Меня называли чудо-мальчиком.

Мне сказали, я мог навсегда остаться без левой икры; сказали, я мог напрочь оглохнуть на левое ухо; сказали, в худшем случае я мог и умереть — лежа у свинофермы без сознания, истекая кровью.

Очнувшись, первым я увидел заплаканное мамино лицо. «Я же говорила не ходить туда после ливней, дурачок», — бормотала она. Несмотря на укор в голосе, я знал, как она рада меня вернуть — целого и в сознании. Врач сказал, это практически чудо. Он ожидал, что начнется инфекция и левая нога останется покалеченной, а левое ухо — навечно закрытым к звуку. Но я их сохранил. Конечно, я до сих пор прихрамываю на левую ногу, левое ухо потеряло слух на семьдесят процентов, они покрыты шрамами разных размеров и цветов. Но какая разница? Они пережили — а с ними я — взрыв противопехотной мины. Врач с гордостью объявил меня единственной известной ему жертвой мины, что вышла из больницы со всеми руками и ногами.

Но я знал, что я не их чудо. Я чудо Ялу. Говорили, она принеслась в больницу взмыленная, как дикое животное, в чогори, жгуче-красном от моей крови.

Она пробежала без остановки, прижимая меня к груди, от Кымпари до Мунсана — приблизительно двенадцать километров по грунтовой вьющейся горной тропе, беспощадной и недружелюбной даже к могучему «кракену» — американскому военному грузовику. Местные поговаривали, будто это привидение мужчины внутри нее проявило выдержку. А мне она казалась маленькой богиней в обличье хрупкой девушки.

Выздоравливать было приятно. Не надо было ходить в школу; впервые за очень долгое время я стал центром внимания матери; селяне почитали меня за какого-то героя войны, часто навещали и приносили рисовый пирог на пару и горько-сладкий сок женьшеня. Единственным недостатком было то, что я не видел Ялу, потому что мне не разрешалось покидать дом. Мама боялась, что меня опять потянет к реке, и всеми силами этого не допускала. Но я слышал, что туда ходил отец: собрать на месте взрыва медные осколки и порох, чтобы продать за приличные деньги.

Как ни странно, я и сам не торопился встретиться с Ялу. Я чувствовал, что теперь мы неразрывно связаны, что в будущем нашим дорожкам уготовано пересечься. И я не торопился, репетируя речь которую произнесу, когда встану на ноги, чтобы выразить ей свою благодарность, все свои чувства, — не имея не малейшего понятия, что больше никогда ее не увижу.

С тех пор я знала, что рассчитывать могу только на себя.

Лишь через три дня мама пришла в сознание. И в ту третью ночь я вновь увидела отвратительное зрелище: чудовище спало с мамой, приклеившись к ней, как изголодавшаяся пиявка, крепко обвив рукой ее шею.

Я смотрела на них, погруженных в сон. И меня наизнанку выворачивало от презрения.

На безмятежном лике чудовища была слабая улыбка. «Твоя мама у меня, — будто шептало оно притворным сюсюкающим голоском, источающим яд, как жадный младший братик, которого у меня никогда не было. — Она моя, она принадлежит мне. Тебе никогда не вырвать ее из моей хватки».

И впервые в жизни я испытала презрение к маме. Ненавидела ее за то, что она не может сбросить руку этого дьявола; ненавидела ее за бессилие.

Тогда, не сходя с места, я поняла, что делать. Что должна сделать, пока чудовище не выдавило из мамы весь сияющий свет, пока чудовище не задушило любовь к ней во мне.

Я снова выбежала в сырую тьму. Бросилась к березовой роще, где чувствовала себя дома больше, чем в родном жилище. Там, среди зелени, где процветали маленькие мрачные жизни мха и грибов, там, где я обязательно нашла бы превосходную землю.

Но в этот раз я искала не землю. А запах.

Запах согретой солнцем помойки — слегка приторный, отвратительный. Запах прогорклого кунжутного масла, ферментированной сои. Я искала «змеиный арахис» — санак. Растение, получившее свое название за уникальный аромат: ядовитую родственницу лечебной травы сахва — «змеиного цветка».

Только люди с обостренным обонянием, как у меня с мамой, могли распознать в ней опасность.

Но сделать дело под силу было только мне — маме помешало бы ее избыточное сострадание. Выходит, я могла поблагодарить отца хотя бы за то, что я и в самом деле была его дочерью, в наших с ним венах бежала одна кровь. И его кровь помешает избыточному состраданию, которое я унаследовала от мамы, помешает пожалеть дьявола, который жалости не заслуживал, этого дышащего перегаром демона, которого я собиралась изгнать.

Для меня Юг был краем незаконченных домов.

Для многих военных сирот конечной остановкой стал Пусан. Из-за далекого расположения на юге коммунисты не успели его захватить, поэтому только этот регион избежал бомбардировок. Пусанские дома, словно новоприбывший строй корейских беженцев, сбежавших от коммунистического режима, выжили: их стен и крыш никогда не касалось пламя[10].

Но домов все-таки не хватало для прибывающего потока людей. Скалистые холмы квартала Ами быстро превратились в трущобы. Каждую неделю там росли новые ряды дощатых лачуг, как грибы после ливня. Опоздавшие, не успев занять место на холмах, стягивались на кладбище. Это общественное кладбище для японцев появилось во время оккупации, а теперь оно скрылось под пондоками корейских беженцев: крыши пондоков — из ржавых листов жести, стены — из глины и брошенных ящиков. Оккупированные теперь сами оккупировали место упокоения своих мертвых оккупантов, превратив последний приют мертвых в приют живых, надгробия — в краеугольные камни домов, чем принесли кладбищу новое прозвище: Бисок Маыль — деревня Надгробий.

Вокруг расцветали рынки — голодные беженцы собирались на улицах, чтобы продавать и покупать, менять и выклянчивать все, что только попадет им в руки. Самым популярным стал рынок Кан. Там беженцы выменивали консервы от янки: американские военные сухпайки стали одним из главных источников пищи. Деликатесом считалось мясо со спагетти в томатном соусе, не теряли популярность и сосиски с фасолью. Никогда не падал спрос на сладкую жвачку и сигареты «Лаки Страйк», а отдельные чудаки искали ворованные жетоны погибших солдат — на сувениры или открывашки для банок.

Теперь наложница не сомневалась, к кому обратиться за выживанием: как минимум ниже пояса, под 38-й параллелью, вся жизнь вращалась вокруг янки[11]. Мне было плевать, кому прислуживать, капиталистам или коммунистам, лишь бы кормили горячим и не били: на первом месте для меня было выживание.

Однажды я подошла к ним. Я верила, что меня защитит наряд мальчишки. Я спросила просто, на английском, почти без акцента:

— У вас есть работа?

Я застала их врасплох, эту кучку джи-аев[12], стоявших на перекуре у входа на рынок Кан. Лишившись дара речи, они вытаращились на меня, двое даже разинули рты, откуда клубился дым.

— Иди-ка отсюда, пацан, — ответил на корейском один из них, кореец, отмахнувшись, как от комара.

— Я хорошо говорю по-английски, — продолжила я медленно. — Сэр, мне нужна работа.

Я уже даже не боялась побоев: у меня во рту не было ни крошки четыре дня подряд.

— Где выучился английскому, пацан? — наконец спросили они, обменявшись удивленными взглядами и смехом.

Один белый, с сигаретой, свисавшей из уголка губ, поманил к себе корейца и что-то неразборчиво пробормотал ему на ухо.

Я последовала за этим корейцем с тонкими губами и совиными глазами. Он бросил с кривой ухмылкой, что работа найдется, хоть я слишком мелкий и щуплый, чтобы быть солдатом. Но с моим английским я могу быть переводчиком. Он пообещал, что у меня будет еда и крыша над головой. Мой урчащий живот согласился раньше рта.

