Победа Дональда Трампа на президентских выборах в 2024 году – вторая для него, но имеющая особое значение, – заставила по-новому взглянуть на историю Соединенных Штатов Америки. Страна, без сомнения, уникальная. Сложно найти в истории другой пример столь могущественного государства, имеющего настолько всепроникающее влияние на все континенты. Соединенные Штаты всего за 250 лет своего существования добились существенных экономических и политических успехов. А влияние этой страны на массовую культуру, кинематограф, науку, технологии, бизнес, финансы, промышленность и многие другие сферы общественной жизни можно назвать повсеместным. Американская финансово-экономическая модель имеет широкое признание. Многие страны мира так или иначе стремились и стремятся перенести американский опыт на свои просторы. А политическая система с легендарными механизмами сдержек и противовесов, выдающейся судебной системой и конкурентным двухпалатным парламентом имела высокий авторитет среди многих наблюдателей.

Однако не всем удавалось перенять американскую теорию и практику. Политэкономия, теория государственного строительства и социальные практики Соединенных Штатов так и остались исключительно американским явлением. Все попытки стран Запада и Востока «сделать, как в США» не только не принесли ощутимого и стабильного успеха, но и стали причиной новых неполадок и провалов государственной системы. От африканской Либерии, Вьетнама, Ирака, Афганистана и до стран СНГ ни у кого это не получалось. И эта система прижилась и дала свои плоды только там, на широтах Северной Америки – от Атлантического побережья Новой Англии до калифорнийских пляжей и горных обрывов, от ветреных Великих озер до жарких пограничных южных штатов. Американская политсистема, американская политэкономия, американская идеология и социальная культура неприменимы для других стран и народов. Хотя до сих пор есть немалое количество государств, которые стремятся слепо копировать американские институты, но их число будет снижаться. Все же понимание невозможности добиться успеха и достичь устойчивого развития, используя чужой опыт, укрепляется. Влияние и могущество американцев настолько ощутимы, что многие глобальные процессы проходят под их руководством или с их подачи. При этом Соединенные Штаты сами не прочь принять активное участие в процессах, которые запускают или курируют. Прагматизм, настойчивость и деловитость американцев известна многим. «Свою выгоду они никогда не упустят», – говорят о них.

Однако мир меняется. Золотое время Америки прошло. Кануло в Лету то время, когда Соединенные Штаты были сияющим градом на холме, примером и маяком для подражания. Социальные проблемы окутали не только сельскую местность американской глубинки, но и продвинутые и шумные города-миллионники. Экономическое могущество по-прежнему остается ощутимым, однако Америка уже начала проигрывать это противостояние Пекину. Китайская Народная Республика обогнала Соединенные Штаты по различным рейтингам ВВП по ППС. Для исследователей и наблюдателей этот факт ценен тем, что Китай показал альтернативный путь развития, который не связан со столпами американского и западного опыта. Эффективное и быстрое развитие Китая стало опровержением американских социальных, экономических и политических теорий. Существуют также проблемы демографического характера: уже какой десяток лет не увеличивается число белых европейцев. Из почти трех десятков стран – членов Европейского союза рост местного населения зарегистрирован только в нескольких. Экономическое развитие почему-то стало преградой для демографического роста. Америка показывает незначительный рост населения, однако он идет за счет мигрантов, зачастую другой культурной и расовой идентичности. Белые американцы-христиане в скором времени рискуют потерять статус большинства. На эту проблему также не найдено ответов. Пересматривается многими и «легендарность» американской политсистемы. События последних лет показали, что многие механизмы не в полной мере работают, а политические процессы являются скорее отражением битвы элитарных капиталистических групп. В свою очередь, электоральные процессы и демократию скорее можно рассматривать во многом как некую элегантную ширму, призванную отвлечь внимание от битвы интересов олигархических групп.

Американцы давно выработали свою национальную идентичность. В ходе исторического процесса молодой нации успешно удалось сформировать общие исторические, культурные, национальные, религиозные факторы, которые стали достаточно прочным фундаментом. Однако идентичность требует постоянной работы. За ней нужно ухаживать, холить ее и лелеять. В этом вопросе также не было каких-либо серьезных успехов. Американская идентичность деградирует. Она не то чтобы испаряется или самоуничтожается. Но она явно испытывает депрессию. Одним словом, в вопросах национальной политики наблюдается некий раздрай. Можно сказать, что американская идентичность находится в состоянии некоторого идеологического кризиса. Американская нация в политическом понимании этого слова с каждым годом становится все более и более разделенной. Пока уровень и глубина этого кризиса не видны многим наблюдателям. Однако частое посещение американских городов, деревень и пригородов, общение с простыми американцами и представителями элиты наталкивают на мысли об «уставшей Америке». Соединенные Штаты устали. Они выдохлись. Эта страна нуждается в ремонте – и очень серьезного. И это обновление, если угодно, «перестройка» напрашивается во многих сферах человеческой жизни этой страны.

Америку нужно изучать долго. Эта страна требует времени, спокойствия и сил. Она может ввести вас в заблуждение, где-то схитрить или обмануть. Первое впечатление очень часто бывает обманчивым. А в случае с Соединенными Штатами обманчиво может быть и десятое впечатление. В этой стране нужно жить долго, проводить многие и многие месяца. По ней нужно путешествовать автостопом – так можно больше узнать о людях и городах. Принято говорить, в том числе самими американцами, что крупные города – Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго и Майами – это «не совсем Америка». Принято считать, что Америка – это самая развитая страна в мире в вопросах высоких технологий. Возможно, в военной сфере это так, с этим непросто спорить. Но вы не увидите этой колоссальной технологической форы, когда побываете в Соединенных Штатах. Повторюсь, Америка – это страна, которая сильно устала.

Ощутимые социальные проблемы внутри страны стали особенно заметны ввиду роста различных митингов, манифестаций и даже восстаний. Америка всегда была страной протестов, однако заметно изменились формы, повысилась агрессивность этих элементов социальной жизни. Порой восстают целые города, требующие тех или иных изменений или протестующие против политического вектора федеральных властей. А кратковременный захват Капитолия в 2021 году разгневанными и обманутыми сторонниками Дональда Трампа и вовсе можно назвать беспрецедентным событием в истории Америки. Заметно ослабли ее позиции и на внешней арене. Гегемония Соединенных Штатов уходит в прошлое. Миру гегемон больше не нужен. Мир повзрослел. За последние десятилетия укрепились и возмужали так называемые Другие – Китай, Индия, Бразилия, Турция, Иран, Саудовская Аравия, Вьетнам, Индонезия, ОАЭ, Южная Африка – в мире появилось больше богатых и активно развивающихся стран, которые стали претендовать на более значимую роль в международных делах. Международная система, построенная на жестком и дисциплинированном движении в рамках определенных полюсов, по всей видимости, уходит в прошлое.

Америка остается самым могущественным и богатым игроком. Но она уже не одинока в своем могуществе. Соединенные Штаты, без сомнения, сильны, но они существуют среди других амбициозных, влиятельных и богатых держав мира. Страны эти сумели получить от Америки и других развитых государств практически все, что хотели: технологии, экономические модели, открытость рынков для экспорта, теорию и практику развития, импортные товары, рынок услуг. Век глобализации дал Другим огромные преимущества. Многие страны сумели пройти путь развития, который проходили западные державы и Америка столетиями, за значительно более короткий период. И теперь многие страны мира не желают мириться с ролью вассала. Абсолютная гегемония Америки сегодня стала просто неуместна. Она просто-напросто не нужна миру.

Следовательно, Соединенные Штаты оказываются в сложной и незнакомой для себя ситуации. Снижение их влияния связано не только с их провалами, замедлением развития, просчетами в стратегии и внешнеполитическими и социальными ошибками. Она связана с ростом Других. Перед Америкой открывается очень сложная проблема, которую нужно будет решать. Проблема эта заключается в необходимости приспособления к новым реалиям нового мира. И в этом новом мире Америка останется влиятельнейшей политической силой, с могущественной армией и высокоразвитой и богатой экономикой. Однако она уже не будет гегемоном. Страны, существенно уступающие ей по мощи, влиянию и размеру, будут ей все настойчивее и настойчивее противостоять, не соглашаться, спорить и противоречить, а порой и хамить. Все это станет серьезным политическим и психологическим вызовом для американской политсистемы. Как она с ней справится – вопрос открытый.

Эта книга задумывалась давно. Писалась долго. Очень долго. Это результат многолетних раздумий и наблюдений, сбора информации и материалов. Снова раздумий. Работы над теорией и литературой. Общения с людьми из разных социальных групп и кругов. Многочисленных поездок в Америку. Опять раздумий. Изучения различных Штатов. Споров и дискуссий с американцами. Простыми и сложными. Бедными и богатыми. Власть имущими и нищими. Богатая американская литература, политические и социальные науки, международные отношения стали спутниками моей жизни в последние годы. Эта книга – попытка представить генезис, эволюцию и становление различных политических теорий в Америке, которые стали догмами и направлениями социальной и политической жизни этой страны.

У Дональда Трампа есть своя определенная политическая идеология, которая является частью консервативной мысли. Трампизм возник не на пустом месте. У него, в свою очередь, есть своя история становления, свои герои, основатели и идеалы. При этом трампизм – идеология сырая, незаконченная, рыхлая и хрупкая. Непонятно его будущее. В этой книге не делаются попытки прогнозирования, гадания и предсказания. Мы не знаем будущее трампизма. Оно туманно. Но здесь делаются осторожные попытки проследить его генезис и становление. Повторюсь: трампизм не возник из воздуха.

Эта книга – попытка представить социальные и политические предпосылки для триумфа трампизма. Почему американцы выбрали несистемного, беспорядочного бизнесмена-политика, который всей своей натурой противопоставлял себя могущественному политическому истеблишменту? Почему гладкая, твердая и прочная американская политсистема с двумя партиями на вершине дала сбой? Почему победила антисистема? В определенной степени контрэлита (или в некотором смысле альтернативная элита)? Эта книга – теоретическое исследование на стыке политических наук и международных отношений. Она писалась на базе академических теоретических исследований и разработок и на основе многочисленных и долгих наблюдений социальных процессов внутри Соединенных Штатов. Это попытка понять американскую политсистему и ее социальные практики. Эта книга – в чем-то эксперимент. Она не в полной мере научная, скорее научпоп, написанный простым языком для широкого круга читателей. Я полагаю, что эта книга может заинтересовать как продвинутого читателя, ученых, экспертов, журналистов и аналитиков, так и людей иных профессий, которые просто интересуются политическими и социальными процессами в Америке. Сравнивая различные политико-философские пути развития в истории Америки, делается попытка выстроить две крупные политические модели одной страны. В свою очередь, трампизм так или иначе встраивается в одну из них. В чем-то искусственно, где-то неловко – но просто и понятно. Любая теоретизация есть упрощение. Хорошая теория – простая формула, которая должна умещаться в несколько предложений и быть ясна даже среднему слушателю. Если на объяснение теории тратятся усилия, много букв и времени, то ее сложно назвать сложившейся.

Эта книга не претендует на многое. Это всего лишь попытка понять американскую политсистему, социальные практики и осознать, что есть трампизм. Это попытка понять ее корни, те социальные силы, которые влияли на ее формирование. Дело в том, что мы внутри процесса. Трампизм уже повлиял на Россию, ее политическую линию, дискурс, возможно, в какой-то степени и стратегию. И мы не знаем, чем вся эта история закончится. Следовательно, эта книга – осторожная попытка понять, откуда все это, о чем оно и, следовательно, куда может привести.

Трампизм не есть друг России. Соединенные Штаты по-прежнему остаются серьезным конкурентом и противником Москвы. Это противостояние не заканчивается, несмотря на различные мероприятия, громкие заявления, наивные надежды и мечты. От трампистов ждать многого в отношении России не стоит. Они – часть американской системы, на вершине которой стоит старый добрый класс олигархов и старой семейной аристократии. Советский интеллектуал Валентин Зорин замечательным образом обозначил реальных правителей этой страны «некоронованными королями Америки». Зорин знал, о чем говорил. В этой книге я пытаюсь показать отношение трампистов к этому высшему классу американской элиты, к этому слою «неприкасаемых» и «бессмертных» американцев, правящих балом и влияющих на стратегию и политику.

При этом победа трампизма на выборах привела к ощутимому снижению напряженности между Соединенными Штатами и Россией. Наблюдается усталость Америки от нескончаемых региональных конфликтов, нежелание продолжать бесконечные «малые войны». Наблюдается этот процесс и в конфликте на Украине, исход которого имеет важное значение для нашей страны. Также, как я уже сказал, трампизм привел к определенному расколу внутри глобального коллективного Запада. И, кроме того, наметился определенный процесс в нормализации отношений между Россией и Америкой. По крайней мере, начался дипломатический диалог.

Одним словом, трампизм – очень интересное явление. Анализировать его сложно, так как мы внутри его становления и эволюции. Однако это чрезвычайно интересно – и эта книга как раз об этом. Об Америке, становлении теории консерватизма и либерализма и истоках трампизма.

Около трех месяцев шел корабль от берегов Англии до восточных берегов Америки. Пуританин Джон Уинтроп произнес проповедь «Образец христианского милосердия», в которой прозвучала фраза, приклеившаяся к Соединенным Штатам: «Будем мы подобны Граду на холме, взоры всех народов будут устремлены на нас; и если мы обманем ожидания нашего Господа в деле, за которое взялись, и заставим его отказать нам в помощи, которую он оказывает нам ныне, мы станем притчей во языцех всему миру». Проповедь была сохранена Нью-Йоркским историческим обществом, но увидела свет лишь спустя 200 лет.

Уинтроп родился в богатой семье, владеющей крупными землями на Британских островах. Окончил Кембриджский университет и занимался юридической практикой, был членом Лондонского королевского общества. Одним словом, будущий губернатор колонии Массачусетского залива был не простым человеком, а частью зажиточной верхушки общества. Однако религиозная ортодоксальность и желание жить по-пуритански заставили его покинуть острова в поисках лучшего места. «Для некоторых своих подданных, неуютно чувствовавших себя на родной почве, Англия приобрела огромную территорию в отдаленной стране», – писал Адам Смит об английских колониях в Новом Свете. Аристократ Алекcис де Токвиль, путешествовавший по Америке в первой половине XIX века, писал, что «пуритан на родной земле преследовало правительство, их строгим нравам претила повседневная жизнь того общества, в котором они жили»[1]. В «Двух трактатах о правлении» (1690) Джон Локк писал, что вначале «весь мир был Америкой». Под этой фразой он имел в виду естественную свободу, которая, как казалось многим современникам, царила в Новом Свете.

Первая хартия Виргинии, известная также как просто Хартия 1606 года, – исторический документ, который английский король Яков I выдал Виргинской компании в 1606 году. В хартии он давал колонистам права на земли в Северной Америке, чтобы они могли основать там поселение, экспортировать товары в Англию и служить буфером, препятствующим испанской колонизации. Хартия давала европейским жителям Нового Света право на землю примерно от современной Южной Каролины до Мэна. Земля оставалась в собственности короля, но Лондонская и Плимутская компании исполняли обязанности его заместителей. Правительством колонии первое время являлся Совет, находящийся в Лондоне. Лондон принимал на себя обязательство финансировать колонизацию, вербовать потенциальных жителей и обеспечивать их транспортом. Табак из Виргинии стал весьма важным и прибыльным предприятием, которое вскоре покорило британский и европейские рынки. Этот продукт до сих пор является неотъемлемой составляющей американского богатого и тихого штата. У историков принято считать, что в 1620 году появляется первое поселение в Массачусетсе. А в 1664 году англичане без всякого боя взяли под свой контроль Новый Амстердам, переименовав его в Нью-Йорк. Голландцы, обманом завладевшие этими землями у индейских племен, Манахаттоу и Канарси, решили без боя оставить острова. Вообще, многие названия в Америке – это имена индейских племен, которые были истреблены британскими и европейскими болезнями, оружием или обманом.

Английские пуритане, или отцы-пилигримы, были людьми глубоко религиозными. Плавание в Новый Свет было делом недешевым и достаточно тягостным. Не все они покидали английские острова по экономическим причинам, в поисках лучшей жизни. Но у очень многих присутствовал религиозный мотив. Они плыли в пустыню для основания и строительства лучшего мира. Это и был их мотив. И они были глубоко убеждены в правильности и верности этого предназначения. Они верили в судьбу и Провидение. Они были ортодоксальны и прямолинейны. Социальные аспекты присутствовали в их мотивации. В проповеди Уинтропа уделяется много внимания причинам, по которым одни люди имеют все, а остальные ничего. Словно юный марксист, Уинтроп поднимал острые социальные вопросы, но давал совсем не марксистские ответы. Проповедник пытается ответить на вопрос, почему одни люди бедны, а другие богаты, неловко ссылаясь на необходимость многообразия. Это, по его мнению, должно стать причиной «работать вместе». Богатые должны проявлять свою покорность Богу в милосердии и воздержании, бедные – в вере и послушании. Социальный быт Англии претил пуританам и вызывал у них отвращение. Первые книги, привезенные беглыми англичанами в Новый Свет, были религиозными. Во многих источниках ранней истории Америки отмечается, что английская книга «Искусство пророчества» Уильяма Перкинса была у многих лидеров общин и наиболее ревностных верующих[2]. В избытке были и другие религиозные книги пуританского и кальвинистского характера.

Формальность англиканской церкви с королем во главе вызывала резкое негодование. Пуританам казалось, что реформация на островах не была доведена до конца. Папство не было побеждено. Они покидали Англию в надежде построить справедливый мир. Общество Нового Света рождалось не из заранее начерченных планов, а на отрицании того, что не нравилось в Англии. При этом пуритане не стремились к отказу от английской культуры и социальных практик. На первых этапах жизнь в колониях мало чем отличалась от жизни Британских островов. Но это было только внешне. Большинство из нас не смогут прочувствовать то, что чувствовал пуританин XVII века в пустынном мире Нового Света. Запрета на возвращение в Англию не было, многие могли это сделать. Однако таких случаев было немного. С чем было связано внутреннее и внешнее негодование английских пуритан к англиканской церкви – вопрос уже исследованный и описанный в многочисленных книгах и не затрагивается здесь. Скажу вкратце, что, помимо отвержения практики продажи индульгенций негодование ложилось в общую парадигму отрицания протестантами канонов, обрядов и пышных правил дореформаторских церквей. Строгие и серые пуритане не понимали многих движений, действий и обрядов церковных служителей. А с учетом сильной религиозности все это приводило к жесткому отрицанию и вражде.

Первые европейские жители Америки не стремились построить новый религиозный канон по образу тех, что существовали в европейских монархических столицах. Получив полную свободу и не имея противников, пуританские проповедники не стали формировать величественные и громоздкие церковные институты, систему иерархии, филиалы и прочие атрибуты, свойственные католической или англиканской конфессиям. Пуритане были практичными, ортодоксально простыми и по-спартански сдержанными. Вся их религиозная энергия и пыл были пущены на то, что стало важным институтом американской жизни, по крайней мере в первое столетие существования страны. Ключевым институтом религиозной жизни первых американцев и их отдушиной стала проповедь. В условиях тягостной жизни в пустыне (хоть и весьма плодородной) и отсутствия какой-либо серьезной инфраструктуры, существовавшей в то время в ключевых городах Англии, пуритане стали ортодоксальными мастерами строительства практичных человеческих обществ. Не обходилось без конфликтов. Нередки были случаи, когда отдельных представителей выгоняли из общины, обрекая тем самым на тяжелую участь. Первые общины были не самыми терпимыми. В ранней истории белой Америки были и нерелигиозные общины, а также не английские, не протестантские. Однако они не послужили основой для становления будущей нации. По существу, именно религиозная, пуританская миграция XVII века дала старт формированию нового общества.

Религиозные или, точнее говоря, богословские споры в основе своей были отброшены или вытеснены на периферию социальных отношений. Лидеры общин спорили между собой по вопросам социального устройства. Эффективное управление общиной в целях формирования безбедного и благополучного существования стало главной добродетелью лидеров отцов-пилигримов. В этом, собственно, и есть суть пуританского учения в его ортодоксальном кальвинистском стиле – полное отрицание отягощающего религиозную практику богословия, церковных обрядов, пышных практик, софистики. Само слово «пуританин» произошло от английского глагола purify, что означает «чистить, очищать». Одним словом, отцы-пилигримы сделали то, что им не давали сделать на английских островах король и могущественная и необъятная бюрократия англиканской церкви. Первые белые американцы, бывшие отвергнутыми Англией англичанами, отбросили из религиозной жизни все, что они считали лишним. Оставили только главное: труд, направленный на строительство Града на холме. В определенной степени первые американские пуритане своей ортодоксальностью, фанатичной приверженностью идеям и идеалам, сосредоточенностью на труде в целях обогащения напоминают марксистов первой четверти XX века.

Руководствуясь Библией и догмами нового учения, пуритане изначально создавали консервативное общество, во главе угла которого был труд. Нескончаемый труд. Труд, который должен сделать общество более зажиточным, правильным, богоугодным и богатым. В идеологии пуритан-кальвинистов это значит, что общество приблизится к Богу. Вдали от университетов, философских споров и интеллектуальных центров, обогащающих европейский континент с эпохи Античности и Средних веков, Новый Свет отличался выразительной простотой. Простота эта была свойственна всем и каждому жителю ранней Америки. Она была сельской, деревенской. В отличие от Британской империи с монументальным центром – Лондоном, в 13 колониях не было крупных городов, каменных сооружений, инфраструктуры, дорог, логистики. Для пуритан все походило на былые времена, когда Иисус начал свой путь с божественной проповеди. Это не только не мешало пуританам строить новое общество – собственно говоря, за этим они и приехали. Они стремились принять участие в строительстве Сионского общества в пустыне, в формировании Града на холме по заветам Нагорной проповеди, которую они все знали наизусть.

Ввиду того, что первые белые поселенцы Массачусетской колонии были людьми практически ориентированными, они оставили небогатое письменное наследие. Религиозные деятели, которые были ключевыми писателями в Средние века и раннее Новое время, в Америке были другими. Они мало писали, почти не спорили, много проповедовали и бесконечно работали. В первые 100 лет, а может, и чуть больше, первые поселенцы чтили короля, подчинялись его законам и мало рассуждали о политическом устройстве, навязываемом метрополией. Новый Свет дал им возможности и свободу, которые они могли использовать для своих целей. Король и империя их не сильно беспокоили. Империя даже стремилась снабдить колонии законодательной базой, неким сводом правил и установок для местного населения. Однако ранних пуритан Америки это мало интересовало.

Ранее было сказано, что пуритане не стремились заводить споры теологического характера и участвовать в них. Это действительно так. По крайней мере, тексты того периода, дошедшие до нас, показывают, что первые белые жители Америки неохотно входили в экстаз теологических дебатов. Но не обошлось и без них. Споры эти имели скорее общественную направленность и касались структуры управления или политэкономической системы колонии. При этом следует иметь в виду, что метрополия предписывала колониалистам не принимать законы и тем более не формировать систему управления, которая может противоречить имперской. Следовательно, пуритане должны были пройти между струйками дождя, дабы не гневить короля и одновременно следовать своему консервативному и ортодоксальному учению. Поразительным образом получалось так, что пуритане регулировали свою жизнь и труд, соотнося их с законами Божьими, а они чаще всего совпадали с законами английскими – по крайней мере в первые 100 лет жизни белых европейцев в Новом Свете.

Крупный спор возник в связи с мыслями авторитетного Джона Коттона, позже прозванного патриархом Новой Англии. Клерикал из империи, получивший блестящее образование в Тринити-колледже Кембриджского университета, начинал свой путь в лоне англиканской церкви. Вскоре пришло разочарование, и он присоединился к пуританскому учению, призванному упростить религиозные догмы и практику. Коттон, набравший высокий авторитет и популярность, перестает следовать канонам англиканской церкви, соблюдать ее правила, оставляет достаточно зажиточную жизнь в развитой империи и, фактически скрываясь от английского правосудия, бежит в захолустный Бостон – сердце Новой Англии. Коттон был противником разделения светской власти и духовной. Человеком он был достаточно жестким и нетерпимым. В 1633 году он становится учителем Первой церкви Бостона и достаточно быстро приобретает известность в Массачусетсе.

По мнению его современника, историка Уильяма Хаббарда, который оставил после себя книгу «Общая история Новой Англии от открытия до 1680 года», авторитет Коттона в Бостоне был безграничным. «Все, что он произносил с кафедры, вскоре становилось предметом суда». Теория Коттона изложена в часто цитируемом отрывке: «Демократия. Я не думаю, что Бог когда-либо устанавливал ее как подходящую (форму) правления для церкви или содружества… Что касается монархии и аристократии, то обе они ясно одобрены и предписаны в Писании, однако Бог относит суверенитет к себе и устанавливает теократию как наилучшую форму правления»[3]. Он принимал активное участие в большинстве политических и теологических споров колонии. Коттон оставил после себя много текстов, которые имели влияние на формирование детей Бостона, ставших первым поколением родившихся в колонии людей, не видевших блеска империи.

Она, в свою очередь, относилась к проблемам своих американских поселенцев свысока. Империя, над которой никогда не заходило солнце, была занята глобальными вопросами владычества над миром и мелкие деревенские вопросы далекого Массачусетского залива не сильно интересовали сэров и лордов Лондона. Суды в Новой Англии не имели развитой документации, а юридические процедуры, попытки определить истину, правых и виноватых скорее походили на бесконечные ссылки на Священное Писание. Поселенцы, отправившиеся в дорогостоящее путешествие в Новый Свет и имеющие мало надежд вернуться, находились в постоянной опасности. Это была опасность неизведанности. Неопределенность и туманность будущего обычно пугает и демотивирует, у людей опускаются руки и пропадает желание созидать и создавать. Первые поселенцы не в полной мере понимали, что их ждет и чем все закончится. Туман тайны и загадочности, невозможность спрогнозировать будущее сопровождали пуритан продолжительное время – с первых дней высадки до, пожалуй, передачи эстафеты строительства Царства Сиона новому поколению. Первому поколению родившихся в Новой Англии, предков первых белых поселенцев.

В отличие от отцов-основателей, отцы-пилигримы родились в Англии. Их связь с родиной была куда более тесной как с ментальной, так и с практической точек зрения. Порвать с империей они не хотели, не имели повода и, судя по текстам, дошедшим до нас, не помышляли. Революционерами стали их дети, второе поколение белых поселенцев-англичан. Фридрих Гегель писал, что Америка – это страна без прошлого, ей принадлежит только будущее. Отцы-пилигримы на базе европейского, английского наследия и своих собственных пуританских канонов подготовили почву. А отцы-основатели стали создателями этого будущего.

Рождение Соединенных Штатов произошло в яростной и кровавой битве против своей метрополии или, как их называют современные американцы, «островных кузенов» – Британской империи. Тринадцать отдаленных заморских колоний объединились и решили положить конец колониальному владычеству британской короны. Война за независимость, или Американская революция, фактически была гражданской войной в англосфере. Этнический и религиозный состав колоний и сердца империи – Англии – был схож. Экономический уклад и социальная действительность имели существенные различия, но при этом и заметные общие черты. Фактически это была одна цивилизация, общность, культура. Однако экономическая власть короны стала невыносимо тяжелым грузом для сложившейся американской аристократии. Она, в свою очередь, мало чем отличалась от элиты Британской империи. Стремящиеся походить на нее, копирующие нравы и манеры лондонской верхушки, американские лидеры после достаточно продолжительных и острых споров решили восстать против британского короля.

Возможно, если бы были предложены более щадящие налоговые условия, снижен финансовый груз с недавно зародившейся и только окрепшей американской буржуазии, землевладельцев и торговцев, столь масштабного конфликта удалось бы избежать. На первых порах молодое местное бюргерство, частные собственники стремились добиться налоговых послаблений, некоторых преференций для своих товаров, которые шли на экспорт на Британские острова. Звучал слоган, ставший впоследствии легендой: «Никаких налогов без представительства!» Поначалу колонистам нужно было лишь одно: чтобы их оставили в покое. Однако хвастливая и высокомерная империя была непоколебима. Череда жестких решений разожгла костер недовольства. Появилось общее ощущение несправедливости. Гнев, перерастающий в ненависть к метрополии, стал быстро сближать жителей колоний.

Порыв поселенцев избавиться от колониального гнета не был сугубо прагматичным. Разумеется, американские аристократы, фермеры и рабовладельцы стремились избавиться от ига британских налогов, пошлин и тарифов. Прагматизм, деловитость, максимизация прибыли и коммерческая жилка всегда были присущи англичанам, шотландцам, ирландцам, немцам и голландцам, оказавшимся волей судеб на североамериканском континенте. Однако американцы никогда не были чужды философским и политэкономическим размышлениям. «Как лучше устроить жизнь?» – этот вопрос всегда сопровождал бытие американского аристократа. Первые белые европейцы, прибывшие на американский континент на корабле «Мейфлауэр», в одноименном документе отметили: «Обязуемся объединиться в гражданское политическое сообщество для установления более совершенного порядка»[4]. Пуритане-кальвинисты были притесняемым сообществом в Туманном Альбионе. В создаваемом обществе в Новой Англии не должно было быть дискриминации. В первой половине XVII века речь могла идти в основном о религиозных ущемлениях. Реальный уровень притеснений со стороны короны в исторической литературе неоднократно оспаривался. Но среди первых американцев сформировалось и укрепилось мнение, что их притесняли.

«Солнце никогда не видело более благородной цели. Это дело не отдельного города, графства, провинции или королевства, а всего континента», – писал в памфлете «Здравый смысл» один из идеологов революции Томас Пейн в 1776 году. Гонимый у себя на родине англичанин присоединился к американцам в конце 1774 года, за несколько месяцев до начала Войны за независимость. Сегодня мы можем только гадать, насколько сильными и унизительными ощущались притеснения метрополии к 13 колониям. Налоговые законы, попытки британцев возместить финансовые потери, связанные с дорогостоящей Семилетней войной против французов, и наблюдения современников явно указывают на тяжесть экономического бремени. В этом и была основная мотивация колоний: налоги, торговля, тарифы. Разбогатевшие на торговле с метрополией колонии стали более требовательными и в конечном счете добились независимости.

Пейн яростно отстаивал идею вооруженного восстания. Основная идея лоялистов, сторонников сохранения статус-кво и зависимости от империи, также имела экономический характер. Пейн отвечал им непоколебимо: «Я слышал утверждение некоторых, что, подобно тому, как Америка процветала в условиях ее прежней связи с Великобританией, такая же связь необходима в интересах ее будущего счастья и всегда будет столь же необходима. Ничто не может быть более ошибочным, чем аргумент такого рода… Америка процветала бы так же, а возможно, и в большей степени, если бы ни одна европейская держава не обращала на нее никакого внимания. Торговля, с помощью которой она обогатилась, является жизненной необходимостью, и у нее всегда будет рынок, тогда как потребление является привычкой Европы»[5].

Американцы с самого начала своей истории показывали выдающиеся способности в областях, которые сегодня получили названия «маркетинг» и «пиар». Умение представить и продать что-то было доведено до совершенства современными американцами. Однако их славные предки показывали такие же выдающиеся навыки в продвижении своих товаров и услуг. Точно так же получилось и с революцией. Часть населения не хотела вступать в военный конфликт с могущественной британской армией, которая совсем недавно одержала военную победу над Францией и присоединила к себе северо-восточные части Канады. В 13 колониях это не только прекрасно знали, но и принимали участие в этой войне на стороне метрополии. Наиболее консервативная часть общества, включая аристократию и фермеров, вовлеченных в торговлю с Англией, не хотела доводить спор до конфликта, а конфликт превращать в войну. И, конечно, Пейн преувеличивал. Торговля с Британскими островами стала основой процветания 13 колоний. Однако среди сторонников избавиться от колониальной зависимости были и те, кто торговал с метрополией. Материалистический фактор не был единственным – идеологический также играл свою важную роль.

Хотя определенный пласт литературы и стремился показать американскую революцию как нечто уникальное, и неповторимое, это, разумеется, не совсем так. И эту устойчивую традицию в литературе задал, конечно же, неординарный Алексис де Токвиль в своем опус магнум. Конечно, событие это экстраординарное, выдающееся и замечательное само по себе. Прогрессистский характер Американской революции, ее стремление к независимости и свободе от колониального гнета несомненно. Антифеодализм, еще не совсем понятный на тот период патриотизм и антимеркантилизм имели место в экономике. Де Токвиль писал, что революция не имела целью отстранить от власти один класс и на его место поставить другой; Америка словно стала убежищем от темного европейского общества. Американец – это новый человек, действующий, исходя из новых принципов, говорили мыслители.

Конечно, спустя почти 200 лет с де Токвилем поспорил Баррингтон Мур, да и не он один. Используя марксистскую методологию, гарвардский профессор объяснил ключевые события в американской истории с точки зрения классической политэкономии и исторического материализма. Деятели и делатели революции и Войны за независимость, конечно же, исходили из политэкономических посылов. Двигала ими именно материалистическая мотивация. И налоги не зря стали катализатором назревающей практики независимости. Америка быстрее других великих народов прошла путь от мягкой своеобразной формы феодализма (в виде американского фермерства, южного и отчасти новоанглийского) в капитализм. И кровавая Гражданская война, названная Второй войной за независимость, возникла не на пустом месте. Именно она в середине XIX века завершила Американскую революцию. Капиталистическая форма экономики в виде свободного фермерства и промышленного производства победила феодальную форму в виде рабовладельческого рабства Юга. Когда Кревкер в XVIII веке писал свои «Письма американского фермера», уже тогда можно было обнаружить несходство американского феодализма с европейским. Следовательно, вполне уместным кажется вопрос о том, была ли феодальная эпоха в американской истории в принципе. И если мы берем за основу феодализм европейский, то, наверное, можно ответить, что такого этапа в Америке все же не было. Но если мы будем воспринимать фермерство, как северное, так и южное, менее романтично, чем это делал де Токвиль, то можно, пожалуй, говорить о некоем американском феодализме, значительно более свободном и менее закрепощенном. Причина этой свободы лежит в наличии огромных свободных и неосвоенных гектаров земли.

Мур отмечал уникальность американского опыта перехода от одной формации к другой. Наличие большого количества плодородных и свободных от других людей земель сделало американский путь несколько отличающимся от общеевропейского. Но были и другие факторы. Мур отмечал, что коммерческие, то есть нефеодальные, хозяйственные субъекты, например табачные плантации в Виргинии, стали действовать практически сразу после прибытия белых поселенцев. То есть в американской истории не было этапа борьбы за землю между монархией и феодалами, между феодалами и другими феодалами, между вассалами и сюзеренами. Политэкономия и хозяйственные отношения здесь развивались по своей логике, которая была значительно ближе к современному пониманию частного предпринимательства или, говоря современным языком, бизнеса.

Не было в Америке и такого сословия, как крестьяне. Это, пожалуй, одна из ключевых отличительных черт американского и европейского общества Средних веков и Нового времени. Фермеры имели землю в собственности, в отличие от крестьян европейского континента. В Америке имела место частная собственность на средства производства. И в этом контексте мы понимаем фундаментальную важность для дальнейшего пути развития Гражданской войны в Америке в 1861–1865 годах. Исход этой войны определял политэкономический путь, на который встала бы эта страна. В войне Севера и Юга, в войне северного Союза Штатов и южной Конфедерации Штатов решалась дальнейшая судьба политэкономического развития страны. К слову, на тот исторический момент эта война стала одной из самых крупнейших и кровопролитных в истории. Мур справедливо определил ее как войну за будущий уклад страны. Таким образом, гарвардская школа марксизма дала наиболее убедительное определение двух крупнейших событий в американской истории: Революции и Войны за независимость как ее составной части и Гражданской войны как второго этапа буржуазной революции. Именно последнее событие стало «насильственным разрывом между аграрной и индустриальной эпохами американской истории» и «установило политическую демократию» и частную собственность как ключевые элементы политэкономии страны[6].

Между тем XVII век был веком монархий. Власть короля считалась божественной. Фигура монарха была неприкасаемой. Казалось, что ничто не может столкнуть с пьедестала монархию как единственную форму правления, а феодализм, выражаясь по-марксистски, как формацию. Американская революция особенно ценна тем, что она произошла до Великой французской революции, которая уничтожила божественный идол короля и покончила с ancien régime – старым порядком. Казалось, что подобные события происходят в важных уголках света, как сегодня сказали бы, в центрах мирового развития. Тогда Америка была захолустьем мира. Об открытии Нового Света многие в Европе слышали, но за пределами некоторых обществ никто сильно не интересовался отдаленным материком. Тем более мало кто всерьез задумывался о том, чтобы пуститься в дорогостоящее плавание с неизвестным исходом. Я посещал штаты Виргиния и Массачусетс. Сегодня там в музеях под открытым небом представлены копии кораблей, на которых приплывали отцы-пилигримы. Это были достаточно хрупкие, деревянные судна, которые не выдержали бы крупного шторма. Сама идея плыть три месяца через Атлантический океан требовала отваги и смелости. Америка была далекой экзотикой. Да, очень притягательной и утопической, но все же экзотикой. Говоря по-современному, «приколом» или «диковинкой».

Наличие моря под боком у первых поселенцев сыграло важную роль в их дальнейших успехах в строительстве нового общества. Море стало важным каналом контактов с Англией и Европой – интеллектуальными отцами американцев. Западный фронтир был сопряжен с множеством угроз и неизвестностью. Недружественные и недоверчивые индейские племена, коренное население и хозяева Северной Америки, с агрессией относились к чужим и не похожим на них людям. У поселенцев появились институты защиты – минитмены. Это были отряды вооруженных молодых людей, которые могли быстро мобилизоваться и встать на защиту своих интересов. Фронтир был с одной стороны – западной, а восточный предел был защищен океаном, который был хорошо знаком пилигримам. Ожесточенной конкуренции за побережье Новой Англии не было. Без особого труда оно оказалось под властью поселенцев: где-то путем обмана, где-то при помощи подкупа (совместно с обманом), а где-то приходилось применять силу. Море кормило общины пуритан, кормило обильно и по-доброму. Рыба внесла свой вклад в состоятельность и выживание общин Америки.

Побережье Массачусетского залива и Новой Англии обильно содержало поселенцев и стало причиной становления целого промысла. Недаром официальным символом многих штатов по решению местных законодательных органов станет рыба (state fish). Пуритане начали строить корабли для своих торговых дел, для экспорта атлантической трески в Старый Свет, что постепенно вызывало у метрополии зависть. Морская отрасль развивалась быстро. Уже к началу Американской революции не было места, куда бы ни заходило торговое судно под командованием потомков отцов-пилигримов, второго поколения пуритан, родившихся уже в Новом Свете. В 1784 году торговое судно под американским флагом остановилось у берегов Санкт-Петербурга. Тогда это было впервые. Коммерческий талант стал осязаем. Он начал приносить плоды.

Миграция в Новый Свет никогда не прекращалась, а лишь усиливалась. Прибывали все новые и новые группы. Достаточно зажиточные английские пуритане-кальвинисты Массачусетса прекратили быть особой и самой привилегированной общиной. Пенсильванскую колонию основали английские квакеры во главе с Уильямом Пенном. Чуть позже здесь появились достаточно крупные общины немцев, потомков французских гугенотов, шведов в Делавэре. Ирландская миграция была наиболее ощутимой и вызывала немало распрей. Увеличивалось количество новых поселенцев, которые были преступниками, убийцами и грабителями, осужденными в империи и выбравшими высылку, а не суровое заточение в английских тюрьмах. Новый Свет спустя 100 лет после начала освоения белыми европейцами оставался суровым местом, которое между тем активно развивалось и расширялось. Увеличение населения привело к появлению сквоттерства – самовольной колонизации свободных и никем не заселенных земель. Прибывали люди. Они искали места для начала новой жизни, и земля была ключевым фактором. Страна расширялась на Запад.

Неоднородность развития, методов экономической деятельности, материалистического уклада стала важным фактором развития Америки. Это явление становилось все более и более ощутимым. В южных колониях начали активно расширяться и расти плантации, на которых выращивали табак, хлопок, рис, индиго. Продукция эта пользовалась солидным спросом в метрополии, что привело к быстрому подъему политического и экономического влияния плантаторов Юга. Со временем они начали использовать бесплатный рабский труд, чем увеличили свои доходы. В северных штатах, от Пенсильвании и Нью-Йорка вплоть до Новой Англии, получили развитие буржуазные методы экономической деятельности. Частные мелкие фермы, домашнее хозяйство, ремесленничество. Северные штаты имели менее плодородные почвы, а орошаемость земли была существенно ниже. Однако и здесь работа на земле велась активно: выращивались картофель, зерновые культуры, кукуруза. Однако, в отличие от Юга, все это делалась на мелкобуржуазных началах, которые позже назовут частной собственностью. Тринадцать колоний Америки богатели. Сюда съезжались достаточно предприимчивые люди, и большинство из них желали работать и созидать.

Пуритане Массачусетского залива были настроены серьезно. Они приплыли на край света, неизведанный и невиданный, строить новое общество для своих потомков. Они были не от мира сего. Общества вокруг Бостона, портового города, динамично развивались. Чуть позже начался активный рост Нью-Йорка. В 1620 году в Виргинии была открыта первая библиотека, а в 1638 году была заложена первая типография. Она появилась в небольшом городке неподалеку от Бостона, в Кембридже. Два города отделялись друг от друга лишь небольшой рекой и представляли собой единую социальную и городскую среду. В 1636 году был основан первый частный университет – Гарвардский, названный в честь английского кальвиниста из первого поколения американцев. В 1701 году был основан консервативный Йельский университет[7]. Другие общества 13 колоний не утруждали себя подобными проблемами. Будет несправедливым не упомянуть и роль метрополии. Так, в 1693 году король Англии основал в Виргинии Колледж Вильгельма и Марии (который назвал в честь себя и своей супруги, одновременно приходившейся ему двоюродной сестрой). В 1690 году в Массачусетском заливе была основана первая газета: Publick Occurrences Both Forreign and Domestick. Издавалась она на ежемесячной основе; главный редактор как-то наивно и откровенно признался, что «она могла бы издаваться чаще, если что-то происходило бы».

В 1740 году был основан Университет Пенсильвании. В 1746-м пуритане учредили Принстонский университет, а в 1754-м был дан старт главному университету Нью-Йорка – Колумбийскому, который начался с хартии короля, а затем стал частным. А в 1764 году был заложен Брауновский университет. Одним словом, не проходило и десятилетия, как во всех 13 колониях появлялись университеты, которые должны были стать местом духовного и интеллектуального воспитания второго поколения американцев. И роль пуритан, религиозных деятелей, пасторов, в основании системы образования и науки была определяющей. Все университеты той поры имели ярко выраженную религиозную, пуританскую направленность. Новая Англия стала святой обителью университетов нового, строящегося общества. Позже еще одним таким важным местом станет Калифорния со Стэнфордским университетом, основанным в 1885 году, и Калифорнийским университетом в Беркли (1868). А в 1789 году, после победы Американской революции, иезуитами при поддержке папы римского был основан первый и ключевой католический университет Джорджтауна. Первые университеты во многом стремились копировать учебные программы Кембриджа и Оксфорда. Однако в американских изначально было больше свободы и самодеятельности.

Второе поколение американцев, получившее воспитание от отцов-пилигримов и ставшее отцами-основателями, получило образование в новых университетах и колледжах 13 колоний. Джон Адамс окончил Гарвардский университет (тогда еще колледж). Великий Александр Гамильтон и Джон Джей обучались в Королевском колледже, позже получившем название Колумбийский. Джеймс Мэдисон, четвертый президент США, получил образование в Принстоне, а Томас Джефферсон – в Колледже Вильгельма и Марии. При таком прогрессивном настрое пуритан и в целом жителей Новой Англии стоит отметить, что в тот исторический период и вплоть до конца XIX века в университетах обучали лишь студентов мужского пола. Женское образование считалось первым и даже вторым поколением американцев «делом ненужным и излишним». Среди лидеров царило убеждение о необходимости сохранения культа домашнего очага, а образованная женщина может представлять угрозу для моральных устоев общества[8]. Так, в Йельском университете вплоть до середины XX века белые христиане, евреи и афроамериканцы получали знания, сидя в учебных аудиториях раздельно, а женщинам открыли двери позже.

Общества колонистов управлялись самостоятельно и мало зависели друг от друга в вопросах политического или социального свойства. Господствующей религии или группы так и не возникло. Ранняя Америка развивалась островным типом: каждое сообщество, группа или город шли своим путем, имея как общие черты с соседями, так и определенные различия. Новый Свет стремился к экономической независимости как от метрополии, так и от соседа. Люди ехали на край света, чтобы избавиться от диктата и принуждения со стороны империи не для того, чтобы попасть в зависимость от соседних групп. Разумеется, стремились они также и к политической и религиозной автономии. Пустынные и нелюдимые просторы американского континента давали такие возможности. Суровый и опасный континент потворствовал такому развитию. Колониалисты объединялись по религиозному признаку. Многие исследователи считают, что в Америке так и не возникло привилегированной группы, этноса или религиозной конфессии. Благодаря естественной свободе, отсутствию государства со своей бюрократической дубинкой любая группа могла свободно развиваться. Анархия всегда была спутником развития 13 колоний. Свободы в Новом Свете было в изобилии. Однако с точки зрения формирования государственности и национальной идентичности как некоего единого социально-политического организма стоит выделить именно английских пуритан.

Какие же нации соединяли колонии? В общем-то, их было немного. В этническом плане первые жители колоний были в основном англичанами. Чуть позже и в меньшей степени – ирландцами, шотландцами, валлийцами. Стала ощущаться эмиграция из Голландии, германских земель и других европейских стран. Прибывали группы последователей французских гугенотов. В первой четверти XVII века начали приплывать корабли с первыми группами африканцев. Только их не любили прибывшие ранее. Каждая волна миграции, каждый корабль, груженный людьми, приводили к новым волнам негодования. Приплывали разные люди, и они практически сразу стремились присоединиться к своим сородичам. Англичанам не нравились немцы и ирландцы. Голландцам Нового Амстердама – выходцы с Британских островов. Практически всем не нравились франкоязычные последователи гугенотов.

Колонии притягивали самых разных людей. Бедняки ехали в надежде начать жизнь с чистого листа и разбогатеть. Сюда же бежали люди, спасавшиеся от религиозных преследований. Английский король щедро раздавал американские земли аристократам, мечтавшим стать самостоятельными правителями. Большинство приезжих в ту пору были англичанами, хотя немало было немцев, ирландцев, французов, голландцев, поляков.

Основная масса населения – а накануне революции в 13 колониях проживали около 2,5 миллиона человек – была занята сельскохозяйственным трудом. Чуть позже конгресс согласовал акт, обязывающий периодически проводить перепись населения. По результатам первой переписи, в 1790 году, в колониях проживали почти 4 миллиона человек, из которых около 700 тысяч были чернокожие, 9 из 10 из них были рабами в южных землях[9]. Перепись населения в Америке прошла раньше, чем в империи. Британцы посчитали своих жителей лишь в 1801 году, обнаружив, что в Англии проживают около 8,5 миллиона, в Ирландии – 5, а в Шотландии около 1,5 миллиона. Фактически колония переросла метрополию. Независимость была неизбежна. Слишком быстро росло экономическое могущество Нового Света.

Труд был безжалостным и неблагодарным. Поселенцы жили в ощущении постоянной угрозы: все еще неизведанные дали, пустынная земля, агрессивные индейские племена – все было против них. Суровые новоанглийские реалии не страшили. Сухие, мрачные и нелюдимые пуритане считали свой образ жизни единственно правильным. Другие пути они едва рассматривали. А за несоблюдение правил и пуританского канона из обществ безжалостно выгоняли. Английских пуритан невозможно было убедить реформировать или скорректировать свой социальный и нравственный быт[10].

Семилетняя война (1756–1763) стала ключевой войной XVIII века для Европы и Нового Света. Итоги этого глобального противостояния, которое напоминало мировую войну, выдвинули на первый план Британскую империю в качестве величайшей колониальной державы. Итоги войны замкнули Францию на дела европейского континента и, что еще страшнее для версальского дворянства, на внутренние социальные проблемы. Однако последствия победоносной войны бывают не менее тяжелыми и для победителя. Британия, вытеснив французов с континента, оказалась перед экономическими проблемами. Решалось это за счет американских колоний. Произошло столкновение интересов не только появившейся американской буржуазии, частных собственников, предприимчивых землевладельцев и рабовладельцев со старой английской аристократией – случился идеальный шторм, вихрь, который привел к столкновению парадигм развития Англии и американских колоний. Две системы не могли сосуществовать в прежней системе колонии – метрополии.

Вначале империя мало интересовалась делами Нового Света. Тринадцать колоний были бедны, малонаселены и не приносили экономических и торговых выгод. Новому Свету была предоставлена полная свобода торговли, практически отсутствовали пошлины, не было существенных тарифов, а налоговая нагрузка поначалу была минимальной. Но колонии осваивали земли, расширялись. Они росли и богатели. К концу XVII века поселенцы начали эмиссию собственных банкнот. В 1751 году имперский парламент принял Закон о денежном обращении (Currency Act), который запретил данную инициативу и обязал колонии использовать единую валюту империи. При этом стоит всегда помнить, что в британском парламенте не было ни одного представителя 13 колоний.

