Ясным летним днем 1812 года (по гойскому летоисчислению) из материнского дома — лачуги, где она родилась, — вышла девушка и отправилась в дальний лес по ягоды. Там в тенистых местах поспевала земляника.

Это были самые лучшие ягоды — мелкие и нежные, и девушка, согнувшись, собирала землянику, пачкая пальцы и губы красным соком, — одну в рот, одну в фартучек, ягодка за ягодкой.

Сперва девушка подумала, что ей мерещится. Она была далеко от деревни, далеко от дороги, и никто кроме нее не знал про это ягодное место. Никого тут быть не могло.

Но нет, ей не привиделось.

Колонна появилась внезапно, вылетела на поляну, как пуля из мушкета. Стройные ряды солдат — пуговицы и штыки так и сияют на солнце, все больше, все больше людей — юная девушка никогда не видела столько мужчин разом. Следом появились кони и высокие всадники в роскошных мундирах. Мулы, повозки и огромные бронзовые пушки прогрохотали мимо нее прямо по ягодам; подошвы, копыта и колеса с железными ободьями превратили траву в грязное месиво.

Девушка не была дурочкой и спряталась, чтобы не привлекать внимания. Но когда на поляну выехал тот человек, она не удержалась и привстала, чтобы лучше видеть.

Даже в жаркий день на нем был длинный голубой сюртук. Всадник уверенно правил серым жеребцом, прямо-таки сливался с ним. И когда этот человек появился на поляне, стало очевидно: вся колонна — люди, лошади, пушки, канониры — все они лишь его продолжение.

Конечно же, это был великий полководец император Наполеон Бонапарт.

Он пришел завоевать Россию.

Он пришел завоевать весь мир.

Галопом прискакал офицер на пегом коне и тронул императора за локоть, Наполеон повернул голову. И тут он заметил девушку.

Он впился в нее взглядом, она затаила дыхание и плотно сжала губы, чтобы не издать ни звука. Офицер что-то говорил. Император не отводил взгляда. Наконец он отвернулся, взглянул вдаль, ответил офицеру и пришпорил коня.

Вот и все.

Девушка отправилась домой. Солнце садилось позади уходящего войска.

Год шел к концу. Битвы продолжались. Люди гибли. Листья сменили цвет и опали. Наполеон отступал и в свое время был разгромлен.

Вскоре девушка уже стояла под хупой, она сменила имя отца на имя мужа и с этого дня жила в его доме, убирала за ним, варила ему куриный бульон и каждый вечер поджидала его возвращения.

Но случилось странное. Однажды девушка взглянула в зеркало — оттуда на нее смотрело чужое лицо. Осунувшееся, морщинистое, встревоженное. Сама на себя не похожа. Лишь губы прежние, плотно сжатые.

Тем вечером ее муж не вернулся домой.

Она скоро поняла: он никогда не вернется. И лишь крепче сжала губы.

Не прошло и недели, как женщина, в которую превратилась девушка, взяла своего сына Залмана и ушла из деревни, в которой родилась, туда, где ее никто не знал, где о ней не будут сплетничать, — в крошечное глухое местечко под названием Тупик.

Она сняла чердак над пекарней и отдала мальчика в ученье пекарю.

Пекарь умер, пекарня перешла к Залману.

Она так и осталась на чердаке. Там, словно в коконе тишины, женщина превращалась в старуху.

Вскоре ее, как самую старшую, стали звать помогать в родах.

Из года в год все мальчики и девочки, что появлялись на свет в Тупике, попадали в ее руки. Но лишь двоих она запомнила надолго.

Первым был тощенький мальчик, родившийся раньше срока. Промозглой ветреной ночью он открыл крошечные глазки, ясные, ярко-голубые, моргнул и уставился прямо на нее. Она уже видела этот взгляд, давным-давно, хоронясь в кустах, — пальцы перепачканы соком, во рту сладко, а в сердце страх.

Через восемь дней, вопреки обыкновению, она пошла в синагогу, чтобы узнать, какое имя дали ребенку. Его назвали Йегуда-Лейб.

Тем же вечером родился ребенок у ее сына Залмана — девочка по имени Блюма, и когда дитя появилось на свет, розовое, кричащее, старуху поначалу охватил неописуемый восторг. Но когда она вгляделась в личико внучки, в ее сердце прокралось иное чувство — смесь вины, жалости и сострадания. Она увидела, словно отражение в щербатом зеркале, свой рот — ту же хмурую гримаску на сжатых губах.

Шуламис, мать Йегуды-Лейба, проснулась до рассвета и вытащила усталые кости из теплой постели на час раньше разумного времени. Радости никакой, спина болит, но, если хочешь найти поденную работу и раздобыть что-нибудь на ужин, надо поторапливаться.

Тупик простирался перед ней, тихий и молчаливый в предрассветной мгле. Серые, крытые дранкой домишки теснились вдоль грязных улиц, как будто хотели впитать в себя пар от дыхания прохожих, а высокие сосны на краю местечка клонились над крышами, словно стремились рассмотреть, что происходит.

Оттого ли, что холод крепчал, оттого ли, что тяжелые серые тучи затянули небо, но все вокруг отяжелело, пригнулось к земле.

Ждало.

В углу маленькой комнаты сын Шуламис, Йегуда-Лейб, свернулся калачиком, притворяясь спящим.

Угли в очаге едва тлели. Шуламис заглянула в котелок. Пол картофелины. Вся еда в доме. Даже в солонке пусто.

С глубоким вздохом Шуламис выпрямилась, сняла со спинки стула у двери теплый красный шарф и подсунула сыну. Она сама, петелька за петелькой, вязала этот шарф, по ночам разматывая нить покрасневшими от холода пальцами. По правде говоря, тревоги в нем было не меньше, чем шерсти.

— Ты хорошо будешь себя вести? — спросила Шуламис у сына.

— Да, — буркнул Йегуда-Лейб.

Он не открывал глаз, словно хотел уверить мать, что все еще спит.

— Неприятностей не будет?

— От меня никогда не бывает неприятностей, мама.

Шуламис сделала вид, что поверила.

— Конечно…

И уже от двери добавила:

— В котелке полкартошины. Шарф не забудь.

Едва шум шагов Шуламис затих на грязной дороге, дверь дома снова распахнулась и выпустила на утреннюю улицу ясноглазого мальчика.

Мальчика без красного шарфа.

Шарф кусался. Шарф его душил.

Йегуда-Лейб не выносил принуждения.

Вставало солнце.

Мало какая мать в Тупике, глядя на Йегуду-Лейба, не испытывала желания оградить своего ребенка от его влияния. Дурная слава — не сказать чтобы безосновательная — окружала мальчика, словно рой мух. Имя Йегуды-Лейба редко упоминалось в синагоге или на рыночной площади без тяжелого вздоха: вечно он носится, куда-то лезет, дерется… А если говоривший, быстро взглянув через плечо, убеждался, что ни мальчика, ни его матери рядом нет, за вздохом зачастую следовала реплика: и неудивительно, вспомните его отца.

Все знали: Йегуда-Лейб творит что хочет, и притом с ощутимыми последствиями, но в местечке почти никто (а может, и вовсе никто) не мог оценить его возможностей.

Мало что могло укрыться от его зорких голубых глаз.

Вот и сегодня утром Йегуда-Лейб не собирался терять время даром, нежась в кровати, раз мать уже ушла. По тому, как горит свет в любом доме, он мог определить, кто уже наверняка проснулся, кто идет на утреннюю молитву в синагогу, а кто на рынок. Он не только знал, в чьих кухнях и кладовых сейчас никого нет, но и быстро соображал, как пробраться туда незаметно, а значит, избежать наказания за свои проделки.

Йегуда-Лейб предпочитал брать немного, чтобы не заметили: мать явно не одобрила бы этих походов за добычей, да и репутация его была всем известна, так что стоило избегать лишнего внимания.

Хорошее ли это дело? Нет. Но чем больше у них будет молока, муки и соли, тем спокойнее мама будет спать по ночам.

Кроме того, как всем известно, мальчик не может расти на половине картофелины в день. Даже обычный мальчик. А Йегуда-Лейб не был обычным мальчиком.

Тем утром Йегуда-Лейб ухитрился выбрать подходящее время для своего скромного промысла, и, когда он вылез из чужого окна на втором этаже и направил свои стопы к синагоге, карманы его изношенного черного пальтишка оттягивали добытые в нескольких домах объедки: шматок сыра, корка хлеба и надкусанное яблоко. Даже в рукавицах кое-что было — соль, чтобы пополнить истощившиеся дома запасы.

Пусть он воришка и безобразник, пусть от него одни неприятности, но никто другой в Тупике не видел вещи так ясно.

У Йегуды-Лейба вошло в привычку каждое утро незадолго до конца утренней службы устраиваться на ступеньках хедера — как раз напротив входа в синагогу.

Обычно прихожане задерживались на пороге, судача и сплетничая, и, если он надвигал козырек картуза поглубже на ясные зоркие глаза и вжимался в стену в углу у перил, они болтали свободно: у кого сегодня какое дело, кто собирается в поездку, кто слег в постель. Эти утренние разговоры были необходимы Йегуде-Лейбу, и он пристраивался на своем месте заранее, чтобы на него не обращали внимания.

Вот почему его так поразило, что сегодня он оказался в центре внимания.

Все началось как обычно, гул молитв в синагоге постепенно стихал и наконец сошел на нет. Двери распахнулись, и самые работящие из прихожан прошлепали за порог, чтобы приняться за утренние труды, оставив бездельников слушать долговязого Янкеля, бродячего торговца и сплетника, вчера поздно вечером воротившегося из Жабинска.

Жабинск — ближайший к Тупику почти что настоящий город — располагался на краю обширного леса, посреди которого и стоял Тупик. От Тупика до Жабинска можно было добраться меньше чем за день, и то если по дороге не случится неожиданностей. Но, как известно, без неожиданностей никогда не обходится. То ось у телеги сломается, то осел захромает, то с дороги собьешься.

Бабушки в Тупике могли часами рассказывать о злобных лесных духах: они прячутся в густых ветвях и прыгают путнику на голову, едва он остановится глотнуть воды; они сбивают людей с пути обманными кострами и запахом жарящегося мяса; а если уж ты настолько глуп, чтобы вздремнуть в лесу, они залезут тебе в ухо и будут высасывать из головы твои мысли, твои воспоминания, саму твою сущность, пока не останется одна пустая оболочка.

В лесу никто не может чувствовать себя в безопасности.

Люди вроде Янкеля, зарабатывающие на жизнь перевозкой товаров из Тупика в Жабинск и обратно, знали толк в колдовстве и защите от него. Однажды Йегуда-Лейб видел, как Янкель демонстрировал весь свой арсенал: кусок железа на дне тяжелого мешка, выцветшую красную шерстяную нитку вокруг запястья, амулеты — маленькие, туго свернутые квадратики пергамента со словами-оберегами, которые он рассовывал по всем карманам.

Сегодня, выйдя из синагоги, Янкель показывал свой новый талисман — черствый ломоть хлеба с отъеденным уголком. Кто-то спросил, с какой стати кусок хлеба может отпугивать нечистую силу, и Янкель суеверно сплюнул через плечо.

— Это не простой кусок хлеба, — заявил он, назидательно подняв палец. — Это хлеб, который надкусил праведный Ребе из Жабинска.

Раздался хор одобрительных возгласов. Мрачных историй о духах было не счесть, но историй о Жабинском Ребе, о его мудрости и творимых им чудесах рассказывалось не меньше. Говорили, что Ребе видит человека насквозь и способен избавить сердце от скорби, как от гнилого яблока.

— А как идут приготовления к свадьбе, Янкель? — спросил кто-то из кучки сплетников.

— Весь город на ушах стоит. Словно новый праздничный день объявили!

Жабинский Ребе выдавал замуж свою младшую, пятую внучку. Свадьба должна была состояться через два дня, как раз перед Ханукой. Намечалось грандиозное празднование, уже несколько недель ходили слухи: прибыло столько-то повозок с отборной едой, а музыкантов вдвое больше, платье невесте шили специально для нее в Киеве, а известного бадхена семья жениха привезла из самой Вильны.

Но самое главное — приглашены все. Все без исключения.

Незачем говорить, насколько это было заманчиво — и для тех, кого привлекал праведный Ребе, и для тех, кого больше интересовала веселая пирушка.

Неожиданно Янкель прервал перечисление прибывающих гостей.

— Никогда не догадаетесь, кого я встретил в шинке! Авимелеха! Авимелеха, представляете! Никогда бы не подумал…

Что именно не подумал бы Янкель, осталось неизвестным, потому что в этот момент заговорил раввин.

— Янкель, — мягко сказал он, и болтовню отрезало как ножом.

Все головы повернулись к стоящему в дверях раввину.

— Что такое? — спросил Янкель.

Раввин покачал головой, словно веля ему замолчать, и показал туда, где сидел Йегуда-Лейб.

И все посмотрели в ту сторону.

У Йегуды-Лейба запылали щеки. Все смотрели на него.

Почему все на него смотрят?

— Что? — спросил Йегуда-Лейб. И, не дождавшись ответа, повторил: — Что?

И тут, к счастью, заговорил суровый и набожный мясник Моше-Давид Фрумкин:

— Янкель, ты раздобыл мне новую шапку?

— Да, — отвечал тот, — конечно.

Он отступил назад, достал объемистый мешок и вытащил большую круглую коробку. В коробке оказалась шапка, о которой шла речь: богатый меховой штраймл, гладкий, волосок к волоску, блестящий, для особых случаев.

Кружок сплетников распался: одни подошли поближе полюбоваться на шапку, другие отошли и сменили тему, третьи отправились по своим делам. Только Йегуда-Лейб остался сидеть как приклеенный. У него колотилось сердце. Не любил он, когда на него так смотрят. Ему часто вменяли в вину сломанные или пропавшие вещи, но обычно лишь подозревали, а не ловили с поличным. Чего сейчас-то уставились? Что знают все, кроме него?

Утро явно не задалось.

Вот почему Йегуда-Лейб злился на Исера Фрумкина — даже сильнее, чем обычно.

Исер был сыном мясника Моше-Давида Фрумкина и ровесником Йегуды-Лейба. Больше в Тупике не было мальчиков их возраста. Неизбежно напрашивалось сравнение, и не в пользу Йегуды-Лейба. Йегуда-Лейб был маленький и щуплый, а Исер — высокий и широкоплечий. Йегуда-Лейб был бедным оборванцем, он вечно попадал в неприятности, а Исер и здесь был его противоположностью. Исер рос в зажиточной семье, и его редко загружали работой; он мог сколько угодно сидеть в хедере и читать священные книги, тогда как у Йегуды-Лейба все время уходило на то, чтобы раздобыть еду.

Но Йегуда-Лейб не завидовал ни богатству, ни положению Исера. Дело было в другом.

У Исера был отец, а у него не было.

Хуже того, Исер был двуличным. При отце он вел себя почтительно и скромно — живое воплощение ожиданий реба Фрумкина. К Йегуде-Лейбу же он поворачивался совсем другой стороной. В отсутствие взрослых, прежде всего родителей, он вечно командовал, насмешничал, задавался.

Вот и сейчас Исер стоял в дверях синагоги и преувеличенно благоговейно примерял новую отцовскую шапку. Конечно же, она была ему велика, сползала на глаза, и вид у него был еще более дурацкий, чем обычно. Тем не менее отец Исера ласково положил ему руку на плечо, словно все, что делал сын, достойно одобрения.

Никто никогда так не прикасался к Йегуде-Лейбу.

Исер попросил разрешения взять шайку с собой в хедер.

— Только осторожно, — добродушно ответил отец, — шапка новая и дорогая.

У Йегуды-Лейба в груди разгорался пожар.

Он оглянулся — почти все уже разошлись: Моше-Давид — в свою лавку, раввин — домой, завтракать. Исер переходил дорогу и шел навстречу Йегуде-Лейбу. Его ноги месили грязь, вполне подходящую грязь.

Это было нехорошо, более того, неразумно, но Йегуда-Лейб не мог позволить Исеру Фрумкину спокойно пройти. Пошарив в карманах в поисках чего-нибудь съестного, он встал в дверях и загородил Исеру дорогу.

— Эй, подвинься! — велел Исер, поднявшись на верхнюю ступеньку.

Йегуда-Лейб не отозвался. Низко надвинув на глаза картуз, он усердно жевал засохший сыр.

— Эй! Ты же не глухой! — прикрикнул Исер. — Дай пройти, придурок!

Йегуда-Лейб вздохнул и подвинулся, но вместо того, чтобы освободить проход, еще больше загородил дверь.

— Думаешь, это смешно? — разозлился Исер.

Йегуда-Лейб поднял глаза и улыбнулся с набитым ртом.

— Не дури, дай пройти.

Йегуда-Лейб не пошевелился.

— А если у человека важное дело? — возмутился Исер. — А ну с дороги, ублюдок!

Вполне возможно, Исер ничего такого не имел в виду и понятия не имел, на что себя обрекает, но это слово, сказанное именно этим утром, прожгло Йегуду-Лейба насквозь.

Ему уже на все было наплевать. Он спокойно отбросил недоеденный огрызок сыра, отошел от двери и, проходя мимо Исера, сшиб с того замечательную новую шапку Моше-Давида, отправив ее в полет, а потом яростно втоптал в уличную грязь.

Исер оцепенел.

Йегуда-Лейб повернулся к нему и с улыбкой спросил:

— Нравится?

Вот так началась драка.

Пекарь реб Залман жил неподалеку от леса. По дороге из Жабинска сперва нужно было миновать маленькое кладбище на склоне холма, а потом уже сворачивать к его дому. И лучше не оборачиваться на покосившиеся надгробия, не то возникнет жутковатое ощущение, будто несешь кладбище с собой. По этой ли или по какой иной причине, пекарь оставлял у двери таз и ковшик для омовения рук.

Первый этаж дома пекаря почти полностью занимало все необходимое для его ремесла: мешки с мукой, большие деревянные столы, внушительная глиняная печь — ее разжигали каждое утро, и не успевало солнце встать и разогреться, как она уже раскалялась до немыслимой температуры. Корзины с булками, рогаликами, а по пятницам еще и блестящими румяными халами теснились на полу возле двери.

Тот, кто хотел поговорить с Залманом, неизменно заставал его тут; казалось, пекарь старается до вечера полностью обсыпать мукой свою скромную черную одежду.

Жизнь женщин дома проходила преимущественно на втором, более тесном этаже. Жена Залмана Фейгуш настояла, чтобы вторая кухня была здесь, подальше от чужих глаз, а это требовало больше беготни: воду и все прочее приходилось носить наверх по неровным деревянным ступенькам.

Эта беготня по большей части выпадала на долю дочери Залмана Блюмы.

Блюму все считали славной девочкой — милой, доброй, отзывчивой. У нее был только один недостаток — слишком уж она любила неуловимый промежуток между сном и явью, когда веки тяжелы, под одеялом тепло и уютно, а мир ограничен толстым оконным стеклом. Она редко вставала до полудня, а когда спускалась наконец вниз, отец ей подмигивал, улыбался и даже частенько баловал сладкой булочкой.

Проводя так много времени в постели, Блюма лучше всех в семье знала, что поделывает бабушка на своем третьем этаже.

Впрочем, этажом его и не назовешь; по правде говоря, это был просто узкий чердак под скошенной крышей, где и обитала бабушка Блюмы со своей беззубой, но злобной серой кошкой. Да и чердак — слишком громко сказано: места тут едва хватало для кровати, стола, стула, старушки и кошки. Единственный свободный кусочек пола располагался как раз над Блюминой кроватью.

Поэтому Блюма легко распознавала все доносящиеся с потолка звуки: вот бабушка ворочается утром в постели, вот кошка прыгает с подушки на подоконник, вот шаркают старческие ноги по половицам, вот со скрипом выдвигается из-за стола стул.

Этим утром наверху царила мертвая тишина.

— Папа, — позвала Блюма.

Залман перестал месить тесто и улыбнулся дочке.

— С добрым утром!

— Бобеле уже встала?

Залман покачал головой и вернулся к тесту.

— Она, видно, еще наверху.

— Ее совсем не слышно.

Блюмина бабушка была в высшей степени постоянна в своих привычках. Утром она непременно спускалась с чердака, чтобы прихватить кусок хлеба и чашку воды, потом, не говоря никому ни слова, ковыляла обратно на чердак.

Так было всегда, сколько Блюма себя помнила.

— Надеюсь, она не заболела, — сказал Залман, не отрываясь от тяжелой работы. — Отнеси ей молока и пару рогаликов, ей будет приятно.

Как правило, бабушка ни на кого внимания не обращала. Ела она самую малость, по собственному расписанию и обычно в своей комнате. Раз в неделю, по пятницам, она спускалась вниз, чтобы сварить куриный бульон, и когда все садились за стол, вполголоса желала сыну и внучке хорошей субботы. С матерью Блюмы она не разговаривала никогда.

Блюма подошла к бабушкиной двери и тихонько постучалась, потом еще раз.

— Бобеле?

Когда-то Блюме нравилось сидеть с книжкой на крошечной площадке напротив бабушкиной двери — хоть нельзя сказать, что это вошло у нее в привычку. Но однажды, когда девочка устроилась на площадке, бабушкина дверь открылась. Блюма ожидала, что ее немедленно шуганут, но бабушка лишь внимательно посмотрела на внучку. А потом, оставив дверь приоткрытой, занялась своими делами.

Они так и вели параллельное существование: Блюма приносила подушку и читала снаружи, а бабушка шила или прибиралась внутри. Часто бабушка садилась напротив висевшего на стене овального зеркала и молча неодобрительно разглядывала свое отражение.

А однажды дверь распахнулась настежь — и сразу же захлопнулась. Блюма отошла в уборную, а когда вернулась, ее подушка перекочевала обратно на кровать, такие вот дела.

Тем не менее Блюма не сомневалась: они с бабушкой видят то, что больше никто в доме не замечает. И была права.

Она снова постучалась — раз, другой.

— Бобеле!

Молчание.

Скрипучая дверь открывалась внутрь, и, толкая ее, Блюма была уверена, что бабушка ждет за дверью.

Но в комнате никого не было. Бабушка пропала.

Небо хмурилось, и Йегуда-Лейб мечтал, что хлынет дождь и станет полегче.

Губа у него была разбита. Исер, несмотря на внушительное сложение, совсем не умел драться, он нанес Йегуде-Лейбу лишь один хороший удар, но, как назло, попал кулаком прямо по губе, и губа немедленно вздулась.

Йегуде-Лейбу хватило ума не задерживаться после того, как их растащили. Неважно, кто зачинщик, если один из драчунов — Исер Фрумкин, «Божий дар Тупику», а другой — грязный воришка и безотцовщина, так что Йегуда-Лейб предпочел улизнуть по крышам. Здесь, наверху, он не бросался в глаза, некому было желать ему зла.

Время текло медленно. Ноги и копыта внизу месили уличную грязь. Разгорался и гас огонь в печах. Серое небо постепенно темнело.

Время шло к вечерней молитве.

До чего же стыдно! Он ведь обещал маме не ввязываться в неприятности.

Но что ему оставалось делать? О нем много чего можно сказать, но вот ублюдком он не был. Это Йегуда-Лейб знал точно.

Он помнил отца, хотя мама говорила, что это невозможно.

Воспоминание было теплым, даже жарким, и пахло воском, деревом, шерстью и потом. Чудесное воспоминание.

Он совсем еще малыш, и отец держит его на руках. Наверно, это Йом Кипур, самый важный день в году, потому что все вокруг одеты в белое. На отце поверх белого одеяния — талес. Йегуда-Лейб помнил, как он смотрит вверх, на потолок синагоги, расписанный виноградными лозами и фиговыми пальмами, орлами, львами и единорогами, красными и синими, рыжими и белыми; как отец показывает вперед, а там кто-то протрубил в рог, и все громко стали молиться; как он поднимает глаза на отца и зажимает в пухлом кулачке кончик отцовской бороды, и отец улыбается, а по щекам у него текут слезы…

Вот и все, что он помнил.

Порой Йегуда-Лейб думал — эти воспоминания священны для него из-за синагоги, а порой — что синагога так важна для него из-за этих воспоминаний.

Он отдал бы все, лишь бы снова увидеть отца. Правый глаз бы отдал.

Но это невозможно. Сколько он ни спрашивал мать, ответ был один: отец умер. Потом она день-два казалась еще печальнее, чем обычно.

В конце концов Йегуда-Лейб перестал спрашивать. Но он не мог перестать думать.

— Ребе!

Йегуда-Лейб мгновенно распластался на скате крыши. Он узнал голос: это был Моше-Давид Фрумкин. Вот уж кого Йегуде-Лейбу не хотелось видеть — отца Исера, мясника, человека, для которого было обычным делом ходить в окровавленной одежде.

— Ребе! — снова позвал Моше-Давид, и Йегуда-Лейб услышал в ответ мягкий, бархатистый голос раввина.

— Моше-Давид? Чем могу помочь?

Фрумкин испустил тяжелый вздох.

Йегуда-Лейб изогнулся, чтобы разглядеть двух беседующих внизу мужчин.

— Вы, конечно, слышали? — спросил Моше-Давид.

— О драке?

— Скорее, о нападении, — усмехнулся Моше-Давид. — Исер рассказал, что этот мальчишка, как дикий зверь, выпрыгнул словно ниоткуда. Моя новая шапка погублена, у сына сломан нос.

Йегуда-Лейб поежился от такого предвзятого рассказа. И все же он был доволен, что смог расквасить Исеру нос.

— Печально это слышать, Моше-Давид, — сказал раввин.

— Вас многое печалит, — заметил Фрумкин.

— Да, все так. Вы правы.

Мясник придвинулся ближе.

— Ситуация не улучшается, ребе. Что-то надо делать.

Раввин кивнул.

— Что вы предлагаете?

— Я поговорил с Янкелем об Авимелехе.

Авимелех! Снова это имя!

За всеми переживаниями Йегуда-Лейб почти о нем позабыл.

— Он сказал, что Авимелех снова проигрался и весь в долгах. Он не сегодня-завтра собирается заявиться в Тупик — перед свадьбой внучки Ребе. Говорит, что может заработать приличные деньги, найдя рекрутов в царскую армию. Ничего страшного не случится, если мы отдадим мальчишку в его руки.

Раввин дернул себя за бороду и неторопливо заметил:

— Пожалуй, что и случится.

Моше-Давид снова громко вздохнул. И без слов было ясно, что он по этому поводу думает.

— Сколько можно его защищать?

— Сколько нужно.

— Все равно это вопрос времени, — проворчал Фрумкин. — Это у него в крови.

— О чем вы?

— Сами знаете, о чем. Давайте сплавим мальчишку Авимелеху, ребе.

Раввин в свою очередь вздохнул.

— Полагаю, вам стоит заняться собственными делами. Я слышал, это ваш звереныш напал первым. Хорошего вам вечера, Моше-Давид.

Йегуда-Лейб ухмыльнулся.

Наконец хоть кто-то на его стороне.

Но что-то продолжало его беспокоить.

Сплавим мальчишку Авимелеху.

Стемнело. Пора бы и домой.

Йегуда-Лейб рывком распахнул дверь. На звук его голоса мать отвернулась от очага и выпрямилась.

— Мама?

Шуламис стояла неподвижно, страх окутывал ее плечи тяжелой шалью.

— Я слышала, что сегодня произошло.

Она не успела отругать сына — Йегуда-Лейб спешил задать свой вопрос и выпалил:

— Мама, кто такой Авимелех?

Шуламис застыла на месте.

Йегуда-Лейб не знал, чего он ожидал, но уж точно не этого.

Трещал огонь, кипела вода для картошки, однако же маленький домик погрузился в безмолвие; казалось, ужасное имя поглотило все звуки.

— Где ты о нем услышал?

Йегуда-Лейб сглотнул.

— Янкель-сплетник сказал, что видел Авимелеха в Жабинске, а другие тогда…

В Жабинске?

— Да. А Моше-Давид Фрумкин сказал…

— Моше-Давид? Он знает?

— Да. Я подслушал, как он говорил, что Авимелех объявится и в Тупике, потому что…

— Знаешь, это не шутка, — рассердилась Шуламис. — Кто тебя подучил?

Она захрустела пальцами, это был плохой признак.

— Никто, — удивился Йегуда-Лейб. — Моше-Давид сказал, что Авимелех не сегодня-завтра появится в Тупике, потому что…

— Не сегодня-завтра?!

У мальчика сжалось сердце.

— Мама, ты меня пугаешь.

Шуламис шагнула вперед, чтобы обнять сына — то ли утешить, то ли предостеречь, он так и не понял.

И тут в дверь постучали.

Шуламис застыла на месте.

Тишина — и снова стук в дверь.

— Спрячься под кроватью, — прошептала Шуламис, — и, что бы ни случилось, ни звука, понял?

Йегуда-Лейб широко раскрыл глаза.

— Да, мама.

Миг — и он исчез.

Шуламис чуть успокоилась. Когда постучали снова, она наконец открыла.

— О! — выдохнула она. — Это вы, ребе!

— Извини за беспокойство, — ласково произнес раввин.

— Ну что вы, — отозвалась Шуламис. — Входите, пожалуйста.

— Спасибо. Я просто подумал, что ты должна знать: Авимелех в Жабинске и нынче вечером может быть у нас.

— Да, — ответила Шуламис. — Я слышала.

— Он опять проигрался. И полагает, что может поправить дела, сдавая мальчиков в солдаты.

Шуламис тяжело вздохнула.

Наступила тишина. Долгая, глухая, не нарушаемая ничем.

— Прости, что принес дурную весть, — мягко проговорил раввин.

— Спасибо вам, — ответила Шуламис и тихо повторила: — Спасибо.

— Не за что, — отозвался раввин. — Береги себя.

— Постараюсь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дверь бесшумно закрылась.

Йегуда-Лейб вылез из-под кровати.

Мамино лицо застыло, как маска мертвеца.

— Сынок…

— Да, мама?

— Тебе придется уйти.

— Что? — у Йегуды-Лейба задрожал подбородок, он стиснул зубы. — Почему?

Шуламис едва заметно покачала головой.

— Он придет.

— Я буду сражаться!

Шуламис невесело рассмеялась.

— Не с ним.

— Я справлюсь!

Он сорвался на крик и едва не расплакался — такой беспомощный и напуганный.

— Ты даже не попытаешься его остановить?

Шуламис отвернулась, вытирая глаза.

— Я бы дала себя на кусочки разрезать, только это не поможет.

Она медленно зашагала по комнате, вынимая вещи из шкафа и буфета: потертую котомку, запасную шапку, миску, кружку, чистую рубаху, несколько картофелин.

— Если доберешься до Жабинска, сумеешь от него скрыться. Постарайся уйти как можно дальше.

Йегуда-Лейб сглотнул.

— Хорошо.

Шуламис пристроила сыну на плечи котомку, заботливо застегнула на нем пальто.

— Мама!

— Что? — не поднимая глаз, спросила Шуламис.

— Кто такой Авимелех?

Шуламис вздохнула.

— Очень скверный человек. Порой он обижает людей ненамеренно, но чаще все-таки по злому умыслу. — Ее голос дрожал. — Если ты хочешь быть хорошим мальчиком… если ты хочешь остаться моим сыном, держись от него подальше.

— Хорошо.

— Не попади в беду.

Шуламис пыталась говорить спокойно, но щека у нее дергалась.

— Не попаду, — кивнул Йегуда-Лейб.

Мать распахнула дверь и отступила назад.

— Ты справишься одна? — спросил Йегуда-Лейб.

И она, вздохнув, ответила:

— Справлюсь.

Оба они понимали, что это неправда.

Снаружи мягкими хлопьями валил снег — впервые в этом году.

Йегуда-Лейб глубоко вздохнул, шагнул за порог и захлопнул за собой дверь.

Шуламис стояла у окна и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Только тогда она оторвалась от окна.

Ее взгляд упал на стул возле двери. Сегодня — именно сегодня — она не напомнила сыну про теплый красный шарф.

Лишь дойдя до кладбища на склоне холма, Йегуда-Лейб сообразил, что прятаться в лесу предстоит ночью. Он не вполне верил в то, о чем болтали в местечке: в нечистую силу, живущую среди деревьев, в напасти и злоключения, подстерегающие путника в лесу, в цепкие пальцы и острые клацающие зубы. И все же проверять, правда ли это, он предпочел бы при свете дня.

Сквозь завесу падающего снега низко склоненные деревья и покосившиеся надгробия были похожи на рот с кривыми зубами.

Нет, безопаснее все же не соваться ночью в лес и мимо кладбища не ходить. Он где-нибудь спрячется, а утром двинется в Жабинск.

Местечко медленно готовилось ко сну, Тупик закрывал глаза и засыпал. Весь мир замер, не спали лишь Йегуда-Лейб и бесшумно падающий снег.

Вдруг в полуночной тишине распахнулась дверь, и сквозь снежную дымку мальчик увидел свет.

На пороге стояла Блюма. Она всегда к нему хорошо относилась.

— Ты же замерз.

— Угу.

Блюма покачала головой, словно сочла ответ дурацким.

— Так иди домой.

— Поверь, я бы с радостью, — и Йегуда-Лейб протопал по снегу поближе к двери.

Блюма только вздохнула.

— А ты-то почему не спишь?

— Жду, — ответила Блюма.

Блюмина бабушка так и не вернулась домой. Отец дважды ходил ее искать — бродил по улицам, спрашивал прохожих, но никто ее не встречал. В конце концов он пошел спать; во всяком случае, лег в постель, чтобы всю ночь ворочаться. А Блюма сделала то единственное, что могла придумать. Села и стала ждать.

— Чего?

Блюме, похоже, вопрос не понравился. Она тряхнула головой и заговорила о другом:

— Я слышала, ты сегодня подрался с Исером Фрумкиным?

Йегуда-Лейб вздохнул.

— Он начал первым. Я никогда первым не бью.

— Кто бы сомневался! — Блюма закатила глаза.

Помолчали.

— Но он это заслужил? — спросила наконец Блюма.

— Ясное дело.

Блюма рассмеялась.

— Ты так и не сказала, чего ждешь.

— Не сказала. Но и ты не сказал, куда идешь.

— Ты не спрашивала.

— И куда же ты идешь?

— Понятия не имею. Куда подальше.

Блюма стояла в дверях, позади нее, в комнате, горела свеча, и теплый мерцающий свет озарял улицу; Йегуда-Лейб стоял снаружи, снежинки таяли на его пальто и исчезали как призраки, оставляя влажные следы.

— Мне больше нельзя здесь оставаться.

Блюма подняла бровь.

— А мама твоя об этом знает?

Йегуда-Лейб кивнул.

— Она сама меня отослала.

У Блюмы задрожал подбородок, и Йегуда-Лейб испугался, что она сейчас заплачет.

Внезапно она изменилась в лице, словно сообразив что-то.

— Ты чего?

— Погоди.

Блюма метнулась в комнату, быстро вернулась и сунула Йегуде-Лейбу большущую халу.

— Бери!

— Чего это?

— Бери, бери. И съешь поскорее. Ей уже пара дней, а халы быстро черствеют.

Блюму больно кольнуло удивление в ясных голубых глазах мальчика. Неужели никто, кроме матери, никогда не предлагал ему еду?

— Спасибо!

Йегуда-Лейб повторил свое «спасибо» еще раз пять, пока засовывал халу в котомку. Потом он поднял глаза и взглянул на Блюму. Она всматривалась в темноту.

— Ну до свиданья.

— До свиданья. Не лезь на рожон.

Йегуда-Лейб пожал плечами, словно говоря: разве получится?

— Надеюсь, ты дождешься, чего ждешь, — сказал он.

— Я тоже надеюсь, — вздохнула Блюма.

И она, увы, дождалась.

Старуха с трудом выбралась из леса, на ее сгорбленных плечах лежал снег. Она толкнула дверь и ступила через порог. В пекарне на первом этаже стонала и ворочалась во сне мать Блюмы — прямо там, где ее сморило.

Не сумев разбудить невестку, Блюмина бабушка разочарованно прищелкнула языком и, громко топая, пошла к лестнице.

Наверх, как всегда.

Наверх, мимо внучки — та дремала, не раздевшись, на неразобранной постели.

Наверх, все выше и выше.

Она устала, она была вконец измотана. Никогда в жизни она так не уставала. Единственное, чего ей хотелось, — лечь и отдохнуть.

С трудом поднявшись по лестнице, старуха обнаружила, что в ее комнате кто-то побывал. Она снова прищелкнула языком, выражая презрение уже ко всему миру.

Устало передернув плечами, она стряхнула остатки снега на пол. Согнувшись, тяжело дыша, проковыляла к окошку и задула две догоравшие на подоконнике свечи.

В полумраке стала готовиться ко сну — уж на это она имела полное право.

И тут на другом берегу реки, у переправы, зазвонил колокол.

Если вы после долгого путешествия добрались до Тупика и собираетесь назавтра двинуться дальше, то вы можете лишь вернуться тем же путем. Другой берег грязной речушки, поначалу топкий, переходит в настоящее непроходимое болото, а вниз по течению из-за стремнин и каменистых порогов не могут пройти ни плот, ни лодка, ни баржа. Тупик оправдывает свое название.

Что поразительно, на берегу все еще стоит покосившаяся каменная лачуга, оставшаяся от тех времен, когда тут была переправа. По давней уставной грамоте евреи Тупика имеют право жить и торговать в местечке на берегу реки, пока они держат перевозчика на переправе. Помещик, даровавший грамоту, умер сотни лет назад, а его потомки давно об этом забыли, однако жителям Тупика — как и любому еврею — было нелегко отказаться от древнего соглашения.

В те дни перевозчиком был забулдыга по имени Мотке, по слухам, никогда не мывшийся. В его обязанности входило сидеть у переправы и ждать, не раздастся ли с другого берега сигнал. Если бы вдруг зазвонил колокол, Мотке должен был залезть в привязанную на берегу лодку и, держась за цепь, тянущуюся к другому берегу, перебраться туда и вернуться с пассажиром.

Но колокол не звонил никогда. Почти невозможно было представить, что кто-то случайно окажется на том берегу, пробравшись по бездорожью, преодолев мили и мили болот.

То-то и удивительно: едва Йегуда-Лейб задумался, где бы ему приткнуться и урвать пару часов сна, как услыхал колокольный звон с дальнего берега.

— Мотке!

Перевозчик похрапывал, из его рта вылетали легкие клубочки пара.

— Мотке! — потряс его Йегуда-Лейб, и тот начал просыпаться.

— Хрррыхм?

Это не было слово. Йегуда-Лейб ни разу не слышал от Мотке того, что можно было бы безоговорочно счесть словом.

Тупик спал и, казалось, даже не дышал во сне, такая вокруг стояла тишь. Снег перестал, облака рассеялись, в небе засияли звезды, воздух словно застыл.

И в эту глухую тишину вторгся звон колокола.

Динь-дили-дон, динь-дили-дон, динь-дили-дон.

Мотке разинул рот.

— Коло? — спросил он. — Коло?

Йегуда-Лейб кивнул.

Мотке вскочил на ноги и бросился к лодке, оскользаясь на гладких камнях. Йегуда-Лейб слышал, как трескается тонкий лед, как лязгает тяжелая цепь, как волны ударяют в борт лодки, идущей наперерез течению. В холодном свете звезд были ясно различимы движения перевозчика: рывок вперед, потом на себя, вперед — на себя…

И только когда Мотке добрался до другого берега, Йегуда-Лейб заметил там темную фигуру.

Незнакомец не спеша ступил в лодку. Они с Мотке обменялись несколькими словами — неразборчивыми из-за шума воды. И вот уже Мотке плывет обратно.

Темная фигура приближалась, и Йегуда-Лейб забеспокоился.

Лодка ударилась о причал. Лязгнула цепь, когда Мотке приладил ее на место. Опять невнятные голоса. А потом шаги по снегу.

Чужак медленно карабкался на крутой берег. Его одежда была черной — чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз. Широкие поля сдвинутой на лоб шляпы почти скрывали лицо. Ступал темный незнакомец тяжело, медленно, устало. Он поднялся по склону и остановился в паре шагов от мальчика.

Огонь в лачуге Мотке мигал, и вспышки теплого света прорезали холодную синюю мглу. Йегуда-Лейб пытался разглядеть лицо незнакомца под полями шляпы.

— Йегуда-Лейб, — губы незнакомца дрогнули в усмешке, — рад тебя видеть.

— А-А-Авимелех?

У мальчика стучали зубы.

— Нет, — покачал головой незнакомец.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Я Вестник. Я много где бываю и со многими разговариваю.

— А кто вам сказал мое имя?

— Я никогда не повторяю того, что мне говорят.

Йегуда-Лейб прищурился.

— А вы точно не Авимелех?

Темный Вестник кивнул.

— Побереги силы, незачем задавать один вопрос дважды. Я никогда не лгу.

У Йегуды-Лейба пересохло во рту.

— Так что, ты ведь не откажешься проводить меня в местечко? — сказал незнакомец. — У меня дел не перечесть, а компанию на своем пути я встречаю нечасто.

Похоже, он не привык к отказам.

— Ладно, — кивнул Йегуда-Лейб.

Темный незнакомец улыбнулся, и они двинулись по главной дороге.

— Куда вам нужно? — спросил Йегуда-Лейб.

— Есть одно дело в Тупике, а после я отправлюсь в Жабинск. На свадьбу приглашены все — все без исключения.

— Внучка Ребе, — сказал Йегуда-Лейб.

— Да, — подтвердил незнакомец. — Все дела да дела, никаких сил уже. Я заслужил передышку, и веселая свадьба — как раз то, что мне нужно. Но вот вопрос поважнее, Йегуда-Лейб: куда ты направишься, покинув Тупик?

Йегуда-Лейб только вздохнул.

— Будь моя воля, я бы навечно остался в Тупике.

— Люди не живут вечно, — покачал головой незнакомец.

— Тогда на всю жизнь.

— Но почему именно в Тупике?

Этот вопрос Йегуда-Лейб весь вечер задавал себе сам.

— Потому что это мой дом. Я его чувствую.

— Что это значит?

Йегуда-Лейб и сам не вполне понимал, что хочет сказать.

— Тупик… Я его чувствую — как люди ходят по улице, чувствую улицы, дома, грязь, воду в реке — затылком чую. Понимаете?

Темный Вестник с минуту молча разглядывал мальчика.

— У тебя зоркий глаз, — сказал он наконец.

И они пошли дальше.

— Ты когда-нибудь видел овчарок, Йегуда-Лейб? — вновь заговорил незнакомец.

— Нет.

— Я очень люблю этих собак. Они пасут и охраняют овец, загоняют их в овчарню. И делают это очень просто — охотятся на них.

— Как это?

— Да просто охотятся. Гоняются за овцами, преследуют их, угрожающе смотрят. Но не убивают.

— Если не убивают, разве это можно назвать охотой? — изумился мальчик.

Незнакомец улыбнулся.

— Представь себе!

Йегуда-Лейб недоверчиво хмыкнул.

— Я о чем толкую: ты мог бы вступить в царскую армию.

Йегуда-Лейб пришел в ужас.

— Война — дело опасное, спору нет, — продолжал незнакомец. — Человек рискует потерять не только жизнь. Но мне кажется, ты сам скоро поймешь: это занятие вполне отвечает твоим способностям.

— Нет, — отрезал Йегуда-Лейб. — Ни за что!

— Ты уверен?

— Армия — она… — Йегуда-Лейб мучительно искал подходящее слово, — она изменит меня?

— Как и все остальное.

— Я не хочу меняться.

— Боюсь, это неизбежно. Если ты хочешь жить.

Темный Вестник остановился.

Йегуда-Лейб поднял глаза — они стояли у пекарни Залмана.

Незнакомец тяжело вздохнул.

— Спасибо, что проводил меня, Йегуда-Лейб. Дальше я знаю дорогу.

— Ладно.

— Осталось еще одно. Сослужи мне службу, паромщик отказался взять с меня деньги.

— Ну да, ему платит община.

— Он мне так и сказал.

Йегуда-Лейб с трудом мог представить, что Мотке способен сказать нечто осмысленное.

— Для меня это дело чести, — объяснил темный незнакомец. — Я не оставляю долгов.

— Какой долг? — удивился Йегуда-Лейб. — Перевоз бесплатный для всех.

— Если перевозчику платят, я должен внести свою лепту.

— Правда не должны.

— Однако же я настаиваю, — твердо сказал незнакомец.

На длинной узкой ладони лежали две потертые монетки.

— Возьми.

Йегуда-Лейб медленно протянул руку. Он только подержит монеты, недолго, а потом вернет.

И мальчик осторожно взял у незнакомца одну монету, потом другую.

— Молодец, — сказал тот.

Монетки были странные: одинакового достоинства, тяжелые, холодные, старые, тусклые. На одной стороне — открытый глаз, на другой — плотно закрытый.

— До встречи, Йегуда-Лейб, — попрощался Темный Вестник.

Мальчик поднял глаза, но незнакомца уже не было.

Внезапно дверь Блюминого дома распахнулась, как от толчка.

На дворе бушевал ветер.

Кто-то переступил через порог.

Порыв ветра перелетел через улицу и захлопнул дверь. Фейгуш, спящая напротив входной двери, вздрогнула, застонала и перевернулась на другой бок. Она опять не проснулась.

Но в доме она была не одна.

На втором этаже Блюма проснулась от стука хлопнувшей входной двери.

Бобеле, подумала она. Бабушка вернулась!

Кто-то ступил на лестницу, под ногами заскрипели доски, и Блюма с кровати увидела сгорбленную фигуру, поднимавшуюся по ступенькам. Она ужасно обрадовалась — но радость тут же улетучилась.

Это была не бабушка.

Блюма застыла, она не могла выговорить ни слова. Кто это?

По лестнице медленно поднималась темная незнакомка. Ее одежда была черной — чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз; плотная черная шаль почти полностью скрывала лицо, виден был только рот.

Она ступала тяжело, медленно и устало, а дойдя до второго этажа, остановилась в нескольких шагах от Блюминой кровати. Посмотрела вверх, на ступеньки, ведущие на чердак, вздохнула и скрюченной рукой извлекла из складок одеяния нечто блеснувшее в холодном лунном свете.

Блюма не могла разглядеть, что это.

Шаг за шагом незнакомка одолевала лестницу.

Кто это? Что происходит? Что у нее в руке?

Над головой Блюмы приоткрылась и захлопнулась бабушкина дверь. Блюма быстро спустила босые ноги с кровати и бесшумно двинулась за темной незнакомкой по неровным ступенькам.

Она слышала голоса.

— Двора-Лея, дочь Гинды…

Голос незнакомки звучал хрипло и грубо.

— Явилась наконец! — отозвалась Блюмина бабушка.

— Что?

За окном взвыл ветер.

— Я весь день бродила, готовилась к встрече с тобой. Я ходила по лесу, я сидела и дрожала, снег на плечи собирала, словно это золото, размышляла, повторяла: в любое время, — а ты все не появлялась. И вот я вернулась домой, из последних сил приготовилась ко сну, а тут ты и явилась.

— Не я выбираю время встречи, Двора-Лея.

— Перестань, уже сорок лет никто не зовет меня Дворой-Лией.

— Это твое имя.

— Мне все равно, забирай его себе, если хочешь.

— Боюсь, не получится, Двора-Лея.

— Что ты сделала с моей кошкой?

— Мне нет дела до твоей кошки.

— Так я и поверила.

— Я никогда не лгу, — сказала темная незнакомка.

— Попробовать, что ли, поверить?

Незнакомка вздохнула.

— Мне совершенно безразлично, во что ты веришь, Двора-Лея. Я пришла оказать тебе услугу.

— Неужто? Услугу?

— Ты пожалеешь, если откажешься. Поверь мне!

— Тебе вроде безразлично, во что я верю?

Половицы скрипнули — кто-то переступил с ноги на ногу.

— Вот тебе мой совет: есть только одно начало, и лишь однажды наступает конец. Не жди награды или исключений за свою непочтительность.

Блюма наморщила брови. Конец? Что она имеет в виду? Конец чего?

Двора-Лея рассмеялась.

— Думаешь, стоит быть почтительной? А что я получу за почтительность?

— Жизнь, Двора-Лея, — сказала незнакомка, и слово упало тяжким грузом, сброшенным после долгого трудового дня. — Жизнь.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь. Нет, ну правда, ты хоть знаешь, о чем говоришь?!

Ответа не последовало. Ветер за окном набирал силу.

— Думаю, не знаешь, — вела свое Двора-Лея. — Послушай, а почему бы тебе самой не попробовать прожить жизнь, полную боли и страха, нужды и одиночества, предательств и разочарований? А потом возвращайся учить меня почтительности. Если посмеешь.

Обе долго молчали.

Наконец Темная Вестница заговорила:

— Мне не дано судить.

— Нет, конечно. Ты же просто вестница.

— Я обрезаю дерево, чтобы оно могло расти.

— Ой, ну что ты несешь! Ты это придумала, когда убивала садовника?

Сердце у Блюмы бешено заколотилось. Убивала?!

— Я не убиваю. Я забираю то, что без меня могло бы пропасть.

— Прямо как пес, как грязная псина!

Голос незнакомки медленно набирал силу:

— Желаешь бессмысленно тратить последние минуты жизни — твое право. Но глупо с твоей стороны злить меня.

Двора-Лея громко расхохоталась, но смех звучал вымученно и фальшиво.

— Над чем смеешься, Двора-Лея? — гремела незнакомка.

— Над тобой, кем бы ты ни была. Тебе хочется думать, что ты всего лишь садовница, вестница, что ты лишь подбираешь потерянное, но как доходит до дела, тебя, как любого другого, задевают людские насмешки.

Незнакомка молчала.

— Что бы я ни делала, я не выйду из этой комнаты на своих ногах, так ведь?

— Да, Двора-Лея, не выйдешь.

Блюма испугалась, что они услышат стук ее сердца.

— Вот и хорошо, — сказала Двора-Лея. — Чего еще от тебя ждать.

Услышав бабушкины шаркающие шаги, Блюма облегченно выдохнула.

Но тут что-то случилось.

Шарканье ног. Падающая мебель. Бабушка, похоже, в ярости, но ей не дают говорить. Что-то железное бьется о спинку кровати или об угол стола — и звенит, звенит. Яростные удары. Рвется простыня? Что-то хрипит и булькает.

Снова скрежет железа по чему-то твердому — посуда или, может, кости?

Снаружи ветер набирает силу, летит все быстрее и быстрее, словно хочет поскорее кого-то унести.

И внезапно — мертвая тишина. Безмолвие.

У Блюмы на глаза навернулись слезы.

И тут она услышала шаги.

Кто-то подходит к двери. Сейчас выйдет!

Блюма слетела вниз по ступенькам — как можно тише, бросилась на пол и забилась под кровать. Слишком поздно она сообразила, что перед этим лежала на кровати. Вдруг темная незнакомка ее видела? И догадается заглянуть…

Слишком поздно.

Незнакомка уже спускалась. Тяжело дыша, остановилась на площадке.

Блюма зажала рукой рот, перестала дышать. Сердце колотилось о ребра.

Она не издаст ни звука!

— Неприятно, — бормочет незнакомка, — именно что неприятно. И несправедливо.

Башмаки простучали по полу. Шаг, еще шаг… Блюма в ужасе поняла: незнакомка подошла вплотную. Уже подходит к изголовью. Останавливается.

Блюма запаниковала, в глазах у нее потемнело. Башмаки почти касались ее лица. Если она сейчас же не вдохнет…

Послышался плеск, потом звяканье. Похоже на…

Да, темная незнакомка решила умыться.

Блюма ведь сама принесла воду.

Внезапно плеск прекратился. Какое-то движение. Незнакомка насторожилась.

Блюме нестерпимо хотелось вдохнуть. Чтобы удержаться, она до боли прикусила губу. Ведь Темная Вестница стоит рядом и ловит каждый звук.

— Кто здесь? — спросила та хриплым шепотом.

Молчание. Скрип половиц.

Ветер снаружи поутих.

Блюма задыхалась.

Вдруг — вопль, вой, промельк серого меха, из темноты выпрыгнула бабушкина беззубая кошка, и как раз вовремя: Блюма, не в силах больше сдерживаться, с шумом вдохнула. Незнакомка выругалась и едва удержалась на ногах, и в этот миг то, что она мыла, с лязгом упало на пол.

Гораздо позже, оглядываясь назад, девочка спросит себя: почему я так поступила? Предчувствовала ли, к чему это приведет?

Дело же было так. Блюма протянула руку и прижала упавшую железяку: та еще подпрыгивала и дребезжала, а это могло привлечь внимание. Но при этом Блюмина рука высунулась из-под кровати. Ее могли увидеть.

Блюма замерла.

Мало-помалу темная незнакомка пришла в себя.

— Ненавижу кошек! — тихо пробормотала она.

Стряхнула воду с пальцев, отвернулась и пошла к лестнице.

Устало и медленно стала спускаться.

Входная дверь распахнулась, как от толчка, потом со стуком захлопнулась.

Ушла.

Все, конец.

Блюма тихонько потянула железяку к себе под кровать. И удивилась. Она думала, это нож или кинжал — словом, какое-то оружие, но нет. Темная Вестница забыла ложку.

Ложка оказалась очень странная — неестественно холодная, прямо ледяная. Влага, оставшаяся после мытья, на глазах превращалась в крошечные колючие кристаллики инея.

Удивительное дело! Снаружи, конечно, стоял мороз, но благодаря хлебной печи их дом был едва ли не самым теплым в Тупике. Именно из-за тепла на верхних этажах Блюмина бабушка продолжала жить на чердаке, даже когда ее стали подводить ноги. А сейчас Блюма внезапно осознала: больше нельзя сказать, что ее бобеле живет на чердаке. Больше нельзя сказать, что она вообще живет.

Блюма швырнула ложку об стену, свернулась калачиком и зарыдала.

Когда она снова подняла голову, то заметила еще одну странность орудия Темной Вестницы.

Без слоя инея ложка казалась совершенно обычной, и, несмотря на мелкие вмятинки и царапины, отражение можно было разглядеть отчетливо. Но отражение это было медленное, запаздывающее, словно оно долго пробиралось через что-то густое и вязкое.

И девочка, которую увидела в ложке Блюма, все еще лежала съежившись и плакала, как она сама минуту назад.

Блюма утерла слезы и подалась вперед, чтобы лучше рассмотреть своего плачущего двойника. Через минуту Блюма из ложки подняла голову и заметила ее, потом утерла слезы и подалась вперед, как и сама Блюма минуту назад.

Вот так и получилось, что Блюма, лежа под кроватью, провалилась в горестный сон под внимательным взглядом своих собственных немигающих глаз.

Блюма проснулась от ласкового прикосновения отцовской руки.

От сна на жестком полу все болело. Отец склонился над ней — печальный, глаза красные, на одежде ни следа муки.

— Блюма, — позвал он дрожащим голосом.

Невыносимо было думать, что он произнесет эти слова вслух. Блюма бросилась к отцу, крепко обняла и ткнулась ему в шею, куда-то между плечом и бородой. Он молча обнял ее в ответ, вздрагивая от рыданий.

Дальше все завертелось очень быстро. Как сказала мать Блюмы, дел было невпроворот.

Прежде всего послали за членами хевра кадиша. Один за другим стекались они в пекарню, мрачные, торжественные, глаза опущены. Как только все собрались, они протопали на третий этаж и спустили Блюмину бабушку вниз на соломенном матрасе.

Выглядела она совсем не так, как воображалось Блюме.

Это точно была она — ее лицо, ее тело, даже ее непослушные волосы. Ни следа насилия — ни порезов, ни царапин, ни синяков, ни ссадин, и все-таки пропало что-то очень важное.

Ее здесь больше не было.

Непостижимо.

Соломенный матрас положили в передней комнате, на глазах похоронщиков отец Блюмы пробормотал благословение и по траурному обычаю надорвал на себе рубашку и пиджак. После этого члены братства снова подняли Блюмину бабушку и торжественно понесли ее в маленький домик на кладбище, где ее омоют и оставят до погребения.

Когда дверь за процессией захлопнулась, Залман опустился на пол и просидел, опираясь на мешки с мукой, все утро.