— Ты сирота, да? Как звать, пацан? — спросил он.

— Ён Маль, — ответила я. Это было не мое имя — но и не того мальчишки.

Меня посадили в военный грузовик.

— Куда мы едем? — спросила я.

Не взглянув на меня, кореец сказал водителю:

— В Дом.

— Куда мы едем? — спросила я водителя, глядя ему в глаза, отражавшиеся в зеркале заднего вида.

Вместо ответа водитель слабо улыбнулся и издал странные звуки — обрывистые выдохи, похожие на пыхтение мелкого зверька. Сделал вид, что чешет щеку.

Действительность была не так красива, как истории, что мы втайне рассказывали друг другу по ночам.

Некоторые из нас забеременели, и малышей вырвали из утроб. Мы чудом пережили процедуру, но лишились надежды на другого ребенка.

После Су Ри мы задумались, кто будет следующей. Она первая утратила связь с реальностью. Стала звать каждого солдата «аппа» — «папа» на корейском; пугающим детским голоском без остановки бессвязно лепетала о своей семье, часто захлебывалась смехом. Она словно забыла японский, не могла отвечать на чужой язык, в том числе и на свое японское имя Саори. Просыпаясь, начинала тараторить на корейском и не умолкала, и однажды офицер Канеда решил ее заткнуть. Сначала — загнав ствол пистолета ей в глотку. Потом — сломав челюсть рукояткой.

Мы знали, что она не выживет. Но ее не забрали. Оставили у входа на станцию, нам в назидание. Прошло почти два дня — ее дыхание клокотало, как у новорожденной, половина ее лица, эта расплющенная паутина крови, то и дело подергивалась, а после ее тело медленно истекло кровью в тишину.

Потом, схватившись за живот, упала Ми Чжа. Ее, самую маленькую и милую на станции, нам не хотелось терять больше всего. Но ее притянул к земле узел боли между ног. Все утро она стонала, свернувшись на полу, как креветка. На ее колени стекала струйками кровь. Когда ее забрали Дзёба-сан и врач, многие плакали — больше всех, конечно же, Ён Маль. Через полчаса Ми Чжа вернулась — все еще обхватив живот, ссутулив плечи, но улыбаясь. К нашему наивысшему облегчению, оказалось, что это не серьезная болезнь, а всего лишь первые месячные. Ён Маль долгие десять минут держала Ми Чжа в объятиях, не говоря ни слова. Ми Чжа было двенадцать.

Но ангел смерти спустился за другой девочкой. Ею стала На Ми, месяц спустя. На Ми, самая умная, говорившая по-японски лучше всех, мечтавшая стать первой женщиной-врачом в родной деревне, когда закончится война. У На Ми разбухал живот, неделями шла кровь. Когда она потеряла сознание из-за растущего жара, врач забрал ее, только чтобы вернуть через час — в полузабытьи, в бреду от боли. Если он что-то и сделал, ей это не помогло, а то и стало хуже. На Ми умерла через неделю, с промежностью черно-лиловой, как небо в грозу.

Война тянулась, притупляя наши угасающие надежды, а жестокость солдат только росла. Изнасилования сопровождались побоями и руганью. Наш хлипкий ночной покой все чаще нарушался вторжениями завывающих пьяных офицеров. Я чуяла их страх — намек на слабость, замаскированный излишней грубостью. Только тогда они казались хотя бы отдаленно человечными.

Однажды ночью ко мне пришел офицер Канеда, он еле стоял на ногах.

— Раздень меня, Каё, — велел он удивительно нежно.

Я знала, чего он хочет: чтобы я сыграла нежную наложницу, которая снимает с него вспотевшую от войны одежду, обмывает усталые ноги, без конца повторяя слащавую ложь о том, что все будет хорошо. Я отказалась.

— Не стану, — сказала я. Если насилуют, так пусть насилуют, думала я, мне это не остановить. Но заискивать, угождать — уже другое дело.

Его глаза стали щелочками, зрачки поблескивали, темные, как тюленья шкура. Дальше все было ожидаемо: пощечины и удары, теплый металлический привкус крови из десен. Я слышала, как его искривленные губы фальцетом передразнивают мое «нет». Сжав меч, он выхватил его из ножен единым плавным свистящим движением.

Вот и моя очередь, подумала я. И закрыла глаза.

Они снова открылись, когда раздался голос.

— Давай, убей меня, — сказала она зловеще.

Я даже не узнала ее голос, несмотря на знакомые хрипотцу и скрежет. — Разве этим не голову врага рубят? — продолжала она. — Ты собираешься замарать драгоценный меч, дарованный императором, кровью маленькой беспомощной дзёсонпи[17]?

Канеда застыл, уронив челюсть. Кончик меча вопреки его воле уже опустился к полу.

Деревянный голос Ён Маль продолжал:

— Что ты за мужчина? И еще зовешь себя офицером императорской армии? Позор.

Передо мной стояло тощее тело Ён Маль, выставив пах к поникшему мечу.

Лицо Канеды пошло пятнами. Я видела, что его шок проходит.

— Ах ты грязная дзёсонпи! — рявкнул он, и его голос задрожал вдоль стен. — Да как ты смеешь порочить имя императора своим поганым ртом?

Его руки сжались на рукоятке, пальцы побели. Потом он медленно поднял меч, поднес его изогнутое лезвие к подбородку Ён Маль.

Она медленно, со слабой улыбкой выгнула бровь. У меня в голове мелькнула мысль: «Она хочет умереть».

— Ну так давай. Покажи, на что это похоже. Сердце — вот здесь. — Она рванула ворот свободной блузки, оголяя левую грудь — истончившуюся и пожелтевшую кожу, покрытую сигаретными ожогами.

Она быстро учится. Послевоенный Пхеньян — прекрасное место для человека с ее складом ума. Всего пару лет назад здесь были руины: после ковровых бомбардировок американских ВВС во время Корейской войны от города камня на камне не осталось. У войны не было удовлетворительного завершения, злорадствующего победителя: кровавый пат привел к перемирию между США и Северной Кореей, после чего страна осталась разделенной надвое. Но народ Северной Кореи не терял духа, распаленный идеологией и пропагандой Коммунистической партии, тогда еще молодой и красивой. Партия сказала, что они справятся сами, в отличие от неверного южного брата, который уже побежал клянчить помощь за рубежом, особенно у янки. Народ и техника работали как единое целое, чтобы сделать страну величайшей в мире; «Рай рабочих на земле» — гласил их девиз, горящий красными буквами над воротами каждого завода и лаборатории, наряду с другими лозунгами — хвалами отцу-основателю Ким Ир Сену. Партия постоянно снабжала народ словами и образами, осуждавшими их брата-предателя; народ точно знал, что на улицах Сеула до сих пор полно голодных сирот и попрошаек, тогда как в их городе-чуде, Пхеньяне, каждый день вырастает новое современное здание. Ей, как и многим другим, нравится город, хоть она и не поддается пропаганде, звучащей на каждом углу: она знает иностранные языки, уже повидала мир и не может верить им всей душой. Но ей не составляет труда подыгрывать, раз город стал убежищем для их любящей крепкой семьи, какой у нее никогда прежде не было.

Они живут в одном из пхеньянских домов-«гармоник». Дом напоминает край губной гармошки: череда прямых линий, ломающихся под углом, — все ради эффективности, ничего — ради уединения. Жилые помещения разделены хлипкими стенами, словно зерна в кукурузном початке, поэтому подслушивание — обыденная часть жизни, как и затхлый воздух длинных узких коридоров — этих вагонов-теплушек, куда редко проникает солнечный свет. Порой ночной сквозняк, проносясь из одного конца коридора в другой, завывает высоким фальцетом, словно и впрямь играет на губной гармошке.