Наиболее известным и громким стал Закон о гербовом сборе (Stamp Act). В 1765 году он установил прямое и непосредственное налогообложение американских колоний. Решение это было ожидаемым и готовилось еще в конце войны. Приходилось брать в долг, а колонии стали крупными экономическими игроками и ощутимым звеном в имперской морской торговле. Парламентарии объясняли это решение необходимостью выплачивать долг и восстановить экономическую стабильность после завершения крупнейшей войны. Даже звучали мнения, что подобная акция может быть временной. Недавняя война, как ее называли современники, во многом велась за колониальное влияние, и с точки зрения империи английские войска защищали 13 колоний от враждебной французской армии, взяв под контроль восточную часть современной Канады. По этой логике империя чувствовала свою правоту: мы вас защитили от захвата французов, теперь пришло время платить долги, то есть налоги, чтобы вернуть колоссальные затраты на войну. Позже метрополия отменила гербовый сбор, но лишь формально. Был утвержден Декларативный закон (Declaratory Act), который был более общим и подтверждал право метрополии принимать любые решения и законы в отношении колоний. Британский парламент всю вторую половину XVIII века, вплоть до начала революции, выдумывал и принимал различные витиеватые акты, направленные на две цели. Первая – установить контроль над импортом и экспортом американского континента. Вторая – выстроить систему, которая позволяла бы выкачивать прибыль из 13 колоний. Позже к этим целям добавилась еще одна, самая примитивная: сохранить военно-политический контроль над континентом. Все три цели ждал сокрушительный провал.

Помимо драконовских тарифов, тяжелых налогов и пошлин, колонистов смущала угроза с севера. Война с французами и индейцами (а именно так называли пуритане семилетний конфликт) привела к аннексии заселенного франкоязычными католиками канадского Квебека. Колонисты сами рассчитывали на эти территории и находились в вялотекущем конфликте с местными последователями папства. Итоги войны поставили крест на планах колонистов закрепить свое влияние на богатых северных землях Квебека. Ненавистные католики стали подданными короля и получили его защиту. И с тех пор надежды пуритан расширить свои владения на север оказались обречены. В кругах поселенцев эти события стали печальным доказательством того, что империя делает все исключительно в своих интересах, а потребности подданных в Новом Свете короля, его двор и парламент мало волнуют.

В 1773 году парламент принял роковой для империи и судьбоносный для американского государства Чайный закон» (The Tea Act). Британская Ост-Индская компания, управляющая индийской колонией, находилась в финансовом кризисе и одновременно накопила на складах колоссальное количество чая. Чтобы поддержать важнейшую для империи организацию, парламент принял решение предоставить ей существенные льготы в вопросах реализации чая. Это сильно не понравилось американцам. Империя не ждала столь резкой реакции и полагала, что поселенцы преодолеют свое недовольство. Нельзя сказать, что недовольство в колониях осталось незамеченным в метрополии. Конституционная монархия давала возможность свободно высказываться. Были и те, кто критиковал короля и особенно колониальные власти в политике, «противоречащей ценностям» империи. Однако практического результата такая критика не дала. Она была словно бесполезным фоном той политики, которая безудержно и бездумно проводилась могущественной империей. Задним умом все крепки. Однако с высоты времени кажется, что Британия вела себя иррационально. В 1774 году Эдмунд Берк произнес в парламенте речь «Об американском налогообложении», где выступил с резкой критикой имперской политики в отношении колоний в Новом Свете. «Оставьте американцев такими, какими они были издревле… Будьте довольны тем, что свяжете Америку законами торговли; вы всегда это делали… Не обременяйте их налогами… Если суверенитет и свобода не могут быть примирены, что они выберут? Они бросят ваш суверенитет вам в лицо. Ни один человек не будет принужден к рабству».

В конце 1773 года происходит эпизод, вошедший в историю как «Бостонское чаепитие». Члены патриотической организации «Сыны свободы», выступающей против британского влияния, проникают на британские торговые суда и выбрасывают за борт несколько десятков тонн чая. Принято считать, что с этого театрализованного акта, собственно, и началась Война за независимость. Американская буржуазия, собственники предприятий, земли, плантаций и фабрик, инициируют бойкот английских товаров. Здесь особенно отличился организаторский талант отца-основателя Джона Адамса, будущего второго президента. Этот английский род вообще подарил Америке много выдающихся деятелей. Как я писал ранее, отцы-основатели были вторым поколением прибывших в Америку поселенцев. Отец Джона, фермер и пуританский священник, был родом из Англии, он прибыл на континент в первой половине XVII века. Внук отца-основателя, Джон Куинси Адамс, также станет президентом Соединенных Штатов и вдохновителем «Доктрины Монро», а перед этим поработает в качестве первого американского посланника в Российской империи. Другим замечательным представителем этой семьи был правнук отца-основателя и писатель Генри Адамс. Его перу принадлежит одна из замечательнейших книг о социальной истории Америки – внушительное «Воспитание Генри Адамса», написанное в автобиографическом стиле.

Итак, различные группы, в том числе «Сыны свободы», организованные и спонсируемые бостонцем Адамсом, начинают столкновения с британскими войсками, которые присутствуют в 13 колониях, особенно в Бостоне и других крупных городах, со времен недавней войны. Американская литература и публицистика в свойственной им манере гениального маркетолога и пиарщика придали бостонскому инциденту легендарный характер. Бостонский порыв стал символом гражданского неповиновения и надеждой колонистов. В ответ на действия «бостонских радикалов и фанатиков» парламент метрополии принимает принудительные акты (Coercive Acts) – серию законов, которые имели как политический, так и экономический характер. Лондон провел смену власти в колониях и дал больше полномочий имперскому губернатору. Массачусетсу было вменено выплатить компенсацию за испорченной товар, а бостонский порт был блокирован. Одним словом, стороны достигли тупика. Война была неизбежна. Империя не хотела идти на уступки. Колонии выросли и окрепли. Они больше не желали терпеть унижения и поборы. Создавая новую страну, строя города и фермы в далекой от Старого Света пустыне, англичане Массачусетса и остальные колонисты не хотели платить налоги тем, от кого бежали их предки, отцы и деды. Конфликт имел политэкономический характер, однако идеологическая и моральная составляющая в ней также присутствовала. Когда Америка окрепла и обогатилась, она решила сбросить бремя зависимости. Суть этих событий можно найти во фразе, которую приписывают одному из отцов-основателей: «Где это видано, чтобы остров управлял континентом».

Американская революция началась. Уже упомянутый Томас Пейн сыграл существенную роль в пробуждении широких масс американцев, а также сомневающихся представителей высших и зажиточных слоев населения. Лоялистов, сторонников сохранения статус-кво, «друзей короля» на протяжении всей Войны за независимость было немало. Особенно много их было в крупных городах, среди демократов, зажиточных слоев населения, чьи дела были тесно связаны с английской благосклонностью. Были среди них убежденные идеологически персоналии, которые осторожно доказывали бессмысленность войны, ссылаясь на культурную и духовную близость с островом. Имперская пропаганда работала весьма активно. Агенты метрополии, шпионы и пропагандисты распространяли тезисы, направленные против лидеров сопротивления. Особый акцент делался на рабстве: как могут требовать равноправия и независимости те, кто угнетает наших чернокожих братьев? Умело использовалась и социальная тема: разбогатевшие на торговле с Англией зачинщики войны преследуют свои интересы, толкая простой народ короля на гибель. Даже после завершения войны и победы революции многие из лоялистов не поменяли своего мнения, некоторые направились в Канаду, где власть короны сохранилась на долгие годы вперед. Кто знает, возможно, этим и объясняется некоторая особая лояльность канадцев к Лондону и вечная оппозиционность и «фига в кармане» по отношению к американцам.

О событиях, родивших новую страну, складывают яркие легенды, пишут книги, романы, снимают захватывающие фильмы в Голливуде. Американская революция и ее составная часть – Война за независимость – стали культом американской нации, ядерным и фундаментальным элементом национальной идентичности. Новая нация сложилась благодаря не только невероятно успешному прохождению этих вызовов и угроз, не только верному выбору в ключевой исторический момент. Американская нация как единый политический конструкт сложилась благодаря дальнейшему выдающемуся использованию Американской революции и Войны за независимость в качестве фундамента национальной идентичности. Если и есть пример того, как нужно создавать нацию из разрозненных лоскутков противоречащих и конфликтующих друг с другом идентичностей, то это американский пример. Если есть пример того, как собрать воедино, объединить общей целью множество разрозненных социальных, культурных и конфессиональных течений, то это тоже американский пример.

Забегая вперед, стоит сказать пару слов об американских консерваторах. Они очень ценят и защищают опыт своих предшественников, опыт прошлого. В свою очередь, исторические ревизионисты, последователи теории переосмысления истории (Rethinking History), которые, разумеется, являются левыми либералами, пытаются пересмотреть историю. Удары наносятся не только по лидерам двух Америк времен Гражданской войны. Жестокой критике подвергаются отцы-основатели, первые президенты и создатели независимой Америки. Американские либеральные университеты поддерживают этот наплыв любви к историческим событиям и персонажам. А государственные и частные фонды, близкие к Демократической партии и либеральным сетям, поддерживают исследования, переосмысливающие колониальный и национальный опыт. Тенденции эти усилились при Бараке Обаме и Джозефе Байдене и всегда затихали при консерваторах и республиканцах у власти. Трампизм, в свою очередь, – яркий противник «хулителей исторических достижений нации».

В годы революции и после ее победы в Европе по-разному относились к Америке. В литературе сохранился большой пласт текстов, которые с пренебрежением описывали Новый Свет. На протяжении долгого времени Америка становилась пренебрежительным и антиаристократическим синонимом экзотики и приключений. Европейцы действительно видели в американцах признак вырождения. Немногие оценивали по достоинству порыв колоний. Пожалуй, поначалу у американской затеи было не так много сторонников, как может показаться на первый взгляд. Европейцы писали, что «люди и животные, прибывающие на американский континент, вырождаются». Не менее солидными являются сохранившиеся тексты отцов-основателей, отвечающие на эти упреки, порой расистского характера. «Мужи, которых считают глубокими мыслителями-философами, прямо приписывали ее обитателям физическое превосходство и серьезно утверждали, что в Америке вырождаются все животные, а с ними и род человеческий – даже собаки перестают лаять, подышав некоторое время нашей атмосферой», – писал Гамильтон в «Федералисте» № 11. Если тезисы о вырождении, низком росте людей и хилости одомашненных животных можно назвать несерьезными, то критика политэкономии Америки была куда более интересной. Европейцы в промежутке между Американской и Французской революциями критиковали идеи выбора отцов-основателей. Отцы-основатели взяли в качестве референса Римскую республику. Но уверенности в правильности выбора не было. Отцы-основатели сомневались, спорили и уговаривали сами себя в верности выбранного пути. Томас Джефферсон отмечал, что американцам нужно еще много думать и много экспериментировать, прежде чем будут найдены идеальная форма взаимодействия властей и система отношений власти и общества.

Развитый европейский континент не знал республик. Французская революция еще не наступила, и американцы стали первооткрывателями новой модели. Они не питались опытом Европы, куда уводило их генеалогическое древо, они выбрали эксперимент как способ установления более справедливого и эффективного общества. Римскую республику все-таки нельзя назвать предметным примером. Общество, существовавшее до нашей эры, в совершенно другую эпоху, сложно использовать в качестве примера. Было это очень давно, образы и идеалы ее были относительны и не всегда применимы для общества более современного. Но что действительно делали отцы-основатели, от Адамса и Гамильтона до Джефферсона и Мэдисона, так это бесконечно читали римских авторов. Они жили Римской республикой, штудировали ее опыт, пытаясь найти ответы на злободневные вопросы, которые для них имели экзистенциальный характер. «Жить, не имея под рукой того или иного сочинения Цицерона и Тацита, для меня все равно что лишиться какой-либо части тела», – говорил Джон Куинси Адамс[11]. Одним словом, выбор отцов-основателей пал на республику. Это был осознанный выбор после достаточно долгих размышлений и споров. Совместить аристократию с монархическими традициями (но без монарха) и демократию – вот на что пал выбор отцов-основателей. Латинская фраза «Novus ordo seclorum» (новый порядок веков) появилась на обратной стороне большой печати с 1782 года. Эта государственная эмблема, призванная подтверждать подлинность документов и писем, должна была, по задумке отцов-основателей, показать историчность того, что происходит в Новом Свете.

Изучение литературного наследия Древней Греции и вечного Рима в университетах англосферы является отдельным и престижным направлением. Называется эта дисциплина Classics. В лучших школах существуют отдельные факультеты и департаменты, которые днем и ночью читают и снова перечитывают древние тексты, дошедшие до нас. В последние десятилетия создатели этих программ начали добавлять труды Византийской империи и других древних государств западного полушария. Позиционируются эти факультеты и департаменты не совсем как исторические, но все же они по своей сути являются таковыми. Разумеется, философия, политическая философия и политическая теория также являются важными составляющими этих департаментов. Но дело в том, что Classics – это сугубо для элитарных слоев населения. Семьи, которые думают о том, как им проще и быстрее найти хорошую работу, не отправят своих детей изучать древнегреческий язык и бесконечно читать и перечитывать тексты Платона, Аристотеля или Плутарха. В этом нет практической пользы и нужды. Рынок труда не наполнен вакансиями специалистов по Марку Аврелию или Тациту. Одним словом, на факультетах Classics в лучших американских и английских университетах можно встретить детей сливок общества, потомков держателей крупного капитала. Существует прочно укрепившаяся традиция, что аристократ не должен заниматься бухгалтерским учетом, финансами или правом. Для этого всегда можно нанять профессионалов, людей из уважаемой, но все же более низкой социальной группы. Профессионалы, специально обученные и подготовленные, все прочитают и проверят юридические детали. А аристократ просто обязан думать о высоком, философствовать и спорить с Платоном и Сократом. Подобное распространено в Гарварде, Принстоне, Беркли и Йеле. Традиция эта, по всей видимости, пришла из английского Кембриджа и Оксфорда. Я заметил, что даже здания департаментов Classics в перечисленных университетах выглядят более масштабно, солидно и обстоятельно.

Консервативные мыслители, христианские интеллектуалы намекали на роль Провидения в выборе ранней американской элиты. Нибур писал о движении, отождествлявшем послушание Иисусу Христу с практикой запретов, а также с сохранением той социальной организации, что была характерна для раннего американского общества[12]. Первое поколение переселенцев, предки отцов-основателей, и вовсе не сомневались, что их судьба в руках Провидения. «Когда в Англии началась религиозная деградация… и, вместо того чтобы очистить папство, дальнейшее соответствие было достигнуто не только посредством тщетных идолопоклоннических церемоний, но также и посредством осквернения субботы и провозглашения во всех приходских церквях, раздражая распутных и нечестивых людей, чтобы они праздновали субботу, как язычники… Англия была наполнена яростью злобных противников, и Христос создает Новую Англию…»[13] «Когда в 1492 году Колумб открыл Вест-Индские острова, церковь увидела в этом победу креста. Когда полвека спустя Лютер и Кальвин перевернули всю Европу вверх дном, они, подобно Блаженному Августину, имели в виду поставить Civitas Dei…[14] Когда в 1620 году пуритане пустились через океан в Новую Англию, они тоже имели в виду основать Civitas Dei…»[15]

Однако кажется, что это не в полной мере практичное объяснение. Во-первых, проверить его мы не в силах. Во-вторых, отцы-основатели ввиду политэкономии своих 13 колоний, ввиду ненависти к английскому королю и империи решили пойти на эксперимент. Это был осознанный и рискованный выбор. Возможно, это был вынужденный выбор. Были те, кто предлагал установить в новой независимой стране монархию и избрать Вашингтона королем. Были и те, кто стремился продвинуть свою кандидатуру в качестве монарха, куда менее заслуженную, но обладающую финансовыми и административными ресурсами. Однако отсутствие выделяющегося по мощи, богатству и влиянию клана или персоналии заставило отцов-основателей пойти более демократическим путем. Отсутствие гегемона политэкономического развития спасло американский континент от монархической формы правления. Относительное равенство в развитии различных колоний, их разнообразие в формах ведения экономической деятельности и работы на земле привели к компромиссу. Компромиссом этим стали аристократическая демократия и республика.

Как это ни парадоксально, но оказалось, что отцы-основатели были умнейшими и образованнейшими людьми своей эпохи. Вдали от интеллектуальных и научных центров, вдали от старейших университетов и европейских столиц появился пласт проницательных людей. Джордж Вашингтон не окончил даже школу, но другие отцы-основатели были хорошо обучены, в частности, занимались самообразованием и прочли огромное количество литературы. Особое внимание уделялось классике – трудам, созданным в Древней Греции и Римской империи. В классическом труде об истории Соединенных Штатов «Воспитание Генри Адамса» автор писал: «Гарвард, в сущности, вырабатывал тип, а не личность. Пусть там учили мало и плохо, но оставляли ум открытым для многого другого, свободным от предвзятости, не обремененным фактами – податливым. Выпускник Гарварда не был начинен предрассудками. Он мало знал, зато ум его сохранял гибкость, готовность воспринимать знания»[16]. Другие университеты, которые были только на пути становления, также скорее открывали возможности для воспитания и образования, чем обучали по шаблону, создавая единообразный тип личности.

В официальной американской пропаганде, ставшей легендой, и популярных школьных учебниках отмечается роль «американской нации». Конституция начинается со слов: «Мы, народ Соединенных Штатов, с целью образовать более совершенный Союз, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие, обеспечить совместную оборону, содействовать всеобщему благоденствию и закрепить блага свободы за нами и потомством нашим провозглашаем и устанавливаем настоящую Конституцию для Соединенных Штатов Америки». Разумеется, это был не выбор «народа Соединенных Штатов». Нации как таковой еще не существовало. Идентичность была регионально-географической, колониальной. Была она еще и религиозной: пуритане-квакеры и т. д. Зародившаяся и окрепшая американская буржуазия, класс частных собственников, плантаторов, горожан, дала старт борьбе за независимость. Именно она стояла за театральным и эффектным бунтом «Бостонского чаепития». Именно она вдохновляла широкие массы брать в руки оружие и вступать в континентальную армию. Именно она спонсировала и оберегала милитменов. Именно американский высший слой зажег факел независимости. Именно американская ранняя буржуазия породила неповиновение. Именно зажиточное второе поколение англичан, ставших по собственной воле американцами, привело к революции. Это была революция сверху. Революция, которая покорила сердца низов. Революция, которая мобилизовала тех, кто впоследствии станет опорой новой нации. Широкие массы фермеров присоединились к призыву и стали революционерами. Они действительно творили историю. Они экспериментировали. Отцы-основатели в глубине души понимали, что творят что-то великое. «Наши институты представляют собой важную веху в истории цивилизованного мира», – как-то сказал Джеймс Монро.

Ну и, конечно, словно взявшееся из ниоткуда настойчивое желание все передать бумаге. Пуритане не страдали чрезмерной склонностью к письму. Американские суды также скудно документировали криминальные события континента. Писателей в колониях не сказать чтобы было чрезмерно много, но отцы-основатели, а до них аристократические элиты различных колоний решили описать свои политэкономические воззрения на бумаге. В 1776 году собственные конституции появились у Пенсильвании, Джорджии, Делавэра, Виргинии, Нью-Джерси и Нью-Хэмпшира. Из имперских хартий и документов были убраны упоминания колониального статуса. Чуть позже свою конституцию принял Нью-Йорк, а в 1780 году Массачусетс – колыбель независимости и сердце Новой Англии.

Многие американские интеллектуалы, анализирующие историю своей страны, объясняли это вдумчивостью гигантов отцов-основателей. Их культ создавался американской публицистикой и социальными науками долго и тщательно. Но гением Гамильтона, Франклина и Джефферсона все не объяснить. Не имея древней истории, череды замечательных и драматических событий, мифов, имен, дат, войн, американцы творили историю в режиме реального времени. История и есть текст. Он передает память поколений, создает уникальную ауру, систему отношений, последовательность действий. В текстах современники и потомки могут найти ответы на вопросы, которые их беспокоят. Текст – проявление общества. В нем скрыты черты характера и нормы социума. Текст – это отражение идолов и идеалов страны. Без текстов не бывает стран и государств.

Учреждая новую страну, отцы-основатели были вынуждены придумывать названия, имена, по преимуществу заимствуя их из английских, римских и древнегреческих аналогов. Доводилось им создавать, противопоставляя. Отцы-основатели, вдумчивые и сдержанные, преодолевали комплексы. Они, англичане по крови, стремились выбраться из этого статуса, создать то, что выше, весомее, тверже. Ведь именно отношение исторической родины к отцам и дедам толкнуло покинуть родные места этих отцов и дедов второго поколения американцев, современников отцов-основателей. Задача была непростая. При всей нелюбви многие учредители Америки могли объективно оценить величие имперского статуса и вклада.

Отцы-основатели были членами англосферы. Война за независимость была и войной гражданской. Нужны были идея, идолы и идеалы, которые могли объяснить суть кровавой бойни, задуманной и развязанной ими. Сущности эти должны были быть не менее великими, чем величественное сияние могущественного Лондона, сердца англосферы. Ссылки на Вечный город – Рим – были не случайны. А отсылка на республиканский его период была намеренной. Именно здесь Адамс, Франклин и Мэдисон нашли идеальный синтез того, что можно противопоставить яркому сиянию победоносной империи. Уже упомянутый «Здравый смысл» Томаса Пейна стал ядерным оружием пропаганды мятежных колоний. Помимо обвинений в адрес «чудовища» короля англичанин, находившийся лишь около года в колониях, объяснял логичность республиканской формы и ущербность монархии. «Естественное право» американцев жить свободно от империи-тирана. Хорошо знакомый англичанам и европейцам принцип Локка. Найдя своего читателя в Новом Свете, Пейн нашел его и на той стороне Атлантики. А дипломатический талант Франклина привел к важному геополитическому событию – масштабной военной помощи Франции, главной соперницы ненавистной империи.

В преддверии революции Нью-Йорк представлял собой третий город в колониях. Открытый голландцами и ставший домом англичан, ирландцев, немцев, шотландцев, итальянцев и французов, он уступал Бостону и Филадельфии. Ранселяеры, Скайлеры и Ливингстоны находились на вершине городской среды. Ни о каких еврейских олигархах со звучными фамилиями флора и фауна острова не слышала. Все сплошные голландцы, в меньшей степени – британцы и немцы. В городе был открыт и действовал Королевский колледж, будущий Колумбийский университет, который окончит Гамильтон после того, как Принстонский университет откажется его брать сразу на старший курс. Нью-Йорк со своей богатой знатью и тихой и несплоченной челядью не сильно стремился к революции. Население здесь жило очень тяжело, влияние пуритан было существенно слабее, а городская мораль как некий фактор объединения или борьбы отсутствовала. Скорее, наоборот – Нью-Йорк не располагал к высокому. Революция и борьба были чужды этому острову. Понимая это, отцы-основатели снарядили туда революционные комитеты. По поручению Самюэля Адамса в городе создается филиал «сынов свободы», начинается революционная пропаганда и агитация.

Война шла полным ходом. Поначалу успехов у американцев было немного. Но 4 июля 1776 года произошло важное событие, которое закрепило процесс рождения новой нации. Томас Джефферсон после долгих раздумий и споров с другими отцами-основателями взял на себя ответственность написать документ, который учредил Соединенные Штаты Америки. Декларация независимости начиналась со слов: «Когда ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы, связывающие его с другим народом, и занять самостоятельное и равное место среди держав мира, на которое он имеет право по законам природы и ее Творца…» Провозглашалась идея трех естественных и неотчуждаемых прав человека: жизнь, свобода, стремление к счастью. Помимо декларативных функций, документ имел цель объяснить смысл и причину войны. В декларации перечислялись все грехи Англии, такие как: «…отказывалась давать свое согласие на принятие законов, в высшей степени полезных и необходимых для общего блага… пыталась помешать заселению штатов… создавала препятствия для осуществления правосудия, отказываясь давать согласие на принятие законов об организации судебной власти… поставила судей в исключительную зависимость от своей воли… в мирное время содержала постоянную армию без согласия легислатур… стремилась превратить военную власть в независимую и более высокую по отношению к гражданской власти…»

Далее Джефферсон пишет: «Поэтому мы, представители Соединенных Штатов Америки, собравшись на общий конгресс, призывая Всевышнего подтвердить честность наших намерений, от имени и по уполномочию доброго народа этих колоний, торжественно записываем и заявляем, что эти соединенные колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми штатами, что они освобождаются от всякой зависимости по отношению к британской короне…» Отцы-основатели были твердо убеждены, что предпринимают нечто невероятное. Преимущества, которыми они располагали, были обусловлены, с их точки зрения, благоприятными географическими и демографическими моментами, а не божественным вмешательством. Бенджамин Франклин объяснял неизбежность независимости Америки такими прозаическими факторами, как рост населения и свободные земли, и был в этом очень прав.

Гениальный Гамильтон со своим сложным вспыльчивым характером и переменчивым настроением, в общем, был достаточно пессимистичен в отношении республики. Но он был не один в своих мыслях и рассуждениях. Гамильтон часто ссылался на неминуемость гибели всех республик, которые были ранее. В Российской империи позитивно отнеслись к событиям, происходящим в Новом Свете. Чувствовалась симпатия русских людей к порыву новой нации обрести независимость и свободу. Немалую роль, разумеется, играли и долгие вражда и конкуренция с британцами. Екатерина II получала из российского посольства в Лондоне сообщения о событиях, которые «способствовали формированию критического отношения царского правительства к политике Англии в отношении ее колоний». Показательно, что императрица неоднократно выражала мнение, что отпадение американских колоний от Англии практически неизбежно, и полагала, что отделение колоний от метрополии не только не противоречит интересам России, но даже ей выгодно[17].

Токвиль называл политэкономическую модель ранней Америки «англо-американской политической системой». Федерализм был выработан вполне уникальный. По своей сути штаты – независимые государства, которые обладают широкими полномочиями во всех возможных областях. Чиновник из штата стремится поддержать свой край на федеральном уровне, а не наоборот, федеральный центр направляет чиновника в штат для поддержания общей федеральной политики. Федерализм в Америке всегда был и остается очень мягким. По сути, это мягкая конфедерация полунезависимых штатов. Победы в Войне за независимость, войне 1812 года, двух мировых войнах и других конфликтах произошли не только благодаря талантам американцев. Немалую роль в этом сыграла американская география. В 45-м номере «Федералиста» разделение верховной власти между федерацией и отдельными штатами толкуется следующим образом: «Полномочия, предоставляемые Конституцией федеральному правительству, точно определены и немногочисленны. Те же полномочия, которые закреплены за правительством каждого штата, напротив, достаточно расплывчаты и многочисленны. Первые реализуются преимущественно во внешней сфере деятельности государства, например в вопросах войны и мира, переговоров, торговли. Права, которые оставили за собой отдельные штаты, распространяются на все области повседневной жизни и используются для обеспечения соответствующих условий существования людей, свободы и благосостояния данного конкретного штата». Кроме того, на уровне штата могут приниматься решения и торгового, и международного формата. Штаты могут вступать в международные отношения культурного, торгового и экономического характера – никто им это не запрещает делать.

Таким образом, независимость 13 колоний укладывалась в логику событий. Правда, есть ощущение, что Америка в своем порыве к независимости и антиколониализму опередила весь мир. Ведь золотое время колониализма еще не настало, а Америка уже успела.

XVII век в Америке преподносился в литературе как saeculum theologicum, в то время как XVIII – как saeculum politicum. Обретя независимость, новая республика, мягкий союз свободолюбивых и независимых штатов, пустилась в политический спор, который не закончится никогда. В результате этих поисков Америка оказалась в вечном плену мифов. Мифы эти касаются каждого этапа, каждого процесса, каждой эпохи становления новой страны в Новом Свете.

Сложно по достоинству оценить масштаб отцов-основателей. Сложно передать размер гения этих экспериментаторов, шагнувших в бездну неизвестности и тумана. На первый взгляд кажется, что намерения их были иррациональными. Есть огромная, богатая и могущественная империя. Она совсем недавно одержала уверенную победу в кровопролитной войне. Она укрепила свое влияние на севере и расквартировала дополнительные войска в Массачусетсе, Виргинии и других землях Нового Света. Тринадцать колоний имеют глубокие культурные связи с метрополией. Ядро американской культуры и социальной действительности – английское. Они часть англосферы. Наконец, Британские острова с величественным Лондоном – ключевой и основной торговый партнер Нового Света. Как прожить без него? А что, если англичане огорчатся настолько, что перекроют торговые пути и перестанут покупать американские товары? А что, если пугающий и легендарный английский флот лишит американских торговцев моря? А если этого не произойдет, то хватит ли американских кораблей для реализации товаров колонистов? А что, если враги короны: Франция, Испания, Голландия – не поддержат колониальный порыв? Что будет, если монархический европейский континент объединится и задушит вспышку смелости и романтизма?

А что, если идеи о независимости, естественном праве наивны? А что, если все это приведет к еще более жесткому и бескомпромиссному отношению метрополии? К увеличению налогов, тарифов и пошлин? И если на все эти вопросы посчастливится найти достойные ответы, то появятся другие. А как управлять 13 колониями? Они ведь такие разные. Политэкономический уклад Массачусетса ближе к реалиям некоторых земель в Англии, чем в Джорджии или Южной Каролине. Какой будет политическая система? Кто будет управлять? А чем он будет лучше, чем ненавистный король? В конце концов, кто смеет утверждать, что 13 колоний спустя 100 лет способны заниматься таким серьезным делом, как создание государства и управление им? Колонисты, фермеры, плантаторы, аристократия и буржуазия континента добились ощутимых экономических и торговых успехов. Зачем всем этим рисковать?

Отцы-основатели давали ответы на каждый вопрос. Сомневаясь в душе, споря и колеблясь, они создавали страну, новую политическую систему, новую форму управления. Все это они передавали на суд будущих поколений, описывая каждую важную деталь на бумаге. Их шаги и мысли превращались в документы, акты, речи, декларации и конституции. Отцы-основатели были революционерами, мятежниками, разрушителями старого порядка и созидателями неизведанных систем, форм и культур. Это была невероятная история, которую по достоинству оценили самые отчаянные противники американского государства в настоящем и будущем. При этом она изначально обогащалась мифами и легендами. Как я уже говорил, маркетинговые технологии и пиар всегда сопровождали американское государство. Самую посредственную вещь американец способен представить миру и продать как нечто самое технологическое и выдающееся.

Генрих Трофименко, советский американист, занимавшийся вопросами стратегического и военного характера, не питал особого пиетета к американской истории. Но он проводил очень четкое разграничение между начальным этапом истории Соединенных Штатов, которой он отдавал должное, и имперской политикой, руководимой интересами крупного капитала: «Лидеры американской буржуазно-демократической революции были, безусловно, прогрессивными людьми, отстаивавшими передовые для того времени общественные порядки, бросившими смелый вызов монархической Великобритании». Трофименко продолжает: «Родившись как стратегия нации, поднявшейся на освободительную, революционную войну за свою независимость, военно-политическая стратегия США под влиянием классовых интересов американской буржуазии, являвшейся гегемоном в войне за независимость, довольно быстро переродилась в экспансионистскую стратегию капиталистического хищника, начавшего все в большей степени опираться в своей внешнеполитической деятельности на военную силу»[18].

Приобретя заветное, – независимость от ненавистной монархии – американцы начали тревожные раздумья о будущем их молодого союза. Отцы-основатели приступили к этим поискам еще в ходе кровавой войны с метрополией, споря и рассуждая об эффективной форме государственного существования. Американцы отвергли европейское монархическое наследие. Они построили невидимую и неприступную стену между современной Европой и ее римско-греческим праотцем. Англия и другие страны континента не есть продолжатели славной римско-греческой традиции республиканизма, выбранного альфой и омегой строящегося общества. Пасторы разных протестантских направлений называли американскую нацию избранной Богом, а 13 штатов – новым Градом на холме. Победа над английской армадой, империей воли и технологий, лишний раз убеждала американцев в этой гипотезе. Гипотеза стала теорией. Теория – аксиомой. Аксиома стала выкристаллизовываться и уточняться в литературе, поэзии, в кинематографе. Американцы – избранная нация. Отец американской поэзии и певец революции Филип Френо писал о принципиальной непогрешимости Америки. У каждого были свои доводы, своя судьба и своя история. Каждый делал это не (только) по велению Франклина или Вашингтона, а потому что так считал. Конечно, будет наивно полагать, что создание мифа об исключительности Америки – дело само собой возникшее. Конечно, государство поддерживало этот миф. Оно его инициировало, опекало и сопровождало на протяжении всего пути созревания и формирования. Но при этом была замечательная база, имелся фундамент, на котором этот миф был выстроен. Почва была черноземная, политая в избытке. Осталось только дополнить миф содержанием.

Первая половина XIX века прошла под постепенно формирующимся каркасом идеологии американского государства. Великие отцы-основатели подарили политическую систему, достойную Града на холме. Политэкономия была сформирована, были даны декларация независимости, конституция и билль о правах. Джозеф Дж. Эллис – известный американский историк, известный своими глубоко контекстуальными и основанными на характерах исследованиями отцов-основателей. Две из его самых известных работ – «Американский сфинкс: Характер Томаса Джефферсона» и «Братья-основатели: Революционное поколение» – предлагают проницательные, тонкие портреты раннего американского руководства, особенно во время и после Американской революции. Эллис подчеркивает способность Джефферсона придерживаться противоречивых убеждений и действовать способами, которые бросают вызов логической последовательности (например, выступать за свободу, владея рабами). Эллис называет Джефферсона «сфинксом», загадочным и неуловимым, воплощающим как идеализм, так и лицемерие. Риторический гений Джефферсона – особенно в Декларации независимости – позволил ему сформировать национальные идеалы, даже если он не жил ими в полной мере. Эллис утверждает, что Джефферсон был скорее «провидцем и писателем», чем практическим политиком. Эллис утверждает, что Американская революция была успешной не только из-за идеологии или насилия, но и потому, что братья-основатели сумели «сбалансировать амбиции, принципы и личное соперничество», чтобы создать жизнеспособную политическую систему. Он восхваляет их достижения, признавая их ограничения и противоречия.

Одна из лучших книг об основах американской государственности – «Братья-основатели: Революционное поколение» того же Эллиса. В ней он выделяет шесть важных событий, или эпизодов, которые называет ключевыми в формировании государственной идентичности молодой республики. Вместо строгой хронологической истории и нарратива Эллис исследовал эти моменты на предмет их символического и структурного значения для Америки. Я выделю четыре из них. «Молчание» – дебаты о рабстве 1790 года. Квакеры и аболиционисты Пенсильвании направили петицию и заставили конгресс впервые публично и официально обсудить вопрос рабства. Эллис называет это «молчанием», потому что поколение основателей, несмотря на моральное и политическое понимание зла рабства, выбрало «прагматичное избегание вместо конфронтации». Такие личности, как Франклин и Адамс, выступали против рабства. Южные лидеры, особенно из Южной Каролины и Джорджии, «угрожали разъединением», если бы отмена рабства была осуществлена. Эллис утверждает, что это молчание было «трагическим компромиссом», посеявшим семена будущего конфликта. Поколение, отменившее монархию, не могло отменить рабство – «моральное противоречие осталось неразрешенным».

Следующий эпизод – «Прощание». Он касается прощального обращения первого президента Джорджа Вашингтона в 1796 году. Его послание об уходе на пенсию было написано Гамильтоном. Оно предостерегало от партийной враждебности, вовлечения в иностранные альянсы. Эллис восхваляет понимание Вашингтоном и, конечно, Гамильтоном символической ценности отставки, изображая ее как «беспрецедентный добровольный отказ от власти», создающий демократический прецедент. Прощальное обращение становится квазисвященным текстом республиканских ценностей. Эллис считает, что Вашингтон «создает собственное наследие», превращая политический уход в моральный урок. Хотя стоит отметить, что другого выбора у Вашингтона не было. Другой эпизод – «Дуэль». Речь идет о смертельной битве, о которой я писал ранее, между Гамильтоном и вице-президентом Аароном Берром – младшим летом 1804 года в штате Нью-Джерси. Эллис исследует культурную логику дуэлей, в частности «кодекс чести» XVIII века. Берр и Гамильтон были частью общества, где личная репутация и честь были важнее жизни. Эллис рассматривает это не только как личный конфликт, но и как симптом «большей напряженности в республике» – столкновения различных политических философий и растущей партийности. Гамильтон, дальновидный федералист, умирает; Берр становится изгоем. Дуэль воплощает «хрупкость политических норм» в молодой республике, пишет Эллис. Еще один момент историк назвал «Ужином». Речь идет о событии 1790 года, который получил название «Компромисс 1790 года». Между Томасом Джефферсоном, Александром Гамильтоном и Джеймсом Мэдисоном состоялся частный ужин, который оставался в тайне для широких слоев общества и части элиты. Враждующие стороны достигли согласия: федеральное правительство взяло на себя государственные долги (план Гамильтона), а национальная столица была перенесена к реке Потомак, то есть в город, который позже получит название Вашингтон (выигрыш Джефферсона и Мэдисона). Эллис подчеркивает: сделка не была демократической, – она произошла за закрытыми дверями – но она была основополагающей для легитимации как новой федеральной структуры, так и интересов элитарных групп.

Эпоха, когда сухие и молчаливые пуритане направились через Атлантику, была окутана религиозными догмами и верованиями. Религия правила континентом, умами европейцев. Святой Августин заложил основы провидческого прочтения судьбы на рубеже IV и V веков, а английские богословы возродили это учение, придав ему новые смысл и динамику. Люди повсеместно верили в то, что их судьба предначертана свыше, общества переживают подъем и естественный спад. Фанатизм, фатализм, предписание судьбы сопровождали современников эпохи, овладели их мыслями и практиками. Пуритане были самыми ревностными носителями этих идей. Они были фанатиками. Страдание было путем к спасению, тем, что остановит спад и грехопадение. Новая Англия воспринималась пуританами-кальвинистами как место, которое выбрал Бог. Там можно спастись. И они – воины Иисуса, создающие новое, правильное и чистое общество. Многие, но не все исследователи ранней истории Америки отводили пуританам фундаментальную роль. Сакван Беркович ярко описывал жизнь пуритан на континенте, отмечая их ключевую значение в становлении новой нации[19]. Это были одновременно и надежды, и обещания. А вера, которая была самой сутью этой группы, не давала им сойти с ума. Отвергнутые своей родиной и одновременно остававшиеся англичанами до мозга костей, пуритане спаслись в работе – бесконечной работе по строительству нового мира.

Отцы-основатели замечательным образом выделялись в своем знании и понимании европейского наследия. При этом они не были едины. Никогда эти выдающиеся джентльмены не были друзьями. Вражда Гамильтона и Джефферсона продлилась до самой смерти первого, а об их спорах было известно в лучших домах от Новой Англии до Пенсильвании и Виргинии. После завершения войны Гамильтон симпатизировал англичанам. Он пытался выстроить с ними прагматичные отношения, понимая важность развитых торговых связей. Его называли проводником интересов крупной олигархии. Дорожка была уже проторена, английские острова оставались крупнейшим экономическим партнером союза независимых штатов. Джон Адамс ненавидел, но идейно разделял некоторые тезисы Гамильтона. Называя его «выродком шотландского продавца», Адамс считал, что взгляды на будущее молодой страны второго президента Соединенных Штатов можно назвать в чем-то более приземленными, чем у некоторых его современников. Джефферсон, в свою очередь, симпатизировал французской традиции. Безудержно критикуя монархический канон, он усматривал светлое республиканское будущее для французов.

Самым практичным и где-то циничным был Гамильтон. Многие описывают его как мыслителя, достаточно далеко отошедшего от принципов либеральной демократии. «Народ, сэр, это большой зверь», – цитата, которая показывает глубинный аристократичный нрав всегда тревожного и прямолинейного Гамильтона. Если и искать истоки и идеалы американской стратегии, исключительности и предопределения судьбы, то вклад Гамильтона был, наверное, самым выдающимся. Ставя Соединенные Штаты в центр вселенной, он призывал не выстраивать союзы на постоянной основе, отказываться от них при первой необходимости. Стратегия Гамильтона исключала идейную составляющую. Ценностей в вопросах государственной важности для него не существовало. Гамильтон остервенело набрасывался на либералов, называя их идеалистами. Он подчеркивал, что вечный мир между народами невозможен. Человек человеку волк. Соседство двух стран делает их естественными врагами. Наверное, если бы этот гений был нашим современником, он бы нашел совпадение с Дональдом Трампом. Возможно, Гамильтону понравились бы идеи Илона Маска. Пожалуй, именно этот отец-основатель лучше всех понял бы смыслы и идеалы трампизма.

Важно иметь в виду, что, в отличие от других, только формирующихся обществ, американское никогда не имело периода хаоса. Описанная французским социологом Эмилем Дюркгеймом аномия – беззаконие, период, когда разрушены одни социальные практики, свержен статус-кво, а новая система не построена, в американской истории не наблюдалась. Именно благодаря строгим пуританам 13 колониям, союзу штатов, а затем и независимой стране удавалось невидимой нитью соединять разные эпохи и этапы американской истории. Я склонен утверждать, что английские пуритане были фундаментом, ядерной базой новой страны, хотя с самого начала Соединенные Штаты начали формироваться как многонациональная страна. Колоритный романтик Уолтер Уитмен, замечательный памятник которому стоит во дворе ветшающего легендарного первого гуманитарного корпуса МГУ, воспел американский дух. Не выделяя никого, американский Пушкин (если с Александром Сергеевичем в принципе можно кого-то сравнить) писал, что успех молодой нации был достигнут благодаря тому, что это «нация наций».

Первую половину XIX века можно назвать «осевым временем» для новой нации, используя звучную аналогию Карла Ясперса в попытке придать особую важность становлению страны и рационализации ее стратегии и быта. Капитализм начал складываться именно в эту эпоху, окрашенную стремительным ростом нового общества. Идея мечты, сияющего Града на холме получила распространение. К этому добавились коммерческие успехи, экономический рост, миграционные потоки. Новый Свет перестал считаться сказочным и экзотическим прибежищем религиозных отшельников, маргиналов и преступников и начал восприниматься как земля возможностей. Капитализм давал свои плоды. Здесь можно вырваться из грязи в князи. Быстро сделать капитал. Здесь нет иерархии, социальной стратификации, аристократического шовинизма и расизма. По крайней мере, так считали современники той эпохи. Разумеется, все это присутствовало в Америке в избытке. Подъем продолжался до Гражданской войны, после чего последовали спад и пессимистичная меланхолия. Америка на время стала восприниматься как место «пустых обещаний». Цикличность истории всегда присутствовала в этих краях и людях. Но об этом чуть позже.

Ральф Эмерсон, блистательный интеллектуал и мастер пера, внес свой вклад в формирование идентичности новой, еще не полностью сложившейся нации. Деятельность этого эссеиста касалась различных сфер деятельности человека. Пуритане изначально строили общество всерьез, о чем говорит их стремление передать знания следующему поколению. Университеты появились в Новой Англии на ранней эпохе прибытия отцов-пилигримов. Поколение отцов-основателей, первое поколение американцев, потомков англо-американцев, родилось на территории колоний. Образование они получили в университетах Нового Света. Эмерсон спустя 100 лет отмечал важность науки для будущего нации. В 1837 году в лекции в закрытом братстве Phi Beta Kappa в церкви Гарвардского университета (тогда еще колледжа) он построил неприступную стену между американским ученым и его предшественником – европейским ученым. Эмерсон отметил, что европейская наука устарела, изжила себя. Американцам следует забыть о ней и выработать собственный канон науки. Уникальность американской географии, природы и опыта, по его мнению, имеет потенциал создать что-то невообразимо замечательное. Американский ученый должен широко шагнуть по миру, отняв корону просвещения у европейца, чье время безнадежно прошло.

Прагматизм, как было неоднократно отмечено в первой главе, стал альфой и омегой нового общества. Сама суть пуританизма с его фундаментом в учении Жака Кальвина представляла собой чистый прагматизм и рациональность. Общество строилось с базой в виде идеологии абсолютной утилитарности. Бенефициаром этой практики была американская новая аристократия, порвавшая связи с английским бомондом. Прагматизм стал культом американского общества. Уильям Джеймс и Чарльз Пирс, американские философы, стали основоположниками нового течения, названного просто без изысков – прагматизм[20]. Практика стала критерием истины в американской мысли.

История Соединенных Штатов не похожа на историю ни одной другой страны Запада или Востока. В попытке понять теорию Америки, разгадать потаенные секреты, движущие исторические процессы, ученые и интеллектуалы выдвигали различные гипотезы. В этой книге мы рассмотрим ключевые концепции того, что называется в науке англосферы «социальными силами».

Одна из наиболее ярких и самодостаточных теорий, пытающихся объяснить социальные силы, влияющие на столь активное и успешное продвижение американского государства, принадлежит Фредерику Джексону Тернеру. Американский историк, профессор Гарвардского университета, посмертный лауреат Пулитцеровской премии и член Американской академии искусств и наук в конце XIX века выдвинул теорию фронтира, или уходящей границы (Frontier Thesis). Эссе историка на симпозиуме в Чикаго в 1893 году внесло ощутимые изменения в последующее изучение американской истории. Разработки Тернера в конечном счете были дополнены дюжиной статей и опубликованы в книге «Граница в американской истории». Сила теории заключалась в ее новаторском характере. Тернер стал первым, кто обратил внимание на фактор фронтира. Он вырос на фронтире, прожил в Висконсине большую часть жизни и коммуницировал с кочевыми индейскими племенами.

У теории фронтира были свои противники. Ряд историков сразу отвергли ее, назвав сугубо монофакторной. Критиками отмечалось, что подобные границы, пустые, незаселенные, дикие и богатые, присутствовали в истории, например, Канады и России. Однако эти страны не пошли по американскому или схожему с ним пути. Капитализм и демократия начали развиваться в этих странах позже. Поэтому, продолжали критики Тернера, объяснять только наличием фронтира социальные и политэкономические процессы в Америке будет упрощением.

Однако популярность теории стала всеобъемлющей. Тезис о фронтире пошел в массы и нашел своего сторонника. Тернер оказал сильное влияние на исследования американской истории. Так или иначе, используя его методологию, Уолтер Прескотт Уэбб замечательным образом сумел расширить тезис об уходящей границе в книге «Великий фронтир». «Демократия Америки родилась не из теоретических мечтаний… Она вышла из американских лесов и крепла с каждым прикосновением к новому фронтиру», – писал Тернер. Историк усматривал социальную силу Америки XIX века в лесах, прериях и пустынных полях, которые осваивались с самого начала прибытия отцов-пилигримов, а особенно активно в начале XIX века. Освоение Дикого Запада никогда не прекращалась. Президент Томас Джефферсон в 1804–1806 годах распорядился направить сухопутную экспедицию Льюиса и Кларка из Сент-Луиса на побережье Тихого океана. Американский дух вырвался из лесных объятий Дикого Запада. Постоянная прогрессивная и навязчивая идея о фронтире, о его освоении невидимой рукой толкала американцев к развитию, росту и прогрессу. Освоение фронтира привело к развитию фольклора. Появилось замечательное множество историй, легенд и мифов, которые необходимы собирающейся воедино молодой нации. Существовавший в реальности и ставший легендой после смерти Дэви Крокетт стал героем народных мифов. Помимо революции, отцов-основателей, декларации независимости и Конституции, у американцев постепенно появлялись единые факторы идентичности. О «короле дикого фронтира» сочиняли сказки, писали книги и рассказывали небылицы.

Пик освоения фронтира пришелся на первую половину XIX века и совпал с президентством Эндрю Джексона. Седьмой президент Соединенных Штатов, участник Войны за независимость, Джексон как никто подходил на роль лидера в этот исторический момент. Превозносимый Дональдом Трампом, он был сорвиголовой, участвовал в многочисленных смертельных дуэлях, был резок. Демократом его назвать сложно, хотя по иронии судьбы он является основателем Демократической партии. Правление Джексона рассматривалось в стране как некий водораздел. Джексон сам был человеком фронтира, решительным, жестоким. Сама его манера речи, поведения и правления отличалась от той, что была в период отцов-основателей. После Джексона и вместе с ним началась новая эпоха американской истории. И фронтир, его освоение, борьба с дикой американской природой и индейскими племенами стали ключевой составляющей этой эпохи истории Соединенных Штатов. Джексон расширил границы страны. Своим цинизмом, жестокостью и ненавистью к индейским племенам он ускорил процесс освоения Дикого Запада.

В первой половине XIX века в новой нации начинает складываться концепция великой предначертанности судьбы, или Manifest Destiny. Каждый американец знает этот термин. О нем рассказывают со школьной скамьи. Ему учат на различных детских праздниках и мероприятиях. Его пропагандируют документальные фильмы, голливудские блокбастеры, литература и поэзия. Телевизионные пасторы строят свои проповеди, используя магическую силу этого термина. Manifest Destiny – словосочетание, ставшее впоследствии одним из ключевых факторов идентичности целой нации. Предначертанность судьбы – словно американское 9 Мая – признак победы могущества, особого характера нации. Исключительность американцев базируется на Manifest Destiny. Это глубокая вера вполне религиозного характера. Она настолько крепко укоренилась в менталитете американцев, что стала невидимым спутником каждого и всех. А упомянутый в первой главе талант проворных маркетологов сделал из базовой концепции идеологическую стратагему, часть the grand strategy и стратегической культуры молодой нации. По крайней мере, это ремесло стало чем-то вроде искусства. С самого начала жители колоний считали, что находятся не в обычном, заурядном месте. Концепция предначертанности судьбы, или Manifest Destiny, стала вторым этапом этой веры.