Поначалу Блюма с матерью оставались с ним, но вскоре Фейгуш пробормотала что-то о неотложных делах и встала, чтобы навести порядок в доме. Блюму она потащила за собой.

Они поднялись в родительскую спальню, и Фейгуш спрятала маленькое зеркальце, которое Блюме иногда разрешалось брать, потом с трудом отвернула к стене тяжелое зеркало, а дочери велела:

— Блюмеле, поднимись наверх и поверни бабушкино зеркало, вот как это.

От ужаса Блюма застыла на месте.

— Блюма, ты меня слышишь? — повторила мать.

Слова застряли у девочки в горле. Как она поднимется на чердак? Как решится войти в бабушкину комнату, станет передвигать ее вещи? Ну как?

Фейгуш вздохнула.

— Уж такой сегодня день. Делай, пожалуйста, что тебе говорят.

Ноги сами понесли Блюму на чердак.

Ужас что такое!

Кто-то из погребального братства, наверняка с благими намерениями, прибрался в комнате. Все вещи аккуратно разложены, простыни свернуты, мебель на своих местах.

Блюмину бобеле унесли из дома и все следы ее присутствия убрали.

Блюме отчаянно захотелось поскорее сбежать от этой безжалостной чистоты, и она решительно шагнула к зеркалу. Отражение уставилось на нее — какое-то слишком быстрое, даже стремительное, — и когда она поворачивала зеркало к стене, в памяти что-то зашевелилось.

Отражение.

Что же случилось ночью?

Блюма ринулась вниз по лестнице.

Стоя на площадке, мать пыталась сдвинуть бочку с водой.

— Вот и хорошо. Поможешь мне.

Фейгуш и Блюма обошли весь дом, собрали всю воду в доме в бутылки, ведра, бочонки, вынесли их за порог и стали выливать воду на улицу.

До сих пор Фейгуш всем своим видом выражала, что просто делает то, что необходимо, но, когда они стояли на холоде и глядели, как даром потраченная вода стекает вниз по склону к реке, Блюма услышала неровное дыхание матери; та дрожала и вытирала глаза.

С кладбища доносился стук лопат, там рыли могилу для бабушки.

То ли чтоб заглушить этот звук, то ли по какой другой причине Блюма заговорила.

— А зачем? Зачем мы выливаем воду? — спросила она.

Фейгуш откашлялась.

— Говорят, после того, как Ангел Смерти предъявит свои права на покойника, он моет нож в воде, которая осталась в доме.

Нож? Что-то тут не так…

Внезапно события прошлой ночи прорвали завесу горя и усталости.

Она встретила Ангела Смерти.

Только его орудие вовсе не нож.

Это ложка.

Новость быстро распространилась по местечку.

Члены погребального братства расходились по домам, и бабушкино имя перелетало из уст в уста, расползалось, как заразная болезнь.

— Двора-Лея… — разносился шепот.

— Кто?

— Старуха Двора-Лея, ну, мать пекаря Залмана.

— А-а-а…

Жители местечка прищелкивали языками, кивали. Старуху не слишком любили (что ее вполне устраивало), но она как-никак принимала их детей; да и когда смерть отнимала даже самого незаметного члена маленькой общины, это становилось трагедией для всех.

Руки, которые в то утро могли быть праздными, взялись за лопаты. Работали на совесть. К обеду могила была вырыта.

По традиции похороны должны были состояться как можно скорее. Вскоре после полудня известие о том, что могила готова, дошло до берега реки. Люди поднимались на холм. Стучали соседям в окна. Все дела были отложены. Следы одного человека двоились, троились, удесятерялись, по дороге к кладбищу люди месили снег пополам с грязью, постепенно их становилось все больше и больше, по холму поднималось уже все местечко, людской поток был похож на реку, текущую вверх.

Молодые волновались. Старики были задумчивы.

Тупик хоронил умершую.

Йегуда-Лейб проснулся с туманом в голове, не понимая, где он, но тут же насторожился. Он услышал голоса.

Не сразу до него дошло: он на чердаке — пыльном, полутемном чердаке синагоги.

Внизу, в святилище, началась утренняя молитва. Напевные звуки через потолок достигали чердака. Йегуда-Лейб встал, потянулся и начал бесшумно скользить между балками, воображая, что перехватывает каждое восходящее моление.

Скоро благоговейное бормотание внизу перешло в тихий разговор, потом наступила тишина. Дверь синагоги скрипнула и закрылась за последними выходящими, как прощальное «аминь».

Йегуда-Лейб остался один.

Чердак был огромный, там свободно могли бы поместиться четыре-пять домишек Йегуды-Лейба.

Тишина давила.

Ему не терпелось уйти, отправиться в путь, но синагога стояла в центре местечка, а этот Авимелех мог появиться в любую минуту.

Напротив синагоги, только дорогу с подтаявшим снегом перейти, был хедер. Должно быть, Исер Фрумкин уже там. Если отодвинуть доску, закрывающую чердачное окошко, можно попробовать удрать, но тогда его, скорее всего, заметят.

Что бы такое придумать?

И тут — о чудо! — все жители Тупика направились в сторону холма.

Что случилось? Куда они?

Да какая разница; подворачивается удобный случай!

Когда толпа начала редеть, Йегуда-Лейб сдвинул доску.

Внизу все было тихо.

Он осторожно слез.

Пора в дорогу.

Но нужно еще кое-что сделать.

Люди смотрели на Блюму с жалостью.

Лучше бы не смотрели.

Просто оставьте меня в покое.

Похороны казались ей бесконечными — и бездушными.

Раввин говорил что-то о женщине, ничуть не похожей на Блюмину бабушку, а потом они сделали то, ради чего пришли: опустили гроб в могилу и, один за другим, забросали ее землей.

Блюмин отец последним взялся за лопату, но, в отличие от Блюмы, Фейгуш и остальных, не ограничился одной пригоршней. Залман попросту не мог остановиться.

Люди, толпившиеся вокруг, бросали на могилу символическую горсть земли и отходили, а он все орудовал лопатой, все забрасывал и забрасывал могилу комьями…

Блюма видела, как вздуваются вены у отца на шее. К тому моменту, как могила была засыпана, он сильно вспотел. День был серый, холодный, и весь короткий путь до дома от Залмана валил пар и, как безмолвная молитва, поднимался вверх.

Люди сходились к их дому, приносили еду, улыбались печально. По всему дому горели свечи.

Скоро переднюю комнату заполнили соседи, они жевали, болтали и смотрели на Блюму с жалостью.

Просто оставьте меня в покое.

Она удрала на пустой второй этаж. Болтовня гостей превратилась в неясное бормотание, доносилась словно через толстый слой земли.

Ей было о чем подумать в такой день, но мысли неизменно возвращались к одному и тому же.

Ложка.

Блюма знала: ложка где-то здесь, застряла у стены под кроватью, там, где она ее бросила.

Она вспомнила удивительные вещи — прикосновение ледяного металла к коже, странное, печальное отражение. Но теперь она ни в чем не была уверена; уж не привиделось ли ей все это?

Может, старая женщина, поднимавшаяся по ступенькам, все-таки была ее бабушкой?

Она действительно подслушала разговор? Или ей приснилось? И это просто обычная ложка?

Внизу хлопнула входная дверь, впуская новую партию гостей, послышались приглушенные приветствия.

Блюма тихонько опустилась на колени и заглянула под кровать.

Вот она.

Примерзла к стене.

Блюма осторожно нырнула под кровать, но глубоко не полезла; протянув руку, ухватила холодную ложку, дернула раз, другой, третий — и наконец вытащила.

Она ничего не навоображала. Ложка оказалась даже более странной, чем Блюма помнила: хотя ее отражение в ложке по-прежнему запаздывало, окружающие предметы отражались без задержки, и вместо тусклого сумрака под кроватью ложка показывала весь второй этаж как он есть, только без Блюмы.

Но вскоре в ложке отразилась и Блюма; она поднималась по лестнице, и вид у нее был усталый и горестный. Неудивительно, что люди смотрят на нее с жалостью.

Блюма решила рассмотреть себя получше и стала счищать иней с ложки подолом юбки. И тут же вскрикнула, выронила ложку и непроизвольно потянула палец в рот.

Палец! Она порезала подушечку большого пальца.

Ложка что, острая?

Да. Край ложки был острым как бритва, и это сбило с толку и даже напугало Блюму. Такой ложкой зачерпнешь суп — обе щеки порежешь.

Кому нужна такая ложка?

Блюма наклонилась за ложкой, и в глаза ей бросилась еще более странная вещь.

Теперь ложка лежала выпуклой стороной вниз. Капелька крови стекала внутрь, и там, где остался блестящий красный след, отразилось чье-то лицо.

Но не Блюмино.

Девочка подняла ложку, ожидая, когда там появится ее отражение. Кровь растекалась, вот она уже покрыла почти всю ложку. Отражение становилось все отчетливее.

Бабушка! Точно она!

И тут, как будто пришло наконец время, рядом с лицом Дворы-Лии появилось ее собственное. Два разных лица, объединенных общим отражением. Или, вернее, одна смерть, разделенная на двоих.

— Блюма! — послышался голос Фейгуш.

Ее шаги на лестнице уже рядом.

Почти не раздумывая, Блюма сунула ложку в карман юбки и повернулась к матери.

— Пришла Перл Крайндл. Она хочет с тобой поздороваться. Спускайся!

Мамино лицо было усталым и осунувшимся. Блюма посмотрела на нее с жалостью.

Старуха умерла, ее похоронили.

Шуламис не так хорошо ее знала, и все же стояла позади толпы у могилы, пока Залман не бросил на гроб последнюю лопату земли.

Хорошая возможность поплакать.

Уже темнело, и Шуламис потащилась домой. Даже недалекий путь дался ей с трудом. Она ожидала, что дома будет холодно, темно и пусто.

Но, добравшись до дома, Шуламис сразу догадалась, кто тут побывал. Она всхлипнула, потом заулыбалась.

Знакомые следы Йегуды-Лейба вели сначала в дом, потом обратно.

И теплый красный шарф пропал.

Йегуда-Лейб поправил шарф и закинул котомку на плечи.

Сейчас самое время, не хуже всякого другого.

Тени среди деревьев были похожи на темные просветы между зубами, ветерок перебирал сосновые иголки, словно нашептывая: «Что, боишься, трус?»

Может, и так.

Тупик остался позади, ниже по реке, за холмом. Йегуда-Лейб шел уже полчаса, но до сих пор мог учуять запах дыма от очагов родного местечка.

Еще не поздно повернуть назад.

То ли чтобы потянуть время, то ли чтобы согреться, он остановился и сунул окоченевшие руки в карманы пальто. У него, конечно, были рукавицы, но он страшно не любил их надевать. Йегуда-Лейб не выносил всяческого стеснения.

В глубине кармана обнаружилась какая-то твердая, холодная штуковина. Точнее, две.

Монеты были непривычно толстые и тяжелые; когда он разжал пальцы, чтобы взглянуть на них, то вздрогнул. Они лежали на ладони рядом, и он мог бы поклясться, что прямо на него смотрят живые глаза. По крайней мере, один глаз. Монета справа лежала закрытым глазом вверх, как будто подмигнула, да так и застыла.

Почему-то это встревожило Йегуду-Лейба.

— Нет уж, — пробормотал он, переворачивая монету, — открой глаз.

Подул легкий ветерок, закачались ветки.

Солнце вот-вот сядет, нужно идти, а то он потеряет последние остатки света.

Сунув монеты в карман, Йегуда-Лейб двинулся в путь.

В лесу между Тупиком и Жабинском почти не встречались лиственные деревья; густая хвоя задерживала снег и не пропускала лучи заходящего солнца.

Мало-помалу Йегуду-Лейба окутала темнота, и снег заметал его следы.

Все в местечке слыхали истории о нечистой силе, что таится среди деревьев, и сейчас Йегуда-Лейб мучительно старался об этом не думать. Если ему удастся найти дорогу в Жабинск до того, как станет совсем темно, все с ним будет в порядке.

Ночной мрак в лесу — хитрая штука; только решишь, что уже полная темень, как она сделается еще непрогляднее.

Всюду лежал снег, дорога угадывалась скорее как просвет между деревьями.

Неужто он уже сбился с пути? Сердце стучало как барабан. Он должен найти дорогу!

Внезапно Йегуда-Лейб потерял направление. С какой стороны он пришел?

Длинные пальцы тьмы постепенно заползали в душу.

И вдруг зазвенела уздечка. Копыта застучали по снегу.

Лошадь — это люди. Люди — это дорога.

Не раздумывая, Йегуда-Лейб рванул вперед.

И лишь разглядев между деревьями неясные очертания лошади, вспомнил о страшном Авимелехе.

— Кто там?

Теплый свет фонаря разорвал темноту.

— Эй!

Йегуда-Лейб замер. В мерцающем свете фонаря он смог разглядеть человека: точно не Авимелех, но, может быть, даже хуже.

— Я знаю, ты там, — крикнул Исер Фрумкин в чащу леса.

Проглотив свою гордость, Йегуда-Лейб вышел на свет.

— A-а, это ты, — пробурчал Исер.

Оказывается, Йегуда-Лейб в темноте принял за лошадь коренастого ослика Фрумкиных. Исер, держа поводья в руке, сидел в старенькой двуколке.

— Что ты тут делаешь? — спросил Йегуда-Лейб.

— Еду в Жабинск. На свадьбу.

— Отец тебя отпустил? — удивился Йегуда-Лейб.

— Я не нуждаюсь в его разрешениях, — фыркнул к Исер.

Йегуда-Лейб покачал головой.

— Зато в осле его ты нуждаешься.

Исер даже поморщился от такой глупости.

— Меньше знает — крепче спит. А ты-то что тут делаешь так поздно?

— За мной гонятся.

— Да кому ты нужен? — рассмеялся Исер.

Йегуда-Лейб пропустил оскорбление мимо ушей.

— Одному там Авимелеху.

У Исера вытянулось лицо.

— Авимелеху?

— Ну да. А ты, что ли, о нем слыхал?

— Нет, — ответил Исер слишком поспешно и слишком громко.

— Точно?

— Я не обязан тебе отвечать, — Исер явно напрягся. — И что ты собираешься делать?

Йегуда-Лейб махнул в сторону леса — а что, мол, еще остается?

Повисло тяжелое молчание.

— Ладно, — сказал наконец Исер, — надеюсь, ты выживешь.

— Я тоже надеюсь, — кивнул Йегуда-Лейб.

— Удачи, — и Исер дернул за поводья.

— Знаешь… если ты и правда хочешь, чтоб я выжил, подвези меня до Жабинска.

Исер закатил глаза.

— Чтобы ты украл мою двуколку, как только я отвернусь?

Что за чушь! Скорее уж стоило бы красть двуколку, если Исер откажется помочь.

— Клянусь, не буду!

Но Исер уже почувствовал свою власть.

— С чего я должен тебе верить? Вчера ты набросился на меня как зверь, — ухмыльнулся он.

— Да, — стискивая зубы, ответил Йегуда-Лейб, — набросился. И очень об этом жалею.

— Ха-ха, жалеет он, — рассмеялся Исер. — Если б я шел пешком, тоже бы жалел?

Нет, конечно.

— Да, конечно.

— Я тебе не верю.

— Исер, прошу тебя, — сказал Йегуда-Лейб в полном отчаянии и неожиданно для себя добавил: — Хочешь, я тебе заплачу?

Исер поднял свой фонарь повыше и пристально посмотрел на Йегуду-Лейба. Тот рылся в карманах.

— Ха! Прибереги свои денежки, они тебе в Жабинске пригодятся. Если, конечно, доберешься.

Йегуда-Лейб не на шутку испугался. Двуколка с осликом была его последней надеждой. Кто знает, что случится, если Исер его не подвезет?

— Исер, пожалуйста! — взмолился Йегуда-Лейб. — Мне правда жаль.

— И ничуть тебе не жаль. Ты меня ненавидишь, — отрезал Исер.

И добавил с издевкой:

— Ладно, еще раз желаю удачи.

Вот же гад! — в очередной раз убедился Йегуда-Лейб.

И вдруг — сперва тихо, потом все громче и громче — прогрохотали копыта.

Кто-то приближался по заснеженной дороге. Кто-то на лошади. Кто-то огромный.

Стук копыт изменился, лошадь перешла на рысь, потом на шаг.

Йегуда-Лейб скорчился в кустах. В ушах у него гремело.

Всадник был высоченный, длинные полы его темного тулупа свешивались по обе стороны от седла. Борода у него была густая, черная с проседью, смотрел он хмуро, а в глубине колючих глаз таилась ярость, пряталась, как забытая в шитье иголка.

— Как тебя зовут, парень? — спросил всадник, роясь в переметных сумках.

Голос у него был грубый и отрывистый, словно звуки сто раз рвали на куски и снова кое-как сшивали.

— Ми… се… сер, — пробормотал Исер.

Всадник резко ухватил мальчика за ворот рубахи и подтащил поближе.

— Кончай мямлить! Говори нормально!

— Исер, меня зовут Исер!

Всадник втолкнул Исера обратно в повозку.

— Так-то лучше.

— А вас как зовут?

Всадник расхохотался. Недружелюбным был этот смех.

— Авимелех, — ответил всадник. — Ты едешь из Тупика?

Исер кивнул.

— Я ищу парня по имени Йегуда-Лейб. Ты его знаешь?

— Да, знаю.

За кустами Йегуда-Лейб напрягся и приготовился к бегству.

Всадник сосредоточенно набивал длинную изогнутую трубку вязким черным табаком.

— Знаешь, как его найти?

Вороной конь под массивным всадником храпел, бил копытом, тряс головой.

— В последний раз я видел его у реки, — сказал Исер. — Но это уже давно было.

Такого Йегуда-Лейб не ожидал.

Всадник осторожно наклонился вперед и протянул лучинку к фонарю Исера.

— Он всегда околачивается неизвестно где, — добавил Исер.

Всадник раскурил свою трубку, затянулся пару раз, а потом задул горящую лучинку длинным клубом дыма.

— Может, он дома у мамы?

— Исер, — сказал всадник, поворачивая коня, чтобы посмотреть мальчику прямо в глаза, — я тебя запомнил.

Исер смог выдохнуть, лишь когда стук копыт смолк вдалеке.

— Ладно, залезай, — сказал он Йегуде-Лейбу.

В свете фонаря густая тьма по обеим сторонам дороги казалась еще гуще, еще чернее, чем раньше.

Как тишина может быть такой угрожающей?

Прежде чем пустить Йегуду-Лейба в двуколку, Исер потребовал обещанную плату. Йегуда-Лейб счел это крохоборством, однако охотно отдал одну из своих холодных монет.

Он бы все отдал за право сесть в двуколку; он был счастлив, что больше не один в этой темени.

Но ослик мог бы двигаться и побыстрее.

Поездку нельзя было назвать приятной: места в двуколке едва хватало для двоих мальчиков, что уж говорить о хламе, наваленном сзади под рогожей, — ржавых инструментах, погнутых сковородках и дырявых кастрюлях. Все это Исер собирался продать или обменять в Жабинске.

Исер долго болтал о своих планах — от страха у него развязался язык. Йегуда-Лейб всегда считал, что фрумкин-младший просто пускает пыль в глаза. Но, может, он постоянно на нервах?

Так или иначе, сейчас Исер точно нервничал — и при этом выбрал самую неудачную тему для своей болтовни: нечистая сила, что водится в темноте.

— Они собираются на развалинах, на кладбищах, в глухомани, — толковал Исер, — а в людных местах появляться не рискуют, разве что при особых обстоятельствах. Поэтому они так мечтают подловить тебя в лесу.

От таких разговоров у Йегуды-Лейба мурашки по спине забегали: вот сейчас мелкие зубастые твари залезут ему за шиворот, вцепятся в волосы…

— Даже в Талмуде, представь себе, духов гораздо больше, чем нас. По одиннадцать тысяч на каждого. Так в Талмуде написано. А особенно опасны они ночью!

Авимелех двигается вдвое, а то и втрое быстрее, чем они. Сколько времени ему понадобится, чтобы понять — Йегуды-Лейба в Тупике нет?

— Нас могут защитить только три вещи — соль, холодное железо и красная нитка.

Йегуда-Лейб вздохнул. Соль? Что этот болван городит?

— Соль, — загибал пальцы Исер. — Если строишь дом на месте с дурной славой, то перед тем, как в первый раз заночуешь, нужно рассыпать в каждом углу соль. Через такую преграду нечистой силе не пройти. И холодное железо — дело рук людей, поэтому духи не смеют до него даже дотронуться. — Он отвернул воротник и показал швейную иглу, воткнутую в ткань. — А красная нитка — я не знаю, как она работает, но это самое сильное средство. Когда я был младенцем, на мою колыбель повязали уйму ниток.

Ну сколько можно! Если уж Исер разговорился, то мог бы поделиться и полезными сведениями.

— Слушай, Исер, — сказал Йегуда-Лейб, — что ты знаешь об Авимелехе?

Исер снова напрягся.

— Я не должен тебе отвечать.

— Ты и ослика с повозкой не должен был брать.

Крыть Исеру было нечем.

— Пойми, мне угрожает опасность, а ты можешь помочь мне спастись, можешь…

Исер перебил его — заговорил, как в омут бросился.

— Он избил отца. Сильно избил. Отец чуть не умер.

У Йегуды-Лейба отчаянно забилось сердце.

— Он игрок, пьяница. Его все боятся. И поэтому, когда приехал урядник и сказал, что мы должны послать рекрутов в царскую армию…

— Послали Авимелеха?

— Именно. Его даже не предупредили. А если он такой же злой и страшный, как был…

— Послушай, твой ослик не способен двигаться быстрее?

— А в чем дело?

В лесу что-то стучало.

Или кто-то?

— Ты разве не слышишь?

Исер помотал головой.

— Нет.

— Исер, — взмолился Йегуда-Лейб, привстав, — останови повозку!

— Что с тобой? Ты же только что хотел ехать быстрее.

Йегуда-Лейб словно обезумел.

— Остановись!

— Ладно, ладно… — Исер потянул за поводья.

Йегуда-Лейб вытянул шею. Холодно, темно, ничего не слышно и не видно.

Запах — вот что его насторожило. Вязкий черный табак.

Едва Йегуда-Лейб нырнул под рогожу, как всадник подъехал.

— Исер, — рыкнул он. — Ты, кажется, боишься.

— Я? — Исер делано рассмеялся. — Чего?

— Ты знаешь этого мальчишку, Йегуду-Лейба.

— Нет, — выпалил Исер, и сразу: — Ну то есть да, конечно, я его знаю. Но я его не видел. Но да, я его знаю. Как вы сказали. Как я сказал. Раньше.

Йегуда-Лейб старался не дышать.

— Когда ты его видел?

— Раньше.

— Когда, я спрашиваю!

— Много часов назад, — пробормотал Исер Фрумкин. — В Тупике. Возле синагоги.

Двуколку тряхнуло, она наехала на толстый корень.

— Ты говорил, возле реки.

— А?

Кажется, Исер сказал это слишком громко.

— Возле реки, а не возле синагоги.

Исер молчал.

— Я вот почему спрашиваю. После того как мы встретились в первый раз, я кое-что обронил, пришлось вернуться, чтобы подобрать, и я заметил странную вещь — следы, не очень большие, следы мальчика, и они вели от деревьев прямо к следам от колес твоей повозки. Как ты это объяснишь?

— Нечистая сила? — несмело предположил Исер.

У Йегуды-Лейба сердце, казалось, выскочит из груди.

Внезапно всадник на лошади перегородил дорогу ослику, Исер едва успел натянуть поводья.

— Ты ведь сын Моше-Давида Фрумкина?

И снова Исер не смог выговорить ни слова.

— Я знаю твою семью, Фрумкин. Знаю, что вы за люди. Почему бы не назвать вещи своими именами: я приехал за одним мальчишкой, но сгодится и другой.

— А… — только и сказал Исер.

— Спрашиваю в последний раз: где Йегуда-Лейб?

Все, конец.

Попался.

Йегуда-Лейб глубоко вдохнул, сорвал рогожу и со всех ног бросился в чащу.

Ветки, иголки, колючки рвали пальто и шапку, царапали лицо, он поднял руки, чтоб хоть глаза защитить, лошадь ломилась через кустарник, сейчас догонит, бежать, бежать, бежать, он петлял, прятался за деревьями, но лошадь была быстрая и проворная, ему никогда не убежать от этого человека, никогда, никогда, тьма непроглядная, надо что-то придумать, сердце колотится, зубы сжаты, чудовищные копыта сейчас вдавят его в землю… И он нырнул в кусты, а копыта прогрохотали мимо.

Что делать?!

Всадник повернул лошадь. Он возвращается.

Надо что-то сделать, немедленно, он все ближе.

Вдалеке на дороге еще был виден фонарь Исера Фрумкина.

Стук лошадиных копыт смолк. Авимелех соскользнул с седла и наклонился над кустами.

— Эй, парень, — позвал он.

Ну вот…

Йегуда-Лейб выпрыгнул из-за куста и понесся на свет фонаря. Он слышал, как Авимелех, изрыгая проклятья, неуклюже взгромоздился в седло. Дорога была уже рядом, но тут опять загрохотала погоня; беглец рванул мимо Исера, прорыдал в отчаянии: «Помоги!» — и снова рванул в черноту леса, а всадник за ним.

Внезапно позади сделалось тихо. Йегуда-Лейб нырнул в густые заросли и там затаился.

На этот раз Авимелех остался на лошади. Его массивная фигура была отлично видна в мигающем свете фонаря.

— Иди сюда, сынок, — позвал он и пустил лошадь шагом. — Мы зря теряем время.

Самое ужасное — он был прав. Что Йегуда-Лейб мог поделать? Вечно прятаться в лесу? Как долго можно бегать взад-вперед?

— Все равно не уйдешь, — сказал всадник.

— Йегуда-Лейб! — прорезал тишину голос Исера.

Авимелех вздрогнул и обернулся в седле.

Йегуда-Лейб не раздумывая бросился на голос, он летел со всех ног, и Авимелех, услышав его, повернул назад, догнал, протянул руку и ухватил за воротник, длинные зазубренные ногти царапнули по шее, мальчик извивался, боролся, дергался, на мгновенье его ноги оторвались от земли, но все же он вырвался, удрал, шее стало холодно, он обернулся и увидел, как из темноты выезжает всадник с красным шерстяным шарфом в руках, и тогда он повернулся на свет — а там Исер стоял в двуколке и держал что-то в руках.

Раздался звук, похожий на удар колокола, и Авимелех свалился с лошади.

Она тут же унеслась в лес.

Йегуда-Лейб застыл на месте.

Исер держал в руках ржавую сковородку.

Он ударил Авимелеха. По голове. Со всей мочи.

Всадник сучил ногами в сапогах, скреб по снегу. Йегуда-Лейб медленно подошел к повозке, стараясь держаться подальше от упавшего.

Авимелех лежал на спине. С открытыми глазами и разинутым ртом. В руке он сжимал шерстяной шарф Йегуды-Лейба, и под его головой чистый снег окрасился в точно такой же цвет. Кроваво-красный.

— Исер, — прошептал Йегуда-Лейб. — Исер…

— Я не… я не хотел…

Мальчики услышали сдавленный хрип.

Это смеялся Авимелех.

— Фрумкин, — сказал он, и его глаза сверкнули. — Йегуда-Лейб… — Смех оборвался. — Йегуда-Лейб.

Ноги всадника застыли.

Красная лужа на снегу растеклась уже по всей ширине дороги.

— Я не хотел… — пробормотал Исер.

Было по-прежнему тихо, но что-то вдруг изменилось.

— Он бы меня схватил, — сказал Йегуда-Лейб. — Он хотел меня забрать.

— Знаю, — кивнул Исер.

У обоих на душе было паршиво.

Трудно сказать, как долго простояли мальчики над мертвым телом. Но тишину нарушили звуки, в которых нельзя было ошибиться.

Шаги. Шаги по снегу.

И ветер вдруг задул с новой силой.

Ослик начал фыркать, бить копытом и натягивать поводья; высоко над головами птицы разлетелись в места поспокойнее.

А затем из-за поворота показался он. Одежда его была черной — чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз, она, казалось, поглощала свет.

При виде незнакомца ослик стал кричать и тянуть повозку — и от ужаса чуть ее не опрокинул.

— Тпру, — попытался успокоить его Исер, — тпру, малыш!

Но это не помогло: ослик рванулся всем телом, развернул двуколку и понесся обратно в Тупик, таща за собой повозку с Исером.

То, что Исер увидел обернувшись, будет преследовать его до конца жизни.

Пятно лунного света.

Мертвое тело.

Лужа крови.

Йегуда-Лейб, ужасно маленький.

И идущий к нему по дороге незнакомец, темный и высокий.

— Вот мы и встретились снова, — произнес Темный Вестник.

Он выглядел очень усталым.

— Здравствуйте, — сказал Йегуда-Лейб.

— Прости, Йегуда-Лейб, я не очень-то умею утешать.

Последнее слово Темный Вестник произнес как-то странно, словно говорил на языке, которого сам не понимал.

Йегуда-Лейб был сбит с толку. Страшная погоня ведь позади, теперь-то все кончено, зачем его утешать?

— Вы о чем?

— А, понятно, — задумчиво сказал Вестник и покачал головой. — Ох ты ж…

— Это вы о чем? — переспросил Йегуда-Лейб.

Темный Вестник только вздохнул.

— А раньше ты никогда не видел этого человека?

— Нет.

— Ты уверен?

— Конечно, — кивнул Йегуда-Лейб.

Сказать по правде, у него до сих пор не было шанса хорошенько рассмотреть Авимелеха.

Тогда Темный Вестник сделал ему знак подойти поближе.

Йегуда-Лейб вгляделся в лицо убитого. Может, и впрямь он видел его раньше? В лице было что-то смутно знакомое.

— Нет, — пробормотал он, — я не…

Кровь разлилась, образовав широкий ореол вокруг головы всадника, почти дотекла до уровня груди, и Йегуда-Лейб старался не наступить в лужу.

Это лицо… Чье оно?

— Кто он? — спросил Йегуда-Лейб.

— Представь, что в бороде у него нет седины, а на лице — морщин, — мягко сказал Темный Вестник. — Узнаешь теперь?

Йегуда-Лейб помотал головой.

Он не узнавал.

Но, кажется, мог бы узнать.

Борода у лежащего была с проседью. Йегуда-Лейб никак не мог отвести глаз от двух больших седых прядей; он поднял руки, чтобы отгородиться от этой бороды.

И тут он понял.

Его руки.

Его ручонки в этой бороде.

Забытый запах: воск, дерево, шерсть и пот.

Йом Кипур.

Его ручонки, обхватившие отцовскую бороду. Отцовская борода.

Отец.

Это был его отец.

— Ох, — сказал Вестник. — Ох ты ж…

Ничего.

Больше ничего не осталось.

Отец, его отец, мертвое лицо его отца, запрокинутое к звездам.

Как больно!

Каждый день, каждый день, каждую пустую, скучную минуту своей жалкой жизни он мечтал увидеть, как лицо отца снова расплывается в улыбке.

Теперь все пропало.

Он сбежал.

Почему он сбежал?

Больно!

Как больно!

Словно весь мир плакал вместе с ним.

Это ведь он позвал на помощь. Он громко звал на помощь. Он, он сам попросил об этом. Это была его вина. Он сам виноват.

Что-то разрасталось у него в груди, тяжелое, жесткое, давило на ребра, поднималось выше, сжимало горло, больно давило, ему было невмоготу, раздался крик раненого зверя, и только почувствовав саднящую боль в горле, Йегуда-Лейб понял, что кричит он сам.

Он теперь не опасался испачкаться в крови. Не хотел осторожничать.

Он уткнулся лицом в отцовскую грудь и зарыдал.

Больно!

Как больно!

Но на все есть порядок; есть вещи, о которых необходимо позаботиться.

— Йегуда-Лейб, — произнес Темный Вестник, — я должен попросить тебя отойти.

Йегуда-Лейб не двинулся с места. Что-то в нем разбилось, и он боялся шевельнуться: осколки разлетятся в разные стороны, вовек не соберешь.

— Время пришло.

Темный Вестник шагнул вперед, и Йегуда-Лейб невольно отшатнулся.

Вестник засунул руку куда-то под плащ и…

…И ничего не вытащил.

Он похлопал себя по карманам.

— Ну надо же… Неужели обронил?

Йегуда-Лейб молча смотрел на Вестника затуманенными от слез глазами.

— Ничего не получится… без моей… — Вестник тяжело вздохнул. — Ладно, что-нибудь придумаем.

Он засучил рукава.

Йегуда-Лейб подался вперед, чтобы лучше видеть.

Крепко зажав правый мизинец между большим и указательным пальцем левой руки, Темный Вестник сжал зубы и потянул.

Ноготь стал удлиняться.

Темный Вестник зажимал и тянул, зажимал и тянул, пока не вытянул из самого маленького ногтя круглый желобок в полпальца длиной.

— Отойди, — скомандовал Вестник.

Он встал над телом, наклонился, погрузил ноготь сначала в правый глаз отца Йегуды-Лейба, а потом в левый, осторожно извлек из глаз две искорки света и поместил к себе на левую ладонь.

И в этот миг тело на снегу окончательно умерло, превратилось в остывающую плоть.

Но отец по-прежнему был тут — два слабых мерцающих огонька на ладони Смерти.

Если бы он смог до них дотянуться…

Йегуда-Лейб медленно двинулся вперед.

— Стой где стоишь, — ледяным тоном приказал Вестник.

Он осторожно покатал огоньки между ладонями, так что они слились в один, и огляделся, словно ища, куда бы спрятать.

— Но как… — бормотал он. — Как бы понадежнее…

— Что вы делаете?

— Неважно, — отмахнулся Вестник. — Если бы у меня была… — И выдохнул: — Да, пожалуй!

Он вгляделся в чащу и позвал:

— Эй, ты там!

В темноте что-то затрещало, послышалось карканье.

— Да-да, ты. Выходи.

Пару минут было тихо, потом Вестник повторил:

— Выходи, говорю!

Из лесной чащи вылетел обычный вроде бы ворон, хоть и большущий. Вот только в глазах у него было что-то странное. Тьма. И разум.

Ворон склонил голову и прокаркал:

— Преподобнейший!

Йегуда-Лейб отшатнулся. Разве вороны умеют разговаривать? Нет же!

Впрочем, его уже ничто не могло удивить после того, как случилось самое невозможное: он обрел отца и в тот же миг потерял.

Вестник едва взглянул на ворона.

— Кому ты служишь, бес?

Ворон скакнул вперед и зажмурился.

— Я самый убогий и недостойный отброс разоренных пустошей Техома, повелитель падали, глашатай…

Вестник поднял свободную ладонь.

— Довольно!

Ворон нахохлился.

— Я спросил, кому ты служишь.

— Я состою в легионах владыки Пазузу, преподобнейший.

— Отлично, — сказал Вестник. — Именем твоего господина, ворон Пазузу, я поручаю тебе доставить ношу в Дальний Край, к воротам моего дома, и дожидаться там, пока я не вернусь. Не останавливайся в пути, не сворачивай ни вправо, ни влево. Ты понял?

— Да, преподобнейший, — кивнул Ворон.

— Хорошо. Тогда прими порученное.

Ворон подскочил к Вестнику и уселся на запястье. А затем клюнул его в ладонь, тряхнул головой и проглотил сияющий огонек.

Йегуда-Лейб пришел в ужас.

— Нет! — закричал он.

Темный Вестник вздрогнул, словно забыл, что мальчик вообще здесь.

— Нет!

Йегуда-Лейб бросился к ворону, но тот сердито каркнул и взлетел с руки Вестника.

— Вернись! — крикнул Йегуда-Лейб, но ворон, рассекая воздух мощными крыльями, уже поднялся высоко в небо.

Тусклый огонек стремительно уносился в ночь.

Только не это!

И Йегуда-Лейб бросился в погоню.

— Погоди, — позвал Темный Вестник.

Поздно. Густой таинственный лес поглотил мальчика, топот ног затих.

Тихо на дороге.

Темный Вестник тяжело вздохнул. Он устал, он ужасно устал.

Собирался ведь сегодня быть в Жабинске. Один свободный день, один день, чтобы неузнанным побродить среди людей, поучаствовать в праздновании, не слышать, как проклинают само его существование, — разве он слишком многого хочет?

И в довершение всего, он потерял свое орудие.

Доверить свет души Авимелеха простому бесу было опасно, да и неразумно, пожалуй, но огонек должен попасть в Дальний Край, в обитель Смерти, а без ложки трудно ручаться за его сохранность.

Он мог бы и сам отнести огонек, это правда. Но путь так долог, а сил не осталось вовсе. Да и рисковать не хочется — он непременно должен попасть в Жабинск на свадьбу.

Увы, одной задержки не избежать. Кажется, он понял, где мог обронить ложку.

Значит, придется идти обратно. Возвращаться в Тупик.

Блюма раньше не знала, как устаешь от горя. Толпа гостей и соседей потянулась к двери, и все силы хозяев, кажется, утекли туда же.

Недоеденная еда осталась на столах в передней комнате. Свечи догорали и коптили.

Родители, вздыхая, медленно поднялись наверх.

Никто не разговаривал, не выпекал хлеб, в доме вообще ничего не делалось. Казалось, в такой день только и остается, что сидеть и ждать, пока не выветрится запах смерти.

На это требовалось время.

Но дело было не только в усталости — тяжело навалилась тоска. Сил не было ни на что.

Блюма решила скоротать время за чтением и в сумерках свалилась с книгой на незастеленную постель, но сосредоточиться не получалось, так что она просто лежала.

Время от времени кто-нибудь начинал шевелиться. Когда наступило время ужина, мать спустилась и собрала остатки еды. Отец то и дело тихонько всхлипывал.

Блюма задремала. Спать — только это и имеет смысл…

Она открыла глаза. Сколько прошло времени?

Фитилек догорал в луже воска, за окном было темно. В соседней спальне тихонько похрапывали мама и папа.

А наверху, на чердаке — никого.

Ее бабушки больше нет.

Бобеле умерла.

Прежние времена не вернутся.

Блюма спать не собиралась, просто прилегла, в одежде и даже в ботинках, поверх одеяла. Но теперь она была не в состоянии вылезти из постели, не могла себя заставить хотя бы переодеться в ночную рубашку.

Горе и тоска выедали ей мозг, как две голодные птицы. Хорошо бы снова заснуть, но тоска перевешивала усталость.

Время шло. Время тянулось. Медленно тянулось время. Она уже начала задремывать — и тут тишину нарушил знакомый звук. Это открылась входная дверь.

Не успев вспомнить, отчего так тяжело у нее на сердце, Блюма вскочила на ноги.

Бабушка вернулась!

Конечно же, она ошиблась. У самых разных мертвецов есть нечто общее — они никогда не возвращаются.

И все же кто-то вернулся. Кто-то в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

Как водится, темное лицо было полускрыто — то ли в складках шали, то ли под полями шляпы, — но Блюма выскочила на лестницу как раз в тот момент, когда на поднимающуюся фигуру упал лунный свет.

Она увидела лицо. Увидела очень ясно.

И похолодела от ужаса.

Второго такого лица в целом свете не сыщешь.

— Ты, — сказала Вестница смерти.

И Блюма побежала.

Хоть Смерть и устала, она еще на многое была способна.

Бочонок с водой: с него все и началось. Долгие годы он спокойно стоял на своем месте в углу и даже ни разу не покачнулся. Пока Блюма не побежала.

Бочонок вдруг наклонился и опрокинулся, вода залила пол, и, если бы девочка не заснула в ботинках, то наверняка бы поскользнулась и сломала себе шею.

Блюма, разбрызгивая воду, ринулась в единственно возможном направлении, а Темная Вестница, шаркая натруженными ногами, тащилась за ней.

Наверх. В бабушкину комнату.

Блюма задыхалась, ботинки грохотали по лестнице, всегда такой прочной, — и вдруг одна ступенька не выдержала, треснула и подломилась, как будто уже сто лет как прогнила. Помедли Блюма хоть мгновение — она упала бы и расшибла голову о стол внизу.

За спиной она слышала, как Темная Вестница оперлась о стену, чтобы перешагнуть сломанную ступеньку.

Блюма влетела в бабушкину комнату и так хлопнула дверью, что кирпичи в дымоходе сдвинулись и черной лавиной посыпались вниз, повредив балки и стропила.

Родители непременно проснутся от такого грохота! Они придут и спасут ее, они прогонят Темную Вестницу.

Увы, сон скорбящих крепок, а Смерть, когда хочет остаться невидимой, умеет ступать легко.

Блюма распахнула окно.

Снаружи все замерло. Холодный ветер свернулся и уснул. До земли было страшно далеко.

Упавшие кирпичи не давали двери открыться. Блюма слышала, как трясется дверь под ударами Темной Вестницы — бум! бум! бум!

Времени не оставалось.

Блюма подтянулась, села на подоконник, свесила ноги вниз, нащупала выступающую балку. Если постараться, можно как-то спуститься.

Но ботинок соскользнул с обледеневшего карниза, девочка потеряла равновесие и полетела вниз.

Смерть ее все-таки догнала.

Блюма тяжело приземлилась на соседский стог сена, разломав деревянные жерди-подпорки. Она задыхалась, сердце у нее колотилось, страшно болела голова. Но сломались только жерди — она сама, похоже, цела и невредима.

Наверху Темная Вестница высунулась из бабушкиного окна и оглядывала землю.

Бежать, немедленно!

Но только Блюма выбралась из козьего стойла, как увидела выходящую из двери Вестницу.

Не успев подумать, Блюма развернулась и побежала в сторону кладбища.

И это была ужасная ошибка.

Если представить себе мир живых как платье, а мир мертвых как костлявое тело, то на локтях окажутся кладбищенские ворота.

Тут мир мертвых прорывается в мир живых. Тут мир живых истончается.

Блюма всю жизнь прожила в двух шагах от кладбища, но сейчас, ночью, она ничего здесь не узнавала. Куда-то делась дорожка, ведущая к центру кладбища.

Теперь она вилась вокруг аккуратного слоя свежевскопанной земли над Блюминой бабушкой. Это место притягивало Блюму, она на бегу обернулась и поглядела на могилу через плечо.

Когда она остановилась, то поняла, что заблудилась.

Страшно заблудиться на кладбище с наступлением темноты.

Но куда делась ее преследовательница?

Медленные шаги Блюмы по хрустящему снегу гремели как гром. Ночь оставалась холодной и безмолвной. Снова пошел снег, лениво, словно не зная, чем еще заняться.

Неужто она обогнала Темную Вестницу?

К несчастью, нет.

Существуют древние законы, ограничивающие поведение Смерти в мире живых. Но на кладбище действуют иные правила.

Вестница появилась откуда не ждали. Поднялась холодной, тяжелой тенью из залитой лунным светом могилы. Из сгустка тьмы протянулись к Блюме длинные щупальца, вот-вот схватят за горло.

Она не была похожа на себя прежнюю, но кто хоть раз видел Темную Вестницу, ошибиться не может.

Блюма побежала со всех ног, петляя между надгробий.

Смерть была всюду, она загораживала темной тучей луну, догоняла, пыталась схватить, визжала, завывала, ревела, и все же Блюма не сдавалась, не останавливалась, и каждый раз, когда Темная Вестница появлялась с другой стороны, Блюма разворачивалась и неслась все дальше и дальше, но, шарахнувшись в сторону, внезапно зацепилась ногой за надгробие, поскользнулась, упала на бок, почувствовала что-то твердое и холодное в кармане юбки — что это тут? — вскочила, на бегу сунула руку в карман — и поняла.

Ложка.

Сзади кто-то прошептал ее имя; Блюма выкрикнула на бегу «Забирай!», отбросила ложку и побежала дальше. Бежала и никак не могла остановиться.

Но теперь все изменилось.

Темной Вестницы за спиной больше не было. Она бросилась за ложкой, как голодный пес за костью.

Блюма скорчилась за растрескавшимся могильным камнем, уткнулась лицом в колени и тихо расплакалась; при каждом всхлипе ее грудь вздымалась и опадала, как кузнечные мехи.

И тут опять послышался ужасный звук.

Шаги. Шаги по снегу.

Темная Вестница устала.

У нее болели ноги. И спина. И поясница. Болело в таких местах, о которых люди и не подозревают — просто не доживают до того, как там в первый раз заболит.

Дура девчонка. Почему она удирала?

Глупый вопрос. Они всегда удирают, если могут. Куда делась ложка?

Девчонка ее бросила. Ложка упала в снег, должна лежать тут и блестеть в лунном свете.

Но ее не было. Нигде не было.

Темная Вестница бродила среди могил, взад-вперед, взад-вперед, она искала ложку, все расширяя круги.

Куда же она делась? Без ложки работать невозможно. Нельзя каждый раз доверять переселение душ мелким бесам, случайно оказавшимся под рукой. Вестница все яснее понимала, что совершила непростительную ошибку, не стоило так делать, даже один раз.

Из-за усталости она начала допускать ошибки. А в ее деле ошибок быть не должно.

Дичь какая-то. Ложки нигде нет. И девчонку она потеряла.

— Девочка! — воззвала она к молчаливым надгробиям. — Блюма!

Ответа не было.

Никто — никогда — не отвечает.

Вестница пробормотала проклятие. От хождения кругами только больше устаешь, и тогда новые ошибки, новые осложнения. Она устала, безмерно устала, поэтому и забыла тогда ложку.

Конечно, без ложки она не сможет как следует выполнять свою работу; но ведь она вовсе не собирается в Жабинске работать.

Возможно, в голове прояснится, если позволить себе немного отдохнуть.

Пожалуй! А после свадьбы она вернется и отыщет ложку.

Это единственное разумное решение.

И Темная Вестница с легким сердцем и чуть ли не вприпрыжку отправилась в Жабинск.

Шум тяжелых шагов затих, и только тогда Блюма отважилась высунуть голову из-за камня и оглядеться.

Темной Вестницы не было видно.

Девочка осталась одна.

И лишь теперь она осознала, в какую беду вляпалась.

Если бы во время погони она могла остановиться и подумать, то сразу бы поняла, что пробежала расстояние гораздо большее, чем длина их маленького кладбища. Однако она не вышла с другой стороны. Хуже того, нигде не было видно ни малейшего признака Тупика — ни домов, ни труб, ни освещенных окон.

Как это могло получиться? Она всю жизнь жила возле кладбища, знала там каждый уголок. И вдруг оказалось, что она зашла глубже, чем это было возможно.

Серебристая луна мерцала сквозь падающие снежинки.

Надгробия. Одни надгробия.

Где она очутилась?

Снег продолжал сыпать, легкий, мелкий, почти незаметный, и к тому времени, как Блюма выбралась из своего укрытия, никаких следов вокруг не осталось.

Как узнать, в какой стороне дом?

Блюма не была дурочкой. Если сидеть на месте, то уж точно домой не попадешь.

Она встала и пошла, вглядываясь в надгробия, — вдруг попадется что-то знакомое.

На кладбище в Тупике все памятники были на одно лицо: недавние надписи делал один и тот же каменотес, а прежние — тот, у кого он учился.

Но на этом кладбище памятники были совсем другие.

На снегу стоял квадратный деревянный стол, рядом — крепкий стул, а на столе — миска с ячменной кашей; можно было даже различить отдельные зернышки. Лишь положив руку на спинку стула, Блюма поняла, что и стул, и стол, и миска вырезаны из серого камня; до этого она отчетливо ощущала запах горячей каши.

Здесь были и другие причудливые памятники: черная каменная шляпа, словно случайно оброненная, книга с искусно вырезанными буквами, как будто и впрямь напечатанными на каменной странице.

Луна, как открытая рана в небе, истекала холодным ясным светом.

Блюма брела все дальше и дальше. Пальцы на руках и ногах онемели от холода, ноги разболелись. Она искала и искала, но нигде не видела даже намека на дом.

Казалось, нет конца мертвецам, нет ни стены, ни ограды, чтобы сдержать их.

Казалось, так будет продолжаться вечно.

Блюма на минутку остановилась — выпрямиться, расправить плечи, — и тут это случилось: она почувствовала, как что-то холодное и тяжелое упирается в бок, и поняла: ложка каким-то непостижимым образом вернулась.

Вот только непонятно почему.

Блюма засунула руку в карман юбки — и тут же отдернула.

Вскрикнула «Ай!».

«А-а-а-а-а-ай!» — эхом откликнулось необозримое кладбище.

На пальцах у нее выступили капельки крови.

И Блюма сообразила.

Ложка вернулась, потому что была голодна.

Ложка вернулась, потому что хотела еще глоточек.

Каждый знает: с наступлением темноты на кладбище нельзя сходить с тропы. Но и в ночном лесу сбиться с пути — скверное дело.

Ворон летел теперь так высоко, что Йегуда-Лейб едва мог разглядеть его в сумерках, к тому же мешали верхушки деревьев. Потом деревья поредели, и сквозь полог хвои стало лучше видно; впрочем, он скорее не видел, а угадывал положение ворона по тени, закрывающей звезды.

Все дальше и дальше! Йегуда-Лейб глядел во все глаза и упорно пробирался вперед. Его не могли остановить ни холод, ни темнота, он следовал за вороном.

Снег валил все гуще, тьма делалась все непрогляднее.

Почти все время Йегуда-Лейб смотрел вверх и не удосужился заметить, когда среди деревьев начали появляться надгробия. Только поддев ногой что-то вроде корзины из ломких прутьев, он взглянул вниз.

Он уперся коленом в посеревшие от времени ребра грудной клетки.

И тут до него дошло: его окружают могильные камни. Имена и даты на них стерлись от времени и непогоды. Некоторые надгробия заросли колючим кустарником, другие полностью засыпал снег.

Но ворон летел вперед, и Йегуда-Лейб гнался за ним, он не мог остановиться.

Картина постепенно менялась: деревьев становилось все меньше, а надгробий все больше. Подходя к одному из последних деревьев — громадному узловатому дубу, широко раскинувшему голые ветви над редколесьем, Йегуда-Лейб услышал странные звуки. Это длинные сучья бились друг о друга и звенели на ветру. И были они не деревянные — костяные.

Йегуда-Лейб застыл на месте. Еще несколько часов назад он бы посмеялся над сказками о костяных деревьях. Так ведь он не поверил бы и в то, что встретит отца, что будет стоять над ним и смотреть, как кровь, а с ней и жизнь, вытекает на снег. Однако он своими глазами видел и умирающего отца, и костяное дерево.

Похоже, уже неважно, во что он готов поверить, а во что нет.

Ворон летел все дальше, и Йегуда-Лейб бежал за ним. Деревья расступились, открыв долины и холмы, усеянные могильными камнями; снегопад все усиливался, и Йегуда-Лейб мог видеть высоко в крутящейся мгле лишь крошечный светящийся шарик в горле ворона.

И когда мир почти поглотили снегопад и тьма, из мрака выступили неясные фигуры. Совсем близко.

Йегуда-Лейб отпрянул и затаился за низкой стеной склепа.

Их было много, колонна казалась бесконечной, солдаты за солдатами устало маршировали сквозь ночь.

Разномастные мундиры — грязные, рваные, окровавленные. У некоторых солдат не хватало пальцев, рук, а то и ног. Были там рассеченные саблей, изрешеченные картечью; Йегуда-Лейб заметил солдата, навылет раненного в живот пушечным ядром, — он тоже шагал сквозь снег.

Поразительная это была армия.

Скрючившись на снегу, Йегуда-Лейб наблюдал, как мимо него проходит Армия мертвецов. Они шли и шли. Казалось, они печатали шаг в ритме его сердца. И это не было простым совпадением. Его завораживало это движение — шаг, еще шаг, еще… Это могло длиться бесконечно. Даже по ту сторону смерти.

Йегуда-Лейб снова поглядел на небо. Из-за марша мертвецов он потерял отца из виду и запаниковал.

Но скоро его зоркие глаза заметили далеко вверху приглушенный мерцающий свет, и свет этот приближался кругами. Ворон снижался, и во мраке все яснее проступала его цель.

Огромное, несуразное, фантасмагорическое сооружение в пяти минутах ходьбы от того места, где стоял Йегуда-Лейб.

Сокровищница владыки Маммона.

Блюма не могла избавиться от ложки.

Она перепробовала все: выбрасывала, оставляла на могильном камне, даже зарывала в землю — ничего не помогало; стоило ей отвести глаза, как ложка снова оказывалась в кармане юбки.

Уныние переросло в отчаяние, отчаяние — в ярость.

Блюма с воплем отшвырнула ложку подальше — та брякнула о камень.

Рухнула в снег — и вновь ощутила привычную тяжесть в кармане юбки.

И разревелась. Кончики пальцев болели. На снегу там и сям виднелись капельки крови.

Что делать? Ну что еще можно придумать?

Блюма скользнула взглядом по резной фигуре, которой раньше не замечала: через три-четыре ряда на плоском могильном камне сидела серая кошка, ну прямо как живая, и внимательно на нее смотрела. Лишь когда кошка вильнула хвостом, Блюма увидела в ее глазах отраженный лунный свет.

Девочка повернулась к ней спиной и осторожно пошла дальше. А когда обернулась, кошки не было.

Блюме стало не по себе.

Это всего лишь кошка, успокаивала она себя, обычная бездомная кошка.

Но в темноте снова сверкнули глаза, на этот раз повыше; с крыши склепа на нее уставилась серая кошка.

Блюма пошла быстрее, а обернувшись, увидела, как кошка в бесшумном прыжке перелетает на верхушку ближайшего памятника.

Кошка ее преследует!

Блюма огляделась вокруг, ища безопасный путь, но невдалеке обнаружились еще две кошки, а четвертая ловко запрыгнула на могильный камень.

Их глаза сияли, как мертвые звезды.

Она старалась не смотреть на их когти-бритвы и заостренные зубы.

Что им надо?

Тихо и медленно она пошла в ту единственную сторону, которая еще оставалась свободной. А когда оглянулась, кошки по-прежнему сидели и ждали, и их холодные глаза светились в темноте.

Они ее пасут!

Еще пару раз кошки появлялись рядом или впереди, направляя ее туда, куда им было нужно.

И только выйдя на залитую лунным светом прогалину, Блюма смогла их сосчитать: шесть серых кошек на шести ветхих надгробиях.

А посреди стояла женщина в белом одеянии — не старая и не молодая, не высокая и не низкая, не красавица и не уродина. Густые кудри, припорошенные снегом, рассыпались по плечам, щеки порозовели от холода. И не мигает.

— Приветствую, — проговорила она.

Кошки вокруг нее разом заулыбались.

— 3-з-здравствуйте, — запинаясь, пробормотала Блюма.

Женщина в белом не отводила глаз, и от ее взгляда Блюму бросало то в жар, то в холод.

— Сестры сказали мне, что кто-то перешел границы кладбища. Но я не думала, что это окажется кто-то вроде тебя.

У Блюмы пересохло во рту. «Кто-то вроде тебя»? Что она имеет в виду?

— Будь осторожна, — продолжала незнакомка. — Уже далеко за полночь, а кладбище — опасное место даже для самых опытных из нас. Как ты здесь очутилась?

— За мной гнались, — с трудом выдавила Блюма.

Незнакомка вздохнула, сделала шаг вперед, и Блюма увидела, что она босая. У самой Блюмы ноги вконец замерзли, хоть она была в ботинках и толстых шерстяных чулках.

Женщина в белом одеянии помолчала, оглядела не мигая девочку с ног до головы. Кошки подергивали хвостами.

— Да, — задумчиво сказала она, — много кто на кладбище готов запустить в тебя когти. — И повернулась к кошкам. — Сестры!

По ее знаку шесть серых кошек обернулись женщинами в серых одеждах; они стояли, прислонившись спиной к надгробиям.

— Мне кажется, девочка не должна одна бродить по кладбищу. Согласны?

Серые женщины стали молча совещаться, они переглядывались и перемигивались, Блюма не поспевала за их быстрыми безмолвными репликами.

Она совсем растерялась. В кармане юбки притаилась ледяная ложка и не собиралась оставлять ее в покое. Больше всего на свете Блюма хотела избавиться от ложки. Но раз уж избавиться не удалось, нельзя ее никому показывать.