Но для нее это счастливый дом. Ее место, куда каждый вечер возвращается любящий муж, чтобы его встретила радостная жена. На людях муж немногословен. Собственно, чиновники партии, главные клиенты его ателье, уставшие на работе от бьющихся за повышение лицемеров, уважают его за трудолюбие, но больше всего — за молчаливость. Но дома, в постели, когда выключается свет, ее муж — один из самых славных собеседников на свете. Он делится с ней честными (иногда даже опасными) взглядами на жизнь, на мир. Однажды ночью он шепчет ей, как скучает по настоящему кинематографу.

— В прежние времена, — он понижает голос до шелковистого мурчания, — фильмы могли быть о чем угодно.

Он говорит о европейских и даже американских картинах, которые видел в молодости, о захватывающей истории Скарлетт О’Хара, о нежноголосой Дороти и ее Волшебнике, о вымышленном подземном городе Метрополисе, который, как она с иронией замечает про себя, чем-то напоминает их родную столицу.

— Хорошее кино с легкостью переносит тебя в другое место и время, — ностальгически вздыхает ее муж.

Как грустно, что теперь партия клепает фильмы, преследуя свои политические цели. Она кивает его кощунственным размышлениям, борется с желанием рассказать свои истории о кино — те, что узнала от мамы, которая выросла в Сеуле[18].

Обычно она может слушать его всю ночь. Она обожает, как он говорит: как по писаному, оживляя фразы словами и метафорами, которыми другие почти не пользуются в обыденных разговорах. Это всегда напоминает ей о матери — редкой женщине для того времени, красноречивой и начитанной, коллекционерке слов. И ее завораживает это новообретенное значение семьи: когда удачный союз мужчины и женщины становится больше, чем просто суммой двух людей.

Семья. Никаким другим словом это не назвать, думает она.

Рутина. Ежедневная и еженедельная. В прошлой жизни она ненавидела рутину. А теперь это частички удовольствия, которыми она никак не надышится. Почти каждый будний день муж надевает небесно-голубой костюм с тремя пуговицами или шелковый серый, двубортный; оба костюма стройные у талии и широкие в плечах, подчеркивают его фигуру — стройную и изящную, как у борзой. По праздникам он часто носит старый твидовый пиджак — мешковатый, с протертыми локтями. Ей нравится коричный оттенок, нравится вдыхать слабый аромат бензина после прачечной. По будням, как и любая корейская жена, она зовет мужа «йобо» — это обычное ласковое обращение к супругу; по выходным она обращается к нему «Ён Мин». Ей нравится, что у их имен одинаковые инициалы — Ё и М.

Ее любимое время дня — закат. Иногда она ждет Ён Мина дома. А иногда — даже чаще — сама идет к ателье, чтобы вернуться домой вместе. Она уже сдружилась с господином Сином, работником ее мужа. Это тихий человек, высокий и худой, как Ён Мин, с довольно суровым лицом, когда не улыбается. Но стоит ему улыбнуться — и он словно мальчишка из деревни, только что прибывший в большой город: наивный, ничего не стоит одурачить. Она обожает момент, когда двое трудолюбивых портных ее еще не замечают. Но, наконец заметив, они обязательно бросают все дела и встречают ее улыбкой. И тогда она входит через стеклянную дверь, чувствуя, как щекочет затылок закат, томный и карамельный. Выходя с мужем рука об руку и прощаясь с господином Сином, она наблюдает, как сочится медом его улыбка, залитая закатным золотом. И узнает в улыбке каплю безобидной зависти — и от этого ликует еще больше. Хоть они живут на севере, кажется, что здесь солнце теплее. Повторяя все это изо дня в день, она открывает новый смысл жизни.

Муж воспользовался своими знакомствами и помог ей устроиться на работу. Теперь она трудится в валютном магазине Пхеньяна. Это не назвать работой мечты для большинства благородных пхеньянских дам, но она довольна, потому что каждый день через ее руки проходят зарубежные деньги и дорогостоящие товары. Тут и пригодилось знание иностранных языков. Благодаря хорошему английскому и приличному французскому, которым ее в детстве учил франко-канадский миссионер, она читает и понимает руководства даже на испанском и итальянском, — и становится умелой управляющей, которая может объяснить и как хранить и смаковать кубинские сигары, и как стирать итальянский кашемир, чтобы он оставался мягким. Даже от вынужденного знания японского есть польза, когда она продает японские телевизоры женам партийных работников. Хотя при этом замечает большую иронию: на поверхности все японское в их самодостаточной стране считается злом, но у властей предержащих никогда не падает спрос на японские товары, которые считаются намного лучше китайских или советских.

Раз в месяц они с мужем ездят в Хесан — северный город у границы с Китаем. Это и деловая, и семейная поездка: они проведывают сестру Ён Мина, Ён Сим, которая заведует в Хесане торговым предприятием КНДР, благодаря чему может раздобыть импортную ткань. Разрешение на поездки им дают с легкостью благодаря клиентам Ён Мина из партии — единственному классу в стране, который имеет роскошь безнаказанно гоняться за последним писком моды. Хесан ее восхищает. Хоть ее и не тянет за границу, возбуждает уже сама близость. Она знает, откуда этот восторг: от ощущения свободы передвижения, пусть даже воображаемой. Ей, бывшему эксперту по пересечению границ — как буквальных, так и метафорических, — хорошо знакомо чувство побега, близости новых возможностей. Ее самое любимое место — перешеек реки Ялу, естественной границы между Кореей и Китаем, меньше чем в сотне метров от дома Ён Сим. Здесь идет бесконечная торговля, в основном между китайцами и северокорейцами. «Это храм законопослушных воров», — однажды сказал Ён Мин с плутоватой улыбкой. Даже такую видавшую виды женщину, как она, поражает, насколько легко благодаря взятке и везению достать иностранные товары, которых вроде бы нет в стране.

Порой по ночам она тихонько крадется из дома, чтобы полюбоваться на реку Ялу. Под полной луной та словно живет своей жизнью. Когда на поверхность проливается лунный свет, вода раскалывается на тысячи черных поблескивающих тел: кто-то увидит черных карпов, а кто-то — армию змей или стаю маленьких морских котиков. Вечно в движении, все в одном направлении. Река громко гудит, дышит тысячью темных гибких жабр. Ей это зрелище и звуки кажутся волшебными. Но настает утро, и вновь солнце окрашивает воду в казенный уныло-зеленый цвет.

Она думает, сестра Ён Мина ее недолюбливает. Ён Сим деловитая женщина, грузная и ничего не упускающая — противоположность своего младшего брата. Невестка ей кажется подозрительной, о чем она прямо и говорит Ён Мину. Наверное, Ён Сим видела, как она выходит по ночам. Но старается не устраивать скандал. Понимает, что их страна — родина паранойи. Это национальный вид спорта: подозревать, шпионить и доносить. К этому приучают с раннего детства. Все начинается уже в начальной школе, когда во время «очищения жизни» — собрания «самокритики» дети должны признаваться во всех дурных поступках или мыслях против партии, а потом рассказывать о проступках друзей и соседей, за которыми следует пристально наблюдать. И все-таки ей кажется, не ей винить других, раз она и сама нет-нет да подслушает разговоры Ён Сим с Ён Мином.

— Она так изменилась, — однажды прошептала Ён Сим. — Кто знает, чем она занималась столько лет?

— Не переживай, сестра, — мягко ответил ее муж. — Я знаю свою жену. Она хочет только хорошего.