Этот тезис был выдвинут журналистом Джоном О'Салливаном. Этот американец в 1845 году провозгласил, что предопределенность судьбы заключается в том, чтобы распространить свою власть по всему континенту, вплоть до Тихого океана. Само провидение определило такую судьбу этой нации, которая ежегодно увеличивается на несколько миллионов, а значит, нуждается в экспансии. К этому моменту территория Соединенных Штатов значительно расширилась. Страна была втрое крупнее той, которая была образована 13 штатами. В 1803 году произошла покупка Наполеоном Луизианы – территории в центральной части страны, в которую входило около 10 современных штатов.

С самого начала американская земля считалась землей обетованной. Макс Лернер писал, что к этому этапу развития страны, к первой половине XIX века, американское государство формировалось с помощью трех социально-экономических сил: индустриализации в плане экономическо-технологического развития, капитализма в вопросах политэкономической организации и демократии в качестве политической системы организации управления[21]. Американская литература, художественное наследие англосферы, замечательным образом доказывает, что и учение пуритан о Граде на холме, и концепция ранних капиталистов о предначертанности судьбы – естественные и самовозникающие явления. Мол, нет здесь невидимой руки государственных мужей, идеологов и заинтересованных лиц. Не буржуазия, верхний класс, капиталисты, одним словом, мастера политэкономической жизни инициируют, придумывают и распространяют в массы идеологию, принципы и образ мыслей. И Макс Лернер, и Даниэль Бурстин, и Клинтон Росситер конструируют американскую идеологию как само собой разумеющийся конструкт, который замечательным образом возник из ниоткуда. Некоторые российские историки также не видят серьезной роли правящего класса в возникновении идеологем американской политэкономической жизни.

Теоретики марксизма, конечно, глубже описали реалии исторического процесса на различных этапах американского повествования. Разумеется, как и в любом другом обществе, идеология Америки инициировалась, складывалась и формировалась под пристальным взором правящих групп. В эпоху 13 колоний это были английские пуритане. В первой половине XIX века и далее этой привилегированной группой стали властелины большого капитала. Валентин Зорин замечательным образом показал это в монографии «Некоронованные короли Америки»[22]. Александр Гамильтон вполне откровенно и «недемократично» описывал социальную действительность: «Все сообщества разделяются на меньшинство и на большинство. Первую группу составляют лица богатые, родовитые; другую – массы народа… Дайте поэтому первому классу отчетливо выраженную, постоянную долю в правительстве». Герой редкой 20-долларовой купюры впоследствии стал ключевым лоббистом и мозгом наиболее богатых аристократических слоев общества, денежных мешков, «королей-разбойников» старой Америки.

Идеология – слишком важная составляющая любого общества и государства, чтобы оставлять ее на самотек. Эффектная западная литература, особенно в период холодной войны, показывала авторитарные режимы как сугубо идеологические. Мол, идеология этих обществ – это то, что формируется и спускается сверху. Лидеры правящих групп, партийные бонзы, автократы определяли идеологию и далее спускали ее по стратификационной лестнице вниз по иерархии. Впрочем, нелиберальные авторитарные общества XX века это особенно не отрицали. Марксизм-ленинизм признавался идеологией Советского Союза. В этом отношении авторитарные страны были более откровенны и честны. Литература англосферы утверждала, что в демократических обществах, в Соединенных Штатах идеология формировалась сама по себе. Ее нет как официального конструкта. Она запрещена законодательно. Однако у нее есть западный аналог – ценности. Это наследие великих предков, которые эпоха за эпохой, год за годом шли к более справедливому и демократическому миру. Еще раз скажем: разумеется, это не так. Разницу между идеологией и ценностями найти при большом желании можно, особенно если заниматься бесполезной софистикой. Однако суть от этого не меняется. В любом обществе, вне зависимости от политической системы и политэкономической структуры, идеологию формируют правящие классы, мастера жизни, держатели капитала – те, у кого власть и деньги. Или зоринские «некоронованные короли».

Поняв, кто формирует идеологию, важно ощутить главную ее составляющую – наличие постоянного оппонента, врага или Другого. Как показала работа Эдварда Саида, восприятие не-Запада имеет важное значение для представления Запада о себе: «Восток помог определить Европу (или Запад) как свой контрастный образ, идею, личность, опыт»[23]. Для формирования идеологии нужен недруг. Такая «удача» преследовала Соединенные Штаты на протяжении всей короткой, но богатой истории этой страны. Враги то ли сами возникали, то ли их умело придумывала американская элита. В идеях Луи Харца можно найти объяснение навязчивого стремления аристократии обнаружить врага, и именно врага внешнего, чужого, Другого. История страны, начиная с 13 независимых друг от друга, но зависимых от метрополии штатов до наших дней, не знает феодализма. Этот этап исторического развития, эта, по-марксистски выражаясь, формация не затронула американскую нацию. То есть, по этой логике, внутреннего врага страна не имела. Но был этап «Старого Юга», штатов, где рабство не только существовало, но и было ключевым элементом экономической и социокультурной действительности. Юг до 13-й поправки, собственно говоря, и был той феодальной Америкой, которая так и не состоялась и была остановлена гражданской войной и победой частных фермеров-буржуа. Но к этой теме мы вернемся позже. При прочих равных американская история не имела долгосрочного и серьезного внутреннего врага. Каждый раз этот враг был временным, ситуативным и политизированным. При этом отцами-основателями была придумана и оформлена политическая система, которая жива до сих пор. Она подверглась трансформациям, реформам и существенным изменениям, но это все еще та же аристократическая республика с разделением властей, глубокими механизмами сдержек и противовесов. Одна из самых молодых цивилизаций – а Америку вполне можно назвать цивилизацией – представляет собой одну из самых старых политэкономических и социальных систем мира. Следовательно, эта система и функциональна, и стабильна.

Первым таким врагом стал индеец. Врагом не внутренним. Белые американцы никогда не воспринимали индейцев в качестве своих соплеменников. «Дикари воняют самим дьяволом», – писали поселенцы в текстах той эпохи. Для них это была некая аномалия, недоразумение истории, географии – чего угодно. Индейцы воспринимались как недоразвитые дикари, которых следует по возможности избегать и игнорировать. Когда стало понятно, что этого будет недостаточно и экономические интересы штатов столкнулись с интересами индейских племен, американцы начали применять обмен некоторых благ на землю как основной способ решения проблем. У индейцев был свой мир, свое представление о земле, небе, собственности, договоренностях. Индейцы не в полной мере понимали, что значит собственность на землю. Для них земля – общая, ею можно пользоваться всем, и здесь не может быть запретов. Поэтому они так просто продавали права на землю. В глубине души они так и не поняли значения всех этих хитрых документов, за которые бледнолицые отдавали им различные блага и вещи. Небо же не может быть в собственности человека. «А почему тогда земля может?» – считали они. В индейских племенах в массе своей преобладал кочевой образ жизни. Группы индейцев могли менять место обитания, несмотря на условные границы западных штатов, преодолевая большие расстояния пустых полей и прерий. Охота на рогатых животных, бизонов, была основным способом прокормить себя. Мужчины не занимались возделыванием земли, фермерство не воспринималось всерьез. Следовательно, отношение к американским мужчинам-фермерам было снисходительным и легкомысленным. Продвигаясь на запад, осваивая новые земли, американцы использовали различные методы обмана. Доверчивые индейцы попадались на это раз за разом.

Первая половина XIX века стала для новой страны определяющей. Страна не остановилась в развитии: ни географически, ни экономически. Напротив, активная экспансия, сопровождающаяся агрессивным захватом малонаселенных или совсем не населенных территорий, активно расширялась. Это приводило к демографическим, социальным и экономическим потребностям. Нужны были новые люди, которые будут возделывать и развивать новую землю. Как писал де Токвиль, в 1830 году в Массачусетсе было более 610 тысяч человек. Америку в начале XIX века просто распирало от агрессии, экспансии и роста. 1845 год стал в этом смысле неким символом. О'Салливан писал про Manifest Destiny, целясь в Техас – обширную территорию, которая была формально в составе слабой Мексики, но фактически управлялась независимо. Но не только в Техас. О'Салливану, а точнее, американской аристократии и буржуазии, «некоронованным королям», одним словом, крупному капиталу нужен был весь континент, вплоть до океана: «Соединенные Штаты в один прекрасный день будут обладать не только Техасом, но также и Калифорнией, Орегоном и Канадой». Далее он пишет: «Англосаксонская нога уже на ее границах. Авангард непреодолимой армии англосаксонской эмиграции уже начал обрушиваться на нее. Вооруженное плугом и винтовкой, отмечая след школами и колледжами, судами, мельницами и молитвенными домами, это население вскоре фактически оккупирует Калифорнию».

Врагами, Другими, мешающими Соединенным Штатам достичь божественных целей, пришедших от Провидения, стали индейцы, мексиканцы и все те, кто останавливал или тормозил продвижение Америки на Дикий Запад. Расширение Града на холме было предопределено судьбой. Так кто посмеет остановить этот процесс? Тем более что страна уже увидела железную волю, непоколебимость и жестокость Эндрю Джексона, которые в итоге сработали. 29 декабря 1845 года Соединенные Штаты присоединили Техас, который стал 28-м и одним из самых крупных образований союза. Экспансия на этом не закончилась. Самыми ревностными сторонниками расширения территории Америки были протестантские миссионеры, специально обученные для таких «заграничных усилий» в колледжах и семинариях Новой Англии. Их усилия координировались и финансировались организацией под названием «Американский Совет уполномоченных по иностранным миссиям» (ABCFM). Экспансия не была импровизацией. Эта была целенаправленная политика в интересах американской аристократии и олигархии.

Вот как Америка представила свою судьбу. Она исходит от Бога. А предпосылки для этой «истинной веры» можно найти еще в 1630 году, когда Джон Уинтроп провозгласил Новую Англию домом, божественным и благословенным «Градом на холме», в котором Бог «с удовольствием обитал бы среди нас, как среди своего народа». Поселения пилигримов и пуритан считались «новым Израилем», связывающим священную историю библейских «земель Завета» с судьбой Америки. Так кто же может остановить эту экспансию, если она от Бога? Джон Л. О'Салливан заявил, что божественно одобренный проект Америки состоит в том, чтобы захватить континент, а затем установить «на земле моральное достоинство и спасение человека». Идея, что у Америки есть данная Богом судьба, была впоследствии неоднократно подтверждена другими громкими авторитетными эссеистами, публицистами и даже президентами. Инаугурационные речи, выступления перед конгрессом стали излюбленным инструментом американских президентов, где они подтверждали свою приверженность идее американской исключительности и предопределенности судьбы.

Как известно, литература англосферы, в особенности американская, весьма богата. История Соединенных Штатов всегда привлекала внимание ученых и исследователей, работающих на стыке исторических, политических, социальных и международных наук. Сильная черта этого пласта мировой литературы в том, что в ней можно найти самые различные точки зрения. Жесткая цензура здесь практически никогда не вводилась и не существовала. Присутствовала, разумеется, самоцензура. И она всегда была достаточно жесткой и нелицеприятной. На самом деле это большой философский вопрос: что же лучше – официальная цензура или самоцензура? На него, увы, я ответить не в силах. Альберт Вайнберг продемонстрировал, что западная экспансия по всему континенту (и почти геноцидное перемещение «язычников коренных американцев») неоднократно рационализировалась ссылками на провидение, «естественное право», «волю создателя» и «Бога». Идея эта настолько сильно вошла в головы американцев, как простых, так и аристократически-олигархической верхушки, что стала той самой аксиомой, не требующей доказательств. Исследуя проблему предначертанности судьбы, ученый Альберт Вайнберг незаметно стал ее сторонником и последователем: «Молодые нации, как живые организмы, должны расти или умирать; „естественные“ границы должны быть достигнуты; неосвоенные земли не могут быть морально оставлены в естественном состоянии; блага демократии должны быть донесены до тех отсталых народов, которые их не знают»[24].

Теория Воображаемого сообщества Бенедикта Андерсона замечательным образом ложится на американское общество. Словно этот ученый писал свою классическую книгу именно на основе исторического процесса социальной инженерии Америки. Со временем вера в избранность Богом, предначертанность судьбы, Град на холме приобрели непотопляемый характер. Этот культурно-социальный и исторический миф стал называться по-разному, но все понимали, о чем идет речь. Американская элита, держатели капитала и интеллигенция вообразили общество эффектно и эффективно. Им это удалось. При этом они смогли распространить этот тезис на весь мир. О предначертанности судьбы узнали в самых разных концах планеты. Со временем судьба американцев стала ассоциироваться с судьбой мира. То, что не удалось марксистским глобалистам, удалось глобалистам капитала.

Литература англосферы давно пыталась ответить на непростой вопрос: почему так называемые демократии поселенцев, такие общества, как Соединенные Штаты, Южная Африка, Австралия и в чем-то Канада, сумели пройти путь от расовых обществ до современных либеральных демократий (за исключением африканского государства)? В этих социумах не только существовали, но и во многом культивировались рабство, сегрегация, расизм, апартеид и дискриминация. И все они сумели победить эти чудовищные веяния времени и перейти к более толерантным и многокультурным обществам. Ответы даются самые разнообразные – от банальных до более изощренных. Наверное, стоит иметь в виду, что расизм так или иначе всегда сопровождал исторический процесс европейских народов. По крайней мере, основную ее часть или ту, что называется Западной Европой. А победить эти явления они сумели, так как пришло время их побеждать. Смена политэкономической модели привела к возрождению рабства и сегрегации. Она стала более не выгодна экономически. Победил совершенно иной уклад политэкономической жизни, и тем, кто наживался на этих ужасающих явлениях, пришлось умерить свой пыл и уступить.

Не менее важной является также модель Советского Союза, которая показала совершенно иной подход и систему. Советы продемонстрировали миру иные ценности, иную политэкономическую модель. Литература англосферы в целом стремится игнорировать роль Советов в процессах деколонизации. За исключением выдающихся неомарксистских авторов лучших университетов Америки и Англии, деколонизацию описывают как естественный процесс, связанный скорее с доброй волей и новым этапом развития либерально-демократических обществ Запада. Конечно, в этом есть определенный смысл, но это не вся правда. Пожалуй, главный историк XX века, английский неомарксист Эрик Хобсбаум, третируемый в свое время в Британии, лучше многих в англосфере описал эти события и роль Советов в прогрессивных процессах по деколонизации и борьбе с расизмом.

XIX век стал веком бесконечной и хаотичной миграции в Соединенные Штаты. Пик этого неистощимого потока пришелся на 1830–1840-е годы, когда население страны безудержно увеличивалось. Расширялась территория, и нужны были люди. Нужна была рабочая сила. Страна в этот период действительно превратилась в территорию возможностей (об этом я говорю подробнее далее). Америка меняла свой облик. Из преимущественно англосаксонской и голландской страны она превращалась в страну многонациональную. Если попытаться представить хронологию прибытия в Америку различных народов, то может получиться следующая картина: англичане, голландцы, немцы, шотландцы и ирландцы, французы, скандинавские народы и славяне, латиноамериканцы (мексиканцы, позже кубинцы и другие), восточные славяне, азиаты (филиппинцы и китайцы). Такая грубая карта этнического богатства в общем-то может стать опорной точкой в демонстрации некоего подобия иерархической лестницы американского олигархического и классового общества. При этом стоит отметить, что афроамериканцы начали прибывать в Новый Свет с самого начала, однако их место в обществе оставалось всегда невысоким. Расселение по штатам и городам, районам и пригородам также очень грубо отображало социальный статус и даже профессии тех или иных этнических групп. И в наше время, будучи в Америке, я часто слышал, что в этом городе или в этом районе много представителей тех или иных этнических групп, они занимаются тем или иным промыслом, профессией или ремеслом. Сегодня, в эпоху постмодерна и сплошной урбанизации, наверное, подобная схема будет выглядеть чрезмерным упрощением. Однако в ряде случаев она может показывать реальность.

Пуритане представляли свои колонии Градом на холме. Новые американцы верили, что в Соединенных Штатах есть возможности, деньги и работа. Они верили, что здесь есть свобода, нет классовых ограничений и каждый может трудиться и достойно зарабатывать. Европа находилась в бесконечных войнах, конфликтах и глубокой трансформации. Миграция в Америку для бедняков, отчужденных и среднего достатка людей, но лишенных перспектив, была не такой уж и плохой идеей. Идея божественной миссии и Града на холме, разумеется, изжила себя. Религиозность в середине XIX века сильно упала. Мир увидел свержение культа не только короля, но и Бога. Оказалось, что у неприкасаемого избранника, как утверждал Робеспьер, тоже течет красная кровь. Французская революция действительно была событием экстраординарным. Марксисты, назвавшие ее позже великой революцией, были правы. Как и любая высокая идея и идеология, она требовала постоянной работы над собой, перманентной подпитки и обновления. Но американцы не были бы лучшими маркетологами, если бы не придумали новые пиар-модели.

Уже упомянутый ньюйоркец О'Салливан уловил чувство и нерв своей миссии, когда придумывал то, что придумал. Ирландец по отцу и англичанин по матери, он был не простым журналистом и интеллектуалом. Отец О'Салливана, по ирландским меркам человек весьма сдержанный, был дипломатом. Он служил консулом в Северной Африке, месте, которое в ту пору называлось Варварским берегом, побережьем берберов. Он был первопроходцем. Америка хотела увеличить лист своих торговых партнеров. Точнее говоря, капиталистам нужны были новые рынки сбыта американских товаров, которых было в избытке. Страна росла как на дрожжах. Американская дипломатия в ту пору (только лишь в ту?) была дисциплинированным работником зоринских некоронованных королей.

О'Салливан был ярым джексонианцем. Это сближает его с трампистами. Благодаря острому перу профессора Уолтера Рассела Мида их тоже так называют. Выпускник Йеля, консерватор, он ярко выделяется на общем фоне преимущественно либеральной американской профессуры. Говорить с ним интересно. Нет банальностей. А когда банальностей нет, то интереса и искренности больше. Мид консультирует Институт Гудзона (и нет надежд, что когда-нибудь мы перестанем использовать букву «г» в названии этой реки), а он, в свою очередь, – трампистов. Помимо вредных и на самом деле бесполезных акций наподобие турне в Киев и встреч с так называемыми сторонниками Ичкерии, этот институт пытается генерировать более консервативные мысли и небанальные идеи. Получается не всегда, но джексонианский дух все же где-то можно уловить.

Как я уже показал выше, О'Салливан был убежден, что судьба Соединенных Штатов – захватить всю Северную Америку. «Провидение дало нам (континент) для развития великого эксперимента свободы и федеративного самоуправления», – писал он. К идеям О'Салливана, бывшими идеями американской аристократии и крупного капитала, вскоре присоединились другие американцы. Президентство Джеймса Полка, 11-го в списке глав Белого дома, продолжило дело Джефферсона и Джексона. В середине века страна присоединила Нью-Мексико и Калифорнию в ходе американо-мексиканской войны. Соединенные Штаты достигли Тихого океана. Экспансия на этом не закончилась. Начало XX века ознаменовалось аннексией Гавайев, где позже будут основаны два хороших университета и собственная система высшего образования, чем-то схожая с калифорнийской.

Дабы глубже погрузиться в мировоззрение и развитие социальных отношений той далекой эпохи, нужно понять простую и весьма парадоксальную истину. С 1620 года – высадки отцов-пилигримов с корабля Mayflower – и 1630 года – прибытия корабля Arbella – Америка воспринималась европейцами (в основном британцами) как утопический рай. Религиозное мировоззрение учило о рае. С эпохи Возрождения люди пытались представить, что вожделенный рай, утопия и место благоденствия где-то есть на земле. Учение о рае на земле имело свою почву, и не только религиозную. В «Утопии» Томас Мор разместил рай в Атлантике и использовал опытного путешественника, только что вернувшегося из путешествия к «неизвестным народам и землям» Нового Света, в качестве своего центрального персонажа. В начале XVI века ряд других писателей тоже «обнаружили» утопии на земле. И тоже нашли их в Атлантике. Это были Томмазо Кампанелла в «Городе Солнца» в 1602 году и Фрэнсис Бэкон в «Новой Атлантиде» в 1624 году. Но интереснее всего не художественная литература, а нон-фикшн самих колонистов. Они также были убеждены, что достигли земного рая, обитают в нем и, что еще важнее, создают его собственными руками. Марк Холлоуэй в исследовании «Небеса на Земле: утопические общины в Америке 1680–1880 годов» сосредоточился исключительно на анализе этих текстов. «Европа XVII века была полна сект. Преследования, какими бы суровыми они ни были, не уменьшили их пыл»[25]. Идеальные сообщества всегда формировались движениями меньшинств. По крайней мере эти меньшинства в это свято верили. Империя что-то чувствовала. Она услышала тихий ветер только зарождавшего бунта будущего. И в 1691 году империя покончила с большей частью автономных прав своих колоний в Новом Свете. Хотя на тот момент никаких предпосылок для революционных событий не было.

Новый Свет этой эпохи видел много личностей. Вклад их в развитие колоний Америки очень разнится. Разные и все эти личности. Серьезный Уильям Пенн и его квакеры. Или странный Иоганн Кельпиус с его отшельниками и мистической пещерой в Филадельфии то ли для ожидания неминуемого апокалипсиса, то ли для банального хранения товаров. А если говорить о вкладе американцев в историческую науку, то можно вспомнить Уильяма Брэдфорда. Англичанин, ставший первым англо-американцем, сочетал в себе для наших суровых северных равнин, казалось бы, несочетаемые сущности. Основатель и первый губернатор Плимутской колонии в Массачусетсе, естественно – пастор и, как мне сказал один интеллектуал исторического департамента Стэнфорда, «первый американский историк». Сидя под секвойей напротив здания факультета, выполненного в испано-колониальном стиле, мы обсуждали пуритан и отцов-пилигримов. По мнению моего собеседника, Сэкван Беркович в своем «Пуританском происхождении»[26], в общем-то, «был вполне прав». Но, продолжил он, «это далекое прошлое, и нужно это как можно меньше учитывать». Откровение это многого стоит. Беркович до сих пор считается важной фигурой в американской интеллектуальной среде, особенно среди тех, кто изучает Америку. Его книга стала культовой и была издана консервативным издательством Йельского университета. Ученый предположил, что пуританское наследие стало основанием нового общества и фактически является ядром американской государственности. А либеральные стэнфордцы предлагают перевернуть эту страницу, не обращать на нее слишком много внимания.

Брэдфорд оставил после себя замечательный, но несколько хаотично написанный большой и автобиографический текст, который стал источником исследования ранее истории Нового Света[27]. «Вера помогла пересечь нам океан», – писал он. На кораблях во время долгих плаваний многие умирали. В основном от болезней, реже от непогоды. Недоедание было частым и обычным явлением. Но Брэдфорд твердил лишь одно: «Бог подаст». Сложности путешествия были ничем, они не были важны – «путешествие это было предопределено Богом». Отцы-пилигримы, разумеется, были фанатиками. Чета Брэдфордов оставила новорожденного ребенка, продала свое имущество и села на «Мейфлауэр», потому что «Бог велел». Супруга Брэдфорда не выдержала горя расставания с ребенком и уже после прибытия на континент, мне кажется, выбросилась за борт корабля и утопилась.

За свою жизнь я был в Новой Англии трижды, и мне нужно было, конечно, поговорить с Джозефом Эллисом, блистательным историком. Его перу принадлежат труды, ставшие классическими. Биография Томаса Джефферсона написана так, будто Эллис сопровождал отца-основателя на протяжении всей его жизни, а фраза «братья-основатели» стала цитируемой и часто используемой во время философской софистики об Америке в салонах и закрытых клубах. Самое ценное: книги Эллиса признаются как консерваторами, так и либералами. В американской историографии этот исследователь занимает особое место[28]. Сегодня историки вряд ли смогут найти что-то принципиально новое в исследовании этого периода. Слишком много написано. Однако политическое и социальное осмысливание ранней истории Америки и особенно локальной истории – вполне перспективное поле для интеллектуалов.

Таким образом, по консолидированному и компромиссному мнению, путешествие пилигримов из Англии в Новый Свет рассматривалось как дорога без обратного билета, как «религиозная хиджра». Хочу отметить монографию Хайке Пол «Мифы, которые создали Америку», изданную в 2014 году[29]. Ничтоже сумняшеся немка очень настойчиво развенчивает мифы, которые стали каноном истории американского государства. Не вдаваясь в подробности, просто отмечу несколько аспектов, которые ставят под сомнение аккуратность исторического нарратива ранней Америки. «В течение двух столетий такое прочтение колониальной истории преобладало и внесло большой вклад в миф о том, что первые поселенцы Массачусетса были набожными пуританами, которые иммигрировали, чтобы обрести религиозную свободу», хотя это не совсем так. Пол обращает внимание на то, что, когда мы изучаем текст Брэдфорда, мы часто находим двусмысленность, сомнения, скептицизм и разочарование относительно прогресса пилигримов в реализации их земли обетованной в Северной Америке. Тем не менее на протяжении всех своих мемуаров, ключевого текста для изучения мифотворчества пилигримов, Брэдфорд продолжает ссылаться на библейскую сказку о земле обетованной, тем самым последовательно противопоставляя угнетение и спасение.

Монументальная фраза пуританского проповедника Джона Уинтропа, которую я уже приводил: «Мы будем Градом на холме», – стала культом. Однако, пишет Пол, пуританство Новой Англии не было однородным и не может быть интерпретировано монолитно; на самом деле опыт «Америки» кардинально изменил пуританскую религиозную догму и все чаще приводил к конфликтам среди пуритан по поводу того, как должна выглядеть их обетованная земля. Но, продолжает она, в отличие от пилигримов, пуритане считали себя не сепаратистами, а реформаторами; они верили, что их Новый Иерусалим в Северной Америке станет примером, которому будут подражать по ту сторону Атлантики, что позволит им в итоге вернуться в принципиально изменившуюся и реформированную Англию. Риторика Исхода и земли обетованной проходит через большую часть пуританских сочинений.

Джон Уинтроп изначально описывает свой новый дом следующими словами: «Здесь сладкий воздух, прекрасные реки и множество источников, а вода лучше, чем в Англии». История ранней Америки стала культом, наполненным мистикой и скрытыми смыслами. «Мы не приземлились на Плимут-Рок, братья и сестры, Плимут-Рок приземлился на нас», – сказал как-то Малколм Икс. Отцы-основатели обозначают светский миф, который в своей максималистской версии утверждает, что США эволюционировали от пуританского Мэйфлауэрского пакта к политической зрелости республиканизма. Где-то здесь появляются либеральные интеллектуалы и продолжают этот путь в сторону неолиберальных идеологем. Но об этом мы поговорим в другой главе. Хронология отцов-основателей совпадает с фактическим основанием нации, начиная (примерно) с рождения Бенджамина Франклина (1706) и заканчивая смертью Джеймса Мэдисона (1836). Но как полноценный социальный и исторический конструкт отцы-основатели станут фундаментом национальной идентичности только в XX веке. Если в американской политике есть сомнения, левые, правые или центральные обращаются к отцам-основателям. Каждый может найти в их текстах нужные им ответы.

Приход Дональда Трампа в большую политику был неожиданностью. Трамп проявлял интерес к американской общественной жизни и мировым процессам. Он стремился высказывать свою позицию по различным вопросам, хотел быть в центре внимания. С технологическим прогрессом, с выходом телевидения на новый уровень и расширением охвата «черного ящика» будущий президент стал частым гостем телевизионных шоу и различных программ. А не обсуждать политику, находясь в телевизоре, – задача очень сложная, особенно в Америке. Расцвет Дональда Трампа пришелся на 1980-е годы. В это десятилетие происходит «становление героя». Получив несколько выгодных контрактов на строительство, Трамп успешно и эффектно с ними справляется, приобретя уверенный и надежный авторитет нью-йоркского девелопера. Trump Tower в верхней части Манхэттена бросается в глаза. Это здание сложно не заметить. Именно оно, хотя не только оно, стало ключом в мир большого строительного бизнеса. Трамп – человек эксцентричный, яркий, эмоциональный. Он никогда не лез за словом в карман. Порой выступал чрезмерно резко, даже нарочито агрессивно и эпатажно. В связи с этим за последние 40 лет слухов, мифов и историй вокруг его личности развелось немало. Верить им или нет – дело каждого. Закрученные, яркие, очевидно смешанные с правдивыми фактами, эти истории рисуют героя совершенно нестандартного. Кажется, он и вовсе не герой. Истории вокруг Трампа и о Трампе показывают его скорее как человека, окруженного негативом, аморального, лишенного какой-либо эмпатии и сострадания. Его судебные тяжбы, разводы, бизнес-скандалы и банкротства сопровождались громкими публикациями американских медиа. Публикации эти, как известно, в основе своей лживые и заказные. Американские газеты и телеканалы, как показал опыт последних 10 лет, – это сливной бачок элитных групп, кланов, промышленных и банковских конгломератов. Разобраться, что правда в этой бездонной помойке американских медиа, не представляется возможным.

А о Трампе с начала 1980-х писали много. Писали о его связях с итальянской или восточноевропейской мафией. Писали о его махинациях во время строительства ключевого для карьеры девелопера небоскреба Trump Tower. Все это, конечно, содержит и правду, и вымысел. И все это – производная и блики на воде борьбы американской высшей буржуазии, различных элитных кланов и группировок. Следовательно, мера правдивости этих «сливов», «откровений» и «исповедей» – вопрос не самый рациональный и верный. Американская элита представляет собой по большому счету одну социально-экономическую группу. Ей свойственны своеобразные практики и черты. Было бы наивно полагать, что Трамп чем-то фундаментально сильно отличается от Клинтона, и тем более видеть в этих контрастах некие позитивные элементы. Отличия здесь могут быть связаны с поколением, когда тот или иной представитель элиты, его предок стал частью англосаксонской элиты Америки. Все остальное вполне похоже.

Трамп, говоря современным языком, был мажором, человеком из крайне зажиточной и богатой семьи нью-йоркского девелопера. Фред Трамп родился в 1905 году в Бронксе, одном из пяти боро Нью-Йорка. Это не самая богатая часть мегаполиса. Отец будущего президента только делал свои первые шаги в жестоком строительном бизнесе, и детство Дональда не всегда было безоблачным и богатым. Однако к сознательному возрасту сына Фреду Трампу удалось сколотить более или менее солидное состояние, что позволяет утверждать, что Дональд в принципе никогда ни в чем не нуждался.

Дедушка и патриарх семьи Трампов прибыл в Соединенные Штаты в 1885 году. Эта дата не позволяет говорить о семье Трампа как о той, что «создавала Америку». К этой небольшой, но фундаментально важной детали мы еще вернемся. Этот факт, безусловно, оставил неизгладимый след на психике Дональда и преследует его всю сознательную жизнь. Несмотря на то, какие высоты он брал и каких успехов он добивался, он всегда оставался потомком мигрантов в третьем поколении. Дед Фредерик покинул немецкий Бремен и прибыл в Касл-Клинтон, тогда форт в Бэттери-парке. Сегодня это просто порт в южной оконечности Манхэттена, чуть выше финансового района с известной улицей Уолл-стрит. Конечно, улицей этот маленький и короткий переулок может называться с большой натяжкой. Всегда полный туристов и зевак, Уолл-стрит известен на весь мир в основном благодаря нью-йоркской бирже (NYSE), которая, собственно, и является этим пресловутым Уолл-стритом. На самом деле здесь уже ничего особенно важного не происходит. Вся торговля на бирже ушла в цифру, и лишь изредка здесь можно увидеть одетых в дорогие костюмы биржевых маклеров.

Не так далеко отсюда, точнее, прямо в нескольких сотнях метров, находится церковь Святой Троицы, или Тринити-черч. Она расположена на пересечении Уолл-стрит и улицы Бродвей. Фактически Уолл-стрит упирается в это легендарное здание влиятельной церкви. Вот это место – действительно знаковое. Церковь эта англиканская. Она была основана в 1698 году, а современный вид получила в середине XIX века. Вокруг нее находится старое закрытое кладбище. И это не просто кладбище: здесь захоронен весь высший свет нью-йоркского старого общества, золотой фонд этого города и во многом страны. Разумеется, будучи здесь, я не постеснялся сфотографироваться на фоне могильной плиты Александра Гамильтона, одного из ключевых отцов-основателей, игравшего после революции важную роль в жизни города. Гамильтон, как я писал в предыдущих главах, был представителем и на самом деле мозгом олигархических и аристократических кругов старой Америки. Символично, что бывший министр финансов и основатель в 1791 году первого банка в только ставшей независимой стране похоронен недалеко от Уолл-стрит.

Надгробие вечного дебошира-шотландца не самое скромное, но и не вычурно кричащее. Памятника нет, есть лишь обелиск и эпитафия: «Корпорация церкви Святой Троицы воздвигла этот памятник в знак уважения к патриоту с неподкупной честностью, солдату с признанной доблестью, государственному деятелю с непревзойденной мудростью, чьими талантами будут восхищаться благодарные потомки еще долго после того, как этот мрамор превратится в пыль. Он умер 12 июля 1804 года в возрасте 47 лет». Гамильтон был убит на дуэли в том же месте, где тремя годами ранее был убит таким же образом его сын Филип. Это была не первая его дуэль. Гамильтон был человеком гениальным – и в то же время сложным, вспыльчивым и горячим. До сих пор возникают вопросы о том, намеревался ли он поразить в тот день свою цель. Многие в нью-йоркских клубах не могут ответить на этот вопрос, но после очередной порции односолодового шотландского виски the Glenlivet-18 его часто задают. Аарон Берр – младший, вице-президент и ближайший соратник Томаса Джефферсона, выстрелил точнее. Джефферсон ненавидел Гамильтона. Берр его атаковал словесно, унижал и оскорблял. Гамильтон, надо сказать, не оставался в долгу. Виноватых тут сложно найти. По всей видимости, победителем в этой дуэли вышел Джефферсон. Гамильтон был одним из самых влиятельных людей своего времени. Убийство отца-основателя сделало из Берра политический труп, а Джефферсон его, как сказали бы сегодня, «слил».

Кроме великого Гамильтона, на кладбище у Тринити-черч похоронен великий изобретатель Роберт Фултон. Американцы считают его первым изобретателем парохода и даже прототипа подводной лодки для Наполеона. В Нью-Йорке, в южной части Манхэттена, есть длинная улица, названная в честь этого ученого. Надо сказать, не самая чистая и интересная. Остальные обитатели этого старого кладбища – люди менее известные в широких кругах, но очень известные в кругах городской и новоанглийской аристократической элиты. Здесь простых людей нет. Все гости кладбища церкви Святой Троицы – плоть от плоти некоронованные короли и держатели американского капитала. Около этой церкви и в окрестностях я бывал неоднократно и часто проводил тут время. Посетителей всегда бывало достаточно много. Кладбище редко пустеет. Потомки олигархической аристократии Нью-Йорка благодарны своим предкам. Из небоскребов Мидтауна и элитного района Верхний Ист-Сайд они часто спускаются на юг острова – посетить своих прадедов.

Юг или, правильнее, Нижний Манхэттен, – место принципиально важное. Тут интересна история каждой улочки и закоулка – от историй великих мигрантов до офиса Морганов (сегодня он называется House of Morgan), в чье подземное хранилище свозили наличку в годы мировых войн, до приключений и перестрелок мафиозных группировок, еврейских, итальянских и совсем немного ирландских (они в основном обжились чуть севернее). Именно сюда прибывали мигранты. Здесь есть несколько старых зданий и историческое здание Федерал-холл, выполненное в неогреческом стиле. Именно здесь проходила первая инаугурация первого президента независимых от империи (и друг от друга) Соединенных Штатов Америки Джорджа Вашингтона.

Недалеко отсюда я встретился со своим старым другом, американским журналистом из очень влиятельного и старого печатного медиа. Этот рыжий ирландец с характерной для этого народа приставкой перед фамилией «о» скорее похож на бойца UFC, чем на интеллектуала-писателя. Не буду называть его имени и издательства, но он один из самых объективных журналистов, пишущих про Россию и проблемы международных отношений. Достаточно давно я познакомил его с коллегами в различных наших дипломатических представительствах. Сильная сторона ирландца – он всегда стремится дать позицию России, запрашивает и приводит ее корректно, пытаясь показать мотивацию Москвы. Мы встретились в ирландском пабе The Dead Rabbit и, естественно, пили ирландский «Гиннес». Мой друг уже стал редактором отдела и поделился сложностями жизни американских журналистов. При этом он признался, что российское посольство всегда отвечает на запросы американских медиа быстро и корректно, пытаясь осветить позицию Москвы. Для России такие возможности выпадают редко. В последние годы американские медиа не интересовались российским мнением.

Вернемся к Трампам. В миграционных документах дед Трампа был обозначен как Friedr. Trumpf. Позже он поменяет фамилию на более звучную англосаксонскому уху. В Америке Фредерика не сказать чтобы ждали, но все же ожидали старшая сестра и ее муж по фамилии Шустер, которые приехали в Новый Свет несколькими годами ранее и уже успели обзавестись работой и скромным съемным жильем. Фредерик поселился недалеко от своих родственников в нижней части Манхэттена и работал первые годы парикмахером, предоставляя услуги цирюльника в основном своим сородичам, пытался скопить денег.

Конец XIX века был одним сплошным миграционным потоком. Страна переживала экономический бум. Гражданская война закончилась. Реконструкция южных штатов была на стадии завершения. Третья промышленная революция дала свои плоды. Америка росла, богатела и расширялась. К союзу присоединялась одна территория за другой. С 1850 по 1896 год страна увеличилась за счет Калифорнии, Вайоминга, Оклахомы, Юты, Айдахо, Вашингтона, Невады, Колорадо, Небраски, Северной и Южной Дакоты.

Однако жизнь на нью-йоркских улицах была тяжелой и серой. Для только прибывшего мигранта эти каменные бесконечные джунгли казались недружественными, холодными и опасными. Нижний Ист-Сайд всегда был сложным местом Нью-Йорка, а в ту эпоху он был особенно опасным и агрессивным. Сюда селились не только мигранты из Европы, немцы, ирландцы, поляки и итальянцы. Разрушения южных штатов в ходе гражданской войны и непонимание того, как будет выстраиваться экономическая модель региона после отмены рабства, привели к росту миграции с юга на север. В город прибывали южане – обездоленные, злые и конфликтные. Одним словом, хорошего мало. Но Фредерик много работал. Он действительно заслуженно был назван патриархом семейства Трампов. При этом Фредерик сумел кое-как выбиться в люди. Согласно официальной биографии, которая впервые была опубликована издательским домом Simon & Schuster, Фредерик Трамп оставил достаточно солидное наследство своему сыну Фреду Трампу.

Возможно, биографы деда Трампа несколько преувеличивали его успех, пытаясь придать важности семье, но для первого поколения мигрантов он сделал достаточно много. Учитывая специфику и реалии американской политэкономии, я не буду подробно анализировать биографические виражи Трампа. В этом нет смысла, как нет и обстоятельной возможности. Официальная биография Трампа переписывалась неоднократно. Дотошные журналисты сотни и тысячи раз задавали вопросы, сами искали ответы, пытались заполнить пробелы биографии Трампа. А в его жизни немало таких неизведанных областей.

Дональд Трамп родился в 1946 году и во Вьетнам (и в армию вообще) ни разу не попал. А мог он это сделать не единожды – тогда это было частой практикой. Молодых людей в армию забирали по несколько раз за жизнь. Но Дональда всегда что-то оберегало от этой незавидной участи: то жребий, то рок судьбы, то Провидение. В интервью он заявлял, что вытащил слишком большой номер в лотерее, что позволило ему не быть призванным на службу во Вьетнаме. Разумеется, будет наивным полагать, что связи и деньги отца не сыграли своей роли. Фред Трамп никогда бы не допустил столь незавидной судьбы для своего любимого ребенка, на которого так сильно надеялся. Ставка Фреда была именно на среднего сына. Трамп получил очень приличное образование: он окончил Нью-Йоркскую военную академию и Уортонскую школу бизнеса Пенсильванского университета, одного из самых старых университетов страны, члена Лиги плюща. Трамп будет на протяжении всей жизни высоко ценить знания и опыт, полученные в штате квакеров, называя эту бизнес-школу лучшей в мире. Он недолго думал, куда поступить. Однако была в его жизни и альтернатива бизнесу. Трамп интересовался кинематографом и подумывал о том, чтобы поступить в Университет Южной Калифорнии, который славился своим департаментом искусств.

В 2007 году Трамп получил свою звезду на Аллее славы в Голливуде, которая сегодня скорее напоминает аллею бездомных, квартал нескончаемого мусора и человеческих испражнений. Долго там находиться, не будучи подшофе, очень неприятно. Это сильно обрадовало будущего хозяина Овального кабинета. В искусство Трамп не пошел. Но в своей книге он цитировал Энди Уорхола, что «зарабатывать деньги – это искусство, а хороший бизнес – это лучшее искусство». Эта фраза многое значит для Трампа. Он ее цитировал в своих разных книгах неоднократно. Уорхол был культовым и авангардным персонажем во второй половине XX века в Нью-Йорке, в период, когда Трамп был студентом и мажором, и, очевидно, его мнение что-то да значило для Трампа. Делать деньги для него – сродни зависимости. Как профессиональный боксер не может без боев, как игрок в азартные игры не может без казино или ставок, как курильщик не может без никотина – это зависимость на уровне инстинктов. И 47-й президент Соединенных Штатов это, в общем-то, понимает и, самое забавное, – признает. Он открыто пишет это в своих многочисленных книгах по мотивации и успеху. Но это свойственно не только Трампу, но и американцам в целом. «Я, пожалуй, даже не знаю другой такой страны, где бы любовь к деньгам занимала столь прочное место в сердцах людей», – писал великолепный американский историк Макс Лернер.

Серьезным преимуществом характера Трампа является его прямолинейность, нежелание учитывать и обращать внимание на мнение других людей. Наверное, это не являлось бы преимуществом, будь он сыном отца из другой социальной группы. Трамп с детства не знал нужды ни в чем. Он был окружен вниманием, роскошью и богатством. У него всегда было много друзей, а любая его прихоть или желание встречали незамедлительную реакцию. Несмотря на строгое воспитание и вечную попытку понравиться строгому отцу, Трамп был представителем золотой молодежи Нью-Йорка со всеми вытекающими отсюда деталями и социальными явлениями. В характере Дональда отчетливо можно обнаружить наличие чрезвычайно толстой кожи и убежденное стремление игнорировать мнение недругов, противников и конкурентов. Трамп уже очень давно не пытался кому-то понравиться, особенно представителям лагеря противника. Трамп самодостаточен, успешен, он на вершине мировой политики и большого бизнеса. Нет необходимости всем нравиться, находить контакт, искать компромиссы. Роберт Кийосаки, который сотрудничал с Трампом, характеризует его весьма объективно: «В большинстве случаев его мысли, слова и действия совпадают. Возможно, именно поэтому он прямолинеен и грубоват. Он может быть прямолинеен, потому что его мысли, слова и действия интегрированы, конгруэнтны, действуют как единое целое».

Наверное, так было не всегда. Трамп был ребенком из очень богатой семьи, которому досталось наследство. Однако у него самого были весьма серьезные успехи в строительном бизнесе. Разумеется, он пользовался наработанными десятилетиями связями отца, его финансами и ресурсами, но Трампу приходилось карабкаться вверх в том числе и самому. Да, ему было куда проще. Да, он был поставлен изначально не в равные условия со своими конкурентами и ровесниками. Да, ему не приходилось идти на многочисленные компромиссы с совестью, молчать, когда надо, посещать многочисленные ненужные салоны в поисках важных контактов и связей. Может, Трамп и не был никогда талантливым, умным и проворным. Кто знает? Но его стартовые позиции были весьма хороши. Им многие позавидовали бы даже сегодня. В принципе, этот человек мог бы всю жизнь ничего не делать, доверив капитал своего отца умелым нью-йоркским инвестиционным банкирам-евреям, с которыми у него всегда складывались хорошие отношения. Они бы вложили солидный капитал, доставшийся от его отца, в американский фондовый рынок. Как известно, за последние десятилетия он уверенно рос, и на проценты от этих нехитрых инвестиций Трамп мог бы спокойно и безбедно существовать дальше. Но амбиции этого человека не позволили подобному сценарию не то чтобы случиться, но даже серьезно обсуждаться.

Невероятная амбициозность Трампа не знает границ, пределов и аналогов. Возможно, так как он сын очень богатого отца, эта черта была в его характере с детства. Трамп был обречен быть таким, каким он стал. Но подобные объяснения не помогут нам приблизиться к разгадке. За авторством Дональда Трампа вышло несколько книг, многие из которых становились, как утверждают именитые издатели, бестселлерами. По всей видимости, в этом есть доля истины. Иначе зачем Трампу заниматься писательством? Разве что потешить свое самолюбие, которое в размерах превышает нью-йоркскую Статую свободы. В 2009 году он выпустил книгу «Думая, как чемпион». Трамп отмечает, что многие задаются вопросом: как прийти к успеху? Еще многие спрашивают его, как он это сделал. «Я беру тему, обдумываю ее, анализирую и возвращаю формулу, которая, на мой взгляд, является надежным советом», – нескромно, но емко описал схему книги автор. «Искусство заключения сделок? Потому что я рассматриваю деловые сделки как вид искусства. Возможно, именно поэтому я успешно заключаю сделки. Я задействую обе стороны своего мозга, когда думаю и работаю», – пишет он.

Трамп – человек вполне рациональный, не нагружен различными метафизическими поисками и раздумьями. В самокопании его не заподозришь. Он, мне кажется, вообще не знает, что это такое. Однако он верит в различные научные, лженаучные или околонаучные истории, например, такие как «число бога», «золотое сечение», «число фи». Трамп признавался, что его отец всегда был ролевой моделью для него. Он давал ему множество советов о лидерстве. Советы эти, признавался Трамп, сопровождали его всю жизнь. Именно отец научил его достигать успеха, сказал будущий президент Соединенных Штатов. В одной из своих книг он откровенно заявил, что репутация его отца сильно помогла ему. «Мой отец уже успел зарекомендовать себя как девелопер в отдаленных районах Нью-Йорка, и люди знали, что его работа будет отличаться особым качеством. Им не приходилось гадать, рискованно ли с ним работать, у него был козырь – имя. Он создал репутацию. Когда я сам занялся бизнесом, я поставил перед собой цель создать репутацию, которая устраивала бы банкиров и других профессионалов. Люди с большей вероятностью захотят работать с вами, если будут вам доверять, – это важное соображение, особенно если кто-то хочет получить финансовую поддержку для своих проектов», – писал Трамп.

Трамп очень близок с евреями. Он хорошо осведомлен о религиозном календаре иудеев, их праздниках, традициях и культах. В своей книге он объяснял это тем, что «на него работает много евреев». Правда, в его становлении они сыграли большую роль. Но стоит задаться вопросом: всегда ли только евреи работали на него? А не было ли в его жизни и обратной ситуации?

В одной из своих книг Трамп замечательным образом цитировал сократовское: «Я знаю только то, что ничего не знаю». «Считать себя всезнайкой – все равно что закрыть дверь перед великими открытиями и возможностями», – философствовал он. Также в одной из своих книг он признавался, что читает Financial Times каждое утро, так как это нужно для его бизнеса. «Обратите внимание на первое слово в моем кредо, – пишет он. – «Мыслить масштабно». «Думай». Это первый шаг. Используйте все, что в ваших силах, чтобы развивать эту способность, и вас ждет немало приятных сюрпризов». И далее: «Но причина, по которой я могу действовать быстро, заключается в том, что сначала я выполняю теневую работу, которую часто никто не видит. Если вы не видите, что кто-то работает, это не значит, что он не работал в свободное от работы время. Я тщательно готовлюсь, а когда приходит время двигаться вперед, я готов к спринту».

Одна из любимых книг Трампа – «Искусство войны» Сунь-Цзы. Он советовал ее всем. По его мнению, она крайне полезна не только для военных, но и для бизнесменов. Сравнивая эту книгу с «Государем» Макиавелли, Трамп отмечает аморальность второй и советует все же остановиться на китайском философе.

Мотивация и желание быть лучшим – это, пожалуй, одни из ключевых характерных черт Трампа. «Вы когда-нибудь слышали, чтобы ребенок говорил, что он хочет стать никем, когда вырастет?» – философски размышлял он. Корни Трампа по материнской стороне уходят в Шотландию. Примечательно, что он очень любил говорить о них (в отличие от немецких корней). Так, в шуточной форме он отмечал, что любит гольф, так как эта игра родом из Шотландии. «Каждый год я выступаю на Открытом чемпионате Соединенных Штатов, потому что люблю наблюдать за выступлениями чемпионов. Вы можете многому научиться, наблюдая за экспертами, независимо от того, интересуетесь ли вы спортом, искусством или чем-то еще. Единственное, что их всех объединяет, – это один и тот же настрой: они хотят побеждать, они хотят быть лучшими. Я видел, как очень талантливые люди терпели неудачу, потому что, как мне кажется, в глубине души они боялись победить. Победа сопряжена с ответственностью. Чемпионы справляются с этой ответственностью. Внимательно изучите себя, чтобы убедиться, на что вы реально способны», – писал Трамп.

