего? Лежала она доступно, неподалеку от самих «Вопросов ленинизма», в разделе- «Политическая литература», но уж как-то она слишком выпячивалась, слишком притягивала к себе, и от того, что притягивала да лежала в политической литературе, да совсем в близости к «Вопросам ленинизма» — настораживало и сдерживало первый порыв — взять в руки. Мало ли как обернется! Еще не все враги народа разоблачены, еще не время притуплять бдительность. Мало ли что там написано в этой голубенькой книжице?

Но если там написано не то, что нужно читать на данном историческом отрезке классовой борьбы, — легла бы эта книжица рядом с толстыми, крепкими, законными «Вопросами»?

Умные люди все же понимали как быть. Подходили и спеша, брали в руки со всей прямотою «Вопросы ленинизма», брали, выражая истовое удовольствие — вот-и вышло наконец новое, одиннадцатое издание любимой книги, отводили не спеша твердый переплет с серебримыми литерами, смотрели на портрет автора — улыбался с трибуны народу, сунув ладошку меж пуговиц Френча — взвешивали, оценивали, вздыхали: заверните. II, вздыхая, косились на голубенькую, спрашивая без интереса:

— Что это у вас?

Продавщица понимала, чем интересуются, глядела честными безбоязненными глазами в честные же глаза покупателю:

— Рубль пятьдесят…

— Поглядеть, что ли, чего он там написал… А что еще новенького?

— Вот — Антидюринг!

— Что вы говорите?! Вышел? Как хорошо!

— Вот еще — Ленин. О Третьем съезде партии.

— Прекрасно! Как раз искал… Считаю, повезло!

И улыбался от удачи:

— Посчитайте все вместе…

Два двадцать пять плюс переплет шестьдесят копеек за Третий съезд, да за Антидюринг три пятьдесят (в переплете), да четыре с переплетным рублем за «Вопросы» и, наконец, эти самые полтора рубля, из-за которых, собственно, вся покупка. Двенадцать целковых, восемь гривен с пятачком, зато хитроумно!

И уходили, торопясь…

Тридцать восьмой год 80

Варя плакала, читая книжку Фейхтвангера «Москва 1937». Она вообще считала этого великого антифашистскою писателя своим любимым (иностранным!) писателем. То, как он нарисовал товарища Сталина, сжимало горло, заставляло колотиться сердце.

«Всю эту шумиху он терпит, заявил он, только потому, — читала Варя, сглатывая слезы, — что он знает, какую наивную радость доставляет праздничная суматоха ее устроителям, и знает, что все это относится к нему не как к отдельному лицу, а как к представителю течения, утверждающего, что построение социалистического хозяйства в Советском Союзе важнее, чем перманентная революция».

Как это верно! Человек с лицом рабочего, с головою ученого, в одежде простого солдата! Это сказал другой замечательный иностранный писатель — Анри Барбюс. Анри Барбюс был тоже самым любимым писателем Вари. Анри Барбюс писал по-французски, Лион Фейхтвангер — по-немецки, и то, что они писали на разных языках, так счастливо облегчало Варину задачу установить для себя — кого же она любит больше? Среди французов — Анри Барбюса, среди немцев — Лиона Фейхтвангера! И ей становилось легко и радостно от того, что не надо предпочитать одного другому.

Но сейчас она читала Фейхтвангера.

Она уже позволяла себе входить в кабинет отца без спроса. И поэтому она влетела к нему сейчас, потрясая голубенькой книжкой:

— Папочка! Ты послушай какой он умница!

— Да, Варенька, я читал эту книгу, — отпрянул от стола профессор Красовицкий, — очень… Очень…

— Нет! Ты послушай! «Никогда (протянула вперед палец Варя, будто останавливая кого-то) Советскому Союзу не удалось бы достичь того, чего он достиг, если бы он допустил у себя парламентскую демократию западноевропейского толка».

— Варенька, — попытался остановить ее профессор Красовицкий, но она не давала себя остановить:

— Папа! Какой умница! Я готова его расцеловать!

«Не надо тебе целовать этого старого еврея», — подумал профессор, а Варя снова подняла пальчик:

— Слушай дальше, папа! «Никогда при неограниченной свободе ругани не было бы возможно построить социализм. Никогда правительство, постоянно подвергающееся нападкам со стороны парламента, печати и зависящее от исхода выборов, не смогло бы заставить население взять на себя тяготы, благодаря которым только и было возможно проведение этого строительства…»

Читая последнюю фразу, Варя стала сникать и, дочитав до конца, удивленно спросила профессора Красовицкого:

— Почему — заставить? У нас никого не надо заставлять… Этого он не понимает… Как жаль, папа, что даже такие люди не понимают… Это, наверно, капитализм так в них въелся…

— Наверно, — согласился профессор Красовицкий и кивнул, с облегчением подумав, что дочь, кажется, уже не так исступленно рвется целовать Лиона Фейхтвангера.

Он многого не понимает, этот старый мещанин. Он не понимает, что защита поддерживает обвинение, что это ид, из которого уже не выйти.

Вот уже второй год профессор молил Бога, в которого не верил с гимназии, чтобы его, профессора Красовицкого, не арестовали. И не потому, что боялся за себя (ему казалось, что за себя он не боится), а потому, что его охватывал ужас, когда он думал, что будет с восторженным сердцем дочери, если его, профессора Красовицкого, возьмут.

Вышел долгожданный «Краткий курс истории ВКП (б)».

Это был неуклонный стиль Кобы, неуступчивая его способность сводить к простоватой задачке путаную затейливость бытия. Коба выносил за скобки все, что было лишним для его арифметики, и арифметика его оставалась чистой и ясной, как урок, задаваемый школяру.

Юлия Семеновна увидела вновь — в который раз — молчаливого сумрачного семинариста, который в ночь под новый тысяча девятьсот тринадцатый год рассказал ей в краковском кабачке странную притчу о врагах.

Она читала теперь эту книгу и узнавала в ней житие снятого апостола, чистое житие, проходящее в постоянном изведении чертей.

Черти были разные — деревенские лешие с бородами и обрезами, домовые с дипломами спецов, лукавые блазнители с мелкобуржуазной прелестью, националистические шайтаны, меньшевистские духи зла с невидимыми тенетами, белогвардейские князья тьмы и иноземные ученые дьяволы… А были еще запечные бесы с дискуссиями и оппозициями, коварные недруги, неключимая сила, ненавистники рода человеческого.

Но святой побивал их честным знамением — и изгонял, и низводил, и оставался бодр, ибо был свят.

Черти были разные, но желали одного — ниспровергнуть святость мерзостью. Черти были разные, а дума их была единая, черная, изложенная с первобытною простотою, ибо черти на то и черти, чтобы ничего, кроме чертовства, не было в них отродясь.

А он побивал их и спасал от них и от их наваждения.

Но был еще набольший черт — сатана, вельзевул, и мера ему была необъятна — заморский ад преглубокий, бездонная прорва, в коей обретался он, и смердел, и подвигал нечистую силу, клеймленную рать врагов народа — леших, домовых, блазнителей, дьяволов, бесов. Был он недостижим, этот адский вельзевул с бороденкой клинышком, с ненавистными окулярами, со змеиным умствованием на проклятом личище.

И поняла она — не будет покоя святому, доколе чадит смрадом своим тот недобитый набольший черт.

Она читала простодушные четьи минеи, волшебный катехизис, свод деяний, написанный с упрямой незатейливостью, и понимала, что суть бытия не в сути, но в изложении. И еще понимала она, что никому уже не любопытна истина, да и ненадобна она никому. Катехизис годился для заучивания, а не для размышлений. Размышлять уже было не над чем, все было ясно. Наступило время акафистов и молебнов, без которых простой человек не может существовать.

Символам молился, символам ужасаемся, говаривал Евграф Лукич Коршунов.

Она вспоминала въедливые слова Коршунова, раздражавшие ее слова Павла, которые она не хотела слышать, понимать, знать.

Гимназисты кончились. Верх взяла церковноприходская меньшая братия. Гимназисты кончились, верх взяли посадские — расторопные баловни их высокомерной любви. Гимназисты были выведены за скобки пряморечивой арифметики. Их вывели туда, куда сама она не попала великим чудом, по странной прихоти Кобы…

Гимнастерка на Климе Ворошилове была длинной, почти до колен, толково заправленная за широкий ремень со звездою на пряжке. Складки тонкого сукна убегали за спину, мягко пузырились сзади, за крепкими плечами. Два кармана со складочкой до пуговицы расположились на груди, не большие, не малые, а ровно такие, чтобы приподняться над дыханием и предъявить по всей комплекции ладную молодцеватость, с которой — хоть в огонь, хоть в воду, хоть куда приказано…

Пуговицы на Климе были роговые, вольные, будто с пиджака, но не пиджачного цвета, а коричневатые в зелень, приметанные не крестиком, а двумя короткими параллельками под цвет сукна.

Две канительных звезды — по мысам немалого воротника — особенно золотились новизною, чрезвычайностью от того, что сияли на хорошей командирской одеже, сшитой с армейской смекалкой — и по мерке, и как бы с запасом, который не гнетет, кушать не просит, а красоты добавляет.

Красноватый лик легендарного маршала бойко глядел с короткой шеи, окруженной четким подворотничком недоступной белизны и ровности.

Клим натянулся, насторожив светлые глаза на рыжеватую жестковласую главу, на короткие небыстрые пальни, сующие в трубочку мохнатый, мелкорезаный, путаный табак, и чувствовалась в маршальском взоре готовность подсобить.

Карл Краузе сидел в тишине, порываясь встать, но удерживал себя на стуле. Он видел мешковатую габардиновую спину, неширокие шаровары, напущенные на мягкие сапожки, и ему казалось, что сапожки эти без каблуков — то ли от того, что ворс ковра был высок, то ли сами по себе.

Одеяние Кобы было военным, но мягким — без выправки и без подворотничка. Кроили его и строили, конечно, на армейской швальне с любовью и совестью, но без уставной тревоги за каждую складку. И от того все напуски этого одеяния были штатскими, вольнонаемными, не предназначенными ни под ремень, ни под голенище, ни под портупею, ни под знак различия.

Клим стоял в ожидании.

Коба доминал табак, раздумывая, и в думах клонил главу то чуть-чуть вправо — и тогда поднимал левую бровь, то чуть-чуть влево — и тогда брови его хмурились.

А Карл Краузе сидел, посаженный на стул, сидел в высоком присутствии, что было и неучтиво и бестактно.

Тишина затянулась. Карл Краузе из последних сил справлялся с необходимостью подняться. Но когда он напружинился чтобы встать, — под мешковатым френчем зашевелились лопатки, будто заметили его нетерпеливость — и Коба негромко проговорил:

— Сидите, товарищ Краузе, сидите…

Клим вздохнул.

Коба домял табак в трубке, слегка повернулся, поднял на маршала черноватую левую бровь и сказал, не глядя на Карла Краузе:

— А что думают республиканцы о вооружении мятежников?

Теперь Карлу Краузе стало легче. Он сказал:

— Товарищ Сталин, Гитлер снабжает генерала Франко не самым новейшим оружием.

Не опуская поднятой на Ворошилова брови, Коба медленно повернулся к Карлу Краузе и, тихо ступая, направился мимо него к окну.

— А почему вы думаете, что немцы (с этими словами он остановился около Карла Краузе, взял в зубы трубку, достал коробок и зажег спичку), почему вы думаете, что немцы (он не закурил, а дал догорать огоньку, вернулся к пепельнице, положил спичку на хрусталь, посмотрел, как она скручивается, догорая), почему вы, товарищ Краузе, думаете, что немцы (в третий раз повторил он это слово) снабжают мятежников не первоклассным оружием?

— Товарищ Сталин, — сказал Карл Краузе, заставляя себя сидеть, — мятежники утверждают, что они могут получать германские самолеты, летающие со скоростью до семисот километров в час.

Теперь Коба раскурил трубку, пыхнул два раза дымом и, пыхнув в третий раз, спросил, не поднимая головы:

— Хвастают? Или пугают?

— Я думаю, говорят правду, — ответил Карл Краузе, — я видел такие самолеты.

— Самолеты со скоростью семьсот километров — это фантазия, — сказал маршал высоким четким голосом. Сказал, будто торопился сказать.

Коба как бы подумал над сказанным и глуховато спросил:

— Слышите, что говорят специалисты?

Карл Краузе смутился. Он видел эти самолеты.

Коба снова пошел к окну:

— Немцы экспортируют в Испанию не только свою технику. Они используют Испанию как полигон не только для испытания своей техники. Есть у них эти самолеты или нет у них этих самолетов, мы пока не знаем. Но мы знаем, что немецкие рабочие слишком быстро поверили Гитлеру, несмотря на то, что Германская коммунистическая партия была еще сравнительно недавно сильнейшей коммунистической партией…

Карл Краузе насторожился.

Две недели назад под Барселоной Шлегер разнимал драку. Тельмановцы дрались с французами. Русские не вмешивались. Они посмеивались. Драка была со слезами, с истерикой. Слухи о том, что немецкий рабочий класс поверил Гитлеру, ползали по окопам, как вши, уже несколько месяцев. Кто распускал эти слухи? Кто утешал себя ими в поражении? Почему Коба вдруг заговорил об этом? И почему именно сейчас, когда он, Карл Краузе, намеревался рассказать, сообщить, доложить об ужасных причинах испанской катастрофы, он, Карл Краузе, должен слушать о победе нацистов в тридцать втором году?

И вдруг ни с того ни с сего перед ним вспыхнули презрительные очки Кольцова, всезнайки Кольцова, который постоянно носил на своем белом упитанном лице какую-то наглую тайну. Кольцов то матерился, то важничал, ведя себя одновременно как бесшабашный гасконец и чиновник тайной службы. После итальянской бомбежки Кольцов близоруко протирал сбитые, но чудом уцелевшие очки, поданные ему Шлегером, и, гадливо, бесстрашно улыбаясь, сказал: «Что наша жизнь? Игра!» Он постоянно знал или делал вид, что знает больше всех. «Товарищ Сталин! — беззвучно кричал Карл Краузе. — Мы проиграли не игру! Мы проиграли войну, потому что мы — идиоты! Мы превратили армию в сброд интриганов и доносчиков! Если бы нам удалось выстоять в Испании, мы поразили бы Берлин! Мы бы заставили Берлин слушать нас! Но ваши советники оказались тупыми свиньями, они приехали за орденами! Они не знали ни страны, ни языка, ничего, кроме подозрительности! Они искали предателей среди людей, прибывших умирать но своей собственной воле! И я тоже искал предателей вместо того, чтобы думать о войне! Зачем вы нас послали, товарищ Сталин? Мы боялись друг друга! Мы не доверяли друг другу! Нас нельзя было не раздавить!!!» Карл Краузе кричал, не произнося ни слова.

Коба сказал, зайдя за спину взбудораженного Карла Краузе:

— Испанская война это не только проверка оружия, как упрощенно думают некоторые военные специалисты… На фронтах Испании решается более важный для истории вопрос…

— Совершенно верно! — с готовностью подтвердил Клим, расправляя грудью и руками и без того гладко расправленную гимнастерку.

— А если верно, — продолжал Коба, идя от окна, — то будет уместно спросить себя: что ближе рабочему классу Европы, пролетариату Европы, угнетенным слоям населения Европы — социализм или капитализм?

Маршал лихо приподнял подбородок и глянул на Карла Краузе государственно, как бы желая спросить: ну что — понял вопрос? Карл Краузе не понял. Он старался понять, длинное лицо его мучительно вытянулось. Коба заметил, усмехнулся в усы, пошел к окну, поясняя:

— Русский пролетариат выбрал социализм. Немецкий пролетариат выбрал национал (он нажал на это слово) -социализм. Но ни тот, ни другой не пожелали идти по проторенной испытанной капиталистической дороге. Почему?

«Да, почему?» — повторил маршал единым взором. Коба повернулся, будто ожидая ответа.

Холод неожиданный, непрошеный, похожий на страх, разлился по спине Карла Краузе. Он пытался постичь слова, которые услышал, но сил для этого у него не оказалось, как не оказалось их для того, чтобы встать со стула. Он молчал.

— Не потому ли, — досадливо пояснил Коба, — что капитализм — это вчерашний день истории? Не потому ли, что это — уходящая в прошлое насквозь лживая система? Не потому ли, что тот самый дух, который так трагически соревнуется на кровавых испанских фронтах, совершенно недоступен прогнившей, устаревшей, торгашеской морали капитализма?

«Что он говорит?» — кошмаром стучало в голове Карла Краузе, и кошмар этот напружинивал его ноги, чтобы вскочить. «Как ему сказать? Что победа фашистов — это штурмовики, вооруженные на деньги Круппа и Тиссена? Но это же его формулировка!»

Коба подошел к Карлу Краузе и печально посмотрел ему и лицо желтыми глазами:

— Сидите, товарищ Краузе, сидите…

Карл Краузе выдержал взгляд и заговорил твердым голосом:

— Гитлер — приказчик крупнейшего капитала.

Коба не возражал:

— Известно, чьи интересы представляют фашисты. Но интересно также и то, что они не решились поднять знамя своего истинного хозяина — капитализма! Интересно, что они подняли знамя социализма, хоть и национал-социализма… Если бы они не объявили себя социалистами — за ними никто бы не пошел…

— Но социализм и национал-социализм — противоположные идеи, — начал было Карл Краузе, приходя в себя, однако Коба остановил его, царапнув по воздуху черенком трубки:

— Для кого противоположные? Для нас с вами, ученых марксистов, — противоположные. А для германского пролетариата они оказались не такие уж противоположные, если он не смог разобраться на выборах…

«За что и для чего он меня мучает этой странной софистикой?» — стучало в голове Карла Краузе. Он чувствовал, что беспомощно тонет в непреодолимом логическом хаосе, в котором все посылки были искусственными, ложными, но именно искусственность делала их неоспоримыми.

— Тринадцать миллионов за Тельмана, — сказал Коба, наклоняя голову к правому плечу, — и тринадцать миллионов с небольшим — за Гитлера, — сказал он, наклонив голову к левому плечу, — социализм и национал (он ткнул трубкой, подчеркивая это слово) -социализм. И никто — за капитализм! Это стоит того, чтобы над этим подумать…

«О чем подумать?! — мучался Карл Краузе. — Когда это было? Это было вначале! И за Тельмана только пять! А восемь — за социал-демократов! За капитализм! А потом все — за Гитлера! Зачем он так считает?! Для чего он меня позвал? Нет-нет! Надо — об Испании! Товарищ Сталин! В Испании профессиональная военная машина раздавила плохо организованный политический сброд! Она раздавила дилетантов, авантюристов и идеалистов! Дело было не в троцкизме! Выслушайте меня!»

И ему казалось, что Коба с кошмарной проницательностью именно этого и не дает сказать, уводя в неторопливые дебри своих рассуждений. Что это?

Смятение Карла Краузе, вероятно, не ушло от внимательного взгляда Кобы. Коба снова усмехнулся и дружелюбно задал совершенно неожиданный вопрос:

— Каково мнение солдат бригады имени Тельмана о самом Тельмане? Может быть, они уже не помнят его?

— Нет! — воскликнул Карл Краузе, чувствуя облегчение от того, что странные, неясные теоретизирования кончились. — Нет! Они не могут его забыть, товарищ Сталин! Они верят, что Тельман будет освобожден! Гитлер не посмеет убить его!

Сказал и поразился собственной глупости.

— Видите — верят, — поднял палец Коба, — ждут… Считают, что Гитлер не решится его ликвидировать… То есть, говоря иными словами, сила духа солдат бригады имени Тельмана высока.

«Какой бригады! — полоснуло Карла Краузе.— Бригады нет! Она погибла! Остались смертники, которым некуда возвращаться! Что это?»

— А что из себя представляет товарищ Тельман как человек?

Если бы Карл Краузе находился сейчас не здесь, не в этом кабинете, прикованный к стулу, в положении навязанной ему демонстративной неучтивости, совершенно не свойственной ему, он бы непременно вскочил, всплеснув руками: «Майн готт! Зачем ему Тельман? Что может сделать сейчас Тельман?!» Но Карл Краузе находился именно здесь, в этом кабинете. Он сидел на стуле, а перед ним стояли, не садясь, великий вождь мирового пролетариата и первый его маршал. «Я чего-то не понимаю, — решил Карл Краузе, — я чего-то не понимаю!» И, как всегда, преодолевая растерянность, он старался начать сначала, ab ovo. Тельман… Тельман… Что можно сказать о Тельмане, которого он не видел уже одиннадцать лет? Он всегда относился к Тельману с той снисходительной симпатией, которая вызывала в глубине его души затаенное недовольство. В этой симпатии было несколько больше, чем нужно, веры в то, что Тельман будет, чем в то, что он уже есть. И сейчас, поставленным перед прямым вопросом, Карл Краузе виновато улыбнулся:

— Он — рабочий до кончика ногтей… Он не теоретик, но достаточно образован… Он пользовался огромным авторитетом не только в Цэка, но на любом немецком заводе, в каждом доке…

Это была какая-то абракадабра. Чувство облегчения, вызванное внезапным вопросом о Тельмане, уже мстило за себя. Пустые слова потащили за собою другие слова — такие же пустые и беспомощные. Нет, ab ovo не получалось.

Но Коба, как будто вполне удовлетворенный небывалым состоянием Карла Краузе, спросил:

— А пользуется ли Тельман авторитетом у Гитлера?

Вопрос был настолько неожиданным, что Карл Краузе только расширил глаза, опустив челюсть. Коба заслонился дымом:

— Отдаст ли нам его Гитлер, если мы попросим?

Карл Краузе опешил:

— Как — попросим, товарищ Сталин?

— Обыкновенно…

Карл Краузе стал мучительно приходить в себя:

— Но — на каких условиях?

Коба нахмурился:

— Условия диктует не тот, кто просит, а тот, у кого просят… Если мы скажем — дайте нам Тельмана, Гитлер вправе сказать, а вы дайте нам, допустим (он медленно осмотрелся в замершей тишине), допустим, Ворошилова!..

На красноватом лике маршала вспыхнула настороженная готовность. Коба не придал ей значения, развивая свою мысль:

— И тогда мы подумаем и взвесим — кто нам нужнее на данном этапе, за кем скорее пойдут массы — за Тельманом или за Ворошиловым?

Карлу Краузе стало легче:

— Я думаю, товарищ Сталин, за товарищем Ворошиловым, — сказал он, устало улыбнувшись.

Коба остановился перед ним, наклоня голову к плечу:

— Вы хотите сказать — за маршалом Ворошиловым?

— Именно это я хочу сказать, товарищ Сталин.

— Или, еще точнее говоря, за вооруженным до зубов маршалом Ворошиловым?

— Совершенно верно, товарищ Сталин.

— В таком случае, — развел руками Коба, — как же нам быть с идеей, если даже такие испытанные революционеры, как товарищ Краузе, предпочитают в классовой борьбе Ворошилова Тельману? Или, проще говоря, оружие — духу…

Теперь Карл Краузе встал.

Коба не обратил внимания на его самовольство.

— Товарищ Сталин, — сказал Карл Краузе, — испанская война укрепила Гитлера. Эрнст Тельман может представлять некоторое беспокойство для нацистов, к сожалению, только находясь в тюрьме… Думаю, что в любом другом месте Германии его выдадут властям… Гитлер превратил всех немцев в сотрудников гестапо…

— Как вы сказали? — сощурился Коба и поднял ладонь. — Всех немцев в сотрудников гестапо?.. Куда же смотрели, немецкие коммунисты?

Карл Краузе опустил голову:

— Товарищ Сталин, если это возможно, Тельмана лучше вывезти из Германии… Потому что там, к сожалению, единственно безопасное место для него — тюрьма…

— Значит, — снова приподнял ладонь Коба, — вы за то, чтобы ваш друг сидел в тюрьме?.. Похвальное самопожертвование…

— Товарищ Сталин, — смутился Карл Краузе, — я с вами совершенно откровенен…

— Откровенность здесь ни при чем, — поморщился Коба. — Если некто бывает откровенен, следовательно, он бывает и неоткровенен… Партии нужна не откровенность, а преданность… Вы понимаете разницу?.. Извините, что я это говорю вам, специалисту по мировой революции, не будучи в то же время специалистом в этом важнейшем деле… Не смею вас больше задерживать… Мы с Климентом Ефремовичем и так отняли у вас немало времени… Передавайте привет Юдифи Семеновне…

— Спасибо, товарищ Сталин, — машинально проговорил Карл Краузе, чувствуя, будто он оглушен, будто слова долетают до него через непреодолимую преграду, отчего становятся маловразумительными.

Он зачем-то поклонился и, как во сне, в небытии, направился к двери, с совершенно пустой головой, в которой, впрочем, ворочалась одна мысль: ни о чем не думать. Он уже взялся за медную ручку, когда его догнал глуховатый голос:

— История знает случаи, когда офицер, проигравший сражение, пускал себе пулю в лоб… Глупый индивидуализм, правда?

Карл Краузе обернулся как подстреленный.

— Я думаю, — побелел он, — сражение еще не проиграно…

— Правильно думаете, — устало улыбнулся Коба, — мы еще повоюем… Отдыхайте, товарищ Краузе, лечите раны… Вы ведь были ранены под Барселоной, не так ли?

И наконец сел за широкий пустой стол прочищать трубку…

Богданов, Авенариус, Мах, — как выяснилось, все были против колхозов.

Это были пустые имена, освободившиеся от своих носителей.

В десятом году Павел Кордин узнал от кого-то, он уже не помнил от кого, что голос Богданова при размежевании дал Ленину большинство. Люди Ленина стали называться большевиками. Сам Ульянов говорил о Богданове с язвительной усмешкой. Впрочем, он говорил с этой усмешкой обо всех, от кого мог ожидать возражений.

Богданов в конце жизни занимался переливанием крови и погиб, сделав на себе неудачный опыт. Что же потянуло Богданова в марксизм, в революцию? Вот именно — что? А что потянуло тогда его самого, Павла Кордина? На этот вопрос ответить нельзя было. На этот вопрос не было ответа. Богданов умер лет десять назад, старый Мах — назад тому лет сорок. Теперь они оба — против колхозов. Число Маха, коэффициент, принятый в газовой динамике, назывался числом М, и уже никто не знал, чье оно, собственно, открытие…

В десятом году еще горела пощечина, нанесенная книгой «Вехи» мыслящей России, как теперь сказали ом — демократической интеллигенции. Оскорбленные Бердяевым, Струве, Булгаковым, Франком, горячие госты снова бросились в марксизм — не объяснять мир, а переделывать его. Петра Струве ругали ренегатом, предателем — написал первый манифест социал-демократической партии, витийствовал на первом съезде в Минске — и на́ тебе! Вехи!

Пощечина была болезненной: ничего же не умеем, господа! Рано нам в революцию! Мы — плохие врачи, плохие инженеры, плохие учителя, мы ленивы, доверии-вы, мы бессмысленно переимчивы, у нас нет правосознания. Кистяковский вставил в статью обидные стишки Алмазова:

Широки натуры русские. Нашей правды идеал Не влезает в формы узкие Юридических начал.

Не Пушкин, конечно, а — обидно. Некрасов рыдал над судьбою народа, этот — упивается издевательством.

«Вехи» оскорбляли, язвили, тыкали в совесть. Какая там революция? Жить не умеем, работать не умеем, уважать лицо не умеем. Наша безответственность уже привела к крови пятого года, снова хотите? Подумайте— мы ведь отрицаем созидание всем своим естеством. Врачу! Исцелися сам, поищи в себе Бога, призадумайся, имеешь ли основание учить, чему научишь?

В эмиграции вышла другая книжка — «Материализм и эмпириокритицизм». Вышла она независимо от «Вех», кажется, даже раньше немного. Но Павлу Кордину она попалась после или одновременно — он теперь не помнил.

Павла Кордина увлекала упоительная ненависть и злоба, с которой была написана эта толстенькая брошюра. Она была написана беспощадным, неутоленным пером. Павел Кордин читал, останавливался, чтобы глянуть на обложку и вообразить писавшего. В. Ильин — псевдоним, конечно. Ощущение от этой книжки было почему-то гораздо сильнее понимания ее! Ощущение летало впереди разумения и требовало немедленных действий, немедленного уничтожения чего-то нелепого, тупого, глупого. Все, на кого нападал сочинитель, оказывались слепцами. А между тем среди них попадались имена великих философов! Павлу Кордину казалось, что этот В. Ильин чувствует бездонное наслаждение от того, что побивает всех и вся. В некоторых местах Павлу Кордину даже представлялось, что вот-вот — и он поймет странную суть этих побиваний, однако суть ускользала, а ускользая, странно облегчала беспощадным возбуждением.

Тихие, вразумляющие «Вехи» терзали, звали присмотреться к себе самому, — книжка же Ильина освобождала от терзаний, от раскаянья, от всего, что было или могло быть внутри, в себе, в человеке, и требовала — наружу! Наружу, в материальный мир, существующий независимо от того, есть ты или тебя нет, хороший ты инженер или плохой, честен ты или плут, доступно тебе правосознание или недоступно, — в материальный мир, которому ты безразличен!

Тихие «Вехи» сокрушались, а эта книжка звала сокрушать. Она сводила все к общему знаменателю, к единственной правоте, всеобщей и материалистической. Эта книжка ругалась открыто, не чинясь, не подбирая выражений. Смысл жизни, так и не проверенный на баррикадах пятого года, затуманенный богоискательством, засаленный литературою, отягченный бесплодными размышлениями, — хлестал плетью: все, что внутри, — филистерские пошлости, все, что во вне, — истина!

Теперь, через тридцать лет, Павел Кордин вспоминал удивительную, неправдоподобную теперь неопасность студенческих ошибок и споров, которые горячили, ссорили, толкали на безумства. Существует ли мир, если он не воспринят субъектом? Это называлось тогда идеализмом, солипсизмом, агностицизмом — черт знает чем! Бедняга Авенариус со своим эссе эст персипи — быть — значит восприниматься — был разбит вдребезги. Все были учеными, все были философами и все с дикарским ликованием побивали и глумились над побитым.

А между тем какие бы теории ни веселились над бытием, в основе бытия человеческого находилось будничное воззрение простого человека, наивный реализм, непорочное виденье ребенка. Оно, именно это воззрение, было продуктом Природы, и сама Природа заботилась о его сохранении. Но надо было прожить жизнь, чтобы в ужасе прийти к этой простой истине, доступной с самого начала, но с самого начала яростно, беспощадно отвергаемой. И надо было еще набраться духу, чтобы признать это.

А духа уже не хватало. Объективный, материальный мир, познанный страхом перед голодом и смертью, существовал независимо от субъекта.

Павел Кордин ждал ареста даже здесь, в Кузнецке, в Сталинске, в убежище, устроенном ему Рыбиным. Ожидал ареста, стараясь быть готовым к нему просто, как днем бывают готовыми к ночи, не размышляя. Авенариус, Мах, Богданов, Шулятиков, Берман — враги колхозного строительства — прятали под крылатками кулацкие обрезы… Таков был материальный, объективный, чувственный и бесчувственный мир.

Павлу Кордину казалось, что сейчас, через тридцать лет, ему припомнят дерзкий разговор в парижском бистро. Забудут восстановление четырех заводов, забудут его существо инженера, для которого смысл жизни в том, для чего он жил, — в работе агрегатов и машин. Это никем не воспримется, следовательно, этого не было. А был только далекий разговор в парижском бистро с Лениным, который тогда назывался Ильин.

Павел Кордин тогда, в десятом году, сказал весьма спокойно:

— Насколько я понимаю Авенариуса, он ничего нового не сообщает… При анализе познания отправным пунктом может быть взято только обыкновенное представление обыкновенного человека… Какие бы теории ни создавал Кант или Де Карт или кто угодно (Павел при этом посмотрел в нетерпеливое скуластое лицо), в начале находится обыкновенное ощущение, которое мы высокомерно называем наивным реализмом…

— Вы называете? Кто это — вы?! — донеслось оттуда, из десятого года.

— Мы — это так называемая образованная публика, — услышал себя сегодня Павел Кордин.

— Образованная публика?! — донеслось в ответ. — Кто? Каково классовое лицо этой публики? Образованный пролетарий и образованный буржуа, по-вашему, — одна публика?

— Это зависит от степени их образованности… Мне кажется, разграничение образованных людей на буржуа и пролетариев — это просто барское похлопывание по плечу меньшого брата… Это просто форма российского холопства… Вы не находите?

— Нет! Не нахожу! — металлически бряцало в памяти. — Я уже наслушался этих пошлостей! Именно образованный пролетарий сбрасывает с себя это холопство! Именно он, по своей классовой принадлежности, становится выше образованного буржуа!

— Как вам угодно, — сказал Павел, — мне это напоминает свифтовских великанов и лилипутов… Великаны были добры и благородны, лилипуты — вероломны и коварны… Было бы хуже, если бы вероломными и коварными оказались великаны… Это была бы уже не сатира, а Апокалипсис… Или Достоевский…

— Вот это и есть ваш наивный реализм?

— Я не понимаю, почему он так вас возмущает? Разве только потому, что на него ссылается Авенариус? Но ведь прежде чем приступить к познанию, необходимо захотеть этого… То есть ощутить себя центральным членом координации, в которой противочленом является среда… Кого бы мы ни брали — детей, дикарей, простых обывателей или философов — все начинают познание с этой посылки…

— Почему?!

— Потому что эта посылка — произведение природы, так устроен мир, и природа ничего иного нам не дала в этом смысле… Для нас существует только то, что воспринимается…

— Значит, то, что вами не воспринимается, — не существует?

— В общем, нет…

— Ну а когда вас еще не было на свете — мир существовал? Когда вы его еще не воспринимали!

— Существовал. Но для тех, кто его воспринимал.

— А когда никого еще не было?

— Видите ли, мы можем представить себе такую среду, в которой нет и никогда не было никакого индивида. Но представляя эту среду, мы никак не можем откинуть себя. Мы можем игнорировать себя или вообразить время, когда не было ни одного существа. Однако и в том и в другом случае мы будем все равно налицо. Все равно — либо как сегодняшние зрители, либо как вспоминатели, чья фантазия основана на сегодняшнем восприятии жизни… Познание невозможно без того, кто познает… Авенариус вовсе не отрицает объективного мира. Он лишь говорит, что познание невозможно без субъекта. А дальше уже все зависит от нашего толкования — субъект — субъективизм, субъективизм — идеализм, а идеализм — антиматериализм…

И четко, оттуда, из десятого года:

— Юноша! Вы — филистер! Вы начитались «Вех»! Вы ползаете на брюхе перед этим вашим Достоевским! Революционеру все дозволено, если он революционер!

Они стояли у входа, кажется, ждали кого-то или просто задержались.

— Это похоже на игру без правил, — пробормотал ошеломленный Павел Кордин.

— А вы предпочитаете правила без игры? Поздравляю вас! Это и есть худший идеализм! Вы не сдвинете камня!

У входа в бистро торчала каменная тумба, кнехт, возможно остаток древней коновязи. Небольшой человек в канотье ткнул в тумбу круглым носком ботинка, ткнул, должно быть, сильнее, чем предполагал, и, вероятно, ощутил боль. Он отдернул ногу, посмотрел на камень и ударил его снова, как бы в отместку, но уже с разумным усилием. Камень принял удар, как принимал столетиями, — не шелохнувшись. Человек в канотье шагнул к двери и вдруг подбоченился под люстриновым пиджаком — широкоспинный, с крепко расставленными короткими ногами.

Что это было? Какой-то реферат, на который Павла Кордина, сомневающегося в марксизме, затащили друзья.

Человек этот, должно быть, брился через день. Рыжеватая бородка была чуть-чуть длинновата для скуластого лица, точно подстриженные усы щетинились, нейдя к шелковистой бородке. И вдруг Павел Кордин сегодня вспомнил, что тогда — тридцать лет назад — знаменитой бородки на человеке этом не было! Были только усы, как у мастерового! Он рядился под мастерового! Он был воспитан, вырос, несомненно, в киндерциммер, но, как показалось Павлу Кордину, тяготился именно этим. Он грассировал привычно, с детства, с немецкого и французского языка, мягко, как Милюков, которого Павел Кордин со товарищи освистали.

— Садитесь! Подождем немного! Еще не все пришли! — слышал Павел Кордин сегодня, через тридцать лет.

А тогда в бистро входили люди русского вида в посадских косоворотках, в щегольских клетчатых пиджаках, в полосатых макслиндерских брюках. Одни хотели опроститься одеждою, другие, наоборот, одеждою же оевропеиться. Они окружали столик, за которым сидел человек, нарочито не снимавший канотье. Человек этот говорил уже не одному Павлу Кордину, а всем им, не глядя на них:

— Мы не станем играть по правилам, предложенным нам буржуазией! Пусть буржуазия играет по правилам, предложенным пролетариатом!

— Как же вы ее заставите? — не сдавался Павел Кордин.

Человек этот был ему неприятен, но еще более неприятным было ощущение давящего, несокрушимого, недосягаемого, всеподчиняющего яростного превосходства, которым сверкали узенькие глаза.

— Как? — он, как дождался вопроса, радостно дернулся к столу, вдавился грудью в край. — Силой, милостивый государь! Силой! Так же, как буржуазия заставляет пролетариат подчиняться своей воле!

— Следовательно, — преодолевал неприязнь Павел Кордин, — вы играете по правилам, предложенным буржуазией?

— А вот это, мой дружок, — спокойно ответил этот человек и откинулся на гнутую спинку венского стула, — называется мелкобуржуазное словоблудие. Позвольте узнать (сощурился, привалив голову к плечу), сколько вам ставили из логики в гимназии?

Кто-то из стоявших вокруг хохотнул на вопрос.

— Пять, — облизнул губы Павел Кордин.

— Превосходно! — кинул в него пальцем этот человек. — Вы оправдываете надежды своих педагогов!

Еще кто-то хохотнул. Павел Кордин почувствовал спиною, кожею опасность одиночества перед сплочением единомышленников, перед объединением ватаги.

— Но я надеюсь, — упрямо проговорил Павел Кордин, — и у вас было пять из логики?

Смех вдруг оборвался. Люди вокруг задышали настороженно, обиженно. Павел Кордин ощутил затылком: нельзя задавать вопросы этому человеку!

— Не надейтесь! — замахал указательным пальцем этот человек. — Четыре, милостивый государь! Че-ты-ре! Один грек сказал, что все греки лгут. Эрго — он либо сказал правду, либо солгал! Вздор! Казуистика!

Вскрик его взбодрил, развеселил. Все вокруг снова засмеялись. Человек этот будто не слышал одобрительного смеха.

Он снял наконец канотье, сунул под стул, завалил облысевшую со лба голову, посмотрел на Павла Кордина весьма дружелюбно и метнул в него пистолетиком палец:

— Юноша! Если вы так упрямо и беспомощно станете держаться пошлых истин, вы никогда не победите!

Он смотрел сощуренно и смело, узкие запрятанные глаза сияли жестким знанием и непреодолимым весельем. Он не шутил, он говорил неслыханную, небывалую дозволенность, ошеломившую Павла Кордина настолько, что Павел Кордин лишь расширил глаза и приоткрыл рот.

— Испугались! — расхохотался этот человек и еще раз метнул пальцем.

Хохот его вырвался внезапно и внезапно пропал. Он сунул руку в карман, веселье в щелках его исчезло, осталось только смелое жесткое знание:

— Молодой человек! Философ и революционер — это не одно и то же!

Павел Кордин забормотал:

— Я плохо понимаю это… Я — инженер…

— И вы полагаете, этого достаточно, чтобы уйти в кусты? Хорош!

— Почему — в кусты? — возмутился Павел Кордин, преодолевая подчиненность, которая все время разговора давила его, как необъяснимая вина школяра перед развеселившимся учителем.

— Потому что — в кусты!

Но Павел Кордин преодолевал робость. Он искал предмет спора, но предмета не было. Был спор, и все. Павел Кордин искал выход. Он хотел хотя бы утихомирить этого человека, может быть даже польстив ему как автору:

— Я читал вашу книгу… Она меня восхитила поначалу… Впрочем, вам — лучше знать…

— Да-с! — перебил он немедленно. — Мне лучше знать!

Он смотрел убийственно метко, уничтожающе весело, ввергая Павла Кордина в отчаянье своей непобедимостью.

— А вы можете вообразить, что есть вещи, которые мне лучше знать?! — неожиданно вскричал Павел Кордин, преодолевая отчаянье.

— Какие вещи? — не шевельнулся этот человек.

— Мосты!! Вы умеете строить мосты? Не умеете! А я — умею!! Меня учили этому!

Человек этот снова расхохотался, откидываясь на стуле:

— Мосты! Ох, не могу! Мосты! Товарищи! Этот юноша, видите ли, хочет строить мосты! Какие берега вы собираетесь соединять? Барина с рабом? Пролетария с буржуа! Пошляков с Марксом? Самодержавие с народом?

Хохот увлек всех. Павел Кордин хотел было пояснить, что хочет соединять обыкновенные противоположные берега, левый и правый, чтобы ездили поезда и ходили люди. Но он вдруг понял, что только подбавит им смеха. Он встал и вышел. Веселье гремело ему вслед.

— Кто его привел? — услышал он голос этого человека.

Да, кто его привел?

Павел Кордин не помнил. А если спросят — кто? А они спросят непременно. Но — кто? Кто?

И он ощутил, что должен вспомнить, что самое главное в жизни, в материальной жизни, существующей независимо от субъекта, — вспомнить, кто его привел в бистро (как оно называлось, это бистро, Боже мой?) тогда, и десятом году. Это необходимо знать сейчас, в тридцать восьмом. Он вспоминал, вспоминал, и каждый проезд автомобиля под окном по немощеной слякотной улице торопил его. И вдруг Павел Кордин как будто очнулся: а если вспомню, неужели скажу им? И успокоился.

— Юля, — сказал Карл, — мне показалось, что он — Джек-потрошитель, для которого нет ничего святого.

Иванова пожала плечами:

— Твоя сентиментальность ни к чему хорошему не приведет. Он — пульс партии! Если он так говорил, значит, так нужно. И почему тебе послышалась ирония?

— Не послышалась, Юля! Не послышалась! Он играл мною, как кот мышью. Юля, он — иезуит! Сегодня я поверил, что он мог убить Кирова. Именно за откровенность! Ты была права.

— Ты с ума сошел!

— Юля! Но ты же сама в это веришь!

Ужас охватил ее сердце. Муж говорил правду. С того дня прошло почти четыре года. Страшные события, связанные с гибелью Кирова, произошли с тех пор. Но все эти четыре года они ни разу не возвращались к тому ночному разговору, когда она совершенно неожиданно для пиши себя шепнула Карлу по-немецки, чтобы Лаура не поняла, хотя Лаура спала крепко:

— Он сам его убил…

— Ты с ума сошла! — воскликнул Карл.

Они ни разу не возвращались к этому разговору даже в мыслях. Впрочем, она обманывала себя: она думала об этом постоянно, стараясь понять, думает ли об этом муж, и содрогаясь от страха всякий раз, когда хотела его спросить об этом. И она ошибалась, потому что Карл Краузе сумел простить жене забавную, но совершенно чудовищную клевету на этого маленького грузина с могучей работоспособностью. Карл Краузе несколько раз хотел ее спросить — с чего она взяла эту чепуху, когда всем было совершенно ясно, что грузин здесь ни при чем.

И вот сейчас он увидел ужас на красивом лице своей жены.

— Юля, прости…

— Нет! — закричала она. — Нет! Я никогда в это не верила! Я не могла в это верить! Это ты! Ты пытался убедить меня!

Она лгала отчаянно, хватаясь за крик, как за спасение.

— Юля, — печально сказал Карл Краузе, — успокойся. Не обманывай себя…

Он вздохнул и, став у окна, быстро и мелко закачал головою.

— Юля, — сказал он тихо, — что же будет с детьми?

Она и тут поняла его с полуслова:

— Карл!

Он не оборачивался:

— Юля, все разрушено страхом. Деваться нам некуда. Я не могу тебе лгать. Ты — можешь. Мы оказались разными людьми. Но ему это все равно. Он возьмет нас обоих. Что будет с детьми?

Что будет с детьми, она старалась не думать.

Ночь она просидела у окна в своем кресле.

Карл Краузе не выходил из кабинета долго и вдруг вышел:

— Юля, я не знаю, что уничтожать… У меня нет ничего такого, что бы меня скомпрометировало.

Голос его был мягким. Он просил прощения. Она не повернулась к нему. Ее даже удивило, что он еще здесь, еще жив. «Что будет с детьми?» — повторила она про себя его вопрос и немедленно отстранилась от этого вопроса.

Карл стоял в темной комнате, освещаемой уличным фонарем.

— Юля…

Она не ответила.

Карл Краузе вздохнул и вышел, а она почувствовала какую-то странную неприязнь.

Дети спали.

Сейчас Карл на цыпочках войдет в комнату Насти и Лауры. Прощаться с дочерью. Это должно быть свойственно его сентиментальному немецкому характеру. Но Карл не был сентиментален. И сейчас это раздражало се. Почему он не сентиментален, если он — немец? Глупый вопрос вызывал еще большее раздражение. Она прислушалась. Нет, Карл был в кабинете. Что он там делает? Уничтожает улики. Какие? Какие у него могут быть улики?

Нет, раздражение не проходило. Неужели он трус? Гели его не взяли, когда он выходил, — его уже не возьмут. А может быть, именно сейчас, ночью, у подъезда остановится знакомая глухая машина с красными задними фонариками, отражающимися кровью в луже?

Она потянулась к окну. Улица была пуста.

Раздражение немного поутихло и снова вспыхнуло — а что, если он на допросе скажет про ночь кировского убийства? Она выпрямилась от испуга и прислушалась. Пет, Карл не скажет. Впрочем, если его возьмут — возьмут и ее, здесь не о чем раздумывать.

И вдруг она остро поняла, что ничего нельзя сделать для спасения. Когда в четырнадцатом году полиция нащупала ее след, у нее не было страха. Она была хозяйкой дома и не просто дома, а дома «Берг и сыновья, металлические заводы». Папа встретил их в передней. Он даже не пустил их в ее комнату. И она, злорадствуя, прислушивалась к разговору — спокойному и повелительному голосу отца и смущенному гудению в ответ.

— В таком случае, — сказал отец, — его превосходительство скажет мне об этом в телефон! Ступайте!

И пришел к ней без стука:

— Они с ума сошли! Я исполняю военный заказ, а они присылают мне филеров! Кстати, Юдифь, брось свои идиотские прокламации в камин! Займешься своей революцией после войны!..

Она слушала. Тогда еще не было войны. Но Берг, кажется, уже исполнял военные заказы.

Нет, ничего сделать нельзя.

Она посмотрела на дверь, в которую только что вышел Карл. Он пошел в кабинет. Там — телефон. Нет, его превосходительство не скажет ни слова в телефон.

Что же делает Карл?

А может быть, он сейчас послушается его совета? Она вздрогнула и насторожилась. В кабинете было тихо. Как он сказал Карлу? «Глупый индивидуализм».

И внезапно поняла, что Карл будет уничтожен. Эта ясная мысль подхлестнула ее и одновременно успокоила. Карл будет уничтожен — это так понятно. А она? Но он передал ей поклон. Зачем? Чтобы утешить?

Она встала и прижалась лбом к стеклу. Глухого автомобиля у подъезда не было. А может быть, они приедут к черному ходу? Почему? Каждую ночь они приезжали к этому фонарю. Темные дома, оцепеневшие от молчаливого ужаса, ждали их каждую ночь. И дожидались. Может быть, сегодня они въедут во двор?

Что там делает Карл?

Она тихонько шагнула к двери, скрипнув паркетиной. В квартире было тихо. Что будет с детьми? Неужели Карл не понимает, что это зависит от него. Почему же он медлит? Разве он не понимает, что проиграл сражение? Почему же он медлит? Если он успеет это сделать, дети будут спасены. Дети же не знали, что Карл Краузе оказался врагом народа. И она не знала. Этот выстрел был бы неожиданностью для всех.

Она прислушалась. В доме было тихо. Нет, Карл Краузе трусил. Что же делать?

Юлия Семеновна снова села в свое кресло. Он передал ей поклон. Неужели это — спасение? Нет. Это не спасение. И дети здесь ни при чем.

Нет, отец не выйдет в переднюю и не скажет «Ступайте!». И его превосходительство ни слова не произнесет в телефон.

* * *

Карл Краузе метался по своему кабинету, стараясь успокоиться, чтобы холодно и четко разобраться в том хаосе диких рассуждений, из которого он только что выбрался.

Он старался найти какой-нибудь прочный предмет, за который можно было бы зацепиться, чтобы обрести спокойствие и начать рассуждать ab ovo.

Но предмета не было. Не годились ни книги, ни стулья, ни папки на письменном приборе. Он посмотрел на чемодан, купленный в Париже. Кожаный небольшой кофр с ремнями, широкими, как у Клима Ворошилова, но не коричневыми, а светлыми. У кого-то был такой ремень, кажется у Эренбурга. Нет, у лейтенанта Шлегера был такой ремень. Светлый. И светлая портупея. Где он взял эту светлую портупею?

Карл Краузе поднял чемодан, положил на стол и раскрыл его как книгу. Чемодан был пуст или почти пуст. Браунинг в кобуре, собственная портупея (черная, немецкая) и кожаная фляга. Эту флягу ему подарили во втором батальоне. Хотели что-то написать на ней, но не написали. Фляга была итальянская, алюминиевая, запрессованная в кожу с колпачком-стаканчиком.

Он взял флягу, поболтал ею над ухом и удивился, услыхав бульканье. Выпито не все, подумал он, кто же пил в последний раз? Во фляге был коньяк. Настоящий, французский, из батальонных запасов Шлегера, который дряни не держал.

Карл Краузе снял колпачок-стаканчик, отвинтил пробку и налил из фляги. Жидкость пахнула резким спиртом. Это и был спирт, чистый, не разбавленный. А где же французский коньяк Шлегера? Да, да, выпили. И Шлегер приказал налить спирту. У Шлегера в батальоне всегда было все, он мог бы быть барменом в Провансе, а пал под испанской деревушкой над морем.

Карл Краузе выпил спирт, содрогнулся, задышал по-рыбьи и вдруг увидел за бортом чемодана медную рамочку фотографии. Коба спокойно раскуривал трубку. Карл Краузе поискал взглядом продолговатую пачку сигарет — тоже подарок Шлегера — очень пряные и очень крепкие сигареты с кончиками, обернутыми золотой бумажкой. «Медея», — прочитал Карл Краузе белые четкие буквы на голубом картоне, вытащил сигарету, взял зажигалку и закурил, наклонив голову, подобно вождю.

Итак, что же это было? Что он хотел сказать? Что он сказал? Карл Краузе цеплялся за слова, которые помнил все, но не мог постичь их смысла. Русские выбрали социализм. Гут. Немцы выбрали национал-социализм. Гут. Немцы. Три раза он произнес над самым ухом это слово. Для чего? Чтобы подчеркнуть принадлежность к ним Карла Краузе? Но они же выбрали не капитализм, эти самые немцы, к которым принадлежал Карл Краузе. И почему он хочет менять Тельмана на Ворошилова? Что за бред? Это он так пошутил. Гут. Ах, вот оно что — вооруженный до зубов маршал! Что это? Притча? Краузе налил из фляги. Маршал во главе революционных масс? Он посмотрел на колпачок-стаканчик, потом на фотографию. Коба прикуривал, загадочно улыбаясь. Может быть, он намекнул, что в революционных боях нужна регулярная армия, а не этот разноязыкий Вавилон?

И вдруг опять в памяти вспыхнула эта драка!

Заросшие, грязные, заплаканные лица, страдающие смертельной обидой глаза.

— Кто — «пятая колонна»? Повтори, дурак!

— Вы! Немцы! Вы голосовали за Гитлера! Теперь мы понимаем, почему Франко победил нас!

— Вшивые французы!

— Боши! Фашисты!

— Товарищи! Что это?!

И — тумаки, приклады, сейчас начнут палить.

— Верден, — спокойно сказал Гордеев, разминая сигарету, — облейте их водой…

Он прислонился к брустверу — к последнему брустверу, который Карл Краузе видел в Испании. За спиною было Средиземное море.

Что же это было?

Коба раскуривал свою трубку. Резкий спирт круто витал над колпачком-стаканчиком. Кто проиграл Испанию? Карл Краузе плеснул в рот из стаканчика-колпачка. Кто проиграл Испанию? Анархо-синдикалисты? Социалисты? Монархисты? Кто? Советники? Но у Франко тоже были советники. И они — выиграли. Сейчас они добивают последних. Тех, кому некуда податься, — немцев-эмигрантов. И опять — одинокие, выкаченные немыслимой тоскою глаза. Американцы поехали в Америку, французы ушли во Францию, весь интернациональный Вавилон… Коба так и назвал тогда — в тридцать шестом — Вавилон… А немцы? Они ушли умирать, потому что у них не было своей страны. Они не голосовали за Гитлера. Но их страна выбрала социализм с поправкой — национал-социализм. И эта поправка оказалась опаснее прямого снаряда… Что он говорил? Зачем? Кого он считал идиотом? Его, Карла Краузе, или этого молодца в новеньких маршальских звездах?

И почему он не опасался тянуть этот бред, из которого можно было сделать страшные предположения.

Но и это там было! Американец, длинный и беззаботный, выбритый с утра — брился какой-то странной машинкой с часовым заводом:

— Они помирятся, джентльмены!

— Кто?

— Если нас не прикончат — увидите кто!

— Какого черта вы сюда приехали?

— Тренировать нервы, фелоу!

Кто он был? Синдикалист? Анархист? Социал-демократ? Троцкист?

У него была машинка с часовым заводом.

— Вам не дорога революция!

— Идите к черту, джентльмены! Вы — сентиментальны!

Социализм и национал-социализм против капитализма? Карл Краузе даже отмахнулся от фотографии, как от наваждения, и вдруг оцепенел, расширив глаза на загадочную фотографическую улыбку. Это — конец! Карл Краузе, комиссар бригады имени Тельмана, член исполкома Коминтерна, раненный под Барселоной в прямой атаке, никому не выскажет своих предположений, потому что Карла Краузе больше нет!

Зачем же тогда он его вызывал? Зачем заставлял слушать свою чудовищную философию? Примеривался? Искал соратника? Непонятно.

И вдруг его осенило. Стоп! Перед отъездом в Испанию он говорил о Троцком! Да-да! Фашисты взяли на вооружение троцкизм — он так и сказал! Профсоюзная программа Роберта Лея переписана с тезисов Троцкого — сказал тогда Карл Краузе, и это Кобе понравилось. Надо следить за влиянием троцкистов на интернациональных бойцов! Троцкизм — истинная «пятая колонна», сказал он. А теперь! А теперь социализм и национал-социализм — против капитализма! И ни слова о Троцком. Куда же девался троцкизм? Нет, осенение еще больше запугало Карла Краузе, оно вспыхнуло надеждой, но вспышка эта оказалась взрывом, отбросившим его еще дальше от логики.

Карл Краузе отпрянул от стола и не сел — свалился и жесткое кресло. Радек! Он отчетливо вспомнил Радека. Всезнающие блики мерцали за железными очками. Он вспомнил двусмысленный разговор, язвительный и циничный.

Браунинг лежал в чемодане…

Если вогнать патрон в ствол, браунинг щелкнет, как хорошо прилаженная дверь…

Дверь щелкнула.

— Есть кто дома? — крикнула Настя,

Карл Краузе сунул браунинг в карман пиджака, захлопнул чемодан и вышел в переднюю.

Настя была румяна и весела.

— Вы наверно исты хочете? — засмеялась она. — Идите завтракать. Зараз я вас накормлю! Дивиться, яка ковбаса!

И она подняла над головою сетку, в которой лежала золотая буханка хлеба и толстые кульки серой бумаги. Кольцо бурой колбасы прорвало обертку, и хвостик ее с кусочком шпагата торчал из сетки наружу.

* * *

Ужас ночного ожидания поубавился к утру.

Юлия Семеновна очнулась от Настиных шагов.

Синие осенние сумерки холодили комнату, в дверь, которую Карл оставил открытой, бил яркий свет из передней.

Настя появилась в двери:

— Вы шо? Не лягалы?

— Доброе утро, Настя, — спокойно ответила Юлия Семеновна, — который час?

— Та вже восьмый… Я разбудила Лаурочку,

— Ваня встал?

— Та он уже давно покушал!

Юлия Семеновна вдруг почувствовала, что не решается спросить, где Карл.

Настя сказала:

— Сегодня было тихо…

— Как это — тихо? — поднялась Юлия Семеновна. — И почему должно быть не тихо?

— Не приезжали ни за кем, — пояснила Настя.

Она говорила по-русски старательно, как дед ее, когда вел культурные разговоры.

— А ты откуда знаешь — кто за кем приезжал? Какие глупости…

Настя отвернулась:

— Кому глупости, а кому ночи не спать… Карл Яковлевич не спали. Читали чи шо…

— Он — у себя? — осторожно спросила Юлия Семеновна.

— А где ж ему быть?

Юлия Семеновна посмотрела на еле видный выключатель, потом в окно, но света не зажгла.

— Ну, ступай, — сказала она, — тебе скоро на занятия, ты опоздаешь.

— У нас — практика. В двенадцать часов на «Трехгорке»… Я Лаурочку в школу отведу.

— А Иван?

— Та вин як скаженный побиг кудысь! Каже до Мишки.

— Хорошо… Ты поторопись, чтобы Лаура не опоздала. Карла Яковлевича я сама покормлю.

Настя повернулась, мотнув полами розового стеганого халата, который привез Юлии Семеновне из Парижа Краузе и который она подарила Насте. Настя очень дорожила обновкой. «Як барыня», — говорила она.

Этот халат смущал Юлию Семеновну, особенно когда Настя летала в нем перед Иваном, не всегда пользуясь поясом.

— Надо завязываться, — сказала она, глянув на Настю, — гораздо красивее, когда пояс завязан. И — приличнее… Куда ты девала пояс?

Настя вспыхнула и стыдливо ушла, ничего не ответив.

Появилась она туго подпоясанная, отчего молодые твердые бока ее выглядела весьма опасно.

— Не так туго, — проворчала Юлия Семеновна, на что Настя ответила чистосердечно:

— Та Ванька на меня и не смотрит!

— Что за вздор? — поморщилась Юлия Семеновна. — Почему это он должен на тебя смотреть?

— Потому что он хлопец, а я дивка!

— Ты никакая не «дивка». Ты — девушка…

— Ну — девушка… А он еще все равно — дурный. Лаурочке я дам франдзолю с маслом. Вона ковбасу не хоче.

— Ступай, — повторила Юлия Семеновна, понимая, что Иван со дня на день глянет на Настю, но что это было бы даже лучше, чем если бы он глянул на какую-нибудь незнакомую ей девицу.

А в кабинете сидел Карл Краузе. Сидел или спал. Что он делал всю ночь?

И она вдруг почувствовала, что Краузе был ей уже посторонним. «Все разрушено страхом», — сказал он ей. А может быть, ничего и не было?

* * *

Карл перешел через улицу и остановился.

Юлия Семеновна смотрела в окно. Карл улыбался той давней детской улыбкой, которая так удивила ее давно, в двадцать седьмом году, когда они познакомились. Улыбка эта появлялась неожиданно на его строгом неулыбчивом лице.

Карл стоял, повернувшись спиною к большой витрине парикмахерской. Он стоял вальяжно, во франтоватой шляпе с узкими полями, в невиданном сиреневом плаще и в новом костюме с широкими штанами чарльстон.

Она тоже улыбнулась.

Нет, он не был чужой, глупости. Просто это была страшная ночь, за которую пришлось так много передумать. Краузе был красив, элегантен, и она видела, что он ее любит. Все обошлось. Мало ли что бывает, да еще в такое страшное время.

Юлия Семеновна, не спуская глаз с его лица, потянулась рукой к верхнему шпингалету, чтобы открыть окно.

— Не надо, — шевельнул он губами, и она поняла его, — не открывай! Простудишься!

Но она все-таки открыла створку.

— Все будет хорошо, — шевельнул губами Карл Краузе и отступил от тротуара к витрине, потому что прямо перед ним остановилась какая-то эмка, брызнув колесом из лужицы.

Дверь машины открылась. Оттуда что-то сказали ему. Карл приподнял шляпу и, показав Юлии Семеновне на машину, еще раз улыбнулся. «Кто это?» — подумала Юлия Семеновна, стараясь рассмотреть пассажиров, но ничего не рассмотрела. Карл махнул ей рукой, сел в машину, и эмка поехала.

Смутное неприятное чувство вспыхнуло в ней — прежде, когда за Карлом приезжали, она ничего подобного не испытывала. «Кто это?» — думала она и вдруг сообразила, почему так думает. Прежде, когда за Карлом приезжали, — из машины обязательно с нею здоровались, если она смотрела в окно. «Глупости». — Она старалась отогнать от себя пробуждающиеся ночные страхи, мысли, которые казались ей сейчас ужасными, дикими, никакого отношения к ней не имеющими…

Она не слышала, как щелкнула дверь, и вздрогнула, когда Настя бросилась к ней, рыдая в голос.

— Титочко! Люба моя! Карла Яковлевича взялы!

Настя плакала, содрогаясь, и прижималась к ее щеке мокрым лицом.

— Настя, детка, — бормотала Юлия Семеновна, — не надо… Ты ошиблась, Настенька… За ним просто заехали… Он поехал на работу…

Настя не могла говорить. Она обхватила Юлию Семеновну и, мелко мотая головою, глотала слезы, всхлипывая, давясь дыханием.

— Настя, — гладила ее по плечам Юлия Семеновна и прижимала к себе ее голову, чувствуя слезы на собственных глазах.

— Настенька, детка…

Настя превозмогла рыдание:

— Я пидхожу… А вин… А вин стоить… А воны…

— Настя, Настя, — изо всех сил сдерживалась Юлия Семеновна, — ну что ты? Ну что — «воны»…

Настя снова мелко затряслась головой и вдруг отпрянула от Юлии Семеновны, с ужасом раскрыв глаза:

— Его зарештувалы!

Лицо Насти было мокрым, красным, опухшим. Увидав слезы на глазах Юлии Семеновны, она сникла и уже спокойнее сказала:

— Это были ти, шо за Скворцовым приезжали… Я их признала…

Юлия Семеновна села в свое кресло, слезы просохли:

— Настя, детям — ни слова.

Настя, широко округлив глаза, быстро закивала головой:

— Ни Ваничке, ни Лаурочке… Нехай диты не знають!

И упала на диван рыдать.

Юлия Семеновна пришла потерянная. Она, испытывая ужас, бродила по арбатским переулкам и наконец в какой-то пустой подворотне выбросила маленький маузер — подарок папы, которым она когда-то ткнула в живот Малиновского и застрелила неподалеку от Смольного двух бандитов…

Как хорошо, что Карл забрал оружие из дома… Она не знала, что делать. Писать ему? Нет, она чувствовала, что этого ни в коем случае нельзя. Она не понимала — почему нельзя и не хотела понять.

Исключить как пособницу врага народа. Как пособницу! Значит, не как врага? Но почему Мальников так уверенно говорил, что ее арестуют как шпионку и мы должны немедленно исключить ее из партии. Но — не как шпионку, а как пособницу шпиона! В этом была какая-то надежда. Даже не как жену врага народа, даже не как жену шпиона. А как пособницу. Пособниц, кажется, не арестовывали. Нюся была пособница или жена? А Женя? Женя точно была пособница, ее не арестовали, она уехала с детьми в Ставрополь. А Нюся? Нюся, кажется, тоже была пособница!

Ужас вспыхнул в ее сердце. Да, Нюся была пособница! И ее — взяли. А Милочку забрали в детский дом… А может быть, она была все-таки женой, а не пособницей? Юлия Семеновна собирала рассыпающуюся в прах память. Кто была Нюся? Кто была Нюся? Неужели — пособница? У кого спросить? Павел должен знать. Но Павла нет. Она сама выпроводила его. Где ж он? А — неважно. Кто была Нюся? Милочка — как Лаура. Ее — в детский дом.

Юлия Семеновна лежала на диване, сжавшись, и слушала шорохи и скрипы пустой квартиры. Нюся была пособница! Это конец… Что будет с детьми — вдруг вспомнила она снова Карла. Нет, не Карла! Павла… Нюся была пособница!

И вдруг, подхлестнутая невероятной догадкой, какой-то болезненной радостью, Юлия Семеновна вскочила. Нюся была пособницей, но у них был обыск! Конечно! Вот в чем все дело! Ивана Николаевича взяли дома, на рассвете! У них был обыск! А потом Нюся была пособница! Через четыре дня! Четыре дня Нюся бегала туда! Потом она стала пособницей! Но она все равно бегала. Зачем? Да-да! У них был обыск! И потом — второй обыск! И только тогда…

Юлия Семеновна вздохнула. Карла взяли на улице, и обыска не было! И она никуда не ходила! Никуда! Никуда! Она — пособница! Но пособница, у которой не было обыска! И она никуда не бегала!

Она цеплялась за эту мысль, кутаясь в пуховый платок, который не согревал.

Дверь щелкнула замочком. Они! Сейчас будет обыск, как у Нюси. Откуда у них ключ? Они отобрали его у Карла. У Карла был ключ, и они пришли с этим ключом.

Ужас снова рванулся из сердца! Почему они так долго не открывают дверь?..

— Юля Семеновна, чуетэ… Юля Семеновна…

Юлия Семеновна очнулась и увидела Настю. Это Настя возилась с ключом. Конечно. Они не отпирают. Они — стучат. Они говорят — проверка документов. И с ними — дворничиха. Настя была одна. Она смотрела испуганно, но испуг этот был не таким, как тогда, когда взяли Карла.

— Юля Семеновна! Шось болыть?

— Нет, нет, Настя, ничего…

— Ой, Юля Семеновна, шо було!..

— Ну что? Что? Говори…

— Приходыла Софа Васыливна.

— Ну…

Настя улыбнулась:

— Чуетэ? Приходэ… Никаво нет дома? (Настя передразнила.) Никаво! — кажу. А вона ходэ… В кабинет пишла, сюды… Настя, каже, а кто твои родители?

Юлия Семеновна встала:

— Ну… А ты?

Настя улыбнулась и глуповато посмотрела на нее:

— Шо я — дурна? Я кажу — батько мий герой гражданкой войны! Какой герой? А такой, кажу, комиссаром був у Котовьского!

— У какого Котовского? — побелевшими губами пробормотала Юлия Семеновна.

— А я й сама нэ знаю! — беспечно ответила Настя. — Зализ у голову Котовський, я й сказала!

Юлия Семеновна попыталась улыбнуться — не получилось. Облизнула губы, вглядываясь в Настино личики, кругленькое, с пуговичным носиком.

— Чуетэ? Ну, каже, и почему это ты не живешь с родителями? Така врэдна, як гадюка! Я кажу — вмэрлы мои родители (Настя произнесла это слово въедливо, даже закачалась, произнося).

— Что ей нужно было? — глухо спросила Юлия Семеновна.

— Квартырю ей нужно было! — вдруг крикнула Настя.

— Какую квартиру?

— Нашу.

Юлия Семеновна похолодела:

— Она что — сказала тебе об этом?

Настя гадливо поджала губы и прошлась по комнате, оглядываясь:

— Ходит, смотрит…

— Какую квартиру? — повторила Юлия Семеновна.

— А шо? — резко повернулась к ней Настя. — Карла Яковыча взялы, вас — з партии гэть, меня — як кулацкое отродье, а Лаурочку — в детский дом! От вам и квартира!

— Быть этого не может, — через силу проговорила Юлия Семеновна, понимая, как Настя права. Настя обняла ее и хихикнула:

— Я кажу: мий батько герой! Его куркули вбыли во время коллективизации! А вона: а мама? А мама, кажу, вмерлы, колы я ще мала була. Тепер моя мама — Юлия Семеновна!

Юлия Семеновна почувствовала, что глаза ее влажнеют. Настя повернулась на каблучке:

— Чуетэ? А кто ж твой папа тепер? Така гадюка! Я тоди кажу — гэть з хаты!

— Вот это ты напрасно, — проговорила Юлия Семеновна.

Настя покраснела:

— Я так не сказала… Я ничого ий на папу не сказала… Шо я — дурна? Ну вона й пишла соби…

Варя впустила его опасливо и торопливо, даже подталкивая, провела по длинному коридору в свою комнату.

Войдя, Иван почувствовал, что Варя одна, и потянулся к ней обнять. Но Варя отстранилась. Иван опустил голову, подошел к маленькому роялю, стоявшему у окна, и, погладив черную крышку, сел на винтовой табурет. Варя приблизилась, сняла с него шапку:

— Ты не должен обижаться…

— Я не обижаюсь, — тихо ответил Иван, не поднимая головы.

Варя протянула руку, запустила пальцы в его волосы. Иван приподнял голову, стараясь плотнее прижаться к ее ладони.

— Глупый, — сказала Варя, — ты должен осознать… Может быть, ты снимешь пальто?..

И отняла руку.

Иван встал, послушно снял пальто, повесил на вешалку, приколоченную к двери.

— Глупый, — повторила Варя, держа в руке его шапку, — это классовая борьба… Ты не должен обижаться.

— Он не виноват, — упрямо опустил голову Иван, — Я могу сказать это только тебе…

— Откуда ты знаешь, что он не виноват? — пожала плечами Варя и резко повесила его шапку на крюк. — Он был в Испании! А там победили фашисты! Почему они победили, ты думал?

— Наверно, потому, что у них было больше оружия…

Варя отступила от него, заложила руки за спину и сощурилась:

— Ты знаешь, тебя правильно исключили из комсомола! Как ты можешь так говорить! Что значит — больше оружия?! При чем здесь оружие? Среди республиканцев было полно предателей! «Пятая колонна»! При чем здесь оружие?! Разве оружие решает революционную борьбу?

Иван осторожно взял ее за плечи.

— Какой ты все-таки дурачок, — тихо заговорила Паря, прижавшись щекою к его пиджаку, — ты очень легкомысленный… И не думай, пожалуйста, что мы оставим тебя вне рядов комсомола… Мы будем за тебя бороться… И мы вырвем тебя из-под влияния врага народа…

Иван слушал плохо. Нос его упирался в пушистую Варину голову. От волос пахло кисленьким. Волосы ее были густы, волнисты, каждый вился отдельно, непослушно, волосы не падали на плечо, а нависали, почти не касаясь. Варя подняла руку, приложила ладонь к шее Пиана. Иван погладил ее по плечу, по руке. Он никогда не касался ее бедер. Ему всегда казалось, что, если он коснется этой запретной округлости, Варя оттолкнет его навсегда. Он чувствовал ее грудь, когда она прижималась к нему, но коснуться этой груди рукою — ему даже не приходило в голову.

Варя вложила голову ему под подбородок и обняла. Иван держал ее за плечи, медленно, нерешительно опуская ладони все ниже и ожидая, когда она вздрогнет, останавливая его. Узкая теплая спина кончилась, ребра ладоней уже касались запретной крутизны. Варя не вздрагивала. Иван помедлил, как перед прыжком, — и решился. Варя не вздрогнула. Она прижалась к нему грудью, животом и вдруг, мягко выскользнув, спросила звонко:

— Чаю хочешь?

— Хочу, — ошалело ответил Иван.

— Садись! Я сейчас согрею.

Он сел — на этот раз на стул. Ощущение, которое он только что испытал, мутило голову, разжигало воображение. Варя двигалась, выходила, входила, что-то говорила, но он видел только ее бедра.

Бронзовая всадница опасливо сидела на небольшой пузатой коняге, свесив босые ноги. Коняга хлюпала разлапистыми копытами по бронзовой грязи. Иван привык к этой всаднице, как к неотъемлемой Вариной принадлежности. Но почему-то всегда вспоминал Настю. Настя была маленькая, смешная, она уцепилась за жирную гриву лошадки и закричала: «Ой, рятуйтэ!» Лошадь была непомерно широкой, Настины ноги торчали в стороны, ступни она от страха подворачивала внутрь. Григорий Семенович смеялся: «Вона ж смырна!» И, сняв Настю, посадил Ивана на теплую, влажную, мягкую лошадиную спину:

«Дывысь! Вот это — кавалер!» Как это было давно!

Варя наливала чай из высокого серебряного чайничка:

— Ты должен осознать, что он тебе не отец, а отчим. Не родной. В конце концов, он тебе — чужой…

Иван смотрел в пододвинутую чашку и видел коричневое отражение своего носа.

— Варя, он же отец моей сестры…

— Но не твой! — резко села Варя. — Не твой!

И придвинувшись к нему через стол, протянула руку, больно поднимая его голову за волосы:

— Лауру не примут в пионеры, правильно. А тебя мы исключили вре-мен-но! Чтобы ты осознал!

И отпустила его волосы, откинувшись на высокую спинку стула.

— Юлия Семеновна — не то, что другие жены врагов народа! Ее даже не исключили, а дали строгий выговор! Значит, она не виновата! Тем хуже для этого человека, который даже от жены сумел скрыть все! Представляешь, какой он враг?

Иван рассматривал в чашке свой коричневый нос. Лаура до сих пор думала, что Карл Краузе в командировке. Но когда всех будут принимать в пионеры — ее не примут. Ивану стало жалко сестру. Слеза образовалась под глазом и потекла почему-то в нос. Иван по-детски шмыгнул. Варя нахмурилась:

— Надо быть мужественным! А ты — не мужественный!

— А ты — мужественная?

Варя тряхнула жесткими волосами:

— Я — мужественная! (И — сощурив глаз.) Ты знаешь, что мне девочки говорили? Чтобы я не дружила с тобой! А я дружу! И буду дружить! Потому что знаю: ты не виноват! Левка виноват, он виляет! Отец враг народа и мать! И квартиру забрали! Живет у бабушки и виляет! И я не удивлюсь, если его тоже, как Могилевского или как Натку Перец!

Варя посмотрела пристально: в седьмом классе она ревновала к Натке Перец. Натка была председателем отряда и членом совета базы. Она постоянно вводила Ивана в редколлегию стенной газеты «Вперед, за учебу».

Бронзовая всадница стояла на письменном столе Вариного папы. Скульптурка называлась «Деревенская девушка». Теперь она стояла в Вариной комнате на пианино.

— Ну что ты, Ваня? Я хочу поговорить с тобою как комсомолка с комсомольцем.

— С бывшим комсомольцем…

— Неправда! — возмутилась Варя. — Неправда! Если ты будешь таким не мужественным — тогда пеняй на себя!

И вдруг встала, обошла стол и положила руку на его плечо:

— Ваня… Ты должен быть мужественным…

Иван повел глазами, увидел ее бедро и вдруг без опасений обнял. Варя обняла его голову:

— Ты должен быть мужественным… Я хочу, чтоб ты был мужественным…

Иван поднялся со скрипнувшего стула, Варя обняла его и поцеловала в губы. Они и раньше целовались, но сейчас губы Вари были какими-то особенными, не похожими на прежние плотно сжатые. Они были мягки, приоткрыты и влажны. Иван удивленно посмотрел в Варино покрасневшее лицо. Она смотрела твердо, сверкая широко раскрытыми глазами:

— Ваня… Я твердо решила… Если будет война, я хочу… Чтоб у нас был ребенок… Я решила… Дай руку… (Взяла его ладонь, прижала под своей грудью.) Вот здесь… Должно шевельнуться… Я читала… Мне рассказывали… Неважно…

Иван чувствовал под ладонью теплые удары, но больше не чувствовал ничего. Варины слова опустошили его, напугали реальным смыслом, он не знал, как быть.

— Варя, — бормотал он, — Варичка… Ты — хорошая… Ты — очень хорошая… А когда будет война?..

— А ты меня любишь? — смело вглядывалась Варя.

— Я тебя люблю, — быстро кивал головою Иван, — я тебя очень люблю…

Варя вздохнула, отпустила его руку. «А когда будет война?» — застучало в голове Ивана, но он не решился спросить.

Варя повернулась спиною, взялась руками за щеки и хрипловато сказала:

— Почитай мне стихи…

Иван оживился, непонятное ощущение схлынуло, как будто все, что сейчас было, — было раньше, тогда, когда он еще был в комсомоле, когда все еще были под рукою — и Левка, влюбленный в Варю, и Шурка Могилевский, и Натка Перец…

* * *

Иван прошел к себе с черного хода. Он всегда так делал, когда возвращался поздно. Комната его представляла собою небольшой коридорчик между кухней и дверью. Там у него стояла узкая кровать и перед небольшим окном столик с Вариной карточкой. Сюда никто не входил, это было удобно. Однажды здесь была Варя. Вообще-то ход с черной лестницы привлекал Ивановых приятелей: Иван вызывал завистливое уважение тем, что располагал отдельным от всего света помещением.

Кухонная дверь запиралась отсюда на задвижку. Но над задвижкой была высверлена дырочка, сквозь которую можно было с кухни просунуть крючок и отодвинуть запор.

Иван вошел и вздрогнул, почувствовав, что он не один. На кровати сидела Настя. Дворовый фонарь тлел неясно, но света его хватало, чтобы, не включая лампу, тихо раздеться и убраться в постель.

Иван не знал, как к этому отнестись, тянул время, сиял пальто, хотел спросить, почему Настя здесь. И вдруг, как подхлестнутый страшной догадкой, резко присел перед нею на корточки:

— Настя! Что?

В полутьме белела ее кофточка из парашютного шелка, лицо было темным.

— Что, Настя? Говори…

— Ничего, ничего, — прошептала Настя, — она уже пришла… Я думала — помру…

Он не спрашивал — кто пришел, он вдруг почувствовал, что силы оставляют его, неподъемная тяжесть беды, постоянно висящей над матерью, вдруг ощутилась всем существом, обессиливая, валя наземь, сбивая дыхание. Иван привалился к Настиным ногам, положил голову на се колени и почувствовал жгучую необходимость заплакать, как в детстве. Настя не шевельнулась. Она сидела, подпираясь отставленными назад руками, и смотрела в темноте на Иванову голову, на его вздрагивающую спину. Иван всхлипывал беззвучно, судорожно, дыша в стиснутые Настины ноги. Сквозь юбку, сквозь чулки Настя чувствовала кожей горячую влагу его дыхания.

— Ваничка… Мама пришла, пришла…

Иван не плакал, слез не было, он только хотел, хотел заплакать, но ничего не получилось.

Он привалился к ней, стоя на коленях, и руки его висели, касаясь костяшками пальцев холодного линолеума. Настя наклонилась, он почувствовал макушкой придвинувшуюся мягкость ее живота, грудь и сильные руки на своей спине. Иван вздохнул, ему сделалось легче, он обхватил Настю, вминаясь головою в ее живот, чувствуя щекою круглые плотные ноги и слыша прижимающуюся к горящему уху плотную, гулкую ударяющую сердцем грудь. В жаркой тесноте Насти, в небывалом запахе ее тела плавилась голова.

— Ваничка, — шептала Настя, клонясь над ним, вбирая его в себя, — Ваничка… Силы нету… Силы же нету, Боже ж ты мой…

Он плохо понимал, о чем она шепчет — о матери, о себе или о нем, — это было все равно, потому что сил действительно не было.

— Настенька, — всхлипывал Иван, сдавливая ее руками, сплющивая сухие веки, — Настенька…

— Ваничка, — отшептывалась она, — Ваничка, дытыночка моя…

Сжатые ноги ее вдруг обмякли, грудь заколотилась, Иван, напрягаясь, приподнялся, выпрямился и прижался лицом к ее мокрому лицу.

— Не плачь, Настенька, — шепнул он, — не плачь…

Рот его едва шевелился, Настя потерлась щекою, нашла ртом рот и впилась набрякшими губами, оседая набок. Иван, не отрываясь от нее, опустился с ней рядом на узкую кровать, не помещаясь, железный край резал ребра, но Иван не замечал этого, он прижимался к Насте — губы к губам, грудь к груди, живот к животу. Ноги ее свисали неудобно, не пуская его, он знал, что нужно что-то делать с ногами, что нужно на это решиться, и радостный страх колотился в нем, когда он набрел неуверенными руками на застежки чулок, на резинки. Радостный страх опустошал его, сбивал дыхание, когда он искал под тканью, как ее раздеть. Настя лежала на боку, коротко дыша, а он искал, как ее раздеть, ожидая лишь одного — как она его сейчас оттолкнет, сбросит.

Настины шлепанцы упали на линолеум, как пощечины, Иван вздрогнул, замер, но Настя не шевелилась. Победное исступление нахлынуло на Ивана, он просунул руки далеко, до самой талии, уцепился за что-то прочно обтягивающее, неснимаемое. Настя шевельнулась. «Сейчас оттолкнет», — вздрогнул Иван. Но Настя не оттолкнула. Она быстро, но мягко отвела Ивановы руки и так же быстро, будто опасаясь, что передумает, стала что-то расстегивать и стаскивать с себя. Руки ее все время отваливались от пуговиц, от застежек и падали без сил.

— Ваничка, — шептала она, — Ваничка, дытыночка моя…

И плакала, сама не зная от чего.

Иван осмелел. Он стаскивал расстегнутые Настины одежды, она приподнималась, помогая ему, и валилась, как от тяжести, которую не поднять. В тусклой темноте дворового фонаря белели Настины колени, она пыталась прикрыться неснятой, заведенной кверху юбкой, ткань не поддавалась, руки не слушались. Иван лег на нее, понимая, что раздеться он должен вот так, лежа на ней, ему казалось, что, если он поднимется — она наконец-то отбросит его. Он ворочался, трудно справляясь с ремнем, искал ртом ее губы, Настя отворачивала мокрое лицо, и это подхлестывало Ивана, торопило, не давало толку рукам. Отворачиваясь, она то отталкивала Ивана, то обнимала, то тянула руку к скомканной юбке, то ощупывала нависшее над собою лицо.

— Ой, Ваничка, — задыхалась Настя, — шо мы робымо, что ж мы делаем…

И влекла, влекла его на себя, дрожа обнаженными, стиснутыми коленями, не решаясь их разнять…

Юлия Семеновна была насторожена против Насти.

Что-то у них несомненно произошло с Иваном. Юлии Семеновне не хотелось, чтобы Настя оставалась на ночь. Когда она оставалась, Юлия Семеновна не спала. Она прислушивалась, не смея все-таки выйти из кабинета, в котором теперь спала.

Страх за сына ввергал ее в панику и отчаянье. Ей казалось, что самое лучшее для Ивана — оставить на время Москву. В ноябре был взят Косарев. Говорят, брал его сам Берия. Берия, заняв место Ежова, начал с того, что дал какую-то надежду: выпустил некоторых врагов народа из тюрьмы. Но вот — Косарев! Ей казалось, что теперь взялись за комсомольцев. Теперь будет взят ее сын, которого до сих пор прорабатывают в школе за то, что он не отрекается от Карла Краузе — отчима, врага народа, фашистского шпиона.

— От родных отцов отказываются, а ты от отчима — тянешь… Это неспроста…

Так говорили ему в школе.

— Мама! Он ничего плохого мне не сделал! Мама! Все смотрят на меня как на пособника! Я хочу уехать куда-нибудь! Куда-нибудь! Я боюсь…

Нужно было что-то делать, а что — Юлия Семеновна не знала.

Неожиданно появился Павел Кордин. Он приехал из Кузнецка к Рыбину. В командировку.

Лаура увидела, как мать, прижимаясь к какому-то высокому человеку, плачет, вздрагивая, а человек этот смотрит неподвижно над ее головою и осторожно поглаживает ее по вздрагивающим плечам:

— Ю… Я здесь… Ю… Я здесь…

Лаура узнала дядю Павла.

Он посмотрел на Лауру, мелко кивнул ей, будто они никогда не расставались. Лаура выросла за эти четыре года, но детская привычка стоять, заложив руки за спину, оставалась.

Юлия Семеновна очнулась, устало посмотрела на дочь и сказала, не таясь слез:

— Дядя Павел приехал. Ты помнишь его?

— А где ваша жена? — тихо спросила Лаура.

— Моя жена умерла.

— Как мой папа?

Павел Кордин не знал, как в доме определено отсутствие Карла Краузе. Он посмотрел на Лауру печально и не сказал ни одной глупости, присущей взрослым, — как ты выросла или какая ты стала взрослая. Он просто вздохнул — и все.

Мать смотрела на дядю Павла, как маленькая.

Лаура ушла к себе, поплакала немного и вышла на кухню, где мама с дядей Павлом пили чай.

Дядя Павел говорил тихо, как с больной:

— Я сегодня еду. Ю… Я не могу оставаться, ты понимаешь… Но я скажу Рыбину, он поможет, он непременно поможет…

— Павел, а как же аттестат?

— Не беда, Ю… Он сдаст экстерном… На Донбассе это возможно… И будет инженер, чем плохо? Поработает на шахте или в цеху… Лучше бы, конечно, если бы я взял его к себе… Но я не хочу рисковать им, Ю… Еще не все кончено… Мало ли что будет со мной…

— Павел!

— Все будет хорошо, Ю! Надеюсь — мальчик смышленый. На Донбассе его и спрашивать никто ни о чем не станет… Дай тебе Бог сил, Ю… Надо жить…

Лаура поняла, что речь идет о брате, и ей снова захотелось плакать.

Карла Краузе стали бить сразу, едва он вошел к следователю. С первого допроса его уволокли, так ничего и не спросив.

Следователь Тимошкин знал, где испанская рана, он бил по бедру, зверея от этого битья. Рана кровоточила, французские брюки прилипали к ней. Тимошкину доставляло удовольствие отдирать ткань,

— Мне нужна перевязка, — потея от боли, сказал Карл Краузе.

— Я тебя перевяжу, фашистский гад!

Карл Краузе рассказывал это Школикову, Школиков улыбался:

— Вы остались живы. Коминтерновцев стреляли без разговоров, а вас — видите… Я даже удивился на вас: коминтерновский, а жив.

— Что же вы думаете — они проглядели?

— Не исключено. Не знаю, Карл Яковлевич. Как вы сказали фамилия следователя?

— Тимошкин.

Школиков посмотрел загадочно, спросил:

— А что бы вы с ним сделали — встреться он вам?

— Не знаю… Ничего бы, наверно, не сделал… Да и вопрос ваш странный.

— Тимошкин здесь, — вдруг сказал Школиков. — Не знаю ваш ли, но — бывший следователь… Хотите повидать?

— Что вы говорите? — побелел Карл Краузе. — Не может быть.

— Все может быть, Карл Яковлевич… Казнь совершится сама собою, если урки узнают, кто он.

— Я не хочу этого…

— Разумеется… Вы благородный интеллигент. Но ведь это все равно выяснится. Он обречен. Я найду способ исповедовать его. Пока он жив…

* * *

Когда Карл Краузе пришел в баню к Школикову, Тимошкин уже был там. Это был тот самый Тимошкин, сомнений не было.

— Узнаешь? — спросил Школиков.

Тимошкин встал. Он был бледен, как мертвец, именно как мертвец, потому что даже прикрыл глаза и отвалил челюсть.

— Карл Яковлевич, — сказал он бессмысленно, лишь бы что-нибудь сказать.

Карл Краузе не ответил. Школиков, будто ничего не было, сказал:

— Ладно, дальше что было?

Тимошкин выдохнул страх, сел на поленья осторожно, как на горячую сковороду:

— Кончать меня будете?..

— Ты давай рассказывай. Дурак ты. Не тех боишься.

Тимошкин снова вздохнул, лицо слегка порозовело— отошел от страха. Заторопился:

— Ну, значит, вхожу… А он сидит, разговаривает с Кагановичем… Я стою, жду… Они не замечают… Вдруг товарищ Сталин встает, берет со стола бумажку — и ко мне: читай!.. Я хочу взять — не дает… Вижу — помятая бумажка — маленькая, клочок — карандашом, как в темноте писали — буквы вот такие сикось-накось… Я прочитал с его руки и помер со страху: «Товарищ Сталин, Тимошкин всех бьет, кричит, плевал я на вашего Сталина!»

— Так и написано? — рассмеялся Школиков.

— Что же я — брешу? Святой истинный крест! Неправда! Когда я такое кричал? Я и в беспамятстве не скажу про товарища Сталина!

— Не скажешь?

— Не скажу! Я первым делом думаю — кто писал? Сразу все в голове! Арестованные?.. Ну, им не то что писать… Уносили с допросов! Вы же знаете, Карл Яковлевич…

Тимошкин посмотрел на Карла Краузе, будто ожил от вспыхнувшей вдруг мольбы, надежды, тоски, будто сейчас только от Карла Краузе зависела его жизнь — то есть поверит ему, Тимошкину, завбаней или не поверит.

Карл Краузе кивнул, и кивок его прибавил Тимошкину неожиданных сил:

— Что голова, что ноги — туман… Стою, как камнями побитый… Кто?

— Да ваши же и писали, — сказал Школиков, — кому-то ты дорогу перебежал из своих.

— И я так подумал! А кто? А он бумажку скомкал в кулаке и кулак мне к носу, трясет кулаком: «Дурак е… Почему он живой?» И как наддаст ногой в пах…

— Попал? — спросил Школиков.

— Попал точно… Я завалился вперед — только бы, думаю, не крикнуть… Силы нету — больно… Не знаю, как приподнялся, стою на коленях, в глазах темно, не вижу, не соображаю… А он — бумажку мне в лицо и плюнул… Вот сюда попал, в глаз… Каганович подошел и тоже плюнул, в нос попал и тоже — сапогом, но в бок, не больно… И ушли… В другую дверь… Не в ту, куда все входят, в маленькую… А я на коленях, на ковре… Голова уже ясная, хоть в паху ноет… Кто же это написал, думаю, какая блядь? Это же точно — свои подделали… Стал перебирать… Вдруг сзади, из двери, куда все входят: «Ты что тут делаешь, сволочь?» Я поджался, узнал голос: Берия. Но не бил. Только крикнул кому-то: «Выбросьте это говно!» Ну, меня подхватили, я встал, иду… Ребята — не наши, кремлевские… Довели по лестнице до эмки… Везут… Я все же прошу: ребята, хоть жене скажите. Молчат… На Лубянку привезли, там во дворе — «воронок»… А дальше — не знаю куда… Долго везли… Думаю — какая-то товарная… Состав коровий. Пулемет стоит. Охрана. Дверь откатили, меня в вагон… Дерьмом воняет, потом… Темно, пока осмотрелся. И сразу понял: урки! Легче стало, этих я не допрашивал. Присел на солому с краю около какого-то. Сидеть не могу! Ноет пах, и все. Неужели, думаю, яйца разбил? Сижу бочком. И сам не знаю отчего говорю: «Ребята, я — военный». Кто-то смеется: «Тухачевский? Сымай сапоги». Я стал прилаживаться, снимать. «Ребята, — говорю, — сами сымайте, не могу, яйца разбиты». — «Кто?» — спрашивают. «Товарищ Сталин», — говорю. Они даже как-то утихли, заинтересовались и сапоги не сняли…

Школиков посмотрел на старые стертые коты Тимошкина:

— А где сапоги?

— На пересылке сняли… Свои… Охрана…

Школиков рассмеялся:

— Ну и что же теперь с тобой делать?

— Я ж не виноват, — вскочил Тимошкин, — я ж не виноват! Мне приказывали…

— Я виноват, — очень тихо сказал Карл Краузе.

* * *

Тимошкина убили через неделю.

Говорили, будто он кричал уркам, что допрашивал только врагов народа, а воров в законе не трогал. Его было отпустили. Но той же ночью нашли все-таки с проломленным черепом.

— Карл Яковлевич, — сказал Школиков, — у уголовников, урок есть вожди, поверьте мне! Вообще, Карл Яковлевич, всякая партия, а тем более закрытая, строится на уголовном принципе.

— Я думаю, у них все-таки нет принципов.

— Не скажите. Нет принципов — это такой принцип, перед которым не устоять… Смотрите — мир поделен на своих и чужих. То есть на законных и лягавых… Я ведь сам прошел это и мог бы стать паханом. Вот — Суслик! Он у них за семью печатями. Они работают его норму. Появляется он редко и непременно в сопровождении клаки. Как Муссолини или Гитлер — если вам неприятно, я не скажу, как кто еще…

— Но он же прибивал себе мошонку гвоздем!

— Он прибивал, а вы не сможете. Вам помешает достоинство. А результат налицо: удивление! А удивление — это признание! Уголовный принцип — истребление достоинства. Как беки побили меков? Головой в парашу! Но я вовсе не хочу сказать, что это прерогатива беков! Я думаю, русский царизм был тоже малиной, хазой. Но его сдерживала собственность. А беки собственность отменили. Это их гениальная заслуга. Они присвоили все и всех себе. Получилась малина, о которой робел мечтать даже Иван Грозный…

Карл Краузе почувствовал острую головную боль, которую не испытывая никогда прежде, даже когда его бил Тимошкин. Болел мозг, именно мозг, будто обдали мозг чем-то горячим, кипящим, будто разглагольствования Школикова явились новой невиданной пыткой. Беки, меки, собственность, Иван Грозный, Суслик — все это необходимо было выстроить в логическую связью — иначе голова разорвется.

— Извините, — сказал Школиков, — у меня было время подумать… У вас это время только началось, и я вам сочувствую, если вы способны мыслить…

Тридцать девятый год 89

Двадцать восьмого февраля умерла Крупская.

Коба нес урну к кремлевской стене, как выносят последний предмет из дома, предназначенного на слом, чтобы ставить на его месте новое здание.

Десятого марта открылся Восемнадцатый съезд партии.

Тайные слухи, берущиеся ниоткуда, вползающие в головы, в души, разносили страшные сведения, осознать которые не было сил: от прошлого съезда из двух тысяч делегатов уцелело за четыре года едва ли сто человек! Зачем это знать? Зачем, зачем?

Радио гремело маршами, песнями — «если завтра война», «когда нас в бой пошлет товарищ Сталин», «нам нет преград»… А когда нас в бой пошлет товарищ Сталин?

Павел Кордин сдержал слово.

В январе Юлия Семеновна наспех собрала Ивана. Академик Рыбин устроил его в какую-то изыскательскую группу — лишь бы поскорее. Иван не пошел в школу — и все, будто и не учился в ней.

— А документы, — шевельнула губами Юлия Семеновна, — если понадобятся документы?..

— Какие документы? — усмехнулся академик Рыбин. — Документы теперь ни при чем… Паспорт у него есть? Есть. Ну, и хватит с него. Стране нужен металл! Коксующийся уголь! Он будет металлургом!

Теперь Иван жил в общежитии, в какой-то Дружковке.

Когда он уезжал, Настя сказала ему многозначительно:

— Ваничка, я буду ждать…

Это было, как в какой-то кинокартине. «Я на подвиг тебя провожала», что ли.

Настя и сама уехала в Иваново-Вознесенск. На практику. Стране нужен текстиль. Настя будет текстильщицей.

А на съезде говорили о незаконных арестах, о том, как арест врага народа приводил к исключению из партии его жены. Говорили о том, как по доносу снимали с работы.

«Меня не исключили, — думала Юлия Семеновна, — меня не сняли». Жен, детей, братьев, сестер врагов народа брали, увозили, они исчезали, будто их и не было никогда. Но они еще недавно были. Юлия Семеновна осталась, как была, будто ничего не произошло. И это было сильнее, важнее виденного, слышанного, знаемого.