И он прав. Она хочет только хорошего. Все, что она делает, — на благо ее и ее мужа. (Единственная, кто могла бы возразить, уже мертва.) Они любят друг друга. Они счастливы вместе. И эта совместная жизнь дарит то, чего она никогда не знала: непрерывное счастье. Хотя детские воспоминания о матери полны любви и радости, есть в них и червоточины: мрачные образы отца, застывшие во времени, отдающие соджу и затхлой кровью. Благодаря Ён Мину она узнала, что повседневная жизнь может быть ровным потоком удовольствий, блаженной скукой, на которую с улыбкой жалуются. Всю жизнь ее лишали этого счастья. А теперь она его наконец заслужила — и наслаждалась каждой минутой. Когда еще было тепло, на закате они гуляли вдоль реки Тэдонган; зимой катались по ней на коньках, и при виде снегопада пробуждались малые дети, что находились в спячке внутри них; в ветреные ночи, когда северные порывы играли на их доме-«гармонике», они смотрели под одеялом контрабандные фильмы, американские или южнокорейские: звук почти не слышно, руки липкие и сладкие от пота; под тем же одеялом они ночь за ночью занимались любовью.

Первая ночь. Как же она ее боялась и желала. Она проследила, чтобы прошло три месяца — столько же, сколько до своего исчезновения прожила с ним Ён Маль. Но страх останавливал ее еще пару месяцев. И вот прошел еще месяц из-за ее нескончаемой трусости, пока однажды ночью ее не поразило жуткое осознание: больше тянуть нельзя. Если ей нужна эта жизнь, она должна принять ее во всем. Раскрыть новое тело значит раскрыть и свое прошлое, о котором она будет говорить только правду — с необходимыми пустотами и умолчаниями по своему выбору.

После той ночи она полюбила его еще сильнее. Он позволил пустотам пустовать. Он не копался в глубинах ее памяти. После того как все случилось, она плакала. Беззвучно — слезы просто бежали по щекам. Он взял ее за искалеченные ступни и грустно их разглядывал. А потом поцеловал.

— Помнишь, я говорил, что сошью тебе новые башмаки, когда ты вырастешь из этих?

Она кивнула. Он затих и молчал еще несколько дней. Но обнимал ее — даже крепче прежнего. Уже скоро вернулись слова и улыбки, он начал звать ее не по имени, а «йобо» — «дорогая жена».

Аэропорт. Место, где ты впервые увидела самолет. А еще место, где умерла твоя наивность. После этого ты перестала быть ребенком.

На Хесанском летном поле ты увидела первую публичную казнь[21]. Тебе еще не было и одиннадцати.

Они проследили, чтобы казни увидел каждый ребенок. Так они учили — прививая страх и покорность.

Так странно было видеть смерть под солнцем. Среди бела дня, громко, как динамик с пропагандой.

К деревянным столбам были привязаны за голову, грудь и щиколотки двое молодых людей. Глаза им закрыли повязками. Одного арестовали за просмотр порнографии, американской, другого — за романтический фильм, контрабандой ввезенный из Южной Кореи. Обоих наказали одинаково — расстрелом.

Дали три залпа, целясь в веревки, удерживавшие тела у столбов. От первого залпа разнесло головы. От второго тела, еще привязанные за ноги, повалились вперед, словно просили прощения. От третьего трупы повалились на землю. Все произошло быстро. Розовый туман еще витал вокруг деревянных столбов, залитых теплой кровью.

В нормальном мире я бы закрыла тебе глаза.

Через пару месяцев тебе исполнилось одиннадцать. Ты объявила нам, какой хочешь подарок.

Велосипед. И точка, сказала ты.

Вместо велосипеда мы купили красные блестящие туфли. Ты рвала и метала.

— Ты хоть понимаешь, какая это редкость? — спросил папа.

— Другие девочки твоего возраста готовы умереть за такие красные туфли, — прибавила я.

Мы даже не пытались объяснить простую истину: девочкам запрещено кататься на велосипедах. Мы считали, ты и так понимаешь — и именно поэтому его и просишь. Мир вокруг говорил, что девичье тело на велосипеде — это бесстыдство: ноги раздвинуты, сидит на седле, будто крестьянский мальчишка на лошади, зад медленно танцует туда-сюда. Ужас и разврат, думали люди[22].

А ты все равно ездила. Тайком сбегала со старым японским велосипедом папы, еще высоковатым для тебя. Неудачно упала у реки Ялу и чуть не сломала ключицу. Мы с папой знали, что тебя не остановить. И в конце концов купили маленький велосипед, как ты просила. И заставили пообещать, что не будешь кататься на людях.

А ты каталась. Тебя увидели, пошли слухи. Некоторые мальчишки обзывались. Люди постарше тебя окрикивали, когда ты неслась мимо по главной улице. Учительница вызвала меня в школу, чтобы отчитать, обдавая кислым дыханием: «У нее порвется плева! Не дайте дочери лишиться девственности из-за велосипедного седла!»

Публичная казнь подействовала на тебя странно. Вызвала маленький побочный эффект, на который они не рассчитывали. Она разожгла твое любопытство. Ты захотела всего, ради чего те парни решили рискнуть жизнью. Но, к счастью, при этом ты была умнее. Знала, насколько опасна твоя слабость, знала, когда лучше отступить. Играла с огнем и не обжигалась. Потому что тебя учила я.

Мы с папой знали, что рано или поздно ты прикоснешься к запретному. К чему-то пострашнее езды на велосипеде — она была общественным табу, но все-таки не уголовным преступлением. Мы поняли, что, если просто говорить тебе, что можно, а что нельзя, ты только фыркнешь. Пришлось говорить, чтобы ты не попадалась. Пришлось учить притворяться и вешать лапшу на уши, как я сама научилась за две войны.

Среди прочего ты научилась у меня рассказывать истории. Ты умная девочка, и в школе тебе давался любой предмет, кроме одного: «очищение жизни». Это еженедельный сеанс самокритики, когда все по очереди признаются в грехах, совершенных против Партии, против идеалов верховного лидера, на словах, на деле или в мыслях. Уже с начальной школы учили шпионить не только за другими, но и за собой. Партия говорила «самоанализ», хотя весь мир сказал бы «самоцензура». Твое мнение? «Сплошная головная боль».

— Мам, учительница заставляет меня признаваться, даже когда не в чем! А она злится и ругается, что я грешу уже тем, что лгу, не говорю правду!

— «Искусство рассказывать», — ответила я. — Притворись, что урок называется так, Ми Хи.

И тебе это помогло, ведь ты жадно читала книжки, обожала небылицы. Выдумывать истории для самокритики — дело каверзное. Нужно изобретать мелкие прегрешения — достаточно правдоподобные и плохие, чтобы в них сознаваться, и в то же время достаточно невинные, чтобы не напроситься на серьезное наказание или включение в черный список. Ты училась быстро. Стала настоящей маленькой машиной небылиц. «Сегодня утром перед тем, как пойти в школу, я спросонья забыла поклониться священным портретам нашего Великого Вождя и Любимого Руководителя[23]. Пожалуйста, простите меня за ничтожную лень. Когда на истории мы учили идеологию „чучхе“ нашего Великого Вождя, я поняла, что недавно совершила страшное преступление — променяла лишний карандаш на ластик товарища Ёнхе, и теперь сгораю от стыда из-за того, что ненароком участвовала в порочном капитализме янки. Когда на день рождения нашего Великого Вождя я получила конфеты и новую одежду, я от радости обняла папу и сказала ему спасибо, забыв, что на самом деле это подарки от нашего любимого и уважаемого отца нации, а не от моего родного!»

Еще я научила тебя плакать. С возрастом от детей ждут все большего рвения на «очищении жизни». Иногда урок кончается массовой истерикой, с воплями и слезами. Ученики от стыда проливают по слезинке, а потом начинают плакать навзрыд, часто падая на колени и раскачиваясь взад-вперед, колотя кулаками про полу. Тебе выдумать историю было проще, чем изобразить слезы. «Как я могу плакать от стыда, мам, если я его не чувствую?»

Каждую вторую пятницу ты приходила злая и раздосадованная, и в твоем голосе еще слышалась неудачная попытка расплакаться. Но я знала, что ты можешь плакать. Просто тебе нужно другое топливо. И я посоветовала пользоваться своим гневом:

— Задумайся обо всех тех, кто тебя злит, например о том большом задире, который бросил камень в твой велосипед, чтобы ты упала, а потом обозвал избалованной дурой. Превращай этот огонь в слезы, милая.

