Глава 1. Пробуждение в бархатной клетке

Последнее, что врезалось в мою память — ослепительный свет фар встречного грузовика, оглушительный визг тормозов и звук сминающегося металла, от которого кровь стыла в жилах. А потом наступила темнота. Густая, всепоглощающая, холодная. Я думала, что это конец. Логичный, хоть и страшно несправедливый финал для двадцатитрехлетней Алисы, чья карьера дизайнера интерьеров в Москве только-только пошла в гору.

Но вместо стерильной белизны реанимации и писка приборов, мое сознание начало выплывать из небытия сквозь густой, удушливый запах. Пахло не хлоркой и не медикаментами. Это был тяжелый, старомодный аромат: смесь плавящегося пчелиного воска, сушеных трав, камфоры и каких-то приторных, душных цветочных духов, от которых мгновенно запершило в горле. Воздух в помещении казался спертым, неподвижным, словно его не проветривали целую вечность.

Я с трудом разлепила веки. Ресницы казались свинцовыми, а голова раскалывалась так, будто по ней методично били кувалдой.

Свет ударил по глазам, но это был не резкий электрический свет ламп, а мягкое, дрожащее золотистое свечение множества свечей. Проморгавшись, я попыталась сфокусировать зрение. Надо мной нависал не гладкий больничный потолок, а нечто невообразимое. Тяжелые складки бордового бархата, расшитые потускневшей от времени золотой нитью, сходились куполом прямо над моей головой. Балдахин. Настоящий, мать его, балдахин, украшенный массивными кистями, которые слегка покачивались от едва уловимого сквозняка.

«Где я? В каком-то тематическом отеле? Или это бред воспаленного мозга в коме?» — мысли ворочались тяжело, словно шестеренки в заржавевшем механизме.

Я попыталась пошевелиться. Тело отозвалось странной слабостью, но не было ни боли от переломов, ни тяжести гипса. Только невероятная, пугающая легкость, граничащая с невесомостью. Одеяло, укрывавшее меня до самого подбородка, было тяжелым, стеганым, из гладкого атласа, подбитого мехом. Жарко. Невыносимо жарко.

Я с трудом выпростала руку из-под одеяла и замерла, уставившись на нее так, словно видела впервые. Впрочем, так оно и было. Это была не моя рука. Мои пальцы, привыкшие к стилусу графического планшета, всегда были короткими, с аккуратным аппаратным маникюром. А сейчас перед моим лицом дрожала в свете свечей узкая, аристократичная кисть. Кожа — белая до синевы, почти прозрачная, сквозь которую явственно проступала тонкая паутинка вен. Длинные, изящные пальцы с миндалевидными ногтями без капли лака.

Сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп, ударяясь о ребра, как пойманная птица.

— Господи Иисусе… — раздался внезапно тихий, сдавленный хрип где-то сбоку.

Я с трудом повернула голову на залитой потом подушке. В нескольких шагах от огромной кровати стояла девушка. На ней было длинное, глухое серое платье из грубой шерсти, белый передник и странный крахмальный чепец, полностью скрывающий волосы. В руках она держала серебряный поднос с какой-то дымящейся пиалой.

Девушка смотрела на меня так, словно перед ней разверзлись врата ада. Ее лицо, усыпанное бледными веснушками, вытянулось и приобрело пепельно-серый оттенок. Губы беззвучно шевелились, а в широко распахнутых карих глазах плескался такой первобытный ужас, что мне самой стало не по себе.

— Воды… — попыталась сказать я, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий шелест. Голос тоже был чужим. Более высоким, нежным, сорванным.

Этот звук стал для служанки последней каплей. Ее пальцы разжались. Серебряный поднос с грохотом полетел на пол. Пиала разбилась вдребезги, обдав паркет темной, пахнущей полынью жижей.

— Свят, свят, свят! — заголосила девка, истово крестясь и пятясь к массивным двустворчатым дверям. — Покойница очи отверзла! Матушка заступница! Лекаря! Зовите лекаря! Ее Сиятельство очнулись!

Она развернулась и, путаясь в длинных юбках, с визгом выбежала из комнаты, оставив двери распахнутыми настежь.

«Ее Сиятельство? Покойница?»

Паника, холодная и липкая, змеей поползла вдоль позвоночника. Я должна встать. Я должна понять, что происходит. Сбросив тяжелое одеяло, я опустила ноги с высокого матраса. Босые ступни коснулись мягкого, густого ворса персидского ковра. Комната закружилась перед глазами, мне пришлось вцепиться тонкими пальцами в резной деревянный столбик кровати, чтобы не упасть.

Дыши, Алиса. Просто дыши.

Сделав несколько глубоких вдохов, я заставила себя оглядеться. Как дизайнер, я не могла не оценить масштаб. Это была не просто спальня, это были настоящие дворцовые покои. Невероятно высокие потолки с богатой лепниной в виде пухлых амуров и цветочных гирлянд, щедро покрытых позолотой. Стены обтянуты изумрудным шелком с дамасковым узором. В углу высилась огромная изразцовая печь с расписными голландскими плитками, от которой исходил тот самый удушающий жар. А у противоположной стены стоял массивный туалетный столик из красного дерева, над которым возвышалось огромное зеркало в вычурной золоченой раме, потемневшее по краям от времени.

Именно к нему меня тянуло как магнитом. Шатаясь, цепляясь за спинки бархатных кресел и край столешницы, я преодолела эти несколько метров, казавшиеся сейчас марафонской дистанцией.

Я подошла к зеркалу. И мир вокруг меня окончательно рухнул, разлетевшись на миллион сверкающих осколков.

Из глубины мутноватого венецианского стекла на меня смотрела незнакомка. Идеальная, фарфоровая, нездешняя красота, тронутая печатью тяжелой болезни. У меня перехватило дыхание от того, насколько она была прекрасна в своей болезненной хрупкости. Огромные, в пол-лица, глаза цвета влажных фиалок смотрели на меня с таким же шоком, какой испытывала я сама. Они были обрамлены густыми, темными ресницами, создающими резкий контраст с алебастрово-белой кожей. Под глазами залегли глубокие сиреневые тени — следы долгой лихорадки.

Губы — пухлые, капризно изогнутые, сейчас они были искусаны почти в кровь, горя ярким пятном на бледном лице. А волосы… Густая, тяжелая волна пепельно-русых волос спадала на плечи и спину, спускаясь ниже талии. Они растрепались, спутались, но все равно выглядели как шелковый водопад.

На мне была лишь тончайшая батистовая сорочка, обильно украшенная брюссельскими кружевами на вороте и манжетах. Ткань была настолько деликатной, что сквозь нее откровенно просвечивали острые ключицы, хрупкие плечи и высокая, упругая грудь с потемневшими от холода (или от волнения?) сосками. Это тело было юным, стройным, совершенным. И оно было... моим.

Я подняла дрожащую руку и коснулась впалой щеки. Девушка в зеркале повторила мой жест. Кожа была горячей, влажной. Я провела пальцами по тонкой шее, нащупывая бешено бьющийся пульс. Живая. Я живая. Но кто я теперь?

Оторвавшись от своего нового лица, я шаткой походкой направилась к высокому окну, наполовину занавешенному тяжелыми портьерами. Окно было двойным, с толстыми деревянными рамами, нижняя часть стекол затянута сложным, невероятно красивым морозным узором.

Я прижалась горячим лбом к ледяному стеклу и посмотрела на улицу.

То, что я увидела, заставило меня забыть, как дышать. Передо мной раскинулся город из сказки, из учебников истории, которые я так любила листать в детстве. Широкая, закованная в толстый лед река, по которой, прокладывая санные пути, двигались крошечные фигурки лошадей и людей. На противоположном берегу возвышались величественные дворцы с колоннами и лепниной, шпиль Петропавловской крепости, вонзающийся в бледно-голубое, пронзительно-холодное зимнее небо. Солнце стояло низко, заливая заснеженные крыши искрящимся розовым светом.

Внизу, по заснеженной площади, проехала изящная карета на полозьях, запряженная четверкой лошадей. Кучер в длинном тулупе взмахнул кнутом.

Никаких машин. Никаких высоток из стекла и бетона. Никакого шума мегаполиса XXI века.

Петербург. Век восемнадцатый. Эпоха кринолинов, дуэлей, дворцовых переворотов и фаворитов. Эпоха великой Екатерины.

В коридоре послышался топот множества ног, взволнованные голоса и шуршание платьев. Двери моей спальни распахнулись с такой силой, что ударились о стены.

В комнату буквально ворвался невысокий, полноватый мужчина средних лет. На нем был щедро напудренный парик с буклями по бокам, из-под которого выбивались капельки пота, и роскошный темно-синий бархатный камзол с серебряным шитьем. В руках он судорожно сжимал кожаный саквояж. За его спиной толпились перепуганные служанки, вытягивая шеи, чтобы заглянуть в спальню.

Мужчина замер, увидев меня у окна. Его лицо, до этого багровое от быстрого бега, на глазах начало приобретать сероватый оттенок. Он судорожно сглотнул, кадык на его шее дернулся поверх белоснежного кружевного жабо.

— Княжна… Анна Александровна… — прошептал он, и его голос сорвался, дрогнув. Он сделал неуверенный шаг вперед, словно боясь, что я растаю в воздухе. — Ваше Сиятельство… Но как? Это невозможно! Вчера вечером у вас началась агония, пульс едва прощупывался… Я сам послал вестника к Ее Императорскому Величеству, чтобы сообщить, что ее любимая фрейлина не доживет до рассвета…

Он вытащил из кармана камзола белоснежный платок, пропитанный запахом табака и какого-то терпкого одеколона, и промокнул лоб. Его руки тряслись так сильно, что саквояж едва не выпал на пол.

— Чудо… Истинное чудо Господне! — выдохнул лекарь (а это, несомненно, был он), подходя ближе. — Сама Государыня Екатерина Алексеевна молилась за ваше здравие в дворцовой церкви! Вы должны немедленно лечь в постель, княжна! Сквозняки убьют вас вернее лихорадки!

Он суетился, махал руками на притихших служанок, приказывая им нести горячие камни, бульон и свежие рубашки.

А я стояла, обхватив себя руками за тонкие плечи, и смотрела на этого комичного, перепуганного человека. Мой мозг, наконец-то преодолев стадию шока и отрицания, начал работать с пугающей ясностью.

Анна Александровна. Фрейлина. Любимица Императрицы. Умирающая, которая вдруг чудесным образом воскресла, чтобы уступить свое тело мне — Алисе из Москвы 2024 года.

Я не знаю, по какой прихоти судьбы или какой магической ошибке меня забросило в это роскошное, затянутое в корсеты, пропитанное интригами и ядами время. Но я точно знала одно: я выжила в страшной аварии в своем мире не для того, чтобы умереть от сквозняка или придворных козней в этом.

Я медленно отошла от окна и, распрямив спину с такой гордостью, на которую только было способно это слабое тело, посмотрела прямо в глаза лекарю.

— Я не собираюсь умирать, Карл Богданович, — произнесла я, слегка удивившись тому, как властно и холодно прозвучал мой новый голос. (Я не знала его имени, но почему-то была уверена, что угадала типаж). — Помогите мне лечь. У меня впереди еще слишком много дел.

Лекарь изумленно моргнул, явно не ожидая такого тона от кроткой, умирающей фиалки, которой, видимо, была Анна до этого утра. В его глазах мелькнуло смятение, но он тут же бросился выполнять приказ.

Опускаясь на свежие и теплые простыни, я закрыла глаза. Игра началась. Моя новая, безумная, невероятная жизнь началась. И я намеревалась сыграть в нее по своим правилам.

Глава 2. Память как чистый лист и кружевная броня

Суета вокруг моей персоны поднялась невообразимая. Стоило мне только опуститься на подушки, как спальня наполнилась людьми, звуками и новыми, не всегда приятными запахами. Служанки, шурша накрахмаленными нижними юбками, сновали туда-сюда: одни тащили медные тазы с горячей водой, другие грели у печи пушистые полотенца, третьи суетливо поправляли сбившийся балдахин, стараясь не встречаться со мной взглядом. Видимо, мое воскрешение все еще казалось им происками лукавого.

Лекарь, Карл Богданович — как оказалось, я чудом угадала не только его профессию, но и имя, выудив его из обрывков то ли чужой памяти, то ли школьных уроков истории — кружил надо мной коршуном. Он щупал пульс, прикладывал холодные, пахнущие спиртом пальцы к моему лбу, заглядывал в глаза и безостановочно бормотал что-то на смеси русского и немецкого.

— Поразительно… Температура в норме. Дыхание чистое, хотя еще вчера в груди клокотало, — он покачал головой, поправляя съехавший набок парик. — Ваше Сиятельство, вы помните, что с вами произошло? Вы помните, как вас привезли с бала в Царском Селе неделю назад?

Я поняла: это мой шанс. Идеальный, классический, затертый до дыр в книгах, но единственно верный в моей ситуации спасательный круг. Амнезия.

Я медленно прикрыла глаза, изображая слабость, хотя на самом деле внутри меня все звенело от напряжения.

— Карл Богданович… — я нарочно сделала голос тише, позволив ему слегка дрогнуть. — Все как в тумане. Я помню… обрывки. Свет. Холод. А потом — темнота.

Я приоткрыла глаза и посмотрела на него самым беспомощным и потерянным взглядом, на который была способна. В конце концов, я не актриса, но жить захочешь — еще и не так сыграешь.

— Моя голова… она словно пустая. Я помню свое имя, помню, что служу Государыне, но многие лица, события последних месяцев… они ускользают от меня, как вода сквозь пальцы. Кто был со мной на балу? Почему мне стало так плохо?

Лицо лекаря вытянулось, он сочувственно зацокал языком, промокая лоб своим неизменным платком.

— Ах, бедняжка! Это все последствия жесточайшей горячки, — он ласково, но с почтительным расстоянием похлопал по краю моего одеяла. — Мозг защищается от пережитого потрясения. Вы подхватили злую простуду, гуляя по парку без теплой накидки. А ваша природная хрупкость и тоска по батюшке с матушкой ослабили организм. Не тревожьтесь, княжна Анна. Память вернется. Главное — вы живы! Сама Екатерина Алексеевна души в вас не чает, она прислала лучших докторов, но мы были бессильны. Это чудо, не иначе.

Значит, сирота. Богатая, судя по обстановке, приближенная к самой Императрице сирота. Что ж, отсутствие строгих родителей-аристократов, которые могли бы раскусить подмену дочери, значительно облегчало мою задачу.

— Спасибо вам за заботу, — я благодарно улыбнулась уголками губ. — Но я чувствую себя такой грязной после болезни. Я бы хотела… привести себя в порядок.

Лекарь встрепенулся, торопливо закивал и, дав еще десяток наставлений служанкам о бульонах и отварах, наконец-то покинул спальню. Стоило тяжелым дверям закрыться за его спиной, как я с облегчением выдохнула. Первый экзамен сдан.

Ко мне робко приблизилась молоденькая девушка с теми самыми бледными веснушками, которая первой обнаружила мое пробуждение.

— Барышня, дозвольте обмыть вас? — ее голос дрожал. — Я Дарья, ваша сенная девка. Вода согрета, мыло с розовым маслом, как вы любите, я приготовила.

— Да, Даша. Пожалуйста, — мягко ответила я, садясь на кровати.

Процесс купания в восемнадцатом веке оказался тем еще квестом. Никаких тебе душевых кабин с тропическим ливнем. Посреди комнаты, на расстеленных льняных простынях, установили огромную медную лохань, по форме напоминающую кресло. Воду туда носили ведрами, разбавляя кипяток холодной водой из кувшинов.

Когда с меня сняли пропитанную потом сорочку, я поежилась, но не от холода, а от непривычного чувства беззащитности. Однако погружение в теплую воду, благоухающую натуральной розой, оказалось блаженством. Дарья орудовала мягкой натуральной губкой, смывая с моего нового тела следы долгой болезни. Я же в это время украдкой изучала себя.

Кожа была идеальной. Ни единого изъяна, ни шрамика, ни растяжки. Грудь — высокая, правильной формы, талия до невозможного тонкая, а бедра округлые и женственные. Тело юной богини, не знавшее тяжелого физического труда и фастфуда. Волосы, когда их промыли специальным травяным настоем, оказались такими тяжелыми, что оттягивали голову назад.

После ванны меня тщательно растерли пушистыми полотенцами, натерли кожу ароматным миндальным маслом, которое мгновенно впиталось, оставляя после себя тонкий, волнующий шлейф, и облачили в чистую нижнюю рубашку из тончайшего льна.

— А теперь, Даша, покажи-ка мне мои платья, — скомандовала я, чувствуя, как вместе с чистотой ко мне возвращается уверенность.

Служанка удивленно моргнула — видимо, прежняя Анна не отличалась таким командирским тоном, — но послушно бросилась к массивным двустворчатым шкафам, занимавшим целую стену гардеробной комнаты, смежной со спальней.

Когда дверцы распахнулись, у меня, как у дизайнера и визуала, буквально перехватило дух. Это была сокровищница. Нет, это была пещера Али-Бабы, только вместо золотых монет здесь висели произведения искусства из шелка, бархата, тафты и парчи.

Я медленно вошла в гардеробную, проводя кончиками пальцев по прохладным тканям. Глубокий сапфировый бархат, расшитый серебряными звездами; нежный персиковый шелк с обилием кружев на лифе; тяжелая изумрудная парча, способная стоять колом без всякой поддержки. Цвета были насыщенными, глубокими, ткани — баснословно дорогими.

— Боже мой… — вырвалось у меня.

— Ваше любимое, — Дарья выудила из недр шкафа платье невероятного небесно-голубого оттенка. Ткань мерцала в свете свечей, как водная гладь. Лиф был щедро украшен жемчугом, а рукава заканчивались пенными водопадами брабантских кружев.

— Это шедевр, — искренне восхитилась я, мысленно прикидывая, сколько бы такой наряд стоил в наше время. Миллионы.

— Желаете примерить, барышня? — робко предложила служанка, заметив мой горящий взгляд. — Вам бы встать на ноги, размяться. Лекарь сказывал, хворь ушла.

— Желаю, — решительно кивнула я.

Но моя решимость дала трещину ровно в тот момент, когда передо мной появилосьэто. Корсет. Жесткая конструкция из плотной ткани, прошитая настоящим китовым усом.

— Только не затягивай слишком туго, я еще слаба, — предупредила я, когда Дарья ловким движением обернула эту пыточную конструкцию вокруг моей талии.

— Как прикажете-с, барышня, — отозвалась служанка, и в следующее мгновение из моих легких разом выбило весь воздух.

Я охнула, хватаясь за край туалетного столика. Ребра безжалостно сдавило, грудь приподнялась, образовав соблазнительную, но совершенно некомфортную ложбинку. Дышать приходилось коротко и часто, ключицами.

— Даша… — прохрипела я. — Ослабь. Я же просила.

— Так я ж и не тянула почитай, Анна Александровна! — испуганно пискнула девка, чуть ослабляя шнуровку. — Вы ж всегда велели до шестнадцати дюймов тянуть, чтоб талия рюмочкой была. А сейчас почитай восемнадцать оставила!

Восемнадцать дюймов. Это чуть больше сорока пяти сантиметров. Я содрогнулась, представив, как эта хрупкая девочка добровольно калечила свои внутренние органы ради придворной моды.

— Оставь двадцать, — безапелляционно заявила я. — Если я снова упаду в обморок от нехватки кислорода, лекарь тебе голову оторвет.

Дальше последовали фижмы — специальные подушечки и каркасы на бедра, чтобы придать юбке нужный колоколообразный силуэт. И только потом — само платье. Тяжелое, шуршащее, оно легло на мои плечи броней.

Когда процесс одевания, занявший почти час, был завершен, Дарья подвела меня к большому зеркалу-псише.

Я смотрела на себя и не верила своим глазам. Из зеркала на меня взирала не современная москвичка Алиса, вечно спешащая на объекты в джинсах и кроссовках. На меня смотрела истинная аристократка. Холодная, величественная, недосягаемая. Голубой шелк подчеркивал невероятный цвет глаз, делая их ярче, глубже. Корсет, хоть и мешал дышать, выпрямил спину, заставляя держать идеальную осанку и гордо вскинуть подбородок.

Я медленно подняла руку, поправив кружево на глубоком декольте, открывающем ровно столько, чтобы свести мужчину с ума, но не перейти грань приличий. В этом времени женщина была закована в условности, как в этот самый корсет. Но вместе с тем, она владела мощнейшим оружием — красотой, интригой, слабостью, за которой скрывалась стальная воля.

Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась хищной, знающей.

Дверь в спальню тихонько приоткрылась, и на пороге появилась пожилая, дородная женщина в темном платье — видимо, старшая горничная или дуэнья.

— Ваше Сиятельство, — она низко присела в реверансе, с изумлением глядя на мой цветущий вид. — Слава Всевышнему, вы на ногах.

— В чем дело, Прасковья? — имя само сорвалось с языка, услужливо подброшенное памятью тела.

— Посыльный от Ее Императорского Величества, — женщина благоговейно понизила голос. — Государыня извещена о вашем чудесном исцелении. Завтра пополудни она ожидает вас в своих личных покоях.

Мое сердце сделало кульбит и замерло. Екатерина Вторая. Великая. Самая могущественная женщина Империи. И завтра мне предстоит смотреть ей в глаза и доказывать, что я — это я. Вернее, что я — это Анна.

Я расправила плечи, чувствуя, как корсет врезается в ребра, и медленно кивнула.

— Передай посыльному, что я буду.

Слабость ушла. Настало время учиться играть по-крупному в самом опасном казино мира — при дворе Российской Империи. И ставкой в этой игре будет моя жизнь.

Глава 3. Золотая клетка и пудреные маски

Ночь прошла в полузабытьи. Я то проваливалась в тревожный, липкий сон, где меня преследовали визги тормозов и слепящие фары, то выныривала в душную реальность восемнадцатого века, пугаясь теней от свечей-ночников, пляшущих на бархатном балдахине. Лишь под утро мне удалось уснуть по-настоящему, а разбудил меня деликатный, но настойчивый звон фарфора.

— Доброе утро, Ваше Сиятельство, — проворковала Дарья, ставя на прикроватный столик изящный поднос. — Изволите откушать?

Я села, потирая виски. Голова была ясной, тело, хоть и слабое, больше не казалось ватным. Я с любопытством заглянула на поднос. Мейсенский фарфор, серебряные приборы, тончайшие льняные салфетки. На тарелочке возвышалась горка свежайшей, горячей выпечки, источающей аромат ванили и сливочного масла, а в пузатой чашке дымился густой, темный напиток.

— Горячий шоколад, Анна Александровна, — пояснила служанка, заметив мой взгляд. — Как вы любите. С миндалем и щепоткой перца.

Я сделала осторожный глоток. Напиток оказался божественным — терпким, в меру сладким, согревающим нутро. В моем времени такой подавали разве что в самых дорогих кофейнях. Откусив кусочек тающего во рту круассана (или как эта выпечка называлась здесь?), я прикрыла глаза от удовольствия. Роскошная жизнь определенно имела свои плюсы.

Но расслабляться было рано. Настенные часы с маятником пробили десять, напоминая о грядущем испытании.

— Даша, — я отставила полупустую чашку. — Зови горничных. Мне нужно собраться. Аудиенция у Государыни не терпит промедлений.

Если вчерашнее переодевание показалось мне изощренной пыткой, то утренняя подготовка к выходу в свет стала настоящей военной кампанией. Оказалось, что для личной встречи с Императрицей недостаточно просто надеть красивое платье. Требовалось создать образ — безупречный, продуманный до мелочей. Образ преданной, едва оправившейся от страшной болезни фрейлины, чья хрупкость должна была вызвать у Екатерины сочувствие, а красота — радовать глаз.

В спальню впорхнул самый настоящий француз-куафер — щуплый, манерный мужчина с напудренным париком и целым арсеналом щипцов, гребней и баночек.

— О, ма шери! Ваша чудесная головка! — защебетал он, порхая вокруг меня, пока служанки усаживали меня перед зеркалом.

Следующий час я провела стиснув зубы. Мои густые, длинные волосы безжалостно начесывали, заливали густой, пахнущей фиалками помадой, накручивали на горячие щипцы, которые грели прямо здесь же, на специальной жаровне. Запах паленых волос смешивался с ароматами цветочных эссенций. Затем наступил этап пудры. Меня укрыли плотным пеньюаром, выдали специальную конусообразную маску из картона, чтобы защитить лицо, и куафер принялся щедро осыпать мою прическу мельчайшей рисовой пудрой, взбивая белое облако специальной пуховкой.

Когда я, наконец, смогла опустить маску и откашляться, из зеркала на меня смотрела совершенно другая женщина. Высокая, сложная прическа, увенчанная жемчужной нитью, делала меня старше, строже и… невероятно элегантной. Белая пудра на волосах удивительным образом подчеркивала молодость и свежесть лица, оттеняя фиалковый цвет глаз.

— Идеально, мсье Анри, — величественно кивнула я, и француз, рассыпавшись в комплиментах, удалился.

Настала очередь макияжа. Никаких нюдовых оттенков и легких текстур. Кожу щедро выбелили специальными свинцовыми белилами (я мысленно содрогнулась, вспомнив статьи о токсичности косметики тех времен, и дала себе слово найти безопасную замену), на скулы нанесли яркие, почти кукольные румяна, а губы тронули карминовой помадой. Последним штрихом стали мушки — крошечные кусочки черного бархата.

Прасковья, старшая горничная, со знанием дела прикрепила одну мушку над верхней губой.

— Мушка «кокетка», Ваше Сиятельство, — пояснила она, заметив мой вопросительный взгляд. — Для легкого игривого настроения, как раз чтобы показать Государыне, что вы идете на поправку.

Затем последовало облачение в платье. На этот раз я выбрала наряд из жемчужно-серого шелка, расшитого тусклым серебром. Оно не кричало о роскоши, как сапфировый бархат, но струилось и переливалось при каждом движении, создавая образ эфирного создания, почти призрака, вернувшегося с того света. Тяжелый шлейф, глубокое декольте, обрамленное пеной кружев, и неизменный, безжалостный корсет, стянувший талию.

На шею Прасковья застегнула бархотку с крупным каплевидным бриллиантом.

Я встала перед зеркалом, опираясь на трость с серебряным набалдашником — атрибут, который я затребовала сама, ссылаясь на слабость в ногах. На самом деле трость придавала мне уверенности и делала образ более драматичным.

— Вы прекрасны, княжна, — прошептала Дарья, утирая выступившую слезу умиления. — Словно ангел небесный.

— Надеюсь, Императрица тоже так решит, — сухо ответила я. — Пора.

Выход из моих покоев в коридоры Зимнего дворца оказался сродни выходу на театральную сцену. Едва я переступила порог, опираясь на руку Прасковьи и постукивая тростью, как на меня обрушился масштаб этого мира.

Бесконечные анфилады залов, залитые светом из огромных окон. Начищенный до зеркального блеска наборный паркет, по которому скользили мои атласные туфельки. Изобилие золота, мрамора, малахита и хрусталя давило своим величием. Здесь каждый квадратный метр кричал о безграничной власти и богатстве Империи.

Двор жил своей жизнью. Мимо сновали лакеи в расшитых ливреях, статные гвардейцы в зеленых мундирах, придворные дамы в необъятных фижмах, кавалеры в пудреных париках и камзолах всех цветов радуги. Гул голосов, смех, шуршание шелка и стук каблуков сливались в единую симфонию светской жизни.

Но стоило мне появиться в коридоре, как эта симфония начала стихать. Словно круги по воде, от меня расходилась волна потрясенного шепота.

— Княжна Одоевская… — Не может быть! Я сам видел, как лекарь крестился у ее дверей… — Выглядит бледной, но какой взгляд… — Ведьма, не иначе. Как можно оправиться от такой горячки за ночь?

Я шла сквозь этот строй жадных, липких взглядов с прямой спиной. Мое лицо оставалось непроницаемым, легкая полуулыбка застыла на губах, но внутри все сжималось в тугой узел. Я чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью без страховки. Стоит мне оступиться, показать неуверенность — и этот блестящий, напудренный серпентарий разорвет меня на куски.

Один молодой офицер, с залихватски закрученными усами, слишком откровенно уставился на мое декольте. Я остановилась, медленно повернула голову и посмотрела на него в упор. Холодно. Высокомерно. Так, как смотрела на нерадивых подрядчиков, сорвавших сроки сдачи объекта. Офицер стушевался, покраснел до корней волос и поспешно отвесил глубокий поклон, смешавшись с толпой.

— Вы сегодня необычайно строги, Ваше Сиятельство, — тихо заметила Прасковья, поддерживая меня под локоть.

— Я сегодня жива, Прасковья. И это многим не дает покоя, — процедила я сквозь зубы, продолжая свой путь.

Наконец, мы подошли к массивным дверям белого с золотом дерева, возле которых, застыв как статуи, стояли два гренадера в высоких шапках. Личная половина Императрицы.

Сердце предательски забилось где-то в горле. Все мои знания о Екатерине Великой сводились к школьной программе и паре исторических сериалов. Умная, безжалостная, любвеобильная, великий политик. Женщина, свергнувшая собственного мужа ради трона. Провести ее будет сложнее, чем перепуганного лекаря или суеверную служанку.

К нам навстречу вышел статный камергер с золотым ключом на голубой ленте.

— Княжна Анна Александровна, — он учтиво поклонился, но в его глазах читалось нескрываемое удивление. — Ее Императорское Величество ожидает вас.

Он махнул рукой, и гренадеры бесшумно распахнули тяжелые створки дверей.

Я отпустила руку Прасковьи, перехватила поудобнее трость. Глубокий вдох, от которого треснуло затянутое кружево на груди. Выдох.

«Ну что, Алиса. Покажи им, как играют девочки из двадцать первого века», — мысленно подбодрила я себя и, высоко подняв голову, шагнула в залитый светом кабинет.

Глава 4. Аудиенция. Игра в шахматы с Императрицей

Личный кабинет Государыни разительно отличался от помпезных, слепящих золотом коридоров Зимнего дворца. Здесь царила атмосфера деловой, сосредоточенной тишины. Воздух пах не приторными французскими духами, а дорогим табаком, сургучом, свежей типографской краской и… крепким кофе. Этот до боли знакомый, терпкий аромат из прошлой жизни едва не вышиб у меня слезу умиления.

Комната была просторной, со стенами, обитыми темным деревом и зеленым шелком. Вдоль них высились книжные шкафы, забитые фолиантами. Никаких легкомысленных амуров и фривольных картин — только карты, глобусы и строгие портреты.

В центре кабинета, за массивным письменным столом, заваленным бумагами, сидела женщина.

Екатерина Великая.

Мое сердце пропустило мучительный удар, а ладони, сжимающие набалдашник трости, мгновенно вспотели. В учебниках истории и на парадных портретах ее часто изображали холодной, монументальной богиней в короне. В реальности же передо мной сидела полная, статная дама средних лет в довольно простом (по меркам двора, разумеется) утреннем платье из фиолетовой тафты. На ее волосах не было сложной башни из локонов, лишь аккуратная напудренная прическа, прикрытая изящным кружевным чепцом.

Но стоило ей поднять от бумаг голову, как всякая иллюзия простоты испарилась. Ее глаза — пронзительно-синие, цепкие, умные — просвечивали насквозь. В этом взгляде была такая колоссальная, тяжелая власть, что мне на секунду захотелось сжаться в комок и спрятаться за широкую спину гвардейца. Это был взгляд генерального директора огромной корпорации под названием «Российская Империя». И сейчас этот директор оценивал свою воскресшую подчиненную.

У ног Императрицы лениво подняла голову изящная левретка, но, не издав ни звука, снова уткнулась носом в лапы.

— Ваше Императорское Величество, — я сделала глубокий вдох, подавляя дрожь в коленях, и начала медленно, плавно опускаться в глубокий придворный реверанс.

Корсет безжалостно впился в ребра, прострелив болью позвоночник. Трость скользнула по паркету, но я удержала равновесие, склонив голову так низко, что напудренные локоны коснулись шеи. Я замерла, не смея выпрямиться без разрешения.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Только мерно тикали напольные часы в углу да шуршало перо — Государыня невозмутимо дописывала какую-то фразу. Каждая секунда в этой неудобной позе казалась вечностью. Мои бедра начали мелко дрожать от напряжения.

— Встань, Аннушка. Подойди ближе, — наконец раздался глубокий, с легкой, едва уловимой хрипотцой голос. В нем слышался мягкий немецкий акцент, который она так и не смогла изжить до конца.

Я с облегчением выпрямилась, опираясь на трость, и сделала несколько шагов к столу.

Екатерина отложила перо, изящным жестом открыла золотую табакерку, усыпанную бриллиантами, и, взяв щепотку нюхательного табака, вдохнула. Затем она скрестила пухлые руки на столешнице и впилась в меня взглядом.

— Доктора клялись мне, что ты не переживешь эту ночь, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла Императрица. — Твой пульс угасал, а жар сжигал тебя изнутри. Я уже приказала заказать заупокойную службу. И что же я вижу? Ты бледна, как полотно, но в глазах твоих больше жизни, чем у половины моего двора.

Она не спрашивала. Она провоцировала. Ждала моей реакции.

Прежняя Анна, вероятно, упала бы в обморок от благоговения или разрыдалась бы, благодаря за молитвы. Но я была Алисой. Девушкой, которой не раз приходилось защищать свои проекты перед суровыми инвесторами. Главное правило таких переговоров — не суетиться, говорить по существу и вызывать интерес.

— Видимо, Господь решил, что я еще не до конца послужила вашему величию, Государыня, — спокойно ответила я, глядя ей в лицо. Не в глаза — это было бы дерзостью, — а на переносицу, создавая иллюзию прямого, но почтительного контакта. — Смерть стояла у моего изголовья, это правда. Но я не пошла за ней.

Екатерина чуть приподняла красиво изогнутую бровь.

— Смелые речи для девочки, которая еще вчера бредила. Карл Богданович доложил мне, что лихорадка забрала твою память. Это так?

Вот он, тонкий лед.

— Мой разум словно разбитое зеркало, Ваше Величество, — я позволила легкой горечи проскользнуть в голос. — Я помню вас. Помню свое имя. Но лица многих придворных, события последних месяцев, пустые светские беседы… всё это смыло болезнью. Я чувствую себя так, словно родилась заново только сегодня утром.

— Родилась заново… — задумчиво эхом отозвалась Императрица. Она взяла со стола небольшую серебряную лупу и начала крутить ее в пальцах. — Быть может, это и к лучшему. Дворцовые сплетни — не та наука, которую стоит хранить в голове. Однако, амнезия — вещь опасная, Анна. Вокруг много стервятников, которые захотят воспользоваться твоей слабостью. Вчера они делили твои платья, а сегодня будут улыбаться тебе в лицо.

Она намекала на отравление? Или на дворцовые интриги в целом? Я сделала мысленную пометку: быть предельно осторожной с едой и питьем.

— Пусть улыбаются, Государыня, — я позволила себе легкую, холодную полуулыбку. — Улыбка — прекрасное оружие. Но теперь я знаю ему цену. Тот, кто побывал за чертой, перестает бояться теней.

Екатерина замерла. Серебряная лупа в ее руках перестала вращаться. Она смотрела на меня так, словно видела впервые. И в каком-то смысле так оно и было. Вместо наивной, послушной фрейлины, умеющей лишь вышивать гладью и хихикать на балах, перед ней стояла женщина с холодным рассудком и внутренней опорой.

— Подойди сюда, — приказала она более резким тоном.

Я подчинилась, обогнув край стола. Государыня протянула руку и крепко, совсем не по-женски, схватила меня за подбородок, поворачивая мое лицо к свету из окна. Ее пальцы пахли табаком и чернилами. Она изучала мое лицо с пристрастием хирурга.

— Болезнь стерла с тебя детскую припухлость, Одоевская, — удовлетворенно хмыкнула Императрица, отпуская мой подбородок. — Ты стала другой. Красота твоя теперь не сладкая, а… острая. Как клинок. Мне это нравится. При дворе слишком много сахарных кукол и слишком мало острых умов.

Она откинулась на спинку кресла, ее лицо смягчилось, вернув себе образ великодушной матушки-императрицы.

— Отдыхай, Аннушка. Набирайся сил. Через три дня я даю большой бал в честь приезда австрийского посланника. Я хочу видеть тебя там. В самом лучшем наряде. Пусть весь двор видит, что моя любимая фрейлина жива и здорова. Это собьет с толку многих… недоброжелателей.

— Для меня будет честью присутствовать, Ваше Величество, — я снова сделала реверанс, на этот раз чуть менее глубокий, но не менее изящный.

— И еще одно, — голос Екатерины настиг меня, когда я уже разворачивалась к дверям. — Раз уж твоя память чиста, как белый лист, тебе понадобится помощь, чтобы заново выучить фигуры на этой шахматной доске. Я пришлю к тебе человека. Он напомнит тебе, кто есть кто при моем дворе. И кого стоит опасаться.

— Благодарю за вашу милость, Государыня.

Когда тяжелые створки дверей закрылись за моей спиной, отсекая меня от личных покоев Императрицы, я привалилась плечом к прохладной мраморной стене. Колени затряслись так сильно, что мне пришлось обеими руками опереться на трость.

Выдох. Я справилась. Я не просто не прокололась, я сумела ее заинтересовать. Величайшая женщина эпохи увидела во мне потенциал.

— Ваше Сиятельство, вам дурно? — тут же подскочила верная Прасковья, с тревогой заглядывая мне в лицо.

— Все прекрасно, Прасковья, — я перевела дыхание и выпрямилась, чувствуя, как адреналин медленно отступает, уступая место звенящему чувству победы. — Императрица была ко мне благосклонна. Идем в наши покои.

Мы медленно двинулись в обратный путь по бесконечным коридорам Зимнего дворца. Я была так погружена в свои мысли, анализируя каждое слово Екатерины и гадая, кого именно она собирается ко мне приставить, что совершенно перестала смотреть по сторонам.

Мой взгляд был устремлен на носки собственных туфелек, скользящих по паркету. В голове роились планы: нужно срочно проверить все свои вещи, выяснить, кто мог желать смерти Анне, и понять, какие политические течения сейчас бурлят во дворце.

Именно поэтому я не заметила высокую, затянутую в темный мундир фигуру, которая стремительно вывернула из-за угла боковой галереи.

Столкновение было неизбежным.

Я врезалась во что-то твердое, как гранитная скала. Моя трость с лязгом покатилась по паркету. Я бы неминуемо рухнула на спину, запутавшись в собственных тяжелых юбках, если бы сильные мужские руки не сомкнулись на моей талии, рывком удерживая меня в вертикальном положении.

— Дьявол! — раздался над моей головой низкий, рычащий мужской голос. — Осторожнее, сударыня, вы же так и шею свернуть недолго…

Голос осекся. Мужские руки, закованные в белоснежные перчатки, замерли на моей талии (и я почувствовала их жар даже сквозь слои шелка и жесткий корсет).

Я вскинула голову, готовясь разразиться гневной тирадой за испорченную прическу, но слова застряли у меня в горле.

Передо мной стоял мужчина, от которого исходила почти физически ощутимая волна опасности и силы. Высокий, широкоплечий, брюнет. Его лицо было хищным, аристократичным, с резкими скулами и жесткой линией губ. Но больше всего поражали глаза — пронзительно-серые, холодные, как сталь клинка. И сейчас в этих глазах плескался нескрываемый шок.

Он смотрел на меня так, словно перед ним предстал выходец с того света.

— Княжна Одоевская? — выдохнул он, и его пальцы на моей талии сжались чуть крепче. — Живая?

Его взгляд быстро скользнул по моему лицу, задержался на пухлых губах, спустился к глубокому вырезу платья и снова вернулся к глазам. И в этот момент его шок сменился чем-то другим. Взгляд потемнел, стал оценивающим, острым и до дрожи проницательным. Словно он мгновенно считал, что перед ним стоит не та кроткая девочка, которую он знал раньше.

Я поняла, что все еще нахожусь в его объятиях, непозволительно близко, прижатая грудью к его мундиру, от которого пахло морозом, дорогой кожей и терпким парфюмом.

— Отпустите меня, сударь, — ледяным тоном произнесла я, хотя внутри все внезапно вспыхнуло от этого близости. — Или в ваши обязанности входит калечить дам в коридорах дворца?

Мужчина усмехнулся. Хищно, уголком губ. Он медленно, словно нехотя, разжал руки и сделал шаг назад, плавно подхватывая с пола мою трость и протягивая ее мне.

— Прошу простить мою неуклюжесть, Ваше Сиятельство, — его голос стал бархатным, но в нем отчетливо слышалась насмешка. — Просто не каждый день встречаешь призраков, которые так язвительно разговаривают. Я — граф Куракин. И, кажется, Государыня прислала меня именно за вами.

Глава 5. Искры на мраморе и опасный провожатый

Мужчина усмехнулся. Хищно, лишь одним уголком губ. Он медленно, словно нехотя, разжал руки и сделал шаг назад, плавно подхватывая с пола мою трость и протягивая ее мне.

— Прошу простить мою неуклюжесть, Ваше Сиятельство, — его голос стал бархатным, глубоким, но в нем отчетливо слышалась скрытая насмешка. — Просто не каждый день встречаешь призраков, которые так язвительно разговаривают. Я — граф Александр Куракин. И, кажется, Государыня прислала меня именно за вами.

Куракин. Моя новая память, таинственным образом подкидывающая мне нужные факты, тут же услужливо выдала справку: человек исключительного ума, безграничного влияния и весьма опасной репутации. Один из самых доверенных людей Екатерины, ее глаза и уши там, куда не проникает свет парадных люстр.

Я выхватила трость из его затянутых в белую кожу пальцев, стараясь не коснуться его руки. От него пахло морозным ветром, дорогой оружейной смазкой и каким-то терпким, почти хищным парфюмом, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

— Вы, должно быть, ошиблись, граф, — я вздернула подбородок, выдерживая его тяжелый, пронизывающий взгляд. — Государыня обещала прислать мне наставника, а не палача, сбивающего дам с ног в коридорах.

Брови Куракина удивленно поползли вверх. В его темно-серых глазах, холодных, как петербургский лед, мелькнула искра неподдельного интереса. Он скрестил руки на груди, обтянутой безупречно сшитым темно-зеленым мундиром, и склонил голову набок, изучая меня с откровенностью, граничащей с дерзостью.

— Палача? Какое интересное сравнение, Анна Александровна. Прежняя княжна Одоевская при виде меня обычно скромно опускала ресницы и краснела, не смея вымолвить и слова. А вы… вы смотрите так, будто готовы проткнуть меня этой самой тростью.

Удар был точным. Он уже заметил разницу. Сердце предательски екнуло, но я заставила себя усмехнуться в ответ, вкладывая в эту улыбку всю надменность, на которую была способна.

— Болезнь многое во мне изменила, граф. Говорят, когда стоишь одной ногой в могиле, светские условности теряют свою привлекательность. У меня пропала память на лица и события, но, видимо, вместе с ней исчезла и излишняя робость.

— Амнезия, — Александр Куракин произнес это слово так, словно пробовал его на вкус. Он сделал медленный шаг ко мне, вторгаясь в мое личное пространство. Прасковья, стоявшая чуть поодаль, испуганно пискнула и вжалась в стену. — Карл Богданович в слезах поведал всему дворцу о вашем чудесном исцелении и трагической потере памяти. Как удобно, не находите? Забыть всех врагов, все интриги… все свои тайны.

Он нависал надо мной, высокий, широкоплечий, подавляющий своей аурой альфа-самца. В моем двадцать первом веке такие мужчины владели корпорациями и ездили на бронированных Майбахах. Здесь же они вершили судьбы империй одним росчерком пера.

— Если вам кажется это удобным, граф, рекомендую провести недельку-другую в горячечном бреду, — парировала я, не отступая ни на миллиметр. — Поверьте, незабываемые впечатления. А теперь, если вы действительно тот самый человек, которого назначила Императрица, будьте добры, проводите меня в мои покои. Я устала.

Я развернулась к нему спиной, молясь, чтобы мои дрожащие колени не подвели меня на гладком паркете, и сделала шаг вперед.

— Как прикажете, Ваше Сиятельство, — раздался за спиной его вкрадчивый голос.

В следующее мгновение он поравнялся со мной и властно, не спрашивая разрешения, подставил свой локоть. Мне ничего не оставалось, кроме как опереться на его руку. Сквозь тонкую ткань моей перчатки и плотное сукно его мундира я чувствовала тепло его тела и стальные мышцы. Эта близость нервировала, будоражила, заставляла дышать чаще.

Мы шли по бесконечным галереям Зимнего дворца. Граф Куракин двигался бесшумно, по-кошачьи плавно, несмотря на свой рост и тяжелые форменные сапоги. Я старалась идти ровно, постукивая тростью в такт нашим шагам.

— Итак, раз уж я назначен вашим… компасом в мире придворных интриг, — нарушил тишину Александр, не глядя на меня, — с чего начнем? Хотите узнать, кто вчера вечером уже приценивался к вашим бриллиантовым серьгам, уверенный в вашей кончине? Или, быть может, вам напомнить о ваших нежных чувствах к князю Репнину?

Я чуть не споткнулась. Князь Репнин? Еще одна переменная в моем уравнении!

— Можете оставить сплетни при себе, граф, — процедила я, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Если я забыла этого князя, значит, он не стоил места в моей памяти.

Куракин внезапно остановился, вынудив остановиться и меня. Мы стояли в нише огромного окна, выходящего на заснеженную Неву. Дневной свет падал на его лицо, подчеркивая резкий профиль и тонкий, едва заметный шрам, пересекающий левую бровь.

— Поразительно, — тихо произнес он, глядя на меня в упор. — Вы не помните Репнина. Вы не помните, что еще две недели назад вы умоляли Екатерину Алексеевну не выдавать вас замуж за старого графа Строганова. Вы забыли всё. Но при этом… вы держите спину так, словно к ней привязали стальной прут. Вы смотрите прямо в глаза, хотя раньше ваш взгляд никогда не поднимался выше моего подбородка. Ваша речь… стала резкой, меткой, лишенной этой жеманной придворной патоки.

Он наклонился ко мне так близко, что я могла разглядеть крапинки в его серых радужках. Его дыхание коснулось моей щеки.

— Кто вы такая? — его шепот был опаснее крика. — И куда вы дели Анну Одоевскую?

Внутри меня все оборвалось и полетело в ледяную бездну. Он догадался. В первый же день, в первые же минуты разговора! Этот мужчина был дьявольски умен. Паника ледяными когтями сжала горло, но инстинкт самосохранения — тот самый инстинкт московской хищницы, выживающей в бетонных джунглях — заставил меня поднять голову еще выше.

Я медленно, грациозно высвободила свою руку из его локтя.

— Вы переходите границы, Александр, — я намеренно опустила его титул, делая тон интимным и угрожающим одновременно. — Лихорадка едва не сожгла мой мозг. Я провела несколько дней наедине со смертью. Если вы думаете, что после того, как вдыхаешь запах собственного тлена, можно остаться наивной дурочкой, пекущейся о цвете лент на платье — вы глупец. А вы, граф, на глупца не похожи.

Я подалась вперед, сокращая расстояние между нами до неприличия. Запах его парфюма закружил голову, но я заставила себя говорить ровно и холодно:

— Я та же Анна. Просто теперь я хочу жить. И если вам не нравится моя новая осанка или мой взгляд — это ваши проблемы. Государыня приказала вам быть моим наставником, а не инквизитором. Не разочаровывайте ее.

Я развернулась, взмахнув тяжелыми шелковыми юбками, и, опираясь на трость, зашагала по коридору, оставив его стоять в нише окна. Моя спина была прямой, походка — уверенной, но внутри я дрожала как осиновый лист.

Только оказавшись за спасительными дверями своих покоев, я позволила себе расслабиться. Прасковья, семенившая следом, тут же бросилась снимать с меня тяжелую мантилью, причитая о том, как я бледна.

— Воды, Даша, — хрипло попросила я, опускаясь в бархатное кресло и отбрасывая трость.

Выпив залпом стакан ледяной воды с лимоном, я закрыла глаза. Граф Александр Куракин. Красив, как падший ангел, умен, как бес, и опасен, как заряженный пистолет. Он будет искать малейшую оплошность. Он будет копать, пока не доберется до правды.

Но вспоминая жар его тела сквозь ткань мундира и то, как потемнели его глаза, когда он смотрел на мои губы, я вдруг поймала себя на странной мысли. Страх смешивался во мне с жгучим, непреодолимым предвкушением.

Шахматная партия началась. И, кажется, мой главный противник оказался чертовски привлекателен.

Сплетни, кружева и тайна ледяного графа

Остаток дня после встречи с Императрицей и столкновения с Александром Куракиным я провела в своих покоях, сославшись на слабость. На самом деле мне просто жизненно необходимо было побыть одной. Слишком много впечатлений, слишком много адреналина для тела, которое только-только оправилось от смертельной лихорадки.

Я сидела в глубоком кресле у пылающего камина, закутавшись в пушистую кашемировую шаль. В голове, словно на заезженной кинопленке, раз за разом прокручивался момент нашего столкновения с графом. Я снова и снова чувствовала жар его тела сквозь сукно мундира, видела, как расширяются его зрачки, и слышала этот опасный, вкрадчивый шепот:«Кто вы такая?».

Он был слишком проницателен. И чертовски, до дрожи в коленях, привлекателен.

От этих мыслей меня отвлек звонкий, как серебряный колокольчик, женский голос, раздавшийся из приемной:

— Прасковья, пусти немедленно! Государыня изволила сказать, что нашей Аннет стало лучше, а ты меня на пороге держишь, как приказчика с векселями!

Двери спальни распахнулись, и внутрь, словно экзотическая райская птичка, впорхнула девушка. На ней было невероятно пышное платье из нежно-розовой тафты, щедро украшенное гирляндами искусственных фиалок и водопадами валансьенских кружев. Ее пепельно-светлые волосы были уложены в сложную, но кокетливую прическу, а огромные голубые глаза сияли неподдельным восторгом.

— Аннет! Душа моя! Живая! — девушка бросилась ко мне, обдав волной аромата розовой воды и жасмина, и звонко расцеловала в обе щеки. — А мы-то уж все глаза выплакали! Весь двор только и шепчется о твоем чудесном воскрешении!

— Амалия… — имя само всплыло в моей голове, как по волшебству.

Графиня Амалия Строганова. Моя… то есть, Анны, ближайшая подруга при дворе. Фрейлина, известная своим легким нравом, любовью к нарядам и феноменальной способностью знать все обо всех. Идеальный источник информации для попаданки, потерявшей память!

— Амалия, как я рада тебя видеть, — я искренне улыбнулась, позволяя ей усесться на пуфик у моих ног. Девушка тут же сжала мои руки в своих, затянутых в тонкие митенки.

— Ты такая бледная, милая! Но этот мраморный оттенок тебе к лицу. Знаешь, княжна Софья вчера чуть не лопнула от зависти, когда узнала, что Государыня принимала тебя в личных покоях. Эта змея уже примеривалась к твоему месту в свите!

— Я слышала, что моя болезнь вызвала… некоторое оживление, — осторожно начала я, откидываясь на спинку кресла. — Признаться честно, Амалия, лихорадка сослужила мне дурную службу. Моя память… она словно решето. Я помню тебя, помню Императрицу, но многие вещи, лица, события… всё исчезло.

Амалия ахнула, прижав наманикюренные пальчики к пухлым губкам, на которых красовалась кокетливая мушка.

— Ах, бедняжка! Какое несчастье! — но в ее глазах, вопреки словам, вспыхнул настоящий охотничий азарт. Для главной сплетницы двора стать единственным проводником в мир интриг для потерявшей память подруги — это ли не джекпот? — Не тревожься, Аннет! Я буду твоими глазами и ушами. Я всё тебе расскажу! С чего начнем?

— Начни с того, кто сегодня вызвался быть моим провожатым от кабинета Императрицы, — я постаралась, чтобы мой голос звучал небрежно, но сердце предательски ускорило ритм. — Граф Куракин.

Амалия округлила глаза и театрально обмахнулась кружевным веером, который непонятно откуда возник в ее руке.

— Александр?! Сам «Ледяной граф» Куракин снизошел до роли провожатого? Матерь Божья, Аннет, ты не перестаешь удивлять! Весь Зимний гудит о том, что вы шли по галерее, и искры между вами летели такие, что портьеры едва не загорелись!

— Глупости, — я хмыкнула, чувствуя, как предательски розовеют щеки. — Он просто чуть не сбил меня с ног, а потом решил проявить галантность. Кто он вообще такой, Амалия? Расскажи мне. Я чувствую, что он опасен.

Графиня Строганова подалась вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Опасен — не то слово, дорогая. Александр Куракин и его младший брат Борис — самые завидные, самые богатые и самые недосягаемые холостяки всей Империи. Их земли простираются от Москвы до самых окраин, а в подвалах их дворцов золота больше, чем в казне иного европейского короля.

— Холостяки? — я чуть приподняла бровь. В двадцать восемь лет (а Куракину на вид было именно столько) в восемнадцатом веке мужчины обычно уже имели жену и выводок наследников.

— Именно! — Амалия всплеснула руками. — Обе матушки их давно в могиле, а старый князь-отец не указ. За ними охотятся все маменьки Петербурга! Девицы падают в обморок, стоит Александру или Борису просто взглянуть в их сторону. Борис, конечно, помягче будет, весельчак, любит карты и вино. А вот Александр… Он как кремень. Говорят, у него вместо сердца кусок уральского малахита. Ни одна женщина не смогла задержаться в его спальне дольше, чем до рассвета.

Я вспомнила его стальной взгляд и то, как властно он удерживал меня за талию. Малахитовое сердце? Что-то мне подсказывало, что подо льдом этого графа бушует настоящий вулкан.

— Но их богатство — не самое главное, — продолжила Строганова, воровато оглянувшись на закрытые двери. — Братья Куракины — любимчики молодого двора. Они ближайшие друзья и поверенные цесаревича Павла Петровича.

Мой мозг, благодаря обрывкам исторических знаний из прошлой жизни, мгновенно сложил пазл. Цесаревич Павел. Сын Екатерины Великой. Сын, которого она не любила, которого отстранила от власти, убив его отца, Петра III. Между матерью и сыном шла тихая, но беспощадная холодная война. И если Куракины — люди Павла, то их положение при дворе Екатерины балансирует на острие ножа.

— Значит, Императрица приставила ко мне человека своего сына? — задумчиво протянула я. — Зачем ей это?

— В том-то и дело! Государыня держит Александра при себе, потому что он дьявольски умен. Он возглавляет негласный сыск, решает такие вопросы, от которых седеют министры. Она ему не доверяет до конца, но ценит его хватку. Быть рядом с ним — это как танцевать на пороховой бочке с зажженным факелом, Аннет!

— Я учту это, — пробормотала я, понимая, что вляпалась в игру с самыми высокими ставками. Если Александр догадается, что я из другого времени, он может использовать это как оружие. Впрочем… я тоже могу стать его слабостью.

Амалия, почувствовав, что тема политики нагоняет скуку, радостно переключилась на свое любимое занятие.

— Но довольно о Куракиных! Ты ведь ничего не помнишь, а при дворе такие страсти кипят! — она придвинулась еще ближе, глаза ее лихорадочно блестели. — Начнем с малого. Помнишь мадам де Ливень? Ту самую, что корчила из себя святошу? Так вот, третьего дня ее горничная проболталась, что мадам тайком принимает у себя молодого поручика Преображенского полка! Представляешь? Муж на маневрах, а у нее в спальне шпоры звенят!

Я невольно рассмеялась. Времена меняются, века идут, а суть человеческая остается прежней.

— А княжна Софья? — спросила я, вспомнив имя, которое Амалия упомянула в начале разговора. Интуиция подсказывала мне, что эту девицу стоит держать на радарах.

Лицо Строгановой скривилось в изящной гримасе отвращения.

— О, эта змея подколодная спит и видит, как бы затащить в постель графа Орлова, чтобы получить влияние на Императрицу. Но Орлов на нее даже не смотрит. Поэтому Софья переключилась на мелкие пакости. Я уверена, что это она нашептала Государыне, будто ты симулируешь слабость перед балом в прошлом месяце. Она тебя ненавидит, Аннет. Твоя красота для нее — как бельмо на глазу. Держись от нее подальше, особенно на грядущем балу. Говорят, она заказала себе платье из Неаполя, чтобы затмить всех.

— Пусть старается, — я равнодушно пожала плечами, хотя в уме сделала еще одну зарубку. Антагонистка определена. Выскочка Софья, мечтающая о власти. Что ж, посмотрим, чье платье на балу произведет больший фурор — неаполитанский ширпотреб 18 века или вкус московского дизайнера, адаптированный под местные реалии.

Мы проболтали еще около часа. Амалия вывалила на меня тонну информации: кто с кем спит, кто кому должен в карты, какие ткани сейчас в моде и почему французский посол хромает на левую ногу.

Я слушала внимательно, запоминая, анализируя, составляя в голове сложную схему взаимоотношений этого блестящего, но насквозь прогнившего общества. Информация — это власть. И теперь у меня в руках были козыри.

Когда Амалия, сославшись на необходимость переодеться к ужину, упорхнула из моей комнаты, оставив после себя шлейф цветочных духов, я подошла к окну.