Коба сказал на съезде — были ошибки, но чистка тридцать третьего — тридцать шестого годов была необходима.

Почему тридцать третьего — тридцать шестого? Карла взяли в тридцать восьмом! Может быть, это уже не была чистка?

Коба сказал:

— В тысяча девятьсот тридцать седьмом году были приговорены к расстрелу Тухачевский, Якир, Уборевич и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховный Совет СССР. Выборы дали Советской власти девяносто восемь целых и шесть десятых процента всех участников голосования. В начале тысяча девятьсот тридцать восьмого года были приговорены к расстрелу Розенгольц, Рыков, Бухарин и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховные Советы союзных республик. Выборы дали Советской власти девяносто девять целых и четыре десятых процента всех участников голосования.

«Может быть, Ивану можно будет вернуться?» — думала Юлия Семеновна.

Школиков посажен был в тридцать втором году как растратчик. Тогда модно было сажать растратчиков. Растрата его состояла в том, что он, будучи главным инженером Красноводского порта, выстроил жилой дом для портовиков, истратив на это непредусмотренные средства.

Арестовали Школикова после фельетона, написанного Евразихиным, тем самым Евразихиным, с которым Карл Краузе познакомился на Пятнадцатом съезде ВКП(б).

Евразихин не сразу стал фельетонистом. Когда-то, в восемнадцатом году, он воевал с правыми эсерами и располагал репутацией марксистского теоретика. Но год за годом его вытесняли из центра, пока не затолкали в провинциальную газету.

Теперь Евразихин был арестован за антисоветскую агитацию и пропаганду. Школиков узнал его в этапе.

Евразихина, должно быть, не били. Он старался держаться. Перед бараком он сказал, как испытанный агитатор и пропагандист:

— Товарищи! Большевики не сдаются и не теряют достоинства! Будем соблюдать гигиену… Фунькать будем выходить на крыльцо!..

— Пердеть, что ли? — спросил кто-то.

Выходить на крыльцо не пришлось. Евразихнна затолкали под нары. Ночью из барака нельзя было выходить…

Узнав Школикова, Евразихин испугался мести. Но Школиков мстить ему не собирался.

Школиков сказал Евразихину:

— Вы, должно быть, помните, как мы поссорились?.. Еще в восемнадцатом году…

— Что-то не припоминаю, — поморщился Евразихин.

— Врете — помните, — настаивал Школиков, — вы были такой важный… И носили краги… Эти краги всегда смешили меня…

— Но вы и сами носили краги! — огрызнулся Евразихин.

— А говорите — не помните!

— Что же ваши краги вас не смешили?

Школиков развел руками:

— Виноват… Человек есмь… Так сказать, гомо-гуманум… Вот я отбуду свои восемь лет и — на все четыре стороны… А вы… Я же предупреждал вас — вы съедите друг друга! Я только в одном ошибся — мне казалось, что Бронштейн всех сожрет, в том числе и этого кацо. А вышло наоборот… Но какая разница? В главном я не ошибался.

— Вы уверены, что обойдетесь восьмью годами? — мстительно спросил Евразихин.

Школиков посмотрел на него исподлобья:

— Если вы не продадите меня… Как бывшего правого эсера…

Евразихин презрительно хмыкнул.

— Впрочем, — продолжал Школиков, — это было бы глупо. На кой черт вам наматывать на себя еще и близкое знакомство с бывшим эсером? Вы, кажется, пропаганда и агитация?.. Не утруждайте начальство, не заставляйте его присовокуплять к вам подробности из другой оперы… Поставьте себя на место начальства… У вас, кажется, повышена кислотность желудка, насколько мне стало известно…

— Я думал, вы порядочнее, — покраснел Евразихин.

Дерзить в его положении было глупо, но Школиков не обижался.

— И вы не ошибаетесь… Я ушел из игры… У меня — бытовое дело. А у вас — пятьдесят восемь… Вы хотели строить бесклассовое общество и очищали свои ряды от мелкобуржуазной скверны. Очищали, очищали, пока не очистили… А машина крутится, Евразихин! И зубы ее постоянно требуют смазки. Вот вы и стали бросать в нее друг друга… Вы ведь тоже не одного заблудшего туда бросили, а? Признайтесь, Евразихин! Молчите? Теперь — ваша очередь. А потом кинут тех, кто вас кинул. И конца этому не будет — я вас предупреждал еще в восемнадцатом году — можете ли вы упрекать меня в непорядочности?.. Я, разумеется, не знал и не думал, что мы когда-нибудь встретимся… Я вообще о вас не думал, извините. Но обошлось, как видите, по-моему… И вы и я — здесь…

— Меня направила партия!

— Само собою… Не сами же вы… Но дальше! Вы расписали про меня, зная, что пишете ложь. А как обошлось? Меня — в тюрьму, вы — рады. Но ведь вы меня спасли! Вы меня посадили в тридцать втором, как растратчика! А в тридцать седьмом меня расстреляли бы как персидского шпиона! Я вам обязан жизнью! Я сделаю все, чтобы скрасить ваше существование. Я — бытовик, уголовник, буду выручать вас — идейного строителя коммунизма в стране победившего пролетариата!

— Ваши дикие сравнения… — испуганно забормотал Евразихин, — если бы их услышали…

— А вы — донесите… Вы, интеллигентный человек, донесите на меня, смею полагать, тоже интеллигентного человека, подонкам, которые вас терзают, топчут и могут просто забить палками! Подумайте над этим и вы, может быть, поймете сущность диктатуры пролетариата.

— Я не желаю с вами разговаривать…

— Это уж как вам угодно! Ваш великий вождь любил повторять, потирая руки, — интеллигенция не умеет объединяться. Я сам это слышал от него… Это приносило ему немалую радость… А знаете почему? У него было мышленье преступника… Проследите сами — за всю свою жизнь он не заработал честным образом ни рубля! Забавно, не правда ли?

Евразихин вздохнул:

— Это непорядочно… Мы с вами в неравном положении, чтобы вести спор…

— Спорьте, ради Бога! Но вы не умеете спорить! Вы готовы жаловаться куму на мои нелестные аттестации. Ваш аргумент — Чека!

— А ваш?

— Извольте! До сорока шести лет — согласитесь, возраст не детский — он находился на содержании своей матери!

Неправда! Партийные деньги…

— Оставьте, Евразихин! Вы ведь уже не ребенок! Что им имеете в виду? Наследство, выдуренное у Викулы Морозова? Подачки других купцов? Может быть, деньги, и взятые прямым грабежом? Что вы имеете в виду? Нищенские гроши, которые брали с мастеровых в качестве взносов? Или, может быть, можно было прожить на его брошюрки? Вот мои аргументы, Евразихин. Попробуйте их опровергнуть! А где — ваши?

— Мой аргумент — победа революции! Россия превращена в индустриальную страну!

— Это очень мило с ее стороны, — кивнул Школиков. — Зачем?

— То есть как это — зачем?

— А так! Вы уверены, что Коноваловы с Рябушинскими не сделали бы это без вас? Неужели вы не прочли «Развитие капитализма» вашего вождя?.. Вот так, Евразихин! Этой власти — мы — социально близкие! Грабители, воры, насильники! С нашей помощью все это сделалось!

— Не остроумно…

— А я и не настаиваю. Но социально близкие мы, а не вы…

* * *

Мстительное злорадство Школикова было неприятно, но вместе с тем оно необыкновенным образом привлекало Карла Краузе. Матерщина и латынь, которыми завбаней пересыпал свои разговоры, были естественны в устах уголовника, каковым он числился в лагере, и интеллигента с классическим образованием, которым он был на самом деле.

Рассуждения Школикова были чудовищны, но именно в них Карл Краузе, замученный тупой бессмысленной каторгой, находил чудовищную разгадку своей судьбы.

Евразихин сказал:

— Товарищ Краузе… Я расцениваю наше пребывание здесь как очередное задание партии… Большевики должны вынести на себе всю тяжесть строительства нового мира… Эсеровские взгляды Школикова не переменились… И посмотрите: он и здесь — обыватель, ему легче, чем другим…

— Он бы мог вас уничтожить… И по логике — должен был…

— Вот! Не смеет! Он боится, что я разоблачу его!

— Перед кем?

— Как это — перед кем? Перед Советской властью!

И вдруг Карл Краузе ощутил резкое облегчение: Евразихин не знает, что Карл Краузе уцелел случайно, что над ним была Судьба, перепутавшая зубья в машине, о которой так злорадствовал Школиков. Карла Краузе кинули, но он уцелел. А Тимошкин, крутивший машину, погиб. Но и Евразихин крутил эту машину! А разве сам Карл Краузе не крутил? Нет, не с Евразихиным он будет разбираться в происходящем. А с кем? Со Школиковым? С социально близким? Школиков, разумеется, бравирует тем, что он — уголовник. Но в его браваде есть смысл: если отбросить лозунги, отсечь теории и обнажить суть — Школиков прав.

Карл Краузе думал словами Школикова и не заметил, как перешел на свои слова, свои мысли. Действительно, политическая драка — это все та же форма уголовщины, только форма респектабельная, велеречивая и возвышенная. Это драка за место на нарах, за право находиться рядом с Сусликом, делать его норму и отбирать для него пайку у социально далеких фраеров.

Карл Краузе слушал Школикова, и ему казалось, что логика, без которой ничего нельзя понять, выстраивается. Он вспомнил непонятный разговор с Карлом Радеком перед Испанией. Разговор, который сделался вмиг понятным, когда Карл Радек оказался врагом народа. Карл Краузе будто прозрел: Радек был провокатор! Ну конечно, провокатор! И вдруг — если Радек был провокатор, почему же Коба посоветовал поговорить с ним? Может быть, Коба не знал, что Радек — провокатор? Если бы он не знал — все было бы логично. Было бы. Но — не было. Потому что, когда Карл Краузе вернулся из Испании — Коба играл с ним, как кот с раненой мышью. Как Суслик, по мановению брови которого Евразихина затолкали под нары. Но Евразихин верит, что лагери надо воспринимать как задание партии. А Карл Краузе начинает отходить от ожога, когда Школиков ошпарил его мозг.

Когда же кончится это задание партии? Это Евразихин может ждать, а Карлу Краузе ждать нечего. Он расстрелян. Он жив потому, что где-то что-то перепутали. Так объяснил Школиков. Школиков все знает. Карл Краузе мертв, ему нечего ждать. Но он жив! И логика состоит в том, чтобы выжить, будучи мертвым. А как? Он знал жизнь, как абстракцию, как баррикаду политической борьбы за освобождение рабочего класса. А на самом деле жизнь оказалась чем-то совсем другим — окошком, откуда выдают вонючую рыбную баланду, и надо успеть схватить эту баланду, заглотать, иначе — умрешь…

Двадцать третьего августа был заключен договор о дружбе и ненападении между Германией и Советским Союзом.

Риббентроп приезжал в Москву, Молотов ездил в Берлин. Газеты помещали фотографию, на которой Гитлер поддерживал Вячеслава Михайловича под локоток рукою, на рукаве которой имелась повязка со свастикой.

Знающие люди говорили негромко, что флаг и повязка у фашистов — красного цвета с белым кругом, в котором — черный фашистский знак, свастика. Не хотелось, чтобы повязка на рукаве Гитлера была красная, а непременно коричневая, а лучше — черная. Да она и получилась на клише черной…

Дружба согласно договору росла, Гитлер занял половину Польши, предоставив другую половину нам, и в знак такой дружбы в Бресте устроен был совместный парад подружившихся советской и германской армий. Парад принимали: от имени немцев — генерал Гудериан, от нашего имени — генерал Кривошеин. И одно только не то чтобы утешало, а как-то теплило надежду: не маршал Буденный все-таки и не маршал Ворошилов, а какой-то безвестный генерал Кривошеин. В случае чего можно будет сделать вид, что никакого парада и не было…

По пока дружба разгоралась вовсю…

* * *

Тридцать первого октября тысяча девятьсот тридцать девятого года на сессии Верховного Совета Вячеслав Михайлович Молотов говорил:

— Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, и Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира…

Два месяца мира и нечаянной дружбы с гитлеровской Германией, освободительный поход на Польшу еще не успели вытеснить из души горячащую многолетнюю ненависть к фашизму. Однако ненависть эта, как вдруг выяснилось, вовсе и не была непримиримой, а была она какой-то митинговой, взвинченной, бездумной. Поэтому, когда вдруг, с ходу, государственная политика повернулась задом наперед, — в душе, постоянно взыскующей простодушного упокоения, возникли в пользу этой политики сладостно-неопровержимые доводы: не можем же мы допустить, чтоб фашисты хозяйничали у нас под носом, не говоря уже о том, что пора протянуть руку помощи братьям белорусам и украинцам, томящимся в панской неволе!

Довод сей как-то ловко свалил с плеч груз непонимания, и стало легче на душе. И еще стало легче на душе от простодушного понятия, причащающего к народной власти — один пишем, два — в уме: что же, мы фашистов не обдурим? Не таких дурили!

А товарищ Молотов говорил:

— Идеологию гитлеризма, как всякую другую идеологическую систему, можно признавать или не признавать — это дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за уничтожение гитлеризма, прикрываемая фальшивым флагом борьбы за демократию… Мы всегда были того мнения, что сильная Германия является необходимым условием прочного мира в Европе…

Конечно, сильная Германия в центре Европы была залогом мира.

* * *

После того как взят был Карл Краузе, Юлия Семеновна ходила на Кузнецкий, стояла в очереди к окошку, к которому пробивались сотни, а может быть, тысячи женщин.

Из окошка ей сказали:

— Десять лет без права переписки. Не ходите. Ничего другого не услышите.

Десять лет. Значит — до сорок восьмого года. Значит,

Лауре будет тогда — восемнадцать.

— А ему можно написать?

— Вам русским языком говорят: без права переписки!..

После того как уехал на Донбасс Иван, Юлия Семеновна изо всех сил старалась быть мертвой. То есть она жила и даже просматривала и подписывала Лаурины дневники. В школе, в которой училась Лаура, почему-то ввели английской язык. Зачем? Везде — немецкий, а здесь — английский. Его начнут преподавать через год, но сообщили об этом родителям сейчас. Зачем?

Лаура хорошо училась, прибиралась в доме, ходила в магазин, ни с кем не водилась — и молчала, молчала. У Юлии Семеновны остро болело сердце, когда она смотрела на свою восьмилетнюю дочь.

— Зачем тебе английский учебник? — спросила Юлия Семеновна. — Еще рано, успеешь…

— Я уже знаю английские буквы… Мне интересно…

Лауре интересно. Иван устроен. Все образуется. Десять лет без права переписки. Долго. Но ведь Лаура только что родилась, а сейчас ей уже скоро девять лет. Юлия Семеновна строила свою самозащиту. Но, помимо ее воли, как бы расталкивая, разбивая, сокрушая самозащиту, которую она вокруг себя воздвигла, в мозг ее врывались сведения, которые появлялись ниоткуда, и отразить их не было сил. Десять лет без права переписки— это расстрел. Карл расстрелян. Нет, он не может быть расстрелян!

В Бресте переданы были немцам композитор Ганс Девид и вдова поэта Эриха Мюзама. Юлия Семеновна примеряла все к себе. Она теперь тоже вдова! И вдова немца! И сегодня ночью (непременно ночью!) ее посадят в машину, повезут на вокзал и отправят в Брест отдавать Германии — сильной Германии в центре Европы. А Лаура, знающая английские буквы?

Коба сказал:

— Не Германия напала на Францию и Англию, а, наоборот, Франция и Англия напали на Германию.

На сильную Германию, начинающуюся от Бреста.

* * *

В конце года Павел Кордин приехал в командировку ид Кузнецка, из Сталинска.

Он пришел на Молчановку в шубе мехом наверх, в меховых сапогах — Юлии Семеновне одежда его показалась нарочитой. Почему он не арестован? Почему он ездит? Всемогущий Рыбин, бонвиван и талант (вспомнила, как была у академика, прося за сына) распоряжался так, будто ничего не происходило.

Юлия Семеновна не бросилась к Павлу, как в прошлом году. Она насторожилась: пришел человек из другой жизни, оттуда, где академик Рыбин, где не ходят на Кузнецкий мост, где в кабинетах растут кактусы на подоконнике. Пришел, поставил на пол портфель, снял свою шубу мехом наружу, повесил на крюк, пригладил седую (когда успел поседеть?) голову, сказал:

— Ю… А я видел Высоковского…

— Какого Высоковского?! — вмиг окостенела Юлия Семеновна.

— Нынешний начальник Ванички, — улыбался Павел Кордин.

— Павел! — вскрикнула Юлия Семеновна и бросилась к нему.

— Ну-ну-ну, — гладил ее по плечу Павел Кордин. — Иван пишет тебе?..

— Павел, — всхлипывала Юлия Семеновна, — он пишет, что работает на шахте… Объясни мне, что это?

— Прежде всего, давай пить чай… Я замерз…

В переднюю вышла Лаура:

— Опять обнимаетесь?

— Лаурочка! Это дядя Павел!

— Я знаю…

— Я привез тебе не куклу, а книжки… Ю, поразительно! В провинции продают прекрасные книги…

Лаура смотрела настороженно:

— А вы всегда будете к нам приезжать?

— Ну, если тебе это неприятно, я…

— Лаура! Лучше накрой на стол!

Лаура впервые улыбнулась:

— Взрослые — большие дураки…

— Правильно! — сказал Павел Кордин. — На этом и остановимся…

За столом Юлия Семеновна оживилась. Она почему-то почувствовала давно забытый покой. Ужас, сковывавший ее, исчез. Она посмотрела на дочку, которая, как взрослая, разливала чай, нарезала хлеб, сыр, колбасу.

— Как ты выросла, — сказала Юлия Семеновна.

— Ну?! — подмигнул Лауре Павел Кордин. — Что я тебе говорил?

Лаура тоже прыснула, Юлия Семеновна рассмеялись:

— Павел! Что значит — на шахте?

— Ну, не так уж прямо на шахте… Иногда спускается на практику в забой, в лаву…

— Как в забой?! Под землю?

— Высоковский говорит — из мальчика выйдет хороший инженер, он схватывает механику… У них там новые врубмашины и металлические крепильные стойки…

— Но он об этом ничего не пишет!

— А зачем? Он не хочет забивать тебе голову. Ты не знаешь, что такое лава, штрек, горизонт, ствол, клеть, копер, пласт, шурф, террикон… Других слов у него сейчас просто нет…

— Неправда! Террикон я знаю!

— Ну… Из-за одного террикона стоит ли писать…

— Террикон даже я знаю, — сказала Лаура, — туда вагонетки ездят…

Павел Кордин кивнул, не придав значения Лауриным познаниям, и это ей почему-то понравилось.

— Вот уж не думала, что Ваничка будет инженер, — сказала Юлия Семеновна, — а ты знаешь, Лаура увлечена английским…

— Да? Прискорбно, что я не знаю этого языка.

— Можно научиться, — сказала Лаура.

— Ты думаешь, мне еще не поздно?

— Не такой уж вы старый… Мама, я договорилась с Лидой идти на каток.

— Возвращайся непоздно, — сказал Павел Кордин.

И Лауре почему-то стало весело.

— Павел, — сказала Юлия Семеновна, когда Лаура вышла, — скажи мне что-нибудь? У меня разрывается голова…

— Я вижу, Ю… Когда я вошел — мне показалось — ты ждешь от меня зла…

— Я не могу от тебя ждать зла… Просто я… Как тебе сказать… Я…

— Хорошо, не говори… Что будет… Если бы я знал — что будет…

Он даже не отдавал себе отчета в том, о чем она спрашивает. Она спрашивает о том, о чем сейчас думают все, кто способен думать.

— Юля, — сказал Павел Кордин, — один мой знакомый говорит: спасение мира в том, чтобы они подружились… Ну, скажем, поехали бы куда-нибудь вместе на охоту… В горы. На Гарц. Или на Рицу. Постреляли бы кабанов или что там полагается. И будет мир.

«Мира уже не будет», — подумала Юлия Семеновна и сказала:

— Мир и так есть…

— Да, конечно, — согласился Павел Кордин, — для этого уже много сделано… Собственно, они уже охотились, уже подстрелили Польшу, Чехословакию…

— Оставь! Чехословакию ему отдал Чемберлен!

— Юля… Я ничем не могу тебя утешить… Я не удивлюсь, если мы вступим четвертой стороной в пакт Рим — Берлин — Токио…

— Но против кого? — выпрямилась Юлия Семеновна. — Это же антикоминтерновский пакт!

Слово это хлестнуло Павла Кордина изнутри: нельзя про Коминтерн! Нельзя! Коминтерн — это Карл Краузе, ее муж, отец Лауры! Он расстрелян! Нельзя! Однако Юлия Семеновна была железной:

— Против кого же нам объединяться с итальянским фашизмом, германским национал-социализмом и японским феодальным империализмом?

Она умышленно произнесла эти определения, ярлыки, прочно наклеенные многолетней пропагандой на участников антикоминтерновского треугольника.

— Юля, — вздохнул Павел Кордин, — я не могу тебя утешить… Это страшная сделка…

— Но против кого?

Павел Кордин не сдержался:

— Против насквозь прогнившей западной демократии! Японцы берут себе Америку, немцы — Европу, итальянцы — Африку!

— А мы?

— Наши условия составлены давным-давно, еще Петром Великим! Их подтвердил Милюков! Они снятся Сталину! Босфор и Дарданеллы!.. Латвия, Эстония, Литва, Бессарабия… Пол-Польши — это уже сделано… Дальше. Финляндия! Мандат на Персию и на Турцию… Юля! Не тяни меня за язык! Это страшно! Они перегрызутся! Они пырнут друг друга ножом в спину!

— Значит, будет война с фашистами?

— Будет… Но как это будет — я не знаю! Возьми себя в руки, Юленька… Я не знаю, что нас ждет…

— Павел! — схватилась она за щеки. — А как же дети?!

— Юленька… Детей никто не спрашивает…

Сороковой год 92

Иван обжился на Донбассе.

Он сдал экзамен на аттестат зрелости и поступил в Сталинский политехнический институт.

В анкете он писал, что отец его, председатель губисполкома, умер в двадцать шестом году, а мать — член партии с двенадцатого года. Это была правда. Иван чувствовал себя легко.

Насте он так и не написал, матери писал редко, а писать Варе почему-то не хотел. О Варе он вообще не вспоминал, как не вспоминал о московских друзьях-приятелях, разве что однажды — о Володе Каблукове в связи с тем, что «Комсомольская правда» сообщила в каком-то очерке, между прочим, что Володя Каблуков — комсорг первого курса КИЖа — коммунистического института журналистики. Это удивило Ивана: Каблук никогда не тяготел к перу.

Иван же тяготел.

Большая аудитория института — большой наклонный зал — превратилась в подобие московского политехнического — приезжали московские артисты, поэты, читали стихи. Местные стихотворцы тоже пристраивались к знаменитым коллегам, почитывали и свои сочинения.

Обком в городе уже трижды был очищен от врагов народа, никто и не заговаривал об этом. Жизнь толкалась в окна, в двери — будто не было на Донбассе еще вчера знаменитых директоров заводов, начальников шахт, — появились новые, плоть от плоти, кость от кости рабочего класса — вчерашние машинисты, стрелочники, сталевары, поставленные партией управлять промышленностью.

Гремел на всю страну ирминский забойщик Стаханов, в Старобешевском районе правила своим трактором неутомимая Паша Ангелина, а в Мариуполе снимал неслыханные плавки с пода печи сталевар Мазай.

Имена эти как бы остужали кровоточащие раны: не зря были чистки, не зря снимали, ссылали, расстреливали врагов народа. Рабочий класс шел от победы к победе, и цель была видна — вот она, рукой подать.

Взвиваются песни, гремят овации, и, следуя новой истории велению, страна поднимается, как после операции, и коммунизм наступает как выздоровление!

Иван показал эти свои стихи в местном журнале, их приняли, но не напечатали. В обкоме сказали — не надо операции, не надо выздоровления — пусть переделает, чтоб остался один коммунизм.

Иван не переделал стихов — было не до того: теперь он хотел написать о любви, потому что он, как ему казалось, влюбился.

Воробей на балконе вздрагивал и оглядывался, резко вертя головой. Жизнь его в том и состояла, чтобы непрерывно тревожиться и бояться. Он был мал и бессилен. Даже клюя с голода, он на всякий случай раскрывал крылышки. Садясь с полета, он уже был готов вспорхнуть.

Но эта безвыходная напряженность была какой-то веселой и беззаботной. Он был, несомненно, доволен своей судьбой, очевидно, потому, что не знал никакой другой.

Важные голуби тоже поглядывали — нет ли опасности. Но они были крупны и спокойны. Изредка налетали галки, отнимали кусок, и воробей был доволен, что кусок отнят крупной птицей, а не своим братом воробьем. Своему брату он не спускал. Он дрался отчаянно, вспархивая на вершок и норовя клюнуть побольнее, чирикнуть пообиднее. Дрался он суматошно, с тем же трусливым отчаяньем, с коим кормился, с коим жил на свете. Но он был доволен своей жизнью.

«Надо держать народ в состоянии постоянной мобилизационной готовности», — подумала Юлия Семеновна, глядя на воробья, вздрагивавшего за окном на балконе.

В начале июня немцы разбили под Дюнкерком огромный десант англичан, бельгийцев и французов. Ликование по случаю германской победы гремело в советских газетах: немецкие войска разгромили свыше трехсот тысяч!

И все-таки была в этом ликовании какая-то вороватость, как испуг.

* * *

В «Правде» напечатано: убит Троцкий.

Сообщение выглядело странно — Юлии Семеновне показалось, что Троцкий убит в драке, в кабаке. Она удивилась тому, что ей так показалось. Привычное ощущение догадки появилось в ее сердце — но не легко, как это было шесть лет назад, когда догадка впорхнула сама по себе, с легкомыслием воробья; нет, сейчас догадка влетела железной птицей с железными крыльями,

«Он, наверно, выпил полный рог вина», — подумала она, озираясь, как будто мысль эту мог кто-нибудь увидеть — эту мысль могли подслушать стены, и она почувствовала дикую сладость страха, — он, наверно, выпил полный рог вина, красного вина, как его учил любимый учитель семинарии… Красный цвет веселее белого… Красное вино, но не кипиани, а другое… Какое другое? Почему она помнит все, но не помнит, какое вино нужно выпить? Полный рог…

Она села, держа на коленях газету. Железная черная птица рвалась в сердце железными крыльями радостного страха.

Значит, Троцкого больше нет. Нет больше на́большего черта, вселенского Вельзевула, мера которому — преглубокий ад. Преглубокий ад — это из протопопа Аввакума. Но почему она вспомнила протопопа Аввакума, которого никогда не читала? Как тогда сказал Павел — протопоп Аввакум влез в еврейских мальчиков и повел на баррикады! И вдруг она увидела яростного еврея в новенькой черной кожанке. Он трепетал решимостью. «Троцкий», — сказали ей тогда. Почему — Троцкий? Откуда он взялся вдруг, как будто ни с того ни с сего? Он мелькал в Таврическом, а потом шел по длинному коридору Смольного, распихивая солдат, как распихивают вещи, шел в свою шестьдесят седьмую комнату, как будто эта комната ждала его одного, и немолодые рабочие, стоявшие с винтовками у дверей, отклонили штыки и сами открыли створки. Они сделали это, как знатоки высокого церемониала, — он им нравился.

Маленький незаметный Коба в офицерской шинели неспешно ковылял по Смольному, и именно здесь, возле шестьдесят седьмой, выскочив из двери, Ульянов ошалело ткнул в него пальцем — «Прекрасно!» — и они скрылись за дверью. Что это было? Ах, да! Первое правительство! Без Зиновьева, без Каменева, но с Троцким и с Кобой

Больше она ничего не могла вспомнить — только одно ощущение ожило в ней — чужой, надменный, озаренный блистательной удачей, худощавый, длинный еврей и маленький, сонливый взором и нескладный походкою Коба. И — Ульянов, Ульянов, Ульянов — мятущийся с бумагами, с телеграфными лентами! Солдатские спины, котелки, замасленные кепки — и ни одного лица в памяти, чужое, надменное, озаренное блистательной удачей и маленькое, рябое личико. «Прекрасно!» — ткнул тогда пальцем Ульянов. Бритый и, кажется, еще в парике! Нет, парик он уже снял…

А теперь Коба, наверно, выпил наконец полный рог вина. Красного, как учил семинарский наставник.

Она сидела и видела то, чего не могла видеть.

Вагон командующего Особым Белорусским округом генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова стоял в Беловежской пуще, на запасных путях станции Гайновка.

Свежая беловежская осень, ранняя, едва тронутая влажным золотом, была тиха и душиста. Туман уползал, прятался в лесном полумраке, таял, предвещая синий, теплый, бестревожный день.

Железная дорога, присыпанная мелким щебнем, еще издавала неостывший за ночь горячий запах разогретых шпал, и запах этот примешивался к чистому лесному духу.

Окна вагона были опущены.

В вагоне кроме хозяина и начальника его штаба генерала Климовских находились гости: командующий Московским военным округом генерал армии Тюленев и член военного совета столичного округа армейский комиссар Запорожец.

Прибыли свои — командующий Четвертой армией Чуйков, начальник его штаба Сандалов и начальник штаба Третьей армии Кондратьев.

Старший лейтенант Михаил Суровцев знал: генеральный штаб предполагает провести с окружным и армейским управлениями оперативную игру, со средствами связи, так называемый начальный период войны. Штабы армий начнут игру в местах дислокаций и будут передвигаться сообразно с обстановкой.

Михаил Суровцев, адъютант командующего, стоял возле двери в тамбур в настороженной готовности. В салоне шел разговор высокий, не принимающий в расчет присутствие адъютанта, ибо адъютанты на то и адъютанты, чтобы не существовать в генеральском взоре.

Говорили негромко, продуманно — и игру надо проводить, и — как бы не насторожить немцев движением войск. Ведь договор все-таки.

Павлов сказал нетвердо, будто размышлял вслух:

— У немцев теперь не стотысячная армия, как в тридцать втором году, а трехмиллионная… Свыше трехсот соединений…

Гости молчали. Павлов поглядывал, ждал, что скажут на его слова, как направят разговор, и, словно прося прощения, все-таки продолжил:

— Если враг (покосился на Тюленева) перед началом войны сосредоточит у наших границ хотя бы две трети своих сил, нам, в первое время конечно, придется обороняться… Может быть, даже отступать…

Запорожец поднял голову, но ничего не сказал. Павлов спохватился:

— А вот когда из тыла подойдут войска из внутренних округов, когда мы достигнем уставной плотности семь с половиной километров на дивизию, тогда, конечно, можно будет двигаться вперед и не сомневаться в успехе. Не так ли?

Михаил Суровцев испытывал тоскливую жалость к командующему. Павлов будто чего-то выпрашивал у гостей. А чего выпрашивать? Все знают уставную плотность и все знают, какая она на самом деле. И все знают, что делается за Бугом у немцев. Но гости были непростые, они прибыли из Москвы, оттуда, где таилась недосягаемая политика, и Павлов побаивался гостей, побаивался сказать им то, что висело в воздухе: немцы накапливают железную силу. Павлов округлял разговор, уводя его в пустоту.

Гости молчали. И вдруг Чуйков — и не гостям, которых командующий Особым округом побаивался, а ему самому, Павлову:

— Вам хорошо известно, товарищ командующий, что в первом эшелоне Четвертой армии весной этого года было всего лишь две дивизии на сто пятьдесят километров фронта! Летом нам подбросили еще одну дивизию. Теперь плотность — пятьдесят километров. Где уж тут устав! Это же не армия, это в лучшем случае — корпус! Далеко еще до устава. Затребуйте из тыла страны хотя бы три дивизии!

Неожиданно Павлов взорвался. Он только что выпрашивал у гостей того же, что Чуйков потребовал от него. Но он намеком, а командующий Четвертой армией требует. Чуйков ставит Павлова в положение неприятное.

— Вы что, хотите спровоцировать войну? — закричал он и — уже тише, усталым голосом, — да и казарм у нас нет для размещения новых войск…

Михаил Суровцев чувствовал, что оба они — и Чуйков, и Павлов — хотят одного. Дайте еще хотя бы три дивизии! Но Павлов ближе Чуйкова к высокой политике, к Москве, к гостям. Он не должен идти на поводу у своих подчиненных.

Чуйков обращался к Павлову так, будто в вагоне никаких высоких гостей и не было. Он вообще грубоват, этот Чуйков, а сейчас он ведет себя нарочито неприлично. Михаил Суровцев всей душою был за Чуйкова и жалел Павлова, который, вместо того чтобы поддержать командующего Четвертой армией, — просто сник и растерялся.

Сандалов поспешно поддержал Чуйкова, но заговорил мягко, политично:

— Выдвижение новых дивизий можно провести под видом учебных сборов… Будем строить пока землянки…

И тогда заговорил гость, армейский комиссар Запорожец:

— У нас с Германией договор о ненападении, и нет никаких оснований сомневаться… Крепкий договор с Германией — результат гениальной прозорливости товарища Сталина. Мы можем спокойно жить и строить социализм. Надо читать газеты, товарищи! Да и вообще мне начинает казаться, что у вас здесь некоторые командиры начинают проявлять чрезмерную немцебоязнь…

Слово, видимо, должно было рассмешить. Павлов хохотнул в три кашля. Климовских тоже попытался улыбнуться. Чуйков, Сандалов и Кондратьев молчали. Климовских, чтоб унять неловкость, спросил армейского комиссара учтиво:

— Вы высказываетесь в данном случае, как член военного совета Московского военного округа или уже как начальник главного управления политпропаганды Красной Армии?

Спрошено было ловко, вовремя, Александр Иванович Запорожец приятно потупился:

— Кандидаты есть и кроме меня…

Чуйков и Сандалов переглянулись искоса, незаметно. Павлов посмотрел на своего начальника штаба одобрительно.

Климовских сказал:

— Предлагаю позавтракать на воле.

— Завтрак — не главное, — сказал дружелюбно Запорожец, — но без него не обойдешься.

Теперь все повеселели, Михаил Суровцев сообразил: выйдут из вагона. И спустился на щебенку. Один за другим — первый Павлов, за ним гости, потом остальные — генералы спустились на чистенький полустанок. Возле дощатого стола, покрытого белой скатертью, суетились красноармейцы — человека три — и повар в колпаке.

— Бабье лето, — сказал Запорожец, потягиваясь и зевая от удовольствия, — красота какая…

— Рано еще, товарищ армейский комиссар первого ранга, — прилично возразил Климовских, — по-старому еще только август кончается… Бабье лето ожидается в начале октября… По-новому стилю…

— По старому, по новому, — благодушно проворчал Запорожец, — все равно — красиво… А раз — красиво, значит — по новому!

Сказано было на веселье, но рассмеялись не все. Чуй-коз, Сандалов и Кондратьев молчали.

Заметив Михаила Суровцева, командующий Особым Белорусским военным округом генерал армии Павлов дружелюбно сказал:

— Такие-то дела, капитан.

Михаил Суровцев вытянулся — командующий присваивал ему следующее звание.

Сорок первый год 95

Юлия Семеновна старалась не вспоминать Карла Краузе, но словечки его вспыхивали в ней то и дело, как спички в ночи, ничего, собственно, не освещая, но давая знать, что коробок еще не пуст. Карл Краузе ушел навеки, он был, конечно, мертв, и она приучила себя к этому, но спички то и дело вспыхивали, то бодря ее в темноте, то, наоборот, пугая до смерти неожиданным напоминанием.

Она называла Кобу Кобой, разумеется, про себя, в глубокой глубине души, и иначе не могла его называть, несмотря на его вселенское имя, которое знали даже дети, едва научившиеся лепетать. Она сама не знала, почему называет его так — то ли в память о юности, которая была почти что нереальна, то ли потому, что этот маленький, молчаливый, невзрачный человечек был приспособлен всем своим существом не к имени, а к тайной кличке и возникал всегда неожиданно и так же неожиданно исчезал — мягко и неслышно.

В том, что она его так называла, не было ни доли насмешки. Наоборот, тайное, плохо сознаваемое восхищение его сверхчеловеческой сутью мешало ей называть его про себя тем исполинским именем, которое он теперь носил.

Карл Краузе называл Адольфа Гитлера Шикльгрубером, содрогаясь от бессильной ярости. Он топтал его. Он изображал его, нарочито ссутулясь и прикрыв обеими кистями срам— любимая поза вождя немецкого народа. У Шикльгрубера были бабьи покатые плечики и большой отвислый зад. Сухой, поджарый, ширококостный и длинный Карл Краузе никак не походил на него, как ни старался. Карл смешил не тем, что показывал фюрера, а тем, что это у него не получалось. Юлия Семеновна смеялась и понимала Карла — конечно, фюрер был не Гитлером, а Шикльгрубером, бесноватым жуликом, взмывшим на невероятную высоту.

Но Карл Краузе погиб, а Шикльгрубер тотчас после гибели Карла, будто дождавшись ее, будто не смея при живом Карле, предложил Кобе дружбу. И мудрый, немногословный тихий Коба принял ее.

Коба поднял тост за Гитлера, которого любит немецкий народ. Тот, кого любит народ, дорогого стоит — это Коба знал по себе. Что поделаешь, если немецкий народ так любит своего вождя?.

Двадцать первого июня капитан Степан Федосеев принимал у себя в Бресте капитана Михаила Суровцева.

Он суетился еще и потому, что два года назад его Лилочка чуть было не вышла за Мишку. Победа куражила капитана, а старая дружба печалила. Вот ведь остался бобылем, все, что нажил, — в маленьком чемоданчике.

Степина жена Лидочка родила недавно (восьмого нюня), была еще слаба и все как-то виновато улыбалась. Лидочка давно напоминала Михаилу Суровцеву его несостоявшуюся мачеху Нину Васильевну: та тоже улыбалась виновато. Теперь же сходство это было печальным. Память об отце год за годом обкладывала сердце Михаила Суровцева тяжелыми кирпичами.

Летний вечер все угасал за небольшим окном. Федосеевы стояли на частной квартире неподалеку от вокзала. В дом для семей командиров капитан не попал, собирался переехать в крепость, в дом комсостава, там ремонтировали ему помещение — комнату с притулком для кухни.

Михаил Суровцев прибыл в Брест часов в восемь вечера в связи с намечающимися назавтра маневрами — поенной игрой, учениями. Федосеев обрадовался — сразу потащил его к себе, угощать, а скорее всего, хвастать семейным положением.

Лидочка тоже обрадовалась (ой, Миша!), раскраснелись, растерялась, почему-то заплакала, улыбаясь. Федосеев довольным, сытым голосом пробурчал:

— Ну, чего ты? Человек приехал, а ты…

— Здравствуй, Лидочка, — сказал Михаил Суровцев, — а ты еще красивее стала…

— Родила сына! — загордился Степа. — Знаешь, как они от этого цветут? Как бутоны!

Но Михаил Суровцев смотрел на семейство тоскливо: зачем она здесь, Лидочка, со своим не разберешь каким пацаном, который только что насосался и посапывает, закутанный в пеленки? Степан хорохорился, конечно, но в глазах его Михаил Суровцев видел ту же тоску.

— Миш, — не выдержал Степан, когда Лидочка вышла, — ну ты там крутишься… Как же все-таки?

Там — это, значит, в Минске, в штабе округа. Что ему рассказать? Как его вызывал сам Павлов? Как Павлов мог с ним сделать что угодно, но — не сделал?

В штабе округа особенно резко пресекались разговоры о немцах.

Почему его вызвал Павлов? Может быть, память о комкоре Суровцеве охраняла капитана Суровцева?

Генерал армии Дмитрий Григорьевич Павлов, командующий Особым Белорусским военным округом, сказал тогда капитану Суровцеву:

— Болтаешь много, капитан… Одна баба сказала, а ты повторяешь…

— Товарищ командующий, — осмелел Михаил Суровцев.

— Молчать! — неожиданно вскрикнул Павлов и хлопнул по стеклу на столе. — Ты кому больше веришь, щенок? Провокаторам или товарищу Сталину?

— Я верю собственным глазам, — глядя в упор, сказал Михаил Суровцев.

Павлов охватил большую полированную голову, уперев локти в стол, сказал тихо:

— Проморгайся…

Михаил Суровцев стоял перед командующим вытянуто. Павлов говорил, не поднимая головы:

— Вот и проверь своими глазами… А то — засиделся в штабе… Давай — в Брест…

Это была немилость. Но Дмитрий Григорьевич Павлов выражал эту немилость как-то жалеючи, отечески. Он и сам, должно быть, не понимал несуразицу между тем, что происходило перед лицом военного округа и указаниями из Москвы, из Генерального штаба, от наркома.

Немецкие наблюдательные вышки стояли за Бугом, нахально, открыто, германские самолеты летали над Брестом, долетали до Минска.

А в марте — директива: законсервировать старые укрепрайоны, вывести части, передать охрану сооружений вольнонаемным сторожам,

За Бугом разгружаются эшелоны с понтонными паркими. Южнее Сувалок — установлены тяжелые пушки. Неужели — в бирюльки играют?

Да что там — понтоны. Шесть мостов лежат через Буг, шесть мостов, которые не велено минировать. Впрочем, один заминирован — тайно от Москвы, тайно даже от Павлова (знал, конечно). Если узнают немцы — что подумают? Готовится к войне Советский Союз, нарушает договор.

Некоторые командиры Четвертой армии и местные партаппаратчики стали было отправлять семьи на восток. Военный совет, разумеется, осудил и запретил. Но вот уже месяц, как в семьях военнослужащих там, поближе к границе, все больше и больше оказывается больных, беременных, черт знает каких — абы в тыл. А эшелоны с нефтью и хлебом катятся на запад, через Буг — туда, где разгружаются саперные поезда и выкатываются на боевые позиции тяжелые орудия.

Кому же верить? Провокаторам? Товарищу Сталину? Собственным глазам? Чуйкова велели прогнать с Четвертой армии. В Китай его. Военным атташе. Подальше с глаз. Паникер…

Генерал армии Павлов так и не поднимал головы на напитана Суровцева.

— Разрешите идти? — услышал Дмитрий Григорьевич и вяло ответил:

— Иди…

Михаил Суровцев повернулся, зашагал к двери. Павлов, наконец, поднял голову, посмотрел вслед: ладный, стройный, красивый, молодой… А ведь убьют его в первом же бою…

Провокаторы, население, товарищ Сталин, паникеры и — Тимошенко: Митя, делай, что можешь, ты понял меня, Митя? А что он может?! Запретить отпуска?

Большая политика, большая политика — ни черта не понять…

Вместо Чуйкова на Четвертую армию назначен Коробков. Двадцать второго июня он проведет учение. Митя, делай, что можешь, ты понял меня, Митя? А что он может, генерал армии Павлов, Герой Советского Союза, Командующий Особым Белорусским военным округом, перед немецкими наблюдательными вышками, которые приказано не замечать?

Особисты докладывают о письмах к частным лицам оттуда, из-за Буга:

«Вы и не подозреваете, как близко время нашей встречи, как скоро перейдут Буг немцы. Спешите сбыть все советские деньги, закупайте в первую очередь продовольствие, ткани, кожу».

Подполковник Томилин из штаба Десятой армии жаловался. (Доложили, как веселый анекдот.) Портной, тихий такой полячок, уже месяц строит ему китель — никак не построит. Завтра, говорит, завтра непременно. И что удивительно: нет уже духу приставить к портняжке пистолет, как бывало еще год назад.

Докладывать обо всем этом в Москву? Прослывешь паникером, а то и — похуже. Китель ему не построили! Смешно…

И на все один ответ:

— Немцы не осмелятся нарушить мир! Так сказал товарищ Сталин.

Но на границе с Белоруссией сосредоточено сорок дивизий. Из них на Брестском направлении, то есть против Четвертой армии (теперь уже — Коробкова, а не Чуйкова), стоят пятнадцать пехотных, пять танковых, две моторизованные и две кавалерийские дивизии. И об этом штаб округа информирует штаб обреченной Четвертой армии.

Зачем они там стоят, немецкие войска?

Пятнадцатого июня в «Правде» заявление ТАСС:

«По данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намереньи Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР, лишены всякой основы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операции на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям…»

Заявление это, даже не дочитанное до конца, возымело действие отчаянного сигнала.

Как из развороченного муравейника ринулись на улицы толпы — к лавочкам, к палаткам, к бакалейным магазинам — скупать муку, сахар, керосин, соль, мыло, спички и все прочее, что можно унести враз.

Заведующие торговыми отделами, мокрые от пота и страха, кричали в телефоны, отбивали телеграммы: иссякли фонды, грузите товар, везите, везите, по политическим соображениям мы не можем оставаться с пустыми полками!

Милиционеры, напуганные не меньше толпы, пытались вразумлять, разгонять, расталкивать, но заявление ТАСС гудело бедственным сигналом и в них.

Пять дней приграничные местечки и городки насыщались бакалеей, которую везли и везли поезда, грузовики, фуры, чтобы, по политическим соображениям, не иссякали фонды.

К субботе очереди омельчали, люди утихомирились. Генерал армии Павлов приказал помочь местным властям из своих военных запасов.

— Миш… ну, ты там крутишься… Как же все-таки?..

Что ему сказать, Степе Федосееву? Но Степа будто сам испугался своего вопроса, насторожился: уместно ли встречать таким настроением товарища, прибывшего из штаба округа? Сдвинул серьезно брови, сказал, кашлянув:

— Конечно, той паники, как неделю назад, уже нет… Спали-то одетые… Сейчас бойцы раздеваются… Миш… Командира сорок четвертого полка майора Гаврилова будем обсуждать двадцать седьмого числа… Персональное дело… Паникер…

Михаил Суровцев молчал. В Четвертой армии паникеры— сам начальник отдела политпропаганды бригадный комиссар Рожков… Полковой комиссар Пименов — тоже паникер… Велено строго предупредить. Но у армии нет тылов. Нет и — все! Там, в расположении штаба, сейчас концерт, в Кобрине. (Михаил Суровцев глянул на часы, было уже одиннадцать.) А здесь, в Бресте, концерт артистов московской эстрады.

— Степа, — спросил Михаил Суровцев, — а ты почему не на концерте?

— Ребенка не с кем оставить. А без Лиды я никуда…

Федосеев истолковал вопрос по-своему: не нравится товарищу из штаба настроение капитана Федосеева. Надо выпутываться.

— Здесь — тихо, — твердо сказал Степа, пытаясь прочесть в глазах Михаила Суровцева, как быть и что говорить.

— А там?

— Там? Кто их знает… Может, у них там маневры все время…

— Ну и у нас завтра — маневры.

Федосеев не выдержал, придвинулся:

— Миш… Двести второй полк только закончил плановые стрельбы… Весь запас расстрелял… Миш… Ну — как же? Слышь? Там у них — тяжелые танки, из крепости видать, с костела… Как же наши тэ двадцать два? По воробьям? Точкисы тридцать восемь миллиметров? Сорокапятимиллиметровые против тяжелых?

Сказал и спохватился:

— Но, конечно, договор… В общем, пока тихо, конечно… Сандалов тебя в штаб сорок второй посадит, к Васильеву… Учения, конечно, проведем… Тут у нас дом в Пугачевске загорелся…

— Где это?

— За Муховцом… Красивое место, завтра увидишь.

— Потушили?

— Тушат… Да дом такой, что и тушить не надо.

— Отправляй, — вдруг жестко сказал Михаил Суровцев, — завтра же отправляй!

— А как Миша?! — подскочил Федосеев, вмиг сообразив: сказано о Лиде, и быстро-быстро — Миш, это же по партийной линии, как минимум… Миша! Все видят, все знают… Хозяйкин сын (обвел головою комнату) пропал куда-то, как в воду… Хозяйка тоже платы не требует, как ждет чего-то… Шкаф подарила: пользуйтесь, вешайте…

— Сын молодой?

— Призывной… Лет восемнадцать… Да не он один…

Лидочка внесла сковороду, поставила на стол, все так же виновато-застенчиво улыбаясь.

Федосеев:

— Вот Миша говорит — ехать тебе надо…

— Я бы поехала, Степа… Тебе неприятности будут…

— Ну, будут! — вдруг осерчал Федосеев. — Ну, будут! Утром на военторговском драндулете поедешь! Собирайся!

Погас свет.

— Тьфу, — огрызнулся в темноте Степа, — это здесь оттает… Говорят, электростанцию строили еще до революции…

Вошла хозяйка с лампой. Лампа горела хорошо, будто зажгли ее заранее. Лицо хозяйки, высвеченное лампой, было непроницаемо — большие глаза под темными широкими бровями, длинноватый нос над учтиво растянутыми губами: что там она думает — черт ее знает. Хозяйка поставила лампу рядом со сковородой, пошла к двери.

Лидочка вынесла ребенка в соседнюю комнату, уложила в темноте, вернулась к столу.

— За то, чтобы тебя завтра здесь не было, — усмехнулся Михаил Суровцев, подняв и поставив стакан.

— Завтра видно будет, — застеснялась Лидочка.

— Делай, как приказано, — строго сказал Федосеев, — и давай прибери… Мы еще побалакаем, что-то спать не хочется…

— Так он же устал с дороги…

Михаил Суровцев и слушал Степу и не слушал. Квартира в крепости — это хорошо. А как же, если Лидочка уедет? Ну, ненадолго же. Пока прояснится. Не война же. А почему не война? Страшно подумать. Ты в крепости бывал? Красиво. Да. За Муховцом красиво, в крепости красиво — везде красиво.

Крепость эта удручала Михаила Суровцева. Когда-то, в давние времена, она, наверно, годилась для дела. А теперь… В двадцатом году при миссии товарища Данишевского состоял отец, красный командир Суровцев. Миссия договаривалась с белополяками в Брестской крепости о мире. Отец рассказывал — красивое место. А сейчас — Степа. Красивое место. Хорошо, хоть вывели бойцов на учения. Прихлопнут эту крепость, как муху. Через нее течет Буг, через нее же — Муховец, двухметровые стены. Для артиллерии и авиации нету стен. Конечно, квартира там — хорошо. Красиво.

Нет тылов в Четвертой армии генерала Коробкова, нет тылов. Завтра учения. Ну побегают, помаршируют. С опаскою. Чтоб немцы не видели. А то подумают — нарушение договора. Щенок! Ты кому больше веришь? Что же это, Степа? Но Степа сам спрашивает, не смея спросить: что же это, Миша?

Вот они перемахнут Буг, на чем их держать? На крепости? Какая тут крепость! А может, не перемахнут? А может, действительно — «одна баба сказала»?

Михаил Суровцев подремывал, Степа сидел рядом и — как растворился во сне.

Закричал пацанчик, Лидочка метнулась к нему. И вдруг — стук. Хозяйка, должно быть, открыла, вбежал красноармеец, гаркнул испуганно, не соразмерив голоса:

— Товарищ капитан! Срочно в штаб! Связь нарушена!

Малец неистово кричал на Лидочкиных руках, Лидочка трясла его, бегала, не зная, как унять, капитан Федосеев сорвал трубку с зеленого ящика, покрутил ручку, бросил:

— Фона нет!

Неуставной, какой-то детски испуганный вид красноармейца, крик ребенка, испорченный телефон, отвалившаяся челюсть Степана — все вдруг шевельнуло волосы на затылке Михаила Суровцева. Шевельнуло и прояснило голову:

— Лида! Соберись. Самое необходимое.

И — первым в дверь. Федосеев — за ним.

Неподалеку — кварталах в трех — горел дом. Пожарные навинчивали шланг на колонку. Но воды в колонке не было.

Степан исчез куда-то, как провалился. Михаил Суровцев оказался на незнакомой улице среди бегущих, кричащих, ополоумевших людей. Он бросился к толпе, закрутившейся возле какого-то двухэтажного дома.

— Провода резал! — услышал он. — Провода резал!

Михаил Суровцев протолкался, увидел в зареве горящего дома небольшого человека в ватнике. Человека держали за руки, но он и не сопротивлялся.

— Пустите, — сказал он лениво, — все равно вам — хана.

— В штаб! — приказал Суровцев.

— Красноармейцы, — вдруг зычно крикнул человек в ватнике, — бросайте оружие и идите встречать доблестные германские войска! Всем будет свобода и земля! Кроме коммунистов и жидов!

И вдруг возник Федосеев.

— В крепость! В крепость!

Человек в ватнике вырвался, побежал.

«Почему в крепость? — мелькнуло в Михаиле Суровцеве. — Их надо выводить! Их надо выводить!»

По Федосеев снова исчез.

Из-за угла вырулила полуторка. Михаил Суровцев вскочил на подножку, крикнул шоферу:

— Стой!

Рядом с шофером находилась женщина. Она закричала с визгом. Из кузова кто-то ударил Михаила Суровцева, ударил поспешно, неумело, метил в голову — попал в плечо.

— В кузов! — приказал Михаил Суровцев.

Один красноармеец влетел на ходу через борт. В кузове захрипел кто-то, закричал, машина остановилась. И оттуда, из кузова:

— Товарищ военный! Товарищ военный! Это машина не военная! Она не военная! Вы не имеете права!

Плечо побаливало. Михаил Суровцев приказал красноармейцу, вскочившему на подножку:

— Объехать семьи командиров! Всех погрузить и — на Кобрин!

— А этого куда? — крикнул из кузова.

— Черт с ним! Будет тесно — скинете!

— Вы не имеете права!

Машина покатилась.

На город навалилась неожиданная тишина, как будто все, что происходило только что — пожар, беготня, машина, было какой-то непостижимой случайностью.

И вдруг опять — Федосеев:

— Миша! Приказано на провокации не поддаваться!

Плечо все еще ныло:

— Степа! Какие провокации? Началась война! Я приказал вывозить семьи!

— Я был дома! Лиды нету!

— Значит, ушла! Ее подберут!

И вдруг — стрекот пулемета, но какой-то игрушечный, не пулеметный. Михаил Суровцев узнал по звуку немецкий автомат шмайсер. Один раз он держал его в руках и даже стрелял — Павлов знакомил штабных с оружием дружественной армии. Шмайсер был один. Михаил Суровцев подумал о человеке в ватнике, который вырвался и убежал. И только он подумал, как неподалеку от догорающего дома взорвался ослепительным громом снаряд, Федосеев закричал, скрючился и упал, нелепо подвернув голову под грудь. Михаил Суровцев бросился к нему и не понял, а догадался, что Степа мертв.

Немцы расстреливали снарядами город, как мишень, — безответно, безнаказанно. Над крепостью взвилось зарево.

Небо светлело. Из-за Буга с небывалым ревом стремительно появились самолеты и, перемахнув город, исчезли в светлеющем небе.

Лейтенант в пограничном картузе вдруг вытянулся перед Михаилом Суровцевым:

— Они идут через мосты! Связи нет! Помогите!

— Кто вас прислал?

— Капитан Ершов! Они… Винтовки… Пулемет… Штук двадцать гранат… И все!

По берегу Буга рвались снаряды. Михаил Суровцев даже не почувствовал, как привык к ним за эти пять минут.

— Лейтенант! Собирайте всех, кого увидите! И — к станции! Не к вокзалу! К станции!

А через Буг деловито и без помех ехали немецкие танки. Михаил Суровцев не видел их. Он успел собрать восемнадцать человек, когда оттуда, снизу прибежал красноармеец без ремня, но — в каске:

— Танки!

Три сорокапятимиллиметровые пушки кашлянули неподалеку, еще раз кашлянули. Черный дым лениво поднялся снизу. Михаил Суровцев понимал, что надо отводить людей на Жабинку, к Кобрину. Туда, наверно, сейчас подбрасывают боеприпасы — не может быть, чтоб не подбрасывали. Надо занимать прочную, неприступную оборону. Где же авиация? Где артиллерия? Наверно там — за Кобрином. Наверно, там готовят контрудар. Лида, наверно, успела вскочить в полуторку (плечо уже почти не болело).

Он знал: под Кобрином — истребительный полк. Под Пружанами — второй, дивизия полковника Белова. Сейчас примчатся самолеты. Но он понимал также, что они могут и не примчаться.

Их могли разбомбить на площадках, на земле.

Немцы уже в Бресте, наверно, крепость окружена, а прошло всего ничего, и «мессершмитты» перемахнули через город туда, к Кобрину. Что там происходит в штабе армии? В двадцать восьмом корпусе? В сорок девятой дивизии?

Михаил Суровцев не испытывал мистического чувства к начальству. Связанная с начальством таинственная неизвестность не обнадеживала его. Он был с детства военным человеком и с детства освоил первую истину: если не я, то — никто. Поэтому он исключил естественную для всякого попавшего в беду расслабляющую надежду. Надежды не было. Михаил Суровцев знал, что никто его не выручит. Там, за спиною, ничего нет. Там, и Жабинке, полк сорок второй дивизии. Подняли его? Там пытаются прийти в себя такие же, как он, люди, они только старше званиями и дальше от границы. А он — младше. И — ближе. И — все. И ни у него, ни у них нет ни связи, ни позиций, ни планов. Потому что немцы не должны были напасть. Никак не должны были, но — напали…

Михаил Суровцев выводил своих людей вдоль Муховца. Он почему-то считал себя причастным к сорок второй дивизии, может быть, потому, что почти все его люди были оттуда. Люди эти находились вне крепости, и Михаил Суровцев думал о том, чтобы те, которые остались в казематах, продержались хотя бы два дня. Почему хотя бы два дня, он не знал и не хотел знать. Но — хотя бы два дня!

Михаил Суровцев переносил свое ощущение на других. На тех, кто был в Жабинке, в Кобрине, на тех, кто был в крепости, на тех, кто был в Минске. Он ведь пришел в себя! И они — придут. Они тоже — военные люди. И в Москве придут в себя! И тогда все укрепится и натянется и появится то, без чего не бывает войска: четкость знания.

Кудрявый зеленый берег Муховца смотрелся в тихую воду, а Брест за спиною горел и рвался снарядами. Огонь уже не был виден в раннем дне, черный дым заволакивал небо. «Мессершмитты» выныривали из дыма, расстреливали дорогу километрах в двух севернее Михаила Суровцева. И вдруг оттуда, с дороги, по проселку — две конные упряжки, должно быть, пушки сто тридцать первого артиллерийского полка. «Мессершмитт» погнался было за ними, но вдруг взмыл в небо, как отвалился. И только он взмыл — из-за поворота речки затарахтели чужие пулеметы. Как они там оказались, Михаил Суровцев не понял, да и некогда было понимать.

Пушки развернулись как-то враз, лихо, как на учениях — когда успели отцепить коней — и одна за другой выстрелили туда, откуда — чужой пулемет. Такой стрельбы Михаил Суровцев еще не видел — снаряды разорвались метрах в двухстах, и там брызнула в стороны немецкая (зеленые мундирчики) пехота. Немцы рассыпались с той стороны Муховца и исчезли в зарослях. Пушки грохнули еще раз, но снаряды перелетели, взорвались за немцами, и тут все увидели ревущие со стороны Каменки немецкие танки. Они катились быстро. Розовое яркое утро золотилось на сизых башнях, солнце упиралось в них, ослепляло, а они, кивая длинными хоботами, катились, подставив левые бока людям Михаила Суровцева.

Пушки наклонились, сколько могли, с лафетов к земле, и Михаил Суровцев ощутил горячащий, подпирающий горло восторг ощутимого дела.

— Прицельным! — закричал он пушкарям. — Прицельным!

Его не слышали, не могли слышать, но получилось так, будто они выполняли его команду.

Пушки грохнули по танкам, и с двух выстрелов два ближних танка загорелись, задымили.

— Ур-ра! — не выдержал наводчик, бессмысленно разведя руками.

Он кричал неистово, по конопатому полудетскому его лицу катились слезы.

Однако снаряды, выпущенные по танкам, были последними. Бросать орудия? Но в Жабинке — склады! Надо только добраться до Жабинки!

Снарядный взрыв вскинул воду, будто выплеснул небольшую речку к небу. Рядом рвануло землю. Взметнулись обломки, захохотала лошадь, Михаил Суровцев упал.

— Капитан! — услышал он как сквозь вату. — Капитан! Живой?

Это был конопатый наводчик. Слезы на его лице припудрились пылью. Как он уцелел, понять было невозможно. Михаил Суровцев, увидев черные ручьи на конопатинах, густо выдохнул:

— Черт…

— Тут всё, капитан! Идти можешь?

— Где пушки?

— Каки там пушки!

По дороге, невидимые за бугром, негромко гремели танки.

— Наши! — закричал конопатый. — Тэ двадцать шесть!

Туда, к дороге, через бугор бежало человек десять.

Михаил Суровцев пришел в себя.

* * *

Войну встречают необстрелянные новобранцы.

Держава, величественная и непроницаемая, год за годом, день за днем тайно и явно готовила хаос, который предстояло преодолеть тем, кто встретил войну. Они погибнут, давая державе возможность опомниться. Но пока они отстреливались последними пулями и снарядами, предназначенными не для войны, а для маневров.

Под Жабинкой рыли окопы люди, которым не хватало лопат. Кто-то уже взял на себя власть, не дожидаясь приказаний еще не проснувшегося государства.

Четыреста пятьдесят девятый полк (не полк, а батальон) занимал правильную оборону. Война шла уже четыре часа, и было ясно, что жиденькое, случайное рытье окопов не удержит немецкой лавины.

Михаил Суровцев и конопатый наводчик добрались до моста через Муховец. Там находился какой-то пулеметный расчет и человек двадцать красноармейцев.

Немцев на дороге не было. Тянулись люди, главным образом женщины, прижимали к себе детишек, торопились, оглядываясь, смотрели невидящими глазами, растрепанные, иные в ночных сорочках до пят. Где Лидочка? Наверно успела все-таки.

И вдруг оттуда, из Бреста, давя толпу, — какая-то эмка и две полуторки. Полуторки были наши и эмка — наша. Зеленые люди, стоя в кузовах, строчили из шмайсеров по толпе.

Женщины хлынули с дороги, закричали, завыли, пулемет с моста затарахтел по грузовикам. И вдруг, через мост — наши танки тэ двадцать шесть — четыре штуки. Зацепив эмку так, что она завертелась и ткнулась радиатором в кювет, головной танк треснул в полуторку, грузовик загорелся, из него поскакали зеленые люди, задние танки сползли с дороги, кося из пулеметов пространство.

Михаил Суровцев с конопатым наводчиком, еще трое бойцов кинулись к эмке, оттуда вылазил немец — веселый, бесстрашный.

— Рус! Гут! Бравгарсон! Марш нах Неметшина! Шталин капут!

Конопатый наводчик с отчаяния, с лютой злости (женщины кричали как в родах) от всего разрывающегося сердца ухнул кулаком в чистое беззлобное лицо, в нос, юшка вмиг окрасила немца, фуражка с высокой тульей слетела, конопатый — новым кулаком — по сусалам, с бешеным криком. Немец упал, конопатый навалился душить. Немец пополз было рукою к парабеллуму на животе, но конопатый перехватил чужой тяжелый пистолет и трижды сжал незнакомое оружие. Немец дрогнул под конопатым с первого треска.

— В штаб, — закричал Михаил Суровцев, и конопатый, поднимаясь, увидел еще двух немцев, вытащенных из эмки. Он привык за эти секунды к парабеллуму.

— Отставить! — закричал Михаил Суровцев, но было поздно: немцы грохнулись один за другим — конопатый, как лишенный рассудка, смотрел без понятия.

Танки, только что смявшие грузовики, бухали где-то неподалеку, но выстрелы их пропали в громе тяжелых снарядов, которые вдруг взметнулись возле моста. Снаряды летели с юга.

Снаряды рвались, не попадая в мост, будто пропуская через него кричащих, воющих, исступленных женщин. Снаряды раскидывали землю, дорогу, людей, ошметки живой человечины.

Михаил Суровцев увидел у самой воды разорванное тело в тряпках и узнал Лидочку. Над нею, зацепившись за сук разбитой ветлы, висел сверток запекшейся крови. Это был ее пацанчик, которого он так и не разглядел тогда, но крик которого разорвал его память сейчас…

И, конечно, ни Юлия Семеновна, ошеломленная ужасным известием, ни Павел Кордин, явившийся в кабинет Рыбина, куда явились все, несмотря на выходной, ни Карл Краузе, получивший свою баланду в зените полярного дня, ни Настя, оставшаяся на меланжевом комбинате после практики, ни Лаура, зубрящая с утра английские вокабулы, ни Иван, посапывающий после ночной попойки в чужой постели, ни капитан Суровцев, собиравший этой страшной ночью людей под огнем неприятеля, ни Виктор Чернецкий, явившийся сразу в военкомат, ни бывший начдив Петренко, арестованный в тридцать седьмом году как враг народа, ни Катерина Дементьевна, собиравшаяся вечером в театр Вахтангова — никто, никто на целом свете не знал, не мог знать и не должен был знать, что разверзлось перед ними в эти начавшиеся еще не понятыми и непонятными минутами — часы, дни, недели, месяцы и годы.

А в городе Берлине, в инкрустированном сейфе, на второй снизу полке, в сафьяновом зеленом бюваре лежало еще с марта месяца краткое почтительное, безукоризненно переведенное и оставленное без ответа Послание вождю немецкого народа от вождя советского народа: «Что касается Советского Союза, то он снова подтверждает свое согласие…»

Окрыленные успехом, необоримой своей силищей, которой оказалось значительно больше, чем нужно было для такого слабого противника, немцы валили на восток, подавляя с ходу всякое сопротивление и не очень оглядываясь по сторонам.

Они выстраивались в походные колонны после каждого удара и шагали по дорогам, делая привалы по своему усмотрению.

По этим же дорогам, но в обратную сторону, на запад, тащились толпы пленных, и, встречая их, молодые офицеры пробовали на них оружие, смеясь от удачи. Старшие начальники, также смеясь, толковали про нарушение конвенций о пленных и грозили пальцем. Трупы отваливались от толп в кюветы, и вдоль дорог уже тянуло сладковатым тлением человеческого мяса.

Немцы катились весело, беззаботно и даже беззлобно, с удивлением разворачиваясь в боевые порядки, с удивлением принимая бой, и деловито хоронили своих немногих мертвецов вдоль дорог с почестями, воздвигая кресты и надевая на эти кресты каски.

«Мессершмитты» шквалами проносились над колоннами войск рейха, обгоняя и кивая крыльями. Солдаты махали им вслед. Танки ревели впереди, и моторный рев все удалялся и удалялся на восток.

Русских самолетов не было, русские танки подскакивали от снаряда, выпущенного в упор, как игрушечные.

Немцы валили, горланя песни и не заботясь о том, что у них остается сбоку — в дремучих русских лесах. Победоносные ударные соединения вермахта не занимались остатками разбитой Красной Армии.

Михаил Суровцев после разгрома под Жабинкой вел свой отряд лесом уже двенадцатый день.

Командиром этого нечаянного отряда все, не сговариваясь, признавали капитана Суровцева, может быть, потому, что он был из штаба округа, а может быть, по другой причине — неясной, необъяснимой, — когда вдруг ввиду неизбежной смерти сам по себе возникает вожак, и всем кажется, что он лучше всех знает, как эту смерть, по крайней мере, отдалить.

Четвертая армия отступала, должно быть, на Барановичи.

Михаил Суровцев оказался южнее, в заболоченном лесу. Восемнадцать красноармейцев, которых он вывел из Бреста, и четыре артиллериста, оставшихся после утреннего — двадцать второго июня — боя с танками, подбодренные и объединенные тем, что остались живы, были его войском. И еще к войску пристал артист московской эстрады Туркин, гастролировавший в Бресте.

Ночью четвертого дня в лесу послышался тщательно скрываемый хруст валежника под множеством ног. Светлая ночь уже кончалась, Михаил Суровцев понимал, что это свои, и, заметив испуганные пистолеты в руках своих спутников, впервые за все эти дни улыбнулся.

Он пошел на хруст и шагах в двухстах увидел сизые, туманные, неточные в предрассветном полумраке осторожно влекущиеся усталые фигуры.

— Кто командир? — негромко спросил Михаил Суровцев.

Командира в толпе не было. Чем жили эти люди, как шли — они, должно быть, и сами не понимали. Война гремела, горела, убивала рядом — на дорогах, а здесь, в непроходимом лесу, был затишок и всем хотелось, чтобы никуда из него не надо было идти, и только голод толкал куда-то в смерть, в безнадежность.

Из толпы выбрался заросший человек в мятой, рваной гимнастерке. Михаил Суровцев узнал его: это был подполковник из штаба двадцать седьмой дивизии.

— А… Михаил Сергеевич, — устало и рассеянно сказал подполковник.

— Сколько командиров в отряде?

— Двенадцать… Какой там отряд… Сбились в кучу, кто откуда…

— Так нельзя, Владимир Иванович. Так мы пропадем. Рассредоточьте командиров над взводами.

— Над какими там взводами, — махнул рукой подполковник, и Суровцев увидел, что левая рука его обвязана грязной тряпкой.

— Над двенадцатью взводами! — жестко приказал Михаил Суровцев.

— По пять человек на взвод?..

— А хоть по одному! Выполняйте!

— Товарищ капитан! — вдруг бросился к нему молоденький лейтенант (кубики на воротнике уже можно было рассмотреть в утреннем свете). — Вы меня не помните?

— Лейтенант! Назначаю вас своим заместителем.

Лейтенант вытянулся, горя готовностью:

— Товарищ капитан! Имею два партийных билета, снятые с убитых командиров!

Суровцев вдумался в слова, понял, кивнул:

— Хорошо… Соединимся с войсками — отдадите…

Красноармейцы сидели, раскорячив ноги, уперев локти в колени, положив тяжелые головы на плохо схватившиеся кисти рук.

Суровцев подошел ближе. Кто-то увидел его, поднялся недоуменно, бессмысленно.

— Разведчики, саперы, связисты! — вызвал Михаил Суровцев и спросил у ближнего красноармейца:

— Где винтовка?

— Толку в ней… — опустил голову красноармеец — Патронов нет.

— Лейтенант! Постройте отряд…

Разведчики, саперы, связисты — общим числом пятьдесят девять человек — подошли к Михаилу Суровцеву насупясь, но с какой-то надеждой в просящих глазах.

Постепенно, удивленно, не веря самим своим движениям, как выздоравливающие после смертельной болезни, выстраивались безоружные, голодные, заросшие, грязные люди.

Михаил Суровцев ждал.

Наконец, лейтенант детски-молодцевато подлетел к нему, кинул негнущуюся ладонь к новенькой пилотке.

Нечаянный отряд хмуро ждал слова нечаянного командира.

— Слышите? — протянул руку в сторону шоссе Михаил Суровцев.

— Не первый день слышим, — выдохнул кто-то из неровного строя.

— Немцы увлечены своей победой, — Суровцев сделал вид, что не слышит выдоха. — Они рвутся вперед. Еще неделю, десять дней они не будут обращать на нас внимания.

Слова его производили свое действие. Строй становился внимательнее и — послушнее, он чувствовал это.

Вид этих измученных людей — уже не солдат, уже толпы, сбитой страхом в кучу, преображался от его слов. Они ждали, значит, они уже становились войском.

Михаил Суровцев одернул китель:

— За это время мы должны пробиться к нашим частям. Мы будем нападать только на небольшие немецкие группы. Таких групп на дорогах — все больше. Основные силы уходят вперед. Нам нужно оружие и продовольствие. Первый рейд совершат добровольцы… Нас в отряде шестьдесят восемь человек. У нас — сорок две винтовки. От первого рейда зависит многое. Нужно десять человек… Добровольцев… Кто со мной?

Добровольцы нехотя поднимались, подходили к Суровцеву.

Артист московской эстрады Туркин научился стрелять из дегтяревского пулемета враз, но стрелять было нечем. Диск опустел еще под Жабинкой. Ручных пулеметов в отряде было три и все — пустые. Конопатый наводчик разбитой гаубицы обещал артисту показать, как заряжают диск, когда есть патроны. А где они, патроны?

Сам конопатый прижимал к животу заткнутый за ремень пустой парабеллум, добытый утром двадцать второго июня в смертельной драке. Он обрадовался, узнав, что в парабеллум идут те же патроны, что и в автомат. Он был уверен, что немецкий автомат-то уж наверняка добудет. И вынет патроны. И зарядит немецкий пистолет. После драки на дороге, когда он окостенел, ополоумел от крови, конопатый наводчик как-то притишился, стал понятливее. Михаилу Суровцеву казалось, парень догадывается, что надо делать, — и без команды.

Десять человек таились под невысокой гатью, не зная, что́ там за нею в черной непроглядности леса. Они ждали одиннадцатого — артиста Туркина.

Михаил Суровцев, закрыв глаза, сопоставлял в памяти карту — кажется (если они не сбились), здесь должна быть шоссейная дорога. Но он ошибся. Дороги не было, а был проселок. Туркин вернулся, доложил: какая-то деревенька домов на пять, а в ней — два фургона, с чем — неясно. Немцев видел только троих, возле машин. А сколько в хатах — черт их знает. Но дело в том, что машины наши — «зисы», пятитонки.

— Немцев снять ножами, — сказал Михаил Суровцев и покосился на Туркина. — Вы останетесь… Спасибо…

— Как — останусь? А нож? У меня же номер!

— Какой номер? Вы что — сдурели? Вас взяли потому, что вы в штатском!

— У меня номер! — настаивал Туркин. — Я работаю вигвам! Я кидаю двенадцать томагавков через спину! Глаза завязаны! И все — в вигваме! Пойдемте, я вам покажу! Дайте мне три ножа!

Но Туркину не пришлось показывать свой номер.

Когда они подобрались к деревеньке и залегли шагах в ста, Михаил Суровцев разглядел в темноте, что часовые одеты в наши гимнастерки.

— Номер! — толкнул он локтем артиста.

— Ну и что? Они переоделись!

Туркин шепнул громче, чем можно было. От грузовика донеслось сдавленно, испуганно, но — по-русски:

— Стой! Кто идет? Стрелять буду!

— В три господа бога мать! — радостно крикнул конопатый. — Свои!

Там, возле машин, уже суетились люди, должно быть, выбежали из хат, звякали железом. И оттуда — густой, севший, немолодой голос:

— Выходи по одному! Руки поднять!

Михаил Суровцев встал, поднял руки, пошел к машинам.

Пожилой сверхсрочный старшина держал наган:

— Кто такие?

— Нас десять человек, — сказал Михаил Суровцев, не опуская рук.

— А как вам верить? Документы!

Михаил Суровцев опустил руки:

— Плохо охраняете имущество, старшина. Наш разведчик был уже тут… Всех можно было перебить, как куропаток.

— Руки! — крикнул старшина.

— Ладно… Отставить…

И своим:

— Товарищи! Выходите!

— Как выходите? Почему выходите? Я стрелять буду!

— Старшина, — спокойно сказал Михаил Суровцев, — мы пререкаемся по-глупому. Я — капитан Суровцев из штаба округа.

— А может, вы — немец переодетый?

— Какой он немец, дура-голова, — вскрикнул конопатый, который был уже возле машины.

— А мне приказано — немецкие парашютисты переодетые!

— Соси ты конскую залупу Петра Великого! — отчаянно выпалил конопатый. — Сам ты переодетый!

Старшина уже понял, что это свои, обрадовался несказанно, но фырчал для порядка:

— А вот я тебе влеплю три наряда, не посмотрю, что ты с капитаном!

— Старшина, вы давно здесь?

— Третьи сутки, товарищ капитан. Приказано ждать. Завтра-послезавтра — наше наступление… Но что-то не похоже… Орудий уже, считай, не слыхать… Бомбардировщики ихние пролетают — нас не видят…

— Что в машинах?

— Консервы… Патроны… Четыре «максима» разобранных.

— Старшина… Здесь в лесу мой отряд. Шестьдесят восемь человек. Негусто. Мы пробираемся к своим. Предлагаю вам — с нами.

— А как же приказ, товарищ капитан?

— Кто вам дал приказ?

— Майор интендантской службы Кривицкий. Я подчинюсь, конечно, товарищ капитан, сам вижу… Но вы уж там сами — с майором… Конечно, отсидеться бы можно… Консервы, сухари… Население — восемь душ… Старики, бабы… Но наступления чтой-то не видать… Как же он так прет, товарищ капитан?.. Вроде бы ему не положено так переть… А он прет… Неужто мы — того?..

— Собирайтесь, старшина. Будем пробираться к своим.

— Где ваше расположение? Тут проселок — в километре — под насыпь идет… Но бензину мало…

— Сколько хватит. Теперь у нас есть оружие, товарищ старшина! Оружие!

— Так точно, товарищ капитан! Но вы, все же… Насчет майора Кривицкого.

«Твой Кривицкий — сукин сын», — подумал Михаил Суровцев.

* * *

Люди Михаила Суровцева шли без боев, ночью, днем же хоронились в негустых болотных лесах. Грузовики пришлось бросить, имущество несли на себе и несли легко, потому что это было оружие и продовольствие. Иногда слышали канонаду, но радость была недолгой: канонада утихала, удалялась. Однако продвижение без боя, без потерь укрепляло надеждой.

Утром отряд Суровцева подошел к железной дороге — насыпь туманилась в рассвете. Михаил Суровцев приказал расположиться вдоль, приготовиться к бою — мало ли как обойдется. Над насыпью желтели неясные фонари, желтели уверенно, по-хозяйски. Оттуда же доносился мягкий стрекот движка. Конопатый с артистом поползли поближе к насыпи, исчезли в мареве, во влаге парующего болота.

Конопатый с артистом подползли к дороге и услышали металлический стук молота по рельсам, по костылям.

По гребню насыпи, хорошо видные в фонарях, двигались красноармейцы, тащили шпалы, двигались тяжко, без охоты. Конопатый, увидав своих, чуть было не вскочил от радости, но артист прижал его, шепнул отчаянно:

— Дурак… Пленные!

— Брось… Как это — пленные?..

По гребню безбоязненно шли два немца с автоматами. Навстречу им — еще четверо. Это была охрана. А что там — за насыпью — черт его знает.

День светлел, поднимался, фонари аккуратно погасли, но движок все тарахтел. Кто-то на гребне крикнул, кто-то отозвался таким же чужим криком.

Артист шепнул:

— Я сейчас, как пленный — туда… Как будто я — пленный… Узнаю…

— Сдурел? Надо капитану доложить…

Но артист, скинув ремень, проворно и неслышно пополз к насыпи и исчез — не разглядишь.

Конопатый думал. Пленные. Как это — пленные? Конопатый облизнул губы. На насыпи тащились под немыслимым грузом бойцы, красноармейцы, теперь их было видно ясно, хорошо.

Немец с автоматом (уже седьмой по подсчету) выдлинился, махнул рукой, видать, толкнул кого-то — и вдруг как пропал, как провалился.

Конопатый услышал за собою шорох, понял — свои.

«Максим» вытянулся рылом из-за кочки, конопатый увидел его боком, ухом, шевельнул пальцем над головой: тихо!

С пулеметчиками был Михаил Суровцев. Он лежал недвижно, вслушиваясь в насыпь.

— Товарищ капитан, — шепнул конопатый, — артист полез… Под видом пленного… Немец упал — я видел.

— Томагавк, — сказал Суровцев, ощущая горячащую радость.

Над тем местом, где упал немец, присели двое с автоматами.

Что там произошло?

Артист метнул нож, попал точно и, едва немец свалился, подскочил и сунул плечо под рельс, который тащили человек пятнадцать красноармейцев:

— Товарищи… Спокойнее… Рядом — наши… Сколько тут немцев? Спокойнее… Говорите тихо…

— Штук сорок, — сказал передний пленный. Потная рубашка его была порвана, рельс лежал на клоке травы, положенном на плечо.

Два немца наклонились над убитым, вскочили, закричали.

— А ты кто такой? — вдруг крикнул задний. — Ты откуда взялся?

И, выскочив из-под рельса, заорал:

— Господин офицер! Вот он! Вот он!

Немец ни черта не понял, полоснул автоматом по выскочившему, свалил.

— Товарищи! — закричал артист, отпрыгнув от рельса. — Здесь полустанок! Платформа с пушкой! Вагон!

И прыгнул с гребня.

Он упал мертвым, потому что прострочили его на лету.

И тогда неожиданно, с той стороны, из-за насыпи, откуда — Суровцеву было не видать — распороли утро ручные пулеметы. Их было три. С насыпи грохнула туда невидимая немецкая пушка, затрещал немецкий пулемет, Михаил Суровцев прислушался. Кто же там, за насыпью? Неужели свои? Но почему только три пулемета, да и те стреляют мелкими очередями?

Пленные (человек двадцать) покатились с гребня сюда, к Суровцеву, побежали, ничего не видя перед собой. За ними с криками «хальт, хальт!» кинулись два немца, строча вслед (четверо пленных упали).

— Ложись! — закричал конопатый. — Ложись, бляди!

Пленные ухнулись в траву, немцы, не разобрав, откуда крик, застрочили по траве.

Немцев пристрелили в упор.

Пленные очнулись от страха, от непонимания. Иные плакали:

— Братцы, браточки…

— Автомат бери, дура-голова, потом целоваться будем!

Конопатый наводчик нежданно-негаданно оказался командиром странного взвода — взвода голодных, измученных, сникших людей. Этому-то малочисленному взводу капитан Суровцев приказал ударить слева, когда атака всего отряда достигнет гребня. Он знал, что делает: смятые пленом люди должны увидеть победу и прийти в себя. И тогда их отчаяние превратится в окостенелую, бесстрашную месть.

«Ура» грянуло на самом гребне. Михаил Суровцев приказал четырем пулеметам стрелять сзади в воздух. Четыре другие были с ним и уже строчили из-за шпал, из-за рельсов по вагонам. Пушка на платформе замолкла. Оттуда, с той стороны полустанка, тоже слышалось «ура», но нестройное, слабое, усталое, как последний выдох.

Немцы сообразили, что окружены. На крыше вагона появился пулемет, который нечем было снять. Из окон вагона ударили автоматы. Пушка била в ту сторону, где наступала неведомая наша часть.

Но на рельсах лежали, кто как упал, немцы, скошенные внезапными пулеметами Суровцева.

— По вагону! — приказал Суровцев.

Пулеметы затрещали весело, как залаяли на дичь. Но вагон держался, пули его не очень пробивали, и пулемет на крыше тоже видел, куда стрелять.

Тогда с платформы за вагоном ухнула пушка, снаряд разорвался тут же, на крыше, сдул пулемет, толстые тряпки, вагон стронулся, покатился с развороченной крышей, открывая собою платформу, на которой Суровцев увидел незнакомых красноармейцев возле немецкой пушки. Красноармейцы наводили пушку на вздыбленный рваной крышею вагон.

Но стрелять не пришлось — вагон вдруг накренился и покатился с насыпи в ту сторону, откуда пришли люди Суровцева.

Маленький, тучноватый рыжий человек, заросший рыжими негустыми клочьями, спрыгнул с платформы, подбежал к Суровцеву, сказал поспешно, как будто знал его всю жизнь и никогда не расставался:

— Капитан! Там в сторожке важная цаца! Мы взяли! Я велел всех перебить!.. Мы жрем землянику и траву седьмые сутки! Это первая победа! У нас нет патронов! У нас ни х… нет! Дайте нам сто патронов!

— Товарищ майор, — крикнул вдогонку ему какой-то безумный человек с немецким автоматом, — тол! Толовые шашки!

— Клименко! — откликнулся тучноватый. — Там труба! Помнишь? Под насыпью? Заложить и взорвать!

Из сторожки за платформой брел немецкий офицер с портфелем. Он шел спокойно, гадливо улыбаясь. Рыжий майор бросился к нему, прыгая через рельсы:

— Шнель, герр оберет! Хлопцы! Пошуруйте в сторожке! Все, что можно, — взять!

— Вы в глубоком тылу, — тихо, как будто преодолевая неловкость, скривился немец. — Это же бессмысленно…

Страшный взрыв дернул землю под ногами, колыхнул стоящих. Клименко взорвал трубу.

Выстрелы хлопали по полустанку.

Михаил Суровцев не хотел слышать выстрелы. Его люди и люди этого рыжего майора достреливали немцев.

Карты, вынутые из немецкого портфеля, не показали ничего утешительного.

— Вы взяли Гомель? — спросил по-немецки майор. — Или это пока еще…

— Какая разница? — перебил оберст. — Вы в глубоком тылу, и я обещаю вам…

Михаил Суровцев рассматривал карту. Русские названия, напечатанные чужими буквами, читались нетрудно, обидно дотошная подробность карты угнетала ого

— Майор, сколько у вас людей?

— До боя было сорок шесть!

— Я забыл представиться. Капитан Суровцев.

— Майор Фейгин, очень приятно.

Конопатый вдруг возник с тяжелым железным ящиком.

— Товарищ капитан! Должно — радио! И батареи есть! Может, послушать?

— В лесу послушаем…

Надо было уходить как можно скорее от этого места. И уходить все-таки на Гомель.

Два отряда соединились в один. Теперь в нем было вместе с освобожденными пленными сто тридцать четыре человека, из которых восемнадцать — раненые. Майор Фейгин политично предложил себя в качестве комиссара этого отряда, который теперь назывался полк.

Пленный оберст шел покорно, послушно, гадливая улыбка не сходила с его тощего, горбоносого лица.

Допросить его как следует можно было лишь забравшись в безопасность. А что с ним делать потом? Ясно, что делать. Война.

Было тихо в болотистом, топком, невысоком лесу. Немецкие самолеты пролетали, как по своему небу. Оберст задирал голову, кривясь все той же улыбкой.

* * *

— Жена меня убьет, — сказал рыжий майор, разглядывая себя в зеркальце.

— Где вы научились воевать? — спросил Суровцев.

— В Испании… У меня был респонсабль геноссе Краузе… Врал, что не говорит по-русски… Забавно… Говорил лучше нас с вами… Он был теоретик… На войне нельзя врать… Если бы мы не слушали теоретиков, может быть, мы их побили бы… Воевать надо как раз наоборот… Вот что я понял за эту неделю…

Первый раз Михаил Суровцев услышал, чтоб об Испании говорили в таком непочтительном тоне. Но странно — такой тон почему-то небывало расположил его к этому нечаянному рыжему майору.

— Брейтесь… А то, действительно, жена…

— Я к тому, капитан, что мы их не всех постреляли… Это нам обойдется…

— Что они нам сделают, в лесу?

— Я знаю их самолеты… Я их видел там… в Испании… Они не жалеют ни горючего, ни бомб, ни патронов…

— Товарищ капитан! Москва! Поймали! Москву поймали!

Немецкий приемник работал исправно.

В густом болотном лесу, сбившись поближе друг к другу, как сжавшись, не дышал полк капитана Суровцева— сто тридцать четыре человека, среди которых — восемнадцать раненых.

Голос, к которому все эти люди привыкли с детства, успокаивал их, бодрил, придавал силы, убеждал их в их собственном значении.

— Дорогие соотечественники и соотечественницы… Братья и сестры… К вам обращаюсь я, друзья мои…

Они слушали набожно, не вникая в смысл умом, а чувствуя его болью души и тела, как проповедь истины. Голос торопился оттуда, из Москвы, Москва жила, и голос был жив, тот самый вечный голос, к которому они приобщились навсегда. Кавказский проговор не мешал им, а, наоборот, оплавлял их сердца сладким умилением.

Майор Фейгин слушал, присев на пятки сбитых сапог, обритое лицо его пыталось улыбнуться, но на глазах висели желтоватые, отражающие рыжину слезы…

* * *

Немцы мстили за полустанок люто. Бомбы выли с самолетов, грохались, разворачивали лес, взметали его, вскидывали.

Однако бесились они над соседним лесом, пока не причиняя вреда людям капитана Суровцева.

— Что же вы так? — спросил майор Фейгин пленного оберста, с лица которого уже сошла гадливая улыбка.

— Вы хотите, чтобы я дал сигнал? — все-таки отбрил оберст.

— Не валяйте дурака… Почему вы бомбите нас в том лесу?

— Вам повезло.

— Михаил Сергеевич, — сказал майор Фейгин, — мне кажется, они нам показывают, куда надо идти. Они считают, что мы должны идти севернее… Здесь есть какая-то логика.

Немецкая дотошная карта лежала на жухлой влажной траве.

— Герр оберст, — сказал майор Фейгин, — вы нам сейчас расскажете все, что знаете, и все, что думаете о немецком наступлении на Гомель. Если вы будете врать, я вас повешу. На войне нельзя врать.

— Вы не смеете меня вешать! Я — офицер!

Михаил Суровцев немного понимал по-немецки. То, что майор Фейгин легко болтает на этом языке, казалось капитану естественным: еврей, как он считал, не может не знать немецкого языка.

— Вы — болван, — дружелюбно сказал майор немцу. — Я вас повешу вверх ногами.

Самолеты отбомбились, улетели. В потрескивающей тишине немец стал говорить все, что он знает и думает о наступлении Второй немецкой армии…

100

Бомба рванула переднюю полуторку, задняя, которая шла за фургоном, ухнулась передком во что-то и загорелась. Из кузова слетели люди и побежали куда-то.

Воропаев бежал один, как заколдованный, как недоступный для смерти.

Он вбежал в лес, цепляясь за ветки, обламывая сучья, и, потеряв силы, упал.

Двенадцатый день подходил к концу, но было светло, и, когда схлынули с чистого неба эти непостижимые «мессершмитты», стало тихо, и в тишине отчаянно залилась сумасшедшая птаха.

Воропаев приходил в себя.

Надо идти. Надо идти, пока темнеет. Ночью можно уйти далеко, ночью они, кажется, не летают. Он встал, справил малую нужду и пошел сквозь деревья, на восток, туда, куда ехали еще утром две полуторки и радиофургон.

Часа через три он вышел из леса. Впереди, на бугре, стоял нетронутый фольварк, наверное, какой-то совхоз. Воропаев вошел в распахнутые ворота и снова ничего не понял. За длинным столом (доски на вкопанных бревнах) сидели красноармейцы (пять человек) и мирно ели из большого закопченного казана — тянулись ложками, подставляли под ложки корочку хлеба. Они посмотрели на Воропаева равнодушно, будто знали его всю жизнь. Один, с краю, даже шевельнулся на лавке — садись, мол, капитан. Он, как в полусне, сел и увидел возле крыльца рогожу, из-под которой торчали голубые мертвые ноги. Красноармеец потянулся к казану, сказал, извлекая густое пахучее варево:

— Немцам жратву берегла… Сука старая… Ешь, капитан, не боись…

«А где взяли рогожу?» — чуть было не спросил ни к селу ни к городу Воропаев и почувствовал, что его тошнит, что он не может оторвать глаз от голубых растоптанных ног.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он, сдавив зубы.

— Спать лягим, — сказал красноармеец, лизнув корочку.

Тошнота вмиг оставила Воропаева:

— А немцы?..

— И немцы — люди…

И вдруг, устало:

— Не боись, капитан… Сичас уйдем… Знать бы — куда…

Вздорная, никому не нужная планшетка Воропаева оказалась на столе, он расстегнул ее, но карту было не видать.

— Темно, — пояснил красноармеец, — только что ложкой рот найти…

С той стороны стола кто-то протянул фонарик. Воропаев взял этот фонарик, лизнул огоньком по давшему, увидел на петличках следы кубиков:

— Плохо содрали знаки различия, лейтенант, не поверят…

И — огоньком по карте.

— Поверят, — лениво сказал владелец фонарика, и с той стороны стола, рядом с ним, загорелась спичка, пыхнула самокрутка, осветив заросшее пожилое лицо.

«Сдаются в плен», — ударило Воропаева остро в мозг. Он осмотрелся в темноте и увидел только три винтовки — мосинские, образца девяносто первого года. Может быть, у этого лейтенанта без кубиков — пистолет? Или наган? Сдаются в плен, сдаются в плен, что же делать? Сейчас они его — под рогожу. Спросить: какой части? Зачем?

— Кто со мною? — спросил Воропаев. — Я знаю дорогу.

За столом помолчали. Красноармеец рядом скрутил цигарку в темноте, чиркнул спичкой, затянулся, вытер подолом гимнастерки ложку, положил рядом с планшеткой:

— Покурим — пойдем… Ты кушай, капитан, кушай.

Воропаев взял ложку, черпнул со дна остатки месива — пшено, свинина или курятина, картошка — все холодное, соленое, но ел без брезгливости: голодал уже третьи сутки.

— Ну? — спросил лейтенант без кубиков. — Выходи строиться, товарищ капитан?

— Из какой вы части? — спросил Воропаев.

— Военная тайна. Но вам — адъютанту командующего — могу доложить…

— Откуда вы меня знаете? — спросил Воропаев и почувствовал, что испугался.

— Не бойтесь… Пошли…

Пять человек (Воропаев шестой) усталых, насытившихся обильной пищей, поплелись гурьбою из ворот фольварка вниз, к ручью, за которым непроницаемо чернел лес.

Воропаев боялся своих спутников. Ему казалось, что этот лейтенант, содравший с себя кубари, одним своим видом постоянно намекает, что надо сдаваться в плен. Может быть, он заслан немцами? Ужас цепенил неумелую голову Воропаева. Может быть, все они пятеро, делая вид, что подчиняются старшему по званию капитану Воропаеву, на самом деле ведут и его в плен? Но они движутся на восток! Движутся медленно, как бы нехотя, но движутся. А на самом деле командует ими этот неразговорчивый лейтенант. Он о чем-то шушукается с ними. И двое из них — явные уголовники или даже враги народа (кулацкие сыновья!) принесли откуда-то окорок и каравай белого хлеба!

Днем они отлеживались в буреломе, но Воропаев старался не спать. Ему казалось, что во сне его зарежут.

Ночью Воропаев услышал сквозь мутное сознание разговор:

— У немцев броня тридцать миллиметров, пушка семьдесят пять…

— Откуда вам это известно? — узнал Воропаев насмешливый голос лейтенанта. — Откуда вам известно вооружение противника?

— Мне и наше известно… Пятнадцать миллиметров броня… Пальцем проткнешь… Немцы на керосине, а мы — на бензине! Что лучше загорается от снаряда?

— Мне кажется, вы устраиваете панику…

— Панику?! А кто кубики сдирал?

— Вас это не касается.

— Меня все касается, шкура!..

Воропаеву казалось, что все это ему снится. Кошмарный сон лишил его сознания, ему показалось, он слышал щелчок выстрела, но — показалось, и он провалился в небытие.

Его разбудил добрый голос лейтенанта.

— Вы замучаете себя, — сказал лейтенант добродушно, и Воропаев в полусне увидел на его воротнике кубики. Когда он их успел надеть? Зачем?

— Моя фамилия — младший политрук Трипольский, — продолжал лейтенант, — а вас я знаю — вы капитан Воропаев, адъютант Павлова.

Воропаев смотрел на него устало, угрюмо. Ну — адъютант, ну — капитан. Дальше что? Он зачем-то покосился— посчитать людей. Но побоялся считать.

— Поздравляю вас, — неприязненно кивнул на кубики Воропаев и заставил себя улыбнуться сквозь страх.

— Вы знаете, что Павлов расстрелян?

— Какой Павлов? — не понял Воропаев.

— Командующий.

— Как расстрелян? Немцы?.. Когда?..

— Не немцы. Ворошилов.