Еще я предложила биологический прием на случай, если не поможет психологический:

— Пригни голову и прикрой лицо ладонями, будто плачешь, но держи глаза раскрытыми и не моргай. Скоро их защиплет, хочешь ты или нет. Стоит пролить первую слезинку, остальные уже сами хлынут рекой. Сама увидишь.

Урок слез тебе в жизни пригодился, особенно позже, когда умер Великий Вождь, которого люди негласно считали бессмертным. Тогда всю страну охватила апокалиптическая истерика. Люди толпами стягивались к огромным бронзовым статуям Ким Ир Сена высотой с четырехэтажный дом, чтобы массово выплакать себе глаза. Под жарким июльским солнцем над асфальтом дрожало марево, от миллионов тел, корчащихся от скорби, исходила вонь. Многие падали в обморок. Кое-кто погиб. А инминбан за всем следил. Банчжан[24] каждой рабочей бригады и класса записывал, как часто его подчиненные скорбели на людях, как именно плакали. Не плачешь — заигрываешь со смертью.

Эме Адель сказал, что любовь, расцветающая в чрезмерно ярких обстоятельствах, не переживет осени однообразия, повседневности.

Так вдруг переезд в Южную Корею, попытка стать семьей стали и началом, и концом нашей совместной жизни.

После переезда в Сеул все было как положено: она больше не считалась незаконной беженкой, нашу любовь закрепили на бумаге, и мы стали родителями, а это — главный признак взрослой стабильной жизни.

Помню день, когда все началось — наша взрослая жизнь, жизнь, полная обязательств. Я сделал ей предложение, когда мы впервые встретились в Сеуле. Почти через четыре месяца после ее тайного переезда из Даляня, устроенного мной с помощью китайского перевозчика, с которым я работал много лет. И сразу на следующий день после того, как она прошла трехмесячные курсы в «Ханавоне» — Центре адаптации северокорейских беженцев. Я не сомневался в наших чувствах, но откладывал предложение до ее приезда в Сеул, где она уже была свободна принимать решение: я не хотел, чтобы она чувствовала себя обязанной соглашаться только потому, что нуждается в моей помощи.

Тогда я впервые видел, как она плачет. Стоило мне договорить, как она бросилась ко мне и обняла. Прижала мою голову к своей груди, словно чтобы я слышал ее сердцебиение, — если задуматься, так же она держала годовалого Арама, выжимая из него хихиканье.

— Не нужна я тебе, дурачок, — прошептала она мне на ухо, — только не такая неудачница. — На ее лице была улыбка, но по щекам бежали слезы.

— Я не буду говорить, что прошлое осталось в прошлом, потому что это неправда, — прошептал я в ответ. Увидел, как застыли ее улыбка и всхлип. — Я преклоняюсь перед тобой из-за твоего прошлого, Сон Ми, — продолжил я, — и я еще ни с кем такого не чувствовал.

После этих слов ее застывшие слезы полились снова. Потом она меня поцеловала. На нас неодобрительно косились редкие прохожие, в основном крошечные корейские дедули с вечно хмурыми лицами. Но мы о них и не думали.

Потом я вспоминаю другое начало. То время — трудно сказать, один день или целый месяц, — когда ее незаурядность стала сбрасывать отмирающую шкуру, чешуйка за чешуйкой, и превращаться в свою противоположность — заурядность.

Посредственность. Неизбежная веха любого брака, если верить Эме Аделю.

Ее характер. Ее фирменная невозмутимость, из-за которой я влюбился.

Загадочное спокойствие, на фоне которого все остальные девушки когда-то казались мелочными и тщеславными.

Сначала я думал, что жизнь в стабильном Сеуле проявит ее жизнерадостную сторону, ту выразительную Сон Ми, которую я увидел в день, когда сделал предложение. Но она носила мрачность вокруг себя, словно невидимый туман, плащ, в который пряталась по необходимости. И чувствовал его только я. Ее лицо становилось пустым, словно кто-то щелкнул выключателем под кожей, руки сразу обмякали и тяжелели, словно она двигалась под водой. В такие моменты она иногда не реагировала, когда я нежно звал ее: «Сон Ми, милая». Но я старался особенно не волноваться, ведь через несколько секунд внутренней бури она обязательно возвращалась ко мне. Когда я окликал второй раз, она отвечала всегда. Причем вела себя так, словно ее взбудоражило какое-то откровение. Подходила ко мне, сцепляла руки у меня на шее, мурчала на ухо, как часто делала перед тем, как завлечь меня в постель, стараясь не разбудить Арама. Пару раз я спрашивал, о чем она думает. «Ни о чем особенном», — ответила она один раз. «Лучше не знать, милый», — ответила в другой с напускной серьезностью, словно древняя пророчица.

Меня потихоньку начала раздражать ее глубина — та самая, что раньше завораживала, притягивала. Иногда все рядом с Сон Ми, включая меня, казались недалекими и наивными, даже незрелыми, будто она старше всех — и меня в том числе, даже когда на самом деле была самой младшей из присутствующих. Случались мгновения, когда казалось, что она вот-вот откроется: я ловил взгляд задумчивых древних глаз, словно издалека, видел, как приоткрываются губы в миллисекунде от того, чтобы выразить невыразимое. Но она так до этого и не дошла. «Если захочешь поговорить, я всегда рядом, милая. Помни: что бы ты ни сделала в прошлом, ничто не изменит мою любовь и восхищение», — сказал я однажды как можно мягче. А в ответ получил только глубокий вздох, от которого она тут же чересчур легкомысленно отмахнулась, и потом — фальшивую улыбку. «Спасибо, дорогой мой», — сказала она и погладила меня по голове, будто я ребенок, как часто ерошила волосы Араму, чтобы его успокоить или помочь уснуть. Это одновременно и грело душу, и сердило. Казалось, я читаю ее мысли, слышу, как она бормочет себе под нос: «Спасибо, дорогой, но кое-что тебе понять не дано».

И прогулки — ее одинокое хобби. Когда-то и они мне казались прекрасными. В Шэньяне она, как только получила фальшивые китайские документы, стала регулярно выходить на долгие прогулки в местном парке, всегда с книгой в руках. На вопрос, куда она так часто пропадает после работы в церкви, она ответила, что любит побродить по старому рынку или по большому парку в нескольких километрах от нас. «У меня на родине девушкам так нельзя — просто гулять в одиночку». Она покраснела, а потом ее лицо озарилось улыбкой. Она сказала, что к тому же любит читать на солнце — хоть когда оно высоко в небе, хоть когда низко и оранжево висит над горизонтом. «А главное, это бесплатно», — добавила она. Я не удержался и уставился на нее, словно это редкое дикое животное, которое, как ты думал, не существует на самом деле. Книгой в ее руках было корейское издание «Открытого потолка» — полуавтобиографического романа Эме Аделя, моего любимого французского писателя. Я привез книгу с собой и держал у себя в кабинете, куда Сон Ми свободно входила, будучи моей помощницей. С колотящимся от волнения сердцем я спросил, понравился ли ей автор.

— Не фанатка, — ответила она с ходу, к моему удивлению и разочарованию. — Он проповедует, но сам по своим проповедям жить не может, да? — добавила она. — Кому это понимать, как не тебе — ты же сам священник.