На Петербург опускались ранние зимние сумерки. Дворец зажигал огни, превращаясь в огромный сверкающий бриллиант на берегу замерзшей Невы.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Значит, Александр и Борис Куракины. Одинокие, властные, опасные фавориты нелюбимого наследника. И один из них почему-то решил, что именно он будет вести меня по этому минному полю дворцовых интриг.

«Ты сам напросился, Ледяной граф», — подумала я, и на моих губах заиграла дерзкая, предвкушающая улыбка.

Если он хочет играть в кошки-мышки, я с удовольствием приму вызов. Но в моем мире мышки давно научились загонять котов в ловушки. Бал через три дня станет моим первым настоящим выходом на эту сцену. И я клянусь, что сделаю все, чтобы граф Куракин забыл, как дышать, когда увидит меня.

Глава 7. Изумрудный триумф и танец на лезвии

Три дня до императорского бала пролетели в суете, которая свела бы с ума любую современную невесту перед свадьбой, но для двора восемнадцатого века была рутиной. Я же использовала это время, чтобы подготовить свое главное оружие — платье.

Когда Прасковья впервые извлекла из недр гардеробной тяжелый отрез великолепного изумрудного шелка, заказанный еще прежней Анной, я поняла: это оно. Но фасон, который предлагала придворная портниха, привел меня, как дизайнера с натренированным вкусом, в тихий ужас. Миллион рюшей, банты величиной с капустный кочан и кружева, за которыми совершенно терялась фигура.

— Отрезать, — безжалостно скомандовала я, вооружившись ножницами. Портниха схватилась за сердце, а Дарья заголосила, но я была непреклонна.

В моем родном двадцать первом веке балом правила элегантность и чистота линий. Я велела убрать всю лишнюю мишуру. Оставила лишь глубокое, чувственное декольте, жесткий корсет, подчеркивающий талию до невозможных девятнадцати дюймов, и широкую, гладкую юбку на фижмах, которая струилась, как жидкий изумруд. На темном, насыщенном фоне ткани моя выбеленная кожа казалась фарфоровой, а фиалковые глаза приобрели колдовской, почти ведьминский оттенок. Никаких громоздких башен на голове — только гладко зачесанные наверх припудренные волосы, украшенные нитью бриллиантов, и пара тяжелых локонов, небрежно спадающих на длинную шею.

Минимализм. Дерзкий, вызывающий, кричащий об уверенности в себе.

Когда я шагнула в сверкающий тысячами свечей Большой тронный зал Зимнего дворца, разговоры у дверей на секунду стихли.

Я опиралась на свою трость скорее для антуража, чем от слабости. Зал ослеплял. Огромные зеркала от пола до потолка многократно отражали пламя хрустальных люстр, золото лепнины и пеструю толпу разряженных придворных. Воздух гудел от звуков настраивающихся скрипок, смеха и шелеста вееров.

— Аннет! Боже правый, ты выглядишь… — ко мне тут же подпорхнула Амалия в своем розовом облаке кружев. Она окинула меня потрясенным взглядом. — Это скандально просто! И скандально роскошно! Ни одного банта! Но глаз не отвести!

— Благодарю, душа моя, — я чуть усмехнулась, раскрывая свой черный бархатный веер. — Иногда, чтобы выделиться среди клумбы, нужно стать единственным гладким камнем.

— О, поверьте, вы скорее похожи на ядовитый плющ, Одоевская, — раздался сбоку медово-приторный, но сочащийся ядом голос.

Я медленно повернула голову. К нам приближалась девушка невероятной, но какой-то хищной красоты. Темные волосы, карие глаза, подведенные сурьмой, и платье… О, это была настоящая катастрофа из золотой парчи, красного бархата и тяжелой вышивки. То самое "неаполитанское чудо", о котором сплетничала Амалия.

Княжна Софья Ушакова. Моя главная "поклонница".

— Княжна Софья, — я присела в легком, едва уловимом реверансе, не сводя с нее насмешливого взгляда. — Рада видеть, что вы в добром здравии. И платье ваше… впечатляет. Столько золота я видела разве что на куполах Исаакиевской церкви.

Амалия за моей спиной издала сдавленный писк, прикрыв рот веером. Глаза Софьи сузились.

— Болезнь не пошла на пользу вашим манерам, Анна. Впрочем, чему удивляться? Сироте без роду и покровителей позволительно забываться, — Ушакова вздернула подбородок, гордо расправляя плечи. — А вот мне за манерами следить должно. Мой жених, граф Разумовский, правитель Малороссии, требует от будущей супруги безупречности. Сама Государыня благословила наш союз! В отличие от вас, моя судьба — управлять землями и блистать в обществе, пока вы будете довольствоваться ролью приживалки.

Граф Разумовский. Бывший фаворит Императрицы. Влиятельнейший человек, отхвативший себе в жены эту амбициозную гадюку. Понятно, откуда столько гонора.

— Передайте графу мои искренние поздравления, Софья, — я улыбнулась так сладко, что у самой зубы свело. — Главное, чтобы бескрайние степи Малороссии не наскучили ему так же быстро, как ваши речи. Говорят, мужчины, привыкшие к обществу великих женщин, — я сделала многозначительную паузу, намекая на Екатерину, — быстро устают от пустой позолоты.

Лицо Ушаковой пошло красными пятнами, испортив слой белил. Она открыла рот, чтобы выплюнуть очередную гадость, но внезапно ее взгляд скользнул за мое плечо, и вся спесь с нее мгновенно слетела. Она поспешно присела в глубоком реверансе.

— Ваше Сиятельство… — пролепетала она, захлопав ресницами.

Спиной я почувствовала приближение того самого человека, из-за которого последние три ночи спала отвратительно беспокойно. Воздух вокруг стал плотнее, запахло морозом и терпким парфюмом.

— Дамы, — низкий, бархатный голос графа Александра Куракина заставил мурашки пробежать вдоль моего позвоночника.

Я обернулась. И на секунду забыла, как дышать.

Если в мундире он выглядел опасным, то в парадном черном бархатном камзоле, расшитом серебром, он казался воплощением самого Дьявола. Белоснежное кружево жабо подчеркивало хищный разворот плеч и резкую линию подбородка. Его волосы не были густо напудрены, как у остальных модников, а лишь слегка присыпаны серебром и перехвачены черной лентой.

Он не смотрел на Софью. Он не смотрел на Амалию. Его тяжелый, раскаленный свинцовый взгляд был прикован ко мне. Он скользнул по гладкому изумрудному шелку, задержался на глубоком вырезе декольте, где билась жилка, и медленно поднялся к моим глазам. В его зрачках вспыхнуло такое откровенное, голодное восхищение, что у меня пересохло во рту.

— Вы позволите, княжна? — он не спрашивал разрешения у других дам, он просто оттеснил их одним своим присутствием.

— Вы явились, чтобы снова угрожать мне разоблачениями, Александр? — тихо, чтобы слышал только он, произнесла я, когда он подошел вплотную.

— Я явился, потому что заиграли полонез, Анна Александровна, — его губы изогнулись в опасной полуулыбке. Он протянул мне руку, затянутую в белоснежную перчатку. — И потому что ни один мужчина в этом зале не достоин прикасаться к вам сегодня. Кроме меня.

Эта властная, не терпящая возражений наглость должна была меня возмутить. Я должна была осадить его. Но вместо этого я вложила свои пальцы в его ладонь.

Едва мы вышли в центр зала, присоединяясь к другим парам, как мир вокруг перестал существовать. Музыка, шелест платьев, завистливые взгляды — все это отошло на второй план. Остался только он. Его рука, крепко сжимающая мои пальцы, его горячая ладонь, ложащаяся мне на талию сквозь жесткий шелк платья.

Танец в восемнадцатом веке был настоящим искусством флирта. Мы сходились и расходились, кланялись и скользили по паркету, но наши взгляды были сцеплены намертво.

— Ваше платье… оно бросает вызов всем устоям этого двора, — произнес Куракин, когда фигура танца заставила нас оказаться непозволительно близко. Его дыхание обожгло мою ключицу. — Впрочем, как и вы сами.

— Вы находите его неприличным, граф? — я чуть вскинула подбородок, позволяя ему рассмотреть свою шею.

— Я нахожу его сводящим с ума, — честно ответил он, и его пальцы на моей талии сжались так сильно, что я тихо охнула. — Кто вы? Я навел справки. Прежняя Анна Одоевская не обладала ни вашей дерзостью, ни вашим ледяным спокойствием, ни вашим вкусом. Она была милой, пустой куклой. Вы же… вы — хищница, играющая в куклы.

— Быть может, лихорадка сожгла куклу и оставила только суть? — я плавно обошла его, обмахиваясь веером, и снова вернулась в его руки. — Вы ищете заговор там, где его нет, Александр. Государыня приставила вас ко мне как наставника, а не как следователя тайной канцелярии.

— Я доверяю своим инстинктам, Анна. А они кричат мне, что вы — самая опасная тайна в этом дворце. И я намерен ее разгадать.

Музыка ускорилась. Он притянул меня ближе, нарушая все правила приличия придворного танца. Наши тела почти соприкоснулись. Я чувствовала твердость его мышц, жар, исходящий от его тела, и бешеный стук его сердца, который эхом отдавался в моей груди.

— Разгадывая чужие тайны, граф, смотрите, не потеряйте собственную голову, — прошептала я, глядя прямо в его штормовые глаза.

— Если эта голова падет к вашим ногам, Одоевская, — его голос стал хриплым, глубоким, пробирающим до самых костей, — я сочту это за честь.

Танец закончился. Мы замерли в финальном поклоне. Моя грудь тяжело вздымалась от нехватки воздуха (и корсет был в этом виноват лишь наполовину). Его глаза обещали мне ад и рай одновременно.

Именно в эту секунду я поняла, что влюбилась. Влюбилась в мужчину из прошлого века, умного, безжалостного и совершенно мне не подходящего. И эта любовь была в тысячу раз опаснее яда княжны Ушаковой или интриг Екатерины Великой. Потому что Александр Куракин не брал пленных. Он брал всё.

Глава 8. Яд в оранжерее и правила выживания

Когда смолкли последние аккорды полонеза, я чувствовала себя так, словно пробежала марафон. И дело было вовсе не в тяжести изумрудного шелка или безжалостной хватке корсета. Дело было в мужчине, чьи пальцы только что отпустили мою талию, оставив после себя фантомные ожоги.

Граф Куракин учтиво поклонился, поцеловал мою руку в перчатке — едва коснувшись губами, но так, что у меня перехватило дыхание, — и растворился в толпе, увлеченный каким-то министром. А я осталась стоять посреди сверкающего зала, чувствуя, как по венам пульсирует чистый адреналин.

— Аннет! — ко мне тут же пробилась Амалия, обмахиваясь веером с такой скоростью, что рисковала взлететь. Ее щеки пылали. — Весь зал только на вас и смотрел! Государыня изволила улыбнуться, когда вы проходили мимо ее кресла! А граф… Ах, Аннет, если бы взглядом можно было раздевать, ты бы уже стояла здесь в чем мать родила!

Я нервно рассмеялась, прикрыв лицо черным бархатным веером. Амалия даже не представляла, насколько была близка к истине.

— Мне нужен воздух, душа моя, — прошептала я, чувствуя, как от духоты, запаха пудры и плавящегося воска тысяч свечей начинает кружиться голова. — Я пойду в оранжерею. Побудь здесь, не нужно меня сопровождать.

Выскользнув из Тронного зала, я с наслаждением погрузилась в относительную прохладу и полумрак боковых галерей. Звуки бала остались позади, превратившись в приглушенный гул. Мои шаги по наборному паркету казались неестественно громкими.

Оранжерея Зимнего дворца оказалась настоящим тропическим раем, спрятанным посреди суровой петербургской зимы. За высокими, заиндевевшими окнами завывала метель, а здесь пахло влажной землей, цветущим жасмином и цитрусовыми. Огромные кадки с пальмами, лимонными и апельсиновыми деревьями создавали причудливые тени от немногочисленных светильников. Воздух был теплым и влажным, он приятно остужал разгоряченное лицо.

Я прошла вглубь аллеи, провела пальцами по глянцевому листку лимонного дерева и закрыла глаза, пытаясь успокоить сердцебиение. Александр Куракин был опасен. Он был умен, проницателен и, что самое страшное, он вызывал во мне физическую тягу, которой я, независимая девушка из двадцать первого века, совершенно не умела противостоять.

Но мои размышления прервал звук, донесшийся из-за массивных зарослей фикусов в другом конце оранжереи. Голоса. Тихие, напряженные, переполненные ядом.

Я инстинктивно замерла, вжавшись в тень, и прислушалась.

— Вы видели, как она на меня посмотрела?! — это был женский шепот, срывающийся на истеричное шипение. Я сразу узнала эти интонации. Княжна Софья Ушакова. — Выскочка! Бесприданница! Она смеет насмехаться надо мной, над будущей графиней Разумовской! А это платье? Да она выглядит как девка из портового трактира, нацепившая шелка своей госпожи!

— Тише, княжна, умоляю вас, стены имеют уши, — раздался в ответ угодливый, чуть гнусавый мужской голос. Звякнули шпоры. Военный.

— Пусть слушают, поручик! — фыркнула Софья, но голос все же понизила. — Александр Куракин не сводил с нее глаз. Сам Куракин! Он танцевал с ней, игнорируя всех остальных! Я не позволю этой воскресшей покойнице встать у меня на пути. Она слишком много на себя берет. Ее амнезия — наглая ложь, я уверена в этом.

— Что прикажете делать, Ваше Сиятельство? — в голосе поручика звучала собачья преданность. Видимо, красота (или влияние жениха) Ушаковой сделала его ее верным цепным псом.

— Ее нужно уничтожить, Залесский. И так, чтобы даже Императрица отвернулась от нее с отвращением.

Я затаила дыхание. Сердце застучало о ребра с такой силой, что мне показалось, они услышат. В моем мире конкурентки писали гадости в соцсетях или уводили клиентов. Здесь — ломали судьбы.

— Завтра после полудня двор выходит на променад в Летний сад, — чеканя каждое слово, зашептала Ушакова. — Одоевская слаба, она наверняка будет искать уединения в дальних аллеях. Вы проследите за ней, поручик.

— И что потом? — Залесский явно нервничал. — Убить любимую фрейлину Государыни? Это плаха, княжна!

— Идиот! — прошипела Софья. Послышался звук пощечины — видимо, она хлестнула его веером. — Кому нужна ее смерть? Ее нужно обесчестить! Вы настигнете ее в Кофейном домике или у старого грота. Порвете ей лиф, растреплете прическу. Я позабочусь о том, чтобы именно в этот момент там «случайно» оказалась статс-дама графиня Румянцева с парочкой самых болтливых матрон. Когда они увидят вас вдвоем, в растерзанном виде... Одоевская будет кончена. Скомпрометированная фрейлина — это позор для двора. Ее сошлют в самый дальний монастырь в Сибири до конца ее дней.

— А если она поднимет крик? Если скажет, что я напал?

— Скажете, что она сама вас заманила. Кто поверит девице с помутившимся рассудком? Скажете, что болезнь повредила ее разум, сделала похотливой. Я заплачу вам, Залесский. Заплачу столько, что вы сможете покрыть все свои карточные долги.

Повисла тяжелая пауза. Я стояла ни жива ни мертва, вцепившись побелевшими пальцами в деревянную кадушку с пальмой. Меня прошиб холодный пот. Сибирь. Монастырь. Пожизненное заключение в каменной келье. И всё это из-за уязвленного самолюбия завистливой девчонки!

— Я сделаю это, княжна, — наконец ответил поручик.

— Отлично. Идите. Нам нельзя появляться в зале вместе.

Я услышала удаляющийся стук каблучков Софьи и тяжелые шаги Залесского в противоположную сторону.

Только когда оранжерея снова погрузилась в тишину, прерываемую лишь журчанием маленького фонтана, я позволила себе выдохнуть. Меня трясло. Страх холодной змеей скрутился в животе. На секунду мне захотелось разрыдаться, побежать к Екатерине, броситься ей в ноги и рассказать о заговоре.

Но я тут же одернула себя. Кто я такая? Потерявшая память фрейлина против невесты всемогущего графа Разумовского. Доказательств нет. Мои слова против слов поручика. Ушакова выставит меня безумной истеричкой, у которой от лихорадки начались галлюцинации.

Я прикрыла глаза, глубоко вдыхая аромат лимонника.

«Ну уж нет, Софочка, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как страх уступает место холодной, концентрированной ярости. — Ты связалась не с той девочкой. В моем мире рейдерские захваты отбивали еще до завтрака. Хочешь поиграть в грязные игры? Я покажу тебе, как играет Москва».

План созрел в моей голове за доли секунды. Гениальный в своей простоте и жестокости. Ушакова хотела публичности? Она ее получит.

Я разгладила непокорные складки изумрудного шелка, поправила выбившуюся пудреную прядь, глядя в свое отражение в темном стекле окна. Губы изогнулись в хищной усмешке. Я больше не жертва.

Выйдя из оранжереи, я направилась не в бальный зал, а в малую дамскую гостиную, где почтенные матроны и фрейлины, уставшие от танцев, пили оршад и перемывали косточки остальному двору.

Я нашла взглядом Амалию, которая щебетала с двумя молоденькими княжнами, и приблизилась к ней, изображая крайнюю степень взволнованности.

— Амалия, душа моя, — я схватила подругу за руку, уводя ее чуть в сторону от чужих ушей, но так, чтобы нас все равно видели. — Мне так дурно... Я сейчас была в оранжерее, хотела подышать, и... Ах, мне даже стыдно об этом говорить!

Строганова мгновенно сделала стойку, как охотничья собака, почуявшая дичь. Ее глаза загорелись любопытством.

— Что случилось, Аннет? На тебе лица нет! Ты кого-то видела?

— Я... я слышала, — я понизила голос до прерывистого шепота, старательно изображая смущение. — Поручик Залесский... он говорил с кем-то в тени. Хвастался, представляешь! Сказал, что завтра во время променада в Летнем саду у него назначено тайное свидание в старом гроте. И не с кем-нибудь, а с дамой, чья помолвка вот-вот прогремит на весь Петербург! Он говорил, что она без ума от него и готова на все, лишь бы оттянуть свадьбу с нелюбимым стариком!

Амалия охнула, прижав руки к щекам. Ее мозг сплетницы моментально заработал, вычисляя жертву.

— Помолвка? Нелюбимый старик? Матерь Божья, Аннет! Да ведь старый граф Разумовский старше княжны Ушаковой на тридцать лет! Неужели Софья... Неужели она крутит роман с этим нищим Залесским прямо перед свадьбой?!

— Я не называла имен, Амалия! — я испуганно прижала пальцы к губам. — Умоляю, забудь! Если это дойдет до Государыни... Это такой скандал! Пообещай мне, что ты никому не скажешь!

— Могила! — торжественно поклялась Строганова, но ее взгляд уже метался по гостиной, выбирая, к кому первому подойти с этой сногсшибательной новостью.

Я отвернулась, пряча торжествующую улыбку за веером. Посеянное зерно взойдет уже к утру. Завтра весь двор будет тайком следить за каждым шагом Залесского и Ушаковой, ожидая подтверждения слухам. Софья сама выкопала себе яму. А я просто сделаю так, чтобы она в нее упала.

Возвращаясь в Тронный зал, я чувствовала себя совершенно иначе. Страх ушел, остался лишь холодный расчет. Я остановилась у колонны, окидывая взглядом пеструю толпу.

И тут я встретилась с ним.

Александр Куракин стоял на противоположном конце зала, облокотившись о мраморный пилон. В руке он небрежно держал бокал с шампанским. Он не смотрел на собеседников, он смотрел только на меня. И в его стальном взгляде читалось что-то пугающе похожее на понимание.

Словно он видел насквозь и мою ярость, и мой страх, и мою маленькую победоносную интригу.

Я не отвела глаз. Я медленно, с достоинством подняла свой веер и прикрыла им половину лица, оставив лишь глаза, бросающие ему молчаливый вызов. «Смотри, Ледяной граф. Смотри внимательно. Потому что завтра будет по-настоящему жарко».

Глава 8. Гатчинский вызов и гнев Императрицы

Утро после бала началось поздно. Я проснулась оттого, что солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, настойчиво щекотал мне веки. Тело ныло после вчерашних танцев, а корсет, казалось, до сих пор сжимал ребра фантомной хваткой. Но хуже всего было в голове. Там царил полнейший хаос, и в центре этого хаоса царил образ графа Александра Куракина. Его стальной взгляд, жар его тела, его дерзкие, опасные слова…

«Если эта голова падет к вашим ногам, Одоевская, я сочту это за честь».

Я со стоном уткнулась лицом в подушку. Но влюбиться втакогочеловека было самоубийством. Умный, циничный, опасный, он видел меня насквозь. Или думал, что видел. И это притягивало меня к нему с силой, которой я не могла противостоять.

Мои размышления прервала Амалия, которая влетела в комнату, словно вихрь, обдав меня ароматом розовой воды и жасмина. На ней было утреннее платье из нежно-голубого шелка, и лицо ее так и сияло восторгом.

— Аннет! Проснись, спящая красавица! Весь Зимний только и говорит, что о тебе и Куракине! Вы были королем и королевой вчерашнего вечера!

Я села на кровати, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Амалия, умоляю, не так громко. Глава раскалывается.

Строганова уселась на край кровати, сложив руки на коленях.

— Не притворяйся, дорогая. Ты сама видела, как он на тебя смотрел. Он влюблен, Аннет! "Ледяной граф" оттаял!

— Глупости, — я хмыкнула, чувствуя, как предательски розовеют щеки. — Он просто был галантен. И к тому же, Государыня приставила его ко мне как наставника.

— Наставника по танцам вплотную? — Амалия хихикнула. — Впрочем, не важно. Важно другое. Софья Ушакова рвет и мечет. Твой слух про Залесского распространился по дворцу со скоростью лесного пожара. Сегодня утром графиня Румянцева уже спрашивала у меня, не слышала ли я чего о помолвке, которая может расстроиться. Софья сегодня бледнее тебя после лихорадки, и на всех лакеев орет так, что те крестятся.

Я невольно улыбнулась. Первая маленькая победа. Но я знала, что Софья не сдастся так просто.

— Амалия, раз уж ты знаешь все обо всех, — я понизила голос, стараясь, чтобы он звучал небрежно. — Расскажи мне еще раз о графе Александре. Ты говорила, что они с братом любимчики молодого двора…

Лицо Строгановой мгновенно стало серьезным. Она воровато оглянулась на закрытые двери и приблизилась к моему уху.

— Именно так, Аннет. Но это… очень тонкий лед. Ты же помнишь, — она запнулась, вспомнив мою амнезию. — Нет, конечно, ты не помнишь. Отношения между Ее Императорским Величеством и Цесаревичем… скажем так, не самые теплые. Государь Павел Петрович живет в Гатчине, окружил себя верными людьми, муштрует свои полки и… ждет. А Куракины — его ближайшие друзья. Его тень.

Я почувствовала, как внутри все сжалось. Я знала из истории, что Екатерина Вторая не любила своего сына, боялась его и держала подальше от власти. И то, что мой Александр был его ближайшим другом…

— Говорят, — зашептала Амалия, — что Александр бывает у Цесаревича в Гатчине чуть ли не через день. Они там обсуждают что-то часами за закрытыми дверями. И Государыне этооченьне нравится.

— Насколько сильно не нравится? — пробормотала я, чувствуя, как адреналин снова начинает пульсировать по венам.

— Сильно, Аннет. Очень сильно. Она держит Куракина при себе, потому что он ей нужен, но она не доверяет ему ни на грош. И если он оступится… если она почувствует, что от него исходит реальная угроза ее власти… Гатчинская пыль может быстро смениться сибирским снегом. И для Александра, и для всех, кто с ним связан.

Амалия ушла, оставив меня наедине с этими новостями. Я подошла к окну, глядя на заснеженную Неву. Зимний дворец казался мне сейчас не роскошным дворцом, а огромной, золотой клеткой, полной голодных хищников. И один из этих хищников — самый красивый и самый опасный — стал моим наставником. И я, кажется, была готова пойти за ним в самый ад.

Но размышлять мне не дали. Прасковья впорхнула в комнату, ее лицо было бледным и перепуганным.

— Ваше Сиятельство… Княжна Анна Александровна… Посыльный от Ее Императорского Величества!

Я мгновенно подобралась. После вчерашнего триумфа и этого танца… Государыня хотела меня видеть. И я чувствовала, что этот разговор не будет приятным.

Я велела Прасковье быстро приготовить мне платье из темно-бордового бархата. Оно было строгим, но элегантным, без лишних кружев, подчеркивающим серьезность моих намерений. Волосы мы гладко зачесали назад, украсив лишь простой жемчужной нитью. Я хотела выглядеть не как легкомысленная фрейлина, а как женщина, готовая держать удар.

Когда я вошла в Малый кабинет Государыни, Екатерина Алексеевна сидела за своим письменным столом, просматривая какие-то бумаги. Она не подняла головы при моем появлении. Тишина в кабинете была гнетущей, нарушаемой лишь скрипом пера по бумаге. Я присела в глубоком, почтительном реверансе и замерла, ожидая позволения выпрямиться.

Прошла минута. Другая. Ребра в корсете начали ныть, но я держала спину с такой гордостью, на которую только была способна.

Наконец Императрица отложила перо. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня своим пронзительным, синим взглядом. В нем не было вчерашней мягкости. В нем была сталь и холод.

— Встань, Одоевская, — голос ее прозвучал глухо, с тем самым немецким акцентом, который становился сильнее, когда она была недовольна.

Я выпрямилась, опираясь на свою трость.

— Вчера ты была королевой бала, — произнесла Екатерина, не сводя с меня глаз. — Изумрудное платье без рюшей… Оригинально. Смело. Весь двор только и говорит, что о твоем вкусе. И о твоем танце с графом Куракиным.

Она сделала паузу, словно давая мне возможность оправдаться. Но я молчала. Я знала, что любое мое слово может быть использовано против меня.

Екатерина взяла со стола золотую табакерку и принялась вертеть ее в пальцах.

— Граф Александр — дьявольски привлекательный мужчина, не так ли? Умный, властный… "Ледяной граф". Ты решила, что сможешь растопить этот лед, Аннушка?

Я сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ваше Величество, я всего лишь выполнила ваш приказ. Вы приставили графа ко мне как наставника. И я… я учусь.

Екатерина хмыкнула. Острый, сухой звук, похожий на треск льда.

— Наставника… Именно так. Я приставила его к тебе, чтобы он помог тебе заново выучить фигуры на шахматной доске. Но не для того, чтобы ты сама стала фигурой вегоигре.

Она подалась вперед, и ее лицо оказалось пугающе близко. В ее глазах плясали недобрые огоньки.

— Ты знаешь, откуда у графа Куракина такая бледность и этот холодный взгляд, Одоевская? Это гатчинский стиль . Мой сын Цесаревич Павел Петрович души в нем не чает. Они проводят часы за закрытыми дверями, обсуждая… Впрочем, не важно, что они обсуждают.

Екатерина Алексеевна откинулась на спинку кресла. Ее лицо снова стало непроницаемым, величественным.

— Говорят, что Александр бывает у Цесаревича через день. И я, как мать, должна радоваться такой преданности. Но я, как Императрица, должна быть осторожной. В Гатчине дуют холодные ветры, Аннушка. И тот, кто слишком долго дышит этим воздухом, может замерзнуть навсегда.

Она сделала паузу, и каждая секунда в этой тишине казалась вечностью. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Это было предупреждение. Прямое, недвусмысленное предупреждение.

— Я приставила графа Куракина к тебе как наставника, Анна. И я хочу, чтобы он выполнял свои обязанности. Здесь, в Зимнем дворце. А не в Гатчине. Ты поняла меня?

— Я поняла вас, Ваше Императорское Величество, — я снова присела в реверансе, стараясь, чтобы голос звучал покорно.

— Можешь идти. И передай своему наставнику, что я жду его у себя завтра пополудни. У меня есть к нему пара вопросов касательно… шахматной стратегии.

Когда я вышла из кабинета, отсекая себя от личных покоев Императрицы, я привалилась плечом к прохладной мраморной стене. Меня трясло. Гатчинский сплин. Гнев Екатерины. И я в центре этого любовного и политического треугольника. Шахматная партия стала смертельно опасной. И я только что поняла, что в этой партии я — самая главная ставка. И что в этой партии я — самая главная ставка. И, кажется, я уже готова рискнуть всем ради своего Ледяного графа.

Глава 10. Братья по крови

После аудиенции у Императрицы я чувствовала себя так, словно по моей душе проехался кавалерийский полк. Гнев Екатерины был осязаемым, холодным, как невский лед, и я, кажется, стала главной мишенью в этой шахматной партии, где ставкой была не просто корона, а жизни. Предупреждение насчет Гатчины звенело в моих ушах, смешиваясь с безумным стуком собственного сердца, которое предательски ускоряло ритм при каждом воспоминании о стальном взгляде графа Александра Куракина.

Остаток дня я провела в своих покоях, сославшись на слабость — что в этот раз было почти правдой. Двор замер в предкушении Сибири для Софьи, но меня это уже мало волновало. Настоящая опасность исходила не от завистливой фрейлины, а от той бездны, в которую я добровольно шагнула, влюбившись в Ледяного графа.

На следующее утро я заставила себя встать. Прасковья, видя мою бледность, суетилась с еще большим рвением.

— Ваше Сиятельство, Анна Александровна, вам нужно покушать! Вот, горячий бульон, лекарь строго-настрого велел!

Я сделала несколько глотков, глядя в окно. Снег все шел, укрывая Петербург пушистым одеялом, скрывая под ним всю грязь и интриги Зимнего дворца. Моя новая жизнь была прекрасна снаружи, но внутри она была пропитана страхом и ложью.

— Барышня, дозвольте доложить! — Дарья, моя сенная девка, робко заглянула в спальню. — Там… граф Куракин пожаловал. Просят принять.

Мое сердце сделало кульбит и замерло где-то в районе горла. Александр. Он пришел. Снова. Нарушая все правила, все условности, он шел напролом, как хищник, почуявший добычу.

— Впусти, — хрипло произнесла я, выпрямляя спину и мысленно благодаря корсет за то, что он держит меня в вертикальном положении.

Александр вошел, как всегда, бесшумно, по-кошачьи плавно. На нем был парадный мундир Кавалергардского полка — зеленый с золотым шитьем, подчеркивающий хищный разворот плеч. Он не был напудрен, и его темные, чуть растрепанные волосы серебрились от уличного мороза. От него пахло снегом, дорогой кожей и тем самым терпким парфюмом, от которого у меня кружилась голова.

Он не был один.

— Прошу простить за столь ранний визит, Ваше Сиятельство, — его голос был бархатным, глубоким, пробирающим до самых костей. Но в нем больше не было той насмешки, что в нашу первую встречу. Было что-то другое. Беспокойство? Жажда? — Я слышал, Государыня была к вам… благосклонна.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри вспыхивает та же ярость, что и в кабинете Императрицы.

— "Благосклонна" — не то слово, граф. Она была в восторге. Особенно от нашей… шахматной стратегии.

Я сделала многозначительную паузу, и Александр чуть прищурил свои темно-серые глаза. Он понял. Он все понял. Мы стояли друг напротив друга, разделенные не только условностями восемнадцатого века, но и пропастью времени, и в воздухе между нами летели невидимые искры.

— Я пришел не один, — Куракин сделал шаг в сторону, освобождая проход для молодого человека, который все это время стоял у него за спиной. — Позвольте познакомить вас, Анна Александровна. Мой младший брат, князь Алексей. Он только что вернулся из Гатчи… — Александр осекся, и на его лице мелькнула тень раздражения. — Из Германии, — поспешно исправился он.

Я с любопытством перевела взгляд на младшего Куракина. Он был полной противоположностью своему старшему брату. Александр — падший ангел, хищник, воплощение опасности и силы. Алексей — скромный, миловидный юноша, круглолицый, с копной напудренных по моде волос, которые все равно топорщились в разные стороны. У него был чуть курносый нос и огромные, наивные голубые глаза, которые смотрели на мир с детским восторгом. На нем был скромный камзол темно-синего сукна, и он, кажется, чувствовал себя не в своей тарелке в роскошных дворцовых покоях.

— Ваше Сиятельство… Княжна Анна Александровна… — пролепетал Алексей, густо краснея до корней волос и отвешивая мне неуклюжий, но искренний поклон. — Это… это такая честь! Я… я много слышал о вашей… чудесной лихорадке!

Он замолчал, испуганно захлопав ресницами, видимо, понимая, что брякнул что-то не то. Я невольно улыбнулась. Этот мальчик был таким настоящим, таким живым на фоне этого накрахмаленного и фальшивого двора.

— Алексей провел последние три года в Лейденском университете, — пояснил Александр, глядя на брата с мягкостью, которую я никогда не ожидала увидеть на его лице. — Учился медицине и философии. Наш старый князь-отец хотел, чтобы из него вышел ученый.

— Это было восхитительно! — глаза Алексея засияли. Он подался вперед, забывая о робости. — Германия — это нечто невероятное! Камерариус, Ван Свитен… Мы обсуждали Новую Атлантиду Бэкона и возможность… — он снова запнулся, бросив испуганный взгляд на брата. — И… и много всего интересного!

Я рассмеялась. Искренне, тепло. Этот мальчик напоминал мне моих студентов из прошлой жизни, увлеченных наукой и готовых спорить часами о вещах, которые никому не нужны.

— Я рада за вас, Алексей, — я протянула ему руку, и он бережно принял ее, замирая от благоговения. — Знание — это величайшее сокровище. Особенно в нашем мире, где так много лжи и притворства.

Алексей стоял, держа мою руку в своих, и не смел пошевелиться. Его голубые глаза были прикованы к моему лицу, и в них читалось не просто восхищение, а что-то большее. Нечто чистое, наивное, совершенно детское… и смертельно опасное для нас всех.

Он влюбился. С первого взгляда, с первого слова, с первой улыбки. Он влюбился в меня, в женщину с колдовскими фиалковыми глазами, в фрейлину Императрицы, в женщину, чье сердце уже принадлежало другому.

Я почувствовала это так ясно, словно он закричал об этом на весь Зимний дворец. И я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок. Наша шахматная партия только что стала любовным треугольником. И, кажется, в этой партии я — самая главная ставка.

Александр, стоявший чуть поодаль, внимательно наблюдал за нами. Я не видела его лица, но чувствовала, как воздух вокруг него сгустился, стал горячим и напряженным. В его взгляде больше не было той мягкости, что к брату. Было что-то другое. Угроза? Ревность? Жажда?

— Ну что ж, наставничество началось, граф? — я медленно высвободила свою руку из ладони Алексея и посмотрела прямо в стальные глаза Александра. — Вы принесли мне фигуры на шахматной доске. А теперь, будьте добры, научите меня, как ими играть. И кого мне стоит опасаться в этой игре.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные не только условностями восемнадцатого века, но и пропастью времени, и в воздухе между нами летели невидимые искры. Наша шахматная партия любовного треугольника любовной страсти любовного треугольника началась. И, кажется, в этой партии я — самая главная ставка.

Глава 11. Товар лицом и воля Государыни

Следующие два дня прошли в Зимнем дворце под знаком «Великого исхода Софьи Ушаковой». Сплетня, запущенная мной с легкой руки Амалии, сработала безупречно. Двор смаковал подробности несостоявшегося свидания княжны с нищим поручиком прямо перед ее свадьбой с могущественным графом Разумовским. Императрица, ненавидевшая скандалы, порочащие ее фаворитов (пусть и бывших), пришла в ярость.

Софью, бледную, с застывшим ужасом в глазах, спешно услали в ее дальнее имение под конвоем. О поимке Залесского ничего слышно не было — видимо, Ушакова успела предупредить своего пса, и тот сбежал, но это меня уже мало волновало. Главная угроза была устранена. Я могла бы торжествовать, если бы не липкое предчувствие новой, куда более серьезной опасности, нависшей надо мной.

Мои отношения с братьями Куракиными замерли в хрупком, звенящем равновесии. Александр, выполняя роль наставника, бывал у меня ежедневно, но держался подчеркнуто холодно и официально. Он рассказывал мне о придворных раскладах, о том, кому стоит доверять (никому), и кого стоит опасаться (всех), но его взгляд при этом оставался стальным, непроницаемым. И лишь иногда, когда наши руки случайно соприкасались, я чувствовала, как сквозь этот лед пробивается сжигающий жар, от которого у меня перехватывало дыхание.

Алексей, напротив, был воплощением искренности и обожания. Он заваливал меня букетами фиалок (моих любимых, как он узнал!), читал стихи немецких романтиков и смотрел на меня с таким преданным восторгом, что мне становилось не по себе. Я видела, что этот скромный, увлеченный наукой юноша влюбился в меня по-настоящему, с той первой, наивной страстью, которая бывает только в двадцать лет. И это знание тяготило меня, потому что я знала, что мое сердце уже принадлежит другому — его опасному, Ледяному брату.

Но все наши любовные и политические переживания померкли перед тем событием, которое Императрица запланировала на сегодняшний день.

В Зимнем дворце был объявлен Большой выход в Тронный зал. Это было официальное мероприятие, на котором Государыня принимала прошения, выслушивала доклады и делала важные заявления. И я, как ее любимая фрейлина, обязана была присутствовать там в полном блеске.

Прасковья с раннего утра суетилась над моим нарядом. Сегодня я должна была выглядеть безупречно.

— Ваше Сиятельство, Анна Александровна, — щебетала служанка, затягивая на мне корсет. — Вы только посмотрите, какое чудо! Платье из нежно-персикового шелка, расшитое серебром! Как оно подчеркивает вашу фарфоровую кожу! А декольте… Ах, Ваше Сиятельство, все кавалеры сегодня будут у ваших ног!

Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Персиковый шелк, струящийся, как жидкий атлас, жесткий корсет, стянувший талию до невозможных восемнадцати дюймов, и бездна кружев в глубоком декольте. Волосы были высоко подняты и щедро напудрены, украшены жемчугом и пером. Я выглядела как драгоценная фарфоровая кукла, выставленная на продажу в витрине самого дорогого магазина Петербурга.

«Именно так оно и есть, — подумала я, и на моих губах заиграла дерзкая, хищная усмешка. — Я товар. Самый дорогой товар на этом празднике жизни. И сегодня Императрица намерена выставить меня на торги».

Тронный зал Зимнего дворца был залит светом тысяч свечей, отражающимся в зеркалах и позолоте. Гул голосов, смех, шуршание шелка и стук каблуков сливались в единую симфонию светской жизни. Двор Зимнего дворца был в сборе. Мундиры всех цветов радуги, платья, затмевающие своей роскошью драгоценности, напудренные парики и веера, обмахивающие разгоряченные лица.

На возвышении, на золотом троне, сидела Екатерина Великая. На ней было торжественное платье из фиолетового бархата, расшитое бриллиантами, а на голове сияла Малая императорская корона. Ее лицо было непроницаемым, величественным, но в синих глазах плясали опасные огоньки.

Я встала в ряду фрейлин, чуть позади Императрицы, и окинула взглядом зал. Мое сердце екнуло, когда я увидела их.

Братья Куракины стояли у одной из колонн. Александр — в парадном мундире, хищный, опасный, Ледяной граф, от которого исходила волна силы и власти. Алексей — скромный, круглолицый юноша, в камзоле Лейденского университета, который смотрел на меня с таким восторгом, что мне хотелось провалиться сквозь паркет.

Александр встретился со мной взглядом. На секунду его стальные глаза потемнели, в них вспыхнуло то же голодное восхищение, что и на балу, но он тут же взял себя в руки, и его лицо снова стало непроницаемой маской.

— Итак, — глубокий, величественный голос Екатерины заставил зал мгновенно затихнуть. — Мы собрали вас здесь, чтобы сделать важное заявление. Здоровье нашей любимой фрейлины, княжны Анны Одоевской, полностью восстановлено после тяжелой лихорадки. Это чудо, Истинное чудо Господне, — она сделала паузу, и по залу прошел волна потрясенного шепота. — И мы, как любящая матушка-императрица, должны позаботиться о ее будущем. Девице ее лет и красоты негоже оставаться без покровительства.

У меня пересохло во рту. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Это было оно. То самое «покровительство», о котором предупреждал меня Александр.

— Мы долго думали и выбирали, — продолжила Екатерина, и ее взгляд скользнул по рядам кавалеров, заставляя многих из них побледнеть. — И наконец, нашли достойного жениха. Того, кто сможет оценить хрупкую красоту нашей Аннушки и обеспечить ей достойную жизнь.

Она сделала знак рукой, и из толпы придворных, тяжело опираясь на трость, вышел мужчина.

У меня перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Жених. Это был не молодой офицер, не богатый наследник. Это был старик.

Князь Семен Петрович Голицын. Ему было на вид лет семьдесят. Сморщенное лицо, покрытое слоем белил, напудренный парик, который съехал набок, и трясущиеся руки, сжимающие набалдашник трости. На нем был роскошный камзол из изумрудной парчи, щедро расшитый бриллиантами, но этот блеск лишь подчеркивал его старость и дряхлость. От него пахло камфорой, старым табаком и каким-то терпким, приторным парфюмом, от которого у меня мгновенно запершило в горле.

Я вспомнила своего дедушку из прошлой жизни. Он был моложе этого князя и выглядел куда бодрее. А мне… мне предстояло стать женой этого дряхлого старца.

— Князь Голицын — один из самых богатых и влиятельных людей Империи, — произнесла Императрица, и на ее губах заиграла дерзкая, хищная усмешка. — Его состояние бескрайне, а земли простираются до самых окраин. Он готов обеспечить Анне достойную жизнь, окружить ее роскошью и заботой. И мы, как любящая матушка-императрица, благословляем этот союз.

По залу прошел волна потрясенного шепота. Все знали, что Голицын — старый, но баснословно богатый скряга, который пережил уже трех жен. И то, что Императрица выдает за него свою любимую фрейлину, было скандалом.

Я стояла, обхватив себя руками за тонкие плечи, и чувствовала, как мир вокруг меня рушится, разлетаясь на миллион сверкающих осколков. Сибирь. Монастырь. Пожизненное заключение в каменной келье. Это казалось мне сейчас сказкой по сравнению с тем адом, который уготовила мне Государыня. Быть женой этого дряхлого старца, делить с ним постель, дышать его запахом… Это было хуже смерти.

Я не была Анной Одоевской, послушной фрейлиной восемнадцатого века. Я была Алисой из Москвы двадцать первого века. Девушкой, которой не раз приходилось защищать свои проекты перед суровыми инвесторами. Девушкой, которая привыкла сама распоряжаться своей судьбой. И я не собиралась сдаваться так просто.

Я подняла голову, распрямив спину с такой гордостью, на которую только было способно это хрупкое тело, и посмотрела прямо в синие глаза Императрицы. Холодно. Высокомерно. С той самой хищной усмешкой, которой я научилась у нее.

— Это… это такая честь, Ваше Императорское Величество, — я присела в легком, едва уловимом реверансе, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но я… я не знаю, как выразить свою благодарность за вашу… заботу.

Я сделала многозначительную паузу, и Екатерина чуть прищурила свои темно-синие глаза. Она поняла. Она все поняла. Это был вызов. Искры, которые летели между нами в кабинете, снова вспыхнули, но на этот раз — в присутствии всего двора.

— Выразишь ее, когда станешь графиней Голицыной, Аннушка, — сухо ответила Императрица, и на ее губах заиграла та же хищная усмешка. — А теперь — иди. Князь ждет тебя.

Я повернулась, молясь, чтобы мои дрожащие колени не подвели меня на гладком паркете, и сделала шаг вперед.

— Позвольте, Ваше Императорское Величество, — раздался за моей спиной низкий, бархатный голос Александра Куракина.

В следующее мгновение он поравнялся со мной и властно, не спрашивая разрешения, подставил свой локоть. Мне ничего не оставалось, кроме как опереться на его руку. Сквозь тонкую ткань моей перчатки и плотное сукно его мундира я чувствовала тепло его тела и стальные мышцы. Эта близость нервировала, будоражила, заставляла дышать чаще.

Мы шли по бесконечным галереям Зимнего дворца. Граф Куракин двигался бесшумно, по-кошачьи плавно, несмотря на свой рост и тяжелые форменные сапоги. Я старалась идти ровно, постукивая тростью в такт нашим шагам.

— Итак, — нарушил тишину Александр, не глядя на меня. — Счастливая невеста. Небесно-персиковый шелк без рюшей… Оригинально. Смело. Все кавалеры сегодня были у ваших ног. Кроме одного.

Удар был точным. Он ревновал. Сердце предательски екнуло, но я заставила себя усмехнуться в ответ.

— И кто же этот несчастный, граф? — я вложила в эту улыбку всю надменность, на которую была способна.

— Тот, кто не достоин прикасаться к вам сегодня, Анна Александровна. Тот, кто предпочел бы сжечь этот дворец, чем видеть вас женой этого дряхлого старца.

Он остановился, вынудив остановиться и меня. Мы стояли в нише огромного окна, выходящего на заснеженную Неву. Дневной свет падал на его лицо, подчеркивая резкий профиль и тонкий, едва заметный шрам, пересекающий левую бровь.

— Вы играете в опасные игры, Одоевская, — тихо произнес он, глядя на меня в упор. — Вызов Императрице в присутствии всего двора… Это Сибирь. Монастырь. Пожизненное заключение в каменной келье. И ради чего? Ради того, чтобы доказать мне, что вы — не та наивная девочка, которую я знал раньше?

Он наклонился ко мне так близко, что я могла разглядеть крапинки в его серых радужках. Его дыхание коснулось моей щеки.

— Я знаю, кто вы, Анна. И я знаю, чего вы хотите. Вы хотите власти. Вы хотите роскоши. Вы хотите этого напыдренного бездельника Алексея, который смотрит на вас как на богиню.

— А вы? — я подалась вперед, сокращая расстояние между нами до неприличия. Запах его парфюма закружил голову. — Чего хотите вы, Александр? Разгадать мою тайну? Или… владеть ею?

Александр замер. Серебряная лупа в его руках перестала вращаться. Он смотрела на меня так, словно видела впервые. И в каком-то смысле так оно и было. Вместо наивной, послушной фрейлины передо ним стояла женщина с колдовскими фиалковыми глазами, женщина, которая привыкла сама распоряжаться своей судьбой.

— Я хочу одного, Анна, — его шепот был опаснее крика. — Чтобы эта дряхлая руина- Голицын никогда не прикасался к вам. И чтобы эта фарфоровая кукла, которой вы стали сегодня, принадлежала только мне.

Он наклонился к моим губам, и я почувствовала жар его тела сквозь слои шелка и жесткий корсет. Это был вызов. Искры, которые летели между нами в кабинете, снова вспыхнули, но на этот раз — в присутствии всего двора.

Но размышлять мне не дали. Прасковья впорхнула в нишу окна, ее лицо было бледным и перепуганным.

— Ваше Сиятельство… Анна Александровна… Посыльный от Ее Императорского Величества!

Я мгновенно подобралась. После вчерашнего триумфа и этого танца… Государыня хотела меня видеть. И я чувствовала, что этот разговор не будет приятным.

Я велела Прасковье быстро приготовить мне платье из темно-бордового бархата. Оно было строгим, но элегантным, без лишних кружев, подчеркивающим серьезность моих намерений. Волосы мы гладко зачесали назад, украсив лишь простой жемчужной нитью. Я хотела выглядеть не как легкомысленная фрейлина, а как женщина, готовая держать удар.

Когда я вошла в Малый кабинет Государыни, Екатерина Алексеевна сидела за своим письменным столом. Я присела в глубоком, почтительном реверансе и замерла, ожидая позволения выпрямиться.

Наконец Императрица отложила перо. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня своим пронзительным, синим взглядом. В нем не было вчерашней мягкости. В нем была сталь и холод.

— Встань, Одоевская, — голос ее прозвучал глухо, с тем самым немецким акцентом, который становился сильнее, когда она была недовольна.

Я выпрямилась, опираясь на свою трость.

— Вызов Императрице в присутствии всего двора… Оригинально. Смело. Все кавалеры сегодня были у ваших ног. Кроме одного. И именно этот кавалер сейчас стоит у ваших дверей.

Она сделала паузу, словно давая мне возможность оправдаться. Но я молчала. Я знала, что любое мое слово может быть использовано против меня.

Екатерина Алексеевна взяла со стола золотую табакерку и принялась вертеть ее в пальцах.

— Граф Александр Куракин — не для тебя. Ты поняла меня?

— Я поняла вас, Ваше Императорское Величество, — я снова присела в реверансе, стараясь, чтобы голос звучал покорно.

— Можешь идти.

Глава 11. Дары Кощея и золотые цепи

Путь от Тронного зала до моих покоев казался бесконечным. Я не помнила, как миновала анфилады, как кивала в ответ на фальшивые, сочувственно-завистливые улыбки фрейлин и ехидные шепотки за спиной. Мой мозг, привыкший в прошлой жизни просчитывать сложные проекты и выходить из кризисных ситуаций, сейчас буксовал, отчаянно пытаясь найти выход из ловушки, в которую меня загнала Государыня.

Брак с семидесятилетним старцем. Это был не просто политический ход или забота о сироте. Это была изощренная, демонстративная порка. Екатерина Великая показывала всему двору — и, в первую очередь, графу Александру Куракину, — кто здесь настоящая власть. Я была лишь пешкой, которую смахнули с доски, чтобы преподать урок Ледяному графу.

Я толкнула тяжелые дубовые двери своих покоев, мечтая лишь об одном: сорвать с себя этот удушающий персиковый шелк, расшнуровать проклятый корсет, упасть на кровать и завыть от бессилия. Но моим планам не суждено было сбыться.

Едва переступив порог малой гостиной, я замерла. В комнате царило напряженное, неестественное молчание. Мои горничные, Прасковья и Дарья, жались в дальнем углу, бледные как полотно, не смея даже поднять глаз.

А в центре комнаты, по-хозяйски расположившись в моем любимом кресле у камина, сидел он.

Князь Семен Петрович Голицын. Мой новоиспеченный жених.

Вблизи он выглядел еще более пугающе, чем издали в Тронном зале. Иссушенное временем лицо, покрытое глубокими рытвинами морщин и густым слоем белил, напоминало посмертную маску. Седой, обильно напудренный парик слегка покосился, открывая старческую пигментацию на висках. Его узловатые, покрытые синими венами пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, покоились на золотом набалдашнике трости. От него исходил тяжелый, затхлый запах камфоры, смешанный с мускусом и сладковатым ароматом увядания.

Позади кресла, вытянувшись по струнке, застыли четверо рослых лакеев в богатых изумрудных ливреях с золотым шитьем — гербовых цветах Голицыных. В руках они держали массивные бархатные коробки и сундуки.

— А вот и моя прекрасная невеста, — проскрипел князь, попытавшись приподняться при моем появлении. Это движение далось ему с трудом, и он снова тяжело осел на подушки, удовлетворенно кивнув. — Простите старику эту вольность, Анна Александровна. Подагра мучает немилосердно. Но я не мог дожидаться завтрашнего дня, чтобы выразить вам свое… восхищение.

Его голос был скрипучим, как несмазанная дверная петля, слова сочились приторным, фальшивым елеем. Я медленно закрыла за собой дверь и, опираясь на свою трость, прошла в центр комнаты. Спину я держала так прямо, словно проглотила стальной арматурный прут.

— Князь, — я присела в безупречно холодном реверансе. — Ваш визит — большая честь. Но, признаться, я утомлена после аудиенции и не ждала гостей.

— Гостей? — Голицын издал сухой, лающий смешок. — О, моя дорогая, я больше не гость. Я ваш будущий супруг. Ваша опора. Ваша каменная стена. Матушка-Императрица сделала мне поистине бесценный подарок, отдав вас мне на попечение. Вы так хрупки после своей лихорадки. Вы нуждаетесь в заботе, в тишине и… в роскоши, достойной вашей красоты.

Он сделал небрежный, почти неуловимый жест узловатым пальцем, и лакеи шагнули вперед, как по команде.

Первый лакей открыл широкий плоский короб, обитый изнутри алым шелком. Внутри покоилась шуба. Нет, это была не просто шуба. Это было произведение искусства, целое состояние, воплощенное в мехе. Темный, густой, невероятно блестящий баргузинский соболь. Мех струился и переливался в свете камина, маня к себе, обещая невероятное тепло. В моем времени за такую вещь можно было бы купить элитную квартиру в центре Москвы.

— Зимы в Петербурге суровы, Аннушка, — проскрипел князь. — А моя жена не должна знать холода. Я велел отобрать лучшие шкурки.

Второй лакей шагнул вперед и с щелчком распахнул квадратную бархатную шкатулку. На черной атласной подушечке лежало колье. Оно было настолько массивным и ослепительным, что я невольно зажмурилась. Огромные, чистейшей воды сапфиры размером с перепелиное яйцо, оправленные в платину и окруженные россыпью бриллиантов. Камни были такого глубокого, гипнотического синего цвета, что казались вырезанными из самого сердца ночного океана. К колье прилагались не менее тяжелые серьги и браслет.

Третий лакей открыл ларец из красного дерева, доверху наполненный длинными нитями отборного, идеально круглого морского жемчуга, отливающего нежным, сливочным светом. Четвертый держал поднос с золотыми гребнями, усыпанными рубинами и изумрудами.

Богатство, разложенное передо мной, подавляло. Это была не просто щедрость влюбленного кавалера. Это была демонстрация абсолютной, подавляющей финансовой мощи. Он покупал меня. Оценивал, как породистую лошадь, и тут же выкладывал плату, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, кому принадлежит этот живой товар.

— Вы ослепительны, князь, — тихо произнесла я, заставив себя перевести взгляд с сапфиров на лицо Голицына. — Эти дары поистине царские. Я не уверена, что заслуживаю подобной щедрости.

Я попыталась улыбнуться, изобразив кроткую благодарность, но когда я посмотрела в его глаза, моя улыбка застыла на губах.

Слова старика были полны патоки, губы кривились в подобии ласковой улыбки, но его глаза… Водянистые, блеклые, окруженные красными прожилками, они были абсолютно мертвыми. В них не было ни старческого сластолюбия, ни восхищения моей молодостью, ни даже простого человеческого тепла. Это были глаза опытного, безжалостного ростовщика, который смотрит на удачное приобретение. Они были холоднее невского льда.

В этот момент я поняла, что все истории о его трех покойных женах, скорее всего, не были преувеличением. Этот человек был монстром. Тихим, вежливым, усыпанным бриллиантами монстром, который задушит меня в этих самых соболях и даже не моргнет.

— Вы заслуживаете всего самого лучшего, Анна, — Голицын чуть наклонился вперед, опираясь обеими руками на трость. — Я человек старых правил. Я требую от своих людей, от своих управляющих, и особенно от своей семьи абсолютного порядка и… подчинения. Мои прежние супруги, упокой Господь их души, были весьма благочестивыми и кроткими женщинами. Они знали, что покорная жена живет в золоте, а строптивая… строптивая узнает, что гнев супруга может быть весьма суров.

Это была угроза. Открытая, циничная угроза, спрятанная за светским тоном. Он прекрасно знал о моей репутации, о дерзком платье, о танце с Куракиным. И он давал понять, что в его доме все мои московские амбиции и современные вольности будут выжжены каленым железом.

Холод сковал мой позвоночник, но в то же время где-то глубоко внутри начала подниматься темная, обжигающая ярость. В своей прошлой жизни я терпела самодуров-начальников, терпела хамов-клиентов, пока не открыла собственное дело. Но я никогда, ни за какие бриллианты мира не позволяла относиться к себе как к бесправной вещи.

Я медленно подошла к столику, где лежал футляр с сапфирами. Вынула колье, чувствуя тяжесть холодных камней на своих пальцах. Они были прекрасны. Холодные, мертвые камни.

— Вы весьма проницательны, Семен Петрович, — я подняла на него глаза, и теперь мой взгляд был таким же ледяным, как его. Я отбросила кротость. — Порядок — это важно. Но боюсь, болезнь действительно наложила на меня свой отпечаток. Моя кротость осталась где-то там, за гранью лихорадки. Я ценю вашу откровенность. И ваши подарки.

Я с небрежным стуком бросила бесценное колье обратно в бархатную коробку. Лакеи дружно вздрогнули, а лицо Голицына на секунду исказила гримаса злобы, сквозь которую проступил настоящий хищник.

— Отдыхайте, Анна Александровна, — процедил князь, с невероятным усилием поднимаясь с кресла. Лакеи тут же бросились ему на помощь, поддерживая под локти. — Готовьтесь к свадьбе. Матушка-Императрица желает, чтобы венчание состоялось через месяц. Я пришлю своих портних, чтобы они сняли с вас мерки для подвенечного платья. Моя жена не будет носить эти… вызывающие наряды без кружев.

— Месяц — это долгий срок, князь, — я склонила голову, сжимая набалдашник своей трости так, что побелели костяшки пальцев. — В Петербурге погода меняется стремительно. Как и человеческие судьбы.