И тут — ужас! — ложка зашевелилась.

Блюма осторожно сунула руку в карман и обхватила ледяной черенок, словно желая успокоить ложку.

«Ну же, ну… — едва дыша, мысленно повторяла она. — Ну пожалуйста…»

А подняв голову, обнаружила: из темноты на нее таращатся семь пар глаз.

Женщина в белом одеянии уставилась на карман Блюминой юбки.

Не отводя взгляда, она заговорила:

— Идем. Решено. Ты пойдешь с нами.

Развернулась и двинулась во тьму.

Серые сестры, дружно поднявшись на ноги, а может, на лапы, торопились следом, обходя могилы, легко перепрыгивая с камня на камень.

Блюма вовсе не была уверена, что с ними будет безопаснее, чем в одиночку, но две кошки замыкали шествие и следили за ней. Что будет, если не подчиниться, ей не хотелось выяснять.

Вот так началось Блюмино путешествие с древней демоницей Лилит и сестрами-лилинами.

Сокровищница Маммона представляла из себя беспорядочное нагромождение стен, подпорок, галерей, арок и колонн. К тому времени, как Йегуда-Лейб дошел до нее, ворон успел влететь в одно из окон верхнего этажа.

Значит, ему тоже туда.

В Сокровищницу можно попасть разными путями. Хочешь пройти сам — вот тебе открытая арка, ждешь приглашения — вот тебе дверь, которая распахивается от легкого стука. А мальчишки вроде Йегуды-Лейба, которые считают, что имеют право войти куда угодно, и при этом уверены, что их туда не пустят, всюду натыкаются на замки и преграды, на цепи и засовы, но в конце концов находят за углом маленькую неприметную дверцу и поворачивают ручку.

Из осторожности, а также по привычке Йегуда-Лейб оставил дверь за собой приоткрытой. Глупо запираться там, куда тебе не положено соваться.

Он очутился в полутемной комнате. Грубо сколоченные полки теснились от земляного, а может, просто покрытого толстым слоем грязи пола до низкого прогибающегося потолка.

Никому не дано увидеть все сокровища Маммона.

По условиям договора, некогда заключенного между двумя могущественными демонами — Маммоном и повелителем слухов Данталионом, все хранящиеся здесь сокровища должны быть переписаны. Но каталог, который составляется уже много веков, и сегодня далек от завершения. Так, среди бесчисленных его томов двадцать семь (по пятьсот страниц в каждом, от двадцати пяти до тридцати записей на странице) описывают одну лишь коллекцию фарфоровых чашек Маммона. В этих двадцати семи томах не упоминаются ни фарфоровые чаши (которых тут множество), ни фаянсовые чашки (которых еще больше), ни любые другие сосуды из фарфора и прочих материалов.

Поначалу Йегуде-Лейбу показалось, что вещи в этом хранилище просто свалены в беспорядке, но вскоре в хаосе комнат с низкими потолками он обнаружил некую систему. Вот несколько полок с затупившимися острыми предметами — кухонными ножами, иголками и булавками, осколками стекла. Справа — полка с древними манускриптами, которые давно уже невозможно разобрать. Следы грязи и глины на нижних полках ясно указывали: эти предметы выкопаны из земли.

Вещи, вещи, вещи — казалось, им нет конца.

Из любопытства Йегуда-Лейб стащил с верхней полки старую карту, но с нее клочьями полетела пыль, и он так расчихался, что решил, по возможности, ничего не трогать.

Он шел все дальше и дальше. Куда делся ворон? Где отец?

Тут не было ни окон, ни ламп — по крайней мере, горящих, а полки начали смыкаться, погружая его во все более плотную тьму. Вскоре он уже не видел, куда идет, и осторожно пробирался вперед на ощупь; проводя руками по шершавым доскам, он занозил пальцы.

С каждой минутой Йегуда-Лейб нервничал все сильнее.

В темноте и тишине время потеряло смысл, пошло кругами. Сколько прошло времени? Кто мог бы определить? Да и существовало ли время вообще?

Думая об этом, Йегуда-Лейб наподдал ногой большой мешок с тем, что несомненно было человеческими зубами. Он выругался и попятился, зацепившись штаниной. И именно в такой позе, наклонившись и изогнувшись, он случайно разглядел сквозь завалы барахла нечто.

Намек на мерцающий свет. Дверь. А за дверью горит огонь.

Лилит шла одна в холодном голубоватом свете луны. Ее спутницы-кошки оставляли на снегу легкие следы — тут царапнул коготь, там мазнул хвост, — но от ее босых ног следов не оставалось.

Долгое время Блюма шла с ними, не говоря ни слова; она была не уверена, что хочет идти дальше, и не уверена, что может остановиться.

Время от времени одна из лилин догоняла Лилит — то серая кошка вспрыгивала к ней на плечо, то серая женщина оказывалась с нею рядом, — и они недолго шли вместе, в молчании или тихо беседуя. Казалось, для Лилит неважно, сопровождает ли ее кто-то. Вернее, казалось, что ее всегда кто-то сопровождает, даже если рядом никого нет.

Путь, которым они шли между могил, был длинным и извилистым. Да приведет ли он вообще куда-нибудь? — засомневалась Блюма. Капризная тропинка вилась во все стороны, словно подчинялась лишь прихоти Лилит.

Как только Блюма об этом подумала, заговорила одна из серых женщин:

— Тут не так, как в мире живых. Направление куда менее важно, чем принято думать.

У Блюмы екнуло сердце. Если это не мир живых, то что? Она повернула голову и увидела только серую кошку.

— Но мы же куда-то идем? — выкрикнула Блюма в темноту.

— Конечно, — раздался голос за ее плечом.

Блюму это не убедило, и она тихонько прошептала, едва слыша саму себя:

— А куда?

Идущая впереди Лилит ответила, не поворачивая головы:

— В Жабинск. За невестой.

Что за бессмыслица! В Тупике все знают: самая короткая дорога в Жабинск ведет через лес, и это явно была не она.

И снова голос — такой тихий, что непонятно, звучит он у нее в ушах или в голове:

— Направление куда менее важно, чем принято думать.

— Это нелегко понять, — заговорила идущая сбоку серая женщина. — В мире, из которого ты пришла, люди передвигаются по земле. Здесь же движется земля, а люди неподвижны.

Блюма потрясла головой, чтобы отогнать видение: ее бабушку опускают в холодную землю.

— Но я знаю лучшую дорогу в Жабинск.

— Это не для нас, — покачала головой лилина.

— Существуют правила, — добавила другая.

— Кладбище — обитель со многими дверями, — послышалось сбоку. — Можно войти там, где умирает живой.

— А вот вернуться обратно куда сложнее.

Лилит приостановилась, изучая проход между двумя памятниками.

— Но в Жабинске будет свадьба.

— Ты слышала?

— Званы все.

— Все подряд.

— Без исключения.

— И мертвые и живые.

— И прочие.

— Хоть в обычное время нам закрыт доступ в мир живых.

— Приглашение живого помогает прорвать барьер.

У Блюмы голова шла кругом.

— Будь начеку.

— Следуй за нами.

— Можно войти на кладбище там, где умирает живой.

— А ты следуй за нами.

— И будь начеку.

— Нас направляет Лилит…

— Мы сможем вернуться, — сказали сестры-лилины, — туда, где живут смертные.

Что-то было не так. Комната была какая-то неправильная.

Хотя Йегуда-Лейб потерял счет времени, но он никак не предполагал, что бродил среди полок полгода. И все же в окне перед собой он собственными глазами видел серый и пасмурный летний вечер.

Как такое может быть?

Он осторожно двинулся вперед.

Перед ним была биллиардная с бархатными портьерами и деревянными панелями. В камине догорал огонь, на краю стола стоял бокал бренди, валялись кии; казалось, игру бросили на середине. Комната выглядела так, будто обитатели покинули ее пять минут назад, и в то же время так, будто никого тут не было долгие годы.

И то и другое было правдой. Маммон скупал не только вещи, но и места, и мысли, и воспоминания. И много чего еще.

Когда Йегуда-Лейб толкнул дверь в дальнем конце комнаты, увиденное разом успокоило его и встревожило. Перед ним снова оказалась биллиардная — в голубых тонах, а не в красных, как первая. Но здесь за окном мелкий дождик поливал бурые осенние листья.

Йегуда-Лейб оглянулся. За окном в первой комнате летнее солнце освещало зеленую листву.

Ему стало не по себе. Время в комнатах текло по-разному.

Йегуда-Лейб хотел было шагнуть в голубую комнату, но громкий треск заставил его вздрогнуть и обернуться.

Игра за красным биллиардным столом продолжалась, шары изменили положение, бренди в бокале стало значительно меньше. При этом в комнате никого не было.

— 3-здравствуйте, — сказал он.

Ответа не последовало.

Он поежился. Может, пора выбираться отсюда?

И в это мгновение из глубины Сокровищницы донесся шум. Хриплое карканье.

Ворон! Отец!

Йегуда-Лейб ринулся вперед.

Сперва шли биллиардные — то прибранные и неиспользуемые, то насквозь пропахшие дымом сигар, в одной даже провалился потолок. Но потом мотивы изменились.

Вот комната, заставленная карточными столами, стулья отодвинуты, карты розданы. Там были и привычные масти — черви, пики, бубны и трефы, и совершенно незнакомые. Шляпы. Часы. Небесные тела. Уши.

Йегуда-Лейб оказался в каменной каморке, где не было ничего, кроме недоигранной шахматной партии, потом проскочил через дверь и очутился в длинном зале с деревянными стенами и с натянутой посреди зала сеткой — это была старинная теннисная площадка.

Карканье ворона эхом отдавалось по всей Сокровищнице.

Наконец Йегуда-Лейб прошел через тяжелые белые двери и очутился в роскошной галерее, где пол был устлан толстым ковром.

Тут. Карканье доносилось отсюда.

Галерея заканчивалась лестницей, и, заглянув в пролет, Йегуда-Лейб увидел на нижней ступеньке ворона. Тот исступленно хлопал крыльями и подскакивал, но не мог оторваться от пола. Неудивительно, что попытки были обречены на неудачу: ворон был весь обвешан драгоценностями — тяжелыми цепями, массивными золотыми кольцами, даже на голове у него была водружена корона; с таким грузом у бедняги не было ни малейшего шанса взлететь.

Йегуда-Лейб стремительно сбежал вниз, пролет за пролетом, поворот за поворотом, и, задыхаясь, сграбастал трепыхающийся, каркающий пучок черных перьев.

— Отдай мне его! — вскричал он, чуть не плача. — Отдай!

К его ужасу, ворон рассмеялся.

— Поздно.

— Что? Почему?

Но он уже и сам понял: птичье горло больше не светилось.

Словно лязгнув ножницами, ворон щелкнул громадным клювом; мальчик разжал пальцы, и птица с глухим стуком шлепнулась на пол.

— Что ты с ним сделал?

— Продал.

— Что-что? — непонимающе переспросил Йегуда-Лейб.

— У меня имелось одно, а нужно было другое, — прокаркал ворон. — Так устроен мир.

Йегуда-Лейб пришел в ярость. Он с трудом удержался, чтобы как следует не пнуть мелкого беса.

— Он же не твой… Как ты мог его продать?!

— Ха! Я, по крайней мере, за него кое-что получил, а что бы мог предложить ты?

Йегуда-Лейб смешался.

— Тогда скажи, где он.

Ворон снова хрипло рассмеялся.

— Придется тебе потолковать с владыкой Маммоном.

— Где? — скривился Йегуда-Лейб.

Ворон показал клювом на другой конец зала: большие двойные двери, одна створка приоткрыта.

Йегуде-Лейбу не терпелось найти отца; он бросил ворона в его тщетных попытках взлететь и не расспросил о подробностях сделки.

А зря.

Маммон коварен. И он не любит прямых путей, это всем известно.

Даже после всего увиденного зал за двойными дверями поразил Йегуду-Лейба.

В дальнем конце на возвышении — пустой золоченый трон. Перед ним — мраморный стол затейливой формы, заваленный грудой самых разных инструментов; чего тут только нет — газовая лампа, ювелирная лупа, пилы, стамески, резцы, зубила, шприцы…

— Это вы, милорд? — проскрежетал приглушенный голос где-то неподалеку. — Владыка Маммон?

— Болван, это же не он, — отозвался другой голос.

Йегуда-Лейб поморгал и наконец разглядел говорящих. Они сидели в ряд на грубых деревянных стульях у возвышения и чего-то ждали.

— Ты уверен? — озабоченно спросил первый — толстяк со слезящимися глазами. И снова обратился к Йегуде-Лейбу: — Это вы, милорд?

— Нет.

— Я же говорила! — насмешливо фыркнула тощая женщина, сидящая через пару стульев.

— Но когда же? — закричал толстяк. — Когда он придет?

— Наберись терпения, — отозвался третий — маленький человечек с совершенно круглой головой.

Йегуда-Лейб выбрал место рядом с ним и сел. Стул сразу же протестующе заскрипел.

— Тсс! — шикнул круглоголовый и махнул Йегуде-Лейбу, чтоб тот наклонился ближе. — Видишь его? — указал он на озабоченного толстяка, шагающего из угла в угол.

— Угу, — кивнул Йегуда-Лейб.

— Он пришел за ссудой.

— За ссудой?

— Ну да. И до сих пор не решил, что предложить в залог. Если подойдешь поближе, расслышишь, как он торгуется сам с собой.

Толстяк как раз проходил мимо, и Йегуда-Лейб услышал, как он бормочет:

— Сколько еще ждать? Тридцать, сорок тысяч лет? Да и согласится ли он?

Круглоголовый покачал головой:

— Неудивительно, что мы все еще ждем. Зачем вступать в переговоры, пока другая сторона сама делает за тебя всю работу?

Это Йегуда-Лейб понимал: пока ждешь, тревога мало-помалу съедает способность к сопротивлению.

— А вот там, — круглоголовый кивнул в другую сторону, — демоница, которая пришла выкупить то, что когда-то продала. Но она не уверена, что ей это удастся.

Йегуда-Лейб разглядел в полумраке тощую женщину, которая с равнодушным видом покусывала губу.

— Она хорошо подготовилась, — продолжал круглоголовый, — определила цену. Но тревога соседа изматывает и ее. Цена, которую она готова заплатить, понемногу растет.

Йегуде-Лейбу не понравилось, как улыбается его собеседник. Зубы у того были мелкие, но очень-очень острые.

— Она дозревает. Как яблоко на ветке. А у меня вопрос: твое дело может заинтересовать владыку Маммона? Если нет, я, пожалуй, вздремну.

— Мое дело неотложное, — пылко заверил его Йегуда-Лейб.

Круглоголовый уставился на него своими глазами-бусинками.

— Неужто?

— У меня кое-что украли и без спросу продали Маммону.

— А, понимаю, — кивнул круглоголовый. — А как ты собираешься получить свою собственность назад?

— Я думал, — начал Йегуда-Лейб, — если объяснить, как это вышло…

— Ха! — круглоголовый веселился от души. — Даром ты от Маммона ничего не получишь, можешь мне поверить, — и неважно, как это вышло.

— Раз так, я предложу ему обмен.

Тонкие губы скривились в ухмылке, обнажив пожелтевшие зубы.

— Ты? Да что у тебя есть?

Йегуда-Лейб растерялся. Он явился сюда без плана, и у него и правда не было ничего ценного. Запасная шапка? Пара картофелин?

— Не знаю…

Круглоголовый покачал головой.

— С каждой минутой дело представляется все менее срочным.

Йегуда-Лейб мучительно покраснел. Дело было срочным, что бы там ни думал этот зубоскал!

— Но…

— Пожалуй, я все-таки вздремну, — зевнул круглоголовый.

— Но…

— Разбуди меня, когда появится Маммон.

— Но…

Круглоголовый захрапел, да так громко, словно одновременно столкнулись сотни биллиардных шаров.

Тяжело вздохнув, Йегуда-Лейб опустился на стул. Ему совершенно не улыбалось просто сидеть и ждать.

Его взгляд упал на заваленный вещами столик перед возвышением. Можно отвлечься от тягостного ожидания. Он вскочил на ноги и подошел поближе.

Если перечень хранящегося в Сокровищнице был бесконечно длинным, то лежащие на столике вещи можно было бы назвать кратким конспектом этого перечня. Старый треснувший кувшин, несколько клавесинных клавиш, охапка сухих листьев… В центре лежал кожаный мешочек, перевязанный бечевкой, на который Йегуда-Лейб старался не смотреть: мешочек дергался и попискивал. И среди всяческого бессмысленного хлама стояла она. Маленькая стеклянная бутылочка, в которой горел огонек.

И это, несомненно, был свет его отца. Ничем иным это не могло быть.

Весь дрожа, Йегуда-Лейб обернулся. Озабоченный толстяк продолжал мерить шагами зал, тощая женщина смотрела в сторону, круглоголовый похрапывал. Никто не обращал на него внимания.

Йегуда-Лейб медленно протянул руку. Странное чувство — словно он впервые встретился с отцом. Ему стало не по себе. Но как только он обхватил горлышко бутылочки, смятение растаяло.

Он думал, стекло окажется прохладным на ощупь, но нет, бутылочка была теплой. Тепло ощущалось не только кончиками пальцев — оно проникло до костей, поднялось по рукам до самых плеч, растеклось по ключицам и ребрам; он весь наполнился чудесным лучистым теплом. До чего же красив был этот огонек! И все же он угасал.

Йегуда-Лейб чуть не расплакался. Как будто холод в его душе поселился так давно, что он попросту его не замечал.

Он шмыгнул носом, и затихший тронный зал отозвался громким эхом.

Огонек у него в руках! И хоть свет слабеет, он найдет способ вернуть ему былую яркость.

Йегуда-Лейб быстро и незаметно сунул бутылочку в карман.

Что-то не так…

В тронном зале тихо. Слишком тихо.

Куда делся храп?

Обернувшись, Йегуда-Лейб обнаружил, что маленький круглоголовый демон вовсе не спит и уставился на него. Он улыбался.

Йегуда-Лейб ничего не понимал.

Улыбка демона постепенно превратилась в ухмылку, потом в оскал. Зубы у него были очень-очень острые. Он громко и пронзительно крикнул:

— Дворецкий!

Вышагивавший толстяк так и подскочил.

В тронном зале повисла напряженная тишина. А затем двери распахнулись. Вошел высокий бес в бархатных штанах.

— Что угодно, милорд? — осведомился он.

— Какое в наших пределах предусмотрено наказание за кражу со взломом? — весело спросил круглоголовый.

Дворецкий слегка поклонился и произнес, словно читая по книге:

— Взломщик лишается права на свою собственность, включая — но не ограничиваясь нижеперечисленным — имущество, одежду, тело, прошлое и все будущие возможности.

— Отлично!

Все в зале уставились на Йегуду-Лейба, который едва держался на ногах.

— Но я, — бормотал мальчик, — я…

— Ну-ну, — сказал маленький демон. — Не могу же я терпеть воровство в собственном тронном зале.

И тут Йегуда-Лейб понял, с кем разговаривает.

— Взять его, — велел Маммон.

Блюма даже не заметила, как это случилось: она шла далеко позади Лилит, в окружении кошек, — и вдруг очутилась одна рядом с демоницей.

— Блюма, — тихо произнесла Лилит, не глядя на девочку.

Та растерялась. Разве она говорила, как ее зовут?

— Ты когда-нибудь была на свадьбе?

Блюма замешкалась с ответом, хотя могла бы просто сказать «нет».

— Думаю, тебе будет интересно, — продолжала Лилит. — Это весьма сильное колдовство.

— Колдовство?

— Двое не могут соединиться и при этом остаться собой без толики колдовства. Конечно, в наши дни это редко получается — обычно кто-нибудь из двоих теряет себя, но если все сделано правильно…

Лилит умолкла, она наклонилась, отыскивая дорогу по лунной тени.

Когда она вновь заговорила, то даже не дала себе труда обернуться.

— А что у тебя в кармане?

Блюма смешалась. Тяжелая и неподвижная ложка оттягивала карман юбки.

— П-простите, — пробормотала она.

Лилит впервые взглянула на Блюму в упор, и у той земля ушла из-под ног.

— За что?

Блюма не знала, что ответить.

Не сводя с нее немигающих глаз, Лилит подошла по снегу поближе, протянула тонкую руку и запустила пальцы в карман.

Блюма даже дышать забыла.

Лилит, улыбаясь, извлекла из Блюминого кармана ложку. Было что-то завораживающее и гармоничное в том, как демоница держала ложку: казалось, пальцы и ложка одинаково отражают лунный свет.

— Красиво, — задумчиво сказала она.

Может, это и есть ответ? Теперь ложка отстанет от Блюмы и перейдет к Лилит.

Блюму одновременно радовало, что ложка в руках у Лилит, и удручало, что сама она осталась без ложки. Что-то темное, непонятное поднималось у нее в груди. Ревность?

— Не терплю, когда холодное железо касается кожи, — сказала Лилит, — но это совсем другое — разом металл и не металл.

Она подняла ложку повыше, чтобы хорошенько рассмотреть, и брови у нее поползли вверх.

— Отражение, — сказала Блюма.

— Да, — кивнула Лилит и поднесла ложку, как зеркальце, к Блюминому лицу. — А ты что видишь?

Сперва ложка показала то, чего Блюма и ожидала, — пустынное кладбище, залитое лунным светом, но вскоре появилась и она сама, окруженная кошками.

У Блюмы кровь застыла в жилах.

В ложке отражался еще кто-то.

Старуха в черном, сгорбленная, скрюченная, с пустым взглядом, маячила у нее за спиной. И тянулась, чтобы схватить ее за волосы.

Блюма резко обернулась.

Никого кроме кошек.

Краем глаза она успела заметить, как ее отражение вздрагивает и поворачивается. Но она уже убедилась, что позади никого нет. Или там кто-то невидимый.

— Необычная вещь… — Лилит забрала ложку. — Древняя. Полагаю, это вообще не ложка.

Блюме стало не по себе.

— Почему вы так думаете?

Лилит посмотрела девочке прямо в лицо.

— Подозреваю, что…

Она поглядела по сторонам, остановила взгляд на маленьком гладком камешке на могильной плите, нагнулась за ним и, легко выпрямившись, подошла к Блюме.

— Смотри, — прошептала Лилит ей на ухо.

Она осторожно вложила ледяную ложку Блюме в руку, поместила в ложку камешек и обхватила девочку руками.

Копна темных волос касалась Блюминой щеки, и она ощутила себя маленьким камешком, угнездившимся в чаше холодных рук Лилит.

Ловко и уверенно Лилит перевернула ложку камешком вниз — а потом крутанула обратно. Блюма почувствовала, как ложка в ее руках дернулась, но такого результата все-таки не ожидала.

Камешек исчез — его не было ни в ложке, ни на белом снегу.

А пустая ложка не стала легче.

— Никогда раньше, — сказала Лилит, — мне не встречалась ложка, которая бы ела сама.

Она отодвинулась, ложка осталась у Блюмы.

— Ты очень теплая.

— Правда? — удивилась Блюма.

Ей вовсе так не казалось.

— Твои руки, все тело гораздо теплее, чем у меня. И сестры-лилины давным-давно уже не такие теплые.

Сердце у Блюмы учащенно билось.

— Ты еще жива.

Блюме стало страшно.

— А разве нет? — подняла брови Лилит.

Отвернулась и пошла дальше.

— И что за толк для меня, — пожал плечами Маммон, — болтаться на жабинском кладбище с прорвой докучных бесов и бесенят?

Маммон сидел на широченном троне, занимая лишь малую его часть. Он болтал ногами, не доставая до пола, и у него были три пары очков — одни на носу, другие под подбородком, третьи на лысине, которые он быстро менял, разглядывая свои новые приобретения.

Йегуду-Лейба — новейшее из этих приобретений ткнули туда же, усадив на краешек столика у возвышения. Дворецкий в бархатных штанах принес ему питье, похожее на густое теплое молоко.

У мальчика заурчало в животе. Когда он в последний раз что-то ел или пил? В горле внезапно пересохло. Вдобавок пахло питье необыкновенно приятно. Один глоток ведь его не убьет? Один маленький глоточек?

Однако тепловатый напиток оказался противным и затхлым на вкус, как зацветшая вода в пруду, — ни голод утолить, ни горло промочить.

Тем не менее он то и дело отпивал по глоточку, уж больно соблазнительным был запах.

Мало-помалу у него начала кружиться голова.

Что происходит? Где он? Что это за напиток?

— Но, милорд, ведь вы поедете не ради кладбищенской нечисти, — сказал дворецкий. — Просто подумайте, чего можно будет добиться, заполучив Ребе! Если удастся его соблазнить, ваша алчность распространится на всех его последователей. Может, заодно и богатствами из страны живых разживетесь. А захотите — оставите его себе, как ценный товар. Излишне говорить, сколь многие жаждут залучить к себе Ребе. Как вы думаете, какую цену он запросит?

Маммон вяло отмахнулся — глупости, мол, какие.

Он был занят кожаным мешочком, еще недавно ерзавшим по столику. Оказывается, в нем сидел крошечный англичанин во фраке и цилиндре. Как он там очутился — и вдобавок как ухитрился уменьшиться до размеров куриной ножки — оставалось неясным.

Но джентльмен был ужасно возмущен.

Он негодовал, когда Маммон выбил цилиндр у него из рук и рассеянно надел себе на большой палец как наперсток; негодовал, когда Маммон пришпилил его к столу, как пойманную бабочку; негодовал, когда Маммон деловито измерял обхват головы и размер от макушки до ботинок; он негодовал все яростней, когда мотался над оскаленной пастью Маммона, — тот держал его за ногу, а потом закинул в рот и зачавкал.

Покончив с этим, Маммон вновь обратил внимание на дворецкого.

— Естественно, нечисть не повод для поездки, — сказал он с жующим ртом. — Но чтобы пробиться к Жабинскому Ребе, придется пробираться через весь кладбищенский сброд. А в день свадьбы бежать, что ли, с ними наперегонки? Ты же знаешь, я не любитель бегать, да и проигрывать в гонках не люблю.

Дворецкий покивал.

— О да, милорд.

— Фу, мерзость, — скривился жующий Маммон.

Жабинский Ребе… Он считался великим чудотворцем, Йегуда-Лейб много раз о нем слышал. Если выбраться из Тупика и пройти через лес — может, Ребе поможет ему вернуть к жизни затухающий огонек отца?

Вот только Йегуда-Лейб вовсе не в Тупике.

А где?

Что произошло?

Он глотнул из чашки с теплым молоком. Ну и гадость — смесь тины с навозом.

— Это еще не считая расходов на достойную свиту, — недовольно сказал Маммон, лениво дожевывая англичанина, — на то, чтобы доставить меня в Жабинск. Говорю тебе, я не появлюсь на людях без соответствующего антуража.

— Конечно, милорд. Но разве впечатляющее зрелище само по себе не является наградой? Разве это не важно — побыть на виду?

Маммон вздохнул.

— Дурак ты, набитый дурак. Появиться в полном блеске выгодно, кто бы спорил, но без серьезного барыша, уравновешивающего расходы, вряд ли стоит тратить на это силы. Остаюсь дома, вот мое последнее слово.

— Как скажете, милорд, — отозвался дворецкий.

Маммон шумно откашлялся.

— Ну что там у нас еще?

Дворецкий кинул взгляд на столик. Там оставался один Йегуда-Лейб.

— Мальчишка. И огонек в бутылке.

— Отлично, давай их сюда, — ответил Маммон, выковыривая косточки из зубов.

— Вы предпочитаете видеть их вместе или порознь? Маммон закатил глаза и демонстративно застонал. — До чего же ты глуп все-таки! Если разделить вора и украденное, комплект будет неполным. Разве перед тем, как выпить, я прошу тебя отделить вино от бокала?

— Нет, милорд, — ответил дворецкий, и голос его звучал очень, очень устало. — Конечно, нет.

— Конечно, нет, — передразнил его Маммон и жестом подозвал Йегуду-Лейба.

Дворецкий повел его вверх по ступенькам. У Йегуды-Лейба кружилась голова, он спотыкался. Лестница оказалась круче, чем виделось снизу, и расстояние между ступенями увеличивалось с каждым шагом.

Йегуду-Лейба грубо швырнули на мраморный стол. У него все расплывалось перед глазами, но глазки-бусинки целились в него сквозь туман как пара пистолетов.

— Отлично, — произнес Маммон, облизнул острые зубки, все еще розоватые после англичанина, и оглядел Йегуду-Лейба от картуза до носков башмаков, потом еще раз, медленно, от башмаков до картуза.

Йегуда-Лейб судорожно сглотнул. Точно так же Маммон готовился измерять маленького англичанина.

Сердце у него колотилось. Неужели и его удел — попасть демону в глотку?

Маммон старательно измерял крошечным кронциркулем ногти Йегуды-Лейба, но вдруг резко вскинул голову; глаза его сузились, он нахмурился и начал прислушиваться.

— Дворецкий! Ты слышишь?

Тот вскинул брови.

— Слышу что, милорд?

— Барабанную дробь. Бум-бум, бум-бум.

Йегуда-Лейб быстро опустил глаза, чтобы не встретиться взглядом с Маммоном.

Дворецкий покачал головой.

— Ничего не слышу, милорд.

— Неважно, — и Маммон вернулся к своему кронциркулю.

И вновь остановился.

— Хм! Странно.

— О чем вы, милорд?

— Увеличение незначительное, но… — Маммон поменял очки и вгляделся в кронциркуль. — Ноготь длиннее, чем был минуту назад.

Глаза у него расширились.

— Длиннее? — удивился дворецкий. — Я не понимаю.

Зато Маммон понял. Он ухмыльнулся.

— Дворецкий!

— Слушаю, милорд.

— Планы меняются.

— Неужели? — удивился дворецкий.

Маммон осклабился, показав столько зубов, сколько Йегуда-Лейб еще не видел.

— О да! — сказал Маммон. — Мальчишка живой.

Часто повторяют, что ночь темнее всего перед рассветом. Это полное вранье. Темнее всего в самую полночь.

Вот что правда: если всплываешь из глубины, труднее всего дышать, когда ты почти у поверхности, а кладбище труднее всего выносить, когда приближаешься к миру живых.

Жабинск был уже близко, и демоны кишмя кишели.

Один вяло и медленно приближался сзади — громадная темная тень с человеческими очертаниями, в три раза выше самого высокого дерева, которое Блюме доводилось видеть; он широко шагал на длинных ногах и таращился на нее глазами, похожими на тусклые звезды.

Сгорбленная старушка с волосатыми подергивающимися пауками вместо рук при виде Лилит отступила на обочину, опустила глаза и сделала реверанс, но как только Лилит прошла, уставилась на Блюму своими блестящими, совершенно черными глазами. Блюме показалось, что старуха прячет усмешку.

Их становилось все больше и больше: стая гогочущих крылатых тварей; громадная змея, медленно скользящая по снегу; человек весь в язвах и нарывах, чья кожа трескалась и сочилась гноем при любом движении. И каждый оборачивался, чтобы взглянуть на Блюму.

Ей было очень неуютно. На что они таращатся?

Вокруг толпилось все больше и больше бесов — чешуя и когти, ропот и шепот. От страха у нее подкашивались ноги.

Несколько раз Блюме показалось, что ее дергают за волосы, и она провела рукой по голове — убедиться, что померещилось.

Все-все смотрят на нее. Почему они на нее смотрят?

Дело объяснялось просто: нервничая все сильнее, она прокусила губу до крови. А запах теплой крови привлекает демонов.

Шум все нарастал; там, где толпа была пореже, мелкие гоблины выли, орали, предлагали свои товары.

— Налетай! — вопили они. — Покупай!

Ни Лилит, ни лилины ни на миг не замедляли шагу, но Блюма ничего не могла поделать — вопли сами влетали в уши.

— Сюда! Продаю запах горных скал после долгого летнего дождя!

— Мелодия без начала и конца!

— А у меня крепкий сон!

— Налетай!

— Покупай!

Блюма замешкалась, но тонкий голосок одной из лилии шепнул ей в самое ухо:

— Не обращай внимания. Они слишком глупы для честной торговли. Да и чем им торговать? Одни воспоминания да враки.

— Воспоминания? — удивилась Блюма. — Как можно продавать воспоминания?

— Запросто, — фыркнула серая. — Подбираешь, когда они падают, а потом обмениваешь на что-нибудь ценное. В Дальнем Краю ненужные воспоминания — словно осенние листья, мертвецы легко их сбрасывают.

Блюма нервно ощупала плечи, одернула юбку: не обронила ли она что-нибудь?

— Да такие воспоминания и хранятся плохо, — добавила другая лилина. — Они успевают перезреть, пока попадут гоблинам в руки и дойдут до рынка, и быстро увядают.

— Тогда кому они нужны? — спросила Блюма.

— Ну демоны отчаянно хватаются за все, что добавит им сходства с людьми. Чем лучше скроешь свою истинную природу, чем приличнее выглядишь — тем проще заманивать людей в ловушку.

Блюма поежилась. Прямо перед ней на белом снегу розовели босые пятки Лилит.

Разнообразные демоны роились все гуще. Как река, вышедшая из берегов, устремились они на маленькое жабинское кладбище.

Если бы Блюма шла одна, ее унесло бы общим потоком, но путешествие с Лилит и ее сестрами имело свои преимущества: Лилит все знали и не без оснований опасались. Толпа расступалась, чтобы дать ей пройти.

Впрочем, из-за крови на губах Блюмы взгляды нечисти все чаще останавливались на ней.

Вскоре демоны начали перешептываться.

— Лилит! Госпожа Лилит! — воззвал демон с прилизанными волосами, окруженный гурьбой хихикающих спутников.

Лилит неторопливо оглянулась.

— Пропустите его.

Серые кошки расступились и впустили в круг вкрадчивого демона.

— Чего тебе, Велиал? — спросила Лилит, даже не взглянув на него.

— Должен сказать, вам этот наряд очень идет. Новый, да?

За спинами кошек кто-то из свиты Велиала прыснул.

— Да нет, всегдашний. Что тебе нужно?

— Ну просто непривычно видеть вас с эскортом. Мне казалось, у вас нет иерархии. В сестринстве лилии все равны, не так ли?

Лилит вздохнула.

— О чем ты, Велиал?

— О вашей маленькой служаночке, — ответил сладкоречивый демон.

Блюме показалось, что все глаза в мире устремлены на нее. Лицо у нее горело.

— Блюма? Она мне не служанка.

— Кто же тогда? — поинтересовался Велиал. — Добыча? Одна из ваших новых затей?

— А вот это тебя совершенно не касается.

— Ваша Блюма чудно пахнет. Если вы принимаете предложения…

— Хватит, Велиал, — оборвала его Лилит, и сестры моментально оттеснили подлипалу. — Девочка не на продажу.

— Вы меня удивляете, Лилит, — отозвался демон. — Всегда считал вас разумной женщиной — насколько такое явление вообще возможно.

Его спутники захихикали.

— Прощай, Велиал, — сказала Лилит.

Они двинулись вперед, но Блюма заметила, как демон наклонился к одному из спутников и что-то прошептал, показывая на нее длинным наманикюренным пальцем.

Скоро имя Блюмы, сорвавшееся с губ Велиала, повторяла уже вся группка его прихлебателей.

Нацеленные на нее пальцы, подавленные смешки… Никакого сомнения. Ее имя передавалось в толпе. Блюма безотчетно закусила кровоточащую губу.

Чем ближе они подходили к воротам жабинского кладбища, тем гуще становилась толпа, тем представительнее были демоны.

По краям роились бесчисленные гоблины и бесенята — оскаленные пасти, кожистые крылья, — но те, что в центре, приукрасили себя остатками человеческой жизни: кто бледными мерцающими воспоминаниями, а кто поношенными платьями, ветхими плащами и другими, более существенными вещами.

Вот демоница, на лице которой навеки застыла ухмылка до ушей; вот демон, который завладел грязным рваным носком и устроил аукцион, окружив себя оравой яростно торгующихся покупателей…

Постепенно сходство с людьми становилось все явственнее. Тут были демоны, которых Блюма легко могла бы принять за живых людей, если бы лунный свет не проходил сквозь их кожу, обнажая хищную, прожорливую сущность.

Скоро галдящий поток демонов уперся в преграду — огромный шатер из алого и черного шелка. Внутри происходило торжество для избранных — самых древних и могущественных демонов, и оттуда доносилась оживленная разноголосица и сладкозвучная музыка. Разгуливали демоны в роскошных одеяниях, и легкий ветерок разносил вокруг манящие запахи.

Излишне говорить, что ближайший к Жабинску выход с кладбища был полностью перекрыт. Нечего было и надеяться пробраться в город, минуя шатер.

Не приняв участия в праздновании, не пройдешь дальше.

Однако в шатер пропускали далеко не всякого, и вокруг бурлила обиженная, беспокойная толпа.

Лилит приостановилась, лилины и Блюма придвинулись к ней ближе.

— Госпожа Лилит! — слегка поклонился привратник, огромный саблезубый людоед в красно-черной ливрее. — Владыка Азазель сочтет за честь приветствовать вас в своем шатре.

— Я вовсе не намерена оказать ему эту честь.

— Вы уверены, миледи? Владыка Азазель позаботился обеспечить всевозможные удовольствия.

Из толпы выскочила серая кошка и вмиг превратилась в невысокую женщину в сером.

— У девочки идет кровь, — шепнула она.

Холодное, неподвижное лицо Лилит дрогнуло, и она взглянула на Блюму так, словно та была прорехой на новом дорогом платье.

— Совершенно уверена, — кивнула Лилит.

Привратник осклабился.

— Не соблаговолите ли вы в таком случае отойти в сторону, миледи?

Одна из лилин позади Блюмы тихонько сказала:

— Девочка, спрячь губу. Прикуси.

Блюма послушалась, и ее рот наполнился теплой кровью с металлическим привкусом.

Ветхий, обшарпанный склеп был наполовину завален снегом. В обычную ночь любой, самый жалкий демон обошел бы его стороной, ища укрытие поудобнее, но нынче, при таком стечении нечистой силы, пришлось прогнать стайку бесплотных бесенят, прежде чем лилины уверились в том, что никто им не помешает.

За спиной у Блюмы было поваленное надгробие, а перед ней тесным полукругом выстроились Лилит и лилины.

— Ей нельзя тут оставаться, — сказала одна из лилин.

— Никак нельзя, — подтвердила другая.

— Согласна, — кивнула Лилит. — Но вот что с ней делать?

— Может, замаскировать ее?

Лилит покачала головой.

— Слишком много глаз. И мало времени.

— А если мы просто возьмем у нее то, что нам нужно, и оставим оболочку? — хмуро спросила одна из кошек.

Блюме не понравилось, с каким выражением та произнесла слово «оболочка».

— Нет, — отрезала Лилит, и глаза ее странно сверкнули. — Нет и нет.

По спине у Блюмы забегали мурашки. Между ней и толпой голодных демонов за дверью склепа стояли только лилины.

— Чем скорее мы от нее избавимся, — сказала кошка, — тем раньше займемся своими делами. Может, просто оставим ее тут?

— Можно, конечно, — отозвалась другая. — Но стоит ли? Все-таки живая девочка…

— Нет, — повторила Лилит. — Не стоит бросать ее на произвол судьбы. Девочку преследует некто могущественный.

Блюма вся сжалась. Это была правда.

— Какие остались возможности?

— Никаких не осталось.

Что же ей делать?

Лилит вздохнула.

— Может, и впрямь заберем нужное?

Блюме эта идея, мягко говоря, не понравилась.

И тут она вспомнила.

Ложка. Голодная ложка.

Внезапно Блюма поняла, что делать.

— Я знаю, — заявила она.

Все лилины медленно повернулись к ней.

— Что? — спросила Лилит.

— Говорю же. надо взять, что хотим, — встряла тощая, лохматая кошка.

Но Лилит явно была заинтригована, и Блюма сунула руку в карман юбки.

— И что? — повторила Лилит.

Блюма вынула ложку.

— Говори, что ты видишь, — потребовала Лилит.

Теперь Блюма знала, чего ожидать. Она увидела свое отражение, а следом из-под могильных камней появилась Темная Вестница: жаждущие губы, цепкие пальцы.

Блюма поднеси ложку ближе к глазам и увидела только собственное лицо. Свое лицо.

Она испуганно взглянула на Лилит.

— Нужна какая-то хитрость?

— Нет, просто вера в свои силы.

И Блюма уверенно взялась за ледяной черенок и, как раньше делала Лилит, повернула ложку, а вместе с ней и свое отражение.

Когда ложка завершила вращение, Блюму поразило то, что она увидела.

В ложке отражалась девочка. Просто девочка. Незнакомая.

Как только Блюма ответа глаза от отражения, черты этой девочки сразу же забылись.

Странная улыбка расплылась по лицу Лилит.

— Хорошо, — одобрила она. — Очень хорошо.

— Посмотрите на ее губы! — воскликнула одна из лилин. — Крови больше нет.

Свободной рукой Блюма провела по губам. И точно, губы были гладкие и прохладные.

Но что-то теплое капнуло ей на палец, и она в ужасе выронила ложку на грязный снег.

Струйка свежей крови.

Лилит быстро нагнулась и схватила ложку. Не успела Блюма опомниться, как ложка оказалась у той в кармане.

— Сестры! — объявила Лилит. — Придерживаемся плана.

Она распахнула дверь склепа, и ее подхватил ветер.

Блюма выскочила наружу.

Лилит нигде не было видно. Белые хлопья плясали в ночном небе, но где Лилит, а где обычный снег, понять было невозможно.

Блюма пала духом. Лилит унесла ложку, а с ней и Блюмино лицо.

Девочка ненавидела ложку — и мечтала ее вернуть, нуждалась в ней — и хотела, чтоб ее никогда не было.

Блюма обернулась, чтобы спросить, куда делась Лилит, но лилины словно растворились, рассеялись по кладбищу. У них были свои дела.

Она тяжело вздохнула.

Стаи неугомонных бесов, не допущенных на праздник Азазеля, носились вокруг. Повсюду вспыхивали перебранки и драки, и Блюма испугалась, что ее ненароком придавят к могильному камню.

Но ее, похоже, никто не замечал.

Точнее говоря, никто из бесов не помнил о ней дольше мгновения; они интересовались ею лишь когда смотрели прямо на нее, но стоило им отвести взгляд — и она мгновенно улетучивалась из памяти.

Мало-помалу Блюма начала задумываться, как далеко простирается эта неожиданная невидимость.

Может, она и без помощи Лилит скроется от погони?

А может, ей это уже удалось?

Блюма подошла к великану, стерегущему вход в шатер. Если она ошибается, то страшно рискует. Но если она права…

— Это закрытая вечеринка, — привратник преградил девочке дорогу.

— Да, — пробормотала Блюма, — я знаю.

Людоед ощерился, показав два огромных клыка.

— Тебе непонятно? Это закрытая вечеринка, и тебя на нее не приглашали.

— Я знаю, — повторила Блюма.

Надо, чтобы он отвел глаза.

— Но его тоже не приглашали, — Блюма показала куда-то вбок, — а вы его пускаете.

Привратник снисходительно улыбнулся и повернул голову посмотреть, что там. Блюма уловила миг, когда он ее забыл, и быстренько шмыгнула в шатер.

Свет внутри был очень странный. Голубая луна причудливо просвечивала сквозь красно-черные шелка. В глубине Блюма заметила кованые кладбищенские ворота, не дающие нечисти проникнуть в Жабинск. Два ливрейных гоблина стояли на страже у ворот, якобы для защиты пирующих демонов от случайных контактов с холодным железом, а на самом деле, чтобы Азазель смог на рассвете первым войти в Жабинск.

Время от времени раздавался голос людоеда, хлопал полог, и в шатре появлялись новые лица: Узза Падший в безупречном напудренном парике, каждый волосок которого был вырван у короля или королевы какой-нибудь страны; Повелительница Хаоса Аграт в облегающем вечернем платье, усеянном, как блестками, моргающими глазами.

Эти богатые и могущественные демоны были непохожи на рядовых бесов — отвратительных склизких тварей, что ползали и пресмыкались снаружи. Впрочем, и внутри шатра, если присмотреться повнимательнее, можно было заметить необычно широкие ноздри, неправдоподобное обилие морщин, слишком большие уши или чересчур выпученные глаза.

В насыщенном ароматами воздухе неуместно и пугающе прозвучал знакомый отрывистый смешок. Блюма узнала Велиала — вкрадчивого демона.

Она шла по роскошному алому ковру, расстеленному среди могильных плит, и голос Велиала становился все отчетливее, как будто ветром приносило слишком сладкий и оттого неприятный запах.

— Разумеется, нет, — говорил он группке столпившихся возле него подобострастных демонов. — Не думаете же вы, что владыка Азазель настолько бестактен, чтобы вовремя прийти на собственный праздник?

— Конечно, нет, — поддакнул один из демонов. — Что за нелепая идея!

— Возможно, он, как и весь сброд снаружи, выслеживает Блюму, — продолжал Велиал. — Даже не знаю, кого мне больше жаль — Лилит или бедных глупеньких бесов, которые хотят с ней тягаться.

Компания захихикала.

— Господин Велиал, — встрял в разговор маленький нахальный бесенок, — а до вас дошел слух?

Велиал язвительно улыбнулся.

— До меня доходят все слухи.

Демоны вокруг него понимающе ухмыльнулись.

— Говорят, — продолжал нахальный бесенок, — на кладбище прибыл сам владыка Маммон.

Теперь засмеялся один Велиал. Короткий смешок похож был на укол ледяного ножа.

— Если владыка Маммон изволит почтить нас своим присутствием, уж будь уверен, мы об этом узнаем.

Эта колкость была встречена дружным смехом.

Блюма с трудом пробралась в тесную группку, окружающую Велиала, и тут же поняла: зря она это сделала. Один за другим демоны обращали внимание на Блюму — на ее затрапезную одежду, растрепанные волосы.

Впрочем, эти демоны не отличались от тех, что снаружи. Стоило им отвести от девочки глаза, как она в тот же миг становилась невидимкой.

— К тому же я не могу представить, что здесь может понадобиться Маммону. У Азазеля явное преимущество, а Маммон не склонен вступать в игру, если нет шанса победить.

— Но это правда, милорд, — возразил один из подлипал. — Его недавно видели рядом с кладбищем. В кресле на колесиках.

— Ха! Я верю, что некто видел кого-то напоминающего Маммона, но в последнее время тот если и выезжает из Сокровищницы, то в карете размером с дворец, запряженной слонами. Ему, увы, недостает изысканности и вкуса.

Не успели эти презрительные слова слететь с уст Велиала, как людоед-привратник зычным голосом провозгласил:

— Владыка Маммон, вечно алчущий!

— Не может быть…

Бледное лицо Велиала побагровело.

По шатру прокатился шепоток. Маммона не ждали, а он был могущественным и влиятельным демоном.

Вскоре вся толпа ринулась к человечку в инвалидной коляске. Каждый демон добивался его внимания.

— Нет и еще раз нет! — раздался сквозь шум слабый тенорок. — Я буду счастлив рассмотреть все ваши предложения, но не здесь и не сейчас. Я тут проездом.

Блюма протискивалась, проталкивалась сквозь чудовищно плотную толпу.

— Нет-нет, — говорил голос, — я не могу остаться. Вы должны навестить меня в Сокровищнице. Повторяю, я тут проездом.

Маммон был мал ростом и больше всего напоминал сморщенный желтый лимон. Зубы и очки блестели в рассеянном лунном свете, но Блюма едва их замечала. Ее глаза были прикованы к креслу, в котором восседал Маммон.

Сначала ей показалось, что оно искусно сплетено из ивовых прутьев, потом — что вырезано из кости, так тонок и изящен был узор. Лишь увидев неестественное положение рук, толкающих коляску, она поняла.

Коляска была сделана из ногтей.

Ногти, прорвавшие ткань рукавиц, были тщательно изогнуты в форме сиденья, подлокотников и осей. Чтобы отрастить ногти такой длины, наверняка требовались долгие годы, даже десятилетия.

Блюма не могла поверить, что десять изогнутых ногтей, превратившихся в коляску, успели вырасти у стоявшего за ней мальчика.

И тут она его узнала.

Йегуда-Лейб.

Они виделись только вчера (а это и вправду было вчера?), и он за короткое время как-то умудрился похудеть, побледнеть, осунуться, волосы стали длиннее, глаза запали. Он озирался вокруг — явно что-то искал.

Блюма быстро опустила голову — у нее уже вошло в привычку прятаться от любопытных глаз, чтобы оставаться невидимкой. И устыдилась: Йегуде-Лейбу сейчас хуже, чем ей, а она прибегает к своим уловкам, вместо того чтобы броситься на помощь.

Она вновь подняла глаза, и вина и страх в ее душе расцвели пышным цветом.

Потому что зоркие голубые глаза Йегуды-Лейба смотрели прямо на нее.

Даже обычная свадьба привлекает самых разнообразных гостей — приходят родные и друзья, любители поесть на дармовщину и досужие зеваки.

Но эта свадьба не была обычной. Кроме традиционных гостей, многие явились в Жабинск лишь для того, чтобы увидеть святого Ребе, деда невесты.

Это были хасиды, его ученики.

Хасид — ничто без своего Ребе, как парус — ничто без ветра и тесто — ничто без печи. Святость Ребе несет в себе частичку души всех и каждого из посвященных, и по этой причине хасид никогда не может быть полностью самим собой вдали от своего Ребе.

Поэтому они и добирались из мест неблизких и вовсе дальних, кто как мог — на поезде, в телеге, на осле, а то и пешком, сбивая ноги, — чтобы быть поближе к святому Ребе. Уж такой благоприятный случай — свадьба; говорили, Ребе сам совершит обряд, протянет свою праведную руку и свяжет свадебным шнуром жениха и невесту, стоящих под хупой.

И это событие нельзя было пропустить.

Их прибывало все больше и больше, пока весь Жабинск не наводнили потертые черные сюртуки и длинные всклокоченные бороды. На улицах и в переулках, на каждом углу, люди не сговариваясь собирались для молитвы, отовсюду доносились тихие речи мистиков и медитативные напевы. Постоялые дворы, трактиры, даже сдаваемые внаем комнаты были набиты до отказа: трое, четверо, а то и пятеро молодых людей делили одну тесную комнатушку. А те, у кого не было возможности найти жилье, с наступлением темноты устраивались на ночлег в любых укрытиях: прямо на рыночной площади — под пустыми прилавками, у коновязи, в загонах для скота. Ешива сделалась временным приютом для собраний: там хасиды отдыхали, молились, пели и засыпали в любом углу. Даже на исходе ночи в ешиве появлялись припозднившиеся паломники, и вновь начинались разговоры, по кругу переходили бутылки, раздавались возгласы «Лехаим!», хасиды хлопали в ладоши и пели ставу Предвечному.

Глубокой ночью повалил снег. Поток пришлых стал иссякать. Бородатые постояльцы ешивы начали клевать носом, и раздраженное шиканье слышалось чаще, чем пение или молитва, — в конце концов, сон есть сон.

Оттого последним бодрствующим хасидам — четверым молодым друзьям, которых звали Фишл, Мендл, Велвл и Рувен, пришлось выйти на воздух. Когда наступила полночь, они стояли на улице — смеялись, болтали, притоптывали от холода.

От православной церкви на холме донесся перезвон колоколов, и хасиды замолчали, прислушиваясь.

Это был долгий и радостный день. Юноши были возбуждены и полны ожиданий, а ходящие по кругу бутылка водки и трубка табаку никак не способствовали трезвости мыслей.

И все же в замирающем звоне колоколов Они расслышали шаги по снегу. И на дороге, ведущей в город, увидели последнего запоздалого путника. Молодого человека в длинном черном плаще. Чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

— Сюда, путник! — закричал Фишл. — Иди к нам! Темный незнакомец остановился посреди улицы.

Мендл разогнал облачко дыма и, едва ворочая языком, позвал:

— Эй, друг, иди к нам!

— Да-да, присоединяйся, друг! — помахал ему Фишл.

Незнакомец повернул к кружку хасидов.

— Добро пожаловать! — сказал Фишл.

Темный незнакомец уже и позабыл, когда в последний раз кто-то был ему рад. У него защипало в носу, это было странное чувство — печаль не печаль…

Заплетающимся языком Фишл представил друзей:

— Это Рувен, вон тот с трубкой — Мендл, тот, что поет безостановочно, — Велвл, а я Фишл. А тебя как звать?

Четыре пары веселых глаз уставились на незнакомца.

— Это зависит от того, кто спрашивает.

Хасиды расхохотались.

Между тем это была чистая правда: сторож из церкви на холме назвал бы его иначе, чем эти хасиды.

— Ну и хорошо, — отозвался Фишл. — Всем нам иногда хочется убежать от прошлого. Но тебе не о чем тревожиться. Ты среди друзей.

Темный незнакомец знал, что такое друг, но никогда в его присутствии этим словом так щедро не разбрасывались.

— Откуда ты, друг? — спросил Мендл.

Вот опять. Они что, издеваются?

— Я странствую из одного места в другое, но мой дом всегда со мной.

— Вполне тебя понимаю, — кивнул Рувен. — Я сам пару лет провел в странствиях и знаю, что со временем сама дорога становится домом.

Остальные согласно закивали.

— Послушай, друг, — заявил Фишл, — если тебя тяготит что-то из прошлого, если ты в тоске — тебе надо увидеться с Ребе.

— Да, обязательно, — подтвердил Рувен. — Ребе невероятно мудр. А какие чудеса он творит! Я знал паломника, который шел три дня, чтобы вместе с Ребе один раз прочесть таханун, а вернувшись домой, обнаружил: все его куры начали нести яйца с золотыми монетами вместо желтка.

— Это еще что! — перебил его Фишл. — Мой двоюродный брат с женой все никак не могли зачать ребенка. Брат пришел к Ребе. Не успел он и слова вымолвить, как Ребе взглянул на него, начертал стих из псалма, сложил листок и велел положить жене под подушку. И что вы думаете? Через девять месяцев она родила тройню. Тройню!

— Да, Ребе может все это и даже больше, — подтвердил Мендл. — Молясь и размышляя, он преодолевает путь от Жабинска до Небесного Храма меньше чем за час. И все же величайший его дар — подтолкнуть человека к самопознанию. Поговори со святым Ребе хоть пять минут, и ты такое узнаешь о себе самом, что это изменит всю твою жизнь. Со мной именно так и случилось.

Снег заваливал холодные камни, а темного незнакомца одолевали тяжелые мысли.

Он вымотан и обессилен. Что может дать ему Ребе?

— Ты должен с ним увидеться, — сказал Фишл.

— Хорошо бы, — вздохнул Мендл. Он единственный из четверки жил близко от Ребе и нередко его видел. — Но Ребе давно уже не встречается с кем-то наедине.

— Неужели хворает, упаси Господь? — спросил Рувен.

— О нет! Но вы же слышали о кончине его жены Фрумы-Ривки три года назад?

— Я хорошо это помню, — отозвался незнакомец.

— Мы думали, Ребе будет горевать год, ну, может, два, а потом вернется к обычной жизни. Но надежды на это все меньше и меньше. Он уже не появляется на людях, разве что на молитве. Мало ест. После утренней молитвы остается сидеть на том же месте и погружается в долгие размышления, пока не наступает время дневной молитвы. Он худеет и бледнеет, худеет и бледнеет.

На одно мгновенье холодный ночной мрак непосильной тяжестью лег на плечи хасидов.

— Но самые стойкие не расстались с надеждой, — продолжал Мендл. — Утром пятая, младшая внучка Ребе выходит замуж. Священная радость от этого события поможет нам вернуть Ребе. И мы обязаны взращивать эту радость, не дать погаснуть этой искре!

— Да! — сказал Фишл.

— Да! — сказал Рувен.

Мендл повернулся к Велвлу.

— Что-то больно заунывная у тебя мелодия, тоску наводит, — сказал он. — Давайте спляшем, спляшем от души!

И, сунув Рувену свою глиняную трубку, он стал напевать и хлопать в ладоши.

Остальные радостно присоединились, закружились; они вскидывали ноги и воздевали руки, пели и пританцовывали, их вдохновляло все, и главным образом водка.