— Вы эту агитацию бросьте! — подскочил Воропаев. — Вы понимаете, что вы говорите? Я теперь понимаю! Вы…

— Да ладно… Понимаю, не понимаю… Ворошилов приказал… Как предателя…

— Павлов? — скривился улыбкой ужаса Воропаев и даже отмахнулся. — Да вы что? Герой Советского Союза! Три ордена Ленина! Два ордена Красного Знамени! Да вы что?!

— Предатель, — с каким-то облегчительным сверхзнанием, с каким-то мелочным удовлетворением кивнул Трипольский. — Теперь мне многое понятно…

— Что?! Что?! Что вам понятно?!

— Не открывать огонь по немцам!

— Я на проводе сидел! — закричал Воропаев. — Это ему приказали! Я (ткнул себя пальцем в ухо) сам слышал! Тимошенко Болдину! Что я — голоса Тимошенко не знаю?! Тимошенко приказал!

— Сомневаюсь, — сказал Трипольский, — сомневаюсь… Слышали… Что вы могли слышать как адъютант предателя, врага народа?.. Интересно, что вы могли слышать… Неизвестно еще, где ваш Болдин…

Большая бритая голова командующего Особым Западным военным округом вдруг блеснула в памяти одичавшего от непонимания Воропаева.

— Когда вы виделись с ним в последний раз? — не спросил, допрашивал Трипольский, и Воропаев почувствовал угнетающую зависимость, тоскливую готовность отвечать, подчиняться и даже выпрашивать пощаду.

— Я… Двадцать третьего днем он приказал мне — в Десятую армию… к Голубеву… Слушайте, Трипольский! Это — точно?

Младший политрук усмехнулся нехорошо.

«А ты почему знаки различия снял?» — не посмел Воропаев.

— Подъем! — негромко сказал Трипольский.

Капитан Воропаев убедился, что не он ведет этих заросших, грязных, безоружных (три винтовки) людей, а они его ведут. И ведут не в плен к немцам, а туда, куда он сам стремился, — к своим, на восток. Но туда, к своим, на восток, его, капитана Воропаева, адъютанта только что расстрелянного командующего, не несли окаменевшие ноги.

Он боялся — к своим. Он ощущал мертвящую причастность к страшной, неумолимой беде. Адъютант Павлова. Настороженный, как бы испуганный взгляд серых нетвердых глаз генерала. Никогда Воропаев не видел командующего таким, каким он сейчас рисовался в воспаленном воображении. Враг народа? Предатель? Не может быть! А Тухачевский? А Блюхер? А может быть, он действительно не слышал, как Тимошенко приказывал Павлову не открывать огня? Трипольский не советует. Но ведь он слышал! Нет, он не слышал! Не слышал! Но Трипольский не поверит. Трипольский узнал его. Поверят не ему — поверят Трипольскому! Трипольскому, сдиравшему свои кубари!

Но надо идти. В конце концов, он не знал, что командующий— враг народа. Не знал? Почему не знал? Трипольский знал, а Воропаев не знал? Не знал, служа под его началом уже два года, прямо после академии?

И вдруг: как же — враг народа? А телеграмма? Была же телеграмма из округа в войска! Павлов же! Павлов! В течение двадцать второго, двадцать третьего возможно внезапное нападение немцев. Задача наших войск не поддаваться ни на какие провокации. Одновременно быть в полной боевой готовности. Встретить внезапный удар.

Капитан Воропаев только сейчас почувствовал нелепость этой телеграммы. Павлов приказал ему — в Белосток, в Десятую армию, в которую он так и не попал.

Капитан Воропаев не шел, брел, ополоумевший от усталости, непонимания, ужаса. И когда он услышал ночью тихие голоса, плотное дыхание какой-то массы людей, он прилег на мягкую влажную, лесную землю, щекочущую его лицо равнодушными стебельками травы.

В темноте он, как во сне, разглядел Михаила Суровцева.

Видение это, вмиг превратившееся в явь, вернуло Воропаеву силы. Это был Миша Суровцев! Тоже — из штаба Павлова! Это была надежда!

— Миша… Ты слышал?

— О чем?

— О Дмитрии Григорьевиче! Миша! Он оказался предатель, враг народа!..

Михаил Суровцев молчал. Известие не поразило его, даже не удивило. Оказался предатель и враг народа. Все его детство и отрочество сопровождалось тем, что кто-нибудь из знакомых, друзей, приятелей отца оказывался вдруг, неожиданно, врагом народа.

Случайность смерти отца при чистке оружия была ложью. Как говорит этот рыжий майор, на войне нельзя врать. Но на войне врут! Врут давно. Самоубийство комкора Суровцева принято считать нелепой случайностью. Иначе комкор Суровцев оказался бы предателем.

«Он застрелился?» — хотел было спросить Михаил Суровцев, но вовремя спохватился. Какая глупость! Если бы генерал Павлов погиб при чистке оружия, он не оказался бы врагом народа.

— Миша! Почему ты молчишь?

— Я?!

Воропаев оглянулся.

В темноте, невидимые, переговаривались, возились люди. Наверное, много.

— Миша, ему же приказали!

— Мы все выполняем приказы.

Доводы гудели в голове капитана Суровцева. Полуштатные полки, размонтированные уры, вышки на той стороне, за Бугом. Командующий не видел их. Все видели, он не видел. А договор с фашистами — тоже Павлов? Разве Павлов заключал договор с Гитлером?

— Миша! — не унимался Воропаев. — Я же был на проводе! Я же слышал!

— Шура, что ты мог слышать?

— Слово в слово, Миша, — шепотом заторопился Воропаев, — слово в слово: «…товарищ Сталин не разрешает открывать артиллерийский огонь по немцам».

Суровцев слушал молча, отстраненно, будто его это и не касалось. А Воропаев шептал:

— Миша, не разрешили вести авиаразведку. Ты же знаешь, Миша. О чем они там думают?

Суровцев сказал, будто ничего не слышал:

— Соберись с силами, Шура.

— Да ты слышал, что я сказал?!

— Наша задача — соединиться со своими, капитан.

— Но, может, своих и нет уже! — хрипло, с шепота на голос рванулся Воропаев.

— Наша задача — соединиться со своими, — повторил Михаил Суровцев и вдруг — другим голосом: — Шура, военный не должен много говорить… Никогда и никому… Потом поймешь… Когда выполним задачу…

101

Шестнадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года ночью, часа в два, Софья Васильевна ввалилась в комнату. Лицо ее было зеленым, рыхлым. Юлия Семеновна вскочила.

Соседка бухнулась на колени и осенила себя крестным знамением истово, широко, как семена раскидывала.

— Христом Богом молю! — закричала она трубно, дурным голосом, будто рожала в муках.

Юлия Семеновна отступила к зашторенному синей бумагой окну, Софья Васильевна поползла за нею на толстых коленях:

— Христом Богом, Юлия Семеновна! Перед вами не виновата! Ой, не виновата я, господи!

Ивановой стало страшно. Она с ужасом смотрела на соседку, не понимая, что делать.

Софья Васильевна подползла и потянулась к ее ногам.

— Встаньте! — взвизгнула Иванова. — Что с вами? Встаньте!

Не поднимаясь с колен, соседка уткнулась в ладони и затряслась плачем, подвывая:

— Немцы! Немцы входят в Москву!

— Глупости! — жестко, как выстрелила, крикнула Юлия Семеновна. — Они никогда не войдут!

Софья Васильевна отняла руки и посмотрела на Иванову без плача, не веря ее словам, и запричитала без воя:

— Входят… Ой, входят! Москва горит…

— Как горит? Что вы такое выдумываете?

— Светомаскировки нет — сами гляньте… Все ждут… Все ждут… Я в эшелон не попала… А куда мне ехать? Тут у меня все, а в эвакуации страшно… Но они же из лагерей вернутся! Они все припомнят!

— Подождите! — приказала Юлия Семеновна. — Встаньте немедленно! Что происходит?

Соседка всхлипнула и, упираясь в колено рукой, тяжело поднялась.

— Сядьте!

Софья Васильевна осмотрелась, села на стул, как больная.

— Ну? Что случилось?

Губы Софьи Васильевны задрожали:

— Поверьте, поверьте, не виновата я в вашем горе…

— В каком горе? В чем?

— На Карла Яковлевича не писала… Истинный Бог! На мужа родного писала, на Карла Яковлевича — нет… На пятерых написала, на него — нет…

Юлия Семеновна начала понимать. Она почувствовала какой-то озноб и тошноту. Это было омерзение.

Соседка перекрестилась:

— Господи! Господи… Теперь же они все вернутся, вернутся… Они все припомнят, все! А я ж не виновата! Мне велели — я писала…

— Кто велел? — с омерзением спросила Юлия Семеновна.

— Энкавэдэ велело, будь она проклята, энкавэдэ! — закричала, надрывая голос Софья Васильевна, и, вскочив, замахала кулаками над распатланной головой:

— Будь они прокляты! Будь они прокляты!

Юлия Семеновна, наконец, пришла в себя, села за стол и сказала тихо:

— Не врите… Никто вам не велел…

Софья Васильевна, как подкошенная, рухнула на стул. Мебель скрипнула. Софья Васильевна забормотала тихо, расширив до исступления водянистые глаза:

— А они принимали! И еще спасибо говорили! Патриоткой называли! Талоны давали! А теперь драпают? Драпают, а я — тут? Ну ничего, ничего! И их догонят!.. В топках сожгут их, в топках! Звезды вырежут! И солью, солью!

— Перестаньте, — гадливо поморщилась Иванова.

Софья Васильевна потянулась к ней:

— Не выдавайте немцам! Я в Карле Яковлевиче не виновата! Он вернется, он — немец, ему поверят! Не выдавайте, Юлия Семеновна!

— Уходите, — сказала Иванова.

Софья Васильевна вздохнула, поднялась и пошла к двери. У двери обернулась:

— Открыто у вас… Ждете? Не выдавайте, соседка, не выдавайте. Я отслужу… У меня — золотишко… Не пожалею… Я Карла Яковлевича всегда любила… Не выдавайте…

— Убирайтесь! — истерически закричала Юлия Семеновна и, упав на руки, зарыдала.

Софья Васильевна постояла, подумала и вышла, тихо затворив дверь…

* * *

Павел Кордин по всемогуществу Рыбина назначался главным инженером разворачивающегося за Уралом танкового завода. Начальником завода назначался Лановой, которого Павел Кордин не знал. Говорили, Лановой жесток и мстителен.

Павел Кордин решил вывезти Юлию Семеновну с Лаурой из Москвы.

На Молчановке Юлия Семеновна рассказала ему о соседке. Что делать?

— Ее надо убить, — сказал Кордин.

— Как убить? — вздела брови Юлия Семеновна.

— Не знаю… Утюгом, топором… Не знаю.

Иванова нервно рассмеялась:

— Разве что топором…

— Юля, — повторил Кордин, — такого врага, как эта мерзавка, у тебя еще не было. Я ее видел — она тебя погубит…

— Какие глупости, Павел! Я в партии с двенадцатого года! А эта мерзкая тварь…

— Перестань, Юля. Когда ты начнешь понимать, что это не имеет никакого значения? Личные счеты — вот что имеет значение!

И снова, как всегда, когда она говорила с ним, Юлия Семеновна чувствовала свое непостижимое превосходство. Как будто тайна речи сказанной заключалась в речи утаенной. «При чем здесь мой стаж?» — глумилось утаенное слово над сказанным, и она сама себе удивлялась, как гимназически честно звучали ее слова, отражавшие-совсем не то, что она думала.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Иванова. — Какие у меня могут быть счеты с этой гадиной?

— Какие? Страшные, Юля! Она проболталась тебе — и никогда этого тебе не простит. Она напишет, что ты ждала немцев, что ты — диверсантка, шпионка, черт, дьявол! И ей поверят! Потому что захотят верить! А тебе не поверят, потому что ты не ждала немцев и не была шпионкой! Тебе припомнят мужа, врага народа… Даже припоминать не будут…

— Павел, ты все-таки сошел с ума…

— Пускай я сошел с ума, — заторопился Кордин. — Я должен эвакуироваться с оборудованием… Поедем со мною… Это ни к чему тебя не обязывает… Мне будет спокойнее, если ты поедешь…

Она усмехнулась:

— Что я там буду делать?

Радость вспыхнула на лице Павла Кордина:

— Юленька! Мы будем работать!..

На следующий день, часа через два после бомбежки, Павел Кордин примчался на Молчановку. Угол дома был обвален. Лестница была цела. На площадке второго этажа, придавленная балкой, лежала Софья Васильевна. Павел Кордин бросился поднимать балку, но увидел, что Софья Васильевна мертва. Он кинулся на третий этаж — дверь была открыта, и то, что она была открыта, напугало его вдвойне.

— Юля! Юля! — закричал он, пробираясь сквозь еще не осевшую пыль. Ноги его крошили осыпавшийся потолок…

Юлия Семеновна стояла у выбитого взрывной волной окна, куталась в платок.

— Юля! — бросился к ней Кордин и прижал ее к себе. — Юля…

Она уткнулась головою в его плечо, не разнимая сложенных рук.

— Видишь, — бормотал он, — видишь…

Она не поднимала головы.

— Вот видишь, — бессмысленно бормотал Кордин.

Вошла Лаура:

— Опять обнимаетесь?

Они рассмеялись.

— Вы были дома? — спросил Кордин.

— Нет, мы только сейчас пришли.

— Юля, она погибла… Я думал — она еще жива, но она…

Когда Юлия Семеновна с Лаурой подбежали к дому, у которого вывалился угол на все четыре этажа, она почему-то подумала прежде всего о Софье Васильевне. Бомба попала в ее квартиру. Софья Васильевна лежала на обнажившейся лестнице второго этажа, придавленная балкой. Юлия Семеновна ухватилась за балку и увидела мертвое лицо соседки.

— Мама! — закричала Лаура.

— Пойдем, — приказала Юлия Семеновна, мешая Лауре видеть убитую.

— Ты видел ее?

— Я пытался стащить с нее балку, — опустил голову Кордин, — но она уже не дышала…

— Ты же хотел ее убить, — спокойно сказала Юлия Семеновна.

— Что ты говоришь! — закричал Кордин. — Она же тогда была жива! Что ты сравниваешь?! А теперь она там — лежит… Ты видела ее?

— Да, — твердо сказала Юлия Семеновна.

Кордин прижал к себе Лауру. И вдруг строго, даже жестко:

— Но Лауру ты обязана отпустить со мной.

— Хорошо. До завтра я ее соберу…

— До завтра?! Сейчас! Немедленно!

102

Девятнадцатого октября Коба как будто опомнился, пришел в себя.

На афишных местах появилось желтоватое, наспех напечатанное Постановление Государственного Комитета Обороны:

«Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100–120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову, а на начальника гарнизона гор. Москвы генерал-лейтенанта тов. Артемьева возложена оборона Москвы на ее подступах.

В целях тылового обеспечения Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма…

…Ввести с 20 октября 1941 г. в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение…

…Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду Военного Трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте…»

Это было первое с начала войны сжатие железной руки.

Четыре месяца непонятное, нелепое, никак не могущее быть наступление немцев, даже не наступление, а какое-то беспощадное накатывание фашистских орд, гитлеровских головорезов — вопреки пониманию, вопреки смыслу, поглощало огромные пространства страны. Казалось, да уже не казалось, а было очевидным, что ни реки, ни города, ни оружие, ни люди — ничто и никто на свете — не могут остановить нашествия.

Удивление, возникшее в первые дни войны, сменилось изумлением, изумление превращалось в отчаяние.

Назначение Сталина (восьмого августа) Верховным Главнокомандующим почти не было замечено в этом отчаянии.

Но четыре месяца нация как будто неосознанно ждала постановления, где черным по белому было бы написано: «Расстреливать на месте». Эти слова вернули ей привычное понятие, стискивая воедино расползающуюся плоть России…

103

Юлия Семеновна получила письмо от Ивана и успокоилась.

Иван вступил в партию и сейчас был на каких-то курсах политработников.

Лаура была с Павлом где-то за Уралом, Настя — в Иваново-Вознесенске.

Немцы не вошли в Москву — для Юлии Семеновны было так очевидно, что не войдут, что она даже не думала ни о страшных днях конца октября, ни о том, что они все еще охватывали Москву. Но их остановили.

Юлия Семеновна работала теперь в Совинформбюро. Она и ночевала в Лаврентьевском, на диванчике, как когда-то ночевала в Таврическом, затем — в Смольном.

Шестого ноября приказано было никому своих мест не покидать. Под страхом разглашения государственной тайны просочилась весть: завтра на Красной площади будет парад. Сначала в это трудно было поверить: какой может быть парад? Но Юлия Семеновна с той же уверенностью, с которой была убеждена, что немцы не войдут в Москву, убеждена была и в том, что парад будет!

Парад состоялся. Войска шли мимо Мавзолея на фронт, в бой, к победе.

Немцы все еще пытались наступать на Москву и после парада. Но это не считалось, потому что парад уже был.

Сорок второй год 104

Двадцать шестого мая заключен был англо-советский договор о союзе в войне против Германии и ее сообщников в Европе. Договор предусматривал также сотрудничество и взаимную помощь после войны.

Недели через две — новое соглашение. С Америкой. Соглашение о принципах, применяемых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии. Какие тут принципы, когда идет война и немцы захватили полстраны?

Однако одно было ясно в тех договорах-соглашениях: достигнута договоренность об открытии второго фронта в Европе.

А пока — весь конец мая — немцы добивали окруженную нашу армию под Барвенковом, под Изюмом.

А южнее немцы приостановили наступление.

105

Начальник политотдела дивизии старший батальонный комиссар Дроботов взял с собою помощника по комсомолу младшего политрука Иванова.

Идти надо было через бараний лоб — лучше бы, конечно, обойти его, потому что он хорошо просматривался немцами. Но разведчики, привыкшие шастать по ночам, повели начальство именно через бугор.

На этом участке работал немецкий снайпер Шульц. Говорят, сам Гитлер вручал ему железный крест, но может быть, врут. Несколько дней назад наш Москаленко принял дуэль с Шульцем. Постреляли в полной тишине, последним выстрелил Москаленко. Шульц не ответил, на том дуэль и кончилась. В роте у Кривошеева решили, что наш кончил фашиста.

Кривошеев занимал оборону неудобно — в балочке. Перед ним вздымалась высотка, за ним — тоже. Снабжение роты было возможно только ночью. Выбить же Кривошеева, скатившись с горы, можно было в любое время. Но немцы не торопились в драку. Там у них изредка постреливали пулеметы, а в тишине, когда подавали голоса степные птицы, из немецких окопов хрипел патефон.

Разведчики, не выспавшиеся с ночи, шли хмуро, держа автоматы по-охотничьи — дулом вниз на плече. Подниматься с тыла на бараний лоб было безопасно.

Старший батальонный комиссар Дроботов шел молча — не понять: трудно ему идти или легко? Шел, как положено: впереди — разведчик, сам он — следом, а уж за ним — лейтенант Иванов и другой разведчик. Один раз он только остановился — то ли чтобы отдохнуть, то ли заинтересовавшись небольшой желтой ящерицей, шмыгнувшей из-под пыльного сапога.

Тропинка взбиралась круто, вытягиваясь на самую вершину и переваливая через нее вниз, в кривошеевскую роту.

Первый разведчик шел ровно, привычно, чуть покачиваясь. Таким ходом можно идти бесконечно. Сапоги на нем были большие, не по ноге, с короткими ведерными кирзовыми голенищами, но кирза была какая-то не наша по выделке. И кованы они были чуть не лошадиными подковами.

— Сапоги у тебя немецкие, что ли? — спросил Дроботов в спину, спросил, стараясь не задыхаться.

— Немецкие, — ответил разведчик вольно, не оборачиваясь.

— То-то я смотрю, — сказал начальник политотдела, будто не замечая ответ не по уставу и поглядывая на край земли, к которому они приближались.

Иванов с самого начала беспокоился: как это днем переть через бугор, который немцы видели весь до травинки? Но беспокойства в присутствии начальства не выдавал. Он понял, что начальнику политотдела, в общем, один хрен, какие на разведчике сапоги.

— А не опасно — днем? — кинул он назад, замыкающему, однако так, чтобы и подполковник слышал.

— Не-е, — охотно ответил задний разведчик, — мы всегда так ходим.

«Когда это — всегда, если оборона занята всего дна дня назад», — подумал Иванов и сказал:

— Вы ночью ходите, а сейчас — день…

— Так через бугор — ближе выходит, лейтенант, — пояснил разведчик.

Дроботов шел, будто не слышал разговора, но Иванов чувствовал — начальник политотдела тревожится о том же.

Тропинка взобралась на вершину, и перед ними открылась вся местность — тихая во все стороны, будто довоенная, но какая-то все же заброшенная, потому что на холмах угадывались ровные гектары нежатых — непаханых полей. Холмы, обросшие по балочкам и оврагам кустами, небольшими деревьями, возлежали спокойно, лениво, расплываясь во взоре, сливаясь с белесым небом.

Внизу темнел длинный лесок, оторачивая бугор, через который они перевалили. Это и была рота Кривошеева.

Передний разведчик продолжал шагать в рост, хотя в самый раз было залечь, но подполковник Дроботов покорно шел за ним, и Иванов искал слов — как бы намекнуть, что пора ложиться.

— Говорят, тут Шульц стреляет, — сказал он заднему, но опять же, чтобы Дроботов слышал.

— Кончили Шульца, — ответил задний разведчик.

Передний шел не оборачиваясь и вдруг с ходу упал на траву.

Дроботов грохнулся с ним рядом, будто дожидался команды, которая явилась таким молчаливым образом. Иванов тоже упал и вздохнул, освобождаясь от напряжения.

Пуля жвикнула у него над левым ухом. Задний разведчик захрипел, упал, Иванов не видел — слышал, как он свалился.

Вжимаясь в землю, Иванов почувствовал тошноту страха и, превозмогая ее, посмотрел назад, поворачивая каску теменем к немцам. Разведчик лежал на боку, подбородком на левом плече, и рука у него была вывернута по-мертвому. Черная кровь густым пятном сливалась с его вмиг побелевшего лица на стираное плечо гимнастерки. Шульц стрелял в левый глаз.

Иванов зажмурился, боясь шевельнуться. Новая пуля, едва чиркнув по каске, отлетела рикошетом и оглушила его, отдалив свой жалящий звук.

Сознание оставило его на миг, но тотчас вернулось, и первое, что он услышал, — надрывные гортанные матюги из балочки, из роты Кривошеева.

— В три господа бога мать! — орал Кривошеев. — Курвы клепаные!

Иванов понимал, что кричат ему, и крик этот добавил страха до бесчувствия.

— Лежите, заразы! — орал Кривошеев. — Не вставайте!

Страх отупил Иванова. Не понимая, что делает, он приподнялся на карачки, уже не слушая, что кричат, и увидел белое, с открытым ртом, кровавое лицо первого разведчика. Парень лежал на спине, раскинув руки. Автоматный диск подпирал его, попав под лопатки. Он лежал, вздев недышащую грудь.

— Бегом вниз! — надрывался Кривошеев. — Бегом вниз!

Дроботов лежал лицом в траву, без каски. По левому виску его текла алая кровь.

— В-вы живы? — еле выговаривая, спросил Иванов,

Дроботов простонал.

И тогда Иванов, плохо соображая, что делает, расстегнул свою сумку и вытащил белое вафельное полотенце. Руки его были послушны, и это удивило его. Он, сам не понимая как, обмотал окровавленную голову Дроботова, завязал полотенце узлом и, глядя на откатившуюся каску подполковника, почувствовал, что никогда в жизни у него не хватит решимости дотянуться до нее.

— Вниз! — орали из роты, — Тащи его вниз!

Но тащить не пришлось. Подполковник шевельнулся и вдруг проворно, как ящерица, пополз на голоса.

Теперь наступила пронзительная, горячая тишина. Иванов полз за подполковником и чувствовал, что обгоняет его. Он прижался к земле, снял с себя каску и, дождавшись пока Дроботов подползет, нахлобучил ее на вафельное полотенце. Подполковник ойкнул и уткнулся головою в землю. Каска скатилась — она не лезла на узел. Подполковник подышал через силу и снова быстро пополз вниз.

* * *

Санинструктор роты, грудастая, конопатая, никак не помещающаяся в обмундировании, стоя на коленях, осматривала рану, обмывая ее из фляги.

— Царапина, — сказала она, но добавила: глубокая…

Она бинтовала голову Дроботова.

— В левый глаз бил, — сказал Сидоренко, — он всегда в левый глаз бьет.

— Что ж они вас повели через высоту, товарищ комиссар? — бормотал Кривошеев.

Дроботов, не отвечая на вопрос, терпеливо переносил Муськину медицинскую помощь.

— А ты целый? — спросил у Иванова Кривошеев. — Дурак ты заколдованный. Ты хоть знаешь, где ты был?

— Где? — вяло спросил Иванов.

— Там — в бороде, понял?

— Лейтенант, — сказал вдруг Дроботов, — докладывайте обстановку.

Кривошеев выпрямился, заправил за ремень гимнастерку и сказал:

— Товарищ старший батальонный комиссар! Противник по вечерам крутит патефон!

— Так, — сказал Дроботов, — ну а еще что?

— Никанор Тимофеевич, — вдруг доверительно сказал Кривошеев, и все удивились такой смелости, — разрешите высказать соображения…

Дроботов неосторожно кивнул забинтованной головою и сморщился: царапина давала себя знать.

— На километр немца нет…

— А Шульц?

— Он на бугре. Один,

— А патефон?

— В тишине — издали слышно… Выбить нас отсюда — ничего не стоит, сами видите. А он и не пытается… Разрешите приподняться на бугорок — там немножко пожить… Присмотреться…

Дроботов подумал. Тишина стояла перед всем фронтом дивизии. Несомненно, немцы готовили наступление.

— Километр, говоришь?

— Не меньше, товарищ старший батальонный комиссар.

— Соединись с батальоном…

— Слушаюсь!

Лягушкин понимал Кривошеева без слов, без движений. Кривошеев еще не успел встать — Лягушкин уже крутанул ручкой телефона и сказал в трубку:

— Я — Калуга… Рослякова…

Дроботов болезненно усмехнулся на такую согласованность:

— Далеко они?

— Четыреста метров.

— Пускай придет…

* * *

Дроботов приходил на передовую потому, что партийный руководитель хоть один раз должен побывать среди людей, которыми руководит. Больше на передовую он не ходил. Но это посещение вошло в его актив, в его биографию, в представление о нем подчиненных и начальства. Теперь он был не просто фронтовик, а фронтовик, проливший кровь за Родину.

А царапина, которую, окажись она на рядовом, не заметили бы в роте (обмотали бы башку индивидуальным пакетом и все дела), — царапина эта принесет начальнику политотдела медаль «За отвагу».

Так рассуждал Петя Кривошеев, когда Дроботов ушел ночью, оставив в батальоне Иванова.

Ошибся Кривошеев только насчет медали. Дроботову дали орден Красной Звезды.

А пока батальон Рослякова получил приказ выдвинуться чуток — если не будет сопротивления.

Сопротивления не было.

106

В балочке, которая не простреливалась, был вырыт окоп не очень глубокий, но все же достаточный, чтобы в нем спрятаться от бомбежки, а может быть, даже от танков.

— Оборона? — размышлял Кривошеев вслух. — Какая тут может быть оборона? Ни черта не видать…

Рота занимала позиции с той стороны бугра, по всем правилам. В балочку можно было ходить не сгибаясь. Она тянулась от трубы, проткнувшей железнодорожную насыпь. Труба была широка, как тоннель, вода, для которой она предназначалась, давно высохла. Здесь, в непонятном окопе, Кривошеев устроил свой как бы второй эшелон.

Было тихо и тревожно уже третий день. Кривошеев на свой риск послал ночью Сидоренку с двумя бойцами пошарить, где немцы? Сидоренко вернулся к утру, доложил, что немцы ушли, и привел пленного.

Пленный сидел на краю окопа, окруженный красноармейцами, смотревшими на него с почтительным любопытством и некоторым удивлением, потому что был он весь щуплый — соплёй перешибешь.

Сидоренко хотел его шлепнуть, но зачем-то пожалел. И сейчас стоял в сторонке, лениво покуривая и глядя по сторонам, вроде дело его не касалось.

Что делать с пленным, никто не знал. Позвонили в батальон, а оттуда — в штаб полка или даже дивизии. Там сказали — не спускать глаз, отвечаете головой, сейчас за ним приедут.

Кривошеев к пленному не подходил и к себе не допускал по какому-то особому чутью командира, которому неприлично без особой причины контактироваться с неприятелем. Сидоренко доложил ему, он удивился:

— Сам сдался, что ли?

— Никак нет! Сидел в клуне.

— Отстреливался?

— Он бы у меня только перднул — уже был бы на том свете… Куда ему отстреливаться, гляньте на него…

— Смотреть на него нечего, — чопорно ответил Кривошеев, — приставь часовых. Выполняйте.

Сидоренко козырнул и ушел. Кривошеев подумал, посмотрел на Иванова:

— Сроду еще не брал пленных… Что мне с ним делать?

— Сейчас приедут за ним, не возись, — сказал Иванов.

Кривошеев подумал и сказал:

— Ни одного фрица, Ваня… Даже снайпера не бьют… Сидоренко говорит, прошел километров пять — ни одного…

— Может — не пять?

— Да нет, он не врет… Сам слышишь — тихо… А может, мы с тобой давно в котле сидим, а?.. Хотя и связь есть… До дивизии… А может, и дивизия, а?

У Иванова на душе было муторно. Он чувствовал — происходит что-то тяжелое, опасное, неведомое. Делать ему в кривошеевской роте было нечего. Но тяжелое затишье обрушилось на него тем самым страхом, который он отчаянно давил в себе. Нет, он считал, что оставить Кривошеева сейчас было бы подло, хотя сидеть здесь не имело смысла. «Может, донесение написать, — подумал он. — Для сводки Совинформбюро… Как Сидоренко взял пленного…»

Кривошеев перебил его мысли:

— А все же интересно, Ваня… Может, допросить?

— Пойдем, — охотно отозвался Иванов и встал.

— Как это пойдем? — сказал Кривошеев. — С тебя, Ваня, политик, как с дерьма пуля…

Иванов сказал:

— Ну, ты не ходи, я пойду, я — не командир.

— И ты не пойдешь!

Иванов посмотрел в конец окопа. Там стояла кучка бойцов, рассматривая фашиста.

— Славяне, — досадливо сказал Кривошеев, — как на митинг собрались… Ну, чего они пялятся? Если бы наш в плен попал — немцы б не пялились, это точно. Давно б уже пришили… Ну, пойдем, х… с ним.

Кривошеев встал, заправил за ремень гимнастерку, надвинул фуражку построже и шагнул к кучке.

Увидев приближающегося командира, красноармейцы с ленивой почтительностью расступились.

Он подошел к пленному сзади и увидел хорошо подстриженную пареньковую голову на тонкой шейке и два розовых ушка. Пленный сообразил, что кто-то идет, и вскочил, вытянув руки почти до колен. Лицо его было бледным, глаза голубые, нос с горбинкой. Но Кривошеев обратил внимание первым делом на четкий пробор — паренек был причесан, как на именинах.

Красноармейцы старались не шевелиться. Кривошеев, не желая разглядывать пленного, важно приказал Иванову;

— Допросите.

И сел на накопанную землю.

Пленный не шевелился. Иванов посмотрел на Кривошеева, подумал — садиться ему или нет и, не садясь, спросил, соблюдая значительность:

— Вельхс регимент?[2]

С неожиданной бодростью пленный откричался, и из этого крика Иванов понял, что перед ним — Пауль фон Трауберг.

— Ире намэ ист Пауль фон Трауберг?[3] — переспросил Иванов. — Габен зи…

Пленный выпучился. Чувствовалось, что он рад был ответить на любой вопрос.

«Что-то я не о том его спрашиваю», — подумал Иванов и снова вспомнил отчима, которого вспоминал теперь часто. Отчим рассказывал ему о Тельмане, о рабочем классе Германии. Этот щуплый парнишка в толстом мундирчике из какой-то зеленой дерюги был непосредственно оттуда, где находился Тельман. Но там был и Гитлер, о котором отчим рассказывал тоже, но обязательно с лютой ненавистью, предсказывая, что рабочий класс Германии не будет воевать со страной Советов. А парнишка этот прошагал с гитлеровскими полчищами полстраны и оказался здесь, перед Ивановым, который допрашивает его, сам не зная о чем.

— Зи зинд барон? — спросил Иванов.

— Яволь, гер официр! — еще больше вытянулся пленный и почему-то покраснел.

— Он — барон, — улыбнулся Иванов Кривошееву.

— Брешет, — тихо заметил Сидоренко, — какой он барон? У него лычки простые.

— От такое говно — барон? — спросил Кривошеев.

Бойцы засмеялись.

Пленный улыбнулся тоже, сколько позволяло ему положение.

— А он — фашист? — спросил Гуркин.

— Зинд зи наци? — перевел Иванов.

Барон Пауль фон Трауберг сжался, и лицо его потемнело. Иванов никогда еще не видел, чтобы лицо могло так внезапно темнеть. Губы пленного приоткрылись как-то сами по себе, он облизнул их, и Иванов увидел, как на его лбу, под чистой прической, появились капли пота.

— Майн герр, — сказал пленный тихим, непослушным голосом, — их бин кайн наци… Кайн наци[4], майн герр…

И, заметавшись глазами, полными ужаса, лихорадочно пытался прочесть на чужих лицах — верят ли ему.

— Не фашист, — сказал Иванов Кривошееву, — по-моему, не врет.

— Нет — фашист! — отчаянно крикнул пленный, мотая головой. — Нет — фашист!

Красноармейцы рассмеялись снова.

— Разберутся, — сказал Кривошеев холодно.

Иванов спросил:

— Унд ирэ фатер?[5]

— Майн фатер…[6]

И барон выпалил короткую страстную речь, из которой Иванов уяснил, что фатер у него — профессор, а чего именно профессор, понять не мог.

— Отец у него профессор, а чего — не понимаю.

— Может — кислых щей? — подбавил кто-то.

— Отставить разговорчики! — огрызнулся Кривошеев. — Как это ты не понимаешь? Окольно спроси!

Иванов матюгнулся и сказал:

— Парле ву франсэ?[7]

— Уи, месье![8] — обрадовался барон.

— Вотр пэр эт-иль профессор?[9]

— Уи, месье![10]

И дальше пошел опять тарахтеть, выбиваясь из пределов французского языка, доступных Иванову. Иванов мучительно хватался за полузнакомые слова и вдруг уцепился.

— Профессор музыки, — облегченно вздохнул Иванов.

— Барон, профессор музыки, рядовой, — пробурчал Сидоренко, — чего он заливает, товарищ лейтенант?

— Разберутся, — повторил Кривошеев и глянул на Иванова. — Ты спроси, как он в клуне оказался и где его часть. Почему — тихо?

— Еще чего захотел… Ты думаешь, я знаю, как спросить?

— А ты поднатужься, Ваня, вспомни…

— У э вотр… вотр?.. Варум зи бляйбен алляйн… Ви ист ирэ регимент?[11]

Пленный снова вытянулся и охотно что-то отрапортовал.

— Похоже, что они отступают, — с сомнением сказал Иванов Кривошееву.

Красноармейцы оживились:

— Отступают? Брешет! Пришить его надо, гада! Это они его оставили яйца нам морочить! Чего они вдруг отступают?!

— Тихо! — крикнул Кривошеев. — Ваня, спроси еще раз, Ваня, подумай…

Иванов спросил:

— Регимент марширт цурюк нах Дойчланд?[12]

Пленный покачал головой:

— Найн, майн герр.[13]

И снова затарахтел, повторив два раза слово «дислокацион».

— Передислоцируются, — сказал Иванов.

Кривошеев посмотрел на часы:

— Где этот Чернецкий, сволочь… Ну, ладно… По-немецки погуторили, по-французски тоже… Какие ты еще языки знаешь, Ваня? Спроси у него по-испански — баба у него есть?

Теперь бойцы рассмеялись в охотку. Пленный не понимал, что происходит, но чувствовал, что зла ему пока не предвидится. Он улыбнулся, порозовел, как-то выполз из страха и выпалил истово:

— Гитлер капут!

— Наконец-то! — сказал Кривошеев и встал. — Скоро за ним приедут… Сидоренко! Накормить.

— Товарищ лейтенант, — достойно возразил старшина, — с чего кормить-то? С какого котелка? Как же можно — с одного котелка с ним?

— С консервной банки накорми! — насупился Кривошеев.

— Так что — котелок вымоем! — сказал сержант Лягушкин, и глаза его светились такой охотой покормить этого плюгавого барона, что Кривошеев махнул рукой и ушел.

Иванов пошел за ним.

— Славяне, — сказал Кривошеев, — да, скажу я тебе, Ваня… Ты хоть у одного из них зло на морде видел?.. Что это, Ваня? Ну хоть бы кто-нибудь, а? Смотрят, как на цирк, и улыбаются. Да попадись ты этому музыканту— что бы он с тобою сделал!.. Ах, говнюки, ах, славяне! Ваня, что-то ожидается… Если этот барон не брешет…

— Не брешет. По-моему, он воевать не хочет… Отец профессор музыки, сам — рядовой… Наверно, от баронства у него только «фон» осталось.

— Чтоб там ни осталось — лишь бы не сбрехал… Отошли, значит… Дислокация… Ваня, куда же они отошли? И почему его бросили?

— Я не понял… Но ты знаешь — как бы он сам не остался. Видишь — какой вояка.

— Думаешь, в плен захотел? Чудак.

— Почему?

— Пришьют его, это точно…

— Нет, Петя, не пришьют… Нашим пленные — во как нужны.

— Зачем?

— Американцам показывать, что мы немцев в плен берем и не расстреливаем. Гитлер расстреливает, а мы — нет… А главное — в плен берем, значит, воюем, наступаем…

Кривошеев вздохнул:

— Наступаем… а то они — дураки, американцы…

Опустил голову, подумал, нехотя обернулся туда, где кормили пленного, ляснул руками по ляжкам:

— Ну, видал?! Погляди на них! Митинг устроили!

— Но ты же сам приказал — накормить.

— Но накормить же, Ваничка …б твою мать! Ну, накорми, вымой котелок, а лучше выкинь и все! Неприятель же! Немецко-фашистский оккупант! Злейший враг человечества! Гитлеровская сволочь! Он же полстраны нашей потоптал, он же столько баб измордовал, детей танками давил!

— Ну, не он же — лично…

— Да срал я на его личность! Где там в нем личность! Нет, Ваня! Я не могу на это смотреть! Они же — все! — с оккупированной территории! Там же ихних матерей замучили! Смотри, что они делают, патриоты засранные! Сходи, наведи порядок…

Барона кормили шумно.

Иванову показалось, что рота играет в какую-то детскую игру, набивая пленного едой и ожидая — сколько сожрет.

Барон Пауль фон Трауберг глотал послушно. Он глотал дисциплинированно, как и полагается хорошему пленному, над которым начальник всякий и всякому надо подчиняться. Он не смел отказываться.

Иванов появился, когда Лягушкин подкладывал в котелок позавчерашнюю перловку, слипшуюся, синюю и холодную.

Увидев Иванова, пленный вскочил, давясь и пытаясь вогнать в узенькую шейку все, чем были набиты щеки. В глазах барона стояли слезы беспомощности.

— Может быть, хватит? — строго спросил Иванов у Лягушкина.

— Товарищ младший политрук, — осклабился Лягушкин, — шрапнель все равно — выкидать! А все же интересно: сколько может заглотать человек? Немец своих не кормит — это ясно.

— Как не кормит?

— А чтоб злее были. Отчего они звери? Оттого, что некормленые…

Пленный заглотал содержимое щек и посмотрел на Иванова по-собачьи преданно.

— Теперь нехай закурит, — сказал Сидоренко, разглядывая барона испытательно, — сверни ему, Лягушкин.

Лягушкин не спеша свернул цигарку, склеил языком, прикурил от трута и, оторвав мокрый початок, сунул цигарку в рот барону. Пленный замотал головой:

— Найн, трэ мэрси, же не фюм па… Раухэ нихьт…[14]

— Кури, кури, — подбодрил Лягушкин, — кури, барон, не бойся… Это — самосад, понял?

Барон смотрел на Иванова жалобно.

— Отстаньте от него, — сказал Иванов.

— Отставить! — приказал Сидоренко.

Но пленный, должно быть, решил, что насчет курева здесь так же строго, как и насчет еды, и с испуганным отвращением потянул в себя тяжелый убийственный дым. Он даже не закашлялся, а захрипел, скрючившись, как от удушья. При этом он сжимал пальцами цигарку, будто держался за нее, чтобы не свалиться.

Теперь уже засмеялся в голос и Сидоренко.

— Может, хватит? — повторил Иванов.

— Дак порода у них какая? — благодушно растянул в улыбке и без того широкую рожу Лягушкин. — Слышь! Фриц! Кидай цигарку к трепаной матери.

Барон пытался улыбаться сквозь слезы, сквозь хрип — у него ничего не выходило.

— Наш самосад кого хочешь высадит! — крикнул Гуркин. — Гляди, фашист!

Он затянулся, остановил дыхание и зачастил скороговорку:

— Пошла баба в лес, нарубила дров, затопила печь, пошел дым!

И выдохнул густым клубом дыма, как фокусник. Пленный изумленно разжимал глаза, полные слез, слезы катились по его худенькому личику, он отхрипелся и стал кашлять.

— О-о-о, — простонал он, — унмэглих… унмэглих…[15]

— Иприт! — пояснил Гуркин. — Газ фосген!

Изо рта у него все еще плыли остатки дыма.

— Все, хлопцы, — строго сказал Сидоренко.

Пленный уже дышал.

— Разрешите обратиться, младший политрук, — сказал Лягушкин.

— Ну?

— Вот мы ему объясняли, что зря они с нами воюют, но объяснить не смогли. Может, вы объясните?

— Ему в штабе объяснят, — сказал Иванов.

— А вы все же спросите у него…

— Да ну его в жопу, — сказал Иванов, — скорей бы за ним приехали!

— Все же, пока не приехали…

Иванов присел и сказал пленному:

— Ассэе-ву…[16]

Пленный сел, как подрубленный.

— Габен зи этвас загэн?[17]

Немецкий язык Иванова, вероятно, показался барону Паулю фон Траубергу несколько тяжеловатым, ему, вероятно, показалось также, что герр официр более силен во французском. Поэтому он просительно улыбнулся и заговорил именно на этом языке, повторяя несколько раз слово «призонье».

Иванов ни черта не понял, барон высыпал снова новой очередью.

— Вит! — остановил Иванов. — Парле вит!

Изумление снова отразилось на порозовевшей кукольной мордочке пленного. Он посмотрел на Иванова и, вздохнув, вдруг выпалил сказанные слова с быстротою, за которой не поспевал сам.

— Тьфу, — плюнул Иванов, — лантеман, лантеман! Нихт зо шпет, то есть лангзам[18], чтоб ты пропал!

И махнул рукой.

Красноармейцы насторожились. Пленный подумал и сказал тихо и робко:

— Месье офисье… Сюи-ж призонье?

— Уи[19],— обнадеживающе ответил Иванов, копаясь в памяти, что такое «призонье», чтоб он сдох… Знакомое слово… И на всякий случай подбодрил: призонье, призонье, не боись…

— Мэ во зольда[20],— начал было и вовсе удивившись барон, но в окоп впрыгнул запыхавшийся Чернецкий с выпученными глазами:

— Где пленный?

Барон вскочил инстинктивно, и на лице его возникло жалобное недоумение.

— Допросили? — мрачно спросил Чернецкий, посмотрев на пленного с холодной жестокостью.

— Допросили, — сказал Иванов.

— Ну?

— Говорит — Гитлер капут.

— Очень важные сведения, — еще мрачнее сказал Чернецкий и скомандовал незнакомому парню, спрыгнувшему в окоп вместе с ним: — Отведи…

И, глянув на Иванова, сказал:

— Могу довезти — у меня «виллис».

— Я еще тут покручусь, — ответил Иванов.

Чернецкий кивнул, выпрыгнул и побежал к машине.

— Чернецкий! — крикнул вслед Иванов. — Что такое «призонье»?

— Пленник, по-французски! — кинул Чернецкий на бегу.

— Вспомнил! Мерси!

107

Лягушкин был ловок, за что бы ни взялся. Кривошеев сделал его ротным поваром, хотя по штату роте и не полагалась такая единица.

Лягушкин сидел на пне, расставив ноги по-бабьи, и чистил картошку. Чистил он ее быстро. Картошка летела в ведро беленькая. Картофельное задичавшее поле находилось за балочкой, красноармейцы натаскали мелких недозрелых клубней, перемешанных со старой прошлогодней картошкой, кто в чем мог.

— Наполеон учил, — сказал Кривошеев Иванову, — война должна кормить сама себя… Тем более хрена нам принесут пожрать.

В хуторе, где взяли этого барона, людей не было. Кривошеев рискнул:

— Сидоренко! Надо бы ночью в погребах пошарить. Может быть, что-нибудь надыбаешь.

— Пошарить недолго, товарищ лейтенант. Но, может, заминировали?

— Да, может быть… Отставить…

Лягушкин чистил кривым ножичком картошку.

— А варить как будем? — спросил его Сидоренко, — Дым же…

— Можно и без дыма, старшина… Ночью сварим…

— Чтоб лучше видели?

— Не увидят. Мы ее — в трубе.

И кивнул головою в сторону насыпи.

Бойцы понимали, что до вечера жратвы не будет, все съедено, и картошка — единственное, чем можно малость подзаправиться.

А немцев не было.

Время от времени зуммерил телефон, и Кривошеев лично докладывал:

— Тихо…

К вечеру комбат приказал еще раз проверить хутор, не обнаруживая себя.

Но вслед за этим вдруг позвонил сам и вызвал Кривошеева в батальон. Это было недалеко — восемьсот метров по балочке. Кривошеев оставил за себя Озерова и пошел к комбату.

— Чего ты тут торчишь? — неприязненно спросил Озеров Иванова. — Шел бы, пока живой… Чего тебе тут делать? Там у тебя мама волнуется.

— А у тебя не волнуется?

— У меня не волнуется…

— Ну, и у меня не волнуется…

Чтобы отделаться от Озерова, подошел к Лягушкину. Подошел, сел, взял в зубы стебелек и спросил:

— Лягушкин, ты в самом деле думаешь, что немец не кормит своих?

— Почему это не кормит? Он их кормит от пуза. Аж пердят… Потому они и звери, что кормленые.

Иванов прилег на локоть:

— Ты ж говорил — не кормит.

— А я, младший политрук, к слову.

— Сам-то ты откуда?

— Сам я — с этих мест. Шахта семнадцать-бис, слыхал?

— И семья твоя там?

— А куда ей деваться?.. Там… Батя в шахте погиб, а два братана воюют где-то…

— А девушка у тебя есть?

— Девушки у меня были, младший политрук. Но сейчас — нету. А у вас есть?

Иванов подумал о Варе, но вспомнил почему-то Настю:

— Есть.

— Карточку покажьте…

— Нет у меня карточки ее.

— Как же так? У меня есть.

Лягушкин вытер руки о штаны и полез в карманчик гимнастерки:

— Вот, младший политрук…

Он протянул ему подломанную с краев фотографию, не то чтобы любительскую, но и не очень профессиональную. С фотографии этой смотрела мордатенькая, с небольшими глазами девица. Она смотрела чуток исподлобья, а лоб ее скрывала челочка.

— Раиска, — сказал Лягушкин, улыбаясь, — ничего себе…

— Жениться будешь?

— Нет, не буду…

— А чего носишь?

— Ну как же! Вроде — знакомая… Нравится? Она ничего себе…

И спрятал карточку в карманчик.

Потом, застегивая карманчик, сказал:

— Она сейчас там — на тринадцатой живет… У немцев…

Он сказал это так спокойно и даже равнодушно, что Иванов удивленно воткнулся глазами в дрябловатое лицо Лягушкина.

— Там она, — продолжал Лягушкин, — надо бы сходить — глянуть… Может, надо чего…

— Там же — немцы! — не выдержал Иванов.

— Я и говорю — немцы, — подтвердил Лягушкин — Надо бы сходить… А может, нету там немцев? Тихо же…

— Лягушкин, — спросил Иванов, — а ты не боишься?

— Почему это — не боюсь? Днем не пошел бы, конечно. А ночью почему не сходить?

— А поймают?

— Меня-то? Не-е-е… Не поймают… Я тут все дорожки знаю…

* * *

Утром часа в четыре в окоп неслышно вкатился Лягушкин.

— Ну? Был?

— Нету там немцев… Позавчера ушли…

— Куда?!

— Не все ушли… На отвале — пулеметы, четыре штуки. И — пушка. Раиска говорит — в самый раз сейчас захватить тринадцатую…

— Нету, — покачал головою Кривошеев, — нету… Куда ж они ушли?.. Бабе твоей хоть сказали — куда?

— Не-е, — простовато улыбнулся Лягушкин.

Кривошеев развернул стометровку, смотрел в зеленоватом утреннем свете, думал.

Лягушкин тихонечко, чтоб не зацепить ни ротного, ни карты, протиснулся, скребя спиною, в траншею.

— Ну? — спросил Сидоренко.

— Как положено, — потупился Лягушкин.

Старшина завистливо вздохнул:

— Успел?

Лягушкин неожиданно хмыкнул вороватым смешком:

— Слышь, старшина… Думал, сдурел… И она — тоже… (покрутил головою). А потом поняли…

— Чего поняли?

— Слышь… Только я на ее залез… Пристроился, как положено… А над койкой, в ногах — розетка… Я еще посмотрел — без крышки… Ударить может… Думаю, починить надо… Да ладно, все равно тока нет… И босой пяткой — в розетку, для верности — раз! Ну, тут она ка-ак заорет и — из-под меня, а меня самого тряхануло, как будто у меня в нем снаряд разорвался!.. До сих пор болит, как оторванный!

Лягушкин сжал ноги, старшина с уважительной завистью посмотрел на его ширинку:

— Врешь… Вот это — баба…

— Да ты слушай!.. Баба… Ток в розетке!

Кривошеев вмиг обернулся:

— Ток?!

Старшина Сидоренко смутился:

— Да это мы так, товарищ лейтенант, шутим…

— Ток, — повторил Кривошеев и разбудил Иванова:

— Ваня… Включили электростанцию, а сами ушли… Что бы это могло быть? Я — к комбату…

— Ну да, — тихо сказал Сидоренко Лягушкину, — там же — мокро… Короткое замыкание… Повезло тебе…

* * *

Кривошеев вернулся от комбата быстро.

— Отходим, — сказал он.

Он разложил карту и провел карандашом вдоль насыпи.

— А где немцы? — спросил Озеров.

— Немцев нет перед всей дивизией. Генерал получил приказ отходить. Лягушкин!

Лягушкин явился мигом.

— Шахта твоя большая?

— Большая, товарищ лейтенант… В поселке домов шестьдесят…

— Бросай свою картошку, Лягушкин. Идем к тебе домой… На семнадцатую-бис.

Лягушкин не обрадовался:

— Отступаем, лейтенант.

— Не отступаем, а занимаем оборону.

— Так… А картошку куда?

— На месте сваришь, дома!

108

Мучительный Донбасс, раскаленный солнцем, металлом, расплавленным зноем, курился терриконами, чудовищными в своем молчаливом безразличии. Трубы обогатительной фабрики торчали без дыма, мертво, и мертво стоял огромный черный копёр с мертвыми шкивами, похожими издали на велосипедные колеса. Неподвижно висели над бесконечными сетями вагонетки, и не было вокруг ничего, кроме все той же тишины, разрываемой изредка визгом железа, трущегося на ветру. Тяжело свисали с анкерных мачт тройные провода, тянулись на запад, в душное сизое марево, и исчезали в нем, как в неизвестности.

Поселок был пуст.

По гаревому шляху бродили собаки, принюхиваясь.

Кривошеев устроил свой командный пункт за терриконом.

— Лягушкин, где твоя хата? — спросил Сидоренко.

— Вон она, — вытянул подбородок Лягушкин.

— Пойдем, что ли?

— А чего я там не видел? Вакуированно все…

— Ну все же… Может, чего осталось?

— Нет, не пойду.

— А вы богато жили, Лягушкин?

— Чего богато? Жили и жили…

— Ну, кабанчика вы держали?

— Нет, не держали… У нас снабжение было угольное… По первой категории… Все в рабкопе покупали…

— И огорода не было?

— Огород был. Картошка… У нас за посадкой наши огороды.

— Картошка тут плохая.

— Ясно. Чернозем…

— А может, сходим к тебе?

Внезапный артиллерийский налет оглушил их и ополоумил. Немецких самолетов не было. Поселок громили пушки.

Рухнула труба, повалился копёр, дымом, гарью заволокло мир, и в грохоте, непостижимом и неохватном, вдруг зазуммерила трубка полевого телефона.

— Сынки, — сказал генерал, кашлянув, — держитесь. Родина вас не забудет…

Иванов удивленно посмотрел на трубку. Слова, смысл которых всегда казался ему отвлеченным, не имеющим практического значения, на сей раз касались его лично.

Он тоскливо осмотрелся и увидел сквозь перепутанную арматуру крошечные зеленые фигурки, бегающие возле дальнего террикона. Террикон возлежал отчужденно. Серные дымы ползали по нему спокойно, как два дня назад, когда еще был цел копёр и на тросах еще висели вагонетки. Теперь подвесной дороги не существовало. Она валялась скрученная, как слабая проволока. Мачты были переломаны или свалены целиком. Одна торчала кверху подошвой, вывороченной из земли.

Копёр тянулся от террикона, как коридор, и вход в пего был загроможден огромными шкивами, на которые намотались оборванные тросы.

Зеленые фигурки исчезали в поваленном копре. Иванов догадывался, что они теперь прячутся за шкивами.

— Родина вас не забудет, — повторила генеральским голосом мембрана. — Сынки! Сынки!

Иванов не отвечал. Интересно, как она не забудет? И почему не забудет именно его, Иванова? В трубке послышался Алкин голосок:

— Калуга! Калуга! Почему молчите? Калуга…

Кривошеев не вполз, а как-то вскочил в пролет.

— Что?! — заорал он, выпучив побелевшие глаза.

— Родина нас не забудет, — протягивая трубку, вяло сказал Иванов. В трубке причитала Алка:

— Калуга! Калуга! Петечка!

Кривошеев взял трубку:

— Алка, где Борец?

— Петечка! — заверещала трубка.

— Заткнись! Где генерал?

— Петя! Петя! Сматываемся, отходим!

Кривошеев скрипнул зубами:

— Что ж ты, засранка, военную тайну выдаешь? Скажи генералу — за насыпью штук тридцать танков! На ходу, слышишь? Нас обходят!

— Калуга! Петечка! — плакала трубка. — Скажу!

— Аллочка! — крикнул Кривошеев отчаянно. — Рви когти! Да поскорее! Привет! На том свете увидимся!

— Калуга! Калу…

— Пи…ц, — вздохнул Кривошеев и посмотрел на Иванова, что-то припоминая. — Что, Ваня? Не забудет?

Иванов сворачивал цигарку. Махорка сыпалась.

— Дай я, — приказал Кривошеев, отнял у него листок, свернул самокрутку и протянул недовернутую кромку. — Лизни.

Иванов лизнул, несколько раз провел пальцами по готовой цигарке и забыл, что с ней делать дальше. Кривошеев собирался с мыслями:

— Дурак ты все-таки… Эти танки комдива захватят. Факт. На нас им насрать, не бойся…

Он ударил кресалом, протянул тлеющий трут:

— Нас забудет… Их не забудет…

И насмешливо покачал головою.

Иванов прикурил от трута:

— Это не я… Это генерал сказал… Сынки, Родина вас не забудет…

В пролет всунулся Сидоренко:

— Лейтенант!

— Не бзди, старшина, — перебил Кривошеев, — генерал сказал: Родина нас не забудет.

— Лейтенант, — повторил Сидоренко, — танки!

Кривошеев вскочил:

— Где?

Из-за дальнего террикона, будто пробуя прочна ли земля, осторожно ползли пять серых танков, пять — сразу увидено и подсчитано!..

Кривошеев вынул изо рта у Иванова цигарку, затянулся и спокойно сел на свернутую швеллерную балку:

— Так. Теперь, действительно, не забудет…

Сидоренко вытащил свой старый офицерский наган, Иванов расстегнул кобуру.

— Стрелять или стреляться? — спросил Кривошеев.

— За ними — пехота, — пояснил Сидоренко.

Иванов так и не вынул пистолет.

— Спрячьте дудки, — сказал Кривошеев. — Через арматуру им не пролезть.

И вдруг крикнул:

— Где Скворцов? Да-да-да-да… Сидоренко!

Старшина не повернул головы, только ухом повел.

— Сидоренко! Ползи к Скворцову! Пару очередей! И все! И драпай! Пусть они хоть полчаса покрутятся! Вдоль насыпи драпай!

— А пулемет?

— Замок вытащи! Сидоренко! Понял?

Кривошеев кричал отчаянно, до хрипа, как глухому.

Старшина ползком выбрался к поваленной мачте и полез к мертвому наряду Скворцова.

— Ванька! — орал Кривошеев. — Собирай ребят!

И — вдоль насыпи. Там должна быть балка, помнишь?

— А ты? — застучал зубами Иванов.

— Автомат возьми! — уже захрипел Кривошеев.

Неожиданный собачий лай послышался с той стороны пролета. Кривошеев выхватил маузер. Иванов, с ужасом глянув на него, машинально ощутил в руке пистолет:

— Петя…

Кривошеев кинулся на лай, выглянул из трубы и сказал кому-то, отдыхая голосом:

— Где же вы были раньше, бляди?

В пролет со света в тень вошли одна за другой пять тяжелых овчарок и втащили за собою двух собаководов. Собаководы шатались не то от собачьей тяги, не то от страха.

Танки шли от дальнего террикона медленно, как бы на ощупь.

Командир дивизии, произнеся слова, вызвавшие раздражение Кривошеева, все-таки не ограничился словами. Он сделал, что мог.

— Ваня, — сказал Кривошеев, — веди их к седьмой башне. Как можно ближе! Спустите собак и — драпайте! Вдоль насыпи.

И, как последнюю надежду на спасение, потрепал овчарку. Пес озлился и тяпнул Кривошеева, но не сильно Кривошеев отдернул руку, на которой появилась кровь и, не глядя на собаку, приказал:

— Выполняйте!

Сидоренко добрался до мертвого наряда и за ноги потащил с пулемета обезглавленного Скворцова. Кровь залила замок и ленту. Возле пулемета стоял котелок со вчерашней перловкой — последняя еда, разнесенная Ивановым. Сидоренко голодно сглотнул.

Труп Скворцова, скинутый Сидоренко с пулемета, лежал неудобно. Нога зацепилась за балку и загнулась, как у куклы. Второй номер — так и не узнали, что за парень, — распростерся на спине с вывороченной грудью.

Сидоренко поправил ленту, глянул, куда стрелять. Танки не шли — ехали медленно, не спеша. За ними зелеными облачками клубилась пехота — штук по десять немцев за каждым танком.

Они двигались уже давно — минут десять, пока Сидоренко долез до пулемета, да пока приготовился. Солнце жарило уже вовсю, кровь на пулемете побурела и не липла — как сурик на железной крыше. Танки ползли медленно, и вдруг один танк приподнялся на белом взрыве, горящий воздух сжался, метнулся, и грохот долетел до Сидоренки.

* * *

Тощие, голодные псы рвались с поводков, нетерпеливо лаяли. Собаководы удерживали, пытаясь поскорее наставить штыри на их страшной поклаже. Но руки слушались плохо. Лягушкин помогал держать собак, наматывал на руку сыромятные ремни, упирался пятками, валясь на спину, удивлялся собачьей силе:

— Во жрать хотят… Ну, сейчас закусят…

Должно быть, оба собаковода (у одного на новом воротничке секилёк — ефрейтор, другой, тоже в свежей гимнастерке, — рядовой) впервые оказались в деле, овчарки слушались плохо. Одна, которая тяпнула Кривошеева, так и понеслась без взрывателя.

— Что ж ты, жаба! — закричал Лягушкин, но было поздно.

Ефрейтор, белея глазами, дрожал подбородком, зубы его цокали, и цокот этот почему-то рассмешил Лягушкина:

— Не боись! Цела будет!.. Назад прибежит…

Собаки неслись к танкам наперегонки, лая весело, удовлетворенно. Они мчались заученно, перескакивая через препятствия и видя перед собою единую цель: тяжелое днище между гусеницами, под которое нужно вскочить и проползти под ним, потому что с той стороны днища ждет миска с мясной болтанкой — долгожданная плата за двухдневный голод.

Танки ползли косяком на кривошеевский отряд, на развороченную арматуру, и пехота клубилась за ними зеленоватой пылью. Вдруг правый танк остановился, завертел башней, хоботом орудия, выпустил беглым три белых дымка, как растерялся, как потерял управление. Второй тоже пыхнул из пушки.

— Забздели! — крикнул Лягушкин, подскочив. — Ну, давайте, цуцики!

Второй танк пыхнул еще разок, потом неожиданно, как пустой и легкий, взвился вверх на белом облаке, пропав в нем. Грохот тряхнул пространство.

— Ага! — закричал Лягушкин. — Готов!

По его несложному крику треснул, рвя уши, сотрясая мозг, новый взрыв, потом еще один и — еще.

Первый танк вертелся вокруг себя, пехоты было уже не видать — грязные облачка растаяли, исчезли, черный нефтяной дым поволокся к небу, заслоняя все, что находилось за ним. И только первый танк поспешно шел, ревя мотором, как будто задыхаясь от собственной тяжести, пробирался назад.

Лягушкин не выдержал — застрочил автоматом вдогонку. Иванов ощутил небывалую легкость, снизошедшую, наконец, за эти двое суток. Как будто с уходящим танком уходил страх, уплывала безысходность, кончался, иссякал ужас.

— Четыре! — заорал Иванов. — Четыре штуки! Четыре! Ребята! Четыре!

Он орал безумно, плача от нежданного счастья.

Но он ошибся. В тающем черном дыме, едва видимые, уползали еще два танка. Горели только два. С этой стороны дыма, четко видимый, уходил головной танк.

— Два, — сказал Лягушкин, — не ори, младший политрук.

— Что ж вы, бляди! — не то весело, не то с осуждением выматерился Кривошеев. — Собак не выучили!

— Чего? — возразил Лягушкин. — Четыре взрыва было! Еще одна живая, сейчас прибежит…

Скворцовский пулемет вдруг застрекотал и умолк — как рванул парусину, и остановился.

— В балку! — закричал Кривошеев. — Вдоль насыпи.

— Собаку подождем, — начал было ефрейтор, но Кривошеев перебил:

— Дур-рак! Драпай пока цел!

Из серо-зеленой невидимости донесся радостный лай, возникла собака. Она летела на арматуру, как со страху, как догоняемая.

— Рекс! — крикнул ефрейтор и окаменел. Висок его вмиг посеребрился. Ефрейтор присел, застучал зубами, выставляя ладони вперед. Он держал свои ладони, будто пытаясь остановить все на свете.

— В-в-а, — стучал ефрейтор, — в-в-ва-а-а…

Это был не Рекс. Рекс, должно быть, погиб, взорвавшись от детонации. Это был не Рекс. Это был другой пес, со страшной поклажей, с наставленным для взрыва штырем, и штырь этот, маленький и незаметный, вдруг оказался видимым яснее всего.

— По собаке! — заорал Кривошеев, вырвав у Лягушкина автомат. Он застрочил прицельно, но собака была, как заколдованная. Она неслась по-волчьи, стелясь и сигая, ныряя под поваленное перепутанное железо, и все жмурились, ожидая взрыва. Но вместо взрыва долетал до них только радостный лай.

Но вдруг сзади, шагах в ста, вырос грохот пристрелочного снаряда, сдул всех с карачек, вмял в землю. Немцы мстили за танки. Собака со всего ходу ухнулась на землю, прижалась, затаилась, Кривошеев тряхнул головой, выставил автомат.

— Не надо! — детским голосом крикнул другой собаковод и ящерицей пополз к псу.

— Назад! — разрывая глотку, скомандовал Кривошеев. — Назад, твою бога мать! Назад!

Он еще что-то крикнул, но новый снаряд, на этот раз спереди — как раз там, где собаковод, — саданул по ушам, по затылкам, вздыбливая землю и перепутанное железо.

— Дурак, — выдохнул Кривошеев, — эх, дурак…

— Вилка, — спокойно сказал Лягушкин, — сейчас накроет.

Но осела земля, и за скрученной мачтой они увидели этого парня и собаку, которые ползли друг другу навстречу, будто ничего не было, будто играли. Страшный штырь торчал на собаке.

Третий снаряд, предсказанный Лягушкиным, взметнулся левее, влетев в коридор обогатительной фабрики. Швеллера сдержали взрыв, коридор разворотился, и стены его были, как рваные лепестки.

А этот парень и собака ползли навстречу друг другу.

— В балку! — приказал Кривошеев. — В балку!

Но все смотрели, как зачарованные, как вбитые в землю. А парень и собака ползли навстречу друг другу.

Ефрейтор с поседевшим виском опустил, наконец, руки. Лицо его было белым, белее виска. А парень и собака достигли друг друга и обнялись. Они обнялись лапами, руками, они прижимались лбами, и спина собаковода сотрясалась неслышимым плачем.

— Взрыватель, — шепнул ефрейтор, как будто подсказывая, что надо делать.

— Взрыватель, — повторил Иванов, приходя в себя.

Рука собаковода дрожала. Они не видели этого, они чувствовали. Они зажмурили глаза, когда парень коснулся штыря.

Теперь парень и собака ползли рядом.

Собака не поднималась. Она ползла и ползла за собаководом. Штыря уже не было на ее спине. Не было и толовых шашек. Когда он их сбросил, никто не видел. Увидели пустую собачью спину, когда они подползли.

Коричневые глаза собаки истекали слезами. Собаковод всхлипывал обиженным детским плачем.

— Ребята, — сказал им обоим Кривошеев, — в балку… Лягушкин, дай ей тушенки из энзэ…

— Последняя, — возразил Лягушкин.

— Дай! — заорал Кривошеев.

Четвертый снаряд рванулся в обогатительной фабрике. Должно быть, это был проверочный, убеждающий, что сопротивление сломлено…

109

С бугра, торчавшего среди некошеного хлеба, была видна вся местность до марева — как будто земля плавно переходила в небо без всякого горизонта.

Шли по старой, скорее всего, еще довоенной тропинке. Трава уже пожелтела, пожухла. Ящерицы попадались на желтых камешках — грелись, что ли. В безветренной тишине, как бы спохватываясь, начинали цокотать кузнечики, да тут же бросали. Беловатое парное небо простерлось над седой ковыльной поверхностью бугра, и, чем выше поднималась тропинка, тем больше становилось небо, как будто за круглым краем ничего, кроме неба, не находилось.

— Скифская могила, — сказал Иванов Кривошееву, когда они вступили на бугор.

Кривошеев справил малую нужду и спросил:

— Откуда ты все знаешь? Отлей лучше. С мочою страх уходит…

Он посмотрел назад:

— Отдыхают… Они после броска всегда отдыхают. Сто километров сделают и — шабаш… Садись, покурим.

И присел на продолговатый камень:

— Действительно, скифская могила,

Иванов ткнул сапогом вывалившуюся из земли каменную бабу. Баба вывалилась сама по себе и, должно быть, очень давно.

По дороге тянулась колонна — серая, пыльная, без строя. Тянулась бессмысленно, то растягиваясь, то сбиваясь кучками.

— Два «мессера» — всех перестреляют, — безнадежно сказал Кривошеев.

Он свернул самокрутку, сплюнув лишнюю слюну, склеил и, зажав зубами цигарку, стал кресать огонь. Трут у него был марлевый, пропитанный марганцовкой. Иванов тоже присел, свернул цигарку и потянулся к труту — прикуривать.

— Амба, Ваня, — сказал Кривошеев.

Иванов понял:

— Почему амба? Страна большая… Их пространство сломит… Они уже заняли площадь с три Германии.

— Пространство, конечно, сломит, — усмехнулся Кривошеев. — Неясно — кого… Помнишь того пленного?

— Какого? Барона?

— Да нет. Мордастого. Которого Мельников пришил…

— А куда его брать было? Драпали же…

— Я не к тому… Пропаганда у них интересная. Бей капиталистов и евреев! А у нас беляки кричали: бей жидов и коммунистов… Тем — капиталисты, этим — коммунисты и обоим — евреи…

— Ну и что?

— Ничего… Пропаганда, говорю…

Иванов повернулся к Кривошееву, соображая, что он хочет сказать. Кривошеев снова усмехнулся:

— Всем эти евреи нужны…

Иванов всматривался в него.

Кривошеев затянулся, выпустил дым:

— Эренбург — тоже еврей.

— Ну и что? — не понимал Иванов.

Кривошеев смотрел на текущую по дороге людскую массу:

— А там, небось, немного евреев…

— Ты очумел? — выпучился Иванов. — Ты что, не помнишь, как Бронтман погиб? Или как Ямпольского покалечило?

— Почему не помню? Я все помню… Я не против евреев. А все же интересно: почему их не любят?..

Иванов разгорячился:

— Их не любят фашисты и белогвардейцы!

— А все же — почему? — допытывался Кривошеев. — Я до войны и не думал — еврей, не еврей… А теперь почему-то думать стал.

— Потому что мы с фашистами воюем!

— Что же мы — за евреев воюем?

— В том числе! Петька! Что с тобой?

Кривошеев откинул окурок и приблизился к Иванову:

— Отступаем, Ваня! — закричал он. — Драпаем, Ваничка! Меня наступать учили, а я отступаю! Меня учили, что я — самый лучший в мире, за меня весь мировой пролетариат! Не даст рабочий класс своим капиталистам воевать против Советского Союза! Дал, Ваня! Дал! Самолеты у них лучше наших, оружия — навалом, жратвы, выпивки, машин! Кто это им все сделал, как не пролетариат?!

— Там пролетариат подневольный, — начал было Иванов, но Кривошеев перебил:

— Заткнись! Слышали! Что же выходит — подневольные сильнее вольных?

— Да пойми ты, — вскочил Иванов, — наш пролетариат — сознательный, а ихний пока еще нет! Фашисты обманули их!

Кривошеев ткнул пальцем в дорогу:

— А этих не обманули?

Ужас сдавил сердце Иванова. Кривошеев обхватил голову руками и сел, раскачиваясь:

— Отступаем, Ванька, драпаем… Драпаем второй год!..

* * *

По высокой пшенице, приминая ее сапогами, бродили люди в мокрых от пота гимнастерках, кто с автоматом на шее, кто с винтовкой, а кто и так, налегке.

Небо темнело от пчел, и жужжание их в раскаленном воздухе ныло, как необъяснимая боль.

Старик пасечник с белыми от страха глазами бормотал никому не нужные слова:

— Сыночки… Зачем же ульи? Я вам чистого дам… У меня в погребе — чистый… Зачем же так — ульи?

…Приклад сносил крышку улья с одного раза, но надо было еще выломать бок, чтобы добраться до сот. Рои вырывались из ящиков, пчелы крутились отчаянно, садясь на красные потные лица, вымазанные медом, и жалили в губы, в нос, в глаза.

Гогот висел над пасекой. Пчелы налипали на винтовки, на автоматы, залезали за шиворот, за пазуху, вслед текущему меду, будто торопясь собрать растекающееся свое добро и жаля, жаля от отчаяния.

Темные соты, выбитые из рамок, с налипшей землей, истекали сверкающим солнцем, и густой медовый дух, приторный и легкий, — неуемный дух гречишного поля в цвету — тек над раскаленной пшеницей, плавясь в расплавленном воздухе.

— Сыночки! — бормотал пасечник.

На нем были круглый соломенный бриль и белая сорочка распояской. Пчелы кружились над ним, не жужжа— воя от несчастья, кружились тучами, садились на шляпу и снова поднимались, чтобы жалить, жалить, жалить…

Сержант (два секелька на вороте подвязанной фартуком рубашки) с распухшей, перекусанной рожей, на которой уже заплыли глаза, голый, с пчелами в волосах, на руках, на автомате, висящем на липкой груди, будто потеряв всякую чувствительность, жевал соты, выплевывая воск:

— Что, дед? Немцам берег? Пришить тебя надо за это, дедусь!

Он кричал весело, необидно, пасечник слушал его и удивлялся — какой бывает человек.

— Вась! — орал сержант. — Он пчел настропалил Красную Армию кусать!

— Так это ж — колхозная пасека, — бормотал дед.

— А кусают, как единоличники!

С поля волокли охапками спелую пшеницу — жечь для дыма. Кричали весело:

— Но боец не растерялся!

Пшеница загорелась охотно, вспыхнув невидимым на солнце пламенем.

— Так то же хлеб! — запричитал старик и бросился к огню.

— Будет тебе хлеб! — гоготал сержант, подкидывая охапки пшеницы в огонь, — Ничего не оставлять врагу! Смерть немецким оккупантам!

Дым отгонял пчел, огонь уже лизал ближние ульи. Пчелы падали в пламя, треща на огне, взбадривая крики.

— Мед не горит!

— Горит! Все горит!

— Воск горит!

— Из воска свечи делают!

— Чтобы в жопу затыкать!

— Сыночки… Сыночки…

— Молчи, папаша! Смерть немецким оккупантам!

И вдруг — неожиданно — выстрел в воздух:

— Стой! Кончай грабеж!

Его никто не слышал.

Кривошеев кинулся к сержанту, жгущему пшеницу:

— Какой части?

Сержант глянул на него:

— А пошел ты…

Кривошеев выстрелил в упор.

Сержант упал не ойкнув. Кривошеев, играя маузером, стоял над убитым. Красноармейцы испуганно глядели на труп, лежащий возле горячего костра, и на этого лейтенанта, который явился невесть откуда и первым делом пристрелил человека.

— Ты откуда взялся? — спросил невысокий парень, снимая с крепкой шеи липкий автомат.

— Ну и рожа, — сказал Кривошеев, глядя на его ошалевший единый глаз, второй заплыл от пчелиных укусов, сказал, не обращая внимания на автомат, и вдруг зычно крикнул:

— Товарищи мародеры! Вы — б… каких еще земля не носила! У вас не лица, а задницы! У моей тещи жопа — вот как у тебя харя! Вас надо всех пострелять к е… матери, но это сделают немцы. А пока вы еще способны пердеть — слушай мою команду. Ста-а-новись!

— Куда становись? — взвизгнул длинный красноармеец без гимнастерки, на грудь его налипли кусочки сотов.

Кривошеев ткнул его в пузо дулом маузера:

— В плен захотел, падло?

— Братцы! — заорал длинный, как бы прилипнув к дулу. — Он нас всех перестреляет! Кончай его!

— Спа-акойно! — негромко сказал Кривошеев, упирая маузер в его живот. — А ты стой, не двигайся… Командиры отделений есть?

— Есть, — четко ответил какой-то белобрысый паренек.

— Есть…

Парень, снявший автомат, угрюмо пробурчал;

— Ну, я командир… Был… А дальше что?

Не убирая маузера от длинного, который замер, готовясь принять животом пулю, Кривошеев сказал:

— Построить отделения…

— Товарищ лейтенант, — пробормотал длинный, ощущая теплое дуло, — разрешите обратиться.

— А! — спохватился Кривошеев. — Ты еще живой?

И сунул маузер в ящик.

— Товарищ лейтенант! — вздохнул повеселевший длинный. — Так что я — помкомвзвода.

— Где командир роты?

Длинный решился двинуться — развел руками:

— Отступаем…

110

«Дорогая Юлия Семеновна!

Пишу Вам это письмо с фронта, чтобы Вы знали, где я, а то будете волноваться, а Вы не волнуйтесь, поскольку я с Катериной, а она теперь доктор. Она формировалась в (зачеркнуто черной краской) и взяла меня, и я теперь сама — санинструктор. Я подумала — надо всем на фронт, и тогда мы побьем фашистов и защитим нашу Родину. К сему — Ваша Настя. Не волнуйтесь, мы разобьем оголтелого врага, как учит нас тов. Сталин».

Юлия Семеновна повертела треугольником сложенное письмецо, увидела штамп военной цензуры. Должно быть, военная цензура вымарала Иваново-Вознесенск.

Значит, Катя все-таки стала врачом. Это хорошо. А Исаак Израйлевич?

Она опасалась думать о Лапидусе. Наверно, его нет. А как «нет»? Он умер как Егор или как Карл? А может быть, он жив? Нет, он не мог быть жив — иначе Катя не оставила бы его.

Юлия Семеновна еще раз перечитала Настино письмецо и почувствовала, что глаза влажнеют. Почему это письмо так растрогало ее, она не знала. Почувствовала слезы и — все.

Где помещается Настина полевая почта, она не вдумывалась — где-то там, на войне.

В сводках Совинформбюро появилось новое направление — северо-восточнее Туапсе. Там шли бои. Война идет на Кавказе. Юлия Семеновна не знала, что там, северо-восточнее Туапсе, находится ее сын Иван…

* * *

Пищи не было и боезапаса не было, и люди эти — младший политрук Иванов, младший лейтенант Турский из дивизионной газеты, старший политрук Званцев, инструктор политотдела и переводчик лейтенант Чернецкий — шли не ведомые никем, шли, как будто знали, куда — в горы, в горы, где все в порядке, где гнездятся тылы, в которых, как они мечтали, навалом и пищи, и боевого припаса.

Это был Кавказ, о котором все они знали, что это курорт, но никто из них еще никогда не бывал здесь. Они видели незнакомый лес, одевший непроницаемой шубой вздыбившуюся землю, они видели дикие корневища, торчащие из осыпавшихся каменных разломов, под которыми журчали дикие ледяные ручьи.

Они были голодны и не знали, чего в этом лесу можно жевать, а чего — нельзя. Они молчали потому, что ничего не знали, кроме того, что идут неведомо куда и кажется им, что крутятся они на одном месте.

И все-таки Чернецкий, любящий повторять из прочитанных книг, сказал:

— Горы… Никчемная вещь… Воображение идиота…

Это была разрядка.

— Перекур? — спросил Гурский и устало ухнулся в траву.

После Батайска их настиг приказ Верховного Главнокомандующего, в котором великий вождь объявил их стадом баранов. Он объявил, что народ ненавидит свою армию, и они поверили в то, что бараны, и в то, что народу есть за что их ненавидеть. Он потребовал расстреливать на месте паникеров.

Ощущение необходимости — жестокой кровавой меры саднило сердца их, и мера эта — приказ великого вождя — взмахнулась над их головами, над их жизнями.

Лежа на траве и грызя былинку (курева не было), Гурский вновь, в который раз, увидел в памяти, как падает человек, в которого выстрелили в упор. Этот человек кричал, что он — младший лейтенант Зубков, что он отстал от части, он спрашивал — может, кто знает, где его часть. И называл номер полка.

Никто не знал, где его часть.

И вдруг:

— Паникер!

— Это — паникер!

Они все были из разных частей, они все были сбиты в кучу незнанием, непониманием, ужасом неведения. Но то, что среди них оказался наконец реальный, видимый виновник их неведения, ужаса и отчаяния, сплотило их:

— Паникер! Расстрелять его!

— Я не паникер! Я — Зубков, Дмитрий Тимофеевич! Митька я, товарищи! Я только с училища, проверьте! Я из Москвы! Малая Бронная, восемь!

— А может он — не паникер? — неуверенно сказал какой-то подполковник.

Молоденький лейтенант совсем не по-уставному приблизился и сказал в ухо:

— Ребятам надо дать выход… Понимаете?

И кивнул на толпу, нетерпеливо ждущую расстрела, И больше ничего.

Они стреляли в своего последними пулями, оставшимися в их тяжелых винтовках.

Зубков лежал раскинувшись, лежал, подвернув руку, когда падал, лежал, изумленно глядя в небо открытыми синими глазами. И оттуда, из неба, вдруг, догоняя треск пулеметов, явился черный самолет, расстреливая всех весело, беззаботно, играючи.

И они побежали, кто мог бежать, бросая ненужные винтовки, и Гурский тоже побежал.

И вот он лежит и грызет былинку и думает о младшем лейтенанте Зубкове — человеке, который жил, втолковывал, кричал и упал.

Инструктор политотдела дивизии старший политрук Званцев посмотрел на Турского:

— Жалко мне тебя, Марк…

— Ты себя пожалей, — очнулся Гурский.

— Мне-то что? Я — православный… Я…

— Ну что ты? Что?!

— Пулю в лоб и — все!

— А я что — не пулю в лоб?

— Да нет… Я не о том…

— А о чем?! — резко привстал на локте Гурский.

— Ну, ладно, ладно…

— Дурак ты, Званцев.

— Я не дурак, Марк. Я тебя, правда, жалею. Смотри: газетчик, пропагандист, еврей… Еще бы ты был членом партии — ой что они с тобой сделают…

— Давай бумагу, дурак! А шутки свои ты брось! Попадется шутник вроде тебя — под трибунал загремишь! Как паникер! Давай бумагу! И карандаш! Инструктор политотдела сраный!

— Марк! — изумился Званцев. — Ну, ты герой!

— Сам ты герой! Давай бумагу!

И стал писать на клочке заявление — в партию.

111

Командиром дивизии, в которую после выхода из окружения попал Михаил Суровцев, назначен был полковник Петренко.

Михаил Суровцев не мог вообразить, что увидит того самого Петренку, друга отца, который был на прошлой войне денщиком отца, потом ординарцем, а потом — красным комдивом. Красного комдива Петренку взяли осенью тридцать седьмого года, когда отца уже не было в живых.

Петренко был комдив (два ромба), что по нынешним временам соответствовало трем звездочкам генерал-лейтенанта. Однако выпустили его из тюрьмы в звании полковника.

Говорили, будто выручил его сам Жуков, будто Жуков подавал Сталину списки военных, которых надо бы выпустить, поскольку не хватает командного состава. Список напечатан был по алфавиту, состоял из ста пятидесяти фамилий. Сталин дочитал до семьдесят пятой, отчеркнул ее синим карандашом и похерил остальные семьдесят пять. Петренко оказался вторым или третьим с конца.

Полковник Петренко сделал вид, что не узнает капитана Суровцева. Однако вечером вызвал его к себе.

Штаб формирующейся дивизии помещался в доме правления колхоза — лучшего дома в деревеньке не было.

Михаил Суровцев был приучен к воинской дисциплине с детства и явился к начальству, также делая вид, что не знаком. Откозырял, доложился, ждал.

— Садись, Миша, — глухо сказал командир дивизии, не глядя на Суровцева.

Петренко изменился мало за эти пять лет. Не то чтобы похудел, а как-то почернел лицом, глаза убрались дальше под облысевший лоб. Однако усы были прежними — светлее головы, но все же темными, коричневого оттенка.

Капитан Суровцев сел на лавку тычком, ждал.

— Ну вот, Миша… Опять нам служить вместе… Ты, говорят, полк вывел из окружения… Это хорошо… Это хорошо… Теперь покомандуешь батальоном… Мы разобьем оголтелого врага, разобьем, как пить дать! Товарищ Сталин доверяет нам… Мы умрем, а доверие оправдаем… Ну, иди, Миша…

Суровцев встал развернутой пружиной, но не успел повернуться к двери: полковник неожиданно шагнул к нему, обхватил, прижал, вдавившись головою в его шею, в плечо:

— Миша… Миша…

Суровцев осторожно обнял придавившегося к нему командира дивизии, чувствуя, что не совладает со слезами, одеревянившими горло:

— Афанасий Иванович…

— Молчи, Миша… Молчи, сынок…

112

Газетка застряла в ветвях бурелома, свежая, только отпечатанная.

Утро было чистым и тихим. Прелые листья исходили сладковатой сыростью, тая в себе неясный, слабый трупный запах.

Ветерок шевельнул газету, и Иванов прочел название: «Свобода».

Иванов вздрогнул. Ни одна дивизионка не могла так называться. Они назывались «Вперед», «За Родину», «Вперед, к победе», «За победу», но так, как эта, не называлась ни одна. Это слово почему-то никогда не выносилось в заголовки газет.

Газета была о_т_т_у_д_а, Иванов почувствовал это сразу. Вероятно, рама для того и летала, чтобы сбросить ее. Таинственный «фокке-вульф» открывал свои тайны. Это был странный самолет, оставлявший после себя не бомбы и не пули, а иные следы — не ранящие, не убивающие, но вселяющие страх.

Иванов ловил себя на том, что представлял или пытался представить себе парня, управлявшего рамой. Парень казался ему почему-то худощавым, гладко выбритым, с припудренным лицом.

«Фокке-вульф» отдежурил с час назад и улетел. Когда он успел сбросить газету, может быть, на самом рассвете? Это была не листовка с тупыми заклинаниями: переходите на сторону немецкой армии, а газета — с названием, традиционной версткой, с клише, со всеми причиндалами, свойственными любой дивизионке.

Иванов посмотрел на находку, чувствуя, что делает военное преступление. Его никто не видел и не мог видеть, но страх замирал в нем самом. Он рассматривал находку, как долгожданный запретный плод.

И, наконец, решился взять ее в руки.

Лес шелестел тишиною, как будто не было ночного артиллерийского налета — кстати, бессмысленного, потому что батальон Кривошеева вышел отсюда еще вчера, и если снаряды предназначались для него, они рвались напрасно.

Немцы мстили Кривошееву за то, что наткнулись на него внезапно, не предвидя и не подготовившись к драке.

Кривошеев воевал с отчаяния насмерть. Пять дней его считали кто потерявшимся, кто уничтоженным, а кто и сдавшимся в плен.

Иванов заметил Ляхову, высказавшему это обидное предположение:

— Если Петька вернется, он тебя пристрелит.

— А если не вернется? — спросил Ляхов.

Иванов ничего не ответил. С Ляховым было опасно связываться.

К вечеру Кривошеев пришел и привел восемнадцать человек. Люди его были черны и валились с ног. Они несли шесть носилок, сделанных из молодых осин и уложенных листьями. Кривошеев не бросал раненых.

Сам он шел, опираясь на дрючок левой рукой. Правая висела плетью. Знаменитый кривошеевский маузер болтался меж ног. Кривошеев не поднимал головы.

Это было вчера.

Кривошеева укололи, перевязали и перелили ему кровь. Больше санбат ничего не мог для него сделать…

Иванов развернул газетку и подумал о смерше, если бы Ляхов увидел его сейчас — это был бы конец.

На первой полосе он неожиданно наткнулся на фамилию Кривошеева. Немцы писали о храбром русском офицере, который погиб и удостоился почестей от противника. Они расписывали, как хоронили славного русского комбата. Немцы писали старательно. «Смерть молодого героя — есть напрасная смерть, в каковой он не виновен. Его послали на эту смерть враги русского народа, воссевшие в Кремле, делая это древнее православное святилище обителью жидов и коммунистических эксплуататоров».

Сердце дернулось в Иванове. Он вдруг вспомнил Карла Краузе — Лауриного отца. Он теперь почему-то часто его вспоминал. Краузе писал свои письма старательным языком. Тогда это было смешно. Сейчас он узнал этот язык. Немцы тоже писали старательно. «Воздаем заслуженные им почести русскому герою», — злился Иванов, читая. Гадливое чувство будоражилось жестоким любопытством. Он знал, что читать не надо, незачем, но не мог не читать. «Заботливая сестра милосердия», — прочел он название другой заметки и поймал себя на том, что возвращается к описанию похорон Кривошеева… «Офицеры обнажили холодное оружие».

Злоба горячила Иванова. И, странное дело, он не мог отбросить газетку, не мог изорвать ее, хотя понимал, что нужно поступить именно так. «Да, сестра милосердия». Муська Белоусова! Откуда они знают имена и фамилии? Кто им передает? Кто-то рядом с ним шпионит, а Иванов не знает. Но кто? Он же видел сам, как Муську перевязывали. Муська была плоха. «Наверно, — подумал Иванов, — кто-то из кривошеевских попал в плен». «Немецкое командование, влекомое гуманностью, не сочло возможным прервать ухаживание сестры милосердия за своими ранеными соотечественниками». «Влекомое гуманностью!» — повторил про себя Иванов. «Интересно, кто это пишет?» И вдруг его охватил ужас. Он представил себя в плену. Эсэсовец приставил к затылку парабеллум, приказывая писать.

Иванов отбросил газету, почувствовал испарину страха. Он потрогал затылок. Затылок был мокр.

На треснувшем буке упоенно залилась пичуга. Голос ее был чист и пронзителен. Голубое небо золотило верхние ветки. Трупный душок тянулся откуда-то поблизости. От этого запаха его всегда подташнивало, и Иванов закурил.

«Интересно, — подумал Иванов, отгоняя фантазию, — сделали они могилу Кривошееву? Надо показать Петьке газету… Показать… А как показать? Значит, распространять вражескую пропаганду? Ну, показать — и уничтожить. Петька не продаст. А как показать? В сапог сунуть, за голенище… А если убьют? И найдут?»

Иванов представил себе Юлию Семеновну. Что с ней сделают? «Ваш сын — предатель, фашистский агент, распространял вражеские листовки. Муж — враг народа, сын — предатель». И снова почувствовал испарину на затылке.

Надо молчать. Кривошеев обойдется.

Он затянулся поглубже, как учил его старшина Сидоренко («испуг надо гнать из нутра, с выдыхом»), выдохнул и машинально поднял «Свободу». Это было сильнее его. Он не мог оторваться от нахальной самоуверенности, с которой были написаны эти заметки. «На что они рассчитывают? На то, что Кривошеев и Муська убиты. И все. Это так просто. Значит, кто-то попал в плен и предал. Выдал имена. А может быть, у них списки?» Иванов задохнулся от этого предположения. «Да, наверно, списки». Они знают все. Немецкие стометровки точнее наших. Он вспомнил, как Мельников сверял расстояние до хутора Верхнего. По нашей карте выходило пять девятьсот, по немецкой — «зеке». И действительно, оказалось ровно «зеке». Для артиллериста Мельникова это было очень важно… Сволочи!

Иванов перевернул газету и обмер. Маленький человечек с большим носом над черными тараканьими усами прятался в сортире, поддерживая ручонками штаны. Ножки его в блестящих сапогах стояли раскоряченно. Человечек бормотал: «Наконец-то мне построили прекрасное бомбоубежище!»

Что-то будто лопнуло в Ивановом сердце и разлилось по телу горячим. Иванов вздохнул и постарался не злиться.

«В конце концов, — досадливо подумал он, — рисуем же мы Гитлера. И еще не так». Он перевернул страницу и стал читать письмо какого-то туляка, перешедшего на сторону немцев. Туляк писал подневольным братьям, чтоб не сомневались — поднимали руки. «Не читайте жида Еренбурга, — писал туляк, — брешет он, как поскуда». Эренбург был написан через «Е», а паскуда — через «о». «Наверно, для народности, — подумал Иванов, — конечно, для народности». И стал читать, как немцы кормят пленных: кило двести хлеба и два фунта мяса в день. «А хлеб, братцы, такой, что язык проглотишь. У моего батюшки был такой хлеб до коллективизации».

«Кулацкое отродье!» — озлился Иванов. Свежего хлеба в дивизии не было уже дней десять. Выдавали сухарями. И то, что не было хлеба, а были сухари, возмутило Иванова против этого неведомого туляка, в существовании которого он не сомневался. Дело было не в туляке-предателе, а в том, что дивизия грызла сухари.

Но читать дальше он не мог. Неодолимая сила тянула Иванова на четвертую страницу — к носатому человечку с усами. Иванов никогда не видел карикатур на него. Ему никогда не приходило в голову, что на него вообще могут быть карикатуры. И вот он нарисован — обидно, дерзко, похоже. И обида ныла в сердце. Действительно, сортир! Ведь не обходится же он без сортира. И бомбоубежище для него сделали — ведь и он подвержен смерти!

Иванов никогда прежде не думал об этом. И — надпись. Надпись, конечно, идиотская. Надпись была бездарна. Когда-то Краузе рассказал какой-то немецкий анекдот, дело в нем кончалось тем, что кто-то пукнул за столом. «Почему ты находишь это смешным?» — спросила Юлия Семеновна, ничуть не смутившись… «Не я, — ответил Краузе, — целый народ. И если Шикльгрубер произнесет этот анекдот с трибуны рейхстага, немцы сделают его рейхсканцлером!» — «Карл, это несерьезно», — возразила Юлия Семеновна. «Нет, — сказал Краузе, — Тельман такого анекдота никогда себе не позволит… А, между прочим, напрасно». «Между прочим» он сказал по-немецки. «Что ты хочешь сказать? — вспылила Юлия Семеновна. — Неужели ты сомневаешься в победе немецких коммунистов? Неужели они должны идти на поводу этих бюргеров и лавочников, которых ты называешь народом? Что за глупости!»

Это было десять лет назад. Тогда Иванову исполнилось одиннадцать. Через несколько месяцев немцы сделали Гитлера рейхсканцлером. Краузе мрачно рассматривал журнал «AIZ». На обложке были нарисованы весы, а под весами написано: «Перевесила кровь». Гитлер победил Тельмана. «Наверно, рассказал им этот анекдот», — подумал Иванов, глядя на страдающего отчима.

И вот — человечек с тараканьими усами.

Не фальшивые похороны Петьки Кривошеева и не предатель-туляк, а этот нарисованный человечек вызвал в Иванове странное возмущение. Похороны — пропаганда, туляк — агитация, но этот — не то и не другое. Это — обида, неслыханная дерзость, за которую нужно немедленно убивать.

Страх, с которым Иванов дотронулся до газеты, прошел. Теперь он ничего не боялся. Покажи он сейчас бойцам это надругательство — они загорятся свирепой местью.

Но как его показать? Сортир был слишком подробен, чтобы не сделать смешным того, кто не походил ни на одного смертного. «А что, — скажет старшина Сидоренко, — ходит же он до ветра!» А скажет непременно. И что тогда? Тогда появится Ляхов…

Пичуга снова залилась было и вмиг смолкла. Затрещала сорока. Иванов огляделся — он уже знал, что сороки зря не трещат.

Сквозь табачный дым снова пробился терпкий трупный душок. Иванов тоскливо поглядел на развороченный снарядами бурелом. Там, за буреломом, угадывался овраг.

На ветвях висели зацепившиеся газеты, сброшенные с «фокке-вульфа». «Свобода», — читал Иванов, — «Свобода». Газет было много. «Может быть, дойдет до Кривошеева», — подумал он и вдруг услышал шаги.

Иванов встал, вынул пистолет, втиснулся в бурелом. Нет, не из оврага, а отсюда тянуло сладковатой тошнотою.

В буреломе лежал приваленный разбитым стволом граба мертвец. Он лежал, выкинув вперед восковые руки, и раздробленная до основания голова залила просохшим уже мозгом вывалившийся диск автомата.

«Лешка», — узнал, сам не понимая как, Иванов.

К бурелому подошел молоденький парень, наверное, из похоронной команды, не глядя оторвал кусок «Свободы» и стал крутить цигарку…

Иванов не шевелился. Труп лежал рядом и одурял голову, он был твердым, но не как камень или дерево, а как-то иначе — непостижимо и страшно. Но страшнее этого страха был другой — этот боец, равнодушно куривший в трех шагах. Нет, выходить из завала нельзя. Нельзя быть первым на этой прогалине, усыпанной газетами. Никто не должен знать, что он читал их. Но вот же солдат— не читает! Почему же про Иванова скажут, что он читал? Скажут, солдат не читал, а он — обязательно читал. Убить? А выстрел? Мало ли кто стрелял! Нет, нельзя. Если проверят пистолеты — кто стрелял?