Голицын ничего не ответил. Он лишь тяжело, со свистом втянул воздух через нос, окинул меня последним, оценивающим и злым взглядом, и, тяжело ступая, покинул мои покои. Его слуги безмолвными тенями последовали за ним, оставив на столах россыпи драгоценностей и роскошный мех.

Дверь захлопнулась.

Тишина обрушилась на комнату тяжелым камнем. Прасковья, наконец отмернув, с благоговением подошла к открытым сундукам.

— Матерь Божья, барышня… Сапфиры-то какие… А соболь! Вы будете самой богатой дамой при дворе! Ни у кого таких камней нет!

— Закрой коробки, Прасковья. Убери это с моих глаз, — мой голос прозвучал сухо и безжизненно.

— Но как же… — служанка осеклась, увидев мое лицо.

— Убери! Немедленно! — сорвалась я на крик, чувствуя, как истерика подступает к горлу. — Чтобы я не видела этих камней! Это не подарки! Это цепи, Прасковья! Кандалы!

Горничные в ужасе бросились закрывать крышки ларцов, пряча слепящий блеск богатства. А я подошла к окну, прижавшись горячим лбом к замерзшему стеклу.

Месяц. У меня есть ровно тридцать дней. Тридцать дней, чтобы разрушить волю самой Императрицы, избавиться от пугающего старика и не оказаться при этом в сибирском монастыре. Задача казалась невыполнимой.

Я закрыла глаза, и перед моим внутренним взором мгновенно возникло лицо Александра. Его хищный профиль, его слова:«Я предпочел бы сжечь этот дворец, чем видеть вас женой этого дряхлого старца».

«Если ты готов жечь, Ледяной граф, — мысленно обратилась я к нему, чувствуя, как по щеке катится одинокая, злая слеза, — то неси факелы. Потому что я живой не дамся».

Глава 13. Кровавые тайны Левиафана

Вещи Кощея все еще лежали на столах, когда я мерила шагами комнату. Сапфиры в каминных отсветах казались каплями застывшей ядовитой крови, а соболиная шуба, брошенная на софу, выглядела как содраное с живого существа проклятие. От них все еще пахло им — старым табаком, камфорой и близкой могилой.

Меня колотило. Жесткие пластины китового уса врезались в ребра при каждом судорожном вздохе. Я, Алиса, дизайнер из Москвы двадцать первого века, пережившая разборки с обнаглевшими прорабами и суды с безумными заказчиками, впервые в жизни ощутила подлинный, животный лихорадочный страх. В моем мире от неадекватных мужчин уходили, писали заявления в полицию, получали охранные ордера. Здесь моим охранным ордером было благословение Екатерины Великой, которая лично вручила меня палачу.

Двери в спальню не просто открылись — они жалобно скрипнули, и в покои буквально протиснулась Амалия.

Но на этот раз это не была легкомысленная розовая птичка. Моя подруга была бледна так, что сквозь толстый слой белил проступала мертвенная синева. Ее безупречная прическа слегка растрепалась, а кружевной веер в руках дрожал с таким сухим, частым стуком, словно крылья испуганной цикады. Она воровато оглянулась, лично задвинула тяжелый засов на двери и только тогда бросилась ко мне.

— Аннет… О, Боже мой, Аннет! — Амалия схватила меня за ледяные руки, и я почувствовала, что ее пальцы влажные от пота. — Я видела, как от тебя выходили его лакеи. Он уже был здесь? Он приносил дары?!

Я молча кивнула в сторону стола, где слепило глаза сапфировое колье.

Амалия взглянула на драгоценности и судорожно выдохнула, прижав ладонь к губам, словно ее тошнило.

— Спрячь это. Умоляю тебя, вели Прасковье унести это в подвал, сжечь, закопать! Это не золото, Аннет, это кровь! Ты не понимаешь, в чьи лапы тебя отдала Государыня! Двор молчит, потому что все боятся его денег и связей, но в Москве… в Москве о нем шепчутся такое, от чего волосы дыбом встают даже у видавших виды гвардейцев!

— Успокойся, Амалия, — я насильно усадила ее в кресло, хотя у самой поджилки тряслись. Присела рядом, поймав ее безумный взгляд. — Дыши. И говори. Я должна знать все. Моя память пуста, я не могу идти на плаху с закрытыми глазами.

Строганова сглотнула, ее карие глаза расширились от ужаса, отражая пляшущие языки пламени в камине. Она понизила голос до едва различимого, сиплого шепота.

— Семен Петрович Голицын — не просто старик, Аннет. Он чудовище. Настоящий, порочный монстр. В его подмосковном имении, в Кузьминках, устроен самый настоящий гарем. Он отобрал тридцать красивейших крепостных девок, заставил их называть себя «нимфами» и запер в отдельном крыле дворца. Каждую субботу он велит топить огромную мраморную баню. Он ходит туда с ними… и там предается такому разврату, о котором приличной даме и подумать грешно! Он заставляет их пить до беспамятства, хлещет розгами ради забавы и… творит непотребства, от которых плачут даже его собственные пьяные лакеи.

Я слушала ее, и к горлу подкатывал липкий ком. Порочный старик-садист с абсолютной властью над живыми людьми. Худший кошмар любой женщины в любую эпоху.

— Это еще не все, — Амалия подалась вперед, ее дыхание было частым и горячим. — Ты же знаешь, сейчас в моде домашние театры. У Голицына в Москве тоже есть театр, огромный, изысканный. Но знаешь, какие представления дают его крепостные актеры? Он заставил их разучивать трагедии греческих авторов — Софокла, Еврипида. И они играют… голышом, Аннет! Абсолютно нагими перед его пьяными гостями-самодурами! Тех девушек и юношей, кто от стыда отказывается выходить на сцену без платья, наутро запарывают на конюшне до костей. Он считает себя античным богом, которому дозволено все!

— Неужели никто не пожаловался Императрице? — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как страх внутри меня начинает переплавляться в холодную, злую ярость. — Она же позиционирует себя как просвещенная государыня, переписывается с Вольтером!

— Пожаловался? — Амалия горько и страшно усмехнулась. — Кто? Крепостные? Для закона их не существует. А дворяне… Голицын ссужает деньгами половину Сената. Он знает столько грязных тайн о каждом министре, что его никто не смеет тронуть. Но самое страшное, Аннет… самое страшное — это то, что случилось с его женами.

Строганова судорожно схватила меня за плечи. Ее ногти больно впились в мою кожу сквозь ткань персикового платья.

— Его первая жена, графиня Воротынская,— Амалия заговорила так тихо, что я едва разбирала слова. — Была красавицей. Не чета Софье, истинная роза. Спустя год после свадьбы Голицын заподозрил ее в измене. Ему показалось, что она слишком ласково улыбнулась молодому корнету на приеме. Знаешь, что он сделал? Он не стал подавать на развод. Он велел связать ее, раздеть дотла, запер в конюшне и лично… слышишь, лично засек кнутом до смерти. Ее хоронили в закрытом гробу, официально объявив, что графиню скосила апоплексический удар. Но слуги проболтались.

Мне показалось, что воздух в комнате стал ледяным. Перед глазами встало сморщенное, напудренное лицо Голицына и его водянистые, абсолютно мертвые глаза. «Мои прежние супруги были весьма покорными женщинами…» — вспомнила я его скрипучий голос. Боже.

— А вторая?— хрипло спросила я. — Ты говорила, их было три.

— Вторую, княжну Шелехову, он взял совсем молодой, ей едва исполнилось шестнадцать, — слеза наконец скатилась по бледной щеке Амалии, оставляя грязный след на румянах. — Она прожила в его адском доме полгода. Не выдержала. Попыталась бежать среди ночи, переодевшись в платье лакея. Но его псари настигли ее у заставы. Голицын не стал ее бить. Он поступил хуже. Он велел спустить ее в самый глубокий, сырой подвал своего московского дома. Там нет окон, только крысы и ледяная вода на полу. Он запер железную дверь и… умучил ее голодом, Аннет. Она кричала три дня, умоляя о куске хлеба, пока весь дом притворялся, что ничего не слышит. Когда дверь открыли, от нее остались только кожа да кости. Третью жену он привез из глухой провинции, она прожила два года и просто тихо угасла, сошла с ума от страха и круглосуточного созерцания его бесчинств.

Амалия разрыдалась, уткнувшись мне в плечо. Ее тело содрогалось от рыданий. Она искренне любила прежнюю Анну и сейчас оплакивала меня, понимая, что против воли Екатерины Второй пойти невозможно. Если Императрица сказала «иди под венец», значит, карета уже запряжена.

А я сидела неподвижно, глядя на огонь.

Ужас, который сковывал меня последние часы, бесследно исчез. На его место пришло абсолютно ясное, прозрачное понимание ситуации. Меня, Алису, свободную женщину из двадцать первого века, пытаются скормить серийному маньяку и садисту просто потому, что я оказалась удобной пешкой в большой политической игре. Екатерина наказывает Куракина моей смертью.

«Ну уж нет, Ваше Величество», — мысленно произнесла я, и на моих губах заиграла злая, хищная улыбка, от которой Амалия, отстранившись, испуганно икнула.

В моем мире нас учили: если на тебя нападает хищник, у тебя есть два варианта — бежать или драться так, чтобы выколоть ему глаза. Бежать мне некуда — вокруг восемнадцатый век, крепостное право и бескрайняя заснеженная Империя. Значит, я буду драться. По московским правилам. Без пощады, без правил, без благородства.

Я ласково погладила Амалию по голове, вытирая ее слезы шелковым платком.

— Полно плакать, душа моя. Ты сослужила мне великую службу. Информация — это самое дорогое оружие, и теперь оно у меня есть.

— Аннет… что ты задумала? — прошептала Строганова, с испугом и внезапным благоговением глядя на мое изменившееся лицо. В моих фиалковых глазах больше не было слез — там горел холодный, расчетливый огонь. — Ты не можешь отказать Государыне. Это монастырь!

— Монастырь — это прекрасное, тихое место, Амалия. Там, по крайней мере, кормят и не бьют кнутом, — я поднялась с кресла, и мой персиковый шелк шуршал, как чешуя змеи. — Но я не собираюсь ни в монастырь, ни в подвал к Голицыну. У меня есть месяц. Целых тридцать дней. За это время старый Кощей может… сильно разочароваться в своей невесте. Или в своем здоровье.

Я подошла к столу, решительно взяла сапфировое колье и швырнула его обратно в шкатулку, с грохотом захлопнув крышку.

— Мне нужно увидеть Александра Куракина, — произнесла я, оборачиваясь к подруге. — Срочно. Передай ему через своих людей, что если его наставничество еще чего-то стоит, я жду его сегодня ночью. В моих покоях. И мне плевать на приличия. На кону стоит моя жизнь, Амалия. И если Ледяной граф действительно хочет владеть мной… ему придется сжечь этот дворец до основания.

Глава 14. Сорванные маски и пепел на бархате

Ожидание сводило с ума. Я отослала горничных, сославшись на жуткую мигрень, и приказала никого не впускать. В покоях царил полумрак, освещаемый лишь неровным, пляшущим светом пламени в камине да парой свечей на туалетном столике.

Я нервно мерила шагами спальню. Тяжелый персиковый шелк был безжалостно сброшен и валялся на полу бесформенной кучей. Вместо него на мне была лишь тончайшая батистовая сорочка и легкий шелковый пеньюар. Но проклятый корсет я снять сама не смогла — его сложная шнуровка на спине требовала чужих рук, и теперь он ощущался как издевательское напоминание о той клетке, в которую меня заперли.

Напольные часы в углу гулко пробили полночь. Дворец затих, погрузившись в тяжелый, тревожный сон.

Придет ли он? Моя записка, переданная через Амалию, была отчаянным, почти самоубийственным шагом. Если ее перехватят шпионы Государыни — это конец. Если он сочтет это глупой девичьей истерикой и проигнорирует — мне придется справляться с монстром Голицыным в одиночку.

Внезапно пламя свечей тревожно метнулось, словно от сквозняка. Из темного угла, где располагалась потайная дверь для прислуги, отделилась высокая тень.

Я резко обернулась, сжав пальцы в кулаки.

Граф Александр Куракин шагнул в круг света от камина. На нем больше не было парадного мундира. Темная, неброская одежда, черная накидка, брошенная на кресло, распахнутый ворот белой рубашки, открывающий сильную шею. Он выглядел не как блестящий придворный, а как опасный ночной хищник.

— Вы играете с огнем, Анна, — его голос прозвучал низко, хрипло, разорвав тишину комнаты. В нем не было ни капли светской галантности. Только чистая, неприкрытая ярость. — Ваша записка. Вы хоть понимаете, чем рискуете? Если бы меня увидели гвардейцы у ваших дверей...

— Вы здесь, — перебила я его, делая шаг навстречу. Страх исчез, вытесненный адреналином и пульсирующим желанием выжить. — И вы не воспользовались парадными дверями. Значит, вы тоже умеете играть в эти игры, Ледяной граф.

Александр в два широких шага преодолел расстояние между нами. Он возвышался надо мной, подавляя своей аурой, его грудь тяжело вздымалась. Запах мороза, ночи и терпкого мускуса ударил мне в голову.

— Я пришел сказать, что вы безумны, — процедил он, глядя на меня сверху вниз потемневшими штормовыми глазами. — Бросать вызов Екатерине в Тронном зале. А теперь — призывать меня в свою спальню в полночь. Вы хотите ускорить свой путь в монастырь?

— Я хочу жить! — сорвалась я, и мой голос дрогнул от переполнявших меня эмоций. Вся выдержка, которую я демонстрировала днем, рухнула. — Вы не знаете, кому она меня отдала! Голицын — не просто старик, Александр. Он монстр. Он садист, пытавший своих жен до смерти! В его подвалах…

— Я знаю, — резко оборвал он, перехватив меня за плечи. Его пальцы, горячие и сильные, впились в мою кожу сквозь тонкий шелк пеньюара. — Я служу в тайной канцелярии, Анна. Я знаю о Голицыне то, от чего вы бы лишились рассудка. И именно поэтому я чуть не свернул шею Завадовскому, когда услышал волю Императрицы.

Его слова обрушились на меня подобно удару молнии. Он знал. И он был в бешенстве из-за меня.

— Тогда почему вы стояли там и молчали?! — я вскинула голову, с вызовом глядя в его суровое лицо. — Почему позволили этому Кощею принести мне свои сапфировые цепи? Вы говорили, что предпочтете сжечь дворец! Так где ваш огонь, Куракин?! Или вашей смелости хватает только на то, чтобы пугать меня в коридорах?!

Лицо Александра исказилось, скулы заострились. Искра, которая тлела между нами с самой первой встречи, внезапно превратилась в ревущее пламя.

— Вы требуете от меня огня? — прорычал он, притягивая меня к себе так резко, что из моих легких выбило весь воздух. — Вы даже не представляете, с чем играете, маленькая дьяволица.

Его губы обрушились на мои — жадно, властно, сокрушительно. Это не был поцелуй робкого влюбленного, это был захват территории. Он сминая мои губы, требуя полного подчинения, но я не собиралась уступать. В моем мире я привыкла брать то, что хочу. И сейчас я хотела его. Всю свою ярость, весь свой страх перед завтрашним днем я вложила в ответный поцелуй, впиваясь пальцами в его темные волосы, притягивая его еще ближе.

Александр издал низкий, утробный рык. Его руки скользнули по моей спине, сминая тонкий шелк, пока не наткнулись на жесткую преграду корсета.

— Проклятие, — выдохнул он мне в губы, его дыхание обжигало. — Снимите это. Немедленно.

— Я не могу, — я задыхалась от нахлынувшей страсти. Голова шла кругом. — Шнуровка… Прасковья затянула…

Граф отстранился лишь на секунду. В его глазах полыхала откровенная, первобытная жажда. Он развернул меня спиной к себе, и я услышала тихий металлический щелчок. В ту же секунду лезвие его скрытого кинжала безжалостно разрезало плотные шелковые шнурки. Корсет с треском лопнул и упал на ковер, освобождая мои ребра.

Я глубоко, судорожно вздохнула, но Александр не дал мне опомниться. Он развернул меня обратно, и его горячие ладони легли на мою талию, уже не защищенную жестким каркасом, а прикрытую лишь тончайшим батистом.

Мы рухнули на огромную кровать с бархатным балдахином, не разрывая поцелуя. Пеньюар соскользнул с моих плеч, белая рубашка Александра оказалась распахнута, и я коснулась горячей, твердой кожи его груди. Под моими пальцами билось его сердце — бешено, тяжело, в такт моему.

— Кто вы такая, Анна? — шептал он, покрывая горячими, влажными поцелуями мою шею, ключицы, спускаясь ниже. От каждого прикосновения его губ по моему телу прокатывалась волна сладкой дрожи. — Вы сводите меня с ума. От вас пахнет вызовом и свободой. Ни одна женщина этого проклятого века так не пахнет.

— Какая разница, кто я? — я выгнулась навстречу его ласкам, сходя с ума от того, как его пальцы нежно, но собственнически сжимают мою грудь сквозь тонкую ткань сорочки. — Я ваша, Александр. Только ваша. Не отдавайте меня ему.

Эти слова, произнесенные в порыве безумной страсти, стали для него спусковым крючком. Вся его железная выдержка, весь хваленый «гатчинский лед» разлетелись вдребезги.

Сорочка треснула по шву и была безжалостно отброшена в сторону. Мое тело, обнаженное, идеальное в своей хрупкости, оказалось полностью в его власти в полумраке свечей. Взгляд Александра потемнел настолько, что радужка слилась со зрачком. Он смотрел на меня как голодающий на хлеб, как фанатик на божество.

— Никому, — хрипло произнес он, избавляясь от остатков своей одежды. Его тело было совершенным: литые мышцы, шрамы от старых ранений, говорящие о том, что этот мужчина умеет не только плести интриги, но и держать удар. — Вы принадлежите мне, Одоевская. С этой секунды и до самой смерти.

Он навис надо мной, разводя мои колени, и я сама потянулась к нему, изнывая от пустоты и желания.

Вхождение было резким, заполняющим, сжигающим все предохранители в моем мозгу. Я вскрикнула, запрокинув голову, впиваясь ногтями в его напряженные плечи. Александр замер, давая мне привыкнуть к его размеру, к этой обжигающей боли, которая мгновенно начала перерастать во всепоглощающее наслаждение.

— Моя, — выдохнул он, целуя пульсирующую жилку на моей шее, и начал двигаться.

Это не было похоже на нежные любовные утехи галантного века. Это была буря. Это был дикий, необузданный танец двух сильных личностей, которые наконец-то нашли друг друга в мире картонных кукол. Александр брал меня с такой неистовой страстью, с такой отчаянной собственнической силой, что я теряла связь с реальностью.

Я отвечала ему тем же. Я не была покорной девственницей, я была женщиной, которая берет от жизни всё. Я обвила ногами его бедра, прижимая его к себе еще плотнее, двигаясь в такт его мощным, сокрушительным толчкам. Мои стоны смешивались с его хриплым дыханием. Комната наполнилась звуками нашей страсти, запахом разгоряченных тел и абсолютным, чистым безумием.

Мир сузился до размеров этой кровати. До его стальных мышц, до его вкуса на моих губах, до этой нарастающей, сводящей с ума волны жара внизу живота.

Скорость нарастала. Александр рычал, теряя последний контроль, его толчки становились все глубже, все яростнее. Я чувствовала, как натягивается невидимая струна внутри меня, как искры собираются в один ослепительный клубок.

— Александр... — выдохнула я его имя, и в этот момент струна лопнула.

Волна невероятного, сокрушительного оргазма накрыла меня с головой. Я содрогнулась, выгибаясь дугой, крича прямо в его губы. Александр мощно толкнулся в меня в последний раз, его тело напряглось как струна, и он с глухим стоном излился в меня, уткнувшись лицом в мои разметавшиеся по подушке волосы.

Мы лежали неподвижно, не в силах расцепить объятия. Моя грудь тяжело вздымалась, кожа была покрыта испариной. Сердце Александра колотилось о мои ребра с сумасшедшей скоростью.

Постепенно дыхание выровнялось. Тишина спальни снова стала осязаемой, нарушаемой лишь тихим треском догорающих поленьев в камине.

Граф приподнялся на локтях и посмотрел мне в глаза. В его взгляде больше не было ни льда, ни жестокости. Там была такая глубокая, пугающая нежность, что у меня защемило сердце. Он осторожно, словно боясь разбить, провел тыльной стороной ладони по моей влажной щеке, убирая прилипшую прядь волос.

— Вы — мое проклятие, Анна, — тихо произнес он. — С того самого момента, как вы посмотрели на меня в коридоре чужим, хищным взглядом.

— Вы жалеете? — я коснулась кончиками пальцев тонкого шрама на его брови.

— Я жалею лишь о том, что не сделал этого раньше, — Александр перекатился на спину, увлекая меня за собой, так что я оказалась лежащей на его широкой груди. Он собственнически обнял меня, зарываясь лицом в мои волосы.

Реальность постепенно возвращалась, вползая в спальню холодными тенями. В углу сиротливо валялся разрезанный корсет и лоскуты моей батистовой сорочки. Месяц. У нас есть месяц.

— Что мы будем делать с Голицыным? — тихо спросила я, выводя пальцем невидимые узоры на его ключице.

Тело Александра мгновенно напряглось, мышцы снова стали стальными. Он глубоко вдохнул, и его глаза сузились, превращаясь в глаза безжалостного хищника, главы тайного сыска.

— Мы не будем с ним делать ничего, — холодно и ровно ответил Куракин. — Екатерина Великая не отменяет своих указов. Если Голицын откажется от вас сам — Императрица воспримет это как личное оскорбление. Если вы попытаетесь сбежать — вас найдут. У нас есть только один выход.

Я приподняла голову, заглядывая в его штормовые глаза.

— Какой?

— Вдовам Голицына не везло со здоровьем, — уголок губ Александра дернулся в дьявольской усмешке. — Пора бы и самому князю Семену Петровичу вспомнить, что в семьдесят лет подагра — не самая страшная беда. Иногда люди в его возрасте просто… тихо умирают во сне. От невыносимого счастья перед предстоящей свадьбой.

Я невольно содрогнулась от того, с каким ледяным спокойствием он произнес приговор. Мой Ледяной граф был не просто любовником. Он был оружием. И теперь это оружие было в моих руках.

— Завтра начнется война, Анна, — прошептал он, целуя меня в макушку. — Но сегодня ночью... сегодня ночью вы принадлежите только мне.

Он перевернул меня на спину, и его губы снова нашли мои. И в этом огне, сжигающем все страхи, я окончательно поняла, что пути назад нет. Я стала частью этого жестокого мира. Но теперь я была в нем не одна.

Глава 15. Воскресшие тени и цена спасения

Утро встретило меня ослепительным зимним солнцем, бьющим сквозь щели тяжелых портьер. Я проснулась одна. Постель рядом со мной успела остыть, но на подушках всё еще отчетливо держался терпкий, сводящий с ума аромат мускуса, мороза и дорогого табака.

Александр ушел до рассвета, растворившись в тенях Зимнего дворца так же незаметно, как и появился. О нашей безумной, обжигающей ночи напоминал лишь безжалостно разрезанный корсет, валяющийся в углу, да легкая, сладкая тянущая боль в мышцах.

Я сладко потянулась, зарываясь лицом в подушки. Впервые с момента моего пробуждения в этом теле я чувствовала себя живой. Не пешкой, не куклой в чужих руках, а женщиной, у которой есть защитник. Александр обещал решить проблему Голицына. И после того, с какой яростной решимостью он брал меня этой ночью, я знала: Ледяной граф слов на ветер не бросает. Кощей обречен.

Но мои нежные грезы были жестоко прерваны.

Двери в спальню распахнулись, и на пороге возникла Прасковья. Ее лицо было красным, чепец сбился набок, а грудь тяжело вздымалась, словно она бежала по лестницам через весь дворец.

— Ваше Сиятельство! Анна Александровна! — заголосила она, всплеснув руками. — Поднимайтесь, голубушка! Радость-то какая! Батюшка ваш с матушкой пожаловали! Прямо с дороги, в приемной дожидаются!

Я резко села на кровати, судорожно натягивая на обнаженную грудь тяжелое одеяло.

— Кто пожаловал? — переспросила я севшим голосом.

— Так вестимо кто, родители ваши родимые, князь Александр Иванович с супругою! — Прасковья уже суетилась у шкафа, вытаскивая скромное утреннее платье из серого сукна. — Они как про вашу горячку узнали, так сразу в путь и пустились. Да пока по нашим-то дорогам из губернии доберешься… А тут и весть о вашей скорой свадьбе их нагнала!

Я застыла, чувствуя, как ледяная рука сжимает мое сердце. Родители.

В первые дни после пробуждения, когда лекарь бормотал что-то о тоске по семье, мой воспаленный амнезией мозг, помноженный на прочитанные в прошлой жизни романы, сам сделал удобный вывод: я сирота. Никто из придворных их не упоминал, писем не было. Я искренне считала, что Анна Одоевская одинока в этом мире. Оказалось, моя «сиротская» доля была лишь следствием того, что я просто о них забыла, а провинциальные, застрявшие в глуши старики не имели никакого веса при блестящем дворе Екатерины.

И вот теперь они здесь.

Меня одели со скоростью света. Спрятав следы ночных безумств под закрытым воротом и длинными рукавами, я на негнущихся ногах вышла в малую гостиную.

Они стояли у окна. Когда я вошла, оба резко обернулись.

Я ожидала увидеть надменных аристократов в пудреных париках, но передо мной стояли двое очень уставших, измученных людей. Князю Александру Ивановичу было на вид около пятидесяти, но глубокие морщины на лбу и сутулая спина делали его старше. Его камзол, хоть и был сшит из добротного сукна, давно вышел из моды, а на локтях ткань предательски лоснилась. Матушка, княгиня Наталья, была худенькой женщиной с испуганными, водянисто-голубыми глазами. Ее чепец пожелтел от времени, а на плечи была накинута потертая шерстяная шаль.

Они выглядели чужими в этой роскошной дворцовой гостиной с шелковыми обоями и позолотой.

— Аннушка! Доченька! — княгиня всхлипнула и, неловко путаясь в юбках, бросилась ко мне.

Она обняла меня так крепко, что мои ребра хрустнули. От нее пахло дешевой лавандовой водой, дорожной пылью и старым сундуком. Князь подошел следом, его глаза блестели от непролитых слез. Он дрожащей рукой погладил меня по щеке.

— Живая… Слава Всевышнему, живая, — хрипло произнес он. — А нам ведь отписали, что ты уже не дышишь, что лекаря отступились. Мы гнали лошадей, не жалея, думали, хоть на могилку успеем…

Меня накрыла волна жгучего, парализующего стыда. Эти люди искренне любили свою дочь. Они ехали сквозь метели, убитые горем, а я даже не помнила об их существовании.

— Маменька… Папенька… — слова давались мне с трудом, горло сдавило спазмом. — Простите меня. Болезнь отняла мою память. Я… я так рада вас видеть.

Я обняла их в ответ, чувствуя, как дрожат плечи матери. В моей московской жизни родители давно жили в другом городе, у нас были прохладные отношения, и я отвыкла от такого простого, всепоглощающего родительского тепла.

Мы сели на софу. Прасковья тут же принесла горячий чай и выпечку. Родители смотрели на меня с таким благоговением, словно я была сошедшим с небес ангелом. Но стоило первым эмоциям улечься, как в глазах отца появился лихорадочный, отчаянный блеск.

— Доченька, мы ведь не только от радости за твое здравие плачем, — начал отец, нервно сминая в руках салфетку. — Мы получили письмо. От самого князя Семена Петровича Голицына. И от канцелярии Ее Величества.

Упоминание этого имени прозвучало в комнате как удар поминального колокола. Моя спина мгновенно одеревенела.

— Князь Голицын, — голос матери задрожал, но теперь уже от благоговейного трепета. Она сложила руки на груди. — Аннушка, это же истинное чудо! Сама Государыня устроила твое счастье! Такой человек… Такая честь для нашего рода!

— Честь? — я не выдержала. Горькая, истеричная усмешка сама собой скользнула по губам. — Маменька, ему семьдесят лет. Он ходит с трудом.

— Возраст — это мудрость, дитя мое! — поспешно перебил отец, отводя глаза. Его щеки покрылись нездоровым румянцем. — В браке главное не молодость мужа, а надежность. И Семен Петрович… он проявил к нашей семье такое великодушие, о котором мы и молиться не смели.

Я нахмурилась, чувствуя, как невидимая удавка на моей шее затягивается всё туже.

— О каком великодушии вы говорите, папенька?

Отец тяжело вздохнул, опустив голову. Вся его фигура выражала крайнюю степень отчаяния, смешанного с внезапным спасением.

— Ты была при дворе, Аннушка, и мы скрывали это от тебя, чтобы не тревожить. Но наш род разорен. Полностью, до основания. Два года назад был неурожай, потом падеж скота. Чтобы оплачивать твое пребывание в свите, твои платья и выезды, я заложил наше родовое имение, Покровское, в Государственный Заемный банк.

— Заложили? — эхом отозвалась я.

— Мы в долгах как в шелках, Аннушка, — всхлипнула мать, прижимая платок к глазам. — Проценты росли. Месяц назад банк прислал бумагу: если до конца зимы мы не выплатим десять тысяч рублей, Покровское пустят с молотка. А нас… нас отправят в долговую тюрьму, или того хуже, по миру с сумой. Нам даже некуда было бы забрать тебя со двора. Мы стояли на краю пропасти.

Отец поднял на меня взгляд, полный слез и обожания.

— И тут письмо от Семена Петровича. Аннушка, он не просто берет тебя без приданого. Он написал, что в качестве свадебного дара переведет на мой счет в банке всю сумму долга. Все десять тысяч! В день вашего венчания! Он спасает нас, доченька! Он спасает наш род от позора и нищеты!

Комната поплыла у меня перед глазами. Золотая лепнина на стенах, лица родителей, чашки с чаем — всё слилось в одно размытое пятно.

«У нас есть только один выход, — прозвучал в моей голове холодный голос Александра Куракина. — Пора бы князю тихо умереть во сне».

Мой идеальный план рухнул, разлетевшись в пыль. Я не могла позволить Александру убить Голицына. Если Кощей умрет до свадьбы, если венчание не состоится — долги не будут погашены. Моих родителей, этих несчастных, любящих меня стариков, вышвырнут на улицу, лишат дворянства и бросят в долговую яму, где они не проживут и месяца.

Екатерина Великая продумала всё. Она не просто отдала меня монстру, она сковала меня цепями сыновнего долга. Я — живой выкуп за свою семью. Если я попытаюсь спастись, я убью своих родителей.

Я сидела, оглушенная этой чудовищной правдой. В ушах звенело. Перед глазами стояла картина: сырой подвал, крысы и вторая жена Голицына, кричащая от голода. А теперь рядом с ней, в такой же сырой камере долговой тюрьмы, я видела своих родителей.

— Аннушка? Доченька, на тебе лица нет, — мать тревожно коснулась моей руки. Ее ладонь была шершавой от работы — видимо, в имении они давно отказались от лишней прислуги. — Ты не рада? Ты ведь… ты ведь счастлива, правда? Скажи, что Семен Петрович добр к тебе. Мы слышали, он бывает строг, но ведь это от большой заботы…

Они не знали. Они ничего не знали о гаремах из крепостных, о голых театрах, о засеченной кнутом жене. Для них он был богатым благодетелем, спасшим их дочь и их самих. И сказать им правду означало убить их прямо сейчас, в этой гостиной.

К горлу подкатил огромный, колючий ком. Дышать стало невыносимо больно. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала со вчерашнего дня, предательски защипали глаза.

Я медленно накрыла своей ладонью руку матери. Посмотрела в лицо отцу, чьи глаза сияли надеждой. В моем двадцать первом веке я отвечала только за себя. Здесь, в восемнадцатом, я несла на своих плечах жизни всего своего рода.

— Да, маменька, — мой голос дрогнул, но я заставила себя улыбнуться. Самой фальшивой, самой горькой улыбкой в моей жизни. — Я счастлива. Князь Голицын… он очень щедр.

Одинокая слеза скатилась по моей щеке. Мать умиленно ахнула, приняв ее за слезу радости, и снова сжала меня в объятиях. А я смотрела поверх ее плеча в пустоту, понимая, что сегодня ночью мне придется сказать Ледяному графу то, что разобьет нам обоим сердца. Убийство отменяется. Я должна пойти под венец.

Глава 15. Опала и захлопнутая клетка

Эту ночь я провела в кресле у окна, не сомкнув глаз. Свечи давно догорели, оплыв уродливыми восковыми лужицами, камин остыл, наполнив комнату зябкой петербургской сыростью. Я ждала. Ждала, вслушиваясь в каждый шорох за потайной дверью, в каждый скрип половиц в спящем дворце.

Мне нужно было увидеть Александра. Мне нужно было посмотреть в его штормовые глаза и сказать самые страшные слова в моей жизни: убийство отменяется. Я должна стать женой Кощея, иначе мои родители сгинут в долговой тюрьме. Я представляла, как исказится его лицо, как вспыхнет ярость, как он попытается найти другой выход. Но он должен был прийти, он обещал, что война начнется.

Но он не пришел.

Ни в полночь, ни в час быка, когда тени в спальне казались особенно зловещими, ни под утро, когда за заледеневшим окном начало заниматься серое, безрадостное петербургское утро.

Тишина Зимнего дворца давила на плечи бетонной плитой. Тревога, поначалу слабая, к рассвету превратилась в пульсирующую, сводящую с ума панику. Ледяной граф никогда не бросал слов на ветер. Если он не явился, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.

Прасковья, тихо войдя в спальню, ахнула, увидев меня всё в том же вчерашнем платье, бледную, с темными кругами под глазами.

— Матерь Божья, Анна Александровна, да на вас лица нет! Вы же замерзли совсем! — она засуетилась, накидывая мне на плечи пуховую шаль. — Я сейчас же велю растопить печь и принесу горячего сбитня...

— Не нужно, Прасковья, — мой голос прозвучал сухо и безжизненно, словно шелест осенних листьев. — Вели лучше подать умываться.

Едва я успела ополоснуть лицо ледяной водой, пытаясь привести мысли в порядок, как в коридоре послышался быстрый, сбивчивый стук каблучков. Двери не просто открылись — они распахнулись настежь, ударившись о стену.

На пороге стояла Амалия.

Я никогда, даже в день моего фальшивого «воскрешения», не видела графиню Строганову в таком состоянии. Ее обычно безупречная прическа растрепалась, пудра на щеках пошла неровными пятнами от слез, а глаза были распахнуты в немом, животном ужасе. Она даже не надела фижмы — просто накинула темное утреннее платье поверх сорочки, забыв о всех правилах приличия.

— Амалия? — я сделала шаг ей навстречу, и сердце ухнуло куда-то в желудок. — Что случилось?

Строганова бросилась ко мне, едва не сбив с ног, и вцепилась ледяными пальцами в мои плечи. Она тяжело, прерывисто дышала, словно загнанная лошадь, и не могла вымолвить ни слова, только судорожно всхлипывала.

— Амалия, ради Бога, не молчи! — я встряхнула ее, чувствуя, как паника заливает меня с головой. — Что произошло? Это касается Голицына? Моих родителей?

— А-александр... — выдавила она, и из ее глаз брызнули слезы.

Мое сердце остановилось. Мир вокруг сузился до ее бледного, искаженного отчаянием лица.

— Что с ним? Говори! Он в крепости? Он ранен?!

— Опала... — Амалия разрыдалась в голос, прижимаясь к моей груди. — Их обоих, Аннет... И Александра, и Алексея. На рассвете. Государыня подписала указ. Их лишили всех должностей при дворе!

Я пошатнулась. Слова доходили до моего сознания сквозь какую-то ватную преграду. Опала. Изгнание.

— Как? Почему? — прошептала я, отказываясь верить в происходящее. Еще вчера он был здесь. Еще вчера он держал меня в своих руках и клялся, что я принадлежу только ему.

Амалия отстранилась, судорожно вытирая слезы кружевным платком, который уже превратился в мокрый комок.

— Гвардейцы пришли за ними в их столичный дом еще затемно. Императрица в бешенстве, Аннет! Приказ — немедленно, в двадцать четыре часа, покинуть Петербург. Уехать в свое дальнее родовое имение в Саратовской губернии и жить там, никуда не выезжая! Без права переписки, без права появляться в столице или Москве. Под домашний арест!

— За что? — мой голос сорвался. — Что они сделали? Это из-за меня? Из-за того, что Александр заступился за меня перед Екатериной?

Строганова покачала головой, ее глаза лихорадочно блестели.

— Если бы только из-за тебя! Это политика, Аннет, грязная, страшная политика! Государыня давно искала повод. Они слишком близки к цесаревичу! Слишком близки! — Амалия перешла на отчаянный шепот, оглядываясь на двери. — Тайная канцелярия перехватила какие-то письма из Гатчины. Екатерина Алексеевна решила, что Павел плетет против нее заговор, и Александр — его главная опора. Она одним ударом отсекла сыну правую руку! Она убрала Куракиных с доски.

Я отступила на шаг, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. Медленно опустилась на край софы.

Шахматная партия. Екатерина играла не только моей судьбой. Я была лишь мелкой пешкой, приманкой, искрой, которая подожгла пороховую бочку. Она видела, что Александр теряет голову из-за меня, она поняла, что он может совершить ошибку, и нанесла удар первой. Идеальный, безжалостный ход великой правительницы.

Она изолировала своего нелюбимого сына, лишив его самых верных и умных союзников. И заодно — лишила меня единственного защитника. Оставила меня абсолютно, тотально одну перед пастью монстра Голицына.

В голове вспыхнули воспоминания о нашей ночи. Его горячий шепот, его клятвы, его руки на моем теле. Я отдалась ему, поверив, что он сильнее всего этого прогнившего двора. А теперь его увозят под конвоем за сотни верст в снежную глушь. А скромного, ни в чем не повинного Алексея — вместе с ним, просто за то, что он носит ту же фамилию.

Воздух в комнате внезапно закончился. Корсет, который Прасковья снова затянула на мне утром, превратился в железные тиски.

— Что же делать? — мой голос прозвучал так жалко, так беспомощно, словно я снова стала той глупой, наивной фрейлиной, которой была до потери памяти. Я подняла на подругу полные отчаяния глаза. — Амалия, что мне делать? Броситься в ноги к Императрице? Умолять ее? Сказать, что я согласна на монастырь, на Сибирь, на всё что угодно, лишь бы она отменила мое замужество и помиловала его?!

Амалия опустилась передо мной на колени, прямо на холодный паркет, и крепко сжала мои ледяные ладони в своих. В ее глазах была лишь горькая, бесконечная жалость.

— Это не поможет, — тихо, но твердо произнесла она, и каждое ее слово падало тяжелым камнем на крышку моего гроба. — Бедная моя... Ты не понимаешь? Государыня не знает пощады к тем, кого считает предателями. Если ты пойдешь к ней умолять за Куракина, она только убедится в вашей связи. Она сотрет в порошок и его, и тебя. А Голицын... Голицын уже разослал приглашения на венчание. Твои родители приняли его деньги. Ловушка захлопнулась, Аннет.

Ловушка захлопнулась.

Эти слова эхом отдавались в моей голове. Я закрыла глаза. Передо мной проносились картинки моего будущего: водянистые, мертвые глаза Кощея, сырой подвал, крысы, долговая тюрьма, в которой гниют мои родители, и бескрайние саратовские снега, где взаперти мечется мой Ледяной граф, не в силах мне помочь.

Я — Алиса из двадцать первого века. Я привыкла держать свою жизнь под контролем. Я думала, что смогу переиграть этот век кринолинов и пудры. Как же жестоко, как невыносимо больно я ошибалась.

— Он даже не смог попрощаться, — прошептала я, чувствуя, как по щеке, обжигая кожу, скатилась первая слеза. — Его просто вышвырнули...

Амалия прижала мою голову к своей груди, гладя по волосам, как маленького ребенка. Я вцепилась в ее платье, задыхаясь от беззвучных рыданий. Моя гордость, моя хищная уверенность, моя московская хватка — всё это рассыпалось в прах перед абсолютной властью Императрицы.

Я осталась одна. Без памяти, без защитника, проданная за родительские долги садисту, который убьет меня так же, как убил своих прежних жен.

И помощи ждать было больше неоткуда.

Глава 17. Английский туман и цена свободы

Слезы, обжигавшие мои щеки еще минуту назад, внезапно высохли. Истерика, грозившая разорвать меня изнутри, отступила, оставив после себя лишь звенящую, ледяную пустоту.

Я медленно отстранилась от Амалии. Мой взгляд, блуждавший по комнате, остановился на дальнем столике, где под наброшенным Прасковьей платком угадывались очертания бархатных шкатулок с дарами Голицына. Сапфиры. Жемчуг. Соболя.

Кандалы.

Но в моем двадцать первом веке даже самые тяжелые кандалы можно было распилить, если у тебя есть нужный инструмент. А в веке восемнадцатом лучшим инструментом, способным открыть любые двери, было золото.

Я выпрямилась. Спина, затянутая в жесткий корсет, снова стала прямой. Слабость исчезла, уступив место холодному, расчетливому инстинкту самосохранения. Мой Ледяной граф сейчас далеко, ведомый под конвоем сквозь снежную бурю. Мои родители ослеплены спасительным богатством Кощея. Императрица принесла меня в жертву на алтарь своей власти.

Значит, я должна спасти себя сама.

— Я не пойду под венец, Амалия, — мой голос прозвучал неестественно ровно, разрушая давящую тишину спальни.

Строганова, все еще всхлипывающая, подняла на меня красные, опухшие глаза.

— Аннет... милая, ты бредишь от горя. У тебя нет выбора. Государыня...

— Выбор есть всегда, — жестко перебила я ее, поднимаясь с софы. Я подошла к столику и одним рывком сдернула платок, обнажая бархатные короба. — Я бегу.

Амалия замерла. Она даже дышать перестала, глядя на меня так, словно я прямо на ее глазах превратилась в чудовище из старых сказок.

— Я обменяю часть этого проклятого жемчуга и, если понадобится, сапфиров на полновесное золото, — я говорила быстро, чеканя каждое слово, пока план в моей голове обрастал реальными деталями. — Найду надежного стряпчего или ростовщика, который не станет задавать лишних вопросов. С золотом можно сделать всё. Я подкуплю капитана торгового корабля. Да, Нева замерзла, но можно нанять закрытый возок до Кронштадта или Ревеля, туда, где стоят иностранные суда, готовые к отплытию при первой же возможности. Или уйти по суше до границы.

Я повернулась к подруге, мои глаза лихорадочно блестели.

— Я уеду в Голландию. В Швецию. Куда угодно, Амалия! Я сменю имя, переоденусь в мужское платье, спрячусь в трюме среди бочек с солониной — мне всё равно! Я не дамся этому старику живой.

Амалия медленно, цепляясь за спинку кресла, поднялась на ноги. Вся краска окончательно сошла с ее лица.

— Бежать?! — ее голос сорвался на пронзительный, сдавленный визг. Она в ужасе замахала на меня руками, словно отгоняя злого духа. — Ты в своем уме, Анна?! Это государственная измена! Гнев императрицы тебя настигнет везде! Тайная канцелярия найдет тебя на дне морском! Ее шпионы есть при каждом дворе Европы! Тебя вернут в цепях и бросят в Петропавловскую крепость, а твоих родителей сгноят на каторге!

— Тогда в Англию, — парировала я, делая шаг к ней. Мой тон был непреклонен, я хваталась за эту идею, как утопающий за соломинку. — Англия никого не выдает. Они плевать хотели на гнев Екатерины. Там я смогу начать новую жизнь. У меня есть знания, у меня будут деньги...

— Это просто гибель, моя милая! — Амалия попятилась от меня к дверям, ее грудь судорожно вздымалась. В ее глазах, еще недавно полных сострадания, теперь плескался лишь животный, первобытный страх.

Я протянула к ней руки.

— Амалия, мне нужна твоя помощь. Только ты знаешь нужных людей. Помоги мне найти того, кто купит камни без огласки. Помоги найти надежного извозчика...

— Нет! — графиня вскрикнула так громко, что я испугалась, как бы нас не услышали в коридоре. Она прижала руки к груди, защищаясь от меня. — Нет, Аннет. Умоляю, забудь об этом безумии! Я... я не могу тебе помогать. Меня тоже сотрут в порошок!

Ее лицо исказилось. В этот момент передо мной стояла не легкомысленная сплетница, а женщина своей эпохи, насмерть напуганная абсолютной монархией.

— Если кто-то узнает, что я хотя бы слышала о твоем плане... Екатерина не пожалеет ни моего титула, ни моего рода! — по щекам Амалии снова покатились слезы, но это были слезы страха за собственную шкуру. — Это всё равно, Аннет! Выйдет ли у тебя или нет, поймают тебя на границе или ты доберешься до своего проклятого лондонского тумана... Как только станет известно, что ты сбежала — всех, кто был с тобой близок, уничтожат. Я хочу жить!

Она отступила еще на шаг, нащупывая за спиной дверную ручку.

Я медленно опустила руки.

Разочарование было горьким, как полынь, но я не могла ее винить. В моем мире подруги помогали пережить развод или спрятаться от абьюзера в другой квартире. В ее мире помощь мне означала плаху или Сибирь. Требовать от нее такого самопожертвования было бы эгоизмом.

— Я понимаю, — тихо, но твердо произнесла я. Вся теплота ушла из моего голоса, оставив лишь холодную решимость. — Я всё понимаю, Амалия.

— Прости меня, Аннет, — прорыдала Строганова, отпирая засов непослушными пальцами. — Прости меня, ради Бога. Я пойду в церковь... я буду молиться за твою душу. Потому что в этом мире тебе уже никто не поможет.

Дверь распахнулась, и Амалия, путаясь в своих пышных юбках, выбежала в коридор, словно спасаясь от чумы. Стук ее каблучков быстро затих вдали.

Я осталась одна.

Абсолютно, тотально одна в самом сердце блестящего, жестокого Зимнего дворца.

Я подошла к тяжелым портьерам и задвинула их, отсекая серый петербургский свет. Затем взяла со стола шкатулку с сапфировым колье. Камни холодили кожу, переливаясь в полумраке, словно издеваясь над моим отчаянием.

«Гнев императрицы настигнет везде». Амалия была права. И про родителей она была права. Если я сбегу, Екатерина выместит всю свою ярость на них. Долги не будут погашены. Мой побег станет их смертным приговором.

Я не могла пожертвовать жизнью отца и матери, даже если почти их не знала. Моя совесть, воспитанная в другом времени, просто не позволила бы мне спокойно гулять по набережным Темзы, зная, что из-за меня двое стариков гниют в сырой камере долговой тюрьмы.

Мои пальцы сжались на бархате шкатулки с такой силой, что побелели костяшки.

Я не могу сбежать. И я не могу позволить Александру убить Голицына, потому что только после венчания Кощей погасит векселя.

Выход оставался только один. Самый страшный, самый жуткий выход из всех возможных.

Я должна пойти под венец. Я должна стать законной женой Семена Петровича Голицына. Я должна дождаться, пока банковские бумаги о погашении долга Одоевских будут подписаны и заверены. Мои родители должны уехать в свое имение, в полной безопасности и достатке.

А вотпотом...

Мои губы медленно изогнулись в холодной, пугающей даже меня саму улыбке.

«Потом, князь, — прошептала я в пустоту комнаты, обращаясь к своему монстру-жениху, — мы посмотрим, кто кого. Ты привык ломать беззащитных, покорных овечек восемнадцатого века. Но ты понятия не имеешь, на что способна современная женщина, которой нечего терять».

Я закрыла шкатулку с сапфирами. Слезы кончились. Страх кончился. Осталась только холодная, стальная воля к победе. Игра на выживание перешла на следующий уровень. И теперь я буду играть черными.

Глава 17. Письмо во тьме и тень Светлейшего

Тишина в моих покоях стала почти осязаемой. Я сидела перед огромным венецианским зеркалом, невидящим взглядом глядя на свое отражение. Бледное лицо, темные, проваленные от усталости и стресса глаза. Девушка из двадцать первого века, запертая в золотой клетке восемнадцатого. Мой план созрел, он был жесток, отчаян и требовал нечеловеческой выдержки, но это был единственный способ спасти родителей и отомстить Кощею-Голицыну.

Внезапно тяжелая портьера, закрывающая потайную дверь для прислуги, едва заметно дрогнула. Я резко обернулась, инстинктивно сжав в руке тяжелый серебряный подсвечник.

Из полумрака выступила фигура. Это был не наемный убийца и не лазутчик Императрицы. Передо мной стоял мальчишка-истопник, весь перемазанный сажей, в грубой холщовой рубахе. Он испуганно озирался, прижимая к груди грязную шапку.

— Ваше Сиятельство... — его голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Не велите казнить. Велено передать... лично в руки. Жизнью клялся, что никто не увидит.

Он вытащил из-за пазухи сложенный втрое кусок плотного пергамента. Бумага была помята, на ней виднелись грязные отпечатки пальцев, но сургучная печать оставалась нетронутой. Темно-зеленый воск с оттиском, который я узнала бы из тысячи. Герб Куракиных.

Мое сердце остановилось, а затем забилось с такой бешеной скоростью, что ребрам стало тесно. Я бросила подсвечник на стол, выхватила из рук мальчишки письмо и дрожащими пальцами сорвала печать.

— Кто передал? Где он? — хрипло спросила я, не сводя глаз со знакомого, резкого почерка.

— Человек графа... На заставе перехватил. Они под конвоем гвардейцев идут, Ваше Сиятельство. Лошадей меняли, так человек графа мне золотой сунул и велел бежать во дворец, — истопник переминался с ноги на ногу. — Я пойду, барышня? Если меня здесь сыщут — запорют до смерти.

Я машинально сняла с пальца золотой перстень с небольшим изумрудом и вложила в грязную ладонь мальчишки.

— Беги. И забудь, что был здесь.

Едва портьера за ним сомкнулась, я бросилась к камину, чтобы прочитать письмо при свете огня. Буквы прыгали перед глазами. Почерк Александра, обычно безупречный, был неровным, с сильным нажимом — он писал в спешке, на колене, под прицелом гвардейских ружей.

«Моя дикая, моя невозможная Анна.

Если ты читаешь это, значит, меня уже нет в Петербурге. Императрица нанесла удар первой. Меня обвиняют в заговоре с цесаревичем, но мы оба знаем, что это лишь повод. Она увидела то, что я не смог и не захотел скрывать — я теряю голову из-за тебя. И она решила преподать нам обоим урок абсолютной власти.

Меня везут под конвоем. У меня нет ни оружия, ни верных людей рядом. Я не волен идти против Государыни открыто — это будет означать эшафот не только для меня, но и для Алексея. И для тебя. Мое сердце разрывается от ярости и бессилия. Прости меня. Прости, что оставил тебя одну перед пастью этого монстра. Я обещал сжечь дворец, но меня заковали во льды раньше, чем я успел зажечь факел.

Но я не сдамся, и ты не смей. Голицын не получит тебя. Есть один выход. Последний, отчаянный, почти безумный шанс. Екатерина не слушает никого, кроме одного человека.

Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин.

Он только что прибыл из Малороссии и сейчас находится в своем особняке в Петербурге. Он единственный, чье слово для Екатерины значит больше, чем ее собственные указы. Он единственный во всей Империи, кому она никогда ни в чем не отказывала. Потёмкин эксцентричен, опасен, непредсказуем, но он ненавидит Голицына так же сильно, как и мы.

Умоляю тебя, Анна. Напиши ему. Привлеки его внимание любой ценой. Предложи ему сделку, заинтригуй, бросься в ноги — сделай всё, что в твоих силах, чтобы он выслушал тебя. Если Светлейший вмешается — свадьбы не будет.

Борись, моя хищница. Борись за нашу жизнь. Я вернусь за тобой, даже если мне придется прорубать дорогу через ад.Твой, до последнего вздоха,А.»

Я опустилась на колени прямо на ворс персидского ковра, прижимая письмо к губам. Бумага пахла дорожной пылью и... им. Запах морозного ветра и терпкого табака, который сводил меня с ума прошлой ночью. Слезы, которые я запретила себе лить, хлынули из глаз, оставляя горячие дорожки на щеках.

Он не бросил меня. Он думал обо мне даже под конвоем, рискуя головой, чтобы передать это послание.

Григорий Потёмкин.

Мой мозг, натренированный на поиск нестандартных решений, мгновенно включился в работу. Исторические факты, почерпнутые из прочитанных книг и просмотренных сериалов в моей прошлой жизни, замелькали в голове. Потёмкин — фаворит, тайный муж Екатерины, создатель Черноморского флота. Человек колоссального ума, чудовищных амбиций и необузданного темперамента. Гений, страдающий от хандры.

Александр прав. Если кто-то и может отменить приказ Императрицы, то только он.

Я вскочила на ноги, бросилась к массивному письменному столу красного дерева и схватила перо. Пальцы дрожали, когда я обмакнула его в чернильницу.

Как написать письмо второму человеку в Империи? Как заставить его прочитать послание от какой-то фрейлины, которую он даже не помнит в лицо? В его приемной толпятся министры и иностранные послы. Обычная слезная мольба полетит в камин не распечатанной. Ему нужны интрига, дерзость и выгода.

Я вспомнила всё, что знала о нем. Потёмкин ценил масштаб. Он любил невозможные задачи. И, что самое главное, Александр написал, что Светлейший ненавидит Голицына.

Я придвинула к себе лист дорогой, плотной бумаги с золотым обрезом и начала писать, вкладывая в каждое слово всю свою московскую хватку и отчаяние загнанной в угол женщины.

«Его Светлости, Светлейшему князю Григорию Александровичу Потёмкину-Таврическому.

Я не смею отнимать Ваше драгоценное время слезными жалобами, коих Вы, без сомнения, получаете сотни на дню. Я пишу Вам не как испуганная девица, а как человек, которому нечего терять.

Волею Ее Императорского Величества я отдана в жены князю Семену Голицыну. Весь Петербург знает, что скрывается за золотым фасадом его дома, но все молчат, страшась его богатства и влияния. Все, кроме Вас, Ваша Светлость. Говорят, для создателя Черноморского флота и покорителя Крыма нет ничего невозможного. Говорят, Вы — единственный в этой Империи, кто не боится ни дьявола, ни Голицына.

Князь Семен Петрович кичится тем, что скупил половину двора. Он считает, что его казна делает его равным королям. Но я знаю, что его гордыня — лишь колосс на глиняных ногах. Я нахожусь в самом центре его приготовлений и знаю то, что может быть весьма полезно человеку Вашего масштаба.

Я прошу о встрече. Всего десять минут Вашего времени. Если я не смогу доказать Вам, что вмешательство в мою судьбу послужит Вашим собственным великим интересам и утрет нос Вашим врагам — Вы вольны прогнать меня. Но если в Вас всё еще живет тот азарт, который строил города в дикой степи, — примите меня.

В ожидании Вашего решения,Фрейлина Ее Величества,Анна Одоевская».

Я перечитала текст. Это было нагло. Самоубийственно нагло по меркам восемнадцатого века. Но я делала ставку на то, что гениального эксцентрика Потёмкина, уставшего от лизоблюдства и фальши, может зацепить именно такая бесцеремонная прямота.

Я сложила лист, капнула горячим бордовым сургучом и вдавила в него свою личную печатку с гербом Одоевских.

Теперь нужно было доставить его.

Я дернула бархатный шнурок звонка. Прасковья появилась мгновенно, словно стояла под дверью.

— Прасковья, — я говорила быстро и жестко, не терпящим возражений тоном. — Где Даша?

— Так в девичьей, Ваше Сиятельство. Починяет кружева на вашем... — она осеклась, не смея произнести слово «подвенечном», — на вашем платье.

— Зови ее сюда. Живо.

Спустя минуту перепуганная Дарья стояла передо мной, теребя передник. Я подошла к ней вплотную и вложила в ее руку запечатанное письмо вместе с тяжелым кошелем, набитым золотыми монетами.

— Даша, слушай меня внимательно. От этого зависит моя жизнь. Ты сейчас же наденешь самый неприметный плащ. Возьмешь извозчика и поедешь к особняку Светлейшего князя Потёмкина.

У служанки глаза на лоб полезли.

— К самому Потёмкину?! Барышня, да меня ж гвардейцы на порог не пустят! Там министры в очереди стоят!

— Пустят, если ты будешь умной, — я сжала ее плечо. — Найди начальника караула. Или личного камердинера князя. Дай ему этот кошель. Здесь золота хватит, чтобы купить деревню. Скажи, что письмо от дамы, чье имя связано с князем Голицыным. Скажи, что это вопрос жизни и смерти, который касается лично Светлейшего. Не возвращайся, пока не убедишься, что письмо легло ему на стол. Поняла?

Даша судорожно сглотнула, взвесив кошель в руке. Золото всегда было лучшим аргументом в любую эпоху.

— Всё сделаю, Ваше Сиятельство. Провалюсь сквозь землю, а передам.

Когда служанка растворилась за дверью, я без сил опустилась в кресло. Руки мелко дрожали.

Я бросила кости на стол. Это была игра ва-банк. Если Потёмкин проигнорирует письмо или, что еще хуже, покажет его Екатерине, разгневавшись на мою дерзость — меня ждет плаха. Настоящая, деревянная плаха, а не просто брак со стариком.