У Трампа бизнес-модель присутствует во всем. За что бы он ни брался, всегда есть бизнес-подход. Так, он называет в своей книге Пикассо не меньшим бизнесменом, чем художником. Трамп приводит момент из жизни Пикассо, когда его спросили, что изображено на картине, которую он показывает. И он ответил: две сотни тысяч долларов. «Не недооценивайте себя. Жизнь – это искусство, бизнес – это искусство, так что будьте художником и совершенствуйте себя», – подытоживает он. А себя он назвал bridge builder, то есть строителем мостов. Трамп утверждает, что он ничего не боится. По его словам, это приводит его собеседников в ступор, что его удивляет. «Если дать чувствам взять верх, то страхи победят, и тогда нельзя будет надеяться на что-то серьезное», – говорит он. Трамп приводит пример с террористической угрозой в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года. С его точки зрения, нельзя было идти на уступки, трансформировать жизнь города ввиду угроз терроризма. Это означало бы победу радикалов. Поддаться страху намного проще, чем обуздать его. В одной из своих мотивационных книг Трамп цитирует немецкую пословицу: «Страх способен сделать вещи больше, чем они есть на самом деле». Страх делает волка больше, чем он есть на самом деле. Со страхом нужно бороться. Это яркий пример характера Трампа. Он действительно шел, идет и, по всей видимости, будет идти напролом.

Трамп признается, что у него всегда был прирожденный бизнес-талант. Но одновременно с этим он много трудился над его развитием. «Что бы вы ни делали, делайте это коротко, быстро и прямолинейно». Уже по первой каденции стало понятно, что Трамп не любит длинных текстов, долгих речей и монотонных совещаний. Он все делает быстро и кратко. Своих сотрудников как в политике, так и в бизнесе, он заставлял делать короткие презентации и вводить его в курс дела не более трех-пяти минут. Он убежден, что любую проблему можно описать и предложить для нее решение за очень ограниченное количество времени. Более того, Трамп много раз утверждал, что он способен понять проблему (to get to the point) раньше своих оппонентов. И эта черта, по его мнению, позволяла ему побеждать и быть лидером. Трамп учил своих сотрудников экономить – и не только деньги, но и время. Мечта Трампа, которая еще не состоялась, – это победа в гонке за Нобелевской премией. Причем не важно какой. Это может быть премия по литературе или премия мира. Трамп в одной из своих книг довольно странно упоминает эту премию. Складывается впечатление, что он ждал и надеялся на победу ранее. По крайней мере, он ее точно сильно желает. Трамп пишет, что у него талант провидца. За год до того, как Нобелевская премия по литературе была присуждена Орхану Памуку, он отмечал его талант и прогнозировал такое событие. Трамп пишет, что объявление победителя произошло, когда в его небоскребе проходила презентация его новой книги в соавторстве с Кийосаки «Почему мы хотим, чтобы вы были богаты».

Трамп часто цитирует Ральфа Эмерсона – человека знаменитого и авторитетного в Америке и весьма мало известного за ее пределами. Про Эмерсона мы говорили в начальных главах. Этот философ и пастор действительно внес существенный вклад в развитие интеллектуальной мысли Америки XIX века. О нем знает, пожалуй, каждый американский школьник и студент. Его выступления, эссе и статьи стали важным элементом становления нации, определения и фиксации факторов идентичности. При этом Эмерсон имел талант писать о сложных вещах простым и понятным языком. Пожалуй, поэтому он и приглянулся Трампу. Сорок седьмой президент не считает, что мысль должна быть сложной, витиеватой, многоуровневой. Мысль вообще не должна быть эпохальной, революционной. Чрезвычайная глубина лишь портит мысль, делает ее нерациональной и непрактичной. Мысли вполне достаточно быть крепкой и понятной. От нее ничего большего не требуется.

Трамп с наслаждением цитирует пассаж Эмерсона: «То, что лежит позади нас, и то, что лежит перед нами, – мелочи по сравнению с тем, что находится внутри нас». Вроде бы здесь нет никакой особо глубокой мысли. Подобные цитаты – посредственная обыденность размышлений начинающих философов. Но Трампу она очень понравилась. Он не вникает в философские вопросы, не сильно знаком с наследием этой древней науки. Трамп не слушает людей, он наблюдает какое-то время за тем, что они делают, и только потом принимает решение. Он неоднократно писал, что у него есть сотрудники, которые окружают его на протяжении 20–30 лет. Трамп умеет и любит делегировать, и, судя по тому, что он, по крайней мере, пишет, он понимает силу экспертизы. Он осознает, что нельзя быть великим экспертом одновременно в вопросах финансов, строительного бизнеса, Среднего Востока и ядерных вооружений. Следовательно, сильная сторона руководителя – делегировать полномочия и на финальной стадии слушать мнения экспертов и только затем принимать решение. Трамп часто хвалит свою команду. Однако здесь больше вопросов, чем ответов.

Нет сомнения, что записная книжка у президента толстая. За годы работы в бизнесе можно было обзавестись связями, которых хватило бы на многие поколения вперед. Нью-Йорк – город международный, это современный Вавилон, и люди, работающие в «большом яблоке», потом рассыпаются в разные уголки мира – развитые и опасные, нужные и периферийные. Первая каденция Трампа показала, что команда у него не такая уж и большая. Короткая скамейка его доверенных контактов оказалась не такой уж и доверенной. Трампа часто предавали, отворачивались от него. Нередки были и случаи, когда он сам разочаровывался в членах своего кабинета и увольнял их. Первый срок в Белом доме прошел скомканно, будто все было не по-настоящему.

По всей видимости, Трамп и не надеялся всерьез победить в 2016 году. У республиканцев не было сильного и компромиссного кандидата. Партию нужно было спасать, а Трамп без особого труда выиграл внутрипартийные праймериз и выдвинулся от «слонов». Команду он набирал впопыхах, многих брал по рекомендации, даже не будучи знакомым с ними. Идеологически администрация представляла собой болото. Люди разных позиций, взглядов и воззрений собрались вокруг антисистемного Трампа. Но они не помогли ему, а наоборот – стали его ахиллесовой пятой. Да и вообще первый срок Трампа был не всерьез, следовательно, делать выводы относительно его навыков работы в команде на основе первой каденции очень сложно.

Как я уже сказал, Трамп всячески выпячивает свою шотландскую кровь, невзначай убирая на задние ряды немецкую. Возможно, это связано с любовью к гольфу, которая развивалась у него постепенно. Трамп не просто любит этот аристократичный вид спорта – он живет им. Не упуская возможности поиграть в любимую игру, где, как он пишет в одной из своих книг, нужно использовать не только физические данные, но и мозги, Трамп инвестирует в гольф. Ранее он принимал участие в различных закрытых элитарных мини-турнирах. Гольф зародился в Шотландии, и Трамп начал часто ездить на этот остров именно со спортивными целями.

Его мать Мэри Энн Маклауд Трамп родилась в 1912 году в Шотландии и прибыла в Соединенные Штаты лишь в 1929 году. Что касается попытки скрыть немецкие корни, по крайней мере на протяжении какого-то времени, то, возможно, это связано с антинемецкими настроениями, которые то и дело возникали в Америке в период мировых войн. Фред, будучи типичным немцем, говорящим с ярким немецким акцентом, не мог не испытывать на себе всего негатива американской общественности. А она, в свою очередь, весьма чувствительна к акциям подобного рода. Американцы сильнее других имеют склонность быстро и неожиданно вырастить в себе ненависть к какому-то народу или группе населения, рьяно ее исповедовать и резко забывать. В этом смысле американцы – народ легко манипулируемый. Трамп скрывал или, скажем так, долго не афишировал свое немецкое происхождение. Но позже он его признал и даже принимал участие в ежегодных Немецко-американских Штойбен-парадах, проходящих в Нью-Йорке. Мероприятие проводится по сей день и чествует Фридриха Вильгельма фон Штойбена, известного как барон фон Штойбен. Это прусский генерал, талантливый военный, участник Семилетней войны, который успел побывать в российском плену, а когда вспыхнула Американская революция, присоединился к континентальной армии. Историки, изучающие этот период, отмечают весомый вклад Штойбена в дело строительства американской армии и его высокий прусский военный талант.

Любовь к Шотландии сильно заметна в биографии и художественном наследии Трампа. Кажется, влиятельные люди этого острова или шотландские различные организации и структуры сыграли определенную роль в восхождении Трампа к Олимпу. Но это всего лишь предположение. Вырос Трамп в районе Джамейка в Квинсе. Это по сей день не самое богатое боро Нью-Йорка.

Циничность свою Трамп никогда не скрывал. «Бизнес – это про то, как делать деньги», – писал он. Будущий президент отмечал, что здесь нет места филантропии, и он никогда не понимал высокопарных слов, когда речь идет о бизнес-проектах или планах. Идея в бизнесе – это вообще что-то не совсем понятное для Трампа. Если это новая или актуальная идея, как заработать деньги, – замечательно. Все остальное – трата драгоценного времени. А время Трамп ценит. Ведя здоровый образ жизни, не употребляя спиртные напитки и табак, Трамп при этом игнорирует спорт, требующий серьезных физических нагрузок. У части нью-йоркской и новоанглийской элиты есть такая установка – с презрением относиться к спорту. Корни этого явления уходят в Средние века, когда часть феодалов и зарождающейся аристократии с нетерпимостью относилась к физическим нагрузкам. Они для плебеев, черни и слуг. Представитель высшего общества, аристократ и знатный джентльмен не должен утруждать себя спортивными активностями. Нужно сказать, что часть элитных кругов до сих пор придерживаются такой радикальной установки. Сложно сказать, насколько это относится к Трампу. Радикализм в вопросах спорта у него отсутствует, все-таки он большой любитель гольфа. Трамп активно посещал теннисные турниры, особенно те, что проходили в США (US Open). В конце 1990-х он был завсегдатаем этих соревнований, где заводил новые знакомства и укреплял уже существующие.

Трамп убежден, что бизнес может быть абсолютно безличным. Для него идеальный бизнесмен и банкир – это бездушная машина, оперирующая сухими цифрами. Симпатия, эмпатия, пиетет или благосклонность, точно так же как и неприязнь или враждебность, – враги бизнеса. Трамп любил рассказывать историю о банкире, с которым ему приходилось долгое время работать. Трампу нужны были свободные средства для старта новых дорогостоящих девелоперских проектов. Много средств. Этот банкир действовал, словно машина, которой нужно было проанализировать несколько бизнес-проектов перед тем, как уехать по своим делам. Трамп признавался, что работать в таком духе было сложно, но эффективно. Он всегда стремился заботиться о своем имидже и описывал себя как человека, пытающегося вникнуть в ситуацию, «примерить кожу» оппонента и даже сотрудника.

Широкая известность пришла к Трампу после того, как он попал на телевизионный экран в 2004 году. Популярное шоу The Apprentice, что переводится как «стажер, ученик, новичок», было запущено телевизионным гигантом NBC. Это было фактически именным шоу семьи Трампа, где он даже был указан в титрах как сопродюсер. Сьемки велись в его небоскребе в Нью-Йорке. Трампу очень нравилось сниматься в этом шоу. Он был в центре событий. Вокруг него бегала целая пиар-машина крупнейшего телеканала страны. Он руководил проектом, внимание и весь свет софитов были направлены на него. Ему это, очевидно, нравилось. Это тешило его самолюбие. Он мог показать всей стране и миру, насколько успешен. Нравилось ему и другое. Трампу в иезуитском стиле льстит, когда он чувствует власть над другими людьми. Коронная фраза этого шоу: «Вы уволены» – стала мемом, который будет, пожалуй, всю жизнь сопровождать Трампа. Среднестатистический американец узнал о своем будущем президенте именно по этой фразе, именно после этого популярного телевизионного шоу.

По всей видимости, этот этап его жизни повлиял на него, закрепил определенные черты характера и привил что-то новое. То, что будет крайне необходимо, когда он вступит на порог Белого дома. Вот как Трамп описывает более 10 лет участия в этом проекте на телевидении: «Мне до сих пор кажется забавным, что я внезапно стал очень популярен после того, как начал каждую неделю увольнять людей на национальном телевидении. За это я действительно понравился людям. По крайней мере, я так думал. Дело в том, что они увидели реального человека, скрывающегося за известным именем. Они видят, что я могу быть жестким, но стараюсь быть беспристрастным… Я привлекателен, но могу быть деловым человеком. Поверьте мне, это потрясающее сочетание», – писал Трамп в одной из своих книг.

До президентства было далеко. Может, подобная мысль и посещала Трампа, но он был увлечен совершенно другим. Он нарабатывал общенациональную популярность. Делал деньги на телевизионных шоу и тщательно и долго искал новые высокомаржинальные девелоперские проекты. Он стремился делать деньги на всем. В книге «Думая, как чемпион», опубликованной в 2009 году, он выказывает пиетет к медиа, особенно американским и британским. Каждое его утро начиналось с чтения газет Financial Times, Wall Street Journal, The New York Times, New York Post. После того как он прочитывал эти газеты, он включал новостные телевизионные программы. По всей видимости, Fox News, NBC, ABC и CNN. Но, как мы видим по этому списку, Трампа мало интересовала политика, иначе в этом списке были бы обязательные элементы рабочего стола любого американского политика. А это в Соединенных Штатах профессия для достаточно широкого круга лиц: выборных чиновников, членов региональных и общенациональных парламентов, лоббистов, пиарщиков, аналитиков, спичрайтеров, имиджмейкеров и консультантов. В беседах за кружкой ирландского «Гиннеса» в ирландском пабе все эти люди назовут своей сферой деятельности политику. Они занимаются политикой. Они работают в политике. И все они в обязательном порядке читают The Hill и, конечно же, The Washington Post. Региональные политики в Америке в обязательном порядке и в первую очередь читают региональную прессу.

То, что лежало на утреннем столе, говорит об очевидной и неприкрытой финансовой и экономической ориентации. Трамп все еще бизнесмен. Политические новости его мало интересуют. Точнее говоря, он глубоко не вникает в суть процессов. Хотя местная пресса его не только интересует – она ему нужна. Локал-новости – обязательный и необходимый компонент успешного человека. Он должен быть в повестке дня своего округа, города, штата. Это чисто американское правило. New York Post – это таблоид местного уровня, где содержатся сплетни и новости города. Кстати говоря, это правило объединяет мир политики и бизнеса. Успешный человек в Америке должен знать скорее локальные новости и повестку дня, нежели глобальные геополитические тренды или новости мировой экономики. Шериф, мэр, глава округа (county), избранный член локального Капитолия заботятся о локальных процессах, читают местную прессу. Глобальные процессы их мало интересуют.

Долгое время Трамп работал и жил в одном небоскребе, который носил его имя, в престижном и дорогом районе Нью-Йорка, о котором мечтают многие американцы, где толпы туристов и восхищенных зевак нескончаемо проходят вперед и назад. Это отложило свой отпечаток на психике высокомерного мажора. Трамп видел, как меняется его любимый Нью-Йорк. С каждым годом бездомных, наркоманов и бродяг становилось больше. Город менялся – и не в лучшую сторону. Улицы Вавилона современности не становились чище и безопаснее. И все это происходило при власти демократов. Либералы, исходя из своих представлений о прекрасном, базируясь на своих идеологических учениях, выстраивали город и штат так, как не могло нравиться выходцу из богатой семьи белого американца. Город терял контроль, власти проводили политику социального равенства (по крайней мере, они так ее называли), давая больше льгот и возможностей неимущим, нищим, различным меньшинствам, неработающим и мигрантам. Возможно, это сподвигло его начать свой нелегкий путь в политике.

Демократические штаты сильно изменились за последние четверть века. Власть либералов испоганила многие великие штаты. Многие зажиточные ньюйоркцы начали покидать город, они переезжают в соседний и тихий Нью-Джерси или в республиканские штаты, такие как Флорида. Аналогичная ситуация наблюдается на Западном побережье. Богатые калифорнийцы бегут от либерального благоденствия в республиканский Техас или даже Аризону. Мне известны случаи, когда очень зажиточные ньюйоркцы, бостонцы и калифорнийцы переезжали в поместья в пустынном штате Монтана, на границе с Канадой, с великолепной природой, почти не тронутой цивилизацией.

Трампу все это не нравилось. Демократическая партия, правящая Нью-Йорком, как штатом, так и городом, ему больше не была нужна. Все сделки он уже заключил, капиталы отца сохранил и во много раз их приумножил. Держать дружеские отношения с властями города больше не было нужды. Быть друзьями демократов больше не было необходимо для его девелоперского бизнеса. Он перерос локальный уровень и захотел чего-то большего. А большее в его случае – это только политика. Выше крупных капиталов в Америке только власть, приумноженная этими капиталами. Высокомерие Трампа не стояло на месте, оно развивалось. С возрастом он становился все более и более чопорным и самоуверенным. «Сложный и вредный старик», – назвал как-то Трампа в беседе со мной не любящий его профессор-калифорниец. Впрочем, в этом либеральном штате сложно найти сторонников трампизма. Пожалуй, только если искать на самом юге.

Забавно, но в одной из своих книг Трамп сравнивал себя с Аристотелем, Эйнштейном и да Винчи. Причем эти сравнения, по мнению Трампа, он выиграл. «Аристотель высоко ценил метафорическое мышление, Эйнштейн считал, что визуализация помогает в решении проблем, а да Винчи верил в реструктуризацию проблемы, чтобы сделать ее более доступной или более широкой по охвату. Я понял, что могу делать все это. Причем непреднамеренно». При этом Трамп – человек жесткий. Он хвалится своей способностью говорить «нет». Гвенда Блэр, известная журналистка, преподающая в школе журналистики Колумбийского университета, написала немало биографий знатных и богатых семейств Америки. Написала она в 2001 году и биографию рода Трампов[30].

Фредерик Трамп прибыл на южную оконечность острова Манхэттен в 1885 году в возрасте 16 лет. Он вонял – морскими гадами, рыбой, лодкой, соленой водой, бедностью и безысходностью. Коммодор Корнелиус Вандербильт жаловался, что жить в южной части Манхэттена, который был наиболее развитым и застроенным в ту эпоху, невозможно. Мигранты, бесконечно прибывающие в Америку, воняют. Вонь попадала в огромные панорамные окна, в хоромы железнодорожного магната. Вандербильт родился на другой стороне реки Гудзон, в Статен-Айленде в 1794 году. Но его предки прибыли в тогда еще Новый Амстердам такими же – воняя и испытывая постоянный голод. Вандербильт был человеком так себе. Ко всем новоприбывшим он относился со нисхождением, для него не существовало людей. Все были ниже него. Он – король Нью-Йорка. Трамп будет испытывать снисходительное отношение к себе от мажоров англосаксов и голландцев, чьи предки прибыли в Нью-Йорк раньше, чем другие. У американской элиты есть такой фетиш: они мерятся тем, чьи предки раньше остальных стали американцами. Этого многие за пределами Америки не знают, не чувствуют. Но в закрытых элитарных клубах эта тема становится излюбленной после нескольких стаканов шотландского односолодового виски и выкуренной наполовину кубинской сигары Cohiba. Это станет еще одной мотивацией для Дональда на всю жизнь.

Предки Трампа по отцовской линии родом из южной немецкой земли Пфальц. Сегодня это зажиточная и богатая область, но в прошлом это была дыра не только Германии, но и, пожалуй, всей центральной части европейского континента. Единого германского государства не существовало. Немцев переполняла ненависть друг к другу. Шли нескончаемые войны между различными феодальными князьями за плодородную землю, ресурсы, престиж и право на трон. Трамп уделял много внимания и ресурсов для того, чтобы сохранить наследие о своей семье. Нанимал биографов, историков, заказывал исследования. Он стремился показать древность и знатность рода. Но куда больше он стремился показать успешность всех представителей мужского пола его генеалогического древа. Но были и исключения. Нельзя сказать, что все книги, статьи и литература о семье Трампа – чистой воды выдумка и «заказуха». Это не так.

Ханнс Дрампф (Drumpf) – пожалуй, первый дальний предок Трампа, о котором более или менее что-то известно. Сведения о нем датируются 1608 годом, когда он появился в южном городке Кальштадт. Этот город известен также как родина другой американской семьи немецкого происхождения – Хайнцев, основателей фирмы по производству известных соусов Heinz. Можно предположить, что Трампы и Хайнцы могут даже называться родственниками. В германских землях, как и других частях европейских государств, прошла кровавая и судьбоносная Тридцатилетняя война. Был подписан Вестфальский мир, который приблизил современное понимание государства и суверенитета. Дрампф был раз и навсегда изменен на Трамп.

К концу столетия другой предок, виноградарь по имени Джон Филип Трамп, стал частью социальной элиты городка. Пришли наполеоновские войны, и юг раздробленных германских земель оказался под французской оккупацией. В 1815 году Венский конгресс передал Пфальц государству Бавария. Отто фон Бисмарк, лидер Пруссии, огнем и мечом насильственно объединил мелкие и средние государства германских земель в одно. В 1871 году Вильгельм I был коронован императором Германской империи в Версале. Прапрадед Трампа Йоханнес умер в 1877 году в возрасте 42 лет, оставив семью в долгах. Он тяжело болел, кашлял и задыхался, но был вынужден работать на полях, пытаясь прокормить семью.

Предки в XVII и XVIII веках вплоть до, как его именует сам Трамп, «основателя династии» Фредерика работали на земле. Некоторые из них были богаты и успешны, некоторые трудились в качестве рабочих и фермеров. Разведение винограда и виноделие было распространено на юге Германии со времен Римской империи. Южные части Германии представляли в этот исторический период раздробленные независимые феодальные княжества, сотни «государств». Причем некоторое из них размером не превосходили территорию нескольких футбольных полей, а самые мелкие собрали в себя несколько замков, где гордо восседали князь-феодал и его свита. Все предки Трампа мужского пола были светловолосыми и высокими, особенно основатель семьи. Фридрих родился в 1869 году. По современным меркам его детство было тяжелым, но он не считал себя обделенным. Он был хрупким, но энергичным ребенком, младшим из двух мальчиков, и по этой причине с ним немного нянчились. Семья жила с комфортом в деревенском двухэтажном доме, скромном, но не бедном. У семьи к этому моменту были определенные земельные владения. В этом не было элемента шика или зажиточности. Земли в Пфальце были сельскохозяйственными, крупных городов не было, и многие предприимчивые фермерские семьи имели какой-никакой земельный надел.

Предки Трампа были религиозными, жертвовали церкви. Фридрих выучился на парикмахера и с ранних лет впахивал с утра до ночи. Миграция в Америку казалась верным и умным действием. В ту историческую эпоху это было вполне рациональным решением. Европейский континент сокрушали конфликты, войны и революции. Все это сопровождалось голодом, экономическим спадом, безработицей и социальным расслоением. Европа тогда не была синонимом места социального и экономического благоденствия. Впрочем, при всех успехах не является она таковой и сегодня. В Америку ехали многие. Это было вполне уместно и встречало понимание. В городе, где жили предки Трампа, проживало около тысячи человек. При всей красоте Пфальцского леса, при весьма плодородной земле и в целом мирной жизни юг Германии был захолустьем. Это была деревня. Миграция на американскую землю, может, и была рискованным предприятием, но она не была абсурдным и необдуманным шагом.

Немцы были одной из самых крупных наций, мигрировавших в Новый Свет в XIX веке. Соединенные Штаты, испытывавшие крупнейший экономический подъем в истории (их обгонит только Китай, проводивший политику открытых дверей с 1980-х годов), остро нуждались в рабочей силе. К союзу присоединялись новые штаты, территория страны росла, росла и экономика. На месте фермерских хозяйств появлялись промышленные кластеры. Дымные и грязные заводы заменяли чистые и обширные поля беззаботных и физически крепких фермеров. Немецкие рабочие имели огромный авторитет в Америке. Стране нужны были рабочие, и немцев уважали: они были чистоплотны, трудолюбивы, сильны. Немцы исповедовали протестантскую ветвь христианства, что нравилось американцам. Европу еще не настигло горе мировых войн, где главными виновниками будут немцы. Одним словом, дорога в Соединенные Штаты была открыта. Американская промышленная элита, аристократы доллара или, как их назвал Валентин Зорин, некоронованные короли Америки, подначивали политиков. Они должны были защищать интересы американского крупного бизнеса и искать рабочую силу. В общем-то, вся суть американского политического класса, прославленного конгресса и армии жадных лоббистов заключается в защите интересов аристократов доллара. В Соединенных Штатах нет и никогда не было никакой великой и разумной политэкономической системы. Точнее говоря, американцы умело создали видимость соучастия в некоем процессе, который назвали демократическим. При этом система совершенно олигархическая, а на ее вершине восседает не президент, а вечная потомственная аристократия. Кстати говоря, в Америке это понимание приходит ко все большему количеству интеллектуалов и простых людей. Пожалуй, самыми «дурачками», верящими в демократические штаты, остаются постсоветские «простаки».

Итак, немецкая миграция была востребована. Дело доходило даже до забавных историй. В 1850-х годах Авраам Линкольн купил немецкую газету. Стремясь привлечь рабочих из германских земель, штаты и корпорации проводили кампании по набору персонала. Немцам попасть в Америку было нетрудно. К слову, столицей Северной Дакоты стал город Бисмарк, названный в честь немецкого политика. Это произошло по настоятельной просьбе и при лоббизме американской железнодорожной корпорации. Ей нужны были рабочие. Немецкие рабочие. Активное освоение этой северной территории началось во второй половине XIX века. А в 1889 году Северная Дакота стала 39-м штатом в составе союза. Помимо чисто символических мероприятий, которые были призваны согреть души немецких мигрантов, американские капиталисты нанимали миграционных агентов в Европе. Они распространяли буклеты, газеты и пропагандистские листовки. Они вербовали мигрантов. Они должны были искать и находить крепких рабочих, которые согласились бы оставить все и уехать за мечтой в Америку. И не в Нью-Йорк, Бостон или тихие и безопасные городки Новой Англии, а на неразвитый Дикий Запад, его северную часть. Более миллиона немцев прибыли в Америку в период с 1870 года до начала нового века.

Пожалуй, самый темноволосый из всех представителей рода Трампов Фридрих вышел на работу на следующий день после того, как прибыл в Америку. Пишут, что первые годы Фридрих был страстно увлечен мегаполисом. Аналогов ему не было в Европе. Это был совершенно новый и уникальный социальный мир со своей иерархией, правилами и канонами. Дед Трампа работал, лишь бы прокормить самого себя, был независим и много бродил, изучая мир Нью-Йорка. Сотрудник иммиграционной службы, который встречался с Фридрихом, записал его фамилию как «Трумпф». Возможно, чиновник неправильно расслышал немецкий акцент Трампа и по ошибке добавил конечную «ф». Но эта согласная пропала почти сразу после того, как основатель династии пошел вольным шагом по улицам Нью-Йорка. Город ему понравился. Точнее, этот боро, который голландец Петер Минёйт в 1626 году выкупил у индейского племени манахатта, где и был заложен Новый Амстердам, предшественник Нью-Йорка.

В 22 года Фридрих сделал первый шаг в основании империи Трампов – создал бизнес. В 1891 году он купил некоторые приспособления, необходимые для ресторана: столы, стулья, кассовый аппарат, прилавок, сейф, шкаф и т. д. Все это обошлось ему в 600 долларов. Удивительно не только то, что Фридрих сумел достать эти средства – немалые на тот период. При большом желании предприимчивый мигрант в принципе мог бы это сделать, заняв в долг у знакомых мигрантов, соплеменников, скопив некую заначку. Удивительно то, что забегаловка (dairy) находилась на другом конце страны – в Сиэтле, в штате Вашингтон, севернее калифорнийского Сан-Франциско. Причем статус штата будет получен только через восемь лет. Вашингтон развивался новыми поселенцами, в основном мигрантами, уже несколько десятилетий. Территория была пустой, населения было очень мало. Открыть там забегаловку было очень просто. Территория Западного побережья активно развивалась и осваивалась в конце XIX века. Фактически Фридрих пошел по пути человека фронтира. Пути, который только на первый взгляд кажется простым и неконкурентным. На самом деле дед будущего президента сильно возмужал. Он находился в Америке уже пять лет. Он скопил некоторую сумму от активной парикмахерской деятельности, изучил город, язык, страну. Он даже несколько поменял свое имя – на более звучное для американского уха Фред. Я уже упоминал, что американцы имеют такую негативную черту характера, как резкая кампанейская нелюбовь к какой-то нации или социальной группе. В периоды мировых войн такими становились, разумеется, немцы. Основателю династии нужно было избежать пламенного гнева американцев. Начало американской мечте династии Трампов было положено.

Район в Вашингтоне, где Фред руководил забегаловкой, был местом своеобразным, но не лишенным интереса для удовлетворения человеческих похотей и желаний – рассадник секса, выпивки и азартных игр. Жители небольшого, но быстро развивающегося Сиэтла приезжали в район «ресторана» Трампа, чтобы повеселиться. Забегаловка также не была лишена специальных мест для удовлетворения различных пороков. Фридрих неплохо заработал в Сиэтле. Далее последовали другие бизнес-проекты, причем в самых экзотичных на тот момент уголках Америки. Фридрих умело выбирал территории, штаты и районы, где было меньше контроля, меньше государства. И, конечно, больше возможностей основать какой-то бизнес. В 1918 году Фредерику стало плохо. То ли от испанки, то ли от пневмонии основатель династии неожиданно скончался.

Примечательно, что при всех поисках выгодных вложений, бизнеса и богатства Фредерик закончил свой путь в Нью-Йорке, в боро Куинс, в районе Джамейка. Русскоязычные жители города полагают, что этот район назван в честь африканской страны. Но это опять-таки название индейского племени, которое было уничтожено белыми поселенцами и их болезнями. Фредерик оставил после себя троих детей: Фреда, Элизабет и Джона. Биограф семьи Гвенда Блэр утверждает, что он оставил после себя большой двухэтажный семикомнатный дом, несколько пустующих участков, 4000 долларов сбережений, 3600 долларов акций и 14 ипотечных кредитов. В общей сложности его состояние составляло 31 тысячу долларов. В пересчете на нынешний курс это примерно 600 тысяч долларов. Его сын Фред и супруга Элизабет продолжили бизнес и основали компанию в сфере недвижимости, которая существует по сей день. Наследство было небольшим, но все же это было хоть что-то, особенно если учесть, что Фридрих был представителем первой волны мигрантов. Он заложил основы бизнеса. Однако вскоре последовала Первая мировая война, которая привела к инфляции в Америке.

Отец Трампа родился в 1905 году в боро Бронкс, в Нью-Йорке. Он рано повзрослел. Он был вынужден проводить свое детство, работая где придется. Дональд никогда бы не понял своего отца, а тот – Дональда. Их детство и юность не имели ничего общего. Это были люди из разных миров. Фред рано бросил учебу. Его одноклассники играли во дворе, посещали спортивные секции, веселились, он же развозил газеты, стриг газоны, красил заборы и работал кедди (разносил спортивный инвентарь игроков в гольф). Учиться Фред не хотел, да и не мог. Он работал. Особой любви к получению знаний он никогда не проявлял. С детства Фред говорил на немецком. Английский стал его вторым языком. Первой полноценной работой Фреда стала должность «помощник конюха» в строительной компании. В первой половине XX века строительные материалы в Нью-Йорке развозились лошадьми и мулами. «Я заменял мула», – скажет с ухмылкой позже Фред в одном из интервью.

Фред прошел курсы в непрестижном Институте Пратта в Бруклине по инженерному делу и дисциплинам, связанным со строительством. Позже он признается, что выдающихся знаний и навыков ему не дали, но образование в целом было полезным. Он научился некоторым вещам, которые позволяли ему предлагать строительные решения, бывшие более интересными, чем у тех, кто такими знаниями не обладал. Он быстро вник в секретный мир строительного бизнеса. Спустя пару лет Фред уже сконструировал и построил свой первый дом, затем второй, третий… Это были элементарные сооружения из дерева, изредка облицованные якобы кирпичом и камнем. Вся Америка состоит из таких зданий. Деревянные конструкции, деревянная начинка, а снаружи камень. Смотришь, и кажется, что перед тобой что-то монументальное. А как узнаешь больше, оказывается, что это совершенно элементарные схемы и технологии. К тому же выполненные с использованием самых недорогих материалов. Фреду удалось к концу первой четверти XX века построить более 20 домов. Одним словом, он вошел в бизнес. Это было несложно – он был по натуре строителем. Ему это нравилось. У него это получалось. А в 1938 году бруклинская газета назвала Фреда «Фордом строительной индустрии». Согласитесь, солидное прозвище.

Бизнес, в том числе строительный, в Нью-Йорке протекал по простой и понятной схеме: сверху вниз. Пропагандисты от либерального канона или просто наивные мечтатели, не знакомые с азами политэкономии, рассказывают, что бизнес в Америке или на Западе имеет свои демократические правила, «институты». Особенно забавно слышать тезисы об институтах. Разумеется, бизнес в Америке имеет те же самые социальные практики, что и в любой точке мира. По сути, процессы одни и те же. Различия заключаются в форме, вывеске и некоторых сопутствующих действиях. В 1930-е годы Америка переживала сложный период. Великая депрессия только закончилась. Страна ощущала тяжелые последствия экономического спада. В городе сменился мэр: там, где доминировали демократы, победу одержал республиканец Фьорелло Ла Гуардия. Итальянец был мэром в сложные годы в течение трех каденций. Был достаточно близок к Франклину Рузвельту и стал культовой персоной для города. В его честь назван второй по величине аэропорт Нью-Йорка. Для понимания масштабов Ла Гуардии: крупнейшая авиагавань названа в честь президента Кеннеди или, как его называют акронимом, Джи-Эф-Кей. Аэропорт Гуардии, если честно, так себе. Устаревший и уставший, он явно уступает, например, стамбульскому или почти любому московскому. В военные годы Фреду пришлось отсиживаться тихо. Антигерманские настроения были сильны в Нью-Йорке, и получить выгодный контракт на строительство, не попав при этом впросак при его реализации, было затруднительно. Фред просто выжидал. Дела шли ни шатко ни валко, но все же ему иногда удавалось зарабатывать приличные деньги. Он даже сумел взять несколько контрактов по строительству жилищных комплексов для военнослужащих. После окончания войны сотни тысяч и миллионы ветеранов начали возвращаться домой. Возникла ощутимая нужда в жилье.

В начале 1960-х Фред построил успешный проект «Трамп-Виллидж», крупный жилищный комплекс, который обошелся в 70 миллионов долларов. Это был большой успех. Фред показал способности договариваться с государственными мужами Нью-Йорка. Проект спонсировался городским бюджетом, а льготные условия помогли Фреду быстро реализовать проект, заработав солидные средства. Государственное финансирование и бюджетные деньги в строительстве и реализации проекта «Трамп-Виллидж» позже станут предметом судебных разбирательств и специальных слушаний в Сенате. Но это будет второй раз, когда правоохранительные органы займутся расследованием деятельности Фреда Трампа. В 1954 году Фред предстал перед Комитетом по банковским делам и валютным вопросам Сената. Президент Дуайт Эйзенхауэр начал жесткую кампанию по борьбе со спекулянтами в строительной сфере. Хитрые и проворные воротилы строительного бизнеса сумели найти лазейки в законодательстве и использовать государственные льготы, налоговые послабления, софинансирование и прочую помощь от властей. Это привело к сверхприбылям для одних, потере рабочих мест и разорению для других. Фред был в числе первых.

Скандал набирал обороты и вышел далеко за рамки штата. Газета The New York Times включила отца будущего президента Соединенных Штатов в список 35 застройщиков, обвиняемых в том, что они обманывали правительство, пользуясь несовершенством законодательства в целях личного обогащения. Пресса широко освещала скандал. Сенатский комитет начал полномасштабное слушание, сопровождавшееся громкими пресс-конференциями, обвинениями. Назывались различные суммы возможных присвоений Фредом Трампом – около 4 миллионов долларов. В 1950-е годы огромная сумма, равная примерно 50 миллионам в 2025 году. Фреда обвиняли в связях с мафией, пренебрежении к законодательству и мошенничестве. Однако ничего доказано не было. Фред Трамп вышел сухим из воды.

Дональд Трамп родился 14 июня 1946 года в боро Куинс, Нью-Йорк. Этот день объявлен национальным праздником – Днем национального флага. Дональд словно родился в громком и шумном празднике. День флага в американских городах празднуется масштабно: парады, демонстрации, семейные барбекю и театрализованные представления. Города и штаты веселятся. Дональд был четвертым (и не последним) ребенком в семье Фреда Трампа. Это было отличное время, чтобы родиться. Война закончилась. Америка – среди стран-победителей и внесла свой существенный вклад в победу над нацистской Германией. Америка была на подъеме. Военный контроль за ценами снят, и автомобили снова сходят с конвейеров Детройта. Страна активно развивается. У отца дела идут неплохо. Фред Трамп построил большой дом для своей большой семьи. Ходил Дональд в частную школу, в попечительский совет которой входил его отец. Это означало, что будущий хозяин Овального кабинета был неприкасаемым. Вел он себя плохо, хулиганил, но его не выгоняли. Классическое детство и юность мажора. Он сам признавался, что был «агрессивным ребенком».

Во втором классе Трамп ударил школьного учителя по музыке, потому что: «Я думал, что он ничего не знает о музыке». Правда, он нашел себе оправдание: «Я не горжусь этим, но это был очевидный признак того, что даже в ранние годы я мог постоять за себя и за мое мнение даже таким силовым образом». Школа называлась Kew Forest. С пяти лет Дональд был вынужден носить школьную форму, галстук, петь американский гимн на утренних построениях. Привозил школьника водитель на лимузине, афроамериканец. По дороге ребенок мог лицезреть развешанные билборды с лицом своего отца, крупного девелопера и строителя боро в Куинсе и Бруклине.

Трамп с юных лет прошел конфирмацию в пресвитерианской церкви в Нью-Йорке. В Америке церкви отражают социальный статус и уровень доходов прихожан. Есть церкви, куда ходят богатые, есть церкви для бедных, а есть те, куда ходит средний класс, ну и богатые и бедные в том числе. Трамп с детских лет дружил с теми, кто имел общие с ним нравы и привычки, с детьми богатых родителей. Остальные ему не то чтобы не попадались. И такие тоже были. Но с ними дружба не складывалась. Его отец не имел детства. Фред Трамп начал работать с юных лет и не имел друзей. Дональду работать не пришлось. Детство у него было что надо, и у него было много приятелей. Официальные биографии семейства Трампов описывают детство Дональда спартанским. Мол, отец заставлял его собирать бутылки, разносить газеты, делать какую-то работу. Кажется, что все это – часть позитивного имиджа, который Трампы пытались построить вокруг своей семьи.

Особенно это стало заметно, когда бразды правления полностью перешли к Дональду. Он уделял много внимания связям с общественностью. Менялся мир, менялось общество. Телевидение стало настолько популярным, развитым и повсеместным, что стало представлять собой серьезную силу. Дональд это понял практически сразу. Медиа, газеты стали еще более влиятельными и популярными в Америке. Трамп работал со всеми. Официальная биография – лишь элемент, хоть и очень важный, по формированию позитивного имиджа Дональда и его ключевых предков – отца-строителя и деда-основателя.

Трамп был классическим представителем золотой молодежи, мажором. Каждые каникулы он с семьей направлялся во Флориду. Отсюда и такая любовь к тропическим и субтропическим местам. Флорида – это излюбленное место богатых белых американцев. Штат исторически всегда был и остается республиканским, культурно – южным. Этот полуостров – место, где Трамп, за исключением Нью-Йорка, провел наибольшее количество дней. Позже, в середине 1980-х, Трамп купит за 10 миллионов резиденцию Мар-а-Лаго в Палм-Бич, небольшом курортном городке севернее Майами и даже Форт-Лодердейла, где часто бывает легенда футбола Лионель Месси. Места здесь действительно живописные, а люди, за исключением жителей Майами, консервативные. Я много колесил автостопом по Флориде, достиг даже самой южной оконечности Америки – Ки-Уэста, который находится на архипелаге. Удивительное место, где, как мне показалось, обитают весьма расистски настроенные граждане, которые живут за счет внутреннего туризма. Я, кажется, понял, почему Трампу нравится Флорида. Это безмятежное место понравится любому, кто имеет нервную и напряженную работу. Сюда выбраться из шумного и вечно занятого Нью-Йорка или Вашингтона – благое дело.

В 1959 году Фред отдал сына в Нью-Йоркскую военную академию. Это престижное учебное заведение для богатых. Это не полноценная военная академия. Громкое название призвано привлечь внимание строгих белых консервативных американцев, добившихся успеха и заработавших состояния. Они зачастую склоняются к тому, чтобы дать качественное образование своим сыновьям. Не менее важны для них воспитание, дисциплина и лидерские качества. Эта академия подходила по всем параметрам. Трамп военным не стал, но навсегда полюбил военное дело, военных и военную форму. Впоследствии он будет тепло отзываться об этой академии. В 1966–1968 годах Трамп обучался в Уортонской школе бизнеса Пенсильванского университета, называемого среди американцев просто «Пэнн». Это престижнейшее подразделение старинного университета, основанного в 1740 году квакерами еще до революционных событий. Причем в формировании этого заведения принимал участие сам Бенджамин Франклин и некоторые другие отцы-основатели.

До Пэнна Трамп посещал курсы по бизнес-администрированию в Фордемском университете. Филиал этой католической школы, основанной иезуитами, был в Бронксе. Трампу было удобно посещать эти курсы и одновременно с этим быть рядом с отцом, который занимался объездом строительных объектов. В университет Трамп ездил на спортивной машине ярко-красного цвета. Университетская среда, студенты и однокурсники приняли Дональда хорошо. Детей богатых родителей в Уортонской школе бизнеса было много. Выбор пал на эту школу из-за того, что там был департамент, где изучали строительный бизнес – то, что нужно было Трампам. Даже в выборе университета можно наблюдать строгий и абсолютный рационализм этой семьи. Не важно, что Фордемский университет был католическим, а среди Трампов не было католиков. Важно, что он был близок к районам города, которые в это время часто посещал Фред. Это было удобно и рационально с логистической точки зрения. Пенсильванский университет – заведение другого масштаба. Это член Лиги плюща, одна из престижнейших школ мира. Юридический факультет этого университета по праву считался и считается одним из лучших. Выбор Уортонской школы был очевиден. Фред не хотел, чтобы его сын терял время на всякую ерунду. Путь его был определен – строительный бизнес. В Уортонской школе можно было получить какие-то полезные навыки и знания.

Конечно, успехи Дональда в бизнесе были запрограммированы его отцом. Фред сделал все правильно. Его ставка сработала. Основываясь на своем жестком и циничном опыте, он знал, что нужно дать его любимому сыну для достижения успеха. Рациональное и минимальное образование. Очень нужное. Ничего лишнего и заумного. Без философствования, без лишних элементов, без потери времени. Фред создавал сеть нужных связей, не останавливался ни на минуту. Он сумел преумножить небольшое наследство своего отца, Фридриха, расширить горизонты, масштабировать строительный бизнес. Дональд получил от него не только весьма солидное и крупное наследство, но и сеть связей в штатах Нью-Йорк и Нью-Джерси. И не только. Быстрорастущие и развивающиеся нью-йоркские боро Бронкс, Бруклин и Куинс были освоены Фредом очень системно. Связей там на местном уровне было очень много. Контракты удавалось получить без особого труда. Пока это не был огромный и колоссальный бизнес. Трампы пока не стали некоронованными королями Америки. Возможно, они таковыми не стали и позже, даже после победы на президентских выборах. Но они подошли очень близко к вершине американской стратификационной лестницы.

Как это ни парадоксально и даже в чем-то забавно, но рост влияния Трампов можно определить по свадьбам Дональда. В 1977 году Дональд женился первый раз. Его супругой стала чешская модель Ивана, родившаяся в Югославии в середине прошлого века. Так вот, на этой церемонии присутствовал весь цвет Нью-Йоркского и, возможно, даже в чем-то американского общества. Но самыми важными гостями для Трампов были, конечно, представители властей двух штатов: Нью-Йорк и Нью-Джерси. А они присутствовали в избытке, включая 104-го мэра Нью-Йорка Абрахама Бима. Следовательно, к началу 1980-х Трампы достигли фактически вершин строительного бизнеса на Восточном побережье, особенно в Нью-Йорке. Это позволило им приблизиться к некоронованным королям Америки. Тем, что прибыли в Америку раньше Трампов. Тем, кто в действительности влиял и во многом даже определял вектор движения авианосца под названием Соединенные Штаты. Тем, кого можно назвать истинными хозяевами страны, государственного аппарата и бюрократии. Трампы никогда не были в их числе, но они, благодаря своей предприимчивости, рациональности, цинизму и настойчивости, приблизились к ним.

Удалось Трампам выстроить доверительные (хоть и с существенными границами) отношения и с кланом Рокфеллеров, одним из самых влиятельных некоронованных королей. Помог «фактор землячества»: корни Рокфеллеров также уходили в Германию. Один из представителей этой семьи Нельсон Рокфеллер был избран губернатором Нью-Йорка и пробыл на этом посту почти 15 лет. После этого он стал вице-президентом при Джеральде Форде. Хоть это и произошло из-за непредвиденных обстоятельств – отставки под давлением импичмента Ричарда Никсона, но все же. Простые люди не становятся вице-президентами. В этот период делами семьи занимался еще Фред. И ему удавалось выстраивать отношения с верхушкой американского бизнеса и политического Олимпа.

Историю Рокфеллера Дональд запомнил надолго. Она ему понравилась. Человек из бизнеса дошел фактически до самых вершин политического Олимпа. В 1998 году в интервью Ларри Кингу Трамп заявил, что его можно назвать «республиканцем Рокфеллера». Термин этот уже давно изжил себя. Смысл вполне простой и незамысловатый: нерадикальные республиканцы или республиканцы, близкие к демократам. Доминирование демократов в Нью-Йорке толкнуло консервативных политиков искать некий компромисс. Республиканцы Рокфеллера – это некая хитрая попытка создать оксюморон, фразу, которая привлекла бы представителей из двух лагерей. Элита Нью-Йорка априори считалась либеральной, демократической. Но что делать, если человек склоняется к консервативным идеям, разделяет тезисы и постулаты республиканцев? Попытаться сыграть в своего среди чужих и чужого среди своих. Говоря: «я республиканец Рокфеллера», Трамп хотел сказать, что он умеренный республиканец, республиканец, близкий к демократам, республиканец из Нью-Йорка.

Другой контакт с некоронованными королями произошел в начале 1980-х годов. Тогда у руля семейного бизнеса стоял уже Дональд. В 1919 году в Нью-Йорке был открыт огромный и роскошный отель, названный «Коммандор». Это было прозвище Корнелиуса Вандербильта, неприкасаемого, некоронованного короля, основателя могущественного клана. Шестью годами ранее его потомки поучаствовали в строительстве огромного железнодорожного вокзала в центре Манхэттена. На тот момент это был крупнейший вокзал в мире, и технологически он был совершенен. Корнелиус Вандербильт был человеком сложным и противоречивым. Пресса прозвала его «бароном-разбойником». Человек он был несдержанный, закон не соблюдал, не чурался оскорблять тех, кто ему чем-то не угодил или просто не нравился. Его предки прибыли в Новый Свет из Нидерландов в самом начале XVII века, и он гордо носил статус потомка первооткрывателей. Тогда Нью-Йорк носил название Нового Амстердама, а большой регион на Восточном побережье был колонией Новые Нидерланды. Предки Вандербильтов даже тогда уже были крупными землевладельцами и кредиторами.

В середине XIX века в результате промышленной революции в Америке начали активно развиваться железные дороги. Росла территория страны, штатов становилось больше. Миграционные потоки только увеличивались, и железнодорожный бизнес вывел Вандербильта на самый Олимп американской жизни. Вандербильты сделали состояние именно на этом. У Валентина Зорина есть фраза, которая показывает социальные практики внутри американского олигархата: «Вандербильты когда-то смотрели свысока на Рокфеллеров как на нуворишей, точно так же, как Асторы глядели сверху вниз на Вандербильтов, а воротилы начала XIX века Стюивезаны и Ван Рэнсселэры на Асторов – и так на протяжении всей нелепой истории американской лжеаристократии»[31]. В начале 1970-х Дональд получил контроль над компанией своего отца и переименовал ее в Trump Organization.

В 1974 году Дональду Трампу удалось совершить весьма сложную сделку, требующую серьезных связей в мэрии и у представителей клана Вандербильтов. Хотя этот клан существенно ослабел, но все же обладал достаточно серьезными финансовыми и политическими позициями. Отель «Коммандор» устарел – морально и технологически. Уж слишком много он пережил с начала XX века. Это было центральное место салонных собраний не только элиты города, но и тех, кто прибывал в Нью-Йорк для деловых встреч из разных концов Америки. Комнаты и коридоры легендарного отеля были безнадежно обкурены, инфраструктурные узлы устарели. Трамп выкупил отель Вандербильтов. Реконструировал его, а спустя годы продал объект Hyatt Hotels Corporation. Все новое побеждает старое. Поражение отеля Вандербильта стало символом уходящих эпох и символом рождения чего-то нового. В нью-йоркских салонах говорили: «Трамп купил отель Вандербильта». А это многого стоило. Особенно для высокомерных и крайне амбициозных Трампов.

Другим важным этапом роста влияния и восхождения Дональда Трампа стал соседний штат – Нью-Джерси. Контакты и связи играют фундаментальную роль. Следовательно, получить удобные подряды, контракты и условия можно лишь там, где есть «подвязки» с властями. В этом «демократия» Америки, разумеется, ничем не отличается от любой «автократии». Это правило, которое характерно и безотказно действует как в Соединенных Штатах, так и в России. В 1976 году жители штата Нью-Джерси поддержали голосование за легализацию азартных игр в Атлантик-Сити, небольшом курортном городке на Восточном побережье. Пустынный штат Невада со своим Лас-Вегасом гремел в те годы. Игорный бизнес процветал и позволил бедному штату умножить свои доходы. Азартные игры, казино стали магнитом. Город рос экономически. За казино пошли шикарные отели, спортивные стадионы и арены, концертные дворцы. На Восточном побережье ничего подобного не было. Жителям Нью-Йорка, Новой Англии, Майами, Чикаго или южных штатов приходилось лететь через всю страну, чтобы удовлетворить свои страсти и задор. Итак, власти штата поддержали строительство града азарта и развлечений на востоке страны.