Темный незнакомец стоял как столб чуть поодаль, и на голову ему падал снег. В суматохе бутылка с водкой как-то очутилась у него в руках.

Раскрасневшийся Фишл оглянулся через плечо и заметил это. Он разразился громким хохотом, который отозвался возмущенным шиканьем из пяти окон.

— Лехаим, друг мой, лехаим!

И Фишл жестом показал, как опрокидывает бутылку.

Давненько никто не предлагал Темному Вестнику выпить, и он не сразу сообразил, как это делается.

Глотнул, поперхнулся — и улыбнулся. Напиток вызывал странное чувство — печаль не печаль…

— Лехаим! — произнес Ангел Смерти.

За жизнь!

Блюма резко опустила голову и отступила назад, смешавшись с толпой демонов.

Что-то явно было не так.

Она подняла глаза и увидела: Йегуда-Лейб сосредоточенно вглядывается в толпу.

Он точно что-то заметил. Но, по счастью, кажется, не понял, что именно.

Велиал выступил вперед.

— Владыка Маммон! Какой приятный сюрприз! Мы не ожидали тебя здесь увидеть.

— А, Велиал, — взмахом руки Маммон приказал Йегуде-Лейбу остановиться. — Боюсь, твое присутствие не стало для меня таким уж сюрпризом.

Подразумевалось — приятным сюрпризом.

Велиал оскалился.

— Я щедро трачу свое время, не то что некоторые.

— О да. Почти так же щедро, как чужие деньги, — съехидничал Маммон.

По толпе пробежал возбужденный шепоток. Поговаривали, Велиал прилично Маммону задолжал.

— Послушай, на вечеринках не принято обсуждать такие вопросы. Если бы тебя хоть раз пригласили, ты бы об этом знал.

Маммон демонстративно зевнул.

— Не умничай, Велиал. Впрочем, не спорю: я слишком часто занят серьезными делами, мне не до вечеринок. Даже сегодня я не могу остаться надолго. Боюсь, я тут просто проездом.

Велиал самодовольно ухмыльнулся, показав зубы.

— Просто проездом? И сразу понял, что шансы невелики?

Маммон изобразил недоумение.

— Шансы невелики? В смысле? Я в азартные игры не играю. А уж если ввязываюсь в игру, то играю наверняка.

— Азазель поставил на ворота охрану. Неужели ты надеешься поутру первым добраться до Ребе? — насмешливо фыркнул Велиал. — Даже ты не настолько самонадеян.

Маммон прижал руку к груди и с притворной скромностью склонил голову.

— Конечно же, нет, — и добавил после паузы: — Я обскачу его сегодня вечером.

Торжествующий гогот Велиала резко оборвался.

Толпа демонов заволновалась, и Велиал с трудом перекричал шум:

— И как же ты, интересно, собираешься пробраться в мир живых без приглашения смертного?

Маммон хохотнул, наклонился к Велиалу и со всей возможной снисходительностью сообщил:

— А мне не нужно приглашение.

— Это еще почему? — растерялся Велиал.

— Да потому что у меня есть свой собственный смертный.

Толпа зашумела громче. Живой смертный был огромной ценностью — самой большой ценностью, которую может раздобыть демон, и все вокруг стали строить догадки, вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть, кто же это.

Через мгновенье она услышала, как ее имя передается из уст в уста.

«Блюма…»

Слух распространился быстро: на кладбище появилась живая девочка. Должно быть, именно о ней говорит Маммон.

«Блюма», — звучало повсюду. «Блюма…», «Блюма…»

Ей нельзя здесь оставаться.

Медленно, не поднимая головы, Блюма стала пробираться к выходу из шатра.

В центре гудящей толпы Маммон махнул рукой.

— Вперед, парень!

И Йегуда-Лейб не задумываясь покатил коляску к тяжелым железным воротам.

Казалось, он всю жизнь только и делал, что толкал, толкал, толкал кресло на колесах по плотному грязному снегу, лавируя между надгробиями. Казалось, он никогда и не знал ничего другого.

Но нет. Знал.

Он видел ее в толпе — это он знал твердо.

Она была какая-то не такая, перекошенная, что ли, как ботинок, надетый не на ту ногу. Но это была она.

Только кто?

Подножка из ногтей Йегуды-Лейба лязгнула о железные ворота.

Толчок — и ворота со скрипом распахнулись.

Повисло тяжелое молчание.

Опасная штука — пытаться пройти в мир живых: если что-то пойдет не так, демон может погибнуть, навек исчезнуть.

Внезапно Йегуда-Лейб перестал толкать коляску и оглянулся.

Он словно спал, спал целую вечность, и вдруг что-то его разбудило: свежий и чистый запах — льняная простыня на ветру, легкий дымок очага.

Маммон нервно прокашлялся.

— Ну же, парень, давай, — пробурчал он сквозь стиснутые зубы.

Но Йегуда-Лейб уже вспомнил.

— Вперед! — уже громче повторил Маммон, нахмурившись.

…Как он мог забыть?

— Эй! Давай живее, а не то…

Сборище демонов замерло в молчании, и когда Йегуда-Лейб заговорил, его расслышали все.

— Блюма? — спросил он.

Его зоркие глаза, казалось, видели девочку насквозь, несмотря на ее новое призрачное лицо.

Медленно все головы на кладбище повернулись к Блюме.

— Вперед! Живо! — прорычал Маммон.

Йегуда-Лейб резко вытолкнул маленького демона за ворота, в мир живых.

Толпа волновалась все больше и больше — как-никак это было настоящее чудо.

Когда коляска торжествующего Маммона загрохотала по булыжной мостовой Жабинска, каждый демон понял: это чудо совершилось благодаря человеческому ребенку.

Но тут — прямо тут — имеется еще один.

Блюма.

После она не могла вспомнить, кто первым сорвался с места — она или кто-то из демонов.

Она запомнила лишь бег.

Щелкающие зубы, жадные лапы, острые когти, крик, визг, вопли, проклятья — она должна выбраться, как можно скорее выбраться, должна убежать, и она петляла, перепрыгивала через могильные камни, а демоны тянулись к ней, хватали, вцеплялись в волосы, тянули назад, она уворачивалась, но им не было конца, их руки были всюду, она ускользала, но за поворотом их было еще больше, и еще, и еще, всюду таращились страшные кривые рожи на чудовищных телах, горящие глаза, зубища, огромные пасти, когти, колючие ядовитые хвосты, вот впереди уже видны ворота, если она пробьется, там ее уже не догнать, но она устала, ноги слабеют, нет сил сопротивляться, бесчисленные руки хватают, тянут в разные стороны, она пинает их, брыкается, вырывается, она уверена — ее разорвут на части, горло пересохло и болит, она слышит собственный крик, изо всех сил отталкивается от надгробия, — и вот она по ту сторону тяжелых железных ворот, теплый шелковистый свет шумного шатра исчез, ее принимает лихая снежная жабинская полночь.

С этой стороны — со стороны смертных — не было видно ни шатра, ни толпы демонов. Лишь пустое заснеженное кладбище на окраине сонного городка.

Но когда Блюма проскакивала ворота, чьи-то холодные липкие пальцы обхватили ее лодыжку. Какая-то тварь — цепкая, злобная, рычащая — схватила ее за ногу. Блюма упала на холодные камни, тварь вцепилась в ногу, глаза бешено горели. Она изо всех сил стукнула по страшной голове раз, еще раз, и тварь с визгом отстала.

Отскочив подальше от длинных рук, Блюма в страхе наблюдала, как бес начал осознавать, во что вляпался: его поймали на полдороге.

Оцепенев от ужаса, он смотрел вниз, на свои ноги. Однако ног не было. Беса словно разрезало пополам на границе кладбища.

Он застыл в отчаянии. Блюма слышала его хриплое дыхание, эхом отдававшееся в ночи.

А потом бес вспыхнул, да так ярко, что девочка зажмурилась. Он горел и вопил во всю глотку, отчего в соседних домах начали отдергивать занавески.

Но не опасность, что ее обнаружат, заставила Блюму броситься бежать. Вопли, жуткие вопли. Она не могла их вынести.

Блюма бежала все дальше и дальше, в самую глубь спящего городка, и крики становились все тише.

Жабинск был гораздо больше Тупика — высокие кирпичные дома, застекленные витрины, и она почти сразу перестала ориентироваться.

Вскоре вопли беса растворились в снежной тишине. Блюма замедлила бег, потом перешла на шаг.

Занесенные снегом улицы затихли; на что-то негромко жаловался ветер, словно тоже хотел домой.

Блюма крадучись пробиралась по улицам, она даже дышать старалась потише. Казалось неправильным нарушать безмолвие ночи.

— Блюююююмаааа…

Зов прятался в жалобах ветра, как промерзшая земля в снегу.

— Блюююююмаааа…

Она непроизвольно ускорила шаг. Нет, не побежала. Незачем было. За ней никто не гнался. Никто.

— Блюююююмаааа…

Чтобы сбить звук со следа, Блюма свернула за угол — на широкую торговую улицу, вымощенную булыжником, — и тут же, споткнувшись, отпрянула. Из каждого оконного стекла ей подмигивало туманное отражение незнакомой девочки.

— Блюююююмаааа…

Сомнений нет. Кто-то звал ее. И куда бы она ни шла, зов раздавался все громче.

Больше она не могла бежать — сил не осталось, ноги ослабли и подкашивались при каждом шаге.

— Блюююююмаааа… — пел ветер.

И тут она увидала вдалеке, в узком темном проулке, безошибочно узнаваемую фигуру женщины в белом.

Лилит.

Внучке Ребе не спалось.

Завтра свадьба, самый главный день в ее жизни, и люди — много-премного людей — съехались отовсюду, чтобы посмотреть, как она выходит замуж.

Она их наверняка разочарует.

Вдруг она споткнется? Скажет что-нибудь не то? Начнутся перешептывания: «Я так и знал…»

Она ворочалась с боку на бок. Смотрела в окно, где в хмуром ночном небе кружились снежные хлопья.

А вдруг она не понравится жениху? Он все равно согласится жениться? Лучше бы сразу отказался, это не так стыдно, как если свадьбу отменят в последнюю минуту, под хулой, на глазах у всех. А если он женится, только чтобы пощадить ее чувства, — что тогда? Будет с ней суров? Разведется?

А еще вопрос — как она сама к нему относится?

Она много слышала о женихе — говорят, он славный молодой человек, сын раввина. Подходящий. Но годится ли он ей в мужья, решали другие люди, не она. Да она и не понимает, как, собственно, определить, хорош он или не хорош.

Внучка Ребе закрыла глаза — в сотый раз за ночь. Нужно отдохнуть. Не выспавшись, нельзя принимать важные решения.

Но каждый раз, закрыв глаза, она видела дедушку.

Своего деда.

Ребе.

Он стоит перед хулой. Ждет ее.

Ждет.

Пожалуй, именно дедушки она больше всего и боялась. В его взгляде светилась святость, и от этого бывало неуютно. Он был добр к ней в те редкие минуты, которые мог уделить ей, но под его взглядом — а он смотрел прямо в душу — она чувствовала себя беззащитной, как открытая книга, чьи страницы листает ветер.

Что он подумает? Достаточно ли она хороша?

Ничего не поделаешь. Заснуть не удастся.

Вздохнув, внучка Ребе открыла глаза. Пока она лежала с закрытыми глазами, снаружи за окном уселась серая кошка. Странно: третий этаж все-таки, а узкий карниз — не самое удобное место для отдыха, особенно в такую ненастную ночь.

Внучка Ребе моргнула раз, другой.

Кошка пристально смотрела на нее через окно.

Внучке Ребе стало не по себе. Чего кошка от нее хочет?

И тут кошка, словно мурлыча, совершенно отчетливо произнесла ее имя:

— Рохл.

Рохл, внучка Ребе, села на постели.

Маммон был не в настроении.

— Безобразие! — злился он. — Ты загубил весь эффект! Дурень. Теперь все будут говорить только об этой девчонке.

Его возмущенный голосок дрожал и срывался на каждом камне, на который натыкалась коляска.

— Ты у меня дождешься! Вот вернемся в Сокровищницу — пожалеешь, что на свет родился.

В голове у Йегуды-Лейба все плыло; как он ни старался собраться с мыслями, ничего не получалось. Он словно скользил по бескрайнему и бурному ночному морю и как только узнавал что-то — человека, место или даже мысль, они с плеском уплывали в темное беспамятство.

Где он? Куда идет? Кто этот мелкий злобный человечек, сидящий перед ним?

Холодный ветер яростно кружил по улицам Жабинска, задувал за воротник. Йегуда-Лейб хотел плотнее запахнуть пальтишко, но не мог даже пальцем шевельнуть.

Шарф. Если бы он только не забыл шарф.

Но нет же, он вовсе его не забыл. Он ведь возвращался за шарфом.

Где это было?

Что случилось?

— Ну? — спросил Маммон. — И где он?

Йегуда-Лейб не сразу понял, что коротышка обращается к нему.

— А? — Йегуда-Лейб остановил коляску.

— Ребе, — прошипел Маммон. — Где Ребе?

Йегуда-Лейб наморщил лоб. Дома, в Тупике, он знал бы, где найти их раввина. Но раввин из местечковой общины — это совсем не то же самое, что таинственный святой Ребе.

— Где мы? — спросил Йегуда-Лейб.

Маммон со вздохом привстал и обернулся.

— Это Жабинск, парень. Мы в Жабинске. И ты должен доставить меня к этому чудотворцу Ребе, чтобы я наложил на него лапу раньше, чем эти надутые идиоты с кладбища догадаются, как сюда попасть.

Он раздраженно плюхнулся на свое место.

Йегуда-Лейб на мгновение застыл. В затуманенном мозгу стали вырисовываться неясные картины, одна ужаснее другой.

Жабинск. Ребе-чудотворец.

Ему самому не помешало бы чудо.

Только вот какое?

— Ну! — прикрикнул Маммон.

И Йегуда-Лейб, тоже вздохнув, свернул в первый попавшийся переулок и покатил коляску дальше.

— Так-то лучше, — хмыкнул Маммон.

Йегуда-Лейб думал об одном: какое же чудо ему нужно?

Жабинск.

Дорога в Жабинск.

Что-то случилось по дороге в Жабинск.

А здесь все такое странное. Булыжники под ногами твердые и неподвижные, ни один камешек не меняется местами с соседним.

Значит, не сон.

Думай!

Дорога в Жабинск.

Как он очутился на дороге в Жабинск?

Там был другой, глупый мальчик на повозке, и еще ослик. И предупреждение — вот только о чем?

Так дело не пойдет. Ему нужно что-то надежное, какая-то зацепка, ориентир, чтобы вспомнить.

…И внезапно, как свет маяка в темноте, — она.

Блюма, стоящая в проеме двери. Блюма, дочь пекаря. Она дала ему халу, и эта хала до сих пор лежит у него в котомке.

Потому что ему надо было уходить.

Потому что за ним кто-то гнался.

И поймал его.

Вмиг все вернулось — Сокровищница, Маммон, марш Армии мертвецов, холодный лес, превратившийся в кладбище.

Словно сверкающая комета вылетела из темноты и, теплая и мерцающая, приземлилась прямо в карман.

Отец.

Бедный отец.

Грозный отец.

Вот что за чудо ему нужно.

— Сколько еще ехать? — рявкнул древний демон из коляски.

— Недолго, — ответил Йегуда-Лейб.

Он по-прежнему понятия не имел, куда направляется, но кажется, это был правдивый ответ.

— Совсем недолго.

Вечером, накануне свадьбы младшей внучки, Ребе рано удалился на отдых. Родители жениха настояли, чтобы пригласить на свадьбу всех-всех-всех. Это было, конечно же, небезопасно в духовном плане, но все же менее опасно, чем отозвать уже сделанное приглашение. В результате Жабинск чуть не лопался от гостей, хасидов, потусторонних существ всех видов и сортов, и даже для Ребе это было слишком.

Представьте, что вы сидите в зале ожидания на людном вокзале. Вокруг вас — сотни разговоров на сотне языков. Звонки. Свистки. Прибывают и отъезжают поезда, громыхая и пыхтя в клубах пара.

А теперь вообразите, что вы музыкант с чрезвычайно тонким слухом. Каждый из этих звуков, каждая пронзительная нота — в стуке двигателей, свисте паровозных гудков, визге колес, тембре голоса пассажиров, не говоря уже о словах и интонациях, — отчетливо слышна, различима и неотвратима.

Нечто подобное и ощущал сейчас Ребе. Каждая душа в городке и даже в пригородах, верящая в чудеса, взывала к Ребе, и он ясно слышал этот безмолвный крик: «Помоги мне!»

Эта какофония изматывала Ребе. Вот он и удалился на отдых сразу после вечерней молитвы.

Надо сказать, Ребе старательно скрывал, что после смерти жены уже три года не может спать. Это усложняло жизнь: бессонница подрывала силы, мешала сосредоточиться. Ребе, однако, скоро понял, что от борьбы с бессонницей устает сильнее, чем от самой бессонницы. Поэтому с наступлением темноты он удалялся в спальню, надевал белый праздничный китл и, накинув талес, погружался в молитвенные размышления.

Раз уж ему не удавалось заснуть, он мог хотя бы на время выйти из тела.

В юности для того, чтобы утишить разум и освободить дух, требовалось время. Теперь, после многолетней практики, все получалось само собой.

Едва Ребе прикрывал глаза, как его душа воспаряла. Он видел самого себя сверху — белое облачение, молитвенное покрывало, длинную седую бороду, а потом — всегда с уколом тоски — свою полупустую спальню. Медленно, как облачко дыма, он продолжал подниматься; он видел весь дом: за дверью спальни на втором этаже клевал носом хасид, готовый прибежать по первому зову, а ниже, в маленьком святилище, покоились в ковчеге свитки Торы. Ребе поднимался все выше и выше, все дальше и дальше, пока очертания городка внизу не таяли в ночном мраке и оставалось лишь сияние множества душ, подобное бескрайнему созвездию свечей. С самой верхней точки своего полета Ребе наблюдал, как исчезают темные промежутки и свет становится Единым.

Чудесное, священное видение!

Но нынче вечером Ребе решил не подниматься так высоко — слишком уж он устал.

Сегодня Жабинск был не таким, как обычно. Много, очень много душ в городе, гораздо больше, чем всегда. Они ютились по углам и комнатушкам, скотным дворам и конюшням, они спали где придется. Один восторженный молодой хасид прикорнул у дверей дома напротив — надеялся, видно, поймать взгляд Ребе.

Но не эти новые огни заставили Ребе прервать молитву и выйти из дому в морозную снежную ночь. Пришлось выйти, потому что он увидел, как в доме внучки скопище серых крадущихся теней гонит ослепительный белый свет в наползающую тьму.

— Друзья!

Молодой хасид выскочил из-за угла и побежал по улице к ешиве, выкрикивая на ходу:

— Друзья!

Но хасиды и не подумали прервать танец.

Молодой хасид подбежал к ним.

— Друзья! — выкрикнул он снова.

Пел лишь один из группы — в плаще чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз. Он стоял в центре круга и бил в ладоши; мерные хлопки костлявых ладоней действовали завораживающе. Большая и совершенно пустая бутылка у его ног наполовину ушла под снег.

— Друзья, — выпалил молодой хасид, — Ребе вышел из дому!

Пьяный хасид в центре круга замолчал и устремил на говорящего холодный взгляд. Но с ритма не сбился.

— Ребе? — переспросил он.

Танцоры все так же кружились в вихре танца и притоптывали в ритме его ладоней.

— Да, — подтвердил молодой.

Тут что-то пошло не так.

Ладони темного хасида сбились с ритма — как последние удары сердца, как замирающее тиканье часов.

— Где Ребе? Можешь отвести меня к нему? — язык у темного хасида заплетался.

Танцоры… что-то в их глазах. Что-то безумное. Пугающее.

Молодой хасид осознал, что дышит в том же темном ритме.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Хлопок, еще хлопок…

И внезапно — так же легко, как соскальзывают в сон, — его ноги затанцевали. Раз-два, раз-два…

Было в этом нечто жуткое.

Танец был сладостен, слаще всего на свете. Страшно подумать, что случится, когда он закончится.

Весь мир сосредоточился в хлопках костлявых ладоней.

— Идем, — позвал темный хасид. — Веди нас к святому Ребе.

— Лилит? — удивилась Блюма.

Ответ прозвучал тихо, но внятно, словно бледная женщина шептала ей на ухо.

— Иди сюда, — поманила Лилит с дальнего конца проулка.

Проход был длинный и узкий, по краям заваленный снегом, и идти пришлось дольше, чем можно было ожидать.

— Блюма, — спросила Лилит, — что ты тут делаешь?

Услышав свое имя, Блюма вздрогнула, словно ее ткнули сзади в шею холодной железкой.

— Вы позвали, и я пришла.

Лилит нахмурилась.

— Я не звала тебя.

Блюма хотела заспорить, закричать — звала же, точно звала, — но остановилась; если Лилит снова станет отрицать, придется задуматься, кто (или что) еще мог окликнуть ее по имени. А вот над этим задумываться совершенно не хотелось.

— Ты встревожена, — сказала Лилит. — Чем?

Вопрос был настолько глуп, что Блюма просто прошла мимо Лилит, словно та была не более чем досадной помехой.

— Блюма!

Девочка мельком глянула на пустой участок земли, где они стояли. Со всех сторон — высокие кирпичные стены. Кое-где из-под толстого слоя снега пробиваются сухие стебли нескошенной травы. Что это за место?

— Блюма, — раздалось позади, и та вздрогнула.

Она уже возненавидела это слово, его неотвратимое звучание, она чувствовала себя в ловушке и мечтала избавиться от своего имени.

— Что тебя тревожит?

Горячая волна гнева поднялась у девочки в груди.

— А вы куда делись? Обещали помочь, а потом просто исчезли.

Лилит поморщилась.

— И что же с тобой случилось?

Блюма хотела все рассказать, но побоялась, что разговоры вернут ее туда, где были оскаленные рожи, горящие глаза, цепкие пальцы, которые хватали ее и тянули…

Лилит смотрела холодно и жестко.

— Я понимаю.

Это одновременно и утешило, и рассердило Блюму: ей отчаянно хотелось понимания, но не верилось, что это возможно.

Она протянула руку.

— Ложка. Верните мне ложку.

— Зачем? — удивилась Лилит.

Блюма постаралась сосредоточиться. Она хочет одного — чтобы ее оставили в покое. Люди из Тупика, нечисть с кладбища, но прежде всего — Тьма, что подкрадывается в самом конце.

— Мое имя, — сказала она. — Кто-то окликает меня по имени.

— А… — протянула Лилит.

— Я хочу избавиться от него. Отдайте ложку.

Лилит со вздохом опустила руку в карман. И заколебалась.

Блюма снова разозлилась.

— Чего вы медлите? Она моя! Отдавайте!

— Хорошо, — Лилит извлекла из кармана ложку. — Но как ты собираешься это сделать?

Блюма сжала губы.

— Я сделаю то же самое, что с лицом.

Она взяла ложку и заглянула в нее. Никого.

— Ну и как ты положишь в ложку свое имя? — поинтересовалась Лилит.

Отражение было холодным — падающий снег и толстый слой облаков, закрывающих звезды.

— Может, так… — Девочка поднесла ложку к губам и выдохнула: — Блюма.

Но, еще не перевернув ложку, она поняла: это не сработает.

— Нет, — покачала головой Лилит. — То, что ты хочешь изменить, не просто звук, это глубже, понимаешь? Оно связано с тобой, сцеплено, как веревочка с колокольчиком.

Блюма кивнула. Все правильно.

— Встань сюда, на мое место.

Лилит положила руку девочке на плечо. Рука была ледяной, холод ощущался даже через толстую кофту.

— Подними ложку и смотри через плечо; скоро ты увидишь, как идешь по проулку, и когда ты себя узнаешь…

— Тогда я назову свое имя!

— Именно, — улыбнулась Лилит. — Умница.

Внезапно до Блюмы дошло.

— А как вы вообще сюда попали? Вы же не можете входить в город.

— Верно, — кивнула Лилит. — Соображаешь. Ты права, я не могу без приглашения попасть в мир смертных. Но ты ведь уже знаешь, что есть места, принадлежащие и живым, и мертвым.

Блюма удивилась. Поблизости не было могил, склепов или надгробных камней.

— Разве это кладбище?

У Лилит дрогнули губы.

— Бывает, что умирают тайком. И хоронят в одиночку. Не на всякой могиле стоит памятник.

Медленно, как деревянной ложкой мешают остывшую похлебку, ветер кружил меж четырьмя кирпичными стенами второго жабинского кладбища.

— Тайное кладбище, — вырвалось у Блюмы.

— Забытое, — отозвалась Лилит. И добавила с горечью: — Людям вообще свойственно забывать.

— Вы тоже умница, — сказала Блюма.

Лилит хмыкнула.

— Думаешь?

— Это кладбище ближе к центру, — заметила Блюма. — Ближе к Ребе.

— А, — махнула рукой Лилит. — Мне нет дела до Ребе.

Блюма удивилась.

— Правда? Все же охотятся за ним.

— Я не такая, как все.

— В каком смысле?

Глаза Лилит сузились.

— Ты видела их, Блюма. Они гоняются за выгодой, жаждут стать самыми богатыми, сильными, могущественными. Им нужен Ребе, потому что его мечтают заполучить другие. У меня нет времени на такие бессмысленные игры.

— Но вы тут, — возразила Блюма. — В Жабинске.

— Да, мы тут.

— Почему?

— Потому что чистая душа может погибнуть, — ответила Лилит. — Мы хотим ее спасти.

Сердце у Блюмы забилось сильнее. Неужели это о ней?

— Кто она?

И в эту минуту в ложке отразился темный силуэт девочки, стоящей в дальнем конце проулка. Блюма привычно обернулась, чтобы увидеть девочку во плоти. Но там никого не было.

— Теперь осторожнее, — сказала Лилит. — Подожди, пока не узнаешь себя. Тогда ты сможешь назвать имя и поймать его в ложку.

Девочка медленно, шаг за шагом, приближалась. Блюма приготовилась произнести свое имя, как только узнает отражение в ложке, имя было уже на кончике языка. Поэтому она так поразилась, не узнав девочку, когда та вышла из тени.

— В чем дело? — спросила Лилит.

— Ее лицо… — пробормотала Блюма. — Я не знаю, кто это.

— Вот как, — вздохнула Лилит. — Ну да, конечно…

Блюма опустила руку с ложкой.

— Что же мне делать?

— Мы должны положить твое имя в ложку. А значит, нам надо его отыскать.

— Но где?

— Сложно сказать. Думаю, как только мы получим то, за чем пришли, можно будет вернуться в Дальний Край и посоветоваться с Данталионом.

— А за чем вы пришли? — спросила Блюма с надеждой.

Лилит смотрела в конец проулка странным жадным взглядом.

— За Рохл, внучкой Ребе. Она — чистая душа, чистейшая. Будь она внуком, а не внучкой, она бы могла заменить Ребе. Но что есть, то есть, и утром ее собираются навеки связать с болваном-женихом. Это преступление, расточительство, Блюма, это все равно что связать парящего орла с носорогом. Я этого не допущу. Как раз сейчас сестры приглашают ее поговорить со мной.

— А что, если она хочет выйти замуж? — возразила Блюма.

— Она станет одной из сестер — так или этак.

— Но она ведь живая девушка? — удивилась Блюма. — А не…

— Не демоница?

Блюма покраснела.

— Мои сестры тоже не демоницы. И мне не нравится это слово.

— А тогда кто они? — спросила Блюма. — Ваши сестры?

— Они были смертными женщинами, вроде тебя. Когда им пришло время умереть, они оглянулись на свою жизнь и увидели, как скверно жили: бесправными, второсортными, без сестер. И тогда они присоединялись ко мне — каждая в свой черед — в надежде на перемены. А теперь мы в первый раз решили залучить живую сестру. Ведь в царстве мертвых ничто не меняется. Но когда мы объединимся в сестринстве с живой…

Для Блюмы все это звучало страшно захватывающе. Значит, и ее могут принять в сестринство?

Но ее смущало вот что: почему она не может стать первой живой сестрой? Наверняка у нее достаточно чистая душа, разве нет?

— Ну а если внучка Ребе в самом деле хочет выйти замуж? Если она…

Блюма собиралась предложить себя взамен, но Лилит оборвала ее.

— Она станет одной из сестер, — повторила Лилит, — так или этак.

Краем глаза Блюма заметила на дальней стене второго кладбища голодную серую кошку.

— А… — протянула Лилит. — Пришла.

Немедленно появились остальные лилины. Они уселись на высокие кирпичные стены по сторонам кладбища и глядели вниз — одна, две, три, четыре, пять сестер, словно пальцы, готовые сжаться в кулак.

Но в Жабинск шли шесть сестер Лилит. Где последняя кошка?

Лилит вглядывалась в проулок.

— Да, — сказала она и так тяжко вздохнула, что Блюма решила — что-то случилось. Но, обернувшись, поняла, в чем дело.

По проулку, задрав хвост, шла в сторону кладбища шестая сестра, и тут вдали показалась внучка Ребе. Худенькая, в одной ночной рубашке, она дрожала и явно волновалась. Вошла в проулок и остановилась.

Шестая лилина подошла к Лилит и уселась у ее ног. Все замерло.

Снег повал ил гуще, но не было и намека на ветер, и снежные хлопья неторопливо опускались на землю.

Казалось, весь мир затаил дыхание.

— Иди сюда, — Лилит поманила тонким пальцем внучку Ребе.

Где-то неподалеку закружил ветер.

Блюма увидела: внучка Ребе оцепенела.

Острая молния прорезала небо голубой вспышкой — сквозь облака, сквозь пелену снега.

С улицы за проулком послышался голос — глубокий, бархатистый. Блюма раньше не слышала и не видела этого человека, но сразу поняла: это Жабинский Ребе.

— Рохл! — Внучка Ребе резко повернула голову на звук дедушкиного голоса. — Беги!

Словно вторя голосу Ребе, по небу прокатился гром.

— Нет! — воскликнула Лилит.

Ледяной голос резал как ножом; Блюма испугалась, что у нее кровь пойдет из ушей.

Девушка на том конце проулка словно заколебалась — а потом повернулась и побежала.

— Нет! — закричала Лилит, грозная как ураган.

Лицо ее было ужасным, яростным и прекрасным.

— Быстрей! — кричала она. — Верните ее!

Блюма рванулась с места и побежала со всех ног по утоптанному снегу, и рядом с ней в Жабинск ворвались тени шести серых кошек.

Йегуда-Лейб страшно устал и совсем взмок. Они кружили и кружили по улицам Жабинска, Маммон становился все нетерпеливее. Ладони в шерстяных рукавицах потели и чесались, это было ужасно противно.

— А ну поторапливайся, парень, — зудел Маммон. — Если мне не удастся добраться до Ребе после такого блистательного перехода…

Йегуда-Лейб перестал вслушиваться. Ему надо было подумать. Если кому и под силу вернуть его отца, то только Жабинскому Ребе. Но пока он в одной связке с коротышкой-демоном, к Ребе не обратишься.

От Маммона надо избавиться. Но как?

Хоть бы руки так не потели — невозможно собраться с мыслями, а время поджимает.

Вспомнить бы, как эта коляска из него выросла, — может, тогда удалось бы сообразить, как от нее избавиться. Но в голове сплошной туман. Пытаешься вспомнить недавнее, а вспоминается то, что было гораздо раньше.

Дорога в лесу. Запах табака. Мертвое лицо отца. Кровь на снегу.

Бесполезно. И эти потные руки — вытереть бы их о пальто хотя бы. Да еще в рукавицы забились какие-то крошки (песок, что ли?) и липнут к мокрым пальцам.

— Эй, — прикрикнул Маммон, — эту лавку я вроде уже видел!

Йегуда-Лейб поспешно развернул коляску и покатил круто в гору.

Думай!

Соображай!

Дорога через лес. Ослик с повозкой. Исер Фрумкин…

Так уже лучше.

Исер рассказал ему о трех способах защиты от не чистой силы. Каких?

— А побыстрее нельзя? — не унимался Маммон. — Еле тащимся.

И правда, Йегуда-Лейб едва продвигался вперед от тяжести коляски болели пальцы.

Думай же! Думай!

Три способа защиты… Что же Исер сказал?

Первый — красная нитка.

Если бы он не лишился красного шарфа… Но что об этом сейчас вспоминать.

Еще два способа… Что там было?

Холодное железо. Но где ж его раздобудешь, когда руки приросли к проклятой коляске!

Нет, не годится.

А третий? Был же и третий.

Холодное железо, красная нитка…

— Эй, парень, ты совсем застыл. Ну поживее!

Коляска застряла, наехав на подъеме на здоровенный булыжник, и не желала двигаться дальше. Йегуда-Лейб толкал ее и так и этак — без толку.

— Кнута захотел?

Пальцы нестерпимо болели — и от тяжести коляски, и оттого что этот песок в рукавицах натирал их как наждаком. Зачем он вообще надел эти дурацкие рукавицы?

— Да шевелись же ты!

Йегуда-Лейб последним усилием протолкнул кресло.

И тут случилось странное.

На среднем пальце правой руки сломался ноготь. Палец, не связанный с коляской, сгибался теперь свободно. А в рукавице только прибавилось этого песка.

Что же там, в его рукавицах?

И вдруг Йегуду-Лейба осенило.

Соль! Нечистая сила против нее бессильна.

Еще в прошлой жизни, в Тупике, до драки с Исером, до встречи с отцом, он насыпал в рукавицы соли: дома вся соль вышла. Теперь понятно.

И как же вовремя он вспомнил!

Йегуда-Лейб резко развернул коляску, чтобы объехать еще один торчащий булыжник. Как он и надеялся, сломался еще один ноготь — на этот раз на левой руке.

Соль разъедала его наколдованные ногти.

— Поосторожнее, парень!

— Прошу прощенья, — пробормотал Йегуда-Лейб, не в силах удержать ухмылку.

Над головой у них, за снегом и облаками, голубая молния разорвала темноту.

— Ну и ночка! — вздохнул Маммон.

И будто предваряя гром, по улицам пронесся густой бас. Слов не разобрать, но все и так понятно — таким повелительным, грозным, почти устрашающим был этот голос.

Маммон резко обернулся, и Йегуда-Лейб понял еще до того, как тот заговорил.

— Это Ребе!

И словно эхом, по всей округе раскатился настоящий гром.

— Вперед! — скомандовал Маммон. — Вперед!

Блюма выскочила из проулка. Ноги заплетались, бежать было невмоготу. Но рядом прыгали и скакали лилины, и их сила будто была и ее силой, поддерживала и воодушевляла.

Вдалеке Блюма видела бегущую Рохл, внучку Ребе; то и дело та оскальзывалась на мокром снегу. Ясное дело, они ее догонят.

Мрачная гордость охватила Блюму.

И тут позади нее, подобно грому, раздался голос.

Блюма не могла не обернуться. Там стоял Ребе в белом облачении. Лица было не разглядеть под молитвенным покрывалом, но Блюма знала, что он не сводит с нее горящих глаз и читает в ее душе, словно в хорошо знакомой книге.

Ребе поднял руку и произнес нараспев:

Он обращался к каждой свече, каждой лампе, каждому очагу на каждой улице. И стоило ему договорить последнее слово и опустить руку, как все они подчинились его воле: теперь из всех окон лился на дорогу яркий свет.

Пока Блюма смотрела на Ребе, лилины ее обогнали. Они завывали, плевались, вертелись, скакали и пытались спрятаться в полоске тени, оставшейся в самой середине залитой светом улицы.

И кошек стало уже не шесть, а пять. Одну настиг свет, и она исчезла, как исчезает тень, стоит взойти солнцу.

Неистово шипя, три из оставшихся сестер развернулись и помчались мимо Блюмы к Ребе. Выпущенные когти, шерсть дыбом, хвост трубой.

И тут Ребе снова заговорил:

И на глазах у Блюмы три нападавшие кошки словно растворились в прыжке и с диким мявом исчезли. Две последние лилины замерли, их расширенные глаза горели злобой и страхом.

А Рохл не останавливалась. Вот она выбежала на широкий перекресток, повернула и понеслась дальше.

Нельзя дать ей убежать!

Из последних сил Блюма рванулась вперед, мимо оцепеневших лилии, к перекрестку. Впереди летела, неслась внучка Ребе, и окна по обе стороны улицы ярко освещали дорогу.

— Стой! — закричала ей велел Блюма. — Подожди!

Но внучка Ребе все бежала.

У следующего поворота Блюма почти догнала ее. Это была узкая улочка, даже и не улочка, так, проулок, и тут было куда темнее. Блюма заморгала, чтобы глаза привыкли к полумраку. Что там?

Теперь Ребе был далеко позади, и она изумилась, когда снова услышала его голос — он словно доносился из каждой двери в Жабинске.

Голос негромко прошелестел:

Блюма остановилась.

Словно силой этих слов все вокруг переменилось. Блюма по-прежнему видела, где тьма, но тьма уже не скрывала от нее происходящее.

Она увидела, как по узкой дороге быстро приближается кучка танцующих хасидов, а в такт танцу — в самом центре круга — хлопает в ладоши знакомая жуткая фигура.

По улице шла Смерть.

Смерть пела и пела мелодию без слов, и все же Блюме казалось, что она слышит одно-единственное слово — словно тень мелодии, летящей по проулку:

— Блюююююмаааа…

В пальцах что-то дернулось.

Блюма поглядела: ложка. Она все еще держит в руках ложку.

И ложка, пустая ложка сама по себе начала вращаться вокруг собственной оси.

У Блюмы в глазах все поплыло, дыхание прервалось; сердце колотилось все сильнее. Невероятная тяжесть давила на грудь, голова от страха отказывалась думать.

Она приближается.

Темная сила приближается.

А Рохл бежит прямо ей навстречу.

В ушах у Блюмы звучал голос Лилит: «Она станет одной из сестер — так или этак».

Что же я делаю? Из-за меня зта девочка попадет прямо в лапы Смерти.

— Рохл!

Внучка Ребе обернулась. В морозном воздухе ясно было видно облачко пара от ее дыхания.

Как спасти Рохл? Где им укрыться?

— Кто ты? — испуганно спросила Рохл.

— Сама не знаю, — покачала головой Блюма. — Но это неважно.

Смерть уже совсем рядом — нет времени объяснять.

И тут в голове у Блюмы всплыли слова субботнего песнопения, звучавшие в синагоге, когда свиток Торы укладывали обратно в ковчег: «Она — древо жизни для тех, кто ей привержен…»

— Синагога! Бежим!

— Быстрее, парень! Быстрее! — подгонял Маммон.

Йегуда-Лейб послушно прибавил ходу. Два ногтя на правой руке никак не обломятся. Зато левая целиком свободна.

Вот только времени остается все меньше.

Когда они добрались до перекрестка, невыносимо яркая молния разорвала небо, и они увидели его — совсем рядом, рукой подать.

Ребе.

Это был Ребе!

— Стой! — прохрипел Маммон. — Стой! Стой! Стой!

Йегуда-Лейб попытался остановить коляску, развернув ее поперек спуска; он скользил и скользил, упирался ногами в булыжную мостовую, а когда ухватился левой, свободной рукой за коляску, с радостью почувствовал, что хрупкий ноготь на правом мизинце тоже сломался.

Остался всего один!

— Слушай внимательно, — приказал Маммон. — Мы должны подойти к нему не спеша, чинно, как будто просто выбрались подышать свежим ночным воздухом и случайно на него наткнулись.

Йегуда-Лейб не представлял, кому бы пришло в голову дышать свежим воздухом в такую погоду, ну да какая разница. Бутылочка с огоньком его отца была тут, в кармане пальто, такая теплая на ощупь.

Нужно оторвать последний ноготь во что бы то ни стало, прямо сейчас.

— И не смей рта открывать, — продолжал Маммон, — ни при каких обстоятельствах. Даже если он тебя спросит. Даже если я тебя спрошу. Понял?

— Понял, — кивнул Йегуда-Лейб, почти не прислушиваясь к словам демона.

Сейчас — или никогда!

— Отлично. Поехали.

Похоже, что никогда.

Но другого шанса не будет.

— Сейчас, — сказал Йегуд а-Лейб. — уже едем.

Он развернул коляску к подножию холма и с размаху саданул освободившейся левой рукой по правой — раз, другой, третий.

— Что ты делаешь? — забеспокоился Маммон; его тонкий голосок стал еще пронзительней.

Последний ноготь, так долго не желавший уступать. наконец обломился. Йегуда-Лейб больше не чувствовал ужасной тяжести коляски.

Свободен!

Он рывком оттолкнул коляску, и Маммон в панике и ярости заорал, когда подскакивая на булыжниках, она покатилась в сугроб.

Нельзя терять ни минуты.

Йегуда-Лейб стащил рукавицы и сунул их в карман.

Тепло отцовского огонька растеклось по всему телу. Он все еще тут.

Йегуда-Лейб осторожно вытащил стеклянную бутылочку, озарившую снежную ночь, прижал ее к груди и тихо всхлипнул.

Он должен добраться до Ребе.

Ребе, тяжело дыша стоял посреди дороги.

И справа и слева очаги и лампы постепенно тускнели. В воздухе стоял запах догорающих свечей.

Творилось что-то странное, а что — Ребе не мог понять. Вот пройдет свадьба, и все уляжется, надо будет расспросить знакомых служителей и вестников. Выяснить, в чем тут дето.

Впрочем, сейчас все, кажется, наладилось: повылезавшие мертвяки изгнаны или сами убрались, внучку больше никто не преследует, в синагоге она будет в безопасности. Не то чтобы не о чем беспокоиться этой ночью, но, пожалуй, уже можно вернуться домой, в теплую комнату.

Нет, что-то все же происходит. Что-то непонятное.

Даже ветер ведет себя странно: то завьется тугой спиралью, притихнет, затаится, то зашипит, хлестнет, как кнутом, резанет по глазам.

Словно с чем-то борется.

Словно чего-то боится.

Что знает ветер, чего не знает Ребе?

Ребе со вздохом обернулся. Давно ему не приходилось прилагать столько усилий за одну ночь, а ведь он уже немолод. Спотыкаясь, Ребе медленно двинулся домой. Ему и вправду нужно отдохнуть.

Снег валил все сильнее, хлопья становились все крупнее, все гуще. Очертания домов по обе стороны дороги сделались почти неразличимы. Поэтому Ребе, еще ничего не видя, услышал за собой ритмичный топот ног, хлопающие в такт ладони и одинокий голос, неуверенно тянущий тоскливую мелодию.

Ребе эту мелодию откуда-то знал, да только не мог сообразить откуда.

Он обернулся и всмотрелся в снежную пелену.

— Эй?

Сквозь плотную белую завесу он разглядел неясные очертания: несколько человек брели, клубились, танцевали под хлопки костлявых ладоней.

И в центре кружка был некто. В снежной дымке Ребе никак не мог его разглядеть.

— Эй? — снова окликнул он.

Они все танцевали, а ладони все отбивали ритм.

Внезапно певший замолчал и тяжело вздохнул.

— Праведный Ребе, — раздался голос из центра круга. — Помоги мне. Ты должен мне помочь.

Ребе шагнул вперед и, щурясь, стал вглядываться в снежную тьму.

И тут небеса расколола яркая голубая молния, залившая светом всю улицу.

Жабинский Ребе разглядел фигуру в самом центре крута: длинная густая борода чернее ночи, плащ чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

Ребе мертвых.

— Ребе!

С каждой минутой снег валил все гуще и гуще и уже почти завалил Йегуду-Лейба.

— Ребе, мне нужна ваша помощь!

Йегуда-Лейб почти ничего не видел вокруг, улица стала сплошным белым пятном. Куда идти?

— Ребе, ну пожалуйста!

Никто не отвечал.

Осторожно передвигая ноги, мальчик пробирался вперед. До него доносились невнятные голоса — то ли бормотание, то ли пение — и шаги.

— Ребе, — голос Йегуды-Лейба был уже не громче хриплого шепота.

Он ведь точно видел этого святого человека.

Йегуда-Лейб остановился, не зная, в какую сторону двигаться. И теперь расслышал еще какие-то звуки — поближе.

Он обернулся, вглядываясь во тьму. Точно, кто-то совсем близко. Хрипло и резко дышит.

— Кто здесь? — крикнул мальчик в темноту.

На миг все стихло.

И тут же на него накинулся Маммон — яростно рыча, впиваясь зубами и вцепляясь скрюченными пальцами, вскочил ему на спину, опрокинул на землю, впечатал лицом в мокрые, скользкие от снега камни мостовой, рвал волосы, изрыгал ядовитые слова — «мошенник!», «вор!», «я тебе покажу!», «ты мне заплатишь!», Йегуда-Лейб отбивался, лягался, брыкался и все-таки ухитрился сбросить демона, но сияющая бутылочка выскользнула у него из пальцев и покатилась по заснеженной улице, и он вскочил на ноги, бросился за светом во тьму, было ужасно холодно, и Маммон снова подпрыгнул, больно ударил, впился острыми зубами в плечо, Йегуда-Лейб заорал, рванулся, навалился на демона и снова сумел вырваться, свет, свет, он должен добраться до этого света, но теперь и Маммон заметил светящуюся точку и с диким воплем «Мое! Мое!» понесся по заснеженной дороге, протягивая к бутылочке крючковатые пальцы.

Йегуда-Лейб видел его гадкую ухмылку, блестящие черные глаза, в которых отражался свет ушедшего отца.

В нем нарастал гнев.

— А ну убери руки!

Маммон расхохотался.

Йегуда-Лейб перебежал улицу, схватил коротышку за лацканы и стал его колотить о заснеженную землю, а тот упорно твердил «Мое! Мое!». Наконец бутылочка выскользнула из его цепких пальцев. Йегуда-Лейб отшвырнул демона в сторону и потянулся за бутылочкой, но Маммон тотчас же оказался у него на спине, между лопаток, надавил всей своей тяжестью, больно заломил за спину руку и ткнул лицом в снег.

— Не получишь! — завопил он. — Это не твое, мерзкий воришка!

Йегуде-Лейбу никак не удавалось сбросить демона, ни в какую не мог он дотянуться до света. Казалось, рука сейчас сломается. Он отчаянно выкрикнул:

— Ребе, Ребе, ну пожалуйста!

И тут он увидел ее — свою рукавицу. На снегу, там, где он ее уронил, совсем рядом, скомканную, грязную, затоптанную. Рукавицу с солью.

Маммон со смехом выкручивал ему руку и одновременно тянулся за светящейся бутылочкой, не замечая, что Йегуда-Лейб свободной рукой шарит в снегу.

Последним судорожным усилием Йегуда-Лейб сбросил демона на землю и щедро обсыпал его голову соляным градом.

Время словно замерло.

Маммон зашипел, потом задымился. Там, куда попадала соль, появлялись горелые пятна. Катаясь по снегу и пытаясь закрыть лицо, он с душераздирающим визгом откатился назад, в снежную ночь. И исчез — забрав с собой и ужас, и ярость.

Йегуда-Лейб времени не терял. Свет вмиг оказался в его руках, и он снова громко взмолился:

— Ребе!

Падал неслышный снег, и Темный Вестник приблизился к Жабинскому Ребе. А вокруг них медленно кружили в танце хасиды.

— Святой Ребе, — вздохнул Вестник, — о святой Ребе! Они подарили мне новую, жестокую скорбь.

— Кто? — спросил Жабинский Ребе.

— Твои хасиды. Они мне обрадовались. Они назвали меня другом. И только я знаю, как сильно они ошибаются.

— Откуда? — нахмурился Ребе.

— Что-что? — Вестник потряс головой, словно хотел, чтобы вопрос вывалился у него из уха.

— Откуда ты знаешь, что они ошибаются?

— Знаю, и все.

— Откуда? — еще сильнее нахмурился Ребе.

Издалека донесся отчаянный мальчишеский крик, и Ребе обернулся.

Где-то там, за кругом танцующих, за стеной падающего снега, был виден яркий свет.

— Я тебе скажу, — заговорит Темный Вестник, и Ребе снова повернулся к нему. — Я прихожу к каждому — мужчине, женщине, ребенку, — когда наступает его время. Иногда страждущие рады моему приходу, но, когда уже пора посмотреть мне в лицо, никто из них, ни один, не называет меня другом.

Ребе прищелкнул языком и покачал головой.

— Ты все-таки бестолков, друг мой.

И снова послышался душераздирающий вопль. Ребе резко обернулся. Там, в темноте, кому-то угрожает опасность — кто-то зовет на помощь.

— Научи меня, Ребе, — сказал Вестник. — Научи, и я не буду бестолков. Эта скорбь невыносима.

— Не могу, — покачал головой Ребе, — нет времени. Но пойми: для дружбы нужны двое. И отказаться пожать протянутую руку только потому, что когда-нибудь потом она исчезнет, так же глупо, как отказаться от ужина только потому, что когда-нибудь потом тарелка будет пуста. Ничто не вечно на свете. Даже ты.

— Что же мне делать?

Ребе открыл было рот, чтобы ответить, но за спиной у него снова прорезал ночь голос Йегуды-Лейба:

— Ребе!

Вот оно что! Мерцающий свет во тьме. В нем нуждаются.

Но Темный Вестник тоже в нем нуждается.

И когда Ребе повернулся, чтобы уйти, Смерть протянула к нему свои костлявые пальцы.

Ни один человек, даже самый праведный, не может остаться в живых, если к нему прикоснулась рука Смерти.

Стоило костлявым ладоням перестать отбивать ритм, стоило им потянуться к Ребе, как танец прекратился сам собой.

Словно очнувшись от ночного кошмара, пятеро одурманенных хасидов хлопали глазами в снежной тьме.

И представшая перед ними картина была ужасна.

Среди них стояла Смерть, древняя, в лохмотьях, и в отчаянии протягивала тонкие крючковатые пальцы к их святому Ребе. А Ребе отвернулся и с озабоченным видом смотрел в другую сторону, готовый броситься на помощь.

Растерянные хасиды хором вскрикнули в ужасе, пытаясь предостеречь Ребе.

Слишком поздно.

Длинные пальцы Смерти уже ухватили край молитвенного покрывала Ребе, и тот упал.

До этой минуты ветер, в знак уважения к праведному Ребе, всегда обтекал его с обеих сторон, но теперь, словно в великой скорби, с ужасной силой задул по всему Жабинску и, когда пятеро хасидов бросились подхватить своего Ребе, вихрем пронесся мимо них.

Смерч промчался, и на дороге воцарилась тишина. Облака унеслись прочь, прихватив с собой падающий снег. Лишь звезды холодно сверкали в вышине.

Хасиды, сгрудившиеся над телом Ребе, были поглощены своей бедой: они проверяли, дышит ли он, теплится ли в нем жизнь, бьется ли сердце, они звали на помощь — «Эй, кто-нибудь!».

А в тени ближайшего дома притаился забытый всеми и охваченный горем Темный Вестник.

Что он наделал! Он вовсе не хотел причинить вред Ребе — совсем наоборот…

— Он дышит! — воскликнул один из хасидов. — Он еще дышит! Помогите же, помогите!

Как нелепо вышло. Не надо было ему приходить в Жабинск, не надо было танцевать с ликующими хасидами. Голова у него шла кругом — от выпитого, от стыда, от горя и гнева.

Перед ним на снегу лежал праведный Ребе, холодный, окаменевший; голова покоилась на коленях одного из хасидов.

Почему же Ребе от него отвернулся? Ну почему?

И тогда Темный Вестник поднял голову и в дальнем конце улицы, под острыми звездными лучами, увидел причину.

Йегуду-Лейба.

— Ты, — сказал Темный Вестник. Сказал шепотом, но Йегуда-Лейб услышал его так же отчетливо, как если бы это был крик. Обвинение, приговор. — Ты.

Сердце у мальчика упало, он отвернулся и съежился, попытался стать незаметным.

Бесполезно — он знал это.

— Я тебя вижу, Йегуда-Лейб, — сказал голос у него за спиной. — От меня не убежать. Я тебя вижу.

Йегуда-Лейб рванулся за угол, поскользнулся, замер. Перед ним был узкий и короткий закоулок, в конце его — глухая кирпичная стена, обклеенная порванными афишками и объявлениями, а справа и слева — уходящие в небо дома в два или три этажа.

Он обернулся.

Темный Вестник приближался. Никуда не деться.

— Ты, — сказал Вестник.

— Не подходи, — сказал Йегуда-Лейб.

— Зачем ты звал Ребе?

— А тебе какое дело?

— Его час еще не настал, — сказал Вестник. — Что ты наделал?

— Что я наделал? — Йегуда-Лейб задохнулся от возмущения. — Что ты наделал?

— Ты ничего не знаешь, — фыркнул Вестник.

— Я знаю, что, если бы тебя там не было, я бы сейчас разговаривал с Ребе, а не с тобой.

— Но если бы ты не…

— И что тогда? — Йегуда-Лейб шагнул вперед. — Чего бы тогда не случилось? Договаривай.

— Ты никто и звать никак, — сказал Темный Вестник. — Жалкая мошка. Я буду разговаривать с королями, когда твои кости давно истлеют.

— Ну и что? Когда мои кости истлеют, тебя все еще будет мучить совесть за то, что ты сделал.

С грозным рыком Темный Вестник поднял руку, чтобы прихлопнуть мальчика, как муху, и Йегуда-Лейб, попятившись, непроизвольно схватился за бутылочку в кармане.

Темный Вестник остановился с занесенной рукой.

— Что у тебя в кармане?

— Ничего, — пробормотал Йегуда-Лейб.

— Не лги мне. — Глаза Темного Вестника сверкали, как звезды в ледяной ночи.

— Ничего такого, — помотал головой мальчик.

— Хочешь знать, что случилось с Ребе, Йегуда-Лейб? — с кривой усмешкой спросил Темный Вестник. — Мой мизинец, вот этот, коснулся краешка его молитвенного покрывала. Этого хватило даже для такого праведного и могущественного человека.

— Все равно не отдам, — упрямо сказал Йегуда-Лейб.

— Ты играешь с силами, которых не можешь постичь, — покачал головой Вестник. — Отдай это мне. Сейчас же.

Йегуда-Лейб спиной уперся в холодную кирпичную стену. Некуда деться, некуда бежать.

— Сначала тебе придется меня убить.

— Насмешил! Запросто.

— Я серьезно говорю.

— Очень может быть, — покачал головой Вестник. — Только ты не понимаешь, о чем говоришь.

И тут Йегуда-Лейб, сам того не желая, заорал:

— Я все понимаю! Я видел, как он умирал!

Слезы застилали ему глаза.

Темный Вестник окончательно потерял терпение:

— И все равно продолжаешь лезть! Да понимаешь ли ты, что, если бы не удрал из Тупика, твой отец был бы жив? Понимаешь, что он умер из-за тебя?

— Врешь! — Йегуда-Лейб рванулся вперед, слепо молотя кулаками и рыдая.

Если бы хоть краешка его одежды коснулся палец Темного Вестника, история на этом бы и закончилась. Но Йегуде-Лейбу повезло — Вестник вовремя втянул руки в рукава.

Впрочем, везение это было сомнительным.

С ледяной решимостью Темный Вестник схватил Йегуду-Лейба и со всего размаху швырнул на кирпичную стену. Рот его оказался у самого уха мальчика, от тела веяло холодом, и пахло оно гнилью и водкой, а еще миллионом лет скитаний по дорогам.

— Я никогда не лгу, Йегуда-Лейб, — прошептал он. — Никогда! И я тебе это докажу. Вот что случится с тобой в конце пути. Ты будешь один. Тебе будет страшно. Никто и ничто не придет тебе на помощь. И когда настанет твой час, ты взглянешь мне в лицо и скажешь, что я был прав.

Одной рукой Темный Вестник прижал мальчика спиной к стене, так что его ноги болтались в воздухе, а другой — потянулся к светящемуся карману, вытащил бутылочку, и огонек слабо замерцал в его длинных пальцах.

Он с отвращением позволил Йегуде-Лейбу свалиться на землю и засунул маленькую бутылочку подальше, в черную глубину своего плаща.