Через неделю я спросил, можно ли мне с ней в парк Дунлинь. После недолгого колебания она согласилась. После того напряженного разговора об Эме Аделе мне было немного неспокойно. В мои студенческие годы на курсах французского в Корнелле, а также, скорее всего, во всех учебных заведениях уровня Лиги Плюща никто не смел критиковать Эме Аделя. Он был выдающимся европейским мыслителем второй половины двадцатого века, громил европейский колониализм, служил светочем движений за гражданские права, и особенно феминизма. У всех студентов французского были стикеры с черно-белыми фотографиями Аделя и его партнерши Сандрин Маро, с которой он, как известно, состоял в открытом браке. На той фотографии Адель и Маро лежали в постели, истощенные и полуголые, во время голодной забастовки, протестуя против Вьетнамской войны. Адель был богом и рок-звездой послевоенной философии; никому, даже профессорам, не хватало духу открыто осудить его в аудитории перед его разгневанными революционными последователями. «Адель и Маро освободили женщин от брака!» Многие студентки были готовы клеить эту цитату на бампер.

Но теперь, в парке, эта беженка с безмятежным выражением лица, не имевшая ни научной степени, ни родословной, заявляла: «Плюс их открытые отношения — это же просто ерунда, да?»

Я почувствовал, как меня одновременно наполняют и обида, и любовь к ней. Я спросил, почему она считает величайший философский брак века ложью. Она рассмеялась и ответила, что условия их союза устанавливала не Маро: «Это просто красивый повод Аделю спать с кем попало без последствий. — И подытожила: — Тащишь в постель любую, но всегда можешь вернуться к хранительнице очага. Не жизнь, а сказка, — так жили все короли и диктаторы. Разница только в том, что Аделя называли феминистом[35]», — пробормотала она с легким презрением. Северокорейская прямота. Меня завораживало, что все это время ее голос оставался, как обычно, спокойным и размеренным, хотя слова кусали за живое. Их зубки впились мне в самое нутро, еще часами глодали мои чресла, прежде чем я наконец смог уснуть в ту ночь. В беспокойном сне я видел себя с ней, мои губы у нее между ног. На следующее утро в церкви мне было стыдно взглянуть ей в глаза: я-то думал, у такой женщины, как Сон Ми, учитывая, откуда она родом, не может быть мнения о метафизических вопросах — любых вопросах, не касавшихся выживания.

Я рассчитывал, что после свадьбы ее одинокие прогулки перестанут быть одинокими. Я и понятия не имел, что та сумеречная прогулка в Шэньяне, когда она походя разгромила Эме Аделя, будет нашей первой и последней. Сон Ми сказала, что хочет оставаться наедине с собой, с книгой. А теперь, когда она живет не одна, это еще важнее, объясняла она. «У вас на Западе таких, как я, зовут интровертами», — сказала она с наигранной печалью.

Когда родился Арам, ее потребность в прогулках как будто только выросла. «Мне это нужно, чтобы не сойти с ума, — говорила она, — чтобы оставаться хорошей матерью и хорошей женой». И я старался не возражать, считал, что она заслуживает каждую секунду. Но в то же время меня оскорбляло то, что меня вот так оставляют дома. Мне было одиноко, я гадал, чем она там занимается без меня. И сам себя презирал за эти мысли, за то, что я тот самый мелочный и ревнивый муж, которым никогда не хотел быть.

В самые мрачные мгновения я даже воображал ее тайного любовника — может, кого-нибудь из Общества северокорейских беженцев в Сеуле, куда она иногда ходила. Такой же выходец из суровой страны, как и Сон Ми. Мужчина, который с легкостью поймет ее страдания. Мужчина, с которым она не будет говорить свысока. Было такое ощущение, будто я соревнуюсь с кем-то в трагичности жизни и знаю, что проигрываю. В сравнении с этим воображаемым соперником вся моя жизнь, которая раньше казалась мне сложной, предстала банальной.

Я взяла отпуск. Почти две недели. Директор Ха Ам разрешила. Сказала, что мне на пользу пойдет путешествие. Но я почти не выходила из дома. Вечерами смотрела старые фильмы по кабельному. Днем читала романы и много спала. Все еще заставляла себя ходить три раза в неделю в спортзал — за этим исключением я не ступала за порог.

Я зализывала раны. Мне предстояло подумать о многом: о моем браке, моем бывшем, моей начальнице. Но в основном я думала о госпоже Мук. И о ее историях. И о моем отношении к ним. Хоть я всегда сомневалась в их правдивости, хоть все равно обещала себе всегда оставаться их преданной поклонницей, теперь, услышав разоблачение этой наглой лжи от другого человека — человека с авторитетом и доказательствами, — я испытала шок. Вспомнилась ироничная встряска после того, как я узнала правду о своем бывшем: я знала, что большинство мужчин изменяет, но все равно была в шоке оттого, что и мой такой же. Я злилась на госпожу Мук.

Но и жалела. Мне было грустно, что ей, как тем дедушкам-фантазерам, пришлось выдумывать новую жизнь ради искупления. Последнее счастье, что она для себя выбрала, было иллюзией. Мне было грустно, потому что казалась-то она не такой, потому что она заслуживала намного большего. И могла воспользоваться своим необычайным умом куда конструктивнее.

И опухоль. Размером с теннисный мяч и все растет. Вот из-за чего я проведала ее опять, напоследок. Несмотря на обиду из-за предательства, я знала, что должна поговорить с ней — ради себя самой: мне будет ужасно стыдно, если я не закончу начатое. Надо было попрощаться как следует. Я боялась, что неоперабельная опухоль, эта бомба замедленного действия у нее в голове, лишит нас шанса на последний разговор.

Мы встретились в саду космей. Я не могла вывести ее из дома престарелых ночью, как она хотела, но была способна хотя бы помочь насладиться идеальным солнечным днем в саду, где уже наступила весна. Ветки были усыпаны ярко-зелеными почками, высохшая трава песочного цвета сменилась здоровыми зелеными побегами. Воздух покалывал, как осколки льда, но ветер, ласкавший щеки, скорее бодрил, чем морозил. Повсюду громко пели птицы.

Ее, как обычно, привезли в инвалидной коляске. В этот раз с ней была госпожа Хван — самая младшая медсестра отделения «А». И самая энергичная.

— Приятного разговора, — пожелала она своим меццо-сопрано. По упитанным щекам расплылась улыбка. И добродушие Хван оказалось заразительным.

Бабушка Мук выглядела спокойнее и расслабленнее обычного. Несмотря на славную весеннюю погоду, она все равно сидела накрыв колени толстым зимним одеялом. Я спросила, не холодно ли ей, и она ответила, что все хорошо.

Я зареклась начинать до того, как она насладится погодой, но мне не хватило терпения.

— Вас правда зовут Мук Ми Ран? — спросила я после недолгой паузы.

— Нет, — ответила она просто и без малейших колебаний. Взгляд оставался ровным и спокойным. Ни намека на чувство вины.

Я удивилась. Я же спросила, даже не поздоровавшись, надеясь застать ее врасплох.

— Тогда как вас зовут?

— Смотря что ты имеешь в виду под моим именем, — ответила она все тем же голосом.

— Имя, которым вас называли дочь и муж, — невозмутимо сказала я.

Она хмуро взглянула мне в лицо. «Ц-ц» — поцокала она языком.

— Думаешь, южнокорейская разведка разрешила бы сохранить северокорейское имя? Я же говорила, что у меня с ними тайный договор. Ты еще не забыла, что я рассказывала? Мне есть кого защищать. — Теперь ее голос казался сухим и напряженным. Она резко хмыкнула.

Меня тянуло грызть ногти, но я с этим справилась.

— Хочешь знать, как меня называли муж и дочь? Ён Маль. Но и это не мое настоящее имя. Какое тебе надо? У меня их целый список. Английское — Дебора. Японское — Каё. А ты чего ожидала?

Она злилась. Хотя злиться тут надо было мне.

— Почему вы не сказали об опухоли мозга?

— А я что, обязана? — Она обожгла меня взглядом, потом покачала головой. Гнев сходил на нет, оставляя раздражение. — Какая разница? Если бы я сказала, ты бы с самого начала меня жалела. Мне не нужна сентиментальность, милая. Я уже прожила средний срок женщины. Какая теперь разница, от чего умирать — от опухоли мозга, ангины или рака? А может, от сердечного приступа или гриппа? Смерть есть смерть. Я все равно уже умираю, с опухолью или без.