Иванов дурел от трупа и от своей фантазии. Почему это лезет в голову? Убрать свидетеля! Но он же никогда не выстрелит в него! Никогда! Но почему это не вылазит из головы?

— Браток! — не спеша сказал солдат. — Чего ты там не видал?

И этот голос привел Иванова в чувство:

— Помоги… Понимаешь, — врал Иванов, — рама летала, я затырился, а там — мертвяк… Наверное, я одурел.

— Вижу, что летала, — сказал боец, оглядывая прогалину, — вон насрала сколько… Почитать, что ли?

— Да ну их! — отмахнулся Иванов, пытаясь понять: видел парень или не видел, как он читал эту газетку?

Сорок третий год 113

Тринадцатилетняя секретарша главного инженера была строга и насуплена не по-детски.

Заводоуправление помещалось на втором этаже, как раз в том отсеке, где проходила теплоцентраль. В приемной было тепло — толстая труба шла по углу комнаты наверх, в конструкторское бюро. На третий этаж не годился заводской пропуск. Туда пускали по особенным пропускам: там была военная тайна. Даже сам генерал и Павел Кордин разворачивали перед вооруженной охраной свои складни.

Приемная была невелика. Сидели в ней Лаура и Марья Степановна. За Лауриным столиком находилась дверь главного инженера, за Марьей Степановной — еще одна комната, и в ней адъютант и ординарец начальника завода генерал-майора Ланового.

Лаура училась в вечерней школе. Ординарец, только что закончивший десятилетку, считал прямой обязанностью помогать ей учиться. Он приносил ей учебники. Лаура листала их, схватывала главное, но больше всего ее занимал английский.

Проспекты на английском языке в папке с тиснением с_о_в_е_р_ш_е_н_н_о с_е_к_р_е_т_н_о лежали на ее столике, и она со словарем разбирала непонятные технические термины. Марья Степановна переписывала на машинке ее детский почерк. Каждое утро человек из первого отдела приносил папку, ждал, пока девчонка переведет, и уносил. Ждал он, сидя на стуле возле теплой трубы. Тепло размаривало пожилого человека, он поклевывал носом. Лаура работала, косясь на него. Почему-то, когда он дремал, она чувствовала себя легче.

Лаура просилась в цех — там работали ребята немногим старше ее. Но Павел Кордин сказал, что заводу нужна техническая информация, это очень важно для победы, и Лаура осталась в приемной.

Лаура носилась по заводу с бумагами, с распоряжениями. Ей казалось, что, если все будет делаться быстрее, будет больше танков, и мы скорее победим фашистов. Она не могла сидеть без дела. Прикрыв платком клавиши пишущей машинки, она училась печатать вслепую. Марья Степановна учила:

— Не так… Отвернись и печатай… По схеме печатай… Следи за пальцами…

И помогала нарисовать схему для пальцев — каким в какую клавишу бить. Лаура радовалась, что держит в памяти расположение букв.

Однажды генерал, проходя мимо нее, положил на столик лакированную книжицу:

— Читай приключения… А то ты свихнешься на этих модулях… И языка не выучишь…

Генерала боялись все. Лауре казалось, что даже дядя Павел опасается его. О генерале старались не говорить, а если говорили, то шепотом. Пятнадцатилетний сын его работал в инструментальном цеху и жил в общежитии. Жену свою генерал держал в Москве, не пуская на завод. Все знали, что генерал беспощаден и жесток. Лаура видела взрослых людей, которые плакали: генерал грозил их уволить, и все верили, что угроза эта его не пуста. Когда он появлялся — все вставали, а он делал вид, что не замечает. Не вставала только Лаура. Как-то генерал, когда в приемной находилось много людей и все вытянулись, ожидая пока он пройдет, подошел к сидящей Лауре и потрепал ее по голове. С тех пор ей казалось, что замечал он только ее. И вот он принес книжку. Это было совсем не похоже на грозного генерала. Лауре генерал нравился.

Марья Степановна подсовывала ей бутерброд, и Лаура съедала его за работой, не замечая, машинально. Она постоянно хотела есть и спать, но не понимала своего состояния. Иногда дядя Павел говорил, что предстоит ночная работа, и ей надо бы часок вздремнуть, набраться сил. Она падала на диван и засыпала вмиг. И потом ссорилась с Марьей Степановной, если она не будила ее через этот самый часок.

— Я выполняю приказ главного инженера, — сухо говорила Марья Степановна.

Книжка, подложенная генералом, была написана Агатой Кристи и рассказывала о тайне двенадцати убийств.

На заводе примерно раз в две-три недели стал появляться странный человек, с которым даже генерал был мягок. Он появлялся, исчезал и появлялся вновь всегда в сопровождении охраны. Охрана оставалась внизу, а человека этого пускали даже на третий этаж. Где он живет, Лаура не знала и поразилась, узнав (Марья Степановна проговорилась), что он — враг народа, и его привозят на завод прямо из тюрьмы.

— Как же ему доверяют? — не утерпела она спросить.

— Детка, — тихо сказала Марья Степановна, — никогда не задавай вопросов, которые не касаются тебя лично.

Это был Баранов, бывший директор Евдокимовского металлургического завода. Павел Кордин, разумеется, не говорил Лауре, что Баранова из лагеря перевели перед войной в шарашку. Павел Кордин не хотел даже объяснять Лауре, что такое шарашка, он уставал от одной только мысли, что надо объяснять это.

Иногда Баранов оставался в кабинете Павла Кордина по нескольку дней. Он спал на его кожаном диване. Дядя Павел всегда радовался его появлению, и в сердце Лауры колотилось непреодолимое желание спросить этого странного гостя об отце. Вопрос, как она это понимала, касался ее лично. Значит, можно спросить! Когда она думала о Баранове, ей почему-то казалось, что там, откуда его привозят, находится и ее отец, о котором мама запрещала говорить и даже думать. Но с Барановым никто не заговаривал. Не решалась заговорить с ним и Лаура. Она решилась только спросить о нем дядю Павла.

Павел Кордин сказал ей:

— Николай Степанович хороший специалист. Я с ним когда-то работал… Еще до того, как он оказался врагом народа… Теперь война, и многие, скажем, враги, просят использовать их знания для победы… И потом — люди осознают свою вину и хотят исправить ее…

Когда бригада мальчика Феди Калашникова выполнила план взрослой бригады, генерал приказал наградить ребят — каждому по банке ананасного компота. Лауре тоже полагалась банка.

Лаура выступала на торжестве:

— Я горжусь вами, я завидую вам.

А Павел Кордин смотрел на этих детишек и думал о миллионах взрослых людей, способных делать танки, но отторгнутых от жизни упрямой, безрассудной жестокостью Кобы. Слабые дети управляли тяжелыми станками, делали адскую работу и по-детски радовались сладкой банке американских вареных ананасов. Они радовались горделиво, поскольку само слово «ананас» было незнакомым, и что это такое — не знал никто…

114

Доктор Лапидус была старшим лейтенантом, и чин этот пристал к ней с самого начала. В капитаны ее не производили.

Произвели ее, когда начальник штаба дивизии подполковник Глухарев потребовал списки личного состава медсанбата и спросил у майора Бурды:

— Почему не капитан?

— Не представляли, — ответил немолодой доктор Бурда. — Она у нас недавно. Была в полку. А там было не до этого.

— Странно, — сказал Глухарев. — Хороший врач?

— Двенадцать полостных операций. Удачно.

— Хирург?

— Педиатр.

— Это еще что?

— Детский врач, — пояснил Бурда.

— Что же она — детей здесь лечит?

— Нет, конечно. Здесь все становятся к столу. И она стала.

— Как же вы доверяете? — проворчал Глухарев.

Доктор Бурда присматривался к начальству. Начальник штаба был резок. Бурда не знал, как ответить.

— А куда деваться, товарищ подполковник? — неопределенно сказал он.

— Вы бы еще гинекологов пустили солдат лечить…

— Лечат, — успокоил его Бурда. — Из шести наших врачей — только один хирург. Я.

— И все оперируют?

— Куда деваться…

— Вы это «куда деваться» оставьте.

— Слушаюсь. Медсанбат комплектовали наскоро.

Катерина Дементьевна Лапидус узнала о гибели отца из лекции, которую читал для офицерского состава второго эшелона Петр Марущенко. Он приводил примеры, как весь народ всколыхнулся против злейшего врага человечества — немецко-фашистских захватчиков.

Петька был уже лысоват и, наверное, пил водку. Катерина Дементьевна смотрела на людей как врач. Ей хотелось почему-то всегда поставить диагноз: чем болен. Она считала, что все чем-нибудь больны.

Ненависти к Петьке она не испытывала никогда. Вообще это чувство было ей не свойственно. Петька вызывал в ней скорее сожаление. Насколько она могла понять через восемнадцать лет — она тогда его, конечно, любила. И ни о чем не жалела. Все-таки ей было тогда уже почти шестнадцать лет.

Петр Степанович держался официально. Он рассказал, как немцы взяли к себе на службу бывшего священника отца Дементия. Петька не сказал «попа». Священника. И не знал заклятый враг, что священник этот имел задание втереться в доверие к проклятым оккупантам. Он их обманул. Он выведал расположение вражеских частей и ночью сообщил партизанам, где находится штаб фашистов. Но нашелся предатель. Бывший сын кулака. И героического русского человека, священнослужителя Дементия повесили. И перед смертью он крикнул: «Мужайтесь! Сталин придет! Смерть немецким оккупантам!»

Катерина Дементьевна слушала его доклад и думала: жив отец или нет? Потому что Петька врал.

Петр Марущенко посмотрел на нее и опустил глаза. Он не сказал, что среди офицеров второго эшелона находится дочь героя. И он также не сказал, что лично знал погибшего. Он говорил о каком-то отвлеченном человеке, будто даже о незнакомом.

* * *

Марущенко подошел к ней сам. Она спросила:

— Ты правду сказал?

— Правду, Катя…

— Ты сам видел?

— Нет. Это из партизанских сводок.

— Когда это было?

— Точно не знаю. Еще до Сталинграда… Он вел себя как настоящий патриот… Когда его расстреливали…

— Ты же сказал, что его повесили.

— Это я для пропаганды, Катя. Ты должна понять. Его расстреляли… Они расстреливали каждого пятого… А пятый был чей-то парнишка… И он стал за него…

Катерина не хотела плакать. Она облизнула губы:

— Зачем ты врешь?

Марущенко опустил голову:

— Он ничего не сказал… Только молился… Надо, чтоб сказал… Доклад утвержден… Я — только тебе, Катя…

Она пошла к своему блиндажу, он поплелся за нею. В блиндаже горела гильза сорокапятки. Настя спала на низких полатях, посапывая простуженным носом.

Гильза светила на ящике, покрытом санбатовской простыней. Рядом стояла зеленая пустая снарядная шкатулка. Марущенко сел на нее.

Катерина, не садясь, поставила кружку, налила из бидона:

— Выпей.

Марущенко выпил спирт.

— Ты помнишь отца? — спросила Катерина и присела на краешек полатей. — Спи, Настя, мы — тихо…

— Я все помню… Ты вышла замуж?

— Муж умер…

— Ты меня прости, — сказал Марущенко.

— За что?

— За то самое…

— Дурачки были…

— А могли бы с тобой пожениться.

Настя перевернулась на полатях, Катерина погладила ее по вздыбившейся шинели.

— Я до войны был в Константиновне. Видел твоего отца, — сказал Марущенко.

Катерина молчала.

— Видел, — повторил Марущенко, — говорил с ним. Старенький он уже был.

Катерине не хотелось плакать.

— Добрый он был, — вздохнул Марущенко. — Он меня простил. Это был как не я, Катя…

Знакомая жалость подкатилась теплом к груди Катерины Дементьевны. Жалость к отцу и к Петьке. Отец всех прощал. Тогда, после Петькиной речи на ячейке, отец Дементий сказал:

— Не суди людей, доченька. Люди — человеки. Это дьявол в нем заговорил… Не может человек сказать сказанное.

Катерина тогда плакала.

Отец Дементий погладил ее по голове:

— О себе не плачь. Себе не поможешь. О людях плачь… Я его простил, а не помогло. Стало быть, есть у Бога соблазн сильнее креста.

Катерина заплакала в голос. Тогда, не сейчас.

— Бог шлет нам испытания, доченька… И время сие — в испытание послано. Кто устоит — блажен.

Марущенко сидел перед пустой кружкой смирно, в новом кителе, с новыми майорскими погонами, в накинутой влажноватой от растаявшего снега шинели. С той поры прошла жизнь, и ничего от той поры не осталось, кроме Петьки, который полысел, раздался в плечах и надел погоны.

— У него задания не было, — сказал Марущенко. — Он — без задания… И не кричал ничего… Он сказал: «Что творите? Люди ли вы?»… На нем был крест… И молился. А немцы смеялись.

Крест этот Катерина помнила. Большой крест на цепочке, который отец надевал во время богослужения. Отец Дементий прятал его от нее. Но она знала, где лежит этот крест. И делала вид, что не знает. Был у них такой молчаливый уговор. Катерина знала, что оба лгут, но ложь сия не тревожила ее, а лишь ввергала в печаль. Как-то она сказала Лапидусу про крест.

— Все, что спрятано, пригодится, — сказал Лапидус, усмехнувшись. Он всегда усмехался перед приступом кашля. Но на этот раз не закашлялся.

Она подождала, насторожившись, — не закашляет ли?

Не закашлял. Катерина вздохнула и привалилась к его тощей цыплячьей груди:

— Исачок, есть Бог?

— Есть, — ответил Лапидус. — Ты у меня — Бог, я бы хотел быть у тебя Богом. Но у меня не получится — я кашляю. Чахоточный Бог — смешно.

Она поцеловала его.

Лапидус лежал на спине, вспоминая рыжего ребе из своего гуляй-польского хедера, линейку и толстую тору. Священное писание Лапидус усвоил по-своему. Суть его была в громыхающей безумной тяжбе между беспощадным Иеговой Воинств и маленьким своевольным народцем, суетным, вероломным, непостижимым. Тяжба тянулась веками. Бог терпеливо ждал образумления.

— Ты филистимлянка, — сказал Лапидус, — моавитянка… Зачем тебе Бог?

— Чтобы жалеть его, — сказала Катя.

Лапидус помрачнел. У них не было детей. Чахотка — наследственная болезнь. Прекратить ее можно, только прекратив себя.

— Я видел крест, — сказал Марущенко, и Катерина вмиг выскочила из прошлого в этот тесный блиндажик с ящиком, покрытым санбатовской простыней, на которой спала мертвым сном Настя.

— Тебе пора, — сказала Катерина.

— Ждешь кого-нибудь?

— Раненых… Иди, Петя, я посплю…

— Может быть, не увидимся никогда…

— Может быть.

Входная плащ-палатка дернулась, кто-то сунулся, сказал в темноте поспешно детским голоском:

— Катерина Дементьевна! Майор кличет!

115

Февральские метели завьюжили густым снегом, будто небеса спохватились и стали вываливать оставшиеся от морозов снежные запасы. Снег валил, крутился, сбивал с толку. Вязли в непролазных сугробах колеса, выбивались из последних сил плохо кормленные кони. Люди тащили на себе сквозь вьюгу, сквозь пургу груз, не подъемный ни для машин, ни для лошадей.

Батальон капитана Суровцева вот уже полсуток не мог связаться с полком. Кто был слева, кто был справа — и был ли вообще, — Суровцев не знал. Деревенька, которую батальон должен был взять, пряталась в метели, будто растворилась в снегу. Изб не было, но вместо них, как привидения, вытемнившиеся из пурги, появились немецкие танки. Танки шли слепо, неточно, неясно…

Батальон был изрядно побит в предыдущих боях, грезился отдых, пополнение, но все не получалось. Роты у Суровцева были по шестьдесят человек — поди повоюй, а воевать надо. Надо занять эту невидимую во мгле деревню, вместо которой сквозь метель проступают танки.

Сам Суровцев был ранен в голову (царапнуло осколком как раз, когда менял ушанку на каску), он заметил, что ранен, когда увидел на руке кровь… «Че-е-ерт», — сказал он и по-быстрому обмотал голову индивидуальным пакетом… «Даже теплее будет под каской», — подумал он.

Дважды Суровцев посылал связистов тянуть провод — без толку, и вдруг — зуммер: связь есть. Майор Гнесюк приказывал окопаться, стараться не обнаруживать себя, ибо деревня, которую надо взять, осталась слева, брать ее будет сосед. Суровцеву же предстоит атаковать неприятеля, когда бой достигнет предела.

Михаил Суровцев только сейчас, после разговора с командиром полка, обратил внимание, что катушку приволокла какая-то небольшая девушка в большой шинели. Он спросил:

— Откуда вы взялись?

— Связисты убитые оба два, товарищ капитан… Мы к вам по проводу шли… Мы из санбата… Идем, смотрим — лежат…

— Идем, смотрим — лежат, — повторил Михаил Суровцев, вглядываясь в Настино лицо, — вы что — умеете провод соединять?

— Шо там уметь?.. Метров двадцать не хватило, по-чалы тянуть, натянули… Он там все время минами бьет… Чувствует что-то, а видать не видит…

Она говорила спокойно, уютно, так, будто не она сейчас выползла из минного обстрела, как будто вообще не было войны. Она сняла с себя тяжелый ранец, словно явилась в гости и привезла подарки. Все, что она делала, никак не вписывалось в привычный военный порядок. Не доложилась, не спросила разрешения обратиться. «Разрешите обратиться» девушки, особенно не обстрелянные, произносили с детской горделивостью. Эта же сказала:

— Мы туточки будем… Приказано…

Михаил Суровцев почувствовал давным-давно не испытываемую теплынь, ему захотелось вдруг согреть руки этой санитарки.

— Как вас зовут?

— Горпиненкова Настя… Я теперь — младший сержант…

Михаила Суровцева бойцы почитали строгим, он даже не улыбался никогда, редко кому говорил «ты», что и вовсе ставило его по ту сторону окопной этики.

Начался снова минный обстрел — слепой, неточный. Михаил Суровцев велел проверить телефон.

— Зуммер есть, товарищ капитан!

Михаил Суровцев посмотрел на Настю:

— Вы что — заколдовали это место?

— Може, и заколдовала… Давайте я вам повязку сменю… Кто ж так голову обвязывает… Голова все же… И бинты торчат… Должно быть красиво…

Ранка заструпилась, бинт прилип, но Настя обрадовалась — неопасно.

— Заберу вас с собою, в санбат, — сказала Настя, — вот расколошматим фрицев и — заберу…

Суровцев тихо рассмеялся.

116

Санинструктор нравилась комбату Суровцеву, и это охраняло ее не только от приставаний, но и от ухаживаний. Последний бой, когда она вытащила с поля двадцать седьмого раненого, был для Насти переломным — представили ее к званию Героя Советского Союза. Но получила она орден Красной Звезды. Орден вручал командир полка в блиндаже комбата — ей и Суровцеву. Они стояли рядом перед начальством: Суровцев, вытянувшись по-военному, Настя же — потупясь.

Дивизия окопалась во втором эшелоне, на отдыхе, на пополнении. Командир полка, майор Гнесюк был весел и горд: десять орденов и двадцать одна медаль на хозяйство! Да и сам он был уже подполковник, ординарец не успел перешить петлички. В другое время Гнесюк устроил бы ему за непорядок, но теперь оба — и командир, и ординарец — понимали: хрен с ними, с петлицами, когда на носу — погоны! Две звезды на двух просветах положены были Гнесюку, и ординарец ждал эти погоны, хлопая белесыми глазами от нетерпения.

Михаил Суровцев выделялся среди командиров особенной статью. Когда были введены погоны, дивизионная газета чуть было не напечатала о нем очерк «Русский офицер». Но в политотделе редактору указали:

— Как про белогвардейца какого написано. Ты еще напиши, что он — бывший дворянин.

— А он и есть бывший дворянин, — сказал редактор,

— Это дело кадров, а не твое… Напиши — хорошо воюет, а лучше ничего не пиши…

Редактор был дотошен:

— Комдив на той войне был ординарцем у его отца… Он мне сам об этом сказал.

— Кто?!

— Комдив…

— Ври больше… Иди, не отсвечивай…

Однако очерк этот появился во фронтовой газете. Будто бы понравился он самому Рокоссовскому.

Настя не то чтобы полюбила Михаила Суровцева, а как-то враз признала его главенство над собою. Не военное главенство, разумеется, а какое-то иное — надежное, важное, преданное. Говорил он с нею участливо, заботливо даже как-то, как с нею никогда никто не разговаривал — разве что Карл Краузе. Она жила каждым днем (а их было так мало, этих дней, во втором эшелоне), и, когда один день не увидела капитана, именно этот день показался ей лишним.

* * *

Подполковник Гнесюк уважал комбата Суровцева, но уважал про себя, не выказывая приязни. Однако здесь, в блиндаже, не сдержался, приобнял:

— Молодец, Михаил… Ну, молодец, и все!

И глядя на эту деваху, пожал плечом:

— Как же ты их тащила, дочка?

— На плащ-палатке, — тихо сказала Настя.

Командир полка разглядывал то Суровцева, то Настю, улыбался:

— Стою я над вами, как поп! Венчается раб Божий…

Настя потупилась, вбирая голову в плечи, прошептала:

— Служу Советскому Союзу.

Когда Гнесюк уехал, в батальоне обмыли ордена-медали. Обмывали тут же, в блиндаже. Старшина второй роты (медаль «За отвагу»), расторопный старик лет сорока, суетился именинником — из всех командиров рот только командир второй и был награжден правительственной наградой. Красная Звезда торчала в гимнастерке старшего лейтенанта Терехова, как роза.

Всего награжденных было в батальоне Суровцева восемь.

За столом (два столба вкопанных в землю и — доски) сидели бойцы и командиры. Сидели по двое на торцах и по четверо со сторон. И так получилось, что за главным торцом находились Суровцев с Настей.

* * *

— Шрам все-таки будет, — сказала Настя, — но маленький, не видать… Даже красиво…

— Как же красиво, если не видать?..

— Я увижу и — ладно… А другим чего показывать?

— Настя… Я ведь ничего о вас не знаю… Да и вы обо мне тоже…

— А что тут знать, Михаил Сергеевич? Где завтра будем — Бог весть, а сегодня живые… Живые, живые… А будем живые!

117

В санбат прислали какого-то странного старика. Говорили, он перешел линию фронта, и теперь его проверяют. А пока пускай побудет при санбате.

— Екатерина Дементьевна, — сказал старик, — меня прислали к вам… На черную работу…

Доброе лицо его, заросшее до глаз белой бородой, как облепленное скверной ватой, вдруг показалось Катерине знакомым, она не могла вспомнить, где видела старика.

— Я знаю, — вдруг сказала она.

— Извините… Я был переводчик у них.

— Что?!

— Переводчик.

— Погодите!.. Вы были переводчиком у немцев?

— Да. Я потом убежал с арестованными…

— У вас — что? Было задание?

— Нет. Они меня заставили переводить. Я подумал, что смогу быть полезным нашим.

— Как же вы оказались под немцами? Вы кто?

— Я инженер, Екатерина Дементьевна… Когда эвакуировались… Впрочем, я был незаметен… Семьи у меня нет… Я подумал: зачем занимать место в эшелоне?.. Как-нибудь переживу.

— А как они узнали, что вы знаете по-немецки?

Старик смутился:

— Видите ли… Я выдал себя… Солдат толкнул прикладом беременную женщину. Я рассердился ужасно! Я накричал на него… Вы знаете, я учился в Берлине и помню множество неприличных словечек… Извините… Я был ужасно сердит! Солдат даже извинился передо мною.

Старик смотрел молодцевато, с каким-то горделивым вызовом, Катерина улыбнулась ему, как дитяти:

— Как вас зовут?

— Михаил Александрович.

Михаил Александрович, может быть, вы побреетесь?

— Охотно! Я никогда не носил бороды. Но я не знаю, как быть… Меня проверяют… Конечно, они имеют все основания считать меня шпионом. Но, поверьте мне, я не шпион. Как я могу быть шпионом? Это можно было бы легко доказать, если бы к нам в плен попался обер-лейтенант Шлегель, при котором я состоял. Он бы подтвердил, что я — не шпион.

Катерина рассмеялась:

— Михаил Александрович! Вы хоть думаете, что говорите?

Старик удивился:

— Екатерина Дементьевна, я прекрасно понимаю, что это — наивно и глупо. Но никаких иных доказательств у меня нет… Впрочем, если нужно меня расстрелять, я хотел бы, чтобы это сделали с пользой.

— Как — с пользой?

— Ну, как-нибудь… Поучительно, что ли… Чтобы красноармейцы были воодушевлены… Допустим, перед атакой… Я говорил об этом, когда меня допрашивали… Я понимаю… Они думают, что я свихнулся… Они так думают… Но я — в здравом уме, вы можете подтвердить, как врач.

— Михаил Александрович, — тихо сказала Катерина, — не будем пересматривать ваш диагноз… Пусть… Они вас пожалели… Иначе вы были бы далеко…

— Но я не хочу, чтобы меня жалели!

— Тогда я вас прошу об этом… И, знаете, не нужно пока бриться… Пусть…

Старик растерянно взял в ладонь бороду.

Это был товарищ Мишель — бывший тамбовский помещик, добиравшийся в одиннадцатом году до Плеханова, бывший патриот, проклявший в четырнадцатом году брата-циммервальдца, бывший военпред, отрекшийся в пятнадцатом году от юношеских убеждений, бывший штабс-капитан, поднявший в семнадцатом году свою роту брататься с проклятым тевтоном, бывший служащий ВСНХ, бывший технолог Сталинского металлургического завода, бывший переводчик немецкой комендатуры, бежавший с арестованными, которых хотел спасти от расстрела…

118

Марья прибилась к санбату в июне, когда дивизия полковника Петренки вростала в оборону севернее Понырей.

Была Марья широка в кости, как бы сплюснутая немыслимой тяжестью, навалившейся на ее голову и плечи. Мужа Марья потеряла еще в начале войны, и узнала она об этом не из похоронки, которым бабы не хотели верить, а от живого человека, которого привезли в госпиталь, и человек тот сказал, что служил с Марьиным мужем, и сам видел, как разорвало его снарядом. Может — врал тот человек, может — не врал, но человека того эвакуировали вместе с госпиталем, и люди говорили, что эшелон его был разбомблен под Обоянью.

Марья оставалась с двумя детишками, но потеряла и их. Это она видела: детишек расстрелял самолет, когда люди валом валили на восток.

А саму Марью даже не зацепило. Она жила молча, чего-то жевала, чтоб не помереть, а для чего жить, для чего не помирать — не думала.

Немцы сгоняли на работу — копать могилы, таскать шпалы, гукать молотом в костыли.

Когда вернулись наши, Марью пригнали строить железную дорогу от Старого Оскола, рыла окопы и, роя те окопы, впервые подумала: неужто опять ждать немцев? Рыла она с другими бабами, и те бабы работали беспощадно, как лошади, и беспощадность эта передавалась Марье: нет! Не вернутся немцы! Не может такого быть!

Военные приказывали, как рыть, где рыть, считали что-то и выходило, что Марья выкидывала своей лопатой пять кубов в день.

— Орден дадим, — обещали военные, — медаль!

Но не до медали было Марье, не до ордена. Так она прибилась к санбату — прибилась и прибилась, никто не спрашивал, кто такая, откуда взялась. Марья стирала кровавые тряпки, и вода от той стирки была желтая и мутная. Закапывала она мертвые ноги, руки, закапывала молодых разорванных, разрезанных мужиков — белых, как обмелованных.

Была в санбате докторша Катерина Дементьевна, Марья чувствовала: надо держаться ее. Когда санбат находился день-два без дела, Марья напрягалась страхом: хуже нет, когда приходит безделье — самая пора для начальства — проверять, учитывать, кто с оккупированной, кто не с оккупированной. Пока работа — никто не спрашивает, а как работы нет — жди горя.

— Катерина Дементьевна, — сказала Марья, — не прогоняйте меня… некуда мне идти… Чем же я виновата, что — некуда мне?..

Катерина вдруг увидела эту забитую, измученную бабу иною — словно избавленную от бытия, от ватника, от одутловатости, — она увидела в ней следы веселой беззаботной молодости. Марья, должно быть, была когда-то красива, стройна и, может быть, даже умела и любила лихо плясать, отмахиваясь платочком.

Тревожным было краткое безделье санбата, тревожным и настороженным: мылись, чистились, прибирались. А Марья понимала, для чего. Завтра — кровь, может быть, такая кровь, какой еще не видела даже она. Не вся еще кровь вылита, не вся…

— Катерина Дементьевна, не гоните меня… Чем я виноватая?..

Как бы ни пытались штабы воюющих армий скрыть свои намерения от противника, как бы ни вылавливали они шпионов, как бы ни охраняли оперативные тайны, как бы ни обманывали неприятеля ложными, отвлекающими маневрами, — суть этих действий всегда была ясна солдатам.

Солдат знал, для чего его отводят на отдых или почему не отводят, солдат знал, отчего его каша становится жиже или гуще, почему ему не выдают наркомовские сто граммов или выдают. Солдат знал, отчего звереют трибуналы и отчего вдруг стихают. Солдат знал, отчего на рытье окопов сгоняют цивильное население, не опасаясь, что среди баб-землероек попадутся вражеские лазутчики, и отчего вдруг начинают опасаться кузнечика в бурьяне.

В штабе фронта на картах рисуют номера армий. В штабе армии — номера корпусов и дивизий, в штабе дивизии — номера полков и батальонов. В полках и батальонах тоже имеются карты. И на них тоже рисуют. Но чем ближе к передовой линии карта, тем она ближе к живой земле, в которую зарылись живые люди, разгадавшие замыслы высоких, недосягаемых — высших штабов. И когда очиненный адъютантом карандаш рисовал на дивизионной карте кружок и ставил в кружке цифру — это означало, что здесь, на живой земле, в этом месте нужно сосредоточить — всего ничего — четыреста восемьдесят восемь живых людей, пополненный батальон капитана Михаила Суровцева.

Командир дивизии полковник Петренко ночью был в батальоне, был с командиром полка подполковником Гнесюком. Старые солдаты понимали: перед кровью пришел. Пришел накануне жизни и смерти. Поэтому, в нарушение устава, старые солдаты то делали вид, что отдыхают, не видят, кто явился, то открыто, безбоязненно кивали, как равному, — проходи, мол, чего стал, окоп тесный, не засти. Старые солдаты не думали, а только чувствовали, что они нужны полковнику, а полковник им в данный момент не нужен, потому что тайна разгадана, и смерть — за бруствером. Они чувствовали, что нужны полковнику, как его собственная полковницкая жизнь, и что полковнику надо, чтоб они остались живыми хоть на час, хоть на минуту дольше, потому что от этого будет зависеть — правильно или неправильно нарисован на карте номер батальона.

— Сидите, хлопцы, сидите, — бормотал Петренко, — ну, как тут у вас?

— Тепло, не дует, — сказал новенький из пополнения.

Полковнику, должно быть, понравилась шутка. Не разглядев в темноте, он спросил:

— Кто такой?

— Сержант Лягушкин!

— Молодец… Воевал?

— Так точно. Ранен под Батайском. Четыре месяца в госпитале.

— Я тебя запомню, Лягушкин… Я тебя запомню, родной…

— Было б что помнить, товарищ полковник, — негромко сказал Лягушкин.

Полковник Петренко не ответил, сунулся было дальше по тесному окопу и вдруг обернулся:

— Лягушкин… Ты с каких мест?

— С Донбасса… Шахта двадцать один-бис…

— А батя твой на той войне воевал?

— Так точно… Батю в шахте раздавило в тридцать первом году. Пятилетка в четыре года… А «Георгиев» его мы в торгсин снесли.

— Знал я твоего батю… Воевали вместе в Карпатах… Против Макензена… Правильно… Четыре «Георгия» у него было…

И пошел не оборачиваясь, а за ним комполка, комбат и начштаба.

— Как это — «бис»? — спросил в темноте кто-то.

— Шахта «бис» называется, — сказал Лягушкин.

— Бис… Бис… Может, ты сам — бис? Торгсин… Георгии… А сам — живой…

— Покудова — живой, а там — посмотрим. К обеду выяснится.

— Почему это — к обеду?

— Что же ты, дура-голова, не видишь, что через час-два все начнется?

* * *

В два часа пятнадцать минут пятого июля было тихо, так тихо, как бывает только на войне.

Бурьяном заросла непаханая земля, бурьян уходил в летнюю душную темноту, и из него, как дурные, как непричемные, как нездешние, попискивали ночные птахи, не ведающие смерти, а ведающие одну природную заботу— жить на свете. Жить хоть час, хоть минуту, но — жить, жить, жить…

В два часа пятнадцать минут было еще темно, но рассвет уже как бы готовился наступить, развеять темноту, обозначить пространство, дать человеку видеть, что перед ним. Дать человеку видеть колы, опутанные проволокой, на которой для верности навешаны пустые консервные банки, чтоб гремели, если проволоку эту зацепить. Но никто не цеплял проволоку в два часа пятнадцать минут пятого июля.

Полковник Петренко и подполковник Гнесюк ушли из батальона час назад. Должно быть, здесь, в батальоне Суровцева, командир дивизии и видел свой главный ход: задержать накапливающуюся лавину неприятеля, заставить растечься по фронту дивизии, поредеть, потыкаться в другие места, поискать слабину. Полковник Петренко сказал, уходя, не по-уставному:

— Миша… Сынок… Придержи… Хоть полдня придержи…

Они привыкли к темноте и видели глаза друг друга.

— Афанасий Васильевич, — начал было капитан Суровцев, но Петренко перебил:

— Знаю, капитан, знаю… А вдруг… Мало ли…

— Есть, — тихо сказал капитан Суровцев.

Они понимали друг друга. Там — высоко-высоко, в штабе фронта, должны были думать об упреждающем ударе, должны были, не могли не думать. Может быть, звонили еще выше — в недосягаемые небеса, в самое Ставку: надо нанести упреждающий удар, надо, надо.

Но — мало ли? А вдруг не будет упреждающего удара?

Но не только командир дивизии и комбат понимали друг друга. Нет тайн в предрассветной военной тишине.

— Товарищ комбат, — сказал Лягушкин, когда начальство ушло, — товарищ комбат… Огоньку бы в самый раз, огоньку…

Было тихо, оглушительно тихо. И птахи возились в бурьяне.

За спиною капитана Суровцева накапливалась его собственная жизнь — короткая и длинная, не разберешь какая. Вчера еще был жив отец, а прошло уже шесть лет. Нина Васильевна писала письма, и всякий раз, читая ее письма, он вспоминал, как отец, смущаясь, сказал незнакомой молодой женщине:

— А это — Миша…

Что сказала на это Нина Васильевна, он не помнил, но помнил смущение отца и свою снисходительность, как будто отец был нашалившим мальчиком, которого надо простить.

А что еще было за спиною? Еще был Павлов, враг народа Павлов, который взял его к себе адъютантом, произвел в капитаны и в ночь на двадцать второе июня отправил в Брест — осмотреться и не болтать. Он не болтал. Он осмотрелся. И вывел из окружения девяносто шесть побитых, сникших, растерявшихся людей, вернув им воинскую стать.

Это было очень давно, все было очень давно. Ему уже двадцать восемь лет (скоро будет), а война к его дню рождения еще не кончится. Впереди — шесть колов заграждений, опутанных проволокой, на которой должны позвякивать (почему не позвякивают?) пустые консервные банки. Афанасий Васильевич сказал: продержаться хотя бы полдня. А Лягушкин сказал: огоньку бы сейчас в самый раз. Сержант Лягушкин и полковник Петренко понимают положение батальона правильно. Знают ли об этом в штабе фронта?

Полдня, полдня, полдня… Батальону придали две противотанковые батареи… Полдня, полдня, полдня…

И еще было за спиною капитана Суровцева то, что никак не вмещалось в эту тишину, окостенившую ожиданием всех… Подполковник Гнесюк сказал тогда: венчается раб Божий. Он шутил, радовался успеху полка. А потом все ушли и оставили капитана Суровцева вдвоем с санинструктором Горпиненкой. Они оставили их вдвоем, как сговорившись, как выполняя приказ, хотя никто и не думал, что так вот вдруг — возьмут и оставят. Взяли и оставили для великого повода, перед которым война чужеродна и нелепа. Они оставили их, чтобы они были вдвоем, только вдвоем среди столпившегося, развороченного, открытого для всех — без окон и дверей — мира.

Это не была страсть. Это был покой обретения, природного права друг на друга, естественного, как тихая ночь, в которой шорохи и звуки возникают сами по себе. Пели бы Судьбе было угодно не разлучать их, они не знали бы ничего, кроме своего единства, и единство это было бы для них безбрежным миром, в котором все свое, а больше ничье.

Он зачем-то дал Насте письмо Нины Васильевны…

— Огоньку бы, капитан, огоньку!

Все готово, чтобы начать те самые хоть полдня, которые выпрашивал у капитана Суровцева полковник Петренко. Подполковник Гнесюк молчал при начальстве, Суровцев не видел его глаз в ночи. А тогда, в блиндаже, Гнесюк сказал весело и честно:

— Венчается раб Божий.

Надо написать Нине Васильевне.

Тихо. Ночные птахи возятся в бурьяне.

— Огоньку бы, капитан, огоньку…

В два часа двадцать минут пятого июля над головою с тыла прошелестели птичьи крылья, как будто вдруг взвилась стая — да не одна — взвилась смело, дружно для дальнего перелета. И вдогонку треснуло за спиною, засветилось небо. Лягушкин вскрикнул, как раненый:

— Капитан!

Крылья шелестели с тыла, уносясь за передний край, стая за стаей. Грохот за спиною нарастал. Вскрик Лягушкина метнулся по окопу и отозвался эхом:

— Уррра-а-а…

И тотчас спереди, из темноты, заклубился красный, желтый, белый, рыжий огонь, сотрясая тихую землю.

— Дали! — орал Лягушкин. — Дали! Вмазали! Теперь продержимся, капитан!

Огонь этот как бы поджег утро, засветил черное небо, высветил путь наступающему дню. В штабе фронта решились нанести упреждающий удар…

* * *

Михаил Суровцев понимал, что внезапный артиллерийский налет расстроит немецкие войска, готовые к наступлению. Но он также понимал, что это задержит их только на небольшое время.

Он приказал батальону отступить на вторую линию, оставив для артиллерийского разгрома свой передний край. Немецкие артиллеристы накинулись на передний край люто. Снаряды, мины переворачивали землю, месили ее, будто именно батальон Суровцева был средоточием их мести. Тишина наступила в дыму, в огне вмиг — как будто противник израсходовал весь свой боезапас. И тогда Суровцев вернул две роты в развороченные окопы.

Немецкие танки, поблескивая на встающем солнце левыми боками, покатились дружно, беззаботно, мотая хоботами, постреливая неприцельно, как бы добивая тех, кто мог быть не уничтожен. За танками вперебежку пригнулись зеленые фигурки. Солнце розовело на левых руках, открытых по локоть закатанными рукавами.

— На работу идут, — сказал Лягушкин.

Суровцев велел примкнуть штыки: в рукопашном бою старая трехлинейка превосходила шмайсер. Суровцев приказал пропустить танки через себя без выстрела — будто здесь никого нет.

Танков было двенадцать штук — много, очень много. Но бить их в спину было легче, чем в лоб. Едва танки перелезли через развороченный передний край, едва первые солдаты взбежали на гребни ближних воронок, люди Суровцева кинулись на них — колоть, душить, валить. Кинулись отчаянно — полминуты неведения, совершенно необходимые на войне, были выиграны. Танки не видели, как сзади дрогнула пехота и, отстрочиваясь из автоматов, побежала назад, залегать.

Приданные Суровцеву противотанковые пушки били танкам вслед. Два танка загорелись, четыре стали разворачиваться — сначала круто башня, а за нею, как бы вдогонку ловкой башне, — неповоротливый танк. Танки стали бить назад, но люди Суровцева оказались в узком пространстве, спасающем от снарядов: танк не мог наклонить пушку ниже, чем позволяла башня. Вспыхнули еще две машины, потом сразу три, когда на Лягушкина вздыбился темным гробовым днищем, задрав пушку, ни черта не видя перед собою, непомерно огромный, все увеличивающийся танк. Лягушкин скрипнул зубами, кинул под него связку, завалился, пытаясь вжаться в перелопаченную землю, прикрывая голову руками, и понял: жив!

Настя искала Михаила Суровцева и нашла. Это было шестого июля. Земля еще дымилась огнем и тлением боя. Настя сидела на выжженной земле, держала мертвую руку капитана и не плакала. Она не плакала, не понимала, не думала, она сидела и держала мертвую руку. Глаза капитана были полуоткрыты.

Настя не помнила, как умостила его на плащ-палатку и как потащила с поля, будто он — раненый. Но Михаил Суровцев был не ранен. Он был убит.

122

Арестованный в тридцать восьмом году, как правый уклонист и троцкист, Гудзь вернулся домой, когда в Константиновке прочно стояли немцы. Он никому не рассказывал, как находился три года в лагере под Смоленском. Не рассказывал он и о том, как в первые дни войны лагерных выводили в лес расстреливать — выводили спешно, и по этой спешке видно было, что немцы прут неудержимо, и иные бедолаги мечтали дождаться от них освобождения.

Гудзь ничего не ждал. Гудзь кашлял кровью, и мысли его были далеки от жизни. Почему он троцкист, Гудзь не понимал, да и не старался понять. Был он секретарем колхозной ячейки, когда его взяли за то, что будто он проводил такую линию, что коллективизацию сделали неправильно, отчего колхозники норовят не ходить на работу, и надо проверить, не засели ли враги народа в области, а то и в самой Москве.

В первых днях июля сорок первого года Гудзя погнали в лес расстреливать, но налетели немцы и стали кидать бомбы, от которых чекисты разбежались, однако многих и немцы побили, не разбирая ни заключенных, ни охрану. Гудзь уцелел.

Он добирался до Константиновки долго и пришел уже к заморозкам. Семейство его — супруга Лизавета и две девчонки, Олька двадцать восьмого года рождения и Нюрка тридцатого — жили как семья врага народа, го есть выключение из колхозной жизни, как вычеркнутые, как будто не было их, но на самом деле они были, а Ольку не взяли в комсомол. Гудзя забрали, когда Ольке было десять годочков, а сейчас это была уже барышня, хотя и худая, бледная — тоскливо смотреть.

Гудзь не думал, не разговаривал, а все больше лежал, а пропитанием занималась Лизавета. И как-то так получилось, что вскорости Лизавета забрюхатела и при немцах опросталась мальчонкой. Однако мальчонка этот был не жилец — даже реветь не хватало сил — и умер он, не дожив до месяца, как раз когда немцы уже уходили.

Староста Константиновки дядько Федор гонял на работу и Лизавету, и Ольку, и Нюрку, а Гудзя только грозился расстрелять как коммуниста, и партизана, и врага народа.

Гроб сыночку Гудзь ладил сам. Ладил под приближающуюся канонаду — по всему видать, немцам пришел конец.

Сколотив гробик, Гудзь закашлялся и лег, ибо силы его вышли. Он лежал на лавке под тряпьем и слушал короткие очереди, долетавшие из оврага. Там кончали коммунистов, комсомольцев, всех, на кого указывал дядька Федор. Гудзь ждал своего череда безучастно, думая лишь о том, что до оврага своими ногами не дойдет.

И дождался.

Дверь в хату толкнули, и Лизавета заголосила:

— Чахоточный он, чахоточный!..

Тяжелый немец в картузе с высоким передком шагнул было к Гудзю, оттолкнув Лизавету, но остановился, гладкое лицо перекосилось омерзением. Повернулся, спросил толмача, толмач (тоже из своих) затарахтел ему что-то. Немец отступил к двери, вытащил платок из штанов, приложил к носу и — задом вышел.

Так остался Гудзь живой. Немцы боялись чахотки, в хату не входили. Дядька Федор просил позволения сжечь хату — и дело с концом. И может быть, действительно, спалили бы, но — все обходилось.

А дядька Федор хватал немцев за полы — показывал на Гудзеву хату. Немцы были новые, незнакомые, они отступали, торопились, было им не до коммуниста.

Но один небольшой офицер все же приказал двум солдатам сходить поглядеть.

— Ти ест сволотш, — сказал он дядьке Федору, и дядька Федор засуетился с приятностью, понимая, что офицерик этот уважит, кончит Гудзя.

Солдаты вошли в хату.

На столе находился открытый маленький гроб, в котором лежал ребенок. Две девчонки тихо, тоскливо плакали у стола, всхлипывая. Дядька Федор метнул рукою в темный угол, где на лавке под тряпьем помирал Гудзь:

— Коммунист!

Немцы не слушали его, пошли в дверь, но дядька Федор кинулся за ними:

— Коммунист! Брешет! Говорит, чахотка, а — живой! Коммунист.

Он кричал исступленно, немцы заговорили по-своему, но уже на улице. И вдруг подошел тот самый офицерик, который послал их. Офицерик что-то закричал им, они потоптались, вздохнули, вернулись в хату и выволокли Гудзя. Гудзь не упирался, ноги сами не держали. Солдаты отпустили его, он упал мешком. Слабость была сильна в Гудзе, он упал без страху, а как бы с облегчением, что опять — лежит.

Офицерик подошел ближе, вытащил из кобуры на пузе парабеллум и выстрелил Гудзю в голову.

— Ти ест сволотш, — сказал он дядьке Федору, засовывая парабеллум обратно, — ти есть русиш свинь, гавно…

И вдруг снова вытащил пистолет и выстрелил в дядьку Федора, но нарочито, повыше, чтобы только попугать.

Немцы эти ушли часа через два. Константиновна оказалась пустой, ничьей. Бабы заголосили над убитым Гудзем, над сыночком его. Досок для большого гроба не было. Гудзя завернули в тряпье, под которым он так долго умирал, обернули мешком то, что осталось от Гудзевой головы, и понесли на погост хоронить рядом с сыночком.

Ольга с Нюркою не плакали, а как-то чудно всхлипывали и все обнимали друг дружку, будто боялись — растащут.

Дядька Федор тоже хоронил, кричал, чтоб все слышали:

— Немец и меня стрелял! Не попал, окаянный!

И крестился на похилившиеся кресты.

В башке у дядьки Федора щелкнуло что-то несусветное, спасительное, как ему казалось, перед лицом меняющейся власти, Первым делом, немцы в него стреляли, это все видели. А вторым делом — Гудзя с его руки пристрелили как беглого врага народа, и теперь он каждому скажет, что обдурил немцев, а то, что Гудзь — враг народа, можно проверить в энкавэдэ.

Константиновна пустовала без войны два дня.

Дядька Федор кушал кашу, когда в хату вошел старшина Сидоренко в мятых погонах, отчего дядька Федор даже не понял, кто перед ним — будто бы фельдфебель, а на чепчике — звезда. Эти погоны и вовсе подбодрили дядьку Федора. Он встал в готовности что-то сказать, а чего, сам еще не знал. Бабы вошли в хату, а с ними старшенькая Гудзева Олька. Бабы загалдели — вот он, душегуб, староста, он немцам наших выдавал!

— Ты на колени становись перед народом, шкура, — тихо, почти что ласково сказал Сидоренко.

Дядько Федор встал на колени. И тут он увидел в руке у Ольки наган.

— Стреляй, — ласково говорил Сидоренко, — стреляй, дура. — Мсти за отца родного…

Олька держала наган двумя слабыми ручонками, делая, как велят. Она давила на крючок этот, выставив наган далеко от себя. Сидоренко улыбался:

— Силенок маловато…

Стоя на коленях, молитвенно сложив руки, дядька Федор тоже попытался шевельнуть побелевшими губами. А Олька давила и давила этот крючок двумя пальчиками и даже высунула кончик язычка от напряжения. Сидоренко протянул было руку — погладить ее по голове: очень смешило старшину, что девчонка эта, вроде бы уже и не маленькая — лет шестнадцать есть, — так ослабела под голодной оккупацией, что не может совладать с простым делом.

Дядька Федор опустил руки. Белые губы в бороде шевельнулись наконец: должно, пошутят и отпустят…

Но едва Сидоренко дотянулся рукою до нечесаной Олькиной головы, выстрел дернул Ольку назад, наддав по рукам. Наган выскочил, и дядька Федор качнулся с колен и стукнулся о земляной пол деревянной головою, как поклонился в ноги.

Боль резко влетела в Олькины уши. Она ничего не поняла, кроме боли, и вдруг дернулась от трупа (вмиг догадалась, что — труп), схватила свои нечесаные волосы и побежала без дороги, ни на что не глядя, крича страшно, нечеловечески:

— А-а-а-а…

Сорок четвертый год 123

Генерал сказал, не глядя на старшелейтенантские погоны Чернецкого:

— Вот что, капитан, задача будет не шаляй-валяй.

Это был аванс. Чернецкий ощутил впервые за всю войну тошнотворный страх: он опасался своего немецкого языка — вдруг начальство вздумает послать его в немецкий тыл. Он знал, что немцы разоблачат его сразу. Было в его немецком языке что-то такое, что выдавало его. Генеральское «не шаляй-валяй» тоже настораживало — будто прежние задания, от которых при воспоминаниях холодело на душе, были «шаляй-валяй».

— Садись. Надо перебраться в тыл фашистам.

Волосы шевельнулись на затылке Чернецкого. Генерал как будто сам ощутил это шевеление и, наконец, пристально посмотрев во внешне спокойное лицо вновь произведенного капитана, сказал:

— Группа. Выберешь сам.

Чернецкий думал лишь о том, чтобы на лбу не выступил пот, как с ним бывало иногда, когда опасность оставалась позади. Группа — это хорошо, это — обычно.

— Все, — сказал генерал, заметив выступивший все-таки предательский пот, — дается вам на все про все три дня. Надо взять одного немецкого человечка, который возит пакеты. С пакетом и непременно живого. Ясно?

— Так точно. Разрешите спросить.

Генерал не любил вопросов:

— Ну…

— Если выйдем назад не на нашу оборону… К соседям…

— Разумно. Это предусмотрено.

— Если не уложимся в трое суток…

— Уложись… Уложись, капитан… Лично тебя прошу — уложись. Платок есть у тебя? Лоб вытри. Уложись, Витя, уложись, сынок… Детали объяснит Балашов. Бери кого хочешь сам!.. Вернутся не все… Но язык должен быть живой… Ясно?

— Так точно. Разрешите идти?

Командир разведроты Саша Пирог спал, когда не бывал в разведке, но зато, когда бывал в разведке, — он не спал.

Чернецкий разбудил его:

— Саша…

— Знаю, — не открывая глаз, сказал Пирог.

— Чего они агентуру не пошлют? — глупо спросил Чернецкий.

— Гуцулы, — объяснил Пирог, не открывая глаз, — режут агентуру. Надо ни с кем не кантоваться. Немцам здесь спокойнее в смысле партизан. Первый решил толково. (Открыл глаза, потягиваясь.) Сидоренко возьми — он ножи кидает в яблочко…

Саша Пирог излучал всегда какое-то безмятежное, даже сонливое спокойствие…

…Голодные, вываленные в весенней грязи, отчаявшиеся от непонимания — где они, они упорно пробирались назад уже третьи сутки, и Чернецкий подумывал, не спишут ли их в штабе.

Немец (язык) полз покорно, смирившись с судьбою, и, если бы не реальность, Чернецкий удивился бы: они теперь разговаривали с пленным как единомышленники, объединенные единой задачей — выжить, обойти смерть, обползти, добраться до конца. Пленный не врал, пленный пытался помочь Чернецкому разобраться: где они? Чернецкий забывал, что говорит с ним на немецком языке.

Утром, на рассвете четвертого дня их заметили с обеих сторон. Их засыпали минами, и почему ни одна мина не сделала им вреда, никто не задумывался. Они отлеживались весь день в воронках и думали только о ночи, которая, может быть, наконец спасет их. Какая часть впереди — Чернецкий не думал. Вельхер регимент позади— не думал немец. Он выплевывал землю, набившуюся в рот, скрипел песком:

— Хитлер… Шталин… Кригерн… Шайсе…

И — плакал.

Сидоренко, лежа рядом с ним, шептал сочувственно:

— Не плачь, фриц… Скоро дома будем… Каши поедим…

Всем так хотелось дожить…

124

Фронт уже перешагнул старую границу и приближался к новой, установленной по довоенному договору с Германией.

В маленьких польских местечках стояли чистенькие домики, торчали, пальцем в небо, костелы — будто не было войны, а между тем места эти были самые военные испокон веку.

Поляки ходили тихо, не говорили, помалкивали, Иванов пытался разглядеть в изголодавшихся, осунувшихся стариках прежнюю стать панов поручников и мысленно примеривал на них мундиры и конфедератки. Ему почему-то казалось, что все поляки были военные. Может быть, его воображение кормилось из одного источника: из стихов Маяковского, который называл Польшу географической новостью и описывал звон шпор как основной звук, раздающийся в этой стране.

Хозяин домика, где стоял Иванов, был стар и медлителен. Серые глаза его холодели учтивой неприязнью. Он называл Иванова «пан капитан», хотя Иванов был только старшим лейтенантом. Иванов знал, что хозяин это знает, и его раздражала холопская, как ему казалось, нарочитость старика. Но он ошибался. Поляк был умен. Он повысил на один чин своего постояльца, чтобы сделать приятное совдеповскому комиссару, которого презирал, но от которого зависел. Один чин — это немного. Это ровно столько, чтобы выразить уважение, скрывая ненависть.

Однажды Иванов услышал, как поэт Валя Щеглов, лейтенантик из дивизионки, агитировал поляка полюбить Красную Армию:

— Мы — армия трудящихся! Рабочих и крестьян! У нас каждый солдат может стать генералом!

— То так, — мягко кивал хозяин, — то так… Я видел ваших генералов… То так, пан поручник… Каждый… Каждый…

Чернецкий принес новость: было покушение на Гитлера. Гитлер остался жив — палец ему оцарапало, что ли.

— Мазилы! — закричал Иванов.

Чернецкий хмыкнул, ничего не сказал.

Хозяин вдруг разговорился:

— Пан капитан… Пшеклёнты немец даже убить как следует не умеет…

— Ну, положим, убивают они очень умело.

— То — людзи, жолнежи… А Хитлера — не могут. Если бы его убили — был бы покуй, пан капитан, покуй для руських, покуй для самих немец! Еще не вся крэв вылита, пан капитан…

Серые глаза хозяина были искренни, в них исчезло учтивое недружелюбие.

— Мы освободим Польшу, — сказал Иванов, — Польша будет свободна.

Глаза хозяина похолодели учтивой улыбкой:

— То так, пан капитан. Теперь (он подчеркнул это слово) вы освободите Польску… И Германию освободите… И всю Европу… Так ест…

По случаю покушения на фюрера устроили выпивку. Были: Валя Щеглов, Гурский, Иванов, потом пришел Чернецкий.

Валя Щеглов написал стихи, которые Гурский не дал в номер и вообще посоветовал выкинуть. Гурский не был особенно общительным. В компании дружелюбно улыбался, будто знал больше других, и эта его манера была неприятна.

— Почему ты не напечатал Валькины стихи? — спросил Иванов.

— Слишком хороши для дивизионки, — улыбался Гурский.

— Марк! Брось ты свои еврейские штучки! Стихи как стихи! Немцы сами начинают понимать, что Гитлера надо ликвидировать! Чем плохо?

— Какие немцы? — спросил Гурский.

— А тебе надо — какие?

— Мне надо, чтобы это были коммунисты. Вот когда его будут убивать коммунисты — я напечатаю.

— Марк, ты подумай. Антифашистское движение набирает силу! Даже в штабе Гитлера!

— Пусть набирает — я ничего не говорю. Вот — наберет, тогда будет указание, как быть. Не надо самодеятельных всплесков. Пусть Валентин Щеглов пишет про девушку, которая его ждет не дождется. Это у него выходит складно. Бойцы переписывают такие стихи. Жди меня, и я вернусь, только очень жди…

— Я не писал такие стихи! — возмутился Щеглов.

— Напрасно. Мог бы и написать. Всем хочется, чтоб ждали, и всем хочется вернуться. И всем хочется, чтобы убили Гитлера.

— А тебе не хочется?

— И мне хочется. Давайте выпьем по этому поводу… Валя, слабенькие стихи…

— Товарищ старший лейтенант, — официально вытянулся Щеглов, — вы можете не печатать, но издеваться я не позволю! Я — русский офицер!

— Приношу вам извинения, товарищ лейтенант, — дружелюбно сказал Турский. — Я показывал ваши стихи полковнику Дроботову. Он не счел их ни слабыми, ни сильными. Он сказал — не надо. Вот когда мы сами пристрелим— тогда и будем стихи писать. А я подчинен начальнику политотдела.

— Марк, ты — сухарь, — сказал Иванов.

— Разрешите идти? — подчеркнуто строго спросил Щеглов.

— Валя, — тихо сказал Турский, — сядь… Ну, убили бы Гитлера и — что?

— Как что?! — сел Щеглов.

— Вот именно — как… Пришло бы новое правительство и предложило бы мир. И что бы вы стали делать с этим миром, ребята?

— Подписали бы! — неуверенно сказал Щеглов.

— Правильно. И мы остановились бы. Германии сейчас только этого и нужно. Мы еще не вошли в ее пределы. А нам надо в Берлин, ребята, в Берлин! Вы посмотрите на нашего хозяина — он опечален, что Гитлера не пришибли, еще больше лейтенанта Щеглова.

Вошел Чернецкий, сел, налил себе из фляги, выпил, закурил:

— Ну что, гуманисты, врачи-общественники?

— А иди ты!..

И рассказал о споре с Гурским.

— Ваня, надо делить Европу, — улыбнулся Чернецкий, — понимаешь? Приехать в Берлин раньше союзников и — делить. Этому — дала, этому — дала, а этому — не дала. Другого случая в истории не будет. Так что пускай фюрер пока мажет пальчик йодом…

— Но сколько еще крови прольется! — закричал Щеглов.

— Много, — снова налил себе из фляги Чернецкий.

125

Когда-то, еще в Кракове, Злата Зиновьева была пересмешница, изображала самое себя: «А мой-то — все в политику, в политику, не знаю, откуда и дите-го взялось!»

Это происходило в другой жизни, от которой у Юлии Семеновны уже ничего не осталось даже в памяти. Но осталось что-то такое, что сперва было привычкой, потом стало характером и, наконец, сделалось судьбой — отсутствие времени для личной жизни. Собственно, время было. О личной жизни не было понятия.

Юлия Семеновна не испытывала тоски по детям. Лаура была при Павле, Иван, кажется, не на самой передовой — все это давало ей желанное самоуспокоение.

Юлия Семеновна служила в Совинформбюро. До дома было недалеко, но Юлия Семеновна домой не торопилась. Склонность к бивачному существованию была ее натурой. Когда-то Карл Краузе намекнул ей на это свойство. Она, разумеется, не помнила об этом. Она не помнила, как Егор Иванов пытался устроить сносное жилье, «чтобы хотелось домой». Юлии Семеновне никогда не хотелось домой. Ей казалось, что жизнь находится вне дома.

После Сталинграда она стала требовать у начальства откомандировать ее на фронт, на передовую — туда, где стреляют, туда, где спят на шинели, прикрывшись шинелью и подложив под голову кобуру. Но начальство отвергало ее настойчивость, и Юлия Семеновна негодовала. Она возмущенно объявляла, что ей гораздо приятнее есть из солдатского котелка, чем из тарелок в скудной столовке Совинформбюро. Ей в голову не приходило сравнивать — какая еда сытнее, она вообще могла жить на хлебе и воде, не замечая.

Но вот в бивачную жизнь вторглась Настя — беременная, то есть начиненная реальностью, которую нельзя переступить.

Она приняла Настю радушно и естественно, как в тридцатом году, когда Настю, умирающую от голода и завшивленную, привез бедный Лапидус.

Юлия Семеновна вдруг обрела личную жизнь, она почувствовала, что обязана быть при Насте, пока она родит, а потом… Что потом — она не знала, не думала.

Настя родила деловито, спокойно, как делала все, что делала. Юлия Семеновна испытала даже какую-то ревность к новорожденному. Ей хотелось обрести на него какое-то право — право нянчить, право купать. Она уже не помнила, как возилась с Ваничкой, но часто помнила маленькую Лауру. Может быть, потому, что с появлением Лауры в доме появилась Настя. И еще ей казалось, что Настя была взрослой всегда, с первого дня появления.

Она была насторожена против Насти, когда подрастал Иван, довольна была тем, что Настя получила общежитие, и тем, что Иван уехал из Москвы.

Теперь Настин ребенок захватывал дом. На кухне сушились пеленки, появились ванночки, тазики (непонятно, где их Настя доставала). Один тазик был еще Лаурин — Настя сохранила его, разумеется, не для своего ребенка, а просто так, как сохранила другие вещи, о которых Юлия Семеновна позабыла. Например, Ваничкин велосипед, зашитый в простыню. Велосипед был просто предметом, находящимся в прихожей, Юлия Семеновна даже не видела этот предмет, хотя и цеплялась за него ежедневно.

Когда Юлия Семеновна узнала, чей это ребенок, она испуганно прижала пальцы к щекам.

— Боже мой…

Она была далека от мистики, но мальчик Миша, которого она когда-то видела с Суровцевым, возник перед ее взором ясно, ощутимо и даже кивнул по-офицерски головой. Этот мальчик погиб. Она не могла вообразить его взрослым, как не могла вообразить маленькой девочкой Настю. Ей было проще вообразить Настиным мужем не того отрока, а поручика Суровцева. Она, разумеется, уже не помнила, а и помнила, так не придавала значения тому, что велела отдать его под трибунал за недооценку пролетарского самосознания.

Настя, развлекая малыша, приговаривала:

— Сереженька! Сыночек! А вот — бабушка! А вот — бабушка…

Юлия Семеновна не знала, как отнестись к новому своему званию. Она не могла быть бабушкой. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Она даже хотела одернуть Настю. Но не одернула, подумав, что не она — бабушка, а комкор Суровцев — дед.

— Наверно, он был бы теперь маршалом, — сказала она Насте.

Настя шмыгнула и увидела капитана Суровцева, как она его тащила с поля убитого.

Юлия Семеновна подумала, что малыш мог бы быть ее родным внуком, и вообразила Ивана, которого уберегала от Насти.

Жизнь стала чужой в ее собственном доме, где она теперь как бы снимала угол у этой чужой жизни.

Юлия Семеновна добивалась — на фронт. Страна была освобождена от немецко-фашистских захватчиков, война шла к концу, настойчивость товарища Ивановой была уважена. Ей позволили нацепить капитанские погоны, и она загордилась перед зеркалом, увидев себя в военном наряде.

— Юличка Семеновна! — радостно закричала Настя. — Какая вы молоденькая и красивая! Китель не надевайте! Китель — это как старуха будете! Ой, какая Катерина в гимнастерке привлекательная — даром что толстая! А вы молоденькая-молоденькая!

Погоны были золотые, не полевые. Настя одобрила:

— Вы на передовую все равно не поедете, а в штабе фронта очень даже идет!

— А почему ты решила, что я буду в штабе фронта?!

— А где ж еще? На передовую вам никак нельзя: вы уже немолодая… А все же красиво — погоны, правда?

— Красиво, — рассматривала себя в зеркале Юлия Семеновна.

Она, разумеется, уже не помнила, как товарищ Кныш под Соленым хутором сорвал погон с раненого ротмистра, которого она приказала сечь его же казакам, попавшим в плен вместе с ним. Она и Кныша забыла.

Все это было с другими людьми…

* * *

Командир дивизии, куда она прибыла, полковник Оганесян был не очень доволен, что старую большевичку (так ее назвали в штабе армии) посылают именно к нему. Впрочем, появление Юлии Семеновны уняло неудовольствие полковника Оганесяна. Он был молод, никогда не видел старых большевичек и был приятно удивлен, что старая большевичка не так уж и стара.

— Лишних людей у меня нет, — сухо сказал полковник Оганесян, — наступаем… Я не знаю, кого вам дать в сопровождающие…

— А мне не нужны провожатые! Я уже была в хозяйстве Федорова и написала об этом корреспонденцию. Вы, надеюсь, читали ее?

Полковнику понравилось, что гостья назвала дивизию хозяйством.

— Конечно! — честно сказал полковник, понятия не имевший о ее корреспонденции. — Конечно… И — еще… Прошу вас находиться при моем штабе. Чтобы я знал, где вы… Как вы добрались в этой неразберихе?.. В тылу у нас — остатки разгромленных немецких войск… Они бродят группками, ищут пропитания, нападают, могут подстрелить…

Юлия Семеновна гордо вздела голову, совсем как в молодости, когда говорила с командиром непобедимого полка «Смерть контрреволюции» бывшим поручиком Суровцевым:

— Но мы ведь тоже можем подстрелить!

Полковник Оганесян рассмеялся:

— Ну, хорошо. Располагайтесь!

Но располагаться особенно не пришлось.

Вошел молодцеватый офицер с тяжелым шикарным портфелем, метнул к фуражке руку:

— Товарищ полковник, разрешите доложить! Сейчас генерала взяли!

— Какого еще генерала? — посмотрел на портфель Оганесян.

— А черт его знает, — веселился одними глазами офицер, — ехал на Ганомаке, впереди — вездеход…

— Куда он ехал?

— Должно, заблудился! Прикажете привести?

— Вы знаете немецкий? — спросил командир дивизии Юлию Семеновну.

— Попробую вспомнить…

Генерал был чист и свеж, будто не было войны. Он стоял перед Оганесяном, презрительно поджав тонкие губы.

— Пусть сядет, — сказал Оганесян и отвернулся.

Майор, приведший генерала, почтительно стоял у двери, ожидая распоряжений.

Сообразив, что допрашивать его будет дама, генерал вальяжно улыбнулся и глянул на Юлию Семеновну светски, будто сидел, не в блиндаже. Аусвайсе его уже лежало на столе перед полковником Оганесяном. Полковник был растерян удачей.

— Спросите, — приказал полковник, — как он попал в расположение нашего штаба.

— Сейчас такая путаница, — сказал генерал, — что, если бы господин оберег попал в расположение нашей части, я бы не удивился.

Юлия Семеновна перевела. Полковник Оганесян понял, что вопрос был не из лучших.

— Ну хорошо! В штабе армии заговорит!

— Фрау гауптман, — сказал генерал, — честь, которую оказывает мне господин оберст своей беседой, я оценил и хотел бы, чтобы меня допросили — если это уж так необходимо — не в дивизии.

Слово дивизия он произнес так, как будто это была рота.

— В вашем положении, генерал, — сказала Юлия Семеновна, — условия не диктуют.

— Что он сказал? — насупился полковник.

Юлия Семеновна перевела.

— Его счастье, — сказал полковник Оганесян, — что он — важная птица! Я бы его пришил за грубость! Откуда он знает, что здесь — дивизия?

Юлия Семеновна перевела.

— Мне известно даже, что я имею честь видеть перед собою полковника Оганесянца, — улыбнулся генерал.

— Если вам все так хорошо известно, почему же вы сюда попали? Вы что — искали плена? — нахмурила брови Юлия Семеновна.

Насчет плена генерал ничего не сказал и бесстрашно посмотрел на командира дивизии.

— Я не учел отчаянной смелости господина оберста — он вынес свой штаб, не обеспечив флангов. Впрочем, в его положении это объяснимо: господин оберст имеет все основания быть генералом и желает доказать это.

— Переведите! — приказал Оганесян.

Юлия Семеновна перевела.

— Сволочь! — блеснул очами полковник Оганесян и взял телефонную трубку.

Когда Оганесян страстным голосом уверил командующего, что пленный предстанет перед ним через сорок пять минут, Юлия Семеновна решила, что КП уже переместился и находится где-нибудь рядом. Потому что сюда из штаба армии она добиралась полдня.

Полковник почтительно положил трубку на стол и закричал на майора, вращая черными очами:

— Мой «виллис», мой шофер, твоя исполнительность! Считай, что на КП тебя ждет орден! Боевого Красного Знамени! Не меньше!

И — Юлии Семеновне:

— У меня люди — орлы, товарищ капитан!

Сорок пять минут, за которые пленный должен был быть доставлен на КП армии, возникли в горячей армянской голове полковника Оганесяна то ли с удали, то ли от того, что полковник, уже месяц командуя дивизией, все еще не был генералом. А между тем шел к концу сорок четвертый год.

Юлия Семеновна поднялась. Молодой полковник шагнул к ней, протянул руку.

— Вам повезло! Прекрасная корреспонденция: как комендант штаба дивизии взял в плен фашистского генерал-лейтенанта! Штабного! Поговорите с ним по дороге! Счастливо!

* * *

По осклизлой, чавкающей дороге навстречу «виллису» ползла артиллерийская часть. За «виллисом», робко пристроившись на почтительном отдалении, двигалась арба, за которую держались грязные, обросшие польские мужики. Они тянулись на восток, в свои места оттуда, из рейха, который еще отчаянно сопротивлялся, но уже не существовал. Мужики знали это, чувствовали и катились со своей арбой, терпеливо уступая дорогу на мокрых обочинах.

Генерал сидел рядом с Юлией Семеновной на задней лавке «виллиса» прямой, холеный и чистый, будто не было войны.

А война была, и прошло уже двадцать две минуты и осталось двадцать три, потому что двадцать две и двадцать три будет как раз — сорок пять минут, обещанных командиром дивизии командующему армией.

Майор выскочил в грязь, кинулся к какому-то офицеру — под плащ-палаткой не видать звания — и закричал:

— Прикажите пропустить «виллис»!

Офицер глянул на него сонно, без интереса:

— Не шуми, майор…

— У меня приказ! — кричал майор. — Я везу важного пленного!

— Ну, вези, вези, — устало сказал офицер и прошел не глядя на «виллис».

Пушки, задрав зады, еле двигались за усталыми конями. Кони дрожали в коленях, тащились понуро и безысходно. Солдаты, утопая в дороге, проворачивали руками спицы колес.

Генерал сидел как надетый на палку и довольно поглядывал и на дорогу, и на коней, будто все это устроил он — и промозглый холод, и несдвигаемую тяжесть пушек с опущенными, как хвосты, стволами.

— Почему — лошади? — спросила Юлия Семеновна у шофера недовольно.

— Скорее дойдут, товарищ капитан, — пояснил шофер.

Майор, в грязи по колено, залез в «виллис», развернул карту, приказал:

— Давай направо… По этой…

Направо уходила узенькая, похожая на тропинку — чуть пошире — дорога, она тянулась мимо противотанкового рва и уползала в рощицу, а что там дальше было — неясно. Юлия Семеновна спросила:

— Вы уверены, что эта дорога…

— Молчать! — внезапно перебил майор. Пленный посмотрел на него и отвернулся.

«Виллис» послушно свернул на тропу и покатился к роще, вдоль рва. Ров копали немцы — глубоко, обстоятельно, но — ни к чему: танки обошли их километров за пять.

Арба с мужиками тащилась вслед за «виллисом», все отставая и отставая.

Стрельба из рощи вспыхнула внезапно, пули полетели как-то странно — минуя водителя — в майора, он вздрогнул и вскрикнул, уткнувшись ушанкой в пробитое стекло. Шофер схватил его за плечо, чтоб не вывалился, придавил акселератор. «Виллис» заметался колесами, расшвыривая комья, закрутился и пополз в ров…

…Юлия Семеновна застонала и смутно услышала, как сверху сказали по-польски:

— Живы.

Глаз не открывался, на ногу было больно ступать.

— Где генерал? — спросила она черного мужика, который помог ей подняться.

— Какой генерал, пани?

Юлия Семеновна толкнула его.

«Виллис» торчал во рву вверх колесами, придавив шофера. Майор, серый, безжизненный, подрагивал веками незакрывающихся глаз.

— Где генерал? — повторила Юлия Семеновна и вдруг увидела шагах в двадцати, возле изгиба рва, грязного, мокрого генерала.

— Поднимите! — приказала она по-польски и крикнула — Генераль, их шиссэ![21]

Генерал скрылся за изгибом.

Она рванулась за ним и упала, потому что нога не слушалась.

И тогда она поползла на коленях, волоча за собою ногу как не свою. Нога вонзалась болью в сердце всякий раз, когда приходилось опираться на правое колено.

— Генераль! Их шиссэ!

И ползла, ползла, ползла.

Она ползла целую вечность, не ощущая ничего, кроме адской бои, и вдруг, как исцеление, увидела вываленного в глине генерала. Она увидела, как он выкарабкивался из окопа, срываясь грязными сапогами с крутой окопной стены.

— Генераль… Цурюк…

Сапоги замелькали неясно, отчаянно, и ничего кроме них уже не отражалось в ее взоре. Юлия Семеновна вздохнула последним вздохом, потянулась пистолетом и выстрелила в сапог.

Пистолет беспощадно ударил ее в плечо, крик пролетел над нею высоко, отчужденно, безысходно…

Она открыла глаза и увидела над собою в сером небе изумленные робкие заросшие лица. Юлия Семеновна схватила ртом воздух и выдохнула:

— Где генерал?

— Тутэй, тутэй, дрога пани…

Лица эти приблизились, вглядываясь.

— Товарищи поляки, — простонала Юлия Семеновна, и лица дробно, мелко, торопливо закивали:

— Естэмы поляцы, естэмы товажише…

Она тяжело повернулась и всей силой встала на колени в грязь:

— Хлопцы, Панове!.. Советское командование вас отблагодарит! Здесь же — недалеко!.. До дороги! Только до дороги! Его и меня…

Она стояла на коленях с пистолетом в руке, с разбитым черным лицом, с распухшей ногой, тяжелой, как сто пудов.

Мужики смотрели на нее удивленно и испуганно:

— Так, так…

* * *

Генерал лежал в кювете. Около него стоял мужик с палкой.

— Жив?

— Жив, жив, дрога пани…

Она потянулась здоровой ногой к земле, сползла.

По дороге брызгались, швырялись, рычали «доджи», крытые брезентом. Обняв правой рукой теплого, влажного мужика, чтоб не становиться на страшную ногу, а в левой держа пистолет, она крикнула:

— Стой!

Она хотела выстрелить, но у нее не было сил нажать спуск.

— Чего? — крикнули с «доджа».

— Стой! — последним стоном закричала Юлия Семеновна. «Додж» проехал, но второй, взобравшись на бугор, чтобы не забуксовать, остановился.

— Чего? — спросил из кузова молодой солдат.

— Кто старший? Мне нужна машина…

— А х… не хочешь? — рассмеялся солдат.

Юлия Семеновна, держась за поляка, почувствовала, что сможет выстрелить, и, собрав силы, нажала спуск. Пуля пробила борт.

Пистолет сильно рванул отдачей, она едва удержала его.

Солдат побелел, увидел капитанский погон:

— Товарищ капитан! Вы раненая?

— Машину! — пробормотала Юлия Семеновна, а казалось ей, что кричит. — Немца! На КП армии! Всем ордена! Всем! И товарищам полякам!

Она чувствовала, что бредит, повисая на перепуганном мягком мужике. Солдаты соскочили с «доджа».

126

Чернецкий, наконец, получил отпуск в Москву, но добирался долго, пробыл дома всего три дня и возвращался на фронт.

«Не плачь, фриц, скоро дома будем, каши поедим», — почему-то вспомнил он слова старшины Сидоренки.

Чернецкий был хладен душою: война — значит, война. Надо убивать, иначе — тебя убьют. Но старшина, понимающий жизнь еще проще, вдруг посочувствовал врагу, фашисту, которого, в случае чего, не задумываясь, прикончил бы и тотчас забыл бы, что прикончил. Их сблизила смерть, предназначенная для обоих. Может быть, Сидоренко, если останется жив, сидя за столом среди родичей, если они уцелеют, даже не вспомнит об этом немце: взяли языка — и все дела. Но Чернецкий помнил.

Что же рассказать о войне своим — отцу и сестре? Как он убивал и видел падающего от его руки человека? Как вот этими руками, которыми он держал вилку и нож над тарелкой со сладковатой картошкой, политой каким-то горьковатым маслом (полагалось отцу в пайке), как он этими самыми руками задушил человека и до сих пор чувствует в ладони его кадык? «Не плачь, фриц, дома скоро будем, каши поедим».

Но вот он — дома. Перед ним отец, которого он любит, и сестра Анна, красивая барышня. Чернецкий вспоминал: три года назад она стыдливо сутулилась.

О чем же им рассказывать?

…На Киевском вокзале военный комендант, веселый, сговорчивый (левая рука плохо двигалась), сел выправлять литер:

— Держись, капитан, недолго осталось.

— Есть держаться! — улыбнулся Чернецкий. — Где это тебя?

Комендант (тоже капитан) посмотрел на свою левую руку:

— Курск… Думал — оттяпают… А ты по-ихнему шпаришь как надо?

— Чуть похуже Геббельса.

Капитан рассмеялся:

— Ты смотри — суки, а? Ежу понятно п…ц! А все дерутся! Режут нашего брата. Слушай, капитан, ты, когда в волчье логово кровавого зверя придешь, штук сто фашистов лично пристрели.

— Ладно. А ты мне за это — добавь.

Комендант вмиг переменился:

— Со всей душой, но не могу… Баба у тебя по дороге?

— Да нет… Неохота торопиться…

— Ну да, понимаю… Ранен не был?

— Везло…

— Понимаю… Сутки дам — больше не проси… Конечно, раненому — плохо, но все же — госпиталь, медсестрички, то да се, а не раненому… Ты первый раз с фронта?

— В сорок втором приезжал…

— Твои живые?

— Живые.

— Везет людям! Ну, держи! Счастливо! Ждем с победой!

Чернецкий нес свой вещмешок через плечо, лямка вдавливала полевой капитанский погон.

В суетливой толчее Киевского вокзала, в сплошной толпе военных попадались все-таки и штатские, главным образом женщины — с тюками, с чемоданами.

…Ехать на фронт и хотелось, и не хотелось. Ну, допустим, не поедет сегодня.

Он почему-то подумал о Молчановке, о Насте. Там было уютно как нигде. Мальчик ее кричал, наверное, живот болел, но крик не досаждал Чернецкому. Настя посмотрела на Чернецкого тем редким бабьим взглядом, который раз и навсегда ставит на место. И взгляд этот, отдаляющий на тысячу верст, томил Чернецкого тихой печалью: посидеть бы в кисловатой, детски пахнущей теплоте, может быть, спросить — не надо ли гвоздь вбить, услышать слова об этой странной Ивановой матери, которая лежит сейчас в госпитале на Пироговке, потому что была ранена на передовой, куда ее черт занес. Странная семья. Настя сказала, что были они с Иваном как брат и сестра. Может быть. И еще есть у них Лаура, сестричка. Ей сейчас пятнадцатый годок, и находится она в эвакуации с дядей Павлом. Что за дядя, что за сестричка, если отец Ивана умер еще в двадцать шестом году? Нет, опять — на Молчановку нехорошо. Любопытно, а расспрашивать не хочется. Домой шагать? Зачем? Уже попрощались. Опять разговоры, опять отец будет показывать пробирки с какой-то особенной пшеницей, с, каким-то особенным запасом клейковины. Несмотря на неаппетитное название, клейковина эта, оказывается, и есть самое важное вещество для хлеба. Хлеба ему в сухой паек не дали. Дали сухари.

А у Людмилы был хлеб пышный, довоенный, невиданный.

Людмила суетилась нехорошо. Муж ее (вышла замуж в эвакуации) был крепок, красив, в больших серых глазах тлело неглупое опасливое превосходство.

— Почту за честь пожать руку фронтовика, отмеченного высокими наградами Родины. Мы в тылу тоже пытаемся внести свою лепту в победу.

Пили чай и ели телячью колбасу, которую Чернецкий про себя назвал лептой. И — желтоватый ноздристый хлеб с коричневой корочкой.

Людмила, прощаясь, заторопилась:

— Береги себя! Победа не за горами.

Вечером Чернецкий пошел в ресторан, хотел взять и сестру, чтобы быть с дамой, но — передумал.

Ресторан гремел, гудел, давился глотаемой пищей. Чернецкий никогда не думал (в голову не приходило), что в Москве столько народу, способного пребывать в ресторанах.

Девицы какие-то, молодые, крашеные, исходили запахом горьковатой терпкости, пудры и пряного, томящего дуновения духов, никак не похожих даже на довоенное «Тэже».

Москва по-своему чуяла победу.

Чернецкий втиснулся на свободный стул. За столиком плакал, размазывая слезы, немолодой человек в черном морском кителе без погон. Остальные слушали, смеялись, гогоча. Человек этот, увидев Чернецкого, сказал ему пьяно:

— Не понимают! Бабы меня погубили… Я же был контр-адмирал!.. Я человек блядовитый, ребята…

Сидевшие будто и не заметили, как сел к ним Чернецкий, вроде он всегда тут сидел. Длинный подполковник налил ему не спрашиваясь.

— Пейте, капитан! За женщин! Быть разжалованным из-за женщин — это вам не фунт изюму!

Старший лейтенант гоготал:

— Ну! Ну!

Домой Чернецкий добрался на какой-то эмке с новыми знакомыми. Был он свински пьян.

Теперь он уезжал. Москва выталкивала из себя Чернецкого.

У входа в дебаркадер стояли комендантские люди, требовали пропуска, документы. Чернецкий подумал и вернулся на площадь.

Люди валили на ступени навстречу, толкали в спину, в мешок. Чернецкий пошел правее, вдоль тяжелой цокольной стены, сам не зная куда. Надо ехать. Надо погулять и возвращаться. Там уже, наверное, стоит его поезд.

— Товарищ, — услыхал он тихое, только к нему обращенное слово. Он обернулся и увидел крупную женщину, одетую в довоенный серый пиджачок, на голове — какой-то непонятный тюрбан: шелковая косынка, наверное, скрывала высокую прическу. Пиджачок был застегнут на одну пуговицу, как бы перетягивая женщину эту надвое. Верх и низ ее были слишком мощны для такой талии. Подложенные плечи пиджачка торчали, придавая ширины и без того развитым плечам. Лицо ее было молодым, тоже крупным, с большим носом, с большим, слегка подкрашенным ртом, круглые, темные, пуговичные глаза слегка щурились смущением.

— Товарищ, — повторила женщина, прикусив кончик косынки, — хочешь со мной?

Чернецкий посмотрел на нее, и его чем-то тронуло это неуместное смущение:

— Тебя как звать?

— Шурка… Александра…

— Ну и что? К тебе пойдем?

Она быстро закивала своим странным тюрбаном. Чернецкий увидел, что синяя, в горошину, косынка зашпилена сбоку большой английской булавкой.

— Ну, пошли.

— Так — поедем…

— Вот еще… Далеко?

— Пять остановок! Близко!.. Тут у нас трамвай идет и — второй троллейбус.

— Ну, и как же мы — на трамвае или на троллейбусе? А может, на машине?

— Скажете, — хмыкнула Шурка.

Нет, наверное, она никогда не ездила на автомобиле. Это тоже развлекло Чернецкого. Он сам не понимал, чем она ему понравилась — тяжелая, некрасивая, как бы сбитая наспех.

— А куда ехать?

— На Поклонную гору… Трамваем, конечно, дешевле.

— Ладно, сейчас… Стой здесь…

Он подошел к «виллису» возле обочины (стояло там с десяток машин), а Шурка смотрела, как он спросил что-то у солдата за рулем, потом подошел к другому «виллису» и сразу махнул Шурке рукой.

Она метнулась на зов легко. Юбка у нее была не от этого пиджачка, синяя, расклешенная, не скрывающая толстоватые ноги.

— Садись, Шура.

Она застеснялась, но ловко полезла. Чернецкий отвернулся от слишком откровенно задравшейся юбки. Сам он сел впереди с шофером.

Пожилой, в гимнастерке без погон, шофер сказал:

— Поклонная гора большая… Куда точнее?

— Вторая Поклонная улица! — заторопилась Шурка. — Да мы дойдем… Вы только туда подкиньте.

— Вторая Поклонная? А… Кремлевские бараки…

— Какие еще Кремлевские бараки? — спросил Чернецкий.

— Есть такие, — сказал шофер.

* * *

На бугре возле Поклонной горы, там, где через Киевскую железную дорогу лежит мост Окружной железной дороги, стояли старые, подпертые бревнами двухъярусные бараки. Они назывались Кремлевскими оттого, что издавна селились в них люди, прислуживавшие в Кремле. Бараки построены были лет пятнадцать назад, временно, чтобы поместить враз понадобившуюся вдруг обслугу. Во времена коллективизации здешнее население пополнялось быстро — приезжали родичи с голодных мест, согнанные с земли, иные раскулаченные, и — странное дело — никто их тут особенно не проверял, не придирался. Они делали черную работу в Кремле и в других государственных местах, служа верой и правдой за то, что их никто не трогал. Были они подметальщиками, прачками, судомойками, пускали их недалеко, не дальше дворов или черных ходов, добирались они на работу (через весь город) кто как мог, привыкая к московскому житью. Была здесь построена небольшая мастерская, называемая щеточной фабрикой, где делали зубные щетки из щетины, привозимой на старой полуторке.

Постепенно нужда в этих людях отпадала, они уже не ходили в Кремль, там появилась новая обслуга, а здесь, при Поклонной горе, бабы шли на щеточную фабрику, стирали белье окрестным заказчикам. Росли вдоль шоссе большие дома, застраивались пространства к Филям, вдоль еврейского и русского кладбищ. И дома эти, большие, знатные, строились главным образом для начальства. Бараки же оставались как бы прикрытыми от глаза, как бы отжатые новыми каменными домами к железной дороге. Их чинили, латали сами живущие, видно было, что снесут бараки эти ой не скоро. Назывались они по-прежнему, как сначала, Кремлевские.

* * *

— Ну, приехали, — сказал шофер.

— Дальше не надо, — заторопилась Шурка, — дальше — дойдем…

Солнце уже заходило за ближние дома, густая плотная тень особенно сгустилась в высокой подворотне огромного тяжелого дома. Шурка шла впереди, все покусывая кончик косынки. Прошла подворотню — там стоял похиливишйся забор, за которым, казалось, ничего не было.

— Сколько он взял? — вдруг обернулась Шурка,

— А тебе что?

— Жалко, если дорого.

Чернецкий улыбнулся про себя. Чем же она ему понравилась, эта баба? Широким задом? Толстыми ногами? Тяжелой грудью? Нет, конечно, все это даже не волновало Чернецкого. А забавлял его, скорее всего, этот тюрбан.

Шурка миновала забор, Чернецкий увидел бараки.

Возле крылечка, прикрытого козырьком, на врытой лавочке каменно сидели две старухи. Чернецкий вошел за Шуркой в темный, пропахший кошками проем и полез вверх по скрипучей кривой лестнице. Лестница вела вбок, в узкий, темный, едва освещаемый маленьким полупрозрачным окошком коридор. Шурка остановилась возле не видной с непривычки двери, поковыряла ключом, открыла.

Чернецкий вошел в комнату, такую узкую, что от двери до какой-то мебели у противоположной стены было шага два. Не осматриваясь в сумерках, он снял вещмешок, поставил возле большого бака, увидел справа кровать, пирамиду белых подушек, прикрытых чем-то кружевным.

Под самым окном — слишком большим для такой комнаты (впрочем, довольно длинной) — Чернецкий увидел жидкий столик, прикрытый все тем же чем-то кружевным. Он поднял мешок, шагнул к столику и стал выгружать свои запасы. Выгрузил, положил вещмешок обратно и, не раздумывая, сел на кровать, привалившись к расшитому коврику, ощутив спиною неуютный холодок.

— Холодно тут у тебя зимой? — сказал Чернецкий.

Шурка насторожилась, удивившись, даже испугавшись неожиданному вопросу. Ясно — холодно: стенки, дощатые, засыпанные, промерзают насквозь, от тряпок, подложенных под них в углах — гнилым тянет, особенно когда натопишь или керогаз греет, и — течет по стене. Но пока — тепло.

Все это она хотела сказать, но застеснялась: на что оно ему? Однако Чернецкий сказал:

— Сейчас — тепло, а там — зима…

Шурка обозлилась — неужто он ей квартиру даст? Засопела, почувствовав зло:

— Ты давай… Пришел — так сиди…

— Я лежать пришел, — одними глазами улыбнулся Чернецкий.

— Сейчас лягим…

Она не знала как быть. Водка стояла на ящике, переделанном в столик. Шурка подсчитала — сама пить не станет, только пригубит для порядка, а он — здоровый, может, всю бутылку вберет. Две банки консервов — надо бы хоть открывать по одной, если он жрать горазд. Правда, концентрат останется. А вдруг (вспыхнула страхом изнутри) велит варить? Что ж тогда останется? Она посмотрела на Чернецкого исподлобья.

— Ты, кажется, зарезать меня хочешь? — все улыбался Чернецкий.

— Зачем? — не на шутку испугалась Шурка.

Чернецкий сказал:

— Водку не открывай… Ничего не открывай… Концентрат детям сваришь… У тебя ж — дети… Или врешь?

Шурка честно выкатила глаза, заторопилась:

— Товарищ… Не вру… Как же?.. Я тогда керогаз поставлю… Морковка сушеная у меня есть… Чай будем…

— Чай — это хорошо… Ну, рассказывай, Шура. Как жила, как замуж выходила.

Шурка повеселела, отмахнулась:

— Скажете… Вы не думайте… Суббота — я в бане… Дорогомиловские открыли — и то легче стало… Парилка слабая, но есть… И постелька чистая…

Чернецкий сидел на кровати глубоко, непривычно, мягко, под ним было несколько перин.

— Жарко, наверное, у тебя в постельке, Шура.

— Скажете… Мягко зато…

— Да и ты, я вижу, баба мягкая…

У Шурки вдруг отяжелели ноги, присела с краю кровати, вздохнула, как задохнувшись, поддержав рукою немалую грудь.

Чернецкий сидел, отвалясь и чувствуя спиною холодную стенку, к которой прибита была клеенка с нарисованными лебедями — черным и белым. Шурка смотрела на него удивленно, влажно. Все было не так. Обыкновенно приходили, пили водку (граммов сто, а то и двести оставалось все же) и валили сразу, не дожидаясь, пока Шурка толком разденется. Чаще валили, едва опустив свои штаны, иной даже сапог не снимал. Однажды — двое пришли. Принесли пять бутылок. Напоили Шурку до беспонятия. Один навалился (Шурка запротестовала было: как это при третьем человеке?), стал ее мять, а другой смеялся, стаскивал с него в это время сапоги. Шурка лиц не помнила, не помнила — было у нее со вторым или не было, а сапоги эти рассмешили ее теперь, как догнали из памяти.

— Да ты, я вижу, веселая, — посмотрел на нее Чернецкий.

— Скажете!..

Бутылка водки, две банки консервов, четыре пачки концентрата, одна на одной, находились на столике. И только хлеба при них не было. Лежали тяжелые длинные сухари. Размочить — и хлеб!

Шурка развеселилась, тяжесть ушла из ног:

— Ну, хоть по маленькой выпьем все же…

— Не трогай… У меня энзэ есть. Подай вещмешок.

Шурка метнулась к вещмешку, подала. Чернецкий так же, как был, откинувшись, пошарил в нем, не глядя извлек зеленую облупившуюся флягу, поболтал над ухом.

— Поставь вещмешок.

Он отвинтил крышку, приложился к горловинке, принял каплю огненного неразбавленного спирта, подышал открытым ртом.

— Так — закусить бы… Товарищ….

Она схватила квадратную банку американской тушенки — колбасного фарша, — именуемой «улыбка Рузвельта», стала отковыривать припаянный к донышку ключик. Консервы эти были ей не в новость. И с сожалением посмотрела на банку эту, когда он не велел ей открывать.

— Садись, Шура. Рядом. Глотни из фляги. Как на фронте.

— Скажете…

Но умостилась рядом, подождала, пока он снова принял глоточек, взяла флягу, сказала: «Чтоб не последняя», — и, не соразмерявшись, глотнула и задышала по-рыбьи, замахав ладонью перед ртом. Чернецкий завинтил крышку.

— А теперь закуси…

И губами — к губам.

Шурка обмякла, повалилась, засопела.

— Ну, как закуска? — отвел голову Чернецкий,

— Ой… Товарищ…

И уже вовсе отдышавшись:

— Ой, товарищ…

— А переночевать у тебя можно, Шура?

Она выпрямилась:

— Зачем?

Чернецкий тихо рассмеялся. Она несмело улыбнулась и вдруг стыдливо прикрыла лицо рукой.

— Ну так как? — повторил Чернецкий.

— Ой, товарищ…

И уже по-деловому, как спохватившись:

— Может, вам выйти надо? Отхожее за бараком, на обрыве.

— Найду.

— Ага… Идите…

Среди бараков было пусто, безлюдно, но из открытого окна гремели голоса, неумело рычала гармошка, переходя под нестройную пьяную песню с басов на дисканты. Старух у крыльца уже не было. Темная женская фигура с ведром, внимательно вглядываясь себе под ноги, шла оттуда, куда идти Чернецкому.

Уборная очков на десять (Чернецкий светил фонариком) стояла над обрывом. Что там было под обрывом — не разобрать, но вдруг снизу прогремел поезд — там была Киевская железная дорога.

Когда он вернулся по скрипучей лестнице и вошел, ему показалось, что попал он в другую комнату. Он увидел комод, которого прежде не замечал, на комоде небольшое зеркало, перед которым стояла женщина в белой до пят рубахе и расчесывала длинные пышные волосы.

— Нашел? — спросила она не оборачиваясь.

Теперь он понял, что Шурка была в косынке, в платке потому, что ходила сегодня в Дорогомиловские бани.

— Какие у тебя волосы красивые, Шура, — закрыл за собою дверь Чернецкий.

— Скажете…

Маленькое креслице стояло за комодом — Чернецкий и его на заметил прежде. Он с порога достал — погладил Шуркины волосы.

— Нравится вам? — спросила она не оборачиваясь и никак не реагируя на его прикосновение.

Настольная лампа с плоским казенным абажуром, с серпами-молотами по медному кругу, несомненно, взятая из бросового государственного имущества, светила из-за зеркала на Шурку. Она все расчесывалась, мечтательно глядя на себя в зеркало. Чернецкий провел рукой по ее теплой широкой спине, протиснулся в креслице.

— Шур, — раздался совсем рядом низкий женский голос, — у тебя есть кто?

— Ага, — негромко сказала Шурка.

— Ну, я — позже.

— Завтра приходи.

— Ишь ты…

— Соседка, — так же негромко пояснила Шурка, обернулась к двери, задвинула щеколду и вдруг наклонилась к сапогам Чернецкого: — Давай ногу…

— Сколько тебе лет, Шура?

— Сколько есть — все мои, — стянула она сапог и взялась за другой. — Носок у тебя худой… Портянки не носишь?

— Шура, Шура… Посиди у меня на коленях…

— Скажете… Что я — маленькая?

— Да нет, не маленькая…

— Ты давай лягай. Я носки постираю, чтоб к утру высохли.