— Послушай моего совета. Ступай домой. Делай, что тебе говорят.

И, оставив скрючившегося в рыданиях Йегуду-Лейба на булыжной мостовой, Ангел Смерти повернулся и пошел прочь.

— Ничто не вечно на свете, — раздался из темноты голос Смерти. — Даже ты.

В ту ночь Йегуда-Лейб заснул скрючившись там, где свалился, — у входа в проулок. Блюма крепко спала по соседству с внучкой Ребе на возвышении в центре жабинской Большой синагоги. И даже Темный Вестник, который привык бодрствовать тысячелетиями, дотащился до кладбища и там провалился в сон, устроившись в пустой могиле и разогнав перед тем притаившихся в ней бесенят и гоблинов.

Но на другом конце леса, в притихшем Тупике, Исер Фрумкин лежал в своей постели под теплым одеялом и не мог сомкнуть глаз.

Пятнышко лунного света. Йегуда-Лейб, такой маленький и беззащитный. Лужа крови. Мертвый человек.

Только бы забыть, только бы выкинуть из головы!

Но сколько он ни ворочался, сколько ни пытался покрепче зажмурить глаза, все равно видел одно и то же: Авимелех валится на спину, ноги в сапогах распластались по истоптанному подтаявшему снегу, кровь вытекает. А в глазах — осознание. Понимание.

У Исера в локте еще отдавался гудящий звон сковородки. Чтобы отогнать ужасное видение, заглушить дрожь в руке, он щипал себя.

Он не хотел причинить зла этому человеку. Он просто хотел помочь.

Хоть бы перестать об этом думать, вспомнить о чем-то приятном, чтобы спокойно заснуть и немного отдохнуть!

Запахи приготовлений к шабату — теплого хлеба, жарящегося мяса… Пламя свечей… Сияние…

Исер заставил себя дышать ровнее, медленнее. Постепенно мышцы расслабились.

Вскоре он задремал.

Но за окном прихожей стояло дерево, и на ветру’ его голые ветви постукивали сучками-пальцами по оконному стеклу. А из спальни казалось, что это звякают шпоры.

Исер распахнул настежь дверь и уставился в пустоту.

Никого. Лишь тень дерева на стене колышется, покачивается в лунном свете.

Никого там нет.

Только дальше, где лестница спускается в отцовскую лавку, — темнота, густая, как пыль в углу. И ничего не разглядеть.

Он вернулся в комнату, дрожащими пальцами нащупал спички, чиркнул по коробку, чтобы посмотреть, что таится за темнотой.

Ну конечно же, ничего и никого. Ни в комнате, ни на лестнице, ни даже в отцовской мясной лавке внизу.

И все же он не верил своим глазам.

Воздух неподвижен, но свеча мигает, и плахи танцует на блестящих чистых лезвиях отцовских ножей.

Вообще-то Исер ясно ощутил это еще до того, как поднялся обратно: он не найдет покоя, покуда не сделает что-нибудь. Важное.

Но что? Что он может сделать?

На глазах выступили колючие слезы.

— Прости, — прошептал он неведомо кому. — Прости меня.

Нет, этого недостаточно.

Пламя свечи затрепетало, потревоженное его внезапным движением. На узкой лестнице тени обступили Исера со всех сторон, и Авимелех был тут, виден удивительно ясно, на вздыбленном вороном коне, черный тулуп во весь лестничный пролет, темные глаза сверкают над кустистой бородой.

Исер закричал, попятился, упал, уронил свечу, и она погасла, оставив тонкое перышко дымка.

Тени. Везде тени.

Нет, так не пойдет. Нужно что-то сделать.

Исер вскочил на ноги, выбежал из дома и снова запряг бедного измученного ослика.

Почти два часа добирался он до страшного места и продрог уже до костей.

Это оно, то самое место.

Но где же тело?

Непонятно было, что произошло. Свежевыпавший снег все запутал, все прикрыл. Лужи крови едва розовеют. Следы ног, копыт, колес расплылись, наполнились снегом. Вот тут свалился Авимелех, вот сюда оттащили тело, перевернули, подняли. А что потом с ним сделали?

И снова глаза Исера наполнились слезами. Его долгое путешествие по ночному лесу питалось надеждой достойно похоронить убитого — хоть он толком не знал, как это сделает. А теперь оказалось, что это просто-напросто невозможно.

Тяжело вздохнув, Исер выпрыгнул из двуколки, чтобы повернуть ослика обратно в сторону Тупика. А что еще оставалось?

Он уже готов был забраться в повозку и пуститься в безрадостный путь домой, но напоследок взглянул через плечо на роковое место — и заметил какой-то бугорок на розоватом снегу. Подошел, нагнулся и вытащил тяжелую от застывшей крови тряпку. Красный шерстяной шарф Йегуды-Лейба.

Вот так и получилось, что с первыми рассветными лучами Исер Фрумкин, продрогший до костей, стоял на кладбище в Тупике над неглубокой ямкой, которую ему с трудом удалось вырыть.

Он бережно сложил шарф и положил в ямку.

— Прости, — сдавленно прошептал Исер Фрумкин и, не зная, куда деть руки, засунул их в карманы.

Что это? Пальцы нащупали что-то холодное, маленький кружочек металла.

Ну да, конечно. Монета, которую дал ему Йегуда-Лейб. Странная монета, он таких не видал: на одной стороне — открытый глаз, на другой — закрытый.

Нельзя ее себе оставлять, неправильно.

Исер осторожно нагнулся и положил тусклую стертую монету на красный шарф, закрытым глазом вверх. Все верно, так и надо.

Смотреть на это — пропитанный кровью шарф, навеки закрытый глаз — было тяжело, и Исер лихорадочно закидал могилку землей.

Все. Готово.

Больше ничего сделать нельзя.

Не оглядываясь, Исер Фрумкин спустился с холма и отправился домой — спать.

Всходило солнце.

Скрип тяжелой двери. Журчание голосов.

Утреннее солнце.

Закрытые веки Блюмы наполнились теплым янтарным светом, но когда она наконец заставила себя открыть глаза, то немедленно об этом пожалела.

Большая синагога в Жабинске ничем не походила на уютный молельный дом в центре Тупика. Крашеные деревянные стены их маленькой синагоги словно впитали в себя тепло дыхания всех молящихся, а здешние стены холодно блестели отполированным камнем и резным металлом.

Блюма вздрогнула и привстала.

Она одна. Скамейка, на которой заснула Рохл, пуста.

Одна, но не совсем.

Острая ложка больно давила в бок.

Поморщившись, Блюма вытащила ложку из кармана юбки. Сжала черенок, провела пальцем по гладкой выпуклости, по острым краям. Почти залюбовалась.

Блюма глубоко зевнула. Как же она устала! Эту усталость не мог смыть никакой ночной сон. До чего же хочется оказаться дома — там, где пахнет свежевыпеченным хлебом, где можно заснуть на своей кровати, где тело давно промяло уютную ложбинку.

Но теперь ей не укрыться в кровати. И под кроватью тоже. Смерть легко ее там отыщет.

Блюма понимала: как бы далеко она ни убежала. Смерть всегда будет идти по пятам.

Смерть всегда возвращается.

Блюма тяжело задышала, пальцы у нее дрожали.

Она не желала снова увидеть темную незнакомку. Ни за что!

Ей удалось убежать, избавившись от своего лица, но что толку? Темная Вестница снова появилась, окликая ее по имени:

— Блюююююмааа…

Лилит упоминала кого-то в Дальнем Краю, кто мог бы помочь. Кто же это был?

Блюма вдруг осознала, что солнце давно взошло, а синагога все еще пуста, и никто не пришел на утреннюю молитву. Между тем сегодня, как никогда, синагога должна быть битком набита.

Где же все?

Тихонько, словно боясь потревожить глухую тишину молитвенного дома, Блюма выскользнула за дверь.

Повсюду были люди. А ведь обычно в такой ранний час на улице людей негусто — только молящиеся идут в синагогу.

Поначалу Блюма решила, что толпа собралась из-за свадьбы, но вскоре стало ясно — дело в чем-то другом.

Что-то случилось ночью. Что-то нехорошее.

Со всех уголков, неуклонно, как вода под горку, бежали жители городка. В одно и то же место. Блюму сразу же подхватило потоком. К тому времени, как поток выплеснулся на широкую улицу, куда все стремились, она уже не раз услышала эти слова — «Ребе», «упал», «очень серьезно», и по тону нетрудно было догадаться, что произошло.

Но она все равно не была готова к зрелищу, которое перед ней открылось.

Толпа запрудила улицу, люди стояли плечом к плечу, заполонив все пространство. Они входили в дом Ребе, тесно набивались в гостиную на первом этаже, поднимались по лестнице к порогу спальни, где лежал их Ребе. И повсюду толпились хасиды. Они раскачивались в молитве, лихорадочно листали Книгу Псалмов, вымаливая полное и скорейшее выздоровление; их бороды были мокры от слез.

Блюма проталкивалась и протискивалась сквозь толпу и скоро оказалась неподалеку от входа. Тут-то она его и заметила. Все-все смотрели на дом Ребе, и только он повернулся в другую сторону и, скрестив руки на груди, пристально глядел на дом неподалеку, на темные окна над броской вывеской лавки, битком набитой разнообразным товаром. Это был Йегуда-Лейб — бледный, с заострившимся лицом, такой же, как в их последнюю встречу.

Он тоже заметил ее — еще до того, как она подошла. С минуту они стояли, глядя друг на друга, а в ушах звучала разноголосица псалмов, которые нараспев читали хасиды.

— Йегуда-Лейб, — в конце концов выдавила из себя Блюма.

— Блюма, — отозвался Йегуда-Лейб. — Это ты… Что случилось с твоим лицом?

Они выбрались из толпы и, чтобы никто их не услышал, зашли за угол.

— Если я тебе расскажу, ты мне не поверишь, — ответила Блюма.

— Кажется, поверю, — сказал Йегуда-Лейб.

Блюма вздохнула. Может, и поверит, но ведь поверить — не значит понять.

— Я его обменяла, можно так сказать.

— На что?

— На то, что у меня больше нет лица. Такого, какое люди бы узнавали.

Она ожидала насмешек, но Йегуда-Лейб не рассмеялся, а нахмурился, словно оценивая выгоду такой сделки, и затем кивнул.

— А ты? — спросила Блюма. — Что случилось с тобой?

— Я и сам не слишком понимаю, — с отсутствующим видом ответил Йегуда-Лейб.

— У тебя волосы отросли.

— Да? — Он ощупал затылок. — Похоже, я очень долго спал.

Ответ показался Блюме вполне разумным, хотя она прекрасно помнила, что прошли только день и ночь с того момента, как они с Йегудой-Лейбом стояли на пороге дома ее родителей. Но она уже поняла, что в Дальнем Краю время то сжимается, то растягивается. День может пройти за минуту, а минута — растянуться в вечность.

— Там был демон, — начал Йегуда-Лейб, но Блюма резко его оборвала:

— Мне не нравится это слово!

Эта фраза Лилит сорвалась с Блюминых губ раньше, чем она успела подумать — а так ли это?

Йегуда-Лейб пожал плечами:

— Может, мы встречали демонов разного толка.

— Может, — согласилась Блюма.

Впрочем, Йегуда-Лейб был озабочен чем-то другим. Его ясные зоркие глаза подернулись туманом, он будто пытался разглядеть нечто далекое-далекое.

— Знаешь, — сказал он, — я встретил своего отца.

— Отца? Я думала, он давно умер.

Йегуда-Лейб решительно покачал головой.

— Вовсе нет. Вовсе не давно. — И тихо добавил: — И не умрет.

— А какой он?

— Страшный. Грозный — и ласковый. Близкий — и чужой. Не знаю. У меня было мало времени.

— Жалко, — пробормотала Блюма.

Йегуда-Лейб глянул прямо на нее — и никакого тумана в глазах.

— Почему?

— Ну ты наверняка хотел побыть с ним подольше, а не получилось.

Он отвел глаза и закусил губу.

— Блюма, я хочу вернуться.

— Куда? В Тупик?

— Нет, — ответил Йегуда-Лейб.

Блюма хотела было спросить, куда же, собственно, он собирается вернуться. Но они оба это знали.

— Почему?

— Потому что он беспощаден и хочет всех запугать, — сказал Йегуда-Лейб.

— Кто? Твой отец?

— Нет. Темный Вестник.

— Я ее знаю.

Они говорили о Смерти разными словами, но оба этого не заметили. Ведь всем известно: кто идет темной долиной Смерти, видит лишь то лицо, что перед ним.

— Да?

— Она меня пыталась поймать в Тупике.

У Йегуды-Лейба вытянулось лицо.

— Ничего себе!

Блюма пожала плечами и сунула руки в карманы.

— И что ты собираешься делать? — спросил Йегуда-Лейб. — Будешь и дальше убегать?

Она покачала головой:

— Сколько ни беги — от нее не убежать.

Он молча кивнул.

— А ты что будешь делать? — спросила Блюма.

— Хочу вернуть отца. Собираюсь сразиться с Темным Вестником. И победить.

Глаза у него сверкали. Никогда в жизни Блюма не видала такой решимости.

Она провела пальцем по гладкой выпуклости ложки в кармане.

— Хорошо. Тогда я пойду с тобой.

Йегуда-Лейб наморщил лоб, а потом твердо сказал:

— Договорились.

Его ответ застал Блюму врасплох. Она была готова спорить, объяснять, что никому по эту сторону кладбища еще не удавалось ускользнуть от Смерти, что она точно знает — в Дальнем Краю есть те, кто сможет прийти ей на помощь…

— Ты даже не пытаешься меня отговорить?

— А ты хочешь, чтобы я тебя отговорил? — спросил Йегуда-Лейб.

Блюма помотала головой.

— Тогда какой в этом смысл?

Тихо-тихо, в пустоте и одиночестве, что принесла ей ложка, вдруг замерцала теплая искорка.

Йегуда-Лейб еще не был готов уходить, его мысли были прикованы к темным окнам над лавкой. Однако в это время года дневного света хватало ненадолго, а ни ему, ни Блюме не хотелось отправляться в путь с наступлением темноты.

Он предложил встретиться у кованых ворот жабинского кладбища, но Блюма заартачилась — от этого места у нее мурашки ползли по коже.

— Нет! Там этих самых небось до сих пор полно.

Йегуда-Лейб в этом сомневался, но Блюма была непреклонна.

— Но как же нам вернуться? — спросил он.

— Есть еще одно кладбище, — с трудом выдавила Блюма.

Она объясняла Йегуде-Лейбу, как найти вход в узкую улочку, а живот свело от мысли: что, если Лилит все еще там?

— Но почему бы мне не пойти с тобой сейчас?

— Мне еще кое-что надо сделать, — покачал головой Йегуда-Лейб. — Одному. Встретимся там.

Блюма прикусила губу.

— Ты уверен, что мы сможем пройти?

— Пока нет. Дай мне час.

Блюма повернулась, чтобы уйти, — и замерла.

— Ну нет! — она стиснула зубы. — Нет…

— Что там?

Блюма повернулась к нему:

— Не гляди туда. Там, на крыше…

— Кошка?

— Да.

— Она тут уже давно сидит.

— За мной следят, — еле слышно шепнула Блюма.

Ох как некстати. Блюма часто задышала.

— Ну нет! — повторяла она. — Нет… Что же мне делать?

— Все в порядке, — мягко сказал Йегуда-Лейб. — Думаешь, тебе грозит опасность?

— Вряд ли. Если б они решились напасть, их было бы больше.

— Это хорошо, — кивнул Йегуда-Лейб. — Сумеешь оторваться?

— Попробую, — пробормотала Блюма.

— Ну давай. Встречаемся через час.

— Через час, — повторила Блюма.

— Иди.

На улице было серо и промозгло, когда Йегуда-Лейб за спинами истово молящихся хасидов пробрался ко входу в лавку. Чистейшие стекла больших витрин сверкали, но свет почти не проникал внутрь, и в лавке царил полумрак.

Йегуда-Лейб подергал ручку, и дверь неожиданно легко поддалась. Он шагнул внутрь, плотно прикрыв за собой дверь, и во внезапной тишине звон дверного колокольчика показался ему оглушительным.

— Есть тут кто? — произнес Йегуда-Лейб самым громким шепотом.

Молчание.

Он тихонько двинулся дальше. По всему было видно, лавка процветает. Половицы и прилавки не новые, но мебель в отличном состоянии, все блестит и сверкает, ни пылинки, ни соринки. Товар тоже хорошего качества: добротные костюмы и модные платья, ароматный кофе и отборные сорта чая, сухофрукты в огромных банках, сахар, крупы и мука в мешках и бочонках, самые лучшие инструменты и хозяйственный инвентарь, которые только можно купить за деньги — лезвия ножей так и сверкают. Никогда раньше он не видел столько новых вещей в одном месте: тут и нарядные зонтики, и удобные детские коляски. Полки ломятся от книг, журналов и газет.

При виде витрины со сластями в ярких коробках в животе у него заурчало, но он решительно прошел мимо.

Тут он заметил под дверью в заднюю комнату полосу яркого света.

Осторожно открыл дверь.

Сначала ему показалось, что комната пуста: теплый свет лампы льется на крепкий стол, заваленный приходно-расходными книгами, в углу чугунная печурка, дверца приоткрыта, из печи так и пышет жаром, стул отодвинут от стола, на спинке висит пиджак, а в глубине — лестница в квартиру над лавкой.

Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб шагнул в комнату и направился к лестнице, но, обогнув стол, застыл на месте: на полу, перед раскрытой пастью большого сейфа, сидел человек и трудился в поте лица. Галстук развязан, рукава закатаны, а вокруг валяются пачки банкнот.

Услышав шум, человек тут же оторвался от лихорадочных подсчетов, сунул руку в сейф, вытащил зловещего вида пистолет и направил его мальчику в лицо.

— Все мое! — завопил он, брызгая слюной. — Все мое! Ничего не получишь!

Широко раскрытые глаза налиты кровью; ясно, что готов в любую минуту спустить курок.

— Да мне ничего не нужно! — выпалил Йегуда-Лейб. — Я ничего не хочу!

Безумный лавочник расхохотался, словно не мог поверить, и стал свободной рукой запихивать пачки банкнот в карманы.

— Ну уж конечно, ничего тебе не нужно! А зачем тогда пришел?

Что на это скажешь?

— Я…

Правду говорить нельзя, это уж точно.

— Принес вам кое-что.

— Что принес?

— Образцы, бесплатные.

Лавочник оживился и опустил пистолет.

— Бесплатные? — с жадностью сказал он.

Йегуда-Лейб кивнул.

— Ну хорошо, — лавочник засунул пистолет обратно в сейф. — Оставь, я потом посмотрю.

И он принялся разворачивать и расправлять рассованные по карманам банкноты, попутно их пересчитывая. Казалось, ничто другое в мире его не волновало. Потрескавшиеся губы дрожали, он что-то бормотал себе под нос.

Йегуда-Лейб медленно выдохнул, осторожно протиснулся к лестнице и стал подниматься на второй этаж, но, выйдя в полутемный коридор, снова насторожился.

В роскошной хрустальной люстре догорала последняя свеча. Высокая молодая женщина в вечернем платье из бледно-голубого шелка стояла под люстрой и пыталась в неверном свете разглядеть свое отражение в зеркале. Заслышав шаги Йегуды-Лейба, она резко обернулась; глаза ее были налиты кровью, как и у человека внизу.

— Этого хватит? — спросила она встревоженно. — Хватит или нет?

На руках у нее были тонкие белые перчатки, а на каждом пальце красовалось по кольцу или по два. Руки от запястья до локтя украшены золотыми и серебряными браслетами, шея увешана бусами и медальонами, нитками жемчуга и цепочками. На голове сразу три диадемы. Лицо нарумянено, черные потеки у глаз говорят о том, что она недавно плакала.

Глаза умоляюще глядели на Йегуду-Лейба.

— Думаешь, хватит?

Йегуда-Лейб решительно мотнул головой.

— Еще раз посмотритесь.

Подействовало. Прошелестел шелк, молодая женщина отвернулась, снова уставилась в зеркало и чуть слышно всхлипнула. Йегуда-Лейб был мгновенно забыт.

Он тихо отворил следующую дверь и оказался в роскошно обставленной гостиной.

В очаге потрескивал огонь. Кто-то сидел в кресле с высокой спинкой и смотрел на пламя.

Медленно, на цыпочках Йегуда-Лейб пробрался вдоль стены, пока не смог рассмотреть маленького человечка, устроившегося в кресле.

Сердце лихорадочно заколотилось.

Очки треснуты, лнцо покрыто красными пятнами ожогов, но ошибиться невозможно. Это он.

Йегуда-Лейб тихо кашлянул:

— Милорд…

Человечек обернулся к нему, и глазки-бусинки сверкнули отраженным огнем.

— Ты? — сказал Маммон.

Задолго до этого и далеко отсюда Янкев Пастернак, рядовой Томского полка десятой пехотной дивизии императорской армии, встретил свой последний час.

Это случилось в начале ноября, в накрытой туманом траншее под Севастополем. Гарнизон расположился в городе, и томские выступили перед рассветом, заняв позиции под покровом темноты. Пастернак нервничал, но он всегда нервничал перед боем — своего рода подготовка, как проверка предохранителя.

Траншея была узкая, такая узкая, что Пастернак сомневался, хватит ли в ней места для маневра; она наполнилась до краев, как жестяная кружка, едким потом шести тысяч нервничавших солдат.

Пастернак проверял и перепроверял ружье — засыпан ли порох, хорошо ли оно заряжено, прочно ли закреплен штык. Люди вокруг болтали о пустяках, шептались обо всем и ни о чем, лишь бы не поддаться страху, но рядовой Пастернак молчал и все проверял и перепроверял. Засыпан. Заряжено. Закреплен.

На рассвете пришел наконец приказ наступать.

Вдали все церкви Севастополя яростно зазвонили в колокола, чтобы вселить в солдат отвагу.

Вперед!

Увы, Пастернак был прав: траншея слишком узкая, а впереди англичане уже выставили пикеты. Враги открыли огонь, и Пастернаку не выбраться из траншеи. Вокруг уже лежат трупы.

Туман слишком густой. Видно только, как ружейный огонь то там, то здесь разрывает тьму.

Нервы на пределе. Теперь он готов убивать всех и вся.

В последний миг Пастернаку показалось, что он видит мчащегося сквозь туман британского солдата в черном мундире, чернее тьмы, что скоро спрячется в глубине и его глаз. Но прежде чем он успел вглядеться, ружейная пуля прозвенела колоколом, взорвалась под каской.

Глаза его закрылись.

И это был конец рядового Янкева Пастернака.

Но сам он про это не знал. Он лишь сознавал, что очнулся после битвы в месиве мертвых тел, в пустой траншее.

Было тихо. Голова болела невыносимо. Воздух остро пах горелым порохом, и где-то неподалеку — непонятно, где именно — еще погромыхивали взрывы, слышались людские стоны и жалобы.

Пастернак умер с воспаленными нервами, таким он и очнулся: в боевой готовности, в панике и с жаждой крови.

Он один на поле битвы. Надо отыскать остальных!

И он побрел сквозь туман, с ружьем наизготовку, и был готов убить всякого, кто встретится на пути.

Таким он и попал в Дальний Край.

— Солдат!

Пастернак обернулся, вскинул ружье и увидал в тумане офицера на коне.

— Что ты здесь делаешь? Прячешься?

Рядовой попытался ответить четко и ясно, но слова не шли с языка. Он словно забыл, как это делается.

— А ты часом не дезертир?

В ответ на такое оскорбительное предположение Пастернаку удалось выдавить из себя:

— Никак нет!

— Ну тогда тебе туда. Сборный пункт за холмом.

Офицер резко развернул коня, пришпорил.

— Что стоишь, солдат, чего ждешь?

Шум битвы — грохот пушек, ржание коней — слышался все отчетливее и громче.

Но была тут какая-то странность.

Пастернак никогда раньше не видел этого офицера. Узкие зрачки. Кокарда на фуражке не из обычной ленты, а из насквозь пропитанного кровью бинта. Да еще конь под ним худой и задохлый, с боков торчат выбеленные ребра.

Из какой армии офицер? Из какой армии сам Янкев? Такие важные, такие срочные вопросы.

Но когда нервы на взводе, невозможно думать здраво.

— Шевелись! — взревел офицер с лисьими глазами. — Живо!

И Пастернак стал карабкаться вверх, к месту сбора за холмом.

Так рядовой Янкев Пастернак оказался в полку Магога в составе 779-й дивизии Армии мертвецов под командованием генерала Думы, чье имя означает молчание.

А через много-много лет после своей смерти рядовой Пастернак очутился у ворот кладбища в Жабинске. На нем была все та же порыжевшая шинель и каска с шишаком, что и в день, когда он умер, и из раны все так же сочилась бурая кровь.

С ним были еще два мертвых солдата. Этот маленький отряд лазутчиков получил особое задание.

Отыскать и во что бы то ни стало доставить девочку по имени Блюма.

Ее даже не заметишь, если не слишком пристально вглядываться.

Кошка присела отдохнуть на самом коньке крыши, драный серый мех почти сливался с тускло-свинцовыми облаками. В обычное время она бы не позволила себе вот так устроиться у всех на виду, но в это утро все люди понуро смотрели в землю.

Отчаянье охватило жителей Жабинска, заставило опустить голову. Никому сегодня не было дела до крыш.

Не то чтобы ее особо радовало это отчаянье — вовсе нет. Прошлая ночь, столь ужасная для хасидов, едва не окончилась катастрофой и для лилин. Но все же горестные лица людей доставляли ей некоторое удовольствие. Живые всегда удивляются, когда что-то идет не так. Пора бы ей к этому привыкнуть, давным-давно пора.

Кошка изготовилась к прыжку, поджала лапы. Блюма двигалась быстро, поэтому пришлось прыгать с крыши прямо на заснеженную улицу. Девочка уже почти скрылась за поворотом, и кошка заторопилась, чтобы не потерять ее из виду, — и тут вдруг ее накрыла тьма.

Она выпустила когти, взвыла, зашипела, стала хвататься зубами за все вокруг, но мешок только сильнее затянулся.

Ее поймали.

Раздался голос, и ей пришлось замереть и перестать бушевать, чтобы разобрать слова.

— Эй, не дергайся. Всего пара вопросов, а потом мы отправим тебя обратно к тетушке Лилит.

Издав истошный мяв, кошка впилась зубами в руку, держащую рогожу, и мешок тут же шмякнулся на мерзлую землю.

— А повежливее нельзя? — Один из солдат носком сапога с силой наподдал по мешку, отшвырнув его на кирпичную стену.

— Выпустите меня! — заорала кошка.

— Ответь на один вопрос, и мы сами рады будем от тебя избавиться.

— Мне нечего вам сказать.

— На твоем месте я бы подумал дважды, — рявкнул один из солдат. — Генерал Дума, главнокомандующий Армии мертвецов, неплохо вознаграждает за полезную информацию.

— Ваш генерал — упырь и ублюдок, сестрам-лилинам от него ничего не нужно.

Солдат разочарованно вздохнул:

— В нынешних обстоятельствах это не самое умное поведение.

Он поднял мешок с мерзлой земли и пнул со всего размаху; кошка снова отлетела к кирпичной стене.

— Говори, — услыхала еле живая кошка, — где эта девчонка Блюма?

— Ты? — сказал Маммон, и его крошечные глазки-бусинки сверкнули отраженным огнем. — Я должен вырвать тебе зубами глотку. Утопить в сортире. Живьем содрать с тебя кожу и продать на корм крысам.

Несмотря на все угрозы, Маммон не сдвинулся с места. Похоже, соль произвела на него впечатление.

— Да, — кивнул Йегуда-Лейб. — Все так.

— Что так? — прошипел Маммон.

— А то, что я прекрасно понимаю твои чувства.

— Что ты понимаешь? — недоверчиво переспросил Маммон. — Ты на меня напал!

Йегуда-Лейб вздохнул.

— Ну ты ведь сам на меня напал. Я только защищался. И по правде говоря, если б я не защищался, ты бы меня наверняка убил.

Хм, прямо как дома, в Тупике, когда оправдываешься за драку, хотя сам ее затеял.

Маммон насмешливо фыркнул.

— Чем докажешь?

— Мне не надо доказывать. Ты и так знаешь.

— Тогда что ты тут делаешь? — спросил Маммон.

— Мне кажется, интересней другое: что тут делаешь ты?

Маммон снова фыркнул и закатил глаза.

— Нет, ну правда, на твоем месте я бы давно уже убрался восвояси. Что же тебя держит?

— Ну, может, я просто никуда не тороплюсь.

— Может, — кивнул Йегуда-Лейб.

— Тут много чем можно разжиться. Отличные вещи есть. Оно того стоит.

— Спору нет, — согласился Йегуда-Лейб. — С лавочником и его женой ты ловко управился. Не пора ли забрать все, что нужно, и вернуться в Сокровищницу?

— Может быть, и пора.

— Ага, — кивнул Йегуда-Лейб. — Если б ты мог, то давно бы так сделал.

— А чего тут мочь, — пожал плечами Маммон. — Ясное дело, могу.

— Не уверен. Я долго стоял снаружи, наблюдал. Ждал, пока ты решишься уйти. Но теперь я не думаю, что ты собираешься уходить. Сдается, ты просто прячешься.

— Вовсе я не прячусь, — быстро возразил Маммон.

— Да? В сейфе внизу куча денег, а тебе почему-то кажется, что куда важнее занять этим лавочника, чем набить собственные карманы.

— Деньги, — презрительно буркнул Маммон. — Бумажки.

— Бумажки, — согласился Йегуда-Лейб. — Но драгоценности на хозяйке вроде бы не бумажные.

При мысли об увешанной побрякушками даме у Маммона заблестели глаза.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что ты или не можешь сам вернуться домой, — ответил Йегуда-Лейб, — или по какой-то причине не хочешь туда возвращаться.

Маммон презрительно фыркнул. Но слушал.

— Вообще-то я думаю, что и то и другое, — заметил Йегуда-Лейб.

— Похоже, ты все обо мне знаешь.

— Я долго стоял под окнами. В конце концов задал себе вопрос: почему ты не возвращаешься, что тебя тут держит?

— И?

— Самое очевидное — хасиды на улице, псалмы льются рекой, настоящее половодье. Вряд ли это приятно демону.

— Неприятно — не то слово, — сказал Маммон. — Это крайне опасно. Лесной пожар, а не половодье.

— Для тебя. Но не для меня.

Маммон начал понимать, к чему идет дело. Глаза-бусинки за треснутыми стеклами очков сверкнули.

— Я вот что подумал, — продолжал Йегуда-Лейб. — С моей помощью тебе удалось попасть в город. Ну и я мог бы провести тебя через псалмы.

— С чего бы тебе это делать?

Йегуда-Лейб перескочил через этот вопрос, как через грязную лужу на дороге.

— Я провел тут немало времени. Достаточно, чтобы подумать о разных вещах. И вот что пришло мне в голову. Даже если бы не псалмы, стал бы владыка Маммон сейчас возвращаться? После того, что он наговорил на празднике? После того, как расхвастался, что с легкостью доберется до Ребе? Тебе не удалось даже поздороваться с ним, не то что поговорить. Это провал. Это унизительно. Вот ты и прячешься, зализываешь раны.

— Вовсе я не зализываю раны.

— Тот вкрадчивый тип наверняка страшно обрадуется. Как его там… Велиал?

Меткое попадание.

— Велиал, — пробормотал себе под нос Маммон.

— Вот мне и пришло в голову, — вел дальше Йегуда-Лейб, — мы можем быть полезны друг другу.

— Интересный поворот, — протянул Маммон.

— Тебе не пробраться сквозь толпу без меня. Да если бы и пробрался, стыдно возвращаться с пустыми руками. Подозреваю, что стыдно.

— Ладно, хватит, — прервал его Маммон. — Незачем повторяться. Что ты предлагаешь?

— Ребе — ценный трофей, — сказал Йегуда-Лейб. — Но я предлагаю метить повыше. Если поможешь мне, тебя ждет награда, какую ты и представить себе не можешь.

Маммон расхохотался.

— У меня неплохое воображение.

— О да, — сказал Йегуда-Лейб. — Я знаю.

— Не томи. На кого нацелился?

Йегуда-Лейб решительно шагнул вперед.

— На Темного Вестника. На Ангела Смерти.

Губы Маммона медленно растянулись в улыбке.

— Ну ты и замахнулся!

— Да, — согласился Йегуда-Лейб, — замахнулся. С твоей помощью я смогу с ним справиться. Мы соберем армию, ворвемся в его обитель и свергнем его. И все, что у него есть, станет твоим.

— Все?

— Мне нужен только мой отец. Все остальное твое.

В глазах Маммона полыхала алчность.

— Заманчивое предложение, — сказал он. — Но уж больно рискованное.

— Как говорится, кто не рискует… — пожал плечами Йегуда-Лейб.

Маммон раздраженно цокнул языком.

— Перестань цитировать мне мои же заповеди. Я хочу сказать — не уверен, что это осуществимо.

— Я все равно попытаюсь, — сказал Йегуда-Лейб. — С тобой или без тебя. Если тебе больше по вкусу прятаться, пока все не позабыли о твоей неудаче, сиди себе тут. Но я тебя предупреждаю: хасиды будут читать псалмы все время, пока Ребе прикован к постели. А если Ребе, не приведи Господь, умрет, в поминальных молитвах силы еще больше.

Даже от такого мимолетного упоминания Всевышнего Маммон вздрогнул.

— Ладно, — проворчал он. — Незачем это подчеркивать. Я сознаю свое положение.

Йегуда-Лейб сложил руки на груди.

— Тогда давай действовать сообща.

Маммон сердито покачал головой.

— Не знаю, не знаю. Риск большой. Почему бы тебе просто не провести меня через толпу, ну а дальше…

— Нет уж, — перебил его Йегуда-Лейб. — Все или ничего. С чего бы мне помогать тебе выбраться отсюда, если ты не собираешься поддержать мой план?

— Эй, полегче. Не ставь условий, если не уверен, что можешь удержаться на своих позициях. Зачем мне соглашаться на такой рискованный план, если нет никакой гарантии успеха? Говоришь ты убедительно, да и дерешься неплохо, но, в конце концов, тебе нужна моя поддержка. Давай договоримся так: ты проведешь меня через толпу (это правда — мне без тебя не выбраться), а я возьму тебя с собой в Дальний Край (ты же прекрасно понимаешь, что один, без меня, туда не попадешь). Там я отведу тебя к Данталиону, повелителю слухов. У нас с ним давний и прочный союз, и, если есть хоть какая-то надежда на успех твоего предприятия, ему это будет известно.

— А что потом? — спросил Йегуда-Лейб.

— Это зависит от того, что скажет Данталион. — ответил Маммон. — Но если ты и впрямь собираешься так или иначе попытаться, то я серьезно рискую, помогая тебе пробраться в Дальний Край.

Йегуда-Лейб стиснул зубы. Не на это он рассчитывал. Но спорить с доводами Маммона было трудновато.

— Ну что, — демон с улыбкой протянул влажную ладошку, — по рукам?

Не слишком-то почтительно, но лучшего способа протащить Маммона через толпу не нашлось, да и времени оставалось совсем мало. Пришлось затолкать его в детскую коляску.

Вот он, могучий злодей, завернут в одеяльце, уши заткнуты ватой, коляска подпрыгивает по заснеженной булыжной мостовой.

Зато роста он для этой коляски самого подходящего. Прямо идеальный размер.

Но Йегуда-Лейб недолго наслаждался этим зрелищем. Люди старались уступать им дорогу, но все равно народу было — не пройти, приходилось протискиваться, толкаться и беспрестанно извиняться. Еще хуже стало, когда Маммон начал постанывать в коляске. Йегуда-Лейб не понимал, то ли демон нервничает, то ли на него так действуют псалмы, но в любом случае хотел пробраться через толпу как можно быстрее, пока Маммон не передумал.

Йегуда-Лейб рассекал поток псалмопевцев, как тяжелый тесак кровавую тушу, когда вдруг услышал грубый голос:

— Тот самый мальчик. Волосы длинные, картуз маловат, старая котомка — все как она сказала.

Йегуда-Лейб обернулся, и у него от страха все оборвалось внутри.

Три солдата в разномастной экипировке, оборванные и грязные, пробирались сквозь толпу. Хасиды расступались, давая им дорогу, но никто, казалось, не замечал того, что Йегуде-Лейбу было ясно как Дены все трое давным-давно мертвы.

Йегуда-Лейб глянул вперед: он почти в самом конце улицы, вдруг удастся выбраться раньше, чем они его догонят?

Не факт, что удастся.

Глубоко вздохнув, он склонился к коляске и прошептал:

— Заранее извиняюсь.

Закутанный сверток беспокойно пошевелился.

И Йегуда-Лейб понесся вперед, налетая на людей и используя коляску как таран. Один из преследователей грязно выругался. Солдаты стали расталкивать хасидов, суматоха перешла в панику, люди пытались убежать подальше от разъяренных солдат, началась давка.

Всеобщее замешательство подарило Йегуде-Лейбу несколько драгоценных секунд. Он уже пробрался через самую гущу, оставив солдат позади, свернул за угол и со всех ног помчался по пустой улице. До места встречи оставалось всего ничего, еще один поворот — и они там.

Маммон выпутался из одеяльца и неуверенно сел в коляске.

— Что случилось? Что это было?

— Солдаты, — пропыхтел мальчик в ответ. — Но, кажется, мы их потеряли.

Маммон обернулся, его глазки-бусинки расширились.

— Нет. Не потеряли.

Оглянувшись, Йегуда-Лейб увидел трех солдат, вынырнувших из-за утла.

— Не гляди — беги! — завопил Маммон.

Йегуда-Лейб рванул за угол. Вдали, у входа в узкий проулок, маячила девочка, и он со всех ног бросился к ней, оскользаясь на мокром снегу.

Блюма окликнула его, когда он был уже совсем близко:

— Что там? Что стряслось?

Йегуда-Лейб не сразу вспомнил, что теперь ее не узнать. К ее неуловимым чертам приходилось привыкать — так глаза привыкают к темноте.

— Потом! — крикнул он. — Бежим!

Они только свернули в проулок, как за утлом раздались тяжелые шаги преследователей, их сапоги грохотали все ближе и ближе.

— Что это? — в смятении спросила Блюма.

В узком проулке надо было идти гуськом, и она сейчас тормозила движение. Йегуда-Лейб приложил палец к губам и замахал на нее: беги же!

Позади сердито переругивались солдаты:

— Куда он делся?

— Вот паскуда!

— Заткнись. Вперед!

Блюма уже почти добежала до конца проулка, топот солдатских сапог затихал в снежной дали, но внезапно девочка пронзительно закричала.

В конце проулка кто-то преграждал им путь.

Блюма попятилась, закрыла рот рукой, но с улицы уже послышался голос солдата:

— Кто тут?

Человек в конце проулка, мыча, шагнул вперед.

Попались.

— Чего ты ждешь? — прошипел Маммон из коляски. — Заплати ему.

— А это еще кто? — с ужасом прошептала Блюма.

Йегуда-Лейб нетерпеливо отмахнулся:

— Владыка Маммон, вечно алчущий. Неважно.

— Кто-кто?

— Потом объясню.

Человек в конце проулка снова замычал. Воняло от него ужасно.

— Что делать? — воскликнула Блюма.

— Сюда! — заорал солдат с улицы, и сапогн загрохотали ближе.

— Говорю же, заплати ему, — повторил Маммон.

И тут Йегуда-Лейб распознал запах.

Это же Мотке! Вечно пьяный перевозчик из их местечка. Из Тупика.

— Мотке! — позвал он.

— Мотке, откуда ты взялся? — прошептала Блюма.

Мотке издал невнятный звук — то ли пытался объяснить, то ли просто откашлялся.

— Не тратьте времени, — вмешался Маммон, — заплатите ему, и дело с концом.

Как бы соглашаясь с ним, Мотке протянул раскрытую ладонь.

— У меня нет денег, — сказала Блюма.

— Ну и у меня тоже, — вздохнул Йегуда-Лейб.

Вообще-то у него в кармане лежала странная монета, подаренная темным незнакомцем, — но он о ней совершенно забыл.

— Веселое дело, — пробормотал Маммон.

Топот сапог был уже совсем близко.

— А у вас? — спросил Йегуда-Лейб. — У вас же наверняка что-то есть.

— Здесь нет, — ответил Маммон. — Ав долг он не пустит.

Три темных фигуры пробежали мимо поворота, но один из солдат все же вернулся и заглянул в проулок.

Йегуда-Лейб лихорадочно соображал.

— Эй, давайте сюда! — заорал солдат.

Чтобы протиснуться в узкий проулок, ему пришлось повернуться боком и руками нащупывать путь.

Впереди — раскрытая ладонь, позади — тянущиеся пальцы.

— Мотке, — в ужасе завопил Йегуда-Лейб, — Мотке, мы же из Тупика!

— Тууупикх… — забормотал Мотке.

Двое других солдат уже протискивались в проулок.

— Хватай их! Держи!

— Ну да, Мотке, Тупик, — убеждал его Йегуда-Лейб. — Там община, и мы все платим тебе жалованье.

— Хрррыхм… — произнес Мотке.

— Мы тебе уже заплатили.

— А! — обрадовался Мотке. — Ага! Туууупикххх…

Он низко поклонился, повернулся, словно дверь распахнул, и дал им пройти.

На второе кладбище Блюма выскочила первой, за ней Йегуда-Лейб с коляской.

Все здесь было как прошлой ночью — холодно, пусто, безжизненно. Но теперь кладбище не ограничивалось кирпичной оградой, а простиралось так далеко, как видел глаз. Вдали из-под снега там и сям торчали надгробия, а высоко над головой небо постепенно меняло свой цвет: серый день переходил в лиловые сумерки и дальше в черную ночь, царившую в Дальнем Краю.

Блюма обернулась посмотреть, не бегут ли по пятам солдаты-мертвецы, но никого не было. Солдаты, проулок и даже перевозчик — все осталось далеко позади.

Йегуда-Лейб с облегчением выдохнул.

— Поторапливайтесь, — велел Маммон. — Понятия не имею, чем ты так разозлил генерала Думу, но рано или поздно он тебя настигнет.

Две пары глаз — зоркие и затуманенные — встретились над головой сидящего в детской коляске демона.

Дул холодный, пронзительный ветер, и Йегуде-Лейбу казалось, что его шею царапает пара когтистых лап. Где же он оставил свой шарф?

— Ну что, — сказал он, — пошли?

— Да, — вздохнула Блюма, вглядываясь в темную даль. — Идем.

Далеко позади вызванивали городские колокола, а они направились вперед, в лиловый сумрак.

Падал снег. Колокола в старой церквушке на холме звонили и звонили, и на первом жабинском кладбище проснулся тот, кто спал в пустой могиле.

Темный Вестник со стоном перекатился на спину и заморгал.

Тысячу лет, не меньше, не удавалось ему проспать целую ночь. Но он все равно не чувствовал себя отдохнувшим. Бледно-серый свет угасающего дня резал глаза, а колокола неумолчно отдавались под черепом оглушительным звоном.

Головная боль — это очень мягко сказано.

Что же случилось?

Темный Вестник стонал и ворочался в могиле, снег присыпал складки его черного одеяния, а память потихоньку возвращалась.

Холодная стеклянная бутылка. Обжигающая нутро жидкость. Улыбающиеся лица. Песня. Танец.

Но что-то еще. Страх или дурное предчувствие. Тяжесть вины.

Что же случилось?

Темный Вестник с трудом встал и, шатаясь, выбрался из могилы. Его тошнило, голова раскалывалась. И едва ему удалось чуть-чуть прийти в себя, как вкрадчивый голос неподалеку произнес:

— Преподобнейший!

Темный Вестник сжал голову руками. Ну пожалуйста, не надо кричать, сделайте такую милость…

— Преподобнейший! — повторил Велиал, легко лавируя между надгробиями. — Я так счастлив, что вас тут застал. Я только хотел…

— Велиал, — сказал Вестник, — умоляю, потише.

— Конечно-конечно, преподобнейший! Но я должен вам сообщить…

Темный Вестник вздохнул.

— Позже, прошу тебя; я не в состоянии…

— Но произошло нечто воистину ужасное. Воистину ужасное!

— Ох, я охотно выслушаю подробности, когда вернусь домой.

Вокруг них трудились гоблины, они разбирали огромный шатер Азазеля, укладывали шесты и полотнища на телеги и сани.

Вестник внезапно сообразил, что уже очень поздно. Неужели он проспал свадьбу?

— Но, преподобнейший… — прошипел Велиал.

— На сегодня все, — объявил Темный Вестник и заковылял к железным воротам кладбища.

Было ясно: Жабинск нынче не празднует. Улицы почти пусты, а если кто и попадается навстречу, то с унылой и скорбной физиономией.

Сколько же времени прошло? Неужели он проспал не одну ночь, а целых две? Или даже больше?

Впрочем, дело явно не в том, что свадьбу отгуляли и забыли. Что-то случилось — что-то серьезное. Ужасное.

Но что?

Сгущались сумерки; Темный Вестник вышел на широкую пустую дорогу, где стоял дом Ребе. Вчерашний снег был утоптан множеством ног, но слухи о страшных солдатах разнеслись по городу, и евреи Жабинска попрятались по углам, опасаясь погрома.

Крутом было пустынно.

В раскалывающейся голове зашевелились воспоминания. Прошлой ночью с ним что-то произошло. Здесь, в Жабинске.

Ладони, отбивающие ритм… Ноги, пританцовывающие в такт хлопкам…

Что же это было?

Со вздохом Вестник сунул руки в глубокие карманы черного одеяния.

Пусто.

Что бы ни случилось, ему нужно вернуть свое орудие, непременно. И так уже слишком много времени потеряно.

Темный Вестник прошел мимо приоткрытой стеклянной двери в большую лавку. Он терпеть не мог таких вещей — распахнутых дверей, выдвинутых стульев, догорающих свечей в опустевших комнатах, поэтому подошел, схватился за холодную ручку двери и потянул.

Слабо звякнул дверной колокольчик, дверь со стуком закрылась.

— Прости, пожалуйста! — произнес голос у него за спиной. Пришлось обернуться.

На другой стороне улицы стоял в дверях молодой хасид; из дома на дорогу лился мягкий свет.

— Прости, что беспокою, — сказал он, — но нам нужен десятый человек для миньяна.

Снег становился все гуще, и Темный Вестник с нарастающим ужасом начал припоминать.

— Псалмы, — пояснил хасид и показал на окно наверху. — Молимся за Ребе.

И как молния сквозь снежный буран, в голове вспыхнули картины.

Ребе. Его доброта. Его дружелюбие.

А потом он упал.

По его вине.

— Помолишься с нами? — спросил хасид.

— Конечно, — отозвался Темный Вестник. — Конечно. Веди.

Лилит была недовольна.

Лилины сгрудились вокруг израненной сестры — вылизывали, мурлыкали, утешали, но Лилит стояла поодаль, глядя в глубину леса, простиравшегося между Тупиком и Жабинском.

Она была страшно недовольна.

Из самой сердцевины кошачьего клубка появилась седая старуха, подошла к Лилит и спросила:

— Начнем войну?

— Что-то нужно делать, — вздохнула Лилит. — Позволить Думе так обращаться с одной из наших сестер и ничего не предпринять в ответ…

Еще одна сестра оторвалась от сгрудившихся в снегу кошек.

— Придется преподать ему урок.

— Да уж, придется, — согласилась Лилит.

— Глупо воевать с Думой, — возразила третья сестра. — С таким же успехом можно сплетничать с Велиалом или торговаться с Маммоном.

— Да, это непросто, — сказала Лилит, — а может, и глупо. Но врага лучше всего бить его же оружием. Действует сильнее.

— Его имя означает молчание, — заметила первая сестра. — А какое у молчания оружие?

— Речь о войне, — пояснила другая. — Оружие Думы — война.

— Вот именно. И он им превосходно владеет, — сказала Лилит.

— Если бы мы заполучили Рохл в Жабинске…

— Надо было забрать Блюму, — прошипела одна из серых сестер, — когда была возможность.

— Не исключено, что она нам еще сослужит службу, — тихо сказала Лилит.

— И как же?

Лилит помолчала. Потом повернулась к остальным кошкам и окликнула:

— Сестра!

Кошачья группка раздалась, явив лежащую на снегу заплаканную женщину в разодранном сером платье, всю в синяках и ссадинах и с переломанной ногой.

— Да? — отозвалась она.

— Как ты думаешь, зачем им понадобилась Блюма?

Раненая сестра села, морщась от боли.

— Точно не знаю. Один из них говорил о каком-то важном орудии.

Глаза у Лилит сузились.

— Орудии?

— А может, они хотят использовать Блюму так же, как мы — Рохл? Как живой сосуд? — предположила одна из сестер.

Лилит поморщилась.

— Может.

— Прости, но я думаю, что им нужен клинок, а не сосуд, — сказала раненая. — Я имею в виду мальчика, который был вместе с Блюмой.

— Что?!

— Его глаза, — задумчиво сказала раненая сестра. — У него очень зоркие глаза.

Лилит отвернулась.

Сплошные вопросы. Чересчур много вопросов.

Думе надо отомстить, это ясно. Но он чрезвычайно опасный враг.

И еще поговаривают, что в этом деле замешан Маммон.

Многовато могущественных игроков. Необдуманные действия могут обернуться бедой.

Возможно, этим нужен именно мальчик. Если так, то Лилит вполне могла бы забрать девочку. Маловероятно, что Думу или Маммона интересует в Блюме то же, что сестер.

Но с Блюмой была связана и другая возможность, невероятная, от нее дух захватывало.

Ложка.

Лилит не могла забыть про ложку.

— Пора действовать, — заговорила она, и все лилины разом подняли головы. — Отведите раненую сестру в наше убежище — для исцеления. Соберите там все силы сестринства и ждите моего возвращения.

— Хорошо, сестра, — хором ответили лилины.

— А ты куда? — спросила раненая.

— Мне нужно кое-что разузнать, — ответила Лилит. — Отправлюсь за советом к Данталиону.

Данталион… Блюма уже слышала это имя.

— Кто это? — спросила она.

— Повелитель слухов и хранитель тайн, — объяснил Маммон; голос у него прерывался, когда коляска подпрыгивала на снежных ухабах. — В его книгах записано все сокрытое, и если Ангела Смерти можно низвергнуть, то Данталион об этом узнает.

Данталион… Где же она слышала это имя?

— А с чего бы этому повелителю слухов делиться тем, что известно ему одному? — пропыхтел Йегуда-Лейб, с трудом толкая коляску.

— Не с чего, — согласился Маммон. — Данталион ревниво охраняет свои тайны. Но у нас с ним крепкий союз: он единственный удостоен чести знать, что хранится в моей Сокровищнице, а за это я иногда — нечасто — могу попросить у него совета. Есть, впрочем, одна закавыка: его ответы подчас нелегко истолковать.

— Понятно, — отозвался Йегуда-Лейб. — Тогда я пойду с тобой, и мы зададим вопрос вместе. Две пары ушей лучше, чем одна.

Маммон от души рассмеялся.

— Ну нет, по его правилам, спрашивать можно только наедине; тайны не рассказывают в компании.

— Хорошо, — согласился Йегуда-Лейб. — Тогда обещай, что попросишь у него разъяснений, если чего не поймешь.

— И это против правил, — сказал Маммон. — Данталиону можно задать только один вопрос. Поэтому так важно спросить правильно.

— И что же ты хочешь у него спросить?

— Может ли смертный низвергнуть Смерть?

Йегуда-Лейб задумался.

— А не лучше бы поконкретнее?

— Это как раз одна из ловушек Данталиона, — усмехнулся Маммон. — Чем конкретнее вопрос, тем меньше информации в ответе. Если я спрошу, удастся ли такому-то мальчику, сыну таких-то родителей, живущему в таком-то месте, развязать войну с Ангелом Смерти и низвергнуть его, чтобы вернуть душу умершего отца, — Данталион просто ответит «нет», а за этим «нет» могут стоять самые разные вещи: может, низвергнуть Ангела Смерти удастся, а вернуть душу отца нет, а может, на свете есть другое место с тем же названием… Короче говоря, любые лишние детали помогают Данталиону скрыть правду.

Блюма шла все медленнее и медленнее и оказалась на несколько шагов позади Йегуды-Лейба и коляски.

Данталион…

Когда на втором кладбище ей не удалось избавиться от своего имени, Лилит предложила спросить совета у Данталиона — вдруг он знает, как это сделать. Вот тогда Блюма и услышала о нем в первый раз.

Когда они доберутся до его дворца, надо будет исхитриться задать и свой вопрос.

Только вот какой?

«Смогу ли я избавиться от своего имени?»

Нет, на такой вопрос можно ответить только «да» или «нет».

«Что нужно сделать, чтобы избавиться от своего имени?»

Нет, «нужно» — коварное слово. Неизвестно, согласится ли она с тем, что предложит Данталион.

«А если бы кто-то захотел…»

Нет и нет.

Трудная задача.

Блюма сунула руку в карман. Ложка была на месте — как всегда, холодная и острая.

Это было почти утешительно.

Почти.

Идущий впереди Йегуда-Лейб остановился.

— Вот! — Маммон обернулся в коляске.

— Что это? — спросил Йегуда-Лейб.

Все трое стояли на вершине небольшого холма, снег валил гуще и гуще, и разглядеть, что перед ними, было нелегко.

Вдалеке уходила в небо высокая каменная башня, и граней у нее было больше, чем звезд.

Блюмой завладел какой-то болезненный страх — и прежде, чем Маммон заговорил, она уже знала ответ.

— Это, — сказал Маммон, — дом Смерти.

Блюме стало совсем худо. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть бесследно.

— Думаешь, справишься? — спросил Маммон.

— Уверен.

Маммон усмехнулся.

— Но зачем ты нас сюда привел? Ты вроде хотел сначала посоветоваться с Данталионом, — сказал Йегуда-Лейб.

— Все верно, — ответил Маммон, — мы туда и направляемся. Но в Дальнем Краю перемещаешься не так, как в мире живых, тут все подвижно. Данталион обитает глубоко под Мертвым городом. Мертвый город лежит за Висельницами, а найти Висельницы можно только убегая от Смерти.

Йегуда-Лейб покачал головой.

— Но я не хочу убегать. Я хочу проникнуть в дом Смерти.

— Знаю, знаю, — ухмыльнулся Маммон и обратил свои глазки-бусинки на Блюму.

Ему не пришлось ничего объяснять. Блюма развернулась и побежала со всех ног.

Впрочем, Маммон и Йегуда-Лейб без труда ее нагнали.

Блюма услышала за собой тарахтение коляски, но ей уже все было безразлично. Что-то тяжелое-претяжелое давило на грудь, такую тяжесть не сбросить.

Смерть.

Смерть всегда возвращается.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Из оцепенения ее вырвал голос Йегуды-Лейба.

— Блюма!

Она вздрогнула, обернулась, но никак не могла вспомнить, что ему надо.

Глаза ее расширились.

— Что?

Йегуда-Лейб протянул руку.

— Идем.

И они медленно побрели по снегу.

— Ты как?

У Блюмы брызнули слезы.

— Я не понимаю… Ну как можно идти туда по своей воле!

Йегуда-Лейб тяжело вздохнул.

— У меня просто нет выбора.

— Есть. Можно убежать отсюда как можно дальше.

— Можно, — согласился Йегуда-Лейб, — но одна умная девочка мне как-то сказала: сколько ни беги — от нее не убежать.

Блюма издала то ли смешок, то ли всхлип.

— И потом, мне еще столько надо узнать…

— Что именно? — спросила Блюма.

Йегуда-Лейб наморщил лоб. Как ответить на такой вопрос?

Так много всего он хотел узнать! Что отец любил есть и пить? Какие цвета ему нравились? Какие песни он пел? Хотелось поглядеть, как отец разжигает дрова в домашнем очаге, увидеть его в драке. А о скольком хотелось расспросить! Какое у отца было детство? Неужели его тоже недолюбливали другие мальчишки? Он хотел знать, где отец побывал, что повидал, в каких сражениях участвовал, почему не вернулся домой, как только появилась возможность…

А получилось только пожать плечами:

— Все.

