3. Семейный календарь, или Жизнь от конца до начала <image l:href="#i

Часть третья Яблонь между лесными деревьями

Настя, когда появлялся Иванов, испытывала краткое, всегда одно и то же замирание. Замирание она преодолевала вмиг, как сбрасывала с себя.

Иванов это чувствовал. Иногда он хотел увидеть Настю без повода и поэтому находил повод: проведать Юлию Семеновну.

Анна делала вид, что высоко ценит сыновнюю привязанность мужа.

— Ты давно не был у мамы.

— Да-да, Аннушка, непременно зайду…

Юлия Семеновна, не одаривавшая Иванова особым вниманием, была весьма далека от того, чтобы отнести участившиеся появления сына на Настин счет.

— Почему ты без Танечки? Мне гораздо приятнее видеть ее, чем тебя.

— Спасибо, маман. Ребенку трудно преодолевать мучительную дорогу. Но она думает только о бабушке. Даже куклу забросила.

Настя вышла из бывшей столовой, гостиной — комнатки в два окна, самой большой в квартире. Иванов чмокнул Настю в щеку, она не обратила внимания:

— Что ж ты один пришел, без жены, без дочки?

Настя смотрела весело, прозрачно, — нет, не будет

здесь романа у Ивана Егоровича.

— Что же я, не могу мать свою проведать?

— Мать — можешь, — веселилась глазами Настя.

— А где твой сын?

Глаза Насти делались еще веселее:

— В летних лагерях! Вот ждем на побывку. Юличка Семеновна! Чайник поставили?

Юлия Семеновна умела заваривать чай по-особенному (немногое, что она умела). Иванов, зная, что мать некоторое время ходила в секретарях у Ленина, был уверен, что научилась она приготовлять этот чай еще в те времена. Ленин любил крепкий чай — единственная бытовая подробность, ставшая достоянием народа. И еще он, кажется, не умел кипятить молоко (это показывали в кинокартине). Мать тоже не умеет.

— Маман! Без этого революционного напитка в душе моей темно.

— Не паясничай.

Юлия Семеновна возилась долго.

Настя ткнула пальцем в газету, прежде чем снять ее, накрывая на стол:

— Читал? Теперь скоро Лаурочка выйдет, побачишь!

— Откуда ты все знаешь?

— Товарищ Маленков выпустит! Читай!

На столе лежала газета, вся занятая докладом Председателя Совета Министров Маленкова.

Иванов увидел обведенный красным карандашом угол газеты и, наклонив голову, чтоб удобнее, стал читать:

— «Неотложная задача состоит в том, чтобы в течение двух-трех лет резко повысить обеспеченность населения продовольственными и промышленными товарами— мясом и мясными продуктами, рыбой и рыбными продуктами, маслом, сахаром, кондитерскими изделиями, тканями, одеждой, обувью, посудой, мебелью и другими предметами культурно-бытового и домашнего обихода, значительно поднять обеспечение населения всеми товарами народного потребления. (Бурные аплодисменты)». В рифму, — сказал Иванов, — обеспечение — потребление — население.

— Дурачок ты! Вот увидишь!

— Сталин тоже говорил про потребление населения.

Настя уперлась локтями в стол, придвинулась ближе:

— А он — Ленина племянник!

— Кто?

— Маленков!

— Какой еще племянник?! Они же все бездетные, Ульяновы…

— Ты лишнего не говори, — многозначительно посоветовала Настя, — были бездетные, а теперь — другое дело…

— Это почему же — другое дело?

Настя уже хорошо говорила по-русски, только «г» произносила придыхательно, по-хохлацки. Но когда волновалась — переходила на ридну мову. Это вызывало в Иванове веселую нежность. Он обнял ее привычно, по-братски, с правом. С правом же глянул в большие глаза — карие с точечками:

— Ты ж моя Наталка-Полтавка!

— Геть, — незло сказала Настя и повела плечом, впрочем, не пытаясь высвободиться. — Слухай…

— Ну слухаю, — сказал он, не отпуская ее. Настя смотрела в его лицо и быстро цокотала.

— Дурной ты, Ваня… Слухай… В период классовой борьбы про детей ничого не говорили, так?.. Надо было скрывать от международного капитала… Политика была такая… Не по родству, а по уму! В противоположность царскому режиму!

— Бред какой-то, — пробормотал Иван, все еще обнимая ее.

— Ты слушай, слушай! Никакой не бред!.. И товарищ Сталин про детей своих — ничего… Ни про Светлану, ни про Ваську… Еще какой-то сын у него был… Вроде артиллерист… На войне убили.

— Ну — был! — кивнул Иванов. — Ну, и что?..

— Как это — што? — удивилась Настя. — Ты — дурной? Што! Сын Сталина, а убили, как простого!.. Понял?

— Нет, не понял, — отпустил ее Иванов.

— Дурной! — Настя постучала пальцем по его носу. — По-ли-ти-ка такая была! Без родичей! Чтоб родичей ни у кого не было!

Он даже отступил, чтобы лучше ее разглядеть:

— С ума сошла… А теперь что — другая политика?

— Канешно! — упрямо тряхнула головою Настя.

— Какая же?

Настя уперлась руками в крутые бедра (пополнела, раздалась, но талия была по-прежнему узка), подалась шеей вперед, как сварливая жена:

— А такая, чтоб как у людей было! (Притопнула босоножкой.) Сын — значит сын! А нету сына, значит— племянник! Чтоб у людей родичи были!

Иванов не выдержал, рассмеялся:

— Да откуда ты взяла, что Маленков — племянник Ленина?

Она сложила руки под грудью, наклонила голову с сожалением:

— Фотографию видел?

— Какую фотографию?

— А такую, — язвительно улыбнулась Настя. — Ленин сидит и Крупская… На лавочке. В горках…

— Ну — видел…

— А между ними — хлопчик… Мальчик… Племянник… Это и есть будущий Маленков…

— Да будет тебе врать! Маленков с двадцатого года в партии! А этому пацану — лет десять! Что я — фотографии не видел?!

— Не с двадцатого, — строго поправила Настя, — а с тридцатого! И не в этом дело… Ты лучше скажи, отчего он сразу — про легкую промышленность?

Настя вглядывалась ехидно.

— Ну и отчего? — спросил Иванов. Она подошла к нему, положила ладони на плечи, приблизилась:

— Оттого, что все идет к старому, Ваничка… Ленин хотел дать людям жить и этот хочет… Хочет наперекор всей партии! А почему? Знаешь? По-то-му, что — родич!

Иванов чуть было не сбросил ее руки со своих плеч:

— Но это — не Маленков!

Настя сама сняла руки, сказала спокойно, не возражая:

— Нехай не Маленков… — А Маленков все одно ему родич!

И, приблизившись нос к носу, сказала веско и неопровержимо:

— У Ленина еще одна сестра была… Которая померла еще до революции… Про это ты знаешь? Ты уверенный, что она была бездетная?

Потом проверила пристальным взором — можно ли сказать самую тайну, — проверила, вздохнула, решилась:

— И еще у него одна женщина была… Кто ж теперь будет руководить, если не родич Ленина?!

Вошла Юлия Семеновна, неся свой чай.

Летом арестовали Берию.

Теперь всем стало ясно, кто устраивал беззакония, кто вертел Сталиным как хотел столько лет! Столько лет все боялись, пикнуть не смели, говорят, и Сталин его боялся — хотел убрать, но не успел.

И вот — нет Берии! Свалили!

Прокуратура сообщила, что после кончины И. В. Сталина, когда реакционные империалистические силы активизировали подрывную деятельность против советского государства, Берия в преступных целях использовал органы внутренних дел, коими командовал, для захвата власти.

Вспыхнули митинги. Народ требовал сурового наказания подлым заговорщикам, агентам международного империализма.

Разное говорили об этом невидимом деле. Свидетели, очевидцы клялись, округлив глаза, сами видели, сами участвовали.

Говорили, как бы не на Рублевском шоссе, аккурат, где развилка на Красногорское (другие божились, что на Минском, как на Жаворонки сворачивать), встретились танки, вызванные Лаврентием, и танки, посланные не пускать. А за танками оттуда и отсюда — мотопехота. И в танке сидел один полковник, а на грузовике — другой. Оба мало того, что Герои Советского Союза, но и фронтовые друзья — весь путь от Сталинграда до Берлина рядышком прошли.

И вот они вылазят.

— Как же быть, Вася? Мне приказано на Москву.

— А мне, Коля, приказано не пускать.

— Что же мы, Вася, неужели кровь прольем?

Думали как быть, придумали. Поставили пустой грузовик поперек дороги да подавили танком. И как будто свидетель той трагической картины один молоденький лейтенантик лежит теперь у Кащенки, стронувшись с ума. Другие говорили — не у Кащенки, а на побывку к матери приезжал, рассказывал под великой тайной, да разве ж баба утерпит, чтоб не разгласить?

Говорили также, будто только он вошел, Лаврушка, на заседание Президиума Цека, как Жуков (за портьерой стоял) раз его приемом джиу-джитсу! Свалил и сапогом на руку. И хорошо успел, потому что у Лаврушки в лапе уже пистолет торчал! Успел вытащить, бандит! Чувствовал все же. Но Жуков, это все знали, сроду не шутил. Саблю к горлу приставил, а тут ребята подоспели, связали.

Полковник один, который вязал, рассказывал, что Лаврентий первым делом засмердел и языка лишился. Но отошел, пока вязали, и закричал:

— Еще не вечер!

Это он думал, что танки его спасут.

Говорили, однако, будто было не так, а за портьерой стоял Маленков. А Жуков от имени партии и правительства вышел навстречу, чтобы объявить арест. Лаврентий как увидел на нем парадный мундир и все ордена — сразу сообразил — плохо дело. И — раз! Пистолет выхватил из пиджака, из-под руки. Он пистолет под мышкой носил. Но тут Маленков ему сзади подножку и ногою на руку. А дальше все сходилось: Лаврентий, когда его вязали, действительно заорал, что всех перестреляет.

Но еще добавляли при этом варианте, будто Вячеслав Михайлович Молотов подошел к Маленкову (это когда Берию уже выволокли), подошел, взял за голову, поцеловал в лоб и сказал:

— Спасибо тебе, сынок…

И — слезу под пенсне утер.

Как же! Заплачешь! Какого зверя повязали. А ведь еще миг, и перестрелял бы всех, страшно подумать.

Говорили также, что в этот же момент жуковские ребята из личной гвардии, которых он с собою всегда возил и всю войну, и в Одессу и на Урал, — так эти ребята враз, как по команде, перестреляли всех Лаврушкиных шакалов, как одним выстрелом. Операцию такую, конечно, кроме Жукова никто не мог бы организовать.

Хитер был Лаврентий невообразимо. При такой его хитрости не верилось, чтобы жуковские ребята проникли в Кремль незамеченными. Охрана-то была его — Лаврушкина!

Однако были все-таки четыре машины, которым полагалось только честь отдавать, никак не проверяя: Молотова, Маленкова и то ли хрущевская, то ли Кагановича. Машины, как положено, с занавесочками.

И вот в этих машинах будто и были провезены тайно через Спасские ворота Жуков с ребятами. Будто сам Георгий Константинович лежал на дне, в ногах у Маленкова тихо, не шевелясь, соблюдая полную военную маскировку. Другие говорили — у Молотова. Лежал он в обнимку с одним верным полковником, которому после всего было присвоено звание генерал-полковника — сразу через две ступеньки сиганул, назначение небывалое! И то, что через две ступеньки, придавало разговорам особую достоверность — так и видели в мысленном взоре, как человек вместо полковничьих погон лепит на свои плечи генеральские.

Так что — какие бы подробности ни рассказывали, а эта никак не оспаривалась: действительно, обезвредил Лаврушкину охрану четырежды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза Жуков Георгий Константинович.

Прошли лето, осень, началась зима и вот — результат справедливого суда над Берией.

Сидел он, оказывается, не в тюряге, а на Лубянке, неподалеку от собственного кабинета, в котором мучил советских людей. Но его самого никто не мучил, даже кормили хорошо и называли на «вы». Возились с ним, хоть его, суку, пришить надо было сразу, без разговоров.

И он кричал, что больше не будет, что оправдает доверие партии, только не убивайте! И плакал и в ноги падал! Говорят, что даже его из брандспойта отмывали — потому что кому же охота до него дотрагиваться? Это один пожарник рассказывал — он и отмывал и даже премию получил — именные часы, самозаводящиеся, которые только начал выпускать Второй часовой… Новинка. А на часах надпись: «От коллектива пожарной охраны». А что еще писать? Кому надо — тому ясно за что.

Вот так было дело. А когда его волокли на расстрел (сам не шел: то ли ноги отказали, то ли придуривался) — кричал и целовал сапоги. Но тут его уже никто не отмывал, так, с дерьмом сунули в мешок и закопали.

Где закопали — никто не говорил, хотя свидетелей было множество — и которые тащили, и которые стреляли, и которые закапывали. И все вот они — рукой достать: соседский сын, да брат, да жених дочки (ну не жених, они давно живут, но еще — не расписанные). И еще один майор — первый муж одной бабы. Они разошлись, но находятся в хороших отношениях, потому что у них общий ребенок.

Вот так было дело с этим злейшим подонком и истинным врагом народа.

А еще говорили, будто шлепнули его сперва, а потом уже разыграли как бы суд. И шлепнула одна девка. Ему ее привели, как очередную, а она с браунингом. Маленький такой — первый номер. В прическе спрятала. Он на нее только навалился, а она дуло в ухо ему воткнула — рраз! — и будь здоров. Дочка одного рабочего с завода «Динамо». Ее поймали Лаврушкины кобели, как девку для этого дела, а она окажись чья-то невеста, и жених ее научил как быть…

Говорили, конечно, всякое. Но верить хотелось в справедливое — не могло быть, чтобы он просто так издох, должен же он был помучиться! И особенно утешало, что так в дерьме и зарыт…

Кончился год великой утраты. Еще висели на стенах, где и прежде, портреты вождя и стояли исполинские изображения в камне и бронзе, но странный ветерок охлаждения уже робко веял над всем, что касалось Кобы.

Еще выходили книги, где стихи и проза плакали об ушедшем вожде народов всей земли. Однако выходили они как-то нехотя, будто кто-то невидимо нашептывал в самые души: поплакали, и будет.

Странный шепот этот шелестел неслышно, разнося только мысли, которые обходились без слов. Слов не требовалось, слов побаивались, ибо чувствовалось, что были бы они страшны. Величайшая утрата откатывалась в прошлое стремительно, неуклонно, не день за днем, а час за часом, как будто время с неприличным кощунственным нетерпением пыталось обогнать само себя.

Мир напоминал дом, в котором еще влажный упокойный запах веночной хвои, но в котором с неприличной поспешностью гасили свечи, щелкали выключателями, хлопали дверями, выталкивали форточки, чтобы скорее, скорее выветрить этот запах.

Уже великие стройки коммунизма не назывались великими стройками коммунизма — никто не распорядился об этом, случилось оно как-то само по себе. Институт Маркса-Энгельса-Ленина так и остался, как был, о трех именах, хотя, кажется, в самом начале печального года в какой-то научной статье прилепили было к нему четвертое имя, но прилепили некрепко, и оно так и не пристало.

Пятьдесят четвертый год 3

Слякотным мартовским утром Иванов глянул в окно и обомлел: внизу, на ревущей Зубовской площади среди грузовиков, катившихся по Садовому кольцу, ни шатко ни валко ехала открытая трехтонка, а в кузове под моросившим небом непокрытые брезентом лежали два портрета вождя, большие — каждый в полкузова. Они лежали рядом, врозь головами, цветные, яркие, невиданные ранее по яркости своей при таких размерах. Иванов напал на них глазами сразу, найдя точно среди сотен грузовиков, как будто открыл створку, зная куда смотреть.

Но не это поразило его, а совсем другое — небывалое состояние портретов: каждый был разрезан крест-накрест, и Иванов увидел, что их здесь не два, а может быть — двести или — две тысячи, потому что от езды доли расползлись и резы входили глубоко ко дну кузова. Поперечный рез прошел по черным усам, продольный — по черной прическе, по румяной щеке, зацепив уголок глаза и четко развалив золотой ворот и грудь, выложенную орденами.

— Аська! — крикнул Иванов. Анна испугалась, метнулась к мужу:

— Что с тобой? Зачем ты открыл окно?

— Смотри, — уже тише сказал Иванов и опасливо ткнул пальцем в Зубовскую площадь, отстраняясь от окна, будто ждал оттуда выстрела.

Анна увидела машину сразу и закрыла створку:

— Таньку простудишь…

— Куда его везут? — спросил Иванов так, будто не бумагу везли, а живого человека.

— В макулатуру, — спокойно сказала Анна. Иванов взял ее за плечо:

— Но так — открыто…

Анна улыбнулась:

— Ну, а как ты хочешь? Закрыто? Я думаю, закрыто его тоже везут.

— Но он же — в Мавзолее!

— Иван! Ты все-таки странный…

— Почему — странный? Это же — рискованно! Народ ходит туда, а здесь — в макулатуру! Представляешь?

— Представляю… Ничего с твоим народом не будет. Он ко мне тоже ходит.

— Аська! Ты — не политик!

— Да, это большое несчастье… Сообщили о какой-то целине. Утром. Подымать целину, подымать целину… Где эта целина?

— Уже сообщили?

— Да, ты еще спал.

— Знаю… Идет пленум… Ребята говорили — интересно! Ты газеты вынимала?

Февральско-мартовский пленум принял постановление о дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель.

Всякое грандиозное начинание вселяло в Юлию Семеновну особенное ощущение причастности к переделке мира сего, Она старалась не думать о том, что целина — хрущевская затея, против которой, как говорили, был сам Молотов. Юлия Семеновна еще с марта семнадцатого года не любила Молотова, но почему-то не опасалась его мести. Однако после кончины великого Кобы она испытала страх. А вдруг Молотов припомнит ей семнадцатый год? Теперь же, когда было провозглашено освоение целины и залежных земель, как говорили, вопреки Молотову, Юлия Семеновна успокоилась.

Теперь сын носился с новыми веяньями в жизни и, разумеется, в литературе. Он принес журнал «Знамя», в котором была помещена повесть Ильи Эренбурга, свалившаяся как снег на голову.

— Прочти, мама, — сказал Иван, сдерживая ликование.

— «Оттепель», — прочла она название повести, кутаясь в платок, несмотря на теплый начинающийся июнь.

Это было первое после смерти Кобы сочинение, в котором если не осуждалось, то, по крайней мере, не прославлялось ушедшее время. Читающая Москва рванулась читать, обсуждать, пересказывать. Павел Кордин сказал Юлии Семеновне:

— Откровение от Ильи.

Павел Кордин всегда всю жизнь раздражал ее. Она не выносила его определений, но не могла без них жить.

Въедливый суетливый интерес сына она сносила как неизбежную хворь, против которой нет лекарств.

Юлия Семеновна чувствовала свою странную ответственность за Кобины времена, которые все они — и Павел, и Иван, и Эренбург пытаются перечеркнуть.

Но ее занимала не столько повесть, сколько шум, поднявшийся вокруг.

Как и следовало ожидать, на Эренбурга набросились дружно. Умнее всех терзал Эренбурга Симонов. Он как бы сожалел, что вынужден топтать старика. Он топтал его как бы в силу исторической необходимости.

Коба привечал их обоих, и Симонова и Эренбурга. Кобино покровительство оберегало и того и другого и возвышало их над собратьями, вырабатывая тяжкий груз, который ляжет в конце концов на чашу, когда придет час расплаты за удачливую судьбу.

И вот час этот пришел, и оба оказались незащищенными. Но Симонов — скороспелый, яркий, молодой — был лишен эренбурговских комплексов и наделен опытом, вальяжной работоспособностью и ролью справедливца, которую достиг с молчаливого согласия Кобы. Симонов всегда был как бы принципиален, как бы благороден, как бы прогрессивен. Он был как бы совестью интеллигенции и как бы ее заступником перед строгой властью.

Расплатиться с Симоновым за его недосягаемость при Сталине было трудно. Эренбург же по въедливому характеру, по неслыханной военной славе, по инородческому высокомерию, по недоступному парижанству был доступнее для расплаты. Старый эстет брюзжал в своей повести по поводу пережитого, которое было для него и унизительным, и покровительственным, но во сто крат более сносным, чем иные судьбы. Может быть, это ему и обошлось бы. Но Эренбург не одаривал новые времена простодушной бодростью. Это обижало. И Симонов первым выразил державную обиду, ибо всегда был первым.

Год этот поражал новшествами. Вождей теперь писали в алфавитном порядке, и Хрущев шел уже не вторым после Маленкова, а далеко в конце списка. Впрочем, время Маленкова тоже кончалось.

Зимою, как раз в дни Кобиного семидесятипятилетия, случился второй съезд писателей. Писатели длились поставить свое творчество на службу новым временам, поругивались, сводили счеты. Шолохов учил, как жить, Гладков причислял себя к молодым, ибо не желал стареть, Эренбург разъяснял, почему иссякает буржуазная литература, — разгадка была в распаде буржуазного общества, в том, что буржуазных писателей окружает духовно оскудевший мир.

Шолохов не только учил жить. Он еще объяснял злобствующим врагам коммунизма, что советские писатели пишут не по указке партии, а по указке сердца, которое принадлежит партии.

— Художественно, — одобрил Чернецкий, — должно быть, примеривается к новому начальству — как оно отнесется к экспроприации «Тихого Дона»… Главное, братец, чтоб сердце принадлежало кому надо на данном отрезке исторического пути…

Иванов бродил по длинным вестибюлям Колонного зала, где толклись знаменитые литераторы. Эренбург сутулый, надменный, желтые мешочки на желтом лице, не ходил — шаркал подошвами. К нему приблизился носатый седой старик, улыбнулся впалым ртом:

— Льем вино новое в мехи старые, Илья Григорьевич?..

Эренбург ответил скрипучим голосом, не глядя на старика:

— Да и вино не новое… Кинзмараули…

Иванов рассказал об этом Юлии Семеновне. Вести, переносимые прежде с трусливой усмешкой, теперь вдруг переносились с открытым злорадством, и это ее возмущало. Она считала подспудные вести неприличными для человека, который дорожит своим достоинством. Она вообще не признавала никаких тайн, кроме тех, которые существовали из высших интересов и представляли собою сокрытое достояние державы. Однако была убеждена, что пока еще не все должны знать все. И то, что сын ее нарушал это естественное правило — прежде, в ушедшее время, ввергало ее в ужас, а теперь огорчало: как же он собирается жить на свете?

В конце года явилось письмо от Лауры:

«Дорогая мамочка! Вообрази, меня вызвал кум и сказал: что же ты мать свою забыла? Я сначала испугалась за тебя, но кум сказал: ты матери почаще пиши, она у тебя старая большевичка, а старых большевиков обижать не положено. Мамочка, я тебя не обижаю».

Какой кум? Почему — кум? Что за язык?

Юлия Семеновна удивилась, увидав, как капля шлепнулась на бумагу, растворяя буквы, написанные химическим карандашом.

Лаура вернется! Конечно, Лаура вернется! Юлия Семеновна не помнила, что так сказал ей Павел, тогда, в те дни, в больнице. Ей казалось, она была уверена, что так оказал ей Коба, когда она пришла к нему умолять за свою девочку. Значит, Коба должен был умереть, чтобы выполнить свое обещание?

— Настя, — тихо позвала Юлия Семеновна.

Настя явилась вмиг, как ждала за дверью:

— Юличка Семеновна! Лаурочку выпустят! Увидите, еще и Карл Яковлевич прибудет!

— Глупышка… Как он может приехать… Он же… Его же…

— Вот увидите! Вот увидите!..

Пятьдесят пятый год 4

Пятьдесят пятый год начался с чистого праздника Владимира Алексеевича Каблукова. Старинный школьный друг Володичка, Вовик, Каблук сделался крупным комсомольским деятелем, что всколыхнуло в Иванове чувство, похожее на завистливую гордость.

В Большом театре собрались представители молодежи, ибо вся молодежь поместиться в зале не могла, а должна была, поскольку всю ее взволновал и окрылил призыв Родины ехать на освоение целинных и залежных земель. Присутствовало все правительство, и речь перед молодыми людьми держал Никита Сергеевич Хрущев.

Иванов был в театре, однако к Каблукову не пробивался, решив сделать старому дружку подарок: поехать, написать — пусть сам увидит, что и Иван — не без понимания исторических условий. А там, может быть, с помощью школьного кореша, Иванов станет лицом заметным. Впрочем, о том, кем он станет, Иванов думать не умел. Что-то расплывчатое, неясное, но, безусловно, хорошее, мелькало в его воображении.

Радио трубило новую песню: «Едем мы, друзья, в дальние края, будем новоселами и ты и я!»

Иванов и сам не прочь был стать новоселом. Он будет работать в районной газете, может быть, даже редактором. Анна — в поликлинике. Танька вырастет там, в степи, в ковылях, научится скакать на коне. Делясь с Чернецким своими планами, он даже сказал — на мустанге. Чернецкий поправил:

— На лошади Пржевальского.

Цинизм брудера злил Иванова.

— Перекати-поле — основа государства, — сказал Чернецкий.

Анна поддерживала одну сторону мужниных мечтаний: уехать из отчего дома, где верх брала Наталья — мягкая, ласковая, вкрадчивая, но — невыносимая. Однако было бы лучше, если бы целина эта находилась в пределах Москвы. Второй части своих размышлений Анна не высказывала, надеясь и на то, что муж остынет, и на то, что жизнь сложится сама по себе.

В августе Иванов взял командировку и поехал в Казахстан.

Гурский, напутствуя Иванова в дорогу, пошучивал:

— В ЦК зайди, к Лене Брежневу, привет от меня передай…

Иванов на войне служил одно время в войсках восемнадцатой армии, как Гурский, как Чернецкий, но полковника (или подполковника) Леню Брежнева — красавца и рубаху-парня, начальника (или заместителя начальника) политотдела — как-то не запомнил. Иванов не запоминал начальников и вообще не был пригоден к восприятию начальства. Он позабыл, что видел впритык не только Гречко, но и самого Жукова, и, кажется, даже Кагановича.

Обратил внимание Иванова на бывшего начальника политотдела армии лет пять назад братец Чернецкий, когда Леня Брежнев уже сидел в Президиуме ЦК и был секретарем:

— Ты что? Не узнаешь его? Нет, братец, ты никогда не сделаешь карьеры!..

Леню Брежнева после смерти Сталина, как бы не в тот же день, шуганули из президиума, и он сейчас снова начинал сначала, на сей раз в Казахстане.

Гурский шутил не зря: в Казахстан рванулись сотни, а может быть, и тысячи газетных бригад, поэтов, художников, композиторов, артистов — и жить там приезжему человеку было просто негде. Постоем нахлынувшего войска занимался сам Центральный Комитет Компартии Казахстана. Там была толкотня, как, впрочем, и в других — не центральных — комитетах.

Иванов хотел сочинить что-нибудь с обочины генерального марша. Он отбился от бригады и действовал один. Но как одиночка, он никого не интересовал. А может быть, и в самом деле сходить к Лене Брежневу? А как к нему пробиться? Не война все-таки, не блиндаж. Но даже если пробьешься, что? Здравия желаю? Служили, мол, вместе и по этой причине устройте нумер в гостинице? Глупо, конечно. А может быть, не глупо? Иванов жалел, что отбился от своей бригады, направившейся в Акмолинск. А, может быть, зайти в Союз писателей?

В Алма-Ате Иванов увидел, как из трамвая, с задней площадки, продирался против хода толпы Фимка Лин. Они встретились взором и узнали друг друга сразу. Расстались они давным-давно, двенадцатилетними мальчиками, еще в школе, когда Фимка за воровство попал в какую-то детскую колонию. О нем поговорили, забыли, и никто из иногда встречавшихся соучеников не вспоминал о нем. Не вспоминал же и Иванов. И вот — прошло сколько? Да уже двадцать два года! И они узнали друг друга, будто не расставались. Иванов понял вмиг, что Фимка — вор, он понял также, что Фимка полоснет его бритвой, если Иванов рискнет его признать. У них были разные судьбы, враждебные насмерть.

Иванов шел и думал, почему Фимка Лин — вор, а Володька Каблуков — государственный деятель? Росли вместе, учились вместе. Где дежурят силы, поворачивающие судьбу? Чудные, не идущие к задаче освоения целинных и залежных земель, мысли занимали Иванова. Он шел тихими алма-атинскими улицами, в сыроватой прохладе каких-то разлапистых деревьев, под которыми нежно урчали арыки. Шел и думал, что хочет размышлять о Фимке и Володьке и не хочет ехать ни на какую целину.

Иванов вошел во двор невысокого дома, где помещался местный Союз писателей.

Посреди двора, окруженная людьми в белых шелковых френчиках, стояла повозка о двух колесах, прикрытая войлоком. Маленькая косматая лошадка понурилась в оглоблях. Старый, как мертвое дерево, казах приподнял войлок, под которым находились мехи-бурдюки. Это был кумыс.

Иванову показалось, что кумыс привезли тайно. Желтое азиатское терпеливое нетерпение темнило людей в белых шелковых френчиках, обступивших повозку. Старый казах лил из бурдюка в подставленные пиалы голубевшую, легкую и прохладную на вид жидкость. Из бурдюка выплыл черный комок свалявшейся шерсти, старик деревянной небольшой сморщенной ладонью вычерпнул комок, подал пиалу.

Коротконогий большеголовый человек принял в обе руки две пиалы, бережно понес их в открытую дверь. Иванов узнал по портретам известного писателя и вошел вслед. Там в комнате на клеенчатом диване возле соснового письменного стола сидел большеголовый узкоглазый мальчик, свесив короткие ноги.

— Здравствуйте, — сказал Иванов, подождав, пока пиалы станут на стол.

Писатель обернулся и протянул руку, улыбаясь от радости видеть гостя:

— Здравствуйте!.. Сын хочет кумыс… Это мой сынишка… Любит кумыс…

Он говорил «кмыс».

Сынишка отворачивался от пиалы. В узких непроницаемых глазах отца сверкало все то же терпеливое нетерпение. Иванов подумал, что писатель может ждать тысячу лет и дождется, пока мальчик выпьет пиалу, Иванов ощутил опасное присутствие ритуала. Разумеется, казах должен любить кумыс. Но мальчик — не любил. Это было очевидно. Отец настаивал:

— Ишип кой… Ишпе сен, касындагы орыс ишип коят…[1]

Мальчик посмотрел на отца, потом на Иванова, который дружелюбно улыбался, и принял пиалу.

Вошел невысокий человек с костистым европейским лицом, с голубыми нездешними глазами. Он тоже был в белом шелковом френчике. Большеголовый хозяин донельзя раскинул недлинные руки, сплющил радостью щели глаз:

— Адам Станиславович! Знакомьтесь, пожалуйста! Это наш гость из Москвы! А это наш русский писатель товарищ Адам Глоба! Знакомьтесь, пожалуйста!

Адам Глоба пожал руку радушно, посмотрел в глаза, как показалось Иванову, искательно. Хозяин выражал великое удовольствие, похохатывал, потирал руки, косясь на мальчика, который через силу пил кумыс.

Иванов почему-то обрадовался Глобе. Но не меньше обрадовался большеголовый писатель, когда Глоба сразу предложил гостю остановиться у него на новой квартире.

Писатель ликовал, как избавился:

— Да-да! Мы дали товарищу Адаму Глобе квартиру!

Глоба недавно переехал из Семипалатинска. Там он служил механиком и пописывал рассказы. Однако его не печатали. Глоба был ссыльным и ссыльным в четвертом поколении. Прадеда его еще в восемьсот шестьдесят втором году сослали из подавленной русскими войсками Варшавы в Усолье под Иркутск, за польский бунт. Был прадед его графом.

— Так что, — веселился светлыми глазами Адам Глоба, — можете называть меня ясновельможный пан грабия…

— Мне приятно, что вас начали печатать…

— Так вот — знаете — немножко печатают…

— В Польшу не собираетесь?

— Собрался было… Я — знаете — попал в армию Андерса… Я из того батальона, который — спохватились — задержали, не выпустили в Персию… Ну, всех нас назад, конечно… Да я и по-польски уже через слово знаю… Я им — знаете — процентирую здесь дружбу народов…

Иванов жил у Адама Глобы в пустой квартире на окраине. Женат был Глоба на ссыльной немке, было у них двое детей. Семейство еще не переехало,

— Я вас подвел, — сказал Глоба, — я тут у этих половецких князей почему-то числюсь пьяницей.

— А вы — пьяница?

— Ерунда! Бравирую. Такая — знаете — игра. Все знают, что игра, и все играют… Но зато, если вы им не понравитесь — напишут телегу: напился и все, что написал — с пьяных глаз… Им эта целина здесь — подарок с неба: деньги пойдут, вложения… Это — в городах, среди чиновников… А в кишлаках — очередное горе… Уничтожение пастбищ… Джайляу по-местному…

— А вы не собираетесь воспевать целину?

— Слава богу, меня никто и не пустит… Пишу — знаете — не солидно…

Писал Адам Глоба странно — короткие, как фотоснимки, бытовые рассказцы, прочтешь — ничего особенного. Но вдруг, забытые тотчас после чтения, рассказцы эти вспыхивали, будили воображение. Были они какие-то многоярусные — сверху пустяк, а за пустяком, как за внешним листом капусты — еще листья и так до самого кочана. Сборник его так и назывался «Капуста» и считался юмористическим.

— Ехидный вы человек, Адам, — сказал Иванов.

— Нет, я не ехидный. Жизнь ведь — знаете — поверхностна. Это всех устраивает.

Иванову расхотелось ехать на целину. Он даже позавидовал Адаму Глобе, которого никто и не пошлет на это державное мероприятие, потому что у Адама Глобы — ехидное перо. А у Иванова перо не ехидное. А какое? Прямо говоря, никакое перо у Ивана Егоровича.

Однако ехать пришлось.

Иванов выяснял у Глобы — куда бы забраться, где не будет большого шума и написать что-нибудь всерьез.

— Серьезно вы не напишете, — сказал Глоба, — это — знаете — все громко очень… Едем мы, друзья, в дальние края… Песни все это… Хлеб так не растят… Но могу вам посоветовать одно место. У меня там есть знакомый в райкоме. К ним, кажется, немного народу приедет. Когда немного народу — больше толку, знаете…

— Юля, — спросил Павел Кордин, — ты не помнишь — тогда, в восемнадцатом году, — были какие-нибудь пояснительные таблички на Царь-колоколе или Царь-пушке?

Юлия Семеновна настороженно прислушалась к себе, слабо улыбнулась:

— Едва ли, Павел… Тогда было не до табличек… А что ты имеешь в виду?

— Там сказано, что колокол весит двести тонн и что он пролежал в опоке сто два или сто три года… Непонятно, для чего его отливали… Да и вешать его было некуда… Иван Великий не выдержит такой тяжести…

— Интересно, — оживилась Юлия Семеновна, — я думаю — таблички не было… Нет, не было! Уж Луначарский не пропустил бы ее: прекрасный пропагандистский материал о бездарной растрате народных сил и средств самодержавием…

— Ты знаешь, я вдруг подумал, что и колокол, который не звонил, и пушка, которая не стреляла, — все это — хвастливо дорого, бесцельно и предназначено возбуждать воображение суеверного ума… Мне кажется, это были первые стройки коммунизма…

Юлия Семеновна не ответила.

Все, что делалось в эти два года, вызывало в ней смятение. Перемены угнетали ее и как будто требовали к ответу. Зачем открыли Кремль? Кому нужно знать, что Царь-колокол лежал в земле сто три года? Кому нужно знать, что Царь-пушка ни разу не выстрелила?

Павел Кордин пришел к обеду. Юлия Семеновна иногда звала его на обед. Готовила обед она с утра. Настя относилась к ее кулинарным занятиям снисходительно, однако не помогала. Хочет сама? Пускай — сама!

Павел Кордин, когда она звала на обед, непременно надевал черный пиджак и жилет. Он приносил цветы и наклонялся к ручке. Эта игра, возникшая очень давно, нравилась обоим. Юлия Семеновна одевалась в черное платье с белым промереженным воротником. Небольшой фартушек — синий в крупную горошину, необыкновенно молодил Юлию Семеновну, сохранившую узкую фигуру.

Настя была на работе. Юлия Семеновна почему-то с утра подумала, что, если Павел затеет разговор о том, что пора нм все-таки соединиться и жить вместе, она, наконец, согласится. В конце концов, ей только шестьдесят лет. (Шестьдесят один!) Она, разумеется, не отмечала этой даты, но Павел прислал ей цветы. Жизнь без Павла была уже немыслимой. Она переедет к нему, чтобы не видеть снисходительного лица Насти. Впрочем, именно Настя постоянно намекала на то, какой хороший дядечка Павел. Нет, Настя не изобразит снисхождения. Насмешлив будет Иван. Ну и пускай, что за вздор!..

Но Павел Кордин не делал предложения. Он сидел чинно, ел красиво, поднося ложку ко рту небыстро, будто оценивая особенные качества куриного бульона, приготовленного Юлией Семеновной на медленном огне.

В дверь позвонили.

— Я открою, — сказал Павел Кордин и вышел в маленькую прихожую. И едва он вышел, Юлия Семеновна ощутила резкий болезненный рывок от сердца к горлу, вскочила и бросилась вслед. Она увидела в открытой двери незнакомую женщину и, не разглядывая ее, не узнавая, поняла, что это — Лаура!

Юлия Семеновна качнулась вперед, потеряв сознание. Она очнулась вмиг, от резкого запаха нечистой старой ткани, в которую была одета эта женщина, державшая ее теперь сильно, надежно. Павел Кордин тоже держал ее. Юлия Семеновна попыталась выпрямиться. Ноги не слушались, будто их не было вовсе.

— Мамочка, я пришла, — услышала Юлия Семеновна как сквозь вату. Это был голос Лауры: — Мамочка, я пришла…

Юлию Семеновну оттащили в комнату, усадили в креслице.

И, как двадцать пять лет назад, когда Лаура только родилась, когда привезли умирающую от голода Настю, Юлия Семеновна вскрикнула:

— Ванну! Мыться! Сейчас, сейчас! Павел, какой ты неловкий! Делай что-нибудь!

Юлия Семеновна не помнила, что тогда, двадцать пять лет назад, она вскрикнула не «Павел, какой ты неловкий», а «Карл, какой ты неловкий…».

Улица, на которую ступил Иванов, была широка я бесконечна. Она уходила прямой серебристой лентой, сколько хватало глаз, вдаль, прямо под яркую луну, висевшую в конце.

Грузовик пропал в теплой ночи, и навстречу Иванову сквозь тишину незнакомого места пробивались редкие жалобные скрипливые кашли, похожие на взвизгивания побитых собак.

Слабый ветерок возился в высоких кустах, торчавших вдоль улицы, отделяя ее от домов, и доносил запахи пыльных листьев. И — время от времени — изредка жалобные кашли.

Иванов боялся собак.

Еще с войны помнил он громадного черного пса, который выкатился на него в ночной лунной тишине приторной станицы, пустой, беззвучной и настороженной. Пса он с перепугу пристрелил, и в ответ на выстрелы пропоролись сквозь тишину автоматы. Говорили — в станице ждал сигнала немецкий десант. Горные егеря, переодетые в красноармейские гимнастерки, влились в станицу вместе с отступающими нашими войсками, пользуясь суматохой…

Ночное село, по которому он сейчас шел, напоминало ту станицу опасливой настороженностью затаившихся темных домов без единого огонька. Дома были тяжелые, неприязненные. Иванов шел по середине серебристой лунной улицы и ждал собаки. Он поглядывал на высоченные кусты непонятной растительности, сжимая пустой кулак, в котором на войне был пистолет ТТ.

Улица была бесконечной, дома отстояли далеко друг от друга, Иванов шел, привыкая к длине улицы и вглядываясь в ее подробности. И вдруг на бревенчатой стене ближнего дома он увидел пустое место от оконной рамы. Венцы толстых бревен окружали сплошную черноту провала, забитого крест-накрест досками.

Он присмотрелся к следующему дому и еще издали увидел все те же провалы. Дома, оказывается, были нежилыми. Дыры зияли открыто, некоторые дома были без дверей, доски крест-накрест попадались нечасто.

Иванов разжал кулак, протянул руку, прикоснулся к высоченному кусту и почувствовал пыльную шершавость дикого чертополоха.

Село было мертвым, пустым, в нем не было людей и потому не могло быть собак.

Может быть, это подвывали шакалы? Даже скорее всего. Слабенькими редкими звуками, как скрипели. Говорят, шакалы плачут по-детски. Иванов прислушивался, выискивая сходство с детским плачем. Шакалов он не боялся, сам не зная почему.

Но надо было идти дальше. Школа, как ему объяснил шофер на тракте, находилась за селом, за буераком, через который не переедешь, потому что нет моста.

Луна горела прямо в глаза, освещая крепкие деревянные венцы, выступающие на угловых сочленениях далеко, щедро. Стрехи насупились над стенами тяжелыми козырьками, крытыми плотным железом. И вдруг он сообразил, что взвизгивали и подвывали не собаки и не шакалы, а это старое железо, колыхаясь на слабом ветерке. Ветерок был мягкий, теплый, слабенький, но все-таки его хватало шевельнуть незакрепленный изржавленный лист.

Черные неведомые изъяны окон и проваленных крыш будоражили воображение — при сильном ветре от этого воя с ума сойдешь. А может быть, это — совы?

Интересно — кто ходит в школу, если в селе никто не живет? А почему никто не живет в селе? А может быть, здесь и поселят новоселов? Отремонтируют! Иванов повеселел.

Улица, наконец, кончилась, остановившись перед широким пологим оврагом.

Внизу по дну оврага сочился небольшой ручеек, поблескивая в сильном лунном свете. Иванов огляделся — как перейти воду.

Черные мощные сваи, развалившиеся деревянные быки торчали с двух сторон оврага. Обломанный до основания бык выпирал из почвы возле самого ручья.

«Не переехать», — вспомнил Иванов шофера и спустился к ручью. Наспех брошенное бревно, должно быть, остаток быка, лежало поперек небыстрой воды. Иванов, отведя руку, перешел воду, которую можно было перепрыгнуть, и поднялся вверх на бугор. Ничего! Будет мост! Все будет!

Там, за бугром, кучкой сбились избы — штук сорок и легкий ветерок доносил запахи горелой соломы, навоза печной гари. Явственно полаивали собаки.

Иванов остановился, достал сигареты, закурил и присел на валун.

Колесный скрип насторожил его, он поднялся и увидел в лунном свете небольшую темную конягу, тащившую бричку вдоль обрыва.

Бричкой правила баба в платке, в ватнике, сидела она боком, свесив за колесом тяжелые непомерные сапоги.

— Здравствуйте, — сказал Иванов, — где здесь школа?

Баба дернула вожжу, коняга остановилась, понурясь.

— Школа? Вон она — школа… — Баба лениво протянула кнутовищем вперед, коняга шевельнула ухом, тронулась, но баба придержала веревочную вожжу.

Другая баба, незаметно лежавшая в бричке, поднялась на локте. Она была тоже в платке и ватнике. В лунном свете блеснули круглые коробки, уложенные в сено.

— Кино везете? — спросил Иванов.

— Садитесь…

Другая баба поднялась, скинула ноги в таких же сапогах. Иванов обошел бричку, сообразив, что садиться нужно с той стороны.

Ехали молча, бабы изредка перехихикивались без слов. Перед самой школой главная спросила.

— Вы из районо?

— Нет…

Бричка остановилась возле крепкой черной избы. Главная тихо сказала:

— Сходи, кликни…

Другая легко соскочила с брички, подошла к освещенному окну — узкому и высокому, постучала пальцами в стекло.

Открылась дверь, и в слабом свете ее Иванов увидел небольшого парня, явно городского по нескладной сутулости.

— Иван Яковлевич! — весело объявила стучавшая. — Представитель…

Иванов слез с брички, подошел:

— Извините… Мне сказали в районе, что я могу обратиться к вам… Ждать новоселов… Я — корреспондент…

— Разумеется, — ответил парень неспокойным высоким голосом и протянул мягкую несильную руку, — очень приятно… Мы ждем, ждем! К нам восемнадцать человек приедут!

И к бабам:

— Кинокартину привезли, девушки?

— «Светлый путь», — откликнулась главная.

— Прекрасно! Входите! Входите, пожалуйста… Теперь все оживет! Из Москвы и Ленинграда!

Иван Яковлевич засуетился — должно быть, гости не жаловали его.

Иванов сказал бабам «спасибо», шагнул в скрипучие сени, наклонился в невысокой двери и ступил в досчатую комнату, похожую на чулан, но побольше размерами. Три старых гнутых венских стула бросились в глаза сразу, потому что были освещены керосиновой лампой, стоявшей на жидконогом столе.

— Картину привезли — это хорошо, — суетился Иван Яковлевич.

Иванов мигом рассмотрел его в неярком свете. Был он вихраст, мелколиц, большеглаз. Иванов поставил на стул саквояжик:

— Извините…

— Что вы! Что вы! Мне очень приятно… Вас девушки привезли?

— Нет. Я на грузовике…

— А! Да-да! Тут две дороги. Вдоль Гремучей — проселок, а с той стороны — тракт…

«Ручеек, называется Гремучая», — подумал Иванов и сказал:

— Я, наверно, по тракту… Потом шел через какое-то длинное пустое село…

— А! Да-да! Это — пустое село… Там никто не живет, — проговорил Иван Яковлевич и вдруг, будто спохватившись, посмотрел в глаза Иванова, как показалось, настороженно. Иванов отвел глаза:

— И — давно?

— Да-да! — забеспокоился Иван Яковлевич. — Очень давно… Это было кулацкое село… Там жили одни кулаки… Что же мы стоим? Вы, наверно, хотите чаю? У меня есть керогаз!

Иванов был голоден. В райсельпо ему продали две банки говяжьей тушенки и небольшой кирпичик хлеба. Банки мазались густым солидолом, он их долго обтирал соломой и завернул в районную газету, чтоб не пачкать вещи.

— Вот, — сказал Иванов, раскрыв саквояжик, — я со своими харчами…

Иван Яковлевич неожиданно рассмеялся…

— С харчами? Хорошо сказано! Я вспомнил общежитие…

— Где вы учились?

— В Московском университете!.. На филологическом!

— Ишь, куда вас занесло…

— Да-да! По распределению! Я здесь уже год. Исполняющий обязанности директора! Здесь хорошо. Колхоз… Школа небольшая, начальная. Эти девушки тоже учительницы… После училища… Аграфена Степановна ведет первый класс, а Александра Федоровна — четвертый. Детей очень мало… Пока… Здесь будет совхоз!..

Иван Яковлевич говорил, как отчитывался, вглядываясь в глаза Иванову, будто пытался понять — кто перед ним и как следует относиться к этому странному ночному визиту. Иванов отводил глаза от пугливого взгляда.

— Учительницы? А почему же они кино возят?

— Аграфена Степановна — еще киномеханик… У нас зимою кино не бывает — негде. Клуб строят, правда…

Половицы в сенях заскрипели.

— Иван Яковлевич! — позвали из сеней.

— Входите, Груня, входите! — откликнулся хозяин, как встрепенулся.

Вошла та самая баба, которая управляла бричкой. Иванов удивился перемене. Баба была в темном пальто с высокими ватными плечами и в берете. Лицо ее оказалось очень молодым, даже юным, круглым, отчего глаза были маленькими, подпертыми щеками к прямым узким бровям. В руке она держала плетеную кошелку.

Иван Яковлевич засуетился, поглядывая на гостя:

— Ну что вы, что вы, Аграфена Степановна!

— Как же, — сказала она хриповато, — поисть надо?

Иванов вмиг сообразил, что она влюблена в маленького директора, влюблена цепко, без затей, прямодушно и деловито. Он почему-то вспомнил Настю, молодую, неопытную и преданную.

— Это — Аграфена Степановна! — суетился Иван Яковлевич.

Аграфена поставила кошелку на лавку в притемненном углу и протянула дощечкой руку:

— С приездом вас!

Снова заскрипели сени, и вошла уже без спросу другая— Александра Федоровна. Она была в ватнике, только платок скинула с желтых, затянутых в пучок волос. Иванов снова удивился. Лицо ее было продолговатым, тонким, с прямым небольшим носом, с глазами, расположенными подальше от переносицы. Оно было чопорно-строгим, к таким лицам ватники не идут.

— Достала, — сказала она и протянула Аграфене мутную водочную бутылку.

Иванов узнал самогон.

Не здороваясь, не прощаясь, Александра Федоровна вышла, и ленивый стук закрываемой выходной двери вверг Иванова в уныние. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы она вернулась. Он готов был ждать сколько понадобится — лишь бы она пришла.

Черт возьми, приехал на целину. Но то, что он напишет, вовсе не требует поездки, а то, что он видит, не лезет в его писания никаким, боком…

Иван Яковлевич выпил самогон торопливо, будто боялся — не дадут. Иванов понял, что парень закладывает, и, возможно, каждый день.

Аграфена тоже выпила, поставила стакан, сжала тонкие губы, аккуратно вытерев их указательным пальцем.

— Много пьют здесь? — спросил Иванов.

— Пьют! — просветлел глазами Иван Яковлевич и опять насторожился. Иванов уже привык к этой пугливой суетливости своего хозяина.

Самогон сотворил странное дело с директором: парень вдруг напрягся, улыбнулся, как будто осмелел, но не нахальной пьяной смелостью, а сделавшись другим человеком, не похожим на самого себя.

— Забываешь, когда примешь дозу, — сказал он твердым огустевшим голосом.

— Так ведь сопьетесь, — посмотрел ему в лицо Иванов.

— Сопьюсь, — согласился Иван Яковлевич, — может быть, предложите другой вариант?

— Какой вариант?

— Ну как же! Вы ведь — писатель… Инженер человеческих душ…

Иван Яковлевич задирал без пьяной агрессивности, весело, независимо и даже добродушно.

— Писателем стать не трудно, — сказал Иванов — Возьмите бумагу, карандаш и — пишите.

Аграфена молчала, неподвижно глядя перед собою

— Пробовал я и писать, и читать, все пробовал.

— Когда же вы успели?

— Успел. Я уже все успел.

Иванов покосился на безучастную Аграфену и спросил хозяина:

— Вы — москвич?

— Ленинградец. Блокадный ребенок.

Иванов вздохнул, прилично сведеньям, которыми его обременил Иван Яковлевич:

— Да… Вам было нелегко…

Иван Яковлевич налил одному себе, выпил, взял полоску капусты с налипшей морковной крошкой, надкусил:

— Не угадали.

Иванов не понял.

— Пойду я, — неожиданно сказала Аграфена, — поздно.

— Да-да, Груня, ступайте, — твердо сказал Иван Яковлевич.

Аграфена поднялась, сказала «до свиданья» и ушла.

Иванов не ожидал этого. Он думал, наоборот, сейчас вернется Александра со своим нездешним, надменным лицом заморской принцессы. Однако вместо всего такого он остался один на один с пьяным, но странно проясненным директором. Неожиданность смутила Иванова, Иван Яковлевич понял это:

— Вас заинтересовала Александра Федоровна?

— Допустим… Откуда она здесь?

— Все оттуда же. Из Санкт-Петербурга.

— Слушайте, Иван Яковлевич! Бросьте вы…

Иван Яковлевич улыбнулся — впервые с ехидцей:

— А вы — кто?

— Вы же видите, кто я!

Последний год Иванов все чаще сталкивался с людьми, которых прежде будто и не было, которые словно возникли на пустом месте. Эти люди смотрели на него глазами, полными укора, обвиняя его страшно, беспощадно, как будто знали за ним не искупаемую вину. И он сам ощущал на себе эту вину, когда смотрел нм в глаза. Вина эта сначала неясная, постепенно прояснялась и, наконец, сделалась четкой. Вина состояла в том, что он, Иван Иванов, всю свою жизнь, куда бы его ни кидала судьба, был на воле.

Глаза, полные укоризны, полные тоскливого, невысказываемого обвинения, вспыхивали теперь вокруг него все чаще.

Когда-то, на войне, он разнимал пьяную драку. Матрос, размазывая кровь по исцарапанному лицу, кричал исступленно, последним криком:

— Ты т_а_м был?! Ты туда пойди, курва!

«Туда» — означало на войну, в смерть. Иванов был т_а_м. Укор к нему не относился. Хромой комендант станции (тоже — там охромел) железно вталкивал драчунов в разбитый пакгауз. Дело шло к победе. Было весело. Иванов даже не представлял себе человека, который не был бы т_а_м…

И вот — эти люди. Они молчат, они не говорят ни слова. Но из их глаз — трезвых ли, пьяных исходит все тот же надорванный крик:

— Ты там был? Ты туда поди, курва!

Т_а_м сейчас Лаура, т_а_м был отчим, который умер, а он жив и не только жив, он все реже вспоминает о них и никогда не говорит о них, зная для чего: чтобы не оказаться там.

И вот эти люди. Они появились исподволь предвестниками какого-то пришествия. Нет, нет, это еще не те. Это еще пока предтечи. А те явятся вслед. Он чувствовал, что они явятся. Чувствовал, страшась этой мысли, и удивлялся, что страшится потому, что там была сестра. Они явятся и спокойно, улыбчиво (вспоминал лицо Карла Краузе) спросят вслух:

— Ты т_а_м был?!

Лаура хлопнет его школьным портфелем по башке:

— Ты т_а_м был?!

А он не был. Почему же он не был? Был же он на войне, как все. Почему же он не был т_а_м? Но т_а_м же были не все! Но и на войне были не все. Конечно, не все! Иванов сам спрашивал у них взором, а может быть, и криком:

— Ты т_а_м был?!

И вот Иванов сидит перед щуплым парнем, ученым филологом, и видит, что парень этот помаргивает все тем же правом, которое не затерялось, нет! И укор этот вонзается в Иванова.

— Что вы так смотрите. Иван Яковлевич? У меня сестра — там…

Парень отрезвел, но не засуетился:

— У меня — отец… И — мама… А может быть, уже — никого…

— У меня еще отчим…

— Да?

— Да. А вы — всю блокаду?

Иван Яковлевич кивнул, потом сказал:

— Детский дом. Вывезли в сорок третьем. Восемь нас осталось… Еще дышали… В Москве меня тетка нашла. Случайно… А сестра — старшая?

— Моложе на восемь лет. В сорок девятом.

Иван Яковлевич поднял голову, глянул трезво:

— Извините…

Потом подумал, пересилил себя и решился:

— Говорят, что их пересматривать будут… Не слыхали?

— Должно быть, будут.

— Да?! Я думаю, так должно быть… Берию же разоблачили… По логике их должны выпустить… Ну хотя бы — невиноватых… Были же там невиноватые? Мой отец не виноват, я точно знаю… А маму — просто как жену… Даже без обвинений…

— Кто был ваш отец?

— Шпион… Персидский, наверное.

— Да нет… Кто он был?

— А! Он составлял латинский алфавит… Профессор… Он Саади переводил… И Фирдоуси… А ваша сестра?

— Шпионка, английская, наверное.

— Она, наверно, тоже не виновата.

— А кто же виноват? — усмехнулся Иванов.

— Были, наверно… Троцкисты, эсеры…

Иванов отвернулся, помолчал, спросил:

— А почему она из Петербурга? Чья-нибудь дочка?

— Дочка ссыльных дворян. Родилась здесь…

И вдруг Иванов понял, почему этот парень имел право на укоризну: парень платил жизнью за своих, оказавшихся т_а_м. Иванов же — не платил…

Выцветшая тоскливая растительность — желтовато-серая, сизая, словно придымленная, росла неладно, кустясь сама над собою и расступаясь на проплешинах. Влажнели робкой умирающей зеленью небольшие шелковистые заплаты. Степь бугрилась до конца, до далекого темного леса, и трудно было понять, от чего бугрится — от кочек или от неровных разномастных зарослей.

— Где же ковыль, в котором пропадает всадник? — спросил Иванов. Иван Яковлевич заторопился с ответом:

— Здесь нет ковылей… Это — залежь…

Залежь… Истовое кондовое слово, нутряное, крестьянское, вломилось в литературу откровением, глубинным знанием сути. Что-то первобытное мнилось за этим словом, отнюдь не книжным, а наоборот, простонародным, предназначенным для крупного письма. За словом этим уже гремели трактора и широкорукие хлеборобы вздымали степь, дорвавшись до желанной работы.

Но произнесенное городским голосом учителя, отбывающего послеинститутское распределение, оно, слово это, прожужжало ни громко, ни тихо, ни многозначительно, а просто назывательно, как имя существительное, за которым — обыкновенный предмет. И Иванов вдруг поймал себя на том, что, в сущности, никогда не проникал в это слово и не очень точно знал, что оно обозначает. Целинные и залежные земли ждали пахаря, ждали давно, и всадник скрывался в их ковылях. Ковыли были непомерно высокими — щедрая земля тосковала по культурному земледелию и отдавала свою силу ковылям. Целинные и залежные земли ждали энтузиастов, политработников и корреспондентов. А всадник скрывался в ковылях со времен скифов и половцев.

Иванов рассматривал бугристую степь. Робкие зеленые заплатки, редкие и беспомощные, будто нездешние, будили любознательность.

— Что это, Иван Яковлевич?

— Это — одичавшая пшеница.

— Дикая?

— Нет. Одичавшая. Здесь росла пшеница.

— Когда?

— Ну как — когда… Их же выселили…

— Значит, здесь были поля?

— Ну да… Это — залежь… Бурьян…

Иванов молча горячил воображение, и ему казалось, что он видит далекие, неясные следы наделов — бурьян вздымался рваными стенками, пунктиром и исчезал в густоте бурьяна, разросшегося без всяких межей.

— Вы знаете, — сказал Иванов, — я только сейчас понял, что такое залежь…

— Да-да! Я тоже понял, когда приехал. Мне объяснили…

— А что — богатое было село?

— Очень! Сюда хотели проводить железную дорогу. Ну — не успели.

— Когда?

— Ну — в общем… Когда раскулачивали… В тридцать втором году, — несмело сказал Иван Яковлевич и бодро добавил — Зато теперь будет совхоз! Здесь прекрасная земля! Я читал в «Правде»!

Лаура знала дядю Павла лучше, чем своего отца. Карл Краузе исчез, когда Лауре было восемь лет, а с Павлом Кординым она прожила эвакуацию и стала взрослой.

То, что встретил ее дядя Павел, — Лауру не удивило. Она думала о том, что будет, если вернется отец? Как он воспримет существование дяди Павла? Лаура смутно помнила, как они, отец и дядя Павел, сидели в кабинете и разговаривали. Тогда, давно, с дядей Павлом была какая-то женщина. Пятилетняя Лаура чувствовала, что женщина была неприятна матери, а отец сказал, когда они ушли: какая у него прелестная жена!

Потом Лаура узнала, что женщина эта умерла еще до войны.

В эвакуации на Урале, на танковом заводе, Лаура состояла секретаршей главного инженера Павла Михайловича Кордина. Ей было двенадцать лет, но в цехах работали мальчишки, и Лаура не чувствовала себя маленькой. На заводе она называла своего начальника официально по имени-отчеству. Павел Кордин укладывал ее спать — она сопротивлялась: все работают для фронта и я хочу как все! Но изнемогая, она все-таки валилась на клеенчатый диван. Павел Кордин закутывал ее новым байковым одеялом. Она засыпала вмиг, успев проговорить:

— Дядя Павел… Разбуди меня через час…

И проснувшись, дулась на него, не желая понимать, что он старается дать ей выспаться:

— Ты — растешь, понимаешь? Ты — не мальчик, ты — девочка!

— У нас все равны! — кричала на него Лаура. — Когда ты просишь тебя разбудить через час — я же бужу?!

— Я твой начальник, — возражал Павел Кордин, — ты обязана подчиняться.

Он думал о ее превращении, о природе.

Это было давно.

Теперь, когда Лаура пришла, она хотела, чтобы та женщина снова была с дядей Павлом. Потому что Лаура опасалась за отца, который непременно вернется. Ей снова хотелось услышать его слова: у него прелестная жена.

Но мать не ждала отца. Она его давно похоронила. Лауре казалось, что Юлия Семеновна опасается даже известия о нем.

Лаура ничего не рассказывала. Она избегала разговоров. Ей казалось, что мать чувствует перед ней вину и брат Иван, полысевший, постаревший, тоже чувствует вину и даже Настя относится к ней с какой-то поспешной предупредительностью, как к чудом выздоровевшей от чумы. И только дядя Павел был таким же, каким был на Урале, на военном заводе, разве что — выспавшимся. И говорил он так же, как говорил когда-то со своей двенадцатилетней секретаршей — будто ничего не произошло.

Говорить об отце Лаура поехала к Павлу Кор дину. Он не удивился:

— Садись… У меня сегодня — щи с грибами.

И Лаура, отдаляя то, что хотела сказать, нервически расспрашивала, как он готовит щи, потому что щи были очень вкусны.

— Ты была на Кузнецком? — помог ей Павел Кордин.

Лаура быстро закивала над тарелкой.

— Карл Яковлевич жив? — спросил Павел Кордин. — Не брызгайся слезами, щи достаточно соленые, возьми платок…

— Дядя Павел! Как же это все будет?

— Ты все-таки глупа… Приедет твой отец! Ешь!

Лаура послушно закивала.

— Помнишь Еремеева? — спросил Павел Кордин. Лаура посмотрела настороженно:

— Помню. Наш главный технолог?..

Она ждала, что дядя Павел сообщит ей печальные сведенья о судьбе Еремеева, но он сказал:

— Еремеев теперь директор комбината. Там они затеяли оч-чень занятный прокат. Я поеду смотреть. Месяца на три. А может быть — на полгода… Интересный прокат.

Лаура молча ела и вдруг снова подняла голову:

— Дядя Павел, а ты теперь кто?

— Научный консультант. Ревизор. Помнишь — к нам едет ревизор? Как ревизор? Как ревизор? Еремеев будет рад, если ты передашь ему привет.

— Он же меня не помнит!..

— Тебя? Как же тебя можно забыть, Лаура?

Пятьдесят шестой год 9

Вечером двадцать пятого февраля Никита Сергеевич Хрущев предъявил Двадцатому съезду партии особый доклад, о котором и во сне не смел мечтать, ибо влажная испарина сопровождала недавние сны.

И вот над знакомым залом повисла трехлетняя бомба, накапливаемая, подготавливаемая, готовенькая по всем статьям и лишь ожидающая грозной минуты, когда горячий, распираемый радостным страхом Никита Сергеевич дернет ее за нитку-веревочку и обрушит на голову всего мира.

Бомба эта именовалась «культ личности».

Докладывал он на закрытом заседании — как бы тайно — только лишь для делегатов — даже гостей попросили удалиться. Но полторы тысячи взбудораженных людей таили сказанное Никитой Сергеевичем не дольше, чем до утра…

Юлия Семеновна попадала взглядом в побелелые глаза сына и видела в них злорадство и трусоватую месть. Она отворачивалась и куталась в платок. Всякий раз, когда она думала о том, что было, — Юлия Семеновна зябла.

Сын не ходил — дергался, а когда собирался говорить. Юлия Семеновна чувствовала, что речи его будут злобны и отчаянны.

Невестка Анна была спокойна, ее никак не касалось происходящее.

— Хватит дергаться, — говорила невестка. Она ходила с Иваном, будто он был болен и нуждался в сопровождении, в медицинской помощи.

Но Иванов дергался. Он достал где-то письмо Ленина, то самое, которое называлось завещанием, и отчаянно вчитывался в каждое слово, даже не вчитывался, а страдал — не пропустит ли какую-нибудь запятую. Он упивался чтением и помирал от чего-то такого, чему и сам не знал названия.

— Как же это, мама? — впивался он в мать нездоровыми, замученными глазами.

— Что ты имеешь в виду, сынок? — спрашивала Юлия Семеновна, как бы не понимая, о чем он страдает.

— Вот! — потрясал бумажками Иванов. — Он же предостерегал от Сталина!

— Слушай, — сказала Анна, — я тебе пропишу бром…

Лаура молчала, желчь брата не вызывала ее сочувствия. Она старалась вообще не бывать дома. Она ходила в университет, куда ее приняли поспешно, даже как-то слишком поспешно. На университете настояла Настя тотчас после Лауриного возвращения: тебя обязаны принять! Кого еще принимать, если не тебя? Все в жизни складывалось по-Настиному, будто одна Настя знала суть и смысл бытия.

Настя жалела Иванова. Она шепнула Лауре:

— Нехай перебесится.

— Жалко маму, — сказала Лаура, — что он к ней пристал?

— Отстанет… Дурной он…

А Юлия Семеновна куталась в платок.

Ах, дети! Что значит — предостерегал? Что вы можете знать обо всем этом? Сталин не был так догадлив, как вам сейчас это кажется с запоздалого страха.

Ему нравился Троцкий, но он завидовал его блеску и поэтому ненавидел его. Он робел перед Троцким, как робели мы все — едва он появился. Но бы робели преданно и восхищенно, а он так не умел. Он ненавидел все, перед чем робел, вы этого не знаете. Он робел перед красивыми и перед учеными, перед талантливыми и перед образованными… Зиновьев! Завистливый, шустрый, начитанный, живший с Лениным — локоть к локтю и в Австрии, и в пломбированном вагоне, и в Разливе, Зиновьев, примерявший на свою патлатую жирную шевелюру ленинскую кепку! Каменев — барин со своей дачей в Серебряном бору! Они бросали вызов Ленину, и Ленин нагибался, чтобы поднять! Ленин просил их, понимаете? И они артачились! Томский — крупный, вальяжный, рабочий парень, действительно рабочий и действительно от станка, пролетарий, лицо того самого класса, из-за которого и разгорелся сыр-бор и к которому никто из них — никто! — не был причастен! Но они были вождями пролетариата, они — гимназисты, экстерны, ораторы, они, а не он — маленький, незаметный, неясный сын полупьяного сапожника…

А вы видели, как они въезжали в Кремль? Вы же не видели! Ленин въезжал тихо и незаметно со своим сутулым шофером, а Троцкий не въезжал — врывался на длиннющем автомобиле, как на линейном корабле. Матросы-телохранители, тяжелые и непроницаемые, как гайдуки, оберегали его, и матрос-шофер трубил в гудок, похожий на свернувшуюся золотую змею. Он трубил марш Радамеса, за ним бежали мальчишки, красноармейцы вытягивались во фрунт, победно задирая носы.

Вы думаете — Коба держался за Ленина, как за спасательный круг? Не дай вам Бог знать то, что знали те, кто погиб. Ленин был обязан Кобе, Ленин опасался Кобу. Потому что Коба мог рассказать не только об экспроприациях, сделанных для Ленина, но и как в семнадцатом году уговаривал министра внутренних дел Временного правительства Чхеидзе, чтобы Чхеидзе убедил газеты не печатать опасные для большевиков разговоры, слухи о шпионской причастности Ленина к германскому генеральному штабу. Коба уговаривал Чхеидзе по-грузински, по-домашнему, в присутствии Серго Орджоникидзе. Ленин задаривал Кобу, задаривал — и это знали немногие…

Уберите это завещание, я знаю его наизусть. Ну, что там написано? Он груб? Он сосредоточил в руках своих необъятную власть? Мы были властью, мы! Мы были так же грубы, как и он, к врагам революции, нас не надо было пугать. Но Троцкого мы боялись! Троцкий не может стать первым! Не может! Еврей не может управлять Россией! И не должен! Мы это увидели, когда вспыхнул и погас Свердлов — такой же беспощадный, но не такой блистательный…

Тогда кто же, дети мои? Коба? Но он занимался только бумажками! Он носил их на стол Каменеву, он переписывал их у Бухарина, он показывал их Зиновьеву…

Не власть, а бумажки сосредоточил он в своих руках! Он постоянно чувствовал свою черную кость, как всякий человек черной кости, и это полностью отражало ощущение миллионов, которые сделали революцию и почувствовали, наконец, свое превосходство над всем, чего робели. И робость превратилась в гордыню, а гордыня вознесла нас. Напрасно вы думаете, дети, будто он что-то предвидел…

Кутаясь в платок, Юлия Семеновна сказала:

— Товарищ Сталин выполнял волю партии…

Она сказала так, чувствуя, что Иван сейчас мстительно усмехнется, и отвернулась, чтоб не видеть. Эта сыновья усмешка бесила ее, спирала дыхание. Иван как-то сказал «не ври, мама» — и схлопотал пощечину. Схлопотал и удивился: Юлия Семеновна не секла детей. Пощечина была принципиальной, символичной, как бы политической.

И сейчас она отвернулась, побаиваясь этого самого «не ври». Но Иван ничего не сказал.

Умная невестка увела Ивана, как от больной. Юлия Семеновна облегченно вздохнула — черт с ним! Сын считает ее сумасшедшей. Не ври, мама! Но все было именно так! Именно так! Маленький колченогий Коба, бритый Ульянов в парике, как в шапке — набекрень! И — Троцкий! В коже, в лакированных сапогах! Он торчал над ними, побритой со щек испаньолкой — каштановой или даже светлой — он выдлинился, как Карл Краузе! Он был в жилете! И в галстуке! Конечно, в галстуке! Несвежий воротничок — крахмальный? Юлия Семеновна боялась вспоминать. Он швырнул пальто — не кожаное! Не кожаное! Откуда же она взяла тужурку? Все были в тужурках! Все! А Коба — в шинели, а Ульянов — в пальто. И Троцкий тоже — в пальто! А лакированные сапоги? На ком же были лакированные сапоги?

— Юличка Семеновна! Карточку прислал!

В дверях улыбалась Настя и держала конверт. От сына.

Сережка стоял во фрунт в новеньком обмундировании, в сверкающих ботиночках. Отроку было уже двенадцать лет…

Тайный доклад Никиты Сергеевича полз по стране, распространялся в особенных письмах Центрального; Комитета — читайте, товарищи коммунисты, партия вам доверяет. Культ личности есть извращение ленинизма.

Остроумцы придумали стишки:

О Сталине мудром, родном и любимом Закрытые письма читает народ…

Уже привыкли, что в беззакониях виноват был Берия, однако беззакония эти теперь как бы перекладывались на великого вождя. Но пока они не очень привязывались. Потому что советские люди знали товарища Сталина как человека, который всегда выступал в защиту СССР от происков врагов, боролся за дело социализма и коммунизма. И приходилось ему, конечно, иногда и нарушать ленинские принципы, не без того. Да и понятно: врагов — вон сколько, а он один…

Ленин все еще был очень хороший, а Сталин становился все хуже и хуже. Так было легче жить.

Вспоминали, кто был каков в сложную минуту. Клим Ворошилов, например, оказался молодцом. Говорили, будто он кинулся с шашкой в руке поперек дороги, когда прибыли брать его жену. И товарищ Сталин, уважив такую решимость, не велел трогать супругу легендарного маршала. А Молотов, к примеру, наоборот. Владимир Ильич как в воду глядел, назвав его жопой. Жопой он и остался. Говорили, будто не только допустил энкавэдэшников, но даже сам помогал вязать свою Жемчужину. Калинина в байках этих жалели. Всесоюзный староста был слабаком и тихо терпел пребывание своей половины в местах отдаленных…

Тешились разговорами, как умели. Как-то легче становилось на душе задним числом от того, что находились все же и в те времена смельчаки. Особенно утешал легендарный маршал Буденный. Он в своей Баковке, когда прибыли его брать, занял круговую оборону с пулеметами, каковые попридержал на случай еще с гражданской войны.

— Хлопцы! — командовал Семен Михайлович. — Не спускать глаз с противника! Ни шагу назад! Расстреливать буду лично!

И гвардия его, проверенная в боях за Советскую власть, — дюжина молодцов, застрявшая при нем с незабываемых дней героической гражданской войны, — приготовилась — не на жизнь, а на смерть. Занял он оборону и позвонил по прямому проводу самому: живым не дамся! И вроде бы сам, наткнувшись на такое мужество, приказал Семена Михайловича никак не трогать. Вроде бы только посмеялся и спросил, сколько у маршала пулеметов.

И маршал сбрехал, что — четыре, имея на самом деле восемь штук. Смекалка пригодилась, поскольку отец, родной приказал пулеметы сдать, что и было выполнено, но в количестве четырех «максимов», как было заявлено.

И еще утешали себя одной славной историей, рассказываемой на разные лады. Будто пришли брать кого-то (кого, не говорилось точно), а он возьми да позвони по прямому проводу: как быть? Хозяин говорит — дай трубку старшому. Старшой берет трубку и плетет в нее явную несуразицу: не могу, товарищ Сталин, у меня приказ — брать. Хозяин говорит — передай трубку своему заместителю. Заместитель трубку взял, выслушал, побелел, положил трубку на место, достал наган и — в старшого! После чего взяли они теплый труп, извинились за шум и — ушли.

Разные были разговоры, разные байки, но одно все же выходило из сих притч: велик был отец родной, велик и в гневе и в милости.

Однако закрытое письмо, ужасом сдуло эти байки. И то, что проступало как кровь сквозь повязку, обнажилось раной и закровоточило… Знал великий вождь и о лагерях, и о пытках!' Знал! Сам посылал на них, сам обрекал на них страну.

Иванов тащил сестру на разговоры, сладостно саднящие его душу:

— Ты почему молчишь?

Лаура сидела за столом, разложив книги. Спокойствие ее и отчужденность бесили Иванова. Он крикнул:

— Ты больше нас всех должна…

— Ничего я не должна, — тихо сказала: Лаура. — Отстань от меня…

— Как же ты можешь! Ты — свидетельница! Ты помнишь, должна, обязана помнить! Никто ни черта не помнит!

Настя вошла на вскрик, стала причесываться перед зеркалом:

— Что ты все — помнишь, помнишь… Жить нельзя, если все помнить… От чего злобные враги бывают? От того, что помнят…

Иванов смотрел, как Настя укладывала волосы. Говорила она, зажав зубами шпильки. Он молчал, улыбаясь. Настя заметила в зеркало, обернулась, взяла изо рта шпильки:

— Что ты душу мне терзаешь?.. Мало вам что сделали, еще вспоминать заставляете? Чем я-то виновата, что жить хочу?

Иванов отвернулся:

— Я не о том…

— О том! — притопнула Настя. — Меня мама благословили жить — и я живу! Красть не краду… Я чи шо все это придумала?

— Настя, ты же умная, — тоскливо сказал Иванов, — а говоришь так, будто я тебе враг…

— Враг! — крикнула Настя. — Враг! Чего тебе надо? И копает, и копает… Брехню эту не я придумала! Вы ее придумали, вы и давитесь!..

— Кто это — мы? — спросил Иванов.

— Ты, да Юлия Семеновна, да те, кто меня отца-матери лишили ни за грош!

— Как же ты можешь так говорить? — поразился Иванов. — Юлия Семеновна тебя спасла от смерти…

Неожиданно Настя рассмеялась:

— И спасла! И выучила! И спасибочко ей! Ну и что теперь? Что ты из меня врага советской власти делаешь? Мне она родная! Я в депутатки пойду!

— А ты донеси на меня! — огрызнулся Иванов.

— Вот ты и дурак! — спокойно сказала Настя. — В тебе ума никогда не было… Идеи в тебе были, а не ум. А теперь идеи — фить! И пусто в голове, одна злость…

— А у тебя не было идей?

— У меня какая идея была, такая и осталась…

— Какая же?

— Людей не мучить!

Лаура молчала, делая вид, что увлечена учебником.

Шолохов на Двадцатом съезде веселил народ шутовато, как дед Щукарь, достигший государственной должности.

Толку в речи его, залаженной на смех, не было, однако Иванов ухватился за призыв к власти помочь обжиться писателям, желающим выехать поближе к народу.

Надо напомнить о себе Володьке Каблукову.

Иванов привез из Казахстана очерки, в которых шумели ковыли и даже был всадник, скрывавшийся в них вместе с лошадью. Лошадь была рыжая, как у Настиного деда, у которого Иванов еще мальчиком жил в двадцать шестом или в двадцать седьмом году. Были в очерке комсомольцы, прибывшие из Москвы и Ленинграда, был молодой учитель и молодые учительницы, которые преображали землю. Был в очерках даже поэт-тракторист, напевавший у костра свои песни, которые сочинил Иванов. Все это было написано вдохновенно, цветисто, материал понравился, его отметили в отделе печати.

Должно быть, и Каблуков читал эти очерки. И теперь поможет старому другу обосноваться на целине.

Однако Каблуков, выслушав старого друга, возразил:

— Зачем? Нам нужны кадры молодых писателей, пишущих о молодежи, и в Москве. Конечно, квартира — дело нужное, но — не главное…

И больше ничего не сказал Володька Каблуков, оставив семейство Ивановых в неведеньи — ехать по призыву Шолохова или же задержаться по невнятным рассуждениям Каблукова.

— Брудер, — как бы равнодушно спросил Иванов, — почему он кривляется? Неужели он написал «Тихий Дон»?

— Боюсь, что уже опять — он… Видишь ли, все апостолы великого вождя имели подмоченную репутацию… Легче управляться, когда репутация подмочена. Шолохов как раз — такой апостол… Думаешь, Сталину нравилась книга? Ему нравилось, что книга всемирно известна, а автор ее — ручной воробей…

В мае Центральный Комитет с прискорбием известил, что безвременно трагически погиб крупный советский писатель, кандидат в члены ЦК, депутат Верховного Совета Александр Фадеев.

Выяснилось из медицинского заключения, что в течение многих лет он страдал тяжелым прогрессирующим алкоголизмом. Он неоднократно лечился — не помогло. Так сообщалось в медицинском заключении.

Говорили, Ворошилов сказал в Колонном зале, отдыхая от стояния в почетном карауле:

— Эх, Саша… Дать бы тебе по-нашему, по-шахтерскому, чтоб ты не позорил партию…

Фадеев не мог жить без веры в Кобу. В этой вере была вся его жизнь. В этой вере была его честь и его совесть. Разоблачение культа личности не ужаснуло его. Оно его сокрушило. Все, что он делал, он делал искренне и ради высшей цели. Он не мог кривить душой. Он ошибся, как ошибаются люди, преданные отвлеченной идее, которой подчинили и себя и все, что вокруг них.

Фадеев не был ручным воробьем. Дать ему по-шахтерски, чтоб не позорил партию, было нельзя. Он не мог опозорить партию. Но партия опозорила его. Фадеев пал жертвой своих иллюзий. У Шолохова иллюзий не было. Он оберегал свою удачу. Фадеев застрелился. Шолохов — юродствовал.

Чернецкий, оценивая порыв Иванова покинуть Москву, сострил мрачно:

— Братец, застрелиться можно и здесь.

Чернецкий понимал причину настроений своей сестры и ее мужа. Наталья родилась и выросла в коммунальной квартире, и месть ее за это была беспощадна. Она уже становилась хозяйкой, и все выглядело так, будто Анна загостилась в своей квартире и пора бы Ивановым уже и честь знать.

А Каблуков, сдержав патриотический порыв старого друга, вселил надежду, которая поначалу была очень и очень неясной.

Однако неожиданно Каблуков вызвал Иванова.

Говорили ни о чем: о погоде, о здоровье. Каблуков ждал кого-то, поглядывая на дверь. И дождался. Вошел усталый пожилой человек, видимо, не из комсомольских, с тяжелым портфелем, сел без почтения, сказал:

— Слушаю вас, Владимир Алексеевич…

Каблуков расцвел, загордился, посмотрел на Иванова победительно, сказал этому человеку, указывая растопыренной ладонью на старого друга:

— Вот талант, которого мы губим своим бюрократизмом!

Пожилой человек этот ответил скучно, не глядя на Иванова:

— Таланты надо беречь…

Каблуков встал:

— Иван Егорович! Спасибо, что зашли!

Иванов понял — надо уходить. Зачем звал? Для спектакля?

Он рассказал обо всем Анне.

— Может быть, они так дают квартиры? — спросила Анна.

Ни о чем другом она не могла думать.

Карл Краузе поднимался по лестнице медленно. Там наверху, на третьем этаже, двадцать шесть лет назад родилась Лаура. Он не знал, кто теперь живет там, в его жилище. Он шел потому, что идти было некуда.

Карла Краузе освободили еще зимою. Ему сказали, что жена его Юлия Семеновна жива и награждена орденом Красной Звезды за подвиги на Великой Отечественной войне советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Но Карл Краузе не торопился. Он не знал, как его примет Юля, да и — примет ли. Он знал только то, что еще жив, а следовательно, ему нужно где-нибудь помещаться и что-нибудь есть. Ему заплатили деньги — целых две тысячи рублей — это была компенсация за семнадцать лет каторги, на, которую он попал, как выяснилось теперь, неправильно, по ошибке.

Он прибыл на Казанский вокзал и долго ходил по перрону, сидел в тесноте огромного душного зала, под потолком которого летали голуби. Он не знал, как быть. Бестолково шумные толпы валили на поезда, с поездов, а Карл Краузе смотрел на людей и думал, что это — воля. И они бегут куда хотят и едут куда хотят. И он, Карл Краузе, тоже может бежать куда хочет и ехать тоже.

На нем было новое, коротковатое синее пальто, которое он купил в поселке. Был на нем и синий костюм. Почему-то одежда в поселковом магазине была синего цвета.

Карл Краузе вошел в вокзальную парикмахерскую и удивился — как много людей хотят стричься именно на вокзале. Он занял очередь и как будто успокоился от того, что ждать долго. И он ждал, ленясь думать, как привык ждать часами, днями, неделями, месяцами, годами — бессмысленно и бессловесно. Впрочем, иногда он думал о том, что не только побреется, но еще сделает массаж и помоет голову. Ему становилось хорошо от этих мыслей…

Карл Краузе медленно поднимался по лестнице на третий этаж.

Узенький мальчик в черном, не детского сукна, военном мундирчике с красными погонами и красными лампасами спускался ему навстречу, прыгая со ступеньки на ступеньку, однако, увидав Карла Краузе, выпрямился и зашагал чинно, важно. Карл Краузе знал, что открыты кадетские корпуса, называемые суворовскими училищами. Но живого кадета он видел впервые.

— Здравствуй, мальчик, — тихо сказал Карл Краузе.

— Здравия желаю!

— Ты здесь живешь?

— Никак нет! Здесь живет моя мама.

— А кто твоя мама?

— Суровцева, Анастасия Романовна.

— Как-как? Анастасия? Настя? Настинька?!

Мальчик замер. Он никогда не видел, как старые, очень старые дедушки плачут. Карл Краузе держался за перила — будто вот-вот упадет, подбородок его, выбритый в вокзальной парикмахерской, трясся, из прикрытых глаз катились слезы, он хватал воздух дрожащим ртом.

— А вы кто? — испугался мальчик. — Дедушка, а вы кто?

— Сядь, — сказал Карл Краузе и опустился на ступеньку. — Сядь… Как тебя зовут?

Мальчик присел рядом:

— Сережа… Сергей Михайлович Суровцев.

Карл Краузе слабо улыбнулся, обнял мальчика:

— Сергей Михайлович… А меня зовут Карл Яковлевич…

— Я знаю, кто вы! — вскочил мальчик. — Я знаю, кто вы!

И, перелетая через ступеньки, помчался наверх.

Карл Краузе сидел, он не мог подняться, не было сил. Там, наверху, хлопнула дверь.

И вдруг оттуда, с верхней площадки раздался голос, тот самый, который Карл Краузе слышал в последний раз семнадцать лет назад:

— Дядечка Карл!

Карл Краузе через силу, держась за перила, поднял себя. Сверху летела к нему молодая женщина:

— Дядечка Карл! Дядечка Карл!

Карл Краузе оказался молчаливым и улыбчивым. Он улыбался улыбкою отстраненной. Юлии Семеновне порою казалось, что Карл стронулся, она гнала от себя это страшное предположение и не могла прогнать. Тихое ласковое помешательство мужа не давало ей покоя., Она вспомнила услышанные или прочитанные слова какого-то психиатра: тихое помешательство опаснее буйного — оно неизлечимо. Но все-таки успокаивалась тем, что помешательство — не буйное.

Уперев локти в подлокотники, касаясь пятью растопыренными пальцами пяти растопыренных пальцев, Карл Краузе робко смотрел на Юлию Семеновну, и она чувствовала свинцовую тяжесть этого легкого, какого-то потустороннего взгляда.

— Карл, — мягко сказала Юлия Семеновна, — принести тебе газеты?

— Нет, Юленька… Я — завязал…

Нелепое слово подтверждало предположение.

— Что ты… Завязал…

Краузе улыбался, не разнимая пальцев:

— Это — жаргон… Воры научили… Бросил воровать — завязал… Я бросил воровать, Юленька…

— Что — воровать? Карл! Милый! Ты меня пугаешь Ты все время молчишь и улыбаешься…

— Не тревожься, Юленька, — разнял, наконец, пальцы Карл Краузе, — я — здоров… А слова пускай тебя не пугают… Теперь мой лексикон полон этих слов… Я думаю, и Лаурочкин тоже… Я жил среди этих слов семнадцать лет… Завязал… Ты знаешь, мне трудно подобрать эквивалент!

Юлия Семеновна подошла, взяла его руку.

— Садись, — сказал Карл Краузе. — А я напишу тебе письмо.

Юлия Семеновна напряглась:

— Какое письмо, Карл?

— Я ведь писал тебе письма…

— Но где же они, Карл?!

— Я их про себя писал… Все семнадцать лет… Интересно, Юленька… Когда вор завязывает — он все равно остается нечист в мыслях… Я завязал с политикой… Но в мыслях остался — нечист… Успокойся, милая, я — здоров…

Юлия Семеновна мягко отпустила его руку:

— Карл… Я сделаю чаю… Хочешь?

— Да-да… Сделай… А я посижу… Попишу тебе…

«Я — добрый человек, — улыбался Карл Краузе, — но когда я вспоминаю, как мы закладывали друг друга, как мы сучились и кололись ради своей политической пайки, — мне доставляет печальное удовлетворение то, что в благодарность за наше слепое безумие, за нашу беспощадную верность он пришивал нас как бешеных собак… Жизнь прошла, другой не будет, и никто из нас, чудом оставшихся в живых, не сможет сказать — что это было… Ортодоксальные формулы оказались беспомощным детским вздором, а классовый инстинкт оказался ненасытным Молохом, требующим ежедневных человеческих жертв…»

Карл Краузе молча улыбался, а она опасливо поглядывала, на его улыбку, светлую, как в прежние времена, умершие и истлевшие в темной памяти.

— Юля, — тихо спросил Карл Краузе, — к тебе никогда не приходил такой Школиков, звали его Дмитрий Николаевич?

Юлия Семеновна быстро поставила чайник и радостно воскликнула:

— Конечно! Карл! Он приходил в сорок третьем году! Осенью! Нет! Уже зимою! Ну, конечно, зимою! Под Новый год! Такой мужественный полковник, весь в орденах! (Она говорила, торопилась говорить, будто в этом спасение.) Он принес целый мешок еды!.. Он был, кажется, начальником тыла какой-то стрелковой дивизии… Он сказал, что был с тобою… Там… Карл, я спросила, как ему удалось освободиться? Он сказал, что он — уголовник… Кончился срок заключения… И рассказывал о тебе… Я ему не верила и даже не хотела принимать его даров… Но он так обворожительно улыбался… Он сказал, что очень уважал тебя… Он был у меня минут двадцать…

Карл Краузе вздохнул:

— Это — правда… Я бы хотел разыскать его… Начальник тыла? Это, наверное, большой пост… Я рад за него… Жив ли он?..

— Я не знаю, Карл! Он больше не появлялся… Хотя, постой! Перед самой победой, когда Настя уже родила, какие-то красноармейцы притащили мешок муки и целый ящик американской тушенки! И — ничего не сказали! Мы не могли понять с Настей… Боже мой! Это, наверно, тоже — он!

— Он не мог тебе открыться… Он рисковал многим… Да и надежды тебе он не мог оставить… Коминтерновских расстреливали… Он был уверен, что я — убит… Это мой лагерный начальник…

— Как?! Он разве…

— Нет. Он был зэк… Извини — заключенный… Над нами были поставлены воры, убийцы, насильники — назывались они — социально-близкие…

— Но он не похож на убийцу!

— Юля, это — правый эсер… Он завязал после Кронштадтского мятежа и переменил фамилию… Вернее, отбросил партийную кличку. А погорел он в тридцать втором году по делу о растрате… Он служил тогда в Красноводском порту… Он — инженер… Ему дали восемь лет без поражения в правах…

— Но и на растратчика он не похож!

— Растрату ему приплели… Они построили жилой дом из недозволенных средств… Был фельетон… Дмитрия Николаевича арестовали… И этот фельетонист тоже попал к нам… Потом… В тридцать восьмом году… Дмитрий Николаевич благодарил его… Это было очень смешно.

— Карл, извини меня… Я ничего смешного не вижу…

Карл Краузе оживился:

— Юля в тридцать седьмом всех крупных портовых работников расстреляли как шпионов. Школиков, несомненно, оказался бы персидским шпионом; Красноводск рядом с Персией… Но он уже сидел как растратчик, и это был иммунитет: бытовикам не шили политику… Посадивший его в тюрьму фельетонист спас его от расстрела, сам того не желая…

Тесное жилище на Молчановке оказалось невыносимо тесным. Когда-то здесь помещались Юлия Семеновна, Карл Краузе, Иван, Настя, Лаура и всем хватало места.

Теперь Настя спала на кухне. Это, разумеется, угнетало Юлию Семеновну:

— Настенька, ну как же так?.. Как же так?..

Настя откликалась весело:

— Перетерпим! Дом все равно — на слом! Еще скучать будем, когда разъедемся!

— Хорошо хоть Сережа живет у себя в училище…

— Ясно — хорошо! А Карл Яковлевич нехай заявление пишет! Ему, как реабилитированному врагу народа, положена жилплощадь!

— Но он же здесь жил! (Хотела сказать — это его жилплощадь — но не посмела.)

— Кто там помнит, Юличка Семеновна? Что ж он зря мучился столько лет? Ему кабинет нужен! И — дадут! Вот увидите!

Карл Краузе жил в своем прежнем (когда это было!) кабинете. Когда он явился, Юлия Семеновна приложила ладони к щекам: перед нею стоял чужой человек. Карл Краузе понял, что никогда они не будут жить в одной комнате.

Он скучал по ней и целовал ее и ласкал в мыслях. Она виделась ему такою, какой была, когда он вышел последний раз из этого дома. Но теперь, встретившись с нею первым взглядом, Карл Краузе даже как-то странно успокоил себя тем, что она поседела, он странно успокоил себя тем, что прекрасное лицо ее одрябло. Он только теперь понял, как постарел сам. И это тоже почему-то успокоило его.

Ночью, ворочаясь на раскладушке в той части кухни, которая когда-то была отгороженной Ваничкиной комнаткой, Настя утирала слезы и думала о дядечке Карле. Может быть, была у них когда-то любовь с Юличкой Семеновной, а может быть, и не была. Кто теперь скажет? Карл Яковлевич забился у себя, Юлия Семеновна перебралась в Сережину комнату. А посередке, в проходной расположилась дочка их Лаурочка, как бы напуганная, как бы не верящая, что жива. Настя думала О дядечке Карле. Она чувствовала, что прибыл он не жить, нет. Он прибыл умирать. Однако Настя выражала свои чувства не так, а совсем другими словами: надо, чтоб ему скорее дали квартиру, скорее…

— Самое страшное — это обида, — весело сказала Лаура, возясь вилкой и ножом в своей тарелке. — Ничего не можешь. Ничего по своему желанию. И надо молчать. Ругают — молчи, шмонают — молчи, насилуют — тоже молчи…

— Как — насилуют? — встрепенулась Юлия Семеновна и выпрямилась.

— А так, — беспечно сказала Лаура, — обыкновенно…

— Были случаи? — изумленно подняла брови мать.

— Были, — жевала Лаура, — но, успокойся, это было нетипично.

— Лаура, — испуганно сказала Юлия Семеновна, — может быть, это — слухи…

— Разумеется, слухи, — кивнула ей Лаура.

Краузе помрачнел, лицо его вспыхнуло, он исподлобья пытливо посмотрел на дочь.

Лаура чувствовала его взгляд, но не поднимала головы, стараясь казаться веселой.

— И кого-нибудь из твоих подруг… — начала было Юлия Семеновна, но Лаура перебила ее:

— Мать, отстань…

— Но я же хочу знать все!

Лаура отложила вилку:

— Всего ты никогда не узнаешь, мама. И знать тебе всего не надо. Правда, отец?

Краузе вздохнул. Добрые глаза его были тихи и печальны.

— Да, — сказал он, — обида, это, пожалуй, самое страшное… Но я это понял давно и был готов…

Он положил руку на руку жены:

— Я это понял в тот день, когда говорил с ним, помнишь, Юля?

— С кем? — спросила Лаура.

— С усатым.

— Ты говорил с Усатым? — удивилась Лаура.

Краузе улыбнулся:

— Говорил…

— О чем?

— О мировой революции. Он мне сказал, что не является специалистом по этому важнейшему вопросу.

Юлия Семеновна опустила голову:

— Ты его неправильно понял, Карл…

— Нет, Юля, мне даже повезло, потому что я его хорошо понял, — незлобиво возразил Краузе. — Он меня ударил первый и прямо в рану… И я понял, что бить меня будут по ранам… И не ошибся…

Юлия Семеновна смотрела на него с испугом.

— Когда ты его видел? — спросила Лаура.

Краузе снял руку с руки жены и взял спички:

— За двое суток до того, как меня захапали… После Испании.

— Ты была еще маленькая, — заторопилась Юлия Семеновна.

— Неужели? — вздернула плечом Лаура.

Юлия Семеновна опустила голову и сказала тихо:

— Я тоже была у него…

— Ты?! — расширила глаза Лаура.

— Когда тебя взяли, я добилась приема…

Лаура весело обняла ее:

— Ты у нас мать-героиня! Ну, и что же он тебе сказал? Тоже про мировую революцию?

— Лаура, — нежно, но твердо остановил ее Краузе, выпуская дым. Но Лаура не остановилась:

— А из-за папы ты тоже ходила?

— Лаура! — громче сказал Краузе.

— Из-за папы не ходила, — ответила Юлия Семеновна и робко посмотрела в глаза мужа. — Папа мне запретил это…

— Я запретил, — подтвердил Краузе. — Чтобы не навлечь беду на детей… Вы же были маленькие…

Юлия Семеновна вздохнула.

— Хрен с ним! — звонко воскликнула Лаура и вдруг посмотрела на мать с участием. — Но ты не огорчайся, мама, когда он подох — у нас бабы плакали! Старые большевички… Слышишь, мать? Одна старуха — слезами заливалась, спрашивала у кума! Он раскис и даже в санбарак ее отправил — валерьянку пить! Добрый такой кум был…

— Вот видишь, — встрепенулась Юлия Семеновна, — не все они…

— Конечно, не все! — перебила Лаура. — Этот был крупным гуманистом! Он нам говорил — кто будет хорошо работать — того будем хоронить в гробах! В виде премии! От каждого по способностям, каждому — по труду!

Карл Краузе получил новую квартиру примерно через месяц после возвращения. Похоже было — будто перед ним поспешно замаливают вину: ордер был на него, на жену и на дочь.

Но Настя, как всегда, оказалась предусмотрительной:

— Лаурочка нехай не едет! Мы с ней тут останемся! Дом по генеральному плану — на слом — и нам дадут по квартире!

Насте верили. Она уже была депутатом райсовета.

Настя хотела, чтобы Юличка Семеновна и дядичка Карл жили отдельно от всех: может быть, наладится у них любовь…

Квартира оказалась на Беговой. Соседство с Боткинской больницей огорчило Юлию Семеновну. Она сказала:

— Карл… Может быть, пусть там живет Иван… У них ребенок… Им нужнее.

Карл Краузе ничего не сказал. Он только согласительно кивнул. Юлия Семеновна почувствовала облегчение и даже повеселела.

И может быть, переехали бы на Беговую Иван с Анной и Танечкой, если бы не Наталья Чернецкая. Она неожиданно явилась на Молчановку поощрять Юлию Семеновну:

— Они же молодые! Это — молодая семья. Родители всегда должны помогать детям.

Юлия Семеновна не понимала, чего от нее хочет Наталья. Она куталась в платок:

— Ну разумеется… Разумеется… И Карл Яковлевич тоже хочет, чтоб они переехали… Дом этот скоро сломают по генеральному плану… И всем дадут квартиры… А пока мы потеснимся… Разумеется… Конечно, у них — ребенок… Пусть переезжают…

Наталья кинулась было обнимать Юлию Семеновну, но в двери стояла Настя:

— Ты что? Делишки свои пришла устраивать на чужой счет? Я вам всем хвосты прищучу! Я вам не дам нарушать советские законы!

— Настинька, — куталась в платок Юлия Семеновна, — но у Вани — ребенок…

— Вот пускай и добывает жилплощадь! Уже большой! А вашу квартиру я никому не отдам! Заявляю официально!

Наталья Чернецкая была непроста. Она понимала, что Настя — не Юлия Семеновна и тут ее коса, наткнувшись на Настин камень, непременно притупится и даже, может быть, выщербится. Наталья кинулась к Насте с объятьями, предназначавшимися только что Юлии Семеновне:

— Настя! Ты меня не поняла!

— Я тебя поняла! Я тебя давно поняла! Ну чего ты целоваться лезешь?

— Я хотела сказать, что очень рада за Карла Яковлевича и Юлию Семеновну! И Ваня с Анечкой будут за них спокойны! А то у вас здесь — тесно!

Когда Наталья ушла, Настя всплеснула руками:

— Ну — люди! Вот строй с ними коммунизм!

— Она как-то странно переменила свое желание, — сказала Юлия Семеновна, — она так заботливо говорила об Иване… И вдруг… Не понимаю…

— И понимать нечего! Переедете и — все!

— Неужели ты хочешь от нас избавиться?

— Тю на вас! — закричала Настя. — Она выгнать Ваньку хочет! Комнату ихнюю занять! А вы — слухаете! Всякую дрянь слухаете, а тех, кто вас любит, — не слухаете! Это я хочу избавиться? Я?! Кто на кухне спит? Кто с Лаурочкой ходил про Карла Яковлевича узнавать? Кто думает про вас день и ночь?

— Настинька, — испугалась Юлия Семеновна, — я же тебя очень люблю…

— А любите, так — слухайте! Избавиться!.. Да кто у меня есть кроме вас?! Все! Транспорт я доставлю и — живите себе!

Переезд пугал Юлию Семеновну. Новая квартира была пустой, чужой, без мебели, и она тоскливо думала о том — как они с Карлом разместятся. Как она останется с ним наедине.

Ее удивляли вещи — свидетели жизни с Карлом Краузе. Она давно забыла об этих вещах, однако Настя — помнила.

Готовясь к переезду, Настя достала из-за книжного шкафа подрамник с натянутым полотном. Это был портрет Юлии Семеновны, написанный в двадцать восьмом или в двадцать девятом году, когда Карл Краузе привел какого-то художника — молодого коминтерновца в блузе, с палитрой и красками. Палитра находилась в особом плоском ящике и краски — в ящике и кисти и все принадлежности. Юлия Семеновна позировала несколько сеансов. Художник был прилежен, портрет понравился Юлии Семеновне. Карл Краузе был в восторге. Портрет высох, его обернули старой простыней и поставили, подыскивая к нему раму. Так ни разу его и не повесили на Молчановке.

Кто знает — как поступила бы с картиной Юлия Семеновна, попадись портрет ей на глаза, когда арестовывали или передавали Гитлеру коминтерновцев.

Портрет сохранила Настя. Она же в три дня добыла для него раму красного дерева. Теперь старый портрет украсил новую квартиру на Беговой.

Переехав на Беговую, Юлия Семеновна освободилась от тоскливых опасений. Карл Краузе стал деятелен, он бегал по магазинам, покупал вещи, книги, белье. Юлия Семеновна успокоилась и повеселела: Карл уже не вызывал жалости, и вина перед ним постепенно, день за днем оказывалась вздором.

Настя привезла полгрузовика какой-то старинной развалившейся мебели.

— Дураки! — объявила Настя. — Сдают в комиссионку! Модерн в моде! Век бы его не видать, этот модерн! Давайте деньги!

И назвала сумму такую небольшую, что Юлия Семеновна насторожилась:

— Настинька… Ты не обсчиталась?

— Я говорю ж — дураки! За бесценок! Я вам мастера пришлю, краснодеревщика, чтоб отладил все как надо!

Приходил мастер, сопел, ворчал, вытаскивал ржавые гвозди, как червей из ран. С кухни шел невыносимый запах столярного клея.

Карл Краузе, чтоб поддержать разговор с мастером, хвалил старинную развалившуюся мебель:

— Наверно, еще крепостные делали…

Мастер помолчал, посопел в усы, сказал:

— Делали крепостные… Ремонтировали вольные… Глядите-ко — гвозди вбиты как в Иисуса Христа…

Жилище теплело, успокаивалось.

Приходили Иван, Анна, Танечка скакала по паркету, радуясь, что есть место — скакать. Приходила Настя с Сережей. Отрок с порога докладывал, встав во фрунт:

— Здравия желаю!

А чаще всех приходила Лаура.

— Слушай, — вдруг сказал Краузе, — мы пойдем на вокзал!

— Куда хочешь! — ответила Лаура, с восхищением глядя на отца.

— Почему это на вокзал? — удивилась Юлия Семеновна.

— Молчи, старуха! — крикнул Краузе, молодецки глянув на дочь, и рассмеялся. — Надо пройти по шпалам своей жизни! А ты приготовь нам с дочкой пайку! Чтоб баланда была с наваром!

— Карл, — вздохнула Юлия Семеновна, — тебе очень нравятся эти слова?

— У меня нет других, Юля. Я не употреблял никаких других семнадцать лет.

Она вглядывалась в его лицо, стараясь увидеть прежнего, еще молодого Карла. Но ничто не возвращало ее в прошлое. Она его называла когда-то рекламой Хлородонта за белые зубы. Вспомнить его зубы она не могла.

— Ну, ну, — сказал Краузе и погладил ее по плечу.

Она неожиданно прижалась к нему:

— Карл… Прости…

Карл Краузе вздрогнул.

— Дурочка, ты ни в чем не виновата…

— Мы пойдем на вокзал? — оборвала его Лаура. Ее смущала эта пара обнимающихся стариков.

— Да! — воскликнул Краузе, заметив Лаурино смущение. — Мы пойдем на вокзал!

— Почему на вокзал? — снова спросила Юлия Семеновна.

Краузе рассмеялся:

— Юля! Очень смешно! Я вдруг подумал, что ни разу в жизни не пользовался вокзалами по собственной воле. Ни разу, Юля! Вот смотри…

Он стал ходить по комнате, многозначительно поднимая к потолку палец:

— Детство! Родители везут меня куда-то — не знаю куда. Оказывается — в деревню. Ладно. Отец приказывает ехать в Университет — приносит плацкарту. Ничего не поделаешь. А дальше — вообще малина. Я ездил либо по воле партии, либо по воле полиции! Меня возят жандармы, потом устраивают побег товарищи — суют в вагон на каком-то полустанке. Юля, я никогда не брал билетов!

Глаза Юлии Семеновны робко повеселели:

— Неправда! Один раз мы с тобой ехали на электричке в Барвиху…

— Ну? — перебил Краузе. — Неужели сами купили билет? Смотри, что было дальше! Отправляли в Болгарию, отправляли в Испанию, везли в лагерь и даже назад меня везли тоже бесплатно! Поразительно, ты не находишь? Я даже не знаю, где берут билеты!

Юлия Семеновна виновато улыбнулась:

— Карл, мы поедем в Сочи. И ты сам возьмешь билеты. Себе, Лауре и мне! Сразу три билета!

— Прекрасно, Юля! Мы с дочкой пойдем сейчас на вокзал практиковаться! Лаура, на какой вокзал мы пойдем?

— На какой хочешь!

— Нет! Нужно осмыслить… Мы пойдем на тот вокзал, на который я прибыл в последний раз без вертухаев… Это было в тридцать восьмом году осенью, из Испании, из Одессы…

— На Киевский, — сказала Лаура.

— Ты точно знаешь? А не на Белорусский?

— На Белорусский ты приезжал из Берлина, — сказала Лаура.

— Откуда ты знаешь? Из Берлина я приезжал, когда тебя еще на свете не было!

И он обнял Лауру.

Теперь она, как только что мать, стала вглядываться в его лицо и почувствовала, что сердце ее теплеет и теплеет спина и на глаза напрашивается влага. Перед нею было лицо старика с такими нежными веселыми глазами, каких никогда в жизни она не видела. Она вдруг забыла, что это — ее отец, это был мужчина — добрый, умный, невиданный. И от того, что был он стар, сердце ее защемило жалостью, отчаяньем, безысходной тоской, как будто случилось последнее горе, после которого все равно — жить или не жить.

Мужчина стоял перед нею, не шкодливый и трусливый как тогда — на стружках и не эти двое скотов, которых она не помнит, помня только, что были скоты с черемшовой вонью из пастей, тяжелые, мявшие ее по очереди с гоготом и рыганием, без конца, и не тот торопливый начальничек, вызвавший ее мыть полы в своей барачной загородочке…

Мужчина стоял перед нею, и старое лицо его было прекрасно, как счастье, которого ей уже никогда не знать. И она вспомнила вдруг, что это — ее отец, и затряслась в плаче, повиснув на нем.

Карл Краузе прижал к себе дочь:

— Лаурочка…

— Папа, — рыдала Лаура, — папа…

— Лаурочка, — прослезился Краузе, — ты уже большая… Ну, детка моя… Я же тут… И мамочка тут…

— Мамочка! — с отчаянием кинулась к Юлии Семеновне Лаура.

Слезы текли из продолговатых глаз Юлии Семеновны. Она окаменела. Дочь хотела ее обнять, но, почувствовав камень, вдруг пришла в себя.

— Бывает, — смущенно проговорила она и стала вытирать глаза рукавом, — бывает…

Она осмотрелась, нервно взяла свою сумочку, достала платочек:

— Бывает, мать… Я давно не плакала…

Юлия Семеновна оживилась:

— Лаурочка, все уже позади… Мы — вместе, все позади…

Лаура быстро кивала головою:

— Да-да-да-да-да… Ну, мать, все! Папа! Пошли на вокзал!

Карл Краузе сидел на деревянном вокзальном диване, откинувшись на высокую спинку.

Он забыл, почему сидит, забыл, что Лаура пошла звонить Юлии Семеновне, чтоб до ночи не ждала.

Люди какие-то ходили мимо, дети кричали, кто-то смеялся — все это почему-то занимало Карла Краузе тем. что не имело никакой связи, никакого смысла. Все, что он видел, казалось ему каким-то чужеродным и, может быть, даже вымышленным. И вдруг он сообразил и даже почувствовал легкость от того, что сообразил: все это остается здесь, а он — исчезает. Он не испугался, не подумал ни о Юле, ни о Лауре — будто они вообще никогда не существовали, он вообще ни о чем не подумал, испытывая странный бессмысленный интерес к тому, что не имело ни связи, ни смысла, к тому, что оставалось здесь после него.

И — сладко, глубоко, удовлетворенно вздохнув, Карл Краузе умер.

Карла Краузе похоронили поспешно, сожгли в крематории и — все.

На похоронах были только свои. Иван позвонил в «Вечерку», сказал, что умер старый коминтерновец. Лаура не плакала. Настя прослезилась было, но вздохнула, и вздох этот как будто отделил ее от всего, что происходило утром.

Карла Краузе не стало так, словно никогда и не было. Анна тихо сидела за столом, посматривая на мужа — чтобы не сморозил что-нибудь некстати.

Поминки, затеянные Настей, тяготили всех. Никто не знал, что говорить, как будто все были виноваты, но никто не мог понять — в чем, собственно, состоит вина.

Иванов не мог объяснить себе, как он относится к матери, даже если бы пытался. Он не знал — любит ли свою мать. Ему теперь казалось, что она хранит в себе какую-то тайну и, может быть, даже постоянно лицемерит. Но как тогда понять ее искренние порывы?

Он думал, что в судьбе отчима мать сыграла не последнюю роль. Краузе любил ее и остался в России.

Отчим был странный человек. Ивану давно, еще в детстве, казалось, что Краузе побаивается его. Во всяком случае, к своей родной дочери Лауре он относился проще и к Насте тоже.

Карл Краузе с какой-то повышенной заинтересованностью занимался Иваном, будто пытаясь в чем-то оправдаться перед ним, и отрок это чувствовал. Краузе чаще чем нужно рассказывал байки о мужской дружбе, о настоящих мужчинах и о верности революционеров. Разговоры его напоминали рассказы Брет Гардта и Джека Лондона. Но удивительно: рассказы его приобретали какой-то книжный вид, как будто Карл Краузе вычитал из книг и про революционное подполье, и про драки с жандармами. А про Испанию не успел рассказать.

Впрочем, был герой, на котором они сошлись открыто, ясно и влюбленно. Это был шевалье д'Артаньян, восторгавший обоих, несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте.

— Когда ты узнал о д’Артаньяне? — спросил младший.

Старший ответил с радостью:

— Давно! Раньше тебя! Может быть, из-за него я пошел в революционеры!

Иван не видел ничего общего между революционерами и молодым гасконцем, но ответ отчима ему понравился.

Юлия Семеновна сказала:

— Ты не забывай все-таки, как он умел считать денежки, твой д’Артаньян!

Краузе отпарировал со смехом:

— Юлия! Было бы что считать! Ему можно было доверить любую подпольную работу! И доверяли! И — ничего!

Королевский мушкетер в роли подпольщика смешил Ивана. Д’Артаньян был представителем эпохи феодализма, что само по себе делало его классовым врагом. Но он так нравился Ивану, что отрок не сомневался в его пригодности для революционных целей.

Это было очень давно, во времена Павлика Морозова. Как-то так случилось, что известие о подвиге маленького героя подоспело к восторгам, вызванным подвигами мушкетеров.

Краузе тогда спросил настороженно:

— Ты бы смог так?

— Да, — сказал Иван и спохватился: — Но ты же не кулак?.. Ты же не классовый враг…

Юлия Семеновна сказала мужу:

— Не задавай мальчику глупых вопросов…

Это было очень давно…

— В это трудно поверить, — усомнилась Юлия Семеновна, — чтоб англичане передавали нам наших эмигрантов?!

— Почему трудно? — не поняла Лаура.

— Я думаю, эти люди чем-то были неугодны англичанам и американцам.

— Непонятно, мама! Просто Черчилль выдал Сталину всех, кого Сталин приказал выдать.

— Успокойся, девочка… Рассуждай логически…

— Мама! Какая тут может быть логика? Английские солдаты выхватывали их из домов, сажали их на грузовики, били их прикладами, везли к нашим, а наши стреляли их при попытке к бегству! А уцелевших — на Печору!

— Погоди, Лаура… Вероятно, был договор об обмене, о репатриации, о возвращении… Мы ведь не знаем… Странно не это, странно, что Черчилль выполнил этот договор… Это — известная лиса… Наверно, он преследовал какие-нибудь тайные выгоды.

— Мама, какие у него могли быть выгоды? Мама! Он боялся Усатого! Боялся!

Юлия Семеновна пропустила «Усатого» мимо слуха, не желая продолжать неприятный разговор.

— Ну что же, — сказала она примирительно, — у Черчилля были основания бояться нас еще со времен Антанты…

— Да, мать! Нагнали же вы страху! На веки веков!

— Почему ты называешь это страхом, Лаурочка? — нехотя спросила Юлия Семеновна, все-таки увязая в неприятном разговоре. — Это не страх… Это, если хочешь — историческая неизбежность… Капитализм идет на все, чтобы противостоять нам… Но он вынужден идти на уступки… Хотя бы выполняя союзнический долг…

— Какой долг? — всплеснула руками Лаура. — Где же твоя логика? То они не выполняли долг, то — вдруг выполнили?.. Мама! При чем здесь Матрена Кузьминична? Ее увезли отсюда в двадцатом году! Двенадцатилетней девочкой!

— Но отец ее был казачьим урядником…

— И это помешало Черчиллю? Твой отец был крупным буржуем! Однако Усатому это не помешало!

— Я отреклась от своего отца, — второй раз пропустила «Усатого» мимо слуха Юлия Семеновна.

— Ты и от моего отца отреклась! — не выдержала Лаура.

Юлии Семеновна опустила голову, вздохнула и сказала, не глядя на дочь:

— Лаура, очень жаль, что тебе не понятны принципы, с которыми… С которыми…

— Мама, — обессиленно улыбнулась Лаура, — давай кончать этот разговор… Я не пойму, как у тебя устроена голова… Мне кажется, в ней сидит Усатый…

— Не смей так называть его! — резко вскрикнула Юлия Семеновна.

— А как мне его называть? — тоже повысила голос Лаура. — Отцом родным? Он — бандюга! Понимаешь? И Черчилль твой тоже — бандюга! Что вы хотите? Что вы хотите?

— Лаура! Ты сошла с ума! Почему он — мой?

— Бандюги! Оба! Только один подох, а другой пока еще хляпает!

— Лаура! Замолчи!

Лаура закричала, слезы брызнули, отчаянно, без предчувствия плача:

— Какие принципы?! Убивать? Убивать, убивать, убивать!

Она заметалась по комнате, налетая на мебель и не понимая, на что налетает. Лицо ее сделалось бледным, даже белым. При таком неистовом возбуждении лицо краснеет, но у Лауры побелели даже губы. Юлия Семеновна испугалась.

— Лаура… Лаурочка… Девочка… Погоди… Послушай…

Лаура охватила голову руками и грохнулась изо всех сил о сервант всем телом, выставленными локтями, стекло поддалось, дзинькнуло, резкий белый рез рванул кожу от локтя до запястья.

— Лаура! — крикнула Юлия Семеновна и бросилась к ней.

Лаура вмиг пришла в себя, спокойно глядя, как проступает кровь по длинной ране. Лицо ее стало розоветь, на нем появилась странная улыбка.

— Дочурочка! Больно?

— Нет, — улыбалась Лаура, глядя, как кровь, стекая каплями, шлепается на паркет, на осколок стекла, в котором, как в притемненном зеркале, отражаетстя край ее платья. Рана была не глубока, она только начинала саднить. Юлия Семеновна оцепенела, спокойствие дочери ошеломило ее.

— Бинт у тебя есть? — все так же улыбалась Лаура, рассматривая густо кровящийся порез. Юлия Семеновна с выпученными глазами, с испуганно приоткрытым ртом медленно покачала головою.

— Видишь, мам, бинта у тебя нет, — спокойно сказала Лаура, глядя, как капает с локтя тяжелая кровь.

Юлия Семеновна вздрогнула, метнулась к нижнему ящику, рванула его, выдернула что-то белое, глаженое — это была простыня — и с отчаянной силон разорвала — раз и еще раз, — схватила Лауру за руку и, как маленькую, поволокла в ванную.

Из большой бутылки тройного одеколона, купленного Карлом Краузе про запас (это, кажется, была его первая покупка для новой квартиры), Юлия Семеновна поливала Лаурину руку, как водою. Одеколон жег. Но Лаура не стонала. Она хохотнула от боли и почувствовала, что смех облегчает боль. Она еще раз хохотнула, еще раз и вдруг, закинув голову, залилась отчаянным невеселым хохотом. Слезы потекли по ее лицу ручьями, как одеколон по руке.

— Успокойся, — твердо сказала Юлия Семеновна, туго обворачивая Лаурину руку лоскутом простыни, — не выношу запаха парикмахерской… Успокойся…

Бывшая Аннина нянька старушка Силантьевна жила на Зубовской христа ради. Состояла она при Чернецких всю жизнь, и никто не помнил, откуда она взялась. Силантьевна сохранилась в квартире, как сохранились старые сундуки невесть чьи, как рухлядь на антресолях, невесть кому принадлежащая. В эвакуацию профессор с Анной ездили одни, Силантьевна оставалась дом сторожить. Служила она в те годы у какой-то генеральши и припасла из тучных генеральских пайков кое-что на черный день. Время от времени, на праздники, старушка подкидывала на скудный стол Чернецких то баночку заморской колбаски, то пачечку иноземного печенья, которое, несмотря на годы, оставалось свежим: как оно хранилось — Бог весть.

Чернецкие кушали на здоровье, Силантьевна же радовалась, что угодила.

Новая хозяйка Наталья Дмитриевна (старушка сразу поняла, что главной в доме будет не Аничка, а Витичкина супруга) не терпела бесполезных предметов. Она приспособила Силантьевну ходить сперва за Сашкой, а потом за обоими детишками. Старушка отрабатывала свой хлеб щепетильно, истово.

Была она набожна, ездила молиться в Лавру и раз в году непременно посещала мавзолей. Она понимала, что креститься на мощи, тем более касаться раки в мавзолее никак нельзя, не то что в Лавре — могут и в тюрьму посадить. Но она понимала также, что такой запрет наложен на жизнь за грехи тяжкие и надо воспринимать запрет сей покорно. Она по-своему оценивала разрушение церквей, крестясь тайно от дурного глаза. А когда стояла пыль от взорванного храма Христа Спасителя, Силантьевна ходила по улицам, над которыми стояла пыль, как бы окунаясь в благодать, и был у нее салопчик, который она с той поры ни разу не отряхивала, ибо была на нем та святая пыль.

Силантьевна понимала жизнь, как епитимью, наложенную Самим Господом. Была она отнюдь не проста: к салопчику прикладывалась, как бы касаясь святой пыли, Загорск именовала про себя Сергиевым Посадом и держала в себе тайну.

Все, что подкатывала ей жизнь, Силантьевна принимала с благодарной покорностью, во всем видела Божье предначертание.

Когда на Зубовской появился Иван Егорович, Силантьевна приняла его со всей душой, как принимала все связанное с Чернецкими. Особенно нравилось ей вкатывать в комнату Витечки столик с едою-питьем, когда оба хозяина желали беседовать уединенно. Столик этот тоже нравился Силантьевне. Соорудил его папаша Натальи Дмитриевны. Столик ездил на вертящихся колесиках, были в нем полочки и гнезда для бутылок.

Витечка только воротился из чужих стран, привез кроме гостинцев также и новости, будучи ученым человеком, и они с Иваном Егоровичем новости те обговаривали.

А Чернецкий вернулся из Венгрии.

Он вернулся из Венгрии, как сбежал с пожара.

Зарубежные радиостанции сообщали всему миру, что в Венгрии идут кровавые бои между советскими солдатами и населением. Однако сообщения эти воспринимались в советском государстве неприязненно: какого рожна еще надо этим венграм, когда разоблачен культ личности? Чего они хотят? Капитализм? Советские танки, конечно, наведут у них порядок, но именно то, что порядок, но именно то, что порядок там наводят танки, саднило неумелую душу постоянно отторгаемым сомнением.

Чернецкий был сам, как раздавленным танком, но выживший и от того, что выжил, пробовавший улыбаться:

— Братец… Коммунистов вешали на фонарях… Надо было принимать меры… Не отдавать же Венгрию Западу… Что я тебе скажу, братец… Это только начало… Они думают — конец вождя, конец режима… Но, как тебе известно, личность в истории играет не основную роль…

— Ты можешь сказать толком, что там происходит?

— Ваня, там происходит ненависть к нам… Там у них клуб Александра Петефи — собрались высоколобые умники строить демократическую Венгрию… Теперь после наших замечательных танков они прозрели: мы не хотели крови, движение клуба было чисто идеологическим, а к клубу пристали уголовники и бандиты… Братец, идеология без танков мертва… Уголовники и бандиты не читают стихов Петефи… Интеллигенты — смешные люди… Недаром Владимир Ильич называл их хлюпиками…

Чернецкий гаерствовал. Проламываясь сквозь его шутовство, Иванов чувствовал, что брудер ненавидит эти танки не меньше венгров. Ненавидит и болтает чепуху. Иванов всматривался в Чернецкого — глаза в глаза.

— Братец, — отвел взгляд Чернецкий, — мы еще долго, очень долго будем пугалом… Будем давить, резать, зажимать… Этого хочет весь наш народ — строитель коммунизма… В югославской газете карикатура: Сталин, а под ним подпись — «Умер в 1953, похоронен в 1956»… Не похоронен, братец, не похоронен…

Силантьевна вкатила свою тележку, Чернецкий будто обрадовался ее появлению:

— Ну что, Силантьевна? Как тут ты была без меня? Не обижали?

— Как можно, Витечка? — застеснялась Силантьевна. Она всегда радушно стеснялась, когда на нее обращали внимание.

— Ну рассказывай, мать! Причащаться ходила?

— Да ой, Витечка! — вовсе смутилась старушка, махнула ручкой и вдруг той же ручкой перекрестилась. — Ленин маленький лежит… Жалко даже… (Натурально прослезилась.) А энтот, новый — большой, большой… Больше Ленина… Не усох ишшо…

— Слышишь, братец, сказал Чернецкий Иванову, — не усох ишшо… Еще будет литься кровь…

Пятьдесят седьмой год 18

В майский слякотный день Иванова вызвали в Моссовет. Вызвали повесткой, как в суд. Иванов побаивался казенных писем. Они настораживали его фантазию. Даже благоприятные бумаги он воспринимал как предвестие чего-то нехорошего, опасного.

Выезд из Москвы, подумал Иванов. Неужели Володька принял всерьез его дурацкие планы? Лошадь Пржевальского!..

Он никому не показал повестки — ни Анне, ни Чернецкому. Он был даже рад, что выудил ее из почтового ящика сам…

На втором этаже, в комнате, куда велено было явиться, Иванов увидел молодого чиновника, который сидел за большим столом и старательно читал что-то, держа крышку папки так, будто был готов немедленно ее захлопнуть. Иванов стоял, чиновник не поднимал головы. Это продолжалось долго. Иванов не знал, как быть, но незнание не нагоняло на него страха, а, наоборот, странно успокаивало и даже веселило. Может быть — кашлянуть?

— Вы ко мне? — неожиданно спросил чиновник, не поднимая головы и не захлопывая папку.

— Вот, — протянул повестку Иванов.

Чиновник принял бумажку, положил ее рядом с папкой, не глядя и все так же не поднимая головы, скучно сказал:

— Ждите там…

И кивнул на дверь.

Иванов стоял в длинном полутемном коридоре, привыкая к мертвой тишине. Изредка в коридоре появлялись какие-то бессловесные люди — мужчины, женщины, тихо входили в комнаты, тихо выходили, и было похоже, что где-то рядом лежит покойник, которого никто не решается похоронить. И вдруг Иванов подумал, что покойник это он сам и непонятно почему он не лежит, а торчит, мешая ходить.

Часа через два чиновник вышел, запер дверь и, не глядя на Иванова, удалился по коридору. Иванов хотел было догнать его и спросить — долго ли ждать, но почувствовал, что не смеет. Открывались двери, выходили люди и, переговариваясь — будто ожили, — валили по коридору.

Обеденный перерыв, догадался Иванов.

Через час чиновник вернулся, отпер дверь и, не глядя на Иванова, сказал:

— Входите.

Иванов вздохнул.

Чиновник уселся за стол, потрогав руками — крепок ли, приподнял крышку все той же папки, посмотрел в нее некоторое время и, наконец, отодвинул эту папку, поднял голову, открыл ящик тумбы, склонился, подумал, вынул голубенький листок и протянул его Иванову.

Иванов взял листок и прочитал по буквам, как неграмотный, напечатанное слово «ордер». Больше ничего он прочесть не мог. Не понимал четких букв, написанных чернилами. Он думал, что это бумага, с которой надо ехать туда, куда он говорил Володьке. И вдруг разобрал адрес: улица «Правды!» Но улица «Правды» — в Москве!

— Распишитесь, — сказал чиновник и вдруг оживился, улыбнулся: — Ну что? Нет возражений?

Неожиданная улыбка, неожиданно участливый голос ввергли Иванова в истерику:

— Какого же черта вы меня столько мурыжили?!

— Тихо, — благодушно сказал чиновник, — вы всего день ждали… Другие всю жизнь ждут — не дождутся… Быстро вас провернули, товарищ Иванов…

И внезапно поднялся, протянул руку:

— Желаю успеха в труде и личной жизни… И — поменьше нервничать…

Недоверчивой робостью отозвалась Москва, когда объявлено было, что летом соберется Московский фестиваль молодежи и студентов.

Иностранцы живые, настоящие, не с карикатур, не с книжных страниц, а из реальных заграничных стран собирались в столицу первого в мире государства рабочих и крестьян. Они собирались оттуда, где шла непримиримая классовая борьба. Привычно было думать, что явятся они тайно, конспиративно, скрываясь от капиталистических охранок. Но газеты сами, даже непривычно для газет, сообщали, как в тех странах готовятся группы, делегации, как прямо на московских улицах имеют быть диспуты и дискуссии на культурные и даже на политические темы.

Непримиримая классовая борьба, вот уже сорок лет гремевшая и ставшая привычным мировосприятием, вдруг показалась какой-то неясной и запутанной. Конечно, обучение в капиталистических странах платное и существует только для избранных. Но вот поди ж ты, сколько их наехало, этих студентов! И — что и вовсе неправдоподобно — среди них тьма-тьмущая негров!

Конечно, можно было вообразить, как в рабочих кварталах люди отдавали нищенские гроши, собирая в дорогу своих посланцев, принаряжая их, заменяя лохмотья хоть дешевой, но приличной одежей. Но посланцы навезли столько невиданного барахла, как будто были они вестовщиками капиталистических торговых магазинов. И среди них — опять-таки — полно негров!

Конечно, уже было несколько круизов (тоже несоветское слово) на наших пароходах вдоль европейского побережья с выходом на сушу в города Париж, Лондон, Копенгаген, Афины, Константинополь, Венецию, еще Бог весть куда. Но буржуазная пропаганда устроила все таким образом, чтобы не показывать советским людям трущоб и национальной розни, а показывать только фасад, будто там всюду тишь да гладь. И там, среди этого фасада, наши видели негров и представителей других угнетенных наций, должно быть, специально подсунутых, чтобы смутить наше правильное мировоззрение. Тут, в Москве, эти негры ходили по улицам в зеленых, желтых, красных, белых штанах и рубашках. Ходили нахальные, бодрые, веселые, и никак нельзя сказать, что замученные или голодные.

И еще говорили люди, побывавшие в круизах, что площадь возле Манежа — точь-в-точь похожа на площадь Святого Марка в Венеции: полно голубей. Голуби эти появились, конечно, недавно — при хозяине такое баловство никак не позволялось. Было в этих голубях что-то вольное, новое, теплое, природное. И еще появилось изображение белой голубки — символ мира, нарисованный художником Пикассо, который был коммунист, но о котором при хозяине не очень-то рекомендовалось вспоминать. Так что и в этом символе была какая-то новизна — не единой классовой борьбой живы люди, и хотят они мира, а не войны.

Разумеется, иные, страдающие желчью ворчуны, зудели цитатами из какого-то орнитолога: самая-де вероломная, грязная и бессовестная птица — голубь. И — на тебе! Символ мира.

Организации и учреждения, чтобы не отстать в этом светопреставлении, выкрасили свои грузовики и автобусы канареечной, желтой, розовой, синей, красной, лазоревой — черт знает какой — краской, и одна была надежда: отгремит, отшумит эта небывалость, обратно перекрасим в привычный, скромный естественный земляной зеленый цвет. А вдоль железных дорог, по которым катились в Москву гости, протянулись чудные заборы на высоких столбах. И под теми заборами можно было ходить в рост. И должно быть, гости удивлялись тем заборам, а может, и не удивлялись, поскольку подвешены они были на уровне пробегающих вагонных окон и загораживали халупы, сарайчики, развалюхи на подъезде к великой Москве.

Иностранцы, молодые, сытые, беззаботно горланили песни, играли на гитарах, расцветив главные улицы Москвы так ярко, так броско, что иные наши люди сомневались: Москва ли?

Но это была Москва.

Как будто выпроставшаяся из-под спуда, она зазвенела гитарами, залилась гармошками, закружилась хороводами, загордилась хлебом-солью, простодушно расплываясь долгожданной улыбкой.

Ради этого фестиваля забыты были свои дела. А между тем прошел июньский пленум.

Июньский пленум свалил Молотова, Кагановича и Маленкова — вечных вождей, к которым привык народ, как к неизменной своей голове. Вожди эти оказались оторванными от народа авантюристами, фразерами и интриганами. Конечно, у народа уже был опыт довоенных лет и послевоенных, когда сбивали с высоких мест знаменитых вождей. Но сбивал их сам товарищ Сталин, а теперь даже как-то неловко — сбивать сбивают, но не палкою насмерть, а обидными словами.

Еще теплилось в памяти, как тотчас после кончины великого вождя Маленков объявил, что первым делом надо обуть, одеть и накормить народ, даже притормозив индустриализацию. И не стерлось в памяти, как этого Маленкова тут же заставили каяться в таком его заявлении. И заставляли каяться и те, кого сейчас свалили, и те, кто валил.

Темна вода во облацах, одно было ясно — хочет Никита Сергеевич полного счастья для народа, хочет он догнать и перегнать Америку в смысле продуктов питания, для чего надо ему править беспрекословно, чтобы как сказал, так и делалось. Тем более, хочет он, по всему видно, облегчить возжу, а то и вовсе отпустить чуток упряжь. А кто разнуздает — Маленков ли, Хрущев — все едино, не в личности суть. Культ личности себя не оправдал.

Но Москва занималась фестивалем, и было похоже — сама была удивлена, что ввязалась в это светопреставление.

По Первой Мещанской улице, названной отныне Проспектом Мира, заполонив всю ее ширину вдоль битком набитых народом тротуаров, двигался, шествовал, плыл к центру Москвы, гремел, пел, веселился, танцевал фестиваль — делегация за делегацией и над каждой — флаг — синий, красный, полосатый, с крестом, без креста, голубой, зеленый, многоцветный — сроду Москва не видела такого цветения иноземных флагов, невиданных одежд, радужного ликования красок. Сроду Москва не слыхала такой музыки, кликов, такого буйного веселья…

На пороге стоял молодой человек с чистым спортивным лицом, кудрявая старомодная бородка «лопаточкой» напомнила Юлии Семеновне какую-то давнюю давность, от чего она вздрогнула.

— Здравствуйте, — сказал молодой человек, — могу ли я видеть госпожу Юлию Семеновну Иванову?

— Это я, — тяжелым испуганным голосом ответила Юлия Семеновна, — входите, пожалуйста…

И отступила от двери.

Молодой человек коротко кивнул и шагнул через порог,

«Кто вы?» — хотела спросить Юлия Семеновна, но, кашлянув, спросила:

— С кем имею честь?

— Я — Коршунов, — произнес молодой человек и глянул на нее так, будто ожидал, какое впечатление произведет эта фамилия.

Теперь Юлия Семеновна сообразила, почему вздрогнула: гость был вылитый Евграф Лукич и, вероятно, носил старомодную бородку, добиваясь сходства.

— Вы очень похожи на Евграфа Лукича, — пробормотала Юлия Семеновна, протягивая руку.

Коршунов наклонился к руке:

— Вы помните моего отца?.. Благодарю вас…

«Что с вашим отцом?» — хотела спросить Юлия Семеновна, но воздержалась, понимая, что услышит печальный ответ. Однако молодой человек не ждал вопроса. Он поцеловал ей руку и выпрямился:

— Отец скончался в прошлом году…

— Боже мой, — сказала Юлия Семеновна.

Молодой человек печально улыбнулся:

— Ему было восемьдесят девять лет…

Юлия Семеновна открыла дверь в комнату. Гость вошел за нею.

— Как же вас зовут? — спросила Юлия Семеновна, радуясь, что Лаура навела порядок сегодня утром и квартира выглядела прилично.

— Эжен, мадам, — начал было гость по-французски, но как бы поправил себя: — Евгений Евграфович.

— Садитесь, пожалуйста, Евгений Евграфович…

Не разглядывая комнату, гость остановился возле тяжелого кресла, ожидая, пока Юлия Семеновна сядет на диванчик, сел на мягкий край торчком, вытянувшись к хозяйке с готовностью отвечать. Юлия Семеновна сидела удобно, оперевшись спиною:

— Откуда же вы знаете о моем существовании?

— О, Юлия Семеновна! Я имею удовольствие выполнить просьбу моего отца… Просьбу, которая, увы, сделалась завещанием… У Каневских не оказалось вашего адреса. Но я поручил моему секретарю, и он разыскал вас.

«У каких Каневских?» — насторожилась Юлия Семеновна и спросила:

— Чем же вы занимаетесь?

— Я — адвокат. У меня небольшая контора с постоянной клиентурой.

— А что вас привело в Москву?

— Всемирный фестиваль молодежи, мадам. Я никогда не бывал в Советском Союзе. Один из моих клиентов пригласил меня в это путешествие, и я с радостью воспользовался приглашением

— Вы разговариваете по-русски так, словно никогда не уезжали из России.

— Благодарю вас… В доме моего отца говорили по-русски. Все, даже прислуга.

Молодой человек сидел перед нею, как посланец из давних дней. Он вызывал в ней странное чувство приятной печали.

— Извините, Евгений Евграфович, сколько вам лет? — грустно улыбнулась она.

Коршунов вспыхнул румянцем:

— Тридцать три года.

— Вы женаты?

— Да, мадам. У нас с Клод двое детей — Мари и Этьен, — ответил Коршунов и улыбнулся — У нас с Клавой двое ребят — Мария Евгеньевна и Степан Евгеньевич.

— А кто ваша матушка? — спросила Юлия Семеновна, чувствуя неизъяснимое желание говорить старые, забытые слова.

Молодой Коршунов посмотрел внимательно, с некоторым удивлением и сказал нерешительно, даже смущенно:

— Вы были знакомы… Насколько я знаю… Мы — в некотором роде… Извините, Юлия Семеновна… Это выглядит и смешно и странно, для вас, по крайней мере, мы ведь — родня…

— Боже мой! — всплеснула руками Юлия Семеновна и порозовела. — Скорее, расскажите! Каким образом? Когда я была знакома с вашей матушкой? Кто она?

— Княжна Голицына…

Память хлынула горячим, будто прорвала некрепкую преграду. Юлия Семеновна могла знать только одну княжну Голицыну — резкую, шумную, постоянно шокирующую всех вокруг — свою кузину! Так это тогда называлось. Позвольте, кем же она доводилась?.. У дедушки была сестра, мамина тетка, вышедшая за Голицына!.. Так вот ее, теткина внучка…

— Боже мой! Надин! — вскрикнула Юлия Семеновна.

Молодой Коршунов опустил повлажневшие глаза:

— Да…

— Дитя мое! — пробормотала Юлия Семеновна, не замечая, что бормочет по-французски. — Вы — сын Надин Голицыной? Я потрясена… Боже мой, Надин, Надин… О, вы не могли знать ее в юности! Это была несомненно выдающаяся женщина! Она была суфражистка, мне помнится, даже коммунистка! Она дружила с Жоресом и плевать хотела на Клемасо! Она рисовала его кончиком зонта на песке — вот с такими усами — и плевала! Это было очень неприлично и очень смешно! И еще она курила очень длинные турецкие папироски!..

Молодой Коршунов слушал, опустив голову. Прорвавшаяся память захлестнула Юлию Семеновну:

— За что она его не любила, я уже не помню… А может быть, она рисовала Пуанкаре? Пуанкаре, кажется, тоже носил усы… Но — позвольте, друг мой, за нею ведь ухаживал этот красавец-капитан, капитан… Я не помню, как его звали…

— Спасибо… Вы очень добры… Это был капитан Фрижье…

— Боже мой! Разумеется! Как я могла забыть! Он же катал нас в своем длинном автомобиле, которым сам управлял!.. Они — расстались?

— Нет, мадам… Капитан Фрижье женился на моей матери…

— Вот как! Как же?..

— Она овдовела… Капитан был достойный офицер. Он состоял при маршале Фоше и принял мученическую смерть под Ипром… Я храню его офицерский крест Почетного легиона…

Веселая неуемная память вдруг застыла в Юлии Семеновне.

— Бедная Надин… Как же она…

— Мне, разумеется, неизвестна эта пора ее жизни. По преданию, она собиралась в монастырь… Я не знаю, мадам, это было до меня… Надо полагать, отец мой сумел разделить с нею ее горе… Я ведь ее никогда не видел…

Юлия Семеновна побледнела:

— Не понимаю…

— Она умерла родами, — тихо сказал молодой Коршунов.

— Извините меня за мою бесцеремонность… Но я ведь ничего не знала… Ничего… Как вы, должно быть, страдали…

Молодой Коршунов печально улыбнулся:

— Мать всегда присутствовала в доме… Все, что было связано с нею, отец берег… Даже военные мемуары, в которых упоминалось имя ее первого мужа… Теперь в ее шкатулке хранятся два офицерских креста — обоих ее мужей… Отец был удостоен за Сопротивление… Но это — уже история…

— Да, да, — кивнула Юлия Семеновна. — В последний раз мы виделись с ним в двадцать втором году… Он выглядел молодцом…

— Благодарю вас, — опустил голову Коршунов — Отец поручил мне повидать вас… Как жаль, что он никогда не узнает…

Юлия Семеновна вздохнула:

— Скажите, Евгений Евграфович, вам никогда не встречалась во Франции мадемуазель Мари Берг?

— Ваша сестра, мадам? — просто переспросил гость. — Мадам Мари Каневски?

Пятна проступили на лице Юлии Семеновны, глаза расширились, она отделилась от спинки диванчика. Коршунов встревожился:

— Юлия Семеновна, я что-нибудь не так сказал? Простите, возможно, я говорю лишнее… Я не считал для себя возможным…

— Так, так, — быстро закивала головой Юлия Семеновна, — расскажите мне о ней… О них…

— Я не знаю, что вам неизвестно о вашей сестре, — смутился молодой человек. — Мария Семеновна здорова… Сергей Владимирович хворал, но сейчас оправился… Они переехали под Марсель…

— Я не знаю об этом, — заторопилась Юлия Семеновна, глядя на гостя расширившимися глазами.

Молодой Коршунов ответил осторожно, будто прислушиваясь к собственным словам — то ли он говорит:

— Серж Второй окончил в Сорбонне…

— Кто это? — сглотнула Юлия Семеновна.

— Это ваш племянник, мадам, — ответил гость и поспешно добавил: — Представьте себе, он — социалист! Он располагал прекрасными позициями — у Сергея Владимировича клиника… Но этот повеса (Коршунов легкомысленно раскинул руками) предпочел купить автоколонку и сейчас торгует бензином в Менге…

— Боже мой! — всплеснула ладошками Юлия Семеновна и улыбнулась счастливыми влажными глазами.

Гость тоже повеселел:

— Зато ваш младший племянник позволяет надеяться, что клиника Сергея Владимировича попадет в достойные руки. Несмотря на свои четырнадцать лет, а, возможно, и благодаря им, он всецело отдан биологии.

— Значит, у Мари двое детей? — наслаждалась рассказом Юлия Семеновна.

— Трое, — поправил молодой Коршунов, — Наталия Сергеевна недавно вернулась…

«Куда вернулась? Откуда вернулась? Почему вернулась?» — стучало в голове у Юлии Семеновны…

— Это хорошо… Это хорошо, — пробормотала она, — она уже большая…

— Юлия Семеновна, — изумился Коршунов, — Наталии Сергеевне тридцать шесть лет… Я позволяю себе эту точность на правах друга семьи Каневских…

— Да, да, как летит время, — забормотала Юлия Семеновна, стараясь выбраться из неловкости, — вы очень молоды, Евгений Евграфович, и время для вас летит не так быстро…

«Когда умер папа? Когда умерла мама?» — думала с трепетом Юлия Семеновна — и не смела спросить.

— Расскажите… Пожалуйста, расскажите, — бормотала она.

— Юлия Семеновна, — участливо сказал молодой человек, — вы, вероятно, давно не имели известий…

«Давно!» — стучало в голове Юлии Семеновны. «Давно! Сорок лет! сорок лет назад они умерли. Папа, мама, Мари! Все умерли! Остался только Павел!»