Чернецкий только сейчас увидел — на припечке стоял под большой кастрюлей керогаз.

* * *

Чернецкий лежал навзничь в непривычной мягкости Шуркиных перин, смотрел в расщелившийся, облупленный потолок. Дранка крест-накрест прямо над головою вылезла из-под обвалившейся штукатурки.

Он сам не понимал своего состояния. Какая-то тоска по чему-то неясному. Отец был дома, сестра — тоже. Чернецкий только здесь подумал, что феерической радости встреча с домашними ему не доставила. Увидел и увидел. Той определенной, жгущей тоски по дому, какая жила в нем еще год назад, уже не было. Они не спросили его про Людмилу. Может быть, знали? Может быть, думали, что и он знает?

— Шур… В кителе, в правом кармане — «Беломор»… Дай-ка…

— Сами берите, — подала китель Шурка, подождала, пока он вытащит пачку, повесила китель на распялочку, на гвоздик, вбитый в дверь, подставила к кровати блюдечко — пепельницу.

Чернецкий лежал, курил, Шурка все возилась, гремела жестяным тазом.

— Давай исподнее… Все одно — стирать.

Она плескалась, лила воду, сливала в ведро, потом развешивала стираное на веревке в том углу, где керогаз, потом, накинув что-то на белую свою рубаху, вышла с ведром, заперев дверь с той стороны.

Чернецкий давно уже выкурил папиросу, лежал, уютно испытывая впервые за столько дней, ночей, лет какое-то бессмысленное отдохновение. Он задремал.

Очнулся он от тесноты и даже не понял поначалу, где он. Шурка, большая, горячая, лежала рядом. Было темно. Чернецкий взял ее голову, умостил на плече, стал гладить по волосам.

— Муж у тебя — на фронте?..

— А вам зачем… Лежите и лежите…

— Эх, Шура, Шура… Дикая ты…

— Я ж про жену не спрашиваю…

— Спрашивай не спрашивай — нет у меня жены… Сестра, отец — всё…

— И матери нет?

— Умерла до войны…

— Муж у меня неведомо где, — сказала Шурка.

Чернецкий молчал, чувствуя приближение дремы.

Шурка говорила, Чернецкий слушал плохо, но вдруг дрема оставила его, он стал слушать внимательнее. Шурка рассказывала, кто жил в этих бараках еще до войны, кто где работал, про какую-то Верку, которая сейчас хорошо зарабатывает прачкой.

Впрочем, иные жители этих бараков (считанные люди) остались по-прежнему на черных работах в Кремле, и одним из них был Шуркин муж, пропавший в позапрошлом году, — как в воду канул, Бабы говорили, что он надрался и упал вместе со своим грузовиком с моста в Москву-реку.

С пропажей мужа Шуркина жизнь пошла наперекосяк, а жили они прежде хорошо, сытно, поскольку он, имея бронь от призыва, занимался тем, что вывозил за город, никогда не говоря Шурке, в какое место, объедки, ошметки пищи, остававшейся после кремлевских гулянок, у самого товарища Сталина. Порядок был такой: брать из тех объедков не позволялось ни грамма, а все как было сваливалось в вырытую экскаватором яму, зарывалось, а сверху еще проходился каток. А зимой сжигали За тем, чтобы все исполнялось в точности, зорко следили ребята, сопровождающие. Но Шуркин муж ухитрился все же набить мешок, который Шурка ему сшила из плащ-палатки. Мешок он носил под рубахой, так что руки его были всегда пустые. Из мешка Шурка вынимала — месиво — огрызки тортов, икру, масло, сыр, колбасу, иногда салфетки, которые только постирай и — как новые. Поначалу Шурка отделяла, как могла, соленое от сладкого, рыбное от мясного, а потом и отделять перестала — съедалось за милую душу. Об одном просил Шуркин муж — никому не показывать, Боже упаси.

Но дети были и у сестры. Сестрин муж пропал без вести в первых месяцах войны: последнее (и — первое) письмо пришло в августе сорок первого года. Подкармливала Шурка и сестриных детей.

Видимо, до кого нужно, — дошло, а может быть, — поймали. Случилось это как раз после победы под Сталинградом. Ушел на работу да и не вернулся.

Сестра говорила: если живой — найдется, а станешь искать — хуже сделаешь. Сама сестра работала через шоссе, на фабрике-кухне, которая теперь была закрытой столовой. Так что она теперь вроде бы возмещала Шурке ее доброту.

— Я и ей такой мешок сшила. Она туда — капусту.

Капуста у нас завсегда. Щи варим. Но мешок, конечно, из непромокайки… Так что — ничего…

Она рассказывала, лежа головой на плече Чернецкого. Пышные волосы щекотали нос. От них пахло стиральным мылом.

Чернецкий лежал, поглаживал Шуркины волосы, смотрел в потолок глазами, привыкшими к темноте, и снова видел дранку над головой. Рев, песни, гармошка из окна соседнего барака доносились глуховато. Чернецкий хотел спросить, кто там гуляет, но не спросил. И так было ясно — солдат с войны пришел,

— Душевный разговор, — тихо сказала Шурка, — а то — смех один…

И хихикнула.

— Чего ты?

— Может, вам выпить надо?

Чернецкий усмехнулся, вытащил плечо из-под Шуркиных волос, стал задирать ее рубаху. Шурка дрогнула, вздохнула, придвинулась, проталкивая под него ногу. Чернецкий накатился на мягкую Шурку, стал делать дело быстро, чтоб отделаться. Шурка поспела за ним, ойкнула, обмякла, отвернулась.

— Теперь не будешь приставать? — отходя дыханием, спросил Чернецкий.

— Скажете тоже, — счастливо хихикнула Шурка.

— Дай закурить.

Шурку как сдуло с кровати. Взяла папиросу, прикурила— чиркнула спичкой, осветив себя — большую, пышную, засыпанную своими волосами.

— Кури пока, я чайник вскипячу.

Чернецкий все так же лежал на спине, курил.

Шурка повеселела, возилась у припечки с керогазом:

— Керосин кончается, но я — выменяю. Тут у нас инвалид за пол-литры — ой умора!

Чернецкий вдруг почувствовал какую-то странную ревность:

— Ты что же — с ним?..

— Ой, товарищ! Тоже, скажете! Да ему не то что… Ой, умора!

— А ходят к тебе часто?

— Раз в неделю… Я на щеточной фабрике работаю… У меня иногда — две смены.

— В кровати две смены? — спросил Чернецкий и пожалел, что сказал гадость.

— Скажете… До утра никого у меня не было… Чего им тут делать?

— Шур… Ну, расскажи…

— Чего рассказывать? Нечего рассказывать… Я и не помню их… Может, выпьем? У меня начатая бутылка есть…

— Ну, давай выпьем…

Шурка быстро набулькала, поднесла граненый стакан, налитый наполовину, присела на кровать, чокнула своим стаканом:

— Со свиданьицем… Чтоб не последняя.

И, выпив залпом, прыснула.

— Чего ты?

— Ой, не могу! — рассмеялась Шурка. — Генерал один был… Ну, смех! Ничего не может, боится! Тут, говорит, все слыхать, не могу… А чего слыхать? Я детей к сестре отвела — в третий барак, они и сейчас — там, там у ней комната просторная, нары, они любят там… У сестре тоже двое — однолетки. А он — ну, смех один! — стены ему тонкие! Умора! Дрожит! Я говорю: зачем тогда пришел? Только время с вами теряю! Ну, умора, слышь? Я его трясу на себе, ногами обнимаю — ничего не может! А в рот взять не могу, хоть убей!

— Научись, — сказал Чернецкий и выпил свою водку.

— Нет! — серьезно, без смеха сказала Шурка, — не могу… Я верю — муж вернется. Как я его поцелую? Совести не хватит. Нет-нет! (Мелко и быстро затрясла головою.) Никогда! У родного мужа не взяла бы!

Чернецкий протянул ей пустой стакан. Подумал закусить ее губами, но — поленился.

— А то бывает — заразиться боятся! — веселилась Шурка. — Тоже — смех! (Поставила стакан, снова села.) Чего тогда пришел? Я — чистая, что ж я не знаю? А вы боитесь заразиться?

— Вылечусь…

— Вот! За это я тебя и полюбила!

— Прямо так и полюбила?

— Тоже, скажете! — рассмеялась и навалилась на

Чернецкого целовать..

— Тише! Там же у тебя — керогаз!

— X… с ним, — целовала Шурка. — Миленький ты мой! А ну — убьют тебя, проклятые! Что я делать буду!

И затряслась, заплакала на нем.

Шурка опьянела, у Чернецкого тоже захмелела голова:

— Шур… Война к концу идет…

— Да ты хоть не лазь там, где не надо! Ой, мамочки, — плакала Шурка, — орденов у тебя уже вон сколько! Хватит, миленький! Будь они все прокляты!

— Ну, ладно… Не надо чаю, давай спать…

— Что ж — зря керогаз жгла? Ты лежи, я быстро! Надо бы сухари сразу в мокрую тряпку. Поспели бы уже.

— А мы их будем грызть, как пряники.

— Скажете…

Но грызть сухари, как пряники, не пришлось. Чернецкий заснул.

Проснулся он от яркого утреннего солнца.

Шурка возилась у столика, сказала, услыхав пробуждение:

— Вы спали как убитые… Я уж и так и так, чтоб не мешать… Носки заштопала… Под сапогами — не видать…

Шурка была все еще в сорочке.

Она приготовила, как умела, завтрак:

— Бутылку я не открывала, как ты велел… А может, открыть?

— Не надо. Спирт разведем, — привстал на локте Чернецкий. — Где ты хлеба взяла?

— У сестре… Детки еще спят… Пускай… Я ей отдам… С карточки…

— А где у тебя дети спят, когда дома?

— Лидка — со мною, Васька — на сундуке…

— Ты что же — так в сорочке и ходила?

— Скажете. Я одевалась. Сейчас только разделась.

— Зачем?

— Ну, мало ли… Я сестре еще картошки дам… У меня картошка есть… Под кроватью…

— Так это ж мы с тобой — на картошке, Шура, а?

— Скажете… Может, еще?.. Полежим на прощанье?..

— Ну давай… Полежим…

Шурка с готовностью метнулась к кровати, легла, притиснулась к Чернецкому:

— У меня утром — ребеночек бывает… Вечером или ночью — не влипаю, а утром… А! Одно к одному!..

Солнце ломилось в несуразно большое для такого помещения окно.

127

На войне человек пропадает враз — как не было. Вспоминают его или не вспоминают, никто не добивается причины. Одна причина на войне: был человек и — нету.

Так пропал Петр Кривошеев, сразу, как вошли в Карпаты. Но вот — весть: назначен он комендантом гуцульского села. Иванов выяснил: был Кривошеев ранен, но несильно, и вот здоров.

Гуцульское село это помещалось в распадке, в густом горном лесу. По карте находилось оно недалеко, в тылу дивизии.

Осенний буковый лес все никак не торопился скидывать листву. Было тепло. Опавшие листья засыпали тропу, желтели нехотя, влажно, лошадь мягко ступала по ним, шла небыстро, то настораживая острые уши, то ослабляя их. Иванов смотрел на жирноватую черную гриву. Он опустил вожжу, покачивался в седле, придерживаясь левой рукой за луку.

Интересно, что скажет Петька, когда увидит его? Иванов, сам не зная почему, тянулся к Кривошееву. Когда Петька пропал из поля зрения, Иванов в глубине души чувствовал: жив, найдется. И, чувствуя это, далее не интересовался, где Кривошеев. Когда он случайно узнал о местопребывании Кривошеева, Иванов решил немедленно его проведать. Теперь же в этом чужом тихом лесу ему казалось, что думал он о Кривошееве всегда.

Он сидел в покачивающемся седле и тешил себя тем, какой он верный друг, и ему уже казалось, что не было дня, когда бы он не думал о Петьке.

Тропа поползла вверх, деревья расступились, показалась поляна, и вдруг, как из-под земли, непонятно как, перед конем оказался бородатый человек в овечьей потертой кацавейке и с автоматом на шее.

Автомат был немецкий. Иванов ощутил мерзкую тошноту. Рядом с этим человеком оказался другой, тоже с автоматом. Но автомат был наш. Тошнота исчезла. Иванов сказал:

— Здравствуйте, люди добрые…

Сказал он это, не подумав зачем. Скорее всего оттого, что приходил в себя от страха и тянул время.

— Куда? — спросил первый, беря уздечку у самых удил.

— К коменданту, — сказал Иванов, — тут комендант — мой друг.

Он хотел сказать «мой товарищ», но, сам не зная почему, не произнес этого слова.

Первый кивнул, второй (с нашим автоматом) хлопнул по крупу, Какая-то сила удержала Иванова не сорваться с места в галоп, не перескочить поляну и исчезнуть в лесу, сдвинувшемся всего в двадцати шагах. Он спросил:

— Далеко?

Люди эти не ответили и вдруг пропали — как не было.

Иванов стронул коня, думая об одном: не поскакать, не показать страха. Он ехал медленно, мучительно медленно, и воображение его вспыхивало автоматной очередью в спину. Но было тихо в горном лесу…

Петр Кривошеев даже и не удивился гостю:

— А… Ваня… Живой?..

— Петя, в лесу какие-то бородатые люди. С автоматами.

— Это ничего, — махнул рукой Кривошеев, — это бандиты… Украинские националисты, приспешники фашизма… Обыскивали?

— Нет.

— Ну, правильно… Садись сливовый самогон пить…

Спокойствие Кривошеева не передалось Иванову. Он увидел, как поедет назад и, может быть, проедет не так счастливо.

— Не бойся, — догадался до его мыслей Кривошеев, — сюда пропустили и назад пропустят… Садись… А то — вот что — заночуй… Сегодня мы с тобой рубанем, как следует, а утречком поедешь…

Предложение успокоило Иванова и даже обрадовало: быть при Кривошееве было надежно и безопасно.

— В политотделе спохватятся, — все-таки сказал Иванов.

— Скажешь — работу среди меня вел… Напишешь донесение — весь народ приветствует Красную Армию, армию-освободительницу… А то скажешь — у бабы ночевал…

— Дроботов этого не любит, — уже улыбался Иванов.

— Да заколись они все конем, Ваня… Горлина!

Вошла моложавая баба в хустке, подвязанной под круглым безбоязненным лицом. Поклонилась насмешливо.

— Горпина! Друг-приятель явился! Не гнать же нам его назад, как думаешь? И коню его подкинь выпить-закусить…

Баба хмыкнула весело, с удовольствием и вышла.

Кривошеев был навеселе.

* * *

— Сижу, думаю — Наполеон почему проиграл? Мужикам воли не дал. Русский мужик он какой? Он ушлый. На него враг нападает, он первым делом вопрос: волю дашь? Не дам. А не дашь — крой отсюда к трепаной матери! И гонит он оголтелого врага со своей территории и разбивает он его насмерть!

Иванов улыбнулся:

— Ты как здесь живешь?

— А так! Я этим хохлам сказал: убивать хотите — сразу, этой ночью! И автомат при солтусе на печь закинул. Он и сейчас там — на печи. Я говорю: мне с вами, бандитами, все равно не справиться, я не идиот. Стоит солтус, сопит. Я говорю: дела мне до вас нет. Мне — чтобы тепло было, чтобы довольствие и что выпить… Так с того дня и живу…

— А маузер? — усмехнулся Иванов.

— Маузер — вон висит! Я им сказал, хоть вы и скоты, но должны понимать право офицера застрелиться!.. Поняли, гады…

Маузер висел в своем ящике на колышке, вбитом в стенку. Иванов подошел, провел по ящику пальцем, посмотрел на собранную пыль. Маузер этот был предметом всеобщей зависти. Кривошеев поднял голову:

— Забирай!..

— А из чего стреляться?

— Да ладно тебе! Садись сливовую пить.

Иванов сел.

— А начальство?

— А что — начальство? Ну, не хотят они под нас идти… Его свяжешь, резать будешь, а у него в глазах одно — не хочу под вас!

— Как же ты тут проводишь политику партии?

— Не провожу… Ее начнешь проводить — кровь польется. А я насчет крови — аккуратный… Я тут мыслями отдыхаю. Они видят, что я — человек! Конечно, их раздавят, подомнут — шутка ли, что на них лезет! Но в памяти у них останется — человек. Гомо! Ну, ладно…

И он забулькал в стакан из мутной четверти.

* * *

Иванов не хотел думать, что явился косвенной причиной поспешного конца кривошеевского комендантства. Он доложил Дроботову о тихом гуцульском сельце и о том, что комендант нашел общий язык с местным населением.

— Это хорошо, — сказал Дроботов, — язык надо находить… А как у него с наглядной агитацией?

— Очень хорошо, — сбрехал Иванов, — я ему газеты привез… Там молодежь тянется к нему…

— Какая молодежь? — насторожился Дроботов. — Молодежь вся побита!

Иванов сообразил, что перебрал, но не сдавался:

— Смена, товарищ полковник, пацаны пионерского возраста. Надо же нам думать об усилении пионерской организации…

Дроботов махнул рукой:

— Тут еще до пионерской организации далеко… Тут еще бандитов надо выкурить…

Недели через две Кривошеева назначили командиром штрафной роты. Имел к этому отношение Дроботов или не имел — Иванов не понимал. Явилась новая весть: Дроботова отзывают в тыл, секретарем обкома, восстанавливать разрушенное войной хозяйство. Весть подтвердилась, Дроботов вызвал Иванова и сказал по-штатски:

— Иван Егорович… В тылу сейчас люди нужнее, чем на фронте… Если партия тебя отзовет на тыловую работу, отнесись, как положено коммунисту…

Дроботов ценил Иванова за героический поступок — спасение его жизни, жизни руководителя…

* * *

Кривошеев воспринял свое новое назначение как последнее испытание неладной судьбы. Штрафники ему попались отборные — смертники, высшая мера. Кривошеев не любил блатарей, и рота понимала это. Однако понимала также, что старший лейтенант этот не фраер, если и его сунули в верную смерть. За что-то же его спроворили сюда?

Больше всего раздражала Кривошеева трусость под снарядами. Блатные зарывались в землю чуть ли не носом. Перебить их всех можно было палками — теряли всякую человеческую суть. Как же с ними в атаку? Но он их все-таки поднимал:

— Вперед, недостойные сыны Отечества!

Он знал, что пришел конец. Пуля в спину ощущалась им с самого приема штрафной роты. Кривошеев даже чувствовал точку, куда она влетит, — под левой лопаткой. Но понимал, что выдумал эту точку нарочно, чтобы сразу в сердце и — все. В голову не хотел. Почему-то было обидно — если в голову.

— Вперед, недостойные сыны Отечества! — орал Кривошеев и бежал, тыкая маузером в небо.

Разрывная попала в кисть…

128

— Юлия Семеновна на фронте, — сказал Чернецкий, — так что, прошу прощения, ответа нет.

— Знаю, — кивнул Иванов, — я получил письмо. Вот неугомонная старуха!

— Она у тебя что — революционерка?

— Ну да… В ту войну еще была ранена.

— Сколько ж ей лет?

Иванов удивился, что точно не знает, поджал губы, поднял брови, сказал:

— Наверно, пятьдесят… Или около…

— А где она работает?

— В Совинформбюро… А как ты узнал? — спохватился Иванов. — Там же нет никого в квартире…

— Там — Настя… Я ей отдал…

Ревность лопнула в Иванове. Чернецкий, счастливый, сытый, как кот, сидел перед ним.

— Ну и ты что? — горячил себя ревностью Иванов. — Пришел — ушел?..

— Да нет, посидел немного… пока она тебе письмо напишет.

— Где ж письмо?!

— Письмо — вот оно.

Иванов выхватил, стал читать незнакомые Настины буквы. Никогда прежде он не видел, как Настя пишет:

«Ванечка! Юлия Семеновна жива-здорова, она на фронт поехала, скоро вернется. Ты ничего не думай, воюй. Я тоже вернулась с фронта и уже работать пошла. От Лаурочки пришло письмо. Посылаю тебе цепочку. Ты не смейся. Я в ней была, когда снаряд рядом упал. Восемь человек нас было. Троих разорвало, остальные раненые, а я — целая. Ты не смейся, вот увидишь. А то ты всегда был дурачок. Ждем тебя с победой. Ты мне теперь, как брат родной. К сему — твоя сестра Настя».

Иванов шмыгнул носом, взял цепочку. Тоненькая золотая нитка, а на ней небольшой, с гривенник, золотой круглячок. Эмалированная крошечная божья коровка ползла по круглячку, а под ней — едва видные латинские буквы: sacramento.

— Что это? — спросил Иванов.

— По-латыни — таинство.

— Чудно… Где она его взяла?

— Ну, мало ли… Война… Ты надень. Может, в самом деле — талисман….

— Ерунда, — сказал Иванов и испугался сказанного. Еще год назад не испугался бы, а сейчас испытал страх от своего кощунственного легкомыслия. Сунул цепочку в карман: — Ну, рассказывай дальше.

— Чего рассказывать… У нее — ребенок… Орет как резаный…

У Иванова потемнело в глазах.

— Большой? — ничего не понял он.

— Да нет… Только родился… С фронта привезла… Она санинструктором была, что ли.

И сам удивленно посмотрел на Иванова:

— Ты что — не знал ничего?

— Ничего я не знал, Витя… Ничего я не знал…

— Ну, и дурак… Хорошая баба, видно — хорошая…

— Долго рассказывала?

— Да я был там пять минут.

— А… чей ребенок?

— Ну, чей, чей… Война, Ваня… Начнешь спрашивать — слезы пойдут… А пацанчик ничего! То ревет, то смеется…

Чернецкий все пытался уйти от главного, как ему казалось. От того, что Юлия Семеновна была ранена, находилась в госпитале, и нога ее была в гипсе. Настя просила не говорить про Юлию Семеновну — поправится скоро, куда ей деваться? И что орден Красной Звезды получила — тоже пока не говорить. Орден связан был с ранением.

Настя ходила в госпиталь к Юлии Семеновне, которую привезли в Москву санитарным поездом.

— Про меня спрашивала? — опустил голову Иванов.

— Рассказал в общих чертах… Она что у вас — с детства жила?

Иванов кивнул:

— Мама раскулачила их, потом ее привезли… Умирала с голоду.

— Ну, сейчас не видно, что помирала с голоду.

Иванов вздохнул:

— Да, Витя…

— Кто ж тебе виноват?

— Никто не виноват… Уехал я тогда…

И тут Иванова хлестнуло изнутри: дальше надо все врать. И так много сказал — про коллективизацию, кто за язык тянул? Но Чернецкий принял сказанное просто, обыденно:

— Да ладно, Ваня… Жениться б ты на ней все равно не женился бы, а блядовать дома — нехорошо. Блядовать надо на стороне.

Нет, Чернецкий ничего не знал и не догадывался.

Настя как бы подкатилась к Иванову в память из тридцать восьмого года, будто время шло только для него, для Иванова, а для Насти — остановилось, как фотография. Но время шло и для Насти. И там кричал чей-то ребенок, и Настя называла Иванова братом. И прислала талисман.

Иванов вдогонку невозвратимому уже не испытывал ревности, а только тяжкую печаль, от которой хотелось плакать, как в детстве, ничего не мог ни спросить, ни сказать, потому что и детство его вдруг оказалось тоже связано было с Настей.

— Почему же, по-твоему, я бы на ней не женился? — все-таки спросил Иванов.

— Молод! — усмехнулся Чернецкий, — С бабой не справишься, мин херц…

Манера его вечно цитировать из прочитанных книг веселила Иванова. Но сейчас манера эта почему-то обидела.

— Моя сестрица, — сказал Чернецкий, — отнеслась к твоему привету, как патриотка. Она хотела написать тебе, дорогой отважный воин, бей фашистского зверя, а я буду ждать…

— И ты, конечно, высмеял ее.

— Разумеется. Два письма от двух девушек одновременно — многовато, ты не находишь?

— Я нахожу, что тебе надо врезать.

— Нельзя, Ваня, нельзя… Наоборот, мы должны плечо к плечу, может быть, даже в обнимку, бить проклятого врага.

Иванов впервые за весь разговор улыбнулся:

— Сволочь ты все-таки, Витька…

В землянку втиснулся Ляхов:

— Все вместе, вместе… Как молочные братья…

Чернецкий посмотрел на торчащий из баночки брусок американской колбасы, поправил:

— Не молочные, колбасные.

Сорок пятый год 129

Теплушка качалась, катилась по неровной дороге, подскакивала на стыках, шпалы ворочались в неплотном, спешно наваленном балласте.

На краях прошлогодних воронок, сглаженных за зиму и заполненных тяжелой весенней водою, робко проклевывалась озимая травка. Скрученные черные остовы сгоревших вагонов валялись под насыпью разбросанно, и черная, едва-едва освободившаяся от снега мартовская земля пустовала до холодного сизого небесного края, как будто не было больше на ней ни народа, ни живности.

Иванов сидел, свесив с порога теплушки ноги, смотрел на сизый край неба и думал, почему край выглядит холодным, если там — юг. Эти мысли «ни о чем», как он их называл, отвлекали его и успокаивали.

За спиною шумел, переговаривался вагон.

Ворота теплушки были отодвинуты слегка — едва усесться двоим.

— Ну, что вы скажете за победу, капитан? — услышал над собою Иванов.

Вопрос был неприятен. Уезжать в тыл живым-здоровым, когда еще неизвестно сколько протянется война, было нехорошо. Иванов ехал на законных основаниях, он знал, что безусловно останется жив, но именно это тлело в нем знакомой неприязнью к самому себе. Он вспоминал, с каким завистливым осуждением писарь выправлял ему бумаги, и понимал это осуждение, и понимал эту зависть, и не было ему покоя ни от того, ни от другого.

— Повезло тебе, друг, — сказал тогда писарь, — будешь живой.

— Я не хотел, — отборматывался Иванов.

— Никто не хочет, — как бы бодрил его писарь, — никто не хочет, но Родина зовет!..

И вот теперь — звенящий весельем вопрос:

— Ну! Что вы скажете за победу, капитан?

Иванов покосился. Рядом неловко усаживался инвалид. Грязно-белая гипсовая нога несгибаемо торчала вперед, инвалид подложил под нее костыль и прикрывал полою шинели с мятыми старшинскими погонами. Шинель была накинута на плечи. Умащиваясь, инвалид высунулся из шинели, и Иванов увидел три ордена Славы — два висели на засаленных черно-коричневых колодочках, последний, золотой, был новенький, как только что отчеканенный.

— Зацепишься, старшина, — сказал Иванов, кивнув на торчащую гипсовую ногу.

Инвалид обрадовался разговору:

— За что цепляться? Вы видите, что они сделали с русской землей, эти злейшие враги мирового человечества?

Инвалид разговаривал мягко, протяжно, пренебрежительно произнося слова, будто делал им одолжение.

— Из Одессы, старшина? — спросил Иванов.

— Товарищ капитан, — процедил инвалид, — если бы я был из Одессы, я слез бы в городе Фастов. Вы видели, что они сделали с городом Фастовом?

— Видел.

Инвалид мелко покачал головою, глядя на гипсовую ногу. Лицо его было чисто выбритым, на щеке — шрам, но не от бритвы.

— Я из города Мариуполя, — сказал инвалид, — что там делается — трудно представить. Посмотрите на эти вагончики… А там — цеха! И все — скручено… Все скручено, капитан. И все надо раскручивать обратно.

— Раскрутим, — сказал Иванов.

Инвалид внимательно осмотрел его чистый китель, чистые погоны, хорошие узкие сапоги:

— Едете раскручивать?

— Что-то вроде этого…

— Вы — политработник?

— А почему вы так думаете?

— Потому, что вы — вылитый старший политрук. Вам идет шпала, а у вас — четыре звездочки…

Он сказал это без неприязни и осуждения, но чувство вины все-таки шевельнулось в Иванове.

— Да, — сказал Иванов, — отозвали… Восстанавливать разрушенное хозяйство.

— Я не к тому, капитан, — отвернулся инвалид, — я к тому, что хочется посмотреть на конец войны… Всем хочется посмотреть, и никому не хочется рисковать…

Поезд поворачивал. Насыпь кончилась, дорога вошла в неглубокий распадок, склоны, изрытые старыми, уже заросшими воронками, поднимались сразу от полотна. И вдруг из-за недалекого гребня — шагах в сорока от теплушки — появились женщины, одни женщины и, как в атаку, покатились вниз, к поезду. Они бежали, будто боялись опоздать, маша руками и крича. Солдаты хлынули к воротам теплушки, заорали счастливыми голосами:

— Привет, бабоньки!

Иванов ощущал спиною чьи-то колени, кто-то повалился на голову — вот-вот вытолкнут. Инвалид пхнул локтем назад:

— Тише! Дайте слушать! Капитан, держитесь!

— Привет, бабоньки! — орали сзади. — Быстрее, а то уйдем!

Кто-то протянул руку — хватать, что ли. Инвалид наддал по руке:

— Заткнись, жаба! Дай слушать!

Женщины выкрикивали какие-то имена. Они бежали последним бегом, выдыхаясь с каждым движением неподъемных тяжелых ног. Одна бежала рядом вдоль небыстро плывущей теплушки в сером пыльном ватнике, в тяжелых, как ведра, сапогах. По твердым голенищам, осаживая бег, хлестала дерюжная, как бы не из крашеной мешковины юбка. Серый тяжелый платок сполз с растрепанной головы, с желтых волос, от которых лицо казалось сизым. Молодые зубы вспыхивали из-под раскрытых черных губ. Светлые глаза белели страхом. Она хватала руками то воздух, уплывающий за вагоном, то концы сползающего платка и не кричала — выдыхивала с криком:

— Тимаков!.. Василий!.. Иванович!.. Шмаков!.. Василий!.. Иванович!..

Ее догоняли другие и тоже, и тоже выхукивали имена.

Солдаты толпились в воротах теплушки, вслушивались в крик, вглядывались в безумные лица.

— Вась! Тебя кличут!

— Я не Тимаков!

— Ну и хрен с тобою! Сигай! Чего тебе ехать? У ней — дом, корова! Семь душ детей! Делать не придется! Сигай на готовое!

Смеялись, веселились оттого, что живы, оттого, что едут, оттого, что, если их кто кликнет, непременно отзовутся.

— Хорошо тому живется, кто с молочницей живет! Молочко он попивает и молочницу е… Сигай, Вася!

— Отлынь! Она мне не нравится!..

— Тимаков… Василий… Иванович… Тимаков… Василий… Иванович…

И бежала, бежала, спотыкаясь, исходя бессилием, пока не упала лицом на руки, вздрагивая ватной спиной.

Женщины бежали вдоль поезда, выкрикивая имена, и падали, ловя руками уплывающий воздух.

— Синцов…

— Марфин…

— Кононенко…

А поезд плыл, оставляя их вдоль рельс, плыл, силясь взять подъем, и силы хватало едва-едва.

Солдаты толпились в открытых воротах, открикивались охотно, весело:

— Нету, бабоньки! Нету таких! Другим поездом! Сзади экспресс идет!

И вдруг над головою, как граната, но мягче, легко вылетела коробка тушенки и шлепнулась, покатилась вдоль колес.

— Бабоньки! Закуска! Под самогон!

Смеялись, веселились, кидали что было из сухого пайка.

— Не найдут — далеко!

— Найдут! Нюхом почуют!

Инвалид изловчился, кинул баночку «улыбки Рузвельта».

Иванов вспомнил буханку хлеба, отданную под Фастовом бабе с ребятишками. В мешке его было пусто. И то, что ему нечего было кинуть, шевельнулось виною. Он вытащил из мешка флягу, показал инвалиду как в оправдание:

— Вот все, что есть…

Инвалид посмотрел на флягу:

— Это все, что вы завоевали?

— А вы — больше?

— Я? Капитан, вы мне нравитесь, несмотря на то, что вы — вылитый старший политрук… У вас есть мама?

— Есть.

— Я хочу ей сделать подарок…

Он порылся в своем мешке и извлек квадратную цветастую коробочку, тяжелую даже на вид. Он взвешивал ее на руке, как гирю:

— Держите, капитан, ваша мама скажет вам спасибо. Это иголки.

— Какие иголки?

— Иголки… Шить, пришивать пуговицы…

— Сколько же здесь иголок? — усмехнулся Иванов, чувствуя неприятный холодок.

— Немного, — взвешивал коробочку инвалид, — всего десять тысяч штук… Маме хватит…

— Не надо мне ваших иголок, — отвернулся Иванов.

— Почему они мои? Они — Зингера… Слушайте, капитан, люди будут жить и после войны… И один рубль за одну иголку…

— Я вам должен десять тысяч?

Инвалид все еще взвешивал коробочку:

— Капитан, вы знаете, на чем я споткнулся?

— Не знаю.

— Так я вам скажу… Я возил на студере специмущество… И вражеская бомба открыла мне глаза… Это было барахло… Еще не кончилась война, а я уже возил барахло… Музейные кровати… Столики с золотыми ножками… Вы видите мой новенький орден Славы?.. Это — за спасибо…

Иванов раздувал в себе негодование, как раздувают сырую, не желающую гореть осину.

— А остальные? Тоже — за спасибо?

Инвалид положил коробочку на здоровую ногу:

— Я привел восемь языков, капитан… Я взорвал нефтесклад… Вы бы видели, как летали бочки…

Иванов ощутил неловкость. Инвалид смотрел на него без осуждения, с тихой печалью:

— Подержите…

Иванов машинально принял коробочку и удивился ее тяжести. Инвалид наклонился к нему, сунул руку в правый карман штанов, порылся и вытащил полную жменю орденов и медалей.

— Видите? Я же их не цепляю…

— А — Слава?

— Слава — это политика… Я хочу, чтоб меня праздновали в городе Мариуполе и пускали без очереди…

— Куда?

— Все равно… В президиум, в контору… Везде сидят жабы, которых надо хуячить костылем… Пока мы с вами воевали, капитан, они себе сделали жизнь… Пускай теперь подвинутся, а?

Инвалид повеселел, всыпал ордена в карман.

Поезд шел быстро, должно быть, катился с пригорка. Разбитый элеватор, разорванные в клочья, как рыжая бумага, цистерны, развороченные пакгаузы предвещали приближение станции.

— Затырь пачку, капитан, ты меня обижаешь…

Иванов послушно сунул коробочку в мешок и снова вытащил флягу:

— Сколько ты их везешь, старшина?

— Пятьсот тысяч… На первое время хватит… Так что вы скажете за победу, капитан?

* * *

Классный вагон, куда они пересели из теплушки, занимали офицеры. Инвалид пробирался через толпу за Ивановым, и его пропускали, будто и он был офицер.

— Почему здесь рядовой состав? — с пьяным гневом насупился молоденький подполковник, оказавшийся в купе.

— Это полный кавалер ордена Славы, — примирительно ответил Иванов.

— Вижу, — качнулся подполковник. — И все равно… Непорядок… Куда он едет?

— Домой…

Подполковник вгляделся в Иванова чистыми голубыми глазами и тихо, будто доверяя тайну, сказал:

— Еще война не кончена, чтобы ехать домой…

— Он же — инвалид…

— Инвалид… — будто вмиг отрезвел подполковник. — А вы у него документы проверяли? Может быть, он ногу в гипс сунул!

— Вы беседуете за мою ногу? — спросил инвалид.

Подполковник не поворачивался.

— Вы сказали за мой гипс? — повторил инвалид.

— Старшина! — вдруг резко повернулся подполковник, — Выйдите из купе! Кругом!

Инвалид наклонился с костылей, вытягивая подбородок к голубоглазому молоденькому лицу подполковника, и ласково попросил:

— Повторите, что вы сказали Герою Великой Отечественной войны. Я же вас сейчас удавлю, и никто не будет плакать…

Подполковник мудро подумал над сказанным и вдруг отшатнулся, дернувшись рукою к пистолету.

— Не трогай дудку, самоубийца, — заметил инвалид и сел рядом с Ивановым, вытянув больную ногу на лавку подполковника.

Подполковник снова подумал, отнял руку от кобуры и вскрикнул:

— Вы как разговариваете?!

— Товарищ гвардии подполковник, — примирительно сказал инвалид, выговаривая слова с присущим ему пренебрежением, — какая хорошая погода для месяца марта! У нас уже цветут жердёлы… Вы видели, как цветут жердёлы? А сирень? Вы видели, как цветет сирень?

— А вы видели, как расстреливают дезертиров?

— Не видел, — весело ответил инвалид. — Я все время на передовой.

— Ну вот! — обратился к Иванову подполковник. — Видал, капитан? Кто ж себя так ведет в присутствии офицеров? Да я только пальцем пошевелю и — трибунал!

— Подполковник! — прижал руку к груди инвалид. — На земле осталось очень мало людей. И почти все — раненые… И если мы все время будем стрелять в трибуналах, так некого будет стрелять.

— Найдем! — трезво сказал подполковник.

— Можно подумать, вы — из смерша, — огорченно улыбнулся инвалид, — а вы же не из смерша! Вы же вылитый старший батальонный комиссар! Что я — не вижу?

— Старшина, — сказал Иванов, — откуда у вас такой нюх на политработников?

Инвалид повернул к нему спокойное, чисто выбритое лицо:

— У меня нет никакого нюха… На вас написано, что вы — идейные.

— Интересно! — хмыкнул подполковник. — А на тебе что написано?

— На мне написано, что я еду домой, что мне все надоело и я хочу жить.

— Значит, ты — не идейный?

— Товарищ гвардии подполковник, у этого капитана есть спиртяга, а у меня — «улыбка Рузвельта»… Если у вас есть кусок хлеба — так что может быть идейнее?

* * *

Вагон наполнялся быстро.

Появились два майора, еще один подполковник, стало тесно. Пассажиры не представлялись друг другу, как будто собирались они не в купе классного вагона, а в блиндаже, где все не только знакомы, но и порядком притерлись один к одному.

Спирт оказался не у одного Иванова и тушенка не у одного инвалида. Старшина, несмотря на костыли, ловко управлялся за нечаянным столом — тесным, но не скупым.

Второй подполковник, появившийся в вагоне, оказался учителем истории. Он происходил из города Саранска. Учитель выпил, расстегнул воротничок и пошел рассказывать про Европу такое, о чем старшина впервые слышал. Особенно понравилось старшине, что еще совсем недавно Германия состояла из тридцати семи отдельных государств и в каждом сидел свой герцог. Но надо же было так случиться, что все эти герцоги снюхались, и пришел Бисмарк, и появился кайзер, и Германия стала железной страной.

— Надо их обратно разделить, — сказал старшина. — А то конца не будет.

Подполковник посмотрел на него весело, как учитель на ученика:

— Американцы на это не пойдут.

Инвалид глянул на пустую консервную баночку:

— Они вам говорили за это?

Новый подполковник добродушно улыбнулся:

— На ялтинской конференции Рузвельт подчеркнул, что главная задача — обеспечить мирную жизнь простым людям.

Майор мрачно посмотрел на него:

— Американцев мы обдурили, а Черчилля не обдурили… Хер его обдуришь… Теперь он будет готовить новую войну…

— Я не думаю, — сказал бывший учитель истории. — Человечество устало от войны…

Инвалид сказал:

— Конечно… Американцы далеко… А если у нас под боком будет такое кодло…

— Какое кодло? — презрительно перебил майор. — Мы этих гадов придавим, постреляем каждого пятого, а остальные будут нам рыть носом землю! А лучше — всех их, чтоб не чикаться!

— Народ уничтожить нельзя, — мягко глянул на майора бывший учитель.

Майор отвернулся:

— Вы — из города Саранска, вам легко… А я — отсюда (кивнул головой за окно). На хера мне сдался германский народ? У меня остался братишка с оторванной рукой! А было семь душ…

— Народ уничтожить нельзя! — настаивал учитель.

— Нельзя?! — вскинулся майор. — Это в Саранске нельзя! А в Днепропетровске можно!

— Ну, и что же теперь с ними делать? — спросил учитель.

Майор подскочил на лавке.

— Что делать? Пошлите меня туда! Я покажу, что с ними делать!

Учитель из города Саранска улыбался знающе, даже с сочувствием:

— Опасно вас туда посылать, майор.

Майор не ответил, отвернулся.

Первый подполковник похрапывал на верхней полке и вдруг сказал, вмиг оборвав храп:

— Что-то вы не в ту сторону едете!

Майор ответил не глядя:

— Вы, кажется, тоже…

— Я — другое дело, — свесился подполковник.

— А почему вы думаете, что я — не другое дело? — глянул на него майор.

— Да, в самом деле, почему вы так думаете? — по-доброму спросил учитель.

— Думаю! — резко отвернулся подполковник.

— Думать всегда хорошо, — подтвердил инвалид, но майор уже завелся:

— Нет, пусть он скажет!

— Я не обязан вам докладывать, — огрызнулся подполковник.

Майор встал, качнувшись в лад вагонной качке:

— Я хочу, чтобы вы мне сказали!

Подполковник подскочил на локоть:

— Вы как разговариваете?!

— Я хочу, чтобы ты мне сказал! — упирался майор.

— В самом деле, — по-доброму проговорил учитель, — товарищ подполковник, вы своими подозрениями затрагиваете честь офицера… Это нехорошо…

— А в тыл ехать — хорошо?! — крикнул подполковник.

Иванов не сдержался:

— Но вы же тоже едете в тыл!

— Я — другое дело! — отбрил подполковник и отвернулся к стенке.

Майор вздохнул, сел, пятна на лице его стаяли.

— В самый раз выпить, — заметил инвалид.

Ему никто не ответил. Вагон катился несмазанно скрипя, тяжело скатываясь со стыка на стык. Дорога была восстановлена наспех, по-быстрому. За немытым окном тащилась серая, мутная мартовская непогода. Было тепло, влажно, на редких неясных деревьях размытыми кляксами сидели грачи.

— Так что вы скажете за победу, господа офицеры? — с презрением выговаривая слова, спросил инвалид.

— Почему — господа? — спросил учитель.

— Потому что офицеры должны быть господа…

Подполковник резко свесился с полки:

— Ты тут контрреволюцию не разводи, старшина! Мы — советские офицеры!

— Я вас не пойму, — поднял голову инвалид, — то вы хватаете дудку, то вы ставите смирно, то вы разговариваете как человек. Вы что — контуженый? Делайте что-нибудь одно! Так же можно запутаться! Вот вам мои документы, успокойтесь и дайте людям жить!

Инвалид полез в кармашек под третьим орденом Славы.

— Не нужны мне ваши документы, — огрызнулся подполковник.

— А что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы люди были сознательные! В такие дни, когда решается победа, мы ползем назад! В такие дни решаются вопросы мировой революции!

Подполковник скинул ноги, спрыгнул и, цепляясь за полки расставленными локтями, как крыльями, заговорил горячо и громко:

— Американцы ждали, а теперь идут, чтобы давить в Европе революционное движение! Вся Европа ждет нашей помощи!

— И немцы? — неприязненно спросил майор.

— Да! И немцы! Они уже поняли свою ошибку!

— Они вам что — говорили за это? — добродушно спросил инвалид.

— Германия — родина Маркса! — вскрикнул подполковник.

— И — Гитлера, — подбавил инвалид.

— А что сказал товарищ Сталин? — закричал подполковник. — Гитлеры приходят и уходят! Понял? Приходят и уходят! А марксизм остается на всей земле!

Он сел рядом с майором, провел рукою по белесым волосам и, впиваясь голубыми глазами в инвалида, спросил с задушевным надрывом:

— Из-за чего мы победили, ты знаешь?

— Ну, из-за чего? — наклонил голову к плечу инвалид.

— Из-за того, что нас всех объединяла марксистско-ленинская революционная идея! — как припечатал подполковник, — Марксистско-ленинская идея объединяет всех трудящихся! Вот из-за чего мы победили.

— И еще танки у нас, — вставил майор, — и — американская тушенка!

— А в танках — люди! Люди! — втолковывал подполковник. — Люди, вооруженные марксистским мировоззрением!

Инвалид подлил в кружечки, подумал и вдруг сказал:

— Мы победили не через то, что Маркс набухтел Ленину за мировую революцию… А через то, что Сталин надел погоны, дал ордена и теперь мы будем жить как люди, а не как колхозники…

130

Вызванный Дроботовым восстанавливать народное хозяйство, Иванов прибыл в областной город.

Иванова поселили в небольшом домике, в котором жили парализованная старуха, ее дочь Валентина и внучка Серафима. Старуха была гремлива, нерадушна. Она с постояльцем и не говорила — Иванов побаивался ее. Зато Валентина, тощеватая, энергическая особа лег тридцати пяти, не оставляла жильца своим вниманием. Муж ее был убит еще в сорок первом году (получена похоронка), сын же был взят в военное училище в конце прошлого года и вот — ни слуху ни духу.

— Вернется, — опускал глаза Иванов, — какого он года?

— Так — двадцать седьмого…

— Вернется! Он и воевать-то не успел! Когда же вы успели родить? Вы такая молодая…

— Видите — успела…

Когда Валентина говорила о муже, на глаза ее набегали слезы. О сыне же она не плакала. Должно быть, неизвестность не ввергала ее в отчаяние, а, наоборот, теплила в ней надежду.

— Чего же он не пишет? — спросила она.

— Напишет… Занятия, наверно… Военная подготовка… Война кончилась — куда ему спешить…

Предположения постояльца подбадривали семейство. Старуха ворчала:

— Вернется — я его костылем, костылем…

— Пускай бы только вернулся… Иван Егорович говорит — подготовка у них долгая… Он и не воевал… Хоть бы так, Господи…

Авторитет Иванова поднялся и окреп от этой пустой лжи. Он слушал своих хозяек и вспоминал Петра Кривошеева (жив ли Петр Кривошеев?). «Мотыльки», — говорил Кривошеев про младшеньких лейтенантиков. Проходила тогда колонна, действительно, одни семнадцатилетние пацаны. Из школьных воротников торчали шейки, как стебельки, на которых покачивались лобастые детские головы, припечатанные пилотками. Шинели, затянутые брезентовыми ремнями, пузырились на спине, на груди, на задах, и сукно казалось толще, чем было на самом деле. Кирзовые голенища болтались ведрами вокруг ног. Но шли бодро, весело, судя по всему, шли побеждать — шли горласто, охотно, безотказно.

Кривошеев вздохнул, сказал:

— Во, идут… «Гремя огнем, сверкая блеском стали…» Мотыльки… Командиры взводов… С утра до вечера — век мотылька…

— Да не каркай! Ты же целый?

— Я другое дело. Я — завороженный. Между прочим, в меня пуляют два года десять месяцев и восемь дней.

Заткнули, наверно, какой-нибудь прорыв военным училищем.

Иванов ездил по районам, присчитывался, много ли молодежи, какая нужна помощь в восстановлении комсомола. Ездил он на трофейном мотоцикле. Мотоцикл этот знали все пацаны. Возвращался он запыленный, усталый, и это особенно действовало на Валентину. Она ему грела воду — мыться.

Но авторитет Иванова был крепок еще и тем, что работает он в обкоме партии — не раненый, взятый с фронта, надо думать, неспроста. А когда он отдал свои иголки, чтоб отдариться, Валентина глянула на него с восхищением:

— А не можете ли вы, Иван Егорович, достать каустики?

— Какой каустики?

— Ну, мыло варить. Каустической соды. Сейчас многие мыло варят. А я рецепт знаю — мраморное…

Да, да, для мыла нужна каустическая сода — это он вспомнил из довоенных лекций по химии. Какая же у нее формула?

— Попробую, — неуверенно сказал Иванов.

— Вы хозяйственный, — с тем же восхищением вздохнула Валентина, — Такого мужчину в доме завести — только мечтать можно! Я бы за вас Симку отдала — не сморгнула бы!

И рассмеялась застенчиво. Иванов тоже рассмеялся:

— Найдет себе… Она еще молодая…

— И не говорите, Иван Егорович! Какая она молодая! Я сама семнадцати лет родила! Была моложе Симки!

Бурная фантазия толкнула было Иванова в воображение: жениться на простой девушке, ходить на работу, обзавестись хозяйством, мыло варить, что ли… Но вообразить мрачноватую, пышную, диковатую Серафиму в качестве своей жены не помогала ему даже фантазия. Серафима работала в швейной мастерской, бегала после работы на танцплощадку, времени для самообразования у нее не оставалось. Когда же ее поднимать до себя? Иванов увидел, что даже пошутить над своими толстовскими фантазиями было не с кем. Нет, надо требовать у Дроботова жилья, а не даст — в Москву.

Да и даст — все равно в Москву. А что в Москве? Насти там для него уже нет (хотел было вообразить себя чужим папой). Бурное воображение вспыхивало на пустом месте и уныло сникало, столкнувшись с реальностью.

А Валентина говорила старухе, какой он хозяйственный и скромный. На Симку — ноль внимания. И никого у него нет, а он молодой и стонет по ночам.

— А ты откель знаешь, что он стонет?

— Как же ему не стонать, мама, подумайте сами! Он же молодой и здоровый! Я бы за него Симку отдала! Пускай бы будь как будет — свадьба все покроет!

— Пущай и не думает, и не мыслит, — гремела старуха, — вот женится законно — пущай хоть ложкой хлебает… А коли стонет — сама ему дай, не смылится…

— Что вы такое говорите, мама!

Иванов не слышал разговора, но чувствовал к себе особенное внимание. Сначала он отнес его на счет иголок (десять тысяч, если инвалид не врал!), потом на счет обещанной соды, а потом пошел к Дроботову требовать жилья. Дроботов обещал.

131

Иногда во сне к Катерине Дементьевне являлся отец и тихо был, не произнося ни слова, и даже не всегда она его видела. Она чувствовала, что он есть, и испытывала детское счастье. В тяжкие дни, когда и явь в истерзанном, помрачненном усталостью мозгу уже походила на сон, Катерина Дементьевна бодрила себя возле окровавленного операционного стола тем, что вот-вот еще немного и можно будет упасть, сваленной сном хоть на сорок минут, хоть на полчаса и — явится отец, тихо побыть. Лапидуса она видела тоже. Он не кашлял, был чист, худ, прозрачен, как в гробу. Но он говорил, а что говорил — Катерина Дементьевна не могла вспомнить.

Однажды они явились оба, и Лапидус весело сказал: что же ты нас не познакомила? Она очнулась в испуге и уже наяву успокоилась: Исаак шутил, она их познакомила! Она вспомнила, как они говорили что-то о Священном писании. Лапидус вспоминал своего меламеда, который дрался линейкой. Это Катерина Дементьевна помнила, а о чем говорили — забыла.

После гибели капитана Суровцева она держала Настю при себе, а потом отправила в Москву, когда не было еще особенно заметно, но поясница у Насти уже набирала полноту. Никогда не рожавшая и не беременевшая, Катерина Дементьевна с печалью смотрела на девчонок, забрюхатевших в этом аду, и, кого могла, уговаривала не калечиться — рожать, рожать.

Ей хотелось тихого природного порядка на свете. Она безошибочно определяла: где любовь, а где так — собачьи пляски.

Странный старик этот — Михаил Александрович (и вовсе он не старик еще!), просветленный, всегда чистенький, ясный, находился при санбате нештатно, знали, что прислан он для проверки, кормили его, держали, как юрода. И было как-то чудно видеть его то гробокопателем, то санитаром, то прачкой, а то и собеседником доктора Бурды. В редкие часы, свободные от крови, доктор любил покалякать с Михаилом Александровичем, который садился нога на ногу и держал самокрутку, как сигару, чувствовалось, не зря старика проверяют: было в нем что-то незабытое, барское. Но зла от старика не было— одно добро. И еще замечено было в санбате, что прачка Марья будто раскраснелась от вернувшейся молодости. Марья ожила, и никакой труд будто и не изматывал ее.

— Катерина Дементьевна! Свечечку за вас теплить буду всю жизнь…

— Я-то — при чем?

Марья утирала счастливые слезы:

— Не думала, как будет… А как вышло… Господи, не сглазить бы…

* * *

— Мария, — шептал Михаил Александрович, — я нашел свое счастье… Все было вздором…

— Михаил Александрович, вы добрый, вы хороший…

— Да-да… Я добрый, Мария… Надо мною всегда смеялись… Но они тоже были добрые… Я не встречал злых людей… Они не знают, что они — добрые… Мы будем жить в глуши… Ты будешь вести хозяйство… А я? Что буду делать я?

— Читать книжки! Михаил Александрович, читать книжки! Ничего не надо будет нам делать…

— Но почему, Мария?! Я могу… Боже мой, после войны начнется грандиозное строительство! Как после революции! Даже в глуши… Вот увидишь! Наконец-то мы займемся электрификацией… Я буду монтером! Я умею влезать на столб! Боже мой, как я хочу зачеркнуть все, что было прежде! А что было? Ведь ничего не было… Я прожил пятьдесят восемь лет… Нет, Мария! Лучше я буду учить в школе! Да! Я буду учитель! Я еще совсем не стар, вот увидишь…

Она повернулась к нему и почувствовала, как он вздрогнул.

— Вы меня не бойтесь, Михаил Александрович, я теперь вам — жена… Вы меня поцелуйте… У меня тоже — никого… А теперь — вы… Вот вы какой — бритый, красивый… А то — борода была… Даже не знаю, как целоваться, когда борода. А сейчас даже не колется… Не надо лазить по столбам… Я вас буду любить всегда…

— Да-да, пожалуйста, люби меня… Ты ведь очень молода… Тебе будет трудно со стариком… Ты только не бросай меня, и все…

— Я вас не брошу, Михаил Александрович, я вас не брошу…

Проверка чудно́го немецкого переводчика закончилась как раз к восьмому мая. Девятого мая утром под радостный треск автоматов, под неуемные взлеты уже не нужных никому сигнальных ракет, в шумном безумном ликовании Победы Михаила Александровича арестовали.

Война кончилась. Продолжалась будничная работа чекистов.

Марья и не бросила Михаила Александровича. Катерина Дементьевна поможет вскорости ей разыскать, куда упрятали богоданного Марьиного мужа, и Марья ринется туда, к нему, в лагерь. Жить рядом и ждать.

Ибо все равно, где таскать неподъемный груз, если есть хоть какая надежда…

132

С того дня, когда Чернецкий вернулся на фронт из Москвы, в сорок четвертом году, Иванов не забывал, что у Чернецкого есть сестра. Он не мог толком понять, как вернется домой, в Москву, если там Настя, а у Насти — ребенок. Но странно, ему казалось, что он, наконец, увидит сестру Чернецкого, и жизнь сложится сама по себе. Ему и в голову не приходило, что неведомая, полувыдуманная эта сестра, там, в реальной жизни, знает о нем еще меньше, чем он о ней, и даже не думает о нем. Год для молодой девицы, когда женихи сделались редкостью и когда естество не дремало ни минуты во вселенской тоске своей о продолжении сокращенного, выбитого человеческого рода, мог простодушно и беззаботно лишить Иванова надежды, рожденной успокоительным его воображением.

Он не вспоминал о войне, не говорил о ней и испытывал жалостливую неловкость, когда молодые люди, его сверстники, ни о чем другом, кроме войны, не говорили. Он не говорил о войне, не переживал ее заново — ни на людях, ни за вином. Война находилась в нем самом, для него одного, и он иногда почему-то ощущал нелепую вину от того, что судьба была к нему снисходительна, оставив его не только живым, но и невредимым. Он не вспоминал своих фронтовых собратьев, даже стал забывать их имена, и ловил себя на том, что помнит Чернецкого оттого, что у Чернецкого есть сестра. Он ее никогда не видел, он и с Чернецким не успел попрощаться. Но ему показалось, что Анна (так, кажется, ее зовут) ждет его и думает о нем. Чернецкого зовут Виктор Васильевич. Стало быть, она — Анна Васильевна. А где Витька? Вот повод: спросить, где мой фронтовой друг! А как спросить? Дорогая Анна Васильевна? Милая Анна Васильевна? Просто — здравствуйте, Аня. А вдруг она не Аня? Нет, надо написать смешно. Сейчас крутят американскую картину «Сестра его дворецкого». Картина модная, все ее видели, видела, наверно, и она. Сестра его Чернецкого. Иванов решил, что так будет забавно. Глубокоуважаемая сестра его Чернецкого!

Адрес у него был. Он написал письмо и почувствовал облегчение. Но письма почему-то не отправил.

День Победы прошел здесь. Может быть, такого Дня Победы не видал ни один нормальный фронтовик. Дроботов ночью собрал обкомовских, кого привечал, сел в торец стола, а за окнами гудела, кричала, звала неуемная толпа.

— Надо выйти на балкон к народу, — робко сказал кто-то.

Дроботов насупился:

— Мы не Ленины — на балконы выходить… Будет указание — выйдем.

Телефон молчал.

Иванов смотрел на Никанора Тимофеевича Дроботова и убеждал себя, что это был тот самый Дроботов, с которым они попали под обстрел немецкого снайпера. Но это был другой Дроботов. Тяжелый, может быть, истинный, а может быть, отгородившийся от естества жизни, которое прорвалось было в него на войне, а теперь стучит не достучится. Сигали ракеты за окнами дроботовского кабинета, трещали автоматы. Дроботов искоса поглядывал на освещаемые и гаснущие окна как загнанный в угол.

Дроботов сидел в кителе без погон и за столом тоже сидели обкомовские — тоже в кителях, но между ними находились люди в штатском — в одинаковых синих двубортных пиджаках и в одинаковых ботинках. Одежда полагалась по талонам, разнообразия в ней не было.

Иванов явился в кителе с золотыми погонами. Ощущение причастности к событию вводило его в несвойственную ему торжественность. Обкомовские смотрели на него, настороженно поглядывая также и на Дроботова: как отнесется? Дроботов молчал, хмурился, отводил голову, слушал рев заоконной толпы, будто там, за окном, ликовал непорядок, который неведомо как унять.

Когда Иванов выходил из кабинета, Дроботов буркнул:

— Ты гляди… Задавят… И — никаких митингов…

Иванов хотел было козырнуть по-военному, но воздержался.

Ночная площадь ликовала перед обкомом, взлетали ракеты — осветительные, сигнальные, даже салютные. Областной город никогда не салютовал войскам по приказу Верховного Главнокомандующего, но оказалось, что и в нем припасена разноцветная пиротехника. Прожектора лизали толпу, высвечивая головы, над которыми плыл сизоватый, как утренний туман, плотный воздух.

Среди толпы появились всадники, что было совсем непонятно — откуда взялись. Едва Иванов вышел, на него, как с неба, закричал с лошади бородатый человек:

— Сынок! Пей! Пей, наше дело правое!

Конь стоял каменно, всадник, бросив поводья, наливал в стеклянную банку из четверти. Влага лилась мимо, признать ее можно было по запаху распаренной свеклы. Иванов потянулся было к банке, но вдруг, оторванный мягкой силой от земли, взлетел на руках, на криках. Он взлетал в небо, расцвеченное огнями, вспышками, синими полотнищами прожекторных лучей.

— Да здравствует Победа! Слава Сталину! Ста-лин! Ста-лин! — ликовала толпа перед молчаливыми, как бы притишившимися окнами обкома.

Иванова опустили на землю так же внезапно, как вскинули в небо.

— С нами! Идемте с нами! — услышал он отчаянный женский голос и увидел, лицо в лицо, горящие глаза под распущенными темными волосами. Женщина все убирала волосы со лба:

— Мы будем всю ночь читать стихи!

Почему-то он догадался, что перед ним — актриса. Собственно, не догадался, а увидел рядом знакомые лица актеров местного театра. Он еще не бывал в местном театре, но видел этих людей на недавнем совещании, посвященном вопросам культуры. Там они сидели тихо, послушно, здесь они были громогласны, неуемны, счастливы.

— Я вас узнал! — объявил староватый добродушный толстяк. — Вы из обкома! Слушайте! Искусство — это…

Но его перебили:

— Идемте в театр! На первое после победы совещание!

Они смеялись, кричали, Иванов и сам проникся их ликованием.

— Слушайте! А почему они там сидят, как в блиндаже?

— А ну их к черту! — вскрикнул Иванов. — Идемте куда хотите — я с вами!

Актриса цепко обхватила его руку.

Они добрались до театра сквозь толпу, заполонившую город. В театре было тихо, прохладно, сыровато. Кто-то объявил так же радостно, как радостно звучали все произносимые слова:

— Света нет! Пробки выбиты!

Но вдруг вспыхнул свет, и Иванов увидел маленький зал, уставленный лавками и стульями. Из-за кулис притащили белый, с золотыми наклейками, реквизитный стол, бутафорский подсвечник, в котором торчала слегка оплавившаяся толстая свеча. Свеча была картонной, но и это вызывало веселую радость. Актриса вскочила на стол в накинутой на плечи парчовой скатерти:

— Ты, солнце святое, гори! Поднимем бокалы! Содвинем их разом! Да здравствуют музы! Да здравствует разум!

Бокалов не было. А были жестяные кружки и сизая четверть, похожая на ту, которую держал всадник.

Никогда еще в жизни Иванов не чувствовал такого искреннего, бездумного, счастливого веселья. Лицо актрисы— узкое, но не резкое, какими бывают узкие лица, а какое-то бережно выверенное, с темными, широко расставленными глазами светилось не отражением потолочных плафонов, а будто бы изнутри, даже глаза светились.

— Варвара! Со стола! — крикнул кто-то.

— Пусть ловит меня капитан! — ответила актриса и бесстрашно, как в воду, бросилась на Иванова. Он не мог понять, почему так ловко поймал ее. Она была легка, как ребенок. Она поцеловала его в щеку, и тотчас отделилась от него. Он пытался задержать ее руку, но рука была холодной, чужой, не его.

— Это великая актриса, — тихо сказал ему добродушный толстяк, — великая актриса могла бы быть…

— Почему — могла бы?

— Играть нечего… Офелия… Дездемона… Это же вам не Любовь Яровая, мой друг…

И по-пьяному помахал пальцем перед носом Иванова:

— Не Любовь Яровая!

— А вам есть что играть?

— О! Сколько влезет! Гарпагон! Председатель колхоза! Иногда — буржуй! Как вы думаете — будет репертуар?

— Будет!

— Смотрите, не ошибитесь…

133

Мелкобуржуазная стихия вспыхнула вдруг, как из не́тей. Дроботову докладывали: бабы в колхозах расхотели работать. Война кончилась, хватит, надо о своем подумать, скоро мужики вернутся (верили истово, больше, чем похоронкам), чем кормиться? За кого дочек замуж? Как самим пристраиваться? А если инвалиды? Работать на него надо? Надо! Даже лучше, чтоб инвалид, чем совсем не придет.

На базарах появились харчи, у кого-то захрюкал подсвинок, закудахтали куры. Базары расплескались к осени победного года — будто лежало все это добро сокрытым от глаз, пережидая войну, и вот — явилось на свет Божий, откуда что взялось.

Денег оказалось видимо-невидимо. Говорили, Гитлер напечатал наших денег миллион или миллиард, а то и больше. И теперь — яйцо десятка, а курица — пять сотен. Пирожок с требухой, смачный, довоенный, — красненькую гони, то есть тридцать рублей.

Появились тряпки какие-то, перешитые, перелицованные из старья.

Дроботов сказал:

— С мелкобуржуазной стихией будем кончать. Только колхозы — светлый путь к подъему разбитого немецко-фашистскими захватчиками народного хозяйства!

Забегала, засуетилась милиция — конфисковывать, отымать что ни попадя. Со складов потянуло знакомым тлением гниющего мясца, тухлых яиц. Говорили, у иного милиционера можно было откупить добро: которое продать, которое скушать, которое — мыло сварить.

Иванов так и не добыл каустической соды. Валентина сама где-то добыла. Над двором стояло зловоние: на мангале в старом котле шевелилось варево.

Иванов сказал Валентине — нельзя ли ему по теплому времени перебраться на чердак — там вроде мансарды.

— Там же грязно! — почему-то покраснела Валентина. — Я хоть приберу!

Лестница на чердак была постоянная, как на второй этаж. Валентина два дня (сама и Симку заставила) чистила помещение, стаскивала рухлядь в сарайчик. Тупой запах лежалой пыли стоял над двором.

Вечером Валентина сказала:

— Лезьте смотреть, Иван Егорович! Там и лампочка есть — штепсель… Еще до войны Гришенька провел…

Иванов прилично вздохнул и сочувственно погладил Валентину по плечу:

— Он, наверное, хозяйственный был…

Валентина быстро закивала.

Чердак был глинобитный, с большим окном, протертым до радуги. Светлый летний вечер не требовал электричества, но на ящике, покрытом бумагой, все-таки горела старая настольная лампа. Возле дымового короба под скошенной крышей стоял топчан.

— Прекрасно! — сказал сверху Иванов.

— Если что нужно, — откликнулась снизу Валентина. Она задрала голову вдоль лестницы, повеселевшая, довольная, Иванов увидел сверху, как раздвоена ее небольшая грудь. Валентина поправила на себе блузку.

— Надо устроить новоселье, — сказал сверху Иванов.

— Высоко лазить! — откликнулась Валентина. — Живите на здоровье!

На чердаке, который Иванов пытался вообразить мансардой, под самой стрехой лежали какие-то старые пыльные книги. Лежали аккуратно сложенные, должно быть, Валентина и сложила, но не убрала. Книги были церковные, в твердых истлевших переплетах с тисненым крестом.

Иванов никогда не читал Евангелия. Он взял книгу, листнул и сразу напал на стих: «Жена! Сей сын твой!» И почему-то подумал о Юлии Семеновне.

Иванов никогда не чувствовал себя таким одиноким, таким непричемным, таким нелепо обретающимся на этом чердаке, в котором он хотел видеть мансарду. Все было дико, все было ненужно, все было не его.

Он покурил, думая о Юлии Семеновне, которая недавно написала ему и подбодрила: постарайся быть полезным, сын, страна требует восстановления, и твой труд, где бы ты ни трудился, поможет скорейшему восстановлению.

Неужели мать по нему не скучает?

Он улегся на топчан, погладил рукою скошенный потолок, подумал о хозяйственном Гришеньке, потушил лампу (выдернул вилку из розетки, прибитой к скошенному потолку) и задремал.

Очнулся он оттого, что кто-то жарко спрашивал:

— Может, нужно чего?

Он не понял, кто это, подумал — снится. Но в рассветной мгле ясно разглядел небольшую раздвоенную грудь Валентины. Иванов, как вынырнул из сна, обхватил Валентину, которая была мягка, податлива, невесома.

— Миленький, не надо… Миленький, слышно же все внизу… Все спят, миленький…

Она шептала горячо, покорно, неясно, да он и не слушал. Она просовывалась под него как вплывала:

— Миленький, спят же все…

134

Юноши прибывали брать Москву.

Свобода, позволявшая выбирать местожительство при демобилизации, быстро поубавилась, на всех ее не хватило. В Москву потянулось больше охотников, чем можно было. Начальство смекнуло, как всегда вовремя, и армейские писаря, выводя долгосрочные, спрашивали — есть ли жилплощадь в столице, а если есть, то докажи. И еще спрашивали писаря: где был призван, откуда ушел на фронт, где принимал присягу и к кому едешь?

Москвичам была, конечно, льгота — ехали домой. Иногородним же приходилось брать Москву в обход. И не помогали уже ни ордена, ни ранения.

То была славная пора — осуществления надежд.

За четыре года юноши отвыкли от родителей и научились кормиться бесплатно, не заботясь ни о чем. Они не знали труда, потому что занятие их было страшно, кроваво и неестественно. Но занятие это явилось к ним в самом начале самостоятельной жизни, они не знали другого.

Впрочем, и самостоятельность их жизни была также неестественна, потому что, едва выйдя из-под опеки родительского крова, они попали под опеку смерти, которая делала свой выбор по своему произволу.

Война окончилась резко, как артиллерийский налет, как массированная бомбежка, она умолкла внезапно, как пулемет, в котором иссякли патроны.

И наступила тишина.

Юноши входили в аудитории, набитые юными, необстрелянными отроковицами, которые не только не знали фронта, но даже учились в женских школах — подальше от греха.

Чернецкий был ранен двадцать восьмого апреля. Мина разорвала икру на правой ноге. Ранение было не из тяжелых, но Чернецкий задосадовал, что ранение догнало его перед самой победой.

Однако ранение это определило его судьбу: переводчиков не демобилизовывали, и, как знать, сколько еще довелось бы Чернецкому служить. Но теперь, после госпиталя, его списали в запас, и он попал в число юношей, заполонивших институтские аудитории. Он решил заниматься языками всерьез. Диплом военного переводчика, славная биография и ранение открывали ему дорогу в институт международных отношений.

Созревшие на скудных военных пайках невесты вдруг расцвели и потянулись на танцы в ресторан «Спорт» возле Белорусского вокзала.

Танцы назывались по-новому — дансинг. Москва была полна союзниками — англичанами, американцами. На улице Горького вовсю шумел коктейль-холл — тот самый, который впоследствии шутники назвали ёрш-изба.

На дансинге и в коктейль-холле шла нервная ярмарка невест.

Девицы одевались пестро, перешивая старье и добывая заморские тряпки, поступавшие от союзников в посылках, распределявшихся по учреждениям и в конце концов попадавшие в подворотни к спикулям.

…Девочка была худенькой, длинношеей, с костлявыми плечиками и узким задиком. Она смотрела большими темными глазами, как олененок с мультипликации. Это было смешно, грустно.

Чернецкий подошел к ней:

— Извините, пожалуйста… Вы из какого института?

Девочка захлопала длинными ресницами:

— Я еще не в институте…

— Что вы! А мне показалось, вам уже лет двадцать, не меньше.

Девочка приятно смутилась. Бледненькое личико ее порозовело. Она виновато опустила голову:

— Я еще в школе… Уже в девятом…

Чернецкий слегка развел руками, отвел назад голову, изображая удивление:

— Ну-у, милая моя! Вы выглядите гораздо старше своих лет! Должно быть, вы пришли на танцы?

— Да…

— Ну так пойдемте! Если у вас нет никого лучше, позвольте я буду вашим кавалером!

Девочка подняла на него глаза. Он стоял, стройный, высокий, с широкими плечами, на которых золотились погоны. Орден Красной Звезды был как бы вбит в твердую грудь. Очки, однако, портили его бравый вид.

— Вы — военный?

Чернецкий хотел подурачиться, но вдруг почувствовал необходимость говорить серьезно:

— Я демобилизовался… Но у меня еще нет штатского костюма. Просто беда!

Девочка улыбнулась:

— А где ваш довоенный?

— Пробовал, — развел руками Чернецкий, — не лезет! Трещит по швам!

— Вы поправились на войне?

— Конечно! Это был такой санаторий! Я прибавил восемь килограммов!

Девочка негромко рассмеялась чистеньким смехом.

— Как вас зовут? — спросил Чернецкий, чувствуя, что девочка увлекает его.

— Наташа…

— Ну-ну, — отстранился он, — Наташа… Я так не могу… Как прикажете величать вас по-батюшке?

— Наталья Дмитриевна, — удивленно сказала она.

Это было возле ресторана «Спорт», за мостом у Белорусского вокзала.

Потом они ужинали в этом «Спорте».

Девочку приглашали танцевать и военные, и штатские, и она всякий раз печально смотрела на Чернецкого, испрашивая удивленными глазами позволения.

Чернецкий не танцевал, он сидел за столиком, рассматривая этот дансинг. В кармане у него были тысяча пятьсот рублей, он ничего не боялся. Бутылка шампанского пустела, Чернецкий потребовал другую.

Кавалеры, натанцевавшись, приводили девочку, она счастливо опускалась на стул. Чернецкий, улыбаясь про себя, подливал ей в фужер. Она пила шампанское, как дети пьют лимонад, должно быть, пила впервые.

— Вы ешьте, Наталья Дмитриевна, — забавлялся Чернецкий. И она всякий раз, когда он называл ее по отчеству, всплескивала ладошками и заливалась смехом, должно быть, пьянела.

Котлета по-киевски, излюбленное ресторанное блюдо, поражавшее воображение, была едва надрезана. Масло сочилось из прорана.

— Вы ешьте, — все забавлялся Чернецкий, — Наталья Дмитриевна… И больше ни с кем не танцуйте…

На этот раз она с трезвым испугом в больших глазах замотала небольшой головой — косички задрыгались:

— Не буду… Я только с вами…

Что же с ней делать?

* * *

Она шла покорно, как будто дождалась и знала, куда идет и зачем.

И это вызывало в Чернецком странное чувство. Он еще не знал, куда ее вести, ее покорность почему-то не возбуждала его, но и расстаться с нею он не хотел. Куда же? Домой? А зачем? Может быть, не надо? А почему не надо?

А она шла рядом, на полшажка отставая, как ведомая, и не думала ни о чем, кроме того, что идет за ним. И тверже его знала, куда и зачем.

И вдруг подумала: а когда же вернется домой? и как вернется, после шампанского? Можно ли — после этого — сразу идти, она знала, что будет это. А может быть, этого не будет? Она даже испугалась.

— А если я вам не понравлюсь? — спросила она глухо, Чернецкому показалось, цокнув зубами.

Он резко повернулся, посмотрел привыкшими к темноте глазами в ее затемненное лицо и увидел круглые, резко очерченные глаза.

— А вот мы сейчас проверим, понравишься ты мне или нет.

Он подумал: самый раз избавиться, не связываться.

Она вздрогнула губою, как на плач, но сказала твердо:

— Понравлюсь…

Чернецкий впервые посмотрел на нее серьезно. Ответ ее тронул Чернецкого — даже сердце толкнулось в горло.

Она ничего не оговаривала, она надеялась только на то, что пока имела от природы.

— Наташа, — улыбнулся Чернецкий, — сколько тебе лет?.. Только не ври…

— Я не вру… Мне семнадцать лет… Будет… Через четыре месяца…

Он спросил весело, все еще дурачась:

— А замуж за меня пойдешь?

Нет, он что-то не то говорит.

А она снова захлебнулась, как на плач. Томление, которое она только что испытала, исчезло. Она не думала сейчас о том, что такое — замуж — в том смысле, в каком надеялась понравиться. Она подумала о доме:

— Они меня убьют… Но я пойду…

— Кто тебя убьет? — спросил Чернецкий, удивляясь тому, что она всерьез восприняла его нелепое предложение.

— Родители, — испуганно ответила она. — Я же в школе…

— А кто твои родители? — теперь уже по-деловому спросил Чернецкий.

Она заговорила быстро, будто боялась, что он ее прервет:

— Папа был ранен… Он механик… На заводе «Каучук»… Мама медсестра… Военная еще… Но демобилизуется…

— А где ты живешь? — перебил Чернецкий.

— В Лужниках…

— Далековато… Как же ты сюда попала?

— Я у тетки… Она — на Бутырском валу… Школа возле Савеловского… Меня тетка к себе взяла… Мама была на фронте…

— Так, может быть, домой пойдешь? К тетке?

Она опустила голову:

— Я вам не нравлюсь? Я вам понравлюсь… Вот увидите…

Он прижал ее к себе:

— Дурочка! Ты хоть понимаешь, что говоришь?!

Она подняла голову, положила руки ему на плечи как для танца:

— Я вам понравлюсь, вот увидите… Вот увидите…

Чернецкий хотел рассмеяться, но смех не получился.

Он взял ладонями ее голову, внимательно осмотрел и вдавился губами в губы. Лицо ее помертвело, губы размякли, Чернецкий почувствовал, что она оседает, задыхаясь сбитым дыханием.

* * *

Увидев брата, скрывшегося в ванной, Анна взяла веник и открыла дверь его комнаты. Открыла и обмерла. Миг, который Анна стояла в двери, позволил ей увидеть все так, словно она долго рассматривала братнину постель. На постели, подложив под голову щуплые ручки с острыми локотками, мечтательно глядела в потолок девочка. Девочка была обнажена, тощая шейка выдлинилась из торчащих ключиц, маленькие слабые груди — одни соски — прикрывали ясно видимые ребра, из-под одеяла, накинутого углом, торчали детские длинные ножки. На подушке, на руках, на груди разбросались темные волосы. Девочка вздрогнула, схватилась за одеяло. Анна захлопнула дверь.

Сердце Анны колотилось не то испугом, не то гневом, не то омерзением. Брат не водил домой женщин, Анне даже не приходило в голову думать о его любовницах. Он являлся, когда хотел, это было так естественно. Он вел себя старшим, говоря, что от баб нужно держаться подальше.

Анна гневно шагнула к ванной. В ванной шумела вода, брат кряхтел, напевая.

Анна все-таки постучала.

— Сейчас! — отозвался Чернецкий и остановил воду.

Он вышел в купальном халате, близоруко щурясь.

— Виктор, — негромко, но сурово сказала Анна, — что это за ребенок у тебя в кровати?

— А! Ты видела? — беззаботно ответил Чернецкий. — Это Наталья Дмитриевна!

— Мне кажется, — еще тише сказала Анна, — это растление малолетних… Ты сошел с ума…

— Сестрица! Вы отягощены образованием…

— Виктор! Ты подумал о последствиях?

Он обнял ее махровым рукавом:

— Разумеется! Наталья Дмитриевна будет моей женой!

— Но мне кажется, что она уже стала ею…

— В какой-то мере — да! Частично…

Анна сбросила его руку:

— Не понимаю… Что же делать?

— Как — что делать? Завтракать! Пойдем, я тебя познакомлю!

— Сколько ей лет? — впивалась в брата зелеными глазами Анна.

— Скоро — восемнадцать!.. Через полтора года… Но они пролетят довольно быстро!

— Виктор! Кто ее родители, ты хоть знаешь? Как они отнесутся к этому? Она — что? Школьница?

— Да! Отличница учебы! Ей там очень скучно, среди девчонок. Она мне сама говорила.

— Я понимаю. В твоей кровати ей веселее!

Чернецкий наклонился к лицу сестры и сказал очень серьезно:

— Ася, жену себе нужно воспитывать лично… Ее нужно лепить. Эта девочка вырастет прекрасной женой, вот увидишь. Я хочу, чтобы вы подружились!

— Ну, разумеется! Я ее буду водить в детский сад! Она уже просится на горшок?

— Представь себе! И как раз сейчас — ей пора, но она стесняется.

Чернецкий открыл свою дверь.

Девочка испуганно сидела, сжавшись под одеялом, подбородком на коленках.

— Наташа, — ласково сказал Чернецкий, — не бойся… Это моя сестра Анна! Она очень добра, и ей просто не терпится познакомиться с тобой.

— Здравствуйте, — сказала Анна, — я вам сейчас принесу халатик.

— И шлепанцы, — сказал Чернецкий.

— И шлепанцы, — повторила Анна.

135

Валентина прилазила на чердак по ночам и, когда Серафимы не было, вечерком, засветло, как-то по-деловому, безрадостно. И вдруг Валентина враз перестала лазить на чердак.

Иванов обрадовался, потом затосковал, потом рассудил: ладно, так будет лучше, все равно нужно как-то кончать. Дроботов со дня на день сулил комнату. И тогда начнется иная, небывалая жизнь. Он думал о театре, об этой странной Варваре, но в театр так и не собрался.

Однажды, в очередной его поездке, возле конторы зверосовхоза навстречу мотоциклу кинулась молодая женщина:

— Товарищ! Мясо! Мясо! Сегодня забой! Не уходите! Всем! Всем!

Она была безумна и глазами и видом своим: распатланная, едва накинутый нелепый салоп — как с пожара. И смеялась радостно, однако не смехом, а визгом, от которого шевелились ужасом волосы.

— Это — ленинградка, — устало пояснил старый директор совхоза. — Их у нас четыре женщины и шестеро детишек… На откорм присланы еще в прошлом году… Одна померла с детьми: переели чего-то; сегодня мы нутрий бьем. Крыса, а все-таки мясо…

— Когда же вы успели их развести? — давя тошноту, спросил Иванов. Директор махнул рукою:

— Им много не надо… Год разводим… Вот план у нас. Пруд, значит, а в пруде рыбка мелкая…

Иванов вернулся домой ночью. Мотоцикл оставил в гараже обкома, сам пришел тихо, поднялся к себе, разделся, лег. Безумная ленинградка кричала, хохотала перед глазами. Иванов никогда не голодал, то есть бывало — по неделе, по нескольку дней — на сухаре, на лесной травке. Но вообразить голод, сводящий с ума, он не мог. Не хватало воображения Иванову.

В доме не спали, там очередной раз старуха ела поедом Валентину.

Ругались, должно быть, давно. Это было похоже на радиоспектакль Иванову показалось, что неистовствуют две неталантливые пустые актрисы. Он старался разобрать причину крика. Из отдельных слов (гремливых, властных— старухиных и испуганных, визгливых — Валькиных) он понял, что Серафимы нет дома, ушла на танцы и — нету. Как она заявится? Он воображал Серафиму, вывалянную в земле, скрывающую грех, таящуюся грозной бабки. И вдруг — трубный старухин голос:

— Еще муж не остыл!

Это относилось к Валентине. Ее голос, высокий, отчаянный взвился на защиту:

— Вы же сами велели! Сами велели! Сами!

Иванов вздрогнул, стал понимать.

— Кошка ты поганая! Ты с немцами путалась!

— Неправда ваша!

Должно быть, старуха и сама знала, что неправда, замолкла. Валентина причитала:

— Вы сами велели, чтобы он Симочку не трогал!

— Тер-то он тебя, а не Симку! — громыхнула старуха.

— Муж у меня убитый, — голосила Валентина, — что же, мне и доли нет?!

— Ты дочь ищи! Может, она там на чердаке у твоего хахаля!

— Тьфу на вас! — закричала Валентина, и в голосе ее не было ни просительности, ни вины.

— Сперва ты подставила, — гудела старуха, — заохотила, теперь он на Симку залезет!

— Он еще на вас залезет! — отчаянно взвизгнула Валентина. Донесся звон, грохот — старуха, должно быть, чем-то бросила. Валентина закричала, потом внизу все смолкло.

Иванов лежал и думал, как завтра же потребует от Дроботова жилья. Здесь больше нельзя.

* * *

Дроботов дал Иванову комнату.

Комната помещалась в длинном, двухэтажном, только что отремонтированном общежитии. Общежитие это набилось вмиг узлами, сундуками, по коридорам забегали ребятишки, с общей кухни потянуло вареной капустой, вода то шла из крана, то не шла, в сортире стояли ведра, которые надо было заполнять водою впрок, по дежурству, и из-за этих дежурств на кухне постоянно ругались.

Переезжая от Валентины, Иванов обнаружил, что ничего у него нет — никаких вещей, которые были бы ему дороги. Разве что Настин талисман, который он берег. Не было у него даже дневника, не было военных записей. Беспечное равнодушие, с которым Валентина простилась с ним, все-таки поразило Иванова.

Дроботов охладел к нему. Иванов не годился в номенклатуру, явно не годился. Однако Дроботов все-таки хотел пристроить его куда-нибудь — не пропадать же пар-ню-фронтовику. Он велел перевести его инструктором в отдел культуры.

Дроботов изредка вызывал Иванова к себе вечерком поговорить, покалякать, повспоминать войну. И эти вызовы поставили Иванова в странное положение: его стали опасаться. Здоровались с ним искательно, сидел он один в кабинете, и никто в тесном, переполняющемся чиновниками обкоме не смел подставить к нему еще один стол.

В обкоме появился молодой симпатичный парень — прямо из Высшей партийной школы — Веня Родионов. Он был инженер, во время войны — парторг танкового завода, и вот прислали его ведать промышленным отделом.

Иванов не был завистлив, однако что-то вроде зависти к этому Родионову испытывал. Жили они в общежитии рядом. Иванов как-то зашел к соседу и увидел стол, заваленный чертежами.

— Нет людей, Иван Егорович, — сказал Родионов, показывая на чертежи, — нет инженеров… Они хотят штопать, штукатурить, берут на себя невыполнимые обязательства, а что можно сделать на разбитом заводе? Садись… Во время войны мы получили американскую документацию — не самую передовую. Но даже на ней можно кое-что кумекать… Не дают! Обойдемся без капиталистов! А при чем тут капиталисты? Мы отстали, понимаешь? Отстали и надо догонять не капиталистов, а время…

— А Дроботов? — осторожно спросил Иванов.

— Пока я его не пойму… В Москве сейчас появилась сильная группа экономистов Вознесенского… Может быть, ему удастся там втолковать, что надо не восстанавливать, а строить заново, по новой технологии… Нет экономистов, нет инженеров…

— Я инженер, — тихо сказал Иванов.

— Что же ты молчишь? — закричал Родионов.

— Один курс Сталинского политехнического института…

— Один курс маловато, но мы тебя пошлем доучиваться!

Родионов знал, чего хотел, и это привлекало к нему Иванова. Они подружились. Выяснилось, что у Родионова на Урале семья, но переводить ее сюда он пока не собирается, имея, должно быть, какие-то перспективы: там, в Москве, при Вознесенском, находились у него покровители, и как знать: не переведут ли его в столицу. Иванов чувствовал, что карьера нужна Родионову для того, чтобы оказывать влияние на дело. Жил он плохо, о себе не заботился, быт его был студенческим, легкомысленным. Он готовил какую-то обширную записку.

— Чтоб было с чем явиться! — как-то проговорился он.

Иванов тоже хотел явиться в Москву «с чем-нибудь». Он понимал, что инженером не станет. Доучиваться ему не хотелось.

Сперва Иванов хотел написать книгу. Теперь все писали, и Иванов не видел причин: почему бы и ему не попробовать? Но война, о которой он хотел писать (а о чем же еще, если не о войне?), представлялась его воображению в неточном, неясном хаосе. Писать надо было о людях невымышленных, существовавших на самом деле, ставших героями и победивших в Великой Отечественной войне. Люди, которых он знал и с которыми был, казались ему теперь слишком будничными, он искал среди них героев и всякий раз, доведя кого-нибудь из них до подвига, не воображаемого подвига, а истинного, который был на самом деле, видел, что изображение подвига фальшиво.

В обком приходили герои войны выпрашивать, вымаливать жилье, работу, больницу, пенсию. Сперва они ругались, грозились, стучали костылями, даже избили какого-то инструктора (отсиделся, сволочь, пока мы кровь проливали!). Но постепенно сникали и, получив хоть какую малость, настораживались против вчерашних своих товарищей, как бы понимая: всем все равно не хватит — хоть цепляй ордена, хоть не цепляй. Кусок хлеба, распределяемый державной рукой, кусок хлеба, который неоткуда взять, кроме как из державной руки, притишал героев, приручал, направлял против тех, кому этого хлеба не досталось.

У Дроботова была своя цена кадрам. Истинные фронтовики, к каковым он причислял и себя, ценились им особо, хотя день за днем Никанор Тимофеевич убеждался, что работники они никудышные.

Переждавшие войну на брони инструкторы, отсидевшиеся за спиною героев, вздохнули девятого мая, расправили необозначенные орденами пиджачные свои груди, и лица их залоснились так, будто никакой войны не было и не могло быть. Конечно, они отсиживались и, конечно, потребляли пайки — кому какой полагался — и, ясное дело, дрожали истинным страхом, когда подходил к концу срок брони. Но за четыре года смертей, бомбежек, расстрелов, голода и холода они приноровились к жизни подспудной, неявной, окольной, двусмысленной — неведомой никакому герою фронтовику.

Сам Никанор Тимофеевич, явившись поднимать разрушенное, разваленное, истребленное войною хозяйство, почувствовал, будто вокруг него — податливая вата и обложен он этой ватой, плотно, непреодолимо. Были среди кадров его люди, забронированные от первого дня войны, сохранившие себя, прокормившиеся кое-как, осилившие эвакуацию. Их Никанор Тимофеевич называл про себя запечными, не уважал с первого взгляда, едва глянув в их личные дела. Были среди кадров его инвалиды первого года войны — кто без руки, кто без ноги, кто контужен, у кого ребер не хватало. Были инвалиды второго года и третьего. Но, к огорчению своему и удивлению, Никанор Тимофеевич отмечал, что чем позже воротился фронтовик, чем больше было на нем орденов-медалей, тем меньше он годился для этой работы.

Фронтовики держали запечных в испуге, грозились вывести на чистую воду, обещались проверить, по какой причине дадена была им бронь, писали во все концы и в самое Москву, поднимали шум — пора, мол, кончать с бюрократизмом, за что, мол, воевали. Кричали запечным, горя справедливостью: а ты там был? То есть — на войне.

Из Москвы досадливо отписывались — разберитесь на месте, вразумите, дайте понять, что и в тылу нужны были люди, не только на фронте, и что не было бы тыла — не было бы победы.

Никанор Тимофеевич по первым неделям не понимал, как быть. Но вскоре увидел, что в доносах этих, в разбирательствах обретались будни — квадратные метры жилья (где его взять?), обиды по должности (где их набрать, должности эти, чтобы всем хватило?). И еще он увидел, что инвалиды первого года шумели меньше потому, что уже успели обжиться и что между бывалыми фронтовиками тоже не все было гладко, потому что самыми недовольными оказывались последние, свеженькие, прибывшие в разрушенный тыл ни на что.

И еще увидел Никанор Тимофеевич, что как раз запечные и оказались теми работниками, на коих и следовало рассчитывать. Потому что жили они не мечтою приобрести, а страхом не потерять. Они были молчаливы, услужливы, немногословны, говорили не все, что знают, а лишь половину, и Никанор Тимофеевич Дроботов понимал помалу, что не бесстрашием героев, но тихостью трусов держится крепость государства…

Иванов признался Родионову, что хочет в Москву,

— Что же ты с пустыми руками поедешь? Надо чего-то привезти.

— Что же я привезу?

— Ну, работник с тебя никудышный. Держит тебя Дроботов по старой памяти. Вот надоест ему и — нету тебя.

— Да я это знаю.

— Знаешь, а выводов не делаешь… Давай я тебя в бригаду включу — в Сталинград поедешь, там восстановление началось. Будем опыт перенимать. Сталинград, Ваня, великое место — вершина политики. Война выиграна в Сталинграде, и восстановление разворачивается в Сталинграде. Город-маяк, понимаешь? Не зря он носит имя товарища Сталина. Мы движение начинаем: быть, как сталинградцы! Будешь участвовать в составлении доклада, а там, глядишь, и — в Москву…

Иванов уже не испытывал ревности к Насте, забыл Варю, но рисовал в своем воображении сестру Чернецкого, не зная, жив ли Витька, а если жив, то — где он. Однажды он достал Настин талисман, рассматривал его долго, нашел невидимую щербинку на ребре. Круглячок этот прятал он в кожаной обложке партбилета.

Юлия Семеновна написала ему, что Лаурочка вернулась из эвакуации с дядей Павлом (какой еще дядя Павел? Ах, да! Этот странный старик, материн приятель!), а он не мог даже вообразить свою сестру, которую видел в последний раз, когда ей было восемь лет, нет — девять лет, а сейчас уже не меньше шестнадцати (подумал о Серафиме).

* * *

По вагонам поезда, в котором он ехал в Сталинград, ходили инвалиды и просили — нет, не просили, требовали — милостыню. Они требовали так, будто, наконец, достигли права на что-то недоступное другим. Они отдали за это право руки, ноги, лица. От них разило перегаром. Они пели бездарные песни хриплыми голосами, которые были их неоспоримым достоянием — ключом, которым они отпирали свое право на глазах у всех.

Иванов вспомнил старшину и зингеровские иголки. Где он сейчас, тот старшина? Нет, он не ходит по вагонам. Он лупит костылем, распихивая тех, кто отсиделся, пока он воевал. Может быть, он сейчас председатель колхоза, может быть, мастер цеха в своем Мариуполе. Он побираться не станет.

— Работать надо, — услышал Иванов.

— А ты там был, падла? — немедленно заревел инвалид и поднял костыль.

— Я там был, — спокойно ответил сосед по купе и слегка шевельнул протезом, заменявшим правую руку.

— Браток! — немедленно сбавил крик инвалид. — Ну дай червонец! Покажи им, гадам, фронтовую дружбу!

— Иди отсюда, — отвернулся к окну человек с протезом.

Инвалид послушно отступил, расплывшись улыбкой:

— Все, начальник… Все…

— За что вы его так? — спросила какая-то бабка.

— У него руки целы… И харя — за год не обсерешь…

— Но он же пострадал…

Человек с протезом вздохнул, ничего не сказал.

Пассажиры были не то чтобы за инвалида, но явно не за этого пассажира в чистеньком пиджачке, подпертом искусственным правым плечом.

В Сталинграде толклось немало представителей из разных мест. Должно быть, движение — быть как сталинградцы— возникло во многих головах, и все ожидали, кому укажут быть инициатором нового патриотического движения.

Иванов ходил по бывшему заводу. Над развороченными, разорванными, разбитыми остатками чего-то разумного, изувеченного дикой злорадствующей силою, ликующим безумием болтались на длинных стрелах новенькие красные магнитные краны. Краны были похожи на опрокинутые блюдца, но содержимое не вываливалось из них, а, вопреки мыслимому, сыпалось из нагроможденного хаоса вверх, прилипая к доньям. Обрывки, обломки, ошметки ржавого металла, как жухлые листья, подскакивали к магниту, клацали, стучали, прибиваясь плотно, свисая неаккуратными куделями, влеклись над скрученными опорами, над завитыми, как былинки, швеллерами. Стрелы небыстро поворачивались к наспех расчищенной площадке, и лом внезапно отлипал, гремя, звеня, укладываясь в уже очертаемую гору, организованную работой. А пока влеклись краны, с них, с прилипших ржавых куделей капали, мягко стукаясь о что попало, не подверженные магнетическому притяжению малые предметы— камешки, что ли. Один капнул неподалеку. Иванов присмотрелся. Это была отбитая по шву половина черепа— лоб, глазница, скула с торчащим молодым зубом. Скатывались застрявшие в железе, но высвободившиеся на весу крестцы, обломки ребер.

Родионов сказал:

— Уезжаем. Инициаторами назначили не нас.

Иванов удивился, как у Родионова вмиг пропал интерес к Сталинграду. Утром еще он горячо говорил о героизме, о боевом, а потом трудовом подвиге и вдруг — погас. Впрочем, он не погас, он заговорил все о том же энтузиазме, о родной области, в которой непочатый край для призывов.

— Зачем тебе призывы? — вяло спросил Иванов. — Неужели нельзя работать без призывов?

— Из тебя никогда ничего не выйдет, — махнул рукой Родионов, — инициатива — это материальные фонды, средства, бюджет, кадры. Это — в Москве на особом счету! Иногда я думаю, Ваня, что ты с луны свалился…

Иванов уже не жил — доживал в областном городе. Куда деваться? Кончать Политехнический? Но не магнитные краны тревожили его воображение, а останки, падающие из металлических куделей. Чьи это были черепа? Наши? Немецкие?

Он не делился своими размышлениями ни с кем. Опасался…

Сорок шестой год 136

Актрису звали Варварой, этого было достаточно, чтобы фантазия Иванова изобразила в памяти Варю и то, как она требовала от него мужества в борьбе с врагами народа. Варя погибла, он узнал об этом из давнего письма Юлии Семеновны. Тогда была война, и он не ощутил утраты. Теперь же, когда появилась другая Варвара, совершенно не похожая на ту Варю, Иванов думал о каком-то попреке судьбы. Эта Варвара была лет тридцати пяти, и Иванов, вглядываясь в нее, вслушиваясь, пытался разгадать какую-то тайну, которая в ней пребывала. Так смотрят отроки на взрослых опытных женщин. Иванов опоздал в своем развитии лет на десять. Она смотрела на него широкими глазами, в которых веселилась и даже дразнила понятливая доступность. От нее иногда потягивало пряной резкостью перегара, должно быть, Варвара попивала. Что ей понадобилось в Иванове, она не знала и сама.