— Но послушай, когда Темная Вестница приходит за тобой, все совсем не так, — сказала Блюма. — Знаешь, каково это?

Йегуда-Лейб вспомнил узкий закоулок в Жабинске, запах гнили и водки.

— Кажется, да.

— И не хочешь сделать все возможное, чтобы это не повторилось?

— Я именно это и делаю, — сказал Йегуда-Лейб.

— Я тоже, — тяжело вздохнула Блюма.

Йегуда-Лейб неожиданно вспомнил про холодную монетку в кармане: с одной стороны широко раскрытый глаз, а с другой — крепко зажмуренный.

— Ну я надеюсь, что кому-то из нас это удастся.

И тут воздух прорезало яростное шипенье.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Маммон приподнялся в коляске.

Казалось, поблизости тикает вразнобой несметное количество часов.

— Что это? — глаза девочки широко раскрылись.

Маммон широко ухмыльнулся во весь зубастый рот.

— Ты хорошо нас вывела. Это песня Висельниц.

Блюме сделалось не по себе.

— Слушайте меня внимательно, — сказал Маммон. — Вы не должны издавать ни звука; ни в коем случае не раскрывайте рта. Поняли?

Блюма и Йегуда-Лейб разом кивнули.

— Отлично, — сказал Маммон. — Тогда вперед.

Поначалу Висельницы казались небольшой рощей, где на каждом дереве висит один мертвец.

Но только поначалу.

Очень скоро деревья со свисавшими телами стали расти куда теснее, превратились в густой лес повешенных — мужчин, женщин, детей, по четверо, пятеро, шестеро на каждом суку. Но петли не были веревочными, они вырастали, как стебли, прямо из голых ветвей.

Были и пустые петли, готовые, голодные. Йегуда-Лейб не мог отделаться от мысли, что одна из них по праву предназначена ему.

Он глянул на одну из таких узловатых петель — и волосы у него встали дыбом.

Глаза повешенного были открыты. И смотрели прямо на него.

Йегуде-Лейбу захотелось развернуться и убежать, но рядом была Блюма, которая решительно и храбро шагала вперед.

Он опустил голову и толкнул коляску.

Мертвецы висели так густо, что при каждом шаге приходилось раздвигать костлявые тела. Сюда не проникали ни метель, ни даже свет звезд.

Костлявые пальцы висельников с облезшей кожей судорожно сжимались и разжимались.

Надо повернуть назад. Слишком долго это тянется.

Но у него была хотя бы холодная ручка коляски — как напоминание, что внешний мир существует, что он не всю жизнь провел в лесу висельников. У Блюмы даже такого напоминания не было.

И тут Йегуда-Лейб с ужасом понял, что Блюмы не видно.

Куда она подевалась? Нужно позвать ее, убедиться, что она здесь, рядом.

— Блюма? — прошептал он.

Висельники насторожили уши.

Маммон шикнул на него из коляски, и Йегуда-Лейб вспомнил предупреждение.

Нужно хранить молчание.

Целую вечность он толкал и толкал коляску через дебри свисающих тел, — но вот наконец впереди забрезжил просвет.

Конец леса.

Всего один висельник теперь оставался между ним и Мертвым городом, оборванец, одни кости, черная солдатская шинель изрешечена множеством пуль. В застывшей навеки улыбке поблескивает золотой зуб.

Но что-то было не так. Все глухо затихло.

Блюмы здесь нет. Где же она?

Йегуда-Лейб испуганно обернулся.

Если раньше единственным признаком жизни в этом лесу были колыхавшиеся тела повешенных, которые он задевал, то сейчас и они замерли.

Где же она? Где Блюма?

Маммон в коляске шепотом предупредил:

— Тсс…

Йегуду-Лейба охватила паника. Она сбилась с дороги? Повернула назад? Поймалась в одну из пустых веревочных петель?

— Блюма! — крикнул он. — Блюма!

В тишине ночи его крик раскатился как пушечный выстрел.

Блюма!

Блюма!

Блюма!

Йегуда-Лейб услыхал удрученный вздох Маммона.

Медленно-медленно все до единого мертвые тела развернулись в петлях. Глаза всех повешенных уставились прямо на них.

Долгая и страшная тишина.

И тут из гущи висельников вынырнула перепуганная, ничего не понимающая Блюма.

Йегуда-Лейб повернулся к Мертвому городу и бросился туда со всех ног, Блюма за ним. Они бежали не останавливаясь до первых домов на окраине. Только тут Йегуда-Лейб обернулся — и похолодел.

Последнего повешенного — того солдата с золотым зубом, в изрешеченной пулями шинели — нигде не было видно.

— Говорил же я тебе — ни звука, — голос Маммона был хриплым и сердитым.

— Говорил, — согласился Йегуда-Лейб.

— И что ты сделал? Заорал во весь голос!

— Заорал.

— Похоже, мне придется пересмотреть наше соглашение.

Коляска завизжала — Йегуда-Лейб резко остановился посреди заснеженной улицы. Он бросил на Маммона испепеляющий взгляд:

— Не надо мне угрожать.

— Как я могу брать в партнеры того, кто отказывается подчиняться? — возмутился Маммон.

— Это и есть партнерство, — возразил Йегуда-Лейб. — Ты сам сказал в Жабинске, что рискуешь, даже помогая нам попасть в Дальний Край, так что теперь нет смысла идти на попятный. Ты просто пытаешься меня запугать.

— Я поверить не могу, — вздохнул Маммон, — что ты способен на такую неосторожность, такую идиотскую ошибку.

— Это не ошибка.

Йегуда-Лейб и Маммон замолчали: это были первые слова Блюмы с тех пор, как они выбрались из Висельниц.

— Это не ошибка, — повторила она. — Я сбилась с дороги, повернула назад. Если бы я не услышала, как Йегуда-Лейб меня зовет…

Маммон вздохнул:

— Тебе невероятно повезло, девочка.

Блюма стиснула зубы так, что чужие, бесформенные губы побелели.

— Спасибо, — сказала она Йегуде-Лейбу.

— Нужно двигаться, — бросил Маммон. — Если кто пронюхает, что вы тут…

Йегуда-Лейб развернул коляску и покатил.

Теперь он мог рассмотреть останки Мертвого города.

Бесформенные остовы сгоревших домишек на окраине быстро сменились высокими многоквартирными домами. Двери стояли нараспашку. Ровные ряды окон зияли черными провалами — не сияющие стеклянные глаза, но рты с острыми осколками зубов. Высоко натянутые бельевые веревки провисли под тяжестью белья, которое ветер и снег давным-давно превратили в лохмотья. Мусор беспорядочно летал по улицам и комнатам. Вокруг никого не было. Ни людей, ни лошадей, ни даже крыс. Никого.

В более фешенебельной части города картина изменилась. Дома были затейливо изукрашены, но виноградные лозы и цветы, вырезанные в камне, стерлись и словно завяли, мрамор почернел от сажи. Сквозь разбитые эркеры виднелись некогда роскошные гостиные: диваны и кресла выпотрошены, слой красок на картинах стерт до основания.

Теперь приходилось идти очень осторожно, лавировать, пробираясь через заторы сломанных экипажей, двуколок и телег, запрудивших улицу.

Они добрались до запущенного парка. Нестриженая трава торчала из-под толстого слоя снега, как щетина на бледном лице покойника. На заброшенных прилавках просторного рынка были навалены груды гнилых, промерзших овощей.

Холодный ветер длинными ледяными пальцами лез Йегуде-Лейбу за воротник.

Вскоре они вышли к широкой замерзшей реке, перерезавшей Мертвый город словно шрам, и перебрались на другой берег по полуразрушенному мосту, нависшему над самой водой. Корабли бросили якорь, да так и вмерзли в лед, и их неестественно наклоненные мачты напоминали Блюме тянущиеся из-подо льда пальцы.

Они поднялись по извилистой тропе уже до середины крутого холма в самом центре города, когда Блюма обернулась — еще раз поглядеть на мачты, убедиться, что они все же деревянные и не шевелятся, — и обмерла от страха.

Кто-то несся по дороге.

— Ничего страшного, — успокоил ее Маммон. — Это всего лишь гоблин.

— Всего лишь гоблин? — прошептала Блюма.

Маммон ухмыльнулся:

— Детка, в Мертвом городе есть много чего пострашнее маленьких гоблинов.

Это прозвучало не слишком утешительно.

— Может, пойдем побыстрее? — Блюма нащупала холодную ложку в кармане юбки — просто чтобы убедиться, что та на месте.

Наверху на холме, казалось, была самая старая часть Мертвого города. Ни домов, ни лавок — лишь руины из побуревшего камня.

Йегуде-Лейбу с трудом удалось вкатить коляску по крутой осыпающейся лестнице, ведущей во внутренний двор — жуткий, безмолвный, заваленный снегом.

— Почти пришли, — Маммон показал узловатым пальцем на большущую кучу щебня в центре двора. — Нам сюда.

— Куда?

Запыхавшийся Йегуда-Лейб не мог понять: как тут двигаться дальше?

— Сюда.

Йегуда-Лейб ожидал, что внутри этой груды камней будет темно, как в могиле, но там непонятным образом оказалось светло — впервые в Мертвом городе. Теплый мерцающий свет был похож на пламя свечей, но не было ни свечей, ни фонаря, ни очага. Лишь пустой дверной проем, ведущий в никуда. И каменная стена за ним.

— Что это? — спросил Йегуда-Лейб.

— Вход, — ответил Маммон.

— Куда? Тут же ничего нет!

Йегуде-Лейбу вдруг показалось, что все эта затея была отвлекающим маневром, а то и попыткой заманить их в ловушку, взять тепленькими.

— Что случилось с твоими зоркими глазами? — хмыкнул Маммон.

Йегуда-Лейб покачал головой:

— Ничего не вижу.

— Подсказать? — предложил Маммон.

Казалось, Йегуда-Лейб сейчас его задушит.

Но здравый рассудок победил.

— Подскажи, пожалуйста, — попросила Блюма.

— С той стороны, — сказал Маммон.

Йегуда-Лейб с трудом прокатил коляску по неровному полу на другую сторону дверного проема.

И все стало ясно.

— Ну вот видишь, — сказал Маммон.

Дверь вела в большой натопленный зал, где при свете свечей склонились над толстыми фолиантами старики-мертвецы.

— Что это? — прошептала Блюма.

— Ешива Данталиона, — пояснил Маммон.

И, легко выскочив из коляски, первым вошел внутрь.

Йегуда-Лейб никогда не был в настоящей ешиве, но много раз видел дома, в Тупике, как мужчины учатся в хедере. И сразу понял: здесь что-то не то.

— Почему так тихо?

Блюма остановилась, прислушалась.

И правда. Только скрипят длинные деревянные скамьи да шелестят страницы. Седобородые старцы сидят плечом к плечу, их много, но никто не обращается к соседу с вопросом, не уточняет толкования, не затевает спор.

— Надо же, — воскликнула Блюма, — они учатся каждый сам по себе!

— А как же иначе? — отозвался Маммон.

— У нас люди учатся все вместе, — сказала Блюма, — помогая друг другу.

Маммон хмыкнул:

— Ну а здесь не так.

— А почему? — спросил Йегуда-Лейб.

— Мертвые приходят к Данталиону лишь по одной причине — в поисках тайны. А тайны не для того, чтоб ими делиться.

— Но как они могут быть уверены, что правильно поняли прочитанное? — спросила Блюма.

— Никак, — усмехнулся Маммон. — И это прелестно.

Блюме это вовсе не показалось прелестным. Скорее печальным. Больно уж одинокими выглядели все эти люди.

Зал простирался во все стороны дальше, чем видит глаз, и всюду за длинными деревянными столами сидели читающие. По стенам уходили высоко в темноту бесчисленные стеллажи с книгами — на пергаменте и на бумаге, на коже и на бересте, даже на глине и на камне. Непереплетенные рукописи, ломкие свитки, исчерканные листки заполняли все свободное пространство. Встречались книги без обложки или с оторванным корешком.

Блюма не могла вообразить, сколько времени понадобится, чтобы отыскать нужную книгу. Сто лет? Двести?

— Как вообще кто-то может найти нужную тайну в этих завалах?

— Ну в этих книгах нет никаких тайн, — ответил ей Маммон, — лишь комментарии к комментариям, книги о книгах о слухах о том, что когда-то сказал Данталион.

Проходя мимо старика, который тихонько читал вслух, шевеля губами, Йегуда-Лейб замедлил шаг и прислушался.

— В «Тайне тайн твоих» сказано, — бормотал тот, — что владыка Данталион не кто иной, как змей, искушавший Адама и Еву в Эдемском саду, но это принято считать поэтической метафорой. «Знание сокрытого», однако, приводит мнение, что существует расхождение в пунктуации между первоначальными десятью заповедями, уничтоженными Моисеем у подножья горы Синай, и второй версией скрижалей, данных Всевышним, да будет Он благословен. «Знание сокрытого» утверждает, что это расхождение, известное лишь Моисею, и есть начало Данталиона…

Йегуда-Лейб обернулся и увидел, что Маммон улыбается во весь рот.

— Тут можно учиться до бесконечности и ни на шаг не приблизиться к тайне, которую ищешь.

— Но как же продвинуться вперед? — спросил Йегуда-Лейб.

— Путь находит тот, кто способен разглядеть истину под толстым слоем слухов и заблуждений.

И Маммон кивком показал на узкую щель между двумя шкафами. Отсюда уходила крутая узкая лестница; внизу плясал одинокий огонек свечи.

— Впрочем, вперед может идти только тот, кто прошел испытание, — сообщил Маммон, спускаясь в темноту.

Человек, который сидел возле свечи, уставив глаза в книгу, был невероятно стар. Борода оплетена паутиной, во рту торчит последний зуб, хорошо хоть два глаза осталось.

— Вы хотите пройти дальше? — проскрежетал он.

— Да, — кивнул Йегуда-Лейб.

— Хорошо, — старец выпрямился. — Откройте мне тайну.

У Йегуды-Лейба забилось сердце. Открыть тайну? Какое странное испытание! Какую-то конкретную тайну? Или же то, о чем старик никогда не слышал? Тайна какого рода позволит им войти?

Но Маммон с улыбкой оттеснил его.

— Нет.

Йегуда-Лейб опешил.

— Верно, — сказал старец со свечой и потянулся открыть дверь, почти не видную во мраке.

— Как это «нет» может быть правильным ответом? — поразился Йегуда-Лейб.

— То, чему учатся в ешиве Данталиона, не имеет никакого значения, — объяснил Маммон. — Тут тайны скрывают, а не открывают. Но кое-какую пользу от здешней учебы получить можно — не знания, конечно, а понимание, как разглядеть спрятанную под ними истину. Если ты откроешь первому стражу тайну, как он просит, неважно, какую именно, — ты разгласишь ее. Она перестанет быть тайной, а значит, ответ не годится. Единственный подходящий ответ — нет.

Второй зал, где изучали комментарии, был похож на первый, только гораздо меньше: книги тут можно было подержать в руках, пролистать и даже прочесть за обычную человеческую жизнь. Учеников тоже было поменьше, они сидели за просторным круглым столом, отвернувшись от стола и друг от друга, и загораживали свои книги от остальных. Йегуда-Лейб хотел задержаться и послушать их бормотание, но Маммон торопил. Обойдя стол, они спустились по винтовой лестнице.

Внизу сидел еще один старец и читал при свете единственной свечи.

— A-а, хотите пройти в третий зал? — протянул он.

— Ну да, — нетерпеливо подтвердил Маммон.

Старец стал поглаживать свою длинную курчавую бороду, и в мигающем свете свечи Блюма заметила, что борода эта обвила подлокотник его кресла как плющ.

— Вижу, — кивнул старец. — Вы долго учились и многому научились. Но прежде чем я впущу вас в третий зал…

Маммон тяжело вздохнул, как будто далеко не в первый раз выслушивал эту речь.

— …прежде чем я впущу вас в третий зал, я должен задать вам вопрос: сколько тайн вам открылось во всем, что вы изучили, во всем, что вы здесь узнали, во всех разобранных комментариях, во всех прочитанных трактатах?

Маммон набрал полную грудь воздуха, словно своим ответом собрался задуть едва теплящуюся свечку, но тут вперед выступил Йегуда-Лейб.

— Нисколько. Мы не узнали ни одной тайны.

— Мудрые слова, — отозвался старец и открыл люк в полу. — Проходите.

— Как ты догадался? — спросила Блюма, когда они спускались по лестнице в тускло освещенный третий зал.

Йегуда-Лейб пожал плечами.

— Это ведь тот же вопрос, что и первый, только на него должны клюнуть не новички, а ученые мужи. Если что-то написано в книге, а книга стоит на полке и ее может прочитать любой, разве это тайна?

— Молодец, — похвалил Маммон.

Третий зал оказался совершенно не похож на первый. Маленький квадратный стол посреди комнатушки с земляным полом. Ни стульев, ни скамей — лишь на столе раскрыта потрепанная книга, а рядом тускло горит свечка. Перед столом толпилось семеро, и все они одновременно читали книгу. Один из них потянулся перевернуть страницу, другой — видимо, еще не дочитавший — предупреждающе кашлянул, и рука повисла в воздухе.

В комнатке и без них троих было так тесно, что им с трудом удалось не побеспокоить читающих талмудистов.

Маммон свернул в длинный коридор, в конце которого мерцала единственная свеча.

Йегуда-Лейб двинулся за ним, потом обернулся: где Блюма?

— Я бы на твоем месте поостерегся, — обернувшись, сказал Блюме Маммон. Та остановилась возле стола и пыталась через головы читающих заглянуть в потрепанную книгу. — Там рассказы о беседах с Данталионом. Эта книга чрезвычайно опасна.

— Почему? — спросила Блюма.

— Потому что некоторые рассказы правдивы.

И она неохотно отвернулась от стола.

В отличие от первых двух стражей человек со свечой в дальнем конце коридора выглядел молодым и полным сил, на подбородке у него пробивалась рыжая бороденка.

Йегуду-Лейба, однако, не обманул его вид: в глазах стража читалась вековая мудрость.

— Добро пожаловать, Маммон, — поднялся тот из-за стола. — Данталион ждет тебя.

— Да, в соответствии с нашей договоренностью я пришел к нему за советом.

Страж отложил книгу, которую читал, и открыл лежащий рядом толстенный том.

— Все верно.

Йегуда-Лейб удивился:

— А разве здесь не будет испытания?

Рыжебородый улыбнулся.

— Согласно договоренности владыка Маммон имеет право посетить Данталиона без предварительных испытаний. Остальных, однако, ждет вопрос.

— Какой?

— В любом случае он не стоит твоего внимания, — заметил Маммон.

— Почему?

— Потому что, если ты ответишь неправильно, тебя не пропустят, а если правильно — окажешься там, куда не хочешь попасть.

Странная логика.

С лица стража не сходила улыбка.

— Так какой вопрос? — повторил Йегуда-Лейб.

— Уверен, что хочешь услышать? — спросил страж. — Если вопрос будет задан, на него придется отвечать.

— Ладно, хватит, — вмешался Маммон. — Я пришел посоветоваться с Данталионом. Давай сюда книгу.

— Прошу, — страж подвинул толстый том в переплете из телячьей кожи к Маммону и ткнул пальцем посреди страницы. — Тут.

Маммон левой рукой взял со стола тонкое перо, обмакнул в чернила и что-то нацарапал в книге, увенчав запись огромной петлей вопросительного знака.

— Отлично, — и страж привычным движением захлопнул фолиант.

И тут же другой рукой снова его открыл.

Там обнаружилась вложенная вместо закладки карточка из кремовой бумаги, которой раньше не было. На ней рукой Маммона был аккуратно выписан длинный ряд букв и цифр. Чернила на карточке еще не просохли.

Маммон осторожно взял карточку, и, словно в ответ на это, невидимая дверь позади стража со скрипом приоткрылась, и в коридоре сделалось светлее.

— Данталион готов тебя принять, — сказал страж.

Маммон глубоко вдохнул и вошел в дверь.

Йегуда-Лейб подался вперед, пытаясь разглядеть, что за дверью, но успел понять лишь то, что там очень просторно.

Страж облегченно вздохнул, аккуратно положил перо и уселся поудобнее. Однако же не возобновил чтение, а сложил руки и выжидательно посмотрел на детей.

Йегуда-Лейб услышал за спиной голос Блюмы:

— Вопрос. Я жду вопроса.

Рыжебородый усмехнулся.

— Очень хорошо. Но если вопрос будет задан, на него придется отвечать.

— Я понимаю, — сказала Блюма.

Страж встал, закрыл глаза и начал нараспев декламировать, словно читал молитву:

Йегуда-Лейб лихорадочно соображал.

Из предыдущих испытаний он понял, как редко встречаются настоящие тайны — те, что известны лишь тебе одному.

Йегуда-Лейб стремительно проделал обратный путь во времени — из ешивы, через Мертвый город, Висельницы, кладбище, через Жабинск, Сокровищницу, сквозь холодную темную ночь к тому страшному мигу в лесу.

Ноги скребут по снегу, покрасневшему от крови, — и застывают.

Отец, похожий на него — сильный, стремительный, опасный, — неслучайная встреча.

Как он сам будет выглядеть с бородой? А когда борода начнет седеть?

Цепкие руки отца.

Остывающее тело отца.

Взрослые в Тупике наверняка знали, кто его отец, — об этом шептались все вокруг.

Неужели правильный ответ — отец?

Нет, про отца все знали. Какая уж тут тайна?

И тогда Йегуда-Лейб увидел то, что все время было в тени, прямо за спиной отца.

Ответ.

Блюма лихорадочно соображала.

Единственная известная ей тайна… Рука скользнула в карман юбки — убедиться, что ложка на месте.

Бегство, которое завело так далеко. Ложка. Странно до мурашек, но и приятно вертеть ее в пальцах. Похожее ощущение — от того, что лишилась своего лица.

Даже теперь ледяная ложка, казалось, примерзает к теплым пальцам.

Все так. Ответом должна быть ложка. Но…

Как это может быть? Откуда бы мертвецы, нашедшие дорогу к этому столу, могли знать о ложке в ее кармане? Такого не может быть.

Или может?

Смутное ужасное знание крепло в ней, и отмахнуться от него было уже невозможно.

В конце концов, чем была ложка? Откуда она взялась?

Блюма провела кончиком пальца по поверхности ложки.

Она знала ответ.

Страж уселся за стол.

— Каков же ваш ответ?

— Мой ответ… — тихо сказала Блюма.

— Думаю, это… — сказал Йегуда-Лейб.

А «Смерть» они произнесли хором.

Страж широко улыбнулся, показав зубы. Дверь за его спиной со скрипом приоткрылась.

— Правильно.

Йегуда-Лейб облегченно выдохнул. Он видел — за дверью пляшут огни, теплые и манящие.

Вот только странно: зал, куда вошел Маммон, был большой, просто огромный, и гулкий. А комната за дверью казалась маленькой и даже уютной.

Что там?

Сейчас увидим.

Йегуда-Лейб шагнул вперед и взялся за дверную ручку.

— Стой! — раздался у него за спиной голос Блюмы.

Йегуда-Лейб резко обернулся. Он почти забыл, что не один.

— Не надо, — сказала Блюма.

— Почему? Я хочу встретиться с Данталионом.

— Я тоже.

Она дернула его за руку и рывком захлопнула дверь.

Йегуда-Лейб пришел в ярость. Он колотил в дверь, отчаянно дергал ее. Дверь не шелохнулась.

— Что ты наделала!

Блюма вздохнула.

— А ты не помнишь, что сказал Маммон? Если ответишь правильно, окажешься там, куда не хочешь попасть.

Глаза Йегуды-Лейба расширились. Она права!

— У тебя умная подружка, — ухмыльнулся рыжебородый.

— Куда ведет эта дверь?

— К ответам. Может, ответам Данталиона, а может, вашим собственным.

— Нашим собственным? — в замешательстве переспросил Йегуда-Лейб.

И тут до него дошло.

Ответ, который они только что дали.

Йегуда-Лейб поежился: еще миг — и он бы вошел в дверь, чтобы встретить свою смерть.

А страж все улыбался.

— Спасибо, — тихо сказал Йегуда-Лейб Блюме, но она уже возвращалась к столу.

— Я хочу задать вопрос Данталиону.

Страж кивнул.

— Ты заслужила это право.

Блюма схватила тонкое перо со стола и, как только фолиант раскрылся, быстро написала в указанном месте свой вопрос. Тем же привычным движением страж захлопнул книгу, а затем снова открыл, и между страницами обнаружилась кремовая карточка с рядом букв и цифр, написанных Блюминым почерком.

Когда Блюма вытащила карточку из книги, дверь за спиной стража со скрипом приоткрылась.

— Данталион готов тебя принять, — сказал страж.

Глубоко вдохнув, Блюма шагнула внутрь.

Страж захлопнул за ней дверь и вернулся на свое место.

— Ну а ты? Тоже хочешь посоветоваться с Данталионом?

— Да, — кивнул Йегуда-Лейб. — Хочу.

Прежде чем он успел что-то добавить, книга раскрылась, и страж протянул ему перо.

— Я хочу задать вопрос, — наконец пробормотал Йегуда-Лейб, покраснев, — но…

Страж склонил голову набок.

— В чем загвоздка?

— Ну… Я не учился грамоте.

Рыжебородый откинулся на стуле.

— Тяжелый случай.

— А вы сами не могли бы написать мой вопрос?

Страж покачал головой.

— Это было бы неправильно; можно сказать, неслыханно. И к тому же не решило бы проблему.

— Почему?

— Потому что Данталион — это книга, — веско произнес страж.

— Книга?

— Да. Много-много томов. И если ты не в состоянии прочесть его ответ…

У Йегуды-Лейба горели щеки. Глаза наполнились слезами. Одна и та же история, снова и снова: дурень, хулиган, бестолочь, грош ему цена, от него одни неприятности…

Что же теперь делать? Мало того, что ответ нужен позарез, — теперь еще Маммон и Блюма исчезли за дверью. А если он их не найдет? Навсегда останется тут, погребенный под руинами Мертвого города?

Он злился все сильнее.

Но внезапно произошла удивительная вещь.

Дверь сама по себе приоткрылась.

На лице стража ясно читалось замешательство.

А за дверью, похоже, таился тот огромный зал, куда вошли Блюма и Маммон.

Наклонившись к двери, страж прошептал:

— Вы уверены?

Вместо ответа дверь приоткрылась шире.

Он повернулся к Йегуде-Лейбу:

— Что ж, владыка Данталион готов тебя принять.

Время от времени толстенный фолиант, лежащий перед стражем последней двери Данталиона, заполняется вопросами до последней страницы, и тогда его убирают и заменяют точно таким же новым. Исписанные тома попадают на полки, и Данталион прирастает вопросами, которые задают те, кто добрался сюда.

К этим записям можно обратиться и сегодня, и книга, которую видели Маммон, Блюма и Йегуда-Лейб, по-прежнему стоит на полке.

Вот витиеватым почерком Маммона выведено: «Может ли смертный низвергнуть Смерть?»

На следующей странице — ровная аккуратная запись Блюмы: «Как меня зовут?»

Страницей дальше — запись, позволившая Йегуде-Лейбу войти. Четкими заглавными буквами выписан единственный вопрос, который он успел задать: «Отец? Эй? Ты где?»

Но чтобы понять, что случилось потом, нужно отлистать назад, к странице перед вопросом Маммона.

Запись мелким кудрявым почерком гласит: «Мальчик или девочка?»

Под вопросом — похожий на библиотечный шифр ответ Данталиона: О 32 Ж 12 И 166.

Этот каталожный номер ведет к полке, на которой стоит книга с надписью на титульном листе «К эволюции столовых приборов».

На первый взгляд ответ кажется бессмысленным, но, если долистать до указанной Данталионом страницы 166, все прояснится.

Здесь на гравюре изображена изящная, но, в сущности, совершенно обычная чайная ложка.

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Маммоном; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Он был один.

На кремовой карточке в его руке значилось:

ФБ 94 К 7 Г 391

Ему нравились петельки Ф; когда-то, давным-давно, он заплатил итальянскому писцу немалую сумму за это Ф, и оно того стоило.

Маммон раньше нередко обращался к Данталиону за советом, поэтому понимал, как здесь все организовано: зал ФБ, ряд 94, стеллаж К, полка 7, том Г, страница 391. И все же дорога к ответу была непростой: из необъятной базилики, в которой он очутился, надо было, пройдя через залы А, Б, В, Г, Д и так далее, дойти до зала Ф, свернуть в боковой проход, миновать зал ФА и, наконец, попасть в ФБ. Путь будет долгим и одиноким — Данталион об этом позаботился.

Огромные однообразные залы с рядами стеллажей впечатляли. Освещались они через круглые витражные окна высоко в куполе, с соответствующими буквами на каждом окне. Рассеянный лунный свет позволял разве что разглядеть книги, но уверенности не прибавлял. Высокие узкие стеллажи поднимались на десятки и десятки метров вверх к сводчатому потолку, поэтому до большинства полок можно было добраться лишь по одной из шатких лестниц на колесиках, но, сверившись с карточкой, Маммон с облегчением убедился, что ему нужна всего лишь седьмая полка.

В чертогах Данталиона и раньше было холодно, но, кажется, все-таки не настолько. И хотя Маммон шел быстро, его острые зубки все равно стучали, как дергающийся телеграфный ключ.

Вскоре он обнаружил причину небывалой стужи: купольное окно в зале О было разбито. Снежные хлопья лениво падали сверху, и все стеллажи по левую сторону прохода накренились или повалились.

Надо поставить в известность стража. Разбитое окно означает, что сюда можно попасть со стороны. Нельзя, чтобы кто-то получил беспрепятственный доступ к книгам, — в конце концов, каталог Сокровищницы Маммона тоже где-то здесь.

Впрочем, злоумышленник вряд ли бы мог самостоятельно отыскать конкретный том. Система организации для непосвященных непостижима, к тому же вкус Данталиона требовал совершенно одинаковых книг в переплетах из коричневой кожи — и никаких опознавательных знаков на обложке и корешке.

Свернув в зал ФБ, Маммон ускорил шаг — он уже почти на месте! — и двинулся вдоль пронумерованных стеллажей. Остановившись у темноватого прохода к девяносто четвертому ряду, он снова сверился со своей карточкой. Все верно.

Маммон направился к нужному стеллажу — и застыл на месте.

Чьи-то шаги. Быстрые шаги.

Он мог поклясться: совсем рядом кто-то бежит.

Но никого не видно.

Это как раз не удивляло: Данталион предпочитал принимать посетителей по одному, и у него был способ скрывать их друг от друга, если они появлялись в хранилище одновременно.

Но лишь немногие удостаивались привилегии доступа к томам Данталиона. И, если уж Маммон был тут не один, он хотел знать, кому выпала эта честь.

Скоро, однако, шаги стихли, воцарилась тишина — такая глубокая, что Маммон засомневался, слышал ли вообще что-нибудь.

Он не торопясь пошел вдоль девяносто четвертого ряда, с легкостью нашел стеллаж К и отсчитал седьмую полку снизу.

Под томами-близнецами были привинчены буквы из меди — А, Б, В, Г… — тоже совершенно единообразные, отполированные до блеска.

Маммон закатил глаза. Что за выпендреж!

Ряд 94, стеллаж К, полка 7, том Г. Вот он, ровнехонько над маленькой медной Г. Несколько шагов по хлипкой лестнице — и ответ у него в руках.

Маммон зажал карточку в зубах и стал подниматься по шатким ступенькам.

Даже странно, до чего он волнуется. Возможно, Йегуда-Лейб уже нашел свою смерть, и такой вариант Маммона вполне устраивал. Но если затея мальчишки и впрямь осуществима, это сулило немалую прибыль.

У Маммона прямо руки зачесались.

Он потянулся к полке, но когда поднял глаза, то от неожиданности чуть не свалился с лестницы.

Том Г, так? Он снова взглянул на карточку. Все верно, том Г. Он видел его снизу!

Однако же на седьмой полке над буквой Г было пусто, а том В наклонился к тому Д.

Но ведь он только что видел этот том! Куда же тот подевался?

Маммон заглянул по другую сторону полки — там не было места, куда могла бы завалиться книга.

Что произошло?

Маммон быстро спустился вниз. Но едва его нога коснулась холодного мраморного пола, он изумленно ахнул.

Вот же он, том Г, стоит на своем месте на седьмой полке!

С тяжелым вздохом Маммон снова полез по лестнице. Может, он ошибся полкой и искал на шестой или на восьмой?

Он внимательно оглядел соседние полки — но нет, они были заполнены книгами. А при следующем взгляде непроизвольно вскрикнул. Это точно была седьмая полка. И том Г снова исчез.

Что за бред! Он проделал долгий путь, чтобы получить ответ в соответствии с условиями договора. За все годы союза с Данталионом он ни разу не сталкивался с исчезновением книги — и не собирался сдаваться.

Надо потолковать с тем парнем у двери.

Маммон спрыгнул на пол, пробежал вдоль ряда, свернул в центральный проход, но тут же остановился.

На пюпитре для чтения лежал один из томов Данталиона. Маммон был совершенно уверен: когда он проходил тут в первый раз, его не было.

Конечно же, он не мог знать, что это тот самый том, но сильно подозревал, что так и есть.

С книгой в руках он вернулся к стеллажу К в девяносто четвертом ряду.

Тома Г на седьмой полке не было. Значит, это наверняка он.

Спрашивая совета у Данталиона, Маммон всегда действовал одинаково, вот и сейчас он открыл книгу и прочел на титульном листе:

— Отлично! — пробормотал он себе под нос.

И быстро долистал до 391-й страницы, где должен был найтись ответ.

— Что-о? — вырвалось у Маммона.

Невероятно! Между страницами 390 и 391 торчали неровные бумажные зубцы — здесь явно выдрали страницу. И при этом нумерация страниц не нарушилась, за 390-й следовала 391-я.

Странности продолжались.

Маммон вздрогнул и поднял глаза от книги.

Что это?

Кто-то крикнул:

— Эй!

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Блюмой; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Она была одна.

На кремовой карточке ее собственным почерком было написано: ФБ 94 К 7 Г 390.

Блюма быстро сообразила, как тут все организовано. Пройдя из базилики в просторные залы со стеллажами, она заметила буквы на витражных окнах в вышине. Вот А. Она прошла в следующий зал: Б. В зале Е Блюма увидела боковые ответвления и поняла, что будет делать, добравшись до зала Ф.

Ей не хотелось задерживаться дольше необходимого — безмолвие и неподвижность давили на плечи, пригибали к земле, грозили: замолчи, замри. Нужно отыскать свое имя, избавиться от него — и поскорее выбраться отсюда.

Само собой у Блюмы получилось двигаться побыстрее и все же не нарушать гнетущую тишину: она пошла на цыпочках, чтобы не стучать каблуками.

С каждым залом воздух становился все холоднее, и когда она в первый раз услышала звук, то решила, что у нее стучат зубы. Но нет, ее зубы крепко сжаты.

Блюма застыла на месте.

Что это за звук? Будто рядом стучит дергающийся телеграфный ключ.

Но ведь здесь никого нет.

Никого?

Блюма еще больше испугалась и побежала, по-прежнему стараясь не шуметь. В спешке она не обратила внимания на то, что творилось в зале О, — разбитое окно в куполе, упавшие стеллажи в левом ряду.

А главное, она и не подумала обойти небольшую кучку снега в центре зала. Не подумала, что оставит следы.

К тому времени, как Блюма добралась до зала Ф и свернула в боковой проход, она уже мало что соображала. Теперь девочка была уверена: тут кто-то есть, кто-то за ней гонится, кто-то ее преследует, а она устала, устала, устала бежать, так долго она уже спасается бегством и так много жаждущих ее поймать — Темная Вестница и демоны, лилины и солдаты, и она готова, готова навсегда отказаться от имени, стать невидимой, неуловимой, — и вот тогда можно будет наконец передохнуть…

В зал ФБ она вбежала, уже не заботясь о том, слышно ее или нет. Свернула в девяносто четвертый ряд, миновала первые стеллажи, притормозила возле И, ну а вот и К, поднялась по лестнице, увидела седьмую полку, тома А, Б, В…

Вот он. Том Г.

Блюма еще раз сверилась с карточкой:

ФБ 94 К 7 Г 390.

Это он.

Блюма облегченно выдохнула и сняла том Г с полки. Спустилась вниз и торопливо перелистала книгу. Вот и 390-я страница.

Шрифт был мелкий, плотный. Будь у Блюмы силы задержаться в хранилище, чтение, возможно, увлекло бы ее. Но взгляд притягивало как магнитом короткое слово в правом нижнем углу страницы:

Вот оно. Слишком незначащее, слишком маленькое, пять буковок практически раздавлены тяжелым черным шрифтом.

Рука сама собой скользнула в карман юбки и наткнулась на холодный металл.

Как же положить свое имя в ложку?

У Блюмы возникла идея, но она не была уверена, что это разрешено. Точнее говоря, уверена, что не разрешено. Но она ведь затем сюда и пришла — унести кое-что из хранилища.

Бросив взгляд по сторонам, Блюма ухватила лист со страницами 389 и 390 и выдрала его из книги — осторожно, чтобы не повредить свое имя.

Готово.

Она поднялась к седьмой полке, всунула книгу на законное место над буквой Г и слезла.

Дело сделано. У нее в руках страница с именем. Осталось избавиться от него.

Блюма быстро сложила лист: пополам, вчетверо, в восемь раз, в шестнадцать. Теперь он поместится в ложке.

Но что-то ее беспокоило. Блюма пыталась убедить себя, что ее волнуют остальные слова на странице — имеет ли она право скормить их ложке? — но на самом деле ее мучило другое.

Ложка. Как она могла одновременно быть и не быть ответом на загадку стража? Чем она была и чем не была?

Но вообще-то каждая лишняя минута в этих стенах — риск. Может, просто забрать лист и разобраться с ним позже?

Да. Так она и сделает.

Блюма глубоко вздохнула и сунула сложенный листок поглубже в карман — пока что не в тот, где лежала ложка. Развернулась и пошла обратно вдоль девяносто четвертого ряда.

Но тут ее охватила неуверенность. Неужели так легко украсть страницу из книги Данталиона?

Надо это проверить. Удостовериться.

Она снова взобралась по шаткой лесенке, взяла том Г и спустилась с ним вниз. Перелистнула страницы — и сердце у нее упало.

Ну конечно! В книге торчал остаток вырванного листа, а рядом — его двойник, и на развороте со страницами 390–391 в правом нижнем углу 390-й стояло ее имя — Блюма.

Она судорожно сглотнула. Нужно что-то придумать, немедленно!

Но что?

Ноги сами понесли ее в центральный проход, и она бросила том Г на пюпитр в конце зала.

Вот оно, ее имя, издевательски таращится на нее как ни в чем не бывало.

Она медленно полезла в карман. Коснулась холодного металла. Вытащила ложку.

Похоже, ложка сама вела ее пальцы.

Блюма осторожно поднесла острый край ложки к последней букве своего имени и начала сцарапывать с бумаги засохшую краску.

Теперь Блюмино имя щепоткой темной пыли лежало в ложке.

Глубоко вдохнув, она крутанула ложку.

Подавила рвущийся из горла всхлип.

Ложка была пуста.

Сработало? Имени больше нет?

Как узнать?

Блюма осторожно вернула ложку в правый карман и только тут вспомнила про вырванный лист.

Дрожащими пальцами она вынула старательно сложенный листок из левого кармана и развернула.

В правом нижнем углу — там, где было ее имя, — пусто.

Блюма снова сглотнула ком в горле.

Она складывала украденный лист, когда услышала — по залу разнесся звук. Кто-то крикнул:

— Эй!

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Йегудой-Лейбом; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Он был не один.

Через дверь в дальнем конце базилики выходил высокий человек в черной шинели.

У Йегуды-Лейба подпрыгнуло сердце, и он выпалил, не успев подумать:

— Отец?

Человек был слишком далеко, чтобы услышать, он уже перешел в следующий зал, и Йегуда-Лейб бросился вдогонку.

Толку не было: пока он пробегал один зал, человек в черном исчезал в другом. Так повторялось снова и снова, зал за залом. С каждой дверью Йегуда-Лейб выигрывал от силы пару секунд. Он хотел окликнуть этого человека, привлечь его внимание, остановить, но не решался нарушить мертвую тишину библиотеки.

Оставалось только догонять.

Для Йегуды-Лейба нескончаемые залы Данталиона были не безграничным хранилищем знаний, но продуманной, тщательно выверенной конструкцией. Его внимание привлекали детали — пюпитры, лестницы, стеллажи, медные буквы, стопки совершенно одинаковых книг. Дальний конец каждого ряда полок упирался в стену, так что перемещаться можно было лишь по центральному проходу. Еще он заметил, что стеллажи двусторонние, а значит, в крайнем случае можно, отодвинув книги, пролезть между рядами.

К тому времени, когда Йегуда-Лейб добрался до зала О, его зоркие глаза уже освоились с четкой планировкой залов Данталиона, но здесь явно что-то было не так, и он замедлил шаг, чтобы понять, в чем дело.

Буква О ни о чем не говорила неграмотному мальчику, и, подняв голову к потолку, он увидел лишь большущий пустой глаз: стекло было разбито внутри буквы, оставив зазубренный черный зрачок, через который с ночного неба падали хлопья снега.

Зато Йегуда-Лейб обратил внимание, что на полу не было осколков стекла. Кто-то, стало быть, позаботился их убрать. Но это не вязалось с опрокинутыми стеллажами, кучками снега на полу и разбросанными по полу книгами, страницы которых промокли, а местами даже смерзлись.

А может, стеклу просто не дали упасть? Но такое сделать непросто. И если кому-то понадобилось разбить окно, зачем вообще беспокоиться, чтобы стекло не упало? Йегуде-Лейбу пришли в голову лишь две причины: звук от падения стекла поднимет тревогу, а осколки под ногами станут опасным препятствием. И то и другое предполагало умышленное вторжение.

Опрокинутые стеллажи представляли собой нечто вроде ступеней, позволяющих проникшему сюда бесшумно спуститься вниз. Некоторые из валявшихся книг были мокрыми, но не промерзшими, а значит, вторжение произошло относительно недавно; при этом на снегу в центре зала отпечатались лишь одни следы, маленькие и узкие, и они вели вглубь хранилища.

Все это наталкивало на пугающую мысль: вломившийся еще здесь.

Но времени для раздумий не было. Нужно поторопиться, если он не хочет упустить человека в черном.

Перелезая через пустые полки упавших стеллажей — чтобы не оставлять лишних следов, Йегуда-Лейб поспешил в следующий зал — и как раз успел увидеть полы черной шинели, исчезнувшей за дальней дверью. Он прибавил ходу, но в следующем зале пришлось притормозить: незнакомец не исчез, как двадцать раз до того.

Он ждал. Стоял посреди зала Ф и смотрел на Йегуду-Лейба.

От неожиданности Йегуда-Лейб не успел разглядеть лицо человека в черном: тот отвернулся и направился в боковой проход — в первый раз с тех пор, как Йегуда-Лейб погнался за ним.

Да в конце концов, отец это или нет?!

К залу ФА Йегуда-Лейб перешел на бег. Человек в черной шинели тоже побежал, и с каждым рывком длинных ног разрыв между ними увеличивался. Йегуда-Лейб понял, что упустит его, если немедленно что-нибудь не предпримет.

— Эй! — заорал он на все хранилище.

— Эй! — откликнулось эхо.

Громко топоча, Йегуда-Лейб ворвался в зал ФБ и, пораженный, остановился.

Перед ним никого не было.

Проход был пуст.

Куда делся человек в черном?

Эхо его шагов еще не смолкло, когда Йегуда-Лейб тихонечко окликнул:

— Ты где?

Никто не отозвался.

Обернувшись, Йегуда-Лейб увидел их.

Двое солдат Армии мертвецов вышли из-за ближайших к двери стеллажей.

Йегуда-Лейб вздохнул. Эх… Почему он не заметил их раньше?

Кто-то позади прокашлялся. Йегуда-Лейб обернулся и узнал высокого, тощего человека в черном, который вынырнул из-за штабелей книг через несколько рядов от него.

Это был вовсе не отец.

Изрешеченная пулями черная шинель, золотой зуб во рту… Повешенный солдат, последний, кого он видел в Висельницах.

Ясное дело. Выследил!

Ну как он мог так сглупить!

Но сейчас было не до сожалений.

— Взять его! — скомандовал солдат с золотым зубом, и Йегуда-Лейб бросился наутек.

Сжимая в кармане юбки ледяную ложку, Девочка-без-имени скорчилась в темном углу дальнего зала Данталиона.

Откуда-то совсем рядом доносились крики, ругательства, шум борьбы, но она не могла понять откуда.

Сердитые голоса. Топот. С полок летят книги, валятся лестницы, словно сами по себе, и внезапно стеллажи один за другим накреняются и падают, как костяшки домино, надо бежать, тут опасно, и она опять спасается бегством, а сил нет, и страшно, слезы туманят глаза, мешают видеть, и она несется по центральному проходу, ее бег эхом отдается в широких залах, только бы вырваться, убежать, нет мочи терпеть эту гнетущую тишину, в которой прячутся неведомые угрозы, она оборачивается, со всех сторон множатся стремительные шаги, слышатся крики и смех, она добегает до разоренного зала, оскользается на кучке снега, взбирается, как по лестнице, по опрокинутым стеллажам, выше, еще выше, все ближе к разбитому О, еще ближе, и голоса внизу утягивают ее в омут, но она уже совсем близко, она уже вдохнула наружный воздух, о зазубренные края разбитого стекла можно порезаться, но она должна это сделать, должна рискнуть, и она прыгает, подол платья цепляется за стекло и рвется, — и внезапно ее окутывает тихая и холодная снежная ночь.

Выбралась!

Девочка-без-имени полной грудью вдохнула обжигающий морозный воздух.

Выбралась!

Но ловушка захлопывается.

Йегуда-Лейб ошибался: зал разгромили не те, кто хотел проникнуть внутрь, а те, кто хотел контролировать выход.

Девочка-без-имени засомневалась, не мерещатся ли ей две свечи в невидимом окне. Огни были слишком неподвижными, даже не мерцали.

Внезапно они мигнули.

Два ярких зеленых глаза уставились из темноты на Девочку-без-имени. Постепенно вырисовался силуэт: громадная белая кошка, тигрица, тугие мышцы сжаты и готовы к прыжку.

Девочка-без-имени узнала бы ее где угодно.

Лилит.

Сохраняй Девочка-без-имени спокойствие, Лилит могла бы и не понять, кто это: в конце концов, имя Блюма потеряла, лицо изменила. Но Лилит, медленно переставляя лапы, подбиралась все ближе, яркие зеленые глаза впились в расплывающееся лицо Девочки-без-имени, и та от ужаса перестала дышать.

Когда Лилит издала глубокий рык, Девочка-без-имени в ужасе выдохнула:

— Нет!

Лилит учуяла запах страха, но окончательно все поняла, лишь разглядев в дрожащих пальцах девочки выставленный как оружие острый холодный предмет.

Ложка.

Девочка-без-имени побежала.

Белая тигрица с рычанием бросилась вдогонку.

Грубые руки. Сильные, цепкие пальцы. Невнятные голоса.

Йегуде-Лейбу связали руки за спиной и набросили на голову мешок.

Его толкали и тащили по закоулкам, лестницам и коридорам, и он давно перестал понимать, куда его волокут. Он потерял счет времени и силился хоть что-то понять в этой сумятице.

Вскоре его вытолкнули на заснеженный простор, и тут на него набросились мороз и ветер.

— В крепость, живо! Не шуметь, огней не зажигать. Шевелитесь!

Это были первые слова, которые он услышал с тех пор, как его сцапали.

Йегуду-Лейба подхватили под руки и быстро потащили вперед. Обессиленный, он не выдерживал такой скорости, так что его попросту волочили, и башмаки соприкасались с землей лишь раз-другой на несколько шагов.

— Поднимите его, — раздался голос.

И Йегуду-Лейба потащили как тюк.

Его толкали и трясли стремительно движущиеся солдаты.

Они шли во тьме, сквозь завывания ветра, вперед и вперед, и когда объявили привал, у Йегуды-Лейба от тряски мозги уже превратились в кашу.

Покой, блаженный покой.

— Поставьте его, — велел командир, и мальчика со всего размаха ткнули ногами в снег.

С головы у него рывком сдернули мешок.

Глаза у Йегуды-Лейба заслезились: даже тусклый лунный свет, который пробивался сквозь падающий снег, ослеплял его.

Перед ним стоял и ухмылялся офицер с золотым зубом.

— Вперед, парень! — скомандовал он.

Лагерь был огорожен по периметру рядами гладко оструганных массивных кольев толщиной с дерево, с остро заточенными концами; частокол напоминал нижнюю челюсть зубастого хищника. По обе стороны узких ворот высились сторожевые башни, и сверху на Йегуду-Лейба таращились часовые, несущие вечную стражу. Ночь была морозной, но ни одно облачко пара не вырывалось у них изо рта или носа — мертвецы не дышат.

Йегуда-Лейб старался не смотреть по сторонам, но чем дальше они продвигались, тем труднее это давалось.

Вдоль широкой дороги, по которой они вошли в лагерь, стояли ряды брезентовых палаток, на каждую с наветренной стороны намело слой снега. Тут не было ни костров, ни жаровен, ни фонарей, ни свечей, чтобы осветить и согреть озябших солдат, и поэтому они не сбивались в кучки, не разговаривали, — они томились, ходили взад-вперед, кусали губы, чистили и проверяли оружие, ждали, что в любой момент может поступить приказ идти сражаться, сражаться, сражаться за свою потерянную жизнь.

Любое событие, любая мелочь, все, что могло отвлечь от этого густо замешенного на ужасе существования, сразу же замечалось.

Вот почему, пока Йегуда-Лейб шел по главной лагерной дороге, чуть ли не вся Армия мертвецов высыпала наружу из палаток поглазеть на него.

Даже маленький отряд мертвых солдат Думы выглядел устрашающе — окровавленные, перевязанные, с мутными, пустыми глазами. Что уж говорить о войске в целом: мертвые царские пехотинцы вперемешку с истекающими кровью прусскими стрелками и павшими французскими гренадерами, усталые римские легионеры, пропыленные спартанские гоплиты, ассирийские лучники, обнаженные до пояса египетские возничие… И все они пялились на Йегуду-Лейба.

На всех давило предчувствие надвигающейся битвы, все были уверены, что она вот-вот начнется.

Ни один звук не нарушал тишину.

Армия была огромной, а дорога — длинной, но Йегуда-Лейб скоро увидел, куда они направляются.

В центре лагеря раскинулся гигантский ярко-алый шатер.

Внутри оказался длинный задрапированный коридор, и там со всех сторон на постаментах и пьедесталах было выставлено знаменитое оружие и военные трофеи: Дюрандаль — меч Роланда, копье кельтского Луга, Зульфикар — меч с раздвоенным лезвием, принадлежавший Али ибн Абу Талибу, даже камень из пращи, сразивший Голиафа.

Свернув из главного коридора, золотозубый офицер отодвинул засов в маленькую камеру.

— Двоих — внутрь, двоих — на охрану, — скомандовал он.

Йегуду-Лейба грубо втолкнули в темно-красную каморку, и, оглянувшись, он понял, что схватили не только его: дюжий солдат в коридоре нес, перебросив через плечо, еще одного связанного пленника.

Ошибки быть не могло. Маммон.

Положение даже хуже, чем он думал. Вряд ли теперь можно рассчитывать на содействие Маммона, раз тот очутился в соседней камере, связанный и с кляпом во рту.

— Смирно! — рявкнул золотозубый. — Генерал идет.

У Йегуды-Лейба заколотилось сердце.

Генерал идет.

Хорошо, что Девочка-без-имени уже привыкла убегать, бросая все, иначе ее схватили бы сразу.

Но Дальний Край устроен странно: то, где ты окажешься, больше зависит не от того, куда ты идешь, а от того, как идешь. И Лилит сплоховала: когда она ринулась в погоню, Девочка-без-имени уже была на полпути к дому.

Снег лежал повсюду. Шорох мягких лап слышался все ближе, и Девочка-без-имени бежала, бежала, бежала, потом петляла меж могильными плитами и надгробиями, а их ряды становились все теснее, а на дорожках то ровный слой снега, то свежевскопанная земля, и, не успев опомниться, она проскочила железные ворота, и вот уже кладбище позади, она в местечке, на грязной улице, и ноги сами понесли ее — как всю жизнь, каждый день несли — вперед, от леса и могил, к освещенным окнам, ко знакомому входу, и только взявшись за дверную ручку, она поняла, где очутилась, рванула дверь и увидела: в отцовской пекарне собрались все мужчины Тупика.

Раскачиваются, бормочут. Молятся.

Один за другим они поднимали на нее глаза. Она ждала, что кто-то окликнет ее по имени, поздоровается, обратится к ней, но взгляды скользили мимо.

Девочка, просто девочка.

Девочка-без-имени остановилась в дверях, и раввин жестом позвал ее войти, пока она не напустила холода.

Оглянувшись, она заметила за кладбищенскими воротами на холме притаившуюся гибкую фигуру, поспешно вошла и захлопнула дверь.

Кто-то читал кадиш.

— Ийсгадал вэйискадаш шмэй рабо! — Да возвеличится и освятится Его великое имя!

И все мужчины Тупика откликнулись:

— Аминь.

Что они тут делают? Почему молятся в пекарне, а не в синагоге, как положено?

Девочка-без-имени пробиралась сквозь толпу в глубину пекарни, а голос, читающий кадиш, высоко возносился над покачивающимися головами мужчин.

Чей это голос?

— Иеэй гимэй рабо мэворах лэолам улэолмэй олмайо! — Да будет великое имя Его благословенно вечно, во веки веков!

Только пройдя через комнату, она поняла. Ну конечно, это отец оплакивает бабушку.

Он стоял в углу возле остывшей печи, опустив голову и сложив руки.

Он казался таким старым.

Не прерывая молитвы, он поднял глаза и посмотрел на нее.

У Девочки-без-имени упало сердце. Было мгновение — всего лишь мгновение, — когда отец ее почти узнал. В его глазах мелькнула тень улыбки — и тут же исчезла. И он отвел глаза, словно она была никто и звать никак.

Девочка-без-имени чуть не расплакалась.

В кого она превратилась? И осталась ли папиной дочкой?

Она повернулась и стала подниматься по лестнице, и вослед ей прозвучало последнее «аминь» кадиша.

Ее аккуратно застеленная кровать была придвинута к стене. Впрочем, уже не ее.

В родительской спальне на краешке кровати сидела мама и отрешенно смотрела на пламя свечи. Она тоже казалась постаревшей, седины в волосах прибавилось.

Рядом сидела мать Перл Крайндл и утешающе поглаживала ее по спине.

— Вот увидишь, вернется твоя дочка.

— Нет, — голос у Блюминой мамы был тусклым и безжизненным. — Нет. Я ее потеряла, я чувствую.

Слезы жгли Девочке-без-имени глаза. Ей хотелось вбежать в комнату и броситься в мамины объятья. Но она вспомнила отстраненный взгляд отца.

Ничего хорошего из этого не выйдет. Может, мама и права.

Стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания, Девочка-без-имени поднялась по лестнице в пустую бабушкину комнату.

Кто-то здесь прибрался. Выпавшие из дымохода кирпичи аккуратно сложили в угол, осыпавшуюся грязь и известку вымели, все бабушкины пожитки вынесли. Осталась только голая мебель, да и та, казалось, до поры до времени.

Девочка-без-имени тяжело вздохнула: сквозь падающий снег можно было разглядеть, как внизу белая тигрица нетерпеливо расхаживает взад-вперед по кладбищу.

Внезапно рядом что-то зашевелилось.

Она отскочила в угол и выставила вперед руки, готовая к нападению. И тут со стропил на голую кровать спрыгнула маленькая серая кошка.

Бабушкина кошка.

Кошка пристально глядела на нее.

Девочка-без-имени перевела дух.