Дональд Трамп приехал и осмотрел город. Но ветхий старый прибрежный городок не произвел на него впечатления. Вместо того чтобы искать возможности там, Трамп решил подождать и посмотреть, станут ли азартные игры легальными в Нью-Йорке, и перестроить планировку Grand Hyatt таким образом, чтобы можно было выделить большое пространство для казино. Но Нью-Йорк не пошел по пути соседнего штата. И Трамп начал инвестировать в казино в Атлантик-Сити. В 1990-х годах компания Трампа, занимающаяся игорным бизнесом, считалась одной из ведущих в этой жестокой отрасли. Крупнейшим объектом компании стал Trump Taj Mahal, открытый в 1990 году. По закону, одному лицу не может принадлежать более трех казино. Кроме упомянутого еще Trump Plaza и Trump Castle, у Трампа их было как раз три. Уже в 2016 году после серий банкротств и неудачных финансовых отчетов Трамп выйдет из игорного бизнеса и продаст свою долю в компании. «Главное в продвижении – бравада», – говорил Трамп. Синдром отличника его будет сопровождать всю жизнь.

Летом 1999 года скончался Фредерик Трамп. Он оставил своим детям около 300 миллионов долларов. Это солидное и весьма крепкое наследство. В последние годы он уже ничего не строил. Передав бразды правления любимому сыну, он пытался занять себя и заботился о своем пошатнувшем здоровье. Он жил с той женщиной, на которой женился один раз и навсегда. Он был старомоден, новые тенденции и вещи его не привлекали. Он был весьма консервативен. Совершенно точно он был «клиентом» «слонов», Республиканской партии. Жил он все так же в большом доме в Куинсе. The New York Times написала страничный некролог. На похоронах Дональд сказал, что его успехи, в том числе такие крупные проекты, как Grand Hyatt, Trump Tower, Trump Plaza, Trump Taj Mahal, Trump Castle, и все остальное, что он когда-либо делал, всегда встречали поддержку его отца. Удивительно, но на похоронах отца он говорил о своих успехах и реально перечислил все эти объекты недвижимости!

Дональд Трамп фанатично помешан на своей персоне и своем величии. Данные черты характера сложно скрыть. Трамп завистлив, амбициозен. Он никогда не сдавался. Вся его жизнь – борьба. Трамп всегда соревновался. Сам с собой. С отцом. С конкурентами. С врагами. Его жизнь – это один большой подъем по лестнице успехов, богатства и признания. Он не терпит успехов других. Он не может их пережить. Он должен быть не просто первым – он должен быть единственным. Эта черта во многих вызывала отторжение. Но именно это сделало его любимым ребенком Фреда, который в нем души не чаял. Однажды он сказал журналистам, что не хотел бы столкнуться с Дональдом, ведь тот обошел его во всем. Вот такие отношения были между отцом и сыном…

Уверенная победа Дональда Трампа на выборах и первые президентские месяцы побудили интеллектуалов по-новому взглянуть на сложившиеся тезисы относительно процессов международной системы и их ключевых акторов. В двухчасовом обращении к конгрессу 4 марта 2025 года хозяин Овального кабинета настойчиво подтвердил свои идеи и повестку, о которой многократно заявлял в ходе предвыборной кампании и в многочисленных интервью. Стало очевидно, что это все не просто риторика. Политика Трампа есть вызов либеральной системе, сложившимся нормам и правилам коллективного Запада. Реализация его программы будет означать революцию в западной политической мысли и практике. Прежде эти правила и догмы не принято было обсуждать и критиковать. Трансформации или реформированию они априори не подлежали. Они были приняты «навечно», словно новая светская религия, догма настоящего и будущего.

Дональд Трамп же бросил вызов либеральному канону, который построил мир современного Запада. Сам факт этого вызова, а особенно, если эти процессы будут сколько-нибудь успешными, – все это приведет к глубоким трансформациям мировой системы и роли Западного мира. И речь не идет о ближайших годах. Речь не идет о второй каденции Трампа, о его втором сроке. Может быть, мы и не узнаем, успешна ли политика Трампа, в ближайшие годы. Он запустил очень серьезные и глубокие процессы, о результатах которых станет ясно не скоро. Трампизм имеет потенциал в определенной степени трансформировать уклад международной системы. Но что движет трампизмом? Где его идеологические отцы? Какими они были? Какова глубина внедрения тезисов и идей трампизма? Где идолы и идеалы трампизма? Ответы на эти вопросы или хотя бы на их часть позволят с большей вероятностью предположить, каковы шансы у трампизма на успех. А что, собственно, понимать под успехом?

После победы на выборах в 2024 году в мире развернулась достаточно активная дискуссия относительно мотивов 47-го президента Соединенных Штатов. Я предполагаю, что, помимо всего прочего, наиболее важным обстоятельством, направлявшим его администрацию, являлась идеология. Как явление политическое и как совокупность идей назовем ее условно трампизмом. Сам хозяин Овального кабинета называет ее MAGA (Make America Great Again). Идеи и тезисы эти всегда имели определенные корни в американской истории. Я попытался описать это в предыдущих главах. Явление это по своей природе консервативное, постоянно отсылающее в прошлое, которое было «великим». Прежде чем приступить к анализу истоков идеологии трампизма, стоит сказать несколько слов, почему к этому вопросу стоит относиться всерьез.

В отличие от первой каденции, когда победу Трампа можно было считать неким отклонением, ошибкой «совершенной системы», его вторая легислатура носила совершенно иной характер. Среди ученых в сфере политических наук и исследователей-американистов устоялась точка зрения, что несистемных кандидатов политическая система Соединенных Штатов не пропускает. Двухпартийная система, многочисленные фильтры, праймериз и борьба внутри каждой из партий не позволяют кандидатам ниоткуда дойти до финальной стадии выборов, быть выдвинутыми одной из партий и тем более быть избранными. Политик, который не разделяет идеологию и курс одного из двух мегакланов, просто-напросто не может пройти через партийное сито. Оказалось, что это не совсем так. Разумеется, Трамп – часть системы. Трамп, безусловно, никогда не был одиночкой. Различные влиятельные круги некоронованных королей Америки были с ним знакомы и поддерживали его особый, несистемный и альтернативный курс. Трамп всегда был частью системы, но ее особой, альтернативной части. Но в любом случае первые четыре года в Белом доме все-таки воспринимались как аномалия. В первый срок противники Трампа сумели достаточно эффективно сковать его пропагандистскими кампаниями, серией судебных обвинений и умелой психологической работой с его молодой и несплоченной командой. Стоит вспомнить, что многие члены администрации уходили от него, увольнялись или были выведены из большой политики самим президентом. Многих членов команды Трамп вовсе не знал до того, как перешел порог Белого дома. Многие были ему навязаны. Некоторые пришли по настоятельному совету или дружеской рекомендации. В 2016 году Трамп по большому счету не готовился победить. В глубине души он, может быть, и не ждал победы. Конечно, он так не говорил. Он, как всегда, светился, был уверен в себе, от него веяло гарантией победы, убежденностью в триумфе.

Избирательный марафон в США завершился неожиданной для многих и уверенной победой республиканца Дональда Трампа. В день выборов подавляющее большинство исследовательских центров, американских СМИ и политологов предрекали победу кандидату от демократов Хиллари Клинтон. Миллиардер тем временем призывал не верить таким предсказаниям. Появившись на политической арене США, Трамп поначалу не воспринимался всерьез даже собственной Республиканской партией. Кого только не прочили в главные кандидаты от республиканцев в 2016 году: и Тэда Круза, и Марко Рубио, и Джеба Буша, и даже нейрохирурга-афроамериканца Бена Карсона. После первой серии праймериз американцы объясняли высокие результаты Трампа случайностью. Когда миллиардер начал отрываться от оппонентов, негативно настроенный истеблишмент упорно представлял расклады, при которых бизнесмена обойдет Круз – последний, кто из республиканской девятки претендентов долгое время сохранял теоретические шансы успокоить партийные элиты. Трампу мешали как «слоны», так и «ослы». К слову, имена животных американские партии получили с легкой руки карикатуриста Томаса Нэста, американца с немецкими корнями. На страницах журнала Harper's Weekly он в 1870 году изобразил осла, лягающего мертвого льва.

Но Трамп выиграл праймериз. Почти все экспертное и медиасообщество в США (и не только) в один голос уверяло, что обойти экс-госсекретаря миллиардеру не удастся, а система не позволит человеку со стороны взять ее под свой контроль. Лишь единицы, не считая активных сторонников самого Трампа, говорили, что американцы устали от системы, и это как раз и может вывести республиканца на политический Олимп. Они тогда казались маргиналами. Против Трампа действительно работала вся политическая машина США. Его победа в 2016-м стала сломом всех шаблонов. Збигнев Бжезинский написал, что упал с кровати, когда узнал результаты выборов. Трамп был внесистемным кандидатом, бросил вызов традиционной правящей элите, и его шансы казались небольшими. Однако Трамп представляет Америку, недовольную и даже возмущенную всесилием традиционного истеблишмента, которое воплощала Хиллари Клинтон. В победной речи Трамп заявил, что США «поладят со всеми странами, желающими с нами ладить», а отношения с такими государствами «будут просто великолепные». При этом республиканец заявлял, что «интересы Америки» для него будут на первом месте. Победа Трампа 10 лет назад стала ярчайшим показателем кризиса американской политэкономической системы и социальной структуры. Только система в кризисе и упадке пойдет на столь революционную смену парадигмы и формы власти.

Очень скоро, еще до инаугурации, в середине ноября 2016 года, состоялся телефонный разговор между президентом Путиным и избранным президентом Трампом. Владимир Путин одним из первых поздравил Трампа с победой на президентских выборах в США. В ходе телефонного разговора террористическая организация ИГИЛ (Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ) впервые была названа «общим врагом»[32]. Я напомню, что тогда эта исламистская группировка джихадистов занимала большую часть мировой повестки, контролировала существенные части Сирии и Ирак, а теракты в крупных городах Запада и Востока были, к сожалению, почти обыденным делом. Тогда главы государств сошлись во мнении о необходимости объединения усилий в борьбе с международным терроризмом. Политики обсудили урегулирование ситуации в Сирии.

Но, как я сказал выше, все было тогда не всерьез. Трампу была объявлена война. И не только со стороны его противников – либералов из Демократической партии, но и всего политического истеблишмента. Существенной проблемой для него стала политика его собственной партии. Руководство «слонов» пыталось (и весьма успешно) ограничить и лишить 45-го президента свободы действия. Для республиканцев было важно, чтобы глава Белого дома действовал в рамках генеральной линии партии. В конце ноября 2016 года я уже написал, что «избранный президент формирует команду с оглядкой на партийный истеблишмент»[33]. Трампу пришлось так действовать. Республиканская партия не была под его контролем, Трамп был не настолько силен, чтобы диктовать свою волю истеблишменту партии. Однако партия и истеблишмент не сразу пошли в атаку. Сначала Трамп попытался выстраивать команду согласно собственным предпочтениям. Этот период оказался недолгим, а практически все первые назначенцы вскоре будут уволены или сами уйдут.

Первое назначение Трампа в период первой каденции касалось должности главного советника президента. Им стал бизнесмен Стивен Бэннон, придерживающийся правых взглядов. В либеральных медиа его нередко называли «белым расистом». Должность советника президента по национальной безопасности занял генерал-лейтенант Майкл Флинн, который ранее возглавлял военную разведку США. Флинн работал в администрации Обамы, однако позже разошелся с ним во взглядах по ключевым внешнеполитическим вопросам. В частности, военный не считал Россию угрозой, а главным врагом США фактически называет радикальный ислам. Так, известно скандальное выражение Флинна, что «страх перед мусульманами – рационален». Генеральным прокурором и одновременно министром юстиции был выдвинут республиканец Джефф Сешнс. Сенатор первым поддержал Трампа, а также принимал участие в разработке тезисов для его избирательной кампании. Его выдвижение вызвало резкую критику: либеральные медиа также называют Сешнса расистом. На фоне этих назначений газета The New York Times выпустила статью под заголовком «Трамп: сделаем Америку снова белой». А первым госсекретарем при Трампе стал Рекса Тиллерсон, экс-глава нефтяного гиганта Exxon Mobil с вполне позитивным настроем к России. Тогда политолог Дмитрий Тренин сказал, что Трамп придерживался достаточно жесткого курса, который многим не понравится. Трамп назначил или выдвинул людей, которые являются убежденными консерваторами правых взглядов. Эти назначения отражают будущее направление политики новой администрации. Очевидно, что избранный президент формирует команду исходя из собственных соображений и взглядов, не координируя свои действия с американскими элитами. По крайней мере, пока Трамп назначает тех, кого хочет, и не обращает внимания на критику в медиа и мнение оппонентов.

Уже в начале 2017 года Трамп начал неподготовленную атаку на либеральный канон. Конечно, не такого масштаба и уровня, как он это делал в 2025-м, но все же. Интересно сравнить его действия в период первой каденции и второй. В марте 2017-го Трамп предложил конгрессу свой вариант бюджета на будущий год. Главным новшеством стало увеличение на 54 миллиарда долларов расходов на военные нужды, а также сокращение затрат на защиту окружающей среды и проектов по защите прав человека и демократии в мире. Также в связи с угрозой терроризма увеличились расходы на внутреннюю безопасность. А вот бюджет Государственного департамента, согласно предложениям американского лидера, значительно уменьшился. При таком финансировании американцам будет значительно сложнее поддерживать лояльные структуры и многочисленные правозащитные организации по всему миру. Я напомню, что во время предвыборной гонки сотрудники Госдепа написали коллективное письмо против Дональда Трампа, которое было опубликовано в The New York Times. Естественно, Трамп этого не забыл.

Бюджет Дональда Трампа был принят в штыки либеральным истеблишментом. Как и ожидалось, американские правозащитные организации одна за другой заявили протест относительно сокращения финансирования. А лидер демократов в сенате Чарльз Шумер не исключил возможности приостановки работы правительства (шатдауна) в случае, если республиканцы поддержат бюджет президента США. Сокращение финансирования коснулось многих ведомств и институций. Однако самым знаковым станет уменьшение бюджета Государственного департамента. Госдеп, который возглавляет экс-глава ExxonMobil Рекс Тиллерсон, лишился 28% средств по сравнению с предыдущим годом. Под секвестр попали статьи на функционирование таких структур, как радио «Свобода» и «Голос Америки». Гуманитарные организации лишились львиной доли финансовой поддержки. Был сильно урезан бюджет известной во всем мире USAID. То же коснулось и не менее известного «Национального института демократии» (NED). Автоматически было сокращено финансирование правозащитной организации Freedom House, базирующейся в Вашингтоне.

В марте 2017 года в Москву прибыл профессор Тулейнского университета Луизианы Уильям Крафт Брумфилд. Известному историку русской культуры принадлежит фундаментальный 700-страничный труд, опубликованный издательством Кембриджского университета, «История русской архитектуры»[34]. Мы с ним встретились в Спасо-хаусе, особняке между Новым и старым Арбатом, который является резиденцией посла Соединенных Штатов в Москве. Позже мы прогулялись по Москве, и я пригласил его к себе в гости. Уильям прекрасно говорит на русском, всю жизнь изучает язык и культуру нашей страны. Это почти 60 лет непрерывного исследования России. Причем эти исследования не кабинетные. Профессор Брумфилд исколесил всю страну, побывал в сотне деревней и городов. Россию и русскую культуру он действительно искренне любит. Я его спросил: «Почему вы так полюбили Россию?» Его ответ был лишен банальностей: «А почему нет? Это прекрасная и огромная страна. Я заинтересовался Россией, читая на английском языке роман Льва Толстого „Война и мир“. После этого я решил выучить русский язык. Затем я начал ездить по России, это была моя мечта еще со студенческих лет. Давным-давно меня сослали в Сибирь (смеется). Директор Библиотеки конгресса США Джеймс Беллингтон делал это много раз. И вы знаете, я ему так благодарен. Мои поездки по России изменили мою жизнь. Разумеется, в лучшую сторону. Российские регионы – это другая планета. Удивительные места, пейзажи и люди. Моя первая поездка состоялась летом 1970 года. Тогда я впервые посетил Москву, Санкт-Петербург, Великий Новгород, Суздаль и Псков. В мае 1972 года Ленинградский государственный университет организовал просто невероятное турне по всему Советскому Союзу. Мы посетили Ленинград, Москву, а потом поехали в Ташкент, Бухару и Самарканд. Также мы побывали в Ереване, Тбилиси и Баку»[35]. По мнению Брумфилда, европейская и американская пресса не знают и не понимают Россию. Отсюда и многие конфликты. Непонимание характера и значения государства в России – главная причина многих проблем между нашими странами.

А в мае 2017 года в Москву приехал профессор Йельского университета и приближенный к Генри Киссинджеру консультант Томас Грэм. Следующая наша встреча состоялась в 2021 году недалеко от музея Гуггенхайма, в уже упомянутом мной элитарном Верхнем Ист-Сайде. Грэм также изучает Россию на протяжении всей своей жизни и прекрасно говорит на русском. Живя в тихой и уютной части верхнего Нью-Йорка, ученый каждый раз едет в Йель, используя поезд, идущий с Пенсильванского вокзала в Мидтауне. Консервативный и вдумчивый ученый был всегда сторонником политического реализма и рациональной внешней политики. Грэм был одним из основателей проекта по изучению России в Йельском университете и сотрудником The Jackson School по изучению международных отношений. В 2023 году вышла его книга «Правильное понимание России»[36]. Примечательно, что оба упомянутых исследователя, знающие русский язык, сходятся во мнении, что политические элиты и экспертное сообщество в Америке просто-напросто не понимают мотивов и политической логики России. Пожалуй, в этом есть вина обеих сторон.

Несмотря на все усилия, все-таки Москва не всегда в состоянии донести логику своих действий. Вина же Вашингтона заключается в чрезмерно идеологическом подходе к России. Без попыток глубоко понять и вникнуть все доводы и тезисы кажутся американцам ошибочными. В 2017 году, анализируя первую каденцию Трампа, Грэм отметил, что Трамп очень конкретно думает и смотрит на мир. Он бизнесмен, главное для него – конкретные проблемы. Например, недвижимость – что может быть конкретнее? А вот американские интересы на Украине не конкретны, они скорее абстрактны. Это касается принципов мирового порядка, норм европейской безопасности. До Трампа наши президенты считали США мировым лидером, поэтому у Америки была довольно активная позиция по этим проблемам. Трамп другого мнения. Однако политика США на украинском направлении зависит не только от президента, но и от политического истеблишмента[37]. Во время моих турне по кампусу Йельского университета я, естественно, посетил The Jackson School. Это небольшой особняк, находящийся на одной из главных улиц университета. Через дом находится особняк президента и ректора (provost) университета. Студенты этой школы активно изучают русский язык. Люди здесь умные. Но подробнее о Йеле и других университетах Лиги плюща и Калифорнии я поговорю ниже.

В середине мая 2017 года мировая политика разразилась крупнейшим скандалом за последние десятилетия. По крайней мере, так тогда казалось людям непросвещенным. Как показали время и расследования, вся эта история изначально была фейком и информационно-психологической операцией против Трампа. Задумана и организована она была, как позже заявит Дональд Трамп, руководством Демократической партии, Байденом, кланом Клинтонов, их союзниками в государственном аппарате и медиа. Газета The Washington Post опубликовала материал, где говорилось о якобы передаче Трампом секретной информации главе российской дипломатии Сергею Лаврову. Тогда я написал, что эта была «спланированная сенсация»[38]. После этого на представителей американской администрации посыпались обвинения. Трампа назвали «российским шпионом», а конгрессмен и сенаторы заговорили о начале процедуры импичмента. Это дало старт долгой, лживой и достаточно глупой кампании, которая сопровождала весь первый срок Трампа в Белом доме. Генеральная прокуратура Соединенных Штатов в лице замгенпрокурора Рода Розенштейна инициировала расследование против Трампа и членов его кабинета по трем пунктам: российское вмешательство в выборы в США в 2016 году, связи соратников Трампа с российскими чиновниками и возможный шпионаж, возможное воспрепятствование правосудию со стороны Трампа и его приближенных.

Экс-глава ФБР Роберт Мюллер, человек безупречной репутации в американских элитарных кругах, был выбран в качестве спецпрокурора, который должен был осуществить расследование. Соратников Трампа вызывали на допросы, запрещали свободно перемещаться. Американские либеральные медиа в ежедневном режиме публиковали материалы, основанные на лживой информации, догадках и откровенных фейках. В эти месяцы и годы мы поистине узнали, что такое американские медиа, в особенности такие кажущиеся в прошлом авторитетными газеты, как The New York Times и The Washington Post. В те годы я выписывал печатные версии обеих газет. В Москву они прибывали с опозданием в сутки или двое, но я все равно прочитывал их от корки до корки. Это было удивительным временем. Трамп пытался пойти в контратаку и убеждал назначенного им нового главу ФБР Джеймса Коми начать аналогичное расследование с поиском связей четы Клинтон с Россией, но получил отказ. Пошла череда бесконечных отставок и увольнений. Все они, как я отмечаю ниже, сопровождались скандалами и публикацией мемуаров, на которых только уволенные авторы зарабатывали миллионы долларов[39].

В марте 2017 года расследование Мюллера закончилось. Гора родила мышь. Свидетельств и доказательств связей и шпионажа Трампа в пользу России найдено не было. В аквариуме, в детском мире и в лесу все взгрустнули. История мирового шпионажа не стала богаче, а российские спецслужбы не прославились агентом в кресле президента самой могущественной державы мира. Мюллер сделал свое дело: попил литры крови Трампа, обрезал крылья только зарождающемуся трампизму и свел весь первый срок к пустышке. В 2019 году началась пандемия COVID-19. Она помешала Трампу показать какие-то более или менее солидные результаты в вопросе экономического роста и развития.

В августе-сентябре 2017 года у меня состоялись две долгие встречи на американскую тему с людьми, весьма знающими предмет. В августе я был приглашен к директору Института США и Канады Российской академии наук. Академика Сергея Рогова уже нет с нами, он ушел из жизни в возрасте 76 лет в феврале 2025 года в Москве. Заядлый курильщик, ученик Георгия Арбатова, Рогов прошел большой путь в изучении Америки. В советские годы в нашем посольстве в Вашингтоне была отдельная ставка для представителя Института США и Канады АН СССР. Рогов успел поработать и там. Его всегда активно привлекали к аналитической и переговорной работе так называемого второго трека. Когда я был у него в кабинете, он с любовью показывал свою активную работу. На двери директора института до сих пор висела табличка с именем Арбатова. Когда я пришел, из его кабинета выходила группа американских ученых, работников архива Соединенных Штатов. Рогова знали и очень уважали академические круги как на Западе, так и на Востоке. Академик полагал, что мы находились в состоянии новой холодной войны. Особых отличий, кроме, пожалуй, отсутствия ярко выраженной идеологической составляющей, он не видел. Это, кстати говоря, отличало его от многих коллег, которые полагали, что новой холодной войны быть не может именно по причине отсутствия войны идей. Рогов активно следил за американской прессой, на столе и в компьютере его было много материалов, газет, книг. Несмотря на солидный возраст, тогда он был в хорошей форме и четко и глубоко понимал происходящие в Америке процессы.

Анализируя неожиданную победу несистемного республиканца, Рогов отметил, что глубинка, которая голосовала за Трампа, – это люди консервативных взглядов. Это сказывается и на плохо скрываемом расизме – отношении к чернокожим, эмигрантам, мусульманам, к ЛГБТ-общине[40]. Этот фактор Трамп умудрился использовать, представляя Нью-Йорк, который является рассадником мультикультурализма. Конфликт между городом и деревней в США существовал всегда. Но раньше деревней были фермеры, а сегодня деревня – это пригородные районы и «ржавый пояс» – города, которые находятся в упадке из-за того, что старая промышленность оказалась неконкурентоспособной, предприятия закрываются. В крупных городах белые составляют меньше 50% населения. Это смесь разных этнических групп, религиозных конфессий, молодежь. У них совершенно другие культурные стандарты. Это отражается на политических позициях. В глубинке царят патриархальные традиционные семейные ценности, там в основном полная семья: папа, мама и дети. Конечно, у них иные представления.

В сентябре 2017 года у меня состоялась встреча с только что вернувшимся из долгой и нервной командировки послом России в Соединенных Штатах Сергеем Кисляком. Сколько про него писала американская и западная пресса! Наверное, обычный человек не сумеет прочитать всю эту макулатуру за всю жизнь. «Дипломат дипломатов» якобы «курировал», «направлял» и «назначал» Трампа в Белый дом. Кисляк родился в Москве, прошел долгий и богатый путь в дипломатии. В Америке он проработал в невыносимых условиях почти 10 лет, до этого был замминистра иностранных дел, послом в Бельгии и постоянным представителем при НАТО. Первые командировки в Соединенные Штаты Кисляк получил еще в доперестроечные годы, в эпоху активной холодной войны. В МИД СССР Кисляка пригласил выдающийся советский дипломат Анатолий Добрынин. Встреча состоялась на Кутузовском проспекте, там тогда проживал только вернувшийся из Вашингтона Кисляк. Я стал первым человеком, кому он рассказал публично о своей работе в качестве посла. Мы встретились несколько раз. Кисляк долго и тщательно вычитывал каждое слово в интервью, которое было опубликовано[41].

Показалось, что дипломат еще не вышел из прежней роли: он был осторожен, оглядывался и еще, видимо, до конца еще осознавал, что он дома, в Москве, на одном из самых охраняемых и центральных проспектов. Кисляк – это, конечно, глыба. Человек не только умел держать удар. Про таких говорят: «у него толстая кожа». Показалось, что Кисляк – человек очень мужественный и крепкий. Он был уставшим и несколько измученным. Действительно, командировка у него оказалась сложной и долгой. В общей сложности он пробыл в Соединенных Штатах 17 лет. И вполне удачно[42]. В те годы в Америке у нас был блестящий дуэт дипломатов Чуркин – Кисляк. И это была ядерная пара. С легендарным Виталием Чуркиным, постоянным представителем России при ООН, я разговаривал по телефону в январе 2017 года. У нас с коллегами вышло неплохое интервью, которое оказалось последним для этого великого и яркого дипломата. Спустя месяц, в феврале, Чуркина не стало. Штаб-квартира российского представительства в Нью-Йорке – место особенное. Первый раз я увидел его в 2011-м, второй – в 2012-м, в третий – в 2021 году. Район Манхэттена достаточно тихий, но напротив миссии находится пожарная станция с большими красными грузовиками и полицейскими машинами, а неподалеку – синагога.

Кисляк, конечно, значительно реже выступал, он был непубличным послом. Это существенное отличие постоянного представителя при ООН в Нью-Йорке и посла в Вашингтоне. По его мнению, тогда шаги, которые США уже серийно принимали против России, вызывали большую озабоченность психологическим состоянием страны, зацикленностью политического класса на антироссийской линии. Но за пределами вашингтонской кольцевой дороги или, как называют ее американцы, Beltway жители США даже при всей промывке мозгов, которая сейчас идет через телевидение и газеты, относятся к России по большей части нормально. Поэтому иногда поездка в «серединную Америку» в психологическом плане даже становилась глотком свежего воздуха. Что касается стратегического поведения Америки, то, по мнению Кисляка, это результат трудной адаптации США к меняющемуся миру, где у них больше нет возможности для абсолютного доминирования. Казалось бы, для многих, в том числе и в Европе, и в Азии, это уже факт, мало кем оспариваемый. Однако политический класс США так не думает. По крайней мере, они не хотят с этим соглашаться. Поэтому и бьют себя в грудь с выкриками, что Америка исключительна и должна вести за собой остальных. Другими словами, они не согласны с объективными изменениями в мире.

В 2024 году возникла совершенно иная ситуация. С 2016 года Трамп получил колоссальный политический опыт. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что каждый год в Белом доме обходился ему как десять. Это была сплошная оборона. Его осадили многочисленные и могущественные враги. По большому счету они победили. Трампу не дали осуществить его планы, политический курс не был реализован, обещания не были выполнены. Вашингтонское болото, которое он обещал высушить, высушило и его администрацию, и его самого. В президентской кампании – 2020 административный ресурс глубинного государства и либеральных сетей был массово использован. Трамп заявил, что у него украли победу. Многие наблюдатели также посчитали, что данная избирательная кампания была одной из самых грязных и несправедливых. Фактически Трамп был президентом-оппозиционером. Оппонировал он либеральному канону. Колоссальная по могуществу сеть либеральных медиа, мозговых центров, правозащитных организаций, социальных сетей, закрытых влиятельных клубов, университетских кампусов, крупных олигархических компаний и организаций сумели скоординировать усилия и оформить победу на выборах 2020 года. Это были одни из самых грязных президентских выборов в новейшей истории Соединенных Штатов.

Выборы 2024 года имели в своем основании совершенно иную ситуацию. Трамп не тратил время впустую и весь период демократов у власти активно строил команду и искал сильных кандидатов, на которых мог бы опереться. Трамп нырял в уже исследованный омут. Он понимал, куда идет, чего можно ждать от недругов. И он начал готовиться ко второй попытке сильно заранее. Вторая администрация Трампа, назначенная им в 2024–2025 годах, была значительно сильнее, и у нее были серьезные шансы выглядеть более уверенно. Другим обстоятельством является то, что в первый срок Трамп пережил, пожалуй, все возможные и невозможные информационные травли, различные обвинения и нападки. Не остановило его и покушение, произошедшее в период предвыборной кампании. Это еще больше разозлило политика, усилило веру в себя, в правильность своего политического пути и даже в незримое присутствие неких высших сил. Таким образом, второй срок Трампа стоит рассматривать более серьезно.

Начиная со второй каденции, мне кажется, стоит говорить о таком явлении, как трампизм. Оно доказало, что победа Трампа была не случайна, а его сторонники, несмотря на все сложности и атаки, продолжают ему верить. Итак, трампизм являлся консервативной идеологией. Долгое время достаточно аморфной, несистемной и сыроватой. Явление это выступало за традиционные ценности и продвигало культ американской культуры. Практически все трамписты были людьми религиозными или по крайней мере позиционировали себя таковыми. Реальный уровень веры мы посчитать не можем, следовательно, остается оперировать заявлениями и публичным позиционированием того или иного политика или функционера. Таким образом, мы априори будем рассматривать республиканскую администрацию Трампа как религиозную, консервативную. С экономической точки зрения трампизм стоит с правой стороны. Это администрация не просто богатых, а сверхбогатых американцев.

Трампизм был идейным противником различных нововведений эпохи постмодерна, концепции, рожденной мировоззрением постгуманизма, трансгуманизма и постгендеризма. В послании к Конгрессу 4 марта 2025 года Дональд Трамп в очередной раз заявил, что он собирается покончить с «тиранией либерализма», «расовой теорией», «токсичными идеологиями в школах», «гендерными идеологиями». Он заявил, что существует только «два гендера», похвастался, что издал билль «о запрете мужчинам участвовать в женском спорте». «И мое сообщение детям Америки: вы прекрасны, какими вас создал Бог», – заявил он с демонстративной напористостью, граничащей с яростью к несогласным. В совокупности он назвал это «революцией здравого смысла» и «великим освобождением Америки». При этом трампизм работал весьма профессионально. На разных этажах стратификационной социальной лестницы. По пирамиде Абрахама Маслоу, трамписты предлагали решения социальной группы: богатым – одно, бедным – другое. Подобной проработанной политтехнологической стратегии в период первой каденции не было. Правы те, кто утверждает, что стратегии в 2016–2020-х не было вообще. Трамп тогда действовал рефлекторно, неподготовленно, бессознательно и машинально.

На протяжении всей своей профессиональной жизни девелопера и знаменитости (а это в Соединенных Штатах вполне профессия) Трамп доказывал, что может учиться, приспосабливаться. Не то чтобы он сильно менялся. Нет, скорее наоборот: его характер нарцисса, циника, наглеца и нахала был виден всегда. Но он был для широких слоев, напоказ, для софитов телевидения и газет. Совершенно иначе Трамп вел себя с сильными мира сего, с некоронованными королями Америки. Но не со всеми, а с теми, кто потенциально мог бы его поддержать. Это вообще очень специфическая и сложная черта характера успешных людей. Способность радикально игнорировать интересы тех, кто не в твоей системе координат. Тех, кто тебя никогда не поддержит, кто на другом конце идеологического и мировоззренческого видения мира. Тех, кто по политэкономическим параметрам не может быть с тобой в одной лодке. Трамп успешно и молниеносно мог определять эти грани, отсеивать тех, кто не его «клиент», и тех, кто может стать его союзником, ментором, партнером и соратником. Трампизм никогда не работал на всю страну. Трампизм всегда искал и находил свою Америку. И работал он всегда на свою Америку, параллельно уничтожая основы и фундамент ненавистной Америки своих врагов и недругов.

Для элитных слоев общества, богатых и сверхбогатых, трампизм подготовил законопроект о снижении налогов. Это наиболее актуальная реформа, которая волновала самые зажиточные слои общества. Об этом законопроекте Трамп говорил часто и много. Богатые в элитных городках и пригородах мечтают о новой системе, которая пощадила бы их капитал и не направляла его на поддержку бомжей, мигрантов и тунеядцев. Америка при демократической партии стала раем для тех, кто не желает работать. Это касается преимущественно демократических штатов, особенно Калифорнии, Нью-Йорка. Здесь можно встретить толпы и армии бездомных. Существенная их часть – афроамериканцы. В этой социальной прослойке есть своя сезонность. Зимние месяцы лучше проводить в Калифорнии. Сан-Франциско, Лос-Анджелес и даже небольшой элитный городок Санта-Барбара – идеальные места. Среди вилл с бассейнами и трехэтажных дворцов, построенных в испанском колониальном стиле, можно встретить бомжей-одиночек, бродящих по идеальным дорогам калифорнийского рая. Подобной картины не было 15 лет назад. Бездомные были в Америке всегда, однако то, во что превратила социальная политика демократов и либералов города и улицы важнейших штатов, не поддается логическому анализу.

Владельцы усадеб, в основном люди в возрасте, белые американцы как минимум в третьем поколении, положили полвека и свое здоровье на накопление капитала. Они обманывали, нарушали закон, шли по краю, губили своих конкурентов. Небольшая часть из них заработали свои баснословные капиталы честно. Будучи талантами или везунчиками космического масштаба, им удалось построить капиталы. И теперь оставшуюся часть своего пути они хотят наслаждаться жизнью и передать капитал своим потомкам. Идеология и политэкономическая модель неолиберальных демократов же видит ситуацию совершенно иначе. Космические налоги, которые в целом отбирают половину дохода, огромные налоги на собственность (property tax) не позволяют спокойно жить. И куда идут эти астрономические средства? Демократы направляют их на поддержку бомжей, бездомных, нелегальных мигрантов. Социальные программы демократов стали катастрофой для либеральных штатов. Они сделали из прекрасных городов и пригородов лагеря бездомных.

Без преувеличения: во время моих последних академических экспедиций и поездок из десяти людей, которые встречались на улицах, половина были бездомными. В калифорнийском престижном и богатом городке был такой случай. Я купил кофе и выпечку и сел на веранде достаточно дорогого кафе. Чуть позже из этого кафе вышел бездомный афроамериканец и сел на асфальт рядом со столами. Он купил несколько стаканов кофе и несколько пакетов выпечки. Одет он был достаточно прилично, недешево. Не сразу можно было определить его социальный статус. Недешевые кроссовки – высокие баскетбольные «Найки», удобная спортивная экипировка того же бренда. Чуть позже проезжала патрульная полиция. Она заметила его, но ничего не предприняла. По калифорнийским законам этот человек ничего не нарушил. Он по законам Калифорнии получает пособие по безработице. Достаточно приличные деньги, которые могут покрыть его основные потребности. Он стоит на бирже труда, но никак не может найти работу. Разумеется, якобы не может. Зачем ему работать 40 часов в неделю, если его пособие ориентировочно равно его зарплате?

Вот такую систему создали либералы из Демократической партии. И у них есть идеологическое обоснование этой системе. Неолиберализм имеет вполне стройную теорию, которая объясняет эту политику. О ней мы поговорим позже. Есть не менее абсурдная социальная практика, которая стала возможна благодаря политике демократов. В Соединенных Штатах за последние десятилетия образовалась пока достаточно тонкая, но растущая социальная страта работающих бездомных. То есть это люди, которые вели совершенно нормальный образ жизни, имели в собственности недвижимость или арендовали ее. Ввиду тех или иных сложных жизненных обстоятельств, по своей ли вине, или в силу экономической ситуации, они остались без крыши над головой. Они продолжают работать на совершенно нормальной работе, оформлены официально, платят налоги, делают отчисления на пенсию. Но они живут на улице. В Калифорнии, где на улице в принципе можно жить в зимние месяцы, таких людей немало. Подобное также существует и в либеральном Нью-Йорке.

При этом такого нет во Флориде с ее центром в Майами. Бездомных здесь очень сложно встретить, их практически нет. Флоридой управляют республиканские губернаторы, а местные власти состоят практически полностью из политиков-«слонов». В республиканской Флориде круглый год (суб)тропическое лето, и здесь можно жить на улице. Однако местные власти не выплачивают пособий, для безработных нет существенных льгот, а местная полиция не позволяет им безответственно бродить по улицам. Люди попадают в сложные жизненные ситуации по разным причинам. К бездомным должна быть эмпатия, сопереживание. Однако либералы довели свою социальную политику до абсурда. Она не просто вредила американской социальной системе. Она разрушала социальную структуру общества. Люди становились перед выбором: работать тяжело и полный рабочий день или становиться бездомными. При этом разница в вознаграждении была не такая ощутимая.

В апреле 2025 года трамписты начали атаку на Гарвард. Нечто подобное случилось в период первой каденции с Колумбийским университетом. Более 10 лет назад Трамп предложил президенту университета купить солидное здание в Мидтауне Манхэттена. Цена вопроса – 400 миллионов долларов. Колумбийский университет находится в Гарлеме, это северная часть острова. Мидтаун – это середина острова. Президент школы отказался. Дело в том, что последние четверть века, как были решены проблемы с афропреступностью, эта школа стала очень популярной. Собрать эту сумму было не проблемой. Но Колумбийский университет – ультралиберальный. И все попечители и олигархи, курирующие его, против трампизма. Но университет ссылался на неудобное расположение потенциального корпуса. После того как Трамп стал президентом, он заморозил государственное финансирование Колумбийского университета ровно на 400 миллионов долларов. Вот уровень его мстительности. Колумбийскому университету были предъявлены требования, которые были выполнены, и финансирование вновь было возобновлено.

Во время одной из своих поездок по университетам Лиги плюща я проводил достаточно много времени в кампусе Гарварда. Бомжей там много. Скажем, больше, чем в мегаполисе Москве. На кампусе царит кумовство. У них это называется «рекомендация». Так они аккуратно скрывают коррупцию и неофеодальные пережитки. В Гарвард можно попасть и в 15 лет. Получи рекомендацию президента, декана, влиятельного профессора – и вперед, ты студент Гарварда.

А если родители делают взносы в эндаумент Гарварда, то ты можешь, например, «надругаться» над памятником пастора Джона Гарварда, сооснователя и спонсора университета, или «закатить» вечеринку с легкими наркотиками. Тебе ничего не будет. Стукачества на кампусе много, оно поощряется. В конце 2024 года Совет попечителей устроил травлю президента Гарварда Клодин Гей, первой женщины-афроамериканки на этом посту. Якобы нашли плагиат. Годами ничего не находили, а тут нашли. Смысл в том, что она якобы плохо противодействовала митингам «за Палестину». Устроил неприкрытую травлю олигарх Билл Экман. Ее отстранили, назначили нового президента. Гей отработала в качестве президента меньше года. Менеджмент в Гарварде, как оказалось, очень плохой. Хотя законодательно позволяет ФБР присутствовать на кампусе, и оно активно и неэффективно работает в любом крупном вузе страны.

Помимо многомиллиардного и гарантированного федерального финансирования, Гарвард во многом «выезжал» на «дурачках» из СНГ и иностранных студентах. Недавно разбогатевшие вельможи с постсоветского пространства отправляли туда своих чад. Гарвард делает хитро: одна цена – для граждан Америки и другая – для иностранцев (в три раза дороже). На кампусе было много русской речи. Много выходцев из СНГ. Из России студентов не так много. Технарей мало. Они в том же городе, Кембридже, но в Массачусетском технологическом, MIT. Или на другом конце страны – в Калифорнии. Там несколько очень сильных школ, например, Калифорнийский технологический университет (Caltech). Гарвард сегодня – преимущественно гуманитарная школа. Поэтому тезис «а математики там гениальные» не работает. Совсем не гениальные. Очень сильными являются медицинская школа и некоторые технические департаменты. Издательский дом Гарварда (Harvard University Press) работает плохо. Неплохие труды выходят, но это скорее исключение. Очень мало хороших книг. Принстонское издательство значительно лучше. Чуть больше консерватизма спасает. Так же в Йеле – ситуация чуть лучше. Великие гарвардцы переворачиваются в гробу. Баррингтон Мур, Сэм Хантингтон, Стэнли Хоффман, те же Киссинджер и Фукуяма, замечательная школа неомарксистов и теоретиков модернизации в ужасе. Либералы испоганили некогда великую школу.

В апреле 2025 года трамписты начали атаку на Гарвард. С точки зрения консерваторов, этот штурм был неизбежен. Гарвард стал лишь одним из многих университетов, к которому администрация выдвинула серьезные требования. Федеральное правительство в лице министерства образования направило официальные письма, выдвинув требования к университетам, иначе замораживалось государственное финансирование. В документе неоднократно упоминается 7 октября 2023 года. В этот день ХАМАС начал террористическую атаку на Израиль, убив около 1200 человек и захватив сотни заложников. Израиль ответил вторжением в Сектор Газа, жертвами которого стали сотни тысяч человек, включая детей и женщин. Осуждая октябрьские теракты против Израиля, ООН назвала действия ее военных и правительства актом геноцида, а неизбирательное насилие в Секторе Газа человеческой трагедией невероятного масштаба.

В среднем в 2024 году восемь университетов Лиги плюща совокупно получили около 7 миллиардов долларов федерального финансирования. Например, Колумбийский университет получил почти 1,5 миллиарда долларов. Трамписты заморозили около 200 миллионов долларов федерального финансирования в связи с антисемитизмом Принстонскому университету. Корнелльский университет и Северо-Западный университет узнали о приостановке финансирования на 1 миллиард и 790 миллионов долларов из СМИ. Гарвард официально отказался выполнять требования трампистов. «Университет не будет жертвовать своей независимостью или отказываться от своих конституционных прав. Ни одно правительство – вне зависимости от того, какая партия находится у власти, – не должно диктовать, что частные университеты могут преподавать, кого они могут принимать и нанимать и в какой области проводить исследования», – заявил президент Гарварда Алан Гарбер.

В ответ на это министерство образования США объявило о заморозке финансирования: 2,2 миллиарда долларов в виде федеральных грантов и еще 60 миллионов долларов, положенных по контрактам. На официальном уровне трамписты заявляли, что в последние годы Гарвард не соответствовал ни интеллектуальным требованиям, ни принципам гражданских свобод, которые оправдывают федеральное финансирование. «Сегодняшнее заявление Гарварда подтверждает вызывающее беспокойство иждивенческое мировоззрение, которое присуще самым престижным университетам и колледжам нашей страны, что федеральные инвестиции не подразумевают ответственности за соблюдение гражданских свобод», – говорится в заявлении госструктур. «Нарушение учебного процесса, которое, как чума, охватило кампусы в последние годы, неприемлемо. Притеснение студентов-евреев недопустимо. Элитным университетам пора всерьез взяться за эту проблему и взять на себя обязательства по внедрению значимых изменений, если они хотят продолжать получать поддержку от налогоплательщиков», – отмечалось в заявлении.

Чего требовали трамписты? В письме все предписания были обозначены вполне четко и ясно: сократить влияние студентов и внештатных сотрудников, в том числе сотрудников и административного персонала, которые больше привержены активизму, а не науке; прекратить учитывать расовую принадлежность, пол, цвет кожи, религию или страну происхождения при найме сотрудников, а при приеме студентов – расовую принадлежность, цвет кожи и страну происхождения; разработать систему, которая позволит предотвратить прием иностранных студентов, «враждебно настроенных к американским ценностям и институтам, предписанным в Конституции США и Декларации независимости, включая студентов, которые поддерживают терроризм или антисемитизм»; нанять стороннюю компанию для «аудита взглядов»: в каждом департаменте должно быть представлено «разнообразие взглядов» как среди студентов, так и среди сотрудников; провести аудит (опять же, с привлечением сторонних экспертов) программ, которые были замечены в «вопиющем антисемитизме» и других предубеждениях, среди них – Школа богословия, Высшая школа педагогических наук, департамент ближневосточных языков и культуры и клиника международных прав человека при Гарвардской школе права; запретить ношение масок (СМИ отмечают, что это ставит под удар участников пропалестинских протестов); ужесточить дисциплину на территории кампусов.

Протесты на территории Гарварда начались еще в октябре 2023 года, когда несколько сотен студентов собрались у здания Школы бизнеса и скандировали: «Свободу Палестине!» Затем последовали возведение палаточного городка, забастовка на церемонии вручения дипломов и другие акции меньшего масштаба. Гарвард не единственный американский университет, к которому администрация Трампа выдвинула подобные требования.

Уже упомянутый Йельский университет находится в городе Нью-Хэйвен, что в переводе означает «новые небеса». Жутковатое место, на первый взгляд. Старые сооружения здесь выполнены в готическом стиле. Все темное, серое, страшноватое. Но кампус очень серьезный. Сразу видно, что здесь происходит что-то действительно существенное. Лица у студентов и сотрудников, преподавателей и профессоров вдумчивые. Улыбок мало, все чем-то заняты, куда-то направляются. Спешки в Йеле нет, но чувствуется определенная загруженность. Кажется, что отсюда студенты выходят какими-то «заряженными» на великие дела. Представляется, что люди здесь не про бизнес, не про блоги, интернет, YouTube или Instagram[43]. Йель – это место серой, тусклой жестокой большой геополитики. Люди отсюда идут в историки, консультанты, банкиры, политику и, конечно, ЦРУ. Американским спецслужбам нужны не мягкотелые, трусливые либералы, заботящиеся о мифических правах человека на Ближнем Востоке или в Южной Азии. Лэнгли, военной разведке министерства обороны, Агентству национальной безопасности, финансовой разведке министерства финансов и прочим членам разведсообщества нужны убийцы, молчаливые и выносливые, идейные и преданные. По всем ощущениям, Йель пытается обучать именно таких. Здесь много интересных зданий, корпусов и закоулков. Йель больше всех университетов Америки напоминает Хогвартс Гарри Поттера. Наверное, в этом вопросе он мог бы посоревноваться с Кембриджем или Оксфордом. Йель фундаментален. Кажется, что процесс обучения здесь сродни пыткам и тягостен. Такое ощущение, что здесь не бывает ничего просто так. Во многом, конечно, все это часть того, что я уже неоднократно упоминал в этой книге, – мастерства маркетологов американцев. Они умеют обернуть самую посредственную вещь в такую обертку, что кажется: перед тобой очередное чудо света. И, конечно, Йель и все остальные университеты и общества в Америке – это по большому счету самые обычные учебные центры, над которыми хорошо поработал гений маркетолога и пиарщика.

Такое ощущение, что здесь нет веселья. А порой кажется, что люди здесь жестоки. Возможно, когда гаснет свет солнца, за закрытыми дверьми местные слушатели меняются. Мы этого не знаем. Но облик Йеля до сих пор готический, суровый, пуританский. А когда стемнело, Йель был особенно страшен. Освещался кампус плохо. И это сделано специально. Ночью студентам, аспирантам и профессорам нужно спать, а не шастать по кампусу. Гарвард же ночью был весьма активен. Мероприятия, активность, посиделки можно было найти на любой вкус. Гарвард был свободен. Йель ограничен и зажат. Здесь действительно было жутковато, особенно ближе к вечеру, особенно когда начала «играть» часовня. Казалось, что призраки не оставили это место и здесь всегда присутствует дух прежних хозяев. Университет был основан в 1701 году британским купцом Элайху Йелем, чьи корни уходили в Уэльс. Он сделал блистательную карьеру, был губернатором крупного города в Индии и видным деятелем Ост-Индской компании. Но если Йель дал деньги на основание университета, то пуританские священники его, собственно, организовывали. Таким образом, Йель всегда выделялся своим консерватизмом. Даже в XVIII веке, когда все школы Новой Англии были консервативны и находились под влиянием и властью пуритан, даже тогда Йель был особой цитаделью спартанского образа мыслей и действия. Основанный еще при метрополии, Йель сначала назывался Коллегиальной школой, получил специальную хартию, дарованную империей и ее представителями в колонии. В ней было сказано: для подготовки «образцовых мужей».