А он ожидал ее возле театра и провожал так, чтобы она не видела. Она шла по темным улицам, кутаясь в меховую шубейку, а Иванов думал, что одежда ее осталась от какой-то иной ее жизни, и тайна этой жизни будоражила его воображение. Она знала, что он провожает ее. Однажды возле самого своего дома (снимала комнату, как все актеры) она обернулась:

— Пойдемте, я вас напою чаем.

После этого он заходил к ней. Комната была маленькой, в маленьком домике, как у Валентины. Сдавал комнату старик, постоянно мастеривший что-то. Старик молчал, как немой.

Комната ее была обвешана афишами и фотографиями. Все в ней было самодельно: и стулья, и топчан, и столик.

В комнате этой Варвара как бы сбрасывала с себя какую-то роль, как бы стирала грим и становилась тихой, невзрачной. Она неожиданно начинала читать стихи, ясно, просто.

— Слава тебе безысходная боль, — тихо говорила Варвара, и Иванов пригорюнивался, пытаясь понять, — о чем она. Но Варвара продолжала: — Умер вчера сероглазый король…

Иванов поначалу даже не понимал, что она начала читать стихи, но непонимание исчезало вмиг, и он удивлялся, как мало он знает стихов, как пусто знает те, которые знает.

— Не ходите за мною по пятам, — сказала Варвара, — это смешно.

Он хотел возразить, но не знал, какими словами, потому что стеснялся слов.

Как-то она спросила:

— Вы были на войне?

Он кивнул. Он подумал, что она ждет от него рассказов о войне, но она не ждала:

— У него оба сына не вернулись.

И показала кивком на дверь.

— А жену он схоронил при немцах. Он опасается, что всех, кто оставался здесь при оккупации, будут выселять… Я сказала: весь народ нельзя выселить… А он сказал — можно…

Иванов догадывался, что Варвара выпивает со стариком, и пытался вообразить, как они сидят за этим столиком, пьют и поют какую-то заунывную песню.

— Я счастлива, — тихо говорила Варвара, — но мне всего милей лесная и пологая дорога, убогий мост, скривившийся немного, и то, что ждать осталось мало дней… — Не ходите на этот спектакль.

— Почему?

— Это ложь, понимаете? Это советская ложь.

Никогда за всю свою жизнь Иванов не слышал таких слов. Слова были как бичи — опасные, страшные. Но сказаны они были обыденно и устало. Иванов хотел было возразить, что пьеса, может быть, слаба, но говорить так не нужно, это опасно. Но обыденность и усталость были так непреодолимы, что Иванов почувствовал — возражать просто гадко.

— Мой муж, — сказала она, — говорил: не выражай чувств, которых не испытываешь. А я выражаю, выражаю…

Неожиданная ревность подкатилась к горлу Иванова. Иванов сглотнул:

— Он был актер?

— Упаси Бог! Он был математик! Он был шпион! Десять лет без права переписки!

Иванов вздрогнул. Так вот откуда ее слова! У нее арестован муж, ее можно понять. И вдруг — а Карл Краузе? Тоже шпион и тоже — десять лет без права переписки! Но почему он не может ей сказать об этом так же просто, как она сказала ему? Гадкое состояние терзало Иванова, и выход из этого состояния был один, и он видел этот выход: сказать, уравновесить ее откровенность своей откровенностью, поделиться с нею своей схожей судьбой. Но силы на это не было.

— Это была советская ложь, — вздохнула она. — Десять лет без права переписки означает расстрел! Мне врали!

Отчима нет в живых. Но только сейчас, слушая Варвару, он вздрогнул от того, что отрекся от отчима. Но ведь он не отрекался от него, нет! Жизнь его даже переменилась оттого, что он не отрекался от Карла Краузе. Сейчас он уже знает, как падает человек, в которого выстрелили. Иванов не отрекся, нет. Иванов смирился. А Варвара не смирилась. И не смирится никогда. И то, что она никогда не смирится, делает ее бесстрашной.

— А меня не взяли! — говорила Варвара. — Не взяли! Это тоже была ложь! Всех жен врагов народа брали, а меня — нет, нет, нет!

«Маму тоже не взяли», — хотел сказать Иванов, но спросил:

— Почему вы со мною так откровенны?

— Вы не лжете! — вскрикнула Варвара. — Не лжете! Не валите меня, не стаскиваете с меня белье! А они валили, и я врала им! Я только мужу не врала!

Она уткнулась лицом в растопыренные ладони и зарыдала тихо, беззвучно, едва вздрагивая плечами.

— Варя, — решился Иванов, — я тоже лгу… Отчим мой тоже — десять лет без права переписки, а маму тоже — не взяли…

Она вдруг подняла сухое лицо:

— А вы со мною почему так откровенны?!

— Не знаю…

И вдруг ему стало легко, как будто он вмиг избавился от непомерной тяжести:

— Знаете, Варя… Я, наверное, такой же, как и все… Но я не умею воровать… При мне можно оставить любую ценность — я не возьму… Но если бы у меня сейчас не хватило духу быть с вами откровенным, я обворовал бы вас… Я так думаю…

137

Наталья Дмитриевна появлялась на Зубовской нечасто, иногда даже со школьным портфелем и в передничке.

Анна смотрела на свою сноху со смешанным чувством интереса и презрения. Анна была холодна и не испытала страстей, о которых надоедливо галдели сокурсницы, обогнавшие ее на пути познания жизни. Анна не думала о замужестве, а если думала, полагала, что вообще не выйдет ни за кого. Она не рисовала себе идеала, медицина давно разъяснила ей устройство человека, которое теоретически не было для нее загадкой.

Однако эта щуплая и некрасивая школьница вызывала в ней чувство, похожее если не на зависть, то на странную соучастливость.

— А если она забеременеет? — спросила Анна брата.

— Если забеременеет — родит.

— Неужели ты всерьез хочешь на ней жениться?

— Как честный человек, я обязан поступить именно так.

— Слушай… Это уже даже не цинизм…

— Слов много знаете, сестрица!

А Наталья сравнивала дом Чернецких и дом своих родителей. И там и там были коммуналки — Наталья даже не представляла себе, как жить не в коммунальной квартире. Но Чернецкие занимали три комнаты, а Наталья с родителями жила в одной. У Чернецких было лишь трое соседей, а у Натальиных родителей — двенадцать. Это вызывало в ней почтение. Она считала, что старик Чернецкий — профессор должен иметь отдельную комнату, и это справедливо.

Наталья оказалась деятельной и общительной. Ее ни о чем не надо было просить, она догадывалась сама, что сделать, где помочь.

Старик Чернецкий, профессор, член-корреспондент сельскохозяйственной академии, узнал о появлении снохи не сразу, а когда узнал, призвал Виктора и строго спросил: что это значит? Впрочем, сноха ему понравилась. Старик потребовал немедленно познакомиться с ее родителями, однако о требовании своем тотчас забыл.

Родители Натальи отнеслись к ее замужеству иначе. Отец пообещал выдернуть руки-ноги ее хахалю, а мать заплакала. Зять познакомился с тещей возле метро «Парк культуры».

— Вы глядите ж, — сказала теща, — вы глядите ж… Время такое…

Как ни странно, но странное родство отнюдь не отдаляло Чернецкого от Натальи Дмитриевны. Он уверил тещу, что Наталья непременно поступит в институт, и они непременно справят свадьбу, как только она окончит школу. Это было резонно, потому что какая может быть свадьба у школьницы.

Впрочем, что-то вроде свадьбы справили: поехали в Столешников пить какао и есть пирожные. Пирожное стоило пятьдесят рублей, чашка какао — двенадцать. Пирожные стояли в вазе на столике: бери сколько хочешь. Наталья пообещала съесть всю вазу, но на четвертом пирожном остановилась — стало невмоготу. Наталья заплакала как маленькая:

— Витя… Всю войну мечтала съесть десять пирожных сразу… Обидно…

— Она у меня экономная, — сказала теща, — и не балованная.

Наталья являлась на Зубовскую и приносила гостинцы. Профессору она принесла грубошерстную жилетку (мама вязала), а Анне — ситцевый халатик (мама шила).

Тесть передумал выдергивать зятю руки-ноги:

— Когда ж ты его свататься приведешь, дочка? Выпить я должен с зятем или как?

Первой о том, что Наталья забрюхатела, узнала Анна:

— Что же ты маме не сказала?

— А я ей ничего не говорю.

Анна водила ее в консультацию, там Наталью осмотрели и сказали, что никакой беременности нет. Однако Наталья как-то обиделась на врачей:

— Они ничего не понимают… Пускай меня дома убьют, я все равно рожу!

Анне показалось, что она испытывает к золовке странное, дотоле незамечаемое уважение.

138

Неожиданно Дроботов вызвал Иванова (давно не вызывал, похоже было, крест на нем поставил):

— Садись, Иван Егорович…

Дроботов набычился, пожевал закрытым ртом, подумал, сказал душевно:

— Мне докладывали, в театре (Иванов вздрогнул) режиссируют американскую пьеску… Интересно получается: Черчилль готовит войну, а у нас американские пьески ставят… Я тебя почему вызвал? Запретить мы всегда можем, это за нами не пропадет… И у тебя там дружки-подружки… Кое-что нам известно… Вот ты и проведи там работу, как фронтовик… Так и так, мол, есть советские пьесы…

«Советская ложь», — подумал Иванов словами Варвары, — «не выражай чувств, которые не испытываешь». А Дроботов испытывает чувства, которые выражает? Откуда он знает про Варвару?

Дроботов все говорил, говорил:

— Сейчас многие ударились в обывательщину: война кончилась, война кончилась… А она никогда не кончится, Иван Егорович… Пока коммунизм не построим — война не кончится…

Иванов думал о Варваре, соотносил говоримое Дроботовым с ее лицом (как воспримет?). Театр был на гастролях: ездил по колхозам, веселил народ — началась уборка урожая, нужно было бодрить колхозников.

— Чем обывательщина опасна? — продолжал Дроботов. — Отсебятиной! Отсебятиной, вот чем она опасна! Каждый думает, что он — умный. (Отвернулся в сердцах к окну.) Выйдем на балкон, выйдем на балкон… Есть план, есть Центральный Комитет, есть товарищ Сталин — что еще надо?

А Иванов думал, как сядет на мотоцикл и полетит искать по колхозам Варвару, чтобы театр не репетировал американскую пьеску.

* * *

— Зачем вы приехали? — спросила Варвара.

— Я хотел вас видеть.

— Я тоже хотела вас видеть. Я вас ждала… Иван, здесь все устали… А мы перед ними пляшем, скачем, кричим… Здесь никто ничего не хочет, Иван… Мы живем на сеновале, председатель выписал нам прокорм — пшено и капусту. Он смотрит на нас как на оккупантов.

— Уедемте, — сказал Иванов.

— Куда?

— Все равно. В Москву. Я вас познакомлю с мамой. Она вас примет. В Москве много театров…

Иванов верил в говоримое.

— Мальчик, — вздохнула Варвара, — милый мальчик… Нельзя отсюда уехать никуда… Буду тихо на погосте под доской дубовой спать, будешь, милый, к маме в гости в воскресенье прибегать — через речку и по горке, так что взрослым не догнать, издалека, мальчик зоркий, будешь крест мой узнавать. Знаю, милый, можешь мало обо мне припоминать: не бранила, не ласкала, не водила причащать.

— Варя, — испугался Иванов, — Варя, что вы…

Она тряхнула головою, будто очнулась от чего-то:

— Это не я… Это Ахматова… Поезжайте… Поезжайте… Здесь — нехорошо…

* * *

В конце лета обком затрясло прогремевшим на всю страну постановлением Центрального Комитета.

Потрепанные книжечки Зощенки и Ахматовой сносили к Иванову под расписку. Он их складывал в шкаф, потом приходил какой-то парень из органов, хмуро подсчитывал, сверял с расписками — все ли на месте — и уносил в большом, как чемодан, немецком трофейном портфеле.

Люди, сдававшие книжечки, смотрели лживо, напуганно.

Иванову казалось, что сейчас, выйдя из обкома, каждый из этих людей непременно крикнет на всю площадь, что именно он, а не кто другой отыскал и сдал в обком чуждые в идейном отношении омерзительные произведения.

Иванов читал Зощенку и раньше, но теперь, когда он листал эти поспешно сданные книжечки, ему казалось, что смеялся тогда он пусто, не понимая, над чем смеется. Персонажи Зощенки обступали его, как будто выйдя не из рассказов, нет, а именно из этого постановления, устрашающего и хриплого, как тот вагонный инвалид, достигший права отбирать десятку и бить костылем, если не дадут. Он видел эти персонажи и в тех, кто писал постановление, и в тех, кто приходил к нему, и в тех, кто жил в его общежитии, и в Дроботове, и в Родионове, и в самом себе Обком как будто дорвался до настоящего дела Людей сгоняли на митинги, из Москвы приезжали лекторы И больше ничто не занимало обком.

Колхозы никак не успевали завершить косовицу, заводы все никак не выполняли плана, но главное было не это. Главное было — разоблачить клеветнические сочинения Зощенки. Иванов пытался убедить себя, что чего-то недопонимает, что выдуманные Зощенкой мелкие глупые дикари — плод злобного воображения. Но чем сильнее он убеждал себя, тем сильнее оказывалась реальность их существования.

Ахматова не поддавалась пересказу, она подкатывалась к горлу тоскою по чему-то такому, чего уже не достичь, и читая ее, Иванов думал о том, как встретится с матерью, с чужой барышней Лаурой, которая когда-то была его сестрою, с Настей, которая всегда была и могла бы быть, но не стала. Ни о чем, кроме своей жизни, он не мог думать, читая эти стихи. Но когда он узнавал строки, читанные ему ровным голосом Варвары, он впадал в отчаяние: нельзя отсюда уехать никуда…

Иванов вспомнил почему-то старшину, подарившего ему иголки: теперь мы будем жить как люди, а не как колхозники. Слова были веселые, в них звучала неосознанная надежда на что-то такое, чего не было до войны и что должно появиться после нее. А что было до войны? Иванов подумал о Юлии Семеновне, которая раскулачивала врагов социализма, и о Насте, которая была внучкой такого врага — Григория Семеновича. До войны об этом не говорили. Отчим тоже оказался врагом народа, и Настя плакала, когда его арестовали. Все это жило в Иванове дремотно, неосмысляемо. Юлия Семеновна никогда не вспоминала о том, что делала в двадцать девятом году, и Настя жила в семье (теперь мы как брат и сестра), и только отчим был отчужден, потому что увезен куда-то в черной эмке. Мама! Он ничего плохого мне не сделал! Наверно, сделал. Наверно, сделал! Точно сделал! Иначе была непонятна прожитая жизнь. Иванову становилось жутко от этого самоуговаривания. Он старался не видеть перед собою отчима, но видел, видел. И сказал об этом сейчас, после войны, ошеломившей его, неожиданной Варваре. Наверно, и он жил, как колхозники. А старшина мечтал жить как люди. А как живут люди?

Дроботов оживился — даже порозовел ликом: партия не допустит насмешек над советским народом! И оглуплять советский народ салонными стихами тоже не позволит!

Установки накатывались одна за другой. Недели через две — новое постановление Центрального Комитета — о репертуаре драматических театров. И вслед за ним — о кино. Дроботов учил:

— На войне все разболтались, думали, что партия в трудное для государства время ослабит внимание к идеологии. А партия никогда не ослабит внимание к идеологии! И задача пропагандистов — выводить на чистую воду всякие попытки забивать головы советских людей идейно порочными произведениями! Почему у них отрицательные герои выглядят ярче положительных? С этим надо разобраться! Мы должны учить людей, как надо жить и работать. А кто не понимает — с тем разговор короткий!

Иванов цеплялся за слова Дроботова. Надо учить людей жить и работать. Советские люди — замечательные люди! Но, цепляясь за слова Дроботова, пытаясь не видеть Зощенку в озлобленных текстах постановлений, пытаясь не слышать зощенковских интонаций в речах и докладах, Иванов чувствовал, что предает Варвару, которая доверилась ему за то, что он не лжет.

Театр все не возвращался, Иванов хотел, чтобы Варвара вернулась, вернулась одна, без театра, потому что Иванову предстояло выступить с докладом, разоблачающим антисоветские произведения Зощенки и Ахматовой, антисоветский репертуар, антисоветские кинофильмы. Этот доклад ему поручил Дроботов как фронтовику, как коммунисту, как молодому кадру, из которого Дроботов все-таки пытался сделать нужного партии работника.

Дроботов будто потеплел к Иванову по причине непонятной. Как-то вечером он вызвал его и, глядя в окно (всегда смотрел в окно, когда предстоял разговор по личным вопросам), сказал:

— То, что она пьет, ладно… А то, что у нее муж враг народа, тебе известно?.. Погоди, не перебивай, Иван Егорыч, я сам был молодой…

Иванову почему-то сделалось весело. Все, что касалось Варвары, радовало его:

— Да вы и сейчас молодой!

— Не в том суть… А в том суть, что либо, значит, моральный облик, либо — кончай блядки.

Дроботов был так простодушен, что Иванов даже не обиделся.

— Никанор Тимофеевич… Ну нет этого, понимаете?! Нету! Совсем другое — смотрю на нее, слушаю, думаю…

Дроботов пожевал, поверил, сказал, честно глядя глаза в глаза:

— А так еще хуже, Иван Егорыч… Блядки — поблядовал, поблядовал и крыто… А это… Тут — жениться надо, а бывший муж — враг народа… Как быть с анкетой, ты вот что мне скажи? А органы уже тобой интересовались… И выходит, что отчим у тебя — тоже… Ну, отчим — ладно, не отец все-таки… Тем более отец — крупный партийный руководитель… С товарищем Сталиным работал… От отчима я тебя все же отбил бы… А гут ты сам в петлю лезешь… Конечно, артистка она хорошая, ничего не скажешь… А вдруг что-нибудь за ней тянется?

Дроботов встал, подошел, сел рядом:

— Я тебе так скажу… Пока шла война, враги народа не дремали. Органы их, конечно, разоблачат. Ну вдруг дело возникнет? Зачем-то ни ее, ни мамашу твою не арестовали как жен? Зачем? Для какой причины? А потом, Иван Егорыч, доказывай, что ты не верблюд… Я с тобою не как секретарь обкома разговариваю, а как фронтовой товарищ… И потом — старше она тебя на одиннадцать лет и три месяца… Не отвечай мне сейчас… Я с тобой беседу провожу… А ты думай…

Иванов слушал, удивляясь самому себе, как будто слова Дроботова не касались ни его, ни Варвары, как будто говорены они были о ком-то другом. От этих слов нужно было испытывать страх, но Иванов не испытывал страха. Он почему-то снова вспомнил инвалида: будем жить как люди, а не как колхозники.

— Никанор Тимофеевич, — сказал Иванов, прилично переждав паузу, — там актерам дают пшено и капусту.

Дроботов встал:

— Непорядок… Иди, Иван Егорыч, думай… А я им покажу, как относиться к работникам культуры! Я их сюда на ковер вызову, сволочей!

* * *

А как же доклад? Помесь блуда с молитвой, помесь блуда с молитвой — так товарищ Жданов назвал стихи Ахматовой. Иванов отметил, что оценка весьма остроумна, и удивился, что Жданов столь остроумен.

И вдруг Иванов поймал себя на том, что не Жданов так складно придумал, не Жданов. А какой-то человек, начитанный, может быть, наизусть знающий стихи Ахматовой, знающий им истинную цену и предающий их. Потому что складно оболгать может только прохвост.

А доклад — черт с ним! Не будет доклада и — будь что будет.

Иванов пришел домой — с кухни тянуло капустой. Он постучал Родионову:

— Вениамин Александрович! Выпить у тебя есть?

— Чего это?

— А так!

* * *

Театр вернулся. Но — без Варвары. Потому что Варвара покончила с собой. На станции (когда ждали поезда в город) она подошла к электросварщику, отвлекла его и схватилась за электрод и рельсу. Она была пьяна.

Иванов лежал, не чувствуя саднящую (будто содрана кожа) боль затвердевшего горла и тяжелых, лениво бухающих ударов сердца. Он лежал долго, может быть, день, может быть, больше, лежал не шевелясь. От глаза до уха пощипывала висок соль, и ухо было влажным, а он ничего не мог — ни подняться, ни вытереть слезы.

Родионов заходил, принес что-то, положил на стол:

— Иван… Может, доктора?..

— Иди, Веня, иди… Я сейчас встану…

Но он не вставал.

В дверь поскреблись:

— Можно?..

— Войдите, — сказал Иванов, не зная зачем, не зная кому.

— Если я войду, — весело сказал женский голос, — вы перестанете меня уважать.

Иванов не ответил. Влага тепло заструилась из глаза. Веселый голос продолжал:

— Может, вам карточки отоварить?

Иванов не ответил.

К утру он стал приходить в себя, но все еще лежал. Глаза высохли. Иванов посмотрел на часы — было девять, надо в обком, надо вставать, что-то надо делать. А что?

Вошел Родионов:

— Никанор спрашивал… Я сказал — грипп… Ничего не знаю, говорит…

— Я сейчас… Я сейчас…

Он явился к Дроботову как в полусне. У Дроботова были люди, но, увидев Иванова, он всех отпустил («все свободны»), Иванов сел без спросу — ноги плохо держали.

Дроботов не садился. Походил, посмотрел в балконную дверь, сказал, наконец:

— Пиши объяснительную… Прокурор ход делу дает… Сварщика не будем брать — специалистов не хватает… Доведена до самоубийства работником обкома… Я ему покажу! Отсиделся, сволочь… Пиши объяснительную: пила и в пьяном виде, случайно электротоком… А сварщика, действительно, не надо…

Иванов не понимал, что говорит Дроботов. А когда стал понимать, почувствовал, что в глазах темнеет, сердце не бьется и он сейчас свалится. Непонятно, каким усилием он превозмог себя (голову обдало изнутри горячим), вскочил и закричал:

— Никанор Тимофеевич! Вы говорите ужасные вещи! Вы говорите ужасные вещи!

Дроботов, не успев отшатнуться от крика, заорал немедленно:

— Что мы говорим, мы сами знаем!

Зазудели стекла, и зуд этот успокоил Дроботова. Он погладил стекло, подошел к столу, сел. Иванов тоже сел, упершись локтями в колени, голова в ладонях, сказал тихо-тихо:

— Никанор Тимофеевич… Я никогда не встречал такой женщины… Никогда… И — не встречу…

Дроботов молчал. Иванов тоже молчал. Тихо сделалось в кабинете.

— Никанор Тимофеевич… Я в Москву уеду…

Дроботов устало поднял голову:

— Давай… Толку с тебя чуть…

Они встретятся через четырнадцать лет.

Сорок седьмой год 139

Он не видел Варвару мертвой, и когда он думал о ней, память предъявляла ему знакомые лица, забеленные смертью. Он считал, что виноват и вину нельзя превозмочь.

Иванов явился на Молчановку, поднялся по забытой лестнице и вдруг остановился: две ступени были заменены, заменена и площадка. Должно быть, дом бомбили, Юлия Семеновна не написала ему об этом. Дверь в квартиру была обита черной клеенкой, как чужая. Иванов подумал: кто же ему откроет? Он не сообщил, что едет, и за дверью не знают, что он здесь. На двери, на клеенке привернут был стертый, бронзовый звонок: баранчик на кругляшке с литой надписью по ободку: «Прошу повернуть». Звонок этот иногда заедал. Карл Краузе чинил его, оказывается, бегунок срывался с шестеренки и не звонил обратным ходом пружины. Иванов смотрел на кругляшку, как будто не понимал, что с ней делать, а на самом деле — понимал, но тянул время. И вдруг дверь открылась сама, открылась резко, нетерпеливо.

В двери стояла Настя.

Настя была в незнакомом меховом капоре, в незнакомой толстой одежде, и лицо ее было незнакомо, но Иванов понял — Настя!

Она же увидела длинного незнакомого человека в шинели без погон, в сизой ушанке и поняла — Иван.

— Ва-ни-чка! — закричала Настя, закричала как от боли. — Ва-нич-ка! — и бросилась к нему, как спасать.

Иванов почувствовал, что сердце остановилось — как тогда, в кабинете у Дроботова, почувствовал, что сейчас свалится и надо что-то делать, превозмочь темень в глазах, ударяющую в нос свинцовую тяжесть головы, он качнулся и вдруг ощутил что-то горячее, живое, хлынувшее в голову.

— Ва-нич-ка!

Они стояли у открытой двери, неуклюже обнявшись, и плакали оба, плакали, как в детстве. Потом они оказались в передней и сели на старый сундук, все так же неуклюже обнимаясь и не находя сил избавиться от тихого виноватого плача, струившего слезы и не дававшего вздохнуть.

И вдруг Настя вскочила — будто и не плакала:

— Ваничка! Сейчас я тебя буду кормить! А я к Сереженьке собиралась! Ихний садик вывезли на дачу! Ну, ничего — завтра поеду! Такой хороший садик у них!

Она говорила радостно, будто ее сын был радостью и для Иванова.

* * *

Но Настин сын не был радостью для Иванова, и не потому, что это был не его сын, а потому, что маленький этот мальчик явился в его, Иванова, дом самовольно, самовластно, заполонив собою все.

Иванов был добрый человек, дети не раздражали его, наоборот, забавляли даже, но Настин Сережа явился каким-то укором всему, что было, всей предыдущей жизни, которая складывалась и сложилась страшно, непредвиденно и, как казалось Иванову, в общем ни к чему не привела.

Юлия Семеновна встретила сына как будто была виновата перед ним — так показалось Иванову. Перед нею был не отрок, не школьник, а взрослый человек, чем-то похожий на Егора, может быть, ростом, может быть, костлявостью неузких плеч, а скорее всего, неуловимой, только ей одной ведомой манерой наклонять голову, смотреть серыми глазами.

— Ты здоров? — спросила она, и он не понял, почему она спрашивает его о здоровье, о котором не спрашивала нив одном письме.

Она почему-то не смела спросить его, почему он так неожиданно прилетел. Она не смела спрашивать не потому, что не радовалась его появлению, а именно потому, что, как она чувствовала, причина его приезда была для него нелегка, он страдал.

Юлия Семеновна совершенно неожиданно, как бы ни с того ни с сего, бросалась его обнимать, словно спеша наверстать упущенное, и порывы ее не казались Иванову странными, наоборот, он был в эти минуты так благодарен матери за запоздалую ласку, что чувствовал — разревется. И тогда он пересиливал себя, вглядывался в ее лицо:

— Мамочка! Ты у меня совсем молодая.

— Глупости! — весело отталкивала его Юлия Семеновна.

Им не о чем было говорить, и они это чувствовали оба, как будто в жизни их за эти восемь лет ничего не произошло. А между тем выросла Лаура, родился Сережка, мать слегка прихрамывала.

— Ты скрыла от меня, что была ранена.

— Сын! Ну кто не был ранен на войне?!

— Я не был ранен.

И тогда она бросалась к нему снова и шептала:

— Сыночек… Это так хорошо… Это так хорошо…

Лаура узнала брата, вернее, не узнала, а признала: в ее воображении этот человек не был похож на прежнего. Иван тоже ее не узнал, как ни вглядывался. Он лишь поражался ее женской стати. Лаура поняла, вспыхнула:

— Почему ты мне не говоришь, как я выросла? Все взрослые говорят эту глупость…

— Я не взрослый.

— Ничего! Скоро подрастешь! Ты у нас герой Великой Отечественной войны.

* * *

Иванову нечего было рассказывать о прошедших годах. Ему казалось, что случаи и события его жизни были настолько неинтересны, настолько незначительны, что рассказывать о них он просто не знал, как и для чего. Уже выходили книги, описывавшие войну, в книгах этих Иванов видел что-то отдаленно похожее на его жизнь, но это отдаленное сходство вызывало в нем ощущение недостоверности.

Он прибыл в Москву, как сбежал, не понимая, от чего бежит. И бежал он от бытия, в котором ему не было места. Он бежал в Москву к своим, к близким, к родным с безотчетным побуждением прибиться к теплу родного очага, но, едва ступив в пределы этого очага, он ощутил, что очаг этот был изначально только крышей, под которой поселились люди, не объединенные ничем, что обороняет от внешнего мира и дает силы и надежду, Он еще не понимал (он поймет это значительно позже), что единственным истинным средоточием его очага была Настя — Настя, которая теперь ему «как сестра», Настя, которую слушалась Юлия Семеновна, слушалась, как маленькие дети слушаются надежных наставников и слушаются не потому, что боятся, а потому, что чуют в них опору, надежду и силу.

Жили в доме скудно. Насте и Юлии Семеновне полагалась какая-то добавка к карточкам, какие-то талоны, по которым выдавали то воблу, то американскую тушенку Иванов только сейчас, в родном доме, подумал, как безбедно он жил в обкоме; кто-то отоваривал карточки, кто-то разносил пакеты с едой. В родной дом он явился ни с чем.

Он показал Насте талисман, привезенный Чернецким.

— Храни его, Ваничка, храни! Он тебе принесет счастье, вот увидишь!

Он хотел было заявиться к Чернецким, но вдруг ясно увидел в воображении, что Анна замужем.

Он подумал, что у Чернецкого придется о чем-нибудь просить. Он не мог просить: одна мысль о просьбе вмиг отдаляла его от того, к кому нужно было обратиться.

Но надо жить. Нужен хлеб, которого не добыть никак, если человек нигде не значится. А Иванов не значился нигде. Ехать в Сталино, в Политехнический? Но тогда зачем же он прибыл в Москву?

Дома к нему относились, как к больному, как ожидая выздоровления.

Надо было куда-нибудь деваться — учиться или работать. Ни Юлия Семеновна, ни Настя, ни Лаура не заговаривали с ним об этом. Юлия Семеновна принесла какой-то талон, по которому можно было купить штатский костюм, Лаура подкладывала ему каши, Настя штопала носки. Но он знал, что Настя тратит на него время, Лаура недоедает, а на костюм нужны деньги, которых в доме, как он понимал, было негусто. Все старались, чтоб ему было хорошо, а от этого он чувствовал, как ему плохо.

Как-то Юлия Семеновна попросила его сходить в магазин.

— Сколько просьб у любимой всегда, у разлюбленной просьб не бывает!

Иванов съежился: мать шутила стихами, которые ему читала Варвара. Он не хотел говорить о Варваре. Он чувствовал, что мать — заговори он о Варваре — скажет: «Глупости! Какое отношение имеет ее самоубийство к постановлению ЦК?!»

— Ваничка, — говорила Настя, — ты напружинься, напружинься… Ты мужиком стань, мужиком… Все у тебя еще выйдет…

Как-то он обнял ее. Настя поддалась было, но отстранилась:

— А это, Ваничка, ты забудь… Это надо с самого начала начинать… А я теперь уже другая… Не та, что была…

140

Иванов долго не решался навестить Красовицких. Варя, которую он все реже и реже вспоминал, как все реже и реже вспоминают подробности давно отлетевшего отрочества, стала теперь возникать в памяти как только что вышедшая за дверь, как находящаяся рядом, гибель ее на фронте делала Варю реальной, и реальность эта обвиняла Иванова, как будто и в Вариной гибели была его вина. Эту вину он испытывал всякий раз, когда думал о Красовицких, об Александре Михайловне, никак, ничем не похожей на Юлию Семеновну ни тогда — в отрочестве, ни сейчас, когда у Юлии Семеновны дети живы, а у Александры Михайловны была одна-единственная дочь. О старике профессоре Иванов не думал.

— Сходил бы, — тихо уговаривала Настя, — они же теперь одни на свете.

И шмыгала, страдая от того, что Ваничка не живет, мается, а как его вывести из той маеты, Настя не знала. Чужой был Ваничка, нет, не чужой, а хуже — неприкаянный, опустевший. Он молчал, никуда не ходил, ничего не добивался, а между тем нужны были хлебные карточки, а стало быть — работа или учеба, то есть прописка. Настя думала об этом, ни с кем не делясь. Она соображала, как быть, как поставить Ваничку на ноги. Иногда ей казалось, что он — контуженый, но тогда у него должен быть документ об инвалидности, однако никакого документа у него не было.

Иван не имел права на московскую прописку. Родился он не в Москве, до войны жил не в Москве. К кому же он прибыл? К матери? Настя злилась на Юлию Семеновну: зачем она изломала жизнь собственному сыну? Но, с другой стороны, в тот страшный год, когда взяли Карла Яковлевича, Ванька, как дурной, мог такого наболтать, а может быть, и наболтал, что загремел бы и сам и всех остальных погубил бы.

Но вот он приехал — ничем не похожий на прежнего, и надо ему кушать, а он не добивается и этого. Настя одна в доме ждала развязки, воображая, какова она будет. Придут и — вышлют. К кому прибыл? К матери? Ну, если он так любит мать, пускай забирает ее к себе по месту своего жительства. Но самое опасное заключалось в том, что у Иванова вообще не было прописки. Паспорт был (выдали в обкоме), а прописки так и не поставили. Для обкомовских это, может быть, и неважно было, но теперь он был не обкомовский, а вообще — никакой.

Беспомощность вообще раздражала Настю, а беспомощность Ивана — мучила. А может быть, расписаться с ним? Чего проще? Распишемся, и он, как законный муж, будет проживать официально, не опасаясь неизбежной ночной (непременно ночной) проверки.

Но мысль эта, пришедшая ночью, когда она размышляла, как быть с Ваничкой, почему-то огорчила Настю. Иван тогда еще — до войны — так легко расстался с нею, и расстался не потому, что любил Варю, а потому, что никого не любил. Но что было, то сплыло, и теперь для Насти смыслом жизни оказался Сереженька. Иван брал его на руки, возился с ним, как умел, а Настя чувствовала, что делает он это для нее, для Насти, чтобы привлечь ее, напомнить о том, что было. Мальчик был для Ивана чужим ребенком, и Настя плакала оттого, что ничего нельзя изменить.

— Ты любила Ивана? — глухо спросила ее Лаура.

— Любила, — сказала Настя.

— И сейчас любишь.

— Может, и люблю.

— Так женитесь.

— Нельзя, Лаурочка.

— Почему нельзя?

— Потому, что он еще маленький… Он еще с одного детского садика с Сереженькой. Сереженьке взрослый человек нужен.

— А тебе?

— Не обо мне речь. Вырастешь — поймешь.

Настя старалась подбодрить Ивана:

— Ваня! Сходи к Володе Каблукову, он поможет, надо же куда-то тебе — в институт или на работу.

— Боишься, что я вас объедаю?

— Дурак ты, Ваня… Был дураком, дураком и остался…

— Ладно… Прости… Я сам не знаю, чего мелю…

— А не знаешь, так — слухай… Иди к Володьке!

— Я, пожалуй, к Красовицким схожу, — вдруг сказал Иван, и Настя обрадовалась, даже засияла счастливыми глазами:

— Сходи, Ваничка! Сходи! Господи, Ваничка! Жить надо, жить!

Лаура была на вечерних занятиях, Настя привела из садика Сережку — на выходной день. Настя надевала теперь свои награды, когда являлась в какое-нибудь учреждение, даже в садик. Она пришла, раздела мальчика, подняла на руки, стала тыкаться носом в толстоватые щеки. Мальчик смеялся: щекотно было.

— Юличка Семеновна! А мы полкило прибавили! Ваничка пошел к Красовицким?

Юлия Семеновна не успела ответить — в дверь постучали резко, Настя вздрогнула: пришли, наконец, хорошо— Ваньки нету дома!

Явились трое. Пожилой милиционер, молчаливый тихий парень — слесарь домоуправления и шустрая молодая деваха в стеганом ватнике.

— Паспорта! — сказала деваха, едва войдя.

Настя держала на руках ребенка:

— Хоть бы здрасьте сказала…

Деваха сунулась было в комнаты:

— Тут у вас непрописанные живут!

— Юличка Семеновна, — крикнула Настя, — подержите Сереженьку…

Юлия Семеновна вышла, напуганная, покорная, взяла на руки мальчика. Настя вздохнула, как бы набралась воздуха и — на непрошеную гостью:

— Ты где была, сволочь, когда я кровь за Родину проливала? Ты где была? Талонами спекулировала, зараза? Карточками?

Деваха струхнула, но собралась:

— А вы не кричите… Тут у тебя хахаль непрописанный живет!

Молчаливый парень вышел на площадку, закурил, ждал, ни слова не говоря.

— Дверь закрой! — закричала Настя.

Милиционер почувствовал приближение драки:

— Гражданочка, гражданочка… Надо соблюдать паспортный режим…

— Я, что ли, к вам пришла? Это вы ко мне в дом пришли!

— Имеем право! — крикнула деваха.

— Я тебе дам — право! Я тебя сразу узнала, стерва! Вон отсюда!

— Ты у меня еще поплачешь! — пригрозила деваха. — Ордена нацепила? В Ташкенте купила ордена?

Настя расхохоталась неправдиво, нервически:

— Я у тебя поплачу? Я тебе такой Ташкент устрою — юшкой умоешься!

Деваха с милиционером вышли, Настя хлопнула дверью.

Юлия Семеновна испуганно прижимала к себе мальчика. Сережа молчал, смотрел распахнутыми глазами.

— Настенька, ты что — знаешь эту особу?

— Я их всех знаю! — еще не остыла Настя. — Я их с первого глаза знаю… Юличка Семеновна, а Ваничке ночевать дома нельзя… Они теперь не отцепятся…

— Но я же его мать!

— Юличка Семеновна, — не обратила внимания на глупость Настя, — пойду к Красовицким, заберу его и к дяде Павлу отведу… Это же какая сволочь стукнула?..

— Что значит — стукнула?

— Сереженьку покормите и — спать… Сыночек! Сейчас тебя бабушка накормит…

141

Красовицкие теперь жили в двух комнатах своей старой квартиры — на Арбате. Третью занимал еще с войны военный Василий Иванович Чапыгин — почти Василий Иванович Чапаев. Комната всегда была заперта — Василий Иванович служил на Дальнем Востоке и в Москве бывал нечасто. Приезжал он весело, всегда привозил

Александре Михайловне то кедровых орешков, то красивую раковину, а в прошлый приезд — настоящее японское кимоно и маленький корешок женьшеня — профессору.

— Настоять на спирту, — подмигнул он Красовицкому, — старость отступает.

Чапыгина подселили, когда Красовицкие были в недолгой эвакуации. Он встретил хозяев радушно, будто знал их всю жизнь, и извинился за «самовольное нахальство». Как это ни странно, Василий Иванович не вызвал неприязни Красовицких. Александра Михайловна с того страшного дня, когда стало известно о гибели Вари, испытывала постоянный страх. Профессор тайно наблюдал за женой, слушал ее стоны, крики во сне, исходил сердечной болью, когда она пугливо ходила по квартире. Он понимал, что психика Шурочки сдвинута, и понимал также, что вернуть ей здоровье уже не удастся никогда.

Но когда появлялся Чапыгин, Александра Михайловна веселела, лишалась страхов, профессор даже как-то сказал Чапыгину:

— Вы мне помогаете выводить Шурочку из ее состояния…

Чапыгин кивнул:

— Ей стенка нужна…

— Какая стенка?

— Чтобы опереться… Я тут у вас вроде стенки… Оперлась и — все о’кей.

Американское словцо прочно входило в быт.

Чапыгин никогда не напрашивался в гости, редко откликался, даже когда звали, но уже когда являлся пить чай, профессор знал: несколько дней Шурочка будет спать спокойно и даже улыбаться. Василий Иванович рассказывал о повадках песцов, об охоте на моржей. Однажды затеял разговор о Дарвине:

— Труд сделал обезьяну человеком? Что ж он других зверей дальше не развивает? Обезьяна взяла в лапу орудие труда и — с того пошло. Песец в капкан попал, да? И что? Палку нашел, взял зубами и сует в капкан, в губки, раздвинуть хочет, ногу освободить! Ну? А палка— это орудие производства! И цель труда — налицо! По Дарвину выходит — и песец в человека превратится? Нет, профессор, я знаю, поверьте мне: человек ни от какого зверя не произошел, а сам от себя. А отчего он на земле завелся — это загадка! Внутривидовая борьба? Ну какие обезьяны мордуют одна другую, как человек?

Александра Михайловна как-то спросила мужа:

— Чем он занимается на Дальнем Востоке?

Профессор не знал, как ответить.

* * *

О гибели Вари писали газеты. Сейчас Иванов сидел у Красовицких и боялся читать старую газету. Он не мог себе представить, что немцы повесили именно Варю, что они мучили именно Варю и отрезали ей грудь. Иванов боялся читать эту газету при Александре Михайловне, которая сидела тихо и ждала, пока он прочтет.

Старик Красовицкий не очень хорошо помнил Иванова. Он сидел боком к столу, катал пальцами хлебный шарик, как будто ожидая чего-то.

Александра Михайловна стала показывать фотографии и даже оживилась. Иванову показалось, что и она не верит, что все это было с Варей. На фотографиях Иванов узнавал своих, но не таких, какими они были, когда он с ними расстался, а как-то изменившимися Варя тоже очень изменилась и была похожа на Александру Михайловну. Все чаще на фотографиях рядом с Варей находился учитель литературы Виктор Васильевич. Он был такой, каким Иванов помнил его вживе. Он не изменился. Он был взрослый уже тогда.

Александра Михайловна, раскладывая фотографии, говорила быстро, горячо. Иванов старался не смотреть на нее, а когда глянул — обомлел: лицо Александры Михайловны, раскрасневшееся, болезненное, с влажными глазами, напомнило тронувшуюся от голода ленинградку в зверосовхозе, бросившуюся к нему: «Товарищ! Не уходите! Не уходите! Всем дают, всем!»

А профессор сидел насупясь и катал хлебный шарик.

— Они обвенчались на октябрьские праздники в сороковом году, — радостным голосом воскликнула Александра Михайловна.

Профессор, наконец, поднял голову:

— Не обвенчались… Расписались в загсе. Он тоже погиб. Он был десантник.

— Она ждала ребенка, — сказала Александра Михайловна.

Все это было с другими людьми. Иванов даже не почувствовал ревности к учителю. Он вспомнил Варину грудь. Иванов еще не понимал, что то, что было с ним самим, вскорости тоже станет ему казаться как бывшее с другим человеком, ничем не похожим на него самого.

Когда прибежала Настя, Александра Михайловна бросилась к ней и узнала, несмотря на то, что видела ее лет десять назад и всего один раз:

— Настя! Настя! Я тебя сразу узнала! Какая ты большая, взрослая!

Иванов не знал как быть. Сказать, что Настя была на войне и осталась живой-здоровой, казалось ему сейчас не только неуместным, но и кощунственным. Сказать, что Настя привезла с фронта ребенка, — это еще хуже. Но Настя нашлась сама:

— Ваня, тебя милиция ищет как непрописанного.

Она рассказала про милицейский налет толково, кратко. Профессор выслушал, встал, вышел.

Вернулся он с Василием Ивановичем. Чапыгин посмотрел на Иванова насмешливо, беззаботно:

— Не бойся… Иди домой. Вот возьми — телефон. Скажешь, велели позвонить и ждать распоряжений.

— А что это за телефон? — спросил Иванов, рассматривая бумажку, на которой красным карандашом красивым почерком были написаны цифры.

— Это мой служебный телефон, — улыбнулся Чапыгин.

Иванов ничего не понимал:

— А мне позвонить по этому телефону?

— Зачем?

Настя оказалась понятливее:

— Давай, Ваня, давай телефон!

Настя не ошиблась, когда сказала Юлии Семеновне, что теперь от Ивана не отцепятся. Деваха нагрянула с милиционером в понедельник. Настя встретила их весело: давно ждем!

Иван показал милиционеру бумажку:

— Вот дали телефон…

— Кто дал? — начала было деваха, но милиционер перебил:

— Погоди…

Он прочитал цифры, соображая. Иван сказал:

— Приказано ждать особого распоряжения…

Милиционер отдал бумажку, взял под козырек:

— У вас тут мамаша проживает? Имеете право на прописку.

— Это вы в паспортном столе скажите! — осмелел Иван.

— Кому надо — скажут, — примирительно сказал милиционер, — пока живите…

Когда они ушли, Юлия Семеновна испуганно спросила:

— Настенька… Что это за телефон?

Настя облегченно рассмеялась:

— Из органов! Он же из органов, этот дядечка! Я сразу поняла! А ты, Ваничка, теленок!

Ощущение победы было полным. С утра Иван испытал деятельную необходимость — действовать. Может быть, причиной тому был вечер у Красовицких, может быть — этот странный Василий Иванович, но он очень легко и даже предвкушая удовольствие от встречи отправился на Маросейку к Володе Каблукову.

* * *

Володя Каблуков сидел на Маросейке в отдельном кабинетике Кабинетик был маленький, как отгороженный чуланчик. Иванов почему-то подумал, что его кабинет в обкоме был побольше Сравнение придало ему ощущение равенства со старым корешом, он не взял в толк, что сам уже без кабинета, а Володька, вот он — при деле и, как говорил Родионов, с перспективой роста.

Вообще-то Иванов мало-помалу выбирался из того раздавленного состояния, в котором уехал — нет, сбежал из областного города.

Володька Каблук был в синем шевиотовом пиджаке с подложенными плечами, отчего в осанке его выражалось некоторое удивление. Костюм был знаком Иванову: в таких костюмах ходили обкомовские из отсидевшихся на брони. Иванов увидел также Володькины туфли и определил, что они того же фасона, тылового, распределяемого по талонам К широкому лацкану Володькиного пиджака пришпилен был какой-то эмалевый значок — не ровня, конечно, трем медалям и двум орденам, вбитым в китель Иванова.

Появление школьного товарища, с которым Каблуков не виделся почти восемь лет, вызвало бурную радость. Володька обнимался, тыкался носом в щеку и даже утер тылом ладони повлажневшие глаза. Володька рассказывал— словно отчитывался за истекший период — и, поглядывая на ордена и медали, даже не выдержал, приподнял «За отвагу».

— Тяжеленькая…

Иванов покосился на его руку:

— Ладно, Володя… Давай думать, что со мной дальше делать…

— Рассказывай!

Иванов почувствовал, что рассказывать, собственно, не о чем. Ну, работал в шахте, ну, учился в Политехническом, ну, воевал, ну, отозван был восстанавливать хозяйство. Все это укладывалось в три слова, все это было будто не было. Но Володька как-то умел выхватывать из рассказа подробности, расспрашивая о них так, что выходило, будто Иван решил вступить в ряды рабочего класса, что решил он учиться, чтобы принести еще больше пользы Родине, что ушел он на фронт добровольцем, что был принят в ряды ВКП(б) без кандидатского стажа как участник боев, что был он на фронте вожаком молодых воинов. Иванов слушал Володьку с интересом. Он слушал, приобретая значение в собственных глазах. В биографии было все, кроме бедной Варвары и бегства от Дроботова. О Варваре он не сказал ни слова, о бегстве же — сказал.

И тогда Володька преобразился.

— Что же ты так, Ваня, даже с партучета не снялся…

— Куда я снимусь, Володя?.. Я сел на поезд и — уехал.

Он хотел было сказать о Варваре, о том, как она читала стихи, о том, как она удержала его от гадости и лжи и удержала тем, что погибла. Но говорить о Варваре он не мог. Он не говорил о ней никому и скорее сказал бы Насте, чем Каблукову. Но даже Насте он не говорил о Варваре.

— Как же быть, Ваня, — сухо и даже напуганно толковал Каблуков, — отклоняться надо, понимаешь… Обманывать органы… Ну, допустим, в отделение милиции мы напишем… Просьба прописать к матери…

И вдруг посмотрел на Иванова с какой-то шкодливой надеждой:

— Женился б ты, Ваня… Сейчас девки аж горят… А самые красивые пасутся в Путинковском, в Радиокомитете… Прописался бы у жены… И там бы — что-нибудь придумали… А тут — что делать? ЦК ВЛКСМ на работу тебя не вызывал… Понимаешь, что я на себя беру?.. Эх, Ваня, неорганизованный ты человек… Слушай! А может быть, тебя в редакцию пристроить? (Каблуков даже обрадовался). Ты ж когда-то стихи писал! Пойдешь?

— Я, Володя, теперь куда хочешь пойду…

— Прекрасно! Одно дело — ЦК вызывает, а другое — ЦК рекомендует. Понимаешь?

Иванов понимал только, что Каблук придумал нечто, облегчающее свою задачу.

Визит к Володьке Каблуку преобразил Иванова. Он вдруг почувствовал, что встреча эта вернула ему что-то утраченное и, как говорила Настя, «напружинила» его.

В редакции, куда его определил старый друг, к Иванову отнеслись добродушно и заказали стишок в первомайский номер. Иванов стишок сочинил и тут же предложил съездить на какой-нибудь завод за репортажем в стихах. Это было ново, редактор одобрил идею.

Но, собираясь за репортажем, он почему-то даже не вспомнил о том разбитом заводе, где магнитные краны растаскивали железный хлам, с которого капали не подверженные магнитному притяжению кости и черепа. Иванов повеселел духом. Надо было отдалять от себя все, что наталкивало на размышления.

Он еще не понимал, что, едва выбравшись из прежней пустоты, он ввергает себя в новую, в ту самую, от которой предостерегала его бедная Варвара. Он этого не понимал. Он хотел жить. Он ездил, писал, его печатали. Редактор знал, что печатать, а Иванов знал, что надо писать…

142

Встреча с Чернецким — неожиданная — возле Кропоткинского метро поразила Иванова. Рядом с Чернецким стояла худенькая, конопатая, какая-то кривоногая некрасивая девчонка с огромным животом. «Сестра», — подумал Иванов и ощутил болезненную тоску, ту самую, которую должен был ощутить тогда, в сорок четвертом году, когда Чернецкий рассказал ему, что у Насти — ребенок. Должен был, но не ощутил. И теперь сделалось ему больно, нехорошо, безнадежно одиноко. Он пожалел, что бросился к Чернецкому с радостью, не сообразив (видел же!), кто находился рядом.

— Ну, ты раздобрел! — радовался Чернецкий. — Позволь тебя представлю я…

«Сестра!» — ударило Иванова в висок.

— Моя жена Наталья Дмитриевна…

Иванов рассмеялся. Он рассмеялся счастливо, облегченно, как после ушедшей вдруг боли. Перед ним застенчиво улыбалась красивая, худенькая, молоденькая женщина с тяжелым, будто чужим, животом под просторным балахоном. Несильным полудетским ногам было трудно держать груз, она все время переминалась. Коричневатые конопатинки — таинственные предродовые пятна — были лишними на небольшом застенчиво-виноватом лице, как лишними казались бисерные капельки над пухленькой верхней губой.

А Чернецкий тарахтел:

— Мой фронтовой друг, мужественный комбатант, то и дело спасавший мою жизнь под действительным огнем неприятеля!..

— Пошел ты к черту! — обнимал Чернецкого Иванов. — Пошел ты к черту, старый дурак!

И хохотал от счастья, что это — не сестра, а жена.

— Витя, — вдруг, дрожа дыханием, как втягивая в себя слова, побледнела Наталья Дмитриевна, — Витя… Я-. Витя…

— Держи ее! — закричал Иванов. — Держи! На скамейку! Я сейчас!

Он, сигая через ступени, выскочил на площадь, замахал руками, закричал милиционеру страстно, отчаянно:

— Женщина рожает! Женщина рожает!

Милиционер, должно быть, проникся его отчаяньем, засвистел, поднял палку, останавливая машину.

Машина была военная — «виллис».

За рулем сидел сверхсрочный старшина с медалями на груди — за взятие, за взятие… Отдельно висела медаль «За отвагу» на старой красной ленточке. Иванов увидел — пожалел, что переделал свою медаль по-новому. Хоть и положено теперь носить медаль эту на голубеньком с синим обрезом муаре, сложенном в пятиугольник, впритык к другим разноцветным пятиугольникам, а жаль — красная ленточка говорила о самых страшных годах отступления. Заслужить старую медаль было куда тяжелее.

Начальником «виллиса» был толстый неуклюжий майор с единой Красной Звездой на кителе. Он поначалу заартачился, но милиционер взял под козырек и сказал, неожиданно для его простоватого лица:

— Взываю к вашему гражданскому чувству.

— Взываешь, — проворчал майор, — а мыть машину, кто будет?..

— Что же, на вашей машине крови никогда не было? — вскрикнул Иванов.

— Давайте свою жену, — угрюмо сказал майор.

Наталья Дмитриевна доплелась, кусая губы. Пот боли уже не бисерился, он крупно проступил на лбу, на подбородке. Она через силу умостилась на задней лавке. Чернецкий с Ивановым вскочили сзади — где запасное колесо.

— Два мужа, что ли? — лениво спросил майор. — Куда ехать?

— Знаю, — лениво сказал старшина.

Чернецкий молчал, только поглаживал жену по плечику. Машина катилась быстро, шустро, обгоняя то троллейбус, то грузовик.

— С какого фронта? — не оборачиваясь, спросил майор, желая, должно быть, унять недружелюбие.

— Второй Украинский! — откликнулся Иванов.

— Что-то я вас там не видел…

— Так и я вас там не видел, майор!

— Фронт большой, — примирительно сказал старшина.

Наталья Дмитриевна кусала губы, задыхаясь от разрывающей боли.

Возле клиники Грауэрмана — минут через десять — ей стало немного легче. Ее уложили на носилки, унесли. Чернецкий пошел за ней.

— Как в санбат понесли, — покрутил головою старшина.

— Спасибо, майор, — сказал Иванов, — спасибо, старшина.

— Друг, что ли? — кивнул на клинику майор.

— Друг… Два года не виделись… Только сейчас встретились.

— Бывает… Второй Украинский? Бывает… А у меня — дочка… Три месяца назад… И — восемь дней… А сыну уже восемь лет… Довоенный…

Старшина вылез, зачем-то постучал по переднему колесу, майор достал папиросы «Казбек», протянул:

— Вы кто по званию?

— Капитан, — взял папиросу Иванов.

— Вчистую?

— Так точно.

Старшина сел, чиркнул зажигалкой — сперва поднес майору, потом Иванову.

— А я остался, — пустил дым майор, — что ж ты награды не носишь?

— Да так как-то… Вроде нейдет к штатскому пиджаку.

Майор вздохнул.

Иванов догадался, что майор очень хочет разговаривать и — разумеется — о войне. Он попытался помочь:

— Дружок этот в разведке был. Четыре языка взял.

— Он что — в полковой был?

— В дивизионной.

— Будто знаком… На совещании каком-то… Ну, ладно… Счастливо оставаться… Может, тебя довезти?

— Да я вот где живу… На Молчановке…

— Ну, бывай! Кровь на машине… Тоже скажешь… Была и на машине… Трогай…

Иванов присел на каменную тумбу.

Студенты-практиканты, в основном студентки, размахивая портфелями, как дети возле школы, шумели, перекрикивались. Пожилая санитарка в пуховом платке (жарко ей, наверное) спросила Иванова без интереса:

— Что? Ждешь?

— Товарища жду…

Санитарка удивилась:

— Это же какого товарища? Что ж она, так-таки сразу и родит тебе товарища?

Иванов понял, усмехнулся, сказал:

— А почему нет?

— Ну, ты здоров врать, папаша.

Вышел Чернецкий с какой-то врачихой. Врачиха придерживала белый халат внакидку, должно быть, торопилась, но терпела разговор. Иванов все-таки подошел, остановился в пяти шагах, стал ждать.

— Мы здесь еще три дня, — сказала врачиха, — ничего не надо… Слушай… Ну, роды и роды… Что она — первая или до нее не рожали? Сегодня не родит…

— Ну, может быть, — бормотал Чернецкий, — все-таки…

— Слушай, иди домой… Не морочь голову… Мне еще на Пироговку…

«Сестра! — ударило в висок Иванова. — Ну да, конечно! Она же студентка! Она же здесь на практике! Ну да! Он тогда еще говорил — медичка!»

Чернецкий покосился на Иванова, сказал небрежно:

— Ась, это Иван Царевич… Королевич Елисей… Извини, что он не так красив и умен, как я тебе его рисовал…

Анна почему-то вспыхнула, протянула руку (халатик на ветерке соскользнул с пиджачка):

— Вы что же, так и стоите здесь все время?

Иванов взял ее руку. Рука была небольшой и какой-то ладной в пожатии. Как-то она хорошо, щитко прилегала.

— Нет, — сказал Иванов, — я здесь стою сравнительно недавно… Года три…

— Ась, — предположил Чернецкий, — сейчас он спросит: не надо ли тебе помочь нести портфель и не хочешь ли ты мороженого?

Иванов все не отпускал руки:

— Он у нас был самый догадливый на всем фронте. С ним бывало просто неинтересно. Бывало, спросишь у него: сколько дважды два, — никогда не ошибался.

— А ты-то откуда знаешь: сколько дважды два? Отпусти руку барышни!

Иванов отпустил руку:

— А давайте, в самом деле, ребята, выпьем немного мороженого…

— Сестра, — поправил на Анне халатик Чернецкий, — найдем ли мы котелок супа для этого странника?

— Вы знаете, — вдруг сказала Анна, — я не поеду на Пироговку… Вы, кажется, хотели нести мой портфель? Вложим в него еще и халат…

— Это будет для него слишком тяжело, — сказал Чернецкий.

— В таком случае, портфель понесешь ты. Вы понимаете, Иван, у него рожает жена. Весь медицинский мир потрясен…

Шутовство вмиг оставило Чернецкого:

— Вот если бы ты рожала, ты бы иначе заговорила!

— Я? Едва ли… Вот если бы ты рожал — тогда, действительно, я бы удивилась.

— Почему? — не вник в сказанное Чернецкий, но тут же рассмеялся. — Аська, я тебя давно не сек! Понимаешь, Иван Егорович, отбилась от рук! За последнего скобаря готовы отдать, лишь бы…

— Витя, — неожиданно печально перебил Иванов, — помолчи, красавец, помолчи… Ребята'… Дайте мне супу… Вот — видите дом? Там я живу… А супу хочу — у вас…

Чернецкий снял с сестры халат, сложил, отнял портфель:

— Нет, ты действительно тут живешь? Тогда, может быть, ты подежуришь, пока Наташка родит?

— Аська! — вдруг закричала из двери какая-то женщина в белом чепчике. — Аська! У тебя племянник!

Чернецкий сунул Иванову портфель, побежал в подъезд, Анна — за ним.

Иванов стоял, обнимая ее портфель.

143

Когда они пришли на Зубовскую, у старика Чернецкого был гость.

Старик Чернецкий показался Иванову давным-давно знакомым, хотя видел он его, разумеется, впервые. Бывают такие люди, которые с первого момента признают незнакомца, ничем не высказывая интереса, как не высказывают интереса к старому приятелю.

— Прошу вас, господа, рассаживайтесь, — сказал он, и Виктор толкнул Иванова: «Старик в духе». — Вот извольте видеть господина Цыбульского — Героя Советского Союза и — прочая! Господин Цыбульский только что был принят товарищем Сталиным!

Веселая болтовня старика Чернецкого привела Иванова в блаженное состояние уюта и веселой доверительности.

Гость был высок, строен, в новеньком кителе с золотыми погонами подполковника и единой — без орденских планок — золотой звездой. Он был знаком и Виктору, и Анне. Виктор обнимал его, хлопал по погонам.

— Асенька! — веселился гость. — Ты же совсем взрослая!

Выяснилось, что красивый Герой когда-то учился у профессора, но оставил биологию и подался в летчики. Выяснилось, что он сбил шестнадцать фашистских самолетов и только один раз загремел сам: был сбит, однако удачно приземлился на парашюте и двое суток пробирался лесом. Его уже списали и даже составили похоронку. Гость рассказывал это так радостно, так весело, как будто пересказывал какую-то не очень правдивую книгу. Лицо его, легкомысленное, с черными плутоватыми, как показалось Иванову, глазами, светилось шутовским неправдоподобием. Однако все, что говорил гость, была чистая правда. Он просто не умел рассказывать. Иванов уже стал понимать, почему старик называет его господином, и даже прибавил про себя — господин барон Мюнхгаузен. Должно быть, веселое вранье увлекло и старика. Но вранье не было враньем — это Иванов чувствовал: звезда — вот она, и то, что, корме звезды, на кителе ничего не было, свидетельствовало одновременно и об ощущении собственной значимости, и о той небрежности к наградам, которую позволяли себе наиболее бесшабашные вояки. Но зачем он понадобился товарищу Сталину? Постепенно выяснилось и это. Если бы Цыбульский умел рассказывать, он рассказал бы, как это было. Но он повторял только одну подробность:

— Вот здесь стоял он, а здесь стоял я…

— Поезжайте, товарищ Цыбульский, — сказал он, пыхнув дымом папиросы, — поезжайте на землю ваших предков… Посмотрите, может быть, это, действительно, земля обетованная…

Он курил не трубку, а папиросу.

Цыбульский смотрел на него с радостным безумием, краснея от счастья и от желания сказать что-нибудь важное, что-нибудь такое, что вызвало бы его одобрение.

А он продолжал курить:

— Я думаю, для настоящего большевика найдется дело где угодно. Тем более на земле обетованной… Тем более для Героя Советского Союза…

Сердце Цыбульского заколотилось. Он почувствовал великое доверие.

— Найдется, — сказал Цыбульский глухим негнущимся голосом. — Для большевика — найдется…

Но он не обратил внимания на слова Цыбульского:

— Поезжайте, товарищ Цыбульский, присмотритесь… Если понравится — оставайтесь… Мы к вам в претензии не будем… Наоборот, появится у нас знакомый в новом государстве… Будет у кого остановиться в случае приезда…

Цыбульский выдавил из себя испуганный смешок. А он не улыбался. Он протянул руку:

— Желаю вам хорошо устроиться на новом месте…

Цыбульский кинулся жать протянутую ему суховатую ладонь обеими руками, но в самый последний миг удержался и с великим бережением ответил на рукопожатие не впритык, а как бы беря драгоценность…

Цыбульский не умел рассказывать. Но и того, что он сказал, было достаточно для старика Чернецкого:

— Я рад, что вам выпала честь быть первым строителем нового государства Израиль…

— Я, как еврей, горжусь! — воскликнул Цыбульский. — Две тысячи лет! И, наконец, государство! И Советский Союз — за это государство! И товарищ Сталин лично подбирает кадры для этого государства! Когда-нибудь евреи должны были объединиться! Мы же все-таки не папуасы.

— Вот видите, — улыбнулся Виктор, — вы уже не папуасы.

Цыбульский вспылил:

— Я бил фашистов не как еврей, а как коммунист! У нас в полку был якут. Сорок два вылета! Я и в Израиль еду как коммунист! Разве плохо, если в Советский Союз войдет и Израильская советская социалистическая республика?!

Когда гость ушел, старик Чернецкий сказал:

— Приятно… Весьма приятно… Сейчас в это государство соберутся не самые глупые люди…

— Я думаю, — сказал Виктор, — Цыбульский вскорости найдет себе работу по специальности.

— Ты полагаешь, он вернется в биологию?

— Я полагаю, он возглавит авиационную дивизию.

— Почему ты так думаешь?

— Папа, но ведь это государство придумали для войны.

— Что за чепуха! — рассердился старик. — Я его прекрасно понимаю! Я не видал его десять лет! Но первым, к кому он явился со своей радостью, был я! А твое политиканство, Виктор, меня всегда огорчало! Евреи должны, наконец, обрести свое государство! Это выдающаяся нация! И порядочные люди должны радоваться этому!

Иванов быстро уяснил отношения в семье Чернецких. Должно быть, Виктор вставлял свои едкости в разговор, однако никогда не спорил с отцом. Анна же, вероятно, была молчалива и относилась к брату снисходительно, как к младшему, хотя и была моложе Виктора лет на семь.

— А вы — биолог? — вдруг спросил старик.

— Нет… Я еще не знаю кто я, Василий Викторович… Я только выбираюсь из-под обломков войны, не очень понимая, что происходит…

Старик рассмеялся:

— Я ценю вашу искренность! Вас зовут, насколько мне не изменяет память…

— Иван Егорович, — подсказал Иванов.

— Почему же я вас не знаю?

— Потому что я первый раз у вас в доме…

— Но позвольте! Виктор мне рассказывал о каком-то чудаке, с которым служил…

— Если о чудаке — значит, обо мне…

— Прекрасно! Вы мне нравитесь! Вы не сказали ни одной глупости, несмотря на длительную дружбу с моим сыном! Я буду весьма польщен, если вы сочтете возможным навещать меня! А теперь ступайте, молодые люди, мне нужно заниматься!

* * *

Они сидели в комнате Анны и пили разбавленный спирт, закусывая шанежками Анниного производства.

Иванов не пьянел. Ощущение небывалого покоя в этом неожиданном доме, где, ему казалось, он находится не первый раз, а как бы вернулся домой, должно быть, передалось от Иванова к Чернецкому. Чернецкий поглядывал на него благодушно. Пили за новорожденного, поздравляли Чернецкого, отмечали, что так и не сказали старику, что старик теперь — дедушка.

— Ему важно, что Цыбульский поехал в новорожденное государство, — сказал Чернецкий, — а от своего дедовства он никуда не денется…

— Аня, — вдруг сказал Иванов, — давайте поступим легкомысленно: выходите за меня замуж…

Чернецкий рассмеялся:

— Наглец! Ты хоть понимаешь, что ты сказал?

Но Анна смотрела дружелюбно, ясно:

— Не слушайте его, Иван, повторите, что вы сказали.

— Вы знаете, Аня, меня как-то взяла такая тоска — хоть удавись…

— Почему ж не удавился? — спросил Чернецкий.

— Помолчи, брудер, — не повернулся к нему Иванов, — твои реплики свидетельствуют о том, что ты нервничаешь. Это тебе не идет.

Анна улыбнулась:

— Так какая же тоска?

— Ужасная! Я хотел написать вам письмо. И думал о том, как к вам обратиться. Есть такая картина «Сестра его дворецкого». А я написал: сестре его Чернецкого…

— Небогато, — вставил Чернецкий.

— Где же письмо? — спросила Анна.

— Я его не отправил, конечно…

— Иван, вы меня выдумали.

— Конечно, выдумал! Но вот что еще: когда я увидел Виктора с какой-то беременной молодицей, я решил, что это вы! Поверьте, никогда в жизни я не испытывал такой тоски, такой потери. Вот вам и выдумал. И, поверьте, никогда я не чувствовал такой радости, ну, скажем прямо, такого счастья, когда узнал, что это — не вы…

— Кстати, о беременной молодице, — начал было Чернецкий, но Анна перебила его:

— Помолчи! Сейчас из нас молозиво идет — тебя устраивает? Мир стронулся — его Наташка родила! Иван, если бы вы знали, как он мне надоел!

— А если б ты знала, как ты мне надоела!

— Ребята… Может быть, я вам помогу в этом вопросе?

— А где твой талисман? — спросил Чернецкий.

— Вот он!

Анна взяла золотенький круглячок, повертела перед глазами, прочла:

— Сакраменто… Что это значит?

— Таинство! — вскрикнул Чернецкий. — Я ему уже говорил! Вы необразованные, как пни! Как раз пара! А ты знаешь, драгоценная сестрица, что этот хлюст бросил девушку с ребенком?

Анна подошла к брату, поцеловала в макушку:

— Виктор… Ты меня ревнуешь…

— Ну конечно, ревную! Как это: ты замуж и — за кого? За шпыня ненадобного! Три года не писал двух слов и грянул вдруг как с облаков! Грибоедов. Том первый, лист дела восьмой…

— Виктор, а ты в самом деле ревнуешь.

Чернецкий сделался необыкновенно серьезным, даже печальным.

— Ребята… Я вас люблю, правда, люблю… Переиграл малость… Я еще тогда, братец, не то чтобы подумал, а как-то зацепился за эту фантазию… Вот тебе и таинство…

— Витя, — тихо сказал Иван, — а нам-то с тобою, в общем, нечего вспоминать… Ну, ты хоть языков брал… А я — сам не знаю, где болтался… Кто я — я и сам не знаю… Все из меня чего-то строили, строили… То — боевого комиссара, то — комсомольского вождя, то вот — стихоплета… Чудная какая-то жизнь…

— Мать здорова? — спросил Чернецкий.

— Здорова… Прихрамывает… Сестра — барышня, а Настин пацанчик уже ходит…

Чернецкий вмиг впал в гаерство:

— Дурак он, сестрица, да еще и набитый! Такую бабу упустил!

— Знаете, Иван, — сказала Анна, — я почему-то много о вас знаю… Почему-то, когда Виктор мне рассказывал о вас…

— Рассказывал, рассказывал, — проворчал Чернецкий, — а что у нас с тобою еще было на войне? Ты, братец, почему-то загромоздил пути моего воображения.

— Красиво сказано… Сам придумал?

— Это цитата из запрещенного писателя Бабеля. Почему-то именно запрещенные писатели писали хорошо…

— Виктор, — сказал Иванов, — почему же мы не искали друг друга?

— Сакраменто! — встал Чернецкий и вздел к потолку палец. Потом посмотрел внимательно на сестру, на Ивана, сказал: — Ну, дети, я вам не судья…

И вышел из комнаты.

Когда Чернецкий вышел, Анна и Иван почувствовали, что не готовы оставаться вдвоем.

— Постелите мне на полу, — сказал Иван, — я не хочу от вас уходить…

— Не уходите, Иван…

— Я не уйду… Я, правда, не уйду…

144

Лауре было семнадцать лет, когда за ней стал ухаживать молодой сотрудник «Британского союзника». Был он лордом, что несколько смешило Лауру, но она ему это прощала. Познакомились они в «Национале». Лаура говорила по-английски легко, вальяжно, он даже подумал, что она чья-то дочка — какого-нибудь военного.

— Почему военного? — удивилась Лаура.

— Мне казалось, что вы жили у своего отца в Индии.

— Почему же в Индии?

— У вас легкий колониальный акцент.

Это был лорд Спенсер. Лаура гуляла с ним по набережной и думала: выходить ей за него замуж или не выходить? Она его любила.

Юлия Семеновна не догадывалась о таких решительных мыслях дочери. Она думала, что дочь практикуется в английском языке.

Молодой лорд Спенсер попросил Лауру оказать ему честь и представить его миссис Ивановой. Это было что-то вроде предложения.

Миссис Иванова встретила гостя настороженно, ко оживленнее, чем сама хотела. Лорд принес цветы и, ведя беседу, не смотрел по сторонам. Квартира была заполнена Настиным сыном Сережкой. Ванин велосипед, зашитый в старую простыню, висел над дверью. Комната, где принимали лорда, была тесной и неудобной для проживания.

Юлия Семеновна весь вечер говорила о жестоких трудностях войны, о разрушенных домах, о жилищном кризисе, вызванном войной. Квартиру эту они раньше занимали целиком, но пришлось потесниться. Юлия Семеновна никогда не говорила о своем муже, с того самого дня, когда он исчез. И летосчисление свое вела таким образом, чтобы оно никак не затрагивало Лауриного отца.

— Пришлось потесниться, — сказала миссис Иванова, и лорд сочувственно кивнул:

— Да. Мужество вашего народа поразительно. Я имел несчастье перенести всего одну бомбардировку этими страшными фау-два и запомню ее на всю жизнь.

Юлия Семеновна вздохнула:

— Здесь у нас живет семья ткачихи с Трехгорки. Ее муж не вернулся с войны.

Ткачихой с Трехгорки была Настя.

Юлия Семеновна говорила по-французски, как и гость.

— Ну, как он тебе? — спросила Лаура, когда гость откланялся.

— Зачем ты его привела? Ты что, не знаешь, какое теперь время?

— А какое время?

— Он иностранец, понимаешь?

— Понимаю. Ну и что? Он же союзник! — Лаура засмеялась.

— Ты ничего не понимаешь, — сказала Юлия Семеновна.

— Почему? Почему я не могу звать в гости того, кто мне нравится?

Юлия Семеновна насторожилась:

— Он тебе нравится?

— Конечно! Стала бы я его звать!

— Лаурочка! Но он же иностранец!

— Мой папа тоже был иностранец!

— Твой папа? Твой папа Иванов!

— Мамочка! Но Иванов же умер за четыре года до моего рождения.

— Все равно! Твой папа — Иванов!

— Мамочка! Я понимаю, что надо так говорить, но ты-то знаешь, кто мой папа в действительности!

Юлия Семеновна взяла папиросу:

— Лаурочка… Послушай… У тебя такой опасный возраст… Человек, о котором ты говоришь, — враг народа… Ты понимаешь? Враг народа…

— Он мой отец…

Юлия Семеновна не верила, что Карл Краузе был врагом народа. Она даже не представляла себе, что это такое. Юлия Семеновна старалась заново передумать их жизнь и заставить себя увидеть Карла именно врагом. И ей становилось легче, когда она представляла себе его убийцей или диверсантом. Но представление это гасло, не вспыхнув. Перед ней был добрый, близорукий Карл. Она не могла ничего поделать с собою. Однако для детей и для Насти Юлия Семеновна была тверда. Для них Карл Краузе не должен был существовать.

145

Власть день за днем, час за часом упрямо, беспрекословно торопилась вернуть довоенное свое лицо — победное, непроницаемое, не позволяющее отклонений от генерального пути, с которого чуть было не сбился народ за четыре года страшной войны. Четыре года окопных объятий размагнитили нацию, стерли настороженность против внутреннего врага и надо было поскорее обозначить этого внутреннего врага, чтобы держать народ в состоянии постоянной мобилизационной готовности.

Но если до войны враг народа был ясен — кулак, вредитель, шпион, троцкистско-бухаринский изверг, то теперь, после войны, понадобилась новая ипостась врага Советской власти, ибо недоверие граждан друг к другу было и условием, и сутью, и основой советской жизни.

Первыми, кому не следовало доверять, оказались миллионы людей, остававшиеся на оккупированной территории. Они могли быть связаны с фашистами. Это было так ясно, что анкетный вопрос — был ли на оккупированной территории? — воспринимался естественно, покорно, и всякая попытка усомниться в правомерности такого вопроса каралась немедленно и беспощадно. Правомерным считалось и то, что освобожденные из немецкого плена русские люди тут же отвозились на Печору, в ссылку, в лагеря, ибо сказано было: тот, кто сдался в плен, — предал Родину. Постепенно выяснялось, что предателями оказались все крымские татары, все калмыки, все чеченцы и ингуши, все греки — все, кто мог сотрудничать, а стало быть, сотрудничал с врагом. И уже медленно, но верно выкатывался вопрос в первых отделах учреждений, институтов, контор: а не враги ли народа евреи? Даром что фашисты жгли их в крематориях, да, видать, не всех сожгли.

Нация съеживалась, так и не успев распрямиться за четыре коротких года единения. Как будто война была только передышкой. Люди веселились, пели, пили, женились, рожали детей и отдавали, отдавали себя всепроникающей власти, постоянно разоблачающей врагов народа.

Выяснилось вдруг, что Ленинград готовится отделиться от Советского Союза, там, в ленинградском руководстве, обнаружились враги…

* * *

Коба не любил Ленинград.

Это был город своевольный, умственный, мыслящий и образованный. Он не вписывался в порядок жизни, установленный железной волей Кобы. Самим своим существованием город этот удручал, огорчал, настораживал, ибо превосходил духом иные города.

Как бы его ни именовали торжественно и государственно, жители этого города называли себя питерцами, словно наперекор державным указаниям, как себя именовать.

Революция случилась в этом городе — не пресненский московский бунт пятого года, а книжная, ученая революция со свержением царя и образованием Временного правительства.

Рабочий класс этого города был сплочен какой-то внутренней силой, не требующей никакого внешнего организаторского вмешательства. Он был объединен изнутри, рабочий класс Питера, и это было опасно.

Рабочий класс этого города без особенных усилий людей Смольного отстоял себя в борьбе с Корниловым, не пожелав насилия и диктатуры. И то, что он не пожелал насилия и диктатуры, отразилось в больной памяти Кобы неприязнью и настороженностью.

Ревность к Москве, куда увезли столицу, сплочала питерцев — они оставались последним вольным бастионом в утихомиренной, прибранной к московским рукам стране.

Рабочие оппозиции — не кучки отдельных ренегатов, а заводы, демонстрации, забастовки, типографии, съездовские противостояния представляли собою тогда реальную опасность для Кобы, который исподволь, незаметно уже входил во вкус небывалой своей власти.

Ленинград, Питер, стоял за Зиновьевым, и поэтому Зиновьев был несокрушим. Питер не вписывался в Россию никогда, надо было вписать его, чего бы это ни стоило.

Ленинград был для Кремля тем, чем был когда-то Господин Великий Новгород. По всем административным схемам Ленинград стал областным городом наподобие других областных городов. Но это был Ленинград, то есть Питер — высоколобый, интеллигентный, ученый, квалифицированный, рассуждающий и вольнодумный.

Город этот не давал Кобе покоя всю его, Кобину, жизнь.

Когда после Четырнадцатого съезда Зиновьев был, наконец, сокрушен, Коба послал в Ленинград Кирова, напутствуя:

— Берегись зиновьевского наследства.

Киров простодушно ответил:

— Питерцы не подведут.

Киров еще только отправлялся править городом, но уже именовал и себя питерцем. Нет, город этот нужно было опонтать, стреножить, переродить. Нужно было лишить этот город памяти, боли, духа, самосознания.

Нужно было лишить его ученых, писателей, квалифицированных рабочих, дворян, артистов, неэмигрировавших чиновников и заменить их опорою и надеждой Кобы — безместным перекати-полем, новой государственной гвардией, не знающей никаких корней — ни дворянских, ни пролетарских, ни революционных, ни контрреволюционных — никаких.

Киров полагал себя первым питерцем. Он знал, что истинный питерец тот, кто неотступно идет за Кобой к светлым вершинам социализма. Он разбирал запасники Эрмитажа, чтобы продать проклятым буржуям старинные царские сокровища и купить машины для Харькова и Сталинграда. Он подписывал ордера на аресты и высылки бывших дворян, бывших попов, бывших советников, бывших людей. Он радостно горячил речами путиловцев, которых партия позвала ехать из Питера, чтобы строить колхозы. Но и он, первый питерец, время от времени кричал:

— Коба! У меня сманивают ученых! Москва подбирается к Павлову! У меня отбирают специалистов! Мне присылают скобарей и неучей!

И Коба неизменно отвечал:

— Вы — питерцы, Сергей. Вы воспитаете каких угодно своих ученых. У тебя же там Питер, а не Баку. Помнишь Баку, Сергей?

После Семнадцатого съезда Киров пришел к Кобе:

— Зиновьев и Каменев хотят, чтобы я взял портфель генерального секретаря.

— Возьми, если сможешь, — сказал Коба, — уважь зиновьевское отребье…

Между ними пробежала кошка, наступило охлаждение старой кавказской дружбы, но ненадолго. Коба хоронил Кирова в Кремлевской стене, утирая слезу.

А с Ленинградом (с Питером!) надо было кончать.

Каждое второе контрреволюционное дело в стране было ленинградским.

Москва переманивала писателей и академиков, ссылала и убивала бывших и запружала, запружала освободившиеся квартиры новой своей гвардией.

И вот наступила война.

С самого начала ее началась блокада ненавистного города.

Городом правил Жданов — душой и телом Кобин человек, страдающий медвежьей болезнью. Он тоже называл себя питерцем, и Коба благосклонно принимал это самоназвание. Разумеется, дух Питера еще теплился в Ленинграде, разумеется, вытравить его до конца пока еще не удалось, и Жданов чувствовал в этом свою вину.

Страшный военный голод лег на этот город, сминая обессилевших людей, и было ясно с самого начала, что первыми уйдут из жизни те, кто еще нес в себе дух Питера. Они первыми сожгут свои библиотеки, первыми выменяют остатки своего несуразного с эпохою добра, первыми проглотят все, что можно проглотить в своих лабораториях.

Но случилось не так.

Те, кто, по практичной мысли Кобы, должны были погибнуть первыми, держались. Погибали первыми те, кого незабвенный Сергей назвал когда-то скобарями. Питерская память не была их уделом. Но постепенно девятьсот дней блокады подтвердили и Кобины предположения.

Ленинград лежал на краю войны. Он не имел стратегического значения.

Он не был открытым портом, как Одесса или Мурманск, и заводы его не могли дать больше, чем давали. В нем не было ни своего угля, ни своей руды, ни своей нефти. Брать его можно было только из политических соображений. Но ни Коба, ни Гитлер не ставили эти соображения так высоко, чтобы класть за них даже нежелаемые армии.

Война шла уже и не за Москву. Она шла за Волгу, за Кавказ, за Донбасс, и, пока она шла — питерцы вымирали. Они вымирали тысячами, десятками тысяч, сотнями тысяч — три года, день за днем.

И, когда немцы уже схлынули с советской земли, Коба вспомнил о немногих уцелевших от голодного и холодного ада и решил их подкормить. Он велел вывозить их на Кубань и на Алтай, но вывозить не всех, а прежде всего тех, кто по замыслу Кобы не должен был выстоять, но выстоял. Коба нацеливал на них зависть и ненависть ополоумевших от голода и холода людей, оставшихся в Питере.

Но с Ленинградом (с Питером!) еще не было покончено.

Через год после окончания победной войны Жданов, который уже был в Москве, под рукою, предъявил Кобе собирающуюся вновь, как бы из ничего и никого ленинградскую (питерскую) интеллигенцию. Он хотел крови Ахматовой, Зощенко, Шостаковича и всех, кто слушал их или читал. Но Кобе было мало крови. Ему нужны были еще голод и оплавление.

И тогда, спустя год, было затеяно ленинградское дело — перед болезненным взором Кобы прошлось зиновьевское привидение в простыне, с косою и песочными часами в костлявых руках.

Ленинград (Питер!) собирался отделиться от Советского Союза! Коба устал. Он устал от славы, от власти, от сверхчеловеческой своей сути, в которую, должно быть, верил столь же истово и сильно, как верил в нее весь оставшийся в живых народ. Коба велел прикончить и тех, кто собирался отделить Ленинград, и тех, кто придумал эту небылицу. Он уже никого не берёг, ни о ком не думал, никому не верил и от всех устал,

146

Семнадцатого декабря в Москве на Пушкинской площади бар номер четыре осаждали толпы. В самом баре шумно пили пиво, глотая как с последнего отчаяния. Нужно было до трех часов дня успеть истратить старые деньги, ибо с завтрашнего дня вступали в быт новые.

В баре давали бутерброды с сыром — по три штуки, не более, но зато пей — сколько влезет.

Чернецкий и Иванов сидели за каменным, не то мраморным столиком, какие-то незнакомые люди, сведенные в кучу не желанием, не приятельством, а самим событием, теснились рядом, шумели напротив, упирались сзади спинами в спины. Мертвое пиво, разбавленное водою, оседало неживой пеной. В витрины стучала с улицы злая толпа: чтобы пили скорее и уступали место. Умный директор бара догадался — запер клозет. Пиво раздувало изнутри, природа не терпела, выталкивала наружу — в подворотни, на бульвар, под деревья — в проем за аптекой. А в бар набивались новые и новые люди — успеть к трем часам дня…

Магазины опустели начисто. Назавтра намечалась сказочная жизнь — без карточек, с новыми деньгами, хрустящими, емкими, богатыми.

Иванов с Чернецким, веселые, накачанные рыжим питьем, шли домой, цепляясь за прохожих — тоже веселых, тоже накачанных, тоже ищущих, куда бы отлить.

Иван жил теперь на Зубовской. Настя всплакнула, узнав, что он женился, но Иван этого не видел. У Насти хватило сил весело поздравить его и наказать Юлии Семеновне принять невестку со всей душой.

Анна явилась на смотрины, все увидела, все поняла. Юлия Семеновна всегда настораживалась при незнакомых, однако пыталась пересилить себя. Она вглядывалась в Анну, отмечая про себя ее сдержанность и молчаливость. Чернецкий (тоже был на смотринах) пошучивал, заговаривал зубы, разговаривал с Настей, как со старой знакомой, спрашивал Юлию Семеновну о здоровье, похвалил Лауру за способность к языкам.

Иванов уходил с Молчановки как на волю, сам не зная почему.

На Зубовской главенствовала Наталья. И не потому, что главным существом в доме был теперь ее малец, а по какой-то иной причине: как будто не старик профессор, не муж Виктор, не Анна, а тем более не Иван, а именно она, Наталья, знала, как быть, как жить и что делать.

Утром восемнадцатого Наталья словно дождалась: притащила две кошелки провизии:

— Без карточек, товарищи! Бери сколько хочешь!

Чернецкий посмотрел на банку квашеной капусты провансаль с клюквой:

— Это грешно помимо водки…

— Принесла, Витечка! Принесла!

«Теперь мы будем жить как люди, а не как колхозники», — вспомнил Иванов того старшину-инвалида, однако почему-то не сказал вслух его слов.

Сорок восьмой год 147

Сырой январской ночью в Минске был сбит грузовиком насмерть Михоэлс. Говорили, грузовик гонялся за ним, пока не настиг.

Весь предыдущий год исподволь, день за днем, все громче и откровеннее на страну наваливалась новая напасть — борьба с космополитами. Под этим словом значились евреи. Художники, ликуя друг перед другом, изображали космополитов носатыми и с пейсами, газетчики все в том же ликовании всенепременно указывали полное имя-отчество критикуемых писателей, актеров, профессоров, завмагов, провинившихся чиновников. И, буде какой из выводимых на чистую воду космополитов носил вместо родовой фамилии псевдоним, всенепременно указывали, как бы разоблачали, истинную фамилию.

Псевдонимы, внесенные в быт эвон еще когда революционерами-конспираторами, сделались объектом свирепости власти, чьи набольшие тоже носили псевдонимы, власти, состоявшей изначально из конспираторов, власти, которая была конспиративной и подпольной с первого своего шага, а сейчас забыла об этом.

— Это воровские клички! — кричали разоблачители. — Это притонные прозвища!

И, трепеща от ужаса, прятали в себя опасное, смертельное знание, что и Ленин был не Ленин, и Сталин — не Сталин, и Молотов — не Молотов…

— Папа, — сказал Виктор, — теперь евреев будут просто убивать.

— Но это же безумие!

— Да, папа, это безумие. Шесть миллионов убил Гитлер. Осталось немного.

— Виктор! Ты меня ужасаешь своим цинизмом!

— Папа, ну что такое мой цинизм рядом со всем, что происходит?

С Ивановым Виктор Чернецкий разговаривал веселее:

— Был у нас в ВИЯКе парнишка один, способный к языкам, рязанский парень. Когда в начале войны он сказал, что идет на курсы переводчиков, отец спросил: «Евреи туда идут?» — «Идут», — «Тогда и ты иди».

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я этим хочу сказать, что русский человек признает за евреями особенные свойства. Держись евреев в беде— не пропадешь, выручат. Но когда беда миновала — жди от них подвоха: чересчур умны…

Иванов принес из редакции письмо, никем не подписанное (присланное в отчаянии) и не зарегистрированное, чтоб не наделать беды.

«Русский народ, бесчисленный на огромном пространстве, обладающий бесконечными ресурсами, великий по самому своему существу, в силу исторических причин всегда ощущал свою второстепенность перед Западом. Поэтому его интеллектуальные лидеры так твердили об особенной сути России, недосягаемой для иных народов. Русский народ всегда и за все платил самим собою. От победы над Германией он не получил никаких выгод, кроме выгоды пить за Сталина. Голодая и холодая, он кормит поверженную Германию, которая принесла ему неисчислимые беды. Репарации принесут пользу не нам. Мы вывозим старые заводы, которые ломаем по дороге. А там у них — План Маршалла, и они построят новые заводы взамен разбитых и вывезенных. Кто победил?»

— За такое письмецо — двадцать пять лет, — сказал Чернецкий. — А вернее, десять лет без права переписки… Порви, братец…

И — зажег письмо, внимательно разглядывая, как оно корчится, превращаясь в звенящую гарь…

* * *

Иванов иногда ощущал свою непричемность и здесь, на Зубовской. Ему казалось, что принят он временно. Анна относилась к нему ровно, она вообще не была склонна к страстям, не умела взрываться восторгами, и Иванову иногда казалось, что, молча и почти безучастно принимая его ласки, Анна отбывает супружеский долг. Однако он ошибался. Анна была ему верна особенной верностью женщины, которая не ставит себе никаких целей— ни удержать, ни привязать, ни подчинить. Она была свободна в выборе и едва ли смогла бы ответить: почему выбрала именно Иванова? Она понимала, что он нечеток, нетверд, что он не добытчик, не кормилец, но было в Иванове что-то такое, что привлекло к нему Анну: Иванов противостоял жизни беспомощно, беззащитно, ничего не выпрашивая и мало надеясь на то, что жизнь поднесет ему подарок. И еще Анна чувствовала, что Иванов никогда никого не любил. Жизнь его прошла легкомысленно и бесцельно, но почему-то в этом легкомыслии он, казалось бы, барахтающийся по воле волн, поступал так, как будто плыл четко зная куда.

Юлия Семеновна показалась Анне холодной, во всяком случае, она не могла понять, как Юлия Семеновна отпустила от себя почти мальчика и довольствовалась редкой перепиской с ним. Настю она восприняла со странной смесью ревности и благодарности: Анна не сомневалась, что Настя любит Ивана, во всяком случае, любила, и то, что жизнь разделила их, едва соединив, Анна относила на счет Юлии Семеновны, которая показалась ей чуждой с первого взгляда. Это была странная семья, в которой каждый существовал сам по себе.

148

Чернецкий, прихлебывая чаек, почитывал вслух Постановление ЦК об опере «Великая дружба»:

— Исторически фальшивой и искусственной является фабула оперы, претендующая на изображение борьбы за установление советской власти и дружбы народов на Северном Кавказе… Из оперы создается неверное — понимаешь, братец, неверное — представление, будто такие народы, как грузины и осетины, находились в ту эпоху во вражде с русским народом, что является исторически фальшивым, так как помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе являлись ингуши и чеченцы…

Тон Чернецкого был благодушен. Иванов пытался сдержаться, закипая беспомощным гневом. Чернецкий ткнул пальцем в газету:

— Вот как было на самом деле… Не зря мы этих ингушей и чеченцев — в Сибирь и Казахстан…

— Витя, что ты веселишься?..

— Я как русский народ веселюсь! Не грузины, а ингуши меня недолюбливают… Все-то они хотят сделать мне бо-бо… Да, брудер, теперь, чувствую я, что бо-бо желают мне сделать евреи… Ну выпусти, выпусти пар, Иван. Хоть здесь, дома выпусти. Я сейчас больше всего опасаюсь за твою глупость. Ляпнешь где-нибудь, и — привет…

— Так что же, молчать?!

— Нет — кричать… Дурак ты, Ваня. То, что навалилось на нас, навалилось насмерть… Нас лишают памяти, мыслей, всего, что вложено природой в эту камбушку! (Ляснул себя по лбу.)

* * *

Власть делала все, чтобы недавняя, вчерашняя война забылась. Был отменен День Победы, на ордена стали коситься в учреждениях:

— Хвастовство, нескромность, все воевали, не ты один…

На партийных собраниях, обсуждая засилье космополитов и тех, кто преклонялся перед Западом (надо было вытравить из памяти следы похода в Европу), кричали яростно:

— Ордена спрячьте! Нечего хвастать! Эти бляшки можно было купить в Ташкенте, где вы ошивались, пока парод кровь проливал!

Чувствовалось, что Коба велел топтать все — даже реликвии, установленные им самим, — лишь бы выжечь из сознания четыре года, в которые человек был свободен хотя бы перед смертью, равной для всех.

Сводились на нет герои. Не велено было писать о взятии Берлина. Ну, взяли и взяли. И уж совсем черным делом объявлялось братание с американцами на Эльбе. Кинокартина про встречу на Эльбе, в которой разводился мост, нависла символом.

Бесстрашные маршалы, вчерашние кумиры, воровато цукали Жукова. Зависть к его удачливой славе прорвалась из сокрытых золотыми мундирами душ. Наступала пора посчитаться за вольные и невольные обиды, которые приходилось покорно глотать во время военных действий, но которые не забываются, когда замолкают пушки.

Жукова ругали за бонапартизм, ругали вчерашние верные комбатанты, чьи маршальские звезды сверкали не столь ярко и на чьих мундирах золото количественно не дотягивало до веса жуковских регалий.

Жукова сослали в Одессу командовать округом.

— Из Одессы может сбежать, — предположил Чернецкий, — как Бонапарт с Мальты… Не бойся, братец, не сбежит, никакой он не Бонапарт, а совсем наоборот — член партии. Его сейчас на батальон поставь — он все равно спасибо скажет…

149

Центральный Комитет наводил порядок в разболтавшейся литературе, в пытающемся выскользнуть из партийных рук искусстве и, наконец, взялся за науку. Нужна была наука новая, советская, партийная, освобожденная от растлевающего влияния буржуазных школ.

Весь год Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук, членом-корреспондентом которой состоял старый Чернецкий, готовилась к решительной схватке.

Старый Чернецкий приходил домой взбудораженный, но веселый, уверенный.

— Виктор! Что они могут противопоставить генетике? Это неучи, злобные неучи! Они ориентируются на таких же неучей, как сами. Они думают — в ЦК их поддержат! Стране нужно продовольствие, а не их идиотическое шаманство! Если кукушку кормить волосатой гусеницей, получится не кукушка, а сойка! И это доказывается всерьез! Виктор! Товарищ Сталин не даст разгуляться этому мракобесию!

— Даст, — жестко сказал молодой Чернецкий.

— Ты глуп, Виктор! Партия защитит науку! Молодые биологи занимают места в Центральном Комитете! Они не отдадут своих учителей этой лысенковской банде!

Однако старик ошибался, ибо мышление его было логичным. Он с язвительной усмешкой рассказывал, как нынешний главный подручный Лысенки предлагал когда-то великому Вавилову обосновать марксистски его, Вавилова, теории. Вавилов его выгнал. Старик Чернецкий видел в этом доказательство победы науки над шарлатанством. При этом он почему-то не связывал гибель Вавилова с этой победой.

А между тем жизнью овладевала совсем иная логика, логика противостоящая естеству. Она собирала вокруг себя недорослей и неудачников, мстительных и беспощадных. Это была логика власти, у которой единственный аргумент — насилие и мистика. И ученые люди, более проницательные, чем старик Чернецкий, приспосабливались к этой логике, одни — пряча свои мысли, другие — публично отрекаясь от них, чтобы выжить, переждать и, может быть, когда-нибудь, в лучшие времена, возродиться из пепла всесжигающего государственного костра.

Молодой Чернецкий понимал это лучше своего отца.

* * *

Виктор Чернецкий не признавал так называемых лучших времен, до которых только стоит дожить, — и все или многое образуется. Он не ждал перемен, потому что не видел, откуда им быть.

Людская доверчивость, слабодушное легкодумие не вызывали в Чернецком досады.

Но он знал твердо, что жить надо сегодня, а больше никогда, и ждать, пока обстоятельства позволят жить всерьез и без оглядки, не хватит жизни.

Дискуссия, на которой отец Чернецкий со товарищи собирался дать, наконец, бой, виделась сыну Чернецкому заранее проигранной. Он пытался вразумить отца. Отец же гневался: кто посмеет разрушить несокрушимое здание русской генетики?