Но если он ответит...

Я закрыла глаза, мысленно возвращаясь к письму Александра.«Борись, моя хищница».

Часы отсчитывали минуты. За окном петербургское небо затягивало свинцовыми тучами, предвещая бурю. Дворец жил своей жизнью: где-то играла музыка, скрипели половицы под шагами гвардейцев, шуршали шелковые юбки фрейлин. Никому не было дела до того, что в этих покоях сейчас решалась судьба одной попаданки.

Прошло три томительных, бесконечных часа, прежде чем в коридоре раздались шаги.

Двери распахнулись. Но это была не Даша.

На пороге стоял высокий, плечистый офицер в роскошном, расшитом золотом мундире гусарского полка. Его лицо было суровым, а взгляд — цепким, сканирующим.

— Княжна Анна Александровна Одоевская? — его голос громом прокатился по малой гостиной.

Я медленно поднялась, опираясь на столик, чувствуя, как внутри всё обрывается. За мной пришли. Неужели Потёмкин сдал меня Императрице?

— Это я, — мой голос прозвучал удивительно твердо, несмотря на колотящееся сердце.

Офицер щелкнул каблуками и слегка поклонился, но в этом поклоне не было ни капли почтения.

— Его Светлость, князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический, приказал доставить вас в свою резиденцию. Немедленно.

Я перевела дух. Кровь с шумом прилила к лицу.

— Мне нужно переодеться... — начала было я, машинально оглядывая свое скромное платье.

— Его Светлость сказал — немедленно, — жестко оборвал офицер, делая шаг в комнату. — Карета ждет. Прошу следовать за мной, Ваше Сиятельство. Светлейший не любит ждать.

Я бросила последний взгляд на догорающий камин, набросила на плечи соболиную шубку — первую попавшуюся теплую вещь, которая оказалась подарком Голицына, — и, высоко подняв голову, шагнула навстречу неизвестности.

Я ехала к самому могущественному и опасному человеку Империи. И в этой встрече решится всё.

Глава 19. Логово циклопа и сделка с дьяволом

Карета неслась по заснеженным улицам Петербурга, подпрыгивая на ухабах так, что я едва удерживалась на скользком кожаном сиденье. Соболиная накидка — проклятый дар Голицына — грела плечи, но внутри меня всё сковало льдом. Я ехала к человеку, который по щелчку пальцев возводил города и уничтожал армии. По сравнению с ним даже Ледяной граф Куракин был лишь искусным придворным игроком. Светлейший князь Потёмкин-Таврический был самой стихией.

Мы резко затормозили перед огромным, ярко освещенным особняком. Дверца распахнулась, и гусарский офицер, не произнеся ни слова, подал мне руку.

Внутри резиденция Светлейшего поражала воображение. Это был не строгий, выверенный порядок Зимнего дворца. Здесь царил роскошный, первобытный хаос. Вдоль широкой мраморной лестницы стояли гвардейцы Преображенского полка. Мимо меня сновали курьеры с депешами, богато одетые купцы, какие-то восточные люди в тюрбанах. В воздухе пахло дорогим табаком, крепким кофе, апельсинами и... порохом.

Офицер провел меня сквозь анфиладу комнат, полных просителей. Сановные вельможи в расшитых золотом камзолах провожали меня изумленными, жадными взглядами. Еще бы! Молодая, невероятно красивая фрейлина Императрицы в скромном сером платье, но в царских соболях, без доклада идет в личные покои Светлейшего.

Наконец, мы остановились перед массивными дверями. Офицер кивнул двум рослым гренадерам, те бесшумно распахнули створки.

— Княжна Одоевская, Ваша Светлость, — зычно объявил мой провожатый и вытолкнул меня в комнату, плотно закрыв за собой двери.

Я сделала несколько шагов и замерла, судорожно сжимая набалдашник своей трости.

Кабинет был огромным и душным. Повсюду громоздились стопки бумаг, свернутые карты, открытые сундуки, из которых небрежно свисали драгоценные ткани и золотая посуда. А в центре, за необъятным столом, заваленным объедками пирогов, чернильницами и какими-то чертежами, сидел он.

Григорий Александрович Потёмкин.

Он не был одет в парадный мундир или шелковый камзол. На нем был накинут невероятно дорогой, расшитый драгоценными камнями персидский халат, из-под которого виднелась простая, расстегнутая на груди рубаха. Волосы его были всклокочены, не зная пудры. Он был огромен — широкоплечий, грузный, излучающий такую звериную мощь, что воздух вокруг него казался наэлектризованным.

Но самым страшным было его лицо. Единственный зрячий глаз смотрел на меня с такой пронзительной, уничтожающей силой, что мне захотелось вжаться в стену. В этом взгляде был гений, безумие и абсолютная, безграничная власть.

Он не поднялся при моем появлении. Он даже не перестал жевать кусок кулебяки, который держал в руке.

— Дерзкая, — голос Потёмкина был низким, рокочущим, как отдаленный гром. Он отбросил недоеденный пирог на серебряное блюдо и вытер жирные пальцы прямо о край персидского халата. — Писать мне такие письма, девка… За это можно и в Тайной канцелярии оказаться. На дыбе.

Мои колени дрожали, но я заставила себя выпрямиться. Я — московский дизайнер, я защищала проекты перед бандитами в малиновых пиджаках, ставших уважаемыми бизнесменами. Этот человек был из той же породы — он не уважал слабость.

— На дыбу всегда успеется, Ваша Светлость, — мой голос прозвучал удивительно чисто и ровно. Я не стала делать придворный реверанс — он был бы здесь нелеп. Я просто смотрела ему прямо в глаз. — Но мертвые фрейлины не приносят пользы. А живые и умные — могут.

Потёмкин хмыкнул. Он тяжело поднялся из-за стола, оказавшись невероятно высоким, и медленно, вразвалочку, подошел ко мне. От него пахло потом, властью и острым умом. Он обошел меня по кругу, разглядывая так, как покупатель разглядывает редкую кобылу.

— Умная, значит? — он остановился прямо передо мной, нависая, как гора. — Изумрудное платье без рюшей… Вызов Государыне в Тронном зале… А теперь вот — явилась ко мне. Слышал я о твоем воскрешении, Одоевская. И о том, как Сашка Куракин вокруг тебя петухом ходил, пока Матушка его в снега не заслала.

При упоминании имени Александра у меня болезненно сжалось сердце, но я не отвела глаз.

— Я пришла говорить не о графе Куракине, Ваша Светлость. Я пришла говорить о князе Голицыне. И о моей свадьбе.

— А что Голицын? — Потёмкин лениво почесал широкую грудь сквозь распахнутую рубаху. — Богатейший человек. Заплатил твои долги. Матушка-Императрица заботится о тебе. Живи да радуйся, купайся в бриллиантах.

— Купаться в крови и страхе я не желаю! — слова вырвались быстрее, чем я успела себя остановить. Я шагнула к нему, нарушая все мыслимые границы субординации. — Он монстр, Ваша Светлость! Он пытает своих жен, он держит гаремы из рабынь, он старый садист! Я лучше в Неву брошусь, чем лягу с ним в постель!

Светлейший смотрел на меня сверху вниз. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Зачем мне это, девочка? — в его рокочущем голосе проскользнула смертельная усталость и цинизм человека, видевшего всё дерьмо этого мира. — Бабы плачут каждый день. Мужья их бьют, тиранят. Таков порядок. Из-за девичьих слез мне ссориться с Государыней, которая лично благословила этот союз? Из-за одной строптивой фрейлины мне ломать политическую игру?

Это был тот самый момент. Главный экзамен в моей новой, страшной жизни.

— Вы — враг Голицына, — чеканя каждое слово, произнесла я. В комнате повисла звенящая тишина. Я видела, как единственный глаз Потёмкина сузился. Я попала в цель. — Голицын — это старая аристократия. Это те самые консерваторы в Сенате, которые вставляют вам палки в колеса при каждом удобном случае. Они ненавидят ваши реформы. Они шепчутся по углам, что вы транжирите казну на свой Черноморский флот, пока они сидят на мешках с золотом. Голицын ссужает деньгами ваших политических противников. Он считает себя неприкасаемым!

Потёмкин молчал. Его лицо окаменело.

— Императрица отдала меня ему, чтобы показать свою власть над Куракиным, — продолжала я, идя ва-банк. — Но что, если Вы разрушите этот брак? Вы покажете всему Сенату, всей старой Москве, что деньги Голицына — ничто перед Вашим словом. Публичное унижение Семена Петровича нанесет сокрушительный удар по его репутации. Если Вы отнимете у него невесту, дарованную самой Государыней, — Вы докажете, что именно Вы здесь решаете судьбы, а не заплесневелые старики с их векселями!

Грудь Светлейшего тяжело вздымалась. Он смотрел на меня так долго, что я перестала дышать. Корсет, казалось, сейчас сломает мне ребра. Если я просчиталась, если задела его гордость не с той стороны — я труп.

Внезапно громовой, оглушительный хохот сотряс стены кабинета.

Потёмкин смеялся так, что у него на глазах выступили слезы. Он хлопал себя по бедрам, запрокидывая голову.

— Ай да девка! — проревел он, отсмеявшись. — Ай да Куракин, губа не дура! Нашел себе под стать — волчицу в овечьей шкуре! Умыла Светлейшего! Разложила всё по полочкам, как заправский канцлер!

Он резко перестал смеяться. Огромная, тяжелая ладонь легла мне на плечо. В его хватке была такая сила, что я едва не осела на пол.

— Ты права, Одоевская, — пророкотал он, глядя мне прямо в душу. — Я ненавижу этого старого Кощея. Давно пора обломать ему рога. Но если я вмешаюсь... если я пойду к Екатерине Алексеевне и попрошу за тебя... это будет стоить дорого.

— Я знаю, что долг моей семьи должен быть оплачен, — твердо ответила я. — Если свадьбы не будет, Голицын разорит моих родителей. Я прошу не только расторгнуть помолвку. Я прошу защитить мою семью от его мести.

Потёмкин усмехнулся, его глаз хищно блеснул.

— Защитить? Я сделаю лучше. Я заставлю этого старого дурака самого отказаться от тебя так, что он еще и приплатит, лишь бы унести ноги.

Я не верила своим ушам. Волна немыслимого облегчения окатила меня с головы до ног, но я не позволила себе расслабиться. Бесплатного сыра не бывает ни в двадцать первом веке, ни в восемнадцатом.

— Чего Вы хотите взамен, Ваша Светлость?

Потёмкин отпустил мое плечо и повернулся к столу, наливая себе в кубок темного, густого вина.

— Я человек государственный, Анна. Мне твои бриллианты или твоя невинность без надобности. Но мне нужны верные люди. И умные. Куракины сейчас в опале, и Матушка еще долго будет дуться на них. Но Сашка — пес породистый, мне такие в сыске нужны. Когда придет время, я верну его из Саратова. А ты...

Он обернулся ко мне, сжимая в руке золотой кубок.

— Ты останешься при Государыне. Будешь моими глазами и ушами в ее личных покоях. Будешь шептать ей то, что нужно мне, и предупреждать меня о том, что задумали ее новые фавориты. Станешь моей личной шпионкой. И если ты меня предашь... Голицын покажется тебе добрым дедушкой из рождественской сказки.

Шпионка Потёмкина. Вот цена моей свободы. Жить на лезвии ножа каждый день, предавая доверие Императрицы ради человека, который сейчас спас мне жизнь.

— Я согласна, — ни на секунду не задумавшись, ответила я.

Светлейший удовлетворенно кивнул и залпом осушил кубок.

— Вот и славно. А теперь ступай во дворец. Надень свое самое красивое платье, напудри носик и жди. Завтра будет буря.

Когда гусарский офицер выводил меня из особняка и сажал обратно в карету, я не чувствовала под собой ног. Сделка с дьяволом была заключена. Голицын будет уничтожен.

Я прижала руки к груди, туда, где под платьем бешено билось сердце.

«Я жива, Александр,— мысленно прошептала я, глядя на проносящиеся мимо заснеженные улицы ночного Петербурга. —Я выжила. И теперь я буду ждать тебя. Даже если мне придется ради этого перевернуть всю Империю».

Глава 20. Гром среди ясного неба и падение Кощея

Утро тянулось бесконечно долго. Я позволила Прасковье нарядить меня в одно из лучших платьев — глубокого винного цвета, без единого кружева, строгое и опасное. Волосы были уложены в высокую прическу, но без лишней пудры. Я смотрела в зеркало и видела перед собой солдата, который готовится к своему главному сражению.

Мои родители сидели в малой гостиной, тихо переговариваясь о предстоящей свадьбе. Матушка перебирала образцы тканей для подвенечного наряда, которые утром прислали от Голицына. Каждый ее восторженный вздох отдавался в моей голове звоном натянутой струны. Они не знали, что сегодня их спаситель превратится в прах, а их дочь пройдет по самому краю пропасти.

Ближе к полудню весь двор собрался в Большой галерее. Императрица изволила принимать иностранных послов, и присутствие фрейлин было обязательным.

Я стояла у мраморной колонны, вцепившись пальцами в веер. Воздух казался спертым, несмотря на высокие потолки.

Неподалеку, в окружении стайки льстивых царедворцев, восседал князь Семен Петрович Голицын. Сегодня он выглядел особенно мерзко. На нем был камзол из золотой парчи, а на шее сверкал орден. Он громко, так чтобы слышали все вокруг, распинался о том, как облагодетельствовал нищую сироту Одоевскую, и как собирается увезти меня в свое подмосковное имение сразу после венчания, чтобы «научить юную жену истинному благочестию».

Я смотрела на его водянистые, мертвые глаза и вспоминала рассказ Амалии о подвалах и кнутах. Меня замутило, но я заставила себя держать спину прямо.

«Где же Вы, Ваша Светлость?»— мысленно кричала я, бросая отчаянные взгляды на массивные дубовые двери.

Екатерина Великая, величественная и спокойная, беседовала с австрийским послом. Она даже не смотрела в мою сторону. Для нее я была уже решенной проблемой, удачно разыгранной пешкой.

Внезапно гул голосов в галерее начал стихать. Это не было похоже на появление Императрицы, когда двор замолкает в почтительном поклоне. Это было похоже на то, как замолкают птицы перед разрушительным ураганом.

Двери распахнулись.

В галерею шагнул Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин.

Он был великолепен. В парадном фельдмаршальском мундире, усыпанном бриллиантовыми орденами, он казался еще выше, еще шире в плечах. Его единственный глаз горел таким яростным, неистовым огнем, что толпа царедворцев инстинктивно расступилась перед ним, образуя широкий коридор.

Потёмкин шел тяжело, уверенно, как хозяин, вернувшийся в свой дом.

Екатерина Алексеевна осеклась на полуслове. Ее лицо на долю секунды дрогнуло — в синих глазах мелькнуло удивление, смешанное с искренней, неподдельной радостью, которую она тут же скрыла за маской монаршего величия.

— Григорий Александрович, — произнесла Императрица, когда он приблизился и, тяжело опустившись на одно колено, поцеловал ее руку. — Какая неожиданность. Мы полагали, Вы еще отдыхаете с дороги.

— Служба Вашему Императорскому Величеству не знает отдыха, Матушка, — рокочущий голос Потёмкина разнесся по всей галерее, заставив хрустальные подвески на люстрах тихо зазвенеть. Он поднялся, расправляя необъятные плечи. — К тому же, я услышал, что при Вашем дворе происходят… удивительные события. И я не мог пропустить такое веселье.

Светлейший повернулся. Его единственный, пронзительный глаз безошибочно нашел в толпе бледного как полотно Голицына.

Потёмкин медленно, вразвалочку, направился к старому князю. Толпа вокруг Голицына брызнула в стороны, словно стая перепуганных воробьев, оставив старика сидеть в одиночестве на своем кресле.

Я затаила дыхание. Сердце билось где-то в горле.

— Князь Семен Петрович, — громогласно произнес Потёмкин, нависая над Голицыным, как скала над гнилым пнем. — Дошли до меня на югах слухи о вашем небывалом благородстве!

Голицын попытался встать, опираясь на трость, но его руки тряслись так сильно, что набалдашник скользил по паркету.

— Светлейший… — проскрипел он, пытаясь изобразить подобострастную улыбку. — Рад видеть вас в добром здравии.

— А вот я о вашем здравии наслышан дурного, — перебил его Потёмкин, упирая руки в бока. Его голос звучал издевательски громко. Вся галерея, включая Императрицу, превратилась в слух. — Говорят, подагра вас совсем замучила. Да так, что вы решили проявить истинно христианское милосердие и отречься от мирских сует!

Лицо Голицына из бледного стало пепельно-серым. Он затравленно оглянулся на Екатерину, ища защиты, но Императрица лишь заинтересованно приподняла бровь, с легкой полуулыбкой наблюдая за спектаклем своего любимого фаворита.

— О… о чем вы, Ваша Светлость? — пролепетал старик. — Я… я готовлюсь к венчанию. По воле Матушки-Императрицы…

Потёмкин наклонился. Очень близко. Так близко, что его грудь почти коснулась напудренного парика Голицына. Он не стал понижать голос. Наоборот, его рык был слышен в каждом углу огромного зала.

— Не лгите мне, князь. Вы ведь только что поведали мне, — Потёмкин цинично усмехнулся, хотя Голицын не проронил ни слова, — что осознали свою старческую немощь. Что не желаете портить жизнь юной, цветущей фрейлине Одоевской. Вы признались мне, что разрываете помолвку!

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Кто-то из фрейлин охнул и рухнул в обморок, но на нее даже не посмотрели.

Я вцепилась в колонну. Ноги отказывались меня держать.

— Ваша… Ваша Светлость, это… это недоразумение, — Голицын затрясся мелкой дрожью. Его спесь испарилась, обнажив жалкого, трусливого садиста. Он попытался апеллировать к Екатерине. — Ваше Величество!

Но Потёмкин не дал ему закончить. Он положил свою огромную, тяжелую ладонь на тщедушное плечо Голицына, и старик жалобно пискнул, оседая обратно в кресло.

Светлейший склонился к самому его уху, и на этот раз его голос прозвучал тихо, но так, что мороз продрал по коже даже у меня.

— Если ты сейчас же не подтвердишь мои слова, старая падаль, — прошипел Потёмкин, и в его голосе зазвучала сталь, — завтра же Тайная канцелярия будет в твоих Кузьминках. Мои люди вскроют твои подвалы. Они найдут каждую замученную тобой девку, каждого запоротого актера. Я лично принесу Государыне доказательства того, что ты убил своих жен. Твои капиталы будут конфискованы в казну, а сам ты закончишь свои дни в Шлиссельбургской крепости, в камере, где по колено ледяной воды. Кивни, если понял меня.

Голицын не просто кивнул. Он затрясся так, что его орден на груди зазвенел. Его водянистые глаза расширились от первобытного ужаса. Он понял, что Потёмкин не блефует. Власть Светлейшего была абсолютной, и прямо сейчас этот колосс решил раздавить его просто потому, что мог.

Потёмкин резко выпрямился, и на его лице снова расцвела широкая, добродушная улыбка. Он повернулся к Императрице.

— Вот видите, Матушка! — громогласно возвестил он. — Князь Семен Петрович подтверждает! Он человек старой чести. Осознал, что негоже старику тянуть в постель молодую девицу. Он расторгает помолвку с княжной Одоевской!

Екатерина Великая медленно раскрыла свой веер. Ее синие глаза пытливо изучали Потёмкина, затем скользнули по раздавленному Голицыну и, наконец, остановились на мне. В ее взгляде читалось понимание. Она была слишком умна, чтобы не сложить два и два. Она поняла, что я нашла способ дотянуться до ее самого грозного оружия. И, к моему невероятному облегчению, в ее глазах промелькнула искра одобрения. Победителей не судят.

— Похвальное благородство, князь Голицын, — голос Императрицы прозвучал ровно и прохладно. — Мы принимаем ваше решение.

— Но это еще не всё, Ваше Величество! — Потёмкин не собирался останавливаться. Он добивал врага. — Князь Семен Петрович так убивается из-за расстроенной свадьбы, что решил проявить воистину царскую щедрость! Дабы загладить моральный урон, нанесенный семье Одоевских, он публично клянется, что берет на себя все долги князя Александра Ивановича Одоевского перед Государственным Заемным банком! В качестве… благотворительного пожертвования! Не так ли, Семен Петрович?

Светлейший снова опустил тяжелую руку на плечо Голицына.

Старик издал сдавленный, хриплый звук, похожий на всхлип. Выплатить десять тысяч рублей, не получив взамен ничего — для его жадной натуры это было равносильно физической пытке. Но страх перед Шлиссельбургской крепостью оказался сильнее жадности.

— Д-да… — выдавил из себя Голицын, капли пота стекали по его напудренному лицу, прокладывая грязные дорожки. — Как… как благотворительное пожертвование.

По залу пронесся вздох коллективного потрясения. Это был разгром. Полный, безоговорочный, публичный разгром одного из самых влиятельных людей старой Москвы.

— Вот это истинно христианский поступок! — рявкнул Потёмкин, хлопая старика по плечу с такой силой, что тот едва не слетел с кресла. — Я прослежу, чтобы бумаги в банк были доставлены сегодня же. До заката. А теперь, князь, вам лучше удалиться. Подагра, знаете ли, требует покоя.

Голицын не стал спорить. Поддерживаемый своими перепуганными лакеями, он с трудом поднялся и, не смея поднять глаз ни на Императрицу, ни на Потёмкина, поплелся к выходу. Он выглядел разбитым, жалким и внезапно очень, очень старым.

Когда тяжелые двери за ним закрылись, в галерее снова повисла тишина.

Я закрыла глаза. Мои колени всё-таки подогнулись, и я едва заметно оперлась на мрамор колонны, чтобы не упасть. Слез не было. Было только чувство невероятной, пьянящей легкости.

Я свободна. Мои родители спасены. Кощей повержен.

Потёмкин повернулся ко мне. В его единственном глазу плясали бесенята. Он едва заметно, так, чтобы видела только я, склонил голову.

«Сделка выполнена, шпионка,— говорил его взгляд. —Теперь ты принадлежишь мне».

В этот момент ко мне подошла Императрица. Толпа расступилась перед ней. Она остановилась в двух шагах, рассматривая меня с таким интересом, словно видела впервые.

— Что ж, Анна Александровна, — произнесла Екатерина с легкой усмешкой. — Кажется, само провидение в лице Светлейшего князя хранит вас от венца. Видимо, ваше место — здесь, при мне.

Я сделала глубокий, идеальный реверанс, опускаясь к ее ногам.

— Моя жизнь и моя преданность принадлежат только вам, Ваше Императорское Величество, — ответила я, глядя в пол. И мысленно добавила:«И тому, кто сейчас едет под конвоем в саратовские снега».

Буря миновала. Золотая клетка осталась, но теперь в ней были открыты двери. Я победила в этой партии, но война только начиналась. Мне предстояло стать глазами и ушами Потёмкина, плести интриги на самом высоком уровне и искать способ вернуть своего Ледяного графа из ссылки.

И я точно знала: я это сделаю. Потому что Алиса из двадцать первого века умела добиваться своего.

Глава 21. Партия в шахматы и чужая расплата

В личных покоях Императрицы пахло горячим воском, крепким кофе и терпкими духами с нотками бергамота. За окнами бесновалась февральская метель, швыряя в толстые стекла пригоршни колючего снега, но здесь, у жарко натопленной изразцовой печи, царил уют. Почти домашний, обманчиво-расслабленный уют, от которого у меня сводило мышцы вдоль позвоночника.

Мы сидели друг напротив друга за изящным столиком красного дерева. Между нами лежала доска из мореного дуба и слоновой кости.

Шахматы. Любимая игра великих стратегов.

— Твой ход, Аннушка, — мягко произнесла Екатерина Алексеевна.

Она была в домашнем платье из темно-синего бархата, без тяжелого парика и корон, лишь с легкой кружевной наколкой на седеющих волосах. Сейчас она казалась не всемогущей самодержицей, а умной, умудренной опытом тетушкой, с которой так приятно скоротать зимний вечер за интеллектуальной беседой.

Но я знала цену этой иллюзии. Я играла черными. И каждый раз, когда моя рука тянулась к фигуре, я чувствовала на себе ее тяжелый, просвечивающий насквозь взгляд.

Я осторожно передвинула ферзя, уводя его из-под удара белого офицера.

— Весьма осмотрительно, — усмехнулась Императрица, делая глоток кофе из крошечной фарфоровой чашечки. — Ты быстро учишься. Еще месяц назад твоя игра была… как бы это сказать… излишне прямолинейной. Ты пыталась пробить стену лбом. А теперь предпочитаешь обходные маневры.

Она намекала на Потёмкина. Я знала это, и она знала, что я знаю. В этой комнате не было сказано ни единого слова о моем визите в особняк Светлейшего, но тень его незримо присутствовала между нами. Екатерина приняла правила моей игры. Я доказала свою полезность, выжив в безвыходной ситуации, и теперь заслужила право сидеть за этим столом.

— Жизнь при Вашем дворе — лучший учитель, Ваше Императорское Величество, — я склонила голову в легком поклоне, не отрывая взгляда от доски. — Если не научишься видеть на три хода вперед, рискуешь потерять не только ферзя, но и голову.

Екатерина тихо, грудно рассмеялась.

— Ах, Анна, Анна. Твой острый язычок — истинное сокровище. С тобой не бывает скучно. Сегодняшние девицы умеют лишь падать в обморок да обсуждать ширину фижм на французских платьях. Никакой глубины, никакой искры в глазах.

Мы продолжали играть, плавно перетекая от одной темы к другой. Обсудили последнюю комедию Бомарше, которую привезли в Петербург, прошлись по трактатам Вольтера. Мои обрывочные знания из университетского курса философии пришлись как нельзя кстати — я выдавала ровно столько свежих мыслей, чтобы заинтриговать ее, но не перейти грань дозволенного для женщины этого века. Мы беседовали как две старые, добрые подруги. На мгновение мне даже показалось, что я могу ей доверять. Что под маской безжалостного монарха скрывается одинокая женщина, жаждущая простого, искреннего общения.

Но в этом Зимнем дворце любая слабость была фатальной.

Мой черный конь оказался зажат в угол. Я нахмурилась, обдумывая вариант пожертвовать пешкой, чтобы вырваться из ловушки.

— Шах, дорогая моя, — ласково произнесла Екатерина, плавно передвигая свою белую ладью.

Я подняла глаза от доски.

Императрица откинулась на спинку кресла. Ее лицо было безмятежным, но синие глаза внезапно потемнели, превратившись в два холодных, бездонных омута. Иллюзия доброй тетушки растаяла, как дым. Передо мной снова сидела женщина, свергнувшая собственного мужа ради власти.

— Вы знаете, Аннушка, — начала она глубоким, размеренным тоном, поигрывая снятой с доски черной пешкой. — В политике, как и в шахматах, нельзя оставлять незавершенных комбинаций. Каждое действие имеет свои последствия. И каждый ущерб должен быть возмещен.

У меня похолодело внутри. Моя рука замерла над доской.

— Вчера Светлейший князь позволил себе… излишнюю театральность, — продолжила Екатерина, и уголок ее губ дернулся. — Публичное унижение князя Голицына изрядно повеселило двор. Семен Петрович староват и глуповат, его амбиции следовало укоротить. Но он всё же представитель древнейшего рода. Он богат и имеет вес в Сенате. Оставлять его в таком состоянии… негоже. Обиженный Голицын может стать источником ненужного брожения умов.

Я слушала ее, и невидимые ледяные тиски сдавливали мне горло. Что она задумала? Неужели она передумала и хочет снова вернуть меня ему?

— Старику нужно кинуть кость, — вынесла вердикт Императрица, отбрасывая черную пешку в сторону. — Утешительный приз, чтобы подсластить пилюлю и сохранить лицо. Ему нужна жена. Покорная, знатная и… глупая. Такая, которая не станет бегать к моим фельдмаршалам жаловаться.

Я сглотнула.

— И вы… вы уже выбрали ему невесту, Ваше Величество? — мой голос прозвучал неестественно тихо.

Екатерина медленно расплылась в улыбке. Это была самая страшная улыбка, которую я когда-либо видела. В ней было столько изощренной, ядовитой насмешки и первобытной жестокости, что у меня перехватило дыхание.

— О да. Я думаю, это будет в высшей степени справедливо. — Она наклонилась чуть вперед, ловя мой взгляд. — Я отдаю ему Амалию Строганову.

Имя моей подруги прозвучало как выстрел в упор.

— Амалию? — выдохнула я, забыв обо всех правилах этикета. — Но… Ваше Величество…

— А что не так? — Императрица вскинула бровь в притворном удивлении, но в ее глазах плясали откровенно садистские огоньки. — Графине уже перевалило за двадцать. Она в девках засиделась. Вечно порхает по дворцу, собирает сплетни, сует свой хорошенький носик туда, куда не следует. Пора ей остепениться. Познать, так сказать, радости семейной жизни в тиши подмосковного имения Кузьминки.

Меня замутило.

В голове мгновенно пронеслись слова Амалии:«Сырой подвал… заперла в конюшне и засек кнутом… голые театры…». Амалия, эта легкомысленная, трусоватая, но совершенно безвредная девочка, любящая кружева и розовую воду. Она отказалась помочь мне сбежать, потому что панически, до истерики боялась гнева Императрицы.

И теперь Императрица бросала ее на растерзание монстру. Взамен меня.

— Ваше Величество, умоляю… — слова сорвались с моих губ прежде, чем мозг успел включить тормоза. Я подалась вперед, едва не опрокинув шахматную доску. — Она не выдержит! Князь Голицын… он жесток. Амалия так хрупка, она боится даже собственной тени! Это убьет ее!

Екатерина Алексеевна смотрела на меня, не мигая. Ее жестокая, насмешливая улыбка стала шире.

— Ты просишь за ту, которая отвернулась от тебя в самую темную ночь, Анна? — тихо, с убийственной проницательностью спросила Императрица.

Меня словно ударили под дых. Откуда она знает? Откуда?!

— Ты думала, я не знаю о твоих метаниях? — усмехнулась она, видя мой шок. — Мои стены имеют не только уши, Одоевская. Они имеют глаза. Твоя дорогая подруга выбежала из твоих покоев бледная как смерть. Она так испугалась твоего плана побега, что не нашла ничего лучше, чем побежать исповедоваться своему духовнику. А духовник, как истинный патриот, передал ее слова куда следует.

Я сидела, оглушенная этой правдой. Амалия. Маленькая, глупая, перепуганная Амалия. Своим страхом она сама подписала себе смертный приговор.

— Она предала тебя в мыслях, испугалась разделить твою участь, — продолжила Екатерина, и ее тон стал холодным, как лязг гильотины. — В моем мире, Аннушка, за трусость платят дороже, чем за дерзость. Ты рискнула всем — и сидишь сейчас здесь, пьешь со мной кофе. Она спряталась в кусты — и отправится в постель к Кощею. Это и есть высшая справедливость.

Я смотрела на рассыпанные по доске фигуры. Мой конь был убит. Пешка пожертвована. Екатерина выиграла эту партию, даже не объявляя мата.

Я поняла главный, самый страшный урок этого дня. Я спаслась, но вырвавшись из пасти чудовища, я оставила эту пасть открытой. И теперь туда бросали другого человека. Это была цена моего спасения. Моя кровь осталась чистой, но на моих руках теперь была кровь Амалии.

— Что ж, — Императрица изящным жестом перевернула моего черного короля на доске. — Мат, дорогая Анна. Идем, поможешь мне выбрать ткань для свадебного подарка графине Строгановой. Я думаю, нежно-розовый шелк ей очень к лицу, не так ли?

— Как прикажете, Ваше Императорское Величество, — прошептала я, опуская глаза.

Моя душа покрывалась темной, непробиваемой коркой льда. Если я хочу выжить и вернуть Александра, мне придется стать такой же безжалостной, как они все.

Глава 22. Отчаянный план и спасительная подушка

Прошел ровно месяц. Тридцать бесконечных, тягучих, пропитанных дворцовой ложью дней с того самого момента, как захлопнулась ловушка, в которую Императрица загнала мою бывшую подругу.

Зимний дворец жил своей обычной, блестящей жизнью. Балы сменялись маскарадами, интриги плелись с изяществом тончайших брабантских кружев. Мои родители, получив извещение о полном погашении долга (Голицын, скрипя зубами, сдержал слово под страхом гнева Потёмкина), благополучно отбыли в свое имение. Внешне моя жизнь казалась сказкой, но внутри я сгорала от тоски по Александру, сосланному в саратовские снега, и от разъедающего чувства вины.

Самым страшным напоминанием о цене моей свободы была Амалия Строганова.

Ее венчание с Кощеем было назначено на конец недели. За этот месяц веселая, щебечущая птичка превратилась в бледную, изломанную тень. Она похудела так, что платья висели на ней, как на вешалке. В ее огромных глазах поселился затравленный, животный ужас. Она избегала меня, пряча взгляд, словно я была ходячим укором ее собственной трусости. Но я знала: это Императрица бросила ее на растерзание монстру взамен меня.

Сегодня вечером тишину моих покоев разорвал отчаянный, срывающийся стук.

Прежде чем Прасковья успела отпереть засов, створки распахнулись. На пороге стояла Амалия. На ней было темное платье, волосы растрепались, а лицо было залито слезами.

Она бросилась ко мне, рухнув на колени прямо на персидский ковер, и судорожно вцепилась в подолы моей юбки.

— Аннет! Умоляю! Спаси меня, Аннет! — ее голос срывался на истеричный, режущий слух визг. — Я не переживу! Завтра приедут его портнихи для последней примерки, а в субботу… в субботу он заберет меня! Я умру в его подвале!

Я попыталась поднять ее, но она вцепилась в меня мертвой хваткой. Мое холодное, расчетливое сердце, которое я так старательно выковывала весь этот месяц, дало трещину. Да, она предала меня, испугавшись помочь с побегом. Но она не заслуживала пыток и смерти от рук старика-садиста. Я была Алисой из двадцать первого века, и я не могла просто стоять и смотреть, как человека отправляют на убой.

Мой мозг лихорадочно заработал, перебирая варианты. Политических рычагов у меня не было. Потёмкин не станет марать руки дважды из-за какой-то глупой фрейлины. Значит, нужно бить по самому Голицыну. По его гордости.

Я резко опустилась на колени рядом с Амалией и больно сжала ее ледяные пальцы.

— Амалия, послушай меня! Перестань плакать и слушай! — я встряхнула ее, заставляя сфокусировать на мне безумный взгляд. — Голицын тщеславен. Он помешан на чистоте своей крови и чести рода. Он никогда, ни за какие богатства мира не возьмет в жены испорченную девицу.

— И ч-что? — всхлипнула Строганова, не понимая, к чему я клоню.

— Скажи Государыне, что ты беременна! — выпалила я, хватаясь за этот абсурдный, книжный, сериальный штамп как за единственную соломинку. — Признайся в этом прилюдно! Разразится грандиозный скандал. Голицын сгорит от стыда и сам от тебя откажется! Императрица сошлет тебя в монастырь или в дальнее имение за позор, но ты останешься жива!

Амалия уставилась на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Ее слезы на мгновение высохли от абсолютного шока.

— Беременна?! — она отшатнулась от меня, прижимая руки к груди. — От кого когото??!!

— Давай придумаем! — меня уже несло, адреналин подстегивал фантазию. — Скажем, что это был какой-нибудь молодой гвардеец! Заезжий дипломат! Или тот же поручик Залесский, с которым у Ушаковой не вышло! Кто угодно, чье имя мы сможем вплести в эту ложь!

— Это глупо! — вскричала Амалия, и в ее голосе внезапно прорезались здравые нотки. Девушка восемнадцатого века оказалась куда прагматичнее меня, привыкшей к телевизионным драмам. — Аннет, ты в своем уме?! Государыня не поверит мне на слово! Она потребует доказательств! В тот же час в мои покои пришлют Карла Богдановича и самых строгих повитух двора! Меня осмотрят, и ложь вскроется немедленно! Меня бросят в казематы за обман Ее Величества!

Я закусила губу. В моем мире можно было подделать справку из клиники или купить тест с двумя полосками. Здесь нужны были физические доказательства.

— Привяжи подушку к животу, — брякнула я первое, что пришло в голову, отчаянно пытаясь спасти рассыпающийся план. — Маленькую для начала. Твои платья с широкими фижмами и складками скроют объем, а мы скажем, что срок еще небольшой…

Амалия посмотрела на меня долгим, убитым взглядом. Иллюзия надежды, вспыхнувшая было в ее глазах, окончательно погасла, оставив лишь беспросветный мрак.

— Это очень глупо, — прошептала она. Ее плечи поникли, вся фигура как-то разом обмякла. — Это так глупо, Аннет…

Она закрыла лицо руками, и стены моей роскошной спальни огласились новым, еще более горьким приступом рыданий. Амалия зарыдала в голос, понимая всю безысходность своего положения. Подушка не спасет от повитух Императрицы. Скандал не спасет от воли монарха.

Я сидела на ковре рядом с ней, чувствуя себя невероятно, беспросветно глупой. Мои современные уловки разбились о чугунную реальность этого жестокого века. Золотая клетка была заперта наглухо, и ключ от нее был потерян навсегда. Я не могла спасти Амалию. Ей предстояло испить эту чашу до самого дна.

Глава 22. Вдовья удача и весеннее бездорожье

Судьба — дама с весьма специфическим, порой откровенно черным чувством юмора. И в этом я, девушка из двадцать первого века, застрявшая в эпохе дворцовых переворотов, убедилась лично, когда в одно прекрасное мартовское утро Прасковья внесла в мою спальню на серебряном подносе письмо.

От бумаги густо пахло розовой водой и... свободой.

Я сломала сургучную печать с гербом Голицыных, ожидая прочесть полные отчаяния строки, мольбы о помощи из сырого подвала. Но вместо этого на меня обрушился водопад восторженных, прыгающих букв.

«Аннет! Душа моя! Это чудо! Истинное, непостижимое чудо!

Я свободна! Он умер, Аннет! Умер прямо в первую брачную ночь! Мы едва успели отужинать после венчания, слуги раздели нас и оставили одних в опочивальне. Он выпил какого-то крепкого вина со специями, чтобы, как он выразился, "разжечь кровь", шагнул к кровати, вдруг побагровел, захрипел и рухнул на ковер, как подкошенный! Апоплексический удар!

Я визжала так, что сбежался весь дом, но лекарь лишь развел руками. Аннет, я вдова! Самая молодая, самая богатая вдова во всей Империи! Ты бы видела, как перекосило лица его алчных племянников, когда вскрыли завещание — всё состояние, всё до последней копейки и бриллианта перешло ко мне, как к законной супруге! Я теперь полноправная хозяйка Кузьминок. Я выгнала его управляющего, приказала заколотить этот жуткий подвал и распустила его театральных девок на все четыре стороны (выдав каждой по золотому, я же не изверг!).

Здесь невероятно красиво! Умоляю, приезжай ко мне погостить. Я пошлю тебе навстречу лучших лошадей. Мы будем пить шампанское, примерять мои новые, сказочные сапфиры и смеяться! Жду тебя, твоя навеки любящая графиня Амалия Голицына».

Я опустила письмо на колени и разразилась истерическим, нервным смехом. Слезы выступили на глазах. Старый садист, Кощей, погубивший стольких женщин, подавился собственной похотью. И Амалия, эта трусоватая, предавшая меня птичка, сорвала самый крупный джекпот в истории восемнадцатого века.

— Ваше Сиятельство? Дурные вести? — испуганно пискнула Прасковья.

— Самые лучшие, Прасковья, — я смахнула слезы, чувствуя, как с плеч свалилась огромная тяжесть. На моих руках не было ничьей крови. Девочка спаслась сама. Вернее, ее спасло слабое сердце старого греховодника. — Готовь мое самое строгое платье. Мне предстоит разговор с Государыней.

Получить разрешение у Екатерины Великой оказалось на удивление легко.

Императрица приняла меня в своем малом кабинете. Выслушав мою просьбу навестить «безутешную» вдову, она отложила перо и долго, изучающе смотрела на меня своими пронзительными синими глазами. А затем уголки ее губ дрогнули в усмешке.

— Судьба благоволит этой пустышке Строгановой, — произнесла Екатерина, покачав головой. — Надо же, какой конфуз. Старый дурак не рассчитал свои силы. Весь двор гудит, половина Сената злорадствует, а алчные родственники обивают пороги судов. Что ж, поезжай, Аннушка. Проветрись. Посмотри, как твоя подруга справляется с внезапно свалившимся на нее золотым бременем. Но помни: через три недели я жду тебя обратно. Ты нужна мне здесь.

В ее последней фразе прозвучал металл. Я почтительно склонилась, прекрасно понимая намек: моя роль шпионки Потёмкина и фаворитки Императрицы никуда не делась. Я лишь получила короткий отпуск.

Путешествие из Петербурга в подмосковные владения Голицыных оказалось сущим адом.

Моя московская память услужливо подкидывала картинки комфортабельных «Сапсанов» и мягких кресел самолета, пока мое тело восемнадцатого века отбивало все бока в роскошной, но абсолютно не приспособленной для русской весны карете.

Стоял конец апреля. Знаменитая русская распутица вступила в свои права. Дороги превратились в непролазное, чавкающее месиво из грязи, талого снега и прошлогодней хвои. Наша тяжелая карета то и дело вязла по самые оси. Извозчики ругались на чем свет стоит, хлестали выбивающихся из сил лошадей, а мне и моим горничным порой приходилось сидеть, вцепившись в кожаные ремни, пока карета кренилась под угрожающим углом.

Пейзажи за окном навевали тоску: покосившиеся крестьянские избы, черные, голые поля, хмурое небо. Я куталась в теплую шаль, согревая ледяные пальцы о горячий кирпич, который Прасковья заботливо меняла на постоялых дворах, и думала об Александре.

Где он сейчас? В таких же снегах, в такой же грязи? Как он переносит ссылку? От мыслей о Ледяном графе сердце привычно сжималось от тоски.

Но на пятый день пути этот кошмар закончился. Мы въехали в кованые ворота имения Голицыных.

Масштаб поражал воображение. Это была не просто усадьба — это был настоящий дворец в итальянском стиле, окруженный огромным парком с каскадными прудами, которые только-только начали освобождаться ото льда. Белоснежные колонны, мраморные статуи, бесконечные аллеи и сотни, сотни вышколенных слуг в изумрудных ливреях.

Едва карета остановилась у парадного крыльца, как двери распахнулись.

— Аннет! — раздался радостный визг.

По мраморным ступеням ко мне сбежала Амалия.

Я замерла, не веря своим глазам. От той изможденной, бледной тени, которая рыдала на моем ковре, умоляя о подушке для имитации беременности, не осталось и следа.

Передо мной стояла роскошная, цветущая женщина. Она заметно поправилась — щеки налились здоровым, сочным румянцем, фигура приобрела соблазнительные, мягкие формы, которые едва сдерживал корсет. Траур она соблюдала весьма условно: на ней было невероятно элегантное платье из темно-лилового бархата с изящной черной кружевной отделкой, которое кричало о богатстве громче, чем любые бриллианты.

Она бросилась мне на шею, обдав ароматом дорогих французских духов, и расцеловала в обе щеки.

— Ты приехала! Наконец-то! Я уже велела затопить лучшие гостевые покои и приготовить трюфели! — щебетала Амалия, увлекая меня за собой в дом. — Ты так побледнела с дороги, бедная моя! Ничего, здесь мы тебя откормим! У меня теперь лучший повар, я выписала его прямо из Парижа!

Внутри усадьба ослепляла золотом, хрусталем и лепниной. Амалия порхала по залам, как истинная хозяйка, отдавая приказы направо и налево. Слуги кланялись ей в пояс, ловя каждое слово молодой вдовы с подобострастным благоговением.

Вечером, когда мы остались вдвоем в ее роскошном будуаре, распивая коллекционное шампанское из хрустальных бокалов, Амалия, скинув туфельки, забралась с ногами на софу.

— Знаешь, Аннет, — она задумчиво покрутила бокал, глядя на игру пузырьков. Ее глаза хитро блеснули. — Когда он упал и захрипел… я ведь даже не сразу позвала на помощь. Я стояла и смотрела, как он синеет. И в тот момент я поняла: Бог есть. И он явно на моей стороне.

Она весело рассмеялась — сытым, довольным смехом женщины, которая получила от этой жизни всё.

Я смотрела на нее, попивая шампанское, и понимала: дворцовая клетка навсегда изменила нас обеих. Амалия научилась быть циничной хозяйкой своего богатства. А я… я научилась ждать и плести интриги. И моя главная игра по возвращении в Петербург была еще впереди.

Глава 24. Изумрудный взгляд и парижские тайны

Весна в подмосковных Кузьминках вступала в свои права с поистине русской безудержностью. Снег таял стремительно, превращая роскошный французский парк Голицыных в сеть бурлящих ручьев, а подъездные аллеи — в непролазное грязевое месиво. Мы с Амалией проводили дни в лености и неге, примеряя наряды, читая романы и наслаждаясь абсолютной, звенящей свободой, которую даровало ей вдовство. Я почти физически чувствовала, как восстанавливаются мои растрепанные нервы.

Идиллию нарушил грохот тяжелой дорожной кареты, раздавшийся однажды утром.

Мы сидели в малой гостиной за утренним шоколадом, когда двери распахнулись, и мажордом, с трудом скрывая изумление, доложил: — Граф Николай Строганов-с! Только что из Парижа изволили прибыть!

Амалия радостно взвизгнула, едва не опрокинув чашку с шоколадом. — Николя! Мой любимый кузен!

В гостиную стремительным шагом вошел мужчина. И первое, что бросилось мне в глаза, — это вопиющий, невероятный контраст между окружающей нас весенней распутицей и его безупречным видом. На нем был дорожный, но дьявольски элегантный сюртук из темно-синего английского сукна. Белоснежное кружево жабо не помялось, а волосы, не тронутые пудрой, были перехвачены щегольской бархатной лентой. От него веяло ароматом дорогого французского парфюма с нотками сандала и бергамота, который мгновенно вытеснил из комнаты запах горячего шоколада.

Но самым поразительным в его лице были глаза. Яркие, пронзительно-зеленые, как два идеально ограненных изумруда. В них плясали смешинки, ум и та самая непревзойденная светская наглость, которая либо безмерно раздражает, либо мгновенно покоряет.

— Кузина! — он с театральным вздохом опустился на одно колено перед Амалией и поцеловал ее руку. — Ты расцвела, как майская роза на могиле ненавистного супруга! Вдовство тебе к лицу.

— Ах ты, негодник! — Амалия со смехом ударила его веером по плечу. — Встань сейчас же! Откуда ты взялся? Я думала, ты пропадаешь в Версале!

Николай легко поднялся, и его изумрудный взгляд немедленно скрестился с моим. Он замер. Ироничная улыбка на его губах сменилась выражением искреннего, глубокого восхищения.

— Я пропадал в Версале ровно до тех пор, пока не осознал, что главные сокровища Европы скрыты в подмосковных снегах, — бархатным голосом произнес он, не отрывая от меня глаз. — Амалия, ты не представишь мне эту богиню?

— Это моя ближайшая подруга, княжна Анна Одоевская, любимая фрейлина Ее Величества, — с гордостью произнесла Амалия. — Аннет, это мой несносный кузен Николя. Он мот, дуэлянт и самый обаятельный лжец в Петербурге.

Николай подошел ко мне и склонился в безупречном поклоне. Когда его теплые, сухие губы коснулись моей руки сквозь тонкий шелк митенки, я почувствовала легкий, волнующий трепет.

— Ваше Сиятельство, — его голос понизился на октаву. — Сплетни о вашей красоте дошли даже до берегов Сены. Но они и наполовину не передают истины. Фиалки ваших глаз способны затмить бриллианты французской короны.

— Оставьте ваши французские комплименты для парижских кокеток, граф, — я с легкой усмешкой забрала свою руку, хотя его внимание было мне приятно. В моем прошлом мире таких мужчин называли харизматичными плейбоями. — Мы здесь, в русской глуши, предпочитаем суровую правду.

Николай расхохотался — открыто, звонко и совершенно искренне.

— Правду? Извольте! Правда в том, княжна, что дороги в нашем любезном отечестве — это изощренная пытка, придуманная дьяволом! — он всплеснул руками, поворачиваясь к Амалии. — Кузина, пока я доехал от Петербурга до твоих Кузьминок, мою карету пришлось вытаскивать из грязи трижды! В последний раз грязь доходила до брюха лошадям. Я клял всё на свете! В Европе вы садитесь в экипаж и с комфортом читаете Вольтера до самого Лиона. А здесь? Здесь нужно молиться, чтобы не утонуть в луже посреди тракта!

Амалия рассмеялась, веля слугам подать графу завтрак и вино.

Утолив первый голод, Николай откинулся на спинку кресла, изящно скрестив длинные ноги, и перешел к главной цели своего визита. Он сделал это с такой обезоруживающей, наглой грацией, что на него невозможно было злиться.

— Амалия, душа моя. Ты теперь сказочно богата, — он покрутил в пальцах хрустальный бокал. — Старый Голицын лопнул, оставив тебе золотые горы. А твой любимый кузен, напротив, потерпел сокрушительное фиаско.

— Карты? — Амалия скептически приподняла бровь.

— Карты, женщины и непреодолимая тяга к роскоши, — честно признался граф, прижав руку к сердцу. Его изумрудные глаза смотрели на кузину с мольбой провинившегося, но чертовски обаятельного мальчишки. — В Париже кредиторы грозились спустить меня с лестницы. В Петербурге меня ждут неоплаченные счета от портных. Спаси честь семьи, кузина! Одолжи мне десять тысяч рублей. Клянусь, я верну всё до копейки, как только выиграю у Орлова его арабского скакуна!

Амалия, которая месяц назад тряслась от страха перед бедностью, теперь лишь снисходительно вздохнула.

— Ты неисправим, Николя. Я дам тебе денег. Но при одном условии — ты останешься гостить у нас хотя бы на неделю. Нам с Аннет отчаянно скучно.

— Скучать в моем обществе вам не придется, клянусь шпагой! — просиял граф.

И он сдержал слово.

С появлением Николая Строганова усадьба Голицыных словно ожила. Этот блестящий аристократ привез с собой ветер дальних странствий, легкость и ту самую искрящуюся светскую беседу, по которой я незаметно для себя соскучилась. Он не был похож на тяжелого, подавляющего Потёмкина. Он не был похож на опасного, сотканного из льда и пламени Александра Куракина. Николай был подобен шампанскому — легкий, пьянящий и бьющий в голову.

Вечерами, когда мы собирались в гостиной у камина, он превращался в непревзойденного рассказчика. Я, объездившая в прошлой жизни полмира, слушала его с замиранием сердца, ведь он описывал ту Европу, которую я могла видеть лишь на старинных гравюрах.

Его рассказы напоминали театральные зарисовки:

О Версале:Он с иронией описывал роскошь французского двора, невероятные, громоздкие прически Марии Антуанетты, в которых прятались механические птички, и атмосферу бесконечного праздника, за которым уже чувствовалось дыхание надвигающейся бури.

О Берлине:Николай со смехом рассказывал о суровых прусских порядках короля Фридриха.«Представьте себе, княжна Анна, город, где солдаты маршируют с точностью часового механизма, а философы спорят до хрипоты в прокуренных трактирах. Там нет нашей русской широты души, но есть пугающий, стальной порядок».

Об Италии:Когда он говорил о Венеции, его голос становился бархатным. Он описывал карнавалы, черные лакированные гондолы, скользящие по каналам в тумане, и обжигающее солнце Тосканы.

В один из таких вечеров Амалия, утомленная долгим днем, рано ушла к себе. Мы с Николаем остались вдвоем у камина.

В комнате царил мягкий полумрак. Граф сидел напротив меня, свет пламени отражался в его невероятных, изумрудных глазах. Он смотрел на меня не отрываясь, и в его взгляде больше не было светской насмешки.

— Вы необычная женщина, Анна, — тихо произнес он, подавшись вперед. — Я повидал многих красавиц в Европе. Блистательных, умных, коварных. Но в вас есть какая-то тайна. Вы слушаете мои рассказы не с детским восторгом провинциалки, а с… узнаванием. Словно вы сами бродили по площадям Рима или пили вино в парижских бистро.

Я едва не вздрогнула. Его проницательность была пугающей, но она не несла в себе угрозы.

— Вы слишком много фантазируете, граф, — я попыталась отшутиться, отводя взгляд на огонь. — Мои путешествия ограничиваются книгами в библиотеке Зимнего дворца.

— Книги не дают глазам такого холодного, взрослого блеска, — Николай мягко накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей. — Я знаю, что за вами тянется шлейф интриг. Я слышал о вашем чудесном исцелении, о вашей отмененной свадьбе с Голицыным… и о графе Куракине.

Имя Александра резануло по сердцу, как осколок стекла. Я инстинктивно попыталась вырвать руку, но Николай удержал ее, поглаживая мои пальцы большим пальцем.

— Не прячьтесь, Анна. Я не враг. И я не собираюсь читать вам мораль, — его изумрудные глаза смотрели в самую мою душу, предлагая утешение и нечто большее. — Вы замерзли в этом жестоком петербургском мире. Вы играете по их правилам, выживаете. Но вы слишком молоды и слишком прекрасны, чтобы хоронить себя в ожидании опального фаворита. Позвольте мне стать вашим другом. Или… кем-то более близким.

Его близость кружила голову. Николай Строганов вызывал во мне глубокую, искреннюю симпатию. Он был умен, он не давил, он предлагал мне легкость и забытье, в которых я так отчаянно нуждалась после всех пережитых кошмаров. В моем прошлом мире такой роман на курорте считался бы идеальным способом залечить душевные раны.

Я смотрела в его глаза, цвета весенней листвы, и чувствовала, как внутри меня борется тоска по Ледяному графу и желание снова почувствовать себя беззаботной, желанной женщиной.

— Николай… — прошептала я, чувствуя, как его лицо медленно приближается к моему. От него пахло сандалом и французским вином, и этот запах обещал страсть, лишенную дворцовых интриг и смертельных опасностей.

Я не отстранилась. И когда его губы накрыли мои — мягко, но уверенно, — я закрыла глаза, позволяя себе на одно короткое мгновение забыть обо всем на свете.

Глава 25. Изумрудное пламя и грехи весенней ночи

Поцелуй, начавшийся как легкое, почти невесомое утешение, вспыхнул с пугающей, неконтролируемой силой.

Сначала губы Николая касались моих осторожно, словно он пробовал на вкус запретный плод, ожидая, что я отстранюсь, возмущенно вспыхну или позову служанок. Но я не отстранилась. Вся та усталость, весь тот сковывающий, липкий страх, в котором я жила последние месяцы, требовали выхода. Мне жизненно необходимо было почувствовать себя живой женщиной, а не пешкой в политической игре Екатерины.

Я ответила на поцелуй, приоткрыв губы, и услышала, как у графа сбилось дыхание.

В ту же секунду его руки, до этого мягко поглаживавшие мои ладони, властно легли мне на талию, притягивая вплотную к себе. Николай углубил поцелуй, его язык встретился с моим — горячо, жадно, со вкусом терпкого вина и дразнящей, сметающей все преграды страсти.

В отличие от Александра, в котором всегда чувствовалась сдерживаемая, темная мощь и холодный контроль, Николай был чистым огнем. Стихией, не знающей преград. От него исходила энергия молодости, азарта и парижской свободы.

— Анна... — выдохнул он мне в губы, его пальцы зарылись в мою высокую, сложную прическу, безжалостно выдергивая шпильки. Тяжелые локоны рассыпались по моим плечам. — Вы сводите меня с ума. Я хотел этого с той самой секунды, как увидел вас в гостиной.

— Тогда почему мы всё еще стоим здесь? — прошептала я, глядя в его потемневшие, безумные изумрудные глаза. В моем голосе не было ни капли жеманства восемнадцатого века. Только прямой, дерзкий вызов женщины из другого времени.

Николай замер на долю секунды, пораженный моей откровенностью, а затем на его губах расцвела хищная, торжествующая улыбка. Он подхватил меня на руки с такой легкостью, словно я ничего не весила. Мои руки сами обвились вокруг его шеи.

Мы миновали темные коридоры спящей усадьбы, как две тени. Двери моей спальни поддались бесшумно. Николай внес меня внутрь, пинком захлопнул тяжелую створку и повернул медный ключ в замке, отсекая нас от всего остального мира.

Только мы, мерцающий свет камина и нарастающее, оглушительное биение двух сердец.

Он опустил меня на огромную кровать, не разрывая поцелуя. Его губы скользнули по моей шее, обжигая кожу, заставляя меня выгнуться навстречу этой ласке. Мои пальцы впились в ткань его безупречного английского сюртука.

Я больше не хотела быть пассивной куклой. Всю свою накопившуюся ярость, всю жажду жизни я вложила в это мгновение. Я решительно расстегнула пуговицы на его камзоле, стягивая тяжелую ткань с его плеч. Николай, издав сдавленный стон, помог мне избавиться от рубашки.

Его тело было великолепным. Ни капли лишнего жира — только литые, выточенные долгими часами фехтования мышцы, гладкая горячая кожа, пахнущая сандалом. Он был красив той безупречной, породистой красотой, от которой у женщин перехватывает дыхание. И сейчас вся эта красота принадлежала мне.