— Да, давно, — сказала Юлия Семеновна, — нет ли у вас адреса моей сестры…

Молодой человек посмотрел настороженно:

— Разумеется!

Он достал визитную карточку, взял в пиджаке перо и быстро написал на обороте адрес. Протягивая карточку хозяйке, он осторожно вглядывался в ее лицо, с которого все еще не сошли розовые пятна.

— Каневские живут под Марселем уже семь лет…

— Да, да… Давно, — закивала головой Юлия Семеновна, принимая карточку.

Давным-давно муж ее, Егор Иннокентьевич Иванов, миролюбиво разговаривал с Евграфом Лукичом Коршуновым.

— Я, Егор Иннокентьевич, крещеный, — сказал тогда Коршунов. — Юдифь, матушка, — говорил он, — граница не между Совдепией и Европой идет, а между тем и этим светом… Европа поминает вас, как мертвецов, вы же Европу, как покойницу… Там за вас свечки ставят, тут — за них… Только там явно, а тут — тайно… Поеду свечки ставить… Не умею тайно…

— А не доедете?

— Коль ловить не станешь — доеду… А станешь — ну-к что ж? Двум смертям не бывать…

И вот приехал его сын с того света. Ей сейчас казалось, что сына своего Коршунов прислал озорства ради, чтобы напомнить о том свете, где явно ставили за нее свечки — сначала отец, и мать, и сам Коршунов, а теперь Мари с мужем-врачом, сыном-социалистом и дочкой Натальей Сергеевной, которой уже тридцать шесть лет и которая откуда-то, куда-то, зачем-то вернулась.

«Может быть, вернулась, как Лаура?» — подумала Юлия Семеновна. И резкая тоска полоснула ее по самому сердцу, тоска от того, что на том свете так, как Лаура, не возвращался никто…

Юлия Семеновна не хотела говорить детям о молодом Коршунове.

Как Коршунов разыскал ее? Неужели через французскую разведку? А может быть, через нашу (Юлия Семеновна похолодела). Она ведь живет уже не на Молчановке, где прожила столько лет. Она теперь — на Беговой, в квартире, которую получил Карл Краузе, бывший коминтерновец, реабилитированный враг народа.

О Коршунове первой узнала Лаура. Она увидела вставленную за стеклом горки визитную карточку. Юлия Семеновна пожалела, что не спрятала ее:

— Это — сын одного крупного капиталиста… Ну, как бы тебе сказать… Это был вроде Морозова… Давал деньги на революцию…

И вдруг нашла самый веский, неопровержимый, оправдывающий аргумент:

— Он беседовал с Лениным!

Лаура рассмеялась:

— О чем?

Юлия Семеновна ощутила раздувающий сердце гнев:

— Прекрати свои иронизирования!

— Мамочка! — рассматривала карточку Лаура. — Я не собираюсь иронизировать! А что это — месье и мадам Серж Каневски, Марсель…

— Это твоя тетя! — резко перебила Юлия Семеновна. — Мари!

— Тетя? Родная тетя?!

— Да!

— Ну почему ты злишься, мам? Я ей напишу письмо!

— Еще этого не хватало! Впрочем, тебе теперь все равно…

— Да, мама, — разделяя слова, сказала Лаура, — мне — теперь — все равно!

— Ну извини… Извини, дочурочка… Для меня этот приезд был полной неожиданностью.

— А тетя? Тоже неожиданность? Я заберу эту карточку! Она наводит на тебя страх.

Лаура как бы выбиралась из неправдоподобности своего семилетнего существования. Неправдоподобность была такой реальной, что Лаура поначалу не верила глазам и воспринимала на ощупь все, что возвращалось к ней из далекой жизни — и краны душа, и чистое белье, и находящийся в ее безраздельном распоряжении флакон духов, который (не верилось) не отберут при обыске.

Реальное неправдоподобие удалялось, уходило из памяти, превращаясь в нереальность, и место его занимала жизнь, реальная и каждодневная. Лаура неосознанно искала, к кому бы прильнуть душою. Поначалу это был Карл Краузе, вернувшийся оттуда, где пребывала она, отец, которому не нужно ничего объяснять. Мать была ей чужой — она не была «там», она не только не чувствовала, но и не умела понять реального неправдоподобия. Брат тоже не мог понять. Но постепенно Лаура осознавала, что не пребывание «там», а что-то совсем другое теплило душу пониманием. Настя не была «там», Настя становилась государственным человеком, и это, казалось, должно было бы отдалять от нее Лауру. Но именно Настя оказалась той самой бабой, женщиной, товаркой, с которой Лауре было легче забывать вчерашний ад. Настя ни о чем не расспрашивала, не смотрела на Лауру как на диковину и не унижала ее жалостью.

Они жили теперь с Настей на Молчановке.

Иван получил три комнаты на улице «Правды». И только въехал, еще не успел осмотреться, как страшно заболела Танечка.

Лаура помнила Анну — в сорок восьмом году Иван показывал Юлии Семеновне будущую невестку. Анна тогда не сказала ни слова, как теперь казалось Лауре. Когда Лаура вернулась, Иван уже был женат, однако посещать брата Лаура не хотела. Она вообще поначалу никого не хотела видеть. Даже на новоселье не пошла. Ивановы приходили на Молчановку и приводили дочку. Но когда заболела племянница, Лаура вдруг ощутила жгущую тревогу и примчалась к Ивановым. Анна встретила ее молча, тут же в прихожей прижалась к ней, к лицу, и Лаура ощутила на щеке мокрое.

Танька лежала на раскладушке (мебели в доме еще не было) красная, горячая, без памяти, припухшие веки вздрагивали. В комнате на кухонных табуретках сидели две тяжелые женщины в халатах и стоял, задрав лысую голову, лицом к окну какой-то старик. Профессор — подумала Лаура.

Это был профессор Красовицкий, тот самый, который двадцать лет назад лечил ее, Лауру, от дифтерита и скарлатины. Юлия Семеновна не рассказывала детям, что еще на первой мировой войне доктор Красовицкий служил в земгоровском санитарном поезде, который купил капиталист Коршунов для мадемуазель Юлии Берг.

Профессора позвала Анна, не знавшая ни про Лаурин дифтерит, ни про Коршуновский поезд, ни про деятельность своей свекрови на первой мировой войне.

Она знала только то, что умирает ее дочь.

Угроза, нависшая над племянницей, потрясла Лауру. Там, где она находилась семь с половиной лет, смерть была рядом. Поначалу она пугала и ввергала в ужас, но постепенно к ней притерпелись. Там, где Лаура находилась семь с половиной лет, не было сострадания, и поэтому смерть была всегда чужой. Даже смерть отца Лаура снесла по старой привычной инерции. Карл Краузе умер не от болезни, не от пули, а просто так — взял и умер, как умирали люди в рваных ватниках от голода, от тоски, от бессилия отстоять себя.

Смерть ребенка в чистой постели, в теплой комнате, когда все вокруг спасают и не могут спасти, — разрывала сердце Лауры.

Что делать? Нужен какой-то антибиотик. Юлия Семеновна звонила куда-то, ей обещали, Анна (выплакавшись вмиг на Лауриной щеке) снова стала каменной, холодной. Нужен антибиотик. Что такое антибиотик? Там, где была Лаура, ото всего лечили еще довоенным красным стрептоцидом.

Иван добился до Каблукова. Ходил на Маросейку, ждал в приемной, слезы шли как-то нехорошо, через нос, Иван все время сморкался.

Каблуков записал название лекарства:

— Трудно, Ваня, я тебя понимаю… Попытаюсь в лечсанупре… Что ж ты — хоть бы рецепт выписал… Еще неправильно скажу — смеяться будут… Вообще-то… у тебя нет причин для нареканий… квартиру тебе дали… Знаешь, как было трудно?..

— Володя! Она же умирает!

Каблуков был явно растерян:

— Вообще-то не положено… Но я скажу — племянница моя…

Володька бывал в школьные годы на Молчановке и видел девочку Лауру. Кто его знает — может быть, он смешал в памяти тогдашнюю сестренку Ивана с сегодняшней дочкой? Может быть, в нем сейчас шевельнулись воспоминания?

— Я попробую, Ваня… Попрошу, чтоб врача прислали… Из лечсанупра…

Врача из лечсанупра не прислали.

Лауре почему-то казалось, что Танька заболела от этого тесного, шумного, толпливого фестиваля. Могла же она подцепить заморскую смертельную горячку!

Настя тоже как умела добывала для Танечки это лекарство. У нас его не производили. И вдруг Настя приказала Лауре телеграфировать в Марсель тете Мари! Неожиданно Лаура заплакала:

— Как же я не догадалась. У них же — клиника!.. Как же я не догадалась?.. Пойдем! Пойдем на телеграф..

— Дашь адрес, и нехай они передадут с летчиком!

Уже на лестнице Лаура спохватилась:

— Настя! А как же ты? Он же — иностранец!

— Нехай они сказятся с ихними иностранцами! — закричала Наста. — Ребенок же больной! Я им глаза выцарапаю! Лекарства нет, что ж мы ждать будем, пока они очухаются?!

Летчик явился через два дня после телеграммы. Лаура была в университете. Они попеременно дежурили с Настей, чтобы дома кто-нибудь был.

Когда Лаура пришла домой — Настя уже успела отвезти драгоценную коробочку к Ивановым и вернуться.

— Лаурочка! — бросилась радостная Настя. — Уже первый укол сделали! Ой, больно ж ей!.. Ой, Лаурочка! Ну ты скажи — тетя у тебя? На, читай!

Лаура в плаще, стоя у двери, прочла записку:

«Дитя мое! Да поможет тебе Бог!»

Лаура привалилась к дверному косяку, уткнулась головою. Рука ее с запиской висела как чужая.

— А теперь мы с тобою выпьем! — объявила Настя. — Что же мы — если бабы — так и выпить нельзя? А этот летчик — даром, что француз! Смотреть не на что! Нос длинный, на губу идет, голова как казан, а сам маленький — ля-ля-ля, тю-тю-тю… Ну, я его аж расцеловала, когда коробку увидела!

Лаура приходила в себя. Не снимая плаща и не выпуская бумажки, она прошла в Настину комнату и увидела на столе тарелки с едою и уже открытую бутылку водки. Лаура налила полный стакан и выпила, как воду с жары.

Выздоровление Таньки повернуло жизнь Лауры резко, смело, безответно.

На Молчановке поселилось веселье.

Настя призналась, что за ней увивается какой-то инженер.

— Так ничего себе… Без нахальства… Ну я его, честно скажу, пожалела.

— Как пожалела? — вспыхнула Лаура.

— Ду-у-у-рочка, — протянула Настя, — как жалеют, так и пожалела… Меня не убудет.

Лаура посмотрела на постель, оглядела комнату, будто видела впервые. Настя рассмеялась:

— Ты в университете была!

Веселая Настина беззаботность передалась Лауре:

— Настя… Ты что?.. Замуж выйдешь?

— Тоже — скажешь! Что ж, за каждого замуж выходить!

— Можно подумать, у тебя их — полно…

— Да никого у меня нет, Лаурочка, правда… Ну, так чего-то…

Лаура сидела у стола, не глядя на Настю, и вдруг глянула:

— У тебя был роман с Иваном?

Настя сидела напротив:

— А ты откуда знаешь?

— Догадываюсь…

— Ты ж маленькая была!

— Я не тогда догадалась… Потом, в лагере… Почему-то Иван уехал, мать на тебя крысилась… У меня было там время думать…

Настя смотрела весело, сказала беззаботно:

— Было — сплыло…

И вдруг придвинулась:

— Лаурочка… Ну ты сама — как? Было у тебя с тем англичанином?

Лаура вздохнула:

— Нет, Настя, не было…

— Что ж ты? Так — до сих пор?

— Не дай тебе Бог, — отвернулась Лаура.

— Не серчай, Лаурочка… Баба она и есть баба… Сама в себе свое горе таскает… Какое ж там у тебя мучение было, родненькая ты моя!

— Почему — мучение? — посмотрела с усмешкой Лаура. — Даже аборты делали…

— Ой, Боже ж ты мой! — схватилась за щеки Настя. — Как же ж? Чем?

— Ладно… Давай чай пить.

— Ой, Боже ж ты мой! Я как подумаю…

— А ты не думай…

— Не буду, Лаурочка, не буду… Как же ж мне не думать! Ну — все, все! Мы тут, как коровы, с мужиками, а вы там… Боже ж ты мой!

— Настя… Я жива, видишь…

Настя кинулась вокруг стола к Лауре, прижалась, став на колени:

— Не буду, не буду… Я тебе знаешь чего скажу? Мужика тебе надо… Мужчину… Чтоб любил… Ты к общественной работе не способная, забить себе памороки не сможешь… Тебе — ребеночка родить надо… Вот что тебе надо, Лаурочка… Ты на меня не смотри. Я захочу — приведу — выгоню… А ты — другая. Ой как же тебе семья нужна!

Лаура удивленно гладила Настю по спине. Она не любила таких разговоров, но Настя была так искренна, так нежна, что Лаура, сама не понимая зачем, сказала:

— Настя, за мной мой профессор ухаживает…

Настя вскочила:

— Женатый?

— Нет, разведен…

— Иди! — закричала Настя. — Он — старый?

— Как Иван, наверно…

— Хорошо! — уперлась руками в бока Настя. — Мужик должен быть старше!

Лаура рассмеялась. Настя придала ухаживаниям Макарова свою, чистосердечную реальную окраску. Лауре сделалось очень легко.

И, как будто дождавшись этой легкости, Макаров позвонил. Лаура растерялась:

— Василий Николаевич… Мне даже не верится, что это вы.

Настя подбежала, стала рядом, расширив глаза, кивала счастливым лицом, выговаривала губами без звука: по-зо-ви! По-зо-ви, дура!

Танька слабенькая, но уже, несомненно, выздоровевшая, грелась в постели возле Анны. Анна косилась, рассматривала ее лицо. Полуприкрытые Танькины глаза были точной копией глаз Иванова. Анна улыбнулась:

— Папа у тебя урод уродом, а ты — красивая.

— Почему урод уродом? — вмиг подняла веки Татьяна. Анна ткнула носом в Танькину щеку. Теперь Танька была похожа на Юлию Семеновну.

Иванов собирался в колхоз к тридцатитысячнику Владлену Александровичу Цыбульскому.

Цыбульского подарил ему Чернецкий:

— Помнишь летчика, которого Сталин послал в Израиль?

— Героя?

— Это — дядя Владика. А Владик — это поэма! Как раз для тебя! Мы с ним учились вместе, в Ифли. Он был старше меня на два курса… Неукротимый парень!.. Был комсоргом… Теперь он нас завалит хлебом, молоком и бифштексами!

Иванов загорелся интересом.

Владик Цыбульский восхищал своей неукротимостью. Он ушел защищать Москву с московским ополчением, попал в плен, бежал из плена, собрал партизанский отряд, пробился через фронт и попал на Воркуту за то, что был в плену. Он тайным письмом велел своей жене Галине отречься от него публично, чтобы не портить жизнь их сынишке. После освобождения Владик приказал Галине — кандидату исторических наук — влиться в ряды тридцатитысячников, славной армии энтузиастов, бросивших по призыву партии города, чтобы поднимать сельское хозяйство. Он прибыл в колхоз, где Галина была председателем, и стал учительствовать в местной школе, зарабатывая право снова вступить в ряды партии.

И, едва став кандидатом, Владлен Александрович Цыбульский потребовал в райкоме дать и ему колхоз.

Теперь это была семья председателей колхозов.

Цыбульский вызвал на соревнование свою жену.

Секретарь редакции Гурский нашел в этой ситуации что-то от оперетты, но сказал, что нам такая оперетта нужна. Иванов и сам хотел посмотреть на городских энтузиастов, осуществителей новой народнохозяйственной затеи. Семья председателей колхозов по нынешним временам — как боевая тема — соответствовала требованиям эпохи.

Анна снисходительно относилась к тому, что основными героями мужниных писаний оказывались эпилептоиды или гипоманьяки.

Иванов вошел, сказал Татьяне строго:

— С моего места, как с теста!..

— Почему это — твое место? — приподнялась Татьяна. Теперь она была похожа на Лауру.

— Потому что — это моя жена.

— Подумаешь… Это она когда-то была твоя жена. А теперь это — моя мама.

— То есть, как это? Что же теперь — она не моя жена?

— Теперь, — присела Татьяна, обняв коленки, остро торчавшие под длинной рубахой, — теперь это не имеет значения, потому что я уже есть… Я уже большая, а вы думаете, что я еще маленькая…

— Та-ак, — присел на край постели Иванов, — яйца начинают учить кур.

Он смотрел на дочку, на жену и улыбался, видя их острое сходство.

— Папа, знаешь, на кого ты похож? На тетю Настю…

Анна рассмеялась.

— Какая ерунда! — встал Иванов.

Татьяна тоже рассмеялась, и они с Анной стали толкаться, обниматься, счастливые от того, что толкаются, отнимаются и веселятся.

Катерина Дементьевна явилась неожиданно, по-деревенски, без звонка. Явилась она с гитарой в дерматиновом чехле. Открыл ей Сергей. Увидав длинного отрока в черном мундирчике, Катерина Дементьевна прислонила гитару к стенке и всплеснула руками:

— Сережа! Ты?

— Так точно, — ломаным голосом ответствовал отрок.

Катерина Дементьевна не видела мальчика десять лет. Она порывисто обхватила его. Сергей покорно принимал объятия толстой невысокой седой женщины, догадываясь, что это, должно быть, фронтовая подруга матери.

— Катенька! — закричала Настя и, оттолкнув Сережу, бросилась обниматься, целоваться.

Сергей Суровцев подумал, что сейчас они станут его рассматривать, удивляясь, как он вырос. Это свойство взрослых людей, особенно женщин, вызывало в нем какое-то сострадание к их глупости. Он тихо отступил и шагнул в боковую комнату (бывший кабинет Карла Краузе). Он почему-то подумал, что гостья — артистка и сейчас начнет играть на гитаре. Но гитара стояла у двери.

Настя с гостьей говорили возбужденно, всхлипывали, смеялись. Сергей Суровцев обреченно ждал: сейчас позовут удивляться, как он вырос. Он вспоминал — кто же эта старая женщина, и ему показалось — вспомнил. Он был совсем маленьким, когда она приходила с каким-то военным или, наоборот, мама приводила его к этой женщине, и там, куда они приходили, был военный. Военного он помнил хорошо: старый-престарый, весь в морщинах и, разумеется, ордена — первое, что увидел и запомнил мальчик. Где же этот военный? Отрок остро почувствовал желание спросить.

Если бы он спросил, может быть, ему сказали бы, что тот старый-престарый военный, оставшийся в детской памяти, был Афанасий Иванович Петренко, бывший ординарец его деда, поручика Суровцева. Может быть, он узнал бы, что поручик Суровцев стал комкором, а его ординарец — комдивом, что комкор погиб при чистке оружия, а комдив — арестован как враг народа. Может быть, отрок узнал бы, что в начале войны, по личному ходатайству Жукова, Афанасий Иванович был выпущен из лагеря, получил дивизию и в той дивизии служил отец — майор Михаил Суровцев, и мать — санинструктор Горпиненко, и эта гостья — военврач старший лейтенант медицинской службы Катерина Дементьевна Лапидус и что в конце войны доктор Лапидус вышла замуж за комдива…

Но отрок ни о чем не спрашивал. Он был воспитан и не слушал, что говорили в комнате за стеной.

Там стало вдруг очень тихо, настороженно тихо.

— Катенька, — сказала Настя, — но так же не бывает, чтобы вдруг…

— Бывает. Пока война была — держался… А потом, в Венгрии этой… Я сама чуть не стронулась… В женщин стреляли, Настя… Попа ихнего убили — сама видела… Афанасий Иванович начал заговариваться: товарищ Сталин учит, товарищ Сталин учит… А сам — плачет… Перевели его сюда, в инспектора… Дали генерал-лейтенанта… Говорит — выйду вчистую, поедем на Кубань, домик купим, жить будем… Поехали в отпуск, купили… Купить — купили, а рапорт написать, чтоб уволили — боится… Телефона боялся, людей боялся, меня боялся — вдруг позвоню кому-нибудь и накликаю беду… Сломан он был, Настя, сломан… Еще в тридцать седьмом году, когда посадили — сломали… Выпустили, дивизию дали, воевал хорошо, а потом — страх, страх и — товарищ Сталин учит… Это он от страха загораживался… А после этого съезда — Двадцатого — мы в Венгрии служили — тени боялся… То кричит на подчиненных, то невпопад — благодарности в приказе… А потом — сын явился… Уже в Москве…

— Какой сын?

— Ну — сын у него был… Они же отрекались от него в тридцать седьмом… Жена письмо подписала — враг народа, враг народа… Замуж вышла… Я, конечно, приняла, признала — думала хоть сын его подбодрит… У нас же детей нет… А он, оказывается, за наследством прибыл…

— Не давай! — жестко сказала Настя.

Катерина заплакала.

— Не давай! — повторила Настя.

— Что там давать, Настенька? Домик? А я куда?.. Я там в станичной больнице работаю… Приезжайте с Сереженькой, поживите у меня… Море недалеко, автобус ходит — пятьдесят два километра…

— Катенька! Ну что же ты — как пропала?

— Не могла, Настя… Боялась за Афанасия Ивановича… Я ж тебя видела два раза — не подошла… Жили мы с ним возле Курского вокзала, квартира большая, генеральская, четыре комнаты, а он ходит по ней, как ждет чего-то… Когда приезжали — в министерство ехать, — весь сжимался, руки дрожат — пуговицу не застегнет — я же и застегивала, как маленького…

— Какая же у тебя была жизнь, Катенька!

— Какая была… Его же к Герою представили за Курскую дугу… Вместе с Мишенькой… Их тогда пятерых представили…

Настя, как сидела — локти на столе, — так и ухнулась головою на руки, затряслась в плаче…

— У тебя хоть Сереженька остался, у меня — никого…

Настя вмиг вышла из плача:

— Почему же не дали?

— Явиться куда-то надо было, показаться… Боялся — выяснится, что сидел, с Тухачевским служил, с Уборевичем… Представление затерялось где-то, ни ему, ни им… Он один живой был с того списка…

— Когда же он умер?

— Двенадцатого сентября…

— Что же ты не явилась, Катя?

— Не могла… Уехала я… Теперь там живу… Вот приехала — квартиру отдавать… Там уже какой-то генерал-полковник скандалит — долго тяну, а ему въезжать не терпится… Я и брать ничего не буду — все казенное… Подписала бумажки какие-то, вот — гитару взяла… Иногда он слушал, как я наигрывала… Чемодан мой — в камере, на Курском, недалеко ходить… Сегодня поеду…

Нет, они не собирались удивляться, как вырос мальчик.

— Сереженька! — протянула ему в комнату гитару Катерина Дементьевна. — Это тебе! (И — Насте.) Пусть играет! Теперь все играют, а наш не хуже других!

Отрок принял подарок, не зная, что с ним делать.

В каменной старинной церкви со сбитым куполом (заменили шатровой крышей), если вспоминать по годам, перебывало всякое.

Купол сбит был еще в гражданскую войну — шестидюймовый снаряд влетел в него и там же взорвался. Рядом с церковью находилась братская могила, где схоронили красных пулеметчиков, разорванных этим деникинским снарядом. Могилу то подновляли, то запускали, сейчас камень над нею завалился, уткнулся вперед — надо бы поднять, да все не доходили руки…

Когда белых кончили, комсомольцы постановили сделать клуб. Повыкидали иконы, замазали росписи — время от времени святые лики все же проступали сквозь известку, глядели кротко, неясно. Тогда и разобрали остатки купола и покрыли помещение дранкой. С годами дранка истлела, поцвела мохом. В коллективизацию стало не до клуба — ждали небывалого урожая, уком решил сделать в церкви элеватор — на весь уезд. Но политотдел эмтээс своей могучей властью прибрал помещение к рукам и установил мастерскую для ремонта сельскохозяйственных машин. Он же и дранку заменил оцинкованным железом. Так мастерская эта и стучала до самой Отечественной войны.

В войну оборудование сорвали с места, но бросили, не успев эвакуировать — до сих пор ребятишки натыкались в балке на ржавое железо. Немцы же, придя, устроили в бывшей мастерской конюшню — старики понимали резон — коней надо беречь, а тут стены непрошибаемые.

Обратным своим победным ходом войска обошли село. Немцы драпанули поспешно, все бросили, даже лошадей. Правда, были эти лошади — не тронь, упадет. Ни под какую реквизицию не шли. Командование подарило их селу — на обзаведение. С тех коней только три штуки выжило — кобыленка и два мерина, так что кобыленку и покрыть было некем.

Устроили в церкви склад — хранить посевной материал — восемнадцать мешков озимой пшеницы пополам с камушками.

Теперь же здесь снова был клуб. Над входом построили кинобудку с двумя амбразурами, кино пускали прямо на выбеленную стену, сквозь которую все же проступали росписи. Особенно виднелась вздетая рука с двумя перстами.

Владлен Александрович вел собрание жарко, ненавистным криком, махая над головою кулаком. Слабая тень металась по задней стене.

Колхозники сидели на лавках, курили, глядя в каменный пол, затянутый несдираемой грязцой. Колхозницы же глядели вперед, на председателя.

— Это мог сделать только враг! — неистово кричал Владлен Александрович. Голос у него был высокий, но могучий, обволакивающий медью, неотпускаемо. Кричал он, конечно, дело: везли с токов зерно в худых кузовах, рассыпали половину.

— Чей это хлеб? — рванулся от стола к народу Владлен Александрович. — Чей, я вас спрашиваю?

На лавках задвигались. Спрашивал, не шутя, надо было отвечать, глаза председателя белели скаженным гневом.

— Государственный, — нехотя отозвались сзади, из-под будки.

— Государственный?! — аж взвился голосом до петуха председатель. — Государственный?! У вас мозги заплыли ленью! Вы даже не думаете, что говорите! Это ваш хлеб! Ваш! Колхозный! Это — ваша собственность!

Он метнулся назад к столу, сорвал с него счеты, тряханул над головою костяшками, выскочил вперед, держа счеты над народом:

— Смотрите! Все смотрите! Сорок восемь центнеров хлеба — воронам! Воробьям! (Щелкнул четыре и восемь костяшек, люди — подняли головы, смотрели.) Четыре гектара псу под хвост! (Оставил одну и две костяшки — двенадцать, гектарный урожай, тряханул счетами, бросил на стол.) До каких же это пор!

Голос звенел над головами. Сзади из-под будки примирительно донеслось:

— Мы говорили… Гвоздей не было…

Цыбульский не успел вскричать, поднялась женщина, высокая, лицо обернутое платком, безучастное, но сказала грозно:

— Птицу хотели заводить. Вот она — птица! В тюрьму его! В тюрьму!

— Круто берешь, — пробурчали за женщиной.

— Круто?! Да хоть бы он пропил этот хлеб — не обидно!

— Тогда уж точно — тюрьма. Лагерь.

— Товарищ председатель! Надо нам закон какой страшный, чтоб боялись! Ну — нету наших сил!

Иванов гостил у Цыбульского уже третий день.

Варваровка находилась в пятнадцати километрах от районного центра, который по старой памяти называли Константиновкой. Никак не могли привыкнуть к тому, что Константиновку сразу после войны сделали городом Зерноградом.

Когда Иванову было пять лет, Юлия Семеновна привезла его в Константиновку жить у Настиного деда Григория Семеновича Горпиненки. Станция, на которой когда-то встречал его и Юлию Семеновну Настин дед, была теперь узловой, огромной. До Варваровки ходил от нее автобус.

В трех километрах от Варваровки, на изрезанной оврагами земле, в высоких осокорях разместилось сельцо Битюги, где председателем колхоза состояла жена Владика Цыбульского Галина Петровна.

Небольшая саманная хата — правление колхоза имени маршала Жукова — стояла на бугре, а возле нее на завалинке сидели мужики и вдумчиво курили самосад, завернутый в газетную бумагу. Они чего-то ждали и могли ждать, судя по их виду, бесконечно. В хате, на лавках, вмятых в глиняный пол, тоже расположились мужики с куревом и несколько громогласных баб, доказывающих что-то друг другу.

Увидев нестарую городскую женщину с опухшим от постоянной бессонницы бесцветным лицом с кроваво-красными от усталости глазами, Иванов ругнул про себя Гурского за его болтовню об оперетте. Галина Петровна плохо понимала слова, как будто была глуха. Она смотрела бессмысленно. Это была усталость непреодолимая, болезненная.

Говорить о соревновании двух колхозов, которыми управляют муж и жена, было бы просто чудовищно, кощунственно. Однако широкая баба в сатиновой косынке, в мужском пиджаке с отвисшими лацканами кричала именно про соревнование:

— Галина Петровна! Знамя они отберуть! У нас восемь лошадей некованые! Вот сидять, махру садять! Кто ковать будеть? Зерно на токах, сучий ты сын! Четыре полуторки ваш мужик перехватил!

Какой-то парень дружелюбно перебил:

— Шефы подводют… Сулили пятитонку — где она?

Неожиданно вбежал Владик, увидел Иванова:

— А! Ты уже здесь?

И — Галине:

— Я буду ставить вопрос на райкоме! Твои люди за полбутылки переманили шофера! Мы не дадим тебе поощрять пьянство! Ты ответишь партийным билетом!

— Чего? — закричала баба в сатиновой косынке. — Чего ты вылупился, Владлен Александрович? Я бутылку дала! Я! А Петровну не трожь!

Муж и жена смотрели друг на друга — он ненавистно, люто, она — бесчувственно, как будто не было между ними никогда ни ласки, ни улыбки, как будто не она от него родила сына Аркашку.

Иванов вышел.

Цыбульский жил с одной почкой.

Двадцать часов в сутки на ногах, в бешеном самоистязании — надолго ли его хватит? Про почку колхозники знали, но не жалостью одаряли недуг председателя — удивлением — чем все-таки держится человек? Искромсанный, изувеченный, а страшный в гневе. Ho, долго ли протянет? Должно быть, вскорости нового пришлют. А новый — что? Если из этих тысячников, городских, значит — бешеный. Впрочем, супруга, Галина Петровна, председательствует без крика, но и она — не сахар. Временные это все люди, временные…

— Владик, — спросил Иванов, — неужели ты знаешь, что делать, чтобы поднять сельское хозяйство?

— Стрелять! — вскрикнул Цыбульский. Глаза его белели гневной истиной. Он отвел их и сказал тише: — Если бы у меня был наган…

Иванов опустил голову:

— А закон?

Неожиданно Цыбульский расхохотался сумасшедшим смехом:

— Закон?!

И вдруг приблизился к Иванову, глядя исподлобья, и, вбирая голову в плечи, заговорил нарастающим голосом:

— Большевики вывели дикого русского мужика на единственно правильную дорогу! Мы открыли для него все возможности, чтобы он стал личностью! Личностью, не скотиной! Чтобы он жрал не отбросы, а человеческую еду! Чтобы он жил не в хлеву, а в человеческом доме! Чтобы он думал! (Цыбульский уже кричал, стукая себя костистым кулаком по лбу.) Думал! Думал!

— Но он — не хочет, — тихо сказал Иванов.

— Не хо-чет? Значит, все это — напрасно! Значит, меньшевики были правы?! Значит, народовольцы с их дикой характеристикой русского народа одержали верх над твердыми искровцами?! Значит, не было ни пятого года, ни семнадцатого? Значит, не было коллективизации? Значит, кулаки не стреляли из обрезов?..

Профессор Макаров писал:

«В первой Малой советской энциклопедии, в томе, вышедшем в 1931 году, сказано:

„Паранойя (греч.) — помешательство, особого рода душевная болезнь. Характерный признак — наличие систематизированного бреда. Параноик медленно развивает стойкую систему бреда, представляющую переработку жизненных переживаний, при полной сохранности формальной правильности мышления, чувствования и поведения. Излюбленные темы параноиков: бред преследования, ревности, сутяжничества, величия. Заболевание неизлечимо. Длится всю жизнь. На почве бредовых идей могут совершаться преступления. Параноики умеют иногда скрывать свой бред, работают, служат“.

Интересно сравнение этой статьи со статьей во втором издании, в томе, появившемся уже в 1938 году: „Паранойя (греч.) — термин, введенный Кальбаумом (1863) взамен „сумасшествия“ для обозначения душевных расстройств, характеризующихся нарушением рассудочной деятельности. Характерный признак П. — наличие систематизированного бреда. Параноик медленно развивает стойкую систему бреда, представляющую всегда переработку жизненных переживаний и конфликтов, при полной сохранности формальной правильности мышления, чувствования и поведения. Излюбленные темы параноиков: бред преследования, ревности, сутяжничества, величия. Заболевание трудно излечимое. Параноики умеют иногда скрывать свой бред, сохраняя в известной мере свою работоспособность. Поскольку в основе развития П. лежат конфликты между личностью и общественной средой (что типично для классового общества), постольку П. является болезнью, свойственной антагонистическому обществу, особенно капиталистическому; в социалистическом обществе устраняются основания для конфликтов, порождающих параноический бред“.

То, что паранойя свойственна только антагонистическому обществу — само по себе — бред. Надо думать, энциклопедисты знали, кто главный параноик, и трепетали от ужаса».

Сестра!

Я выслала лекарство тотчас и молю Бога, чтобы оно не опоздало.

Я далека от мысли, что ты мне ответишь, еще дальше, чем от тебя. Не тревожь свою совесть, сестра, если совесть твоя не позволяет тебе знать нас.

Но есть Бог, Он над нами был, когда нас не было, и пребудет, когда нас не станет. Дети не должны умирать, сестра, это превыше совести. На детях нет вины.

Прощай, сестра. Или до свиданья. Сердце мое открыто для тебя и в этой и в следующей жизни.

Мари

Письмо было написано по-французски, Юлия Семеновна прочла его залпом, без запинки, ничуть не удивившись, что помнит язык. Но письмо на этом не кончалось. Внизу и далее на обороте была приписка на русском языке:

Р. S. Юленька! Телеграмму подписала Лаура, моя племянница. Она так и написала «твоя племянница Лаура». Представь себе, как я была осчастливлена этим дружеским salut! Мы с Сергеем и с детьми долго обсуждали, сколько бы ей могло быть лет? Это нас очень занимало, и, если бы не ужасное содержание телеграммы, мы бы обязательно отпраздновали рождение нашей милой Лауры. Сергей предполагает, что она родилась еще до войны и что бедная крошка — ея дитя. Я же помню, что у тебя есть еще сын, которому сейчас, по моим подсчетам, должно быть лет тридцать семь. Лаурочка слишком молода для такого испытания, береги ея Бог! Если же это ея малютка, то сколько же ему или ей лет или даже месяцев? Наш врач доктор говорит, что если крошке более трех лет, то болезнь менее опасна. Юленька! Мы молимся об этом ангелочке!

Приписка была без подписи.

Юлия Семеновна прочла письмо еще раз и вспомнила сестру, которая, когда писала, прижимала ручку не одним пальцем, как все люди, а двумя — указательным и средним. Сестра писала старательно, почерком твердым, писарским, но без затей и завитушек. Сестра рано научилась писать. Она писала всегда грамотно, и грамота ее была несокрушима. Она до сих пор писала с ятями, хоть уже и без еров. Твердые знаки, обрубленные революцией, отсутствовали, яти тоже попадались не везде, но почерк был детский, не разрушенный ничем.

Юлия Семеновна заплакала.

Она плакала тихо, не ощущая ни тоски, ни облегчения.

Она позвонила Лауре:

— Почему ты мне не сказала, где вы достали лекарство для Танечки?

— Мать! Ты у нас как меч правосудия! — откликнулась Лаура.

— Перестань паясничать! — крикнула в трубку Юлия Семеновна.

Лаура ответила спокойно и зло:

— Что случилось? Танька уже бегает, что тебе еще нужно?

— Почему ты не посоветовалась со мною?

— Я хотела, чтобы Танька жила!

— Но ты могла бы сказать мне! Неужели я бы не достала для своей внучки лекарства?

— Ты уже не достала! — не сдержалась Лаура. — Ты вспомни! Ты сказала, что тебе обещали на следующей неделе! А на следующей неделе ей уже нужен был бы гроб! Гроб тебе не обещали? Это легче, чем лекарство! Не бойся! На тебя не упадет тень! Летчик принес лекарство мне домой!

Лаура почувствовала, что нужно быть мягче, она спросила спокойно, даже извинительно:

— Мама, ты получила письмо от тети Марии?

Юлия Семеновна молчала.

— Мама… Мамочка… Ну, прости.

— Лаурочка, — сказала Юлия Семеновна, — я получила письмо… Только оно очень долго шло.

— Ничего, мать, письмо — не лекарство! — подбодрила Лаура.

— Ты знаешь, — сказала Юлия Семеновна, — тетя пишет… Тетя пишет… Мне даже странно… Мари и вдруг — тетя?.. Лаурочка… Она всегда была такая маленькая…

Теперь Лаура догадалась, что мать плачет:

— Мам… А, мам… Ну, не реви… Была маленькая, стала большая… Значит, выросла Радоваться надо!

Юлия Семеновна положила трубку и вдруг окостенела от ужаса: Лаура живет с Настей! Французский летчик приходил к ним! Как это отразится на карьере Насти?

Но тут же она почувствовала облегчение: до каких пор ее будет преследовать страх? Что за мерзость? Она снова позвонила Лауре:

— Дочурочка! Я с тобой плохо говорила, извини. Вы хоть угостили летчика чаем?

— Конечно, мама! Мы ему зажарили барана на вертеле!

Юлия Семеновна облегченно рассмеялась:

— Я так счастлива, что ты сохранила присутствие духа!

Юлия Семеновна напрасно тревожилась о Насте.

Маленькая церковь на краю Воробьевых гор стояла отчужденно, как бы сама по себе. Огромное здание университета сверкало тысячами окон, шпиль, подсвеченный прожекторами, был тяжел, толстоват. Здание сияло непререкаемо, всем видом своим будто надвигаясь на край горы, на маленькую церковь с кругленькой крышей и узкой колоколенкой.

Лаура хотела сказать Макарову, что там, где она была, старые женщины (а даже несколько молодых) тайно от начальства молились. Она и сама чувствовала потребность молитвы и, не зная ее, стесняясь почему-то спросить, молилась — не словами, а каким-то неизвестным ей прежде состоянием. Макаров, наверно, атеист. Конечно, он не станет ее осуждать, но в душе непременно посмеется. Она уже жалела, что пошла с ним на Ленинские горы смотреть, как пролетит первый в мире искусственный спутник Земли.

— Я иногда прихожу сюда, — сказал Макаров, когда они оказались возле маленькой церкви.

— Зачем? — удивилась Лаура.

— Не знаю… Это один из немногих храмов, где еще горит лампадка… Лампадки должны гореть… Когда они гаснут — наступает мрак…

— От вас это странно слышать, профессор, — сказала Лаура.

Макаров слышал Лауру хорошо, тонко. Глухота его будто пропадала, когда говорила Лаура.

— Называется — Троица в Воробьях, — сказал Макаров.

Лаура, сунув руки в карманы, смотрела на колоколенку, на круглую крышу под крестом:

— Троица в Воробьях… Какое-то детское название…

— Не детское, естественное… Хотите — войдем… По-моему, сегодня Крестовоздвиженский праздник…

— Нет, — испуганно проговорила Лаура. — Это — очень реально… С вами — реально… Я привыкла с детства — Бога нет, человек произошел от обезьяны… И я, почему-то, всегда жалею об этом.

— Жалеть об этом не нужно, — взял ее под руку Макаров. — Человек, происшедший от обезьяны, и человек, созданный Богом, — в общем — разные люди… Обезьяна взяла в руки орудие производства — скажем, топор — и сразу стала человеком. А я думаю, мало научиться орудовать топором…

Лаура вспомнила топоры на лесоповале, пилы и женщин, ее товарок. Подумала — говорить, не говорить и сказала:

— У нас там была Библия… У одной старушки. Прятали, чтоб кумовья не видели… Я не боялась, нет… Я не верила… То есть я — верила… Мне так казалось… А молитвенник — я думала — поповщина… В общем, мне трудно вам объяснить…

Они шли вдоль гребня, на котором была устроена балюстрада. Справа сверкал университет, слева мерцала огнями Москва. Низкие облака подсвечивались огромным городом. Толпа на балюстраде гудела, ждала, тысячи голов нетерпеливо вглядывались в непроницаемые тучи.

— Его и без туч не увидишь…

— Как не увидишь, когда сказано — пролетит?

Кто-то веселился, подражая радиосигналу:

— Бип-бип-бип!..

— Чего — бип, бип? Без приемника не услышишь!

— А я сегодня утром поймал!

— Ври больше!

— А я видел, ей-богу! Утром! Как гривенник!

— Где ты видел?

— С балкона! На рассвете!

— Лети-и-ит! Лети-и-ит!

Толпа на балюстраде поглотила Макарова и Лауру, вобрала в себя. Лаура ощутила волнующее участие во всеобщем стремлении увидеть, разглядеть небывалое чудо. Но подсвеченные Москвою облака были непроницаемы.

— Жаль, — сказал Макаров, — хотелось увидеть… Интересно… Пойдемте… Облака…

— Библия, — сказал Макаров, когда они пошли к университету, — это не молитвенник. Это сборник притч… И надо увидеть, что в них заложено…

— А что в них заложено?

— Все. Все сюжеты, все характеры, все страсти… И даже теория происхождения Земли. По крайней мере, порядок возникновения соблюден и не противоречит материализму. Сначала земля, потом вода, потом земноводные, потом птицы, потом млекопитающие и, наконец, человек. Как в школьном учебнике природоведения. И все было создано за шесть дней… И знаете почему? Потому, что сроки здесь несущественны. Важно появление человека, о котором эта книга написана… Каков человек… Добрый, злой, вероломный, бескорыстный, умный, глупый…

Лаура думала о той старушке, которая вовсе и не была старушкой. Это была Матрена Кузьминична, которую англичане выдали в Австрии, как перемещенное лицо. Молитвенник (значит — не Библия?) она сохранила и сохраняла чудом. Можно было подумать, Бог оберегал ее от шмона. И это особенно действовало на Лауру. Она поняла это сейчас, но не захотела говорить об этом Макарову.

Макарову же казалось, что он увлекся размышлениями, которые едва ли способствуют ухаживанию. Как ухаживать, он не знал.

— Куда мы идем? — неожиданно спросила Лаура. Макаров остановился, он не расслышал. Лаура сказала громче. Макаров ответил удивленно:

— До-домой…

Лаура улыбнулась:

— Василий Николаевич… Вы — уверены?

Макаров заговорил торопясь:

— Там — две комнаты… И одна — ваша… Она давно — ваша… Мне как-то уютно оттого, что рядом ваша комната… Я только не знаю, какие вы любите цветы, и ставлю там какие придется… Сейчас там стоят такие большие пушистые астры… Конечно, они… Мне кажется, вы… Я стесняюсь шикарных цветов… Кроме роз, конечно… Потому что они…

— Я хочу посмотреть свою комнату, — все улыбалась Лаура. — Вы поменяли воду?

— Конечно!

Верхняя губа Лауры была — домиком — и заметно толще нижней. Когда Лаура улыбалась, домик вытягивался вперед и тотчас раздавался, обнажая ровные белые зубы, подчеркнутые нижней губой. Немного раскосые заячьи глаза щурились, как бы спохватившись, что слишком велики. Макаров увидел ее улыбку в прошлом году и испытал ревность к тем молодым людям, которым она улыбалась. Сейчас он видел Лауру у себя в доме.

Четырехлетняя холостяцкая жизнь выработала в нем привычки автоматические. Он относился к небольшому числу мужчин, способных обходиться без бытовой помощи и при этом не голодать и не опускаться в назойливой бытовой ежедневности.

Женщина уже с порога понимает, куда пришла и что ее ждет. Макаровское жилье не выиграло и не проиграло в глазах Лауры.

Она уже видела такие квартиры. Они появились за те годы, которые Лаура отсутствовала в жизни. Они были уютны тем, что были квартирами, жилищами Из них не хотелось выходить.

Книжные полки до потолка прикрыли стены, книги начинались с порога. Дверь, отороченная книгами, вела в комнату, где тоже громоздились книги. Там стоял старый письменный стол с двумя старыми канделябрами. Напротив находилась другая комната, в которой разместилась низкая довоенная тахта, прикрытая клетчатым пледом. К такой тахте до войны полагался ковер на стене, но ковра не было, вместо него висел небольшой литографированный пейзаж. Рядом с тахтой на низеньком старинном шкафчике в хрустальном жбане стояли цветы.

Лаура улыбнулась:

— Эти цветы называются георгины. Мои любимые цветы.

Сказала она тихо, но Макаров разобрал слова по губам и сказал:

— Мне кажется, вы любите другие цветы.

Лаура слегка покраснела:

— Вы всегда будете так меня разоблачать?

Макаров улыбнулся весело, необидно:

— Мне кажется, вы равнодушны к цветам.

— Нет, Василий Николаевич, я не равнодушна… Я, как вам сказать, неэмоциональна… Есть такое слово?..

Макаров покивал головою, улыбаясь одними глазами. Тонкие губы его осторожно сжались. Лаура поняла, что комната эта будет действительно ее комнатой до тех пор, пока Лаура не пожелает сделать эту комнату общей. От этого ей стало почему-то скучно.

— Вы давно готовили это все?

— Целый год!.. Я приносил вам подарки, всякие мелочи… Они в этом шкафчике… А летом был симпозиум. В Париже. Я привез вам пижаму…

Лаура рассмеялась:

— Пижаму?! Покажите!

Макаров открыл шкафчик, взял пакет, перевязанный золотой тесемкой, положил рядом с цветами, осторожно, как стеклянный. Лаура сняла плащик, Макаров подхватил, понес на вешалку. Когда он вернулся, и сам сбросив свое пальто, Лаура рассматривала темно-синюю в бледную полоску пижаму, держа ее на весу, и все еще смеялась:

— Василий Николаевич! У вас прекрасный вкус! Тем более, это — пижама мужская! Спасибо! Пижама меня покорила!

И неожиданно чмокнула его в щеку.

Макаров развеселился и стал топтаться вокруг себя, задрав руку.

— Боже мой! Вы еще и танцуете!

— А хотите, я еще спою? — остановился Макаров. — Е-есть на Во-ол-ге уте-е-ес…

— Прекрасно! Пожалуй, я сниму у вас комнату! Но только если вы все время будете петь и танцевать!

— Лаура, — смутился Макаров, — я, наверно, очень смешной…

— Вот видите! Вы уже идете на попятный…

— Я очень счастливый человек…

— Ну, это мы еще проверим! А скажите-ка, счастливый человек, нельзя ли у вас поужинать?

— У меня можно все! — объявил Макаров, стараясь быть дурашливым в надежде, что Лаура снова чмокнет его в щеку и — тогда… А что — тогда? Он едва не задохнулся от предположения.

Лаура с порога вела себя как дома. Тебе надо семью, учила Настя. Конечно, Макаров может стать этой самой семьей. Семьей должен был стать молодой англичанин Спенсер, с которым она познакомилась в «Британском союзнике». Спенсера она любила и томилась своей любовью. Спенсер был джентльмен. Однажды, когда она шла к нему, чтобы остаться, Спенсер проводил ее домой. Она и дулась на него, и восхищалась им, и — плакала от странной радости, от того, что он есть, от того, что она дуется на него и восхищается им. Назавтра ее арестовали.

Сейчас, у Макарова, Лаура вообразила Спенсера, сравнивала его с глуховатым своим профессором, который влюбился в нее, морочил голову (пойдемте смотреть на спутник!), привел к себе и старается дурачиться, вызывая в ней тихое дружеское сочувствие.

А Настя учит — надо семью. Надо, надо. Без этого нельзя. Без чего нельзя? Без того, что могло быть и должно было быть со Спенсером. Это было, но — иначе. Вонь жеваной черемши, ужас, пытка и гогот. Лекарский помощник, тихий деревенский фельдшер, украинский националист, бандеровец, на свой страх и риск держал ее двое суток в своем бараке — пока придет в себя. Лаура ненавидела и фельдшера — ей казалось, что весь мир хочет навалиться на нее, раздирая ноги, рыгая черемшой и мучая, мучая, мучая, гогоча…

Настя делала котлеты с чесноком, Лаура улавливала запах черемши, но сказать не решалась. Котлеты были домашние, уютные, с жареной картошкой. Она и сама стала их месить, пошлепывая по розовой мякоти. Надо семью? Без этого нельзя. Лаура не могла вообразить Макарова на месте тех. Если Макаров прикоснется к ней, она его возненавидит.

Но Макаров не прикасался. Он смотрел, как она вмиг обжила кухню, как, ни о чем не спрашивая, все находила, как уверенно и легко двигалась.

— Я немного позанимаюсь, — сказал Макаров, — я закрою дверь, чтобы вам не мешать…

— Но вы придете пожелать мне спокойной ночи? — неожиданно для самой себя спросила Лаура.

Она не знала, что природа сильнее и могущественнее страха перед тем, без чего нельзя. Она не знала, что будет ждать Макарова, браня себя за недостойное пошлое любопытство, которое вовсе и не было любопытством, а было непреодолимым правом естества.

Пятьдесят восьмой год 29

Война, отшумевшая и предназначенная Кобою к забвению, снова напоминала о себе.

Военачальники стояли на мавзолее, сверкая золотом и брильянтами, потолстевшие, постаревшие кумиры великого войска, которое уже давно не существовало и память о котором не поощрялась, ибо великий вождь учил скромности и нетрудно обламывал нерадивых учеников.

Однако новые времена будоражили память, и правда робко, но настойчиво толкала железные ворота забвения.

Вот уже два года из советских лагерей тянулись те, кто дерзнул оказаться в немецком плену, в немецких лагерях. Они пробирались по домам тихо, напуганно, не смея поднять усталых глаз, будто вымаливая прощение за то, что остались живы.

Они разбредались по огромной стране, половина народа которой побывала под оккупацией, по стране, которая грозно вопрошала всякого — был ли на оккупированной территории? И половина народа виновато опускала глаза. Она была виновата, эта половина народа, за все, ибо стоит человек волею партии, падает же по своему окаянству. Волею партии стояли победители, волею партии они разгромили врага, волею партии воевали в партизанском подполье, волею Родины ковали победу за Уралом. Партия была вдохновителем и организатором всех побед и без партии ничто не могло быть, что пыталось быть.

А эти люди пытались быть.

Они пытались быть, когда на них, безоружных, обрушился первый удар истребляющего, беспощадного оружия. Они выполняли приказ. Приказ дали сержанты, а сержантам приказали майоры, а майорам — генералы, а генералам — великий вождь советского народа, который был сам и партией, и Родиной, и они готовы были уничтожить каждого, кто попытался бы в этом усомниться.

Великий вождь приказал им не видеть нависшей над ними смерти, и они старались не видеть. Но когда грянул удар, великий вождь в державном испуге проклял войско, на которое этот удар обрушился, и расстрелял генерала, командовавшего этим войском.

Они умирали в стократ неравном бою, не зная, что они прокляты, что сама память о них — измена. Они пытались быть. Они были первыми, кто оказал бешеное сопротивление, они первые вбили в понятие всего мира, что великий вождь советского народа непобедим. Их волокли в плен искалеченными и лишенными чувств, поражаясь их доблести и упорству.

А потом, в конце войны, их освободили из плена братья и братья же перевезли в наши лагеря, ибо великий вождь сказал, что у нас нет пленных, а есть предатели.

И теперь они ковыляли по державе тихо, напуганно, не смея поднять усталых невытекших глаз…

Настя позвонила Ивановым на новую квартиру:

— Ася! Мебель вам нужна?

— Нужна. Ты теперь главная по мебели?

— Вопрос не по существу. Слушай. Дело есть для Ивана Егоровича: книжку мою написать. Документы все я дам — ему только расположить. Слышишь? Мне одного фертика дали, а я подумала — на черта он сдался? Зачем деньги на сторону бросать? Все, что напишет, я подпишу. Ему и ходить не надо будет.

Настя говорила как о деле решенном, однако в словах ее не было наглости, а было необидное участие.

— Ты неподражаема, — сказала Анна.

— Подражаема — не подражаема, переговаривать не приходится. Он гордый, а ты его подготовь.

— Но он не пишет за других…

— Напишет!

— А зачем тебе книжка?

— Вопрос по существу. Надо!

Когда Анна рассказала Иванову о Настиных планах, Иванов возмутился и закричал, что он не литературный раб, что Настя — расхамевшее кулацкое отродье, а Анна спит и видит продать его за тридцать сребреников. На это Анна сказала, что гонорара будет больше, чем тридцать сребреников.

— Все равно я не холуй, — сказал Иванов спокойнее и еще спокойнее добавил: — Она все-таки иллюстрация: крестьянской страной должны управлять крестьяне.

— Это уже ближе к делу, — улыбнулась Анна.

— Вообще-то, интересно, — сказал Иванов, — от первого лица… Я родилась в селе Константиновна… Мой дедушка — кулак… Нет — середняк… Нет! Еще лучше — мой отец — буденовец, красный кавалерист — получил землю от советской власти… Помню — вместо иконы в красном углу висел портрет товарища Ленина… Ася! А ведь — висел!.. Но, кажется, между окнами… Не надо — вместо иконы… Ленин вместо иконы — нехорошо… Ася! Тут что-то есть… Пейзажи можно, правда?.. На войне была, в отстающую бригаду пошла… Ася!

А она ведь — герой нашего времени! Ткачиха, повариха, сватья баба Бабариха, а?

Настя (после того, как откликнулась на призыв партии и возглавила отстающую бригаду, которую подняла до уровня передовой) сделана была инструктором передовых методов при министерстве. Однако метила она выше. Ее уже приглашали на заседания коллегии. Министру она нравилась как растущий кадр, чиновники посматривали на нее с опаскою. Книгу, которую должен был написать за нее Иванов, Настя придумала сама. С книгой легче было пробивать дорогу — сначала в начальники треста, а там — главка, а там — мало ли как, вот Фурцева в Политбюро сидит. У Насти всегда все получалось. И сейчас выходило так, что не она придумала, а ее просят написать, а ей некогда и нужен специалист, который помог бы ей осуществить важную политическую задачу.

— Где вы будете работать? — прозрачно посмотрела на мужа Анна.

— Сейчас побегу к ней! — фыркнул Иванов. — Пускай привезет свои бумажки!..

Настя встретила его деловито. Усадила рассматривать бумаги, сама пошла на кухню — кофе варить. Конечно, она могла и сама принести свои бумаги. Зачем же он пришел?

Он сидел в комнате, в которой когда-то вырос, сидел за чужим незнакомым столом, на чужом незнакомом стуле и рассматривал фотографии и газетные вырезки. Иванов удивлялся, как много написано о Насте. Писала о ней дивизионная газета «Сталинский натиск», писала многотиражка, писала «Вечерняя Москва», «Известия», «Правда». Бумаги содержались в особенном порядке. Иванов, не умевший хранить даже своих собственных писаний, подумал, что, если бы женою его была Настя — она бы навела порядок в его бумагах.

Настя вошла, цокнула подносиком, поставив его на маленький столик за спиною.

— Настя, — вдруг обернулся Иванов, — а сегодня — двадцать лет…

Настя покраснела, ей не надо было пояснять, что это за такие двадцать лет.

Иванов, не вставая, обнял ее, посадил на колени, Настя покорно, как маленькая, привалилась к нему:

— Дурачок… Не надо, Ваня…

Он и сам понимал, что не надо. Несмело провел рукою от затылка вниз, лифчик был о двух пуговицах — отстегнуть бы… Поискал змейку на боку, но не тронул металлического язычка. И эта несмелость опечалила Настю благодарной сладкой печалью, она всхлипнула.

— Ну, ну, — сказал Иванов, — чего плачешь?

Она улыбнулась влажными глазами, ляснула его по лбу, встала Вспомнила — тогда, двадцать лет назад, он тоже спросил — чего плачешь. И утешал, дурачок: смотри, какая у тебя красивая кофточка! Блузка была беленькая, шелковая — из парашюта. Настя плакала от удивления — и не больно было, думала— больнее. А он — кофточка! От чего же она тогда плакала? Дурочка была…

Теперь она улыбнулась ему, как маленькому:

— Какой у тебя пиджак красивый!

Иванов потянулся к ней:

— Помнишь?

— Ты давай не дури! — приказала она строго. — Нам уже детей женить, а ты — как маленький.

— Ну ладно, — сказал Иванов и повернулся к бумагам, — давай дальше… Значит, главу о соцсоревновании я сам напишу. Про чувства твои и прочее. Когда ты решила — в отстающую бригаду, у тебя были патриотические чувства. В общем, охота у тебя была поскорее построить коммунизм. Так?

Настя ткнула его пальцем в спину:

— Ванька, не дури! Надо писать, значит, пиши!

— Надо… Издательство жить не может без твоей основополагающей книги.

— Ну и пиши! Ты, Ваничка, дурно…

— Да слышал я уже это.

— Значит — позакладало… Плохо слышал!

Иванов снова повернулся к ней:

— Настя… Неужели у тебя ни одного мужика не было после мужа?

— А тебе что? — горделиво подбоченилась Настя.

— Интересно! — ревниво вглядывался в нее Иванов.

Настя пожалела его, сказала утешающе:

— Что тут интересного? Эх ты!.. Все ж какие были — после тебя…

Ревность схлынула. Настя стояла перед Ивановым тихая, печальная. Она стояла твердая, крутобокая, совсем не такая, какой была двадцать лет назад, но все-таки точно тачая.

— Настинька…

Она подошла к нему, как к своему Сережке:

— Ты пиши, Ваничка, пиши… Про коммунизм пиши, про соцсоревнование… Ты пиши, детка, я подпишу… Всем жить надо, Ваничка… И нам с тобою, и деточкам нашим… И издательству надо жить. Всем на свете надо жить… Всем, всем…

Она взяла в руки его голову и смотрела в глаза и не говорила — причитала. Тысячелетний покой звучал в ее тихом голосе.

Иванов не выдержал, вздрогнул плечами. Настя прижала к себе его голову — голова была послушной, будто отделенной, — прижала уютно, плотно, ровнехонько в талию, щекою к самой крутизне, как в футляр вложила, будто там-то и было настоящее место для Ивановой головы. Иван и не пытался обнять ее, прижимался без рук, самозабвенно, сладко:

— Настинька… Устал я брехать…

Она успокаивала, не отпуская:

— Мне не брешешь, Ваничка… А большего не требуется…

Он встрепенулся, отдернул голову:

— Настя!

Она поняла:

— Нет, Ваничка, не надо. Рушить ничего не будем…

— Будем!

Настя взялась обеими руками за подбородок, подошла к окну, сказала, не оборачиваясь:

— Дурачок… Что ты порушишь? Жена у тебя — как тебе надо, и работа как тебе надо… А я — что? Ну — побалуемся мы с тобою… Анна— без счастья, детки — без счастья, Юля Семеновна…

— А мне плевать! — закричал Иванов.

Она повернулась к нему спокойно, не опуская рук:

— Новой брехни хочешь? В депутатшины мужья просишься? Мне ведь муж нужен, чтоб за пивом бегал, а тебе я ноги мыть буду и воду пить… Несходно, Ваничка, несходно… Ты пиши, пиши… Про мой патриотизм пиши, про то, как я была санинструктором и сколько раненых вынесла, про то, как я в партию нашу вступила, и это был мой самый счастливый день… В партию нашу я вступила на великой отечественной войне, а именно шестого июля одна тысяча девятьсот сорок третьего года с сокращенным кандидатским стажем, как участник боев… Ты пиши…

И, неожиданно влепившись лицом в ладони, Настя зарыдала громко, безудержно, и застонала по складам:

— Ми-шешь-ку у-би-ло в тот день!..

Год кончился пленумом, на котором Никита Сергеевич пребывал уже в такой силе, что безо всякого перебивал ораторов и спрашивал и подсказывал и был он, в общем, как родной отец в семействе, как родной отец, от которого и строгость, и придирку, и подбодрение принимать надо со сладкой благодарностью.

Тем более на пленуме этом затевался новый план, но не пятилетний, как в прежние года, а семилетний, как бы спешащий скорее-скорее осуществить великие замыслы. Говорили даже, что план этот последний и аккурат после него, с шестьдесят пятого года, и начнется, наконец, небывалая жизнь. И утверждать этот план имеет двадцать первый чрезвычайный съезд, что тоже звучало небывалостью — когда это съезды бывали чрезвычайными?

На Пленуме Никита Сергеевич ясно показал, как плохо было в пятьдесят третьем году и как хорошо теперь, в пятьдесят восьмом. Зерна выросло в три раза больше, скота вдвое, а молока, считай, в десять раз, а мяса чуть ли не в двадцать. Правда, взял он для примера один колхоз Минской области, но и то сказать, кто мешает всем остальным хозяйствам равняться? Тем более по всей стране зерна заготовлено почти вдвое противу того нехорошего года. Чтобы догнать Америку, надо двадцать один миллион тонн мяса, сейчас его пока — восемь, но в шестьдесят пятом будет его уже шестнадцать, не меньше. А там все пойдет на лад.

Но пока надо крепко поработать, поскольку на сегодняшний день в Америке привес скота в два раза больше нашего.

Однако все ораторы доказывали с цифрами в руках, что догнать Америку можно, тем более с таким руководством, а иные даже выказывали ужас — что было бы, если бы, не дай Бог, не прогнали бы антипартийную группу Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова. Страшно подумать!

Пятьдесят девятый год 32

Макаров писал:

«Лучшую характеристику самому себе дал Хрущев на съезде писателей. Он прочитал сочинение ближайшего друга своей молодости рабочего поэта Пантелеймона Махини.

Люблю над книгою правдивой Огни эмоций зажигать, Чтоб в жизни нашей суетливой Гореть, гореть и не сгорать. Чтоб был порыв, чтоб были силы Сердца людские зажигать, Бороться с тьмою до могилы, Чтоб жизнь напрасно не проспать. Ведь долг мой, братья, поколенью Хоть каплю оставить честного труда, Чтоб там за черной загробной тенью Не грызла б совесть никогда.

Когда-нибудь эти стихи помогут нарисовать портрет Хрущева. Деятельность таких людей, как Махиня, направлена на достижение чего-то огромного, неохватного и благородного. Невежество их представляет собою демоническую силу, возможно, ту самую, о которой писал Маркс. Мышление их было художническим и отвлеченным. Ключевский прав. Реальность они воспринимали возвышенно: надо жить честно и не надо жить нечестно. Когда они узнали о коммунизме, где все будет хорошо, они нашли применение своей неукротимой энергии, своему искреннему, горящему многоглаголанию — своей борьбе за идеалы, своему самоистязанию, святой жизни, мессианству. Хрущев также почитает себя мессией».

Макаров отодвинул газету со стихами рабочего поэта и задержался над словом «многоглаголанье». Так ли? Может быть, это и есть идея, овладевшая массами и ставшая материальной силой? Макаров задумался.

Стихи писали многие революционеры. Писал Фрунзе, Куйбышев, Кржижановский, Зиновьев, Сталин. Они писали о горных реках, торопящихся в бурный поток, о свободе, которая бьется в груди, как птица, о справедливости, за которую необходимо умереть. Стихи были громогласны, беспомощны и пусты. Стихи эти печатали маленькие газеты. Издатели снисходительно бодрили младшего брата, малых сих, чей талант растоптан царским самодержавием. Но именно громогласная пустота оказалась материальной силой, способной двигать камни.

Никита Сергеевич тоже ругал царизм зато, что он душил народные таланты. Если бы Пантелеймон Махиня получил образование, он сочинял бы не хуже Кржижановского.

Макаров закрыл свой блокнот. Справедлив ли он к Хрущеву? Хрущев выпустил Лауру, выпустил ее отца и изумил мир свержением Сталина. Он воскресил имена, втоптанные в лагерную грязь.

Удовлетворенный на всю жизнь стихами своего приятеля, понятными и близкими его душе (искусство должно быть понятно народу!), Хрущев воскресил имена тех, чье искусство не было понятно народу, а посему не давало им права на существование. Макарову казалось, что с появлением Лауры он стал размышлять о том, о чем прежде не думал. Но он ошибался. То, о чем он сейчас размышлял, явилось силою вещей и обстоятельств, а ему казалось — возникло с появлением Лауры.

Ему казалось, что с появлением Лауры холодная суть истории потеплела.

Владимир Алексеевич Каблуков не потерял своего комсомольства, оставшись моложавым и подвижным, несмотря на высокий, малодосягаемый пост. Лишь во взоре его появилась некоторая государственная загадочность.

С Володькой Каблуковым Иванов учился в школе, с первого года, с первой группы. У Володьки ноги не доставали до земли — парта была не по росту. И эта парта, которая была не по росту, как-то въелась в память, и — кто знает — с чего начинаются воспоминания — не с такого ли пустяка? Сколько их поменялось, этих парт, а та — запомнилась.

Расстались они в конце тридцать восьмого.

Сейчас, конечно, Володьку было не достать. Фамилия его появлялась в газетах торжественно и при сопровождающих аплодисментах. Огромен был Владимир Алексеевич Каблуков, настолько огромен, что отражение его сопутствовало Иванову подобно крыльям ангела-хранителя…

— Иван Егорович? Сейчас будете говорить.

Трубку взяла Анна. Она пожала плечом и протянула трубку Иванову:

— Неужели этот помощник не различает женский голос от мужского? Иван Егорович…

Иванов сообразил — звонит старый дружок.

— Совсем ты зазнался, Иван Егорыч, — сказала трубка, — Каблуков беспокоит… Помнишь еще меня?

— Слушаю, Владимир Алексеевич, — с неприятной для себя поспешностью ответил Иванов и показал жене пальцами — дай закурить. Анна бесстрастно прикурила сигарету, протянула мужу.

— Ты чем занят? — спросил Каблуков.

— Да так, ничем особенным…

— Ну что ж… Если ничего лучшего не предвидится— может, заскочишь? Я машину подошлю…

— Я — на своей могу, я машину купил! — сказал Иванов и смутился.

— Ну-ну, — хохотнул старый дружок, — побереги… Стукнешь ненароком, а с запчастями у нас пока трудно… Вот я и буду виноват!

И рассмеялся необидно.

«Похвастался, идиот, — определил себя Иванов, — так меня и пустили к нему на моей машине».

И тоже рассмеялся:

— Ты прав. Береженого бог бережет…

— Ну и хорошо, — без смеха сказал Каблуков. — Чаю попьем… Часов в шесть — годится? А то теперь темнеет рано…

— Конечно, Владимир Алексеевич…

Трубка загудела часто, Иванов положил ее на рычаг.

— Скучает… Пришлет машину… В шесть часов…

Анна рассмеялась, мазнула мужа губами по щеке:

— Толстый и тонкий…

И потрясла его за брюшко, заметное пока ей одной.

— Значит, я — толстый? — спросил Иванов, прижимаясь к ее животу.

— Ну-ну-ну-ну, — втянулась Анна, отстраняясь. — Все-таки ему не откажешь в тонкости… Надень галстук…

— Ты считаешь, что он — тонкий?

— Ну конечно… Он — очень тонкий…

— В чем?

Анна весело посмотрела на мужа:

— Всякий раз — спектакль. Зачем этот бред? При шлю машину!

— А-а-ська, — протянул Иванов, — не может он меня взять с собою… Не положено, понимаешь? Ну, представляешь — я еду в каблуковской машине с самим Каблуковым!

— А что — нельзя?

— Но ты же знаешь, что нельзя! Они же не принадлежат себе! Это же целая система! Охрана, протокол, мало ли…

Анна улыбнулась:

— Разумеется… Ему же еще надо чай заварить к твоему приезду. Бедняга…

— Слушай, Аська, — поморщился Иванов, — что ты меня шпыняешь? Ну что я — виноват, что ли?

— Ну-ну, — успокоила Анна, — поезжай. Погода видишь какая? Скучно ему.

Всякий раз, когда звонили от Каблукова, Иван ощущал какое-то сжатие самого себя. Будто застукали его врасплох. Могущество старого кореша удручало его неукротимыми возможностями, пропадающими втуне.

Машина с занавесочками прикатилась ровно в восемнадцать ноль-ноль — Иванов увидел в окно, спустился.

Номер машины говорил сам за себя. Из-за этого номера одни жильцы кидались в дружбу, другие сторонились, а жилец-сосед по площадке, вернее, жена его считала обязательным делом — посылать Ивановым поздравительные открытки через почтовый ящик — с Маем, с Октябрем, с Новым годом. И управдомша, пытаясь быть на виду, посещала семейство с каждой оказией — не течет ли потолок и хорошо ли греют батареи?..

Невидимым хранителем витал над Ивановыми Володька Каблуков.

Малый скромного вида, выбритый, как большое яблоко, в шляпе, скучновато — ровно его это не касалось— отворил дверь, подождал, пока Иванов усядется, приложил дверь с мягким щелчком, сел к шоферу, и они поехали за город.

И странное ощущение возникало в Иванове всякий раз, едва он устраивался в этой черной машине, вылизанной изнутри и снаружи, в машине, в которой боязно было закурить и боязно было слово молвить, но сама она, машина эта, не робела ни пешеходов, ни милиции, ни красных светофоров. Странное ощущение заключалось в том, что вот он, Иванов, едет, вознесясь над бренностью бытия, приобщившись к великой небесной иерархии, распростершей над бытием три хрустальные свои сферы. А к той первой сфере, где обретаются Серафимы, Херувимы и Престоли, причислен был Володька Каблуков, и так она была высока, что под нею сияла вторая сфера, где разместились недосягаемые Силы Господства и Власти, а под второю была еще третья, где находились Архангелы, Ангелы и Началами даже эта третья сфера была высока, хотя и доступна временами для деловых контактов.

Ехали молча по лесной дороге, и дорога эта, сжатая густым сосняком, рыжим золотом берез, неслась на крутых поворотах мимо чистеньких знаков, которые отражали в лесном полумраке угасающий день. Столбики тлели по сторонам красными и бесцветными пуговками, как бы рубинами и брильянтами, а на поворотах, на каменных пьедесталах замерли новенькие — только что из-под окраски — олени и медведики.

Малый сидел вальяжно, однако не развалясь, а понимая службу, и ушки его под шляпой, как показалось Иванову, были настороже.

Проехали милицейский стакан — милиционер, стоявший возле желто-синей коляски, козырнул, не видя сквозь занавеси, кто едет, — но козырнул истово, на всякий случай. Малый не ответил. Машина притормозила, свернула прямо на «кирпич» и понеслась вдоль жидкого зеленого забора с неприметной колючкой по кромке. Там, за забором, и находился в данный момент товарищ Каблуков В. А.

Отворились сами по себе ворота в невысокой каменной башенке. Два темных парня вежливо стояли за воротами, но чести не отдали. Машина прошуршала по неширокой дорожке и остановилась у крыльца.

Помещение, занимаемое Володькой, было невелико — шагов двадцать пять по фасаду, но зато двухэтажное с мезонином. А при мезонине находился балкончик, и на том балкончике стоял сам хозяин.

— Ну молодец, что не забыл, — сказал он негромко в лесной тишине.

Машина отъехала вместе с малым, который только открыл дверцу, выпустил Иванова и опять сел к шоферу.

Дверь в помещение отворила грузная пожилая женщина.

— Здравствуйте, — поклонилась она, — с приездом.

Иванов робел ее. Он робел всех — и малого, и шофера, и тех двух парней при воротах — черт их знает — здороваться с ними за ручку или так им «здрасьте» сказать? Всякий раз, когда он являлся к старому корешу, эта дурацкая мысль лезла в голову.

И, чтобы задавить в себе гадливое чувство зависимости, Иванов позволил себе повольничать.

— Слушай, Владимир Алексеевич, — сказал Иванов, установив для себя рамки обращения к высокому другу: на «ты», но по имени-отчеству, — слушай… Когда я смотрю на тебя, я первым делом хочу v тебя что-нибудь попросить. Нет-нет, я не собираюсь! Просто так как-то думается… Смешно…

Каблуков рассмеялся:

— Поздно! Раньше бы… Я, Ваня, уже ничего не могу — ни квартиры (внимательно всмотрелся в глаза Иванова), ни должности… Неуместно в моем положении…

— А послом меня можешь назначить?

Каблуков вмиг сделался серьезным:

— Послом? Куда послом?

— Куда-нибудь в Африку, — продолжал Иванов свою шутку, но уже оробев от серьезности, с коей она была воспринята.

— В Африку, — проговорил Каблуков, глядя сквозь Иванова, — в Африку… На хозяйственную работу поедешь?

Иванов зарделся смущением. Мгновенно в голове его вспыхнула Анна в каком-то немыслимом, плохо различимом, но непременно вечернем туалете. Она выходила из какого-то неясного особняка по желтой дорожке вдоль стриженых газончиков. Посреди газона торчала банановая пальма, и черный негр в белых панталонах, отставив метлу, подобострастно кланялся, говоря что-то вроде «Иэс, мэм»…

— Я пошутил, — потупился Иванов.

— А вот это — зря, — строго заметил Каблуков. — Здесь шутки неуместны.

Лик его похолодел. Он отвернулся, взял сигарету «Филип Морис» и. покатывая ее в чистейших бледных пальцах, сказал, не глядя на Иванова:

— Над милостями державы не шутят…

— Извини, — покраснел Иванов, — я так… Думал развеселить тебя.

Ему уже было трудно произносить «тебя», он хотел сказать «вас», но и это было немыслимо. Мечта Анны, как любой советской женщины, пожить на сертификаты, еще секунду назад оказалась нежданно-негаданно абсолютно осуществленной, и вдруг отскочила в небытие по какой-то необъяснимой причине, которую невозможно предвидеть. Вечернее платье, таинственное бунгало и преданный африканец, которые еще секунду назад виделись в неясном мареве фантазии, вдруг сделались четкими — платье было зеленым в сверкающих блестках, бунгало стояло на выбеленных бетонных сваях, а негр был пожилым, с коричневыми белками и с сединой, вплетенной в крученые проволочные волосы, разогнутые слева на пробор.

Каблуков закурил и усмехнулся:

— А где ты тогда лекарство достал?

— Во Франции, Владимир Алексеевич.

— И не побоялся?

— Побоялся. Сестра достала…

— А-а-а, — покивал Каблуков, — понятно. Сколько лет дочке?

— Одиннадцать лет… Она в спецшколе, на французском.

— На французском? — переспросил Каблуков. — Почему не на английском? Сейчас английский нужнее…

Черный негр с белыми проволочными волосами подскочил было ближе со своей метлой и вмиг исчез. Каблуков равнодушно выпустил дым кольцом. Это он умел делать еще в школе, поражая пацанов, сбегавшихся в уборную смотреть на его талант.

Иванов улыбнулся:

— Никогда не умел пускать дым кольцами…

— Потому что — нервный, — пояснил Каблуков. — Все нужно делать спокойно…

Беседа не клеилась.

Сколько пройдет времени, пока неожиданно раздастся звонок и старый кореш скажет, как бы пеняя:

— Вконец ты загордился, Иван Егорыч… Нехорошо… Пришел бы покалякать, что ли? Если, конечно, тебе не безразличны старые друзья…

Когда теперь? Через год? Через месяц? А может быть — никогда?

Нет, слишком высоко залетел Володька Каблуков.

Когда колхозники постановили вырубать свои сады, которые отвлекали от работы на колхозных полях, в Варваровке поднялся плач.

Владлен Александрович кричал исступленно, трубно:

— Вы же сами решили! Это ваше постановление!

Мужики помалкивали. Голосили бабы.

Директива центральной власти — рубить домашние яблони и вишни вылетела из Константиновского, то есть Зерноградского, райкома поспешно, как сорвалась.

Галина Петровна уже не командовала колхозом — отпросилась в прошлом году по состоянию здоровья. Владлен же Александрович — командовал. За два года соревнования супруги рассорились настолько, что уехала Галина Петровна уже и не супругой, поскольку всем было ясно: не сошлись характерами, и сын Аркашка не удержал семейство.

Теперь председатель колхоза Цыбульский был холост, жених, и, действительно, прибыла к нему новая жена, учительница Нина Александровна, лицом — великомученица, гляди сейчас взденет персты — страшно сделается.

Директиву обсуждали в клубе, обсуждали все жители Варваровки. Нина Александровна также взяла слово. Говорила о свободном труде свободного народа, говорила о собственнических инстинктах, которые мешают свободному коммунистическому труду.

Варваровские слушали, не вникая в слова, а лишь отзываясь душою на голос, на крик, на неистовство и зная наперед, чем обернется кликнутое. Вечное раскулачивание сопровождало их жизнь, и опыт бытия ковал их в тесное понятие: не перечить власти. Ибо того, кто не перечил, власть не замала, не трогала, а того, кто перечил, стирала с лица земли И весь фарт жизни состоял в том, что жить надо во вред себе, во вред смыслу. Это была уже твердая привычка бытия, обычай бытия и, как бы уже закон — жить непонимаемой жизнью.

Варваровские голосовали за сничтожение вишней-яблоней, как будто тело у них жило само по себе, а душа тяжелая, непонятливая — отдельно, тайно от поднятых рук.

— Единогласно! — кричал Владлен Александрович. — Единогласно! Товарищи! Некоторые руководители в районе, горе-руководители, сомневались в сознательности наших колхозников! Но мы сейчас продемонстрировали, что значит передовой советский крестьянин!

— Чего уж, — негромко, но все слышали, — проговорил пожилой мужик откуда-то из середки сидящих, — чего уж… Надо — стало надо… Мы как все… Все и есть передовые…

— Дядя Афанасий! — крикнул ему Владлен Александрович. — Встань и скажи!

— Уже сказано… Давно уже сказано… Валить не строить…

И вдруг заголосили бабы: — За что же их рубить?

— А яблочко — где?

— Тенек-то, тенек! Кому мешает?

— То-ва-ри-щи! — взмахнул рукой Цыбульский. — Вы только что проголосовали! Вы сами нарушаете свои решения! У вас нет уважения к себе!

— У тебя — уважение…

— Само собою…

— Валить не строить…

Встал дядя Афанасий;

— Не обижайся, председатель… Голосовать, конечно, отголосовали, а яблоню под корень — это надо зверем быть… Сам я не буду, а войска придут — на то воля божья…

— Какие войска? — вскрикнул Цыбульский. — Кто посмеет без вашего согласия? А вы приняли решение…

— Мы завсегда принимали решения, — сказал дядя Афанасий, — как примем решение, так — хоть в петлю… Раскулачивали — решение принимали, тебя на шею — опять решение, теперь — вишни под корень.

Ночью Цыбульский кричал:

— Нина! Идея построения коммунизма в одной стране неосуществима без твердой волн! Хрущев прав; надо ликвидировать колхозы и создать на их базе советские хозяйства! Был бы я директором совхоза — разве я занимался бы говорильней? Разве мы выслушивали бы эти отсталые частнособственнические бредни?!

Жена смотрела преданно, вдохновенно:

— Владик, послушай! Во всем нужен пример! Я начну первая! Я! Интеллигентка, не крестьянка! И они поймут! Они увидят! Я так хочу тебе помочь, дорогой мой!

Утром, в синеватом рассвете, Варваровка услышала кашляющий звук топора. Возле председателевой хаты супруга председателя вырывающимся тяжелым топором била под корень одну из трех яблонь, била неумелыми городскими руками — и смех и грех, била жалко, ничтожно, прямо хоть подсобляй от стыда.

Молодой парень в ватнике подошел ближе:

— Кто ж так рубит? Дайте-ка топор…

И весело, в двенадцать ударов (считал, выхукивая воздух), свалил желтое осеннее дерево. Потом посмотрел на следующие, подумал, отдал топор:

— Ладно, сами управитесь. Мне — на ферму…

И ушел, оставив Нину Александровну с топором.

Остальные собравшиеся мужики и бабы постояли небольшое время, подумали и тоже разошлись кто куда.

Дерево лежало ветвями к улице, перевесившись через глиняный тынок. На верхней ветке сохранилось небольшое задичавшее яблоко.

Никита Сергеевич правил державою с неуемной громогласной радостью, самозабвенно.

Мирное сосуществование социализма и капитализма, при непримиримой борьбе мировоззрений, обуяло землю, начались контакты небывалые, смелые, далеко идущие.

В середине сентября месяца, взяв с собою лучших своих советчиков, Никита Сергеевич полетел через океан прибирать к порядку Америку. Летел он на туполевском лайнере над всей Европой и, пролетая, слал вниз телеграммы, поздравляя правительства низлежащих стран с небывалым своим перелетом.

Люди задирали головы, вслушивались в гудение четырех турбовинтовых двигателей, вздыхали удовлетворенно: пускай сосуществование, лишь бы — мирное.

Вольнодумная, вальяжная, бешенная с жиру Америки никогда еще не встречала никакого иноземца так, как встретила Никиту Сергеевича. Американцы орали, лепетали, мололи чепуху и улыбались всеми тридцатью двумя голливудскими своими зубами. Поезда, автобусы, автомобили мчали Никиту Сергеевича со товарищи вдоль и поперек огромной страны, одуревшей от собственной несусветности. С неукротимым простодушием Америка обрушилась на небывалого гостя небоскребами, рекламами, магистралями, заводами, фермами и кафетериями, где встоячку, по-быстрому, отшучиваясь между делом, потребляла самую красивую в мире пищу. Небоскребы загораживали белый свет, рекламы, мотая кистенем, свистя по-разбойничьи, налетали грабить воображение, магистрали сворачивали, путали мозг развязками, разделительными линиями, страшным числом ветровых стекол, радиаторов, колес… Будто страна эта вспыхнула ни с того ни с сего — не для жизни людской, а для удивления приезжего человека…

Простые люди, как знали с чем свидится Никита Сергеевич, писали ему письма, напутствовали в дорогу от души. Умоляли ни в коем случае не робеть, не удивляться, не давать буржуазии поводов для самодовольства! А буде если что и приглянется по душевной простоте — ни в коем случае не хвалить, но поругивать! Звали простые люди Никиту Сергеевича — намекать капиталистической стране — пускай дипломатично, но явственно, — что она есть вчерашний день истории, что не им нас учить, пускай, по крайности, сами разберутся в безработице и в неграх. И еще просили непременно сунуть им в нос модель спутника — выкусите, господа, вы тут как хотите, а мы уже на Луне лежим! Так кукишем и сунуть в нос! Пусть-де нас знают сэры и мэры!

Писали от души чистосердечно, слезно, нужен мир человечеству, мужайтесь, ибо направляетесь в самое логово империализма, в самую львиную пасть. Писали рабочие, колхозники, врачи, инженеры, вдовы, сироты, счастливые матери, брошенные жены, одумавшиеся тати.

Одним из советчиков летел в Америку и Володя Каблуков.

Шестидесятый год 36

Юлия Семеновна открыла дверь поспешно, даже испуганно: слишком нетерпелив и резок был звонок.

На площадке стояли дети в красных галстуках, особенно красных на белых рубашках. Юлия Семеновна решила, что они пришли за макулатурой, подумала, что им холодно, что они слишком резко звонят, что макулатуру — старые газеты — взяли несколько дней назад другие школьники, и вдруг увидала внучку:

— Танечка!

— Бабушка! — закричала Татьяна и бросилась к ней. — Нас только что приняли в пионеры! Это девочки из нашего класса! Мы решили — к тебе!

— Прекрасно, но где вожатый?.. Как же вы без вожатого?

— Мы уже большие! Мы уже — пионеры!

Юлия Семеновна только сейчас заметила, что девочки держали на согнутых руках плащики и курточки, чтобы показаться во всей пионерской красе. Юлия Семеновна оценила это, выпрямилась и громко сказала:

— Пионеры! К борьбе за дело революции будьте готовы!

— Всегда готовы! — крикнули, как дождались, девочки и вскинули ладошки выше голов.

Татьяна тоже вскинула руку, тоже вскрикнула и, обняв Юлию Семеновну, шепнула:

— Надо говорить — к борьбе за дело коммунистической партии…

Юлия Семеновна поцеловала ее в голову и сказала:

— Входите! Входите, товарищи пионеры! Сейчас мы будем пить чай с печеньем! Только непременно позвоните своим мамам и скажите где вы, чтобы мамы не волновались.

Девочек было четверо. Юлия Семеновна хотела спросить, где мальчики, но почему-то воздержалась. Она терялась, когда нужно было принимать гостей, потому что их надо угощать, кормить, а ее запасы всегда, даже при полном холодильнике, казались ей недостаточными. И потом — надо готовить! Но зато, когда все съедалось, Юлия Семеновна испытывала удовлетворение. Сама она ела мало, обходясь чаем и бутербродами.

— Танечка! Ужас! Нет хлеба!

— Нет, есть! Бабушка! Мы купили батон и принесли тебе пирожное!

— Какое пирожное?

— После Красной площади мы поехали в школу. Там были пирожные! У нас шефы знаешь какие?

— Так вы были на Красной площади?

— Бабушка! Нас повезли в автобусе, а кремлевские курсанты — раз-два, раз-два — подошли к шеренге и всем вывязали галстуку! А Светке привязали косу! Все смеялись, а курсант говорит — извиняюсь! И опять вывязал! Смотри, какая у нее коса!

— Прекрасная коса! — сказала Юлия Семеновна и привлекла к себе девочку. — Как же ты ее вырастила?

— Это — бабушка, — тихо сказала девочка, — только она уже умерла.

— Знаешь, какая у нее была бабушка? — печально сказала Татьяна. Она такие коржики делала… Стаканчиком покрутит и — коржик… Мы ей всегда помогали… Это она нам сказала, чтобы мы к тебе пришли, когда нас примут в пионеры…

Девочка горячо, влажно и как-то осторожно дышала, прижавшись к платью Юлии Семеновны.

— Она разве меня знала? — обнимала девочку Юлия Семеновна.

— Нет, — объяснила Татьяна. — Она сказала — надо пойти к тому, кто видел Ленина. И тогда жизнь будет счастливая. А у нас в классе только ты видела…

Юлия Семеновна погладила косу, подняла к себе лицо девочки:

— Света! У тебя же — веснушки! Веснушчатые всегда счастливые! Девочки, я очень рада, что вы ко мне пришли. Светина бабушка говорила правду… Но только позвоните и скажите где вы, чтобы дома не волновались…

Девочки позвонили по домам. У Татьяны никто не отвечал.

Должно быть, уроки Светиной бабушки были не напрасны. Девочки под руководством Татьяны возились на кухне дельно. Юлия Семеновна даже удивилась — как толково можно распорядиться тем, что оказалось в холодильнике. Девочки пили чай, ели бутерброды с маслом и колбасой.

— Ешьте, ешьте, — бодрила Юлия Семеновна, — и рассказывайте все по порядку… Сегодня у вас торжественный день…

— А вас принимали в пионеры? — спросила Наташа.

Света впервые улыбнулась:

— Ты с Луны свалилась? Тогда же был капитализм! Знаешь, как тогда эксплуатировали детей?

— А Ленин был вождь всех трудящихся! — возразила Наташа.

— Ты очень красивая, — сказала Юлия Семеновна, — у тебя, наверно, мама тоже красивая?

Девочка зарделась.

— У нее мама — народная артистка Клюева! — закричали все.

— Вот как! А папа?

— Не знаю… Он на машине ездит… А шофера зовут Терентий Терентьевич…

— Терентий, Терентий, Терентий! — закричали девочки и засмеялись.

— Такая есть птица!

— Нет! Птица это — тетерев! А Терентий — это человек!

Зазвонил телефон. Юлия Семеновна пошла в комнату. Звонил Иван:

— Мама! Моя бой-скаутиха у тебя?

Юлия Семеновна вмиг ощутила, как ее изнутри обдало горячим. Она даже растерялась от возмущения, но в трубке послышался голос Анны:

— Юлия Семеновна! Я так рада, что она у вас в такой день! Пусть она побудет, пожалуйста. Я за ней приеду.

— Только, пожалуйста, без него!

Юлия Семеновна положила трубку. Она вмиг устала. Кощунство сына убивало ее. Привыкнуть к его мерзкому языку она не могла. Она догадывалась, что невестка сейчас мылит ему шею, и ей хотелось быть сейчас на месте Анны и, может быть, даже ударить сына по лицу. Это воображение (на месте Анны) вернуло ей силы. Девочки веселились на кухне. Одна из них была внучка, Танечка, очень похожая на нее. Юлия Семеновна повеселела. Дети пришли к ней потому, что она видела Ленина. Их надоумила бедная бабушка Светочки. Юлия Семеновна искренне сожалела, что не знала эту милую женщину.

Она снова привлекла к себе Светочку:

— Какая у тебя прекрасная коса… Ну, дети, спрашивайте меня обо всем — о революции, о Ленине — ведь вы готовы к борьбе за дело Ленина?

— Всегда готовы! — нестройно, но весело ответили девочки.

Появление секретаря обкома на полях колхоза имени Двадцатого съезда нужно было воспринимать как приятную неожиданность. Ждали Дроботова уже три дня, приготовились тщательно, однако как-то так получилось, что и Дроботов нагрянул вроде бы случайно, и председатель колхоза натурально всплеснул руками, увидав начальство:

— Ах ты, батюшки! А мы-то! Никанор Тимофеевич! Милости просим! Не ждали мы, не ждали!..

— Не ждали, — проворчал Дроботов, вылазя из машины, — нас ждать не приходится… У хорошего хозяина жди не жди — все в порядке… Ну, показывай, как ты тут выполняешь решения двадцать первого съезда…

Дроботов прибыл на двух машинах не в правление, а прямо на поле, на котором как-то случайно оказались и председатель, и парторг (женщина).

Так же случайно оказались здесь первый секретарь райкома и председатель райисполкома — тоже женщина.

Никанор Тимофеевич глянул на них, поморщился, сделал вид, что не замечает. Они стояли с полным пониманием на улыбающихся лицах: заметит — заметит, не заметит— значит так надо.

Председатель — лет пятидесяти (толстое, чисто выбритое лицо) смотрел маленькими, упрятанными в мякоти глазами. Был он при галстуке, в новом пиджаке, на котором аккуратно в два разноцветных рядка играли чистенькие орденские колодочки, а над ними — две Золотые Звезды — геройская и социалистического труда.

Никанор Тимофеевич прикоснулся пальцем к геройской звезде:

— Эту ты заслужил кровью, а эту (на трудовую звезду) долго еще отрабатывать придется… Ну, здравствуй, Федор Иванович (приобнял, почоломкался, как с манекеном)… Вот — корреспондентов тебе привез. Пусть напишут, какие у тебя недостатки… Может — достижение какое найдут… Нам скрывать нечего… (И — парторгу.) Марья Петровна! Это по твоей части — корреспонденты…

— Милости просим, — поклонилась молодая грудастая Марья Петровна, и от поклона звякнули один о другой два ордена, приколотые к широкому лацкану серого пиджака

Корреспонденты (Иванов с Лешей Коробовым и редактор областной газеты, тучный, по-бычьи дышащий мужчина) стояли в готовности — не близко, не далеко, а ровно на таком расстоянии, на каком надо.

Никанор Тимофеевич, наконец, увидел секретаря райкома:

— Чем порадуете, Олег Владимирович?

Молодой секретарь райкома в галстуке, в синем костюме (на пиджаке одинокий депутатский флажок) шагнул к Дроботову учтиво:

— Проводим выездную сессию райисполкома…

— А! Ну, хорошо… Лидочка! Что ж ты прячешься? ты тут хозяйка сегодня! Вот, товарищи корреспонденты! Знатная доярка. Выдвинута в председатели райисполкома! Молодой кадр! Советую вам, советую побывать на выездной сессии! Такого услышите! Я и сам (посмотрел на часы), если время будет — поприсутствую… Ну ладно! Займемся делом! Показывай свою пшеницу, Федор Иванович! А то за этими бюрократическими мероприятиями… Только время теряем…

Иванов с самого начала, еще в городе, влез в этот спектакль, из которого выбраться уже нельзя было. Прибыл он с Лешкой Коробовым делать очерк о бобовых в колхозе имени Двадцатого съезда.

Он доложился Дроботову — это была первая встреча через четырнадцать лет.

Никанор Тимофеевич принял столичного корреспондента, посмотрел строго:

— Загордился, Иван Егорович… Ни привета от тебя… Нехорошо… Ты ведь — наш кадр… Я уж думал, ты толстые книги писать взялся… Не время сейчас писать толстые книги, не время… Партия учит нас отдавать все силы конкретным делам… Никита Сергеевич требует чего? Ежедневной отдачи! Сам на месте не сидит и от нас — того же требует!.. Редактор у меня — мешок мешком, пока не подскажешь — ни черта не придумает… Тут у нас как раз выездная сессия. Ты как угадал… Вот поезжай с нами — поучи его, как писать надо… Ты помолчи, помолчи, нам твоя скромность известна! А учить отстающих надо!.. Мне докладывали, ты нашими бобовыми культурами интересуешься? Правильно! Бобовые это — белок! Мясо, молоко, жизненный уровень!.. Ты давай редактора моего ткни носом! Это же надо, Иван Егорович! Из Москвы человек приезжает, видит! А этот на месте сидит и — ничего не видит!

Лешка Коробов любил ездить с начальством. Иванов же, признавая все удобства и выгоды таких поездок, кручинился: разве увидишь с начальством суть бытия? Впрочем, надо ли ее видеть, эту суть, когда требуется написать о колхозе, который не сегодня-завтра зальет землю молоком и завалит мясом? Лешка Коробов понимал это лучше Иванова:

— Ваня! Цветные снимки! Девахи с вот такими цицками! Мы же не агрономы, Ваня! Будет им фасоль-горох первый сорт, прима!.. Сколько мы с тобою перелопатили этой херовины! Что ж мы, фасоли не сделаем?

Где росли эти бобовым, Иванов не знал. Председатель водил гостей вдоль поля, на котором росла невысокая пшеница, качаясь усатыми светлыми колосьями.

Дроботов по-хозяйски потянул к себе верхушку растения, спросил:

— Один на пробу не пожалеешь?

Председатель умело оторвал, подал:

— Смотрите сами… В этом году не то что — прошлый год…

Дроботов растер в руке колосок, стал считать зеленоватые зерна, никак еще не отделяющиеся от мягкой, не готовой половы.

— Рановато, — подсказал председатель, — еще недельку бы.

— Недельку, — стряхнул с руки Дроботов, — когда ж ты косить собираешься? Ты не забывай, Федор Иванович, секретарь у вас молодой, району помочь надо…

— Поможем, чем можем…

— Ну, гляди… Сколько ж ты думаешь взять?

— Тридцать центнеров…

— Ну-ну-ну… Тридцать… Погляди, какое поле! Сколько у тебя колосьев на квадратном метре? А? И — зерен в колосе сколько? Смотри — неспелый еще, а весит сколько! Нет, дорогой товарищ, в этом году меньше тридцати шести мы тебе никак позволить не можем…

Марья Петровна, парторг, сказала вдруг (молчала все время):

— А мы, Никанор Тимофеевич, наверняка считаем… Мало ли как?

Неожиданно Дроботов рассмеялся:

— Твое счастье, что ты женщина! Я б тебе показал мало ли как! Ну, ладно… Олег Владимирович! Сколько вы обязались по району?

Секретарь райкома сказал негромко:

— Двадцать два.

— Не слышу! Двадцать два — в прошлом году было!

— В прошлом году, — поправил секретарь райкома, — было двадцать.

— Было! А кто вам виноват, что — было! Что же я так и буду докладывать Никите Сергеевичу ваши двадцать центнеров? На кой черт мне ваши двадцать центнеров? В этом году — двадцать пять! И не меньше! Сам взвешивать буду! Вот, товарищи корреспонденты! У нас бывают засухи. Так думают ученые. И некоторые руководители им поддакивают! Олег Владимирович — молодой секретарь, только из ВПШ. Но он секретарь перспективный, и мы это ценим. Он ошибся — мы поправили. Двадцать пять центнеров по району — это двести тысяч пудов хлеба! Эшелон из сорока вагонов! Вот он, хлебушек!

Дроботов простер руку над полем, и все посмотрели, куда он указывал.

Иванов глянул на секретаря райкома. Секретарь стоял покорно и тоже смотрел на белесое поле, шевелящееся под несильным ветром еще неспелыми колосками.

— Ну, — сказал Дроботов председателю, — показывай свои бобовые…

— Далековато, Никанор Тимофеевич…

— Прячешь? Ладно… Корреспондентам покажешь! Они у тебя тут дня три поживут. Поехали на ферму.

Выездная сессия райисполкома проходила в новом колхозном клубе на двести пятьдесят мест.

Никанор Тимофеевич Дроботов сидел на сцене, в президиуме, где находились человек тридцать знатных людей — комбайнеры, трактористы, агроном, председатель колхоза и парторг Марья Петровна. Там же сидел и редактор областной газеты. Рядом с Дроботовым — секретарь райкома Олег Владимирович, а в середине президиума — Лидия Харитоновна, как бы хозяйка происходящего. Сверяясь с бумажкой, она зычно объявляла, кому выступать, кому приготовиться.

Молодая раскрасневшаяся деваха в цветастом сарафане, в кокошнике, будто из самодеятельности, с орденом, приколотым к высокой груди, нешуточно требовала догнать и перегнать Америку по удоям молока. Из цифр, которые она выкликала, не поднимая от бумаги головы, выходило, что задача Эта считай уже почти что решена.

Перегнать Америку по производству мяса требовал кряжистый черноволосый человек, крупное лицо его синело чистым бритьем.

Народ в зале слушал вполуха и, как понял Иванов, сидевший с Коробовым в углу первого ряда — чтобы видеть и зал и президиум — народ следил вовремя угодить аплодисментами.

Сессия Дроботову нравилась. Он хлопал охотно, иногда перебивал ораторов, вставлял словечко-другое, точно как Никита Сергеевич на высоких всесоюзных мероприятиях. Ораторы как-то съезживались, не находя слов, но Никанор Тимофеевич и не ждал ответов. Перетерпев вопросы и шуточки, ораторы скороговоркой дочитывали речи и уходили с трибуны легко, как гора с плеч. Спрошенным аплодировали почему-то охотнее и веселее.

Неожиданно слово взял сам Дроботов. Тут уже все встали, захлопали, Никанор Тимофеевич тоже захлопал, стоя в трибуне.

Говорил он про Никиту Сергеевича и про Америку, и про кукурузу, и про двадцать первый чрезвычайный съезд. Говорил он также про американский штат Айова, в соревновании с которым мы должны победить, для чего имеются все условия. И еще говорил он, что вся страна сооружает плотину через реку Громовой, которую мы заставим крутить турбины и давать электричество. По плану, составленному проектировщиками, первый ток пойдет в шестьдесят пятом году. Но у народа — свои планы, мощная гидроэлектростанция даст энергию народному хозяйству уже через год. И еще говорил он, что двадцать второй съезд нашей партии откроет новые невиданные перспективы развития народного хозяйства. Никанор Тимофеевич похвалил деловой ход сессии, пожелал ей успехов в работе и под бурные аплодисменты пошел за кулисы. Лидия Харитоновна поспешно, без бумажки, объявила перерыв на пятнадцать минут, и все начальство кинулось за кулисы, должно быть, провожать.

Когда Дроботов отбыл, сразу же после перерыва начался крик, споры — кому не подвезли кормов, кому не перебрали движки, кого не подключили к электросети. Слова требовали прямо из зала — никому ни приготовиться, никому ни по бумажке. Федор Иванович сидел в президиуме, ехидно косился на секретаря райкома, как бы поощрял крик своим невинным видом. Олег Владимирович поднимал руку, что-то шептал Лидии Харитоновне, что-то записывал. А Федор Иванович, как непричемный, косился на молодого секретаря: кушай, мол, вволю. Ты еще не Дроботов, комедию ломать перед тобой не приходится. Молодая женщина ни в каком ни сарафане кричала с трибуны на председателя райисполкома:

— Шестнадцать штук доильных аппаратов не додали! Ты что, Лида, не знаешь? Еще при тебе было! Мы думали — ты поможешь, куда там! Айова, как же!..

И все в зале загремели вольным смехом: уж очень смешное слово.

Слово это было, действительно, смешным. Вечером — после сессии, по улицам ходили разряженные толпы девок и парней, играли на баянах, плясали, пели с приойкиванием:

Мы обгоним штат Айову, Так решает весь народ! Там дела идут х…, А у нас наоборот!

Ухо Иванова страдало от того, что рифму выкрикивали звонкие девичьи голоса, Леша же Коробов, наоборот, не страдал:

— Пойду присмотрюсь, кого завтра снимать…

Федор Иванович удовлетворенно, отечески усмехался:

— Ничего не упустят… Кабы работали так, как припевки поют…

Они сидели у председателя дома — Иванов, Коробов, молодой секретарь райкома, тучный редактор областной газеты. Ни парторга, ни председателя райисполкома, которая осталась на ночь у своих стариков, Федор Иванович не позвал.

— Вы, Олег Владимирович, покушайте на дорогу, — добродушно потчевал секретаря Федор Иванович, как бы намекая: поезжай, парень, делать тебе здесь нечего.

Олег Владимирович выпил неумело — чуть не закашлялся, поспешно закусил. К окну подкатила машина.

— Хороший он человек, — похвалил уехавшего секретаря Федор Иванович, — молодой, вся жизнь впереди… А жизнь есть практика к действиям.

Иванов понял, что председатель скользок в разговоре, как двухпудовый сом, коего и брать в руки не возьмешь: весом уйдет.

Редактор областной газеты сидел молча, пил, ел, бычился. Председатель на него не обращал внимания. Перед Ивановым же и перед Коробовым, как столичными журналистами, слегка рисовался и поучал, посмеиваясь:

— Писать надо так, чтобы было понятно народу. Как у Шолохова… Но, конечно, до Шолохова еще далеко…

Служила за столом суховатая, приветливая смущенным лицом баба — выяснилось, жена. Федор Иванович внимания ей уделял еще меньше, чем редактору.

— Егорыч, — подмигнул он Иванову, — примечай: за стол сажусь, баретки сымаю. Опиши в точности.

Иванов заглянул под стол. Там в полутьме можно было разглядеть рядом с пестрыми носками председателя сдетые полуботинки.

— Ты — запиши…

— Запомню… Такой детали не запомнить нельзя… А Лидия Харитоновна была хорошая доярка?

Федор Иванович налил водки в опустевшие стаканы:

— Доярка она такая, какая надо для предрайисполкома. Что есть, что — нету.

— А секретарь?

— Спрашиваешь, как отдел кадров… Ну — будем!

Выпил, стал жевать домашнюю колбаску:

— На моей памяти — седьмой…

— А ваш парторг?

Федор Иванович помолчал, подумал, будто подождал, нока все выпьют. Сказал небрежно:

— Мужика у ней нет… Запузырил и — на Север… Раньше, когда паспортов не давали — легче было… Можно было не пустить из колхоза… Да и то — оргнабор, попробуй, не отпусти… Двойняшки у ней!

Леша Коробов ожил:

— Похожие?

— Сама не разбирает.

Кроме близнецов, представляющих интерес для фотоискусства, Леше Коробову понравилось, что у парткомихи нет мужика. Но Федор Иванович как догадался:

— Тут один приставал… Из области… Уехал с фонарем под глазом…

Все рассмеялись удовлетворенно, даже неожиданно — редактор.

Председатель колхоза вставал в четыре часа утра. Надо было уходить.

— Завтра поедет с вами, — сказал про Марью Петровну Федор Иванович, — бобик возьмете — катайтесь… И двойняшек ее сфотографируешь… (покрутил головою) Как цыплята…

Колхозная гостиница на двенадцать номеров стояла в глубине сада. Были в ней комнаты по четыре койки, по две и на втором этаже люксы — если начальство вздумает заночевать. В тех люксах и поселили гостей.

Было тихо. Гулянка вдруг прекратилась. Издалека слышалось мотоциклетное стрекотание.

— Движки, — объяснил редактор, — в одиннадцать часов — шабаш.

— Осталось потерпеть недолго, — подбодрил Иванов, — будет ГЭС.

— Да… Недолго…

Они сидели на лавочке под низкорослым густым кустарником. Веранда гостиницы светилась ярко, высвечивая театрально-зеленые неподвижные листья липы. Был томливый вечер жаркого лета. Не хотелось говорить ни о движках, ни о бобовых, ни о строящейся ГЭС, ни о чем. Крупные мотыльки кружились вокруг веранды. Иногда крылья их трепыхались в лад стрекотанию движков.

В середину лета Иванов ждал каблуковского звонка. Ждал и стеснялся Анну. Всякий раз, когда от высокого приятеля звонили (примерно раз в году и непременно летом), Иванов ощущал непреложный факт, который вспрыгнул, как забытый мячик: дал квартиру. Неужели это будет всю жизнь? Иванов как-то сказал Анне, что запишется в кооператив, начнет копить на него деньги — надо избавиться от вечной благодарности, которая, как ему казалось, унижала его. «Зачем?» — улыбнулась Анна. Улыбалась она спокойно, не изменяя лица. Не двигались ни губы, ни глаза, ни щеки. Но все как-то теплело, набиралось участливости и дружелюбия.

— Иван, — улыбнулась Анна, — ему это было нужно.

Теперь Иванов спросил:

— Зачем?

— Не знаю. В их действиях нет логики. Забудь и не мучайся.

— Но он мне постоянно напоминает!

— Не езди к нему.

— Как это я могу к нему не ездить?

— А не можешь — не страдай. Если ты не можешь изменить условия, сноси их достойно.

Иванов не хотел бы, чтоб Анна видела его, когда он разговаривает с высоким другом.

Умер Пастернак.

Иванов понимал, что старинный кореш имел прямое отношение к этой смерти. Он состоял в том недосягаемом комплоте, где натравливают толпу на убийства. Но Володька любил с детства стихи, и Иванов утешал себя тем, что лично товарищ Каблуков ни разу не облил поэта помоями. А может быть, облил? Иванов не хотел об этом думать.

— Я хочу проститься, — сказала Анна, — я хочу побыть с теми, кто его сегодня хоронит…

— Мы поедем, — кивнул Иванов и вдруг закричал: — Ну и пусть меня запишут стукачи!

— Иван, не надо тебе ехать, если ты подумал о стукачах.

Они поехали в Переделкино поездом и прошли в толпе, издали видя поднятый над головами гроб.

— Ну как? — спросил Каблуков и усмехнулся про себя — не понять, для чего спрашивает, интересно ему или так — для разговора. Иванов тоже усмехнулся, но явно:

— Говорят, когда-то царь спросил у Вяземского — что в России? Князь ответил — в России воруют, государь!..

Володька нахмурился на сей раз безо всякой усмешки:

— Ну — я не царь, а ты не князь…

Потом вгляделся в старого дружка, Иванов потупился, понял, что перебрал с шуткой.

— Неужели ты думаешь, что нам ничего не известно? Ну, говори, не бойся…

— Думаю — известно. Владимир Алексеевич, — глянул ему в глаза Иванов.

— Тогда — зачем зря трепаться.

У Каблукова болела жена. Иванов, чтобы переменить разговор, спросил серьезно, сочувственно:

— Что с женою?

— А что с женою? — переспросил Владимир Алексеевич Каблуков. — Вылечат… Твоя-то здорова?

— Она сама — врач. Психиатр.

— А, ну да… Вспомнил… Теперь, говорят, все болезни от психозов.

— Это давно говорят.

— А она?

— Она мало говорит. Она лечит и все.

— От чего же она лечит?

— От пьянства, Владимир Алексеевич. От алкоголизма. И еще от наркомании.

— Ну-ну, — встревожился Каблуков, — это ты брось! Сколько там тех наркоманов!

— Много, Владимир Алексеевич…

— Да? Вот этого я не думал. Откуда же они взялись?

— Наверно, от жизни.

— От жизни… А где наркотики берут?

— Жена выписывает.

— Как — выписывает?! — изумился Каблуков.

— По рецептам. Как лекарство.

— Эт-то непорядок… Эт-то надо запретить…

— Это нельзя запретить, Владимир Алексеевич, — ты не представляешь себе, что это за люди. Они убивают за кубик морфия.

— Как убивают?

— А вот так — кирпичом, утюгом. Недавно муж жену задушил. Из-за укола. Она его долю себе впрыснула.

Володька посмотрел на него и даже рот приоткрыл:

— Ну, ты всегда — обрадуешь… Насчет алкоголизма — я понимаю… Готовится вопрос… А насчет — этого… Неужели это достигает таких размеров? И врачи совершенно официально выписывают? Так нельзя?

— Да… Статья даже была о наркомании…

Каблуков удивленно поднял брови.

Несколько раз Иванову казалось, что Володьку раздражает существование газет. Информировали его мимо газет. А газеты только путали — что секретно, а что для народа. И бывало, Каблуков удивлялся — неужели было в газетах? Кто же это недосмотрел?

Впрочем, когда газеты сообщали о том, как дружинники остригают модников и модниц, режут их одежду, вывешивают на специальных досках их фотокарточки с указанием адреса, Володька оживлялся:

— Вот чем должны заниматься газеты — критикой! Мы победили на войне, что же мы — стиляг не победим? Нам нужно новое законодательство в борьбе за моральный облик советского человека! Мы строим небывалое общество, и не следует утешать себя, будто всюду тишь, гладь да Божья благодать… Мы что делаем? Разрушаем капитализм? Сначала мы разгромили его материальный базис, а сейчас разрушаем нравственный.

Володька посмотрел на старого друга с удовлетворением от складно сказанного тезиса. Взгляд этот подстегнул Иванова съязвить, но, Боже сохрани, не сильно.

Но Каблуков неожиданно перескочил на другое:

— Говоришь, в России воруют! А кто ворует? Народ ворует? Старая песня! Народ не ворует, Ваня! Это барское, как говорил Ленин, по существу холопское отношение к народу!

Иванов не ответил. Ждал — что еще скажет.

Каблуков тоже помолчал и — вдруг, будто в чем-то оправдываясь:

— Между прочим, у многих людей сейчас путаница в мозгах. Все ринулись к первоисточникам, да не умеют их читать. Или читают одно, а подозревают другое. Конечно, американцы живут лучше (посмотрел на сигареты) и продукция их качественнее… Но опять-таки, что называть лучше? Больше, жирнее? Нет? А как же?

— Может быть, свободнее, — робко вставил Иванов, от чего Володька обрадовался и даже облегченно рассмеялся.

— Ах, сво-бод-нее! А что означает сво-бо-да? Свобода, дорогой товарищ, есть состояние, наиболее приемлемое каждым данным народом. И то, что называется свободой на западе — никак не приемлемо у нас. И наоборот. Здесь обе пропаганды — и наша и западная — тычут пальцем в небо… Просто им не понять друг друга.

Иванов не удивился, что высокий друг так запросто лягнул пропаганду. Он иногда впадал в свою странную откровенность.

Володька взял сигарету (коричневая, не наша пачечка), небрежно протянул Иванову:

— Сладковатый у них табак… И все время тлеет… Можно не тянуть — сама истлеет… Помнишь наш «Беломор», Иван? Другое дело…

Каблуков закурил между словами, затянулся, стал говорить с дымом:

— Вот возьмем такой факт. Один американец, безработный, сказал, что миллионеров надо раскулачить, но оставить им по пять миллионов. Почему он так сказал? Что он — жалеет миллионеров? Ничего подобного! А что же? А то, что он сам надеется стать миллионером и поэтому оставляет себе лазейку! Понятие частной собственности так въелось в него, что он не представляет себе жизни без нее!

«Это ты вычитал у Ильфа и Петрова в „Одноэтажной Америке“», — подумал Иванов и поддакнул:

— Да, да… Ильф и Петров писали…

— Книжный ты все-таки человек, — отечески покачал головою старый кореш, — а я это видел в Соединенных Штатах!..

«Ты не мог этого видеть из окна автобуса», — подумал Иванов, а Володька, как бы догоняя мысль, поморщился:

— Так вот… Пять миллионов ему нужно… А наш человек? Что? В том-то и штука, что понятие частной собственности у него отсутствует и снимает с повестки дня всякую непоследовательность! Раскулачивать, так до конца! Вот что он называет свободой…

Каблуков придвинулся и сказал задушевно, тихо, как будто открывал душу:

— Наш человек со дня рождения знает, что все вокруг него принадлежит народу. Да плевал он на пять миллионов! Дети его учатся бесплатно, лечат его — бесплатно, в дом отдыха он едет почти бесплатно — что еще ему нужно? Он очень хорошо понимает то, что ему положено по закону. Поэтому он так остро ненавидит хапуг, имеющих свои автомобили или дачи…

— А ты читал фельетоны Лиходеева? — спросил Иванов.

Володька улыбнулся, глянул в глаза ясно:

— Он либо глуп, либо наивен. Он небось думает, что цепляет руководство своими фельетонами. А на самом деле — помогает. Его ехидный стилек можно перетерпеть на данном этапе. Главное — народ радуется: наконец-то взялись за хапуг! Пускай работает… Надо будет — поправим… Для народа не безразлично — откуда ты взял, а поскольку народ не получает гонораров, не берет взяток и не устраивает гешефтов — для него эти виды дохода являются чуждыми. Народу нужно видеть ведомость, где твердо проставлена положенная сумма. Он не может купить себе ни автомобиля, ни дачи на эту сумму, значит и другой — не должен. А если покупает, то за счет воровства! Тут нам помогает твой Лиходеев…

— Но есть другие дачи и автомобили, — сказал Иванов и испугался: Каблуков побагровел (таким Иванов никогда его не видел), озлился и закричал:

— Слышали эту песенку! Слышали эти намеки. Запоры! Заборы! За заборами вожди мучатся запорами! Думаешь, нам неизвестно, что бренчит ваш Галич!

Иванов молчал. Каблуков взвился из-за пустяка. Но какой же это пустяк, если он так взвился?

Но так же внезапно Каблуков остыл, улыбнулся более-менее спокойно (губы растянулись к ушам), сказал примирительно, щурясь:

— У американца мечта о пяти миллионах? А у нашего человека другая мечта: заслужить уд народа по закону, открытым путем, примерным поведением, послушанием и верой в общее дело! Ты думаешь, нам легко было выделить тебе квартиру?

Иванов не посмел спросить, долго ли ему будут поминать эту квартиру. Каблуков не унимался, он говорил складно, будто репетировал доклад:

— Наш человек убедился на историческом опыте, что частная собственность призрачна. Он и сам раскулачивал ее! Частная собственность требует постоянного приобретательства, она бесконечна по существу. Стремления же нашего человека конечны. И они не выходят за заранее установленные рамки. Не выходят, Иван Егорович! И в этом наше преимущество. Советский человек знает, что его не уволят, что он — обеспечен и поэтому будет дисциплинированным, без мелкобуржуазной анархии и нездорового интереса к бульварной демократии… Он стремится попасть хоть в малую, но в номенклатуру! Да-да-да! Не улыбайся! Это — социальный статус, официальная принадлежность к определенному звену общественного организма…

Иванов почувствовал, что устал от трескотни.

— Владимир Алексеевич, — неожиданно для себя самого сказал Иванов, — я был на похоронах Пастернака…

— Я знаю, — сказал Каблуков, — и правильно, что был… Великий поэт… Вот так, Иван Егорович… Я один, все тонет в фарисействе, жизнь прожить — не поле перейти…

Иванов опешил:

— Но как же? Как же это? Я ничего не понимаю.

— И не надо тебе понимать. Иван Егорович… Не надо… Знай только, что жизнь прожить — не поле перейти…

Шестьдесят первый год 39

Нужно было подытожить семь лет, прошедшие после мартовского успения, и указать, как жить дальше до скончания века — вольготно, сыто, победно, безбоязненно и справедливо.

Понадобилось новое слово, чтобы утешить, обласкать и объявить новую жизнь, в коей не будет ни антипартийных группировок, ни беззаконий, ни произвола, ни танков для непонятливых, ни решеток для строптивых. Нужно было провозгласить небывалую демократию без противоречий — свободу, равенство, братство да еще всеобщий мир, да еще радостный труд и счастье всёх народов. Нужно было утвердить во всенародном сознании, что человек человеку есть друг, товарищ и брат…

Но и этого было недостаточно.

Нужно было наконец-то, за столько-то лет подвести под энтузиазм масс прочную материальную базу, и не в лозунгах, а на деле догнать, наконец, и перегнать капиталистический мир по производству хлеба, мяса, ширпотреба — всего, из чего состоит оборотная сторона замечательной жизни.

И, в пику окольным, неточным и расплывчатым обещаниям свирепого властолюбца, наметить научный просчитанный план по годам, указав, что когда будет — когда бесплатный трамвай, когда бесплатный обед, а когда и полная бесплатная жизнь, каковую Никита Сергеевич располагал завершить ровно к восьмидесятому году, чтоб не тянуть. И оглядываясь на сделанное за семь лет своих стараний, он говаривал близким, что нынешнее поколение советских людей, в том числе, конечно, и он сам, несмотря на преклонные года, — будет жить при коммунизме.

Нужно было, наконец, кончать с усопшим злодеем, отделив его от победной истории, как отделяют пустые плевела от тучных зерен.

Понадобилось новое слово, которое возвестит новую жизнь, великое, неслыханное доселе слово, и слово это было нечто иное, как новая Программа партии…

Москва хлынула на Красную площадь с улицы Горького, с Театрального проезда, с Пушкинской, с Никитской, с Нового Арбата, с москворецких мостов, будто народ накапливался всю ночь, дожидаясь команды. Однако никакой команды не было, а было сообщение по радио о первом в истории человечества полете человека в космос, о том, что был этот человек коммунист, русский по национальности военный летчик Юрий Алексеевич Гагарин.

Давно уже на Красной площади не бушевало людское море столь бескомандно и неорганизованно, давно, пожалуй, с самого дня Победы. Давно уже не видали ни стены Кремля, ни Исторический, ни ГУМ, ни Василий Блаженный такого истового и истинного ликования, как в этот прохладный апрельский день. Не колоннами — толпами орала, пела, плясала Москва. И как тогда, в день Победы, кидали в небо военных людей, подставив под них надежные крепкие руки, — сейчас качали друг друга, как будто все были причастны к полету Гагарина. Наспех сделанные бумажные, фанерные, кумачовые лозунги звали неровными буквами: «Все — в космос», «Чур я — второй», «Юра — ура!».

Настя услышала радио, приоткрыла рот от неожиданности, от непонимания и вмиг поняла, кинулась обнимать сына:

— Сереженька! Мы первые! Мы первые!

И расплакалась веселыми слезами:

— Был бы ты летчик, сынок… И ты бы…

И вдруг увидела в памяти задымивший «ястребок», взрыв, грохот. Нет, хорошо, что не летчик. Спохватилась, сказала веселее:

— Там, наверно, всем работы хватило…

Сергей Суровцев, с детства военный человек, испытывал привычную готовность номер один — немного горделивую, немного бравую и очень самоуважительную. Может быть, лучше поступить в летное училище? Но он решил стать военным инженером и менять решения нехорошо. Он не завидовал первому в мире космонавту. Он пытался вообразить устройство его ракеты, но ничего, кроме того, что это ракета, в которой помещается маленькая кабина — вообразить не мог. Кабина была маленькая, тесная — это Сергей Суровцев почувствовал сразу.

А Настя звонила по телефонам, поздравляя с великим событием.

— Сынок! Надо нам с тобой — на Красную площадь! Сейчас там как в день Победы! Знаешь, как мы все побежали в день Победы?! У тебя животик болел, ты криком кричал! Ой, мамочки! Бегу, тебя прижимаю, Юлия Семеновна еще хромает! Какие-то американцы, Лаурочка им по-ихнему! Плачут все, радуются! Ой, сынок!

— Мама! А почему, когда радуются — обязательно плачут?

— Легче радоваться, сынок!

Сергей Суровцев снисходительно улыбнулся. Сердце у него действительно застучало от радости, но плакать он не хотел, а хотел — думать.

Рыбин постучал в стенку. Павел Кордин уже все знал. Он обошел дом, поднялся на второй этаж, дверь была открыта.

— Валька-то, а? — раскинул руки для объятий Рыбин. — Для аспиранта прилично!

Должно быть, младший Рыбин, как металлург, имел касательство к событию. Скорее всего — косвенное. Павел Кордин не уточнял, обнял старого приятеля, сдерживая радость. Ему казалось, что так они обнимались всегда, с самого начала, с юности, хотя ни от него, ни от Рыбина — белобрысого мягкого студента ничего не осталось. Академик был похож на горнового, знающего себе цену и бравирующего своей независимостью.

— Пойдем, Поп! Как раз твою вишневку привезли. Рыбин, приобняв, повел Павла Кордина в кабинет, усадил, достал вишневку, два бокальчика и все говорил, говорил:

— Слышишь? Барышня одна изрекла: что бы ни делали ученые, у них всегда получается оружие!

— Почему — барышня?

— А кто? Это же только в бабью голову может влезть такая ерунда! Что, кроме оружия, делается на этой земле?

— Ну почему? Вот еще вишневку делают…

— Все равно для военных целей! Вот мы о тобой выпьем и начнем любопытствовать: как бы сделать такой металл, чтобы он сам не плавился, а другие металлы плавил? Интересно, Поп! И в голову нам не придет, что делаем снаряд!

— Ну уж — не придет…

— А если и придет, так — что? Совесть заговорит? Брось, Поп! Опенгеймер каялся: полюбопытствовал, а получилась атомная бомба! Извините, не ожидал-с! Генералы виноваты! Поп! Сопли все это! Любопытство сильнее совести! Давай за любопытство!

— И — за совесть!

Ладно! Раз за любопытство, раз — за совесть! Выпили, поставили бокальчики. Рыбин снова налил (за совесть) и снова выпили. Павел Кордин стал набивать трубку.

— А я вот — трубку так и не научился, — посмотрел на руки Павла Кордина Рыбин и открыл зеленую коробку папирос.

— Ты, кажется, пробовал…

— Дорого мне эта проба обошлась.

Рыбин рассмеялся:

— Другим — дороже…

— Дороже, дешевле, а суть одна… Любопытство нас поднимает, любопытство закапывает… Эт наша суть… И никакой идеологии… Я тебе скажу — долюбопытствуемся до того, что покончим с этим шариком! Но, Поп! Такова природа, диалектика, единство противоположностей. противоречий, черт, дьявол, все на свете, не хочу думать!

— Боишься?

— Да, боюсь!

— А я — не боюсь!

Рыбин вытаращился:

— Почему это ты не боишься?

— А я был всегда ко всему готов.

— Врешь! Врешь, Поп! Честолюбия у тебя никогда пе было! (Спохватился.) Работал ты, правда, всегда хорошо, это верно…

— Вот видишь, — улыбался Павел Кордин, — ты уже — на попятный… Видишь, какая вещь — я работал и — все… Сталь у меня была хорошая, броня была хорошая — ты мне за нее орден устроил… И прекрасно знал я, что и для чего делаю… И в конец света я не верю… Выкрутимся… Генералы, конечно, пользуются нашим любопытством, по своему разумению, да ведь разумение у них — деревенское…

Рыбин рассмеялся, налил в бокальчики:

— А ты откуда знаешь? Это же на банкете было!

— На каком банкете?

— Слушай! Водородную бомбу праздновали. Сахаров, именинник, говорит — теперь войнам конец, поскольку у нас водородная бомба, я Очень счастлив. Но мы не должны ее применять. А маршал Неделин, Митрофан Иванович, отвечает имениннику: у нас, говорит, в деревне пономарь был. Спать ложась молился: господи, укрепи и направь. А пономариха под одеялом ждет и бормочет: господи, ты только укрепи, а направлю я сама! (Поднял бокальчик.) В память Митрофана Ивановича!

— Никакой идеологии? — коснулся бокальчика Павел Кордин. — Одно любопытство?.. Помнишь, генетики любопытствовали, а идеология их задавила… Нет, Рыбин… Снаряды, бомбы — вот идеология государства… Помнишь — квантовую физику хотели задавить, эйнштейнову относительность? Бомба спасла… Без Эйнштейна и квантов — нет бомбы. Вот и вся идеология — хоть на идеализме, хоть на капитализме… Мы с тобой потому и уцелели, что любопытствовали в правильном направлении.

Рыбин тоже не выпил:

— Так что ж, по-твоему, мы — убийцы?

— Конечно. Канальи, как сказал мне когда-то один умный француз. Наше ремесло и любопытство совпали с идеологией государства. А человечество от нас должно избавиться. За человечество, старый друг…

— Приурочили к двадцать второму съезду, — сказал Гурский, — но запустили раньше срока. Политика.

Иванов взорвался:

— Марк! Ну ты можешь уняться? Первый человек в космосе! А ты зудишь, зудишь! Честное слово, когда ты перебираешь, я становлюсь антисемитом!

— Это тебя рисует с хорошей стороны. Ты не политик, Ваня. А между тем все на этой планете — политики. И за планетой — тоже. И на Луне политика. Я же не умаляю значения. Я просто обращаю твое внимание — чем больше значения, тем больше политики.

— Марк! Ты когда-нибудь радовался без своей кислоты?

Гурский посерьезнел, подумал, сказал:

— Один раз. Восьмого мая сорок пятого года. В Берлине. Я помню себя, как другого человека. Если бы мне удалось описать тогдашнее свое состояние — я был бы великим писателем. А так я — секретарь литературно-художественного и, заметь себе, общественно-политического журнала…

Юлия Семеновна испытывала потребность хоть изредка, хоть два-три раза в году слушать музыку в консерватории. Радио огорчало ее слух, как с юности огорчали и даже раздражали граммофонные пластинки. Это не была музыка, это была техника, фокус, механика, никак не способная заменить истинное звучание огромного оркестра, управляемого торжественным, вдохновенным дирижером. Но радио вполне устраивало и даже воодушевляло Юлию Семеновну, когда гремели марши. Ей казалось, что духовой оркестр нужно слушать издали и радио, если покрутить регулятор, вполне соответствовало его металлической сущности.

Теперь все обзаводились телевизорами. Юлия Семеновна долго отказывалась от этого нового приспособления, сама не зная почему. Она считала, что кино нужно смотреть в кинематографе. Однако года два назад она поняла, что сдается, и стала даже откладывать из пенсии.

Но телевизор купил Макаров, чтобы замолить вину перед тещей, которой до сих пор не представился.

Макаров не понравился Юлии Семеновне. Он был некрасив, глуховат и стар для Лауры. Не понравилось Юлии Семеновне и то, что нечаянный зять весьма ловко обращался с прибором, установил его на тумбочке, не боясь уронить тяжесть, будто он только то и делал, что таскал грузы. Не понравилась ей также Лурина предупредительность, показавшаяся суетливой. Юлия Семеновна не отдавала себе отчета в том, что ее раздражает отдаление Лауры, к которому этот неприятный человек имеет прямое отношение.

Но телевизор был установлен, Юлия Семеновна больше из учтивости и благодарности за столь дорогой подарок присела в кресло, подавляя в себе желание, чтобы у этого Макарова ничего не получилось. Однако телевизор щелкнул, обрушился на Юлию Семеновну вмиг наросшим гулом, громом, криками. Всплыл из глубины свет, засветился экран, качнулась вверх Спасская башня и площадь, запруженная людьми, колыхнулась ярко, близко, как будто была за окном.

— Что это? — поразилась Юлия Семеновна, но ни вдруг засмеявшаяся Лаура, ни улыбнувшийся, наконец, Макаров не успели ответить. Торжественно-грозный голос возвестил из телевизора:

— Советский человек, коммунист Юрий Алексеевич Гагарин проложил человечеству дорогу в космос! Впервые в истории человечества…

Лаура и Макаров знали обо всем с утра. Поэтому они и решили повезти телевизор, чтобы обрадовать Юлию Семеновну. Макаров потребовал от Лауры — молчать. Авось мать еще ничего не знает. И когда эффект получился, когда Юлия Семеновна замерла перед светящимся, бушующим, радующимся ящиком, Лаура бросилась обнимать Макарова.

Юлия Семеновна вникла в происходящее на экране, вскрикнула:

— Когда? Почему я ничего не знала? Почему вы молчали? Что за шутки!

Экран дрогнул, снова показалась Спасская башня, грянул марш.

Макаров, обнимая за плечи Лауру, сказал безбоязненно:

— Юлия Семеновна, мы знали с утра, поэтому и привезли телевизор…

Теперь она сердилась на себя, на то, что поленилась включить радио и взять газету. Ей показалось, что ее обманули, но что виновата в этом она сама. Юлия Семеновна возмущенно накинулась на Макарова:

— Вы невоспитанный человек! Честь, которую вы мне оказали сегодня, вы могли бы оказать раньше! Вы что? Ждали космического полета как повода представиться мне?

— Я ждал, пока моя жена, — пробормотал Макаров, но Юлия Семеновна перебила:

— Вам нет оправдания!

— Мамочка, — сказала Лаура, — вы тут пока поругайтесь, а я поставлю чайник. Мамочка, я ужасно рада! Знаешь, когда Василий услышал, он сказал — надо ехать… Он всегда о тебе думал… Он тебя боялся…

И пошла на кухню.

— Зачем же ты вышла замуж за труса? — спросила вслед Юлия Семеновна. — Ну, и как вы меня находите? Похожа я на бабу Ягу?

Макаров смотрел на нее и улыбался тихо, завороженно. Так всегда улыбались мужчины, любуясь ее гневом. Откуда он знает, как надо улыбаться? Что за вздор?

— Вы не похожи на бабу Ягу, — тихо сказал Макаров, — я много знаю о вас по рассказам жены. И я огорчен, что не видел вас столько времени. Я воображал вас такой, какой увидел.

— Можно подумать, я занимала ваше воображение, — почти без гнева проворчала Юлия Семеновна.

— Да, — сказал Макаров, — очень… Мы с женою…

— Оставьте вашу жену!

— Я не могу ее оставить… Это было бы неестественно…

А телевизор гремел марши, они звучали, не огорчая слух механической примесью. Может быть, потому, что играл духовой оркестр?

— Бог с вами, — сказала Юлия Семеновна, — я благодарна вам за подарок и за то, что вы доставили мне радость в такой день… Возможно, я вас прощу и за неучтивость… С Иваном Егоровичем вы хотя бы знакомы?

— Да, Юлия Семеновна, и он мне очень нравится.

— А вот это вы — напрасно. Он съедает себя изнутри… Вы тоже съедаете себя изнутри?

— Нет, Юлия Семеновна, не съедаю, наверно, потому, что нечего съедать…

Юлия Семеновна не успела ответить: снова поплыла

Спасская башня, и торжественно-грозный голос загремел, вздымая сладостный горделивый озноб:

— Советский человек, коммунист Юрий Алексеевич Гагарин проложил человечеству дорогу в космос…

Макаров писал:

«Противопоставление Ленина Сталину пришло на смену многолетней истины — Сталин это Ленин сегодня. Хрущев пытается аннулировать эту истину.

О Ленине всегда вспоминали, как о добром и заботливом. Он давал записки — выдать сапоги или накормить. Он, прежде всего, интересовался (в книгах и кинокартинах), обедал ли товарищ и почему у него усталый вид. Сталин терпел такой портрет Ленина и, возможно, даже поощрял. Но самого Сталина нигде никогда не показывали дающим записки или интересующимся здоровьем. Возможно, ему было противно казаться добреньким.

Записка на обед, выдаваемая самим Лениным, была узаконена в августе двадцать второго года резолюцией двенадцатой всероссийской конференции и называлась „Об улучшении материального положения членов РКП“, а также „О материальном положении активных партработников“.

Записки Ленина на сапоги и на обеды обрели государственное свойство. Механизм распределения был создан при Ленине.

Первыми функционерами были самоучки, экстерны, недоучки и — ни одного практически испытанного врача, инженера, предпринимателя.

Они постоянно чувствовали — сознательно или подсознательно — свою незаконность и потому главной задачей считали свое сплочение, то есть истребление оппозиции, фракционности, инакомыслия, в которых логично видели угрозу собственному существованию. Сплочение вокруг набольшего — исконная самозащита незаконной ватаги.

Основная сила истории — приспосабливающийся обыватель инстинктивно почувствовал смысл новой лояльности, в которой, собственно, ничего нового не было. Извечная форма российской лояльности состояла в ориентации на власть. Совладать с основной силой истории невозможно.

Сталин и сам принадлежал к этой основной силе и действовал по ее закону, который когда-то сформулировал не то Каменев, не то Бухарин — у кого хлеб, тот диктует. Сталин поставил этот закон в основу своего правления. Он учредил иерархию пайков, при которой меньший паек зависит от большего пайка, а большой — от самого вождя.

Теперь Хрущев пожелал лишить пайков, казенных автомобилей, казенной прислуги миллион чиновников, в чьих руках оказалась фактическая власть. Рассказывают, что какой-то умный соратник показал ему документ, из которого явствовало, что все это затеяно еще при Ленине. И Хрущев — отступился.

Вороватость русского чиновника обрела при Хрущеве новую форму — форму протокольных обедов, заграничных поездок, новорожденных ведомств. Трудно сказать, во что ему обойдется попытка противостояния русскому чиновничеству».

Татьяна рано сделалась самостоятельной. Анна полагала, что в одиннадцать лет можно вполне обслужить себя. Так она говорила, когда решилась ехать с Иваном в Ялту, оставив Таньку в Москве.

Был конец сентября, купаться было поздно, но они все-таки поехали на машине: нужно ведь раз в году отдохнуть у моря.

Анна оставила Таньке подробное расписание — когда делать уроки, как завтракать перед школой и как готовить обед.

Однако в Ялте Анна главным образом думала о том, что вечером нужно идти на переговорную, и подолгу разговаривала с дочкой. Иванов, похваливший сдуру эту затею (оставить Таньку, она уже большая), прохаживался возле переговорной, рисуя в воображении различные кошмары. Анна выходила из телефонной будки и с преувеличенной веселостью сообщала, что Танька сварила суп, сделала котлеты и пьет на ночь кефир. Танька стирает свое белье, гладит джинсы и хорошо учится.

Но, разумеется, долго это продолжаться не могло.

Открытие Двадцать второго съезда помогло Анне:

— Я думаю, тебе сейчас надо быть в Москве.

Иванов облегченно рассмеялся:

— Поехали!

Они оба думали об одном и том же: Танька одна, оставили ее легкомысленно, вели себя эгоистично.

До конца путевки оставалось еще несколько дней, но предел терпения был исчерпан.

Иванов в Москву не собирался. Он решил поездить по югу, по Донбассу, сочинить какой-нибудь очерк о жизни во время съезда.

Он довез Анну до Симферополя, посадил на самолет и вздохнул: через несколько часов Танька будет не одна.

А сам поехал в Керчь на переправу, на Краснодар, на Ростов. Он любил ездить в своем автомобиле. Утомительные странствия с неопределенными маршрутами почему-то приносили ему больше отдыха, чем размеренная путевка. Так ему, по крайней мере, казалось. В машине была газовая плитка, спальный мешок. Иванову нравилось, как он говорил, пилигримствовать.

Иванов прикатился в Керчь часам к четырем дня. По его подсчетам, Анна должна была уже добраться до дома.

Море возникло вдруг — спокойное, белесое, как продолжение неба. Возле берега, обложенного бетоном, медленно покачивались корабли — черный буксир с дымящей трубой и несколько рыбацких сейнеров, небольших и старых. Дальше, по фарватеру, едва заметно двигался позолоченный солнцем грузовоз.

Иванов любил провинциальные южные городки, любил их независимую тишину. Ему всегда казалось, что в маленьких городах сохранились старинные трактиры, старинные аптеки, старинные фонари, старинные фуры, запряженные золотистыми сытыми конягами. Ничего этого он никогда не видел, сколько ездил, все это давным давно исчезло, но фантазия была упряма, думать хотелось именно так, и Иванов, остановив машину на небольшой площадке в ста шагах от воды, вышел и осмотрелся, чтобы увидеть неподалеку старинный портовый кабачок в подвале приземистого лабазного строения. Он знал, что фантазирует, но фантазии не гнал.

Однако надо было искать телефонный пункт, а потом добиваться номера в гостинице или ехать на паром, глядя на ночь…

Он пошел от моря по какой-то тихой улице и вдруг увидел на двухэтажном доме вывеску редакции местной газеты. Поднявшись по прохладной темноватой лестнице на второй этаж и уловив запах керосина и окурков— святой дух маленьких газетных редакций, — Иванов заглянул в открытую высокую дверь, из которой бил солнечный свет.

В большой высокой с лепным потолком комнате никого не было. Но следующая по коридору дверь тоже была открыта и следующая за ней — тоже. Из этой, из третьей, открытой двери клубился в солнечном снопе синий табачный дым.

У окна за старинным письменным столом курила женщина. Волосы ее сверкали проволочной медью на просвет. Лица Иванов не разглядел — она сидела спиною к окну.

— Здравствуйте, — сказал Иванов, — что-то тихо у вас в редакции?..

— Съезд, — выпустила дым женщина.

— Вся редакция на съезде?

— Не остроумно. По какому вы делу?

Иванов назвался. Женщина спросила неодобрительно:

— Как это вас сюда занесло?

— А вас?

— Почему вы думаете, что меня сюда занесло?

— Жизнью недовольны.

— Зато вы — довольны…

— Но вы же первая начали, — обиженно сказал Иванов и сел, — занесло… Почему это — занесло?.. Может быть, я мечтал побывать в древней Пантикапее… Знаете — я никогда не был в Керчи… С той стороны пролива в сорок третьем году был… Но пролив не форсировали… Поехали на Перекоп, обходным маневром…. Я думаю, немцы до сих пор кусают локти — как мы их здорово обдурили…

Женщина спросила хмуро:

— Вы любите поговорить?

— Да. Хотелось бы поговорить по междугородному…

— Я могу заказать…

— Ни в коем случае! Я не могу разорять редакцию личными потребностями. Скажите, где переговорная?

Но женщина сняла трубку:

— Маша? Москву дашь? (И — Иванову.) Какой номер?

Иванов услышал далекий голос Анны и крикнул:

— Ася! Это я! Ну как? Скажи про Таньку!

— Теперь вам устроить гостиницу? — спросила женщина, когда он закончил разговор.

— Вы здесь по распределению? — спросил на это Иванов.

— Допустим.

Она прикурила новую сигарету от окурка и выпустила дым двумя плотными струями. Она была некрасива — с широким ртом, с разлапистым носом. Но над твердыми скулами горели каким-то электрическим тлением желтоватые глаза — узкие и удлиненные. Ресницы она красила. Медно-рыжее существо ее подчеркивалось этими черными, колючими ресницами. На вид ей было лет тридцать.

Иванов подумал — какая она в рост, и только он подумал, как она поднялась и подошла к балконной двери, став к нему спиной. Она поддерживала локоть правой руки, в отставленной кисти которой дымилась сигарета. Дым она выпускала, задирая голову.

Зеленая трикотажная кофточка, расцвеченная большими красными с белым контуром листьями, плотно обтягивала островатые плечи и неширокий низ, не касаясь узкого перехвата, а как бы скрывая его. Юбка на ней была желтая, расклешенная, едва прикрывающая подколенки. Иванов смотрел на ее ноги, затянутые сетчатыми темными чулками, на красные высокие каблуки туфель без пятки и подумал о тайне соблазна. Женщина эта, конечно, знала, что некрасива, она, конечно, старалась сделать из своей некрасоты хотя бы привлекательность.

Иванов почему-то подумал о том, что она живет здесь нарочито вызывающе. Провинция не прощает вызова. Возможно, эту некрасивую женщину прорабатывают на собраниях за нескромность, возможно, следят за ее моральным обликом. Убогая провинциальная слежка и зависть возведены в степень принципиальной партийной борьбы за нравственную чистоту — формулировал свои мысли Иванов. Интересно, что она пишет и как пишет? У нее, наверно, есть ребенок, а мужа, наверно, нет.