Знакомая кошка, ничуть не опасная.

Точно не опасная?

Она осторожно отступила; кошка по-прежнему не сводила с нее глаз.

И когда девочка уже повернулась к лестнице, за спиной у нее раздался голос:

— Погоди.

На бабушкиной кровати сидела седая старушка.

Девочка-без-имени никогда ее раньше не видела, она была в этом уверена, — и все же, казалось, узнавала это морщинистое лицо, глубокие складки у рта.

Кто это?

— Погоди, — повторила старушка. — Я тебя узнала.

— Кто… кто ты? — спросила Девочка-без-имени.

Старушка нахмурилась.

— Ты же тут живешь, верно? Ты выросла в этом доме?

Девочка-без-имени кивнула.

— А ты кто?

— Я была твоей прабабушкой, — ответила седая старушка.

Все сразу обрело смысл.

— Ты бабушкина мама? — уточнила Девочка-без-имени.

Теперь она ясно видела: у старушки такие же губы, как у бабушки, такие же, как будут когда-нибудь и у нее.

— Как ты меня узнала? — спросила Девочка-без-имени.

— Невозможно забыть запах своей дочки. Да и ее дочки, и дочки ее дочки.

Старушка погрустнела, даже слезу уронила.

— Мне так жалко, что твоя дочь умерла… — пробормотала Девочка-без-имени.

— Ох, мне тоже, — отозвалась прабабушка. — И вроде бы должно быть уже не так тяжело, когда ты сама умерла, — но нет.

Они помолчали. Девочка-без-имени первой нарушила неуютную тишину.

— Я рада, что мы познакомились. Мы ведь все эти годы жили в одном доме…

Старушка возразила:

— Не жили. То есть я не жила.

Девочка-без-имени смотрела непонимающе.

— Я просто болталась здесь.

— А какая разница?

— Огромная, — ответила прабабушка. — Живые влияют на все — они изменяют мир вокруг себя, да и сами могут измениться, если очень постараются. А после смерти, даже если удалось задержаться, быстро обнаруживаешь, что ни на что уже не можешь повлиять.

— Но ты же пока тут.

— Да, — вздохнула старуха. — Но я не должна тут быть… Я умерла незадолго до того, как дочка перебралась сюда. У нее был маленький ребенок, но не было ни денег, ни мужа, и некому было о ней позаботиться. Я последовала за ней; я скрывалась в тени и тревожилась. Теперь ее не стало, и мне не о ком больше тревожиться. И это почему-то тяжелее всего.

— А ты не одна из ее кошек?

Девочка-без-имени кивком показала на белую тигрицу за окном.

— Лилит? — старушка рассмеялась. — Уже нет. Знаешь, она умеет очаровать ту, что впервые попадает в Дальний Край. Все эти разговоры о возможностях, которых ты при жизни была лишена, о праве на ярость, о том, что не надо идти дальше, а надо остаться с ней, присоединиться к сестринству… Я тоже купилась поначалу, но это же все вранье. По сути, Лилит не интересует ничего, кроме самой себя. Сестринство для нее ничего не значит. И сестры мало-помалу становятся такими же, как она. Они просто разные версии Лилит.

Пожалуй, Девочка-без-имени предпочла бы, чтобы это не было так похоже на правду.

— Но вообще-то речь о тебе, — сказала прабабушка. — Что с тобой случилось?

Девочка-без-имени вздохнула.

Что с ней случилось? Смерть — медленная, постепенная, в бесконечной погоне, с бесконечным бегством.

С чего начать?

Девочка-без-имени открыла было рот, но у нее задрожал подбородок и глаза наполнились слезами.

— Бедняжка ты моя, — покачала головой старушка. — Ну иди сюда.

Девочка рванулась к прабабушке и устроилась рядом.

— Расскажи мне все.

И Девочка-без-имени стала рассказывать. О своей бобеле — сердитой, тихой, порой пугающей, о том, как за ней пришла Темная Вестница и уничтожила все, на чем держалась девочкина жизнь. О холодной и острой ложке, о том, как она увидела лицо, которое Смерть прячет под шалью, и о том, как ей пришлось бежать от этого лица, как она была готова на все, чтобы спастись от Смерти, и что ей удалось невозможное. О том, как избавилась от своего лица, чтобы никто ее не узнавал, а потом от своего имени, чтобы никто ее не мог позвать, но этого оказалось недостаточно, потому что, куда ни пойди, кто-нибудь да ухитряется ее разглядеть.

Но тут прабабушка ее прервала:

— Да ты радоваться должна!

— Радоваться? — поразилась Девочка-без-имени. — Почему меня нельзя просто оставить в покое!

Старушка вздохнула.

— Когда-то давно в темной комнате горела свеча. Очень красиво горела, ярко, и ей это нравилось, но она ужасно боялась сгореть дотла. Люди, там жившие, наслаждались светом и теплом свечи, придвигались поближе, чтобы почитать или погреть руки, но каждый раз, когда они переворачивали страницу или отдергивали руки, ее пламя мерцало, и она боялась погаснуть. Чтобы избежать такой участи, свеча сначала покончила с теплом, чтобы люди не подносили руки близко, а потом и со светом, чтобы книги убрали подальше. И вот от пламени свечи осталась лишь струйка дыма. И что, это было мудрое решение?

Девочка-без-имени рассердилась.

— Нет, — сказала она, — не мудрое. Но я не свеча. Я живой человек. И я могу сама за себя решать.

— Конечно, можешь. Я не говорю, что не можешь. Я другое пытаюсь сказать: ты хочешь стать неузнанной, неизвестной, никому не нужной, чтобы избежать смерти.

Девочка-без-имени кивнула.

— И это ты называешь жизнью? — пожала плечами прабабушка. — Вечно скитаться, быть отрезанной от всех?

— А твое существование, что ли, намного лучше? — усмехнулась Девочка-без-имени. — Ты пряталась в тени, следовала за дочерью с места на место, пока она не умерла, а сейчас сидишь в одиночестве в ее пустой комнате.

— Нет, не лучше. Я и говорю — это одно и то же. И все-таки я прожила немало хороших лет, прежде чем умерла.

— А я буду жить, жить и жить — и не умру, — упрямо возразила Девочка-без-имени.

Прабабушка печально улыбнулась, глаза ее подернулись влагой.

— И это ты называешь жизнью? — повторила она.

Девочка-без-имени рассердилась еще больше, она вскочила с кровати и подошла к окну.

Внизу ждала Лилит.

— Хочешь знать, на что это похоже? — вновь заговорила прабабушка.

— Что «это»?

— То, от чего ты убегаешь.

Девочка-без-имени молчала.

— Все не так страшно, как ты думаешь. Ты живешь своей жизнью, занимаешься своими делами — и вот к тебе заявляется гостья в черном. Вы разговариваете, а может, просто встречаетесь глазами. А затем ты осознаешь себя в Дальнем Краю. Тебе это место наверняка покажется странным, неуютным, но пойми — оно не для тебя. Оно для тех, кто уже не способен измениться. Вот почему там всегда лежит снег. Вот почему там никогда не встает солнце. Очутившись в Дальнем Краю, ты начинаешь искать знакомые, привычные места — кухню, рынок, синагогу… Но даже если ты убережешься от хищников вроде Лилит, которые хотят сбить тебя с толку, то скоро обнаружишь, что тебе скучно. Уныло. Сонно. Потому что на твоей кухне в Дальнем Краю ничего не сварится, на рынке, сколько ни торгуйся, ничего не купишь, а в синагоге служба никогда не заканчивается. Ты затоскуешь. И тебе захочется двигаться дальше.

Звучало не так уж плохо.

— А что потом? — спросила Девочка-без-имени.

— Не знаю, — ответила старушка. — Я еще не пошла дальше. Но в Дальнем Краю лишь одно неизменно — высокая каменная башня со множеством граней, уходящая за облака.

Девочка-без-имени поежилась. Она знала это место.

— Дом Смерти, — тихо сказала она.

— Не знаю, что там внутри. Но вот что я тебе скажу: рано или поздно каждый туда входит. Каждый. Причем по своей воле.

— Но мое имя… — сказала Девочка-без-имени. — Мое имя и мое лицо…

— Да, — кивнула прабабушка. — Боюсь, ты уже на две трети в доме Смерти.

— Неужели нельзя их вернуть?

Старушка пожала плечами.

— Может, и можно. В любом случае тебе придется встретиться лицом к лицу со Смертью и вернуть то, от чего ты отказалась, или уж отдать и последнюю треть. Какое-то время ты можешь прятаться, но…

— …Но сколько ни беги — от нее не убежать?

— Именно. Сколько ни беги — от нее не убежать.

— А если я прячусь, то я отказываюсь от себя?

— Да.

Девочка-без-имени глубоко вздохнула.

— Значит, чтобы жить…

Прабабушка грустно улыбнулась.

— …Не нужно пытаться не умереть.

Девочка-без-имени отвернулась к окну. Ей не хотелось ничего решать.

Прабабушка тихонько подошла и встала рядом.

— Смотри-ка, Лилит надоело ждать.

Девочка-без-имени вгляделась через пелену снега: и правда, белая тигрица исчезла.

— Вот и хорошо, — сказала прабабушка Девочки-без-имени. — Ну что, идем? Вместе?

— В сторону!

Йегуда-Лейб открыл глаза.

В коридоре послышались голоса.

Клацнул засов, и дверь в камеру отворилась.

Снаружи стоял тощий, похожий на крысу демон в мундире, а с ним двое дюжих телохранителей.

— Поднимите его! Живо!

Солдаты, караулившие мальчика, поставили его на ноги.

Демон демонстративно отряхнул грязь с пальтишка Йегуды-Лейба и со слащавой улыбочкой вытащил у него изо рта кляп.

— В этом вряд ли есть нужда.

Йегуда-Лейб подвигал челюстями. Рот пересох и болел.

— Надеюсь, ты не такой дурак, чтобы пытаться сбежать?

Йегуда-Лейб помотал головой, разминая шею.

— Нет.

— Прекрасно. Тогда мы можем обойтись без этой ерунды.

И демон жестом велел солдатам развязать веревки.

Йегуда-Лейб покрутил плечами и запястьями, чтобы восстановить чувствительность в онемевших руках.

— Так-то лучше, — кивнул похожий на крысу демон. — Пошли.

Йегуда-Лейб вышел за ним в коридор, солдаты и телохранители двинулись следом.

— Извини за все это.

Несмотря на малый рост, демон шагал стремительно, Йегуда-Лейб едва за ним поспевал.

— Это главная крепость Армии мертвецов. Ты тут, оттого что с тобой желает поговорить его превосходительство генерал Дума. Через несколько минут я тебя представлю, но перед этим тебе полезно было бы кое-что узнать.

— Простите, — перебил Йегуда-Лейб, — а вы кто?

— А, ну да, извини. Бегемот, — демон чуть поклонился. — Я помощник и адъютант генерала, главный распорядитель здесь.

Он положил цепкую клешню мальчику на плечо и ухмыльнулся, показывая гнилые зубы.

— Думаю, мы скоро познакомимся поближе.

Такая перспектива не слишком радовала.

— Я Йегуда-Лейб, — сказал Йегуда-Лейб.

— Да, — кивнул Бегемот, — мы о тебе знаем.

Йегуда-Лейб понятия не имел, что это означало, но явно ничего хорошего.

— Тебе полезно узнать три вещи о его превосходительстве, — начал Бегемот. — Во-первых, его зовут Дума, что значит молчание, и это не случайно. Молчание это ревниво оберегаемое, всепоглощающее. Генерал не тратит времени на разговоры. По этой причине мне часто приходится растолковывать его мнение тем, кто не привык к такому способу общения. Но важно, чтобы в присутствии генерала ты обращался непосредственно к нему, а не ко мне, как ошибочно делают некоторые.

Йегуда-Лейб кивнул.

— Во-вторых, — продолжал Бегемот, — весьма опасно в присутствии его превосходительства неосторожно повторять клеветнические измышления. Командующий Армией мертвецов справедливо озабочен вопросами иерархии и ранга и не потерпит умаления своего законного статуса. Поэтому никогда не называй его демоном, как водится у простонародья. Он посланник Предвечного, ангел, не ниже всякого другого; помни это, если не хочешь утратить его расположение.

Йегуда-Лейб снова кивнул. Они подходили к тяжелому, богато украшенному занавесу в конце коридора, за которым мерцал свет.

— И последнее, чрезвычайно важное, хотя это может показаться простым, — сказал Бегемот. — Гнев генерала Думы скор, яростен и бьет прямо в цель. И он не воздерживается от крайних проявлений жестокости. Поэтому ни за что не смотри его превосходительству прямо в глаза.

Он остановился перед занавесом и повернулся к Йегуде-Лейбу.

— Ты меня понял?

Йегуда-Лейб сглотнул.

— Да.

— Хорошо, — и Бегемот откинул занавес.

В обиталище Думы стояла тишина.

Посреди островерхого шатра сразу же бросался в глаза большой макет Дальнего Края: на нем все двигалось, смещалось, мерцало, и когда Йегуда-Лейб бросал взгляд снова, картина менялась. Он узнал путаницу комнат и коридоров в Сокровищнице Маммона, Мертвый город, густой лес Висельниц, разглядел даже крепость, где стоял. Лишь высокая тысячегранная Башня Смерти, возносившаяся в центре макета, была неподвижна.

Йегуда-Лейб искал купола библиотеки Данталиона, когда услышал страшный шум, возвещавший приближение генерала.

Дума был огромен.

Он ворвался в шатер на громадном вороном коне, за ним следовал почетный караул гоблинов. От коня на холоде валил пар, он фыркал, рыл землю копытом, брыкался, и один из гоблинов бросился его удерживать, пока Дума спешивался.

Генерал был высок и широк в плечах, толстопалой рукой он легко мог бы обхватить бревно. Глаза глубоко утопали в глазницах, кустистые бакенбарды, переходящие в лохматую иссиня-черную бороду, обрамляли отсутствующую нижнюю челюсть. Широкая грудь была сплошь увешана орденами; если всмотреться, становилось ясно — это были аккуратно подвешенные на окровавленных бинтах реликвии, снятые с поверженных врагов: пожелтевший зуб, высушенный палец, усохший язык…

Впрочем, Йегуда-Лейб сразу же отвлекся на другое. Шея Думы была плотно обмотана красным шерстяным шарфом, до боли знакомым.

— Ваше превосходительство… — Бегемот подобострастно поклонился.

Дума даже не глянул в его сторону.

— Бегемот, — шепнул Йегуда-Лейб так, чтобы генерал не услышал, — откуда у него этот шарф?

Два гоблина потянулись снять с плеч главнокомандующего тяжелую шинель, и одна из пуговиц зацепилась за левый эполет.

Разъяренный Дума мгновенно схватил провинившегося за шею, швырнул носом в землю и принялся кулаком дубасить незадачливого гоблина по шлему.

Вопли и мольбы о прощении разнеслись по шатру.

Но куда страшнее было молчание, которое воцарилось, когда крики умолкли.

Генерал медленно поднялся и отряхнул колени.

Бегемот прочистил горло и шагнул вперед.

— Ваше превосходительство, вот этот мальчик, Йегуда-Лейб.

Дума с интересом повернулся, выразительно махнул рукой.

Бегемот перевел:

— Караул свободен!

Гоблины тихонько отступили, стараясь не поворачиваться спиной к генералу, и утащили своего поверженного товарища из шатра.

Дума прошествовал к огромному креслу и грузно в него опустился. Рядом стоял круглый стол, заваленный бумагами; генерал отодвинул часть бумаг и задрал на стол свои ножищи. Сплел толстые пальцы, уперся в них подбородком и уставился черными глазами на Йегуду-Лейба.

Тот застыл в неудобной позе рядом с Бегемотом.

Генерал махнул рукой, указывая на низкий табурет рядом со своим креслом.

— Его превосходительство приглашает тебя сесть, — снова перевел Бегемот.

Приближаться к Думе вовсе не хотелось. В его присутствии не хотелось даже шевелиться. Но Йегуда-Лейб глядел зорко и соображал быстро. В конце концов, его сюда притащили, с ним хотят поговорить, а значит, он им нужен. Стоит этим воспользоваться.

Он кивнул, подошел к генералу, но садиться не торопился.

Дума снова жестом показал на табурет.

— Его превосходительство велит тебе сесть, — сказал Бегемот.

Йегуда-Лейб посмотрел на табурет и, сцепив руки за спиной, покачал головой.

Дума молча разглядывал Йегуду-Лейба. Долго разглядывал. Затем, пожав плечами, спустил ноги со стола, порылся в бумагах, отыскал пухлую папку и кинул ее на землю перед Бегемотом.

Тот наклонился и подобрал бумаги.

— Вот… Его превосходительство хочет, чтобы ты ознакомился с донесениями разведки.

— Спасибо, — произнес Йегуда-Лейб, не глядя на Бегемота.

— Две земные ночи тому назад, — объяснил Бегемот, — некие знамения на снегу и в небесах указали колдунам Армии мертвецов, что в Дальнем Краю произошли серьезные перемены во власти. По этой причине его превосходительство проконсультировался с Данталионом, своим давним союзником, и тот дал следующий ответ на наш запрос.

Бегемот перелистнул несколько страниц и зачитал:

— «Грядет война. И ее исход решит оружие, которое само проникнет в Дальний Край».

Бегемот взглянул поверх досье.

— Оружие, которое само проникнет… — повторил он, бросая папку обратно на стол. — Чрезвычайно интересная информация. В конце концов, это ведь наше дело — война.

Откинувшись в кресле, Дума хрустнул пальцами. Звук был похож на залп из мушкета.

— Пользуясь случаем, главнокомандующий поручил своим разведчикам — из демонов и из живых — выяснить, что это за оружие, которое само проникнет в Дальний Край. Было выдвинуто несколько предположений, обсуждалось и собственно оружие, и недавно погибшие солдаты, и известные военные стратеги. Однако его превосходительство особо заинтересовался предположением, что это оружие — именно ты, Йегуда-Лейб, сын Авимелеха.

Повисло долгое молчание.

Дума наблюдал за мальчиком.

Йегуда-Лейб постарался ничем себя не выдать, но его прямо-таки распирало от гордости, как если бы первый раз в жизни его имя произнесли правильно.

Наконец Дума слегка наклонил голову, и Бегемот заговорил снова:

— Мы хотим предложить тебе выгодную сделку. Входя сегодня в крепость, ты наверняка оценил размеры нашего войска. Сил у нас больше, чем можно развернуть под началом одного полководца. И потому мы имеем честь предложить тебе звание генерала-фельдмаршала Армии мертвецов, подчиняющегося непосредственно главнокомандующему — его превосходительству генералу Думе.

Генерал-фельдмаршал? Это ведь самое высокое звание после главнокомандующего!

— Спасибо за предложение, — сказал Йегуда-Лейб, — но в вашей армии наверняка есть куда более умелые воины, чем я.

— Безусловно, — согласился Бегемот. — Однако его превосходительство полагает, что успех полководца определяется его умением учитывать изменения и принимать в расчет все новое, а эти способности недоступны мертвецам. Его превосходительство хочет, чтобы генерал-фельдмаршал обладал всеми сильными и слабыми сторонами смертного. Поэтому, если ты примешь наше предложение, мы задействуем все связи и ресурсы в армиях живых, чтобы помочь тебе стать военачальником более умелым, чем любой другой из ныне живущих. Ты пройдешь тридцатилетнюю стажировку в разных армиях и будешь учиться у величайших полководцев. И все годы ученичества мы будем обеспечивать тебя всем необходимым — лучшей едой, одеждой, жильем, лошадьми, мужчинами и женщинами — всем, что только пожелаешь. Ну а потом ты вернешься в крепость и примешь командование над половиной сил Армии мертвецов. Организуешь их по своему усмотрению и сообразно приказам главнокомандующего. Тебя ждет величайшая военная карьера в истории. Его превосходительство уже начал планировать кампанию, которую вам предстоит осуществить вместе. Я видел только малую часть этих планов, но могу сказать, что, приняв это назначение, ты станешь легендой.

Дума медленно-медленно приподнял с кресла свою огромную тушу и навис над Йегудой-Лейбом.

— Что скажешь? — спросил Бегемот. — Готов присягнуть на верность Армии мертвецов?

У Йегуды-Лейба бешено колотилось сердце. Предложение, конечно, невероятно заманчивое. Но время, проведенное в компании Маммона, научило его: нет ничего опаснее заманчивых предложений.

— Парень, — сказал Бегемот за его спиной. — Его превосходительство ждать не привык.

Тяжело вздохнув, Йегуда-Лейб наконец опустился на табурет перед Думой.

— Послушай, Бегемот, — сказал он, — могу я переговорить с генералом наедине?

— Что за чушь! — возмутился демон. — Я, между прочим, ближайший помощник генерала. Все, что ты хочешь ему сказать, можешь говорить при мне.

Это было очень рискованно, но Йегуда-Лейб не видел другого выхода. Он сделал именно то, что ему запретили: медленно поднял глаза и поглядел Думе прямо в лицо.

Дума напрягся, выпрямился.

Йегуда-Лейб глаз не отвел.

Медленно, почти лениво Дума махнул Бегемоту.

— Но милорд… — выдавил из себя демон.

Дума устроился поудобнее в закряхтевшем под ним кресле, не сводя глаз с Йегуды-Лейба, поднял руку и толстым пальцем показал на занавес, через который прошли Бегемот и Йегуда-Лейб.

— Вы уверены, милорд? — почти не надеясь, прохрипел Бегемот.

Дума уронил руку на колени.

— Ну хорошо… Очень хорошо, — выдавил из себя разъяренный и униженный Бегемот. — Тогда пойду проверю второго пленника.

Он откинул занавес и удалился.

Дума откинулся в кресле и широко развел руки.

Отступать некуда!

— Благодарю вас, ваше превосходительство, за то, что пригласили меня сюда. И за ваше невероятно щедрое предложение.

Йегуда-Лейб нервно сглотнул. Он, конечно, ходит по острию ножа. Эти слова могут стать последними в его жизни, если генерал сочтет их оскорблением.

— Но принять это предложение я не могу.

Дума наклонился, сцепил толстые пальцы, ощерил зубы. Сердце Йегуды-Лейба забилось еще быстрее.

— Война грядет, это правда. Но не через тридцать лет. Война уже началась. И, как сообщил вам владыка Данталион, многое зависит от меня. Я готов к бою и, как только смогу, нанесу врагу сокрушительный удар.

Генерал Дума поднял открытую ладонь, словно спрашивая: кому?

— Ему, — не отводя глаз, Йегуда-Лейб указал на высокую башню в центре макета. — Ангелу Смерти.

Дума откинулся в кресле и подергал себя за бакенбарды.

— Он взял то, что принадлежит мне. Я собираюсь проникнуть в Башню и забрать это обратно. Если придется пойти одному — пойду один. Но с вашей армией за спиной будет куда сподручнее.

Дума медленно поднялся и подошел к макету. Башня Смерти высоко возносилась над лепными облаками, а ее бесчисленные острые грани сходились где-то в бесконечности.

— Вы, наверно, спрашиваете себя, зачем ввязываться в войну с таким сильным противником, как Ангел Смерти? — Дума молчал. — Но ведь когда я его низвергну, понадобится новый Ангел Смерти.

Теперь Дума стоял спиной к Йегуде-Лейбу, уперев могучие кулаки в стол по обе стороны от крепости на макете. Он задумался.

Но Йегуде-Лейбу нужна была не задумчивость — ему нужна была ярость.

— Вы же когда-то были ангелом?

Дума резко повернулся, огонь сверкнул в его глубоко посаженных глазах.

— Давайте действовать заодно, генерал. Позвольте мне добиться для вас последнего повышения. Позвольте мне сделать вас Ангелом Смерти.

В шатре воцарилось долгое неподвижное молчание — абсолютное, как в могиле.

Дума скрестил руки на широкой груди и разглядывал макет.

Йегуда-Лейб преодолел желание что-то добавить, найти еще доводы — главное было сказано.

Наконец Дума оторвался от макета и размял пальцы. Медленно сделал пару шагов, присел на кресло, но на спинку не откинулся. Прищурил глаза и уставился на мальчика, сидящего перед ним на маленьком табурете.

Йегуда-Лейб замер.

Дума протянул ему руку.

Темной и холодной ночью в середине зимы старушка брела по лесу в поисках мелкой летней земляники, растущей в тенистых местах.

Она сама не знала, как попала в лес, — не помнила, как вышла из дому, как тепло укуталась. Она знала только, что где-то здесь есть ягоды и если она поищет хорошенько, то непременно найдет.

Это были самые лучшие ягоды — мелкие и нежные. Она помнила, как собирала их девочкой, согнувшись, пачкая пальцы и губы красным соком, — одну в рот, одну в фартучек, ягодка за ягодкой.

Она принесла бы их домой. Поделилась бы с сыном, Залманом, и внучкой… Как же ее зовут? Вылетело из головы.

Старушка только-только отыскала ягоды, как услышала громкий звук. Сперва она подумала, что ей померещилось.

Но нет, не померещилось.

Колонна появилась внезапно, вылетела на поляну, как пуля из мушкета. Разношерстные ряды шагали не в ногу, а как придется, пуговицы, мундиры, оружие — все разномастное, много-много солдат — старуха никогда не видела столько людей разом. Следом появились кони с гогочущими всадниками. Мулы, верблюды, колесницы и даже пара мертвых и полуразложившихся боевых слонов протопали мимо.

Старушка не была дурочкой и спряталась, чтобы не привлекать внимания. Но когда на поляну выехал этот мальчик, она не удержалась и привстала, чтобы его рассмотреть.

Она знала этого мальчика.

Серая лошадка послушно несла всадника, словно они были единым целым. И когда он появился на поляне, стало ясно: вся колонна — вся эта грозная армия — лишь его продолжение.

Конечно же, это был Йегуда-Лейб.

Он пришел вернуть своего отца.

Он пришел низвергнуть Смерть.

Но что-то в нем изменилось.

Его шея была плотно замотана красным шерстяным шарфом в пятнах крови. Йегуда-Лейб выторговал шарф у генерала Думы, как часть их соглашения. Он терпеливо слушал, как шмыгающий носом Бегемот, адъютант генерала, перечислял исключительные свойства шарфа: это мощнейший амулет, заботливо связанный земной женщиной для своего ребенка, окрашенный кровью отца этого ребенка и похороненный смертным со всеми почестями. Если бы его не обнаружил на приграничном кладбище один из разведчиков главнокомандующего, за него можно было бы заломить немалую цену на рынке демонов в Дальнем Краю — получить, скажем, благородный титул, большое поместье, а то и что-то поценнее.

Скоро показался и сам генерал Дума на своем тяжелом вороном коне, и когда Йегуда-Лейб повернулся его приветствовать, старушка увидела, что шарф был отдан не за так.

Один зоркий голубой глаз мальчика исчез, пустую глазницу прикрывала черная повязка, а на груди генерала красовался новенький сверкающий трофей. Зоркий голубой глаз.

Дорогая цена! Но древние законы гласят, что заветы и соглашения надежнее всего скрепляются добровольной кровавой жертвой.

И Йегуда-Лейб заплатил с радостью.

Мальчик и генерал двинулись дальше по просеке, уводя за собой огромное войско мертвецов, и старуха осталась одна.

Но ей уже не хотелось земляники. Со стебельков теперь тяжело свисали засохшие мертвые ягоды — маленькие черные комочки.

Вздохнув, старушка поднялась на ноги.

Ей все сделалось безразлично.

И она снова отправилась в путь — в противоположную от армии сторону, притом что двигались они к одной цели — огромной тысячегранной башне, стоящей в центре всего сущего.

Что ж, направление куда менее важно, чем принято думать.

— Они выступили в поход.

Лилит вздохнула. С каждой минутой положение осложнялось.

— Куда они направляются?

Кошка мотнула головой.

— Не знаю. Но мальчик скачет впереди.

— Что значит впереди? Он разведчик?

— Нет, он скачет рядом с главнокомандующим.

Лилит нахмурилась: скверно. Девочка в Тупике, и ложка при ней. Но теперь, когда армия генерала на марше, нельзя просто сидеть в лесу и ждать, пока девочка вернется. Лилины беззащитны и открыты всем ветрам. Если Дума узнает от Йегуды-Лейба, куда делась девочка, на них могут напасть в любую минуту.

С другой стороны, если действовать опрометчиво, они могут разгадать ее намерения. Дума, скорее всего, пока не знает, что лилины притаились здесь, в глубине леса.

Возможно, мальчик договорился с Думой от имени девочки. Возможно, они сейчас как раз спешат ей навстречу.

Но что, если Дума даже не знает о ложке? Что, если он озабочен чем-то другим, даже более важным?

Сплошная неопределенность!

Лилит сердито фыркнула, прислонилась к дереву.

— Они близко?

Кошка склонила голову, прикидывая расстояние.

— Пятнадцать, ну двадцать минут марша, не больше. Собираешься напасть?

— Еще не решила, — ответила Лилит. — А хотелось бы определиться.

— Сестра, — из-за деревьев появилась седая женщина, — ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

— Я много чего знаю, — хмуро ответила Лилит. — Но все равно недостаточно. Подозреваю, что время раздумывать уже прошло, пора действовать.

Пара глаз сверкнула в ветвях у Лилит над головой, заговорила еще одна серая кошка:

— Вступать в войну с Думой очень опасно. Мы можем потерять многих сестер.

— Да, все так, — ответила Лилит. — Но у девочки в руках мощнейшее оружие.

— Но существует ведь и другое оружие, — сказала кошка сверху.

— Не такое. Мне нужно это. А главное, я не допущу, чтобы им завладел Дума.

— Что же нам тогда делать? — спросила кошка.

Лилит вздохнула; ни одно из приходящих на ум решений ее не устраивало.

— Передайте всем сестрам. Я хочу, чтобы девочка осталась в живых. Но если, чтобы добыть искомое, надо будет ее убить — убейте без колебаний.

— Что ж, тебе решать, — кивнула седая сестра.

Лилит решила.

— Вот и хорошо, — сказала прабабушка Девочки-без-имени. — Ну что, идем? Вместе?

Как странно вот так идти по Тупику. Все изменилось, а жизнь вокруг идет своим чередом, словно все осталось таким же, как всегда.

Вечерняя молитва. Ужин. Постель. Все как всегда.

Прабабушка Девочки-без-имени провела ее через кладбищенские ворота на склоне и почти сразу резко свернула в сторону.

— Сюда, — сказала она. — Так будет быстрее.

Она взяла девочку за руку и стала вместе с ней кружить вокруг могилы дочери.

Один круг. Два. Три.

Они разделились, теперь каждая описывала круги у могильного холмика сама по себе.

— Четыре, — бормотала прабабушка, — пять…

На шестом круге у девочки все поплыло перед глазами. Она не спускала глаз с могилы и старалась держаться к ней поближе, но голова кружилась все сильнее; на седьмом круге она споткнулась и, пытаясь устоять на ногах, наступила на могильный холмик.

Девочка-без-имени остановилась, закрыла глаза, прижала ладони к вискам, а когда снова открыла глаза, оказалась совсем в другом месте.

В темном заснеженном лесу ветви деревьев склонялись друг к другу в вышине, словно стремясь скрыть от небесного взора то, что делается внизу.

— Где мы? — тихо спросила она.

— Близко, — ответила прабабушка. — Гляди.

На опушке по утоптанному снегу двигалась сгорбленная старуха. Девочка хорошо знала ее прихрамывающую из-за сломанного когда-то бедра походку.

Бобеле.

Девочка-без-имени рванулась вперед, но на ее плечо легла тяжелая рука прабабушки.

— Стой. Разве ты не видишь, куда она идет?

Девочка-без-имени вгляделась в темноту. Впереди за деревьями возносилась в небо высокая тысячегранная Башня.

— Не надо ее останавливать, — сказала прабабушка. — Она уже решилась.

И они медленно, не сокращая расстояние, двинулись следом.

К тому времени, как они миновали последние деревья и вышли на опушку, бабушка уже наполовину спустилась с холма; сгорбленный силуэт становился все меньше и меньше на фоне Башни. Только теперь Девочка-без-имени осознала, до чего же Башня огромная. Ей стало невыносимо страшно.

Она попыталась справиться со страхом. Но нет, это был не тот неопределенный страх, который она почувствовала при первом взгляде на дом Смерти. Теперь у нее не просто сводило живот, теперь от ужаса шевелились волосы на голове.

Девочка-без-имени резко остановилась. Обернулась. Вгляделась.

Поначалу она их не заметила — между деревьями было темно и сумрачно. Но вот они появились. Впереди женщина в белом одеянии — не старая и не молодая, не высокая и не низкая, не красавица и не уродина; густые кудри рассыпались по плечам, щеки порозовели от холода. А за ней, рядом с ней, вокруг нее выступали сестры — огромные серые тигрицы, мускулистые, с горящими в темноте глазами.

— Боевые кошки, — сказала прабабушка и тяжело вздохнула.

— А вот и ты, — донесся голос Лилит. — Больше не убегаешь, это хорошо.

Ни Девочка-без-имени, ни прабабушка не пошевелились.

— Давай все же соблюдать приличия, — сказала Лилит. — У тебя есть что-то, о чем я мечтаю, милая моему сердцу вещица. Отдай ее мне и иди своей дорогой, тебя никто не тронет.

Девочка-без-имени покачала головой, и в то же мгновенье заговорила прабабушка:

— Нет, Лилит, ложку ты не получишь.

Девочка-без-имени осторожно сунула руку в карман юбки и потрогала ложку. Лилит холодным взглядом следила за ее движениями.

— Нет? Может, стоит спросить девочку? — сказала она.

Теперь прабабушка была со всех сторон, окружала правнучку, словно шепчущее облако:

— Слушай внимательно! Что бы ты ни решила сделать внутри Башни, я буду тобой гордиться.

— Но мы же вместе, — сказала девочка, — ты же сказала, мы пойдем вместе.

Прабабушка покачала головой:

— У Лилит другие планы. Беги, я постараюсь их задержать.

— Но, — попыталась возразить Девочка-без-имени, — но…

— Беги, — повторила прабабушка. — А увидишь мою дочь, скажи ей, что я по ней тоскую.

Со слезами на глазах Девочка-без-имени повернулась к высокой тысячегранной Башне в самой середине долины.

— Беги!

И снова, в который уже раз, девочка побежала.

Могучий рык у нее за спиной стряхнул снег с деревьев.

Началось.

— Нет, надо выступать немедленно, — сказал Йегуда-Лейб.

Колонны Армии мертвецов остановились у самого откоса — там, где начинался спуск в долину, к Башне. Повсюду царила суматоха — солдаты ставили палатки, чистили пушки, точили и полировали клинки.

Главнокомандующий, как всегда храня молчание, ехал между Йегудой-Лейбом и Бегемотом, а они продолжали переругиваться.

— Быстрее — не значит лучше, — убеждал демон. — Надо подготовиться, все разведать…

— Тогда мы теряем преимущество внезапности.

Бегемот покачал головой:

— Стены Башни крепки и высоки. Если мы не найдем слабых мест, еще не известно, удастся ли нам их разрушить.

— Нам не нужно их рушить, нам нужно туда войти.

— В любом случае, мне нужно развернуть артиллерию на холме.

— Если можешь это сделать, пока мы на марше, то конечно.

— Что за спешка? — закатил глаза Бегемот.

Йегуда-Лейб вздохнул. Башня Смерти была видна с любой точки, нависала над долиной, закрывала полнеба, он ее не только видел — ощущал: мышцы напряглись, ладони зудели. Там отец.

Галопом подскакал часовой.

— Ваше превосходительство, — поклонился он, — среди деревьев замечена Лилит со своими кошками. И еще к Башне приближается девочка.

У Йегуды-Лейба екнуло сердце.

— Лилит? — переспросил Бегемот. — Что ей здесь нужно?

Йегуда-Лейб проигнорировал его и обратился напрямую к Думе:

— Пора выступать.

Дума был погружен в размышления. С широкой груди генерала на Йегуду-Лейба смотрел его собственный зоркий глаз в окровавленных бинтах.

Наконец Дума кивнул.

— Будет исполнено, — со вздохом отозвался Бегемот и поскакал отдавать приказ.

Дело двинулось.

Весть о наступлении прокатилась по лагерю. Солдаты были заняты последними приготовлениями. Сам Дума решил облачиться для такого случая в доспехи японского самурая с жутковатым рогатым шлемом, и теперь его караул спешно закреплял многочисленные пластины. Артиллеристы Бегемота запрягали полуразложившихся коней, которым предстояло тащить тяжелые орудия, пехотинцы проверяли и перепроверяли ружья, мушкеты и аркебузы. Порох засыпан. Ружье заряжено.

Направляясь к своей лошадке, Йегуда-Лейб заметил Бегемота. Тот украдкой, оглядываясь, входил в свою маленькую палатку. Вроде бы ничего такого, но в свете факелов внутри палатки Йегуда-Лейб разглядел еще одно лицо: Маммон. Один глаз подбит, руки связаны за спиной.

Он совсем забыл о Маммоне. Когда все закончится, надо будет договориться, чтобы его отпустили.

Но странно: почему он в палатке Бегемота?

Мысль мелькнула и исчезла; Йегуда-Лейб вскочил в седло.

Снегопад почти прекратился, и сквозь снежный покров отчетливо проступали очертания рельефа. Не понадобились даже фонари, чтобы развернуть на холме все части Армии мертвецов, и, скача вдоль артиллерийских позиций, Йегуда-Лейб ощущал во тьме целую армаду — колесницы и ружья, лошадей и солдат, копьеносцев и мечников, лучников и всех остальных — как свои собственные, невероятно длинные руки.

Громадная тень рядом с ним — Дума обнажил свой длинный меч и кивнул.

Йегуда-Лейб чуть не задохнулся от злости — жуткой давней злости. Нечестно, что его снова обошли! Несправедливо! Это он должен был отдать приказ!

Все поплыло перед оставшимся глазом, а из другого глаза на доспехах Думы даже выкатилась одинокая слеза.

— Я иду! — прошептал Йегуда-Лейб и с воплем пришпорил лошадь.

Трубы трубят. Дума скачет рядом, из-под копыт его вороного коня вылетают комья снега. У Йегуды-Лейба в сердце горит огонь, он кричит во все горло, скачет вниз по склону. Вот уже ровная полоса, теперь коням легче; он подхлестнул свою лошадку, и та рванула, словно у нее выросли крылья.

Скачущий рядом с ним Дума внезапно развернулся, будто решил отступить.

Творилось что-то неладное.

Йегуда-Лейб и Дума были уже внизу, в долине, а вся Армия мертвецов, выстроившаяся для боя, — все еще на холме. По приказу лишь они вдвоем ринулись вперед.

В чем дело?

Йегуда-Лейб повернул лошадь, подскакал к Думе.

— Что такое? Что происходит?

В глазах Думы — тревога и недоумение.

Он и сам не знает.

И тут, словно внезапный колокольный звон, они услышали…

Мерзкое хихиканье.

Йегуда-Лейб сразу все понял.

Маммон.

Он стоял рядом с Бегемотом на вершине холма и скалил острые зубки; на побитом солью лице — ликующая улыбка.

— Спасибо, Бегемот, никогда я еще не владел целой армией, и скажу тебе — прекраснейшее чувство!

— Мы же договаривались! — завопил в ярости Йегуда-Лейб.

— Договаривались? — рассмеялся Маммон. — Ты моя собственность, и ты на меня напал!

— Но ты же… — захлебывался Йегуда-Лейб. — Ты же…

— Ой, да ладно! — закатил глаза Маммон.

— Ну ты и гад!

— А ты дурак. С чего бы мне брать тебя в партнеры? Ты затеваешь войну, в которой нельзя выиграть, борешься с врагом, которого нельзя победить. И все для того, чтобы украсть еще раз то, что однажды уже стянул у меня. Думаешь, я полный идиот?

— Именно, — прошипел Йегуда-Лейб. — Мертвый идиот!

— Ну удачи тебе! — издевательски отозвался Маммон. — Но как опытный игрок замечу: шансы явно не в твою пользу.

— Ты предатель! Как вообще можно иметь с тобой дело?

— Если честно, сам не понимаю, — осклабился Маммон. — И все же всегда находятся желающие заключить со мной сделку.

Бегемот, стоящий рядом с Маммоном, нервно шмыгнул носом.

Йегуда-Лейб издал яростный вопль и пришпорил лошадь, чтобы погнать ее вверх по склону. Он видел только одно — глумливую коварную улыбочку на физиономии Маммона и хотел только одного — дубасить его, пока эта улыбка не исчезнет.

Но сильная рука остановила его.

Темные глаза Думы странно блеснули. Он поглядел на Йегуду-Лейба, а затем опять повернулся к Башне.

Башня!

В конце концов, есть вещи поважнее, чем сведение счетов с Маммоном.

Дума взмахнул своим огромным мечом и устремил взгляд на армию наверху холма.

Послание было ясным. Их сделка остается в силе. Он задержит армию, чтобы дать Йегуде-Лейбу время проникнуть в Башню.

— Да? Точно? — прошептал Йегуда-Лейб.

Дума кивнул, рога на огромном шлеме опустились и поднялись, словно в салюте.

— Спасибо! — сказал Йегуда-Лейб. — Спасибо.

Йегуда-Лейб развернул лошадку, хорошенько пришпорил и помчался к Башне Смерти, а ветер пронзительно свистел в оба уха. Позади Маммон выкрикивал что-то злобное. Бегемот проорал какой-то приказ. Вспышки и грохот пушечных выстрелов прорезали тьму холодной ночи, но Йегуда-Лейб был одержим одной мыслью: Башня! Ему во что бы то ни стало нужно добраться до Башни.

Барабаны, трубы, вопли… Йегуда-Лейб обернулся через плечо и увидел, как вся Армия мертвецов несется вниз по заснеженному склону к генералу Думе — словно могучий водопад собирается погасить маленькую свечку.

Нельзя терять время.

Йегуда-Лейб взглянул вперед и похолодел. Лошадка несется во весь опор, а Башня ближе не становится.

И тут ему вспомнились слова Маммона: «В Дальнем Краю перемещаешься не так, как в мире живых».

Он зажмурился, постарался успокоиться.

Надо бежать не от Армии мертвецов — надо бежать навстречу Смерти.

Когда он снова открыл свой единственный глаз, Башня Смерти заметно приблизилась.

Но не только он знал, как перемещаться по Дальнему Краю. Офицеры Армии мертвецов заметили его маневр, отдали нужные приказы, и теперь мертвые кавалеристы и стрелки подбирались к Башне с обеих сторон.

Впрочем, у Йегуды-Лейба было одно преимущество: как только преследователи заметили его, их цель изменилась, и он рванул — и вырвался вперед.

Нужно сосредоточиться на Башне — только так он сможет их опередить.

Воздух разорвал дикий рев. Йегуда-Лейб обернулся — преследователей прибавилось. Огромная фаланга серых кошек высыпала в долину, впереди разъяренная женщина в белом одеянии, и все они неслись к Башне — к нему. Боевые кошки стремительно летели по снегу, и Йегуду-Лейба охватил ужас; на мгновенье он потерял голову — бежать, бежать! — когтистые лапы уже рядом, копыта стучат, холодные мертвые пальцы тянутся сдернуть его с лошади…

А потом зажмурился, заставил себя успокоиться и сосредоточиться на главной цели.

Башня.

Башня и только Башня.

Хоть и с трудом, Йегуде-Лейбу все же удалось сосредоточиться. Но когда он снова открыл единственный глаз, то обнаружил, что потерял связь с Башней — ту самую, что привела его в Дальний Край.

Они были повсюду — демоны и мертвецы, боевые кошки и всадники. Они бросались друг на друга, царапались, кусались, размахивали мечами и стреляли. Они были повсюду, они окружали его со всех сторон.

Ужас снова завладел его сердцем, но лошадка уворачивалась от нападающих, галопом и прыжками преодолевала все препятствия, двигалась вперед и только вперед.

Две армии сдерживали друг друга.

Только бы не упустить из виду свою цель.

Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб весь обратился в зрение, он не отрывал взгляда от огромной Башни перед собой, чтобы окружающие его кошмары растворились во тьме.

Смерть. Его цель — Смерть.

И никто не сможет остановить его.

Издалека геометрия Башни Смерти казалась простой: каждая плоская грань переходила в другую, а та в следующую и следующую, и так до бесконечности. Но вблизи каждая грань и сама казалась бесконечной.

Йегуда-Лейб соскочил с испуганной, взмыленной лошади, та рванулась, взбрыкнула и ускакала обратно на поле битвы.

Он остался один, но битва кипела рядом, скоро все они будут тут; его преследователей сдерживало пока то, что они сражались друг с другом.

При взгляде на башню рябило в глазах, и, когда он подошел совсем близко, стало ясно почему: уходящие в небо стены были сложены из хорошо подогнанных друг к другу надгробных плит и табличек.

Йегуда-Лейб ругнулся про себя. Он мог разглядеть буквы на могильных камнях, понимал, что это буквы, но он так и не научился читать. Наверняка на одной из этих плит написано «Вход», «Вам сюда» или что-то в этом роде, но что толку?

Он медленно пошел вдоль стены, обводя пальцем имена умерших и надеясь найти хоть что-нибудь знакомое.

— Йегуда-Лейб.

Он даже подпрыгнул от неожиданности. Совсем близко, в нескольких шагах, стояла девочка и глядела на него.

— Ох, — грустно сказала она, — что случилось с твоим глазом?

Йегуда-Лейб тронул пальцем повязку.

— Я его обменял.

— На что? — нахмурилась девочка без имени и без лица.

Йегуда-Лейб оглянулся через плечо на битву, кипящую вокруг них.

— Некогда объяснять. Времени совсем мало.

— Так давай не будем его терять.

И она повернулась к стене с выгравированными именами.

— Мы знакомы? — в замешательстве спросил Йегуда-Лейб.

Девочка-без-имени даже не обернулась.

— Ну да, надеюсь, что знакомы, — вздохнула она.

Йегуда-Лейб удивленно покачал головой. Он чувствовал ее присутствие рядом, даже когда не глядел на нее; ее движения, манера говорить — все казалось знакомым. Делалось тепло — словно он оказался дома.

— Ты?

Но Девочка-без-имени была поглощена другим.

— Имена, — сказала она. — Нужно в них разобраться, чтобы попасть внутрь.

Йегуда-Лейб кивнул.

— Угу. Но я так и не научился читать.

— Я прочту.

Йегуда-Лейб ткнул пальцем в одно из надгробий:

— Что тут написано?

Девочка-без-имени прищурилась, стараясь разобрать выцветшие буквы.

— Хаим, сын Гершеля и Гинды.

— А тут?

— Фрума, дочь Ципоры и Менахема.

И тут ночь расколол скорбный вопль.

Йегуда-Лейб и Девочка-без-имени быстро обернулись.

Кто-то пал на поле брани. Кто-то важный.

Лилит.

Вот ее тело, пронзенное копьем, поникшее, безжизненное.

Она мертва.

— Нет, — выдохнула Девочка-без-имени.

И тут произошло нечто странное. В мгновение ока одна из серых боевых кошек превратилась в высокую стройную женщину, и по мере того, как она шла сквозь строй лилин, серый цвет становился белоснежным.

Все, как одна, лилины воинственно зарычали и снова бросились на солдат. Лилит, чей новый образ подходил ей, как хорошо пригнанный наряд, рванулась вперед, желая отомстить за собственную смерть, но сначала наклонилась к одной из кошек и тонким пальцем указала на девочку у подножия Башни.

Девочка-без-имени застыла на месте. Йегуда-Лейб хотел ее окликнуть, напомнить о надписях на Башне, но не сумел сообразить, каким именем назвать. Тогда он прикоснулся к ее плечу. От неожиданного тепла его руки она вздрогнула.

— Пора, — сказал он. — Наше время на исходе.

Быстрым шагом они двинулись вдоль стены. Йегуда-Лейб выбирал камень, а Девочка-без-имени читала имя за именем. За поворотом, на новой грани, стали появляться знакомые имена.

— Иехиэль-Цви.

Он уже слышал это имя раньше.

— Натан-Давид.

И это тоже.

И наконец:

— Авимелех.

Это имя он точно знал.

Йегуда-Лейб уверенно указал на очередой камень.

— Вот этот.

Девочка-без-имени наклонилась и прочла:

— Йегуда-Лейб, сын Авимелеха и Шуламис.

Он кивнул.

Нашли!

Его могильный камень.

Йегуда-Лейб обвел пальцами странные очертания букв, и камень легко и плавно повернулся, словно открылась дверь.

Увиденное потрясло их.

Снаружи Башни стояла морозная ясная ночь, лениво падали снежные хлопья. А внутри над густой зеленой травой сияло летнее солнце, и через открытый проем его лучи золотили глубокий снег снаружи. Йегуда-Лейб почувствовал, как тепло распространяется вокруг, и тут же сбросил котомку и снял тяжелое пальто.

Шарф, однако, он развязывать не стал.

Девочка-без-имени стояла неподвижно.

— Ты идешь? — спросил Йегуда-Лейб.

— Это не моя дверь, — нахмурилась она.

— А где твоя? — Йегуда-Лейб нагнулся и открыл котомку, чтобы засунуть туда пальто.

Она не успела ответить — вблизи раздались дикие крики и рык, замелькали лапы и копыта.

Две гибкие кошки вырвались вперед, они были уже почти у Башни, а за ними по пятам мчались всадники. Йегуда-Лейб одной рукой подхватил пальто, другой — котомку и юркнул в проем — открытую могильную плиту.

— Быстрее! — крикнул он. — Ищи свое имя.

Девочка-без-имени запаниковала: гигантские кошки были уже совсем рядом.

— Не могу! У меня нет имени!

— Как это?

Объяснять было некогда. Могильная плита уже поворачивалась, чтобы закрыться. Йегуда-Лейб в последний момент успел затолкать котомку в узкую щель, не давая двери захлопнуться.

Получилось! Дверь осталась приоткрытой — еле-еле, на ноготок.

Оказалось, что дверь держит не сама котомка. Когда Девочка-без-имени ухитрилась приоткрыть дверь и протиснуться внутрь, она увидала, что половина котомки осталась снаружи, а вторая — как ножом отрезанная — упала внутрь. То же самое случилось со всем содержимым: внутри оказались половина старой побитой кружки, половина сморщенной картофелины, половина запасной шапки.

И только одно не было разрезано дверью пополам — хала, завалявшаяся на самом дне котомки. Хала, которую Девочка-без-имени дала Йегуде-Лейбу.

Вернее, хала тоже была разрезана надвое. Однако тонкая верхняя корочка с белыми блестящими крупинками осталась цела, именно она застряла в двери и позволила Девочке-без-имени пробраться внутрь.

Соль на хлебе.

Вот так холодное железо, которое не было настоящим железом, кроваво-красная нить и соль помогли Йегуде-Лейбу и Девочке-без-имени попасть в дом Смерти.

Жабинский Ребе неподвижно лежал на постели, он не спал и не бодрствовал, а вокруг него парили, словно стая скворцов, молитвы хасидов.

В первую ночь хасиды молились два часа подряд, повторяя псалом за псалмом. Все они были страшно расстроены, обеспокоены, удручены.

Но молиться горячо, всем сердцем — тяжкий труд, а смертные легко поддаются усталости. Постепенно хасидов становилось все меньше, один за другим они расходились по домам — спать.

Но ушли не все.

Один, в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз, остался. Он не молился уже много тысяч лет, но стоило губам произнести первые слова молитвы, как глаза его закрылись, и он уже не мог остановиться.

Когда стало светать, хасиды вернулись и обнаружили, что неизвестный в черном еще тут и молится об исцелении Ребе с неослабевающим жаром.

Он молился весь день, окруженный толпой хасидов, которые приходили и уходили. Он не останавливался ни на минуту — не присел, не поел, не отдохнул.

Вскоре поползли слухи: может, это еще один праведный Ребе из далекого города? Может, сам пророк Элиягу пришел молить о выздоровлении их Ребе?

Снова пришел вечер. Все больше и больше хасидов собиралось на молитву рядом с незнакомцем, их молитвы обвивались вокруг его псалмов словно плющ вокруг шпалеры, и так горячо они молились, что не сразу даже заметили, что Ребе шевельнулся на постели.

По толпе прокатился радостный шепоток, оторвав хасидов от молитвы.

Только темный незнакомец продолжал выпевать псалмы — пока не поднял голову и не увидел, что Ребе открыл глаза и смотрит прямо на него.

Ребе медленно поднял руку и направил на него корявый палец.

— Тебе не здесь нужно быть.

Все повернулись к незнакомцу; у того из глаз брызнули слезы.

— Нет, — сказал Ребе. — Ты забыл свой долг. Они уже пробрались внутрь. Тебе пора идти.

Незнакомец хотел было возразить, но раньше, чем ему удалось что-то сказать, Ребе сел в постели и со всей силы прокричал:

— Уходи!

И тут же рухнул на подушки.

Хасиды в ужасе кинулись к постели Ребе.

В суматохе никто не заметил, что темный незнакомец, не сделав ни шагу, исчез.

Ребе был мертв.

Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.

Ты останавливаешься, чтобы блаженно погреться в солнечных лучах, вдыхаешь нежный запах травы, и тебе отчаянно хочется пройтись по ней босиком. Ты наклоняешься расшнуровать ботинки, как это делали все, кто пришел сюда до тебя, и будут делать все, кто придет после. Трава под ногами теплая, земля мягкая, податливая. Тихо, слышен лишь легкий шелест ветерка.

Ты сейчас один, хотя одновременно с тобой сюда вошли сотни, тысячи людей. Даже Йегуда-Лейб и Девочка-без-имени, вошедшие в одну и ту же дверь в одно и то же время, оказались тут порознь.

Так уж устроена смерть.

Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.

Девочка-без-имени сбросила ботинки, стянула чулки, сделала пару шагов по траве и глубоко вздохнула.

Казалось, она целую вечность не видела солнца.

Ей очень хотелось прислониться к теплой стене, чтобы солнечные лучи струились по телу, припекали ее к камню.

Но картина была чересчур уж умиротворяющей. Не за этим она сюда пришла, и негоже отдыхать, пока дело не сделано. Нужно или вернуть себе имя и лицо, или полностью отказаться от себя.

И еще минуту назад она точно знала, что выберет.

Со всех сторон возвышались знакомые пестрые стены из надгробий, имена и даты на них стерлись за давностью лет.

Проход был совсем узкий, Девочка-без-имени могла вытянуть руки и коснуться камня кончиками пальцев, но, несмотря на бесконечную высоту каменных стен, солнце всегда стояло прямо над головой — теней не было.

Еще больше ее удивила первая же развилка.

Перед ней были две совершенно одинаковые тропинки, теплые и солнечные. По какой пойти?

Она заглянула в правый проход, потом в левый — те же повороты и ответвления, та же густая зеленая трава, тот же золотистый солнечный свет.

Девочка-без-имени задумчиво кусала губы.

Как же выбрать?

Йегуда-Лейб сбросил башмаки, стянул носки, сделал пару шагов по траве и глубоко вздохнул.

Казалось, он не видел солнца целую вечность.

Ему очень хотелось лежать на траве и греться в солнечных лучах, пока трава не прорастет сквозь него, а сам он не сольется с мягкой землей.

Но где-то здесь Ангел Смерти удерживает отца, и Йегуде-Лейбу не успокоиться, пока он не заберет его обратно.

И мальчик зашагал между высокими стенами; он шел вперед, пока не дошел до первой развилки.

Он долго смотрел на одну тропинку, потом на другую. Никакой разницы.

Как же выбрать?

Вздохнув, он сунул руки в карманы.

Что это там? Что-то холодное, железное…

Йегуда-Лейб покрутил монету в пальцах: странная какая — тяжелая, тусклая, потертая. На одной стороне — открытый глаз, на другой — закрытый.

Он вспомнил, как давным-давно — совсем недавно — повстречал Темного Вестника у перевоза в Тупике. Вспомнил, как по доброй воле взял из его рук эту монету.

Знай он тогда то, что знает сейчас, провел бы незнакомца в местечко? Отпустил бы с миром?

Он сердито сжал монету в кулаке.

И почувствовал, как в крепко сжатой ладони что-то шевелится.