Выделю несколько сооружений. Офис тайного братства «Череп и кости» находится в кампусе. Это кирпичное, ничем не примечательное одноэтажное здание. Весьма качественное, небольшое, с виду старинное. Если не знать, что это главный офис самого элитарного братства в англосфере, можно подумать, что это некая небольшая и неважная кафедра, ничем не выделяющаяся и посредственная. Вход в офис братства был закрыт. Черная дубовая огромная дверь была запечатана огромным черным замком. На нем лежала пыль, и казалось, что здесь никто давно не был. Однако был. Возможно, есть другой вход, непубличный, сзади здания. В Йеле много студентов. Это крайне популярный университет, куда желают попасть многие молодые люди со всего мира. Вряд ли такое солидное здание руководство школы оставило бы за братством, если оно не используется. Но это не простая организация. «Череп и кости» сам по себе является влиятельным и могущественным фактором далеко не только для Йельского университета. Это фактор политический и экономический. Это фактор внутри англосферы. Членами этого братства являются выпускники школы. Членство пожизненное, выйти из него нельзя. Но можно быть выброшенным за проступки, неуважение к другим членам и протоколам братства. Внутри царит якобы демократия. Те или иные решения принимаются путем голосования. Йель и особенно «Череп и кости» – цитадель американской аристократии. Это центр консерватизма и традиционализма. Здесь все еще крепко стоит дух пуританина.

Последние 200 лет в Йеле особенно сильно начал коваться дух патриота Соединенных Штатов. Если Гарвард – цитадель теории демократии, модернизации, либерализма и всех сопутствующих дочерних теорий, то Йель скорее про консервативный патриотизм. Это далеко не значит, что здесь нет либералов. Точно так же это не говорит о том, что Йель против демократии, выборов и обязательной смены власти. Однако Йель совершенно точно отличается от других школ Новой Англии и Калифорнии. К зданию «Черепа и костей» никто не подходил. Я простоял рядом с ним несколько минут, выкурил несколько сигарет. Мне было интересно посмотреть, кто шатается вокруг, кто выйдет оттуда или войдет туда. Но была полная тишина. Около двери было несколько крупных и качественных камер. Снимают они или нет – не было понятно. Света было мало, все плохо освещалось. Казалось, что жители кампуса обходят это сооружение. Не то чтобы они его опасались, но в Америке не все желают соприкасаться с миром тайных братств. Список членов «Черепа и костей» секретный. Преданы огласке лишь несколько фамилий, среди которых президенты, миллиардеры, дипломаты, политики, ученые. Многие из них, если не все, – представители старых аристократических семей. Формально аристократии и классов в демократической Америке нет, но на самом деле, разумеется, это одно из самых классовых, аристократических и неофеодальных обществ в мире. Америка – это олигархия с жесткой стратификацией социальных классов. И только наивные и не самые глубокие «дурачки» этого не понимают.

«Череп и кости» всегда был местом для WASPов. White Anglo-Saxon Protestants, то есть белых англосаксонских протестантов. Говорят, что в последние десятилетия, особенно с победой либеральной демократии в мире, братство стало более открытым. Говорят, что сюда приглашают и принимают женщин, афроамериканцев и меньшинства. Мол, братству нужны лучшие, таланты, будущая элита. А она не всегда бывает родовая. Проверить это очень сложно. Чтобы попасть в братство, нужно быть отобранным. Приглашение имеет свои нюансы и тонкости. А если ты его и получил, то рассказывать о практиках внутри не имеешь право. Это достаточно серьезный и скрытый от широких взоров протокол, сопровожденный церемониалом, основанным и закрепленным историей. Ходят легенды о процедуре посвящения в братство. Большинство из них, разумеется, основано на мифах. Людям свойственно преувеличивать, додумывать. Людей всегда привлекает все скрытое. Если что-то называется секретным, то наверняка к этому будет повышенный интерес. Так устроен человек. Догадки, гипертрофирование, преувеличение – все это сопровождает англосаксонские тайные и элитарные братства.

На английском эти объединения называются не brotherhood, а fraternity. Первый термин можно было бы смело переводить дословно, и это означало бы «братство». А старофранцузское слово fraternity происходит от латыни, где «фрат» означает «брат». Однако термин «братство» плотно и давно закрепился в словаре русскоязычных интеллектуалов, говорящих об этих загадочных объединениях. Я бы использовал термин «элитарные закрытые общества». Элемент братства в российском понимании здесь скорее отсутствует. Культура англосаксонских мужчин несколько иначе относится к этим явлениям. Наверное, более сухо, ограниченно, бездушно, черство. Англосаксонское братство выглядит и является более чужим. В России люди несколько другие. Это не комплимент одним и критика других, это просто антропологические и социально-культурные наблюдения. Хотя всегда бывает по-разному. Исключения и есть самое интересное. Каузация не всегда работает, а обобщения не гарантия правильного анализа. Девиация в теории как раз то, что наиболее интересно для изучения. К тому же процесс инициации сопряжен с секретностью. Это действительно долгая процедура. Номинировать тебя должны несколько членов братства. Номинация должна быть поддержана другими членами общества. Руководство в обществе коллективное. Есть первое лицо, есть совет. Но все руководство нельзя назвать руководством в прямом и понятном смысле этого слова. Оно подвержено постоянной и частой ротации. Руководство – это скорее менеджеры и ответственные за процедуры и протоколы братства в отведенный период. Они ответственные за соблюдение протокола. Старшие по смене.

В 2010–2012 годах я впервые попал в Соединенные Штаты. Тогда программы студенческого обмена были развиты достаточно хорошо. Американцы приезжали в Россию и становились слушателями наших университетов. Русские ездили в американские школы. Однажды вечером в дверь моей комнаты на кампусе американского университета постучали. Это было неожиданно, я никого не приглашал. Пришли два студента старших лет, в американских университетах их называют senior, «старший». Они были одеты с иголочки, в смокинги. Волосы их были зачесаны назад. На них были то ли бабочки, то ли галстуки – я уже точно не помню. Такое ощущение, что они собирались на бал или инаугурацию президента. Они молча протянули мне конверт. И ушли. Я посмеялся. Я не понимал, что произошло. Я открыл конверт и начал читать английский короткий текст, напечатанный на плотной необычной желтоватой бумаге торжественным почерком. Показалось, что это письмо из XVIII века. Меня пригласили вступить в старое братство Phi Kappa Psi, которое действует в некоторых университетах страны.

Братство это не было уровня «Черепа и костей», но серьезным авторитетом обладало. Оно никогда не было завязано на одну школу, а действует во многих университетах. Я, тогда молодой студент, несколько растерялся. После некоторых размышлений и общения с более опытными людьми я согласился посетить процедуру инициации. Тогда я рассматривал это как некий новый и, возможно, ценный опыт. Также мне сказали, что я единственный иностранец, тем более с российским паспортом, которого пригласили в «братство». Хотя в Америке паспорт никто и никогда не спрашивает, но в братстве и в университете все, разумеется, знали, что я из России. Мол, «это честь, иди не думая, посмотри, что там да как». «Это не сектанты, а серьезное общество с давней историей», – сказали мне знающие люди. Потом я узнал, что членом этой организации был президент Соединенных Штатов, инициатор создания Лиги Наций Вудро Вильсон. Хотя Вильсон считается в Америке президентом-неудачником и я к нему в то время (как и сейчас) относился со скепсисом, мне показалось это знаком качества. Тем более что, когда его пригласили в организацию, он не был политиком, а работал профессором Принстонского университета, члена Лиги плюща и одной из самых престижных школ, на кампусе которого работал Альберт Эйнштейн. Далее я узнал, что членами этого тайного общества были такие личности, как мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг, CEO нефтяного гиганта British Petroleum Боб Дадли, основатель Американской академии политических и социальных наук Эдмунд Джеймс, член Верховного суда США Пирс Батлер, голливудский номинант на Оскар Рой Шайдер, сыгравший главную роль в «Челюстях» Стивена Спилберга. В другом братстве было много спортсменов. В основном это были игроки в американский футбол и баскетбол. Было немало афроамериканцев. Скажу кратко: инициация была впечатляющая. Это было некое психологическое испытание, и оно заняло полдня. В ней, разумеется, отсутствовали разного рода непристойности, о чем говорят различные слухи и домыслы и о чем я любопытствовал заранее. Завершающая стадия вступления в клуб велась какими-то главарями в возрасте, которые прибыли откуда-то из Новой Англии. Это были руководители и старожилы общества.

Приглашение в конверте не было гарантией попадания в «клуб». Нужно было пройти инициацию. Это долгая процедура, растянутая на несколько дней. В любой момент любой член общества может выступить против того или иного кандидата. На кампусе школы, где я обучался, было два братства. Они враждовали. Солидные особняки стояли недалеко друг от друга, и члены каждого из братств не любили друг друга. Все интересовались, в чем разница между ними. Отвечали домыслами, слухами: мол, одни интеллектуалы, другие любят спорт. В одном много афроамериканцев, в другом их почти нет. Одни лояльны к меньшинствам, другие нет. В обоих не было девушек и женщин. Меня пригласило закрытое общество, которое считалось интеллектуальным, консервативным, неспортивным. В нем было всего несколько афроамериканцев – их можно было посчитать на пальцах одной руки. Хоть это общество и считалось неспортивным, но в его особняке была отдельная комната, где находились кубки, грамоты и медали за соревнования по тхэквондо.

Это корейский вид единоборств, где используются ноги как главный инструмент поражения противника, а руками нельзя наносить удары в голову. Один из членов братства, чуть старше всех остальных, который, возможно, и был инициатором моего выдвижения, был тренером по этому виду спорта. Я даже успел поучаствовать от университета в соревнованиях по нему в Чикаго, хотя никогда не любил тхэквондо. Я выступил неважно, так как использовал в схватке удары руками по корпусу. Я нанес, наверное, два-три десятка ударов, однако в этом виде восточных единоборств предусмотрен жилет на все туловище, который почти нереально пробить. Ценятся удары ногами, особенно в голову. Короче, я занял второе или третье место, но мне дали кубок ростом с главного героя – карлика из сериала «Игра престолов». Я помню, когда в конце 1990-х я активно участвовал в соревнованиях по рукопашному бою и разным видам восточных единоборств, нам за первое место давали скромные медальки. А тут огромный кубок! Причем за довольно посредственное выступление. Но те медальки, конечно, были куда ценней, потому что они были по делу. Участие в соревнованиях было полезным. Американцы – нация в целом спортивная. Не зря они занимали первые места на Олимпийских играх. Спорт здесь ценили всегда, и деньги на него выделяются сумасшедшие.

Брауновский университет – тоже весьма интересное место, но его сложно сравнить с Йелем или Гарвардом. Среди заведений Лиги плюща он считается самым слабым. Сразу бросается в глаза корпус, названный в честь Вартана Григоряна, человека выдающегося и неординарного. Его неплохо знают в наших северных широтах. После краха Советов Фонд Карнеги финансировал немало исследовательских проектов в Москве, и о Григоряне многие в России знали. Он родился в Тебризе в 1934 году, а умер в Нью-Йорке в 2021 году. В Иране Григорян не задержался, какое-то время жил в Бейруте, а затем, в 1956 году, его семья мигрировала в Соединенные Штаты. В Калифорнии он окончил Стэнфордский университет и пошел в науку. Работал в университетах Беркли, Пенсильванском, Лос-Анджелесском, Техасском. В 1969 году Григорян выпустил блистательную монографию о социальных процессах в Афганистане в издательстве Стэндфордского университета[44]. С 1981 по 1989 год Григорян занимал пост президента Нью-Йоркской публичной библиотеки, который находится в Мидтауне Манхэттена. Должность эта очень престижная, и простые люди ее занять не могут. Есть основания полагать, что Григорян имеет очень серьезные заслуги перед Соединенными Штатами, в связи с чем был удостоен такой должности. В 1988 году Григорян был избран президентом Брауновского университета, а в январе 1997-го стал президентом Корпорации Карнеги (Нью-Йорк). В середине 1960-х Григорян бывал в Советском Союзе.

Эта библиотека – символ интеллектуального наследия Америки. Небольшое здание, но внутри очень качественно и богато выполнено. По библиотеке проводят экскурсии, а в читальные залы можно пройти без особого труда и поработать. Нью-Йоркская публичная библиотека находится в небольшом Брайант-парке, в самом сердце Манхэттена. В этой библиотеке я бывал не раз, еще больше времени проводил в этом парке, играя с разными ньюйоркцами в настольный теннис. Каждый следующий год атмосфера в парке становилась все хуже и хуже. Однажды, прогуливаясь по этому небольшому парку, я увидел, как бездомная женщина-афроамериканка справляет большую нужду. И никого это не удивляло. Это не возбранялось. Все делали вид, что ничего не происходит. В демократических штатах, в крупных городах в публичных местах, парках и зонах отдыха такая картина не является большой редкостью.

Вернувшись из Новой Англии, я посетил кампусы Колумбийского и Нью-Йоркского университетов. Здесь я бывал много раз и хорошо знал их изнутри. Они мало изменились. Однако впечатления были несколько смазаны неким ощущением «заброшенности» Нью-Йоркского университета. Радикально либеральная и левая школа стала весьма популярной и престижной в последние десятилетия. Кампус у нее разбросан по всему нижнему Манхэттену, что выделяет его на общем фоне американских университетов, сконцентрированных в одной географической точке. Молодых студентов привлекает большое количество городских тусовочных мест. Элитарности здесь нет, скорее городская молодежь проводит время в громком городе. Денег у школы очень много. Строятся новые корпуса в той или иной точке нижнего Манхэттена. Причем новые здания выполнены в стиле московского «Сити» – стеклянные синие небоскребы. Здесь есть престижная школа бизнеса и очень неплохой философский факультет, считающийся одним из лучших в стране. В Нью-Йоркском университете есть что-то, что выделяет его из общего списка американских университетов. Некий особый дух, разбросанный по нижней части острова. Университет как бы сплетается воедино с городом. Эта школа мне понравилась особенно. В структуре университета действует Центр международной кооперации, о котором неплохо знают в России. Центр изучает международные проблемы и выпускает весьма неплохие доклады по разным вопросам мировой политики и экономики.

Колумбийский университет входит в Лигу плюща, но всегда держится особняком. Слушатели и профессура этой школы особенно высокомерны. Дело в том, что нахождение в Нью-Йорке дает им большие преимущества. В первую очередь они связаны с перманентной возможностью легкого сбора денег у городских воротил, фондов, властных структур. Денег в этом городе много, расстаются с ними просто, а аффилиация с Колумбийским университетом – проходной билет в закрытые и богатые салоны и общества Нью-Йорка. Во второй половине прошлого века Колумбийский университет находился в сложном положении. Дело в том, что он расположен в Гарлеме, в северном районе Манхэттена, где проживает много афроамериканцев. Высокий уровень преступности, свободное ношение оружия останавливали многих. В ту эпоху отправить своих детей в Колумбийский университет было делом выбора. Но сейчас ситуация совершенно иная. Гарлем преобразился. Этот район стал тихим, более безопасным и достаточно дорогим. Легендарный негритянский театр «Аполло» привлекает посетителей, а район окружен новыми небольшими парками и молодыми представителями делового среднего класса. Мне даже показалось, что это один из лучших районов города. И население было разнообразным. Наряду с афроамериканцами в Гарлеме было немало белых и азиатов.

Исторически в Колумбийском университете активно изучают Россию, русский язык и постсоветское пространство. Здесь достаточно много специалистов, которые интересуются нашими делами. В американской науке считается очень престижным иметь PhD по политическим наукам из этой школы. В то же время из-за своей нью-йоркской географии и статуса университет – модное и тусовочное место. Олигархи, бизнесмены и прочие популярные личности считают хорошим тоном и бонусом получить здесь какой-нибудь статус. Этим Колумбийский университет мало чем отличается, скажем, от МГИМО. И там, и там можно встретить богатых и высокопоставленных личностей, не имеющих никакого отношения к науке и исследованиям, но почему-то имеющих высокий статус в университетах.

Нью-Йорк – интересное место. Это, конечно, великий город, и одновременно с этим он далеко не для всех. Это именно тот случай, когда у самого города есть история. Не древняя, не старая, но очень плотно сбитая. Это история семей, событий, трагедий и великих побед. На берегах Гудзона (кстати, американцы никогда вас не поймут, если вы используете твердую букву «г», они говорят «(х)адсон» – с придыханием вначале), в тихом и зажиточном штате Нью-Джерси живут более 20 миллионов человек. Вообще, правильнее рассматривать крупные населенные пункты в Америке по агломерациям. Если так, то на берегах Гудзона самая крупная в стране. На втором месте, разумеется, другой край страны – Западное побережье, Лос-Анджелес, население которого чуть уступает восточному. Это два крупнейших урбанистических центра Америки.

Закрытых и полузакрытых обществ в Новой Англии и особенно теперь в Нью-Йорке достаточно. Можно сказать, что их много. Весь Мидтаун и Даунтаун Манхэттена наполнены офисами этих обществ. Некоторые из них можно назвать полузакрытыми, и они не скрывают своей аффилиации. У входа можно даже иногда обнаружить расписание встреч и повестку дня. А некоторые из них имеют университетскую аффилиацию. В основном это самые престижные и влиятельные школы страны. Красивые и величественные здания. Над входной дверью висят флаг университета и табличка с названием обществ. Закрытые общества действуют иначе – на то они и закрытые. В верхней части острова, в Верхнем Ист-Сайде, на улице Парк-авеню находится The Asian Society. Это общество было основано Рокфеллерами и имеет свой музей, финансирование, членские взносы и календарь событий. Оно не закрытое, но попасть туда не так просто. Опять-таки нужна рекомендация или успехи в исследовании азиатских обществ и стран (опять-таки признанные через членов сообщества).

Я упомянул такой инструмент англосферы, как «рекомендация». Здесь стоит сказать об этом несколько слов. По сути, это вполне коррупционный неофеодальный элемент. Принято считать, что в Америке практически нет коррупции. Например, американские университеты свободны от коррупционных схем. А в обществе нет кумовства: связи, знакомства или наличие влиятельного родственника ничего не значат. Разумеется, это не так. Подобные социальные элементы, процессы и явления свойственны человеку. А общества состоят из людей. Следовательно, невозможно найти общества, где не было бы подобных социальных практик. Разумеется, американское общество крайне коррумпировано, а кумовства там значительно больше, чем во многих других социумах. Правда, будучи выдающимися маркетологами, они сумели придать кумовству и коррупции замечательные респектабельные формы. В одном случае коррупцию можно назвать лоббизмом.

Можно даже придумать и принять под это специальный закон. И теперь коррупция, откровенная, неприкрытая, разительная и чудовищная, будет называться лоббизмом. Она даже будет регламентироваться и иметь определенные рамки. Но перестанет ли она после этого быть коррупцией? Поменяет ли она свою сущность? Во втором случае можно придумать такую замечательную вещь, как рекомендации. Это своего рода кумовство, такое же неприкрытое, откровенное и разительное. Нужно устроить кого-то на работу? Нужно протолкнуть детей элиты в престижные университеты – они сразу получат рекомендации от президентов Гарварда, Стэнфорда и Йеля. Нужно получить диплом престижной школы? Можно сделать пожертвование в эндаумент (целевой фонд) и получить рекомендацию. И это все вполне официально и легально. И никто не считает это коррупцией. Более того, получатель рекомендации будет прекрасно выделяться – его, молодого школьника, признал и оценил его талант сам президент Гарварда!

Западное побережье менее насыщено культовыми местами и окрестностями, но не менее интересное. В одну из своих долгих поездок я взял машину напрокат в Лос-Анджелесе и поехал по дороге «Автодорога штата Калифорния SR1» через Биг-Сур, которая тянется практически до Сан-Франциско. Ее нет на многих картах, а навигация Google находят этот маршрут с большим трудом и не сразу. На значительной части этого пути нет интернета. Это, пожалуй, одна из самых красивых дорог в мире. Если ехать с юга на север, то с левой стороны открывается замечательный вид на Тихий океан. Правда, с крутого обрыва. Неширокая однополосная дорога в две стороны была заложена в 1934 году. Ее сложно назвать современной. А с правой стороны открывается вид на калифорнийские горы с посаженными пальмами. Это дерево в калифорнийских климатических широтах никогда не росло. Его начали массово ввозить, когда штат разбогател и рос как на дрожжах. Большая часть дороги представляет собой узкий путь серпантинного типа. Ехать по ней было непросто. Это требует серьезной концентрации и внимания. Дорога Биг-Сур – чудесное место. Это тот край, куда не дошла цивилизация больших городов и безжалостной урбанизации. Природа здесь замечательная, а тишина стоит неописуемо мелодичная. В лесах, на холмах и небольших горах спрятаны виллы нуворишей. Старая элита, или старые деньги, old money, здесь не живут. По крайней мере, так считается. Здесь скрываются недавно разбогатевшие менеджеры и руководители от мира IT. Где же им еще прятаться от триумфов цивилизации, как не в калифорнийских лесах, на обрыве с совершенно не тихим и вечно ледяным океаном? Говорят, здесь часто уединяются Питер Тилль и Илон Маск – два гуру мира высоких технологий и финтеха. Их особняки сложно заметить, практически невозможно. Они высоко в горах, обнятых девственным густым хвойным лесом. Райское место.

Когда доезжаешь до Кремниевой долины (здесь ее называют просто долина), погружаешься в испанское наследие Калифорнии. Миссионерская или колониальная архитектура вкупе с ричардсонским неороманским стилем. Стэнфордский университет находится в тихом деревенском городке Пало-Альто. Здесь живут очень обеспеченные и супербогатые люди, которые ценят тишину, спокойствие и мягкий климат. Здесь очень мало людей. И за это богатые люди готовы платить баснословные деньги в виде налогов. Просто космические налоги за право иметь здесь собственность, жить и быть прописанным. Кампус Стэнфордского университета – спокойное место. Нечто среднее между пансионатом и молчаливым семейным отелем с секвойями по краям кампуса и изредка на его территории. Время здесь течет медленно. Очень медленно. Чуть севернее в пригородах Сан-Франциско находится Беркли – городок, названный в честь ирландского философа и епископа англиканской церкви Джорджа Беркли. Здесь находится Калифорнийский университет в Беркли. Пожалуй, это эпицентр либерализма в его крайних проявлениях. Чудесное место, сильно отличающееся от Стэнфорда. Тут все другое. Климат отдает нотками севера. Много хвойных и кипарисовых деревьев, причем старых, массивных и впечатляющих. На кампусе встречаются отрезки с лесными ландшафтами, ручьями и густой растительностью. Школа была основана в 1868 году. Долгое время университет не мог встать на ноги. Штат только встал на путь своего выдающегося и стремительного развития.

Джордж Беркли был человеком неординарным, выдающимся. На Западе, особенно в Америке, Ирландии и Англии, он намного популярнее, чем в России и других странах за пределами англосферы. Беркли стал основоположником течения в философии, которое на самом деле сложно переоценить. Весьма символично, что университет – цитадель неолиберализма в крайних его формах – носит его имя. Университет Беркли является не только крайне либеральным. Здесь в разные периоды зародились или были существенно разработаны такие течения либеральной мысли, как расовая теория, различные трансгуманистические и постгуманистические течения. Теория самого Беркли называется имматериализмом. Суть ее – в непризнании существования материи, вещей, нас окружающих. Они – лишь плод нашего воображения. Нет красного цвета. Для каждого он свой. Материальных вещей не существуют. Они не постоянны, а являются плодом воображения человека. Реальность поставлена под сомнение. Как таковой ее нет. Она производная от сознания и взгляда человека. Следовательно, единых вещей, общих для всех, не существует. Нет красивого, длинного, синего и большого. Каждый осознает эти значения по-своему. Имматериализм Джорджа Беркли утверждает, что вещи существуют только в момент их восприятия. Все знание о мире, о его материальных вещах есть результат человеческих ощущений. Базовая концепция теории Беркли esse est percipi означает «существовать – значит быть воспринимаемым».

Разумеется, университетам всегда не хватало денег. Беркли не был исключением. Материализм, описанный как первопричина всего и вся марксистами, объясняет не только социальные и политические процессы, но и такие локальные, как история университета. Беркли имеет потрясающе парадоксальную историю. Основан он был пастором Генри Дюрантом. Американцы многих направлений в протестантизме называют священников министрами (minister), а иногда и синонимично – пасторами. Дюрант был кальвинистом новой формации, чопорным и консервативным потомком пуритан Новой Англии. Он окончил Йельский университет, пожалуй, самое консервативное учреждение Лиги плюща. Он основал университет в Беркли, в городе, который был заложен во второй половине XIX века, но начал активно развиваться только в середине XX века. Но, конечно, развиваться университету без крупных фондов было сложно. И подъем Беркли произошел за счет сливания крупных средств и переезда сюда видных профессоров той эпохи. Бенджамин Иде Уилер, выходец, разумеется, из Новой Англии, штата Массачусетс, был президентом Беркли на рубеже веков и сумел привлечь колоссальные средства. Это был звездный час университета. Двадцать лет прошли как один миг, школа вышла на новый уровень. Уилер, к слову, не был лишь небожителем, чиновником от науки. Он был знатоком греческой философии и до того, как пойти в менеджеры, был профессором в Корнельском университете из Лиги плюща. Холл Уилера – белое массивное и величественное здание в стиле неоклассицизма – создает стиль и структуру кампуса. Оно как бы в центре, оно консервативно, оно словно пытается сдерживать оставшуюся часть свободного и гуляющего университета.

Некоторые части кампуса Беркли выглядит скорее как большой хиппи-клуб под открытым небом. Здесь можно встретить все краски, все возможные разновидности молодого поколения. Очень много граффити на стенах, растаманских мотивов. Музыка регги, Боб Марли. Это совершенно неописуемая картина. Если кампусы Гарварда или Стэнфорда казались либеральными, то в Беркли, если поискать понастырнее, можно найти что-то более «радикально либеральное». Американский совет образования в середине XX века назвал эту школу вторым после Гарварда университетом Соединенных Штатов. Парадоксы Беркли заключаются в сочетании, казалось бы, несочетаемого. Кеннет Уолц, отец неореализма в международных отношениях, работал и жил в Беркли. Консервативный, косный, сдержанный и семейный профессор-классик построил теорию неореализма именно здесь, где-то между курящими людьми и студентами-хиппи с розовыми волосами, катающимися на скейтбордах по кампусу великой цитадели знаний. В этом, пожалуй, и сила Беркли: он сочетает несочетаемое. Типичный «продукт» Беркли – бывший вице-президент и конкурент Дональда Трампа на выборах 2024 года Камала Харрис. Она выросла в Беркли и окончила Калифорнийский университет в Сан-Франциско. Видимо, в Беркли, самый сильный в системе Калифорнийских университетов, ей попасть не удалось.

На обратном пути из Сан-Франциско в Лос-Анджелес я заехал на территорию кампуса Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Казалось, это уже совсем необязательно, но старые знакомые в научной среде оказались весьма кстати. Американцы – люди с серьезными границами в общении. Менталитет здесь, конечно, совершенно другой. Договариваться нужно сильно заранее. Санта-Барбара – это курортный, золотой и небольшой городок на побережье Тихого океана. Где-то между склонами красивых гор и пляжей он нашел свое место между пальмами и одноэтажными домиками в испанском стиле. Дорогие поместья и виллы богатых и старых американцев – обычная картина этого городка. При этом по чистым и тихим улицам с недавних пор начали ходить бомжи. Время было зимнее, но в Калифорнии зима – как лето в Москве, и, возможно, эти бездомные просто приехали на зимовку. В этом штате публика либеральная.

В Золотом штате своя система образования. Она отличается от остальной страны. В основном эти контрасты заключаются в вопросах административного и финансового характера. Калифорнийский университет – это объединение из десяти университетов, находящихся в разных городах штата. Они не частные, а публичные и получают финансирование из бюджета штата по так называемым ленд-грантам. Беркли – это вершина, но есть школы в Лос-Анджелесе, Санта-Крузе, Ирвайне, Риверсайде, Сан-Франциско, Сан-Диего и т. д.

Стэнфордский университет, в свою очередь, полностью частный. История его основания – воистину американская. Леланд Стэнфорд, выходец из Нью-Йорка, разбогател на железных дорогах, которые активно начали внедряться в Калифорнии в середине XIX века. При этом он еще был губернатором штата. Стэнфорд – это своего рода калифорнийский Вандербильт. В возрасте 15 лет от брюшного тифа умер сын олигарха. Трагедия подтолкнула Стэнфорда увековечить память сына. Легенда гласит, что он с супругой посетил президента Гарварда и предложил построить новый корпус и назвать его в честь своего сына. Мальчик успел когда-то поучиться здесь. Президент Гарварда отклонил это предложение. Таким образом, Стэнфорды решили построить собственный университет в хорошо знакомом им Западном побережье, в чудной и тихой деревушке под названием Пало-Альто. Никто тогда не мог подумать, что спустя почти 100 лет в этих скромных местах появится Кремниевая долина – технологический центр мира и место, где родится центр всей полупроводниковой индустрии.

Послание Конгрессу в марте 2025 года нужно рассматривать как идеологическое. Оно таковым и было. Хозяин Овального кабинета использовал идеологические тезисы, оперировал смыслами, ценностями, мировоззрением, образами. Выступление его было весьма философским. И на каждом шагу стояла критика либерализма, курса демократов и сетей либерального канона. Трамп и его соратники всегда считали этот курс глубоко ошибочным, не соответствующим глубинным американским интересам. Трампизм по своей сути есть отрицание либерализма для Соединенных Штатов. При этом его консервативная сущность находит мифический образ великой Америке в прошлом, в славной истории, преисполненной ярких побед. Консерватизм как образ мысли и в дальнейшем как слаженная система и политическая теория всегда апеллирует к прошлому. Прошлое всегда почему-то славное, великое и замечательное.

В этом, собственно, суть консерватизма. Его взор направлен в историю. Его мыслительный аппарат, его система, его вокабуляр основаны на историческом наследии. Консерваторы – по определению, люди умеренные, несколько скованные, чопорные и зажатые. Такое ощущение, что средний возраст консервативной публики должен быть куда старше, чем либеральной. Молодежь всегда более свободолюбивая, открытая к новшествам, желающая нововведений. Люди же в возрасте чаще и активнее вспоминают прошлое, ссылаются на него. Консерваторы как бы находятся в постоянном ностальгическом сне о замечательных прошедших годах. Были ли они действительно столь замечательными и великими – не очень важно. Важно, что настоящее вызывает вопросы и негодование. Важно, что проблемы современности были неактуальны в прошлом. Они попросту не существовали, а значит, продолжая логическую цепочку консерваторов, прошлое было лучше.

Либералы же видят мир совершенно иначе. Для них развитие вселенной всегда было линейным. От примитивного к изощренному. От несвободного к свободному. От мистического к рациональному. От религиозного к научному. От плохого к хорошему. От тирании к демократии. От ущемлений до прав человека. От племенного к гражданско-индивидуалистскому. Следовательно, в этой парадигме, в этом образе мысли и в этом взгляде на мир прошлое никак не может быть лучше, чем настоящее, и тем более будущее. Прогресс неминуем. Он вездесущ. Он словно вода, пробирающаяся через невидимые щели и пространства. Либерал по определению романтик. Либерал мечтает и надеется на лучшее. Он убежден, что завтра будет лучше, чем сегодня, а послезавтра будет лучше, чем завтра. Мир в постоянном развитии, он не стоит на месте. И, следуя этой логике, останавливать развитие – преступление над человечеством. Либерал не может принять позиции консерватора. А консерватор ненавидит либерала, так как обвиняет его в проблемах современности. «Ведь все было нормально, все шло своим чередом, зачем они все испоганили?» – скажет консерватор про либерала. А тот ему ответит: «Какая дикость и мракобесие, сегодня не XVIII век, все это уже проходили, и это уже неактуально».

Яркая и уверенная победа Дональда Трампа, его политическая, экономическая и социальная программа для сложившегося в Америке и на Западе либерального мира является вражеской. Это фактически революция, которая направлена против либерального канона. И революция эта – консервативная. Трампизм олицетворяет все то, против чего борются либералы. Причем их борьба историческая, а в представлении идеологизированных молодых либеральных активистов – экзистенциальная. Следовательно, консерваторы, пришедшие к власти, особенно такие яркие, неуступчивые и твердолобые, как трамписты, – сущие дьяволы. По мнению либералов, они стремятся разрушить все достижения цивилизации, ввергнуть мир в пучину средневековья, автократий и догматизма. Традиции, обычаи и религия для агентов либерального канона – вражеские сущности, которые изжили себя, отыграли свое и должны быть выброшены на свалку истории. Словно марксисты, которые делили мир на пять формаций, сменяющих друг друга, либералы рассматривают мир примерно так же. Но у них нет таких гениальных теоретиков, как Маркс, чтобы все это талантливо описать и изложить на бумаге. Причем агентам либерального канона страны сами по себе не важны. Трамписты – это угроза в первую очередь либеральному миру, порядку. Во вторую – Америке как центру либерального канона, месту, откуда распространялись влияние и идеология.

Точно так же, как и с религией, традициями и обычаями, современный либерализм отбрасывает национальные государства и нацию. Эти сущности изжили себя. Будучи социальными конструктами XIX века, они сыграли свою позитивную роль в истории, отработали свое и должны быть забыты. Национальные государства – реликт прошлого. Для эффективного развития по канонам либерализма наций не должно быть. Отсюда и такое безудержное и иррациональное желание принять как можно больше мигрантов (и как можно быстрее). Причем чем культура и образ жизни мигрантов более экзотичны и чужеродны – тем лучше. Экономической логикой объяснить миграционную политику в Европейском Союзе и Соединенных Штатах при демократической партии невозможно. Ее просто нет. Некоторые районы Калифорнии и Нью-Йорка похожи на этнические гетто. Но. в отличие от Европы, американские города спасает их политическая система с самым мягким в истории федерализмом. Республиканские штаты, консервативные, по сути, не принимают мигрантов. Попасть в них можно, между штатами нет границ, проверок. Мигранты попадают в демократические штаты и могут далее свободно перебраться в штаты республиканские. Однако они там не задержатся, так как пособий им не дадут. Поэтому новая миграция направлена на демократические штаты, в основном Калифорнию и Нью-Йорк.

Либеральный канон имеет еще одно влиятельное идеологическое обоснование. Недалеко от столицы Кремниевой долины, Сан-Хосе, я встретился со старым знакомым, президентом и профессором одного крупного Калифорнийского университета. Школа не частная, ее спонсирует бюджет штата. В Калифорнии своя система образования. Я наивно спросил: «Зачем вам столько мигрантов? И почему власти замечательного штата не борются с армиями бездомных? Они уже не только оккупировали мегаполисы, но и толпами присутствуют в таких элитных местах, как Санта-Барбара. Многие по собственной воле стали бомжами, сели на пособия и заполонили улицы ваших городов». Признаюсь, я был легкомыслен. Но то, что я получил в ответ, было дороже сотен прочитанных книг, тысяч прослушанных лекций и десятка научных экспедиций. Мой старый друг, президент крупного университета, где обучаются более 10 тысяч студентов, прочитал мне лекцию. Почти два часа, попивая легкое калифорнийское вино, я слушал тирады моего визави. Изредка у меня получалось вставить свои наивные «авторитарные» комментарии из эпохи безжалостных средневековых феодалов.

Но я не перебарщивал. По крайней мере, с вином. В северном Нью-Джерси, показанном в культовом сериале «Клан Сопрано», в маленьких городках есть чудный закон. Ресторан отвечает за своего посетителя. Если он выпил, ресторан должен обеспечить мирное перемещение его тела домой. Рестораны в этих городках небольшие, и их клиенты «локалы», то есть местные. Следовательно, если «локалы» посетили ресторан, – а для местных сходить в ресторан и не выпить – что-то из ряда вон выходящее, – и получили по дороге домой «тикет» (штраф) от дорожной полиции, то этот ресторан не выполнил своей работы. Я не знал, есть ли такой закон в Пало-Альто, поэтому не перебарщивал. После встречи мне нужно было ехать обратно в Лос-Анджелес, и я не хотел застрять в дорожных мотелях. Обратная дорога заняла шесть часов, так как я поехал очень быстро, через автобан, а не через Биг-Сур.

Если я попытаюсь сжато передать мысль собеседника, то скажу так. Мне повезло родиться в Калифорнии, жить в своем доме в Пало-Альто и быть профессором университета, я должен помогать тем, кому повезло меньше. Это обязанность. Не фигуральная, не в качестве хобби, а абсолютно материально. Примерно как обязанность заботиться о ребенке. То есть мигрант из Йемена, Ливии или Афганистана, афроамериканский бомж или мигрант из Восточной Европы, решивший стать бездомным в Нью-Йорке или Калифорнии и получать пожизненную дотацию, – всем им мой собеседник обязан. Следовательно, Демократическая партия выполняет свою вселенскую обязанность. Она не делает доброе дело, открывая страну для мигрантов и платя соцпенсии бомжам. Она выполняет свою обязанность. Тут я, кажется, понял глубокий смысл слов Сантаяны: «Либерализм этого общества – естественный феномен». Многие агенты либерального канона думают именно так. Более того, они убеждены в этом. Для них эти постулаты, идеи, тезисы давно превратились в идеологические догмы. Идеологические догмы превратились в канон. Канон превратился в светскую религию. Следовательно, трамписты для сложившихся норм и правил либерального западного мира являются революционерами. По своей сути, по своей натуре и форме они враждебны либеральным глобалистам, которые определяли политику Западного мира и имели (и продолжают иметь) колоссальное влияние на мировые процессы.

Трампизм, конечно, опроверг фукуямовский «конец истории». В определенной степени трампизм – это вызов либеральной гегемонии и фактически монополии в западной политической жизни за последние десятилетия. Отсюда и столь враждебное и ненавистное отношение к трампистам либеральных сил в Америке и на Западе. Трампизм привел к определенному расколу коллективного Запада, который было принято рассматривать как единую геополитическую единицу. Атлантический консенсус, геополитическое единство Соединенных Штатов и Европейского Союза, либеральное единодушие, экономическая интегрированность и торговая взаимозависимость оказались под тяжелым ударом идеологического характера. Конечно, эта геополитическая и тем более геоэкономическая единица не распалась полностью. Это далеко не так. Но если раньше этой гармонии угрожал враг внешний, то сейчас враг оказался внутренним. Более того, крупнейший враг либерального глобализма оказался во главе ключевой ядерной страны, которая должна была оберегать, усиливать и распространять его. Соединенные Штаты начиная примерно и весьма условно с 1945 года являлись ядром либерального глобализма. Вудро Вильсон пытался придать такую роль стране еще в конце Первой мировой войны. Однако американская элита и общество не согласились с этим. Вильсона не поддержал конгресс и его ближайшие сподвижники, советники. Не была готова к этому и технологическая развитость мировой экономики, цепочек поставок и финансовая инфраструктура. Американский олигархат просто-напросто не понимал смысла и не видел в перспективе делать из Соединенных Штатов жандарма мира. Во второй половине века ситуация изменилась. Кроме того, появился великий и могущественный враг в лице марксисткой идеологии, поэтому американскому государству стало необходимо создавать свою сеть влияния в Европе. Либеральный глобализм, в свою очередь, стал идеологической базой нового могущественного альянса. Политэкономическая составляющая стала важнейшим скрепляющим инструментом формирующегося коллективного Запада. Разрушенная Европа нуждалась в восстановлении. А разбогатевшие на мировых войнах и не видящие войны на своей территории с середины прошлого века Соединенные Штаты начали завоевывать европейские рынки.

Победа и укрепление трампизма привели к крупнейшему расколу атлантической солидарности. Раскол этот носил также ярко выраженный идеологический характер. Трамписты – это люди, явно не испытывающие никакого пиетета к атлантической солидарности и глобальному либерализму. Трамписты откровенно заявляли о своем национализме, протекционистских намерениях и правом настрое в политике. Идеологически трамписты – консерваторы, открыто использующие популизм для мобилизации электората. Трамписты были настроены против либерального канона. Его тезисы, идеи и ценности они не только не признают и не уважают, они их просто не понимают. Трамписты откровенно заявляли о своих намерениях разрушить Америку либерального канона и построить на ее месте консервативное общество.

В теории политических наук принято считать, что консерватизм как цельная и более или менее монолитная теория возник как реакция на ярчайшее проявление либерализма – Великую французскую революцию. Тогда, в конце XVIII века, трибун и мыслитель британского парламента Эдмунд Берк с яростью набросился на французов и «коренной переворот», которые рушат «вековые каноны», «ведут страну к гибели» и «выступают против „конституции“, данной Богом». Идеи Берка тогда многие поддержали, в том числе российская императрица Екатерина II, многие монархические круги и европейская аристократия. В этих самых «Размышлениях о революции во Франции» и родились ядерные тезисы консервативной мысли, позже оформленные в цельную политическую теорию. Берк просто горел изнутри, наблюдая за событиями во французских городах. Его острейшее негодование было связано не с тем, что революционные события парализовали главного конкурента и врага британской монархии. Берка возмущала классовая составляющая протекающих на континенте событий и процессов. Аристократ не мог не возмутиться «грубостью и низостью парижской толпы». Для него это было возмутительно, неестественно и отвратительно. Берк стал певцом аристократии. Презирая французскую революцию, где главную роль на первом этапе играли неродовитые мелкие собственники, служащие и разночинцы, ирландец говорил о мыслях аристократов, знатных собственников обширных усадеб, земель и латифундий. Классовая составляющая в критике Беркка была не единственной. Хотя и она была тесно связана с тем, что можно назвать емким словом «культура».

Аристократия умела хранить традиции. Это было частью некоего неписаного кодекса знатного человека из высшего общества. Сторонники консерватизма боготворят Беркка, восхищаются его традиционализмом. Беркк видел общество как органическое целое, не состоящее из отдельных атомов – эгоистичных индивидов. И в этом едином целом нет места тому, что так ценит либеральный канон, – индивидуализму. В этом общем целом у каждого есть своя роль, задача и место. Управление этим целым – прерогатива аристократии. Она имеет священное право решать дела государства и общества. Это «естественное право» верхушки социума. В теории Берка аристократия – альфа и омега. И решения относительно группы людей или всего народа принимаются внутри узкой закрытой и обособленной группы. Берк был представителем британской аристократической элиты, дорожил этим высоким статусом и ратовал за ее интересы. При этом у Берка звучит мысль о том, что благо связано со свободным временем. Если оно есть, то индивид может посвятить время чтению, учениям, наукам и философии. Аристократ, изучающий ту или иную проблему, вникающий и уделяющий ей много энергии, не может называться аристократом. Но так как такая прерогатива есть только у аристократии, то именно она может являться реальным двигателем истории и дел государства. Дело аристократии – управлять и принимать решения. К народу же Берк относился свысока. Его ни в коем случае нельзя допускать до процесса принятия решения. Эта мысль вводила ирландца в ступор, раздражала, выводила из себя. Родоначальник консерватизма не мог понять, как до этого можно в принципе дойти. И единственная мысль, которая грела его в дни революционных событий в Париже, что впервые до этого дошли ненавистные ему французы.

Аристократия ограничена «древней конституцией». Здесь ирландец имеет в виду не свод законов Британской империи, а нечто более мистическое. В философии Беркка речь идет о сверхъестественном духе, «высшей морали», которые «построили» государство. Вообще, у консерваторов всегда присутствуют высшие силы, двигатели политических процессов. Так, в послании к Конгрессу в марте сего года Дональд Трамп заявил: «Я был спасен Богом, чтобы сделать Америку снова великой». «Хвалитель былых времен», как однажды назвал Маркс ирландца, отмечает, что все, что делали наши предки, было правильным. Если следовать этой логике, то все новое, модернистское и непонятное должно быть отброшено. В мире консерватора есть «постоянные вещи», и их нельзя пересматривать. Не стоит забывать берковскую характеристику широких масс: «свинская толпа». И, наконец, крепкая фраза, которая запомнилась многим поколениям: истинное государство в представлении отца консерватизма есть «единение не только между живущими, но и между теми, кто жив, кто умер и кто еще не родился».

В американской консервативной мысли особое место занимает Рассел Кирк. Фактически его можно назвать родоначальником консерватизма с американским лицом. Во время президентства Джозефа Байдена, особенно в период различных либеральных реформ, его критики из консервативного лагеря распространяли в «Твиттере»[45] мем: на фотографии усталый Байден держит в руках magnum opus Кирка «Разум консерватора». Эта книга создала консервативный канон, критически анализируя канон либеральный. Как и многие замечательные и классические книги по политической теории и философии, ставшие позже классическими, автор выбрал «врага». Он наделил его всеми смертными грехами и построил свою гипотезу на ярком и достаточно точном противопоставлении. Естественно, врагом консерватизма был избран либерализм, который давно и плотно пустил корни в американской политике и, можно сказать, доминировал.

По всей видимости, это судьба консерватизма: возникать, обновляться и снова возникать на отрицании либеральных явлений и событий. Естественно, американский интеллектуал массивно цитирует Беркка, отмечая, что именно ему «консерватизм обязан своим существованием». Кирк уделяет большое внимание религиозным взглядам Беркка. Консерваторы, в отличие от либералов, не стремятся навязывать человечеству однообразие. Консерватор осознает, что перемены могут быть нехорошими. Поспешные инновации могут как разрушать, так и улучшать, поэтому консерваторы осмотрительны в принятии перемен и подходят к реформам с осторожностью, а не со рвением. «Политикой предписания» называет Кирк то, что предлагает консерватизм. К новшествам Кирк относится с большим подозрением. Он лучше выбрал бы проторенный путь со всеми его недостатками и сложностями, чем что-то новое, многообещающее, но туманно-непонятное. Да и вообще для Кирка нововведений в американской истории уже было слишком много. Больше не надо. По его мнению, пришло время сохранять, укреплять и оберегать достижения прошлого и настоящего.

Для Кирка американский порядок появился в результате длительного и непростого становления западной цивилизации, в ходе исторического развития, преемственности культурных и политических традиций. Соединенные Штаты Америки и западноевропейский мир представляют собой единую, связанную общей культурой цивилизацию. Кирк также делает краткую попытку определить ключевые принципы либеральной мысли. Вера в совершенство человека, презрение к традициям, политическое и экономическое уравнивание с господством светского взгляда на происхождение государства. Кирк обвиняет либералов: «Они влюблены в перемены». Традиция позволяет людям жить вместе с некоторой степенью мира; она способна направлять совесть и сдерживать желания. Кирк цитирует Беркка: «Где-то должен быть контроль над волей и аппетитом». Даже сам термин «консерватизм» является для Кирка «формой передачи информации от поколения к поколению» и способом поиска социального порядка.

Каноны консервативной мысли Кирка таковы: политические проблемы, по сути, являются религиозными и моральными проблемами; привязанность к «тайне традиционной жизни»; убеждение, что «цивилизованное общество требует порядка и классов», в сочетании с верой в то, что разрушение «естественных» различий между людьми ведет к возвышению хаоса и тирании; глубокая вера в традиции и предрассудки как гаранты общественного порядка; признание того, что изменение и реформа не идентичны и что нововведение чаще всего является пожаром, а не факелом прогресса. Общество должно меняться, поскольку медленное изменение является средством его сохранения, но Провидение является надлежащим инструментом для изменений. Одним словом, Кирк попытался низвергнуть либеральный взгляд на историю развития политической мысли. В его картине мира консерваторы святые, в то время как либералы – дьяволы.

Другим видным консерватором был американец Патрик Бьюкенен, чьи многочисленные труды активно публиковались издательством «АСТ». Родившийся еще до начала Второй мировой войны в столице, политический мыслитель и теоретик стал настоящим идеологом американских консерваторов. Будучи католиком по рождению, Бьюкенен окончил иезуитский Джорджтаунский университет в Вашингтоне, округ Колумбия, весьма консервативное и престижное учебное заведение. Так получилось, что эта школа подготовила немало кадров для ЦРУ, АНБ и других важных государственных органов Америки. Позже он получил степень магистра в школе журналистики Колумбийского университета. Этот факультет является не только логовом либерализма и талантливых писателей и расследователей, но и, пожалуй, лучшим местом в стране по подготовке кадров для четвертой власти. Бьюкенен – человек неординарный. Особую уверенность в себе и уважение консервативных коллег вызывал факт, что его предки были среди первых поселенцев, прибывших в Новый Свет. Про таких обычно говорят: он повидал мир. Автор более десяти книг, он успел поработать советником таких консервативных президентов, как Ричард Никсон и Рональд Рейган. Работа с последним, конечно, сыграла значительную роль в биографии консервативного мыслителя и придала ему особый авторитет в этих кругах. На персоне Рейгана, конечно, стоит остановиться отдельно. Пожалуй, этот один из немногих президентов, которых уважают трамписты. Рейган и Эндрю Джексон – два американских лидера, чьи портреты были повешены в Белом доме, когда туда въехал 47-й президент.

Все идеи Бьюкенена базировались на замечательном наследии консервативных мыслителей – от Беркка до Кирка. Если попробовать передать его главную мысль, то, наверное, можно сказать так: Соединенные Штаты свернули не туда, и этот путь ведет к самоубийству нации. Сторонник национального, не глобалистского государства и ярый противник либерализма, Бьюкенен даже попытал свои силы в политике, будучи кандидатом от малых партий. Его идеи и мысли получили широкое распространение в американском обществе. Среди консерваторов и сторонников Республиканской партии он стал живой иконой, идеологом и ориентиром. В литературе его разновидность консерваторов принято называть палеоконсерваторами. В пику доминирующим в начале XXI века неоконсерваторам был придуман красивый и звучный тезис. Неоконсерваторы – это крыло партии «слонов», господствующих в 2000–2008 годах. Если неоконсерваторы были очередным перевоплощением глобалистов и неотроцкистов, но с ярко выраженным правым и произраильским уклоном, то палеоконсерватизм отрицал все эти параметры. Говоря «троцкизм», имеем в виду глобализм, отрицание национальных государств и культурно-антропологических особенностей. При этом троцкизм как идеология был разновидностью марксизма, левой идеологии. Глобализм может быть и с правым уклоном. Точно так же, как левые глобалисты в XX веке отрицали государственные границы и возможность создания единого общества на своих идеологических и политэкономических началах, так и неоконсерваторы в начале XXI века пошли на штурм мира. Их идеологической базой стал правый умеренный либерализм, который они распространяли на Ближнем Востоке. Разумеется, все эти процессы были обречены на провал изначально, и у американских неоконов ничего не получилось.