Иванов никогда не схлопатывал за нахальство. Он не приставал к женщинам. Но сейчас он ясно увидел, как подойдет, обхватит ее и — черт знает что! Он подошел, стал рядом и уловил далекий запах духов — какой-то заморски-пряный, коричный, островной, откровенный запах жарких баталий на морском берегу, в джунглях гвоздики. Он покосился на ее широкий красный рот, разлапистый нос, торчащие ресницы, ноздреватую кожу. Сигарета исходила дымом в откинутой ладони. Она стояла не шевелясь, будто ждала чего-то.

— А где море? — спросил Иванов, превозмогая свою фантазию.

— Море с той стороны, — кивнула она головой назад, зацепила взором, и Иванов увидел усмешку, — сегодня в редакции никого нет. Вам заказать гостиницу? Мне нужно уходить.

— Тоже — на съезд?

— Я уже сказала вам, что это неостроумно. Кстати, почему вы не на съезде?

— Вы думаете — ваш вопрос остроумнее?

— Думаю — да.

— В таком случае, закажите мне номер. Я остаюсь здесь. Надеюсь, завтра вы покажете мне город?

Она не ответила, взяла трубку:

— Маша! Приехал корреспондент из Москвы. Иванов. Сейчас он придет.

— Как? Там тоже — Маша?

— Вы найдете гостиницу?

— Вообще-то я плохо ориентируюсь. Я географический кретин. Недавно я заблудился в одном обширном департаменте и попал не к тому начальнику. И, вы знаете, ни я ни он этого не заметили.

Острота была избитая, как будто процитированная из бросовой юморески. Но рыжая женщина, наконец, улыбнулась:

— Что вам нужно в Керчи?

— Да ничего! Я — проездом… На переправу. Ростов. Донбасс…

— Вы на машине?

— На машине.

— Так может быть, вы довезете меня до Анапы? I

Иванов почувствовал, как зазудел затылок и похолодело внутри, где душа.

Неожиданное предложение превратило тайну соблазна в быль. Иванов вообразил, как едет с ней (почему-то ночью) и останавливается на обочине. Он пристально посмотрел в ее глаза. Глаза были равнодушны.

— Поехали в Анапу, — бодро заявил Иванов, смущенный ее равнодушным взглядом.

— А вы не боитесь? — вдруг спросила она.

— Чего?

— Морального облика.

— Вы знаете, я думал об этом, Вас, должно быть, прорабатывают?

— Нет. Отстали. Сейчас я покажу вам гостиницу, потом вы повезете меня домой.

Сказано это было так отстраненно, что воображение даже и не встрепенулось.

Он вез ее по тихим улицам древней Пантикапеи. Они молчали, Иванов подыскивал разговор, но все, что лезло в голову, для разговора не годилось.

Жила она за горой Митридата в пятиэтажном доме. С пригорка был виден темнеющий пролив. Солнце садилось за спиною и уже не освещало воду.

Она вышла из автомобиля. Иванов неудобно потянулся к открытой двери:

— А как же Анапа?

— Никак, — сказала она не оборачиваясь, — я пошутила.

— Что же я буду делать весь вечер?

— Смотреть древнюю Пантикапею.

Иванов почувствовал неприятную потерю. Она скрылась в подъезде, а он решил завтра с утра явиться в редакцию, чтобы вернуть ощущение тайны соблазна.

Возле гостиничного подъезда Иванов увидел плотного человека в темном пиджаке, надетом на расшитую сорочку, и в дырчатой светлой шляпе. Так теперь одевались пожилые ответственные работники. Под Хрущева. Они еще носили орденские колодки, значки, жетоны. Этот же человек украсил свой пиджак единым золотым орденом Славы первой степени. Орден полагалось носить на едином банте с двумя предыдущими. Иванов обратил внимание на вольность и стал вспоминать, что где-то уже эту вольность видел. Он всматривался в незнакомое одутловатое лицо с маленькими насмешливыми глазами. Глаза эти как бы сверлили. И вдруг Иванов вспомнил: это был тот самый инвалид, с которым он весною сорок пятого года ехал с фронта!

— Старшина! — шагнул к нему Иванов.

— А-а-а, — дружелюбно протянул руку этот человек, — капитан, старший политрук… Вы же вылитый как были, так и остались… Ну, как? Мама была довольна? Она жива-здорова?

— Спасибо… А подарок ваш так до нее и не доехал.

— А что? По дороге оказалась барышня?

Иванов вспомнил Валентину:

— Квартирная хозяйка…

— А… Ну-ну… И что дальше, старший политрук? Вы восстановили народное хозяйство, разбитое злейшими врагами мирового человечества?

— А вы утвердились в президиуме, где сидят одни жабы?

Послушный парень — тоже в дырчатой шляпе, однако в какой-то полуморской курточке — посмотрел на Иванова настороженно.

— Пантелей, — сказал парню старшина, — ты знаешь, кто это? Это мой фронтовой друг.

— Вас понял, — кивнул Пантелей и пошел к морю.

— Идемте, старший политрук. Время к вечеру. Если у вас тут нет квартирной хозяйки — пойдемте поужинаем… Здесь у меня пришвартован мой дредноут… Мы там посидим и повспоминаем, какие мы были в молодости…

— Спасибо, но с чего это вдруг?

— А почему нет? Вы, я вижу, не здешний. Здешние мне надоели, а с вами мы пили водку за победу… Вы помните, как мы кидали тушенку тем бабам? А того полкаша с дудкой вы помните? Он теперь, наверно, большая паскуда. Вы его не встречали?

— Нет, конечно.

— Ну-ну… И что вы теперь делаете?

— Я теперь корреспондент.

— Корреспондент? Значит, вы пишете за кукурузу?

Иванову вдруг сделалось легко и весело:

— И за кукурузу, и за бобовые, а за молочные реки в кисельных берегах.

— А за обгон Америки вы тоже пишете?

— И за обгон Америки тоже пишу.

— Так вы — при деле, старший политрук.

— А вы? Вы теперь — шкипер?

— Я не шкипер. Я — председатель колхоза.

— Рыболовецкого?

— Нет. Обыкновенного. Кукуруза, бобовые и молочные реки в кисельных берегах…

На юге темнеет быстро.

Кораблик покачивался на черной воде.

Кубрик светился кругленькими иллюминаторами. Тяжелые старые шины — кранцы — терлись под дощатым трапиком между пирсом и бортом.

Пантелей уже был в кубрике. Против ожидания, кубрик оказался весьма вместительным. Неяркие аккумуляторные лампочки высвечивали узкий, чисто струганный стол, вставленный между двух лавок. Окошки были приоткрыты, и в помещении колыхался свежий солновато-рыбный, подмасленный керосинчиком ветерок.

— Ну вот, — сказал старшина, усаживаясь за торец стола, — вы не боитесь сквозняков?

— Не боюсь.

— Вы смелый человек.

Стол был накрыт Пантелеем и небольшим темнолицым белозубым пареньком в беретике и полосатой фуфайке. Зубы паренька весело светились в полумраке. Появилась кастрюля, из которой шел пар, насыщенный свежим луком, лавровым листом, перцем. Пар этот был уплотнен духом первозданной рыбы, не тронутой ни подгаром, ни пересолом, ни горечью недосоленного жирка…

Водка разлилась в Иванове вольготно, не пьяня, а как бы требуя добавки.

— Пить надо под рыбное, — сказал старшина.

Лепешки лобаньей икры придавили перья зеленого лука. Очищенная от шкурки вяленая тарань лоснилась серебряными переливами по медной мякоти. Помидоры лопались от тяжкой спелости.

— Старшина, — с удовольствием жевал Иванов, — какая же связь между бобовыми и этим славным кораблем?

— Вы спрашиваете за этот сейнер? Его списали на лом. Выкинули. А я его подобрал в мусоре. Видите? Он ходит уже пять навигаций… Мы ловим рыбу и затыкаем дырки бюджета, потому что наше сельское хозяйство — нерентабельно. Скажите, старший политрук, может быть нерентабельным сельское хозяйство? Какие нужно иметь головы, чтобы сделать нерентабельным сельское хозяйство?

Иванов вспомнил, как Дроботов растирал в руке незрелый колосок, подсчитывая будущий урожай. Усмехнулся. Старшина истолковал его усмешку по-своему:

— Это не смешно, капитан. Мы сеем пшеницу под Мариуполем, торгуем рыбой в Донбассе, а ремонтируемся в Керчи.

Старшина, должно быть, принципиально называл город Жданов исконным именем, как бы выражая свое неудовольствие державой. Иванов отметил это про себя и запоздало спросил:

— А как ваша нога?

— Нога? Ходит нога… Понимаете, эта посуда не записана в Мариуполе. Ее как бы — нет. Доход она дает, а самой ее нет. То, чего нет — дает доход, а то, что есть — дохода не дает. Вы что-нибудь понимаете? В Мариуполе на нее нет плана. Поэтому я ее ремонтирую в Керчи. Если я подумаю ремонтировать ее в Мариуполе — я повешу себе на шею еще одно горе.

— А здесь — нет плана?

— Есть. Поэтому керченские ремонтируют у нас. Мы здесь — они там. Начальство делает вид, что ничего не знает. Оно делает вид, что хаты для колхозников выросли сами, как трава… Выпейте, старший политрук, я вижу, водка хорошо в вас идет… Вы там третесь среди начальства… Скажите, что они себе думают? До каких пор мы будем не жить, а придуриваться?

— Не знаю, старшина… Вот начинается съезд, на нем решатся многие вопросы.

Старшина подлил водки:

— Вопросы решаются не на съездах, а на базарах… Поэтому базары закрывают, чтоб никто не решал вопросов. Не думаю, что на съезде велят открыть базары…

— Да, старшина, наверно, не велят… А вы когда-то говорили, что Сталин дал погоны, ордена и теперь мы будем жить как люди, а не как колхозники.

Старшина не ответил. Выпил, понюхал пропеченную корочку, стал закусывать, отламывая зубами от цельного помидора, не опасаясь капнуть соком: помидор был мясист, крупен, спел по-яблочному, сорт буденновский. Кушал старшина смачно, в охотку, с пониманием вкуса. Иванов понял: не хочет отвечать на неприятный вопрос. Однако старшина взял папиросу «Казбек», вытерев руки от рыбного полотенцем, поданным Пантелеем:

— Ну что вам сказать, капитан? Когда я верил Сталину — я был молодым пацаном. Я не занимался жизнью, у меня не было семьи, при мне не кормились люди… А откуда брать, капитан, как не из своей головы, из своих рук? Из идеи?.. Я сидел в президиуме под портретом Сталина, а теперь сижу под портретом Хрущева… Капитан, с ними рядом даже срать нельзя садиться — в говне утопят…

— А Хрущев? — подстрекнул Иванов.

— Он не нужен, капитан. Они все — не нужны. Эти жабы могут командовать только слабоумными. Для них лучшего пахана, чем Сталин, не было. Теперь они ищут пахана в Хрущеве…

— Когда вы это поняли?

— Когда снимали Жукова. Сталин снял, потом Хрущев снял. Они же все время боятся.

— Ну, и кого же они теперь боятся?

— Теперь? Теперь — меня! Потому что я даю людям жить. Я ворочаю делами, а не идеями… Ладно, капитан, что будет — то будет! Можете нас поздравить: по кукурузе мы вышли на первое место!

— Поздравляю вас.

— Не надо шутить, старший политрук. Вся моя надежда на кукурузу…

— У вас с Никитой общая надежда…

— Капитан! — неожиданно прижал ладони к душе старшина и потянулся через стол к Иванову с пьяным отчаяньем. — Капитан! Никита вбил себе в башку эту кукурузу и думает въехать на ней в рай! А мне эта кукуруза нужна, чтоб замазать им ихние собачьи глаза… При чем здесь кукуруза? В этих местах из оглобли вырастает тарантас! А они требуют, чтоб торчала, как есть оглобля! И головы отрывают за тарантас! Как хамсе! Пантелей! Покажи моему фронтовому другу, как отрывают голову хамсе!

Пантелей послушно принес мисочку маленькой, с детский мизинец толстенькой рыбешки, поставил на стол, взял рыбку, отщепил головку, сказал:

— А можно цельную — с головой и хвостиком.

Старшина рассмеялся:

— Пробуйте!

Иванов опасливо надкусил рыбку и расцвел удовольствием:

— Эту прелесть вы продаете шахтерам?

— И эту тоже. И шахтерам, и металлургам, и химикам… Пантелей, скажи Феде — надо вареную картошку! Понимаете, старший политрук, ребята думали, что вы начальство, и постеснялись хамсу… Одно я вам скажу, капитан, всему идет конец… Земле, рекам, морю… Все гибнет… Этих идейных жаб не выдерживает природа. Все гибнет, как гибнет красивая породистая сука от сотни вонючих беспородных кобелей!..

Федя внес парующий казанок вареной картошки.

Они называли друг друга капитан и старшина, и этого хватало им для общения. Они не хотели знать имён друг друга потому, что имена ввергли бы их в осторожность, за которой ложь и несвобода. А они были свободны в эту ночь, может быть, так свободны, как никогда.

Иванов ночевал на корабле.

Утром они опохмелялись.

— Капитан, — сказал старшина, — вы хорошо устроились… Ездите, смотрите… И знаете, что я вам скажу? Напишите где-нибудь в блокнотике все как есть: люди не жили, а придуривались… Когда-нибудь, когда Господь Бог кончит на нас серчать, ваша докладная пригодится.

— Кому?

— Я знаю? Детям, внукам… Жалко подумать, капитан, что народ одуреет и кончится… Может быть, останется пара нормальных людей? Они и прочитают вашу докладную…

Весь день Иванов отсыпался в гостинице.

На рассвете он поехал к переправе. На паром.

Съезд господствовал над миром.

Динамик гремел над паромом сначала кремлевскими колоколами, потом грозным торжеством последних известий. Весь народ, уверял диктор, прислушивался к голосу Москвы, к пульсу родины, к сердцебиению исторического форума.

Пассажиры стояли у перильцев за ржаво-красными вагонами, громадными в паромной тесноте, и терпеливо смотрели в воду. Вода была густой, чернильной, берег, к которому паром незаметно двигался, чернел под ярким рассветным небом.

И вдруг Иванов увидел эту рыжую женщину. Она смотрела в воду, уперев локти в перильца и сложив крупные руки, которые тогда в редакции казались красивыми. Была на ней косынка, из-под плащика виднелись темные брюки, не доходившие до растоптанных башмаков.

Иванов удивился, что забыл о ней. Ни сокровенного интереса, ни тайны соблазна он не испытывал. Тогдашняя потребность болтать и нравиться почему-то превратилась в чувство досады.

Динамик гремел над проливом, и казалось, паром движется мощью этого динамика.

Иванов подумал — может быть, эта женщина, ставшая вдруг неуместной, не заметит его. Но притворство у него получалось плохо, и она, должно быть, почувствовала это. Не поворачиваясь к нему, а как бы увидав его затылком, она сказала:

— Я думала, вы давно уехали.

— Нет, я задержался… А вы и в самом деле — в Анапу?

— В самом деле. Вот — автобус.

— Берите вещи из автобуса, — совершенно неожиданно для себя проговорил Иванов, — и садитесь ко мне.

Он сказал это как бухнул, не соразмерив удара, и опомнился, когда она усаживалась к нему в «Москвич».

Причал на таманском берегу был маленьким, хуторским, дорожка, по которой выезжать, присыпанная мелким гравием, походила на домашнюю, проложенную от дома до сарая. Но на бугре гравий исчез и начался ухабистый, осклизлый от недавнего дождя колхозный грейдер.

Машина ворочалась, доставляя Иванову досаду за легкомыслие: зачем Связался? Молчание казалось ему неприличным. Он пытался заговорить.

— Мы едем так, как будто нашкодили, — сказал Иванов, но она мельком посмотрела на него и продолжала молчать. Километров через десять началось шоссе.

Иванов был голоден. Он съехал с дороги возле посадки. Листья облетели, жухли на земле, небольшие деревца торчали из них голо, прозрачно.

Она посмотрела на него вопросительно.

— Есть хочу, — сказал Иванов, — будем варить кофе. У меня — плитка.

Но она взяла с заднего сиденья свою сумку, раскрыла ее, достала синий термос, свертки в полиэтиленовых мешочках.

— Да тут у вас — пир, — хмыкнул Иванов.

Она молчала. Завтрак, которым она угощала, был даже изысканным.

— У вас что — связи с рыбзаводом? — постепенно добрел Иванов, жуя бутерброд с паюсной икрой. — Я ваш должник! В Анапе — если мы доберемся — я даю в вашу честь обед… Если, конечно, там не санитарный день.

Иванову сделалось веселее. Машина преодолевала дорогу легче, и он уже почти не думал, что разобьет на ухабе задний мост. Впрочем, дорога стала лучше, они выехали на новый участок, покрытый асфальтом. Впереди показалась какая-то страница. Иванов включил приемник, из которого грохнул все тот же утренний голос все с теми же главными новостями.

— Как вы все примитивны, — сказала она, — поел и — как петух…

Иванов вообразил второй смысл ее слов. Он остановил машину и, вылазя из-под руля, набросился губами на ее рот. Она оттолкнула его, открыла дверь и быстро пошла по шоссе. Если бы не разлапистые башмаки, можно было бы сказать — зацокала по асфальту. Она удалялась, а Иванов ждал, когда она обернется. Но она не оборачивалась. Прорычал мимо грузовик, она подняла руку, грузовик остановился, подобрал ее и помчался дальше.

Иванов рванулся догонять. Он обогнал грузовик, опередил его метров на двести перед самой станицей и остановился. Куда девать ее сумку? Поставить на обочину, пусть подбирает. Но он ничего не успел. Грузовик даже не замедлил хода и остановился далеко, она сошла и, сунув руки в карманы плащика, стала ждать.

— Остыли? — спросила она, когда он подъехал.

Он не ответил.

Молча они проехали станицу и выкатились на широкое шоссе. Капли шлепнулись на ветровое стекло, ударили, полились, начался шквальный дождь, еще по-летнему теплый и по-летнему незатяжной. Иванов включил «дворники». Ему почему-то захотелось, чтоб она попала под дождь, чтоб ресницы ее потекли черным. Но тут же он ее пожалел. Нет, пусть сидит в сухом.

Дождь схлынул внезапно, как и начался. Иванов злился на себя: зачем он к ней полез? И, чтобы как-то сгладить положение, спросил:

— Вы и в Анапе сумеете устроить мне гостиницу?

— В Анапе у меня домик.

Домик находился в трехстах шагах от воды на пустом холме, рядом с десятком таких же домиков. Домик принадлежал ее приятельнице, которая уехала в Новороссийск к мужу, работающему на цементном заводе. Домик состоял из двух комнаток, половину первой занимала печь.

Однако первое, что бросилось в глаза едва войдешь, была желтоватая медвежья шкура, прикрывшая топчан возле печи.

— Они что — полярники? — спросил Иванов.

— Бухта Провидения. Зарабатывали на квартиру. Мы вместе были по распределению.

— У вас тоже есть белый медведь?

— Нет.

Он хотел спросить, что она вывезла с Севера, но сказал:

— Я думал, вам надо в Анапу, в какой-нибудь детский санаторий проведать или забрать ребенка.

Она не ответила, и Иванов понял, что сказал что-то не то.

За окошком солнце маслило бушующее море.

Море набиралось сил, ворочаясь, вскипая, брызгаясь, грохаясь на берег. Бушевал норд-ост. Иванов знал эти места по военным годам, знал, но не помнил. Тогда тоже были норд-осты, но было что-то страшнее их, что-то такое, от чего природные явления просто не замечались. Там, дальше, южнее Новороссийска, он впервые испытал норд-ост и норд-ост тот был просто досадливым добавлением, лишней помехой, потому что смерть от снаряда, от бомбы, от пули была реальнее жизни…

Иванов тогда, на войне не думал, что когда-нибудь станет опасаться ветра. А сейчас он настороженно прислушивался. В маленьком глинобитном домике гудела крыша — вот-вот ее сорвет.

— Хорошо, правда? — прислушивалась она к ветру. — Вы воевали здесь?

— Южнее…

Она как-то преобразилась. Ни на ту, которая была в редакции, ни на ту, которая выбросила фортель на дороге, она не походила. Она знающе стала растапливать печь, как будто всегда это делала. А ветер выл, выл не утихая.

— Я люблю такую погоду!

Иванов не ответил. Он подумал, что через перевал дорога хорошая и мучить машину не придется. Ладно. Пусть будет как будет. Дождя нет, солнце еще высоко, а в печи, кажется, намечается обед. Ни о чем не нужно спрашивать. Можно, в конце концов, прожить какое-то время, ни о чем не спрашивая. А — какое время? День, два, но не больше же… Даже интересно, романтично, можно рассказать Анне.

Но, подумав так, Иванов застеснялся — рыжая спутница его, глядя на беснующееся море, вдруг стала читать стихи. То есть поначалу она сварила обед, потом помыла посуду и потом уже, достав из шкафа в сенях банку варенья, подала чай, сощурилась, спросила: помните? И стала декламировать. Иванов начисто забыл, что восемнадцать лет назад в этих местах (на каком-то кургане под Таманью) ночью декламировал лирику Маяковского генералу Провалову, который ждал приказа наступать. Стихи почему-то всегда ввергали Иванова в неловкость, если их кто-нибудь произносил с выражением.

Вечер тянулся при керосиновой лампе: ветром оборвало провода. Рыжая спутница сказала, что выехать надо утром (слава Богу), и постелила Иванову на медвежьей шкуре.

Иванову приснилась Варвара. Это было неожиданно даже во сне. Во сне, как наяву, он увидел сарай, в котором жили артисты, он ясно увидел свой приезд на мотоцикле — официально но заданию Дроботова, а на самом деле потому, что хотел видеть Варвару. Он испытывал блаженное ощущение Варвариного присутствия.

Ничто не предвещало того, что произошло, когда Иванов крепко спал. Она протискивалась под него упрямо и деловито и молча, как протискиваются в тесноте магазина или вокзала. Иванов очнулся. Она извивалась, как будто боролась. От нее пахло откровенным запахом жарких баталий и сгоревшим табаком. Он вспомнил, как она (не Варвара!) стояла у окна в редакции, и это ввергло его в неистовство. Он уже ни о чем не думал…

Утром она его разбудила. На ней была пестрая косынка, завязанная рожками. Ресницы она уже нафарбила и подкрасила рот. Она была холодна настолько, что он даже усомнился — не приснилось ли ему все.

— Я собрала вам в дорогу, — сказала она, и он вздрогнул оттого, что тогда та Варвара, за день до своего самоубийства сказала ему те же слова и еще добавила: «Не гоните, не торопитесь, берегите себя».

Рыжая женщина смотрела холодно и отчужденно.

— Как вас зовут? — спросил Иванов.

— Варвара. Вас устраивает? Торопитесь — к вечеру вы, может быть, доберетесь до Ростова.

Та Варвара наказывала не гнать, эта сказала — торопитесь. Может быть, та Варвара ждет его? Может быть, не надо себя беречь? Иванову стало страшно. Он ехал опасливо, стараясь не обгонять грузовики, и каждый вырастающий перед ним зад фургона или самосвала или трубовоза казался ему концом бытия. Он остановился, выдыхая страх.

Он развернул пакет. Нет, слишком беспечна еда, чтобы думать о конце. А может быть, потому и беспечна, что конец — вот он?

Страх уходил. Дорожный кураж вытеснял его. Иванов уже не ехал — летел: будь что будет!

Но пришлось притормозить.

Дорогу переходил вялый, боязливый табун разномастных лошадей. Лошади перешли трассу и, опустив головы, двинулись вдоль по выгоревшей за лето и слегка ожившей в последнем тепле осенней траве. Иванов остановился: старик-погонщик в ватной телогрейке, в старом военном картузе стоял, опершись на посох, и смотрел на рыжую кобылу. Иванову показалось — старик — нездоров.

Иванов подошел к старику, спросил, кивнул на коней:

— Куда гоните?

— На колбасу, — зло сказал старик, не оборачиваясь.

Иванов почувствовал привычную неловкость, странную вину за то, в чем не был виноват. Перед ним была конкретная иллюстрация к призыву Никиты Сергеевича механизировать сельское хозяйство — заменить лошадей машинами. Сейчас в Москве на съезде составляются новые грандиозные планы.

— Газеты читаешь? — спросил Иванов.

Старик повернулся к нему, стал вглядываться: пошутил ли проезжий человек или спрашивает не шутя?

— Башка знобливая, — сказал старик как бы в похвалу, но Иванов знал эту похвалу — примеривается дед, охота ему выговориться, да не знает, можно ли. Иванов понял, у кого знобливая башка, посмотрел на кобылу, как она вздрагивала кожей, отгоняя мух, спросил:

— Тут и кровные есть?

Старик обнадежился, заговорил торопливо:

— А как же! Принцидатели конному заводу рухлядь меняли, слепых, подсеченных, старых — все по головам сдавать… Колун, он породу не понимает… А теперя, за колхозы, стало быть, взялись…

Шоколадная, в белых носочках кобыла с белой звездою на лбу брезгливо принюхивалась к нечистой придорожной деятельности, пробовала черными шелковыми губами, поднимала длинную тонкую голову на размашистой шее, смотрела мокрыми темными очами.

Последние осенние мухи садились на ребра, заметно проступающие от хребта, на текущие сукровицей струи. Кожа вздрагивала нервно, чутко, живою, теплою, потной зыбью.

— Как из-под Буденного вынули, — сказал старик, и Иванову показалось, что он всхлипнул.

«А струп — от седла?» — подумал Иванов и спросил:

— Как же ее убивать?

— На всякое дело люди есть, — пояснил старик, — мясники, одним словом.

Он не всхлипывал, Иванову показалось.

— Стало быть, кто как приучен, — говорил дед, — кому свиней нельзя, а кому — коней… Поди — съешь ее… Зверем надо быть, не человеком…

Табун этот и не был похож на табун, это было стадо разномастное, сбитое наспех, согнанное в кучу. Косматые крестьянские коняги, норовистые скакуны, рысаки, широкие ломовые лошади. Они топтались не по-табун-ному, потому что кони в табунах знакомы сызмальства, а эти терлись друг о друга, страдая усталостью и голодом.

— Сколько голов? — спросил Иванов по-глупому, будто вопрос его что-нибудь значил.

— Восемьдесят два, — отозвался старик. И, заглянув в глаза Иванова, который немедленно отвернулся, чтоб не видеть стариковских глаз, дед проговорил: — Может, хучь маток поберечь, товарищ представитель?.. Ну, скушають энту колбасу, а далее?.. Неужто — конец коням?

«Представитель!» — усмехнулся про себя Иванов. Его всегда принимали за начальство. Ну да — ездит, интересуется. Дед прав — если остановился — может быть, по делу? Может быть, он новый закон знает, чтоб, значит, опомниться? Старик ловил его взгляд не с надеждой — с последней мольбой, ловил, приговаривая, выжидая, может, скажет закон — вот ведь и ему гнедая эта по сердцу пришлась — хоть и начальство, но и в нем должно быть сердце…

— Я говорю — исхудали, — бормотал дед, — третий день гоним… На траве-то… Как в войну, стало быть.

Иванов стал вспоминать, где же он видел эту кобылицу? Не эту, конечно, другую, с белыми копытами. Она лежала под Гойтхом на неверной осклизлой горной дороге, лежала развороченная бомбой и в разметанном ее животе умостился маленький, еще не родившийся жеребеночек, красный от крови, но с чистенькими, как ноготки, беленькими копытцами.

— Дед, — сказал Иванов, — не мучь ты мою душу. Я тебе ничем не помогу…

Старик кивнул. Надежда выпорхнула из его глаз, как малая пичуга.

— Конечно, татары, к примеру, те — едять… Потребляют… На то они и татары… А мы… В голод, конечно, ели… А так — вроде нету голода, пробиваемся…

Нет, надежда — вспорхнуть — вспорхнула, но кружилась неподалеку, как птица возле гнезда. Резкое омерзение к самому себе, знакомое ощущение возникло в Иванове.

— Механизация, — сказал он, — лошади едят овес, его надо сеять… А так — хлеб, кукуруза…

Он лопотал слова, из которых составлял свои статьи, писанные как будто другим человеком, низким, блудливым, мелким…

— Оно верно, — охотно поддержал старик, — овес они — конечно…

— Не бойся меня, дед, — сказал Иванов, — я не представитель… Мне жалко, а помочь не могу…

— А кто же может? — спросил старик, вглядываясь.

— Никто!

Старик понимающе покачал головою:

— Стало быть — затмение на всех?

— Затмение, дед! Затмение! — резко крикнул Иванов.

Шоколадная кобыла вздрогнула и тихонечко, опасливо заржала. Подняли головы дальние лошади, не ответили, снова сунулись в траву.

Иванов посмотрел на белую звездочку. Вот в нее — колуном. Потому что на всякое дело — люди есть.

— Как ты сказал, дед? Знобливая башка у него?

— У кого?

— Не бойся…

Старик устало сморщился:

— Голова-то у его молодая, да на старом теле… Овес! Когда тот овес был?

Иванов протянул зеленую пачечку, выдавил белый фильтр. Старик взял сигарету, подумал, спрятал в карман пиджачка.

— Возьми, дед, всю пачку.

— И на том спасибо, — кивнул старик, принимая подарок. — Это ж какие? «Новость»…

Иванов поднес ему зажигалочку, сам закурил. Неожиданно слова стали привычно лепиться одно к другому.

«У нашего Никиты Сергеевича — молодая голова, — сказал мне старый колхозник». А башка-то, оказывается, — знобливая!

Желчь всколыхнулась в Иванове. Усмехнувшись про себя, он вспомнил язвительную песенку, которую Настя метко назвала кулацкой. Это было давно, кажется, в тридцать втором году.

Товарищ Ворошилов! Война уж на носу, А конница Буденного Пошла на колбасу.

Где она, та конница, где сам товарищ Ворошилов? А товарищ Буденный неслышно сидел в своей Баковке при своих исторических усах и, говорят, имел кровную конюшню.

Интересно, доберется до нее неугомонный Никита Сергеевич, или новая вспышка воображения пронесет его мимо?

Иванов подошел к шоколадной кобыле, осторожно, по-городскому высоко протянул руку и приложил ладонь к теплому, влажному кобыльему лбу. К звездочке.

— Она — ничего, — сказал старик, — она добрая… А есть — кусаются кони… Но это — редко… Ежели, к примеру, жеребец… А энтой — куда ей кусаться…

Иванов смелее погладил звездочку. Но кобылица вдруг отдернула голову, взметнула ввысь, шкура побежала зыбью.

Иванов не испугался. Он вспомнил, как еще совсем маленьким гладил сытых горпиненковских лошадок. Гладил, сидя на руках Григория Семеновича. Сколько было лошадей у Горпиненки? Три. К Буланому Григорий Семенович подходить не разрешал — конь кусался. Когда это было? Тридцать пять лет назад.

Старик молча докуривал, держа сигарету щепотью. Докурил, плюнул на тлеющий окурок, вмял в землю:

— Хоть бы она сдохла, не дойдя… Дык ведь — дойдеть…

Юлия Семеновна видела Володю Каблукова во втором ряду президиума. Владимир Алексеевич хлопал по-Молодецки, от души. А на трибуне, в центре всего происходящего, в самом средоточии ликования, вздев короткие руки и небесам и пытаюсь догнать ладошкой ладошку над своей круглой, бело-розовой головою, истово ликовал сам Никита Сергеевич, сверкая отсветами прожекторов. Он что-то кричал при этом — разве услышишь? — и зал ревел в ответ, превозмогая ревом своим свою же овацию. Юлия Семеновна смотрела на него, впиваясь глазами, и чувствовала сладостную боль отбитых ладоней. Маленький толстенький человек рвался взлететь из желтого ящика, но что-то мешало ему, и это вызывало нетерпеливую досаду: что держит его в этом ящике с огромным круглым гербом? Змеиные головки микрофонов тянулись и сияющему лику, завораживая, гипнотизируя, но лик этот был им неподвластен.

Она и сама чувствовала необходимость взлететь и еще она чувствовала, что вокруг нее — с двух сторон и спереди и сзади и внизу, под хорами этого невиданного зала воздух был плотен и надежен — хоть становись на него, хоть взбирайся по нему куда-то туда, куда, не ясно, не важно — куда — куда колотится сердце…

— Цели ясны! — гремели динамики голосом того, кто пытался взлететь из желтого ящика. — Задачи определены! За работу, товарищи!

Нет, конечно, дело не в нем, не в маленьком сверкающем человечке, а в чем-то ином, что сопровождало се всю жизнь и вдруг отделилось от нее. А может быть, именно в нем? Ведь это он вспомнил о ней и позвал на свой триумф — старую, вышедшую из бытия и находившуюся вне бытия двадцать пять лет. Двадцать пять лет, да, четверть века, потому что последний раз о ней вспомнили вот так же — на восемнадцатом… Тогда был Коба, спокойный Коба, который не ликовал и не рвался из трибуны. Трибуна была другой, и зал был другим — длинным, с белыми тесными стенами под самые локти.

А этот зал развернулся щедрым полукругом — размашисто, как полцирка, как площадь без стен и пределов. Небывалый Дворец Съездов, вставленный Никитой Сергеевичем в тесный Кремль.

Тогда, в том длинном зале, еще все было на месте — Иван, Лаура, Настя, Карл… Нет! Карла уже не было! Карла уже не было. О ней вспомнили через три месяца после Карла… Нет, через два… Когда же Карла не стало? Тогда, на Восемнадцатом, или теперь — на Двадцать втором?

Юлия Семеновна вдруг застыла, едва коснувшись ладонями щек, сердце неприятно сжалось — она стала забывать Карла Краузе…

Иванов включил автомобильный приемник и услышал:

— …трудящихся всего мира именовать впредь мавзолей Владимира Ильича Ленина. Второе. Признать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом И. В. Сталина, так как серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов, злоупотребления властью, массовые репрессии против честных советских людей и другие действия…

Машина въехала под мост, всплеснула густой лужей, радиоволна притихла, но на выходе из-под моста окрепла вновь:

— …невозможным оставление гроба с его телом в Мавзолее Владимира Ильича Ленина!

Левитан произносил текст с великим торжеством, тем самым ликующим баритоном, коим возглашал приказы Верховного Главнокомандующего о салютах в ознаменование побед. Иванову показалось, что имя-отчество отставного верховного главнокомандующего диктор произнес по написанному — И-вэ.

Рядом сидела молодая баба с дитем — Иванов подобрал их километров сорок назад — стало жаль ребенка: дождь моросил. Мелкое личико случайной пассажирки с птичьим костистым носиком виделось ему в профиль.

Баба была безучастна. Дите, закутанное платком, потянулось ручкой к бравому солдату Швейку, приклеенному к шитку автомобиля.

— Не замай, — тихонько приказала баба, и дите послушалось.

«Неужели ей все равно?» — подумал Иванов, чувствуя едкую охоту обсудить сказанное, приложить генералиссимуса, услыхать желаемое мнение народа в поддержку великого акта. Но народ в лице его случайной пассажирки безмолвствовал.

О том, что Усатого должны были вынести, знающие люди поговаривали давно. Великое отлучение, провозглашенное только что, звучало как бы и не новостью. Но так уж устроена душа, что вчерашний акафист превращается вдруг в анафему, и лезет из души злорадство, как из открученного тюбика.

И надо срочно искать себе подобного, чтобы обозвать ушедшее явление пообиднее, потоптать его посмелее, уязвить его посладострастнее — благо наступил моменту безопасный для открытого злословия.

Но баба безмолвствовала. Не было в ней искомого подобия. Душа ее не напоминала закупоренный тюбик. И тогда Иванов не выдержал:

— Слышали?

— Куда ж его теперь? — равнодушно спросила баба.

Иванов обрадовался:

— Закопают!

Баба обернулась.

— А потом откапывать?

— Когда — потом? — удивился Иванов.

— Ну — мало ли…

В закусочной было нечисто и пахло давно скисшим пивом. Народ в ней топтался тяжелый — шофера самосвалов, шахтеры, отгуливающие смену — небритые, в кепочках, натянутых на лбы.

Шофера потрошили сушеную рыбку — не то мелкую воблу, не то сеньгу. Пили пиво, изредка кто добавлял сто пятьдесят граммов для верности.

Шахтеры выпивали свободнее.

Иванов вошел и сразу почувствовал себя петухом среди гусей.

Бутерброды за дымчатым стеклом прилавка не сулили сытости. Были они с сыром, завернувшимся с краев, с колбасою обрубками и еще с твердой сухой печенкой. Лежали они здесь не для еды — для закуски. Иванов повернулся было, думая с досадой, что пообедать не придется.

Но тут парень лет тридцати спросил:

— Третьим будешь?

— За рулем, — сказал Иванов.

— Ну и хорошо, — кивнул парень. — И я за рулем. Печенку будешь?

— Так — старая она…

— X… с ней, — сказал парень. — Алле! Друг!

Подошел дядя в ватнике и старой военной фуражке без звезды. Под ватником виднелся пиджак с опущенными лацканами — не то синий, не то коричневый.

И были на этом пиджаке, где сердце — орденские колодочки. Темные захватанные муаровые ленты трудно отличались одна от другой.

Иванов, понимая приличие, спросил, вкладывая в вопрос уважение к комбатанту и как бы становясь с ним наровень:

— Где воевал?

— На войне, — ответил комбатант, считая мелочь — свою долю.

— И я — на войне, — улыбнулся Иванов, стараясь достичь дружбы.

Комбатант мельком глянул на него и сказал:

— Давай двенадцать рублей.

Первый парень возразил:

— Не двенадцать — рубль двадцать.

— Ну — рубль двадцать… Не… Давай по рублю пятьдесят… Пива возьмем. И — печенки…

Иванов решил водку не пить, но пива выпить.

Расположились встоячку, по-новому.

— Теперь кругом — самообслуживание, — сказал парень, пробуя высокий — грибком — столик на крепость. — Как в штате Айова!

И — хохотнул.

Душа Иванова зудела — неужели никого здесь не касались великие события, происходящие в Москве?

— Слышали радио? — не выдержал он.

Комбатант посопел, жуя печенку, подумал и посмотрел на него мрачно:

— У меня, если хочешь знать, четыре личных благодарности товарища Сталина.

Он полез в пиджак, вытащил новенький искусственного крокодила черный бумажник, развернул и осторожно извлек из него ветхие, позеленевшие и потертые на сгибе бумажки. Извлек, положил на столик и бережно разгладил:

— Видал?.. За Курск… За Киев… За Львов… За Бухарест…

На бумажках серыми буковками были напечатаны слова, которые за шестнадцать-семнадцать лет побледнели в бумажном ворсе и только внизу значилось еще разборчиво наклоненными прописными литерами — от кого именно благодарность.

Парень с интересом всматривался в справки:

— Что же он тебе — лично вручал?

Комбатант посмотрел на него с презрительным сожалением:

— О чем говорить с дураком?

— Чего — с дураком? — обиделся парень.

Комбатант сложил документы в бумажник, сунул в пиджак и для верности прихлопнул по колодочкам:

— Понял?

— А теперь его оттеда выкинули! — ответил на обиду парень.

— О чем говорить с дураком? — повторил комбатант.

— А чего? — не сдавался парень. — Культ он устроил? Устроил! Беззакония нарушал? Нарушал!

В сердце Иванова что-то радостно емкнуло. «Ну-ну-давай-давай!» — затрепетало его сердце.

— Может, нарушал, — проворчал комбатант. — Мы не видели…

— И Хрущ его разоблачил! — констатировал парень.

— Разоблачил, — согласительно покачал головою комбатант и вдруг вытащил скомканный маленький желтый рубль. — Это что? Разоблачил, да?

Парень не понял.

— А при нем, — сказал комбатант, — каждый год снижение цен! А спички теперь почем?

— Ну — копейка…

— Копейка! А было — пятак! Значит — по Маленину — Буренину выходит — полкопейки он себе берет?

— Государству! — понял парень.

— А мне что?! — озлился комбатант.

— Тебе — благодарность! — засмеялся парень.

Иванов, чтобы погасить обиду, спросил у парня:

— Ты где работаешь?

— Шоферю, на двенадцатой-бис…

«Интересно, — подумал Иванов, — спросит он меня?»

Парень не спросил.

— Разоблачил, — неопределенно сказал комбатант, — теперь все — разоблачители… Языком мотать…

Иванов придвинулся ближе проводить беседу:

— Все-таки — легче стало… При Сталине ты бы так свободно не критиковал…

— А мне и не надо было критиковать!

— Значит, ты недовольный советской властью? — подначил шофер с двенадцатой-бис.

— Ты меня на бога не бери, — мрачно ответил комбатант, — у меня девять ранений! Понял? — И он снова полез за бумажником.

Иванов сказал:

— Ладно, браток… Верим…

Слова у него выходили фальшиво. Барьер между ним и собутыльниками был непреодолим.

— Хрущ… — проворчал комбатант. — То-то, что — Хрущ…

— Чего ты на него? — спросил Иванов. — Он же— из рабочих. Ваш, донецкий…

— То-то, что — наш, — отвернулся комбатант, — по складам не прочитает… Сталин бывало скажет — и гроб! А этот мелет-мелет… Ну, чего он мелет?

— Сталин оставил тяжелое наследство, — начал было Иванов, но комбатант перебил:

— Какое наследство? Китель? Пару сапог? А энтому — к приезду — дворец строили! Один сортир сорок шесть квадратных метров! Семью поселишь! Мне еще при Сталине квартиру сулили. Где она? Да что с вами говорить?

— Ты где работаешь? — уважительно спросил Иванов.

Комбатант оглядел его, усмехнулся горько:

— На работе!..

И ушел.

— Ты знаешь его? — спросил Иванов у шофера.

— С семнадцатой он, — охотно ответил шофер и вдруг спохватился: —А как фамилия — не знаю…

— Да нет, — улыбнулся Ива нов, — фамилия — ни я чему.

— Так что — пойду я, — сказал шофер.

«За кого он меня принимают?» — подумал Иванов, оставшись один, и огляделся. Закусочная гудела неразборчивыми голосами. Легкий пивной хмель кружил голову, но неопасно. Иванов клюнул на выпивку ради возможного разговора. Но разговора не вышло. Собственно, может быть, и вышел, но не такой, какого он ожидал. Не было в этом разговоре желанного едкого злословия. Китель да пара сапог — наследство солдата — вот и все наследство целой эпохи в истории человечества! Благодарности на потертых бумажках и обещание дать квартиру. Иванов помирал от беспомощного отчаянья. Черт возьми! Он проехал по новым поселкам, построенным за последние шесть-семь лет, по новым улицам, среди новых домов. Нет! Снижение цен напоминало о себе из прошлого, в котором каждое его слово было — гроб!

Он стоял и думал, прихлебывая пиво, и слух его привыкал разбирать слова. Нет, конечно, они обсуждали эту новость.

— При Ёське? — вдруг четко услышал Иванов. — При Ёське только начальству было плохо! А народ жил как бог!

Иванов обернулся. Здоровый, мордатый красавец громогласно втолковывал что-то собутыльникам. Собутыльники не то возражали, не то поддакивали — тихо, неслышно. Пивной хмель настраивался на один голос, как камертон, и не пропускал другие. Боже мой! Народ жил как бог! Пять лет за опоздание на работу! Семь лет за жменю овса! Куда же это все делось?

— Выпустил? — переспросил красавец. — А ты их проверял?

Собутыльники что-то пробормотали. Иванов насторожился. Хмель не пропускал слов.

— Работать они не могут! Все покалеченные и старые! А квартиры им — надо! — гремел красавец. — Зачем они нужны?!

Что же возражали собутыльники? Иванов не выдержал, подошел ближе, прислушиваясь.

Красавец заметил его, посмотрел серыми в черных бровях очами весело и даже нахально:

— Слушал один, потом — оглох…

Иванов вздохнул и вышел из закусочной.

Шестьдесят второй год 47

Седьмого января Лаура проснулась очень рано. Она не удивилась, что Макаров еще не ложился. Тяжелый живот томил тяжестью, и тяжесть эта рвалась из нее, разрывая поясницу. Ей казалось, мальчик (была уверена, что мальчик) нетерпеливо поворачивался в ней.

— Жена, — тихо сказал Макаров, — я сказал, чтоб он ждал… Ты сможешь?

Лаура поняла, что он вызвал такси, и сказал — ждать, и не удивилась его предупредительности.

— Я смогу, — сказала Лаура, слабо улыбнувшись (домик слегка поднялся), — ему не терпится на волю…

Поднялась она легко, будто тяжесть уже избавила ее, она даже испугалась— как легко поднялась.

— Я сказал — к Грауэрману…

Лаура кивнула.

Они съехали на лифте. Такси светилось в темном морозном утре.

— Может, поближе куда? — участливо спросил шофер.

— Я сама там родилась…

— Ну, тогда — терпите… Там — не подъехать, все разрыто, но — пробьемся… У меня там дочка родилась… Все путем… Три килограмма пятьдесят грамм, сорок восемь сантиметров!

— Жену проведаете…

— Куда! Она уже дома!.. А вы сегодня родите!

— Откуда вы знаете? — спросил Макаров.

— Везучий я! Вот увидите! Вы, папаша, не уходите, там скамейки есть…

Лаура слушала сквозь боль. Машина катилась, как ей казалось, не спеша, но это не тревожило ее. Она была уверена, что доедет.

— Все будет о’кэй! — объявил шофер. — Сегодня — рождество!

— Я знаю, — тихо сказала Лаура.

— А знаете — все путем!

— Вы — добрый человек, — сказал Макаров, слегка сжимая Лаурину руку.

Шофер рассмеялся:

— А чего злиться? Вам кого надо? Мальчика? Я своей мальчика заказывал — подвела! А вы не подведете!

— Почему вы так думаете?

— Вид у вас такой, что будет пацан!

Лаура очень хотела родить под Новый год. Однако ночью под новый год — как ни прислушивалась, не чувствовала признаков разрешения. Низ был тяжел, распираем, но она чувствовала, что еще — не пора. Мальчик (была уверена, что мальчик) тоже будто успокоился, будто уснул перед предстоящим трудным делом.

Лаура не боялась родов, не боялась, что рожает поздно. Она знала о себе все, знала даже, когда понесла — на радостях, когда полетел Гагарин, когда они привезли телевизор, когда Макаров представился, наконец, теще. В тот день было очень весело, так весело, как никогда прежде. Юлия Семеновна была смешная, и Макаров был смешной.

Лаура сидела напротив мужа в новогоднюю ночь, немного отодвинувшись от стола (из-за живота), и жалела Макарова, жалела, что не могла одарить его до того дня (той ночи) страстью. Больше двух лет она сносила его ласки покорно, дружелюбно, а когда он уходил — кусала губы, страдая от того, что неразбужена, что угнетена неизбывным омерзением, которое не пересиливалось даже природой, даже мгновениями сладкого забытья. Но еще больше она страдала от того, что Макаров чувствовал ее беду, любил ее, бережно и сильно, старался угадать мгновение ее согласия и месяцами не прикасался к ней.

Настя учила: надо строить семью, дурочка! Лаура строила семью.

Но вот пришел день, не предвещавший никаких перемен. Юлия Семеновна горячила себя притворным гневом, Макаров был учтив и снисходителен, Москва ликовала первым полетом человека в космос. Человек взлетел и сел.

В глубине души Лаура не чувствовала потребности ликовать. Она чуждалась толпы, избегала ее, боялась, толпа всегда грозила бедою, бессмыслием. Но в тот день Лауре казалось, что вокруг нее — дети. Разбушевавшиеся, разгулявшиеся, расшалившиеся дети. И это неведомое прежде чувство развеселило ее, просветлило, как будто она причастилась к чему-то такому, от чего на душе томливо-хорошо, сладко и спокойно.

Что же это было? Она вспомнила несчастную Матрену Кузьминичну: жди Господня благословения, сестра. Тогда, в аду, Лаура избегала утешений. Тогда, в аду, Лаура молчала, не испытывая ни неприязни, ни тоски, а лишь какую-то внечеловеческую пустоту существования. Она не ждала ни смерти, ни освобождения и приняла бы равнодушно и то и другое. Но она ошибалась. Матрена Кузьминична была для Лауры той самой человеческой данностью, из которой не выйти, пока жива. Тогда она этого не знала.

Но, может быть, Господне благословение настигло ее?

— Василий, — сказала она Макарову в тот день, — я чего-то боюсь… Нет, нет, это не страх! Я боюсь радости… Я хочу побыть одна…

Он покорился, как всегда. И, как всегда, сел заниматься, пытаясь унять стукающее сердце. Сердце не унималось. Он вскочил и ринулся из своей комнаты, но столкнулся в двери с Лаурой. Она обхватила его сильно:

— Все было не так… Все было не так…

— А как же? Как же? — бессмысленно спрашивал он, целуя ее мокрые глаза, задыхаясь от того, что горло не дает дышать.

— Не так, не так, — всхлипывала Лаура и то обнимала его, то стаскивала с себя что попало под непослушную руку, подталкивая его к дивану и валясь на холодную неуютную кожу.

— А как? А как? — бормотал Макаров, обнажая ее, себя — торопливо, как отрок, потрясенный недосягаемой, вымечтанной, запретной женской плотью и не верящий, что она — вот она — добыта!..

А Лаура — как будто никогда к ней не приходил Макаров, как будто вообще никогда ничего не было, как будто только сейчас она дождалась природы, забыв, что это Макаров, забыв, что это вообще кто-то, — плыла, плыла к какому-то властному, неведомому прежде грозному утолению своего естества…

Лаура сидела в новогоднюю ночь, спокойная, знающая, недосягаемая, и слушала свою сладкую тяжесть, созревшую и живую, не испытывая ни нетерпения, ни страха. Она смотрела на Макарова ясно и немного отчужденно. Если бы ей сказали, что она не связывает с ним своей тяжести, она, может быть, удивилась бы, что так не думает, а может быть — не удивилась, что думает именно так. Потому что на всем Божьем свете была сейчас лишь она и то, что в ней…

А шофер болтал и веселил ее своей болтовней, заговаривая разрывающую боль поясницы. Она знала, что доедет и дойдет сама до места, никого не видя, никого не слыша, ни о чем не думая и ничего не страшась.

Она родила через час, молча выдыхая боль. Мальчик закричал зычно, даже смешно, как зычно. Пожилая женщина с равнодушным мясистым лицом вытирала ваткой пот с Лауриного лба:

— Должно, Бог помог…

Постаревшие военачальники, отставные строители великих строек, конструкторы самолетов и танков, бывшие враги народа, бывалые люди, испытавшие на себе фронт и тыл, войну и мир, страх и мужество, взялись за мемуары.

Книги воспоминаний посыпались из печатных машин целыми библиотеками.

Прославление Кобы — удел советской литературы — вдруг сделалось тяжким грехом. Кобу надо было ругать. Кобу надо было затуманивать, укорачивать, лягать, принижать, замалчивать. Вынесенного из Мавзолея великого вождя всех времен и народов — бодрясь мстительным ликованием, цепенея кощунственной отвагою, выносили вперед ногами из науки, из литературы, из истории.

Однако все, что было в науке, в литературе, в истории, заводы, самолеты, книги, колхозы, лагеря, академии, тюрьмы, карточки, победы, школы, храмы, детские сады, родильные дома, песни, трактаты, танцы, диссертации, картины, фильмы — все, что было, есть и может быть на земле, — все это было осенено Кобою, его снисхождением или гневом.

И вот пришла пора вылущить его из многолетнего бытия. Понадобилось в три счета перелопатить память как бурт картошки, отравленной голубым тлением.

Это была странная, пугливая тризна.

Воспоминания, мемуары сделались модным чтением, но впивались в них не столько жаждой сокрытой истины, сколько желанием увидеть что-нибудь горячащее, умопомрачающее местью. Сам факт возрождения знаменитых имен, вычеркнутых из жизни, будто их и не было, утолял душу. Знаменитые военачальники, знаменитые партийные вожди, растоптанные, замученные, освистанные, оплеванные — один за одним всходили из небытия в терновых венках великомучеников. Создавшие Сталина, поставившие над собою Сталина, молившиеся на Сталина, они сейчас вставали, как верные ленинцы, то есть всегдашние противники Сталина, чье сопротивление Сталин сломал руками Берии, Ежова или Ягоды.

Маятник российского миропонимания тяжко проходил амплитуду — вот-вот упрется в предел и — пойдет назад.

Многое выяснилось — и кто создал Первую Конную, и что была, оказывается, Вторая Конная, и одно время даже Третья Конная. Выяснилось, что Серго Орджоникидзе умер ни от какого ни паралича сердца, что металлурги, машиностроители, железнодорожники и угольщики не были врагами народа и что эсерка Каплан, стрелявшая в Ленина, не была ограждена Ильичем от возмездия, а, наоборот, сразу же расстреляна в Кремле комендантом Кремля Мальковым под рев автомобильных моторов, и поэт Демьян Бедный, живший в Кремле, вышел на шум и все увидел…

Многое выяснилось — и из книг, которые вышли, и из книг, которые готовились к печати, и из книг, которые только еще образовывались под неумелыми перьями бывалых людей. Слухи, открытия, известия опережали печатные машины. Казалось, уже не будет в стране никаких книг, кроме тех, где разоблачается свирепый культ личности…

Под Вышним Волочком, на бугре, над свежей, недавно протянутой дорогой в строительном вагончике, брошенном без колес и, должно быть, списанном дорожниками, устроен был буфет.

Иванов ехал в Ленинград, сочинять очерк о белых ночах. Белые ночи занимали воображение пишущей братии, они позволяли писать обо всем и ни о чем, создавая иллюзию размышлений о бытии. Но писать о них позволялось не всем, а только маститым. Или полумаститым. к числу которых принадлежал и Иванов.

Иванов задумал начать повествование с этого вагончика, поскольку исподволь, где только мог, вставляв в свои писания намеки на свободную инициативу торгующих и обслуживающих организаций. Никакой инициативы не было отродясь, не могло быть, но фантазия превозмогала реальность, и Иванову хотелось, чтоб за прилавком стоял старый трактирщик или целовальник, чтобы у него были постоянные клиенты и чтоб он разносил пиво по пяти кружек в исполинском кулаке, занимая гостей шуткам и-прибаутками.

Но на вагончике приколочена была небольшая вывеска «Буфет от столовой № 6».

«Сам ты буфет от столовой номер шесть», — подумал Иванов и поднялся по лесенке в три ступени. Было темновато, свет проникал через небольшие взятые прутьями окошки. Широкая большая баба в белом халате стояла за прилавком.

— Пива нет, — сказала она Иванову.

— А что есть?

— Бутылочное. Сколько?

Иванов осмотрелся. За досчатым столиком сидела компания приличного вида и ела из газеты привезенную пищу. Были они в возрасте Иванова: должно быть, воевали. Иванов прислушался. Действительно — воевали в Ленинграде. Говорили о Дороге жизни — неверной ледяной тропе через Ладогу — единственной дороге в блокированный Ленинград. Нет, правильно, начинать надо отсюда. Белые ночи осмысливались неожиданной встречей. Леша Коробов (был уже в Ленинграде), снимет ветеранов, вспоминающих на памятных местах свою войну.

Компания говорила наперебой — как дорвалась друг до друга. Из разговора ясно стало, что не виделись они с самой войны и — вот встреча. Время от времени хлопали они по тяжелым плечам какого-то толстого лысого увальня, он отмалчивался, детски стесняясь. Выяснилось, что стрельнул он из трехлинейки в «хейнкель». Иванов слышал на войне, как из винтовок сбивали немецкие самолеты, но сам не видел и не очень верил в это. Но здесь — поверил. Лысый увалень был очень убедителен:

— Отцепитесь, ребята… Что я — один стрелял? Еще счетверенные пулеметы били… Может, и — не я…

Война запоминается не стратегией высших штабов и не тактикой танков и батальонов, а подробностями даже не рот, взводов и отделений, а фактом своего присутствия. Конечно, увалень стрелял (тощий был, должно быть, в те времена и — не был лыс, шевелюра, должно быть, куделью торчала), конечно, самолет загорелся. А от его ли пули — этим детски радующимся людям все равно: от его! Сами видели!

Это была достоверность.

— Разрешите, товарищи? — спросил Иванов, назвался и назвал печатный орган, от которого действовал.

Его приняли охотно, дружелюбно, подвинулись, он сел со своей бутылкой, перешагнув лавку.

— А я смотрю — машин нет, на чем же вы добираетесь?

— Автобус. Заправляться поехал. А вы писать про нас будете?

Иванов узнал, что завтра в полдень — у них сбор, узнал, где их искать, и стал было расспрашивать, но в вагончик поднялся тяжелый, с животом, парень, в надвинутой на лоб кепке, в широком новеньком галстуке и объявил, что автобус пришел.

Когда они шумно вышли, Иванов достал блокнот и, прихлебывая пиво из бутылки (брезговал стаканом), стал записывать мысли. Буфетчица посмотрела на него недружелюбно:

— Виновата я, что бочкового нет? Скажи спасибо — бутылочное… У меня план — тридцать два ящика… План даю…

Иванов писал. Буфетчица вдруг вскрикнула:

— Ты к начальству иди писать!

— Все теперь пишут, — услышал Иванов и удивленно обернулся: в самом уголке, в темноте находился человек.

— Грамотные! — огрызнулась буфетчица. — Мне что дают, я продаю… Что я, виновата? Жалобная книга в столовой, тут нету!

Но Иванов заинтересовался этим человеком — сухеньким небольшим стариком.

— Все пишут, — хрипловато повторил старик. — И я напишу! Я в газету напишу! Пускай народ знает.

Старик был пьян. Иванов хотел было выйти, но все-таки спросил:

— Что же ты напишешь, отец?

Старик выбрался из уголка, подошел к Иванову, сел напротив:

— Я про товарища Жданова напишу!

— Ты что — Жданова знал?

— В гробу я его видел!

Иванов хотел встать, но старик придавил его руку к столу:

— Нет, ты постой… Дорога жизни, дорога жизни… Брешут они про дорогу жизни… Я шоферил на Дороге жизни… Не веришь?

— Да как тебе сказать…

— Шкура ты! — ненавистно сказал старик. — Дай сто грамм!

— Ну, допустим, дам я тебе сто грамм, дальше что?

— У меня семья там подохла с голоду! — громко, как на крик, прохрипел старик. — Жена, трое детей и мать! В куче лежат — не поймешь где! Дочка пятнадцать лет и два пацана, близнята…

— Погоди, — сказал Иванов, — на тебе ж не написано.

— Написано, — возразил старик, — все на мне написано!

Старик положил пьяную голову на руки и заплакал.

Иванов сказал буфетчице:

— Бутылку… И — колбасы…

Старик поднял голову, скривился старым, сморщенным лицом:

— Теперь я вижу… Ты — человек!

— Сами берите, — огрызнулась буфетчица, — носить не положено, не ресторан.

— А ты принеси, принеси, — заторопился старик, — ты принеси…

Буфетчица нарезала колбасу, открыла бутылку, принесла, не глядя ни на кого.

— Где ты живешь? — спросил Иванов старика.

Старик выпил, не закусив:

— Дома я живу… Дома… Комната у меня… И пенсия… Сорок шесть рублей… По новым деньгам…

— А ты сам — ленинградский?

— Питерский.

— А чего здесь живешь?

— Жить надо где-то… Я и живу… Плотничаю… Гробы делаю… Но — редко… Живут люди все время…

— Гробы, — удивился Иванов, — сколько ж стоит гроб?

— Кому — за пятнадцать… А в прошлом месяце один — четвертак дал. Мать у него померла…

— Как же тебя звать?

— Зачем? Не надо… Я тебя не знаю, ты меня не знаешь… А то! Дорога жизни… А ты знаешь, что я специмущество возил по Дороге жизни?

Иванов сразу вспомнил инвалида-старшину, которому третий орден дали «за спасибо». Вспомнил, как они выпивали на сейнерке. Вспомнил странные откровения их нечаянной встречи. Старшине он верил, этому же суетливому, старому пьянице верить не хотел.

— Ну, — спросил он, — тебе орден дали? За специмущество?

— Не дай Бог тебе такой орден! — прохрипел старик. — Ладога, да? В Ленинград патроны, снаряды, пшено, назад — специмущество.

— Ну, — сказал Иванов, — бомба упала на машину? Разбила кузов? А в кузове — гарнитур из Эрмитажа?

— Ду-у-ра-ак… Гарнитур… Сам ты — гарнитур… Масло сливочное, сволочь! Понял ты? Масло! В ящиках! Тушенка американская! И еще чего-то! Я сдурел, когда увидел В городе дохнут, нам — паек пачка концентрата на три дня! А вывозим — масло! Можешь ты это понять?

У Иванова кожа на голове зазудела мурашками. Старик не врал. Может быть, он впервые решился рассказать все это. А может быть, за стакан водки он всем это рассказывает?

— Ну, и как же ты? — спросил Иванов.

— Как же… А вот так же… Сопровождающего убило осколком… Веришь — крови нет, а из головы — зазубрина… И — сидит… Я сообразил — деру дать… Если кто увидит, меня при этом масле — особисты пристрелят… Бегу — все понимаю… А он бреющим, сволочь… Люди — в снег, в лед — вода уже в колеях… Улетел… Две машины горят, две съехали, одна — в воронку, лед треснул, полынья… Тут командир какой-то криком — собирает кого попало… А я все соображаю — мне бы подальше отсюда… Попал я в саперную часть… Так и так, шоферил, говорю, машина разбита… И только пристал — потерял понятие! Веришь? Дрожу и дрожу! Чтоб не узнали, дрожу! На пули сам лез! Мне награды дуриком сыпались. Две «За отвагу», две Красных Звезды и — как заколдованный. Переправу клали — все побиты, я один торчу! А потом, конечно, ранило… Инвалид я… третьей группы… Я один раз в Питер приезжал, своих искал. А к вечеру — туман в мозгах… Как милиционера увижу, так сразу — сейчас он меня, сволочь, за то масло!

— А тут что — нет милиционеров?

— Тут — не знают! А там всем сказано — ловить меня… Жданов тогда приказал и — все!

— Так Жданова нет!

— Жданова нет — приказ остался. Все его приказы остались! Я как услышу про Дорогу жизни — ну, все! Смерть моя пришла…

Иванов почувствовал упорный взгляд буфетчицы, встретился с ней глазами. Буфетчица смотрела дружелюбно, вертела указательным пальцем у виска.

— Что же ты — всем рассказываешь за стакан водки?

— Ничего не знаю, — вскочил старик, — ничего не знаю!

И неожиданно выскочил на волю.

— С приветом он, — сказала буфетчица, — масло! Какое могло быть масло? Я сама — в блокаде… Все время кушать хочу… Видите — как бочка стала, а все голодная… Тут над ним смеются, а он плачет и — выпить дай… Ко всем пристает… А вы жалобу будете писать?

— Да какую там жалобу? — вздохнул Иванов.

Буфетчица совсем повеселела:

— А что я ж — не виновата…

— Никто не виноват, — спрятал блокнот и встал Иванов, — а он в самом деле гробы делает?

— Делает. Он трезвый — плотничает, а напьется — масло и масло… Псих, в общем…

Лаура сидела в тени на раскладном деревянном стуле и кормила младенца. Грудь была большая, щедрая, Лаура поддерживала ее свободной рукой. Мальчик сопел, трудился вдумчиво, прилежно, иногда косился на мать, будто проверял — здесь ли? Лаура была здесь. Она чувствовала, как убывает молоко, накапливаемое невесть откуда, вздувающее грудь и ждущее своего часу. Она была в белой косынке, в широком белом платье без рукавов. Расставленные колени кругло натягивали ткань.

Лаура смотрела на младенца безотчетно и могла бы смотреть всегда, не отводя глаз Она избегала слов, называющих ее действия, она вообще не любила определений.

Мальчику шел седьмой месяц. Он был здоров и как-то знающе молчалив. Когда Макаров впервые увидел сына, он расплылся глуповатой счастливой улыбкой:

— Не смей смотреть так осмыслено! Ты же еще маленький!

Дачу Макаровы снимали в Мамонтовке. Василий Николаевич занимался в избе — он вообще не мог не работать. Лаура не слышала, как подъехала машина, то есть слышала, но не обратила внимания и очнулась только, когда хлопнула калитка и Настя в цветастом легком веселом платье появилась на тропинке меж заросших бурьяном неухоженных грядок. Макаров вышел по скрипучим ступеням.

— Профессор! — весело сказала Настя. — Что ж вы напутали? Надо не объезжать церковь, а не доезжать! Хорошо — мой шофер знал дорогу!

Макаров развел руками, Настя подошла к Лауре, взяла ребенка:

— Ах ты ж, дерьмо пчелиное, сладкий ты мой!

Мальчик лежал на ее ладонях, дергался ручками-ножками и смотрел в синее безоблачное небо…

Настя была крестной матерью Николки.

В Москве, в доме, где жили Макаровы, Лаура иногда встречалась в лифте с женщиной, которая доезжала до пятого этажа, и Лауре всегда было приятно ехать с нею. Кто она была, Лаура почему-то не хотела спрашивать мужа. Но столкнувшись с ней в день возвращения из роддома, Лаура обрадовалась, как давнишней приятельнице. Женщина тоже улыбнулась сердечно:

— Я так рада за вас!

И, не спросясь, подняла уголок одеяльца. Ребенок спал. Макаров держал его гордо, как на показ.

Женщину звали Елена Сергеевна. Макаров сказал, что она биолог и доктор наук.

Лауре не надо было рассказывать больше. Она поняла, почему так тянется к Елене Сергеевне. Отпечаток пребывания там, где была Лаура, теплил, печалил и веселил серые глаза, немолодое, но не признающее лет лицо. Лаура непроизвольно думала о встрече в лифте, как будто Елена Сергеевна должна была сказать ей что-то очень важное. Но новорожденный держал ее возле себя.

И вдруг, через несколько дней, Елена Сергеевна сама позвонила в дверь:

— Как поживает наш принц?

— Вы знаете, Елена Сергеевна, я ждала вас… Не знаю почему…

Гостья не ответила. Она сунула Лауре немалый сверток, прошла к коляске, наклонилась и сильно втянула в себя воздух:

— Как хорошо пахнет! Он не станет вас тревожить, вот увидите! Он будет здоров, молчалив и полон достоинства.

Домик губы пополз кверху, у Лауры зачесался нос от счастья. Елена Сергеевна выпрямилась:

— Это вам — за все… И еще… Вы хотите его окрестить?

Лаура вспыхнула. Истязавшая ее много лет настороженность, подозрительность оказались на миг сильнее ее расположения. Вспышка эта передалась гостье. Она приобняла Лауру:

— Разве я похожа на стукачку?

— Нет! — вскрикнула Лаура, прижалась к Елене Сергеевне и заплакала. Мальчик заворочался, и это сразу вернуло Лауре самообладание. Лаура дернулась к нему.

— Елена Сергеевна… Как вы могли…

— И я могла и вы могли… Такова наша судьба… Нет, он спит…

— Как это сделать? — тихо спросила Лаура.

— Я вам помогу… Василию Николаевичу не обязательно быть при этом…

— Мне кажется, я понимаю, почему вас ждала… Я, наверно, неверующая… Не знаю… Но что-то меня сопровождает… Еще до его рождения… Мне как-то… Как вам объяснить?.. Я ничего не боюсь, понимаете?

— Понимаю… Это называется благодать…

— Может быть… Я это слово слышала там… От одной женщины… Нас все тогда ожесточало… И эти бредни, сказки… Но я почему-то вспоминаю Матрену Кузьминичну всегда перед чем-то важным в моей жизни…

Настя знала все — и рост, и вес, и что молоко не пропало, и что Юлия Семеновна очень волнуется за внука и приедет, как только Иван удосужится ее привезти. Знала она, что первой ребенка видела Анна, еще в роддоме, а первым пришел дядя Павел и принес две замечательные бутылочки с замечательными сосками.

И вот, наконец, выбралась и Настя.

Она приехала после службы (ей уже полагалась казенная машина с шофером) и привезла тючок, перевязанный голубой ленточкой с бантиком. Младенческое белье — маленькие пододеяльники, простыни, наволочки — все голубоватое, как полагается для мальчика. Размеры белья умиляли до тихой слезы.

— Чистый лен, — сказала Настя, — на выставку в Брюссель делали…

Лаура обняла Настю, целовала в еще холодные морозные щеки:

— Что же теперь показывать в Брюсселе?

— Вот чего я не люблю, Лаурочка, это твои разговоры… Ладно, вроде согрелась. Показывай!

Малец проснулся, корчил рожи, ворочался в своем коконе.

— Вольнее, вольнее его держи, Лаура! (Младенец услышал голос, повел глазами, нашел Настю.) Смотри на него! Понимает! Ну, ты скажи!

— Василий говорит — у него осмысленный взгляд.

— Взгляд не взгляд, а подгузник надо менять… Ух ты ж мой сладкий!

Настя подышала на свои руки, стала возиться с ребенком. Лаура вмиг ощутила свою второстепенность и надежное Настино главенство. Настя подняла мальчика умело, повернула задиком, чмокнула в ягодичку:

— Крикливый?

— Нет. Все время молчит.

— Надо бы, чтоб и поплакал.

И только она сказала — малец заревел. Настя даже обрадовалась.

— Ну — все правильно! Давай чистое. Давно кормила?

Лаура посмотрела на часы:

— Осталось еще шестнадцать минут…

— Давай корми! Он кушать хочет.

Лаура потянула немного время — все-таки предписание врача.

— Настя, — решилась, наконец, Лаура, — а Сережа крещеный?

— Крестить хочешь? Не трогай, что принесла. В нем и окрестим.

— Настя! Милая! Ты… Я…

— Не дергайся! Дай человеку кушать спокойно.

— Настя… Соседка говорит — нужна крестная мать

— Я и без соседки знаю, что нужна. Когда сговорились?

— Завтра, в три часа… Но ты же — на работе?..

— Что ж я, ребенка проведать не могу?

Священник был не стар. Рясу он подвязал, чтоб не была видна из-под дубленого мутонового кожушка, какие входили в моду.

Лаура преодолевала сопротивление — она сама себе не могла объяснить, почему согласилась, почему Настя (государственная дама) так просто объявилась крестной матерью. Но таинственно своя Елена Сергеевна, которая называла священника не батюшкой, а Леонидом Федоровичем, и сам священник, скрывающийся от дурного глаза, как скрывались от страшных кумовей, и она сама, и Елена Сергеевна, и тысячи, тысячи, потому что все, что было человеческим — было там противозаконным, и то, что Настя, чей казенный шофер ждал внизу, не зная, что хозяйка участвует в обряде крещения, — все это как-то притишало Лауру, делало ее покорной и даже какой-то возвышающейся над обстоятельствами. Может быть, это и была благодать, о которой ей говорила когда-то Матрена Кузьминична, сейчас — Елена Сергеевна, но о которой она не стала бы говорить с Настей не потому, что опасалась ее (Боже сохрани!), а потому, что слово это никак не шло к тому быту, в котором они с Настей выросли. И как же поразилась она, когда Настя, обтирая дитя, снова чмокнула его в задик и рассмеялась:

— Благодать ты моя сладкая!

В этом году от Каблукова не звонили. Лето кончалось. Иванову было не по себе. Он, разумеется, ругал себя холопом, советским мышонком (цитата из любимых Чернецким Ильфа и Петрова), социальной мразью и прочими горячими словами. Но легче ему не становилось.

Анна уехала с Танькой в Коктебель. Иванов пытался успокоить свою обиду на старого друга. Черт с ним! В конце концов, если тщательно продумать стихи Пушкина, то дружба Иванова с Каблуковым не была легким пылом похмелья, не была она также обиды вольным разговором, не была она и обменом тщеславия, безделья. Впрочем, обменом безделья была — Каблуков звал поскучать. Но, что терзало Иванова, была их дружба — покровительства позор.

Нет, довольно! Если Володька когда-нибудь позвонит (лучше бы не звонил) — Иванов скажет: занят и — дело с концом. Он не станет больше терпеть позор покровительства!

В конце августа, когда должны были вернуться Анна с дочкой, позвонила Юлия Семеновна:

— Иван, вообрази, мне снова дали путевку в Барвиху. Ты меня отвезешь?

Всякий раз, когда матери давали путевку, как старой большевичке, она удивлялась или делала вид, что удивляется. Разумеется, он ее отвезет. Но через час Юлия Семеновна позвонила снова:

— Иван, вообрази, приехал Коршунов.

— Какой Коршунов?

— Как это какой? Сын Евграфа Лукича. Он сейчас звонил из гостиницы и просит его принять.

— Подожди, мать. Какой Евграф Лукич, какой сын и зачем его принимать?

— Ты невыносим! Что с твоей памятью, Иван? Благодаря его приезду мы достали лекарство для Танечки!

— Мама! Так бы и сказала! Я сейчас приеду!

— Подожди Привези что-нибудь! Боже мой! Никого нет! Ни Анны, ни Насти, ни Павла! Я не знаю, как его принимать! Лаура с ребенком на даче! Я в отчаяньи!

— Он один или с женой?

— Кажется, один.

— Ну и прекрасно! Кофе у тебя есть?

— Откуда я знаю?!

Иванов взял бутылку блэквельвэта (презент Чернецкого) и поехал на Кировскую за кофием.

Юлия Семеновна не хотела делать событие из Коршуновского приезда. Она испытывала странную вину перед ним. Может быть, от того, что за все пять лет написала Марии всего два раза и написала скверно, как будто кто-то держал ее за локоть, когда она писала. Она зачем-то сообщала сестре о решительных сдвигах, намечаемых новым руководством Советского Союза, о достижениях советской науки в деле освоения космоса. И только в приписке, в постскриптуме, как спохватилась и сказала о Лауре и Иване, которые ей кланяются. Писала она по-русски.

Мари настойчиво расспрашивала о Лауре в своих письмах, и Юлии Семеновне казалось, что сестра все знает и добивается подтверждения своих знаний. Это настораживало Юлия Семеновну. Она не хотела, чтобы о Лауре знали все. И чем больше не хотела, тем больше понимала, что напишет именно об этом. И — не писала вообще. Сестра же — писала и, опираясь на сведения о решительных сдвигах, намечаемых новым советским руководством, сообщала, что молится о господине Хрущеве, как о добром ангеле, который, наконец-то, прервал их — страшно сказать (горриблис диктум), почти сорокалетнюю разлуку…

Коршунов не изменился с первого приезда. Юлия Семеновна почувствовала веселую легкость, когда увидела его, и даже поцеловала в лоб.

— Евгений Евграфович! Я рада вас видеть! Вообразите мое смятение: я — на чемоданах, все в отпусках и вдруг — вы! Сейчас приедет мой сын Иван Егорович. Он — журналист, возможно, вам будет интересно с ним говорить. Он много ездит по стране, много видел, много знает…

Меньше всего Юлия Семеновна хотела, чтобы Коршунов беседовал с Иваном.

Коршунов привез большой тяжелый чемодан:

— Это вам, Юлия Семеновна.

Юлия Семеновна вспыхнула и застеснялась чемодана:

— Зачем вы утруждали себя?

— Что вы, Юлия Семеновна! Мне было очень приятно исполнить поручение Марии Семеновны и Сергея Владимировича…

Иван явился преувеличенно шумно, преувеличенно развязно:

— Мать! Мы пойдем с гостем на кухню, сварим кофе и будем пить виски и водку! А вечером поедем обедать в ресторан.

— Увы, Иван Егорович… Я стеснен временем и очень огорчен…

Иванов почувствовал облегчение, но сделал вид, что тоже — огорчен.

Юлия Семеновна подумала, что из этой встречи ничего путного не выйдет, и только сказала:

— Иван, не нужно много пить.

— Я за рулем, много не выпью!

Они сидели на кухне, Юлия Семеновна то выходила, то входила, как бы следя за приличием беседы.

Коршунов рассказывал о первых впечатлениях, ему показалось, что в Москве много новых домов, особенно на окраинах. Иванову стало скучно с первой минуты.

И вдруг Коршунов сказал, что видел во Внукове автомобиль, на заднем стекле которого помещался портрет Сталина.

— Я бы не обратил внимания, но на заднем стекле у нас обыкновенно выставляют рекламы, лозунги, эпатаж…

— Вы не ошиблись! — дал выход вмиг разлившейся желчи Иванов, — это проба: снимет милиционер или не снимет. Не снимает!

— Значит, есть люди, которые относятся к нему иначе, чем господин Хрущев?

— Есть, Евгений Евграфович, есть! И немало.

Коршунов пригубил из стопочки.

— В кабинете отца, — сказал Коршунов, — висел портрет Сталина в пышном наряде с орденами… Но отец приказал убрать этот портрет.

— Вероятно, после смерти Сталина?

— Нет. Раньше. Отец разуверился в этом правителе. Он счел его слишком нерешительным.

Неприязненное удивление вспыхнуло в Иванове:

— Как вы сказали? Нерешительны?

— Разумеется.

— Мне кажется, Евграф Лукич был недостаточно информирован…

— Напротив! Ему были известны многие стороны жизни Кремля.

— А жизни Колымы? — не сдержался Иванов.

— Разумеется, — спокойно ответил молодой Коршунов. — Отец искренне скорбел о миллионах невинных мучеников… Но он, как бы это лучше сказать, думал о России. И.у него были взгляды.

— Какие же были у него взгляды? — сдержанно спросил Иванов.

Молодой Коршунов развел руками:

— Отец полагал, — что единственный способ правления, пригодный в России, — абсолютизм…

— Вот как? — спросил Иванов, подаваясь изяществу речи молодого Коршунова и увлекаясь возможностью поговорить на пленительном русском языке, старинном, бесклассовом, лишенном шрамов и потерь.

— Да-с, — подтвердил молодой Коршунов, — такова история России.

— Ну что же, — улыбнулся Иванов, испытывая приятное ощущение от того, что слова возникали сами по себе, — какой абсолютизм изволите предпочесть? Просвещенный? Полупросвещенный? Или истинный — то бишь — кнутобойствующий?

— Конституционный, — кротко сказал молодой Коршунов.

Иванов улыбнулся снисходительно:

— Да? В ваших словах есть последовательность. Во всяком случае, Сталин нам уже дал конституцию. Так сказать — даровал. Самую демократическую в мире, изволите ли видеть. Она так и называется — Сталинская конституция! И вы знаете, Евгений Евграфович, эта Конституция никак не мешала Сталину решаться на все, чего он хотел…

Иванов вглядывался в спокойное чужеземное лицо молодого Коршунова. Лицо было русским — как у Куприна, как у Чехова — как у тех чистых, ясных и сердобольных либералов, сызмальства любивших русский народ и сызмальства обличавших произвол царизма. Он вслушивался в безукоризненный, уже не существовавший в России русский язык — не нарочитый декоративный говорок забавных старух Малого театра, а язык подлинный, достойный и даже величественный, как ушедшая в небытие латынь. Иванов слушал и страдал — не от слов Коршунова, а от того, что никто никогда и нигде уже не заговорит на этом языке, похожем на часть души, которая умерла…

— Так на что же он должен был решиться? — спросил Иванов.

— На корону, — тихо сказал Коршунов.

Иванов выпучил глаза и вытянул шею:

— На ко-ро-ну?!

— Да-с… — смутился Коршунов. — Так полагал отец… Он полагал, что иначе жертвы окажутся напрасными…

Иванов рассмеялся нехотя, нервно, злобно:

— Значит, если бы Сталин объявил себя царем — ему бы простили?

Молодой Коршунов покраснел:

— Я не думаю, что ему бы простили… И отец так не думал… Но — забыли бы это, уж точно… Отец говорил, что в России все забывается… Мне это казалось похожим на истину… Я не живал в России, но я читывал великих писателей и сделал вывод, близкий к тому, о чем говорил отец… Русские забывчивы, Иван Егорович, это, пожалуй, нельзя не брать в расчет…

— Какой расчет?!

Коршунов был крайне смущен:

— Видите ли, отец говорил, что первыми царями или королями или императорами — все равно — основателями династий — везде были гангстеры и клятвоотступники… Это в порядке вещей… И Сталин очень подходил для роли основателя династии, по мнению отца…

— Позвольте! — перебил Иванов. — Значит, последним принцем у нас был бы Васька? Этот шалавый пьяница?

Молодой Коршунов улыбнулся:

— Я не имел чести знать этого, господина, но меня нисколько не удивляет ваша аттестация… У такого отца сын по самой природе должен быть ничтожеством.

«Я не знал твоего папашу, — подумал Иванов, — но ты, видать, недалеко от него отскочил, сытый идиот!»

Молодой Коршунов опустил глаза, будто понял, о чем подумал Иванов:

— Я вас понимаю… Мне бы не следовало и начинать разговора…

— Нет, нет, — заторопился Иванов, — это интересно! Ну, допустим, он объявил бы себя не генералиссимусом, а прямое — царем! Красным Августом! Императором-марксистом! И что тогда?

Молодой Коршунов оживился:

— Отец мой полагал, что жестокость, свойственная всем этим принцепсам, ну, как сказать (пощелкал пальцами, подыскивая слова), ну, в общем — Сталину, Гитлеру, Ленину, Троцкому — вы понимаете? Жестокость эта вызвана незаконностью их положения… Они взмыли на гребне толпы… И большую часть своей энергии они употребляли в розыске, чтобы толпа не выбросила им на смену кого-нибудь другого… Даже — не большую часть, а — всю энергию… Таким образом, они думали только о власти… Когда уж тут заниматься государством? Да и в силах ли один человек заниматься целым государством?.. Петр Великий всю жизнь опасался — не столкнут ли его Милославские или Долгоруковы. А ведь был государь наследный, законный, династический! Что же говорить о выскочках, о демагогах, о вчерашних люмпенах, разночинцах, баловнях судьбы? Наполеон это понимал, он порвал с якобинским прошлым…

— Судьба Наполеона нам известна, — мягко вставил Иванов, — разрыв с прошлым ему не помог…

— Разве? — смело улыбнулся Коршунов. — Ему — не помог, но помог Франции… Мой отец за сопротивление германскому нашествию был удостоен офицерского креста Почетного легиона. Орден сей учрежден великим императором — возлюбленным сыном Революции — и пережил все последующие монархии и республики! И правовой кодекс Наполеона — тоже все пережил… Наполеона раздавили объединившиеся средневековые орды, подобно тому, как молодую Россию в свое время раздавил Батый…

— Ну, допустим, это было так и не так, поморщился Иванов, — вы говорили о баловнях судьбы…

— Да-с… О баловнях судьбы… Законный император огражден от бессмысленной жестокости. Скипетр и держава — его незыблемость. Руки его свободны для государственных дел.

— А скипетр и держава? — усмехнулся Иванов. — Их же надо чем-то держать…

Молодой Коршунов тоже улыбнулся:

— Это — каламбур, Иван Егорович… Скипетр снисходительнее топора… Если бы Сталин решился взять в руку скипетр, он вынужден был бы отложить топор… Ну, допустим, не Сталин, а его наследники… Тем более, они, по вашим словам, столь ничтожны… Сложилась бы династия, появились бы люди дела, а не заговоров… И монарх не дрожал бы от страха…

Иванов пожал плечами:

— И вы разделяли мнение вашего отца?

— Представьте себе — нет!

— Как?! Вы же так убежденно излагаете его мнение!

— Я ведь юрист… Аудиатор эт альтэра парс… Отец полагал основу права в собственности. Я не разделял его мнения. Я считаю, что, уничтожив частную собственность, Россия приблизилась к истине как никто… Большего зла, чем частная собственность, на земле никогда не было.

— Я полагаю, — сдержанно сказал Иванов, — есть зло еще большее.

— Какое же?

— Отсутствие частной собственности.

Молодой Коршунов рассмеялся:

— Это — парадокс во вкусе Оскара Уайльда!

— Следовательно, — покачал головою Иванов, — нам необходим император… Здесь вы, кажется, сходитесь с отцом?

— Здесь — да. Император и конституция… Точнее — конституция и император!

— Ну, — облегченно развел руками Иванов, — полдела уже сделано. Конституция у нас уже есть. Дело за небольшим. Кого прикажете короновать, милейший Евгений Евграфович? Не Никиту ли Сергеевича? Это будет, славная династия. Царь Никита и сорок дочерей!

— Разве у господина Хрущева так много дочерей? — удивился молодой Коршунов.

Иванов незло отмахнулся:

— Нет! Это у Пушкина есть такая поэма. Она очень смешна и еще более непристойна.

— Да? Я не читал эту поэму.

Иванов посмотрел на него в упор, без улыбки:

— Вы многого еще не читали, Евгений Евграфович… Хотя, надо думать, о России вы читали больше, чем мы, русские.

— Да, — оживился Коршунов, — сейчас очень модно, читать о России… Сейчас в ходу воспоминания Троцкого, Валентинова, Бердяев, Автарханов… Впрочем, вы, наверно, это знаете…

— Конечно! — воскликнул Иванов. — Знаю… Понаслышке… Особенно — Троцкого…

— Почему же понаслышке?

Иванов резко перебил:

— Мы не читаем произведений врагов Советской власти…

— Как же вы знаете, что они враги?

— А мы — догадываемся, Евгений Евграфович. Мы очень догадливы, разве вы не замечаете этого?

Иванов вглядывался в чистое лицо молодого Коршунова, стараясь понять, кто перед ним. Евгений Евграфович улыбался в ответ робко, виновато, совершенно не понимая взгляда. Иванов отвел глаза:

— Не собираетесь ли в Ленинград?

— О да! — оживился молодой Коршунов. — Это входит в мою программу!

Иванов смотрел на гостя и, сам не зная почему, прятал вертевшийся на языке рассказ Карла Краузе о каком-то князе, сидевшем с ним в лагере. Князь этот был когда-то церемониймейстером и бежал от большевиков, кажется, в Югославию. В сорок четвертом году князь отдался нашим войскам и написал Кобе, что готов быть при нем обершенком, поскольку знает традиции и будет полезен, когда Коба объявит себя, наконец, императором.

Иванов не хотел говорить о князе, чтобы не дать гостю еще одного подтверждения в пользу его рассуждений.

Приехали Анна с Танькой, загорелые, шоколадные насквозь.

Анна не была красива.

Иванов видел красавиц, видел Диночку Светлову, но красота ее казалась ему самодовлеющей, какой-то непроворной и не идущей к делу. Диночка знала, что красива, и это было все, что она извлекала из своей красоты. Она была портретом великой работы и удивляла тем, что движется и говорит. В Диночку все были влюблены, она это тоже знала, однако недосягаемость ее была общепризнанной.

Анна была тяжеловата лицом, в общем, обыкновенным, но лицо ее владело свойством, ввергающим Иванова в восторг. Анна смотрела зеленоватыми глазами (правый был чуть-чуть темнее), сочетая спокойное, нелюбопытное незнание со столь же спокойной, знающей оценкой происходящего.

В Коктебеле за Анной ухаживал поэт Степняков, который избрал верный путь к сердцу матери, ублажая Татьяну. Ему было легче ухаживать опосредствованно. Он дарил Татьяне цветы с Карадага, преувеличенно внимательно искал для нее сердолики в прибрежной гальке, преувеличенно серьезно рассказывал ей о коллекциях Максимилиана Волошина и подчеркивал свою старую дружбу с Марьей Степановной.

Татьяна была простодушна. Она спросила:

— Вы все это делаете, чтобы я рассказала маме?

Степняков рассмеялся:

— Ты ужасный ребенок!

Татьяна держала в поле зрения Анну и Степнякова. Она следила, чтобы они никак не оказались без ее присмотра.

Татьяна уже чувствовала томливую тайну, сопровождающую жизнь женщин. Ревность к матери уже настигла ее. Она не понимала, что Степняков нравится ей самой, оттого она так оберегает Анну.

— Он тебе нравится? — глухо спросила Татьяна. — А как же папа?

— Ты меня оскорбляешь, — сказала Анна, — подумай сама, как легко ты приписываешь мне то, что мне не свойственно. Если бы я решила уйти от папы, я бы ушла, не спросясь ни его, ни тебя.

Выговор не успокоил Татьяну, а даже насторожил. Она не бросила свое надзирательство. Она стала придумывать, как бы следить похитрее.

— Из тебя растет коммунальная соседка, — сказала Анна, — мы с Игорем Николаевичем едем в Феодосию.

А ты не поедешь.

— А я скажу папе!

— Поздравляю тебя, ты еще и доносчица.

— В таком случае, я тоже заведу роман!

— Заведи.

— И рожу ребенка!

— Роди.

— Как это — роди? — вспыхнула Татьяна. — Ты думаешь, что ты говоришь?!

— А ты — думаешь?

— Мне уже двенадцать лет, и я все понимаю!

— Я бы хотела, чтобы ты все понимала, но ты еще понимаешь не все.

— Тебе нравится твой Степняков?

— Нравится.

— Чем же он тебе может нравиться, если он такой седой и старый?!

— Этим и нравится.

— Странный вкус!

Но в Феодосию Татьяна поехала. Степняков сказал:

— Нет-нет, Анна Васильевна! Совершенно необходимо, чтобы Танечка поехала с нами! Я хочу показать ей место, где когда-то был невольничий рынок. Когда-то я написал поэму о древней Кафе. Ее напечатали в журнале «Пробуждение». Ах, как давно!..

Нет, Степняков был неопасен. Он печатал свои стихи, когда Анны еще не было на свете. Татьяна пожалела его — такой старый, старый! Зачем же он ухаживает за мамой, если он такой старый?..

В Москве Татьяна сказала:

— Папа, за нами ухаживал Степняков.

— Степняков? А… Имажинист, дружил с Есениным, ругался с Маяковским, отсидел двадцать лет за буржуазный национализм… Ему уже лет сто, наверно? А еще кто за вами ухаживал?

— Больше никто.

— Как?! И за тобой никто?

— Ни за мной, ни за мамой, — раздельно и многозначительно сказала Татьяна.

Татьяна переоценивала способность матери не только искать приключения, но даже просто увлечься кем-нибудь. Книги и взросление распаляли Татьянино воображение, горячили невпопад. Анна была чиста перед мужем даже в мыслях. Она, разумеется, помнила странный случай, произошедший с нею давно, но даже помнила отстранение — будто произошел он не с ней.

Юлия Семеновна сказала ей тогда ни с того ни с сего:

— Изменять мужу нехорошо…

Потом подумала и добавила:

— Ну, разве что — в поезде…

И это умозаключение свекрови она запомнила гораздо четче, чем то, что произошло.

Анна была деловита. Она знала, когда Иван преувеличивает свою страсть, знала, когда он соскучился, знала, когда нужно делать вид, что сочувствует ему, и знала, когда нужно сочувствовать прямо, искренне, по-товарищески. Но сейчас, вернувшись от моря, похорошевшая и плотно ощущающая себя, Анна безотчетно ждала утоления. Это с ней случалось чрезвычайно редко, деловитость ее исчезала, и она не была похожа на себя. Не восторг обуревал Иванова, не страсть одолевала его, а самозабвенная нежность, которая возникала в нем только с Анной…

После разговора с Эженом Коршуновым Иванов впал в тихую печаль.

Русский человек, родившийся и живший за границей, не вкусивший от России ни бытия, ни сознания, натуральный иноземец, был будто уже и не русским, но, однако, он, а не Иван Егорович нес в себе старинную российскую суть.

Иванов стеснялся своей печали и скрывал ее даже от Анны.

Позвонил Чернецкий, отбывая родственный долг. Поболтали о пустяках и вдруг:

— Приходи, чаю попьем.

Анна не любила Наталью. Чернецкий утешал себя тем, Что причина отдаления от него сестры находится в этой неприязни. Наталья делала вид, что никакого отдаления нет и неприязни — тоже.

Иванов позвонил в знакомую дверь, на которой была приколочена начищенная латунная пластинка «Профессор В. В. Чернецкий».

Неужели уже всех выселила? Мечта Натальи вернуть квартиру в первозданное состояние забавляла Иванова и Анну.

Открыла Силантьевна. Наталья добивалась не только восстановления владений, но и соответствующего вида обитателей. Силантьевна должна была изображать горничную, но по простоте душевной забывала надеть полный наряд. Была она в куцем крахмальном передничке (как официантка), однако в пуховом платке. Увидав Иванова, она присмотрелась и робко расплылась несмелой улыбкой.

— Барин дома? — спросил Иванов и приобнял старушку. Силантьевна хихикнула, махнув ручонкой:

— Обое дома…

— Что ж ты корону не надела, мать?

— Ревматизм у меня в шее… Радикулит… Как там Танечка? Здоровенькая?..

— Вот такая, — показал Иванов, — как раз позавчера зубки прорезались.

Силантьевна снова хихикнула, снова махнула ручонкой и блеснула на Иванова старыми неясными глазами. Она повеселела, как будто ожила.

Появилась Наталья в серебряном с золотыми листьями халате, рассмеялась снисходительно, грудью:

— Ну, ты даешь! Как Анечка? Виктор! Братец пришел!

Силантьевна неслышно, по-мышиному шмыгнула на кухню. Вышел Чернецкий, в красной турецкой феске, в синем халате стеганом, с большими сероватыми обшлагами и опоясанный сероватым кушаком. Иванов привык к феске.

— Мы — по-домашнему, — объявила Наталья, — никого не ждем! А ты — свой!

В обстановке квартиры чувствовалось агрессивное нетерпение. Правая сторона широкой и длинной прихожей была не то чтобы отремонтирована, но демонстративно подновлена. С левой же — громоздились, впрочем, весьма аккуратно, ящики, рулоны, какие-то связанные кипы.

Иванов увидел, что война за освобождение квартиры от посторонних подходила к решительному штурму. Осталась последняя, шестая комната, в которой упрямо не сдавался старик Сучков. Это был тот самый юноша Сучков, который в девятнадцатом году тянулся к свету знания, и добрый профессор Чернецкий поселил его у себя в порядке неотвратимого в те годы самоуплотнения.

О профессоре даже писала какая-то газета — как он, отбросив барские замашки, заботится о растущем рабоче-крестьянском кадре науки. Больше о Сучкове Иванов ничего не знал. Видел его, когда жил здесь — тихого, пьяненького, то робкого, то — хамоватого.

— Спекулянт! — закричала на дверь Сучкова Наталья. — Буду, говорит, сдавать комнату! А сам уеду на Север. Куда на Север? Виктор достал ему однокомнатную квартиру, соображаешь? Не поеду — далеко! Я тут привык. Метро проведут только через три года, слышишь? Да он околеет через три года! Кто мне стакан воды подаст! Я ему повезу стакан воды! Квартиру ему дают, сволочуге! Ну?! Где он еще таких дураков найдет?

Нигде, — сказал Иванов, — а где он сейчас?

Неожиданно Наталья рассмеялась:

— У невесты! Я его женю!

— Слушай, ему уже, наверно, под семьдесят?

— Шестьдесят четыре года семнадцатого октября!

— А не рано ему жениться?

— Ой, умора! Наша почтальонша! Я уж и так и так, и кофе им, и про однокомнатную квартиру, и подарки, тьфу! Ну, она — клюнула сразу. Там дети, внуки, она на кухне спит, на раскладушке. А он все жилы из меня вымотал. Ну ты подумай!

— Да переедет он, — досадливо вставил Чернецкий, — я бы, например, давно переехал. Мне эта почтальонша нравится. Пойдем, братец…

— Подожди! Смотри, какую я гостиную делаю!

И открыл дверь.

— Постой! Тут же стенка была…

— Ну?! А это — Сашенькина комната. Сашенька! К тебе можно?

Ломаный, только что сложившийся полудетский голос позволил войти.

Комнату, где когда-то жили Анна, Иванов и дочка, можно было узнать только по расположению: окно выходило на бульвар. Низенький широченный матрац, покрытый какой-то парчой, расположился широко, как главная мебель. Рядом на тумбочке стоял большой магнитофон с большими белыми колесами пленки плашмя.

Отрок Саша, прыщеватый, узенький и длинный, с модной, несколько преувеличенной шевелюрой, смотрел на вошедших снисходительно. Светлые глаза его под четкими темными бровями были умны и насмешливы.

— Ты, оказывается, привлекательный шатен? — спросил Иванов.

— Да, — ответил отрок.

Наталья вмиг вмешалась:

— Поздравь его! Сегодня он получил паспорт! Сашенька! Покажи дяде паспорт!

Отрок послушно наклонился к тумбочке, отодвинул ящик.

— Верю, верю, — остановил Иванов, — надеюсь, ты гордишься своим новым состоянием?

— Горжусь, дядя Ваня! Можно не показывать?

— Можно! Ты — достойный гражданин.

— Вот Сучкова выселю и сделаю там Сашенькину комнату. Там светлее и не так шумно.

— Да-а, — протянул Иванов, — Сучков… Раньше, бывало, посадишь человека на троцкистско-бухаринскую платформу, он и поехал. Жилплощадь освободилась и женить не надо.

Отрок хохотнул. Наталья сказала испуганно:

— Не шути так! Ужас! Представляешь? Однокомнатную квартиру!

Чернецкий стоял в дверях, переминаясь. Лицо его было кислым.

— Ну ладно, не мешайте этому гражданину делать уроки…

На столике в углу лежали книги. Некоторые были раскрыты.

— Ты что? Много занимаешься? — спросил Иванов.

— Ужас! — радостно воскликнула Наталья. — Два языка — английский и французский. А тут еще эта школьная программа…

— Маман, — поморщился отрок, — не тарахти…

Наталья прижалась к сыну:

— Ты посмотри, как он вырос!

Отрок был длиннее матери на голову.

В дверь, мимо ног Чернецкого, проковылял толстенький небольшой черный щенок. Должно быть, овчарка. Наталья бросилась к щенку, подняла, заглядывая в мордочку. Щенок послушно, удовлетворенно висел, выпятив розоватое брюшко с маленьким шпеньком.

— Ужас! — сказала Наталья, подбрасывая щенка. — Он без матери — умерла…

— Околела, — поправил отрок.

— Мы его выкармливаем соской. Знаешь, какой он породистый? У матери было двенадцать медалей! У отца — семь!

— Подкачал папаша, — сказал Иванов.

Отрок рассмеялся ломано — то басом, то писком:

— Показать его паспорт?

— Не надо. По морде видно — рюрикович…

— Я хочу назвать его Малыш! — все еще нянчилась со щенком Наталья. — А они — Фискал.

— Я думаю, Фискал лучше… Что у тебя на магнитофоне?

Отрок впервые смутился:

— Язык… Лежу, слушаю… Привыкаю…

— Молодец, парень… Ты, я вижу, действительно достойный гражданин. Недаром тебе дали паспорт. Ты ничуть не уступаешь этой выдающейся собачке.

— Я стараюсь, дядя Ваня, — сказал отрок, и Иванов услышал в его ломаном голосе благодарную привязанность.

— Не развращай его, не развращай, — приказал Чернецкий, — пойдем…

Иванов вошел в кабинет Чернецкого, где когда-то был кабинет старика, тестя. Комната не изменилась. Тот же старый стол с резными пантерами на тумбах, то же кресло у стола и те же кресла рядом. Старый портрет матери, писанный маслом, висел на том же месте, в проеме между старинными книжными шкафами, и только противоположная стена, на которой было когда-то — Иванов уже не помнил что, — скрывалась под сплошными полками книг. Портрет старика, увеличенная фотография в узкой металлической рамочке, находился рядом с дверью.

— Молодец, — негромко сказал Иванов, оглядев комнату и усаживаясь в привычное кожаное кресло. Чернецкий понял, тоже огляделся, сел напротив, сказал:

— Пусть будет, как было…

Силантьевна неслышно вкатила столик с кофием. Она была все в том же крахмальном передничке, но платок сняла. Вместо платка она надела белую крахмальную же кружевную наколку. Иванов хотел сострить насчет короны, но воздержался. Старуха отрабатывала свой хлеб, и острить было ни к месту. Она исчезла, как маленькая тень.

Чернецкий разлил кофе из серебряного кофейника, налил в бочковатые бокальчики коньяку.

— Ну, — сказал он, прихлебнув, — уехал твой французский друг?

Иванов удивленно задержал бокальчик:

— А ты откуда знаешь?

Чернецкий усмехнулся:

— Была ему звездная книга ясна и с ним говорила морская волна…

Иванов отпил коньяку:

— В каком чине эта волна?

— В соответствующем…

— Ну и что? — всматривался в веселые глаза Чернецкого Иванов. — Я должен доложить тебе о разговоре?

— Да нет, — взял чашку Чернецкий, — я его в Париже видел… Говорил с ним… Царя хочет?

— Хочет, — кивнул Иванов и тоже взял чашку. — Глупо.

— Почему глупо? Шульгин сидит во Владимире и тоже хочет царя. А он далеко не дурак…

Чернецкий хлебнул кофию, поставил чашечку, подумал, взял сигарету (торчали из особого серебряного стаканчика), стал разминать несильно. Иванов тоже поставил чашечку, тоже взял сигарету, сунул в рот, не разминая. Чернецкий поднес свободной рукой зажигалку:

— Царь в России есть… Только невидимый… А им хочется, чтоб — видимый…

— Да, Витя… Знает он про нас в сто раз больше, чем мы сами.

Чернецкий, наконец, закурил:

— Нет, братец, много знать о себе не нужно. Познанья умножают скорбь… А мы должны быть жизнерадостные… Ты же сам об этом пишешь.

Иванов пропустил ехидство:

— Он любит Россию… И осуждает, когда отсюда драпают…

— Ну и — правильно… Наши люди везде — наши. Они и там — склочничают. Здесь они склочничают под присмотром, как ты выражаешься, органов внутренней секреции, а там — без руля и без ветрил. И нам надо, чтоб с рулем и с ветрилами… Такой парень, как твой адвокат, должен это понять…

— Как он может это понять? Что за ерунда? Что он — служит, что ли, в… эндокринологии?

— В этой эндокринологии служат все, — печально сказал Чернецкий, — только одни об этом знают, а другие — не знают…

— Ты, конечно, знаешь?

— Ты невоспитанный человек, братец. Это меня очень огорчает. Нам, братец, нельзя без руля и без ветрил.

— Так откройте границу и не ломайте комедию!

Чернецкий вздохнул:

— При открытой границе ни один советский человек не драпанет. Он привык лазить в окно, а не ходить в дверь. Его хлеб в том и состоит, что он лазит в окно. Всегда может сказать, что еле вырвался из полуподвалов чека. А за это там пока еще платят. Пока — сочувствуют. И надо, чтобы этот монархист не развешивал уши…

— Слушай! — вдруг закричал Иванов. — Но они действительно вырвались из полуподвалов!

— Ты же — не бежишь? — тихо спросил Чернецкий.

— Я — неконкурентоспособен! Я там подохну! — остыл Иванов.

— Нет, братец, не поэтому, — мягко сказал Чернецкий. — У тебя есть совесть… А совесть — это биологический феномен… А этому французу ты завидуешь…

— Почему — завидую?

— Завидуешь, братец… Ты рожден для буржуазного парламентаризма… Тебе бы там в газетах греметь, кандидатуры в сенат выставлять, самому баллотироваться… Ты, братец, бодливая корова, которой советская власть отпилила рога… Сущность твоя не совпала со временем.

— А твоя — совпала? — огрызнулся Иванов.

— Моя совпала, — тихо сказал Чернецкий. — Я, братец, чиновник могущественной державы. Что бы ни говорили— держава могущественная… Я, конечно, не прочь (откинулся на спинку кресла) покалякать об ее отдельных недостатках в виде ужасов большевизма и даже иногда про себя размышляю о том, что наделали эти бандиты Маркс и Энгельс… (Опять — цитата из Ильфа и Петрова.) Но держава могущественная, понимаешь? С этим надо считаться…

— С чем считаться? — опять вспылил Иванов. — Все летит в тартарары! Земля иссякает, недра иссякают! Народ вырождается!

Чернецкий вздохнул, наклонился над столиком, налил в бокальчики:

— Выродится он не скоро… Тем более, Сучков собирается жениться. И женится он еще до того, как иссякнут недра. (Поднял бокальчик.) Братец, в тебе нет вальяжности, ты воспринимаешь все слишком быстро… Пишешь согласно кондиции, а разговариваешь черт знает как… Я очень хочу, чтобы ты, по крайней мере, помалкивал…

Никита Сергеевич торопился закончить строительство коммунизма в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году.

Такова была контрольная цифра, записанная в новой программе партии. Программа была научно обоснована и превосходила все предыдущие программы тем, что точно, по-научному указывала сроки наступления окончательной победы нового строя, желанного для всего прогрессивного человечества.

Дело капитализма, как отжившей эксплуататорской формации, было пропащим. На эту очевидную историческую неизбежность Никита Сергеевича указывал прямо, без обиняков.

Поэтому на Кубе, на острове Свободы, который под самым брюхом американского империализма указывал правильный путь всем угнетенным народам, подобно миролюбивому маяку — Никита Сергеевич велел поставить ракеты, чтоб в случае чего накрыть последний оплот капитализма.

Молодой американский президент Кеннеди стерпел миролюбивый маяк, имея на нем свою военную базу Гуантанамо. Что же касается ракет — он потребовал вывезти их немедленно, сей же час и без всяких разговоров.

Никита Сергеевич, конечно, стал было доказывать, что коммунизм все равно восторжествует и Америке в связи с этим историческим фактом нечего беспокоиться. Но Кеннеди не понял такой передовой логики.

В те дни, даже часы, даже минуты, едва было не началась атомная война.

Так пришлось увозить с острова Свободы ракеты, предназначенные для последней цитадели мировой реакции.

Разумеется, представлено все было так, что Америка сама по своей хищнической натуре чуть было не полезла воевать Кубу, тем самым американские безумцы толкали мир на грань ядерной катастрофы.

Марк Гурский, удовлетворенно высунув кончик языка, читал и правил возмущенные статьи прогрессивных западных журналистов, преданных советской миролюбивой политике.

Иванов тоже читал: «Куба остается маяком. Вся страна мобилизовалась для защиты Кубы и революции от вторжения янки. На полях и фабриках, на улицах Гаваны, в траншеях на всем побережье Кубы, где разместились воинские части, я наблюдал все ту же картину: народ был готов к отпору, уверенный в своих силах, преисполненный решимости умереть, но не уступить ни пяди своей земли под натиском американских угроз».

— Марк, — вяло спросил Иванов, — как это можно умереть под натиском угроз?.. Поправь ему, что ли… Глупо же…

— Ваня, — не поднимал головы Гурский, — это не изящная словесность… Пускай как есть…

Иванов читал дальше: «Паники не было, мужчины уходили с заводов, чтобы занять свои места в траншеях, женщины заменяли их у станков, чтобы не остановить производство…»

— Я на подвиг тебя провожала, — брезгливо сказал Иванов и протянул листки Гурскому. — Что они там, весь остров перекопали?

Гурский принял бумагу, не отвлекаясь от чтения.

И вдруг поднял голову:

— Там у них этот Фидель держит площадку, выступая по восемь часов… Слушай, когда они работают? Неужели все время митингуют и роют окопы?

— Не знаю… На месте Кеннеди я бы их давно уже прибрал к рукам…

— А вот это ты не прав, Ваня. У американцев там база. Хватит с них. А эти спектакли их не пугают. Фидель же не устраивает свои комедии возле Гуантанамо. Тоже понимает, что к чему. Американцам надо, чтоб мы убрали ракеты. Мы убрали. И все. И пускай они там танцуют и помирают под натиском угроз… Этот Федя не простой парень… Он ликвидировал частную собственность. Центральной Америкой всегда управляли хунты. Свергали, стреляли, резали… Тепло, бананы, финики разные… Стреляй с утра до ночи… Митингуй, танцуй… Куба была вселенским бардаком, едва ли ее девочки зачитывались Марксом. Если этот парень укрепится, а мы ему в этом поможем, он встанет таким примером для всей этой стреляющей публики, что… Не знаю, не знаю… Там все эти Панамы, Сальвадоры, Гватемалы — и везде бананы и везде финики и кольты… И — ликвидация частной собственности. Это — будь здоров! Америка, действительно, их единственный, очевидный, реальный враг. Куда ни глянь — американские фирмы, американские латифундии, американские конторы, плантации. Они вкалывают на американцев. А натуры у них свободолюбивые, вкалывать они не любят. Помнишь — белую работу делает белый, черную работу — черный. Обидно. Значит — возьми ножик и зарежь белого. И вкалывать не придется.

Гурский задумчиво посмотрел в окно:

— За этими ребятами — будущее. На них поглядывают из Африки. Ты читал сообщение Евгения Долматовского, что Африка пробуждается?

Иванов не ответил. Сидел, смотрел в окно. Окно выходило прямо в небо. Кончилась осень, и тучи моросили не то последним дождем, не то первым снегом. Капли катились по стеклам лениво, будто раздумывали, течь ли, не течь.

Гурский, опустив голову и высунув кончик языка, готовил в набор отклики прогрессивных западных журналистов на кубинский кризис.

«Тухачевский отличился, подавляя Кронштадтское восстание, Уборевич — разбивая антоновских крестьян, Якир — расстреливая казаков.

Опыт братоубийства тянется из глубины российской истории.

Братания семнадцатого года возносились как пламя интернационализма.

Стихи Муратова:

Нам пращуры работу дали, Создавши Русь своим горбом. Они Россию собирали, А мы Россию разберем.

Это — неправильно. Мы тоже собирали и собираем. И прежде всего — собираем национальную по форме и социалистическую по содержанию. У нас есть советская физика, социалистическая химия, марксистская математика, ленинская ботаника, коммунистическая минералогия. Все есть.

Демагогия — возбуждение темных страстей, лесть невежеству, подстрекательство к всезнайству и возведение примитива в степень истины.

Зачем сравнивать наше передовое время с отсталыми мракобесными средними веками? Может быть, сравнить средневековье с Элладой? Правда, там было рабство. Но ведь и утописты в своих грядущих солнечных полисах планировали рабов.

Эвклид почти дошел до Лобачевского. Аристотель ближе к Эйнштейну, чем Маркс к кибернетике. Но зато Робеспьер, Бланки, Бакунин, Заичневский и Ленин как будто выросли в одном детском саду».

Гурский послал Иванова на деловую встречу в Министерство культуры.

Знаменитая колхозница Заглада учила знаменитых артистов, какие показывать постановки для народа. Она сидела в кабинете министра культуры Фурцевой и говорила, утирая кончиком цветастой хустки уголки сморщенных губ. Был на Загладе новый серый пиджак с орденами-медалями, и пиджак этот она терпела, как необходимое стеснение.

— Представлять надо хорошо, шоб було замечательно на душе, — учила знаменитая колхозница Заглада визговатым напевным голосом. — Никита Сергеевич учить нас, шоб мы уси жили полюбовно и в тиятри оце значить, шоб видпочивать и вперед идты до коммунизму и як працювать и як кукурузу сиять и шоб по молоку и миясу… Буваюсь хороши бригадиры и погани и треба их представляты, шоб народ знав як буты… Шоб булы вси хороши, гарни, красивы и не пили, а працовали и колгоспи…

Фурцева, стройненькая, зачесанная на затылок в привлекательный узел соломенных волос (аржаных, сострил Ливанов), слушала снисходительно, даже как-то разомлев, однако взор ее, обратясь к актерам, становился холодным, государственным. Знаменитые артисты сидели покорно, отгородись мыслями, рассматриванием предметов, пустым поддакиванием.

Первым не выдержал Яншин. Сопел, сопел и сказал:

— Что ты нас играть учишь, мать! Ты лучше скажи, отчего картошка гнилая!

Фурцева разгневалась:

— У нас хватит сил выбить из сознания эти барские замашки! Настоящий культурный человек не позволит себе глумиться над народом! А если и позволит — мы не позволим!

— Он не культурен! — пророкотал Ливанов, на что Фурцева прихлопнула ладошкой (ударился перстенек о твердое):

— Замолчите, Борис Николаевич! Здесь не место разыгрывать пьесу! Мы знаем — вы великий актер, но всему есть предел!

Ливанов вытянулся в рост, наиграл слез, поклонился, отставив руку, сказал страдающим гласом:

— Спасибо, Екатерина Алексеевна, на добром слове! Ваши слова для нас — крылья.

Заглада как разговаривала, так и замолчала с бессмысленной улыбкой иссеченного морщинами лица.

Юлия Семеновна приезжала к Макаровым уже три раза. Лауру удивляло, что бабка относится к внуку гак, будто у нее самой никогда не было детей. Юлия Семеновна и волновалась без смысла, и тревожилась без толку, и спрашивала невпопад, и, главное, боялась взять мальчика на руки.

Сейчас ему пошел одиннадцатый месяц. Макаровы вернулись в город.

Мальчик уже твердо стоял, держась за борт кроватки, хорошо ползал на четвереньках, но при этом норовил непременно облегчить свою задачу, то есть полз недолго — пять-шесть рывков — и садился. Стоял тоже недолго: попрыгав, тоже садился. Ходил он твердо (держась за указательные пальцы Лауры), но вдруг останавливался и ждал, когда его оставят в покое и он сядет. Он не плакал, не требовал внимания к себе и не подавал голоса. Он не уставал и не ленился. Лауре казалось, что ему неинтересно ни стоять, ни ползать, ни ходить.

Приехали Ивановы.

— Зулусы, — сказал Макаров, — бушмены.

— Вы бы видели, какие мы были! Загар уже пропал! — сказала Татьяна.

Иванов называл племянника «Вещь в себе».

— Пузыри хоть пускает? — спросил Иванов.

— Редко, — улыбнулся Макаров.

Мальчик держался за бортик и смотрел на гостей широко, но не удивленно, а весело, снисходительно, как будто наблюдал не осуждая.

Макаров с Ивановым побыли некоторое время и ушли в кабинет. Татьяна прилаживала к кулачку мальчика привезенные игрушки. Мальчик брал, рассматривал кошечек и зайчиков учтиво, но нелюбопытно и бросал на пол.

— Он поздно развивается, — сказала Лаура.

Анна возразила:

— Что значит — поздно?

— Он не хочет ничего.

— И правильно делает. Взгляд у него осмыслен, он здоров, крепок — чего тебе еще нужно?

— Но Танька пошла в его возрасте!

Лаура не могла видеть, когда пошла племянница.

Лаура увидела ее, когда Татьяне было уже пять лет. Но Анна не уточняла:

— Во-первых, она — девочка… Я вижу, тебе хочется, чтобы парень уже ходил с портфелем. Успеет.

Татьяна рассмеялась, вытащила тяжелого мальчика, держала на руках, выпятив живот:

— Ты мне — кузен! Ты мне — кузнечик! А я тебе кузнечиха! Ну, говори: кузне-чи-ха!

И опустила его на пол:

— Ну давай побегаем вместе! Наперегонки!

Татьяна поползла на четвереньках, мальчик понял игру, засуетился, задергался, побежал, стуча коленками, Татьяна замяукала, залаяла, мальчик захохотал и, чтоб было удобней хохотать, сел на толстый задик.

— Поздно развивается, — засмеялась Анна, — сама ты поздно развиваешься (подняла мальчика), а мы — в самый раз, в самый раз, в самый раз!

Мальчик хохотал и тянулся к Татьяне.

А из кабинета слышался разговор. Макаров прекрасным опытным голосом втолковывал:

— Сталину не нужна была Заглада. Он забавлялся иначе. Но дело не в этом даже. Подумайте сами, какой актер посмел бы актерствовать в кабинете министра культуры? Вот что интересно!

— У Луначарского посмел бы.

— Но Луначарский был до Сталина. Я не знаю, что было бы с Луначарским, если бы он не умер вовремя. Мне кажется, Сталин знал, что забавляется. Хрущев же уверен, что Махиня и Заглада растолкуют, наконец, в чем смысл социалистического реализма.

— Вы думаете, он не забавляется, а верит?

— Разумеется! Верили же в Распутина люди пообразованнее! Мудрость, исходящая из народа — великая иллюзия не только интеллигентов. Это, если хотите знать, рок России… Время, Иван Егорович, каждое время взыскивает юродивого по плечу! Борис Годунов просил молиться за него не патриарха, а блаженного, а ведь был умен как бес!

А мальчик хохотал потому, что Анна подбрасывала его, тяжело ловила и прижимала к себе.

Шестьдесят третий год 58

Никита Сергеевич очень высоко ценил свою способность разбираться во всех сторонах жизни. И главной причиной отдельных все еще не изжитых недостатков бытия видел в пережитках проклятого прошлого, о которых толковал неустанно. Прошлое это осталось за рубежами советского государства, в иных чужеземных краях, русское же проклятое прошлое было перечеркнуто раз и навсегда Октябрьской революцией.

Но пережитки все еще давали о себе знать. И главным пережитком являлась все же умственность заблудших людей.

Никита Сергеевич, откровенно и мужественно разоблачив культ Сталина, считал вопрос закрытым, поскольку на очереди были новые задачи. Но проклятая умственность вцепилась в этот вопрос, будто других дел мало. Нашлись люди настырные, даже нахальные, которые допытывались — почему при жизни Сталина не были вскрыты и пресечены нарушения законности и злоупотребления властью. Знали ли руководящие кадры об арестах? Никита Сергеевич со всей прямотой отвечал, что кадры знали. Однако о том, что органы арестовывали ни в чем не повинных людей, кадры не знали, поскольку верили Сталину и не допускали мысли, что могут быть применены репрессии против честных, преданных партии людей.

Ответ был, конечно, исчерпывающим. Казалось бы — освоение целины, признание высоких свойств бобовых культур, первый в истории человечества космический полет и другие достижения должны были сами по себе показать, что не в Сталине дело. Однако безответственная умственность путалась под ногами. Казалось бы, сам факт — освобождение из лагерей бывших врагов народа— говорит сам за себя. Казалось бы, то, что большинство бывших врагов народа оставались верными делу партии и сразу же после реабилитации включились в творческую жизнь — говорило само за себя. Но некоторые (и среди них те, кто не подвергался преследованиям!) огорчали Никиту Сергеевича настырным непониманием новой исторической эпохи.

Ниспровергнувший Сталина Никита Сергеевич простодушно спохватился — не перебрал ли?

Восьмого марта он собрал в Кремле деятелей литературы и искусства.

Встреча эта была как бы традиционной, как бы очередной, потому что Никита Сергеевич часто виделся с писателями, художниками, композиторами, артистами — то вызывая их к себе, то, наоборот, являясь перед ними— в мастерские, на выставки, на концерты. Само собою, встречи эти вспыхивали как маячные огни, указывая пути-дороги советскому искусству, и оставались вехами на этих путях-дорогах. Но как-то выходило так, что пути-дороги становились какими-то неточными, петляющими.

Костер души Никиты Сергеевича пламенел соломой, которая вмиг загоралась и вмиг сгорала без следа. Солому эту подтаскивали советники. Одни советники мечтали, чтобы все у нас было как за границей в смысле реклам, коктейль-холлов и столовых самообслуживания, другие — о чистом коммунизме без никаких мелкобуржуазных примесей. Никита Сергеевич считал, что самообслуживание не только не помеха коммунизму, но даже наоборот, и вспыхивал то одной, то другой охапкой. Впрочем, и те и другие советники принимали всей душою и коммунизм и коктейль-холлы, желая лишь одного: занять прочное место и посчитаться с обидчиками и вольнодумцами, напугавшими их в самом начале хрущевского правления.

Сведение счетов сопутствовало государству с самого начала, ибо никаким способом свести личные счеты, кроме как с помощью державного поощрения, было нельзя. Никита Сергеевич на первых порах притормозил государственное пристрастие, отчего в советское искусство сразу же полезла всякая отсебятина, вплоть до ревизионистских выпадов отдельных деятелей культуры, оттеснивших своими обывательскими номерами истинных патриотов, коммунистов и интернационалистов, стоящих на истинной платформе социалистического реализма. Был даже момент, когда стоящих на этой платформе обуял страх перед прыганьем с нее на ходу. Впрочем, страх оказался напрасным, поскольку платформа была без колес и стояла в тупике. Однако страх этот забыт не был и требовал отмщения. В костер души Никиты Сергеевича кидали сперва солому, а потом — ненароком жерди, потом посмелее — дрова, потом уже по-деловому — уголь.

И давно уже стены кремлевского зала не слыхивали таких дружных оваций, когда Никита Сергеевич топтал обидчиков, провозглашая конец нечаянным вольностям

Начав за здравие, Никита Сергеевич переходил на за-упокой. Он был ненадежен. В нем разочаровались те, кого он напугал, и те, кому он отказал в державном поощрении. Созревал закат Никиты Сергеевича. Закат, который мало кто и предвидел, но меньше всего — он сам…

Рыбин шел по асфальтированной тропе в костюме из какой-то голубоватой рогожки. Рыбин же был молодцеват, элегантен, особенно элегантен из-за небольшой синенькой в горошину бабочки, надетой на морозно белую сорочку.

— Мое почтение, — приподнял детскую панаму Рыбин, и Юлия Семеновна отметила, что канотье пришлось бы лучше к этому костюму. Она считала, что академик Рыбин не лишен фатоватости.

Рыбин был навеселе.

— Поп! Если мы присядем в этой беседке с Юлией Семеновной и потребуем прохладительного, это будет очень и очень кстати.

Постояльцев в санатории, в который Рыбин добыл путевки Юлии Семеновне и Павлу Кордину, было немного — прислуги гораздо больше. В огромной столовой кроме стола, за которым сидели они втроем, заняты были еще стола три.

Вкусы Рыбина были здесь известны. Молчаливая толстая женщина в белом халате и еще две молоденькие девушки в халатах принесли в беседку невиданную еще нигде кока-колу в крученых бутылочках, нарзан, лимонад в сифоне и бутылку армянского коньяку. Принесли также вазу с яблоками и лимонами и — большой пупырчатый ананас.

Юлия Семеновна относилась к еде равнодушно. Из всего, что стояло на плетеном столе беседки, доступны были разве что нарзан и коньяк. Даже яблоки и лимоны, которые можно было купить в обыкновенном магазине, никак не шли в ровню с этими отборными, солидными плодами. Но ей это не приходило в голову.

Лицо Павла Кордина всегда носило в себе скрытую улыбку. Глаза его, детски голубые, были добры, участливы, слегка поджатые губы выражали снисходительность. Бывали моменты, когда Юлия Семеновна не выносила этой улыбки. В такие момёнты ей казалось, что Павел Кордин остужает то, что должно ярко гореть. Она нетерпеливо смотрела, как Рыбин разрезает ананас, как наливает коньяк, и вдруг сказала:

— За первую женщину в космосе!

— Оля-ля! — поднял бокальчик Рыбин. — А хоть за черта-дьявола!

Юлия Семеновна не знала, что академик Рыбин, когда бывал навеселе, находил удовольствие в том, что шокировал. Павел Кордин знал: сейчас этот франт в нарочитой детской панаме изобразит ворчливого мужичка, весьма простецки излагающего мысли. Мужичок получится писаный, театральный, но как предупредить Юлю?

Рыбин выпил коньячку, крякнул, понюхал ломтик ананаса, положил назад на тарелочку, сказал:

— Женщина в колхозе — ба-а-альшая сила!

Юлия Семеновна улыбнулась (уголки губ приподняли щеки):

— Вы, разумеется, иронизируете над этой установкой?

— Нисколько… Плакать надо: мужик не в состоянии прокормить бабу — вот вам и вся эмансипация… Разрушение семьи — разрушение народа. Нормальная баба сроду не полезет в общественное производство! Она идет туда от нужды.

— Да вы, я вижу, большой знаток женщин!

— Юлия Семеновна! В девятнадцатом веке бабы, простите, дамы пробовали заниматься общественной деятельностью. И что? Пять плохих писательниц, два синих чулка и пятьдесят восемь фурий для баррикад! Знаете, кто были истинными женщинами? Декабристки! Пошли за мужьями в ад!

Юлия Семеновна все еще улыбалась, но Павел Кордин чувствовал — сейчас взорвется: побледнела. Однако Рыбин увлекся:

— Зачем ей таскать вагонетки? Сидела бы дома, детей бы растила, файф-о-клоки бы устраивала… Такую особу и любить интереснее!.. И в постели не будет молоть чепухи: план выполнен, план не выполнен… На черта мне ее орден, когда от нее лошадью пахнет?

Гнев уже распирал Юлию Семеновну, согнав улыбку и обледнив лицо. Гнев этот удесятерялся тем, что требовал, горча горло, не слов, а действий. Слова были бессильны: все, что говорил этот фатоватый, подшофе, знаменитый, самоуверенный, молодящийся старик, она слышала всегда. То, что он говорил, нельзя было опровергнуть ничем, кроме действий, кроме тех самых баррикад, над которыми он издевается! Но баррикады минули давно, ах как они давно минули! Юлия Семеновна вздохнула и сказала пошлость, зная, что говорит пошлость:

— Женщина не канарейка!

Рыбин не возражал:

— Само собою. Но и не паровоз! Вся эта колготня насчет эмансипации — от дворянских бездельниц, начитавшихся Чернышевского! И что теперь? Истребление демографического фонда! Оседание матки, воспаление яичников! Усталость, бесплодие, потеря интереса к себе…

Гнев исчез. Анатомические подробности объявлены были Рыбиным потому, что выступал он перед дамой, она это поняла и спокойно сказала:

— Мне кажется, вы собираетесь жениться.

Рыбин расхохотался внезапно, бурно. Встал, обошел столик и склонился к ее руке:

— Юлия Семеновна! Я видел вас всего несколько раз. Уверяю вас, я восхищен вами так, будто волочился за нами всю жизнь.

— Сядьте, волокита…

— Но — серьезно, — вернулся на место Рыбин, — это же — кошмар! Бабы — судьи! О каком законе может идти речь перед ее эмоциями! Кто придумал суд по революционной совести? Дамы, клянусь вам! Я же помню, Юлия Семеновна! Я же сам был социалист в юности! Поп! Ты помнишь, как моя Ленка чуть было не расстреляла тебя именем народа? Юлия Семеновна! Все, что я болтаю — не имеет к вам никакого касательства!..

— Почему же не имеет? — возразила Юлия Семеновна. — Имеет. И — непосредственное.

Рыбин посмотрел на нее пристально:

— Возможно… Но я не хочу, чтобы имело.

— Оставьте! — приказала Юлия Семеновна. Ее всегда раздражало снисхождение, которое позволяли себе неглупые мужчины, вступая с нею в принципиальный спор. Они постоянно подчеркивали ее красоту, исключительность, женственность в то время, как она предпочитала быть прежде всего революционеркой. Этот болтун Рыбин находит удовольствие в своей политической пошлости. Интересно, кто эта Ленка, которая чуть было не расстреляла Павла?

Юлия Семеновна поднялась:

— Дорогой академик, в своих рассуждениях вы никого не превзошли. А в космосе — все-таки женщина!

И вышла из беседки.

Рыбин угрюмо посмотрел на Павла Кордина:

— Поп… Я тебя понимаю… Совсем не трудно вообразить, какая она была в молодости… Черт подери… Что им надо, русским дамам?.. Истерика — лицо нашего времени… Истерика — истера, а истера по-гречески матка… Это мне Валька сказал… Он, подлец, все гадости знает… И ведь бабы — глупы, Поп… Самая умная баба — дура. Сама из себя кишки тянет и — радуется, хвастает… Остается одно — выпить коньячку…

Убили американского, президента Джона Фицжеральда Кеннеди.

Лаура услышала об этом по радио по-английски. Она только что покормила мальчика кашкой и уложила его спать. Мальчик был смышленый, однако не только еще не лепетал, но вообще почти не подавал голоса. Лауре казалось — она рано отняла его. Мальчик был здоровый, плотный, глаза его были насмешливы, если у почти двухлетних детей могут быть насмешливые глаза. Макаров, очарованный своим отцовством, не выдержал, похвастал как-то сыновьими глазами и напоролся на язык Ивана Егоровича. Лаура сказала мужу — не надо было, Ивана хлебом не корми — дай повод съязвить.

Услыхав по радио сообщение, Лаура быстро наклонилась над мальчиком, как бы заслоняя его. Потом приложилась губами ко лбу: не горяч ли. Сердце ее почему-то сильно стучало.

Вошел Макаров:

— Ему не мешает радио. Засыпает мгновенно… Да, жена… Говорят, на первом заседании своего кабинета он сказал: ребята, мне все еще не верится, что мы управляем Штатами… Сейчас придет какой-нибудь дядька и вытолкает нас из Белого дома…

— Жалко, — сказала Лаура, успокаиваясь. — Он, кажется, был приличный человек.

Макаровы слушали заграничное радио по-английски. Глушение передач на русском языке их не касалось.

— Что ты думаешь об этом? — спросила Лаура, поправляя одеяльце на мальчике.

— Не знаю… Раз в сто лет американцы убивают своих президентов…

— Ты думаешь — американцы?

— Думаю — да.

Иван Егорович с Анной навестили в этот вечер Юлию Семеновну, у которой был и Павел Кордин.

Юлия Семеновна даже не удивилась, что испытывает симпатию к молодому человеку по имени Джон Фицжеральд Кеннеди, президенту Соединенных Штатов Америки.

Это был третий президент, который занимал ее воображение. Первый был Вудро Вилсон, которого изображали с окровавленными руками. Все, что он делал, вызывало немедленное озлобление молодой советской пропаганды — посылал ли хлеб голодающей России, основал ли Лигу Наций — он был обречен в горящих сердцах, как главный буржуй. Маяковский, которого она не любила, написал в те годы варварскую поэму, кажется, она называлась «Иван», из которой Юлия Семеновна запомнила строки: «слушай Вилсон, слушай Вудро, хочешь крови моей ведро?» Она помнила эти строки с омерзением, но — помнила. Их, кажется, писали на кумаче.

Вторым президентом был Франклин Делано Рузвельт. У него было узкое умное лицо, похожее на лица Павла Кордина и Карла Краузе. Он ездил на каталке, и это вызывало сочувственную симпатию, но не как к калеке, а какую-то иную — уважительную, без сентиментов симпатию к сильному, твердому человеку того круга, к которому она принадлежала сама до революции. Рузвельт был похож, не лицом, не внешностью, а чем-то иным, на отца и на Коршунова и даже на Егора. Черчилль, закоренелый враг советской власти, как казалось, сникал перед Рузвельтом, и хотелось думать, что Рузвельт ближе к Сталину, чем к этому британскому бульдогу. Так хотелось думать, в этом было какое-то приятное самоуспокоение.

Третий президент, занявший воображение Юлии Семеновны, был Джон Фицжеральд Кеннеди, которого только что убили. Может быть, потому, что он был молод? Может быть, потому, что он дал по носу Хрущеву? Юлия Семеновна не могла бы сказать почему.

А Иван разглагольствовал о событии, и Юлия Семеновна слушала его с тоскою и думала, что сын глуп, потому что убит человек, убит, разумеется, по политическим соображениям, но говорить сейчас о политических соображениях — низко и даже гадко.

Павел слушал с извечной своей улыбкой, которая то покоряла Юлию Семеновну, то ввергала ее в гнев.

— Убивают тех, — сказал Иван, — кто хочет народу добра! Смотри! В Ленина стреляли, а в Сталина — даже думать не смели!

Юлия Семеновна вообразила Ленина, в которого стреляли, и Кобу, в которого не смели, и этого молодого человека, которого только что убили, и даже не пыталась найти между ними что-нибудь общее. Она не отдавала себе отчета в том, что видит Ленина — портретом, Кобу — газетным клише, а президента — худощавым изящным молодым человеком, которого она никогда не видела, но непременно узнала бы, встреться он в толпе…

Зазвонил телефон:

— Юличка Семеновна! Слышали?

— Да, Настя…

— Ну какие подлые гады! Сами убили, а на нас свалят! Я к вам — на той неделе! Как вы там?

— Почему ты думаешь, что свалят на нас?

— А на кого ж еще? Он им там стал поперек горла в ихней демократии! Такого человека кончили! А этот заместитель его, наверно, и подстроил все!

У Насти был государственный ум.

Назавтра Татьяна, придя из школы, отвела Анну на кухню:

— Валерка говорит, что он учился у нас в Минске и имел задание.

— Кто?

— Ну этот, который застрелил его.

— А ты что сказала?

— Мы же не фашисты! И все ребята так сказали!

А он говорит, что мы — дураки.

Анна погладила дочку по голове и представила себе горячащихся всезнанием родителей Валерки, они были ей неприятны.

— Нам его жалко, — вздохнула Татьяна.

Анна не удивилась: всем было жалко президента Кеннеди, даже детям.

— А Наташка говорит, что он — главный буржуй…

Нет, не всем детям его жалко.

Анна подошла к плите, зажгла газ:

— Таня, когда убивают людей из-за угла, — это нечестно. И не понять это могут только нехорошие люди. Если девочка этого не понимает, она вырастет очень плохой, злобной, глупой бабой.

Татьяна прыснула — она не могла вообразить Наташку бабой. Анна же была настороженно недовольна: ей казалось, что она объяснила дочери основы гуманизма, подбирая слова, будто опасаясь.

И тут произошло нечто странное: мать и дочь встретились глазами и долго, не отводя, смотрели друг в друга. Однако смотрели не напряженно, а легко, ясно, как будто каждая из них предъявляла себя другой для чтения. И они прочли тайну, которая говорила, что ничто никогда не поколеблет их верности и преданности друг другу. Тайна эта состояла еще и в том, что не надо ничего объяснять, ибо слово реченное есть ложь, а именно лжи они не хотят. И еще эта тайна состояла в том, что здесь, в непостижимом тепле их единства, не может быть ни страха, ни опасений, и каждая из них убережет другую от того, что находится вне пределов их привязанности, их любви…

Ночью Анна плакала.

Иванов изумился:

— Что с тобой?

— Она растет, — сказала Анна. — Она приняла это естественно — не пугалась и не стыдилась…

— Она что?.. — вспыхнул Иванов. — Уже началось? Она же еще маленькая!

— Нет, она уже взрослая… Она очень взрослая… Она не обсуждала с девочками, я ей верю… Как взрослая… Я так рада за нее…

— Так почему же ты плачешь? — присел Иванов.

— Не знаю… Может быть, от того, что — рада… Я с ней стал? говорить, и она так на меня посмотрела… Знаешь, как будто не она, а я — девчонка… Это очень радостно…

— Аннушка, — сказал Иванов, — ты меня напугала, изумила… Оказывается, я тебя совсем не знаю… Ты же никогда не-плакала… Даже когда она умирала…

Анна уже улыбалась в темноте. Сердце Иванова неожиданно, пугающе, непривычно славилось.

— А с, — сказал он, держась за грудь, — так, наверно, бывают инфаркты…

— Давай-ка я тебе измерю давление, старичок ты мой, — спокойно поднялась с постели Анна.

Гурский в редакции сказал Иванову:

— Кому-то он стал поперек дороги.

— Кому? — пристально посмотрел Иванов.

Гурский не отвел глаз, только прищурился:

— Ко-му-то, Иван Егорович, а кому персонально — не знаю…

— Как же ты не знаешь, когда ты все знаешь!

— Именно поэтому — не зна-ю…

— Слушай, Марк… Ты когда-нибудь плакал?

— Всегда, когда макет не готов.

— Глупый ты человек, Марк Гурский…

Гурский участливо насторожился:

— Что-нибудь — дома?

— Дома все хорошо! У меня вот такая дочка! Жена сказала. А я ей верю… И если ты сейчас гавкнешь, я тебе дам в морду.

— Ваничка, — растянул пухлые губы Гурский, — я не гавкну… Я знаю, что такое дети… А парня этого — жалко… Это мне мой Гришка сказал… А ему шесть лет… Тут нельзя не верить…

Настю наградили геройской звездой.

Книга ее, написанная Ивановым, была с восторгом отрецензирована в «Правде» и помогла Ивановым обзавестись мебелью.

За ее подвигами никто в странном семействе не следил.

Но когда мелькнуло извещение — указ — о ее награде — никто не удивился.

Насте звонили все, поздравляли, а Юлия Семеновна сказала, что она ею гордится. Лучше всех сказал дядя Павел:

— Настя, я уверен — ты хорошо делаешь свое дело. Прими мои поздравления.

— Дядечка Павел, — ответила Настя, — вы мне как родной отец.

И прослезилась, чувствуя, как сердце упирается в горло.

Звезду ей вручал красивый шатен.

Слегка откинувшись и наклонив к правому плечу голову, он протянул Насте руку, чуть растопырив короткие пальцы, протянул не ребром, а немного повернув кверху, ковшиком. Брови его черные-пречерные, сросшиеся от буйности, приподнялись, веки натянулись, отчего серые глаза из-под ресниц смотрели на Настю, как бы испрашивая участия к такой его красоте.

Настя зарделась, протянула ладошку и не сдержалась — прикрыла его руку так же и левой ладонью.

Шатен усмехнулся. Красные, как нарисованные губы, отстоявшие от крупного носа немного дальше, чем следовало при такой красоте, шевельнулись.

— А в какую руку коробочку? — спросил он добрым рокочущим голосом.

Настя послушно сняла ладошку, шатен улыбался:

— А я уж думал — придется привинтить звезду лично.

И глянул на дышащую Настину грудь — серыми глазами, а в глазах этих — одно неотразимое проникающее понимание. Встретившись взглядом, Настя смутилась, взяла грамоту, на которой стояла красная коробочка, — шатен подержал грамоту на весу, затягивая рукопожатие мягко, без нахальства. Наконец — отпустил. Настя, не поднимая головы, придерживая папку, пошла от стола на место.

И только усевшись в кресло, пришла в себя, посмотрела на шатена, вручавшего грамоту старой артистке, и назвала его про себя чернобровым парубком. А когда назвала — развеселилась.

В областном городе у Дроботова намечался грандиозный праздник: перекрытие реки для возведения гидроэлектростанции.

Иванов считался в редакции специалистом по Дроботову и поэтому поехал с Лешей Коробовым делать репортаж о событии. И еще ему было интересно увидеть Дроботова в новой ипостаси — секретарем сельского обкома, поскольку обкомы только что были разделены Никитой Сергеевичем на сельские и промышленные. Говорили, сделал он это, чтобы ослабить влияние на себя могущественных единовластных секретарей, как бы споловинить их мощь.

— Земщина и опричнина, — сказал Макаров, — впрочем, едва ли из промышленных секретарей получатся опричники… История не повторяется… Не пьеса все-таки…

Бетонные надолбы летели в изнемогающую, еще живую, но уже смертельно раненную реку.

Это было похоже на старую картину, помещаемую в старых энциклопедиях, — охота на мамонта в каменном веке. Мамонт, попавший в ловушку, ворочался, трубил беспомощным гневом, хобот извивался, не достигая врага. Заросшие, бородатые, прикрытые шкурами люди, обезумев от упоительного страха, от бешеного восторга приближающейся победы, кидали в мамонта камни…

Иванов смотрел на задыхающуюся реку. Он вспомнил картину, виденную давным-давно в старой книге, и хотел сказать об этом Леше Коробову. Но тут же сообразил, что ни в коем случае говорить нельзя. Реку, может быть, и можно было сравнивать с мамонтом, но убивали ее люди бритые — и не в шкурах, а в ватника.

Печаль навалилась на Никанора Дроботова, печаль…

Длинный банкетный стол тянулся вдоль левой стены конференц-зала и длинный банкетный стол тянулся вдоль правой стены, а на том месте, где быть президиуму и стоять трибуне, расположился третий стол, поменьше, соединяющий перекладиной два длинных стола.

А за тем малым столом, обращенным к народу, сидели немногие, а в центре сам Никанор Тимофеевич Дроботов.

Яствами ломились столы, бутылки придавили скатерти, и, видать по всему, велено было загодя не считать ни бутылок, ни блюд, ни поросят, ни осетров, ни караваев.

Звон и рокот висели в дымном перегаре великого пира над взбухшими пиджаками, над сверканием голов, над переливчатыми ликами, достигшими довольства.

Пища утруждала едоков обилием и сытостью, и они вкушали ее, вбирая в себя и осаживая жбанами, стопарями, рюмками и фужерами. Они творили над нею сладкую расправу, ибо была она хороша.