Молодой Чернецкий ошибся лишь в предвидении последствий. Расправа с отцом виделась ему беспощадной. Старик слег, разведя руки в отчаянном недоумении. Он растопыривал ладони, выкатывая глаза и открывая рот, чтобы что-то сказать, но только глотал воздух. Отец был убит непониманием происходящего. Сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина проходила как будто не в академии, а здесь у себя на Зубовской. Отец возвращался раздавленный, сникший. Рот его беспомощно дрожал — он не мог сомкнуть губ. Анна поила его с ложечки — металл цокал о зубы.

Сын же ждал теперь развязки естественной.

Анна, не веря самой себе, шепотом возражала брату:

— Он же — крупный ученый… Он ученик Сеченова…

— Именно, что Сеченова, — отвечал брат, — Лучше бы он был учеником Лысенко…

— Как ты смеешь так говорить!

— Не говори вздора, сестра… Не сегодня завтра папу возьмут…

Виктор Чернецкий не мог знать, чем окончится его ночной разговор с отцом.

— Виктор, сядь… Виктор, ген существует… Ген существует… Без него не бывает жизни… Они хотят убить живую жизнь… Они ее не могут убить, она защищается!

Виктор не придавал значения тому, существует ли ген или не существует. Он знал другое и более важное: отца, всю жизнь возившегося со своими пробирками, писавшего книги и получавшего письма от каких-то заграничных чудаков, которые, вероятно, тоже всю жизнь возились с пробирками и писали книги, хотят убить, чтобы он не возился с пробирками и не писал книг. Вместе с отцом хотели убить еще десяток, или сотню, или тысячу таких чудаков. Их надо было убить потому, что они не годились для той самой жизни, которая существует, может быть, благодаря гену, а может быть, и вопреки ему. Это было неважно. А важно было то, что отец не признавал Лысенку, а о Мичурине говорил как о тамбовском садоводе-любителе, каковых в России были сотни. А за это полагалась смерть, потому что мичуринское учение вознесено было надо всем как истина. И пророком этой истины назначен был агроном Лысенко, злобный, мстительный и алчный.

На Зубовской было тихо, тревожно и настороженно.

Наталья удивительно точно понимала происходящее. Ей ничего не надо было объяснять.

— Витя, — сказала Наталья, — мы с Сашенькой поживем пока у мамы…

Виктор Чернецкий хотел было возразить, но оценил ее мудрость. Все могло быть — мог быть обыск, мог быть арест, и втягивать в это жену и ребенка (почему-то вообразил, как Сашку вынимают из кроватки — искать крамолу, простыня мокрая, а Сашка орет) Виктор Чернецкий не хотел.

— Хорошо, — сказал он. — Не съели бы тебя твои родители…

— Ви-те-чка! Я с тобой — куда хочешь, ты не сомневайся! Но ребеночек при чем? А родители — что же, я не знаю? Они добрые, они уважают Василия Викторовича… Переждем, Витечка, переждем…

Наталья перебралась к родителям.

Чернецкий сказал Иванову:

— Крой и ты отсюда, герой…

— Ты дурак? — спросил Иванов.

Вместо ответа Чернецкий обнял его:

— Братец… Языка брали… Ползли с ним в обнимку под обстрелом… Все было ясно: накроют — обоим конец… А кто стрелял, не помню — наши, не наши…

— Витя, но может — обойдется?

— Не может обойтись, Ваня, не может…

Вечером появился плотный человек в новом голубом костюме и пунцовом галстуке. Виктор Чернецкий узнал его. Это был еще довоенный студент, любимец профессора, которому старик прочил великое будущее в генетике. Звали его Коля. Теперь это был весьма солидный, уже лысеющий работник отцовской лаборатории. Они говорили недолго, и вдруг гость выскочил из комнаты отца. Старик кричал ему вслед:

— Дерьмо! Вон отсюда!

Анна бросилась к отцу, удивившись, что отец вместо того, чтобы упасть от напряжения, от гнева, спокойно, даже пугающе спокойно стоит у стола, будто ничего не произошло:

— Дочь, позови брата.

Виктор Чернецкий поразился перемене: старик был четок, ясен и даже весел, как когда-то, когда являлся домой после удачи. Виктор даже подумал: не замурлычет ли старик какую-нибудь песенку.

— Виктор, сядь. Я выздоровел. Я хочу знать, что ты собираешься делать. Кури, я разрешаю.

— Зачем он приходил?

— Нанимать меня! Нанимать! Чтобы я возглавил молодых мичуринцев! Чтобы я обругал Жуковского и Жебрака! Чтобы я стал учителем этой одичавшей шантрапы!

— Но ведь он — твой ученик. Ты радовался его успехам еще десять лет назад. Отец, дело плохо. Ты сам поднимал трудящихся до высот науки.

— Я — русский ученый! — закричал старик.

— Успокойся, папа… Не ученые это — быдло, понимаешь? Это скоты, дворовые… Лысенку привел Вавилов — такой же чудак, как и ты… Этим людям не нужна наука, они хотят быть господами и держать холуев… Ты испытывал вину перед народом? Народ тебя благодарит как умеет… Он разваливает построенные Сеченовым и Вавиловым здания. Он больше ничего не умеет… А этот человек с усами держится на том, что народ ничего не умеет. Если народ чему-нибудь научится, всем им конец.

Старик сел тихо, осторожно, съеженно, спросил шепотом:

— Виктор… Если ты так думаешь, как же ты собираешься жить?

— Увертываясь от кирпичей постоянно рушащихся зданий, — наконец закурил молодой Чернецкий.

— А мне что делать?!

— Не знаю, папа… Может быть, сказаться больным… Может быть, замолчать? Не знаю…

Молодой Чернецкий не мог знать, чем закончится этот разговор с отцом.

Весь вечер он, сестра и Иван сидели в комнате Анны и молчали, прислушиваясь. Отец, должно быть, спал. В комнате его было тихо.

Анна заходила к отцу — прислушивалась. Отец дышал ровно, спокойно.

— Спит одетый.

— Может быть, разбудить — пускай разденется?

— Не надо…

— Удивительно, как он успокоился…

— Они его будут заставлять… Но он не сможет… Ася, его надо куда-нибудь девать…

Утром Виктору Чернецкому позвонили из института и сказали явиться в первый отдел.

— Иван, — сказал Виктор Чернецкий, — меня зовут убивать отца.

Иванов поверил.

— Витя… Что же будет?

— Не знаю…

Вошла Анна, села на стульчик у двери, села плача, прикрывая лицо. Плакала она беззвучно, будто исходила плачем, не смея ни вздохнуть, ни отнять рук от лица.

— Аннушка! — испугался Иванов.

Анна не поднимала головы:

— Папа умер…

150

Начальник первого отдела был не один. За столиком возле окна трудился над бумагами невзрачный человек неопределенного возраста. Жидкие коричневые волосы зачесаны были почти от виска, чтобы прикрыть лысину. Человек этот даже не взглянул на Чернецкого, будто был глухонемой.

Чернецкий догадывался, зачем его позвали. После вчерашней статьи молодого Жданова это было естественно.

Но дома лежал на столе отец, ожидая гроба, и костяная тоска сковала сердце Чернецкого.

— Вы хорошо знаете своего отца? — строго спросил начальник первого отдела и сразу перешел на ты, — Садись…

Чернецкий сел. Знаете. Не — знали, а — знаете. Им неизвестно, что отец мертв? А ведь им должно быть все известно.

— Да, — сказал Чернецкий.

— Ну вот что, парень, — неожиданно весело заговорил начальник, — не будем тянуть резину… Ты — молодой, фронтовик… Почему орденов не надел? Что ж ты… Орденов стесняешься?

— Зачем меня вызвали? — тихо спросил Чернецкий, сидя боком у стола и стараясь не смотреть в лицо начальника.

— Не вызвали, а пригласили для беседы… Ты знаешь, что твой отец, бывший профессор, — менделист?

«Отец умер», — хотел сказать Чернецкий, но, сам не понимая почему, не сказал. Он не понимал еще: знают они или не знают?

— Перед тобою все дороги открыты… «Молодым везде у нас дорога…»

«Не знают», — подумал Чернецкий и взглянул на тихого, как мышь, незнакомца.

— Что я должен сделать? — тихо спросил Чернецкий.

— А вот ты подумай!

Отец лежал в своей комнате на столе. Анна с Иваном и Натальей были там, дома. Какие-то люди из похоронного бюро встретились ему уже на лестнице. Что там сейчас происходило?

— Что я должен сделать? — тихо повторил Чернецкий.

— Ну ладно. Подскажем. Ты должен прямо и честно, как положено молодому большевику, сказать о том, как твой отец воевал с мичуринским учением.

— Я не биолог…

— Ты, парень, еще — никто… А кем ты будешь — биологом или филологом, зависит от тебя… Захочешь — кем хочешь, а не захочешь — никем не будешь…

— Я думаю то, что произошло с отцом, вы могли бы использовать с бо́льшей пользой…

— С ним пока еще ничего не произошло, а может произойти…

— Уже не может. Сегодня ночью отец умер.

— Видишь, как тебе повезло?

— Чем же мне повезло?

— Ну как же! Отец уже не обидится на тебя! Мы ведь тоже понимаем: тяжело — на отца. А он умер… Теперь надо о себе думать.

— Вы бы могли…

— Что мы могли — ты нас не учи! Положение у тебя сейчас выгодное, не то, что у других! А они — все равно, как положено коммунистам! Сын за отца не ответчик!

И вдруг невзрачный человек, не поднимая головы, сказал тихим высоким голосом:

— Виталий Валентинович, я удивляюсь… Скончался выдающийся ученый! Ты можешь это понять?

Чернецкий увидел, как побелели глаза начальника первого отдела. Ему показалось, что начальник первого отдела сейчас упадет замертво. Но он не упал, он прошелестел мертвыми губами:

— Я не знал…

Незаметный человек не дал договорить:

— Не знал… А что ты вообще знаешь?.. Поди погуляй…

Начальник первого отдела встал, как во сне, посмотрел на Чернецкого беспонятливо и вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Человек, наконец, повернулся к Чернецкому:

— Я выражаю вам соболезнование… Как умер профессор Чернецкий?

— Ночью, — сказал Чернецкий. — Он не проснулся.

Человек горестно покачал головою и встал. Он был невелик ростом:

— Я понимаю вас… Вы любили своего отца?

Чернецкий Не ответил. Человек сел за стол начальника и посмотрел в лицо Чернецкому бесстрастно, неподвижным, бледным, хорошо выбритым лицом:

— Скажите, не говорил ли вам Василий Викторович об ошибках вейсманистов? Я хорошо его знал… Это был думающий ученый.

— Ему не с кем было разговаривать… К нему никто из друзей в последнее время не приходил.

— Никто, — кивнул головою человек. — Никто… Никто из друзей… Вот так бывает в жизни — то друзья, а то — никого… Как же вы его собираетесь хоронить?

— Рядом с мамой… На Ваганьковском…

— Ну да, конечно… И никто из друзей не придет…

— Мы еще никому не звонили…

151

Юлия Семеновна ловила себя на том, что понимает логику Кобы. Ей казалось, что она может предсказать действия Кобы. Во всяком случае, объяснить их. Способность эта увлекала ее, даже приносила какое-то удовлетворение, но вместе с тем держала в страхе.

В сумерках, не зажигая огня, она думала, а казалось, что она дремлет. Она думала о том, что есть на свете маленький рябоватый человек, играющий беспощадную игру, правила которой понятны только ей одной.

Иногда ей казалось, что, если бы тогда, в двенадцатом году, она приняла бы его странные ухаживания, жизнь была бы иною не только у нее, но и во всем мире. Это воспоминание не будило в ней ни честолюбия, ни досады о невозвратимом, а только печальную улыбку, которая таяла в ней, не появляясь наружу.

Собственно, почему ухаживания были странными? Они были так естественны для него! Он был бы смешон, если бы не лез сразу под юбку. А больше всего на свете он боялся быть смешным, это она чувствовала. Интересно, как он ухаживал за Надей? А никак. Просто погрузил ее в свой вагон и увез в Царицын.

Юлия Семеновна сидела, прикрыв глаза. Надя была чистенькой и верующей. Говорят, он убил ее. Возможно. Во всяком случае, его должны были раздражать идеалисты. И, возможно, слишком близкое соприкосновение с ними утомляло его. Да, он был несчастлив в браке…

Юлия Семеновна кашлянула тихонечко, как во сне. А ее он убил бы или оставил бы в живых? Нет, наверно, не убил бы, как не убил до сих пор. Конечно, не убил бы — она так хорошо понимала его. Впрочем, может быть, именно это и толкнуло бы его убить ее… Нет, не толкнуло бы! Что же удержало бы его от такого естественного поступка? Благодарность? Но за что? Он был лишен любого человеческого чувства, и она относилась к этому с пониманием, похожим на одобрение. Да и что такое благодарность и зачем она сдалась? Нет, не это, не это… Его удерживала бы необходимость в ней! Женщины ему не были нужны, он не жалел о них. Но она была бы нужна. Чем же?

Юлия Семеновна плотнее закуталась в платок. Он убивал всех, кто помогал ему. И всех, кто мешал, он убивал тоже. Он убил Карла и, конечно, убил бы Егора. Карл был идеалистом, он воевал за мировую революцию, и с этим надо было кончать. Странно, почему она вышла замуж за Карла? Она ведь всегда чувствовала к нему снисхождение и, кажется, больше ничего. В постели Карл был аккуратен и даже совестлив. Он всегда думал о последствиях, стараясь не доставлять ей хлопот. Это ее смешило. «Зачем ты мучаешься? — спросила она как-то. — В конце концов сделаем аборт». Он возмущался: «Я не хочу тебя калечить!». Все, что он делал, он делал честно, думая о справедливости. Он всегда думал о справедливости— в тюрьмах, в Испании, в постели. Когда он разговаривал с ним в последний раз, он тоже думал о справедливости. И когда прозрел, наконец, тоже думал. Ах, как это было страшно, когда Карл прозрел!.. Конечно, он должен был его убить.

Юлия Семеновна, силясь, представила себе Карла Краузе перед расстрелом. Он почему-то представлялся без шапки, глаза его были чисты, он не боялся. А стреляли, наверно, в затылок… Во что же он был одет? Наверно, в ватник. И без сапог. Сапоги при этом всегда снимают. И, наверно, он крикнул что-то о мировой революции. Это был уже не Карл. Когда он сел в машину тогда, он как будто исчез из ее представлений о живых. Она вспоминала о нем вообще, когда же вдавалась в подробности, ей становилось проще — с этим новым человеком у нее не было ничего общего. Интересно, как его похоронили? Вообще — как там хоронят?

А может быть, он жив? Мысль эта вонзилась в сердце болью, но тотчас отпустила. Нет, нет, их всех убили. Их должны были убить, она это понимала. И ей становилось как будто легче от такой простой мысли.

Сумерки за окном кончились, брызнули фонари, наступила ночь.

Вошла Настя, увидела Юлию Семеновну, сидящую в темноте, присмотрелась — жива ли здорова — и тихо вышла. Настя с детства не смела ее беспокоить.

Юлия Семеновна досадливо повела плечом, но головы не повернула.

Егора, конечно, он тоже убил бы. За что же — Егора? Иванов не занимался мировой революцией, он был деловой человек. Заботы о справедливости принимали у него форму четкую и ясную. Теперь, когда прошло столько лет после его смерти, он видится иным, может быть, не таким, каким был… Он кашлял кровью. С самого первого раза, когда он закашлялся, Юлия Семеновна знала, что он умрет. Но в те немногие месяцы, когда он, казалось, шел на поправку, она отгоняла предчувствие. Ей хотелось, чтобы он жил. Когда он умер — она ощутила горе. Наверно, она все-таки любила его. И замуж после него она вышла поспешно, чтобы что-нибудь сделать со своим горем. Как не был похож Егор на щепетильного Карла!

За что же он убил бы его, если бы Иванов не умер? Юлия Семеновна сощурилась на ближний фонарь, и фонарь замерцал, как звезда, но замерцал желтовато, каким-то керосиновым пламенем. Она придвинулась к подоконнику и увидела часть асфальта на той стороне улицы. Асфальт лоснился липкой изморозью. Черные люди нечасто попадались на нем… «Был дождь», — подумала Юлия Семеновна и откинулась в кресле.

За что же он убил бы Егора? За троцкизм? Она улыбнулась про себя. Может быть, и за троцкизм. За правый уклон. Егору нравился Бухарин. Собственно, трудно сказать — нравился ли. Он относился ко всему населению Кремля озабоченно. «Что-то они все время делят, Юля». Он был член Цэка, но смотрел на свое членство как на способ что-нибудь добывать для губернии. «Юля, надо продать мужикам трактора и оставить их в покое». «Но они будут диктовать», — возражала она. «А кому еще диктовать в России?» И смеялся. «Надо, чтобы мужик перерос в фермера, надо занять его исконным делом, а иначе он пойдет в писаря, в урядники, в десятские и устроит нам такую Россию, какая не снилась Николаю». Юлия Семеновна понимала, что такое диктатура пролетариата, лучше пролетария Егора Иванова. Она загоралась возражениями, а он отшучивался и валил ее на постель. «Подожди, сумасшедший!» — сдавленно кричала она. — Ленин говорил…» «Мог бы и помолчать!» — наваливался Егор и стаскивал с нее исподнее: «Сколько раз я тебе говорил — не носи ты рейтузы на резинках! Не доберешься!» А добравшись, смотрел ей в глаза с радостным изумлением.

Сердце Юлии Семеновны томилось давно ушедшим томлением. Она вздохнула и хотела было включить свет, но вдруг почувствовала, что при свете уже ничего не увидит. А видеть хотелось. Егор, покашливая не то от смеха, не то от усталости, отваливался на спину. Он утомлял ее бешено, до полного безразличия. Голубые трикотажные рейтузы стянуты второпях лишь с одной ноги. Егор поднимался на локте, сползал по ней щекою и целовал сначала в шрамы первой мировой войны, а затем в следы резинок на животе и твердом бедре: «Диктатура, диктатура… фильдеперс нам нужен! Гляди, как врезались!» Она улыбалась: откуда в тебе эти мелкобуржуазные заботы? Егор ворчал: «Я бы тебе показал откуда». И, натягивая штаны, шел к телефону. Нет, он не был похож на щепетильного Карла…

Так за что же он его убил бы? Продать мужикам трактора… Да, конечно, у кого хлеб — тот диктует… Так сказал Каменев, которого Егор не любил… Егор, тяжелый, веселый, громогласный, неутомимый Егор должен был умереть. На кладбище стоял гранитный столбик, и ей иногда хотелось, чтобы ее похоронили рядом…

Впрочем, мысли о собственной смерти почему-то всегда бодрили ее и выводили из печали, из воспоминаний, из ушедших дней. Мысли эти были нереальны… Глупости! Когда еще это будет!..

Но почему же он не убил Павла? Может быть, потому, что Павел был никто? Действительно, он был никто. Он его не помнил. Его можно было убить, а можно было и не убивать. А ее? Почему он ее не убил?

То, что могло начаться тогда, требовало бы смертей от нее самой. Не было бы ни Егора, ни Карла и был бы убит Павел Кордин. Конечно. И она с усталым трепетом почувствовала, что это ее ничуть не удивляет.

Щелкнул выключатель.

— Мать! — крикнул Иван. — Ты дома?

«И детей тоже не было бы», — брызнуло в ней вместе со светом, и она посмотрела на сына без радости и без досады…

* * *

Иванов тяжко воспринял смерть своего тестя, с которым не успел ни толком поговорить, ни толком даже познакомиться.

Когда его похоронили, когда Анна с Иваном остались вдвоем, Иван неожиданно заплакал.

— Аннушка, я не могу сдержаться… Я не об отце, нет — я его плохо знал, не в том дело…

— О чем же ты, Иван?

— Понимаешь… Я тебе не говорил… Была женщина, которая поразила меня своей смертью… Она покончила с собою… — словно просветляясь говоримым, Иванов рассказал Анне о Варваре…

— Ты любил ее, — сказал Анна, — я так думаю, что ты ее любил…

— Наверное, любил, Аннушка… Теперь можно об этом говорить, а тогда я не понимал… Я должен был сделать мерзость — выразить чувства, которые не испытывал. Зощенко и Ахматова — помнишь? Но она покончила с собою, и это потрясло даже Дроботова… Понимаешь — она спасла меня…

— Не думай так, Иван… Ты бы и сам не смог…

— Не знаю, Аннушка, не знаю… Когда я жил на чердаке, там оказались старые церковные книги… Там я прочел много непонятных слов… А между ними — «смертью смерть поправ…» Это была поповщина… Но теперь я подумал, что Василий Викторович уберег Виктора тем, что умер…

— Ты думаешь — Виктор…

— Я ничего не думаю… Я ничего не знаю… Я ничего плохого не хочу о Викторе сказать… Но Василий Викторович умер и избавил от многого, чего мы с тобою не знаем и о чем Виктор нам никогда не расскажет…

— А она была красива?

— Не знаю… Я об этом не думал…

* * *

Почему-то убийцей профессора Чернецкого в доме считался Жданов. То ли потому, что ведал идеологией — то есть вообще убийствами, то ли потому, что сын Жданова, делавший партийную карьеру, отрекся в «Правде» от своих учителей и оболгал их, то ли потому, что Жданов сам откинулся вскорости после Василия Викторовича.

Весть взбудоражила Иванова:

— Подох!

Но Виктор Чернецкий не проникался его мстительностью. Брудер был спокоен и вальяжен:

— Бедняга… Должно быть, наслушался Шостаковича, начитался Ахматовой, насмотрелся Эйзенштейна и — слег… А тут еще — вейсманисты-морганисты… Загнешься с напряжения… Ты там в редакции подскажи какому-нибудь космополиту стишки о нем… Идет на века секретарь Цэка… Рифма какая, а?.. IT посмотрим, глядишь, выслужится… А впрочем — не подсказывай… Черт их знает, что там (кивнул головою к потолку) творится? Может, подушкой задушили… Сделал свое дело и — в Кремлевскую стену… Стена вон какая… Места всем хватит…

Сорок девятый год 152

Сережа проснулся от тишины. Часы не тикали, и то, что они не тикали, разбудило его. Он привык, что дома — в отличие от детского сада — часы тикают. Но сейчас было тихо, он прислушался и вдруг услышал свое сердце. Оно стукало мягко, тихо, ровно, и мальчик подумал: вдруг оно остановится? Сначала эта мысль насторожила его — он стал прислушиваться. И вдруг испугался своего интереса. Испугался и закричал.

Настя вскочила немедленно. Лаура тоже проснулась:

— Что с ним?

— Приснилось что-нибудь… Сыночек, сыночек, ну что приснилось?

— Не приснилось, — плакал мальчик, — не приснилось… Часы не тикают, я боюсь…

— Ну не плачь, маленький, сейчас мы их заведем… Лаурочка! Ты не подтянула гирю?

— Забыла…

Мальчик бросился к ней.

— Сережка, — сказала Лаура, — ты тяжелый.

— А ты садись, садись, тогда тебе будет легче.

Это рассмешило и Лауру и Настю.

— Какой он у нас догадливый, — сказала Лаура, — ну, садись на колени. Настя, закутай его — он же простудится… Ну, чего ты ревешь?

— Я уже не реву… Теперь мне хорошо… А то — тихо, тихо… Знаешь, как страшно, когда тихо?

Он прижимался к Лауре, Настя накинула на них старый халат Карла Краузе. Как этот халат сохранился, никто не думал — мало ли что сохранилось в доме.

— Спать же надо, сыночек…

— Я не хочу спать!

— Ну, Лаурочка хочет. Ей завтра в институт идти… Учиться… Она будет у нас ученая… И ты вырастешь — тоже будешь ученый…

— Я уже ученый! Я умею читать. Большими буквами!

— Ну, почитай нам, сыночек, почитай…

Мальчик обнимал Лауру:

— Не хочу! Лаура, ты не уходи, я не хочу спать, и ты не спи…

Настя наклонилась к нему.

— Ты что, — спросила Лаура, — лифчика не снимаешь, когда спишь?

— Я сейчас его только надела…

— А что у тебя там торчит?

— Партбилет.

— Зачем?

— Газеты читаешь?.. «Бережно хранить партийные документы». У вас разве не обсуждали случаи, когда враги пользуются бдительностью? У нас женщины отдельно обсуждали — где хранить. Смотри — я карманчик пришила… Некоторые даже в трусиках носят…

Лаура прижала к себе Сережку и рассмеялась:

— А вдруг враг в трусики полезет?

— Тю, дурная!

А Лаура все смеялась, и смех ее передался мальчику. Настя тоже стала смеяться:

— Лаурочка! Ну давай мы его забаюкаем — нехай спит… Помнишь, как я тебя баюкала? Придет серенький волчок, хап Лауру за бочок!.. Сыночек, ну давай будем спать…

…Лауру арестовали вечером, в институте, когда она выходила.

153

Юлия Семеновна находилась в состоянии такого оцепенения, при котором не чувствуется ничего, что свидетельствовало бы о том, что все-таки жизнь продолжается. Ничто не связывало ее теперь с жизнью, кроме тоски, саднившей сердце и горло, как будто внутри была одна содранная кожа.

Что делать, она не знала и не понимала, как быть, чтобы хоть что-нибудь делать.

— Юличка Семэнивна, — шепнула Настя, — обыска нэ було… Кругом — обыски, а у нас нэ було…

Настин шепот вдруг осветил ее всю изнутри. Не было обыска! И после Карла не было обыска! Почему? Везде же были!

Настя не уходила:

— Напишить йому… Напишить…

— Кому, Настя? — спросила Юлия Семеновна, четко понимая кому писать.

— Сами знаете, — заторопилась Настя. — Юличка Семэнивна… Напишить йому, напишить… Вин вас любэ… Бачите! Вы на воли… В партии… Обыска не було… Хуже не будэ…

Юлия Семеновна с мольбою посмотрела в округленные Настины глаза:

— Ты сказала Ване?..

Настя быстро закивала головой:

— Сказала! Вин не будэ звоныть.

— Настя, — вглядывалась Юлия Семеновна, — слушай… Не оставляй их, детка моя…

Слезы потекли сами по себе, Настя прижалась горячей щекою к мокрому лицу:

— Вы пишите, мамочка моя… Вот увидите… Он вас любит… Карла Яковыча взял, а Лаурочку отпустит… На шо ему Лаурочка?

Она говорила, как с маленькой, причитая, будто сказочку рассказывала. И Юлия Семеновна верила, потому что Настя говорила так непостижимо просто, как будто ведала самую суть — он взял, он отпустит, он любит. И только не говорила кто — о_н…

— Глупенькая ты моя, — слабо улыбнулась Юлия Семеновна, прижимаясь к Насте, — откуда ты все знаешь?

Настя не ответила, отстранилась:

— Я за Сережкой пойду… В садик…

И она написала:

«Товарищ Сталин! Прошу Вас, примите меня. Ю. Иванова»

В дверь позвонили часов в двенадцать ночи.

Звонок был неожиданным потому, что его ожидали вот уже десять дней.

Юлия Семеновна не спала — дремала, не раздеваясь, Настя не смела укорять ее. Днем она согрела воду и заставила Юлию Семеновну выкупаться. Юлия Семеновна ждала конца и была безразлична ко всему.

— Скажи Ивану — пускай не звонит пока… Но скажи не по телефону, — просила она Настю.

Настя кивнула молча. Она уже ездила, взяв с собою Сережку, на Зубовскую, чтобы сказать.

На Зубовской Анна и Виктор удержали Ивана, который немедленно сорвался — к Каблукову.

— Братец… Ну, что сейчас Каблуков? Давай разберемся… Напугается твой Каблуков и, может, еще хуже наделает… А скорее всего — отгородится, вроде тебя и знать не знает… Давай подумаем… Что ей могли пришить? Ну, иностранцев… Это ссылка… А в ссылку можно будет и съездить… А ты сейчас кинешься, наговоришь — потом не вылезешь…

— Но она еще маленькая!

Анна обняла мужа.

Юлия Семеновна подумала о Павле Кордине, как всегда, когда не знала, как быть. Но Павел — не в Москве. Нет, надо сообщить Павлу! Лаура работала на военном заводе, он подтвердит! А может быть, то, что она работала на военном заводе, это еще хуже? Но она была совсем ребенком!

— Не надо пока дяде Павлу, Юличка Семеновна! Пока — не надо…

Сережка проникся этим напряжением. Когда позвонили, он вскрикнул со сна. Настя кинулась к нему, не понимая, что делать — взять ли из кроватки или самой вместиться к нему.

Юлия Семеновна оцепенела, и Настя почувствовала это. Позвонили вторично, Сережка спал крепко. «Приснилось», — подумала Настя и пошла к двери.

Юлия Семеновна слышала ее шаги. «Только бы не сказали — телеграмма! Только бы не сказали — телеграмма!» — стучало у нее в голове.

Настя открыла дверь, не спросив кто.

На темной площадке, освещая ее сильным фонариком, направленным в потолок, стоял небольшой военный. У Насти отлегло от души. Военный был один.

— Юлия Семеновна Иванова здесь проживает? — спросил он негромким, но четким голосом.

— Юля Семеновна? — переспросила Настя.

Она тянула время.

«Значит — не они! Они бы сказали — телеграмма! Кто же это?» — подумала Юлия Семеновна и, преодолевая тяжесть ног, вышла в переднюю.

— Иванова Юлия Семеновна? — спросил военный, увидев ее.

Она не ответила. Она мелко затрясла головой и почувствовала, что рот у нее не закрывается.

— Вас ждет товарищ Сталин, — сказал военный, и Юлия Семеновна схватилась за стенку, чтобы не упасть.

* * *

Она смутно чувствовала, что помнит этот коридор, но она и не пыталась восстановить, что здесь изменилось.

Молодой человек вел ее молча, она шла, чувствуя, что ей мешают руки. Она сложила ладони, прижав руки к груди.

Молодой человек открыл дверь, кивнул ей, ввел в комнату с деревянными стенами, сказал: «Подождите» и, пройдя комнату поперек, осторожно открыл высокую дверь. Он скрылся, и Юлия Семеновна старалась не двигаться, глядя на эту дверь. Дверь снова открылась.

— Войдите, — сказал молодой человек.

Юлия Семеновна чувствовала, что не держится на ногах. Она ступила по мягкому неслышному полу с некоторым облегчением — сейчас она сядет там, за этой дверью, и будет ждать сидя, ждать, приходя в себя, собираясь мыслями. Что она ему скажет, если, действительно, ее примет он сам?

Она вошла и отшатнулась. Перед нею в глухой деревянной комнате стоял маленький, потолстевший, дряхлый, почти неузнаваемый Коба.

Он был без погон, к которым даже она уже привыкла, и одежда его была старой, поношенной, давней, давней одеждой. Он шагнул к ней тяжело, по-стариковски, протянул руку и сказал глухим, неузнаваемым голосом:

— Здравствуйте, товарищ Юдифь… Спасибо, что вспомнили меня…

Она пожала дряблую, несильную руку, плохо соображая, что делает. Коба наклонил голову к плечу (это она сразу узнала) и так же печально, без улыбки проговорил:

— А вы — все такая же… Не стареете… Когда же мы с вами виделись в последний раз?

Он отошел, посмотрел в черное окно с белыми портьерами.

Юлия Семеновна только сейчас заметила, что в деревянной комнате есть окно. Окно удивило ее и придало сил.

— Это было, если я не ошибаюсь (Коба поднял голову, припоминая). Это было девятнадцать лет назад… Девятнадцать лет… Как одна минута… Мы тогда с вами пили чай…

Она кивала головой, сглатывая. Глаза ее расширились. Конечно, они тогда пили чай. В буфете. Вот так сидел он. Потом откуда-то взялся Маленков, и он кричал на него, не стесняясь, а будто даже взвинчиваясь ее присутствием. А потом рассказывал об этом кутаисском купце. Как была фамилия купца? Как была его фамилия? Она напрягалась, как будто от этой фамилии сейчас зависело все… Нет! О купце он рассказывал Егору…

Коба вздохнул, подошел к двери, но это была не дверь, это был шкаф. Он открыл створку и взял двумя руками две тарелочки.

В деревянной комнате оказался стол, такой же деревянный и желтый. Коба поставил на него тарелочки. Они отразились полностью, белея в желтой полировке. На одной тарелочке лежал тонко нарезанный черствый батон, на другой — коричневые мертвые котлеты.

— Да, — грустно покачал он головой, — вот чем теперь ужинает старый Коба…

Она продолжала стоять. Он не звал ее садиться. Он опять подошел к окну и стал глядеть в ночь, молча, не оборачиваясь.

Юлия Семеновна не выдержала. Беззвучное рыдание сотрясло ее, и она в изнеможении присела на стул — оказывается, вдоль деревянной стены стояли стулья, одинаковые, темные, с прямоугольными спинками, и оттого, что их было много, и оттого, что они были одинаковы, ряд их казался бесконечным.

Тоска, столько дней, часов и минут саднившая ее, будто схлынула. Юлия Семеновна рыдала, и в голове ее без всякой связи цеплялись то эти тарелки, отраженные в зеркальной крышке, то ее шляпа, которую она покупала в Сукенницах. И вдруг эта бешеная пляска — несмотря на старые ботинки, мы станцуем танец кабардинки… И вдруг: из-за чего она пришла? Ах, да! Лаура! Девочка Лаура причесывалась возле зеркала, кося и пытаясь увидеть себя в профиль. Она отражалась в зеркале, как эти тарелки… Вот чем ужинает теперь старый Коба…

Старый Коба смотрел в ночь. Чего он ждет? Чтобы она заговорила? Да, да, она должна заговорить! Ведь она же пришла, чтобы просить. Просить. А как просить? Какими словами просить? А может быть, не словами? Конечно же — не словами! Рыдания исчезли, взлетели, оставив по себе облегчение. Конечно, не словами. Она вновь ощутила горячую руку под столом в краковском кабачке. Колени ее дрогнули, но не как тогда, тридцать семь лет назад, нет, не как тогда, иначе. Юлия Семеновна просто и легко, не думая, сползла со стула и стала на колени.

Коба не оборачивался.

Юлия Семеновна, опустив голову, смотрела на ковер (оказывается, здесь был ковер) и видела, как слезы, одна за другой уходят в толстый ворс, не оставляя следа.

Сапоги мягко прошлись. Юлия Семеновна не поднимала головы. Коба молча возился у стола. Костяной негромкий стук встрепенулся в ней самой, она подняла голову и увидела, что Коба набивает трубку.

Не глядя, будто не было вокруг ни живой души, Коба снова подошел к окну и чиркнул спичкой. Юлия Семеновна вздрогнула. Глаза просохли. Тоска уже не саднила ее. Она ощутила мягкую, тихую, усталую надежду — как облегчение после недуга.

Коба повернулся и посмотрел на нее дружелюбно.

— Товарищ Юдифь, — сказал он, раскуривая трубку, — восемнадцать лет — хороший возраст для начала политической деятельности…

Он поднял бровь, глядя на нее насмешливым глазом:

— Вспомните, товарищ Юдифь, сколько нам с вами было, когда мы ушли в революцию? И того меньше…

Он снова повернулся к ней спиною и, как бы спохватившись, сказал:

— Садитесь, пожалуйста… Не стесняйтесь… Я привык расхаживать… Не обращайте внимания… Садитесь…

Она поднялась с колен, стараясь вслушиваться в его слова, но слова эти доходили до нее плохо. «Надо сесть, — думала она, — надо все, как он велит…» И села на тот же стул.

Он называл ее не Юлией, а Юдифью, как бы давая понять, что подлинность и вещей, и имен, и событий для него важнее всего. Темное рябоватое лицо его щурилось от сокровенной тайны, от проницательного ума, от сверхчеловеческой понятливости. И то, что он назвал ее просто Юдифью, без отчества, окрылило ее надежду, Юлия Семеновна расширила глаза.

Он ходил по деревянной комнате так же мягко, как говорил:

— Вдумайтесь, дорогая Юдифь, — говорил он, отводя руку с трубкой в сторону, будто приглашая ее войти в просторный храм своих рассуждений. В храм, где все стояло на единственно возможных местах, где не было ничего лишнего, ничего отвлекающего. — Вдумайтесь, дорогая Юдифь (сердце ее всякий раз вздрагивало от этого имени), если в восемнадцать лет возможен уход в революцию, то почему в те же самые восемнадцать лет невозможен уход в контрреволюцию?

Он остановился перед ней, наклонив голову к правому плечу и сощурил глаза, как создатель, предусмотревший все возможные и невозможные пути человеческой мысли. Он смотрел снисходительно, понимая, видимо, что из сетей его доказательств никому никуда не уйти.

Она молчала, глядя на его начищенные мягкие сапоги и не смея взглянуть в лицо. Он был несокрушим. Он постоял немного, будто дожидаясь ответа, и, не дождавшись, вскинул брови и снова принялся шагать:

— Вы можете сказать нам, Юлия Семеновна (она похолодела, услышав отчество, будто он отдалил ее), что у вас, как у матери, болит сердце за дочь… Ну что же — это совершенно нормально… Над этим следует призадуматься…

Она насторожилась. Значит, надежда еще есть! Он остановился, не обращая на нее внимания, но ей было точно известно, что он видит ее и спиной. Узкие его лопатки едва шевелились под старым зеленоватым сукном, выпирая немного, как у ребенка. Малый рост его подчеркивал это сходство, и ей стало даже жалко его. Она всякий раз удивлялась, видя его детскую спину, на которой, как ей казалось, покоился небосвод, — как на спине Атланта. Трубка у него плохо горела. Он возился, сопел, жег спички и все не поворачивался. Он раскуривал трубку неторопливо, медлительно, а она думала и думала над его последними словами: «Следует призадуматься». Что он хочет сказать? Голова ее яснела. Надежда плескалась резко и ощутимо, как холодная вода в хрустале. А он раскуривал трубку.

Наконец показался дымок, Юлия Семеновна вздохнула. Коба повернулся к ней, оценив этот вздох. И снова поглядел одним глазом, приподняв бровь:

— Извините, товарищ Юдифь, никак не могу бросить курить… Дурная привычка…

Она вздохнула с облегчением. Да, да! Это дурная привычка. Он уже стар. Ему, должно быть, вредно курить. Но он курит. Он сказал «надо призадуматься». Он курит потому, что хочет призадуматься. Карл тоже курил трубку, когда хотел призадуматься. Юлия Семеновна вспыхнула: при чем здесь Карл? Карл умер! Не нужно Карла, не нужно! А нужно призадуматься! Виски ее стучали резко, больно, и боль отдавалась в затылке. Надо призадуматься! Надо призадуматься!

Но, словно забыв слова, которыми она сейчас мучилась, он снова мягко ступал по ковру. Над чем он думал? Надо призадуматься!

— Нам известно, — сказал он вдруг, остановившись, глядя в упор, — что одна очень хорошая молодая революционерка ушла из обеспеченной богатой семьи в подполье. У нее тоже была мать. И у этой матери тоже болело сердце за свою дочь… Но…

Юлия Семеновна напряглась. Он сказал «но». Что — «но»? Боже мой, что — «но»?! Кто эта молодая революционерка? Ах, да! Это же она сама! Она — очень хорошая молодая революционерка!

— Но, — повторил Коба с облегчением, будто решил задачу, — но история все ставит на свои места. Дочь не пошла на поводу у матери. Ей не было жалко свою бедную мать. Революция оказалась для нее дороже!

Он улыбнулся отечески и будто даже подмигнул обоими глазами. И снова отвел руку с трубкой, приглашая в свой храм:

— Если для одной дочери революция могла быть дороже, чем родная мать, то почему для другой дочери, — он отвел руку в другую сторону, — контрреволюция не может быть дороже, чем родная мать? Тем более у этой дочери был отец, изменивший революции…

Вот он — Карл!

Он возник на мгновение из небытия, непрошено, помимо ее воли. Возник и пропал. Он возник только в ее голове. Но Карл был замечен! Коба видел его! Конечно, видел! Он сейчас дал ей понять, что дочерью занималась не она, а отец, изменивший революции. Он дал ей понять это здесь, в этой деревянной комнате, где решаются судьбы целых народов, судьбы идей, судьбы истории. Да, да! История все ставит на свои места, и ничего не ускользает от старого Кобы…

Он, вероятно, устал ходить — она побоялась подумать почему, и присел в кресло. Все-таки ему было уже почти семьдесят лет. Он отложил трубку в сторону и нетерпеливо постучал средним пальцем по столу. Иванова поняла, что надо уходить. Он посмотрел на нее исподлобья, не зло, а просто строго и сказал:

— Если бы моя дочь ушла в контрреволюцию, я бы тоже горевал… Но горестями делу не поможешь… А нам с вами надо еще работать, товарищ Юдифь.

Нет, нет, не Иванова, а Юдифь. И она была ему благодарна за эту товарищескую, подпольную партийную интимность. Значит, Лауры нет. Значит, ее нет…

За окном уже было почти светло.

— У одной матери, — услышала издалека Юлия Семеновна, — был сын…

Сын? Почему — сын? У нее же — дочь! Нет! У нее еще и сын!

— Сын совершил преступление против народа…

Сын?! Сын — это Иван! Он еще ничего не совершил!

— Народ запер его в крепость…

Кого? Сына? Народ запер в крепость дочь! Лауру! А может быть, сейчас, пока она здесь, народ запер в крепость Ивана?

Юлия Семеновна в полуобмороке смотрела на Кобу. Коба был печален. Он вздохнул, подошел к окну, сказал тихо — она уже плохо слышала:

— Мать горевала… Народ сказал: мы не можем его простить. Но ты (повернулся слегка, поднял палец в Юлию Семеновну), ты прости его… Про себя прости… Мы в обиде не будем…

«Я простила!» — очнувшись, хотела закричать Юлия Семеновна, но Коба вовремя освободил ее от крика:

— И мать простила… И сыну было легче умирать…

Сознание вновь оставляло Юлию Семеновну. Умирать? Кому умирать? Сыну! Сыну Ивану будет легче умирать…

— Но это был сын, а не дочь, — звонко сказал Коба, — народ гуманен! Сын, а не дочь! Дочь — это не сын.

Значит, это не Иван! Это Лаура! Народ гуманен! Лаура будет жива!

Коба посмотрел на Юлию Семеновну пристально, сощурился и усмехнулся:

— А вы не стареете… Такая же красавица… Да… Были и мы когда-то молоды… Помнится, вы хотели за что-то жаловаться на меня… Кажется, Троцкому…

Юлия Семеновна не обомлела, нет. У нее уже не было сил ни на что. Ее горячность тогда — в царицынском вагоне — забавляла его по сей день. Значит, он помнил ее…

Коба вздохнул, позвонил и сказал вошедшему военному:

— Отвезите товарищ Иванову домой.

Военный исчез.

Коба устало поднялся, подошел к ней, посмотрел в глаза и протянул руку:

— До свиданья, товарищ Юдифь… Извините… Времени все меньше, а дел все больше.

Он очень устал, и она чувствовала это, и печальное благоговение наполнило ее сердце: Лаура будет жива!

154

Турскому пришлось оставить армию. Был он уже в майорском звании. Его как бы выпроводили в запас, делая вид, что на гражданке его ждут златые горы. А между тем Турского выгоняли в никуда. Связи, возникшие за войну с лицами, ставшими теперь весьма известными и даже влиятельными, оказались весьма зыбкими: устроить в какую-нибудь редакцию еврея никто не брался. Это было опасно. Это было опасно потому, что попасть в космополиты мог теперь всякий.

Но устраиваться нужно было.

Турскому давали работу — он писал за бывалых людей, которые не умели писать, но стремились увидеть свое имя в напечатанном виде. Но, странное дело, в редакциях, где Турский пробивался случайными заработками, евреи служили. Они служили на неброских, незаметных местах — на тех самых местах, на которых, собственно, и делались газеты и журналы. Они приходили раньше всех и уходили позже всех, они делали работу других — лишь бы не выделиться, лишь бы не потерять место, без которого — голод и холод.

В журнальном секторе секретарем парткома была старая еврейка Ревекка Абрамовна — из первых рабочих корреспондентов, приставшая еще невесть когда к пропаганде, агитации, партийной печати. Говорили, первые корреспонденции Ревекки Абрамовны вдохновляла сама Крупская, а Марья Ильинична Ульянова самолично направила ее работать в журнал.

Гурский трудился безотказно, писал что угодно и за кого угодно. Никто не знал, что он член партии, и это почему-то помогало ему жить. Но скрывать больше нельзя было — надо было становиться на учет.

Ревекка Абрамовна дрожала, как от холода. Нет, не как от холода, от холода дрожат не так. Она дрожала беспонятливо, как молоденький необстрелянный боец, когда над окопом, куда он попал впервые в жизни, над головами шелестели снаряды и опытные бойцы знали — мимо, а он, новенький, не знал, что мимо, не мог знать. Так дрожала Ревекка Абрамовна.

— Вы не становитесь на учет, — шевелила она побелевшими губами, — иначе всей нашей партийной организации… Не знаю… Я не знаю… Уезжайте… Куда-нибудь уезжайте…

— А взносы? — спросил Гурский и почувствовал, как ему передается ее страх.

— Какие взносы?! — закричала она. — Какие взносы?! Зачем вы вступили в партию?

— Я воевал, — пробормотал Гурский.

— Воевал? — не поняла Ревекка Абрамовна. — Воевал? Ну да… Воевал… Я хочу вас спасти от персонального дела!

— От какого персонального дела?

— Поймите, наконец! Космополиты стекаются в наш партком! Понимаете? Они проникают в идеологию! Докажите, что не по заданию Джойнта! Почему вас уволили из Красной Армии? Почему вы пришли именно к нам? Я ничего не хочу сказать! Я хочу сказать, у нас есть разнарядка на персональные дела космополитов… Уезжайте! Я и так сказала вам больше, чем могла…

Гурский видел ополоумевшую Ревекку Абрамовну и чувствовал, что полоумие входит и в него…

155

Павел Кордин позвонил Рыбину: надо в Москву, срочно надо в Москву!

— Поп, сейчас это трудно… Я не знаю, как это сделать…

— Рыбин! Там — беда! Там — беда!

— Опять там? — подчеркнул слово «там» академик. — Кто?

— Маленькая!

— Когда?

— Месяц назад.

— Хорошо, я попробую.

Рыбин являлся к Сталину время от времени. Он никогда не просил великого вождя о том, что не касалось дела: металла, заводов, кадров. И сейчас, дождавшись вызова, он подумал: самый раз попросить о переводе в Москву выдающегося инженера-орденоносца, автора скоростной отливки танковых башен. Вождь был к Рыбину благосклонен, но Рыбин не злоупотреблял державным расположением.

Он явился, как являлся всегда, — бодро, празднично. Вождю нравилось это.

У Рыбина торчала из платочного кармана трубка, которую он иногда покуривал. Вождь походил по кабинету молча и вдруг спросил стоящего Рыбина:

— Трубку курите? (Щелкнул пальцами по трубке.) Зачем я вас вызывал, товарищ академик?.. Не помню зачем… Извините… Вспомню — вызову… До свиданья…

И подал руку.

Через два дня Рыбину принесли железную коробку английского трубочного табаку.

Больше вождь его не вызывал.

Так был спасен Павел Кордин, которого Коба так и не увидел до самой своей смерти. Потому что, если бы он его увидел, если бы кутаисский князь увидел напрашивавшегося в шефы на Краковском вокзале длинного, как каланча, шпика, он вспомнил бы свою молодость, которую не любил вспоминать, и свидетелей, которых убивал, если не считал занятным играть ими, как дети играют куклами: кому — руку, кому — ногу, а кому — и голову. Горский курфюрст Гогоберидзе обладал цепкой памятью. Возможно, он вспомнил бы новенький четвертной билет с портретом Александра Третьего…

Но Рыбин был хороший товарищ. Он сам позвонил Юлии Семеновне, как тогда, когда нужно было убрать из Москвы ее мальчика. Кстати, что с ним стало? Жив ли он после войны?

* * *

Лаура попала в ссылку, не в лагерь, не в тюрьму, может быть, помог Рыбин. Он был по-прежнему могуч и влиятелен. Великий вождь не мстил ему за трубку; он лишь посылал ему время от времени английский табак…

156

Лаура жила в ссылке на Алтае. Через два года ее возьмут в лагерь. А пока она писала, что работает в школе (разрешили!) и учит грамоте детей («Мамочка! Они все такие дикие — как с луны свалились!»).

Павел Кордин добрался до Лауры, видел ее, написал Юлии Семеновне, утешил — все обойдется, всего три года, и деревенька приличная, и относятся к учительнице хорошо.

Никто не мог предвидеть, что погубит Лауру.

Но это будет потом, а пока жизнь как-то успокаивалась, как будто надоело карать.

Гурский устроился прочно. Говорили, он написал книгу какому-то влиятельному чиновнику — не то воспоминания о войне, не то воспоминания о партийной работе в тылу. Книга понравилась нечаянному автору. Мытарства Гурского кончились.

На Зубовской Наталья мало-помалу завоевывала пространство. В квартире жила старушка Силантьевна, выходившая когда-то Анну. Наталья приспособила ее ходить за Сашкой.

Как-то ночью Анна призналась мужу, что ждет прибавления. Иван вздрогнул, почувствовал, как сдавило горло.

— Аннушка… Я тебя очень люблю…

Анна прижималась к нему горячая, как в болезни, но жар ее был иным — что-то с ней произошло. Иван радостно изумился ее настойчивости: она была прежде спокойна и, может быть, даже холодна. Но сейчас она требовала его — он чувствовал.

— Иди…

— А можно?

— Можно, — горячо шептала Анна, протискиваясь под него, — еще долго можно… Глупенький… Я скажу — когда…

157

Дмитрий Иванович, тесть, отец Натальи, пришел утром.

Чернецкий был в халате, в шлепанцах, на голове — феска.

Дмитрий Иванович видел странного своего зятя второй раз. Один раз, когда явился он забирать Наталью расписываться, три года назад. Они с Глафирой Емельяновной тогда толком не поняли, что происходит. Смотрели со страхом, с изумлением: не путаница ли. И вот сейчас увидел его в халате, в чепчике каком-то с кисточкой. Тоже вроде, как сон какой-то. Артист не артист — не поймешь кто. Дмитрий Иванович, хоть и смутился видом чудного своего зятя, но, как тесть, счел нужным говорить строго и не чиниться. Сказал, придавая голосу брюзжание:

— Подкинули дитенка, кукушки… Меня батькой зовет, бабку — мамкой… Порядок это?..

— Не путает? — спросил Чернецкий.

— Как — путает? — удивился Дмитрий Иванович неожиданному вопросу.

— Да так… Тебя — мамой, а бабушку — папой…

— Как это не путает? Это почему же он путает?

— Ладно… Где жена?

— Чья?

— Пушкина!

И то, что разговор пошел, и вовсе не так, как ожидал Дмитрий Иванович — без почтения, без уважения, без страху, а как в пивной промеж равных, придало Дмитрию Ивановичу отцовской строгости:

— Не ори. Я дело делал. Мало ли… Время какое… Что ж мы не знаем, что она сюда бегала?

— Не бегала, — сказал Чернецкий, — а приходила домой!

— Чудно… Ты знаешь, какой ты муж? Ты — пан или пропал, вот ты какой муж. А нам она — дочка… Мы же слова не сказали, когда — несовершеннолетняя…

— Да что ты врешь! За профессорского сына вышла! Вы и молчали.

— Где он — профессор? — попробовал было насмешничать Дмитрий Иванович, но Чернецкий заорал, ткнув себя пальцем в рубашку:

— Вот он профессор! Сегодня же привезешь мальчишку, Наталью Дмитриевну…

Тесть струхнул:

— Да ты не обижайся, Виктор Васильевич! Дело я говорю… Год прошел… Развиднелось… Что к чему — ясно… Любовь промеж вас? Не возражаю… А пацан? А ну тебя — в тюрьму? И ее, как женский элемент… Думаешь— мы не люди? Глашка глаза выплакала за этот год! Развестись никак нельзя — в газету надо… А в газету — боязно — что да как, выходит — враг народа… То ли разведут, то ли — посадят… Скорее всего — посадят… Опять же Наталью взять… Она тебя любит, мы это понимаем с уважением. И ты — вроде никакой жеребятины от тебя не слыхать… Жизнь такая, Виктор Васильевич… Сегодня — профессор, а завтра — где он? Лучше б ты слесарем был…

— Хорошо, — кивнул Чернецкий, — завтра с утра стану слесарем. Ты что — с этим шел ко мне?

Дмитрий Иванович вздохнул, вытащил из-за пазухи полбутылку:

— Я к тебе вот с чем шел… Я к тебе с миром шел… Признавать ты нас не признаешь, а мы — родичи… Когда папаша ваш живой был, мы и не видели его. Шутка? К такому человеку явиться? С нашим-то рылом… Думаешь, нам его не жалко? Дед же он… Вроде меня…

— Ладно тебе, Дмитрий Иванович… Я тоже — не со зла…

— Вот… Не со зла… И ты не со зла, и я не со зла, а кусаемся как кобели… Одного не пойму — чего ты с Наташкой связался? Неужели грех замаливать? Не бывает такого, я сам — мужик… Что же у тебя — богатой не было? Или из начальства?

— Ты — дикарь, — сказал Чернецкий, — где они?

— Где ж им быть? Внизу дожидаются…

Чернецкий оттолкнул тестя и, ляская шлепанцами о ступени, покатился вниз по лестнице.

158

После смерти отца Виктор Чернецкий, разбирая его бумаги, наткнулся на папку с незаконченной статьей о вульгарном социологизме великого академика Павлова. Статья была писана наклонным, красивым, разборчивым почерком профессора — не писарским, с холопским почтением к читающему, а каким-то иным, значительным. Так, должно быть, писали древние римляне — четко, ясно, без двоесмысленного толкования литер.

Старый Чернецкий пошучивал над академиком Павловым, над категорическими построениями его теории высшей нервной деятельности. Профессор Чернецкий вообще не любил категорических построений.

Когда была жива жена, профессор Чернецкий ругал ей академика за его условные рефлексы:

— Этак он научит комиссаров вбивать палкою истину.

Детей он не стеснялся. Он не мог предположить, что старший — Виктор — запомнит о Павлове именно это, брошенное в сердцах, определение.

Виктора Чернецкого удивила, собственно, не статья, а запальчивость, никак не свойственная отцу. В папке находились длинные выписки (для статьи, Виктор Чернецкий посмотрел, откуда, — из журнала «Звезда»), сделанные рукою отца и этой рукою же, но красным карандашом написанное: «Вульгарный социологизм!», «Люди— не животные!», «Вот куда его привели условные рефлексы!», «Печальный финал вторичной нервной системы!».

Отец горячил себя — это не вызывало сомнений. Виктору Чернецкому показалось, что отец не хотел писать статью, что писать ее надо было для какой-то непонятной цели. Когда он писал это, в какое время? Время профессор не указал, что тоже никак не походило на его привычки.

Виктор Чернецкий стал читать выписку отца из журнала «Звезда»:

«Академик Павлов во второй части своей лекции применил свою теорию к жизни, впрочем, не вообще к жизни, а почти исключительно к нашей Российской революции. Нечего говорить, какой интерес, да еще в устах учителя, представляет это применение. На нем, конечно, необходимо остановиться.

Первое применение. Рефлекс свободы — есть основной жизненный рефлекс. Животное, лишенное свободы, рвется, кусается, бьется о клетку, отказывается есть и пр., Но этот рефлекс не только можно подавить, но и заменить условным рефлексом на те же воздействия. Если известным образом комбинировать голод и дачу пищи животному и терроризировать животное наказаниями, то можно совершенно усмирить его, приучить его к тому, что оно будет вилять хвостом в ответ на действия, лишающие его свободы, и смотреть в глаза тому, в чьей власти меры репрессии».

«Применяя это к нашей революции, академик Павлов сказал, что Ленин на одном из конгрессов Коминтерна заявил, что диктатура пролетариата неизбежно должна сопровождаться террором. Это совершенно верно, добавил академик Павлов, иначе этого и не может быть. Но ведь террор, да еще в сопровождении голода, совершенно подавляет у населения инстинкт свободы, прививает ему условный рефлекс рабской покорности. Что же в этом хорошего и что же из этого может быть дальше?»

«Применение второе. Усиленные процессы возбуждения и торможения при частой смене их в противоположную сторону приводят нервную систему в расстройство, порождают неврозы. А разве не эти сшибки возбуждений и торможений вызывают у нас преследования частной собственности, религии и т. д. Разве этим не приводится в расстройство вся нервная система населения? Разве это не почва для сплошных неврозов?»

«Третье применение. Оно связано с парадоксальной фазой. Как мы уже видели, здесь прекращается реакция на сильные раздражения, остается реакция только на слабые. Применение этого положения в нашей революции академику Павлову пришлось пояснить примером. У нас находится больная с чрезвычайно расслабленной нервной системой. Когда ей показывают красный цвет и говорят, что это не красный цвет, а зеленый, она с этим соглашается и заявляет, что, всмотревшись внимательно, она действительно убедилась, что это не красный, а зеленый цвет. Чем это объяснить? Академик Павлов говорит — парадоксальным состоянием. При нем теряется реакция на сильный возбудитель. Действительность, действительный красный или иной цвет — это сильный возбудитель. А слова: «красный», «зеленый» и т. д. — слабые возбудители того же рода. При болезненной нервной системе, при ее парадоксальном состоянии теряется восприимчивость к действительности, а остается восприимчивость только к словам. Слово начинает заменять действительность. В таком состоянии, по мнению академика Павлова, находится сейчас все русское население».

«Вообще, — закончил академик Павлов, — я должен высказать свой печальный взгляд на русского человека. Русский человек имеет такую слабую мозговую систему, что он не способен воспринимать действительность, как таковую. Для него существуют только слова. Его условные рефлексы координированы не с действительностью, а со словами». (Журнал «Звезда», 1927 год.)

Академик Павлов говорил тогда о том, что, казалось, не приходило в голову. Но слова его высветили истину, которая будто и не выходила из головы. Чернецкий вообразил брюзгливого старца, взобравшегося в недосягаемую высь, где нет ни страха, ни реальной расправы, где истина даже не ликует, а пребывает как данность.

Страх распалял любопытство к читаемому, как будто в нем, в читаемом, и была причина жгущей тоски за себя, за свою безопасность, за свою беспомощность перед чем-то несокрушимым, безжалостным и беспощадным.

С тех пор как умер отец, Чернецкого не звали в первый отдел. Может быть, о нем забыли? Нет. Его диссертация (защита) каким-то странным образом назначалась раньше. Значит, от него чего-то ждали. Чего? Бумаг отца? Вздор. Не бумаг отца. Об отце забыли вмиг, будто его и не было. Бумаг старого Чернецкого никто не спрашивал. Старый Чернецкий нужен был им как живой вейсманист и морганист. Чтоб убить его. О мертвом профессоре Василии Викторовиче Чернецком вспомнили всего один раз — как о верном мичуринце, затравленном вейсманистами-морганистами. Но труды верного мичуринца (папки, папки, папки!) никого не интересовали…

Двадцать седьмой год… Что же там было в двадцать седьмом году? Может быть, именно тогда было сказано маме о палке, которой вбивают истину. Это был вульгарный социологизм. Печальный финал вторичной нервной системы. Для чего же отцу надо было писать об академике Павлове? И почему он не писал? Должно быть, не смог. И это радовало Чернецкого.

Его веселил и куражил новый риск. Он спустился в реальность и увидел, что только презренье к тому, чему придется служить, даст ему силы вытеснить страх и обезопасить душу холодным пониманием бытия…

159

В переменчивом декабре Анна уже была на сносях. Иванов ходил за нею на Пироговку, в клинику, бережно вел домой на Зубовскую.

Было еще не поздно, но темно, самый короткий день в году, самая длинная ночь.

Прохожих было немного, время — с работы домой — кончалось, троллейбусы подпрыгивали по наледям легко, ненагруженно.

В центре, над Кремлем, за черными домами тлело холодное зарево. В домах, плоских, как вырезанных из картона, горели оранжеватые теплые квадратики окон — горели не в ряд, а выхваченно.

Милиционеры ходили по двое, по трое, будто что-то искали. По двое, по трое прогуливались какие-то штатские люди, о чем-то коротко говорили и шли, как фланировали, а на самом деле присматриваясь к прохожим.

— Как оккупация, — шепнула Анна, прижимаясь к мужу.

— Семидесятилетие, — отшепнулся Иванов.

Над Кремлем, над свечением зарева и выше — в черной ночи — скрещивались прожектора, выхватывая в небе что-то невидимое отсюда.

— Пойдем посмотрим, — вдруг сказала Анна.

— Далеко же… И — скользко…

— Пойдем… Я хочу это видеть… Если пустят…

Они сели в троллейбус — пустой и как будто тоже напуганный. Какой-то нестарый человек в полушубке посмотрел на них привычно, должно быть, давно ездил взад-вперед и давно смотрел на входящих пассажиров. Кондукторша сонно продала им билеты и села перебирать мелочь в своей сумке…

Кремль — весь, по зубцам, по башням, обложен был электрическими лампочками — большими, не сливающимися в общую линию. Было похоже, лампочки эти устанавливали, чтобы поразить воображение немеряным их числом. А прожектора над Кремлем выхватывали в небе парящее полотнище, на котором смотрел вполоборота генералиссимус. Как будто лик этот — в фуражке — явился городу с неба, и прожектора старались не зацепить ненароком аэростат, чтоб не видно было, к чему привязан светящийся лик.

Зеваки собирались кучками на Моховой, на Красной площади, и в кучки эти как бы невзначай вталкивались штатские, тепло одетые-обутые люди, то ли слушать, то ли посматривать, чтобы кучки были пореже.

А лик сиял в небе в скрещении прожекторов как явившийся сам по себе, и черный, еще чернее ночи, аэростат досадно мешал затее.

— Видишь, видишь — дирижабль! — радостно кричал маленький мальчик, а взрослые видели этот дирижабль и притворялись, что не видят.

— Да-да, сынок, да-да… Пойдем, пойдем… Смотри, сколько лампочек…

Пятидесятый год 160

Девятого февраля Анна родила девочку. Назвали Таня.

Настя засуетилась, пустила слезу, нянчилась с девочкой как со своей, носила подарки. Молоко у Анны было. Девочка была здоровой.

— Она все время спит и спит, — сказал Сашка, которому уже пошел четвертый год.

Настя подхватила его:

— Дурачок! Маленькие все спят!

Сашкина коляска, сделанная его мастеровитым дедом, пригодилась. Татьяна унаследовала ее прочно.

На Пасху Настя позвала Иванова и Чернецких на Молчановку.

Девочку укутали, уложили в коляску, повезли показывать, наконец, бабке.

Настя устроила Пасху сытно, пьяно.

Юлия Семеновна жила в бывшем кабинете Карла Краузе. Настя прочно владела квартирой, Юлия Семеновна не смела вмешиваться, даже когда Настя стала распродавать мебель. Письменный стол был уже продан, вместо него стоял маленький красного дерева столик, купленный Настей за бесценок у какого-то старьевщика. Старый куцый топчанчик, на котором когда-то спал Иван, перенесен был сюда.

Девочку распеленали, положили поперек бабкиного топчана.

— Прелесть, — говорила Юлия Семеновна, — прелесть!

Искренняя радость ее передалась всем, и все стояли в маленькой комнате, будто впервые видели ребенка.

— Дети, — сказала Юлия Семеновна, — не обращайте на меня внимания… Ступайте, ступайте! Я побуду с девочкой…

Настя победно смотрела на Анну, будто за тем и звала, чтоб возвыситься над нею своими пирогами, индюком (где она его достала), куличами, водками.

Анна все-таки поглядывала: что там делает свекровь? Дверь была полуоткрыта. Анна всякий раз, подойдя, видела, что Юлия Семеновна, наклонясь над внучкой, говорит с ней тихим ровным голосом, и внучка внимательно слушает — даже сучить ручками-ножками перестала. А Юлия Семеновна говорила, то беря за ручку, то выпрямляясь, чтобы говорить издали, то снова наклоняясь.

— Юлия Семеновна! — изумилась Анна.

— Не мешайте нам, Аня, не мешайте, — так непререкаемо, твердо, повелительно сказала Юлия Семеновна, что Анна послушно вернулась к столу, где Чернецкий с Ивановым шумно, пьяно пили с Настей за фронтовое братство.

* * *

Иванов был пьян, он шел неверными ногами. Анна не позволила ему катить коляску — сама катила. Чернецкий поддерживал его. Иванов испытывал небывалое чувство: сердце болело, но болело легко, даже приятно, и эта приятность истязала Иванова какой-то неосмыслимой виною, от которой хотелось плакать.

— Братец, — по-пьяному бодрил Чернецкий, — уверяю, кулич был освящен… Это я тебе говорю как член партии члену партии…

Маленькая церквенка — Иванов никогда ее не замечал— возникла вдруг, как неощутимая, как воздушная. И только дверь осязаемо теплилась мелкими огоньками.

Ничего не говоря, будто шел он именно в эту дверь, Иванов увлекал Чернецкого, Анну, Наталью. Они послушно вошли — и никогда уже после не могли понять: зачем? Коляску вкатили в церковь.

А Иванов шел сюда, будто знал зачем. Он не видел ничего, кроме редких огоньков свечек. Он остановился, растопырив руки, освобождаясь от Чернецкого, и вдруг, захлебнувшись, запел:

— Се Царь ваш!.. Распни, распни Его!..

Анна с изумлением, с испугом, с ужасом посмотрела на мужа, Наталья прижалась к ней. Но это не был пьяный крик. Иванов не кричал, он пел!

Царя ли вашего распну?.. Нет у нас царя, кроме кесаря!..

— Иван, — шепнула Анна, дрожа от страха.

Иванов будто спохватился, но увлекаемый непонятным, неосознанным вдохновением, повторил трубно, высоко, с переливом:

— Не-ет у на-ас царя-а-а, кроме ке-са-ря-а…

Священник, небольшой, темный, еле заметный во тьме, приоткрыв рот (свеча тускло сверкнула на зубах), стал робко помахивать кадилом, а Иванов возгласил новые слова, пришедшие наитием:

— Ца-арь иудейский! Не пиши Царь!.. «Что я написа-а-ал, то на-пи-сал!»

Иванов пел на странный мотив, не похожий ни на причитания, ни на церковное пение, это был скорее грозный оперный речитатив, тот речитатив, который нагнетает смысл, вгоняет в дрожь напряжения, речитатив перед главной арией, которая вот-вот прозвучит, потрясая жестокой беспощадностью музыкальной истины. Но ария все еще не начиналась.

Анна приложила ладонь ко рту, расширив, округлив на мужа изумленные глаза. Наталья жалась к ней с испугом, придавив кулачки к груди. Губы ее кривились дрожью, предчувствием рыданий. Чернецкий боязливо опустил голову. А Иванов смотрел теперь на них, словно подвигнутый их небывалым состоянием, увлекаемый неведомой силой. Высоко, но не срывая голос, а чувствуя немеряный запас, он пел:

— И стояли Ма-а-терь его-о! (Посмотрел на Анну с Натальей.) И сестра-а-а Матери его! И — Мария Маг-да-ли-на-а! (Глянул на Чернецкого.) И, увидев ученика, которого любил, сказал Матери Своей: «Же-но! Се, сын Твой! Жено! Се сы-ы-ы-ын Твой!..»

Священник уже смело, будто и его пронизало наитием Иванова, взметал дымящим кадилом. Нечистый паленый запах самодельного ладана отдавал скипидаром, как серный признак геенны, но не было иного ладана, и никто не чувствовал скипидарной гари, будто сама гарь эта вопила кривдою, загнанностью, бедою…

Чернецкий мял в руках шапку.

— Се сы-ын твой! — повторил Иванов, глядя мимо Чернецкого, и быстро, как торопясь, когда осталась минута жизни, в которую надо успеть вложить все, чем наполнены были годы, — заговорил речитативом, обращаясь к Анне: — Жено, чего ищешь? Иди к братьям моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему и к Богу Моему и к Богу вашему…

И вдруг отчаянно, напоследок, раскинув руки, как для распятия:

— Ми-и-ир вам! Как послал Меня Отец, Я посылаю вас — ми-и-и-ир ва-а-а-ам…

И обмяк как подстреленный, — вот-вот упадет.

Священник перекрестил его, забормотал, церковь стала наполняться — так казалось Иванову, но он ошибался, он только сейчас увидел женщин (почему-то мужчин не видел), которые были здесь с самого начала.

И твердо, трезво вышел, надевая на ходу шапку.

Они — Анна и Чернецкие — засеменили за ним, подталкивая колясочку, не смея догнать, а он шел быстро, выдыхая сладкую боль сердца.

Анна, наконец, решилась, передала коляску Наталье, догнала его:

— Иван…

— Братец, — пытался прийти в себя Чернецкий.

— Спать хочу, — трезво сказал Иванов не останавливаясь.

* * *

Они больше никогда не вспоминали, что с ними было в ту ночь.

Мощный выброс фотографической памяти Иванова, запечатлевшей старинные страницы, читанные на чердаке Валентины, мог бы послужить объяснением небывалого состояния Иванова. Но искать объяснений никто не хотел.

Никто, ни сам Иванов, не хотел искать объяснений…

161

Лауру арестовали в ссылке.

Ее арестовали за то, что она рассказала кому-то о Декларации прав человека, принятой Организацией Объединенных Наций и подписанной Советским Союзом.

И сказала еще, что читала эту декларацию на английском языке, но только не сказала, что давал читать Спенсер.

Юлия Семеновна узнала об аресте Лауры от какого-то весьма симпатичного человека на Арбате, в квартире, куда ее вызвали повесткой. Звали человека этого Василий Иванович Чапыгин. Квартира была явочной. Над дверью значился номер, освещенный лампочкой.

— Ваша дочь была членом разоблаченной шпионской организации. Не припомните: кто посещал вашу дочь?

— Никто, — сказала Юлия Семеновна, четко думая о визите лорда Спенсера.

— Ну, хорошо, — сказал Василий Иванович и усмехнулся. — Сын ваш прописался?

— Да, — сглотнула Юлия Семеновна. — Он работает… Он женился… Он сейчас в командировке…

— Да-да, — кивнул Василий Иванович, — вас можно поздравить с внучкой… И пока не тревожьте никого сведениями, которыми мы с вами поделились…

— Но она жива?! — вскрикнула Юлия Семеновна.

— Конечно… Англичанин, который завербовал вашу дочь, выслан, — внимательно вглядывался в нее Василий Иванович. — Как видите, у нас нет от вас секретов…

— А где она?!

— Все делается по закону, Юлия Семеновна, дочь вам напишет, и вы сможете даже послать ей посылку… Со временем…

* * *

— Вот, мама! — торжественно провозгласил Иван и показал ей — даже не показал, а предъявил развернутый блокнотик.

— Что это? — спросила Юлия Семеновна, дрогнув нижней губою.

На блокнотной страничке были нагромождены буквы спешно, неясно, сшибая одна другую. Юлия Семеновна ничего не видела, не понимала, не могла читать. Она смотрела на радостное лицо сына, на тревожные каракули поднесенного к самому лицу блокнотика, и отчаянная догадка вспыхнула в ней прорвавшимся жаром:

— Ты видел Лауру?!

Иван вздрогнул, как спохватился, глянул на блокнотик, потом на мать:

— Н-нет… Я был в Новой Уде… Она разве теперь в Новой Уде?..

Юлия Семеновна встала, кутаясь в платок:

— Чаю хочешь? Давай пить чай…

— Мамочка, — заторопился Иван, — как я мог ее видеть?.. Ну подумай сама…

— Да, разумеется, — кивнула головою Юлия Семеновна, — конечно, ты не мог ее видеть… Я спросила глупо…

Она вышла, Иван бессмысленно рассматривал каракули в своем блокнотике. Потом встал, побрел за нею. Юлия Семеновна обернулась из кухни…

— Посиди… Я принесу… Чайник как раз вскипел…

Иванов вернулся в бывший кабинет. Узкий топчан, на котором спала мать, стоял на месте письменного стола. Юлия Семеновна вошла с подносом:

— Ну, как ты съездил? Удачно?

— От Лауры ничего нет? — спросил Иван, садясь за столик, покрытый клеенкой.

— От Лауры? Нет… Ты, наверно, есть хочешь? Я не знала, что ты придешь… Но котлеты у меня есть…

— И — компот, — улыбнулся Иван.

— Представь себе — компота нет!.. Ты хотел мне что-то показать?

— Да нет, неважно… Интересный материал…

— Из Нижней Уды?

— Из Новой Уды, мама.

— Да, да, из Новой… Что же ты там нашел?

— Это первая ссылка Сталина…

— И теперь там, наверно, колхоз?

— Да… Звероводческий…

— Это хорошо… Ты будешь писать об этом колхозе?

Она говорила спокойно, без интереса. Непроницаемое спокойствие сковало ее лицо. Иван не хотел рассказывать. Он молча помешал ложкой в стакане, взял с тарелочки срезок колбасы и без вкуса стал жевать. Юлия Семеновна тоже молчала, разглядывая клеенку, зеленоватую в белесый рубчик. Эта клеенка на маленьком столике в кабинете Карла Краузе сжимала сердце Ивана. Ивану казалось, что мать не живет, а существует, лишь бы дотянуть день до вечера. Он покосился на старый топчан — тот самый, на котором спал когда-то он сам в комнате для прислуги.

— Мама… А что у тебя на работе?

Юлия Семеновна посмотрела сыну в глаза, будто не решалась ответить. Наконец, решилась:

— Ты мне что-то показывал…

— Да, — кивнул Иван, — любопытные подробности… Там у них в музее — выписка из регистрационного журнала… Ну, приезд ссыльных регистрировался… Под гласный надзор полиции… Указывались приметы… Наверно, на случай побега… А он бежал через сорок дней…

Юлия Семеновна выпрямилась, напряглась и окаменела. «Хромые быстро бегают», — ударило ее в виски. Плюшевое купе венского поезда и издевательски-веселое лицо Малиновского. Она возмущалась тогда, что-то кричала…

Юлия Семеновна сглотнула:

— Разумеется, он бежал… Это известно… Товарищ Сталин всегда был смелый человек…

— Ну да, — оживился Иван и вытащил блокнотик.

Юлия Семеновна посмотрела на блокнотик, цепенея, как будто в этих неясных, спешливых буквах заключалось что-то такое, чего никто не должен знать, там было что-то страшное, убивающее насмерть. И опять — Малиновский в венском поезде: «Храни тебя Бог, милая племянница».

— Вот, — сказал Иван, — смотри… Это писали ему местные школьники.

«Не надо!» — взорвалось в Юлии Семеновне, взорвалось больно, и она поразилась, что не вскрикнула. Но Иван не видел ее состояния. Он листнул блокнотик, вгляделся:

— Ага… Вот… Слушай: «Вы, товарищ Сталин, ловко обманули стражников и убежали отсюда. И это очень хорошо, что убежали и вместе с Лениным и всем рабочим классом и крестьянством…»

Юлия Семеновна не слушала. «Хромые быстро бегают», — стучало в висках. «Хромые быстро бегают…» Очень быстро. Очень быстро. Очень быстро. Так идет поезд. О-чень быст-ро, оч-чень быст-ро… Когда Иван пришел, она думала, что он скажет о Лауре! О-чень быст-ро…

— Интересно! — сказал Иван.

Юлия Семеновна вздохнула:

— Интересно… Это интересно… Будут читать… Чай остыл, Ваня…

Иван листал блокнот:

— В списке ссыльных он — под десятым номером… Вот… Джугашвили, Иосиф Виссарионович, крестьянин… Смешно, правда? Какие-то незнакомые фамилии… Дворянин, мещанин, а он — крестьянин… Разве он из крестьян?

Необычайная усталость распустила Юлию Семеновну, отяжеляя:

— Не знаю, сынок… Возможно… Это же сословные формальности…

— Волосы рыжие, жесткие, — вычитывал Иван. — Он, наверно, потом потемнел… Разве он болел оспой, мама?

— В легкой форме, — отговорилась Юлия Семеновна, — какое это имеет значение?.. Зачем тебе это все? Это же не имеет значения.

— Конечно, — согласился Иван, — просто интересно, полицейские приметы… Они их, наверно, раздевали…

Сам не понимая почему, он оттягивал то, что хотел объявить сразу, хвастая блокнотом.

— Наверно, — через силу поднялась Юлия Семеновна. Ноги были немые и не слушались. Она снова села и услышала:

— На правой ноге сращены два пальца, средний и безымянный… Мама! Мама, что с тобой?

Юлия Семеновна сидела в кресле неудобно, свесив голову на грудь и сбросив руки. Руки показались Ивану необыкновенно длинными, страшными.

— Ма-ма! — закричал он, как маленький, бросаясь к ней и страшась притронуться.

Юлия Семеновна шевельнулась, вздохнула, Иван обрадовался вздоху, упал на колени, больно стукнувшись, и обхватил ее:

— Мамочка, что с тобой?

Юлия Семеновна снова вздохнула, слабо погладив его по спине:

— Сын, — сказала она усталым голосом, но так твердо и строго, что Иван поднялся с колен и посмотрел на нее без испуга.

Юлия Семеновна была бледна. «Как клеенка», — подумал Иван.

— Сын, — повторила она, — ты кому-нибудь это показывал?

Ленивое лицо Чернецкого вспыхнуло в глазах Ивана. «Монстр», — бросил сквозь губу Чернецкий. «Почему — монстр? — возразил Иван. — Он же не виноват!» Чернецкий снисходительно провел ладонью по его голове. Иван дернулся — он ненавидел барские замашки брудера.

— Нет, — сказал Иван, — не показывал.

— Ты врешь… Ты так глуп… Ты ввергаешь меня в отчаяние…

— Хорошо! — отвернулся Иван. — Я не буду тебя ввергать… Извини, что я тебя ввергнул… Или вверг…

— Нет! Ты положительно ничего не понимаешь!

Лицо Юлии Семеновны розовело, она приходила в себя. Ивану уже ничего не надо было объяснять. Он все уже понимал — и Чернецкого, и мать, и фотокорреспондента Лешку Коробова, который ткнул его в бок, когда он списывал листок, лежавший под стеклом на старинном потрескавшемся столе. «Чего ты?» — спросил Иван. — «Долго пишешь», — пояснил Лешка.

Неужели они все — умнее его? То есть, теперь он — тоже умный. Теперь он сам все может объяснить. Но почему еще полчаса назад он был неустрашимым идиотом? Почему это с ним всегда именно так?

— Но почему это там лежит? — крикнул он на мать. — Почему это там выставлено? Это же читают, видят! Что я — один, что ли?

— Да, — жестко сказала Юлия Семеновна, — ты один! И больше — никто! Запомни: ты это выдумал, сын! Вы-ду-мал!

Пятьдесят первый год 162

Каблуков не покровительствовал Иванову. Но знакомство с ним (близкое, как некоторые думали) делало свое дело. Иванов в своей редакции считался на особенном положении. Он заметил, что ему сходит с рук то, за что другие получали выговоры. Гурский, который теперь работал в секретариате, возвращал Иванову его сочинения:

— Ваня… Это отложи, может быть, потом пойдет… А это — надо порвать, а лучше — сжечь… Ты, Ваня, талантлив и глуп… Это — редкое сочетание… Ты тяни, тяни свой Полиграфический… Учись, Ваня, подольше учись…

Ну, знаешь, всегда можно отволынить — сессия-шмессия, экзамены-фигзамены… Заочникам можно волынить.

Иванов злился на Гурского:

— Отчего ты такой умный, Марк?

— Иди, Ваня, иди, — тихо сказал Гурский, — работы много… Видишь — макет…

Иванов не представлял для Каблукова служебного интереса. Каблуков рос и теперь сидел не на Маросейке, а на Старой площади. Он не понимал, что в постоянной настороженности делания карьеры ему просто необходима простая, лишенная служебной ревности душа, при которой можно отпустить без страху и озабоченности нервы и даже пооткровенничать.

* * *

— Володька, но всему же есть пределы! Ты послушай, как говорят о космополитах. Врут! Накачивают в себе ненависть! Да ты помнишь, когда Израиль основали, — мы первые друзья!

— Надо было — были, — внятно сказал Каблуков. — А сейчас не надо… Не на-до… И сделать это нужно со всем присущим нам гуманизмом. Без погромов — государственным путем.

Каблуков смотрел на Иванова прозрачно, без зла и удивления. Иванов отвел глаза. Бессильная злость скреблась у него под горлом.

— Но сколько их на войне погибло!..

— Правильно, — спокойно перебил Каблуков, — за Родину погибали представители всех наших национальностей…

— А если завтра будут казахов давить? Армян?

— Глупости говоришь. Ты лучше скажи, почему крымских татар выселили в одну ночь — тихо? Калмыков— тихо. Никто ни слова. А евреев еще никто не выселяет, а уже — стоны! Не знаешь? Потому-то и надо, что вокруг них всегда трескотня…

163

Квартира на Молчановке будто уменьшалась с годами. Она была маленькой, тесной, забитой всякой рухлядью, но квадратных метров, которыми после войны стали измерять жилье, было в ней все-таки немало — сорок один.

Юлия Семеновна, как ответственная съемщица, уже не была хозяйкой. Муж ее — немецкий шпион и дочь ее — английская шпионка нависали над квартирой зловещими тенями, и всякий раз, когда с лестничной площадки раздавались деловые голоса, Юлия Семеновна сжималась, ожидая беды. Ей казалось, что в квартиру кого-нибудь вселят. И она лихорадочно соображала доводы и ясно видела недобрые, насупленные лица, у которых был главный неоспоримый довод: «Люди в подвалах живут, а вы здесь, как барыня!»

Этот довод принесла Настя. Слышала от управдома — одноногого инвалида с орденом Славы на довоенном пиджаке.

— Не бойтесь! Тут у нас две семьи, — успокаивала Настя.

— Но комнат — три!

— Ну и что, что — три? Одна проходная…

— А если они пробьют дверь на кухню?

Настя смеялась:

— Тоже скажете! Да когда они ее пробьют? Это ж материалы нужны! Рабочая сила! Архитектор! Решение исполкома!

— Ну, тогда они поселят в проходной меня…

— Как же! Поселют! У вас орден за войну! И Ваничка тут прописан! Не имеют права!

— Настинька, — просила Юлия Семеновна, пугаясь Настиной беззаботности, — при чем здесь права?

Насте не нужно было много объяснять:

— Юлия Семеновна! После Карла Яковлевича вас в партии оставили? Оставили! А после Лаурочки вы к товарищу Сталину ходили? Ходили! И ничего вам за это не было! Живите, и нехай они сказятся с ихними подвалами!

Юлия Семеновна подошла к окну и увидела маленький дворик, заваленный мусором, битым щебнем, мятым железом. На выходе из дворика, будто врытая в землю, притаилась крошечная церквенка без куполов, обдерганная до красного мелкого кирпича, прослоенного белой известью. «А где же купола?» — вдруг подумала Юлия Семеновна и удивилась. Куполов на церквенке не было никогда, с самого двадцать девятого года, когда построили этот дом и Карл получил квартиру. Никто и не замечал маленького древнего строеньица рядом с новым домом, там всегда был какой-то склад. Ездили во двор фуры, запряженные лошадьми, потом грузовики. Узкие, поделенные вдоль окошки были заложены камнями, и только по остаткам резных каменных наличников можно было догадаться, что это старинная церковь. Юлия Семеновна смотрела с третьего этажа и видела неровные, омытые дождями кирпичные следы куполов, закругленные, как у сундучка, плечики церквенки и хлам, наваленный на верх сбитого кирпичного свода…

164

Павел Кордин был вызван в Москву Рыбиным, который воспользовался тем, что институту по высочайшему повелению было выделено несколько квартир в только что выстроенном доме.

Сталин так и не вызывал Рыбина, воспитывая за нахальную трубку, и, чтоб не забывался, шутил: каждый месяц присылал ему коробку английского трубочного табаку Получая пакет от фельдъегеря, академик вставал, кланялся, а потом, пересиливая страх, дрожащими пальцами открывал круглую коробку: то ли ожидая найти в ней записку, то ли — адскую машину. Ему казалось (хотелось, чтобы так было), что игра властелина есть знак расположения и благосклонности.

Когда Павел Кордин приехал и жил первое время у академика, Рыбин рассказал ему о шутках вождя. Павел Кордин рассматривал круглые коробочки:

— Табак только такой?

— Да. Английский…

— Как бы он из тебя не сформировал английского шпиона.

— Поп! Но неужели он так мелок?

— Думаю, что именно так. Ведь все же, очень примитивно. И во всем — детская игра. Если бы не кровь — даже весело…

— Да, очень весело… Но пока — я еще не шпион… Кстати! Ты — не очень насчет табака! То, что я тебя вызвал, может быть воспринято как процесс формирования шпионского центра!

— Разумеется, — спокойно сказал Павел Кордин.

— А об этой девочке тебе ничего не известно? — тихо и невесело спросил Рыбин.

— Лагерь.

— А Юлия Семеновна? Может быть, ей нужно что-нибудь?

* * *

Когда Павел Кордин позвонил в дверь, открыла Настя, она бросилась к нему, обхватила, закричала:

— Дядечка Павел! Дядечка Павел!

И ничего не могла больше выкрикнуть.

— Настинька… Сначала нужно снять пальто… Потом нужно сказать здрасьте… Нет — наоборот… Сначала нужно сказать здрасьте, потом — снять пальто…

Настя внезапно расхохоталась — хохот был болезненный, отчаянный. И так же внезапно, как расхохоталась, Настя вдруг пришла в себя и сказала, вытирая слезы:

— От Лаурочки — ничего… Юлия Семеновна посылку отправила. Пока — ничего.

— А у тебя что?

— Направляли в Иваново… Отбрехалась… Я теперь на Трехгорке мастером… Ну, куда я брошу Юлию Семеновну? Она ж пропадет… А так — ничего… Вот скоро Сереженька поедет в Суворовское…

Юлия Семеновна пришла домой, когда Настя угощала Павла Кордина. Она угощала его не на кухне, а торжественно — в большой комнате.

Юлия Семеновна вошла, сказала машинально: «Павел, ты здесь?» — и села к столу, упершись локтями, уткнувшись лбом в ладони.

— Ю, — начал Павел Кордин, но тотчас исправился — Юленька, устала?

За всю жизнь никто из них так и не отметил свою способность чувствовать состояние друг друга.

— Павел, я не устала… Мне кажется, я умираю.

Настя открыла было рот — утешать, отводить от мрачных мыслей, но не решилась: дядя Павел не утешал, а слушал, будто Юлия Семеновна говорила дело…

* * *

— Что тебе сказать? Она говорит, что умирает, и я ей поверил, — сказал Павел Кордин Рыбину.

Рыбин помолчал, налил в рюмочки. Павел Кордин рассматривал густую рубиновую влагу:

— Бренди у тебя тоже английский?

— Поп… Бренди у меня — голландский… А хочешь водки? Русской…

— Пожалуй…

Сидели в кабинете, пили под огурчик, под ржаную корочку, под нарезанные крупными секторами луковицы, тыкая ими в солонку.

— Так-то лучше, — светлел от выпитого Рыбин, — слушай, Поп… Я тоже, должно быть, умираю… (Ляснул себя по лбу.) Понятие потерял… Слышишь? Приносят диссертацию: «Разливка кремнистого чугуна в свете учения товарища Сталина о языкознании»… Понимаешь? Взять плетку и высечь…

— Какой чугун?

— Кремнистый…

— Чугун — нехорошо… Лучше пусть он разливает сталь… Ему же все равно, что разливать, в свете учения…

За вождем накопилось много учений, но те, прежние учения бодрили на коллективизацию, на индустриализацию, на разгром врагов народа, они день за днем приучали нацию истреблять самое себя, лишать самое себя рассудка, рубить лучшие свои головы, слепнуть, горбатиться и вырождаться. Понурое, пугливое ликование не оттого, что намеченная вождем цель не за горами, а оттого, что живы, увернулись, проскочили — все равно где — на заводе, в лагере, в тюрьме, в колхозе, в парторганизации. Понурое ликование, как пугливая надежда уцелеть, обуяла державу, следующую учениям вождя.

Новое учение, учение о языкознании уже не бодрило и не звало. Вождь занимался языкознанием устало, по-стариковски, как бы приструнивая расшалившихся ребятишек, не вникая в суть шалостей. Некоторые языковеды кинулись с благодарностью: пора укротить этого безумца Марра! Но и радость была настороженной. Потому что дело было не в языкознании, а в том, что все говоримое вождем касалось всего. И надо было все приспособить к слову вождя, чтобы все, что было, и все, что пыталось быть, было по его слову. И надо было это все освятить его учением. Надо было потому, что в освящении этом тлела самоутешительная призрачная надежда уцелеть…

У Турского на столе лежала статья «Разведение цыплят в свете учения товарища Сталина о языкознании»,

— Будем печатать? — спросил Иванов.

— Конечно! Очень остроумно и толково написано!

Гурский смотрел на Иванова честно, открыто, будто думал так, как говорил.

— Марк…

— Ваня! — резко перебил Гурский.

— Ну хорошо, Марк, хорошо…

Ваня, — уже тише сказал Гурский, — на кольце одного древнего космополита по имени Соломон Давидович было написано: все проходит…

— Когда?! — тихо спросил Иванов.

— А вот этого там не написано…

* * *

— Слушай, брудер, — сказал Иванов, стараясь вложить в свой вопрос побольше грубоватой незаинтересованности, — а чего он налетел на старика? Марр, конечно, сдурел от всех этих базисов и надстроек… Так — все же сдурели… Чего он ухватился за Марра?

— Он не за Марра ухватился, — прихлебнул Чернецкий, — он за атамана ухватился. За главаря шайки… Это мне один штрафник еще на войне подсунул словечко: пахан, вождь уголовников… Ты приглядись — у него один счет: банда и главарь, банда и атаман… Потому что сам он — атаман, понимаешь?

Легкий страшливый зуд тронул затылок Иванова, он облизнул губы:

— Ну, я не думаю…

— И не надо тебе думать! Когда он взялся за генетику, он раздолбал Менделя. Начинать, Ваня, надое пахана, и шайка рассыпется! Когда ему стукнет в башку химия, он первым делом растопчет Менделеева и докажет его фамильное родство с Менделем… Подозрительная фамилия… Не космополит ли?

Бесстрашные разговоры брудера о вожде утоляли Иванова. Но всякий раз Иванов испытывал не то чтобы потребность заступиться за великого вождя, а какую-то собственную вину. Ему хотелось, чтобы вождь возвышался над буднями, не пятнаясь о них…

Пятьдесят второй год 165

Юлия Семеновна пыталась объяснить себе, что же произошло с нею. Попытка эта робко воскрешала жизнь, оставшуюся в памяти и исчезнувшую наяву. Как будто все, что было, было не с нею, а с кем-то другим.

Память втягивалась сама в себя, съеживалась, вбиралась, как улитка, в скрученный домик хрупкого бытия. Ничто, что составляло когда-то веру, надежду, любовь и мудрость, не пригодилось в жизни. Книжка, которую ей когда-то дал сын управляющего, книжка, гремевшая яростью всепонимания, книжка, побивавшая и свергавшая заблудшее бытие, канула, будто не было. Юлия Семеновна только помнила, что книжку дал Павел и что Павел поддерживал студенческую куртку, наброшенную на плечи вывернутой кистью, и что вторая пуговица на куртке была слегка на отлёте — надо бы пришить покрепче. Ни Маха, ни Авенариуса, ни Богданова, ни сотню других она уже не помнила.

Ничто не пригодилось в жизни. Ни к чему нельзя было приложить (не прикладывалось!) ни теорий, ни дискуссий.

И вдруг она подумала, что из всего, что она слышала в юности, пригодилось и имело отношение к жизни только одно: Кобин рассказ о том, как относиться к врагу! Да-да, Кобин рассказ! Когда враг свалится в пропасть, надо прийти домой и выпить полный рог красного вина!

А врага валили в пропасть не теориями, не дискуссиями, не научным коммунизмом. Его валили пулями, прикладами, волчьими ямами, облавами, ревом бессмысленной толпы, трубными маршами одаренных музыкантов, звонкими стихами небездарных поэтов, ликующей детской злобой, накачиваемой ненавистью, голодом, холодом, бесчестьем — всем тем, что в респектабельных теориях научного коммунизма респектабельно именовалось классовой борьбой. И все это так просто и ясно пояснил ей когда-то Коба: надо прийти домой и выпить полный рог красного вина.

И он приходил домой и пил.

И пьет сейчас.

Пьет, оставив Настю сиротой, убив Карла Краузе, заточив девочку Лауру, пьет, освобождая страну от голов, сердец и оставляя ей только мышцы ног, чтобы идти к пропасти, и мышцы рук, чтобы сталкивать туда друг друга.

* * *

В издательстве «Энциклопедия», где она теперь служила, Юлия Семеновна была защищена от мелких редакционных склок. Не только тем, что появилась недавно, но и тем, что была она как бы чужеродным предметом. Одни считали, что прислана она для укрепления коллектива, другие не без резона полагали, что она появилась оттого, что нужно было ее куда-нибудь пристроить (Совинформбюро было ликвидировано).

Здесь, в «Энциклопедии», кого-то подставляли под сокращение, кого-то увольняли, кому-то выносили выговоры или объявляли благодарности — Юлию Семеновну это не касалось: она была и была, как приблудная кошка, от которой ни зла, ни пользы, а все-таки имеется в доме живое существо.

После войны, после ранения, после ареста Лауры, после свидания с Кобой Юлия Семеновна как-то притихла, сникла, Насте даже казалось временами: скоро умрет. Настя плакала от этого, но бодрила Юлию Семеновну, стараясь отвлечь ее от стремительно накатывающейся старости. Доставала кремы, притирки, даже заставляла делать гимнастику. Настя уговорила ее гулять с Сережкой, чтобы Юлия Семеновна дышала, а не кисла в помещении. Юлия Семеновна сносила все это терпеливо.

Когда появилась Танечка, Настя сказала, что было бы хорошо, если бы Юличка Семеновна гуляла с колясочкой— и Асе помощь, и сама — на воздухе.

Юлия Семеновна не возражала, но так и не добралась до колясочки.

В медицинской редакции «Энциклопедии» иногда появлялся поседевший человек, старик, еще сохранивший на сморщенном лице следы красавца. Он ходил тихо, напуганно, как будто каждый его шаг мог принести ему несчастье. Это был Серж Богоцкий, который в двенадцатом году познакомил Юлию Семеновну (молоденькую, восемнадцатилетнюю) с Лениным. Они все, веселой ватагой, шли тогда на какой-то пикник или подымались на какую-то гору. Юлия Семеновна боялась об этом вспоминать. Все окружение тогдашнего Ленина было истреблено, но Серж Богоцкий почему-то остался. Она узнала его, и ей показалось — он ее тоже узнал. Однако оба они делали вид, что незнакомы. Так теперь полагалось старым знакомцам: быть незнакомыми.

В медицинской редакции нервничали: нужно было вычеркивать из энциклопедии имена ученых, оказавшихся то врагами народа, то неизвестно кем, поскольку списки для вычеркивания спускались тайно, и никто не смел спрашивать: почему?