Бьюкенен жестко и однозначно разошелся с ними в начале века. Его обвиняли в антисемитизме, неприятии Израиля, евреев и жестком отстаивании интересов англосаксонской Америки, страны WASPов. Ключевое отличие неоконсерватизма и палеоконсерватизма в видении внешнеполитической деятельности. Суть палеоконсерватизма заключается в отрицании необходимости активной дипломатии, вмешательства в дела других стран. Бьюкенен подвергал жесткой критике политику администрации Джорджа Буша – младшего в Ираке и Афганистане. Так же, как и трамписты, он отрицал необходимость столь широкой и дорогостоящей политики по продвижению «мягкой силы». В агентстве USAID он видел бесполезный и антиамериканский инструмент, который при этом забирал деньги среднего класса. По мнению Бьюкенена, белые европейцы вырождаются и через несколько десятилетий станут меньшинством в стране, которую сами открыли, создали и укрепили. В этом он видел главную задачу и роль американской бюрократии – в сохранении культурного и традиционного наследия христианской белой Америки, а не в поддержке демократии в Афганистане или Ираке.

Взгляд Бьюкенена наполнен суровым и безнадежным пессимизмом. Он утверждал, что Западу, Соединенным Штатам и европейским нациям осталось совсем немного до полного падения. И связано это с господством либерализма. Особое внимание он обращал на войну либералов с американской историей. Это явление достаточное новое и, по всей видимости, только набирающее обороты. Либеральные историки набрасываются на разных исторических персонажей, периоды истории, находят негативные аспекты и уничтожают культ героев. Так, Вашингтон был признан расистом и плантатором, Джексон – агрессивным завоевателем и фактически уничтожителем индейцев. Якобы его фраза «Коренные американцы – едва ли люди» являлась ядерным аргументом в моих дискуссиях с либеральными интеллектуалами в отношении персоны этого президента-дуэлянта. Все эти веяния либеральных мыслей, по мнению консерваторов, приведут к деградации и падению нации. При этом консерваторы утверждают, что становление американской нации, ее идентичности было осмысленным и естественным процессом, основанным на историческом процессе и событиях, которые проходила молодая нация.

Упомянутый мною Артур Шлезингер в книге «Разобщение Америки» рассуждает о мультинациональном и мультикультурном обществе, которое начало четко ощущаться в XX веке, о том, что американская нация строилась на истории. Например, на таких событиях, как принятие Декларации независимости, Конституции и Геттисбергская речь Авраама Линкольна: «Американский народ есть нация, состоящая из людей, которые добровольно сделали этот выбор; она вовсе не основана на этнических сообществах. Наши ценности – отнюдь не причуды и не результат случайного стечения обстоятельств. Нам дала их история. Они выстраданы нами, они зафиксированы в нашем житейском опыте и наших величайших документах, в наших традициях и обычаях. Наши ценности работают на нас, и поэтому мы живем с ними и готовы за них умереть». При этом чрезмерный приток людей различной, зачастую чужой культуры и религии может привести к разобщению. Джон Стюарт Милль намного раньше консерваторов и Шлезингера писал, что «установления свободы почти невозможны в стране с разными национальностями. Среди людей, лишенных чувства близости, особенно если они говорят и читают на разных языках, невозможно наличие согласованного общественного мнения».

По мнению консерваторов, если Америка когда-то и была «плавильным котлом», то уже давно им перестала быть. Принимая схожие по культуре, наследию, религии и быту народы, стране удавалось выстраивать некую единую идентичность культуры и образа жизни. Затем миграция стала совершенно безудержной. Ее разнообразие и хаотичность стали настолько необузданными, что Америка не выдержала таких натисков. За сменой идеи о плавильном котле пришла концепция «салатницы», где каждый народ не теряет своей идентичности, заменяя ее на американскую, а остается не тронутым общей большой культурой. Когда в Новый Свет прибывали нации из Европы, страна справлялась. Когда начался поток мигрантов из более экзотических регионов, начались проблемы и сложности. Бьюкенен пишет прямо: «Неуправляемая иммиграция грозит уничтожить страну, в которой мы выросли, и превратить Америку в хаотическое скопление народов, не имеющих фактически ничего общего между собой – ни истории, ни фольклора, ни языка, ни культуры, ни веры, ни предков».

Но на этом проблемы Запада не заканчиваются. Признавая преемственность Америки от исторической Европы, консерваторы беспокоятся за кузенов по ту сторону Атлантики, и особенно за «островных кузенов». Консерваторы убеждены, что не только Соединенные Штаты умирают, но и Европа в целом. И связано это с тем, что белое христианское население Европы не воспроизводит себя. А параллельная миграция народов с Востока, из Азии и Африки имеет тенденцию со временем подменить население. «Запад умирает. Народы Запада перестали воспроизводить себя, население западных стран стремительно сокращается», – приходит к выводу Бьюкенен.

И наконец, третья проблема, которая описывается консерваторами как экзистенциальная, связана со сменой поколений и культурной революцией. В руководство Америки и на различные эшелоны власти проникают представители нового поколения, новой элиты. Старая Америка уходит, зато новая набирает силу. Новое поколение, по мнению консерваторов, никто не учил любить родину, они культурно другие, и их ценностные ориентиры вызывают большие вопросы. «Чтобы мы любили свою страну, нужно иметь нечто, за что ее возможно любить», – писал Беркк. А Бьюкенен утверждал, что страна – это не родители, молодое поколение не обязано любить ее по факту существования. Нужно учить подрастающее поколение любить страну. При этом либералы и адепты Демократической партии, напротив, учат свою страну не любить. Каждый исторический эпизод рассматривается с негативной точки зрения, культ героев и воинов низвергнут. А когда во власти появляются консерваторы, то либеральные сети начинают широкую кампанию в медиа и соцсетях по дискредитации «средневековых» и «феодальных» идей. Бьюкенен справедливо отмечает: есть двухполюсная Америка, два народа, две страны.

После Второй мировой войны в Америке началась либерализация в современном понимании. Первый этап был связан с президентством Вудро Вильсона и с его идеями гуманитарного, и не только, участия страны в международных делах. Для интеллектуальной среды консерваторов это было достаточно некомфортное время. Либерализация была связана не столько с внутренними вопросами, хотя с ними тоже, сколько с необходимостью заиметь эффективную, понятную и привлекательную идеологию на экспорт. Холодная война была в самом разгаре, и американским элитным группам показалось, что либерализм может стать замечательной идеологией в противовес с набирающей популярность после разгрома Третьего рейха советскими войсками марксизма. При этом, как я говорил в другой главе, у консерватизма в Америке есть несколько разновидностей. Зачастую они враждуют друг с другом и имеют существенные отличия. В этой книге я не буду рассматривать подробно различия в видах американского консерватизма[46]. В 1953 году появляется книга Кирка «Консервативный разум», а через год «Программа для консерваторов». Удивительно, но эти классические для консервативной мысли книги публикует частный издатель со схожими взглядами, а не крупный издательский дом[47]. В 1956 году профессор Корнеллского университета, считающийся в Америке классиком политических наук, Клинтон Росситер издает книгу «Консерватизм в Америке». За ней следует целая череда политических монографий, через которые красной нитью проходит консервативный настрой ученого[48]. «Консерватизм полон резких сомнений относительно добродетели и равенства людей, мудрости и возможностей реформ и проницательности большинства… Однако в конечном счете он защищает стремление к человеческой свободе едва ли менее стойко, чем потребность в общественном порядке», – писал он.

Судьба у этого человека сложилась сложная. Родился он в Филадельфии в зажиточной семье. Диссертацию защитил в Принстонском университете, то говорит о статусе его семьи и довольно высоких его способностях. Во время Второй мировой войны он служил артиллерийским офицером на флоте, уволившись в звании лейтенанта. Клинтон Росситер – персона малоизвестная в России, но в Америке он считается среди либералов противоречивой, а среди консерваторов – выдающейся фигурой. О нем стоит сказать пару слов. Росситер умер в возрасте 52 лет. В 1970 году летом он пропал на один день, потом его сын нашел его мертвым на полу подвала в его доме. Вскрытие показало, что причиной смерти стал сердечный приступ. Однако полиция заявила, что расследование будет продолжаться. Тhe New York Times написала о смерти прославленного ученого[49]. Росситер в определенной степени был увлечен марксизмом. В некоторых его трудах прослеживалось использование марксисткой методологии и некоторых тезисов. В 1966 году по приглашению Академии наук Советского Союза он посетил Москву и читал лекции по истории Америки. В пятидесятые и начале шестидесятых годов он возглавлял «Фонд для Республики», организацию, которую создал богатейший Фонд Форда. Росситер выпустил серию книг о коммунистическом влиянии в Соединенных Штатах. Этот фонд на протяжении десятилетий был под пристальным вниманием контрразведывательных структур ЦРУ, а возможно, и других ведомств, например ФБР.

Вот что он писал про марксизм. При этом я хочу особо подчернить, что в его трудах и в том числе в том, который я буду цитировать ниже, содержится солидная критика маркизам. «В триумфе марксизма не может быть никаких сомнений. Политические и интеллектуальные лидеры двух великих стран и полудюжины сателлитов являются более марксистами, чем Маркс когда-либо находил удобным быть. Люди этих стран, которые, как и большинство людей, подхватывают свои идеи через раннюю индоктринацию и поздние слухи, являются по крайней мере такими же хорошими марксистами, как большинство американцев являются демократами. Почти во всех странах мира, даже в самых воинствующих антикоммунистических по закону и духу, есть преданные марксисты, которые принимают участие, а часто и берут на себя публичное обсуждение проблем дня. И все люди, которые думают, безусловно, все такие люди на Западе, питают мысли, которые несут на себе отпечаток, пусть и слабый, марксистского учения», – писал он[50]. «Давайте будем соблюдать наши более глубокие традиции», – призывал он. Росситер видел в Джоне Адамсе консервативно героя, при этом Александр Гамильтон отвергается как слишком персона, слишком материалистически ориентированная. Франклина Рузвельта и Эйзенхауэра он также причисляет к когорте консерваторов. Одна из главных мыслей в интеллектуальной традиции, которую можно назвать консервативной, заключается в том, что ключевые причины успеха лежат в консервативном американском экономическом индивидуализме.

Любой консерватизм уходит своими корнями к Эдмунду Беркку, праотцу этой теории и идеологии. Однако, по мнению Росситера, «американский консерватизм должен включить в собственную либеральную традицию». Ключевое здесь слово – «собственную», а не глобалистскую, общемировую, общеевропейскую или какую-либо еще. Рискну предположить, что Росситеру не понравилась бы нынешняя либеральная Америка и он бы, на мой скромный взгляд, поддержал трампизм. Как-то он сказал, что не знает, как себя называть: либеральным консерватором или консервативным либералом. Вот ключевые тезисы, описанные в книге «Консервативный разум»: Естественное неравенство людей, за исключением равного обладания драгоценной душой и неприкосновенной личностью… Неизбежность и необходимость социальных классов и вытекающая из этого глупость, и тщетность большинства попыток уравнивания… Первостепенное значение частной собственности для свободы, порядка и прогресса… Существенная роль религиозного чувства в человеке и организованной религии в обществе… Цивилизующая, дисциплинирующая, сохраняющая миссия образования… Тайна, величие и трагедия истории, вернейший путеводитель человека к мудрости и добродетели… Существование неизменных принципов всеобщей справедливости… Главенство сообщества… над прихотями и правами любой личности… Абсолютная необходимость консерватизма – как темперамента, настроения, философии и традиции – для существования цивилизации.

Сегодня в американской интеллектуальной среде, особенно среди либеральных кругов, есть устойчивое, даже я бы сказал, консенсусное, мнение, что консерватизм равен расизму и декадентству. Профессор либерального Калифорнийского университета Роберт Смит даже выпустил книгу с таким названием «Консерватизм и расизм. Почему в Америке это одно и то же»[51]. Но так было не всегда. В 1960 году историк из Принстонского университета и Вашингтонского университета в Сент-Луисе Роуленд Бертхофф опубликовал статью «Американский социальный порядок: консервативная гипотеза» в журнале The American Historical Review. Спустя годы в монографии «Неустроенные люди: социальный порядок и беспорядок в американской истории» он дополнил свои гипотезы и сформировал вполне полноценную теорию, описал консервативный взгляд на социальный генезис и эволюцию общества от дореволюционного периода вплоть до современности[52]. Историк отрицает либерально-глобалистский взгляд на развитие американского общества. Здесь он вступает в спорт с Паррингтоном, Комманджером, Харцем и многими интеллектуалами либеральной школы. История не универсальна. Не существует одного всеохватывающего рецепта и теории, объясняющей мировое развитие. Либеральный прогрессивизм не универсален и, по мнению Бертхоффа, не объясняет историческое развитие Америки. Бертхофф утверждает, что консервативная история США может быть описана не вокруг идеологии (например, классического либерализма), а вокруг эволюции собственно самого американского социального порядка. Историк вышел за рамки традиционных политических нарративов и либерального прогрессизма, чтобы предположить, что американскую историю можно понимать, как процесс: тот, что начинается с социального порядка, деградирует в беспорядок, вызванный мобильностью, и возвращается к новой форме стабильности. Бертхофф связывает консерватизм с порядком, интеграцией и преемственностью. Ключевым элементом в понимании развития социальных процессов в Америке историк называет мобильность и выделяет три ее вида. Географическая мобильность: движение на запад и миграция в города. Этническая мобильность: массовые волны иммиграции и культурной интеграции. Социальная мобильность: классовое движение от идеала йомена до капиталистической стратификации.

Бертхофф структурирует американскую социальную эволюцию в три фазы. Первая, колониальная или ранняя республика. Она была характерна низкой или умеренной мобильностью, прочными связями общества и относительно стабильными местными социальными порядками. Бертхофф рассматривал это общество, как функциональное и, естественно, консервативное. Вторая фаза связана с XIX веком. Историк связывает ее с высокой мобильностью. Территориальная экспансия, массовая иммиграция и индустриализация. Этнические анклавы, классовые конфликты и атомизированное население определяют эпоху. Институты перегружены, а сплоченность общества ослабевает. Это приводит к социальному беспорядку. И, наконец, фаза третья. Она связана с XX веком. С закрытием границы и ограничением миграции американское общество движется к повторной интеграции. Бертхофф утверждает, что посредством прогрессивных реформ, Нового курса Рузвельта и институционализации возникает новый порядок. Его он также называет структурно консервативным. Консервативная гипотеза Бертхоффа определяется структурными явлениями и практиками. Историк выдвигает гипотезу, что «здоровье» общества зависит от институтов, которые связывают индивидуальную мобильность с общественной сплоченностью.

Либеральный индивидуализм ведет к социальной фрагментации, а консерватизм является уравновешивающей силой. Наконец, он подчеркивает роль таких институтов, как семья, добровольные ассоциации, корпорации, профсоюзы и правительство, в создании новой «упорядоченной свободы». В определенном смысле, Бертхофф в научном ключе бросил вызов доминированию либеральных интерпретаций истории США, которые выдвигали на первый план бесконечные реформы, право на протест и индивидуализм. Историк со свой консервативной социальной теорией предложил альтернативу либерально-прогрессивным нарративам. Если мы вспомним, то в одном из первых источников о дореволюционном Новом Свете, в «Письмах американского фермера» де Кревкера 1782 года, американская идентичность описывалась в противопоставлении европейской. «Новый род людей», свободных от феодальных традиций Европы. Они трудолюбивы, независимы, ценят частную собственность и живут в условиях равенства и свободы. Американец – это человек, который своим трудом создает для себя жизнь на новой земле. Француз, мигрировавший в колонии, описывает Америку как страну, где человек может подняться по социальной лестнице благодаря труду. Здесь нет ни аристократии, ни сословных привилегий – только труд, земля и возможности. Американец в понимании Кревкера – это человек, который порвал с Европой, обрел личную и экономическую свободу и строит новую, более справедливую жизнь.

Итак, пуританский канон, или как бы сказал Макс Вебер, этика, создает предпосылки для экономического роста и создания государственности. В начале XVI века Мартин Лютер восстает против средневековой централизованной церкви. Он инициирует Реформацию, одно из важнейших событий в истории западной цивилизации. Роскошь, распущенность, культ святых и восхищение Девой Марией, декадентство, традиция, иерархия, сложный порядок, который скорее похож на хаос – все это Лютер ненавидит. Ненавидел он бюрократию и иерархии, которые отдаляли ристианина от Господа. Священники, епископы, архиепископы, кардиналы и папы должны были уйти – все это протестанту не нужно. Ему не нужны посредники в общении с Богом. «Каждый христианин – священник», – учил Лютер. Пуританство было извержением необузданного стремления познать Бога и исполнить Его волю. При этом без посредников и церковных слуг. Церковь Англии же была компромиссом. Большинство римских католиков не могли принять ее. Но не могли ее принять и пуритане. Как я писал ранее, они считали, что Реформация церкви в Англии была остановлена, не доведена до конца. Англиканство – это что-то среднее между католичеством и протестантством. При этом, как я обнаружил и убедился, англиканская церковь с ее ответвлениями, например, в виде епископальной церкви в Америке, является сегодня связующим звеном британских и американских элит. Таких институтов, британо-американских каналов, немало. Андрей Фурсов обращает внимание на созданное в 1902 году в Великобритании «Общество пилигримов» (Pilgrim society), чьей главной целью было развитие дружественных отношений с США. В это общество входили самые влиятельные представители политической, военной и экономической элиты Соединенных Штатов и Великобритании[53].

От Пелопоннесской войны до Войны за независимость революция сохраняла сернистый запах. За редкими исключениями революции широко осуждались как разрушительные события, которых следует избегать, когда это возможно. Упомянутый мною Дэн Эдельштайн писал, что основные источники и записи о революции этого долгого периода истории почти идентичны. Один из важнейших дореволюционных текстов пуритан носит длинное, но многозначительное название: «Основные права и свободы протестантов. Своевременное ходатайство о свободе совести и праве частного суждения в вопросах религии без какого-либо контроля со стороны человеческой власти. Письмо джентльмена из залива Массачусетс к его другу в Коннектикуте. В котором скромно излагаются некоторые мысли о происхождении, конце и объеме гражданской власти с краткими соображениями о нескольких последних законах в Коннектикуте». Многие в Америке считают, что авторство этого текса принадлежит Элише Уильямсу, ректору Йельского Университета (тогда колледжа). В том тексте середины XVIII века содержится искренняя гордость «быть англичанином по рождению». Американцы были чрезвычайно горды «естественными правами англичан», которыми они пользовались по праву рождения. Они цеплялись за свои свободы тем более, что соседние французские и испанские колонисты рассматривались как «рабы произвольной власти, папского каприза и суеверия».

«Британская конституция правительства, как она сейчас установлена в лице и семье Его Величества, является самой мудрой и лучшей в мире», – настаивал Джеймс Отис в 1762 году. Некоторые причисляют Отиса к когорте «отцов-основателей». Именно ему принадлежит фраза «нет налогов без представительства». Он умер в 1783 году, не дожив до победы американцев в Войне за независимость. Колонисты долго пытались заручиться поддержкой метрополии и короля в своей борьбе с губернатором.

В американской и, особенно британской, литературе вообще существует пласт исследований, который пытается ответить на вопрос: зачем колонисты делали революцию и что они под этим понимали. Когда американцы говорили о революции, они обычно имели в виду определенную революцию. «Революция» в колониях, как и в метрополии, означала Славную революцию 1688 года в Англии. И, как и их британские братья, американцы связывали эту революцию с установлением этой «мудрейшей и лучшей» системы правления, английской Конституции. Но колонии имели губернатора, который обычно назначался королем и представлял его. У нее также было собственное законодательное собрание, избираемое землевладельцами.

В 1949 году вышла знаковая книга о консервативной мысли Америки. Лауреат Пулитцеровской премии Питер Вирек в «Переосмысление консерватизма: восстание против идеологии». А в 1956 году он дополнил свои мысли о консерватизме в книге «Консервативные мыслители: от Джона Адамса до Уинстона Черчилля»[54]. В англосфере эти труды считаются одними из основополагающих трудов, где описан консервативный канон. Вирек рисует консерватизм не как политическую идеологию, а как диспозицию. Он утверждает, что истинный консерватизм – это не идеология, а позиция, укорененная в исторической преемственности, культурном наследии и моральных ограничениях. Он подчеркивает, что консерватизм должен отдавать приоритет «сохранению через реформы» и «самовыражению через самоограничение», выступая за баланс между традицией и необходимыми изменениями. Вирек проводит «восстание против идеологии» и крайне критично относится к идеологической зашоренности и ограничениям. Консерватизм, по его мнению, призывает к прагматичному подходу, который ценит культурную и историческую преемственность выше утопических схем. В качестве ролевой модели консерватора Вирек предлагает австрийского князя Меттерниха. Он изображает его как образцового консерватора, который стремился сохранить европейскую стабильность посредством Европейского концерта и через систему баланса сил. Вирек подчеркивает его усилия по реформированию и модернизации империи Габсбургов и противодействию росту радикального национализма[55].

Таким образом, трампизм – это явление не новое для американской социальной и политической действительности. Не новое оно и для политической философии и политэкономии. Точнее говоря, стройная политсистема Соединенных Штатов дала возможность для постоянных поисков лучшей модели. Американские интеллектуалы консервативного толка достаточно давно осознали, что что-то не так в выбранном пути развития страны. Либерализм, который плотно окутал государственные институты и бюрократию, господствует в американском политикуме как минимум с XX века и фактически являлся безальтернативной идеологией. За долгие годы никто не бросал ему достойный вызов. Даже самые консервативные члены Республиканской партии, пропагандирующие традиционные тезисы и догмы, не отходили от многих норм и правил американской политики. Казалось, что что-то вечное, титаническое и непоколебимое окутало политсистему и политэкономию Соединенных Штатов.

Именно поэтому трампизм так интересен. Именно поэтому трампизм вызывает столько вопросов. Именно поэтому трампизм так важен для Америки. А учитывая колоссальное влияние этой страны на мировые процессы и международную систему, трампизм имеет и глобальное значение. Трампизм имеет потенциал стать чем-то большим, чем движение внутри консервативного крыла партии «слонов». MAGA, или Make America Great Again, не просто стала популярным движением правых популистов. Это не только фракция бизнесмена, решившего на восьмом десятке заняться большой политикой. MAGA нанесла крупнейшее поражение всей либеральной системе и могущественной Демократической партии со всеми ее многочисленными медиа, гуманитарными организациями с десятками тысяч агентов по всей стране и миру, университетами, мозговыми центрами и европейскими союзниками. Предвыборная кампания MAGA оказалась более правдоподобной и убедительной для большинства американцев. Тезисы Трампа выглядели более уместными и актуальными, чем те, что сгенерировали многочисленные неолиберальные теории и озвучены очередным кандидатом от партии «ослов».

Поговорив о консерватизме, об идолах и идеалах трампистов, теперь поговорим об их врагах. Принято считать, что либерализм естественен для Америки. По крайней мере, в литературе, в том числе классической, такая точка зрения считается общепринятой и распространенной. Мол, либерализм зародился в этой стране с первых дней. Сам старт Америки был дан благодаря либеральным идеям и догмам. Страна изначально строилась на либеральных канонах, а свободомыслие настолько глубоко засело в американской нации, что говорить об устойчивости этой идеологии для местных социальных привычек не приходится. Это просто бессмысленно. Алексис де Токвиль как-то написал в своем бессмертном труде, что «либерализм естественен для этого общества»[56]. Ну кто же рискнет поспорить с де Токвилем? По сути, в этом либеральном раю не было никаких серьезных конкурентов и противников. Никто, в общем-то, и не пытался всерьез оспорить господство либерализма. По крайней мере, после Гражданской войны не было политических сил, которые отрицали базовые либеральные принципы и формы. «Данное общество явилось триумфом либеральной идеи, но следует иметь в виду, что победе способствовал замечательный человеческий материал Нового Света», – писал профессор Гарвардского университета Луис Харц. Другая цитата де Токвиля: «Великое преимущество американцев, что они пришли к демократии, не пережив демократической революции».

Вернон Паррингтон и вовсе рисует совершенно удивительную картину борьбы между «косным и отсталым пуританизмом» и либеральной традицией. Он как бы вступает в спор с Берковичем и отмечает, что в результате сражения либерального и прогрессистского канона и победы либеральной традиции над кальвинистами-церковниками удалось создать демократическое государство в Америке. «Мировоззрение старозаветной Новой Англии находилось под неусыпным надзором церкви, и поэтому движение за раскрепощение мысли с самого начала было направлено своим острием против богословского консерватизма и считало своей первоочередной задачей избавление сознания Новой Англии от наваждения кальвинистских догматов. Кальвинисты были людьми непреклонного характера, крепко державшимися своих убеждений, и чтобы выбить их с занимаемых ими позиций, не приходилось рассчитывать на легкую победу. Завязалась длительная борьба идей, ожесточенное сражение между старым детерминистским богословием и новой романтической философией, перевес в которой мало-помалу склонялся на сторону последней», – писал он[57].

При этом Паррингтон был человеком очень разнообразным и непростым. Труд этот показывает религиозное наследие пуритан с негативной стороны, почти полностью в черных тонах. Пуритане ничего дельного не сделали. Либеральной традиции, пришедшей из Европы и особенно Франции, приходилось бороться за умы американцев, засоренные пуританизмом. В начале XX века Паррингтон подвергался остракизму со стороны религиозной профессуры, из-за чего был вынужден несколько раз менять университеты, где он работал. Кроме того, он написал фундаментальный труд, показывающий историю развития американской мысли как составную часть глобалистского либерального наследия общего и единого Запада. В разные периоды своей жизни он вполне симпатизировал левым марксистским идеям – тоже вполне глобалистским. Его критика американского капитализма была весьма жесткой и, похоже, вполне идейной. Некоторые детали удивительны. И даже самые несовместимые вещи могут сойтись воедино в одной голове. Человеком он был неординарным.

Артур Шлезингер считал, что Паррингтон упрощает развитие и наследие американской политической мысли, делает ее беднее[58]. Критика Шлезингера имела свою логику. Представитель чудесной семьи историков описывал историю развития американской политической мысли как нечто уникальное. Циклы Шлезингера, его видение генезиса, эволюции и развития политической философии Америки всегда демонстрировали некую уникальность, основанную на национальной культуре и «таковости». Америка такая, поэтому… Паррингтон пошел другим путем. За публикацию своего главного труда, трехтомника, в 1927 году он получает либеральную Пулитцеровскую премию. В американских университетах принято называть его основателем American Studies, что по-нашему называется американистикой.

Департаменты и факультеты по американским исследованиям есть практически в каждом крупном университете Соединенных Штатов. Кстати говоря, на мой взгляд, изучать этот предмет лучше всего в университетах провинциальных, в отдаленных и пустынных штатах. Формально, конечно, считается, что лучшие департаменты по American Studies находятся в престижных университетах Новой Англии и в Калифорнии. Рейтинги университетов составляются по крупным научным направлениям, таким как философия, история, социология, политика, классика и т. д. Это делает рейтинги не всегда показательными, а иногда и вовсе оторванными от реальности. Например, для меня совершенно очевидно, что востоковедение в российских университетах и институтах значительно опережает самые влиятельные университеты англосферы. Одним словом, мои наблюдения показали, что лучшее место для изучения американистики – это университеты провинциальные, например, в какой-нибудь Монтане или Оклахоме.

«Тем не менее французский либерализм постепенно завоевывал все новые позиции. От идей нельзя отгородиться высокой стеной. Изгнанная из светских гостиных и деловых контор, преданная остракизму обществом и политиками, романтическая философия преспокойно проникла в Бостон и свила себе гнездо в домах лучших семей города», – писал Паррингтон. Он продолжает: «Учение Жан-Жака Руссо вскоре проникло внутрь Бостона и, приняв форму унитарианства, нашло глашатаев в лице проповедников самых респектабельных церквей города». Унитарианство стало распространяться в Америке в первой половине XIX века. Суть его – отрицание некоторых фундаментальных догматических тезисов христианства. Это течение в протестантизме, которое рационализировало религию и сопоставляло ее с наукой. Оно призывало не трактовать священные тексты дословно, а давать волю разуму и научному подходу. Одним словом, реформаторский подход в сложной системе церквей и протестанткой системы верований в Америке. Вскоре, как пишет Паррингтон, унитаристы, а если совсем политически упростить – либералы завоевывают Гарвард. Далее идут многие другие ведущие интеллектуальные центры Новой Англии. Затем последует Калифорния, где ожесточенной идеологической борьбы и не потребовалось. Пуритане и их наследие там никогда не имели какого-то серьезного влияния.

Паррингтон фактически пересматривал определенное наследие. Француз Мишель Кревкер, известный автор «Писем американского фермера», как-то задался вопросом: кто такие американцы? Кревкер родился в 1735 году в Нормандии, в семье дворян. В 1755 году эмигрировал в Квебек. В 1759 году переехал в Нью-Йорк, где получил гражданство, принял англо-американское имя Джон Гектор Сент-Джон. Его ответ был полной противоположностью того, что спустя 150 лет напишет Паррингтон. Американец в понимании Кревкера – это человек, который порвал с Европой, обрел личную и экономическую свободу и строит новую, более справедливую жизнь на американской земле. Это был один из первых литературных образов «американской мечты». То есть американец – это противоположность европейцу. Описание Кревкера было похожим на то, как видел американцев де Токвиль. Американский влиятельный историк Генри Стил Коммаджер спустя 250 лет солидаризируется с либеральной традицией и даже ее усилит. В книге «Американский разум» он пишет: «Американский характер был продуктом взаимодействия, наследственности и окружающей среды… Наследство было не только британским, но и европейским, не только XVII и XVIII веков, но и двух тысяч лет. То, что Америка была потомком Британии, было признано; что корни ее культуры и ее институтов восходят к Греции, Риму и Палестине, и не следует забывать…»[59]

Фактически либеральная школа в Америке и Европе единогласно отмечала, что Соединенные Штаты есть продолжение европейской либеральной традиции. Наследие либеральных философов эпохи Просвещения перешло через Атлантический океан и плотно засело сначала в Массачусетском заливе, затем на берегах Гудзона и далее пошло по континенту. Комманджер называл американский национальный опыт амальгамой. То есть смесь, сочетание на базе европейского наследия. Итак, происходит эволюция. То, что я пытался описать в первых главах, – как пуританизм строил общество в Новой Англии, возводил университеты, формировал социальные практики, постепенно уходит в оборону, а затем уступает место новым формам идеологии и философии. Происходит это в борьбе и острых дебатах. Но идет этот процесс уверенно и неминуемо. Либерализм в Америке набирает обороты.

Либеральная традиция значительно богаче консервативной. Чары либерализма распространяются эффективнее и агрессивнее. За этим процессом стоят могущественные и хорошо организованные сетевые институты. Антологическая традиция либерального канона, пожалуй, самая богатая и продвинутая в дисциплине, которая называется историей интеллектуальной мысли. Выдающиеся философы, ученые, мыслители прошлого – от Древней Греции через Античность и до современности – подаются в качестве сторонников либерализма. Выделить здесь какие-то отдельные имена крайне сложно. И это не новое явление. Почти два столетия историки-виги описывали мировую историю как линейный процесс от анархии и ада к либеральному канону. И все это было реализовано качественно, умно и немного по-хитрому. «Магическое, племенное и коллективистское общество будет называться закрытым, а общество, в котором индивидуумы сталкиваются с возможностью принимать личные решения, – открытым обществом», – писал Карл Поппер, идейный отец либеральных сообществ современности. В трудах современных либералов приводится мысль, что западные общества не имели никакого образца перед глазами, действовали экспериментально и добились наибольших успехов. Процесс этот был либеральным, модернистским и откровенно антиконсервативным. Следовательно, в основе могущества и развития Запада лежит антиконсервативная сущность. При этом важный вопрос отношения классиков либерализма к явлениям неолиберализма эпохи постмодерна отбрасывается и не обсуждается. Ну, если от Локка, Смита, Канта и до Поппера все разделяли учения классической либеральной мысли, а она сегодня выдвигает гендерную или расовую теорию, то кто мы такие, чтобы спорить?

Либеральный канон вездесущ. Он имеет влияние на социальные науки и их ответвления, включая международные отношения и политические науки. Так, либеральная теория утверждает, что роль личности в истории ушла в прошлое. Этот пережиток авторитарных времен не позволяет человечеству пойти вперед, двигаться к прогрессу и миру. Эпический стиль Томаса Карлайла в описании лидеров, культ героев и пруссианство признаны несостоятельными и вредными пережитками истории. Мужественность, или маскулинность, признаны проблемой, а не добродетелью. И очень важно, кто будет во главе Соединенных Штатов, какое у него физическое или интеллектуальное состояние. Главное, чтобы он был адептом или, говоря мягче, сторонником либерального канона.

Либеральный канон поставил во главу угла институты, которые всё и всех уравняют, решат насущные проблемы человечества. Они не отягощены бихевиористскими обузами, человеческим фактором, свойственным классическим реалистам. Институты – совершенны. Они безэмоциональны. Они приводят к экономической взаимозависимости и единообразию. И они дают результат, то есть экономическое развитие и мирное сосуществование. Геополитика как область знаний отменена и признана «ненаучной». Либеральный канон высмеивает упоминания подобных исследований и применения методов, которые можно связать с геополитикой, а классики этой мысли подлежат глумлению в научных трудах ведущих журналов на Западе. Однако мы видим, что не все так линейно, как это описывает либеральный канон. Всемогущие американские институты, сдержки и противовесы не сумели остановить трампизм. Они его существенно ограничили, но полностью остановить все же не смогли. Сколько бы он ни был ненавистен либеральной системе, именно Трамп начал определять политический вектор Соединенных Штатов. По крайней мере, пока.

Таким образом, трампизм – это во многом враг господствующей идеологии на Западе, либерального глобализма. Реализация программы трампизма есть в определенной степени поражение сторонников этой идеологии, потеря власти, низвержение их идолов и идеалов. Америка консерваторов есть антипод Америке либералов. Трамп стремится «переучредить» Америку, но для начала ему нужно разрушить либеральную Америку. А это задача не из самых простых. У некоторых наблюдателей есть сомнения, что ее в принципе можно назвать решаемой. После сокрушительного поражения на выборах либеральные глобалисты нашли свое убежище в европейских столицах. Бюрократия Европейского союза является наиболее отчетливым проявлением идей, стратегий и политики этого клана глобальных элит. Отступать они не намерены, Трампа и его соратников они ненавидят и презирают. Можно предположить, что вся каденция президента-революционера будет сопровождаться ожесточенным противостоянием с либеральной частью Америки и Запада. Фактически Соединенные Штаты оказались в ситуации, когда их внутренние политические и социальные процессы можно назвать холодной гражданской войной или противостоянием. В этой гражданской войне между попперовским «открытым обществом» и бёрковской «вечной «конституцией» определить победителя весьма сложно. Трамп может проиграть это противостояние. И тогда ему придется трансформировать свою внешнюю и внутреннюю политику, делать заявления иного характера, «подгонять» стратегию под принятые стандарты либерального канона. Однако сам факт этого столкновения – явление позитивное для укрепляющейся многополярности и интересов России.

Сценарии будущего не предопределены. Они не детерминированы. Вполне возможно сближение трампизма и либерального канона. Парадоксально, но две противоречащие друг другу идеологии вполне могут сойтись. На основе общих эгоистических интересов, экономики и геополитики, трампизм может взять во временные попутчики либеральных глобалистов. При этом наиболее оптимальным сценарием для трампистов может быть экономическая и финансовая выгода от этой временной кооперации. Следовательно, сближение Европейского союза и отдельных стран Европы с трампистами, на мой взгляд, полностью отрицать нельзя. Следует также учитывать, что хозяин Овального кабинета – человек эмоциональный. При всем своем отрицательном и скептическом отношении к евробюрократии и агентам либеральных сетей, Трампа вполне могут убедить в целесообразности и экономической выгоде тех или иных действий, той или иной политической линии.

При этом либерализм складывался и укреплялся в Америке не сразу. Точнее говоря, он складывался параллельно совершенно другому канону – консервативному. Дэниел Бурстин увидел специфику американского политического гения в привычке ничтоже сумняшеся принимать за отправную точку собственные убеждения и интересы, никогда не подвергая их сомнению. Луи Харц показал, что американские государственные институты неизбежно должны отличаться от европейских, так как формировались вне зависимости от старых феодальных порядков, которые в Европе пришлось устранять путем революционного переворота.

Герберт Кроули – в либеральной Америке персона совершенно уникальная, если не сказать центровая. Большой интеллектуал родился в самом центре американского либерального мира – в боро Манхэттен. Умер он достаточно рано, – ему был всего 61 год – на другом конце страны – в калифорнийской Санта-Барбаре, тоже центре либерализма. Примечательно и то, что Западное побережье в те годы только набирало обороты. Экономика и население Калифорнии росли как на дрожжах, а символический центр американского либерализма плавно перемещался с Восточного побережья на Западное. Герберт Кроули писал: «Лучшее будущее, которое я предлагаю построить американцам, есть не что иное, как идея, которая должна в определенных существенных отношениях освободить их от их прошлого»[60]. Это совершенно замечательный пример ультралиберального подхода. И замечателен он тем, что откровенно и достаточно настоятельно предлагает ключевой тезис современного западного либерализма – отказаться от истории. А под этим тезисом можно понимать очень многое. История в данном контексте – это и религиозное наследие, и роль традиционных тезисов.

Трамп – человек спонтанный. Эмоции и настроение – его главные спутники. К встречам он тщательно не готовится. Точнее, он не утруждает себя структурой и деталями. По первой каденции от его «лучших друзей», демократических медиа, и, конечно, предателей и перебежчиков из его администрации хорошо известно, что много читать он не любит. Впрочем, это можно сказать о любом руководителе. Длинные тексты, обремененные смыслами и фактами доклады, записки с умными цифрами и статистикой – да какой руководитель любит это? Времени не хватает, каждая минута на счету. Большому руководителю нужно уметь делегировать. Экспертиза в разных областях – дело рук экспертов. Главе Белого дома нужны абсолютно короткие, сжатые донельзя записки с выводами и предложениями. По крайней мере, я не знаю ни одного большого руководителя, который любил бы длинные и заумные тексты. Кажется, пресса, аффилированная с партией «слонов», все-таки высосала из пальца очередной скандал. Демократам хотелось показать, что Белый дом возглавляет человек спонтанный, случайный, невдумчивый. В первую каденцию немалое количество членов администрации, которые были навязаны или рекомендованы людьми со стороны, уволились по собственному желанию или были уволены Трампом. Они активно сотрудничали с демократической, то есть оппозиционной, прессой, «сливая» различные истории, дискредитирующие Трампа.

Нельзя сказать, что в этом потоке сознания не было правды. Она была. И ее было, как оказалось позднее, немало. Но не было ее и много. Обиженные на Трампа сотрудники его администрации, чиновники и вельможи, не сумевшие с ним сработаться, подстроиться под него и выдержать давление либеральной прессы, спускали всех собак на тогда 45-го президента Соединенных Штатов. Неопытный в большой политике Трамп, в общем-то, давал немало поводов, подставлялся, открывал возможности для своих врагов и оппонентов нанести один удар за другим. Многим членам своей администрации Трамп слишком сильно доверял, говорил в их присутствии чрезмерно откровенно и недвусмысленно. Неопытность в политике сыграла с ним злую шутку. Но были и другие обстоятельства. А именно низкое моральное качество некоторых членов его бывшей администрации в 2016–2020 годах. Так, экс-советники по нацбезопасности Герберт Макмастер и Джон Болтон уволились со скандалом. Оба заявили о своем несогласии с международной политикой президента. А на протяжении своей недолгой работы оба советника активно «сливали» оппозиционной прессе информацию против своего шефа. После увольнения оба выпустили мемуары, за которые, как сообщала пресса, издательские дома заплатили им круглые суммы в несколько миллионов долларов. Ожидаемо в этих книгах они представили себя спасителями Америки, в то время как их начальник пытался все разрушить. Мемуары были растиражированы демократической прессой, включая The New York Times и The Washington Post, а некоторые детали, описанные в них, стали предметом судебных разбирательств и слушаний в конгрессе.

Трамп принял эти удары без особой нагрузки. У этого бизнесмена и политика очень толстая кожа. Удар он держать умеет. При этом он способен любую атаку против себя переиграть в свою пользу или, по крайней мере, нивелировать. По его мнению, лучшая форма защиты – атака. Трамп набросился в прессе и в социальных сетях на своих бывших советников, назвав их «тупыми» и «неудачниками». А американская общественность отреагировала соответствующе. Сторонники трампизма поддержали его, а либерально-глобалистская сеть еще сильнее убедилась в неадекватности 45-го президента Соединенных Штатов.

О современном состоянии общественного мнения в Америке, конечно, стоит поговорить отдельно. Совершенно удивительные, но не уникальные процессы происходят в социальной жизни страны. Многие интеллектуалы замечали, что американское общество разделилось на две большие социальные группы. Две Америки: город и деревня, консерваторы и либералы, демократы и республиканцы – вкратце так описывался раскол страны. С появлением трампизма и MAGA все усугубилось еще сильнее. Правые консерваторы уходили еще правее. Левые либералы и глобалисты – еще левее. Пропасть оказалась между ними глухая и непроходимая. Колеблющиеся штаты оказались тем полем битвы, за которое шла борьба в электоральные циклы. Во многом именно от этих штатов зависело будущее Белого дома. Президентские выборы 2020 года, когда демократ Джозеф Байден одержал достаточно уверенную победу над Трампом, по всей видимости, оказались самыми грязными и нечестными в современной истории страны. Трамп заявил, что у него украли победу, а позже многие наблюдатели убеждались во мнении, что это, пожалуй, не было чрезмерно сильным преувеличением. Удивительно, но некоторые штаты, которые всегда скорее тяготели к республиканцам, например Джорджия, Висконсин, Аризона, Невада и Нью-Мексико, отдали свое предпочтение Байдену. Иллинойс и Мичиган, которые являются скорее колеблющимися штатами, также проголосовали за демократа. На выборах 2024 года во всех перечисленных штатах победу одержал Трамп. К тому же он забрал Пенсильванию, которая всегда тяготела к Новой Англии и была скорее «синим» штатом.

Определенные основания считать, что выборы в 2020 году были во многом сфальсифицированными, все же есть. Трамп выступил на них неплохо, однако могущественная либеральная сеть или глубинное государство одержали победу. Но если бы не эта победа и не четыре года господства либерализма и неудачной каденции непопулярного Джозефа Байдена, наверное, не было бы трампизма. В том виде, в котором он триумфально появился в 2024 году. Президентство Байдена, неудержимый крайний либерализм его администрации, господство трансгуманистических идеологий, либеральной сети подготовили почву для триумфа трампизма. Байден существенно расширил пределы дозволенного, открыл двери для принятия решений, которые шли вразрез с традиционным и религиозным представлением о прекрасном. Многочисленные решения расширяли влияние различных меньшинств, включая сексуальные, в армии, на государственной службе. Неправительственные организации при финансовой и инфраструктурной поддержке государства продвигали неолиберальную и трансгуманистическую повестку как внутри Америки, так и во многих странах мира. То, что на языке Демократической партии называется «продвижение демократии», в полную силу начало проявляться на практике. К слову, во многих американских университетах есть такая дисциплина, которой учат как местных, так и иностранных студентов. Она называется Promotion Democracy. Конечно, нельзя сказать, что этого не было прежде. Нельзя также утверждать, что не было этого и в период консерваторов у власти. Аналогичные программы имели место и в период первой и даже второй каденции трампистов. Однако масштабы совершенно разные. А ключевая проблема здесь, конечно же, в масштабах и выделяемых на эти планы финансовых средствах. Не менее важным является, конечно, бюрократическая поддержка государственных структур, американских посольств, резидентур спецслужб, которые так или иначе или вовлечены, или курируют эти программы.

Во вторую каденцию Трамп начал активно бороться с неолиберальными идеями и практиками. Его решение о глубокой реформе и пересмотре Агентства США по международному развитию (USAID) стало, пожалуй, одним из самых важных. Это была не только демонстрация неприятия трампистами и консервативной Америкой многомиллиардных программ по поддержке неолиберальных тенденций в мире, но и колоссальный удар по либеральному канону и сетям. Трамп не только закрыл эти программы и лишил финансирования многочисленные фонды, неправительственные организации, правозащитные структуры и центры. Он нанес по ним жестокий идеологический удар. Его риторика в отношении планов и программ неолиберального канона в лице USAID показалась не только логичной и правильной, но и действенной. Разумеется, адепты либерального канона ее не приняли, но этого стоило ожидать. По-другому они никогда бы и не поступили. Трамп в своих заявлениях дал понять, что необузданная, нелогичная и антигуманистическая политика Демократической партии не принимается консервативной и религиозной Америкой. Она считается ею антиамериканской и нелепой. В 2025 году, в самом начале своей второй каденции, внутри первых 100 дней Трамп неоднократно возвращался к программам либералов. Он перечислял сложно выговариваемые и многомиллионные названия программ помощи трансгендерам в далеких африканских и азиатских странах, программ поддержки.

Я писал о первой каденции Трампа в другой главе. Повторю одну мысль: в 2016 году в гонке против лидера могущественного либерального клана Хиллари Клинтон Дональд Трамп был во многом другим человеком и, что самое важное, еще совсем не политиком. Это очень важная деталь, на которую стоит обратить внимание. Мне приходилось достаточно много консультировать богатых бизнесменов, олигархов, миллиардеров. В основном моя экспертиза касалась экономических и политических рисков, реже регионоведческих и страновых. Предположим, некая большая финансовая структура думает над инвестициями в сферу золотодобычи или автомобильной промышленности в странах Центральной Азии или Среднего Востока. Руководители финансовых холдингов заказывают консультации и аналитику закрытого свойства. Это общепринятая практика как на Западе, так и на Востоке. Достаточно давно я обнаружил для себя удивительную деталь. Крупные бизнесмены, никогда не сталкивающиеся напрямую с политическими процессами, убеждены, что они их понимают и знают. Как говорится, «вся жизнь – политика, не так ли?». Нет, не так. Миллиардеры, как правило, убеждены, что если они заработали капитал и крупные состояния, то они все знают. Это как бы некий диплом «самого умного человека в Вавилоне». «Ну что мне эти политические процессы и нюансы, если я заработал миллиард-другой?» – убеждены эти люди.

Подобная проблема касалась очень многих крупных бизнесменов, с которыми мне приходилось работать. Были, правда, приятные исключения, которые скорее говорили о высоком интеллекте заказчика. Показывали они также и отсутствие каких-либо комплексов и зазнайства. Были в моей практике и клиенты, которые плохо кончили благодаря своей заносчивости и слепой вере, что они самые умные люди на земле. Кстати говоря, один из таких «примеров» на данный момент, 2025 год, сидит в тюрьме одной из стран СНГ. Именно такая логика загнала его в незавидное и трагичное положение. «Я заработал миллиарды на финансовых операциях в начале девяностых в России, что мне политические процессы?» Но дело в том, что политика – это такая же наука, как и многие другие науки. Недаром говорят о политических науках. Недаром они отпочковались от социальных наук более века назад и стали полноценной областью знаний. У политических наук есть своя, достаточно богатая теоретическая база. Есть своя методология, свойственная только этой разновидности социальных наук. Политические науки, если в общих чертах, изучают процессы и отношения между обществом и властью. В этом их задача и работа. И прийти в политический процесс, думая, что ты все знаешь, вряд ли получится. Так и случилось с Трампом в период его первого срока.

Трамп убежден, что он делает искусство. В книге «Искусство сделки» он пишет, что не слишком сильно задумывается о графике и структуре. Он оставляет место для творчества и импровизации, так как смотрит на заключение сделок с точки зрения искусства. Поэтому Трамп не вгоняет себя в «немецкие» рамки жесткой структуры, графика и плана. Он действует спонтанно, по настроению, по наитию. А свою работу он называл просто и понятно – заключение сделок. При этом долгое время Трамп все же жил достаточно дисциплинированно. Что бы Трамп ни писал и ни говорил о себе, он трудоголик и сидеть без дела просто не может. Каждое утро на протяжении десятилетий он просыпался в шесть утра, прочитывал всю утреннюю газету, выпивал свой утренний кофе и шел к себе в офис. Чаще всего ему нужно было просто спуститься в небоскребе в Манхэттене, построенном им и названном его именем. Умение вести переговоры пришло к Трампу со временем и, видимо, досталось по наследству.