Три стола — два длинных и один короткий — рокотали победным весельем, а посредине малого стола находился сам Никанор Тимофеевич.

Он наливал себе ни много ни мало, и пил он ни залпом, ни замедленно, и кушал он ни в охотку, ни нехотя, и чокался ни с душою, ни с натугою. И был он чужим самому себе и не узнавал он самого себя, да и знать не хотел таковым.

Ибо была у него печаль.

А народ гудел за столами, как на широком подворье, где вместо паркета — трава, где вместо стенок — изгородь и висели над народом вместо листьев и неба — люстры, полные огня.

Всем был хорош этот пир, и от того, что был он всем хорош, скреблось на душе и подавно.

И от того, что находился Никанор Тимофеевич аккурат посередке — двенадцать голов слева, двенадцать справа, тоже скребло на душе. И от того, что министр сидел у него справа и сам начальник строительства сидел слева, становилось не легче.

Потому что печаль его имела свой центр как раз через один стул, а именно — с той стороны министра, где находился главный хозяин всего мероприятия, плюгавый и немощный стрикулист Шурка Крючков, коего он сам, Никанор Тимофеевич Дроботов, два месяца назад сделал человеком из инструкторов. Вот так взял и сделал. Ткнул пальцем в промышленный отдел, да мимо заведующего, да мимо заместителя, чтоб не зарывались, чтоб не выпрашивали чести ворами. Ткнул пальцем в Шурку, в тихого, в инженера, в молодого. В такого, чтоб подходил для смеху по всем статьям.

И вот он сидит через один стул, скромно сдвинувшись в сторону, отдав центр стола с почтением и бережением самому Дроботову, чтобы загладить великую вину. Сидит Шурка Крючков, сидит ровнею, сидит секретарем промышленного обкома — это же надо, что делается!

И праздник этот — его, и банкет этот — его, и министр к нему приехал, к Шурке, потому что промышленность по теперешним дням уже, видите ли, не помещается в едином обкоме. И министр называет его — Александром Александровичем, а Шурка чуть не привстает при обращении:

— Ваш приезд, Федор Акимович, для нас большая честь…

Это — министру-то!

Никанор Тимофеевич придавил челюстью галстук — всегда так делал, давя тоску, — толкнул министра в плечико:

— Слышь, Федор Акимыч… Чтой-то пьешь мало… Или успехи не радуют?

Министр оживился, да бодрее чем надо:

Успехи, Никанор Тимофеевич, отличные! Я буду докладывать Никите Сергеевичу… Просто душа радуется!

— Да. Радуется, — согласился Дроботов. — Отчего радуется-то? От успехов или от того, что докладывать будешь?

Умный как дьявол, Николай Петрович Лановой, начальник строительства, несмотря на некоторую грузность, вмиг оказался за спинками стульев с бутылкою коньяку:

— Успехи обмывать надо, чтоб крепче было!

И налил — сперва министру, затем Крючкову; а потом, как-то приобняв Дроботова, ему и себе:

— И мы с тобой, Никанор Тимофеевич, за здоровье молодежи, а?

Никанор Тимофеевич взял рюмку тремя тяжелыми пальцами — как бы с целью переломить пустяшную ножку. Но не переломил, улыбнулся:

— Наше дело такое — молодежь пестовать, а, Александр Александрович? Вы давайте, жалуйтесь министру на сельский обком — или есть о чем жаловаться.

Шурка подошел, не погнушался:

— Я не представляю себе, как бы мы работали без настоящей отеческой помощи сельского обкома…

Министр потянулся рюмкой, довольный замирением.

— И еще, — сказал Шурка, — просьба у меня к Никанору Тимофеевичу личная… Вы мне все же «ты» говорите… Как прежде…

Дроботов обернулся к нему:

— Дак боязно, Александр Александрович, еще осерчаешь?

Министр подогрел его сердце:

— Он же тебе, Никанор Тимофеевич, вроде духовного сына.

— Ну, — улыбнулся Дроботов, — ежели вроде сына… Ладно-ть.

Крючков, как стоял, поднял фужер и сказал негромко, однако все притихли:

— Товарищи! Есть предложение поднять тост за…

— Дроботова! — рявкнул кто-то с конца стола.

— Никанора Тимофеевича! — пискнули в середке.

— Да! — поддержал Крючков. — За нашего дорогого Никанора Тимофеевича! За человека, который взрастил нас, нацелил, передал нам свой опыт, свои знания и посвятил весь свой организаторский талант делу воспитания боевых кадров!

— Уррра! — заревели столы.

Сердце Дроботова несколько потеплело, он приподнял руку — ладно, мол, орать.

Но ошибся.

Столы бросили ножи-вилки, поставили рюмки и взялись за аплодисменты. Взялись шибко, не по-застольному, а будто на конференции, но веселее и дружнее. И встали столы, аплодируя, и подняли малый стол и самого Никанора Тимофеевича.

Он поднялся, хотел было улыбнуться, но не смог, потому что горло его сдавило не к улыбке. Он посмотрел в конференц-зал, сглотнул и сам стал ударять ладонью в ладонь.

Начальник строительства стоял рядом, тоже хлопал в охотку и тихо сказал, не глядя на Дроботова:

— Народ-то, а?

Легкая слеза появилась на нижнем веке Дроботова.

Зал загремел овацией.

Иванов аплодировал, не успев прожевать. Он посмотрел на Лешу Коробова и, дожевывая, сказал ему:

— Вроде демонстрации…

— Ты ни хрена ни в чем не понимаешь, — сказал Леша, когда все сели.

Он подтащил к себе соусник, налил в тарелку, взял еще кусок поросеночка и добавил:

— Налей…

Иванов налил.

Леша Коробов пил много, но ума не пропивал. Однако после этой выпитой рюмки не сробел сказать:

— Они его свалят…

— Кого? — вздрогнул Иванов.

— X… моего, — ответил Леша Коробов, глядя в глаза Иванова прозрачным, знающим, но таящим знание взором.

Иванов не понял.

— Кого? — настаивал он.

— Что — кого? — спросил Леша Коробов, выражая такое удивление, что Иванов растерялся. — Пить надо меньше, Ваня… а пьешь — закусывай…

Потому что Дроботов был для него эпохою, которую нельзя делить…

Шестьдесят четвертый год 63

Никита Сергеевич громогласно, как все, что делал, полетел в Египет пускать, открывать Ассуанскую электростанцию, построенную советскими гидростроителями. Поехал давить главную кнопку.

Но давил он не один, а сам — четверть. Кнопка была невелика, однако на ней в тесноте да не в обиде поместилось все-таки четыре толстых указательных пальца — Никитин, президента египетского Гамаль Абдель Насера, президента иракского Абдель Салам Арефа и йеменского президента ас Саляля. До Ирака было далековато, до Йемена еще дальше, ассуанский ток им не предназначался, но давили кнопку они, как в своей квартире. Страны же, находившиеся рядом с рукотворным нильским морем, кнопку не давили.

Никита Сергеевич на радостях пожаловал звание Героя Советского Союза великому другу своему Насеру, чем радость не исчерпал, пожаловав сие звание также и первому вице-президенту Египта — вернее, Объединенной Арабской Республики — Абдель Хаким Амеру.

Советские герои, носившие лет двадцать свои звездочки, добытые в кровавых боях с фашизмом, обиделись нешуточно, зашумели чуть ли не в голос: как же так?!

Насера не любили. Говорили, он мордует своих коммунистов, вешает и расстреливает. И делает так оттого, что сам — фашист, служивший при гитлеровском генерале Роммеле в то самое время, когда настоящие герои проливали кровь, погибая в неслыханных сражениях с захватчиками. Обида была велика. Возмущались, шептались истинные герои, дошептывались вплоть до возвращения наград в знак протеста, да как-то не сговорились. Ладно, не такое еще терпели, перетерпим и это. Один Герой Советского Союза, от срама напившись до слез, говорил, покачиваясь:

— Абдели ему нужны… Чтоб кругом одни Абдели были, чучмеки, сволочи…

Никита Сергеевич был человек деревенский, по крайности — пригородный, и политика его была посадской, простодушно хитрой, будто замысливалась на завалинке с лузганьем семечек и замысливалась с единой мечтою полюбовно ущучить капитализм. Политика эта толкала державу в объятия братьев, притесняемых империализмом, колониализмом, монополиями — высокоумными кознями недорезанных буржуев. Никита Сергеевич знал, как дважды два, что капитализм есть вчерашний день человечества, и хотел по-хорошему доконать его с помощью отсталых, но идущих к свету народов Азии и Африки, которыми он желал по-хорошему же, от всей души верховодить. Он обнимался с индусами и кричал вместе с ними хинди-руси бхай, бхай; обнимался лет семь назад с индонезийским парнем Сукарной, именуя его искренне до слез Братом Карно, и так же искренне, до слез удивился, когда Мао Цзедун отверг дружеские объятия — и чего ему, косоглазому, надо? Порт-Артур ему отдали, заводы ему построили, от Америки его охраняют — чего ему надо? Неужели не ясно, что Советский Союз поставлен марксизмом-ленинизмом во главу угла истории и идти вперед можно только за ним, чтоб не сбиться с пути?

Никита Сергеевич верил в свою миссию свято, верил, верил в то, что кукуруза спасет советское сельское хозяйство, верил в то, что отсталые народы объединятся вокруг Советского Союза, верил в то, что совнархозы усилят советскую промышленную мощь, верил в то, что обгонит Америку, верил в то, что космос становится чисто советским, верил в то, что надо резать на лом устаревшие корабли, делить партию на городскую и сельскую, давать законам обратную силу, — верил во все, что делал, к чему звал и о чем возвещал.

Чернецкий последнее время чаще цитировал свой любимый «Золотой теленок»:

— Он как Никита Пряхин: как пожелаем, так и сделаем. Я полагаю, братец, имя Пряхину было дано пророчески.

Но разговоры разговорами, а Никита Сергеевич уже видел главный рычаг своей исторической миссии в объятиях с Арабской Объединенной Республикой.

Так, должно быть, думал Никита Сергеевич, в том же уверяли его советчики, с тем поднимался он на гребень шестьдесят четвертого года, не зная, не ведая, что его за тем грабнем ждет…

Ошеломительное открытие сделала Мариэтта Шагинян. Оказывается, Ленин на четверть — еврей!

Упрямая старуха требовала немедленно опубликовать обнаруженные ею документы. Редактор от нее бегал.

Гурский узнавал всегда все первым. Впрочем, в данном случае узнал от самой Мариэтты Сергеевны.

— Прекрасно, — кивал Гурский, — прекрасно! Вы на машине? А то возьмите нашу…

— Что вы меня гоните? Сейчас уже нельзя писать о Ленине, как писали! Пора, наконец, говорить правду об этом великом человеке! Ваш редактор — трус, как все редактора, но вы даете иллюстрации, клише. Поэтому я приехал к вам.

— Прекрасно, — кивал Гурский, — прекрасно… Вы на своей машине?

— Что вы заладили, как китайский болванчик? На своей! Не нужна мне ваша машина! Вы такой же трус, как ваш редактор!

— Прекрасно, Мариэтта Сергеевна, прекрасно… Значит, вы на своей машине?

Старуха плюнула и вышла, размахивая огромной сумкой, в которой привезла шестнадцать большущих фотографий с документов о семействе Бланков с печатями и августейшими начертаниями.

Гурский вздохнул, сел, закурил.

Мариэтта Шагинян шла по коридору маленькая, решительная, грозная, тыкая во встречных микрофоном своего слухового аппарата.

Иванов вошел к Гурскому:

— Чего она снесла?

— Старя идиотка! — Гурский вытирал испарину. — Ленин — еврей! Я бы ее еще понял, если бы он был армянин…

— Какой еврей?

— Да она раскопала где-то… Кашу заварила, будь здоров… В ЦК ходила… Нет, она все-таки идиотка…

— Слушай, а может — в самом деле?

— Ну и что? — заорал Гурский. — Ты тоже кретин! Что тогда останется от ленинизма, ты хоть думаешь?

Иванов рассмеялся облегченно:

— Так-таки полный еврей?

Гурский тоже засмеялся:

— На четверть! Как я ее понял — по матери еврей и немец, а по отцу чуваш и русский…

— Красота! — бухнулся в кресло Иванов. — Прекрасная смесь! (Стал загибать пальцы.) Еврейская умозрительность, плюс чувашская азматчина, плюс русская безответственность, плюс немецкая методичность!

— Сам доволен! Отнеси свою формулировку Каблукову! Он ее вставит в тезисы к двадцать третьему съезду!

— Сейчас отнесу… Ну — ведьма, а? И ведь — добьется!

Гурский вздохнул:

— Нет, Ваня, не добьется. Конечно, напечатают — калмык, немец, русский? А про еврея найдут эвфимизм. Нельзя, Ваня.

— Да знаю без тебя, что нельзя! Но — интересно.

— И — не трепись.

— Ну, это уж знаешь — как выйдет. Она сама разнесет по всей Москве.

— Меня занимает идиллия, — откинулся Гурский, — дружба домами директора Симбирской гимназии Керенского и инспектора народных училищ Ульянова. Представляешь? Рождество… Елка… И четырнадцатилетний Володя снимает трехлетнему Сашеньке зайчика… Золотой орешек… Мятный пряник… А?

— Надо спросить у Бориса Яковлева — могло ли это быть? — очень серьезно сказал Иванов.

— По Яковлеву, пожалуй, не могло, — так же серьезно усумнился Гурский. — По Яковлеву Володя уже тогда отмечал в Сашеньке эсеровские ухватки. Володя уже тогда видел в Сашеньке ставленника Корнилова…

— Я думаю, он называл его Шурик, — предположил Иванов.

— Уточни у своей мамы, — язвительно посоветовал Гурский.

Когда Иванов рассказал Юлии Семеновне об открытии настырной писательницы, Юлия Семеновна возмутилась, как от личного оскорбления:

— Сумасшедшая старуха!

— Но разве это не так, мама?

— Сын! Ты никогда не был особенно умным человеком. В конце концов, какая разница и для чего акцентировать внимание на сенсационных глупостях?

— Подожди, мама! Что значит — глупости? Факт это или не факт?

Все, что открывалось после этого неожиданного Двадцатого съезда, освобождаясь под нетерпеливыми руками от покрова, Юлия Семеновна знала, знала давно и таила в себе, как бы вычеркнув из памяти. Но из памяти нельзя ничего вычеркнуть, потому что насильственное вычеркивание только укрепляет то, что надо забыть. И всякий раз, когда обнаруживалось то, что не должно быть обнаруживаемо, Юлия Семеновна отчаивалась, как будто покров снимают с нее. Она не отдавала себе отчета в том, что с ней происходит, она просто вспыхивала негодованием.

Юлия Семеновна резко встала и подошла к окну, взявшись ладонями за локти:

— Каждый принадлежит к какой-нибудь национальности! Какая разница?

— Видимо, большая, если ты так встревожилась…

— Я не люблю, когда раздувают пустяки!

— Но на этих пустяках — запрет, понимаешь? И они перестают быть пустяками!

— Это временный запрет! — выпалила Юлия Семеновна и удивилась: все, что делали революционеры, было направлено против любых, всяческих запретов. Но запреты начались с самого начала. И все они были временные. Почему так получилось, она не могла объяснить. То есть, может быть, и могла бы, но — не желала. И именно в этом нежелании был какой-то могущественный принцип, охранявший от того, что сын называет фактами. Она знала, что факты мешали с самого начала Тем хуже для фактов — резко, беспощадно отбривал Ульянов, когда его пытались в чем-нибудь переубедить. Переубедить его было невозможно. Эта невозможность оказалась такой притягательной, такой сокрушительной, что факты съеживались, рассыпались на отдельные неудобства, как рассыпается войско противника перед сплоченной лавиной наступления…

— Сумасшедшая старуха, — глядя в окно, почти спокойно сказала Юлия Семеновна. Она не оборачивалась. Она знала, что сын ухмыляется (молчаливая бесящая ее усмешка Павла) и смотрит в спину с сожалением. Она глубоко вздохнула, как отдышалась, и сказала совсем спокойно — Сын, ты глуп…

…Когда-то она слышала от самого Ульянова то, что раскопала Мариэтта Шагинян.

— А кто ваша матушка?

— Княжна Щепина…

— Как? — осекся удивлением Ульянов. — Браво! Крупный капитал женился на столбовом дворянстве! Вы — отпрыск исторической неизбежности! Полудворянка, полукупчиха! Сконцентрированная цель пролетариата!

И, уперев руки в поясницу, задрал голову, хохоча.

Смех этот задел тогда Юдифь, она не нашлась, как ответить.

— Я же — не виновата…

— А вы совсем ребенок, — удивился Ульянов. — Разумеется, не виноваты… (И — смущенно, даже с какой-то детской печалью.) Отцу моему по окончании гимназии было запрещено занимать государственные должности… Как происходящему из податного сословия. А вот — поди ж ты! Умер генералом… Стало быть, и я — дворянин…

И — развел руками.

Мимолетное смущение его успокоило Юдифь, а тихая неожиданная доверительность даже вызвала какое-то сочувствие. Она чуть было не сказала «бедненький», но вовремя поняла, как бы это было глупо.

— Все это — вздор, — успокоительно сказал Ульянов, — мало ли как… Я — дворянин, а мой дед (опять сощурился), ма-ту-шкин ба-тю-шка, — выкрест!

— Да?! — обрадовалась Юдифь. — Мой прадед — тоже крестился!

Она как бы пыталась утешить его в несчастьи.

Должно быть, детское это сочувствие насмешило Ульянова. Он сказал резко и весело:

— Разумеется! Буржуазия разрушает религиозные устои и заставляет служить своим интересам даже беднягу Христа! И — правильно! Победитель должен быть беспощаден!.. А вообще-то в толковом русском человеке должно быть что-то от Авраама, Исаака к Иакова!

В записях Макарова появилась выписка из семнадцатого тома Брокгауза, вышедшего в 1896 году:

«Ленинское пророчество. Обратившее временно на себя большое внимание стихотворение, приписывавшееся монаху Герману, XIII век, но сделавшееся известным лишь около 1693 г. Местечко Ленин, где оно возникло, незначительно и замечательно лишь развалинами цистериенского монастыря. В Пророчестве оплакивается гибель дома Осканиев и возвышение Гогенцоллернов, из которых описывается каждый правитель до одиннадцатого и предрекается гибель этого дома, за которой должно следовать объединение Германии и восстановление католицизма. Лишь для времени до смерти великого курфюрста Ленинское Пророчество совпадает с действительностью. Все дальнейшее не имеет никакого сходства с совершившимися событиями. Считается очевидным подлогом, автор, видимо, пастор Андрей Фромм — лютеранин, перешедший в католицизм. Умер каноником в Чехии в 1685 г.».

Макаров приписал:

«Сейчас все ищут причину псевдонима. Возможно, Ульянов и читал эту заметку, не исключаю, что она повлияла на его мессианские фантазии, но не исключаю также, что он избрал себе псевдоним, подражая Плеханову, который подписывался по реке Волге — Волгин. В то время очерки Короленко о реке Лене имели успех. Псевдоним появляется, кажется, в 1900 г. Плеханов был кумиром Ульянова еще года три-четыре».

Леша Коробов позвонил часов в шесть утра

Иванову приснился телефонный звонок, он ворочался в постели, звонок не унимался.

Анна открыла глаза, перелезла через мужа и, сунув ноги в его шлепанцы, потянулась к телефону:

— Да… Да…

— Ивана Егорыча! — звонко крикнула трубка.

— Он спит… Сейчас… Кто это?.. Что случилось?

— Вы не знаете, что случилось? — сатанински-весело произнес Леша. — Вы все на свете проспите! Хрущева сняли!

— Ну и что? — спросила Анна. Она уже приходила в себя.

— Как это — ну и что?!

Иван, наконец, проснулся:

— Кто звонил?

— Не поняла. Сказал, что сняли Хрущева.

Иван быстро приподнялся на локте:

— Брось! Он же только что разговаривал с космосом!

Анна уже зажгла свет и сидела перед зеркалом:

— Что ты так встревожился? Во-первых — может быть — розыгрыш… А во-вторых — если и сняли, так что?

— Аська, — сказал Иванов, опуская ноги на коврик, — ты тронулась! Где мои сапоги?

Она отшвырнула ему шлепанцы и поставила пятки на выдвинутый из трельяжа ящик:

— Куда ты задевал мои?

Иванов стал на колени, вытащил из-под кровати ее бронзовые с загнутыми носами туфли и подал ей:

— Надень! Слушай, что он сказал?

— Прикрой задницу, — спокойно ответила Анна — Поразительная манера ходить голяком!

Иванов накинул на себя плед, подошел к жене и, взяв ее за теплые плечи, стал смотреть в зеркало:

— Это новости — будь здоров! Знаешь, кто звонил?

— Нет.

— Леша Коробов.

Она посмотрела на мужа в зеркало:

— Что? Он его и свалил?

— Почти, — ответил Иванов.

Павел Кордин услышал о падении Хрущева, как только вышел из ванной. Он стоял в халате, соображая, о чем сказал диктор. Тарелка (как он называл по-старому радиоточку) брызнула бодрой музыкой, будто ничего не случилось.

Но сообщение показалось неожиданным и даже нелепым только в первую минуту. Павел Кордин вошел на кухню и остановился у окна. Во дворе за окном стояли автомобили. Среди «Волг», «Побед» и «Москвичей» находилось несколько фордов, шевролетов и даже древний длиннотелый черный бьюик. Павел Кордин никогда прежде не обращал внимания на эти иноземные машины, торчащие перед носом уже несколько лет. Но сейчас увидел в них странную разгадку происшедшего. Сейчас в стенку постучит Рыбин. Не может он не постучать, когда случилось такое событие.

Рыбин привозил из своих зарубежных командировок всякие технические штучки, домашние приспособления, даже подарил Павлу Кордину хромированный водосмеситель для душа с бронешлангом. «Видишь, Поп, как они все это делают? Когда еще мы научимся!»

Павел Кордин вернулся в ванную, взял похожую на телефонную трубку душевую головку. Осмотрел досконально и оценил работ, у как инженер. Грош цена, а сделано, действительно, прекрасно. Вентили закрывались мягко, плотно, из трубки не капало.

Павел Кордин увидел в этом бросовом иноземном приспособлении некоторое предвестие нового времени, которое наступит после Хрущева. Сейчас постучит Рыбин, и они всласть потолкуют о грандиозной новости.

Хрущев открыл окно в Европу, и это несказанно обрадовало вольнодумцев, окоченевших в сталинской лагерной эпохе. Перед их воображением маячили свобода слова, совести и печати. Окно открывалось со скрипом под недовольное кряхтение государственных людей. И вольнодумцы злорадствовали над этим кряхтением. Но государственные люди, как всегда, оказались ближе к смыслу жизни. Побывав за рубежом, быстро попривыкнув к представительским, сувенирным, командировочным, порционным, они увидели в чужих краях отнюдь не свободу слова, совести и печати. Им не было дела до западных этих причуд. Государственные люди увидели в закатных странах роскошь, не совместимую со сталинскими кителями и коммуналками. Они увидели машинки для сбивания коктейлей, кухонные комбайны и автомоторы с гарантией на сто тысяч миль. Они увидели, как надо строить виллы, гаражи, ванные, холлы, какими должны быть телефоны, магнитофоны и торшеры. Они узнали новое слово «престиж», которое полюбилось им и по форме и по содержанию. Они в три счета сообразили, как жить.

Они полюбили Никиту Сергеевича преданно и ясно, но, однако, до той поры, пока не догадались, что его пионерский идеализм станет поперек их дороги. Он слишком настырно, слишком громко разговаривал о благе родины и народном контроле, он слишком рьяно требовал разоблачать казнокрадов и духовных сухаревцев. Это было опасно.

Его надо было убрать.

Рыбин постучал в стенку.

Павел Кордин обошел дом, поднялся на второй этаж.

Рыбин открыл сам. Он был в халате и ермолке.

— Поп… Посиди со мной… Что-то я плох… Валька уехал… Я — один…

Он поплелся в кабинет, прилег на диван, сказал обиженно, как ребенок:

— Не могу ж я в таком виде показываться. Тяжело старикам, Поп… А жить хочется… Может быть, еще поживем?

— Знаешь новости?

— Какие?

— Хрущева сняли! Неужели не знаешь?

— Когда? — равнодушно спросил Рыбин.

— Утром передавали. Вчера на пленуме.

Рыбин вздохнул:

— Вот подохну, а вам еще будет…

— Что нам будет?

— Государство разворуют… Давай-ка по рюмочке, а?

— Ты что — в самом деле ничего не знал?

— Знал… Еще летом знал… Да и ты знал… Все знали, кроме него…

— Давай все-таки вызовем «скорую».

— Отлежусь… Есть хочешь? Там — манка… Давай с тобой кашки, старик, а? Ты умеешь варить манную кашу?

— Наконец-то. Давно пора, — жестко сказала Юлия Семеновна.

— Как ты можешь так говорить, мам? — спокойно спросила Лаура. — Как тебе не стыдно! Он выпустил папу, меня, дал тебе квартиру! Он…

— Он? — перебила Юлия Семеновна. — Почему он? Тебя освободила партия, а не Хрущев! Этот болтун, одуривший нас своими дурацкими речами!..

— А посадила меня тоже партия? — так же спокойно спросила Лаура.

— Посадил тебя Берия! — жестко ответила Юлия Семеновна.

— А папу?

— И папу!

— Это очень остроумно, мать, — тихо сказала Лаура. — Посадил Берия, выручила партия… Что ж она меня так долго выручала? Или забыла мой адрес?

— Ну хорошо, — вздохнула Юлия Семеновна, — допустим, это была ошибка…

— Охотно допускаю.

— Перестань! Неужели ты думаешь, что если бы не Хрущев — тебя бы не выпустили? И что за безграмотная манера придавать такое значение личности? Хрущев! Хрущев — болтун! К нему никто никогда всерьез не относился! Может быть, поэтому его и назначили на первое место в этой неразберихе после смерти Сталина!

— Но его же — партия назначила, — улыбнулась Лаура.

Юлия Семеновна начала злиться:

— Почему партия? Его назначили люди, которых давно уже нет в руководстве!

— Правильно! Они его назначили, а за это он их скушал! Так полагается, мама.

— Вот видишь, — начала успокаиваться Юлия Семеновна, — ты сама подтверждаешь, что у него не было никакого благородства!

— Мамочка, — вздохнула Лаура, — мне совершенно наплевать — было у него благородство или не было. Он свалил Усатого, и для меня этого хватит на всю жизнь!

— Он дурак, — вскричала Юлия Семеновна, — он совершенно одичавший от власти!

Лаура посмотрела на мать:

— Завтра день смерти папы.

— Я помню! — резко оборвала Юлия Семеновна и вышла на кухню.

Лаура знала — она стоит, взявшись ладонями за локти, и, высоко подняв голову, смотрит в окно. Как Ермолова на портрете.

Гурский был бледен, как будто потерял два литра крови. Губы его дрожали, тряслись, глаза — темные, умные и въедливые — опустели.

— Марк! — кинулся к нему Иванов. — Что с тобой?

— Ваня, — пробормотал Гурский, полоумно прихихикивая, — Ваня… Они ждут… Купили стенку… Такая стенка… Чехословацкая… Они меня зарежут… Там бар в стенке… Хи… хи-хи… Откроешь дверцу — огонек… Хи-хи-хи…

Иванов насторожился: Гурский сошел с ума! Надо звонить Анне, в диспансер. А как? Телефон у него на столе. Может быть, он — буйный? Анна говорила, что буйные хихикают и — бредят. Стенка, зарежут — это агрессивные фантазии.

— Ваня, — бормотал Гурский. — Ваня… Каблуков еще держится…

Почему — Каблуков? Каблуков, наверно, слетел вместе с Никитой. Иначе не могло быть! Первое, о чем подумал Иванов, когда его огорошили эти новости, — удержится ли Володька? И гнал от себя эту мысль. А может быть, Гурский — не сумасшедший? Может быть, он знает! Тогда — что с ним?

— Ваня! — закричал Гурский. — В ногах валяюсь!

Я был на войне! Попроси его! Скажи! Я же зас-лу-жил в конце концов!

И, ухнувшись на руки, на стол, Гурский затрясся. Он плакал.

Нет, буйные, кажется, не плачут. Иванов подошел и осторожно положил руку на вздрагивающий пиджак Гурского.

— Ваня, — поднял мокрое лицо Гурский, — ты должен меня понять… Ты никогда не жил в аду… Нет, ты жил в коммуналке… Ты можешь меня понять.

И вдруг вскочил, схватил Иванова за плечи:

— Ваня! Ради детей! Уже не ради матери, да простит она меня! Ради детей, Ваня! Пойди к Каблукову!

Когда Иванова просили идти к старинному дружку, он злился и даже зверел. Но сейчас вздрогнул от какого-то странного облегчения: какой теперь может быть Каблуков… Ни к какому Каблукову ходить уже не придется. Но облегчение было ложным. Иванов почувствовал томящую реальность: вот надо идти, а идти не к кому. Он не думал сейчас, что никогда не досаждал Володьке просьбами и никогда ни за кого не просил. И он стал утешать не то себя, не то Гурского, бормоча вздор, которым уговаривают детей, чтоб они не плакали:

— Я пойду, Марк, я пойду… А что ему сказать? Что просить?

— Ордер! — затряс Иванова Гурский и, отпустив, свалился в кресло.

— Какой ордер? — изумился Иванов.

— Ваня, — почти спокойно сказал Гурский, глядя в стол, — Никиту свалили! Теперь мне не дадут квартиру!

Иванов вмиг сообразил и про стенку, и про зарежут, и про мать, и про детей.

— При чем здесь Никита? — спросил он, понимая, что Гурский никакой не сумасшедший.

— Ваня, подумай. Эти шесть квартир помогал нам добыть Лебедев. Кто такой теперь Лебедев? Кто он теперь для Моссовета?

Вчера еще Лебедев был помощником Хрущева по культуре. Сегодня он, конечно, уже никто. Иванов сообразил это вмиг и понял, что Гурскому есть от чего сходить с ума.

— Марк, — неуверенно сказал Иванов, — Моссовет не заберет этих квартир…

— Ты точно знаешь, Ваня? — умоляющим, жалким, щемящим душу голосом спросил Гурский.

— Точно…

— Тебе Каблуков сказал?

Иванов вскипел:

— Иди ты в жопу со своим Каблуковым! Механизм уже завертелся! При чем здесь Лебедев? Теперь квартиры уже в издательстве! Лебедевы приходят и уходят, а издательство остается!

— Ты точно знаешь, Ваня? — приходил в себя Гурский.

Иванов сел, взял сигарету:

— Марк… Ты мне нравишься… У тебя есть душа… Весь твой цинизм и все твое всезнайство стоят три копейки…

— Дети, Ваня, — смущенно сказал Гурский и впервые слабо улыбнулся. — Понимаешь — дом готов, они уже ходят вокруг…

— Стенка, — пустил дым Иванов, чувствуя, что и сам набирается уверенности, — иди к шефу…

— Не могу…

— Ну я пойду! — выпалил Иванов.

— Пойди, Ваня! Ты еще в силе! Каблуков на месте!

— Откуда ты знаешь, что Каблуков на месте?

— Ваня, я вычислил. Он помогал им вязать его! Вот увидишь — он теперь будет сильный парень!

Иванов хотел верить Гурскому и поэтому — верил:

— Ладно. Из бара угостишь?

— Ваня, — засиял счастьем Гурский, — о чем ты говоришь? А что ты скажешь шефу?

— Скажу, что ты — идиот!

— Скажи, Ваня, скажи!

— Знаешь, Марк, ордер на твою квартиру представляется мне последним документом славной эпохи, протянувшейся на целых одиннадцать лет…

— Да, Ваня, да… Пойди к шефу…

Но Иванов все еще разглагольствовал:

— Кто бы мог подумать, что одиннадцать лет назад, когда великий вождь всех времен и народов приказал долго жить, он имел в виду конкретно тебя и твою новую квартиру!..

Шестьдесят пятый год 68

Хрущевское наследство лежало на виду.

Пятиэтажные дома, вызволившие из подвалов, бараков и коммуналок половину населения государства, рассыпаны были по всей стране и назывались почему-то всюду, во всех городах — как в Москве — Новые Черемушки. Рядом с дебелыми тяжелыми, как каменные торты, строениями сталинских времен пятиэтажки эти выглядели легкомысленно. Да и строили их небывалым способом: не строили, торопливо собирали краном из готовых частей. Стенки их, тонкие, несолидные, разъезжали по городам и весям на невиданных прежде домовозах. Окна в стенках были заранее застеклены.

Поспешные эти дома остроумцы называли хрущобами в честь Никиты Сергеевича, строились дома на двадцать пять лет, а там…

Но в том-то и дело, что легковесные эти строения, похожие на соты, на скворешники, на крольчатники — явились первой ощутимой неохватной радостью всего народа. Разумеется, остроумцы говорили, что в домах этих пол совмещен с потолком, а водопровод с канализацией. Но остроты воспринимались все с той же неохватной радостью, ибо само понятие отдельной квартиры еще десять лет назад звучало, как пережиток проклятого прошлого.

Менялась психология нации, затолканной в муравейную клоповую тесноту. Свои отдельные апартаменты без кухонной давки, без забитых сундуками прихожих, без склок, без очередей мыть клозет — своя квартира стала явью.

Программа партии, возвещенная на двадцать втором съезде, обещала народу скорое благоденствие. В программе было все расписано по годам — к семидесятому — бесплатные поездки на трамвае, а к восьмидесятому — бесплатные обеды и жилища, то есть — сам коммунизм.

Оставалось чуть-чуть потерпеть, дольше терпели.

Никита Сергеевич проламывал в старой Москве новые пути-дороги и, похоже, был убежден, что Новый Арбат ведет прямиком в коммунизм, до коего не дальше, чем до Новинского бульвара.

Новый Арбат, проломанный Никитой Сергеевичем сквозь древние переулки (дом на Молчановке снесли, Насте дали квартиру на Кутузовском проспекте), встал посреди города невиданным сеттльментом. Шутили про него, называли Вдруг-стрит и Вставная Челюсть Москвы. К легкомысленному острословию этому примешивалась горечь, идущая от тоски по древнему граду. Были и иные толкователи Нового Арбата. Они желчно именовали его шабашным ликованием Пятикнижия, имея в виду развернутый, как книга, билдинг СЭВа и далее — четыре парусных домины — получились по ихнему толкованию — Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие — полная Тора. В парусных доминах селились министерства.

Но шутки шутками, а от хрущевской поры осталось то, что нельзя определить одними зримыми приметами.

От поры этой осталась поправка к бытию: можно, оказывается, жить в отдельной квартире и можно, оказывается, прогнать нэбольшего, оставив его живым…

Гурский ликовал.

Дом был не скворешник, не крольчатник. Это был кирпичный девятиэтажный солидный дом. Квартира о трех комнатах, с двух балконов на обе стороны — Москва.

На новоселье набилась вся редакция — редактор не погнушался, прибыл на полчаса, привез подарок — звонок особенный: надавишь кнопку — музыка играет.

Когда начальство ушло, стали пить за Никиту Сергеевича. Это была тризна. Вспоминали его доступность, душевность, простоту — хотя ни доступности, ни простоты, ни душевности никто из присутствующих не ощутил на себе ни разу.

Однако квартира была. Гурский все еще не верил, что прописан, что владеет, что — захочет — расставит чешский гарнитур иначе, захочет — в этой комнате сделает кабинет, — а захочет — как захочет.

Леша Коробов щелкал аппаратом без устали, слепил вспышками.

— Ну, Марк, — приобнял Гурского Иванов.

— Жалко Лебедева, — блаженно улыбался Гурский.

И вдруг:

— Ну что я тебе говорил?! Каблуков на месте! Я правильно вычислил! Он тоже его вязал!

Николка молчал до трех с половиною лет.

Юлия Семеновна не любила Макарова и, разумеется, считала, что несчастье внука — от отца. Иногда Юлия Семеновна (гоня, впрочем, от себя эту мысль) думала, что мальчик несчастен от того, что Лаура была семь лет и три месяца — «там». Лаура вернулась «оттуда» взрослой женщиной. Что и как там было? Лаура как-то проговорилась, что «там» насиловали. Юлия Семеновна не понимала смысла и цели этого. Она не могла вообразить, что можно достичь близости мимо воли женщины. По крайней мере, она не допускала даже мысли о том, что так поступить можно с нею. Когда-то она приставила пистолет к животу Малиновского, навалившегося на нее.

А может быть, Лаура делала аборты «там»? Юлия Семеновна дважды испытала это мерзкое, унизительное ощущение. Но ею занимался врач, в клинике. А «там», разумеется, таких клиник не было. Бедная девочка!

Не это ли отразилось на малыше? Нет, скорее всего (ей было легче так думать), какая-то неполноценность отца. А впрочем, его ли это сын?

Юлия Семеновна относилась к Лауре с запоздалой материнской тревогой. Она вдруг начинала волноваться, если Лаура не приезжала.

Она иногда сомневалась в глубине души — любовь ли это или страх за дочь? Может быть, это — просто оберегание собственного покоя, который нарушен?

И чтобы восстановить этот покой, она готова была звонить в милицию, в «скорую помощь». Но звонила — Павлу.

Однажды, когда Лаура по дороге к ней задержалась, — Юлия Семеновна хотела звонить дежурному по городу. Но вспомнила, что не знает, в каком Лаура пальто.

Иногда на нее наваливалось нетерпеливое желание, чтобы все дети были в сборе. И первой среди всех возникала в воображении Лаура.

Лаура страдала от того, что мальчик не говорил, и никого не просила о помощи.

Даже обыкновенные наезды к Юлии Семеновна становились в тягость. Лауре казалось — мать жалеет ее и не смеет сказать о своей жалости, чтобы не огорчить.

Кроме красоты матери, которая всегда удивляла Лауру, ее так же всегда удивляла полная беспомощность Юлии Семеновны. Мать не умела ничего, что было с точки зрения Лауры врожденным умением бабы.

Мать жарила плохие котлеты, варила компот из свежих яблок и стирала свои блузки. Все это она делала долго, бестолково, соря и брызгая, после ее домашних трудов нужно было прибирать.

Недавно Лаура встретила Настю.

— Ну, как мама? — спросила Настя.

— По-прежнему, — ответила Лаура.

— Надо бы к ней зайти… Наверно, заросла?

Настя говорила дружелюбно, заботливо, как о ребенке.

— Ты давно у нее не была? — спросила Лаура.

— Да уже с месяц…

К матери все относились, как к ребенку. Лаура не могла понять — почему.

«За красоту или за доброту? — думала Лаура. — Доброта… Да, мать была добра… Она ничего не жалела и никогда не скупилась… Если дело не касалось классовой борьбы…»

Настя считала, что Лаурочкин сыночек — калека, шмыгала носом, вздыхала. Как-то она повезла Николку в свою поликлинику — недосягаемую для простых смертных. В поликлинике этой осмотрели мальчика, но ничего определенного не сказали. Впрочем, какая-то прикрепленная, узнав в чем дело, горячо посоветовала, как бы не потребовала везти ребенка в Ростов-на-Дону и даже дала адрес целителя, настоящего волшебника.

Настя сказала Лауре, что какой-то полуврач, полузнахарь в Ростове-на-Дону делает пересадку ткани.

— Зашивает в животик кусочек кожи, и организм выпрямляется… Ты слушай! У этой женщины внучек. Вылечился! У него был паралич ножки! К нему такие люди ездят! Скажу — ахнешь! Одному из Политбюро он пересадку делал!

И тихо назвала — кому именно.

— То-то он такой умный, — сказала Лаура.

— Дуреха ты, дуреха, — обиделась Настя.

Лауре поплакала, позвонила Анне, спросила, что она думает о пересадке.

— Нельзя лечить от всех болезней сразу, — осторожно сказала Анна, — это дикость.

Лаура и сама понимала, что — дикость. Но про ростовского волшебника рассказывали чудеса. И не только Настя.

— Жена, — вздохнул Макаров, — подумай сама — какие могут быть чудеса в Ростове-на-Дону?

Лаура возмущалась. Она безотчетно как будто искала повода ненавидеть мужа.

В яслях, в детском саду Николка устраивал нянек.

Он был тих и послушен. Няньки сердобольно называли его ударчком. Лаура как-то услышала простодушную жалость, когда пришла брать мальчика:

— За дурачком пришли.

Нужно было все бросать! Ребенок должен жить дома, пока не искалечили его психику. Но как жить? Бросать работу? Лаура ни за что не хотела существовать на содержании мужа. Для этого были причины.

Анна приходила, делая вид, что невзначай, поднимала тяжеленького племянника, восклицала, чересчур натурально радуясь:

— Смотри, как он вырос! Ужас! Возьмешь на руки — руки-ноги торчат со всех сторон!

Лаура появлялась у Юлии Семеновны неспокойная, придирчивая, делала все резко, угловато.

Вдруг ни с того ни с сего — возмутилась:

— Мама! Почему ты не умеешь чистить картошку? Чем ты занималась всю жизнь?

Ты знаешь, что у меня были занятия поважнее.

— Что может быть для бабы важнее умения варить суп? Твой суп нельзя есть, мама! Слушай! Ты хоть кашу мне сама варила? А грудью ты меня кормила?

— И варила, и кормила, — пыталась развеселиться Юлия Семеновна, — нет, вру! Кашу варил папа, у меня она всегда подгорала.

— Так, может быть, он меня и грудью кормил?

— Не говори глупостей!

— Кто меня кормил грудью — ты или папа?

— Ох, Лаурочка! Ты совершенно права! Когда тебе было пять месяцев, у меня пропало молоко! Папа тогда с ног сбился! Докармливали тебя коровьим. Ужас! Я просто танцевала от счастья, что ты будешь жить!

— Спасибо!

— Ну, не сердись! Смотри, какая ты выросла!

— Положим, с коровьего молока я могла бы вырасти еще больше. Может быть, это было не коровье? Ты хорошо помнишь?

— Что ты меня всегда за дурочку держишь?

— Слушай, мать! За что Тебя любили мужики? — вдруг спросила Лаура.

— Какие мужики?

— Ну извини, пожалуйста! Мужчины! Кавалеры! Джентльмены!

Юлия Семеновна вспыхнула:

— Во-первых, это не твое дело. А во-вторых, у нас были другие взгляды на чувства. Мы были прежде всего товарищами…

— Но жрать они хотели, эти твои товарищи, или они были ангелы? Неужели они лопали твою стряпню?

— Не знаю! Не помню! И прекрати это! Не нравится — иди в столовку!

— Мамочка! Не нравится — это не то слово! Твой супец, конечно, сноснее баланды, но исполнен в том же роде. Для людей так не готовят, это оскорбительно! Ну ладно, ладно! В конце концов, ты не кухарка!

Лаура поздно спохватилась. Вспомнив про баланду, она нарушила молчаливый многолетний уговор. Юлия Семеновна вышла из кухни.

Все понимали Николкино несчастье. Даже Анна колебалась — нормален ли? И только Павел с вечным своим спокойствием твердил:

— Заговорит, Придет пора — заговорит.

Юлия Семеновна почему-то считала, что Иван должен сказать о Николке своему Каблукову. Настину заботу она считала недостаточной. Ей почему-то казалось, что Каблуков найдет способ вылечить мальчика.

Но сказать об этом детям она не решалась, сама понимая, как это все нелепо…

Она вернулась на кухню. С дочерью что-то происходило, Лаура что-то скрывала. Соучастливая женская догадливость в последнее время не давала Юлии Семеновне покоя.

Дело было не только в Николке. Была в несчастье этом какая-то нервическая неуместность.

Юлия Семеновна пристально посмотрела на Лауру:

— Лаурочка… Ты меня извини… У тебя есть кто-нибудь?

— А тебе что? — пожала плечами Лаура, не оборачиваясь.

— Нет-нет, Лаурочка… Мне ничего.

Лаура присела на табуретку:

— Ну, допустим, есть. Дальше что?

— Нет-нет… Ничего… Но это серьезно?

— Что — это?

— Чувство…

— Ах, чувство? Очень серьезно. Особенно — в постели.

На глазах Юлии Семеновны показались слезы:

— Девочка моя… Почему ты так агрессивна? Я же могу спросить… Николка…

— Мать, — строго перебила Лаура, — Николку это совершенно не касается.

Слезы просохли на продолговатых очах Юлии Семеновны:

— Почему? Если ты любишь этого человека и он любит тебя — он должен любить и твоего ребенка…

— Он его любит, мать, не волнуйся. Тем более, он никогда его не видел.

— Но так же нельзя, дочурочка!

— Как нельзя? Почему это нельзя? Я тоже не видела его детей.

— Как? Он женат?

— И еще как!

— Так на чем же строится ваш союз?

— Мама! Если я когда-нибудь помру так от твоих формулировок. Какой союз? У меня, как мне кажется, нет мужа, а у него есть жена, которая ему осточертела. По крайней мере, я хочу в это верить. Я вкалываю на своей проклятой работе, вожусь с Никол кой, беру работу на дом, бегаю по магазинам и иногда вспоминаю, что я еще — баба. Вот тебе и весь союз!

— Лаура, — немедленно возмутилась Юлия Семеновна, — ты унижаешь свое чувство!

Лаура улыбнулась и обняла Юлию Семеновну:

— Ну хорошо, хорошо… Я тебе буду рассказывать утешительные сказки… Когда у меня будет время. Ну, пока! Супу я тебе сварила на три дня! Иван давно у тебя не был?

— Ты же знаешь, он — занят…

С самого начала Лауре казалось, что она не любит своего Макарова. С самого начала ей казалось, что профессору нужна вовсе не такая жена. Какая — она сама не знала.

Макаров долго разводился с прежней женой, у него был уже взрослый сын. Лауру в той семье не признавали.

Макаров исключал, отсекал, как не существовавшее, прошлое Лауры. И это ее настораживало: если отсекает, значит, помнит. Он был старше ее — лет на двенадцать. Всю свою жизнь он копался в своих книгах. Оставив прежней семье все, включая библиотеку, Макаров не подавал вида, что страдает. Лауру раздражало неподавание вида, в чем бы оно ни выражалось. Она чувствовала облегчение, когда он вдруг открыто тосковал о каком-нибудь раритете.

Лауре казалось, что Макаров совершил резкий переворот жизни из-за нее, и это тоже ее удручало.

Постепенно библиотека восполнялась, накапливалась, повзрослевший сын отдавал отцу книги, и каждая связка делала Макарова счастливым.

Он любил Лауру сильно, а ей казалось — терпеливо. Она никогда не могла сказать ему ничего такого, чего бы он не знал и до чего бы не догадался. Он думал о ней всегда.

Николка был сын Макарова.

Лаура знала подозрения Юлии Семеновны, возмущалась ими про себя, но все-таки не отводила их.

А Павел Кордин сказал Юлии Семеновне:

— Мне кажется, у Лауры — роман.

Роман, который Лаура завела, Макаров распознал тотчас. Лауре казалось, что муж сам придумывает, как ей скрываться от него. И это ее тоже раздражало. Макаров был надо всем, больше всего, шире всего и, что оказывалось вовсе невыносимым, — умнее всего. Лаура не понимала, что нужно просто принять это и она будет счастлива. Но принять это она не умела.

Впрочем, когда ее любовник попытался подтрунить над Макаровым, она оттолкнула его, оделась, вышла, и они не виделись несколько недель.

Макаров делал вид, что ничего не происходит. Даже не делал вида, а у него само собою так получалось, будто ничего не происходит.

Лаура ничего не могла с собою поделать. Собственно, даже и не хотела. Может быть, это была страсть, которая вспыхнула неуместно, после многих лет, как бы восполняя предназначенное, но так и не совершенное.

Лаура молилась.

Макаров знал, о чем она молится, и поэтому сама молитва сделалась ее тайной.

Она решила ехать в Ростов, но прежде хотела отправиться в Загорск, в Лавру, вымолить у мощей святого Сергия исцеление безвинному малышу.

Но вдруг, с какого-то отчаянья, она, как в наваждении, собираясь на свидание, взяла с собою мальчика. Она не знала — зачем. Показать его «дяде» или показать «дядю» ему?

Она должна была приехать поездом в Лесной городок. Почему она поехала с Николкой, Лаура не думала.

Она вела мальчика за руку по обочине узкой загородной дороги. Обочина, высокая, как насыпь, поросла желтыми лютиками. Николка старался, не отпуская руку, сорвать цветок, Лаура приостанавливалась, чтобы не мешать ему. Он слышал хорошо, в этом Лаура уже убедилась.

В конце концов, слух у него нормальный. Значит, он сможет учиться. Лаура старалась гнать от себя мысли об ужасных звуках, которые ей приходилось слышать от немых. Она молилась Богу, не спрашивая у Него — за что. И не потому, что ей казалось — она знает за что, а потому, что у Бога не спрашивают отчета и с Ним не торгуются. Она поедет в Ростов. Конечно, это — дикость. «Чудодей, наверное, безграмотная скотина, тупая сила, какой-нибудь вахлак, скобарь. Но она сможет не упрекать себя потом. Как не упрекать? Неужели она позволит резать мальчика?!

Но сейчас она идет к тому, из-за кого ее несчастье. Нет, несчастье ее не из-за него. Из-за нее! Ведь она могла бы и не идти. Ведь она могла бы быть верной женой. Нет, нет! Вина только на ней! Она никого не винит! Томление разлилось в ней, как из опрокинутого ковша. Нет! Николка будет им мешать. „Он“, разумеется, будет недоволен. „Он“ фальшиво, глупо якобы обрадуется и суетливо подумает, куда бы спровадить Николку на эти поспешные полчаса. И она тоже об этом подумает! Так зачем она привезла мальчика?

— Трансформаторная будка, — сказал Николка.

— Как?! — зашаталась Лаура.

— Трансформаторная будка! — чисто выговорил все звуки мальчик.

Лаура в изнеможении (будто долго били палками по ногам) опустилась на высокий бруствер кювета, поросший желтыми лютиками. Она не испытывала ни радости, ни горя. Слезы текли из широко раскрытых глаз, подбородок отвис, она боялась вздохнуть: ей казалось, она умрет, если вздохнет глубоко. Впрочем, радость шевельнулась в горле — радость от того, что над опустевшей головою тянулись провода, а за спиною торчала облупленная, давно не крашенная трансформаторная будка.

Лаура сидела долго.

Наконец, поднялась, поправила на мальчике куртку, взяла его за руку и твердо пошла назад, к станции.

Макаров тоскливо смотрел в окно, в летнее утро. Он знал, куда поехала жена, знал, что — за город, знал даже куда, но не хотел и про себя называть место.

Лаура исчезала на свидания, как сверхурочную работу, и встречи ее унижали Макарова еще и тем, что были быстрыми, как прием лекарства. Несколько раз, стараясь казаться ничего не знающим, он говорил ей, что она может не торопиться домой. Но ее это бесило.

Он знал расписание Лауриных уходов и готовился к ним, как умел — то есть загромождал стол книгами, чтобы — писать, размышлять о чьей-то чужой, давно ушедшей жизни, которая уже не может быть измененной.

Лаура возилась дома, готовила обед, следила за всем домашним, ничего не запускала и — ни в коем случае — не позволяла Макарову помогать ей. Даже мальчика брала сама из детского сада.

Стараясь не думать ни о Лауре, ни о сыне, Макаров писал:

„Сразу же после падения ошеломительного Наполеона Шопенгауэр возвестил единственную реальность бытия — исконную силу.

Наполеона оплакивали в стихах и в прозе, его увековечивали ваятели и граверы. Все — и те, кто проклинали его, и те, кто возвеличивали, и те, кто высокомерно глумились над ним, и те, кто снисходительно разъясняли его суть, были поражены на целое столетие небольшим человечком с локоном на лбу и брюшком под камзолом.

Плач по Наполеону сотрясал неутешную Европу. Она рыдала, отвергнув причину, но причина была единой — жажда разумного насилия.

Год за годом, десятилетие за десятилетием, оснащенное Гегелем, взбодренное Гете европейское сознание искало не истину, но — победу. Сверхчеловек, закатившийся в начале века, растоптанный старым миром, который он озарил как вспышка молнии, ждал отмщения. Сверхчеловек маячил перед взором девятнадцатого столетия.

Кто он был? Прудоновский анархист? Геббелевский Олоферн или библейская Юдифь с чертами суфражистки?“

Макаров отложил ручку, сдавил голову руками. Он подумал о теше (Юдифь!) и стал гнать от себя то, что особенно терзало сегодня: зачем Лаура повезла мальчика? Может быть, знакомить с новым папой? Макарова угнетало еще и то, что Лаура упрямо молчала о том, что с нею происходит. Это никак-не соответствовало ее характеру.

Он перечел написанное и удивился, что только сегодня записал о сверхчеловеке. Лаура поехала к сверхчеловеку. Смешно, забавно, горько. Как интересно размышлять о сверхчеловеке и как неприятно воображать его вживе.

Макаров взял перо. Итак, сверхчеловек.

„Кто он был? Европа торопилась рассмотреть его черты, ибо пора объяснения мира кончилась и наступало победное время — переделывать мир. Кто же не поступится ничем для победы?

Мир был нагляден, как таблица умножения. Маркс синтезировал Гегеля с Мальтусом, Энгельс предъявил Европе препарат ее политической экономии. Желанный, беспощадный, торжествующий материализм уже бродил призраком, оставляя тяжелые сверхчеловеческие следы.

Кто же он был, этот сверхчеловек? Вагнеровский Зигфрид? Нибелунг? Тристан? Пролетарий?“

А и в самом деле — как же его зовут? Кто он, чем занимается? Нет, не тот сверхчеловек, о котором он пишет, а другой — к которому Лаура повезла малыша. Ну и пусть повезла, в конце концов! Она же ничего не говорит, и это на нее не похоже. Нет, нет, этот сегодняшний — не в счет. Надо о том, который был рожден безнаказанным воображением прошлого века.

Макаров писал быстро, догоняя руку:

„Сверхчеловек стряхнул с себя вычурные одежды социальной этики. Только польза, только способность этого мира подчиняться была его стихией, только отрешение от слабых было средою его воли. Он разгадал тайну природы и выяснил, что эта тайна — всего лишь обезьянье повторение его сверхчеловеческой победительной сути. Происхождение видов путем естественного отбора — вот нехитрый смысл этой тайны“.

Что же будет с мальчиком?

Макаров почему-то не думал о том, что сам расстался с прежней семьей.

„Ценность жизни“ Дюринга, „Капитал“ Маркса, „Персифаль“ Вагнера неумолимо влекли Европу от Шопенгауэра к Дарвину. И Ницше объявил мораль биологическим феноменом.

Кто он был, сверхчеловек? Романтизированный Заратустра? Белокурая бестия? Пролетарий, которому нечего терять?

Девятнадцатый век подходил к концу. А сверхчеловек все еще неясно маячил перед воспаленным взором. Он еще не очистился по Гегелю и не произошел по Дарвину. Он был где-то — везде и нигде. Он был сладостной целью, которой век не достиг. Век угасал, оставляя достижение возвышенной цели своему преемнику. Девятнадцатый век уходил бурно, гремя симфониями надежд. Он не знал, не мог знать и не должен был знать, что цель его превратится в бесконечное средство ее достижения…»

Макаров чувствовал, что силы его уходят. Зачем это все, кому это все, если Лаура повезла мальчика?

Дверной звонок вверг его в беспомощное недоумение. Почему она звонит? У нее же — ключ.

Он встал и медленно, оттягивая развязку, пошел открывать.

Это была не Лаура. Это был Иванов. Макаров рассмеялся громко, болезненно.

— Что с вами? — удивился Иванов.

— Чем вам не угодил этот век? — набросился на него Макаров, едва дав войти. — Век этот сколочен в девятнадцатом, из хороших досок!.. Как гроб!..

— Идите к черту, — сказал Иванов, — вы одурели от своих лекций! Где Лаура?

Макаров взял его под локоть, повел к себе:

— Людвиг Фейербах — конец немецкой философии… Отчего конец? Ответ на вопрос дал, как ни странно, Ницше. Бог умер, сказал Ницше, ждите сверхчеловека. Заратустра знал, что говорил… К тому же Штирнер обрадовал — Я сам Бог! Бог внутри нас. Но радость была призрачна — стали искать, не нашли…

— Да отстаньте вы от меня! — дернулся Иванов.— Вы похожи на пифию, бормочете сквозь дым пророчества…

— А? Верно, верно… Это я — так просто… Я не пророчу — бессмысленно… Бог не умер, Иван Егорович, нет, не умер. Садитесь. Бог уехал. И оставил за себя шутов гороховых… Помните — Грозный оставлял на троне какого-нибудь Бекбулатовича? В шутку. А сам — на охоту или в монастырь — помолиться… Бог уехал в начале девятнадцатого века. Наш век сколачивали материалисты — славные плотники… Сколачивали — радовались.

— Слушайте, по-моему, вы сошли с ума…

— Нет-нет, Иван Егорович! Это очень интересно! Девятнадцатый век создал теории, которые растлили человечество своей популярной понятностью! Смотрите! Человек — от обезьяны! (Загнул мизинец.) Ясно! Бога нет — все химия! (Загнул безымянный.) Ясно! Собственность-воровство! (Загнул средний.) Ясно! Обнищание пролетариата! (Загнул указательный.) Ясно! Для России это был клад! — закричал Макаров, размахивая перед Ивановым кулаком с отставленным большим пальцем. — И вы знаете почему?

— Ну — почему? — спросил Иванов, стараясь понять причину истерики Макарова.

— Это — от постоянной привычки ведать добро и зло, — неожиданно тихо сказал Макаров и, охватив голову руками, упер локти в стол. — Мы всегда судили всех и никогда не оглядывались на самих себя… Толстой, например, объяснял американские недостатки тем, что у них — представительная система… И мы тоже возмущаемся, что в самом центре Чикаго — бойни! Почему нас тревожат расположения чикагских боен и не тревожат собственные очереди за колбасою — это историческая загадка… Мы требуем, чтобы другие жили лучше, чем живут, иначе, чем живут… Мы не обращаем внимания на то, как живем сами… Как будто все вокруг в чем-то обязались перед нами и не выполняют своих обещаний… Мистика!..

— А когда был Бог, — усмехнулся Иванов, — не было мистики?

Макаров улыбнулся робко:

— Мистика без Бога самоцельна, Иван Егорович. Она сама себя держит, мы не сверхчеловеки, мы — Бекбулатовичи, царствие наше с утра до вечера…

— А вдруг вернется и — на кол?.

— Бог? Бог — нет… Не Его методология… Не опасайтесь…

Лаура появилась внезапно — ни Макаров, ни Иванов не услышали даже шороха, когда она отпирала дверь.

Она бросилась к мужу, но вдруг, увидав брата, резко повернулась, скользнула ковром по паркету — Иван сам не понял, как успел вскочить и подхватить ее, чтоб она не упала.

— Ва-ни-чка! — затряслась рыданием Лаура, обхватив брата сильно, непривычно. — Ва-ни-чка! Он за-го-во-рил!

Иванов вмиг почувствовал легкость, сообразив, что говорить с Каблуковым, как настаивала Юлия Семеновна, о немоте племянника не надо будет.

— Кто заговорил? — спросил он машинально, радуясь облегчению.

— Ты дурак! — брызгалась счастливыми слезами Лаура. — Боже мой! Он заговорил!

Иванов, собственно, прибыл, чтобы, как стали говорить, «быть готовым к беседе», когда высокопоставленный кореш вдруг призовет его. Анна сказала — поговори о Николке, если мать настаивает. Все это было глупо, все знали, что — глупо, но — надежда окрыляет и глупость.

Лаура, отпрянув от брата, обнимала Макарова нежно, тихо, как будто вмиг переменилась:

— Василий… Дорогой мой… Он заговорил… Все — в прошлом… Все…

Макаров гладил ее по спине. Нижняя губа его дрожала. Иванов подумал — надо уходить. У них было что-то еще, о чем он не знает и не должен знать.

Мальчик смотрел на все спокойно и грыз ноготь мизинца.

— Будешь грызть ногти, — сказал ему Иванов, — оторву уши.

— Не оторвешь, — сказал мальчик.

— Смотри на него! А ты действительно оратор! А ну, скажи еще что-нибудь!

— Не хочу, — сказал мальчик и ушел.

Чернецкий уехал в Крым освежиться, отдохнуть. На недельку.

Наталья знала, что у него в Ялте — любовница, инструктор или заведующая отделом горкома, Она никогда не видала ее, не знала, как зовут (врала самой себе, что не знает), но телефон «этой твари» был у нее записан.

Чернецкий уехал на аэродром, но часа через два Наталье позвонили и сказали, что ждут его завтра к десяти часам утра.

— Хорошо, — сказала Наталья Дмитриевна и тотчас заказала срочно Ялту.

Беззаботный южный голос ответил вальяжно:

— Аллоу?

— Слушай, — приказала Наталья Дмитриевна, — завтра в десять утра ему нужно быть на Старой площади…

Трубка на том конце задышала напряженно, испуганно.

— Ты что — оглохла? — спросил Наталья Дмитриевна. — Он сейчас в воздухе. Садись на такси и давай — в Симферополь, на аэродром. Посадишь его на обратный рейс. Мигом! И скажи ему, чтоб отдал тебе за такси в оба конца!

И положила трубку.

Чернецкий прилетел назад в Москву только в три часа ночи — рейсы задерживались.

— А я не ждала тебя! — радостно сказала Наталья Дмитриевна.

— Я и сам не ожидал! — обнял ее Чернецкий. — В обкоме сказали — завтра быть на Старой площади…

Чернецкая рассмеялась:

— Даже отдохнуть не дадут! Бедненький…

Ночью она затаскивала его на себя, как будто не она звонила в Крым, как будто он об этом звонке не знает, как будто она верит про обком. «Все-таки, — думал Чернецкий, — товарищ она превосходный!»

Шестьдесят шестой год 72

В конце марта открылся Двадцать третий съезд партии, на котором предстояло дать окончательную отставку хрущевскому волюнтаризму.

Слово это — волюнтаризм — выскочило вдруг и пошло прыгать шариком по ступеням. Хрущев был волюнтарист. Он всем навязывал свою волю. И художникам, и писателям, и министрам, и, главное, секретарям обкомов.

От съезда ждали многого и каждый ждал своего. Художники — застолбления воли, выданной Хрущевым и им же отобранной, вольнодумцы — закрепления умственных достижений, достигнутых в славное десятилетие, секретари обкомов — поворота к сталинским временам, однако, Боже упаси, без лагерей и чисток.

Деловые же люди — директора заводов и председатели колхозов — теплили в сердцах надежду на экономический переворот.

Главное, чего ждали от съезда директора заводов и деятельные председатели колхозов, это утверждения неясной, а потому особенно желанной косыгинской экономической реформы, при которой они получали волю казнить и миловать в своих владениях без присмотра райкомов, обкомов и — сладко подумать — самого ЦК.

Но реформа эта таяла в пространных речах делегатов, как кусочек сахара в кружке некрепкого вокзального кипятка. Первыми людьми в державе становились растревоженные, обозленные Никитой Сергеевичем секретари обкомов — державная сила государства. Перед этой силой сникали взбодрившиеся было директора и председатели, съеживались освободившиеся было от волюнтаризма министры, притихали чуть было не ошалевшие от воли художники.

И час за часом, речь за речью — не оставалось места в новом бытии для всколыхнувшегося было здравомыслия.

Чернецкий бросил дурачиться — стал как другой. Это с ним бывало, когда вдруг накатывал на него приступ ожесточения:

— Какая реформа и какая может быть реформа?! Основа производства резерв рабочей силы! Ну, допустим, какой-нибудь Каблуков устроит безработицу и — что?

Чернецкий спохватился, что слишком горячится, сдержал себя, улыбнулся через силу:

— Вообрази себе всего десять миллионов выставленных за ворота алкашей, бездельников, блатарей, у которых за душою — ни копейки. С чего им жить? Что им красть? Они безответственны, у них психология нищих, у них нет даже понятия об уважении к законам, к собственности, к самим себе. Представляешь, что они наделают? Их же никакими танками не подавить! А двадцать миллионов?. А пятьдесят? Чудак ты, братец… Реформа…

— Так что же делать? — вдруг закричал Иванов.

— А тебе-то что? — спокойно спросил Чернецкий.

— Как это — что?! Неужели тебя это не трогает?

— Нет, не трогает… Я раз и навсегда уяснил для себя, что нация вымирает… Народ живет полторы тысячи лет… Греки, римляне, византийцы… И русские доживают свои полторы тысячи. Я осознал эту природную необходимость и — свободен… К концу жизни народы впадают в мистику, у них обостряется склероз — в памяти всплывают сцены детства. Греки вспоминали Ахилла, римляне — республику, а мы?.. Ты думаешь эту русопяты с неба свалились? Это — признак гибели нации! Кстати, будешь у Каблукова — скажи ему, чтоб не рыпался: намахают, да еще посадят ненароком… Подумаешь, какой Марк Аврамий… Самые мудрые люди в государстве — те правители, которые выражают гений народа…

Иванов усмехнулся:

— Каблуков, мне кажется, и выражает…

— Нет, братец, нет… Беда его в том, что он просвещен больше, чем требуется для его места.

— Вероятно, просвещен… Он так же, как и ты, цитирует Ильфа и Петрова. Это уже — нечто…

— Вот поэтому, — серьезно сказал Чернецкий, — я никогда, понимаешь, никогда не буду начальством… Темнота должна быть естественной, под нее нельзя подделаться, братец… А за Ильфа и Петрова, извини великодушно… Они ведь тоже подделывались, да талант помешал… А вот Шолохову не надо подделываться!

Шолохов на съезде кривлялся и юродствовал по обыкновению. Он исправно играл свою государственную роль: роль вселенского деда Щукаря. Он топтал своих коллег литераторов, прикидываясь диким питомцем казачьих куреней, мелочно мстя всему свету за скудность своего литературного уменья.

Рассказывали, будто, получая Нобелевскую премию, он сказал перед королем какую-то безвкусицу вроде того, что казаки не признают никаких величеств, поскольку свобода для казака — первое дело.

Но главное — снова возникли притушенные разговоры: кто написал «Тихий Дон»?

Шолохов был главным писателем при Сталине, главным писателем при новом правлении.

Иванов снова вспомнил, как три года назад Каблуков намекнул ему — написать книгу о рукописях Шолохова. «Чтоб не болтали чепуху». И показал ему толстенную пачку страниц, напечатанных на машинке. На некоторых страницах попадалась легкая правка. Иванов тогда отказался. Он почему-то всегда отказывался от того, что могло бы придать ему государственного веса. Он не знал, кто написал «Тихий Дои». Но никогда не верил, что «Тихий Дон» написал Шолохов.

Павел Кордин вел свое хозяйство с лютой придирчивостью, как будто постоянно готовился к какому-то смотру, от которого зависела его дальнейшая судьба.

— Если бы меня спросили, — говорил он, — какую мудрость я постиг за свою долгую жизнь, — я бы сказал: главное в жизни — это вовремя мыть посуду. Потому что, если она накапливается — это конец света.

Раз в две недели к старику являлась домовая уборщица Клавдия Васильевна. К ее появлению Павел Кордин старался прибраться. Он стеснялся ее. Ему было неловко перетруждать уборщицу.

Клавдия Васильевна приходила со стиральным порошком, со щетками. Старик суетился — он не хотел казаться неряхой.

Но хуже всего бывало, когда он захварывал. А хворать он начал чаще, чем хотел.

Он лежал в чистой квартире, стараясь вычислить, какие движения в жизни человека необходимы, а без каких можно обойтись. И во всех его болезнях, во время бессонных ночей его ничто так не мучило — даже вполне вероятная смерть — ничто, как стариковская неизбежная немочь, беспомощная зависимость от кого-то, кто вынужден будет подавать ему ночной сосуд. И он думал — как умереть так, чтобы не причинить никому беспокойств, ни себе унижений.

Он читал где-то, что йоги умеют прекращать свою жизнь остановкой дыхания. Сведения казались ему инженерно грамотными. Но когда ими воспользоваться? Когда о человеческой жизни наступает это самое «уже», после которого лучше не жить? И не ложно ли очередное «уже»? Не проба ли выдержки?

Павла Кордина смешили эти рассуждения. Давно уже ему было не рано умереть. Он это знал и ничего нового не видел дальше. Но тупая и безнадежная привязанность к жизни была сильнее его размышлений, и он обманывал сам себя, выдумывая причины, по которым никак не соберется последовать умению йогов.

Одной из причин, вернее, главной причиной была Юлия Семеновна. Ему казалось, что если он будет что-нибудь постоянно делать для нее или для ее детей, для ее внуков — постоянно, день за днем, — йоги подождут.

Смерть академика Рыбина удивила Павла Кордина. Рыбин был моложав, ходил на лыжах, бросил курить, говорили, у него появилась молодая любовница, его студентка.

Валя Рыбин как-то проговорился:

— У меня — мачеха семи лет… Скоро в школу пойдет.

Павел Кордин подумал, что заводить в таком возрасте роман — прежде всего смешно.

Баранов (выпущенный, реабилитированный, получивший однокомнатную квартиру, пытался писать мемуары, все пишут) и как-то попросил Павла Кордина познакомить с академиком. Лично, как он сказал.

— Поп, — сказал Рыбин, — в нашем возрасте трудно знакомиться даже со знакомыми.

На похоронах Павел Кордин впервые увидел студентку.

Новодевичьи памятники, решетки, деревья тесно сдавили толпу, не повернуться. Но студентка стояла отдельно ото всех, к ней никто не подходил, будто она была виновата во всем.

Черные безлистные ветки капали на ее плащик первой влагой ранней весны. Павел Кордин подошел к ней:

— Вы учились у Анатолия Андреевича?

— Давно…

Большие серые глаза на спокойном, бледном, даже строгом небольшом лице были сухими. На вид ей было лет тридцать пять.

Над могилой с какого-то возвышения говорил речь дородный военный в голубой шинели. Не говорил — читал с листка, поднимая голову в удивленных очках в конце каждой фразы.

— Пойдемте, — сказал Павел Кордин.

— Да… Пойдемте… Я потом сюда приду… Отвезти вас домой?

За рулем она долго молчала. Павел Кордин и ждал слов и не ждал. Было уютно, покойно. Щетки, стирающие со стекла капель, будто отгораживали ото всего, что было вне машины — от улицы, от домов, от торопящихся куда-то людей.

Павел Кордин посмотрел на спокойный профиль. Небольшой прямой нос, под широковатой ноздрей — маленькая родинка, пухловатые некрашеные губы. Черные, затянутые на затылок волосы и черная бровь над большим серым глазом.

Она почувствовала взгляд:

— Анатолий Андреевич рассказывал о вас… Я вас узнала… Я училась с Валей… С Валентином Анатольевичем… Вас зовут Павел Михайлович?.. А меня — Маша…

И вдруг в глазу накопилась слеза и покатилась вдоль носа.

Павел Кордин отвернулся от слезы.

Машина катилась по Пироговке, широкой улице, словно предназначенной для большого скопления народу. Но прохожих было на ней немного. Павел Кордин почему-то подумал о резком преображении внешнего их вида. Женщины надели сапоги, цокающие подковками. Глухие голенища сбивались в гармошку на щиколотках, обтягивали ногу по колено. Подолы, как окороченные кавалерийские шинели, хлестали по франтоватой замше, по изящной коже. Женщины ступали прямым шагом, будто новобранцы, торопящиеся познать строевую науку.

Он покосился на педали — Маша тоже была в сапогах. Подумал о мужчинах, которые отпустили длинные волосы и натянули тесные обтягивающие штаны. Мужская походка сделалась вихляющей, нарочитой, вертозадой. Неудобные тесные карманы торчали вложенным, мешали садиться, заставляли раскорячиваться, чтобы что-нибудь достать. Но это выявится летом, а сейчас Павлу Кордину казалось, что мир состоит из одних женщин в сапогах.

Он опять покосился на Машу. Она была спокойна, даже след слезы просох. Маша молчала. Она знала дорогу. Остановив возле дома свой «Москвич», она посмотрела на Павла Кордина, прикрыла глаза и закивала головой, устало улыбаясь, будто хотела подбодрить.

И уехала.

Павел Кордин вошел к себе, сел, не снимая пальто, откинулся в кресле.

Академика Рыбина взяла могила, отгороженная каменной стеною Новодевичьего кладбища, государственными венками, державным некрологом, под которым не последним подписался Каблуков — странный приятель Ивана.

Нет, нет, Маша не была ни «студенткой», ни «мачехой семи лет». Валя знал ее с институтской скамьи и ревновал к отцу, вдовевшему уже восьмой год. Он сам, Валя то есть, недавно женился. Павел Кордин видел как-то молодую Рыбину — небольшую, востренькую, с востреньким личиком, уходящим к узкому подбородку.

Павел Кордин задремал.

Очнулся он от какого-то внутреннего толчка, будто сам себя разбудил: надо идти, поминки, должно быть, все уже вернулись с кладбища.

Он обошел дом и увидел несколько длинных черных лимузинов с темными стеклами, прикрытыми изнутри занавесками. Угрюмые государственные машины, тяжелые, непроницаемые, удручающие своим унылым величием, ждали, загородив проезд, поперек которого стоял переносной дорожный знак — чтобы никто не смел проезжать здесь, пока они стоят. Возле рыбинского подъезда похаживали милиционеры и крепенькие молодцы в серых пальто и серых шляпах.

Молодец оказался и внутри, в подъезде. Он посмотрел на Павла Кордина, как бы не видя его. Это было особенное высокомерие всесилья. Однако увидав, что старик идет пешком на второй этаж, молодец взлетел, догнал, спросил:

— Вам куда?

— Не говорите глупостей, — тихо, брезгливо ответил Павел Кордин, и молодец успокоился, подошел к рыбинской двери и даже как-то учтиво открыл ее. Дверь была не заперта.

В квартире шумело тяжелое веселье тризны. Большая тихая квартира академика Рыбина пахнула ресторанным духом, ресторанным гомоном. Фрачные половые в бабочках, никогда прежде не бывавшие здесь, носились с подносами, будто здесь и в самом деле был ресторан.

«Неужели и в кабинете свинство?» — мелькнуло в Павле Кордине. Он снял пальто и увидел, что его привычный крючок в самом начале вешалки у двери пуст. Одежда — шинели, шубки, плащи тяжело, пухло напялены были вещь на вещь, а крючок этот был пуст. Павел Кордин повесил пальто и, никого не видя, не узнавая, не зная и не желая узнавать, побрел через жующую, кричащую толпу в кабинет.

Там не было ни столов, ни людей, там было тихо, как при живом Рыбине. Павел Кордин вдруг проникся болезненной, щемящей благодарностью к Вале. Почему-то только сейчас впервые за все эти дни, в этом ничуть не изменившемся кабинете, Павел Кордин почувствовал приближение рыданий. Он сел в кожаное кресло у стола, как сиживал всегда. Усталая немочь отягощала его.

Вошел Валя:

— Дядя Павел!.. Сейчас вам сюда все принесут…

— Не надо, Валя… Не надо… Рюмочку и — все…

Валя послушно открыл тумбу большого письменного стола. Там был бар. Покойник пивал из этого бара. Там у него находились заморские бутылки, несколько рюмок. Оттуда он и угощал, бывало, Павла Кордина голландской вишневой наливкой.

Красное густое рубиновое питье Валя поставил на маленький столик и налил в высокую рюмку.

— Тебе нравится быть пьяным, — сказал Павел Кордин.

— Пусто, дядя Павел, пусто… Я набрался, как свинья… Потеря для науки… Потеря для родины… Я сюда никого не пускаю… Чего они знают, дядя Павел?

— Может быть, хватит тебе?..

— Пустяки… С вами — не считается… Без слов, дядя Павел, без слов…

Он присел в кресло напротив.

Маленький столик прикрыт был тяжелым толстым стеклом. Под стеклом загадочно улыбалась Маша.

— Валя, — сказал Павел Кордин, глотнув рубиновой настойки, отдающей блаженной горечью вишневой косточки, — Валя… Не убирай этого (повел глазами на фотографию), не убирай… Хотя бы еще сорок дней…

— Я не уберу, — трезво сказал Рыбин-младший, — я не уберу… Мы ничего не понимали…

В кабинет вошел отягченный выпитым и съеденным золотой артиллерийский маршал. Павел Кордин узнал в нем военного, который читал речь над могилой.

— Валентин Анатольевич, — густо сказал маршал, — пора мне… Спасибо…

И вдруг присмотрелся к Павлу Кордину:

— Павел Михайлович… Вы меня не узнаете? Трудно узнать… Двадцать три года прошло…

— Кто же вы?

Маршал тяжело опустился на кожаный пуф, улыбнулся виновато:

— Военпред… Майор Глухарев, помните?

Павел Кордин вообразил молодого худенького майора, который каждой полночью (это было его время) являлся в комнату главного инженера, где Павел Кордин и дневал и ночевал. «Под башней надо срезать миллиметров пятнадцать… Она же — заклинится».

Павел Кордин уже не мог сдержаться. Губы его задрожали, глаза налились слезами:

— Феденька… Федор Степанович… Дорогой мой…

Золотой маршал ухнулся тяжелой лысой головою в пухлые куцые ладони (локти упирались в колени) и затрясся неслышным плачем…

Нашелся Петр Кривошеев.

Иванов узнал, где он, — по письму, которое Кривошеев написал в редакцию и указал «лично». Написал, увидав подпись. Конечно, Ивановых миллионы, но Кривошеев хотел думать, что этот — непременно тот самый.

Иванов сказал Гурскому:

— Жили рядом, в одной области, могли видеться! Сколько раз бывал я там, у Дроботова! Сам работал в обкоме!

— Подожди, какой Кривошеев? — спросил Гурский. — У которого маузер был? Разве он жив?

Иванов рассказал о Кривошееве Анне, Таньке (мой лучший фронтовой друг!), ему казалось, что найдена утерянная страница жизнеописания, без которой понять жизнь нельзя. Иванову казалось, что он искал Петьку все эти годы.

Но он преувеличивал.

Дроботова уже не было в области. Его перевели в Москву каким-то заместителем какого-то министра. Старых секретарей обкомов, помогавших валить Хрущева, убирали помалу с насиженных мест. И то, что Иванов ехал к нашедшемуся Петру Кривошееву, а больше ни к кому, придавало его поездке особенное значение: будто не Кривошеев разыскал его, а он — Кривошеева.

Последний раз виделись они аж в сорок четвертом году, когда старший лейтенант Петр Кривошеев (еще с рукою) был комендантом какого-то русинского сельца. Теперь же, увидав Кривошеева без руки, Иванов не мог вообразить его здоровым. Будто всегда он был с клешнею и не понятно в чем он держал свой знаменитый на всю дивизию маузер.

И еще удивился Иванов, что не помнит старого друга молодым. Петька был лобаст — голова бочонком, морщины, как обручи, тянулись со лба до ушей.

Кривошеев был трезв, встретил старого друга, сдерживая радость, однако приобнял и долго лежал головою на плече Иванова (были одного роста).

Кривошеев давно, еще на войне, показался Иванову человеком необыкновенным. Поэтому он не удивился, когда узнал, что старый друг живет в лесу, добраться до него нелегко, что он не только читает книги, но даже изобрел свое собственное философское учение.

Жилье свое, которое называл скинией, складывал капитан сам и начал давно — в сорок пятом году, как только вышел под чистую. Был он тогда молодой, и бабы тянулись к нему отовсюду — шутка, здоровый целый мужик, только правой руки не хватает, да и то не всей. Красная рачья клешня не пугала баб — не такое видели, — а даже подбавляла жалости.

Ходили к нему кто за чем. Кто с надеждою — порасспросить, не видал ли где мужа, брата, а кто и просто так, не ведая, как же дальше жить, если везде, на всей земле пропали мужики навечно, непонятно, до воя в душе. Ходили, не стыдясь ни девичества, ни материнства. Приносили Петру Федоровичу кто что мог от голодной жизни. Бабы в тоске своей отчаянны, ничего не пожалеют, лишь бы не остаться отвергнутой.

Но капитан приношений не принимал. Приказывал нести назад, детишкам — своим ли, чужим, но непременно детишкам.

Ласки же не гнушался.

Бабы уходили от него счастливые, плача веселой радостью, обновленные за столько-то безмужних лет.

А в районе, где мужское население все же не попало под полное истребление, сохранилось на должностных местах, пошел нехороший завистливый разговор, что вот — появился как бы производитель, секач, петух и вплоть до того — не расстрелять ли его за изнасилование какой-нибудь целки.

Бабы сами принесли Петру Кривошееву сведения о разговорах. Будто сам начальник районной милиции сулил какой-то девке мешок овса, если она закричит, чтобы поймать его по всей форме.

Но — бабы не кричали.

Однажды начальник выбил дверь с двумя милиционерами. Кривошеев сидел на лавке нога на ногу, в клешне — книга, в пальцах — самокрутка, а девка (не подставная ли) мела избу. Начальник хотел было хватать обоих, но Петр Федорович глянул на него спокойно.

— Документы, — сказал начальник.

Кривошеев отложил книгу, подошел к начальнику, поднес ему свою клешню под самые усы:

— Вот мой документ… Читай!

Начальник отвел лицо:

— Может быть, ты сам себе руку отрубил!

— Может быть, — согласился Кривошеев, — а ты себе ничего не отрубил? Зря…

— А вот я сейчас у тебя обыск производить буду!

— Штаны сымать? Я, брат, за выломанную дверь заявление напишу. Да не в райисполком, а самому товарищу Сталину, от которого у меня личная благодарность, понял?

— Ты шутки бросай!

— Че-го? Шутить именем товарища Сталина? А ну повтори! Маруся, слышала?

Дверь починили, больше Кривошеева не трогали.

Учение Петра Кривошеева было чудным и не похожим ни на что. Вера его не запрещала ни пить, ни курить, ни касаться женского полу. Не отвергала она ни честного креста, ни мусульманства, ни иудейства. Не запрещала вера его ни кланяться идолам, ни шаманить.

В основании кривошеевской веры покоился главный закон, данный природою человеку — стыд! Вера эта как бы восходила над всеми верами, ибо собственно стыд-то и почитал Петр Федорович за единого Бога.

— Кому не стыдно, — учил Кривошеев, — тот еще не то, что не человек, но даже и не скот. Потому что стыд свойствен всякому живому существу и не будь стыда — кончилось бы все на земле. И все беды наши от забвения стыда.

Тысячи соблазнов подстерегают стыд — и алчность, и зависимость, и вероломство. И сокрушают его и топчут и растаптывают. Но самый великий злодей содрогается перед смертью не от раскаянья, не от догнавших его страшных видений своего злодейства, а от шевельнувшегося в нем стыда. Стыд неистребим в человеке и как человек подвержен мучениям и смерти. Но умирает он последним, после тела, после сознания, после последнего, что в человеке есть. А умирая, вспыхивает, все озарив и показав человеку его жизнь, как чужую. Вот в этом свойстве стыда являть человеку собственную его жизнь, как чужую — являть непременно, рано или поздно, — и состоял символ кривошеевской веры…

«Люди, — писал Кривошеев, — не Адам ваш отец, но — Каин. Братоубийством замараны ваши руки. Не фараон истребляет народ, но доносчик и лжесвидетель. Вам не жалко брата, люди, потому что стыд ваш дремлет. Вы не трепещете, казня, потому что не знаете, что казните себя. Не голова брата летит в кусты от вашей руки — ваша голова. Чего добиваетесь, люди? Ждете последнего содрогания, чтобы пожалеть о прожитом? Какой фараон превосходит вас в свирепости? Какой царь? Какой злодей? Что могут они без вас? Кто из них выковал хоть одну решетку? Кто из них сплел хоть одну плеть? Кто из них сложил хоть одну печь, где вы сжигали друг друга? Никто! Вы убивали сами себя и толкали в пропасти. А они лишь ковыляли среди вас и говорили, что это — благо. Вы верили им, люди, потому что они поощряли вашу кровавую похоть. И всякий, кто останавливал вас, становился первой жертвой. Вы торопитесь тысячу лет и никак никуда не дойдете…»

Иванов читал круглые вывернутые буквы, писанные левой рукою, и удивлялся, откуда набрался Петька Кривошеев библейских слов. Но еще он чувствовал, что писано все это с такой лютой искренностью, с таким жестоким страданием, что ирония стеснялась вмешиваться. Должно быть, пробудился стыд — подумал Иванов и все-таки улыбнулся про себя — допекли же Петьку стукачи, фараоновы слуги! Интересно, что бы об этом сказал Каблуков? Посадил бы? Ерунда! Нужен он ему.

— Читал кому-нибудь? — спросил Иванов.

— Читать не запрещаю, — ответил Кривошеев, — да кому это надо?

— Все-таки… Написано…

— Вон сколько написано, — показал Кривошеев на книги, — и — чего?

— Тебя никогда не привлекали? — решился Иванов.

Кривошеев будто ждал вопроса, улыбнулся:

— Районный чекист ходит… Интересуется. Как-то надрались — сидел плакал всю ночь. Жаловался, что начальство его не понимает. Потом, говорит, чтобы я призывал к честному труду. Воровство в районе, а моя теория — не противоречит законам, а наоборот… И еще один ферт приходил, научный работник, дискуссию предложил… А я так думаю — прислали как специалиста… Чекист же и прислал… Раньше, при Усатом, конечно, посадили бы… А вернее, так — пристукнули бы, чтоб не возиться…

— А кроме чекиста?

— Егерь один ходит. Но это совсем другое дело… Прибился в наши края, должно — бежал откуда-то… Завтра придет — давно не был…

— Откуда ты знаешь, что он завтра придет?

— Вчера пенсию давали. Я четыре бутылки взял. Зинка-буфетчица непременно скажет ему, что у меня — водка…

Егерь взором (после второго стакана) спросил у Кривошеева подтверждения — можно ли рассказать. Взор был как бурав из-под тяжелых надбровий, из-под седых бровей.

Кривошеев разливал левой, как бы приберегая клешню.

— Это писатель, — бодрил егеря Кривошеев.

— Писатели разные бывают, — уклончиво посмотрел на Иванова егерь, но в уклончивости этой Иванов увидел яростное желание высказаться.

Кривошеев понял, подтолкнул, сказал:

— Записать надо… И пусть лежит до времени.

— До времени, — хмыкнул егерь, — а обыск?

— У него не будет обыска… Он у них свой считается… Не выдаст…

— Стыд, стало быть? — серьезно уточнил егерь, и

Иванов понял, что перед ним адепт кривошеевского учения.

— Называй так, — кивнул Иванов.

— Ну да, — раздумывал егерь, — а куда деваться… Надо их от гнезда отводить — это всякая птица скажет… А записать, конечно, надо… Ну, стало быть, так… Первое — Алексей. (Сощурился под нависшими бровями.) Второе — Николаевич. Тут, видишь, разногласия нет. Дальше — место рождения — Санкт-Петербург. Дальше — год рождения — одна тысяча девятьсот четвертый, так? Обое одного года, месяца и числа…

Иванов удивленно посмотрел на Кривошеева, но Кривошеев лишь улыбался, чувствуя взгляд.

— Запомнишь? — спросил егерь. — А то — запиши…

— Запомню, — кивнул Иванов.

— Верно… Дома запишешь и — спрячь… А спас его один наш челдон по фамилии Косых… Узнаешь? У нас в Сибири все — Седыхи, Косыхи, Новыхи, сам знаешь…

— Знаю… А кто — одного года?

Егерь будто ждал вопроса, обрадовался, сказал победительно:

— То-то и оно — кто? Ты слушай!

Кривошеев пододвинул ему стакан.

— Погоди, — предостерег ладонью егерь, — не надобно… Я — дело говорю, не прибаутку какую… Стало быть, так… Этот челдон — Васятка Косых — был красный революционный герой и служил он аккурат в команде Белобородова… Далее ты знаешь: Ленин приказал Белобородову царское семейство перестрелять при подходе Колчака… Голощекина знаешь? Ну вот… Он командовал… Чтоб не было ни царя, ни царевича, а одни народ…

Он рассказывал тихо, будто делился не тайной, а сведениями, которые все знают, по крайней мере, должны знать.

Иванов начинал понимать. Чудесное спасение царевича, должно быть, проходило по всем правилам чудесных спасений. Он смотрел на егеря и пытался проникнуть в тайну неглупого, немолодого, сильного, как говорится, самостоятельного человека, в тайну устройства его ума, позволяющего верить в небылицы, ума, настроенного на такую веру, может быть, даже запрограммированного на нее. Реальность, ощутимость егеря была несомненна — хоть рукой потрогай. Тяжелые плечи под брезентовой робой, крепкое бородатое лицо бывалого мужика, недоверчивого, осторожного, уклончивого, не подверженного никакому обману. Но далеко запрятанный глаза его синели между тем такой наивной детской убежденностью, что Иванов даже растерялся: не бред ли?

— Деревянку, матроса, слыхал? При царевиче состоял, — сощурился егерь.

— Слыхал, — пробормотал Иванов, — в дядьках…

— Ну! — обрадовался егерь. — Отцы их в дружбе были — Косыхи и Деревянки. Деревянки эти были хохлы, из Малороссии — Украину так тогда называли. Пришли они в Сибирь при Столыпине и получили надел близ Косыхов… Васятка Косых говорит матросу: так и так, твое дело конченое, помочь не могу, а царевича давай спасать. Матрос говорит, Деревянко, стало быть: смерть за царя я приму, а мальчишку надо выручать, найди, говорит, подмену. И Косых нашел! Привел тайно, в свой караул, сходного беспризорника четырнадцати годов. Этого беспризорника они отмыли, приодели, и он говорит: лучше меня пришейте, все равно я без роду-племени и жизнь у меня пропащая, а царевича спасите, я за него муки приму…

Тайна спасения царевича была и не тайной даже. Все в рассказе егеря свидетельствовало об установившихся канонах житий такого рода. Достоверный, снабженный точными подробностями вздор был так заманчив, что требовалось всего ничего: веры, чтобы вспыхнул этот вздор истиной. А вера светилась в немолодых глазах егеря.

Егерь вздохнул с перебоем, как всхлипнул, и Иванов увидел под левым глазом его яркую алмазную слезу: солнце сквозь крону сверкнуло в ней. Слеза опустилась в путаную бороду, растущую со скул. Егерь взял стакан, хлебнул водки, покрутил головою:

— Деревянко говорит: ваше величество, не извольте беспокоиться, признайте этого юношу и матушке-царице прикажите. В этом, говорит, спасение вашего сыночка. Вот как дело-то было! И мальчугана того расстреляли. Вместе с царем, царицей в дочками… И Деревянку, матроса, расстреляли… И стрелял, в него сам Васятка Косых, и только они в последний момент один другому в глаза посмотрели и перемигнулись, как дело сделали.

Иванов глянул на Кривошеева: Петя, что это? Но Кривошеев отводил глаза — улыбался по-прежнему.

Только закурил, придавив к столу клешнею спичечный коробок и чиркнув левой рукой.

Егерь снова шмыгнул, всхлипнул, уперся локтями в стол, охватив голову. Потом вытер тылом здоровенной кисти усы под носом, переморгал:

— А дочку, царевну Марию, средненькую, сперва снасильничали… Врать не буду… Всем взводом снасильничали… Васятка Косых хотел было вступиться, но понял — не имеет права, поскольку спасает царевича и никаких подозрений не должно быть. Одно сбрехал — не хочу, женатый, мол… И они над ним посмеялись, как жеребцы…

Теперь егерю понадобился отдых. Иванов вчуже почувствовал, как страшно устал от своего рассказа этот старик, наделенный, вероятно, сумасшедшим воображением. Казалось, егерь видел то, о чем рассказывал.

Дикое воображение, неколебимая вера в говоримое против воли передались Иванову. Он и сам вдруг почувствовал сомнение — а вдруг — правда? Подмигнули один другому, как дело сделали. Один стреляя — другой принимал пулю… Ведь это же могло быть!

— Вы были в команде? — спросил Иванов.

— Не был… Не был я, врать не буду, а знаю все, как было…

Не был. Старик в команде не был. Ну и что, что не был?

Иванов опасался уже присматриваться к егерю — считал неуместным. Он опустил голову, ожидая конца — где же теперь царевич? Прошло сорок шесть лет. Он теперь тоже — старик. А может быть он и есть этот егерь? Старец Феодор, в коего превратился Александр Первый? Емельян Пугачев? Постаревший Гришка Отрепьев? Подмигнули один другому, как дело сделали…

Кривошеевская заимка освещена была солнцем, пробившим, наконец, крону, а вернее сказать, обошедшим ее. Дощатый столик, за которым они находились, поблескивал струганым деревом в разрывах дырявой тени. Бутылка «Столичной» играла чистой влагой, наполнявшей ее всего до наклейки. Егерь допил стакан, отгрыз от пучка лука, будто повеселел:

— Ну вот!.. Стало быть, далее. Косых этот, конечно, с царевичем бежал. Через Колчака бежал… Наливай, теперь веселее будет!

Кривошеев налил.

— Всем наливал! Еще есть?

— Есть, — кивнул Иванов, — дальше что было?

— Ну, а есть — так чего жаться?.. А дальше бежал он в тайгу, в Алтайские горы… Я и сам, аккурат, оттудова… И там они жили некоторое время, пока один шаман лечил царевича. Сам знаешь — царевич был больной кровоточивой язвой. И он его лечил настойками на кедровом спирту — золотой корень, облепиха, маралий струп добавлял. Знаешь, панты кровоточат? Это верное средство от такой болезни. Если у человека что не заживает — надо сыскать подобное незаживающее в природе. Обязательно помогает.

Кривошеев открыл новую бутылку, ловко сдернул крышечку зубами за фольговый козырек. Егерь смотрел, одобрял. Сказал, сглотнув:

— Царевич окреп, значит, растет себе в тайге, и сделалось ему восемнадцать годков. То есть (поднял брови) могут его уже свободно взять, как дезертира! Тогда Косых говорит: ты, ваше высочество, позабудь все, что знаешь — и науку, и немецкий язык. А помни одну грамоту. И еще помни — отчество твое Николаевич на том и стой… Поедем мы с тобою в город Иваново-Вознесенск, к моей сестре. Будешь пристраиваться к жизни. Скажешься простым, без роду-племени, беспризорником, пригретым Христа ради. Большевики таких любят, поверят. А спросят чей — скажешь — Косыхин я.

— Что?! — закричал Иванов.

Егерь прищурился, впиваясь взглядом из-под бровей в Иванова:

— Понял? Ко-сы-хин… И дело с концом.

Взял бутылку, налил всем, поставил, посмотрел на свой стакан: брать, не брать? Не взял, вздохнул;

— Ну, поехали, прибыли, стал царевич в рабфак ходить, в институт текстильный. А иваново-вознесенцы, замечай, хэ не выговаривают, гэ говорят. Писаря его так и записали: Ко-сы-гин!

Иванов рассмеялся — как с прошедшего страху: впервые ощутил хмель. Даже удивился — пьет и не хмелеет. Почему-то вмиг вообразил Врлодьку Каблукова: знает или не знает? Не о том, что Косыгин — царевич, это бред, а байку эту, легенду? Спросить у него? И вдруг подумал, что спрашивать это у товарища Владимира Алексеевича Каблукова совершенно неуместно. Значит, все это — бред! Но какова сила веры!

Егерь совсем развеселился, будто прибыл, наконец, к желанному берегу. Выпил свой стакан на радостях, отгрыз перьев лука, взял шматок сала, откусил, отломил от ломтя хлеб, жевал крупно, борода при этом топорщилась. как дышала. Иванов решил — конец рассказу, но егерь покачал головою, жуя: погоди. Проглотил, сказал:

— Ну, Васятка Косых помер с перепою: тяжело было ему такую тайну в себе таскать. Одно перед смертью сказал: тебе, сынок, аккурат, двадцатый годок, а тут, на счастье, Ленин помер, всех в партию пишут. Пишись и ты. Он и записался! Вот как было дело…

Иванов выпил водки, стал побыстрее закусывать. Достоверность ошеломила его.

Кривошеев тоже выпил. Сказал, кидая левой рукою крошки в рот:

— Ефимыч… А я сверялся… Год совпадает, одно не получается: Косыгин в феврале, а царевич в июле…

— Где ты сверялся?! — натруженно прорычал егерь. — Где ты сверялся, умный человек! Нет Бога — нет правды! Что ж они книги не переделают?

— Ефимыч, в старой книге про царевича…

— В старой! А в новой? Про Косыгина-то в старых книгах нет, а в новых они что хотят пишут! Вот писатель сидит. Спроси — скажет! Ты лучше соображай — отчего он справедливее их всех, умнее и дельнее? (Опять сощурился.) От того, что — законный русский царевич!

— Ты не обижайся, Ефимыч, — попросил Кривошеев.

— Обижаться не приходится… Одно скажу (Иванову) — запиши как сказано, ничего не переиначивай, не греши… А там (махнул рукою куда-то в лес) люди разберутся…

Егерь встал, посмотрел на бутылку, подумал, превозмог себя и, ни слова не говоря, взял приставленную к разбитому грабу двустволку, накинул на плечо дулами вниз и пропал в деревьях.

— Обиделся, — предположил Иванов.

— Он отходчивый… Выпить захочет — придет… Царя хотим, Иван… Справедливого, законного…

— Петя… А может — действительно?

— Ты, Иван, ложись, отдыхай… Под копну ложись — там тенек.

Копна находилась на небольшой опушке — за строением.

Может быть, написать о своем фронтовом друге? Новеллу, рассказ, очерк, эссе — теперь модно писать эссе. Иванов стал раздувать в себе иллюзию утоления духовной жажды. Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился, и шестикрылый серафим на перепутье мне явился. Шестикрылый серафим это — Петька с его учением. А может быть — егерь с его дикой фантазией.

Иванов думал о самородках, рождаемых народом, и вдруг ему стало неловко от этого вздора. Никаких таких особенных самородков он в жизни не встречал. Егерь подтверждает высказанную Макаровым мысль: Россия не может жить без легенд о чудесных превращениях, без былин, без самозванцев. А Петька всегда был чудаком — чудаком и остался. Живет не голодая, пропитание добывать не нужно, вот и философствует, чтоб не спиться окончательно.

Но и от этих чересчур уж материалистических размышлений Иванов ощущал неловкость. Он хотел осмыслить встречу не болтовней с приятелями (едкие замечания Чернецкого, снисходительная улыбочка Гурского), а наедине с самим собою. Анна, конечно, будет слушать (и чистить при этом картошку), может быть, даже Володь-ка Каблуков пригорюнится (велик наш народ!). Нет, надо наедине с самим собою. Иванов наедине с самим собою был умнее, чем в разговорах. Об этом можно написать (так ему казалось), но этого никто не напечатает. Утоление духовной жажды было иллюзией.

«В новых книгах они что хотят пишут… Вот — писатель сидит… Спроси — скажет…» Слова старого егеря, просветленного дикой басней, — может быть, утолившей духовную жажду, — необыкновенным образом подействовали на Иванова.

Иванов обходил суть бытия в своих писаниях. Подробности не входили в его сочинения. Написанное он забывал тотчас. И вдруг сейчас из памяти робко поплыли подробности, о которых он не писал. Подробности были странные, не идущие к делу. Не едкие замечания брудера, не снисходительная ухмылка всезнающего Гурского, не чистенькая Аннина картошка, не пригорюнившийся от патриотического приступа Каблуков, нет, из памяти выплыл разговор с сестрой — обыкновенный, незначительный телефонный разговор, каких было немало.

Лаура относилась к писаниям своего брата не то чтобы снисходительно, а скорее равнодушно. Она считала, что всякая работа есть просто способ существования, а ради существования приходится делать не все, что приносит удовольствие.

Однако брату, кажется, доставляют удовольствие его сочинения.

Брат писал как восторженная барышня из старых книг, не похожая на современных девок ни складом ума, ни языком. Если бы Лаура не знала Ивана, она бы, во-первых, никогда бы не читала его произведений, а, во-вторых, даже читая, не придавала бы значения написанному — настолько оно не касалось существа жизни.

Но время от времени Лаура взрывалась.

Утром, когда Иванов брился, она позвонила ему:

— Читала твою бодягу…

— Иди к черту, — вяло сказал Иванов.

— Нет. Ты послушай, что ты пишешь…

— Я знаю сам… Зачем ты это все читаешь?

— Я жду не дождусь прочесть что-нибудь стоящее…

— Не дождешься…

А может быть, дождется сестра Лаура?

Он написал книгу про Настю, он написал, книгу про Волгу, и это были одинаковые книги — ни знакомую с детства Настю, ни очаровавшую его Волгу он не знал. Но живой Насте его мертвая книга помогла в карьере, а его выдуманной Волгой заинтересовались польские переводчики. Там было много фотографий Леши Коробова — может быть, поэтому?

— Труба-барабан, — ухмыльнулся Гурский.

— Вот сидит писатель, спроси — скажет, — понимающе хмурился егерь.

Он вспомнил почему-то гробовщика, стронувшегося с ума от страха, и — симпатичного увальня, возможно, сбившего самолет из винтовки. Почему же вспомнил?

— Вы пишете за обгон Америки и за кукурузу? Вы — при деле, старший политрук!..

Это — разговор на нигде не обозначенном кораблике.

Не писал он ни о гробовщике, ни о бывшем инвалиде.

И вдруг — из далекого далека Варвара:

— Не выражайте чувств, которых не испытываете.

А он и не выражал чувств. Чувства оставались не выраженные, не осмысленные. Нет, не забывал Иван Егорович написанного, не забывал. Он просто опасался заглядывать в память, ибо там, в памяти, было неуютно.

Иванов был отчужден от советского бытия, полностью завися от него. Он мог бы сделать карьеру (Каблуков!) — не сделал. Мог бы стать диссидентом — не стал. Он не знал, от чего отрекаться и что признавать.

— Ну ты, конечно, за границей бываешь? — спросил Петька Кривошеев.

Иванов хотел соврать, не соврал. Кривошеев не уточнял — почему.

А почему? А потому, что в Париже (или в Марселе) живет родная тетя (близкие родственники за границей). Иванов понимал, что его выпустят и с такой анкетой (опять — Каблуков!), но он не пытал судьбу. Брезгливое нежелание связываться с державой было сильнее реальности. Он не умел добиваться, и все, что получал, приходило к нему само собою.

Что же он получал? Он получал пустоту, дававшую пропитание.

— Запиши, как есть, — сказал егерь, — а там — разберутся.

А кто разберется?

Анна смотрела на него понятливо, послушно, будто чего-то ждала.

А может быть, не Анна, а сам Иван Егорович чего-то ждал от себя?

Когда Никита Сергеевич вошел в силу и возникла надобность возвеличивать небывалую эпоху, появились статьи, громогласно объявляющие года его правления славным десятилетием.

Теперь хрущевское время именовали славным десятилетием уже язвительно.

Новое царствование обещало быть тихим, незлобивым, может быть, не таким трескучим, может быть, дельным, но каждый чувствовал, что той воли, которую затеял было Никита Сергеевич, уже не будет.

Прежде всего переименовали первого секретаря в генерального, а президиум опять в политбюро, объясняя, что так было при Ленине. При этом отменили совнархозы, которые Никита Сергеевич вводил тоже как при Ленине.

И вот всплеснула идея — кончать с целиной, как с главным увлечением прежнего времени.

Память вспыхнула в Иванове подробностями. Семипалатинский поляк Адам Глоба, маленький спивающийся директор школы Иван Яковлевич — сын персидского шпиона, старинной петербургской красоты учительница в ватнике и — пустое, мертвое, убитое огромное село. Железные всхлипы развороченных крыш терзали память.

— Это — залежь, — сказал Иван Яковлевич, — тут рос хлеб…

Что же он написал тогда? Кажется, об энтузиазме новоселов.

— Мама! Но там ведь рос хлеб! Рос! Я сам видел!

— Это классовая борьба, — сказала Юлия Семеновна, кутаясь в платок.

Ученые люди мстительно всколыхнулись. Они еще десять лет назад доказывали, что распашка планеты не даст желаемого хлеба, а даст его только интенсивное землепользование, которым и следует заниматься.

И вот настал их час.

Пришла пора опубликовать мысли загнанного и забытого профессора Безовского — яростного противника распашки целины.

Владимир Алексеевич Каблуков вызвал своего закадычного друга.

Свидание было благодушным.

— Что ты думаешь о целине? — спросил Каблуков как-то робко, будто даже стесняясь своего вопроса.

Иванов обрадовался:

— Надо спасать страну! Надо кончать с этим завихрением!..

— Я в этом плохо разбираюсь, — робко перебил Каблуков, — да и ты посоветуйся… С Безовским, например… Писать будешь?

— Да!

Иванов, разумеется, увлекся, докладывая, как разделается в своей статьей со вздорной идеей, в которой искали очередного чуда, главного средства избавления от вечной сельскохозяйственной беды.

— Ну что же, — сказал Каблуков, — горячо, но дельно.

День был солнечный, июльский. На участке звонко переливались птицы и вдруг — защелкал соловей.

— Странно, Ваня, — поднял голову Каблуков, — последнее время замечаю, соловьи стали петь днем. Что-то происходит в природе.

— Может, не соловей? Может — дрозд? Они же вроде попугаев, подражают.

— Может, и — дрозд… Да нет, вроде — соловей…

— Да, странно… Владимир Алексеевич, — решился Иванов, — для сведения… Говорят, опять возрастает интерес к Сталину…

Каблуков не ответил, помолчал, послушал птиц, достал сигареты, протянул Иванову, сам взял, поднес зажигалку.

И вдруг Каблуков посмотрел на Иванова пытливо и сказал небрежно, ни к селу ни к городу:

— Советский человек дуреет, если ему меняют жизнь… Как ты бы сказал — отпускают возжу (покрутил головою) тоже — знаешь — выражения у вас… Ты не смотри на меня так, Иван Егорович, ты лучше думай… Все эти стишки, выставки, Солженицын — чепуха… Никто бы на них внимания не обращал… Ты лучше скажи, когда у нас бывали антисоветские демонстрации рабочего класса?

— Какие демонстрации? — не понял Иванов.

— Сам знаешь. Нечего темнить… И на целине, и в Новочеркасске, в Муроме, в Александрове… Пришлось стрелять, Ваничка, пришлось стрелять… Ты думаешь, легко стрелять в народ? Когда это было, чтобы советская власть стреляла в народ? А при прежнем руководстве — было! И пришлось руководство сменить. И теперь задача партии создать такие условия, при которых никакой Новочеркасск не повторится…

Иванов ощутил озноб, шевеление волос на голове, но Каблуков улыбнулся:

— Ты не бойся… Сталинские чистки не повторятся… Но и хрущевской безответственности не будет…

Редактор принял статью против целины с удовлетворением, сам подписал. Гурский не подписал:

— Главный подписал, мне незачем… Портрет профессора Безовского несколько сентиментален… Торопишься, Ваня… Посмотри энциклопедию, там все сказано…

— Что там сказано?

— Ладно. Филиппику твою разверстаем подвалами, чтоб не очень выпячивалась. Размажем по стене.

Статью напечатали. Каблуков не звонил.

Умерла жена Владимира Алексеевича Каблукова.

Иванов был уверен — старый друг призовет его. Но уместно ли будет говорить про целину, когда у него такое горе?

Рассказывали, будто о смерти жены Каблукову сообщили во время заседания. Запиской. Он написал поперек «Организуйте похороны». Досужие вестовщики называли его — железный Володимер. Он знал об этом, ощущал приятность клички, однако боялся ее: кличка свидетельствовала, по крайней мере, о небезразличии к нему хотя бы досужих вестовщиков. А это — небезразличие — было особенно опасно там, наверху, в сфере его пребывания…

В конце августа от Каблукова действительно позвонили…

Иванов не знал, как быть — соболезновать или — не полагалось. Он никогда не видел жену Каблукова. Знал, что звали ее Нина. Знал Иванов, что сын Каблукова приезжал из Бельгии (не то — Люксембурга) хоронить. Женился Каблуков в войну, сыну было сейчас, должно быть, года двадцать три — двадцать четыре, и служил он после института международных отношений в каком-то небольшом посольстве. Иванов и его не видел никогда.

Как же быть с соболезнованием?

Но Каблуков сам указал как быть: никак. Он будто угадывал попытку соболезнования и — пресекал.

— Сына проводил, — сказал он вдруг. — Интересно… Недавно узнал я, что быть в ответе в старину означало — находиться в посольстве. Алешка мой — в ответе… Слыхал — песня такая: мы за шар земной в ответе?.. Выходит— мы за шар земной — в посольстве… Интересный русский язык!

И больше Владимир Алексеевич Каблуков ничего не сказал такого, что хоть бы краешком цепляло память жены его Нины.

Любил он ее, не любил? В кабинете висел большой портрет — цветная фотография — волосы рыжеватые, расчесанные на пробор, лицо круглое, овальное, глаза небольшие, темные. Подбородок тяжеловат.

Сердце Иванова щемило потребностью — хоть чем-нибудь, хоть как-нибудь выразить скорбное свое участие. Но — напрямую не смел. Думал-думал, придумал:

— Владимир Алексеевич… Цветные фотографии быстро выцветают…

— Это — кодак, — спокойно сказал Каблуков, — пойдем пройдемся.

Он опустил голову, заложил руки за спину и пошел, разглядывая зернистую асфальтированную тропинку, которая тянулась меж стволов, как бы виясь по-дикому.

— Не люблю я этот асфальт, — вдруг топнул Каблуков, — только участок портит!

— Ну — вели содрать, — негромко сказал Иванов. Каблуков обернулся:

— Вели… Чудак ты все-таки. Вели, вели! Легко сказать…

Он помотал головою, печально улыбаясь, будто Иванов был безнадежен:

— Ничего ты не понимаешь… Хорошие штучки — Каблуков сказал, чтоб асфальт на даче сняли! Ха-ха… А зачем? Никто не снял, а он снял!.. Тут тоже, Ваня, думать надо.

— Да нет, — смутился Иванов, — с асфальтом, конечно, лучше — в дождь, например…

— В дождь тут хорошо! — бодро согласился Каблуков. — Тут и простые тропинки есть… Вот смотри! Пойдем…

И пошел по тропинке, узенькой, в один след, но протоптанной все-же до песка. Пошел небыстро, остановился, задрал вдоль сосен голову к высокому небу, оценил высоту и вдруг сказал:

— Социализм у нас восприняли не в виде продолжения капитализма, как учит Маркс, а как полное его отрицание. Полное! В том числе и отрицание высокопродуктивной организации производства, которую социализм якобы должен взять у капитализма…

Каблуков говорил кругло, размашисто, как бывало еще в школе на уроках обществоведения, говорил, не допуская перебиваний. Сказал, снова поглядел вдоль сосен в далекую прохладную синеву. Иванов вставил нетвердо:

— Учение-то, в общем, интернациональное…

— Давай-ка покурим, — глянул на него Каблуков и достал коричневую коробочку сигарет. Закурили от зажигалочки. Пахучий дымок нехотя пополз по ветерку.

— Смотри, — оживился Каблуков, — муравей чего-то тащит…

Иванов присмотрелся:

— Хлебную крошку…

— Смотри! Нашел все-таки… Да… Конечно, интернациональное… Интернациональным, Иван Егорыч, бывает только одно — капитализм… А остальное…

Он махнул сигаретой — вроде не о чем говорить, но все же сказал:

— Советский народ не выносит никакой оппозиции, она обречена на провал… Это я тебе подчеркиваю на всякий случай…

Отошел на два шага, прислонился спиною к сосне, затянулся неглубоко и сказал тихо, как бы самому себе:

— Россия — для русских… Можешь это называть, если хочешь, империалистическими тенденциями.

— Боже упаси! — притворно ужаснулся Иванов. — Как можно!

— Можно, Ваня, можно… Мы — держава, это понимать надо…

— Что ж, — опустил глаза Иванов, — если можно… Было уже… Америка — для американцев, Германия — для немцев…

Не отваливаясь от сосны, Каблуков повернул голову и посмотрел на него холодным взглядом:

— Гитлер был немец, поэтому у него ничего не вышло. Он был слишком рационален, Иван Егорыч, поэтому погорел… Когда на фашистских предприятиях появились рабы, немцы забеспокоились: уж больно низка была у них производительность труда… Наши не беспокоились в подобном случае. Рейх, Иван Егорыч, просуществовал всего двенадцать лет и сгинул навеки. Для Германии целая эпоха. А для России двенадцать лет — тьфу! Никто и не заметит. Вон у нас десять лет правил неуравновешенный человек — ну и что?

«Сукин ты сын, — вспыхнул Иванов, разглядывая закадычного дружка, — ты ж за ним портфель носил! Интересно, Володька, как же ты не сгорел вместе с его ребятами?»

— Чего смотришь, — улыбнулся Каблуков, — я тебе дело говорю… Ты меня прости за откровенность, но я хочу тебе сказать, что ты многого не понимаешь…

Иванов терпеливо ждал. Зачем он все это?

— Вот есть муравьи и есть пчелы, — сказал Каблуков. — Пчеле никогда не понять муравья, хоть и живут они вокруг маток и копошатся как общественные существа… Но муравьи живут, как говорится, навалом, иррационально, как бог на душу положит, а пчелы строят геометрически точные соты с медом. Муравьи меда не делают, они просто живут и живут. Вон — крошку хлебную спер и радуется… Так и русский человек — никогда не поймет западную пчелу с ее идеальной организацией труда и сотами, полными меда…

Иванов смотрел на Каблукова с изумлением. То есть он ощущал изумление и одновременно необходимость скрыть это, задавить, чтобы Володька ничего не заметил.

— Что ж ты так? — укоризненно спросил старый друг. — Посоветовался бы хотя бы…

И Иванов понял, что речь зашла, наконец, о его статье про целину.

«Володька, — вспыхнуло в Иванове, — но ты же сам, на этом самом месте, месяц назад…»

Но он молчал и ощущал, что Каблуков читает его мысли и даже сочувствует его смятению. Более того, Иванов знал — произнеси он хоть слово из тех, которые его сейчас душили, — конец дружбе. И не просто конец — месть Каблукова будет жестокой. Черт их знает — может быть, уже готовится постановление о недооценке борьбы партии за подъем целины? Ведь сказал же ему Гурский — зря ты суетишься: освоение целинных и залежных земель — историческая заслуга партии! Сказал, посмеиваясь, как над маленьким.

Владимир Алексеевич сидел на скамеечке вальяжно, учил дружелюбно:

— Все вы так… Хватаетесь за сенсацию… Произошли перемены в руководстве — значит, давай-валяй… Целина, Ваня, дело важное, основополагающее…

Изморозь как бы вздыбила у Ивана волосы на затылке. Он вздохнул и промямлил вяло, просительно:

— Я говорил с Безовским… Он говорил…

— Ты говорил, он говорил, — весело перебил Каблуков, — Безовский ученый, у него концепция — нельзя трогать ковыльные степи! Ну, и пускай он сидит со своей концепцией! А почему это — нельзя? Практика показала — можно! И нужно!

«Володя!» — сердцем завопил Иванов, но вопль этот, душивший Иванова, Каблуков почувствовал:

— Ты, Ваня, успокойся… Конечно, были ошибки. Например— кукуруза. Это — действительно завихрения. Страна у нас в основном северная, кукуруза растет на юге… Это, конечно, ерунда… Мы еще и при старом руководстве говорили…

«Что вы говорили?! — взорвалось в Иванове. — Что ты говорил, сукин ты сын?! Ты же славил эту кукурузу на пленумах! Может, ты вылез из-за этой кукурузы!»

Иванов молчал. Каблуков оценивал это молчание, говорил миролюбиво:

— Ученые — это ученые… Да и времена другие… Никто твоего Безовского не собирается трогать… Его ж никто не лишает звания? В академию, конечно, не пройдет, так не всем же быть академиками! У них, Ваня, у ученых, тоже между собою — политика. Безовский хотел взмыть на разгроме целины! Многие хотели…

Взмыть на разгроме целины хотел и Каблуков, но вовремя спохватился. Навязшая в зубах, осточертевшая всесильная хрущевская целина, после падения Никиты, всколыхнув было на громогласное дело молодых деятелей вроде Каблукова, внезапно остудила порыв их нешуточно: ибо красивый шатен, возникший вдруг править державою, оказался бы вмиг гол как сокол, поскольку никаких государственных деяний, кроме борьбы за подъем этой самой целины, за ним и не было!

Красивый шатен, правящий державою, должен был набирать силу — а иначе зачем бы его ставили вместо сумасбродного Никиты? Тем более (что немаловажно), был он последним персональным даром великого вождя…

Гурский опять оказался прав.

Павел Кордин заметил, что двух рублей в день, которые он тратил на пропитание, не стало хватать.

Сто двадцать рублей — пенсия — казались ему вполне приличной суммой, но постоянно сумма эта уменьшалась, несмотря на то, что оставалась той же. Пенсию ему переводили на сберкнижку, и он брал дважды в месяц, как зарплату, по тридцать пять рублей. Остальное — были его сбережения.

Но каждый год Павлу Кордину давали бесплатную путевку в Кисловодск. Это длилось многие годы, устроено было когда-то академиком Рыбиным и сейчас превратилось в память о Рыбине. Сколько раз еще дадут путевку, Павел Кордин не знал, не думал об этом. Может быть, бюрократическая машинка прокрутится еще несколько раз, а может быть, эта путевка — последняя.

Павел Кордин ездил в Кисловодск непременно в дорогом для него спальном вагоне прямого сообщения. И всегда ему хотелось, чтобы второе место в купе занимала Юлия Семеновна. Но Юлия Семеновна ездила с ним только однажды, когда Настя доставала им обоим путевки в сочинский санаторий.

Соседом по купе оказался молодой широкоплечий епископ. Черная борода его показалась Павлу Кордину подкрашенной — она как-то не шла к синим глазам. Глаза были понятливы, лицо добродушным. Епископу хотелось общаться. Увидав на столике французскую книгу, он не выдержал, сказал на французском языке:

— Мы уже редко встречаем, когда умеют читать по-французски.

— Я бы сказал, — поправил по-французски Павел Кордин, — не уже редко, а еще редко. Интерес к иностранным языкам увеличивается и поддерживается государством.

Павел Кордин, должно быть, понравился епископу:

— Вы говорите, как француз.

И — по-русски:

— Позвольте узнать… Вы преподаватель?

— Нет, ваше преосвященство. Я — инженер.

— Да, ясно, — кивнул епископ и посмотрел еще дружелюбнее. — Когда-то в гимназиях учили крепко. На всю жизнь.

Павел Кордин улыбнулся:

— Возможно. Но я думаю, в семинариях тоже учат крепко, как вы выразились.

Епископ не скрывал удовлетворения разговором:

— Стараемся. Знание языков для церкви всегда было немаловажным фактором. Особенно сейчас, когда расширяются международные контакты. А вы — на пенсии?

— Да. А у вас — епархия?

Епископ почему-то смутился:

— Викарий.

Павел Кордин кивнул понимающе, даже с некоторым сочувствием. Поезд влетел на мост, загрохотал. В окне замелькали рыжие балки ферм. Павел Кордин не успевал за ними взглядом, но все-таки пытался. Он вообще не мог равнодушно смотреть на мостовые строения. Когда мост исчез и стало тише, Павел Кордин сказал:

— Вы знаете, ваше преосвященство, церковь настолько отделена от государства, что я впервые за множество лет встречаю священнослужителя. Да еще в вагоне.

Епископ улыбнулся нетвердо.

— Вы, разумеется, не посещаете церкви?

— Нет, не посещаю.

Епископ свел пальцы в пальцы под панагией:

— Видите ли, церковь не так уж отделена от государства, как это может показаться.

Панагия была старинная, небольшая, с ликом, который не разобрать. Висела она на современной цепочке.

— Я догадываюсь, — улыбнулся Павел Кордин.

Епископ помолчал, подумал, сказал:

— В некоторых случаях государство прямо рассчитывает на помощь церкви… В вопросе международных связей. И главное — в борьбе за мир (присмотрелся к Павлу Кор дину). Бывают ситуации, и весьма нередко, когда мы проводим благородные идеи государства — как бы вам сказать… Надежнее, что ли…

— Я понимаю. Не все знают Маркса, но все знают Христа.

Епископ рассмеялся:

— Очень точно сказано! Очень точно! И — знаете — даже те, которые не признают Христа, все-таки прислушиваются больше к нам, чем к официальным представителям… Кроме того, мы — как бы вам сказать — гибче, что ли… (И вдруг, как спохватился.) Религия очень серьезная сила для проведения наших советских политических идей!..

— Вы, конечно, имеете в виду заграницу?

Епископ снова рассмеялся:

— Конечно! Русская церковь всегда выражала интересы государства и внутри и за границей.

— Я думаю, теперь, главным образом, за границей, — уточнил Павел Кордин, и епископ легко расцепил пальцы.

— Что делать? Э-э-э… Как вас величать?

— Павел Михайлович.

— Что делать, Павел Михайлович! Пора великомучеников миновала. Сейчас главное на планете — сохранить мир. А для этого церковь должна ориентироваться на государство, работать с ним воедино… У нас ведь тоже есть и диссиденты и даже экстремисты. Мы ведь с ними тоже поступаем, как положено.

Епископ напоминал Павлу Кордину (если бы не борода) умного секретаря обкома. Умные секретари обкомов почему-то всегда разъясняли свою деятельность так, как будто в чем-то оправдывались. Такие секретари задерживались на своих постах недолго. Их переводили, как правило, в исполкомы, а то и вовсе на хозяйственную работу. У них не было самоуверенности прямой, как указующий перст. Может быть, в лоне церкви, думал Павел Кордин, в лоне любви к ближнему, умных епископов не убирают с высоких постов?

Разговор как будто иссяк. Оба смотрели в окно, за которым плотно ползла разросшаяся посадка.

В приоткрытую дверь заглянула проводница:

— Чаю не желаете, батюшка?

Епископ как-то застеснялся себя, но Павел Кордин ответил за обоих:

— Принесите.

Чай явился сразу. Дородная, молодая, даже юная проводница вошла, заполнив собою полкупе, поставила два тяжелых железнодорожных подстаканника. Ее веселило, что в купе едет поп.

— Надо говорить не батюшка, — сказал ей Павел Кордин, — а ваше преосвященство.

Проводница прыснула, веселье больше не сдерживалось, и быстро вышла. Чувствуя, что нужно отвести невоспитанность проводницы, Павел Кордин спросил:

— К нам, наверно, тоже приезжают иностранные священнослужители?

Епископ обрадовался, оживился:

— Конечно, Павел Михайлович! И все больше! Католические, протестантские, мусульманские, индуистские, буддистские — как сказано, все флаги в гости будут к нам… Даже иудейские!

— А почему — даже?

Епископ смутился, но уже не так беспомощно, как минуту назад, когда отроковица назвала его батюшкой, а иначе, удивленно, как человек, наткнувшийся на непонимание само собою разумеющихся вещей:

— Ну, вы сами понимаете — эта религия находится в особом положении. Верующих иудеев очень мало.

Павел Кордин не хотел останавливаться на иудеях:

— А кого у нас больше всех — кроме православных?

Епископ обрадовался, перескочив через неловкость:

— Мусульман, Павел Михайлович, мусульман!.. Я думаю, их не меньше православных… Если не больше… Они набирают силу.

— Как же будет дальше?

Епископ развел широкими рукавами:

— Пути господни неисповедимы!

— Я так и думал, — кивнул Павел Кордин.

— Весьма остроумно, — охотно улыбнулся епископ, — это все очень сложно, Павел Михайлович. Религии возникли не вчера… Очень сложно…

— Чем же? — подбодрил Павел Кордин.

Епископ, наконец, приблизился к столику, разломил пакетик сахара, взял кусочек, бросил в стакан, стал помешивать ложечкой:

— У них обряды, ставящие нас в затруднения… Ужасно консервативные… Восток…

Павел Кордин тоже бросил в стакан сахар. Поднял подстаканник, чай едва не плеснул от качки. Епископ помолчал, присматриваясь, как присматриваются к незнакомцу, томясь желанием рассказать опасный анекдот. И — решился:

— Недавно приезжал раввин. Из Штатов. Посетил монастырь. Разумеется, нужна кошерная посуда. А где ее взять? Ну, взяли новый сервиз, сказали — кошерный! И вот теперь не знаем — накажет его Ягве или простит?

И — рассмеялся.

— Я думаю — простит. Ведь раввин был обманут в гостях, — поддержал его веселье Павел Кордин.

Епископ, обрадовавшись, что угадал слушателя, уже не смеялся — хохотал:

— Ягве и таких проступков не прощает!

Павел Кордин, тихо улыбаясь, ждал, пока он выхохочется.

— Что вы испытывали, обманывая его? — все улыбался Павел Кордин.

— Да ничего! — махнул рукавом епископ и удивился. — Неужели вы верите в действие обряда?

— Нет. Не верю.

— Так в чем же дело?

— Как вам сказать… Вы ведь готовитесь к целованию руки? Бываете чист, бываете нечист…

Епископ сообразил, что, выбирая слушателя, попал впросак:

— Да у нас и условий не было, Павел Михайлович! — насторожился епископ. — А скажи ему — нет кошерной посуды — сразу интервью: в Советском Союзе преследуют еврейскую веру!

Теперь рассмеялся Павел Кордин:

— А почему вы так боитесь этих интервью?

Епископ округлил синие глаза:

— Так уж повелось! Как черт ладана!

Это «как черт ладана» должно было прозвучать и как шутка, и как сглаживание неловкости.

Павел Кордин поднес подстаканник, отпил, посмотрел умиротворяющим взором. Поезд загрохотал на разъезде и снова пошел тише.

— Я верю в один обряд, ваше преосвященство, — сказал Павел Кордин. — Врать нехорошо. Если бы мы соблюдали этот обряд — может быть, мир был бы иным…

Епископ вздохнул:

— Да, Павел Михайлович, вы — правы… Да ведь как не врать? Первый разговор на земле был ложь. Каин пытался обмануть Бога. Что, говорит, я — сторож брату моему? А брат-то уже убитый лежит…

— Я слышал об этом, — сказал Павел Кордин.

— Вы ведь — иудей? — сощурился епископ.

— Как вы догадались?

Епископ поднял черные брови:

— Скажу, Павел Михайлович… Иудеи сотворили мир сей… С Богом тягались… Ветхий завет что есть? Тяжба народца сего с Самим Создателем. А кто победил? Никто! И явился Новый Господь — отвести народы в царство любви и согласия… Народы идут, а иудеи — глядят — как будто ждут: доведет, не доведет? Сомневаются.

— Ну, и как вы думаете — дойдут народы?

— Видите? И вы — глядите!

— Почему вы относитесь к иудеям с такой мистической настороженностью? Это же вздор, ваше преосвященство…

— Увы, Павел Михайлович, увы… Умом понимаю — вздор. Однако есть в человеке что-то и кроме ума…

Еще выходили книги, нехорошо рисующие товарища Сталина, еще рассказывали в домоуправлениях и малых клубах о нарушении норм советского правосудия отсидевшие в лагерях реабилитированные бывшие враги народа, еще захлебывались своими стихами поэты, проклиная сталинское беззаконие.

Попирание памяти Сталина еще захватывало дух, толкало на шаги заманчивые, ненашенские, вольные.

Однако — свержение на двадцатом, а, главное, на двадцать втором съезде великого вождя всех времен и народов отозвалось в народе недовольным урчанием.

Урчания этого не слышали, не хотели слышать интеллигенты. Постепенно, день за днем, шаг за шагом, слово за словом, возвещенные Никитой Сергеевичем свобода, равенство, братство не проклевывались, как непричемное, свалившееся ни с того ни с чего в непаханую почву зерно небывалого злака. С первого дня лежания ясно было — не прорастет.

Странное зерно метнул с лукошка своего Никита Сергеевич Хрущев.

День за днем стремительно катилась назад, назад эпоха, славное десятилетие. От нее оставались установленные, наконец, пенсии, бесчисленные дома, разгрузившие жилищный кошмар, беззубые старики, выпущенные из лагерей и шамкающие про беззакония, и странные книги, которые открыли было глаза на прошлое, да так и не успели растолковать суть.

Держава оставалась державою и требовала она, как отродясь, одного и того же: полного согласия, полного смирения, полного послушания.

Ходили пока на свободе помеченные державным недовольством настырные люди, писавшие разные письма и в Центральный Комитет, и за границу о зажиме свободы и демократии. Развязались языки, будто в тяжкий, туманящий зной открыли вентиль и хлынула ясная вода — хочешь пей, хочешь — купайся, хочешь — так смотри, как течет.

Но вода далеко не пошла, ибо вмиг стало ясно — надо этот проклятый вентиль заворачивать, покуда не заболотил пашню.

Странное зерно, брошенное Никитой Сергеевичем, втаптывалось в непаханую почву, ибо множество сапог топталось по тому зерну.

Судили сочинителей Даниэля и Синявского. Они, Даниэль и Синявский, отправляли на Запад свои сочинения и там издавали. Это было преступление перед державой. Это была попытка противостоять.

Иванову казалось (внушал себе), что если бы суд начался до последней встречи его с Каблуковым — он, Иванов, выручил бы бедняг. Но в глубокой глубине души Иванова мурлыкало ленивым котом удовлетворение, даже оправдание: когда Володька призовет его в следующий раз — острота вопроса снизится или вовсе исчезнет.

— Братец, — печально сказал Чернецкий, — вообрази себя на их месте. Вот, допустим, я чекист, как ты выражаешься. А ты — бунтовщик. Думаем мы с тобою одинаково. Охренело нам с тобою все это одинаково. Но я служу, работаю, получаю повышения. Мне же нужно делать свою работу! Вот я тебе и говорю: братец, я изо всех сил стараюсь не видеть твои фортеля, имей совесть, живи тихо. Ну я раз отвернусь, два отвернусь, но ты же все время маячишь — то самиздат, то подписи, то какая-нибудь лига спасения утопающих… Я тебе по-хорошему говорю: уймись, братец. Твои рыжие кудри примелькались. А ты не унимаешься. Что я должен с тобой делать?

Рыжие кудри — это цитата из любимых Чернецким Ильфа и Петрова. Иванов усмехнулся:

— Ну, и что ты намерен со мною делать?

Он смотрел в глаза Чернецкого прозрачно, давая понять, что никаких «допустим» не требуется. Чернецкий повеселел, не скрывая, что понимает взгляд Иванова:

— А это зависит от конъюнктуры. Надо сделать из тебя политика — сделаю политика, надо уголовника — сделаю уголовника. Но ты же сам лезешь, сам шебуршишь… Не надо шебуршить, братец…

Чернецкий увлекался говоримым, Иванов убедился — никакой игры нет. Брудер просто предупреждает его по долгу службы.

Макаров на лекции рассказывал о «Борисе Годунове»:

— Самозванец говорит: Борис, Борис, все пред тобой трепещет, никто тебе не смеет и напомнить о жребии несчастного младенца… А между тем отшельник в темной келье здесь на тебя донос ужасный пишет…

— Донос ужасный, — тихо повторил Макаров, — разберемся… В Брокгаузе слово «донос» толкуется так (взял листок с кафедры): «Сообщение частным лицом подлежащей власти о совершении кем-либо преступления, с целью вызвать судебное расследование…» (Поднял лицо на аудиторию, держа листок.) Как видите, солидный словарь объясняет это слово научно, юридически… В толковании предусмотрено также сообщение о самом доносящем, то есть — самопризнание, саморазоблачение, повина, с той же целью — судите, казните, виноват, но имейте снисхождение: сам признался.

Первые ряды сидели смирно, привычно, спокойно. Выше на скамьях переглядывались. Макаров краешком глаза видел новеньких (умел смотреть из-под оглобли очков), знал даже, о чем шепчутся на верхних скамьях: ну? Говорил, не пожалеешь!

Сделал вид, будто занят не слушателями — лекцией. Продолжал, положив бережно листок:

— Даль толкует слово «донос» (надавил на слове) скорее художественно, не заботясь о юриспруденции — не жалоба на себя, а объявление о каких-либо незаконных поступках другого… Здесь следует подчеркнуть — незаконных. То есть Даль видит в доносе средство справедливое, деловое и явное, то есть не имеющее предосудительного (опять надавил на слово) оттенка.

Наверху задвигались нетерпеливо. Макаров не слышал, видел через оглоблю шум. Аккуратно взял другой листок и повысил — но несильно — слегка — голос:

— В нашем словаре пятьдесят седьмого года говорится: тайное — видите, уже — тайное — сообщение властям, начальству, содержащее обвинение кого-либо в чем-либо… Справедливо или несправедливо такое обвинение, словарь не указывает… Как видите (посмотрел наверх), толкования различны и каждое из них соответствует времени и обстоятельствам, при которых возникло… Есть еще одно толкование. Это в словаре Ушакова, выпушенном в тридцать третьем году (наклонился к листкам). Донос — орудие борьбы буржуазно-черносотенной реакции против революционного движения — сообщение царскому или другому реакционному правительству о тайно готовящихся выступлениях, о деятельности революционных организаций или отдельных лиц…

— Как видите, — скучным голосом добавил Макаров и положил листок, — это уже открытое действие против действий тайных! Причем поощрительное предпочтение дается действиям тайным…

Теперь не только наверху, среди пришлых, но и среди своих оживилось некоторое веселье. Макаров ощущал это веселье не глядя и не глядя же прервал его объясняющим голосом, как бы сдерживая и вразумляя:

— Это было напечатано в период ожесточенной классовой борьбы. (Посмотрел поверх очков на аудиторию, помолчал, будто ждал чего-то, и — далее шагать на просцениуме, ожидая, пока успокоятся.) Таким образом, — остановился Макаров, — заменив любое из приведенных определений, можно изменить суть понятия… Например, сообщение прогрессивному (надавил) правительству о деятельности контрреволюционных (надавил) лиц — уже не есть донос… Так сказать, нравственная оценка дана в политическом аспекте…

В аудитории задвигались, засмеялись. Макаров сделал вид, что роется в бумагах:

— Но нас интересует пушкинское толкование… Донос ужасный пишет Пимен, чернец, отшельник в темной келье… Он говорит Самозванцу — описывай не мудрствуя лукаво (снова сквозь очки на уходящие к потолку ряды лиц). Не мудрствуя… То есть — не выдумывая… То есть — объективно… То есть так, как было на самом деле… То есть — правду, истину… Кому же пишет правду чернец? Подлежащей власти? Отнюдь. Начальству? Отнюдь. Реакционному или прогрессивному правительству? Тоже — отнюдь! (Крепко взялся за кафедру и — громко, отделяя каждое слово.) Самозванец грозит недосягаемому, страшному, всемогущему, беспощадному Борису: не уйдешь ты от суда мирского, как не уйдешь от Божьего суда! То есть исторический писатель, чернец в данном случае, пишет в Высший суд, в суд истории, от которого никому не уйти. Он уже не частное лицо. Он — совесть времени, которое принудило его к глубокой келье, где он свободен от частных взаимоотношений, а следовательно, от временных толкований нравственности.

— Каких писателей вы имеете в виду? — спросил с верхних скамей молодой, еще не огустевший голос.

Макаров скорее почувствовал, чем услышал. Он потянулся ухом к ниспадающей аудитории, виновато улыбаясь:

— Извините?..

— Да нет — ничего, — зашумели в передних рядах.

— И все же? — настаивал Макаров.

— Каких писателей вы имеете в виду? — зычно, приложив ладони ко рту, повторил молодой Чернецкий, привстав.

— Пушкина, — тихо улыбался Макаров, — а вы?

В ближних рядах рассмеялись.

Лаура смотрела на Юлию Семеновну с некоторой долей участливой насмешки во взгляде. Так бывало всегда, когда она хотела что-нибудь сказать матери, но размышляла — говорить ли. Юлия Семенов-на чувствовала ее взгляд тревожно, она его всегда понимала и боялась: Лаура в таких случаях сообщала всегда что-нибудь неприятное, что-нибудь такое, чего могла бы не говорить.

— Мама, — небрежно сказала Лаура, и Юлия Семеновна вздрогнула, — ты знаешь, кого я встретила?

— Откуда же мне знать, Лаурочка? — насторожилась Юлия Семеновна.

— Сядь, мама…

— Ну, села.

— Мама, я встретила Спенсера.

Юлия Семеновна сразу поняла, о ком идет речь, но переспросила, чтобы отдалить подробности:

— Какого Спенсера, Лаурочка?

— Лорда Спенсера, мама, — улыбнулась Лаура. — помнишь?

Юлия Семеновна помнила лорда Спенсера.

— Он, наверное, постарел? — спросила она.

— В какой-то мере… Но, представляешь, он меня узнал! Это меня удивило…

— Что же здесь удивительного? Ты мало изменилась с тех пор…

— Да? Спасибо. Я думаю, что я все-таки изменилась… Почти за двадцать лет. Ты не находишь?

Юлия Семеновна поднялась, открыла буфет, прикупленный Настей в комиссионном за бесценок, маленький буфет красного дерева, или даже розового, достала чашки:

— Чай будешь?

Лаура подошла к буфету, погладила полировку, рассматривая рисунок дерева, и снова улыбнулась:

— Он приехал с дочкой.

— Да? — оживилась Юлия Семеновна. — Большая девочка?

— Семь лет.

— Вот видишь! Он женился!

Лаура улыбалась:

— Помнишь, как он к вам приходил? Еще на ту квартиру?.. Этого серванта еще не было…

Юлия Семеновна поставила чашки:

— Этот человек принес тебе столько горя, что я не хочу о нем говорить. Если бы не он — все было бы иначе…

— Да? Возможно…

Лаура села к столу, подвинула к себе пустую чашку и стала рассматривать ее. Юлия Семеновна стояла над ней, ожидая, что она скажет. Лаура молчала.

— Надеюсь, ты не сказала ему?

Лаура поняла:

— Нет.

— Ну и правильно, — оживилась Юлия Семеновна. — В конце концов, это — наше дело. Не хватает еще, чтобы чужие люди — чужие по образу мыслей и жизни — злорадствовали или…

— Он овдовел, — мягко перебила Лаура. — Три года назад.

Юлия Семеновода села:

— Лаура! Что за глупости? Какое это имеет к тебе отношение?

— Никакого, мама… В том-то и дело, что уже никакого…

— Но ты действительно ему ничего не говорила?

— Не бойся. Я советский человек, — усмехнулась Лаура.

— Перестань паясничать! Где вы встретились?

— На улице. Он меня узнал. Понимаешь, мама? Узнал!

— Ты была у него?

— Ну конечно! Он живет в «Национале».

— Ты поступила неразумно. Зачем ты к нему пошл 10?

— Мама, но он же — не прокаженный!

— Но ты понимаешь, что он — причина того, что вся твоя жизнь пошла не так, как должна была!

— Я это уже слышала, — сказала Лаура. — Лорд Спенсер ужасный негодяй. Он завербовал меня в английские шпионки и диверсантки. Так, по крайней мере, мне говорили следователи. И даже показывали его письмо.

— Какое письмо?

— Его письмо. Которое не дошло до меня.

— Вот видишь!

— Вижу. Жаль, мне не дали его прочесть… А впрочем… Одну фразу мне показали. Не по-английски. Перевод. «Если вы живы — откликнитесь». Мама, оказывается, у них есть переводчики! Интересно, как им платят? С письма? С головы? Или с разбитой жизни?

Юлия Семеновна не хотела продолжать разговор в таком роде. Она сказала, делая вид, что не понимает Лауриного сарказма:

— Наверно, они на твердой зарплате…

— Да… Наверно… Если вы живы — откликнитесь… Мама, я была мертва и поэтому не откликнулась. А они считали, что это — шифр… Не бойся, мама, я ему ничего не сказала, потому что он все сказал мне сам. Неужели ты думаешь, что это было для кого-нибудь тайной?

— И ты подтвердила его предположения?

Лаура вдруг вспыхнула:

— Не я! Жизнь! Он был тактичнее тебя, мама! Он не посыпал меня солью!