— Боже, Анна... Кто вас этому научил? — прохрипел он, когда я дерзко провела ладонями по его груди, спустившись к линии талии. В его голосе смешались шок и абсолютный восторг. В Европе он привык к искушенным куртизанкам и скучающим графиням, но моя несдерживаемая, первобытная жажда была для него в новинку.

— Считайте это моим врожденным талантом, Николя, — усмехнулась я, притягивая его к себе.

Шелк моего домашнего платья с легким треском поддался его нетерпеливым пальцам. На этот раз на мне не было пыточного корсета, только тонкая батистовая сорочка. Николай покрывал поцелуями каждый сантиметр обнажающейся кожи: ключицы, ложбинку между грудей, живот. От его прикосновений по телу разбегались электрические разряды.

Это не была та глубокая, разрывающая душу на части связь, которая была у меня с Александром Куракиным. Это было нечто иное.Это была чистая, незамутненная физическая страсть.Пожар, в котором сгорали все страхи перед завтрашним днем.

Когда мы окончательно избавились от одежды, Николай навис надо мной. Его зеленые глаза в полумраке казались почти черными от желания.

— Вы — колдунья, — прошептал он по-французски, его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Я приехал сюда за спасением от долгов, а нашел погибель.

— Так погибните красиво, граф, — выдохнула я, разводя колени.

Вхождение было резким, глубоким, выбивающим воздух из легких. Я вскрикнула, запрокинув голову, и впилась ногтями в его напряженную спину. Николай замер на секунду, давая мне привыкнуть к его размеру, его горячие губы нежно коснулись моего пульсирующего виска. А затем он начал двигаться.

Ритм нарастал с каждой секундой. Это был бурный, жадный танец. Николай оказался невероятно искусным любовником — он читал каждое движение моего тела, безошибочно находя те точки, от которых сознание срывалось в бездну. Я отвечала ему с такой же неистовостью. Мои стоны смешивались с его тяжелым, прерывистым дыханием. Я обхватила его бедра ногами, прижимая к себе еще плотнее, требуя большего, требуя полного слияния, которое заставило бы меня забыть обо всём на свете.

Скрип массивной кровати тонул в потрескивании поленьев. Жар наших разгоряченных, блестящих от пота тел казался невыносимым.

Я не чувствовала вины. Я не предавала Александра, потому что наша партия на шахматной доске Екатерины еще не была закончена, а мне нужна была энергия, чтобы выжить. Николай давал мне эту энергию. Он давал мне ощущение моей собственной власти над моментом.

С каждым толчком напряжение внутри меня скручивалось в тугую, звенящую пружину. Комната поплыла перед глазами.

— Аннет... — прорычал Николай, его движения стали неистовыми, лишенными всякого контроля.

Искры перед глазами вспыхнули ослепительным светом. Я закричала, вжимаясь лицом в его горячее плечо, когда сокрушительная волна оргазма накрыла меня с головой. Мое тело выгнулось дугой, содрогаясь от невероятного наслаждения. В ту же секунду Николай мощно толкнулся в последний раз и с глухим стоном излился в меня, рухнув рядом на подушки.

Мы лежали в тишине, нарушаемой лишь нашим судорожным, хриплым дыханием. Моя голова покоилась на его груди. Сердце Николая колотилось так, словно он только что пробежал марафон.

Он осторожно обнял меня, зарываясь лицом в мои спутанные волосы, и нежно поцеловал в макушку.

Глава 26. Парижская ссылка и пепел надежды

Петербург встретил меня пронзительным ветром с Невы и мелким, колючим дождем, который мгновенно смыл последние воспоминания о залитых весенним солнцем подмосковных аллеях. Мой тайный, искрящийся отпуск подошел к концу. Я оставила Николая в Кузьминках, сухо и нежно попрощавшись, как и подобает женщине, которая умеет разделять мимолетную страсть и истинную цель. Впереди меня ждала шахматная доска Екатерины Великой, и я была готова сделать свой первый ход, чтобы вернуть Александра из саратовской ссылки.

Но я забыла, что играю с величайшим стратегом Европы.

Едва Прасковья успела распаковать мои сундуки и затянуть меня в строгое, темно-синее платье из плотного шелка, как за мной прислали.

Императрица принимала в своей библиотеке. Она сидела у окна, наблюдая, как капли дождя стекают по стеклу. Когда я вошла и опустилась в глубокий реверанс, Екатерина Алексеевна даже не обернулась.

— Поднимайся, Аннушка. Вижу, московский воздух и общество молодой вдовы пошли тебе на пользу. Румянец на щеках, блеск в глазах.

— Я лишь рада вновь служить Вашему Императорскому Величеству, — ответила я, выдерживая безупречно ровный тон.

Екатерина медленно повернулась. В ее руках был зажат небольшой веер из слоновой кости.

— Служить… Да, служба требует жертв. От всех нас, — она сделала паузу, и ее синие глаза впились в мое лицо, сканируя малейшие изменения мимики. — Я полагаю, тебе будет интересно узнать новости о твоем бывшем наставнике, графе Александре Куракине.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось так сильно, что я испугалась, как бы Императрица не услышала этот стук. Александр! Неужели Потёмкин уже вступил в игру? Неужели его вернули из опалы?

— Государыня? — я позволила легкому, вежливому любопытству прозвучать в голосе.

— Я решила проявить милость, — Екатерина улыбнулась, но эта улыбка была холоднее мартовского льда. — Саратовская глушь губительна для такого блестящего ума. К тому же, Европа бурлит. Мне нужны верные, умные люди там, где куется политика. Вчера я подписала указ. Граф Александр Куракин назначен моим личным чрезвычайным посланником во Францию. При дворе короля Людовика.

Воздух в библиотеке внезапно закончился. Корсет превратился в железные тиски, ломающие ребра.

Париж.

Она отправила его в Париж. Это была гениальная, дьявольски изощренная комбинация. Она не сгноила его в ссылке, где он мог бы озлобиться и стать мучеником в глазах цесаревича. Она осыпала его почестями, дала высочайшую должность и… убрала с доски окончательно. Из Саратова можно было вернуться по приказу Потёмкина. Из дипломатической миссии в Париже, за тысячи верст от Петербурга, возврата не было годами.

Екатерина хирургическим путем отсекла нас друг от друга.

— Он уже уехал? — мой голос прозвучал глухо. Я не смогла скрыть дрожь, и Государыня это заметила.

— Выехал на рассвете, — удовлетворенно кивнула она. — Спешная миссия. У него даже не было времени на долгие проводы. Я уверена, Париж залечит его… гатчинскую меланхолию. Можешь идти, Одоевская. Вечером жду тебя в карточной гостиной.

Я развернулась и вышла на негнущихся ногах. В ушах стоял белый шум. Париж. Тысячи верст бездорожья, чужая страна, чужой двор. Мой Ледяной граф теперь принадлежал Версалю, а я осталась запертой в золотой клетке Зимнего.

Я не помнила, как добралась до своих покоев. Прасковья, бросив на меня один-единственный взгляд, без слов задвинула засовы на дверях и ушла в соседнюю комнату, оставив меня одну.

Я подошла к туалетному столику и без сил опустилась в кресло. Руки тряслись. Вся моя дерзость, весь мой расчетливый план рухнул. Потёмкин не сможет его вернуть. Посла не отзывают без веских политических причин, а их у Светлейшего нет.

Вдруг мой взгляд зацепился за странную деталь.

Под моей любимой серебряной пудреницей лежал сложенный вдвое лист плотной бумаги. На нем не было ни сургуча, ни адреса. Обычный белый прямоугольник.

Я схватила его. Пальцы нащупали знакомую, жесткую фактуру пергамента.

«Моя Анна.

Когда ты прочтешь это, я буду уже далеко от Петербурга. Я не мог не попрощаться.

Ее Величество сделала свой ход. Предложение стать послом в Париже было не милостью, а ультиматумом. Если бы я отказался, пострадал бы не только я, но и Алексей. Ради жизни брата я вынужден был согласиться на это блестящее изгнание.

Я уезжаю в город огней, но внутри меня — кромешная тьма. Всю дорогу от Зимнего до заставы я думал лишь о том, как ты вырвалась из лап Голицына. Ты выжила, моя хищница, и я горжусь тобой больше, чем кем-либо в этом мире. Ты доказала, что сильнее их всех.

Но моя гордость смешана с отчаянием. Нас разделяют тысячи верст, границы и чужие короли. Екатерина думает, что расстояние выстудит мою кровь. Она не понимает, что огонь, который ты во мне зажгла, невозможно погасить ни временем, ни расстоянием.

Я не прошу тебя хранить мне верность в этом змеином гнезде. Выживай любыми способами. Но знай: я вернусь. Я выверну наизнанку французский двор, я стану самым незаменимым дипломатом Европы, я сделаю так, что Императрица сама призовет меня обратно.

Береги себя. И помни ту ночь, когда мы сожгли все маски.Твой, и только твой,А.»

Письмо выпало из моих ослабевших пальцев.

Тишина спальни навалилась на меня всей своей тяжестью. Я закрыла лицо руками. Слезы, которые я так долго сдерживала перед Императрицей, хлынули неудержимым потоком.

Это были не злые, сухие слезы интриганки. Это были слезы женщины, у которой только что вырвали сердце и увезли за тридевять земель. В голове вспыхивали картинки: его стальные, темнеющие от страсти глаза, его грубые, но такие нежные руки, ломающие мой корсет, его хриплый шепот в темноте.

Я плакала, оплакивая нашу разлуку и ту стену, которая теперь стояла между нами. Вспомнился Николай с его изумрудными глазами и легкой, беззаботной лаской. Он дал мне утешение тела, но не смог коснуться души. Моя душа, изрезанная шрамами двух жизней, навсегда осталась в руках Александра Куракина.

Я сползла с кресла на пол, прижимаясь лбом к холодному дереву туалетного столика. Дождь барабанил по оконным стеклам, словно оплакивая мою потерю вместе со мной.

Но постепенно, по мере того как слезы высыхали, в груди начало зарождаться новое чувство. Уже не отчаяние. Упрямство. То самое бешеное, московское упрямство, которое когда-то помогло мне выжить в аварии и не сломаться в первые дни при дворе.

Я медленно подняла с пола письмо, аккуратно разгладила помятые края и спрятала его в тайник под шкатулкой с драгоценностями.

— Ты вернешься, Ледяной граф, — прошептала я, стирая влажные дорожки со щек. — А я сделаю всё, чтобы этот дворец был готов к твоему возвращению.

Я встала, выпрямила спину и громко позвала Прасковью. Мне нужно было привести лицо в порядок. Вечером Императрица ждала меня в карточной гостиной, а значит, игра продолжается.

Глава 27. Иллюзия свободы и ловушка зеленого лабиринта

Весна в окрестностях Петербурга вступала в свои права с поистине имперским размахом, расписывая еще не смелой зеленью все вокруг Воздух по утрам был хрустальным, колким, напоенным ароматамисвежей зелени, прелой листвы, хвои и терпким запахом конского пота.

Императорская охота — излюбленная забава Екатерины Великой — представляла собой зрелище невероятного, ошеломляющего масштаба. Десятки свор гончих, сотни загонщиков, егеря в зеленых с золотом ливреях и блестящая свита царедворцев, чьи наряды могли бы соперничать по стоимости с бюджетом небольшой европейской страны. Государыня, несмотря на возраст, обожала скачки и уверенно держалась в седле, задавая такой бешеный темп, что многие молодые фрейлины едва поспевали за ней, рискуя вывалиться из седел.

Я тоже была частью этой пестрой, громыхающей кавалькады.

Мой амазон — специальное охотничье платье из плотного темно-зеленого сукна, расшитого золотым позументом, — сидел безупречно. На голове красовалась изящная треуголка с длинным фазаньим пером, а руки были затянуты в тончайшие лайковые перчатки. Внешне я выглядела идеальной, картинной аристократкой, наслаждающейся светской забавой. Но внутри меня всё сжималось от глухого, ноющего напряжения, которое не отпускало меня с того самого дня, как Александр отбыл в Париж.

Шли недели, складываясь в месяцы. Писем не было. Дворцовые интриги закручивались всё туже. Я регулярно тайно встречалась с людьми Потёмкина, передавая обрывки подслушанных разговоров, и каждый раз чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью без страховки. Моя двойная жизнь выматывала. Я устала улыбаться тем, кого презирала, и льстить тем, кого боялась.

Именно эти тяжелые, тягучие мысли полностью завладели моим сознанием, пока моя гнедая кобыла мерно вышагивала по лесной просеке. Я настолько погрузилась в себя, что совершенно перестала следить за дорогой.

В моем двадцать первом веке я пару раз каталась на лошадях во время загородных корпоративов. Но там я сидела в нормальном седле, обхватив бока лошади обеими ногами. Здесь же, в просвещенном восемнадцатом столетии, благородным дамам полагалось ездить исключительно в дамском седле.

Это была изощренная, элегантная пытка.

Я сидела боком, развернув корпус вперед, но при этом вся нижняя часть тела была неестественно скручена. Моя правая нога, скрытая под метрами тяжелой суконной юбки, была перекинута через верхнюю луку седла — специальный изогнутый рог, за который приходилось цепляться подколенной впадиной мертвой хваткой. И только левая нога покоилась в единственном стремени.

Никакого баланса. Никакого контроля над животным с помощью шенкелей. Ты просто сидишь на спине полутонного зверя, балансируя за счет пресса и цепляясь правой ногой за кусок кожи и дерева, молясь, чтобы лошадь не дернулась в сторону. При малейшем неверном движении или прыжке шансы вылететь из этого седла и сломать себе шею стремились к абсолютной бесконечности.

Поэтому я инстинктивно натянула поводья, не давая кобыле перейти на рысь, и позволила ей идти медленным, задумчивым шагом.

«Интересно, какая сейчас погода в Версале? —думала я, глядя невидящим взглядом на мелькающие стволы берез.— Вспоминает ли он обо мне? Или парижские красавицы уже заставили его забыть о той безумной ночи в моих покоях?»

Тоска резанула по сердцу с такой силой, что я прикрыла глаза, тяжело выдохнув.

Внезапно я осознала, что вокруг стоит оглушительная, звенящая тишина.

Я резко распахнула глаза и выпрямилась в своем пыточном седле, судорожно вцепившись свободной рукой в луку.

Где лай гончих? Где пронзительные звуки охотничьих рожков? Где конский топот и веселые голоса свиты, которые еще десять минут назад оглушали меня со всех сторон?

Исчезли. Всё поглотил густой, первобытный весенний лес.

Моя кобыла, воспользовавшись тем, что всадница витала в облаках, давно свернула с просеки и теперь неспешно брела сквозь густые заросли папоротника и высокого кустарника, изредка останавливаясь, чтобы пожевать траву.

— Но! Пошла! — дрогнувшим голосом скомандовала я, дернув поводья.

Лошадь недовольно фыркнула, но послушно сделала несколько шагов вперед и остановилась.

Я огляделась по сторонам, и липкий, холодный страх ледяными мурашками побежал вдоль позвоночника. Мы находились в самой чаще. Огромные, вековые ели и сосны смыкались над головой плотным шатром, не пропуская солнечный свет. Внизу царил полумрак, разбавленный лишь пятнами,пробитыми в листве лучиками солнца.

Ни дорожек. Ни тропинок. Ни даже едва заметного следа от копыт или сапог егерей.

— Твою мать... — прошептала я по-русски, совершенно не заботясь об этикете фрейлины.

Паника, настоящая, животная, начала подниматься от живота к горлу. Это был не благоустроенный парк Зимнего дворца. Это был дикий лес восемнадцатого века. Лес, в котором водились медведи, рыси, стаи голодных волков. Лес, в котором промышляли беглые каторжники и разбойники, для которых одинокая аристократка в золотом позументе и на дорогой лошади была равносильна сундуку с сокровищами.

Я попыталась развернуть кобылу, чтобы пойти по собственным следам. Но опавшая листва скрывала всё. В какую сторону мы свернули с просеки? Направо? Налево? Деревья вокруг казались абсолютно одинаковыми — серые, замшелые стволы, преграждающие путь.

— Эй! — крикнула я, сложив ладонь рупором. — Есть кто-нибудь?!

Мой голос прозвучал жалко и глухо, мгновенно утонув во влажном лесном воздухе. Ответом мне было лишь карканье ворона где-то высоко в ветвях. Птичий крик прозвучал зловеще, как насмешка над моей беспомощностью.

«Дыши, Алиса. Просто дыши. Ты не можешь запаниковать. Если ты начнешь метаться, лошадь тоже испугается»,— приказывала я себе, хотя руки, сжимающие поводья, дрожали так, что звенела кожаная сбруя.

Я тронула лошадь пяткой левой ноги — единственной, которая была свободна. Кобыла сделала несколько шагов, хрустя сухими ветками под копытами, и вдруг резко остановилась, прядая ушами.

В кустах справа от нас раздался отчетливый шорох.

Это был не ветер. Это был тяжелый, размеренный хруст, с которым кто-то крупный пробирался сквозь валежник.

Лошадь всрапнула, тревожно заржала и начала пятиться назад. Моя правая нога, зацепленная за луку, болезненно вывернулась. Я инстинктивно вцепилась в гриву животного, теряя и без того хрупкое равновесие. Если она сейчас понесет или встанет на дыбы — я не удержусь. Я упаду прямо под копыта или на эти торчащие коряги.

— Тише, девочка, тише... — зашептала я, гладя дрожащую шею кобылы.

Шорох приближался. В просвете между пожелтевшими кустами лещины мелькнула огромная темная тень. Сердце в груди забилось с такой скоростью, что мне стало больно дышать. Охотничьего кинжала у меня не было — я же фрейлина, мне полагалось лишь красиво улыбаться.

Я замерла в своем неудобном седле, парализованная ужасом, не в силах ни бежать, ни кричать, глядя, как ветки кустарника медленно раздвигаются, выпуская наружу хозяина этого зеленого лабиринта.

Глава 28. Хранитель чащи и случайная искра

Ветки орешника с треском раздвинулись, но вместо оскаленной волчьей морды или медвежьей туши из зеленых зарослей выступила человеческая фигура.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как холодный пот струится по спине под плотным сукном амазона.

Передо мной стоял мужчина. Он был поистине огромного, медвежьего роста, с широченным разворотом плеч, которые едва помещались в форменный зеленый кафтан императорского егеря. Густая, окладистая борода с легкой проседью скрывала половину лица, но из-под кустистых бровей на меня смотрели на удивление светлые, смеющиеся глаза. За спиной у него висело тяжелое охотничье ружье, а на широком кожаном поясе тускло блестел длинный нож.

— Заблудились, Ваше Сиятельство? — голос у него оказался густым, рокочущим, как шум ветра в кронах вековых сосен.

В нем не было ни капли того подобострастного, забитого блеяния, которое я привыкла слышать от дворцовой челяди. Он смотрел на меня спокойно, с легким, почти отеческим прищуром, словно я была не блестящей фрейлиной Екатерины Великой, а заблудившейся в лесу девчонкой.

— Я… я отстала от свиты, — стараясь вернуть голосу прежнюю властность, произнесла я, хотя пальцы всё еще нервно комкали поводья. — Моя лошадь понесла не туда.

— Оно и немудрено, — егерь подошел ближе, и кобыла, до этого нервно прядавшая ушами, вдруг успокоилась, потянувшись мордой к его огромной, загрубевшей ладони. Он ласково потрепал ее по шее. — Там столько шуму наделали, в рога трубят, собаками травят. Тут не то что лошадь, тут леший со страху в болото утек бы. Позвольте, барышня, я вас выведу. Звать меня Митрофаном.

Он уверенно взял лошадь под уздцы и повел ее сквозь заросли.

Я сидела в своем неудобном дамском седле, цепляясь ногой за луку, и с нарастающим любопытством разглядывала своего спасителя. Митрофан совершенно не вписывался в мои представления о примитивных, неотесанных крестьянах восемнадцатого века. Его речь была плавной, образной, без лишнего раболепия.

Пока мы пробирались сквозь чащу, он начал рассказывать о лесе. И делал это так, словно знакомил меня со своим собственным домом.

— Вы не смотрите, что лес сейчас хмурый, — рокотал Митрофан, раздвигая тяжелые еловые лапы плечом, освобождая нам путь. — Он сейчас к зиме готовится, дышит тяжело. А зверь нынче пуганый пошел. Свита Ее Величества стреляет без разбору, ради потехи.

— А ты, Митрофан? Разве не ради потехи бьешь зверя? — спросила я, забыв о страхе. — Ты же егерь. Это твоя работа.

Он хмыкнул, перешагивая через поваленный ствол.

— Работа — это когда вепря-секача надо завалить, чтобы он крестьянские угодья не портил, или волка отвадить. А вот косуль я не бью. Грех это.

— Почему именно косуль? — удивилась я. От такого огромного, сурового мужика с ножом на поясе меньше всего ожидаешь услышать слова жалости.

Митрофан обернулся и посмотрел на меня своими светлыми глазами.

— Уж больно они хороши, Ваше Сиятельство. Милые, грациозные. Идут по лесу — словно барышни на балу танцуют, копытцами едва земли касаются. А глаза у них… совсем как человечьи, всё понимают. Поднимешь ружье на такую красоту — и рука сама опускается. Пусть живут.

Я смотрела на его широкую спину и ловила себя на мысли, что этот лесной великан вызывает во мне куда больший интерес, чем напудренные кавалеры в Зимнем дворце. В нем была первобытная, настоящая сила и какая-то глубинная, природная мудрость, лишенная фальши и лицемерия. Он видел красоту там, где другие видели лишь кусок мяса и охотничий трофей.

Деревья начали редеть. Сквозь стволы пробился яркий осенний свет, а до моего носа донесся густой, дразнящий запах жареного на вертеле мяса и дыма костров.

Мы вышли на широкую, залитую солнцем опушку.

Охотничий лагерь Императрицы напоминал раскинувшийся посреди леса сказочный шатер. Повсюду суетились слуги, на огромных кострах румянились туши кабанов и оленей. Царедворцы, раскрасневшиеся от скачки и прохладного воздуха, пили шампанское из хрустальных бокалов, громко смеясь и обсуждая трофеи. В самом центре возвышался необъятный, роскошный шатер Екатерины, украшенный императорскими вензелями.

Митрофан остановил лошадь на самом краю опушки, в тени раскидистого дуба.

— Ну вот, Ваше Сиятельство. Прибыли, — он отпустил поводья. — Дальше вы сами, мне туда, к господам, соваться не след.

Я посмотрела на него сверху вниз. В моем времени я бы просто перевела ему деньги на карту, но здесь правила были иными. Я потянулась к небольшому кожаному кошелю, прикрепленному к луке седла.

— Чем я могу наградить тебя за спасение, Митрофан? — спросила я, искренне желая отблагодарить егеря, который вывел меня из зеленого лабиринта и развеял мои мрачные мысли.

Егерь усмехнулся в густую бороду.

— Золото мне в лесу ни к чему, барышня. Здесь оно силы не имеет.

Он шагнул ближе к лошади. Его огромная, мозолистая рука, покрытая жесткими волосками, поднялась и вдруг невзначай, словно для того, чтобы опереться, легла прямо на мое колено, обтянутое плотным зеленым сукном амазона.

Это было абсолютно, немыслимо дерзко. По всем законам этого времени я должна была ударить его хлыстом по лицу за такую вольность. Крестьянин, слуга, прикоснулся к фрейлине Императрицы!

Но я не шевельнулась.

Сквозь толстую ткань юбки я почувствовала обжигающий, первобытный жар его огромной ладони. В этом жесте не было сальности или придворной похоти — в нем была уверенная, тяжелая мужская сила человека, который берет от жизни то, что ему нравится.

— Улыбки вашей будет вполне довольно, — рокочущим шепотом добавил Митрофан, не убирая руки. Светлые глаза смотрели на меня с дразнящим, мужским вызовом.

Я медленно, почти гипнотически, улыбнулась ему. Настоящей, не придворной улыбкой.

Егерь удовлетворенно кивнул, убрал руку и, развернувшись, бесшумно растворился в лесной чащи, словно его здесь и не было.

Я тронула лошадь и выехала на залитую солнцем поляну, направляясь к императорскому шатру. Вокруг гремел смех, хлопали пробки шампанского, лаяли гончие, но мои мысли были далеки от этого праздника.

Я сидела в своем неудобном дамском седле и ловила себя на совершенно сумасшедшей мысли. Прикосновение этого огромного, бородатого дикаря оказалось невероятно приятным. Оно разбудило во мне ту самую женщину, которая устала от интриг, политики и напудренных париков. Оно напомнило мне, что за стенами Зимнего дворца существует совсем другой мир — живой, опасный и безумно притягательный. И искра, проскочившая между мной и лесным великаном, обещала разгореться в нечто такое, что могло стать куда опаснее любой придворной игры.

Глава 29. Шатер Императрицы и канцлер в очках

Шум охотничьего лагеря оглушил меня сразу же, как только я выехала из-под сени деревьев на залитую солнцем опушку. Слуги, егеря в золотых позументах, лай гончих, дым костров — всё это слилось в пеструю, суетливую карусель. Едва моя гнедая кобыла остановилась, ко мне тут же подскочил конюх, помогая спешиться, а Прасковья, заламывая руки, бросилась ко мне с причитаниями.

— Барышня! Ваше Сиятельство! Уж мы-то думали, волки вас задрали, или в болото лошадь занесла! Государыня гневаться изволили!

Я отмахнулась от горничной, поправляя сбившуюся треуголку и отряхивая амазон от налипших еловых иголок. Память о тяжелой, горячей руке Митрофана на моем колене всё еще будоражила кровь, но сейчас мне нужно было надеть маску безупречной, покорной фрейлины.

Двое гвардейцев у входа в императорский шатер почтительно расступились, пропуская меня внутрь.

После яркого осеннего солнца в шатре царил приятный, прохладный полумрак. Но назвать это сооружение «шатром» было бы преуменьшением. Это был настоящий переносной дворец. На земле лежали толстые персидские ковры, скрадывающие шаги, у стен стояли изящные походные секретеры красного дерева, а в центре на шелковых подушках восседала Екатерина Великая.

Она уже сменила амазон на более удобное, но не менее роскошное платье для отдыха. Увидев меня, Императрица отложила в сторону фарфоровую чашку с бульоном. В ее глазах промелькнуло искреннее облегчение, которое, впрочем, тут же сменилось монаршей строгостью.

Я опустилась в глубокий реверанс.

— Ваше Императорское Величество, прошу простить мою оплошность. Моя лошадь испугалась и понесла в чащу...

— Встань, Аннушка, — Государыня жестом велела мне подняться. Голос ее звучал мягко, но с той непререкаемой сталью, которую она умела включать в любой момент. — Я рада, что ты нашлась целой и невредимой. Но впредь будь благоразумнее. Опасно отдаляться и быть одной в лесу! Не заставляй меня волноваться, милая. Здесь не дворцовый парк, а дикие дебри.

— Я усвоила урок, Матушка, — смиренно опустила я глаза.

И только выпрямившись, я заметила, что мы в шатре не одни.

В глубоком кресле, чуть в стороне от Императрицы, сидел мужчина. Он совершенно не вписывался в атмосферу шумной, удалой охоты. На нем не было зеленого егерского кафтана или высоких ботфортов со шпорами. Он был одет в строгий, безукоризненный темно-коричневый камзол, застегнутый на все пуговицы.

Это был весьма упитанный, круглолицый вельможа в летах. На его носу покоились небольшие очки в тонкой золотой оправе, из-за которых на меня смотрели умные, невероятно цепкие и усталые глаза. На его коленях лежала пухлая кожаная папка, доверху набитая бумагами с сургучными печатями.

Мой мозг, натренированный на запоминание всех ключевых фигур этого века, мгновенно выдал досье.

Граф Никита Иванович Панин.

Главный дипломат Империи. Глава Иностранной коллегии. Человек, который держит в своих пухлых руках нити всех европейских заговоров и союзов. Но для меня сейчас было важно совершенно другое.

Панин был бывшим воспитателем цесаревича Павла Петровича. И самое главное — он был родным дядей братьев Куракиных.

Мое сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Передо мной сидел человек, который мог одним росчерком пера изменить судьбу Александра в Париже.

— Никита Иванович прибыл прямо из Петербурга с неотложными депешами, — произнесла Екатерина, заметив мой взгляд. Она слегка поморщилась, словно присутствие канцлера на охоте было ей в тягость, но государственные дела не терпели отлагательств. — Европа не дает нам спокойно поохотиться.

Граф Панин тяжело, с одышкой человека, страдающего от лишнего веса, поднялся из кресла. Он снял очки, близоруко щурясь, и вежливо кивнул мне.

— Рад видеть вас в добром здравии, княжна Одоевская. Двор только и говорит о вашем чудесном спасении от уз брака с князем Голицыным. Ваша звезда сияет ярко.

Его голос был мягким, вкрадчивым, лишенным той громовой раскатистости, которой славился Потёмкин. Но в этом тихом тоне крылась огромная, скрытая сила. Он не был любимцем Императрицы, они часто спорили, но Екатерина терпела его, потому что Панин был гениальным дипломатом.

— Благодарю вас, Ваше Сиятельство, — я присела в реверансе, лихорадочно соображая, как мне использовать эту встречу.

— Мы как раз обсуждали дела во Франции, Аннушка, — Императрица перевела взгляд на Панина. В ее голосе зазвучали холодные нотки. — Мой посланник в Париже, племянник Никиты Ивановича, присылает весьма тревожные донесения. Король Людовик слаб, а чернь на улицах становится всё наглее.

При упоминании Александра у меня перехватило дыхание. Панин, промокая круглый лоб батистовым платком, снова водрузил очки на нос.

— Мой племянник, Ваше Величество, исполняет свой долг с превеликим тщанием. Александр — блестящий аналитик. Он пишет, что французский двор танцует на пороховой бочке. Но, смею заметить, эта миссия дается ему тяжело. Парижский климат… не благоволит его здоровью.

Это была ложь. Искуснейшая, тонкая дипломатическая ложь. Панин, как родной дядя, пытался намекнуть Императрице, что ссылку Александра пора бы закончить, ссылаясь на его здоровье. Он защищал свою кровь. И Екатерина это прекрасно понимала.

— Парижский климат весьма полезен для остужения горячих голов, Никита Иванович, — жестко отрезала Государыня, откидываясь на подушки. — Пусть граф Куракин дышит воздухом Версаля и продолжает писать донесения. Это всё, граф?

Панин понял, что тема закрыта. Он почтительно склонил голову, прижимая папку с бумагами к своему объемистому животу.

— На сегодня всё, Ваше Императорское Величество. Позвольте откланяться.

Когда тучная фигура канцлера скрылась за пологом шатра, Екатерина жестом велела мне подойти ближе.

— Иди ко мне, милая. Сядь, — она указала на пуфик у своих ног. — Этот Панин невыносим. Вечно ходит с кислым лицом, вечно недоволен. Бубнит свои нотации, словно я всё еще та немецкая принцесса, приехавшая в Россию, а не Императрица.

Я опустилась на пуфик, расправляя жесткие складки амазона.

— Он лишь заботится о благе государства, Матушка, — осторожно произнесла я.

— Он заботится о своем воспитаннике, Павле, — фыркнула Екатерина, и в ее глазах мелькнула неприязнь, которую она всегда испытывала к собственному сыну. — И о своих племянниках. Спит и видит, как бы вернуть Александра из Парижа. Куракины — это кость в моем горле. Умные, преданные, но преданные не мне.

Она вздохнула и потрепала меня по щеке.

— Иди, переоденься, Аннушка. Вечером у нас бал прямо здесь, на природе. Вели подать себе шампанского. Тебе нужно прийти в себя после блужданий по лесу.

Я вышла из шатра, и осенний ветер тут же охладил мое пылающее лицо.

Дядя Александра. Канцлер Панин. Человек, который руководит внешней политикой.

Я медленно побрела к своей палатке, не обращая внимания на суету охотничьего лагеря. Мои мысли вращались вокруг этого круглолицего человека в очках. Он тоже хочет вернуть Александра. Значит, у нас одна цель. Но он связан этикетом и недоверием Императрицы, а я… я — ее любимая фрейлина и тайная шпионка Потёмкина.

Если я смогу свести эти линии воедино, если я смогу использовать влияние Панина и хитрость Светлейшего…

Я подняла голову и посмотрела на темнеющее над лесом небо. Игра становилась всё сложнее. В нее вступали настоящие тяжеловесы. Но я не собиралась отступать. Ледяной граф должен вернуться в Петербург. И я найду способ поговорить с канцлером Паниным без свидетелей. Любой ценой.

Глава 30. Старый лис и парижское пламя

Сумерки опускались на лес стремительно, окрашивая небо в густые, чернично-лиловые тона. Охотничий лагерь превратился в шумный, сверкающий огнями город: повсюду полыхали костры, слуги накрывали длинные столы прямо под открытым небом, а из шатров доносились взрывы хохота и звон бокалов.

Я шла к своей палатке, кутаясь в теплую шаль поверх зеленого амазона. Голова гудела от мыслей о канцлере Панине. Мне нужен был план, предлог, чтобы заговорить с ним наедине, не вызвав подозрений у шпионов Императрицы.

Но оказалось, что гениальный дипломат Панин уже всё продумал за меня.

Когда я приблизилась к своей палатке, раскинутой в тени старых елей, на небольшом отдалении от шумного центра лагеря, из полумрака отделилась тучная фигура.

Граф Никита Иванович Панин, всё в том же строгом коричневом камзоле, неспешно прогуливался, заложив руки за спину. Заметив меня, он остановился и вежливо приподнял треуголку. В неверном свете далеких костров стекла его очков блеснули холодным, расчетливым светом.

— Чудный вечер, не правда ли, княжна? — его вкрадчивый голос прозвучал так обыденно, словно мы встретились на аллее Летнего сада, а не в глухом лесу.

Я замерла, инстинктивно оглянувшись. Позади никого не было. Мои горничные, должно быть, еще суетились у полевой кухни, добывая мне горячую воду.

— Вечер поистине прекрасен, Ваше Сиятельство, — ответила я, делая шаг навстречу. Сердце забилось быстрее.

Панин приблизился. От него пахло дорогим нюхательным табаком и старой бумагой. Он добродушно улыбнулся, и его круглое лицо стало похоже на лицо заботливого дедушки.

— Государыня изволила упомянуть о вашем приключении. Надеюсь, вы не слишком напуганы? — он говорил достаточно громко, чтобы любой случайно проходящий мимо гвардеец или слуга услышал лишь светскую болтовню. — Говорят, ваша лошадь проявила строптивость. Арабская кровь, полагаю?

— Боюсь, что так, граф, — я подыгрывала ему, понимая, что это спектакль. — Она испугалась охотничьих рожков. Но всё обошлось.

— Лошади, как и люди, не всегда понимают, куда их ведут. Им нужен твердый, но умный всадник, — мягко произнес канцлер.

Он подошел ко мне вплотную. Его тучная фигура на мгновение заслонила меня от света костров. И в эту самую секунду, продолжая улыбаться и смотреть мне в глаза, глава Иностранной коллегии Империи продемонстрировал такую ловкость рук, которой позавидовал бы любой карточный шулер.

Его пухлая рука на мгновение скользнула к моей, и я почувствовала, как в мою ладонь лег узкий, плотный прямоугольник.

— Отдыхайте, Анна Александровна. Завтра будет новый день и новая охота, — так же громко и благодушно завершил он фразу. Слегка поклонившись, старый лис развернулся и неспешно пошел прочь, тяжело ступая по опавшей листве.

Мои пальцы судорожно сжались, пряча прямоугольник в складках тяжелой суконной юбки. Я не стала провожать его взглядом. Развернувшись, я нырнула под тяжелый полог своей палатки.

Внутри горело несколько свечей в походных канделябрах. Прасковьи еще не было.

Я бросилась к небольшому складному столику, дрожащими руками разжимая кулак. На столешницу упал узкий конверт из дорогой, плотной французской бумаги. На нем не было ни капли сургуча. Ни герба. Ни единой буквы адреса. Абсолютно чистый конверт — идеальная предосторожность на случай, если бы Панина или его курьера обыскали люди Тайной канцелярии.

Я поддела клапан конверта ногтем. Бумага поддалась легко. Внутри лежал сложенный втрое лист.

Едва я развернула его, как слезы, которые я так долго сдерживала, мгновенно затуманили зрение. Знакомый, резкий, летящий почерк. Почерк моего Ледяного графа.

«Моя Анна.

Мой дядя — осторожный человек, но он обещал, что найдет способ передать тебе эти строки прямо в руки. Если ты читаешь это, значит, старый лис сдержал слово, и ты жива и в безопасности.

Париж ослепителен. Здесь каждый день — праздник, каждый вечер — бал, на котором решаются судьбы Европы. Король Людовик благосклонен ко мне, а Мария Антуанетта находит мое общество "очаровательно суровым". Они называют меня Le Comte de Glace — Ледяной граф. Они думают, что северные снега выстудили мою кровь. Как же жестоко они ошибаются.

Этот город огней для меня мертв, Анна. Версаль кажется мне пустой, раззолоченной гробницей, потому что в нем нет тебя.

Каждую ночь, закрывая глаза, я вижу не дворцовые интриги, а твои фиалковые глаза, полные вызова и дикой, первобытной силы. Я помню запах твоих волос. Я помню тепло твоей кожи. Я помню, как ты кричала в моих руках. Эта память — единственное, что не дает мне сойти с ума в этом изысканном изгнании.

Я веду свою игру. Я плету сети, договариваюсь с министрами и делаю всё, чтобы стать настолько незаменимым для России здесь, чтобы Екатерина была вынуждена вернуть меня в Петербург для доклада. Я вернусь, моя хищница. Я вырвусь из этого бархатного плена.

Не сдавайся. Играй в их игры, улыбайся Императрице, используй моего дядю — он умен и ненавидит тех же людей, что и мы. Будь безжалостной, если это нужно для выживания.

Но оставь свое сердце мне. Потому что мое — навеки осталось в твоих руках.

Твой Александр».

Я опустилась на походную кровать, прижимая письмо к губам. Бумага пахла не французскими духами, а тем самым, едва уловимым ароматом, который сводил меня с ума: морозом и терпким мужским запахом.

Слезы текли по моим щекам, капая на темное сукно амазона. Но это были слезы не отчаяния, а невероятного, пьянящего счастья.

Он любит меня. Он помнит. Он борется.

В моей памяти невольно всплыли изумрудные глаза Николая Строганова и наши безумные, жаркие ночи в Кузьминках. Николай дал мне утешение, он позволил мне на короткое время забыть о страхе, но сейчас, держа в руках письмо Куракина, я понимала, насколько огромной была разница. То была яркая, сжигающая вспышка физической страсти. А это… это была глубокая, темная, всепоглощающая стихия. Александр был моей настоящей парой в этом жестоком веке.

Я бережно сложила письмо. Теперь всё встало на свои места. У меня появился могущественный союзник прямо под носом у Екатерины. Граф Панин не просто передал записку от влюбленного племянника. Этим жестом канцлер Империи показал, что мы с ним на одной стороне доски.

Он знал о моих чувствах к Александру. Он понимал, что я имею влияние на Императрицу и, возможно, связан с Потёмкиным. Панин предлагал мне негласный союз. И я, Алиса из двадцать первого века, с радостью приняла этот вызов.

Я спрятала узкий французский конверт на груди, под тугим корсетом, прямо у сердца. Умыла лицо холодной водой из кувшина и похлопала себя по щекам, вызывая румянец.

Вечером Императрица устраивала бал на природе. Там будут Потёмкин, Панин, там будут те, кто правит этим миром.

— Я дождусь тебя, мой Ледяной граф, — прошептала я своему отражению в маленьком дорожном зеркальце. В моих глазах больше не было слез. Там горел холодный, расчетливый московский огонь. — А пока… пока я покажу им, как играют в шахматы настоящие королевы.

Я откинула полог палатки и смело шагнула в сверкающую огнями, полную опасностей ночь.

Глава 31. Злобный оскал Светлейшего и лондонский джентльмен.

Возвращение двора в Петербург ознаменовало начало безумного зимнего сезона. После лесной тишины и охотничьих забав Зимний дворец вновь превратился в сверкающую, кружащуюся карусель. Балы сменялись маскарадами, театральные премьеры — зваными ужинами. Танцы до упада были здесь не просто метафорой, а физической реальностью: фрейлины стирали ноги в кровь в узких атласных туфельках, но продолжали улыбаться, кружась в бесконечных менуэтах и котильонах.

Я отбывала эту повинность с ледяным равнодушием идеальной придворной куклы.

Сидя вечером перед жарким камином в своих покоях, я безжалостно швыряла в огонь надушенные записки от поклонников. Пергамент сворачивался, чернила пузырились, и чужие признания в вечной любви превращались в серый пепел. Мне был никто не нужен. Вся эта напудренная, блестящая толпа кавалеров казалась мне картонной декорацией.

Мои мысли безраздельно принадлежали Александру Куракину. Я перечитывала его письмо, спрятанное у самого сердца, и представляла, как он идет по залам Версаля. Но порой — и это злило меня до бессильных слез — в мои мысли без спроса вторгалось совершенно другое воспоминание.

Память тела оказывалась предательски сильной. Стоило мне закрыть глаза, как я чувствовала на своей коже не тяжелые, собственнические руки Александра, а горячие, скользящие ласки Николая Строганова. В ушах звучал его смех, перед глазами вспыхивали его невероятные, изумрудные глаза. Это было какое-то наваждение! Я злилась на себя, понимая, что парижские уроки страсти молодого графа оставили во мне куда более глубокий след, чем я рассчитывала.

Мои невеселые размышления были прерваны самым бесцеремонным образом.

Без доклада, без предупреждения тяжелые створки дверей распахнулись, и в малую гостиную тяжелым шагом вошел Светлейший князь Потёмкин. На нем был небрежно накинутый домашний халат поверх камзола, а единственный глаз горел лихорадочным, рабочим блеском.

— Ваша Светлость, — я поспешно поднялась, оправляя юбки, но Потёмкин лишь отмахнулся.

— Оставь эти реверансы для Государыни, Одоевская. У нас дело, — он грузно опустился в кресло, от которого пахло моим цветочным парфюмом, и мгновенно заполнил собой всё пространство комнаты. — Твой отпуск закончился. Пора отрабатывать спасение от Голицына.

Я напряглась, внутренне собираясь.

— Я готова, Ваша Светлость. Что я должна сделать?

Потёмкин достал из кармана халата золотую табакерку, щелкнул крышкой и с шумом втянул табак.

— Англичане, — коротко бросил он. — При нашем дворе появился новый посланник от Георга III. Джеймс Гаррис, лорд Мальмсбери. Умный, хитрый, как лис, и чертовски опасный дипломат. Ему поручено втянуть Россию в союз с Англией. Мне нужно знать каждый его шаг, каждое слово, сказанное им в кулуарах.

— Вы хотите, чтобы я шпионила за послом великой державы? — уточнила я, понимая масштаб ставки.

— Я хочу, чтобы ты стала его тенью, — рокочущий голос Светлейшего стал тише и оттого еще более угрожающим. — Гаррис оставил свою семью в Лондоне. Ему здесь одиноко. Петербургский климат суров, а лорду отчаянно не хватает… женского тепла. Утешения.

Я замерла, вглядываясь в массивное лицо Потёмкина.

— Мне стать его любовницей? — вопрос прозвучал резко, без тени светского жеманства. Я была Алисой из двадцать первого века, и привыкла называть вещи своими именами.

— А почему бы и нет? — губы Потёмкина растянулись, и эта улыбка была похожа на откровенный, злобный оскал хищника, почуявшего кровь. — Ты красива, умна, в тебе есть та самая искра, которая сводит мужчин с ума. Англичанин клюнет. А когда он окажется в твоей постели, он расскажет тебе то, чего никогда не напишет в официальных депешах.

Он тяжело поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Завтра Большой бал в Тронном зале. Он будет там. Не подведи меня, Анна. Иначе твой опальный граф так и сгниет в своем Версале.

На следующий вечер Зимний дворец сиял тысячами восковых свечей. Музыка гремела, заглушая шелест шелков и звон бриллиантов.

Я выбрала для этого вечера платье цвета грозового неба — глубокого, насыщенного серо-синего оттенка. Оно было элегантным, строгим, но с безупречно глубоким вырезом, притягивающим взгляд. Я должна была стать идеальной наживкой.

Я обошла зал дважды, прежде чем заметила его.

Сэр Джеймс Гаррис, лорд Мальмсбери, стоял у колонны, чуть в стороне от шумной толпы царедворцев. Потёмкин был прав: этот человек разительно отличался от местных вельмож. Ему было на вид около тридцати лет. Стройный, подтянутый, с безупречной осанкой. В отличие от большинства кавалеров, носивших напудренные парики, его собственные темные волосы были лишь слегка припудрены. Лицо без усов, тщательно и гладко выбрито, с тонкими, аристократичными чертами.

Но главным были его глаза. Пронзительно-серые, холодные и… бесконечно печальные. В них читался тот самый лондонский сплин и тоска человека, оказавшегося в чужой, варварской (по меркам англичан) стране.

Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо легкую, загадочную полуулыбку и направилась прямо к нему.

— Вы кажетесь отстраненным от этого праздника жизни, милорд, — произнесла я по-французски, поравнявшись с ним. — Неужели русские балы навевают на вас тоску?

Англичанин вздрогнул от неожиданности и повернулся ко мне. В его серых глазах промелькнуло искреннее удивление — фрейлины редко подходили к иностранным дипломатам первыми.

— О нет, мадемуазель. Балы здесь великолепны, — он ответил на безукоризненном французском, слегка поклонившись. — Просто… порой блеск этого дворца ослепляет настолько, что хочется немного тишины.

— Тишина в Зимнем дворце — самая дорогая и редкая роскошь, — я раскрыла веер, грациозно обмахиваясь. — Позвольте представиться. Анна Одоевская, фрейлина Ее Величества.

— Джеймс Гаррис. Для меня огромная честь, княжна, — он скользнул по мне быстрым, оценивающим взглядом, и я заметила, как в его печальных глазах внезапно вспыхнул огонек живого мужского интереса.

Зазвучали первые аккорды котильона.

— Вы позволите, милорд? — я сама протянула ему руку, нарушая все мыслимые правила этикета. Вызов был брошен открыто.

Удивление на лице Гарриса сменилось легкой, заинтригованной улыбкой.

— С величайшим удовольствием, Анна Александровна.

Он взял мою руку. Его прикосновение было сухим, прохладным и очень уверенным. Мы вышли в центр зала.

В танце лорд Мальмсбери вел безупречно. Мы двигались в такт музыке, и между фигурами котильона беседа завязалась на удивление легко. Он не был похож на местных напыщенных вельмож — у него был острый, британский ум, тонкое чувство юмора и та самая элегантная сдержанность, за которой угадывалась глубокая натура.

— Вы удивляете меня, княжна, — тихо произнес он, когда нас свела очередная фигура танца. — Я ожидал встретить при русском дворе интриги и политику, но не ожидал встретить столь… очаровательную и смелую собеседницу.

— Боюсь, вы еще плохо знаете русский двор, милорд, — я посмотрела прямо в его серые глаза, позволяя обещанию скользнуть в моем взгляде. — Здесь всё не то, чем кажется на первый взгляд.

Танец закончился, но он не спешил отпускать мою руку. Одинокий, печальный английский посланник был заинтригован. Капкан Светлейшего князя Потёмкина сработал безупречно, и теперь мне предстояло сыграть самую опасную партию в моей жизни.

Глава 32. Парижские грезы и шведские письма

Моя опасная, тонкая игра с английским посланником только начинала набирать обороты, когда петербургскую рутину разорвало совершенно неожиданное событие.

В столицу пожаловала Амалия.

Молодая, сказочно богатая вдова князя Голицына произвела при дворе настоящий фурор. От той забитой, трясущейся от страха девочки, умолявшей меня привязать к животу диванную подушку, не осталось и следа. Передо мной предстала уверенная в себе, роскошная светская львица. Траур она носила с таким немыслимым шиком — сочетая черный бархат с россыпями бриллиантов, — что половина столичных щеголей тут же потеряла голову.

Но Амалию больше не интересовали петербургские интриги. На следующий же день после прибытия она испросила личной аудиенции у Императрицы.

Екатерина Великая приняла ее благосклонно. Государыня вообще любила тех, кому сопутствовала удача, а удача Амалии была поистине феноменальной. Когда графиня Голицына, изящно присев в реверансе, попросила высочайшего дозволения отправиться в длительное путешествие по Европе, а именно — в Париж, чтобы «развеять вдовью печаль», Императрица лишь снисходительно усмехнулась.

Разрешение было дано незамедлительно. Огромные капиталы покойного Кощея теперь работали на экономику, а молодая вдова была вольна тратить их в лучших модных домах Франции.

Этим же вечером Амалия ворвалась в мои покои, благоухая свежим морозным воздухом и дорогими духами. Она щебетала о предстоящих сборах, о дорожных сундуках, о модистках, которых она заберет с собой, и о том, как мечтает увидеть Версаль.

А я стояла у окна, глядя на темные воды замерзшей Невы, и чувствовала, как мне не хватает воздуха.

Париж.

Она едет в Париж. В тот самый город, по улицам которого сейчас ходит Александр. Она сможет видеть его на балах в Версале, сможет дышать с ним одним воздухом, в то время как я заперта здесь, вынужденная плести потёмкинские интриги и завлекать в свои сети депрессивного английского лорда.

— Ах, как я тебе завидую, — слова вырвались сами собой. В них было столько искренней, неподдельной горечи, что я едва сдержала слезы.

Я подошла и крепко обняла подругу. Амалия замерла на мгновение, ее руки в черных кружевных перчатках легли мне на спину.

Она отстранилась и посмотрела мне в глаза. В ее взгляде больше не было той наивной легкомысленности. Огромное богатство и разорванные цепи брака сделали ее мудрее. Она посмотрела на мое строгое фрейлинское платье, на тени усталости под моими глазами, и уголки ее губ грустно опустились.

— Я тоже тебе завидую, Аннет, — тихо и очень серьезно ответила она.

— Мне? — я горько усмехнулась. — Чему здесь завидовать? Тому, что я каждое утро просыпаюсь с мыслью, как бы не сделать неверный шаг на этой шахматной доске?

— Тому, что ты по-настоящему живая, — Амалия подошла к своему ридикюлю, оставленному на столике. — Я получила свободу и деньги, да. Но в моей жизни нет той искры, ради которой стоит гореть. Меня окружают искатели моего приданого. А тебя… тебя окружают мужчины, которые готовы ради тебя перевернуть мир.

Она открыла сумочку и достала оттуда пухлую, перевязанную темно-зеленой шелковой лентой пачку писем.

Мое дыхание перехватило. На мгновение я решила, что она тайно привезла мне весточку от Александра. Но, приглядевшись, я увидела на плотной бумаге совершенно другой, размашистый и до боли знакомый почерк.

Амалия протянула пачку мне.

— Николя сейчас в Швеции, — пояснила она, внимательно следя за выражением моего лица. — Вынужден был спешно уехать по каким-то дипломатическим поручениям… и из-за очередных карточных долгов, разумеется. Мой кузен неисправим. Но он постоянно вспоминает о тебе, Аннет.

Мои пальцы дрогнули, когда я взяла эти письма. Плотная бумага словно обожгла кожу. Воспоминания о наших жарких, безрассудных ночах в подмосковной усадьбе мгновенно вспыхнули в памяти, затмевая петербургский холод. Запах сандала, его горячий шепот, его изумрудные глаза, в которых я тонула, пытаясь забыть свою боль.

— Он присылал их мне с оказией, просил передать тебе лично в руки, втайне от чужих глаз, — Амалия поправила накидку на плечах, готовясь к уходу. — Я не читала, не бойся. Это не мое дело. Но я видела, каким он уезжал из Кузьминок. Ты разбила сердце самому циничному повесе Европы.

Я молчала, глядя на пачку писем в своих руках. Во мне боролись два совершенно разных чувства. Одно — верность Ледяному графу, томившемуся в Париже, моя единственная истинная любовь. Другое — дикая, пульсирующая память тела, отзывающаяся на одно лишь имя Николая Строганова.

— Хочешь — прочти, — мягко сказала Амалия, останавливаясь в дверях. — А хочешь — спали в камине. Ты сама хозяйка своей судьбы, Аннет. Но не забывай: жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в моментах счастья. Даже если они кажутся наваждением.

Дверь за ней закрылась.

Я осталась одна посреди гостиной. В камине весело трещали березовые поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я подошла к огню. Жар коснулся моего лица. Моя рука с зажатой в ней пачкой писем дрогнула. Уничтожить? Бросить в пламя и забыть изумрудный взгляд, как мимолетную весеннюю слабость? Сосредоточиться только на английском после и спасении Александра?

Мои пальцы медленно, словно живя собственной жизнью, потянули за темно-зеленую шелковую ленту. Узелок поддался.

«Я только посмотрю, что он пишет, — сказала я себе, вскрывая первый конверт. — Только посмотрю».

Но я знала: я лгу самой себе. Наваждение возвращалось.

Глава 33. Исповедь повесы и весеннее солнце

Я развернула первый лист. Бумага слегка дрожала в моих руках.

Я ожидала увидеть легкий, игривый тон, свойственный графу Строганову. Дежурные комплименты, светские сплетни из Стокгольма, быть может, пару дерзких намеков на наши ночи в Кузьминках. Но с первых же строк на меня обрушилась такая лавина отчаянной, обнаженной страсти, что мне стало трудно дышать.

Его обычно безупречный, летящий почерк здесь срывался, буквы прыгали, а на некоторых страницах чернила слегка расплылись.

«Моя невозможная, моя жестокая Анна...

Я проклинаю тот день, когда переступил порог усадьбы моей кузины. Я приехал туда свободным человеком, а уехал рабом. Стокгольм невыносим. Местные красавицы кажутся мне бледными, пресными тенями после того пожара, в который вы меня бросили. Я закрываю глаза и вижу вашу кожу, чувствую ваш запах. Я пытался забыться в вине, в картах, в пустых светских интрижках — всё тщетно.

Вы отравили меня собой, Анна. Я, высмеивавший любовь во всех салонах Парижа, теперь скулю, как побитый пес, вспоминая один-единственный взгляд ваших фиалковых глаз...»

Письмо за письмом, конверт за конвертом. Это была исповедь сломленного, обезумевшего от тоски мужчины. Циничный повеса, дуэлянт и игрок, Николай Строганов, оказался влюблен. Влюблен страстно, больно и совершенно безнадежно.

Горячая слеза сорвалась с моих ресниц и капнула на плотную бумагу. Я поспешно смахнула ее тыльной стороной ладони, но за ней последовала вторая. Я плакала, сидя перед камином, оплакивая и его разбитое сердце, и свою собственную, разорванную на части душу. В этом жестоком восемнадцатом веке, где всё продавалось и покупалось, любовь оказалась самой страшной и разрушительной силой.

Резкий, требовательный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я торопливо смахнула слезы, пытаясь придать лицу привычное, холодное выражение.

— Войдите! — крикнула я.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник дежурный лакей в расшитой золотом ливрее, держащий на серебряном подносе небольшой конверт.

— Ваше Сиятельство, послание от английского посланника, лорда Мальмсбери, — почтительно доложил он, с поклоном протягивая мне поднос. — Велено передать лично в руки и ожидать ответа.

Я взяла конверт. Строгая, безупречно белая бумага, запечатанная тяжелым красным сургучом с гербом британской короны. Внутри оказалось короткое, написанное убористым английским почерком послание на французском языке.

«Очаровательная княжна.

Смею надеяться, что вы простите мою дерзость. Весна наконец-то смилостивилась над вашим суровым городом. Солнце сегодня удивительно теплое, а лед на Неве сошел. Подарите мне счастье насладиться этим днем в вашем обществе. Согласитесь ли вы разделить со мной прогулку по набережной?Искренне ваш, Джеймс Гаррис».

Я подошла к окну и отдернула тяжелую бархатную портьеру.

Англичанин был прав. Долгая, изматывающая петербургская зима начала сдавать свои позиции. Сквозь высокие окна Зимнего дворца лились ослепительные лучи весеннего солнца. Небо над Невой было пронзительно-голубым, и в воздухе, даже сквозь оконные щели, чувствовалось то самое пьянящее, свежее дыхание настоящей весны.

Прогулка с лордом Мальмсбери. Задание Потёмкина, которое я откладывала, погрузившись в свои переживания. Англичанин сам делал шаг навстречу.

«А почему бы и нет?» — подумала я, глядя на залитую солнцем набережную.

Мне отчаянно нужно было проветрить голову. Мне нужно было вырваться из душных покоев, где призраки прошлого и настоящего рвали меня на части. И если для этого нужно очаровать депрессивного британского дипломата — я это сделаю. В конце концов, я обещала Светлейшему стать его тенью.

Я быстро подошла к своей огромной кровати, откинула тяжелое шелковое покрывало и сунула пачку писем от Николая глубоко под мягкую, взбитую перину. Там их не найдет ни одна любопытная служанка.

Я обернулась к лакею, всё еще застывшему у дверей.