Разжал пальцы: монета танцевала на ребре, крутилась как волчок. А глаз на монете, казалось, одновременно был и открыт, и закрыт.

Внезапно Йегуда-Лейб ясно понял, что нужно сделать.

Отдавать глаз Думе было ужасно больно и противно; он прятал пустую глазницу под повязкой и ради других, и ради самого себя. Но когда он сорвал повязку, в пустой глаз хлынули солнечные лучи, наполнили его теплым ярким светом.

Откинув голову назад, Йегуда-Лейб забросил крутящуюся монету в пустую глазницу — и все вокруг мгновенно изменилось.

Живым глазом он видел перед собой множащиеся возможности, ветвящиеся пути, бесконечные в своем разнообразии, открывающиеся все дальше и дальше — каждая развилка ведет к следующей, выбор сменяется выбором, лабиринт, где один неверный шаг может привести к непоправимым последствиям.

Но глазу Смерти открывалась другая, ничуть не страшная картина.

Уже не лабиринт, но калейдоскоп возможностей. Единственный путь, выдающий себя за разные. Куда бы ты ни повернул, пункт назначения один и тот же.

Выбор в любом случае будет правильным, так что выбирать бессмысленно.

Направление куда менее важно, чем принято думать.

Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб пустился в путь.

Глубоко вздохнув, Девочка-без-имени пустилась в путь.

Она понятия не имела, куда идти, но что толку стоять на месте?

Нужно сделать выбор.

Разветвляющиеся тропы стали попадаться все чаще — развилка за развилкой, выбор за выбором. Девочка-без-имени хотела добраться до центра сада-лабиринта, но каменистые дорожки кружились и изгибались; она запаниковала и очень скоро окончательно запуталась.

За очередным поворотом перед ней открылся длинный проход. Из всех тропинок в саду только эта шла к центру прямо и уверенно. Но Девочка-без-имени радовалась недолго: с каждым шагом проход сужался. Мало-помалу сжимались каменные стены. Мало-помалу тускнел свет. Стены сходились так близко, что даже щедрые солнечные лучи не могли пробиться сквозь густеющий мрак.

Все дальше и дальше пробиралась Девочка-без-имени по сужающемуся проходу. Вскоре стало так тесно, что она то и дело задевала за стены.

Может, зря она сюда свернула? Позади, там, откуда она пришла, проход расширялся, и туда легко проникало солнце. Может, все-таки повернуть назад?

Но впереди, за сгустившимся мраком, она видела яркий свет. Туда, туда, центр сада там!

Теперь Девочка-без-имени пробиралась боком. Чем дальше, тем уже делался проход. Каменные стены так сблизились, что скоро не пролезет голова.

И вот она уже не может протиснуться дальше, как ни пытается.

Внезапно Девочка-без-имени почувствовала: в кармане что-то шевелится. Она громко и пронзительно вскрикнула, и эхо раскатилось по всему саду расходящихся тропок.

Уфф… Это всего лишь ложка.

Завертелась в кармане юбки.

Девочка-без-имени осторожно вытянула ложку из кармана.

С ложкой творилось что-то странное.

Если раньше, вне Башни Смерти, отражение в ложке медлило, запаздывало, то здесь оно забегало вперед, и когда девочка поднесла ложку к глазам, ее отражение уже давно угнездилось там.

Но это еще не самое удивительное.

Как в зеркале, она увидела за собой не темный сужающийся проход, а притаившийся в траве маленький деревянный домик, ветхий, выбеленный солнцем.

Она не могла поверить своим глазам. Обернулась — и да, домик был там.

Солнечные лучи упали ей на лицо. Холодный, давящий проход исчез. Да и каменные стены тоже исчезли. Осталось только одно — уютно угнездившийся в траве маленький деревянный домик в центре мира.

И дверь была приоткрыта.

Так с одним холодным железным и одним живым глазом Йегуда-Лейб пробрался в дом Смерти.

И увидел то, что увидел.

Ведь обитель Смерти милосердно показывается каждому в понятном ему образе.

Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.

Живым глазом Йегуда-Лейб видел разлитый повсюду яркий солнечный свет.

Но глазу Смерти представлялась совсем другая картина: все наполняла густая, почти осязаемая тьма.

Обоими глазами он видел: каждая поверхность — стол, полка над очагом, пол, стул — заставлена мерцающими свечами всех сортов. Свечи восковые и стеариновые, парафиновые и сальные, тонкие и толстые, короткие и длинные, простые и фигурные, ароматические и поминальные… В некоторых горит один фитиль, а в некоторых — несколько. Одни стоят в блюдечках, другие — в канделябрах и подсвечниках, третьи — в ямках, вырытых в утоптанном земляном полу. Кое-где свечи почти соприкасаются, и капли стекающего с них воска слипаются вместе. От одних поднимается яркое пламя вышиной с саму свечу, у других оно съежилось, и почерневший фитиль едва тлеет.

Бесчисленное множество свечей!

Йегуда-Лейб разглядывал свечу за свечой; вскоре он понял, что внутри куда больше огней, чем может вместить этот маленький домишко.

И все же они были тут.

Живому глазу Йегуды-Лейба горящие свечи представлялись странными, лишними: огонь в очаге горел куда ярче, чем все они вместе, а через окно лился яркий солнечный свет.

Но глазом Смерти он видел истинную картину: здесь не было ничего, кроме тьмы и света. Все, что он видел, это мерцающие огоньки. Воск, свечи, стол, домик — все отступало, пряталось в непроглядной тьме. Лишь яркое пламя очага освещало комнату.

Стараясь не задеть огоньки на полу, Йегуда-Лейб на цыпочках двинулся вперед.

Одна простая свечка на грубой деревянной столешнице привлекла его внимание — крепкая и прямая, не слишком толстая и не слишком высокая. Ровное и яркое пламя почти не мигало, а фитиль в центре свечи (хоть Йегуда-Лейб не видел его ни живым, ни мертвым глазом) был из кроваво-красной нити.

Такая близкая, такая своя!

Длинная струйка воска текла по потрескавшемуся столу, и если бы Йегуда-Лейб удосужился проследить за ней, то заметил бы, что в конце концов она соединяется со струйкой, стекающей с другой подобной свечки неподалеку — свечки, которую сложно описать. Однако же он был слишком поглощен своей свечой, чтобы смотреть куда-то еще. Она его завораживала, неодолимо притягивала, ему ужасно хотелось прикоснуться к ее гладкому воску.

Но едва он протянул руку, как от двери раздался голос:

— Не советую.

С холодной ложкой в руке Девочка-без-имени пробралась в дом Смерти.

И увидела то, что увидела.

Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.

Стоило только Девочке-без-имени переступить порог, как она закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Какой аромат!

Каждая поверхность — стол, полка над очагом, пол, стул — заставлена мисками с куриным супом. Все миски разные: фаянсовые, деревянные, железные, фарфоровые. И суп в мисках тоже разный: тут прозрачный, с пляшущими капельками жира, там густой и наваристый. В одних мисках плавают кусочки мяса или овощей — морковки, картошки, лука, в других — клецки из мацы или лапша. Из одних мисок поднимается пар, на других лежит плотная пленка жира.

У Девочки-без-имени потекли слюнки. Она не помнила, когда ела в последний раз, но в любом случае это было давно.

Стараясь не задеть миски с супом на полу, Девочка-без-имени на цыпочках двинулась вперед.

Над огнем в очаге висел огромный котел. В котле что-то булькало и кипело, а неподалеку от очага она увидела стопку перевернутых мисок — только непонятно, уже пустых или еще пустых.

Девочка-без-имени протянула руку к одной из пустых мисок — и застыла, привлеченная знакомым запахом.

Она обернулась и заметила на стуле, принадлежащем Смерти, миску с супом, который ела всю жизнь в шабат. Бабушкин куриный бульон!

Удержаться было невозможно.

Суп уже остыл, но Девочку-без-имени это не волновало — есть хотелось ужасно, в горле пересохло. Она опустила ложку в миску и увидела там облачко черных крупинок.

Сначала она подумала, что это перчинки. Но нет, это был не перец, а сухие чернила, которыми когда-то было написано имя — неведомо какое.

Девочка-без-имени уже не могла остановиться, дрожащей рукой она набрала полную ложку супа с черными пляшущими точечками и отправила в рот.

Суп был необыкновенно вкусный, ничего подобного она не едала, знакомый и в то же время неожиданный, остывший, но все еще свежий и ароматный. Она жадно проглотила его, но, когда вынимала ложку изо рта, острый край царапнул изнутри правую щеку, и Блюма вскрикнула.

Блюма.

Суп потек по горлу в желудок. Слезы подступили к глазам. Как же она соскучилась по своему имени!

Блюма быстро помешала суп, капля крови стекла с ложки в миску и окрасила суп в красноватый цвет. Она зачерпнула еще одну полную ложку и поднесла к губам. На этот раз ложка порезала левую щеку, но Блюма не обратила на это внимания.

Из темно-серых глаз по острым скулам бежали слезы. Губы дрогнули, когда она увидала на блестящей поверхности ложки свое отражение.

Свое лицо.

Блюмино лицо.

Пробираясь сюда путаными тропами, она еще колебалась: вернуть лицо и имя или полностью отказаться от себя? Но теперь она даже представить не могла, что снова откажется от своего лица или от своего имени.

Блюма с ужасом подумала, что могла бы натворить, не узнай она запах куриного бульона, который бабушка всю жизнь варила для нее в канун субботы.

Наклонив миску, она еще раз помешала суп.

Ей показалось или он действительно стал теплее?

Блюма уже зачерпнула последнюю ложку, и тут ее привлек новый запах.

Что за восхитительный аромат!

Недалеко от бабушкиной миски стояла другая, похожая, и суп в ней был почти такой же, но с виду получше — и приправ побольше, и куски мяса покрупнее, да и сама миска не простая глиняная, а фарфоровая, с красивым геометрическим узором.

Вот это суп так суп! И к тому же еще горячий.

Осторожно, чтобы не пролить ни капельки, Блюма подтянула миску к краю стола, покручивая в пальцах черенок ложки.

Но тут от двери раздался голос:

— Не советую.

Блюма в изумлении оглянулась. Ложка выскользнула из пальцев и со стуком упала на стол.

Йегуда-Лейб в изумлении оглянулся. Рядом что-то со стуком упало на стол, но его глаза были прикованы к темной фигуре в дверном проеме.

Ангел Смерти вернулся домой.

— Ты, — сказал Йегуда-Лейб.

— Йегуда-Лейб, — сказал Ангел Смерти, — осторожнее. Одно резкое движение — даже резкий вдох — и последствия будут необратимыми.

— Ты, — повторил Йегуда-Лейб. — Верни мне отца!

Ангел Смерти покачал головой.

— Не могу.

— Это значит, не хочешь?

— Тоже правда, — кивнул Ангел Смерти. — Но и не могу. Это не в моих силах.

— Врешь! — вскричал Йегуда-Лейб.

И тут он увидел, что именно упало на стол: это была не ложка, как вначале ему показалось, а длинный острый кинжал; он схватил этот кинжал и наставил на Ангела Смерти.

— Верни мне отца! — повторил он.

— Осторожнее, — предупредил Ангел Смерти. — Этот клинок разрежет все, к чему прикоснется, даже невидимое глазу.

— Я на это и рассчитываю!

И Йегуда-Лейб с кинжалом в вытянутой руке стал пробираться через ряды свечей к своему заклятому врагу, стоящему в дверном проеме.

— Остановись, — сказал Ангел. — А не то погасишь огонек, которому еще гореть и гореть.

— Тогда отдай то, что я прошу!

Ангел засунул руку в складки черного одеяния.

— Это? Ты этого хочешь?

В маленькой бутылочке еле теплился огонек — почти невидимый; не знай Йегуда-Лейб, что он там, не разглядел бы.

— Да, — только и смог выдавить он сквозь зубы.

— Это не твой отец, — покачал головой Ангел. — Во всяком случае, не в том смысле, как ты думаешь. Но я все равно отдам это тебе, если, когда я договорю, ты снова попросишь.

Йегуду-Лейба лихорадило, он не мог произнести ни слова, но клинок опустил.

— Хорошо, — сказал Ангел Смерти. — Теперь подумай: что ты будешь делать с этим огоньком, когда он окажется у тебя? Здесь никакой огонь не горит без фитиля свечи.

— А как же огонь в очаге? — с трудом выдавил Йегуда-Лейб.

— О, ты заметил, как горит огонь в очаге! — улыбнулся Ангел.

На самом деле Йегуда-Лейб ничего такого не заметил, он имел в виду, что в очаге горят поленья, но, сейчас, повернув голову, увидел: очаг горит ясно и жарко, однако дров там нет.

— Ты совершенно прав: это Свет, что горит всегда и никогда не погаснет. И если ты позволишь мне оставить этот огонек, — Ангел протянул бутылочку, — он попадет туда, куда надо. Он соединится с Вечным Светом и станет частью того, что никогда не погаснет. А если ты оставишь его у себя, он будет и дальше меркнуть и в конце концов угаснет.

Йегуда-Лейб шмыгал носом, по щекам лились слезы.

— Это не твое!

— Верно, — тихо сказал Ангел, — но я никогда не прихожу по своей воле.

Йегуда-Лейб сознавал его правоту, но не мог с ней примириться; в нем разрасталось отчаяние.

— Это несправедливо!

— Твоя правда, — согласился Ангел.

— Я хочу, чтобы он вернулся.

— Он не может вернуться, — вздохнул Ангел. — Он должен идти вперед.

На Йегуду-Лейба накатило отчаянье.

— Я ужасно злюсь. И никогда не утешусь.

— Почему? — спросил Ангел.

— Потому что ты забрал моего отца.

— Нет. Ты вовсе его не знал.

И, шагнув вперед, Ангел Смерти протянул руку.

И, шагнув вперед, Смерть протянула руку.

— Не подходи! — воскликнула Блюма. — Я тебе не дамся!

Смерть усмехнулась.

— Нет, твое время не пришло. Потому-то тебе и нельзя этого супа.

— Нельзя? — переспросила Блюма. — Но это мое.

— Вот именно, — сказала Смерть. — Стоит тебе его попробовать, тебе так понравится, что ты не остановишься, пока все не съешь. А это будет ужасно.

— Ужасно? Разве ужасно получить свое?

— Бывает и так, — печально улыбнулась Смерть.

— Не подходи! — воскликнул Йегуда-Лейб, подняв руку с кинжалом. — Я тебе не дамся!

Ангел усмехнулся.

— Нет, твое время не пришло. Мне ничего от тебя не нужно, просто верни мое орудие.

Йегуда-Лейб нахмурил брови.

— Зачем? Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь показать тебе, что осталось от твоего отца. Хочешь увидеть?

Йегуда-Лейб медленно кивнул.

— Договорились, — сказал Ангел Смерти. — Тогда отдай мне мой кинжал.

Йегуда-Лейб осторожно, двумя пальцами, взял кинжал за клинок и рукоятью вперед протянул Ангелу.

— Вот и хорошо.

Лавируя между мерцающими огоньками на полу, Ангел быстро подошел к Йегуде-Лейбу и склонился над столом.

— Что ты делаешь? — спросил Йегуда-Лейб.

— Возвращаю твоего отца.

Острием кинжала Ангел Смерти отскреб от стола комочек застывшего воска и протянул Йегуде-Лейбу.

— Ты хотел получить своего отца — вот он.

Бесформенный комочек казался совершенно обычным: перламутрово-белый, прохладный на ощупь. Внутри застрял прогоревший остаток фитиля, и у Йегуды-Лейба мелькнула мысль слепить новую крошечную свечку, но и фитиля, и воска осталось безнадежно мало.

Свечка догорела.

— Притворяешься спокойным? — спросил Ангел Смерти.

Йегуда-Лейб стиснул зубы. Это всего лишь воск.

— Я так и предполагал. Но зачем огарку пропадать? Пойдем.

И Ангел Смерти провел Йегуду-Лейба сквозь море огня к очагу, где полыхало пламя под огромным котлом с растопленным воском.

Он ловко выковырял острием фитиль из затвердевшего комочка воска на ладони Йегуды-Лейба, затем отложил кинжал, снова вытащил бутылочку, вынул пробку и выманил угасающий огонек наружу, прямо на остаток фитиля, зажатый между пальцами.

— Вот и все.

И Ангел Смерти, наклонившись, выпустил из рук тлеющий фитиль, и тот медленно опустился вниз, в неугасимый огонь.

— Покуда мы снова не встретимся, — сказал Ангел.

Йегуда-Лейб тяжко вздохнул.

— Теперь ты, — сказал Ангел.

— Что я?

— В каждой живой душе есть две половины, — пояснил Ангел. — Одна половина блуждает по свету, и это моя работа — ее вернуть. Но вторую половину, которая остается здесь, с нами, — Ангел кивнул на кусочек воска в руке мальчика, а затем на древний котел, — тоже нужно вернуть.

Йегуда-Лейб смотрел через прозрачный воск на щербатое дно котла.

— Теперь ты, — повторил Ангел.

— И что будет? — спросил Йегуда-Лейб.

— Я не единственный Вестник, приходящий в это место, — ответил Ангел. — Другие тоже по многу раз в день проходят через эту дверь, они приносят новые, только что скрученные фитили, чтобы обмакнуть их в воск, и стоит новым свечкам остыть и высохнуть, как их зажигают от огня в очаге и выпускают в окно.

Йегуда-Лейб поглядел на окно рядом с очагом. Живым глазом он видел ярко-голубое небо, залитое солнцем. Глазом Смерти он видел бескрайнее ночное небо, усеянное не звездами, а мерцающими свечами.

— Ну вот, — сказал Ангел. — Теперь ты.

И вытянув руку, Йегуда-Лейб бросил комочек воска в котел.

— Покуда мы снова не встретимся, — пробормотал он дрогнувшим голосом.

И на этом все могло бы закончиться.

Но когда воск начал таять, пламя в очаге вспыхнуло и бросило яркий отсвет под широкополую черную шляпу Ангела Смерти.

И Йегуда-Лейб в первый раз увидел его лицо.

— Пойдем, — сказала Смерть Блюме. — Я тебе покажу.

Лавируя между мисками с супом, она быстро подошла к котлу над очагом.

— Подай мне, пожалуйста, миску с бабушкиным супом.

Блюма осторожно поднесла Смерти, стоявшей у очага, миску с остывшим супом.

— Вот.

Смерть благоговейно приняла миску и вылила остатки супа в котел. Затем острым краем ложки, которая непонятно откуда взялась у нее в руках, выскребла из миски все до капли, а напоследок опустила ложку в котел и хорошенько помешала.

— Покуда мы снова не встретимся, — сказала Смерть и добавила пустую миску к стопке у очага.

— Прощай, бобеле, — сказала Блюма. — Твоя мама просила передать, что она по тебе тоскует.

Смерть положила ложку на стол, огонь в очаге вспыхнул. И в отсвете пламени Блюма вновь увидела то, что когда-то заставило ее пуститься в бегство.

Лицо Смерти.

Это, конечно же, было ее собственное лицо — морщинистое и дряблое, с седыми, тонкими как паутинка волосами, но темно-серые глаза и острые скулы не узнать невозможно.

Лицо Блюмы.

— Почему? — спросила Блюма. — Почему ты такая?

Смерть нахмурилась.

— Я бы могла задать тебе тот же вопрос. Вам всем страшно видеть мое лицо, а мне горько видеть ваши.

Блюма глядела на бурлящий котел с супом и думала: получается, Вестница приходит в свой черед к каждому из нас. Получается, всех нас объединяет по крайней мере одно — ее приход.

Выходит, так милосерднее. Выходит, ужасное лицо Вестницы смерти напоминает всем нам, что мы не одиноки.

— Спасибо, — тихо сказала Блюма.

Чтобы это понять, нужно знать, что лицо Смерти постоянно меняется и преображается.

Чтобы это понять, нужно взглянуть за пределы собственного смертного облика.

А на это способен не каждый.

В отсвете пламени Йегуда-Лейб увидел: у Смерти его собственное лицо.

С ужасом и негодованием он понял: сказав «Твое время не пришло», Ангел должен был добавить «пока».

Йегуда-Лейб понял: это его Смерть, и пока она жива, над ним будет висеть угроза.

Сердце зашлось от боли. Он снова схватил кинжал и размахнулся, чтобы воткнуть его Ангелу в горло.

Пальцы Ангела перехватили рукоять, в последний момент отвели удар.

— Что ты делаешь?

— Хочу от тебя избавиться, — сказал Йегуда-Лейб. — Раз и навсегда.

— Почему? — спросил Ангел.

— Потому что у тебя мое лицо, — ответил Йегуда-Лейб. — Потому что ты моя Смерть. Потому что или ты, или я.

— Ты слишком горячишься, — покачал головой Ангел.

— Да, — грустно сказал Йегуда-Лейб, — как всегда.

— Как ты думаешь, что станется с тобой, если ты избавишься от Смерти? — спросил Ангел. — Что станется с овцой, отбившейся от стада? Что станется со свечой, оставленной на ветру?

Йегуда-Лейб кивнул.

— И все же я рискну.

— Спасибо, — тихо сказала Блюма.

Обернулась — и поразилась: глаза Вестницы были расширены от ужаса.

Побелевшими от напряжения пальцами она сжимала ложку, которая словно зависла в воздухе, и острый край тянулся к ее горлу.

— Эй, — окликнула Блюма. — Эй!

Но Смерть не отвечала. Она глядела невидящим взором, словно была занята куда более срочным делом.

Что происходит?

При свете пламени в очаге Блюма заметила отражение на зеркальной поверхности ложки. Сначала она решила, что это капли ее крови из порезов на щеках, но нет, в ложке отражался красный шерстяной шарф. А над ним — его лицо.

Тогда она окликнула его по имени:

— Йегуда-Лейб!

— Йегуда-Лейб!

Он растерянно заморгал. Это говорил не Ангел.

— Йегуда-Лейб! — снова повторил тот же голос. — Что ты делаешь!

— Пытаюсь спастись.

— Да нет же, — возразил голос. — Уж поверь мне.

— Кому тебе? — недоуменно спросил Йегуда-Лейб.

— Посмотри внимательнее, — сказал голос и добавил мягче: — Даже тут ты не один.

Не один? Конечно же, один.

— Посмотри внимательнее, — повторил голос.

И он всмотрелся. И увидел.

По привычке он предпочитал смотреть живым глазом — так видеть было удобнее и приятнее. Но доверившись тьме мертвого глаза, смог в мерцающем пламени очага разглядеть за спиной Смерти кого-то еще.

— Блюма…

— Уж поверь мне, — сказала Блюма. — От самого себя не убежишь. Сколько ни старайся. И от своей Смерти тоже.

— Но почему у него мое лицо?!

— Потому что у нее и мое лицо, — отозвалась Блюма. — Посмотри внимательнее.

И вглядевшись глазом тьмы, Йегуда-Лейб увидел настоящее лицо Смерти.

Лицо принадлежало всем и никому. В нем были все лица, все глаза, все губы, все зубы, все морщины, все носы, все волосы всех мужчин и всех женщин, всех детей и всех стариков, которые жили когда-либо или будут жить от начала времен и до своей смерти.

— У нее мое лицо, у нее твое лицо, — сказала Блюма. — Не нам выбирать.

Йегуда-Лейб не мог сдержать дрожи.

— Блюма, — сказал он, — Блюма, мне страшно.

— Все хорошо, — сказала Блюма.

У Йегуды-Лейба уже не оставалось сил сопротивляться этой холодной и ужасно острой штуке, которую он сжимал в руках; он больше ничего не мог сделать, вообще ничего.

Потому что тьма создает свет. Потому что ложка создает суп. Потому что овчарка создает стадо.

Йегуда-Лейб невероятно устал.

— Позволь мне жить, — сказал Ангел Смерти.

Уже не сдерживая рыданий, Йегуда-Лейб швырнул орудие Ангела Смерти к подножию очага.

Упрятав кинжал в складки черного одеяния, Ангел Смерти медленно выпрямился у очага.

— Если б у меня было право мстить, — он говорил ровным голосом, подавляя гнев, — я бы вас в порошок стер, не сомневайтесь.

Обессиленный Йегуда-Лейб так и сидел, привалившись к очагу; Блюма с трудом поднялась на ноги.

— Уходите! Вы не можете тут оставаться.

Блюма устало повернулась к двери.

— Этот путь вам заказан, — сказал Ангел Смерти. — Никому не дано войти в эту дверь и из нее же выйти.

— А как нам тогда уйти? — спросил Йегуда-Лейб.

Смерть хранила гробовое молчание.

— Через окно? — спросила Блюма.

Смерть оставалась безучастной.

Блюма осторожно подошла к окну и открыла его.

— Куда нам идти? — спросил Йегуда-Лейб.

— Покажешь нам дорогу? — спросила Блюма.

— Нет, — ответил Ангел Смерти. — Нет никакой дороги. Вы видели мое лицо, и теперь каждый ваш шаг вперед, покуда мы снова не встретимся, будет вести лишь по одной дороге — ко мне.

— Ясно, — кивнула Блюма. — Тогда мы не пойдем вперед. Мы пойдем задом наперед.

— Но в каком направлении? — спросил Йегуда-Лейб.

Блюма выглянула в открытое окно.

— Если движешься, направление куда менее важно, чем принято думать. Это каждый знает.

Она забралась на подоконник и спиной вперед полезла из окна.

— Идешь?

С того момента, как Ангел Смерти переправился через реку в Тупик, до того момента, как Блюма и Йегуда-Лейб выбрались из Башни Смерти, прошло всего семь земных дней — столько длится шива. В Дальнем Краю ночь длинна, и когда приближаешься к Смерти, земля сама бежит тебе навстречу.

А вот обратный путь — задом наперед — дается куда медленнее.

Целую вечность, как им казалось, брели они вслепую по траве, а Смерть продолжала пристально следить за ними из окна своего маленького домика.

Ангел Смерти и правда был зол. Но так долго он следил за ними совсем по другой причине.

Дело в том, что пока Йегуда-Лейб не приставил ему прямо к горлу тот клинок, что разрезает все, к чему прикоснется, Ангел Смерти кое-чего не понимал. Умоляя пощадить его, он услышал не только свой голос, но и неисчислимое множество других молящих голосов — на разных языках, в разных местах, в разные времена — с самой первой смерти, постигшей этот мир. И он прозрел.

Это и есть ответ. Всех и каждого.

Вот эти двое из Тупика, обессиленные, израненные, измученные, — они знали, что с ними в конце концов случится, и все равно не отступили.

И наблюдая за ними в окно, Ангел испытывал не только гнев, но и что-то вроде нежности.

Тяжело ведь целый год вслепую пробираться через высокую траву — даже если у тебя полно сил. Раз за разом Ангел видел, как они помогают друг дружке, поддерживают, не дают упасть. Две красные петельки, сплетенные вместе в бесконечном шарфе жизни.

Теперь Ангел будет по ним скучать, как скучают по друзьям, — так, как сказал ему Ребе.

Покуда они снова не встретятся.

Вперед! Вперед!

И задом наперед!

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Время больше ничего не значило. Даже медленно увеличивающееся расстояние между ними и маленьким домиком не имело никакого значения.

Существовало только движение: вспять, неуклюже, вслепую.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Нельзя оборачиваться — ни на миг.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Согретая солнцем земля, высокая мягкая трава под босыми ногами.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

В какой-то момент им стали попадаться разные странные вещи. Изрешеченный пулями нагрудник. Окровавленное белое одеяние. Разбитые очки.

Вперед! Вперед!

И задом наперед!

Вскоре разного рода рухлядь стала попадаться чаще: побелевшие кости, размокшие книги, каменные обломки. Бородатый череп. Разодранное молитвенное покрывало.

Вперед! Вперед!

И задом наперед!

День за днем. Неделя за неделей.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Окошко все уменьшалось, день за днем, неделя за неделей, а Темный Вестник наблюдал, как они отдаляются.

И внезапно, словно сморгнули слезу, Ангел исчез из крошечного окошка вдали.

Позже Йегуда-Лейб полностью осознает то, что узнал тогда, но сейчас, по правде говоря, они просто шли — шаг за шагом, шаг за шагом.

Существовал только путь. И только они двое.

Когда один спотыкался, другая протягивала руку. Когда одна уставала, другой ее приободрял. Когда один думал, что свихнется уже от бесконечного монотонного движения вспять, он видел лицо другой — такое же измученное, но решительное.

Снова и снова.

Назад и вспять.

Неделя за неделей. Месяц за месяцем.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Со временем трава под ногами стала редеть; теперь они шли по широкой равнине, заваленной мокрой черной одеждой — пальто и платьями, шляпами и платками, брюками и чулками… Повсюду, насколько хватало глаз, тряпки хлюпали, перекручивались, перепутывались рукавами и штанинами.

И вот уже ни травинки, лишь до самого горизонта — груды брошенной черной одежды, чавкающей под ногами.

А Блюма и Йегуда-Лейб все шли. Снова и снова. Месяц за месяцем. Шаг за шагом.

Похолодало, голые ноги стыли и краснели, одежда под ногами подмерзала.

Малу-помалу пошел снег.

Они шли и шли, назад и вспять, а снег постепенно засыпал все вокруг.

Траурные одежды, покрытые снегом и льдом, обретали плоть, становились все заметнее. К Блюме и Йегуде-Лейбу тянулись перекрученные рукава, в них тыкали перчаточные пальцы.

Но они шли дальше.

Снова и снова.

Вскоре под снегом уже ничего не было видно — остались только белые сугробы, только заснеженные холмы и долины до горизонта.

Снова и снова.

Назад и вспять.

Снег валил все сильнее и сильнее, сгущался белой пеленой.

И задом наперед, шаг за шагом.

Выл ветер.

— Блюма? — окликнул Йегуда-Лейб.

— Йегуда-Лейб? — окликнула Блюма.

Где-то звонил колокол.

Руки наталкивались на тусклую белую пустоту.

И внезапно оба, словно споткнувшись одновременно о порог, упали на спину.

С того момента, как Блюма и Йегуда-Лейб покинули Башню Смерти, до того момента, как они упали, прошел один земной год — столько длится кадиш. В Дальнем Краю ночь длинна, и когда приближаешься к Смерти, земля сама бежит тебе навстречу.

А вот обратный путь дается куда медленнее.

Блюма и Йегуда-Лейб упали бок о бок на хрустнувший снег. Колокол все звонил, и гудящее эхо висело в воздухе, словно теплый запах ночного костра.

Там, где они очутились, снегопад давно прекратился; снег улегся и умялся, подтаял и снова замерз, маленькая полянка покрылась блестящей ледяной коркой.

Где же они?

Они шли долго, это Блюме было ясно. Ноги болели, ступни онемели от холода, они шли и шли, шаг за шагом, шаг за шагом, пока не свалились. Привыкнув за долгие месяцы к ритму ходьбы, она чувствовала себя неуютно и беспокойно, словно непременно нужно было идти дальше.

Почему они остановились? Почему упали?

Отряхнув голову от снега, Блюма взглянула на свои босые красные ноги и поняла, обо что споткнулась: будто дожидаясь ее, на снегу аккуратно стояли старые ботинки, которые она сбросила на пороге дома Смерти, и толстые шерстяные чулки свисали с них как дразнящиеся языки. А рядом — кожаные башмаки Йегуды-Лейба с перекрученными шнурками.

Блюма села и радостно потянулась за ботинками.

— Йегуда-Лейб, — позвала она не глядя, зная, что он рядом.

Йегуда-Лейб тоже поднял голову и, увидев башмаки, не то хмыкнул, не то облегченно выдохнул.

Они посидели рядышком, натягивая на ноги носки и чулки, просовывая шнурки в дырочки, завязывая двойные узлы.

Крупные капли воды барабанили вокруг по заледеневшему насту.

Блюма согнула и выпрямила ноги, встала, потопала, чтобы согреться, пошевелила пальцами в шерстяных чулках.

Йегуда-Лейб все еще сидел на снегу, любуясь на свои ноги в башмаках.

Звон не умолкал, и Блюма обернулась на звук: кто-то подвесил к низкой ветке березы бронзовый колокол, видавший виды и позеленевший от времени.

Блюма осторожно протянула руку и прижала язычок колокола; затянувшийся звон утих, и в наступившей тишине Йегуда-Лейб услышал журчание воды неподалеку.

— О, приятно видеть вас снова, — раздался голос неподалеку.

Знакомый голос, и лицо знакомое, но никогда раньше ни Блюма, ни Йегуда-Лейб не слышали, чтобы он говорил так разборчиво.

— Мотке? — поразилась Блюма.

— Привет! — помахал тот.

И Йегуда-Лейб внезапно понял, где они.

За сутулой спиной улыбающегося Мотке видна была быстрая река и лодка, за ними — раскисшая дорога, ведущая в Тупик, и еще дальше — первые покосившиеся домишки местечка.

— Блюма! — воскликнул Йегуда-Лейб.

Но измученная, голодная и счастливая, она уже и сама поняла.

— Вижу.

— Сдается мне, что вы хотите на другую сторону, — сказал Мотке.

— Да, — кивнула Блюма, а Йегуда-Лейб добавил: — Пожалуйста.

Мотке улыбнулся еще шире.

— С превеликим удовольствием.

Ноги подкашивались, но Йегуда-Лейб заставил себя встать.

— Прежде чем мы отправимся, — сказал Мотке, — должен предупредить вас об одном неприятном обстоятельстве: чтобы я мог вернуть вас из того места, куда вы ушли, вы должны мне заплатить.

— Погоди, — сказала Блюма, — но разве тебе не платит община Тупика?

— Боюсь, это совсем другая переправа, — виновато поморщился Мотке.

Йегуда-Лейб и Блюма принялись шарить по карманам в поисках чего-нибудь ценного, но Мотке остановил их.

— Мне нравится ваше рвение, и все же долгий опыт позволяет мне вернее определять ценность вещи, чем ее владельцу. Позволите?

— Конечно, — сказал Йегуда-Лейб.

Мотке действовал быстро и решительно, его заскорузлые, мозолистые руки тщательно обхлопали плечи, локти и запястья Йегуды-Лейба, дотронулись до головы, прошлись по груди.

Минуту спустя Мотке принял решение.

— Стой спокойно, — скомандовал он и, слегка надавив на лоб, запустил два ловких пальца в глазницу, где когда-то был правый глаз, и вытащил вращавшуюся там старую монету.

В голову хлынул холодный воздух.

Монета в ладони Мотке подрагивала и билась, словно вытащенная из воды рыбка.

— Твой перевоз оплачен, — объявил Мотке.

С Блюмой, однако, дело обстояло сложнее.

Мотке проверял снова и снова — и с каждым разом все больше хмурился.

— Ой-ой-ой, — сказал он, — у тебя слишком мало того, что не было бы частью тебя.

Этим можно было бы гордиться, подумала Блюма, но сейчас она просто испугалась, что не удастся вернуться домой.

— Может, хоть что-то?

Они немного поторговались по поводу единственного оказавшегося у нее постороннего предмета: Блюма совсем забыла о вырванном из Данталиона листе, который она засунула в карман. Мотке заинтересовался, внимательно проглядел, зачитал вслух отрывок («проникнуть сквозь неприступные стены, пройти непроходимыми путями и даже низвергнуть саму Смерть…»), но все же объяснил, что не может принять в уплату за перевоз краденое.

Безнадега!

— А может, мы переправимся и принесем тебе плату? — предложил Йегуда-Лейб. — Наверняка в Тупике мы что-нибудь найдем.

— В долг не могу, — покачал головой Мотке.

— А если я переправлюсь и вернусь с платой за нее?

Мотке снова покачал головой:

— Я очень рад вас видеть, но еще больше буду рад, если мне не придется видеть вас снова. Это непросто — перейти на другую сторону и вернуться.

— Но что же делать? — расстроился Йегуда-Лейб.

— Нельзя пересечь границу, не заплатив за перевоз, — сказал Мотке. — Правила очень древние и очень строгие.

— Ну пожалуйста! — взмолилась Блюма. — Я хочу заплатить. Я хочу попасть на ту сторону. Что я могу отдать?

Мотке с опечаленным видом пожал плечами.

Обоих охватила паника; вокруг тяжело падали капли талой воды. Что делать?

— Ну что ж, — помолчав, сказал Мотке, — плата внесена, и я должен переправить своего пассажира.

— Подожди! — воскликнула Блюма.

— Нет! — крикнул Йегуда-Лейб.

— Я все понимаю, — сказал Мотке, — но без платы…

И снова пожал плечами — мол, что тут поделаешь. Повисло молчание.

Йегуда-Лейб стал судорожно разматывать шарф.

— Вот. Это правда ценная вещь. Возьми.

— Не надо! — крикнула Блюма. — Зачем ты…

— Перестань, — отмахнулся Йегуда-Лейб.

Мотке бережно взял в руки шарф.

— О, это очень высокая цена, — сказал он.

Йегуда-Лейб собирался перечислить достоинства шарфа: как мать связала шарф, чтобы сыну было тепло, как шарф помог спастись, как пропитался кровью его отца, как вернулся к нему в невероятных обстоятельствах и как согревал и оберегал на пути к Смерти и обратно. Но Мотке, похоже, не нуждался в пояснениях.

— Ты уверен? — переспросил он.

Йегуда-Лейб кивнул.

— Хорошо.

Мотке медленно провел руками по всей длине шарфа и забрал все красное. Потом он аккуратно сложил шарф из некрашеной шерсти и протянул Йегуде-Лейбу. И повернувшись к Блюме, объявил:

— Твой перевоз оплачен.

— Какая нелепость! Какая непроходимая глупость!

Дума и Маммон, древние и облеченные властью демоны, преклонили колени перед Ангелом Смерти.

— Я никогда не верил, преподобнейший, что ему это удастся, и, может, это меня несколько опраядывает, — тихо сказал Маммон.

— Ох, — вздохнул Ангел, — нелепо, глупо и жестоко к тому же.

— Надеюсь, ты меня простишь, преподобнейший, но не могу не отметить, что на нашем собрании не хватает Лилит, — сказал Маммон.

— Лилит сбежала.

— А что, так можно было? — осклабился Маммон.

От ярости черные крылья Ангела Смерти вспыхнули.

— Твоя всегдашняя дерзость, Маммон, меня не умиляет. Видно, ты еще не в полной мере осознал тяжесть своего положения.

— Ну да, я как раз хотел поговорить об этом, — подхватил Маммон. — В конце концов, я ведь выступил против мальчика. Я понес огромные расходы, собрал на личные средства громадную армию, чтобы помешать ему добраться до тебя. Если уж на то пошло, тебе бы следовало возместить мне…

Ангел перебил его:

— Ты привел его сюда. И если бы Дума не забрал его у тебя…

— Ну так Дума же забрал его у меня.

— Хватит! — повысил голос Ангел Смерти. — Мой долг — поддерживать Вечный Порядок в этом мире. Я обвиняю тебя в подрыве этого порядка и признаю тебя виновным.

— Погоди, но разве я не имею права на защиту?!

— Нет, не имеешь, — ответил Ангел. — И если бы даже имел, я бы не принял это в расчет. Итак, ты немедленно и навечно изгоняешься отсюда и не можешь взять с собой ничего — ни имущества, ни титулов.

— Давай… давай не будем так торопиться, — стал заикаться Маммон. — Твое решение чревато опаснейшим безвластием.

— Трогательная забота, — холодно отозвался Ангел Смерти. — У тебя ведь есть дворецкий? Высокий такой? В модных брючках?

— Да. Но при чем тут…

— Все твои владения перейдут к нему. Так что статус-кво сохранится.

— Понятно, — подавленно произнес Маммон. Потом поднял голову: — Все так, я ужасно ошибся, я неправильно оценил ситуацию. Прости великодушно! В будущем я постараюсь действовать умнее.

— Здесь у тебя нет будущего, — отрезал Ангел.

— Но… но ведь мы можем прийти к какому-то взаимовыгодному соглашению?

— Прощай, Маммон, — сказал Ангел.

И маленький демон с истошным воплем исчез, только эхо раскатилось.

Повернувшись к Думе, Ангел заговорил гораздо мягче:

— Брат! — Генерал поднял на него глаза. — Мне очень грустно видеть тебя здесь.

Окровавленный и измученный Дума не реагировал.

— Мне было бы трудно отослать тебя отсюда. Но если то. что мне рассказали, правда…

Дума молчал.

— Мне сказали, что ты участвовал в заговоре, хотел сместить меня и занять мое место. Это правда?

Дума не произнес ни слова.

— Прошу тебя, поправь меня, если это не так.

Дума по-прежнему молчал.

— Понятно, — сказал Ангел. — Встань.

Дума вскочил на ноги, и Ангел Смерти со вздохом вынес приговор.

— Дума, Вестник Разрушения, ты изменил своему долгу. Ты совершил ошибку и не раскаиваешься. Вечный Порядок должен быть соблюден. Поэтому, как правитель этого края, ради неисчислимых имен Единого, я лишаю тебя звания и освобождаю от всех твоих обязанностей. Ты тоже изгнан. Иди и живи среди смертных до той поры, пока сам не умрешь и не подвергнешься разрушению.

Молча кивнув, Дума вскинул руку в последнем салюте. И исчез.

На следующий день после смерти Ребе Янкель-сплетник принес из Жабинска эту весть.

Многие в Тупике вздыхали и грустно качали головами, но сильнее всех горевал Исер Фрумкин. Он издавна любил слушать рассказы о Ребе и его великих чудесах, издавна вынашивал тайные планы добраться через лес до Жабинска и стать учеником Ребе.

Но теперь этому не бывать. Теперь он обречен стать таким же, как отец, — мясником в маленьком местечке, и что толку тогда в учении.

Эта мысль была невыносима.

И то, что отец всегда пренебрежительно относился к святости Ребе, не помогало, скорее наоборот. Смерть Ребе не вызвала у Моше-Давида Фрумкина благоговения, и между отцом и сыном немедленно разгорелась перепалка. Еще и поэтому, а не только из-за желания попрощаться с Ребе, Исер решился снова тайком пробраться в Жабинск.

Вечером он лег полностью одетым, у кровати стояли расшнурованные башмаки и дорожная сумка. С первыми лучами солнца он встанет и отправится в путь. Придет в Жабинск, туда, где сидят шиву по умершему, почтит память Ребе, а потом вернется домой, и пусть отец злится сколько угодно.

Однако в ту ночь Исеру приснился сон, который навсегда изменил его планы.

Во сне он сидел в синагоге в Тупике и лихорадочно читал молитвенник, в котором вместо страниц были сухие осенние листья.

И тут он услышал голос. Рядом с ним сидел Ребе, хотя еще минуту назад никого тут не было.

Исер никогда не видел Ребе, но образ старика в его сне был удивительно достоверным — каждая морщинка и каждый волосок на своем месте.

Ребе посетовал, что им так и не довелось встретиться, — он уверен, что, став одним из его хасидов, Исер много бы ему дал.

Исер горячо запротестовал: это бы он много получил, а вовсе не Ребе!

Но Ребе его перебил. Очень важно понимать, сказал он, что не только хасид обогащается мудростью, учась у своего Ребе, но сам Ребе обогащается еще больше. Ведь хасид доверяет Ребе частицу своей души для хранения и просвещения, и эти осколки душ и дают Ребе его силу. У Исера прекрасная и достойная душа, и тому Ребе, которому он ее доверит, очень повезет.

Исер страшно удивился, он никогда не думал о том, чтобы стать учеником другого Ребе. Но Жабинский Ребе настаивал: это его долг и его судьба.

Перед глазами Исера проплыла череда воображаемых мудрецов — седобородых, в черных сюртуках и с вьющимися пейсами. Как же узнать, за кем из них последовать?

Тут Жабинский Ребе улыбнулся и накинул на голову талес. Почему-то все это время у него на голове была меховая шапка Моше-Давида, которую Йегуда-Лейб втоптал в грязь и безнадежно испортил.

— Первый же человек, кто бы это ни был, который скажет тебе слова «все и ничего», будет твоим Ребе.

— Все и ничего, — повторил Исер.

Жабинский Ребе кивнул.

— Кто бы это ни был.

Зашумел ветер, и Исер увидел, как рассыпаются и разлетаются осенние листья из молитвенника.

Когда он поднял глаза, Ребе рядом уже не было.

И с этим Исер проснулся.

Занималось утро.

Быстро и бесшумно он выбрался из дому и направился мимо кладбища прямиком в лес.

К тому времени, как Исер добрался до Жабинска, он уже позабыл про свой сон. В городе толпился народ: тут оставалось множество хасидов, прибывших на свадьбу Рохл, внучки Ребе, и еще больше людей собралось, когда пришла весть о кончине Ребе.

Тем страннее ему показалось встретить на окраине Жабинска молодую девушку в дорожной одежде, которая вглядывалась в лес за его спиной.

— Добрый день, — окликнула она Исера. — Ты из Тупика?

— Да, — кивнул тот.

— А что там дальше?

— Ничего, — пожал плечами Исер. — За ним — ничего.

— Так не бывает, — покачала головой девушка.

— Бывает, — сказал Исер. — Там река и перевоз, но на другом берегу нет дороги, одни болота.

— Очень жаль, — огорченно вздохнула девушка.

— Почему? — спросил Исер.

— Жаль, что жабинцы никогда в ту сторону не ходят.

— Ты что, сбежала? — хмыкнул Исер.

— Ну немножко.

— Как можно немножко сбежать?

— Если ты по большей части не здесь, то можно, — улыбнулась девушка.

— И что же заставило тебя сбежать? — улыбнулся в ответ Исер.

— О, все и ничего, — сказала Рохл, внучка Ребе.

В тот же миг Исер вспомнил слова Ребе.

Все и ничего.

Но как такое может быть? Все Ребе, о которых Иссур хоть когда-то слышал, были глубокими стариками.

И все же слова Жабинского Ребе звучали у Исера в ушах: кто бы это ни был.

Когда он опомнился, девушка уже повернулась, чтобы уйти.

— Подожди! — закричал Исер вслед той, что предстояло стать его Ребе. — Подожди!

На этом обрывается страница 390.

Когда Мотке повел лодку к другому берегу реки, на заснеженный Тупик пролился дождь. Йегуда-Лейб тихо сидел у борта, наблюдая, как капля за каплей ударяют по поверхности воды.

Как же быстро они сливаются с водой.

Сидящая рядом Блюма вытащила из кармана сложенный листок Данталиона и начала читать, но на середине реки буквы стали расплываться.

Когда она сообразила, что происходит, дождь уже полностью размыл страницу.

Едва лодка коснулась причала, как Йегуда-Лейб и Блюма выпрыгнули на берег, захлюпали по грязи. Йегуда-Лейб обернулся поблагодарить перевозчика, но тот исчез — его не было ни в лодке, ни на причале. Лишь поравнявшись с его хибаркой на крутом берегу, они увидели, что Мотке, мертвецки пьяный и вонючий, храпит у печки.

Но как он ухитрился проскользнуть мимо них?

Блюма взглянула на противоположный берег — одни деревья, никаких признаков жизни. Никого.

— Спасибо, — пробормотала она, и Йегуда-Лейб повторил: — Спасибо.

Сумерки окутывали Тупик, час был поздний, погода быстро портилась, и на грязных улицах они никого не встретили. Проходя по местечку, Блюма и Йегуда-Лейб замечали перемены. Вот эта ветхая телега сломалась окончательно, а вот этот сарай наконец починили. В окнах мелькали знакомые лица — у кого-то прибавилось морщин, у кого-то голова совсем побелела.

Целый год они отступали от Смерти, и этот год оставил на всем свой отпечаток.

Упорно шел дождь, так же упорно подступала темнота, и в домах один за другим начали зажигаться огни.

Они быстро сообразили, что это за ночь.

В каждом окне горела ханукия, восемь крепких стройных свечей лили теплый свет в окружающую тьму, а рядом с ними — девятая, помощница. Йегуда-Лейб подумал, что эта одинокая свеча, от которой зажигают прочие свечи, похожа на пастушью собаку, она собирает все восемь вместе и охраняет.

Дом за домом, окно за окном, свет лился на улицу, и чем дольше Блюма и Йегуда-Лейб шли, тем нестерпимее становилось ожидание. Хотелось поскорее дойти, увидеть яркий свет, льющийся из родного окна, оказаться наконец дома.

Но в доме, где жила Шуламис, было темно.

И все же Йегуда-Лейб нетерпеливо распахнул дверь, протопал грязными башмаками по пыльным половицам и позвал мать.

Но ее там не было. Не было и большинства ее вещей. В доме давно никто не жил.

Прошел целый год, а Смерть двигается быстрее часовой стрелки.

Блюма пыталась сдержать слезы, по крайней мере, не расплакаться раньше Йегуды-Лейба, но не выдержала: ведь он так рвался домой, так надеялся!

— Вот, — Йегуда-Лейб снял с верхней полки старую заржавевшую ханукию. — Маме не понравилось бы, что мы мешкаем.

Хорошенько порыскав, он нашел среди всяческого хлама девять разномастных огарков и вставил их в тяжелый подсвечник. Тихо проговорил благословение и зажег свечи.

Они стояли в пустой комнате пыльного серого домика, смотрели, как пламя свечей дрожит, мерцает и прыгает, слушали, как бьют по крыше капли дождя. И наконец Йегуда-Лейб сказал:

— Ну все. Пойдем.

Голос у Блюмы дрожал, хотя она старалась говорить спокойно:

— Точно?

Йегуда-Лейб грустно улыбнулся.

Чего еще было ждать?

— Да, — ответил он.

И оставив на окне горящие свечи, они снова вышли под дождь.

Через пару минут они уже были у дома Блюмы; сладкий запах свежеиспеченного хлеба обещанием плыл по улице.

Блюма направилась к двери, но Йегуда-Лейб продолжал взбираться на холм.

Он что-то увидел.

На маленьком кладбище появилось новое надгробие. Йегуде-Лейбу не нужно было уметь читать, чтобы понять, кто там лежит.

— Ужасно грустно! — сказала Блюма, идя за ним.

— И мне, — кивнул он.

Сколько они простояли, глядя на ханукальные свечи в мамином доме, столько же они теперь простояли под дождем у ее могилы.

— Я все равно не смог бы остаться, — сказал Йегуда-Лейб, прерывая долгое молчание. — Уж Моше-Давид Фрумкин об этом бы позаботился.

— Наверно, — согласилась Блюма. — Но все равно неплохо было бы поздороваться.

— И попрощаться, — сказал Йегуда-Лейб.

— И попрощаться, — повторила Блюма.

— Не хочу возвращаться в Жабинск, — сказал Йегуда-Лейб, — но боюсь, что придется. Начну оттуда, а потом, может, кто-то подвезет до Касриловки. А там уже ходит поезд.

— А дальше?

Йегуда-Лейб пожал плечами.

— Не знаю.

— Нет, так не пойдет, — покачала головой Блюма. — Меня не волнует направление, но мы же должны определиться, куда идти.

Брови Йегуды-Лейба от удивления поднялись так, что съехала повязка на пустом глазу.

— Мы?

— Мы, — кивнула Блюма.

— А твои мать и отец? — спросил Йегуда-Лейб.

— Они есть друг у друга, — сказала Блюма.

— Ты не хочешь жить с ними?

Блюма нахмурилась.

— Просто времени осталось не так уж много, покуда… ну покуда мы снова не встретимся. Хочу посмотреть, что еще в мире есть. И я уже привыкла, что ты шагаешь рядом.

В первый раз с тех пор, как Йегуда-Лейб узнал о смерти матери, он позволил себе расплакаться.

Блюма легонько ткнула его в бок, пытаясь одновременно улыбаться и сохранять серьезность, и ей это отчасти удалось.

— Спасибо, — сказал Йегуда-Лейб.

Блюма оглянулась на свой дом.

— Знаешь, я бы для начала все же посидела и обсохла, — сказала она. — И может, даже съела пару булочек.

— Я тоже, — согласился Йегуда-Лейб.

— Отлично. Идем?

И Блюма побежала вниз с холма, к родительскому дому, где в окне ярко сияли ханукальные свечи.

Я многим обязан Кэтрин Дрейтон и Клер Фридман за то, что помогли мне заложить фундамент, и Эрин Кларк и Рут Ноулз за то, что помогли мне достроить этот дом. Благодарю также Карен Шерман, Эми Шрёдер, Арти Беннетта и Элисон Колани.

Моя благодарность — членам ортодоксальной общины в Энн-Арборе, и особенно Цви Гительману.

Эта книга была по большей части написана в Нью-Хейвене (Коннектикут), и я признателен Марку Оппенгеймеру из Йельского университета и его студентам (особенно восьми из них), а также Сиду, Ребекке, Элли, Кларе, Анне и Д. У. Оппенгеймерам, прихожанам синагог Beth El-Keser Israel и Westville Shul в Нью-Хейвене и Ховарду Ратнеру.

Спасибо обитателям многих кладбищ, прежде всего Фэрвью в Энн-Арборе, Гроув-Стрит в Нью-Хейвене и кладбища при церкви в исландском городе Торлакс-хёфне.

Внимательные читатели, вероятно, заметили на этих страницах любовные отсылки к Индиане Джонсу и книгам Джона Рональда Руэла Толкина; спасибо всем, кто привнес в мою жизнь эти замечательные истории.

Хочу поблагодарить Анаис Митчелл и Рэйчел Чавкни за вдохновлявший меня мюзикл «Hadestown» и Криса Салливана, незабываемого в роли Гермеса.

Упомяну и другие источники вдохновения: «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова, «Гершеля и ханукальных гоблинов» Эрика Киммеля с иллюстрациями Трины Шарт Хайман, музыку «Klezmatics», Дэниэла Кана и «Painted Bird», Джоуи Вейзенберга и «Hadar Ensemble». А еще — Ребе Нахмана из Брацлава и Людмирскую деву.

Дом, в котором я писал эту книгу, принадлежал Джеку Паулишену и его жене Мишель. К концу моего пребывания там Джек умер. Память о нем не нуждается в моем вкладе, и все же я не могу об этом не сказать.

Этот дом стал первым жилищем моей чудесной дочки, умницы и красавицы Лили Мейтал, которая спит наверху, пока я пишу эти строки. Она открыла что-то совершенно новое в моей душе, и я каждый день радуюсь, что мне повезло быть ее отцом. Лили, я тебя бесконечно люблю.

Когда мы пытались увеличить нашу семью, нас поддерживали и помогали нам Мелиса Скотт, персонал родильного отделения больницы Йельского университета в Нью-Хейвене, а также акушерки университетской больницы в Рейкьявике. Я безмерно всем вам признателен.

И самое главное: моя благодарность жене Ливии и любовь к ней безмерна. Не будь Ливия так скромна, я бы рассказал гораздо подробнее, как важна ее забота и поддержка для меня и того, что я делаю, и вы бы наверняка поняли, почему я считаю себя счастливейшим человеком на свете. Но чтобы не смущать ее, я просто скажу: спасибо, Ливия. Я тебя люблю.

Чтобы не отвлекать читателя сносками, мы решили вынести в конец книги небольшой алфавитный словарик упоминаемых в книге понятий иудаизма — для тех, кто в таких пояснениях нуждается.

На страницах 170–171 три произносимых Ребе фразы на иврите мы оставили без перевода, как и в оригинале; наверняка автор поступил так не случайно: эти слова непонятны и слышащим их героям книги. Тем не менее раскроем их здесь:

1) Вэзорах бахойшэх ойрэхо, ваафэйлосхо кацохоройим. — Свет твой взойдет во тьме, и мрак твой будет как полдень. (Исайя 58:10)

2) Мэйсим бал йихйу, рэфоим бал йокуму. — Мертвые не оживут; рефаимы не встанут. (Исайя 26:14)

3) Эйнэхо лэнойхах йабиту, вэаф’апэхо йайширу нэгдэхо. — Глаза твои пусть прямо смотрят, и ресницы твои да направлены будут прямо пред тобою. (Притчи 4:25)

Источник цитаты на 172-й странице («Она — древо жизни для тех, кто ей привержен…») — Притчи 3:18.

И, наконец, упомянутый на 358-й странице Лев из колена Иудина: Лев был символом библейского Иуды (Йегуды), Лейб на идише означает «лев», Йегуда-Лейб носит оба эти имени.