Юлия Семеновна опустила голову и вдруг, как бы найдя довод, сказала негромко:

— Ты же сама рассказывала, что встречала там… у себя… этих несчастных казаков, которых выдали англичане… Как знать, может быть, и твой Спенсер имел отношение к этому…

Лаура всплеснула руками:

— Мама! Что ты говоришь?! Там… у себя… Ты хоть понимаешь мама — что ты говоришь?.. Я должна ненавидеть Генри Спенсера за то, что Черчилль выдал Усатому невинных людей и при этом любить Усатого? Я ничего не понимаю, мама!

Лаура не была у Спенсера в «Национале». Она соврала Юлии Семеновне, сама не зная почему. Соврала она и про его вдовство.

Спенсер остановился перед нею возле телеграфа, как вкопанный, и прижал ладони к груди:

— Лаура! Вы — живы?

Она узнала его сразу, будто не было между ними никаких двадцати лет:

— Генри! Боже мой. Это вы?

— Вы живы? — бормотал Спенсер. — Вы живы…

Она смотрела на него и чувствовала, что глаза ее влажнеют.

Высокая девочка в распущенных волосах, в клетчатой мини-юбке стояла у стены, глядя на них с несмелой улыбкой.

— Эн! — крикнул ей Спенсер. — Это мисс Лаура! Эн! Она жива!

Девочка потеплела взором и едва присела, поклонившись.

— Моя дочь, — сказал Спенсер Лауре.

Лаура взяла голову девочки, посмотрела в удивленные глаза:

— Здравствуйте, юная леди… Как вы поживаете?

Девочка положила ладошки на Лаурины руки, улыбнулась смело:

— Спасибо. Вы очень добры.

Лаура приобняла ее, как свою, и девочка поддалась, глянув на отца вопросительно.

— Лаура, — пробормотал Спенсер, — я потерял дар слова…

— Напрасно! Вы были всегда так красноречивы…

— Ну, положим, я никогда не был красноречив…

— Эн! Ваш отец всегда был красноречив, он недооценивает себя!

Девочка подняла голову к Лауре и увидела на косоватых глазах ее слезу.

— Я не надеялся вас найти, — бормотал Спенсер, — я боялся услышать…

— Но я жива, Генри! Я жива! Я жива и это все, что у нас осталось…

Слеза просохла, и Спенсер увидел, наконец, что лицо Лауры потяжелело и сама она была грузновата и от того, что все это произошло с ней без него, как будто сам он оставался по-прежнему молод, даже юн, вывело его из растерянности.

— Ну, — спросила Лаура, рассматривая его лицо, — теперь вы меня узнаете?

Спенсер приложил руку — к щеке, будто у него заболел зуб:

— Я очень постарел, Лаура…

— Ну, я бы не сказала…

Девочка отступила от Лауры и смотрела то на нее, то на отца.

Лаура погладила девочку по плечу, как бы провожая ее:

— Вы надолго?

— Мы будем здесь еще три дня. А потом собираемся в Ленинград, а потом на Кавказ… Никак не могу выговорить — Пи-цунда… Что это обозначает?

— Не знаю.

— Лаура…

— Генри! Я замужем. Мой муж — профессор. У нас — сын (посмотрела на девочку) намного моложе Эн…

— Я так рад вас видеть, Лаура.

— И я, Генри.

— Как же это все было, Лаура?.. Я ведь ничего не знаю… То есть я знаю об этом кошмаре… Вообще…

— Генри… Если вы хотите знать… Впишите в этот кошмар меня… Не нужно об этом…

— Но я…

— Генри, дорогой мой… Я рада вас видеть… Подойдите ко мне, малышка… Вы очень похожи на своего отца…

— Но позвонить я вам хотя бы могу?

— Конечно!

И она назвала выдуманный номер телефона.

— Я позвоню вам! Я непременно вам позвоню! Вот, возьмите!

Он судорожно, не попадая рукой, достал карточку, перо и, держа карточку на ладони, стал писать цифры:

— Наш телефон в отеле… Лаура… Я позвоню…

Она приняла карточку и, не соображая что делает, наклонилась к девочке, поцеловала, потом выпрямилась, обняла Спенсера и быстро зашагала прочь…

— Мама, — тихо сказал Николка, — ты все время плачешь… Я смотрю, а ты плачешь, плачешь…

Она прикрыла лицо:

— У меня болит голова.

Мальчик подошел ближе, приложился щекою к ее плечу:

— Мама… Тебе обидно?

Лаура удивилась неожиданному вопросу:

— Почему ты так думаешь?

— Когда болит голова, — сказал мальчик, — плачется совсем иначе… Я знаю… Когда я был маленький, я тоже так плакал, когда мне бывало обидно…

Лаура повернула его к себе:

— А тебе бывало обидно?

Николка рассматривал ее мокрое лицо:

— Бывало… Только я вам не говорил…

— Когда же ты плакал? — улыбнулась Лаура. — Я не видела…

— Когда ложился спать… Я просыпался, немножко плакал и опять засыпал…

Слезы вновь застеклили Лаурины глаза:

— Николка… Мне так хочется плакать… Так хочется…

— Тогда плачь… Папа придет еще через (посмотрел на висячие часы), через раз, два, через три часа… Плачь, мама… Я тоже не буду смотреть…

— Нет! Не уходи! — закричала Лаура и прижала к себе мальчика. — Не уходи!

Она целовала его, брызгаясь слезами, как будто прощалась навеки или — наоборот — как будто дождалась через сто лет:

— Николка… Николка… Ты меня люби, ладно?

— Ладно. Я тебя всегда люблю… Каждый день… Но ты не плачь… А то у меня сразу все болит… И мне становится обидно… У меня горло болит…

Лаура вмиг очнулась:

— Открой рот! Скажи — а-а-а-а…

— Нет, мама, у меня не так болит горло… Не как ангина… От того, что ты плачешь…

Макаров пришел, когда Лаура успокоилась и зашивала рукав на Николкиной курточке.

— Василий, — сказала она, перекусывая нитку, — я встретила Спенсера.

Макаров ответил тотчас:

— Позови его, жена…

— Зачем? — задержав зубами нитку, ясно, чисто посмотрела в глаза Макарова Лаура.

Макаров не ответил, подумал немного и сказал:

— Мне кажется, пора уже учить его по-английски.

Это относилось к Николке.

Шестьдесят седьмой год 82

Суровцевы, Анастасия Романовна и Сергей, вернулись из Ленинграда. Поездка была печальной: скончалась прабабка Сергея Суровцева — Евдокия Филипповна.

Первый раз Настя (Сергей смутно помнил, было ему тогда года три) возила Сереженьку показать прабабушке и заодно познакомиться. Наверное (это Сергей Суровцев понял, когда повзрослел), старуха приняла нечаянную свою внучку холодно. Они ездили в Ленинград несколько раз, а в Калинин, в Суворовское училище бабушка приехала к правнуку сама. Она сидела в кабинете начальника, и все почему-то стояли перед нею, не садясь. Второй роты Суровцев Сергей уже умел щелкать задниками ботинок. Он вошел, вытянулся, щелкнул, и старуха улыбнулась, сказав тяжелым голосом:

— Подойди-ка…

И — начальнику:

— Хорош? Послушен?

Мальчик Сережа подумал, что бабушка здесь нравится.

После этого командир, выговаривая ему за шалости, непременно говорил:

— Твоя прабабушка, жена боевого русского офицера, пережила блокаду. А ты — балуешься…

Суворовцам полагалось говорить «вы», но это выдерживали немногие, и — странное дело — тех офицеров, кто говорил «ты», любили больше.

Суровцевы ездили в Ленинград раз в году непременно. Евдокия Филипповна привыкала к Насте. Увидав на ней геройскую звезду, Евдокия Филипповна сказала:

— Вижу — служишь хорошо.

Правнука она поцеловала (насколько помнил Сергей Суровцев) два раза. Один, когда впервые увидела (это Настя ему рассказывала), и другой — когда он явился представляться уже офицером, перед академией.

В апреле Настя получила телеграмму от старухиной соседки: Евдокия Филипповна желает видеть напоследок правнука. О Насте в телеграмме не было ни слова. Евдокия Филипповна лежала под клетчатым пледом и смотрела в окно, будто видя в нем что-то. В ушах ее горели маленькие бриллиантовые серьги. Сергей Суровцев только сейчас рассмотрел их.

— Жене отдашь, — вдруг сказала она, подняв тяжелую деревянную руку к уху.

— Я — холостой, — с поспешностью сказал Сергей Суровцев, как чужой старухе, которая могла не знать его семейного положения.

— Женишься, — строго сказала Евдокия Филипповна, так и не сняв серьги.

Она лежала молча, спокойно глядя в окно, и Сергей Суровцев не чувствовал страха. Посмотрев на правнука, Евдокия Филипповна слабо, жалостливо улыбнулась (едва дрогнули сухие, темные губы) и стала выбирать из мочки серьгу.

— Бабушка, — испугался Сергей Суровцев, — не надо…

— Как не надо? — возразила старуха. — Потом — хуже будет…?

Сергей Суровцев вздрогнул: потом — это когда она будет мертва. Он вообразил, как станет вынимать эти серьги и — подумал — не надо! Пусть так, с серьгами. И вдруг ощутил облегчение: снимать их будет мать, не он…

А Евдокия Филипповна выбирала из дряблой желтой мочки как будто вросший золотой крючок. Рука ее действовала плохо, неточно. Сергей Суровцев боялся помочь.

— Не надо, бабушка, — бормотал он, — не надо.

Но она расстегнула замочек и вынула серьги.

Сергей Суровцев вздохнул — будто старухе стало легче. Она подержала брильянтики в руке и — не глядя куда кладет — положила на тумбочку:

— Жену возьми — девицу…

Сергей Суровцев порозовел.

— И еще… Суровцевы своей смертью не умирали… Никто… Всегда служили прямо… Не бойся…

Сергей Суровцев робко, боязливо, стараясь не шевелиться, осматривая маленькую комнату — непомерно высокую для своих размеров. Комнатка была отделена от большого просторного зала, отделена впритык к огромному окну, оконный проем, крашенный когда-то и облупившийся, показывал метровую толщину стены старого дома.

На широченном подоконнике стояли шкатулочки, футляр швейной машинки с вытесненным потертым названием — Зингеръ — и лежала небольшая красная сафьянная тетрадка — должно быть, извлеченная откуда-то, где бережно хранилась.

— Там все написано, — сказала Евдокия Филипповна, и Сергей Суровцев вмиг догадался, что говорит она об этой тетрадке.

— Бабушка, что там написано?

Евдокия Филипповна слегка растянула сухие темные губы, облизнула их, сказала:

— На службу не напрашивайся, от службы не отказывайся… Это Пушкину сказал Михаил Иванович, Семеновского полка… А Пушкин написал где-то… Они друзья были — Михаил Иванович и Пушкин… (Подумала, что-то подсчитывая.) Михаил Иванович… Прадед, стало быть, твоего прадеда… Михаила Сергеевича…

Сергею Суровцеву почему-то показалось, что прабабка разговорилась, освободившись от серег. Он не помнил, чтобы она когда-нибудь произносила больше двух фраз кряду. Он посмотрел на серьги, на тетрадку, понимая, что должен взять их, но не знал когда.

Прабабка как будто ощутила его замешательство. Повернувшись слегка, она посмотрела в глаза правнука чуть-чуть улыбнувшимися темными глазами:

— Ты уж не обессудь… Я Михаила Сергеевича из Кореи везла… Рядом положишь…

Едва обозначившаяся улыбка, сопровождаемая естественной просьбой, ввергла Сергея Суровцева в отчаянье. Он не знал, что сказать. Он не хотел о гробе.

— Бабушка, — забормотал он, — бабушка…

И вдруг — бодро:

— А вы были вместе с прадедушкой в Корее?

— С ним… А то с кем же? — все еще слабо улыбалась Евдокия Филипповна.

Сергей Суровцев ничего не знал о своем прадеде. Он вообще ничего не знал о Суровцевых. Знал, что отец погиб под Курском, а дедушка был комкором. А оказывается, был еще друг Пушкина и, наверно, еще кто-то! Неожиданный жадный интерес обжег грудь, запершил в горле:

— Бабушка! Бабушка! А они… (И внезапно осекся: не «они», не «они»! Мы — Суровцевы!) А мы — давно?

— Да-а-авно! — протянула Евдокия Филипповна.— Да-а-вно… Первый был Иван Иванович… Преображенского полка… Пожалован за Нарву дворянством… Из рук Петра Великого…

— Бабушка! Почему же я ничего этого не знаю?!

Она не ответила. Полежала, подумала, сказала:

— На похоронах не причитайте, я пожила вволю… Долго я жила… А выходит, все пролетело в один миг… (Опять подумала, глядя перед собою в окно.) И Миша, и Сережа, и паки Миша… Ты разыщи все же, где он зарыт… Отец твой…

— Бабушка! В братской могиле… Под Курском… Мама знает… Она же с ним была!

— Ну да… В братской… Мать слушай, не огорчай… Она Мишеньку любила… (Подумала над сказанным и повернула голову.) Иначе б ты не мальчик был, а девочка… А нужно, чтоб мальчик… (Снова странная улыбка шевельнула темные губы.) У Суровцевых… Чтоб служить… Мальчик нужен… Вот ты и родился… (Повернула лицо к потолку.) Иван Иванович женился на своей крепостной… Полюбил… Без того Суровцевы не женились… И ты — не женись… (И неожиданно легко протянула руку.) На! Целуй…

Сергей Суровцев немедленно, мгновенно вскочил, привалился на колени возле постели и взял обеими руками старую сморщенную с закривленными пальцами руку. Рука была мягкой и прохладной. Он увидел кольцо, вдавившееся за узловатым суставом… Ни за что не сниму! — мелькнуло в нем. — Пусть так! И приложился губами к дряблой коже. От руки пахло только что отстиранным бельем.

— Встань, — сказала Евдокия Филипповна, — дай лоб…

Сергей Суровцев выпрямился, она поцелованной рукою наклонила его голову с затылка к своему рту и шевельнула по лбу губами.

— Встань, — приказала она, — возьми твое-то…

Сергей Суровцев послушно выпрямился. Послушно, как будто был он — не он, взял с подоконника сафьянную тетрадку, осторожно собрал с тумбочки серьги, зажав в горсти.

Старуха смотрела одобрительно:

— Подойди, благословлю…

И вдруг туго сняла — кольцо:

— Храни… Жене не давай — другое купишь… Кольцо — судьба… Каждому свое…

Он почему-то снова встал на колени. Евдокия Филипповна перекрестила его правой рукою, лежавшей неподвижно у стенки:

— Благослови тебя Господь… Ступай… Собороваться хочу… Батюшка там у Кузьминичны дожидается… Прощай, внучек… Яблонь между лесными деревьями…

Сергей Суровцев поднялся все с тем же безвольным, не ощущаемым послушанием.

И только выйдя в коридор и увидав Настю, бросился к ней как в детстве, сжимая горсть, сжимая тетрадку, раздираемый рыданиями. Настя подхватила его, они прижались и плакали сильно, сладко, освобождающим душу плачем.

В Ленинграде Сергей Суровцев удивлялся Настиной способности переходить от искренних слез к деловому строгому тону. Она то плакала в номере, то мгновенно преображалась, когда звонил телефон или когда ей самой нужно было звонить.

Стояли они в «Европейской». Настя перед отъездом звонила в Смольный, чтобы заказали номер. В Ленинграде она ходила в Смольный, чтобы разрешили похоронить старуху рядом с мужем — подполковником Михаилом Сергеевичем Суровцевым, павшим в девятьсот четвертом году в Корее и привезенным в Санкт-Петербург. Должно быть, перевезти прах героя в свинцовом гробу через всю империю было легче, чем добыть на кладбище место рядом с ним его супруге. Но Настя, где надо, ругалась, где надо — просила и добилась. В Смольном уважили просьбу Героя Социалистического Труда, заместителя начальника главка товарища Суровцевой Анастасии Романовны. Заодно договорились о том, что министерство рассмотрит внеочередной вопрос о начале строительства ткацкого комбината в Луге, включенного в план еще седьмой пятилетки, но все никак не попадающего в титул.

Анастасия Романовна сказала сыну, что задержится по делам, но вдруг, немного подумав, обняла его, шмыгнула носом:

— Жалко бабушку…

И тут же заявила:

— Ладно. Приеду еще раз.

Евдокию Филипповну похоронили утром. На кладбище были только соседки по квартире и — священник, отец Василий — старый-престарый, вот-вот сам свалится.

Сергей Суровцев смотрел на священника и почему-то чувствовал свою необъяснимую причастность к старику, исповедавшему прабабку.

Поминки Настя устроила в прабабкиной комнате, собрав пятерых старух-соседок Евдокии Филипповны.

Поминки эти были первыми в жизни Сергея Суровцева. Он никогда не придавал значения ни слову этому, ни сути. И вот на старом, тяжелом, каком-то неподвижном столе на собранной со всех комнат посуде — старой, пощербленной, разномастной — возлежала пышная еда, доставленная Анастасией Романовной из смольненского буфета. Стояла икра в открытых жестянках, серебрились как позолоченные ломти рыбы, розовела ветчина и стояли тяжелые важные бутылки с заповедным питьем. Старухи поглядывали на еду эту пугливо.

И среди всего этого хвастоватого добра, красующегося в обертках, в цветастых пакетах, в конфетных бумажках, находилось непричемно старое фаянсовое блюдо с отбитым на углу лепестком, а в нем, в блюде этом, робко, убого томился рис, сваренный с изюмом.

Самая шустрая из соседок внесла на противне горку горячих блинов. Внесла, поставила с краю и поклонилась Сергею Суровцеву:

— Первое слово — родичу… Кровному… Тебе, стало быть… Роднее тебя никого у ней не было.

Настя прослезилась:

— Встань, Сереженька… Скажи слово… Единственная бабушка твоя…

— Теперь у тебя — кроме матери — никого, — кивнула старуха, сидевшая рядом.

Жалость, на которую тянули Сергея Суровцева, казалась ему нарочитой, но была она искренней, и он это понимал. Он встал:

— Я плохо знал прабабушку… Теперь — жалею… Я всегда ее буду помнить…

— Наливайте, — сказала Настя, — наливайте, люди добрые. Спасибо вам за память… Я как Сереженьку ей привезла — она признала, приняла его… Садись, сынок.

Настя приложила платочек к лицу, сморкнулась тихо, вздрогнула плечом.

Соседка, которая пекла блины, стала наливать.

Сергей Суровцев сидел среди незнакомых старух в черных платках. Старухи шепотно брали с тарелок хорошую колбасу, какие-то особенные кулебяки и пили мелкими серебряными стаканчиками-наперстками водку из больших бутылок с ненашими названиями.

Одна старуха сказала:

— Порадовалась бы покойница… Такого не едала…

— Радуется, — сказала другая старуха и перекрестилась.

Священник тоже находился за столом, молчал, ел аккуратно, должно быть, не хватало зубов.

— В блокаду такого не было, — сказала третья старуха.

Четвертая кивнула:

— В блокаду — нет…

Они ели, а Сергей Суровцев думал, что они всегда жили впроголодь. И прабабушка, наверно, тоже.

— Вещи забирать когда? — спросила третья старуха.

«Что тут забирать?» — подумала Настя и сказала:

— Возьмем на память…

— Шкатулочку возьмите, машинку…

— Машинку — на память вам, — поклонилась Настя.

— Спасибо тебе… А шкатулочка — что теперь в ней… Было, конечно… В блокаду ушло… Люди такие были в блокаду — за золото хлеб давали… Иногда — холодец… Но она холодец не брала, опасалась…

«Почему — опасалась?» — подумал Сергей Суровцев.

— А помнишь — колечко у ней было? С лалом. Фунт масла стоило. Уж мы-то масло — ой берегли! У нас только трое померли в квартире. Из двенадцати человек. Остальные потом уж, после блокады. Мы с той шкатулки и выжили…

Священник вдруг сказал:

— Духом сильна была…

Старухи, разморенные водкой, едою, повеселели:

— Старше всех нас была, а видишь как обошлось… Жила и жила…

— На Евдокию, семнадцатого мая (посмотрела на Сергея Суровцева), по-новому, значит, тридцатого — девяносто четыре года было бы… Не дожила… Она и родилась на Евдокию.

— Она бы дожила, — сказал священник, — духом сильна была… Видение было: сын (посмотрел на Сергея), дедушка ваш, как раз привиделся… И позвал… Вы бумаги-то возьмите… Вы теперь наследник…

Кроме сафьянной тетрадки были еще альбомы, папки какие-то со старинными документами. И все эти, в общем, никому не нужные бумаги, о которых Сергей Суровцев и не подозревал, принадлежат теперь ему по какому-то неписаному праву, и все признают за ним это право и готовы помочь ему воспользоваться этим странным правом. Он подумал — зачем ему все это, но вдруг устыдился своего легкомыслия. Он не знал, как обратиться к священнику, и обратился, как все эти старухи:

— Батюшка, а какие это бумаги?

Священник невидимо улыбнулся старыми прозрачными светлыми глазами:

— Дипломы, реляции, Сергей Михайлович…

Не сказал «сыне», сказал «Сергей Михайлович», как бы отчуждая от себя. Сергей Суровцев понял это и думал об этом уже здесь, в Москве, листая сафьянную тетрадку, писанную крупными буквами прабабки. Ему почему-то хотелось, чтобы тогда, на поминках, священник назвал его не так, как назвал.

Теперь Сергей Суровцев будет рассматривать старинные бумаги, в которых остались следы Суровцевых, следы, о которых он никогда не думал.

Но вот — тетрадка.

Все они погибали — Суровцевы!

В семьсот девятом году — Иван Иванович. Написано: от мазепиных людей. Значит, это — Полтава…

Когда-то, давно, лет десять назад, Сергею подарили на выпуске тяжелый матерчатый том Пушкина. Шутники называли подарок этот «полной выкладкой». А он читал этот том и почему-то запомнил иллюстрацию к «Полтаве». Он взял книжищу, нашел рисунок и удивился. что вдруг почувствовал себя своим далеким предком. Он увидел себя, именно себя, а не кого-нибудь другого (даже похож!) неподалеку от царя и вздрогнул реальностью. Художник Серов изобразил его в глубине шатра, где пировал царь Петр. Сергей Суровцев знал свое место: не рядом, не в первом за царем ряду, а в глубине, едва видное лицо похожее, нет, не похожее — писанное с него! Вот он сидит за поднявшимся в рост царем, выглянув из-за кого-то, чтобы и его увидал художник. Был он в парике, как все? Неясно. Кажется, не был. Не гвардии Преображенского полка подполковник Иван Иванов Суровцев, а капитан Сергей Михайлов, адъюнкт ордена Ленина военно-инженерной академии! Он, адъюнкт Сергей Михайлов, еще жив, но должен погибнуть от мазепиных людей! А когда? Ни у Пушкина, ни, тем более, в учебнике истории этого не сказано. Он сам, Сергей Суровцев, только сейчас узнал об этом, не понимая, как художник мог его изобразить так похоже…

Вероятно, прабабушка переписала про первого Суровцева откуда-то. А откуда? Где же те древние, первые записи? Погибли в блокаду? Сгорели? А почему она не брала холодца? И вдруг ему стало не по себе. Он слышал, но не придавал значения слухам, гнал их от себя, не хотел знать. Теперь он был в этом убежден. Кто? Кто менял хлеб и масло на золото? Где он брал хлеб и масло? Сергей Суровцев никогда не узнает кто, но навсегда его запомнит. Что он сделал бы с ним?

Суровцевы своей смертью не умирали. Они погибали. От кого же они погибали? Разумеется, от врагов. А кто были враги?

В семьсот девятом году — от мазепиных людей.

В семьсот семьдесят четвертом, под Казанью, от Пугачева.

В семьсот девяносто девятом — под Цюрихом. От итальянцев.

В восемьсот тринадцатом — под Лейпцигом — от французов.

В восемьсот тридцать первом — под Варшавой. От поляков.

В восемьсот пятьдесят четвертом — под Севастополем. От англичан.

В восемьсот семьдесят восьмом — под Шипкой. От турков.

В девятьсот четвертом — под Чемульпо. От японцев.

Суровцевы погибали на поле брани. И только один, указанный в сафьянной тетрадке, — не на поле брани, а в своем кабинете, при чистке оружия. Это был дед Сергея Суровцева, комкор Сергей Михайлович Суровцев. Он чистил оружие в девятьсот тридцать седьмом году.

Но смерть не отступалась. Следующий Суровцев, Михаил Сергеевич, пал на поле брани. В Великую Отечественную войну.

Сергей Суровцев листнул тетрадку и удивился — через десяток чистых листов находился новый список — иногда без имен, иногда без отчеств. Должно быть, это были Суровцевы не прямой линии. Одни погиб в Омске в восемнадцатом году, другой — в Архангельске в девятнадцатом, третий — в двадцатом году в Крыму.

Сергей Суровцев понимал, что эти погибли от русских.

«От кого же мы еще не погибали?» — подумал он.

Он взял шариковую ручку и написал под комкором Сергеем Михайловичем Суровцевым:

«Майор Суровцев, Михаил Сергеевич. Погиб смертью храбрых 6 июля 1943 г. под Понырями».

Это он знал наизусть с самого раннего детства от матери, Анастасии Романовны Суровцевой.

Он почувствовал, что прабабка, может быть, своей смертью, а может быть, этой тетрадкой, зарядила его неведомым доселе ощущением странной причастности ко всему, что было до него. Это ощущение уже не оставляло его впредь…

— Лаура, твой сын рассказывает анекдоты о Чапаеве. Как это понять? Кто его научил?

— Я думаю, детский сад, — спокойно ответила Лаура, перемывая посуду.

— То есть как это — детский сад? — строго спросила Юлия Семеновна.

Лаура вздохнула:

— Мама, самое большее, что я могу сделать по этому вопросу — запретить Николке рассказывать тебе анекдоты про Чапаева. Кстати, я ему говорила, чтобы он был с тобою осторожнее. Но он еще ребенок. Теперь все рассказывают эти анекдоты, успокойся.

— Но почему именно о Чапаеве?

— Не знаю.

Она поставила тарелки в сушилку и стала мыть руки. Пальцы у нее были тонкие с узловатыми суставами.

— Знаешь, какой он мне рассказал анекдот? — спросила Юлия Семеновна.

— Нет. Я не люблю анекдоты.

— Он мне рассказал возмутительный анекдот. В наше время за такой анекдот…

— Мама. — перебила Лаура, — ты выжила из ума.

Юлия Семеновна прослезилась:

— Зачем ты мне это говоришь?

— Мама! Он же — маленький мальчик!.. Он так поздно заговорил!

Юлия Семеновна съежилась в кресле, уткнувшись в ладони, и мелко затряслась в тихом плаче. Лауре стало жаль ее. Мать никогда не притворялась, никогда не впадала в истерику. Она плакала искренне. Плечи ее были узенькие, дряблые, покрытые толстым платком. Жидкий старушечий пучок волос на затылке был закручен неаккуратно. Несколько черных волосков особенно выделялись, не желая соседствовать с металлически-седым пучком. Мать была очень стара.

«Наверно, она скоро умрет», — подумала Лаура, взяла красную табуретку и присела рядом:

— Мать…

Юлия Семеновна прислонилась к ней слабым плечом, не отнимая ладоней от лица.

Лаура обняла ее, жалея.

— Мать… Ты держись. Мало ли как бывает… Что-то я не то тебе говорю.

— То, то, — всхлипнула Юлия Семеновна. — Мне стало страшно, Лаурочка, поверь мне.

Лаура встала на колени, отняла от лица Юлии Семеновны ее ладони. Лицо было мокрым, морщинистым, желтым, особенно желтым из-за черных молодых бровей.

— Ну, ну, мать…

Слезы текли по морщинам, как по желобкам, текли к носу, потому что глаза были косоватые, большие, заячьи, как на персидских миниатюрах.

— Ты бы мне хоть часть своей красоты передала, — улыбнулась Лаура, стоя на коленях.

Юлия Семеновна тоже улыбнулась:

— Ты красивая… Ты очень красивая…

— Ну-ну… Уж с тобой мне не тягаться., — сказала Лаура, встав на ноги.

— Ты уходишь? — спросила Юлия Семеновна.

— До черта дел, — сказала Лаура.

Павел Кордин читал «Юманите», чтобы не забыть язык.

Французские коммунисты были недовольны своим правительством, и недовольство это, горячее и яростное, было все-таки каким-то домашним, покладистым. Павла Кордина забавляла эта, в общем, безопасная для национальных устоев демагогия.

Французам понадобилось восемьдесят два года, чтобы сделаться из абсолютистской монархии твердой республикой. Был у них и Робеспьер, и Наполеон, и реставрация королей, и другой Наполеон, и Парижская коммуна. Это была школа. Нация закончила эту школу. Ее твердым знаниям уже ничто не угрожало.

«Юманите» при всей своей коммунистической принципиальности вынуждена была печатать невыгодную ей информацию, чтобы привлечь читателей.

Коммунизм, возникший как интернациональное здравомыслие, развивался на национальных почвах, питаясь национальной пищей, и между французским коммунизмом и китайским образовалась непреодолимая пропасть.

Коммунисты ругали Мао Цзедуна. Хунвейбины — несчастные убогие создания — отроки и откроковицы — яростно, беспощадно ринулись в погромы под отеческим благословением великого кормчего. Дикими расправами ревел Китай.

Павел Кордин часто думал, что революционные лидеры, выросшие в киндерциммер, исступленно уверяли мир, что класс угнетенных благороден изначально и носителем этого благородства является юная часть класса.

Троцкий объявил молодежь барометром революции. Сталин науськивал детей на родителей, и родители трепетали. Избиение старших младшими поощрялось, как борьба нового со старым. Павлик Морозов, двенадцатилетний судья своего отца, был объявлен давно, еще в тридцать втором году, национальным героем. Маяковский, рвавшийся в наставники юности, возгласил: «Коммунизм — это молодость мира и его возводить молодым!»

Но советский коммунизм постарел. Он окружил себя непроницаемыми валами бюрократической иерархии. Коммунизм перестал быть молодостью мира. Саженные эти буквы на площади Маяковского выглядели непричемно. Надо думать, их скоро уберут. Избиение старших младшими осталось позади. Разорванная связь времен постепенно зарастала, как развороченная, рваная рана.

А теперь великий китайский кормчий, беспощадный старик, опьяневший от власти, затевал излюбленную охоту, сладкую потеху — травлю отцов детьми, именуемую культурной революцией.

Макаров писал:

«Разрыв с Китаем сваливают на Хрущева. Порт-Артур, подаренный Мао Цзедуну в пароксизме дружбы, воспринимается теперь, как подачка, не возымевшая положительных результатов, как очередная нелепость Никитиной внешней политики.

Простодушное пригородное высокомерие, пустое, как мыльный пузырь, и такое же беззаботное, раз и навсегда поставило державу в глазах народа на недосягаемое место во вселенной. Пузыри взлетали, радужно отражая искривленную действительность, лопались, вызывая мимолетную досаду, и снова вырастали на тонких соломинках мировосприятия. Мировосприятие это состояло в том, что весь свет норовил оторвать у нас кус, обдурить и обжулить, в то время, когда право рвать кус, дурить и жулить принадлежит безраздельно нам по недосягаемому праву социального первородства. Один пишем» — два в уме — такова великая арифметика нашего мировосприятия, свойственная не только государственным мужам, но и любому мужу любой Марьи Ивановны. И едва ли во всем государстве найдется рядовой человек, который не строит своих интернациональных взглядов на этой арифметике!

С передней площадки в троллейбус влез (именно влез, а не вошел) здоровенный парень. Кудлатая башка его сияла золотыми кудрями. Лицо было крепким, тяжелым. Синие глаза веселились. Он победительно осмотрел едущих, будто выбирал, к кому бы пристать со словами, которые распирали его.

Пассажиров было немного, но все они как-то притишились при виде парня. Анна посмотрела на него, и он подмигнула Анна улыбнулась. Парень, не обращая ни на кого внимания, покачиваясь, зацепившись обеими ручищами за держаки на спинках сидений, вдруг спросил у небольшого парнишки — тощего, чернявого и длинноносого:

— Еврей?

— Армянин, — испуганно сказал парнишка.

— Не боись! — рассмеялся парень и протянул ему ладонь. — Поздравляю!

Парнишка послушно пожал ладонь. Парень продолжал на весь троллейбус:

— Я говорю — молодцы! Я всегда говорил — евреи молодцы! Что, не так? Их всего три миллиона! А кругом — сто миллионов этих арабов! Чик, чик и — готово! И все за шесть дней! Надо же! Что, не так? Вот вы, папаша, скажите! У вас — ордена, вы военный!

Пожилой тучный человек в пиджаке, вдоль лацканов которого свисали награды, сказал с одышкой:

— Израилю помогают американцы…

— Ну! — закричал парень. — Что ж они, воюют за них? Нам тоже помогали американцы. Отец рассказывал. А воевали сами!

Пассажиры помалкивали, смотрели в окна. Парень приставал к тучному человеку в орденах:

— Нет, вы скажите! Сами воюют или не сами?

Человек этот насупился, отвернулся. Парень обратился к Анне:

— Чудные люди!

И, выходя, чернявому парнишке:

— Молодцы!

Когда он вышел, человек этот с наградами сказал почему-то Анне:

— Надо пресекать такую пропаганду…

— Пресекайте, — ответила Анна.

— Советский человек не может так говорить…

— Сказали бы ему…

— Надо заявить в милицию!

— Заявите…

Анна вышла. Вслед за нею, как спохватившись, выскочил носатый парнишка и быстро пошел от остановки.

Иванов ездил в Польшу. Там, в Ржечи Посполитой, вышла в переводе его книжка о Волге. Иванов писал о старинных волжских городах, о грандиозном строительстве, о перекрытии реки под Сталинградом. Когда он писал — Волгоград еще назывался по-старому. Поляки так и перевели.

Перед отъездом Юлия Семеновна как-то смущенно и даже застенчиво попросила его побывать в Кракове В юные годы мать бывала там и, кажется, там познакомилась с Лениным и Сталиным. Кажется, там началась ее революционная деятельность. Иванов думал об этой ее деятельности с неясной насмешливой досадой. Что осталось от ее революционерства?

Варшава, разбитая войною в щебень, выздоравливала, поднимаясь не на протезах, а на живых ногах, которые как будто отрастали живой природной плотью.

Война стерла в прах пол-России. Иванов видел это, писал об этом, нагружая свои писания сведениями о будущем гигантского восстановления. Но здесь, в небольшой, небогатой, неброской чужой стране его хлестнуло болезненной ревностью сравнение: отечество тоже поднималось из праха, но оно поднималось на протезах, на костылях, на неживой подпоре серого вездесущего пустоглазого бетона. Чарующий покой древних городов в отечестве был разбит и разворочен не одним смертельным мелинитом и толом, нет. Он был разбит и разворочен ужасным неотвратимым упорством стереть в пыль прошлое, истребить в самой памяти природный человеческий тыл и нагромоздить угрюмое величие холодной, беспрекословной державы.

Так, может быть, это и осталось от революционерства матери? Сердце Иванова ныло. А посреди Варшавы, пальцем в небо, торчал тяжелый длинный советский домище, торчал как расхарченный пришлый страж, стоял согласно приказу, где поставили, лениво, беспонятливо поглядывая на чужую никчемную жизнь. Это был державный дар отечества.

А как выглядит Краков? Должно быть, как выглядел всегда, от сотворения мира…

В Варшаве Иванов жил в Старом Мясте, в древнем доме под крышей. На площади возле колонны стояла огромная оргалитовая копилка — поляки собирали деньги на восстановление Замка Крулевского. В копилке лежали монеты и бумажки со всего света. Возле копилки не было охраны. Должно быть, восстановление Замка— святое польское дело — само охраняло и доллары, и фунты, и марки, и еще Бог весть какие пенензы. Иванов увидал сквозь оргалит несколько красных десятирублевок. Он почему-то не решался сказать своему неожиданному польскому приятелю Ковальскому (было совестно), что у нас бы вокруг поставили посты и все равно сперли бы.

Ковальский был деликатен:

— Ты думаешь, у нас нет вороватых пареньков? Это (кивнул на копилку) как в костеле — нельзя…

— Что же, в костелах не крадут?

— Редко… А здесь — видишь — не крадут…

Они познакомились в издательстве на площади Четырех крестов и не расставались почти все время.

Ковальский ездил по своим делам на север, возил Иванова на своем «фольксвагене», показывал Польшу, знакомил. Глаза его всегда усмехались.

«Фольксваген» катился по нешироким польским дорогам, обсаженным выбеленными деревьями.

Вдоль мелконарезанных полей по асфальту двигались тяжелые подводы, запряженные золотистыми сытыми медлительными конягами. На подводах, груженных мешками, ящиками, чем-то прикрытым брезентом, сидели боком, свесив сапоги, хлопы, крестьяне, рольники. Машины облетали лошадей.

Мелкой а резанные поля утешали Иванова тем, что были частной собственностью. И ему было приятно от этого. Когда он размышлял о частной собственности, он имел в виду именно крестьянскую собственность и думал о Настином деде Григории Семеновиче Горпиненке, которого не помнил в лицо, как ни пытался вообразить.

Ковальский вел машину небрежно, откинувшись на спинку.

— Доход небольшой, — сказал он, видя, как Иванов рассматривает поля, — у вас больше…

— Не! Капитализм рентабельнее. Тут — сложно. Своя земля дает при капитализме. При социализме не дает. Надо, чтобы вогуле капитализм, розумеш? Или вогуле социализм…

— Ты думаешь — пропащее дело?

— Да! — беспечно кивнул Ковальский. — Романтика… Тех хлопув уже нет. Все грамотные, все везде записаны, все ничего не умеют…

Ковальский проживал в Варшаве один. У него был сын (пенькны хлопак), который стажировался в Сорбонне. «Танька никогда не будет стажироваться в Сорбонне», — подумал Иванов, когда Ковальский мимоходом, лениво сказал ему о своем сыне.

Кто была мать сына, Иванов не счел удобным спрашивать.

Однажды утром в гостинице небольшого северного городка дверь номера, который занял Ковальский, открыла юная паненка. Иванов смутился, но паненка смело, весело крикнула в комнату, придерживая куцый халатик:

— Товажиш зе звензку! Метек!

— Входи, — позвал Ковальский, — это Кыця… Моя возлюбленная. Так говорю?

— Наверно, так, если она открывает дверь утром, — пробормотал Иванов.

— О! То довтеп! — обнял Иванова за плечи Ковальский (был в белом махровом гостиничном халате), — Кыця свалилась ночью! Не может без меня жить… Будем кушать. Как ты позвонил, я позвал брекфест на три персоны! Уже принесут. Садись вот здесь.

Раскиданная недавними страстями постель смущала Иванова. Он досадливо ощутил примесь зависти. Ковальский понял, сказал, усаживаясь в креслице:

— Старый! Лучше год житы с человеком, чем все время с молодым говном! Будет знать как надо, а?

И привлек к себе паненку, сунув руку под ее халатик. Халатик распахнулся, показав все, что под ним было. Паненка рассмеялась, запахнула халатик, стала завязывать бантиком поясок.

Кыця исчезла так же внезапно, как появилась. Ковальский о ней не говорил.

Ресторация помещалась в сводчатом кирпичном подвале, обшитом до половины вековыми дубовыми досками. Нарочито тусклые фонарики, обложенные цветными стеклышками, светились загадочным неясным светом.

Сквозь подсводную темень, затянутую табачным дымом, чернели некрупные древние кирпичи, выщербленные кое-где из беловатых известковых сот. И оттуда на гремучих цепях висели кованные наспех плошки с упрятанными в них электрическими лампочками.

Ресторация пахла сырым пивом, томленой капустой, взопревшем одеколоном, свечной гарью и гудела разговорами.

Должно быть, Ковальского ждали, потому что, едва они с Ивановым сошли по каменным ступенькам, навстречу из подвальной полутьмы возник рослый молодой поляк, улыбаясь до ушей дородным вельможным радушием. Усы его — концами книзу — приподнялись, ткнули в стороны, глаза в ранних мешочках сузились, он развел слегка руки, развернув грудь, на которой белая сорочка прятала хорошо видный пестрый шейный платок, и негромко объявил:

— Мамы госця зэ эвионзку!

— Земэк, кохания! — пропел Ковальский, сильно хлопнув его по плечу.

Земек взял Иванова за руку, стиснул левой рукою локоть для верности и потащил в табачный дым.

Непокрытые скобленые столы — трехдюймовые плахи, сшитые шипами, — отражали неясный свет фонариков и плошек нехотя, будто его и не было. За столами, кто навалясь грудью на тяжелый стол, кто откинувшись на спинку дубового стула с вырезанным в толстенной доске сердечком, кто помешивая соломинкой в тяжеленном бокале, кто прихлебывая из каменного келеха, кто кромсая ножом парувку на оловянной тарели, — заведясь беседою, горячась выпитым, вздыхая съеденным, разговаривали поляки — ни громко, ни тихо, а так, чтобы разобрать друг друга.

Иванов поймал несколько знакомых слов, но тотчас упустил их смысл. Невысокий языковый барьер постоянно удивлял его непреодолимостью. Он послушно пробирался, влекомый Земеком и подталкиваемый Ковальским.

— Пшепрашем, пшепрашем, — толкался о спины Земек, и ему никто не отвечал, а только двигались тяжелые табуреты.

Разговоры держали пирующих цепко, неотвлекаемо.

Дотащив Иванова до места — под кирпичный свод в дальнем углу, Земек вдруг обернулся, глянул в глаза беззаботно и кивнул в преодоленный подвал:

— Проблемат жидув… По-российски — эврейськи вапрос…

Иванов ответил Земеку понимающим взглядом. Земек отмахнулся, как от мухи:

— То таки проблемат ест!

И весело крутанул большой головою.

Шестидневная война, только что поразившая воображение, разумеется, занимала всех. Иванов почувствовал надежду не выговориться — нет, выговариваться было опасно, мало ли кто мог слушать! Он почувствовал надежду наконец-то услышать европейский разговор.

Стол, к которому его притащили, был невелик, за ним помещалось человек семь. Они зашумели, встали, загремев табуретками, протянули жаркие ладони.

— Виват!

— Честь и место — так это будет по-русски?

— Гэрманьско пиво и польски бигос!

— И руська вудка! Сто-лич-на-я!

— Дружьба народув!

И — смех.

Иванов пока еще не разбирал ни лиц, ни голосов, но и лица и голоса были приятны, радушны, и скверное знание языка придавало веселья.

Возле него уже стоял серый в желтизну каменный келех с выпукло отпечатанным на боку конным рыцарем. Надо было обнять ладонью немалую ручку, отвести большим пальцем торчащее ухо затейливой крышечки и пить славное темное пиво, наполненное сладковатой сытостью ячменного солода. Славное пиво, сваренное по своей, не баварской рецептории, толстоликими чешскими пивоварами и доставленное сюда, на бывшую прусскую землю, на которой вот уже двадцать лет и два года расположена была Жечь Посполита.

Старинный подвал этот помнил, должно быть, если не запамятовал во хмелю, венецианские латы дамасского металла и крылатые жупаны азиатского шелка и датской кожи свейские колеты. Помнил он, должно быть, деловитых людей прусского курфюрста, и торопливых соглядатаев польского сейма, и обстоятельных гонцов русского царя.

И глядели, должно быть, в этот самый келех то разгоряченные шляхетские лики, то угрюмые шведские носы, то бритые губы каноников, то бездомные рыцарские усища..

Суть Иванова плавилась небывалой удовлетворенностью вычитанного в книгах и наконец обретенного в яви общения. Это было общение, безоглядное, не сдерживаемое присутствием недобрых ушей, подлинное, закордонное, затаможенное, вольнословное от века и недостижимое столько лет!

Подтащили табуреты, усадили, рядом сел Ковальский, Земек, должно быть, главенствовал в компании. Он говорил по-русски плохо, но понятно. Подошел толстый равнодушный официант. Земек сказал ему что-то и — Иванову с вельможной улыбкой, топорща усы:

— Будем кушать!

За столом наперебой затараторили — тшеба, ютро, фляки, то добже, зранку, харашо…

Маленький чернявый поляк в черной с горошком бабочке, сидя напротив, вглядывался в Иванова пытливыми жгучими глазами, будто ожидал чего-то.

Иванов взялся было за келех, но Земек поставил перед ним немалую оловянную чарку:

— То ест штрафная! Так говорю?

Иванов поднял тяжелую штрафную и, молодцевато, по-шляхетски, как ему казалось, то есть на вытянутой руке, обведя чашею пирующих, выпил залпом.

— Сто лят! — закричали за столом. Иванов стукнул глухим донышком, выдохнул и сказал Ковальскому:

— Всяк выпьет, да не всяк крякнет!

Ковальский не понял, но одобрил. Бородач, сидевший рядом с чернявым, заговорил быстро, страстно, непонятно, но Иванов сообразил, что речь бородача значительна, важна, может быть, даже основополагающе. Во всяком случае, все посерьезнели, опустили головы, как на проповеди. Иванов тоже прилично пригорюнился, и ему казалось, что он чувствует мудрость, хоть и не понимает слов. Бородач отговорил, встал, все тоже встали, встал же и Иванов, все выпили, демонстративно отставив локти, и, не закусывая, не ставя пустой посуды, трижды прокричали «сто лят!». Потом сели, как избавились, стукнули доньями и шумно принялись за еду.

Ковальский со своей неизбывной улыбочкой, которая так не шла к торжественному порядку, легко ткнул Иванова в бок:

— Выпивали за славянство…

Иванов ощутил опьянение, но не от двух подряд стопарей, а от непонятной речи бородача, которая после краткого перевода вдруг загудела в нем и вздыбилась горделиво. Черт знает что! Не казенные вопли о дружбе народов, а что-то глубинное, истинное вспыхнуло за столом. Он испытывал горделивое чувство славянского единения. Он почувствовал истовую необходимость ответствовать и приобщаться. Нужно было сказать что-то важное, не менее важное, чем сказал бородач (а что он говорил?). Про Костюшку, кажется, нельзя, кажется, там были какие-то нелады. Вообще — не надо про восстания! И про варшавское не надо. Они про него не любят. У них молчание на каждом шагу, на каждой улице — тут пролилась польская кровь. И — цветы. Про что же? Маршал. Понятовский прежде тыкал с коня мечом На восток, сейчас памятник переставили задом наперед, чтоб тыкал в другую сторону… Сердце Шопена в Варшаве, а сердце Пилсудского в Вильнюсе, в Литве. Три у Будрыеа сына, как и он — три литвина… Мицкевич! Мицкевич и Пушкин! Иванов прокашлялся:

— Панове! Душа народов — поэзия! За Мицкевича и Пушкина!

Дружба Пушкина с Мицкевичем была оценена шумно и охотно. Иванову сделалась легко, он хотел было на радостях отметить также и военное единство в борьбе с общим тевтонским врагом (переставленный Понятовский!) и чуть было не ляпнул про Рокоссовского, но вовремя спохватился, вспомнив московские наставления не очень настирать на маршалов ни на живых, ни на бронзовых. Он подумал и вдруг, осененный свыше, поднял келех за Коперника. Коперник прошел значительно лучше, чем Мицкевич. За столом закричали. Сказав о неоценимом вкладе фромборкского каноника в историю мировой науки, Иванов, искренне веря в говоримое, отметил значение католической церкви в деле единства польского народа. Ковальский перевел. За столом возрадовались и одобрительно переглянулись, будто дождались чего-то.

— Церковь дала возможность Копернику работать в науке! — заявил бородач, гордо задрав бороду. Ковальский перевел его слова, добавив от себя:

— У Коперника был дядя бискуп… Гды б у пана был вуйко бискуп, пан бы тоже что-нибудь открыл… Напшиклад, теорию относительности.

— Не! — грозно закричал бородач. — То — Эйнштейн!

Засмеялись. Смех показался Иванову двусмысленным. Не смеялся только чернявый в бабочке. Он слушал молча, изредка вскрикивая «виват» с подскоком, как на коне. Иванов предположил, что чернявый пьян, и не ошибся.

— То ест таки проблемат! — снова покрутил головою вельможный Земек, и все воткнулись в Иванова выжидательно, как ему показалось. Разумеется, это были свои, единомышленники, их нечего было опасаться.

— Мне кажется, — знающим негромким голосом сказал Иванов, — проблема эта проясняется, если не прояснилась…

Поляки дернули головы к Ковальскому. Ковальский перевел, и лица их осмелели сбывающейся надеждой. Иванов ощутил себя в центре подлинного внимания, как в дальней-дальней районной редакции, когда, изумленные смелостью московского мышленья, провинциальные коллеги смотрят в рот, трепеща от услышанного.

Иванов взял сигарету, закурил от мгновенно поднесенной через стол зажигалки, откинулся на спинку с вырезанным сердечком и задумчиво выпустил дым:

— Понимаете, Панове… На этой земле (топнул туфлей под столом) двадцать два года назад был райх… Пруссия…

— Так, так! — закивали поляки, округлив глаза.

— Теперь и — навсегда — здесь Жечь Посполита.

— Виват! — неожиданно крикнул чернявый в бабочке, но все нетерпеливо отмахнулись от его виват а, впиваясь в московского гостя округленными глазами.

Вминаясь спиною в вырезанное сердечко, Иванов уперся руками в край стола и, разглядывая дымящую в пальцах левой руки сигарету, продолжал:

— Тут родились польские дети…

— То так, так!

— Им сейчас двадцать лет… Это их родина… И они ее будут защищать!

Ковальский переводил, Иванов говорил, сопровождаемый одобрительным и даже радостным поддакиванием, которое придавало ему уверенности в том, что говорит он совсем не глупо.

— Земля принадлежит тому, кто на ней родился.

— То так! Добже!

— Пусть попробуют отобрать ее бывшие владельцы!

За столом мстительно засмеялись, облегченно задвигались, бородач стукнул ладонью:

— Ни-ког-да!

— Вот и вся проблема, — развел руками Иванов.

Все глянули на Ковальского, перевод никого не удовлетворил, Иванов почувствовал это и счел нужным уточнить:

— Там тоже родились дети, вошедшие сегодня в солдатский возраст… Жолнежи… И у них нет другой родины…

Глаза, округленные одобряющим вниманием, честным единомыслием, округлились теперь недоумением, бородач смотрел на Иванова даже с испугом. Чертов Ковальский, опустил веки, будто его ничто не касается.

— Не! То не так! — стукнул по столу бородач.

— Как же не так? — примирительно переспросил Иванов, тыкая окурком в пепельницу.

И бородач снова залился речью, в которой довольно часто попадались «холера ясна» и «пся крев».

Ковальский переводил спокойно, даже весело:

— Укрепление Израэля — это есть укрепление сионизма в цалому святе… Сталин, Черчилль и Трумэн знали что делать… Они произвели государство, чтобы эвреи опирались… Чтобы все жонды имели жидув… Эвреев…

Бородач гневно кинулся через стол туловищем, лицом к лицу. Ковальский переводил, хотя перевод уже был не нужен:

— Они теснят полякув тутэй (ткнул пальцем в стол) в краю! Поляцы в краю юш не хозяева!

Иванов поразился — значит, эта земля для рожденных поляков — родина, а та земля для рожденных иудеев — нет. И в который раз почувствовал, что ни его, ни Анну, ни Таньку этот вопрос не касается. И вдруг из памяти, из пятидесятого, кажется, года — страдающие глаза Гурского… Ваня, ты этого не можешь понять, ты может быть, страдаешь за меня, за моих детей, за мою мать, но понять, Ваня, ты этого не можешь, — так сказал тогда Гурский…

А лица за столом просветлели пониманием, согласием, помертвели решимостью, и только вельможный Земек и хитрозадый Ковальский хранили на лицах ехидноватую улыбочку.

Глаза чернявого тлели в дымном полумраке лесным свечением. Он смотрел на Иванова безотрывно и ни с того ни с сего вскрикнул, как от укуса, неожиданно, высоко и страстно:

— Взвернить нам вшистке наши земли!

Вскрикнуто было по-польски, но Иванов не заметил этого. Он похолодел. Демарш был открытым, политическим, нужно было отвечать сразу, но не просто, а окольно, с учетом того, что, с одной стороны, черта лысого они получат свои вшистские земли, а с другой стороны — какие могут быть счеты? Испытанная привычная настороженность брызнула холодом в холод: провокация? Проверка? Может быть, и разговоры про шестидневную войну— проверка? Не сказал ли чего лишнего? А ведь сказал! Купился! Может, они прикидываются, будто не знают по-русски? Знают! Ах, дурак! Но надо было отвечать. Нужно было ответить так, чтобы сидящие за столом стукачи не стукнули чего не надо, чтобы не влип Иван Егорович Иванов, русский, член партии с тысяча девятьсот сорок первого года, в невыездные за свой безответственный язык.

— Какие земли? — тянул Иванов.

Маленький поляк тоже понял без перевода и, засветившись, еще восторженнее, вскрикнул еще истовее:

— Вшистке! Все, где ступала польская нога!

Иванов мигом представил себе необозримую карту империи, дружбу Пушкина с Мицкевичем, маршала Рокоссовского и почему-то семипалатинского поляка Адама Глобу.

— Тогда придется вернуть вам и Сибирь, — сказал он.

Складность ответа хлестнула Иванова изнутри. Поляки тоже оценили, захохотали, кинулись переводить друг другу.

— То ест довтап, проше пана!

И — ладонями по спине Иванова, будто не его сейчас отчитывал бородач.

На маленького зашумели необидно, с подначкой — скушал, мол? Не лезь с глупством, холера ясна! И — в смех.

Маленький встал, поднял келех, наморщился мудро, страдающе и вскрикнул честно, из глубины души, — щелкнув под столом каблуками:

— Hex жие пшиязнь польско-радзецка!

— Это — другое дело, — тихо толкнул Иванова Ковальский. Зеленоватые глаза чертового поляка щурились ехидным доброжелательством.

По дороге в гостиницу Ковальский вдруг сказал:

— Среди эвреев много ваших людей, от каковых в Польше нужно избавиться… Если сказать — от вас избавиться — вы танки пришлете… А сказать про эвреев — нет опасности… Разговор в кабаке — лепетание… Дураков везде много…

Юлия Семеновна приняла сверток и взялась было за кефирную бутылку, как вдруг поняла, что гудение очереди относится к ней. Она обернулась и увидела рядом, глаза в глаза, злое, толстое, лоснящееся небритое лицо. Лучше бы она не смотрела. Гражданин этот оживился под ее доброжелательным взглядом и повторил:

— Что, мамаша? Влезла все же без очереди?

— Вам показалось, товарищ, я стояла в очереди…

— Сто-я-а-ала! — передразнил гражданин.

— Стыдитесь, товарищ, — сказала Юлия Семеновна, беря бутылку.

— Еще стыдит, — проворчала женщина и пояснительно добавила: — Жиды… Они всегда без очереди.

— Что?! — изумилась Юлия Семеновна, задержав бутылку навесу.

— Жидовка ты, мамаша, — горячо дыхнул на нее вчерашним перегаром небритый гражданин.

Юлия Семеновна немедленно, как взорвавшись изнутри, не соразмеряя движения и не раздумывая, взмахнула бутылкой и с силой всадила ее в голову небритого. Небритый дернулся рукою, опоздав защититься, и брошенным мешком свалился на нечистый кафель. Юлия Семеновна стояла над ним, держа обломок бутылки. Обломок истекал последними каплями белой жидкости, которая залила лицо, плечо, руку небритого гражданина и забрызгала топтавшихся рядом.

Очередь оцепенела, шарахнулась, продавщица вскочила на ящик, чтобы увидеть через весы, что происходит.

— Черносотенец! — кричала Юлия Семеновна. — Мерзавец! Фашист!

Распавшаяся вмиг очередь впивалась в нее сотнею испуганных глаз, женщина, пояснявшая про жидов, жалась к прилавку, вмиг побелев. Упавший застонал было, шевельнулся, но обмяк. На его лбу, залитом белым, пробивалось розовое пятно.

— Помогите! — неожиданным резаным визгом закричала женщина.

Визг ее вывел очередь из оцепенения.

— Убили! Ой, убили!

— Милицию!

Упавший шевельнулся, розовые пятна на лбу потемнели. Кто-то кинулся было поднимать его, но он отстранился, приходя в себя:

— Ну, ты мне ответишь, курва…

— Бери ее! Чего смотришь? В милицию!

— Пятнадцать суток ей!

— Три года ей за хулиганство!

Двое парней, ухмыляясь, шагнули к Юлии Семеновне.

— Ни с места! — как выстрелила она, выставив пистолетом обломок бутылки. Парни отшатнулись. Юлия Семеновна оглядела всех горящими глазами:

— Товарищи! Вы видите?! Вы видите?! Черная сотня не дремлет! Она ищет любого повода, чтобы сеять национальную рознь! Вот он сидит — пьяница, негодяй, получивший по заслугам Но здесь еще есть подстрекатели! Они думают, что им удастся уйти от наказания! Не уйдут!

Она кричала, сжимая обломок бутылки и взмахивая авоськой, в которой был заключен батон и сверток докторской колбасы. Упавший уже сидел, придерживая пятернею лоб. Сквозь пальцы сочилось красное.

— Окажите ему медицинскую помощь, но пусть он знает, что его будут судить по советским законам и ни ему, ни его сообщникам не уйти от справедливого наказания!

Толпа удивленно молчала, не смея пошевелиться. Подошел маленький милиционер.

— А ну, хватит! — начал он грозно, но Юлия Семеновна глянула на него с таким пронизывающим гневом, что милиционер осекся.

— Мамаша, — сказал он удивленно, — пройдемте…

— Никакая я вам не мамаша! — закричала на него Юлия Семеновна. — Вы позорите форму народной милиции!

Милиционер оглядел свою чистенькую сизую кофточку и сказал негромко:

— Пройдемте, гражданочка…

Юлия Семеновна дернула головой, отшвырнула стекло, которое печально звякнуло по кафелю, и быстро направилась к выходу. Милиционер засеменил вслед, толпа всколыхнулась, ожила:

— Ну посадят бабулю!

— А чего? Она стояла, я видела!

— Они никогда не стоят!

— Получит!

— Должно — не досидела в лагерях.

— А может, она не сидела?!

— Они все сидели!

— Нет, она стояла!

— Здорово она ему!

— Ну — бабка!

— А чего он полез?

— Видали? Это они уже здесь народ бьют!

— Ну, дадут ей!

— Товарищи, она стояла… За мной был мужчина, за мужчиной девочка в высокой прическе… Она пошла в кассу — я видела.

Пострадавший плелся сзади, придерживая лоб пальцами, на которых подсыхал кефир, подкрашенный красным.

— Пропустите, — хрипел он, — я ее — суку…

И тяжело крутил головой.

Сонный начальник вышел за перегородку, посмотрел на Юлию Семеновну гадливо, сказал сквозь зубы:

— Что, мамаша, жизнь надоела?

Юлия Семеновна резко шагнула к нему и сказала негромким железным голосом:

— Вы как разговариваете?

Начальник слегка отступил:

— Как разговариваю?

Юлия Семеновна напряглась, выкинула указательный палец в портрет Дзержинского и крикнула:

— Он бы вам показал, как разговаривать!

Начальник мимо воли оглянулся на портрет:

— А вы не шумите… Знаете, где вы?..

— Я лучше вас знаю, где я! Это вы не знаете, где вы!

Пострадавший, свидетели и маленький милиционер боязливо поглядывали на эту щупленькую старушенцию с каким-то неожиданным запасом чего-то такого, что заставляет ее слушать. Да и дело ее оказалось небывалым. Когда это было, чтобы старуха, и вроде не пьяная, разбила бутылку о голову здорового мужика!

— У вас под носом разгуливает чёрная сотня! — кричала Юлия Семеновна. — Хулиганы, матерщинники! Пьяницы! Феликс Эдмундович не знал пощады для этих супчиков! Владимир Ильич неоднократно требовал жесточайшей революционной расправы с хулиганством! А вы? Вы даже разговариваете на их мерзком языке! Мамаша! Какая я вам мамаша?! Я в партии с двенадцатого года! Извольте немедленно начать расследование этого дела! Он не один, у него есть сообщники! (И — потерпевшему.) Повторите, что вы мне сказали

Потерпевший, перевязанный, но еще не умытый, проговорил невнятно, боязливо:

— А чего сказал?.. Пьяный был… Не помню.

— Вот! Слышите? Он не помнит! Он еще и трус! (И — свидетелям.) А вы? Вы помните? Зачем вы сюда пришли, если вы ничего не помните?..

— Да полез он к ней, — начала постнолицая, — начал говорить… Я не слышала…

— А вы слышали? — спросил начальник у парня.

— Шумно было, — примирительно ответил парень.

— Шумно, — покачал головою начальник и придержал руку дежурного, начавшего было протокол, — нехорошо получается… Сами не слышали, а сами шумите.

— Да мы не шумим, — обрадованно сказал парень, — мы так… Все идут и мы — пошли…

— Ну — ладно… Идите…

Постнолицая поспешно поднялась, парень тоже встал, и, стараясь не глядеть на потерпевшего, оба они, будто опасаясь, чтобы начальник не передумал, выскользнули в дверь.

— Ну, — грозно спросил начальник потерпевшего, — может, вспомните?

— Я — пойду? — вяло спросил потерпевший.

— Идите… И поменьше пейте…

И, не дав Юлии Семеновне открыть рта, заговорил:

— Боремся… Знаем… Но — трудно… Население плохо помогает… Личный состав желает лучшего… Учим, учим… Образование невысокое… Вот если бы вы рассказали нам… Выступили бы перед личным составом… К пятидесятилетию советской власти… К славному юбилею… Мы подготовимся… И с вами будем связь держать… Вы где проживаете?

Ковальский обладал ехидным свойством подсовывать неожиданные разговоры, в которых сам не принимал участия, изредка вставляя словцо-другое, как бы давая направление беседе.

Вечером в номере его оказался гость — немец из Восточной Германии.

Немец был кругл, лыс и сладколиц. Такие лица бывают склонны к притворству. Он посмотрел на Иванова с услужливой улыбкой. Лет ему было за пятьдесят, и не вызывало сомнений, что война не обошла его. Немец был местный, жил он когда-то здесь, в этом городке, ставшем теперь Польшей. Иванов увидел реально того, чья земля принадлежит теперь полякам.

— Это есть наш гость, — сказал Ковальский, улыбаясь так же сладко и услужливо, — бывайте знакомы — герр доктор Штедер из Ваймара, товарищ Иванов из Москвы.

Иванов протянул руку, и немец пожал ее сильно, дружески, сладкое розовое лицо его не выражало притворства.

Иванов вообразил разгоряченный треп в шинке. Немец, лишенный своей исконной земли, — по виду — не горевал об исторической потере.

— Где вы научились русскому языку? — спросил Иванов, зная наперед где.

— Теперь, — охотно сказал немец, — по-русскому говорит половина Германии! Вы нас хорошо учили!

Иванову не понравилась суетливость, с которой это было сказано. Он уже это слышал, читал и даже писал о благодарности до гроба, каковую испытывают немцы, едва завидя советских людей. Но немец говорил простодушно и весело:

— Белоруссия, Украина, немножко Тихий Дон.

— И в каких же частях? Танки, пехота?

— Нет! — весело запротестовал немец. — Я не стреляю! Я делаю лечение!

— Вы были врачом?

— Да! Врач в полк!

Иванов кивнул, но немец поймал его взгляд:

— Товарищ думает — гестапо…

«Конечно», — подумал Иванов и спросил:

— Почему?

— Немец — германец — фашист — фриц — эсэс — все есть гестапо! Все русские так думают!

Иванов вспомнил, как в сорок втором году допрашивал пленного и задавал ему дурацкий вопрос — зинд зи наци? Вообще — эти «зинд зи» и «гебен зи» у него получалось, но все остальное рассыпалось в прах.

Иванов улыбнулся:

— У них есть основания так думать. Зинд зи наци?

Немец согнал с круглого лица улыбку и стал серьезным, даже морщины появились на сверкающем лбу:

— Я был наци, я был в Арбайтспартай… Все был наци… В тоталитарный систем глупо разговаривать наци или не наци… Нет разнообразная партия, есть одна, что держит у власти… Как будем? Есть необходимство, необходительство, всегда не знаю как проговорить…

— Необходимость, — подсказал Иванов.

— Да! Дети, работать, кушать!.. Тоталитарный систем!.. Состоятельство в партии есть глупость! Как будем, когда можно приходить и нельзя уходить? Это не есть партия!

Маленький гостиничный номер был тесен для троих. Столик у окна наполовину занят был тяжелым приемником, точно таким, какой стоял и у Иванова. Старое довоенное танго мягко дышало в приемнике.

Ковальский улыбался улыбкой, похожей на насмешку, Иванову все время казалось, что поляк чего-то не договаривает.

— Ну, чего ты все время скалишься? — спросил Иванов, тоже улыбаясь.

— Я смеюсь, улыбаюсь, радуюсь! — сказал Ковальский. — Три короля из трех сторон! Лучше выпьем! Будем пить руськи коньяк, польску вудку и германськи шнапс! Не часто бывает! Давайте сядем как всегда.

Он секунду подумал, соображая, и, ткнув за спину большим пальцем, рассмеялся:

— Там — Балтика! Значит — руськи товарищ садись слева, немецки товарищ садись справа! Как всегда!

Немец тотчас понял игру, — слабо отпихнул Ковальского:

— Немножко подвигайся!

— Не пускают, — кивнул на Иванова поляк.

Теперь и Иванов понял, о чем речь. С отрочества в памяти его Польша была связана со словами Маяковского: «Откуда, мол, и что это за географические новости!» Маяковского он уже пережил, как переживают сладостную детскую корь, но слова эти оказались неистребимыми.

— Братцы, — сказал он примирительно, — я хочу выпить за Польшу… Она мне представляется плотом, который все время толкали по Европе — то на Запад, то на Восток, то на Север, то на Юг…

— Что есть — плотом? — не понял немец.

Иванов показал руками круг:

— Ну — понтон, понимаете? Плавает! Не тонет!

— Айн флосс, — подсказал Ковальский.

— А! — быстро закивал головою немец. — Да! Польша — не тонет! Да! Да! Айн флосс. Айн понтон…

Ковальский, сдержанно улыбаясь, наливал в стаканы вудку. Он сидел лицом к приемнику. Из приемника текла тихая танцевальная музыка.

— О, — рассмеялся немец, — славянство много пить!

— Приучайся, — улыбался Ковальский.

Патетический тост Иванова как будто пролетел мимо ушей, никого не зацепив. Но Иванов все-таки сказал, поднимая стакан:

— За Польшу!

— За Польшу! — честно выпучился немец.

— Не понтон, — тихо сказал Ковальский, — как раз — плот… Можно завязать бревна, можно развязать обратно…

И молча выпил до дна.

Иванов тоже выпил. Немец подумал, вздохнул и влил в себя из стакана. Глаза его заблестели выпитым.

Краюха ноздристого желтоватого хлеба была развалена на ломти охотничьим ножом Ковальского. Косоватые срезки коричневой в белую крапинку колбасы лежали на цветастой бумажной салфеточке.

Жевали молча немецкую колбасу, поглядывали на открытую плошку кавиара, будто каждый решил не лезть

туда первым, как сговорились. Но Иванов, как хозяин, сунул нож в плошку, стал мазать бутерброды.

В приемнике мягким польским голосом тихо пела женщина довоенное, томительное, как воспоминания, танго:

Тихо вянут левкои в голубом хрустале, Ночь в безмолвном покое проплыла по земле. Да, я знаю, когда-то эту песню ты любил, Но мелодию эту, как меня, ты забыл.

Голос этот тек из щемящей в сердце давней дали. Иванову показалось, что все они не смеют мешать певице и поэтому молчат. Но мелодия кончилась, а они все жевали молча.

— Вы были только на Восточном фронте? — спросил Иванов.

— После кригсмедицин — Франция, а потом, через три месяца — Россия. Тихий Дон…

Хмельная смелость будоражила Иванова. Перед ним был первый немец, с которым ему довелось встретиться после войны. Конечно, немец этот был теперь свой, гэдээровский. Но тогда — двадцать пять лет назад — это был враг, немецко-фашистский оккупант.

— Тихий Дон? — усмехнулся Иванов, ловя себя на том, что ощущает какую-то безопасную и даже ленивую мстительность. — Я был тоже на Дону… Ростов, знаете?

Немец аж подпрыгнул:

— Сорок второй! Август!

— Да, — взглядывался в него Иванов, — помните — кучи сахара, течет вино и — свиньи…

Немец ударил себя по груди растопыренной ладонью:

— Майн Готт! Мы могли убивать один другой! Ты меня! Я тебя!

Он даже как-то забеспокоился, засуетился, забормотал:

— Майн фройнд… О, унмеглихь…

— Пейте брудершафт, — улыбался Ковальский, — вам повезло.

— Мы могли убивать! — закричал на него немец. — Ты есть дурак! Мы могли убивать!

И — вырвал у Ковальского бутылку.

Он наливал дрожащей рукою.

— Пейте брудершафт, — улыбался Ковальский. — Утешайтесь — вы не всегда стреляли друг в друга.

— Всегда! — перебил немец, стукнув дном бутылки.

— Нет, — возразил Ковальский. — Я помню случай, когда вы не стреляли… В сорок четвертом голу… Немецьки товарищ стрелял польского товарища, а руськи товарищ ждал, когда застрелит… Стоял за Вислой и ждал.

Иванов как-то окостенел изнутри:

— Варшавское восстание вспыхнуло преждевременно… Советское командование не знало…

— Прекрати! — дружелюбно перебил Ковальский.— Я же тебя не виню… В тридцать девятом вы тоже не стреляли друг в друга… Вы просто развязали плот, чтоб он не двигался никуда… Вы не виноваты… Давайте вы пьем за невиноватых! На брудершафт…

— Дас ист тоталитаризмус! — постучал себя в грудь растопыренными пальцами немец, как бы втолковывая Ковальскому. — Дас ист империализмус!

— Брудершафт! — стукнул ладонью по столику Ковальский.

Приемник крякнул и выключился…

«От бутылки не выключился, от ладони выключился», — подумал Иванов. Он чувствовал: нужно сгладить ехидство Ковальского. Он сочувствовал поляку. И в сорок четвертом, и в тридцать девятом с Польшей обратились как с Польшей. — «Откуда, мол, и что это за географические новости».

Но Иванов любил Польшу, сам не зная почему. Он ощущал странную вину перед нею. Иванов изо всех сил старался найти довод, чтобы утешить Ковальского, довод, свидетельствующий о том, что не только поляки страдали…

— А скажите, — попросил немца Иванов, — как вы думаете, почему в России немцы свирепствовали больше, чем в других странах?

Немец посмотрел на Иванова настороженно, будто прикидывал — говорить или не говорить. Все-таки сказал:

— Товарищ, когда мы приходил в совет — все боялся. Все не знал, что такое… Сразу — бумажки, бумажки… Кто есть иудеи, кто есть комиссар, кто есть комсомолист, кто есть коммунист…

— Доносы, что ли?

— Да, да! Абер — анонимен! Анонимность!

Это сообщение неприятно резануло Иванова. Оно было настолько же неожиданным, насколько метким и потому— обидным. Надо было парировать.

— А вы откуда знали? Писали в гестапо, а вы говорите, что там не служили…

— Все знали! — воскликнул доктор. — Это — удивление! Мы делали так (немец выразительно поднял плечи, округлил глаза, поднял до предела брови и вытянул толстые губы в трубку), мы смотрели поразительно! Мы не знали нигде таковую анонимность! Как будто все — филёр! Коллега бывал в девять стран! Никогда! Француз? Никогда! Что это есть? В полк был политический официр. Как в вашей армии комиссар. Он — дурак. Хуевый голова! Он говорит — это коммунистовская стратегия! Это — опасность!

«Гитлер превратил немцев в нацию шпионов!» — кричал когда-то Карл Краузе, кричал давно, лет тридцать пять назад. Иванов вспоминал сейчас отчима, похожего чем-то на этого немца.

— Ну, и как же вы вышли из этой опасности? — старался быть язвительным Иванов.

— Майн герр, — приложил руку к душе немец, — товарищ… Я всегда думаю, как живу: что это Россия — больше всех победа и больше всех — доносительство!.. Как — не знаю!

А в памяти кричал отчим (Иванову казалось, будто он слышит звук голоса): «Гитлер превратил немцев в нацию шпионов! Все немцы — сотрудники гестапо! Юля!»

— А что, в Германии не было доносительства? — спросил Иванов все с той же неудающейся язвительностью.

— Было! — закричал немец. — Но маленький рядом с вами! Маленький! Когда приходили немецкие солдаты, гестапо не знало, что будет столько убивать! Я сходил с ума — как можно показывать на родной брат, что он еврейский или коммунист? И убивать, убивать! Этот дурак говорит: пишут бумажки, чтобы гестапо не имел столько иберзетцен — переводить! Специалитет! Чтоб говорить русским — иди иберзетцен! И допускать в гестапо шпионен! Стратегия!

«Немцы — сотрудники гестапо» — кричал Карл Краузе, мешая Иванову выбраться из нелепой обиды.

Ехидный поляк, помалкивавший, вдруг сказал примирительно:

— Ну, потом вы разобрались?

— О, потом! — крикнул на него немец. — Мы есть зверь! Собака! Вольфен! — Абер так помогать Гиммлеру — нигде!

— Значит, все-таки вы свирепствовали в России больше, чем в других странах? — чуть ли не с гордостью спросил Иванов.

— Вас ист дас свирепствовали?

— Ну — зверствовали.

— А — понял немец. — Яволь… Как говорить? Убивать — Польша первый… Свирепствовали — Россия первый… Убивать имеем план. Свирепствовали плана не имеем… Имеем позволительность, имеем анонимство, доносительство. И — убивать, убивать! О штреклих! Гестапо говорит — не надо аноним! Бери дом, корову, курку за партизан, за комсомолист, за еврейчик. И начинали подписаться! Начинали подписаться, майн герр! Киндер, фрауэн! Ин блут! Цум тодт! Унмеглих! Все подписаться в гестапо! Все бери корову! И все — партизан! О, майн герр, дас ист айн русишвундер…

— Сама сён разбежиш, — где захцеш, — тихо сказал Ковальский, — то ест каламбур: разбежиш — по руську разденешься и — разберешься… Когда будеш захотеть!

— И — налил себе одному.

Тридцать тысяч злотых — деньги небольшие, но немалые для советского путешественника. Иванов жил, как впоследствии выразится Танька, «недорезанным буржуем». То есть он платил сам за себя, не завися ни от какой организации. Это была прекрасная жизнь — платить собственными деньгами.

— Пенензы, — объяснял Ковальский, — ест фундамент свободы… Осознаваемая необходимость! Так говорю?

— Ты заражен буржуазным мировосприятием, Метек.

— Когда нет денег, остается мировосприятие… А! Старый! Про пенензы разговаривают те, у кого нет! Философия нищеты, сказал Прудон, и нищета философии, сказал Энгельс.

— Откуда ты такой подкованный?

— От вас! От вас я подкованный на все четыре ноги и еще на этот (помахал сзади рукою), на хвост! Старый, я должен заниматься делами… Продвигайся в Краков! Возвернешься в Варшаву — я приеду — буду ждать!

Иванов привык к Ковальскому. Теперь он ехал в Краков один, в поезде, с пересадками на темных, пахнущих угольной серой станциях.

Иванов хотел вообразить Юлию Семеновну в этом городе. В последнее время он почему-то пытался увидеть мать молодой. Какая она была? Как Лаура? Но Лауре сейчас уже тридцать семь. Он присматривался к Татьяне, которой было сейчас семнадцать, и все никак не мог представить себе Таньку в качестве революционерки-подпольщицы, знакомой с Лениным и Сталиным. У Таньки были друзья-приятели, однако Иванов, как ни разыгрывал свое воображение, не мог увидеть среди них борцов за освобождение рабочего класса.

Какова же была мать в этом древнем городе, который, разумеется, сохранился таким, каким был всегда — отродясь — задолго до возниковения марксизма?

Юлия Семеновна не любила фотографироваться, в семье не было ни альбомов, ни семейных реликвий. Иванов подумал, что мать вообще не была приспособлена что-нибудь хранить на память. Он отмечал и в себе эту наследственную черту. Время от времени он спохватывался: куда девалась какая-нибудь памятная вещица. И почему-то именно здесь, в Кракове, вспомнил о Настином талисмане «Сакраменто», который уже давно не попадался ему на глаза. Но он тут же успокоился, что Анна аккуратнее его и, разумеется, сохранила талисман.

Иванов без труда узнал, где в Кракове расположены так называемые ленинские места. В этих местах — за вокзалом, на Любиче, в Веселом жила когда-то молоденькая, как Танька, мать. Может быть, здесь, под длинной черной брамой кармелитского монастыря, может быть, вдоль монастырской стены, может быть, возле старинного (всегда старинного!) цментажа, кладбища — бегала на длинных тоненьких ногах, в вызывающе закороченной юбчонке его мать. Но это было не так: мать была воспитана в киндерштубе, платье на ней было длинное до пят, она была взрослой дамой в свои восемнадцать лет. И занималась революцией. Гуляла с кружевным зонтиком, читала Маркса и слушала Ленина.

На Любомирской Иванов увидел небольшой дом с балконом и пытался вообразить, как на этот балкон выходила его юная мать, бывавшая в этом доме у самого Ленина. Мемориальная доска подтверждала, что здесь жил Ленин. Возле дома толклись советские туристы и, как понял Иванов из объяснений гида — в мешкане проживают обыватэли, которые не пускают в жилище вождя мирового пролетариата, и стоит вопрос о выселении их и образовании квартиры-музея, как в Париже, на улице Мари Роз.

Обыватэли (пожилая женщина и мальчик лет пяти) поглядывали из окон на небольшую толпу настороженно, недружелюбно, как осажденные.

Иванов пошел было в музей Ленина покопаться в архивах и, может быть, напасть на следы молоденькой Таньки в солидных одеждах респектабельной дамы. Но едва увидев этот музей, его белый фронтон, его нарочитую важность — оставил свою затею. Колонный, хвастливый музей этот был как будто насильно вставлен в старинные тихие улицы. Иванов подумал о непричемном, привозном варшавском дворце, торчащем пальцем в небо.

Дома, сталкиваясь в поездках и в Москве со старинными, чудом уцелевшими домами, он пытался вообразить — как это все выглядело когда-то до дикого нашествия какой-то бессмысленной орды, продолжавшей разрушать, разрушать, стирать с лица земли все, что попадалось под беззаботный гогот ее неутомимости. И еще он пытался вообразить — что будет в новых нелепых, грандиозных, рассчитанных на подавление робкой души сооружениях, когда орда эта схлынет. Он уже привык к остовам церквей, из которых тянуло складской гнилью и человечьим смрадом, к перегороженным, сбитым темным потолкам, к загаженным погостам, где среди сгнивших крестов высились ржавые колонки со звездою. Он с какой-то особенной суеверной нежностью мог подолгу смотреть на редкие пучки живой травы, пробившейся через тяжелый мертвый бетон, наваленный на землю. Эта ставшая реальностью орда была когда-то всего лишь мечтательно коммунистической идеей построить новый мир, развалив, разбив, уничтожив старый.

Все, связанное с неутешительной коммунистической идеей, омертвляло среду. Все, что было естественным и живым, сопротивлялось этой идее, а она, ставшая материальной силой, напирала, крушила естество бытия, как асфальтовый каток закапывает живую землю.

«Вы танки пришлете» — говорил Ковальский. Танки — железные, словесные, каменные, кумачовые, бронзовые рвали связь времен, как будто была это не связь времен, а слабое наивное деревенское заграждение от набега лесных кабанов.

Нет, Иванов не мог вообразить свою мать восемнадцатилетней революционеркой.

А над Любичем тянуло ячменным солодом, и из высоченной трубы пивоваренного завода волокся дым — как пятьдесят лет назад, как сто лет назад и, может быть, как — тысячу.

Иванов увидел маленький костел и удивился, что костел этот жив, что его никогда не разрушали. Он сам не понимал, как и зачем вошел в невысокую дверь. В маленьком костеле в свечном полумраке играл орган и послушно сидели несколько женщин и двое мужчин. Иванов присел на ближней к двери лавке и, привыкая к полумраку, рассмотрел большое — в рост — распятие. И то, что костел был маленьким, и то, что орган звучал негромко, и то, что деревянное распятие уже не отпускало его взора — настроило Иванова на неведомый ему прежде покой.

Однако покой этот вовсе не был умиротворением. Какая-то мстительная досада на отечество, постоянно грозящее всему живому самим своим существованием, саднила душу не то раскаяньем, не то страхом — как же он выстоит, этот маленький живой храм, если отечество напрет на него своим железом?

Так, под распятием, стоял в белом промереженном стихаре священник, ксендз.

Когда Иванов ездил с Ковальским, какой-то партийный товажищ, совершенно серьезно спросил — что делать с польским примасом, кардиналом, чтобы уменьшить его авторитет в народной Польше.

— Выберите его в сейм, а лучше — в комитет центральный! — ехидно посоветовал Ковальский.

Партийный товажииц обиделся.

И здесь, под распятием, стоял в белом промереженном стихаре священник, ксендз, и Иванову вдруг остро захотелось, чтобы польский примас, кардинал был сделан не депутатом сейма и не членом комитета центральнэго, а папой римским, чтобы польский кардинал, примас, папа римский в таком же промереженном стихаре вознес над миром длани и единым мановением отвратил от этого маленького храма хвастливое и беспощадное отечественное железо.

Иванов понимал несбыточность своих фантазий, он даже подумал — хорошо ли помышлять о мести перед распятием, но ему сделалось легко, как после тяжкой ноши, и он вышел из костела даже повеселев.

— Здравствуйте! — услышал Иванов. Перед ним стоял присадистый азиат с широким плоским ликом и спрятанным в узких глазах понятием о житье-бытье. Иванов узнал его, обрадовался. Это был Бедюр, знакомый молодой алтайский литератор.

— Смотрите ленинские места? — спросил Бедюр.

— Вот именно, что ленинские!..

— А я от своих отбился. Я здесь с делегацией.

— Черт с ними! — сказал Иванов. — Пойдемте гулять вместе!

Они стояли перед Сукенницами возле памятника Мицкевичу, на старых плитах рынка среди голубей и цветочных торговок.

Длинный, о двух колокольнях Мариацкий собор уходил в небо, слегка запрокинувшись — так он был длинен. Под зеленоватым шлемом большой колокольни за далекими узенькими окошками дежурили невидимые трубачи. Это была краковская достопримечательность: каждый час, каждый год, каждое столетие, со времен нашествия орды, над городом звучала труба, возвещающая тревогу. Каждый час, каждый год, каждое столетие музыкальная фраза обрывалась на полузвуке — как раз в том месте, где когда-то того — другого — древнего трубача настигла татарская стрела, не дав дотрубить. Тут нельзя было ошибиться. Надо было прерваться точно в том месте. Это было мастерство.

В толпе туристов переговаривались по-русски:

— Почему они не запишут на пленку? Крутили бы через динамики… Все бы кругом слышали… Город шумит — ни черта не слыхать…

— Труба должна быть живая…

— Но — неслышно!

— Неважно… Важно, что — есть.

Сверху, с небес тихо-тихо, едва различимо, если вслушиваться, пронесся тревожный звук трубы.

Город шумел, ему не было дела до этого призыва. Голуби крутились на старых плитах возле Мицкевича и цветочных лотков, туристы нацеливались ухом на зеленоватую шапку колокольни. Бедюр, расставив короткие ноги и заложив руки за длинную спину, невозмутимо, неподвижно обращал лицо к небесам, не вслушиваясь, а как бы вглядываясь в звук, слабо текущий с небес. Нужно было услышать главное — обрыв звука, трагедию города, смерть мученика, происходящие ежечасно, век за веком.

Но город не давал слушать. Трубач трубил для себя, для истории и, как показалось Иванову, для небольшого, коренастого Бедюра, медного азиата в твидовом европейском костюме.

Невидимый трубач оттрубил, захлебнулся и снова затрубил, но уже из другого окошка, потому что трубная мольба его была четырехкратной — на все четыре стороны света, хотя та далекая стрела достала его не четырежды, но однажды. Бедюр неподвижно стоял, заложив руки за длинную спину и расставив короткие степные ноги.

Иванов посмотрел на него, улыбнулся и спросил:

— Что ты чувствовал, когда стрелял?

Бедюр не пошевелился, плоский лик его был неподвижен. Он ответил, будто даже не раскрывая рта:

— Ничего… Интересно было попасть…

Иванов запоздало почувствовал, что спросил глупо, с расчетом на тонкое чувство юмора, которого в Бедюре могло и не оказаться. Он часто переоценивал это чувство в собеседниках, особенно случайных.

— Бедюр, — сказал Иванов, — ты мне нравишься, правда… Иначе я не задавал бы тебе дурацкого вопроса… Пойдем обедать! Сядем, возьмем карточку и дадим на чай официанту… Я чудовищно богат, а семья моя не жадная… Если советские туристы узнают, сколько у меня денег — они все напишут телегу, что я — агент ЦРУ…

— А вы не агент? — спросил Бедюр.

Иванов обрадовался:

— Пойдем, Бедюр!.. Понимаешь, в этом городе моя мама познакомилась с Лениным… А я все никак не могу вообразить… Ей было восемнадцать лет — вот как этой паненке…

Бедюр помалкивал. На Флорианской, возле брамы, он вдруг сказал:

— Наспрасно вы обижаетесь на монголов. Они пришли мирить вас. Мирить. Давать ярлыки на княжение. Иначе вы давно истребили бы брат брата. Цивилизованная Русь кончилась с Ярославом Мудрым. На дольше ее не хватило…

— Бедюр! — весело перебил Иванов. — Ты как-то обидно образован… Я не думаю, что ордой двигал чистый альтруизм… Это в тебе заговорил потомок Чингисхана…

Бедюр остановился:

— Вы думаете — если я косоглаз — значит, я потомок Чингисхана?

— А ты не потомок?

Бедюр сузил глаза, — в таинственных щелках сверкнул гнев.

— Я алтаец, — мрачно проговорил Бедюр. — Я из племени найманов. Мы были первым непокорным народом, на который напоролись монголы!.. И последним! Саббудай обошел нас, не связываясь… И больше нас не трогали… Нам не свойственно ни братоубийство, ни предательство… Мы — не рязанское княжество и не тверское…

— Бедюр, — примирительно сказал Иванов, — давай обойдемся без местного национализма и великодержавного шовинизма! Меня занимает другое — почему я не могу вообразить мою маму восемнадцатилетней девчонкой, прогуливающейся с вождем мирового пролетариата?

Лик Бедюра потеплел:

— Когда я учился в Московском университете — у нас был профессор Макаров… (Иванов вздрогнул.) Он говорил: история — это цепь, где каждое звено звенит по-своему, не умея слышать как звенело предыдущее звено… Мы его любили. Он глухой, а все слышит.

— Профессор Макаров, — сказал Иванов, — женат на моей сестре… Он был в ополчении под Москвой и оглох от снаряда.

— Неважно, — сказал Бедюр, — важно слышать…

В дебаркадере темноватого Варшавского вокзала, насыщенного серным запахом курного угля, советский поезд с советскими вагонами стоял как заблудший случайно и неожиданно. Пассажиры на перроне торопились, перекликались по-русски, озабоченно, крикливо, хватали с с тележек чемоданы, баулы, тюки, будто боялись опоздать. Проводники (в основном проводницы) в фетровых колпачках отчужденно-каменно стояли возле вагонов.

— Еще двадцать две минуты, — сказал Ковальский, и Иванов понял, что поляку надоело ждать, зря топтаться возле товажиша зе звензку радзецкего.

— Поезжай…

— Ничего… Подожду… Приезжай еще, Иван. Поедем ко мне в латифундию!

Ковальский купил клочок земли где-то под Зеленой Гурой.

Иванов называл его пан латифундиста.

Ковальский посмеивался. Он всегда посмеивался, будто знал что-то такое, чего не хотел говорить. В латифундию они так и не съездили:

— Э! — махнул дырявой шоферской перчаткой Ковальский. — Сам не знаю где! Звоню — болото и — комарики…

А в вокзальном полумраке суетились пассажиры. Ковальский поглядывал на часы.

Иванов вздохнул:

— Иди домой, не жди…

— Подождать можно… Присылай свои нотатки…

Про нотатки тоже уже было говорено сорок раз.

Иванов скучал по дому.

Мимо, торопя носильщика, шла советская молодая дама (чертов поляк определял на расстоянии и вмиг — советская или не советская), чемодан вдруг упал с тележки, раскрылся, брызнули из него цветные вещи, как теперь стали говорить — шмотки. Воровское лагерное словцо вошло в язык и утвердилось в нем, ибо было точно.

Дама закричала, засуетилась, носильщик виновато поднял чемодан, как раскрытую коробку. Подбежали другие дамы, двое мужчин стали запихивать, закрывать чемодан.

Деликатный Ковальский сказал:

— Вы ездите в Варшаву, как мы — в Париж… Тряпки везде тряпки… Мы тоже кричим в Париже, как вы здесь…

— А почему ты не спрашиваешь, как мне понравилась Польша?

— А! Старый! Мы любим не кобету, а себя на кобете… Когда человеку хорошо — страна хорошая, когда человеку плохо — страна плохая!

— Знаешь, Метек, когда я ходил по Кракову, я очень захотел, чтобы какой-нибудь польский кардинал стал папой римским…

— А! На Плантах? Возле архиепископства? Там всякие мечты летают? Папеж — поляк? Так не бывало никогда.

Иванов не уточнял, где так подумал:

— А вдруг, Метек?

— Тогда ты будешь великий пророк! У меня будет друг — предсказователь! Мечтания, старый!..

— Когда ты собираешься к нам?

— В звёнзэк? Думаю весной. Я поеду поначалу в Штаты через два месяца.

У него в Штатах жил брат, владелец маленькой рекламной типографии.

А поезд все стоял и стоял…

Макаров писал:

«Капитализм от древности был истинным кошмаром России. Он был злом беспощадным, как моровая язва, как черная оспа, от которых не загородиться ни крестом, ни честною молитвой.

Капитализм был жупелом именно потому, что суть его состояла в своеволии, в самовитой независимости, в адском ужасе законности. Он был жупелом еще и потому, что воздвигал закон над властью, над обычаем…»

«В России существовало два народа: верхний и нижний. Верхний народ составлял всего долю процента нации. Но все философы, литераторы, ученые, политики, мыслители нации, вся ее общественная жизнь происходила именно в верхнем народе. Едва ли какая-нибудь иная нация дарила человечеству таких гуманитариев, таких интеллектуалов, как этот верхний народ России».

«Нравственной ориентацией нижнего народа был царь-государь. Должно быть, по законам муравейника, который не может существовать без матки, но с яростью убивает трутней, давших жизнь всей популяции. Уничтожение так называемых трутней было всегдашней заботой российского муравейника.

Нижний народ не был способен ни к какому объединенному действию, кроме ватажного, гуртового. Держать его в повиновении можно было, лишь постоянно натравливая на бояр. Новой власти приходилось измышлять новых бояр. И та их измышляла. Это были белогвардейцы, дворяне, купцы, священнослужители, кулаки, спецы, партийные функционеры, и — всегда — интеллектуалы. Это были враги народа».

«Нижний народ ликовал над каждой расправой, подбрасывал уголья в костры, не замечая, что и сам тает, вырождается, скудеет, ибо новые бояре происходили уже прямо из него, в первом поколении».

«После физического истребления конкурентоспособной части нации, после истребления качественного интенсивного начала производительных сил — осталось начало количественное, экстенсивное с предельно низкой производительностью труда, с предельно низкой оплатой этого труда, с принуждением к труду, с учитываемой, планируемой ориентацией на стихийное перераспределение национального продукта».

«Прочность государства состоит как раз в том, что власть иллюзорно принадлежит большинству — то есть основной части нации, которая постоянно нуждается в охране от предприимчивости меньшинства. Именно потому, что власть принадлежит большинству — она десятилетиями находится в руках одних и тех же лиц, выражающих дух и гений неконкурентоспособности и всеми средствами подавляющих любое посягательство на это основное свойство большинства».

Иванов смотрел на Юлию Семеновну и Павла Кордина снисходительно и вдруг увидел их молодыми! Открытки, гостиничные проспекты, которые он вывалил перед матерью («Вот, мама, ты спрашивала, как там в Кракове, — смотри сама») — вот эту цветную рекламную мишуру они восприняли не по-стариковски, а как дети воспринимают исчезнувшую и вдруг найденную игрушку. Перед Ивановым вдруг оказались молодые беззаботные мать и дядя Павел. Он вдруг увидел, что дядя Павел был первой любовью матери. Это запоздалое открытие вызвало в Иванове странное чувство, похожее на ревность: первая любовь матери его не касалась. Но дядя Павел был всегда, жизнь без него невозможно было вообразить. Однако вообразить дядю Павла революционером подпольщиком тоже было невозможно. Впрочем, вообразить восемнадцатилетнюю Юдифь (именно такая у нее была партийная кличка) Иванов тоже не мог. А между тем мать — член партии с двенадцатого года, это он знает наизусть, это он не раз указывал в анкетах.

Что же их тогда, в юности, объединяло? И что их разлучило, не отпуская друг от друга всю жизнь?

Старики вернулись туда, где когда-то, давным-давно, кроме них никто не бывал. Ни Ленин, ни Сталин, ни партия, о которых написаны тысячи фальшивых книг.

Но Юлия Семеновна и Павел Кордин помолодели, повеселели, даже как-то воспряли, взвинтились, что ли. Они были живы давно отлетевшей жизнью.

— Павел! А как звали актера?

Павел Кордин расплылся удовольствием:

— Крыштоф Фабиан Адамский к услугам ясновельможной панны!

И Иванов увидел легкомысленного повесу, может быть, даже по нынешним меркам — плейбоя, которому все нипочем.

— Какой актер? — не понял Иванов.

Юлия Семеновна хлопнула ладошками, как девочка:

— Высокий-высокий! Длиннее Павла! Павел! Как ты думаешь, он жив?

— Он мой ровестник, Ю…

— Сын! Почему ты не встретился с ним?

— Но я ведь не знал…

— Но неужели тебе не сказали, кто лучший Ромео в Кракове? Ты что — не был в театре?

Юлия Семеновна не сомневалась, что видела Адамского на сцене, а между тем видела она его всего один раз, да и то на вокзале, когда Адамский провожал их навсегда.

Но где же Ленин и Сталин? Где же история партии, краковский период подполья?

— Ю! Мы же напоили трубача на Кобины деньги! Иван! Ты поднимался на колокольню Мариацкого собора?

— Нет…

— Что же ты делал в Кракове?

— Сын! Эти бездельники подпоили трубача, и он играл мазурку! А Злата сказала — акция польских товарищей! Марш-марш, Дубровский, ведзь нас до Польски, пуд твоим пшиводэм зъеднансён з народэм!

Какая Злата? Какая мазурка? Откуда у дяди Павла оказались Кобины деньги? Значит, он все-таки был революционером? А Адамский? Спросить? Нет, Иванов не решался спрашивать. Все это было уже неважно. А важно было совсем другое: Иванову остро захотелось, чтобы с той поры, в которой сейчас оказались и мать и дядя Павел, с той поры, которую они сейчас ясно видели, глядя мимо всего, с той поры, где осталась их первая любовь — они бы никогда не расставались.

Как будто в этом нерасставании теплился залог иной жизни на земле, жизни, которая могла бы быть, но которой не получилось именно потому, что они зачем-то расстались…

Юлия Семеновна сидела в парикмахерской под колпаком. Она не могла явиться в милицию, не покрасив волосы. Проклятая седина убивала ее.

Юлии Семеновне предстояло рассказать этим молодым товарищам из милиции самое главное, что они должны знать: о Ленине и Дзержинском. Она недавно узнала, что отец Дзержинского учил Чехова математике в Таганрогской гимназии. Она никак не могла сопоставить гимназического учителя с железным председателем чеки. Она даже испытывала странную досаду от этого сопоставления. Это были бытовые подробности, так всегда мешавшие революции. Сведения доставила Лаура. Опять этот Макаров! Но почему сейчас, под парикмахерским колпаком размышляя о своем будущем выступлении, она подумала об этом? Разумеется, у каждого революционера были родители. Они должны были быть рабочими или крестьянами. Но почти у всех, кто стал во главе Октября, родители оказались интеллигентами или полуинтеллигентами. Разумеется, об этом не следует говорить товарищам из милиции.

Юлия Семеновна вспомнила, как начальник отделения придержал руку дежурного, который начал протокол, и не осудила его. В милиции и без того много дел. Не нужно досаждать милиции пустяками. Достаточно было внушения начальнику, молодому человеку, безусловно происходящему из народа и тянущемуся к культуре.

Иван все с той же неуместной насмешкой говорил, что все без исключения милиционеры учатся теперь на юридических факультетах. Это — огромное достижение. И усмешка здесь выглядит мерзко…

Мастер снял с ее головы колпак. На Юлию Семеновну глядела с зеркала очень достойная пожилая дама с красиво уложенной в пучок голубой сединой Обычного домашнего пучка не было. Вид этой дамы придал Юлии Семеновне бодрости. Юлия Семеновна всегда была величественна, когда ощущала бодрость..

Начальник отделения вытянулся перед нею изумленно. Старушка эта ровно явилась из какого-то телефильма, ровно она была какая-то заграничная графиня. Платье под расстегнутой шубкой черное, узкое, голова под черной шляпкой синяя, в ручках сумочка и — тоже из-под шубки — какой-то чудной поясок — не иначе как золотой.

— Здравия желаю, — сглотнул начальник, пялясь на нее робко и безпонятливо, — личный состав собран, товарищ Иванова.

Юлия Семеновна, все так же недоступно улыбаясь, присела на стул возле приставленного к столу небольшого столика.

— Вас зовут… — сощурилась она.

Начальник снова вытянулся:

— Майор милиции Завенягин Валерий Иванович!

— Валерий Иванович, — все улыбалась Юлия Семеновна, — даме всегда предлагают сесть… Владимир Ильич никогда не забывал об этом…

Начальник пробормотал «так точно» и сел сам.

В смежной комнате расставлены были стулья, лавки, милиционеры рассаживались, переговариваясь сдавленным шепотом, как нашкодившие.

— Ну, куда ты? Куда… Посиди…

— Я ж дежурил, Сеня.

— Дежурил-дежурил… Все дежурили… Посиди — послушай… Она ж Ленина видела…

— И я его видел…

— Чудной ты все же… Где ты его видел и где — она…

Юлия Семеновна заворожила милиционеров, едва вошла.

Майор Завенягин, когда готовил личный состав к встрече с ветераном партии товарищем Ивановой Юлией Семеновной, между прочим, сообщал, неофициально, конечно, что этот ветеран — есть та самая бабка, которая разбила бутылку на голове какого-то хмыря.

— Но это так, — добавил майор, — для сведенья. Не в том дело.

Майор был умен. Он понимал, что одного приказа личному составу явиться на встречу — мало. Нужен еще и интерес чисто любопытственный.

Личный состав, прикрыв рты, вглядывался в щупленькую старушку, имеющую какой-то непререкаемый вид.

Три месяца прошло с той памятной бутылки, а отделение как бы не гордилось, что на его территории проживает такая бабка. И вот она находится перед всеми, и майор Завенягин предлагает ей проводить встречу в сидячем положении, и она отказывается:

— Перед трудящимися нужно говорить стоя. Владимир Ильич учил уважать массу. Он всегда снимал головной убор, когда говорил.

Ладно, пускай стоит.

— А вы видели Ленина? — спросил несмелый голос. Лавки-стулья задвигались, то ли осуждая преждевременный вопрос, то ли поддерживая его.

— Да, товарищ! — тряхнула голубой головою Юлия Семеновна. — Владимир Ильич придавал решающее значение рабоче-крестьянской милиции. Много раз и под его диктовку писала на «ремингтоне» распоряжения, связанные с вопросом революционного правопорядка. Он был беспощаден к врагам революции — к хулиганам, спекулянтам, к черной сотне, сеющей национальную рознь. Я очень довольна, что вы сами задали тон, предложив мне вопрос. Спрашивайте, товарищи! Спрашивайте, не стесняйтесь. Долг участников революции передать эстафету молодым товарищам!

— Ну? — спросил майор Завенягин, который тоже не садился. — Какие будут вопросы?

— Расскажите о вашей революционной деятельности, — звонко спросил молодой женский голос.

Юлия Семеновна увидела женщину-милиционера и улыбнулась живо, как будто встретила знакомую:

— Как вас зовут, товарищ?

Женщина-милиционер поднялась:

— Лейтенант милиции Киселева!

— Сядьте, товарищ. Вы напомнили мне мою молодость. Я была комиссаром полка в ваши годы. Владимир Ильич придавал огромное значение комиссарам… В то время красными частями часто командовали военсцены, то есть бывшие царские офицеры, перешедшие на сторону народа. За ними нужен был глаз да глаз. Командиром нашего полка был поручик Суровцев, смелый и мужественный человек. Но однажды он проявил слабость, и я была вынуждена арестовать его.

Милиционеры притихли. Им показалось, что старушка то ли забыла что-то, то ли вспоминает. Лицо ее как-то потеряло осмысленное выражение. Лейтенант Киселева спросила в тишине:

— И его расстреляли?..

— Нет! — оживилась Юлия Семеновна. — Партия наказывала за оплошности, но всегда давала возможность исправиться! Бывший поручик Суровцев стал красным генералом, комкором. Сын его погиб в Великую Отечественную войну. А внук сейчас учится в военной академии. Я его хорошо знаю. Это очень хороший мальчик. Он очень похож на своего деда. Его мать — Герой Социалистического Труда — замечательная ткачиха. Я помню ее маленькой, совсем маленькой, а теперь это крупный работник ткацкой промышленности.

Юлия Семеновна далеко отплыла от своего комиссарства и, пожалуй, не смогла бы вернуться к нему, если бы не лейтенант Киселева:

— А вам приходилось принимать участие в облавах?

Стулья задвигались. Интерес был реальный, сегодняшний. Иванова сложила ручки, как певица:

— Да, товарищ! В конце семнадцатого года в Петрограде появились банды. Они называли себя чекистами, но это были бандиты. Феликс Эдмундович требовал расстреливать их на месте, как врагов революции. Это были грязные мерзавцы! Это были скоты! Я застрелила двоих и ничуть не жалею!

Глаза Юлии Семеновны горели и жгли непостижимым огнем. Слова ее не только не вызывали сомнений, но как-то заставляли вообразить в ее щуплой ручонке наган или маузер. Скорее, маузер! Комиссары ходили с маузерами, как в кино.

— А в Отечественную войну вы тоже участвовали? — спросил тот самый голос, который интересовался, видела ли она Ленина.

Юлия Семеновна неожиданно рассмеялась:

— Я работала в Совинформбюро… И поехала на фронт. И — должна повиниться перед вами — самовольно отправилась на передовую… А там захватили немецкого генерала… Ну, я его допросила и получила приказ доставить эту важную птицу в штаб армии… По дороге на нас напала какая-то оказавшаяся у нас в тылу немецкая часть… Шофера убили и тяжело ранили еще троих — в общем, неважно… А генерал — побежал! И мне пришлось собраться с силами и выстрелить ему в сапог — чтоб не убежал… Ну, тут подоспели наши…

— И его доставили? — неожиданно спросил майор Завенягин.

— Разумеется! — обернулась к нему Иванова. — А мне руководство объявило выговор! Так смешно! Вы садитесь, товарищ!

Милиционеры почтительно рассмеялись. Юлия Семеновна смеялась с ними. Она начисто забыла, что кроме выговора она получила за этого генерала еще орден Красной Звезды.

— Вот, товарищи! — радостно сказал майор Завенягин. — Какие люди проживают на территории нашего отделения!

Юлия Семеновна, наконец, села и махнула ручонкой:

— Оставьте, Валерий Иванович! (Всегда хорошо запоминала имена-отчества.) Оставьте! Люди как люди!

— И все же, товарищ Иванова, — возразил майор, — мы должны знать своих людей и особенно старых большевиков…

— Да, — вздохнула Юлия Семеновна, и лицо ее вновь потеряло осмысленность, — да… Мы уходим…

— Не уходите! — вскрикнула лейтенант Киселева.

Юлию Семеновну вернул к бодрости ее вскрик. Лейтенант Киселева поднялась:

— Товарищи! Лично я от всего сердца рада, что к нам пришла Юлия Семеновна Иванова! Все мы, конечно, знаем и про Владимира Ильича Ленина, и про Феликса Эдмундовича Дзержинского. Но теперь, когда вы пришли к нам в отделение, мы узнали их еще больше!

Она стала пробираться через стулья и лавки:

— Юлия Семеновна! Вы как живая история! Мы де лаем свое скромное дело по наведению правопорядка В нас тоже стреляют бандиты. И пришлось убить бандита, чтоб не стрелял! И то, что вы сказали, говорит за то, что мы на правильном пути, как учил нас великий Ленин и гроза контрреволюции железный Феликс! Спасибо вам за то, что вы живете!

Лейтенант Киселева прослезилась и наклонилась над Юлией Семеновной, не решаясь обнять. Но Юлия Семеновна сама поднялась и обняла ее:

— Спасибо, милая! Вы мне очень нравитесь! Заходите, пожалуйста, я буду очень рада…

Майор Завенягин сказал:

— Лейтенант Киселева очень скромный товарищ… Она сама была ранена в той перестрелке… И уложила не одного, а двоих… Не всякий мужчина с ней потягается…

— Павел, ты будешь смеяться, — сказала Юлия Семеновна в трубку.

— Разумеется, — ответил Павел Кордин.

— Я все-таки была в милиции и говорила с ними! Это очень хорошие люди, Павел, уверяю тебя! Напрасно я тогда накричала на них! Им не хватает учтивости, но она ведь придет, наконец!

— Разумеется, Юленька! Учтивость так долго к ним приходит, что в конце концов не может не прийти.

— Павел! Ты всегда был контрреволюционером!

— Лучше скажи, как ты себя чувствуешь! Как ты добралась?

— Прекрасно! Меня возили на милицейском автомобиле! Было очень смешно! Молодой милиционер отворил дверку, как будто я большое начальство! Это очень милые люди! Мне кажется, я подружилась с одной совсем молодой девушкой. Павел! Она — лейтенант милиции и была ранена в перестрелке.

— Надеюсь, она выздоровела?

— Да! Она четыре месяца лежала в больнице… Помнишь, как я когда-то.

— Ты лежала восемь месяцев и двадцать дней..

— Нет, Павел, не тогда! Я уже забыла! Не на той! На этой войне!

— Ну, на этой войне ты поправилась за сорок два дня!

— А она лежала четыре месяца! Она застрелила двух бандитов! Прекрасная девушка! Когда ты приедешь?

— Юленька… Я… Как тебе сказать… Немного кисну…

— Ты пьешь пустырник?

— Конечно!

— Полежи, Павел. У тебя есть еда?

— Полно!

— Ну ты все-таки не хорохорься.

— Ничего, Юленька, ничего… Есть что есть, есть что читать. Что еще нужно?

— Павел, твое здоровье меня всегда тревожит.

— Здоровье у меня первый сорт. Я просто обленился и поэтому валяюсь. Я тебе позвоню! Кланяйся прекрасной девушке, застрелившей двух бандитов…

— Павел… Выздоравливай, пожалуйста, скорей… А то когда ты болеешь, на меня нападает страх…

— Ну-ну-ну… Страх тебе не к лицу… Да я и не болею… Так… Поленюсь, поленюсь и встану… Ну, давай — клади трубку первая…

Новый шестьдесят восьмой год Ивановы встречали под Ригой, в Дубултах, в пансионате. Появилась такая мода — встречать Новый год на взморье. Мода эта особенно нравилась Анне: две недели не мыть посуду. Ивановы взяли с собой Татьяну. Иванов, предъявляя ее знакомым, приглушал небрежностью великую гордость:

— Моя дочь…

Татьяна была красива, понимала это и прятала снисходительность. Девица посмеивалась про себя над отцовыми друзьями, среди которых были люди известные, и даже сам знаменитый актер Стольников, который жил в гостинице и приходил в пансионат играть на бильярде.

Стольников наклонил голову по-собачьи, увидев ее:

— Ты чья?

— Иванова, — смело ответила Татьяна и покраснела.

В кого ж ты пошла такая красивая?

— В маму! — еще смелее сказала Татьяна.

Стольников подумал, сощурился, осмотрел девицу весело, необидно:

— Очень может быть… Но мама у тебя была чуток потолще…

И очень смешно показал, как была потолще мама.

— Неправда! Мы одинаковые!

— Иванова, не лги! — скорчил страшную рожу Стольников.

— Стольников, не воображайте! — в тон ему вскрикнула Татьяна.

Стольников посмотрел в ее глаза, одобрил игру, сказал тихо:

— Ты, Иванова, давай так… Я, значит, жулик, шулер… Всех презираю… А сестренку свою, маленькую, обожаю… Ты — сестренка, поняла? И все он делает, чтоб никакая грязь ее не коснулась… И постепенно сам становится хорошим…

— А вы разве нехороший? — подзадорила Татьяна.

— Я никакой, Иванова! Я такой, как в пьесе написано! А пьесы — плюнуть мало…

— Мне кажется, если вы так говорите, значит вы — хороший.

— Ну вот! Хороший!.. Я тебе — брат, понимаешь? Ничего ты не понимаешь… У тебя нет брата…

— Есть. Двоюродный.

— Дурак, наверно…

— Нет, умный!

— Умных двоюродных братьев не бывает!

К новогоднему ужину артист явился в смокинге. Татьяна увидела, подбежала к нему:

— Какой вы красивый! А астра у вас настоящая?

— Иванова! Как ты можешь в этом сомневаться? Я украл ее в вестибюле гостиницы!

Татьяна ощущала свое естество беззаботно, счастливо.

А Иванов ревновал. Татьяна знала, что отец ревнует ее уже давно, еще с пятого класса, и разность эта вселяла в Татьяну какую-то превосходительную беспощадность к отцу и вместе с тем тихую жалость.

Стольников пошел к Ивану Егоровичу:

— Молчи, папа Иванов! Молчи, благородный отец! Твоя ревность — физиологична! Она туда и бессмысленна! А я ревную, как ревнует ангел, которому нельзя на землю! Можешь ли ты это понять, старый глупый человек!

Отцовы приятели, окружавшие Татьяну с детства, были поначалу очень умными (взрослыми), но с годами глупели, и это поглупение взрослых людей, остроумных и насмешливых, занимало ее последние два года и почему-то привлекало. Ей казалось, она постепенно возвышается над ними. Особенно когда они стали хорохориться перед ней.

Новое платье Татьяны было сшито из белой сверкающей ткани, и полагался к нему из той же ткани шарф, прикрывавший еще не округлившиеся плечики и детские ключицы. Волосы были подобраны с затылка в узел, отчего шея казалась длиннее. Юбка распиралась изнутри чехлом, как бы отталкивая от себя все вокруг. Анна в черном обтягивающем платье посматривала, какое впечатление производит дочь, и прятала удовлетворенную улыбку. Несомненно, Танька была заметнее всех.

Татьяна уже знала, что старые тетки непременно скажут, что она выросла, а некоторые даже удивятся, как будто выросла она вопреки ожидаемому. Что же касается старых дядек, то они, наоборот, не удивятся по-взрослению ребенка. Некоторые из них начнут говорить не своим голосом, другие будут снисходительно разговаривать о ней так, будто она еще маленькая девочка. А иные будут издали, будто она их совсем не занимает, посматривать на нее печально и даже робко.

— Боже мой! Это Танечка? — всплеснула руками дама со знакомым отяжелевшим лицом.

— Посмотри! — заявила густым голосом другая дама — вытянутая, костистая и позвала мужа: — Игорь! Вот дитя, которое ты спас!

Игорь, плешивый, добрый, толстый, кивнул снисходительно. Татьяна знала историю своего спасения с детства. Мама сидела в парикмахерской с этой тетей (тетей Мариной), коляска покатилась, и дядя Игорь придержал ее.

Но тетя Марина сочла необходимым рассказать историю эту вновь. И все страшно радовались чудесному спасению Татьяны.

Ударила музыка — пора было идти к столам.

Стольников подошел, скорчил свирепое лицо:

— Иванова! Вперед!

Татьяна все в том же кураже сунула руку в белой перчатке под черный его рукав. Черный, идеально сшитый пиджак Стольникова, с живой астрой в петлице, вызывал веселье. Стольников шагал всерьез, и Татьяна,

подыгрывая ему, тоже не шла, а шествовала. Стольников шептал ей краем рта:

— Молодец, Иванова… Своди их с ума…

За столом Татьяну посадили на торце. Она понимала, что ею играют как куклой, и это ей нравилось.

Кроме Ивановых и Стольникова за столом находились Чижовы — тетя Марина и дядя Игорь. Чижовы изредка бывали у Ивановых. Тетя Марина дружила с Анной— она тоже была врач. Несмотря на постоянный рассказ о колясочке, которую придержал дядя Игорь, Чижовы были симпатичны Татьяне. Все знакомые отца были связаны с сочинительством. Татьяна привыкла к этому. Дядя Игорь был — ученый. Он всегда молчал, будто стеснялся сам себя. Недавно его избрали в академию. Узнав об этом, Анна сказала «позовем их». Она всегда звала в гости, по любому поводу — и по грустному, и по веселому. Но звать Чижовых не пришлось — они тоже приехали сюда встречать Новый год.

Дядя Игорь улыбался, стесняясь, тетя Марина, должно быть, думала, что бы сказать, Иванов был мрачен, Анна, как дома, поправляла тарелки, приборы. Татьяна сидела прямо, спокойно, как будто все это было ей не внове.

— Иванова! — громко шепнул Стольников (сидел напротив, на другом торце). — Иванова! Молодец! Не воображаешь! Верю!

— Слушай, старый авантюрист, — сказал Иванов (сидел справа от Татьяны), — тебя пустили в приличное общество, а ты себя ведешь, как какой-нибудь Станиславский. Аннушка, налей ему полную бочку водки.

Тетя Марина рассмеялась и возразила:

— Иван Егорович! Нельзя же так сразу, ни с того ни с сего обзывать человека Станиславским! Сердце артиста ранимо…

— Это у него ранимо?! — громко спросил Иванов. — У него нет сердца! У него там — моток канатов!

Стольников слегка наклонил голову к плечу, осторожно, медленно поднес растопыренную ладонь к лацкану — где сердце — и, не касаясь астры, прислушался. Все стихли, не сводя глаз с растопыренной ладони. Ладонь казалась окаменевшей. Стольников едва-едва двигал ею, не глядя ни на кого остановившимися глазами, и движения ладони помогали ему слушать что-то такое, чего не слышал никто, но все видели, что он — слышит!

Стольников двигал ладонью, слушал и мучительно думал об услышанном. Это продолжалось, может быть, минуту, а может быть, больше. За столом не дышали, впиваясь в Стольникова. Грохот, шум, крики рассаживающейся толпы как будто исчезли. Как будто наступила непроницаемая тишина. Наконец Стольников остановил ладонь, поджал губы и сказал твердо:

— Врет… Сердце…

— Превосходно! — с восхищенным облегчением вздохнул дядя Игорь и даже отвалился на спинку стула.

Стольников посмотрел на академика с виноватой детской благодарностью.

— Превосходно, — повторил дядя Игорь, — извините, Иван Егорович, там — сердце. Я видел.

Новый год в общественных местах не проходит без государственного обращения к народу, произносимого самым торжественным голосом державы.

Татьяна слушала громоподобный глас диктора и краем глаза видела, как все вокруг сникли, придавленные этим гласом. Она не вслушивалась в слова, как, наверно, никто в них не вслушивался. Это был ритуал, один из тех, которые вы школ и вались отцом. Отец сидел при-горюнясь, мать тоже соблюдала приличие. Соблюдала приличие и тетя Марина. И только академик по-прежнему застенчиво улыбался, как всегда. Татьяна видела, что все они — врут, потому что врать можно не только словами, но и поведением. Она посмотрела на Стольникова. Лицо артиста было невидящим, глиняным. И вдруг он едва шевельнул бровью, вышутив всех сразу, и подмигнул Татьяне неподвижным оком. Татьяна не выдержала, прыснула, и в этот миг диктор затрубил — «С Новым годом, товарищи!»

— Иванова! — погрозил Стольников пальцем.

Все вокруг взорвалось шумом, грохотом, криками, как будто все едва дотерпели тяжелую тишину, придавленную могучим гласом диктора.

Неохватный шум и торопливый говор заглушали держанный перезвон колоколов. Все встали, вздев фужеры, и Татьяна видела, что никто уже не врет, а все с искренним нетерпением ждут первого удара кремлевских часов.

— Ур-ра-а-а! Новый год! Новый год!

Далекие куранты ухали в динамиках с уплывающим гулом, но они уже никого не занимали.

Оркестр, примостившийся на лестничном марше, играл что-то непонятное, веселое и вдруг без перерыва выстроил звуки и оттуда, с лестничного марша поплыл Штраус — сначала как будто нежась на неярком солнце над небыстрой водою, на лесной поляне, но постепенно набираясь неуемного зовущего веселья.

Там, ближе к лестнице, не было столиков и туда уже смотрели все, ожидая, кто выйдет первый. Первых было много, небольшое пространство наполнилось быстро, шумно — все хотели танцевать, и все танцевали.

И тогда Стольников подошел к Татьяне:

— Иванова! Наш час настал!

Он потащил ее в толпу, и толпа поддалась, когда он поднял ее руку и, придерживая, чтоб Татьяна не улетела, закружил.

Татьяна никогда не думала, что вальс, который никто не танцевал в десятом классе, так охватит ее и увлечет. Она не знала, что так легко сумеет подчиниться трем этим магическим тактам.

— Раз-два-три. Раз-два-три, — бодрил, как приказы вал, Стольников, и она сначала удивлялась, что умеет, и удивление это добавляло ей бурной, никогда прежде не испытываемой радости.

Все расступились, остановились, отступили, чтобы не мешать знаменитому артисту, но ликование Татьяны было так сильно, так неуемно, что Стольников уже не привлекал внимания. Татьяна кружилась, откинувшись от Стольникова, изогнувшись на его руке, и чувствовала спиною даже не руку, а какое-то мощное препятствие, которому была благодарна за то, что препятствие это не дает ей улететь. Стольников, казалось, существовал сейчас только для нее, для ее грозного неистовства и кружил ее, кружил, придерживая на отлете узенькую спину.

И вдруг Татьяна сорвалась с его руки, побежала к Анне, стоявшей в толпе, и с разбега обняла ее сильно, страстно. На глазах Татьяны были слезы.

И тогда толпа закричала, захлопала, музыка вмиг оборвалась, как будто звучала она только для Татьяны.

Стольникова никто не замечал, не видел, он стоял растерянный, как будто не он только что был средоточием внимания.

— Танечка, — бормотал он, — Танечка… Золотая ты моя… Спасибо… Вот так и живи…

И спохватившись, что не играет, а говорит то, что испытывает, чувствует, добавил:

— Иванова! Молодец!..

Новый год посетил по-разному жилища всего этого семейства.

Макаровы встречали его чинно, втроем, позволив Николке досидеть до полночи.

Настя ждала Сережу, но он опоздал (задерживались самолеты) и явился в четыре часа утра.

Чернецкие (без Сашки, который поехал за город к каким-то друзьям) встречали Новый год в гостях у академика Фонарева.

Юлия Семеновна была одна, она ждала Павла Кордина.

Он выздоровел было, приезжал, они даже были в консерватории, слушали органный концерт. Но — снова скис, как он выражался. Лаура навестила его, сказала— ничего страшного. Когда он болел, Юлия Семеновна испытывала какое-то необъяснимое беспокойство, похожее на вину.

Она ждала его, зная, что он не приедет. В полночь он позвонил:

— Юленька… С Новым годом! Ложись спать, детка… Уже поздно…

— Павел… Как ты себя чувствуешь?

— Весьма прилично. Не тревожься. Я пью пустырник!

Шестьдесят восьмой год 97

Год начался с того, что маленькая Чехословакия взбудоражила Европу. Социализм нового образца, социализм с человеческим лицом, провозглашенный в Праге, поставил в затруднение коммунистические партии западных стран, тем более что провозглашен он был человеком насквозь московским — выученным в высшей партийной школе и постановленным Москвою на первое место братской страны вместо угрюмого сталинского бюрократа Новотного.

В устоявшемся социалистическом лагере, где никогда ничего не происходило вдруг, вспорхнула надежда — авось произойдет.

Первые выступления Александра Дубчека читали притаясь, как подметные — не верилось, что напечатаны они в «Правде». Обсуждали горячась, давя сомнения Знали в глубине души — задавим парня, поцацкаемся и задавим, потому что не может быть (и не должно!) ни неуправляемых дискуссий, ни вольной говорильни

Но наперекор естеству, вопреки опыту, в противовес сущему, мыслимому, заведенному, — горячились, строили планы обновления, преобразования постылого окаменелого бытия. Удивлялись — почему-де чехи, а не поляки с их извечной страстью к брожению. Вспоминали, что поляки ехидно именуют свою Посполиту самым веселым бараком лагеря. Предрекали — следующая — с человеческим лицом — Польша, а там — опять Венгрия. Не забыла же она пятьдесят шестой год! Сходились в предположениях очевидного, исключали болгар — верных братушек (эти никогда не посмеют!) и немцев — этим нужен бефель, приказ, без бефеля они с места не двинутся.

И что же в перспективе? Конец Варшавского договора? А дальше? Настороженные прибалты спят и видят сны тридцатых годов — тучные свои бесколхозные хутора. Жовто-блакитная самостийность зашевелит хохлов. А среднеазитские магометане? А кавказские ребята? Страшно подумать! Страшно и — сладко…

Естество, опыт, сущее, мыслимое, заведенное ворочалось в душе тяжело, властно, как медведь в берлоге: не будет сего. Однако страшливая надежда приглаживала медведя — погоди, косолапый, дай выкричаться, дай помечтать, дай отведать сладости, которая не суждена ни присно, ни во веки веков.

— Знаешь, братец, — сказал Чернецкий, — едва ли найдется у нас человек, который не сочувствует Дубчеку… Но едва ли найдется хоть один, который выскажет Дубчеку свое сочувствие, когда его повесят.

— Почему повесят? — возразил Иванов, ощущая мерзкую правоту братцева цинизма.

— Ну не повесят, — благодушествовал Чернецкий, — кокнут… Даже лучше, если кокнут… Будет герой — силы империализма тюкнули марксиста, не дав осуществить светлых замыслов… А, вернее всего, мы же и придавим…

Чернецкий расположился разговаривать.

Иванов давно заметил, что брудер предпочитал отсутствие в квартире жены и сына. Любил он их — не любил, Иванов не понимал. Чернецкий говорил о них ровно, как о предметах. По-видимому, он был создан для холостяцкого состояния, однако с хорошей прислугой. И действительно — кофе с заедками вкатила на столике Силантьевна.

Не замечая появления прислуги, будто столик вкатился сам собою, брудер сказал:

— Чехи относились к своей государственности своеобразно… (Взял блюдце с чашечкой.) В империи Франца-Иосифа они не были королевством. (Старушка уплыла, как пушинка.) Выделение из империи они восприняли как освобождение от имперских бюрократов (хлебнул кофию). Им не свойственна польская тоска по Посполите. Это бюргеры, для которых пивные разговоры являлись пределом политического честолюбия. (Иванов тоже принял чашечку.) И потом чехи и словаки не одно и то же. (Отставил блюдце.) Словаки больше чехов славяне, у них горячее патриотизм. А чехи — бюргеры. Чехи считают себя более цивилизованными и развитыми. У них — Швейк. У них — Кафка. У них пивная «У чаши». У них — государя императора загадили мухи… У них — антигосударственный юмор, что их весьма и весьма отличает от славян. (Оживился, взял сигарету, продолжал, разминая.) И от венгров тоже. Венгры были королевством, все-таки… Помнят… Пивная «У чаши» это вам не клуб Петёфи. (Потянулся за зажигалкой, но передумал.) Чехи цивилизованны, как никто, разве что — англичане. И потом у чехов нет опыта резни. У них нет исступления и кровожадности в борьбе за идеалы. Национальной спеси у них тоже нет. (Закурил, наконец, от зажигалки.) В Европе нет народа, настолько лишенного шовинизма, как чехи. Давить их будет безопасно. Это не Венгрия.

— Ну — так тем более! — сказал Иванов, отставив кофий и беря сигарету. — Они — мирные, чего же их — как венгров?!

— Братец, в этом весь гвоздь… Они — страшнее венгров, — пустил дым Чернецкий, — это нация, стоявшая во главе мировой индустрии. Батя и Шкода — промышленники глобального масштаба. Смотри! Сорок седьмой год — Европа в развалинах! И что? Чехи испытывают «Татру» в Африке! Ты понимаешь? Их уже занимает воздушное охлаждение двигателя, проходимость шин. Ты представляешь, что с ними было бы? Они задавили бы Форда! Неизвестно где были бы теперь японцы! А их разорили социализмом, разбили им промышленность, быт, ввергли в нашенскую неконкурентоспособность! Они уже давным-давно переросли классовую борьбу, а мы их — обратно в нее. Чехи стали подтягивать до себя словаков — чистых славян с национальными амбициями. И теперь мы с помощью Братиславы будем укорачивать Прагу. Мы, братец, желаем, чтобы они нам сказали спасибо за передовое учение, которое мы им даровали… Помнишь, у Остапа Бендера — за каждый витамин я потребую ряд услуг… Они — неблагодарны…

Иванов считал привычку Чернецкого цитировать Ильфа и Петрова признаком ограниченного вкуса. Но Чернецкий продолжал серьезно, даже слегка нахмурясь:

— Судьба засунула их в центр Европы, ими всегда понукали чужие бюрократы. Новотный был чужой бюрократ, и они просто мирно захотели своего парня — Дубчека… И все! Они больше ничего не хотят! И этим они страшнее страшного!

Иванов слушал брудера и ловил себя на том, что ничего нового Чернецкий ему не сообщает. Все это Иванов знал и сам. Иванов удивлялся в такие минуты тому, что знания, нахватанность, сведения находились в нем как забытые предметы, вдруг обнаруживаемые по случайности. Он думал и сам о том, о чем сейчас вешал брудер, но не хотел думать.

— Мне кажется, — начал было он, но Чернецкий увлекся, что с ним редко бывало, и перебил:

— Моравия, братец! Моравия! Гитлер воевал на чешских машинах, помнишь? Он использовал Моравию удачнее…

Иванов попытался возразить:

— Но посмотри, что пишет «Правда»!

— А что ей писать?.. У меня на кафедре — один умный аспирант поддержал Дубчека сдуру. Тоже ссылался на «Правду». На видать ему диссертации… Если не отречется… Жаль: чистый, благородный младенец. Может не отречься…

— Неужели — задавим?

— Ну, а как же иначе, братец? — ткнул окурком в пепельницу Чернецкий. — Как же иначе? Кстати, любопытно — словаки служили в немецких войсках, а чехи — сопротивлялись… Словаки — наша опора, они ближе, они…

— То — наша опора, то — у немцев служили, — вяло возразил Иванов. Чернецкий снова закурил, на этот раз поспешно:

— Какая разница! Гитлер был единственный человек на свете, которому Сталин верил. У них было гораздо больше общего, чем хотят думать в Истпарте… Когда же он обштопал нашего, наш окончательно потерял веру в человечество… Бедняга…

— Неужели же никогда ничего не будет? — устало спросил Иванов.

— Нет, конечно… И что за охота жить в эмпиреях?

Макаров приучал сына работать незаметно, не сопровождая этого процесса ни понуканием, ни поощрением. Он наблюдал за мальчиком исподволь, стараясь определить его склонности. Склонности были странные. Юный Макаров научился разбирать буквы весьма поздно. Лаура подсовывала ему кубики, называла литеры, но Николка смотрел на азбуку равнодушно. Он строил из кубиков сооружения, заботясь, как заметил Макаров, о том, чтобы в основание шло как можно меньше материала. Он обладал каким-то особенным ощущением равновесия. Кубики торчали у него в стороны, выходя далеко за фундаменту но постройка не разваливалась, как склеенная.

То, что парень, выросший в интеллигентной семье, среди книг, не умеет читать, огорчало семейство, но все-таки не настолько, чтобы ужасаться.

— Он нормальный, — говорил Макаров жене, — вот увидишь…

Лаура тревожилась: мальчик поздно, очень поздно заговорил, а в шесть лет не знает ни одной буквы.

Юлия Семеновна, увидав, что внук не умеет прочесть даже заголовок газеты, сказала постно:

— Ну, разумеется… Мальчик не развит…

И позвонила Анне.

Анна присмотрелась к племяннику.

— Почему ты не умеешь читать?

Ннколка посопел и сказал:

— Тетя Ани… Мне неинтересно…

— Но нужно делать не только то, что интересно,—

попробовала было учить Анна.

— Зачем? — спросил мальчик.

Анна рассмеялась:

— А конфету съесть тебе интересно?

— Смотря какую. Если разве что кисленькую.

Это книжное «разве что» и вовсе успокоило Анну.

Она сказала Лауре:

— Зачем ты разволновала Юлию Семеновну?

— Она сама заметила.

— Можешь ее обнадежить: через год он будет читать Гегеля.

Анна не ошиблась.

Как-то Николка вошел к отцу, который работал, посмотрел на обложку старой книги и сказал:

— Ключевский… Неправильно… Нужно «и», а здесь палочка с точкой.

Макаров почему-то слышал сына легко, он вздрогнул радостью (научился читать!), однако сказал спокойно:

— Так писали когда-то.

— Давно?

— Давно. Пятьдесят лет назад.

— Пятьдесят, — сказал Николка, — это будет пять и ноль.

— Извини, — радовался Макаров, — это было не пятьдесят, а пятьдесят один…

— Пять и один, — сказал мальчик. — Сколько это? Это, наверно, как бабушка.

Макаров сдерживал ликование:

— Нет, это меньше… Бабушка тогда была как Танечка.

— Как Танечка?

«Нет, старше», — хотел сказать Макаров, вообразил тещу молодою и, подстегнутый каким-то весельем, сказал:

— Она тогда приказала больше не писать палочку с точкой.

— Бабушка? — удивился Николка, пристально вглядываясь в темноватые очки Макарова.

— Ну, она была не одна…

— А ты был?

— Нет.

— А если бы ты был?

— Я бы тоже сказал — не писать! — веселился Макаров. — Тогда все так говорили!

Но мальчик посмотрел на отца строго:

— Неправда. У тебя все книжки с палочками… И еще есть буквы… Смешные… Особенно «О» с перекладинкой. Мне очень нравится…

Макаров рассмеялся:

— Ты, пожалуй, прав… Я бы, наверно, не согласился. Но меня бы никто не послушал.

— Но ты же — профессор…

У Макарова не стало сил сдерживаться. Он привлек к себе мальчика, обнял, хотел было сказать «Потому-то меня и не послушались бы, что я — профессор», но не сказал. Провел рукою по плечику, почесал за ушком:

— Поросята это ужасно любят… Кто вырастает из поросенка?

— Свинья…

— А из цыпленка?

— Курица… А ты можешь мне показать эти буквы?

— Разумеется!

Он посадил мальчика на колени, отодвинул книги, взял карандаш:

— Смотри! Вот так писали Е.

— Как мягкий знак с перекладинкой!

— Правильно! Называется Ять. А вот так писали Ф. Называется Фита.

— Фита! — рассмеялся Николка. — Фита! О с перекладинкой!

— Но ты не радуйся! Их писали только в некоторых случаях…

— В каких?

Новости! То не знал ни буквы, как тупица, то — в каких случаях писали фиту! Тупица! Какой он — тупица? Это его сын, он не может быть тупицей! Макаров поцеловал мальчика.

— Вот когда ты научишься читать и писать, я тебе расскажу…

— А почему их приказали не писать?

Макаров ткнул носом в жиденький затылок, в ямку. Подумал: пахнет взъерошенными перьями, воробей…

— Очень трудное было правописание.

— Почему?

Мальчик склонился над бумагой, выводя круглячки с перекладинкой. Фита ему почему-то нравилась.

«Правописание было недемократичным», — хотел было сказать Макаров, но воздержался. Он рассматривал напрягшийся затылок сына, слегка торчащие ушки, прилежно наклоненную к плечику голову и размышлял. Должно быть в памяти преобразователей застряли неудовольствия, связанные с грамматическими ошибками, доставлявшими им в гимназиях лишние единицы и двойки. Почему без яти демократичнее, чем с ятем? Лишние буквы?

Отсечение лишнего сделалось смыслом бытия. На старое правописание замахивались еще до большевистской революции. Исторически сложившаяся грамматика была разрушена поэтому враз, как служанка аристократии и эксплуататоров. Почему эксплуататор усваивает грамматику лучше, чем эксплуатируемый?

Николка тщательно вырисовывал выброшенные из употребления лишние литеры. Ждет он ответа или забыл? Что там у него в голове? Почему-то считалось, что народ, избавленный от ятя, станет грамотнее писать. Но вот сидит мальчик и рисует ять и фиту! Ер — лишняя буква! Отсечение ера объяснялось даже с экономической точки зрения: твердый знак занимал четверть бумажной площади.

Вот! Вот это и надо ему сказать. О пользе! О пользе неупотребления ера! Детям всегда нужно говорить о пользе. Это наглядно.

— Видишь, твердый знак? — сказал Макаров. — Ставился после каждого слова. Смотри — всюду твердый знак. Сколько места занимал! После каждого слова лишняя буква…

«Уничтожение его, — хотел сказать Макаров, — освобождало двадцать пять процентов дефицитной бумаги». Сказать ему — непременно спросит, что такое проценты. Употребление ера внутри слова воспринималось как контрреволюционное действие. Что такое — контрреволюционное действие? Поди объясни! Ер был изъят из наборных касс. А что такое наборная касса? Кошмар…

Но мальчик будто забыл о вопросах. Он прилежно рисовал ер, фиту и ять. «Слава! Богу, — подумал Макаров и снова ткнул носом в ямку затылка, — слава Богу, не проговорился про ижицу…» Кстати, Бог надлежало писать с малой литеры. Этим подчеркивалось освобождение народа от религиозных пут.

Мальчик рисовал молча. Размышление увлекало Макарова. Лишнее! Может ли быть лишнее? Наверно, может. Что же такое — лишнее? То, что мешает или то, что не полезно?

Лишними и неполезными объявлены были латынь, древнегреческий, логика, чистописание, французский. Вообще — иностранные языки. Нет! Не все! Любопытно, что из всех иностранных языков не подвергся изгнанию один немецкий.

Но — довольно. Мальчик мешает заниматься. Макаров погладил его по голове. Что там у него — в голове? И вдруг Николка обернулся:

— И все стали грамотными?

Макаров рассмеялся облегченно. Нужно ему рассказать о ликбезе, он это поймет! Что же ему рассказать?

С первых лет советской власти началась ликвидация безграмотности. Это был подвиг государства! Опыт хождения российских интеллигентов в народ нашел полезное применение.

Так что же ему сказать?

Макаров положил руку на голову мальчика:

— У нас было очень много неграмотных… Но когда упразднили некоторые буквы — люди стали скорее усваивать азбуку…

Кажется, хорошо сказано. Да, хорошо. Какая ерунда! Нет, надо о другом. О хождении в народ.

Нет, то, что нельзя объяснить ребенку — неестественно. Это — неестественная жизнь.

Макаров гладил Николку по голове:

— Тысячи, много тысяч молодых грамотных ребят поехали в деревни учить стариков писать и читать…

Николка обернулся, вглядывался внимательно, даже рот приоткрыл.

— И ты поехал?

— Нет. Я тогда был очень маленький…

Мальчик посмотрел на Макарова с сожалением. Макаров улыбнулся и приложился лбом ко лбу:

— Ну? Довольно на сегодня?

Николка вздохнул:

— Папа… А почему меня назвали Николка?

— То есть как? Так звали твоего деда… А ты бы как хотел?

— Федя.

— Почему? — Макаров удивленно откинулся на спинку кресла.

— Я бы тогда писал Фиту!

Макаров все улыбался:

— Зачем? Надо писать как все пишут… Кстати, ты бы написал бабушке письмо. Знаешь, как она обрадуется! (Сам обрадовался.) А то она думает, что ты — неспособный. А ты ведь — способный, правда?

— А что написать?

— Напиши: бабушка, я уже грамотный… Ступай и напиши…

И, спустив мальчика с колен, Макаров углубился в свои записи.

Макаров писал: «Сегодня в передовой „Правды“ — пища для негодования славного моего шурина».

Макаров остановился, зачеркнул, замазал «шурина» черным фломастером и подумал о благородном свойстве порядочного человека не доверять бумаге действительных лиц — мало ли как обойдется. Не войдет Иван Егорович в историю, а ведь фигура занятная.

«Сегодня в передовой „Правды“, — писал Макаров, — цитата из графа Бенкендорфа, разумеется, без указания автора и даже не выделенная кавычками: „Прошлое России было восхитительным, ее настоящее более, чем великолепно; что до ее будущего, то оно превосходит все, что может нарисовать самое смелое воображение“.

Слова эти, высказанные графом однажды, по поводу, философических писем Чаадаева, цитировались в русской патриотической печати неоднократно, и их появление сегодня совершенно естественно.

Но любопытно, что далее у Бенкендорфа написано: „Вот точка зрения, с которой надо рассматривать русскую историю“.

Таким образом, граф Бенкендорф вовсе не утверждал, что прошлое, настоящее и будущее России являются именно такими, какими он их назвал. Он определил лишь позицию, о которой надо их рассматривать. Он не оценивал историю, а лишь указал партийную позицию, с которой следует оценивать историю; она может быть лишь такой, какой она должна быть. Имперский, великодержавный взгляд Бенкендорфа годится на все времена, поскольку является имперским и великодержавным.

Сочиняя проект создания третьего отделения, граф Бенкендорф, палач декабризма, тщательно проштудировал „Русскую правду“ главного декабриста Пестеля.

В частности, и палач и жертва начисто отвергали участие нации в своей судьбе, ставя ее в естественную зависимость от начальства и придавая исключительное значение моральным качествам главноуправляющего. Бенкендорф еще не знал нечаевского катехизиса революционера, но, без сомнения, принял бы его главную формулу — нравственно все, что идет на пользу революции, заменив, разумеется, революцию самодержавием. Во всяком случае, и Пестель, и Бенкендорф, и Нечаев были принципиальны в том, что сотрудники „главноуправляющего“ не могут быть не только известны нации, но не должны даже знать друг друга.

Подпольщина — суть мышления российских деятелей как государственных, так и антигосударственных. Отделение нации от участия в своей национальной судьбе является постоянной их заботой. Пассивность нации идеал этого мышления.

Бакунин и Чернышевский полагали, что лишь самодержавие способно направить деятельность административного аппарата, который потенциально способен превратить отсталую Россию в современное общество. Полагалось использование самодержавия для расширения политической борьбы с аристократией.

Ленин не считал возможным ждать, пока повысится культурный уровень нации, он считал., что сперва необходимо взять власть и потом с ее помощью повысить культуру. Он не брал в расчет, что власть и культура извечные противоборцы.

Власть выстроила бесплатные школы и больницы, требуя за это всего ничего — послушную благодарность и беспощадно расправляясь с неблагодарными „зачинщиками бунтов“.

Слова Бенкендорфа всегда современны. Они появились в главной газете. Под ними нет подписи автора. Это выражает подпольное свойство нашего природного имперского мышленья: один пишем, два — в уме.»