— Передай милорду, что я принимаю его приглашение. Я буду готова через полчаса, — отчеканила я.

Лакей поклонился и исчез.

— Прасковья! — звонко крикнула я, чувствуя, как адреналин предстоящей политической игры вытесняет меланхолию. — Прасковья, живо ко мне!

Горничная вбежала в комнату, на ходу вытирая руки передником.

— Готовь мой новый весенний салоп! Тот, с голубой отделкой, — скомандовала я, подходя к туалетному столику и критически осматривая свое заплаканное лицо в зеркало. — И вели подать пудру. Мне предстоит прогулка по набережной. Английский лев ждет.

Глава 34. Шекспировские страсти и прусский марш

Весенний Петербург был ослепителен. Яркое, по-настоящему теплое солнце отражалось в лужах на мостовой и слепило глаза. Но как всегда яркое солнце соседствовало с холодным ветром с моря.

Мы шли по Дворцовой набережной. Лорд Мальмсбери, безупречно элегантный в своем строгом светло-сером рединготе, предложил мне руку, и я оперлась на нее, чувствуя сквозь ткань плотное сукно его рукава. Мой новый весенний салоп, отороченный нежно-голубым мехом, прекрасно гармонировал с ясным небом, и я ловила на себе завистливые взгляды проезжающих в экипажах дам.

Поначалу наша беседа напоминала осторожное прощупывание почвы — типичный дипломатический танец. Но вскоре петербургский ветер, казалось, выдул из англичанина всю его официальную чопорность.

Джеймс оказался не просто умным, а потрясающе интересным собеседником. В нем не было той тяжеловесной, давящей властности Потёмкина, не было и обжигающей, разрушительной страсти Строганова. Гаррис обладал тонким, как лезвие бритвы, британским интеллектом и безупречным чувством юмора.

Разговор плавно перетек от погоды к искусству, а затем — к поэзии.

— Знаете, княжна, — Джеймс чуть замедлил шаг, глядя на сверкающие шпили Петропавловской крепости на другом берегу. — В этом городе столько золота и размаха, что порой мне не хватает нашей лондонской туманной меланхолии. И наших театров.

— Вы скучаете по Шекспиру, милорд? — с легкой улыбкой спросила я.

Гаррис удивленно вскинул брови. В России восемнадцатого века Шекспира знали мало, предпочитая легкие французские комедии или пафосные трагедии Расина.

— Вы читаете Шекспира, Анна Александровна?

—«Любовь — не кукла жалкая в руках у времени, стирающего розы на пламенных устах и на щеках…»— процитировала я по-французски 116-й сонет, благополучно всплывший в моей памяти еще из университетской программы.

Серые глаза лорда Мальмсбери расширились от неподдельного восхищения. Его сдержанная печаль мгновенно улетучилась, уступив место живому, яркому интересу.

— Вы поразительная женщина, — его голос дрогнул, утратив дипломатическую ровность. — Признаться, я готовился встретить здесь лишь красивых кукол, обученных реверансам. А встретил музу.

— Не спешите с выводами, Джеймс, — я мягко, но уверенно назвала его по имени, сокращая дистанцию. Потёмкин велел стать его тенью, и я вила эту паутину с мастерством паука. — Женщины в России могут быть куда сложнее, чем кажутся. Но расскажите мне о себе. Ваш путь в Петербург наверняка был полон интриг?

Он улыбнулся, польщенный моим вниманием. Мы продолжили неспешный шаг под крики чаек, кружащих над Невой.

Англичанин оказался на удивление словоохотлив, когда понял, что перед ним благодарная и умная слушательница. Он рассказывал о Лондоне, о политических баталиях в парламенте, а затем перешел к своим прошлым дипломатическим победам.

— До России у меня была весьма деликатная миссия при прусском дворе, — в его голосе проскользнули нотки профессиональной гордости. — Мой король, Георг III, нуждался в супруге. Выбор пал на принцессу прусского дома. Мне доверили вести предварительные переговоры, оценивать обстановку и, скажем так, готовить почву для этого союза.

Он рассказывал о дворцовых интригах, о том, как приходилось обходить острые углы в переговорах с немецкими князьями, как взвешивалось каждое слово, чтобы соблюсти интересы британской короны и не оскорбить гордость пруссаков. Я слушала его внимательно, мотая на ус каждую деталь. Этот человек был не просто послом, он был гениальным переговорщиком. И теперь он применит все свои таланты здесь, в Зимнем дворце.

Я чуть крепче сжала его локоть и, заглянув в его пепельно-серые глаза, с легким любопытством спросила:

— И как вам Берлин?

Глава 35. Горячий шоколад и лондонские вольнодумцы

Джеймс слегка поморщился, словно от зубной боли, услышав мой вопрос про Берлин.

— Берлин, княжна, похож на огромную, идеально вычищенную казарму, — ответил он, покачав головой. — Там всё подчинено военной дисциплине и маршу. Даже поэзию там читают так, словно отдают приказы. После прусской столицы блеск и некоторая… первобытная широта вашего Петербурга кажутся мне настоящим глотком свободы. И всё же, этот ледяной ветер с Невы не щадит никого.

Он вдруг остановился. Острый порыв ветра действительно заставил меня поежиться, несмотря на теплую меховую отделку салопа.

— Мы с вами увлеклись беседами и забыли о коварстве русской весны, — Джеймс уверенно, но очень бережно взял меня под локоть и увлек прочь от набережной, к началу Невского проспекта. — Здесь неподалеку есть превосходный кофейный дом, который держит один предприимчивый швейцарец. Там подают лучший горячий шоколад в столице. Идемте, пока вы окончательно не превратились в ледяную статую.

Я не стала возражать. Потёмкинский план работал безупречно — англичанин сам брал инициативу в свои руки.

Кофейный дом встретил нас мелодичным звоном дверного колокольчика и обволакивающей, невероятно уютной теплотой. Воздух здесь был густым, пропитанным ароматами жареных кофейных зерен, ванили, свежей выпечки и терпкого табака. Сквозь запотевшие окна весеннее солнце казалось мягким и размытым. За небольшими столиками из темного дерева сидели иностранные купцы, несколько гвардейских офицеров и солидные петербургские чиновники, ведущие неспешные беседы.

Джеймс выбрал для нас самый уединенный столик в углу, за ширмой из резного дуба. Едва мы сели, как расторопный половой принес нам две дымящиеся фарфоровые чашки с густым, ароматным горячим шоколадом на серебряном подносе.

Гаррис, сняв перчатки, обхватил свою чашку длинными, аристократичными пальцами. Он внимательно посмотрел на меня через легкую завесу пара, поднимающуюся от шоколада. В его серых глазах плескалась неподдельная, почти нежная забота — эмоция, которую так редко можно было встретить в холодных залах Зимнего дворца.

— Вы замерзли, Анна? Ваш носик покраснел, — с легкой, обезоруживающей улыбкой произнес он.

В этом простом, совершенно не дипломатическом замечании было столько человеческого тепла, что я на секунду растерялась. Он не видел во мне политическую фигуру или пешку Екатерины. Сейчас он видел замерзшую женщину.

Я рассмеялась, приложив ладони к пылающим щекам, и решительно взяла свою чашку.

— Ни капли! — бодро возразила я, отпивая обжигающий, сладкий напиток. — Это просто морозный румянец, милорд. Лучше расскажите мне про лондонские кофейни. Спорим, они совсем не похожи на эту чинную швейцарскую идиллию?

Гаррис откинулся на спинку стула, и его глаза мечтательно затуманились. Упоминание родины мгновенно сняло с него остатки официальной сдержанности. Я нащупала ту самую струну, которая делала этого гениального переговорщика уязвимым. Он тосковал по дому.

— Вы выиграли бы этот спор, княжна, — со вздохом произнес Джеймс, и на его губах заиграла ностальгическая улыбка. — Лондонские кофейни — это не место для изящных дамских бесед. Мы называем их «университетами за пенни». Вы платите один пенни за вход, получаете чашку отвратительного, горького кофе и право слушать умнейших людей Империи.

Он подался вперед, увлеченный рассказом.

— Там стоит невыносимый шум и дым от глиняных трубок. Там нет резных ширм и серебряных подносов. Но именно там бьется сердце Англии, Анна! За одним длинным деревянным столом могут сидеть лорд, газетный писака, разорившийся купец и капитан торгового судна. Они читают свежие газеты вслух, они спорят до хрипоты о налогах, о войне в колониях, о политике кабинета министров. Тори и виги готовы вцепиться друг другу в глотки прямо над кофейными чашками!

Я слушала его, не перебивая, лишь изредка кивая. В моем прошлом мире я бы назвала это свободой слова и зачатками гражданского общества. Для России восемнадцатого века, где за лишнее слово о политике Тайная канцелярия могла вырвать ноздри и отправить в Сибирь, это звучало как фантастика. И Джеймс это прекрасно понимал.

— У нас есть кофейня Ллойда у Тауэра, — продолжал он, и его голос звучал как музыка для моих шпионских ушей. Чем больше он говорит, тем больше открывается. — Там собираются страховщики и моряки. Там узнают о кораблекрушениях и новых торговых путях быстрее, чем в Адмиралтействе. А есть кофейня Уилла в Ковент-Гардене, где поэты и критики уничтожают репутации друг друга острее любых дуэльных шпаг.

— Звучит как невероятный, восхитительный хаос, — искренне заметила я.

— Это и есть хаос, — Джеймс тепло посмотрел на меня. — Хаос, в котором рождается истина. Здесь, в Петербурге, всё иначе. Ваш двор прекрасен, ваша Императрица — воистину великая женщина. Но здесь все говорят шепотом. Все оглядываются. Улыбки скрывают страх, а за комплиментами прячется яд.

Он вдруг осекся, поняв, что сболтнул лишнего послу чужой державы. Взгляд посланника на мгновение стал настороженным.

Но я не позволила ему закрыться. Я поставила свою чашку на стол и мягко накрыла его руку своей.

— Вы правы, Джеймс, — мой голос прозвучал тихо, почти интимно. — Этот город красив, но он скован льдом. И не только на Неве. Поверьте, я знаю, каково это — улыбаться, когда хочется кричать, и говорить шепотом там, где в Лондоне спорили бы в полный голос.

Серые глаза лорда Мальмсбери расширились. Моя откровенность (пусть и тщательно выверенная) пробила его броню. Он перевернул руку, переплетая свои пальцы с моими. Его ладонь была горячей.

— Я не думал, что найду понимание в самом сердце Зимнего дворца, — прошептал он, не сводя с меня глаз. — Анна... вы словно свет в этом блестящем, холодном лабиринте.

Я смотрела на него, отвечая ему мягким, обещающим взглядом.

«Я не свет, Джеймс. Я тень Потёмкина», — подумала я с холодным московским цинизмом. Но где-то в глубине души, за плотно запертыми дверями, я не могла не признать: этот умный, печальный англичанин нравился мне всё больше. Игра становилась опасной не только для него, но и для меня.

Глава 36. Гамбит Императрицы и лондонский туман

Спустя два дня я снова сидела за изящным столиком красного дерева в личных покоях Екатерины. За окном накрапывал весенний петербургский дождь, смывая последние островки почерневшего снега, а в камине мерно потрескивали поленья.

На доске из мореного дуба и слоновой кости разворачивалась знакомая, безмолвная баталия. Я играла черными. И, как всегда в присутствии Государыни, чувствовала себя так, словно иду по тонкому, трещащему льду.

Екатерина Алексеевна небрежно передвинула белого офицера, отсекая моему коню путь к отступлению. На ее губах играла легкая, полускрытая улыбка женщины, которая знает всё, что происходит в ее владениях. И даже немного больше.

— Твой ход, Аннушка, — мурлыкнула Императрица, откидываясь на спинку кресла. Ее пронзительные синие глаза остановились на моем лице. — Говорят, весенний воздух творит чудеса. Особенно если дышать им на набережной в компании весьма… интересного собеседника.

Я замерла, держа пальцы на резной фигурке ферзя. Мой визит в кофейный дом с Джеймсом не остался незамеченным. Впрочем, я на это и не рассчитывала. Зимний дворец — это стеклянный улей.

— Лорд Мальмсбери оказался весьма любезен, Ваше Величество, — я сделала ход ферзем, стараясь, чтобы голос звучал ровно, с легкой долей светской снисходительности. — Англичане кажутся чопорными, но Джеймс… сэр Гаррис страдает от петербургской хандры. Ему не хватает лондонских туманов и долгих бесед.

Екатерина тихо рассмеялась. В этом смехе не было веселья, лишь холодная, расчетливая оценка.

— «Джеймс», значит? — она уловила мою оговорку, которую я допустила совершенно намеренно. — Как быстро вы перешли на имена, моя дорогая. И о чем же беседуют блестящая русская фрейлина и лучший переговорщик короля Георга, укрывшись за ширмой в швейцарской кофейне? Уж не о поэзии ли?

— О Шекспире, Ваше Величество, — я посмотрела ей прямо в глаза, не моргая. Лучшая ложь — это часть правды. — И о лондонских кофейнях, где виги и тори готовы перерезать друг другу глотки из-за налогов. Лорд тоскует по дому. Его сердце уязвимо.

Императрица задумчиво постучала длинным ногтем по подлокотнику.

— Уязвимое сердце дипломата — это подарок судьбы для мудрого правителя, Анна, — произнесла она, и ее тон мгновенно изменился, став жестким и сухим. — Гаррис — лис. Он приехал сюда не стихи читать. Он прислан, чтобы втянуть Россию в войну, которая нам не нужна, и навязать союз, выгодный лишь британской короне. Он будет плести интриги, подкупать сенаторов и искать подходы к моим министрам.

Она наклонилась вперед, опираясь локтями о стол.

— Я знаю, что Светлейший князь просил тебя приглядывать за англичанином. Григорий Александрович любит сложные игры, — Екатерина произнесла имя Потёмкина с легким вздохом, в котором смешались усталость и привычная снисходительность. Она знала о задании. Конечно же, она знала. — Но я хочу, чтобы ты помнила, на чьей доске ты играешь, Одоевская.

— Моя преданность принадлежит только вам, Ваше Императорское Величество, — я почтительно склонила голову.

— Оставь, — отмахнулась она. — Преданность при дворе — валюта ненадежная. Мне нужен результат. Гаррис ищет союзников. Он будет использовать твою красоту и твой ум, чтобы подобраться ко мне и к Потёмкину. Позволь ему думать, что он добился успеха.

Екатерина взяла свою белую ладью и одним резким движением сбила моего коня с доски.

— Стань его наваждением, Анна, — холодно приказала Государыня. — Выведай, какие суммы он привез для подкупа. Узнай, кто из моих министров тайно симпатизирует Лондону. Пусть он шепчет тебе свои секреты на ушко в перерывах между вздохами. Но если я узнаю, что ты начала играть на два лагеря… или, не дай Бог, влюбилась в эти печальные серые глаза…

Она не стала договаривать. Угроза повисла в воздухе, тяжелая и неотвратимая, как лезвие топора.

— Шах, дорогая моя, — добавила она с ледяной вежливостью.

Я посмотрела на доску. Мой король был зажат в ловушку. Я снова оказалась между молотом и наковальней. Потёмкин требовал, чтобы я стала любовницей англичанина, Императрица требовала того же, но с двойным контролем. А под периной в моей спальне лежали страстные письма от Николая, пока мое сердце рвалось в Париж, к Александру.

— Я поняла вас, Матушка, — я осторожно передвинула короля, уходя от шаха, хотя позиция оставалась безнадежной. — Лорд Мальмсбери не получит от меня ничего, кроме иллюзий. А вы получите все его тайны.

Екатерина удовлетворенно кивнула.

— Вот и славно. На сегодняшнем балу не отходи от него. Пусть весь двор видит, что посланник Георга III пленен русской красотой. Это собьет спесь с французского посла, а нам даст время для маневра. Ступай.

Я поднялась, сделала идеальный, выверенный до миллиметра реверанс и покинула покои.

Выйдя в пустой коридор, я прислонилась спиной к прохладной мраморной стене и прикрыла глаза. Игра усложнялась. Джеймс Гаррис не был простаком, которого можно легко обвести вокруг пальца. Он был гением дипломатии. Чтобы вытащить из него государственные тайны Англии, мне придется подойти к нему так близко, что грань между шпионажем и изменой исчезнет вовсе.

Глава 37. Чай с жасмином и горечь победы

Вечерний бал в Тронном зале превратился в мой личный, блестяще срежиссированный спектакль. Я следовала приказу Императрицы и плану Потёмкина с пугающей, расчетливой точностью, отсекая любые попытки других кавалеров приблизиться ко мне.

В этот вечер я танцевала только с Джеймсом.

Лорд Мальмсбери, привыкший к сдержанности лондонских леди и настороженности прусских фрейлин, был совершенно безоружен перед прямым, обезоруживающим напором. Я смеялась его шуткам, смотрела на него из-за раскрытого веера взглядом, полным обещаний, и в танце подходила так близко, что наши дыхания смешивались. Когда зазвучал медленный полонез, я, словно случайно, поправляя выбившуюся прядь, невесомо коснулась кончиками пальцев его гладко выбритой щеки.

Джеймс вздрогнул. Его серые, вечно печальные глаза потемнели. Он был очарован, сбит с толку и окончательно покорен. Мой флирт был подобен искусно сплетенной шелковой паутине, из которой этот блестящий дипломат уже не хотел выбираться. Весь двор перешептывался, наблюдая за нами, но мне было плевать. Я играла по-крупному.

Когда бал начал клониться к закату, я тихо, почти касаясь губами его уха, произнесла: — В этих залах слишком душно, Джеймс. И слишком много чужих ушей. Проводите меня в мои покои.

Он не задал ни единого вопроса. Лишь молча и крепко сжал мою руку, уводя из сверкающей, громыхающей толпы.

В моих апартаментах царил мягкий полумрак и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Я отослала Прасковью еще до начала бала, поэтому мы были совершенно одни. Я не стала предлагать ему шампанское — это было бы слишком пошло, слишком по-дворцовому. Вместо этого я сама разлила по фарфоровым чашкам горячий чай с жасмином и пододвинула к нему серебряное блюдо со свежей, еще теплой французской выпечкой.

Этот контраст — после ослепительного, фальшивого бала оказаться в уютной, почти домашней тишине, пить чай и есть булочки — окончательно сломал броню лорда Мальмсбери. Он расслабился, его плечи опустились, и он смотрел на меня с таким глубоким, искренним обожанием, что у меня на секунду болезненно сжалось сердце.

— Вы — самое удивительное видение, которое я когда-либо встречал, Анна, — прошептал он, отставляя чашку.

Я подошла к нему вплотную, взяла его за руку и молча повела за собой в спальню.

Джеймс оказался именно таким любовником, каким и должен был быть истинный английский джентльмен. Он был невероятно нежен, почтителен и нетороплив. Он целовал мои руки, плечи, шею с такой бережной осторожностью, словно боялся разбить хрупкую фарфоровую статуэтку. Его ласки были медленными, пропитанными той самой лондонской меланхолией и романтическим трепетом.

Но мне не нужна была меланхолия. Нежность Джеймса оставляла слишком много места для мыслей, а думать мне было нельзя. Если бы я позволила себе расслабиться в его руках, я бы вспомнила пронзительный взгляд Александра Куракина или сумасшедший, сжигающий огонь Николая Строганова. Мне нужно было заглушить свою совесть.

И тогда я взяла дело любви в свои руки.

Я резко перевернула его на спину, заставив Джеймса издать сдавленный вздох удивления. Я не стала изображать покорную, трепещущую деву. В моих движениях проснулась дерзость и та самая дикая, первобытная страсть, которую не мог скрыть никакой придворный корсет. Я целовала его жадно, требовательно, кусая его губы, направляя его руки, диктуя свой собственный, безумный ритм.

Англичанин был потрясен. Он попытался вернуть контроль, но я не позволила. Я накрыла его собой, двигаясь с исступленной, отчаянной силой женщины, которая пытается в физическом наслаждении сжечь свою душевную боль. Джеймс, отбросив свою британскую сдержанность, застонал, полностью отдаваясь этому огненному шторму, который я на него обрушила. Он впивался пальцами в мои бедра, его дыхание срывалось, а серые глаза были широко распахнуты от абсолютного, невероятного восторга.

Всё закончилось яркой, ослепляющей вспышкой, после которой мы оба без сил рухнули на скомканные шелковые простыни.

Джеймс ушел после полуночи. Он одевался в тишине, бросая на меня взгляды, полные потрясения и благоговения. Целуя мою руку на прощание, он прошептал: — Я никогда этого не забуду, Анна. Моя жизнь, мои мысли… теперь всё принадлежит вам.

Щелкнул замок. Я осталась одна.

Капкан захлопнулся. Екатерина получит свои тайны, Потёмкин — своего ручного британского посла. Я выполнила задание на отлично.

Я медленно поднялась, задула свечи и забралась обратно в пустую, остывающую кровать. Моя рука скользнула под перину, нащупав перевязанную шелковой лентой пачку писем Николая, и сжала ее.

Темнота спальни навалилась на меня всей своей тяжестью. Роль роковой соблазнительницы была отыграна. Адреналин отступил, оставив после себя лишь звенящую, липкую пустоту и чувство невыносимой грязи. Я продала свое тело за политические очки в игре, чтобы вернуть человека, который сейчас находился за тысячи верст отсюда.

Я уткнулась лицом в подушку, всё еще хранившую запах дорогого английского одеколона, и тихо, чтобы не услышала горничная за стеной, разрыдалась.

Глава 38. Английский особняк и власть теней

Через несколько дней после нашего триумфа на балу я нанесла лорду Мальмсбери ответный визит.

Особняк, который Джеймс арендовал на Английской набережной, разительно отличался от барочной, избыточной роскоши петербургских дворцов с их позолотой и лепниной. Здесь царил дух туманного Альбиона: темные дубовые панели, тяжелая кожаная мебель, запах хорошего трубочного табака, пчелиного воска и старой бумаги. Это был дом холостяка, полностью погруженного в работу, — строгий, элегантный и немного мрачный.

Джеймс встретил меня у порога. Когда лакей принял мой бархатный плащ, в глазах англичанина вспыхнула такая неподдельная, почти мальчишеская радость, что мне на мгновение стало совестно за свою роль.

— Вы оказали мне невероятную честь, Анна, — он поцеловал мою руку в перчатке, задерживая дыхание. — Мой дом кажется мне теперь светлее, раз вы переступили его порог.

— Покажите мне свое убежище, Джеймс, — я мягко улыбнулась, позволяя ему вести себя под руку. — Я хочу знать, где рождаются те самые депеши, от которых так нервничает граф Панин.

Лорд Мальмсбери с готовностью провел меня по первому этажу. Он показал свою огромную библиотеку, уставленную книгами на английском и французском, массивный рабочий стол красного дерева, заваленный картами и документами. Он даже с легкой гордостью продемонстрировал мне свою коллекцию охотничьих ружей. Джеймс был открыт, он расслабился в моем присутствии, рассказывая о политике и своих лондонских друзьях с такой легкостью, словно я была не фрейлиной чужой Императрицы, а его доверенным лицом. Потёмкин был бы в восторге.

Но чем дольше длилась эта экскурсия, чем больше он говорил о дипломатии, тем сильнее внутри меня нарастало то самое глухое, ноющее напряжение. Политика. Интриги. Версаль. Всё это неумолимо напоминало мне о Куракине и о той клетке, в которой я находилась. Мне нужно было заставить Джеймса замолчать. Мне нужно было заглушить этот голос разума.

Наша экскурсия закономерно завершилась на втором этаже, у дверей его личных покоев.

Спальня посланника была выдержана в глубоких бордовых и коричневых тонах. Огромная кровать с тяжелым балдахином, тяжелые портьеры на окнах, скрадывающие свет пасмурного петербургского дня.

Джеймс закрыл за нами дверь и повернулся ко мне. Его взгляд снова стал темным, пропитанным той самой лондонской меланхолией. Он шагнул ко мне, поднял руку, намереваясь, как и в первый раз, начать с нежных, долгих, почтительных прелюдий.

— Моя прекрасная Анна… — начал он своим бархатным шепотом.

Я не дала ему договорить.

Сбросив с себя маску светской дамы, я сделала резкий шаг вперед. Мои руки легли на лацканы его безупречного сюртука. Джеймс удивленно замер, когда я властным, не терпящим возражений жестом потянула его на себя, заставляя отступить к краю огромной кровати.

— Оставьте разговоры для кабинета министров, милорд, — прошептала я, глядя прямо в его растерянные серые глаза.

Я толкнула его в грудь. Джеймс, не ожидавший такого напора, потерял равновесие и тяжело опустился на край матраса. Прежде чем он успел опомниться, я шагнула между его разведенных колен. Мои пальцы быстро, без малейшего стеснения, расправились с его шейным платком, отбрасывая тонкий шелк на пол.

— Боже мой, Анна… — выдохнул он, когда я начала расстегивать пуговицы его жилета. Его руки инстинктивно легли на мою талию, но он не пытался перехватить инициативу. Он был парализован моей дерзостью.

Для него, воспитанного в строгих традициях, женщина-аристократка должна была быть пассивной, принимающей, скромной. Но я не была женщиной восемнадцатого века. И сейчас мне отчаянно требовалось выплеснуть всю свою фрустрацию, всю свою злость на эту золотую клетку.

Я освободила его от тяжелой одежды. Джеймс тяжело дышал, его глаза расширились от шока и нарастающего, безумного желания. Я не стала ждать помощи — я сама избавилась от своего платья с пугающей скоростью, оставшись лишь в тонкой сорочке.

Затем я толкнула его спиной на подушки и властно оседлала его бедра.

Англичанин издал глухой, почти звериный стон, когда я начала двигаться. Я диктовала ритм — жесткий, требовательный, безжалостный. Я впивалась ногтями в его плечи, я целовала его так, словно хотела выпить до дна. Это не было актом любви, это было актом подчинения. Я стирала его мысли, заставляя его тело полностью принадлежать мне.

Джеймс сдался. Его британская сдержанность разлетелась вдребезги. Он обхватил мои бедра своими сильными руками, помогая мне, подстраиваясь под мой дикий темп. Он шептал какие-то бессвязные слова на английском, задыхаясь от восторга и потрясения. Эта русская вакханалия, эта огненная буря, которую я обрушила на него в его собственной чопорной спальне, свела его с ума.

Когда напряжение достигло пика, я запрокинула голову, выгибаясь дугой, и Джеймс с криком содрогнулся подо мной, вжимая меня в свое тело с такой силой, словно боялся, что я исчезну, как морок.

Долгое время в комнате слышалось лишь наше хриплое, прерывистое дыхание.

Я лежала на его груди. Сердце лорда Мальмсбери колотилось как безумное. Он медленно провел рукой по моим растрепанным волосам, его пальцы слегка дрожали.

— Вы — ведьма, Анна, — прошептал он по-французски, и в его голосе звучало абсолютное, религиозное благоговение. — Вы сожгли меня дотла. Если бы Екатерина отправляла вас на переговоры, Европа давно бы пала к ее ногам.

Я прикрыла глаза, слушая ровный стук его сердца.

«Ты даже не представляешь, насколько ты прав, Джеймс», — подумала я.

Я приподнялась на локте, глядя на его умиротворенное, расслабленное лицо. Броня посланника была пробита. Теперь он был готов отдать мне любую тайну. Мне оставалось лишь правильно задать вопрос.

— А вы сдались без боя, милорд, — мягко, с кошачьей грацией мурлыкнула я, вычерчивая ногтем невидимые узоры на его груди. — Интересно, так же легко вы сдаете позиции и в своих секретных депешах королю Георгу о нашем флоте?

Джеймс рассмеялся — сытым, счастливым смехом покоренного мужчины — и, притянув меня к себе для поцелуя, начал говорить. И каждое его слово я бережно складывала в уме, чтобы вечером передать их Светлейшему князю Потёмкину. Я выиграла эту битву. Но вкус этой победы на губах отдавал лишь горьким пеплом.

Глава 39. Король-слесарь и прусские секреты

Мы лежали на широкой кровати, укрывшись лишь наполовину смятой шелковой простыней. Темные бордовые портьеры надежно отсекали нас от суеты петербургского дня. В комнате пахло раскаленным воском, сандалом и терпким, тяжелым ароматом недавней страсти.

Джеймс, полностью расслабленный, лежал на спине, обнимая меня за плечи. Я уютно устроилась на его груди, вычерчивая ногтем невидимые вензеля на его коже. Моя голова покоилась рядом с его бьющимся сердцем, а разум холодно и расчетливо фиксировал каждое слово, слетающее с его губ. После пережитого шторма лорд Мальмсбери был абсолютно беззащитен.

— Знаете, Анна, — лениво, с легкой хрипотцой произнес он, перебирая пальцами мои разметавшиеся волосы. — Ваша Россия полна иллюзий. Когда я только ехал сюда, мне казалось, что я понимаю расстановку сил.

— И в чем же вы ошиблись, мой милый Джеймс? — промурлыкала я, чуть приподняв голову и заглядывая в его серые глаза.

— В людях, — он тяжело вздохнул, и в этом вздохе прозвучала искренняя профессиональная досада. — Взять, к примеру, графа Панина. Канцлер, глава Иностранной коллегии. Изначально он показался мне человеком просвещенным, истинным сторонником Англии. Я рассчитывал опереться на его влияние при дворе, чтобы продвинуть идею нашего союза. Но теперь… теперь я уверен, что жестоко ошибся.

Я замерла, боясь спугнуть этот невероятный приступ откровенности. Потёмкин отдал бы многое за эту информацию. Панин — дядя моего Александра, и знать о его истинных политических симпатиях было жизненно необходимо.

— И на чьей же стороне старый граф, если не на вашей? — невинно поинтересовалась я, словно мы обсуждали театральную премьеру.

— Он на стороне Пруссии, — с горечью констатировал англичанин. — Он спит и видит, как бы укрепить свой пресловутый «Северный аккорд» с королем Фридрихом, оставив Лондон в стороне. Старый лис так искусно водил меня за нос, раздавая туманные обещания, что я едва не попался в эту ловушку. Если бы не пара перехваченных депеш… Впрочем, не будем о скучном.

Он нежно поцеловал меня в макушку, давая понять, что лимит государственных тайн на сегодня исчерпан. Но мне этого было более чем достаточно. Панин — пруссофил. Эта деталь пазла идеально ложилась в общую картину.

Чтобы отвести подозрения и поддержать иллюзию беззаботной любовной болтовни, я сменила тему, переведя ее на дворцовые сплетни.

— Вы правы, политика утомляет, — я игриво прикусила его плечо. — У нас здесь и без того хватает баталий. Взять хотя бы мои партии в шахматы с Государыней. Это же настоящая экзекуция! Я сижу перед ней, передвигаю фигуры, а она в это время вершит человеческие судьбы, словно это пешки на доске.

Джеймс усмехнулся, поглаживая мою обнаженную спину.

— И что же, Ее Величество часто ставит вам мат?

— Постоянно! — я театрально возмутилась, откидываясь на подушки. — Недавно она едва не сломала мне жизнь одной такой партией. Представьте себе: меня пытались выдать замуж за старого князя Голицына. Семен Петрович — настоящий монстр, известный своими жестокими забавами в подмосковных имениях. Я была в ужасе! Но, по невероятной иронии судьбы, в его сети угодила моя подруга, Амалия.

— Бедная девушка, — сочувственно произнес Джеймс, типичный английский джентльмен.

— О, не стоит ее жалеть! — я рассмеялась, вспоминая роскошный траур Строгановой. — Судьба сыграла с Кощеем злую шутку. Он умер прямо в первую брачную ночь! Инсульт. Амалия проснулась свободной, невероятно богатой вдовой. И теперь эта "бедная девушка" блистает в Париже, скупает наряды, закатывает балы и, держу пари, прямо сейчас очаровывает самого короля Людовика в залах Версаля!

Джеймс Гаррис вдруг расхохотался. Это был не сдержанный смех дипломата, а громкий, искренний хохот, от которого затряслась кровать.

— Очаровывает Людовика? — переспросил он, утирая выступившие от смеха слезы. — О, моя милая, наивная Анна! Боюсь, вашей обворожительной подруге придется сильно разочароваться.

— Почему это? — я обиженно надула губы. — Амалия красавица, и ее капиталам позавидует любой французский принц крови.

— Не сомневаюсь в ее достоинствах, — улыбаясь, ответил Джеймс и повернулся ко мне, подпирая голову рукой. — Но французский король абсолютно глух к женским чарам. Во-первых, Людовик XVI без памяти, почти фанатично влюблен в свою жену, Марию Антуанетту. Ни одна фаворитка не имеет шансов задержаться при его дворе. А во-вторых… у Его Христианнейшего Величества есть куда более всепоглощающая страсть, чем женщины или политика.

— И что же это? Охота? Карты? Искусство? — начала перечислять я, вспоминая привычки монархов.

— Слесарный кабинет, — абсолютно серьезно заявил лорд Мальмсбери.

Я уставилась на него, уверенная, что он шутит. Но серые глаза Джеймса смеялись без капли иронии.

— Серьезно, Анна, — продолжил он. — Я знаю это от наших послов в Париже. Король Франции обожает работать руками. Он оборудовал себе настоящую кузницу и мастерскую прямо над своими роскошными покоями. Он часами стоит у верстака, выпиливает детали, работает напильником. Он мастерит на досуге отличные замки! Поверьте мне, если вашей подруге удастся привлечь внимание Людовика, то только в том случае, если она принесет ему чертеж нового дверного засова.

Я моргнула, пытаясь переварить эту информацию. Мой мозг жительницы двадцать первого века, казалось, знал об истории Французской революции, но эта абсурдная, комичная деталь совершенно стерлась из моей памяти.

Властитель половины Европы. Монарх, чьего двора боятся и которым восхищаются. Человек, от которого сейчас зависит жизнь и миссия моего Александра Куракина, скрывающегося в парижских тенях.

— Невероятно… — прошептала я, чувствуя, как на губах сама собой расползается растерянная улыбка. — Король-слесарь?

— Именно так, — Джеймс довольно кивнул и снова притянул меня к себе, накрывая мои губы своими. — Так что оставим королям их замки, а дипломатам — их тайны. У нас с вами есть дела поважнее, княжна.

Глава 40. Петергофские фонтаны и щедрость Императрицы

Лето обрушилось на Петербург внезапно, душным маревом и знаменитыми белыми ночами, стирающими грань между сном и явью. Двор, спасаясь от городской духоты, раскаленного камня и зловония столичных каналов, перебрался в Петергоф.

Переезд означал смену декораций, но не правил игры. Жизнь закружилась в бесконечном, слепящем вихре: прогулки по тенистым аллеям Нижнего парка, брызги золотых фонтанов, маскарады, лодочные катания и грандиозные фейерверки над темными водами Финского залива.

В этой пестрой суете мои встречи с Джеймсом стали редкими. Его строгий, уединенный особняк остался на Английской набережной в столице, а в тесноте петергофских павильонов, где у стен в буквальном смысле были уши, уединиться оказалось куда сложнее.

Но парадокс заключался в том, что именно эта вынужденная разлука сделала наши тайные свидания еще более обжигающими. Когда нам удавалось урвать час в дальних покоях или пересечься в уединенных беседках парка, в лорде Мальмсбери больше не было и следа лондонской меланхолии. В этих встречах теперь пульсировала жадная, срывающая все маски страсть и абсолютная, пугающая откровенность. Джеймс доверился мне полностью. В перерывах между поцелуями этот гениальный дипломат шептал мне вещи, от которых у любого агента Тайной канцелярии случился бы инфаркт от радости.

Светлейший князь Потёмкин был доволен. Получая от меня через верных слуг зашифрованные записки с выжимками из откровений англичанина, он лишь довольно щурил свой единственный глаз, выстраивая внешнюю политику Империи так, чтобы британский лев сам, добровольно зашел в изящный русский капкан.

Довольна была и Государыня. Во время наших редких шахматных партий на террасе Монплезира она больше не угрожала мне ссылкой. Напротив, в ее пронзительном синем взгляде появилось нечто вроде холодного уважения к моему таланту лицедейки.

Награда за мою идеальную шпионскую работу не заставила себя ждать.

Она обрушилась на меня душным июльским утром в виде тяжелой гербовой бумаги с личной сургучной печатью Екатерины Великой. Я развернула документ, сидя у открытого окна в своих покоях, и несколько минут просто смотрела на витиеватые строчки, не веря собственным глазам.

За «верную службу, благонравие и преданность престолу» Императрица даровала мне поместье на Украине. Причем это был не просто кусок земли, а настоящий замок, оставшийся от какого-то почившего польского шляхтича после очередного передела границ, и пара огромных, богатых деревень с плодородными землями в придачу.

Я, Алиса из двадцать первого века, внезапно стала владелицей средневекового замка и сотен крепостных душ.

Паника накатила мгновенно. В моем прошлом мире недвижимость означала коммунальные платежи и налоги, но здесь это были живые люди, посевы, урожаи и совершенно незнакомая мне экономика восемнадцатого века. Я понятия не имела, с какой стороны подступиться к этому внезапному богатству.

Тем же вечером я выловила Потёмкина. Светлейший стоял в одиночестве на балюстраде, выходящей к заливу, и курил свою неизменную трубку, глядя на свинцовые волны.

— Ваша Светлость, — я подошла почти вплотную, сжимая в руках свернутый указ Императрицы. Мой голос звучал чуть жалобно, выдавая растерянность. — Я бесконечно благодарна, но… что мне с ними делать?

Потёмкин медленно повернул ко мне свою массивную голову.

— С чем делать, Одоевская? — басом переспросил он, выпуская густое облако ароматного дыма.

— С поместьем! С деревнями! С этим польским замком на юге! — я всплеснула руками. — Я фрейлина, я шпионка, если вам угодно, но я не управляющий! Я ничего не смыслю в сборе урожая и крестьянских податях.

Князь Таврический усмехнулся. В сумерках его лицо казалось высеченным из цельного куска гранита, но в глазу прыгали веселые искорки.

— Глупая ты девка, Анна, хоть и хитрая, — снисходительно хмыкнул Потёмкин. — Сдай арендаторам землю и благодари Государыню.

Он развернулся ко мне всем своим грузным корпусом и похлопал тяжелой ладонью по моему плечу.

— Не забивай свою красивую головку починкой крыш и подсчетом мешков с зерном. Найми толкового приказчика, пусть он сдает угодья в аренду, собирает оброк и присылает тебе чистое золото. Твое дело сейчас — блистать при дворе, носить бриллианты и держать английского лорда на коротком поводке. А недвижимость на юге… — Светлейший перевел взгляд обратно на темнеющий горизонт, и в его голосе зазвучали масштабные, государственные нотки. — Земля на юге тебе еще очень пригодится. Поверь моему слову.

Я спрятала указ в складки платья. У меня появился свой собственный угол в этом жестоком мире. Свой замок. Своя земля. И если когда-нибудь мне придется бежать от гнева Императрицы или если мой Ледяной граф вернется из Парижа сломленным и лишенным милостей… нам будет, где укрыться.

Глава 41. Бриллиантовый князь и смена декораций

Июльский зной плавил очертания петергофских дворцов, превращая парки в душные, напоенные ароматами роз и нагретой хвои лабиринты. Моя новая жизнь владелицы южного замка пока оставалась лишь строчками на гербовой бумаге, убранной на дно шкатулки. Реальность же состояла из бесконечного ожидания и дворцовых сплетен, которые разлетались быстрее, чем брызги знаменитых фонтанов.

Именно в эти ленивые, знойные дни почтовая карета доставила мне пухлый пакет, пахнущий лавандой и парижской беззаботностью. Амалия.

Моя бывшая подруга, а ныне сказочно богатая вдова, писала часто и много. Ее письма были похожи на нее саму: пестрые, блестящие и абсолютно лишенные глубокого смысла. Я сломала сургуч, устроившись в тени на балконе, и углубилась в чтение.

«Аннет, душа моя! Париж — это не город, это непрекращающийся праздник! Я была представлена королеве Марии Антуанетте. Она нашла мой вдовий наряд из черного лионского шелка "очаровательно варварским" и пригласила в свой малый круг в Трианоне. Я трачу деньги покойного супруга с таким размахом, что местные банкиры кланяются мне до земли!

Но главная новость не во мне. Весь Версаль только и говорит о русском после! Твой угрюмый наставник, Александр Куракин, произвел здесь настоящий фурор. Но знаешь, как его теперь называют? Французы забыли про Le Comte de Glace. Теперь он для нихLe Prince Diamant — Бриллиантовый князь!

Аннет, это какое-то безумие! Он появляется на балах в камзолах, которые густо усыпаны бриллиантами, словно он не дипломат из заснеженной России, а какой-то раджа из дикой Индии! Драгоценные камни на его пуговицах, на пряжках туфель, на эфесе шпаги. Женщины падают в обморок от его блеска, а он смотрит на них своим фирменным ледяным взглядом и лишь высокомерно улыбается. Мне кажется, Версаль окончательно вскружил ему голову…»

Письмо выпало из моих рук.

Бриллиантовый князь. Раджа. Женщины, падающие в обморок.

В груди расползся холодный, липкий ком. Я ждала от него писем. Каждую ночь я прислушивалась к шагам в коридоре, надеясь, что тайный курьер принесет мне тот самый узкий французский конверт без адреса. Но Куракин молчал. Месяц за месяцем — абсолютная, глухая, звенящая тишина.

Я пыталась искать ответы у графа Панина. Мы изредка сталкивались в коридорах Большого дворца или на прогулках. Но каждый раз, когда я умоляюще смотрела в глаза старого канцлера, ища в них хоть каплю надежды или тайного знака, глава Иностранной коллегии лишь тяжело вздыхал и отрицательно качал головой. Никаких писем. Никаких вестей лично для меня.

Неужели Амалия права? Неужели блеск Версаля, свобода и статус ослепили его? Или этот нелепый, кричащий бриллиантовый маскарад — часть его дипломатической игры, чтобы отвлечь внимание французских шпионов? Я не знала. И это неведение разъедало меня изнутри сильнее любой пытки.

Тем временем в Зимнем дворце, а затем и в Петергофе, разворачивалась своя, не менее захватывающая драма. Шахматная доска Екатерины Великой вновь пришла в движение, и у нас появилась новая, блестящая фигура.

Двор гудел как растревоженный улей. Причиной тому стала отставка прежнего фаворита и стремительное возвышение нового.

Его звали Петр Васильевич Завадовский.

Он был статен, хорош собой той мягкой, обволакивающей славянской красотой, которая так нравилась Императрице. Но в отличие от многих смазливых офицеров гвардии, Завадовский обладал острым умом, прекрасным образованием и недюжинной работоспособностью.

Новость о его возвышении не стала для меня громом среди ясного неба. Я, как шпионка Потёмкина, прекрасно знала, как работает этот механизм. Светлейший князь, оставаясь главным политическим стратегом и истинным соправителем Екатерины, сам подбирал для нее "ночных императоров", чтобы контролировать доступ к монаршему телу и ушам.

Государыня буквально расцвела.

На приемах и балах она светилась таким внутренним светом, что казалась моложе на добрый десяток лет. Ее глаза блестели, смех звучал чаще и громче.

Однажды утром, помогая Прасковье разбирать мои украшения, я услышала обрывок разговора двух старших фрейлин в соседней комнате.

— Государыня невероятно довольна, — шептала графиня Брюс, доверенное лицо Императрицы. — Этот Завадовский… у него пыл молодого жеребца и манеры лондонского лорда. Он читает ей стихи на латыни, а ночью не дает сомкнуть глаз. Истинный ночной император! Ее Величество наконец-то обрела покой и радость.

Я усмехнулась своему отражению в зеркале. "Покой и радость" при русском дворе длились ровно до тех пор, пока фаворит не начинал лезть в политику или не надоедал стареющей, но всё еще ненасытной до любви Императрице.

Дворец продолжал жить своей бурной, сладострастной и безжалостной жизнью. Английский посол Джеймс Гаррис сгорал от любви ко мне, послушно выбалтывая государственные тайны. Новый фаворит упивался своей властью в спальне Государыни. А я сидела в золотой клетке, задыхаясь от тоски по мужчине, который превратился в Бриллиантового князя и, казалось, навсегда забыл о той, что ждала его в далеком Петербурге.

Глава 42. Траурный бархат и лекарство от меланхолии

Веселье петергофского лета оборвалось внезапно, словно струна на перетянутой скрипке.

Зимний дворец, куда двор был вынужден спешно вернуться, погрузился во мрак и тишину. Смерть, не делающая различий между крестьянскими избами и императорскими покоями, пришла в семью Романовых. В тяжелых, мучительных родах скончалась супруга цесаревича Павла Петровича, великая княгиня Наталья Алексеевна. Ребенок — долгожданный наследник — также не выжил.

Павел был безутешен. Его горе граничило с помешательством. Он запирался в своих покоях, отказывался от еды и часами рыдал над телом почившей жены, не позволяя предать ее земле.

Двор немедленно надел глубокий траур. На целый месяц все балы, маскарады, театральные постановки и даже громкие разговоры в коридорах были строжайше отменены. Зеркала во дворце завесили черным крепом. Шелест тяжелого темного бархата и запах ладана заменили собой звон бокалов и ароматы французских духов. Эта давящая, звенящая тишина изматывала не меньше, чем бесконечные танцы.

В один из таких мрачных дней меня вызвали в малый кабинет Императрицы.

Екатерина Великая, облаченная в строгое черное платье без единого украшения, стояла у окна и смотрела на свинцовые воды Невы. В ее позе не было скорби — лишь стальная, непоколебимая усталость правительницы, вынужденной решать очередную династическую проблему.

— Проходи, Аннушка, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.

Я присела в реверансе, опустив глаза.

— Дворец похож на склеп, — вздохнула Государыня, отходя от окна и опускаясь в кресло. — Павел рвет на себе волосы. Его печаль перешла все границы благоразумия. Мне нужен сильный, дееспособный наследник престола, а не рыдающий мальчишка, который готов лечь в гроб вместе со своей супругой.

— Горе Вашего сына безмерно, Матушка, — осторожно заметила я, подбирая слова. — Время лечит любые раны.

Екатерина усмехнулась. Это была холодная, пугающая усмешка истинной самодержицы.

— У Империи нет времени ждать, пока его вылечит время. Поэтому лекарем пришлось стать мне, — она постучала пальцами по подлокотнику. — Вчера вечером я приказала принести Павлу шкатулку из личных покоев его обожаемой покойной жены. Там лежала ее секретная переписка.

Я замерла, предчувствуя страшную развязку. Екатерина никогда не делала ничего просто так.

— Переписка с графом Андреем Разумовским, — безжалостно припечатала Императрица. — Пылкая, нежная, полная подробностей, которые не оставляют никаких сомнений в том, чьим именно ребенком на самом деле была беременна Наталья Алексеевна.

Внутри у меня всё похолодело. Мой разум человека из двадцать первого века содрогнулся от этой изощренной, поистине макиавеллиевской жестокости. Вывалить на обезумевшего от горя мужа доказательства измены покойной жены, лежащей на смертном одре...

— И каков же был результат, Ваше Величество? — мой голос дрогнул, несмотря на все усилия сохранить спокойствие.

— Результат превзошел ожидания, — Екатерина удовлетворенно кивнула. — Печаль моего сына мгновенно сменилась яростным, слепым гневом. Он перестал рыдать. Он даже не пришел на ее похороны. Я излечила его меланхолию, Анна. Гнев — куда более полезное топливо для государственного мужа, чем слезы. Теперь мы сможем быстро подобрать ему новую, более… благонравную супругу.

Она произнесла это так обыденно, словно речь шла о покупке новых лошадей для императорской конюшни. Я молчала, осознавая, что в этой женщине нет ни капли обычной человеческой слабости.

Вдруг Екатерина раздраженно передернула плечами, меняя тему с пугающей скоростью.

— Впрочем, оставим Павла. У меня есть и другие заботы, от которых болит голова, — она нахмурилась. — Завадовский.

Я насторожила уши. Имя нового фаворита, который еще недавно приводил Государыню в такой восторг, теперь прозвучало с нескрываемой досадой.

— Петр Васильевич чем-то прогневал вас? — мягко спросила я, исполняя роль преданной слушательницы.

— Он забыл свое место, Анна! — Императрица раздраженно скомкала батистовый платок. — У него прекрасный ум, он хорош собой, но он совершает самую глупую ошибку, которую может совершить мужчина в его положении. Он ревнует.

Екатерина фыркнула, и в ее глазах сверкнула молния.

— И к кому! К Потёмкину! Он осмеливается устраивать мне сцены ревности из-за Григория Александровича! Требует, чтобы я отдалила Светлейшего князя от двора, пишет мне какие-то слезливые, полные упреков записки, замыкается в себе, дуется, словно красна девица!

Я едва сдержала улыбку. Завадовский был обречен. Пытаться тягаться с Потёмкиным за влияние на Екатерину было равносильно попытке остановить цунами голыми руками. Потёмкин был ее истинной любовью, ее политическим партнером, ее вторым «я». Фавориты для спальни могли меняться, но Светлейший оставался вечным.

— Глупец не понимает, что Потёмкин — это государство, а он… он лишь приятное времяпрепровождение, — жестко отчеканила Екатерина. Она откинулась на спинку кресла и потерла виски. — Эти сцены, эти его обиды… Он меня начал утомлять, Аннушка. Смертельно утомлять.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня.

— Думаю, пора Светлейшему князю подыскать для моих покоев кого-то менее строптивого, — задумчиво добавила она почти шепотом.

Я сделала изящный реверанс, опуская глаза. Траур по неверной жене цесаревича еще не закончился, а в Зимнем дворце уже готовились новые отставки и новые назначения. И в этой безжалостной карусели мне оставалось лишь крепче держаться в седле, надеясь, что мой Бриллиантовый князь в далеком Париже тоже умеет играть в эти страшные игры.

Глава 43. Урок для щенка и петергофская осень

В полумраке потёмкинского кабинета, где пахло крепким табаком и свежесваренным кофе, витало тяжелое, грозовое напряжение. Светлейший князь, расхристанный, в накинутом на одно плечо шелковом халате, мерил комнату огромными шагами. Его единственный глаз горел яростным, недобрым огнем.

Я стояла у окна, скрестив руки на груди, и наблюдала за этой бурей.

— Я думал он умнее, этот щенок! — прорычал Потёмкин, сокрушительно хлопнув кулаком по столу так, что фарфоровая чашка жалобно звякнула. — Взял его из канцелярии, в люди вывел, к Матушке в постель подложил! А он что? Думает, если Государыня шепчет ему ласковые слова при свечах, так он теперь хозяин в ее покоях?!

— Он совершил самую глупую из ошибок, Ваша Светлость, — тихо произнесла я. — Он по-настоящему влюбился и начал ревновать Ее Величество. И к кому — к вам.

Потёмкин остановился и издал короткий, презрительный смешок, который больше походил на рык дикого зверя.

— Дурак! Стоеросовый дурак! — князь Таврический зашагал ко мне, нависая своей огромной, давящей фигурой. — Он должен был любить ее не как женщину, а как государыню! Понимать, где кончаются ласки и начинается политика. Сам виноват. Поверил в свою исключительность. Скоро вылетит в опалу, вот мое слово!

Слова Светлейшего оказались пророческими. Потёмкин слов на ветер не бросал.

Уже через неделю Петра Завадовского, недавнего «ночного императора», тихо и без лишнего шума удалили от двора. Ему пожаловали богатые земли в Малороссии, крупную сумму денег и… строжайший приказ покинуть Петербург. Екатерина Великая не терпела, когда фавориты утомляли ее своими капризами. На шахматной доске Зимнего дворца освободилось место для новой фигуры, но мне до этого уже не было дела.

Наступила осень. Петергоф, еще недавно кипевший жизнью, постепенно пустел. Двор готовился к переезду обратно в столицу. На меня навалилась глухая, беспросветная тоска.

Джеймс уплыл в Лондон. Британскому кабинету министров потребовались личные доклады своего лучшего дипломата, и лорд Мальмсбери отбыл за новыми инструкциями, оставив меня одну в этом блестящем серпентарии.

Я медленно бродила по пустынным аллеям Нижнего парка. Ветер с Финского залива стал холодным, резким, он срывал пожелтевшую листву с кленов и швырял ее в бурлящие потоки петергофских фонтанов. Золотые статуи Самсона и тритонов, омываемые ледяными струями воды, казались мне теперь замерзшими, одинокими пленниками, как и я сама.

Я была печальна. И, к собственному удивлению и раздражению, поймала себя на мысли, что мне не хватает Джеймса.

Память — странная штука. Я начинала игру с холодным цинизмом шпионки, готовой на всё ради выживания и спасения Александра. Но за эти месяцы я привыкла к англичанину. Мне не хватало его мягкого, бархатного голоса, его тонкого британского юмора, его бесконечной, трепетной нежности и даже той скрытой тоски, которая так роднила его со мной. Джеймс Гаррис сумел стать частью моей жизни, заполнив ту пустоту, которую оставил после себя уехавший в Париж Куракин.

А теперь его не было. Под периной в моих покоях всё так же лежали нечитанные, жгучие письма от Николая Строганова, шведская осень удерживала его в Стокгольме. Александр безмолвствовал в Версале, превратившись в загадочного Бриллиантового князя.

Я остановилась у балюстрады, глядя на свинцовые, штормящие волны залива, и зябко потянула на плечи меховой салоп.

Внутри росло глухое, липкое одиночество. Дворцовая жизнь требовала от фрейлины постоянного присутствия, флирта, интриг. Но мысль о том, чтобы снова надевать маску, завлекать кого-то, выведывать тайны, вызывала у меня лишь тошноту.

«И что теперь? — с горькой усмешкой подумала я, Алиса из двадцать первого века, застрявшая в теле русской княжны. — Джеймс вернется нескоро. Николай далеко. Александр молчит. Не заводить же мне еще одного любовника ради дворцового тонуса?»

Эта мысль казалась абсурдной и пугающей. Я запуталась в собственных мужчинах, в своих чувствах и шпионских обязательствах. Я была сыта по горло этой игрой, но остановиться уже не могла. Колеса имперской машины продолжали крутиться, и мне оставалось только ждать, когда весенний ветер или новые приказы Потёмкина снова бросят меня в огонь.

Глава 44. Прусский мундир и гнев наследника

Траур по почившей великой княгине подошел к концу, и Зимний дворец начал медленно стряхивать с себя черное оцепенение. Вместе с возвращением придворной суеты в роскошных залах стал всё чаще появляться тот, чье присутствие всегда вызывало у меня глухую, инстинктивную тревогу.

Цесаревич Павел Петрович вышел из своего затворничества.

Его безутешное горе, как и предсказывала Императрица, перегорело, оставив после себя лишь холодную, колючую злобу на весь окружающий мир. Наследник престола разительно отличался от своей статной, величественной матери. Низенький, нескладный, с откровенно некрасивым, вздернутым курносым носом, он старался компенсировать свою непритязательную внешность пугающей, болезненной важностью.

Павел ненавидел всё, что любила Екатерина. И, словно в насмешку над ней и ее пышным русским двором, он заковал себя в тесный, удушливый мундир прусского типа. Затянутый в жесткий корсет, с напудренной косицей, он ходил по коридорам дворца, чеканя шаг, словно на плацу, и так высоко задирал свой курносый нос, что казался злой карикатурой на Фридриха Великого.

Наша стычка произошла в самом опасном месте — у массивных позолоченных дверей личных апартаментов Императрицы.

Я как раз выходила из приемной, неся в руках бархатную шкатулку, которую Государыня поручила передать фрейлинам. Двери распахнулись, и я едва не столкнулась с наследником нос к носу. За его спиной замерли двое адъютантов, такие же натянутые и деревянные, как их господин.

Я поспешно отступила на шаг и присела в глубоком, безукоризненном реверансе, склонив голову.

— Ваше Императорское Высочество, — почтительно прошептала я.

Павел остановился. Я услышала скрип его высоких, начищенных до блеска ботфортов. Он не спешил разрешать мне выпрямиться. Вместо этого он обошел меня по полукругу, словно придирчивый офицер, осматривающий новобранца. От него пахло дешевой пудрой и въедливой, кислой желчью.

— Одоевская, — голос цесаревича был резким, лающим, лишенным всякой мелодичности. — Любимая пешка моей матушки.

Я медленно выпрямилась, сохраняя на лице вежливую, абсолютно непроницаемую маску фрейлины.

Павел уставился на меня. В его светлых, водянистых глазах плескалась откровенная, ничем не прикрытая неприязнь. Он ненавидел всех, кто был обласкан вниманием Екатерины, но ко мне у него был свой, особый счет. Я была связана с Куракиным — другом его детства, которого, как считал Павел, Екатерина оторвала от него и отправила в ссылку.

— Я смотрю на вас и решительно не понимаю, — процедил он, брезгливо скривив тонкие губы. — Совершенно не понимаю, что в вас нашел Куракин? Александр — умнейший человек, блестящий ум, а связался с… дворцовой интриганкой. Что он в вас увидел?

Слова ударили наотмашь. Имя Александра, брошенное с таким надменным презрением, пробило мою тщательно выстроенную броню. На долю секунды я забыла о том, кто передо мной. Забыла о Тайной канцелярии, о Потёмкине, о правилах этого жестокого века. Во мне проснулась Алиса — женщина, которая не привыкла, чтобы об нее вытирали ноги.