Если говорить о генах, то я бы выделил два аспекта. Первое – это умение находить язык с любым человеком. Трампы это умели, и умеет это и 47-й президент Соединенных Штатов. Второе – это, конечно же, умение держать удар. Это все досталось Дональду от Фреда. На протяжении большей части своей деловой жизни Трамп проводил с дюжину встреч, несколько десятков телефонных разговоров в день. То есть человек он опытный. Что касается политики, то уже на третьей странице своей книги он пишет, что крупный бизнесмен позвонил ему и спрашивал совета. Он планировал идти в политику и баллотироваться на губернаторский пост, но Трамп сказал ему, что девелопер из него лучше, чем политик. Здесь мы видим некую уникальную для политической системы Америки вещь. Идея пойти в политику и стать крупным чиновником посещает мозги многих успешных бизнесменов, актеров, режиссеров, профессоров и разработчиков и т. д. Вудро Вильсон, например, до того как сделать политическую карьеру, был профессором Принстонского университета, Рональд Рейган – актером, а Арнольд Шварценеггер – звездой Голливуда.

Трамп – человек тщеславный. Он не упустит возможности похвастаться достижением, успехом. Он любит быть нужным, и церемониал для него не пустой звук. В книге он хвастался, что теперь «топ-нью-йоркские банкиры приходят к нему в офис и просят взять денег на какое-то важное дело». К слову говоря, еще в своей книге Трамп использует слово «карты», которое разлетелось после скандальной и, пожалуй, исторической встречи в Белом доме в апреле 2025 года с Владимиром Зеленским. Тогда Трамп и вице-президент Джей Ди Венс фактически накричали на украинского президента.

Манера ведения переговоров у Трампа достаточно простая. В ней нет витиеватости, сложных и многоуровневых стратегий. Сам он называет ее прямолинейной. «Мой стиль совершения сделок очень простой и прямой. Я целюсь очень высоко, затем я просто продолжаю давление, и давление, и еще раз давление, чтобы получить то, за чем я пришел», – пишет Трамп в «Искусстве сделок». Свое искусство добиваться заключения сделок 47-й президент объясняет генами и данными, полученными при рождении. Трамп уверен в своих инстинктах. Он полагает, что тех знаний, которые у него есть, ему достаточно. Больше ему не надо. Он не любит и в принципе никогда особо не любил учиться. Он убежден, что ему это не надо. Его генов, опыта, инстинктов и чувств достаточно для совершения успешных сделок. Он пишет, что вы можете отправить самого умного ребенка с IQ 170 в Уортонскую школу бизнеса в Пенсильванском университете, но, если у него нет инстинктов, он не будет успешным предпринимателем.

А главное, успешный опыт Трампа убеждает его в том, что он все и всегда делает правильно. Отсюда и рождается чрезмерная, мистическая и даже, возможно, неправдоподобная уверенность в своих силах. Как-то один американский профессор, знакомый с Трампом по Нью-Йорку, сказал мне: «Он уверен, что он ходит с Богом». Особую веру в себя ему придала его биография, в том числе политическая ее часть. Неудачное для организаторов и счастливое для Трампа покушение 13 июля 2024 года не могло не внести изменения в его психику.

Наверное, можно говорить о том, что отношения с отцом, Фредом, для Трампа всегда оставались и, возможно, остаются важным, если не ключевым триггером. Конкуренция с ним, с человеком, который дал ему крупный стартовый капитал, всегда сопровождала Трампа. Он фактически намекает на то, что отец не мыслил глобально. Его объекты в Куинси и Бруклине, конечно, были хороши и приносили хороший доход. «Но Forest Hill не пятое авеню», – писал он. Именно решение начать завоевывать Манхэттен, самый богатый и важный остров Нью-Йорка, стало ключевым и важным бизнес-решением в биографии Трампа. Миллиарды пришли именно тогда, когда Трамп пошел на штурм сердца Нью-Йорка и символа глобального Запада. Именно это решение вывело эту фамилию на новый уровень. «Я держал глаз на Манхэттен с того времени, как я окончил университет 1968 году», – писал Трамп. Однако этого даже тогда, 40 лет назад, Трампу было недостаточно. Он писал о важности «сделать заявление», «сделать что-то монументальное». Великие амбиции, животная энергия и самомнение размером с Эверест не давали покоя этому человеку. Трампом всегда двигало желание быть не только лучшим, самым богатым, самым успешным, самым узнаваемым. Трампом двигало желание переиграть отца, сделать что-то большее, чем сделал он. «Самое большое влияние на меня, взрослеющего, оказал мой отец, Фред Трамп», – писал будущий американский президент. И одновременно с этим он писал довольно откровенно, что не хотел оставаться просто сыном Фреда Трампа.

Им двигало также то, что потомки некоронованных королей Америки, потомки Морганов, Вандербильтов, Меллонов, Спенсеров, Рокфеллеров, Стюивезанов, Рэнсселэров, Асторов, Дюпонов, Лимэнов, Хантов являются истинными хозяева страны. По крайней мере, они так считают. И эта мысль сопровождала Трампа на протяжении его детства и студенческих лет: в частной школе, в элитной бизнес-школе в университете Лиги плюща. Уже в молодости Трамп столкнулся с американской аристократией и элитой, богатейшими людьми мира и страны. Элитные закрытые клубы Нью-Йорка, бизнес-встречи, гольф – все это давило на амбициозного Трампа. Он даже хотел быть лучше. Он хотел одного – быть единственным. Мотивации, энергии и генов ему хватало. Всю жизнь он будет вспоминать два успеха в его биографии девелопера: решение штурмовать Манхэттен – территорию некоронованных королей и, конечно, успешную сделку с легендарным манхэттенским отелем «Коммандор», принадлежавшем Вандербильтам и названным в честь основателя династии, барона-разбойника Корнелиуса. Без стеснения совести в своей книге Трамп пишет, что Джимми Картер после поражения на выборах против Рональда Рейгана пришел к нему в офис и просил 5 миллионов на свою библиотеку. Картер был, пожалуй, самым слабым президентом в новейшей истории страны и не снискал себе ни авторитета, ни уважения среди американцев. Трамп искренне удивлялся, как он мог с такими качествами возглавить Овальный кабинет. А вот Рональдом Рейганом он восхищался. И здесь мы видим некую ролевую модель, хотя бы частично. Трамп и Рейган не похожи характерами и темпераментами. Они по-разному двигаются, говорят, ведут себя. Рейган был выходцем из рабочего класса и с трудом продвигался на вершину американской и мировой политики. Наверное, если бы эти два джентльмена были ровесниками, то молодой Трамп не стал бы с ним заводить дружбу. Америка, и я писал об этом в других главах, чудовищно классовое общество. И в Америке, как я доказывал выше, безусловно, есть аристократия. Но, при всей классовой несхожести, Трамп восхищался тем, как Рейган умел держаться на публике. «Такой эффективный артист, который сумел полностью завоевать (сердца) американцев», – писал Трамп про Рейгана.

При этом мы видим, что Трамп никогда особо не углублялся в геополитический или экономический аспекты, в которых действовал Рейган. Политика интересовала Трампа не как сложное социальное явление. Скорее она интересовала его как элемент публичной игры, театра, сцены. Ему, безусловно, нравились власть и деньги, которые дает политика, но власть не была интересна ему сама по себе, как сложный процесс. Если бы это в принципе было возможно и он мог получить признание, власть и деньги за счет политики, не занимаясь ею, то он бы, скорее всего, выбрал такой путь. При этом его нельзя назвать абсолютно равнодушным к политике. Но в политике его интересует человеческая составляющая, то, что есть в любой деятельности, где присутствуют человеческие отношения, конфликты, кооперация и сделки. Первая каденция показала, что Трампу в политике не скучно. Есть немало людей, которые говорят, что политика их не интересует. Они бы никогда не занялись этим «грязным делом». Это не про Трампа. Он пошел в политику и продолжил ею заниматься после провала на выборах 2020 года именно по тем причинам, которые я озвучил выше. Всю жизнь этот человек доказывает всему миру, что он не только первый, но и единственный. «Деньги никогда не были большой мотивацией для меня… Главное возбуждение – играть в игру», – пишет Трамп.

Большим преимуществом для 47-го президента Соединенных Штатов является, конечно, его характер. У него очень «толстая кожа». Удар, как я сказал ранее, он умеет держать. При этом, когда что-то случается не по его сценарию или он переживает очередной провал, он не закапывает себя в раздумьях и анализе, что же пошло не так. Ему все равно. Сделано и сделано. Это его логика. Он идет дальше, не забивая свои мозги лишними раздумьями. Трампа вообще нельзя назвать философом. Пожалуй, будет правильнее сказать, что он антипод философа. И, в принципе, его размышления, заявления, интервью и книги показывают, что он не самый глубокий мыслитель. При этом он совершенно рационален. Его рациональность похожа на надежную немецкую машину, которую настроили правильно и задали ей нужные характеристики. В деловых вопросах Трамп весьма вынослив. Он может долго вести то или иное дело, даже когда оно не сулит особого успеха или выгод. Раз взялся, нужно довести до ума. В общем-то, сегодня нет серьезных сомнений, что Трамп действительно с детства был лидером. И, следовательно, с детства у него есть важная черта характера, которая будет помогать ему на протяжении всей его жизни. Дело в том, что часть людей его всегда обожали и восхищались им. Эта часть всегда шла за ним, несмотря на его сложный характер, эпатаж и многочисленные ошибки. Вторая часть людей никогда Трампа не принимала. Не принимала – и все. И со временем он понял и закрепил этот опыт на всю оставшуюся жизнь. Не нужно бегать за теми, кому ты не нравишься. Не нужно пытаться добиться их расположения и внимания.

Идея отправить Дональда в военную академию принадлежала отцу. Сам он не был в восторге от этой мысли. Необходимость соблюдения жесткого режима, график, дисциплина и диета были чем-то новым для молодого человека. Трамп позже писал, что это дало ему дисциплину и способность обуздать свою агрессию. К концу обучения молодого Дональда назначили капитаном кадетов, выделив его лидерские качества на общем фоне других молодых людей.

Студенческая жизнь никогда не привлекала Трампа. Поступив в Фордхэмский университет, вскоре он решил, что если и должен провести несколько лет своей жизни в высшей школе, то пусть это будет лучшее место. Так и появился Пенсильванский университет. Университеты не привлекали Трампа. По большому счету не будет слишком сильным преувеличением, если я скажу, что он считает это в большей степени тратой времени. А слово «академический» для Трампа – показатель бесполезности и траты времени. «Наверное, самая важная вещь, которую я выучил в Уортонской школе, было не быть чрезмерно впечатленным академическими регалиями», – писал Трамп. А когда он начал входить в бизнес, многие были впечатлены его дипломом. Что 47-й президент Америки и вправду не преувеличивает, так это то, что он до начала 1970-х годов был хоть и богатым, но все же «парнем из боро». Американская социальная система весьма любопытная. Конечно, она не демократическая, а аристократическая. Стратификационная лестница в ней присутствует весьма серая, жестокая и феодальная.

Манхэттен считается центром Нью-Йорка, главным и самым богатым боро, гордо носящим имя «Сити». В 1968 году Трамп окончил университет и в 1971 году переехал жить в элитный район в Сити, на Верхний Ист-Сайд. Здесь нет бомжей, людей, просящих милостыню. Здесь вообще очень мало людей. Это район миллионеров и миллиардеров. Дома здесь высокие, статные, каменные. У каждой входной двери есть швейцар. Машин на улицах мало, местные жители здесь предпочитают иметь водителей. Пожалуй, это всегда был лучший и самый богатый район Манхэттена и всего города. Пожалуй, это место старых денег Нью-Йорка.

Следующим шагом богатого молодого и крайне амбициозного парня из Сити стало попадание в сливки общества города – Le Club. Это был закрытый элитный клуб где-то в Мидтауне острова. Но, чтобы туда попасть, нужна была рекомендация члена клуба. Трамп никого там не знал. Но он так хотел подняться выше, попасть в элиту города, что много раз звонил в этот клуб, пытаясь в него попасть. На третий раз он придумал хитрость, сказав, что у него посылка для президента клуба. Трампу повезло. Везение всегда является частью успеха. Он встретился с президентом клуба в баре, где тот напился. Трамп, в свою очередь, никогда не употреблял и не употребляет алкоголь. Он совсем не пьет. Об этом дне он писал, что вспомнил отца, который был «всегда, как камень», он был «солидным». «Если в Сити все так пьют, то у меня есть серьезное преимущество», – подумал Трамп. И в этом он весь. Каждый его шаг, каждое действие направлено на одно – стать единственным, обогнать всех, переиграть всех, быть лучше, важнее и богаче.

Попав в Le Club, Трамп существенно поднялся в обществе Нью-Йорка. Как он сам признавался, этот шаг дал ему толчок – как социальный, так и профессиональный. Поначалу он посещал это место каждый вечер, там он завел свои первые знакомства с богатыми и успешными людьми: адвокатами, банкирами, бизнесменами, чиновниками, моделями и биржевыми брокерами.

В описании своих первых шагов в Сити проявляется также и консерватизм Трампа. Здесь и начинал выкристаллизовываться трампизм как консервативная политическая идеология. Ему не понравилось, и он был очень поражен, что в таких элитных клубах, куда простому смертному не попасть, где появляется высшее общество самых богатых и успешных, «воруют жен». И тут он начинает вспоминать свою семью, свою мать, которая «была, как камень, так же как его отец». Хотя принято считать, что Трамп – «нью-йоркский плейбой», все же разница между пятью боро этого современного Вавилона очень большая. По крайней мере, она всегда была таковой. Трамп из очень консервативной и традиционной семьи. И это сказывалось на его биографии. Его появления в прессе, в телевизионных шоу, его громкие свадьбы и жены-модели – лишь часть имиджа и эпатажного характера. Но в нем всегда был консерватор, человек, которому важна семья и традиционные ценности. Хотя он и, по всей видимости, иногда, а может быть, и нередко, отходил от этих догм и правил, назвать его либеральным все же почти невозможно.

В 1973 году мэром Нью-Йорка был избран Абрахам Бим, с которым у Фреда были давние отношения: они состояли в одном клубе Демократической партии и часто встречались. Отец Трампа давал деньги политику Биму. Это делали многие другие девелоперы и бизнесмены. Фред давал деньги не только Биму. Это общепринятая практика в представительных демократиях. Крупный бизнес зависим от политической власти. Его успехи и неудачи, контракты и подряды, проверки и благосклонность, налоги и льготы зависят от политической власти. Власть в представительных либеральных демократиях, в свою очередь, выражается в политических партиях. Дональд был всегда рядом с отцом, и он прекрасно видел суть, смысл и глубину отношений застройщика и мэра. Он усвоил урок. Усвоил его навсегда. Водил дружбу Фред и со следующим мэром города – Эдом Кохом. Трамп, конечно, хорошо понимал значение этой дружбы. В своей книге он опубликовал фотографии, где он и отец запечатлены вместе с мэрами Нью-Йорка. Уже после ухода отца Трампу удалось самому выстроить дружеские отношения с мэром Рудольфом Джулиани, который после отставки предоставлял юридические консультации президенту Трампу.

В 1970-х годах Трампа можно было часто встретить на улицах Нью-Йорка, спускающегося из тихого и элитного Верхнего Ист-Сайда в громкий и кипящий жизнью Мидтаун. Сегодня это достаточно распространенное явление для тех, кто работает на Манхэттене. Постоянные пробки сильно затрудняют жизнь Сити. Даже очень богатые и влиятельные люди могут выбрать пешие прогулки. Помню, у меня была назначена встреча со старым знакомым, очень высокопоставленным сотрудником ООН. Так он пешком прошел около 15 блоков от главного здания организации по Первой авеню в сторону Мидтауна.

Америка – безусловно, олигархия. Американское общество, безусловно, аристократическое. Общество Соединенных Штатов, очевидно, имеет социальные классы. Это классовое общество. Социальная стратификация в Америке ощущается, присутствует и влияет на общественные, экономические и политические процессы сильнее, чем, скажем, в Советском Союзе.

Трамп писал в своей книге: «Иногда, проиграв битву, ты находишь новый способ выиграть войну». 45-й президент проиграл свой первый срок. У него не получилось ничего сделать. Ни одно серьезное предвыборное обещание не было исполнено. Вся каденция свелась к противоборству с вашингтонской бюрократией, собственной администрацией. При этом первая каденция дала возможность Трампу почувствовать на своей коже, уже на практике, что такое американская политика. Грязь, с которой он столкнулся, была несравнима с тем, что ему пришлось встретить на своем пути ранее.

Пожалуй, любой крупный олигарх желает войти в бизнес американского футбола. Прибыли баснословные, а риски очень высокие. Сложно предугадать, будет ли команда успешной, будет ли она выигрывать матчи, пойдет ли болельщик на стадион. Трамп рискнул, купив команду из соседнего штата Нью-Джерси. Эта была ошибка, ему не удалось заработать, а эту неудачную историю жители штата, не любящие Трампа, припоминают до сих пор.

Трампу удалось заработать целые состояния на продаже своих книг. Наиболее известная – «Искусство сделки», но на самом деле книг было куда больше. «Думай, как миллионер», «Как стать богатым», «Выжить на самом верху», «Америка, которую мы заслужили», «Искусство возвращаться». Эти книги продавались миллионными тиражами и принесли ему солидные прибыли.

Если составить рейтинг того, чем занимался Трамп и на чем зарабатывал, то можно сказать так: девелопмент, игорный бизнес, сфера развлечений и телешоу, публикация книг и спорт. Телешоу «Ученик» на NBC стоит выделить отдельно. Трамп сам не прочь лишний раз вспомнить этот период своей жизни.

В опубликованной в 2025 году одним из лучших мировых академических издательств Princeton University Press книжке «Революция грядет. История идеи от Фукидида до Ленина» приводится замечательная шутка эпохи маккартизма, американской охоты на местных марксистов. Когда однажды днем в Нью-Йорке рабочие выходили с фабрики, коммунистический организатор выступал перед ними с трибуны на тротуаре. Толпа собралась, чтобы послушать его. «Товарищи, – кричал организатор, – вы не устали трудиться ради чужой выгоды? Почему ваша заработная плата не отражает реальную работу, которую вы делаете каждый день? Разве вы не заслуживаете лучшей сделки, чем эта?» Несколько человек закричали в знак согласия. «Тогда, товарищи, присоединяйтесь к нам в нашей борьбе за революцию! Придет революция, богатые перестанут воровать у бедных. Придет революция, рабочие будут владеть фабриками. Придет революция, все будут есть клубнику со сливками!» В толпе раздался тихий голос: «А что, если мне не нравится клубника со сливками?» Организатор холодно посмотрел на спрашивающего и ответил: «Придет революция, все будут любить клубнику со сливками»[61].

Стэнфордский исследователь истории идей Дэн Эдельштейн отмечает, что от Пелопоннесской войны до американской Войны за независимость революция сохраняла сернистый запах. За редкими исключениями революции широко осуждались как разрушительные события, которых следует избегать. Основные источники и философия этого большого периода действительно относятся к революциям полностью негативно.

Гарвардский профессор Стивен Уолт считает, что Трамп не является революционером. По его мнению, революционности в его действиях нет, и он не похож на великих сотрясателей систем и спокойствия прошлого. Уолт перечисляет несколько революционеров, например, иранского Хомейни, русского Троцкого, французского Робеспьера, и утверждает, что Трамп не имеет ничего общего с ними. Соглашаясь с тем, что Трампа вряд ли можно сравнить с имамом Хомейни и другими яркими политиками прошлого, все же я не соглашусь с выводами Уолта. Политический ученый всегда как-то критически, свысока относился к Трампу. В Гарварде Трампа ненавидят, и вряд ли Уолт, несмотря на свой реализм, мог бы позволить себе иную позицию в отношении 47-го президента Соединенных Штатов. Я, в свою очередь, полагаю, что Трамп и, что важнее, трампизм – революционны по своей сути. Дело в том, что Уолт не берет в расчет одно из важнейших понятий в международной теории – структуру.

Я постараюсь объяснить свое видение и доказать, почему трампизм как консервативная, популистская, меркантилистская и правая идеология является революционной. Почему трампизм является разрушителем международной системы. И почему это выгодно России. Причем вне зависимости от исхода этого процесса. Дональд Трамп и его окружение – революционеры. Оказавшиеся волею судеб во главе ядра нынешней международной системы, они планомерно и искусно ее разрушают. Революционность международной ситуации определяется ее структурой и тенденциями. После развала Советского Союза с его глобальным проектом реальная и серьезная альтернатива либерализму исчезла. Соединенные Штаты стали не просто ключевым международным игроком. «Какие бы голоса ни раздавались со всех сторон, историческое соперничество между Советским Союзом и либеральным Западом остается главной ставкой нашего столетия, невзирая на расхождения Запада и Третьего мира», – писал Раймон Арон[62]. Когда Советов не стало, Америка стала судорожно искать новые смыслы и подходы к мировым делам.

Штаты стали единственным строителем новой системы. Не имея ощутимых противников и альтернатив, американский проект стал проектом глобальным. Либеральная демократия была выбрана не только как внутриполитическая идеология, политическая система и форма устройства общества. Она стала системно и агрессивно навязываться нациям и народам. Где-то она имела успех и широко принималась, где-то ей успешно сопротивлялись. Причем воспринимали ее там, где были общие предпосылки или, откровенно говоря, слабые культуры и общества. А сопротивлялись там, где цивилизационная составляющая народов и социумов была на высоком уровне.

Более четверти века после крушения Советов Америка не имела конкуренции. Утомленность величием стоила много. Геополитическое одиночество не прошло даром. Оно не стало золотым временем, а привело к деградации политической и интеллектуальной среды. Множество геополитических ошибок не стали единственными трудностями Америки. На интеллектуальном уровне стала пересматриваться история мировой политики. Во многом искусственно. Переосмысление истории вообще стало любимым занятием интеллектуальных центров на Западе. В западной науке появилось такое направление, как «переосмысление истории». Послевоенная биполярность, глобальная конкуренция между марксистским и либерально-рыночным проектами стала осмысляться по-новому. Американские идеологи начали ставить под сомнение сам факт двухполюсности ушедшего мира. Оказалось, что он никогда и не был биполярным. Американская модель либеральной демократии всегда была господствующей, единственной. Вокруг Соединенных Штатов и идеологии либерализма создавалась система международных отношений. Но был за ее пределами временный небольшой, ошибающийся мир. Мир глобального левого движения. Он не выдержал конкуренции и рухнул под своими ошибками и неудачами.

Прогресс, наука и технологии привели к возникновению либерального мирового порядка. В центре этого порядка – Вашингтон. Все рано или поздно присоединятся к этой системе. Все зависит от уровня развития. Прогресс неминуем. Он линеен. Рано или поздно к либеральной демократии придут все. В этой системе есть либеральный левиафан – США. Держава, наиболее развитая технологически, мудрая интеллектуально, богатая экономически и сильная в военном аспекте. Геополитика и геополитический взгляд на мир были признаны варварскими и «средневековыми». Мужественность и отвага – лишними и опасными. Коллективизм – ошибочным. Религия – ненужной. Семья и традиционные ценности – необязательными, а если откровеннее – отжившими себя. И вся эта система существует за счет среднего класса Соединенных Штатов. Американец платит за все эти многочисленные программы, проекты, фонды и активные мероприятия. Американский средний класс сегодня и 30 лет назад – две разные сущности, сравнение которых не в пользу первого. Либеральный мировой порядок стал законом. Либеральный закон стал светской религией. Либеральная светская религия стала либеральным каноном, который нельзя пересматривать, трансформировать и критиковать.

Казалось, что вся эта система тверда и могущественна, как Статуя Свободы в заливе около южной оконечности Манхэттена. Либеральные глобалисты настолько могущественны, влиятельны и профессиональны, что ни одна сила не способна пересмотреть их взгляд на политику, экономику и культуру. А могущественный и никогда не ошибающийся Пентагон стоит на страже либерального левиафана и его системы. Все перестановки и изменения в политике Соединенных Штатов на протяжении десятилетий были скорее сменой исполнителей. Менялась форма, но не содержание. На периферии либерального мирового порядка, в Европе, отход от канонов карался жестоко. К высшей власти, которая была скорее исполнительной в прямом смысле слова, были допущены лишь те, кто соответствовал либеральному канону. Для большей правдоподобности всегда должны быть исключения, для спускания пара и демонстрации «дурачкам» искренности системы. Повсеместно границы дозволенного, пределы правил и возможностей были зафиксированы твердо. Либеральный мировой порядок управлялся искусно. Либеральный канон был непоколебим. Так правда казалось.

Трампизм – это революция, потому что он возник и победил в сердце либерального канона. Были ли Соединенные Штаты либеральной страной изначально, были ли они обречены на то, чтобы стать проводником и ледоколом либерализма, – вопрос дискуссионный. В других главах этой книги я обсуждаю эту проблему достаточно подробно. Значительная часть западных авторов со времен Алексиса де Токвиля убеждены в этом. Другие, правда, уверены, что созданное консервативными фанатиками-пуританами новое общество когда-то лишь свернуло в сторону либерализма. Но то, что Америка стала ключевым игроком, проповедующим либерализм, – мало кто с этим поспорит.

Трампизм бьет либеральный канон не из оппозиции. Трампизм разрушает его не с трибун социальных сетей или консервативных и маргинальных изданий. Трампизм не стал вечно ноющей оппозицией, всегда недовольной, шумной и бесполезной. Трампизм триумфально завоевал Белый дом и большую часть Капитолия. Трампизм практически завоевал главную западную социальную сеть – бывший «Твиттер»[63]. Изнутри он разрушает то, что должен был защищать, холить и лелеять. Единства Запада уже не существует. Геополитически это более не альянс. Военно-политическая кооперация между Соединенными Штатами и Европой не просто встала и не развивается, она деградирует. Атлантический консенсус разрушен трампизмом уверенно и быстро. Торговая политика создает новые и достаточно серьезные барьеры. Причем эти системные изменения, возможно, приходят на долгие десятилетия. Институты, которые должны были сближать социальные и культурные процессы внутри Западного мира, закрыты, пересматриваются или сведены до формальности.

Словесная атака трампистов на союзников по Западному сообществу стран общих ценностей не имеет аналогов. Атаки американских политиков и дипломатов на европейских лидеров подобного масштаба и жесткости было сложно себе представить. Ментор и защитник некогда «общей семьи» унижает, третирует и оскорбляет само понятие «единый Запад». Оказалось, что общих ценностей, о которых говорили десятилетиями европейские пропагандисты, политики-однодневки, не так много. Общих ценностей оказалось недостаточно для сохранения общего Запада. Кто уже помнит бывшего главу Еврокомиссии Жозефа Барреля, говорящего о некоем «саде, окруженном джунглями»? Если только с усмешкой и иронией. Ядро либеральной системы, американские граждане и существенная часть американской элиты отвергли либеральный мировой порядок. Они отвергли эту систему, потому что она несправедлива, неэффективна и пагубна. Она более не отвечает их политэкономическим интересам.

Однако не все так просто, как может показаться. Столь могущественные системы не рушатся с одной или двух попыток. Пожалуй, и нескольких каденций будет недостаточно для существенного, непоправимого удара по либеральному порядку. Я полагаю, что высоки шансы, что трампизму все же не удастся разрушить нынешнюю либеральную международную систему. Я полагаю, что тот отпор и те арьергардные бои все же сумеют спасти остатки, пожалуй, одной из худших глобальных систем современности. Могущественные враги трампизма, консерватизма и традиций не собираются отдавать власть. Не планируют они и ослаблять идеологические кампании по всему миру. Трампистам еще только предстоит выдержать жестокие удары жестких агентов либерального канона.

Но сам факт революции внутри Западного мира – это, пожалуй, лучшая новость за многие годы. Деятельность и само существование трампизма, особенно в качестве идейного хозяина Белого дома, – позитивное явление, которое стоит приветствовать. Помимо, собственно, весьма логичных и рациональных идей, в трампизме есть некая свежесть, антибанальность. Ну и, конечно, революционность трампизма связана с ее стремлением разрушить международную систему и ее ключевую составляющую – единство либерального Запада. Чем дольше трампизм существует, тем хуже либеральному порядку с его трансгуманизмом, идолами и идеалами постмодерна, и современной несправедливостью. Трамписты – революционеры и разрушители системы. И в этом деле их можно только поддержать. И даже если у них это не получится (что вполне вероятно), сам факт их деятельности и урона, который они нанесли и наносят врагам вечных традиций, семьи, консервативных канонов и религии, – уже чего-то да стоит. Трампизм революционен, потому что со своей идеологией, ценностями и планами он победил в Америке, некогда сердце мирового глобализма и либерализма. Именно в этом заключается революционность ситуации. Именно это недооценивают Уолт и другие либеральные профессора Гарварда и других американских либеральных школ. И, как мы видим, методология реализма им не всегда помогает.

Пребывание в Белом доме в качестве президента – политика с подобными взглядами на мир, НАТО, западных союзников, международные отношения, Европейский союз, Россию, украинский конфликт и либеральные тенденции уже есть революция. Тем более что трампизм оказался достаточно серьезным явлением. Ни Трамп, ни его окружение не остановились на риторике. С первых дней трамписты начали реализовывать те планы и идеи, о которых говорили все предыдущие годы, и особенно в период предвыборной кампании. По крайней мере, они искренне пытались это сделать. Первые действия Трампа в качестве хозяина Белого дома показывают, что он не просто популист, а его заявления не только яркая риторика. За этим стоит нечто большее. Можно предположить, что его шаги обусловлены идеологическими установками, которые засели достаточно глубоко в сознании политика и стали основной линией его администрации. Более точно и окончательно определят эту идеологию, дадут ей название историки будущего. Я же на страницах этой книги предполагаю, что трампизм – явление консервативное, антиглобалистское, отчасти националистическое. В экономике трампизм находится с крайне правой стороны. Ему чужды марксистские идеи и крайне близки методы протекционизма. Эта идеология видит экономическое развитие с опорой на собственные силы. Главными политэкономическими клиентами трампизма являются две категории: американский средний класс и та часть олигархата, для которой в центре внимания находится внутренний рынок. Трамписты уверены, что американский рынок настолько велик, платежеспособен и богат, что его будет достаточно в качестве определения главной клиентелы экономическому развитию страны.

Хотя трампизм консервативен, но он во многом не неоконсервативен. Это очень важная деталь. В литературе принято считать, что в Соединенных Штатах получили развитие два направления этой политической школы – палеоконсерватизм и неоконсерватизм. И отличия между ними весьма существенны. Основное отличие касается внешней политики, которая стала важнейшей основой Соединенных Штатов после Второй мировой войны.

Во многих направлениях трампизм – идеологический противник евроатлантизма, концепции, в рамках которой США и Западная Европа на базе единой истории и общих ценностей должны выступать монолитным фронтом в геополитических делах. Трампизм выступает за традиционные ценности, он стал идейным противником постгуманистических явлений постмодерна. В целом это не до конца сформировавшаяся и довольно сырая идеология. При этом она достаточно смело и уперто выступает против либерального канона, который сформировал современный мир коллективного Запада. Трампизм убежден в своей правоте, в непоколебимой верности своего взгляда на мир, чувствует силу и бросает вызов могущественному гегемону западной политики – либерализму.

В теории политических наук принято считать, что консерватизм как цельная и более или менее монолитная теория возник как реакция на ярчайшее проявление либерализма – Великую французскую революцию. Тогда, в конце XVIII века, трибун и мыслитель британского парламента Эдмунд Беркк с яростным остервенением набросился на французов, которые рушат «вековые каноны», «ведут свою страну к гибели» и «выступают против „конституции“, данной Богом». Идеи Беркка тогда многие поддержали, в том числе российская императрица Екатерина II. В этих размышлениях Беркка и родились ядерные тезисы консервативной мысли, позже оформленные в цельную политическую теорию.

Трампизм антологически консервативен, но при этом ему свойственна сложно прогнозируемая реакция в рамках определенных границ. Трампизму чужды идеи «Сообщества стран» – идеи, ставшие политическим кредо, возникшие на базе теории Английской школы, безапелляционно утверждающие, что именно общие ценности будут объединять и разделять страны, а не рациональные интересы. Единство Запада – явление достаточно новое. Отчасти генезис этой гармонии можно найти в поствоенную эпоху, в период холодной войны, когда появился популярный враг в лице мирового движения марксистов и могущественного Советского Союза. А после крушения биполярного мира Запад стал поистине коллективным. Победа Трампа фактически привела к разрушению этого явления. Запад стал гетерогенен, что влечет за собой как позитивные, так и, между прочим, негативные последствия. Он стал менее предсказуем. Запада стало больше. По всей видимости, теперь это не одна геополитическая единица и не единый актор мировых процессов. Трамписты – революционны по своей натуре. Реализация их идеологии, тезисов и стратагем – это революция в американской политике. Трамп пытается «переучредить» Соединенные Штаты или, как он выражается, вернуть их к «правильным истокам». Трамписты не против революционных явлений, если они имеют консервативную натуру. Но они за революции посредством выборов. Отсюда и поддержка евроскептиков, и пиетет к консервативным партиям, присутствующим на недавно имевшей место Конференции консервативных политических действий (CPAC) в США.

Трамп и его единомышленники задумали и проводят масштабную чистку агентов либерального канона и глобалистов. Отсюда и закрытие USAID, организации, продвигающей американскую мягкую силу и создающей сеть платных агентов по всему миру. При этом Трамп убежден, что это ведомство никогда не распространяло американские ценности, а занималось неэффективным продвижением либеральных идей, которые, в свою очередь, чужды истинно американским ценностям. Он также заявил: «Нужно прекратить политизацию наших разведывательных агентств, поэтому мы утвердили директора национальной разведки Талси Габбард» (персону, которая стала белой вороной в системе национальной безопасности). В государственных ведомствах Соединенных Штатов проходит определенная ревизия (если не чистка) и инвентаризация кадрового состава.

То есть, прежде чем начать строить или «переучреждать» свою Америку, Трампу нужно разрушить Америку либералов. А это задача не из самых простых. У некоторых наблюдателей есть сомнения, что ее в принципе можно назвать решаемой. После сокрушительного поражения на выборах либеральные глобалисты нашли свое убежище в европейских столицах. Бюрократия ЕС оказалась наиболее отчетливым проявлением идей, стратегий и политики этого клана глобальных элит. Отступать они не намерены, Трампа и его соратников они ненавидят и презирают. Можно предположить, что вся каденция президента-революционера будет сопровождаться достаточно ожесточенным противостоянием с либеральной частью Америки и Запада. Фактически Соединенные Штаты оказались в ситуации, когда их внутренние политические и социальные процессы можно назвать если не холодной гражданской войной, то противостоянием.

Для России общая линия политических процессов в Соединенных Штатах – явление позитивное. При этом процесс этот сложно прогнозируем. Он влечет за собой как новые возможности, так и потенциальные угрозы. Политическим системам всегда удобнее действовать в ситуации ясности. Когда ясно, кто враг, а кто друг – можно выстраивать долгосрочную стратегию, подгонять под нее действия, назначать подходящие кадры, выделять ресурсы. Когда этой ясности в политическом процессе нет – достаточно сложно ориентироваться и еще сложнее принимать решения. Однако при этом глобальная политическая конъюнктура на руку России. Раскол глобального Запада выгоден России. У Москвы появился идеологический союзник в Вашингтоне. По крайней мере, на какое-то время. Следовательно, эффективные и рациональные реалисты в Москве не могли не воспользоваться этой возможностью и не согласиться на переговорный процесс. А кто победит в холодной гражданской войне на Западе, – последователи Эдмунда Беркка или Карла Поппера – покажет время.

Так или иначе в мире, особенно с некоторой периодичностью, происходит расцвет этого самого «конвективного разума». Либеральный глобализм при Трампе потерял своего могущественного хозяина в Вашингтоне. Более того, во главе трех наиболее могущественных ядерных стран мира – России, США и Китая – находятся консерваторы. Большинство тезисов и идей Трампа и его команды не просто ложатся в логику консервативной идеологии, а являются продолжением того, что во многом продвигает и Россия. Парадоксально, но первые действия и заявления хозяина Овального кабинета фактически определяли его в достаточной степени как партнера российской идеологии и стратегии. Учитывая настойчивое и продолжительное продвижение консервативных и антиглобалистких идей, сомнений в искренности Трампа не так много. При этом это, разумеется, не означает партнерства априори. Соединенные Штаты и при Трампе оставались серьезным конкурентом и противником Москвы.

Мои долгие путешествия автостопом по Новой Англии привлекали меня многим: природа, исторические места, рельеф. Но самое интересное – это, конечно, люди. Люди здесь самые разные. Среди профессуры и ученых университетов Лиги плюща преобладают в основном либерально настроенные интеллектуалы. Поэтому так замечательно находить среди них противоположный лагерь, людей консервативных. Затея может показаться провокационной, но это не так. Правда, занятие это не из простых, но не лишенное перспектив. При большом желании, усилии, определенных знаниях и некоторых навыках все может получиться. Особенно если удача благоволит. В Йельском университете есть один весьма интересный, неординарный профессор. Удивительным образом он совмещает две области – иудаику и компьютерные науки. Больших успехов он достиг во второй области. А первая связана скорее с его оригинальными, резкими и экстравагантными взглядами на иудаизм, христианство и, как он выразился, «американизм», который тоже является «великой западной религией, четвертой по счету». Но об этом чуть позже.

Дэвид Гелернтер – выходец из еврейской семьи Нью-Йорка, сын ученого-физика из Университета Стони-Брук и внук раввина. Гелернтер прошел путь от иудея-реформиста к иудею ортодоксальному. Явление это стало в последние четверть века, между прочим, не таким уж и редким. Особенно в Бруклине, в центре ортодоксальных евреев Нью-Йорка, а возможно, и всей Америки. В наши дни он обитает в Нью-Хейвене, городке, который состоит, по сути, из кампуса консервативного Йельского университета, о котором я подробно рассказал в этой книге. Но на этом город не теряет своей особой роли – не зря же его так назвали (новый рай). Кроме еще двух университетов, здесь находятся еще две христианские организации: католический колледж и семинария Епископальной церкви, названная в честь Беркли. Университеты – обычные, а вот эти два христианских объекта стали предметом моего пристального внимания, причем во время двух разных поездок. Наивно, но хотелось посмотреть динамику. Католический колледж совсем не простой, он принадлежит ордену доминиканцев, одному из самых древних и долгоживущих закрытых монашеских объединений в мире, который очень ценит Ватикан и весь католический мир. Епископальная церковь в Америке относится к реформаторским церквям. Если совсем упростить, то это религиозная организация, которую сложно назвать консервативной. Сами себя епископалы называют прогрессистами. Эта церковь в целом движется в либеральной повестке и принимает все веяния постмодернизма и внедряет их в массы через христианское обоснование.

И нужно признать, делают это епископалы весьма эффективно и с талантом. Епископальная церковь является англиканской и входит в одноименное сообщество. Архиепископ Кентерберийский признается в качестве главы сообщества англиканских церквей, но обладает лишь духовной символической властью (как будто этого мало). Епископалов в Соединенных Штатах и в мире в целом достаточно много. Я уже говорил о том, что в Америке есть церкви для богатых и для бедных. Епископалы по преимуществу богатые, это церковь для среднего класса и элитных слоев общества. Уже упомянутая мной и самая влиятельная церковь Нью-Йорка в районе Нижнего Манхэттена, Тринити-черч, тоже является епископальной. На острове много церквей этой деноминации. На многих из них, помимо флага Соединенных Штатов, висит флаг ЛГБТ[64].

Но зачем, собственно, я рассказываю в книге по политическим, историческим и международным наукам об айтишнике, изучающем иврит и иудаизм? Совсем неспроста. И скоро это станет ясно. Гелернтера в узких кругах знают практически все. Это своего рода явление в Соединенных Штатах. Он, как Илон Маск, но не такого масштаба и кошелька. Тоже очень странный, не от мира сего, но такие и привлекают внимание масс, не правда ли?

В 2007 году Гелернтер написал книгу «Американизм. Четвертая великая религия Запада», опубликованную крупнейшей издательской империей в мире Penguin Random House[65]. Напомню: он профессор Йельского университета и добавлю – экс-научный сотрудник консервативного Института американского предпринимательства (American Enterprise Institute), одного из ключевых мозговых центров Республиканской партии. Кроме того, он был сотрудником Центра Шалем в Иерусалиме, позже получившего статус института. Этот исследовательский институт занимается изучением сионизма, политической мысли, Библии и Талмуда и считается ярким представителем консервативного Израиля. Если вы слышали термин «христианский сионизм», то знайте – современным изучением этой области и распространением его тезисов занимается именно Институт Шалем в Иерусалиме. Таким образом, благодаря пуританам, строящим в свое время Град на холме, епископалам, Йелю, на чьем гербе, помимо латыни, имеется надпись на иврите, а также Церкви Святой Троицы и Институту Шалем, различным мозговым центрам и лоббистам существует в Америке система, которую принято называть христианским сионизмом. Если совсем упростить, то смысл системы христианского сионизма заключается в интеграции учения Библии, особенно Ветхого Завета, и иудаизма в единое религиозно-культурное пространство. Отсюда следует параллель между Израилем и Соединенными Штатами. Отсюда же следует безоговорочная поддержка Америки, особенно религиозной, консервативно-республиканской, Израилю. Право ли это ближневосточное государство или нет – не важно. Что-то мистическое, божественное и великое скрепляет эти страны. Кто же будет обращать внимание на детали и сопутствующий ущерб?

Несмотря на статус автора и престиж издательского дома, несколько лет назад я бы, наверное, не обратил внимания на эту книгу. Уж очень она похожа на ненаучный нон-фикшн. Но серия моих долгих автоэкспедиций по многим штатам, ключевым историческим местам и беседы в ходе этих турне подтолкнули меня к более подробному изучению этой книги. Я отнесся более серьезно к тезисам этой книги, без лишнего сарказма и (лже)научной кичливости. При изучении любого предмета или процесса важно не отношение исследователя к ним, а, собственно, само отношение участников процесса к предмету. Если исследователь не верит в тезисы Октябрьской революции, это не значит, что не нужно изучать реальное отношение современников этого процесса к этим событиям. Более того, отношение исследователя не важно. Порой оно может мешать беспристрастному исследованию. Одним словом, важно то, что тезисы Гелернтера являются не только его мыслями и домыслами. Это не живущая в безвоздушном пространстве гипотеза. Это именно теория, в которую верит целая социальная группа, целый пласт людей. Кроме того, эту социальную группу можно считать одной из самых влиятельных в современном мире большой политики. И эта социальная группа имеет самое прямое отношение к трампизму и ее лидеру, 47-му президенту Дональду Трампу.

Поддерживая кандидатуру Дональда Трампа, еще в 2016 году Гелернтер написал статью в The Wall Street Journal, в которой назвал Хиллари Клинтон «фальшивой, как трехдолларовая купюра», и сказал, что Барак Обама «правил, как третьесортный тиран». Как я сказал выше, христианский сионизм – влиятельная сетка. Гелернтер – не одиночка. Один из самых могущественных людей Кремневой долины, миллиардер и создатель важнейшей платежной системы Америки и в том числе легендарной PayPal, которая также была замечена в отмывании денег, и инвестор Facebook[66] (деятельность организации запрещена на территории РФ) Питер Тиль выдвинул Гелернтера на должность научного советника президента. Он даже встречался с Трампом в 2017 году, но должность не получил. В 2018 году он сказал, что идея о том, что Трамп является расистом, «абсурдна». В октябре 2020 года он присоединился к подписанию письма, в котором говорилось: «Учитывая его поразительный успех в его первый срок, мы считаем, что Дональд Трамп является кандидатом, который с наибольшей вероятностью будет способствовать перспективам и процветанию Америки». Гелернтер также выступал за повышение возраста голосования в США, основываясь на том, что 18-летние не являются достаточно зрелыми. Журнал TIME описал Гелернтера как упрямого независимого мыслителя, консерватора среди преимущественно либеральных профессоров Лиги плюща, верующего среди неверующих ученых-компьютерщиков. Цель Америки – «с твердостью двигаться вперед в правильном направлении, поскольку Бог дает нам возможность видеть правильное направление», как сказал Линкольн во Второй инаугурационной речи. Те, кто думает, что Линкольн в Геттисберге выступил с философской речью, когда говорил о нации, «зачатой в свободе», и о «предложении, что все люди созданы равными», и о «правлении народа, народом, для народа», заблуждаются. В этой речи Линкольн построил из слов священную святыню для трех основных идеалов Америки. Это одна из самых красивых святынь, которые когда-либо видело человечество, и одна из самых святых. И нельзя отрицать, что христианство вдохновляло американизм гораздо более непосредственно, через многих мыслителей, патриотов и гениев.

Гелернтер утверждает, что американский сионизм является духовной основой американизма, убеждением, что ранние поселенцы, отцы-пилигримы, особенно пуритане, считали себя новым избранным народом, входящими в новую обетованную землю, во многом похожую на Древний Израиль. Он утверждает, что эта концепция не только сформировала понимание божественной миссии Америки, но и создала теолого-политическую структуру, которая сохранилась и по сей день. И, на мой взгляд, эта концепция является одной из самых живучих и влиятельных. В основе христианского сионизма два элемента: пуританская парадигма и библейские параллели. Гелернтер определяет пуритан как идеологических и духовных отцов американизма. Здесь он сходится с Берковичем[67], имеющим схожие представления о вкладе пуритан в развитие интеллектуальной мысли Америки. Он утверждает, что пуританские священники интерпретировали свои жизни и истории через библейские параллели. Делали они это для создания ощущения божественной судьбы. Они хотели создать атмосферу присутствия Бога. Это сделало американский эксперимент не просто политическим или религиозным проектом, но и духовной миссией. Опираясь на проповеди и источники, в данном случае сочинения (например, Джона Уинтропа, Коттона Мэзера), он показывает, как пуритане изображали себя избранным народом, отправленным в «пустыню», чтобы построить благочестивое общество. Эта концепция помогла оправдать колонизацию и позже стала частью более широкого американского исключительного повествования. Ничего глобалистского, никакого наследия французского или шотландского просвещения. Он утверждает, что такие американские писатели, как Бенджамин Франклин и Ральф Эмерсон, унаследовали и секуляризировали эти рамки.

Совершенно точно определяя пуритан как религиозных фанатиков, он добавляет, что их строгая преданность породила прочное наследие, такое как «терпимость, свобода и библейское управление». Их представление об Америке как о «городе на холме» от Джона Уинтропа выражало как смирение, так и божественное предназначение. Гелернтер приводит множество примеров того, как пуритане проводили аналогии между собой и древними израильтянами. Коттон Мэзер, проводник XVI–XVII веков и сын президента Гарварда, описывал пересечение Атлантики жителями Новой Англии как выход израильтян из Египта. Но куда важнее, что Гелернтер оппонирует либеральным-глобалистам. Он пишет, что идеалы и идеи, господствующие в Америке, часто приписываются мыслителям эпохи Просвещения. Но это не так. Он настаивает, что их корни лежат в библейском богословии и пуританских толкованиях Писания. Вера в то, что Америка обязана помогать слабым против сильных, мотивированная не империализмом, а библейским долгом. Из этого следует вывод: бесконечная поддержка Америки Израилю – не должна поддаваться сомнению. Гелернтер критикует современный секуляризм за неспособность понять это духовное наследие. Американские интеллектуалы часто отнимают религиозные и библейские измерения от национальной идентичности и сводят моральные инстинкты нации к рационалистическим идеалам Просвещения, игнорируя их библейские корни[68].

Любопытны тезисы одного из главных источников дореволюционной Америки 1744 года под названием «Основные права и свободы протестантов. Своевременное ходатайство о свободе совести и праве частного суждения в вопросах религии без какого-либо контроля со стороны человеческой власти. Письмо от джентльмена из залива Массачусетс к его другу в Коннектикуте. В котором смиренно излагаются некоторые мысли о происхождении, конце и объеме гражданской власти с краткими соображениями о нескольких последних законах в Коннектикуте. Любителем истины и свободы». Авторство этого текста приписывают Элише Уильямсу, ректору Йельского университета (тогда колледжа). Автор пишет, что «американцы очень гордились „естественными правами англичан“, которыми они обладали по праву рождения»[69]. При этом он, со ссылкой на Локка, говорит о необходимости права частного суждения в вопросах религии. Уильямс оспаривает идею о том, что официальное духовенство должно иметь исключительный контроль над религиозным обучением. Он защищает права как служителей, так и мирян участвовать в религиозных дискурсах и практиках без необходимости одобрения со стороны церковных властей. Фактически это прямая атака на постулаты англиканской церкви.

Дэн Эдельштейн показывает, что американские законодатели были погружены в классическое образование, в частности, труды Полибия, чья теория «смешанной конституции» (монархические, аристократические и демократические элементы) глубоко повлияла на Конституцию США. Полибий часто появлялся в трудах и привычках чтения Адамса, Франклина, Джефферсона, Мэдисона и Монро. Например, Адамс писал, что «все эти персонажи объединены в Полибии»[70]. Эдельштейн утверждает, что, хотя Американская революция казалась современной в риторике, она была структурно консервативной. В отличие от современных революционных мыслителей, которые представляли себе радикально новое общество, отцы-основатели не ожидали значительных изменений в социальных иерархиях или историческом направлении. Американская Конституция была призвана обеспечить стабильность, преемственность и равновесие, а не прогресс[71]. Труды Мэдисона и Гамильтона отражают глубокое подозрение к демократическим излишествам. Сравнение Сената США с аристократическими элементами в Риме или Афинах и ссылки на древние конфедерации, такие как Ахейская лига, показывают, как древние прецеденты сформировали их недоверие к непосредственному народному правлению. Федералист № 10 Мэдисона признает экономические разногласия устойчивыми и потенциально опасными, укрепляя веру в то, что институты должны быть буфером против популистских сил.