— А ваш ребенок? Ваша дочь в Америке? — Я услышала, что мой голос дрожит.

Госпожа Мук не вспылила. Но с ее лица словно схлынули все эмоции. Остались лишь пустой взгляд и поджатые губы. И почему-то это было даже хуже, чем если бы она сердилась и ругалась.

— Если собираешься играть со мной в «правду или ложь», я пас, — пробормотала она, как искусственное голосовое сообщение. На хрупких руках выступили фиолетовые и голубые вены, когда она медленно развернула коляску от меня.

Я схватилась за ручки. Она оглянулась и пронзила меня ледяным взглядом. Я тихо попросила прощения — совершенно искренне. Попросила еще раз, и тогда она отвернулась ко входу в сад. Не глядя спросила, за что я извиняюсь.

— Я не хотела вас допрашивать. О семье.

Она так и сидела, не издавая ни звука.

— Если не хотите рассказывать о семье — хорошо, я уважаю ваше желание. Но, думаю, я все равно заслуживаю объяснений. В конце концов, вы сами выбрали меня, чтобы написать о вашей жизни. Вы первая обратились ко мне.

Я не видела ее лица, но чувствовала, как меняется ее настроение. Ладони так и лежали на ободах, но все еще не толкнули коляску вперед.

— Вы можете рассказать, зачем едите землю? Я не осуждаю. Просто хочу понять.

Она фыркнула. Этот короткий и хрустящий звук. Легко пропустить.

Я спросила, не опухоль ли вызвала геофагию.

Она развернулась ко мне. Я почувствовала глубокое облегчение.

— Нет. Я ела землю и в раннем детстве. Очень часто. И много. Потом на какое-то время бросала, но всегда начинала опять, как безнадежный алкоголик, который не может завязать. А в тридцать всякое желание пропало — вот так, по волшебству. — Щелк! — она щелкнула длинными, как у скелета, пальцами. На лице появилась странная ухмылка. — Полвека без рецидивов. А потом откуда ни возьмись — опять началось. Будто привычка никуда и не уходила. — Ухмылка переросла в полноценную улыбку, как у счастливого ребенка.

Она описывала свое состояние на языке болезней — «рецидив», «алкоголик», — но при этом лицо ее озарялось от эйфории, как у человека, который после долгих лет вновь стал чувствовать вкус.

Она сказала, что с возрастом люди словно возвращаются в прошлое. Бабушка Сон — в свою юность; многие другие старушки с Альцгеймером в «Золотом закате» забывали лица дочерей, а сыновей называли именами мужей. Но другие и без Альцгеймера отправляются в прошлое, по-своему, сказала госпожа Мук. Всплывают старые привычки, почти вытесненные из памяти. Многие становятся как дети: у них съеживаются тела, они больше не могут ходить самостоятельно, носят памперсы, теряют зубы. И беззубые улыбки все больше и больше напоминают о новорожденных — простодушные и невинные. Люди становятся беспомощными. Им круглосуточно требуются чужие глаза и руки, как малышам. Но главная разница между ними и детьми — у них нет будущего, сказала она. Вот почему можно оправдать их возвращение к старым дурным привычкам. У них уже нет будущего, чтобы его портить, — только короткие мгновения счастья, которых может не быть завтра. Когда у тебя девяностолетний уставший организм и хочется курить, ты берешь и куришь, сказала она.

— Если мне хочется есть землю, как не хотелось никогда, я ее ем. Не собираюсь же я беречь здоровье, чтобы дожить до ста десяти. — Госпожа Мук усмехнулась.

Она сказала, принципу carpe diem[47] не надо учить подростков, которые и так безрассудны, — это девиз для старых съеженных тел, как у нее.

— Лови момент. Живи, как будто завтрашнего дня не будет. Буквально, — прошептала она и усмехнулась опять.

Она сказала, старики — как лосось: их разум плывет против течения времени и памяти. Они сами не знают зачем, просто так уж они запрограммированы от природы. Старики часто говорят о кохян — родных местах, где коренятся их воспоминания о детстве. Даже многие беженцы с Севера, кого она встречала в Южной Корее или в Китае, те, кто рисковал жизнью, чтобы сбежать из тоталитарной отчизны, часто видят сны о возвращении в кохян. Они говорят, чаще эти сны переходят в кошмары, где люди гибнут, убегая от северокорейской тайной полиции. Они просыпаются с липкими от пота лицами и подмышками, с криком, застрявшим под языком. Но все-таки время от времени ловят себя на том, что предвкушают эти кошмары — только так они могут вновь увидеть свой кохян.

Она заметила непонимание у меня на лице и спросила, где мой кохян, наверное, чтобы помочь понять.

— Я из Ульсана, Кёнсандо, — ответила я. Но добавила, что не скучаю по Ульсану, даже особенно о нем не вспоминаю. И уж точно у меня нет ни малейшего желания возвращаться. Мне больше нравилось в Сеуле или в Инчхоне, если на то пошло. — Значит, я еще молодая? — спросила я.

Она категорически возразила. Сказала, что я не скучаю по кохяну, так как знаю, что могу вернуться в любой момент; надо всего-то купить билет и сесть на следующий экспресс от Сеульского вокзала до Ульсана. Но когда точно знаешь, что никогда не вернешься, дело совсем другое, сказала она. И предложила попробовать представить, что мне нельзя обратно в кохян.

— Место твоих первых воспоминаний, где ты узнала, что такое семья и дружба. Ты знаешь, что оно там же, где и всегда, но почему-то закрыто для тебя навеки. Только попробуй представить, — пробормотала она.

Я спросила, по чему из своего кохяна она больше всего скучает. Она ответила, что по земле.

— Разве не странно? — спросила она. — Я безнадежна, да? — И с напускным отвращением поморщила нос.

— Мое первое разведзадание было здесь, в Пхаджу, — прошептала она, и ее взгляд затуманился. — Здесь Северная Корея так близко, что до сих пор в безветренные дни слышно их радиопропаганду. Давным-давно, когда прямо по соседству, чуть севернее, находилась большая американская военная база, меня послали собрать о ней сведения. Мне приказали составить и заучить мысленный план базы во всех подробностях. До сих пор его так и вижу, когда закрываю глаза. — Сидя с закрытыми глазами, она подняла правую руку. Слепой дирижер с невидимой палочкой. Или балерина: ее пальцы ловко плясали в воздухе, пируэт за пируэтом. — Но теперь от карты нет толку. База опустела, устарела. — Ее голос упал, она медленно открыла глаза. Узкие плечи ссутулились. — Зато земля все та же. Земля Пхаджу похожа на ту, которую я ела в детстве на Севере, в своем кохяне. — И к ней вернулась ностальгическая улыбка.

К слову о возвращении домой, сказала она: у нее есть официальное предложение к «Золотому закату», через меня. Я ответила, что с интересом выслушаю. Она прочистила горло и сказала, что перед главным корпусом надо построить автобусную остановку. Прямо как настоящую — с большой деревянной скамьей, навесом на прочных металлических столбах, стеклянными стенами и крышей, чтобы пациенты грелись на солнышке в хорошую погоду, но были укрыты от дождя и ветра во время грозы.

Она прервалась и усмехнулась, увидев мое удивление. Успокоила тем, что это будет ненастоящая остановка, откуда можно взять и свободно уехать. Задумка ровно противоположная: чтобы все спокойно оставались в «Золотом закате».

Оказывается, листая газеты в читальне, она наткнулась на статью о немецком доме для престарелых с Альцгеймером.

— Здесь не только ты читаешь журналы и газеты, — подмигнула она.