Но вычеркнуть из энциклопедии было ничего нельзя, не заменив вычеркнутое новой заметкой на то же количество строк. Этого требовала технология. Когда Юлия Семеновна узнала, что убирают имя профессора Зеленина (капли Зеленина она пила, когда прихватывало сердце), ей почему-то вспомнился Зеленкин — нэпман с Кузнецкого моста, обувщик, ставивший ногу покупательницы в рентген, чтобы подобрать обувь по ноге не абы как, а научно. Лодочки от Зеленкина, купленные давным-давно, чудом сохранились. Дома Юлия Семеновна примерила эти лодочки (Настя удивилась: зачем ей понадобилось искать старые туфли?), лодочки почти не теснили. Юлия Семеновна вытягивала то одну ногу, то другую, разглядывая. Возвращение в молодость пробудило в ней давно забытый кураж, она подумала, что предложит постаревшему, пришибленному Сержу Богоцкому заметку о Зеленкине (нэпман же пользовался медицинским аппаратом, рентгеном!) взамен изъятой заметки о Зеленине, — и на то же количество строк. Но веселая мысль сникла, забитая страхом: нельзя шутить! Нельзя, нельзя, нельзя…

Вместо Зеленина-медика в томе между заметками о «Зеленой лампе» и о Зеленине-этнографе появилась какая-то «Зеленая лягушка». Кто-то ее придумал и написал ровно столько строк, сколько требовала дыра в наборе…

166

Юлия Семеновна шла в середине колонны, и сердце ее холодело от высокого чувства торжества.

Колонны шли густо — рядов в десять, но она не видела этого. Вокруг нее были лица — как неясные пятна с кричащими ртами и с глазами широкими и безумными, полными восторженного ужаса.

Она смотрела на эти неясные пятна с одинаковыми чертами, и ей становилось страшно. Черные рты исходили отчаянием, сладким рыданием без слез:

— Ста-алин! Ста-алин!

Она шла, чтобы увидеть его еще раз. У нее было предчувствие, в котором она боялась сознаться самой себе, что видит его в последний раз. Нет-нет, не потому, что он стар, — ей никогда бы не пришло в голову подумать применительно к нему о том, что старики умирают.

Она держала эти мысли при себе. Сама она кричать не могла. Хотела, но не могла. Она только послушно, безвольно шептала в такт раскрывающимся ртам, даже не шептала, а ловила ртом воздух:

— Ста-алин! Ста-алин!

Белые пятна вспыхивали вокруг нее, и она не могла оторваться от них и посмотреть туда, куда все они тянулись, туда, где стоял они смотрел на плывущую, собранную в четкие берега темную массу, среди которой нельзя было различить ни одного человека. Масса текла, как густая жидкость, стекая к реке. И над ней плыли по течению флаги, портреты, ящики, обломки чего-то пестрого, тряпки, палки, полотнища. Над ней стоял рев, но и рев был неразборчив.

Юлия Семеновна оторвалась, наконец, от этих кричащих пятен и посмотрела на трибуну.

А он смотрел на это текучее месиво, которое кричало, ревело, выдыхало его имя. Он не вслушивался, он просто знал, что оно должно кричать…

С утра он, наверно, уставал. Всякий раз ему, должно быть, доставляло неудобство это стояние на Мавзолее среди этих стариков, которые трепетали от его присутствия. Трепетали, увлекались, выкидывали руки и поглядывали на свои изображения, плывшие по густой массе.

Прежде он и сам поднимал руку и махал ею и принимал цветы от детишек, которых впускали сюда. Но теперь, наверно, он ничего не хотел — ни цветов, ни детей.

Ему, должно быть, хотелось прилечь, он, наверно, хотел сейчас только одиночества, чтобы как-нибудь поскорее пережить день и дождаться ночи, когда все так привычно и явственно.

И он сел на стульчик, ибо было ему невмоготу.

Над красным каменным бортом виднелась тулья военной фуражки, над которой нехотя струился табачный дымок. Она не видела больше ничего, а только фуражку и дымок, от которого в две стороны, в два крыла вытянулись фетровые шляпы и торчали мундиры, полные орденов. Над мундирами были лица, и под шляпами были лица, но они не занимали ее…

* * *

— Ты видел Сталина? — спросила Юлия Семеновна сына.

Иван торопливо жевал, проголодавшись, не ел, а, как он выражался, «кидал в топку».

— Нет, — сказал Иван, — его не было.

— Был… Только он сидел.

— Как сидел? — поднял голову Иван. — Разве там можно сидеть?

— Глупенький, — улыбнулась Юлия Семеновна, — это же немыслимо — выстоять весь день!

— У тебя котлеты все? — спросил Иван.

— Кушай, кушай, есть еще… Все-таки он не молодой уже.

— Стало быть — присел, наконец…

Вошла Настя Иван оживился:

— Ты что? Перекрасилась?

— А хоть бы и перекрасилась, — нарочито сманерничала Настя. Она сразу поняла, что Иван пьян. — А чего ты такой голодный? Жена не кормит?

— Жена меня кормит от пуза, — сказал Иван, жуя, — А ты зря выкрасилась.

— Что — не нравлюсь?

— Когда это было, чтобы ты мне не нравилась?

— Значит — переживешь! Видел товарища Сталина?

— Да не было его там!

— Как это не было? — возразила Настя. — Я его видела!

— Ты когда проходила? — без интересу спросил Иван.

— Ну, наверно, часов в двенадцать… Мы шли в первой колонне, я его хорошо рассмотрела. Такой бодрый — все время что-то Молотову говорил.

— А Иван не видел, — сказала Юлия Семеновна.

— Потому, что далеко проходил.

Настя теперь жила в большой комнате. Там у нее стояла деревянная кровать, покрытая атласным покрывалом, столик на гнутых ножках и оставшиеся от Краузе книги. Книги помещались в коричневых стеллажах — три стеллажа у стены, с просветами. А в просветах — рамочки с фотографиями. В одной — Сталин, раскуривающий висячую трубочку, а в другой — веселый, небритый Юлиус Фучик. А над всем висел главный портрет — маленький мальчик в суворовском картузе.

На столике с витыми ножками лежала вязаная скатерка — сеточкой с кистями, а на скатерке стоял ларец. Настя хранила в нем письма, орден Красной Звезды и медали, которых было у нее три штуки.

Юлия Семеновна собиралась в гости. Это с ней бывало редко. Павел звонил ей вчера и предложил навестить Рыбина. Но она не хотела идти, потому что устала после демонстрации. Она и сама не знала, зачем там была. Она не понимала, что ходила молиться — за Лауру, за Ивана, за всех, кто вокруг нее.

А Павел Кордин понимал, что она религиозна, что она ищет храма, как взыскуют града, но то, что она находит, — не храм, потому что не может им быть.

Она не хотела видеть Павла. Поэтому она легко еще накануне приняла приглашение полузнакомой сотрудницы— выпить чаю в честь годовщины Октября. Да и жила сотрудница недалеко, в Староконюшенном.

— Я помою посуду, не сомневайтесь, — сказала Настя.

— А я, пожалуй, посплю у тебя, мать. Не возражаешь? — зевнул Иван и принялся раскуривать папиросу.

— А Аня не будет беспокоиться?

— Она знает, что я на демонстрации и зайду к тебе…

Настя не ревновала Ивана к его жене. Собственно, может быть, и ревновала бы, но считала себя в расчете с ним. Короткое военное замужество — всего-то счастья было девятнадцать дней, даже возвышало Настю в ее собственных глазах. Командир батальона капитан Суровцев погиб, вместе с ним погибло что-то и в ней самой.

Настя думала о Сережке, который как сын героя Отечественной войны находился в суворовском училище. Мальчик и слова такого — «папа» ни разу не говорил. Кому он его скажет? Да и надо ли? Отец погиб, он это знал, с того и началась его жизнь, и больше всего оберегалась Настя от измены сыну. Потому что измена не в том, чтобы переспать с другим мужиком, а в том, чтобы сокрушить детское сердце. Дурные все-таки мужики — добиваются, пристают, может, и добьется какой. Ну и что? Перетерпишь и — как не было ничего.

И Ванька — тоже дурной. Для того и домой не идет.

Юлия Семеновна ушла. Иван услышал, как она тихо, чтоб не разбудить, приказала Насте сделать чай, когда Иван проснется, и щелкнула дверью.

Иван встал, вышел в коридор.

Настя сидела у себя. Иван подошел к ней и обнял со спины:

— Настя…

Она дернула плечом, встала:

— Еще чего! Вспомнил!

— Ну, Настасья!

Иван прошелся по комнате:

— Я все время о тебе думаю…

— Какое совпадение! И я думаю.

— Вот видишь, — взбодрился Иван.

— Не слепая!

— Но почему? — протянул он.

— Потому! (И вдруг придумала.) Выхожу замуж, ясно? Не хочу мужа дурить, ясно?

— Какого еще мужа?!

— Да одчепись ты!

Он тащил ее к кровати, поражаясь ее неожиданной силе, прыская смехом через напряжение, — Настю было не сдвинуть.

— Ванька! Не дури! Скаженный! Кто ж так делает? Ну неохота же нам с тобою! Каши мало ел, — говорила она натруженно, через смех.

— Нет, много, — тужился Иван.

— Нет, мало! — выпалила Настя и оттолкнула его так, что он не удержался на ногах, и улыбнулась, тяжело дыша: — Только прическу помял, петух чертов!

Все это было глупо и ни к чему. Иван почувствовал неловкость, похожую на стыд, и хотел было отшутиться. Он чувствовал, что Настя про себя смеется над ним, и хорошо еще, если добродушно. Мерзкая ревность виноватого мужчины — в который раз — всколыхнулась в нем зло, мстительно.

— Отстань, Ваня. Я не шуткую… — спокойно сказала Настя сквозь шпильки, которые держала в зубах, поправляя волосы.

Она втыкала шпильки в волосы. Посмотрела на него, затыкая последнюю шпильку, и улыбнулась. Дурные все-таки мужики!

И эта улыбка подействовала на Ивана, он расхохотался:

— Настя! Черт знает что! Действительно, идиот!

Она весело ляснула его по носу. Иван на лету успел поцеловать палец. Смех облегчил его. Настя сказала, как ничего не было:

— Вань… От Лаурочки еще письмо пришло…

— Я ей напишу!

— А может, не надо?

— Довольно прятаться! Я ей напишу! Ты же пишешь?

Настя подошла к нему, взяла за плечи, приложилась щекою:

— Ваничка… Подумай…

— Ну, давай я в твой конверт!

Настя выпрямилась:

— Не, Ваничка, надо — розно…

Он приобнял ее, погладил по волосам:

— Государственный у тебя ум!

Настя всхлипнула:

— Как она там, Ваничка?

Он вздохнул, отошел от нее, сел к столу:

— Как ей писать?

Пятьдесят третий год 167

Профессор Красовицкий отложил газету:

— Шурочка… Когда у Вареньки был перитонит? Александра Михайловна приподняла было кофейник, но опустила, подумала, глядя в потолок:

— В сороковом году… Осенью… Оперировали одиннадцатого октября…

Профессор Красовицкий не слушал. Он смотрел, как жена, думая, вспоминая, смотрит в потолок — так она сдавала экзамены. Шурочка Вольгемут, смолянка, сестра милосердия, его студентка.

— Ну-с, хорошо, — кивнул профессор Красовицкий, тоже как на экзамене, и снова заглянул в газету.

«Шпионы и убийцы разоблачены. Эти выродки, потерявшие человеческий облик, растоптали благородное звание деятеля медицины, столь высоко ценимое в нашей советской стране… Врачи-убийцы умышленно поставили неправильный диагноз, умышленно назначили неправильное лечение… Они умертвили нашего Жданова и сократили жизнь тов. Щербакова… Они пытались поднять руки на наших советских полководцев, чтобы ослабить оборону Советского Союза…»

Кто это писал? Профессор Красовицкий не сомневался — кто. Выродки — любимое его слово. Жданов — наш, а Щербаков — только товарищ. Врачи-убийцы ставили преступные диагнозы — вот «они признались под тяжестью документальных данных, исследований и заключений медицинских экспертов». Под тяжестью документальных данных. Профессора коробил стиль. Но на самого великого вождя они не покушались. Почему? Властелин был стар и суеверен. Параноики избегают говорить о смерти применительно к себе. Стар и суеверен. Профессор Красовицкий родился с ним в один год.

Ну-с, дальше. «Большинство участников шайки врачей-вредителей — М. Вовси, Б. Коган, А. Фельдман, А. Гринштейн, Я. Этингер и другие было связано с еврейской международной буржуазно-националистической организацией Джойнт, которую американская разведка создала под флагом оказания материальной помощи евреям других стран… Их вдохновляли империалисты США и Англии. Они служили доллару и фунту стерлингов». Конечно, это он писал сам. И верил в то, что пишет. Бред его крепчал с годами. «Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директиву об истреблении руководящих кадров СССР от организации Джойнт через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса».

В этом качестве Михоэлс, родной брат преступника Вовси, официально был объявлен впервые. Его убили пять лет назад.

А Шурочка Вольгемут, смолянка, погрузневшая, постаревшая, прибирала со стола и не спрашивала, почему профессор Красовицкий не торопится в институт. Может быть, она уже читала эту газету?

Нет, надо идти. Сегодня будет митинг. Все будут требовать смертной казни для этих извергов. «Изверги» — тоже любимое слово великого вождя. И вдруг Александра Михайловна села, как плюхнулась, на стул и, прикрыв лицо, зарыдала:

— Но ты же не космополит!

Русская дворянка опасалась произносить слово «еврей». Сейчас это было бы низко. Она произносила газетный псевдоним.

Профессор Красовицкий улыбнулся слабо, устало:

— Скажу тебе по секрету, я космополит.

— Не шути так… Бедные, бедные…

Она никак не решалась произнести слово евреи.

— Возможно, будет митинг, — сказал профессор Красовицкий. — Возможно, мне, старому русскому медику, прикажут заклеймить позором этих презренных инородцев. Боже мой, мне сейчас стыдно, что я русский.

— Кто тебе может приказать? — испуганно, ощущая реальность, спросила Александра Михайловна.

— Шурочка, не говори вздора, пожалуйста.

— Но ты же откажешься?

— Нет! Я скажу, что они употребляют в свою мацу кровь христианских детей! Мне поверят как педиатру, как психоневрологу, как русской сволочи и холую!

— Не надо так… Остынь… Подумай… Ты перешел к ним добровольно… Варенька погибла… Она награждена посмертно… У тебя тоже три ордена!

— Думаешь, у них нет орденов? — вздохнул профессор Красовицкий с каким-то странным облегчением: желчь ушла.

— В конце концов, ты не лечащий врач! Ты… Ты… У тебя учебники!.. Ты стар!

— Вот этого ты могла бы мне не говорить, — снова улыбнулся профессор, но уже веселее.

Жена подняла заплаканное лицо:

— Что же делать… Что же делать…

— Под тяжестью документальных данных, — сказал профессор Красовицкий, — ну-с…

И — в газету. Товарищ Сталин учит, что, пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы. Это было сказано в тридцать седьмом году. И это должны помнить все советские люди.

…Профессор Красовицкий увидел, как тогда, в тридцать седьмом году, прибежала Варенька, похожая на юную Шурочку. Она тоже плакала. По не так, как сейчас плачет жена. (Папа! Какой болезнью заражал больных изверг Плетнев?) Это было летом в тридцать седьмом году. А сейчас — зима пятьдесят третьего. Камень лежит на могиле, где, возможно, похоронена Варенька. В сорок первом году, когда ее расстреливали немцы, она крикнула им: «Сталин придет!» А Сталин и не уходил, И уже никогда не уйдет, потому что профессор Красовицкий стар, ему осталось немного. А Шурочка? «Идиотской болезнью — беспечностью и ротозейством, потерей бдительности в некоторых наших советских органах объясняется то, что шайка врачей-убийц, наемных агентов иностранных разведок могла орудовать несколько лет безнаказанно». Нет, конечно, это писал он сам. Он сам, потому что ему и в голову не приходило, что не принимать это чудище, которое он создал, можно только за доллары и фунты, как будто нельзя противиться этому душой. «Как ничтожных козявок (это тоже — он!), как ничтожных козявок, раздавит кучку презренных предателей родины советский народ-богатырь. Так было. Так будет. Если враг не сдается, его уничтожают» (А. М. Горький).

Профессор Красовицкий — как очнулся: жена говорила душащим шепотом. Что она говорит? Она спрашивает:

— Скажи, наконец, о чем ты думаешь?

— О Горьком, — рассеянно сказал профессор Красовицкий.

168

Старая, еще дореволюционная квартира профессора Чернецкого состояла из шести комнат. Три комнаты старик Чернецкий отдал государству еще в двадцатых годах. Тогда такой благородный шаг сознательной части интеллигенции назывался — самоуплотнение. О самоуплотнителях писали в газетах, их всячески хвалили и ставили в пример несознательным спецам, которые не желали делиться с народом жилплощадью. Несознательных спецов уплотняли властью, а наиболее строптивых просто выселяли.

Старик Чернецкий самоуплотнился искренне. В трех оставшихся комнатах проживал он с женою и дети — Виктор и Анна.

Теперь молодой Чернецкий со своей женой Натальей занимали две комнаты. В третьей жили сестра Чернецкого Анна и муж ее Иван Егорович Иванов.

Анна уехала на Пироговку рано.

Сразу за распахнутыми воротами Пироговской клиники, огромной, как город в городе, студенты кипели какой-то новостью, стояли меж черных сугробов кучками. До аудитории, где Анна сегодня должна читать лекцию, было далековато, туда тянулась неширокая асфальтированная дорожка, заледеневшая за ночь, лед был порубан ломом.

И вдруг, за памятником — снова студенты и — драка. Мотя Рейнгольд, темно-рыжий медведеобразный гигант только что отбросил кого-то, отбросил беспощадно — студентки склонились, причитали, должно быть, утирали побитое лицо. Мотя Рейнгольд рычал звероподобно, бессловесно, дико.

— Что тут происходит? — кинулась в толпу Анна.

— Он не виноват!

— Он убил его!

Двое бросились хватать непомерные Мотины ручищи, но он схватил хватавших, приподнял их непонятно как, как игрушечных, стукнул друг об друга, один упал, другой закричал отчаянно:

— Мотя! Мотя! Опомнись! Мотя, тебя ж возьмут!

Анна безбоязненно подошла к гиганту (все расступились):

— Что с вами, Рейнгольд?

Он смотрел на нее, ничего не выражая выкаченными черными глазами, и тяжело дышал отвалившимся ртом. Потом вдруг всхлипнул, вытер тылом здоровенной ладони лоб (был без шапки) и побрел, свесив огромные плечи, будто старый заплатанный солдатский полушубок был ему тяжел.

Какая-то студентка обхватила Анин рукав, прижалась, как со страху:

— Он бы убил их, убил бы… Они сказали грязно… Нехорошо… Жид… Он ударил… Врачи-убийцы… И они — на Рейнгольда…

Анна разобралась во всем только перед самой лекцией. На кафедре лежала газета, сложенная так, чтобы сразу увидеть: «Шпионы и убийцы разоблачены». Аудитория притишилась, будто чего-то ждала. Анна почувствовала враждебность. Это чувство она никогда прежде не испытывала. Они все ждали. Чего? Пока она прочтет? Она подняла глаза и сразу увидела Рейнгольда. Вокруг него было пусто — никого рядом. Он сидел огромный, усталый, потерянный. Его назвали жидом, и он бил их. Молодец. Это был добродушный, может быть, даже глуповатый, студент. Учился он трудно, но прилежно. Было ему лет тридцать. После войны он работал санитаром, медбратом. Он хотел быть врачом, доктором.

Анна дочитала газету, снова посмотрела на гиганта и спросила в предвестливой нехорошей тишине:

— Рейнгольд, где вы так хорошо научились драться?

— Когда бил фашистов, — негромко, но в тишине голос его прогудел знобя уши, ответил гигант. — Двоих я убил кулаком…

— Вы хорошо сделали, — сказала Анна, — фашистов надо бить.

И, не дав разогреться изумленному гулу, добавила:

— Сегодня мы продолжим о функциях головного мозга…

Дома Анну трясло (легла, едва добравшись), трясло, будто она простудилась или заболела какой-то неведомой лихорадкой. Зубы стучали, губы одеревенели. Иванов испуганно суетился, Анна гладила мужа по руке: ничего не надо, пройдет, сядь…

— Его арестуют, — сказала она про Рейнгольда.

Однако Рейнгольда не трогали. Он по-прежнему сидел один, но постепенно к нему подсаживались ближе. Это было похоже на затягивающуюся рану…

Наталья Чернецкая стряпала на все семейство, ходила по магазинам, забирала детей из детского сада и еще при этом готовила диплом. Сил у нее было много, она все успевала. Но была она как подшибленная, как тронутая — Чернецкий даже подумывал спросить про нее сестру: не чокнулась ли? Она как-то притихла, старалась ложиться к мужу, когда он засыпал или делал вид, что спит (тоже почему-то был насторожен). Но когда появился указ о награждении врача Тимашук Лидии Федосеевны орденом Ленина за помощь, оказанную правительству в деле разоблачения врачей-убийц, — Наталья осмелела. Лидию Федосеевну она знала, это была приятельница матери. Сперва Наталья удивилась, что медсестру назвали врачом, но муж, как всегда с усмешечкой, сказал:

— Произвели во врачи… Медсестра не может разоблачить профессоров. Может быть, она санитарка? Нянька?

Наталья решилась все-таки, стала говорить, лежа на спине:

— В аптеках продают вату со стеклом…

— Плохо дело… Как же ты будешь подтыкаться?

Наталья шевельнула ногами:

— Нечего смеяться! Больные не берут лекарств у них… Мама рассказывала…

— Да… Мама у тебя большое медицинское светило… Ну, что она еще рассказывает?

— При чем здесь мама? Весь народ рассказывает… Витя… Ты только не обижайся… Ваня — еврей?

Чернецкий привстал на локте:

— Почему ты так думаешь?

— Юлия Семеновна — старая большевичка… А они все — евреи…

Чернецкий снова лег:

— Знаешь, Наталья, если бы я все это слышал не в своей постели, я бы не придал этому значения. Но запомни раз и навсегда: ты здесь для того, чтобы я тебя (не сдержался, сказал нечистое слово), переделывать твою хамскую голову я не собираюсь. Сама созреешь — хорошо, не созреешь, значит, я ошибся… Но (снова привстал на локте) если ты хоть что-нибудь подобное скажешь Сашке, я тебя выгоню в сраной сорочке, в которой взял. Ты скотина.

— Витечка, — испугалась Наталья, — я же не к тому… Я же не против евреев… Все говорят, и я говорю…

— Говорить ты будешь только то, что говорю я. Даже если не понимаешь…

И вдруг с каким-то першащим злом навалился на жену, стал расталкивать коленом ноги. Наталья и не сопротивлялась, но Чернецкий был сам не свой, давил, мял, будто насиловал, чтоб поскорей. Отвалился, дыша тяжело, недобро.

Наталья присела, уткнулась носом в колени и заплакала.

169

Павел Кордин жил во Всехсвятском, у метро «Сокол». Жилье его (две комнаты и кухня) выделено было из большой многокомнатной квартиры. Дом построили лет пять назад. Были в нем парадный ход, и черный ход, и комната для прислуги с приватным туалетом при ней. Говорили, проект дома понравился Кобе, и Коба будто даже сказал:

— Пора жить по-человечески. Народ это заслужил.

В доме поселили генералов. Но академик Рыбин добился в этом доме трех квартир для своих людей. Академик сам перечерчивал эти квартиры, перегораживал, делая из них шесть: три больших и три малых. Павел Кордин помогал ему. Кухни вычертили в комнатах для прислуги, использовали черные ходы. Лифтов с черной стороны не было, но и квартиры, добытые академиком Рыбиным, располагались невысоко: генералы любили повыше.

Павел Кордин работал в институте Рыбина. Академик берег знающих людей, и можно было подумать: зловещая травля, сбивавшая здравый смысл во всем государстве, не касалась рыбинских лабораторий. В филиалах его (не в Москве) работали даже заключенные. Назывались филиалы воровским словом «шарашки». Однако в последний год Рыбин получил строгое указание не допускать евреев к информации.

На работе Рыбин бывал мало в последнее время, иногда под градусом. Павел Кордин сидел, слушал полупьяного металлургического гения:

— Поп… Понимаешь что-нибудь? Вольных, даже орденоносцев, даже лауреатов — к секретной информации не допускать, а в шарашках — пожалуйста! Любой враг народа (кривился болезненно) имеет доступ. Что же они хотят делать? Превратить эту нацию в завмагов? В завхозов?

— А может быть, уничтожить?

— Как? — вытаращился, вмиг отрезвев, Рыбин.

— Обыкновенно… В печах Освенцима…

— Ну, это ты брось, Поп… Это ты брось… Им нужна сталь… Вольфрам… Молибден… Черт собачий… Могущество… (И вдруг криком.) Вот вы всегда так! Сарказмы! Скепсис, кислота, как ржавчину наводите! Какой у нас может быть Освенцим! Выдумываете, выдумываете, что вы все выдумываете?!

«Кто это — мы?» — подумал Павел Кордин, но не спросил.

— Танки нужны или нет? — уже спокойно сказал Рыбин. — Пушки нам нужны?

— Пушки можно делать и без евреев, — сказал Павел Кордин.

— Но митингов у нас не было! — снова закричал Рыбин. — Везде идут, а я отбился!

Сказать ему «спасибо»? Нет, это уже будет не по-товарищески. Рыбин делал больше, чем мог.

Митинги, митинги, как пятнадцать лет назад. Трудящиеся требуют смертной казни извергам рода человеческого. А он — Павел Кордин — изверг. Он чуть было не стал извергом в тридцать седьмом году. Рыбин спас его тогда и спасал сейчас. И Павел Кордин думал, что тогда Рыбину было легче, потому что тогда, до войны, до Освенцимов и Майданеков, было неважно то, что оказалось непоправимым теперь, после победы над гитлеровским национал-социализмом, то, что Павел Кордин был еврей.

В начале февраля часов в семь утра, еще затемно, без звонка явился Рыбин. Павел Кордин даже не понял поначалу, что звонят в дверь, и даже не успел подумать, зачем бы… Рыбин был бледен, худ, деловит, при галстуке. Куда он так рано?

— Поп, — сказал Рыбин с порога, — уезжай в Кузнецк… В Сталинск… Я договорился с Еремеевым… Ты его знаешь, он тебя тоже… Вот билет и командировка… Я больше ничего не смогу для тебя сделать… Здесь уже нельзя… Может быть, Еремеев убережет тебя… Поезжай сам… пока тебя не повезли…

«От Кобы?» — подумал Павел Кордин, но ничего не сказал.

Рыбин толкнул спиною защелкнувшуюся дверь и с ужасом посмотрел на Павла Кордина, будто захлопнулась мышеловка. Но тотчас сообразил, как повернуть замок, чтобы выйти на волю.

Павел Кордин стоял в маленькой прихожей и смотрел на железнодорожный билет. Он зачем-то проверил на свет высокой лампочки (все никак не наденет колпак) дырочки компостера. Потом зачем-то выключил свет и в утренней синей полутьме побрел в комнату, сел, как был, в халате за письменный стол, набил почти на ощупь трубку и вдруг подумал, что зажигать спичку нельзя. Почему нельзя зажигать спичку? Нельзя. Потому что в квартире никого нет. Может быть, Павел Кордин умер. Но тогда они непременно придут ломать дверь. Глупости, надо зажечь спичку. Нет, не надо! Что же — бросать курить? Он улыбнулся, чиркнул спичкой о коробок. И, раскуривая трубку в слабо вспыхнувшей комнате, Павел Кордин ощутил способность размышлять.

Нет, он никуда не поедет. Он будет ждать конца. Какого конца? И почему — конца? Он же не врач. Он просто — еврей. Как это — еврей? Никогда в жизни Павел Кордин не умел втиснуть себя в эти рамки. Но подумав, что он — не врач, Павел Кордин почувствовал мерзость отгораживания от чужой беды. Нет, он — врач! Да, он — врач! Врач-убийца! Изверг в белом халате! Халат был тяжелый, махровый, зеленый в желтую полоску. Утро светлело за окном. Нет, он не поедет. Он спрячет этот билет. И покажет его Рыбину, когда все пройдет. А что пройдет? Может быть, уже ничто не пройдет.

Павел Кордин побрел на кухню проверять наличные запасы. Стряпать он будет днем. И читать днем. День увеличивается. «Зима на морозы — солнце на лето», — говорит пословица. Крупа есть, консервы есть, масла целый баллон и еще бутылка. Нет хлеба. Надо рискнуть. Он выйдет все-таки и купит, что можно, — в дорогу: у него же билет! И еще он позвонит Юле. Из автомата. Когда пойдет закупать провизию. Так это называлось когда-то: провизия. И скажет, что срочно уезжает в командировку. Чтоб она не звонила. А потом, не зажигая света, не отвечая на телефон, не выходя, он будет ждать. Чего ждать?

Пока Господь не попустит. Вот чего он будет ждать!

В этом году Павел Кордин не выписал газет. Сейчас он увидел в этом какое-то предзнаменование: почтальон не станет кидать их в дверной ящик и удивляться, что газеты не исчезают. Но осталась старая радиоточка на кухне. Значит, ему объявят, ликующим голосом, его судьбу.

Павел Кордин еще не обзавелся рефрижератором (холодильником, как стали называть входящий в употребление новый бытовой прибор), но схема действия — испарение — была ему понятна. Года два назад он соорудил ящик, вокруг которого испарялась вода, холодя содержимое ящика. Теперь у него появилось дело: он будет совершенствовать сооружение, известное еще древним египтянам. Может быть, слегка подогревать воду? Надо пробовать. В конце концов, и древние египтяне как-то жили…

День все прибывал и прибывал, Павел Кордин все меньше испытывал недостаток света. «Экономия электроэнергии», — веселил он себя. Радиоточку на кухне он то глушил, то отпускал. Там, за пределами его бытия, громили украинцев за национализм, спорили умные люди, как лучше изучать Маяковского, хвалили какую-го убогую пьесу какого-то еврея (тоже — надежда!) и гремела песня, из которой можно было понять, что Сталин и Мао слушают нас. Праздновали трехлетие подписания советско-китайского договора о дружбе, союзе и взаимопомощи. Такой дружбы не было в мире — радовалась старая радиоточка, довоенная черная бумажная тарелка с металлической планкой поперек. «Москва — Пекин, Москва — Пекин», — напевал Павел Кордин и по утрам бодрил себя тем, что светлеет рано.

Знал ли Рыбин, что он не уехал? Павел Кордин не стучал Рыбину в стенку, Рыбин не стучал ему. Телефон тоже молчал.

И вот утром второго марта раздался звонок. Павел Кордин посмотрел на черный телефон с белым диском. Брать трубку — не брать? Может быть, проверяют: дома ли? Что у них нет других способов проверить? Вздор.

— Слушаю, — вздохнул Павел Кордин в трубку.

— Дядечка Павел! — закричала Настя, — Только вы не волнуйтесь! Юлечка Семеновна в Боткинской больнице, но ничего, вы не волнуйтесь! Немножко прихватило, но ничего!

— В каком корпусе? — спросил Павел Кордин, ощущая, что жизнь возвращается.

Он включил все лампы, какие были, и стал одеваться, бриться, вывязывать галстук.

— Москва — Пекин, Москва — Пекин, — не напевал — трубил Павел Кордин, — идут, идут вперед колонны, труту ту-тум, тру-ту, туту…

Трамвай от «Сокола» до Боткинской был пустоват…

170

Первого марта, в ночь на второе Юлия Семеновна видела во сне Кобу.

Будто явился к нему некто и стал за стулом, а он почувствовал раздражение ко входящему.

Это раздражение набегало на него часто, особенно к старости, и исходило оно от того, что люди, проникавшие к нему, бывали подобострастны, и ничего, кроме страха и лжи, не мог он увидеть на их лицах.

Он сонливо вглядывался в эти лица, стараясь угадать в них восторг, который так тешил его еще совсем недавно. Старался он угадать в них преклонение, которое всегда забавляло его. Но ни восторга, ни преклонения он не угадывал, не видел, как ни искал. И это его омрачало.

Они не выдерживали взгляда и опускали глаза почтительно и скромно, но ни почтения, ни скромности не было в них, а только страх и ложь.

Страх и ложь сменили восторг и преклонение, и видеть он мог в нетвердых глазах одну тоскливую безысходную усталость.

И он томил их тишиною, похаживая и гадливо усмехаясь, потому что, конечно, помнил их молодыми, не отводящими глаз, бравыми, как на смотру.

Его, должно быть, забавляла выправка, с которой они цепенели, ожидая, пока он позволит сесть, если они стояли, или встать, если они сидели, а он прохаживался по тихому ковру, искоса поглядывая на тяжелые сытые животы, не знавшие ограничений в пище, и на худеющие стариковские плечи, которые они пытались молодцевато расправить.

Жизнь уходила, это было видно по ним. Жизнь уходила, унося бодрость и оставляя то, из чего, видимо, и был сделан человек, — мерзость, которую скрывают до поры, пока есть силы.

Юлия Семеновна чувствовала все это потому, что старела сама и сама помнила всех молодыми, и, видя чужую старость, ожесточалась, как разоблаченная дурным глазом.

Каково же было ему, если старость была единственным врагом, которому он вынужден был подчиняться?!

И она явственно видела, как он подходил к какому-нибудь раздувшемуся брюху и смотрел на него, замечая, как оно под его взглядом пытается втянуться, уменьшиться, и он, в горькое самоутешение, мстительно похлопывал по теплой мякоти:

— Тяжело?

Он, конечно, не ждал ответа. И улыбки пугливого превосходства появлялись на лицах тех, до кого он не дотрагивался.

Он был ростом меньше всех. Они же стояли перед ним, как кони, как лошади, на которых уже нельзя было ездить, несмотря на крупные телеса.

Он менял их, менял и устал менять.

Иногда проникал к нему кто-нибудь молодой и не обрюзгший. Но он с первого взгляда различал в нем ту самую мерзость, которая выявится гораздо быстрее, чем мог предположить кто-нибудь другой, не он.

Но еще понимал он, что не обойдется без этих — последних, кого он сохранил при себе. Он привык к ним, привык к их безропотности, омрачаясь ею и довольствуясь, разглядывая стареющие физиономии своих апостолов, и видел на них благодарность за омерзение, которым он их одарял.

Так думала она, потому что сама устала от них, а он и подавно, находясь с ними рядом день за днем, не мог не устать. И усталость эта распространялась на каждого, кто к нему входил. Она это почувствовала сама, когда приползла к нему спасать Лауру…

И вот явился Некто и стал за его спиною, и раздражение вдруг пропало, не вызывая смертной тоски от предстоящего общения. Юлия Семеновна почувствовала, как сердце его кольнуло и в голове потеплело, и он хотел повернуться, но не смог.

Она почувствовала, как он встал из-за стола, за которым сидел очень давно — она не могла припомнить, когда он сел за него и зачем сел, за каким делом. Он встал из-за стола и вдруг ощутил неудобство в сросшихся пальцах ноги.

— Копыто дьявола! — звонко прокричал над самым ухом торжествующий мальчишеский голос, и Юлии Семеновне радостно показалось, что она понимает грузинский язык…

А он быстро сунул ногу под ковер, чтобы скрыть от глаз свои сросшиеся пальцы.

Не в ковер, в мелкую морскую гальку он сунул ногу и посмотрел на мальчиков, прыгающих вокруг него:

— Покажи! Покажи свое копыто!

А он стоял, маленький, беззащитный, и страх стыда мутил ему голову.

— Покажи копыто дьявола! — кричали мальчики, пытаясь столкнуть его с места, но он будто врос в берег, в камешки, пряча свой позор. Он молчал и только чувствовал жар в голове. И мальчики пропадали, едва прикоснувшись к нему. Сначала он удивился, но потом обрадовался, и ему стало легче: он уже ждал прикосновения очередного мальчика и радовался его исчезновению.

Юлия Семеновна задыхалась от догадки и, шевеля пальцами ноги, чувствовала, что они срослись.

Мальчики, мальчики… Бурсаки? Семинаристы? Или те кровавые мальчики, разевавшие бородатые рты после выстрела в упор?

Они падали, и она вздрагивала. Он не хотел, чтобы они исчезали. А может быть, это она не хотела? Он хотел, чтобы они оставались тут же, корчась и страдая, ибо сказано: мне отмщение и аз воздам! Она не очень хорошо понимала этот витиеватый стих, но вдруг поняла и увидела, что стих этот хорош, потому что приносит радость. Сладкая теплота отмщения стала усыплять ее, и она хотела уснуть во сне, лечь на ковер, но вдруг вспомнила, что кто-то вошел к нему и стоит за спиною и он не может обернуться, чтобы увидеть — кто это.

Тогда он побежал, выдернув ногу из мелких камешков, побежал в какой-то зал, тесный и плохо освещенный, и вдруг увидел всех мальчиков, которые дразнили его на берегу. Они сидели чинно, как всегда перед приходом наставника, но Юлия Семеновна знала, что они — мертвы. И он знал, что они мертвы, знал точно, настолько, что старался даже не глядеть на них. Он даже не радовался тому, что они мертвы, а просто был доволен, тихо доволен, не злорадствуя и не упиваясь местью.

Голова Юлии Семеновны была ясна, и она старалась представить, как удивится красавчик Махатадзе, войдя и увидев перед собою этих мертвецов. И тайно улыбалась, предвкушая, как поразится чудак Махатадзе.

Махатадзе, Махатадзе… Он научил его пить вино в час победы! Полный рог красного вина, потому что красный цвет неудержимее белого. Так учил семинарский наставник Махатадзе. В памяти ее вспыхнул краковский кабачок и лютая, бешеная, беспощадная пляска под скрипку старого красноглазого еврея. Ей показалось, что она проснулась и видит явь.

Но мальчики были мертвы, мертвы, и пришел час пить из рога.

Когда вошел Махатадзе, она боялась разглядывать его знакомое лицо, которое она никогда не видела…

Сердце стучало ровно, не выдавая чувств, но вдруг дрогнуло от мысли: а вдруг Махатадзе не поразится? Тогда пусть он так же превратится в мертвеца с черной бородкою на белом лице. Ибо мне отмщение и аз воздам.

И вдруг она увидела, что за спиною его стоит Махатадзе. Едва она это увидела, как все мертвые мальчики закричали:

— Пусть он покажет свои пальцы!

Но первым закричал Иван:

— Мама! Пусть он покажет свои пальцы!

И она удивилась, потому что, оказывается, не. знала, что сын ее мертв.

Она почувствовала удовлетворение от того, что узнала

А Махатадзе сказал тихо:

— Его отметил Бог.

— Дьявол, дьявол, дьявол! — закричали мертвые мальчики и с ними Иван.

— Бог, — сказал Махатадзе.

— Бог, — сказал старый русский священник, которому Калинин вручал орден за партизанские заслуги.

А он сидел за дубовой загородкой, щуря тяжелые веки и разглядывая этого старика с крестом, разглядывал, не шевелясь.

Старик был чист и благообразен. Мерзость была скрыта рясой, бородою, крестом. Это благообразие раздражало, как личина, которой прикрывают свою истинную суть — ложь и страх. Сколько этих личин он перевидел и сколько сорвал — какую по делу, какую из любопытства, и только усталая душа его горячилась от того, что и самому некогда приходилось надевать личину, подкрадываясь и выжидая, пока наступит терпеливо ожидаемый миг и будет можно выпить рог вина.

— Бог, — упрямо сказал священник. И Юлия Семеновна увидела, как Коба улыбнулся про себя.

Это странное существо — Бог — сопровождало его с детства. Оно не могло мешать ему, и нельзя было представить себе, в какой мере оно может помогать, как об этом твердили постоянно.

Тот, кто умел мстить сам, не нуждался в Боге. Ему нужны были не ангелы, а люди с железом в руках, способные быть убитыми. Это очень важно, чтобы люди были способны быть убитыми. Это даже важнее, чем их способность убивать.

Люди верили в Бога.

Он заставил их верить в себя.

Как он относился к Богу? С презрением, как ко всему сущему? Насмешливо, как к существу, которое обманул? Он обманул Бога, но не уничтожил его, потому что Бог не мешал ему никогда. И ревности к Богу не было у него, и мстить ему было незачем, и Бог служил ему, как служили все люди. А люди не заслуживали того, чтобы искать в них суть. В людях никогда не было сути. Сердца их были пусты и наполнялись только тем, чем наполнял их он сам, великий материалист, ведающий человеческое убожество и неспособность к бессмертию.

Бога не было и не могло быть.

Но почему же тогда Некто стоял за его спиною, и он не мог обернуться? Она поняла, почему он не может. Страхом и ложью потекут его собственные глаза, если он взглянет на Того, Кто стоял за спиною. И страх, и ложь эти были сильнее непререкаемой мудрости материалиста, познавшего людей.

А ей казалось, что он бежит и падает на ковер и снова бежит и падает, и вновь оказывается за столом, чтобы опять, в который раз, упасть и снова оказаться на том же месте.

Голове было горячо, и она не понимала, почему видит его все еще немощным отроком.

Отрок, разъяв руки, сунув книжки за пояс, бежал но мелким камешкам, хромая на ноги, на которых срослись пальцы. А за ним бежали люди, и жуткий страх колотил сердце, и ложь рвалась наружу криком: «Не я!»

Но вот он открыл глаза и увидел, что лежит, но не понял, где лежит, и сердце стучало стуком, незнакомым с далекого детства. И все, к кому он привык, стояли возле него, но он не чувствовал раздражения. И это испугало его и заставило сердце биться часто и беспомощно. И еще он как будто услышал по-русски: «Умер!» Почему по-русски, когда он — отрок?

А за спиною стоял Некто, и было страшно обернуться. И она догадалась, что он постиг непостижимое: никого, никого, кто толпится здесь, он не переживет. И страшная, неутолимая жажда мести — она слышала это ясно и точно — вырвалась хрипом из слабого стариковского горла, жажда мести, к которой не надо подкрадываться, а надо ее вершить, но на которую нет сил…

Она вглядывалась в Настино лицо пытливо, стараясь понять — слышала ли Настя ее кошмар.

— Ася звонила, — сказала Настя, — не хотели вас будить.

— Как звонила?! — с ужасом вскрикнула Юлия Семеновна. «Что-нибудь с Иваном?» — услышала она свой собственный голос.

— Они с Ваней придут завтра… Танечку приведут…

— С Ваней?!

— Ага.

Значит, Иван жив! Что же это было? Иван жив. А мертв Коба! Коба, Коба! Не Иван!

Злорадство, смешанное со страхом, стучало в Юлии Семеновне тяжелыми частыми ударами. Коба смертен— это она видела сама только что. Но Коба жив и не простит ей того, что она видела. Теперь она ясно понимала: пришел и ее черед, и черед сына.

— Я плохо спала, — сказала она Насте, стараясь не думать ни о чем.

Настя кивнула:

— Ворочались…

— А ты откуда знаешь?

— Так скрипучая же тахта! Надо перетянуть… Снилось шось?

— Нет, Настя, — испугалась Юлия Семеновна, — я задыхалась…

— Смотри, пожалуйста! А фортка была открытая!

— Настя, — неожиданно для самой себя спросила Юлия Семеновна, — а ты кого-нибудь убила на войне?

— Не, — сказала Настя и задумалась. — А може, и убила… Стреляла с автомата, может — попала…

Юлия Семеновна подошла к окну, понимая, наконец, причину своего жуткого смятения, злорадства и страха, которые не давали дышать. Ей показалось, что этой ночью она убила Кобу!

И едва она это поняла — сердце заколотилось наяву, голова тяжело налилась, Юлия Семеновна упала.

171

Испуганной тишиною сковалось государство, ко да объявлено было о внезапной болезни велико вождя.

Объявление звучало по радио напуганно, даже кощунственно, его произносил тот же сверхчеловеческий глас, коим извещались победы, подвиги, державная слава, историческая несокрушимость державы.

— Конец, — сказал Чернецкий.

Иванов и сам чувствовал, что конец, но все-таки вяло заспорил:

— Может быть, еще выкарабкается…

— Зачем? Уже не выкарабкается. Был бы он в сознании, разве позволил бы такой поклеп на свое бессмертие? Я думаю, он готов. Теперь готовят народ.

Иванов и сам это понимал, но он был заведен на событие иначе. Отталкивая от себя то, что считал правдой, то, что соответствовало истинному бытию, Иванов жил вымыслом, обходя торчащие на виду рифы, будто они не только не значились на его лоции, но и не было их вообще. А они всегда значились!

— Я думаю, теперь сестру твою выпустят, — сказал Чернецкий, и Иванов удивился, что и сам об этом подумал.

Четыре года он не видел Лауру. Он просто обходил этот торчащий на виду риф.

— Сразу, конечно, не выпустят, — продолжал Чернецкий, — но вскорости. Вот похоронят, поплачут, посыплют головы пеплом и — начнут давать задний ход… И ты знаешь, кто будет вертеть назад? Сам Берия. Я тебя посадил, я тебя и выпущу…

Иванов уже был в Боткинской (ездил с Анной), видел мать. Юлия Семеновна лежала навзничь, смотрела в потолок, молчала, но Иванов чувствовал — неопасно, выживет.

— Как ты думаешь, — спросил он Чернецкого, — мать уже знает об этом?

— Нет, наверно. Скрывают, чтоб не волновать больных.

Но Чернецкий ошибался. Нянечка не выдержала запрета, сказала больной полушепотом и — удивительно — Юлия Семеновна почувствовала резкое облегчение. Значит, умирает Коба, а Иван — жив? Значит, и Лаура будет жива! А если Коба не умрет? Но мысль эта не успела произвести свое действие. Нянечка шепнула:

— Доктора молчат… Дыхание… Какое там дыхание!.. Нету там никакого дыхания…

И шмыгнула в платочек, утирая глаза.

Когда нянечка вышла, соседка (в маленькой палате было две койки) поднялась резко, молодо:

— Подох! Уверяю вас, подох!

Юлия Семеновна не ответила. Она лежала навзничь, из уголков глаз на виски, на уши катились слезы.

Врач вошел:

— Лягте! Сейчас же лягте!

— Что значит лягте? — вскрикнула соседка. — Я сейчас танцевать буду!

— Танцевать вам еще рано, — негромко и двоесмысленно сказал врач.

— Не рано! Уверяю вас, доктор, не рано! Какая сводка?

— К сожалению, тяжелая… Лягте… Вам еще понадобятся силы…

Нет, конечно, Коба умирает. Может быть, даже умер. Привычное чувство, ставшее знанием, способом, законом мировосприятия — молчать, утаивать, отодвигать реальность ради высшей цели уводило мысли Юлии Семеновны от взбудораженной соседки, от тяжелой сводки, от вмиг уясненного двоесмыслия палатного врача. Врач был печален, но за этой печалью скрывалось буйное нетерпение. И снова: Иван будет жить и Лаура будет жить! Лаура вернется! Но почему Лаура вернется? Что может измениться? Ничто не изменится, ничто не может измениться. Но Лаура вернется — вот что изменится! И надо прятать в себе то, что Лаура вернется! Соседка знает о Лауре? Доктор знает? Нянька, шмыгающая в платочек? Молоденькая медсестра с красными, измученными тоскою глазами? Конечно, Коба умер. С соседкой истерика— она хочет танцевать. Но в палате напротив — тоже истерика. Напротив голосили по-деревенски, с воем: «Господи, спаси его!» А соседка ликовала:

— Не спасет, не спасет! Доктор, выпишите меня! Я уже выздоровела!

А может быть, Карл жив? Юлия Семеновна удивилась. Зачем жив Карл? Неужели она никогда его не любила? Она ничего не могла вспомнить о Карле. Ничего, ровно ничего, как ни пыталась разогреть память, как ни пыталась уйти в воображение.

Павел Кордин вошел в коротком, как с подростка, халате: надетом то ли задом наперед, то ли халат завязывался сзади.

— Па-вел! — закричала Юлия Семеновна. — Па-вел, ты здесь!

— А где же мне быть? Здравствуй, Ю, ты отделалась легким испугом…

— Как? — вскочила соседка. — Он жив?!

— Думаю, что нет…

Он опустился на колени возле Юлии Семеновны, стал утирать ей виски:

— Ю… Вернется Лаура…

Юлия Семеновна внезапно обхватила его и заплакала тихо, устало:

— Павел, ты здесь… Ты здесь…

— Ну будет, Юленька, будет… Еще день-два, и эта тянучка кончится… В конце концов, все смертны… Тем более бессмертные…

Внезапно вошел врач.

— Что это еще такое? — услышал Павел Кордин и поднялся с колен.

— Доктор, — сказал он смущенно, — я очень длинный… Как складной метр…

— Но больную нельзя тревожить!

— Нельзя, доктор, вы правы…

— Могли сесть на стул…

Стула в палате не было, доктор это видел, и Павел Кордин видел. Соседка рассмеялась:

— Доктор! Если бы был жив мой муж, мы бы здесь все перевернули вверх дном!

— Охотно верю. Сейчас вам принесут стул… Пожалуйста, товарищи, ведите себя приличнее…

— Погодите, доктор! Бюллетень!

— Какой там бюллетень, — махнул рукой доктор и вышел.

Ночью из палаты напротив вывезли покойницу. Бабы в ее палате плакали навзрыд, она же молчала и молча умерла.

О покойнице все узнали сразу, забеспокоились, испугались, но соседка Юлии Семеновны повела себя бесстрашно перед лицом смерти:

— Злодей тащит в свою могилу всех, кого зацепит.

— Но он ведь жив, — устало сказала Юлия Семеновна, даже не удивляясь, что не пресекает ее неуместной, кощунственной радости.

— Оставьте! Ему давно пора! Ему была пора еще в день его рождения, будь он проклят!

— Что он вам сделал?

— Все! — вскрикнула соседка.

«Из бывших? — вяло думала Юлия Семеновна. — Муж арестован? Дочь? Но она здесь — в привилегированном корпусе этой больницы!»

Соседка сказала:

— Мой муж работал с Вавиловым. Вам что-нибудь говорит это имя?

— Президент академии, кажется?

— Нет! Его брат! Президент академии мог бы чистить ему ботинки без урона для науки, даже с пользой!

— Его арестовали?

— Не знаю! Он исчез, он пропал! Его уничтожил этот бешеный пес Лысенко! Мой муж умер семь месяцев назад! Дома, в постели! У него забрали лабораторию. После этого дьявольского судилища в сорок восьмом году он был отстранен и каждую ночь ждал ареста! Каждую ночь, понимаете? Тысяча четыреста сорок девять ночей! Он был здоров и могуч! Он гнул подковы шутя! Но кто это выдержит?

«Я», — хотела сказать Юлия Семеновна, но не сказала. Она ждала ареста после Карла. Но на восемнадцатый съезд ей принесли гостевой билет. После Лауры она не ждала ареста. Почему? Коба пообещал ей, что Лаура будет жить… Юлия Семеновна не слушала соседку. Она проваливалась в сон, может быть, первый спокойный сон за столько лет… Павел сказал — Лаура вернется…

* * *

Газеты отпевали хворого вождя и чувствовалось в их казенной печали нетерпение: когда же конец? «Великое единство партии и народа», «Сталин — светоч мира», «И. В. Сталин о непрерывном росте производства как условии перехода подготовки к коммунизму» и — стихи, стихи, стихи, которые никто не читал…

Юлия Семеновна проснулась все от того же голоса соседки, будто и не засыпала. Однако выспалась она хорошо, глубоко — даже не вспоминала, когда так спала.

— Чейн-Стоксово дыхание — это собачье дыхание! — читала и поясняла соседка.

Кто ей принес газету? Нельзя, нельзя больным газету! Нельзя! А почему — нельзя?

— Юлия Семеновна! У него, оказывается, есть моча! И красные кровяные тельца при нормальном удельном весе! Как у людей! Нет! У него очень много красных кровяных телец!

— Я устала, — сказала Юлия Семеновна, хотя чувствовала себя бодро. — Кто вам принес газету?

— Сын прислал! Он внизу, его еще не пустили, но такая газета — лекарство!

Сына Юлия Семеновна видела уже два раза. Он был военный.

— Ваш сын тоже радуется?

— Он радуется, что я выздоравливаю! Он хороший мальчик!

— Но как можно радоваться смерти человека?..

— Человека?! Он плясал на костях! Он убивал тысячами! Миллионами! Вы не можете этого понять! Ваша жизнь была благополучна! У вас никого не арестовали и никого не убили!

«Неправда!» — промолчала Юлия Семеновна.

Врач вошел с сестрами — утренний обход. Врач был весел. Не так истерично весел, как соседка, а иначе — спокойно и даже высокомерно.

— Доктор, — сказала Юлия Семеновна, — я чувствую себя значительно лучше. Я хочу домой.

— Вижу, вижу! Все идет превосходно! Еще несколько дней и — прекрасно! Поедете домой!

Красноглазые от неуемного горя сестры, сопровождающие врача, принялись замедленно, как сонные, ставить градусники. Врач не стал ни выслушивать, ни измерять давление — он будто вырос на вершок и помолодел на десять лет.

— Убийца в белом халате! — веселилась соседка. — А вы знаете, не сегодня-завтра этих несчастных выпустят! Если, конечно, их не успели забить палками!

Юлия Семеновна не хотела слушать соседку. Сладострастное ожесточение, с которым она говорит, горящие диким мщением больные глаза и это весьма похожее, если признаться самой себе — забили палками — притишало Юлию Семеновну, сковывало, лишало воли. Может быть, Карла забили палками? Может быть, забивают (или уже забили?) палками Лауру? Что значит: у вас никого не арестовали, никого не убили? Но Юлия Семеновна была беспомощна. Нет, она не унизится, чтобы опровергнуть соседку Карлом и Лаурой. Но вместо доводов, которыми она владела, Юлия Семеновна спасительно подумала: неужели не боится своих разговоров? А ее сын, кажется, майор? А вдруг — провоцирует?

И это гадкое предположение окрасило лицо Юлии Семеновны, устыдило ее, она вздохнула и прикрыла глаза:

— Я еще немного посплю…

172

Чернецкий обыкновенно садился во главе стола, занимая место пращуров своих, как он выражался. Ивана сажали напротив, чтобы и он сидел на торце. К обеду звал гонг. Так установила Наталья..

Обеды эти — по воскресеньям — тяготили Иванова своей благополучной принужденностью. Было в них что-то чуждое ему, показное, преувеличенное. Ему казалось, что Анна придает им значение большее, чем следует. При старике Чернецком — тоже вот так садились чин по чину, но никто и не замечал ритуала.

Анна как-то сама пришла на помощь. Когда гонг продилинькал вторично, она сказала в сердцах:

— Несмотря на несомненный аристократизм, в ней все-таки есть что-то от зазывалы…

Иванов рассмеялся — ему сделалось легче и проще.

К этому обеду Наталья не звонила. Это был не воскресный обед, а траурный. Она считала, что к траурному обеду звонить в гонг нехорошо.

Чернецкий сидел во главе стола, тащил из тарелки длинную лапшу, с интересом глядя, как она скользит обратно, хлюпаясь в прозрачный куриный бульон. Он не любил лапшу.

Наталья сидела справа от него, опустив над тарелкой вспухшее, набрякшее горячей краснотою лицо. Видеть она не могла — мешали слезы. А

Чернецкий покосился на нее без улыбки:

— Встряхнись…

— Пока тесто катала, — заторопилась Наталья, — еще ничего, а сейчас опять…

И — платочек к лицу, вздрагивая спиною.

Анна сидела с красными глазами, ела молча, будто не чувствуя вкуса.

Дети тоже притишились, смотрели на старших выжидательно. Чувствовали — что-то неладно. Почему-то им не дали звонить в гонг.

Наталья сделала из этого гонга педагогический инструмент: кто будет себя лучше вести, получит право звонить. Татьяна предпочитала смотреть, как звонит брат, даже если по заключению Натальи вела себя лучше.

Но сегодня в гонг не звонили. Все молчали, все хмурились, все шмыгали носом. Квартирные соседи тоже молчали, даже на кухню не выходили, как попрятались.

Но радио на кухне играло громко, на весь дом — так громко никогда не играло. Кто-то повернул на всю мощность, и никто не смел унять репродуктор.

Сашка все-таки спросил:

— Мама, почему все время музыка?..

— Товарищ Сталин умер, сынок.

Сашка подумал, поиграл ложкой:

— А почему ты плачешь?

— Все патриоты сейчас плачут…

Сашка опять подумал. Наталью стало раздражать, что он не ест. Танька ела, ничего не спрашивая, и это тоже раздражало Наталью. Сашка спросил:

— А что такое патриот?

— Ешь! Патриот это тот, кто хорошо кушает!

Объяснение не удовлетворило мальчика, он осмотрелся и понял одно: суп придется съесть.

Иванов чувствовал вкус обыденно, и ощущение это, не измененное обстоятельствами, горячило досадою на самого себя: неужели чувства его неискренни? Он насупливал на лицо печаль, вздыхал, поглаживая по спине го жену, то невестку, как бы утешая в безутешном горе. От такого поглаживания невестка благодарно всхлипывала.

Чернецкий доел до лапшинки, спросил жену, показывая пустую тарелку:

— Видишь, какой я патриот? Мне бы за это — щец погуще… Нет ли?

— Виктор, — тихо сказала Анна, — всему есть пределы, помолчи…

Чернецкий обмахнул губы салфеткой:

— Тяжелые дни…

Наталья с детской благодарностью подняла на мужа разваренное подурневшее лицо, он протянул руку, щелкнул ее по распухшему носику. Иван хотел спросить у Анны, не пора ли позвонить в больницу, узнать, как там 9 матерью, но не решался, считал вопрос неуместным, даже кощунственным. Все время в голове его стучали отчаянные строчки Маяковского: «Кто заметил бы сейчас мою смертишку в трауре вот этой безграничной смерти!»

И вдруг Чернецкий усмехнулся явно, открыто, даже слегка дернул головою. Все глянули на него с некоторым испугом.

— Да-а-а, — протянул Чернецкий, — представляю себе, какая там сейчас драчка идет…

— Где? — не поняла Анна.

Чернецкий ткнул пальцем в потолок:

— Там!

Иванов вмиг вообразил ангелов и чертей, пререкающихся, как на собрании колхоза. Досада на самого себя снова вспыхнула в нем. Наталья подняла глаза к потолку, прошептала:

— Господи…

Чернецкий рассмеялся:

— Да не там! Ниже! Сейчас они там сапоги с него снимают… Китель на части рвут…

— Кто? — переспросила Анна.

— Верные соратники, — пояснил Чернецкий.

— Действительно, ты — того, — пробормотал Иванов, — перебрал…

Чернецкий похолодел лицом:

— Ты бы матерью поинтересовался…

— Я звонила, — как бы заступилась за мужа Анна, — ухудшений нет.

— На нет и суда нет, — сказал Чернецкий, глядя на всех странно сожалеющим взором.

Сашка почему-то рассмеялся, закричал:

— На нет — суда нет, на нет — суда нет!

Наталья прикрикнула на него, отчего он рассмеялся еще громче. Теперь он хохотал. Это была истерика. Танечка смотрела на брата удивленно, даже напуганно, и тоже пыталась засмеяться, но у нее ничего не выходило.

— Уведи их, — сказал сквозь зубы Чернецкий.

Анна подталкивала детей:

— Саша, успокойся, ничего смешного не вижу.

— А я вижу! А я вижу!

— Что ты видишь?

— На нет — суда нет! На нет — суда нет!

— Давай одевать их, — заторопилась Наталья, — я пойду с ними гулять. Они сейчас не заснут. Не хватало, чтоб в квартире слышали, как он смеется!

— Смотри, чтоб их не затоптали, — сказал Чернецкий.

— Здесь народу мало…

Когда Наталья увела детей, Чернецкий закурил.

Иванов, закуривая, сказал:

— Шутки шутками, а народ хочет знать: что будет?..

— У Ильфа и Петрова, помнишь?

— Отцепись ты со своими Ильфом и Петровым!

Но Чернецкий не отцеплялся:

— Пришел новый редактор и сказал, что ребусов печатать не будем… Ребусник испугался: что же теперь будет? А ничего не будет. Не пойдет ваш ребус, и все!..

— Кто же этот новый редактор?

— Какая разница… Найдут…

173

В первые же часы после успения все они — ближайшие соратники ощутили опасную грозную незащищенность. Ревнивое насторожение каждого к каждому разъединяло их, ибо они объединялись только тем, что находились в руке великого вождя, как плотва на кукане.

Они были беспощадны всегда, с самого начала, и вовсе не потому, что такова была их природа. Они были беспощадны потому, что изгнание из себя природы было единственным условием пребывания на кукане.

И теперь их — всех вместе, но каждого порознь — занимала одна задача: кого возвести на первое место, потому что каждый из них хотел на первое место и боялся своего хотения, как смерти.

…Двор Кобы был подворьем небольшого иверийского князя с широким пиршественным столом. Вокруг стола собирались только джигиты, которым прислуживали верные слуги.

Как при всяком знающем цену жизни небольшом иверийском князе, за столом находился шут-армянин. Шут этот был равновелик с прочими, однако превосходил всех хитростью чисто армянской. Армянина трудно было уложить вином. Он делал вид, что пьянеет сразу, однако не с первого стакана (что было бы глупо и неубедительно), а со второго. Это больше походило на правду. Прикидываясь захмелевшим, он незаметно косил острым глазом в хозяина: верит, нет ли? И видел, что хозяин не верит, однако поощряет баловство. Армянин был опасен. Его побаивались русские, и ему завидовал еврей. Но шутом за иверийским княжеским столом должен быть армянин, а не еврей. За столом необходим порядок.

Русские как князья покоренного племени знали свое место, и это знание особенно проявлялось, когда после выпитого и съеденного за столом возникала песня, начатая мингрелом, который точно знал, когда нужно запевать:

— Сакварлис саплавс ведзебди…

Хозяин смотрел на мингрела желтым взором, темным и тяжелым, однако мингрел знал, что хозяин не перебьет, а, наоборот, загрустит сладкой грустью и станет подтягивать, глуховато и задушевно. А когда песня текла уже в два голоса, армянин ловко вклинивался тенорком— армянский шут обязан знать по-грузински.

Русские молчали, закованные умилением, молчали, как в церкви на обедне, шевеля беззвучно губами, стараясь вышевелить грузинские слова. И только Хрущев не шевелил губами, улыбаясь истово, пусто, по-деревенски. Однажды простоватая его истовость возмутила хозяина:

— Ты коммунист?

— Да, товарищ Сталин, — побелел даже губами Хрущев.

— Какой ты коммунист? Петь не умеешь… Уходи…

Хрущев не ушел — уплыл, как в тумане, плохо попадая в дверь.

Хозяин посмотрел на Ворошилова:

— От тебя я не ожидал, Клим… К чему эта предательская улыбка, когда товарищ попадает в тяжелое положение?

— Я не улыбаюсь…

— Зачем ты говоришь неправду? Лаврентий, скажи: правду говорит Клим или неправду?

Берия сказал по-грузински:

— Он провалился в говно…

— Зачем ты говоришь на языке, незнакомом товарищам? За столом так не говорят… Правда, Вячеслав Михайлович?

Молотов не мог побледнеть, потому что был бледен отродясь. Он сказал:

— Каждый говорит на том языке, на каком считает нужным. Такова сталинская национальная политика…

— Политика, — согласился хозяин, — правильная политика… Анастас Иванович, что-то вы далеко сидите… Сядьте рядом со мною… Я хочу вам кое-что сказать…

Микоян знал, если Коба говорит на вы, значит, предстоит шутовская служба. Он играл пьяного и делал вид, что ничего не замечает, поднялся, нарочито пошатываясь, обошел стол и опустился рядом с хозяином на пустой стул.

— Подожди! — закричал хозяин. — Что ты торопишься? Ты в торт сел!

И рассмеялся искренне: глаз заблестел слезой.

Микоян знал, что сел в торт, но изобразил удивление:

— Неужели?!

Хозяин утер согнутым пальцем слезу смеха:

— Вот за что мы все тебя любим, Анастас, за то, что ты бесстрашный! Партия неоднократно тебя проверяла! Я знаю, кто тебе торт подложил! Лаврентий! Он большой шутник! Слушай, Лаврентий! Вот возьми ложку и соскреби с товарища Микояна! Анастас! Становись на колени, раком становись! Он сейчас все сделает!

Микоян стал на четвереньки, Берия ложкой начал соскребать с его зада крем, раздавленное тесто. Все смеялись, потому что очень смешно, когда соскребают торт с задницы.

— Скреби, скреби! — приговаривал сквозь смех, утирая слезы, хозяин. — Какой хороший костюм испортил…

— Ничего, — соскребал торт Берия, — он у нас вождь легкой промышленности… Новый заведет…

— Он-то заведет, — сказал Молотов, — а трудящиеся до сих пор ходят в перешитых шинелях. Война уже семь лет как окончилась…

— Очень вы строгий человек, Вячеслав Михайлович, — покачал головой хозяин, — у человека несчастье, а вы его критикуете…

— Дело прежде всего, — настаивал Молотов.

Хозяин помрачнел, пошел в угол, стал крутить патефон, наложил на пластинку мембрану. Из патефона с тихим пощелкиванием запела Русланова:

Валенки, валенки. Не подшиты, стареньки.

— Хорошо поет, — задумчиво сказал хозяин, — трудно ей там, наверно… Но с таким голосом и там не пропадешь…

— Она там в самодеятельности, — сказал Берия, выпрямившись, с тарелкой и ложкой в руках.

Хозяин ничего не сказал. Микоян поднялся и вдруг, развернув руки, шагнул, как для танца, и даже запел:

— Валенки, валенки!

— За что я тебя люблю, Анастас, — за то, что ты веселый!

Клим Ворошилов поспешно выбрался, попытался вприсядку, но упал, не соразмерив выпитого.

Все рассмеялись, потому что маршал свалился очень смешно.

Пластинка кончилась.

— Позвони ему! — вдруг сказал хозяин.

Берия вмиг понял, кому звонить, поставил тарелку с соскребанным тортом, подошел к телефону, взял трубку, набрал, спросил:

— Не приехал? Как только приедет, немедленно пусть позвонит товарищу Сталину.

— Не умеете вы танцевать, — сказал хозяин и снова пустил пластинку.

Он сел, посмотрел на стул рядом, на раздавленный торт, Берия перехватил взгляд, убрал нечистый стул, пододвинул от стенки чистый.

— Анастас, — позвал хозяин, — давай с тобой выпьем… Мы с тобой старики… Всю жизнь рядом… Мы поймем друг друга… Это все скучные люди, Анастас… Это (налил полный фужер красного вина), это невеселые люди… Я тебе скажу про них все (налил другой фужер). Клим Ворошилов всенародный герой… Делает вид, что знает по-грузински… Грузинский язык — скромный язык… Шекспир не писал на этом языке… Я думаю, Климу Ворошилову ближе английский язык… Может быть, он его уже даже знает…

— Не знаю! — с ужасом вскочил Клим.

— Видишь, Анастас? Хвастает, что не знает языка Шекспира… Клим! Я только в последнее время начал тебя понимать… Расскажи нам, как вы пьянствовали с покойным товарищем Ждановым в голодном, блокированном Ленинграде! Не надо… Не рассказывай… И так ясно: на улицах голодные трупы, а вы кушаете шашлык, сациви, форель… Народ вам этого никогда не забудет… Садись, Клим Ворошилов, садись, кушай… Здесь у нас не такое изобилие, как у вас было в несчастном героическом Ленинграде… Извини…

Негромко, даже печально зазвонил телефон. Берия снял трубку:

— Хорошо. Сейчас передам.

Хозяин тяжело поднялся, поплелся в угол, где телефон, взял у Берии трубку:

— Хрущев? Ты что, брезгуешь сидеть со мною за одним столом? Не брезгуешь? Спасибо, что не брезгуешь… Тебе что, особенное приглашение нужно? Кто тебе сказал— уходи? Шуток не понимаешь? Как хочешь. Я тебя не заставляю. Ты сам член президиума и такой же секретарь, как и я… Но я человек воспитанный и не наношу жестоких обид, когда товарищи собрались за столом поговорить и немножко отдохнуть… Хочешь — приезжай, не хочешь — не приезжай, это все на твоей совести…

И положил трубку.

Он был горько обижен.

— Так на чем мы с тобою остановились, старый друг Анастас? На Климе Ворошилове… Бог с ним, с Климом Ворошиловым… Его будет судить история…

И вдруг — Кагановичу:

— А вы завидуете Анастасу Ивановичу, Лазарь Моисеевич… Евреев надо проучить, как вы думаете? Пусть выйдут из своих консерваторий, институтов, магазинов, продовольственных складов… Народ им покажет, как воспитывать детей врагами советского народа… Я же вижу: вам очень хочется, чтобы товарищ Берия лизал вам жопу… Зачем? Мы все товарищи, нас объединяет общее дело… Товарищ Берия исправил свою оплошность в отношении товарища Микояна… Давай с тобой выпьем, старый друг Анастас… Встань, торжественно выпьем.

Он поднялся, встал и Микоян.

Хозяин чокнулся фужером о фужер, Микоян выпил до дна и поднял пустую посуду. Хозяин отпил полфужера медленно и, так же медленно оттянув карман микояновского пиджака, вылил туда остаток вина:

— То, что в меня не вошло, пускай в тебя войдет, Анастас, от души… А теперь будем веселиться!

Он снова подошел к патефону и снова завел «Валенки-валенки».

— Подождем Хрущева… Он вам всем покажет, как надо танцевать русские танцы!..

174

Иванов пробрался по бульварам, набитым уже до отказа, и вдруг в голове его ниоткуда сложились строчки, показавшиеся ему приличными: «Уже не улицы — людские океаны, дома плывут по ним, как разбомбленный лед». Образ ему понравился. «Надо напечатать».

Иванов застрял в толпе, подчиняясь, он тянул время.

Толпа толкала его, волочила по сретенским переулкам, выволокла почему-то к Эрмитажу, потом снова на бульвар и неумолимо потащила на Пушкинскую. Иванов не шел — его несло течение сбитых в поток спин, животов, рук, плечей, голов…

И вдруг он почувствовал удушье. Толпа беспощадно прижала его к забору, рядом завопили: «Руку, руку, сволочи!»

«Сломали руку», — подумал Иванов и обрадовался, что его руки вытянуты по швам. Но он был сжат так сильно, что чувствовал только стук сердца в дуреющей голове. Он не мог вдохнуть — ребра были сдавлены тупой силой.

«А-а-а-а!» — выл неподалеку мужской голос с лопающимся хрипом, переходя на детский страшный беспомощный визг. «Стойте! Стойте!» — заорал ему в ухо горячим перегаром длинный дядька. Иванов, тупея, теряя сознание, удивился: как этому дядьке удалось набрать воздуха для крика?

— А-а-а!

— Стойте! Стойте, бляди!

Иванов слышал крики, будто уже не наяву, а в больном слабеющем воображении.

Треск некрашеного забора он воспринял, как треск собственных ребер. Толпа каменным потоком вдавливала его в доски, отрывая от земли. Она навалилась на него как-то снизу, выпирая из себя.

Забор трещал, медленно поддаваясь в пустой двор и вдруг, потеряв сопротивление, завалился, рвясь на связках, ломаясь и изгибаясь к земле. И с первым глотком воздуха вернулось сознание. «Бежать!» — мелькнуло в голове Иванова. Он побежал куда-то на ящики, к мусорным бакам, к каменной стене с одиноким окошком, а за ним вдогонку хлынула не успевшая задавить его толпа, хлынула с высвободившимся от давления ревом, гукая по сваленному забору, разбивая ногами доски и мягко ступая по тем, кто упал.

— Люди-и-и!

— А-а-а!

— Стойте!

— Подымайся! Затопчут!

Иванов бежал по двору к кирпичной стене, чувствуя погоню. Он уткнулся в кирпич, это был конец. Кирпич не поддастся, кирпич выдержит. Он смотрел на окошко, думая лишь о том, чтобы влезть в него, и не понимая, как он это сделает.

Вдруг окошко открылось, из него высунулся по пояс потный парень в одной сорочке и заорал:

— Руку! Руку давай, мудак!

Иванов протянул руки. Парень схватил его руку, дернул, что-то крикнул. В окне появился еще один парень в кепке и хохоча стал втаскивать Иванова за другую руку.

Из окошка тепло и душно пахнуло прожеванной пищей и неочищенным спиртом.

Иванова вытащили, как из окопа, в котором опасно оставаться. Он влез в окно проворно, легко, как десять лет назад на войне. Пальто с него стащили тут же, возле окна, горячие пьяные люди.

Людей было человек восемь, сидели тесно, темные стены подпирали — повернуться негде, люди кричали наперебой, кто-то пробовал петь где же вы теперь друзья-однополчане. Иванов не вслушивался, не всматривался. Человек напротив — в исподнем, большелицый, светловолосый (откидывал назад легкие волосы) находился близко, дыша горячим перегаром, чесноком, спросил строго:

— Какой части?

— Восемнадцатая армия, — начал было Иванов, но человек этот перебил:

— Сапер?

«Почему — сапер?» — подумал Иванов, но сказал:

— Как угадал?

— Глаз — алмаз! — объявил этот человек. — В каком звании?

— Капитан.

— И я — капитан!

Он взял стакан, не допитый парнем, который лежал головою на досках рядом с Ивановым, долил из четверти самогона:

— Выпей, капитан! Выпьем за верховного! Вечная память ему… Товарищи офицер-р-ры!.. Где ваше оружие, капитан? Салюта не с чего сделать! Пей, браток!

Все стали пить, и в тишине Иванов услышал всхлип. Никто не обратил внимания на всхлип, сели, опять закричали. Сел и капитан, мотая наклоненной головой и катая желваки.

В темноте, в углу, рукой достать, стояли, как вагонные, полки в два яруса. На нижнем топчане всхлипывала женщина, Иванов не разглядел ее, но увидел, что невелика, лежит пластом на спине и прикрыта поверх какого-то покрывала козловым армейским полушубком. Должно быть, ее знобило.

— Боевая подруга, — катал желваки капитан. — Под Курской дугой была санинструктором и — до Берлина, как штык…

Иванов не спросил, почему она плачет, и так было ясно — все сейчас плачут, но капитан наклонился к нему:

— Аборт… Я говорю — дура! А она — тесно, шесть человек на тринадцати метрах… (И вдруг пьяно упал головою на руки.) Эх, Клава, Клава, Клавочка… Что ж я буду без тебя?..

— Я выдюжу, Леша, — слабо отозвалась женщина. — Вы, ребята, пейте, закусывайте… Температура, считай, нормальная…

— Страдает! — поднял голову и скрипнул зубами Леша. — Не может угостить фронтовых друзей… Миша, ты помнишь, как мы Новый год встречали? (И — Иванову.) Браток! Веришь, как плясала? Всю ночь плясала! И на смену пошла — плясала! Дура ты моя, Клава-Клавочка! У нее — три личных благодарности верховного!

Женщина всхлипнула:

— Я выдюжу, Леша…

— Врачей звать нельзя… Все врачи — убийцы…

Самогон мутил Иванова, мутил нехорошо, на рвоту.

Но еще была жалость к этой Клаве-Клавочке и Иванов подумал: привести Анну, сказать им — у меня жена врач. Но Анна ведь не гинеколог.

— Жена волнуется, — пьяно сказал Иванов, давясь выпитым.

— Иди! — кивнул капитан Леша. — Жену надо беречь, браток…

Иванов вылез, обошел в тесноте стол, задел за рукав полушубка, разглядел свое пальто в ногах Клавы-Клавочки. У двери капитан Леша неожиданно обхватил его сильно, страстно, с пьяным отчаяньем поцеловал в губы:

— Держись, браток! Заходи! Теперь они, б…, в гроб загонят фронтовиков! Держись! Победа будет за нами!

Иванов спустился по темной каменной лестнице, держа пальто на руке, добежать бы куда-нибудь, а может быть — здесь, прямо на лестнице!

Но холодный влажный воздух как-то вмиг отрезвил его, во всяком случае, взбодрил, унял тошноту. Иванов надел пальто. Маленький тупичок-переулок был пуст. Нельзя было представить, что рядом, за приземистыми домами, дышала бессмысленная толпа и давила, топтала саму себя, ломая заборы.

— Ваня! — услышал Иванов.

Голос был знакомый — из дальней дали и лицо — знакомо. Фронт, конечно. Но кто? Как зовут?

Иванов тянул-вспоминал, кто это, — не вспомнил. Майор с черными усами, с глазами, глядящими слегка исподлобья, протянул руку, прижался лбом ко лбу, взяв ладонью затылок:

— Вот это встреча!

Как же его зовут? Майор отпрянул:

— Ваня! Ты — москвич! Как тут выйти? Мышеловка…

— Пошли… Подворотнями куда-нибудь попадем…

— Москва! — одобрил майор. — Такой город и взять не возьмешь! В каждой подворотне — пятьдесят шесть прямой наводкой — запутаются! Ни один «тигр» не пройдет!

Как же его зовут? Знакомый-презнакомый малый.

Они пробирались по пустынным дворам, пока из какой-то подворотни вдруг пахнула на них теплом, жаром, гулом толпа, отгороженная от подворотни грузовиком. В кабине кто-то сидел, но Иванов и майор, цепляясь спинами, грудью за стену и борт, выбрались на Пушкинскую и сразу вмялись в людскую тесноту. Впрочем, дышать можно было.

— Ты был там? — кивнул в сторону Колонного майор.

— Нет… Давка… Я домой пойду… Переулками…

— А хочешь в Колонный?

— Да надо бы…

— Пойдем ко мне, — сказал майор, — в гостиницу.

— Не пустят…

— Как не пустят? У меня удостоверение! В гостиницу пропустят… Оттуда ночью сходим…

— Но у меня же паспорта нет…

— Ну и что? Скажешь, забыл в номере! Я подтвержу… Только иди нахально…

— Как же мы пройдем?

— В обход!

Они продирались через Пушкинскую поперек.

В Козицком, возле елисеевского магазина при выходе из переулка майор вытянул какое-то удостоверение и сказал молоденькому лейтенанту с ошалевшими глазами:

— В гостиницу «Москва»!

Лейтенант козырнул автоматически и пропустил его с Ивановым.

— Ну? — спросил майор. — Видал? И паспорта не спросили.

На улице Горького было свободнее.

* * *

В портале гостиницы с Охотного ряда, на котором толпа была упорядочена в терпеливую очередь, капитан, охранявший с полувзводом вход, козырнул майору, ничего не спросив.

— Наши ребята, — объявил майор Иванову,

Они поднялись на восьмой этаж.

В номере сидели за столом трое военных в распахнутых кителях.

— Знакомьтесь, — сказал с порога майор, и все покивали, не вставая.

На столе было много бутылок, много еды — колбаса на газете, рыба, пироги какие-то, луковицы, хлеб, нарезанный крупно, рвано и, отделяясь от всего видом, споловиненная банка маринованных томатов. Другая банка, неоткрытая, стояла на подоконнике.

— Присаживайся, Ваничка, раздевайся, — тихо сказал майор и расстегнул шинель.

— Ночью пойдем в Колонный зал… Прощаться… В два ноль-ноль, — твердо сказал майору подполковник, молодой, пьяный и сосредоточенный, как перед наступлением.

Иванов, снимая пальто, подумал о женщине под козловым полушубком. Умрет, наверное. И так ему жалко стало, наверно, хорошая баба: «Я выдюжу, Леша, я выдюжу…»

— Слушай, — сказал он майору, — жене позвонить надо… А то я целый день дома не был.

Майор открыл боковую дверь.

— Звони.

Там, на широченной постели лежал, сняв ботинки, штатский человек в съехавшем галстуке, лежал, сунув руки под затылок и сонно глядя в потолок. Он даже не повернулся, когда Иванов набирал номер (телефон находился на тумбочке возле кровати).

— Ты жив? — закричала Анна непохоже, истерично. Иванов испугался:

— Жив, жив, что с тобой?

— Иван, — уже спокойнее сказала Анна, — где ты?

— У фронтового товарища, в гостинице «Москва»…

— Пересиди там, слышишь? Пересиди! Иван… Раздавленные, растоптанные… Двенадцать трупов в морге… Иван, пусть немного схлынет…

— Любишь жену? — спросил майор.

И вдруг Иванов, как прозрел, вмиг узнал майора. Ну конечно! Это же Петя Зубов из дивизионной парткомиссии! Тогда он был лейтенантом, младшим политруком, как и Иванов.

Штатский человек вышел из той комнаты, сел к столу, налил одному себе в гостиничный хрустальный стакан, выпил, ловко, не по-пьяному подцепил вилкой зеленоватый помидор, стал жевать, хлюпая, рассол потек по небритому подбородку.

— Вот так, — сказал Петя Зубов, — с первого марта— здесь. Второго всем приказали ждать. Вот — ждем…

— Что теперь ждать? — махнул недоеденным помидором штатский человек.

— В два часа ноль-ноль, как штыки! — снова приказал подполковник.

Люди в гостиничном номере ждали назначенного часа привычно, по-военному. Час они определили сами, но теперь он выглядел, как указанный сверху, сквозь хрип полевого телефона. Теперь час этот был приказом, смыслом бытия, вехой жизни. До него было далеко, полдня и полночи. Иванов увидел, что этим людям, кроме ожидания, заняться нечем. И они будут пить водку, спать вповалку и снова пить, чтобы занять себя. Он чувствовал себя, как на войне, когда, добравшись до роты, уже не смел покинуть ее до полного затишья. Так он ходил в атаку, так он оказывался в разведке боем, так угодил в рукопашную. Уйти из роты нельзя было по причине, которая была сильнее страха и сильнее права уйти. Причина эта состояла в усталом, обреченном, тоскливом взгляде, которым непременно проводят его спину солдаты, прикованные безнадежно и безвыходно к окопу, к глине, к крови, к оружию, к смерти, к мечте о ранении, но несильном, а ровно таком, чтобы хоть недельку отоспаться. И Иванов не уходил…

Надо ждать назначенного часа.

Люди в гостиничном номере хмурились траурно, молчали прилично, скучали безысходно, однако, когда подполковник повторил свое «ровно в два ноль-ноль», капитан, закручинившийся от водки и ожидания, сказал в сердцах:

— Да ладно, слышали…

Подполковник скрипнул зубами, но все вдруг повеселели, разговорились.

— Эта потеря для партии большая, чем потеря Ленина, — несильно стукнул по столу толстый немолодой капитан.

— Мерить не приходится, — политично возразил Петя Зубов.

— Нет, приходится! — снова стукнул капитан. — Ленин сделал революцию и оставил разбитую, разваленную страну! А Сталин сделал из этой страны непобедимое государство рабочих и крестьян!

— Чего тут спорить? — примирительно сказал штатский.

— Ну, Ваня, выпьем, — налил в стаканы Петя Зубов. — Вот, мужики, с кем мы были на Голубой линии! Помнишь, Ваничка, Голубую линию?

Иванов кивнул, думая, как бы избежать водку.

— Мусичку помнишь?.. Была у нас, ребята, сестричка, Мусичка, санинструктор… Слушай! А где Кривошеев? Живой?

— Не знаю…

— А Муська живая! В Одессе! Толстая, Ваня, не обхватишь! Вот такое пузо, вот такой зад — как несгораемый шкаф! А помнишь, какая была? И нестарая еще…

— Обмен веществ, — сказал капитан.

Иванов понял, что главным в этой группе, которую заставляют ждать, был мрачный подполковник, скрипевший зубами. Группа была, конечно, военная, конечно, занималась вооружением, и штатский в ней был ученым. Называли его Сергей Сергеевич. Иванов не хотел знать военной тайны, которую они не очень-то и оберегали.

— Вы где работаете? — насупленно спросил подполковник.

— Журналист.

Подполковник понимающе скрипнул зубами. Водку пили всю ночь. Пили, как перед чем-то неотвратимым, от чего не уйти, чего не избежать. Иванов ощущал пустую голову, в которой ни за что не уцепишься. Сергей Сергеевич уходил, ложился, посапывал с полчаса и возвращался бодро. Капитан тоже пытался полежать, но не мог, шел в ванную, подставлял черную голову под кран.

Два часа ночи пропустили, стараясь не смотреть на стрелки больших квадратных электрических часов, помещенных над дверью. Пропустили также и половину третьего. В три часа подполковник сказал, застегивая китель:

— Товарищи офицеры! По последней! И — пошли!

Но и в половине четвертого и в четыре все оттягивали почему-то поход. В пять часов капитан, пьяный донельзя, мотнул головою, как лошадь:

— А ну его на х..! Наливай!

175

Красный флаг с черною каймою, отягченный мартовской изморозью, застыл неподвижно, мертво, тяжело. Флаг не висел, а торчал с некрашеного древка над широким газетным щитом.

Павел Кордин в черном длиннополом пальто нахохлился возле щита. Воротник был поднят, шляпа надвинута. С запястья руки, сунутой в прямой карман, висела авоська, растянутая кульками и бутылкой молока.

Он собрался в Боткинскую и вот застрял перед метро у этого щита.

Павел Кордин смотрел в газету.

Когда-нибудь он расскажет Юле, о чем он думал у газетного щита. Когда-нибудь, когда все отойдет. А отойдет ли? Эта смерть грянула потрясением, концом света, деваться от нее было некуда. Может быть, Юля предчувствовала ее? Почему этот внезапный спазм?

Но надо жить. В запасе еще у нее — пятнадцать, а у него — девять лет. Он удивился своим подсчетам, как будто Коба приказал жить не долго, а ровно столько, сколько прожил сам.

Разумеется, конца света не будет.

А что же будет?

Павел Кордин еще раз обернулся к газете и вспомнил, как впервые увидел его портрет. Он тогда узнал его сразу и рассмеялся:

— Юля! Я должен ему шестьдесят пять крон!

Нет, нет! Теперь он не напомнит ей об этом! Это бестактно! Но ведь действительно должен! Смешно, конечно. Так и не отдал.

И неожиданно Павел Кордин вздрогнул. Коба был широкий человек. Он считал не деньгами. Он считал должниками. И все были его должники. И все ему были должны. И все возвращали ему долги, которых никогда не делали. Возвращали сами себя, как дарили, как подносили, и он брал небрежно, как должное. И ему платили крупно целыми жизнями, не мелочась на годы. Ему платили все. И тот, кто не успел заплатить, остался должником. Кто получит с них недоимку?

Вот они бредут — его должники, ошалев от неизвестности. Кому выплатить долг? Кому отдать то, что принадлежало Кобе прочно, привычно, обусловленно?

Павел Кордин разглядывал должников Кобы.

176

Началось какое-то неточное смягчение житья-бытья.

Только месяц прошел от ужасной потери, вдруг — сообщение Министерства внутренних дел: министерство провело тщательную проверку всех материалов предварительного следствия и других данных по делу группы врачей, обвинявшихся во вредительстве, шпионаже и террористических действиях в отношении активных деятелей Советского государства. В результате проверки установлено, что привлеченные по этому делу были арестованы бывшим Министерством государственной безопасности неправильно, без каких-либо законных оснований. Проверка показала, что обвинения, выдвинутые против перечисленных лиц, являются ложными, а документальные данные, на которые опирались работники следствия, несостоятельны.

Вышло, что арестовали пятерых инородцев, выпустили же — пятнадцать почтенных профессоров, среди которых половина — православные!

Никто уже не помнил на радостях, что лет пятнадцать назад и несчастный Вовси, и несчастный Зеленин (чьи капли пила в Боткинской больнице Юлия Семеновна и чье жизнеописание изъяли из энциклопедии, заменив сведениями о какой-то зеленой лягушке на то же количество строк), — и Вовси и Зеленин лет пятнадцать назад поддержали своим авторитетом следствие против профессора Плетнева — тоже изверга — и печатно требовали справедливой расправы с несчастным стариком.

Но память коротка, и объявлено было, что отныне Гражданин Великого Советского Государства может быть уверен в том, что его права, гарантированные Конституцией СССР, будут свято соблюдаться и охраняться Советским правительством. И на радостях (жить надо будущим, а не прошлым!) никто не заметил, что конституция сия впервые не была названа Сталинской.

Побитые, замордованные бывшие врачи-убийцы (кто остался жив) доставлены были на казенных машинах по домам.

Газеты стали писать про интернационализм, которому учил нас товарищ Сталин…

Наталья, брызгаясь слезами, прижалась к мужу:

— Прости меня… Прости… Я больше никогда не буду… Вот увидишь… Никогда…

177

Кандидат исторических наук, доцент Макаров писал:

«Иван Грозный умер пятого марта.

Павла Первого задушили одиннадцатого марта.

Александра Второго убили первого марта.

Николай Второй отрекся второго марта.

Мартовские иды Кая Юлия Цезаря проложили дорогу. Возможно, Сталин скончался не пятого, а раньше.

Возможно, здесь нет системы, это просто совпадения?

Троцкий ораторствовал перед войском на польском фронте. Время от времени, перебивая свою речь, он вдруг вскрикивал: «Рядом с вами, рядом с каждым из вас шипят польские шпионы! Убивайте их без пощады!» Это рассказывал Н., осуждая Троцкого.

Но у Тацита описана похожая сцена. Император Август, произнося речь о врагах Рима, вдруг ткнул пальцем в знакомого, преданного ему вельможу, который благоговейно записывал речь императора: «Вот соглядатай! Вот лазутчик! Заколите его!»

Здесь нет случайного совпадения. Это система, по которой создается диктатура. Государственные казни на миру всегда были наиболее увлекательным развлечением толпы. Сталин всегда заботился о подобных эффектах».

Макаров перечел написанное и вздрогнул от удивления: никогда прежде он так не писал. Если его посещали какие-нибудь запретные мысли, он либо не записывал их, либо шифровал так, что сам потом не мог разобрать своего неумелого шифра.

Он вздрогнул, но не испугался. Это было какое-то новое, незнакомое прежде ощущение небоязни. Откуда оно взялось, Макаров не думал.

За столом (обедали) Макарову показалось, что все — и тесть, и жена, и теща, и даже одиннадцатилетний сын — хотели что-то сказать и ждали: кто начнет.

Начал тесть. Он посмотрел благодушно на дочь, на зятя и сказал, почти улыбаясь:

— Пришла пора, товарищи, заняться истинной биографией величайшего из-людей… Теперь (подчеркнул) я, наконец, займусь этим.

— Что же вам мешало? — спросил Макаров, не вкладывая в вопрос ни любопытства, ни осуждения. Макаров и сам пытался понять, что происходит с ним самим.

Тесть не ответил. Он пожал плечами, сказал «однако» (всегда выражал этим словом свое удивление) и ушел к себе.

Вечером жена прочла написанное.

— Что ты написал? — спросила жена.

— Не подглядывай…

— Это не школьное сочинение, чтобы не подглядывать! Как ты можешь в такие дни, когда враги радуются нашему горю. Как ты можешь так писать? Для тебя это шуточки?

— Я думаю, многие теперь начнут писать иначе, чем писали…

— Что-о-о?! Василий, я тебя предупреждаю! Партия достаточно сильна, чтобы расправиться с теми, кто… Кто…

— Ты хочешь, чтоб меня арестовали?

— Я не хочу, чтоб тебя арестовали! Ты мой муж, и я вовсе не хочу из-за тебя… Из-за тебя…

Макаров вдруг понял — ясно и определенно — надо уходить из дома. Это было второе решение в его жизни. Первое возникло, когда немцы приближались к Москве. Он ушел в ополчение. Тогда все было так ясно и так просто, как ясно и просто сейчас. Он не думал сейчас, куда он уйдет, где будет жить, что будет есть. Он подумал, как тогда, в сорок первом году, что нужно взять с собою. Взял он тогда старую потрепанную книжку Пастернака «Сестра моя жизнь». Книжка пропала в первой же избе, в которой тревожно ночевали ополченцы. Сейчас он подумал взять свою тетрадь. Теперь она не пропадет, где бы он ни был.

Да, надо уходить. Решение оказалось чрезвычайно простым. Макаров состоял в фирме, чье благополучие строилось на восторженной лжи. Ложь была сердитой, крикливой. И вместе с тем она несла в себе какую-то искреннюю потребность постоянно показывать свою исключительность, какое-то настойчивое оберегание от действительности.

Лежа на спине рядом с женой, Макаров даже не думал, где находится. Небывалая ясность бодрила мысли. Так прозрел старик-слепец у Пушкина в «Борисе Годунове», прозрел, едва коснувшись мощей царевича Димитрия.

Макаров покосился на кровать сына. Сын спал. Покосился на жену. Жена тоже спала. За стеной спали тесть и теща.

Все спали в разбуженном мире. Макарову показалось, что не спит он один и никогда не уснет, потому что осенен еще неясным, но уже бесстрашным прозрением…

Макаров поднялся с постели, стараясь тише, стал одеваться, тоже стараясь никого не разбудить, но жена услышала, спросила спросонья:

— Куда ты?

— Спи, спи… Я… Пройдусь немного…

Жена присела:

— Ты что — в уме? Который час?

Макаров не ответил, вышел, осторожно приложил дверь и, зябко кутаясь, пошел вниз по лестнице, не вызвав лифта (чтоб не гукнул).

Улица Горького спускалась к Кремлю, над которым неживым красным холодным свечением значилась звезда на шпиле Никольской башни.

Макаров, перейдя Моховую, поднимался на Красную площадь по проезду между Историческим музеем и Кремлевской стеной. Навстречу ему в светлеющем утре вырастал Мавзолей, а за Мавзолеем, далеко-далеко, уже хорошо видный, задрал веселые купола Василий Блаженный.

Макаров только сейчас увидел тяжкую несуразность этих двух сооружений. Он обошел музей подальше от Мавзолея, ступил на тротуар вдоль мертвых торговых рядов. Уже сновали автомобили (грузовики главным образом), появились прохожие.

Макаров смотрел на Мавзолей, как будто увидел его впервые. Перед ним, тяжело загородив зубчатую стену в начинающемся утре, стоял вавилонский зиккурат, ступенчатое сложение кубов. Макаров глянул на Василия Блаженного. Храм был легок и просился в небо, он мог взлететь, если бы хотел, но не взлетал, на что-то надеясь простодушно и терпеливо…

Макаров был ифлиец, а ифлийцы знали много стихов. Они наслаждались стихами, перебрасывались стихами, и стихи вспыхивали в памяти. «Малина, вишня, ананас и дыня с бутылкою анисовки в средине — веселый храм Казанский Покрова…» Стихи эти вспорхнули в памяти, как стайка галок, и взлетели рассаживаться на куполах. А были другие стихи, которые просыпались угрюмо и грозливо. Там — за Мавзолеем, на стене, — позлащенные могильные вывески — державный погост. «Спите, товарищи, тише, кто ваш покой отберет? Встанем, штыки ощетинивши, с первой командой — вперед…» И еще в тех стихах сказано: «Как нагроможденные книги его Мавзолей»… Нет, не как книги, не как книги. Перед Макаровым стыл вавилонский зиккурат с лестницей для восхождения к жертвеннику…

А наверху зиккурата темнел пустыми проемами, как пустыми глазницами, венец, портик.

И холодно было на Красной площади…

Конец второй части