Через час Николка вернулся и показал Макарову лист бумаги. На листе было написано большими неумелыми буквами то, что предложил Макаров. Но после каждого слова — и после «бабушки», и после «Я», и после «уже», и после «грамотный» стоял нарочитый твердый знак. Подписано письмо было, должно быть, Федя — Макаров едва догадался — написано было через фиту, ять и с твердым знаком на конце! «Бабушкаъ яъ ужѣъ грамотныйъ Ѳѣдяъ».

Макаров расхохотался, вскочил и приподнял мальчика, прижал его к себе, крича:

— Злодей! Негодник!

И смеялся, целуя его в щеки:

— Мы это непременно пошлем бабушке!

Надежда на чудо, тлеющая в глубине души, как головешка в забытом очаге, вспыхнула от чехословацкого дуновения.

На Красной площади какой-то парень облил себя бензинам, загорелся, побежал диковинным жутким факелом. Парня повалили, накинулись, стали сбивать пламя. Народ тушил пожар охотно, рьяно.

Через несколько дней три человека появились незаметно из-за Василия Блаженного. У одного палочка, а на палочке табличка: «Соблюдайте конституцию!» Троих этих повалили не хуже того, который горел. И — в машину, с глаз долой. Кто хватал — поди разбери. Все в штатском, все одинаковые.

Было с чего прийти в отчаянье.

Горячились безопасной местью, не требующей действий. Утешались предсказаниями Спенсера, Аристотеля, Льва Толстого, Шпенглера, Сократа — кто попадется под руку. Доказывали Марксом, Евангелием, Лениным, Моисеем, Иеремией невозможность, ложность царства сего. Вытащили из десятого века некоторого китайца Сяо Синь Шеня (был ли, не был китаец — не в том суть) — об упадке Ханьской династии. Именовали нынешнее главенство династией Хамской. Мало было уже примера падения Рима и Византии, требовалось китайским авторитетом подтвердить скорое — завтрашнее, по крайности послезавтрашнее падение сего бытия — третьего Рима.

Находили пророчества Гришки Распутина, глотали мемуары — сравнивали: точь-в-точь, как в шестнадцатом году!

И это сходство, вымышленное, непричемное, утоляло душу, как бы успокаивало. Вставляли в уста пророков — что самим, лезло в голову, и радовались единомыслию.

Горячность ввергала в пасть легковерию. Знания были вроде банных листьев — смывало первой же шайкой воды. Головы не заполнялись — заляпывались жидким раствором сведений.

Лихорадочно — через страницу, чтобы поскорее и побольше поглотить — впивались в крамолу, в недозволенные сочинения, подсовывали друг другу слепые копии, неясные оттиски, малые книжицы — по тыще страниц на тончайшей рисовой бумаге. Самые богатые собрания запретной словесности находились у семейств наивысшего начальства. Там оседала и конфискованная контрабанда, и наскоро перепечатанная реквизированная крамола.

Ходила по рукам «на правах рукописи» западная ересь, для узкого пронумерованного круга: Чернецкому — доступнее, Макарову — меньше, Иванову — отрывки и пересказы.

Но были газеты и в газетах появилось начертание невиданное: президента братской страны печатали первым, а уж после него, вторым то есть, — первого секретаря Центрального Комитета коммунистической партии Чехословакии.

Звали президента Людвиг Свобода. И уже утоляла душу загадка, пущенная московскими остроумцами: «Что такое Свобода? Это осознанная необходимость».

Физики затевали в своих почтовых ящиках, куда смертному никак не проникнуть — капустники. Доктора наук изображали, как копают картошку, представляли пьяных колхозников, понукающих ими, как скотом. Веселились— уж больно смешно: с одного боку знаток пи-мезонов, с другого — кирной Вася. Знаток не умеет, Вася не желает, зарплата течет, а кругом — очередь за картошкой.

И мало кому приходило в понятие, что горячение это есть сама суть жизни: сладостное, горделивое самооплевание, упоение собственные растлением, сделавшееся Кантовым категорическим императивом, ежели говорить научно.

У Иванова обедал самый остроумный человек Москвы, Борис Бебель, дядя Боря.

Анны не было, прислуживала за столом Татьяна.

— Идеал российской власти, — сказал дядя Боря, выпив рюмочку и жуя Танькин салат, — третье отделение при условии просвещенного начальства.

И тут же сострил:

— Дубчека — в губчека!

Татьяна не сдержалась:

— Вам это кажется смешным?

Она покраснела, сжалась и даже сама испугалась своего вмешательства в разговор взрослых.

Беззаботное острословие вперемежку с возмущенными речами не вязалось с ее представлениями о происходящем. Отроческая прямолинейность ее страдала.

— Таня, — сказал Иванов, — нельзя быть такой односторонней. Ты сама понимаешь действительное отношение Бориса Григорьевича…

Татьяна вышла.

— Иван, — округлил глаза Бебель, — ребенок лишен чувства юмора.

— Боба, — вздохнул Иванов, — чувства юмора лишены мы с тобою.

А Татьяна сидела у себя и плакала. Она плакала от того, что не могла сообразить причины плача. Она плакала от странной обиды и на себя, и на отца. Горячечные, исступленные проклятия, перемежаемые дурацкими каламбурами, оскорбляли ее.

Она вернулась:

— Это — трусость! — закричала она. — Вы понимаете? Это — трусость! Вы все время трусите! Вы все время говорите одно, а думаете другое! Я не знаю, когда вам верить! Я устала, я устала, я устала!

— Танечка, — изумился Бебель, — жизнь очень сложная штука…

— Жизнь — не штука! — закричала Татьяна. — Это ваши остроты — штуки!

— Таня, — строго сказал Иванов, — мы сами разберемся…

— Нет! Вы никогда не разберетесь! Вы — врете! Вы везде врете! Вы врете, когда ругаете, и врете, когда хвалите!

— Ты декабристка, — насмешливо похлопал ее по спине отец, — как бабушка…

100

Вскрыв конверт, Юлия Семеновна вынула сложенный вчетверо листок, развернула и вздрогнула: Николка! С опозданием, но все-таки научился! Разумеется, с опозданием потому, что у него такой отец, а научился потому, что он ее внук! Впрочем, она слишком строга к зятю. Дети развиваются по-разному. У нее у самой Ваничка стал читать очень рано, а Лаурочка — поздно. Или — наоборот? Юлия Семеновна пыталась вспомнить— кто же из ее детей научился писать раньше? Кажется, все-таки Лаура. Потому что девочки вообще развиваются раньше. А может быть, все-таки Иван? Надо спросить у Павла, он должен помнить.

«Бабушка», — прочла Юлия Семеновна ясно, но что-то мешало все-таки ясности. Буквы были нарисованы четко (наверно, у него будет хороший почерк). И вдруг она осознала, что ей мешает: твердый знак! Почему твердый знак? И опять твердый знак! После я! А это что? Ять? А это вообще что-то невообразимое — фита, ять и снова — твердый знак! На каком это языке? Разумеется, на русском! На мучительно знакомом русском языке, который уже незнаком! Незнакомый русский язык!

Юлия Семеновна ощутила, как в ней закипает возмущение против зятя. Разумеется, это он калечит ребенка! Что это обозначает — фита, ять, дэ… Да это — Федя! Почему — Федя, что за вздор! Радость, с которой она прочитала первое слово, исчезла. Радость вмиг обернулась негодованием. Что это — шутка? Нет, это не шутка! И почему — Федя? Что там у них происходит?

Юлия Семеновна устала вмиг, бессмысленно глядя на Николкины буквы. И, как всегда в состоянии бессмысленной усталости, которое — увы — настигало ее теперь нередко, она машинально протянула руку к телефону, чтобы звонить Павку. Оказывается, единственное, что не разрушается этими наплывами бессмысленности, — телефон Павла! Тяжкое состояние отпустило ее, мысли прояснились, она не стала звонить.

В руке у нее письмо мальчика. Внука. Его зовут Федя (мысль Юлии Семеновны снова была ясна), это — издевательские шутки зятя! Это он надиктовал! Но почему она воспринимает это как издевательство? Может быть, ее хотели позабавить? Может быть, это — смешно с их точки зрения?

Юлия Семеновна позвонила Макаровым. Узнав, естественно, голос зятя, она сказала хладно, как чужому

— Пожалуйста, Лауру Карловну.

Макаров ликовал:

— Добрый вечер, Юлия Семеновна! Сейчас позову

Лаура взяла трубку. Макаров стоял рядом, смотрел на ее губы, чтобы не пропустить ни слова.

Лаура молчала, должно быть выслушивала выговор. Наконец перебила:

— Мам! Мы его учим тому, чему учат всех маленьких детей… Но это прекрасно, если он написал тебе письмо!.. Под какую еще диктовку?.. Что?.. Да Василия палкой не заставишь заниматься с ребенком!.. Конечно, плохо… А что он тебе написал? Твердый знак? Ну и что? Какой Федя? Подожди! Я сейчас все выясню и позвоню тебе сама!

И — положив трубку:

— Что вы себе напозволяли?

101

Электрический звонок не знает чувств, он звонит потому, что нажимают кнопку. Но Иванов явно ощутил робость в звуке звонка. Пес Тюльпан поднял голову, посмотрел на хозяина. Иванов (был в домашней куртке, в шлепанцах) открыл и увидел! Нину, жену Владика Цыбульского.

Она стояла на площадке в черном костюмчике, худенькая, как девочка. Лицо ее с большими серыми глазами было узким, иконописным, и — странно — голубоватой седины волосы, прикрытые черной плоской шапочкой, не старили лица, а были как парик позапрошлого века. В руках — тоже узких — на пальце обручальное колечко — она держала черную лакированную сумочку.

— Нина! — Иванов как-то растерялся от неожиданности.

— Я, может быть, не должна была, — пробормотала она.

— Входите! — давя в себе растерянность, воскликнул Иванов. — Идемте прямо на кухню! Будем пить кофе!

Иванов, сам не зная почему, суетился, будто не хотел знать цели ее визита. Нина прошла послушно, села на кухонный табурет боязливо, тычком. Пес Тюльпан поплелся вслед, без звука, без виляния, сел у батареи, как будто нарочито смотреть, что будет.

Иванов не дружил с Цыбульским.

Пора увлечения неистовым странным председателем колхоза имени Двадцатого съезда давно миновала.

Два года назад Владик приходил, с Ниной. Владик смотрел на свою новую жену горящими голубыми глазами на твердом кирпичном лице и кричал о причинах провала экономической реформы. Он размахивал руками и шпарил наизусть Маркса и Ленина.

Анна говорила, когда они ушли, что мечтала весь вечер о тишине.

И вот Нина робко, неслышно сидит на кухне, и Иванов старается подольше не знать о цели ее визита. Он мелет кофе, чувствуя, что не должен спрашивать — как Владик? — казалось бы, самый естественный сейчас вопрос!

— Иван Егорович, — тихо сказала Нина, — может быть, мне не нужно было приходить к вам… Но я не могла…

Она вынула платочек из сумочки, робко дунула в него носом, оказала:

— Иван Егорович… Владлена Александровича арестовали…

Иванов не удивился. Он как будто ждал именно этого сообщения.

«Докричался», — подумал Иванов, но тотчас одернул себя. «Почему она пришла ко мне?» — подумал он и уже разозлился на себя за неуместность своих мыслей. И еще больше разозлился на себя, когда вдруг явилась мерзкая мысль: «Не привела ли хвоста?»

— Нина, — опустил руку с кофейным ковшиком Иванов, — а как же — Аркашка?

Нина не отнимала платочка от лица:

— Вы, наверно, знаете… Аркадий Владленович живет… Сам… Они с Владленом Александровичем не видаются…

Иванов отметил про себя, что Нина называла пасынка по имени-отчеству. Он помнил юного Цыбульского двенадцатилетним пацаном. Но почему он вдруг спросил об Аркашке? Это было все то же оттягивание от сути. А суть была вот она: пришла Нина, сказала, что арестован Владик и нужно что-то делать. Но — что? Бежать к Каблукову? Легкий морозец прошелся по затылку. Но Нина — он не сомневался — хотела именно этого — к Каблукову.

— Что ему… шьют? — спросил Иванов и поставил, наконец, кофейный ковшик на газ.

— Не знаю… Был обыск… Взяли (посмотрела большими внимательными серыми глазами) его записи… Но он же — не скрывал! (Будто спохватилась.) Он же ничего не делал тайно! Он же… Он же…

И, наконец, не таясь, тихонько заплакала в платочек.

Иванов смотрел в ковшик и злился. Он не умел утешать женщин, когда горе их было важным, когда причина горя была реальной.

Нина плакала тихонечко, не всхлипывала, словно боялась плакать, и это щемило душу Иванова. Он ничего не мог сделать. Он злился, давя в себе беспомощность, и следил, как поднимается в ковшике пена.

— Он же — марксист, — почти шепнула Нина, пытаясь выйти из плача, — он же не антисоветчик… Он же добивается только выполнения указаний Ленина.

То, что она назвала своего мужа марксистом, чуть было не взорвало Иванова язвительным смехом. Марксист! Что за дичь? Кому нужен Маркс, кроме несчастного Владика, у которого рассудок съеден неистовством? Читал бы свои лекции, если он — марксист! Но Владику позарез необходимо применять великое учение на практике, ему понадобилось учить раздраженное начальство. Он — не антисоветчик! Какая несчастная ерунда! У кого он добивается выполнения указаний Ленина? Вспомнил, как одиннадцать лет назад сидел на бюро райкома, слушая вопрос о председателе колхоза имени Двадцатого съезда товарища Цыбульского. Владик кричал (говорить не умел, всегда кричал). Райкомовцы от крика этого поджимали со страху ноги под столами. Черт его знает, этого бешеного еврея, как с ним быть. Навязался в тридцатипятитысячники, дали ему сбившийся с круга колхоз, чтоб провалился и отвязался, так ведь не отвязывается, жить никому не дает! Жену на социалистическое соревнование вызвал! Корреспондентов назвал. Семья председателей колхозов! Общественные интересы выше личных! Где семья? Где интересы? С Галиной он развелся. Теперь он женат на этой тихой женщине с иконописным лицом, должно быть, такой же неистовой, как он сам.

— Иван Егорович, — шмыгнула Нина, — может быть, пойти к Сахарову?..

Новости! К Сахарову! Зачем? Чтобы упекли на всю катушку? Вспомнил вдруг Чернецкого: «Братец! Сахаров типичный кандидат в святые по всем православным канонам! Святой должен быть поначалу разбойником, а потом осознать свой грех под влиянием Божьего разъяснения. Поначалу он сделал водородную бомбу, а потом осознал. Когда его бомба попала в руки маршала Неделина!» Сахаров, конечно, святой. Но Владик — не святой! Чем ему поможет Сахаров? Утешит? Напишет письмо начальству? Ну — утешит, ну — напишет. И что? Начальство не знает толком, что делать с Сахаровым, а что делать с Владиком, оно знает…

— Знаете, Нина, — сказал Иванов, снимая ковшик, — не надо к Сахарову… Не надо поднимать шуму…

— Ну как же, — попыталась возразить Нина, расширив огромные глаза, — может быть, иностранное радио… Андрей Дмитриевич дает интервью…

Иванов разливал кофе в чашечки. Интервью. Почему они думают, что наших можно в чем-нибудь уговорить? Почему они не понимают, что именно на том все и стоит, чтобы не дразнить, не указывать, не обсуждать?! Начальство не простит никакого упорства даже в мелочи! Но (мельком глянул на Нину) оно простит все, что угодно, если покаяться. Покаяться! Владик должен покаяться! Но как ей сказать, этой женщине, похожей на боярыню Морозову. (Иванов про себя назвал скуфьей ее черную шапочку.) Как ей сказать это?

Анна вошла, появилась в дверях кухни, не сняв плаща. Иванов увидал ее, почувствовал облегчение:

— Ася! У нас гостья!

Анна узнала Цыбульскую:

— Здравствуйте, Нина… Что-нибудь с Владиком?

Нина поднялась, как нашкодившая школьница, закивала шапочкой, приложив к лицу платочек. Анна сняла плащ, повесила, поправила волосы перед зеркалом в передней, вошла на кухню:

— Будем обедать.

Нина замотала головой, слеза брызнула, сорвавшись.

Она еще с порога почувствовала, что главное, за чем она пришла — не получится. Она принесла письмо в Верховный Совет. Это письмо, по ее мысли, должны были подписать все, кто знал ее мужа. Но она еще с порога поняла, что Иванов не подпишет. Она хотела повернуться сразу, еще в двери, едва увидав Иванова и едва сообразив, что явилась напрасно. Но почему-то осталась.

Однако при появлении Анны Нина ощутила отдаленную надежду.

У нее не хватило сил отказаться от обеда не потому, что она голодна и ничего не ела сегодня, а по какой-то иной причине, похожей на унижение: авось она хоть что-нибудь высидит — она боялась уходить ни с чем.

Анна ловко ставила на стол посуду. Иванов стоял у окна, как непричемный. Кофе никто не пил — Анна перенесла чашечки на подоконник, толкнув незаметно мужа.

— Нина, — как встрепенулся Иванов, — нужно попробовать написать в Верховный Совет…

Цыбульская изумилась. Ей показалось — она ослышалась, но Анна поддержала мужа. Нина, дрожа узенькими руками, раскрыла сумочку и пробормотала, почему-то краснея:

— Я… я написала… Я думала… Может быть, указать, что он неуравновешенный…

Анна возразила:

— Нет, Нина, этого не пишите… Если там понадобится— они воспользуются свидетельством жены.

— Боже мой! — закричала Нина и вдавилась лицом в ладони.

— Иван, — спокойно сказала Анна, — грей обед.

— Боже мой! — глухо, как бы затыкая себе рот, кричала Нина. — Что они делают! Он же нормальный… Вы же знаете его! Вы же врач!.. Ну скажите мне — я никому не расскажу, что они делают? Надо быть ко всему готовой…

— Нина, — вздохнула Анна, — я думаю, это из-за Чехословакии…

— Ну конечно! — бодро поддержал Иванов и даже почувствовал облегчение. — Изолировали, пока там уладится.

— Но там никогда не уладится! Туда введут войска!

Иванов вздрогнул:

— Откуда вы знаете?

Цыбульская подняла голову. Лицо ее было сухим и жестким, огромные глаза жглись:

— Владлен Александрович сказал это еще в январе! Он сказал, что он бы на их месте ввел! Значит, введут! (И — спохватившись.) Но он не хочет! Он — против!

— Вы написали об этом? — спросила Анна.

— Нет! Вот письмо. Подпишите! Спасите его!

Татьяна пришла, когда Нина Цыбульская уже уходила.

Иванов сидел у себя, не зажигая света, и терзался диким своим воображением.

— Папа, — сказала Татьяна в открытую дверь, — у этой тетки были глаза побитой собаки.

Иванов кашлянул:

— Во-первых, не тетки… У нее есть имя… А во-вторых, если ты заметила, что Нина Александровна несчастна, почему ты не находишь слов? Почему ты разговариваешь на хамском языке?

— Папа, — подошла Татьяна, — это — из-за Чехословакии?

— Почему ты так думаешь?

— Почему, почему, почему… Все время — почему? Неужели нельзя сказать?

— Таня, это из-за Чехословакии.

— Папа, ты никогда мне ни о чем не говоришь. Я все узнаю не от тебя.

— Что — все?

— Все. Мальчики говорят — не проскочу — пойду в армию…

— Ну — это они только так говорят… Конечно, кто не попадет…

— А я — попаду?

— Если сдашь экзамены.

— Неправда! Экзамены сдадут все! А попадут — не все! Не все! А я — попаду! Потому что ты звонил своему Каблукову!

— Я не звонил Каблукову.

Иванов действительно не звонил недосягаемому приятелю. Но приятельство это сопровождало его, раскрывая перед ним двери.

Татьяна не поверила.

— Там взятки дают, взятки! — закричала она. — Понимаешь?!

Иванов понимал.

— Таня… Я не могу переделать жизнь. Никто ее не может переделать. Даже Каблуков. Не смотри на меня так.

— Так зачем она нужна? Я не хочу такой жизни!

— Другой нет.

— Есть! Я решила уехать к бабушке Марин. Выйду замуж за еврея и — уеду!

Иванов испугался. Это было очень реально. Танька могла выкинуть штуку. Но первое, что вспыхнуло в Иванове — мерзкий страх за себя! Страх этот был убит тут же, вмиг. Но он — вспыхнул! Только что Иванов подписал письмо в Верховный Совет — унизительное прошение отпустить на волю Владика Цыбульского. Не хотел, но — подписал. Как обойдется? Убережет ли его и на этот раз странная дружба с Каблуковым?

Анна ушла из института Сербского, из «психушки», как теперь называли его с недавней поры, когда туда стали помещать инакомыслящих или, по новой терминологии, диссидентов (Нессидентов — острил Боря Бебель). Она отпросилась в районный диспансер. Внешне все выглядело пристойно, но это был протест. Анна не любила говорить об этом.

Татьяна хочет уехать. Вообще разговоры о ее замужестве (выйдет же она когда-нибудь замуж) взрывали в Иванове жгучую ревность — словно внутри его разбивалась бутылка с кислотой. Он выкрикнул первое, что попало на язык:

— Евреев пускают только в Израиль!

И почему-то подумал о дяде Владика Цыбульского.

Татьяна посмотрела на отца укоризненно:

— Папа, как тебе не стыдно… А в Чехословакии можно сдаться в плен?

— В какой плен, сумасшедшая?

— Будет война с Чехословакией. Все мальчики говорят.

— Слушай, — старался говорить спокойно Иванов. — ты можешь что-нибудь одно: в плен за еврея или замуж за Чехословакию…

— Не остроумно. А замуж за еврея я выйду все равно.

— Да хоть за папуаса! Ты что — сдурела? Это тебе что — железнодорожный билет?

Татьяна приблизилась, взялась за подлокотники, наклонясь лицом к лицу, — сказала, отделяя слова:

— Если в этой стране нет иного способа уехать…

— Танька! — ласково стукнулся лбом о лоб Иванов. — Схлопочешь в ухо! Сейчас сдеру с тебя штаны

и — по заднице.

Татьяна выпрямилась:

— Папа, ты опоздал. Теперь это будет неприлично. Иванов посмотрел на соблазнительный дочкин низ:

— Танька! Пошла вон! Я занят!

Но Татьяна присела на тахту.

— Почему она плакала, папа?

— Арестовали Цыбульского.

— Он же — еврей. Почему он не мотает отсюда? Только, папа, не надо этих твоих «видишь ли», не «видишь ли». Почему ты говоришь неправду?

— У тебя уже есть жених?

— Представь себе!

— Ну, и на кого же ты оставишь нас с мамой?

— На бабушку! Она вам будет читать лекции по марксизму-ленинизму.

— Ты сама эти лекции читай! Тебе сдавать надо!

— Ой, надо, папа! Ой, как надо и как не надо… Во всей этой классовой борьбе мне больше всего нравятся декабристки. Они поехали за мужьями в Биробиджан.

— Иди, я тебя поцелую, замухрышка.

— Другой раз. Чао!

В двери Татьяна столкнулась с Анной.

— Аська! — сказал Иванов. — Барышня собирается в Биробиджан!

— Ты хотел сказать — в Израиль. Она мне уже сказала об этом.

— А жениха ты хоть видела? — насторожился Иванов, снова остро ощутив реальность.

Татьяна вышла.

— Ася, это что — серьезно?

— Если бы… Бедная девочка…

— Слушай! — вскочил Иванов. — Я тебя не понимаю! Что значит — если бы?! Ты что — хочешь, чтоб она…

— Я хочу, чтобы ей было хорошо.

— А ты уверена, что там ей будет хорошо?!

— Иван, когда ты перестанешь задавать глупые вопросы?

— Никогда! Вопросы не бывают глупые! Глупые бывают ответы!

— Интересная мысль. Запиши — забудешь.

— Здоров, — сказал Иванов и обнял жену.

— Иван, — отстранилась Анна, — все-таки ты должен сказать Каблукову о Владике.

— Здрасьте! Надо, чтобы он меня позвал для начала. А позовет не скоро.

— Наоборот. Ему надо будет излить душу.

— Ты в самом деле уверена, что у Таньки никого нет?

— Иван, в этом не нужно быть уверенным. Пусть все идет само собой.

102

Утром в редакции Гурский протянул Иванову письмо.

— На, прочитай, — сказал Гурский.

Иванов взял письмо, написанное неразборчиво, и хотел было отложить — он не любил читать письма.

— Чайник какой-нибудь? — спросил он.

— Читай, читай! Чайник… Это ты — чайник, а не он. Иванов стал нехотя продираться сквозь скверный почерк:

«Вся страна с глубокой скорбью хоронила дорогого нам Юрия Алексеевича Гагарина.

Пережить такую потерю!

Боже мой!

А зачем же Вы так его обидели в последнем номере? (Первая страница). Почему Вы его лишили звания? Ведь он же полковник?!

Это звание ему дали Родина и Правительство. Кто же может его лишить?

Возмущен!

Тов. Редактор, если это сделано по недогляду Ваших работников, это еще куда ни шло, ну, а если это по злому умыслу или из зависти, то — непростительно. Учтите!

Прошу разобраться и сообщить ясным исчерпывающим ответом.

Не вздумайте отмолчаться, а тем более отписаться.

Не забывайте, что Ваш журнал читает весь земной шар».

— Что ты ответишь этому идиоту? — положил письмо на стол Иванов.

— Извиняться будем… Он прав… Выговор Димке влепим… Будет внимательней…

— А Димка при чем?

— Ну, на вид поставим… Надо же кого-нибудь наказать… Трудящиеся требуют… Это я тебе знаешь зачем показал?

— Ну?

— Чтоб ты поразмыслил на досуге — войдем мы в Чехословакию или не войдем…

Редактор говорил как всегда, упершись взором в приоткрытый ящик стола, будто в ящике этом было написано, что ему говорить:

— Весь народ встретил это событие с подъемом. Мы должны быть готовы осветить это событие как подобает советским журналистам…

Он говорил, не глядя ни на кого и не называя события. Это была его манера.

Но в редакции все было известно. Войска братских стран, окружившие Чехословакию, окружили ее прочно. В редакции спорили — войдем или не войдем?

— Каждому поколению нужна война…

— Думаешь, для этого и войдем?..

— В том числе и для этого…

— Война… Что же — со своими воевать?

Спрашивали, отвечали, не вкладывая ни осуждения, ни похвалы.

— На этой войне не разгуляешься, это война аккуратная, — сказал Иванов…

Он не мог, не хотел согласиться с тем, что войска войдут в Чехословакию.

Кто-то цитировал оперетту «Прекрасная Елена»:

— Взошел или не взошел? Войдем или не войдем? Молодой драматург Игорь Бежин, у которого уже шла первая пьеса, но который пока еще служил в редакции, уверял, что не войдем. У него были причины. Два месяца назад он довольно умно выступил на партийном собрании. Он сказал, что чехословацкие коммунисты подали пример всему социалистическому лагерю и мы теперь будем равняться на их реформы. Введение войск было бы для него личным крушением.

— Игорек! Пьеска-то новая накроется! Придется брать слова назад! Ты бы сейчас, в самый раз, сочинил бы что-нибудь против Дубчека! Иначе — привет семье!

Иванов вяло защищал Бежина:

— Мало ли чего он сказал… Все говорили…

И вот сейчас они сидят перед редактором, который, не называя события, готовит их к нему.

Значит, войска введут или уже ввели. Уже пахнет орденами. Редактор, произнося это, посмотрел на Иванова. Дружба Ивана Егоровича с Каблуковым представила для редактора интерес.

— Иван Егорович, — сказал редактор, — вы войдете в нашу бригаду… Нам дадут несколько мест… Кому, как не вам…

«А если откажусь? — подумал Иванов. — Выгонит? Нет, не выгонит. Удивится».

Выручил Иванова руководитель группы — он поспешно встал и сказал:

— Весь народ находится в состоянии мобилизационной готовности. Наш интернациональный долг мы, безусловно, выполним с честью. Ни для кого не секрет, что Западная Германия стянула свои войска к границам братской страны. Если мы не войдем — войдут реваншисты. Будет второй Мюнхен.

Речь выслушали молча.

Иванов сник.

Гурский у себя в секретариате счел необходимым подбодрить:

— Тебе самому все в руки лезет! Ну! Радуйся! Можно подумать, ты никогда не был на войне.

— Я был на войне… Радости мало… Против кого ты собираешься воевать?

— Как против кого? Западная Германия, безусловно, влезет! Тогда мы ей и припомним блицкриг!

— Ты сам о нем не забывай…

Игорь Бежин внял совету. Он задумал памфлет о западных немцах, реваншистах, которые спят и видят отторжение братской страны.

— Молодец! — похвалил Гурский. — Главное — вовремя… К шефу не ходи, он тебя неправильно поймет. Я ему набор подсуну.

Скулы над пшеничной бородкой Бежина розовели.

— Посмотри мне в глаза, умница, — сказал Иванов.

Бежин не посмотрел. Он вышел. Писать памфлет.

Гурский рассмеялся:

— У него еще одна пьеса готова!

— Слушай, — сказал Иванов, когда они остались одни, — мы будем давать ТАСС… Зря хлопочем…

— Неужели ты не хочешь ехать?!

— Не хочу. У меня нет принципов, но я их соблюдаю…

— Зря, Ваня, зря… Это уже — политическая линия. Зачем тебе это нужно? Ну, что ты из себя строишь?

— Я старый и у меня болит живот, — сказал Иванов, — неужели ты в самом деле считаешь, что немцы войдут в Чехословакию?

Гурский повеселел глазами:

— Наши — безусловно!

— Брось трепаться! — зло приказал Иванов. — Ты знаешь, что я говорю о западных!

— Ваня, не будь идиотом, — мирно сказал Гурский, — в это верит народ. Это у него в крови — верить в германскую агрессию… Ваня, думай… Ты отворачиваешься от газировки в жару…

— Марк, — опустил голову Иванов, — но ты же не сволочь…

— Почему это я не сволочь, Ваня? Предположение довольно глупое… (Гурский рассматривал Иванова ласково.) Ты хочешь быть чистеньким… Ты опоздал… Чистеньких уже не будет… Ты думаешь — после всего — встретишь чеха и гордо скажешь: я вас не давил! И вы обниметесь… Во-первых, Ваня, он тебе не поверит…

— Откуда ты знаешь, что я думаю?

— Потому что я сам так думаю, Ваня… И не спрашивай меня больше… Это будет всегда, уясни себе, наконец, все-гда… Твое благородство — дешевка. Что ты хочешь доказать? И — кому?

Иванов опустил голову, пощупал себя по карманам:

— Дай закурить…

— Не курю, Ваня… (глянул на календарь). Уже один месяц четырнадцать дней…

— Жить хочешь? — неприязненно спросил Иванов.

— Точно. И тебе советую.

— Мерси.

Гурский оживился:

— Считай! Каждые двенадцать лет! Шестьдесят восьмой — Чехословакия, пятьдесят шестой — Венгрия, сорок четвертый — переход границы, тридцать второй — Гитлер…

— А этот при чем?

— При всем!

— Брось ты эту мистику! Слышал я уже, когда Усатый дал дуба: пятьдесят третий — умер Сталин, сорок первый — война, двадцать девятый — коллективизация, семнадцатый — революция, пятый — опять революция! А что было в девяносто третьем — черт знает. Маяковский родился? Бред…

— Не бред, Ваня, не бред! Тут что-то есть!

— Что тут есть? По твоему счету — тридцать второй — Гитлер, а двадцатый? Махно? А восьмой? Арцыбашев? А девяносто шестой…

— Ходынка! — обрадованно вскрикнул Гурский.

Иванов встал:

— Увлекаемся собачьим бредом… Я никуда не еду, Марк, чего бы это мне ни стоило!

И — вышел.

Это было в понедельник девятнадцатого августа. Иванов сказал начальству фразу, которой сам удивился: «Я не могу заниматься вопросом, к которому не подготовлен». Он удивился, потому что всегда занимался тем, к чему не был готов. Редактор не ответил. Анна, когда он повторил ей эту фразу, чмокнула его в щеку. Во вторник Иванов не пошел на работу. Интересно — вылетели они или не вылетели?

Анна ничего не спрашивала.

Иванов крутил свой ВЭФ, пытаясь пробиться сквозь вой глушилок и услышать человеческий голос. «С человеческим лицом», — думал он, ощущая в себе злобу к заморским сытым, равнодушным радиовещателям, которые при всей их технике не могут ничего сделать с нашими глушилками. Ему почему-то казалось, что глушением занимается Настин сын Сережка. Впрочем, если он не глушит, то, наверно, ждет сейчас приказа перейти чехословацкую границу. Из отдельных слов, расслышанных сквозь вой, было ясно, что все братские страны окружили братскую страну. Иванов вообразил ревущие моторы танков и почувствовал запах горячего керосина.

Иванов думал обо всем сразу. О Нине, которая плакала вот здесь, на кухне, о Владике, который сидел в тюрьме, о сослуживцах, которые городили громовые глупости — и все знали, что это — глупости, но никто не смел и пикнуть.

Великая держава ждала, нетерпеливо ворочаясь, единственного, чего могла ждать — проявления несусветной своей силищи.

А в редакции, в общем, никого не занимала судьба небольшой обреченной страны. Занимали технические подробности: сколько полос, какой шрифт, какие фото на разворот и что — на обложку.

Иванов и ушел-то раньше, чтобы не слушать равнодушного суесловия.

А в среду пришла «Правда»:

«ТАСС уполномочен заявить, что партийные и государственные деятели Чехословацкой Социалистической Республики обратились к Советскому Союзу и другим союзным государствам с просьбой об оказании братскому чехословацкому народу неотложной помощи, включая помощь вооруженными силами. Это обращение вызвано угрозой, которая возникла существующему в Чехословакии социалистическому строю и установленной конституцией государственности со стороны контрреволюционных сил, вступивших в сговор с враждебными социализму внешними силами…»

Анна уже знала, что — вошли и что будут незамедлительно выведены, как только будет устранена угроза завоеваниям социализма.

Анна хотела уберечь мужа от этого заявления ТАСС. Ей казалось почему-то, что Иванов не выдержит. Но Иван прочитал и молча кивнул головой. Он только сейчас заметил, что Анна второй день дома.

— Ты почему не в поликлинике? — вяло спросил Иванов.

— Я взяла отгул. У меня есть три дня.

Иванов удивился:

— Аська… Ты что? Знала?

Вопрос его мог бы быть странным на несведущий слух. Но в вопросе этом было все, что накопилось годами. Анна взяла отгул потому, что без всяких радио и газет чувствовала неизбежность, в которой опасалась за мужа. Она понимала — ну еще день, ну два, ну не более трех — и то, чего так болезненно не хотел Иван, произойдет.

— Нечего было знать, — сказала Анна, — давай вместе позавтракаем.

И взяла у него газету, как у больного:

— Больше ничего нет.

— Завтра начнется, — кивнул Иванов, — а ты можешь взять еще недельку?

— Могу.

— Поедем кататься…

— Поедем. Когда?

Иванов покрутил возле груди кулаком:

— Когда дойдем до предела… Дня через два-три…

— Хорошо… Тогда я сегодня договорюсь. У меня есть тринадцать дней… Неиспользованные…

— Ага… Я подвезу тебя.

Зазвонил телефон. Анна взяла трубку.

— Ну? — услышала она возбужденный голос Юлии Семеновны. — Вы читали газеты?

— Конечно, Юлия Семеновна… Нет, Ивана нет, он на работе… Конечно, там сейчас у них много работы… Такое событие! Конечно, надо было ожидать… Все, наверно, рады… Да и чехи и мы… Да, да…

— Как ты думаешь, она — идиотка? — тихо спросил Иванов, когда Анна положила трубку.

— Нет, конечно… Я тебе уже говорила… Нельзя изменять динамический стереотип… Это — самозащита… У простого человека — инстинктивная… У нее — сознательная… Иначе — сосуды…

— Сосуды-фиалы, — мрачно сказал Иванов. — Татьяну возьмем?

Анна посмотрела — зрачки в зрачки:

— Не надо.

Иванов дрогнул нижней губою:

— Аннушка… Я тебя люблю…

Он не поехал и на следующий день в редакцию. Будь что будет. Он никому не звонил и не брал трубку, когда ему звонили. Он слышал, как Анна сказала Таньке:

— Папа нездоров. Мы с ним уедем на неделю.

Танька ничего не ответила.

В пятницу Иванов явился все-таки в редакцию.

Гурский разбирал ворох фотографий.

— А… Здоров… Ты что — знал?

— О чем?

— Ладно… Садись (показал на фотографии). Барыня прислала сто рублей — что хотите — то купите — белого-черного не покупать, да и нет не говорить — вы поедете на бал?

— Иди к черту.

— Я тебе — серьезно. Вертолет сбили, а там Непомнящий и Зворыкин. Листовки кидали…

— Как? Насмерть?

— Насмерть. А наших отозвали…

— Как — отозвали?

— Освещать радость встречи широко не будем!

— Покажи снимки…

— Не надо, Ваня…

— Ты что — сдурел?

— Я же тебе сказал: черного-белого не называть, да и нет не говорить… Изо всех Лешкиных снимков прет одно: перебрали… Воды оккупантам не давать, смерть советским оккупантам, женщины и дети на дорогах, давите танками — не пустим.

Иванов рассматривал Лешины фотографии. Изумленные — именно изумленные лица, толпы вокруг танков, надписи на закрытых шторах магазинов… «Ленин! Проснись! Брежнев сошел с ума!»

Гурский ткнул незажженной сигаретой в снимки:

— Западу начхать на чехов. Запад не хочет воевать. А раз не хочет — не сидеть же сложа руки. Да знаешь ты все это! Не темни.

— Марк, — сказал Иванов, машинально поднося зажигалку к сигарете Гурского, — я уеду на неделю.

— Куда? — пыхнул дымом Гурский.

— Куда-нибудь… Чтоб не слышать народного ликования.

— Куда, Ваня? Ты не рыбак, не охотник. Куда ты уедешь?

— Ты что — закурил? — запоздало удивился Иванов.

— Слаб человек, Иван Егорович…

— Неделю искать меня не будешь?

— Не буду, черт с тобой…

А в редакции было тихо. Сидели по комнатам, шушукались, здоровались, опустив глаза. Будто все были причастны к какому-то тайному нехорошему делу, которое вдруг сделалось явным, и все сговорились скрыть свою причастность.

103

Самолет летел над восточной Европой, сизой и спокойной, как болото.

Сергей Суровцев откинулся в кресле, прикрыв глаза и стараясь не слушать. Ему казалось — самолетный гул недостаточно мощен, чтобы пересилить соседа.

— Все туда, а мы — оттуда? Сергей, слышишь?

— Выполняй приказ, — устало сказал Сергей Суровцев.

— Приказ… Мы же потом никогда не простим себе? Почему нас отозвали?

Сергей Суровцев молчал.

— Сергей! Спишь? Почему нас отозвали?

Сергей Суровцев не ответил, сглотнул, кадык проплыл вверх-вниз по горлу.

— Славяне, — не унимался сосед, — добренькие… И Айболит тоже — добренький…

Айболит это был генерал, начальник академии.

Когда, на второй день, Сергей Суровцев получил приказ — в Москву, он вдруг почувствовал небывалое облегчение, будто тащил он на спине непосильный груз и вдруг — сбросил. Начальник академии показался ему спасителем, который опоздал. Сергей Суровцев представил старого тихого генерала бритолицего, седого (жиденькие белые волосы на просвечивающей розовым голове), в неновом кителе, с пятью рядами орденских планок, а над планками — золотая звездочка. Генерал был мягким, домашним, молчаливым. Называли его почему-то доктор Айболит.

Перед дивизионом разлеглась чистая ясная холмистая долина. На холмах, отороченные темной кудрявой зеленью, лежали розоватые кубики домов с высокими стрехами. Справа торчала небольшая плоская колокольня и, оттуда доплывал едва слышный звон. «Приветствуют», — сказал командир дивизиона. Он на своем чистеньком зеленом с белыми дисками «козле» то обгонял колонну, то отставал, следя за порядком. А дивизион гремел, лязгал, дымил, подгоняемый в спину встающим днем, ярким и солнечным.

И вдруг, никто не понял откуда, на дорогу выскочил маленький автомобильчик, а за ним выбежали люди — человек двадцать — и замахали руками. «Мы есть делегасья! — кричал молодой невысокий парень, кругленький, как бравый солдат Швейк. — Слушайте! Слушайте! Мы едем с Праги! Мы — коммунисты! Слушайте! Поворачивайте! Назад! Назад! Вы ошибаетесь! Вы как фашисты! Как германцы! Что мы вам сделали? Вы не фашисты! Не наци! Вы братья! Идите домой!» Он бегал перед остановившимся головным танком, и люди эти бегали, дергаясь руками, подпрыгивав. Солнце освещало их и этого — Швейка. Глаза его как слепые застыли на неистовствующем лице.

«Постой, браток! — кричал из башни командир танка. — Что ты мелешь? Какие фашисты? Сдурел? Мы освобождать вас идем!»

«Не надо свобождать! — неистовствовал этот парень. — Мы есть свободные!» А задние танки нетерпеливо ревели моторами, как подталкивал в спину передовой танк и в реве моторов пропадал человеческий крик.

Люди, люди, люди посыпались на дорогу — много, толпы людей — будто они дожидались в кюветах этого утра (а может быть, и в самом деле дожидались!), чтобы выскочить вот так — сотнями — с криками «Назад! Не пустим! Фашисты!». Колокольный звон, пропадавший в реве моторов, вдруг стал слышным. Толпы людей — откуда столько народу — мужики, бабы, дети плюхались на асфальт. Нет, дети — прыгали, махали руками, будто веселились.

Командир дивизиона подкатил к первому танку, привстал в «козле», приказал: «Вперед!» Командир танка, торча из башни, не понял: «Куда вперед? Там люди!» — «Лейтенант! — исступленно закричал командир дивизиона. — Приказываю — вперед!»

Танк неохотно, как на ощупь, сдвинулся, надвигаясь на людей. Но люди сидели не шевелясь, как неживые. Они ждали, ибо разум толковал одно: танк должен остановиться, должен, обязан. Он приближался черный, непроницаемый, будто сплавленный по контуру слепящим солнцем. Танк был сильнее разума, он уже в пяти шагах, в трех, в двух. Парень этот из Праги, похожий на Швейка, не выдержал первым. Вскочил, уперся в лобовую броню. Но танк лез, и парня оттащили вскочившие люди. «Гитлеры! Гитлеры! Гитлеры!»

«Ну, видал дурака? — спросил ни у кого командир дивизиона. — Что ж он, руками танк удержит?» Автомобильчик, зацепленный гусеницей, вывернулся было, но — свалился в кювет.

И тогда Володя выпрыгнул из «козла».

Володя застрелился, сойдя с дороги, прямо в кювете «Несчастный случай», — немедленно сказал командир дивизиона. Откуда он знал, что нужно сказать? Откуда он знал, что нужно соврать с самого начала, уже на пятнадцатом километре чужой земли?

Володя стрелял в сердце, изогнув правую кисть. «Не надо было раздавать оружие стажерам», — сказал командир дивизиона. Сергей Суровцев посмотрел ему в глаза: «Был приказ». — «Без пререканий, капитан!» — оборвал командир дивизиона. Ему предстояло докладывать командиру полка об этом чепе.

Это была первая смерть военного, которую видел Сергей Суровцев. Смерть военного от пули. Никто не закричал, на Володю смотрели без страха, без удивления — молодые ребята, такие же как он. Но они были живы, а он вмиг пожелтел, не успев плотно закрыть глаза. «По местам!» — приказал командир дивизиона, и все ринулись по местам облегченно, как будто сделали дело и от них уже ничего не требовалось. Сергей Суровцев опустился на колени, вглядываясь в непохожее Володино лицо. «Капитан, была команда», — сказал командир дивизиона. Сергей Суровцев не слушал, он вглядывался в чужое Володино лицо. «Война, — сказал командир дивизиона, — если над каждым так останавливаться…» Теперь Сергей Суровцев встал и снова посмотрел ему в глаза. «У вас мать есть?» — спросил он. Командир дивизиона усмехнулся: «Вас там, наверно, нежностям обучают». «Там» — означало в академии. Сергей Суровцев повернулся, чтобы не видеть его, но услышал в спину: «Мать… Напишем — пал смертью храбрых — и вся мать… Подстрелили его из кустов… И еще не одного подстрелят… Война…» Сергей Суровцев не выдержал, обернулся: «Но — не подстрелили же!» — «Подстрелили! — зло сказал командир дивизиона. — Подстрелили! И еще не одного подстрелят! Поняли меня?» Глаза у командира дивизиона многообещающе округлились. «Я вас не боюсь», — сказал Сергей Суровцев. «Забоитесь!» — пообещал командир дивизиона. «Вы и командиру полка так доложите?» — «Не ваше дело! Как надо, так и доложу». Сергей Суровцев шагнул к нему, приблизился к его гладкому чистому лицу с небольшими коричневыми баками. Командир дивизиона не сдвинулся: «Воспитательная работа у вас плохая, капитан. Так и доложу командиру полка. Поняли меня?»

А дивизион вытянулся по маслянистой тихой дороге — серо-зеленые грузовики, серо-зеленые ракеты — расчехленное тактическое оружие, готовое к бою…

Вдоль дорог стояли люди и боялись кинуться наперерез потому, что поняли: эту силу ничем остановить нельзя. Они поняли, что легшего на пути раздавят, ибо железо крепче человеческого мяса.

Было ясное раннее утро, похожее на это утро в самолете. Но это утро было все-таки совсем иным, оно было уже после всего. После всего.

— Славяне, — не унимался сосед, — с таким войском навоюешь… Дискуссии на улицах, а? Сергей!.. Сидит на танке рязанский говнюк, нос картошкой, улыбается, как жаба, до ушей, ведет дискуссию!.. Доблестный воин…

Сергей Суровцев молчал.

— Валера был в Карловых Варах… Там директора отеля — к стенке… Права качал… Там в восемнадцать ноль-ноль — все! Комендантский час! И стреляют без разговоров… Немцы, Сергей, немцы… Война, значит, война…

Сергей Суровцев молчал. В маленьком кривом переулке, где-то между набережной и Вацлавской площадью, горел танк. Чех какой-то поднес зажигалочку к запасной бочке. Текла бочка — то ли пробку не завернули, то ли бочка набок повернулась. Переулок был узок — ни развернуться, ни тягачом подойти. Переулок опустел вмиг, в окнах домов кричали гортанным воем женщины. Танкисты успели выскочить — отбежали сколько можно, ждали взрыва.

— Немцы — это солдаты, Сергей. Не зря они нас так колошматили… Там бы нас с тобою не отозвали…

Сергей Суровцев открыл глаза, повернул голову:

— Володя погиб, ты понимаешь это?

Сосед как будто разозлился:

— Ну и что он этим доказал? Спас кого? Или остановил танки? Нежности какие…

Сергей Суровцев напрягся, сдерживая себя, и снова прикрыл глаза. Он слушал плохо. Зачем их отозвали, он не понимал, он понимал только самое страшное: отозвали поздно. Если бы начальник академии приказал покинуть часть перед тем, как все началось — Володя был бы жив.

Сосед усмехнулся:

— Будет теперь Айболиту за воспитательную работу… А впрочем — как доложат… Да нет! Официально, конечно — в спину стреляли, а неофициально — втык! Вот увидишь — в отставку Айболита!

Потом посмотрел на Сергея Суровцева с сожалением, подумал, сказал:

— Ты не обижайся… Поп ты, а не офицер… Вроде Мишки Дергачева… Не обижайся…

104

Татьяна спала, когда Иванов и Анна вышли.

В передней горел свет: было еще темновато. Тюльпан посмотрел на них вопросительно: не гулять ли? Помахал хвостом, но тотчас улегся.

Они ехали молча, как будто знали за собою какую-то вину. Но вины не было никакой.

Гурский прав — куда можно уехать от себя?

Анна хотела было выключить приемник, но Иванов погладил ее по руке. Он не мог без радио и газет.

Иванов слушал Левитана. На войне диктор этот расплавлял своим удивительным голосом его сердце, как все сердца. Неповторимый баритональный бас Левитана сам по себе был набатом и утешением, возглашением горя и радости, но сейчас Иванов почему-то подумал, что Левитан совершенно не понимал и даже никогда не думал понять — что произносит. Это было торжество победного грома.

Они выкатились из Москвы, когда уже было светло. Портрет Брежнева непомерный, горделивый, похожий на голос Левитана, высился над городской окраиной. Наверно, Брежнев скоро будет генералиссимусом…

Надо было успеть добраться к вечеру до Прибалтики. И там пожить несколько дней. Конечно, это был вздор, Иванов понял это, когда они выехали из города. Но Анна — в косыночке, в темных очках, в дорожных брючках, в ситцевой блузочке, на которую надела по утреннему холодку шерстяную кофту, была беззаботна и весела.

Ну, допустим, не произошли бы эти события и они просто катаются: он же так любил с ней кататься и она — любила.

— Я не знала его первую жену, — вдруг сказала Анна. Иванов не удивился. Они часто думали об одном и том же одновременно. Он тоже почему-то подумал о Владике Цыбульском.

— Интересно — газеты ему дают? — спросил Иванов.

— Что она представляла собой?

— Трудно сказать… Я помню ее с красными глазами. От вечной бессонницы. Председатель колхоза. Мне казалось, что бабы сострадали ей, наверно, как мученице…

А мужики — не то терпели, не то — стеснялись… Скорее всего — терпели. Потому что — не боялись…

— А Нину боялись бы?

Иванов подумал метров пятьсот:

— Во всяком случае, я ее могу вообразить с наганом, а Галину — нет.

— Смотри! — сказала Анна.

Впереди, на вздымающейся обочине, стояло несколько машин. Возле белой новой «Волги» столпились человек восемь, наклонясь к окнам. Должно, быть, слушали последние известия.

Иванов остановился на обочине, впереди довоенной «эмки», поднял капот — будто осмотреть мотор.

Довоенная «эмка» была уже достопримечательностью. Иванов оставил свой капот открытым, подошел к древней машине, спросил дружелюбно пожилую женщину, сидевшую рядом с пустым шоферским местом:

— Как же вам удалось сохранить ее?

— Он у меня старый водитель, — горделиво сказала женщина. — Всю войну прошел… Собрал по частям…

Старый водитель подошел, оставив толпу возле белой «Волги»:

— Клепа! Зря не слушаешь. (И — Иванову.) У вас приемник? Включайте! Надо приемник установить, все не соберусь…

Анна услышала, включила приемник.

Клепа тяжело вылезла из «эмки». Впереди остановился грузовик, из машины вышел молодой усталый водитель:

— Ну, какие новости?

— Такие, что мы им дали что положено, — сказал старый шофер.

Из приемника радостный голос, сам себя обгоняя, рассказывал, как советские солдаты объясняют чехам разницу между собою и немецкими оккупантами:

— Мы как пришли, так и уйдем. Мы — за мир!

— Объяснять им еще, — проворчал молодой водитель и полез в свой грузовик.

— Уходить не над было, — сказал старый шофер, собравший по частям «эмку», — еще тогда, в сорок пятом мы думали — уйдем, что они без нас будут делать? Спят и видят к немцам переметнуться.

Анна предложила было Клепе присесть и открыла заднюю дверцу, но Клепа сказала:

— Чего тут слушать… У нас братья с войны не вернулись… И мой, и — его… У него восемь ранений.

— Ладно! — перебил старый шофер. — Восемь, не восемь… Считать не приходится… А вы из Москвы? Ну, что там говорят? Надо ее сделать советской республикой и — все путем. И Польшу заодно! Поляки — еще хуже…

Иванов кипел, но нашелся:

— Потеряем голос в Организации Объединенных Наций…

— На черта она сдалась! Там одни американцы сидят. (И — увидав открытый капот.) Что там у вас?

И, не дожидаясь ответа, подошел к «Москвичу», приказав:

— Садитесь, заводите!

Иванов послушно сел, завел машину, старый шофер стал слушать движок и вдруг крикнул:

— Вырубите радио! Не слышу!

Анна выключила радостный голос.

— Глушите! Дайте отвертку. У вас клапана перетянуты.

— Она же — новая…

— Ну? А я что говорю? Руки им надо оборвать за такую сборку! Все хуже и хуже делают. Прямо как враги какие-то.

— Пьяные, — вздохнула Клепа.

— То-то. «Эмку» посмотрите! Горшки, поршня — как новые, а им уже тридцать лет. А клапана? Я их, считай, и не притирал! Вот как работали! А теперь…

Он махнул рукой, взял отвертку, сказал возясь:

— Обороты вам немножко сбавлю… Вы обязательно шум поднимите! Напишите письмо на завод! Пусть организация напишет! Что ж вы виноваты, что они плохо работают?

Он захлопнул капот:

— Я бы сам их вам отладил — время нет. А то — вот что! Запишите мой адрес. Запишите, запишите! Назад поедете — ко мне. У нас и переночевать есть где. Вы когда назад?

— Через неделю.

— Ну!

Клепа стала диктовать Анне адрес. Анна писала на внутренней обложке автомобильного атласа.

Старый шофер обошел машину:

— Дайте карандаш (осмотрел шариковую ручку). Это ж какой? Американский?

— Немецкий, — почему-то застеснялась Анна, — фээргевский.

— Вот это — работа! Мелочь! А как делают, черти… Значит так (стал чертить), с шоссе съедете сразу за анкерной мачтой — она одна там, прямо возле шоссе… Там такой незаметный съезд… (Посмотрел на небо.) Ну, дождя, наверно, еще не будет. (Снова — к атласу.) Там всего сто метров — никак не засыплют щебенкой… А дальше — восемь километров грейдер…

— Возьмите себе на память, — сказала Анна про карандаш.

— А вам?

— У нас есть.

— Ну, спасибо… Писать мне нечего, а так — безусловно— спасибо. Ждем вас.

— Приезжайте, — сказала Капа, — у нас — хорошо…

— Как ты думаешь, — спросил Иванов, когда они откатились километра на три, — он понимает, что мы не приедем?

— Иван, давай ничего не обсуждать… Мы едем, нам хорошо, я люблю тебя, ты, возможно, любишь меня… Вокруг — природа, последние дни жаркого лета.

— Я хочу есть.

— Вот! Это уже другой разговор!

Из распадка вынырнул навстречу знак — скрещенные вилка и нож и цифра — два километра.

— Будем обедать, — хлопнула в ладоши Анна.

— Между прочим, не возможно люблю, а в самом деле люблю.

— Иван! После такого знака это признание выглядит особенно убедительным.

На небольшой покатой площади возле новенького стеклянного ресторанчика стояли в ряд четыре автомобиля. Иванов осторожно вкатил свой «Москвич» между старой крашеной-перекрашеной «Победой» и маленьким весьма опрятным «Москвичом» первых выпусков, вывезенного по репарации из Германии завода Опель.

Хозяин «Москвича-опеля» находился тут же, протирал небольшое ветровое стекло.

Он посмотрел на Иванова с многообещающим интересом, и Иванов вспыхнул предвкушением разговора о самом главном, что его терзало эти дни.

— Ну как? — спросил хозяин. — Ходит?

И тут же добавил:

— Металл жидковат…

— Да. На старом поплотнее, — охотно согласился Иванов.

Хозяин одобрительно пнул свое колесо ногою:

— У меня — в экспортном варианте… Одиннадцать десятых миллиметра… Танк!

Соврал, конечно, десятых на три, и про экспортный вариант соврал. Когда он был — в сорок восьмом году — экспортный вариант! Но Иванов понимал соседа. Старый «Москвич», купленный еще на старые деньги за девять тысяч, выглядел бодро, ухоженно, но, конечно, в ровню с машиной Иванова не шел. Тут требовалось большое самоутешение. Да и стоил ивановский «Москвич» на старые, поди выговори, тридцать шесть кусков! По нынешним — три шестьсот. Иванов понимал это и воспринимал как погудку перед разговором. Может быть, заговорит о «Татре» или «Шкоде»?

— Долго стоял? — спросил сосед.

— Через учреждение, — пояснил Иванов, торопя к беседе.

— Не стоит он своей цены, — сказал сосед, — металл пять десятых миллиметра… (Убавил три десятых в сердцах.) Мазал дно? Короба заливал?

Вопрос был деловой, участливый, Иванов не хотел огорчать:

— На заводе покрывают шубой, по технологии…

Сосед недобро обрадовался:

— Они покроют… Надо самому — вернее… У нее первым делом крылья гниют… Передние… И — дно… Тут один малый на заводе брал — три месяца назад — уже двери в пупырышках…

— И — с нежным упованием на свою старую машину.

Нет, то, что терзало Иванова, а стало быть и весь мир, не занимало хозяина старенького «Москвича».

Анна вышла, скользнула взором мимо соседа — будто его и не было, — но он, увидав Анну, сказал дружелюбно:

— Подзаправиться? Ну — правильно. Шашлык у них — жирный. Свинина. Не берите.

Немолодой парень (несомненно комбатант, ветеран, как теперь стали называть тех, кто был на войне) рассказывал громогласно — не для того, чтобы все слышали, а от того, что был пьян:

— Чехи они как поляки… Я Прагу брал… Восьмого мая одна тыща девятьсот сорок пятого года… Имею благодарность товарища Сталина…

Парни помоложе, человек пять, сидели за столиком тесно, смотрели умно, но — неточно. Один — рыжеватый, широколицый, в бакенбардах, входящих в моду, кивал тяжелой головою:

— Ну — правильно…

В большой руке его находилась бутылка. Он то поднимал ее, то опускал, будто ожидал команды — наливать по новой.

Стена ресторанчика — напротив сплошного окна занята была мозаикой: космонавты в круглых колпаках, с поднятыми рукавицами как бы прощались с Землею, стоя перед небольшой голубой ракетой. Небо сложено было из красных кусочков.

Столик, за которым разговаривал ветеран, стоял сразу у входа. Места вдоль сплошного окна были заняты. Иванов с Анной увидели под мозаикой заваленный нечистой посудой столик (других свободных не было).

— Вы же видите — неубрано! — сказала молоденькая с кудряшками официантка, проходя с подносом.

— Вам помочь? — простодушно улыбнулась Анна.

— Дома будете помогать, — сказала официантка и стала брякать на поднос тарелки с объедками, — подождите, скатерть сменю! Насвинячили как свиньи…

— Кто же это так? — спросил Иванов.

— А мы документов не спрашиваем!

Официантка ушла с подносом, вернулась, стащила скатерть, постелила другую — глаженую и накрахмаленную в застиранных пятнах, сказала, ни на кого не глядя:

— Шашлык жирный…

— Об этом мы уже наслышаны, — кивнул Иванов

Официантка, должно быть, удивилась, посмотрела на Иванова, на Анну, сказала:

— Я попрошу, чтоб не жирный…

За соседним столиком рыжеватый в бакенбардах малый сказал громко, уверенно:

— Я добровольцем пойду!

— Ты какого года?

— Сорок шестого… Отсрочку имею… А я эту отсрочку…

— За что тебе отсрочка?

— Студент… Четвертый курс…

— Добровольцев не надо, — сказал, как приказал, ветеран, — наша армия сильна как никогда… Учись спокойно…

— А немец? — закричал малый. — Что он, сидеть будет, ждать?

— Надо будет — повестку получишь.

— Чехи они — как поляки! — стоял на своем ветеран. — Сам пшепрошем, а сам — оглядывайся! Мы их кормим, гадов, а они — вон что устраивают… Я был там… В шестьдесят четвертом году, шестого мая… Встречали нас, как положено: братский народ… С нашего мяса сделали… Они только делают хорошо, а так — ни хрена у них нету… Только — гонор… Мы им и обломим этот гонор!

— Я добровольцем пойду!

— А я тебе говорю — жди повестки. Все надо с умом! (Поднял полный фужер.) За победу!

Анна накрыла ладошкой руку Иванова, но Иванов сказал спокойно:

— Когда пытаешься избавиться от событий — они дают о себе знать на каждом шагу.

Он уже забыл, что двадцать минут назад сам напрашивался на разговор о событиях.

Комбатант вдруг повернулся к нему, встал покачиваясь, шагнул в сторонку, бухнулся на свободный стул:

— Где воевал?

— В разных местах…

— В разных… То-то и оно, что — в разных… А я — Прагу брал! Я — в комитете ветеранов! Давай выпьем за встречу!

— Я за рулем, браток…

— А это — жена?

— Жена.

— Боевая подруга! А моя дома сидит — внук у меня родился.

— Что вы говорите? — спросила Анна. — Внук? Большой уже?

Подошла официантка, принесла продолговатые металлические тарелки, поставила, сказала ветерану:

— Иди на место, дай людям покушать.

— Александра! — строго прикрикнул ветеран и — Анне — Дочка моя! Видите, какая выросла? Внука родила! Ну, вы кушайте, кушайте… Я говорю — весь советский нарррод! А? Все как один! Приезжайте еще… Комнату надо? Гостиницу? Достанем! Я в комитете ветеранов!

А молодые люди за его столиком говорили, галдели вперебой, и только одно доносилось из галдежа: пойду добровольцем, жди повестку…

За столиком около окна присели люди трезвые. Комбатант встал, направился к ним, но там с ним не возились:

— Иди, папаша, на место…

Сказано было небрежно, повелительно, даже не высокомерно, а как-то досадливо. Ветеран воспринял сказанное покорно, естественно и даже будто отрезвел, защитительно приподняв ладонь:

— Всё-всё-всё…

Все были при галстуках — грузный, с плохо поворачиваемой шеей, налитый пунцовым человек в слегка помятом синем пиджаке, высокий тощий с проваленными глазами, молодой, крепенький, с еще не обретшим взрослую форму вздернутым носиком и — женщина в прическе тюрбаном, в сером пиджаке (лацканы изогнуты весьма круто), в белой блузочке, перевязанной на шее черным шнурком.

Официантка подошла к ним поспешно, пунцовый что-то сказал ей, официантка так же поспешно удалилась.

Вероятно, они продолжали разговор. Женщина сказала:

— Будем исключать.

— Прямого указания нет, — сказал пунцовый, — тебе с ним работать. Воткните ему выговор. Он что — кандидат?

— Ну.

— Молодой специалист. Учился в Тимирязевской академии.

— Он с приемником приехал, — сказал молоденький, — разговоры разные проводил… Среди колхозников…

— Не торопись, Авдотья Степановна, — не глянул на молоденького пунцовый, — протрите его хорошенько… Вот — Гена — молодежь подготовит. А исключать не надо. Сейчас весь народ понимает своевременность. И он поймет — куда ему деваться. Специалист он хороший?

— Ну.

— Прояви великодушие…

— Ладно, проявлю. Но я вас предупредила.

Тощий проговорил высоким голосом, зло:

— Что ж ему неясно — Германия сорок дивизий держала на границе! А сейчас срочно отвела! Мы же их за руку могли схватить с ихним империализмом!

Пунцовый на это ничего не сказал, обратился к молоденькому:

— На митинге пускай молодежь выступает. Человечка четыре. Ну, для порядка — старика Колядкина возьмите, как ветерана. И чтоб завтра с утра — митинг, а то вы и так опаздываете. Район должен отмитинговать в три дня, а вы тянете.

Официантка принесла поднос — тарелки и посередине бутылка коньяка.

Когда Иванов с Анной садились в машину — ни «Победы», ни «Москвича» уже не было. Рядом стояла черная «Волга», в которой дремал, надвинув кепку на нос, шофер.

— Знаешь, — сказал Иванов, — какое-то неосознанное ощущение безопасности… Выговор… Митинг… Выпьем за победу…

— Иван! Мы с тобой прекрасно путешествуем! Шашлык был в самом деле — нежирный.

Солнце опускалось, краснело и уже слепило, Иванов опустил щиток.

Нужно было до ночи попасть в Латвию. Почему они ехали в Латвию — ни Иванов, ни Анна ответить не могли бы…

Гостиница была маленькая, деревенская (хуторская, подумал Иванов). Она стояла у дороги, освещенная слабым светом единственного фонаря над крыльцом.

Нестарая латышка сидела за стойкой и читала книгу.

— Здравствуйте, — сказал Иванов.

Латышка подняла голову, но не ответила. Иванов смутился, спросил:

— Можно комнату?

Латышка подумала, осмотрела Иванова неприязненно, даже язвительно:

— Вы — с женой?

— С женой.

— Документы есть? Печать?

Вопрос этот, среднерусский, советский, никак не шел к ней. Иванов чувствовал ее беспомощную ненависть, наивную жажду воспротивиться, причинить неприятность, по меньшей мере — не пустить ночевать. Ей, должно быть, хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы этот кривич (русский) знал, как здесь не любят оккупантов. Иванов вздохнул:

— Я вас понимаю…

— Печать есть? — жестко повторила латышка.

— Есть.

Но, будто не услышав ответа, она сказала:

— Можете идти завтра в райком. Ваши всегда ходят в райком, когда надо отель…

— Я не пойду в райком… И — напрасно вы так… В чем моя вина?

— Никто не имеет вины, — сказала латышка и подала ключ, не глядя в паспорта: — Отель не дает гарантии за вашу машину…

В тесной деревянной комнате, выходящей широким окном в черноту августовской ночи, Анна разбирала постель. Умывальника в комнате не было, кафе было закрыто, а может быть, и не было здесь никакого кафе. Маленькая скрипучая гостиница молчала, как напуганная в ночной тьме.

Но Анну трудно было застать врасплох. Иванов удивился, когда она, спустившись вниз, принесла чайник и электроплитку:

— Очень милая женщина, правда? Утром будет буфет. Машину ты хорошо поставил — она видит.

— Наши бы пропороли шины…

— Не преувеличивай, Иван.

— Вот, завтра проснемся, и шины пропороты… Они нас ненавидят и правильно делают.

Наутро выяснилось, что маленькая гостиница стоит в сосновом лесу.

Утро было ярким, четким, холодноватым на вид. Кран находился в коридоре, а внизу, там где конторка, оказался в углу буфет. Два мужика стояли возле высокого столика, говорили по-латышски. Увидав Ивановых, они умолкли, посмотрели отчужденно, но спокойно, без явной неприязни.

Вчерашняя латышка все так же сидела за стойкой, но книгу не читала, пила чай. Увидав Анну, она спросила, как спалось. Анна сказала ей, что к вечеру они с мужем вернутся и, если можно, поживут два дня в такой прекрасной гостинице.

— Это можно, — сказала латышка, — если паспорт нужен — берите.

— А вы не сменитесь?

— Сестра будет. Я скажу.

— А далеко до моря?

— Восемнадцать.

И по-латышски спросила что-то у мужиков. Один подумал, ответил. Латышка перевела:

— Если правой дорогой — пятнадцать. Купаться — холодно уже…

«Москвич» выехал на шоссе.

Справа от дороги лениво катило длинные прямые негустые барашки белесое Балтийское море. Белые дюны отгораживали его временами от дороги. На дюнах пробивались из-под песка торчащими тонкими стеблями кусты. Море пряталось за дюнами и снова появлялось.

Слева тянулся сосновый бор. Он рос на том же белом песке, приваленном старой осыпавшейся потемневшей хвоей.

Редкие автолюбители катились навстречу. Иванов обратил внимание на след, оставляемый колесами. Из встречной «Волги», не тормозя, шофер высунул руку, помахал назад торчащим большим пальцем.

— Что-то случилось, — притормозил Иванов.

— Смотри, — пригнулась к ветровому стеклу Анна.

На поднимающемся между лесом и дюнами шоссе чернела поперек какая-то поблескивающая полоса, текущая в сторону моря.

— Нефть! — вскрикнул Иванов. — Аська, они разбили нефтяной склад… Наверно, в лесу — нефтяной склад! Вот тебе пропоротые шины! Ну? Что ты скажешь? Это — диверсия!

— Я думаю — она как-то странно течет, — спокойно сказала Анна. — Почему-то не вниз, а в сторону.

— Да… Действительно… Ну что? Рискнем? Те же проскочили…

Пронеслась еще машина, оставляя след. Иванов вырулил с обочины, добавил газу и на всем ходу влетел в черную полосу, расплескивая ее колесами.

— Это не нефть! — закричала Анна. — Это — муравьи!

Метров через пятьдесят Иванов стал на обочину. Они выскочили из машины.

Большие черные муравьи пересекали асфальт безостановочной упрямой лавиной. Они ползли и ползли, давимые колесами, переползая через останки неудержимо, бесчувственно, как лишенные чувства самосохранения. Они сползали на белый песок и текли, текли к воде с единственной, как будто продуманной, целью — исчезнуть под накатом волны. Попав в воду, они переворачивались, не сопротивлялись, не желая сопротивляться, и тонули, тонули, как будто за тем и ползли.

Иванов не заметил, что держит Анну за руку, что они с Анной опасливо, как нашкодившие дети, идут вдоль этой потрясающей воображение лавины, всматриваясь и пугаясь невероятности того, что видят.

А ленивая волна, принимая муравьев, выбрасывала их назад, на песок, оторачивая лайду черно-коричневой упокоившейся кромкой, через которую бесстрастно переползали в воду муравьи, муравьи, муравьи…

105

— Товарищ капитан, — кинулся к Сергею Суровцеву парень, — разрешите обратиться!

Сергей Суровцев не остановился.

— Алё, — закричал парень. — Стой!

Сергею Суровцеву показалось, что его собираются бить. Он обернулся:

— Чего тебе?

Парень приблизился, хлопнул ручищей по погону:

— Ну ты — молоток! Оттуда?

— Чего тебе? — сжал зубы Сергей Суровцев

— Так он и сказал — откуда! — подначил дружок, и парень раскинул руки:

— Так выпьем за побе-еду! Третьим будешь?

— Слушай, мне некогда.

— Да погоди! Ты только одно слово скажи — правда, что Дубчеку пиздюль навешали?

Сергей Суровцев дернул плечом.

— Так он тебе и сказал! — подначил круглоголовый

— А я говорю, навешали!

Сергей Суровцев не выдержал, взял его за грудки, парень аж захрипел, пятясь изумленно:

— Я же так… Интересно… Ну — пусти, ну, военная тайна, понимаю…

Приблизя к себе парня, Сергей Суровцев швырнул его от себя. Ему стало легче.

— Понимаю, — отстранялся ладонями парень, — понимаю! Но интересно же!..

Больше Сергей Суровцев ничего не слышал.

Сергей Суровцев лежал на тахте в полной форме, даже сапог не снял. Руки под головою, глаза широко раскрыты на потолок. Настя смотрела в неплотно закрытую дверь и глотала слезы: нос у сына заострился, виски провалились, щетина за сутки выросла — страшно подумать как у кого.

Сережа ночью не спал, курил одну за одной, Настя вошла было часа в два ночи:

— Сынок… Сыночек…

Он не глянул на нее, затянулся, выпуская дым, пытался улыбнуться. Не получилось:

— Спи, мама, я полежу немного.

— Ты бы разделся…

— Хорошо, я разденусь…

Так и не раздевался.

И Настя тоже не спала. Сидела, думала, вытирала слезы и — боялась. Боялась войти, будто была виновата.

Наконец, решилась. Сережка слегка повернул голову к ней, посмотрел страшными истосковавшимися глазами. Как же он пролежал так всю ночь, не шевелясь? Что же у него сейчас в бедной головке?

— Сыночек…

Настя стояла, прижав руки к груди, к самому горлу, непричесанная, седоватая. Сережка слабо улыбнулся:

— Садись, мама.

Она послушно — чтоб не передумал — подскочила, села рядом и — не выдержав — кинулась ему на грудь

— Сыночек! Люба моя! Что ж это? Сыночек…

И тряслась, тряслась, не сдерживаясь, отходя за нею ночь.

Он гладил ее по спине одной рукой, потом попытался двумя руками поднять ее лицо, припавшее к кителю. Она не давалась.

— Мама, промокну.

Он чувствовал влагу, проникшую сквозь одежду.

Настя подняла лицо, опухшее, красное, как разваренное:

— Сыночек… Не убивайся… Что же делать?

Сережка снова заложил руки за голову, сказал тихо, одними губами:

— Мама… А Володи нет… Из-за чего?..

Она вмиг сжалась, как будто сына мог услышать кто-нибудь еще, кроме нее:

— Не говори так, сыночек… Нельзя так говорить… Надо было так… Надо было…

— Кому? — тихо спросил Сережка. — Володиной маме это надо было?

Настя впилась в лицо пальцами, с ужасом всмотрелась в глаза сына и без сил прохрипела:

— Сыночек!

— Не бойся, мама… Уже поздно… Надо было — сразу…

— Не надо! — как в родах завыла Настя, рвя пальцами свое лицо.

Она смотрела, расширив глаза, приоткрыв рот, вжимая ногти в щеки. Сергей Суровцев приподнялся на локте.

А Настя ощущала ужас. Комкор Сергей Михайлович Суровцев, Сережкин дед, тоже застрелился! Он погиб в тридцать седьмом году нелепо — как велено было считать — при чистке оружия! Сердце Насти рвалось: они все погибают! Все Суровцевы!

— Мамочка, — опустился с локтя Сережка, и в расширенных глазах Насти мелькнула надежда, потому что мамочкой он называл ее только шутя.

— Ну? Мамочка… Будем жить дальше…

— Будем, будем, сынок, — обрадовалась Настя, ощущая острую (как от гвоздя) боль в сердце.

— Кто за — прошу поднять мандаты. Подними мандат, мамочка…

Гвоздь отпустил Настю.

— Нехорошо, сыночек, — опустила она голому и тихо заплакала. — За что ты меня так? Разве я виновата?

— А кто, мама? Кто? Ты добрая, плачешь, жалеешь меня… И Володина мама плачет… А духу хватило только у него…

Настя приходила в себя:

— Сыночек… Пулю не страшно, слово сказать — страшно…

Он резко приподнялся на локте:

— Так кто же мы есть, мама? Кто мы? Ты можешь мне сказать?

— Тихо, сыночек, тихо… Какие есть…

Он снова лег и — впервые зевнул. Настя обрадовалась — может быть, хоть заснет?

106

Лето кончилось, но влажная теплынь разлилась по Подмосковью.

Появились ни с того ни с сего комары. Они садились на добычу осторожно, как будто готовы взлететь немедленно.

Но увлекшись, набухая высосанным, комары вгоняли в кожу хоботок все глубже, теряя осторожность. Они уже не опасались ничего, должно быть, упоение избавляло их от власти самоохранительного закона. Они погибали, оставив в коже хоботок, зудящим напоминанием о себе.

Иванов ляснул себя по щеке, Каблуков тоже отмахнулся:

— Откуда они взялись? Пойдем туда, к беседке, там суше.

Иванов не тянул за язык высокопоставленного приятеля, и Каблуков ценил это.

Иванов размышлял о том, как сказать, улучить момент, о Владике Цыбульском и, выискивая этот момент, ждал разговора.

Асфальтированная дорожка тянулась но участку. Асфальт вспучен был бугорками, потрескался, чернел на изломах. Крошки его, должно быть, выбитые, выскочившие валялись рядом. Бледная мякоть зачинающихся листьев робко выбивалась наружу из-под тяжелого непроницаемого покрова, накатанного на землю.

Иванов удивился, потрогал носком башмака бугорок:

— Смотри — осень уже, а листья — как весной…

— Весна кончилась, Иван Егорыч! — обрадовался Каблуков.

Иванов вздохнул: должно быть, за тем и звал, чтоб похвастать…

Каблуков присел на скамейку, задрал голову:

— Дождь будет.

И — вдруг:

— Ну что, Иван Егорыч, а? Вмазали мы Европе? Шумели, гудели (покрутил головой насмешливо). И — заткнулись! В общем — поздравляю!

Иванов почувствовал знакомое ощущение беспомощной ненависти, уносящей куда-то в небытие воображения. Он старался не смотреть в чистое лицо старого друга. А что, если вот так — взять и вмазать ему в рожу? Что будет? Расстреляют? Или пришьют какой-нибудь терроризм? Покушение. И — все. А ведь никто не видит. Неужели Володька кликнет своих топтунов? Краешком глаза покосился на Каблукова.

Каблуков сидел на скамеечке, тыкал палочкой в гравий под нею, отвалил камешек — откуда шевельнул розовым хвостиком потревоженный дождевой червь.

— Дождь будет, — повторил Каблуков. — Пора. Осень.

Иванов молча кивнул. Как же сказать о Владике? Птицы на участке притихли, изредка попискивали настороженно, без удовольствия. Каблуков посмотрел на старого друга, усмехнулся, приставил палочку к скамейке, осмотрел внимательно длинную рыжую сосну, убил комара под задранной штаниной, сказал весело:

— Выполнили волю народа! Таким путем, в таком разрезе!

Иванов все еще держался, не вступал в разговор. Он смотрел, как сквозь бугорки на асфальте пробивались листья. Еще не обретшие природной своей законченности, они сокрушали зернистую мертвую преграду, вздыбливали, раскалывали, выходя из проломов, робко, с детским неведеньем, одной непостижимой сутью естества, не знающего ни побед, ни поражений. Живая земля сокрыто влажнела в глубине проломов, и оттуда, со дна, выползал на свет Божий муравей, влекомый единой целью: жить.

Иванов молчал, следил за муравьем: куда поползет

Комар сел на щеку. Иванов согнал комара, достал сигареты, протянул пачку.

Задымили. Иванов все молчал. Каблуков посмотрел на него пытливо:

— С человеческим лицом! A v нас, значит, что? Не человеческое? Обидно. Послушай, что говорят в троллейбусах, в очередях! С какой радостью, а? С законной гордостью говорят…

Иванов не выдержал:

— Ты-то откуда знаешь, что говорят в очередях?

Каблуков глядел весело, победно:

— Знаю, Ваня, доложили…

— А если обманули?

— Нет, Иван Егорыч, не обманули… — спокойно сказал Каблуков. — Я знаю, когда обманывают… Я даже про тебя знаю — что ты хочешь сказать.

— Ну — что?

— А то, что все вы говорите: врагов нажили. Были чехи друзьями, стали врагами…

Сбил с уха комара.

Иванов опустил голову, разглядывал камешки под скамейкой. Были они желтенькие, однако попадались обломки кирпича, маленькие, почти — крошки.

— Угадал? — спросил Каблуков.

— Не велика загадка…

— А ты не злись, Ваня, не злись… Чепуха все это. Забудут. Привыкнут.

Иванов поднял голову, начинал беситься, всегда бесился от беспомощности. Выпалил со зла:

— Я фотографии видел! Наши репортеры привезли! Вот такие буквы на домах! Ленин, проснись — Брежнев сошел с ума! Это тебе тоже доложили?

И — пожалел. Перебрал все-таки. Володька Володькой, а все-таки перед ним сам товарищ Каблуков. Надо бы поаккуратней.

— Грубо, Ваня, — сказал Каблуков. — Но — не обижаюсь. Знаю… Мало ли что пишут на заборах… Хулиганы, Ваня…

Помолчал, посмотрел на Иванова испытующе, придвинулся ближе:

— Мне референты принесли… Материалы… Когда еще Австро-Венгрия была… Еще и в помине Чехословакии не было, еще и названия не было, говорили — Чехия, Моравия… Только что война началась — четырнадцатый год. А уже — те же проблемы: кто будет в правительстве этой Чехии, какие чехи? Наши или — ихние.

Иванов не знал об этом и, как всегда, испытывая интерес, перестал ершиться. Каблуков посмотрел на него одобрительно, вздохнул:

— Масарика помнишь? Не того, который — из окна, а папу, довоенного… Который — с Бенешем…

— Ну — помню…

Ударил по щиколотке.

— Тогда уже, в четырнадцатом году, наши не хотели его в правительство будущего государства. На запад глядел Масарик, на запад. В Лондон, в Париж…

— Так ведь и Лондон и Париж были союзниками…

— Не валяй дурака, Ваня! — рассердился Каблуков. — Я тебе дело говорю, а ты… С тебя политик, как с говна пуля! Кончай ты свою казуистику! Ты же никогда ни хера не узнаешь, если будешь словами баловаться…

— Ну ладно, — стушевался Иванов, — прости, Владимир Алексеевич… Я действительно этого не знаю…

Может быть, сейчас — о Владике?

— А не знаешь — так слушай! Дурак старый! Не хотели наши Масарика, понял! А хотели нашего чеха — забыл фамилию, не важно — из Киева, своего! Вот как дело было уже тогда? Генерал Алексеев переговоры вел. Еще Бисмарк сказал — кто владеет Чехией, тот владеет Европой! Вот как было дело! А ты — с человеческим лицом! Юный пионер ты, Иван Егорыч!.. Вспомнил: Вондрак его фамилия, этого чеха нашего… Или Тучек… В общем — один хрен…

Иванов снова опустил голову, на этот раз виновато. Великое превосходство старого кореша, как всегда, подавляло его. Был ли умен Володька, не был ли, Иванов не понимал. Одно понимал: за Володькою сила. Но не та сила, которая стоит у ворот, возит на машинах, не допускает к нему кого попало, эта сила состояла при нем как бы сама собою. Нет, другая сила была у Володьки, сидела она в нем самом и заключалась не в рассуждениях, а в деле, перед которым все рассуждения — тьфу! Не надо Масарика! И Дубчека не надо. И все! Это — страшно с точки зрения его, Иванова, и его же, Иванова, велеречивых друзей. Но это — просто с точки зрения обыкновенной бабы из очереди, это просто с точки зрения любого работяги, который обсуждает мировую политику. И здесь, в хвойной прохладе отгороженного ото всего на свете участка, в легком шуме ветерка, под птичками, которые слабо попискивали, ожидая теплого, ласкового дождика, может быть, последнего теплого дождика в этом году, Иванов с беспомощной яростью чувствовал, что не обманули референты Владимира Алексеевича Каблукова, не обманули. Доложили правду. Иванов сам это слышал там — с той стороны этих непроницаемых ворот, в жаре, в реве, в душной асфальтовой копоти. Там, за этими воротами, Иванов вглядывался в простодушные лица, в незлобивую злобу и сердце его рвалось беспомощной болью. Люди! Чем хвастаете? Но — не спрашивал, боялся, ибо был чужаком на безрассудном шабаше. Ах, как он прав, Володька Каблуков, мудрый товарищ Владимир Алексеевич! А может быть, и Владика — не надо?

— Но почему ж это все так? — через силу, сам того не желая, спросил Иванов. — Почему же…

Каблуков провел пальцем по ступне в открытой туфле, по комару, приподнял руку, освобождая от вопроса:

— Капитализм, Ваня. Народ его не выносит. Народ задавит каждого, кто живет не по-нашему, понял? В этом весь гвоздь программы — не по-на-ше-му. Вот так… Министр один сказал: привыкли жить в говне и дальше будем, нечего привыкать к хорошему…

Каблуков усмехнулся. Иванов резко дернулся к нему:

— Сам-то он не в говне живет!

— Брось ты, Ваня, — задумчиво проговорил Каблуков. — Еще в каком говне… Ты думаешь, если у него дача и вся эта требуха (обвел головою участок), так он не в говне?

Это была уже сверхоткровенность. Иванов осмелел.

— А ты?! — бухнул он и испугался своего осмеления.

Каблуков вздохнул:

— И я, Ваничка, и я… (Посмотрел на Иванова.) И — ты… Спросил, а сам обосрался от страху, верно?

Иванов ткнул окурком под ногами, подумал, подложил под камешек. Каблуков тоже спрятал окурок в гравий

Присмотрелся внимательно к старому дружку, нос к носу, смотрел в лицо, не смотрел — рассматривал:

— Эх ты! Никто так не далек от народа, как вы — мыслящие индивидуумы… Искатели дурацкого парламентаризма. Ла-ла-ла-ла! (Каблуков помотал перед носом ладонью, как длинным языком.)

Иванов наконец решился:

— Владимир Алексеевич, одного знакомого взяли… Был председателем колхоза, тридцатитысячник… Я писал о нем… Потом его выгнали… Потом… Возомнил себя идейным марксистом… Письма в ЦК писал…

Иванов чувствовал, что только осуждая Владика Цибульского, он может надеяться на то, что Каблуков будет слушать.

— Фанатик… Ему бы — в двадцатые годы… Или — на баррикады… Не совпал во времени… Жена письмо написала… В Верховный Совет… Вроде — характеристику (кисло улыбнулся)… Ну — кто его знал — тоже подписали.

Каблуков взметнул бровь и вмиг опустил. Это был вопрос «И ты?». Вместо ответа Иванов повторил:

— Фанатик, понимаешь? Безвредный…

Но Каблуков будто не слышал. Переждав слова Иванова, он сказал, будто продолжая свою мысль:

— Ну что эти демонстранты — даешь конституцию? Полторы калеки! Думаешь, их органы замели? Верь мне — простые советские люди! Да органам у нас и делать-то нечего, Ваня! Там сидят такие же ленивые сачки, как и везде!

И вдруг — нахмурился, понял, что перебрал. Взял палочку, ткнул в гравий:

— Одно скажу, Ваня, не вяжись. Сиди тихо. Слушай Би-би-си, читай самиздат, если охота, но — по-умному…

Значит, Владика не извлечь. Значит, нужно выкарабкиваться самому. Володька же сам подсовывает ему способ выкарабкаться!

Иванов придурковато, как мог, посмотрел на старого друга, сказал будто бы в душевной простоте:

— Комар на щеке… Сгони… Самиздат… Где его взять?.. Да и — опасно…

Каблуков согнал комара, незаметно шевельнул уголками нетолстых губ:

— Ну, это уж я не знаю…

— А Би-би-си глушат, — вглядывался в дружка Иванов.

Владимир Алексеевич улыбнулся:

— Ты думаешь — я глушу?

— Не знаю…

— Не знаешь… Народ глушит, Иван Егорович! Народ… Советский человек не прочь послушать какое-нибудь Би-би-си… Он, Ваня, даже поворчит, услыхав что-нибудь, похожее на правду…

Иванов насторожился, удивляясь словам Каблукова. Каблуков отметил это удовлетворенно, повторил:

— Похожее на правду… Но пробиваться через заглушку он не станет, нет! И тех, которые все-таки пробиваются, он не любит! Это — лишняя забота… Он вообще не любит настойчивых людей…

Сказал, посмотрел в лицо Иванова точно — глаз в глаз, нос в нос — и повторил:

— Народ не любит настойчивых людей, ты понял меня?

И отвел глаза.

Иванов понял: это ответ на Владика.

— Кусают, черти, — сказал Каблуков, извлек сигареты из кармана куртки, открыл коричневую крышечку, угощая. И уже пыхнув дымом: — В том, что какую-нибудь там «Свободу» глушат, виновата сама «Свобода»… Ну пробьешься к ней… И что услышишь? Как у нас органы порядок наводят? Стоит ли?

Но ведь Володька умнее всех! Ведь он понимает, что все эти Би-би-си только пугают своими передачами. Обуянные сытым опытом обуздания своих властей, они не в состоянии понять, что вызывают в советском человеке не возмущение, не прозрение, а будничный страх перед всесилием вездесущих органов.

— Но сколько стоят эти заглушки! — сказал все-таки Иванов.

— А вот это, Иван Егорович, не твоя забота, — весело ответил Володька. — Сколько стоят, столько стоят. Для народа ничего не жалко!

И — хохотнул.

А хохотнув, вмиг сделался серьезным и строгим. Он заторопился:

— Поработать еще нужно…

И снова улыбнувшись, но уже тихо, даже печально, сказал:

— Я тебя понимаю, Ваня… Но и ты меня пойми: мы — сверхдержава…

Вмиг явилась машина.

Иванов ехал домой, пусто глядя в затылок шоферу.

103

Кроме привычки цитировать из книг, Чернецкий иногда позволял себе переводить на русский лад иноземные имена-фамилии. Может быть, и эта привычка явилась из книг. Говорили же когда-то на Руси Иван-Яков Руссо или Денис Дидерот. Знали, разумеется, как произнести, но кокетничали.

— Будучи старинным русским барином, — говаривал Чернецкий, — я не могу отказать себе в удовольствии перетолмачивать бусурманские прозвища на наш лад…

Чернецкий много ездил по свету. Для профессора, доктора исторических наук, даже слишком часто.

Иногда он ни с того ни с сего являлся к Ивановым, приносил презент — бутылку виски или пачку кофию и какую-нибудь безделушку Таньке.

Чернецкий рассказывал о своих странствиях скупо, как бы отшучиваясь. Именовал иноземцев барственно: Джо у него был Осип, Джон — Иван, Джером — Еремей, а в последнее время появились Пантелеи, Калистраты, Николаи — переиначенные на русскую речь из дальневосточных трехчленных имен. И было понятно из тех имен, что ездит профессор истории вокруг отторгнутого от державного сердца Китая с целью присмотреться: нет ли дорожки назад, к прежним объятьям.

Чернецкий захаживал редко, как бы ревизуя родственные связи.

Иванов в таких случаях готовил кофе у себя. Был у него серебряный ковшик и спиртовка (подражал брудеру). Спиртовка помещалась на подоконнике. За окном лениво оседал снежок. Там, внизу, уже громоздились сугробы на автомобилях, деревья белели тяжелеющим снегом, а на маленькой детской площадке посреди двора гоняли хоккей и орали резаным криком мальчишки.

Чернецкий сидел, помалкивал, был он какой-то притишенный. Стал было говорить о тайнах большой политики, о невиданных связях великих держав — то ли пояснить хотел причину своих странствований, то ли дать понять, что если и выполняет державные заказы, то — там, за кордоном.

Иванов слушал, колдовал над спиртовкой, плеснул в бокальчики из принесенной бутылки блэквельвет. Чернецкий пригубил, подержал во рту, оценивая питье.

Надо было развлекать гостя.

Иванов сказал:

— Брудер, мне кажется, как будто где-то лежит тайный остров, на котором раз в году собираются — тоже тайно — хозяева главных стран и договариваются, кого как ругать в следующий период. Никого нет, ни журналистов, ни переводчиков, ни холуев. Ботают они по фене, понимают один другого с полуслова. У них даже клички есть, как в порядочной хазе…

Чернецкий делал вид, что ему — неинтересно:

— Ну, ну, какие же клички?

— Не знаю… Например, Мао — Рыхлый или Косой… Черчилль — Куль Зубатый… Эйзенхауэр — Пижон… Де Голль — Паяльник.

Вдохновение оказалось сильнее осторожности.

— Ну-ну, — бодрил Чернецкий, — а наш?

— Это — тебе виднее, — вдруг сжался Иванов. И тут же брякнул: — Наш — Бровеносец!

— Не точно, — усмехнулся Чернецкий. — Лексика в художественном произведении должна быть точна. Уголовник не скажет Бровеносец, он скорее скажет Бровастый. Ты не находишь?

Иванов расцвел от такого поворота:

— Ты прав! Молодец! Сидят — ругаются. Что же ты, падла, Куль Зубатый, забыл, о чем просил Паяльник? Это — Рыхлый, зараза! С Бровастым кранты, а Пижон залупается…

— Художественно, — усмехнулся Чернецкий. — Ты Мольер. Бернард Шоу. Собственно, они тебе за пивом бегать должны. Такую пьесу, пожалуй, во всех театрах на Бродвее поставят. Автора будут вызывать сорок раз…

— Да, поставят, — вернулся к реальности Иванов, — поставят, но не на Бродвее… И автора вызовут всего один раз… И вдове моей будет не хлеб с маслом… Брудер, куда девать фантазию? Куда девать замыслы, заранее обреченные на гибель?

Иванов говорил, не глядя на Чернецкого, а когда глянул — поразился: Чернецкий не усмехался, он даже как-то осунулся лицом.

— Что с тобой, Витя?

— Братец, — попробовал улыбнуться Чернецкий, — ты когда-нибудь думал — что такое цинизм?

— Происходит от слова киники, — не понимая вопроса, сказал Иванов, — а киник от слова канис, собака…

— Да-да, — кивнул Чернецкий, — спасибо за научное объяснение… Братец, эти собачники были первыми материалистами, они не верили ни в Бога, ни в черта. Материализм — прогрессивно, а идеализм наоборот… Собачиться, братец, хорошо, а верить в Бога — плохо…

Иванов все еще не понимал Чернецкого:

— Ну, не так примитивно…

— Именно так, Иван Егорович… Материализм не сделал из нас мыслителей, нет. Он вырастил из нас псов, кусающихся на помойке за огрызок старой кости…

Чернецкий говорил бесстрашно, как будто говоримое вырвалось из него с тоски, с отчаянья.

Из памяти Иванова выскочил инвалид на мариупольском сейнере: «Все гибнет, как гибнет породистая сука от сотни беспородных вонючих кобелей». Иванов испугался, но не выскочивших из памяти слов, а реального, сидящего рядом Чернецкого. Таким печальным, честным, недвусмысленным Иванов еще никогда не видел вальяжного брудера.

— Витя… С чего это ты вдруг подался в обличители?

Чернецкий посмотрел мягко, даже просительно:

— Правда, братец, не смейся… И никому не говори, не поверят… Я думаю, и ты не поверишь… А ты поверь, слышишь, братец?.. Было, Ваня, было… Лечу над Тибетом к Коле Елизарову, на Тайвань…

— К какому Коле Елизарову? — ничего не понимал Иванов.

— Ну, к этому — президенту Формозы… Сыну Чан Кай ши… Ты что, не знаешь? Он же воспитывался у Анны Ильиничны Елизаровой, сестрицы Владимира Ильича…

— Нет! Правда?

Иванов обрадовался, выдохнул испуг: сейчас брудер начнет по обыкновению снова пошучивать. Но Чернецкий был печален:

— Ну ладно, слушай… Летим над Тибетом. Я никогда не был на Тибете, даже не летал над ним. И чувствую я какое-то беспокойство… Даже не беспокойство, а какой-то, скорее, покой… Ничего не охота — ни к Чан-Кай ши лететь, ни домой возвращаться… Все — ни к чему, понимаешь? И прошлое ни к чему, и будущее — ни к чему… Смотрю в иллюминатор — ничего не вижу — все голубое, нетронутое, первозданное какое-то… А в голове обрывки какой-то чепухи: дурак Мао Цзедун, который выгнал далай-ламу согласно материализму… Коля Елизаров, наглотавшийся с детства марксистской мудрости в кратере революции… И стыдно мне, Ваня, стыдно сам не знаю чего…

Иванов напрягся: это было учение Петьки Кривошеева. Стыд догоняет человека, хоть в последний миг, но — догоняет! Почему же он постеснялся сказать Чернецкому о Петькином учении? Начал было, но побоялся: обсмеет… А Чернецкий хлебнул из бокальчика:

— А вокруг — голубое, розовое, чистое… У них там бог, который выводит на дорогу очищения… И хочется мне, Ваня, спросить у панген-ламы — как же мне выйти на эту дорогу очищения? Кому молиться? Как жить?

Чернецкий вытер кулаком лоб: должно быть, тогдашнее самолетное состояние догнало его. Иванов ему верил, да и нельзя было не верить.

— И вдруг, Ваня! Самолет пошел на посадку! Какой-то аэродром, ледок вдоль полосы… Подрулили, открыли люк… Влазит монах. Молодой, лицо медное. И — по-английски: здесь находится джентльмен, желающий говорить с панген-ламой? У меня челюсть отвалилась (снова потер лоб кулаком), ничего не соображаю… Он подождал — все молчат… Ну — нет и нет… Полетели… Стюардесса подходит: вам плохо? Нет, говорю, хорошо мне, мисс… Хорошо…

Иванов изумился:

— Ну, а ты как подумал?

— Ваня, не знаю… Нам этого не понять… Никогда я не был так близко к Богу…

— А летчика ты спрашивал?

— Нет, боялся… И все, мне кажется, боялись… Вылезли, разошлись, вроде ничего не было…

— А может быть, в самом деле ничего не было? — сказал Иванов, пугаясь своего неверия. И чтобы преодолеть себя, спросил, возвращаясь к началу рассказа:

— А Коля Елизаров?

Чернецкий посмотрел бессмысленно — какой еще Коля? — но вздохнул, оживился, избавляясь от несвойственного состояния:

— Коля Елизаров послал меня подальше. Он в тот день не принимал диалектических материалистов…

Глотнул из чашечки:

— Кофе ты делаешь как Абрашка… Турок один в Александрии, Ибрагим Магометович. Кофейню держит…

Чернецкий приходил в себя, в обычное свое вальяжное состояние.

Шестьдесят девятый год 108

Отставленный от секретарства и переведенный в Москву каким-то заместителем какого-то министра, Дроботов и вовсе вышел в отставку. Проживал он теперь под Москвой, на даче, выделенной ему согласно заслуг. Узнав, где он обретается, Иванов поехал проведать его: интересно было увидеть Дроботова не у дел.

Никанор Тимофеевич Дроботов был уже стар, стар всем своим видом, как сокрушен, это Иванов заметил сразу, едва вошел.

Дроботов сидел спиною к двери в стеганом халате и грелся у камина, как у костра — простирая к огню ладони и расставив ноги, чтобы прихватить чуток тепла естеством. Так грелись когда-то на войне.

Услышав шаги, Дроботов небыстро повернулся, придерживаясь за подлокотники, и глянул как-то из-за плеча, не разгибая локтей, будто голова его была слишком тяжела для старых рук:

— А… вспомнил все-таки…

— Никанор Тимофеевич! — громко сказал Иванов. — Я уже второй раз к вам прорываюсь — не пускают, говорят — плохо себя чувствуете…

— Бюрокра-аты, — протянул Дроботов и довольно легко встал из полукресла. Встал, подошел к Иванову, внимательно разглядел его и сказал: — Постарел ты, парень, а? Сколько тебе?

— Сорок девять, Никанор Тимофеевич, — улыбнулся Иванов, глядя в слезящиеся, дряблые глаза Дроботова и поражаясь — как он быстро постарел.

— Ну, и как? Машинка еще пашет?

Надо бы, конечно, рассмеяться такой шутке, но Иванов зачем-то смутился и опустил голову:

— Рад вас видеть, Никанор Тимофеевич.

Дроботов вяло покачал головою, мол, да-да, хорошо, и вдруг положил руки на плечи Иванова:

— Все, Ваня, конец…

Иванов хотел было, конечно, запротестовать, утешить, но вместо утешительных глупостей почувствовал в себе какую-то тоскливую жалость и неожиданно для себя обнял старика. Дроботов тоже обнял его, но тотчас отошел, конфузливо ворча:

— Бюрократизм у меня дома, Иван Егорыч, бюрократизм… А прежние друзья-то и рады — не пускают, мол, к старику… Будто им так уж охота глядеть на меня… Ну, садись…

Кабинет у Дроботова был сделан на современный манер, с камином да со шкурой на полу. И сам он был одет по иноземному журналу мод, по телевизионному фильму из жизни не то английских финансовых воротил, не то российских престарелых графов. И видать было по всему — не сам он одевается так — одевают. И камин ему ни к чему, а тем более желтоватая белая медвежья шкура.

— Видал? — ткнул он теплой тапочкой в шкуру. — Говорят, на всей земле всего пять тысяч медведей осталось… Это мне подхалимы привезли… Убили незаконно медведицу для начальства…

Иванов улыбнулся:

— Знакомый зверь…

— Как знакомый?

— Да нет… Видел я такую шкуру… У одного полярного летчика… Но та была, пожалуй, поменьше…

Дроботов всматривался в Иванова:

— Ну? Ты чего? Выкладывай…

— Да так… Лирика у меня была на медвежьей шкуре…

Дроботов спросил тихо, завистливо:

— Чукча, что ли?

— Да нет, — покраснел Иванов.

— Да-а, — задумчиво покачал головою старик, — а то еще бывают негритянки, японки… Ай-яй-яй… И — мимо! Мимо, Иван Егорович! Все для народа… Погулял ты, я вижу… Молодец! Вьетнамки у тебя не было? Говорят, они ебливы до смерти…

— Не знаю, Никанор Тимофеевич…

— Еще узнаешь. Молодой… Ну — ладно! Ты туда… к нам… не ездил?.. Как там — новое начальство?..

— Нет, Никанор Тимофеевич, не ездил…

Дроботов посмотрел на него внимательно, поверил, сказал:

— Значит, правда, не забыл, Ваня?

— Да будет вам, Никанор Тимофеевич, — вольно перебил Иванов, — с чего мне вас забывать?

Вольность в его тоне зацепила норов Дроботова:

— А с того! На хрена я тебе теперь нужен?!

Иванов улыбнулся:

— А я ведь и раньше у вас ничего не просил.

— Как это — не просил? — удивленно вытянулся в полукресле Дроботов. — Неужели не просил?

— Нет, — честно засмеялся Иванов.

Дроботов охватил руками голову:

— Ай-ай-ай… А ведь правда, Ванька, не просил!

Он поднялся, оглядел Иванова с великим изумлением и развел руками:

— Надо же! Ай-ай-ай! Это же ты бы у меня сейчас редактором газеты был бы! Членом бюро! Тьфу, членом бюро! Секретарем по пропаганде ты бы у меня был, Иван Егорыч! Давно бы мы уже с тобой поссорились бы! И послало бы тебя большое начальство послом в какую-нибудь Черножопию! И тебе хорошо, и меня бы уважили, а?

— Так я же не просил, — веселился Иванов.

— Ну и дурак! — сел Дроботов. — Не просил! Ну что с тою, что ты — не просил? Вон они все — просили! До них теперь не дотянешься. Хоть бы один позвонил, поинтересовался — жив ли старик? Не просил… Этого, Ванька, я тебе и в могиле не прощу!

— Да уж простите, Никанор Тимофеевич…

— Ла-адно, — протянул Дроботов, — такие-то дела… И вдруг, глядя в гаснущий огонь:

— А ту женщину помнишь? Артистку?

— Помню, Никанор Тимофеевич…

— Как ты меня тогда критиковал? «Что вы такое говорите… Редкая женщина…» Дурной ты был, а выходит что — умный… И я ее помню, Ваня… Через тебя помню… Сколько раз после того я тебя видал — два или три… И все хотелось тебе молодца сказать — как ты на меня кричал…

— Что ж не сказали?

— Невместно было, Ваня, невместно… По должности не положено было раскисать… Я ведь тебе сразу поверил — любовь это, а не блядство… Потому и выпустил чистым… Ладно! Что было — сплыло… Ну ты — как? Лауреатом еще не стал?

— Нет, не стал…

Дроботов снова покачал головою:

— Не просил… То-то и оно, что не просил… Ты вот что — обедать оставайся…

— Спасибо…

Это «спасибо» необыкновенным образом подействовало на старика. Он легко взял полено, кинул в костер, от глухого удара метнулись искры.

— Да-а, — протянул Дроботов, — болячку у меня, Иван Егорыч, отыскали… И болячка-то какая-то несолидная…

Он ткнул щипцами в горящие дрова, выбил искры, поглядел, как взлетают в трубу.

— Вылечат, — подбодрил Иванов.

— Они вылечат, — насмешливо согласился Дроботов, — куда им деваться…

Потом покрутил большой головой:

— В заднице болячка-то… Ты как — до баб охотник?

— Да как вам сказать…

— А так и скажи… Это, мне доктор объяснил, — не доберешь, переберешь — один черт…

— Неужели он вам такую глупость сказал?

Дроботов осерчал:

— Почему же это глупость? Вот положат меня на стол, сунут туда нож — смех один!.. И выяснят, Иван Егорыч, что перебрал Дроботов! А я ведь — недобрал, вот что обидно… Я ведь баб все на вечер откладывал — ладно, мол, некогда… А вечером — заседание, звонок оттуда (неопределенно поднял палец), всю ночь проканителишься, а под утро и с женой не совладать… Да-а, обидно… Болячка, как у Дон Жуана, а моральный облик, как при коммунизме…

Дроботов сокрушенно, как побитый несправедливостью, обмяк, опустил плечи, уткнулся ладонями в колени, зажав голову меж ладоней. Он притих, будто забыл о госте. Но Дроботов о нем не забыл:

— Думаешь, я, Иван Егорыч, не понимаю твоего героизма?

— Какого героизма? — удивился Иванов.

— А такого, что ты Каблукову — дружок! — резко повернулся к нему Дроботов.

— Какой же я ему дружок? Он — вон где, а я — тут…

— То-то и оно, что тут! — всматривался в него старик. — Герой, значит… Ну — ладно!

Дроботов встал легко, бодро и крикнул:

— Муся!

Марья Гавриловна появилась вдруг, как ждала за дверью. Иванов встал.

— Муся! Узнаешь? Помощник по комсомолу Ваничка Иванов!

Старик путал времена. Когда Иванов был у него помощником по комсомолу, Дроботов еще не женился на Марье Гавриловне.

— Конечно, помню, — сказала Марья Гавриловна, — только не сразу узнала.

Иванов не уточнял. Марья Гавриловна видела его всего один раз, когда он работал в обкоме.

Обедали втроем, за круглым столом в смежной комнате.

— Ты ешь, — говорил Дроботов, — ешь и пей. Главное— это здоровье, Ваничка! Муся, ты не отвлекай его. Пусть он ест и пьет! У Каблукова кроме пустого чаю — никаких разносолов! Фигуру бережет товарищ Каблуков!

— Бог с ним, — примирительно сказала Марья Гавриловна.

— С ним! — подтвердил Дроботов. — А с кем же еще?

И, вглядываясь в Иванова, повторил:

— А ты все же герой…

— Никанор Тимофеевич, почему — герой? С Каблуковым мы на парте сидели — мало ли…

Дроботов сощурился:

— Неужели и у Каблука ничего не просил?

— Как вам сказать, Никанор Тимофеевич… Лекарство для дочки просил… Не дал… А вот квартиру — я вроде и не просил, а он дал…

— Вот! Квартиру! Значит — отрабатываешь! Что же — квартиры так зазря дают? Это только в песнях их за так дают. И в конституции… Врешь, парень! Какой-то интерес у тебя должен быть или нет?.. Ну зачем ты явился? Для какой причины? Я — никто! И Каблуку поклонись за это! А ну он узнает, что ты к старику приходил, а? Обнимался, водку пил! Для какой причины? А может, он тебя прислал мысли мои узнать?

— Никанор Тимофеевич, — печально сказал Иванов, — будет вам… Люблю я вас, понимаете? Просто так, без интересу! Мне бы сейчас встать, обидеться и уйти. А я сижу…

— Как уйти? — загремел Дроботов. — Ты у меня жить тут будешь!

И, упершись лбом в подставленные ладони, заговорил тихо:

— С ума тронуться не трудно,. Мы, Иван Егорыч, как жили? Жареный петух за нами ходил по пятам! А ты говоришь — люблю, люблю… Чудно это слышать на старости лет… Я тебе о своей жизни такого перескажу — никакого Шолохова не хватит… А ты говоришь — люблю…

Он налил еще из графинчика, Марья Гавриловна властно взяла его за руку.

— Постой, Муся, — сказал Дроботов, — ну что со мной будет? Я выпью и — спать лягу… Давление у меня пока — ничего, а прочее — все равно… Дай, мать, погулять напоследок… Дружок же приехал… Гляди-ко! Приехал, а я — ничто! Ну можешь ты понять?.. Он же мне жизнь спас на войне! И всю дорогу ничего не просил!

Иванов переглянулся с Марьей Гавриловной, понял — надо зубы заговаривать, отвлечь старика от стопки:

— Никанор Тимофеевич, вы уж скажете — спас жизнь… Марья Гавриловна может подумать…

— А что, — вскричал Дроботов, — не спас? Веришь, Маша! Кругом убитые, снайпера бьют, а он сидит — голову мне перевязывает! Что — не так? Может, мне Ванька Родионов башку перевязал или Каблуков? Где они все были, когда мы с тобою Родину защищали?

Дроботов потянулся было к стопке, но превозмог себя, закручинился и подпер лоб кулаком:

— Худющий ты был, Ваня, соплей перешибешь.

И вдруг тихо засмеялся и резко поднял голову:

— А помнишь, как они меня матюкали? Как его… Живой он — не знаешь?

— Кривошеев, — подсказал Иванов.

— Не помню… Помню — маузер у него был, как на гражданской войне, а сам — молодой, вроде тебя…

— Я у него был, — сказал Иванов, — четыре года назад. Он все там живет, в вашей области…

Дроботов неожиданно всполошился:

— Ну ты подумай! И всегда там жил?!

— С сорок пятого… У него кисти нет. Клешня.

— Ну-ну-ну… Что ж он, как? Чего делает?

— Он в лесу живет, на заимке… Изба у него, огородик.

— И все?! — выпучился Дроботов.

— Не все… Он — ученый человек…

— Какая же там наука?.. В огородике…

— У него свое учение… Он — философ.

И вспомнил егеря, который рассказывал о чудесном спасении царевича Алексея. Вспомнил, подумал — рассказать ли, но решил — ни к чему.

Дроботов слегка отклонился:

— У-че-ни-е? Какое у него может быть учение? Может, он — того… С приветом?

— Да нет… Нормальный… И учение интересное…

— Стой! — закричал Дроботов. — Мне ж докладывали про какого-то баптиста! В Хомском районе! Инвалида!

— А вы?

— Я! — побычился Дроботов. — Я велел органам разобраться… И — забыл! Что ж они с ним сделали?

— Ничего. Он добру учит…

— Какому еще добру? — насторожился Дроботов.

— Он говорит, что главное в человеке — стыд… И рано или поздно стыд этот дает о себе знать… Так сказать, мстит человеку за грехи…

— Стыд… Грехи… Муть это все, Иван Егорыч… Добро… Он против советской власти не агитирует?

— Нет… Учит хорошо трудиться, не пить, не ссориться…

— Так это и мы учим!

— Значит — не вразрез…

Дроботов задумался, проговорил:

— И всегда там жил! Может, он помирает сейчас! Может, он — в тюрьме сидит… Ай-ай-ай…

— Почему ж обязательно — в тюрьме, — погладила его руку Марья Гавриловна.

— Учение, Муся, учение… И — смелый! На начальника политотдела с матюгами, а? Почему, мол, ты такой-сякой, через бараний лоб полез? Шкуры не жалеешь? Это — мне!.. А знаешь, Иван Егорыч, я его всю жизнь вспоминал… Не по фамилии, конечно, забыл я фамилию… По образу вспоминал! (Он выпрямился, отрезвел, положил кулаки на стол.) Слышь? На бюро!.. Ну, занесло меня, чувствую! Так возразите же мне! Поправьте меня! Матюкните меня, чтобы я вдругорядь через бараний лоб не лазил! Нет! Сидят поддакивают… (Постучал правым кулаком, звякнула посуда.) Ой, люди… Говоришь — Крившеев?.. Ай-ай-ай… Где же вы были, хлопцы? Где же вы были все двадцать пять лет?

И снова, как у камина — обмяк, будто повис на гвозде, даже нижняя губа опустилась.

— Спасибо, — заторопился Иванов, — спасибо, Марья Гавриловна.

И — встал.

Марья Гавриловна не удерживала, тоже поднялась:

— Спасибо вам… К нам теперь мало кто заходит…

Дроботов снова ожил, встал бодро, осоловелые бессмысленные глаза его вновь обрели твердость:

— Ладно тебе, Муся… И раньше никто не заходил, и теперь — никто… Ну — спасибо, все же уважил… Ты ступай, Иван Егорыч… Слаб я стал, отдыхать хочу…

Он проводил Иванова до двери и вдруг снова спросил:

— Ну, а что Каблуков-то?

Иванов подумал — пунктик у старика — сказал, утешая, как маленькому:

— Я ведь его вижу, когда позовет… Последний раз позвал после Чехословакии…

— Позвал, значит, — кивнул Дроботов, — душу отвести? Каялся?

— Да нет, не похоже. Скорее — гордился…

— Гордился… Он, Иван Егорыч, скажу тебе не для печати, топтался в этом вопросе — к кому переметнуться… Не-ет, это не тот народ, закалки там нету ни грамма… Давить надо было на корню, в январе… А они чикались…

Иванов поразился откровенности. Дроботов тихонько засмеялся:

— А когда свалят его — придешь?

— Пожалуй — приду… Учились вместе все-таки… Вы думаете, свалят его?

— А как же? — округлил глаза Дроботов. — Новую колоду разложат — свалят… Больно высоко залез… Да он-то что? Каблуков, Мудаков… Теперь народ одинаковый пошел, конвейерный… Каблукова лопоухий привел. Смех один — то лизал, а то — знать, говорит, не знаю, никогда не соглашался с волюнтарист… волюнтаристическими — и не выговоришь — идеями. Ну и — вырос… Так что это — гвардия известная. Целина! Смех один от этой целины… Жрать народу все равно нечего…

Жажда откровенности полоснула было Иванова: рассказать, как Володька сначала подстрекал его против целины, а потом перевернулся задом наперед.

Иванов сдержался.

Дроботов все говорил, говорил, — как исповедовался:

— Я тебе все скажу. Я был против целины и Каблуков твой против. Только он выкрутился, а я — вот он, на медвежьей' шкуре сижу… Мы с ним и против кукурузы были и бобовых этих…

— Как же, Никанор Тимофеевич?.. Помню, требовали вы эти бобовые…

— Требовал… Наше дело в том, чтобы требовать… А чего требовать — никто не знает… Что делать, чего не делать — никто, Иван Егорович, никто… От того и хотят там (кивнул на потолок), чтобы тихо было…

И с восторженным испугом на дряблом лице придвинулся к Иванову:

— Я чем держался? Тем, Иван Егорыч, что меня сам (ткнул пальцем в потолок) сам назначил! Уходя от нас, товарищ Сталин… Вот как дело было… Один раз поцеловал меня! Тридцать первого июля сорок девятого года! Так вот взял — и поцеловал (и, вздохнув о невозвратном). Они нас боялись… Ай-ай-ай, как боялись… Он на нас голову сломал, Хрущев-то! Не на Молотове-Кагановиче! На Дроботове! Это понимать надо… Коммунизм надо строить, Иван Егорович, а не звезды на себя цеплять… Сталин барахольщиков не любил… При нем шакалов не было вроде твоего Каблукова… Увидишь, что еще будет… Не в жилу мы, не в жилу… Каблуков! На покой меня… С орденом вдогонку…

109

Павел Кордин мыл посуду.

Радио помогало ему мыть тарелки долго и тщательно. Павел Кордин не вслушивался и не думал — голова была пуста какой-то ленивой пустотою, которая не утомляла и не давала отдохновения.

Павел Кордин вставил тарелку в проволочный лоток, тарелка не попала сразу, скользнула, издав дребезжащий звук, который вызвал вспышку интереса к радио-точке. Взвинченная бодрость неслась из динамика. О чем же они говорят наперебой, мужской и женский голоса в ящичке? Да, да, о еде. Они всегда говорят о еде, об урожае, о яйценоскости, о молочности, о мясе. Всего этого будет много, очень много. Это говорили всегда — еще из деревянных рупоров, еще из детекторных наушников.

Продовольственную заботу — вечную обузу государства, поколение за поколением принимали как наследственную болезнь, всем своим естеством, согревая ее в себе для детей и внуков, как природную стать, как природную суть. Болезнь эта как бы уже и не терзала, не беспокоила.

Павел Кордин слушал и думал, что вся эта бодрость звучала так, будто когда-то что-то было украдено и постоянно требовалось отводить от себя подозрения. Государственная ворожба, державные заклинания гремели по радио, серели цифирью со столбцов газет, бодрили с телевизионных экранов.

Павел Кордин подумал, что прежде эта бодрость не унижала слух. Когда же это было «прежде»? Сколько десятилетий слушал он то, что пытается и сейчас проникнуть в его уши? Были когда-то репродукторы, кажется металлические, или эбонитовые — рупор, как ухо, а ножка изогнута. Были огромные уличные рупоры деревянные, кажется, специальной фанеры. Были черные бумажные сплющенные, как тарелки, конусы, на перекладинке регулятор, громче-тише. Потом появились пластмассовые коробочки, разноцветные круглячки, ящички. Тяжелые могучие динамики давно заменили фанерные рупоры…

Но гремели они всегда одним и тем же — болезненным преодолением постоянно ощущаемой какой-то неохватной недостачи, которую исступленно пытались преобразить в достоинство…

Павел Кордин взял алюминиевую кастрюлю, в которой варил гречневую кашу. Кашу он готовил продуманно, она не подгорала. Мыть кастрюлю было легко.

И вдруг он рассмеялся, увидев висящую на дверной ручке связку — десять рулонов — туалетной бумаги.

Павел Кордин вообразил красивого белозубого парня, который распахнул руки, как для объятий, когда Павел Кордин, отстояв в очереди возле лотка у писчебумажного магазина, нес свою покупку:

— Папаша! Это же сколько ты еще собираешься срать?

Он тогда несильно хлопнул этого парня по плечу:

— Остроумно сказал! Молодец!

Парень отступил удивленно, вытаращился на веселого старика, приставил палец к кудрявому виску:

— Ты с приветом?..

— С приветом! — подтвердил Павел Кордин.

«С приветом», — повторил он здесь, на кухне, отколупывая пригоревшую все-таки крупинку — «половину рулонов нужно отдать Юле — это будет царский подарок. Сколько же я еще собираюсь, скажем… жить?»

Павел Кордин отмыл кастрюлю, стал протирать раковину, вымыл, вытер руки, прошел в комнату, взял из подставки трубку, стал набивать, думая об Иване, для которого государственная ворожба эта — источник насущной пищи.

Павел Кордин сказал ему как-то:

— Жизнь больше политики. Она настолько больше политики, насколько человек объемнее грязи, которая на него налипла, если он долго не мылся.

Это было все, что сказал Павел Кордин о писаниях Иванова. Он не осуждал и не оправдывал. Постоянное состояние страха и лжи привело нацию к самозащитительному недуманию. Он понимал, что Иван слабодушен и фантазия в нем сильнее реального мировосприятия. Но при всем своем слабодушии он все-таки (это Павел Кордин отмечал с удовлетворением) умел преодолевать себя. Бытие, которое выпало на его жизнь, было притерпевшимся. Ложность и двойственность бытия давно уже сделались нормою. Но Павел Кордин испытал удовлетворение, когда в конце августа прошлого года Иван не поехал в поверженную наивную Чехословакию. Наверно, в Иване жили черты достойные, черты, которым не суждено было развиться, но которые не погибли.

110

Праздник готовили тайно, но тайны не получилось, и Юлия Семеновна, принимая игру, делала вид, что не понимает, из-за чего суета.

Соседка Тоня лично принимала участие в подготовке пира, но — через Лауру.

— Вы — счастливая! У вас такая мамочка! Я люблю старых большевиков.

— Да, мама у меня замечательная… Не много ли икры? Ей ведь нельзя…

— Икры не бывает много, дорогая Лаура, — назидала Тоня, — не скушают — постоит…

И писала заказ от души, как для себя — одной рыбы шесть сортов.

Лаура звонила невестке:

— Ася, эта баба сдурела! Она думает, что я печатаю деньги!

— Вырезки, вырезки побольше, — бодрила Анна.

— Но она уже набухала на две сотни! Да ей еще подарок! Она уже сообщила, что любит исключительно старых большевиков!

Лаура не стеснялась телефонного аппарата, клала в него, что хотела.

— Иного я и не ждала, — политично сказала Анна, — мы все их очень любим… Пусть пишет все что хочет — пригодится…

— Тогда пришли Таньку с деньгами! Слушай, у нее там прибыл какой-то вишневый джин или бренди. Голландский, кажется… Пять рэ бутылка…

— Бери, бери… Все бери…

— Ну — слушай: икра черная — килограмм…

— Два! — перебила Анна. — И красной — два!

— Иди ты к черту! Приезжай и разбирайся сама!

Анна приехала с деньгами — сняла с книжки: юбилей юбилеем, а поди достань!

Настя привезла сервилат — в золотой бумажке с финским клеймом. Две палки. И еще кольцо какой-то спецколбасы:

— Скушают! А не скушают — на то есть холодильник!

Вообще-то Настя на этот раз расщедрилась — доставила из своих источников кое-что. Лаура посмеивалась:

— Спецпомидоры, спецогурцы, спецсалат… И даже — спецспаржа…

— А ты не выкаблучивайся, а кушай, — учила Настя, — не абы что и — по государственной цене!

— Я догадалась, что не по частной!

— А догадалась — помалкивай! А то сразу в критику…

Настя не любила разговоров вокруг спецснабжения. И, главное дело, знают же не хуже ее что к чему и кушают на здоровье, а гавкают, как голодные собаки! При всей своей бесконечной любви к семейству Ивановых, Настя не уважала ни Лаурочкину, ни Ванькину привычку болтать языком.

Обед назначили на четыре часа в понедельник двадцать первого, и юл я.

Юлия Семеновна награждена была орденом «Знак Почета» к своему семидесятипятилетию ровно месяц назад. Должно быть, в канцеляриях перепутали июль с июнем. Юлия Семеновна была весьма огорчена. Она отметила, что Ленин всегда боролся с бюрократизмом, не то, что его преемники, которым все равно — что июнь, что июль.

Но родилась она действительно в июне и как раз двадцать первого числа. Этому дню обязана она была своим именем, потому что в день сей православная церковь отмечает память мученика Иулиана Тарсийского, и преподобного Иулиана пресвитера, и диакона Иулиана. А позже Юлия Семеновна сама, не желая пересчитывать дни по новому стилю, передвинула дату свою в спешке, на месяц вперед. Так поступали многие в нетерпеливую пору, когда рвали связь времен, как бы отталкиваясь от прошлого и в стремительном порыве округляя время для ровного счета…

Продолжался очередной Московский международный кинофестиваль.

Извечная страсть служилой Москвы к взрывам бурного времяпрепровождения, к вспышкам торжественного безделья, сокрушительная страсть приобщения ко всему, что не есть дело, к коему приставлен, жажда всего, что хоть на день, на час, на минуту уведет от постылых будней — обуревала в эти дни и все семейство.

Иван возил Юлию Семеновну с Павлом Кординым в кино — в гостиницу «Россия», на дневной сеанс.

Когда они вернулись, все было готово. В прихожей стоял маленький серьезный Николка с цветами:

— Бабушка… Я тебя поздравляю…

Юлия Семеновна бодро, как, может быть, сорок лет назад, присела, чтобы поцеловать внука. Она ощущала необыкновенную легкость, ей казалось, что она целует маленького Ивана или Лауру. Нет, конечно, Ивана — у Лауры были кудряшки с бантом.

Легкость, которую она испытывала, изумляла ее, радовала, ей все время хотелось смеяться, и она искала повода.

— Дети! — смеялась Юлия Семеновна. — Из вас не выйдут конспираторы! Иван глуп со своим дурацким кинофильмом! Он вздумал морочить мне голову, будто я не знала зачем! Павел! Ты — соучастник провалившегося заговора!

Павел Кордин стоял рядом и смотрел на нее, как смотрел всю жизнь — изумляясь. Всякий раз, видя, как он на нее смотрит, все испытывали смущение, как будто были виноваты в том, что оба они — старики, что жизнь их прошла, что любовь оказалась длиннее жизни. Но Павел Кордин и Юлия Семеновна не чувствовали их виноватого смущения.

Николка смотрел на бабушку и дядю Павла внимательно, проникновенно, будто исследовал какую-то тайну. Бабушка была очень красивой в черном платье с белым кружевным воротничком, от нее очень хорошо пахло. Она была худенькая, как Таня, только лицо у нее было старым-старым. таким старым, что Николка вздохнул. Дядя Павел, нарядный, в черном костюме, в сером полосатом галстуке, присел перед мальчиком на корточки:

— Ну, молодой Сфинкс, сколько слов ты произнес за последнее тысячелетие?

Николка прислонился к его плечу, но не потому, что засмущался, а потому, что ему было жаль бабушку.

В комнате висела стенная газета, выпущенная Макаровым. Газета называлась «Вперед, на Олоферна!». Макаров поместил карикатуры на все семейство, кроме Юлии Семеновны. Случайная фотография ее — двадцатилетней давности — оклеена была кухонным лавровым листом.

— Откровения Иоанна Егоровича, Апокалипсис! — звонко читала Лаура выкленные из газетных букв заголовки. — Послание святого апостола Павла! Житие преподобной Анастасии! Лауроветланы — самоназвание чукчей! Страсти Анны-великомученицы! Татьяна — русская душой! Николай-негодник!

Юлия Семеновна смеялась звонко, молодо:

— А это что? Консервный нож?

— Меч, которым Юдифь отсекла голову Олоферну, — тихо залучился Макаров.

— Вы, оказывается, хорошо рисуете.

Себя Макаров изобразил самокритично — со слуховым рожком возле огромного волосатого уха. Под ним находилась выклейка из нарезанных газетных букв: «Куда телята еще не гоняли Макарова».

Дверной звонок прорвался через шум. Татьяна легко выбежала в прихожую, открыла дверь. Это был Сергей Суровцев. Он был в парадных золотых погонах и держал в руке большую зачехленную гитару.

Татьяна смутилась.

Военные не существовали для нее. Она росла среди отцовских разговоров, среди московских острословов, и ей казалось, что смысл жизни, который они запросто щелкали, был понятен и ей, потому что заключался в том, что все официальное, официозное и казенное было омерзительно, тупо и безжалостно.

Сергей Суровцев рос старшим в этой странной семье, к которой был причастен с пеленок. Суворовское училище с побывками, в одну из которых он обнаружил, что появилась девочка Танечка, потом училище, во время которого Танечка пошла в школу, потом — академия.

И вдруг он увидел Татьяну — чужую, взрослую, будто никогда прежде не существовавшую.

Он не хотел идти на юбилей Юлии Семеновны, но Настя решительно настояла и даже велела взять гитару.

— Ну, мама, гитара еще зачем?

— Споешь.

— Мама! Ну зачем там петь?

Однако гитару взял. С матерью он виделся нечасто и считал необходимым подчиняться, чтобы не огорчать.

Татьяна почувствовала, что растерялась. Она почувствовала также острую необходимость не показать ему свое смущение.

— Ты, оказывается, поешь? — сквозь зубы спросила Татьяна, увидав гитару.

— Приказано — пою, — улыбался Сергей Суровцев

— Ты выполняешь все приказы?

— Таня, — грустно посмотрел он ей в глаза, — я вижу, что ты выросла. Хуже того, я чувствую это… Здравствуй…

Татьяна покраснела…

Юлия Семеновна сидела за торцом стола. Она вдруг переменилась, как будто отдалившись от всех каменно и недоступно.

Она смотрела на всех отстранение, будто все они находились далеко-далеко и не имели прямого отношения к тому, что происходило в ней. Это были лица привычные, они явились в торжественных одеждах, чтобы почтить ее старость, то есть как раз то, что так болезненно угнетало ее уже немало лет. Они явились потому, что она — старуха и все, что они станут говорить ей, будет утешением, ложью, бессмысленной' болтовней. Она смотрела на них, как на неотвратимость, от которой необходимо оградиться. Она сидела выпрямленно, горделиво, даже как-то вызывающе. Она не хотела сдаваться им, хотя они пришли именно за тем, чтобы она сдалась. Сейчас они начнут ее славословить, сейчас они начнут произносить глупые речи. Она ждала этих речей не покорно, не тоскливо, а как-то иначе, повелительно, сверкая глазами и словно даже глумясь над всеми.

Макаров поднялся над столом:

— Юлия Семеновна, я говорю первым не потому, что меня уполномочили, а потому, что я так хочу… Вы — лучшее, что оставила нам революция…

— Как?! — немедленно возразил Иванов. — А бесплатное лечение-обучение? А мир во всем…

— Сын, помолчи, — строго сказала Юлия Семеновна, — дети, не надо речей… Я сама знаю, сколько мне лет…

— Нет, — возразил Павел Кордин, — так не годится…

Она звякнула ножом по тарелке:

— Ты вообще молчи! Когда тебе исполнилось восемьдесят, ты вообще избежал всего этого! Я тебе никогда не прощу!

Обычная вспышка ее характера развеселила, и все почувствовали неосознанную причастность друг к другу.

Татьяна относилась к бабушке двойственно — то почему-то жалеючи ее, то, наоборот, посмеиваясь про себя над нею. Отец говорил бабушке, когда она бывала чем-нибудь недовольна, всегда одну и ту же фразу:

— Мама, не надо было горячиться в семнадцатом году…

Фраза годилась на все случаи недовольства, но бабушка реагировала на нее по-разному — иногда смеялась, иногда злилась, а иногда даже серьезно приказывала:

— Не смей со мною так разговаривать! Болтунишка!

Отец обнимал ее, прижимал к себе и говорил:

— Болтунишка Керенский…

— Сын, — отстранялась от него бабушка, — Керенский был не болтунишка, а хвастунишка.

— Неужели? — притворствовал отец. — А кто же был болтунишка?..

Отец вдруг заговорил, как дорога ему бабушка, как он бывает несправедлив к ней, в чем кается. Дядя Павел любил бабушку всегда, и, должно быть, бабушка изломала ему его жизнь, но (Татьяна чувствовала) ему это не приходило в голову. Настя прослезилась, говоря свой тост. Лаура сказала кратко: «Мать, будь здорова», — тетка не желала много говорить. Промолчала и мама.

— Теперь от молодежи! — объявил отец.

Татьяна сказала:

— От молодежи выступал Николка. В самом начале.

— Прекрасно! — весело воскликнула Юлия Семеновна. — Довольно разговоров!

Сергей Суровцев сидел напротив Татьяны. Он встретился с нею глазами, и она вмиг поняла, что он ее понимает. Она улыбнулась, он тоже улыбнулся, и ей сделалось весело. Сердце Татьяны! сжалось от этого веселья. Татьяна встала и, цепляясь за спинки стульев, пробралась к Юлии Семеновне:

— Бабушка, дай я тебя поцелую…

— Поцелуй, — сказала Юлия Семеновна, не подавая щеки, а еще больше выпрямляясь. Татьяна поцеловала ее сморщенную щеку. Порыв иссяк. Бабушка была недоступна.

— Кушайте, кушайте, — суетилась Настя вокруг стола, подкладывая на тарелки, и Татьяна никак не могла вообразить тетю Настю в государственном кабинете.

Ели молча, как всегда бывает после питья.

Настя почувствовала первой, что надо разрядить тишину.

— Сынок, — сказала Настя, — спой…

Сергей Суровцев снова встретился с Татьяной глазами.

— Спой, — четко сказала Татьяна.

Сережка приник к инструменту, внимательно, чутко, пробуя струны. Выпрямился и, глянув на Настю, слегка наклонился к гитаре, стал играть складно, красивыми аккордами. Татьяна удивленно прислушалась. Это была игра не любительская, а серьезная, смелая, требующая уважения. Сережка работал правой кистью легко, всеми пальцами, с каким-то запасом уменья и с половины очередного аккорда запел:

Четвертые сутки пылает станица, Кровавая светит над нами луна Не падайте духом, поручик Голицын, Корнет Оболенский, налейте вина…

Песня была свежая, сочиненная, должно быть, совсем недавно по современной моде. Но пел ее негромким послушным баритоном ладный офицер в золотых погонах на широкоплечем кителе, пел как про себя, как про свою тоску, как про свою неудачу, страшную и непоправимую, от которой один выход — пуля в сердце. А между тем это был Настин Сережка, которого Татьяна помнила с самого своего детства — в широченных черных брючках из кадетского материала с красными полосками вдоль. Папа называл его надеждой русского милитаризма. Он был смешной, ненастоящий, как будто взрослые нарядили его, чтобы позабавиться.

Татьяна исподлобья глянула на отца. Далекая, одной ей доступная насмешка пряталась в уголках отцовских губ. Иванов сидел, установив на столе локти и прикасаясь пальцами к пальцам, не слушал, а вслушивался.

…А может вернемся, поручик Голицын, Корнет Оболенский, Россия — одна…

Сережка спел и продолжал перебирать струны, будто пел для себя и никого вокруг не было.

— Поручик, — насмешливо сказала Татьяна.

Сергей Суровцев внезапно хлопнул пятерней по струнам, глуша звук, и повернулся к ней с улыбкой:

— Говоря серьезно, капитан…

Юлия Семеновна удивленно посмотрела на Павла Кордина:

— Какая-то белогвардейская тоска…

— Почему — белогвардейская? — вступилась Настя. — Красиво же!

— Булгаковские мотивы, — улыбнулся Павел Кордин.

— Это так поют теперь в Красной Армии? — строго спросила Юлия Семеновна.

— Мама, — поправил Иванов, — не в Красной, а в Советской…

— Налейте вина, поручик Суровцев, — четко сказала Татьяна.

Юлия Семеновна подняла голову высоко, неудобно:

— Почему ты вдруг заговорила на этом забытом языке, Таня?

— Бабушка! — возразила Татьяна. — Не на забытом, а на вспомненном!

— Если существуют погоны, — мягко сказал Макаров, — естественно вспоминать и слова, сопутствовавшие им… Юлия Семеновна, белых офицеров сейчас пытаются видеть благородными… По крайней мере в модных песнях и балладах…

— Как же вы читаете свои лекции? — сдерживалась каменной улыбкой Юлия Семеновна.

— Так же.

— Могу себе вообразить эту антисоветчину!

— Антисоветчину вообразить нетрудно, — слегка поклонился Макаров.

Иванов встал, отодвинул стул, подошел к Юлии Семеновне, наклонился, укладывая ей на плечо голову — шея к шее:

— Ма-моч-ка!

— Сын, — отстранилась Юлия Семеновна, — ты знаешь, я не люблю гаерства.

Иванов выпрямился, слегка покачиваясь, больше притворялся, будто пьян:

— Товарищи офице-р-р-р-ы! И — золотые погоны! Тоска по незавершенному! А завершить нельзя: нет господ, нет благородий — товарищи вырезали! Правильно, Сергей?

Это был вызов бабушке. Татьяна ждала взрыва. Бабушка всегда брала на себя ответственность за историю государства. Однако сейчас, вопреки ожиданию Татьяны, Юлия Семеновна сказала весьма дружелюбно:

— Сын, мне тебя жаль… Ты ничего не понимаешь… Слово «товарищ» было прекрасно, дети… Прекрасно…

— Мама, — возразил Иванов, — но это же не может быть обращением целой нации… И товарищи не стали товарищами…

И неожиданно запел:

— Ваше благородие, госпожа удача! Ты знаешь этот романс, Сергей? Поэт тоскует! Нет благородий и нет господ… А хочется…

— Я не знаю этого поэта, — сдерживалась Юлия Семеновна.

— Мамочка, — сказал Иванов, — белые офицеры бы ли звери не лучите красных… Может быть, даже хуже, изощреннее… Но именно о них тоскует поэт, который еще недавно воспевал комиссаров в пыльных шлемах… Пластинка переворачивается!

Профессор Макаров счел нужным погасить накал:

— Насколько я понимаю, речь идет о том, что из языка исчезло нейтральное обращение… Говорят — алё. эй, женщина, мужчина… А ведь были устоявшиеся веками сударь, сударыня…

Юлия Семеновна все еще пребывала в состоянии сдержанного спокойствия:

— Товарищ — это партийное обращение, доверительное… Мы мечтали об именах без фамилии и званий, без этих глупых родственных связей… Бабушка! Какая я бабушка? Я — товарищ Юдифь! А ты (неожиданно) товарищ Таня!

— Как красиво! — вскрикнула Настя. — А я?

— Ты — товарищ Анастасия…

Настя прыснула:

— Министр звонит: товарищ Анастасия! Чесальные станки покупать не будем! Валюты нет! А я ему — товарищ Вася, спасибочки тебе!.. Ой, Юличка Семеновна! Когда ж это было! К нему ж не подступиться! Его ж не так назовешь, он тебе голову отъест!..

Юлия Семеновна посмотрела на них, как они рассмеялись, но не ощутила обиды, а только печаль. Нет, они не понимали ее или не хотели понимать. Всякий раз, когда она пыталась говорить о том, что было важным и главным в годы ее молодости, они, как нарочно, кривлялись, гаерствовали, дурачились. Будто все это было глупо и никчемно. Но как это могло быть никчемно, если за это умирали? Ведь за это же умирали! Ведь за это же сокрушали судьбы и свои и чужие! Тяжелая свинцовая усталость наваливалась на Юлию Семеновну от беспомощности, от старости, от тоски.

Легкий летний дождь вдруг ни с того ни с сего забарабанил в стекло, брызнул в открытую створку.

— Грибной! — объявила Настя.

И вдруг Николка громко сказал:

— Товарищ дождик.

Это было сказано неожиданно и уместно. Юлия Семеновна обернулась, увидела капли на стекле и рассмеялась, как с облегчения:

— Товарищ негодяй! Подойди, я тебя поцелую!

Николка послушно слез со стула, подошел, Юлия

Семеновна привлекла его.

Они все тоже рассмеялись, но уже иначе — легко, весело. Детский вздор вызвал умиление всех их и ее тоже. Маленький мальчик как-то вдруг объединил ее с ними, объединил в пустяке, который оказался важнее всего. Юлия Семеновна поцеловала внука в голову, пахнущую влажной детской испариной:

— Когда ты был маленький, ты все время молчал… Мы все боялись, что ты глухонемой…

Татьяна поняла намек. Глухонемой — это в сторону Николкиного отца — глуховатого профессора Макарова. Товарищ бабушка недолюбливала товарища зятя.

— Дети, — все еще привлекала к себе Никол ку Юлия Семеновна, — вы ничего не понимали, не понимаете и не поймете… Ступай, Николка. Надеюсь, ты теперь пишешь грамотно?

Мальчику показалось, что бабушка печальна, он пожалел ее, но послушно отправился к своему месту.

Лаура внесла блюдо, сказала брату:

— Вынеси лучше эти тарелки. Анна, сиди, пусть поработает, нечего трепаться.

Иванов послушно взял стопку тарелок, вышел. Анна стала раздвигать посуду, разгораживая для блюда место. Лаура установила блюдо, вышла.

— Поразительно, — печально сказала Юлия Семеновна, — как устроены головы… Все так очевидно… И дети растут среди этой постоянной истерики: все осмеять, ни во что не верить…

Павел Кордин прикрыл рукой ее руку. Руки их были дряблые, узловатые в суставах. Татьяна посмотрела мельком на свои пальцы, на пальцы Сережки, стараясь определить начало этих узлов. Сережка будто понял ее взгляд, пошевелил рукою, даже притронулся большим пальцем к суставу среднего.

А Павел Кордин легко, еле заметно поглаживал маленькую руку Юлии Семеновны и улыбался тоже легко и еле заметно.

Неожиданно вбежал Иванов, размахивая газетой: — Вы это видите?! Высадка на Луну! Почему величайшее событие истории печатают на задворках?!

— «Известия»? — старалась быть спокойной Юлия Семеновна, отводя руку. — Ты дал почтальонке три рубля?

— Затем?

— Она поднялась, чтобы поздравить меня… За это нужно отблагодарить…

— Лаура дала ей кусок пирога!

— Мало. Людей надо уважать.

— Уважать?! — снова закричал Иванов. — Уважать? Вот! Отъезд в братскую Польшу! Идут красавцы! Президент сверхдержавы держит чинарик двумя пальцами, как слесарь домоуправления! Мыслитель! Я знаю наизусть ихние речи! Я хочу видеть лицо первого человека на Луне! Сенатор Кеннеди надрался и утопил свою бабу! Важное сообщение! Это важнее для нас, чем высадка на Луну!

— Ты можешь успокоиться? — тихо спросила Анна. — Поразительно, как у тебя все невпопад…

Николка не согласился с этим. Он понимал, что дядю Ваню обидели, обида была большая. Американцы высадились на Луне неожиданно и даже нечестно, потому что первыми должны были прилететь туда наши космонавты, но почему-то не прилетели. Наши космонавты всегда были первыми, и вот как нехорошо получилось. Он посмотрел на Сергея Суровцева и пожалел, что Сергей не космонавт, даже не летчик — а то бы он мог рассказать, почему так нехорошо вышло.

— Интересно, — какая погода на Луне? — спросил Павел Кордин, глянув в окно, в которое снова замолотил дождь.

Татьяна внимательно посмотрела на Сергея Суровцева.

Сережка неожиданно смутился:

— Вообще-то… Если серьезно… Мы отстали…

— Ну, и на сколько же мы отстали? — спросила Юлия Семеновна. Сережка вздохнул, выпрямился и против желания, а чтобы отвязались, тихо сказал:

— Навсегда.