В статье говорилось, что после множества регулярных побегов дом решил поставить рядом с главными воротами маленькую автобусную остановку. Словно лосось, следующий инстинкту, пациенты, выбредая с территории, приходили к ней и думали, что ждут автобуса домой. Раньше часто случались аварии из-за пациентов-мужчин, которые сбегали из дома и плелись по ближайшему шоссе; зимой их находили чуть ли не с гипотермией в большом саду — в кустах и за высокими кленами. Автобусная остановка положила конец этим опасным проделкам.

А в ожидании у стариков на скамейке выпадал случай побеседовать, и они находили утешение в чужом обществе. Автобус забирал их на десятиминутную поездку по окрестностям. А потом возвращал в дом престарелых, и им говорили, что они дома. Так, чувствуя себя на своем месте, никто не сопротивлялся водворению в комнаты. Возвращались сами — добровольно и с удовольствием.

— Бабушке Сон будет куда лучше в «Золотом закате» с автобусной остановкой, — сказала госпожа Мук. — А вам больше не придется устраивать ночные погони со шприцем галоперидола.

Я ответила, что это блестящая идея, и она просияла улыбкой. Я поблагодарила ее и пообещала сделать все возможное. От моего одобрения госпожа Мук покраснела. В уголках глаз навернулись слезы, и она проговорила одними губами «спасибо». До чего же отрадно было видеть, как она оттаивает!

— Тебе сегодня повезло. — Она промокнула глаза рукавом белого халата.

Госпожа Мук откинула угол лежавшего у нее на коленях толстого одеяла и показала, что пряталось под ним. На костлявых ногах, поставленных на цыпочки, лежал сверток с блокнотами. Она жестом попросила их взять.

— Давай, давай, — нетерпеливо добавила она.

Всего их было семь. Все в мягкой обложке и с тонкой бежевой бумагой, почти прозрачной, как хан-чжи — традиционная корейская бумага из коры тутового дерева. Каждая страница гладкая, почти глянцевая, приятная на ощупь.

На каждой обложке — одно и то же название: «Восемь жизней». Но под заголовком — разные цифры, от двух до восьми. И каждый блокнот заполнен крупным неровным почерком бабушки Мук.

— Я писала печатными буквами. У меня были только толстые восковые мелки, — пояснила она. — Я же тебе говорила, что в том ящике нет ничего запрещенного, да? — Она смотрела на меня с таким победоносным видом, будто выиграла в споре.

Я вспомнила деревянный комод у нее в комнате, нижний ящик, где заметила стопку бумаги и мешанину мелких разноцветных предметов. Теперь я поняла, что это было и что она имела в виду: в комнатах пациентов отделения «А» запрещались любые острые предметы, включая ручки и карандаши, поэтому бабушке Мук пришлось пользоваться мелками.

Она сказала, что в этих блокнотах вся ее жизнь.

— В них только правда, — прошептала она, — хотя, конечно, в моей версии.

Я спросила, почему она выбрала меня.

— Ты согласилась написать мой некролог. Считай это его расширенной версией.

Я спросила, откуда такое название — «Восемь жизней». Она пожала плечами и выпятила нижнюю губу. «Просто так», — говорил весь ее вид.

— Мы же договорились, да? Восемь слов. Сойдет за причину? — Она снова пожала плечами. — К тому же мне нравится число — прямо как тебе нравится число три. — Она лукаво усмехнулась.

Она пояснила, что вдобавок это и любимое число в Китае, означающее богатство и удачу[48].

— Но самое главное, — пробормотала она, — мне нравится форма. Красивые размашистые изгибы, которые можно изобразить одним движением. Если выписать аккуратно, не будет видно, где начало, а где конец.

Ее палец с размеренным ритмом поэта описал восьмерку в воздухе, на полукругах наверху и внизу он изящно замедлялся и ускорялся, приближаясь к тонкой талии — перекрестью линий.

— А где первый блокнот? — спросила я. — Я вижу только со второго по восьмой. А значит, и жизней всего семь. Не восемь.

Госпожа Мук поджала губы и подняла раскрытые ладони с таким видом, будто я ляпнула какую-то глупость.

— Да, где же он? Дописан ли? — вернула она мне вопрос.

Она сказала, что первой главой «Восьми жизни» будет некролог моего авторства. Она не сомневалась, что это ясно покажет, как ее жизнь преобразилась в книгу.

— Доверяю тебе всю власть над книгой, — сказала она с притворной торжественностью, будто священник, прощающий грешника. Ее руки слегка дрожали, когда она меня перекрестила.

У меня хватало вопросов о семи блокнотах, но я решила, что получу ответы, когда их просто прочитаю. Хотя оставался еще один вопрос.

Я спросила, как она находила время писать. Его требовалось немало: несколько часов без перерыва в день как минимум полгода. В отделении «А» за пациентами присматривали круглосуточно. А чтобы упростить эту задачу, существовало насыщенное расписание групповых занятий. Я предположила, бабушка Мук ежедневно использовала каждую свободную минуту, когда сидела с газетами в читальне.

— Я писала по ночам, — ответила она. — Это самое тихое время. Ничто не мешает думать. — Ее губы растянулись в улыбке. — Я решила жить в одной комнате с бабушкой Сон не только потому, что хотела ей помочь. Она тоже могла помочь мне. Почти каждый вечер бабушке Сон давали снотворное, а иногда кололи галоперидол, чтобы она спала спокойно. Тогда ее и пушкой не разбудишь. У пациентов в комнатах выключают свет, но я писала при свете мобильного.

— У вас есть мобильный? — У меня от удивления дрогнул голос. — Вы же сказали, у вас нет ничего запрещенного.

Она ответила, что мой вопрос касался только нижнего ящика деревянного комода.

— Умолчание? Возможно. Но не ложь.

— Но откуда у вас телефон? — спросила я.

Она опустила голову и тихо выдохнула.

— Просто скажем, что ты не единственная моя поклонница, — ответила она, снова лениво поднимая голову. Ее прищур словно говорил: «Не задавай глупых вопросов — не получишь глупых ответов».

Я вспомнила жизнерадостную госпожу Хван — самую младшую санитарку в отделении «А». Но промолчала. Не хотела, чтобы прозвучали конкретные имена.

Нас разделила долгая пауза.

Мою голову распирало от самых разных мыслей. Но госпожа Мук словно пребывала в собственном безмятежном мирке. Ее веки, сонные от воспоминаний, уже опускались. Я наблюдала, как морщины у ее глаз становятся глубже, а по лицу медленно расплывается покой.

Я присела, чтобы лучше к ней присмотреться. Приблизилась к белоснежным волосам и вдохнула. Словно щенок после дождя — такой запах всегда ассоциировался у меня с глубокой старостью. Этот сладкий серный воздух успокаивал.

Мы обе смотрели на гигантскую дзелькву за садовой оградой, одинокую, в десятках метров от «Золотого заката». Ветки уже так отяжелели от листвы, что издали дерево напоминало брокколи-переросток. Но если приглядеться, можно было разглядеть рябь тысяч крошечных зеленых листочков, на которые проливался густой вечерний свет. Они горестно трепетали, когда ветер дразнил их края.

Снова почувствовав на лице северный ветер, я перевела взгляд на госпожу Мук.

Увидела, как она делает глубокий вдох, раскрыв ноздри, словно взбешенный бык. Теперь я знала, чем она упивается.

Глядя в ее старческие лукавые глаза, я задала вопрос, на который не хватало духу раньше, но я чувствовала, что спросить об этом — чуть ли не мой моральный долг, как у священника, исповедующего осужденного перед смертной казнью.

Я спросила, раскаивается ли она за убийства.

Она фыркнула.

— А тебе от этого полегчает? — сказала она. — Если скажу, что сожалею, это будет значить, что я чувствую себя виноватой?

Она закрыла глаза, открыла рот. Сделала еще один глубокий вдох — и на ее лице возникла простодушная, невинная улыбка.

— Я не смею сожалеть, дорогая моя, и не смею прощать.