Я чуть подняла подбородок и посмотрела прямо в лицо будущего императора.

— Он нашел во мне человека, — тихо, но абсолютно твердо ответила я.

Повисла мертвая, звенящая тишина.

Адъютанты за спиной Павла побледнели так, что стали сливаться с белой штукатуркой стен. Сказать подобное наследнику престола! Намекнуть, что в этом дворце, среди напудренных марионеток и лицемерных льстецов, Куракин нашел лишь одного живого, настоящего человека… Это было хуже дерзости. Это было оскорблением всей его свиты и его самого.

Лицо цесаревича пошло уродливыми красными пятнами. Его черты исказились от ярости, а водянистые глаза вытаращились так сильно, что, казалось, сейчас вывалятся из орбит. В этот момент он стал по-настоящему страшен — не имперским величием, а своей безумной, неконтролируемой злобой мелкого тирана.

Его рот приоткрылся, он судорожно втянул воздух, словно собираясь разразиться проклятиями или немедленно приказать отправить меня в казематы Петропавловской крепости. Но в этот самый миг тяжелые двери апартаментов приоткрылись, и на пороге возник дежурный камергер.

— Ее Императорское Величество ожидает вас, Ваше Высочество, — с низким поклоном доложил он.

Павел резко захлопнул рот. Его челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном. Он бросил на меня последний, испепеляющий взгляд — взгляд, в котором читался отложенный смертный приговор, — и, резко развернувшись на каблуках, чеканя шаг, скрылся в покоях матери.

Я осталась стоять в пустом коридоре. Мои пальцы так сильно впились в бархатную шкатулку, что побелели костяшки.

Колени вдруг предательски задрожали под тяжестью юбок. Я закрыла глаза, судорожно вдыхая спертый воздух дворца, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

Я только что обрела врага.

И не просто светского недоброжелателя. Я нажила смертельного врага в лице человека, который однажды займет трон Российской Империи. И если мой Бриллиантовый князь не вернется до того, как Екатерина покинет этот мир, Павел Петрович сотрет меня в порошок.

Моя игра на выживание перешла на совершенно новый, смертоносный уровень.

Глава 45. Чистое «макао» и золотые фишки

Зимний дворец никогда не терпел пустоты. Стоило одному фавориту исчезнуть, как его место тут же занимал другой. В августе 1777 года официальным фаворитом Екатерины II стал Семен Гаврилович Зорич. Этот ослепительный гусарский офицер принес с собой во дворец не только свежую кровь, но и новую, сжигающую всё на своем пути эпидемию — карточный азарт.

Зорич отличался фантастическим, почти болезненным азартом. Вскоре его роскошный салон превратился в самое настоящее закрытое казино. Он играл по-крупному, с пугающей легкостью ставя на кон и проигрывая колоссальные суммы, которые порой доходили до десятков тысяч рублей всего за один вечер.

Глядя на это безумие, я поняла, что нашла идеальное лекарство от своей тоски. Писем из Парижа не было, лорд Мальмсбери отсутствовал, а появление враждебно настроенного цесаревича требовало постоянного напряжения. Мне нужен был адреналин.

От покойного монстра Голицына у меня осталась часть драгоценностей, которые я не стала возвращать его алчным родственникам. Я тайно продала несколько тяжелых бриллиантовых колье надежному ювелиру и с тугим кошельком шагнула в салон Зорича.

В 1777 году при дворе Екатерины II на пике моды была азартная карточная игра «макао», наряду с популярным тогда же вистом. Дворцовая страсть к игре в этот период достигла такого невероятного размаха, что в 1777 году по специальному распоряжению императрицы даже была отчеканена особая монета — крошечная золотая полтина весом всего 0,65 грамма. Эти монеты никогда не покидали пределов дворца и использовались членами императорской семьи и приближенными исключительно как удобные фишки для карточных ставок.

Сжимая в ладони россыпь этих горячих золотых полтин, я села за покрытый зеленым сукном стол.

По правилам игры «макао» — которая была прямым предком современной баккары — главной целью было набрать сумму очков, равную или максимально близкую к 9. Мы играли двумя смешанными колодами, в которых было 104 листа.

Поначалу я безбожно проигрывала. Я не сразу уловила специфику подсчета, который диктовал свои суровые законы: туз давал 1 очко, карты от 2 до 9 считались по номиналу, а десятки и фигуры (валет, дама, король) приносили 0 очков, фактически сразу отбрасываясь. Если сумма очков на руках превышала 9, десятки отбрасывались. Банкомет сдавал каждому понтёру (игроку) и себе по одной карте, после чего игрок имел право затребовать прикуп — дополнительную карту, чтобы попытаться приблизиться к девятке.

Моя главная ошибка крылась в жадности. Я рисковала, беря прикуп. Однажды я взяла карту к своей семерке, мне выпала восьмерка, и в сумме получилось 15. Но по правилам десяток мой итоговый счет составил всего 5 очков. Риск перебрать и ухудшить результат был слишком велик.

Но вскоре мой прагматичный мозг из двадцать первого века включился на полную мощность. Я перестала полагаться на удачу и начала считать вероятности. Я запомнила золотые правила: игрок, получивший девятку с первой раздачи (так называемое чистое «макао»), забирает выигрыш в тройном размере. Восьмерка давала двойной выигрыш, семерка — одинарный. Во всех остальных случаях банк забирал тот, чья сумма оказалась ближе к 9.

Я набила руку. Я научилась читать лица банкометов и вовремя пасовать. Мои проигрыши прекратились, и золотые полтины начали стабильно перекочевывать на мою сторону стола. Я выигрывала с холодным, почти математическим спокойствием, которое бесило многих царедворцев.

Мои успехи не укрылись от всевидящего ока Екатерины.

Однажды вечером, после очередной блестящей партии, Государыня подозвала меня к себе. Она сидела в стороне от шумных столов, обмахиваясь веером, и ее взгляд был далек от благодушия.

— Аннушка, ты стала слишком часто появляться в салоне Семена Гавриловича, — тихо, но с угрожающими нотками произнесла Императрица. — Азарт — это болезнь. Посмотри на Зорича.

Она бросила брезгливый взгляд на своего фаворита, который в этот момент громко чертыхался, проиграв очередной банк. Его неуемная страсть к картам и полное нежелание считаться с политическими интересами всесильного Григория Потемкина уже начинали раздражать Екатерину.

— Я предупреждаю тебя, Анна, — продолжила она, слегка сжав мой локоть. — Не увлекайся. Будь осторожной. За этим зеленым сукном люди теряют не только золото, но и разум, и мое расположение. Карты могут отнять у тебя всё.

Я посмотрела в пронзительные синие глаза самой могущественной женщины Европы. Во мне не было страха, лишь звенящая пустота человека, чье сердце застряло где-то между Версалем и Лондоном. Я медленно раскрыла свой веер и с легкой, почти вызывающей полуулыбкой ответила:

— Мне нечего проигрывать, Ваше Величество, кроме замка в Украине.

Глава 46. Московское гнездо и государева милость

Екатерина на мгновение замерла, опустив веер, а затем тишину малого кабинета разорвал ее звонкий, искренний смех. Царедворцы, стоявшие поодаль, невольно обернулись, пытаясь угадать причину монаршего веселья, но Государыня лишь покачала головой, глядя на меня с лукавым прищуром.

— Моя маленькая Аннушка намекает, что бедна как церковная мышь? — отсмеявшись, спросила Императрица, и в ее синих глазах блеснула теплая, почти материнская ирония. — Один замок на всю Малороссию — и тот шляхетский! Действительно, какое сокрушительное разорение для фрейлины русского двора.

Я сделала самый изящный, безупречный реверанс, на какой только была способна, смиренно опустив ресницы, хотя внутри всё пело от адреналина удачно сыгранной мизансцены.

— Я богата вашим вниманием и добрым отношением, государыня, — тихо, но отчетливо ответила я. — Для меня это высшая награда, превышающая любые земные блага.

Екатерина удовлетворенно кивнула, возвращаясь к прерванной беседе с графиней Брюс, а я незаметно отступила в тень мраморных колонн. В моем двадцать первом веке за такие речи меня бы назвали первоклассной подлизой, но здесь, в позолоченных лабиринтах Зимнего дворца, это был единственный язык, гарантировавший выживание.

Щедрость великой женщины всегда была столь же стремительной, сколь и ее гнев.

На следующий день, когда полуденное солнце едва успело согреть стекла моих покоев, Прасковья вбежала в спальню с бледным от волнения лицом. В ее руках, обернутых чистым полотенцем, лежал тяжелый свиток плотной бумаги, скрепленный широкой шелковой лентой и массивной императорской печатью из красного сургуча.

— Барышня! Указ от Самой… Курьер из канцелярии принес! — задыхаясь, пролепетала горничная.

Я перерезала ленту маленькими серебряными ножницами и развернула пергамент. Витиеватые строчки, выведенные канцелярским писарем, гласили, что Ее Императорское Величество, принимая во внимание мою верность, жалует княжне Анне Одоевской просторный каменный дом в Москве, в самом престижном приходе у Пречистенских ворот, а также обширное поместье в Тамбовской губернии с пятьюстами крепостными душами в придачу.

Я опустилась на край кровати, чувствуя, как кружится голова. Пятьсот душ. Каменный особняк в Москве. Земли в Черноземье. Алиса из двадцать первого века внутри меня лихорадочно пересчитывала это на современные деньги, понимая, что прямо сейчас я превратилась в одну из самых завидных и богатых невест империи. Теперь у меня был не просто заброшенный замок на неспокойной окраине, а твердая почва под ногами, капитал и собственное родовое гнездо в старой столице. Но эта щедрость пугала. Екатерина привязывала меня к себе золотыми цепями, делая должницей, которой однажды придется платить по счетам.

Не теряя ни минуты, я приказала Прасковье поправить мою прическу, накинула легкий шелковый салоп и буквально побежала в личные апартаменты Императрицы, молясь, чтобы она принимала.

Камергер у дверей, зная о моем особом статусе, пропустил меня без задержки. Екатерина сидела за утренним чаем в своем кабинете. На ней был простой утренний капот, а на коленях устроилась любимая левретка.

Я упала перед ней на колени, искренне, без капли притворства прижимая руки к груди. Мое сердце бешено колотилось.

— Ваше Величество… Матушка! — выдохнула я, глядя на нее снизу вверх. — Нет у меня слов, чтобы выразить всю глубину моей благодарности. Ваша милость безмерна, я не заслужила столь царских подарков! Дом в Москве, земли… За что вы так осыпаете меня благами?

Екатерина ласково улыбнулась, протягивая мне руку для поцелуя. Ее пальцы пахнут лимонной водой и дорогим мылом. Она погладила меня по щеке, но в глубине ее пронзительных синих глаз внезапно мелькнул тот самый холодный, расчетливый блеск истинной хозяйки огромной страны. Каждое ее благодеяние всегда имело свою цену.

— Поднимись, Аннушка, не нужно коленопреклонений, — мягко произнесла Государыня, но ее голос вдруг обрел ту самую звенящую, непреклонную сталь. — Ты умна, ты верна мне, и негоже моей любимой фрейлине ходить в бесприданницах. Но не спеши изливать благодарности, дитя мое.

Она откинулась на спинку кресла, и на ее губах расцвела загадочная, обещающая бурю улыбка.

— Поблагодаришь, когда я найду тебе хорошего мужа.

Воздух в комнате словно разом потяжелел. Моя улыбка застыла, превратившись в фальшивую маску. Внутри всё сковал ледяной ужас.Мужа.Она не оставила эту мысль. После расстроенной помолвки с Голицыным, после шпионских игр с английским послом и отъезда Куракина в Париж, Императрица всё еще держала в руках мою судьбу как главный козырь.

Даруя мне богатство, она лишь поднимала мою ставку на политическом рынке. Из нищей сироты Одоевской я превратилась в невесту высшего ранга, которой можно наградить верного генерала, укротить строптивого сенатора или связать узами преданности нужный клан.

— Я… я буду покорна вашей воле, Матушка, — выдавила я из себя, низко кланяясь, чтобы скрыть вспыхнувший в глазах страх.

— Вот и славно, — кивнула Екатерина, возвращаясь к своим бумагам. — А пока ступай. Напиши приказчику в Тамбов, пусть пришлет тебе отчет. Земля должна приносить доход, а не просто числиться на бумаге.

Я выходила из кабинета на негнущихся ногах. В кармане платья лежал указ на пятьсот крепостных душ, а над головой снова заносился невидимый топор принудительного брака. Моя золотая клетка стала еще просторнее и роскошнее, но двери в ней захлопнулись с оглушительным, пугающим стуком. Время играло против меня, и если Александр не вернется из своего бриллиантового парижского изгнания в ближайшее время, Екатерина выберет мне супруга, от которого меня не спасет ни один Потёмкин.

Глава 47. Крымский гамбит и золото мурз

Зеленое сукно ломберного стола казалось полем боя, на котором я планомерно и безжалостно уничтожала своих противников. Салон Зорича тонул в сизом табачном дыму, шуме голосов и резком, сухом стуке карт. Но главным звуком этого вечера был тихий, хрустальный звон крошечных золотых монет.

— Прикуп, — холодно обронил сенатор Нарышкин, сидевший напротив меня. Его холеные пальцы заметно дрожали.

Я лениво скользнула взглядом по своей карте. Тройка. Банкомет выжидающе посмотрел на меня. Настала моя очередь. Я мягко постучала ногтем по сукну: — Себе.

Карта легла рубашкой вверх. Я перевернула ее. Шестерка. В сумме — чистая, безупречная девятка.

— Макао! — выдохнул кто-то за моей спиной.

По залу пронесся гул разочарования и зависти. Чистое «макао» с первой раздачи! По правилам, введенным Государыней, мой выигрыш увеличивался в тройном размере. Нарышкин побледнел, его пудреный парик чуть сдвинулся набок. Крупье со вздохом пододвинул ко мне огромную, сияющую гору золота. Крошечные дворцовые полтины весом всего в две трети грамма послушно легли к моим рукам. В этот вечер удача не просто улыбалась мне — она служила мне, как покорная рабыня, ведомая математическим расчетом моего ума из двадцать первого века.

Сгребая монеты в тяжелые холщовые мешки, я поймала на себе яростный взгляд Семена Зорича. Сам фаворит сегодня продулся в пух и прах, и мой хладнокровный триумф явно действовал ему на нервы. Но мне было плевать. Игра была окончена.

Вернувшись в свои покои, я заперла дверь на тяжелый засов, отослала сонную Прасковью и высыпала содержимое мешков прямо на шелковое покрывало огромной кровати. Золотое море хлынуло на постель, тускло мерцая в пламени оплывающих восковых свечей.

Я опустилась на ковер и принялась считать. Пальцы быстро перебирали крошечные кругляши, складывая их в аккуратные столбики. Часы в гостиной пробили два, затем три, а я всё считала, чувствуя, как адреналин сменяется сухим, деловым азартом инвестора.

Когда последний столбик был сложен, я откинулась на спину, глядя в высокий потолок.

Почти двадцать тысяч рублей.

В этом времени — колоссальная, немыслимая сумма. На эти деньги можно было купить несколько деревень со всеми крепостными или построить роскошный каменный особняк в Петербурге. Мой мозг Алисы, выросшей в эпоху венчурного капитализма и инвестиционных фондов, лихорадочно заработал. Деньги не должны лежать мертвым грузом под периной. Инфляция, дворцовые перевороты, внезапная опала — в этом веке золото в сундуке могло превратиться в черепки в один миг. Их нужно было срочно куда-то вложить. Капитал должен работать.

Но куда? Акций технологических гигантов еще не существовало, недвижимостью в Москве и Тамбове меня уже обеспечила Императрица. Нужен был масштабный, стратегический проект. И за советом я отправилась к единственному человеку, который мыслил категориями целых империй.

Светлейший князь Потёмкин принял меня в своем рабочем кабинете ближе к полудню. Комната, как обычно, напоминала штаб во время генерального сражения: повсюду громоздились стопки бумаг, чертежи будущих крепостей, а на огромном дубовом столе была раскинута подробная карта южных рубежей и Причерноморья.

Князь, одетый в простой, расстегнутый на груди камзол, пил крепкий кофе, небрежно разламывая руками сухарь. Услышав сумму моего выигрыша, он на секунду замер, а затем его единственный зрячий глаз хищно и весело блеснул.

— Двадцать тысяч, говоришь? — Потёмкин низко, рокочуще рассмеялся, откладывая сухарь. — Ай да девка! Обыграла-таки нарышкинский род до исподнего! Зорич, небось, от злости все ногти искусал?

— Семен Гаврилович был не в духе, Ваша Светлость, — с легкой улыбкой ответила я, присаживаясь на край предложенного кресла. — Но я пришла не хвастаться. Деньги огромные, и держать их в спальне — безумие. Мне нужен ваш совет. Куда пустить это золото, чтобы оно принесло подлинную выгоду?

Потёмкин поднялся, заложив руки за спину, и медленно подошел к огромной карте. Его тяжелый, оценивающий взгляд остановился на Крымском полуострове. По договору Кючук-Кайнарджийского мира Крымское ханство сейчас считалось независимым, но я-то, как человек из будущего, прекрасно знала: пройдут считанные годы, и Потёмкин присоединит эти земли к России, превратившись в князя Таврического. Сейчас здесь шла тонкая, скрытая геополитическая игра.

— Есть одно место, Анна, — Светлейший опустил свой массивный палец на самую южную оконечность полуострова, туда, где синяя гладь моря встречалась со скалистыми грядами. — Южный берег Крыма. Земля там — истинный рай, Господом поцелованный. Скалы, солнце, виноградники дикие, воздух такой, что мертвых поднимает. Настоящая русская Ривьера будет, помяни мое слово.

Я подалась вперед, мгновенно уловив суть. «Голубой океан» в чистом виде! Покупка элитной недвижимости на перспективном курорте до начала всеобщего бума. В моем веке земля в Ялте и Сочи стоила миллиарды.

— Но ведь Крым сейчас не наш, Ваша Светлость, — осторожно заметила я, проверяя его реакцию. — Там правят ханы, земля принадлежит татарам.

Потёмкин цинично усмехнулся, и в его глазу плясали опасные огоньки.

— Сегодня не наш, завтра наш будет, — веско отчеканил он, и в его голосе прозвучала пугающая уверенность вершителя истории. — Татарские мурзы — местная знать — сейчас напуганы. Они видят, куда ветер дует, боятся бунтов, боятся, что султан их предаст, а Россия придет и отберет всё. Поэтому они охотно и легко продают свои родовые угодья на побережье. Им нужно чистое, звонкое золото, чтобы в случае чего сбежать в Стамбул.

Князь повернулся ко мне, упирая руки в бока.

— Купи там землю, Анна. Огромные наделы у самого моря. Мурзы отдадут их за бесценок, но… — Потёмкин наставительно поднял палец, — с ними надо торговаться. Степной народ хитер, почуют твою слабость — цену задерут до небес. Сама ты туда не поедешь, фрейлине в татарских кочевьях делать нечего, шею свернут или в гарем утащат.

— И как же мне быть? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Потёмкин подошел ближе и тяжело захлопнул табакерку. На его лице расцвела широкая, властная улыбка.

— Я сам всё устрою. Мои люди сейчас в Бахчисарае и Кефе силу держат. Передай мне свое золото. Мои доверенные агенты купят лучшие земли на Южном берегу на твое имя, оформят бумаги по ханским законам, а наши егеря присмотрят, чтобы границы никто не нарушал. Твои двадцать тысяч рублей там превратятся в бескрайние владения. Ну что, согласна, шпионка?

Я поднялась и уверенно посмотрела в его лицо. Сделка с дьяволом? Нет, это была лучшая инвестиция восемнадцатого столетия. Потёмкин брал меня в долю в своем главном проекте жизни — покорении Юга.

— Согласна, Ваша Светлость, — ответила я, протягивая ему руку. — Золото будет у вас до заката. Давайте скупать Крым.

Глава 48. Вюртембергская роза и новый щит

Екатерине Великой не свойственно было долго предаваться скорби или позволять государственным делам простаивать из-за личных трагедий. Не успели во дворце снять черные крепы с зеркал, как Императрица блестяще и стремительно решила матримониальную проблему своего безутешного сына.

В Петербург прибыла новая невеста — принцесса София Доротея Вюртембергская, которой предстояло принять православие и стать великой княгиней Марией Федоровной.

Двор высыпал встречать ее с жадным любопытством. Я стояла в толпе фрейлин и внимательно разглядывала девушку, которой суждено было стать следующей императрицей. В отличие от покойной первой жены Павла, София Доротея была высока, статна, с пышущим здоровьем румянцем, светлыми волосами и по-немецки добродушным, хотя и слегка наивным лицом. Она казалась свежим, невинным цветком, внезапно пересаженным в отравленную почву Зимнего дворца.

На следующий день после пышного приема Екатерина вызвала меня в свой малый кабинет.

— Аннушка, — Государыня указала мне на кресло рядом с собой, что уже говорило о крайней степени доверия. — Ты видела нашу новую принцессу?

— Она прелестна, Ваше Величество. Настоящая вюртембергская роза, — почтительно ответила я.

— Роза, которой нужны крепкие подпорки, чтобы не сломаться на петербургском ветру, — Екатерина задумчиво прищурилась. — Девочка совсем неопытна. Она попала в змеиное гнездо и даже не догадывается об этом. Павел очарован ею, но его свита и мои придворные уже точат зубы. Мне нужно, чтобы рядом с ней был человек, которому я могу полностью доверять. Умный, тактичный проводник.

Императрица подалась вперед и накрыла мою руку своей.

— Оставь свои карточные игры у Зорича, Анна. Ты выиграла достаточно, чтобы обеспечить себя на всю жизнь. Теперь у тебя другая задача. Стань ее тенью, стань ее лучшей подругой. Научи ее нашему этикету, покажи, кому можно улыбаться, а кого стоит обходить за версту.

Это был приказ, не терпящий возражений. Но на этот раз он не вызывал у меня отторжения.

Я с радостью захлопнула двери карточного салона. Мои золотые полтины уже превращались в бескрайние крымские виноградники стараниями агентов Потёмкина, а адреналин игры уступил место тонкой, филигранной психологии.

Наладить контакт с Марией Федоровной оказалось до смешного легко. Для этого даже не потребовались сложные интриги. Девушка была смертельно напугана масштабами русского двора, ледяным великолепием Екатерины и шепотками за спиной. Ей отчаянно не хватало простого, человеческого тепла.

Я применила всё свое знание психологии из двадцать первого века — я стала идеальным слушателем.

Мы часами гуляли по залам Зимнего дворца. Я не льстила ей грубо, как это делали другие фрейлины, а мягко и с юмором объясняла негласные правила нашей золотой клетки.

Я подсказывала ей, как правильно держать осанку во время многочасовых выходов.

Переводила для нее сложные хитросплетения родственных связей русских княжеских родов.

Отвлекала веселыми, безобидными байками о петербургском быте, когда она начинала тосковать по родному Штеттину.

Невеста цесаревича души во мне не чаяла. В моем присутствии ее скованность исчезала, она звонко смеялась и искренне делилась своими переживаниями.

— Ах, Анна, вы мой ангел-хранитель в этом огромном дворце! — воскликнула она однажды вечером, сидя у камина в своих покоях и сжимая мои руки. — Если бы не вы, я бы давно сошла с ума от страха перед всеми этими важными министрами! Я обязательно скажу Павлу Петровичу, как мне с вами повезло.

При упоминании имени цесаревича я растянула губы в безупречной, благодарной улыбке, но внутри меня сработал холодный, расчетливый механизм выживания.

Я смотрела на раскрасневшееся, счастливое лицо будущей императрицы и в голове моей складывался абсолютно циничный, но жизненно необходимый пасьянс.

«Павел меня ненавидит, — думала я, аккуратно поправляя кружевную шаль на плечах Марии Федоровны. — Он считает меня интриганкой, которая сломала жизнь его обожаемому Куракину. Если Екатерина внезапно отдаст богу душу, этот курносый урод в прусском мундире сгноит меня в монастыре или отправит в Сибирь быстрее, чем я успею собрать вещи».

Но теперь ситуация кардинально менялась. Павел, как оказалось, был способен на глубокие привязанности, и он уже начинал благоговеть перед своей новой, добродушной женой.

«Может, она замолвит за меня словечко перед этим курносым уродом, — пронеслось в моих мыслях. — Если я стану для нее незаменимой, если она не сможет ступить и шагу без моей дружеской поддержки, Павел будет вынужден терпеть меня ради ее спокойствия».

Я улыбнулась принцессе еще теплее и искреннее. Мой Бриллиантовый князь молчал в Париже, английский лорд уплыл в туманный Лондон, но здесь, в Петербурге, я собственноручно выковала себе новый, непробиваемый щит. И этот щит пах немецкой выпечкой и искренней, девичьей привязанностью.

Глава 49. Лондонские туманы и парижский бастард

Возвращение лорда Мальмсбери в Петербург было подобно внезапному порыву теплого ветра посреди надвигающейся русской зимы.

Когда Джеймс, не успев даже сменить дорожный костюм, пахнущий сыростью и конской сбруей, переступил порог моих покоев, все маски и шпионские расчеты рухнули в одночасье. Я бросилась в его объятия с такой искренней, отчаянной жаждой, что он едва удержался на ногах. Наша встреча была бурной, лишенной всякой светской сдержанности. Мы срывали друг с друга одежду так, словно пытались наверстать каждый день долгой разлуки. В этой страсти было всё: мое накопившееся одиночество, его лондонская усталость и то странное, болезненное родство душ, которое связало английского дипломата и русскую фрейлину.

Но когда шторм утих, и мы лежали в полумраке спальни, тесно прижавшись друг к другу, Джеймс изменился. Его обычная ироничная сдержанность исчезла. Он выглядел постаревшим, осунувшимся, а в серых глазах плескалась мрачная безысходность.

— Всё летит в бездну, Анна, — глухо произнес он, глядя в потолок. Его пальцы нервно гладили мое плечо. — Моя поездка в Лондон не принесла ничего, кроме дурных вестей.

— Что случилось, Джеймс? — я приподнялась на локте, вглядываясь в его уставшее лицо.

— Война в наших американских колониях… она высасывает из Империи все соки, — с горечью выплюнул англичанин. — Эти мятежники дерутся как дьяволы. Но хуже всего то, что происходит в самом Лондоне. Король Георг… он не в себе. У него случаются приступы странного помешательства, он теряет нить разговора, впадает в неконтролируемый гнев. Правительство в панике.

Джеймс тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалась боль человека, видящего крах делом всей своей жизни.

— А тем временем в Версале французы радостно потирают руки. Они плетут интриги, тайно снабжают американцев оружием и деньгами, и вот-вот вступят в войну открыто, — продолжал он. — Нам не хватает солдат. Британская корона вынуждена унижаться, покупая наемников у немецких князей — мы платим золотом за гессенских крестьян, чтобы отправлять их умирать за океан! Но даже этого мало. Похоже, эту войну в Америке нам не выиграть.

Я слушала его, гладя по спутанным волосам, и чувствовала укол жалости. Великая Британская империя трещала по швам, а этот гениальный дипломат был вынужден бессильно наблюдать за этим из холодного Петербурга.

На следующее утро, когда Джеймс уже отбыл в свое посольство, Прасковья внесла в комнату серебряный поднос. На нем лежал пухлый конверт, благоухающий парижскими духами.

Письмо от Амалии.

Я сломала тяжелую печать и развернула хрустящие листы, ожидая очередную порцию сплетен о модистках и балах. Поначалу так и было. Амалия с восторгом описывала свои новые наряды и хвасталась очередным головокружительным романом.

«Аннет, душа моя! Ты не поверишь, кто теперь пал к моим ногам! Я завела любовника, и не кого-нибудь, а целого герцога де Бирон! Ах, какой это мужчина! В нем столько огня, изящества и французской страсти, что ваши петербургские кавалеры кажутся на его фоне пресными сухарями…»

Я снисходительно улыбнулась. Амалия брала от своей свободы всё, и я была за нее рада. Но следующие строки заставили мою улыбку застыть, а кровь — заледенеть в жилах.

«…Но я пишу тебе не только о своих победах. Аннет, то, что я узнала о князе Куракине, повергло в шок весь русский кружок в Париже. Оказывается, наш ослепительный Бриллиантовый князь хранил страшную тайну!

Помнишь, мы гадали, почему он так холоден со здешними красавицами? Всё просто. Он привез с собой из России крепостную девку. Свою личную наложницу! Он прятал ее на своей парижской вилле, вдали от посторонних глаз. А месяц назад эта девка родила ему сына!

И это еще не всё, Аннет! Александр совершенно обезумел от радости. Он носится с этим бастардом, как с наследным принцем. Сейчас князь задействовал все свои дипломатические связи, поднял на уши посланников и через Вену хлопочет о том, чтобы купить для этого незаконнорожденного младенца официальный титул барона! Он строит для него будущее, Аннет. Он вьет там гнездо…»

Листок бумаги выскользнул из моих ослабевших пальцев и бесшумно упал на ковер.

Воздух в комнате внезапно стал тяжелым, удушливым. Я сидела на краю кровати, глядя в пустоту, и чувствовала, как внутри меня с оглушительным треском рушится огромный, выстроенный из хрустальных надежд замок.

Крепостная наложница. Сын. Титул барона.

Пока я рисковала жизнью, лавируя между гневом Екатерины, интригами Потёмкина и ненавистью Павла; пока я продавала свое тело английскому послу, собирая по крупицам тайны, чтобы вернуть своего Ледяного графа из изгнания… он жил с крепостной девкой. Он делал ей детей. Он покупал им титулы.

Все те слова о вечной любви в его единственном письме, все те клятвы о том, что он задыхается в Версале без меня — всё это оказалось красивой, эгоистичной ложью аристократа. Он нашел мне замену в лице бесправной рабыни, которая не задавала вопросов и покорно грела его постель.

Я медленно поднялась. В груди не было ни слез, ни истерики. Лишь звенящая, мертвая, арктическая пустота.

Александр Куракин к ко мне не вернется. Никогда.

Мой Бриллиантовый князь умер для меня в эту самую секунду, разбившись на тысячи мелких, ранящих осколков. Я осталась совершенно одна на этой гигантской шахматной доске. Но теперь, лишившись своей главной уязвимости — слепой надежды на его возвращение, — я стала по-настоящему свободной. И по-настоящему опасной.

Глава 50. Венец из белого золота и Крымская империя

Пышная свадьба цесаревича Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны прогремела с таким размахом, какого Петербург не видел со времен коронации самой Екатерины. Зимний дворец утопал в море привозных роз, белого шелка и золотой парчи. Празднества длились несколько дней: торжественное венчание в Казанском соборе, грандиозные банкеты на сотни персон, балы, где бриллианты на придворных слепили глаза, и нескончаемые салюты, сотрясавшие ночное небо над Невой.

В этой праздничной суматохе я была занята по уши. Сон превратился в непозволительную роскошь. Новая великая княгиня, испуганная чужой страной и строгим русским этикетом, буквально вцепилась в меня. Мария Федоровна без меня и шагу ступить не могла: я проверяла ее наряды, подсказывала, кому из статс-дам нужно улыбнуться ласковее, а кого — одарить лишь холодным кивком, и буквально за руку водила ее по бесконечным анфиладам дворца.

— О, Аннет, ради Бога, не уходи! — шептала она мне бледными губами перед каждым выходом к гостям, судорожно сжимая мои пальцы. — Если тебя не будет рядом, я забуду все русские слова и упаду в обморок прямо перед Императрицей!

Я улыбалась ей, поправляла тяжелый кружевной шлейф и шептала ободряющие слова. Я стала ее незаменимым щитом. Сам цесаревич Павел, хоть и продолжал важно задирать свой курносый нос в прусском мундире, теперь смотрел на меня уже не с такой яростной враждебностью. Он видел, как его обожаемая молодая жена расцветает в моем присутствии, и был вынужден сдерживать свой гнев. Мой расчет оправдался на все сто процентов.

Но если дни мои были отданы изнурительной придворной службе и немецкой принцессе, то ночи… ночи безраздельно принадлежали Джеймсу.

Едва во дворце затихала музыка, и тяжелые кареты гостей разъезжались, я сбрасывала парчовое платье и тайно ускользала на Английскую набережную. В объятиях лорда Мальмсбери я искала не просто утешения — я искала наркоз. Весть о парижском бастарде Александра Куракина выжгла во мне всё живое, оставив лишь пепел. И в постели англичанина я топила эту невыносимую, удушающую боль. Наша страсть стала еще более неистовой, граничащей с безумием. Джеймс задыхался от моего напора, он боготворил меня, отдавая свое тепло, свою нежность и, сам того не замечая, раскрывая последние карты британской дипломатии. Я забирала всё, затыкая рот собственной совести. Капкан Светлейшего князя захлопнулся на шее английского льва намертво.

Потёмкин был доволен мной как никогда. Мои зашифрованные донесения о действиях Англии в колониях и планах кабинета министров в Лондоне ложились на его стол с точностью швейцарских часов. Григорий Александрович понимал, какую цену я плачу за эту информацию, и умел платить по счетам.

Наша встреча произошла в его секретном кабинете на исходе свадебной недели. Потёмкин, уставший, но торжествующий, сидел в кресле, попыхивая трубкой. Увидев меня, он не стал тратить время на пустые комплименты.

— Твои карточные полтины сотворили чудо, Одоевская, — басом пророкотал он, протягивая мне массивную кожаную папку, скрепленную тяжелыми печатями. — Мои люди в Бахчисарае закончили дело. Татарские мурзы оказались сговорчивыми, когда увидели русское золото. Забирай. Отныне ты — полновластная хозяйка.

Я дрожащими от усталости пальцами развязала тесемки и открыла папку. Внутри лежали официальные документы, написанные витиеватой вязью на двух языках — ханские ярлыки и купчие крепости, подтвержденные подписью самого Потёмкина.

Я вглядывалась в названия географических точек, и мое сердце забилось в бешеном ритме.

Это были колоссальные, бескрайние территории на Южном берегу Крыма. Огромная, пустая береговая линия, раскинувшаяся от самой Ялты до Гурзуфа. Земля, зажатая в узких тисках между величественными, седыми Крымскими горами и лазурной, сверкающей гладью Черного моря.

Для людей восемнадцатого века эти угодья казались диким, бесполезным краем. Потёмкин смотрел на них как на стратегический плацдарм, татарские мурзы — как на бесплодные скалы, где могут пастись только козы, и откуда нужно скорее бежать, пока не пришла регулярная русская армия. Они думали, что обвели глупую русскую фрейлину вокруг пальца, выменяв пустыню на золото.

Но я-то была Алисой из двадцать первого века!

Я смотрела на эти пожелтевшие пергаменты и видела не дикие скалы и колючки. Я видела будущую русскую Ривьеру. Царские ливадийские дворцы, роскошные виллы, виноградники Массандры, знаменитый Артек у подножия Медведь-горы — Аю-Дага. Я держала в руках документы на самую дорогую, самую элитную землю будущих столетий. Стоимость этих «пустых территорий» в моем времени исчислялась бы миллиардами долларов.

— Ну что, шпионка, довольна? — Потёмкин выпустил густое облако дыма, внимательно следя за выражением моего лица. — Дичь, конечно, первозданная. Камни да солнце. Но море теплое, как парное молоко. Построить там себе лачугу — и можно до конца дней греть старые кости.

— Это прекрасно, Ваша Светлость, — тихо ответила я, бережно прижимая папку к груди. В моих глазах больше не было слез о предательстве Куракина. В них загорелся новый, холодный огонь. — Это больше, чем прекрасно. Вы дали мне свободу.

— Земля — это лучшая свобода, Анна, — серьезно произнес Потёмкин, поднимаясь с кресла. — Мужчины могут предавать, государи — ссылать в опалу, но земля всегда останется под твоими ногами. Береги эти бумаги. Настанет день, и этот дикий берег спасет тебя от любой бури.

Я поклонилась Светлейшему и вышла в коридор. Свадебный шум затихал, в залах дворца гасили свечи. Александр Куракин мог оставаться в Париже со своим бастардом и своей крепостной девкой, упиваясь бриллиантовым блеском Версаля. Он думал, что разбил мне сердце. Но он лишь освободил меня от иллюзий.

У меня был дом в Москве, пятьсот душ в Тамбове, шляхетский замок на Украине и целая личная империя на Южном берегу Крыма, надежно укрытая за горами и омываемая Черным морем. Я прочно стояла на ногах. И теперь, когда правила игры были приняты окончательно, я была готова встретить любого врага — будь то цесаревич Павел или сама судьба.

Глава 51. Водяной ад и стальная воля

Осень 1777 года принесла в Петербург не просто холодные дожди, а подлинный апокалипсис.

Всё началось в ночь с 20 на 21 сентября (или 10 сентября по старому, привычному для этого века стилю). Еще с вечера зарядил яростный, шквалистый ветер с залива, который гнал балтийскую волну наперерез течению Нвы. Я сидела в своих покоях, пытаясь читать при свете свечи, когда со стороны Петропавловской крепости раздался первый пушечный выстрел — страшный, глухой сигнал тревоги, предупреждающий город о наводнении. Но в этот раз стихия не дала людям времени на спасение. Наводнение началось внезапно, с такой сокрушительной, первобытной скоростью, что столица оказалась совершенно беззащитна.

Уровень воды в Неве стремительно рос каждую минуту, поднявшись в итоге на немыслимые, катастрофические 321 сантиметр выше ординара.

Вскоре весь Зимний дворец превратился в осажденную крепость посреди бескрайнего, бушующего грязного моря. Вода хлынула на дворцовые площади, затапливая подвалы, первые этажи и каретные сараи. Ветер выл так, словно сама природа решила стереть безумное творение Петра Великого с лица земли. Стекла в высоких окнах дрожали и жалобно звенели, готовые разбиться в дребезги под напором шторма.

Из-за чрезвычайного положения меня, как доверенное лицо, вызвали в личные покои Императрицы. Пробираясь по темным, погруженным в панику коридорам, где слуги лихорадочно спасали ценные бумаги и перетаскивали сундуки на верхние этажи, я чувствовала, как внутри меня разрастается липкий, первобытный ужас.

В малой гостиной Екатерина II лично наблюдала за происходящим бедствием. Огромные окна выходили прямо на Неву. Я опустилась на низкий пуфик неподалеку от ее кресла, чувствуя, как дрожат мои колени. Мой разум человека из двадцать первого века, привыкший к прогнозам погоды, дамбам и службам спасения, пасовал перед этим хаосом. Я была парализована страхом.

За окном, в неверном свете молний и редких факелов, разворачивался сущий ад.

— Посмотри туда, Аннушка, — тихо, но удивительно спокойно произнесла Екатерина, указывая рукой на стекло. — Река взбунтовалась, как непокорный подданный.

Я заставила себя взглянуть в окно и подавила крик, прижав ладонь к губам. Прямо на Дворцовой набережной, там, где еще вчера прогуливались нарядные кавалеры, теперь бушевали гигантские волны. Сила шторма была так велика, что из порта пригнало и выбросило на гранитные мостовые огромные трехмачтовые купеческие корабли. Их мачты зловеще качались на фоне черного неба, а корпуса с треском бились о каменные парапеты. Вода подошла к самому крыльцу Зимнего дворца, заливая парадные ступени.

Но самое страшное несла в себе сама вода. Потоки увлекли за собой обломки деревянных мостов, крыши рушащихся домов, мебель, домашний скот… и людей. Вспышка молнии выхватила из темноты страшную картину: мимо дворцовых стен, покачиваясь на волнах, плыли распухшие человеческие трупы. Стихия не щадила никого. Из темноты доносились далекие, разрывающие душу крики о помощи, но спасти тех, кто оказался в водяной ловушке, было невозможно.

Особенно сильно пострадали низинные районы — Коломна и Галерная гавань на Васильевском острове. Там деревянные дома бедняков рушились, как карточные домики, погребая под собой целые семьи. Глубина воды там была наибольшей, превращая жилые кварталы в братскую могилу.

Я сидела в страхе, сжавшись в комок, едва сдерживая слезы от этого зрелища. Мир восемнадцатого века, казавшийся мне до этого роскошным и изящным, вдруг обнажил свои безжалостные, хрупкие кости.

И посреди всего этого водяного безумия, страха и ужаса, Императрица Екатерина II оставалась истинным образцом смелости и невероятной твердости духа.

На ее лице не было ни тени паники. Ее осанка оставалась безупречно прямой, а руки, лежащие на подлокотниках кресла, не дрожали. Пока город тонул, она хладнокровно подошла к своему секретеру, обмакнула перо в чернильницу и принялась писать письмо своему европейскому корреспонденту, словно вела обычную светскую беседу.

— Вода подошла к самому крыльцу дворца, — вслух, размеренно диктовала она себе, и ее ровный голос странным образом успокаивал меня, заглушая вой бури. — А на набережной громоздились трехмачтовые купеческие корабли… Это печальное зрелище, Анна, но Империю не смыть одним наводнением. Мы выстоим.

Она повернулась ко мне, и в ее пронзительных синих глазах горел тот самый стальной, царственный огонь, который когда-то помог ей занять русский престол. Екатерина не боялась стихии. Она принимала вызов судьбы с гордо поднятой головой.

— Перестань дрожать, дитя мое, — мягко произнесла Государыня, подходя ко мне и кладя свою теплую руку на мое плечо. — Вода отступит. Завтра начнется работа. Мы отстроим Коломну заново, сделаем ее каменной. Петербург видел много бед, и это лишь закалит наш народ.

Когда забрезжил серый, хмурый рассвет, шторм наконец начал стихать, и вода поползла обратно в русло, обнажая страшные разрушения. Разрушенная городская инфраструктура, размытые дороги, тысячи оставшихся без крова людей — восстановление всего этого займет много лет и потребует значительных финансовых ресурсов из казны.

Но глядя на то, как Екатерина уже с утра отдавала четкие, жесткие приказы министрам о выделении хлеба, отправке гвардейцев на расчистку завалов и погребение погибших, я поняла одну важную вещь. Власть этой женщины держалась не на позолоте карет и не на фаворитах в ее спальне. Ее настоящей силой была эта первобытная, непреклонная воля, способная противостоять даже разъяренной Неве. И сидя рядом с ней в ту страшную ночь, я научилась у нее главному правилу этого века: в любой буре нужно оставаться кремнем.

Глава 52. Рождественский снег и версальский незнакомец

Зима милосердно укрыла изувеченный осенним наводнением Петербург толстым, сверкающим слоем чистого снега. Приближалось Рождество. Зимний дворец вновь наполнился запахом хвои, воска и предвкушением праздничных балов. Казалось, жизнь вернулась в свое привычное, блестящее русло.

Но моя рутина была взорвана совершенно неожиданным известием. В столицу из Парижа внезапно, словно спасаясь от пожара, вернулась Амалия.

От той ослепительной светской львицы, которая уезжала покорять Версаль с миллионами покойного Голицына, не осталось и следа. Когда я впервые увидела ее, она больше напоминала сломанную куклу. Амалию мутило от любых запахов, она целыми днями рыдала, уткнувшись в подушки, и находилась в глубочайшей, черной депрессии.

Она была беременна.

Понимая, что подруга находится на грани нервного срыва, я поспешила в покои Императрицы. Екатерина, выслушав мою просьбу отлучиться из дворца, лишь снисходительно покачала головой. Чужие слабости всегда вызывали у нее смесь жалости и презрения, но она благосклонно отпустила меня, велев привести вдову в чувство, пока по столице не поползли грязные слухи.

Я перебралась в роскошный московский особняк Амалии (ныне пустовавший без хозяина) и проводила с ней сутки напролет.

Сидя у ее постели, я подавала ей тазы, когда накатывали приступы жестокого токсикоза, отпаивала мятным отваром и вытирала заплаканное лицо. Несмотря на свое ужасное состояние и спешное бегство из Франции, Амалия про меня не забыла. Когда ей стало немного легче, она велела служанкам внести в спальню огромные дорожные сундуки.

Она привезла мне из Парижа настоящие сокровища:

Роскошные шелковые платья:Сшитые по последнему слову версальской моды, с невероятно узкими талиями и глубокими декольте.

Изящные безделушки:Инкрустированные перламутром веера, фарфоровые табакерки и серебряные зеркальца.

Французские духи:Тяжелые хрустальные флаконы, хранившие в себе ароматы жасмина, бергамота и туберозы.

Стопку любовных романов:Книги во французских сафьяновых переплетах, полные страстей, интриг и разбитых сердец.

— Это всё тебе, Аннет, — всхлипывая, пробормотала Амалия, кутаясь в пуховую шаль. — Я так скучала по тебе там… среди этих напудренных лжецов.

Я отложила в сторону флакон с духами и пересела на край ее кровати. Пришло время для серьезного разговора. Алиса из двадцать первого века внутри меня требовала фактов и четкого плана действий. В конце концов, внебрачная беременность богатой вдовы в восемнадцатом веке — это скандал, который мог обойтись очень дорого.

— Амалия, посмотри на меня, — я мягко, но твердо взяла ее за дрожащие руки. — Слезами делу не поможешь. Ребенок уже есть, и нам нужно думать, как скрыть твое положение или как это преподнести свету. Но для начала ответь мне честно. Кто отец?

Я вспомнила ее восторженные письма полугодовой давности и попыталась угадать: — Это тот самый герцог де Бирон, о котором ты писала? Французский аристократ — это не самый плохой вариант, можно было бы…

— Ах, если бы! — Амалия выдернула свои руки из моих и отчаянно заломила их над головой, заливаясь новой порцией горючих слез. — Если бы это был Бирон, я бы заставила его жениться или хотя бы признать дитя!

— А кто же тогда? — я опешила, чувствуя, как по спине пробежал холодок дурного предчувствия.

Подруга закрыла лицо руками, пряча от меня покрасневшие от слез глаза, и простонала сквозь пальцы:

— Незнакомец… Это был совершенно случайный незнакомец на маскараде в Версале! Мы выпили шампанского, ушли в темный альков, он был в маске Пьеро, а я… я даже не видела его лица!

Я сидела, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Мой прагматичный разум отказывался переваривать услышанное. Богатейшая вдова России, за которой охотились лучшие женихи Европы, понесла от первого встречного в карнавальной маске, даже не спросив его имени!

— Ну ты и развратница! — вырвалось у меня абсолютно искренне, с нервным, почти истерическим смешком.

Амалия зарыдала еще громче, уткнувшись лицом в подушки, а я лишь устало потерла переносицу. Дворцовые интриги Екатерины, шпионские игры с английским послом и даже парижский бастард Куракина меркли на фоне этой феноменальной, катастрофической глупости. Мне предстояло спасать репутацию моей непутевой подруги, и, похоже, это было сложнее, чем выведать военные тайны Британии.

Глава 52. Елизаветинские тени и драгунский марш

Понимая, что в Петербурге Амалии с каждым днем будет всё труднее скрывать свой растущий живот от зорких глаз Тайной канцелярии и ядовитых сплетниц Зимнего дворца, я приняла решение действовать. Я испросила у Императрицы краткосрочный отпуск, сославшись на необходимость помочь подруге уладить сложные дела покойного супруга. Екатерина, погруженная в заботы о государственных делах и недовольство Завадовским, легко отпустила меня, велев возвращаться, как только вдова придет в себя.

Мы спешно уехали в подмосковное поместье Голицыных.

Ах, сколько воспоминаний нахлынуло на меня, едва тяжелая дорожная карета миновала кованые ворота и покатила по заснеженной аллее! Если б я тогда не упиралась,вышла бы за старого Голицына...Как бы все повернулось? А наши ночи с Николаем,здесь,в этом доме.От воспоминаний кровь прилила к моему лицу... А теперь этот огромный, мрачный замок принадлежал Амалии. Кощей покоился в сырой земле, а его колоссальные богатства теперь служили ей щитом. Лишь легкий, едва уловимый призрак прошлого, казалось, испуганно прятался в темных углах анфилад.

Вскоре в поместье прибыла мать Амалии — вдовствующая графиня Строганова.

К моему огромному облегчению, она оказалась вовсе не похожа на строгих, набожных матрон екатерининского времени. Это была невероятно веселая, живая и позитивная дама, сохранившая в свои почтенные лета девичью легкость, безупречный вкус и острый язычок. Узнав о «грехе» дочери на версальском маскараде, она не стала падать в обморок, призывать к ответу французскую корону или грозить монастырем. Графиня лишь звонко рассмеялась, обозвала Амалию глупой развратницей и тут же велела слугам откупорить бутылку старого бургундского вина.

Между нами мгновенно возникло удивительное взаимопонимание. Ночи напролет мы втроем сидели у пылающего камина, пили терпкое вино и говорили обо всем на свете.

Старая графиня с упоением вспоминала свою бурную молодость, прошедшую при дворе императрицы Елизаветы Петровны.

— Ах, Аннушка, дорогая моя, — пригубливая вино и хитро щурясь, говорила графиня Строганова. — Нынешний двор при Екатерине Алексеевне — это сплошная политика, философия, сухие немецкие расчеты да энциклопедии. Все только и думают о Вольтере да о новых законах. Скука! А при нашей Елизавете… при Веселой царице мы думали только о любви, нарядах и балах! Мы меняли по три платья за вечер, танцевали до упаду, а кавалеры стрелялись под нашими окнами из-за одного павшего взгляда. Я ведь тоже была фрейлиной двора, и уж поверь старой грешнице, мы знали толк в настоящих безумствах!

Слушая ее вкрадчивые, полные пикантных подробностей рассказы о тайных рандеву, шелках и безудержной роскоши минувшей эпохи, я впервые за долгое время по-настоящему расслабилась. Графиня окружила дочь такой заботой и материнским теплом, что черная депрессия Амалии начала медленно отступать. Токсикоз утих, на щеках подруги снова заиграл здоровый румянец, и я поняла, что моя миссия здесь окончена. Оставив Амалию на надежное попечение маменьки, я выехала обратно в Петербург.

Столица встретила меня колючим декабрьским ветром и новой, совершенно неожиданной бурей в сердце.

На одном из первых же закрытых приемов в Зимнем дворце я буквально застыла на месте, едва переступив порог залы. Из толпы гвардейцев мне навстречу выступил мужчина, при виде которого всё мое тело сладко и болезненно заныло, откликаясь на предательскую память прошлых ласк.

Николай Строганов.

Он разительно изменился с нашей последней встречи в Кузьминках. Больше не было того легкомысленного, щеголеватого парижского повесы и игрока. Передо мной стоял суровый, возмужавший военный в великолепном, расшитом золотом мундире полковника драгунского полка. В его плечах появилась тяжелая, уверенная стать, а для пущей солидности Николай отрастил густые усы. Они делали его лицо невероятно мужественным, хищным и властным. Но главным оставались его глаза — изумрудные, пронзительные, в которых больше не было ленивой насмешки. Там горел опасный, голодный огонь.

Нам не нужны были слова. Один короткий, обжигающий взгляд — и все светские условности полетели к черту. Тем же вечером, запутав следы для императорских шпионов, я оказалась в огромном, погруженном в полумрак особняке Строгановых.

Это была ночь абсолютного, неистового безумия. Весть о парижском бастарде Александра Куракина сделала меня безжалостной, а долгая разлука превратила Николая в яростного зверя. Он впивался в мои губы, его новые усы кололи мою кожу, вызывая сладкую дрожь, а сильные руки полковника сжимали мое тело с такой силой, словно он пытался заживо выжечь во мне любые воспоминания о других мужчинах. Я отдавала ему всю свою злость, всю свою обиду на этот мир, царапая его спину и полностью растворяясь в его жестких, требовательных ласках. Память тела не лгала — Николай Строганов умел дарить такое наслаждение, перед которым меркли любые дворцовые интриги.

Но рассвет принес холодное и горькое протрезвление.

Наутро, когда тусклое зимнее солнце едва коснулось заиндевевших окон огромной спальни, Николай уже стоял у кровати. Он был полностью одет, застегивая серебряные пуговицы своего строгого драгунского мундира. На его лице лежала тень суровой, чисто военной решимости.

Он присел на край постели, бережно убирая растрепанную прядь с моего лба, и коснулся губами моих пальцев.

— Нам пора прощаться, Анна, — тихо, но твердо произнес он. — Мой отпуск окончен. Этим утром я уезжаю на юг, в Молдавию. Мой полк уже снялся с мест и переведен туда на зимние квартиры.

Я приподнялась на шелковых простынях, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.

— В Молдавию? Так далеко? — спросила я.

Николай посмотрел на меня своими изумрудными глазами, и в них промелькнула мрачная, стальная искра.

— На южных границах неспокойно, Анна. Султан не смирился с нашими успехами, а Потёмкин жаждет окончательно закрепить за Россией новые земли. Весной, едва вскроются реки, все ожидают большую, кровопролитную войну с турками. Мне предстоит вести моих драгун в бой. Обещай, что будешь осторожна здесь, в Петербурге, пока я буду там, под пулями.

Он резко поднялся, накинул тяжелую шинель и вышел из спальни, звеня шпорами по паркету. Через минуту за окном послышался, а затем затих стук копыт его коня.

Я осталась лежать в пустой, остывающей постели, глядя на замерзшее стекло. Колеса имперской машины крутились всё быстрее, унося мужчин моей жизни на порог войны и оставляя меня одну плести интриги на шахматной доске замерзающего, безжалостного Петербурга.

Глава 54. Гатчинский плац и солдатская спешка

Особый курьер доставил послание из Гатчины глубокой ночью. Едва я развернула плотную бумагу, как в нос ударил едва уловимый аромат лаванды, смешанный со стойким запахом сырости. Письмо было написано торопливым, неровным почерком Марии Федоровны, а в нескольких местах чернила расплылись от настоящих, горьких слез. Великая княгиня слезно умоляла, заклинала меня бросить всё и немедленно приехать к нее в Гатчину — загородную резиденцию Павла, ставшую для нее настоящей ментальной тюрьмой.

Оставлять такое послание без внимания было опасно. На следующее же утро, улучив момент после доклада министров, я вошла в малый кабинет Государыни.

Екатерина II сидела за столом, просматривая донесения из южных губерний. Услышав о слезном призыве своей невестки, Императрица лишь брезгливо поморщилась, откладывая перо.

— Езжай, Аннушка, езжай, — вздохнула Государыня, и в ее синих глазах мелькнуло раздражение. — Мой сын совсем запер бедную девочку в этих своих гатчинских казармах. Изнуряет ее своими прусскими порядками. Побудь с ней, приведи в чувство. Мне нужен здоровый, крепкий внук, а не чахлое дитя, выношенное в постоянном страхе.

Получив высочайшее разрешение, я не стала терять ни минуты. Уже через час моя тяжелая дорожная карета катила по заснеженному тракту, унося меня прочь от блестящего Петербурга в суровое, военизированное королевство цесаревича.

Гатчинский замок встретил меня суровым, серым величием и пронизывающим, ледяным ветром. Здесь не было и следа праздничной роскоши Царского Села или Петергофа. Всё вокруг дышало сухой, бездушной военной дисциплиной Фридриха Великого.

Едва экипаж въехал на огромный, вымощенный камнем плац перед дворцом, как до моих ушей донеслись зычные, яростные крики. Я выглянула в окно кареты и невольно сжалась от отвращения.

На замерзшем плацу шла жестокая, изматывающая муштра. Десятки солдат и офицеров, затянутые в удушливые, тесные мундиры прусского кроя, застыли в неестественных позах, боясь даже вздохнуть. Посреди этого строя метался сам цесаревич Павел Петрович. Низенький, курносый, в треуголке, надвинутой на самые брови, он выглядел абсолютно безумным.

При малейшей ошибке солдата или неверном повороте головы офицера Павел буквально взрывался. С его губ слетал оглушительный, грязный матерный ор, совершенно не подобающий наследнику великого престола. Он подбегал к провинившимся и со всей силы колотил их тяжелой деревянной тростью по плечам, спине и холеным лицам. Офицеры стояли навытяжку, не смея закрыться от ударов, пока по их щекам струилась кровь, а Павел продолжал неистово вращать водянистыми глазами, брызгая слюной от ярости.

Я поспешно отвернулась от окна, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Этот человек однажды станет самодержцем всероссийским, и власть в руках столь неуравновешенного тирана пугала меня, Алису из двадцать первого века, сильнее любых дворцовых заговоров.

В личных покоях великой княгини царила совсем другая атмосфера — удушливая атмосфера одиночества и страха. Навстречу мне быстрыми, тяжелыми шагами вышла Мария Федоровна. Под ее просторным утренним капотом уже отчетливо угадывался округлившийся, заметно выросший живот. Будущая императрица была беременна.

Увидев меня, она издала тихий всхлип и буквально бросилась мне на шею. Ее высокие плечи дрожали от беззвучных рыданий. Она обнимала меня так крепко, словно я была ее единственной нитью, связывающей с живым миром.

— Аннет! Боже мой, Аннет, ты приехала! — шептала она, утыкаясь носом в мой меховой салоп. — Прошу тебя, умоляю, останься со мной хоть на несколько дней! Я здесь совсем одна, эти стены давят на меня, а барабанный бой по утрам сводит с ума!

Я отстранилась, мягко заглядывая в ее заплаканное, но всё еще прелестное немецкое лицо, и ласково погладила ее по руке.