— Как ты можешь так говорить! — хлопнула ладошкой Настя.

Татьяна почувствовала, что Сережка совсем не хочет говорить. В тоне его не было и доли того злорадства, к которому она привыкла, слушая отца и отцовых приятелей. Это было так серьезно, так печально сказано, как она себе даже не могла представить. Это было сказано исчерпывающе. Недаром грозная бабушка смутилась, не найдя возражений, что никак на нее не было похоже.

Сережка еще больше смутился, выбираясь из неприятного положения. Он жалел Юлию Семеновну:

— Вообще-то… Луна — это пропаганда… Делать там пока нечего… Американцы сами говорят об этом… Они летают — так… Умеют — летают… Техника позволяет…

Сережка был мучительно вежлив. Он говорил просительно, стараясь не вызвать неудовольствия. Но, должно быть, говорил то, что думал, и, должно быть, оттого ему было еще труднее. Татьяна смотрела на него с новым, незнакомым ей прежде чувством уважения.

— Как же ты можешь с такими мыслями служить родине? — хладно спросила Юлия Семеновна. — Неужели вы там вот так разговариваете?

— Где — там?

— Ну — у себя! В армии…

— Армия большая, — мягко сказал Сережка, — я не знаю. А у себя… У себя мне не с кем разговаривать…

— Еще бы! Это опасные разговоры! Навсегда! Почему это навсегда?!

— Я могу объяснить…

— Сыночек, лучше спой, — сказала Настя,

Сергей Суровцев не хотел петь — Татьяна чувствовала. Он виновато посмотрел на Настю, как бы прося — отвяжись.

Сережка мучительно пересиливал себя. Он хотел отделаться от разговора. Сдержанная вежливость мешала ему: он не хотел показаться грубияном, стремился соблюсти почтительность и поэтому увязал в бессмысленном споре, которого вовсе не желал.

— Я могу объяснить, — бормотал он.

Иванов, неожиданно схватив гитару, забренчал, не умея играть, и запел:

Пусть мы лаптем щи хлебаем, Пусть нас упрекают в том! Но зато мы запускаем В небо лапти по пять тонн!

И — эх!

И отдал гитару Сергею.

— Сын, — сердито и даже гневно сказала Юлия Семеновна, — я не люблю шутовства. И особенно отвратительно паясничанье, когда речь идет о вещах нешуточных! Оставь, я запрещаю!

Что же им сказать? Как же им объяснить, что нельзя жить без веры? Как им втолковать, что, подтрунивая над нею, они зачеркивают ее жизнь, зачеркивают все семьдесят лет, ради которых собрались? Как найти доказательство, которое их убедит? И она нашла это доказательство: война! Выигранная война! Она даже обрадовалась находке: война ведь была выиграна, это они не посмеют отрицать!

— Стыдно! — громко сказала она Сергею Суровцеву. — Ты офицер Советской Армии! Эта армия разгромила фашистов! Она спасла мир!

Татьяна увидела — на Сережку нельзя было повышать голос. Он побледнел, даже окаменел как-то, спокойно, будто даже механически, не глядя куда, но точно, прислонил гитару к стене за собою, вежливо улыбнулся и тихо; внятно спросил:

— А какая армия победила Наполеона?

— Что?! — Отпрянула Юлия Семеновна, и Павел Кордин снова прикрыл ее руку своей.

— Какая армия победила Наполеона? — повторил Сергей Суровцев.

— Сыночек, — встряла Настя, — сыночек! Ну когда это было? Юличка Семеновна, не слушайте его!

— Я удивляюсь, — жестко сказала Юлия Семеновна, убирая руку.

— А я — нет! — беспечно извлек трубку Павел Кордин.

— Ты никогда ничему не удивляешься!

— Здесь нет ничего удивительного, Юленька, — Павел Кордин набивал трубку, извлекая длинными неровными пальцами табак из крученого резинового кисета.

А Татьяна смотрела на Сергея Суровцева изумленно, признательно, сама не зная почему. Настя заметила ее взгляд. Сын встретился с девчонкой глазами. Настя ощутила, как в груди что-то оплавляется. Конечно, это была любовь — Настя не могла ошибиться. Танечка даже опустила глаза, закрасневшись.

— Тише! — радостно закричала Настя, влажная глазами. — Пропади они все пропадом, и Гитлеры и Наполеоны! Давайте выпьем за жизнь, потому что мы все — живые! Юличка Семеновна! Сережка больше не будет! Я ему строго накажу! Сынок! Я тебе дам такого Наполеона — не обрадуешься!

— Кстати о «наполеоне», — сказала Лаура, поднимаясь.

— Ой, Боже ж мой! — закричала Настя, отодвинула стул и кинулась на балкон.

— Я тебе говорила — не ставь на балкон — дождь будет, — побежала вслед Лаура.

Николка рассмеялся: он, конечно, знал, что Наполеон — император и одновременно сладкий пирог, но только сейчас несуразица эта рассмешила его.

Дождь прекратился так же неожиданно, как и начался. Теплый запах прибитой пыли потянулся из-за окна.

Сладковатый пряный дым нехотя колыхался над жерлом трубки, оседая в нем, когда Павел Кордин посасывал из мундштука. Николка увидел, что дым этот — голубой, когда поднимается над трубкой, — белеет, когда дядя Павел выпускает его изо рта. Ему вдруг захотелось покурить, чтобы понять — куда девается голубой цвет. Наверно, остается во рту, подумал Николка.

Павел Кордин заметил взгляд мальчика:

— Хочешь покурить?

Мальчик смутился.

— Всему свое время, — сказал Павел Кордин, — и очень важно не путать… Понимаешь?

— Н-нет…

— Ну, допустим, я бы ходил в школу, а ты бы водил меня за руку домой. И все бы хвалили тебя: какой хороший мальчик! Как он хорошо воспитывает дедушку!

Николка нерешительно хохотнул. Павел Кордин снова прикрыл рукою сморщенную руку Юлии Семеновны. Юлия Семеновна незаметно шевельнулась, будто придвигаясь к нему. Но движение ее было замечено, потому что Павел Кордин выпрямился, сделался еще прямее и тверже.

— Дети, — сказал он, — никто никому ничем не обязан… Все правы… Каждый живет в своей судьбе, выйти из нее можно только насовсем… Возможно, мы сами разрушали все, что пытались создать, но это — наше дело… Не торопитесь, дети. Не терзайте себя злорадством… Заблуждения разрушают душу, потому что ожесточают друг против друга… В нашей судьбе были праведники и злодеи… Но они были наши… Из нашей судьбы… Пусть теперь нами занимается профессор Макаров… А мне налейте вина… Я хочу выпить за Юдифь. Она не знала корысти… Это будет выкуп за праведного…

Юлия Семеновна устала. Она смотрела на всех безучастно. Она ощущала только руку Павла Кордина. Она хотела только одного: чтобы он взял бокал другой рукой, той, в которой сейчас трубка, и чтобы эта осталась на ее руке как защита от неотвратимого, как непроницаемый шатер…

111

Девушка остается недотрожливой и, может быть, даже непривлекательной до той поры, пока полюбит. Любовь ее вспыхивает сигналом. Вокруг нее возникает поле притяжения.

Молодой Чернецкий нанес визит Ивановым ни с того ни с сего.

Визит этот насторожил Анну. Каким-то необъяснимым чувством она вдруг ощутила, что племянник охотится за Танькой.

Анна относилась к братниной жене, как к неизбежности. Татьяна чувствовала это. Сашкина мама, Наталья Дмитриевна, тетя, тетка была деловой, глаза ее холодели равнодушием. Тетка умела добиваться всего, чего хотела.

Сашка Чернецкий, кумир университетских девиц, загорелся Татьяной. Он приехал вечером и принес охапку роз:

— Тетя, — закричал он Анне, — это тебе! Извини, что без звонка!

— С чего это вдруг? — спросила Анна, принимая цветы.

— А черт его знает! Могу я раз в жизни прийти к любимым дяде и тете?

— Раз в жизни можешь… Таня! Сашка пришел!

Татьяна вышла:

— Кузнечик! Ку-узя!

И протянула губы — целоваться.

Сашка немедленно подхватил ее на руки:

— Здравствуй, ребенок!

Татьяна сидела на Сашкиных руках удобно, обняв его за шею. Сашка был росту баскетбольного и широк в плечах.

— Тетя, она меня компрометирует! Она меня называет кузнечиком в присутствии третьих лиц! Если это повредит моей карьере — я с нее взыщу!

— Сначала спусти ее на пол, — сказала Анна, — она уже большая.

— Неужели? Не заметил… Гуляй, ребенок…

Сашка несколько сутулился, чтобы приуменьшить прекрасный рост, чтобы приузить ширину плеч, он говорил негромко, будто пытался скрыть трубную певучесть голоса. Но от этого рост только подчеркивался, как и ширина плеч, как трубность голоса. Даже небрежный темный локон, спадавший на лоб, не прикрывал, а подчеркивал высоту бледного ясного лба. Лицо его, крупное, хорошо очерченное, с немалым, но прямым значительным носом, с твердым подбородком, с неширокими крепкими губами, с польскими усиками вокруг них было всегда, в любой миг готово улыбнуться. Кузен улыбался снисходительно. Глаза его, коричневатые с крапинкой, умнели при этом, веселели и вместе с тем изображали какую-то просьбу, которая не обременяла, а, наоборот, принуждала исполнить ее с готовностью и даже с охотой.

— Есть хочешь? — спросила Анна.

— Дорогая тетя, — сказал Сашка, — первый вопрос бывшим детям — есть хочешь?

Тюльпан обнюхивал Сашкины джинсы, пристраивался поднять ногу.

— Тюлька! — крикнула Татьяна.

— Все нормально! — кузен присел на корточки к собаке. — Ух ты, злодей! Там у меня в машине Фискал.

— Ах да! — сказала Анна. — У вас же особенная собака!..

— Ма тант, — приложил руку к душе молодой Чернецкий, — порода собаки тем выше, чем ниже порода владельца. Это я) вычитал в одном английском романе.

— Но ты-то — породистый?

— Действительно, ма тант, мы с тобою одной породы. Нашему дворянству — лет четыреста, насколько я помню. Зато маман у меня — из пролетариев всех стран. Ей льстит родословная Фискала.

— По-моему, — сказала Анна, все еще держа цветы в руках, — ты все-таки мерзавец.

— Ма та-ант! — протянул Сашка. — Ты еще не видала мерзавцев! Я — ангел! Ну, пока! Чао, ребенок!

Когда он ушел, Татьяна спросила:

— Мама, за чем он приходил?

— Ты же видишь: розы принес.

112

Иванов прокатился было мимо, но вдруг сообразил, что знакомая спина в сером плащике — это Владик Цыбульский. Иванов остановился, чиркнув колесом по бордюру. Он остановился автоматически, первым движением сердца, хотя, остановившись, понял, что, может быть, этого делать и не надо было.

Неуемная буйная фантазия, сокрушительное воображение делает человека и храбрецом и трусом, в зависимости от обстоятельств. Обстоятельства были таковы, что Владика Цыбульского, наверно, выпустили из тюрьмы, выпустили довольно быстро, и это насторожило Иванова. Для чего? Чтобы следить, с кем встречается? Иванов даже всмотрелся в зеркало — не идет ли за Владиком «хвост». Всякий раз, когда он думал о том, что и его может коснуться несчастье, перед ним возникал как щит Володька Каблуков. Но он понимал при этом, что Володька пальцем о палец не ударит, чтобы вытащить его. И — странно — он оправдывал старинного приятеля. Впрочем, как честно отдавал себе отчет Иванов, оправдывал он не Володьку, а самого себя, Иванова, поставленного все тем же воображением на Володькино место.

Но Владик вот он — на свободе! Впору сейчас честно глянуть Цыбульскому в его неистовые глаза: «Владик! Я был у Каблукова! Я говорил о тебе!» Какое вранье! Ну был, ну — говорил, а что толку. Нет, нечем хвастать. Лучше молчать. Не говорил он, пытался только, а державный Володька задавил эту попытку в самом начале. Но Владик вот он, на свободе, можно бы и прихвастнуть. Однако при всех своих незадачливых свойствах Иванов стыдился лукавить.

А Владик Цыбульский приближался в зеркале заднего вида, и Иванов думал, как лучше сделать — ехать дальше как ни в чем не бывало, открыть дверцу, не выходя из машины, или выйти во весь рост, не таясь.

Ехать дальше! Владик мог меня не заметить. Он не знает номера моей машины. Он-то не знает, но те, которые идут за ним (почему-то вообразил, что за Владиком непременно — «хвост»), непременно знают! Ну и что? Зачем остановился? Может быть, выйти поднять капот, будто что-то испортилось? Но тогда наверняка Владик увидит его! Ну и что — что увидит. Он пройдет мимо, он не подаст виду. А они? Почему Цыбульский прошел мимо Иванова, с которым знаком много лет и даже дружил? Нет, надо ехать! Мало ли почему остановился?

Иванов думал о себе в третьем лице. Воображение поначалу всегда пересиливало в нем ощущение реальности. Воображение горячило, пугало, но Иванов не сдерживал воображения, давал поиграть вовсю. А если не ехать? Чего мне бояться? Ну — знаком, ну — дружил, ну и что? Откуда я знаю, что он был в тюрьме! Мне не докладывали! Как не докладывали? А жена? Жена же приходила на следующий день! И он утешал ее? А может быть, она нарочно приходила? Представил сухой иконописный старообрядческий лик боярыни Морозовой (так окрестил жену Владика Цыбульского) и ощутил во рту медный привкус мерзости: из-за чего он о ней так? Из-за собственной панической трусости, вот из-за чего.

Воображение достигло предела: Иванов уже не был самим собою, он уже видел себя со стороны. Он только сейчас подумал о том, что подписал принесенное Ниной письмо в Верховный Совет — прошение, просьбу — выпустите Владика, он хороший, он! погорячился, он больше не будет.

Иванов лег на сиденье, отщелкнуть противоположную дверцу, но тут же подумал, что действие это будет воспринято Владикиными опекунами как тайное, оговоренное заранее. Это был уже кинодетектив. Преступника ждала машина, он вскочил в нее, чтобы оторваться от «хвоста»! Ощущение самоучастия в идиотском расхожем, сто раз обсмеянном сюжете развеселило Иванова. Он выпрямился, вышел из машины, обошел ее спереди, посмотрел на капот (не поднять ли на всякий случай), но и взгляд этот — на капот — придал веселья. Воображение кончилось. Началась реальность. Да! Он знаком с Цыбульским. Он знал, что Цыбульский арестован. И просил, чтоб его выпустили. Он рад, что Цыбульский освобожден.

— Владик, — сказал Иванов, открывая дверь машины, — садись.

Владик Цыбульский шел вяло, отрешенно, никого не видя. Услыхав свое имя, он поднял голову в синем беретике:

— Ваня…

— Иванов демонстративно протянул руку:

— Здравствуй, Владик!

Он говорил громко, не таясь, даже будто так, чтоб его слышали. Но прохожие шли отчужденно, обходя дожде вые лужи на неровном мятом асфальте тротуара.

Цыбульский несильно молча пожал руку, посмотрел без улыбки. Кирпичное лицо его было твердым, как всегда. С ним как будто ничего не произошло.

— Садись, — сказал Иванов, и Владик послушно влез в машину.

Они поехали. Иванов искоса поглядывал на Цыбульского. Куда ехать, он еще и сам не знал. Может быть, спросить — куда? Может быть, ему нужно куда-нибудь.

— Владик, — сказал Иванов, — куда тебе нужно? Я с удовольствием отвезу…

— Никуда не надо… Я так сел… Я прогуливаюсь…

Иванов остановился:

— А может быть… Пойдем — по хорошему стопарю, а? Владик! Что ж мы, и выпить не можем?

Цыбульский не отвечал, смотрел в окно. И — вдруг повернул лицо к Иванову.

— Ваня… Ты меня будешь презирать… Я — покаялся… (Усмехнулся горько, стараясь не смотреть в глаза).

Я сдался…

— Как — сдался? — насторожился Иванов и притормозил. — Тебя что? Били?

— Нет… Разговаривали… Я — устал… Всю жизнь я доказываю, доказываю… Никому не нужно… Аркашка от меня отрекся… Как возмездие… В сорок шестом я из Воркуты написал Галине — отрекитесь… Не пачкай сыну биографию… А теперь он по-настоящему отрекся…

Цыбульский говорил тихо, так тихо, так непохоже на Владика, что Иванов почувствовал, как сжимается горло.

— Ну, может быть, теперь, — подчеркнул слово Иванов, — передумает?

— Все равно…

Когда приходила Нина, нынешняя жена Цибульского, Анна сказала: «У нее лицо фанатички».’ Иванов спросил: «На баррикады пойдет?» — «Нет. Передачу носить будет».

Иванов вздохнул, сказал, думая об Анне:

— Тебя Нина любит… Она приходила, когда тебя взяли…

— Я знаю… Я все знаю… Спасибо…

Иванов наддал газу, машина убыстрила ход, как с облегчения:

— Она тебя любит, Владик… Я не буду тебя презирать… Не говори глупости…

113

Макаров писал:

«Некрасов воспевал некоммуникабельность, как благое свойство народа. Деревенское высокомерие вызывало в нем умиленность. Он, разумеется, не знал, что умиляется компонентами того истребительного для нации движения, которое будет называться впоследствии классовой борьбой.

Красивые ровные зубы, Что крупные перлы у ней. Но строго румяные губы Хранят их красу от людей — Она улыбается редко, Ей некогда лясы точить, У ней не посмеет соседка Ухвата, горшка попросить: Не жалок ей нищий, убогой — Вольно ж без работы гулять! Лежит на ней дельности строгой И внутренней силы печать.

Некрасов рисовал — и не без удовольствия — столыпинское будущее России, полное дельности и деятельности. Он не мог предположить, что придет время и „нищий, убогой“, которому „вольно без работы гулять“, подвигаемый своей философией, философией нищеты, классовым правом истребления, — не попросит, не одолжит и не купит, а попросту отберет и ухват и горшок. Печать внутренней силы прекрасной некрасовской крестьянки окажется сломленной. Внутренняя эта сила, то есть сила духовная, возникла в результате естественного природного мироощущения. В основе его находился отдельно взятый человек со своим природным противопоставлением массе. Опорой человека была его индивидуальность, оберегаемая договором собственности. Каким бы это мироощущение ни было — отсталым или передовым — оно было цельным. Оно было разрушено именно потому, что было цельным. Нельзя ведь разрушить разрушенное! На смену сплочению индивидуальностей пришло сплочение массы — явление количественное, навальное, объединенное как раз не внутренней силой, а внешними побудителями».

Макаров не слышал шагов — не хватало слуха, но шаги Лауры отзывались в нем каким-то внутренним ритмом. Он поднимал голову, еще не видя ее, и никогда не ошибался.

Он отложил перо и уперся обеими руками в подлокотники кресла. Лауре всегда хотелось сказать ему — сиди, сиди. Макаров был для Лауры какой-то всеобъемлющей данностью, в которой вмещалась ее жизнь вся без остатка и жизнь эта была меньше вместилища. Не терпящая ни покровительства, ни снисхождения, Лаура не испытывала перед мужем ни вины, ни угрызений, которые в определенных случаях испытывают жены. Она была свободна от пошлого долга, и эта свобода делала Лауру принадлежностью этого странного человека, не признающего ни жертв, ни обязательств.

— Он спросил — ты веришь в Бога? — тихо сказала Лаура.

— А — ты?

— Я сказала — верю… Их завтра принимают в октябрята… Он был у мальчика… У Валеры… И видел икону… И ничего не спросил.

— Он спит?

— Спит.

Но Николка не спал. Он пытался вообразить Бога, которого видел у Валеры.

А Макаров думал о том, что атеизм, разрушивший цельность мироощущения, коснулся маленького мальчика, не защищенного с самого младенчества от торжества бессмысленной очевидности. Этот мальчик был его сыном, он принадлежал к очередному поколению, обреченному на воинственное самообольстительное всезнайство.

Обобщения уносили Макарова от подробной причины, вызвавшей их.

Лаура присела в кресло возле стола, взяла сигарету. Настольная лампа освещала Лауру как-то притененно, профиль был темей, но резко очерчен. Макаров рассматривал профиль жены неосознанно, набожно. Он мог размышлять, ощущая присутствие жены, как ощущают дневное тепло или лунный свет, не думая, а лишь естественно воспринимая их.

Маленький мальчик уже знал, что Бога выдумали люди. Он был уже и атеист, и материалист. Он уже постиг несложную систему мировосприятия, бедовую систему, которая не оставляет места ни для незнания, ни для духовной тайны. Он уже принадлежал вере, избавившей его от самого себя, ибо вера эта была бодрым согласительством.

— Материальность мира уже очевидна для его семи лет, — тихо сказал Макаров.

Сказал и пожалел, потому что Лаура повернулась к нему, профиль исчез, а ему так хотелось видеть ее профиль.

Лаура улыбнулась (слегка приподнялся домик):

— Удивительно другое — он ни разу в школе не воспользовался твоим уроком. Не написал фиты… Значит, он знает, что — нельзя! Василий… Когда начинается эта двойственность?..

— Ты думаешь, это — двойственность? Просто наскучила игра в твердый знак, и он забыл…

А Николка, засыпая, подумал о Валерке, у которого дома — икона, о завтрашнем приеме в октябрята его, Валеры и всех ребят. Он был еще мал, но политическая несовместимость того, что он увидел, с тем, что должно произойти завтра, причинила ему какое-то неосознаваемое неудобство — как неловко подложенная подушка. Он повернулся на правый бочок (как учила мама), вмялся в постель и уснул…

114

То, что Саша Чернецкий был двоюродным братом Татьяны, открылось само собою, а когда открылось — повысило Татьянину популярность среди девиц.

Они никогда не дружили, росли как-то параллельно, не испытывая друг к другу интереса ни в детстве, ни в отрочестве.

Склонная к насмешке, Татьяна называла его кузен, а иногда кузя или даже кузнечик. Девицы находили, что клички эти никак не идут Чернецкому.

Саша был уже на пятом курсе и ездил в маленьком «Москвиче». Студентов с машинами в университете было мало — единицы. Саша, когда разговаривал, вертел небрежно вокруг пальца связку ключей.

Одевался он тоже небрежно, но, вместе с тем — дорого, что не ускользало от завистливых глаз. Он один из первых надел кожаный пиджак, коричневый, сшитый за границей по спортивному образцу с кокеткой, с накладными карманами, и молодые ценители моды вздыхали именно от покроя: спортивная одежда была особенно дорогой, особенно престижной. Слово было новым, явившимся из иных стран недавно, но оказалось оно совершенно необходимым в обиходе.

Чтобы окончательно сразить однокурсников, кузен носил на выбеленной льняной сорочке кожаную бабочку. И — странно — бабочка эта не раздражала профессоров.

Маленький «Москвичок» кузена был для него жидковат— ему бы открытый «форд» или БМВ. И одна радость была у однокашников — завистливо кольнуть:

— Машинка у тебя никак нейдет к бобочке.

Кузен отвечал дружелюбно, разводя длинные руки, вращая на пальце связку латунных ключей, которые сверкали, как золотые:

— Виноват, исправлюсь…

И в дружелюбии его было столько превосходства, столько презрения, столько недоступного уверенного покоя, что однокурсники только облизывали губы.

То, что девицы млели перед кузеном, было естественно. Он называл их малышками, катал, сажая в машинку по две, по три, чтобы ревновали друг к другу и не ведали, какая из них главная для него. Иногда он ездил сам третий, беря какую-нибудь влюбленную пару и мягко, как бы виновато, исподволь показывая пентюху — приятелю, как надо ухаживать.

Ухаживал кузен весело, легко.

Однажды (об этом говорили уже с год) кузена хотели избить. Он повез катать приятеля с девицей. Повез в лес, пообещав, выйти погулять, пока они будут возиться в машине. Но вышло иначе. Пока приятель искал за опушкой место для автомобиля, кузен сделал дело. Вернувшись, приятель увидел красную, размягченную, обработанную свою даму с очами, полными виноватых и вместе с тем счастливых слез.

Кузену устроили было темную, но самосуд провалился.

Татьяна удивлялась, что дама эта (Нинка со второго потока) не скрывала своего падения.

— Это было так естественно, — говорила Нинка, и Татьяна чувствовала при этом соучастливую зависть, с которой никак не могла совладать. При этом она убеждала себя в том, что презирает кузнечика.

Однако когда разнеслась весть о предстоящей темной, девичье население задышало глубоко и решительно.

Впрочем, самосуда не вышло по другой причине. Кузен стал возить с собою овчарку. Собака ждала его покорно часами в незапертой машине — черная, как сажа, с огромными ушами, она выходила (именно выходила) из машины, учуяв приближение хозяина. Кузен совал ей в пасть бутерброд:

— Пойдем, Фискал.

Пес был без намордника, что само по себе подсовывало повод прищучить кузена.

— Она не любит намордника, как и я. Достаточно ошейника…

На ошейнике висели медали.

Родственное право Татьяны на небрежность к Сашке Чернецкому ревности не вызывало потому, что — все-таки— сестра. На одну претендентку меньше.

Но — Татьяна отметила — разговоры о кузене, разумеется, окольные, сводящиеся главным образом к просьбе познакомить, непременно кончались рассуждениями интимного рода. Девицы называли вещи своими именами. Имена были неинтересными в произношении. Это было даже не оскорбительно. Это было тоскливо. Приятельницы спрашивали равнодушно, будто для заведенного порядка, — ты уже или ты еще — и это тоже было тоскливо. Татьяне казалось, что все это было похоже на какую-то процедуру вроде необходимой прививки. Татьяна ощущала вокруг себя безучастное любопытство, которое не занимало ее, не вызывало никакого ответа и даже будто ее не касалось…

Молодой Чернецкий помогал Татьяне испытывать и превосходство и преимущество перед девицами. Он называл ее — ребенок, — чтоб подчеркнуть родство. Он состоял при Татьяне демонстративно, снисходительно. Он отвозил ее домой и вдруг предложил ей отобедать в известной «Избе».

Возле деревянного крыльца с навесом на шаровых, затейливо выточенных из цельного ствола колонках ждала чего-то небольшая толпа молодых людей. Привратник— такой же молодой парень, в нарочитой маскарадной поддевке, надетой на вышитую по вороту и по груди белую косоворотку — был надменен и глух к их уговорам.

Молодой Чернецкий спокойно, будто ничто его не касается, запер машину и слегка подтолкнув Татьяну вперед, пошел вслед к крыльцу. Привратник увидел его. шагнул к краю крыльца. Молодые люди обернулись. Татьяна смущенно поднималась на крыльцо.

— Александр Викторович, — сказал привратник и пожал протянутую Сашкой руку.

— Моя сестра, — оказал ему Сашка.

Привратник кивнул и — словно никого не было вокруг— открыл низенькую дверцу, окованную как бы старинным железом.

В нарочитом преувеличенно похожем на деревенскую избу загородном ресторане парни в вышитых косоворотках, стриженные, как в кинофильмах про купцов, носили подносы. Ноги их были обуты в лапти и онучи. Бред какой-то, — сказала Татьяна, усаживаясь на лавке.

— На этот бред, — потянулся к ней через деревянный струганый стол кузен, — записываются за месяц…

— Это и есть знаменитая «Изба»?

— Именно…

— И ты тоже записывался?

— Я — другое дело…

Она посмеивалась про себя над кузнечиком. Она видела, как на него пялятся женщины — ей было смешно и это. Они пялились из-за плечей и спин своих кавалеров.

— Зачем ты привез меня сюда? —веселилась Татьяна.

— Ребенок! — так же весело ответил он. — Святая Русь! Щи, каша и пироги!

Татьяна нашла способ применить новое слово:

— Я понимаю: это престижно!

— Еще как!

— Рассказывай, как ты сюда ездил со своими тетками.

— Буду я на них тратиться!

— Ты — жадный?

— Бережливый!

— Сашка, откуда ты такой богатый?

— Ребенок! Не говори глупости! Тщательно пережевывай пищу!

Сашка был здесь своим человеком. К их столу подходила, с ним здоровались, пытались присесть, но кузнечик отваживал желающих — это веселило Татьяну. Подошла затянутая в джинсовый комбинезон белобрысая— соломенные волосы — девица. Лицо ее, толково обработанное — синие веки, черные ресницы, красный рот, — было значительно старше фигуры. Сашка встал, протянул руку, заговорил по-английски.

— Эт из май систер, — сказал он.

Девица рассмеялась низко — басовито, потрепала кузнечика по щеке:

— Кузинаж — бон вуазинаж!

И отошла.

Татьяна вспыхнула:

— Что это за нахалка?

— Одна светская советская дама…

Кузнечик не боялся ничего и никого.

Он вез ее домой. На повороте узкого шоссе Сашка сделал что-то не то: раздался свист милиционера. Кузнечик спокойно вырулил на обочину, вышел, поздоровался с милиционером за руку, поговорил с ним, вернулся как ни в чем не бывало.

— Тебе все можно, — засмеялась Татьяна.

Татьяне было легко, весело и тревожно: она никак не хотела оставаться одна. Сейчас кузнечик оставит ее и уедет по своим делам. А какие у него могут быть дела вечером? Он поедет к какой-нибудь своей, своей… Татьяна не могла подыскать слово. Она воображала женские лица. Лица эти были ей неприятны, и именно потому, что они были неприятны, она вглядывалась в них в своем воображении. Светская дама тоже оказалась среди этих лиц.

Кузен подкатил к подъезду:

— Ребенок! Сейчас тебе в самый раз — баиньки… Тетушка спросит, кто тебя напоил…

— Они уехали, — сказала Татьяна.

— Тем лучше! Поднимайся и ложись спать.

— Да! Спать! Мне еще нужно прогулять Тюльпана. Он там сидит и терпит.

Слова лепились сами по себе, необдуманно. Татьяна слушала свой голос и не узнавала. Она никогда не говорила так быстро и легко. Слова были как горошины. Кузен рассмеялся:

— Ты действительно перебрала! Пойдем, я прогуляю собаку.

— Тюльпан тебя не послушается!

— Обижаешь! Я все-таки собачник или кто?

— Или — кто! — внезапно расхохоталась Татьяна. — Ты собачник или кто!

И, закусив губу, придавила его пальцем по носу.

— Связался черт с младенцем, — сказал кузен, — вылезай!

Ему нравилась эта поговорка. Ему льстило быть чертом в каждой ситуации.

— Кузне-чи-ик! Почему ты такой глупы-ый? Поезжай к своим теткам, бабам, девкам, уродкам, дурам!

— Ладно, сейчас поеду…

— Не смей (к ним ехать!

— Ладно, не поеду… Валяй спать!

Татьяна выбралась из машины. Кузен повел ее к лифту, придерживая за локоть.

— Танечка, — сказал он в лифте, — Танечка, это пройдет… Я, конечно, идиот, осознаю… Ты что — никогда не пила водки?

— Поезжай к своим идиоткам, — четко сказала Татьяна.

Тюльпан бесился за дверью от радости. Татьяна не попадала ключом. Кузен взял у нее ключ, отпер дверь. Собака прыгала, как мяч, норовя лизнуть Татьяну в лицо.

— Стой, слабонервный! — приказал кузен и поймал пса за холку.

Тюльпан взвизгнул.

— Возьми ошейник, — неопределенно протянула руку к вешалке Татьяна и пошла в свою комнату.

Ей показалось, что она покачивается нарочито, что она может не покачиваться. Ноги были тяжелы, голова веселилась. Но вдруг веселье это исчезло. Татьяна остро почувствовала необходимость избавиться от нелепого состояния, В' котором пребывала.

Солнце садилось за новый дом, в том месте, где оно скрывалось за крышей, крыша казалась прогнутой, прожженной. Татьяна сощурила глаза и вдруг резко скинула туфли. Надо принять душ, и все пройдет. Она стянула через голову короткое платье (лифчика не носила) и стала снимать штанишки. А как войдет кузнечик? Она подошла к двери, оттянула замок на предохранитель, подумала, взяла фломастер, написала на клочке «открыто», сунула в наружную ручку.

Татьяна стояла в ванной под душем, подставив лицо и не заботясь о прическе. Колючие струйки били в плечи. Татьяна нагнулась, подставив спину, потом взяла ладонями груди, подставляя под удары воды то соски, то лицо. Она увлеклась и не заметила, как вошел кузен, она будто забыла о нем и даже вздрогнула, когда услышала его: он что-то говорил в щель двери.

— Сейчас! — крикнула Татьяна. — Подожди!

И тотчас подумала — зачем? Пусть уходит. Ей даже показалось, что кузен ушел. Она завернула вентили, перешагнула через борт ванны, сдернула с кафельного крюка тяжелый отцовский халат — красный с черными цветами — вечно он вешает его на ее крюк! Халат был тяжелый, махровый. Татьяна взяла свой, белый в красно-синих зигзагах, надела, закуталась и, попав в резиновые шлепанцы, вышла.

Тюльпан блаженно отдыхал у двери на подстилке.

— Ну вот, — сказал кузен, — тебе, я вижу, лучше… Я пошел!.

Татьяне действительно было лучше, душ снял с нее невразумительность хмеля. Снял, да не снял. Она спросила сквозь зубы:

— Куда?

Она сама удивилась дурацкому вопросу. Вопрос этот был сильнее всего: Татьяна поразилась бы, если бы ей сейчас сказали, что она не желает, чтобы Сашка уходил. Но она не хотела этого.

И вдруг он шагнул к ней вплотную, взял с затылка за влажные волосы, оттянул так, что лицо ее закинулось к потолку, и сильно вдавился губами в ее губы. Татьяна задохнулась. Она хотела оттолкнуть его, но, сама не понимая почему, положила руки на его плечи. Она задыхалась, сбиваясь дыханием, мутясь головой и наливаясь горячей тяжестью. Руки его оказались на ее спине, под халатом, она не соображала, не хотела соображать, что с ней происходит, почему она лежит, почему он гладит ее своим лицом по груди, по животу. А он целовал ее глубоко в губы, задыхаясь, торопись, приговаривая — молчи, молчи, — и она понимала, что одно любое слово оборвет вмиг ее сладостное утомительное неведенье, которое она не хотела, нет, не хотела прерывать. Она не понимала, когда и как он успел раздеться и придавить ее собою, раскидывая, как куклу. И ощутив рваную томительную боль, Татьяна не вскрякнула, а застонала, как от облегчения.

115

— Сколько тебе лет, Павел Михайлович? — негромко спросил Баранов, укладываясь на матраце, и Павел Кордин почувствовал в словах его зависть больного старика к здоровому старику.

— Восемьдесят, — виновато сказал Кордин.

Баранов попытался свистнуть слабыми, непослушными губами. Свист не получился. В чистых поголубевших глазах Баранова Павел Кордин увидел робкую ревнивую надежду. Баранов' встретился взглядом:

— Старый какой… А мне — семьдесят шесть только… Лановой звонил… В кремлевку будут класть…

Знаменитый Баранов лежал на матраце, к которому сам приделал ножки. Он лежал в однокомнатной квартире, которую получил двенадцать лет назад, как реабилитированный враг народа. Он лежал один потому, что у Баранова на этом свете не было никого.

Жилище его было бивачным, как бы временным. Баранов всегда так жил — даже в годы своей славы. Он не признавал барахла. Над несвежей подушкой его, над желтой одутловатой головою висела старая фотография. В серой степи, возле тригонометрической вышки стояли Баранов, Орджоникидзе, еще кто-то, Павел Кордин узнал и себя.

— Никого уже нет, — сказал Баранов, заметив, как Павел Кордин, в который раз, рассматривает фотографию. — Возьмешь себе, ежели помру…

— Куда там — помру! — возразил Павел Кордин.

— Туда, куда все помирают, Павел Михайлович…

Павел Кордин не ответил. Баранов был плох. Они молчали некоторое время. Павел Кордин слушал свистящее с прихлюпыванием дыхание.

— Жизнь вспоминаю, — прохлюпал Баранов, — помнишь, как мы от махновцев драпали?.. В Крым попали… к Волошину… Я еще тебя шлепнуть хотел…

— Помню… Патроны у тебя отсырели.

— Насмехаешься? Чудной он был, Волошин… Никакой классовой борьбы…

— Ты помолчи… Полежи тихо…

— А все же я тебя всю жизнь уважал, Павел Михайлович… Как вы меня с Лановым выручали…

Баранов умолк, закрыл глаза. Павел Кор дин подумал: заснул.

— Павел Михалыч, а почему ты не сидел? — вдруг спросил Баранов.

— Николай Степанович, откуда же я знаю? Не все же сидели…

— Не все, — медленно закивал на подушке Баранов, — не все… Только враги народа… А ты — не враг…

— Так и ты — не враг.

— Тогда не разбирались, это — потом разобрались… Меня Сталин не любил.

— Почему ж он тебя не любил? Говорил он тебе?

— Насмехаешься?.. Я еще ничего… В шарашке кантовался… А другие — сгнили… Да-а-а… Лановой… Вот кого Сталин любил… (усмехнулся слабо, как от отпустившей боли). Писатель… Ты мемуары его читал?

— Нет.

— Из середняцкой семьи… Брешет… Кулак он.

— Нет, он из промышленников. Он из Лановых — контрагентов Коршунова. Веялки собирали…

— Все равно — кулак… Эксплуататор.

Лановой прибыл, как обещал.

Павел Кордин открыл Лановому.

Лановой присмотрелся с порога, узнал.

— Давненько, давненько, — проговорил Лановой и вдруг приобнял. — Давненько, говорю, мы — не того… А?

Прошел в комнату тяжело, косолапо, морщась от запаха стариковской нищеты. Обрюзг, отяжелел. Посмотрел на Баранова угрюмо, не бодря взглядом, сразу определил — не жилец. Сказал одышливо:

— Да, Николай… Плоховат ты… Но — чего не бывает… Кунцево все-таки…

— Кунцево, — хлюпнул Баранов, — врачи там — хоть сейчас — в органы… Анкеты чистые, как…

Лановой сел неудобно: был грузен, тяжел. Перебил, хлопнув по колену:

— В органы их сватать не приходится… Вылечат, авось, Николай…

— Чего тут лечить, Лановой? Тут уже — все… Тут, брат, одна радость — легкие не болят… Выпил бы я, ребята…

— Это ты — зря…

— Не зря… Там у меня в холодильнике лежит заветная… По малости, а? На прощанье…

— Почему же на прощанье, Николай Степанович? — виновато возразил Павел Кордин.

— Вот за что я тебя всегда сторожился, Павел Михайлович, так это — за брехню… Ну зачем ты меня утешаешь? Ты думаешь, мне легче от твоей брехни?.. Поди-ка, не поленись, принеси… Сухарик, что ли, найди, загрызть… Там у меня галеты…

Лановой сидел перед Барановым, пересиливая брезгливость. Такое чувство испытывал он в давние времена (вспомнил — удивился), когда забегал бывало в барак, к умирающему передовику, ударнику, надорвавшемуся или насмерть простуженному на ветру безбрежных строительных площадок, неохватных развороченных котлованов, где люди — одинаковые, как бесчисленные муравьи, в муравьиной одежде, с муравьиными лицами, копошились по-муравьиному, с муравьиной настырностью перетаскивая непосильный груз. Ударник умирал, хлюпая дыханием — тоже, как Баранов. Лановой — здоровый, в теплых бурках, в горячем кожухе, под которым френч с орденом, сидел нетерпеливо, отбывая политическое мероприятие. Сидел, думал, как похоронить, чтобы не нарушать графика. Кладбища у него лежали неподалеку, чтоб не волынить. Речь над ударниками говорил сам — надежнее, чтобы коротко и ясно. Оркестр (на всех стройках были у него оркестры) держал трубы наготове. Похоронный марш и «Интернационал» полагалось переждать ради ударника. Тогда, в те далекие времена завел он ручные часы вместо карманных. Удобно было: как бы невзначай, как бы поправляя рукав, посматривал на стрелки. Пятнадцать минут полагалось на ударника. Капельмейстеры знали это шкурою, страхом: вместо консерваторской палочки — тачку давал в музыкальные пальцы Лановой, когда серчал…

А Баранов хлюпал, как ударник давних лет, и не было у Ланового ни кладбища рядом, ни оркестра, ни надобности в речах. Одно осталось — часы на руке, да не карманный «мозерок» в кожаном круглячке на ремешке, а золотая «сейка» на золотом же браслете. И одно — посматривал он на стрелки так же тайно, как в ушедшие времена. Хотя спешить было уже некуда.

Павел Кордин возился на кухне (чего там возиться?), Лановой изредка хлопал тяжелой ладонью по колену, осматривал пустые обои, должно быть, клеенные самодельно, самодельную полку с книжками, траченный временем рябенький коврик, приколоченный вдоль умирающего. И вдруг заинтересовался — увидел фотографию, узнал Серго, Баранова, Павла Кордина:

— Смотри-ка… Как же ты ее сохранил?

— Люди добрые сохранили, — прохлюпал Баранов.

Лановой встал, присмотрелся:

— Николай, это Саркис! А это кто?

— Холохоленко… Там еще корреспондент какой-то, не помню… Все — там…

Вошел Павел Кордин:

— Я тебе тарелки помыл…

— Выкинул бы — кому они теперь?

Лановой присел:

— Ты бы, Баранов, не налегал — мало ли…

— Ладно… Наливай, Павел Михайлович…

Граненые стаканчики — граммов на сто — Павел Кордин держал в ладони. На тарелке (в другой руке) — стояла «Столичная», обложенная темными квадратными галетами. Лановой огляделся: даже столика у постели не было. Помог Павлу Кордину — взял бутылку, стаканчик, налил дополна, протянул Баранову:

— Может, не надо?

Баранов держал стаканчик жадно. Лановой разлил в остальные:

— Да-а… За что. только мы не пили… И за здравие, и за упокой…

Павел Кордин с галетами присел возле больного.

— Выздоравливай, Николай, — потянулся чокаться Лановой, чокнулся в оба стаканчика, влил в себя водку.

Баранов выпил насильно, но — всю, как пивал в прежние времена. Павел Кордин тоже выпил, роздал по галетине, сам откусил. — Да,— пожевал Лановой, — за все пили — за перекрытие проранов, за первый металл, за первый танк… За победу, за Родину, за Сталина… Много выпили… А вот за Ленина — не пили!

— Время другое было, — хрупал галетиной Баранов.

— Время? Может быть…

— А за что тебя Сталин любил? — спросил Баранов.

— Сталин? — удивился Лановой. — Он никого не любил… Он себя раз в году любил. И то — навряд ли…

— А тебя любил.

— Не любил, Баранов, — мягко поправил Лановой — Совпадал я с ним. Он был упрямый и я — упрямый.

И вдруг снисходительно:

— Тебе что — плохо было?

— Да нет, спасибо, не плохо…

— Сталин… Под Сталиным все ходили в придурках, кто жить хотел… А хочешь, я тебе расскажу, что мне за тебя было?

— Как было?.. Так, вроде бы…

— Вот. Вроде! Вроде Володи… Чудак ты, Баранов! Помните, Павел Михайлович, я приказал не возить больше Баранова?

— Конечно.

Баранов с удивлением посмотрел на Павла Кордина:

— Это в декабре сорок третьего?

— Сталин про тебя со мною говорил.

Баранов оживился, даже взбодрился:

— Как?! Неужели помнил меня?

Лановой, опустив голову, рассказывал как бы с акцентом:

— «Баранова пригрел, Лановой?» Использую, как специалиста, товарищ Сталин. «Какой, — говорит, — из него специалист? Сколько ты врагов народа при себе кормишь?» Я, говорю (поднял голову), Баранова знаю по Югостали. «Ну и что?» — говорит. Хороший товарищ, говорю. «Тогда, — говорит, — переселяйся к своему товарищу, живите вместе».

— Не может быть! — слабо вскрикнул Баранов. — Как же ты выкрутился?

— Выкрутился, — передразнил Лановой. — Я первым делом подумал — кому завод передавать. Я говорю: кому прикажете передать завод? Он на меня посмотрел — «а не боишься?». Боюсь, говорю. «Не бойся, — говорит, — шуток не понимаешь?»

Баранов засмеялся с облегчением, будто гора с плеч, сказал восхищенно:

— Человек был! Значит, помнил меня?

Лановой кивнул:

— В сорок пятом, перед победой спрашивает (опять с акцентом): «Как здоровье вашего друга Баранова?»

— На «вы» спросил или на «ты»? — уточнил Баранов.

— В том-то и дело, что на «вы»! Я говорю — давно не видел, товарищ Сталин! «Скоро увидите», — говорит. А сам смотрит в глаза. Думаю — отведу глаза — пропал. Посмотрел, усмехнулся в усы: «Недолго осталось, победа не за горами». Вот поди разбери: то ли он всех выпустит после победы, то ли всех посадит. Я, конечно, думал — посадит.

— Ну да, — кивнул Баранов, — на «вы» говорил…

— А со мною — на «ты», — вдруг сказал Павел Кордин.

— С тобою? — удивился Баранов. — Когда?!

— В двенадцатом году, в Кракове. Я ему остался должен двадцать пять рублей.

— В подполье, что ли? — насторожился Лановой.

Павел Кордин улыбался, не уточнял.

— И больше не виделись? — спросил Баранов.

— Нет, — улыбался Павел Кордин. — Может быть, их Светлане послать? Долг все-таки.

— Вот эти твои смехуечки, — обиделся Баранов, — тебе обошлись недорого… Другие — ни за что, а ты всегда был контрреволюционером! И — цел!

Лановой заинтересовался:

— Как — двадцать пять рублей?

— Бумажкой. Чтоб нумер ему снял. Я тогда прирабатывал, как гид. Студентом.

— А вы знали, что это — Сталин? — спросил Лановой.

— Нет, конечно. Он назвался князем каким-то.

— Конспирация, — пояснил Баранов.

— Сын говорит, — осторожно посмотрел на Кордина Лановой, — не знаю, верить, нет — что он сам в полиции работал…

— Это и я слышал, — кивнул Баранов.

— Не знаю, — сказал Павел Кордин, — да и какое значение имеет эта подробность после того, что он сделал…

— Сверхдержаву он сделал, — прикрыл глаза Баранов, вминаясь в подушку.

— Конечно, — согласился Павел Кордин, — меня только смущает цена.

— Ты, что ли, платил? — спросил Баранов, не открывая глаз. — Ты, если хочешь знать, легче всех отделался! Смотри! (Открыл глаза, глянул на Павла Кордина.) Я сидел, Лановой всю жизнь помирал от страха, а тебе он еще и четвертной дал! А ты — обижаешься.

— Нет, Николай, — возразил Лановой, — я не помирал от страха… Бывало, конечно, не без того, в рабочем порядке… Я его уважал без страха… А как вы уцелели, Павел Михайлович?

— Не знаю. Думаю — повезло.

Баранов, сникший было, вновь оживился:

— Ну что ж ты — ни разу ему на глаза не попался? Чудно. ВСНХ, Госплан и — мимо… Может, ты стучал? Не обижайся, конечно.

Павел Кордин не обиделся:

— Ты же меня знаешь всю жизнь…

— Знаю… А может, ты тогда, гидом, тоже в полиции служил?

— Глупость из тебя лезет на старости лет, Николай, — сказал Лановой. — Стучал! Первым делом стукачей и брали… Он их не уважал.

— Да-а, — мечтательно протянул Баранов, — такого уже в России не будет, не-ет… Этот (махнул рукою) политрук он и есть политрук… Затейник… Борьба за мир, борьба за мир… Нашел себе дело…

— Это продолжение политики мирного сосуществования Хрущева, — примирительно вставил Павел Кордин.

— Да брось ты! Дурак твой Хрущев!

— Он же выпустил тебя, — снова улыбнулся Павел Кордин.

— Да меня и Берия выпустил бы! Сталин умер, надо что-то делать! Вот тебе и весь Хрущев! Мирное сосуществование… Чехи клюнули — думали, действительно, с человеческим лицом… Ну и что?

— Видишь — политрук-политрук, а сообразил, что делать: танки и все! — хлопнул себя по колену Лановой.

Баранов сказал устало:

— Мы без войны не можем! Он как учил? Держать народ в состоянии постоянной боевой готовности! И держал! Лагеря зачем были? Чтоб народ постоянно чувствовал врагов! Что, не так? Факт — так!

— Да, — вздохнул Лановой, — не можем… Пока при деле был — не замечал… Хвастали победами… Везде побеждали… Каждый чих — победа… А теперь — хоккей смотрю и думаю: ну хоть бы чехам проиграли, бляди! Ну хоть что-нибудь!..

— Кто? — не понял Баранов.

— Наши! — рявкнул Лановой.

— Ты что — не болеешь?

Лановой хмыкнул:

— Болею… Полиартрит у меня! А ты — пень! Обапол! Восемнадцать лет и — ни хера…

— А хоть сто раз по восемнадцать! — страшно закричал Баранов, рвя хлюпающее горло. — Большевик я или нет?!

Лановой на крик не повел ухом — вроде не было. Павел Кордин взял из дрожащей барановской руки пустой стаканчик.

— А я что — не большевик? — неясно улыбнулся Лановой. — И я — большевик.

— Большевики бывают разные, — устало просипел Баранов. Должно быть, длинная речь недешево обошлась ему.

— Да, — вздохнул Лановой, все так же неясно улыбаясь, — жалко мне бывало большевиков. Работники с них, как с пальца — тяж… Политики… Самые лучшие работяги были бытовые. Семь восьмых. За жменю овса. У них одна политика была — детишек прокормить… Был у меня нормировщик… Посадили за ведро кукурузы, припаяли вышку, потом десятку, потом четвертной. (Покрутил головою.) Судили за подрыв социалистической экономики! Объявили кукурузу эту посевной, подсчитали — что выросло бы, если б да кабы. Много бы выросло! И по новой — что из тех бы зерен выросло. И вышло, что украл он два вагона зерна! Стали было дальше считать — что из тех вагонов вышло бы… Ты мне лучше скажи, Коля Баранов, отчего мы такие злые друг на друга? Отчего мы забиваем насмерть один другого?

— Я не забивал! — Отвернулся Баранов.

— Я забивал! — зычно напрягся горлом Лановой. — Из-за чего? Павел Михайлович, а?

— Не знаю…

— А я знаю! Головы наши так устроены — мучить и придумывать мучения! Прокурор тот — недоносок! Я бы рассказал вам — что мои особисты придумывали, какие каверзы!

—Так надо было, — сказал Баранов.

— Кому?!

— Тебе!!! — заорал сквозь хлюпанье Баранов. — Ты кто? Ты разве пролетарий? Ты — кулак!

— Да, — снова пренебрег криком Лановой, — сколько ж вас пролетариев полегло… А знаешь, скажу тебе, кто был главный в государстве? Вор! Социально близкий… Ты, пролетарий, был социально далекий, а бандюга был близкий. А я — понимал это лучше вас обоих! Потому-то не ты мне, а я тебе устраиваю сейчас кремлевку!

Лановой отвечал на обиды сокрушительно, под дых.

Павел Кордин, как бы смягчая удар, спросил, переводя разговор:

— Сыну вашему лет сорок? Кто он теперь?

Лановой посмотрел на Павла Кордина, как сматривал двадцать пять лет назад — все ли сказал или таит что-нибудь.

— Сын мой — дурак.

— Это что — его профессия?

— Да-да, профессия. Евреев бить, Россию спасать! Революцию сделали евреи… Не евреи, Павел Михайлович, вы уж не обижайтесь, не евреи. Русские! Евреи только воду баламутили… Я ему говорю — дурак ты, дурак… Что ж они англичан не взбаламутили или французов? Он говорит— русский народ святой, доверчивый… Вот такие книги пишет (показал руками), доктор наук!

— Твой сын националист, — сказал Баранов.

— Я тебе сказал — кто он… Бетон мой на русских костях стоит, не на еврейских!

— На еврейских тоже, — сказал Павел Кордин.

Лановой не возражал:

— Это вроде как подбавка… Цимес… Без евреев Россия не жила и жить не будет.

— Жила, — поправил Павел Кордин.

— Когда это было! Нет, Павел Михайлович, горя вы наделали много, но вины вашей в том нет…

Они сошлись втроем — три старика, явившиеся сюда разными путями-дорогами, и каждое пересечение этих дорог угрожало гибелью любому из них. Но они обходили страшные пересечения, сами не зная как и ничего не предвидя. Они преодолели жизнь, которая, став их прошлым, утратила опасность и сделалась, наконец, тем, чем была изначально — существованием на земле. Там, в преодоленной жизни, остались страсти, оказавшиеся теперь чужими. А между тем страсти эти были их верою, их надеждой, их любовью. Странная удача охраняла их на пересечениях дорог ото всего на свете и прежде всего друг от друга. Странная удача, своенравная фортуна, которую теперь, когда все пройдено, можно было бы назвать мудростью, ибо они остались живы…

116

Сергей Суровцев нанес визит. Татьяна поняла, что он явился для нее. Если бы он пришел не сейчас, а перед своим отъездом, после бабушкиного юбилея — все было бы иначе. Но он исчез и появился только сейчас.

Нелепое увлечение кузеном вспыхнуло именно в это время. Сережка не должен был уезжать. По крайней мере, он обязан был хотя бы проститься. Татьяна искала причин для оправдания. Она выстраивала свою невиноватость, не подозревая, что само по себе стремление выстраивать невиноватость было следствием вины. А в чем была вина? Она ведь не давала ему никаких оснований винить ее. Наоборот, он сам был виноват в том, что произошло. Но и это была ложь. Потому что ни разу не вспомнив о Сергее Суровцеве, Татьяна вдруг только сейчас, когда он явился, ощутила страх. И чем больше она пыталась убедить себя в том, что виноват он, тем больше ощущала гадливую трусоватую мерзость измены. Она ощущала предательство свое стеснением сердца, голова ною болью, даже низом живота. Как будто это была болезнь, подхваченная по дурости, как будто это была ложь, обретшая физическое выражение.

Зачем он пришел? Сидел бы там на своих полигонах или где там они топают своими сапогами. Сейчас он пьет кофе у отца. Надежда русского милитаризма! Лопоухий суворовец в золотых погонах. Кстати, почему он без погон? Штабс-капитан. Поручик Голицын. И отец, наверно, выпытывает у него военную тайну. Неужели он не понимает, что Сережка пришел для нее? Поздно. Страх саднил Татьяну. Она привалилась на тахту. Тахта привычно колыхнулась на подвернутой ножке. Татьяна ощутила в воображении кузена и заплакала…

Плач не облегчал ее. Она плакала как-то странно — отвлекаясь от плача. Что они там делают, в кабинете? Да-да, пьют кофе! Глупости! Они говорят о ней! А что они говорят? Татьяна встала (тахта со сломанной ножкой снова скрипнула — о Боже мой!).

Пес Тюльпан, белый фокстерьер с черными пятнами и подпалинами, сидел возле дивана и, склонив голову к плечу, смотрел на Татьяну. Глаза его светились понятливым доброжелательством.

— Ну что? — шмыгнула Татьяна.

Пес слегка пристукнул хвостом по полу.

— Ну что? — повторила Татьяна и отвернулась к стене.

Сергей Суровцев сидел в кабинете и — она знала, знала, знала — ждал ее. Почему же она не идет?

— Ну, милитарист, — затевал разговор Иван Егорович, — что нового? Изобрел ли ты уже абсолютное оружие?

— Изобретаю…

— И что же это будет? Нажал кнопку и — конец Пентагону?

— Я думаю, Пентагону конца не будет, — слабо улыбнулся Сергей Суровцев. — Это даже ни к чему… Без Пентагона нам никак…

Иванов рассмеялся:

— Естественно.

Сергей Суровцев покосился на дверь, прислушиваясь. Иванов понял. Он ревновал, стараясь унять ревность. Он воображал Таньку подробно, неприлично и терзал себя тем, что он, отец, не должен воображать ее так. Не должен, но не может иначе. Он менял ей подгузники в ее младенчестве, и уже тогда нелепое воображение мучило его ревностью.

Сергей Суровцев сидел в кресле и курил сигарету.

Сергей Суровцев видел неестественную суетливую вальяжность Ивана Егоровича.

— Ты, кажется, металлург? — нарочито беззаботно спросил Иванов.

— Да…

— Делаешь броню.

— Допустим.

И снова — на дверь.

— А чем ты так озабочен? У тебя неприятности?

Иван Егорович вглядывался в Сережкины глаза, щурясь. Ему доставляло удовольствие то, что парень не подозревает о его ревности. Сергей же Суровцев жалел дядю Ваню, испытывая тревогу молодого превосходства. Он снова посмотрел на дверь, но сопроводил это ответом на вопрос Иванова:

— Обошлось… Солдату врезал…

— Как?! — удивился Иванов, вмиг выйдя из ревности.

— Так вышло. На испытаниях… Да ладно, в общем… Сергей Суровцев не хотел рассказывать.

…Отряд — полтора отделения, — приданный ему для перестановки лабораторного оборудования, состоял из старослужащих, ожидавших демобилизации. Это были крепкие парни, прошедшие службу и знающие себе цену.

— Старшина, — сказал Сергей Суровцев по-штатски (не любил, избегал приказного тона), — постарайтесь переставить станок сегодня же… Будете свободны, попрошу для всех увольнительные…

Солдаты ему нравились. Он не обращал внимания на ленивую развалочку, с которой они ждали распоряжений. Он смотрел в лицо старшины — круглое, с усиками и бачками. Старшина был белокур, как обрамленный куделью.

— А бутылка будет?

Сергей Суровцев даже не заметил — кто спросил. Спрошено было дружелюбно, безбоязненно, привычно. И это веселое дружелюбие почему-то хлестнуло Сергея Суровцева резким оскорблением.

— Старшина, — все так же ровно, будто ничего не произошло, сказал Сергей Суровцев, — три наряда…

И пошел к выходу.

— За что?! — услышал он вслед, но не обернулся.

— Алё! Капитан!..

Сергей Суровцев шел, не оборачиваясь. Ощущение его не было похоже на обиду. Он испытывал беспомощный гнев. Гнев этот был чрезмерным для того, что произошло, и это еще больше бесило Сергея Суровцева. Голова была пуста, он не мог ни о чем думать.

— Алё!

Сергей Суровцев не оборачивался.

И вдруг кто-то схватил его за плечо, дернул. Сергей Суровцев почувствовал, будто сорван погон. Неожиданная ярость сбила дыхание. Он круто повернулся, увидел лицо в лицо злые побелевшие глаза, приоткрытый рот, будто в этих глазах, в этих тяжелых губах была причина ярости. Сергей Суровцев размахнулся и в последнее мгновение разжал кулак. Ладонь его ляснула по твердой щеке звучно, как выстрел.

Солдат выдыхнул шумно, хрипло. Он присел и, не отводя глаз от лица Сергея Суровцева, нащупал обрезок трубы. Гнев Сергея Суровцева исчез мгновенно. Однако не от страха. Страха он не испытывал. Он четко воображал траекторию движения этой трубы. Он вдруг ясно сообразил, что трубу нужно выбить не сейчас, когда она только схвачена, а через миг, когда солдат начнет подниматься, соблюдая равновесие. Соблюдение равновесия будет главной заботой. Надо помешать соблюсти равновесие. Труба поможет. Вес ее еще не испытан. Солдат бросит ее сам. Сейчас он заорет — перед дракой. Крик не помешает ему. Но солдат не закричал. Он поднимался, не выпуская трубу. Он соблюдал равновесие. Он вырастал медленно, вздымая над собою трубу. Сергей Суровцев ждал. Он смотрел в разъяренное белоглазое лицо.

И вдруг резко шагнул к этому лицу. Солдат закричал, но его уже держали за руки, вырвав трубу.

— Скотина, — сказал ему Сергей Суровцев и ушел.

— Как — врезал? — настаивал Иванов. — Что теперь тебе будет?

Сергей Суровцев досадливо вздохнул:

— В армии нужна дисциплина…

— Ну — не хочешь, не рассказывай… Важно, чтобы у тебя не было неприятностей…

Неожиданно вошла Татьяна.

Сергей Суровцев встал. Тяжелая тоска охватила его внезапно, едва он увидел тщательно заглаженные волосы, замытые следы слез на ее лице. Иванов тоже почувствовал неладное: с дочерью что-то произошло. Но не этот парень был виною — Иванов ощутил это вмиг, едва глянув на растерянное, почти испуганное лицо Сергея Суровцева. Так не пугаются, нашкодив. Это был испуг сострадания.

— Таня! — не сдержался Иванов. — Что с тобой?

Вопрос придал ей сил.

— Со мною? — почти естественно удивилась она. — А что? Ничего… Сережа! Мне нужно тебе что-то сказать.

Последние слова она произнесла так обыденно, что Иванов успокоился, отнеся свои подозрения на счет нелепой своей ревности.

— Ну ладно, — сказал он облегченно, — идите, секретничайте…

Пес Тюльпан уже сидел в передней и внимательно наблюдал, как Сергей Суровцев идет за Татьяной в ее комнату. Суровцев наклонился к собаке, пес привстал, вильнул хвостом, приподнял правое ухо.

— Тюлька, — приказала Татьяна, — на место!

Пес угнетал ее самим своим существованием.

— Какие у тебя глаза, парень, как у академика, — похвалил собаку Суровцев, — должно быть, много знаешь…

Татьяна вздрогнула:

— Почему ты думаешь — он много знает?

— Глаза умные…

В своей комнате Татьяна сказала:

— Сережа, я не знаю, как тебе это сказать…

Он смотрел ей в лицо:

— Не знаешь — не говори.

— Сережа…

— Не говори, Таня… Вообще-то… Я же не все должен знать, правда? И почему ты должна передо мною отчитываться? Я зашел просто так… Давно у вас не был… Жаль, нет тети Ани… Ну, я пойду… Я на два дня всего… Надо ехать… Держись, Танечка!

— Сережа… Но я хочу тебе позвонить…

— Туда нельзя звонить. (И — шагнув в кабинет.) Дядя Ваня! Надо идти…

Иванов вышел:

— Приходи, Сергей…

— Да я ведь редко в Москве…

Когда он ушел, пес Тюльпан сел, настороженно глядя на закрывшуюся дверь.

— Тюлька, на место! — зло приказала Татьяна, но пес не двинулся. Он слегка повел ухом и дрогнул хвостом.

Татьяна вошла к себе, села за стол, подвинула книгу. Никого не видеть! Никогда, никого не видеть! И, не сдержавшись, легла лбом на руки.

— Что с тобой? — спросил Иванов в открытую дверь.

Татьяна вмиг выпрямилась:

— Дел много! Не знаю с чего начать…

117

Когда Татьяна открыла дверь кузену, голова ее закружилась, томление поплыло от горла. Ее поразило — как он догадался, что дома никого нет. Он обнял ее с порога с правом и, мелко целуя, ощупывал под платьем, подталкивая в комнату. Татьяна отступала, повинуясь, признавая его право на себя и предчувствуя резкое ощущение неизбежности.

Все это было не так, как тогда, когда они вернулись из города. Сейчас кузнечик был деловит, действия его показались Татьяне продуманными. Прижимая ее к себе за спину одной рукою, он полез под короткую юбку и стал стаскивать с нее белье. Стаскивал он ловко, умело — не спереди, сзади — так белье удобнее снималось. Однако Татьяна ощущала свои ноги твердо, в них не было тогдашней дрожливой ваты. Она не помогала. Кузен неожиданно поднял ее, уложил на тахту, лег рядом, расстегивая на себе ремень. Он торопился.

— Разденься, — пробормотал он.

Татьяна была безучастна.

— Таня, — торопил он, — ну, Таня…

Татьяна пыталась настроить себя на покорность, но не могла. Она удивлялась, что тогда не чувствовала Сашкиного веса, а сейчас не испытывает ничего, кроме тяжести, мешающей дышать. А ведь тогда она дышала легко, захлебываясь от легкости дыхания. Что это было, она не понимала. Может быть, так и должно быть? Может быть, уступить, пересилив себя? Она даже слегка дрогнула коленкой.

Он пытался целовать ее, она отворачивала лицо.

— Таня, — исходил он, — ну, Таня…

И вдруг она резко вывернулась.

— Ты что?! — опешил кузен.

— Уходи…

— Что? — не понял он и, вдруг сообразив, чего она требует, запершил горлом: — Ты что? Ты моя, понимаешь? Моя! И ничья больше… Моя!

Он схватил ее запястья, с силою подмял ее под себя, навалился весом, засовывая руки ей за спину и вдавливаясь джинсами меж колен.

— Подонок, — негромко сказала Татьяна.

Кузен неистовствовал. Лицо его стало темным, глаза бессмысленно побелели. Он отпустил было ее руки, чтобы освободить свои, но Татьяна вмиг впилась высвобожденной рукою в побелевшие кузеновы глаза, в оба сразу.

Кузен закричал, свалился с нее, прикрыл ладонью лицо. Татьяна поднялась и, не обращая на него внимания, поправила под юбкой.

— Уходи, — сказала она.

— Я ослеп! — кричал кузен, не отнимая ладони.

— Возьмешь такси…

Он осторожно отвел ладонь и увидел след крови. Глаз болел резко, резаной болью.

— Дай зеркало… Ты повредила роговицу…

Слова эти при опущенных штанах показались Татьяне неуместными. Ей сделалось весело. Она посмотрела в глаза кузена и увидела резкий след ногтя на переносице. След розовел. Правый глаз был прикрыт исцарапанным веком.

— Сережа, — сказала Татьяна, — поди умойся.

Он вышел в переднюю, натягивая джинсы, стал там рассматривать себя в зеркале:

— Ну ты и стерва, Танька… И за это я тебя люблю!

— А я тебя нет… Правда, кузя, в том-то все дело, что я тебя не люблю.

— Ну тогда как объяснить…

— Никак! Ничего не было. И все.

— Ну, знаешь… Я-то знаю, что было!

— Знай себе на здоровье… Ты подонок, кузя…

Когда он ушел, хлопнув дверью, она упала на тахту плакать.

118

Вышла книга маршала Жукова «Воспоминания и размышления».

Кинулись читать с въедливым интересом: как-то он написал о Сталине? Действительно ли принижает великого вождя, как утверждали слухи, сопровождавшие движение этой книги от пера до книжного прилавка?

Уже пять лет Кобу нельзя было цукать. Собственно, не пять, а шесть. Кобу уже не ругали. Его обходили, как обходят несдвигаемый камень, всем видный и всем известный. Обходят, не говоря о нем ни слова, как будто каждому было ясно: нужно обойти.

На книгу маршала Жукова набросились со вновь вспыхнувшим горячением сердца.

Макаров прочитал книгу, посмотрел многочисленные фотографии, впрочем, почти все известные. Нарядный, торжественный, в белом без складок кителе, раздавшись сколько было возможно для небольшого человека, не сидел — восседал генералиссимус. Он выделялся не только тем, что его сфотографировали в центре, не только белым цветом какого-то негнущегося материала, из которого построен был китель, не только единой золотой каплей геройской звезды слева, где сердце. Он выделялся какой-то памятниковой крупностью среди сереньких, темненьких пиджачков и мундирчиков Потсдамской конференции. Так заснят был на века апофеоз победы.

Макаров даже расправился внутри своего халата, чтобы сделаться крупнее, чем был. У него ничего не вышло.

Он закрыл книгу, посмотрел на обертку, открыл и стал читать заново, размышляя над прочитанным.

Старый солдат убеждал читателя, что страна была готова к войне, и простодушно показывал, как она была не готова. Он убеждал в величии вождя, в его государственной прозорливости и простодушно показывал его злопамятную мелочность, показывал, как он ссорил генералов, капризничал и не доверял никому и ни в чем.

Маршал искренне изображал Верховного Главнокомандующего, воздвигнутого силой пятнадцатилетнего культа. Сталин был велик, слово его звучало приговором, во взоре его генералы читали судьбу. Это не было даже преклонением — это был смысл жизни.

Макаров размышлял над книгой спокойно, не горячась, не добавляя сердца в свои размышления. Он отмечал для себя древнеегипетский склад мышления, тоже простодушно изображаемый тысячи лет назад на фресках: огромный, колоссальный фараон, большие, по пояс ему вельможи и маленькие, муравьиных размеров люди, люди, люди.

Один раз Верховный спросил Жукова, подчеркнув, что спрашивает с болью в сердце, сдадим ли Москву.

Макаров откинулся на спинку кресла: оплавляющая какую-нибудь некрепкую душу сентиментальность, должно быть, вызовет истинные слезы ветеранов. Нет, глупо вылущивать вождя из памяти.

У Сталина было в пять раз больше людей, чем у Гитлера. Пятеро погибли, убив одного.

Возможно, думал Макаров, происхождение и генералиссимуса и его маршалов делало их детски ранимыми, школярски амбициозными, болезненно восприимчивыми к воле вождя. Они ревновали друг к другу, не смея размышлять о гении Верховного. А он, пожалуй, самый амбициозный из всех, играл их ревностью и завистью потому, что ничего не знал так близко, как ревность и зависть. Больная его подозрительность, возможно, была следствием паранойи, а, возможно, и наоборот — паранойя явилась следствием отчаянного, беспощадного, мстительного его восхождения.

Жуков, один из немногих, не страдал ранимостью высоко вознесшегося. Слово его временами становилось для его равновеликих собратьев вровень со словом недосягаемого Верховного. Сталин восстанавливал всех их против Жукова исподволь, держа его первым среди равных.

Вероятно, Жуков нравился Сталину своей беспощадной волей, но именно этим и настораживал великого вождя.

Жуков не был государственным мужем, он был воевода, он служил верой и правдой тому, кому доставал всего по пояс на египетской фреске, и воспринимал это с благодарностью к вождю, позволявшему дотягиваться до пояса. Жуков был государев душой и телом и, вероятно, расстрелял бы всякого, кто усумнился бы в этом.

Потом, после войны, когда надобность в Жукове отпадет, его станут ругать свои же братья-маршалы за наполеоновские замыслы. Ибо придет пора посчитаться. Едва ли наполеоновские замыслы приходили когда-нибудь Жукову в голову.

Сталин, даже несправедливый, даже растерянный вначале, в глазах Жукова все равно — велик и недосягаем. Игреливая страсть Сталина к подпольщине, к конспираторству, его телеграммы, подписанные нехитрым псевдонимом Васильев и адресованные Константинову (Жукову), приводятся как признак мудрого сокрытия истины от врага. Но истину эти телеграммы обнаруживали в своем открытом тексте.

Однако Хрущева Жуков не жалует. Сталину можно простить все, Хрущеву — нельзя. Потому что Хрущев — равный в этой египетской фреске. Сталина он прикладывает с великим пиэтетом, Хрущева — как своего, как выскочку.

Рокоссовский уже при Хрущеве, вспоминая о войне, перечислял всех известных военачальников, всех кроме Жукова, которого прогнал Хрущев.

Забвение было уделом героя.

Говорили, Жуков написал Рокоссовскому, что-де в сороковом году все-таки было опаснее напомнить об узнике Рокоссовском Сталину, чем в шестьдесят четвертом напомнить об опальном Жукове Хрущеву. Писал ли он, не писал ли — неизвестно. Неустрашимые герои войны стали послушными, напуганными до гробовой доски чиновниками…

— Ты сидишь уже сорок минут и смотришь в одну точку, — сказала Лаура.

Макаров очнулся. Он всегда чувствовал, когда входила жена, сейчас же забылся настолько, что не заметил.

— Ты пришла? — спросил он бессмысленно.

Лаура подошла к нему, положила руку на его голову, посмотрела на раскрытую толстую книгу. Там на четыреста шестьдесят четвертой странице было подчеркнуто:

«Об этом мы хотели посоветоваться с начальником политотдела 18-й армии Л. И. Брежневым, но он как раз находился на Малой земле, где шли тяжелые бои».

— Не думаю, — сказала Лаура, — что он подозревал тогда о существовании Эл И Брежнева…

Макаров пришел в себя, тихо рассмеялся, обнял за талию жену:

— Вот судьба великого народного героя. Сталин, которому он выиграл войну, его унизил. Хрущев, которого он посадил на трон, его уволил. А перед Брежневым, который не шел в счет не только со Сталиным, но даже с Хрущевым, он вынужден унижаться сам…

— Я думаю, — листнула книгу Лаура (множество фотографий побежали из-под пальца), — я думаю, это ему вписали редакторы.

— Тем более… Он не смеет пикнуть даже перед редакторами.

— Редактор сидит в нем самом, как, впрочем, в каждом из нас… Давай обедать… Николка придет позже — у них культпоход в кукольный театр.

Макаров встал, снял очки, пристально близоруко посмотрел в косоватые глаза:.

— Я тебя очень люблю, жена… Вообще… Очень люблю… Я как будто возвращаюсь оттуда (кивнул головою на стол, на бумаги, книги)… Там очень неуютно, а тут (взял за плечи Лауру) очень уютно… Спокойно… Я очень…

— Очень, очень, очень, — постучала пальцем по его носу Лаура, — очень, очень, очень… Называется — тавтология…

119

Юлия Семеновна испытывала странную неловкость. Это было одновременно и смущение и неприличный интерес: она никогда не видела себя на экране. Сначала ей хотелось, чтобы передачу отменили. Но это желание напугало ее — отменить передачу могли только по политическим причинам или по техническим? Лучше, конечно, по — техническим. Но и эта поправка насторожила ее. По техническим — тоже нехорошо: техническая причина это, конечно, предлог. Сколько раз она сама возвращала авторам их сочинения, объясняя это отсутствием места или опозданием с темой. Особенно она лгала маститым авторам. Причины были совсем другие — именно политические…

И все-таки она опасалась увидеть себя. Разумеется, она знала о времени своего выступления. Она тревожилась уже с утра в этот день. С утра она думала о том, чтобы к ней никто не пришел, она хотела увидеть себя тайно.

Но минут за десять до начала прибежала соседка по этажу Тоня:

— Юлия Семеновна! Сейчас вас будут показывать по телевизору! Скорее звоните дочке!

— Как?! Прямо сейчас? — спросила Юлия Семеновна.

— Ну да! Я за вами прибежала! У нас же — цветной! Пойдемте. Степа будет очень рад!

Юлии Семеновне вдруг захотелось, чтобы Тонин телевизор испортился.

— Тоня… Но у вас, наверно, гости…

— Никого! День же! Какие гости?! Звоните скорее дочке! И сыну! Пусть смотрят!

— Неловко, Тоня… Я думаю, они знают… Они на работе, наверно.

У Тони, действительно, не было никого.

— Степа знает! — объяснила она. — У него в кабинете тоже — цветной. Это он подсказал, чтоб я вас позвала… А то у вас маленький, а вы такая красивая!..

Незнакомая, пожилая, даже просто старая женщина смотрела с экрана прямо в глаза Юлии Семеновне. Это была, конечно, она сама, но сама не как в зеркале, а иначе, как будто старуха эта была двойник, существующий сам по себе.

— Простенько, но со вкусом! — радостно воскликнула Тоня. — Вам очень идет! И кружевочки вокруг шейки!

Юлия Семеновна досадливо посмотрела на Тоню. Старуха в черном платье с белым промереженным воротничком сказала, глядя прямо в глаза:

— Владимир Ильич никогда не забывал знакомых, даже если они ничем особенным решительно не выделялись. Я увидела Владимира Ильича впервые ранней осенью двенадцатого года…

Юлия Семеновна подумала, что в жаркой, просто раскаленной комнате, где на нее были направлены все эти аппараты, она сказала — что впервые увидела Ульянова летом. Однако молодой человек, распоряжавшийся всеми, попросил сказать ее — осенью. Но Юлия Семеновна почему-то была уверена, что видела Ульянова впервые летом, и, чтобы не огорчать молодого человека, сказала — ранней осенью. Молодой человек согласительно кивнул.

Старуха говорила непохожим голосом, но каждое ее слово возвращало Юлию Семеновну в раскаленную комнату (ателье, что ли?), и она видела молодого человека, который пристально следил за этими словами, будто лучше ее знал, что она должна сказать.

— Новый тринадцатый год мы встречали в бедной краковской ресторации ночью тринадцатого января, соблюдая старый стиль…

Старуха будто дернулась:

— В Смольном мне пришлось несколько раз подменять секретарей Владимира Ильича…

— А где же вечеринка? — спросила Тоню Юлия Семеновна и подумала о молодом человеке, который просил ее сказать о вечеринке очень коротко. Она сказала коротко, как там было весело, как все танцевали, а Ульянов, то есть Владимир Ильич, был очень доволен и даже подпрыгивал в такт.

Ничего этого старуха не сказала.

Это обидело Юлию Семеновну. Она ведь не говорила под этими аппаратами и микрофонами, что плясала с Кобой, то есть со Сталиным, она даже не сказала, что Коба был на этой вечеринке. Она ведь понимала, что этого теперь не следует вспоминать. Она ведь не говорила ни о Малиновском, ни о Зиновьеве — ни о ком, о ком — она прекрасно понимала — говорить не следует из соображений высоких, политических, государственных. Но она, действительно, веселилась! И Крупская тоже танцевала с Петровским! И Ульянову это нравилось! Почему же и этого нельзя говорить? Почему нельзя вспоминать Ульянова, подпрыгивающего в такт веселому танцу?

— Какая вечеринка? — не поняла Тоня.

Юлия Семеновна не ответила. Она вычеркивала из чужих статей целые абзацы, но удивилась, что на телевидении, то есть в кино, можно делать то же самое. Она почему-то подумала, что Ульянов не любил ходить в синематограф, предпочитал прогулки, и вдруг ясно вспомнила Коршунова!

— Синема? — сощурился Евграф Лукич. — Капитал вложил бы, не скрою… Но тем бы продал душу дьяволу… Ненатурально все это! Человека, может, и нет уже давно, а все бродит по простыне.

А старуха говорила о каком-то человеке по имени Владимир Ильич. Человек этот принимал посетителей, уважал их и даже любил, не ел, не спал и был всегда бодр. Это был двойник Ульянова, как старуха была двойником ее самой. «Человека, может, и нет уже давно, а все бродит по простыне».

— Тоня, — тихо попросила Юлия Семеновна, — у вас нет ли валокордина?

Сердце Юлии Семеновны болело тягучей болью…

120

Татьяна удивлялась, почему отца всерьез занимает загадка: что было бы, если бы Коба дожил до девяноста лет? Она уже привыкла к тому, что Сталина называли в семье этой кличкой, что бабушка была с ним знакома, что на него сыпались проклятия, но интереса к этому Кобе Татьяна не испытывала. Она знала, что Лаура была арестована, что второй муж бабушки (немец) тоже был арестован и что арестовал их Коба. Она знала, что арестовывал он миллионы людей, что вся страна тряслась при нем в ужасе. Но почему он располагал такой страшной силой, понять не могла. Она не понимала, почему — если он был такое страшилище — солдаты на войне, как она читала в старых книгах, кричали — за родину, за Сталина.

Странным было также и то, что «За Сталина!» солдаты кричали в книгах, выпущенных лет пятнадцать назад. В новых же — не кричали. В новых они кричали только «За Родину!». Иногда — «За Ленина!».

Впрочем, были и новые книги, в которых солдаты продолжали кричать, как в старых. Об этих толстых книгах говорили как о чем-то не совсем дозволенном, хотя авторы их были писателями знаменитыми и всегда сидели в президиуме. Татьяне казалось, что само упоминание имени этого Кобы в печатном виде вызывало у взрослых какой-то въедливый интерес. Она спросила у отца — кричал ли и он на фронте — «За Сталина?» Иванов поцеловал ее и сказал, что кричал тоже.

Ощущение того, что люди говорят одно, а делают другое, сопровождало ее всю жизнь.

— Ты любишь папу? — спросила она у Анны. Спросила скороговоркой, чтобы поскорее избавиться от вопроса, который ей самой казался неуместным.

— Люблю, — спокойно ответила Анна.

— За что?

Анна не удивилась. Она вообще никогда ничему не удивлялась.

— Он тебе не нравится?

— Не знаю.

— А мне нравится.

Татьяна хотела снова спросить — за что, но не спросила.

Отец привез из Гагры тощую книжечку фотографий величиною с пачку сигарет. Книжечка сделана была плохо, любительски. Это было что-то вроде календарика.

На каждой фотографии изображен был усатый дядечка с очень черными усами и очень черной прической. Щеки дядечки лоснились, а глаза щурились. Ничего страшного в лице его Татьяна не находила. На одной фотографии за спиной этого усача стоял одетый в мундир толстоватый, хорошо причесанный парень с круглым невзрачным лицом.

— Наследник, — объяснил отец, — видишь — фотомонтаж… Они не снимались вместе…

— Откуда ты знаешь?

Отец не ответил.

Книжечку продавали в гагринских электричках. Стоила она рубль. Ее продавали вместе с открытками, на которых целовались толстые белые голуби и красавцы с четким пробором вглядывались в красавиц в завитых кудрях.

— Надо подарить календарик бабушке, — сказал отец.

— Зачем?

— Ну как же! Это ее кумир!

— Твой тоже, — тихо сказала Татьяна.

— Мой?!

— Ты сам говорил…

— Таня, — серьезно сказал отец, — жизнь для того и дается, чтобы осознать прежние заблуждения.

— И ты осознал?

— Тебе этого не понять.

— Почему?

— Потому что это надо было пережить, не дай тебе Бог.

Кобу она представляла себе маленьким милиционером, который в детстве пугал дворовую детвору одним своим появлением. Лица этого милиционера Татьяна не помнила и охотно рисовала в воображении усы на его забытом лице…

Лаура о Кобе не говорила. Однажды, когда отец и Лаурин муж профессор Макаров вели умные разговоры (профессор говорил умно, и Татьяна всегда слушала его внимательно) — Лаура сказала:

— Ну подох он и подох… Что вы о нем талдычите?

— Душа моя, — сказал ей глуховатый профессор (он разговаривал старомодно, как Пушкин), — душа моя, у Ивана Егорыча мильон терзаний.

Это была насмешка. Отец часто подставлялся под насмешку. Это огорчало Татьяну.

Сейчас отец вчитывался в газету, в которой помещена была статья к девяностолетию Сталина. Татьяна прочла эту статью и ничего не поняла, кроме того, что этот Коба выполнял волю партии и сделал несколько ошибок. Она подумала, что если бы он дожил до девяноста лет, он поправил бы свои ошибки. Она высказала свое предположение отцу.

Иванов закричал:

— Горбатого могила исправит!

— Он был еще и горбат? — сквозь зубы спросила Татьяна.

Отец рассмеялся:

— Хуже! Но ты видишь, как они пишут? (Опять эти — они!) Они не могут очистить его, хотя стараются изо всех сил!

Кто же они были, эти злосчастные они?

Один из них учился с отцом в одном классе. Теперь его портреты часто появлялись в газетах. Татьяна не могла вообразить его школьником. Но и тетя Настя тоже была одной из них! Отец называл ее кавалерственной дамой. Она была депутат, герой, начальство. Когда-то, во время коллективизации (когда это было!), бабушка подобрала ее, умирающую от голода (этого Татьяна тоже не могла вообразить), и воспитала ее, как приемную дочь. Но тетя Настя была добра и даже нежна, трудно было представить себе, как она пытается очистить этого Кобу.

А был еще Настин сын — Сережка. Военный, официальный. Он, должно быть, и защищал всех этих людей, которые назывались «они». Но тогда почему она испытывает угнетающую вину перед ним? Почему она вспоминает о нем с болью? Почему тогда три месяца назад она хотела рассказать ему то, о чем было стыдно даже помнить? И почему он не дал ей сказать ни слова, улыбнулся, как маленькой, и — исчез?

— Я не знаю, что с ней произошло, но что бы ни произошло…

— Ты рехнулась! — перебил Иванов.

Анна продолжала водить шваброй по паркету.

— Иван… Ей надо развлечься…

— Может быть, она уже развлеклась! — вскрикнул Иванов и вмиг вообразил реальность.

— Пускай поедет в Дубулты новый год встречать, — орудовала шваброй Анна. — Может быть, отвлечется… Встань…

Иванов встал, вышел из-за стола:

— Аська! Откуда в тебе столько цинизма? А если она выйдет замуж?!

Анна, работая шваброй, выставила правую ногу, согнув в колене. Левая при этом отведена была во всю длину назад, врастяжку. Халатик поднялся с икры, обнажив подколенку. Тучноватое Аннино естество выпятило ткань. Неожиданно Анна выпрямилась и рассмеялась. Смеялась она всегда неожиданно и всегда негромко, глубоко, грудью: Иванов шалел от ее смеха. И вдруг ему самому стало смешно:

— Аська, ты меня не зли… Не зли меня, понимаешь? Я не хочу, чтоб моя дочь…

Анна смотрела на него ясно, чисто. Неприбранные волосы ее повязаны были косынкой. Лицо, слегка отяжелевшее, с досадной складочкой под подбородком, было все еще свежим. Глаза были все те же — как вначале: один чуть зеленее, другой — чуть синее. Халатик плохо скрывал обретающееся под ним.

Сейчас бы ее — в губы и — к черту эту швабру. Но надо держать строгость.

Иванов отвернулся. Анна не знала непоправимых бед. Возможно, Татьяна действительно не убереглась. Ну и что? Поистине — ну и что… Иванов настолько любил Анну, что женщины, попадавшиеся ему, просто не шли в счет, не то, что в сравнение с нею. Сколько раз он (чудом каким-то) удерживал себя от подробностей, которыми торопился поделиться именно с Анной, именно с Анной обсудить какую-нибудь даму и вышутить ее. Он никогда (в голову не приходило) не говорил о женщинах с мужчинами, он считал это мерзостью. Но Анне почему-то хотел (просто маялся) рассказать. Иногда он смотрел на жену с ревнивым подозрением. Но в глубине души чувствовал — она перед ним чиста все той же непостижимой чистотою дружбы.

Семидесятый год 121

Двадцать пятого января Татьяна получила письмо. Письмо было без штемпеля, в чистом конверте.

«Таня, я по тебе соскучился, правда. Если бы мы не были знакомы вою жизнь, я имел бы право сказать, что ты меня, наверно, не помнишь. Я же тебя помню хорошо, но помню как-то по-новому, как будто мы с тобою только познакомились тогда у Юлии Семеновны. Может быть, мне не нужно писать тебе. Я ведь не знаю тебя совершенно. Мы с тобой тогда веселились, а я думал только о том, чтобы тебе не было со мною скучно. Я совсем ничего о тебе не знаю. Смешно, правда? Я ведь помню, когда ты родилась. Честно говоря, я искал повода и — нашел: Татьянин день. Это письмо ты получишь утром. Вот и все, Таня. Пожалуйста, не сердись на меня. Может быть, я пишу напрасно и тебе ни к чему. Но, поверь мне, если к чему, я буду очень счастлив. Сергей Суровцев».

Татьяна прочла, посмотрела на конверт, там значилось только — Т. Ивановой.

Значит, он приходил к дому. Напрасно и ни к чему. Значит, он догадывается. Прошлый раз он пришел и сказал, что не все должен знать. Тогда она хотела сказать ему все. Но не сказала. Он ушел, и она почувствовала облегчение: говорить не придется. Может быть, он сам догадался и больше никогда не придет. Зачем он пишет, что помнит ее всю жизнь? Ну и что? Она его тоже помнит всю жизнь. Кузнечика она тоже помнила всю жизнь. Ей вдруг остро захотелось, чтоб кузнечика вообще не было. Никогда. Но он был. Ну и что, что он был? Сережка должен убить кузнечика. Из револьвера. У него есть револьвер. Но у кузнечика — собака! Собака бросится на Сергея. Но Сергей застрелит и собаку!

Татьяна позвонила Насте. Трубку снял Сергей Суровцев.

— Ты давно в Москве? — спросила Татьяна, удивляясь, что спрашивает беззаботно.

— На день. Уезжаю в шестнадцать сорок две, — ответил он тоже беззаботно, и это ее почему-то разозлило.

Значит, он не будет стрелять в кузнечика.

Ну и хорошо! Ну и не надо!

— Таня! — подбодрил Сергей Суровцев. — Спрашивай.

— Почему ты на меня не злишься? — вдруг крикнула Татьяна и спохватилась.

— Таня, — строго перебил он, — не говори глупостей. Я счастлив, что ты позвонила.

Теперь она почувствовала, что может расплакаться.

Он ждал. Что делать? Положить трубку? Нет! Пусть положит первым. И вдруг, сама не понимая почему, спросила:

— С какого вокзала?

Может быть, это — военная тайна? Но он ответил:

— С Ярославского.

— Я приеду.

Теперь он замолчал. Она ждала.

— Ты не хочешь, чтобы я приехала?

— Таня, — сказал Сергей Суровцев таким голосом, будто у него болело горло, — говори глупости… Они у тебя хорошо получаются…

Теперь она рассмеялась:

— Хорошо! Я обещаю! Тетя Настя приехала?

— Не такой уж глупый вопрос…

— Но я же не могу все время задавать глупые вопросы!

— А ты старайся!.. Мама еще не приехала. Зачем она тебе?

— Низачем! Чтоб что-нибудь спросить! Ты сам ужасно глупый! Я сейчас брошу трубку!

— Подожди…

— Сережа… Но надо же положить трубку… Иначе я не смогу приехать на Ярославский вокзал…. А сегодня в самом деле Татьянин день?

— В самом деле.

— А ты религиозный?

— Это военная тайна… Спустись, пожалуйста, ровно в четыре. Я заеду за тобой…

— Это — неинтересно! Я хочу сама на вокзал!

И положила трубку.

Татьяна думала, что Сергей Суровцев едет воинским эшелоном, как в кино. Она весьма удивилась, что поезд оказался обыкновенным, дальнего следования, Москва — Владивосток и возле него суетились обыкновенные пассажиры.

Сергей Суровцев возник перед Татьяной, притененный вокзальным полумраком, как все на перроне. Он был в шинели и какой-то голубой ненастоящей ушанке. Увидав его, Татьяна пожалела, что явилась. Он был какой-то чужой. Мимо него медленно проковылял толстый неуклюжий старик, тоже — в шинели, но в высокой, как сплющенное ведро, смушковой папахе. Сергей деревянно сложил руку и, торча локтем, коснулся прямыми пальцами виска. Татьяну никогда не занимали все эти козыряния и отдавания чести, но сейчас она увидела за этим занятием Сережку. Ей стало смешно и досадно, что она — здесь. Если он сейчас и ей козырнет (как милиционер!), она повернется и уйдет. Но он стоял перед нею, рассматривая ее лицо. Шустрый остроносенький военный, проходя мимо, сказал, задираясь:

— Капитан! Простудишься!

Сергей Суровцев даже не повернулся к нему.

— Почему ты ему не отдаешь честь? — насмешливо спросила Татьяна. Он не ответил.

— А этот толстый старик — генерал?

Он кивнул.

— А почему он такой нестройный?

— Танечка, это — профессор.

— Профессор? Разве в армии бывают профессора?

— Бывают даже академики.

— И все защищают родину?

— Представь себе.

— Сережа… Тебе не холодно? У тебя смешные красные уши.

— А если бы ты увидела меня закутанного в пуховый платок?

— Сережа! Закутайся в платок!

— Я бы закутался, но это нарушит устав. Ты знаешь, что такое устав?

— Знаю! Это когда всех расстреливают за измену родине! Тебя бы расстреляли, если бы ты закутался в платок?

— Безусловно!

— Сережа… А ты умеешь расстреливать?

— А как же! Хочешь, я тебя сейчас расстреляю?

— За измену родине?

— Таня, — вдруг тихим, непохожим голосом сказал Сергей Суровцев, — я тебе верю… Поезд уходит через восемь минут… Мы не успеем выбраться из всего этого… Не на-до, Таня… Ни-ко-гда не надо…

— Сережа… Ты правду говоришь?

Он повеселел:

— В любой патриотической книжке ты прочтешь, что советский офицер всегда говорит правду.

— Сережа… Ты ужасно глупый…

Он молча рассматривал ее лицо и вдруг сказал:

— Все будет зависеть от меня.

— Как это?! — встрепенулась Татьяна.

— Когда-нибудь ты это поймешь. Я тебе помогу это понять…

— Но я хочу сейчас!

— Танечка… Сразу все понять нельзя. Даже отличникам учебы. Все будет зависеть от меня. Не от тебя, а от меня.

Остроносенький, уже без шинели, подскочил к ним:

— Капитан! К генералу!

— Простудишься, — спокойно, не поворачиваясь к востроносенькому, сказал Сергей Суровцев. Но тот не уходил, пялясь на Татьяну.

Татьяна встретилась глаза в глаза с Сергеем Суровцевым, положила на его погоны руки, дотянулась губами до холодной щеки, поцеловала, как мать иногда целовала уезжавшего отца, и сказала те же слова, какие говорила мать:

— Приезжай скорей…

И зашагала к выходу.

— Что ж ты не сказал, что женился? — облизнул губы востроносенький.

— Простудишься, — повторил Сергей Суровцев, направляясь к вагону.

122

На третьей странице газеты Иванов увидел довольно похожую фотографию Дроботова и некролог по первому разряду — после тяжелой продолжительной болезни, выдающийся… Память о нем навсегда сохранится в наших сердцах…

Старику было шестьдесят семь лет.

Иванов отложил газету и подумал, что Дроботов, наверно, умер при операции.

— Ася, — спросил он, — от аденомы умирают?

Анна не любила дурацких вопросов.

— Умирают даже от насморка, — сказала она. Потом подумала, внимательно осмотрела свое только что намазанное кремом лицо и спросила, потирая щеку: — Его оперировали по поводу аденомы?

— Ты читала? — спросил Иванов и подошел к жене. — Это был последний могиканин.

Иванов взял сигарету, размял в пальцах;

— Куда ты девала мою зажигалку?

— Иван, тебе следовало бы поехать на похороны, — сказала Анна, подвинув по стеклянному трельяжику пузатенькую зажигалку.

— Ты думаешь, его будут хоронить в Москве? — прикурил Иванов.

— Позвони, узнай…

Анна ушла на работу.

Иванов сел за стол и, разглядывая дымящуюся сигарету, стал думать о Дроботове. И странная тоска охватила его. Он не мог понять, кого жалеет — Дроботова или себя…

Он походил без дела по комнатам, вошел к Таньке, втиснулся в ее креслице — расписное, деревянное, не вместишься. Дочь тоже выросла из него, но занималась в нем — сидела коленками до носа, а на коленках книга. Была немного близорука.

Анна говорит — привычка к вещам — основа воспитания. Когда есть система — легче воспитывать характер. Может, легче, может, не легче.

Неудобно застряв в креслице, Иван Егорович осматривал дочкину комнату, обои (вздулись в углу возле окна), черное пианино, на нем — рыжий магнитофон с приоткрытой прозрачной крышкой и — застекленные полки (двенадцать штук одна на одной до потолка), стол — темный, широкий, просторный, чистый, книжки сложены стопочкой на ближнем углу. А около батареи, под окном, поперек стола — тяжелый моржовый бивень в длинных трещинках. Иван Егорович любил этот бивень, сам не зная почему. Иногда ни с того ни с сего ходил смотреть, брал в руки, взвешивал, клал подальше от батареи. Ему казалось, что при батарее кость трескается. Привезли этот бивень с острова Врангеля. Зимовщики срезали клык с моржового скелета, уверяли, что зубу этому шестьсот лет. Почему шестьсот, а не пятьсот и не семьсот? Темное, как подпалина, пятно на клыке будоражило фантазию: должно быть, маялся морж зубной болью шестьсот лет назад. Иван Егорович однажды ревниво перенес его к себе в кабинет, но клык снова оказался у Таньки. Должно быть, она почитала бивень своим талисманом. Не отдаст, конечно. А — жаль. Иван Егорович подошел к батарее, провел ладонью по клыку, почувствовал, что кость греется, и отодвинул бивень чуть-чуть подальше.

Нет, не станет он никому звонить. Дроботов умер в Москве, и похоронят его, должно быть, в Москве, но Иван Егорович вдруг почувствовал острую неохоту идти на похороны. Дроботова не было и не могло уже быть. Да и было их два — Дроботовых: один живой, тяжелый, всякий, всамделишный, недосягаемый, а другой — выдуманный, занятный. А Владимир Алексеевич Каблуков если и свалил Дроботова, то — того, которого надо хоронить, а не того, который остался при Иване Егоровиче.

Нет, не станет он звонить. Мало ли как? Не было в Москве Ивана Егоровича Иванова. Очень жаль, что не проводил старика в последний путь…

123

Анастасия Романовна вернулась из Парижа неожиданно — ждали через неделю.

Появилась она в главке утром, как не уезжала. Помощник— одутловатый белесый юноша с неподвижным лицом на твердом белом воротничке — встал без удивления, ждал беззвучно, пока пройдет. Был он чей-то племянник, не то внук, а чей — Анастасия Романовна не уточняла, когда соглашалась на него. Уважила просьбу, не вникая: должен же кто-нибудь в приемной сидеть. Кадры она подбирала мужские, не любила парикмахерской в учреждении.

Однажды глянула помощнику в глаза — что за парень все-таки? Глянула и удивилась. Смотрел он, не отводя глаз, не мигая, и не то чтобы старался не мигать, а как-то оно само у него получалось без усилий. Анастасия Романовна отвела взор и вспомнила Сережу — как он смотрит. Живо, охотно, левый глаз с незаметным прищуром. Это же он морщиниться начнет с левого глаза! Больше помощнику в лицо не смотрела: скучно делалось.

Она прошла в кабинет, кинула серую морозную шубку на зеленое кресло у двери, сняла черную меховую шапочку и опять подумала о сыне.

О сыне она думала всегда. Даже не думала, а как будто он постоянно находился при ней и в данный момент только вышел за дверь. Она привыкла не видеть его, ждать появления, отправлять и снова ждать, пока заявится. Жизнь его представлялась Анастасии Романовне туманно, неточно. Он был уже давно взрослым парнем, а она все не решалась спросить — как у него там. вообще? Есть ли девушка, невеста, или, может быть, он. как все теперь? А если и как все, так хоть бы посмотреть на нее. А может — не одна, ведь — красавец… Это предположение смущало Анастасию Романовну: хотелось ей, чтобы, с одной стороны, отбою не было, но, с другой, все-таки нехорошо…

И вот — Танечка! Ведь росла же девчонка на глазах, в голову ничего такого не приходило! И вдруг — как награда, как будто переменила она всю жизнь — от конца до начала — как будто ничего на свете не хотела Анастасия Романовна так, как хотят этого — Сережа и Танечка. И даже ловила себя в Париже на том, что сувениры ищет девчонке — не сыну. И навезла бабьих гостинцев…

С того вечера, как Сережа приезжал на семидесятипятилетний юбилей Юлии Семеновны, сердце Анастасии Романовны зашлось материнским нетерпением. Есть все-таки судьба на свете! Ну — не вышло у нее с Иваном — ладно, жизнь прожита, но надо было видеть, как Танечка смотрела на Сережу и он на нее! Ах как! Надо было видеть!

Вошел помощник:

— Разрешите?.. Дерюгина…

Дерюгину, директора ткацкого комбината, она называла про себя артисткой. Входила в кабинет, как на сцену, будто дожидаясь аплодисментов. Ладненькая, твердая даже на вид, зеленоватые глаза дорисованы к вискам, грудка крутая, в канареечном свитерке, костюмчик темненький, деловой, через плечо — сумочка, голова в пышном перламутровом парике поднята высоко, курпятый носик вздернут над алой, щедро напомаженной губою. Ротик соблазнительно приоткрыт. Анастасия Романовна вышла ей навстречу, улыбаясь, протянула руку:

— Пленять пришли?

Дерюгина радушно пожала руку, рассмеялась:

— К Николаю Николаевичу! Смотрю — вы на месте! С приездом, Анастасия Романовна! Чего так быстро?

— Соскучилась, Вероника Васильевна…

Дерюгина беспечно села в кресло — нога на ногу, в тесных черных сапожках, — открыла сумочку, достала сигарету:

— Это приятно слышать…

Анастасия Романовна, пальцы в пальцы, локти на столе — разглядывала Дерюгину. Хорошо бы такой костюмчик Татьяне. И — вздохнула: сапожки привезла еще лучшие!

— Ну — ладно… Докладывайте…

Дерюгина прикурила от зажигалки, похожей на помадный патрон, сказала, попыхивая:

— Фабрику остановим. Нас поддержат. Валюта на оборудование комбината будет.

Анастасия Романовна села напротив:

— Кто?

Дерюгина выпятила нижнюю губу, выпуская дым:

— Неважно…

— Вероника Васильевна, тут загадки загадывать не приходится,

Пепел на дерюгинской сигарете стоял серым столбиком. Дерюгина осторожно донесла его до пепельницы, стряхнув длинным красным ноготком:

— В вас, Анастасия Романовна, появились черты Николая Николаевича…

Анастасия Романовна сказала негромко:

— Да… Хочется вам на это место…

— Так и вам же хочется! — воскликнула Дерюгина. — А Николаю Николаевичу добудем орден! Вдогонку. Чтоб не обижался!

Анастасия Романовна с легкой ревностью покосилась. Стало быть — Каблуков. У Каблукова жена умерла, и вот — утешился… Да Такая артистка кого хочешь достанет! Покосилась на Дерюгину, как бы соучаствуя вчуже. Каблукова представляла плохо — стеснялась представлять. И — не бабьей завистью, а чуть ли не материнским хвастовством — порадовалась за Дерюгину. Хороша, наверно, чертовка! И — порозовела слегка. Молодец! Арканить, так уж арканить!

Анастасии Романовне сделалось веселее:

— Вероника Васильевна! Рискнем?

Дерюгина встала:

— Тыл я обеспечила. Обеспечьте фронт.

Она стояла строгая, не похожая на себя. Вот тебе и губки бантиком! Железная баба. Каблуков — это, конечно, серьезная поддержка. Пока. В том-то и дело, что — пока. Неужели не знает, что — шатается Каблуков? Неужели — любовь? Как не знать? Все знают, а она не знает? Спросить, что ли? Но — легкие мурашом к к проползли по затылку: нет, это уже не бабий интерес, это — дело государственное и надо успеть сделать дело, пока могущественный ухажер на месте. А там — пускай себе разбираются — и Пятеркин, и сам министр!.. Анастасия Романовна всякий раз удивлялась: никто теперь не бежит с тонущего корабля, а все плывут весело, а если кого и потопят, облегчив корабль, плывут дальше, веселясь пуще прежнего — ничего, мол, и не было. Так надо!

А Дерюгина? Она-то как? Значит — любовь? Значит— не боится она тонуть, зная, что не всплывет — ей-то веселиться будет не с чего…

Анастасия Романовна поднялась, подошла — были почти одного роста, — взяла Дерюгину за плечики, сказала двусмысленно:

— Желаю тебе счастья…

И некоторое время обе смотрели в глаза понимающе, как только женщины и могут понимать. Анастасия Романовна сконфузилась первая, отвела глаза:

— Ну ладно!.. Я еще не приехала… У меня сегодня — личная жизнь!

— Наконец-то, — улыбнулась Дерюгина. Анастасия Романовна снова воткнулась в нее глазами:

— Змея вы все же, Вероника Васильевна!

И обе рассмеялись тактично.

Слесарь Родионыч заявлял о состоянии своего духа с порога. Если он говорил без охоты «Ну, что тут у вас?» — значит, бывал трезв.

Юлия Семеновна открыла на звонок и увидела Родионыча, осклабленного до ушей.

— Царствие вам небесное! — радостно заявил Родионыч. — Ну, что тут у вас?

Юлия Семеновна поняла, что придется мыть полы, и почувствовала, как ломит поясница.

— Родионыч, — укоризненно сказала Юлия Семеновна, — опять с утра?

Он улыбнулся еще шире:

— Да какое это утро, Семеновна? Уже двенадцать часов! Ты у меня четвертая! Я говорю — энти прокладки — беда! Не доросли мы еще до энтих прокладок! Я с завязанными глазами скажу — прокладка!

Родионыч качнулся, но устоял, даже не коснувшись стенки, слабо икнул и привычно пошел в ванную.

Он положил на кафельный пол чемоданчик с отбитыми углами. Крышка держалась небольшим дверным крючком, а к боку была привернута на болтах дверная ручка. Родионыч присел на корточки, сбросил крючок, крышка чемодана приподнялась, и в щель полез, как живой, толстый черный трос, которым чистят трубы.

В ванне накопилась за два дня черная жижа. Родионыч вытащил из-под троса разводной ключ, стал на колени перед раковиной. Постоял, посмотрел, подумал, поднялся довольно легко и пошел на кухню.

Юлия Семеновна ходила за ним, держа платок, накинутый на плечи, обеими руками под подбородком.

— Я говорю, — произнес Родионыч, становясь на колени, — вашей вины тут ни грамма… Это из сорок восьмой патрубок засрали… А платить — вам!

— Хорошо, хорошо, — подбодрила Юлия Семеновна, — я заплачу, Василий Родионович, вы только сделайте…

— Сделать недолго, — Родионыч клацнул разводным ключом по гайке, — я говорю — один гадить, другой — платить… Жир кидають в мойку… А к жиру липнеть всякое… Вот и — пробка… Надо ж систему учитывать… Система куды идеть? В ванну… Вот она куды преть! На четыре квартиры один патрубок… Ясно — не минует…

Он снял плашку. Черной жижей пахнуло из-под слива, черная жижа потекла с плашки, брошенной на линолеум. Родионыч сходил в ванную, взял трос, брезентовые рукавицы и снова вернулся становиться на колени под кухонным сливом и запихивать трос в трубу:

— Я говорю — прокладки тут ни при чем… Вы прокладками пользуетесь без пережима. Оттого они у тебя не летять… А энти, с сорок восьмой, рвуть краны силой… Они у них летять… А ты — плати! Правильно я говорю?

Юлия Семеновна испуганно куталась в платок:

— Конечно, правильно, Василий Родионович…

Она стояла возле холодильника и смотрела, как он запихивает трос, и ей казалось, что трос этот разворотит все трубы. Трос сопротивлялся, Родионыч давил на него, всей силой загоняя в трубу:

— Я говорю — что это вы краны перетягиваете? Но это — не он… Он уже старенький, помреть не сегодня-завтра. Куда ему! Дочка у него перекручивает, когда заявится… Я знаю — как краны потекли — значит, дочка была… А он — старый уже, вроде вас… Ему не то что — кран…

Родионыч неожиданно засмеялся, покрутив седой головою.

Чувствуя необходимость поддержать беседу, Юлия Семеновна спросила:

— Кто же это?

— Ну — энтот, — Родионыч повернул к ней лицо, — старый большевик… Ленина, что ли, видел… Да ты знаешь… Телевиденье к нему ездило… Мишка-напарник кабель тащил…

«Странно, — подумала Юлия Семеновна, — за стеной живет старик, к которому ездит телевидение… Видел Ленина… Впрочем, мало ли сейчас самозванцев?»

Родионыч загнал трос до конца, поднатужился, дернул и стал вытаскивать. Трубы зазудели, Юлия Семеновна вышла от неприятного звука, Родионыч сказал ей вслед:

— Я говорю — не Мишкино дело кабель… А куда деваться — электрик уволился…

«Хоть бы он скорее ушел», — подумала Юлия Семеновна, стараясь привыкнуть к зудящему звуку троса. Она заглянула в ванную. Черный след жижи остался, жижа ушла.

— Пробили! — удовлетворенно сообщила Юлия Семеновна, но Родионыч продолжал зудеть взад-вперед.

— Я говорю — смех один, — сказал Родионыч, вырвав, наконец, трос из трубы. Он ляснул тросом по линолеуму, забрызгал черной жижей плитку, холодильник, дверцу шкафа и даже угодил на клеенку стола. Юлия Семеновна вздохнула: «Надо было хоть тряпку подстелить». Родионыч выпрямился:

— Мишка в больнице лежить!

— Что с ним? — спросила Юлия Семеновна, удовлетворяясь тем, что сток прочищен.

— Пневмония! —заявил Родионыч. — Я думаю — простудился с перепою!

Он снял рукавицы, достал из верхнего кармашка грязноватую красную пачечку сигарет, закурил и посмотрел на трос:

— Он выпил и лежить… А на нем — новая кожанка, поролоновая… Была, конечно… А теперь — ищи! Подобрали его в одной рубашке, на земле лежить… Ясно — простыл…

Родионыч затянулся, аккуратно погасил сигарету в черной лужице, оставил в ней окурок и, уже без рукавиц, полез с ключом под слив:

— Вот меня, значит, как пенсионера, давай — иди…

— А вы разве — на пенсии? — спросила Юлия Семеновна, поддерживая утомительный разговор.

— А как же! — клацнул ключом по гайке Родионыч. — Как приравненный к шахтерскому труду… Я на шахте двадцать пять лет отбыл… Так что Мишка — в больнице… А кожанка — ищи… Сняли с пьяного…

И повернулся знающе, чистосердечно:

— Ты бы не сняла?!

— Наверно, — проговорила Юлия Семеновна, чувствуя, что не смеет возражать — лишь бы он скорее ушел.

Дверной звонок призвал ее, она осмотрела следы Родионычевой работы и нехотя пошла открывать.

На пороге стояла Настя.

— Боже мой! — вскрикнула Юлия Семеновна.

— Давай, — сказала Настя кому-то на площадку и приняла немалый картонный короб, обвязанный розовой шелковой лентой, — жди, я скоро… Или давай так — через час ноль-ноль минут чтоб был на месте! Все!

Дверь закрылась.

Настя стояла нарядная — в серой шубейке. Черная шапочка над румяным радостным Настиным лицом серебрилась не то снежком, не то сама по себе.

— Не подходите! — засмеялась Настя. — Я холодная!

Она поставила шикарную коробку на стул возле двери, скинула легкую морозную шубейку, беззаботно, воротником насадила на крюк вешалки и распахнула руки для объятий.

— Родненькая вы моя! — воскликнула Настя, сильно прижимая Юлию Семеновну. — Родненькая вы моя! Как же вы тут были без меня?

Юлия Семеновна обхватила ее жидкими руками, поцеловала в твердую румяную не от косметики щеку и заглянула в круглые смелые глаза. Там сияли слезы. Настя была чувствительна, Юлия Семеновна не удивилась слезам.

— Ах вы ж моя старенькая, — причитала Настя и целовала Юлию Семеновну в широкие молодые брови, в щеки сморщенные, холодные, как бы чужие. Юлия Семеновна смеялась тихо, счастливо:

— Я по тебе соскучилась…

— Вот! — объявила Настя, отпустив Юлию Семеновну и поднимая коробку. — От самого Диора!

Юлия Семеновна слабо всплеснула ладошками:

— Спасибо, Настя!.. Что это?

Настя нюхнула воздух:

— Уборная забилась?

Родионыч уже стоял в дверях кухни с чемоданчиком.

— А насвинячил! — брезгливо прикрикнула Настя. — Ну, давай — сделал, нечего торчать!

Видя перед собой голубой женский костюм с золотой звездою на груди (звезду он заметил прежде костюма), Родионыч перечить не посмел. Тем более, около звезды помещался небольшой красненький флажок, и про флажок Родионыч тоже смекнул, что — не значок футбольной команды. Сама женщина была очень привлекательна — волосы как бы медные, закрученные в крендель, а глаза нахмуренные, как и следует быть при всем таком прочем. Невиданная коробка в руке ее тоже вызывала уважение: уж больно была недоступна.

— Извиняюсь, конечно, — сказал Родионыч, зацепил просительным взором Юлию Семеновну и не спеша направился к выходу.

— Погоди, — сказала Юлия Семеновна, пугливо оглянувшись на Настю. Стоя у двери, Родионыч тоже посмотрел на эту непростую женщину, но — с уважением, стеснительно опустил голову.

— Давай, давай, — приказала Настя, — выставился! Тебе в домоуправлении платят и хватит с тебя! На вашу водку не напасешься!

Родионыч ничего не сказал, подумал, как бы соображая резон, и тихо вышел. Юлия Семеновна шастнула было за ним:

— Зачем ты его обидела, Настя?

— Его обидишь! Он свою бутылку добудет, не волнуйтесь!

Юлия Семеновна виновато глянула на нехотя прикрывшуюся дверь и послушно поплелась за Настей в комнату.

Настя поставила на круглый полированный стол свою шикарную коробку. Коробка отразилась в припыленной крышке стола.

— Только давайте договоримся, — с веселой строгостью предупредила Настя, — ни Лауре, ни Аське! Только вам! Слышите? Я им отдельно привезла… Николке — ватник, а Таньке — сапоги и джинсы. Она помрет — это точно!

И закрутила головою, смеясь в предвкушении.

Юлия Семеновна угасала. Настя чувствовала — вот-вот уйдет. И такая боль щемила ее, как будто вся жизнь-то и была в этой старенькой старушке и, помри она, кончится и жизнь.

— Ну! — провозгласила Настя, торжественно снимая со своего короба продолговатую крышку с золотыми пупырышками. — Что это такое?

Она резко выдернула какую-то ткань, встряхнула, как фокус сделала, и перед Юлией Семеновной вмиг развернулся легкий цветастый халатик.

Юлия Семеновна оживилась и молитвенно сложила ручонки:

— Настинька…

— Что это? — закричала на нее Настя, как на виноватую. — Это шелк! Или, может быть, это — какая новейшая химия? Может быть, это — с другой планеты приехало? Нет! (Топнула лакированной туфлей.) Это — хлопок! Вы видите, что они делают с хлопка, Сукины дети? С хлопка!

Юлия Семеновна бережно приняла протянутую обнову, рассматривала, перебирала пальцами.

— Краски! — горячилась Настя. — Технология!..

— Спасибо, — бормотала Юлия Семеновна, — это так элегантно…

— Элегантно? — разгневалась Настя, — это что? (Выдернула из коробки плед — пестрый, как луг, и легкий, как облако.) Плед! Может быть, это — верблюжья шерсть? Или нефтяные отходы, век бы их не видать? Это — хлопок!

Настя любовалась пледом.

— Носите на здоровье! — весело объявила она и кинула плед на Юлию Семеновну. Ткань лениво осела. Юлия Семеновна засмеялась.

Настя покачала головою, как перед нашкодившим ребенком, осмотрелась, сняла с себя голубой жакет, повесила на спинку стула. Блузка на ней была тонкая, синяя, в складочку, без рукавов. Твердые белые плечи выпирали из легкой одежды. Настя потянула невидимую змейку. Под блузкой оказался тесный лиф, которому было что держать.

— Что ты собираешься делать? — спросила Юлия Семеновна.

— Родненькая вы моя! — со смехом воскликнула Масти, расстегивая пуговицу на боку. Юбку она стащила через голову — через низ не лезла. Оставшись в конфузливых прозрачных штанишках, Настя стянула сапожки, скатала невидимые колготки и, пошлепав босыми ногами по нечистому паркету, приказала:

— Косынку давайте!

Юлия Семеновна засуетилась в кресле, позабыв, что надо делать, чтобы встать. Она держала в руках Настин подарок на весу, как зайчик капустный лист.

— Настинька… Ну — что ты?.. Тебе же некогда…

— Кто убирал последний раз? — поморщилась Настя.

Юлия Семеновна оживилась:

— Лаура присылала женщину, которая у нее убирает.

— Руки-ноги оторвать!

Юлия Семеновна опустила, наконец, новый халатик и съежилась в кресле — маленькая и беспомощная. Настя искоса глянула на нее: она была очень стара.

— Настинька, — бормотала Юлия Семеновна, — право же, ты меня ставишь в неловкое положение…

Но Настя уже двигала мебель во второй комнате. Мебель гремела и поскрипывала.

— Хорошо, что вы тогда этот комод купили, — выкрикивала Настя через силу, — теперь таких нет! А еще не хотели! И софа эта к нему идет! Я вам еще тогда говорила! А шторы надо менять — выцвели!

Юлия Семеновна слушала боязливо, она уже не представляла себе, как это — менять.

Настя появилась разгоряченная, косынка тюрбаном на высокой прическе. Рассмеялась, раскинув голые руки, лиф приподнялся:

— Я говорю Париж — всегда Париж! На этот раз ничего не видели — некогда. Из отеля в машину, взад-вперед! Французы все взяли на себя. Даже прически сделали нашим женщинам! Юличка Семеновна, пройдите туда.

Юлия Семеновна легко, неожиданно для самой себя, выпорхнула из кресла, выбралась из даров и даже улыбнулась от легкости, запихнула в коробку, подняла, коробка не показалась ей тяжелой.

— Посидите там немного, пока я тут поубираюсь, — командовала Настя, — я говорю, с продуктами в Париже стало хуже. Общий рынок! Они его клянут. Но — все веселые! Надо поциклевать и — лаком!

— Как-то неуютно — лаком, — виновато отозвалась Юлия Семеновна.

— Зато — чисто! — перебила Настя. — Проведешь тряпкой, и все!

Настя металась по квартире, как пойманная рыба, тыкаясь в предметы.

— Значит, ты в Марселе не была? — спросила Юлия Семеновна.

— Некогда было! В другой раз! — ответила Настя, протирая тряпкой завитушки красного буфета, — Я адвоката этого видела на приеме в ихнем обществе… Но — не поговорили! Регламент был деловой — не продохнуть. Да он приедет, наверно!

Юлия Семеновна почувствовала, что в силах помогать, прошла на кухню и вернулась с тряпицей в руке.

— Ну — правильно, — сказала Настя, — трите, что полегче — быстрее дело будет.

И пошла махать шваброй по полу… Пряный запах чистого тела, подгорченный стойкими, духами, витал над Настей влажно, привычно. Юлия Семеновна вздохнула:

— Ты еще совсем молодая…

Настя остановилась:

— А куда стареть? Несите мастику.

Юлия Семёновна метнулась в коридор, принесла косой коричневый пакет.

Настя взяла в буфетном ящике ножницы — знала, где лежат, — опустилась на колени, присела, раздавшись на пятках, надрезала косой пакет, сдавила, паста тяжело шлепнулась на пол. Привстав с пяток, упираясь левой рукою, Настя втирала в паркетины пасту старой одежной щеткой. И вдруг — снова на пятки, вытирая лоб пышной, белой, согнутой в локте рукой:

— Чего вы не съездите? Была б у меня богатая сестра в Марселе! Жить есть где, кормить — прокормит… Что же вам Иван на билет не даст?

Юлия Семеновна смутилась:

— Она не так богата…

— Что ж у ней — сестру родную прокормить не хватит?

— Все не соберусь…

— Я вами займусь! — объявила Настя. — Вы у меня съездите! А Ванька как был дурной, так и остался…

И — как со зла — втирать мастику.

— Настинька, — слабо улыбнулась Юлия Семеновна, — я уже стара для путешествий.

— Какая ж вы — старая?! — снова выпрямилась Настя. — Там кругом такие старухи ездят — страшно смотреть (обернулась, округлив серьезно глаза). В чем душа держится! Нацепит брильянты на ситцевое платье и ездит! А вы у меня красивая, молодая! Все! Поедете! И еще прическу сделаем у самого месье Жозефа!

Юлия Семеновна тихо засмеялась:

— Настинька, ты все еще как девочка.

— А куда деваться? — победно глянула Настя. — Люди стареют, как дурные! А мне — неохота!

Она поднялась в рост. Колени припачканы, руки в мастике, глаза веселые, бедра крутые. И живота будто нет — штанишки чуть опустились с глубокого пупка.

— За что я люблю Францию — там за возраст разговора нет! Все шьют, как на молодых! Натянешь ихнее — ну душа болит, и все!

И, подумав, глядя на передвинутый стол, сказала негромко:

— Пятеркина я все равно сживу на пенсию… Вот увидите! Рожа — во! (Раскинула руки.) И хоть бы дурак — не обидно… Анастасия Романовна (скорчила губы, передразнивая), видите, что можно сделать с обыкновенным ситцем? Вижу, не повылазило! А вы, говорю, видите, что можно сделать с обыкновенной валютой, если в голове — ленивые вареники? Тише, говорит, об этом в Москве побеседуем… Тьфу!

Настя выпрямилась, будто была одета, и заявила:

— Он на меня бочку катит!

И пошла в ванную.

— Настинька, — озабоченно приподняла брови Юлия Семеновна, но Настя зычно успокоила ее из ванной:

— Нашли себе знатную балаболку! Они поскубутся, чубы себе повыдирают, сами не зная с чего! У меня тоже — мальчики где надо сидят!

Да. Сидеть-то сидят, да надолго ли? Ах, как бы — раньше!.. Неужели не успеем хотя бы начать? Подсчитала быстренько: до юбилея не снимут — выходит еще три месяца, а там — май, еще месяц… Все-таки — время. А там — лето, отпуска… Неужели не успеем?

В квартире пахло резким скипидаром.

Настя вымыла руки, вернулась из ванной в старом мужском махровом халате — выцветшем, синем с желтыми полосами:

— Садитесь в кресло, я вас закутаю… Надо балкон приоткрыть — задурманиться можно…

Она принесла плед:

— Обновим обнову!

Юлия Семеновна слушалась не переча. Настя усадила ее в кресло, закутала, как послушного ребенка, подоткнула со всех сторон, подставила скамеечку и открыла балконную дверь. С балкона потянуло свежим снежком.

— Сидите тихо и — гуляйте!

Скипидар исчезал в несильном морозце.

Юлия Семеновна согрелась и почувствовала, что уплывает в сон.

Очнулась она, как ей показалось, тотчас и увидела, что балкон закрыт.

— Настинька, — спросила она, выбираясь из кресла, — я долго спала?

Настя уже вымыла кухню и ладила полотер — натирать подсохший паркет:

— Ровно сколько надо! Сейчас будем гудеть!

Дверной звонок раздался неожиданно. Настя оглядела себя, сказала недовольно:

— Кто там еще? Юличка Семеновна, гляньте…

Юлия Семеновна шмыгнула к двери, открыла. Молодой кудрявый парень с холеным, круглым лицом, с хладным взором, в галстуке, в замшевой курточке стоял на пороге.

— Анастасия Романовна здесь? — спросил он надменно.

Настя услышала из комнаты, крикнула:

— Жди! Я — скоро!

Парень, ничего не говоря, отошел от двери, не обратив внимания на Юлию Семеновну, будто ее и не было.

Дверь закрылась. Настя из комнаты пояснила:

— Это мой шофер. Ничего — подождет!

И, включив старенький полотер, запела, превозмогая его нечистый звук. Юлия Семеновна робко остановилась у порога.

Голубой жакет со звездою и эмалевым флажком висел на спинке стула, поставленного Анастасией Романовной на тахту, чтоб не мешал.

124

Каждое утро будней вдоль загородных трасс в пределах видимости — как для римского телеграфа — выстраивались настороженные милиционеры.

Провожать в должность державную Москву.

Летели, мчались, катились, неслись черные автомобили, затянутые изнутри хорошим шелком. Ехали с дач к священному часу — девяти ноль-ноль.

Милиционеры истово, как положено, козыряли автомобилям, сверкающим только что совершенным омовением, надраенным хромом-никелем, голубиной ясностью стекол. Таинственный государственный полумрак на мгновение виделся в створах занавесок, а в том государственном полумраке обретался везомый, кого и вовсе не разглядеть. Но разглядывать и не приходилось, ибо каждому милиционеру известно было по номеру — кто. Милиционеры козыряли колесам, стеклам, никелю, фарам и, откозыряв, облегченно дышали в микрофончики, висящие над губами, называя номер по эстафете:

— Проехал…

И только не добавляли «Слава Богу», ибо Бог не был причастен к сему ритуалу.

Каждый метр езды черных автомобилей был просмотрен, учтен, записан, запротоколирован, скинут с плеч одного и брошен на плечи следующего, как опасный груз, от коего радость, когда избавишься, и беда, когда навалился.

Катились сверкающие машины мимо черны полушубков зимою, мимо легких блузочек летом, мимо сизых плащей весною, мимо закоробленных дождевиков осенью.

А в одной из этих недосягаемых, необгоняемых, неприступных колесниц, в непроницаемом полумраке, ни вперед пролететь, ни назад отстать, ни свернуть, ни остановиться — ни сказать, ни услышать, как темная рыбка в драгоценном садке, оберегаемый от дурного глаза, защищенный от голубого неба, от чистого ветра, от зеленых листьев весны, от медвяного духа лета, от звенящего злата осени, от ненастья и мороза — от естества самой жизни, — катился к своим девяти часам ноль-ноль минут закадычный кореш Вовка Каблук, товарищ Владимир Алексеевич Каблуков, хоть стой, хоть падай, а рукой не достать…

125

Анна не читала газет и поэтому без привычки натыкалась в них на самое главное. Известие о падении Каблукова стрельнуло в нее с газетного листа метко, будто ничего, кроме этого, на листе и не было.

Иванов еще спал, Анна не знала, будить ли его для такого случая. Каблуков был невидимым ангелом-хранителем. Анна смутно предчувствовала, что падение его отразится на Иване.

Будить мужа не пришлось. Он появился сам.

— Каблукова нет, — посмотрела на него Анна.

— Как? — вздрогнул Иванов.

— В связи с переходом на другую работу, — сказала Анна, — для тебя это неожиданность?

— Вообще-то, он должен был сорваться, — сказал Иванов, поспешно беря газету, — слухи ходили давно…

Анна, не глядя на мужа, как это она всегда делала, говоря что-нибудь важное, сказала:

— Позови его на блины. Как раз — масленица…

— Еще чего! Мы с ним сколько не виделись и вот — на тебе! Дождался, пока скинут!..

Теперь Анна посмотрела на Иванова:

— Не вы с ним не виделись, а он с тобой не виделся…

— Но у меня и телефона его нет.

— Вот именно! Твой у него есть, а его у тебя нет. Узнай.

— Кто мне даст его телефон? Да-а… Вот тебе и Володька!.. Я всегда опасался…

— Ну — ясно, — улыбнулась Анна, — наверное, еще и предупреждал его?

— Ладно тебе! — отложил газету Иванов. — Я серьезно… Обычно до праздников не снимают… А тут даже столетия не дождались. Да-а-а… Был Владимир Алексеевич и весь вышел.

Иванов обнял жену, печально поцеловал в голову, в пробор.

Анна была уже напомажена, накрашена. Она подняла голову, посмотрела в близко поставленные глаза мужа вопросительно.

— Александр Анатольевич, — застеснялся Иванов, — нет ли у вас телефона Каблукова?

— Не понял, — сказал редактор и отступил на шажок. Потом пристально вгляделся в Иванова и добавил: — Пойдемте ко мне…

В кабинете редактор закурил, выпустил дым тонкой струйкой. Иванов стоял у двери.

— У вас что — нет его телефона? — недоверчиво улыбнулся редактор.

— Нет…

— Свежо предание… Как же вы — так сказать дружили? Вы, кажется, дружили с этим человеком?

— С этим человеком, — сказал Иванов, — у меня была односторонняя дружба… Звонил он…

— Это мне ясно, — кивнул редактор.

— Значит, у вас нет его телефона?

— У меня?

— Да. У вас.

— А почему вы думаете, что у меня должен быть его телефон?

— Александр Анатольевич, я не думаю. У меня задача: жена приказала разыскать его и позвать на блины… Она считает, что сейчас (он подчеркнул это слово) наступило самое время позвать его на блины.

— Сейчас? — язвительно переспросил редактор. — Почему именно сейчас?

— Потому что — сейчас масленица.

— При чем здесь масленица? — фыркнул редактор. — Раньше разве не бывало масленицы?

— Раньше, — улыбнулся Иванов, — был великий пост…

Редактор ткнул окурком в пепельницу:

— Великий пост наступает после масленицы!

— В данном случае, — продолжал улыбаться Иванов, — Великий пост был до нее…

— Оставьте ваши каламбуры! Вы лучше скажите, почему вы за три месяца не дали ни строчки?

— Виноват, — опустил голову Иванов.

Редактор подошел к нему вплотную:

— У меня нет телефона, который вам нужен. И не было.

— Благодарю вас, — сказал Иванов и вышел.

Пожилая секретарша Люся сидела за своим столиком и листала папку.

— Люся, — сказал Иванов, — у тебя нет телефона Каблукова Владимира Алексеевича?

Люся подняла на него печальные глаза, которые некогда пленяли его:

— Разумеется — домашний?

— Конечно.

Она достала из ящика длинненькую сафьяновую книжицу, полистала ее, взяла бумажную карточку и написала:

— Вот… Жалко его, правда?

— Спасибо, — сказал Иванов.

Он вышел из редакции и вдруг ощутил незащищенность. Неужели выгонят? Возможно, выгнать — не выгонят— но что-то в этом роде может произойти.

Падение Каблукова касалось теперь его лично. Он не успел выстроить над собою твердую крышу. Крылья ангела-хранителя оказались не вечны…

126

— Танечка, — сказала Настя, — надо нам с тобою поговорить.

Девица жевала резинку, учила учебники: занималась как проклятая, как бесталанная, без отдыха, без передышки, желтая была — страшно смотреть. Неужели засохнет посреди своих наук? Обидно.

— Танечка, чуешь?

— Чую, тетя Настя!

И улыбнулась высокомерно. Настя понимала: из-за украинской примеси в русском языке. Настя, когда говорила сердцем, обязательно вставляла словцо-другое. Так уж получалось.

— Ты поклади науку, не убежит… Есть предложение оформить тебя напостоянно у бабушки…

— Как это — оформить? — Танька посмотрела в Настины глаза строго, попадая точно в зрачки.

— Прописать, — улыбнулась Настя.

— Это еще зачем?

— А затем, доченька, чтобы квартира не пропала! Мало ли как… А ты уже — большая…

— Ты хочешь сказать, что бабушка скоро умрет? — напрямик спросила Татьяна.

— Дывы на нее! — всплеснула руками Настя. — Кто ж так ставит вопрос?

— Ты.

— Как это — я? Я тебе что — говорю, что она умрет? Я тебе говорю, что она — старенькая! Она в помощи нуждается! А ты уже большая, молодая, здоровая! В самый раз тебе помогать бабушке!

— Как — помогать?

— Ну как… За молочком сходить… Неотложку вызвать… Мало ли…

Татьяна улыбнулась:

— Тетя Настя, зачем ты это все говоришь? При чем здесь прописка? Что ты со мной, как с маленькой?

— А то! — стукнула ладонью по столу Настя. — Разговаривать с тобой! Бери лист бумаги и — пиши!

Татьяна, пряча усмешку, — только ноздрями задрожала, — с усталым снисхождением взяла листок, самописку:

— Что писать?

— Пиши! Депутату Верховного Совета эрэсэфэсэр товарищу Суровцевой Анастасии Романовне!

Татьяна потешливо зыркнула на Настю и стала писать старательно, медленными насмешливыми буквами.

— Пиши, пиши! Дорогая Анастасия Романовна… Не… Не так! Пиши — глубокоуважаемая Анастасия Романовна!

Танька написала.

— Теперь, — сказала Настя, — значит, так… Я, Иванова Татьяна Ивановна, проживающая по адресу город Москва. Не, не так, подожди… Перепиши — сначала депутату, потом — от кого — от Ивановой Татьяны Ивановны, а потом заявление… Так… Давай я тебе продиктую, а потом все перепишешь…

— Я на машинке перестучу, — фыркнула Танька, явно забавляясь.

— На какой еще машинке?! Забудь про машинку! Ты — девушка скромная, запомни! От руки напишешь… Значит так. Заявление. Я, комсомолка, молодой строитель коммунизма… Ты пиши, пиши, не думай! Руководствуясь нашим моральным кодексом… Пиши, тебе говорят! Не могу допустить, чтобы моя родная бабушка Иванова Юлия Семеновна, член партии с одна тысяча девятьсот двенадцатого года, проживающая по адресу Москва, улица Беговая… оставалась без постоянного ухода и помощи…

Танька швырнула самописку:

— Стыдно, тетя Настя! Как ты не понимаешь?! Стыдно!

Настя вспыхнула и напряглась:

— Почему это тебе стыдно? Подумаешь какая!.. Никому не стыдно, а тебе стыдно?

— Да! Мне стыдно!

Настя увидела побагровевшее личико, большие Танькины глаза, полные влажной незащищенности, обиды, беспомощного гнева. Увидела и все поняла.

— Девочка! — закричала Настя. — Святой истинный крест! (Размашисто перекрестилась, пучась честными круглыми глазами.) Разрази меня Господь на месте — в голову не пришло, поверь!..

И — тише, но с той же истовостью:

— Танечка, доченька… Не через то, что ты подумала… То — ваше дело… Для меня счастье, чтоб вы были… А не будете — значит…

Развела нешироко руками и уже громче, настойчивее, спокойнее:

— Дурочка ты моя родная! Что же я, без тебя сыну квартиру не добуду? Как же ты могла про меня подумать? Да разве ж я помыслю запачкать твое сердечко?

Танькины глаза заблестели слезами облегчения. Настя вмиг повеселела, увидев, как девица отворачивается.

— Ду-у-рочка! — пропела Настя. — Что тебе стыдно? Ты что — неправду пишешь? Ты — депутату пишешь!

— Я — тебе пишу! — все еще огрызалась Танька. — И ты это знаешь лучше меня!

— Знаю! — уже веселилась Настя. — И ты гордиться должна, что сам народный депутат у тебя как мать родная! Подумаешь, стыдно ей! Тебя что — голяком увидели? Принципиальность строишь? Да ты знаешь, что мне пишут? Действительно брехню — абы урвать кусок с государства… А тебе — положено!

Танька засопела, уперлась подбородком в грудь, пятна пошли по белым молодым щекам. Гнев сходил. Исхудала как со своей наукой. Настя подошла, погладила по светлым — ну чистая пшеница — волосам. Длинные волосы, враспашку, по всей спине, а могла бы какая коса быть! Не хочет — мода! Танька хотела было дернуться но — стерпела.

— Дурочка, — ласково проговорила Настя, — все — в папочку… Он тебе, что ли, квартиру купит? Держи карман шире! Пиши, доченька, пиши… Я сама в исполком передам — ты и ходить не будешь… И через комиссию сама проведу… Бабушка у тебя — заслуженный товарищ… Тут комар носа не подточит… Они же хабарники все… А тебе всего делов — лист бумаги истратить… Пиши… Вся — в папочку…

Татьяна уже давно понимала, что это самое «вся в папочку» произносилось отнюдь не в осуждение, а как бы в похвалу, потому что Настя когда-то, безусловно, была влюблена в отца и не продолжается ли эта влюбленность? Смешно, конечно! Ей уже, наверно, лет пятьдесят, сколько можно?

— А ты — не мой депутат! — все-таки не сдавалась Танька. — Я за тебя не голосовала.

Настя неожиданно озлилась:

— Давысь! Да ты хоть знаешь, что мелешь? Ты голосовала за кандидатов блока коммунистов и беспартийных! Или, может быть, ты за другой блок голосовала? Ты что хочешь? Чтоб пропала квартира? Щоб в нее какие хабарники заехали? Фигли-мигли с исполкомом закрутили? За тобою — депутат! Закон! От таких, как ты — чистеньких да лядащих, — хабарникам разлюли-малина!

Танька обернулась и глянула с ехидной невинностью:

— Тетя Настя! Какие фигли-мигли? Там же — порядок, очередь…

— Очередь? — крикнула Настя. — Как же! Кто первый дасть!

Танька фыркнула. Настя вмиг подобрела и погладила ее по спине, по волосам:

— Папочкина доня…

127

Робость, которую испытывал Иван Егорович Иванов перед старинным своим школьным товарищем Володь-кой Каблуковым, была и запоздалой, и неуместной Робость шла не от боязни, а от смущения. Анна это понимала. Она будто невзначай втыкалась своими сине-зелеными глазами в лицо мужа, и глазки ее были чересчур невинны.

Сам Владимир Алексеевич Каблуков сидел за чистой скатертью, в единственном числе при богатой сервировке, чего в доме не полагалось: принимали гостей на кухне, ибо гости были всегда свои, закадычные и с ними не чинились. Но впервые за тридцать два года Владимир Алексеевич не погнушался вкусить Ванькиного хлеба-соли, переступив порог его жилища, которое тринадцать лет назад сам ему устроил. В последний раз вот так-то сидели они еще отроками, юношами в одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году, весенним вечером, когда еще не было ни войны, ни этой квартиры, ни той странной жизни, к которой себя сызмальства готовил Володька Каблуков и которая оборвалась с оглушающим треском для него, для Владимира Алексеевича, и совсем незаметно для всех остальных людей, кроме, пожалуй, старинного кореша Ванички, который первым, и пока единственным, позвонил ему после крушения, не боясь ни утешить, ни обидеть.

Неужели — тридцать два года?

Каблуков грохнулся враз, за неделю. За неделю в жизни его произошло больше, чем за тридцать лет, потому что привыкший к восхождению не помышляет о дороге назад, пока не достигнет вершины, а вершины на этом свете еще никто не достигал.

И вот они сидят и вспоминают директора школы, который имел привычку важно цедить сквозь зубы. Директор с охотой наблюдал, как они ладили стенгазету к Первому мая, и цедил:

— Бэгэтэ зэдэмэно…

Это означало «богато задумано».

Они сидят и посмеиваются, но посмеиваются невесело, потому что в комнате полумрак и тихонько звучит печальной музычкой красивенький заморский магнитофончик, а на столе — крахмальная скатерть, а на скатерти — хрустальные стопари и вазочки старинного стекла, отсвечивающие полумраком, и блины на специальной блиннице, и, видать по всему, здорово выложился старинный дружок со своими балычками, икоркой да малосольной семгой.

Каблуков посматривал на богатый стол — ведь нету ничего этого в государстве. Где разжился? Знал — добывают как-то люди, а как? Удивился самому себе — захотел спросить — откуда и как это берется. Хотел спросить по государственной привычке — дошло, мол, дело до вопроса снабжения населения. Но вдруг почувствовал что интерес-то личный! Вдруг почувствовал, что кончилась жизнь, лишенная забот о пустяках.

— Блины надо есть так, — учил Иван, сопровождая науку практикой, — сначала один блин и его — маслицем, потом — другой и его — паюсной, сверху третий — под красную икорку и все накрыть четвертым и полить сметаной… Вот… Называется — тетраптих…

И клал на голубую тарелку с голубым же английским рыцарским замком — в указанном порядке тонкие ноздристые блины, небольшие, словно примеренные к заморской тарелочке.

— Но это еще не все! — учил Иван. — Надо их еще свернуть трубочкой, точно, без халтуры — вот так, видишь? И отрезать, как колбасу…

Ах, как он суетился, Иван Егорыч Иванов, перед старинным другом!

— Выпьем, Ваня, — сказал Каблуков, наливая из нарезного графина в тяжелые стопари. (До сего наливал хозяин.) — Выпьем за твою жену…

Сказал негромко, и слезы, как ни старался скрыть, все же показались.

Анна явилась с кухни румяная, с новой горкой блинов, поставила неслышно, сказала:

— А мне, Владимир Алексеевич?

Каблуков налил и ей.

Выпили молча, посидели, трудясь в тарелках.

— Без халтуры! — бодрил хозяин. — Гляди, как надо!

Каблуков вздохнул:

— Ладно, Ваня, я не маленький…

Анна быстренько воткнулась в мужа наивными зелеными глазами. Каблуков заметил это, усмехнулся:

— Жалеть меня не надо…

Не хотел — само сказалось. Уж больно хорошо и уютно было у Ивановых. Интересно — ругаются? Не похоже. Каблуков не хотел думать, что ему не с кем ни ругаться, ни мириться — тянуло на слезы то ли от водки, то ли от того, что вдруг тяжкая тоска навалилась на Каблукова потому, что не ругался он со своей женой и не мирился и жизнь у них была такой, как будто никакой жизни и не было, и только сейчас он почувствовал, что остался один — не тогда, когда схоронил жену, а сейчас, когда грохнулся сам. Только сейчас, у старого школьного приятеля, сидя за его столом и глядя, как его жена старается над блинами. А ведь и его, Каблукова жена, покойница, наверно, умела блины! Конечно умела. Ведь когда-то, давно-давно, и она возилась, чего-то стряпала, даже работу бросила. Алешка родился тогда…

Каблуков подумал о Дерюгиной. Умеет ли она блины? Новая неизвестная жизнь ждала Каблукова, и жизнью этой была Дерюгина. Но если и она, Дерюгина, оставит его на пороге новой жизни? И ведь может оставить! Может! Неужели может? Вообразил маленькую, деловитую, смелую Веронику, спохватился, что даже не дал ей уменьшительного имени. Ходил к ней домой без охраны (ждала, конечно, его охрана, пока выйдет). Воровской была любовь Владимира Алексеевича Каблукова. Тайной, государственной. А может быть, теперь, наконец, будет иначе? Позвать Ивановых на блины! И пусть — Вероника, горячая от блинов, от любви, от счастья!..

— А где ваша дочка? — спросил Каблуков. — Замуж еще не вышла?

— Пока нет…

— А ваш сын? — вставила Анна.

Каблуков посмотрел на нее благодарно:

— Я уже — дедушка… Внучка у меня… Леличка… А как теперь будет — не знаю… Отзовут их, наверно…

— Почему? Сын за отца не ответчик…

— Брось, Ваня… Пусть бы меня добили, а детей не трогали.

— Так ведь вроде он — не злой, — сказал Иванов и погладил себя по бровям. Жест был понятен: теперь все так показывали красивого брюнета, вернее шатена, правящего державой.

— Да, добрый, — улыбнулся Каблуков.

— Я его помню по войне, — искренне подбодрил Иванов, веря, что помнит. — Его солдаты знали… И по обкому. Принимал журналистов в сорок восьмом…

Иванов был и на войне, и в обкоме, но брюнета, вернее шатена, не помнил.

— У него на все один афоризм: логики не ищи, — сказал Каблуков и сам испугался сказанного. — Добрый… (Каблуков усмехнулся про себя.) Добрый… Эх, Саша, Саша! — сказал он Дубчеку, доставленному с избитым запудренным лицом и в новом ненадеванном костюмчике. Эх, Вова, Вова, эх, Леня, Леня…

— Сколько лет Леличке? — участливо спросила Анна. Каблуков тихонько облегченно, рассмеялся:

— Такая забавная… Два годика… И — говорит! Все говорит!

Анна поддержала:

— Хорошо, что девочка будет знать язык с детства…

— Будет, — бодро кивнул Каблуков и вдруг приостановил бодрость, — будет, конечно… Как бы там ни было — будет…

Разговор шел вокруг сути: оставят ли сына в дипломатах, но впрямую никто не говорил, избегали. Иванов все время давил в себе совет: пусть бы Каблуков-младший попросил политического убежища! Интересно. Конечно — не Светлана — но все-таки. Каблуков чувствовал — вот-вот ляпнет старый дружок провокационные слова. Эти мысли сверлили Каблукова. В глубокой глубине души хотелось ему (сам удивлялся крамольному желанию), чтобы Алешка драпанул. Каблуков даже прикидывал — чем сын будет там кормиться. Ну что сделают здесь ему, бывшему Каблукову? Посадить — не посадят, голодом не заморят. Но мысль упиралась в Дерюгину. ей-то перспектива будет отрезана. И хотелось ему, чтобы парень все-таки вернулся. Но если сын вернется— карьера его все равно кончена. Такие мысли утомляли Каблукова.

Анна вышла на кухню.

— Да, — сказал Каблуков, проводив ее взглядом, — потомки нам многое не простят.

— Простят, — успокоил его Иванов.

Каблуков посмотрел на него, улыбнулся горько, даже как-то болезненно.

— Ты, Ваня, знаешь, что такое власть? Не знаешь… Это — потом узнается… (Говорил тихо, должно быть, чтоб Анна не слыхала.) Что ж я не помню, как ты хотел мне различные вопросы задать, пока я был в руководстве… А не задавал… боялся… Да и я тебя сдерживал…

— Нет, Володя… Правда, нет… Дроботов тоже говорил: где ж вы раньше были, хлопцы…

Каблуков посмотрел на Иванова, как бы ища сочувствия:

— Жизнь такая была, Ваня…

— Ладно, Володя, не обижайся. Я тебя все равно люблю.

— И я тебя люблю, — вздохнул, как обрадовался Каблуков. — А про власть ты не понимаешь. И я — не понимал. Оттого и был там (кивнул головою куда-то за дверь, как отмахнулся).

— Жалеешь?

— Да как тебе сказать… Жалею, конечно. Многое мог бы сделать… А впрочем…

Вошла Анна:

— Посекретничали и — хватит! Будем пить чай!

Она сказала это как строгая девчонка несмышленым пацанам.

Каблуков улыбнулся растроганно:

— Хорошо у вас, ребята… Ой, как хорошо…

Когда Каблуков ушел (вызвал такси по телефону), Иванов был пьян. Опьянение замутило его вдруг, едва захлопнулась дверь.

— Что их так тревожат потомки? — покачивался он у зеркала возле вешалки.

— Ложись спать, — сказала Анна.

— Давай я тебе помогу… Зря я у него не спросил про Бровастого… Интересно было бы узнать…

— Еще спросишь.

— Так он — не скажет… Они же свои тайны уносят в могилу.

— Теперь это не его тайна. Пойдем мыть посуду…

128

Иванов лежал на спине.

Анна уснула вмиг, едва добравшись до подушки. Она спала тихо, глубоко, Иванов косился на нее в темноте. Супружеские притязания были неуместны, тихая печаль трезвила, он хотел, чтобы жена спала долго, безмятежно: в последнее время Анна очень уставала, здорова ли? Страсти остались в прошлом, их сменила беспомощная забота: молодость уплывала, а может быть, уже и уплыла, и накатывалась новая жизнь — неведомая, настораживающая, неотвратимая.

Танька как-то сказала ему:

— Папа, я тебя жалею.

— Почему это ты меня жалеешь?

— Любить, — назидательно сказала Танька, — значит — жалеть. Посмотри в словаре…

В последнее время он и без словаря чувствовал, что любить значит жалеть. Он смотрел, как Анна прихорашивается, молодится и — жалел ее, жалел. Анна воспринимала годы, не обманывая ни себя, ни других, все, что она делала, она делала честно и прочно, ей всегда было столько лет, сколько было, и ее женские ухищрения перед зеркалом отличались какой-то стратегической продуманностью. Иногда Иванов, умиляясь, обнимал жену со спины:

— Как учит нас товарищ Буденный — вся-то наша жизня есть борьба!..

— Буденный не дурак, если он так учит, — спокойно говорила Анна, подсиняя опущенные веки.

Больше всего не любила Анна быть неприбранной. Когда она хворала — на тумбочке у постели оказывались прежде всяких лекарств зеркальце, щетка и пенальчик с кремами, который Иванов называл палитрой художницы-передвижницы. И он в воображении своем отдалял, отдалял страшный час, когда, возможно, лекарства лягут на тумбочку прежде пенальчика. Горло его сжималось. Не Анна, а он боялся годов…

Они помыли посуду, Анна плескалась в ванной, вышла, обмотав голову полотенцем, и уснула вмиг. Анна спала ровно, глубоко, от нее исходило чистое тепло ночного покоя. А Иванов лежал на спине, изредка косясь на нее и — жалея, жалея…

На что ушла жизнь? И почему эта мысль так больно полоснула его именно сейчас, когда свалился Володька, рухнул, как крыша, о надежности которой никто не думает, пока она есть. А ведь именно потому, что был Володька, Иванову жилось вольготно. А почему Володька был крышей? А потому, что существовал, имелся, был в наличии.

— Защита гнетом, — как-то сказала Анна, не осуждая и не одобряя, сказала, как поставила диагноз.

Иванов вспыхнул изнутри, озлился, но сделал вид, что не понимает:

— Какая еще защита гнетом?

Анна улыбнулась:

— Когда я тебе делаю творог, я прикрываю дуршлаг крышкой, но затем ставлю на нее утюг…

Иванов едва не взорвался: тебе что? Плохо? Но промолчал. И сейчас, нецепко размышлял о жизни, был доволен, что тогда — сдержался. Суть бытия не была тайной ни для кого. Жизнь била ложью. И правдой в жизни была только Анна. Вспышка тогда (тебе что — плохо?) не прозвучала бы даже упреком, она прозвучала бы предательством: о лжи надо было лгать. Иванов смотрел на спящую Анну, не видя, а угадывая черты ее лица под махровой полотеничной чалмой, и думал, что Анна не участвовала в сговоре. Иванов писал фальшивые очерки, фальшивые сценарии маленьких лживых кинокартин и телевизионных обозрений, и его не смущала ложь, которая была условием существования. А Анна? Анна все Время чего-то ждала. Как-то она сказала ему:

— Иван, в конце концов, голодать не будем… Бросай ты эту редакцию… Пиши для себя, для меня… Когда-нибудь Танька издаст…

Это она сказала, расставляя хорошие тарелки (ждали кого-то к ужину), а Иванов снова сдержался. Он сдержался потому, что возражение прозвучало бы попреком за сносную жизнь, которую он устроил семейству. Но сейчас, когда защита гнетом кончилась, когда впереди — неясное бытие, когда нет за Иваном Егоровичем прочного тыла — Иванову вдруг сделалось легко, как будто он выбрался, наконец, из тьмы: нет, Анна не лгала, Анна никогда не лгала, и Танька не лгала, лгал только он, потому что легковесное отталкивание сути было нелепой самозащитой, за которую держава отплачивала тарелками, закусками и заедками, подавая все это как милостыню.

— Теперь это не его тайна, — с казала Анна, когда Каблуков ушел.

А впрочем, тайны и не было. Тайной были только подробности, сокрытые от глаз, тщательно и тщетно оберегаемые. А суть была на виду: это было бытие, давным-давно поставленное вне нравственности. И надо было из него выбираться, из этого бытия. Не мудрствуя лукаво. И еще там сказано: а между тем, чернец в глубокой келье здесь на тебя донос ужасный пишет и не уйдешь от божьего суда… А как его напишешь, этот ужасный донос? И на кого? Не на себя ли?

Вот так — сесть и — не мудрствуя лукаво. А может быть — мудрствуя? Нет, именно не мудрствуя. Петька Кривошеев придумал учение, Витька Чернецкий был рядом с Богом. А он? Где он был? А ведь и он где-то был. Не выражайте чувств, которых не испытываете. Это — Варвара (покосился на спящую Анну). А Анна ждала, ждала… А может быть, уже и нечего ждать от Ивана Егоровича?

— Ваня, — сказал Гурский, — для того, чтобы написать книгу, нужно всего ничего: написать ее…

Голоса, голоса. Жизнь больше политики, настолько больше, насколько человек больше грязи, которая на него налипла. Это — дядя Павел.

— Ты не спишь? — спросила Анна.

Иванов не удивился, что жена не спит.

Анна повернулась к нему, примостилась к плечу головою.

— Да сними ты эту дурацкую корону!

— Сними, если хочешь, — сказала Анна, — Иван… В конце концов, Татьянка издаст…

Иванов рассматривал в темноте Аннино лицо. Он снял полотенце, погладил жену по голове.

Волосы ее были еще влажны.

129

— Танечка! Я очень хвастливый тип! Мне захотелось, чтоб ты меня поздравила: уже майор!

— Жаль, — сказала Татьяна, держа ручку двери, — капитан звучало красивее.

— Ну-у, — развел он руками (в правой был портфель), — тебе не угодишь! Генерал звучит еще красивее. Мало ли…

Ивановы жили, как бы готовясь к жизни, которая должна вот-вот наступить. Сам Иван Егорович имел склонность к рукоделию: паял, конструировал лампы, торшеры, но все его поделки оставались на полдороге. Даже писания свои, которые, собственно, и кормили, он никак не мог найти, когда случалась надобность, и заново перерывал папки, чертыхаясь от обилия ненужных бумаг и газет, хранящихся невесть зачем.

И только Анна знала точно, где и что у него лежит.

Татьяна пошла в мать. На маленьком островке своем она соблюдала странный порядок, удручающий всякого, кто сталкивался с ним впервые, но четкий и ясный для самой хозяйки. В комнате ее все было недоделано, все было недоведено до толка, но Татьяну это никак не раздражало.

Сергей Суровцев вошел, стал на колени перед складным креслом-диваном, раскрыл портфель-чемоданчик. В нем оказался молоток, отвертка и металлическая мебельная ножка.

Татьяна ощущала какое-то тревожное веселье. Она пыталась оградиться от того, что томило ее. Сережка будто сам искал (и находил) поводы помочь ей в этом. Он как будто отвлекал ее беззаботной игрой, как отвлекают малых детей. И от этого ей было особенно легко с ним.

Он стоял на коленях, задрав неуклюжую матрацную раму. Неаккуратная синяя с белым обивка лохматилась под шляпками гвоздей. Он работал внимательно и неторопливо, как мебельщик или столяр.

— А ты хочешь быть генералом?

— Разумеется, — ответил Сергей Суровцев, с усилием выковыривая остатки сломанной ножки. И вдруг повернулся к Татьяне: — А ты хочешь быть генеральшей?

— Хочу! Но чтобы вот такие серьги (показала), вот такие кольца и прическа до потолка!

Сережка покосился на нее, сказал чрезвычайно серьезно:

— Тебе очень пойдет…

И — снова ковырять в раме.

— А когда ты будешь генералом?

Он ответил так же серьезно, вытащив, наконец, остатки дерева:

— Лет через пятнадцать… Если не будет войны…

Она спросила тихо, испуганно:

— А если будет?

— Тогда еще скорее, — беззаботно ответил он, прикладывая принесенную ножку.

Татьяна внимательно посмотрела на его погоны и вдруг почувствовала странную реальность.

Надоевшие-перенадоевшие фильмы, книги, речи о борьбе за мир, о ветеранах, о воинском долге вызывали в ней досаду и скуку. Война была прошлым, но прошлым чужим, никак ее не касавшимся. Даже отец, который редко вспоминал о войне, казался ей смешным, когда увлекался воспоминаниями. Она понимала, что на войне убивали людей, но это были незнакомые ей люди. Она даже старалась вообразить, что могли убить и отца, но воображение было неопасным. И вдруг она поразилась реальности войны:

— Сережа…. Я не хочу… Я боюсь…

Но он ответил как-то легко, вразлад с реальностью:

— Я тоже боюсь, Танечка. Все боятся. Если бы не боялись — уже давно бы…

— Так пусть они боятся!

— Хорошо, — согласился он, — я им скажу.

Он спокойно прилаживал ножку, которая оказалась на железной пластинке, чтобы удобней привинчивать. Ножка была сделана из какого-то светлого металла и похожа была на деталь.

— Сережа… А ты тоже — делаешь войну?

— Вероятно… Все ее делают…

Она посмотрела на него внимательно, удивленно:

— Сережа, неужели ты тоже делаешь войну?

Он рассмеялся:

— Ну как ты себе это представляешь?

— Не знаю…

— Думаешь — я знаю?..

Неприятное, опасливое присутствие государственной тайны коснулось Татьяны. Он был причастен к этой тайне. Золотой погон на его плече подчеркивал эту причастность отчужденно и четко. Кто он? Воспитанная с детства неприязнь ко всему, что несло в себе знак государственной принадлежности, вдруг дала себя знать. Татьяна ощутила неприятную отстраненность. Кто он все-таки? Чем он занимается там — где все в погонах, куда нельзя никому проникнуть?

— Сережа, — глухо, сквозь зубы, спросила Татьяна, — а что ты делаешь?

— Сталь! — беззаботно ответил он, вкручивая отверткой шуруп.

— Как — сталь? — удивилась она.

— Металл такой есть. Называется — сталь.

И вдруг:

— Танечка, я военный человек… Из рода в род… Моя судьба это — армия… (Посмотрел на ножку, сощурился, как бы оценивая.)

Татьяна ощутила свою жгучую причастность к тому, что он сказал, и шепотом, заговорщицки наклонилась к нему, шепнув:

— Сережа… А кто победит?..

Сергей Суровцев посмотрел на Татьяну весело, бесстрашно, подмигнул странно:

— Если американцы будут бомбить нас джинсами — они выиграют войну за пятнадцать минут…

— Как джинсами, Сережа?

— Обыкновенно (показал рукою летящую бомбу) ти-у-у-у… Бум! Контейнер с джинсами, двести пар… Ти-у-у-у… Бум! Контейнер — двести пар!..

Татьяна поняла, радостно захлопала в ладоши:

— Так пускай бомбят!

Сергей Суровцев вмиг посерьезнел:

— В том-то и дело, Танечка, бомбить будут не джинсами.

Татьяна вновь остро ощутила реальность, сникла:

— Дураки…

— И я так думаю… Ну, кажется, готово… Сто лет простоит, хозяйка! Особая сталь! Пошли кофейник чинить!

130

Утром, часов в семь, по лестнице, не пользуясь лифтом, поднимался Петр Кривошеев. На площадке перед последним маршем он остановился, чтобы сообразить — правильно ли идет. Посмотрел вниз на номера квартир, посмотрел вверх — кажется, правильно. Вот она, квартира Иванова.

Неожиданно дверь эта открылась, выскочила Татьяна с сумкой через плечо, в платье чуть пониже пупа и в плащике — тоже — мини. Ото всего этого ноги казались устрашающе, длинными. Кривошеев отвел глаза: не по возрасту глядеть на такие откровенные ноги.

— Иван Егорович Иванов тут проживает? — сипло спросил Кривошеев.

Не спрашивая кто и зачем, Татьяна крикнула через плечо в незакрывшуюся дверь:

— Мама! К папе!

И — покатилась по лестнице.

Анна вышла в стеганом нейлоновом халатике (Настин презент).

— Здравствуйте, Аня, — сипловато сказал Кривошеев, — я — Кривошеев… Может быть, Ваня рассказывал… Рано пришел… Извините… Прямо скажу — деваться некуда, гулял часа два…

Анна улыбнулась дружелюбно:

— Да входите! Иван!

Иван Егорыч вышел в переднюю, являя рядом с супругой явную несуразицу — неумытый, небритый, помятый. Но, узнав гостя, преобразился и как-то посвежел. Молча кинулся обнимать:

— Черт старый…

Кривошеев впритык посмотрел в его лицо и — как бы оправдываясь:

— А я, видишь, к Большому театру… На старости лет…

Иванов подумал, что сам — ни разу к Большому театру не ходил. Но Анна сказала:

— И — правильно… Завтра вместе пойдете… Иван давно там не был…

— Петька, — забормотал Иванов, — Петька… Что же ты молчал?

— Да вот, Ваня, помирать собрался…

Сказал он это спокойно, уважительно, — Иван не посмел возражать.

Завтракали на кухне. Анна ушла на работу, в поликлинику.

Иванов смотрел на Кривошеева. Он был в новом, неношеном пиджаке — польском, что ли, — из лоснящейся синей дерюжки, но сшит хорошо. И висели на том пиджачке медали, а справа — орден Красной Звезды.

— Никогда не надевал, — сказал Кривошеев, — а вот — нацепил…

Иванов понимающе кивнул:

— Пойдем… Может, своих встретим.

Кривошеев ел молча, лениво и вдруг поднял бочкастую голову:

— Дроботов-то, а? Начальство — а жаль…

— О тебе спрашивал.

— Как?

— А я был у него… Когда его поперли…

Кривошеев помолчал, подумал, спросил:

— От чего он?

Иванов заторопился:

— Анна говорит — изменение динамического стереотипа… Не выдерживают они… Операция была несложная, если бы не поперли — перенес бы…

— Да-а… И врачи хорошие, и — пища, и холуев сколько… Навалился я на тебя, прости… Ты, Ваня, ступай по своим делам, а я — погуляю… Или дом посторожу.

— По каким там делам?! — отмахнулся Иван и подумал, что там, в лесном антураже с Петькой было о чем чесать языком, даже философия Петра Кривошеева завлекала, казалась значительной. Но стоило пересказать ее, как становилось неловко. Иванов все-таки пересказал. Чернецкий выслушал, усмехнулся — ты что это, братец, всерьез? И теперь, предвидя нечаянную встречу вечером (брудер обещал зайти), Иванов забеспокоился: как бы Чернецкий не вспомнил о теории Кривошеева и не поддел по обыкновению, как бы он не обидел гостя…

— Чернецкого помнишь? — спросил Иванов.

— Переводчика?

— Ага… Он теперь огромный парень.

— Генерал, что ли?

Иванов повеселел:

— Может быть, и генерал… Придет сегодня, увидишь… Тушенку принесет, сухари размочим, спиртяга есть…

— А чего — сегодня? Завтра ж День Победы.

— Нет, Петя, день победы восьмого. Это товарищ Сталин велел его праздновать девятого, чтоб не как у людей.

Кривошеев оглядел кухню. Голубые изразцы тянулись над кафелем, над плитою навис белый ящик с сеточкой. Должно быть, отдушник какой-нибудь.

— Землянку представлять будете?.. Читал я… Баловство, но — приятно…

— Ну, а ты как, Петя? Женился?

— Да как сказать… Сожительствую с одной солдаткой… Огородик у нас… Смотрит за мною, жалеет…

— Ну, а — учение твое?

Кривошеев присмотрелся к нему:

— Чего — учение?

Иванов смутился:

— Да — так… В последнее время память начала оживать… Вспоминаю я кое-что… Как бы — стыд догоняет…

Кривошеев не ответил, старался не видеть глаз Иванова с некоторой просьбой во взоре. Иванов тоже — перескочил на другое:

— Ну? Что делать будешь? Хочешь — поедем со мной. Прокатимся.

— Машину завел?

— Машина у меня — давно, — засмущался Иванов, — а к первом мая новую получил…

— Да ну! — оживился Кривошеев. — Неужели итальянскую?

Горделивая вина вспыхнула в Иванове:

— Да нет… Опять «Москвич». Итальянские еще не продают… А эту — по списку…

Кривошеев улыбнулся:

— Ну — чего ты? Купил и купил. Не украл же!

Иванов вздохнул:

— Знаешь, Петя, честно тебе скажу — как украл…

— А ты — плюнь! Это у тебя — вина перед народом… А народу — насрать… Итальянскую будешь брать?

— Да хотелось бы…

— И — бери!

— Как-то, Петя, устроены мы чудно: все время стыдно… Все по твоему учению.

Кривошеев про учение пропустил, сказал:

— Бери пример с начальства, Ваня! У него вины перед народом нет… Поэтому когда народ заведется, он начальство трогать не станет, а станет таких, как ты…

Весь день Иванов возил с собою Кривошеева.

Кривошеев терпел поездку, ждал в машине терпеливо, помалкивал, слушая Иванова. Иванов называл — у кого был — сволочами, дубинами, но Кривошеев чувствовал — называет для него, для Кривошеева, чтобы высказать великую трудность своего бытия.

Были возле дорог, нагороженных одна на одну, были в переулках каких-то — тесных, едва проехать, ездили на край города, где дома торчали прямо посреди поля, среди перекрытой земли.

И всюду сидели тупицы, с коим ратовал Иван.

Обедали в столовке в высоком доме возле мостов. Иван звонил куда-то по телефону возле милиционера. Кривошеев предъявлял в окошко паспорт: получал пропуск. Кормили в столовке красиво, сытно, брали пищу сами едоки — на подносы. Присаживались по-быстрому, как и полагается людям на работе.

Подошел с подносом Гурский:

— Постой, постой… Старший лейтенант Кривошеев?

— Он самый, — улыбнулся Кривошеев, — а ты — старший лейтенант Гурский… Ну — здоров… Не изменился ты, парень… Только лицом потемнел…

— Да и ты не изменился. Только лысый стал, как колено!

Иванов обрадовался:

— Марк! Приходи вечером — отметим)

— Не могу, Ваня, — расставлял свои тарелки Гурский, — зван на высочайший (поднял брови к потолку) прием в Дом Советской Армии. Устраивает сам начальник политотдела восемнадцатой.

— Это какой же начальник? — спросил Кривошеев.

— Тот самый, — провел рукой по бровям.

— Да ну! Ничего не скажешь… Как же ты туда пролез?

— Напоминать о себе надо, ребята… Чтоб не помереть в безвестности, как Рембрандт…

Вечером пришел Чернецкий. Поставил увесистый портфель прямо на пол.

Кривошеев смотрел издали, не узнавал — гривастый, седой, дородный, в толстых очках. Искал в памяти сходство, не находил. Помнил только очки, но — маленькие. Будто и очки раздались.

— Наталья подгребет попозже… Бери портфель — там тушенка…

— Ну! — закричал Иванов. — Узнаешь?

Чернецкий шагнул к гостю, подслеповато вглядываясь:

— Не узнаю…

— Кривошеев! — возгласил хозяин.

Чернецкий протянул руку:

— Здравствуйте… Здравствуйте…

Кривошеев здоровался левой.

— Ну — Петька Кривошеев! — подбодрил Иванов.

— Помню… Помню… Неужели и меня нельзя узнать?

— Нельзя, — тихо сказал Кривошеев, — я не узнал…

— Да, — покачал гривою Чернецкий, — куда все ушло… Надолго приехал?

Кривошеев смутился:

— Блажь ударила… К Большому театру сходить…

— Почему — блажь? Естественно…

И, потирая руки, как с мороза, привычно шагнул в хозяйский кабинет.

Явилась молодая женщина, глаза темные, косоватые, лицо овальное, губа верхняя — домиком, брови насуплены от природы — почти срослись над переносицей. Петр Кривошеев догадался: сестра. Явилась как домой пришла. С нею пришел небольшого роста лысый чернявый мужчина, тихий как мышь. Но смотрел он сквозь темноватые очки твердо, безбоязненно, даже как-то въедливо, но без обиды и с сочувствием. Будто знал он наперед, что с кем случится, а предотвратить не мог, о чем и сокрушался. И еще, заметил Петр Кривошеев, он плохо слышал, как-то пересиливал слышанное, перемалывал, однако много не надо было ему, чтобы понять — лишь ухватиться…

Народу накопилось немало, шумели при встрече, лобызались громко. Женщины валили на кухню. Там Анна варила картошку в мундирах (считалось — как на фронте).

Пришел коренастый мужик, скуластый, глаза узенькие и — как наклеенная — рыжая борода.

— Гоша! — спросил хозяин. — Своя?

— Своя, для Степана Разина, — мрачно кивнул мужик, и в кивке этом Кривошеев узнал его — Георгий Стольников, знаменитый артист. Кривошеев не то чтобы сробел, а скорее удивился: Стольников, а находится не на экране, рядом. И еще удивило Кривошеева то, что был знаменитый артист как бы мельче самого себя. В кино лицо его выглядело крупным, тяжелым, тут же был он как бы жидковат…

Явилась Чернецкая — ладная, крепкотелая, лицо смелое, злое, подведенные глаза горят понятливо, крашеный рот с прикусом. Была явно моложе мужа и не только по летам, но и по виду. Затараторила прямо с порога про кооператив для сына — пришла с собрания пайщиков. Чернецкая взяла на себя руководство: картошку не варить, печь надо, как в костре. Возилась возле газовой духовки, возмущалась:

— Они меня попомнят! Что ж он, ждать будет, пока мы вернемся?!

Чернецкий собирался по службе за кордон.

Мужчины шли в кабинет хозяина. Там раздвинули вносной стол, покрыли газетами, поставили свечи без подсвечников, накапав на перевернутые блюдечки.

Кривошеев присел в тени, на стуле возле письменного стола, ждал, что будет.

Смотрел на Стольникова, молчаливого, насупленного, будто явился он сюда сам для себя, никого не зная и не желая знать. И было Петру Кривошееву интересно на него смотреть. Думал — петь станут — вьется в тесной печурке огонь. Но — не пели — говорили наперебой, курили, смеялись новостям. Новости были не смешные и не важные по понятию Кривошеева. Больше же всего возрадовались новости Ивана: Владик Цыбульский принял католичество!

— Теперь он будет у них папой Римским, — сказал Чернецкий.

— Не будет…

— Будет! Первый папа Римский — апостол Петр тоже был еврей!

— Они ж его не выпустят!

— Как не выпустят? У него там дядя Герой Советского Союза!

И — почему-то — смех!

— А почему — католичество? — сурово спросил актер.

— Не все ли равно? — ответил Чернецкий.

И вдруг все время молчавшая сестра Иванова сказала:

— Чтоб отдохнуть от коллектива.

— Что же для этого, нужен костел, эглиз? — высокомерно спросил Чернецкий.

Кривошеев вообразил костел под Коломой — там сидели поляки — каждый в отдельности — и с уважением посмотрел на Лауру.

С кухни несли открытые банки говяжьей тушенки казахстанского производства. Кривошеев подумал — не было ее в те времена, была изредка свиная и еще — «улыбка Рузвельта» — американская колбаса в квадратных коробочках…

Сели к столу с криками, теснились. Хозяин возвысился, держа над столом мятую алюминиевую флягу. Спирт.

Наливали в консервные баночки из-под сгущенного молока — как бы в жестяные кружки.

Глухой сидел на углу стола, улыбаясь, вслушиваясь. По сверканию стекол его Петр Кривошеев отмечал про себя — мысли в голове глухого толклись тесно.

Пили громогласно, как напоказ, запивали торопливо водою из хороших стаканов. Иные — смешивали до питья.

— Давненько я не пивал спиртягу!

— Разбавляй, разбавляй!

— Фу, какая гадость! Это вы так мучались на фронте?

— Идиотская забава! Что у тебя — водки нет?

— Надо, Федя, надо…

Пили за победу, за грозные дни, за молодость, за какой-то звездный час, за пролетевшие как один день четверть века. Чернецкий с Ивановым прослезились.

Кривошеев не пил, сидел с краю, слушал — его и не замечал никто. Говорили о всяком — понять нельзя было с непривычки. Одно было ясно Кривошееву: делится мир сей на мучителей и страдальцев. Мучители огорчали страдальцев изрядно, подробно — выпускали плохую продукцию, подтасовывали списки в кооперативе, гнули не туда политику и уже подтащили сами себя к пропасти, к обрыву. Они же — белье рвали, стираючи в прачечных, каковые купили на валюту у американцев, они же опилки в колбасу клали, денег мало платили, за границу не выпускали, зазря перегораживали реки и Владика Цыбульского довели до того, что он принял католичество. Кривошеев насторожился было, думал, скажут — почему. Всегда интересовался, кто как верует. Но — не сказали, пошли молоть дальше. Были мучители дворниками, министрами, автослесарями, редакторами, академиками, чекистами — была их тьма-тьмущая, и Кривошеев присматривался — все ли тут страдальцы или, может быть, затесался ненароком и мучитель?

Кривошеев вслушивался, стараясь понять — шутят ли, говорят ли дело? Не понимал. Чернецкий, по всему было видать, ходил в немалых чинах, однако считался здесь своим страдальцем, и никого не удивляло, когда он время от времени пугал не то в насмешку, не то — в предостережение:

— Они еще закрутят гайку…

«Ты же и закрутишь», — подумал Кривошеев.

Все это слышалось Петру Кривошееву, как в полусне, неточно, неясно. Галдели все, кроме Стольникова и глухого. Актер жевал угрюмо, жвачно растирал пищу — должно быть проголодался. Кривошеев все пытался вообразить, какой из него получится Стенька Разин, и удовлетворялся предположением: получится! Силен мужик. Глухой ел мало, выпил глоток и отставил, не морщась, сидел тихо, приложив ладошку к уху: слушал, поблескивая в полутьме окулярами.

Бабы галдели, хохотали, клохтали, как куры в курятнике, мешая слушать, перебивая своих мужей, торопясь перескакивая словами, городя то да се ни к селу ни к городу. А мужья не то чтобы терпели, а принимали их бредовую болтовню как нужное добавление к своим словам, к своим разговорам и умствованиям. И Петр Кривошеев смекнул, что разговоры эти и умствования — в песок-и никому они не нужны и никто их не слушает, а все это и есть словоблудие, абы выкричаться на миру.

— Слушайте! — перекричала всех Чернецкая. — Хватит сидеть в темноте! Включите лампочку Ильича!

Вспомнили было, для чего собрались, поспорили, но свет зажгли и увидели ясно на газете банки, картошку, объедки. Свечи на перевернутых блюдечках горели отчужденно, жалостно среди хороших резных стаканов.

— Братец! — сверкнул очками, как спохватился, Чернецкий. — Ты почему не позвал Каблукова?

И опять — рассмеялись.

— Он не фронтовик, — весело пояснил Иванов.

— Ну как — не фронтовик? — протянул Чернецкий. — Он ковал победу в тылу… (И без улыбки.) Оказывается, он — доктор исторических наук…

— Он что — нанимался к тебе?

— Поживем — увидим…

Заинтересовались — будет ли Каблуков служить в институте Чернецкого?

Чернецкий толком не отвечал, отшучивался.

Стали приставать к Иванову: почему погорел Каблуков? Кричали наперебой.

— Говорят, он хотел парламентарной системы…

— Володька? — крикнул Иван. — Наоборот! Он говорил, что парламент — западные штуки! На востоке его быть не может!

— Например, в Японии, — улыбчиво подбросил глухой.

— Это как считать! — взвился Иванов. — Вы думаете, Запад начинается в Бресте и кончается в Осаке? (Сделал круг пальцем.) А может быть, как раз наоборот: начинается в Осаке и кончается в Бресте! (Крутанул пальцем в обратную сторону.) Вы думаете — у нас запрещен парламент? Да ни черта он не запрещен! Ему неоткуда быть! И не надо ему быть! И не будет его никогда!

Говорил горячо, как бы загадывал, чтоб не сбылось, что говорит, чтоб сглазить.

Вдруг Стольников, насытясь, ляснул ладонью по столу:

— Степан Разин хотел одной партии — народной!

Борода его, подрезанная в лопатку, вдруг придала лицу какую-то пугающую нездешность, старинность, будто явился этот мужик из давних времени за дверями, у лифта, толчется его ватага, вот-вот вломится. Петр Кривошеев кожей поверил, что за нелепым столом — Стенька Разин.

Но — как из кипятка в лед — Чернецкий скинул Петра Кривошеева:

— Георгий Васильевич! Это вам режиссер сказал или сценарист?

Артист обиделся:

— Что же, до нас умных людей не было? Вот — в память врезалось, как писали! — И, отбивая небольшим кулаком каждое слово — в России государственную партию составляет весь народ! Ясно? Дальше (опять кулаком). Неужели не пора исчезнуть всяким партиям на Руси кроме той, которая едина с русским народом? Вот как писали уже сто лет назад!

— Восемьдесят девять, — тихо поправил глухой, — это «Московские ведомости» после убийства царя Александра… В марте восемьдесят первого…

Артист изумился:

— А вы откуда знаете?

Он смотрел обиженно, будто у него что-то украли среди бела дня.

Петр Кривошеев отметил, что знаменитый Стольников сидит среди этих людей как бы меньшим братом, как бы игрушкой — с одной стороны, лестно им, что сидит, с другой же — нечего с него взять, как с малого дитяти. Петр Кривошеев обиделся за артиста.

— Степан Разин у вас сторонник однопартийной системы? — спросила Чернецкая. — Это теперь немодно. Вот если бы он хотел установить вече, казачий круг…

— Учредительное собрание, — поправил Чернецкий. — Георгий Васильевич, скажите-ка, у вас консультант ненароком не Катков?

— Профессор Иващенко у меня консультант!

— Я так и думал… А княжну у вас ненароком не еврейка играет?

— Ну… Ямпольская, а что?

— Вам… повезло… Шурка Иващенко с удовольствием поможет вам утопить ее…

Опять рассмеялись.

И вдруг артист преобразился — где та борода, где тот Стенька Разин, где та компания, среди которой сидел?

— Иванова! — радостно закричал в открытую дверь Стольников.

Там, в коридорчике, мелькнула Татьяна на своих длинных ногах.

— Иванова! Ну — молодец! Ну — не воображаешь!

— Здрасьте! — кинула в дверь, в дым Татьяна. — Здрасьте!

И пошла к себе.

Опять дружно рассмеялись. Артист и сам поплыл лицом на улыбку.

И сквозь смех глухой вставил тихим голосом:

— Парламент у нас в каждом доме… И тоже — однопартийный… Все ругают власть. И все — дружно.

Потянулся к Чернецкому, спросил мягко:

— Вы как молитесь?

— Обыкновенно — благодушествовал Чернецкий, — бью челом и осеняюсь знамением!

Глухой улыбался проницательно, даже въедливо:

— Вы — стоя молитесь… А там — сидя… Там веками высидели парламент, а мы веками выстояли митинг… У нас ноги болят, оттого и взыскуем града…

— А у них — задница сопрела! — веселился Чернецкий.

Петр Кривошеев слушал, опустив голову, разглядывал рубчик на штанине: действительно — стоя! А там — сидя…

Отшумелись, откричались враз.

Встали, по-быстрому облобызались и исчезли — будто не было.

И наступила прокуренная тишина.

Потом семейство убирало хозяйский кабинет — где спать Кривошееву.

Постелили на диване, подставили стул с ночником.

Кривошеев лежал, не спал, думал.

На кухне хозяева приводили в порядок посуду.

Наконец все стихло.

Майский ветерок тянулся в приоткрытое окно запахом припыленных нечистых веток. Шуршали машины. Под окном, на балконе возился голуба.

Осторожно вошел Иван в толстом халате. Спросил негромко:

— Петя, спишь?

— Не сплю…

Иванов ощупью ткнул пальцем ночник. Фиолетовая лампадка засветилась, прояснила комнату.

Петр Кривошеев лежал на спине, ладонь под головою, старики так не лежат — и дышать трудно, и в плечах ломит.

— Подушку добавить? — спросил Иванов.

— Нет.

И вздохнул, поднимаясь грудью.

Иванов присел в ногах:

— Покурить хочешь?

— Ночью не курю… А то — давай… Я говорю — артист… И — запросто сидит… Чудно как-то… И цукаете вы его, как простого…

Иванов вынул из халата пачку, открыл крышечку, протянул… Кривошеев освободил руку, взял сигарету, размял:

— Часто видаетесь?

Иванов поднес зажигалку:

— Нет…

— А Чернецкий от бабы своей бегает…

— А ты откуда знаешь?

— Так видать. У нас буфетчица похожая… И мужик от нее тоже бегает… А он что, за границу на работу едет? И бабу свою берет?

— Попробуй ее не возьми…

— А ты почему не едешь? Вам тут жить нельзя.

— Нам, Петя, нигде жить нельзя.

Хмель все не проходил. Но не проходил он как-то странно — садня душу, навлекая тоску выговориться.

— Петь, — сказал Иванов, — помнишь Мельникова?

— Помню…

— Он тогда сказал ему — на том свете закуришь.

А был не злой… Даже добрый был… Этот парень у меня из головы не идет…

Кривошеев поискал боком глаза пепельницу на стуле, стряхнул пепел.

Последние годы дезертир стал являться Иванову часто. Сначала — неожиданно, а потом — как вызванный из небытия. Голый по пояс и без сапог (сапоги снимал бережно, посмеиваясь и приговаривая «многовато вас на одного»), стоял он вольно, без страха. Ничего не просил— только закурить. Не дали. Была в словах Мельникова какая-то принципиальность. Иванов тогда нащупал кисет, но вытащить не посмел.

Военный трибунал — посередке Ляхов, справа — Мельников, слева кто-то еще (Иванов никак не мог припомнить даже лица). На чем сидели — помнил хорошо — на вывороченном дубе — под Мельниковым содрана кора. У Ляхова — на коленях — обломок двери вместо стола, а на обломке — папочка с единым листком бумаги. Кто был третий — Иванов не помнил, как ни старался.

А дезертира помнил. Стоял огромный, больше всех, белый телом, а где был расстегнутый ворот рубашки — углом загар и — загорелое лицо. К наскоро вырытой яме подошел сам, без страха и только повернулся быстро — чтобы не успели выстрелить в спину. «Ну?» — сказал улыбаясь, а больше ничего не успел. Не верил в смерть, что ли? Выстрелили поспешно, без команды. И потом достреливали в яме. Пули оставляли точечки. Тело вздрагивало лошадиной зыбью. И — никто в голову — как сговорились.

Кривошеев разглядывал из-под век сигарету:

— Зачем же стрелял?

— Все стреляли… Приговор трибунала… А зла не было… Ни у кого зла не было…

Кривошеев все рассматривал сигарету, как она прибавляла пепла. Иванов хотел было поднести пепельницу, но Кривошеев сам повернулся к стулу, стряхнул пепел, затянулся напоследок и ткнул желтым фильтром в разинутый клюв нелепого глиняного птенца.

— Отчего ж? Приговор трибунала…

— Приговор был тогда… А ожил он — сейчас.

— Нет, — сказал Кривошеев, глядя в потолок, — не ожил. Оттого ты и спохватился, что он не ожил…

Иванов смотрел в лицо Кривошеева жалобно, будто просил о чем-то. Кривошеев почувствовал взгляд, скосил на него веки:

— Ну считай, что выполнял устав…

Иванов опустил голову, посмотрел внимательно на зажигалку, взял сигарету, закурил и выпустил дым, не поднимая головы:

— Ни у кого не было зла, Петя, вот что страшно. Расстреляли без зла…

— От того, что — положено… Усердие без охоты, — сказал Кривошеев. — И не охота, а — надо… А сделал — забыл…

— Как же — забыл?! Я же — помню?

— Ну и — помни… Должен же кто-то и помнить…

131

Незнакомый, как ни вглядывайся, инвалид — лицо темное, изборожденное, но выбрито чисто, шея тоненькая, жилистая, углы челюстей торчат — подошел на одной ноге, широко кидая костылями. Правой ноги у него не было по пах, глаженая рубчиком штанина заправлена под пиджаком за пояс. На не новом, но чистеньком синем пиджаке от плеча до пуда под лацканом — одна в одной колодочки, в основном медали. А справа — единственная звезда и гвардейский жетон. Волосы жидкие, черные без седины, глаза глубоко спрятаны. И — морщины, будто все время улыбается. Сколько у человека может быть морщин!

Подошел, вытянул небольшую голову к Кривошееву, не глядя на Иванова.

Кривошеев и сам стал присматриваться.

— Брянск? — спросил инвалид хриповато.

— Нет, — сказал Кривошеев, — под Брянском не был.

— А, — кивнул инвалид, — ну да… А я — комбата встретил… Третьим будешь?

— Так я — с дружком…

— А… Ну — ищите… Вон комбат стоит…

И кивнул головой назад.

— Бери комбата, — сказал Иванов, — пойдем посидим…

Инвалид впервые глянул на него:

— Где ты посидишь? В «Метрополе»?

— Можно и в «Метрополе»…

— Нас там не ждут… Ладно… (И — опять к Кривошееву.) Сегодня полиция шелковая, приказано им.

И, развернувшись, заковылял, проталкиваясь в глубину скверика, за фонтан.

— На что он тебе нужен? — спросил Кривошеев.

— Не знаю… Жалко стало…

— Ясно. Если жалко — сразу в «Метрополь». А наших нет… Повымирали, должно быть.

— Подождем немного.

— А что ждать? Пойдем…

Народ у Большого театра шумел, теснился. Молоденькая какая-то с испуганными глазами все ходила, подняв свое объявление на палке: «Кто знал младшего лейтенанта Зубкова Виктора Прокофьевича?»

А кто его знал?

— Слышь? Дочка! А карточки у тебя нет?

Молоденькая встрепенулась, прижала к мягкой грудке палку, большие глаза еще больше перепугались:

— Есть… Есть…

Дрожащими длинными пальцами ковырялась в лакированной сумочке. Объявление валилось набок, мешало. И сейчас только увидели маленькую девочку в голубом бантике — держалась за юбку, смотрела вверх на людей без испуга, без любопытства — люди и люди.

Кривошеев взял объявление:

— Дай-ка…

— Спасибо!..

И вытащила, наконец, маленькую, с ноготок, неясную треснутую фотографию, с белым уголком и следом печатки. С удостоверения, что ли…

— Вот…

— Не разобрать… Ты бы — увеличила…

Молоденькая замотала головою:

— Я хотела… Не берут… Говорят, будет непохож…

На фотографии все-таки можно было разобрать кучерявого, лопоухого пацана в апашке. До войны в моде были апашки. Рассматривали внимательно, угадывая больше — где нос, где глаза. Кудри, уши, апашка — а больше ничего не видать.

— Кто ж он тебе?

— Отец… Папа… Вот — ее дедушка…

И — руку на бантик девочки.

— Я думал — твой дедушка… Молодая какая…

— Нет-нет… Я уже не молодая… Мне уже двадцать восемь лет!

— Да… Стало быть, ушел и — все…

И — все…

Кривошеев передал Иванову шест, присел на корточки к девочке:

— Как звать?

Девочка посмотрела вверх, на маму, потом на Кривошеева:

— Светлана.

— А меня — Петя.

Девочка подумала, сказала:

— Тебя — дядя Петя.

И, наконец, улыбнулась. Кривошеев вглядывался в чистенькое личико, стараясь угадать — что не разобрал на фотографии. Узнавал только кудряшки. Встал, еще раз глянул на карточку, не беря в руку, потом — на молоденькую мать — тоже кудрявую, но потемнее девчонки.

Кто-то спросил:

— Похоронная была?

— Нет! Не было!

И, принимая палку от Иванова, испуганно вглядывалась во всех сразу.

Кто его знал, младшего лейтенанта Зубкова? Знал, наверно, кто-то…

— Пойдем, Иван…

Пробрались к колоннам — там тоже объявления, а на одном — увеличенный портрет — солдат в пилотке набок…

— Мать-одиночка, — сказал Иванов.

Кривошеев удивился:

— Почему?

— Одни пришли…

— Неизвестно… Может, он перебрал в честь Победы…

Возле черного пьедестала, на котором тяжело размышлял в вечном кресле Островский, стоял тот самый инвалид со сморщенным лицом, широко расставив костыли. Двое — в плащиках — один маленький, ладный, другой большой, водянистый, не озираясь, честно делили бутылку, примечая ногтем, сколько отлито. Стакан был один, должно быть инвалид выпил свою долю первым и теперь все же поглядывал на щупленького милиционера — не привяжется ли? Милиционерик не привязывался.

— Нашли третьего, — сказал Кривошеев, — а кто комбат?

— Маленький…

— А по-моему, все-таки здоровый. Не льет и стакана не держит. Уважают.

В приступочке между пьедесталом и желтой стеною тоже делили вино.

— Ваня, — спросил Кривошеев, — а сколько в бутылке грамм?

— Пятьсот, если не воруют…

— Ну, допустим, не воруют… А делится пятьсот на три? Никак не делится!

— Вот не думал об этом…

— Потому что не там пьешь. Отчего у нас пьянь такая, знаешь?

— Ну…

— Встоячку пьем… Никак не присядем… Пьем и падаем…

Обогнули скверик, полный народа, пробирались вдоль проспекта Маркса. С той стороны посреди зеленого газона выпростался из громадного белого камня сам Карл Маркс — выпростался частично — голова и кулак, а все остальное — еще в камне. На гривастой, могучей нахмуренной голове его чистился Сизый голубь. Голубь же грелся и на кулаке.

Возле перехода через улицу Горького ввиду «Националя» гудела толпа. Ждали, пока проедут машины. Некоторые кидались, норовя не попасть под колеса. Милиционер посвистел, поднял полосатую палку — народа сегодня до черта, все навеселе, штрафовать не велено, ладно, идите!

Молодой красавец, сытый, улыбчивый — коричневые баки по всей щеке и — усики скобочкой вокруг железного подбородка — подошел к столику, взялся за спинку стула большой белой рукою с кольцом на безымянном пальце:

— Иван Егорович! Разрешите вас поздравить с вашим праздником!

И потянул было стул — садиться. Но Кривошеев предостерег:

— Ты, кормилец, поди погуляй…

— Это мой фронтовой друг, — спохватился про Кривошеева Иванов.

Красавец вспыхнул сконфуженным пониманием:

— Очень приятно… Конечно… Вам надо побыть вдвоем…

И — отстал.

— Ну, — сказал Кривошеев, беря карточку, — посмотрим, чего тут наварили-нажарили…

Правую руку — клешню — он постоянно держал в кармане, обходясь одной левой, а тут вытащил, глянув на Иванова робко, как бы прося прощения за физическую неполноценность:

— Никак не привыкну, Ваня, — а пора бы… пальцы чувствую, даже шевелю, а что толку?

Заказ принимала девица на тяжелых ногах. Была она как выточенная на токарном станке — все в едином круглом сечении, что живот, что зад. Посмотрела неласково на кривошеевский рукав без кисти, отвернулась. И записывала в блокнотик не глядя.

Кривошеев смотрел в полутемный ресторан без интереса. Едоки веселились шумно, громогласно.

Девицы в синих платьицах, в крахмальных кокошниках, с ангельскими полукрылышками на белых шлейках, в передничках, прикрывающих разве что пуп, летали между столиков, влекомые черными подносами.

— Он правильно говорит, — сказал вдруг Кривошеев. — Была у меня баба одна, лет двадцать назад (покрутил бочкастой головою), стоя давала, иначе не хотела. Тяжело, говорит, на себе человека держать! Философская баба, скажу я тебе… Живем мы, Ваня, как лошади: родимся и сразу — на ноги… В очереди — стоим, в храме божием стоим… Он правильно говорит… Тихий такой… Мысли у него — как лошади в загоне…

Иванов понял — не то поощряя, не то посмеиваясь:

— Ты бы ему про учение свое рассказал… Он — профессор истории… На лекции сбегаются как на пожар…

Кривошеев наклонил голову, подумал:

— Учение — дело не городское… Чего о нем рассказывать?.. В городе все — смешно… Христос был бродягой… И Магомет… Моисей, пока фрайерился, кейфовал — был мудак мудаком. А как Бог с ним заговорил — так и взял он в руку посох.

Круглая девица строго поставила графин без пробки, тарелочки. Иванов угощал пышно, красуясь. Заказывая, называл ласкательно — паштетик, икорка, помидорчики…

Кривошеев взял левой рукою холодный графин:

— Нормальному человеку надо всего сто двадцать пять грамм. Значит, Ваня, по Маленину-Буренину — четыре человека на бутылку. А скидываются на троих! Почему?

— Не задумывался, Петя.

Кривошеев, держа графин на весу, вглядывался в Иванова пытливо:

— Потому что — закон у нас такой — больше трех не скопляться. Крепкий закон, я только сейчас понял… Глухой подсказал…

Кривошеев налил, наконец, в толстодонные стопари, подумал, поставил графин, выпил враз, взял калачик, закусывал медленно:

— Сорвусь я, Ваня… Я как новую мысль узнаю — так срываюсь… Да и пора уже — год не срывался.

Иванов взял стопарь:

— А солдатка?

— Я — недолго… Три дня, много — четыре… Она донимает…

— А может, удержишься?

— Не-ет… Поеду сегодня. Я — пьяный нехороший. Все понимаю и все говорю. Тебе наговорю, Ане…

— А стыд по твоему учению? — усмехнулся Иванов.

— Он-то и подвигает! Я правду со стыда говорю. (И вдруг, будто повеселел.) Ну, ладно! До самолета продержусь! Я вот думаю, Ваня, отчего погорел царь Николай? Выпей!

Иванов выпил, не морщась, взял красный листок капусты, жуя, налил снова. Кривошеев пропустил вторую, не закусывая, приблизился нос к носу, налегая грудью на стол:

— Царь Николай оттого погорел, что народ при нем присаживаться стал… Развитие капитализма в России… Кабаков много было… Несуразица: больше трех не скопляться, а столики — на четырех! Встоячку — много не поговоришь, а тут — присядут, тары-бары и — долой самодержавие! А вы говорите — парламент… Парламент, он не только из костела вышел или из кирки. Из кабака тоже. Он — правильно говорит! Ты этого глухого держись… Вы все (махнул рукою, не досказав), а он — он!

— Он же про кабаки не говорил, — насмешливо наклонил голову к плечу Иванов.

— Ну и что? — отпрянул на спинку стула Кривошеев, строго, по-наставничьи глядя в хмелеющие глаза Иванова, — непьющий, оттого и не говорил…

132

Тоня, соседка по этажу, жена Степана Гавриловича, директора магазина «Гастроном», явилась красная от счастья — звать на свадьбу. Юлия Семеновна поняла причину шума, весь день доносящегося с лестничной площадки.

— Юлия Семеновна! Ну пожалуйста! Степа стесняется — говорит, не дадите согласие! А я говорю — даст! Ну правда же, Юлия Семеновна!

Тоня смотрела умоляюще, Юлии Семеновне сделалось неловко:

— Зачем я вам нужна, Тоня…

— Не говорите так! Посидите с нами — Валерочка же у вас на глазах вырос!

— Поздравляю, Тоня, но я не готова… Ведь нужен подарок… Все так неожиданно…

— Никаких подарков! — искренне закричала Тоня. — Вы сами подарок! Ну, пойдемте!

Юлия Семеновна смутилась:

— Тоня… Ненадолго если…

Тоня засмеялась щедро, облегченно, смех ее успокоил Юлию Семеновну. Тоня схватила ее за руки, счастливо вглядывалась в лицо.

— Хорошо, Тоня, хорошо, — улыбалась Юлия Семеновна. — Расскажите же, кто невеста… Пока я буду одеваться…

Оказалось, Валерка закончил четвертый курс института международных отношений. Учился, не доставляя хлопот. Все хлопоты кончились с устройством его в этот недоступный институт. Тоня радовалась за сына до слез.

Бракосочетание она восприняла как подарок. Девчонка влюбилась в Валерочку по уши (а как не влюбиться?), и не верилось Тоне, что такие родители ее дадут согласие на такой брак. Степан же Гаврилович смотрел на все иначе:

— Ты, Тонечка, меня удивляешь… Ты как будто все капусту шинкуешь в офицерской столовой… Неправильно себя ведешь…

— Как неправильно, Степа? Они же — министры! К ним же пропуска нужны!

— Пропуск туда у Валерки есть, — улыбнулся Степан Гаврилович. Тоня вспыхнула стыдом:

— Да ну тебя! Ну как они к нам придут. Или мы к ним?

— И придут, и присядут, и здрасьте скажут.

Тоня ездила к сватье.

Квартира министра была прохладной. Сидели в небольшой комнате на кривоногих стульчиках, обитых тканым голубым шелком. Шторы задвинуты, тихо. Пожилая, седая домработница в белом передничке принесла на подносике кофе в крошечных чашечках.

И не сервизика, не стульчиков, не серебряного подносика робела Тоня — и не таким владела, не такое могла купить. А робела она полутемной спокойной прохлады, пребывавшей во всем — и в глазах хозяйки, и в молчании старой домработницы, и во всем, куда ни глянь…

Платье было черным, таящим давний запах духов.

Тоня суетилась:

— Красивенькое какое! Только вырез великоват… Но это мы уладим… Вот!

Она сорвала с себя брошку — большой зеленый камень — наверно, малахит — и пришпилила ее к платью Юлии Семеновны.

— Тоня, вы с ума сошли! — закричала Иванова. Но Тоня уже приладила камень.

— Ничего! Мы прикроем… Ничего…

И отступила, любуясь:

— Это вам подарок! Память о Валеркиной свадьбе!

— Тоня, я никогда не приму такого дорогого подарка!

— Обидите! Вы, как женщина, обязаны меня понять!

Молодой пир как бы замер на миг, когда в дверях появилась небольшая сухонькая старушка, нездешняя до жалости, серенькая, с черными, как подкрашенными бровями, желтолицая, однако ротик все же был подведен помадой.

— Уррра! — заскрипели стулья, зазвенела посуда, задвигался стол, как невиданный зверь, заваленный бутылками, тарелками, поросятами, рыбьими головами, затянутый сизым дымом.

Юлия Семеновна впилась костяными пальцами во что-то мягкое, податливое — в Тонину руку — и сглотнула воздух, набитый дымом, потными духами, ревом, запахом неотвратимой беды.

Степан Гаврилович тащил ее за руку сквозь влажную тесноту спин, животов, сквозь лица, вспыхивающие и гаснущие, ревущие что-то победно-веселое.

— Тихо! — кричал кто-то на пределе, молодо и зычно.

Длинный юноша в черном пиджаке, в черной бабочке под неясным лицом взял, не спросись, ее руку, согнулся, поцеловал, сказал негромко с насмешливым почтением:

— Вы нам оказываете честь, дорогая Юлия Семеновна… Позвольте вам представить мою супругу…

Девочка в фате присела перед нею — Юлия Семеновна не разглядела ее лица.

Сделалось совсем тихо, Юлия Семеновна стала приходить в себя.

— Расскажите нам про Ленина. — вдруг пискнул в тишине детский голосок, и тишина сделалась плотнее, настороженнее, и в ней явственно, будто говорили в пустой стакан, было сказано отроческим баском:

— И про Сталина…

— Ну не так уж сразу, — с веселой укоризною перебил длинный юноша в черном пиджаке под внезапный одобрительный смех.

Вытянутая девочка — Юлия Семеновна разобрала личико с большими кукольными синими глазами — вдруг пробралась к ней и сунула теплые, красные, влажные пионы:

— От имени молодежи!

— Это наша Нина, — пояснил юноша, — она у нас очень передовая…

Юлия Семеновна безотчетно проговорила: «Спасибо, Нина», приняла букет красные цветы сникли, повиснув через руку.

Степан Гаврилович мягко повлек ее дальше, в другую комнату.

Резкая перемена успокоила Юлию Семеновну.

В большой комнате, в той самой, в которой она недавно смотрела на себя в телевизор, было прохладно и тихо, если бы не долетавшие крики молодого веселья, сквозь которое она только что прошла.

За овальным столом свободно, без пьяной тесноты сидели гости — Юлия Семеновна с порога отметила генерала, потому что он ярко блестел парадным золотом. Генерал встал первым, вслед за ним поднялись остальные мужчины. Дамы тоже встали.

— Юлия Семеновна, — негромко сказал Степан Гаврилович, — разрешите вам представить… Как говорится — слева направо…

Степан Гаврилович называл имена, как выкликал. Имена были разными, Юлия Семеновна не запоминала их, они исчезали вмиг, потому что лица, которым они принадлежали, казались ей пока еще неразличимыми. К лицам надо было привыкнуть. Различала она пока генерала и рядом с ним — маленькую седоватую женщину, должно быть, генеральшу, генеральша поглаживала волосы от виска за небольшое ушко, в котором искрилась серьга.

Тоня стояла рядом, радушно улыбаясь:

— Просим, просим, садитесь…

Между генеральшей и Степаном Гавриловичем Юлию Семеновну ждал прибор — большая синяя плоская тарелка, на ней другая, поменьше, а на ней, торчком по ресторанному твердая салфетка и — хрусталь, из чего вино, из чего водку, из чего коньяк. Тоня, счастливая, румяная, с влажными материнскими глазами, держалась за высокую спинку.

Кто-то немедленно потребовал, чтобы Юлия Семеновна выпила штрафную, но Тоня отклонила дурь: совсем с ума сошли! И налила слабенького винца:

— За ваше здоровье!

Гость с висячими черными усами проницательно вглядывался в глаза Юлии Семеновны, взгляд его показался даже неприличным. Гость сказал проникновенно, хорошим голосом:

— Мы рады видеть за нашим столом товарища с дореволюционным партийным стажем… Особенно в ленинский год…

Юлия Семеновна улыбнулась.

Страх прошел. И его место заняло какое-то озорство — она расскажет детям и Павлу, как была свадебным генералом. Неловкость казалась неуместной — ведь вот же эти люди не чувствуют неловкости. Они искренне позвали ее.

Генерал, большеголовый, со шрамом, скосившим подбородок, с розовой плешью, окруженной сероватым венчиком, встал, держа рюмку:

— Теперь без старых большевиков ни один праздник никуда не годится!.. Особенно в юбилейный год…

Он покачивался, морщась от мудрых мыслей, наполнивших его большую голову. На тяжелых немолодых глазах его возникли слезы. Он с силою сжал веки, освободился от слез. И выпил, не дожидаясь никого.

Напротив Юлии Семеновны знающе улыбался гость с висячими черными усами. Юлии Семеновне показалось, что он был трезвее других. Безучастная женщина в белом платье, в высокой каштановой прическе неподвижно сидела между ним и лысым толстяком, который деловито жевал, низко склонившись к тарелке.

Юлия Семеновна улыбалась полувиноватой улыбкой, стараясь преодолеть досадную бессмыслицу, которая в последнее время стала настигать ее врасплох. Внезапный кураж исчез, будто не было. Юлия Семеновна видела, слышала и — не понимала. Она не понимала как-то странно, будто значение всякого слова уплывало от нее, унося уверенность, и она пыталась ухватиться за что-нибудь знакомое, чтобы понять остальное. В такие минуты она начинала блуждать глазами, стараясь остановиться на знакомом предмете, который поставил бы все на привычные места и осветил смыслом привычные понятия.

Она увидела телевизор и обрадовалась: предмет был знаком.

На телевизоре стоял игрушечный домик, сделанный с тонким изяществом. Юлия Семеновна как будто прозрела:

— Какая прелесть! Что это?

И — легко, молодо, будто не ее только что с бережением усаживали за стол, поднялась. Генерал вскочил, отодвинул ее стул, помогая, остальные тоже поднялись, заговорили — Юлия Семеновна и не слышала и не слушала. Ее влек к себе игрушечный этот домик.

Она бодро подошла к телевизору. На нем стояла маленькая изба, даже не изба, а какое-то древнее сооружение с башенкой, в деревянном шеломе, со шпилем, на котором сидел крошечной золотой петушок.

Сооружение сложено было из маленьких, не более карандашика бревнышек. В бревнышках светились ювелирно прорезанные окошки — уютным желтоватым светом. Крылечко в несколько ступеней выступало из стены. Над крылечком, на круглых затейливых колоннах — шарами, покоился шатровый навес тоже с башенкой, шпилем и петушком.

— Какая прелесть! — всплеснула ладошками Юлия Семеновна.

— Это наша дача, — счастливо порозовела Тоня, — приезжайте… Мы вас обязательно привезем…

— Макет, — пояснил Степан Гаврилович.

Все заговорили вдруг — Юлия Семеновна поняла, что дача будет готова через месяц, что это будет памятник старины, что делают ее молодые дизайнеры (новое слово это она теперь часто слышала, не вникая в его значение).

— А откуда огонек? — спросила Юлия Семеновна.

— Батарейки, — пояснил кто-то.

— Степан! — услышала она за собою. — Тебе самому надо памятник… Меценаты создали культуру на Руси!.. Шереметьевы, Демидовы, Строгановы, Морозовы — вот истинные созидатели культуры! И мы присутствуем на семейном торжестве моего школьного товарища, мецената, труженика, для которого судьба русской культуры — не пустой звук!..

Все говорили громко, горячо. Все знали наизусть историю этого изящного сооружения, Юлия Семеновна слушала, и ей хотелось, чтобы эта маленькая игрушка не превращалась ни в какую дачу, чтобы она была сама по себе — изысканным произведением искусства.

Юлия Семеновна слушала через слово и все смотрела на игрушечный домик. Он был изящен, мил и уютен.

Все сели к столу и Юлия Семеновна тоже, но она как бы оставалась возле прелестной игрушки, о которой сейчас говорили все.

Дачу Степан Гаврилович строил в хорошем месте в Приречном, где живут художники, академики и совсем немного начальства. Степан Гаврилович купил монастырскую рубленую трапезную — о двух этажах, с башенкой, с колоколенкой — как посмотришь — глаз не оторвешь. Тоня просто затряслась, когда увидела. Конечно же, трапезная эта была в таком страшном запустении, что душа надрывалась. Да как не быть — в монастыре был лагерь для малолетних преступников.

Но строили в древности крепко.

Помещение было сложено из вековой лиственницы на белокаменном фундаменте. Степан Гаврилович лазил, смотрел, мазался в паутину, в птичий помет, — загажена была, но крепка! Он, конечно, не скупился, договорился с местным начальством — на вывоз. Как уж там они списывали строение семнадцатого века — их дело, а Степа Гаврилович пригласил молодых реставраторов (они сейчас на свадьбе гуляли), заплатил сколько ни один музей не заплатит, ни само министерство культуры. И велел снять план, переномеровать по бревнышку, выявить, которое подгнило, и — в Приречное. И совсем недавно Степан Гаврилович утвердил проект своей дачи — снаружи все как было в семнадцатом веке, внутри же — современность по последнему слову техники. Даже плавательный бассейн вписали, черти.

Хуже было с лиственницей, с бревнами, которых не хватало… Легче было добыть голландский изразец, финскую сантехнику, американское отопление, чем выдержанную лесину нужного диаметра. Да еще рабочие нужны, строители.

Выручил генерал по дружбе: прислал отделение солдат. И действительно, солдаты не подвели — работают. Генерал слушал, важно кивнул: у меня орлы…

Теперь дача на подходе. К первому сентябрю обещан ключ. Тогда бы и сыграть свадьбу.

Однако выяснилось, что Валерка давно уже не утерпел, и невеста его была на сегодняшний день уже в третьем месяце. Тоня устроила крик до плача — женить немедленно! Не хватало еще, чтобы молодая надевала фату на брюхо! Степан Гаврилович увещевал — какая разница? По современным нормам, бывает, ребенок сам — третий сидит при женихе и невесте на свадьбе. Тоня же — ни в какую. Не хочет она современного позора, а хочет, чтобы как в прежние времена. Степан Гаврилович уговаривал — дождемся дачи, мы не погуляли, пускай хоть дети. Тоня плакала — вспомнила, как расписались в темном полуподвале загса на Дорогомиловке — запах кислых чернил до сих пор помнила.

Пришлось согласиться. В конце концов, дача на подходе, а стройность невесты все же немаловажна. И так — родит раньше срока, по Тониным подсчетам — через полгода. А уж внучку (почему-то хотел девчонку) Степан Гаврилыч ублажит как следует…

Говорили слишком долго. Бессмыслица снова опустошила голову Юлии Семеновны.

— Я молодежь не люблю! — вдруг заявил лысый, выручив Юлию Семеновну из этой бессмыслицы.

— Почему? — спросил вислоусый, впрочем, не добиваясь ответа.

Лысый отмахнулся от него:

— Вот они шумят, пьют, гуляют…

— На то — молодые, — успокоительно посмотрела на Юлию Семеновну Тоня. Но лысый вдруг откинул назад голову, косясь на почетную гостью:

— А где — идейность?

— Вы кушайте, кушайте, — приговаривала Тоня, — пускай отдыхают… Будет у них идейность…

Лысый шлепнул ладонью по столу:

— Не будет!

— Как так — не будет? — зажмурил глаз вислоусый. — Куда она денется?

Лысый потянулся к нему возражать:

— Мы какие песни пели? Здравствуй, милая картошка! В бой за родину, в бой за Сталина!..

— Не в том суть, — вдруг сказал генерал.

Лысый вновь покосился на Юлию Семеновну и согласительно кивнул:

— Ну — за Ленина!.. Пускай — за Ленина… А где порядок?

И — на Юлию Семеновну, взором, ожидающим поощрения.

— Вы кушайте, кушайте, — заторопилась Тоня, тоже глядя на Иванову. — Есть предложение выпить за нашу дорогую Юлию Семеновну. Сто лет вам жизни!

Юлия Семеновна вдруг легко подсчитала, что до ста лет осталось не так уж много. Легкость подсчета взбодрила ее. Мужчины поднялись, задвигав стульями, Степан Гаврилович сказал четко, торжественно, истово:

— Я предлагаю выпить за нашу родину! Дорогая Юлия Семеновна! Ваше присутствие имеет особое значение, особенно в ленинский юбилейный год… Вы — наша живая история. В этот год мы сверяем свои планы, подводим итоги, намечаем новые планы, готовимся к новым свершениям…

Степан Гаврилович говорил негромко, гости слушали торжественно, внимательно глядя в бокалы. И только прибойные всплески молодого веселья, несшиеся из-за прикрытой двери, взрывали важную обрядную тишину.

На телевизоре стояла игрушка, а за стеною была эта звонкоголосая девочка Нина. Юлия Семеновна приятно ощущала, что помнит ее раскрасневшееся личико, огромные глаза и — цветы. А где цветы? Куда Тоня поставила цветы? Юлия Семеновна беспокойно оглядела стол и успокоилась, вновь увидав домик на телевизоре.

Степан Гаврилович говорил, гости стояли, насупясь. И вдруг все закричали, засмеялись и потянулись к Юлии Семеновне бокалами. Бокалы зазвенели молодо, бодря, придавая сил.

— Друзья! — воскликнула Юлия Семеновна, — Если бы мне сбросить те самые годы, за которые меня сейчас так хвалил наш милый Степан Гаврилович!

— Но вы еще так молоды! — обиженно возразила генеральша.

Юлия Семеновна отхлебнула, поставила бокал, махнула рукою, смеясь:

— Ах, ничего вы не знаете о молодости!

Степан Гаврилович схватил ее руку, поцеловал и победно оглядел всех:

— Ну?! Какая женщина!

И все мужчины наперебой потянулись к ее руке. Она протянула обе, счастливо смеясь молодым заливистым смехом, и вспомнила притчу о роге вина, который нужно выпить, когда повержен враг. Так учил Махатадзе. Юлия Семеновна помнила! Она ждала — сейчас эта девочка Нина начнет там, за стеною, бешеную пляску.

Но, ожидая, она удивлялась, что все вокруг уже не касается ее, как будто она уже мертва, как те, с которыми она когда-то плясала. Ей было не жаль их и не жаль себя, но она пыталась доказать себе, что жива и может выпить полный рог красного вина — именно Кинзмараули — это слово она четко прочитала на бутылке. Полный рог вина, как учил Махатадзе…

А они говорили наперебой, шумно, все сразу, кроме чисто выбритого молчаливого гостя, который ел, загадочно поглядывая на Юлию Семеновну. Ел аккуратно, тарелка его все еще содержала холодную закуску, хотя Тоня уже объявила, что ждет горячее — изюбр.

Про изюбра генеральша наклонилась к Юлии Семеновне:

— Делал спецшеф… Специалист по дичи… Вам можно…

— Спасибо, — машинально отозвалась Юлия Семеновна, и генеральша улыбнулась успокоительно:

— Лучше всякой диэты… Я болею желудком и — то… Замечательный специалист… Отличный.

— Ну, кончай, — толкнул генеральшу супруг.

— Женщины всегда найдут тематику для беседы,— строго возразила супругу генеральша, не отворачивая от Юлии Семеновны улыбающегося лица.

Генеральша досадно отвлекала Юлию Семеновну от воспоминаний. Лысый толстяк что-то доказывал ухмыляющемуся вислоусому и вдруг обернулся к ней, отложив вилку с ножом и сжимая в руке салфетку:

— Недовольных у нас нет. И не может быть. Все недовольные давно уже там (бросил салфетку рядом с тарелкой и все с той же своей язвительной загадочностью остро посмотрел в глаза Юлии Семеновны). Там…

— Ты не прав! — умно расправляя мятое лицо, перебил лысый толстяк. — Недовольные должны быть! И есть!

— Видите? — не глядя, ткнул в него большим пальцем вислоусый, всматриваясь в Юлию Семеновну все с тем же пониманием. — Объясните ему, как старый опытный товарищ!..

Оказывается, они о чем-то говорили, она не слышала о чем.

— Разумеется, — начала было Юлия Семеновна, но вислоусый спросил напрямик:

— Вы работали с Дзержинским?

— Нет, — сказала Юлия Семеновна.

— Неважно, — отстранился он ладошкой, — неважно… Я вас понимаю. Это подробности! Ценю! Такой ответ трудно переоценить! И я вам облегчу задачу… Следите за моей мыслью… (И — вглядываясь в толстяка.) Настоящих недовольных ты не знаешь? А этих — знаешь. Почему?

— Почему? — повторил толстяк.

— Потому что — так на-до! — подмигнул вислоусый. — Все! Больше я тебе ничего не скажу!

— Хватит вам, — не выдержала Тоня, — все время — политика, политика! Вы кушайте! Отдыхайте! Верите, Юлия Семеновна? Как соберутся, сразу — политика!

Генерал мучительно нахмурился:

— Значит, по-твоему, у нее — задание? Оригинально.

Вислоусый отстранился ладошкой:

— Я ничего не знаю! Понятно?

Лысый толстяк натужливо двигал лицом. Молчаливый сказал Юлии Семеновне:

— Мудрецы…

Юлия Семеновна не понимала, о чем разговор, но в ответ улыбнулась.

— Ну, как ты думаешь, — сорвался наконец лысый толстяк, — уезжает дочка Сталина, и об этом никто не знает?

Все внимательно уставились на Юлию Семеновну, ожидая от нее решения спора. Вислоусый тоже уставился, но первым не выдержал, нарушил тишину:

— Дорогая Юлия Семеновна! Вы нам скажите прямо— здесь все свои… Вы Светлану видели?

Она вмиг догадалась, о какой Светлане речь.

— Да, видела…

— Ну, — прищурился вислоусый, — и какая она?

— Такая, — сказала Юлия Семеновна и подумала о Нине, — худенькая, рыженькая девочка…

— Вот! — торжественно вскрикнул вислоусый. — Слышали?! А я что говорю? Партия для нас все…

И победно огляделся.

Тоня, наконец, вмешалась:

— Изюбр едет!

И действительно, в дверях, но не в тех, которые отделяли сейчас Юлию Семеновну от девочки Нины, а в других — за спиною Степана Гавриловича, чутко стоял официант с астрой в петлице. Услыхав про изюбра, он кратчайше кивнул черной с пробором и бачками большой головою, отступил и дал дорогу другому официанту — тоже в смокинге с астрой — но молодому и светловласому, хотя и с бачками. У светловласого на вытянутой руке плыл поднос, на котором стояло тяжелое неохватное блюдо.

Блюдо было установлено на середине стола, для чего убрали блюдо с сощуренной сморщенной поросячьей головкой. Мордатый официант стоял в дверях и смотрел железно, невозмутимо. Он ждал похвал, потому что был не официантом, а самим спецшефом по дичи. Молодой работал неслышно — тарелки слетались к нему на поднос, как синие запачканные голуби. Юлия Семеновна почувствовала небывалый пряный легкий запах.

А генерал зло втолковывал толстяку:

— Прикажут тебе — будешь недовольным…

— Не буду! — отмахивался толстяк.

— Будешь!

— Не буду!

— Билет положишь…

— Раз, два, три! — крикнул хозяин. На старинном фарфоровом овале дымилось светло-коричневое мясо, рассеченное на доли, сложенное плотно, в цельный кусок.

— Седло, — пояснила генеральша.

Седло не произвело бурного впечатления. Официанты накладывали куски молча, ставили аккуратно. Юлия Семеновна посторонилась, увидев вблизи тарелку с мясом и огромную ручищу в белой перчатке. Рыжая соусная клякса расплылась на изгибе большого пальца.

— А правда, что Владимир Ильич любил жареную телятину? — спросила генеральша.

Юлия Семеновна напряглась:

— Не помню… Вы знаете… Как-то не могу вспомнить. Как-то было не до телятины…

— Это Сталин любил жареную телятину, — поправил генерал.

— Свинину! — зло возразил лысый толстяк.

— Возможно, — согласилась Юлия Семеновна и вдруг вспомнила черные котлеты и сухой батон.

— Вот когда я читаю, — сказала генеральша, — не могу представить… Ну неужели товарищу Ленину не могли обеспечить питание?

— Кончай, — толкнул ее супруг, — голод был, понимаешь? Голод!

— Ну и что, что голод? Это ж — Ленин!

— Владимир Ильич, — сказала Юлия Семеновна, — сердился, если ему приносили больше, чем другим… Он был очень скромным…

«Где это я читала?» — подумала она и удивленно отметила, что не помнит, начисто не помнит, что и как Ульянов ел. И почему-то сказала:

— Он все отсылал детям… Был голод…

— Не говорите мне про голод, — вдруг сказала Тоня и прослезилась. — Я в блокаде семьсот двенадцать дней. И — дети. Дети, дети, ой… Я как подумаю — дети при чем?

— Ну-ну-ну, — приобнял ее Степан Гаврилович, — мало ли когда что было…

— Пока еще многое покрыто мраком неизвестности, — нахмурил брови генерал, — но лично я верю, что Ленин все отдавал детям.

Юлия Семеновна вдруг ясно вспомнила тяжелый тючок, аккуратно обшитый стираной холщевиной.

— Я вспомнила одну посылку, — сказала она, покраснев. — Кажется, из Таганрога…

— Интересно, — оживился вислоусый. — Ну какая он; была, расскажите. Если не секрет.

— Нет, почему же… Там было сало — фунтов пять.

— Наверно, Ленину нельзя было сало, — забеспокоилась генеральша. — Там же холестерин.

— Холестерин — в икре, — поправил генерал.

— А вот икра была! — четко вспомнила Юлия Семеновна. — Хлеба не было, а икра была!

— Как? — удивилась генеральша. — Всем?

— Да! — улыбнулась Юлия Семеновна. — Даже по карточкам выдавали. Четверть фунта! Это я очень хорошо помню!

— А сколько это — четверть фунта? — интересовалась генеральша. Генерал пояснил:

— Сто грамм…

— Ну-у-у, — протянула генеральша.

— Говорят же тебе: был голод.

— Ну, хорошо, — допытывался толстяк, — а что было написано на той посылке?

Юлия Семеновна вспоминала. Молчаливый гость счел необходимым помочь все с той же загадочной усмешкой:

— Вождю мирового пролетариата от трудящихся города Таганрога.

Юлия Семеновна вспомнила. Тючок был из Таганрога. Но принес его Коршунов. И не Ульянову, а — ей. Она смутилась:

— Это было давно… Было написано… Примерно как вы говорите…

— Надо выпить за наших детей, — воскликнула Тоня. — Им всегда все лучшее, что нам не досталось!

— Все покрыто мраком неизвестности, — задумчиво говорил генерал, — многое мы не узнаем, и знать нам не надо, может быть… А вот вы Троцкого видели?

— Видела.

Теперь генеральша толкнула супруга.

— Погоди, — сказал генерал. — Ну, конечно, он враг народа… Но он был первый наркомвоенмор! Могу я про него спросить?

— Разумеется, — поддержала Юлия Семеновна.

— Вот видишь! Ну, как он?.. Вообще…

— Троцкий был очень жестокий человек, — сказала Юлия Семеновна.

— Вот! — обрадовался генерал. — И умный он был!

— Он был хитрый, — политично поправил толстяк.

— Само собой! — спохватился генерал. — Но потом его разоблачили! А верно, что он хотел жениться на сестре Ленина?

— Это Бухарин хотел! — зло поправил толстяк.

— Налейте мне полный рог вина, — вдруг приказала Юлия Семеновна, — полный рог Кинзмараули! Так учил Махатадзе!

И все посмотрели на нее с набожным удивлением.

133

Татьяна смотрела на дорогу настороженно, слегка наклонив голову. На черном гудроне сверкали миражи — зеркальные пруды, озера. Она знала, что — от горячего воздуха, когда-то ей это объяснил отец. Озера исчезали по мере приближения к ним.

Беспокойство ожидания возникло в ней еще раньше, еще зимою — когда она получила от Сергея Суровцева письмо. Теперь же беспокойство упрочилось, теперь она ловила себя на том, что всю неделю спохватывалась — придет или не придет. Она твердо знала, что — придет, но тревожилась потому, что хотела тревожиться.

Сергей Суровцев сидел откинувшись, зацепив двумя пальцами баранку, наблюдая дорогу, миражные пруды на ней. Он молчал, и Татьяне казалось, что и он избегает, может быть, даже побаивается о чем-то спросить ее. Он был не похож на отца и все-таки чем-то похож…

Татьяна отметила, что он не являлся к ней в форме.

Впрочем, когда он явился — похвастать повышением, Татьяна подумала, что форма очень шла ему. Они говорили об армии, разговор был странный, опасный, Татьяна с тех пор искренне, охотно, доверчиво признавала Сережкино превосходство надо всем, о чем он говорил. Сережка был спокоен и умен. Разговор она не помнила, но ощущала, и ощущение было тревожное и счастливое. Запомнила она только про генерала (это он) и генеральшу (это — она).

Машина уже выкатилась за город, а они все молчали. Это было всегда в машине. Он катал ее по узким подмосковным дорогам и молчал. Однако молчание не утомляло ее, наоборот, она чувствовала странное отдохновение и только не могла понять, почему именно в его «Москвиче» появлялось это чувство.

Он, казалось Татьяне, терпеливо ждал, когда она говорит. А она улыбалась про себя, глядя на дорог вдруг спросила:

— Почему ты не надел свои погоны?

Сергей Суровцев обрадовался:

— Не знаю. Хочешь — надену?

— Хочу, — подзадорила Татьяна.

Он съехал на обочину, вышел из машины:

— Подожди, я сейчас.

Она обернулась и увидела, как он поднимает багажник. Его нельзя было застать врасплох. Он переоделся за машиной, хлопнул багажником, сел за руль.

— Сережа, я же пошутила.

— А я лишен чувства юмора.

И стронул машину.

Татьяна уже понимала, что слова имеют свойство наполняться смыслом неожиданным, к ним никак не относящимся, если смысл этот нетерпеливо ждет выражения. Сергей Суровцев спросил глухо:

— Ты хочешь быть генеральшей?

— Хочу…

Машина как будто оторвалась от тяжелого прицепа и завизжала на крутом повороте узкой лесной дороги.

— Сережа! — вскрикнула Татьяна. — Сегодня мы разобьемся! Вот увидишь!

— Как же я увижу, если мы разобьемся, глупенькая?

— Вот увидишь — я не глупенькая! Я очень даже умненькая!

И закричала в окно:

— Я ужасно ум-на-я-а-а!

— Слушай! А мы сейчас заедем к моему приятелю!

— Куда хочешь!

— Нет, серьезно. Я не видел его четырнадцать лет… Он был отчислен… По состоянию здоровья…

Татьяна почему-то вмиг подсчитала, что тогда ему и его приятелю было по тринадцать лет.

— Он болел? — участливо спросила она. — Почему вы так долго не виделись?

Татьяна почувствовала суеверную потребность помочь кому-нибудь. Ей казалось, что сейчас это совершенно необходимо. Она даже вообразила этого товарища, прикованного к постели, одинокого, лишенного помощи.

Машина катилась по узенькой лесной дороге, съехав с главного шоссе. Лес кончился, дорога спустилась по пустырю вниз к деревянному мостику и поднялась, вытянувшись улицей, обставленной черными рублеными избами. На небольшой площади, как в разгороженном дворе, стояла беленькая невысокая церковь — колоколенка и круглый купол. Татьяна видела ее издали, и ей почему-то очень захотелось, чтобы Сергей Суровцев остановился у этой церкви. Зачем — Татьяна не знала. Может быть — просто постоять над обрывом, над которым находилась церковь. И когда машина остановилась, Татьяна посмотрела на Сергея Суровцева удивленно, благодарно и даже суеверно: как он догадался?

Церковь была закрыта. На ступеньках сидели две старухи в черных платках. Дети бегали, играя в крикливую игру. Ленивые голуби досадливо вспархивали из-под детских ног и садились тяжело, будто плюхались. Старик с седою щетиной ладил на неструганом верстаке оконный переплет. Он был в запотелой ковбойке. Появился священник, сказал что-то старику. Татьяна увидела молодое лицо в темной бороде.

— Подожди, — сказал Сергей Суровцев и подошел к священнику. — Здравствуй, Миша… Узнаешь?

Татьяна замерла.

Священник был коренаст, коричневая ряса облегала его плотно, тесно. Он посмотрел на Сергея Суровцева и развел руками в широких рукавах:

— Игрэк из второго взвода…

И обнял.

— Здравствуй, Миша, — сказал Сергей Суровцев, тоже обнимая его, — узнал? Неужели я не изменился?

Священник опустил руки, посмотрел в лицо, заговорил негромким, рокочущим голосом:

— Изменился, конечно. Но ведь я, как говорится, вычислил: военный, моих лет, называет Мишей… Следовательно, где нужно искать? В Калинине! Нет, постой! Кажется, уже в Филях!

— Подожди! Разве ты был в Москве?

— Полгода…

— Вот в Москве я тебя не помню! Мне кажется, мы переехали без тебя!

— Со мною… А вот как ты узнал сейчас, где я?

— Не знаю! То есть, мы всегда знали, где ты! Как-то само по себе выяснилось. Удивительно! Даже про эту церковь!

— Приход, — поправил священник.

— Извини, приход.

— Поздравляю тебя (посмотрел на погоны), ну как наши? Пойдем ко мне, если ты… Если ты не торопишься…

— Я не тороплюсь, — улыбнулся Сергей Суровцев, и священник обрадовался:

— Хорошо… Да-да-да-да-да…

— Таня! — сказал Сергей Суровцев. — Вот это и есть мой товарищ.

Старухи набожно смотрели на молодого ладного офицера, обнявшегося с батюшкой. Старик в ковбойке счел нужным отложить работу, подойти:

— Здравия желаю, товарищ майор!

Он стоял руки по швам, как перед наградою.

И только дети по-прежнему мотались, сгоняя тяжелых голубей.

Татьяна не знала, как быть, она растерялась. Она по чему-то прежде всего ощутила досаду на себя, на то, что так легкомысленно подстрекнула его надеть погоны. Священник подошел к ней, улыбнулся успокаивающей смущенной улыбкой, зарокотал:

— Здравствуйте… Очень рад (посмотрел на Сергея Суровцева вопросительно и Татьяне, как бы успокаивая). У нас тут бывают… И военные… и академики… Недавно писатель был…

Священник будто выпрашивал у нее прощения, будто уговаривал ее не опасаться, не тревожиться. Татьяна ощутила неожиданную необъяснимую вину перед ним, перед его смущением, перед его искательным видом. Она вспыхнула и протянула священнику руку.

— Это — Таня, — сказал Сергей Суровцев.

— Очень приятно, — мягко пожал ее руку священник, — а я — Михаил… Михаил (улыбнулся, наклонив голову к плечу) Евграфович… Как Салтыков-Щедрин… (И — на старика.) А это — Васильич… Отличный столяр… Спасибо, Васильич… Завтра доделаем.

— Доделаем, — залучился морщинами старик, — счастливо оставаться…

И пошел в глубь двора.

— Герой Великой Отечественной войны, — сказал ему вслед священник.

— Я понял — старый солдат, — кивнул Сергей Суровцев.

Татьяна остро почувствовала, что для этого молодого парня с окладистой, как будто нарочитой бородою, с умными печальными темными глазами приезд их был событием. Она никогда не видела вот так рядом, в разговоре священника, попа. Поп, батюшка, почему-то было смешно с детства. А еще у него, наверно, есть матушка, попадья. А почему это — смешно?

Рубленая — черных бревен — старая изба, в которую они вошли, оказалась внутри городским жилищем с книжными самодельными полками прямо в прихожей, с белыми дверями и только пол, застланный дорожкой, был не паркетным, а крашенным тяжелой красно-бурой краской.

Татьяна быстро оглядела книги. Ничего такого, чего бы она не видела в других домах, да и у себя дома, она не заметила. «Где же Библия?» — подумала она и спохватилась, что никаких других названий книг, которые ожидала здесь, увидеть, она не знала.

И вдруг увидела корешок (наклонила голову к плечу, прочла): «Отцы православной церкви в русской литературе. Архангельский». Книга была переплетена заново.

В большой комнате находилась знакомая полированная мебель.

И только небольшой иконостас в углу возле окна соответствовал одежде хозяина — попа, батюшки, священника. А где же попадья? А может быть, им нельзя жениться?

Отдельно от иконостаса, между окон, висела небольшая икона.

Сергей Суровцев подошел к иконе, спросил:

— Старая?

— Не очень… На моду не тянет… Современное письмо, даже не под старину… Я бы сказал, даже апокрифическое (сам рассматривал икону), а мне нравится…

Икона изображала Христа с глазами в пол-лика. Глаза смотрели отстраненно, выжидательно.

— И лампадка точно современная, — сказал Сергей Суровцев.

— Да-да-да-да-да, — улыбнулся священник, — крышечка «москвичовского» бензонасоса… А вот масло — истинное, деревянное, оливковое. Садитесь, пожалуйста…

И показал на красные матерчатые кресла,

На журнальном столике с «Новым миром», с газетами лежала раскрытая настежь тяжелая книжища с гравюрой во всю страницу. Рисунок был какой-то веселый («светский» — вспомнила Татьяна нужное в данных обстоятельствах слово), ей показалось, что это — Рабле, Гаргантюа и Пантагрюэль, старинное редкое издание. Но на синей муаровой ленте-закладке, лежащей вдоль рисунка, вышит был крест.

Священник заметил, сказал:

— Это — Библия с рисунками Густава Доре… Интересный экземпляр… Елена Александровна занимается расшифровкой записей на полях… Почему-то французские… Писала женщина, и все — о любви…

— Надеюсь, о любви к Богу? — улыбнулся Сергей Суровцев.

— Нет, — серьезно ответил священник, — не к Богу… Леночка! К нам гости!

Попадья оказалась лет двадцати пяти. Живот ее колыхался под широким капотом. Живот был пугающе огромен. Большие розовые цветы капота как будто еще и увеличивали его.

— Это моя Елена Александровна, — сказал священник. Попадья улыбнулась. Лицо ее, мягкое, круглое, с синими глазами покрыто было предродовыми пятнами, как остатками загара. Татьяна узнала в ней обыкновенную беременную девчонку со второго или третьего курса — их было немало на факультете — и ощутила соучастливый томливый холодок, который в последние годы всегда чувствовала при виде беременных.

— Значит, вскорости будет гость? — спросил Сергей Суровцев, смело глянув в светлые глаза попадьи, которые расширились, пропуская в себя его взгляд с охотой, даже с желанием.

Татьяна никогда еще не видела Сережку с молодыми женщинами. Неосознанная опасность и неосознанное же горделивое ощущение собственности вспыхнули в ней резко, вызывающе, будто лопнул пузырек в сердце.

— Да-да-да-да-да, — рокотал священник, — Леночка, это Сережа Суровцев из второго взвода. А это — Таня…

— Со второго курса, — сказала Татьяна, победительно глядя на попадью.

Попадья улыбнулась, полностью признавая Татьянино право и выражая одобрение:

— А я закончила, успела… Филологический.

— Я тоже на филологическом, — сказала Татьяна, остывая.

— Коллеги, — сказала попадья, с удовольствием глядя на нее. — Я сейчас приготовлю кофе.

И ушла тяжело, шумно, освобождая от себя комнату.

Зачем он надел форму? Его же могут засечь! А может быть, и этому милому на вид бородатому парню приказано сообщать, кто у него бывает?

— Ну, рассказывай! — сказал священник Сергею Суровцеву.

— Нечего рассказывать, Миша. Все по плану. Кадетский корпус, училище, академия.

— Да-да-да-да-да… А я тогда… Мама была верующая… Но, ты знаешь — это совсем не то, что мы думали…

— По-моему, мы и не думали.

— Да-да-да-да-да…

Сергей Суровцев рассмеялся:

— А ты все дакаешь? Танечка, мы его Дьяконом называли!

Священник пояснил:

— Не потому что… А я все время — да-да-да…

— И — басом, басом! У него с детства бас был.

Священник смутился:

— Мама хотела, чтобы я пел в церкви… А я вот так… видишь…

— Миша, — укоризненно наклонил голову к плечу Сергей Суровцев, — ты как будто оправдываешься?

— Да нет, Сережа… Я ведь понимаю, что наша юная гостья смущена.

— Я совсем не смущена, — возразила Татьяна.

Сергей Суровцев посмотрел на нее весело:

— Просто все мы с детства убеждены, что религия — опиум для народа.

— Да-да, — начал было свою привычку священник, но сдержался, сказал: — Конечно, опиум… Когда Маркс говорил это, опиум был болеутоляющим средством… Морфий, опиум… Как теперь — анальгин, реопирин.

Вошла попадья, вкатила столик с белыми чашечками, со старинным серебряным кофейником на треногой спиртовке. Среди небольших тяжелых бокальчиков стояла грузная черная с золотом бутылка Наполеона. Тут же уместилась вазочка крендельков.

— Не беда, — сказал священник, — я тебе дам отвару — глотнешь, никакого запаха… Если, разумеется, хочешь выпить ради встречи…

— Хочу, Миша…

— Ну и хорошо… Я рад.

И, налив Сергею Суровцеву, вопросительно посмотрел на Татьяну.

— И я хочу! — сказала.

— Прекрасно! За себя и за Елену, которой пока — ни-ни…

Попадья возразила:

— Почему это — ни-ни?

— Ну — только чуть-чуть… Лизнешь и довольно…

— Анальгин для народа, — улыбнулся Суровцев, принимая бокальчик.

— А что ты думаешь, Сережа? Прихожане столь же невежественны, как и прочие (с опаской посмотрел на Татьяну), но вот, знаете, Васильич этот… Был запойный, а теперь — сух… Говорят, сошла на него благодать… Сошла, не сошла, а — не пьет… Его даже избивают за то, что не пьет. Так что (улыбнулся) у него все предпосылки стать святым…

Сергей Суровцев отхлебнул из бокальчика, поднял чашечку с блюдцем, держал за ушко, думал о чем-то. Попадья сидела неподвижно, так и не лизнула. Священник короткими пальцами (на безымянном — тонкое светлого золота обручальное кольцо) разломил кренделек домашнего печенья.

Он смотрел на жену с благодарным удивлением. Татьяне показалось, что он все время порывается сказать о ней что-нибудь, может быть, даже похвастать ею. Попадья чувствовала его взгляд, лучилась тихим удовлетворением.

— Моя помощница, — сказал, наконец, священник про жену и снова застеснялся, скулы его под густой бородою порозовели, — я, Сережа, собираю кое-что… О церкви… Как говорится, по специальности…

— Что же ты собираешь?

Священник посмотрел на жену глаза в глаза, и Татьяна сообразила молчаливый разговор — «Можно сказать? Не знаю. Можно все-таки! Очень хочется! Ну, разве если хочется…»

— Интересно, — решился священник. — Леночка, покажи выписки… Собираюсь написать о старых духовных журналах.

— Диссертацию? — спросила Татьяна.

Священник тихо засмеялся:

— Ну, диссертацию мне не дадут, пожалуй… У нас тоже — как у вас… А так — для себя… Интересно…

Попадья подала ему папочку и снова тяжело присела.

В папочке — Татьяна заметила — находились аккуратно перепечатанные листки.

— Вот, — сказал священник, — об отпадении от церкви графа Толстого… Интересно… (Стал читать.) За дорогую цену достают его сочинения заграничного издания «Свободного слова», свободно обращающиеся в народе во всех странах мира, кроме России…

— Самиздат, что ли? — улыбнулся Сергей Суровцев.

— Нет… Скорее — «Грани» или «Посев»…

— Когда это было написано?

— В тысяча девятьсот первом году, — внимательно посмотрел на него священник и снова — в листки, — журнал «Вера и Разум»…

— Подпольный?

— Нет. Выходил в Харьковской духовной семинарии, два раза в месяц… Это — открытое письмо харьковскому архиепископу преосвященному Амвросию…

— И — напечатали? — удивилась Татьяна.

Сергей Суровцев рассмеялся:

— Танечка, тогда еще не то печатали!

— Да-да-да-да-да, — оживился священник, — вот — слушайте дальше — духовенство наше говорит одно, а делает другое, да и в словах своих частенько противоречит…

— Прямо — антирелигиозная пропаганда, — сказал Сергей Суровцев.

— Да-да-да-да-да… Вот еще — много правды можно было бы высказать, но ведь с духовенством нельзя говорить откровенно, оно сейчас же не преминет донести, чтобы карали и казнили…

Татьяна вспыхнула испугом. Сергей Суровцев спросил:

— Это ты нас предупреждаешь?

— О чем я тебя могу предупредить, Сергей? Церковь всегда служила власти… И всегда в ней были люди…

— Диссиденты? — насмешливо произнес модное слово Сергей Суровцев.

— Да уж называй, как знаешь… Ну что тебе сказать, Сережа… У нас как у вас… Я ведь тоже — не ко двору пришелся… Как говорится — в опале… Должно быть, в другой приход переведут… Подальше…

— Почему, Миша?

— Да все потому же… Алчность, зависть, нетерпимость… Христос изгонял из храма торгующих, а тут заставляют Христом торговать и грызутся за барыши. Приход не бедный, я все отдаю, что в кружку кинут… А знал бы ты, на что это все идет… Сказал раз, два сказал — не нравится начальству…

Доверчивая откровенность вызвала в Татьяне сочувствие, доверие — священник почувствовал, улыбнулся печально:

— Ну, будет… Тут еще одна интересная мысль… (Стал читать.) Наше духовенство, в лице своих представителей — при изменившемся сверху режиме, так же будет словословить государя конституционного, как славит оно теперь самодержавного… (Поднял глаза.) Вот это меня наталкивает на размышления… Все у нас едино, Сережа. Един страх, едина подлость, едина доблесть… Только раньше можно было жаловаться в печати, а теперь — нельзя… Это я тебе ответил на все твои вопросы… Какими приказано, такими будем… А я хочу быть рабом Божьим, а не прислужником человеков…

Сергей Суровцев вдруг сделался очень серьезным:

— Я где-то читал: каждое явление упрямо таскает на своем горбу свой собственный гроб…

— Да-да-да-да-да…

— Серьезно, Миша… Армия готовит людей, которые никак не вписываются в нее… Кибернетики, переводчики, умники… Конечно, они спиваются от безделья и становятся, как все… В армии все должны быть одинаковы.

— Да-да-да-да-да… У нас тоже! А что ты хочешь, Сергей? Образованы, обуты, одеты, сыты — волей-неволей начинаешь мыслить… Игра ума… Диалектика…

— Миша, ну а что ты все-таки делаешь?

— Не знаю, Сережа… Утешаю, должно быть… У нас, как у вас… И не знаю, кто скорее отделается — вы от своих или мы — от наших… Хочу думать — одновременно. А вот как и когда — не ведаю… Молюсь об этом…

Священник сказал так неуверенно и робко, что Татьяна почувствовала обжигающую досаду на что-то неохватное, неясное, мешающее ему быть уверенным и смелым. Это был уже не поп и не батюшка. Это был молодой парень, которого было жалко. Она вообще никогда не жалела парней. Но вдруг ей захотелось во что бы то ни стало увести его от его же печали. Она не понимала, что в ней самой возникла потребность утешить и его.

Что же такое это утешение, о котором он сам, священник, батюшка, говорит так неуверенно, как о чем-то таком, на что можно лишь надеяться, чего можно лишь желать, не достигая? Как же увести его от печали?

— Михаил Евграфович, — Татьяна никак не решалась назвать священника Мишей, — а почему он Игрэк?

Священник вмиг повеселел:

— Вот не помню! Сергей, не помнишь?

Сергей Суровцев ухмыльнулся, поднес чашечку к губам:

— Физкультура… Арифметика…

И — отпил.

— Да-да-да-да-да! — спохватился священник. — Он же на турнике хорошо висел! Старшина говорил: висит, как игрэк! Ножки плотно, ручки врозь! А мы как раз проходили уравнения с двумя неизвестными! Пристало… А где Буцефал, Сережа?

Сергей Суровцев поставил блюдце, чашечку:

— Володя застрелился…

Слова его прозвучали выстрелом.

Ни Татьяна, ни попадья не знали, кто такой Володя. Сделалось тихо, но не так, как было только что, когда Татьяна думала об утешении, а иначе, когда нельзя утешить, отведя от печали.

Священник вздохнул. Он был тверд. Он не ждал утешения.

— Когда перешли границу…

— И ты был там? — строго спросил священник. Сергей Суровцев кивнул:

— Стажерами… На второй день нас отозвали… Так что мы… Считай не были…

— Да-да-да-да-да… Я отпевал одного… Мать просила…

— Миша…

Теперь кивнул священник.

— А не поздно Володю? — спросил Сергей Суровцев.

— Это не бывает поздно, Сережа… Это — утешение живым… Навсегда…

Наверно, это про Чехословакию, догадалась Татьяна. Неужели он не боится?

Сергей Суровцев был спокоен. Он ничего не боялся. А она? Она тоже — не боится! Не бо-ит-ся! Это все вокруг боятся, а она — не боится!

— Вы можете нас обвенчать? — вдруг исподлобья, сжав зубы, спросила Татьяна. Всегда так спрашивала, когда преодолевала самое себя.

Сергей Суровцев вздрогнул от неожиданности, от изумления. Но священник будто и не удивился.

— Вы сейчас развлечены, — сказал он мягко, — вы сейчас не способны воспринять таинство… «Откуда вы знаете?» — царапнуло Татьяну раздражение: он помешал ей справляться с собою.

— Да и меня вы развлекли, — продолжал священник.

Татьяна покраснела.

— Спасибо, Таня, — тихо сказал Сергей Суровцев.

Священник посмотрел на него, потом на Татьяну, сказал:

— Вы ведь хотели бы — тайно?

— Почему? — выдержала взгляд Татьяна. Глаза ее жглись.

— Вы — в университете? — слабо улыбнулся священник. — Елена тоже закончила университет…

Татьяна поняла, что он уводит от разговора, и ощутила досаду на свой порыв. И вдруг досада сменилась облегчением (утешением, подумала она), она посмотрела на Сергея Суровцева благодарно, как будто он избавил ее от чего-то тяжкого, как избавляют от болезни…

— Жаль, если тебя переведут, — сказал Сергей Суровцев, — тебя тут, наверно, ценят верующие…

— Прихожане, — поправил священник.

— Вот — окна делаешь..

— Окна всегда нужны, Сережа… Я ведь Богу служу, а более — никому…

Они ехали молча.

— Странно, — сказал вдруг Сергей Суровцев, — один однокашник считает, что мне надо быть не офицером, а попом…

— Я устала, Сережа… Если б ты знал, как я устала!..

Он немедленно съехал на обочину.

— Танечка…

— Сережа… Вот ткут ковер, да? Все нитки перепутаны и рисунка нет, и нужно ломать голову, чтобы угадать рисунок… А ковер все ткут и ткут… И головы уже не хватает… Я все время насторожена…

Сергей Суровцев вышел, обошел машину, открыл Татьянину дверь:

— Танечка…

— Я все время думала, что ты не должен был надевать форму! Я давила в себе страх…

— Танечка, это — ничего…

— Нет! Это — чего! Я давила в себе подлость! Я думала— что им приказано сообщать о всех, кто к ним приходит! Они же не виноваты, что я о них так думала!

Сергей Суровцев улыбнулся:

— Он тебе понравился?

— Да, Сережа, да! Они оба очень милые… Но я не знаю! Не знаю! Так же нельзя жить! Теперь я буду думать о тебе, о неприятностях! Ну, что тебе может быть? Тебя же зашлют на какую-нибудь Камчатку!

— Не зашлют, Танечка, не тревожься… Почему же ты сказала… о венчании?.. Ты же не побоялась?..

— Сережа! Я давила в себе гадину! Так нельзя жить!

Сергей Суровцев неудобно наклонился, посмотрел в ее лицо, в широкие глаза:

— Поехали?

— Поехали! — вдруг рассмеялась она счастливо и, выбравшись из машины, охватила его сильно, неумело, горячо. — По-е-ха-ли-и-и!..

134

— Он ее затаскает по гарнизонам! — кричал Иванов на жену. — В конце концов, черт его знает, может быть, он облучен!

Анна, сидя на табурете, чистила картошку и слушала спокойно, как слушают радиопередачу. Когда голос мужа взвивался слишком высоко, она говорила — тише! — будто подкручивала звук динамика.

Шелуха ползла беспрерывно, лентой, Иванов всегда удивлялся, как это у нее получается.

— Я поражен твоим спокойствием! Эта деревенская сводня не переступит порог моего дома!

Анна хлюпнула оголенную картофелину в кастрюлю

— Хорошо сказано.

— Аська! Не смей издеваться! Дай мне выкричаться!

— Пожалуйста.

Но запал кончился.

Иванов врал. Его бесили совсем не гарнизоны и не облучение. Он знал, что Сережка служит в каком-то конструкторском бюро и никакие гарнизоны ему не угрожают.

— Хочешь, я скажу, почему ты дергаешься? — спросила Анна.

— Хочу! Нет, не хочу! Ну скажи…

Иванов ощутил потребность дать себя потерзать. Анна улыбнулась:

— Ты сейчас переживаешь заново ощущение, которое испытал, когда увидел Настю с ребенком…

— Не понимаю!

— Понимаешь… Первое, что тебя резануло — не твой! Кто-то другой был с Настей. И теперь кто-то другой будет с Танькой. И не просто кто-то другой, а сын того другого…

— Другой, другим, кто-то, кого-то… Бред!

— Не ври. Отцы всегда ревнуют к мужьям… А тут — и говорить нечего.

— Аська, — тихо спросил Иванов, — от чего ты такая умная?

— От того, что ты очень глупый.

— Вообще-то, он парень — ничего, — сказал Иванов и усмехнулся язвительно, — дворянская кровь, подновленная кулацкими генами… Я никак не могу вообразить этого Суровцева! Ну она — санинструктор, он — комбат… Видел я все это! Неужели это была такая любовь?

— Иван, — кинула картошку в кастрюлю Анна, — ревность будет сопровождать тебя всю жизнь… Потому что у тебя не хватило духу жениться на ней.

Анна, как всегда, попала точно.

Иванов возмутился:

— Бред собачий!.. Куда они поехали?

— Откуда я знаю…

— Но это — твоя дочь!

— И твоя тоже…

— Черт знает что, — уже остывал Иванов, — прописала ее у бабки… Мать даже не знает об этом! Она распоряжается нашей судьбой как хочет!

Анна встала, поставила кастрюлю на плиту:

— Ну, уходи, довольно… Не люблю, когда ты торчишь на кухне…

135

— Где ты была? — спросила Лаура.

Юлия Семеновна выпятила подбородок с шутливым высокомерием:

— На свадьбе!

— На какой свадьбе?

Юлия Семеновна томно потянулась и провела ладонями но бокам, глядя на дочь сквозь сощуренные веки:

— Степан Гаврилович женил сына!

— Какой Степан Гаврилович? Мать, по-моему, ты приняла… Чем тебя накачали? Что ты пила?

— Ви-и-и-но! — протянула Юлия Семеновна и постучала указательным пальцем по Лауриному носу. Лаура чмокнула ее в палец без улыбки:

— По-моему, ты на ногах не стоишь.

— Сто-о-о-ю, — притопнула Юлия Семеновна и, качнувшись, ухватилась за Лаурины плечи, — боже мой, как я безобразно стара! Безобразно!

И слабо, без силы рассмеялась. Лаура обняла ее:

— Пойдем… Пойдем, ляг… Ты погубишь себя алкоголем… Сколько ты выпила?

Юлия Семеновна передернулась:

— Какие мерзкие слова! Как ты смеешь так говорить с пожилой дамой?

— Ну-ну, ты еще совсем молодка!..

Лаура бережно довела Юлию Семеновну до кресла, усадила, поцеловала в щеку и притворно отмахнулась, как от перегара:

— Фу! Огурчика у тебя нет? Закусить…

— Лаурочка, не говори глупостей… — спокойно сказала Юлия Семеновна. — Я себя хорошо чувствую… Вино было сладенькое… Я пожадничала и выпила целую рюмку! Вот такую.

Она показала руками бочонок.

— Ну, лишь бы не больше, — улыбнулась Лаура и стала на колени, чтобы снять с нее туфли, — если ты будешь пьянствовать — на тебе никто не женится… Мам, у тебя отекли ноги… Давай померим давление?

— Нет, нет, Лаурочка, я бы сказала… Все хорошо…

Лаура протянула руку под тахту, достала золотистые с загнутыми носками шлепанцы, подумала, поставила их назад и взяла другие — с меховой опушкой.

— Не надо, Лаура, мне не холодно…

— Ну — ладно, надевай какие хочешь! Так у кого ты была на свадьбе?

— Я сказала: у Степана Гаврилыча… Ну? У Тони Которая заказы делает…

Лаура села на ковер и всплеснула руками:

— У этого ворюги?!

— Лаура! Не смей так говорить о людях! Я тебе запрещаю!

— Мама! За эти заказы ты платишь? Зачем ты туда еще ходила?

— Я с ними дружу! Это хорошие люди… Они меня спрашивали о Ленине, о партии… Я очень рада, что могла быть им полезна…

136

Рыбин младший много читал. Прочитанное распирало его болезненно. Заговаривал он вдруг и всегда невпопад. Однажды (еще жива была Екатерина Ивановна, а мальчику было лет десять) он спросил за столом:

— Дядя Павел, вы знаете, откуда происходит слово «паразит»?

Рыбины переглянулись, посмотрели на Павла Кордина виновато. Но отрок ничего не вкладывал в свой вопрос, кроме энциклопедической информации:

— Паразитами, а точнее параситами, называли такую профессию. В Египте. Они готовили мумии. Вынимали мозг через ноздри. Чтоб не протух.

— Валя! — нервно перебила Екатерина Ивановна. — Что за манера?! Всегда вздор и всегда — неприятный! Мне стыдно перед Павлом Михайловичем!

Теперь Рыбин младший был ученым металлургом, доктором наук. Он жил в отцовской квартире и готовился управлять отцовским научным институтом.

Династическая преемственность, столько лет караемая на смерть, столько лет истребляемая государственным отваживанием детей от отцов — в последние десять — пятнадцать лет заставила, наконец, признать себя.

Сначала сокрытая, тайная, вороватая, она давно уже ютилась в чиновничьих семьях и, рвясь на открытый свет, вымаливала испытанного освящения советской риторикой. Сперва робко, но все настойчивее и громогласнее крепчали речи о трудовых династиях рабочего класса и колхозного крестьянства, о том, что у советского рабочего отец — рабочий, и дед, и прадед. Колхозники тоже оказались мужиками из рода в род.

Освящение семейной преемственности опытом и примером трудового народа кидало отсвет и на народную интеллигенцию. Теперь чиновники, уже не очень таясь, подготавливали злачные места детям и племянникам, женя их между собою и создавая прочность своего круга в обществе, раз и навсегда отвергшего всяческую сословность.

За стеною находился торговый дом Рыбин и Сын. Сын Рыбина, Валя, захаживал к Павлу Кордину под угрюмым воздействием вина. Рыбин-сын плохо жил с женою. Он являлся с тоски.

Комната Павла Кордина была продолговатой, окно помещалось на малой стене. Вдоль большой стены стояли книжные полки, а напротив висели фотографии Юлии Семеновны и Ивана с маленькой Танькой. Висела также картина — натюрморт, подаренный художником Фальком. Фальк умер лет десять назад, картина была уже памятью. Говорили, цена на Фалька возросла, но Павла Кордина это не занимало. Висел на стене также портрет академика Рыбина с небольшой звездою и с надписью поперек серого пиджака: «Старинному другу Павлу Михайловичу». И еще на стене находилась в черной рамочке фотография молодой женщины с удивленными глазами. Это была Ольга Петровна.

Два старинных кожаных кресла тяжело стояли посреди комнаты возле современного низенького, легкого и на вид столика.

Большой бородатый человек сидел в кресле покачиваясь. Павел Кордин пытался узнать в нем Рыбина старшего, но узнавал почему-то хрупкую Екатерину Ивановну, на которую Валя походил еще меньше, чем на отца.

— Вы — технарь и я — технарь, — бормотал Рыбин младший, — и папа был технарь…

Словцо это — технарь — определяло по нынешним временам некоторую высшую ступень нравственной иерархии, вслед за словцом — физик — которое уже успело несколько слинять, как вымпел на пристальном солнце.

— Они ищут углерод в температуре, — бормотал Валя Рыбин, — е-рун-да! Я знаю где он! Но — не скажу…

Павел Кордин, сидя за письменным столом, набивал трубку.

Рыбин-младший пристально и трезво посмотрел на Павла Кордина:

— Вам — скажу! А им не скажу! (И по-пьяному кинув пальцем в стенку, где книги.) Ни ей не скажу, ни министру! Они — параситы! Мозг через ноздри, чтоб мумия не протухла!.. Они хотят металл, который не плавится! Зачем? (Сощурился на Павла Кордина.) Меня не спрашивают! Я — мумия! Ей (пальцем в стенку) шуба, а? Боа! В Париж ей надо! Во тебе Париж! (Отмерил в сторону стенки полруки ладонью, неприлично.) Париж! Я — невыездной! Орден мне за это!

— Валя! Что ж ты! Поздравляю тебя…

— Тихо! — перебил Рыбин младший. — Тихо! Ни слова! Тайно, понимаете? Тайно! Шел я к вам не с этим! Никому ни слова! Сегодня — Пасха! Двадцать шестого апреля! Мой день рождения! Христос воскресе! Коньячок найдется?

— Есть вино какое-то…

— А хоть помои! Во я им скажу, где углерод! (Снова сел, рухнул, старая кожа поддалась, вздохнула, как кузнечный мех.) Дядя Павел! Папаша был прав — наука безнравственна!

— Ну, наверно, не наука, — примирительно сказал Павел Кордин, раскупоривая бутылку Гурджиани, которую взял в тумбе стола, — наверно не наука…

— Электронные уши, — громким шепотом спросил Валя, — нравственно? А выдумал дурак, вроде меня! Гений… (И — громко.) Мумия выдумала! (Подергал пятерней перед лицом, цепляя усы, бороду.) Мозги через ноздри! А они? (Взмахнул вдруг широко руками.) Ать-два, ать-два! Кру-угом! Налево-направо! Полководцы! (Ляснул себя по лбу.) На моих извилинах чины, дачи, харчи, бабы! Во — она у меня поедет в Париж!

— Валя, — вздохнул Павел Кордин, — не болтай… Ты скажешь, где углерод…

— Скажу, — печально, обиженно, как маленький, сказал Валя, — скажу… И они сделают неплавящийся металл… Этому бурбону с бровями нужен неплавящийся металл…

— Тебе что же — сам Брежнев вручал?

— А кто же?!

— Ну — расскажи…

Валя взял стакан:

— Нечего рассказывать, дядя Павел…

— Но ты ответную речь держал?

— А как же! Все наши помыслы принадлежат партии!.. Нет, дядя Павел, не задаром скажу им где углерод! Пусть дают новую лабораторию! Я хочу заткнуть американцев! И — заткну!

— Вот это уже разговор… А то — не скажу, не скажу… Глупости все это…

Валя хлебнул вина, поморщился:

— Кислятина какая… Но — все равно… Папа вас любил… И я вас люблю… Папа говорил, что ума у вас больше, чем надо русскому человеку…

— Ну, положим, у твоего папы было тоже ума предостаточно…

— Было, — посмотрел на портрет Валя, — было… Он знаете как меня учил? Береги, Валька, евреев, не отдавай их! Ты ученый, ты нужен власти, ставь условия! (Хохотнул, выпил до дна, протянул пустой стакан Павлу Кордину.) Смех, дядя Павел! Моньку хотели выгнать — я говорю: и меня выгоняйте! Они говорят: и тебя, не велика потеря! Я говорю — привет! Еду домой, ключи с шофером отдаю — застрелитесь! Сижу, коньяк давлю. Две недели давлю. Вдруг — звонок — те-те-те, ме-те-те… Я говорю — обратитесь к Эммануилу Лейбовичу! (Рассмеялся злорадно.) Он, вообще-то, Львович, но я им — нарочно! Вы Моньку знаете? Он академиком будет, сволочи, вот увидите! Я им говорю — всех ваших скобарей— в задницу! Не нужны мне ваши племянники! Слышите? Он говорит: в России должны быть русские. Я говорю: в России должны быть умные! Вам металл нужен или отдел кадров? Дядя Павел! Я этого жидомора из первого отдела по две недели не принимаю! Сохнет в приемной! Злой, сволочь, фашист! У меня есть два еврея — тупые, как болванки! А я их нарочно держу! Православных давно уже выгнал бы! А их — держу! И буду держать! Назло! Я вам надоел уже, наверно?

— Нет, Валя, ты мне не надоел…

— Я знаю, дядя Павел… Мне папа говорил: Валька, если жить хочешь подольше — выговаривайся время от времени! Только знай — кому! И всегда — в одни уши! А то — продадут! Папа вас любил, дядя Павел…

Хмель оставлял помалу Рыбина младшего. Кисленькое винцо, должно быть, трезвило его. Павел Кордин пытался вообразить — каков этот мальчик у себя в институте. И, наверно, удивился бы, увидав молчаливого, корректного молодого ученого, трезвого, холеного, свежего. А, может быть, и не удивился бы. Он уже полвека мало чему удивлялся. Он глотнул вина:

— Валя, ты способный мальчик… Но мне кажется, ты нехорошо начинаешь.

— Что? — перебил Рыбин младший. — Спиваюсь?

— Нет… Не то… Хотя и это тоже… Ты не с того начинаешь… Скажу, не скажу… Не дорого стоит… Ученый должен отмести общественные огорчения…

— Как это — отмести?

— Очень просто… Ты съешь себя…

— Но ведь они…

— Они всегда были одни и те же… Твой отец в студентах был эсдек… Или эсер… Я уже не помню… А тетка твоя даже с револьвером ходила…

— А я весь в них!

— Нет, Валя, ты не в них…

— А в кого?

— В своих товарищей, в своих сверстников… Они ведь заимствуют у запада кока-колу, чемоданчики эти (показал руками модный портфель), виски — чепуху всякую… Но мало кто — уменье работать…

— Как же тут работать, дядя Павел? — закричал Валя. — Как тут работать, когда кругом — бурбоны!

— Да-да, — кивнул Павел Кордин, — это так… Это было всегда… Двух бездарных евреев держишь… Из протеста… Глупо это, Валя… Другой России нет и, наверно, не будет… А хорошая голова — как у тебя — есть… Надо совмещать…

— Что вы мне советуете, дядя Павел, — отрезвел Валя, — идти в лягавые?

— Посоветовать можно все, — строго сказал Павел Кордин, — принять совет — другое дело… Тем более я тебе не советую идти в лягавые, как ты выразился, не выдумывай… Выгони бездарных людей, защищай только способных. И — постарайся справиться с ядом сомнений… Иначе ты сопьешься…

— А с ядом сомнений нельзя справиться!.

— Если дела нет — нельзя, а если есть — можно… Оставь ты все это… Право же, догадаться где углерод — интереснее… Ну и что, что ты — не выездной? Это судьба… Я учился строить мосты… А ни одного построить не пришлось… Вчера прочитал в «Вечерке» — мост интересный закончили — надо бы поехать, посмотреть… Подвесной… Мне всегда хотелось построить подвесной мост… Я видел фотографию… Точно такой мост я придумал лет шестьдесят тому назад… больше… Чертежи были… Отцу твоему еще показывал… Пропали, конечно, сколько лет прошло… А мост, видишь, не пропал…

Павел Кордин почему-то смутился. Младший Рыбин потянулся было к стакану, но не взял. Павел Кордин кивнул:

— Я тебе сделаю кофе…

137

Ицхок Ишиве бен Цви Цибульский, Герой Советского Союза, депутат кнесета от коммунистической партии Израиля прислал племяннику своему, Владлену Александровичу Цибульскому, вызов на историческую родину.

Иванов знал, что Владик принял приглашение и ждет, когда ему и жене его Нине позволят отбыть на землю обетованную.

Жена его Нина не была похожа на декабристку, ибо все-таки не Бог соединил ее с мужем, а идея. Она принадлежала к числу тех русских женщин, для которых еврейское замужество было горделивым избавлением от скверны, причащением к страданию, к гонению и сладкой расплатой за вековое российское юдофобство.

Владик Цибульский наряжен был в рубашечку — разлетайку пеструю, усыпанную цветистыми литерами — не только латынью, но и нашей кириллицей. Литера «Ш» в кириллице изображалась иудейским «шином» яркокрасным и неоднократным. Литера читалась, как каинова печать.

По плотной жаре рубашечка являла поседевшую грудь Владика Цыбульского, и темный деревянный крест, висящий на золотой нитке. Крест был велик и назначение имел, должно быть, не только оберегать недавно крещенную душу Владика Цыбульского. но и возвещать, что душа сия окрещена. Крест был прямой, католический с единой перекладиной и сделан был, без сомнения, от древа истинного креста, или, в крайнем случае, из шпангоута Ноева ковчега.

Иванов оценил честной крест и весело сказал:

— Владик, я знал одного еврея, у которого крест был так велик, что он нес его на плече.

— Я знал другого еврея, — хладно ответил Владик, — который не помог ему нести крест!

— Куда нести-то, Владик? — спросил Иванов.

— Не кощунствуй, — насупился Владик Цыбульскнй.

Иванов хотел было сказать «не юродствуй», но воздержался. Хрен его знает, может быть. Владька облегчил душу приятием таинства?

Ну вот, уедет Владик Цыбульскнй и увезет свой крест. И что? А ничего — испепеляющий символ веры приведет его и там в большевистское неистовство, и, может быть, станет он, горя очами, звать иудеев на путь апостола Павла. А может быть, вдруг щелкнет в нем какая-нибудь шестеренка и вознесет он над собою могендовид или полумесяц на зеленом знамени пророка. А может быть, снова — красный флаг с серпом и молотом?..

138

Павел Кордин вошел, поднял сумку.

— Зачем ты это делаешь, Павел? — слабо улыбнулась Юлия Семеновна.

— А что мне делать с утра? Здесь курица. Я сварил ее на пару. Очень интересно!

— Ну, что еще за курица? Поставь на кухне…

— У тебя усталый вид, — сказал Павел Кордин. Лицо его было дубленым, жестким, снисходительная улыбка приподнимала щеки, на которых привычный молодецкий румянец давно уже превратился в красно-синие жилки.

Она почему-то только сейчас это заметила. Когда умирал Иванов, она попросила сестру в лаборатории показать препарат его мокроты. Сестра наладила микроскоп. Юлия Семеновна посмотрела в окуляр и удивилась, увидав синее небо с облачками, на которых плыли синевато-красные волоски. Это были палочки Коха. Невидимые волоски, сокрушившие могучего непомерного Иванова. Теперь она узнала эти волоски на щеках Павла Кордина.

— Ты здоров? — спросила она, направляясь к своей тахте. — Извини, я сегодня что-то не в себе.

— Юленька, я тебя развлеку! У меня — новость! Вместо Лидочки стоит толстая баба-лавочница. Даже — страшно… Я спрашиваю — а где Лидочка? A-а, говорит, это вы и есть приятный старичок? И сразу преобразилась— такая милая стала! Лидочка велела вас не забывать! Да где она? Замуж вышла за дипломата! Уехала в загранку! Как же, спрашиваю — вдруг? Да не вдруг, говорит, он за ней месяц увивался. Уговорил. Мы тут провожали — не говорите… И у самой — слезы. Уезжала-плакала. Я успокаиваю: ничего! Будет жить в особняке, будут у нее слуги… Будут, говорит, жаль девку… Вот так, Юленька! Но — в результате — голландская курица! Как приятному старичку.

Юлия Семеновна и слушала, и не слушала. Какая еще Лидочка?.. Ах, да, Лидочка — продавщица! Бог с ней, пусть едет куда хочет.

— Павел! А я вчера была свадебным генералом!

— То-то я смотрю, ты смахиваешь на Наполеона после Ватерлоо! Где же ты была?

— У соседей. Так смешно!

— Будем считать это репетицией…

— Какой репетицией?

— Насколько я знаю, Татьяна выходит замуж за Настиного Сергея.

— Ах да, я знаю…

— Вероятно, Настя устроит завтра пир и тебе нужно будет и там генеральствовать.

Она вяло улыбнулась, вминаясь в черную шелковую подушечку. Маленькая черная подушка появлялась, когда Юлии Семеновне немоглось. Она знала, что черный шелк приятно оттеняет бледное лицо. Павла Кордина всегда умиляло ее давнее кокетство.

— Сдаю, Павел, — все так же слабо улыбалась она.

На тумбочке лежали лекарства.

— Ты что-нибудь ела сегодня? — спросил он как бы между прочим, но она понимала — это ему очень важно.

— Что ты! Меня так накормили!..

Она посмотрела на его лицо внимательно, снова вспомнила микроскоп и вдруг увидела Павла Кордина мертвым. Последнее время она ловила себя на том, что ясно видела живых мертвыми. Сегодня у нее ночевала Лаура, готовила обед, убиралась, делая все резко и быстро, Лаура всегда спешила. У нее было много дел — работа, сын и этот странный глухой муж, который не говорил, а вещал, загадочно усмехаясь. Ей хотелось, чтобы дочь побыла подольше, но Лаура торопилась. Скоро придет из школы Николка, надо еще перестучать на машинке два перевода, сбегать на работу и освободить вечер. Они идут в театр. Что он услышит в театре?

И вдруг Юлия Семеновна увидела лицо Лауры мертвым. Увидела ясно, в гробу, с закрытыми глазами. Но почувствовала не жалость, а простое любопытство.

Она рассматривала его все с тем же любопытством. Павел Кордин всегда был аккуратен. Теперь эта аккуратность выглядела смешно и жалко. Крахмальный воротничок был слишком свободным для жилистой шеи. Она вспомнила, что первый раз поцеловала его в шею, не дотянувшись до щеки. А теперь лицо его было в жилках, с темными пятнышками на светлом лбу. Когда же это было? В десятом или в девятом году. Неужели шестьдесят лет назад?!

— Странно, — тихо сказал Павел Кордин. — В вечерке информация с фотографией — новый подвесный мост… Очень похожий на мой студенческий проект… Завтра все-таки поеду посмотреть… Утром… Ты еще спать будешь…

— Павел, — виновато сказала Юлия Семеновна, — посиди, почитай… Я немного подремлю.

— Ты все-таки перегенеральствовала, — сказал Павел Кордин, но она уже не ответила.

Павел Кордин посмотрел на ее желтое лицо. Щеки ее все-таки розовели. Это успокоило его. Он вздохнул и тихо вышел на кухню.

— Неужели ты все еще меня любишь? — услышал Павел Кордин и вернулся в комнату.

Юлия Семеновна улыбалась, слабо, застенчиво:

— Ну и как ты думаешь — мы будем хорошей парой?

Он не отвечал. Смотрел на нее. Тоже улыбался.

Смешной Павел! В поезде, в котором они ехали из-за границы, она сама пришла к нему. Он не спал. Вагон стукал колесами. Она была свободна ото всего — от предрассудков, от родителей, от самой себя. И даже от него она тоже была свободной.

Да, она уже тогда была настоящей революционеркой. Она ехала устраивать явку. А он думал, что разыскал ее и везет домой. Он, кажется, боялся, что она снова сбежит на какой-нибудь станции. Смешной Павел! Она ехала в Россию, как она могла сбежать?

Вековые устои закрепощенной веками женщины были разрушены раз и навсегда. Она была свободной. Но — от чего? От чего она была свободной?

Юлия Семеновна четко вспомнила вагон первого класса. Нет, не от всего она была свободна!

Вагон стукал колесами. Павел, кажется, не спал, Он хотел что-то сказать, но она говорила «молчи» и целовала теплое, чисто выбритое лицо, от которого пахло кельнской водой. На ней была широкая длинная кружевная сорочка. Павел путался в батисте, и она торопливо помогала ему преодолеть эту сорочку. Когда же это было? Это было за год до войны, в тринадцатом году. Она обнаружила в своем саквояжике эту сорочку, бриллиантовое кольцо и пачку франков. Франков было много. Мама позаботилась…

Нет! Франки были не тогда! Она нашла их в саквояже, когда уезжала! Она уезжала с Лидией. Куда она девалась — Лидия? Павел! Куда девалась Лидия? Ты все помнишь… Куда она девалась?

— Павел, — спросила Юлия Семеновна, — ты помнишь, как мы ехали…

— Это было первого марта тысяча девятьсот тринадцатого года по старому стилю, — смутился Павел Кордин. — Мы проезжали ночью маленькую станцию… Ты спала, а я вышел и купил мозельское вино… Мы пили его утром…

— Да, да, утром мы пили мозельское вино!.. Павел, ты хочешь мозельского вина?

— Юлинька, его можно достать только на сертификаты. Увы, нет моей Лидочки! Теперь у нее салон в каком-нибудь Зимбабве… Но я — попытаюсь… Я же — приятный старичок!..

— Павел! — вдруг рассмеялась она. — А как звали лошадь?

Он тоже рассмеялся:

— Ухват!

— А какую брошюру ты мне тогда дал?

— Вот этого я не помню!

Он наклонился к ней и увидел желтое, слегка покрасневшее лицо с черными, будто подведенными, бровями. Она слабо оттолкнула его.

— Сиди… На этом портрете я лучше.

Павел Кордин встал, подошел к портрету, взял за раму и удивился, что портрет так легок.

— Ты хочешь забрать его? Неужели ты думаешь, что переживешь меня?

Он испуганно отдернул руки.

Портрет повис покосившись.

139

Настя горела щеками от радости, от кухонного жара, от нетерпения. На ней было нарядное сизоватой голубизны платье с вышивкою на отворотах. Легкий заморский фартушек, синенький в крупную белую горошину, повязан был по неширокому перехвату над крепким, еще не отяжелевшим низом. От Насти пахло пирогами и французской парфюмерией.

Балкон навис над урчащим Кутузовским проспектом, над горячим городом. Посреди балкона на плетеном столике, в огромной глиняной деревенской мокитре светился нетронутой дачной утренней белизною жасмин. Плетеный столик был жидковат для такого груза. Настя выбегала на балкон, смотрела вниз и окунала лицо в белые пахучие цветочки, как бы освежаясь.

Жасмин был наломан на даче. Дачу Анастасия Романовна получила только-только — свеженькую, отделанную, положенную по занимаемой должности.

В очередной пробег на балкон Настя крикнула в глубину квартиры:

— Будет жить круглый год на даче!

— Мать не захочет, — донеслось из глубины, с кухни.

— Что ж мы ее, спрашивать будем? Перевезем, и все!..

Охапка — как сноп — лиловых ирисов-петушков сунута была в красное пластмассовое ведро возле балконной двери. Настя зацепилась было за ведро, чертыхнулась радостно:

— Во вымахали! Она у меня сто лет проживет!

И — через комнату — на кухню.

Большая комната перед балконом наполнена была свежими цветами. Посреди, на широком столе в тяжелых хрустальных жбанах светились распускающиеся розы. Влажные, с росою, пионы теснились в расписных фарфоровых сосудах. На белой крышке пианино, из узких ваз голубоватого стекла тянулись чистые лилии.

В комнату вошла Лаура, набрала телефон на белом столике возле пианино. Набрала, послушала, положила трубку — не отвечает…

— Выключила, наверно, спит еще, — отозвалась Настя. — Ты Павлу позвони…

— Не отвечает.

— Ну, значит, к ней поехал… Я говорю — вот это любовь! Всю жизнь! Сколько ж она его, бедного, мордовала! И замуж ходила, и так мужиков навалом, а он терпел…

Настя снова пошла смотреть с балкона, на этот раз оглядев ведра, чтоб не зацепиться. Лаура посмотрела на телефон, но не позвонила, взяла вазу с лилиями, полюбовалась, нюхнула (желтая пыльца осталась на носу), поставила назад:

— Кто лилии прислал?

— Дерюгина! — отозвалась Настя.

Лаура снова оценила взором лилии, спросила:

— Это она от своего свадебного букета?

Настя вошла в комнату, сказала восхищенно:

— Ну скажи — баба!

— Сколько ей лет?

— Сорок семь по анкете. Дочка большая, больше Таньки… Я говорю — железная баба! Вопрос ее повис, а она — хоть бы сморгнула! (Передразнила.) Анастасия Романовна, приходите к нам, мы с Владимиром Алексеевичем будем очень рады! Владимир Алексеевич… Достань его еще три месяца назад!

— Видишь — достала!

Настя вздохнула, спросила:

— Ты его не помнишь? К Ваньке приходил, уроки учили на кухне… Еще на Молчановке… Такой был мальчик и мальчик, ничего особенного (рассмеялась), как я им наддала за пряники!

— Какие пряники?

— Медовые! В пайке были! Шесть штук. Сожрали! Я кричу — это Лаурочке! А они только крошки долизывают. А ты — ревела, помнишь?

— Нет.

— И вот пожалуйста — товарищ Каблуков Выл да сплыл…

Лаура набрала телефон, послушала, положила трубку.

— Неужели — любовь? — мечтательно посмотрела в Лаурины глаза Настя и рассмеялась — У тебя нос желтый!

И — на балкон.

— Настя, — Лаура потерла нос, — не суетись… При едут…

Настя посмотрела вниз, вернулась (опять зацепилась за ведро, чуть не перекинула), ни с того ни с сего обняла Лауру:

— Ох, Лаурочка, любовь, любовь… Любовь бывает одна на всю жизнь…

— Ты думаешь, Иван тебя любил? — насупилась Лаура.

Настя отпустила ее. повеселела:

— Нет! Миша любил… И еще был… Неважно! Тоже любил. Чувствовала — любит…

— Ну — что же ты?

— Ду-у-рочка! — Настя стерла пальчиком остатки пыльцы с Лауриного носа. — Помнишь, как я с тебя яички смывала? Всегда мазалась!.. Чтобы Сережке отца брать — нет…

— А Иван?

— Так он — трус… Он, когда маленького Сереженьку увидал, ой! — махнула рукою.

Лаура снова набрала телефон. Послушала, положила трубку. Снова набрала, снова положила:

— Странно….

— Спит еще… Проснется, а мы ей — сюрприз: Сережечка и Танечка по-же-ни-лись! Сейчас только из загса!.. А я все же недовольна! Как они у меня мимо дворца проскочили… Сама себе удивляюсь!

Подумав, сказала:

— А хорошо бы, действительно, венчание… Поп стоит, короны держат, свечи горят… Ой, не говори… На всю жизнь!

— Что ж, пусть обвенчаются…

— Ну, конечно, ты скажешь! Ты всегда была против советской власти…

— А почему? — Лаура постаралась изобразить невинный взгляд.

— Закрой свои хлопалы! — приказала Настя и прижала Лауру. — Лаурочка! Не трави ты мою душу!

Потом отпустила Лауру, подумала, сощурилась сокрытым знанием, вытянула из белого на гнутых ножках столика ящичек. Хрустальный жбан со светлыми розами чуть качнулся.

— Смотри, — протянула Настя, — надень, это — Таньке… Фамильные. Я ей сама уши проткну…

На ладони плотно, но как-то легко и невесомо лежали алмазные цветочки на золотых крючках.

Лаура осторожно подняла серьгу:

— Что ж ты их никогда не надевала?

И — на Настины сережки, зелененькие, простенькие и незатейливые.

— Примерь, — сказала Настя.

— Да у меня заросло, наверно, — сказала Лаура, но все-таки вдела в мочку золотой крючок.

— Тебе идет, — наклонила набок голову Настя, — а я и не примеряла… Это Сережиной невесте (усмехнулась)… Им, наверно, двести лет… Из рода в род… Суровцевы… Бабка оставила… Она меня не жаловала, но Сереженьку признала… Куда ей деваться — Суровцев… Ну, ладно… Танька будет носить… Раб Божий — рабе Божией… Сымай…

Спрятала серьги в ящички:

— А красиво, из рода в род, а?

И — на балкон. (Настя все-таки отставила ведро подальше, чтоб не цеплять.)

Лаура взяла трубку, стала крутить диск. Дождалась ответа, сказала:

— Извините, не туда попала…

Хотела положить трубку, говоря:

— Какой-то лейтенант милиции…

Но трубка закричала отчаянно, далеким металлическим криком. Лаура снова приложила трубку к уху.

— Что? — вскрикнула Лаура. — Это говорит дочь Юлии Семеновны…

Настя посмотрела вниз с балкона, вбежала в комнату, крича радостно:

— Приехали! Лаурочка, приехали!

— Настя, — каменно сказала Лаура, — мама умерла.

140

Павел Кордин вошел в белую рощу, посмотрел на белые стволы, задрал голову и увидел прозрачные вершины берез под клочковатыми облаками. В роще пахло щепою уже подсыхающей, и он, как всегда, пожалел погубленные деревья. Все, что необратимо, вызывало в нем тоску, к которой он не мог привыкнуть. Ему бывало жалко металлической стружки, в которую уходила сталь при обработке, и жалко было опалубки, на которую шел живой лес. За долгую жизнь Павел Кордин привык к этому, и теперь относил свою жалость к старческому ощущению и даже посмеивался над собою, но посмеивался боязливо, с какой-то оглядкой на Высшее Существо, которое поощряет эту черту.

Он зашагал по подсыхающей щепе. Щепа покорно вминалась в землю, прикрывая ее зелень, заваливая собою траву и темнея от недавних дождей. Никто не станет убирать эту щепу. Она будет лежать здесь всегда, распадаясь, рассыпаясь — Павел Кордин не хотел произнести даже про себя слова «сгнивая», он боялся этого слова, он убеждал себя, что в природе ничто не гниет, но распадается, превращаясь в иную субстанцию. И еще он не любил это слово потому, что с годами стал примерять его к себе, чувствуя все ощутимее приближение собственного распада. Когда он наступит, Павел Кордин не мог знать, воровато вырывая из неведомого будущего годок-другой в своем воображении.

Живые деревья редели, за ними была навалена все та же трудно умирающая щепа.

Павел Кордин шел по ней, чувствуя, что наступает на живое. Он поднял обрубок со следами поспешной пилы и увидел лесного муравья, заметавшегося по теплому куску дерева. И муравей будто даже облегчил его тоску тем, что бегал, суетился, должно быть принимая этот обрубок за данность, к которой следует приспособиться, чтобы жить дальше.

Павел Кордин присел на корточки, осторожно положил деревяшку на ворох щепы и увидел еще одного муравья, и еще одного, и еще пару, тащившую какой-то тяжкий муравьиный груз. Груз уперся в стружку, и на помощь бежали другие муравьи…

«Полз муравой муравей мировой, — улыбнулся про себя Павел Кордин, — а за ним муравей — еще мировей…»

И тут он почувствовал слезный спазм.

«Странно, — подумал Павел Кордин, — ничего сентиментального не вижу».

Он выпрямился и пошел к реке.

Мост он увидел сразу.

Мост висел над тихой, затуманившейся рекой, не касаясь ни берегов, ни опор. Он оторвался от земли, преодолев тяготение, не фиксируясь ни в одной точке. Высокая дуга среднего пролета серебрилась утренним солнцем, у тоненькие тяги были натянуты на дуге как на арфе, на которой так и не научилась играть Лаура.

«Почему Юля хотела, чтоб Лаура играла на арфе?»— подумал Павел Кор дин и вообразил Лауру и почему-то Танечку в подвенечном платье, которую сегодня увидит на свадебном пиру.

Мост мерцал над речным туманом.

Павел Кордин всматривался в него, отмечая про себя невидимые узлы, муфты, опоры, рассчитанные им давным-давно. Он даже не подумал о том, что не ему пришлось осуществить замысел, озаривший его шестьдесят лет назад. Не он построил этот мост, хотя он его придумал. А тот, кто его соорудил, Понятия не имеет не только о юношеском замысле Павла Кордина, но даже и о его существовании.

Мост был, это была данность. Мост был точно таким, каким он представлялся Павлу Кордину с самого начала, когда он давным-давно впервые увидел эту излучину. Значит, он сделан в единственно возможном варианте.

Слезы застелили глаза, горло сжалось. «Что за чепуха?»— удивился он. «Что за сентименты?»

И вдруг из памяти, ни с того ни с сего, посыпались, как веселые жемчужины, стихи, запомнившиеся с юности и читанные вчера по радио каким-то хорошим актером:

— Она сидит перед окном; пред ней открыт четвертый том сентиментального романа: Любовь Элизы и Армана, иль переписка двух семей — роман классический, старинный, отменно длинный, длинный, длинный, нравоучительный и чинный, без романтических затей.

Слезы мешали Павлу Кордину смотреть. И почему — слезы — от этой веселой, фривольной поэмы, насмешливо продекламированной веселым и беззаботным актером?

И он понял: — должно быть, и это единственно возможный вариант! Кто это говорил — «единственно возможный вариант»? Да это Рыбин так говорил, когда подписывал законченный труд.

А мост уже касался опор потому, что туман оседал.

Конец

Москва — Переделкино,

1969–1990 гг.