— Успокойтесь, моя дорогая. Я здесь, с вами, — тихо и очень уверенно произнесла я. — Я в вашем распоряжении, Ваше Высочество. Столько, сколько вам потребуется.

Эти слова подействовали на нее как целебный бальзам. Мария Федоровна утерла слезы батистовым платком, распорядилась подать горячий шоколад и выставить всех слуг за дверь. Нам никто не должен был мешать.

Мы устроились на мягком диване у камина, поджав ноги, совершенно забыв о строгом придворном этикете, как обычные испуганные подруги. Немецкая принцесса, истосковавшаяся по простому человеческому общению, начала изливать мне душу.

— Павел невыносим, Аннет, — тихо, со страхом оглядываясь на дверь, жаловалась она, прижимая ладони к животу. — Его характер портится с каждым днем. Он видит повсюду заговоры, шпионов своей матери, изменников. Он груб, резок, постоянно кричит на слуг и на меня. Его эта… военная страсть превратилась в манию.

Она сделала большой глоток шоколада, ее щеки вспыхнули румянцем не то от тепла камина, не то от стыда. Она наклонилась ко мне ближе, и ее голос упал до едва различимого, интимного шепота. Французские романы, которые я привезла ей, явно разбудили в ней романтические ожидания, которые жестоко разбивались о суровую гатчинскую реальность.

— И в спальне, Аннет… это сущий кошмар, — Амалия замялась, пряча глаза, но плотина молчания уже была прорвана. — Он приходит ко мне поздно, пахнущий ружейным порохом, конским потом и пудрой. Он груб, напорист, но хуже всего… хуже всего то, что всё это происходит слишком быстро!

Мария Федоровна отчаянно всплеснула руками, и на ее губах появилась горькая, почти истерическая усмешка.

— Поверь мне, Аннет, простой солдат дольше заряжает свое ружье, чем мой муж исполняет свой супружеский долг! Прежде чем я успеваю вообще понять, что происходит, он уже отворачивается к стене, бормочет что-то про шаг на плацу и засыпает! В этом нет ни капли нежности, ни капли той любви, о которой пишут в книгах. Я чувствую себя просто… полковым барабаном, по которому постучали и забыли!

Я едва сдержала внутренний вздох, в котором смешались искреннее сочувствие и циничная ирония современной женщины. Будущий император России, гроза гвардейцев и фанат прусской дисциплины, в постели оказался обычным скорострелом, компенсирующим свою мужскую несостоятельность жестокостью на плацу.

Я обняла Марию Федоровну за плечи, притягивая к себе, и начала тихо, убаюкивающе говорить ей те самые слова, которые ей были необходимы: о том, что мужчины глупы, что сейчас главное — это дитя под ее сердцем, будущий наследник, ради которого нужно перетерпеть любые гатчинские бури.

Слушая ее жалобы и баюкая будущую императрицу в своих руках, я понимала: каждая минута, проведенная в этой унылой Гатчине, каждая выслушанная слеза делали меня самым доверенным лицом Марии Федоровны. Я узнала самую постыдную, самую интимную тайну Павла. И этот секрет, зажатый в моих руках, мог стать либо моим смертным приговором, либо моим самым надежным оружием в грядущей борьбе за выживание.

Глава 55. В глаза шпионке

Мое затянувшееся гостеприимство в Гатчине с каждым днем всё сильнее действовало на нервы цесаревичу. Павел Петрович терпел мое присутствие исключительно ради спокойствия своей беременной супруги, но его сдерживаемая ярость копилась, как порох в закрытой бочке. Я спиной чувствовала его испепеляющий, подозрительный взгляд всякий раз, когда мы пересекались в мрачных коридорах замка.

Развязка наступила тихим, морозным вечером, когда великая княгиня Мария Федоровна, утомленная тяжелым днем, рано удалилась в свои покои отдыхать. Я возвращалась в выделенную мне гостевую комнату, когда из полумрака арочного перехода, чеканя шаг, навстречу мне вышла невысокая фигура в неизменном прусском мундире.

Адъютантов с ним не было. Павел был один. Его бледное лицо с курносым носом в неверном свете настенных свечей казалось уродливой восковой маской, а водянистые глаза горели фанатичным, злым огнем.

Я замерла и поспешно опустилась в безупречный, глубокий реверанс, смиренно склонив голову.

— Ваше Императорское Высочество…

— Полноте кривляться, Одоевская! — резко перебил он меня. Голос цесаревича сорвался на звенящий, лающий фальцет. Он сделал шаг вперед, почти вплотную приближаясь ко мне, и со стуком опустил свою тяжелую трость на каменный пол. — Довольно! Мое терпение исчерпано. Вы заполонили собой весь этот дом. Моя жена шагу без вас ступить не может, шепчется с вами по углам, пьет ваши зелья… Вы пролезли к ней в душу, как змея! Я знаю, зачем вы здесь. Вы — шпионка!

Слово хлестнуло по стенам гулким эхом. Павел вытаращил глаза, всматриваясь в мое лицо, пытаясь разглядеть в нем страх или замешательство.

Внутри у меня на мгновение оборвалось сердце. Он назвал вещи своими именами, без обиняков и светского политеса. Это был прямой вызов. Но я, Алиса из двадцать первого века, уже научилась у Екатерины Великой держать удар. Я медленно выпрямилась, расправила плечи и посмотрела на разгневанного принца взглядом, полным кроткого, оскорбленного достоинства.

— Вы несправедливы ко мне, мой принц, — тихо, с безупречной мягкостью произнесла я на французском, прижимая руку к груди. — Мое сердце чисто. Я — ваша верная подданная. И всё, что я делаю — лишь служу Ее Высочеству, оберегая ее покой в это хрупкое для нее время.

— Подданная?! — Павел издал короткий, яростный смешок, и его лицо пошло уродливыми красными пятнами. Он замахнулся тростью, указывая ею прямо мне в грудь. — Ты верна только одноглазому Потёмкину, не лги мне! Я насквозь вижу всю вашу петербургскую камарилью! Вы со Светлейшим спите и видите, как бы разрушить мою жизнь, окружить меня соглядатаями и докладывать моей матушке о каждом моем шаге на плацу!

Он тяжело, прерывисто дышал, и в его глазах, помимо злобы, я вдруг увидела глубокую, застарелую обиду одинокого, затравленного ребенка, которым он, по сути, и оставался всю жизнь под своим жестким мундиром. Его затрясло от нахлынувших эмоций.

— Из-за тебя… из-за твоих интриг мой единственный друг, Александр Куракин, мучается в ссылке в Париже! — с непередаваемой горечью и злостью выплюнул цесаревич, делая еще шаг, так что я почувствовала запах его пудры. — Он заступался за тебя, он пытался спасти тебя от Голицына, а ты использовала его! Ты разбила ему сердце, растоптала его преданность, и теперь из-за тебя умнейший человек Империи оторван от меня и прозябает на чужбине!

При упоминании имени Куракина внутри меня что-то горько и болезненно екнуло, но тут же на смену боли пришел холодный, циничный московский цинизм.

«Мучается в ссылке?»— мысленно усмехнулась я, вспоминая недавнее письмо Амалии.

Перед моими глазами встал образ «Бриллиантового князя», который усыпал свой костюм алмазами, как индийский раджа, блистал в залах Версаля, крутил романы и вовсю нянчил бастарда, рожденного его крепостной наложницей, выбивая для него баронский титул в Вене. Да уж, «мученик» мирового масштаба. Пока я здесь торговала телом и душой, спасая его шкуру, мой Ледяной граф прекрасно обустроил свое парижское гнездышко.

Но Павлу об этом знать было не обязательно. Для него Александр оставался идеализированным другом детства, невинной жертвой потёмкинских интриг.

Я опустила глаза, делая вид, что слова о Куракине ранили меня в самое сердце, и мой голос задрожал от притворных (и каплей настоящих) слез:

— Князь Куракин сам выбрал свой путь, Ваше Высочество… А я лишь пытаюсь выжить в том водовороте, куда меня бросила судьба. Если моя помощь великой княгине кажется вам шпионажем — воля ваша. Но я никогда не желала вам зла.

Павел сурово сжал губы, его челюсти заходили ходуном. Мое напускное смирение немного сбило его с толку, но не уменьшило его подозрений. Он резко развернулся на каблуках, шпоры зловеще звякнули по камню.

— Я не верю ни единому твоему слову, Одоевская, — процедил он через плечо, уходя в темноту коридора. — Помни: Гатчина — это не Зимний дворец. Здесь мои законы. И если я поймаю тебя на горячем… тебя не спасет ни Потёмкин, ни сама Императрица.

Он исчез за поворотом, а я осталась стоять в холодном полумраке, чувствуя, как пальцы леденеют от осознания того, насколько близко подобралась опасность. Маски были сброшены. Наследник престола знал, кто я. И теперь мне нужно было действовать еще тоньше, еще безжалостнее, потому что любая моя ошибка в этих гатчинских стенах могла стать последней.

Глава 56. Рождение наследника и тихая гавань

Наперекор ледяным гатчинским ветрам, непрекращающемуся грохоту барабанов по утрам и постоянному скрытому недовольству Павла Петровича, я оставалась в замке. Оставить Марию Федоровну в такой момент я просто не могла. Для нее я стала единственным островком нормальности, доверенным лицом и живым щитом от безумных вспышек гнева ее супруга.

Зима принесла долгожданное и великое событие. В один из морозных декабрьских дней Гатчинский замок огласился криками роженицы. Роды были тяжелыми, долгими, я сама держала великую княгиню за руку, вытирая холодный пот с ее лба и шепча немецкие слова утешения, пока цесаревич Павел нервно мерил шагами коридор, поминутно стуча тростью о каменные плиты.

Когда под сводами покоев раздался первый, пронзительный детский плач, повисшая тишина взорвалась облегчением. Жена цесаревича родила прекрасного, здорового мальчика. Младенца нарекли Александром — в будущем этому первенцу предстоит взойти на престол и войти в историю как императору Александру I.

Императрица Екатерина II, едва получив известие из Гатчины, пришла в неописуемый восторг. Наследник! Мужской щит династии, продолжение рода, великая надежда империи! Государыня буквально завалила свою сноху роскошными подарками: в Гатчину один за другим отправлялись тяжелые сундуки с брюссельскими кружевами, бриллиантовые гарнитуры тончайшей работы, золотая посуда и новые указы о пожаловании богатых земель. Екатерина сразу же окружила внука особым вниманием, строя грандиозные планы на его будущее воспитание.

Моя миссия в военизированном королевстве Павла была исполнена безупречно. Попрощавшись с сияющей Марией Федоровной, которая со слезами на глазах благодарила меня за помощь, я наконец покинула Гатчину.

Возвращение в Зимний дворец после нескольких месяцев гатчинской казарменной дисциплины показалось мне выходом из темного погреба на ослепительный свет. Столица шумно и пышно праздновала рождение великого князя. Снова позолота анфилад, шелест шелков, смех фрейлин и пьянящий запах праздника.

И на первом же торжественном приеме, едва я переступила порог парадной залы, моя маска безупречной, холодной княжны Одоевской едва не дала трещину.

У огромного окна, в строгом и элегантном мундире, стоял он. Лорд Джеймс Гаррис.

Англичанин заметил меня мгновенно. Его всегда печальные, сдержанные серые глаза вспыхнули таким ярким, живым огнем, что это заметили бы даже слепые. Дипломатическая чопорность, которую он так тщательно выковывал годами, дала сбой — Джеймс просто не мог скрыть своей безграничной, безумной радости. Он сделал шаг навстречу, нарушая все правила этикета, и его дыхание слегка сбилось.

— Анна… Боже мой, Анна, вы вернулись, — прошептал он по-французски, беря мою руку в перчатке и прижимая ее к своим губам дольше, чем позволяли приличия.

— Я скучала по петербургским балам, милорд, — ответила я с легкой улыбкой, но мои пальцы невольно дрогнули в его ладони.

Когда зазвучали первые аккорды медленного вальса, Джеймс увлек меня в круг танцующих. Мы кружились под сверкающими люстрами Зимнего дворца, среди сотен глаз, но для нас мир сузился до размеров этой бальной доски. Ведя меня в танце безупречно и бережно, Джеймс наклонялся к самому моему уху, и его голос, лишенный малейшей дипломатической фальши, дрожал от накопившихся чувств.

— Это были самые ужасные месяцы в моей жизни, Анна, — тихо говорил он, крепче сжимая мою талию. — Без вас этот город казался мне ледяным склепом. Лондонские инструкции, отчеты, министерские приемы — всё потеряло смысл. Я задыхался в этой разлуке. Скажите, что вы тоже думали о обо мне…

— Каждый день, Джеймс. Каждый день в Гатчине я вспоминала наши беседы, — ответила я, и это была чистая, обнаженная правда. После предательства Куракина, о котором я узнала из писем Амалии, именно этот печальный английский лорд стал моей единственной душевной зацепкой, человеком, чья преданность и нежность были настоящими, а не придуманными.

Глубокой ночью, когда бал отгремел, мы оказались в моих покоях. В камине весело трещали дрова, отбрасывая пляшущие тени на шелковые обои спальни.

Но в эту ночь всё было совершенно иначе.

Раньше, сгорая от обиды на весь мир и пытаясь заглушить боль от парижских известий об Александре, я брала дело любви в свои руки с пугающей смелостью, напором и дикой страстью. Я использовала тело Джеймса как щит и оружие, подчиняя его себе. Но теперь, когда буря внутри меня утихла, оставив лишь вдумчивое понимание реальности, мне больше не нужно было воевать. Мне нужно было спасение.

Я позволила Джеймсу самому снять с меня тяжелое парадное платье. Мои движения были медленными, лишенными прежнего вызывающего вызова. Впервые за всё время нашего романа я была удивительно скромна и трепетно нежна, полностью отдаваясь его воле.

Когда мы оказались на шелковых простынях, я не пыталась доминировать или диктовать свой ритм. Я укрылась в его сильных, теплых руках, как испуганная птица прячется от бури. Я принимала его поцелуи — медленные, полные благоговения и трепета — с тихим, покорным вздохом. Моя нежность, сменившая прежний яростный огонь, ошеломила Джеймса сильнее, чем любая из моих прошлых смелых выходок. Он ласкал меня так бережно, словно боялся, что я снова исчезну в туманах Гатчины, шептал бессвязные, горячие признания на английском, а я лишь крепче прижималась к его груди, чувствуя, как лед вокруг моего сердца начинает медленно, каплей за каплей, таять.

Это не была игра шпионки и дипломата. В эту ночь нежности я, Алиса из двадцать первого века, просто позволила себе быть слабой женщиной, нашедшей свою тихую, надежную гавань в руках мужчины, который любил меня по-настоящему. И пусть завтра шахматная доска Империи снова придет в движение, эту ночь нежности у меня не мог отнять никто.

Глава 57. Двойные зеркала и лондонские банки

Пока я безвыездно находилась в Гатчине, оберегая покой молодой великой княгини и качая колыбель будущего императора Александра, политический ландшафт Петербурга в очередной раз изменился. Семен Зорич, чьи бурные карточные баталии еще недавно гремели на всю столицу, стремительно потерял свое влияние. Его неуемный азарт, огромные проигрыши и, главное, дерзкие попытки перечить всесильному Григорию Потемкину переполнили чашу терпения Государыни. В мае 1778 года Екатерина II окончательно отправила своего фаворита в опалу, удалив от двора. На шахматной доске Зимнего дворца снова сменились фигуры, но я узнала об этом уже постфактум.

Обсудить эту новость мы решили в тишине и уединении особняка английского посла на Английской набережной.

Наступил тихий, прозрачный весенний вечер. В спальне Джеймса царил уютный полумрак, согретый ароматом дорогого табака и тонким шлейфом моих парижских духов. Мы лежали в постели, укрывшись мягким шелковым одеялом, усталые и счастливые после долгих часов неистовой нежности. За огромными окнами особняка питерское небо медленно окрашивалось в глубокие чернильные тона, и одна за другой на нем зажигались первые, пока еще бледные вечерние звезды, отражаясь в темной воде Невы.

Джеймс лениво перебирал мои растрепанные волосы, его пальцы едва ощутимо касались моей шеи. Но, несмотря на расслабленную позу любовника, его дипломатический ум не засыпал ни на минуту.

— Значит, Зорич всё-таки вылетел в трубу, — негромко произнес лорд Мальмсбери, прерывая тишину. — Потемкин снова доказал, кто истинный хозяин в этой империи. Впрочем, меня сейчас гораздо больше волнует не павший фаворит, Анна. Расскажи мне о Гатчине.

Я чуть приподняла голову, глядя на его красивое, сосредоточенное лицо в сумерках.

— Что именно тебя интересует, Джеймс? — тихо спросила я.

— Всё, — его серые глаза впились в мои с профессиональной жадностью. — Как вел себя цесаревич? Правда ли, что его прусская мания доходит до безумия? Действительно ли он муштрует солдат до полусмерти и ненавидит собственную мать? Как молодая великая княгиня переносит его характер? Лондон очень беспокоит психическое здоровье будущего русского монарха, Анна. Каждое твое слово на вес золота.

Я слушала его вкрадчивые, осторожные расспросы, и на моем лице сама собой поползла легкая, едва заметная в темноте полуулыбка. Внутри меня, Алисы из двадцать первого века, внезапно взорвался тихий, искрометный смех.

Это было потрясающе. Озарение снизошло на меня мгновенно. Павел в глаза называл меня шпионкой Потёмкина. Потёмкин считал меня своим верным агентом, поставляющим британские секреты. Екатерина видела во мне преданную фрейлину-проводника. А теперь я смотрела на Джеймса и понимала, что и для него, для моего обожаемого английского лорда, я тоже шпионка! Только шпионка в пользу Англии.

Он был свято уверен, что его британский шарм, его страсть и нежность полностью подчинили себе русскую княжну Одоевскую, и теперь она, ослепленная любовью, сливает ему интимные тайны царствующего дома Романовых. Эта мысль меня невероятно забавляла. В этом мире восемнадцатого века я умудрилась стать идеальным зеркалом, в котором каждый мужчина видел то, что хотел видеть.

Что ж, если он считает меня своим ценным агентом, почему бы не воспользоваться этим для обеспечения собственного будущего? Пора было диверсифицировать активы. У меня уже была земля в Черноземье, замок на Украине и целое побережье в Крыму, оформленное Потёмкиным. Но в этой бурной империи трон мог качнуться в любой момент. Мне нужен был запасной аэродром за границей. Капитал в фунтах стерлингов.

Я поудобнее устроилась на его плече, лениво вычерчивая пальцем круги на его груди, и сменила тон на заговорщицкий, чуть испуганный — именно такой, какого ждет женщина, решившая доверить мужчине свою судьбу.

— Знаешь, Джеймс… Гатчина — страшное место. Павел опасен, и он меня ненавидит. Жизнь при этом дворе похожа на ходьбу по тонкому льду. Иногда мне кажется, что в один прекрасный день мне придется бежать из России, бросив всё.

Джеймс мгновенно подобрался, его рука крепче сжала мое плечо. — О чем ты, Анна? Если тебе грозит опала, я сделаю всё, чтобы спасти тебя, ты же знаешь.

— Знаю, милый, — я нежно поцеловала его в подбородок. — Но я хочу позаботиться о себе заранее. Скажи мне, как дипломат… Если у меня появятся ценности, золото или бумаги с секретами, которые я захочу спрятать так, чтобы никто в России — ни Потёмкин, ни Тайная канцелярия — никогда не смогли до них добраться… Как в Англии открыть счет на мое имя? Или арендовать надежное, тайное хранилище, о котором не узнает ни одна живая душа?

В глазах Джеймса Гарриса вспыхнуло сложное чувство — смесь удивления, профессионального азарта и глубокого удовлетворения. Мой вопрос стал для него окончательным доказательством того, что я полностью на его стороне, раз планирую прятать свои "секреты" и богатства на его родине.

— О, это вполне осуществимо, моя прекрасная Анна, — его голос стал тихим, деловым и вкрадчивым. — В Лондоне есть старинные, респектабельные частные банки. Например, банк мистера Томаса Кутса или банк «Чайлд и Ко». Они свято хранят тайны своих вкладчиков, и даже если сама русская Императрица потребует выдать твои сундуки, они ответят отказом. Для иностранных подданных есть свои легальные лазейки. Я могу написать личное письмо моим доверенным банкирам в Сити, оформить доверенность через министерство, и мы откроем для тебя секретное хранилище под вымышленным именем. Твое золото будет в абсолютной безопасности под защитой британской короны.

— Под вымышленным именем? — я лукаво прищурилась, глядя, как за окном разгораются звезды. — Мне это нравится, милорд. Расскажи мне подробнее, как работает эта ваша банковская система…

Джеймс прижал меня к себе ближе и начал увлеченно, с деталями рассказывать о лондонских сейфах, векселях и процентах. Он думал, что привязывает меня к Англии и выведывает секреты Павла. А я лежала в его объятиях, слушала лекцию по экономике восемнадцатого века и понимала: моя личная империя только что обрела свои финансовые очертания.

Глава 58. Скрипка Пирра и книжные батальоны

Весна 1778 года смела с дворцовой шахматной доски Семена Зорича так же легко, как горничная сметает пыль с каминной полки. Его неуемный карточный азарт и попытки играть в собственную политику быстро надоели Императрице, а Светлейший князь Потёмкин, всегда державший руку на пульсе царской спальни, не стал медлить с заменой.

На небосводе императорского двора взошла новая звезда. Новый фаворит — Иван Николаевич Римский-Корсаков.

Когда этот двадцатичетырехлетний гвардейский офицер впервые предстал перед двором в качестве официального фаворита, даже самые ядовитые сплетницы Зимнего дворца на мгновение замолкли. Римский-Корсаков был ослепительно, божественно красив. Высокий, статный, с античными, правильными чертами лица и обжигающе-черными глазами, он казался сошедшим с полотен мастеров Возрождения.

Государыня потеряла голову. Екатерина, всегда ценившая мужскую красоту, на этот раз, казалось, была совершенно очарована. Она с умилением называла его «Пирром, царем Эпирским», утверждая, что его фигуру следовало бы брать как модель всем скульпторам и живописцам.

Но главным оружием нового фаворита были не только его внешние данные. Иван Николаевич обладал прекрасным голосом и виртуозно играл на скрипке. Теперь вечера в Малом Эрмитаже превратились в бесконечные музыкальные салоны. Римский-Корсаков брал в руки смычок, и Императрица, забыв о государственных делах, млела, слушая нежные переливы итальянских сонат. По ее собственному признанию, его игрой заслушивались «не только люди, но и животные».

Я же, наблюдая за этим из-за мраморных колонн, чувствовала лишь глубокое облегчение. Мой прагматичный ум Алисы из двадцать первого века мгновенно оценил расстановку сил.

Римский-Корсаков был добр, красив, но… умом совершенно не блистал. В отличие от умного Завадовского или амбициозного Зорича, он не лез в государственные бумаги, не интересовался внешней политикой и был абсолютно безопасен как для Потёмкина, так и для моих шпионских интриг с лордом Гаррисом.

Отсутствие глубокого образования у «Пирра» быстро стало поводом для тихих, язвительных насмешек среди фрейлин. По дворцу молниеносно разлетелся анекдот, который заставил меня смеяться до слез. Желая соответствовать интеллектуальным запросам своей просвещенной Государыни, красавец решил собрать собственную библиотеку. Он вызвал к себе известного петербургского книгопродавца и отдал ему гениальный в своей простоте приказ: «Мне нужны книги, много книг! Поставьте большие фолианты вниз, а те, что поменьше — наверх, словно это батальоны на параде! А что там внутри написано — мне без разницы».

Этот человек жил в мире шелковых камзолов, скрипичных струн и зеркальных отражений. Он был идеальной, красивой игрушкой в руках стареющей Императрицы.

И пока Екатерина упивалась музыкальными талантами своего молодого Пирра, а Потёмкин спокойно вершил судьбы Европы, я могла без оглядки заниматься собственным будущим. Письма в лондонские банки через дипломатическую почту Джеймса уходили регулярно, мои крымские земли дожидались своего часа, а доверие великой княгини Марии Федоровны служило мне надежным щитом от гнева цесаревича.

Глядя на то, как Иван Римский-Корсаков изящно взмахивает смычком под восторженным взглядом Матушки-Императрицы, я лишь поудобнее перехватила свой хрустальный бокал с шампанским. Пусть музыка играет. Моя личная симфония выживания звучала куда более уверенно и безупречно.

Глава 59. Французские фижмы и ласковая гадюка

Лето 1778 года окончательно растопило лед на Неве и принесло разрешение парижских тревог моей ветреной подруги. В уединении подмосковного имения Голицыных Амалия благополучно разрешилась от бремени, родив прелестную и здоровую девочку. Тайну маскарадного «Пьеро» мы похоронили глубоко в землю, а новорожденную малышку маменька, графиня Строганова, укрыла в надежной тишине загородного гнезда, подальше от ядовитых столичных языков.

Но едва первый испуг прошел, а тело вернуло былую девичью стройность, Амалия смертельно заскучала в деревенской глуши. Миллионы покойного Кощея-Голицына жгли ей карманы, а блеск петербургских балов, шелест шелков и суета придворной жизни манили ее с неодолимой силой. К тому же парижские модистки снабдили ее нарядами по последней версальской моде, которыми ей отчаянно хотелось похвастаться.

Амалия прислала мне слезное письмо, умоляя выхлопотать для нее высочайшее прощение и разрешение вернуться ко двору.

Пользуясь своим особым статусом и недавним успехом в Гатчине, я выбрала идеальный момент. Вечером, когда Екатерина II пребывала в превосходном расположении духа после очередного музыкального пассажа своего обожаемого «Пирра» — Римского-Корсакова, я опустилась в реверансе перед ее креслом.

— Матушка, — тихо произнесла я, симулируя искреннее огорчение. — Моя бедная подруга, графиня Голицына, совсем исчахла в деревенской глуши. Покаяние ее искренне, а скорбь по утерянному версальскому блеску подрывает ее слабое здоровье. Позвольте ей вернуться к вашим стопам.

Екатерина, лениво обмахиваясь веером и не сводя глаз с безупречного профиля Корсакова, тихо рассмеялась.

— Пусть возвращается твоя ветреница, Аннушка, — милостиво кивнула Государыня. — Я не держу зла на глупых баб. Но передай ей: если она привезет из своего Парижа не только новые фасоны шляпок, но и революционную заразу вольнодумства — лично отправлю обратно в Тамбов.

Уже через неделю Амалия торжественно въехала в Петербург. На первом же вечернем приеме она блистала, затянув талию в корсет до невозможного и щеголяя в роскошном шелковом платье фасона«robe à la française». Свет принял молодую, сказочно богатую вдову с распростертыми объятиями, сочтя ее недавнее затворничество лишь признаком изысканной траурной меланхолии.

Но стоило мне облегченно вздохнуть, решив эту проблему, как на моем собственном horizons внезапно сгустились новые, куда более плотные и зловещие тучи.

На меня обратила взор женщина, чьего внимания при дворе одновременно жаждали и до смерти боялись. Графиня Прасковья Александровна Брюс.

Сестра фельдмаршала Румянцева и давняя, самая доверенная подруга Государыни, графиня Брюс была некоронованной королевой закулисья Зимнего дворца. Именно она знала обо всех тайнах императорской спальни, именно через ее руки проходили все будущие фавориты. В кулуарах ее со страхом и трепетом именовали«l'Éprouveuse»— «испытательницей», намекая на то, что прежде чем молодой красавец попадал в покои Екатерины, Прасковья Александровна лично проверяла его мужские достоинства и манеры.

И вот эта могущественная, циничная дама внезапно воспылала ко мне, скромной княжне Одоевской, невероятным дружеским участием.

Всё началось на утреннем выходе Императрицы. Графиня Брюс, облаченная в тяжелое бархатное платье, грациозно отделилась от круга старших статс-дам и подошла прямо ко мне.

— Одоевская, душа моя, — ее голос, вкрадчивый и мягкий, как кошачья лапа, заставил мои внутренние радары шпионки взвыть от тревоги. — Я так много слышала о вашем благонравии и неоценимой помощи, которую вы оказали молодой великой княгине в Гатчине. Вы сущий ангел.

Она взяла меня под руку, увлекая на прогулку по галерее, расточала изысканные комплименты моей прическе, моему вкусу, а на следующий день прислала в мои покои роскошный подарок — золотой флакон для нюхательной соли, украшенный редкими изумрудами. Брюс искала моего общества, садилась рядом за ужином, звала на интимный чай в свои личные покои и заговорщицки шепталась, словно мы были давними подругами.

Я пребывала в глубоком, леденящем недоумении.

Мой прагматичный разум Алисы из двадцать первого века отказывался верить в эту внезапную женскую солидарность. При дворе Екатерины II никто и никогда не делал ничего просто так. Ласковый оскал придворной гадюки такого ранга мог означать только одно: меня втягивают в какую-то крупную, смертельно опасную игру.

Я не ждала от этой внезапной привязанности ничего хорошего. Сидя в ее покоях и пригубливая китайский чай, я вежливо улыбалась, кивала, но мысленно лихорадочно просчитывала варианты.

Чего хочет эта женщина?

Выведать через меня интимные секреты Павла и Марии Федоровны, которые я привезла из Гатчины, чтобы использовать их против цесаревича? Или ее интересуют мои частые визиты в особняк английского посла, и Тайная канцелярия решила подобраться к Джеймсу моим путем?

А может быть… я бросила мимолетный взгляд в окно, где по двору как раз прогуливался ослепительный красавец Иван Римский-Корсаков. Стареющая «испытательница» сама положила глаз на нового молодого фаворита Государыни и ищет молодую, хитрую сообщницу, чтобы провернуть интригу за спиной у Екатерины?

Я знала историю. Я помнила, что именно тайный роман графини Брюс с Римским-Корсаковым в будущем послужит причиной их сокрушительного падения и яростного гнева Императрицы. Если Прасковья уже начала плести свои любовные сети вокруг скрипача-«Пирра», то мое присутствие рядом нужно ей как ширма.

«Ну уж нет, миледи, — подумала я, безупречно улыбаясь графине в ответ на ее очередную любезность. — В вашу постельную интригу, которая закончится Сибирью и опалой, вы меня не втянете».

Я принимала изумруды, пила чай и послушно кивала, но внутри меня звенела натянутая тетива. Шахматная партия становилась слишком запутанной: с одной стороны меня ждал недоверчивый Джеймс с лондонскими векселями, с другой — злобный Павел, на юге зрела война, куда ускакал Николай, а прямо передо мной сидела главная интриганка империи, примеряя на меня роль своей новой пешки. Ступать по этому паркету нужно было еще осторожнее — один неверный шаг, и меня раздавят, даже не заметив.

Глава 60. Летняя летаргия и памятники эпохи

Лето 1778 года выдалось в Петербурге на редкость знойным, удушливым и тягучим. Спасаясь от столичной пыли и тяжелого, гнилостного запаха пересыхающих каналов, императорский двор в полном составе переехал в Петергоф.

Но если Финский залив и дарил легкую прохладу, то придворный этикет оставался неумолим. В эту безумную жару наши роскошные многослойные платья на тяжелых фижмах, тугие корсеты, затягивающие ребра до хруста, и огромные напудренные парики на головах превратились в изощренные орудия пытки. Стоило выйти на солнце, как пудра на волосах от пота превращалась в липкую пасту, а тяжелый шелк и парча душили не хуже палача.

Из-за этого знойного марева придворные интриги сами собой затихли. У великих стратегов просто не было сил плести заговоры: даже всесильный Потёмкин реже вызывал меня в свой кабинет, предпочитая лениво пить ледяной квас на террасе, а графиня Брюс временно ослабила свою удушающую хватку, утомленная зноем. Главный красавец двора Иван Римский-Корсаков продолжал вяло пиликать на скрипке в прохладных галереях, но общий темп жизни замедлился до предела.

Мы с Амалией целыми днями прятались под сенью вековых деревьев Нижнего парка, лениво обмахиваясь веерами и обсуждая те немногие новости, которые еще способны были расшевелить засыпающее от жары общество.

— Ты слышала, Аннет? — Амалия пригубила ледяной оршад из хрустального бокала. — Парижский бунтарь Фальконе окончательно покинул Россию. Сбежал, не дождавшись даже отливки своего монумента!

Я кивнула, лениво глядя на играющие струи фонтанов. Эта новость была у всех на устах. Французский скульптор Этьен Морис Фальконе к этому периоду полностью закончил огромную гипсовую модель знаменитого монумента Петру I, который в моем двадцать первом веке все будут знать как «Медный всадник». Но характер у мастера был не сахар: он вдрызг разошелся во взглядах с заказчиками, особенно со старым занудой Бецким, устал от бесконечных придирок и, хлопнув дверью, уехал из Петербурга.

— Жаль его, — вздохнула Амалия. — Но говорят, голову самого Петра он так и не смог вылепить. Сколько раз ни переделывал, Государыне всё не нравилось.

— Зато его ученица, Мари-Анн Колло, оказалась гением, — отозвалась я, вспоминая уроки истории. — Ее вариант головы императора Екатерина утвердила с первого раза. Девчонка утерла нос своему учителю.

— Женщины всегда тоньше чувствуют величие, — усмехнулась подруга.

Вторым важным событием, которое живо обсуждали в Петергофе, стало обустройство личной жизни цесаревича Павла и Марии Федоровны после рождения их первенца, маленького Александра. Государыня, пребывая в неописуемом восторге от появления внука, решила сделать снохе и сыну поистине царский подарок.

В Павловске, тихом и живописном пригороде недалеко от Петербурга, был спешно возведен небольшой деревянный дворец, получивший изящное название Мариенталь — «Долина Марии». Екатерина подарила его молодой чете, чтобы они могли хоть ненадолго укрыться от строгого гатчинского устава.

Мария Федоровна прислала мне из Мариенталя восторженное письмо. Она души не чаяла в этом скромном деревянном уютном гнездышке, где пахло свежей сосной, а не ружейным порохом. Для нее это была личная победа, а для меня — еще один повод порадоваться, что мой «щит» в лице великой княгини обустраивает собственную крепость. Павел, правда, умудрился и там разбить крошечный плац, но деревянные стены Мариенталя всё же смягчали его буйный нрав.

А 5 июля 1778 года весь двор на день покинул прохладный Петергоф и отправился в Санкт-Петербург на торжественное событие. На Каменном острове была официально освящена каменная церковь Рождества Иоанна Предтечи, построенная по проекту Юрия Фельтена.

Мы стояли в прохладном, строгом полумраке нового храма, выдержанного в необычном для России готическом стиле. Стрельчатые окна, высокие своды, запах ладана и воска… Екатерина II и цесаревич Павел стояли рядом во время службы, и на мгновение между ними воцарился хрупкий, почти нереальный мир, скрепленный рождением маленького Александра.

Я молилась в этой прохладе, глядя на мерцающие иконы. Мой мозг из двадцать первого века фиксировал, как на моих глазах строится, освящается и отливается в бронзе история великой страны. Наводнение ушло, оставив шрамы, город обновлялся, Фальконе уезжал, оставляя шедевры, а церкви взмывали в небо.

Жара постепенно спадала, уступая место вечерней прохладе. Летняя летаргия подходила к концу. Я знала, что с первыми осенними ветрами колеса интриг закрутятся с новой, пугающей силой. Джеймс Гаррис уже подготовил для меня первые бумаги для лондонских сейфов, Николай Строганов слал короткие весточки с южных границ, где пахло скорой войной, а графиня Брюс явно собиралась нанести свой решающий удар. Но пока, под сводами готической церкви на Каменном острове, я наслаждалась этой минутой покоя. Я была готова к осени.

Глава 61. Сентябрьские рожки и лесные тайны

Сентябрь ворвался в окрестности Петербурга резким, бодрящим холодом, сметя остатки летней летаргии. Императорский двор, скинув тяжелые парчовые наряды, переоделся в элегантные бархатные амазонки и высокие сапоги. Наступила пора осенней охоты — любимой забавы аристократии, где под лай гончих и звуки медных рожков плелись самые изощренные интриги.

Мы выехали в леса под Царским Селом. Утро выдалось звонким, прозрачным, с легкой изморозью на пожелтевшей траве. Я сидела в седле, лениво перебирая поводья своей гнедой кобылы, и наблюдала за суетой. Свора собак рвалась с поводок, адъютанты гарцевали перед дамами, а дворцовая челядь суетливо проверяла подпруги и ружья.

Именно тогда, скользнув взглядом по толпе одетых в зеленые кафтаны псарей и егерей, я вдруг замерла.

Среди суетящихся слуг стоял он. Егерь Митрофан.

Он ничуть не изменился с прошлого года. Тот же разворот широких, литых плеч, грубые, обветренные черты лица, жесткая щетина и этот абсолютно невозможный для простолюдина взгляд — цепкий, тяжелый, по-звериному прямой. Он не кланялся подобострастно проезжающим мимо вельможам. Он стоял, небрежно опираясь на длинное копье, и смотрел прямо на меня.

В его темных глазах на мгновение вспыхнуло опасное, горячее узнавание.

Мое сердце предательски екнуло, но лицо осталось бесстрастной, идеальной маской. Я, княжна Одоевская, доверенное лицо Императрицы и владелица крымских угодий, высокомерно вскинула подбородок и мазнула по нему равнодушным взглядом, словно он был пустым местом, грязным пятном на фоне осеннего леса. Митрофан едва заметно усмехнулся, опустил глаза и растворился в толпе егерей.

— Аннет, на кого ты так смотришь? — голос Амалии вырвал меня из оцепенения.

Подруга подъехала ко мне на белоснежной лошади. На ней была роскошная темно-синяя амазонка, идеально подчеркивающая талию, и маленькая треуголка с кокетливым пером.

— Ни на кого, дорогая, — я грациозно поправила перчатки. — Просто проверяю, хорошо ли эти бездельники затянули подпруги.

Когда основная кавалькада во главе со Светлейшим князем Потёмкиным с гиканьем и лаем умчалась в чащу за поднятым оленем, мы с Амалией благоразумно отстали. Наш эскорт держался на почтительном расстоянии, позволяя нам ехать шагом по широкой, усыпанной золотыми листьями просеке и наслаждаться тишиной.

— Знаешь, — нарушила я молчание, лукаво покосившись на подругу, — а ведь я только что видела призрака из своего прошлого.

Амалия мгновенно оживилась. Ее глаза, жадные до любых сплетен, загорелись.

— Призрака? Только не говори мне, что твой Ледяной граф тайно вернулся из Парижа!

— Бери ниже, Амалия. Гораздо ниже, — я тихо рассмеялась. — Видела вон того здоровенного егеря с темными волосами и наглым взглядом? Его зовут Митрофан.

Амалия удивленно захлопала накрашенными ресницами. — Егерь? Аннет, при чем тут какой-то мужик в зеленом кафтане?

— При том, моя милая графиня, что прошлой осенью, на такой же охоте, я обязана ему… весьма сильными впечатлениями, — я чуть наклонилась к ней, переходя на заговорщицкий шепот. — Помнишь день, когда я якобы заблудилась и отстала от свиты?

— Конечно, помню! Мы тогда места себе не находили, думали, тебя волки съели.

— Моя лошадь тогда понесла. Я оказалась в самой чаще, ветка сбила с меня шляпу, волосы растрепались, я едва держалась в седле. И тут из кустов выскочил он. Митрофан. Он перехватил узду голыми руками, осадил обезумевшую лошадь так, что она на дыбы встала. А потом…

Я сделала театральную паузу. Амалия подалась вперед, едва не вывалившись из седла.

— Что «потом», Аннет?! Не томи!

— Потом он снял меня с седла. Но он смотрел на меня не как на фрейлину Ее Величества, Амалия. В этом лесу, вдали от дворца, эти сословные границы исчезают. Он смотрел на меня, как голодный волк на добычу. В нем была такая дикая, первобытная мужская сила, какой не найдешь ни в одном из наших напудренных кавалеров. Мы стояли вплотную. Я чувствовала запах хвои, кожи и пота, исходивший от него. И знаешь, что он сделал? Он не стал кланяться. Он прижал меня спиной к дереву и поцеловал.

Амалия ахнула, прикрыв рот ладонью в перчатке. —Mon Dieu!Крепостной егерь?! Поцеловал княжну?!

— Грубо, жадно и так, что у меня искры из глаз посыпались, — с легкой, порочной улыбкой призналась я, вспоминая ту короткую вспышку адреналина. — И самое ужасное, Амалия… я не закричала. Я позволила ему это. На одну, бесконечно долгую минуту я забыла обо всем на свете. А когда вдали послышался лай собак, он просто отстранился, посадил меня в седло, хлестнул лошадь и исчез в кустах, как леший.

Амалия смотрела на меня огромными, круглыми глазами. Вся ее парижская томность испарилась без следа.

— Ну ты и лицемерка, Анна Одоевская! — наконец выдохнула она, разразившись звонким, заливистым смехом. — И эта женщина читала мне морали про маскарад в Версале и незнакомца в маске Пьеро?! Да ты сама грешница похуже моего! Связаться с дикарем в лесу!

— Я с ним не связывалась, это был просто минутный порыв, — рассмеялась я в ответ, чувствуя невероятную легкость от этого признания. — Но согласись, иногда полезно сбросить с себя всю эту дворцовую позолоту и вспомнить, что мы просто живые люди из плоти и крови.

Мы ехали по осеннему лесу, смеясь до слез, словно две девчонки, сбежавшие с урока. И где-то там, за деревьями, мелькал зеленый кафтан егеря Митрофана — моего маленького, грубого секрета, напоминающего о том, что под шелками и корсетами в этом веке скрывались самые настоящие, неприрученные страсти.

Глава 62. Слухи на конюшне и сладкое наваждение

Осенняя охота отгремела, оставив после себя ворох светских сплетен, горы подстреленной дичи и странный, тревожный след в моей душе.

Выдуманная история о поцелуе егеря Митрофана в лесу, которую я так залихватски преподнесла Амалии ради забавы, сыграла со мной злую шутку. Наш разум — коварный режиссер. Стоило мне один раз облечь эту мимолетную прошлогоднюю фантазию в слова, как она обрела плоть и кровь. Теперь я вспоминала этот мнимый поцелуй то и дело: и за утренним туалетом, когда Прасковья расчесывала мои волосы, и во время скучных докладов в Эрмитаже, и даже ночью, когда за окнами шумел холодный петербургский дождь. В моих мыслях этот дикарь в зеленом кафтане прижимал меня к шероховатой коре дуба, его жесткая щетина колола мне губы, а отголосок этого адреналина заставлял сердце биться чаще.

Я, Алиса из двадцать первого века, прекрасно понимала: это был чистой воды психологический перенос. Мне, зажатой в тиски между шпионскими обязательствами перед Потёмкиным, холодным предательством Куракина и приторной нежностью Джеймса Гарриса, отчаянно требовалось что-то первобытное, простое и опасное. Митрофан стал моим запретным плодом.

В конце концов, прагматизм победил замешательство. Если этот человек вызывает у меня столько мыслей, я должна знать, кто он такой на самом деле. В моем шпионском арсенале не должно быть белых пятен.

Вечером, когда Зимний дворец погрузился в сон, я вызвала к себе Прасковью. Горничная вошла тихо, поправляя кружевной чепец, и преданно уставилась на меня своими круглыми глазами. За месяцы службы она доказала свою абсолютную верность: золото, которым я ее осыпала после карточных выигрышей, сделало ее моей личной Тайной канцелярией.

— Паша, — тихо произнесла я, откладывая в сторону французский роман в сафьяновом переплете. — Мне нужно, чтобы ты кое-что разузнала. Но так, чтобы ни одна живая душа при дворе, особенно соглядатаи Светлейшего князя, об этом не проведала. Скрытно, понимаешь?

— Понимаю, барышня, — испуганно, но решительно зашептала Прасковья, прижимая руки к фартуку. — Кого прикажете выведать?

— Среди дворцовых егерей и псарей есть один человек. Зовут Митрофаном. Высокий, широкоплечий, черноволосый. Узнай, чей он крепостной, откуда взялся при дворе, чем дышит, с кем водится и нет ли за ним каких грешков. Только упаси тебя Бог спрашивать напрямую у старших егерей.

Прасковья хитро прищурилась, мгновенно сообразив, как завертеть это дело. У крепостных девок были свои, невидимые для господ каналы связи.

— Всё сделаю в лучшем виде, Аннушка, — ласково мурлыкнула она. — У меня племянник на императорской конюшне подмастерьем служит, а кума на кухне для челяди кашеварит. Завтра же вечерком зайду к ним на чарку сбитня, поспрашиваю невзначай, словно к слову пришлось. Никто и не подумает, что это от вас ниточка тянется.

— Вот и умница, — я протянула ей тяжелую серебряную монету. — Купи племяннику гостинцев. И помни: язык за зубами — целее голова.

Прасковья спрятала монету в карман, поклонилась и бесшумно выскользнула из спальни.

Я осталась одна. За окном раскачивались темные ветви деревьев, а в камине догорали угли. Я снова откинулась на подушки, чувствуя, как на губах расползается грешная, тайная улыбка. Завтра я узнаю подлинное имя своего лесного наваждения. Игра становилась всё более пикантной, и, похоже, на моей личной шахматной доске вот-вот должна была появиться фигура, которой не было ни в одном историческом учебнике будущего.

Глава 63. Лондонские фунты и парижские гости

Осень неумолимо забирала свое, окрашивая петербургские парки в багрянец и золото, а мои дела, меж тем, требовали решительных и холодных действий. Прасковья пока молчала, выведывая через конюшни правду о егере Митрофане, но мой инвесторский разум из двадцать первого века не позволял мне зацикливаться на одних лишь лесных фантазиях. Безопасность капитала — вот что стояло на первом месте.

Помня наставления Потёмкина о том, что недвижимость на юге должна приносить доход, я, однако, рассудила иначе. Замок на Украине, доставшийся мне от почившего польского шляхтича, находился слишком близко к неспокойным границам. Если начнется война с турками, эти земли первыми полыхнут в огне. К тому же, у меня уже были бескрайние угодья на Южном берегу Крыма, которые надежно оберегали егеря Светлейшего, и богатое имение в Тамбове. Украинский замок был лишним, балластом, который следовало немедленно превратить в ликвидные ценности.

Тайно, через доверенных приказчиков, я продала украинское поместье крупному местному магнату, искавшему расширения своих владений. Звонкое золото и тяжелые ассигнации были доставлены в Петербург в один из дождливых октябрьских вечеров.

А дальше в дело вступил лорд Джеймс Гаррис. Английский посол, свято веривший, что привязывает меня к британской короне и обеспечивает будущее своей "лучшей шпионке", сдержал слово. Используя каналы закрытой дипломатической почты, которая не подлежала досмотру на границах и была недосягаема для Тайной канцелярии, Джеймс переправил всю сумму в Лондон.

Вскоре через него же я получила заветные бумаги из Сити. Под вымышленным именем в респектабельном банке мистера Томаса Кутса на мое имя было открыто секретное хранилище. Теперь у меня, Алисы, застрявшей в теле фрейлины Анны Одоевской, появился свой собственный, пускай и небольшой, но абсолютно надежный золотой запас в фунтах стерлингов. Сидя у камина, я прятала банковские векселя в потайное дно шкатулки и с тихой, удовлетворенной улыбкой думала: «Подальше положишь — поближе возьмешь». В этой непредсказуемой империи, где фавориты падали с вершин, а царедворцы отправлялись в Сибирь за один косой взгляд, мой лондонский сейф был лучшей гарантией свободы.

Жизнь двора, тем временем, преподнесла новую кулинарную сплетню, которая мгновенно всколыхнула высший свет. Из Парижа, пресытившись европейским блеском, ко двору вернулся старый граф Александр Николаевич Строганов. Но вернулся он не один, а с молодой, ослепительно прекрасной новой женой, Екатериной Петровной.

Старый граф приходился родным дядей моей Амалии, и, разумеется, молодая графиня Голицына не могла упустить случая нанести визит столь важным родственникам.

— Аннет, душа моя, ты обязательно должна поехать со мной! — Амалия буквально ворвалась в мои покои, шурша шелками. — Дядюшка привез из Парижа столько новостей, такие ковры и картины, а его молодая жена… О, весь Петербург только и говорит о ее красоте и парижских манерах!

Я не стала отказываться. Знакомство с влиятельным кланом Строгановых, к которому принадлежал и мой уехавший на войну Николай, было мне только на руку.

В один из вечеров мы посетили их великолепный, сияющий тысячами свечей особняк на Невском проспекте. Строгановский дворец поражал своим барочным великолепием, обилием мрамора, зеркал и картин великих итальянцев. Сам старый граф, важный, седой, с изысканными французскими манерами, принял нас чрезвычайно ласково, но всё мое внимание мгновенно переключилась на его молодую супругу.

Екатерина Строганова была восхитительна. В ней не было той чванливой, тяжелой важности, которой грешили многие петербургские статс-дамы. Молодая графиня оказалась невероятно живой, умной, с тонким чувством юмора и тем самым легким парижским шармом, который так ценила Государыня. Она была глотком свежего воздуха в душной атмосфере Зимнего дворца.

Амалия, увлекшись разговором с дядюшкой о парижских модистках, оставила нас наедине в малой диванной комнате, где на столике дышал ароматом свежий чай.

— Знаете, княжна, — улыбнулась Екатерина Петровна, пригубливая чай из тонкого фарфора, — когда я ехала в Россию, меня пугали, что петербургский двор похож на ледяной склеп, полный унылых марионеток. Но встретив вас, я поняла, что Париж много потерял, не узнав Анну Одоевскую.

— Вы льстите мне, графиня, — рассмеялась я в ответ, чувствуя, как уходит мое привычное шпионское напряжение. — Но обещаю вам: в моем лице вы всегда найдете верного союзника против скуки наших эрмитажных собраний.

Мы проговорили больше двух часов. Оказалось, что молодая графиня Екатерина не просто красива — она прекрасно разбиралась в искусстве, зачитывалась теми же французскими романами и обладала удивительно практичным, трезвым взглядом на дворцовую карусель фаворитов. Она мгновенно поняла, кто такой Римский-Корсаков, обозвав его «красивой скрипкой без резонатора», что окончательно покорило мое сердце.

Она мне очень понравилась. В этом жестоком, фальшивом мире, где каждый искал лишь выгоду, Екатерина Строганова показалась мне человеком, способным на искренность. За несколько вечеров мы сблизились и искренне сдружились. Я обрела еще одну надежную союзницу в самом сердце могущественного клана, совершенно не подозревая, какие невероятные повороты судьбы и какие новые любовные штормы свяжут нас с этой очаровательной графиней в самом ближайшем будущем.

Глава 64. Шахматный эндшпиль и европейский вояж

Вечерний полумрак Малого Эрмитажа приятно освежался ароматом догорающих восковых свечей и тонким запахом китайского чая. Мы сидели с Императрицей за изящным лаковым столиком, на котором была раскинута шахматная доска с резными фигурами из слоновой кости.

Обычно наши партии напоминали изощренную дипломатическую игру, где я изо всех сил старалась уступать Государыне так изящно, чтобы она не заметила подвоха. Но сегодня всё было иначе. Екатерина II была непривычно задумчива. Ее пронзительный синий взгляд то и дело уплывал куда-то мимо доски, рука с тяжелыми перстнями замирала над фигурами, а мысли явно витали далеко отсюда — возможно, на южных рубежах, где Николай Строганов со своими драгунами готовился к войне, или в объятиях ее ослепительного «Пирра» Римского-Корсакова.

Пользуясь ее рассеянностью, мой прагматичный мозг из двадцать первого века сработал на чистом автомате. Я лениво передвинула белого коня, перекрывая линию защиты черного короля.

— Шах и мат, Ваше Величество, — тихо, почти испуганно произнесла я.

Екатерина вздрогнула, возвращаясь из своих мыслей к реальности, и уставилась на доску. Несколько секунд она молча разглядывала зажатого в угол короля, а затем тишину кабинета разорвал ее громогласный, искренний смех. Она откинулась на спинку кресла, качая напудренной головой.

— Ай да плутовка! — весело рассмеялась Императрица, шутливо погрозив мне пальцем. — Воспользовалась моей слабостью! Ну надо же, обыграла-таки старуху. Застала врасплох, пока я думы государственные думала.

Я поспешно склонила голову, пряча торжествующую улыбку. — Простите мою дерзость, Матушка. Сдаюсь на вашу милость.

— Ну полно, полно, — Екатерина была в превосходном, на редкость благодушном настроении. Она ласково похлопала меня по руке, и на ее губах расцвела та самая загадочная, обещающая бурю улыбка, от которой у меня внутри всегда всё сжималось. — Я сегодня добра, Аннушка. И у меня есть для тебя известие, которое затмит любую шахматную победу. Настал момент исполнить мое обещание. Я нашла тебе мужа.

Воздух в комнате словно разом превратился в лед. Наша недавняя легкая беседа мгновенно испарилась, уступая место суровой реальности восемнадцатого века. Мое сердце пропустило удар.Мужа.Топор, который Екатерина занесла над моей головой еще весной, наконец со свистом пошел вниз.

— Григорий Александрович твою кандидатуру полностью одобрил, — удовлетворенно кивнула Государыня, подтверждая, что всесильный Потёмкин тоже в деле. — Твой избранник — граф Воронцов. Старый, почтенный холостяк из знатнейшего и вернейшего рода.

У меня внутри похолодело. Воронцов.

— Он сказочно богат, Анна, — продолжала Екатерина, ее глаза блестели от искренней радости за мою судьбу. — Ему шестьдесят шесть лет. И он полностью согласен на женитьбу. Ему нужна благонравная, умная супруга, которая украсит его дом и разделит с ним его положение. Ты станешь графиней с колоссальным весом в свете.

Шестьдесят шест лет. В этом веке, где средняя продолжительность жизни едва дотягивала до сорока, шестидесятишестилетний старик был практически ходячим мертвецом, дряхлым Кощеем, у которого из всех радостей жизни остались только подагра и подсчет сундуков с золотом. Мой разум Алисы содрогнулся от ужаса. После страстных ночей с красавцем-полковником Николаем Строгановым и нежных ласк лорда Гарриса меня собирались уложить в постель к глубокому старику!

Но Императрица, не замечая моего оцепенения, увлеченно продолжала рисовать картины моего «счастливого» будущего:

— Но самое прелестное не в этом, дитя мое. Граф Воронцов давно мечтал о большом путешествии, и сразу после венчания вы поедете в Европу! О, это будет великолепный вояж. Вы посетите Париж, Вену, Мариенбад, Рим…

Екатерина вдруг замолчала, и в ее пронзительном взгляде на мгновение мелькнула глубокая, застарелую грусть одинокой женщины, запертой на золотом троне огромной страны. Она вздохнула, обмахиваясь веером, и в ее голосе зазвучала искренняя, щемящая тоска:

— Ах, как я тебе завидую, Аннушка… Я ведь никогда не смогу там побывать! Мой удел — эта корона и эта Империя, из границ которой мне уже не суждено выйти. А перед тобой откроется весь мир. Версальские балы, венские оперы, римские древности… Ты увидишь всё то, о чем я могу только читать в книгах моих философов.

Я сидела в глубочайшем, парализующем шоке. Мои мысли лихорадочно путались, выстраивая безумные логические цепочки.

С одной стороны — старик Воронцов. Перспектива стать сиделкой при богатом покойнике. С другой стороны — Европа! Париж! Тот самый Париж, где сейчас блистает «Бриллиантовый князь» Александр Куракин со своим бастардом и крепостной наложницей. Вена, Мариенбад. И главное — Лондон! Британия находится всего лишь через пролив от Франции, а там, в банке мистера Томаса Кутса, меня уже дожидается мой собственный секретный золотой запас, переправленный Джеймсом Гаррисом. Выезд за границу для фрейлины екатерининского двора был величайшей, редкой привилегией. Это был мой легальный шанс сбежать из России, если Павел Первый всё-таки решит меня уничтожить!

Но цена этой свободы была слишком высока. Из окна моей золотой петербургской клетки меня пересаживали в роскошную европейскую карету, но привязывали к ней тяжелыми цепями брака со стариком.

— Я… я бесконечно благодарна вам, Матушка, — выдавила я из себя, медленно опускаясь передо мной в глубоком, безупречном реверансе. Мой голос дрожал, лицо побледнело, и я изо всех сил прижимала руки к груди, чтобы скрыть яростную, непрекращающуюся дрожь во всем теле. — Ваша милость к бедной Одоевской не знает границ. Я… я покорна вашей воле.

— Вот и славно, графиня Воронцова, — удовлетворенно улыбнулась Екатерина, принимая мою дрожь за девичье волнение перед скорой свадьбой. — Ступай к себе, Анна. Начинай готовить приданое. Твой европейский вояж начнется быстрее, чем ты думаешь.

Я выходила из кабинета на негнущихся ногах, бережно придерживая юбки. В коридорах Зимнего дворца уже зажигали ночные факелы, отбрасывая зловещие тени на позолоту стен. Шахматная партия Императрицы завершилась моей безоговорочной капитуляцией, и теперь мне предстояло встретиться лицом к лицу со своим новым, шестидесятишестилетним будущим, держа в руках билеты в Париж и скрывая под сердцем леденящий душу ужас.

Конец первой книги.